/
Автор: Вольтер Франсуа-Мари Аруэ
Теги: французская литература художественная литература франции философия повесть художественная литература французская философия
ISBN: 978-5-699-70623-5
Год: 2016
Текст
Вольтер, Франсуа-Мари Аруэ.
В71
Орлеанская девственница. Философские пове-
сти : перевод с французского/ Вольтер. — Москва :
Издательство «Э», 2016. — 672 с. — (Библиотека все-
мирной литературы)
ISBN 978-5 -699-70623-5
Парадоксальное смешение глубоких философских идей и
остроумной пародии на приключенческие романы — «Фило-
софские повести» Вольтера впервые показали, что самые глу-
бинные, кардинальные вопросы бытия могут быть изложены
понятным и увлекательным языком.
Насмешливый стиль Вольтера блистательно проявился в
«Орлеанской девственнице», дерзкой пародии, написанной
не для печати. Яркие образы развратных и лживых священ-
нослужителей, охотящихся за девичьей честью Жанны, прев-
ратили освященную Церковью легенду о непорочной орлеан-
ской деве в едкую и беспощадную сатиру на ханжеские нравы
духовенства и Церкви.
ISBN 978-5 -699 -70623-5
© Н. Гумилев, перевод.
М. И. Новгородова, 2016
© Г. Блок, перевод. Наследники, 2016
© А. Михайлов, примечания.
Наследники, 2016
© Издание на русском языке,
оформление.
ООО «Издательство «Э», 2016
УДК 821.133.1-31
ББК 84(4Фра)-44
В71
УДК 821.133.1-31
ББК 84(4Фра)-44
Примечания А. Михайлова, Д. Михальчи
Перевод с французского
Перевод «Орлеанской девственницы»
под ред. М. Лозинского
Разработка художественного оформления серии
А. Бондаренко
Оформление суперобложки Н. Ярусовой
В оформлении суперобложки использованы фрагменты
работ художников Германа Антона Стилка, Шарля Андре
Ван Лоо и Мориса Кантена де Латура
5
Ñ ÎÄÅÐÆÀÍÈÅ
Î ÐËÅÀÍÑÊÀß ÄÅÂÑÒÂÅÍÍÈÖÀ
Перевод под редакцией М. Лозинского
ПРЕДИСЛОВИЕ
ОТЦА АПУЛЕЯ РИЗОРИЯ БЕНЕДИКТИНЦА
15
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
20
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
31
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
46
ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
59
ПЕСНЬ ПЯТАЯ
77
ПЕСНЬ ШЕСТАЯ
86
ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ
100
ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ
111
ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
124
6
В ОЛЬТЕР
ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
134
ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
147
ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
160
ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
172
ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
185
ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ
196
ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ
205
ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ
217
ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
228
ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
238
ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ
248
ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
259
ПРИМЕЧАНИЯ ВОЛЬТЕРА
273
Ô ÈËÎÑÎÔÑÊÈÅ ÏÎÂÅÑÒÈ
ЗАДИГ, или СУДЬБА. Восточная повесть.
Перевод Н. Дмитриева
Посвятительное послание Cаади султанше Шераа
307
Кривой
308
7
С ОДЕРЖАНИЕ
Нос
311
Собака и лошадь
314
Завистник
317
Великодушные
321
Министр
324
Диспуты и аудиенции
326
Ревность
329
Избитая женщина
333
Рабство
336
Костер
339
Ужин
342
Свидания
346
Разбойник
349
Рыбак
352
Василиск
355
Поединки
362
Отшельник
367
Загадки
373
8
В ОЛЬТЕР
<Две главы, не вошедшие в окончательную редакцию
повести «Задиг»>
Танец
376
Голубые глаза
380
КАНДИД, ИЛИ ОПТИМИЗМ
Перевод Федора Сологуба
Глава первая. Как был воспитан в прекрасном замке Кандид и
как он был оттуда изгнан
384
Глава вторая. Что произошло с Кандидом у болгар
386
Глава третья. Как спасся Кандид от болгар, и что вследствие этого
произошло
389
Глава четвертая. Как встретил Кандид своего прежнего учителя
философии доктора Панглоса, и что из этого вышло
391
Глава пятая. Буря, кораблекрушение, землетрясение, и что случилось с
доктором Панглосом, Кандидом и анабаптистом Яковом
395
Глава шестая. Как было устроено прекрасное аутодафе, чтобы
избавиться от землетрясения, и как был высечен Кандид
398
Глава седьмая. Как старуха заботилась о Кандиде и как он нашел то, что
любил
399
Глава восьмая. История Кунигунды
401
Глава девятая. О том, что случилось с Кунигундою, с Кандидом,
с великим инквизитором и с евреем
404
Глава десятая. Как несчастливо Кандид, Кунигунда и старуха прибыли
в Кадикс и как они сели на корабль
406
Ю
9
С ОДЕРЖАНИЕ
Глава одиннадцатая. История старухи
408
Глава двенадцатая. Продолжение злоключений старухи
412
Глава тринадцатая. Как Кандид был принужден разлучиться
с Кунигундой и со старухой
416
Глава четырнадцатая. Как были приняты Кандид и Какамбо
парагвайскими иезуитами
418
Глава пятнадцатая. Как Кандид убил брата своей
дорогой Кунигунды
422
Глава шестнадцатая. Что произошло у двух путешественников
с двумя девушками, двумя обезьянами и дикарями, зовущимися
орельонами
424
Глава семнадцатая. Прибытие Кандида и его слуги в страну
Эльдорадо, и что они там увидели
427
Глава восемнадцатая. Что они видели в стране Эльдорадо
431
Глава девятнадцатая. Что произошло в Суринаме, и как Кандид
познакомился с Мартеном
437
Глава двадцатая. Что было с Кандидом и Мартеном на море
443
Глава двадцать первая. Кандид и Мартен приближаются к берегам
Франции и продолжают рассуждать
445
Глава двадцать вторая. Что случилось с Кандидом и Мартеном во
Франции
447
Глава двадцать третья. Что Кандид и Мартен увидели
на английском берегу
458
Глава двадцать четвертая. О Пакете и брате Жирофле
460
10
В ОЛЬТЕР
Глава двадцать пятая. Визит к синьору Пококуранте,
благородному венецианцу
465
Глава двадцать шестая. О том, как Кандид и Мартен ужинали с шестью
иностранцами и кем оказались эти иностранцы
471
Глава двадцать седьмая. Путешествие Кандида
в Константинополь
474
Глава двадцать восьмая. Что случилось с Кандидом, Кунигундой,
Панглосом, Мартеном и другими
479
Глава двадцать девятая. Как Кандид нашел Кунигунду и старуху
481
Глава тридцатая. Заключение
482
ПРОСТОДУШНЫЙ
Перевод Г. Блока
Глава первая. О том, как приор храма Горной Богоматери
и его сестра повстречали Гурона
488
Глава вторая. Гурон, прозванный Простодушным, узнан своей родней
495
Глава третья. Гурон, прозванный Простодушным, обращен в
христианство
499
Глава четвертая. Простодушный окрещен
502
Глава пятая. Простодушный влюблен
505
Глава шестая. Простодушный спешит к возлюбленной
и впадает в неистовство
509
11
С ОДЕРЖАНИЕ
Глава седьмая. Простодушный отбивает англичан
512
Глава восьмая. Простодушный отправляется ко двору.
По дороге он ужинает с гугенотами
515
Глава девятая. Прибытие Простодушного в Версаль.
Прием его при дворе
518
Глава десятая. Простодушный заключен в Бастилию
с янсенистом
522
Глава одиннадцатая. Как Простодушный развивает
свои дарования
527
Глава двенадцатая. Что думает Простодушный
о театральных пьесах
530
Глава тринадцатая. Прекрасная Сент-Ив едет в Версаль
532
Глава четырнадцатая. Простодушный развивает свой ум
537
Глава пятнадцатая. Прекрасная Сент-Ив не соглашается
на щекотливое предложение
539
Глава шестнадцатая. Она советуется с иезуитом
542
Глава семнадцатая. Добродетель вынуждает ее пасть
544
Глава восемнадцатая. Она освобождает возлюбленного
и янсениста
547
В ОЛЬТЕР
Глава девятнадцатая. Простодушный, прекрасная Сент-Ив
и их родственники оказываются в сборе
550
Глава двадцатая. Прекрасная Сент-Ив умирает, и какие
проистекают отсюда последствия
557
Ï ÐÈËÎÆÅÍÈß
К «ОРЛЕАНСКОЙ ДЕВСТВЕННИЦЕ»
Перевод под редакцией М. Лозинского
567
ПРИМЕЧАНИЯ
А. Михайлова и Д. Михальчи
597
ОРЛЕАНСКАЯ
ДЕВСТВЕННИЦА
15
Ï ÐÅÄÈÑËÎÂÈÅ
ÎÒÖÀ À ÏÓËÅß Ð ÈÇÎÐÈß
ÁÅÍÅÄÈÊÒÈÍÖÀ
Будем признательны доброй душе, благодаря которой у нас
появилась «Девственница». Как известно ученым и как яв-
ствует из некоторых черт самого труда, эта героическая и
назидательная поэма написана около 1730 года. Из письма
1740 года, напечатанного в собрании мелких произведений
одного великого государя, под именем «Философа из Сан-Суси»,
видно, что некая немецкая принцесса, которой дали на время
рукопись только для прочтения, была так восхищена осмотри-
тельностью, царящей в столь скользком повествовании, что
потратила целый день и целую ночь, заставляя ее списывать
и списывая сама наиболее назидательные места. Этот самый
список, наконец, попал к нам, обрывки нашей «Девственницы»
неоднократно печатались, и истинные ценители здоровой ли-
тературы были возмущены, видя, как ужасно она искажена.
Одни издатели выпустили ее в пятнадцати песнях, другие в
шестнадцати, восемнадцати, двадцати четырех, то разделяя
одну песнь на две, то заполняя пропуски такими стихами, от
которых отрекся бы возница Вертамона, выходя из кабачка в
поисках приключений*
.
*
В последних изданиях этой поэмы, сделанных невеждами, чи-
татель с возмущением видит множество стихов, вроде:
И пальцем проверяет тут Шандос:
Иоганна все по-прежнему ль девица?
16
В ОЛЬТЕР
Итак, вот «Иоанна» во всей своей чистоте. Мы боимся выска-
зать слишком смелое суждение, назвав автора, которому приписы-
вают эту эпическую поэму. Достаточно, чтобы читатели могли
извлечь назидание из морали, скрытой в аллегориях поэмы. К чему
знать, кто автор? Немало есть трудов, которые ученые и мудрые
читают с наслаждением, не зная, кто их написал, как, например,
«Pervigilium Veneris»
*
—
сатира, приписываемая Петронию, и мно-
жество других.
Что нас утешает, это то,что в нашей «Девственнице» най-
дется гораздо меньше дерзновенного и вольного, чем у всех великих
людей Италии, писавших в этом роде.
Verum enim vero**
, начать с Пульчи, — нам было бы очень досадно,
если бы наш скромный автор дошел до тех маленьких вольностей,
которые допускает этот флорентиец в своем «Моrgante»
***
. Этот
Луиджи Пульчи, бывший строгим каноником, написал свою поэму
в середине XV века для синьоры Лукреции Торнабуони, матери Ло-
ренцо Медичи Великолепного; и передают, что «Morgante» пели за
столом этой дамы. Это была вторая эпическая поэма Италии.
Ученые много спорили о том, серьезное это сочинение или шуточное.
Те, кто счел ее серьезной, основывались на вступлении к каждой
песне, начинающемся стихами из Писания. Вот, например, всту-
пление к первой песне:
«Черт побери тесьму!» — хрипя, бранится.
Но вот тесьму и вправду черт унес.
Шандос встряхнуть свою тряпицу тщится,
.................................
На свой манер у каждого повадка.
О Людовике Святом там говорится:
Уж лучше бы бедняга развлекался
В постели со своею Марготон...
Он ракового супа не едал, и т. д.
Кальвин там современник Карла VII; все искажено, все испорчено
бесчисленными нелепостями; автор этой мерзости, годной единствен-
но для всякого сброда, расстрига-капуцин, принявший имя Мобера.
*
«Ночное бдение в честь Венеры» (лат.).
**
В самом деле (лат.).
***
«Морганте» (итал.).
17
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА
In principio era il Verbo appresso a Dio;
Ed era Iddio il Verbo, e’l Verbo lui.
Questo era il principio al parer mio, etc*
.
Если первая песнь начинается Евангелием, то последняя
кончается «Salve regina»
**
, и это оправдывает мнение тех, ко-
торые полагали, что автор писал вполне серьезно; ведь в то
время театральные пьесы, ставившиеся в Италии, извлекались
из «Страстей» или из «Житий святых».
Те же, кто рассматривал «Morgante» как шуточное произ-
ведение, обратили внимание лишь на некоторые слишком боль-
шие вольности, там допущенные.
Морганте спрашивает Маргутте, христианин он или ма-
гометанин:
Е se egli crede in Cristo о in Maomеtto.
Rispose allor Margutte: A dirtel tosto,
Io non credo più al nero die al azzuro;
Ma nel cappone, о lesso о vuogli arrosto;
....................................
Ma sopra tutto nel buon vino ho fede;
E credo che sia salvo chi gli crede.
Or questo son tre virtù cardinale,
La gola, e’l culo, e’l dado, come io t’ho detto***
.
Заметьте, пожалуйста, что Крешимбени, нисколько не
затрудняющийся поместить Пульчи в ряду настоящих эпиче-
ских поэтов, говорит, в его извинение, что это самый скромный
*
В начале было Слово — Слово Бога,
Бог Словом был, и Слово было Богом,
Все началось от этого порога, и т. д. (итал.).
**
«Здравствуй царица» (лат.) .
***
Кто свят ему — Христос иль Магомет?
Маргутте отвечал: «Ни в чох, ни в сон
Не верю я, — но верую в цыпленка,
Когда на славу подрумянен он.
..............................
А пуще верю я в стакан вина,
Душа той верой будет спасена.
Три главных добродетели мне святы:
Зад, глотка и игра. Вот мой ответ (итал.).
18
В ОЛЬТЕР
и самый умеренный из писателей своего времени: «il più modesto
е moderato scrittore». В действительности он был предшественни-
ком Боярда и Ариоста. Благодаря ему прославились в Италии
Роланды, Рено, Оливье и Дюдоны, и он почти равен Ариосту чи-
стотой языка.
Недавно вышло очень хорошее издание его con licenza de’superiori*
.
И, конечно, это не я его выпустил; если бы наша Девственница
говорила так же бесстыдно, как этот Маргутте, сын турецкого
священника и греческой монахини, я бы поостерегся ее печатать.
В «Иоанне» не найти и таких смелостей, как у Ариоста; здесь
не встретить святого Иоанна, обитающего на Луне и говорящего:
Gli scrittori amo, e fo il debito mio,
Che al vostro mondo fui scrittore anch’ io.
......................................
E ben convenne ad mio lodato Cristo
Rendermi guiderdon di si gran sorte, etc**
.
Это дерзко; и здесь святой Иоанн позволяет себе то, чего ни
один святой в «Девственнице» себе никогда не позволит. Выходит,
что Иисус обязан своей божественностью только первой главе Ио-
анна и что этот евангелист ему польстил! Эта речь отдает со-
цинианством. Наш сдержанный автор не мог бы впасть в такую
крайность.
Также весьма для нас утешительно, что наш скромный автор
не подражал ни одному из наших старинных романов, историю
которых написали ученый епископ Авраншский Гюэ и компиля-
тор аббат Лангле. Доставьте себе только удовольствие прочесть
в «Ланселоте с Озера» главу под заглавием: «О том, как Ланселот
спал с королевой и как она вернулась к сиру де Лагану», и вы уви-
дите, каково целомудрие нашего автора в сравнении со старыми
нашими писателями.
*
С разрешения властей (итал.).
**
Мне сочинителей любить пристало:
Я в мире вашем сочинил немало.
..................................
По праву наградил меня Христос
За то, что так его я превознес... (итал.)
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА
Но quid dicam* о чудесной истории Гаргантюа, посвященной
кардиналу де Турнону? Известно, что глава «О подтирках» —
одна из наиболее скромных в этом произведении.
О произведениях современных мы не говорим; скажем
только, что все старые повести, сочиненные в Италии и пе-
реложенные в стихи Лафонтеном, также менее нравственны,
чем наша «Девственница». В общем, мы желаем всем нашим
строгим цензорам тонкие чувства прекрасного Монроза; на-
шим скромницам, если только они существуют, — простодушие
Агнесы и нежность Доротеи; нашим воинам — десницу мощной
Иоанны; всем иезуитам — нрав доброго духовника Бонифация;
всем, кто управляет хорошим домом, — распорядительность и
умение Бонно.
Затем мы считаем эту книжечку отличным средством про-
тив ипохондрии, угнетающей в настоящее время некоторых
дам и некоторых аббатов; и если мы окажем обществу хотя бы
только эту услугу, мы сочтем, что потратили время не даром.
*
Что сказать (лат.).
20
Ï ÅÑÍÜ ÏÅÐÂÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Нежная любовь Карла VII и Агнесы Сорель. Осада Орлеана
англичанами. Явление святого Дениса и пр.
Я не рожден святыню славословить*1
,
Мой слабый глас не взыдет до небес,
Но должен я вас ныне приготовить
К услышанью Иоанниных чудес.
Она спасла французские лилеи.
В боях ее девической рукой
Поражены заморские злодеи.
Могучею блистая красотой,
Она была под юбкою герой.
Я признаюсь, — вечернею порой
Милее мне смиренная девица,
Послушная, как агнец полевой;
Иоанна же была душою львица,
Среди трудов и бранных непогод
Являлася всех витязей славнее
И что всего чудеснее, труднее,
Цвет девственный хранила круглый год.
О ты, певец сей чудотворной девы2,
Седой певец, чьи хриплые напевы,
Нестройный ум и бестолковый вкус
В былые дни бесили нежных муз,
*
Цифры в тексте означают ссылки на примечания Вольтера, по-
мещенные после поэмы.
21
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЕРВАЯ
Хотел бы ты, о стихотворец хилый,
Почтить меня скрипицею своей,
Да не хочу. Отдай ее, мой милый,
Кому-нибудь из модных рифмачей3
.
Державный Карл, в расцвете юных дней,
В старинном Туре на балах пасхальных
(Он был любитель развлечений бальных)
Пленился, к счастью для своих земель,
Красавицей Агнесою Сорель4
.
Такого чуда не встречали взоры.
Вообразите нежный облик Флоры,
Стан и осанку молодых дриад,
Живую прелесть Анадиомены
И Купидона шаловливый взгляд,
Персты Арахны, сладкий глас сирены, —
В ней было все; пред ней бы в прах легли
Герои, мудрецы и короли.
Ее узреть, влюбиться, млеть от страсти,
Желаний сладких испытать напасти,
Глаз не сводить с Агнесы, трепетать
И голос, к ней приблизившись, терять,
Ей руки жать ласкающей рукою,
Дать чувствам течь пылающей рекою,
Томиться, в свой черед к себе маня,
Понравиться ей — было делом дня.
Любовь царей стремительней огня.
В любви искусна, думала Агнеса,
Что страсть их скроет тайная завеса,
Но эту ткань прозрачную всегда
Нескромный взор пронижет без труда.
Чтоб ни один о них не знал повеса,
Король избрал советника Бонно5,
Чью верность испытал уже давно:
Он был носителем большого чина,
Который двор, где все освящено,
22
В ОЛЬТЕР
Зовет учтиво другом властелина,
А грубые уста простолюдина
Обычно сводней, что весьма срамно.
У этого Бонно в глуши укромной
Был на Луаре замок хоть куда,
Агнеса к ночи подплыла туда,
И сам король приехал ночью темной.
Их ужин ждал, приятный, хоть и скромный;
Бонно достал вино из погребов.
Как вы ничтожны, пиршества богов!
Любовники, смущенные заране,
Во власти опьяняющих желаний,
В ответ на взгляд бросали жгучий взгляд,
Предвестие полуночных услад.
Беседа скромная, но без стесненья,
Усиливала пламя нетерпенья.
Король Агнесу взором пожирал,
Рассказ нежнейший нежно ей шептал
И ногу ей ногою прижимал.
Окончен пир. Венеции и Лукки
Несутся хроматические звуки6;
С тройным напевом сладкий голос свой
Сливают скрипка, флейта и гобой.
Слова поют о сказочном герое,
Который, в ослепительной мечте
Понравиться нежнейшей красоте,
Забыл про славу и оставил бои.
Оркестр был скрыт в укромном уголке,
От молодой четы невдалеке.
Агнеса, девичьим стыдом томима,
Все слышала, никем чужим не зрима.
Уже луна вступила в свой зенит;
Настала полночь: час любви звенит.
В алькове царственно-позолоченном,
Не темном и не слишком освещенном,
Меж двух простынь, каких теперь не ткут,
23
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЕРВАЯ
Красы Агнесы обрели приют.
Открыта дверь перед альковом прямо;
Ее Алиса, опытная дама,
Скрываясь, позабыла притворить.
О юноши, способные любить,
Поймете вы и сами, без сомненья,
Как наш король сгорал от нетерпенья!
На пряди ровные его кудрей
Уж пролит дивно пахнущий елей.
Он входит, с девой он ложится рядом;
О, миг, чудесным отданный усладам!
Сердца их бьются, то любовь, то стыд
Агнесин лоб и жжет, и леденит.
Проходит стыд, любовь же пребывает.
Ее любовник нежный обнимает.
Его глаза, что страсть восторгом жжет,
Не оторвутся от ее красот.
В чьем сердце не проснулася бы нега?
Под шеей стройною, белее снега,
Две белых груди, круглы и полны,
Колышутся, Амуром созданы;
Увенчивают их две розы милых.
Сосцы-цветы, что отдохнуть не в силах,
Зовете руку вы, чтоб вас ласкать,
Взор — видеть вас, и рот — вас целовать.
Моим читателям служить готовый,
Их жадным взглядам я бы показал
Нагого тела трепетный овал, —
Но дух благопристойности суровый
Кисть слишком смелую мою сдержал.
Все прелесть в ней и все благоуханье.
Восторг, Агнесы пронизавший кровь,
Дает ей новое очарованье,
Живит ее; сильней румян любовь,
И нега красит нежное созданье.
24
В ОЛЬТЕР
Три месяца любовники живут,
Ценя свой обольстительный приют.
К столу приходят прямо от постели.
Там завтрак, чудо поварских изделий,
Дарует чувствам прежнюю их мощь;
Потом на лов среди полей и рощ
Их андалусские уносят кони,
И лаю гончих вторит крик погони.
По возвращеньи, в баню их ведут.
Духи Аравии, масла, елеи,
Чтоб сделать кожу мягче и свежее,
Над ними слуги пригоршнями льют.
Пришел обед; изысканное мясо
Фазана, глухаря или бекаса,
В десятках соусов принесено,
Ласкает нос, гортань и взгляд равно.
Аи, веселый, искристый и пенный,
Токайского янтарь благословенный
Щекочет мозг и мыслям придает
Огонь, необходимый для острот,
Таких же ярких, как напиток пьяный,
Что зажигает и живит стаканы.
Бонно в ладоши хлопает, хваля
Удачные словечки короля.
Пищеваренье к ночи их готовит;
Рассказывают, шутят и злословят,
Под чтение Аленовых стихов;
Дивятся на сорбоннских докторов,
На попугаев, обезьян, шутов.
Подходит ночь; искусные актеры
Комедией увеселяют взоры,
И, день блаженный завершая вновь,
Над нежной парой властвует любовь.
Им, завлеченным в сети наслажденья,
Как первой ночью, новы упоенья.
25
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЕРВАЯ
Всегда довольны, ни один не хмур,
Ни ревности, ни скуки, ни бессилья,
Ссор не бывает; Время и Амур
Вблизи Агнесы позабыли крылья.
Карл часто говорил в ее руках,
Даря подруге жаркое лобзанье:
«Агнеса, милая, мое желанье,
Весь мир земной перед тобою — прах,
Царить и биться, что за сумасбродство!
Парламент мой отрекся от меня7;
Британский вождь грозней день ото дня;
Но пусть мое он видит превосходство:
Он царствует, но ты зато — моя».
Такая речь не слишком героична,
Но кто вдыхает благовонный мрак
В руках любовницы, тому прилично
И позабыться, и сказать не так.
Пока он жил средь неги и приятства,
Как настоятель тучного аббатства,
Британский принц8, исполнен святотатства,
Всегда верхом, всегда вооружен,
С мечом, освобожденным из ножон,
С копьем склоненным, с поднятым забралом
По Франции носился в блеске алом.
Он бродит, он летает, ломит он
Могучий форт, и крепость, и донжон,
Кровь проливает, присуждает к платам,
Мать с дочерью шлет на позор к солдатам,
Монахинь поруганью предает,
У бернардинцев их мускаты пьет,
Из золота святых монету бьет
И, не стесняясь ни Христа, ни Девы,
Господни храмы превращает в хлевы:
Так в сельскую овчарню иногда
Проникнет хищный волк и без стыда
26
В ОЛЬТЕР
Кровавыми зубами рвет стада,
В то время, как, улегшись на равнине,
Пастух покоится в руках богини,
А рядом с ним его могучий пес
В остатки от съестного тычет нос.
Но с высоты блестящей апогея,
От наших взоров скрытый синевой,
Добряк Денис9, издавний наш святой,
Глядит на горе Франции, бледнея,
На торжество британского злодея,
На скованный Париж, на короля,
Что все забыл, с Агнесою дремля.
Святой Денис — патрон французских ратей,
Каким был Марс для римских городов,
Паллада — для афинских мудрецов.
Но надобно не смешивать понятий:
Один угодник стоит всех богов.
«Клянусь, — воскликнул он, — что за мытарство
Увидеть падающим государство,
Где веры водружал я знамена!
Ты, лилия, стихиям отдана;
Могу ли Валуа не сострадать я?
Не потерплю, чтоб бешеные братья
Британского властителя10 могли
Гнать короля с его родной земли.
Я, хоть и свят, — прости мне, боже правый, —
Не выношу заморской их державы.
Мне ведомо, что страшный день придет,
И этот прекословящий народ
Святые извратит постановленья,
Отступится от римского ученья
И будет папу жечь из года в год.
Так пусть заране месть на них падет:
Мои французы мне пребудут верны:
27
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЕРВАЯ
Британцев совратит прельщенье скверны;
Рассеем же весь род их лицемерный,
Накажем их, надменных искони,
За все то зло, что сделают они».
Так говорил угодник в рощах рая,
Проклятьями молитвы уснащая.
Ивтотжечас,какбыемувответ,
Там, в Орлеане, собрался совет.
Был осажден врагами город славный
И изнемог уже в борьбе неравной.
Советники, сеньоры всей страны,
Одни бойцы, другие болтуны,
По-разному неся свои печали,
«Что делать?» — поминутно восклицали.
Потон, Ла Гир и смелый Дюнуа11
Враз крикнули надменные слова:
«Товарищи, вперед, вся кровь — отчизне,
Мы дорого продать сумеем жизни».
«Господь свидетель! — восклицал Ришмон. —
Дотла весь город должен быть сожжен;
Пускай ворвавшиеся англичане
Найдут лишь дым и пепел в Орлеане».
Был грустен Ла Тримуйль: «Ах, злой удел
Мне в Пуату родиться повелел!
В Милане я оставил Доротею;
Здесь, в Орлеане, я в разлуке с нею.
В боях пролью я безнадежно кровь,
И — ах! — умру, ее не встретив вновь!»
А президент Луве12
, министр монарший,
На вид мудрец, с осанкой патриаршей,
Сказал: «Должны мы все же до тех пор
Просить парламент вынесть приговор
Над англичанами, чтоб в этом деле
Нас в упущеньях упрекать не смели».
28
В ОЛЬТЕР
Луве, юрист, не знал того — увы! —
Что было достоянием молвы:
А то бы он заботился не меньше,
Чем о врагах, о милой президентше.
Вождь осаждающих, герой Тальбот,
Любя ее, любим был в свой черед.
Луве не знал; его мужское рвенье
Лишь Франции преследует отмщенье.
В совете воинов и мудрецов
Лились потоки благородных слов,
Спасать отчизну слышались призывы;
Особенно Ла Гир красноречивый
И хорошо, и долго говорил,
Но все-таки вопроса не решил.
Пока они шумели, в окнах зала
Пред ними тень чудесная предстала.
Прекрасный призрак, с розовым лицом,
Поддержан светлым солнечным лучом,
С небес отверстых, как стрела, несется,
И запах святости в собранье льется.
Таинственный пришлец украшен был
Ушастой митрой, сверху расщепленной,
Позолоченной и посеребренной;
Его долматик по ветру парил,
Его чело сияло ореолом13
,
Его стихарь блистал шитьем тяжелым,
В его руке был посох с завитком,
Что был когда-то авгурским жезлом14
.
Он был еще чуть зрим в огне своем,
А уж Тримуйль, святоша, на колени
Становится, твердя слова молений.
Ришмон, в котором сердце как булат,
Хулитель и кощунственник исправный,
Кричит, что это сатана державный,
Которого им посылает ад,
Что это будет шуткой презабавной —
Узнать, как с Люцифером говорят.
А президент Луве летит стрелою,
29
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЕРВАЯ
Чтоб отыскать горшок с водой святою.
Потон, Ла Гир и Дюнуа стоят,
Вперив в пространство изумленный взгляд.
Простерлись слуги, трепетом объяты.
Видение все ближе, и в палаты
Влетает тихо, на луче верхом,
И осеняет всех святым крестом.
Тут каждый крестится и упадает.
Он их с улыбкой кроткой поднимает
И молвит: «Не дрожите предо мной;
Ведь я Денис15
, а ремеслом — святой.
Я Галлии любимой просветитель,
Но я оставил вышнюю обитель,
Увидя Карла, внука моего,
В стране, где не осталось ничего,
Который мирно, позабыв о бое,
Две полных груди гладит на покое.
И я решил прийти на помощь сам
За короля дерущимся бойцам,
Кладя предел скорбям многотревожным.
Зло исцеляют противоположным.
И если Карл для девки захотел
Утратить честь и с нею королевство,
Я изменить хочу его удел
Рукой юницы, сохранившей девство,
Коль к небу вы подъемлете главы,
Коль христиане и французы вы,
Для церкви, короля и государства
Вы призваны помочь мне без коварства,
Найти гнездо, где может обитать
Тот феникс, что я должен отыскать».
Так старичок почтенный объяснялся.
Когда он кончил, смех кругом раздался.
Ришмон, насмешник вечный и шутник,
Вскричал: «Клянусь, мой милый духовник,
В ОЛЬТЕР
Мне кажется, вы вздумали напрасно
Покинуть ваш приют весьма прекрасный,
Чтобы отыскивать в стране гуляк
Игрушечку, что цените вы так.
Когда спасти стараемся мы крепость,
Оружием брать девственность — нелепость.
Смешно искать ее в таком краю,
Когда у вас же столько их в раю!
Свечей церковных в Риме и в Лорете
Не более, чем дев в нагорном свете.
Во Франции — увы! — их больше нет.
В святых обителях пропал и след.
От них стрелки, сеньоры, капитаны
Давно освободили наши страны;
Подкидышей побольше, чем сирот,
Наделал этот воровской народ.
Святой Денис, не нужно споров длинных;
В других местах ищите дев невинных».
Угодник покраснел пред наглецом;
Затем, опять на луч вскочив верхом,
Как на коня, не говоря ни слова,
Пришпоривает и взлетает снова,
За безделушкою, милей цветка,
Что так нужна ему и так редка.
Оставим же его; пока он рыщет
Везде, где есть дневным лучам пути,
Читатель-друг, желаю вам найти
Алмаз любви, которого он ищет!
Конец песни первой
31
Ï ÅÑÍÜ ÂÒÎÐÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Иоанна, вооруженная святым Денисом, отправляется
к Карлу VII в Тур; что она совершила по пути
и как она получила патент на звание девы.
Блажен возлегший с девою на ложе!
То редкий дар; но волновать сердца,
По-моему, во много раз дороже.
Любимым быть — вот счастье мудреца.
К чему лишать цветок его венца?
Пусть нас Любовь подарит этой розой.
Толковники нам исказили прозой
Прекрасный текст; когда принять их толк,
То с наслажденьем несовместен долг.
Я против них готовлю сочиненье,
Где изложу искусство из искусств,
Как в самом долге черпать наслажденье,
Обуздывая треволненья чувств.
Святой Денис мое поддержит рвенье,
Ко мне склоняясь в горней вышине;
Я пел его, и он поможет мне.
Но, в ожиданьи, должен рассказать я
Конец его святого предприятья.
Среди Шампанских невысоких гор,
Где сто столбов, увенчанных гербами1
,
«Вы в Лотарингии», — вещают сами, —
Был городок, безвестный до тех пор;
Но он стяжал невянущую славу,
32
В ОЛЬТЕР
Затем что спас французскую державу
И галльских лилий искупил позор.
О Домреми, твои поля и воды
На годы да прославятся и годы!
Твоих холмов убогих не пестрят
Ни апельсин, ни персик, ни мускат,
И твоего вина я пить не стану;
Но Франции ты подарил Иоанну.
Здесь родилась она2: кюре-петух,
Производивший всюду божьих слуг,
За мессой, за столом, в постели рьяный,
Когда-то инок, был отцом Иоанны;
Стан горничной, дебелой и румяной,
Был формою, в которой отлита
Британцам памятная красота.
В шестнадцать лет при лошадях таверны
Ей отыскали заработок верный,
И в краткий срок о молодой красе
В округе Вокулера знали все.
Решительна осанка, но пристойна;
Огромные глаза пылают знойно;
Зубов блестящих ровно тридцать два;
Гордиться ими вправе ротик алый,
На строгий вкус не маленький, пожалуй,
Но выписанный кистью божества,
Волнующий и свежий, как кораллы.
Грудь смуглая, но тверже, чем скала,
Попу, бойцу и книжнику мила.
Жива, ловка, сильна; в одежде чистой,
Рукою полною и мускулистой
Мешки таскает, в чаши льет вино
Сеньору и крестьянину равно;
И мимоходом оплеухи сыплет,
Когда повес нескромная рука
Ее за грудь или за бедра щиплет.
33
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Смеется, трудится до огонька,
Коней впрягает, водит к водопою
Иль, их сжимая стройною ногою,
Летит резвее римского стрелка3.
О глубина премудрости верховной!
Как ты играешь гордостью греховной
Всех величайших, малых пред тобой!
Как малый вознесен твоей рукой!
Святой Денис, служитель верный твой,
По замкам ослепительным не рыщет,
Средь вас, о герцогини, он не ищет;
Денис спешит, — чудно, но это так, —
Найти невинность, — верите ль? — в кабак.
Он в самый раз явился, чтобы девству
Обида не была нанесена.
Уже беда грозила королевству.
Известно, сколь коварен Сатана;
И, опоздай святитель на минутку,
Он с Францией сыграл бы злую шутку.
Один монах, прозваньем Грибурдон,
Покинувший с Шандосом Альбион,
Был в это время в том же самом месте,
И он решил лишить Иоанну чести.
Повсюду он свой нос совать привык;
Разведчик, проповедник, духовник,
Он был бы первым в воровском собраньи.
И был к тому ж искусен в тайном знаньи4
.
Египетское ведал волшебство,
Что некогда хранилось колдунами,
Еврейскими седыми мудрецами;
Но наши дни утратили его;
Век тьмы, когда не помнят ничего!
Ему поведала его каббала,
Что гибелью Иоанна угрожала
Его друзьям, под юбкою своей
Нося судьбу обоих королей.
34
В ОЛЬТЕР
И, будучи в союзе с василиском,
Поклялся он ни спать, ни пить, ни есть,
Поклялся чертом и святым Франциском
Таинственный палладий5 приобресть,
Над чувствами Иоанны торжествуя;
Он восклицал, гнусавя аллилуйя:
«И родине, и церкви послужу я;
Монах и бритт обязан жить, любя
Свою страну и самого себя».
У некоего грубого невежды
Явились те же самые надежды,
С правами теми же на страстный пыл,
Уж потому, что конюхом он был;
Он предлагал вниманию подруги
Страсть грубую и грубые услуги;
Случайности ежеминутных встреч
Могли бы девушку к нему привлечь,
Но стыд ее торжествовал, по счастью,
Над проникающею в душу страстью.
И Грибурдон опасность увидал:
Как книги, он сердца людей читал.
Он страшного соперника находит
И разговор с ним ласковый заводит:
«Могучий витязь, вы, без лишних слов,
Изрядней всех вам вверенных ослов
И девственницы стоите, конечно;
Она владеет сердцем и моим;
Соперники, друг друга мы дрожим;
И я, как вы, любовник безупречный.
Поделим лучше лакомый кусок,
Который, если ссориться бесплодно,
Из наших рук и ускользнуть бы мог.
Когда меня вам к ней свести угодно,
Я вызову немедля духа сна;
И очи нежные смежит она,
Чтоб бдили мы над ней поочередно».
35
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Взяв книгу черную, монах скорей
Зовет того из сумрачных чертей,
Чье имя было некогда Морфей.
Сонливый бес гостит сейчас в Париже:
Когда поутру модный адвокат
Приводит ряд блистательных цитат, —
Он с судьями кивает лбом все ниже;
А днем внимает проповеди он
Учеников в искусстве Массильона,
Приемам, взвешенным со всех сторон,
Многообразию пустого звона;
И вечером в партер приносит зев.
Спешит он к колеснице, слыша зов,
И две совы влекут его неслышно
По воздуху в молчаньи ночи пышной.
Закрыв глаза, скривив зевотой рот,
Он к ложу девы ощупью бредет
И, грудь ей посыпая маком черным,
Томит ее дыханием снотворным.
Так, уверяли нас, монах Жирар6,
Младую исповедуя девицу,
Сумел вдохнуть в нее любовный жар,
Пьянящий разве только дьяволицу.
Меж тем желанья грешного полны,
Монах и конюх, слуги Сатаны,
Стащили с девственницы одеяло;
Уж кости, по ее скользя груди,
Должны решить, чье место впереди,
Кому из них принадлежит начало.
Монах взял верх: счастливы колдуны;
Его желания распалены,
Он прыгнул на Иоанну; но нежданно
Денис явился — и встает Иоанна.
Как слаб перед святыми грешный люд!
Соперники в смятении бегут,
36
В ОЛЬТЕР
И душу им трепещущую жгут
И лютый страх, и замысел злодейский.
Видали, верно, вы, как полицейский
Вступает в дом любви ночной порой:
Любовников раздетых юный рой,
Постели кинув, прыгает с балкона
От мрачных глаз блюстителя закона;
Так наши блудники бегут с тоской.
Денис стремится усмирить волненье
Иоанны, плачущей от возмущенья.
Он говорит: «Избрания сосуд,
Бог королей твоей рукой невинной
Решил отмстить честь Франции старинной
И водворить в их островной приют
Надменных англичан, народ бесчинный.
Бог превращает дуновеньем недр
Трепещущий тростник в ливанский кедр,
Сметает горы, сушит океаны
Воссозидает рухнувшие страны.
От шага твоего родится гром,
Повиснет ужас над твоим челом,
Ты с огнезарным ангелом победы
О дивной славе поведешь беседы.
Иди, о темной позабудь судьбе, —
Иное уготовано тебе».
При этой речи, грозной и прекрасной,
Весьма духовной и весьма неясной,
Иоанна широко раскрыла рот
И думала — что это он плетет?
Но благодать сильна: от благодати
В ее уме светлеет мрак понятий,
Девичье сердце стало ярче дня,
Порывы в нем священного огня.
Она теперь не прежняя служанка,
Она — уже герой, она — гражданка.
37
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Так мещанин, прост и неприхотлив,
От богача наследство получив,
Дворцом сменяет домик свой смиренный,
Свой скромный вид — развязностью надменной;
Слепит вельможу блеск его щедрот,
И светлостью простак его зовет.
Или, скорей, так швейка молодая,
Которую природа с юных лет
Готовила в бордель или в балет,
Которую кормила мать простая
Для счастья с мужиком в тиши пустынь, —
Когда ее Амур, везде порхая,
Кладет под короля, меж двух простынь,
Меняется в манерах и в походке,
На всех теперь лишь свысока глядит,
И в голосе слышны другие нотки,
И — в пору королеве — ум развит.
Решив начать скорее подвиг бранный,
Денис во храм отправился с Иоанной,
И здесь явилась им средь бела дня
(О девушка, это было странно!),
Спустившись с неба, дивная броня.
Из арсенала крепости небесной
Архистратиг великий Михаил
Извлек ее десницею чудесной.
И тут же рядом шлем Деборы был7,
Гвоздь, что Сисаре голову пронзил;
Булыжник, пущенный пращой Давида
В гиганта отвратительного вида;
И челюсть та, которою Самсон,
Когда возлюбленной был продан он,
Разил врагов с неслыханною силой;
Клинок Юдифи, дивно заострен,
Ужасный дар предательницы милой,
38
В ОЛЬТЕР
Которым небо за себя отмстило,
Прервав ее возлюбленного сон.
Все это видя, Дева в восхищеньи
Стальное надевает облаченье,
Рукою крепкою схватить спешит
Наплечник, наколенник, шлем и щит,
Булыжник, челюсть, гвоздь, клинок кровавый,
Примеривает все и бредит славой.
У героини конь обязан быть;
У злого ль конюха его просить?
И вдруг осел явился перед нею,
Трубя, красуясь, изгибая шею.
Уже подседлан он и взнуздан был,
Пленяя блеском золотых удил,
Копытом в нетерпенье землю роя,
Как лучший конь фракийского героя;
Сверкали крылья на его спине,
На них летал он часто в вышине.
Так некогда Пегас в полях небесных
Носил на крупе девять дев чудесных,
И Гиппогриф, летая на луну,
Астольфа мчал в священную страну.
Ты хочешь знать, кем был осел тот странный,
Подставивший крестец свой для Иоанны8:
Об этом я потом упомяну,
Пока же я тебя предупреждаю,
Что тот осел довольно близок к раю.
Уже Иоанна на осле верхом,
Уже Денис подхвачен вновь лучом
И за девицей поспешает следом
Приуготовить короля к победам.
То иноходью шествует осел,
То в небесах несется, как орел.
Монах, как прежде, полный сладострастья,
Оправившись от своего несчастья,
Погонщика, посредством тайных сил,
39
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Без промедленья в мула обратил,
Верхом садится, шпорит неустанно.
Клянется всюду гнаться за Иоанной.
Погонщик мулов и отныне мул
Под ним рванулся и вперед скакнул;
И дух из грубого такого теста
Едва заметил перемену места.
Иоанна и Денис стремятся в Тур,
Где держит короля в цепях Амур.
Когда настала ночь, под Орлеаном
Пришлось им проезжать британским станом.
Британцы, сильно пьющие досель,
Храпели, просыпая тяжкий хмель;
Прислуга, караул — все было пьяно.
Не слышалось ни труб, ни барабана:
Тот, вовсе голый, лег в шатре своем,
А этот распластался над пажом.
И вот святитель, в справедливом гневе,
Такую речь нашептывает Деве:
«Наверное о Нисе знаешь ты9,
Который под покровом темноты,
Сопутствуем любезным Эвриалом,
Уснувших рутулов разил кинжалом.
И так же Рес могучий был сражен10
В ту ночь, когда отважный сын Тидея,
Союзником имея Одиссея,
Преобразил, не повстречав препон,
Спокойный сон троянцев в вечный сон.
Ты можешь ту же одержать победу.
Пойдешь ли ты по доблестному следу?»
Иоанна молвит: «Прекратим беседу;
Нет, низкой доблесть стала бы моя,
Когда бы спящих убивала я».
Так говоря, Иоанна видит рядом
Шатер, залитый лунным серебром,
Рисующийся восхищенным взглядам
40
В ОЛЬТЕР
По меньшей мере княжеским шатром.
У входа — бочки с дорогим вином.
Она хватает кубок превеликий,
Закусывает жирным пирогом
И чокается с дивным стариком
За здравие французского владыки.
Хозяином шатра был Жан Шандос11
.
Великий воин спал, задравши нос.
Иоанна похищает меч у бритта
И пышные штаны из аксамита.
Так некогда Давид, к его беде
Царя Саула встретив кое-где,
Не захотел закрыть царевы вежды,
А только вырезал кусок одежды
И показал вельможам тех сторон,
Что мог бы сделать, но не сделал он.
Шандосов паж спал тут же безмятежно,
Четырнадцатилетний, милый, нежный,
Он спал ничком. Была обнажена,
Как у Амура, вся его спина.
Невдалеке чернильница стояла,
Служившая ему, когда, бывало,
Поужинав, он песни сочинял
Красавицам, чей взор его пленял.
И вот рисует Дева, шутки ради,
Три лилии на юношеском заде,
Для Галлии обет счастливых дней
И памятник величья королей.
Глаза святого с гордостью следили
На заде бритта рост французских лилий.
Кто поутру обескуражен был?
Шандос, проспавший пиршественный пыл,
Когда увидел на паже красивом
Три лилии. Во гневе справедливом
Он о предательстве заводит речь;
Он ищет возле изголовья меч.
41
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Напрасно ищет; нет его в помине,
Как нет штанов; он, точно лев в пустыне,
Кричит, бранится, думая со сна,
Что в лагерь забирался Сатана.
Как быстро бы и луч и зверь царящий,
Осел крылатый, Деву уносящий,
Вокруг земного шара обнеслись!
Уж при дворе Иоанна и Денис.
Святителю подсказывает опыт,
Что здесь царят насмешки, свист и шепот.
Он, вспоминая дерзновенный тон,
В котором с ним беседовал Ришмон,
Не хочет вновь отдать на посмеянье
Епископа святое одеянье.
Для этого прибегнул он к игре:
Он скромный вид и наименованье
Берет Рожера12
, твердого в добре,
Усердного и в битве, и во храме,
Советника с правдивыми речами,
Любимого, однако, при дворе.
«Клянусь Христом, — промолвил он владыке, —
Возможно ль, чтоб дремал король великий
В цепях Амура средь таких трущоб!
Как! Ваши руки чужды состязанью!
Ваш лоб, ваш гордый королевский лоб
Венчан лишь миртом, розами да тканью!
Вы грозных оставляете врагов
На троне ваших царственных отцов!
Идите умереть или законы
Свои издать для сатанинских слуг:
Достойна ваша голова короны,
И лавры ожидают ваших рук.
Господь, чей дух во мне отвагу будит,
Господь, который помогать вам будет,
Через меня вещает о судьбе.
42
В ОЛЬТЕР
Решитесь верить и помочь себе:
Последуйте за этой девой смелой;
То Франции спасительница целой;
Ее рукой вернет нам царь царей
Законы наши, наших королей.
Иоанна с вашей помощью изгонит
Врага, который страшен и жесток;
Мужчиной станьте; и когда ваш рок
Во власти девы быть всегда вас клонит,
По крайней мере избегайте той,
Что в сердце гасит пламень боевой,
А, веруя в чудесное спасенье,
Спешите вслед за приносящей мщенье».
У короля французов в сердце есть
Не только томный пламень, но и честь.
Суровый голос старого витии
Его исторг из сонной летаргии.
Так в некий день, средь тверди голубой,
Архангел, потрясая мир трубой,
Прах оживляя, гробы разверзая,
Пробудит смертных к ликованью рая.
Карл пробужден, он яростью кипит,
В ответ на речь он восклицает: «К бою!»
Он увлечен теперь одной войною,
Хватает пику и хватает щит.
Но тотчас же за первой вспышкой гнева,
Которым чувства в нем опьянены,
Он хочет знать: таинственная дева —
Посланница творца иль Сатаны,
И это столь нежданное явленье —
Святое чудо или наважденье.
К надменной деве обратя вопрос,
Он величавым тоном произнес
Слова, какими всякая смутится:
«Иоанна, слушайте, а вы — девица?»
43
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Она в ответ: «Велите, я снесу,
Чтоб доктора с очками на носу,
Аптекарь, бабка и писец случайный
Те женские исследовали тайны;
И кто еще знаток по тем делам,
Пусть подойдет и пусть посмотрит там».
Карл в этой речи, мудрой и смиренной,
Ответ увидел боговдохновенный.
Он молвил: «Чтоб поверил я вполне,
Скорей, не думая, скажите мне,
Чем в эту ночь я с милой занимался».
Но коротко. «Ничем!» — ответ раздался.
Склонился Карл пред божиим перстом
И крикнул: «Чудо!», — осенясь крестом.
Выходят, меховым кичась убором,
Ученые, в руке их Гиппократ,
Колпак на голове; они глядят
На девушку, открытую их взорам13
Совсем нагой, и господин декан,
Вотще искав какой-нибудь изъян,
Вручает миловидной внучке Евы
Пергаментный патент на званье девы.
Священной гордости горя огнем,
Она спешить упасть пред королем
И, внемля свиты радостному кличу,
Развертывает славную добычу, —
Штаны Шандоса, скрытые дотоль.
«Позволь мне, — говорит, — о мой король,
Вернуть под власть твою, твои законы,
Ту Францию, где ныне скорбь и стоны.
Я чудно превзойду твои мечты,
Я пред тобой клянусь моею силой,
Моим мечом и девственностью милой,
Что будешь в Реймсе коронован ты;
Ты прилетишь грозою к англичанам,
44
В ОЛЬТЕР
Которые стоят под Орлеаном.
Иди, взнесись до дивной высоты;
Иди и, с тихою простясь рекою,
Позволь идти мне всюду за тобою».
Придворные теснятся перед ней,
С нее и с неба не сводя очей,
Ей хлопают, дивятся, ободряют,
Восторгом бурным зову отвечают.
И каждый, поднимающий копье,
Оруженосцем хочет быть ее.
Жизнь за нее отдать согласен каждый,
И в то же время каждый одержим
Мечтой о славе, благородной жаждой
Отнять тот клад, что ею так храним.
Все в путь готовы, всякий суетится:
Один спешит с любовницей проститься,
Тот, отощав, к ростовщику идет,
Тот, не платя, свой разрывает счет.
В руке Дениса орифламма14 реет.
При этом виде в сердце Кара зреет
Высокая надежда. Грозный стяг,
Перед которым убегает враг,
Иоанна и осел, парящий в небе,
Ему бессмертный обещают жребий.
Денис хотел, бросая этот кров,
Лишить любовников прощальных слов:
Напрасно только слезы проливают
И время драгоценное теряют.
Агнеса, не подозревая зла,
Хоть был и поздний час, еще спала.
Счастливый сон, пленительный и лгущий,
Ей рисовал восторг, ее бегущий.
Ей снилось, что с любовником своим
Она любви вкушает наслажденье;
Ты обмануло, сладкое виденье:
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВТОРАЯ
Ее любовник уведен святым.
Так иногда в Париже врач бездушный,
На жирные блюда кладя запрет,
Больному не дает доесть обед,
К его прожорливости равнодушный.
Добряк Денис, насилу оторвав
Монарха от пленительных забав,
Бежит скорей к своей овечке милой,
К Иоанне, девственнице с львиной силой.
Теперь он снова, как и был, святой:
Тон набожный, смиренные повадки,
Жезл пастыря и перстень золотой,
Епископская митра, крест, перчатки.
«Служи, — сказал он, — храбро королю
И знай, что я тебя навек люблю.
Но с лаврами отваги горделивой
Сплетай цветы невинности стыдливой.
Твои стопы введу я в Орлеан.
Когда Тальбот, начальник англичан,
Возрадуется сердцем злого зверя,
В свое свиданье с президентшей веря,
Твоя рука швырнет его во тьму.
Но, грех казня, не подражай ему.
Отважна будь, но с набожною думой.
Теперь прощай; о девственности думай».
Она дала торжественный обет,
И пастырь возвратился в горний свет.
Конец песни второй
46
Ï ÅÑÍÜ ÒÐÅÒÜß
СОДЕРЖАНИЕ
Описание дворца Глупости. Сражение под Орлеаном.
Агнеса облачается в доспехи Иоанны, чтобы отправиться
к своему возлюбленному: она попадает в плен к
англичанам, и стыдливость ее весьма страдает.
Еще не все — быть смелым и спокойным,
Встречая смерть в пороховом дыму,
И хладнокровно в грохоте нестройном
Командовать отряду своему;
Везде героев мы нашли бы тьму,
И каждый был воителем достойным.
Кто скажет мне, что Франции сыны
Искусней и бестрепетней убийцы,
Чем дети гордой английской страны?
Иль что германцев выше иберийцы?
Все били, все бывали сражены.
Конде великий был разбит Тюренном1
,
Виллар бежал с позором несомненным2,
И, Станислава доблестный оплот,
Солдат венчанный, шведский Дон-Кихот,
Средь смельчаков смельчак необычайный,
Не уступил ли северный король
Сопернику, презренному дотоль,
Победный лавр во глубине Украйны3?
По-моему, полезнее бойцам
Уменье очаровывать невежду:
Облечь себя в священную одежду
И ею ослеплять глаза врагам.
47
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Так римляне — мир падал к их ногам —
Одолевали при посредстве чуда.
В руках у них была пророчеств груда.
Юпитер, Марс, Поллукс, весь сонм богов
Водили их орла громить врагов.
Вакх, в Азию низринувшийся тучей,
Надменный Александр, Геракл могучий,
Чтоб над врагами властвовать верней,
За Зевсовых сходили сыновей:
И видели властителей Вселенной
Пред ними уходящими смиренно,
Несущими мольбы им издали.
Дениса те примеры увлекли,
И он хотел, чтобы его Иоанне
Те ж почести воздали англичане,
Чтобы Бедфорд и влюбчивый Тальбот,
Шандос и весь его безбожный род
Поверили, что грозная девица —
Карающая Божия десница.
Чтоб этот смелый план его прошел,
Бенедиктинца он себе нашел,
Но не из тех, чьи книжные громады
Всей Франции обогащают склады,
А мелкого, кому и книг не надо,
Когда латинский требник он прочел.
И брат Лурди, слуга смиренный Богу,
Снаряжен был в далекую дорогу.
На вечно мрачной стороне луны
Есть рай, где дураки расселены4
.
Там, на откосах пропасти огромной,
Где только Хаос, только Ночь и Ад
С начала мироздания царят
И силою своей кичатся темной,
Находится пещерная страна,
48
В ОЛЬТЕР
Откуда благость солнца не видна,
А виден, вместо солнца, свет ужасный,
Холодный, лживый, трепетный, неясный,
Болотные огни со всех сторон,
И чертовщиной воздух населен.
Царица-Глупость властвует страною:
Ребенок старый с бородой седою,
Кося и, как Данше, разинув рот5,
Гремушкой вместо скипетра трясет.
Невежество — отец ее законный,
Ведь глупый род ее под сенью тронной:
Упрямство, Гордость, Леность и затем
Наивность, доверяющая всем.
Ей каждый служит, каждый ей дивится,
И мнит она, что истинно царица.
Но это лишь беспомощная тень
Владыки, погрузившегося в лень:
Ведь Плутня состоит ее министром,
Все делается этим другом быстрым,
А Глупость слушается целый день.
И ко двору ее собрал он скопы
Тех, что умеют делать гороскопы,
Обманывающихся каждый час,
И простаков, и жуликов зараз.
Алхимиков там повстречаешь тоже,
Что ищут золота, а без штанов,
И розенкрейцеров, и всех глупцов,
Для богословья лезущих из кожи.
Толстяк Лурди для этих всех чудес
Был выбран посреди своих собратий.
Когда закрыла ночь чело небес
Завесою таинственных заклятий,
В рай дураков6 на легких крыльях сна
49
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Его душа была вознесена.
Он удивляться не любил некстати
И, будучи уже при том дворе,
Все думал, что еще в монастыре.
Сперва он погрузился в созерцанье
Картин, украсивших святое зданье.
Какодемон, воздвигший этот храм,
Царапал для забавы по стенам
Наброски, представляющие верно
Нелепость, сумасбродство, планов тьму,
Задуманных и выполненных скверно,
Хоть «Вестник» хвалит их не по уму.
В необычайнейшем из всех музеев,
Среди толпы плутов и ротозеев
Шотландец Лоу прежде всех поспел;
Король французов новый, он надел
Из золотой бумаги диадему.
И написал на ней свою систему7;
И не найдете вы руки щедрей
В раздаче людям мыльных пузырей:
Монах, судья и пьяница отпетый
Из алчности несут ему монеты.
Какое зрелище! Одна из пар —
С достаточным Молиной Эскобар8;
Хитрец Дусен, приспешник иезуита,
Стоит с чудесной буллою раскрытой,
Ее творец9 склоняется над ним.
Над буллой той смеялся даже Рим,
Но все ж она источник ядовитый
Всех наших партий, наших крикунов
И, что еще ужаснее, томов,
Отравой полных ереси негодной,
Отравой и снотворной, и бесплодной.
50
В ОЛЬТЕР
Беллерофонты новые легки,
Глаза закрывши, на химерах рыщут,
Своих противников повсюду ищут,
И, вместо бранных труб, у них свистки;
Неистово, кого, не видя сами,
Они разят с размаху пузырями.
О, сколько, Господи, томов больших,
Постановлений, объяснений их,
Которые ждут новых объяснений!
О летописец эллинских сражений,
Воспевший также в мудрости своей
Сражения лягушек и мышей,
Из гроба встань, иди прославить войны,
Рожденные той буллой беспокойной!
Вот янсенист, судьбы покорный сын,
Потерянный для вечной благодати;
На знамени — блаженный Августин;
Он «за немногих» вышел против рати10;
И сотня согнутых спешит врагов
На спинах сотни маленьких попов.
Но полно, полно! Распри, прекратитесь!
Дорогу, простофили! Расступитесь!
В Медардовом приходе видит взор
Могилы бедный и простой забор,
Но дух святой свои являет силы
Всей Франции из мрака той могилы11;
За исцеленьем к ней спешит слепой
И ощупью идет к себе домой;
Приводят к ней несчастного хромого,
Он прыгает и вдруг хромает снова;
Глухой стоит, не слыша ничего;
А простаки кричат про торжество,
Про чудо явленное, и ликуют,
И доброго Париса гроб целуют12
,
51
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРЕТЬЯ
А брат Лурди, раскрыв свои глаза,
Глядит на все и славит небеса,
Хохочет глупо, руки поднимая,
Дивится, ничего не понимая.
А вон и тот святейший трибунал,
Где властвуют монах и кардинал,
Дружина инквизиторов ученых,
Для бога сыщиками окруженных.
Сидят святые эти доктора
В одеждах из совиного пера;
Ослиные на голове их уши,
И, чтобы взвешивать, как должно, души,
Добро и зло, весы у них в руках,
И чашки глубоки на тех весах.
В одной — богатства, собранные ими,
Кровь кающихся чанами большими,
А буллы, грамоты и ектеньи
ˆ
Ползут через края второй бадьи.
Ученейшая эта ассамблея
На бедного взирает Галилея13
,
Который молит, на колени став.
Он осужден за то лишь, что был прав.
Что за огонь над городом пылает?
То на костре священник умирает.
Двенадцать шельм справляют торжество:
Юрбен Грандье горит за колдовство14
.
И ты, прекрасная Элеонора15
,
Парламент надругался над тобой,
Продажная, безграмотная свора
Тебя в огонь швырнула золотой,
Решив, что ты в союзе с Сатаной.
Ах, Глупость, Франции сестра родная!
52
В ОЛЬТЕР
Должны лишь в ад и папу верить мы
И повторять, не думая, псалмы!
А ты, указ, плод отческой заботы,
За Аристотеля и против рвоты16!
И вы, Жирар, мой милый иезуит17
,
Пускай и вас перо мое почтит.
Я вижу вас, девичий исповедник,
Святоша нежный, страстный проповедник!
Что скажете про набожную страсть
Красавицы, попавшей в вашу власть?
Я уважаю ваше приключенье;
Глубоко человечен ваш рассказ;
В природе нет такого преступленья,
И столькие грешили больше вас!
Но, друг мой, удивлен я без предела,
Что Сатана вмешался в ваше дело.
Никто из тех, кем вы очернены,
Монах и поп, писец и обвинитель,
Судья, свидетель, враг и покровитель,
Ручаюсь головой, не колдуны.
Лурди взирает, как парламент разом
Посланья двадцати прелатов жжет
И уничтожить весь Лойолин род
Повелевает именным указом;
А после — сам парламент виноват:
Кенель в унынье, а Лойола рад.
Париж скорбит о строгости столь редкой
И утешает душу опереткой.
О Глупость, о беременная мать,
Во все века умела ты рождать
Гораздо больше смертных, чем Кибела
Бессмертных некогда родить умела;
И смотришь ты довольно, как их рать
В моей отчизне густо закишела;
53
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Туп переводчик, объяснитель туп,
Глуп автор, но читатель столь же глуп.
К тебе взываю, Глупость, к силе вечной:
Открой мне высших замыслов тайник,
Скажи, кто всех безмозглей в бесконечной
Толпе отцов тупых и плоских книг,
Кто чаще всех ревет ослом. И вместе
Толчется на одном и том же месте?
Ага, я знаю, этим знаменит
Отец Бертье, почтенный иезуит.
Пока Денис, о Франции радея,
Подготовлял с той стороны луны
Во вред врагам невинные затеи,
Иные сцены были здесь видны,
В подлунной, где народ еще глупее.
Король уже несется в Орлеан,
Его знамена треплет ураган,
И, рядом с королем скача, Иоанна
Твердит ему о Реймсе неустанно.
Вы видите ль оруженосцев ряд,
Цвет рыцарства, чарующего взгляд?
Копье в руке, все войско рвется к бою
Вослед за амазонкою святою.
Так точно пол мужской, любя добро,
Другому полу служит в Фонтевро18
,
Где в женских ручках даже скипетр самый
И где мужчин благословляют дамы.
Прекрасная Агнеса в этот миг
К ушедшему протягивает руки,
Не в силах победить избытка муки,
И смертный холод в сердце ей проник;
Но друг Бонно, всегда во всем искусный,
Вернул ее к действительности грустной.
Она открыла светлые глаза,
И за слезою потекла слеза.
54
В ОЛЬТЕР
Потом, склонясь к Бонно, она шепнула:
«Я понимаю все: я предана.
Но, ах, на что судьба его толкнула?
Такая ль клятва мне была дана,
Когда меня он обольщал речами?
И неужели я должна ночами
Без милого ложиться на кровать
В тот самый миг, когда Иоанна эта,
Не бриттов, а меня лишая света,
Старается меня оклеветать?
Как ненавижу тварей я подобных,
Солдат под юбкой, дев мужеподобных19
,
Которые, приняв мужскую стать,
Утратив то, чем женщины пленяют,
И притязая тут и там блистать,
Ни тот, ни этот пол не украшают!»
Сказав, она краснеет и дрожит
От ярости, и сердце в ней болит.
Ревнивым пламенем сверкают взоры;
Но тут Амур, на все затеи скорый,
Внезапно ей внушает хитрый план.
С Бонно она стремится в Орлеан,
И с ней Алиса, в качестве служанки.
Они достигли к вечеру стоянки,
Где, скачкой утомленная чуть-чуть,
Иоанна захотела отдохнуть.
Агнеса ждет, чтоб ночь смежила вежды
Всем в доме, и меж тем разузнает,
Где спит Иоанна, где ее одежды,
Потом во тьме тихонечко идет,
Берет штаны Шандоса, надевает
Их на себя, тесьмою закрепляет
И панцирь амазонки похищает.
Сталь твердая, для боя создана,
Терзает женственные рамена,
И без Бонно упала бы она.
55
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Тогда Агнеса шепотом взывает:
«Амур, моих желаний господин,
Дай мощь твою моей руке дрожащей,
Дай не упасть мне под броней блестящей,
Чтоб этим тронулся мой властелин.
Он хочет деву, годную для боя, —
Ты из Агнесы делаешь героя!
Я буду с ним; пусть он позволит мне
Бок о бок с ним сражаться на войне;
И в час, когда помчатся стрелы тучей,
Ему грозя кончиной неминучей,
Пусть поразят они мои красы,
Пусть смерть моя продлит его часы;
Пусть он живет счастливым, пусть умру я,
В последний миг любимого целуя!»
Пока она твердила про свое,
Бонно к седлу ей прикрепил копье,
А Карл был лишь в трех милях от нее!
Агнеса захотела той же ночью
Возлюбленного увидать воочью.
Стопой неверною, кляня броню,
Чуть в силах поспешить она к коню,
И на седло вскочить с потухшим взглядом
И с расцарапанным штанами задом.
Толстяк Бонно на боевом коне
Похрапывает тут же в стороне.
Амур, боясь всего для девы милой,
Посматривает на отъезд уныло.
Едва Агнеса путь свой начала,
Она услышала из-за угла,
Как мчатся кони, как бряцают латы.
Шум ближе, ближе; перед ней солдаты,
Все в красном; в довершение невзгод
То был как раз Шандосов конный взвод.
«Кто тут?» — раздалось у опушки леса.
56
В ОЛЬТЕР
В ответ на крик наивная Агнеса
Откликнулась, решив, что там король:
«Любовь и Франция — вот мой пароль!»
При этих двух словах, — а божья сила
Узлом крепчайшим их соединила, —
Схватили и Агнесу ,и Бонно,
И было их отправить решено
К тому Шандосу, что, ужасен с виду,
Поклялся отомстить свою обиду
И наказать врагов родной страны,
Укравших меч героя и штаны.
В тот миг, когда уже освободила
Рука дремоты сонные глаза,
И вновь звучат пернатых голоса,
И в человеке вновь проснулась сила,
Когда желанья, вестники любви,
Взволнованы, поносятся в крови, —
В тот миг, Шандос ты видишь пред собою
Агнесу, что затмила красотою
И солнце трепетное в каплях рос.
Скажи мне, что ты чувствовал, Шандос,
Увидев королеву нимф приветных
Перед тобой в твоих штанах заветных?
Шандос, любовным пламенем объят,
К ней устремляет похотливый взгляд.
Дрожит Агнеса, слушая, как воин
Ворчит: «Теперь я за штаны спокоен!»
Сперва ее он заставляет сесть.
«Снимите, — говорит он в нетерпеньи, —
Тяжелое, чужое снаряженье».
И в то же время, предвкушая месть,
Ее раскутывает, раздевает.
Агнеса, защищаясь, умоляет,
С мечтой о Карле, но в чужих руках.
Прелестный стыд пылает на щеках.
57
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Толстяк Бонно, как утверждает говор,
Шандосу послужить пошел как повар;
Никто, как он, не мог украсить стол:
Он белые колбасы изобрел
И Францию прославил перед миром
Жиго на углях и угревым сыром.
«Сеньор Шандос, что делаете вы? —
Агнеса стонет жалобно. — Увы!» —
«Клянусь, — в ответ он (все клянутся бритты)20, —
Меня обидел вор, в ночи сокрытый.
Штаны — мои; и я, ей-богу, рад
Свое добро потребовать назад».
Так молвить и сорвать с нее одежды —
Был миг один; Агнеса, без надежды,
Припав в слезах к могучему плечу,
Стонала только: «Нет, я не хочу».
Но тут раздался шум невероятный,
Повсюду слышен крик: «Тревога, в бой!»
Труба, предвестник ночи гробовой,
Трубит атаку, звук бойцам приятный.
Встав поутру, Иоанна не нашла
Ни панциря21
, ни ратного седла,
Ни шлема с воткнутым пером орлиным,
Ни перевязи, свойственной мужчинам22;
Не думая, она хватает вдруг
Вооруженье одного из слуг,
Верхом садится на осла, взывая:
«Я за тебя отмщу, страна родная!»
Сто рыцарей за нею вслед спешат
В сопровожденьи шестисот солдат.
А брат Лурди, заслышав шум тревоги,
Оставил вечной Глупости чертоги
И опустился между англичан,
Грубейшими лучами осиян:
В ОЛЬТЕР
Он на себя различный вздор навьючил,
Труды монахов и безмозглых чучел;
Так нагружен, он прибыл, и тотчас
Над англичанами свой плащ потряс,
Широкий плащ; и лагерь их погряз
В святом невежестве, в дремоте жирной,
Давно привычных Франции обширной.
Так ночью сумрачное божество
С чернеющего трона своего
Бросает вниз на нас мечты и маки
И усыпляет нас в неверном мраке.
Конец песни третьей
59
Ï ÅÑÍÜ ×ÅÒÂÅÐÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Иоанна и Дюнуа сражаются с англичанами. Что
с ними происходит в замке Гермафродита.
Будь я царем, не знал бы я коварства.
Я мирно бы народом управлял
И каждый день мне вверенное царство
Благодеяньем новым одарял.
Будь государственным я человеком,
Порадовал бы я и там, и тут
Талантливых людей пристойным чеком;
Ведь, правда, стоит этого их труд.
Будь я епископ несколько минут,
Я постарался б вслед за молинистом
Договориться с грубым янсенистом.
Но если б я прелестницу любил,
Я с нею никогда б не расставался,
Чтоб праздником день каждый начинался,
Чтоб вечно новым этот праздник был,
Поддерживая в ней любовный пыл.
Любовники, как горько расставанье!
В нем множество опасностей для вас,
И можете вы заслужить названье
Рогатого на дню по десять раз.
Едва Шандос последние завесы
Сорвал с дрожащих прелестей Агнесы,
Как вдруг Иоанна из рядов в ряды
Несется воплощением беды.
60
В ОЛЬТЕР
Непобедимое копье Деборы
Пронзило Дильдо грозного, который
Уворовал сокровища Клерво
И осквернил монахинь Фонтевро.
Потом второй удар, такой же ловкий,
Сбил Фонкинара, годного к веревке;
Хоть он и был на севере рожден,
В Гибернии, где снег со всех сторон,
Но, словно отпрыск южного народа,
Во Франции повесничал три года.
Затем погиб и рыцарь Галифакс,
И брат его двоюродный Боракс,
И Мидарблу, родителя проклявший,
И Бартонэй, жену у брата взявший.
И каждый, кто с ней рядом был, герой, —
Солдат, оруженосец ли простой,
Копьем с десяток англичан пронзает.
Смерть мчится сзади, страх опережает:
Могло казаться в тот ужасный миг,
Что грозный Бог сражается за них.
В разгаре брани, в пекле битвы шумной
Наш брат Лурди взывает, как безумный:
«Дрожите, бритты! Девушка она,
Святым Денисом вооружена.
Да, девушка, и чудеса свершает,
Ее рука препятствия не знает;
Пади же ниц, грязь английская вся,
Ее благословения прося!»
Неистовый Тальбот, не зная страха,
Приказывает захватить монаха;
Его связали, но, мученьям рад,
Не устает вопить смиренный брат:
«Я мученик; британец гордый, ведай,
Что девственность останется с победой!»
61
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Наивны люди; в слабых их сердцах
Все оставляется, точно в мягкой глине.
Всего же легче, кажется, поныне,
Ошеломляя нас, внушать нам страх!
Добряк Лурди своим ужасным криком
Гораздо больше напугал солдат,
Чем амазонка в наступленье диком
И все герои, что за ней летят.
Привычка верить чуду без сомнений,
Дух заблуждений, головокружений,
Видений без начала и конца,
Совсем смутил британские сердца.
Британцы знали боевые громы,
Но были с философией они
В те времена не очень-то знакомы.
Встречаешь умных только в наши дни.
Шандос, уверенный в удачном бое,
Кричит своим: «Британские герои,
За мной, направо!» Он сказал, но тут
Все повернули влево и бегут.
Так некогда в равнине плодородной,
Там, где Евфрат струится многоводный,
Когда решил людской надменный род
Воздвигнуть столп до божиих высот1
,
Бог, этого соседства не желая,
В сто языков язык их превратил.
Кому была нужна вода простая,
Тому сосед известку подносил,
И весь народ, осмеян Богом сил,
Рассеялся, постройку оставляя.
Тотчас же осажденный Орлеан
Узнал про пораженье англичан:
Летит молва на легких крыльях птицы,
Повсюду славя доблести девицы.
62
В ОЛЬТЕР
Вы знаете великолепный пыл
Французов; он всегда таким же был.
Они выходят в битву, как на праздник.
Бастардов украшенье, Дюнуа, —
За Марса приняла б его молва, —
За ним Сентрайль, Ла Гир, Ришмон-проказник
И Ла Тримуйль спешат из стен в луга
И, словно уж преследуя врага,
Кричат: «Кому здесь жизнь не дорога?»
Но враг их поджидал: за воротами
Тальбот, весьма благоразумный вождь,
Учтя их возрастающую мощь,
Расположился с десятью полками.
Тальбольт, на зная, можно ль иль нельзя,
Амуром и Георгием клялся,
Что он проникнет в город осажденный.
Распался дух его на части две:
Давно пылала страстью потаенной
К нему супруга толстого Луве.
И гордый воин, смелый и упрямый,
Мечтал владеть и городом. и дамой.
Лишь выступили рыцари, и вот
Им на голову падает Тальбот;
Они смешались, и борьба идет.
Равнины орлеанские, вы были
Свидетелями тягостных усилий,
Кровь человечья веществом своим
Вас унавозила на двести зим.
Нет, никогда ни Мальплакэ2, ни Зама,
Ни сам Фарсал, классическая яма3,
Все знаменитые места боев
Не видели так много мертвецов.
Повсюду угрожающие копья
Ломались и летели, точно хлопья;
Поверженных бойцов и коней строй
Под давящей их корчился пятой;
63
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Снопы огней, рождаясь под мечами,
С полуденными спорили лучами;
Отрубленные, посреди травы,
Катались руки, ноги и главы.
С высот небесных ангелы сраженья,
Надменный Михаил и тот, другой,
Что персов усмирил своей рукой4
,
Склонились вниз, полны благоволенья,
И наблюдали этот страшный бой.
Архангел в руку взял весы закона5,
Какими взвешивают в небесах;
Рукою верной взвешивает — ах! —
Он судьбы Франции и Альбиона.
Герои наши, взвешенные тут,
Не вытянули надобного счета,
Их перевесила судьба Тальбота;
Так порешил небесный тайный суд.
Ришмон, усердно несший ратный труд,
Пронзен стрелой от задницы до ляжки;
Старик Сентрайль был сильно ранен в пах,
Куда — Ла Гир, не назову я, ах!
Но как мне жаль любовницы-бедняжки!
А Ла Тримуйль был загнан в ров с водой
И вышел с переломленной рукой.
Пришлось вернуться воинам увечным,
И лечь в постель понадобилось им.
То было карой, посланной предвечным
За дерзкую насмешку над святым.
Бог и казнит и милует, как хочет:
Никто, Кенель6, не вступит в спор с тобой;
И Дюнуа не поражен судьбой,
Которую творец безумцам прочит.
Тогда как те, оставив страшный бой,
В носилках были снесены домой,
64
В ОЛЬТЕР
Свой рок и Девственницу проклиная.
Мой Дюнуа, как молния летая,
Нигде не ранен, рубит англичан,
Сбивает их ряды, как ураган,
Дорогу пролагает и нежданно
Выходит к месту, где разит Иоанна.
Так два потока, ужас пастухов,
С вершины гор стремительно слетая,
Смешавшеюся яростью валов
Сметают прочь богатства урожая:
Еще грозней Иоанна с Дюнуа,
Соединенные для торжества.
Упоены, они так быстро мчались,
Так дико с англичанами сражались,
Что скоро с войском остальным расстались.
Спустилась ночь; Иоанна и герой,
Не видя никого перед собой,
«За Францию!» — последний раз вскричали
И на опушке леса тихо стали.
При лунном свете ищут путь назад,
Но только даром по лесу кружат;
Они клянут обманчивую славу,
Устав, как лошади, и голодны;
Не ужинав, ложиться спать в канаву —
Дурная привилегия войны.
Так судно без руля, в ночи беззвездной,
По воле ветра носится над бездной.
Пред ними пробежав, какой-то пес
Надежду на спасенье им принес;
Он приближается, он громко лает,
Кивает мордой и хвостом виляет,
То побежит вперед, то повернет,
Как будто их по-своему зовет:
«Идите, господа, вослед за мною,
Я настоящий вам ночлег открою».
65
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Герои наши поняли тотчас,
Что хочет он, по выраженью глаз;
С надеждою пустились вновь в дорогу,
О благе Карла помолились Богу,
И состязались в лести меж собой,
Хваля друг друга за недавний бой.
Порою рыцарь сладострастным взглядом
Смотрел на девушку, скача с ней рядом;
Но ведал он, что от ее цветка
Зависит честь французского народа,
Что Франция погибла на века,
Когда он будет сорван раньше года.
Он усмирил желания свои:
Он государство предпочел любви.
Но все ж, когда, попав в ухаб дороги,
Святой осел неверно ставил ноги,
Воспламенен, но сдержан, Дюнуа
Одной рукой поддерживал подругу,
А та в ответ, по воле естества,
Плечом склонялась на его кольчугу,
И головы касалась голова.
И вот, пока герои наши мчались,
Нередко губы их соприкасались —
Конечно, чтобы говорить вблизи
Об Англии с их родиной в связи.
О Кенигсмарк7, в истории прочли мы,
Что шведский Карл, воитель нелюдимый,
Монархов победитель и любви,
К двору не принял прелести твои:
Боялся Карл плененным быть тобою;
Он мудр был, отступив перед бедою.
Но быть с Иоанною и помнить честь,
За стол голодным сесть и все ж не есть, —
Такой победе мы венок уделим.
Был рыцарь схож с Робертом д’Арбрисселем8
66
В ОЛЬТЕР
Святым, который некогда любил,
Чтоб с ним в постели две монашки спали,
Ласкал округлость двух мясистых талий,
Четыре груди — и не согрешил.
На утренней заре предстал их взглядам
Дворец великолепный с пышным садом,
Сияя беломраморной стеной,
Дорической и длинной колоннадой,
Балконами из яшмы дорогой,
Из дивного фарфора балюстрадой.
Герои наши, смущены, стоят,
Им кажется, что это райский сад.
Собака лает, и тотчас же трубы
Играют марш, и сорок гайдуков,
Все в золоте, на сапогах раструбы,
Выходят, принимая пришлецов.
Двух молодых пажей услыша зов,
Они за ними в помещенье входят;
Там в золотые бани их уводят
Служанки; и, омытые, потом
Едою подкрепившись и вином,
Они легли в расшитые постели
И до ночи героями храпели.
Но надо вам узнать, что господин
Такого замка и таких долин
Был сыном одного из тех высоких
Небесных гениев, что иногда
Свое величье духов звездооких
Средь смертных забывают без труда.
Сошелся этот гений исполинский
С монахиней одной бенедиктинской,
И родился у них Гермафродит,
Великий некромант, волшебник лысый,
Сын гения и матери Алисы.
Вот год пятнадцатый ему стучит,
67
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
И дух, покинув горнюю обитель,
Ему речет: «Дитя, я твой родитель!
Я волю прихожу узнать твою;
Проси, что хочешь; все тебе даю».
Гермафродит, рожденный сладострастным —
Во всем достойный рода своего, —
Сказал: «Я знаю, что рожден прекрасным;
Я чую всех желаний торжество
И я хочу использовать его.
Мне надо — страсть моя тому причиной —
И женщиной в любви быть, и мужчиной,
Мужчиной быть, когда пылает день,
И женщиной — когда ложится тень».
Инкуб сказал: «Исполнено желанье!»
И с той поры бесстыдное созданье
Двойное получает ликованье.
Так собеседник божества Платон9,
О людях говоря, был убежден,
Что первыми из первозданной глины
Чудесные явились андрогины;
Как существа двуполые, они
Питались наслаждением одни.
Гермафродит был высшее созданье.
Ведь к самому себе питать желанье —
Совсем не самый совершенный рок;
Блаженней, кто внушить желанье мог
Вкусить вдвоем двойное трепетанье.
Ему его придворных хор поет,
Что он то Афродита, то Эрот:
Ему повсюду ищут дев прекрасных,
И юношей, и вдов, на все согласных.
Но попросить Гермафродит забыл
О даре, для него необходимом,
Без коего восторг не полным был,
О даре... ну, каком? — да быть любимым.
68
В ОЛЬТЕР
И сделал бог, карая колдуна,
Его уродливей, чем сатана.
Его глаза не ведали победы,
Напрасно он устраивал беседы,
Балы, концерты, всюду лил духи
И даже иногда писал стихи.
Но днем, в руках красавицу сжимая,
И по ночам, покорно отдавая
Возлюбленному женственный свой пыл,
Он чувствовал, что он обманут был.
Он получал в ответ на все объятья
Презрение, обиды и проклятья:
Ему являл воочью Божий суд,
Что почести блаженства не дают.
«Как, — говорил он, — каждая служанка
Покоится в возлюбленных руках,
У каждого солдата — поселянка,
У каждой послушницы есть монах.
Лишь я, богач, могучий, гений — ах! —
Лишь я лишен в круговороте этом
Блаженства, ведомого целым светом!»
Он четырьмя стихиями клялся
Карать и дев, и юношей коварных,
Которым полюбить его нельзя,
Чтоб стала окровавленной стезя
Сердец жестоких и неблагодарных.
По-царски относился он к гостям,
И бронзовая Савская царица10
,
Фалестра, македонская девица,
Любезные двум царственным сердцам,
Таких даров, какие ожидали
К нему въезжавших рыцарей и дам,
От данников своих не получали.
Но если гость в неведенье своем
Отказывал ему в благоволеньи
69
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Или оказывал сопротивленье,
Бывал посажен на кол он живьем.
Спустился вечер, — господин был дамой.
Четыре вестника подходят прямо
К красавцу Дюнуа сказать, что он
От имени хозяйки приглашен
На антресоли, в час, когда Иоанна
Пойдет за стол под музыку органа.
И Дюнуа, весь надушен, вошел
В ту комнату, где ждал накрытый стол,
Такой же, как у дщери Птолемея11
,
Что, вечным вожделеньем пламенея,
Великих римлян милыми звала,
И возлежали у ее стола
Могучий Цезарь, пьяница Антоний;
Такой же, полный яств и благовоний,
Как тот, за коим пил со мной монах,
Король обжор в пяти монастырях;
Такой же, за каким в чертогах вечных, —
Когда не лгали нам Орфей, Назон,
Гомер, почтенный Гесиод, Платон, —
Отец богов, пример мужей беспечных,
Вдали Юноны ужинал тайком
С Европой иль Семелою вдвоем;
На дивный стол принесены корзины
Руками благородной Евфрозины
И Талии с Аглаей молодой, —
Так в небесах трех граций называют;
Педанты наши их, увы, не знают;
Там вместе с Гебою нектар златой
Льет сын царя, поставившего Трою12
,
Который, вознесенный над землей,
Утехою был Зевсу потайною.
Вот за таким столом Гермафродит
С бастардом поздно вечером сидит.
70
В ОЛЬТЕР
Блистает госпожа своим нарядом,
На ней алмазы — удивленье взглядам;
Вкруг желтой шеи и косматых рук
Обвязаны рубины и жемчуг;
Еще страшней она была такою.
Она бросается на грудь герою,
И Дюнуа впервые побледнел.
Но даже средь смелейших был он смел;
И попытался нежностью взаимной
Хозяйке отплатить гостеприимной.
На безобразие ее смотря,
Он думал: «Совершу же подвиг я!»
Но не свершил: чудеснейшая доблесть
Ей недоступную имеет область.
Гермафродит почувствовал печаль,
Но все ж ему бастарда стало жаль;
И был в душе польщен он, без сомненья,
Усильем, явственным для зорких глаз.
Им были почтены на этот раз
Отвага и похвальные стремленья.
«На завтра, — молвил, — можно отложить
Реванш. Но примените все уменье,
Чтоб страсть преодолела уваженье,
И приготовьтесь мужественней быть».
Прекрасная предшественница света
Уж на востоке в золото одета:
А в этот самый миг меняет вид,
Мужчиной делаясь, Гермафродит.
Тогда, от нового желанья пьяный,
Отыскивает он постель Иоанны,
Отдергивает занавес, и грудь
Рукой бесстыдной силясь ущипнуть,
К ней поцелуем приникая страстно,
На стыд небесный посягает властно;
Чем он страстней, тем более урод.
Иоанна, гневом праведным вскипая,
71
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Могучую затрещину дает
По гнусной образине негодяя.
Так видел я не раз в моих полях:
На мураве зеленой кобылица,
По масти — настоящая тигрица,
На мускулистых и тугих ногах,
Сбивает неожиданным ляганьем
Осла, который был настолько глуп,
Что, полный грубым и тупым желаньем,
Уже взобрался на любимый круп.
Иоанна поспешила, вне сомненья:
Просить хозяин вправе уваженья.
Стыд под защиту мудрецы берут,
Не потерплю я на него гонений;
Но если принц, особенно же гений,
Становится пред вами на колени,
Тогда ему пощечин не дают.
И сын Алисы, хоть урод и плут,
Досель таких не ведал приключений
И никогда избитым не был тут.
Вот он кричит; и тотчас разный люд,
Пажи, прислуга, стражи, все бегут:
Один из них клянется, что девица
На Дюнуа не стала бы сердиться.
О клевета, ужасный яд дворцов,
Доносы, ложь и взгляд косой и узкий,
И над любовью властен тот же ков,
Которым преисполнен двор французский!
Гермафродит наш вдвое оскорблен
И отомстить немедля хочет он.
Он произнес как только мог сердитей:
«Друзья, обоих на кол посадите!»
Они ему внимают, и тотчас
Подготовляться пытка началась.
Герои, драгоценные отчизне,
Должны погибнуть при начале жизни.
72
В ОЛЬТЕР
Веревкой связан Дюнуа и гол,
Готовый сесть на заостренный кол.
И в тот же миг, чтоб угодить тирану,
К столбу подводят гордую Иоанну;
За прелесть и пощечину ее
Ей злое отомстит небытие.
Удар кнута терзает плоть бедняжки,
Она последней лишена рубашки
И отдана мучителям своим.
Прекрасный Дюнуа, покорный им,
Сбирается в последнюю дорогу
И набожно творит молитву Богу;
Но как найти в глазах его тревогу?
Он палачей своих дивил порой;
В его лице читалось: вот герой!
Когда ж героя взоры различили
Чудесную отмстительницу лилий,
Готовую сойти в могильный склеп,
Непостоянство вспомнил он судеб;
И, зная, что ее посадят на кол,
Такую благородную в борьбе,
Прекрасную такую, он заплакал,
Как никогда не плакал о себе.
Не менее горда и человечна,
Иоанна, страха чуждая, сердечно
На рыцаря смотрела своего
И сокрушалась только за него;
Их юность, тел прекрасных белоснежность
В них против воли пробуждали нежность.
Такой прекрасный, скромный, нежный пыл
Родился лишь у края их могил,
В тот миг, как колокольчиком зазвякал,
С досадой прежней ревность слив теперь,
И подал знак, чтоб их сажали на кол
Противный небесам двуполый зверь.
73
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Но в тот же миг громоподобный голос,
На головах вздымая каждый волос,
Раздался: «Погодите их сажать!
Постойте!» И решили подождать
Злодеи, обнаружив не без страха
На ступенях огромного монаха;
Веревкою был препоясан он,
И в нем легко был узнан Грибурдон.
Как гончая, несясь между кустами,
Почует вдруг привычными ноздрями
Знакомый запах, сквозь лесную сень,
Где скрылся убегающий олень,
И вот летит вперед на резвых лапах.
Не видя дичи, только чуя запах,
В погоне перепрыгивает рвы,
Назад не поворотит головы;
Так тот, кому патрон Франциск Ассизский,
Примчался на погонщике верхом
Пройденным Девственницею путем,
Упорно добиваясь цели низкой.
«О, сын Алисы, — так воскликнул он, —
Во имя сатанинских всех имен,
Во имя духа вашего папаши,
Во имя вашей набожной мамаши,
Спасите ту, по ком томлюсь, любя.
Я за обоих отдаю себя,
Когда на рыцаря и на Иоанну
Негодованье охватило вас,
На место непокорных сам я стану;
Кто я такой — вы слышали не раз.
Вот, на придачу, мул, весьма пристойный,
Примерный скот, меня носить достойный;
Он ваш, и я б охотно присягнул,
Что скажете вы: по монаху мул.
74
В ОЛЬТЕР
О Дюнуа я толковать не стану,
Что проку в нем мне? Подайте нам Иоанну;
За девушку, которой пленены,
Не пожалеем мы любой цены».
Иоанна слушала слова такие
И содрогалась: помыслы святые,
И девственность, и слава для нее
Дороже сделались, чем бытие.
Внимая благодати вышний голос,
В ней и любовь к бастарду не боролась.
Она в слезах молила небеса,
Да пронесут они опасность мимо,
И, закрывая грустные глаза,
Незрячая, желала быть незримой.
И Дюнуа был скорбью обуян.
«Как, — думал он, — расстриженный болван
Возьмет Иоанну, Францию погубит!
Судьба волшебников бесчестных любит,
Тогда как я, послушный до сих пор,
Горящий страстью потупляю взор!»
Услыша вежливое предложенье,
Улыбкой отвечал Гермафродит;
Готов его принять без возраженья,
Уже доволен он и не сердит.
«Вы с мулом, — он монаху говорит, —
Готовы оба будьте: я прощаю
Французов; я их вам предоставляю».
Владел монах Иакова жезлом13
,
И перстнем Соломона, и ключом;
Он также обладал волшебной тростью,
Придуманной египетским жрецом,
И помелом, принесшим с дикой злостью
Беззубую к царю Саулу гостью,
75
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Когда в Эндоре, заклиная тьму,
Она призвала мертвеца к нему.
Был Грибурдон не хуже по уму:
Круг начертав, он взял немного глины,
Помазал ею нос своей скотины
И произнес слова — источник сил,
Которым персов Зороастр учил14
.
Услыша сатанинское наречье, —
О, чудеса! О, власть нечеловечья! —
На две ноги тотчас поднялся мул,
Передними уздечку отстегнул,
Густая шерсть сменилась волосами,
И шапочка явилась над ушами.
Не так ли некогда великий царь15
,
За злобу сердца осужденный Богом
Быком щипать траву по всем дорогам,
Стал человеком наконец, как встарь?
Под синим куполом небесной сферы
Святой Денис, печален свыше меры,
Услышал Девственницы слабый стон;
К ней на подмогу устремился б он,
Когда бы сам он не был затруднен.
Денисовой поездкой оскорблен,
Один весьма почтенный небожитель,
Святой Георгий, Англии святитель16
,
Открыто возмущался, что Денис
Без позволения спустился вниз,
Стараясь, как непрошеный воитель.
И скоро, слово за слово, они,
Разгорячась, дошли до руготни.
В характере британского святого
Всегда есть след чего-то островного:
Пускай душа в раю поселена,
Родная всюду скажется страна;
Так выговор хранит провинциальный
Сановник важный и официальный.
В ОЛЬТЕР
Но мне пора, читатель, отдохнуть;
Мне предстоит еще немалый путь.
Когда-нибудь, но только не сегодня,
Я расскажу вам, с помощью господней,
К каким событьям это привело,
Что сталось с Девой, что произошло
На небе, на земле и в преисподней.
Конец песни четвертой
77
Ï ÅÑÍÜ ÏßÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Монах Грибурдон, пытавшийся обесчестить Иоанну,
по заслугам попадает в ад. Он рассказывает о своем
приключении чертям.
Друзья мои, пора, поверьте мне,
Остепениться и зажить вполне,
Как истые, прямые христиане!
Среди гуляк, рабов своих желаний,
Я молодости проводил года
В трактирах вечно, в церкви никогда.
Мы пьянствовали, ночевали с девкой
И провожали пастыря с издевкой.
И что же? Смерть, которой не уйти,
С косою острой стала на пути
Весельчаков, курносая, седая,
И лихорадка, вестница хромая,
Рассыльная Атропы, Стикса дочь,
Терзает их умы и день и ночь;
Сиделка иль нотариус свободно
Им сообщают: «Вы умрете, да;
Скажите же, где вам лежать угодно».
И позднее раскаянье тогда
Слетает с уст: печальная картина.
Ждут помощи блаженного Мартина,
Святой Митуш1 великих благостынь,
Поют псалмы, коверкают латынь,
Святой водою их кропят, но тщетно:
Лукавый притаился незаметно
78
В ОЛЬТЕР
У ног постели, когти распустил.
Летит душа, но он ее схватил
И увлекает в подземелья ада,
Где грешных ждет достойная награда.
Читатель мой! Однажды Сатана2,
Которому принадлежит страна
Большая, с населением немалым,
Блестящий пир давал своим вассалам.
Народ в те дни без счета прибывал,
И демоны гостей встречали славно:
Какой-то папа, жирный кардинал,
Король, что правил Севером недавно,
Три интенданта, двадцать черных ряс,
Четырнадцать каноников. Богатый
Улов, как видите, был в этот раз.
И черной сволочи король рогатый
В кругу своих придворных и друзей
Пил адский нектар с миною довольной
И песенке подтягивал застольной.
Вдруг страшный шум раздался у дверей:
«Эй, здравствуйте! Вы здесь! Вы к нам, почтенный!
Ба! Это Грибурдон, наш неизменный,
Наш верный друг! Входите же сюда,
Святой отец! Вниманье, господа!
Прекрасный Грибурдон, апостол ада,
Ученый муж! Таких-то нам и надо!
Сын черта, несравненный по уму!»
Его целуют, руку жмут ему
И быстро увлекают в подземелье,
Где слышно пира шумное веселье.
Встал Сатана и говорит: «Сынок,
Ядреной брани3 истинный цветок,
Так рано я тебя не ждал; жалею,
Что голову свою ты не берег.
Духовной Академией моею
79
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТАЯ
Ты сделал Францию в короткий срок;
В тебе я видел лучшую подмогу.
Но спорить нечего с судьбой! Садись
Со мною рядом, пей и веселись!»
В священном ужасе целует ногу
У господина своего монах,
Потом глядит с унынием в глазах
На пламенем объятое пространство,
Где обитают в огненных стенах
Смерть, вечные мученья, окаянство,
Где восседает зла нечистый дух,
Где дремлет прах классического мира,
Ум, красота, любовь, наука, лира, —
Все, что пленяет глаз и нежит слух.
Неисчислимый сонм сынов господних,
На радость черту сотворенных встарь!
Ведь здесь, читатель, в муках преисподних,
Горит тиран и рядом лучший царь.
Здесь Антонин и Марк Аврелий, оба
Катона, бичевавшие разврат,
Кротчайший Тит, всех угнетенных брат,
Траян, прославленный еще до гроба,
И Сципион, чья пламенная власть
Преодолела Карфаген и страсть.
Мы видим в этом пекле Цицерона,
Гомера и премудрого Платона.
За истину принявший смерть Сократ,
Солон и Аристид в смоле кипят.
Что доблести их, что благодеянья,
Раз умерли они без покаянья!
Но Грибурдон был крайне удивлен,
Когда в большом котле заметил он
Святых и королей, которых ране
Себе примером чтили христиане.
Одним из первых был король Хлодвиг4
.
80
В ОЛЬТЕР
Я вижу, мой читатель не постиг,
Как может статься, что король великий,
Который в рай открыл дорогу нам,
В аду кромешном оказался сам.
Я признаюсь, бесспорно, случай дикий.
Но объясняю это без труда:
Не может освященная вода
Очистить душу легким омовеньем,
Когда она погибла навсегда.
Хлодвиг же был ходячим преступленьем,
Всех кровожадней слыл он меж людьми;
Не мог очистить и святой Реми
Монарха Франции с душой вампира.
Меж этих гордых властелинов мира,
Блуждавших в сумраке глухих долин,
Был также знаменитый Константин.
«Как так? — воскликнул францисканец серый, —
Ужель настолько промысел суров,
Что основатель церкви, всех богов
Языческих преодолевший верой,
Последовал за нами в эту тьму?»
Но Константин ответствовал ему5:
«Да, я низвергнул идолов, без счета
Моей рукою капищ сожжено.
Я богу сил кадил куренья, но
О вере истинной моя забота
Была лишь лестницей. По ней взошел
Я на блестящий кесарский престол,
И видел в каждом алтаре ступень я.
Я чтил величье, мощь и наслажденья
И жертвы приносил им вновь и вновь.
Одни интриги, золото и кровь
Мне дали власть; она была непрочной;
Стремясь ее незыблемо вознесть,
Я приказал, чтоб был убит мой тесть.
Жестокий, слабосильный и порочный,
81
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТАЯ
В кровавые утехи погружен,
Отравлен страстью, ревностью сожжен,
Я предал смерти и жену, и сына.
Итак, не удивляйся, Грибурдон,
Что пред собою видишь Константина!»
Но тот дивиться каждый миг готов,
Встречая в сумраке ущелий диких
Повсюду казуистов, докторов,
Прелатов, проповедников великих,
Монахов всяческих монастырей,
Духовников различных королей,
Наставников красавиц горделивых,
В земном раю — увы! — таких счастливых!
Вдруг он заметил в рясе двух цветов
Монашка от себя довольно близко,
Так, одного из набожных скотов,
С густою гривой, круглою, как миска,
И, улыбаясь: «Эй, кто ты таков? —
Спросил наш францисканец у монашка. —
Наверное, изрядный озорник!»6
Но тень ответила, вздыхая тяжко:
«Увы, я преподобный Доминик»7
.
Услышав это, точно оглушенный,
Наш Грибурдон попятился назад.
Он стал креститься, крайне пораженный.
«Как, — он воскликнул, — вы попали в ад?
Святой апостол, Божий собеседник,
Евангелья бесстрашный проповедник,
Ученый муж, которым мир велик,
В вертепе черном, словно еретик!
Коль так — обманутую благодатью,
Жалею я свою земную братью.
Подумать только: за обедней им
Велят молиться этаким святым!»
82
В ОЛЬТЕР
Тогда испанец в рясе бело-черной
Унылым голосом сказал в ответ:
«Мне до людских ошибок дела нет.
Их болтовне я не внимаю вздорной.
Несчастные, мы изнываем тут,
А люди нам акафисты поют.
Иному церковь строится по смерти,
А здесь его поджаривают черти.
Другого же осудит целый свет,
А он в раю, где воздыханий нет.
Что до меня, то вечные мученья
Я по заслугам на себя навлек.
На альбигойцев я воздвиг гоненья,
А в мир был послан не для разрушенья,
И вот горю за то, что сам их жег».
О, если б я имел язык железный,
Я б говорил, покуда время есть,
И не успел бы — подвиг бесполезный —
Святых, в аду горящих, перечесть.
Когда сынка Ассизского Франциска
Вся эта публика довольно близко
С судьбою познакомила своей,
Они заговорили без затей.
«Милейший Грибурдон, скорей, не мучай,
Скажи, какой необычайный случай
Подстроил так, что в адские края
Безвременно сошла душа твоя?»—
«Извольте, господа, к чему ломаться;
Я расскажу престранный случай мой.
Вы будете, конечно, удивляться,
Но в истине ручаюсь головой.
Я лгал, но прежде, будучи живой!
Когда еще я не был в этом месте,
Для чести рясы и для вашей чести
Любовный подвиг был исполнен мной,
Какого не запомнит шар земной.
83
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТАЯ
Погонщик мой, соперник содостойный8,
Великий муж и доблестный осел,
Погонщик мой, усердный и спокойный,
Мечты Гермафродита превзошел.
И я для самки-чудища все знанья
Собрал и все способности напряг;
И сын Алисы, оценив старанья,
Иоанну дал нам, как доверья знак,
И Девственница, гордость королевства,
Спустя мгновенье потеряла б девство:
Погонщик мой обхватывал ей зад,
Я крепко заключил ее в объятья;
Гермафродит был чрезвычайно рад.
Но тут, не знаю, как и передать, я,
Разверзлась твердь, и вдруг из синевы
(Из царства, где я никогда не буду,
Не будете, друзья мои, и вы)
Спускается — как не дивиться чуду! —
Известное по пребольшим ушам
Животное, с которым Валаам
Беседовал, когда всходил на гору.
Ужаснейший осел явился взору!
Он был оседлан. У луки блестел
Палаш с изображением трех лилий.
Стремительнее ветра он летел
При помощи остроконечных крылий.
Иоанна тут воскликнула: «Хвала
Творцу: я вижу моего осла!»
Услыша эту речь, я содрогнулся.
Крылатый зверь, колени преклоня
И хвост задрав, пред Дюнуа согнулся,
Как будто говоря: «Сядь на меня!»
Садится Дюнуа, и тот взлетает,
Своими побрякушками звеня,
И Дюнуа внезапно на меня,
Мечом размахивая, нападает.
84
В ОЛЬТЕР
Мой господин, владыка адских сил,
Тебе война подобная знакома;
Так на тебя когда-то Михаил
Напал по манию владыки грома9,
Которого ты тяжко оскорбил.
Тогда, глубокого исполнен страха,
Я к волшебству прибегнул поскорей:
Я бросил облик рослого монаха,
Надменное лицо с дугой бровей,
И принял вид прелестный, безмятежный
Красавицы невинной, стройной, нежной.
Играла по плечам кудрей волна,
И грудь высокая была видна
Сквозь легкое прикрытье полотна.
Я перенял все женские повадки,
Все обаянье юной красоты,
Испуга и наивности черты,
Которые всегда милы и сладки.
Сияньем глаз и прелестью лица
Я мог очаровать и мудреца,
Смутил бы сердце, будь оно из стали;
Так дивно прелести мои блистали.
Мой паладин был очарован мной.
Я был у края гибели: герой
Занес палаш10
неумолимый свой
И руку опустил наполовину.
Минута — и мне не было б помину.
Но Дюнуа, взглянув, застыл на миг.
Кто видел в древности Медузы лик,
Тот превращался в равнодушный камень.
А рыцаря я так сумел привлечь,
Что он почувствовал, напротив, пламень,
Вздохнул и выпустил ужасный меч.
И, на него взглянув, я понял ясно,
Что он влюбился преданно и страстно.
Я победил, казалось. Кто б постиг
То, что случилось в следующий миг?
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТАЯ
Погонщик, плотные красы Иоанны
Сжимавший крепко, тяжело дыша,
Узрев, как я мила и хороша,
В меня влюбился, олух окаянный.
Увы, не знал я, что способен он
Быть утонченной прелестью пленен!
О, род людской, о, род непостоянный!
И вот, ко мне воспламенившись вдруг,
Дурак Иоанну выпустил из рук.
Как только та свободу ощутила,
Блестящий меч, забытый Дюнуа,
Увидев на земле, она схватила
И с грозною отвагой занесла;
И в миг, когда погонщик мой — о, горе! —
Спешил ко мне с желаньями во взоре,
Иоанна за косы меня взяла.
Ужасный взмах меча — я погибаю
И больше ничего с тех пор не знаю
Про Дюнуа, погонщика, осла,
Гермафродита, Девственницу злую.
Пусть все они погибнут на колу!
Пусть небо им пошлет судьбу худую,
Отправит всех в кипящую смолу!»
Так изливал монах свою досаду,
Вздыхая горько на потеху аду.
Конец песни пятой
86
Ï ÅÑÍÜ ØÅÑÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Приключение Агнесы и Монроза. Храм Молвы.
Трагическое приключение Доротеи.
Покинем грязное ущелье, ад,
Где Грибурдон и Люцифер горят,
Раскроем крылья в небесах пошире
И поглядим, что происходит в мире.
Увы, такой же ад и белый свет,
И здесь невинности покою нет.
Здесь добродетель топчут лицемеры;
Ум, вкус, искусство, славные дела
Умчались прочь, в заоблачные сферы;
Политика — труслива и подла —
Над всем главенствует, все заменяет;
Исподтишка святоша направляет
Оружье дураков на мудреца;
И Выгода, чьей власти нет конца,
В чью славу грохот войн несется гулкий,
Задумчиво у денежной шкатулки,
Сильнейшему слабейших продает.
О люди! Жалкий и виновный род!
К чему все это? Что за наважденье?
Несчастные, грешащие, увы,
Без удовольствия! Познайте вы,
Коль так, хоть прелести грехопаденья.
И если адский пламень — доля всех,
Пусть нас туда приводит сладкий грех.
87
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
Сорель Агнеса это понимала.
Одно поставить можно ей в упрек:
Любовь ее сверх меры донимала.
Но кто бы оправдать ее не мог?
К ней, верю, будет милостивым Бог.
В раю иной святой и не без пятен;
Но кающийся — господу приятен.
Спасала Девственница честь свою,
И Грибурдон, в кощунстве виноватый,
Сказал «прости» земному бытию.
В тот миг задумал наш осел крылатый,
Который рыцаря столь дивно спас,
Невероятнейшую из проказ:
Его с Иоанной разлучить. Какая
Была причина этому? Любовь,
Любовь, неодолимая, слепая,
Таинственно волнующая кровь.
Когда-нибудь узнаешь, друг читатель,
Отважный план священного осла.
Он был дитя Аркадии, мечтатель.
Итак, ему фантазия пришла
Лететь к Ломбардии, и не случайно;
Ему Денис внушил все это тайно,
Когда он Дюнуа на крыльях нес.
Но для чего? — предчувствую вопрос.
В душе бастарда и в душе ослиной
Денис огонь почувствовал единый,
Который рано или поздно мог
Разрушить план его, сорвать цветок,
И Францию унизить, и Иоанну.
Он верил, что разлука и года
Любовь в сердцах изгладят навсегда.
Я упрекать за то его не стану,
И вы, надеюсь, тоже, господа.
Святитель наш к тому же в этом деле
Преследовал еще другие цели.
88
В ОЛЬТЕР
Итак, осел, которому Денис
Доверил честь, и рыцарь, взмыв высоко
Над берегом Луары, унеслись
К верховьям Роны во мгновенье ока,
И Дюнуа глядел издалека
На Девственницу. Совершенно голой
Она шагала, вся в крови. Рука
Сжимала яростно булат тяжелый.
Напрасно силится Гермафродит
Остановить шаги ее святые,
Над ней напрасно реют духи злые,
Иоанна их с презрением разит.
Так улей иногда в тени ракит
Увидит юноша и с удивленьем
Любуется диковинным строеньем,
Но вдруг жужжащий рой со всех сторон
Отважно на зеваку нападает.
Крылатой армией облеплен, он
Беснуется, танцует, приседает,
Но быстро оправляется и вот —
Всю эту дрянь немилосердно бьет
И дерзких побеждает неизменно.
Так Девственница гордая надменно
Справлялась с легкой армией высот.
Погонщик же, дрожащий от испуга,
Боясь лишиться головы, взывал:
«О Девственница, о моя подруга,
Тебе я на конюшне помогал.
Яви же милосердье на примере
И сохрани мне жизнь, по крайней мере.
Какая ярость! О, не убивай!»
Иоанна отвечает: «Негодяй,
Я милую тебя: меч богоданный
Не хочется марать в крови поганой!
Но пошевеливайся! Видно, мне
89
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
Придется ехать на твоей спине.
Кудесничество — дело не девичье,
Но каково ни есть твое обличье,
Ты мне сейчас заменишь лошака.
Осел мой улетел за облака.
Беру тебя, чтоб не было заминки,
Нагнись же», — говорит она, и тот
Склоняет лысину, на четверинки
Становится, и вздохи издает,
И рысью Девственницу мчит вперед.
Взбешенный гений поклялся сурово
Французам пакостить по мере сил;
Он Англию с досады полюбил
И, справедливо рассердясь, дал слово
У шутников отбить к проделкам вкус.
Чтоб каждый легкомысленный француз
Достойное изведал наказанье,
Он строить приказал большое зданье,
Ловушку, лабиринт, где месть его
Поймала бы, потомкам в назиданье,
Героев Франции — до одного1
.
Но что произошло с Агнесой милой?
Вы помните испуг ее, когда
Она, полуживая от стыда,
Была готова уступить пред силой.
Мгновенно выпустив ее из рук,
Умчался Жан Шандос на бранный звук.
Из затрудненья выпутавшись вдруг,
Агнеса тут же начала божиться,
Еще недавним страхом смущена,
Что впредь такого с нею не случится.
И Карлу доброму клялась она,
Что будет одному ему верна,
Что с королем своим не разлучится,
Что не изменит и умрет скорей.
Увы, не следовало клясться ей!
90
В ОЛЬТЕР
В той сутолоке, грохоте, смятеньи,
Когда врасплох военный лагерь взят,
Когда и полководец, и солдат —
Один бежит, другой спешит в сраженье,
Когда сопровождающие стан
Мошенники спешат набить карман
И крики слышатся сквозь дым зловонный, —
Вдруг очутившись вовсе обнаженной,
В Шандосов гардероб она идет,
Рубашку, туфли и халат берет,
Не позабыв и колпака ночного.
Все впору ей: она одета снова!
На счастье, конь огромный вороной,
Шандоса ожидая у палатки,
Оседланный, с блестящею уздой,
Стоял, и, погруженный в отдых сладкий,
Спал конюх-пьяница, держа его,
Вокруг не замечая ничего.
Агнеса осторожнв, как овечка,
Но вот уже в ее руках уздечка;
Какое-то бревно ей помогло
Взобраться на высокое седло,
И, шпоры дав, она летит мгновенно,
Страшась и радуясь одновременно!
Толстяк Бонно брел пеший средь полей
И брюхо проклинал свое, а вместе
Агнесу, англичан, и королей,
И путешествие, и поле чести.
В то время паж, по имени Монроз2,
Которого с собой возил Шандос,
Спешил домой, исполнив порученье;
Увидев издали все приключенье,
Коня, летящего в лесной овраг,
Шандосов шлафор и ночной колпак,
Он все не мог понять, что за причина
В таком наряде мчит, как на рожон,
91
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
Его возлюбленного господина.
Испуган юноша и поражен,
Летит галопом, крик его отчаян:
«О господин! О дорогой хозяин!
Куда вы мчитесь? Кто кого сразил?
Сдержите же неистовый свой пыл,
Постойте! Я умру в разлуке с вами».
Так сыпал он тревожными словами,
И только ветер крики разносил.
Пажом преследуемая Агнеса,
Рискуя жизнью, мчится в чащу леса.
Она летит как ветер, но туда ж,
Еще стремительней, несется паж.
Конь спотыкается, и в чаще темной
Красавица растерянная томный,
Упав на землю, испускает крик.
И тотчас же Монроз ее настиг.
Над чувствами мгновенно власть утратя,
Глядел Монроз, не смея и вздохнуть,
На белоснежную, как жемчуг, грудь,
Рубашкою прикрытую чуть-чуть,
На прелести, блиставшие без платья.
Ты удивлен был, милый Адонис3
,
Когда любовница, чьей красотою
Владели Марс суровый и Анхиз,
В лесной глуши явилась пред тобою.
Был на Венере не такой наряд,
На кудрях не колпак, ручаюсь смело,
И с лошади божественное тело,
Лишаясь сил, на землю не летело,
Не расцарапан был лилейный зад:
Но выбрал бы наш Адонис прелестный
Венеру иль Агнесу — неизвестно.
Была взволнована душа пажа
Боязнью, состраданьем и любовью.
92
В ОЛЬТЕР
Он руку ей поцеловал, дрожа.
«Увы, — сказал он, — вашему здоровью
Не повредило ль это?» И она,
Подъемля взор, в котором скорбь видна,
Ответствует, томна и смущена:
«Преследователь мой, во имя неба,
Когда хоть капля милосердья есть
В твоей душе — любви моей не требуй.
О, пощади! О, сохрани мне честь!
Будь избавителем моим, опорой».
И, большего не в силах произнесть,
Она, заплакав, опустила взоры,
Смущенным сердцем небеса моля
Взять под защиту счастье короля.
Монроз безмолвно постоял немного,
Потом сказал ей с нежной теплотой:
«Чудеснейшее из созданий Бога,
Прелестней вас не видел мир земной!
Я — ваш вполне, располагайте мной,
Вся жизнь моя, отвага, кровь, именье
У ваших ног. Имейте снисхожденье
Принять все это. Я служить вам рад,
Не ожидая никаких наград.
Быть вам слугою — сердцу упоенье!»
И склянку с кармелитскою водой
Он проливает робкою рукой
На прелести оттенка роз и лилий,
Что скачка и паденье повредили.
Красавица румянцем залилась,
Но приняла услуги без опаски.
Быть верной королю она клялась,
Монрозу в то же время строя глазки.
Когда же из бутылки пролилась
До капли влага, несшая целенье,
Сказал Монроз: «О дивная краса,
Отправимтесь в соседнее селенье;
Нам не грозит дорогой нападенье,
93
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
И мы там будем через полчаса.
Есть деньги у меня. Для вас из платья
Наверно что-нибудь могу достать я,
Чтоб не стыдилась наготы своей
Красавица, достойная царей».
Агнеса соглашается с советом.
Монроз был так почтителен при этом
И так красив, так чуток ко всему,
Что трудно было возразить ему.
Повествованья прерывая нити,
Мне возразят, пожалуй: «Но, простите,
Возможно ли, чтоб ветреный юнец
Был так высоконравствен, наконец
Не сделал даже вольного движенья?»
Оставьте, сударь, ваши возраженья.
Мой паж влюбился. Дерзостна рука
У сладострастья, а любовь робка.
Итак, они пошли дорогой вместе,
Беседуя о доблести и чести,
О пользе верности, вреде измен,
О старых книгах, полных нежных сцен.
Паж, приближаясь, целовал порою
Агнесе руки, замедляя шаг,
Но так почтительно и нежно так,
Как будто бы он шел с родной сестрою;
И все. Желаний целый мир носил
Он в сердце, но подачек не просил!
Вот наконец они достигли цели.
Усталую Агнесу паж ведет
В укромный дом. На пуховой постели
Меж двух простынь она покой найдет.
Монроз бежит и, запыхавшись, всюду
Одежду, гребешки, еду, посуду
Без устали разыскивает он,
94
В ОЛЬТЕР
Красавицею нежною пленен.
О милый мальчик, сам Амур — свидетель,
Что, охраняя честь любви своей,
Ты проявил такую добродетель,
Какую редко сыщешь меж людей.
Но в этом доме — отрицать не стану —
Жил духовник Шандоса, а смелей
В делах любви носящие сутану.
Наш негодяй, проведавший уже
О путешественнице и паже
И зная, что находится так близко
Заветное сокровище любви,
Не видя в этом приключеньи риска,
С горящим взором, с пламенем в крови,
С душой, исполненной отваги низкой,
Ругаясь гнусно, похотлив, как зверь,
Вбежал в покой и запирает дверь.
Но поглядим, читатель мой, теперь,
Куда умчался наш осел летучий;
Прекрасный Дюнуа, где ныне он?
Альпийских гор величественный склон
Вершинами пронизывает тучи,
И вот утес, для римлян роковой,
Где Ганнибал прошел стопой железной4
.
У ног его провал, над головой
Холодный свод, то солнечный, то звездный.
Там есть дворец из драгоценных плит,
Без крыши и дверей, всегда открыт;
Внутри же зеркала без искаженья
Любого отражают, кто войдет:
Старик, дитя, красавица, урод
Вернейшее находят отраженье.
И множество дорог туда ведет,
В страну, где мы себя увидим ясно,
95
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
Но путешествие весьма опасно
Среди непроходимых пропастей:
Подчас дойти иному удается,
Не замечая гибельных путей,
Но все-таки, пока один взберется,
Другие сто не соберут костей.
Там есть хозяйка, пожилая дама,
Болтушка, по прозванию Молва;
Она горда, капризна и упряма,
Но каждый признает ее права.
Пускай мудрец налево и направо
Твердит, что просто побрякушка слава,
Что в ней он не находит ничего, —
Он глуп иль врет: не слушайте его.
Итак, Молва на этих склонах горных
Живет в кругу блистательных придворных.
Ученый, принц, священник и солдат,
Отведавшие сладостной отравы,
Вокруг нее толпятся и твердят:
«Молва, могучая богиня славы,
Мы так вас любим! Хоть единый раз
Промолвите словечко и про нас!»
Для этих обожателей нескромных
Молва имеет две трубы огромных:
В ее устах находится одна —
О славных подвигах гласит она.
Другая — в заднице, — прошу прощенья, —
Назначенная для оповещенья
О тысяче вновь изданных томов,
О пачкотне продажных болтунов,
О насекомых нашего Парнаса,
Блистающих в теченье получаса,
Чтобы мгновенно превратиться в прах,
О ворохах ненужных привилегий,
96
В ОЛЬТЕР
Которые гниют в глуши коллегий,
О ложных авторах, о дураках,
О гнусных и тупых клеветниках,
О Саватье, орудии подлога,
Который рад оклеветать и Бога,
О лицемерной шайке пустомель,
Зовущихся Гийон, Фрерон, Бомель.
Торгующие смрадом и позором,
Они гурьбой преследуют Молву,
Заглядывая в очи божеству
Подобострастным и тщеславным взором.
Но та их гонит плеткою назад,
Не дав и заглянуть ей даже в зад5.
Перенесенным в этот замок-диво
Себя узрел ты, славный Дюнуа.
О подвигах твоих — и справедливо —
Провозгласила первая труба.
И сердце застучало горделиво,
Когда в те зеркала ты поглядел,
Увидев отраженье смелых дел,
Картины добродетелей и славы;
И не одни геройские забавы
Там отражались — гордость юных дней,
А многое, что совершить трудней.
Обманутые, нищие, сироты,
Все обездоленные, чьи заботы
Ты приносил к престолу короля,
Шептали «Ave», за тебя моля.
Пока наш рыцарь, доблестями гордый,
Свою историю обозревал,
Его осел с величественной мордой
Гляделся тоже в глубину зеркал.
Но вот раскаты трубного напева
Рокочут о другом, и весть слышна:
«Сейчас в Милане Доротея-дева
По приговору будет сожжена.
97
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
Ужасный день! Пролей слезу, влюбленный,
О красоте ее испепеленной!»
Воскликнул рыцарь: «В чем она грешна?
Какую ставят ей в вину измену?
Добро б дурнушкою была она,
Но красоту — приравнивать к полену!
Ей-богу, если это не обман,
Должно быть, помешался весь Милан».
Пока он говорил, труба запела:
«О Доротея, бедная сестра,
Твое прекрасное погибнет тело,
Когда герой, в котором сердце смело,
Тебя не снимет с грозного костра».
Услышав это, Дюнуа, во гневе,
Решил лететь на помощь юной деве;
Вы знаете, как только находил
Герой наш случай выказать отвагу,
Не рассуждая, он вперед спешил
И обнажал за угнетенных шпагу.
Он на осла спешит скорее сесть:
«Лети в Милан, куда зовет нас честь».
Осел, раскинув крылья, в небе реет;
За ним и херувим6 едва ль поспеет.
Вот виден город, где суровый суд
Уже творит приготовленья к казни.
Для страшного костра дрова несут.
Полны жестокосердья и боязни,
Стрелки, любители чужой беды,
Теснят толпу и строятся в ряды.
На площади все окна растворились.
Собралась знать. Иные прослезились.
С довольным видом, свитой окружен,
Архиепископ вышел на балкон.
Вот Доротею, бледную, без силы,
В одной рубашке, тащат альгвасилы7.
Отчаянье, смятенье и позор
Ей затуманили прекрасный взор,
98
В ОЛЬТЕР
И заливается она слезами,
Ужасный столб увидев пред глазами.
Ее веревкой прикрутивши тут,
Тюремщики уже солому жгут.
И восклицает дева молодая:.
«О мой любимый, даже в этот час
В моей душе твой образ не погас!..»
Но умолкает, горестно рыдая,
Возлюбленное имя повторяя,
И падает, безмолвная, без сил.
Смертельный цвет ланиты ей покрыл,
Но все же вид ее прекрасен был.
Клеврет8 архиепископа бесчестный,
Скот, называвшийся Сакрогоргон,
Толпою зрителей проходит тесной,
Мечом и наглостью вооружен,
И говорит направо и налево:
«Клянусь, что еретичка эта дева.
Пусть скажет кто-нибудь, что я не прав.
Будь он простолюдин иль знатный граф,
Но моего отведает он гнева,
И я с большой охотой смельчаку
Мечом вот этим проломлю башку».
Так говоря, идет он горделиво,
Топорщась, губы поджимая криво,
И палашом9 отточенным грозит.
И все дрожат, никто не возразит.
Желающего нет подставить шею
Под саблю, защищая Доротею.
Сакрогоргон, ужасный, как палач,
Всех запугал. Был слышен только плач.
И своего подбадривал клеврета
Прелат надменный, наблюдая это.
Над площадью витавший Дюнуа
Не мог стерпеть такого хвастовства.
А Доротея так была прекрасна
В слезах, дрожащая в тенетах зла,
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТАЯ
Такою трогательною была,
Что понял он, что жгут ее напрасно.
Он спрыгнул наземь, гнева не тая,
И громким голосом сказал: «Вот, я
Пришел поведать храбростью своею,
Что ложно обвинили Доротею.
А ты — не что иное, как хвастун,
Сообщник низости и гнусный лгун.
Но я хочу у Доротеи ране
Узнать подробно, в чем ее позор,
Как, оболгав, возводят на костер
Подобную красавицу в Милане».
Он кончил. Удивившийся народ
Крик радостной надежды издает,
Сакрогоргон, от страха умирая,
Пытается держаться храбрецом.
Прелат надменный, злобы не скрывая,
Стоит с перекосившимся лицом.
А Дюнуа стал слушать Доротею,
Почтительно склоняясь перед нею.
Красавица, не поднимая глаз,
Вздохнув, печальный повела рассказ.
Осел, расположившись на соборе,
Внимательно вникал в девичье горе;
И радовался набожный Милан,
Что знак Господней благодати дан.
Конец песни шестой
100
Ï ÅÑÍÜ ÑÅÄÜÌÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как Дюнуа спас Доротею, приговоренную к смерти
Инквизицией.
Когда однажды на рассвете дней
Я брошен был подругою моей,
Так был я опечален, что, признаться,
Решил навек от страсти отказаться.
Но даже в голову мне не пришло
Обиду нанести иль сделать зло,
Доставить подарившей мне мученье,
Неудовольствие иль огорченье,
Стеснять желанья не по мне, друзья.
Раз я зову к неверным снисхожденье,
То, ясно, к женщинам жестоким я
Тем большее питаю уваженье.
Нельзя терзать преследованьем ту,
Чье сердце осаждали вы напрасно.
И если молодую красоту
Желанье ваше покорить не властно,
Нежнейших уз ищите у другой;
Не может сердце быть всегда несчастно:
Иль пейте, это тоже путь благой.
Когда б такую мысль внушил создатель
Влюбленному прелату одному
И красоты столь редкой угнетатель
Последовал совету моему!
101
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕДЬМАЯ
Уж Дюнуа, величественный в гневе,
Внушил надежду осужденной деве.
Но прежде надо знать, за что она
Была к сожженью приговорена.
«О сын небес, — потупившись прелестно,
Она сказала, — раз своим мечом
Меня вы защитили, вам известно,
Что обвинить меня нельзя ни в чем!» —
«Не ангел я, — ответил рыцарь, — верьте;
Я очень рад, что случай мне помог
Избавить вас от столь жестокой смерти,
Но ваше сердце видит только Бог.
Оно, я верю, голубю подобно,
Но расскажите обо всем подробно».
И отвечает на его вопрос
Красавица, не сдерживая слез:
«Любовь — причина всей моей печали.
Сеньора Ла Тримуйль вы не встречали?»
«Он лучший друг мой, — Дюнуа в ответ, —
Души смелей и благородней нет.
У короля нет воина вернее,
У англичан соперника страшнее.
Его любить для всех красавиц честь!»
«Да, — дева молвит, — это он и есть!
Лишь год, как он уехал из Милана.
О господин! Он был в меня влюблен.
В моей груди горит разлуки рана,
Но верю я, что вновь вернется он.
Он клятву дал, когда пришел проститься.
Я так его люблю! Он возвратится!»
«Не сомневайтесь, — Дюнуа сказал. —
Кто красоты подобной не оценит?
Он слову никогда не изменял,
И если поклялся, то не изменит».
102
В ОЛЬТЕР
Она ответила: «Я верю вам.
О, день счастливый нашей первой встречи!
Как были сладостны моим ушам
Его благовоспитанные речи,
Иных бесед чудесные предтечи!
Его я полюбила без ума,
Еще не зная этого сама.
Ах! У архиепископа в столовой
Произошло все это! Сладкий сон!
Он, рыцарь знаменитый и суровый,
Сказал, что без ума в меня влюблен.
Почувствовав блаженное томленье,
Я разом потеряла слух и зренье,
Не зная, что за муки сердце ждут!
От счастья я простилась с аппетитом!
Наутро он пришел ко мне с визитом,
Но пробыл только несколько минут,
Ушел — и, полная любовным бредом,
Моя душа за ним помчалась следом.
На следующий день пришел он вновь
И вел беседу про свою любовь.
Зато на следующий день в награду
Похитил он два поцелуя кряду.
На следующий день наедине
Он обещал, что женится на мне.
На следующий день просил так тонко,
На следующий сделал мне ребенка.
Но что я говорю! Увы! Увы!
Я вам открыла весь мой стыд и горе,
А я еще не ведаю, кто вы,
Который слышит о моем позоре!»
Герой ответил скромно: «Дюнуа».
Он не хвалил себя самодовольно,
Но было имени его довольно.
Вскричала дева: «Господу хвала!
О, неужели воля провиденья
103
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕДЬМАЯ
Меня рукою Дюнуа спасла!
Сколь ваше явственно происхожденье,
Бастард прекрасный, победитель зла!
Любовь меня мученью обрекла, —
Дитя Любви несет мне исцеленье.
Надежда вновь овладевает мной!
Так слушайте же дальше, о герой!
С возлюбленным я прожила недолго.
Его к оружью призвала война,
И он отправился на голос долга.
О, Англия, будь проклята она!
Я слезы лить была принуждена.
Вы понимаете, сеньор достойный,
Перенести все это каково?
Ах, я изнемогала без него,
Чудовищные проклиная войны.
Меня лишил всего ужасный рок,
Но я не жаловалась, видит Бог.
Он подарил, со мною расставаясь,
Сплетенный из волос его браслет.
Я приняла, слезами обливаясь,
Из рук любимого его портрет.
Оставил он еще письмо большое,
Где нежность, в каждом завитке дыша,
Свидетельствует, что с его душою
Навеки скована моя душа.
Он говорит там: «Одержав победу,
Без промедленья я в Милан приеду
И, послужив, как должно, королю,
Женюсь на той, которую люблю!»
Но до сих пор он бьется в Орлеане,
Своими доблестями увлечен,
За честь отечества. Моих страданий,
Моей судьбы, увы, не знает он.
Когда б он видел, как меня карает
Любовь! Нет, хорошо, что он не знает.
104
В ОЛЬТЕР
Итак, уехал он на долгий срок,
А я уединилась в уголок,
Который был от города далек.
Вдали от света, посреди просторов,
Переносила я разлуки гнет,
Томленье сердца, тяготу забот
И прятала от любопытных взоров
И слезы горькие, и свой живот.
Но я, увы, племянница родная
Архиепископа. О, доля злая!»
Тут слезы начали сильнее течь
Из глаз ее, и, горестно рыдая,
Так Доротея продолжала речь:
«В уединеньи рощ, под солнцем юга,
Я плод своей любви произвела
И, утешаясь им, ждала я друга.
Как вдруг архиепископу пришла
Фантазия узнать, как поживает
Его племянница в глуши полей.
Дворец он для деревни оставляет
И... там пленился красотой моей.
О красота, подарок злобных фей,
Зачем пронзила ты, к моей досаде,
Опаснейшей стрелою сердце дяди!
Он объяснился. Я пыталась тут
О долге говорить, о чести, сане,
О незаконности его желаний
И святости родства. Напрасный труд!
Он, оскорбляя церковь и природу,
Мне не давал решительно проходу
И возражений слушать не желал.
Ах, заблуждаясь, он предполагал,
Что, сохранив сердечную свободу,
Я никого на свете не люблю,
Он был уверен, что я уступлю
Его мольбам, его заботам скучным,
Желаниям упорным и докучным.
105
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕДЬМАЯ
Но ах! когда однажды в сотый раз
Я пробегала дорогие строки
И лились слезы у меня из глаз,
Меня настиг мой опекун жестокий.
Враждебною рукою он схватил
Листок, что мне дороже жизни был,
И, прочитав его, увидел ясно,
Что я люблю, что я любима страстно.
Тогда, отравлен ревностью и зол,
Он сам себя в упрямстве превзошел.
Он окружил меня продажной дворней;
Ему сказали про мое дитя.
Другой отстал бы. Но, напротив, мстя,
Архиепископ стал еще упорней
И, превосходством пользуясь своим,
Сказал: «Уж не со мною ли одним
Вы щепетильны? Ласки вертопраха,
Обманщика вам не внушали страха,
Вы до сих пор тоскуете по ним.
Так перестаньте же сопротивляться,
Примите незаслуженную честь.
Я вас люблю! Вы мне должны отдаться
Сейчас же, или вас постигнет месть».
Я, вся в слезах, ему упала в ноги,
Напоминая о родстве и Боге,
Но в этом виде, к горю моему,
Еще сильней понравилась ему.
Он повалил меня, срывая платье.
Принуждена была на помощь звать я.
Тогда, любовь на ненависть сменя, —
О, тяжелее нету оскорбленья! —
Он бьет рукою по лицу меня.
Вбегают люди. Дядя без смущенья
Свои удваивает преступленья.
Он молвит: «Христиане, вот моя
Племянница, отныне дщерь злодейства;
Ее от церкви отлучаю я
106
В ОЛЬТЕР
И с нею плод ее прелюбодейства.
Да покарает Господа рука
Отродье подлого еретика!
Их проклинаю я, служитель Бога.
Пусть Инквизиция их судит строго».
То не были слова пустых угроз.
Едва успев в Милане очутиться,
Он тотчас Инквизиции донес.
И вот мой дом — унылая темница,
Где пленнице, безмолвной от стыда,’
Хлеб служит ею пищей, питьем — вода;
Подземная тюрьма черна, уныла,
Обитель смерти, для живых могила!
Через четыре дня на белый свет
Меня выводят, но — о, доля злая! —
Затем лишь, чтоб на плахе, в двадцать лет,
Сожженная безвинно, умерла я.
Вот ложе смерти для моей тоски!
Здесь, здесь, без вашей мстительной руки
И жизнь, и честь мою бы схоронили!
Я знаю, что нашлись бы смельчаки,
Которые меня бы защитили;
Но смелость их поработил прелат, —
Все перед церковью они дрожат.
Увы, что сделать итальянец в силе:
Его пугает вид епитрахили1
.
Француз же не боится ничего,
Он нападет на папу самого».
Герой, задетый за живое девой,
Исполнен жалости глубокой к ней,
К архиепископу исполнен гнева,
Решил дать волю доблести своей,
В победе скорой убежденный твердо,
Как вдруг заметил, что, подкравшись гордо,
Не спереди, а сзади, сто солдат
107
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕДЬМАЯ
Отважно в тыл ему напасть хотят.
Какой-то черный чин с душой чернильной
Гнусавил, словно пел псалом умильный:
«Во имя церкви объявляем мы,
Да радуются верные умы
Во славу Бога: по распоряженью
Его преосвященства, решено
С ослом его проклятым заодно
Богоотступника предать сожженью.
Как еретик и чернокнижник, он
Да будет вместе с грешницей сожжен».
Бузирис2 хитрый в образе прелата,
Страшась, что приближается расплата,
Ты свой прием обычный применил:
В согласьи с Инквизицией ты был,
И ждал вердикт готовый супостата,
Который вздумал бы сорвать покров
С твоих неописуемых грехов.
Немедля отвратительная свора,
Святейшей Инквизиции опора,
Идет на Дюнуа, построясь в ряд,
Шаг делая вперед, а два назад.
Горланят, топчутся, творят молитву.
Сакрогоргон, дрожа, ведет их в битву.
Он щелкает зубами и орет:
«Смелей! Хватайте колдуна! Вперед!»
За ними вслед, блистая стихарями,
Плетутся дьяконы с пономарями:
Один с кропилом3, и с крестом другой,
Они своей соленою водой
Кропят смиренно верующих братью,
Отца лукавства предают проклятью;
И, все еще взволнованный, прелат
Им шлет благословение стократ.
108
В ОЛЬТЕР
Чтоб доказать, что он не сын геенны,
Великий Дюнуа спешит извлечь
Могучею рукой громадный меч,
Другою четки, инструмент священный,
Являемый порукой несомненной,
Что он ничем не связан с духом зла.
«Ко мне!» — зовет он своего осла.
Тот подлетает, и герой, проворно
Вскочив на зверя, сыплет, точно зерна,
В толпу врагов удары без числа.
Здесь изувечен стернум4 или шея,
Тот, поражен в атлант5, упал, немея;
Кто челюсть потерял, кто глаз, кто нос,
Кто еле-еле голову унес
И удирает, бормоча молитвы,
Кто удаляется навек во тьму.
И, вторя господину своему,
Осел в сумятице кровавой битвы
Не успевает бить, лягать, кусать
Мошенников испуганную рать.
Сакрогоргон утратил облик бравый
И пятится, бледнея, как мертвец,
Но вот настигнут он, и меч кровавый,
Войдя в лобок6, выходит сквозь крестец7,
Он падает, и весь народ, сияя,
Кричит: «Виват! Издох Сакрогоргон!»
Еще в предсмертных корчах бился он
И сердце трепетало, замирая,
Когда герой сказал ему: «Подлец,
Тебя ждет ад; признайся наконец,
Что твой архиепископ — плут, негодник,
Предатель в митре, низкий греховодник,
Что Доротея, чести образец,
Любовницей и католичкой верной
Всегда была, а сам ты — олух скверный!»
«Да, храбрый рыцарь! — отвечает он. —
109
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕДЬМАЯ
Да, олух я, вы совершенно правы.
В том доказательство ваш меч кровавый».
Сказавши это, испускает стон
И умирает злой Сакрогоргон.
В тот самый миг, когда, покинув тело,
Душа злодея к дьяволу летела,
На городскую площадь въехал смело
Оруженосец с шлемом золотым8.
В ливреях ярко-желтых перед ним
Шли два гонца. И стало всем понятно,
Что близится какой-то рыцарь знатный.
Обрадована и изумлена
Была, увидев это, Доротея.
«Ах, боже мой! — воскликнула она. —
Ужели радость свыше мне дана?
Ужели он? Ужели не во сне я?»
В Милане любопытны стар и млад;
Все устремили на прибывших взгляд.
Читатель дорогой, мы с вами тоже
На этот ветреный народ похожи:
Миланским происшествием умы
Уж слишком долго занимали мы!
Но разве в этом замысел романа?
Подумаем о стенах Орлеана,
О добром Карле, о тебе, Иоанна,
Которая, прославив слабый пол,
За Францию отмщаешь и престол,
Которая, без лат и без одежды,
Кентавром скачешь, в поле пыль клубя,
И возлагаешь большие надежды
На всемогущего, чем на себя;
И о тебе, святой Денис, предстатель
За Галлию, который в этот миг
Георгию плетешь клубок интриг.
В ОЛЬТЕР
Но главное — не позабудь, читатель,
Сорель Агнесу. Чары красоты
Приятны смертным. Это всем известно.
И, будь хоть черный меланхолик ты,
Тебе судьба Агнесы интересна.
И то сказать, без лести небесам:
Ведь если сожигают Доротею
И с горней высоты создатель сам
Ее спасает, сжалившись над нею,
То это — случай, близкий к чудесам.
Но если та, чье сердце — ваша плаха,
По ком вы слезы точите ручьем,
Увлечена молоденьким пажом
Или в объятьях грузного монаха, —
Такими случаями полон свет:
Чудесного, пожалуй, в них и нет.
Скажу, что приключенья в этом роде
Понятней человеческой природе:
Я человек, и в том я вижу честь,
Что мне не чужды немощи людские;
Я сам ласкал красавиц в дни былые,
И у меня, как прежде, сердце есть.
Конец песни седьмой
111
Ï ÅÑÍÜ ÂÎÑÜÌÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как прелестный Ла Тримуйль встретил англичанина
у храма Лоретской Богоматери и что затем случилось
с его Доротеей.
Как наш рассказ возвышен и приятен,
Как ум и сердце образует он,
Как в нем отражены без всяких пятен
И доблесть, храбрых рыцарей закон,
И право королей, и верность жен!
Имеет сходство он с богатым садом,
Который доставляет радость взглядам.
В нем целомудрие всего видней,
Цветок, затмивший все цветы собою,
Как лилия, в невинности своей
Блистающая чистой головою.
О девы, юноши, прошу я вас,
Прочтите сей божественный рассказ.
Принадлежит он мудрому Тритему1;
Ученый пикардиец и аббат
Иоанну и Агнесу взял, как тему.
Какяегоценю,икакярад,
Что отдавал открыто предпочтенье
Тебе, полезное, простое чтенье,
Пред хламом современных повестей,
Которые живут так мало дней,
112
В ОЛЬТЕР
Пустых воображений плод туманный,
Правдивая история Иоанны
Переживет и зависть, и года.
Так торжествует истина всегда.
Однако об Иоанне д’Арк тебе я,
Читатель мой, не расскажу сейчас,
Затем что нынче занимают нас
Лишь Дюнуа, Тримуйль и Доротея,
На то причины веские имея.
Мы с полным основаньем знать хотим,
Что с ними сталось, как живется им.
Вы помните, как, защищая славу
Французского монарха, весь в поту,
Тримуйль отважный, гордость Пуату,
Близ Орлеанских стен попал в канаву.
Оруженосцами был наш герой
Из грязной ямы поднят еле-еле,
Помятый, с поврежденною рукой,
С кровоподтеками на нежном теле.
Его хотели в город отнести,
Но тут явилась новая забота:
Закрыты были в Орлеан пути
Усилиями дерзкого Тальбота.
Тогда решили, в страхе пред врагом,
Тримуйля кружным отнести путем
В Тур, город твердый в вере и законе,
Покорный христианнейшей короне.
Здесь из Венеции заезжий плут
Ему довольно ловко руку вправил,
Кость лучевую к плечевой2 приставил.
Оруженосцы же понять дают,
Что к королю вернуться он не может,
Что враг везде теснит нас и тревожит.
«Что ж, если так, — наш рыцарь молвил тут, —
Раз мне не суждено решать победу,
Я хоть к любовнице своей поеду».
113
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЬМАЯ
Итак, превратностям теряя счет,
В Ломбардию свершает он поход.
Там перед городскими воротами
Был окружен и сдавлен наш герой
Бесчисленной и глупою толпой,
В Милан спешащей, хлопая глазами,
Стуча подкованными башмаками.
Купцы, крестьяне, дети, всякий сброд,
Бенедиктинцы, горожане; в ход
Пускают кулаки, всем душно, тесно,
Бегут, кричат: «Скорей, пустите нас!
Такие зрелища не каждый час!»
Тут паладину сделалось известно,
Какого празднества так жадно ждет
Ломбардский добрый и простой народ.
«О Доротея! Страшное известье!» —
Кричит он и, пришпорив вдруг коня,
Всех опрокидывая и тесня,
Несется через людное предместье,
Вдоль узких улиц к площади, туда,
Где бьется благородный Дюнуа,
Где растерявшаяся Доротея
Глядит, поверить истине не смея.
Не мог бы и Тритем картины той
Нам передать, со всем своим искусством,
Дать имена разнообразным чувствам,
Возникшим в сердце девы молодой,
Возлюбленного встретившей, как в сказке.
Какие кисти, ах, какие краски
Живописать могли бы этот вид,
Где все смешалось: боль былых обид,
И исчезающая безнадежность,
И радость, и смущение, и стыд
И где растет, все поглощая, нежность?
Освобожденная от козней зла,
114
В ОЛЬТЕР
Она лишь слезы сладкие лила
В его руках, а рыцарь благородный
От счастья целовал поочередно
То Дюнуа, то деву, то осла.
Прекрасный пол, по окнам и балконам,
Рукоплескал, сочувствуя влюбленным;
Монахи убегали прочь. Вдали
Костра полуразрушенного балки
Имели вид необычайно жалкий.
С его развалин медленно сошли
Красавица и Дюнуа. Он видом
Соперничать бы мог с самим Алкидом,
Который, победив в стране могил
Тройного пса, тройную Эвмениду,
Алкесту мужу гордо возвратил,
Ревнуя, но не подавая виду.
Была домой в носилках снесена
Красавица. За ней скакали следом
Два рыцаря, привыкшие к победам.
Наутро благородный Дюнуа,
Прекрасную чету застав в кровати,
Сказал: «Мне кажется, здесь лишний я!
Не буду нарушать часы объятий.
Пора мне бросить этот край; меня
Зовут мой повелитель и Иоанна;
Я к ним вернусь. Я знаю, постоянно
Тоскует Дева о своем осле.
Денис, заботливый к родной земле,
Явился предо мной сегодня ночью.
Поверьте мне, его я зрел воочью.
Божественного зверя он мне дал,
Чтоб дам и королей я защищал:
Теперь он требует меня обратно.
Я Доротее послужил. И мной
115
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЬМАЯ
Располагает ныне Карл Седьмой.
Вкушайте же плоды любви приятной.
В моей руке нуждается престол.
Не терпит время, ждет меня осел».
«Я на коне последую за вами», —
Любезный Ла Тримуйль сказал в ответ.
И Доротея говорит: «Мой свет,
Я тоже еду — знаете вы сами,
Уж я давно хочу утешить взор,
Увидеть пышный королевский двор,
Агнесу, отличенную владыкой,
Иоанну, славную душой великой.
Вы — мой спаситель, вы — любовь моя,
За вами я последую хоть в битву.
Но на костре, когда читала я
Марии-Деве тайную молитву,
Я ей дала торжественный обет
Паломницей отправиться в Лорет,
Коль уцелею случаем чудесным.
Святая Дева, услыхав меня,
Вас ниспослала на осле небесном,
И спасена была я из огня.
Я вновь живу: обет свершить должна я,
А то меня накажет пресвятая».
«Мне по сердцу такая речь, — в ответ
Ей молвил добрый Ла Тримуйль. — Обет,
По-моему, свершить необходимо.
Позвольте вас сопровождать. Лорет
Давно уж ждет меня, как пилигрима.
Летите, благородный Дюнуа,
Полями звездными к стенам Блуа.
Нагоним мы чрез месяц вас, не боле.
А вы, сударыня, Господней воле
Покорная, направьте путь в Лорет.
Достойный вас даю и я обет:
Я докажу везде, во всяком месте,
116
В ОЛЬТЕР
Кому угодно, шпагой и копьем,
Что вы пример являете во всем
Любой замужней и любой невесте,
Как высший образ красоты и чести».
Она зарделась. Между тем осел
Ногою топнул, крыльями повел
И, быстро исчезая с небосклона,
Мчит Дюнуа туда, где плещет Рона.
Пуатевинца же зовет Анкона3;
Идет он с дамой, с посохом в руках
И в страннической шляпе. Божий страх
Их речи наполняет, взоры кротки,
Висят на их широких поясах
Жемчужные и золотые четки.
Перебирал их часто паладин,
Читая тихо «Ave». Доротея
Молилась тоже, глаз поднять не смея,
И «я люблю вас» был припев один
Молитв, несущихся среди равнин.
Они проходят Парму и Модену,
Идут в Урбино, видят и Чезену,
Открыт им всюду ряд прекрасных зал,
Их чествует то князь, то кардинал.
Наш паладин, день ото дня вернее,
Свершая благородный свой обет,
Доказывал, что в целом мире нет
Прекрасней женщины, чем Доротея,
И, прекословить рыцарю не смея,
Никто не спорил: вежливость всегда
Поддерживали эти господа.
Но наконец на берегах Музоны,
Близ Реканати, в округе Анконы,
Блеснул вдруг пилигримам, как звезда,
Хранимый небом дом святой мадонны,
117
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЬМАЯ
Обитель благодати и труда;
Корсаров эти стены отразили,
И некогда их ангелы носили
По беспредельным облачным полям,
Как бы корабль, плывущий по волнам.
В Лорето ангелы остановились4
,
И там же стены сами водрузились.
Все, что искусства составляет честь
И что великолепного в нем есть,
Наместники небес, владыки света,
Чтоб отличить святое место это,
Рассыпали здесь в щедрости своей.
Любовники спешат, сойдя с коней,
Колена преклонить в священном страхе
И сделать вклад. От них берут монахи
Дары на украшение церквей,
И пилигримов наших благосклонно
Устами их благодарит мадонна.
Любовников в харчевне ждет обед.
Был за столом ближайший их сосед
Какой-то англичанин, злой, надменный,
Приехавший сюда издалека
И втайне насмехавшийся слегка
Над этою обителью священной.
Британец истинный, не знал он сам,
Зачем скитается. Платил он вдвое,
Как за антики, за поддельный хлам
И презирал святых и все святое.
Он в жизни признавал одну лишь цель —
Вредить французам; звался д’Арондель.
Теперь он путешествовал, скучая.
Любовница была с ним молодая,
В дороге развлекавшая его,
Еще надменней друга своего,
Еще заносчивей, еще грубее,
Но хороша и телом, и лицом,
118
В ОЛЬТЕР
Прелестна ночью, нестерпима днем,
Порывиста в кровати, за столом, —
Полнейшая противность Доротеи.
Барон прекрасный, гордость Пуату,
Сначала ограничился приветом,
Затем упомянул про местность ту,
Потом сказал о том, как он обетом
Себя связал, тому немного дней,
Доказывать везде, пред целым светом,
Достоинства любовницы своей,
А после заявил британцу прямо:
«Я верю, благородна ваша дама;
Она прекрасна и притом скромна
И, хоть молчит все время, несомненно,
Блистательным умом одарена.
Но Доротея с нею несравненна.
Признайте это; я отдать готов
Второе место ей без дальних слов».
Британец гордый, с ним сидевший рядом,
Тримуйля смерил горделивым взглядом
И вымолвил: «Поймете вы иль нет,
Что безразличны мне и ваш обет,
И то, что ваша милая подруга
Из знатного или простого круга?
Пусть каждый удовольствуется тем,
Что он имеет, не хвалясь ничем.
Но так как вы, столь дерзко и столь ложно,
Предположили, что хоть раз возможно
Перед британцем первенство занять,
Я должен вам сейчас же доказать,
Что нас, британцев, и в подобном деле
Затмить еще французы не успели
И что моя любовница лицом,
Плечами, грудью, крупом, животом
И даже, я сказал бы, чувством чести,
Конечно, вашей не чета невесте.
119
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЬМАЯ
А мой король (хоть толку мало в нем)
Прикончит вашего одним щелчком
С его мясистой героиней вместе».
«Ну, что же! — Ла Тримуйль ответил, встав. —
Идем, узнаем, кто из нас не прав.
Мне кажется, я защитить сумею
Французов, короля и Доротею.
Но я намерен, как заведено,
Вам предоставить выбрать род дуэли,
Верхом иль на ногах — мне все равно,
Исполню все, чего б вы ни хотели».
«Нет, на ногах! — ответил грубый бритт. —
Не думаю коню предоставлять я
Плоды и труд подобного занятья,
И к черту все — нагрудник, панцирь, щит!
Не признаю их даже на войне я.
Сегодня жарко, и удобней нам
Сражаться голыми за наших дам:
Наш поединок будет им виднее».
«Извольте, сударь! Как угодно вам!» —
Француз любезно молвил. Доротея,
От страха за любовника бледнея,
Была в душе, однако, польщена,
Что возбудила этот спор — она.
Но страшно ей, как бы суровый бритт
Не проколол Тримуйля милой кожи,
Которую тайком и не без дрожи
Она слезами нежными кропит.
А д’Арондель был занят англичанкой.
Всегда спокойна, с гордою осанкой,
Вовек не проливала слез она;
Ей нравились тревога и война,
И петушиный бой в ее отчизне
Служил ей главным развлеченьем в жизни.
Она звалась Юдифь де Розамор,
Цвет Кембриджа, честь Бристольских контор5.
120
В ОЛЬТЕР
Вот наши доблестные паладины
Готовы к бою посреди равнины:
Обрадованы оба, что пришел
Час битвы за красавиц и престол.
Подняв высоко головы, всем телом
Вполоборота став движеньем смелым,
Врагу не уступая ни на шаг,
Они скрестили сталь блестящих шпаг.
Не наслажденье ль наблюдать за ними,
Их взмахи различая, их прыжки,
Следить за их движеньями крутыми,
За тем, как сыплют искры их клинки!
Так созерцал в восторге иногда я
На юге где-нибудь, под ясным Псом,
Весь горизонт, от края и до края
Горящий ослепительным огнем:
За молнией другая чередом.
Пуатевинцу удалось, не целя,
Задеть о подбородок д’Аронделя,
И тотчас же он прыгает назад
И ждет атаки. Англичанин гордый,
На забияку бросив гневный взгляд,
Ему наносит вдруг рукою твердой
Удар в бедро; и, нежное, оно
Горячей кровью вмиг обагрено.
Они, в пылу воинственной забавы,
Желали умереть во имя славы
Своих любезных, чтоб узнать скорей,
Которая прекрасней и милей;
Но в это время путь держал в обитель
Земель его святейшества грабитель,
Искавший отпущения грехов.
Носил разбойник имя Мартингера,
На преступленье был всегда готов,
Но в нем горела истинная вера,
И, в покаяньи не жалея сил,
121
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЬМАЯ
Быть начисто прощенным он любил.
Он на лугу заметил двух красоток,
Перебиравших крупный жемчуг четок,
Их лошадей, их вьюченных ослов;
Увидел их — и с ними был таков.
Он англичанку вместе с Доротеей
Захватывает, их добро берет
И исчезает, молнии быстрее.
А поединок между тем идет.
Бойцы сражаются, тверды, упрямы,
За честь французской и британской дамы.
Наш добрый Ла Тримуйль заметил вдруг
Любовницы своей исчезновенье.
Он быстро озирается вокруг:
Его оруженосец через луг
Куда-то убегает в отдаленье.
Британец тоже замер и стоит.
Окаменев, они не знали сами,
Что предпринять, и хлопают глазами
Друг против друга. «О! — воскликнул бритт. —
Нас обокрали, Бог меня простит!
Сражаясь, мы покрылись только срамом;
Бежим скорей на помощь нашим дамам,
Сперва освободим их, а потом
Единоборство наново начнем».
Наш Ла Тримуйль сошелся с ним во мненьи,
И, как друзья, идут они в смущеньи
На поиски. Но, сделав два шага,
Один кричит: «Ах, шея! Ах, нога!»
Другой за лоб хватается рукою;
И, не имея более в груди
Огня, необходимого герою,
Когда готовится он храбро к бою,
Оставив пыл и ярость позади,
Едва дыша, не в силах двигать ноги,
Они упали посреди дороги,
122
В ОЛЬТЕР
И кровь их заалела на песке.
Оруженосцы были вдалеке,
Идя по следу дерзостного вора.
Герои же, без денег, без призора
И без одежд, покинуты, одни,
Считали, что уж кончены их дни.
Куда-то проходившая старуха,
Увидев их, лежащих на пути,
И христианского исполнясь духа,
В свой дом их приказала отнести,
Дала лекарства, привела в сознанье
И в прежнее вернула состоянье.
Старуху эту все в округе той
Считали мудрой, чуть ли не святой;
В окрестностях Анконы мы б едва ли
Кого-нибудь почтенней увидали,
В ком явственней была бы благодать.
Не стоило труда ей предсказать
И засуху, и дождевую влагу,
Она больных умела врачевать
И обращала грешников ко благу.
Герои наши, ей поведав все,
Совета спрашивают у нее.
Задумалась старуха, помолчала,
Открыла рот и наконец сказала:
«Бог милостив! Любите дам своих,
Но дайте мне навеки обещанье
Не убивать себя во имя их.
Узнать суровейшие испытанья
Подругам вашим ныне пробил час;
Поверьте, я жалею их и вас.
Скорей оденьтесь, на коней садитесь,
Дорогой нужною не ошибитесь;
Мне Богом вам поручено сказать:
«Чтоб их найти, вам надо их искать».
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЬМАЯ
Был восхищен столь бодрыми словами
Пуатевинец, бритт, пожав плечами,
Задумчиво сказал: «Я верю вам.
Мы тотчас же поедем по следам
Разбойника. Но только для погони
Нужны вооруженье, платье, кони».
Она в ответ: «Все это вам дадут».
По счастью, некий очутился тут
Потомок Исааков и Иуд,
Обрезанного люда украшенье,
Всегда готовый сделать одолженье.
Израильтянин, видя случай их,
Деньгами их ссудил, как все евреи,
И, как велось еще при Моисее,
Из сорока процентов годовых;
Нажитой этим способом полушкой
Он поделился со святой старушкой.
Конец песни восьмой
124
Ï ÅÑÍÜ ÄÅÂßÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как Ла Тримуйль и д’Арондель нашли своих любовниц
в Провансе и о странном случае, происшедшем на
Благоуханной горе.
Два рыцаря отважных, после боя,
Будь то на шпагах или же верхом,
С мечом в руке или стальным копьем,
В доспехах или голые, — героя
Охотно признают один в другом
И воздают хвалу с сердечным жаром
Бесстрашию врага, его ударам,
В особенности, если гнев утих.
Но если, после поединка, их
Прискорбная случайность посещает
И общая невзгода у двоих,
Тогда несчастье их объединяет.
Печальная судьба — их дружбы мать —
Толкает братьями героев стать.
Так и случилось здесь: таким союзом
Себя связали хмурый бритт с французом.
Природа д’Аронделя создала
С душой, не знающей добра и зла.
Но даже это грубое созданье
К Тримуйлю ощутило состраданье;
А тот, внезапной дружбой увлечен,
Осуществлял природное стремленье:
Имел чувствительное сердце он.
«Какое, — он промолвил, — утешенье
125
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
Вниманьем вашим мне даете вы!
Я Доротею потерял, увы!
Но отыскать ее следы, быть может,
Освободить ее, вернуть назад
Мне ваша мощная рука поможет.
Меня ж опасности не устрашат,
Чтоб вам добыть Юдифь, мой милый брат».
Два новых друга, движимые страстью,
Отправились на поиски. К несчастью,
Им на Ливорно указали путь.
Грабитель же намерен был свернуть
Как раз долиной противоположной.
Пока неслись они дорогой ложной,
Успел он без препятствий и легко
Увлечь свою добычу далеко.
Уводит пленниц он, немых от горя,
В пустынный замок свой на берег моря,
Меж Римом и Гаэтой, мрачный склеп,
Ужасный, отвратительный вертеп,
Где алчность и бесстыдное упорство,
Нечистоплотность, хитрость и обжорство,
Заносчивость хмельная, им под стать,
Кровавых распрей и насилий мать,
Неудержимость гнусного разгула,
В котором нежность и любовь уснула,
Все, все соединилось, чтобы дать
Образчик верный нравов человека,
Который не стеснен ни в чем от века.
О чудное подобие творца,
Так, значит, вот ты каково с лица!
Достигнув замка своего, мерзавец
За стол садится между двух красавиц.
Не соблюдая правил никаких,
Ест, обжирается и пьет за них,
126
В ОЛЬТЕР
И говорит им: «Да, скажите, кстати,
Кто будет эту ночь со мной в кровати?
Все безразлично, все годится мне:
Худа, толста, испанка, англичанка,
Магометанка или христианка.
Не все ль равно, ведь дело-то в вине!»
Услышав эти речи, вся краснея,
Рыданий не сдержала Доротея,
И бурно облака ее очей
Льют слезы на точеный носик ей,
На подбородок с ямкой небольшою,
Что сам Амур ваял своей рукою;
Ей скорбь и гибель чудятся кругом,
Британка же задумалась, потом
На дерзостного вора поглядела
И усмехнулась сдержанно и смело:
«Признаюсь, я была б совсем не прочь
Добычей вашей стать на эту ночь,
На что способна, доказав на деле,
Дочь Англии с разбойником в постели».
На эту речь достойный Мартингер
Сказал, уж будучи немного пьяным:
«В делах любви — британки всем пример», —
И снова пьет стакан он за стаканом,
Ее целует, ест и снова пьет,
Ругается, смеется и поет.
Рукою дерзкой — я сказать чуть смею —
Он треплет то Юдифь, то Доротею.
Та плачет; эта, виду не подав,
Не покраснев, ни слова не сказав,
Все позволяет грубому созданью.
Но наконец окончен пир, и вот,
Пошатываясь и с невнятной бранью,
Разбойник наш из-за стола встает,
Горя глазами, к выходу идет
И, Бахусу воздав даров без меры,
Готовится на празднество Венеры.
127
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
Британке Доротея, вся в слезах,
Тогда испуганно сказала: «Ах,
Ужель разделите вы с вором ложе?
Ужель разбойник заслужил, о боже,
Чтоб наслажденье дали вы ему?»
«Нет, я готовлюсь вовсе не к тому, —
Утешила подруга Доротею. —
Я постоять за честь свою сумею:
Я рыцарю любимому верна.
Бог наградил, как знаете вы сами,
Меня двумя могучими руками;
Недаром я Юдифью названа.
Умерьте же напрасную тревогу,
Побудьте здесь и помолитесь Богу».
Она идет, окончив эту речь,
В постель хозяина спокойно лечь.
Уж темной молчаливой ночи дрема
Покрыла стены проклятого дома.
Разбойники, толпою, охмелев,
Ушли проспаться, кто в сарай, кто в хлев,
И в этот миг, дышать почти не смея,
Совсем одна осталась Доротея.
Был Мартингер необычайно пьян.
Не говоря, не поднимая взгляда,
Расслабленный парами винограда,
Усталою рукой он обнял стан
Красавицы. Но все же, без сомненья,
Он жаждал сна сильней, чем наслажденья.
Юдифь, в коварной нежности своей,
Его заманивает в глубь сетей,
Что малодушным гибель расставляет,
И вскоре обессиленный злодей
Зевает тяжело и засыпает.
128
В ОЛЬТЕР
У Мартингера был над головой
Повешен, по привычке, меч стальной.
Британка тотчас же его хватает,
Аода, Иаиль припоминает,
Юдифь, Дебору, Симона-Петра1
,
От чьей руки ушам не ждать добра
И подвиг чей затмится все же ею.
Затем, спокойно наклонясь к злодею,
Приподнимает медленно она
Тяжелую, как камень, от вина
Хмельную голову. Нащупав шею,
Она с размаху опускает меч
И сносит голову с широких плеч.
Вином и кровью залиты простыни;
У нашей благородной героини
На лбу, как и на теле, места нет,
Где не виднелся бы кровавый след.
Тут прыгает с кровати амазонка
И убегает с головой в руках
К своей подруге, для которой страх
Был нестерпимее, чем для ребенка;
И, плача, Доротея говорит:
«О, господи! Какой ужасный вид!
Какой поступок и какая смелость!
Бежим, бежим! Займется скоро свет,
И опасаюсь я за нашу целость!»
«Прошу вас, тише, — Розамор в ответ, —
Еще не все окончено, не скрою,
Ободритесь и следуйте за мною».
Но бодрости у Доротеи нет.
А их любовники далеко были,
Искали их и все не находили.
Уже и в Геную они пришли
И собираются пуститься в море
И ждать вестей хоть на морском просторе
129
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
О тех, чей милый след исчез с земли,
Их в нестерпимое повергнув горе.
Уносят волны их то к берегам,
Где, христиан усердных ободряя,
Отец святейший наш, на страх врагам,
Смиренно бережет ключи от рая,
То ко дворцам Венеции златой,
Где правит муж Тефии — дож седой2,
Или к Неаполю, к долинам лилий,
Где рядом с Саннадзаром спит Вергилий3.
Несут их боги резвые ветров
По темно-голубым хребтам валов
К столь знаменитой в древности пучине,
Где обитала прежде смерть, а ныне
Невозмутимо ровных волн покой
Не помнит больше о Харибде злой4
И где не слышен больше рев унылый
Псов, помыкаемых жестокой Сциллой,
Где, не кичась уже былою силой,
Под Этною гиганты мирно спят5:
Так землю изменил столетний ряд!
Они проходят через Сиракузы,
Приветствуют источник Аретузы,
Чьим тростниковым зарослям давно
Уж милых вод увидеть не дано6.
И море вновь, и вновь видений смена:
Край Августина7, берег Карфагена,
Безмерно пышный прежде, а теперь
Обитель зла, где мусульманин-зверь
Объят пороком, жадностью и тьмою.
И наконец, водимые судьбою,
Причаливают к Франции они.
Там, утопая в сладостной тени,
Стоят Марселя древние строенья,
Подарок вымершего поколенья8.
О гордый град, где жил свободный грек,
130
В ОЛЬТЕР
Ты прошлого не возвратишь вовек.
Но быть под властию французских лилий,
Как знают все, прекраснее стократ.
К тому ж, твои окрестности укрыли
Еще чудесней и целебней клад.
Мария-Магдалина, по преданьям,
Служа Амуру в юности своей,
Потом исправилась и с содроганьем
Оплакивала жизнь минувших дней.
Ей сделалась постылой Палестина,
Она ушла во Францию и там
В ущелии, на скалах Максимина9
Жестоко бичевалась по ночам.
И с той поры весь воздух там, по слухам,
Наполнен чудным и волшебным духом.
К священным тем камням спешат припасть
Паломники, которых мучит страсть,
Которых тяготит Амура власть.
Предание гласит, что Магдалина,
Уже готовясь к смерти, как-то раз
Просила милости у Максимина:
«О, если некогда наступит час,
Что на моей скале, в моей пещере,
Любовники придут служить Венере,
Пусть тотчас же погаснет пламень их,
Пусть станет стыдно им страстей своих,
И пусть лишь горестное отвращенье
Заменит их любовь и их волненье!»
Благочестивый старец внял словам,
Что молвила бывалая святая,
И с этих пор, ту местность посещая,
Мы ненавидим самых милых нам.
131
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
Прекрасно ознакомившись с Марселем
И чудесам его воздав хвалу,
Наш Ла Тримуйль с суровым д’Аронделем
Отправились на чудную скалу,
Которую зовут Благоуханной
И чье могущество, на гибель злу,
Монахи прославляют неустанно.
Влечет француза набожность туда,
Британца ж — любопытство, как всегда.
Взойдя наверх, на каменных ступенях
Они увидели перед собой
Толпу людей, стоящих на коленях.
Две путницы там были. У одной
Струились слезы, жалость вызывая;
Была надменна и горда другая.
О, встреча сладостная! Чудный час!
Они своих любовниц отыскали!
Они от них не отрывают глаз
В том месте покаянья и печали.
Юдифь рассказывает в двух словах,
Как за позор и пережитый страх
Ее рука разбойнику отмстила.
Она в опасности не позабыла
Кошель, набитый туго, захватить,
Решив разумно, что не может быть
Он нужен Мартингеру в преисподней.
Затем, добравшись, с помощью Господней,
Со смертоносной саблею в руках,
До выхода из замка, впопыхах
Они с подругой разыскали море
И сели на корабль какой-то вскоре;
Без торгу капитану заплатив
И тотчас же оставивши залив,
132
В ОЛЬТЕР
Они помчались по Тирренским волнам,
И небо, вняв моленьям их безмолвным,
Свело вместе с рыцарями их
Под дивной сенью этих скал святых.
О, чудо! О, волшебное явленье!
Рассказ Юдифи в силах вызвать был
В ее любовнике лишь отвращенье.
О, небо! Что за злобное презренье
В его душе сменило прежний пыл!
Юдифи он не менее претил.
А Ла Тримуйль, в чьем сердце Доротея
Жила одна, соперниц не имея,
Ее находит вдруг совсем дурной
К ней поворачивается спиной.
Красавица была не в силах тоже
На рыцаря взглянуть без мелкой дрожи;
И лишь высоко, в роще неземной,
Спокойно радовалась Магдалина,
Что этим чудесам — она причина.
Увы! Была обманута она;
Ей, правда, обещали все святые
На нескончаемые времена,
Что на ее скале, как в чарах сна,
Влюбленные разлюбят; но Мария
Забыла попросить, чтоб, исцелясь
От чувства прежнего, в другую связь
Любовники вступить не пожелали.
Предвидел то и Максимин едва ли.
Поэтому тотчас же обняла
Юдифь Тримуйля, не храня приличий,
И Доротея сладостной добычей
Британцу восхищенному была.
Аббат Тритем считал, что, без сомненья,
Мария улыбалась с облаков,
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
Подобные увидев измененья.
Я оправдать ее вполне готов.
Нам добродетель нравится; но все же
И к прежнему занятью тянет тоже.
Едва спустились вниз со скал святых
Герои и красавицы, как сразу
К ним возвратился прежний разум их.
Известно уж по моему рассказу,
Что чары действуют лишь в месте том.
Тримуйль, припоминая со стыдом,
Как он возненавидел Доротею,
Ей целовал лицо, и грудь, и шею,
И никогда, казалось, ни верней,
Ни более покорным не был ей;
Она ж, от слез не находя покоя,
В объятьях дорогого ей героя
Ему дарила прежнюю любовь.
Юдифь вернулась к д’Аронделю вновь,
Не гневаясь и не гордясь нимало,
И снова все, как было раньше, стало;
И даже Магдалина без труда
Грехи им отпустила навсегда.
Француз отважный и герой британский,
К себе на седла милых посадив,
Отправились дорогой Орлеанской;
Один и тот же дышит в них порыв:
За родину помериться с врагами.
Но по пути, как вы поймете сами,
Они остались добрыми друзьями,
И ни красавицы, ни короли
Меж ними распрей вызвать не могли.
Конец песни девятой
134
Ï ÅÑÍÜ ÄÅÑßÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Агнеса Сорель, преследуемая духовником Жана Шандоса.
Сетования ее любовника и пр. Что случилось с прекрасной
Агнесой в некоем монастыре.
Как! Предисловье делать всякий раз
Ко всякой песни! Мне мораль постыла;
Бесхитростно поведанный рассказ
О том, что истинно происходило,
Спокойный, без затейливых прикрас,
Не блещущий ни юмором, ни сметкой,
Вот чем цензуру можно сделать кроткой.
Итак, читатель, приглашаю вас
Отправиться своей дорогой прямо.
Ведь главное картина, а не рама.
Карл набожный, придя под Орлеан,
Одушевлял бойцов отважных стан,
Судьбу отчизны милой подымая,
И все рвались вперед, ему внимая.
Он проповедовал им бранный пыл,
И вид его надменно-весел был,
Но в глубине души, увы, вздыхал он,
Своей возлюбленной не забывал он.
Ведь то, что он ее покинуть мог,
Расстаться с нею хоть на краткий срок,
Конечно, было доблестью большою:
Простившись с ней, простился он с душою.
135
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Вернувшись восвояси и смирив
Воинственною славой увлеченье,
Он испытал старинных чувств прилив,
Любви благословенное мученье.
Амур на смену демону побед
Летит, и с ним бороться силы нет.
Король, прослушавший не без досады
Придворных бестолковые доклады,
Спешит уединиться в свой покой
И пишет там дрожащею рукой
Письмо любви, обеты постоянства.
Слезами было залито оно:
Чтоб осушить их, не было Бонно.
Один осел, из мелкого дворянства,
Был отвезти записку снаряжен.
Прошло не больше часа и, о горе,
С запискою обратно скачет он.
Король встревоженный, с тоской во взоре:
«Как! Ты вернулся? — задает вопрос. —
Мое письмо? Его ты не отвез?»
«Мужайтесь, государь! Страшна утрата!
Ах! Все погибло: в плен Агнеса взята;
Увы! Иоанны тоже след пропал».
Услыша это грубое признанье,
Король упал немедля без сознанья,
И только для того он снова встал,
Чтоб до конца испить свое страданье.
Кто вынести удар подобный мог,
Тот не любил глубоко, видит бог.
Агнесу Карл любил, и этот случай
Его пронзил тоской и злобой жгучей.
Хоть общею заботой окружен,
Едва не потерял рассудка он;
Его отца свела с ума причина
Ничтожнее, — он был слабее сына1
.
«Ах! — вскрикнул Карл. — Я уступить готов
136
В ОЛЬТЕР
Все рыцарство мое и духовенство,
Иоанну д’Арк, остатки округов,
Где признают еще мое главенство!
Пускай берут британцы, что хотят,
Но пусть мою любовь мне возвратят!
Монарх злосчастный, где твое блаженство?
Что толку в том, что волосы я рву?
Я потерял ее, я в сердце ранен,
Ах, может быть, пока я смерть зову,
Какой-нибудь бесстыдный англичанин
Овладевает, дерзостен и груб,
Красой, рожденной для французских губ!
Другой лобзанья с уст твоих срывает,
Другому светит твой прекрасный взор,
Рука другого грудь твою ласкает,
Другой... О, небо! О, какой позор!
И в этот миг ужасный, может статься,
Она не думает сопротивляться.
Ах, с темпераментом твоим, дитя,
Ты можешь друга позабыть шутя!»
Король унылый, неизвестность эту
Не в силах вытерпеть, прибег к совету
Астрологов, монахов, колдунов,
Евреев, сорбоннистов, докторов
И всех, кто бродит с книгою по свету2.
Он говорит им так: «Без лишних слов,
Скажите, как дела с моей любезной:
По-прежнему ль она в любви верна
И обо мне вздыхает ли она;
Не смейте лгать; таиться бесполезно».
Они советуются, вздор меля,
На всех наречьях, думая о плате:
Тот изучает руку короля,
Тот чертит треугольники в квадрате,
Один следит Меркурия полет,
Другой псалмы Давида достает,
Твердит «аминь», и шепчет, и поет,
137
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Иной, чертя круги, взывает к бесу,
А тот в стакане изучает дно,
Как было в древности заведено,
Чтоб приподнять грядущего завесу.
Устав потеть, шептать и колдовать,
Они свидетельствуют громогласно,
Что добрый Карл спокойно может спать:
С Агнесою все обстоит прекрасно,
Монарху своему она верна,
И что благоприятствуют влюбленным
Все силы неба, звезды и луна.
Извольте верить господам ученым!
Шандоса беспощадный духовник
Использовал благоприятный миг,
И, несмотря на слезы, стоны, крик,
Он овладел Агнесой грубой силой.
Он счастие неполное постиг,
Слепую страсть одну, без ласки милой,
Союз без нежности, союз унылый,
Которого любовь не признает.
Взаимность сладкая — всего дороже!
Скажите мне, на самом деле, кто же
Приятно время проводил на ложе
С любовницей, что горько слезы льет,
Царапается, губы не дает?
Но этого монах не понимает,
Он лошадь непокорную стегает,
Нимало не заботясь, каково
Красавице в объятьях у него.
Влюбленный по уши в свою подругу
Паж, побежавший в город поживей,
Чтоб оказать избраннице своей
Достойную заботу и услугу,
Спешит домой. Ах, что он увидал!
Пред ним монах проклятый беспощадно,
138
В ОЛЬТЕР
Беснуясь похотливо, гнусно, жадно,
Как зверь, свою добычу пожирал.
При этом виде паж, кипя отвагой,
Напал на сволочь с обнаженной шпагой.
Тогда монаха нечестивый пыл
Самозащите место уступил.
Вскочив с кровати, палку он схватил
И на Монроза опустил с размаха.
Сцепились два отважные бойца,
И запылали яростно сердца,
Пажа — любовью, злобою — монаха.
Счастливцы, чей удел — спокойный труд,
Далеких сел благочестивый люд,
Привыкли наблюдать вблизи дубравы,
Как волк жестокий с мордою кровавой
Зубами шерсть овцы несчастной рвет
И кровь своей невинной жертвы пьет.
А если добрый пес с зубастой пастью,
Сочувствующий ближнего несчастью,
Летит к нему стрелой — свирепый волк,
Клыками издавая страшный щелк,
Овечку полумертвую бросает
Лежать беспомощно в траве густой,
Спешит к собаке, рвет ее, кусает
И с недругом вступает в страшный бой;
Израненный, он злобою пылает,
Рычит и брызжет пеной и слюной;
И всею силой своего сердечка
Трепещет за спасителя овечка.
Здесь было то же самое: монах
Рассвирепевший, с палкою в руках,
Дрался с Монрозом, полон зла и яда;
И тут же — победителю награда —
Агнеса на измятых простынях.
139
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Хозяин и хозяйка, дети, слуги,
Услышав шум, бросаются в испуге
Наверх. Они бегут со всех сторон
И гнусного монаха тащат вон.
Все за пажа, все против негодяя,
Всем по душе отвага молодая.
Итак, Монроз свободен и спасен;
С красавицей вдвоем остался он.
Его соперник, дерзок, хоть сражен,
Отправился служить святую мессу.
Но как утешить бедную Агнесу?
В отчаянье, что увидал Монроз
Ее красы в столь недостойном виде,
При мысли о позоре, об обиде,
Красавица лила потоки слез.
Стыдом терзаемая, только смерти
Она желала в этот миг, поверьте,
И повторяла лишь одно: «Увы,
Я вас прошу, меня убейте вы!»
«Как? Вас убить? — вскричал Монроз, не в силе
Сдержать волненья нежного. — Убить!
Да если б даже вы и согрешили,
Вы жить должны, чтоб грех ваш искупить.
Подумайте, зачем вам жизнь губить.
Вы злого ничего не совершили,
Агнеса, дорогое божество!
Все это грех монаха одного!»
Хоть речь его была не слишком ясной,
Зато огонь его влюбленных глаз
Внушил желанье грешнице прекрасной
Земную жизнь не прерывать тотчас.
Пришла пора обедать. А печали
(По опыту я это знаю, ах!)
От века жалким смертным не мешали,
Страдая, объедаться на пирах.
140
В ОЛЬТЕР
Вот почему великие поэты,
Добряк Вергилий и болтун Гомер,
Которых с детства ставят нам в пример,
Не упускают случай про банкеты
Поговорить среди военных гроз.
Итак, друзья, Агнеса и Монроз
Обедать сели у кровати рядом.
Сперва в стыдливой скромности своей
Они не подымали и очей,
Затем, случайным обменявшись взглядом,
Оправились и стали посмелей.
Известно каждому, что в цвете лет,
Когда нет меры нашему здоровью,
Недурно приготовленный обед
Воспламеняет страсть. Горячей кровью
Пылает сердце, полное любовью,
И мозг бутылкою вина согрет.
Мы чувствуем приятное томленье,
Ах, плоть слаба и сильно искушенье.
Монроз влюбленный далее не мог
Бороться с дьяволом в тот миг опасный;
Упал он на колени и у ног
Красавицы молил: «Кумир прекрасный,
О, сжальтесь над моей любовью страстной,
Не то умру я тотчас, видит бог!
Вы не лишите страсть награды милой,
Которую злодей похитил силой!
Он преступленьем счастлив был. Увы,
Ужель не наградите верность вы?
Она взывает! Иль вы так черствы?»
Был довод недурен, скажу без лести;
Красавица признала вес его,
Но не сдалась сейчас же оттого,
Что наслажденье с соблюденьем чести
Для сердца нежного милей всего,
141
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
И легкое в любви сопротивленье
Лишь подливает масло в упоенье.
Но наконец Монроз счастливый, ах,
Был утвержден в приятнейших правах,
Войдя в благословенный рай влюбленных.
Что слава Генриха пред этим? Прах!
Да, королей свергал он побежденных,
Да, Франция сдалась ему, дрожа,
Однако сладостней судьба пажа.
Но как обманчиво земное счастье!
Как быстро рвется наслажденья нить!
От чистого потока сладострастья
Прекрасный паж едва успел вкусить,
Как вдруг отряд британцев подъезжает,
Идет наверх, стучится, дверь ломает.
Монах проклятый, ты, не кто иной,
Так подшутил над нашею четой.
Агнеса чувств лишилась от испуга;
Хватают бритты и ее, и друга;
Обоих их к Шандосу поведут.
К чему присудит их ужасный суд?
Увы! Любовникам придется туго;
По опыту уже известно им,
Что Жан Шандос бывает очень злым.
В глазах у них невольное смущенье,
А на душе тревога и волненье,
Но щеки вспыхивают ярче роз
При мысли о недавнем наслажденье.
Ах, что их ждет? Как встретит их Шандос?
На счастье их, случилось, что в тумане
Дорогою ошиблись англичане,
И показалось вдруг до двадцати
Французских рыцарей на их пути,
Которым об Агнесе и Иоанне
Приказ был всюду справки навести.
142
В ОЛЬТЕР
Когда сойдутся носом против носа
Два петуха, любовника, барбоса,
Иль узрит янсенист издалека
Лойолы бритого ученика,
Или, ультрамонтанца вдруг завидя,
Дитя Кальвина смотрит, ненавидя,
Сейчас же начинается игра
Ударом пики, пасти иль пера.
Так точно даром время не теряют
Французы и отважною гурьбой,
Как соколы, на бриттов нападают,
А те, конечно, принимают бой;
Удары сыплются, мечи сверкают.
Кобыла, что красавицу везла,
Живою, как и всадница, была;
Она в пути вертелась и лягала,
Прекрасную наездницу трясла;
И вдруг как закусила удила:
Ее ночная схватка испугала.
Агнеса хочет слабою рукой
Ее сдержать, но та галопом мчится.
Напрасный труд! С неведомой судьбой
Красавице придется помириться.
В разгаре боя не видал Монроз,
Куда Агнесу резвый конь унес,
Летит она, как ветер, в туче пыли
Без отдыха уже четыре мили.
Но утомился конь и свой полет
У монастырских задержал ворот.
Кругом монастыря был лес тенистый;
Река, блиставшая волною чистой,
То медленно, то быстро, как стрела,
Извилисто вблизи его текла текла.
Поодаль холм зеленый возвышался;
Он каждой осенью обогащался
Дарами сладкими, что дал нам Ной,
143
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Когда, покинув свой сундук большой,
Предотвратил народов истребленье
И выдумал вина приготовленье,
За дни потопа утомлен водой.
Кругом Помона с Флорой молодой
Разлили всюду нежную усладу,
Блаженство обонянью, радость взгляду.
Рай прародителей едва ли цвел
Роскошнее, чем этот тихий дол;
И не было еще полей на свете
Прекрасней, чище, сладостней, чем эти.
Вдыхая сей целительный эфир,
Сердца смятенные позабывали
Свои обиды, муки и печали,
И роскошь городов, и целый мир.
Вздохнув, взглянула нежная Агнеса
На монастырь, болевший в чаще леса,
На холм зеленый, реку, неба ширь.
То был, читатель, женский монастырь.
«Ах, наконец-то, — так она сказала, —
Мне Божия десница указала
Молитвы и невинности приют.
Увы! Должно быть, воля провиденья
Меня сюда послала, чтобы тут
Оплакала свои я прегрешенья:
Здесь чистые затворницы живут,
Не ведая мирского заблужденья,
А я известна до сих пор была
Лишь тем, что жизнь распутную вела».
Агнеса, громко говоря все это,
Заметила над воротами крест.
Пред символом спасенья дольних мест
Она склонилась, верою пригрета,
И, чувствуя раскаянье в крови,
Покаяться в грехах решила честно;
Прийти нетрудно к вере от любви:
144
В ОЛЬТЕР
То и другое — слабость, как известно.
Игуменья отправилась в Блуа
Два дня назад (возможность представлялась
Поправить монастырские дела),
А здесь ее наместницей осталась
Сестра Безонь. Ей все повиновалось.
Она, Агнесу увидав, велит
Открыть ворота, ласково встречает
Несчастную. «Войдите, — говорит, —
Какой благой святитель посылает
Нам эту гостью? Дивной красотой
Блистаете вы, взоры удивляя.
Скажите, вы не ангел, не святая,
Которую Господь нам шлет из рая,
К обители смиренной и простой
Особенную милость проявляя?»
Агнеса скромно отвечает: «Нет,
Я та, которыми наполнен свет,
Опутана греховной паутиной,
И если в рай мне суждено попасть,
То там мне место рядом с Магдалиной.
Судьбы капризной роковая власть,
Господь, а главное — мой конь примчали
Меня сюда в тревоге и печали.
Грешней, чем я, отыщется едва ли;
Но сердцем я не огрубела, нет;
Ища добро, я потеряла след,
Теперь нашла. Благодаренье Богу,
Который к вам мне указал дорогу».
Ободрила почтенная сестра
Агнесу, каявшуюся так мило,
И, воспевая прелести добра,
Пред нею двери кельи растворила.
Там было чисто и освещено,
145
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Приятно убрано, цветов полно,
Постель мягка и широка. Казалось,
Что для любви она предназначалась.
Агнеса радовалась от души,
Узнав, как сладко каяться в тиши.
Поужинав (об этом я ни разу
Не умолчу, чтоб не вредить рассказу),
Безонь сказала: «Милая сестра,
Уже довольно поздно, спать пора.
Вы знаете — лукавый, без сомненья,
Захочет вам поставить искушенья3;
Но против этого есть верный меч:
Нам надо на одной кровати лечь;
Тогда нечистый вас не испугает.
Увидите, как это помогает».
Агнеса добрый приняла совет:
Они легли в постель и гасят свет.
Агнеса, рано радоваться чуду:
Судьба тебя преследует повсюду.
Читатель! Я не в силах говорить.
Сестра Безонь... Но пред таким моментом
Нельзя молчать! Я должен все открыть!
Сестра Безонь — она была студентом,
В наружности которого слились
И Геркулес, и нежный Адонис.
Лет двадцать он имел, никак не боле,
Был свеж, румян, силен и белокур.
Игуменью — увы! — в земной юдоли,
Как видите, преследовал Амур.
Сестра-студент в покое и богатстве
Довольно весело жила в аббатстве.
Так некогда у Ликомеда жил
Переодетый девушкой Ахилл
И с Деидамией блаженство пил.
В ОЛЬТЕР
Едва в постель успела лечь Агнеса
С монашенкой, как тотчас же нашла,
Что перемена к лучшему (повеса
Взялся за дело) в той произошла.
Кричать, сопротивляться — мало толку,
Когда овца попала в зубы к волку.
Страдать безмолвно, не борясь со злом,
Исходом лучшим было, без сомненья.
Что размышлять! Да в случае таком
И времени-то нет для размышленья.
Когда студент (ведь люди устают)
Прервал на время свой усердный труд,
Прекрасная Агнеса в сокрушеньи
Так думала об этом приключеньи:
«Увы! не слышит Бог мою мольбу,
Как я желала бы остаться честной;
Но трудно спорить с истиной известной,
Что смертному не победить судьбу».
Конец песни десятой
147
Ï ÅÑÍÜ ÎÄÈÍÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Англичане оскверняют монастырь. Сражение святого
Георгия, патрона Англии, со святым Денисом,
патроном Франции.
Я расскажу вам без затей напрасных,
Что утром два затворника прекрасных,
Запретной негою утомлены,
Лежали рядом, тесно сплетены,
И видели счастливейшие сны.
Ужасный шум заставил их проснуться.
Кругом сверкают факелы войны,
Смерть торжествует, стоны раздаются,
Повсюду кровь и павшие видны.
То конница британцев оголтелых
Осилила отряд французов смелых.
Французы, оттесненные назад,
С мечами наголо летят по лесу;
Британцы, их преследуя, кричат:
«Умрите иль отдайте нам Агнесу».
Но где она? Кто знает, наконец?
Старик Колен, пастух, седой мудрец,
Сказал им: «Господа, пася овец,
Я видел, как вошла в ворота эти
Красавица, милее всех на свете».
Тут англичане радостно кричат:
«Она в монастыре, сомненья нету,
Идем, друзья!» Безбожным нет запрету;
148
В ОЛЬТЕР
Перелезают стены, все громят,
И волчья стая — посреди ягнят!
Бегут, предавшись дикому веселью,
Из спальни в спальню и из кельи в келью,
В часовню, в погреб, в монастырский сад.
Бесстыдники хватают, что придется!
Сестра Урсула, о сестра Мартон,
В очах у вас смятенье, сердце бьется,
Вы мечетесь — враги со всех сторон,
Бежать хотите, путаетесь в юбке,
Но все напрасно, бедные голубки!
Вы обнимаете алтарь святой,
Слова молитв коверкая с испугу.
Но тщетно обращаетесь с мольбой
Вы к своему небесному супругу.
Господне стадо на его глазах
Неистовые нечестивцы, ах,
Насилуют на самых алтарях,
Не слушая их крик, их лепет детский.
Я знаю, что иной читатель светский,
Бесстыдный человек, монахинь враг,
Плохой шутник, напыщенный дурак,
Смеяться станет. Головы пустые,
Им все смешно! Но, сестры дорогие,
Вам каково, красавицам таким,
Застенчивым, невинным и простым,
Вздыхать и биться, сердцем холодея,
В объятьях беспощадного злодея,
Снося противных поцелуев грязь!
От крови свежепролитой дымясь,
С огнем в глазах и на устах с проклятьем,
Они мешают ненависть с объятьем,
Неистовствуют, Бога не страшась.
Колючи бороды, свирепы руки,
Дыханье их — отрава и тоска,
149
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Тела — огонь. Их красная рука
Лаская, причиняет только муки.
Они похожи в этот миг совсем
На демонов, ворвавшихся в Эдем.
Ликуя, злодеянье с наглым взором
Невинных упивается позором.
Мартон, свершительницей добрых дел,
Барклай неумолимый завладел,
Шипэнк жестокий и Уортон проклятый
Гоняются за кроткою Беатой.
Толчки, проклятья, слезы, крик, огонь.
Вот в суматохе на сестру Безонь
Напали двое, спереди и сзади;
Студент напрасно молит о пощаде:
Они не слушают его рассказ.
Настигли хищники в смятенном стаде,
Агнеса благородная, и вас,
И вы своей не избежали доли —
Быть грешницей помимо вашей воли.
Начальник святотатцев, рослый бритт,
Бросается к сопернице Харит.
Ему, о дисциплине помня свято,
Агнесу уступают два солдата.
Святое небо и в разгаре бед
Нам иногда ниспосылает свет.
В тот час, когда исчадья Альбиона,
Невинность попирая и закон,
Творили мерзость посреди Сиона, —
С высот небесных Франции патрон,
Добряк Денис, насильем возмущен,
Дав ослабеть недружественным узам
Георгия — противника французам, —
Стремительно из рая мчится вон.
Луча полдневного он не седлает
На этот раз для спуска — оттого,
150
В ОЛЬТЕР
Что тотчас бы заметили его.
Он с богом тайны1 в договор вступает.
Загадочное это божество
Мошенникам нередко помогает
(И это очень жалко), но порой
Его услуги ищет и герой;
В дворце и церкви — он повсюду нужен
И с нежными любовниками дружен.
Дениса в облако он поместил
И незаметно наземь опустил,
Святого окружив глубокой тайной,
С предосторожностью необычайной.
В окрестностях Блуа, глухим путем,
Святителю Иоанна повстречалась,
Которая, на конюхе верхом,
Проселочной дорогой пробиралась,
Моля усердно, чтоб помог творец
Ей отыскать доспехи, наконец.
Едва Денис заметил в отдаленьи
Свою избранницу, он ей кричит:
«О Девственница, Франции спасенье,
Невинных и монархов крепкий щит,
Иди! Я долее терпеть не в силе.
Иди! И прояви священный гнев.
Иди! Пускай спасительница лилий
Спасет моих благословенных дев.
Вот монастырь! Там зло одолевает:
Скорей!» И Девственница поспешает.
Святой Денис, ей заменя слугу,
Погонщика стегает на бегу.
И вот Иоанна посреди военных,
Которые терзают дам почтенных.
Была она без платья. Некий бритт
Ее увидел. Гнусный безобразник
Подумал, что она пришла на праздник.
151
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Ему по вкусу героини вид,
И в наготе, его привлекшей взгляды,
Он грубо ищет низменной услады.
Ему ответом был удар меча
В нос! Негодяй упал с лицом багровым,
Ругаясь громко непристойным словом,
Тем, что, довольно коротко звуча,
Таит намек на родственные узы;
Его, к несчастью, любят и французы.
«Остановитесь, нечисти сыны,
Побойтесь Бога, дети Сатаны!» —
Кричит сурово этим оголтелым
Иоанна над его кровавым телом.
Но нечестивцы, занятые делом,
Не слушают ее призыва. Так
Побеги молодые жрет лошак
И окрика садовников не слышит.
Иоанна, разъяренная вдвойне
При виде их бесстыдства, гневом пышет
И, с помощью Дениса, вся в огне,
Летит отважно от спины к спине,
От ребер к ребрам и от шеи к шее,
Святым копьем разя все горячее.
И тот, который только начинал,
И тот, который вот уже кончал,
Ударом страшным по спине, по ляжке,
Повержен — всякий на своей монашке;
И, похотью еще напоены,
Летят их души в лапы Сатаны.
Один Уортон, злодей, могучий телом,
Покончивший всех раньше с гнусным делом,
Жестокий воин, Исаак Уортон,
С монашенки вскочил один лишь он;
Схватив оружье и меняя позу,
Иоаннину встречает он угрозу.
152
В ОЛЬТЕР
Вы наблюдали бой свирепый весь,
Святой Денис, французов покровитель!
Почтительно прошу, не подтвердите ль
То, что Иоанна совершила здесь.
Вскричала удивленная Иоанна:
«О мой Денис, мой дорогой святой,
Вот мой нагрудник и камзол, как странно!
Да ведь на нем и шлем небесный мой!
О, что я вижу! Негодяй проклятый
Тобой подаренные носит латы!»
Все это было верно. Дело в том,
Что (вы, читатель, не забыли это)
Агнеса их надела и потом
Была Шандосом вскоре же раздета.
Оруженосец рыцаря Уортон
Теперь был в эти латы облечен.
Иоанна д’Арк! На удивленье миру
Ты занесла десницу из десниц
За честь, за королевскую порфиру
И за невинность сотни голубиц,
Которых твой патрон хранил неважно.
Он молча созерцает, как отважно
Ты собственные латы сгоряча
Разбить готова взмахами меча.
В ужасном подземелье Этны дальней
Вулкана одноглазые друзья
Стучат по искрометной наковальне
Куда слабее, чем рука твоя,
Когда они, сильны, свирепы, дики,
Куют оружье своему владыке.
Надменный бритт, закованный в булат,
Смущенный, отступает шаг назад,
Дивясь тому, как ловко и как метко
Его колотит голая брюнетка.
153
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Обезоружен этой наготой,
Боясь ее коснуться, как святыни,
Он держит меч трепещущей рукой
И только защищается отныне,
Любуясь прелестями героини.
Отсутствие Дениса-добряка
Меж тем святой Георгий замечает;
Он понял тотчас же, что помогает
Французам их патрон исподтишка.
Законною тревогою объятый,
Он озирает горние палаты
И наконец, сомнения гоня,
Велит подать известного коня2.
Коня подводят, и, закован в латы,
С копьем в руке, святой во весь опор
Пускается в неведомый простор,
Где сонм шаров светящихся мелькает,
Которые мечтательный Рене
В тончайшем прахе, в вихревой волне
Без устали вращаться заставляет3,
Несчетных звезд неистовый циклон,
Где все покорно воле притяженья
Иль, может быть, прославленный Ньютон,
Полету твоего воображенья.
Разгневанный Георгий на лету
Одолевает эту пустоту
И скачет по святителеву следу,
Когда Денис уже трубит победу.
Так ночью зажигает небосвод
Лучами ослепительного света
Внезапно налетевшая комета
И поражает ужасом народ;
Трепещет папа; в горе, поселяне
Неурожай предчувствуют заране.
154
В ОЛЬТЕР
Едва святой Георгий вдалеке
Узрел Денисов облик, для примера
Он грозное копье потряс в руке
И произнес, совсем как у Гомера4:
«Соперник немощный, Денис, Денис,
Поддержка нечестивцам и смутьянам,
Ты, значит, потихоньку сходишь вниз
И пакостишь героям англичанам!
Ты думаешь соперничать с судьбой
Своим ослом и женскою рукой
И не страшишься справедливой мести
Тебе, Иоанне и французам вместе?
Уже твоя трясучая башка
С убогих плеч однажды отлетела;
Ее вторично отделить от тела
Не постесняется моя рука;
Достойный пастырь воровского края,
Которому ты милости творишь,
Снеси ее еще разок в Париж,
Держа в руках и нежно лобызая».
Ответил, руки к небесам воздев,
Патрон прекрасной Франции смиренно:
«Святой Георгий, мой собрат почтенный!
Ты все еще не позабыл свой гнев?
Давно в раю мы обитаем оба,
А в сердце у тебя все та же злоба.
Как! Мы, которым ото всех почет,
Почиющие в драгоценных раках,
Не сеем мира, а, наоборот,
Проводим время в бесполезных драках?
Зачем упорно хочешь ты войны
Взамен спокойствия и тишины?
Зачем святителей твоей страны
Мутить обитель рая так и тянет?
Безбожники британцы! Есть предел
155
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Долготерпенью. Гром небесный грянет,
И за свершителей ужасных дел
Молить всевышнего никто не станет.
Ужасен будет грешников удел.
Заступник рьяный адовых исчадий,
Святитель желчный, я тебя молю,
Будь кротче! Не мешай мне, бога ради,
Помочь своей стране и королю!»
При этой речи, от волненья красный,
Георгий вспыхнул яростью ужасной;
И, слушая, что говорит француз,
Он всей душою рвется в бой опасный,
Предполагая, что соперник — трус.
Он на него летит, мечом сверкая,
Как сокол, пташку встретив на пути.
Денис, благоразумно отступая
И времени напрасно не теряя,
Осла крылатого зовет: «Лети,
Лети сюда, чтоб жизнь мою спасти».
Так говоря, он позабыл, конечно,
Что жизнь его не прекратится вечно.
Осел наш возвращался в этот миг
Из солнечной Италии обратно
(Зачем, куда — читателю понятно).
Дениса доброго услышав крик,
К святителю он быстро подлетает,
С лазурной высоты спускаясь вниз.
Взобравшись на спину ему, Денис
Булат британца павшего хватает
И, яростно размахивая им,
Вступает в бой с соперником своим.
Георгий, обозленный, наступает
И делает мечом ужасный взмах
Над головой святого. Но сноровка
156
В ОЛЬТЕР
Не помогла. Тот уклонился ловко,
И голова осталась на плечах.
Вновь всадники несутся друг на друга,
Сверкают лезвия, звенит кольчуга.
Какая мощь, какая красота!
Упоены отвагою своею,
Стараются попасть в забрало, в шею,
В сиянье, в пах и в прочие места.
Оспаривая друг у друга славу,
Они победы отдаляли миг,
Как вдруг неистовый раздался крик:
Осел запел ужасную октаву,
Которая все небо потрясла;
И Эхо повторило крик осла.
Георгий побледнел. Денис смышленый,
Использовав момент, удар нанес
И отрубает у героя нос5.
Обрубок катится, окровавленный.
Хоть нету носа, но отвага есть;
В душе Георгия пылает месть.
С проклятием он Бога поминает
И, яростный удваивая пыл,
Заступнику французов отрубает
Тот член, что Петр у Малха отрубил.
Святой осел пронзительно завыл,
И райские чертоги содрогнулись.
Небесные ворота распахнулись;
Блистательный архангел Гавриил,
Своими огнезарными крылами
Спокойно рассекая высоту,
В пространстве показался над бойцами,
Неся в руке лилейной ветку ту,
157
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Что веяла когда-то, зеленея,
В божественной деснице Моисея,
Когда он в море, покидая Нил,
Египетское войско утопил.
«Что я тут вижу? — закричал сердито
Архангел на дерущихся святых. —
Как! Слава аналоев золотых,
Смиренье, крест — все вами позабыто!
Приличны страсти и огонь войны
Для тех, что женщинами рождены.
Пусть, вечно недовольные собою,
Безумцы смертные, земли сыны,
С мирскою ратоборствуют судьбою.
Но вас зачем сражаться черт понес!
Чего вы меж собой не поделили?
Блаженство ли наскучило вам, или
С ума сошли вы? Боже! Ухо! Нос!
Как вы решились, дети совершенства,
Позабывая вечное блаженство,
Сражаться, крови не щадя своей,
Из-за каких-то жалких королей!
Довольно! Слушаться меня живей,
Иль с раем вам придется распроститься.
Я вам приказываю помириться.
Вы, господин Денис, берите нос
И помолитесь, чтобы он прирос.
Георгий-злюка, ухо подберите
И поскорей на место водворите».
Денис послушный тотчас же спешит
Исполнить все, что Гавриил велит.
Георгий тоже поднимает ухо
С травы. Соперники бормочут глухо
«Oremus», умилительный для слуха.
Все пристает прекрасно. Все спешит
Немедленно принять обычный вид.
158
В ОЛЬТЕР
И нос и ухо прирастают плотно,
От ран не остается и следа:
Настолько тело жирно и добротно
У жителей небесных, господа!
Тут Гавриил начальническим тоном
«Теперь поцеловаться!» — говорит.
Добряк Денис, не помнящий обид,
Охотно, первый, поцелуй дарит.
Георгий отвечал ему со стоном,
Клянясь в душе, что после отомстит.
Затем архангел следом за собою
Велит лететь смирившимся святым
В цветущий рай дорогой голубою,
Где чаши с нектаром готовят им.
Вы сомневаетесь, читатель строгий,
В моих словах? Я, право, не солгал.
У стен, что ток Скамандра омывал,
Не раз в боях участвовали боги.
И разве не поведал вам Мильтон
Про ангелов крылатый легион6,
Который бился в голубых просторах?
Как щепками, швырял горами он
И применял, что много хуже, порох.
Коль Сатана и Михаил сошлись
Когда-то в небесах, чтоб насмерть биться,
Тем более Георгий и Денис
Могли друг другу в волосы вцепиться.
Но если мир на небесах зацвел,
То человеческий унылый дол
Был, как обычно, преисполнен зол.
Благочестивый Карл к Агнесе милой
Летел мечтой, страдая с прежней силой.
А между тем Иоанна с торжеством
Работала блистающим мечом;
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Ее соперника ждала могила:
Она ему то место отрубила,
Которым монастырь позорил он;
Пошатываясь, Исаак Уортон
Роняет меч, проклятье изрыгает
И, нераскаявшийся, умирает.
Монахинь древних величавый строй,
Увидев, что неистовый герой
Лежит во прахе, кровию измазан,
Воскликнул «Ave», в радости живой,
Что, чем грешил злодей, тем и наказан.
Сестра Беата, чей девичий стыд
Не пощадил неумолимый бритт,
Благодарила небо с тихим стоном,
Тайком любуясь яростным Уортоном,
И причитала сладко, прочим в лад:
«Увы! Никто так не был виноват».
Конец песни одиннадцатой
160
Ï ÅÑÍÜ ÄÂÅÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Монроз убивает духовника. Карл находит Агнесу,
утешавшуюся с Монрозом в замке Кютандра.
Я поклялся, что сух и точен буду,
Мораль и отступленья позабуду,
Но бог любви всесилен, и пером
Моим он, как ему угодно, водит.
Пишу я все, что в голову приходит,
Капризным вдохновляем божеством.
Красавицы! Девицы, вдовы, жены,
Амуром созванные под знамена
Заманчивой, но яростной войны,
Бывает так, что двое влюблены
В одну из вас. Во всем они равны:
В талантах, в грации, в любви до гроба.
К себе располагают сердце оба:
Трепещет грудь, Амур велит любить,
И вы не знаете, как поступить.
Учителя рассказывают в школах
Историю осла (не из веселых).
Раз этому ослу был принесен
Обед в двух мерках и поставлен он
На равном расстояньи с двух сторон.
Томимый этим искушеньем равно,
Осел не знал, какой избрать удел,
Стоял, ушами шевеля, не ел
И, равновесье сохранив, бесславно
161
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
От голода, близ пищи, околел.
Страшитесь следовать таким примерам,
Мои красавицы! Поверьте мне:
Шепнув «твоя» обоим кавалерам,
Окажетесь вы счастливы вдвойне.
Вблизи обители благословенной,
Увы, опустошенной и растленной,
Где за своих монахинь отомстил
Денис рукою Девы вдохновенной,
На берегу Луары замок был
С боями1
, башнями, мостом подъемным,
С глубоким рвом, который окружал
Стоячею водой высокий вал,
С величественным парком, дряхлым, темным,
Куда полдневный луч не проникал.
В прекрасном замке этом был сеньором
Барон Кютандр, старик с орлиным взором.
Гостеприимно всех встречали там.
Барон Кютандр, добряк меж добряками,
От сердца радовался всем гостям.
Французов, бриттов — всех он звал друзьями;
Будь странник босиком иль в сапогах,
Принц, турок, женщина или монах —
Всех принимал охотно рыцарь старый,
Но требовал, чтоб приходили парой.
Своей причуды вовсе не тая,
Он блюл ее суровее закона
И нечета не признавал. Своя
Фантазия у каждого барона.
Когда попарно гости шли к нему,
Все было превосходно, но тому,
Кто приходил один, бывало худо:
Он голодал и долго ждал, покуда
Другой не подкрепит его права,
Совместно с ним составив цифру два.
162
В ОЛЬТЕР
Иоанна, облачась в доспехи брани,
Бряцавшие на величавом стане,
С Агнесою, под вечер, без труда,
Ведя беседу, прибыла туда.
Монах, не потерявший их следа,
Монах, исполнен злобы и нечестья,
Подходит к стенам мирного поместья.
Как волк, которым бедная овца
Была обглодана не до конца,
Стуча зубами и сверкая взором,
Вокруг овчарни крадется дозором,
Так этот англичанин, поп и вор
(В душе пылает похоть, алчен взор),
Отыскивал, блуждая ночью темной,
Добычу, отнятую у него.
Звонит, вопит он. Слуги одного
Увидев гостя, грузный и огромный
Сейчас же поднимают мост подъемный,
И духовник Шандоса, поражен,
Цепей тяжелых слышит гулкий звон;
Подъемный мост на воздух вознесен.
При этом зрелище — судите сами,
Кто стал божиться? Гнусный духовник.
Он бесновался, он махал руками,
Хотел кричать, но в горле замер крик.
Нередко наблюдаем мы в окошко,
Как, пробираясь между черепиц,
Пытается из голубятни кошка
Достать когтистой лапкой милых птиц.
Она глядит свирепо, и с испугу
Бедняжки жмутся в глубине друг к другу.
Монах еще сильнее был смущен,
Когда под деревом заметил он
Красавца с золотыми волосами,
С отважным взглядом, с черными бровями,
С пушком на подбородке, в цвете сил,
Блистающего красотою смелой
163
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
И молодостью, розовой и белой.
То был Амур, или, верней, то был
Прекрасный паж: Монроз осиротелый
Искал предмет своей любви день целый.
Блуждая так, он в монастырь попал.
Его улыбка всех сестер пленила,
Он был ничуть не хуже Гавриила,
Который их с небес благословлял.
И каждая при взгляде на Монроза
Краснела, точно молодая роза,
Шепча: «Зачем он не пришел в тот час,
Господь, когда насиловали нас!»
Все окружили юношу зараз,
И вот, узнав, что ищет он Агнесу,
Игуменья коня ему дает
И провожатого, чтоб он по лесу
Напрасно не плутал и без хлопот
Доехал до Кютандровых ворот.
Монроз спешит и видит, подъезжая,
Стоящего у моста негодяя.
Тут, злобою и радостью пылая,
Кричит он: «А! Так это ты, подлец!
Клянусь Шандосом и святою мессой,
Нет, более того, клянусь Агнесой,
Что будешь ты наказан наконец».
Монах отчаянный не отвечает,
Рука его от ярости дрожит.
Берет он пистолет2, курок спускает:
Бац! Порох вспыхивает и блестит,
Шальная пуля наугад летит,
Но направляемый рукой заблудшей —
Из выстрелов, конечно, самый худший.
Паж метко целится и сразу — хлоп
Ужасного монаха в медный лоб,
Где подлых замыслов была обитель.
164
В ОЛЬТЕР
Тот падает. Прекрасный победитель,
Внезапный сострадания порыв
Отзывчивой душою ощутив,
«Ах! — произнес. — Умри, по крайней мере,
Как человек, в раскаяньи и вере.
Прочти «Те Deum». Ты собакой жил,
Так помолись, чтоб Бог тебя простил».
«Нет, — отвечал преступник рясоносный, —
Прощай, прощай, я к дьяволу иду!»
Сказал — и умер. Дух его поносный
Умножил первый легион в аду3.
В то время, как монаха в полном сборе
Встречал, вздувая пламя, сонм чертей,
Благочестивый Карл, с тоской во взоре,
Вздыхая по возлюбленной своей,
Гулял верхом, чтоб успокоить горе,
Унылый, со своим духовником.
Читателю еще он незнаком.
Я парой строк сейчас исправлю это
И поясню, кто ради этикета
Был к королю, как ментор, приближен.
Он снисхожденье возводил в закон:
Добра и зла неточные мерила
Приятно зыблила его рука,
Его улыбка смертным говорила,
Что ноша добродетели легка.
Он заставлял грешить во имя веры,
Имел приятный голос и манеры,
Все примечал и превосходно льстил,
Всегда любезный и на все согласный.
Аббат монарха Франции прекрасной
(Он имя Бонифация носил)
Ученейшим доминиканцем был.
Прощая слабости людей охотно,
Он набожно и сладко говорил:
165
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
«Как жаль мне вас! Со стороны животной
Уязвлены вы. Это доля всех.
Любить Агнесу несомненный грех,
Но этот грех простится всех скорее.
Народ Господень, древние евреи,
Ему нередко предавались. Сам
Отец всех верующих, Авраам,
Решил иметь ребенка от Агари, —
Его пленил служанки юной взгляд,
Недаром возбуждавший ревность в Саре.
Иаков на двух сестрах был женат.
Все патриархи жили в сладкой смене
Различнейших любовных наслаждений.
Старик Вооз — и тот решил позвать
Старуху Руфь с ним разделить кровать.
Натешившись с Вирсавией вначале,
Давид великий прожил без печали
Душой и телом в избранном серале.
И храбрый сын его, известный тем,
Что волосы врагам его предали,
Раз переведал весь его гарем.
Вам ведома и участь Соломона:
Он был мудрец, пророк и веры щит,
Иеговы опора, меч закона,
И волокита был из волокит.
Так было с первого грехопаденья.
Так есть и будет — это доля всех.
Утешьтесь! Юность ищет наслажденья,
А старость мудрая замолит грех».
«О, — Карл промолвил, — ваша речь прекрасна,
Но, к сожаленью, я не Соломон.
Он счастлив был, а я скорблю ужасно.
Имел любовниц целых триста он4
,
А я одну, и с этой разлучен».
По носу слезы потекли, мешая
Унылому монарху говорить.
166
В ОЛЬТЕР
Тут видит он, во всю несется прыть
Какой-то всадник, реку огибая,
Подпрыгивая на седле смешно.
Король узнал в нем толстяка Бонно.
Вы знаете, наперсник тайны милой
Неотразимой обладает силой,
Когда терзает нас разлуки гнет.
Король, взволнован, как при виде чуда,
Кричит ему: «Кой черт тебя несет?
Что делает Агнеса? Сам откуда?
Где взор ее блестит светлей зари?
Скорей же отвечай мне, говори!»
Бонно, монаршим не смущен допросом,
От точки и до точки рассказал
О том, как куртку он переменял,
Как поваром вождя британцев стал,
Как он удачливо порвал с Шандосом,
Когда в бою забыли про него,
Чем он обязан хитрости и чуду;
Как он красавицу искал повсюду;
О том, что знал, наговорил он груду;
А, собственно, не знал он ничего:
Не знал он рокового приключенья,
Монаха страсти, не пропавшей зря,
Любви пажа, исполненной почтенья,
И мерзости в стенах монастыря.
Все страсти сотый раз перебирая,
Вздыхая, плача и считая дни,
Судьбу и злых британцев проклиная,
Еще печальней сделались они.
Настала ночь. Сияя кротко миру,
Медведица направилась к надиру5.
Задумчивому королю аббат
Сказал: «Уж поздно, в это время спят
Иль ужинают все без исключенья,
167
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
Будь то король или монах простой».
Карл, горестно поникнув головой,
Тая в груди любовные мученья
Все из-за той, которую искал,
Не отвечая, молча поскакал,
И очутились перед замком вскоре
Все трое — Карл с аббатом и Бонно.
Прах пастыря, погрязшего в позоре,
Швырнувши, как негодное бревно,
В канаву, паж, задумчивый и томный,
Глядел с досадою на мост подъемный,
Который разделял его и ту,
Чью мысленно ласкал он красоту.
Трех всадников увидев в лунном свете,
Он сладкую надежду ощутил,
Что выручат его сеньоры эти,
И выступил вперед, пригож и мил,
Скрывая имя и любовный пыл.
Как только с ними он заговорил,
К себе внушил Монроз расположенье.
Он королю понравился. Аббат
На нем остановил елейный взгляд
И пастырское дал благословенье.
Они составили все вместе чет.
Мост тотчас опускается, и вот
Коней копыта с грохотом суровым
Стучат по доскам четырехдюймовым6
,
Толстяк Бонно на кухню поспешил
И принялся за ужин у камина.
Аббат колена тотчас преклонил
И набожно творца благодарил;
А Карл, принявший имя дворянина,
Почтенного Кютандра отыскал.
Барон, с приветом (он еще не спал),
Ведет его к роскошному покою.
168
В ОЛЬТЕР
Карл только одиночества желал,
Чтоб насладиться нежною тоскою;
Он об Агнесе лил потоки слез,
Не зная, где искать свою подругу.
Осведомленнее был наш Монроз.
Он очень ловко расспросил прислугу,
Где спит Агнеса, где ее покой,
Все осторожным взглядом замечая.
Как кошка, что идет, подстерегая
Застенчивую мышку, чуть ступая,
Неслышною походкой воровской,
Глазами блещет, коготки готовит
И, жертву увидав, мгновенно ловит, —
Так юный паж, к красавице спеша,
На цыпочках, едва-едва дыша,
Шел ощупью, и наконец завеса
Отдернута, и перед ним Агнеса.
Быстрей, чем пуля из ружья летит,
Быстрее, чем железные опилки
Притягивает яростный магнит,
Войдя, любовник, молодой и пылкий,
Пал на колена пред софой, где спит
Его красавица, подобно розе,
В непринужденной и прелестной позе.
Для размышленья не было ни сил,
Ни времени. Огонь их подхватил
В одно мгновенье ока. В раскаленных
Лобзаньях нежные уста влюбленных
Слились. Заволокло желанье взор.
Слова любви? Они остались в горле.
Их языки друг друга нежно терли,
И был красноречив их разговор.
О, вздохи нег, безмолвье упоенья,
Прелюдия оркестра наслажденья!
Но этот сладостный дуэт прорвать
Пришлось им по причине неизбежной.
169
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
Агнеса помогла рукою нежной
Пажу постылые одежды снять.
Век золотой не знал их, безмятежный;
Придуманная, чтобы нас стеснять,
Противная природе, эта шкура
Всего невыносимей для Амура.
Кто это, боги! Флора и Зефир?
Психея ли божка любви ласкает?
Венеру ли твой юный сын, Кинир7,
В объятьях сжал, позабывая мир,
Меж тем как Марс ревнует и вздыхает?
Карл, этот Марс французский, уж давно
Вздыхает рядом в обществе Бонно.
Он ест задумчиво и пьет печально.
Старик слуга, болтлив професьонально,
Чтоб мрачное высочество8 развлечь,
Никем не прошенный, заводит речь
О том, что на дворянской половине
Спят двое путешественниц — одна
Брюнетка с гордым видом героини,
Другая — точно лилия нежна.
Карл встрепенулся, заживо задетый,
Он заставляет повторить приметы:
Какие волосы, улыбка, цвет
Лица и глаз, сложенье, сколько лет.
Он узнает своей любви предмет,
Ее, жемчужину земных жемчужин,
И, убежденный, забывает ужин.
«Прощай, Бонно! Я к ней бегу тотчас».
Сказал — и улетел, стуча при этом;
Король, он редко прибегал к секретам.
«Агнеса!» — повторял он столько раз,
Что до Агнесы крики долетели.
Чета любовников дрожит в постели.
Как избежать беды им, вот вопрос.
170
В ОЛЬТЕР
Но был изобретателен Монроз.
Он замечает в выступе светлицы
Подобие молельни иль божницы,
Алтарь миниатюрный, где порой
За деньги служит капуцин9 седой.
Пустая ниша в глубине алькова
Еще ждала пристойного святого,
Закрытая завесой голубой.
Что делает Монроз? Быстрее мыши
За занавескою в алтарной нише
Он быстро прячется и впопыхах,
Конечно, забывает о штанах.
Король вбегает в спальню, обнимает
Свою Агнесу, нежный вздор меля,
И, весь в слезах, использовать желает
Права любовника и короля.
Святой за занавескою, с тоскою
Все это видя, испускает стон.
Король подходит, трогает рукою
И восклицает, крайне удивлен:
«Отцы святые! Черт! Я это вскрою!»
В нем полуревность, полустрах кипит.
Он дергает, порывисто и резко, —
И падает с карниза занавеска.
Прекрасный паж, испытывая стыд,
Спиною повернулся. Выделяясь,
Белело то, что в дни былых побед
Могучий Цезарь, вовсе не стесняясь,
Вручал тебе, красавец Никомод10
,
За что Великий Грек во время оно
Особенно любил Гефестиона11
,
Что Адриан явил средь Пантеона...
Герои, сколько слабостей у вас!
Читатели, вы помните ль рассказ
О том, как, в сердце вражеского стана,
Уснувшего Монроза нежный зад
Тремя цветами лилии подряд
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
Ночной порой украсила Иоанна
И как святой Денис ей помогал?
При виде лилий и при виде зада
Король смутился и молиться стал,
Вообразив, что это козни ада.
Агнесу жгут раскаянье и страх,
Она теряет чувства, крикнув: «Ах!»
Взволнованный король, в порыве муки,
Зовет, держа несчастную за руки:
«Сюда! Здесь дьявол!» Слыша эти звуки,
Встревоженный монах, забыв еду,
Спешит помочь попавшему в беду;
Испуганный Бонно, пыхтя, несется;
Иоанна пробудилась и берется
За добрый меч, что в битвах закален,
Готовая на бой идти отважно;
И только в спальне у себя барон,
Не слыша ничего, храпел протяжно.
Конец песни двенадцатой
172
Ï ÅÑÍÜ ÒÐÈÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Выезд из замка Кютандра. Сражение Девы с Жаном
Шандосом; странный боевой обычай, коему подчинена
и Дева. Видение отца Бонифация. Чудо, спасающее честь
Иоанны.
То золотое время года было,
Когда в течении своем светило
Ночь убавляет, прибавляя к дням,
И, улыбаясь благосклонно нам,
Плывет по европейским небесам,
Не торопясь пересекать экватор.
То был твой праздник, о святой Иоанн1
,
Прославленный Иоанн, пустынь оратор.
Ты возвестил для всех времен и стран,
Что грешникам залог спасенья дан,
И я люблю тебя, пророк великий.
Другой Иоанн по лунным областям
С Астольфом путешествовал и там
Вернул рассудок другу Анджелики,
Коль верить Ариостовым словам2.
Иоанн Второй, верни и мне мой разум!
Ты своего не отвращал лица
От сладостного, дивного певца,
Который пестро сотканным рассказом
Властителей Феррары веселил;
Ему ты строфы вольные простил,
Которые тебе он посвятил;
Прошу и я о помощи чудесной:
Я в ней нуждаюсь. Ведь тебе известно,
173
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Что против героических годов,
Когда гремела Ариоста лира,
У нас гораздо больше дураков.
Спаси меня от всех болванов мира,
От всех хулителей моих стихов.
Порою шутки легкая отрада
Сойдет, смеясь, мой труд развеселить,
Но я серьезен, если это надо,
И только не желаю скучным быть.
Води моим пером и в сени вечной
Снеси Денису мой привет сердечный.
В окошко выглянув, Иоанна д’Арк
Увидела, что полон войска парк.
Гарцуют рыцари, горды собою,
Дам посадив на крупы лошадей;
Сто грозных всадников, готовы к бою,
Бряцают сталью копий и мечей.
На ста щитах кочующей Дианы
Дрожащие играют огоньки;
Ста шишаков колеблются султаны,
И, развеваясь посреди поляны
На древках копий, будто мотыльки,
По ветру вьются пестрые флажки.
Иоанна д’Арк решила, что ворвалась
Британцев рать со стороны реки.
Но героиня наша ошибалась, —
Подобные ошибки не редки
В военном деле. Нашей героине
Нередко приходилось быть гусыней
Без помощи Денисовой руки.
Но нет, не властелины Океана
Пришли Кютандр осыпать градом пуль,
А Дюнуа вернулся из Милана,
Герой, которого ждала Иоанна,
И с Дюнуа — прекрасный Ла Тримуйль,
174
В ОЛЬТЕР
Который с нежной Доротеей вместе
Так долго странствовал по всем краям,
Любовник постоянный, рыцарь чести,
Защитник ревностный прекрасных дам.
Избегнув мести своего злодея,
О родине нисколько не жалея,
С ним путешествовала Доротея.
Итак, составив четное число,
Все это воинство в Кютандр вошло.
Иоанна мчится вниз; король решает,
Что это бой, и следом поспешает,
Палаш блистающий в руке держа
И бросив вновь Агнесу и пажа.
Был юный паж счастливей без сравненья,
Чем тот, кто славой свой украсил трон.
Чистосердечно он вознес хваленья
Святителю, чье место занял он.
Ему пришлось одеться как попало.
Одной рукою прикрывая грудь,
Красавица другою помогала
Счастливцу панталоны натянуть.
Ее уста, прекрасные, как роза,
Дарили поцелуями Монроза.
Рука, полна желанья и стыда,
Все время попадала не туда.
Спустился в парк, не говоря ни слова,
Монроз прекрасный. Господин аббат
При виде Адониса молодого
Вздохнул печально и потупил взгляд.
Меж тем Агнеса привела в порядок
Лицо, улыбку, речь и волны складок.
Монарха отыскавший своего,
Стал Бонифаций уверять его,
175
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Что это милость Божья, что чудесный
Святое место посетил гонец,
Что Франции прекрасной наконец
Знак явный подан милости небесной,
Что англичан отныне ждет беда.
Король поверил; верил он всегда.
Иоанна подтверждает эти речи:
«Нам помощь шлет всевышнего рука;
Великий государь, вас ждут войска,
Спешите к ним скорей для новой сечи».
Тримуйль и благородный Дюнуа
Свидетельствуют, что она права.
Стоявшая невдалеке, робея,
Пред королем склонилась Доротея.
Агнеса обняла ее, и вот
Из замка выезжает гордый взвод.
Смеются часто небеса над нами.
Вот и тогда их равнодушный взгляд
Следил, как бодро двигался полями
Героев и любовников отряд.
Прекрасный Карл с Агнесой нежной рядом
Дарил возлюбленную пылким взглядом,
И, королевской верностью горда,
Приветная, похожая на розу,
Красавица кивала иногда —
Какая слабость! — юному Монрозу.
Молитву путников творил аббат,
Но очень часто, утомленный ею,
Он направлял медоточивый взгляд
То на Агнесу, то на Доротею,
То на Монроза и на требник вновь.
Доспехи в золоте, в груди любовь —
Вот Ла Тримуйль! Он гарцевал, ликуя,
С прекрасной Доротеею воркуя.
Нежна, застенчива и влюблена,
Твердила о своей любви она,
176
В ОЛЬТЕР
Украдкою любовника целуя.
Он повторял ей, что одну мечту
Лелеет он: окончив подвиг чести,
На лоне наслажденья в Пуату
Зажить с возлюбленной прекрасной вместе.
Иоанна, девственной отваги цвет,
Одета в юбку и стальной корсет.
В великолепном головном уборе,
На благороднейшем осле своем
Беседовала важно с королем,
Но душу ей, увы, терзало горе.
Порой Иоанна испускала стон,
Раздумывая с видом невеселым
О Дюнуа: ей рисовался он
В воспоминаньях совершенно голым.
Бонно, едва переводивший дух,
Вспотевший, с бородою патриарха,
Шел, как слуга великого монарха,
В хвосте, заботясь о хозяйстве. Двух
Ленивых мулов вел он с индюками,
Цыплятами, вареньем, пирогами,
Вином, отборными окороками.
В то время Жан Шандос меж диких скал
Исчезнувших любовников искал
И показался вдруг на повороте
Героям, размышлявшим об Эроте.
Порядочная свита с ним была,
Но были там лишь грубые вояки,
И прелесть женская в ней не цвела,
На нежных лицах не пылали маки
И на сосках бутоны алых роз.
«О, о! — воскликнул грозно Жан Шандос, —
Чуть не у каждого из вас девица,
Французы, род презренный и смешной,
А у Шандоса нету ни одной!
177
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Решай, Фортуна, я хочу сразиться,.
Я вызываю вас. Мы будем биться
Попеременно шпагой и копьем!
Пускай выходит драться, кто посмеет.
Тому, кто в поединке одолеет,
Из трех любая пусть принадлежит».
Бесстыдством оскорбленный, Карл дрожит
От гнева, тотчас за копье берется,
Но Дюнуа великий говорит:
«Сеньор, позвольте мне за вас бороться».
Сказавши это, он летит вперед.
Но Ла Тримуйль прекрасный в свой черед
Кричит: «Нет, я!» Никто не уступает.
Добряк Бонно им жребий предлагает.
Так в героические времена
На узелки тянулись имена
Героев, доблестной искавших смерти.
Так участь избираемых в конверте
Таит республиканская страна3.
И если смею приводить примеры,
Достойные неоспоримой веры,
Я вам скажу, что и святой Матфей
Так утвержден был в должности своей.
Дрожит за короля, кряхтит, вздыхает
Добряк Бонно и жребий вынимает.
С высот сияющих святой Денис
Глядит с отеческой улыбкой вниз,
Любуясь Девственницею могучей,
И направляет бестолковый случай.
Он счастлив: узелок Иоанной взят.
Ему хотелось, чтобы вновь, без страха,
Забыв мечты и гнусного монаха,
Она схватила боевой булат.
178
В ОЛЬТЕР
Священною отвагой обуянна,
За кустик скромно прячется Иоанна,
Чтобы надеть кольчугу, юбку снять,
Из рук оруженосца меч принять,
И, наконец, исполненная гнева,
На своего осла садится Дева.
Колени сжав, она копьем трясет,
Одиннадцати тысяч дев4 зовет
Себе на помощь силу. А Шандосу
Нельзя к святым показывать и носу,
И, как безбожник, он на бой идет.
Бросается к Иоанне Жан проклятый.
Их мужество равно, блистает взор;
Осел и конь, закованные в латы,
Почуяв шпоры, мчат во весь опор,
И крепкий лоб, такой же лоб встречая,
Рождает в воздухе зловещий треск.
Кровь лошади струится, обагряя
Разбитого доспеха мрачный блеск.
Раздалось эхо страшного удара;
Неистовый пронесся крик осла;
И, разом выбитые из седла,
Лежат герои. Привязав два шара
К веревкам одинаковой длины,
Пустите их с двух точек полукруга:
Они стремятся, ярости полны,
С размаху налетают друг на друга,
И оба сплющены в единый миг;
Их вес и натиск был равновелик.
Взволнованы французы, как и бритты.
Они страшатся, что бойцы убиты.
Спасительница Франции, увы,
Как ни храбры, как ни прекрасны вы,
Но такова уж женская натура:
Сильней Шандосова мускулатура,
179
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Устойчивее ноги, крепче кость.
Он вскакивает, источая злость.
Иоанна тоже хочет встать во гневе,
Но помешал ей поворот осла,
И на лопатки, как и должно деве,
Иоанна побежденная легла.
Шандос решает, что в ужасной схватке
Им Дюнуа положен на лопатки
Иль сам король. Спешит узнать Шандос,
Кому он поражение нанес.
Снимает шлем и видит смоль волос,
Глаза прекрасные. Снимает латы
И видит, изумлением объятый:
Пред ним две груди, прелестью равны,
Разделены, округлы и нежны,
На них цветут два алые бутона,
Как розы две у тихого затона.
Предание гласит, что в этот час
Шандос творца прославил в первый раз:
«Она моя, надменная Иоанна,
Опора Франции досталась мне!
Клянусь святым Георгием, желанна
Мне Девственница гордая вдвойне.
Пускай святой Денис меня осудит:
Марс и Амур — моя защита будет».
Оруженосец вторил: «Да, милорд,
Упрочьте судьбы английского трона.
Отец Лурди в уверенности тверд,
Что Франция не понесет урона,
Пока верней, чем Лациума щит5,
Вот эта девственность ее хранит,
Сулящая отчизне нашей беды.
Берите с бою этот стяг победы».
«Да, — отвечал британец, — их оплот
Теперь становится моим уделом».
180
В ОЛЬТЕР
Иоанна бедная, дрожа всем телом,
Обеты всевозможные дает
Денису, лишена защиты лучшей.
Герой прекрасный, Дюнуа могучий
Вздыхает. Что поделать может он,
Раз поединка свято чтут закон
Все нации? Какой ужасный случай!
Копыта врозь, с поникшей головой
И уши опустив, с Иоанной рядом
Лежит осел; с глубокою тоской
Следит он за Шандосом смутным взглядом,
Давно питая в сердце тайный пыл
К прекрасной Девственнице, полной сил,
Строй нежных чувств, которые едва ли
Ослы простые на земле знавали.
Доминиканец тоже стал дрожать:
Его пугает злой британский воин.
Он, главное, за Карла неспокоен:
Вдруг, чтобы честь отчизны поддержать
И дерзкому не дать над ней глумиться,
Король с Агнесою соединится,
И в те же воды повернут свой руль
С прекрасной Доротеей Ла Тримуйль?
Он стал под дубом, с горьким сокрушеньем,
И грустно предается размышленьям
Над действием и над происхожденьем
Приятного греха, чье имя блуд.
Почтенный брат, уединившись тут,
Был осенен таинственным виденьем,
Похожим на пророческие сны
Иакова, проныры в рукавицах6
,
Нажившего кой-что на чечевицах,
Как делают Израиля сыны.
Старик Иаков увидал когда-то
В вечерний час на берегу Евфрата
Баранов, лезших на хребты овец,
181
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Которые встречали их покорно.
В том, что увидел наш святой отец,
Таились мудрости не меньшей зерна.
Он видел рыцарства грядущий цвет,
Он наблюдал, как баловни побед
С роскошными красавицами рядом
Их пожирали сладострастным взглядом,
И каждого из них (о, козни зла!)
Любовь неудержимая влекла.
Так в дни весны, когда, с небес слетая,
Зефир и Флора дарят жизнь цветам,
Разноголосая пернатых стая
Любовью тешится по всем кустам;
Целуются стрекозы здесь и там,
А львы уходят в тень, с любовью в рыке,
К своим подругам, что уже не дики.
Он зрит того, чья слава, как лучи, —
Франциска Первого, бойца. И что же?
С прекрасной Анной7 он забыл на ложе
Утраченные в Павии мечи.
Уводят Карла Пятого от лавров
Дочь Фландрии и дочь неверных мавров.
Цвет королей! Один на склоне дней
Схватил подагру, а другой — скверней.
Вокруг Дианы8 резво вьются смехи,
Когда Амур, для сладостной потехи,
Ее любовной радует игрой
С тобою, Генрих, именем Второй.
Клорису для пажа позабывает
Девятый Карл, преемник твой пустой9,
Не беспокоясь, что Париж пылает.
Но что за блеск геройский окружает
Тебя, о Борджа, Александр Шестой!
Ты явлен взору в образах без счета:
Здесь — без тиары, как супруг простой,
182
В ОЛЬТЕР
С Ваноццой делишь радости Эрота10
,
Немного ниже — с дочерью своей
Лукрецией, признанье шепчешь ей.
О, Лев Десятый, славный Павел Третий!
Все короли в любви пред вами дети;
И все же вы уступите ему,
Великому беарнцу моему;
Не столько доблесть в брани и в совете
И громкое над Лигой торжество,
Как Габриель11
, прославили его.
А дальше — век счастливого владыки,
Век пышных празднеств. О, не чудеса ль
Твой двор блестящий, Людовик Великий,
Амуром выстроенный твой Версаль,
Где были призваны служить любови
Все грации, где каждый был влюблен;
Цветочным ложем стал твой славный трон,
И бог войны напрасно жаждал крови;
Амур, ты приводил их к королю,
Нетерпеливо шепчущих: «Люблю»,
Соперниц — знаменитую доныне
Племянницу лукавца Мазарини12
,
Горячую, как солнце, Монтеспан
И Лавальер. Всем час блаженства дан.
Одна вкушает страстное мгновенье,
Другая ожидает наслажденья.
О времена Регентства, дни утех,
Когда никто уже не ищет славы,
А только наслажденья и забавы,
Позабывая, что такое грех,
Когда беспечного безумья смех
Доносится и в сельские дубравы.
Тогда регент из пышного дворца
Своим примером зажигал сердца,
183
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ
И в Люксембурге Дафна молодая,
Влюбленному призыву отвечая,
Звездой двора веселого цвела;
Ее вели к постели, обнимая,
Амуры с Бахусом из-за стола.
Но я смолкаю; нынешние лета
Не смею я в стихах живописать.
Опасность не хочу я накликать;
Дни современные — ковчег завета:
И кто его посмеет тронуть, тот,
Сраженный небом, замертво падет.
Я замолчу. Но если б только смел я,
То вас бы, о красавица, воспел я,
Вас, поклоненья моего предмет,
Любви, красы и благородства цвет,
И положил бы в беспредельной вере
У ваших ног дань сердца, как Венере.
О, если бы Амур и девять муз
Мне помогли, воспел бы я союз
Любви и славы, но, увы, словами
Восторга мне не выразить пред вами.
А погрузившийся в святой экстаз
Аббат, конечно, наблюдал и вас.
Он взором жадным, но, как прежде, скромным,
Светлейшее из зрелищ созерцал,
Как двое несравненных, с видом томным,
Пьют до конца запретных нег бокал.
«Увы, коль все великие на свете
Ведут попарно поединки эти, —
Воскликнул он, — то разъяренный бритт,
Который перед Девою стоит,
Свершает промысла закон, не боле.
Так подчинимся же господней воле,
Аминь, аминь», — он прошептал, и вот
Благоговейно продолженья ждет.
В ОЛЬТЕР
Но нет, Денис, за Францию предстатель,
Не мог позволить, чтобы Жан Шандос
Иоанне роковой удар нанес.
Вы знаете, конечно, друг читатель,
Что будет, если завязать тесьму13
.
То средство страшное и колдовское;
Святой не должен прибегать к нему,
Когда он может приискать другое.
Огонь Шандоса превратился в лед.
Он, ничего не сделав, устает;
Бессилием внезапным утомленный,
На берегу желанья он поблек,
Как увядает в засуху цветок,
С согнутым стеблем, с головой склоненной,
Мечтающий с напрасною тоской
О животворной влаге, насмерть ранен.
Так усмирен был гордый англичанин
Дениса чудотворною рукой.
Иоанна быстро покидает бритта,
Приходит в чувство и, смеясь над ним,
Кричит Шандосу: «Англии защита,
Нельзя сказать, что ты непобедим.
Господь, услышавший мои молитвы,
Лишил тебя меча в начале битвы.
Но мы еще поборемся с тобой,
И отомщу я поздно или рано.
Всех англичан зову сейчас на бой.
Прощай до встречи возле Орлеана».
Шандос надменный произнес в ответ:
«Прощайте; девушка вы или нет,
Когда опять мы вступим в бой открытый,
Святой Георгий будет мне защитой».
Конец песни тринадцатой
185
Ï ÅÑÍÜ ×ÅÒÛÐÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как Жан Шандос пытается обольстить набожную
Доротею. Сражение Ла Тримуйля с Шандосом.
Надменный Шандос побежден Дюнуа.
О наслаждение, о мать природы1
,
Венера, просветившая народы,
Ты, чье величье славил Эпикур,
Ты, пред которою никто не хмур,
Ты, открывающая чудной властью
Дорогу к плодовитости и счастью
Бессчетной, суетной толпе людей,
Которым жизни ты самой милей;
Ты, в чьих руках искали миг забвенья
И бог небес, и грозный бог сраженья;
Ты, чья улыбка разгоняет мрак,
Ты, кем в сады обращена пустыня,
К которой сходит твой блаженный шаг;
Спустись с небес, прекрасная богиня,
На колеснице из живых цветов,
Которую амуры окружают,
Уносят крылья нежных голубков,
Целующихся между облаков,
И легкие зефиры провожают;
Приди в наш мир, будь ласковой к нему,
Приди; пусть подозрения и ссоры,
Отчаянье, завистливые взоры
Уйдут навек в ужасный ад, во тьму,
В глубокую и вечную тюрьму;
186
В ОЛЬТЕР
Пусть все, что враждовало и боролось,
Услышав твой животворящий голос,
Восторженно склонится пред тобой:
Один закон да будет — только твой.
О нежная Венера, будь опорой
Монарху нашей Франции, который
Опасности предвидит впереди.
Дай мир Агнесе на его груди,
Умножь их радость, горе услади.
О девственной Иоанне не молю я:
Она еще не знала поцелуя
И власти не изведала твоей;
Святой Денис защитой будет ей.
Но Ла Тримуйля ты и Доротею
Своею милостью благослови,
Пусть вечно он не расстается с нею,
Вкушая сладкие плоды любви;
Пусть мир ее не возмутят до гроба
Былых врагов предательство и злоба.
А ты, о Комос2, награди Бонно
Подарком пышным и его достойным:
Им перемирие заключено
Меж Карлом и Шандосом беспокойным.
Он, охраняя честь обеих стран
И множа пользу Франции сторицей,
Согласье получил от англичан
Луару счесть военною границей.
Он полн заботы о британцах был,
Он знал их вкусы, нравы изучил;
Им ростбифы на масле подавали,
Плумпудинги3 и вина предлагали,
А более изящные блюда
Пошли на стол французам, как всегда:
Тончайшие рагу, и соус сладкий,
187
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
И с красными ногами куропатки.
Шандос надменный, кончив пить и есть,
Поехал вдоль Луары. Он клянется
Раз начатое до конца довесть
И с бою взять у Девственницы честь,
А в ожиданье за пажа берется.
Близ Дюнуа, по-прежнему смела,
Иоанна снова место заняла.
Король французов, со своим отрядом,
С духовником в хвосте, с Агнесой рядом,
Поднялся по течению с версту,
Избрав для остановки местность ту,
Где замедляется волна Луары.
Плавучий мост на лодках, очень старый
И в дырах весь, годился лишь на слом;
В конце его скрывал часовню ельник.
Торжественно и важно там отшельник
Читал обедню. Мальчик дискантом
Монаху помогал в труде святом.
Но Карл молиться не повел Агнесу:
Он поутру в Кютандре слушал мессу.
Лишь Доротея нежная, с тех пор
Как испытала ужас и позор
И все ж спаслась, благодаря лишь чуду,
Не упускала случая повсюду
Воспользоваться мессою второй.
Она спешит, сойдя с коня, смиренно
Три раза окропить себя водой
И молится коленопреклоненно,
Сложив ладони с кроткою мольбой.
Ее заметив вдруг, отшельник хилый
Был ослеплен и, тяжело дыша,
Забыв воскликнуть: «Господи, помилуй!»,
Воскликнул: «Господи, как хороша!»
188
В ОЛЬТЕР
Шандос зашел туда же, без сомненья,
Не для молитвы, а для развлеченья.
С надменным видом, мимоходом он
Красотке делает полупоклон,
Разгуливает, свищет без стесненья
И наконец становится за ней,
Не слушая божественных речей.
Несясь к всевышнему духовным взглядом,
Моля дать сил сопротивляться злу,
Француженка лежала на полу,
Лоб опустив к земле и кверху задом.
Ее короткой юбки легкий край,
Откинувшись, как будто невзначай,
Открыл очам Шандоса очерк тайный
Двух ножек красоты необычайной,
Подобных тем, что, тронут и смущен,
Увидел у Дианы Актеон.
Тут наш Шандос, забыв богослуженье,
Почуял очень светское волненье
И, дерзко оскорбляя божий храм,
Рукою начинает шарить там,
Где было все с атласом белым схоже.
Я не намерен, о великий боже,
Описывать читателям-друзьям,
Краснеющим перед таким вопросом,
Что было дальше сделано Шандосом.
Но Ла Тримуйль, заметивший, куда
Ушла его любовь, его звезда,
В часовню за красавицею входит.
Куда, куда Амур нас не заводит?
Как раз в тот миг священник обращал
Лицо назад. Шандос же начинал
С красоткой обходиться все смелее,
И крик дрожащей, бледной Доротеи,
Казалось, слышен был на целый свет.
Я славному художнику предмет
189
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Подобный дал бы на изображенье,
Чтоб он нарисовал всех четверых,
Их удивление и лица их.
Пуатевинец закричал в волненьи:
«Британец дерзкий, рыцарства позор,
Как ты решился, богохульный вор,
Во храме на такое предприятье?»
С надменным видом оправляя платье
И к выходу идя, ему Шандос
На это предложил такой вопрос:
«А вы-то, сударь, здесь при чем? И кто вы?»
«Я, — возразил француз, на все готовый, —
Ее любовник, гордый и суровый,
И, знайте, у меня привычка есть
Отмщать ее нетронутую честь».
«Что ж, если так, ясна мне ваша злоба, —
Сказал Шандос. — Столкуемся мы оба.
Хоть иногда я на спины гляжу,
Но все же вам своей не покажу».
Француз прекрасный и британец гордый
Идут к коням, друзьям бессчетных сеч,
Берут рукой неколебимо твердой
Из рук оруженосцев щит и меч,
Потом, вскочив в седло, не зная страха,
Сшибаются друг с другом в вихре праха.
Прекрасной Доротеи стон и плач
Противников остановить не в силе.
Тримуйль, несясь на поединок вскачь,
«Отмщу за вас, — успел ей крикнуть, — или
Умру». Но он ошибся, потому
Что отомстить не удалось ему.
Уже он панцирь из блестящей меди
Пробил Шандосу в двух иль трех местах
И близок был к решительной победе,
Как вдруг споткнулся конь его, и, ах,
190
В ОЛЬТЕР
Он падает посередине боя,
И смят копытом шлем на лбу героя,
И на траву течет густая кровь.
Бежит отшельник, увидав несчастье,
Вопит «In manus», хочет дать причастье.
О Доротея! Бедная любовь!
Близ друга распростертая безгласно,
Сперва ты крикнуть силилась, напрасно,
Но наконец шепнула, чуть дыша:
«О мой любимый! Я его убила...
Я виновата и умру сперва!
Меня часовня эта погубила.
Несчастие случилось оттого,
Что я на миг оставила его,
Любви и Ла Тримуйлю изменила,
Чтоб слушать две обедни в день, о, стыд!»
Так, плача, Доротея говорит.
Шандос доволен был концом сраженья.
«Француз прекрасный, храбрых украшенье,
А также ты, прекрасная моя,
Вас объявляю пленниками я.
Обычай наш известен вам, наверно.
Агнеса чуть моею не была,
Я Девственницу выбил из седла.
Но, признаю, свой долг исполнил скверно.
Все это наверстаю я сейчас
И честь британцев поддержу примерно,
А в судьи, Ла Тримуйль, беру я вас».
Отшельник, Ла Тримуйль и Доротея,
Услышав речь подобную, дрожат.
Так в глубине глухих пещер, робея,
Пастушка к небесам возводит взгляд,
Толпится стадо близ нее без толка,
И верный пес смущен глазами волка.
191
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Но хоть святая запоздала месть,
Не в силах было небо перенесть
Грехов Шандоса мерзостный излишек.
Он грабил, жег, он лгал во все часы,
Насиловал девчонок и мальчишек,
И ангел смерти это на весы
Все положил, суровый и бесстрастный.
На берегу был Дюнуа прекрасный,
Он видел поединок вдалеке,
Недвижного Тримуйля на песке,
Красавицу, безмолвную от страха,
Коленопреклоненного монаха
И гордого Шандоса на коне:
И он летит, как ветер в вышине.
В то время был обычай в Альбионе
По имени все вещи называть.
Уж победителя успел нагнать
Наш Дюнуа, уж встретились их кони,
Как вдруг непобедимый паладин
Отчетливо услышал: «Шлюхин сын!»
4
«Да, я таков! Но это не обида:
Таков удел и Вакха и Алкида,
Таков был Ромул и Персей таков5,
Отчизны слава и гроза врагов.
Я в честь их буду биться, — то не шутка.
Припомни лучше, что рукой ублюдка
Отечество покорено твое6.
О вы, чью мать ласкал властитель грома,
Мой меч направьте и мое копье!
Докажем, что ублюдкам честь знакома!»
Была молитва, может быть, грешна;
Но мифы знал прекрасно Дюнуа,
Их Библии всегда предпочитая.
И вмиг сверкнула пика золотая,
И шпоры золоченые, звеня,
Вонзились в стройные бока коня.
192
В ОЛЬТЕР
Ударом первым, налетев, с откоса.
Разбил он многоцветный щит Шандоса
И расколол ему на два куска
Негнущуюся сталь воротника.
Удар наносит храбрый англичанин
По панцирю тяжелому копьем,
Гремят доспехи, но никто не ранен.
Вновь рыцари в порыве боевом,
Пылая гневом, чуждые испуга,
Отважно налетают друг на друга.
Их кони, сбросив грузных седоков,
Вдоль зеленью покрытых берегов
Пошли пастись спокойно в отдаленье.
Как оторвавшиеся от скалы
Во время сильного землетрясения
Две страшных глыбы, гулко-тяжелы,
Грохочут, падая на дно долины, —
Так падают и наши паладины.
Ужасным эхом потрясен простор,
Трепещет воздух, стонут нимфы гор.
Когда Арей, сопутствуемый Страхом,
Пылая гневом, кровию покрыт,
Спускался с неба, чтобы мощным взмахом
Поднять над берегом Скамандра щит,
Когда Паллада, не смутясь нимало,
Рать ста царей на бой одушевляла, —
Была вот так же твердь потрясена;
Дрожала преисподней глубина7;
И сам Плутон, бледнея в царстве теней,
Страшился за судьбу своих владений.
Подобно волнам, что о берег бьют,
Герои наши яростно встают,
Мечи свои стремительно хватают,
Сталь панцирей друг другу разрубают,
193
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Друг друга ранят в грудь, и в пах, и в бровь.
Уже течет пурпуровая кровь
По шлемам, по разрубленным кольчугам,
И, отовсюду собираясь кругом,
На битву зрители глядят с испугом,
Молчат, не дышат и не сводят глаз.
Толпа всегда одушевляет нас;
Ее вниманье — возбудитель славы.
А поединок, грозный и кровавый,
Лишь начал разгораться в этот час.
Ахилл и Гектор, гневные без меры,
Или теперешние гренадеры,
Или голодные и злые львы,
Не так горды, не так жестоки вы,
Как наши рыцари. Ободрив чувства
И к силе присоединив искусство,
Француз британца за руку схватил,
Ударом метким меч его разбил,
Подножку дал — и на траву откоса
В мгновенье ока повалил Шандоса.
Но, повалив его, упал и сам.
И продолжают оба битву там —
Француз поверх, а снизу англичанин.
Наш Дюнуа, почти совсем не ранен,
Великодушья сохраняя вид,
Врага давя коленом, говорит:
«Сдавайся!» — «Как же, — отвечает бритт, —
Вот получи-ка просьбу о пощаде!»
И, как-то изловчившись пред концом,
Ударил он с большою силой сзади
Коротким и отточенным ножом
Того, кто заплатил ему добром:
Но, встретив крепкие стальные латы,
Сломался пополам клинок проклятый.
Тут Дюнуа воскликнул: «Если так,
194
В ОЛЬТЕР
Умри немедленно, бесчестный враг!»
И, воздавая дерзкому сторицей,
Его мечом ударил под ключицей.
Пред смертию британский паладин
Пробормотал невнятно: «Шлюхин сын!»
Его душа, где обитала злоба,
Себе осталась верною до гроба.
Его движения, черты лица
Еще врагу надменно угрожали,
И, повстречавшись с ним в аду, едва ли
Не испугался дьявол пришельца.
Так умер, как и жил, суров и странен,
Французом побежденный англичанин.
Был благороден гордый Дюнуа
И не прельстился бранною добычей,
Презрев постыдный греческий обычай.
Он занят Ла Тримуйлем. Чуть дыша,
Тот наблюдал за битвой. Доротея
Не смеет верить гибели злодея.
Она поддерживает по пути
Любовника рукой. А он почти
Оправился, он ранен — между нами —
Лишь глаз ее прекрасными лучами.
Он снова бодр. И радость обрести
Спешит опять красавица младая,
И, к чистому веселью призывая,
Уже мелькает на ее устах
Улыбка сквозь струящиеся слезы.
Так, выступив меж тучек в небесах,
Порою солнце озаряет розы.
Великий Карл, любовница его,
Сама Иоанна — все поочередно
Спешат обнять того, кто благородно
Умножил славу края своего.
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
И восхищаются все с удивленьем
Его отвагой чудной и смиреньем.
Искусство чести в нем воплощено:
Быть скромным и могучим заодно.
Но Девственница не совсем довольна:
В душе она завидует, ей больно,
Что не ее лилейная рука
Сразила низкого еретика,
И в памяти ее встает всечасно,
Двойным стыдом румяня цвет ланит,
Тот час, когда неукротимый бритт
Ее поверг на землю — и напрасно.
Конец песни четырнадцатой
196
Ï ÅÑÍÜ ÏßÒÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Великое пиршество в Орлеанской ратуше, за которым
следует общий приступ. Карл нападает на англичан. Что
приключается с прекрасной Агнесой и с ее попутчиками.
О цензоры, я презираю вас,
Виднее мне, чем вам, мои пороки.
Я бы хотел, чтоб дивный мой рассказ,
На золоте начертанные строки,
Являл одни лишь подвиги для нас
И Карла в Орлеане величаво
Венчали Дева, и Любовь, и Слава.
Достаточно я утомлен уже
Рассказом о Кютандре и паже,
О Грибурдоне низком, и порою
Мне кажется, что для таких речей
Едва ли место в повести моей.
Но эти приключения, не скрою,
Записаны Тритемовой рукою1;
Я не выдумываю ничего.
И если бы читатель, углубившись
В подробности рассказа моего
И на создателя их рассердившись,
Хотел сурово осудить его,
Пусть проведет он пемзою2 по строкам,
Которые посвящены порокам.
Но истину он все же должен чтить.
197
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ
О Истина, невинная богиня,
Когда ж твоя восславится святыня?
Ты, призванная вечно нас учить,
Зачем в колодце предпочла ты жить?
Когда придешь ты нас благословить?
Когда писатели в моей отчизне,
Забывши ненависть, оставив лесть,
Расскажут нам про трудность бранной жизни,
Про паладинов подвиги и честь?
О, как был осторожен Ариосто,
Когда, столь величаво и столь просто,
Епископа Турпина3 в первый раз
Он имя ввел в свой сладостный рассказ!
Еще не одолев своей тревоги,
По Орлеанской ехал Карл дороге,
Сопутствуемый свитой золотой,
Блиставшей роскошью и красотой.
У Дюнуа он спрашивал совета.
Таков царей обычай искони:
В несчастьи обходительны они,
Заносчивы в удачливые дни.
Агнеса и доминиканец где-то
Скакали следом. Королевский взгляд
Уж обращался много раз назад,
И был рассеян царственный повеса;
Когда бастард, отвагою объят,
Звал: «В Орлеан», — король шептал: «Агнеса».
Счастливый Дюнуа, душою тверд
И зоркостью врагам отчизны страшен,
Под вечер обнаружил некий форт,
Который плохо укрепил Бедфорд,
Поблизости от осажденных башен.
Он взял его, Карл водворился в нем.
Здесь находились английские склады.
Бог страшных битв, не знающий пощады,
198
В ОЛЬТЕР
Бог пиршеств, управляющий столом,
Наполнить это место были рады —
Один снарядами, другой вином.
Все принадлежности войны ужасной,
Все то, что услаждает пир прекрасный,
Здесь были соединены в одно,
Как бы для Дюнуа и для Бонно.
Весь Орлеан, забыв на день тревогу,
Спешил принесть благодаренье богу.
Молебствия многоголосный гам4
,
Собравший городскую знать во храм;
Обед, где, буйной радостью объяты,
Епископ, мэр, монахи и солдаты
Вповалку оказались на полу;
Огонь, пронзающий ночную мглу
И бьющий ввысь сквозь пелену тумана,
Народа крик, веселый звон тимпана —
Все точно пело громкую хвалу
Тому, что Карл, среди французов снова,
Подходит к стенам города родного.
Но крики радости в единый миг
Сменил отчаянья протяжный крик.
Повсюду слышится: «Бедфорд! Тревога!
На стены! В брешь! Вперед! Нужна подмога!»
Пока, хваля весь королевский род,
Беспечно пьянствовали горожане,
Без шума положили англичане
Две толстые сосиски у ворот,
Но не телячьи и не кровяные,
Бонно придуманные для рагу,
А порохом набитые, стальные,
Кровь заставляющие стыть в мозгу
И гибель приносящие врагу;
Снаряд ужасный, мощный, как стихия,
И брызжущий средь ночи или дня
199
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ
Клубами Люциферова огня.
Фитиль, таящий смерть и разрушенье,
Воспламеняется в одно мгновенье —
И вдруг летят на тысячу шагов
Крюк, створы, подворотня и засов.
Тальбот надменный через брешь вбегает,
Успехом, местью, страстью он пылает.
Инициалы госпожи Луве
Сияют золотом на синеве
Стального шлема. Гордый и упрямый,
Он полон был любезной сердцу дамой
И средь развалин и недвижных тел
Ее ласкать и целовать хотел.
Герой суровый, столь привычный к бою,
Ведет полки британцев за собою
И говорит: «Товарищи, пройдем
По городу пожаром и мечом,
Напьемся вволю и вином и кровью
И насладимся досыта любовью!»
Не мог бы, кажется, и Цезарь сам,
Умевший доблесть прививать сердцам,
Удачней речь держать своим бойцам.
На месте том, где долгий гул со стоном
Ужасный взрыв в единый звук смешал,
Тянулся каменный, широкий вал,
Построенный Ла Гиром и Потоном.
Он мог преградой послужить врагам
И оказать хоть в первое мгновенье
Бедфорду гневному сопротивленье.
Уже видны Потон с Ла Гиром там.
Тьма удальцов сопутствует героям,
Орудия грохочут с перебоем,
И леденит сердца команда: «Пли».
Лишь черный дым рассеялся вдали,
200
В ОЛЬТЕР
По лестницам, приставленным рядами,
Полки британцев движутся волнами,
И, меч или копье держа, солдат
Торопит верхних, яростью объят.
Разумных мер принять не забывали
В опасности Ла Гир, как и Потон.
Их каждый шаг был взвешен и решен,
И все они предвидели и знали.
Большие чаны масла и смолы,
Отточенные, острые колы,
Кос беспощадных лезвия стальные,
Как бы эмблемы Смерти роковые,
Мушкеты, сыплющие без конца
На головы британцев град свинца,
Все, что необходимость, и искусство,
И ужас, и отчаяния чувство
В сражениях пускают в ход умно,
Все было в битве употреблено.
В канавах, у орудий — всюду бритты,
Обварены, изранены, убиты.
Так летом под серпами у межи
Ложатся на землю колосья ржи.
И все же не слабеет наступленье:
Чем больше жертв, тем яростнее гнев.
Ужасной гидры головы, слетев
И отрастая вновь и вновь, в смятенье
Не привели тебя, герой Алкид;
Так и теперь готов был каждый бритт,
Опасности и гибель презирая,
Идти вперед за честь родного края.
Ты был на стенах, дымом окружен,
Цвет Орлеана, пламенный Ришмон.
Пять сотен горожан со всех сторон
За паладином шли, шатаясь, следом,
201
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ
Еще перегруженные обедом.
Еще вино пылало в них огнем,
И вот Ришмон воскликнул, словно гром:
«Несчастные! У вас ворот не стало,
Носвамия, — а этогонемало!»
И с яростью он на врага летит.
Уже Тальбот, храня надменный вид,
Был на верху стены. Одной рукою
Несет он смерть и гибель пред собою,
Другой — солдат одушевляет к бою,
Крича: «Луве!» — как Стентор5. Из окна
Луве услышала и польщена.
Британцы также все «Луве!» кричали,
Хотя причины этому не знали.
О, род людской, тебе как раз под стать
Все то, что непонятно, повторять.
Карл на форту, в унынье погруженный,
Британскими войсками окруженный,
Не в силах предпринять был ничего.
Омрачена тоской душа его.
Он говорит: «Ужели я не в силах
От гибели спасти французов милых?
Они уж собрались встречать меня,
Торжественно войти собрался я
И вырвать их из рук врагов надменных:
И вот теперь мы сами вроде пленных».
«Нет, — молвила Иоанна, — пробил срок,
Идем сражаться! Покарает рок
Британцев под стенами Орлеана.
Идем, король! Для вражеского стана
Грознее вы, чем тысяча бойцов!»
Ей Карл в ответ: «Оставьте речь льстецов!
Немногого я стою, но, быть может,
Мне защитить французов Бог поможет».
И он идет вперед в огонь и дым,
Белеет орифламма перед ним;
202
В ОЛЬТЕР
За ним несутся Дюнуа с Иоанной,
Оруженосцы быстро скачут вниз,
И воздух полон новою осанной:
«Да здравствует король, Монжуа, Денис!»
Карл, Дюнуа воинственный и Дева
Летят на бриттов, бледные от гнева.
Так с темных гор, в которых рождена
Дунайская и Рейнская волна,
Орел, паря широкими крылами,
Готовя когти и блестя глазами,
Несется к соколу и торжество
Над цаплей отнимает у него.
Тогда британцы, с хладнокровным взором,
Французский натиск встретили отпором.
Как будто сталь, которая в огне
Становится упорною вдвойне.
Вы видите ль героев Альбиона
И эту рать потомков Клодиона?
Отважные и пылкие, на бой
Они летят, как ветер грозовой.
Сошлись, и вот стоят, друг с другом споря,
Как каменный утес под пеной моря.
Они, нога к ноге, к виску висок,
Плечо к плечу, глаз к глазу, к телу тело,
Хулу на Бога изрыгают смело
И падают без счета на песок.
Ах, отчего, потомкам для примера,
Я не могу гекзаметром владеть!
Счастливый жребий одного Гомера —
О приключеньях и о битвах петь,
Описывать удачи, раны, беды,
Их прославлять, считать и повторять
И Гектора великие победы
Победами другими умножать.
203
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ
Успеха в том заключено искусство.
И все же я сдержать не в силах чувство,
Меня толкающее рассказать,
Что довелось Агнесе испытать,
Пока наносит Карл врагам удары.
Дорогою на берегах Луары
Она вела с аббатом разговор,
А тот, отеческий склоняя взор,
Ей о лукавом говорил, умея
Нравоученья спрятать острие
Под вымыслом, приятным для нее.
Невдалеке Тримуйль и Доротея
Вели беседу о любви своей,
Мечтая о прекраснейшем из дней,
Когда вполне они займутся ей.
На их пути природой благодатной
Разостлан был ковер травы приятной,
Как бархат, гладкий, равный тем лугам,
Где Аталанту представляют нам.
Пленившись им, поблизости от леса,
К любовникам подъехала Агнеса.
Ее нагнал аббат. Все вчетвером
Держали путь, беседуя о том,
Как Бог всесилен, как любовь прекрасна,
Как козни дьявола узнать опасно.
И вдруг все точно обернулись сном,
И каждый, зыбкой застилаясь мглою,
Скрываться начал тихо под землею:
Конь, всадник, ноги, тело, голова, —
И все покрыла мягкая трава;
Так в опере поэта-кардинала,
Которая в неделю раза два
Иль даже три нам уши раздражала,
Героев исчезает целый ряд
И через люк спускается во ад.
В ОЛЬТЕР
Монроз, случайно выходя из лесу,
Увидел проезжавшую Агнесу
И побежал навстречу, чтоб скорей
Почтенье засвидетельствовать ей,
Но вдруг остановился, столбенея:
Агнесы нет, пропала Доротея;
Как мрамор бледен, неподвижен, прям,
Он рот раскрыл и исчезает сам.
Поль Тирконель, заметив издалека
Все происшедшее, спешит туда,
Но, прискакав на место, волей рока
Поль Тирконель растаял без следа.
Они летят всё вглубь, и напоследок
Пред ними возникает сад, каким
Сам Людовик не наслаждался, предок
Того, кто презираем и любим.
А сад вел к замку. Изукрашен чудно,
Он сада пышного достоин был.
В нем жил... (мне даже выговорить трудно)
Гермафродит безжалостный в нем жил.
Агнеса, Бонифаций, Доротея!
Что с вами станется в гнезде злодея?
Конец песни пятнадцатой
205
Ï ÅÑÍÜ ØÅÑÒÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как святой Петр успокоил святого Георгия и святого
Дениса и как он обещал великую награду тому из них,
кто явится с лучшею одою. Смерть прекрасной
Розамор.
Разверзнитесь, небесные чертоги!
Пернатые, сияющие боги,
Вы, охранительной рукой своей
Ведущие народы и царей,
Вы, что за радугою крыл таите
Небесных сфер таинственный предел,
Посторониться соблаговолите,
Чтобы и я одно из странных дел,
Происходящих в небе, разглядел,
И любопытство мне мое простите.
Молитву эту сочинил аббат
Тритем, не я1
. Мой многогрешный взгляд
Подняться не дерзает так высоко
Под самое всевидящее око.
Георгий и Денис, мрачнее туч,
Сидели в небе, заперты на ключ;
Помочь своим, хотя бы те их звали,
Уже не в силах, находясь горе,
Они отчаянно интриговали,
Как все, кто обитает при дворе,
И беспокоить не переставали
По очереди старого Петра.
206
В ОЛЬТЕР
Великий вратарь, — чей наместник в Риме,
Объемля судьбы мрежами своими,
Хранит ключи от зла и от добра, —
Петр им сказал: «Вы знаете, наверно,
Друзья мои, как дело было скверно,
Когда я Малху ухо отрубил.
Был господин в ужасном раздраженьи;
Он отнял меч мой2 и меня лишил
Навеки прав участвовать в сраженьи.
Я много осторожнее с тех пор,
Но я придумал, как решить ваш спор.
Святой Денис, ищите в рощах рая
Святых-французов, время не теряя;
Георгий соберет со всех сторон
Святых, чьей родиной был Альбион.
Сочувствующий каждому народу
Отряд святых пусть сочиняет оду,
В стихах, не в прозе3
. Все Гудары врут.
Язык богов один приличен тут.
Пусть пиндарическую оду сложат,
Где первенство мое, права, дела
Превознесла бы должная хвала;
Пусть сочинив, на музыку положат:
У смертных медленно идут дела
С рифмовкою стихов довольно гадких;
На небесах скорей по части од.
Идите, упражняйтесь в звуках сладких;
Кто лучше всех стихи напишет, тот
Победой увенчает свой народ».
Так с высоты сияющего трона
Соперникам обоим страж закона
Подал благой совет без лишних слов:
Недаром лаконизм — язык богов.
207
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ
Услышав это, мига не теряя,
Георгий и Денис по кущам рая
Идут сбирать товарищей своих,
Из тех, что образованней других.
Святитель, почитаемый в Париже,
Немедля усадил к себе поближе
Святого Фортуната4
, гимны чьи
Монашки распевают голосисто,
И пившего Кастальские струи
Проспера5, гордеца и янсениста.
Святой Григорий6 в список был включен,
Епископ, славившийся даром барда,
Из тех краев, где был Бонно рожден;
Не позабыли мудрого Бернарда,
Чья сила в антитезе7; лучший цвет
Был приглашен Денисом на совет,
Как повелось с тех пор, что создан свет.
Георгий на его приготовленья
Глядел с улыбкой злого сожаленья,
Однако разыскал и он в раю
Британского святого, Августина8
,
И так сказал: «Неважно я пою;
Мне с детства нравится одна картина —
Летать с мечом в руках в лихом бою:
Не рифмы слушать, а сраженья звуки,
Пронзая груди и ломая руки.
Ты ж стихотворец, честь родной страны
В твоих руках. Так обратись же к музам.
Один британец на полях войны
Не уступает четырем французам.
В Бретани, в Пикардии — всюду страх
Мы поселяли в этих господах;
Всегда мы были первые в боях,
И если в славных воинских науках
Никто из бриттов не был превзойден,
208
В ОЛЬТЕР
То и в словесности, и в сладких звуках
Не осрамится гордый Альбион.
Старайся, Августин. Греми на лире.
Искусством песен, силою мечей
Пусть будет Лондон первый город в мире.
Со всех приходов Франции своей
Денис собрал бездарных рифмачей;
Тебе ль страшиться этакого сброда?
Берись за дело, выступай смелей,
Яви талант британского народа!»
Святитель, опуская очи вниз,
Благодарит патрона за доверье.
В укромном уголке он и Денис
Садятся сочинять. Скрипят их перья.
Но вот окончен труд. Как веера,
Над троном разукрашенным Петра
Архангельские крылья золотые
Затмили небо. Ангелы, святые,
Все, кто попроще, чтоб услышать суд,
Расположившись на ступеньках, ждут.
И начал Августин; он воспевает
Жестокие преданья старины
И славу Моисея; вспоминает,
Какие чудеса им свершены:
Как пена жаркой крови обагрила
Спокойно плещущие волны Нила;
Как был ужасен зной пустых полей;
Как лозы превращались в страшных змей;
Он говорит о днях, ночами ставших,
О тучах мошек, на землю упавших,
О вопиющих к небесам костях,
О детях, у отцовского порога
Задушенных с соизволенья Бога;
О горести египтян; о путях
Евреев, выкравших у них посуду9
209
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ
И воровству обязанных, как чуду;
О странствованьи сорок лет повсюду;
О тысячах убитых за тельца10
,
А также и за то, что их сердца
Пленялись чарой женского лица11;
И об Аоде, что во время оно
Кровь господина пролил в честь закона12;
О Самуиле, что был добрый враг
И кухонным ножом, во имя блага,
На части искромсал царя Агага
За то, что не обрезан был Агаг13;
И о красавице, что шутку злую
Сыграла, защищая Ветилую14;
О том, как Васой был убит Надад15
,
И об Ахаве, сшедшем в тень гробницы
За то, что пощажен им Венадад16;
О том, как сверг царя Иегозавад17
,
Сын Атровада; о делах царицы,
Которую так зло казнил Иоад18
.
Рассказ его, быть может, длинноватый,
Воспоминаньями был перевит
О древности роскошной и богатой,
Где солнце рассекается, как щит
Моря стремятся и огонь блестящий
Еще владеет сушею дрожащей;
Где мор и разрушенья каждый раз,
Когда проснется Бог нетерпеливый;
И тут же шелестящие оливы,
И реки молока, отрада глаз,
И горы, где танцует каждый атом,
Подобно веселящимся телятам.
Почтенный автор пел творца миров,
Который угрожал царю халдеев
И цепи рабства не снимал с евреев,
Но вечно зубы сокрушал у львов,
Ужасных змей топтал ногой титана
210
В ОЛЬТЕР
И с Нилом вел беседу, не страшась
Ни василиска19
, ни левиафана20.
Здесь ода Августина прервалась.
Он кончил. Легкий шум неодобренья
Пронесся по толпе блаженных. Знак,
Не очень лестный для стихотворенья.
Тут поднялся его смиренный враг,
Всем видом выразив свое смущенье
Перед небесным сонмом, восхищенье
И трепет перед ним. Потом добряк
С улыбкою любезной и приятной
Поклон отвесил низкий, троекратно,
Судье, советникам и прочим всем
И нежным, слабым голосом затем
Свое стихотворенье начал внятно:
«О Петр, о Петр! Ты, именем Христа
Корабль господень по волнам ведущий,
Первосвященник мудрый, стерегущий
Обители небесной ворота,
Царей владыка, пастырь и хранитель,
Наставник, кормчий и руководитель,
Тебя, о Петр, поют мои уста.
Монархов христианнейших опора,
Твоей десницей сила их жива;
Обереги венцы их от позора:
Чисты права их, то — твои права.
Наместник твой владычествует в Риме,
Распоряжаясь царствами земными,
Но и венец, и королевский сан
Тобой одним, твоею властью дан.
Увы! Парламент наш, сказать обидно,
Монарха доброго прогнал бесстыдно,
Законного наследства сын лишен,
211
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ
И чужеземец занимает трон.
Спаси же Францию, восставь закон,
Божественный привратник; ты волен
Вновь Карла утвердить на отчем троне».
Святой Денис, начав в подобном тоне,
Остановился. Он одним глазком
Взглянул на слушателей и потом
На самого Петра, чтоб догадаться,
Годятся похвалы иль не годятся,
И скромно опускает очи вниз,
Прочтя во взоре: «Продолжай, Денис».
И старец продолжает осторожно:
«Возлюбленная братия, возможно,
Что мой соперник вас очаровал;
Он бога мести звонко воспевал,
Но бога милосердия пою я:
Любовь сильнее злобы. Аллилуйя».
Затем Денис, уверенно рифмуя,
Приятно рассказал, как пастырь стад
Заблудшую овцу привел назад;
Как фермер заплатил сполна по счету
Рабу, не исполнявшему работу,
И тем его к раскаянью привлек,
И тот наутро, не жалея поту,
С усердием исполнил свой урок;
Как накормил божественный пророк
Пять тысяч человек пятью хлебами;
Как, тронутый горячими мольбами,
Он, к многогрешной снисходя рабе,
Позволил ноги отереть себе
Косою грешницы, познавшей веру.
Он думал об Агнесиной судьбе,
Которая к библейскому примеру
Прекрасно подходила. В глаз, не в бровь
212
В ОЛЬТЕР
Намек был пущен. Ловкий ход удался,
Растроган суд, и прощена любовь.
Гул одобренья по рядам раздался,
Ко всем сердцам ключ подобрал Денис
И получил единогласно приз.
Был англичанин в проигрыше чистом;
Осмеянный, он скрыться поспешил,
Сопровождаем криками и свистом.
Так некогда в стенах Парижа был
Уничижен педант с лицом Терсита,
Чья участь справедливо позабыта,
Который смел, презренный враг добра,
Бесчестить Муз и рыцарей пера.
Два agnus’a приняв из рук Петра,
Денис на землю спешно шлет с посланцем
Судилищем подписанный приказ,
Гласящий, чтобы в тот же день и час
Француз приял победу над британцем.
Гарцующая гордо на коне
Иоанна увидала в вышине
Обличие осла ее патрона.
Так облака в лазури небосклона
Порой знакомый очерк создают.
Она вскричала радостно и гордо:
«Господь за нас! Насильники падут».
Смутило чудо грозного Бедфорда.
Уже не всемогущ, уже смущен,
Растерянно глядит на небо он,
Пытаясь прочитать, за что во мраке
Георгием покинут Альбион.
Британские войска, страшась атаки,
Торопятся оставить Орлеан,
Теснимые толпою горожан,
Крикливой, кое-как вооруженной.
Прекрасный Карл, резнею окруженный,
213
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ
Прокладывает путь сквозь этот сброд,
И осаждающие, в свой черед,
Осаждены и сжаты отовсюду;
Убитых груда падает на груду
Во рвах, на бастионах, у ворот.
В хаосе ужаса и беспорядка
Тотчас нашли себе по вкусу цель
Бесстрастие, надменная повадка,
Отвага Христофора д’Арондель.
Не произнес отважный бритт ни слова;
Он на свирепый бой глядел сурово
И равнодушно, будто перед ним
Кровь не лилась, не расстилался дым.
Шла молодая Розамор с ним рядом,
В руке лилейной острый меч держа,
Забралом, каской, воинским нарядом
Напоминая стройного пажа;
На солнце искрилась броня стальная,
Вились на каске перья попугая;
Она бесстрашно шла вперед. С тех пор,
Как маленькая ручка Розамор
Однажды Мартингеру отрубила
В кровати голову, — она любила
Сраженья, ей наскучила игла.
Палладой смелой иль самой Иоанной
Она бок о бок с д’Аронделем шла.
Шепча ему чуть слышно: «Мой желанный».
Но демон, что к любовникам был зол,
Немедленно на их дороге свел
Ла Гира молодого, и Потона,
И бессердечного, как сталь, Ришмона.
Невозмутимый д’Аронделя вид
Потона дразнит. Он к нему летит,
И вот, с ужасным брошено размахом,
Копье, пронзая бок, выходит пахом.
Кровь льет рекой. Проклятье, слабый стон,
Он падает и умирает он.
214
В ОЛЬТЕР
Ни вздоха, ни мольбы в тот миг ужасный
Не сорвалось с уст Розамор прекрасной.
Над дорогим возлюбленным своим
В слезах отчаянья она не билась,
Коса ее покровом золотым
Над трупом храбреца не распустилась.
Она вскричала: «Месть!» — и вот, пока
Поднял копье, склонился перед нею
Потон, ее лилейная рука,
Та, что седую голову злодею
Снесла в кровати, в яростной тоске
Потона хвать с размаху по руке,
Такой могучей и такой виновной.
Она глядит с усмешкой хладнокровной,
Как пальцы вздрагивают на песке,
Как нервы, что под кожею таятся,
В последней судороге шевелятся.
С тех пор писать уже не мог Потон.
Но тут Ла Гир услышал друга стон,
И роковой удар наносит он
Прекрасной Розамор. Она упала,
Открылась грудь, два нежные цветка,
Высокий лоб блеснул из-под забрала,
Рассыпались ее кудрей шелка,
И взор, синеющий ясней сапфира,
Свидетельствует ясно, что она
Была для наслажденья создана.
Ужасный вздох слетает с уст Ла Гира,
Он слезы льет и жалобно твердит:
«О, небо, я убийца, срам и стыд!
Теперь не рыцарь я — разбойник прямо!
Увы, навеки чести я лишен!
Подумать только — мной убита дама».
Но, как всегда, насмешливый Ришмон
И грубый, как всегда, сказал: «Мне странно
Глядеть на твой сентиментальный пыл;
215
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ
Ведь англичанка та, что ты убил,
И вряд ли девственница, как Иоанна».
Пока он эту грубость говорил,
Он чувствует, что ранен. Обозленный,
Дрожа от гнева, он летит вперед;
Британскими войсками окруженный,
Он и направо и налево бьет.
Ла Гир и он, рубя с ожесточеньем,
Как бы уносятся вперед теченьем;
Сраженных горы каждый миг растут,
Британцы делают из них редут;
К нему бросаются герои наши.
В кровавой и ужасной этой каше
Король сказал: «Мой милый Дюнуа,
Скажите мне, скажите, где она?»
«Кто?» — Дюнуа спросил. «Она ушла, —
Твердит король, — увы, что с нею стало?»
«С кем?» — «Нет ее! У замкового вала,
Когда мы с вами встретились... Бог мой...
Ее сегодня не было со мной...» —
«Ее найдем мы», — молвила Иоанна.
«О боже, сохрани, — король просил, —
Агнесу верной мне!» — и наносил
Удары англичанам неустанно.
Но вскоре ночь, своею пеленой
Таинственно окутав шар земной,
Остановила гордую забаву
Монарха, пожинающего славу.
Воинственную прекратив игру,
Король узнал, что нынче поутру
Видали несколько особ прекрасных,
Что выделялась между них одна
Улыбкой, белизною рук атласных,
В ОЛЬТЕР
Божественной осанкою. Она
Легко скакала на седле богатом,
Ведя беседу с толстяком аббатом.
Оруженосцы с копьями в руках,
Сеньоры на арабских скакунах,
Которые то прядали, то ржали,
Прекрасных амазонок окружали.
Отряд великолепный проскакал
К дворцу, которого никто не знал,
Который оставался неизвестным
До той поры всем жителям окрестным,
Но роскошью причудливой блистал.
«Кто верен мне, тот следует за мною, —
При этой вести Карл сказал Бонно. —
На поиски поедем мы с зарею.
Пусть мне грозит опасность, все равно.
Я иль умру, иль отыщу Агнесу».
Он спал недолго. И едва в завесу
Небесных туч просунул Фосфор21 нос,
Предшественник Авроры нежных роз,
Едва еще на небе запрягали
Коней для Солнца22, как заведено, —
Король, Иоанна, Дюнуа, Бонно,
Вскочив в седло, немедля поскакали
Отыскивать таинственный дворец.
Карл молвил: «Только б мы ее сыскали!
А англичане могут, наконец,
И подождать для любящих сердец».
Конец песни шестнадцатой
217
Ï ÅÑÍÜ ÑÅÌÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как Карл VII, Агнеса, Иоанна, Дюнуа, Ла Тримуйлъ
и другие сошли с ума; и как они были возвращены
к рассудку заклинаниями преподобного отца
Бонифация, королевского духовника.
Как много колдунов на этом свете!
Я о колдуньях уж не говорю.
Хоть юности я миновал зарю,
Желаний цепи, увлечений сети,
Но иногда к обману, точно дети,
Склоняются и зрелые умы,
Волшебники подносят нам отравы
В одежде пурпурной, в сияньи славы,
Чтоб, вознеся, увлечь в глубины тьмы,
Где горечь пьем и смерть находим мы.
Остерегайтесь сталкиваться с силой,
Которою владеют ведуны.
Читатель-друг! Коль чары вам нужны,
Пусть это будут чары вашей милой.
Гермафродит соорудил дворец,
Чтоб, задержав Агнесу в этом месте,
Еще неслыханной подвергнуть мести
Дам, рыцарей, ослов, святых, всех вместе,
За то, что опозорился вконец
Благодаря их святости и чести.
Кто в замок очарованный вступал,
Своих друзей тотчас позабывал,
218
В ОЛЬТЕР
Ум, память, чувства, все, чем жизнь прекрасна.
Увы, струя летейских берегов,
Которой поят бледных мертвецов,
В сравненьи с этим — менее опасна.
Под портиком величественным здесь,
Различных стилей представлявшим смесь,
Разгуливал жеманно призрак пышный,
С горящим взором, поступью неслышной,
Стремительный, неровный и живой,
Украшенный блестящей мишурой.
Он весь непостоянство, весь движенье
И называется — Воображенье.
Не та богиня чудной красоты,
Которая с волшебной высоты
Рим и Элладу озаряла светом,
Свои алмазы и свои цветы
Дарившая торжественным поэтам,
Гомера, вдохновенного слепца,
Дидоны, сладкозвучного певца,
Овидия питавшая сердца, —
Но божество, чей здравый смысл хромает
И чей девиз: как можно больше ври;
К нему немало авторов взывает,
Оно напутствует и вдохновляет
Сорлена, Лемуана, Скюдери1
И чепуху струит из полной чаши
На оперы и на романы наши;
Театр, и суд, и университет —
Все спрашивают у него совет.
Воображенье на руках качало
Уродца-болтуна Галиматью;
«Глубокий», «серафический»2
, бывало,
Он богословов поучал семью,
Тончайший комментатор темных бредней;
Нам всем известен труд его последний,
219
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ
«История Марии Алакок»3
.
Густой толпой вокруг Воображенья
Вились Двусмыслица, Дурная Острота,
Плохой Намек, Нелепая Загадка, Самомненье
Ошибки, Сны, и Ложь, и Темнота.
Так вкруг совы под нежилою крышей
Летучие бесшумно вьются мыши.
Как бы там ни было, ужасный дом
Был сделан так, что, очутившись в нем,
Теряет смертный разум свой, покуда
Судьба его не вывела оттуда.
Агнеса в глубь таинственных палат
Едва вошла на радость адским силам,
Как тотчас показался ей аббат
Не Бонифацием, а Карлом милым,
Любимым ею страстно, всей душой.
Она твердит: «Мой милый, мой герой,
Я счастлива, что вы опять со мной!
Не ранены ли вы? Где ваша свита?
Что армия британская — разбита?
Ах, дайте я кольчугу с вас сниму».
Она, в движеньи сладострастном, желает
Снять рясу с Бонифация, вздыхает
И падает в объятия к нему.
С огнем в крови, со взором, полным света,
Агнеса ждет на поцелуй ответа.
Бедняжка, ты огорчена была,
Когда, ища надушенных фиалкой
Ланит, столкнулась с рыжею мочалкой,
Похожею на бороду козла?
Аббат боится, что сейчас погубит
Священный целомудрия обет,
И убегает. «Он меня не любит!» —
Кричит она, спеша ему вослед.
220
В ОЛЬТЕР
Пока они бежали друг за другом,
Аббат — крестясь, она — крича: «Постой!» —
Был поражен отчаянной мольбой
Их слух: то женщина, склонясь с испугом
Пред грозным рыцарем, одетым в сталь,
Молила о спасенье. Труд бесцельный:
Он меч схватил, ему ее не жаль,
Сейчас он нанесет удар смертельный.
В злодее этом можно ли узнать
Тримуйля, рыцаря, столь благородно
Готового везде, когда угодно
За Доротею жизнь свою отдать?
Он хочет Тирконеля наказать,
Заклятого врага воображая
В своей возлюбленной. Не узнавая
Тримуйля, Доротея, в свой черед,
На помощь друга верного зовет,
Потом твердит в заботе и печали:
«Ответьте, умоляю, не встречали
Вы господина сердца моего?
Он только что был здесь, и нет его.
О Ла Тримуйль, о дорогой любовник,
Кто нашего несчастия виновник?»
Она напрасно это говорит,
Тримуйль не понимает слов подруги;
Ему мерещится, что гордый бритт
Пред ним — с мечом в руках, в стальной кольчуге.
Вступить в борьбу с врагом стремится он,
Меч обнажив, идет на Доротею,
Так говоря: «Британец, я сумею
Заставить вас понизить дерзкий тон.
Наверное, перепились вы пива,
Грубьян, — он восклицает горделиво, —
Но меч мой вас научит на лету
Почтенью к рыцарю из Пуату,
Чьи предки славные во время оно
Без счету отправляли в мир теней
Таких же наглецов из Альбиона,
221
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ
Но только похрабрей и познатней.
Что ж вы стоите, не берясь за шпагу,
Что ж потеряли вы свою отвагу,
Речь гордую и мужественный вид,
Британский заяц, английский Терсит?
Я знаю вас: в парламенте горланят
И трусят в битве! Обнажай же меч,
Иль двести пятьдесят плетей изранят
Тебя от жирной задницы до плеч,
И медный лоб твой, заяц злополучный,
Я меткой заклеймлю собственноручной».
Растерянна, едва дыша, бледна,
Внимает дева гордому герою.
«Не англичанин я, — твердит она, —
За что вы так обходитесь со мною?
Я ненавистна вам не потому ль,
Что мой любовник — славный Ла Тримуйль?
О, сжальтесь! Женщина в слезах и муке
Целует ваши доблестные руки!»
Она напрасно молит: глух и нем,
Тримуйль, рассвирепев уже совсем,
Схватить за горло хочет Доротею.
Но, дамой нагоняемый своею,
О них споткнувшись, бедный духовник
Вдруг падает и испускает крик;
Тримуйль его хватает в диком раже
За волосы и падает туда же;
С разбега кубарем — печальный вид —
Агнеса нежная на них летит;
И между ними бьется Доротея,
Зовя Тримуйля и кляня злодея.
С зарей, как это было решено,
Король, сопровождаемый Бонно
И Дюнуа с отважною Иоанной,
Поспешно направлялись в замок странный,
222
В ОЛЬТЕР
Чтоб отыскать скорее след желанный.
О, чудеса! О, сила волшебства!
Едва сошли они с коней, едва
За ними двери замка затворились,
Все четверо тотчас ума лишились.
Так и у нас в Париже доктора
Бывают и способны, и учены,
Пока не настает для них пора
Торжественно вступить под сень Сорбонны,
Где Путаница и нелепый Спор
Устроились удобно с давних пор
И мысль разумная звучит как шутка;
Толпа ученых входит в этот храм;
На вид они не лишены рассудка,
Почтение они внушают вам,
Все смотрят сановито и прилично,
Все по-латыни говорят отлично,
Толкуют обо всех и обо всем,
И все же — это сумасшедший дом.
Карл, опьянен от нежности и счастья,
С блестящим взором, в неге сладострастья,
С сердцебиеньем и огнем в крови,
Твердит на нежном языке любви:
«Мой друг, моя Агнеса дорогая,
Моя красавица, мой рай земной,
Как часто я страдал, тебя теряя,
Как счастлив я, что ты опять со мной,
Опять в моих объятьях тесно, тесно!
О, если б знала ты, как ты прелестна!
Но будто пополнела ты слегка,
Тебя не может обхватить рука,
Не узнаю твой стан: он был так тонок.
Какой живот, и бедра, и бока!
Агнеса! Это будет наш ребенок,
Наш милый сын, любви бесценный плод,
Который Францию превознесет.
223
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ
Пусти меня скорее к милой детке,
Дай поглядеть, удобно ли ему,
Пусть милый плод к родной приникнет ветке,
Пусти меня к ребенку моему».
Кому, пусть сам читатель отгадает,
Прекрасный Карл восторги расточает?
Кого в объятиях сжимает он?
То был Бонно, пыхтящий, потный, жирный,
То был Бонно, который поражен
Был, как никто на всей земле обширной.
Все в Карле страстью воспламенено;
Он шепчет: «Этот миг я не забуду!»
И вмиг на человеческую груду
В его объятьях падает Бонно.
Какие вопли раздались, о Муза,
Под тяжестью нечаянного груза!
Аббат, слегка опомнившись, вперед
Старается просунуть свой живот,
Агнесу топчет, давит Доротею;
Бонно, вскочив, за ним бежит в аллею.
Но Ла Тримуйлю кажется, что ту,
По ком его душа всегда пылает,
Его красавицу, его мечту
Толстяк бегущий дерзко похищает.
Он за Бонно бежит, крича ему:
«Отдай ее, иль силой отниму!
Стой, подожди!» И бедного детину
Со страшной силой ударяет в спину.
Бонно прекрасную броню носил,
С ней расставаясь лишь в опочивальне;
Удар по ней подобен грому был
Иль стуку молота по наковальне.
Его торопит страх, в глазах темно.
Иоанна, видя бедствие Бонно,
Бегущего в отчаянном испуге,
Иоанна, в шлеме и в стальной кольчуге,
224
В ОЛЬТЕР
Летит к Тримуйлю, и ее рука
Выплачивает долг за толстяка.
Бастард, прославленный по всей отчизне,
Зрит, что опасность угрожает жизни
Тримуйля дорогого. Не ему ль
В любви и верности клялся Тримуйль?
Бастард прекрасный принимает Деву
За англичанина, несется к ней
И, справедливому отдавшись гневу,
Все, что досталось дружеской спине,
Спешит Иоанне возвратить вдвойне.
Карл благородный, созерцавший это,
Своих желаний не терял предмета
И, видя, что Агнесу бьют, за меч
Хватается, не в силах удержаться.
Он хочет за нее костями лечь,
Он с целой армией готов сражаться.
И кажется ему, что заодно
Все, находящиеся вкруг Бонно.
Он колет Дюнуа куда попало,
А тот с размаху бьет его в забрало,
Несноснейшую причиняя боль.
Когда б он знал, что это был король,
С каким бы ужасом на мир взглянул он.
В каком бы огорченьи потонул он!
Бастард и Деву ранит; та его
Разит мечом в неистовстве и гневе;
Но рыцарь, не страшася ничего,
Бросает вызов королю и Деве;
Направо и налево, здесь и там,
Он их с размаху бьет по головам.
Иоанна, Дюнуа, остановитесь!
Как будет горько вашему уму
Понять впоследствии, с кем бился витязь,
Удары Дева сыпала кому!
225
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ
Тримуйль с неостывающей отвагой
Дерется с кем попало и порой
Иоанны прелести щекочет шпагой.
Бонно не занят этою игрой,
Гул битвы меньше всех его смущает.
Он получает, но не возвращает
И со слезами бегает кругом,
Опережаемый духовником.
Круговоротом бешеная злоба
Бурлит широко по всему дворцу,
И верные друзья, лицом к лицу,
Сражаются, любя друг друга оба,
Агнеса стонет, Доротея льет
Потоки слез и милого зовет.
Тут Бонифаций, полный сокрушенья,
Уже уставший призывать творца,
Заметил, что на битву с возвышенья
Хозяин грозный этого дворца,
Гермафродит, обыкновенно хмурый,
Глядит, держась от смеха за бока.
Мгновенно голова духовника,
Где под защитою святой тонзуры
Еще остался смысл, озарена
Была догадкою, что, без сомненья,
Виновник и зачинщик Сатана
Неслыханного самоизбиенья.
Он вспомнил, что Бонно носил с собой
Мускат, гвоздику, перец, соль, левкой4
,
При помощи которых наши деды
Различные предотвращали беды.
Духовнику был кстати груз такой.
Молитвенник при нем был. В тяжкой доле
Набрел он на спасительную нить,
При помощи молитв и горсти соли
Лукавого задумав изловить.
Над таинством трудясь, подобно магам,
226
В ОЛЬТЕР
Бормочет он: «Sanctam, Catholicam,
Papam, Romam, aquam benedictam»;
И, чашу взяв, спешит проворным шагом
Врасплох святою окропить водой
Отродие Алисы молодой.
Едва ли Стикса огненная влага
Для грешников губительней была.
Волшебник загорелся, как бумага,
И, вместе с колдовским жилищем, мгла
Хозяина его заволокла.
Еще не исцелившись от недуга,
Искали рыцари во тьме друг друга.
Мгновение спустя обман исчез;
Нет больше битв, ошибок, злых чудес,
Любовь опять сменила раздраженье,
Ничто не затемняло больше глаз,
Вернулся, бывший в их распоряженьи,
Рассудка незначительный запас;
Увы, к стыду людей, на нашем свете
Недолго исчерпать запасы эти.
Совсем как напроказившие дети,
Смотрели паладины в этот час;
Полны смиренья и господня страха,
Они поют псалмы у ног монаха.
О благородный Карл! О Ла Тримуйль!
Я восхищенье ваше опишу ль?
Повсюду слышалось: «Моя Агнеса!
Мой ангел! Мой король! Моя любовь!
Счастливый день! Счастливый миг! Завеса
Упала с глаз! Тебя я вижу вновь!»
На сто вопросов с этих уст счастливых
Слетает сто ответов торопливых,
Но чувств не может выразить язык.
Отеческие взоры духовник
На них бросая, в стороне молился.
Бастард к Иоанне нежно наклонился
Со скромным выраженьем чувств своих.
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ
Тут постоянный спутник страсти их,
Осел священный, Франции на славу,
Издал громоподобную октаву
Всей силой легких. Небо потрясла
Октава благородного осла.
Качнулись стены замка. Задрожала
Земля, и Девственница увидала,
Как падают при звуках громовых
Сто башен медных, сто дверей стальных.
Так было раз уже во время оно,
Когда, презрев кровопролитный бой,
Евреи укрепленья Иерихона5
В единый миг разрушили трубой.
Теперь чудес подобных не бывает.
Мгновенно замок вид переменяет
И, созданный неверием и злом,
Становится святым монастырем.
Салон Гермафродита стал часовней.
Опочивальня, прочих мест греховней,
Где буйствовал хозяин по ночам,
Преобразилась в величавый храм.
По мудрому творца определенью,
Не изменила местоназначенью
Лишь зала пиршеств, и в стенах ее
Благословляют пищу и питье.
Душою в Реймсе, в стенах Орлеана,
Так говорила Дюнуа Иоанна:
«Все нам благоприятствует. Заря
Любви и славы светит нам отныне;
И дьявол посрамлен в своей гордыне,
Беспомощною злобою горя».
Она ошиблась, это говоря.
Конец песни семнадцатой
228
Ï ÅÑÍÜ ÂÎÑÅÌÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Невзгода Карла и его золотой свиты.
Нет в летописях ни одной страны
Ни доблестного нерка, ни пророка,
Который бы не потерпел жестоко,
По прихоти завистливого рока,
От происков врагов иль Сатаны.
Французского монарха от рожденья
Испытывала воля провиденья;
Его воспитывали кое-как;
Его преследовал Бургундский враг1;
Отец лишил законного владенья;
К суду юнец несчастный призван был2
Парламентом Парижа близ Гонессы3;
Британец лилии его носил;
Ему порой не удавалось мессы
Прослушать; он скитаться и блуждать
Привык. Любовница, друг, дядя, мать4
—
Все предали его и все забыли.
Агнесою воспользовался бритт;
Благодаря нечистой адской силе
Искусным волшебством Гермафродит
Ему к любимой преградил дорогу.
Он в жизни много испытал обид,
Но он их вынес, — так угодно Богу.
229
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Покинув замок, где не так давно
Агнеса, паладины и Бонно
Коварство Вельзевула испытали,
Любовники, беседуя, скакали;
По краю леса ехали они,
Что назван Орлеанским в наши дни.
Еще супруга сонная Тифона
Едва мешала краски небосклона,
Как вдруг суровой Девственницы взгляд
Заметил за деревьями солдат
В коротких юбках; на их куртках были
Три леопарда5 средь французских лилий.
Король остановил коня. Ему
Неясна даль была сквозь полутьму.
Сам Дюнуа считал, что дело странно.
Агнеса же, едва тая испуг,
Шепнула королю: «Бежим, мой друг».
Приблизившись, увидела Иоанна
Каких-то пленных, по двое, в цепях;
Их лица выражали скорбь и страх.
«Увы! — она отважно восклицает. —
Ведь это рыцари. Священный долг
Освободить их нам повелевает.
Покажем бриттам, будь их целый полк,
Что может Дюнуа, что может Дева!»
И, копья наклонив, дрожа от гнева,
Они бросаются на часовых.
Заметив вид их грозный и надменный,
Услышав, как ревет осел священный,
Трусливые воители тотчас,
Как стая гончих, исчезают с глаз.
Иоанна, гордая удачной схваткой,
Приветствовала пленных речью краткой:
«О рыцари, добыча злых оков,
Пред королем-защитником склонитесь,
Ему служить достойно поклянитесь,
И бросимся совместно на врагов».
230
В ОЛЬТЕР
Но рыцари на это предложенье
Не отвечали вовсе. Их смущенье
Еще усилилось. Читатель мой,
Ты хочешь знать, кто эти люди были,
Стоявшие безмолвною толпой?
То были негодяи. Их тащили,
Им по заслугам отплатив вполне,
Грести на Амфитритиной спине;
Узнать легко их по нарядам было.
Увидя их, король вздохнул уныло:
«Увы, — он молвил, — суждено опять
Горчайшую печаль мне испытать.
Как! Англичане держат землю нашу!
Их именем приказы отдают!
За них священник поднимает чашу!
Их властью подданных моих ведут
На каторжные страшные работы!..»
И государь, исполненный заботы,
К молодчику приблизиться решил,
Который во главе отряда был.
Мерзавец тот смотрел ужасно скверно:
Он рыжей бороды давно не брил;
Улыбкой рот кривился; лицемерно
Двоился взгляд трусливый и косой;
Казалось, что всклокоченные брови
Какой-то замысел скрывают злой;
На лбу его — бесчинство, жажда крови,
Презренье правил, свой на все закон;
Зубами скрежетал все время он.
Обманщик гнусный, видя властелина,
Улыбкой, выражением лица
Походит на почтительного сына,
Который видит доброго отца.
Таков и пес, свирепый и громадный,
231
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Охрипнувший от лая, к драке жадный:
Хозяина заметив, он юлит,
Он самый льстивый принимает вид
И кротче агнца ради корки хлеба.
Иль так еще противник дерзкий неба,
Из ада вырвавшись и спрятав хвост,
Является меж нас, любезен, прост,
И, как отшельник, соблюдает пост,
Чтоб лишь верней смутить ночные грезы
Святой сестры Агаты или Розы.
Прекрасный Карл, обманутый плутом,
Его ободрил ласково. Потом
Спросил его, исполненный заботы:
«Скажи мне, друг, откуда ты и кто ты,
Где родился, как жил, чем промышлял,
И кто, сводя с тобой былые счеты,
Тебя так беспощадно наказал?»
Печально отвечает осужденный:
«О мой король, чрезмерно благосклонный!
Из Нанта я, зовут меня Фрелон6.
Я к Иисусу сердцем устремлен;
Живал в монастырях, живал и в свете,
И в жизни у меня один закон:
Чтоб были счастливы и сыты дети.
Я отдал добродетели себя.
В Париже с пользою работал я,
Насмешки едкой в ход пуская плети.
Моим издателем был сам Ламбер;
Известен я на площади Мобер;
Там равный мне нашелся бы едва ли.
Безбожники, конечно, обвиняли
Меня в различных слабостях; порой
Не прочь бывали последить за мной;
Но для меня судья — одна лишь совесть».
232
В ОЛЬТЕР
Растрогала монарха эта новость.
«Утешься и не бойся ничего, —
Он говорит ему. — Ответь мне, все ли
Из тех, кого в Марсель угнать хотели,
Чтут, как и ты, добро ценней всего?»
«Любой мое занять достоин место,
Бог мне порукой, — отвечал Фрелон. —
Из одного мы и того же теста.
Сосед мой, например, аббат Койон7,
Что б там ни говорили, добрый малый,
Не слишком сдержанный, не слишком шалый,
Не забияка и не клеветник.
Вот господин Шоме8, невзрачный, серый,
Но сердцем — благочестия родник;
Он рад быть высеченным ради веры.
Вон там Гоша9. Он в текстах, видит бог,
Раввинов лучших посрамить бы мог.
Вон тот, в сторонке, — адвокат без дела:
Он бросил суд, он божий раб всецело.
То Саботье10
. О, мудрых торжество!
О, ум тончайший! О, святой священник!
Он предал господина своего,
Но ведь немного взял за это денег.
Он продался, но это не беда.
Он занимался, как и я, писаньем,
Печати послужил он с дарованьем,
Полезен будет он и вам всегда.
В наш век ведь отданы успех и слава
Лишь тем из авторов, кто грязен, право!
Нас зависть низменная оплела.
Таков удел всего святого. Эти ль
Нас удивили б жалкие дела?
Всегда, везде гонима добродетель,
Король! Кто знает это лучше вас?»
Внимая звуку слов его столь лестных,
Карл увидал еще двух неизвестных,
233
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Скрывавших лица, словно бы стыдясь.
«Кто это?» — молвил он, с огнем во взоре.
Газетчик11 отвечал: «Сказать не грех,
Что это доблестнейшие из всех,
Кто собирается пуститься в море.
Один из них Фантен12
, святой аббат.
Он любит знатных, он незнатным рад.
Он пастырь душ живых. Но все ж толкала
Его порой и к умиравшим страсть,
Чтоб исповедать их и обокрасть.
Другой — Бризе13
, монахинь попечитель;
Он прелестей их тайных не любитель,
Предпочитая мудро их казну.
Не ставлю это я ему в вину:
Он не любил металла, но боялся,
Чтоб он безбожным людям не достался.
Последний из ссылаемых в Марсель —
Моя опора, добрый Ла Бомель14
.
Из всей моей ватаги лицемерной
Он самый подлый, но и самый верный.
Рассеян он немного, грех тот есть;
Ему порою, меж трудов, случалось
В карман чужой, как будто в свой, залезть,
Но чье перо с его пером сравнялось!
Он знает, сколь для немощных умов
Опасна истина; он понимает,
Что свет ее обманчив для пустых голов,
Что им неумный злоупотребляет,
И дал обет сей мудрый человек
Ни слова правды не сказать вовек.
Я, мой король, ее вещаю смело;
Мне дороги и вы, и ваше дело,
И я потомкам говорю о том.
Но я молю вас: не воздайте злом
234
В ОЛЬТЕР
Узнавшим в клевете превратность рока;
Спасите добрых из сетей порока;
Освободите, оплатите нас;
Клянусь, писать мы будем лишь для вас».
Он тут же речь составил; в ней со страстью
К единству звал он под законной властью,
Клял англичан и утверждал, что в нем
Нашел опору королевский дом.
Карл, слушая, вздыхал посередине,
Глядел на всех, исполненный забот,
И тут же объявил, что их отныне
Под покровительство свое берет.
Прекрасная Агнеса, стоя рядом,
Растроганным на всех сияла взглядом.
Она была добра: известно нам,
Что женщины, служащие Киприде,
Чувствительней других к чужой обиде.
Она сказала: «Этим молодцам
День выдался сегодня очень славный:
Они впервые в жизни видят вас
И празднуют освобожденья час.
Улыбка ваша — счастья признак явный.
Решились же судейские чины
Не признавать хозяина страны,
С законным государем не считаться!
Им судьями не должно называться.
Я видела, как эти господа,
Блюстители престола и свободы,
Тупые и надменные всегда,
Забрали королевские доходы,
В суд вызвали монарха своего
И отняли корону от него.
Несчастные, стоящие пред вами,
Преследуемы теми же властями;
Они вам ближе сыновей родных;
Изгнанник вы, — отмстите же за них».
235
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Ее слова монарха умилили:
В нем чувства добрые всесильны были.
Иоанна же, чей дух был не таков,
Повесить предложила молодцов,
Считая, что давно бы всем Фрелонам
Пора болтаться по ветвям зеленым;
Но Дюнуа, спокойней и умней,
На этот раз не согласился с ней:
«У нас порой в солдатах недостаток,
Нам не хватает рук во время схваток;
Используем же этих молодцов.
Для переходов, приступов, боев
Нам не нужны писаки и поэты;
Я ремесло их изменить готов,
Им в руки дав не весла, а мушкеты.
Они бумагу пачкали; пускай
Теперь идут спасать родимый край!»
Король французов был того же мненья.
Тут обуял несчастных пленных страх,
Все бросились к его ногам, в слезах.
Их поместили около строенья,
Где Карл, в сопровождении двора,
Решил остаться на ночь до утра.
Агнеса так была душой добра,
Что пир решила им устроить редкий;
Бонно им снес монаршие объедки.
Карл весело поужинал, потом
Лег отдохнуть с Агнесою вдвоем.
Проснувшись, оба раскрывают вежды
И видят, что исчезли их одежды.
Агнеса тщетно ищет их кругом, —
Их нет, как и жемчужного браслета,
А также королевского портрета.
У толстого Бонно из кошелька
Похитила какая-то рука
Все деньги христианнейшей короны.
236
В ОЛЬТЕР
Ни ложек нет, ни платьев, ни куска
Говядины. Койоны и Фрелоны,
Минуты лишней не теряя зря,
Заботою и рвением горя,
Немедля короля освободили
Ото всего, чем был он окружен.
Им думалось, что мужеству и силе
Противна роскошь, как учил Платон.
Они ушли, храня монарха сон,
И в кабаке добычу поделили;
Там ими был написан и трактат
Высокохристианский о презреньи
К земным благам и суете услад.
Доказывалось в этом сочиненьи,
Что все на свете — братья, что должно
Наследье Божье быть поделено
И каждому принадлежать равно.
Впоследствии святую книгу эту,
По праву полюбившуюся свету,
Дополнила ученых справок тьма,
Для руководства сердца и ума.
Всю свиту королевскую в смущенье
Повергло дерзостное похищенье,
Но не найти нигде уже вещей.
Так некогда приветливый Финей,
Фракийский царь, и набожный Эней15
Чуть было не утратили дыханья
От изумленья и негодованья,
Заметив, что у них ни крошки нет
И гарпии пожрали их обед.
Агнеса плачет, плачет Доротея,
Ничем прикрыться даже не имея,
Но вид Бонно, в поту, почти без сил,
Их все-таки слегка развеселил.
«Ах, боже мой, — кричал он, — неужели
У нас украли все, что мы имели!
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Ах, я не выдержу: нет ни гроша!
У короля добрейшая душа,
Но вот развязка — посудите сами,
Вот плата за беседу с мудрецами».
Агнеса, незлобивая душой
И скорая всегда на примиренье,
Ему в ответ: «Бонно мой дорогой,
Не дай господь, чтоб это приключенье
Внушило вам отныне отвращенье
К науке и словесности родной:
Писателей я очень многих знала,
Не подлецов и не воров нимало,
Любивших бескорыстно короля,
Проживших, о подачках не моля,
И говоривших прозой и стихами
О доблестях, но доблестных делами;
Общественное благо — лучший дар
За их труды: их наставленье строго,
Но полно сладких и отрадных чар;
Их любят все, их голос — голос Бога;
Есть и плуты, но ведь и честных много!»
Бонно ответил: «Мне-то что! Увы!
Пустое дело говорите вы!
Пора обедать, а кошель потерян».
Его все утешают: всяк уверен,
Что в скором времени и без труда
Забудется случайная беда.
Решили двинуться сию минуту
Все в город, к замку, к верному приюту,
Где и король, и каждый паладин
Найдут постель, еду и много вин.
Оделись рыцари во что попало,
На дамах тоже платья было мало,
И добрались до города гуськом,
Одни в чулках, другие босиком.
Конец песни восемнадцатой
238
Ï ÅÑÍÜ ÄÅÂßÒÍÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Смерть храброго и нежного Ла Тримуйля и прелестной
Доротеи. Суровый Тирконель делается картезианцем.
Из чрева Атропос ты рождена,
Дочь смерти, беспощадная война,
Разбой, который мы зовем геройством!
Благодаря твоим ужасным свойствам
Земля в слезах, в крови, разорена.
Когда соединят свои несчастья
Марс и Амур; и рыцаря рука,
Которая в восторгах сладострастья
Была так ласкова, нежна, легка,
Пронзает грудь уверенно и грубо,
Которой для него дороже нет,
Грудь, где его пылающие губы
Столь трогательный оставляли след;
Когда он видит, как тускнеет свет
В дышавших преданной любовью взорах, —
Такая участь более мрачна,
Чем гибель ста солдат, за жизнь которых
Монетой звонкой уплатить сполна
Успела королевская казна.
Вновь получив рассудка дар убогий,
Который нам в насмешку дали боги,
Король, отрядом окружен своим,
Скакал вперед, желаньем битв томим.
239
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Они спешили к стенам городским
И к замку, чьи хранили укрепленья
Доспехов Марсовых обширный склад,
Мечей, и пушек, и всего, что ад
Нам дал для страшного употребленья.
Уже и башни виделись вдали,
Они поспешно крупной рысью шли,
Горды, самоуверенны, упрямы.
Но Ла Тримуйль, который, возле дамы
Своей гарцуя, о любви шептал,
От спутников нечаянно отстал
И сбился тотчас же с пути. В долине,
Где звонко плещется источник синий
И, возвышаясь вроде пирамид,
Строй кипарисов сладостно шумит,
Где все полно покоя и прохлады,
Есть грот заманчивый, куда Наяды
С Сильванами уходят в летний зной.
Там ручеек капризною волной
Красивые образовал каскады;
Повсюду травы пышно разрослись,
Желтофиоль, и кашка, и мелис,
Жасмин пахучий с ландышем прелестным,
Шепча как будто пастухам окрестным
Привет и приглашение прилечь.
Всем сердцем славный Ла Тримуйль их речь
Почувствовал. Зефиры, нежно вея,
Любовь, природа, утро, Доротея —
Все сладко очаровывало взгляд.
Любовники сойти с коней спешат,
Располагаются на травке рядом
И предаются ласкам и усладам.
Марс и Венера с высоты небес
Достойнее б картины не сыскали;
Из чащи нимфы им рукоплескали,
И птицы, наполняющие лес,
240
В ОЛЬТЕР
Защебетали слаще и любовней.
Но тут же рядом был погост с часовней,
Обитель смерти, мертвецов приют;
Останки смертные Шандоса тут
Погребены лишь накануне были.
Над прахом два священника твердили
Уныло «De Profundis»
*
. Тирконель
Присутствовал во время этой службы
Не из-за благочестья, а из дружбы.
Одна у них была с Шандосом цель:
Распутство, бесшабашная отвага
И жалости не ведавшая шпага.
Привязанность к Шандосу он питал,
Насколько мог быть Тирконель привязан,
И, что убийца будет им наказан,
Он клятву злобную у гроба дал.
В окошко он увидел меж ветвей
Пасущихся у грота двух коней.
Он направляется туда; со ржаньем
Бегут к пещере кони от него,
Где, отданные сладостным желаньям,
Любовники не видят ничего.
Поль Тирконель, чей бессердечный разум
Чужого счастия был вечный враг,
Окинул их высокомерным глазом
И, подойдя к ним, закричал: «Вот как!
Так вот какой срамной разгул устроя,
Вы память оскорбляете героя!
Отбросы жалкого двора, так вот
Что делаете вы, когда умрет
Британец, полный доблести и силы!
Целуетесь вы у его могилы,
Пастушеский разыгрывая рай!
Ты ль это, гнусный рыцарь, отвечай,
*
«Из бездны» (лат.) — заупокойная молитва.
241
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Твоею ли рукой британский воин,
Которому ты даже недостоин
Служить оруженосцем, срам и стыд,
Каким-то странным образом убит?
Что ж на свою любовницу глядишь ты
И ничего в ответ не говоришь ты?»
На эту речь Тримуйль сказал в ответ:
«Средь подвигов моих — такого нет.
Великий Марс всегда распоряжался
Судьбою рыцарей и их побед, —
Он так судил. С Шандосом я сражался,
Но более счастливою рукой
Британский рыцарь был смертельно ранен;
Хотя сегодня, может быть, и мной
Наказан будет дерзкий англичанин».
Как ветер крепнущий сперва чуть-чуть
Рябит волны серебряную грудь,
Растет, бурлит, срывает мачты в воду,
Распространяя страх на всю природу, —
Так Ла Тримуйль и Тирконель сперва,
Готовясь к поединку, говорили
Обидные и колкие слова.
Без панцирей и шлемов оба были:
Тримуйль в пещере бросил кое-как
Копье, перчатки, панцирь и шишак —
Все, что необходимо для сраженья;
Себя удобней чувствовал он так:
А для чего в любви вооруженье!
Был Тирконель всегда вооружен,
Но шлем свой золотой оставил он
В часовне вместе со стальной кольчугой,
В сражениях испытанной подругой.
Лишь рукояти верного клинка
Не выпускает рыцаря рука.
Он обнажает меч. Тримуйль мгновенно
242
В ОЛЬТЕР
Бросается к оружью своему;
Противника, смотрящего надменно,
Готовый наказать, кричит ему,
Пылая гневом: «Погоди, дружище,
Сейчас отведаешь ты славной пищи,
Разбойник, притворившийся ханжой,
Чтобы смущать любовников покой!»
Вскричал — и устремляется на бритта.
Так на фригийских некогда полях
В бой с Менелаем Гектор шел открыто
У плачущей Елены на глазах1
.
Пещеру, небо, воздух Доротея,
Скрывать своей печали не умея,
Стенаньем огласила. Как она,
Несчастная, была потрясена!
Она твердила: «Пламя поцелуя
Последнего на мне еще горит!
О боже, потерять все, что люблю я!
Ах, милый Ла Тримуйль! О гнусный бритт,
Пусть ваша сабля грудь мою пронзит!»
Так говоря, со взором, полным муки,
Бросается, протягивая руки,
Между сражающимися она.
Уж грудь Тримуйля, что с такой любовью
Она ласкала, вся обагрена
Ужасною, струящеюся кровью
(Удара сокрушительного след);
Француз отважный на удар в ответ
Коварного британца поражает,
Но Доротея между них, увы!
О небо, о Амур, где были вы!
Какой любовник это прочитает,
243
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Не оросив слезами грустных строк!
Ужель достойнейший любовник мог,
Такой любимый и такой влюбленный,
Убить подругу, гневом ослепленный!
Сталь закаленная, орудье зла,
Вонзилась в сердце, где любовь жила;
То сердце, что всегда открыто было
Тримуйлю, пронзено его рукой.
Она шатается... Зовет с тоской
Тримуйля своего... В ней гаснет сила...
Она пытается глаза открыть,
Чтоб милый образ дольше сохранить,
И, лежа на земле, уже во власти
Ужасной смерти, с холодом в крови,
Она ему клянется в вечной страсти;
Последние слова, слова любви,
С коснеющего языка слетели,
И кровь застыла в бездыханном теле.
Но тщетно... Ла Тримуйль ее, увы,
Не слышал ничего. Вкруг головы
Его витала смерть. Облитый кровью,
Упал он рядом со своей любовью,
Он был в ее руках, он утопал
В ее крови, и этого не знал.
Оцепенев, британец беспощадный
Стоял внедвижимо. Он не владел
Своими чувствами. Так Атлас хладный2,
Бесчувственный, суровый и громадный,
Скалою некогда окаменел.
Но жалость, в чьей благословенной власти
Смягчать суровые людские страсти,
Ему свою явила благодать:
Его душа сочувствием согрета;
Он начал Доротее помогать,
И на ее груди он два портрета
244
В ОЛЬТЕР
Находит: Доротея их везде
И в радости хранила, и в беде.
Изображен великолепный воин
Был на одном портрете. Как гроза,
Был Ла Тримуйль красив. Его глаза
Сияли ясно, словно бирюза.
Сказал британец: «Он любви достоин».
Но что, о Тирконель, промолвил ты,
Увидя на другом свои черты?
Глядит он в изумленьи и тревоге.
Какая неожиданность, о боги!
И тотчас вспомнил он, как по дороге
В Милан он с юной Карминеттой свел
Знакомство и подругу в ней нашел,
И как потом, в печальный час разлуки,
Прощаясь с ней три месяца спустя,
Когда она уже ждала дитя,
Ее целуя, положил ей в руки,
Написанный Беллини3
, свой портрет.
Искусное произведенье это
Узнал он. Мать убитой — Карминетта,
А Тирконель — отец, сомненья нет.
Он был суров, надменен, равнодушен,
Но человечен был и не бездушен.
Когда таких людей печаль язвит,
Когда они узнают боль иль стыд,
Они сильней их отдаются власти,
Чем человек, что быть рабом привык
Любого ощущения иль страсти:
Легко сгорает на ветру тростник,
Но в горне медь пылает большим жаром.
Британец, страшным потрясен ударом,
Глядел на дочь, лежавшую у ног,
В крови, и он заплакал, видит Бог,
Впервые он воспользовался даром,
245
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Который в скорби облегчает нас.
Он с трупа дочери не сводит глаз,
Ее целует он и обнимает,
Окрестность жалобами наполняет
И, проклиная этот день и час,
Без чувства падает. Тот крик ужасный
Услышал в забытьи Тримуйль прекрасный;
Он взор полуоткрыл и в тот же миг
Он жить не пожелал, простившись с лаской;
Из милой груди он спешит изъять
Свой меч и прямо на клинок дамасский
Бросается. Булат по рукоять
Вошел в него, и кровию своею
Несчастный рыцарь залил Доротею.
На Тирконеля крик бежит народ.
Священники, оруженосцы, слуги
На это зрелище глядят в испуге;
В сердцах бесчувственных растаял лед.
О, если бы они не подоспели,
Наверно б жизнь угасла в Тирконеле!
Немного успокоившийся бритт,
Смирив свое волнение и стыд,
Тела влюбленных положить велит
На копья, связанные, как носилки;
И в лагерь королевский грустный прах
Солдаты хмурые несут в слезах.
Поль Тирконель, в своих порывах пылкий,
Решенья принимал поспешно. Вдруг
Возненавидел он любовь, природу,
И дев, и женщин, и свою свободу;
Он на коня садится и без слуг,
С потухшим взглядом, мрачный и безмолвный,
246
В ОЛЬТЕР
Париец едет, размышлений полный.
Спустя немного дней, прибыв в Кале,
Плывет он в Англию на корабле;
Там облачается суровой схимой
Святого Бруно4 и, тоской томимый,
Он ставит меж собой и миром крест;
Всегда молчит, скоромного не ест;
Казалось, смерть одна ему желанна.
Однако набожность в нем не жила.
Когда король, Агнеса и Иоанна
Увидели любовников тела,
Недавно столь прекрасных и счастливых,
Покрытых кровью и землей сейчас,
То слезы градом полились из глаз
У нежных жен и мужей горделивых.
Троянцев меньший ужас поразил,
Когда добычей смерти бледнолицей
Стал Гектор и помчал за колесницей
Его в знак скромной радости Ахилл5,
Главу героя волоча средь праха,
Топча сраженные тела без страха,
В живых рождая трепет и испуг;
Тогда, по крайней мере, Андромаха
Осталась жить, хотя погиб супруг.
Агнеса, горьким плачем заливаясь
И к плачущему Карлу прижимаясь,
Шептала так: «Быть может, и для нас
Когда-нибудь такой наступит час;
О, если б жить, вовек не разлучаясь,
Душой и телом вечно возле вас!»
Заметив, что не умолкают стоны
И без конца готовы слезы течь,
Иоанна голос грозно-непреклонный
Возвысила и начинает речь:
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
«Не слезы здесь нужны, а добрый меч;
За них отмстим мы поздно или рано
Британской кровью, на полях войны.
Король, взгляните: стены Орлеана
Еще британцами окружены.
Взгляните: взрытые недавним боем,
Еще дымятся кровию поля,
Где полегли французы гордым строем
Во имя Франции и короля.
Так отдадим скорее долг героям
И, нанеся удар британцам злым,
За рыцаря и деву отомстим!
Король не плакать должен, а сражаться.
Агнеса, полно грусти предаваться;
Отвагу вы и ненависть к врагу
Должны внушать любовнику, который
Рожден быть милой родине опорой».
Агнеса отвечала: «Не могу».
Конец песни девятнадцатой
248
Ï ÅÑÍÜ ÄÂÀÄÖÀÒÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Как Иоанна впала в странное искушение; нежная дерзость
ее осла; доблестное сопротивление Девы.
Вещь хрупкая — и дамы, и мужчины;
Людские добродетели хрупки:
Они сосуд прекрасный, но из глины,
Который бьется. Склеить черепки?
Но склеенные не прочны кувшины.
Заботливо оберегать сосуд,
Чтоб он не потускнел — напрасный труд.
Порукой этому — пример Адама,
И Лот почтенный, и слепец Самсон,
Святой Давид и мудрый Соломон,
Любая обольстительная дама —
Великолепный перечень имен
Из Старого и Нового Завета.
Я нежный пол не осужу за это.
К чему лукавить: сладостны для нас
Капризы, выдумки, игра, отказ;
Но все-таки иные положенья,
Иные вкусы стоят осужденья.
Я видел как-то обезьянку, дрянь,
Рябую, волосатую... И что же:
Красавицы ее ласкала длань,
Как будто это купидон пригожий!
Осел крылатый, может быть, в сто раз
Красивей фата в щегольском мундире,
249
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ
Но все-таки... Красавицы, для вас,
Для вас одних, бряцаю я на лире;
Послушайте правдивый сей рассказ
О том, как обманул осел красивый
На миг Иоаннин разум горделивый;
Не я, а мудрый и красноречивый
Аббат Тритем вам это говорит.
В аду, где пламя вечное горит,
Ужасный Грибурдон, исполнен гнева
На героиню, не забыл того,
Как голову пробритую его
Однажды палашом срубила Дева.
Он мести, богохульствуя, искал.
«Великий Вельзевул! — он умолял. —
Нельзя ли сделать, чтобы грех нежданный
Бесчувственною овладел Иоанной?
Ведь это чести для тебя вопрос».
Когда он это говорил, принес
Внезапный вихорь в ад Гермафродита.
На роже мерзостной его следы
Еще виднелись от святой воды.
Он тоже к мщению взывал открыто.
Монах, кудесник и отец всех бед,
Сойдясь втроем, устроили совет.
Увы, обильны и разнообразны
Для женщин выдуманные соблазны!
Известно было этой шайке грязной,
Что ключ хранит под юбкою своей
От осаждаемого Орлеана
И от судеб всей Франции Иоанна,
Доверенный святым Денисом ей.
Что во вселенной дьявола хитрей?
Спешит на землю он без промедленья
К своим друзьям британцам, чтоб узнать,
Сильна ли в Девственнице благодать.
Тем временем, чтоб выждать подкрепленья,
250
В ОЛЬТЕР
Карл с милой, Дева, духовник, Бонно,
Бастард, осел, лишь сделалось темно,
Вернулись в форт. А городские стены
Чинились день и ночь в четыре смены,
Чтоб в брешь враги проникнуть не могли.
Британцы же пока что отошли.
Карл и Бедфорд, британцы и французы
Поужинали и ложатся спать.
Дрожите, целомудренные Музы,
Узнав, о чем хочу я рассказать.
И вы, друзья, к повествованью барда
Прислушайтесь, полезному для всех,
Благодаря Дениса и бастарда
За то, что не свершился страшный грех.
Вы помните, что обещал я с вами
Рассказом поделиться об осле,
Святом Пегасе с длинными ушами,
Который бился с разными врагами
С бастардом иль Иоанною в седле.
Вы видели, как в синеве небесной
В Ломбардию летел осел чудесный.
Вернулся он, но с ревностью в крови.
Нося Иоанну, он общеизвестный
Почувствовал закон, закон любви,
Живительный огонь, дух и пружину
Всего живущего, первопричину,
Которая в пространстве и волнах
Бездушный одухотворяет прах.
Для мира скудного во мраке ночи
Последние лучи его блестят;
Он в небесах был для Пандоры взят.
Но с той поры светильник стал короче,
Он гаснет. Он не разгорится вновь,
И производит в наши дни Природа
Одну несовершенную любовь.
Вы не найдете на земле народа,
251
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ
Где б сохранился этот чудный свет
В великолепии минувших лет.
Его искать в подлунной — труд напрасный;
Быть может, он в Аркадии прекрасной.
Вы, Селадоны в рясе и броне,
Все, кто в цветочные запутан сети,
Гуляки и степенные вполне
Полковники, аббаты, старцы, дети,
Во избежание ужасных зол,
Ослу не верьте никогда. Осел
Был у латинян, золотой, чудесный,
Своими превращеньями известный,
Но он был человек, и потому
За нашим не угнаться и ему.
Аббат Тритем, ум сильный и свободный,
Ученей вдвое, чем педант Ларше1
,
Историк Девственницы благородной,
Испуг сильнейший ощутил в душе.
Когда, векам грядущим в назиданье,
Излишеств этих начал описанье.
Едва пером он действовал. Оно
Дрожало, ужасом напоено,
И выпало из рук. Успокоенье
Нашел он, погрузившись в размышленье
О Сатане и о его делах.
Всех смертных злобный и преступный враг,
Профессиональный соблазнитель этот,
Один и тот же применяет метод
Для уловления людских сердец.
Коварный преступления отец,
Соперник Бога и всего, что свято,
Мою праматерь соблазнил когда-то
В ее саду2. Лукавый этот змей
Дал яблоко отравленное ей
252
В ОЛЬТЕР
И даже, уверяют, много хуже
С ней поступил, по подлости своей,
И вечно ловит на приманку ту же
Он наших жен и наших дочерей.
Тритем достопочтенный понимает,
Как слабы мы и как наш враг хитер.
Послушайте, как он изображает
Осла святого дерзость и позор.
Иоанна, вся горя румянцем алым,
Здоровым отдыхом освежена,
Спокойно нежилась под одеялом
И вспоминала жизнь свою сполна.
Казалось ей: возвысилась так чудно
Она своими силами. (Нетрудно
В душе тщеславья прорасти зерну.)
Денис тотчас же, в справедливом гневе,
Решил оставить, в наказанье Деве,
Ее с своими чувствами одну:
Таким путем гордячка поняла бы,
Как женщины в борьбе с природой слабы,
Коль силам предоставлены своим,
И как необходим, как нужен им
Наставник опытный и повелитель.
И вот она готова уж попасть
К безжалостному демону во власть.
Воспользовавшись этим, соблазнитель
Принялся тотчас за свои дела.
Он вездесущ. Вселился он в осла,
Смягчил его ужасную октаву,
Его рассудок темный изощрил
И в тонкости искусства посвятил,
Исследованьем коего по праву
Овидий и Бернар3 стяжали славу.
253
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ
Святой осел забыл тотчас же стыд:
Из стойла прямо в спальню он спешит,
К постели, где, пленившись сладкой ложью,
Иоанна сердце слушала свое,
И здесь, смиренно опустясь к подножью,
Прекрасным стилем стал хвалить ее,
Твердя, как героиня горделива,
Умна, сильна, а главное — красива.
Так в оно время соблазнитель-змей
Смутил Праматерь сладостью речей.
Известно, что всегда гуляют вместе
С искусством нравиться искусство лести.
«Что это? — вскрикнула Иоанна д’Арк. —
Святой Иоанн, Матвей, Лука и Марк!
Ужели это мой осел? Вот чудо!
Он говорит, и говорит не худо!»
Осел ответил на ее слова:
«О д’Арк! Здесь нет чудес и колдовства;
Я тот осел, что, волей божества,
Воскормлен был рукою Валаама,
Седым жрецом языческого храма.
Я был евреем. Если бы не я,
Израиль был бы проклят Валаамом,
Что было бы большой бедой и срамом.
Заслуга не забылася моя,
И я Еноху отдан был в подарок.
Енох бессмертной жизнью обладал.
Я стал как он; хозяин приказал,
Чтоб злые ножницы жестоких Парок
Моих судеб не пресекали нить,
И припеваючи я мог бы жить,
Когда бы целомудрие хранить
Не приказал мне мой хозяин честный, —
Вещь, неприятнейшая для осла.
254
В ОЛЬТЕР
Помимо этого во всем была
Дана свобода мне. В стране чудесной
Я жил, и жизнь моя была легка;
Всем обладал я кроме наслажденья.
Но был я осторожней дурака,
Героя первого грехопаденья.
Умолкла плоть. Я слабостей не знал,
Свой темперамент бурный обуздал.
Мне в воздержаньи помогло немало
То, что ослиц там вовсе не бывало.
И так я прожил в радостях простых
Лет тысячу, приятно холостых.
Когда румяный Вакх из рощ Эллады
Принес свой тирс и резвые услады
В долины Ганга, я носился вскачь
И был героя этого трубач;
До сей поры индусы вспомнить рады
Победы наши, пораженье их.
Из всех, кем славны Вакховы отряды,
Силен и я4
—
известней остальных.
Впоследствии — о чем и не жалею —
Я создал знаменитость Апулею5.
И, наконец, в небесной вышине,
Когда Георгий, вечный друг войне,
Желая смять французскую лилею,
На английском стал ездить скакуне,
Когда Мартин, своим плащом известный6,
Стал на коне красивом гарцевать,
Тогда и Франции патрон чудесный
Не захотел от прочих отставать.
Он счел за лучшее меня избрать;
Он подарил мне пару легких крылий,
И в небеса вспарил я без усилий.
Любим был псом святого Роха я7,
255
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ
Дружна со мной Антоньева свинья,
Монашества эмблема. Я вращался
В прекрасном обществе и, как святой,
Амброзией и нектаром питался.
Но ах, Иоанна! эта жизнь ничто
В сравненьи с вами. Ни на что на свете
Я прелести не променяю эти.
Все райские святые и скоты
Не стоят вашей чудной красоты.
Носить вас, ваши созерцать черты —
Из всех моих обязанностей эта
Особенно приятна и мила.
Улыбкой вашею душа согрета,
Ваш взор ее пронзает, как стрела.
С тех пор как я расстался с небесами,
Моя судьба была прекрасна вами.
Нет, не покинул райских я лучей:
Они из ваших светят мне очей».
При речи этой дерзкой и нежданной
Гнев справедливый овладел Иоанной.
Отдать невинность, полюбив осла,
Невинность, что родной страны защита,
Которую господня власть спасла
От Дюнуа и от Гермафродита,
При помощи которой сам Шандос
Такое посрамление понес?
Но как, однако же, разнообразны
Достоинства осла! Как он умен,
Как много жил, как много видел он!
«Нет... Ни за что... Прочь, адские соблазны!»
Такие размышленья, точно шквал,
Летят в ее душе, друг с другом споря.
Так иногда в просторе бурном моря
Сшибается со встречным валом вал:
Несется бешеный порыв циклона
256
В ОЛЬТЕР
К Бенгалу, к Яве, к берегам Цейлона,
А волны мчатся к северу, туда,
Где море сковано горами льда;
Гонимый волнами, корабль усталый
То, к небу вознесен, летит на скалы,
То вдруг, исчезнув в мрачной бездне вод,
Оттуда, как из ада, восстает.
Проказник, людям и богам желанный,
Которому противиться нельзя,
Уже парил с улыбкой над Иоанной,
Отравленной стрелою ей грозя.
Иоанна д’Арк, терзаема сомненьем,
Конечно, втайне польщена была
Таинственным и сильным впечатленьем,
Произведенным ею на осла.
Иоанна протянула руку даже
К нему, не размышляя. Но сейчас же
Отдергивает, покраснев, как мак;
Потом, подумав, начинает так:
«О мой осел, ведь я стою на страже
Прекрасной Франции: повсюду — враг;
Вам строгость нрава моего известна.
Оставьте! Ваша нежность неуместна!
Я не хочу вас слушать! Это грех!»
Осел ответил ей: «Равняет всех
Любовь. Пусть — Франция, война, победа;
Однако лебедя любила Леда8,
Однако дочь Миноса-старика9
Всем паладинам предпочла быка,
Орел унес, лаская, Ганимеда,
И бог морей, во образе коня
Филиру пышнокудрую пленя,
Был вряд ли обольстительней меня».
257
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ
Он продолжает речь свою. И демон
Примеры новые исподтишка
Ему внушает; ведь известен всем он
Как автор многих выдумок. Пока
Лилась пропитанная сладким ядом
Речь, славный Дюнуа, дремавший рядом,
Прислушивается. И, поражен
Таким отменным красноречьем, он
Узнать желает, что за Селадон
Пробрался в спальню, запертую худо.
Он входит и (о волшебство, о чудо!)
С ушами поразительной длины
Неистового видит кавалера.
Так некогда поражена Венера
Была в объятьях божества войны,
Когда, по приглашению Вулкана,
Бессмертные на них глядеть сошлись.
Но не была покорена Иоанна:
Не отступился от нее Денис,
Диавольское он разрушил дело:
Собою Девственница овладела.
Так задремавший на посту солдат,
Услышав выстрелы или набат,
Мгновенно просыпается и смело
Бросается наперерез врагу,
Кафтан застегивая на бегу.
Копье Деборы, смоченное кровью,
Испытанное на полях войны,
Стояло прислоненным к изголовью.
Она берет его. Мощь Сатаны
Оружием божественным заране
Посрамлена. Спасаясь, бес бежит.
От яростного рева все дрожит
И в Нанте, и в Блуа, и в Орлеане,
В ОЛЬТЕР
И вскормленные в Пуату ослы
Свой голос тоже подают из мглы.
Нечистый убегает, злобы полон;
Но на бегу план мести изобрел он.
Он в Орлеан, быстрей, чем мышь в траве,
Бежит к жилищу самого Луве,
И там он входит в тело к президентше.
У Сатаны был правильный расчет:
Она любила бритта, и не меньше
Был в госпожу Луве влюблен Тальбот.
И бес за дело принялся. Короче,
Внушил он даме с наступленьем ночи
Впустить Тальбота и его друзей
В ограду Орлеана. Хитрый змей
Прекрасно знал, что, ворожа Тальботу,
Себе на пользу делает работу.
Конец песни двадцатой
259
Ï ÅÑÍÜ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÏÅÐÂÀß
СОДЕРЖАНИЕ
Явленное целомудрие Иоанны. Хитрость Диавола.
Свидание, назначенное президентшей Луве великому
Тальботу. Услуги, оказанные братом Лурди. Примерное
поведение скромной Агнесы. Раскаяние осла. Подвиги
Девы. Торжество великого короля Карла VII.
Мой дорогой читатель, верно, знает,
Что бог-дитя, который наш покой
Совсем не по-ребячески смущает,
Имеет два колчана за спиной.
Когда стрелу из первого колчана
Направит он, то сладостная рана
Не ноет, не болит, но, что ни год,
Все глубже и все медленней растет.
В другом колчане стрелы — пламень жгучий,
Который нас испепелить грозит:
Все чувства наши крутит вихрь могучий,
Забыто все; лицо огнем горит,
Какой-то новой жизнью сердце бьется,
Кровь новая по жилам буйно льется,
Не слышишь ничего, блуждает взгляд.
Кипящей несколько часов подряд
Воды в котле нестройное волненье
Есть только слабое изображенье
Тех бурных чувств, что нас тогда томят.
О, недостойнейших лгунов орава,
Которых мучила Иоанны слава,
О, бывшие всегда во власти зла
И истину скрывавшие лукаво,
260
В ОЛЬТЕР
По-вашему, краса всех дев могла
Такой любовью полюбить осла?
Вы честь ее берете под сомненье1
,
Наносите ей дерзко оскорбленье
И, умножая собственный свой срам,
Не уважаете прекрасных дам.
Не говорите, что Иоанна пала,
То повторять одним глупцам пристало,
Бессмыслица такая всем ясна.
Вы путаете числа, времена,
Бесстыдно лжете, не смутясь нимало.
Почтительнее к памяти осла!
Недостижимы вам его дела,
Хоть уши вам судьба длинней дала.
Ведь если Девственница без смущенья
И даже с чувством удовлетворенья
Внимала столь неслыханным речам,
То это извинительно для дам:
Тщеславия безгрешны наслажденья.
И чтоб навек прославить, наконец,
Иоанны д’Арк немеркнущий венец,
Чтоб доказать, что, овладев собою,
Она отбила натиск темных сил,
Не поддалась ослу, — я вам открою:
Другой любовник у Иоанны был.
То Дюнуа; уже давно она
Ему душой возвышенной верна.
Пускай ослиной речью, столь блестящей,
Она была немного польщена,
Но случай этот, многих веселящий,
Нельзя считать изменой настоящей.
История рассказывает нам,
Что Дюнуа, безжалостный к врагам,
Златой стрелой из первого колчана
Был поражен Амуром в сердце. Рана
261
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Была глубокой, но владел собой
И слабостей не ведал наш герой.
Он предан был монарху и отчизне;
Их честь была ему законом в жизни.
Иоанна! Знал он, что тебя своей
Он назовет с исходом бранных дней,
И срока ждал, уверен, тверд и молод;
Так верный пес, одолевая голод,
До устали набегавшись окрест,
Дичь держит в пасти, но ее не ест.
Однако, видя, что осел небесный
О страсти Деве говорит прелестной,
Решил открыть свою любовь и он.
Мудрец порой бывает помрачен.
Конечно, было слишком безрассудно
Отчизну бросить на алтарь любви.
Есть грань страстям. Иоанне было трудно,
Еще не потушив огня в крови,
Сопротивляться своему герою.
Любовь над нею власть брала, не скрою;
И лишь в последний миг святой Денис
С заоблачных селений грянул вниз
И, свет вокруг себя распространяя,
На золотом луче слетел из рая,
Как в оный день, когда из горних стран
Он в первый раз спустился в Орлеан.
Ударил в грудь Иоанны луч небесный,
Она очнулась и, что было сил,
Кричит: «Остановитесь, друг прелестный!
Еще не время, час не наступил,
Умерьте ваш неудержимый пыл!
Вам одному я верность обещаю,
Вам девства своего отдам я цвет,
262
В ОЛЬТЕР
Но вы должны еще родному краю
Помочь стереть позор последних лет,
Изгнать врага, исполнить дело чести;
И мы на лаврах ляжем с вами вместе».
Сдержал свои желанья Дюнуа,
Услышав столь разумные слова,
И обещал им подчиниться свято.
Она спешит его поцеловать
Подряд раз двадцать или двадцать пять,
Как добрая сестра целует брата.
Они успели овладеть собой,
И в их сердцах опять царит покой.
Денис их видит и, довольный ими,
Спешит с предположеньями своими.
Был у надменного Тальбота план
Тайком проникнуть ночью в Орлеан;
В таких делах у бриттов мало славы:
Они скорей отважны, чем лукавы.
О торжество! О бог любви! О срам!
О злой Амур, ведь ты предать собрался
Оплот и славу Франции врагам!
То, перед чем британец колебался,
То, что Бедфорд и опытность его,
То, что рука Тальбота самого
Не сделали, ты совершить берешься.
Ты губишь нас, дитя, а сам смеешься!
И если этот маленький пострел
Иоанну ранил с соблюденьем правил,
То острия других, ужасных стрел
В грудь нашей президентши он направил.
Их мощный и стремительный удар
В душе, в крови ее зажег пожар.
263
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Вы видели последнюю осаду,
Кровавый приступ, ужас, равный аду,
Усилья эти, этот страшный бой
В глубоких рвах, на башнях, под стеной,
Когда Тальбот с британскими полками
Стоял пред взорванными воротами
И, мнилось, на него бросала твердь
Огонь, свинец, железо, сталь и смерть.
Уже Тальбот стремительно и рьяно
Успел войти в ограду Орлеана
И возвышал свой голос громовой:
«Сдавайтесь все! Товарищи, за мной!»
Покрытый кровью, в этот миг, поверьте,
Он был похож на бога битв и смерти,
Которому сопутствуют всегда
Раздор, Судьба, Беллона и Беда.
Как бы случайно, в президентском доме
Отверстья не забили одного,
И госпожа Луве могла в истоме
Глядеть на паладина своего,
На яркий шлем, султаном осененный,
Могла заметить взор его влюбленный
И гордый вид, с которым бы не мог
Соперничать и древний полубог.
По жилам президентши пламя лилось,
Она забыла стыд, в ней сердце билось.
Так иногда, вся в сладостном чаду,
Из темной ложи госпожа Оду2
Глядела на бессмертного Барона,
Не отрывалась от его лица,
Ждала его улыбки и поклона
И страстью наслаждалась без конца.
Черт, президентшей овладев всецело,
К развязке вел без затруднений дело;
Амур и черт, вы знаете, — одно.
264
В ОЛЬТЕР
Архангел черный, злом неутолимый,
Принять Сюзетты вид решил умно,
Служанки верной, доброй и любимой.
То девушка полезная была:
Она причесывала, завивала,
Любовные записки доставляла,
Вела хозяйки нежные дела,
А кстати и своих не забывала.
Лукавый бес, приняв Сюзеттин вид,
Красавице влюбленной говорит:
«Известны вам мой ум и дарованья;
Я исполненью вашего желанья
От всей души хотела бы помочь.
Мой брат двоюродный сегодня в ночь
Как раз назначен часовым к воротам.
Когда наш город погрузится в сон,
Вы там могли бы встретиться с Тальботом.
Записку дайте мне; мой брат смышлен,
И передать ее сумеет он».
Тут президентша, не предвидя риску,
Поторопилась написать записку,
Где страсть дышала в каждой запятой:
Недаром черт у ней был за спиной.
Тальбот великий, получив признанье,
Решил пойти на позднее свиданье;
Но в эту ночь поклялся он вкусить
Не только негу, но и славу кстати;
И он решился, соскочив с кровати,
Другим скачком победу захватить.
Монах Лурди, вы помните, быть может,
Денисом к англичанам послан был
В надежде, что он там ему поможет.
Он был свободен, пел псалмы, служил
И даже исповедовал порою.
Тальбот не мог предполагать никак,
Что явится помехою герою
265
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Какой-то жалкий выродок, дурак,
Которого на днях, наскучив боем,
Велел он высечь перед целым строем.
Но иначе судил всесильный рок.
В своих решеньях он, как всякий знает,
Возносит часто тех, кто недалек,
И в дураках разумных оставляет.
Небесный луч зажегся вдруг в груди
Тяжелодумного отца Лурди,
И мозг монаха, просветленный раем,
Для мыслей стал отчасти проницаем;
Он понял сам, что в нем рассудок есть.
Ах, что такое наша мысль, бог весть!
Известна ли нам тайная пружина,
Безумия и мудрости причина?
Известно ли нам, атомом каким
Философ от тупицы отличим,
Каких непостижимых клеток сила
Питала дух Гомера и Эсхила
Или какой отравой был вспоен
Какой-нибудь Терсит, Зоил, Фрерон?
Взлелеет иногда царица Флора
Близ лилии прекрасной мухомора;
Так сотворил их Бог, так хочет он.
А воля Бога скрыта от науки:
Ученый лепет — лишь пустые звуки.
Лурди тотчас же любопытен стал
И с пользою глаза употреблял.
Приметил он, что к городу рядами
Тянулись повара за поварами,
Что были к вечеру отнесены
Туда куски отличной ветчины,
И редкостная дичь, и трюфлей груды,
И топкие граненые сосуды
Во льду, в которых было налито
Вино священных погребов Сито3.
266
В ОЛЬТЕР
Притом все шли поспешно и в молчанье.
Тогда Лурди вдруг осенило знанье,
Но не латынь пустая, а как раз
То, что поступкам нужным учит нас.
Он овладел искусством речи сладким,
Стал нежным, вкрадчивым, на слухи падким,
Глядел на все, ни мало не таясь,
Молчал, болтал, не ощущая страха,
Как истинный монах, пример монаха.
Их братия, лукава и хитра,
Повсюду влезет с заднего двора;
Лгуны, проныры, образец смутьянам,
Они войдут в доверие к мещанам,
Позднее доберутся до порфир
И, наконец, заполнят целый мир;
Они, то молчаливей, то наглее,
Лисицы, волки, обезьяны, змеи;
Недаром же британцы в старину
От них очистили свою страну.
Лурди тропинкой, вдоль лесной полянки,
До королевской добежал стоянки
И отыскал, волнением объят,
Где Бонифаций жил, его собрат.
Тот важно в эти миги роковые,
Обдумывал вопросы мировые;
Он размышлял о тягостных цепях,
Которые связуют человека,
О судьбах, нам назначенных от века,
Об этом мире, об иных мирах.
Нет областей, закрытых для познанья,
Нетрудно разгадать событий нить.
Он понял все: он знает, что свиданье
Способно государство погубить.
Припоминает, что видал недавно
Он на заду британского пажа
Трех лилий золотых рисунок славный,
267
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Не забывает злого рубежа,
Где рушился дворец Гермафродита.
Он взвесил все. Всецело ж убежден
Стал духовник, что Карлу Бог — защита,
Когда поговорил с Лурди: так он,
Стал осторожен, тонок и умен.
Лурди просил, чтобы его представил
Монаршей фаворитке духовник;
Он поклонился ей согласно правил
И рассказал все то, во что проник:
Как, неспособный побороть желанье,
Тальбот назначил вечером свиданье
И близ ворот, где взорвана стена,
С ним президентша встретиться должна.
«Могла бы хитростью, когда не силой, —
Он молвил ей, — быть кончена война.
Ведь так Самсон был побежден Далилой.
Агнеса, предложите королю
За дело взяться». — «Мой отец, молю, —
Она в ответ, — скажите, неужели
Навек мне верен Карл на самом деле?»
«Не знаю, — молвил он. — Любовь ему
Я ставлю в грех по сану своему,
Но сердцем с ним. Не мука, а отрада
Стать из-за ваших глаз добычей ада».
Агнеса улыбнулась: «Ваш ответ
Любезен и находчив, спору нет, —
И еле слышно, избегая взгляда,
Добавила: — Еще один вопрос:
Встречался вам у англичан Монроз?»
Ответ Лурди был тонок и уместен:
«Его не раз я видел, он прелестен».
Агнеса вся зарделась и рукой
Лицо закрыла. Овладев собой
И улыбнувшись сдержанно и мило,
Она монаха к Карлу проводила.
268
В ОЛЬТЕР
Лурди достойно там себя держал,
И добрый Карл, не дав ему ответа,
Всех членов королевского совета
И всех военачальников собрал.
На это сборище героев славных
Пришла Иоанна, равная средь равных.
Явилась, незаметна и скромна,
Агнеса с неизменным вышиваньем,
И, что б сказать ни вздумала она,
Карл следовал ее предначертаньям.
Решили, не жалея ничего,
Схватить Тальбота с дамою его;
Так в дни былые Марса с Афродитой4
В плен захватили Солнце и Вулкан.
Был тонко разработан этот план,
Лишь небольшому кругу лиц открытый.
Сначала вышел Дюнуа. Тяжел
Был дальний путь, которым он пошел,
И славится в истории доныне.
За ним войска тянулись по равнине,
По направленью к городской стене.
С своей возлюбленной наедине
Герой Тальбот вкушал уж наслажденье,
Себе дав мысленно одно мгновенье
На переход от нежных ласк к войне.
Шести полкам велел идти он следом.
Исход сраженья был заране ведом,
Но после поучения Лурди
Его оцепенелые солдаты
Какой-то были тяжестью объяты
И спали друг у друга на груди.
О, чудо! О, Денис! О, случай странный!
Уже могучий Дюнуа с Иоанной
И ослепительная свита их
Вблизи от укреплений городских
Вдоль цепи осаждающих скакали.
269
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Арабский конь, из самых дорогих,
Которому соперник был едва ли,
Шел под Иоанною. В руке ее
Деборы было древнее копье,
Меч на боку виднелся, тот, наверно,
Который обезглавил Олоферна.
И вот, благоговения полна,
Молить Дениса начала она:
«О ты, который в Домреми когда-то
Мне поручил исполнить труд солдата
И чудные доспехи вверил мне,
Прости меня, что я наедине
С твоим ослом, лукавым и неверным,
Его речам внимать дерзнула скверным.
Тебе напомнить, покровитель мой,
Позволь, что некогда моей рукой
Ты предал казни англичан бесчинных,
Бесчестивших монашенок невинных.
Предстал еще славнее случай нам.
Подай же ныне мощь моим рукам.
Я без тебя бессильна и убога.
Отчизну охрани во имя Бога,
На короля пролей лучи любви
И президента честь восстанови.
Да будет нам удачно это дело.
Я полагаюсь на тебя всецело!»
Денис к ее молитве снизошел,
А в лагере ей внял ее осел:
Ее почуял он; что было силы
Летит он второпях на голос милый
И, со смиреньем на колени став,
Ей признается в том, что был неправ.
«Владел мной дьявол, знаете вы сами.
Раскаиваюсь я». И со слезами
Он умоляет оседлать его
270
В ОЛЬТЕР
И слушать не желает ничего.
Иоанне ясно, что благая сила
Крылатого осла ей возвратила.
Его слегка побив, ему она
Внушила на другие времена
Быть осмотрительнее и скромнее.
Осел клянется в том и, гордо рея,
Несет ее сквозь тучи и туман.
И вдруг он падает на англичан,
Как молния. На нем летя, Иоанна,
Неукротимым гневом обуяна,
Льет кровь рекой, пронзает сталь щитов
И отрубает тысячи голов.
Над ней ночное тусклое светило
Сияло безразлично и уныло.
Британцы, смущены, изумлены,
Не сводят глаз с туманной вышины,
Но длань разящая укрыта тучей.
Войска бегут растерянною кучей
И попадают в руки Дюнуа.
У Карла закружилась голова
От счастия. Несметными рядами
Его враги на смерть несутся сами
И падают на землю без числа,
Как беззащитные перепела.
Ослиный голос ужас всем внушает;
Иоанна руку сверху простирает,
Преследует, пронзает, рубит, мстит;
Бастард разит; а добрый Карл стреляет
На выбор, в тех, кто в трепете бежит.
Тальбот, любовной негой опьяненный
И без ума от госпожи Луве,
С ней лежа головою к голове,
Услышал боя грохот заглушенный.
Он, торжествуя, молвит про себя:
«Конец! Владею Орлеаном я!
271
О РЛЕАНСКАЯ ДЕВСТВЕННИЦА. П ЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Амур, — он шепчет в радостной гордыне, —
Перед тобою падают твердыни!»
Надежды преисполненный Тальбот
Целует госпожу Луве, встает,
Торопится одеться и, надменный,
Выходит, чтоб взглянуть на город пленный.
Тальбот всегда, на случай спешных дел,
Оруженосца при себе имел;
Тот верный, храбрый и любезный воин,
Хранивший плащ, копье и самострел,
Был господина своего достоин.
«Товарищи! Победа! Город пал!» —
Вскричал Тальбот. Но сразу замолчал:
К нему не бритты верные, а Дева
Несется на осле, дрожа от гнева;
Французы ломятся чрез тайный ход;
Был потрясен и задрожал Тальбот.
Французы восклицают: «Карлу слава!
Вперед! Руби налево и направо!
Гасконцы, пикардийцы, где вы там?
Бей, режь, стреляй! Пощады нет врагам!»
Тальбот, как только поборол смущенье
И первое осилил впечатленье,
Сопротивляться до конца решил.
Так, в луже крови, из последних сил,
Эней отстаивал родную Трою.
Тальбот был равен этому герою:
Британец он, и с ним помощник был,
Они б не испугались всей вселенной.
Лицом к лицу с отвагой неизменной.
Они французов отразить хотят,
Но тех растет за рядом новый ряд,
И им Тальбот победу уступает.
Сдается он, но чести не теряет.
Иоанна и бастард героя чтят,
В ОЛЬТЕР
И, рыцарю сказав по комплименту,
Отводят президентшу к президенту.
Тот простодушно счастлив тем, что с ней:
Не ведать ничего — удел мужей.
Луве не знал до окончанья жизни,
Чем госпожа Луве была отчизне.
Рукоплескал вверху Денис святой;
Святой Георгий был объят тоской;
Осел ревел пронзительно и гордо,
Вселяя трепет в воинов Бедфорда;
Героем Карл Седьмой себя считал
И в городе Агнесе ужин дал,
И в ту же ночь стыдливая Иоанна,
Осла спровадив в райские хлева,
В положенном обете постоянна,
Сдержала слово перед Дюнуа.
А брат Лурди направо и налево
Еще кричал: «Она всем девам дева!»
Конец песни двадцать первой
и последней
273
Ï ÐÈÌÅ×ÀÍÈß Â ÎËÜÒÅÐÀ
К ПЕСНИ ПЕРВОЙ
1
Некоторые издания гласят:
Вы мне святых велите славословить.
Это чтение правильно; но мы приняли другое, как бо-
лее занимательное. К тому же оно свидетельствует о боль-
шой скромности автора. Он признается, что недостоин
воспевать девственницу. Этим он изобличает издателей,
приписавших ему, в одном из изданий его сочинений, оду
«Святой Женевьеве», автором которой он, наверное, не
является.
2 Всякому ученому известно, что во времена кардинала
Ришелье жил некий Шаплен, автор замечательной по-
эмы «Девственница», в которой, по словам Буало, «он на-
писал двенадцатью двенадцать сот плохих стихов». Буало
не знал, что этот великий человек написал их двенадца-
тью двадцать четыре сотни, но что, по скромности, напе-
чатал только половину. Род Лонгвилей, происходивший
от красавца Дюнуа-незаконнорожденного, назначил пре-
словутому Шаплену пенсию в двенадцать тысяч ливров.
Можно было бы лучше распорядиться своими деньгами.
3
Это Ламотт-Гудар, автор стихотворного перевода
«Илиады», перевода очень сокращенного и тем не менее
очень плохо встреченного. Фонтенель в академической
похвале Ламотту говорит, что это вина оригинала.
274
В ОЛЬТЕР
4
Агнеса Сорель, дама из Фроманто, близ Тура. Король
Карл VII подарил ей замок «Краса на Марне», и ее стали
звать Дамой Красоты. У нее было двое детей от короля,
ее любовника, хотя он не позволял себе с нею вольностей,
согласно историографам Карла VII, людям, которые при
жизни королей всегда говорят правду.
5 Лицо вымышленное. Иные любопытствующие утвер-
ждают, что скромный автор имел в виду некоего толстого
лакея некоего государя; но мы иного мнения, и наше заме-
чание остается в силе, как говорит Дасье.
6 Хроматическая гамма построена на последовательно-
сти полутонов, что создает музыку нежную, весьма подходя-
щую для любви.
7 Парижский парламент три раза вызывал короля, тогда
наследника, при звуках трубы, к мраморному столу, согласно
заключению королевского адвоката Мариньи. (См. «Иссле-
дования» Паскье.)
8 Этот британский принц — герцог Бедфордский, млад-
ший брат Генриха V, короля Англии, коронованного на
французский престол в Париже.
9 Этот добрый Денис (Дионисий) не есть так называе-
мый Дионисий Ареопагит, но епископ Парижский. Аббат
Гилдуин был первый, кто написал, что этот епископ, будучи
обезглавлен, нес свою голову в руках от Парижа до самого
аббатства, носящего его имя. Впоследствии на всех тех ме-
стах, где этот святой останавливался по дороге, были воз-
двигнуты кресты. Кардинал Полиньяк, передавая эту исто-
рию маркизе дю ***, добавил, что Денису стоило труда нести
свою голову только до первой остановки; на что означенная
дама ему ответила: «Конечно, в подобных делах только пер-
вый шаг и труден».
10 Генрих V, король Английский, величайший деятель
своего времени, зять Карла VII, на сестре которого он был
женат, умер в Венсене, будучи признан в Париже королем
Франции; его брат, герцог Бедфордский, правил самой цве-
тущей частью Франции именем своего племянника Генриха
VI, также признанного в Париже как французский король
275
П РИМЕЧАНИЯ
парламентом, ратушей, судом, епископом, цехами и Со-
рбонной.
11
Потон де Сентрайль, Ла Гир — великие полководцы;
Жан де Дюнуа — побочный сын Людовика Орлеанского
и графини Ангэнской; Ришмон — коннетабль Франции,
впоследствии герцог Бретонский; Ла Тримуйль — из знат-
ного рода в Пуату.
12 Президент Луве — министр-советник при Карле VII.
13 Ореол — это венец из лучей, которые святые всегда
носят на голове. Он, по-видимому, является имитацией
лаврового венка, чьи расходящиеся листы окружали го-
лову героев как бы лучами, ввиду чего некоторые произ-
водят слово «ореол» от laurum, laureola*; другие произво-
дят его от aurum**
. Святой Бернард говорит, что у дев этот
венец бывает золотой. «Coronam quam nostri majores
aureolam vocant, idcirco nominatam...»
***
14
Жезл авгуров вполне походил на епископский по-
сох.
15 Этот Денис, патрон Франции, — святой в духе мо-
нахов. Он никогда не бывал в Галлии. См. легенду о нем
в «Вопросах по поводу “Энциклопедии” под словом «Де-
нис»: вы узнаете, что сперва он был рукоположен в епи-
скопы афинские святым Павлом; что он отправился наве-
стить Деву Марию и приветствовал ее по случаю смерти
ее сына; что затем он покинул епископство афинское
ради парижского; что его повесили и что с высоты своей
виселицы он весьма красноречиво проповедовал; что ему
отрубили голову, дабы он замолчал; что он взял голову в
руки и лобызал ее по дороге, идя основывать аббатство
своего имени в миле от Парижа.
*
Лавр, лавровая ветвь (лат.).
**
Золото (лат.).
***
Венцу, который наши предки именуют ореолом, названному
так потому... (лат.)
276
В ОЛЬТЕР
К ПЕСНИ ВТОРОЙ
1
В то время на всех границах Лотарингии были столбы
с герцогским гербом, изображавшим трех орлят; они были
сняты в 1738 году.
2 Она была действительно родом из села Домреми, доче-
рью Жана д’Арк и Изабо, трактирной служанки двадцати
семи лет; таким образом, ее отец вовсе не был священни-
ком. Это поэтический вымысел, быть может, недопустимый
в предмете важном.
3 «Ездила верхом без седла и выказывала мужество, кото-
рое обыкновенно девушкам не свойственно», как говорит
«Хроника» Монстреле.
4
Колдовство было тогда так распространено, что сама
Иоанна д’Арк была сожжена впоследствии как колдунья, по
ходатайству Сорбонны.
5 Статуя Паллады, с которой была связана судьба Трои;
почти у всех народов бывали подобные суеверия.
6 Иезуит Жирар, уличенный в маленьких вольностях с
девицей Кадьер, исповедовавшейся ему, был обвинен в том,
что он ее околдовал, дыша на нее. См. объяснения к песни
третьей.
7 Дебора — первая из когда-либо упомянутых женщин-во-
ительниц. Иаиль — другая героиня, вонзила гвоздь в голову
полководца Сисары. Гвоздь этот хранится в нескольких пра-
вославных и католических монастырях вместе с ослиной че-
люстью, которой пользовался Самсон, пращой Давида и ме-
чом, коим знаменитая Юдифь отрубила голову полководцу
Олоферну, или Олферну, сперва разделив с ним ложе.
8 NB. Читатель, обладающий вкусом, может заметить, что
автор, тоже им обладающий и стоящий выше предрассудков,
рифмует всегда для слуха, а не для глаз. Вы у него не встре-
тите рифм: «trône» и «bonne», «pâte» и «patte», «homme» и
«heaume». Краткая гласная звучит иначе и произносится не
так, как долгая. «Jean» и «chant» произносится одинаково.
9 Эпизод, описанный в «Энеиде».
277
П РИМЕЧАНИЯ
10 Эпизод из «Илиады».
11
Один из великих полководцев того времени.
12 Имя его было не Рожер, а Роберт; ошибка незначи-
тельная. Это он в 1429 году привез Иоанну д’Арк в Тур
и представил ее королю. Был он добрый шампанец, че-
ловек бесхитростный. Его замок стоял возле Бриенна в
Шампани. На дверях этого бедного замка я видел его де-
виз — виноградную лозу с надписью: «Beau, dru et court»
*
.
По ней можно судить о тогдашнем остроумии.
13 Действительно, врачи и почтенные женщины иссле-
довали Иоанну и признали ее девственной.
14
Знамя, принесенное ангелом в аббатство Сен-Дени
и бывшее некогда в руках графов Венсенских.
К ПЕСНИ ТРЕТЬЕЙ
1
В известной битве при Дюнах, около Дюнкирхена.
2 При Мальплаке, около Монса, в 1709 году.
3
Также в 1709 году.
4
Прежде «раем безумных», «раем глупцов» называли
лимб; и в нем помещали души слабоумных и маленьких
детей, умерших без крещения. «Лимб» значит «край»,
«кайма»; и считалось, что этот рай расположен на краю
луны. О нем говорит Мильтон: у него дьявол проходит
через рай глупцов: «the paradise of fools».
5 Это, по-видимому, намек на знаменитые стихи Руссо:
Ты предо мной, простак Данше,
Глаза навыкат, рот разинут.
«Рот, как у Данше», стало чем-то вроде пословицы.
Этот Данше был посредственный поэт, написавший не-
сколько театральных пьес и т. п.
6 Это лимб, измышленный, как говорят, неким Пет-
ром Хризологом. Туда отправляют маленьких детей,
*
Буквально: «Хорошо, весело и быстро» (франц.).
278
В ОЛЬТЕР
умерших без крещения, ибо, если они умрут пятнадцати лет,
им уже нетрудно заслужить вечную муку.
7 Знаменитая система господина Ласса, или Лоу, шот-
ландца, разорившая стольких во Франции за годы с 1718
по 1720-й, оставила роковые следы, и они еще давали себя
знать в 1730 году, когда, по нашему мнению, автор начал эту
поэму.
8 Казуисты Эскобар и Молина широко известны по пре-
восходным «Провинциальным письмам»; автор называет
здесь этого Молину «достаточным», намекая на благодать
достаточную и непостоянную, по поводу которой он создал
систему столь же нелепую, как и система его противника.
9 Ле Телье — иезуит, сын стряпчего из Вира в Нижней
Нормандии, духовник Людовика XIV, автор «Буллы» и ви-
новник всех волнений, ею вызванных, изгнанный во время
Регентства и память коего теперь ненавистна. Отец Дусен
был его первый советник.
10 Янсенисты говорят, что Мессия пришел только для
немногих.
11
Здесь подразумеваются конвульсионеры и чудеса, за-
свидетельствованные множеством янсенистов, чудеса, пе-
речисленные в обширном труде Карре-де-Монжероном,
поднесшим этот труд Людовику XV.
12 Добряк Парис был слабоумный диакон; однако, как
один из самых ярых и влиятельных среди простонародья
янсенистов, он почитался этим простонародьем за святого.
В 1724 году вздумали ходить молиться на могиле этого чу-
дака, на кладбище при одной из парижских церквей, соору-
женной во имя святого Медарда, впрочем, малоизвестного.
Этот святой Медард никогда не творил чудес; но аббат Па-
рис сотворил их множество. Наиболее замечательно воспе-
тое герцогиней де Мен в следующей песне:
Чистильщик, воин божьей рати,
На ногу левую хромец,
Сподобясь дивной благодати,
Стал хром на обе наконец.
279
П РИМЕЧАНИЯ
Святой Парис сотворил триста или четыреста чудес
в этом роде; если бы ему позволили, он бы воскрешал
мертвых; но вмешалась полиция; отсюда известное дву-
стишие:
—
В сем месте чудеса творить ты не изволь! —
Так Богу приказал король.
13 Галилей, основатель философии в Италии, был
осужден инквизиционным судом, посажен в тюрьму и
подвергнут весьма суровому обращению не только как
еретик, но и как невежда, за то, что он доказал вращение
Земли.
14
Юрбен Грандье, луденский священник, пригово-
ренный комиссией королевского совета к сожжению за
то, что вселил диавола в нескольких монахинь. Некий Ла
Менардэ был настолько глуп, что издал в 1749 году книгу,
в которой он тщится доказать истинность этой одержи-
мости.
15 Элеонора Галигаи, весьма знатная девица, при-
ближенная королевы Марии Медичи и ее придворная
дама, супруга флорентийца Кончино Кончини, маркиза
д’Анкр, маршала Франции, была не только обезглавлена
на Гревской площади в 1617 году, как сказано в «Хроно-
логическом обзоре истории Франции», но и сожжена как
ведьма, а имущество ее отдано врагам. Нашлось только
пять советников, возмущенных этой ужасной нелепо-
стью и не пожелавших присутствовать при приведении
приговора в исполнение.
16 При Людовике XIII парламент запретил, под стра-
хом ссылки на галеры, излагать какое-либо другое уче-
ние, кроме Аристотелева, а затем запретил рвотное, не
угрожая, однако, галерами ни врачам, ни больным. Людо-
вик XIV в Кале исцелился при помощи рвотного, и поста-
новление парламента утратило свое значение.
17 История иезуита Жирара и девицы Кадьер доста-
точно известна; иезуит был приговорен к сожжению как
280
В ОЛЬТЕР
колдун одной половиной эксского парламента и оправдан
другою.
18 Фонтевро, или Фонс-Эбральди, местечко в Анжу,
в трех милях от Сомюра, известное знаменитым жен-
ским аббатством (главою Ордена), воздвигнутым Робер-
том д’Арбрисселем, родившимся в 1047 году и умершим в
1117 году. Основав скиты в лесу Фонтевро, он обошел боси-
ком все королевство, дабы побудить к покаянию блудниц и
привлечь их в свой монастырь; он обратил таким образом
многих, между прочим и в городе Руане. Он убедил знамени-
тую королеву Бертраду постричься в монастыре Фонтевро
и утвердил свой Орден по всей Франции. Папа Пасхалий
II принял его под покровительство святейшего престола в
1106 году. Незадолго до смерти Роберт поставил генералом
Ордена некую даму по имени Петронилла дю Шемиль и по-
желал, чтобы в должности главы Ордена всегда женщина
наследовала женщине, одинаково начальствуя как над мона-
хинями, так и над монахами. Тридцать четыре или тридцать
пять игумений сменило до сего времени Петрониллу; среди
них насчитывают четырнадцать принцесс, в том числе пять
из Бурбонского дома. (См. об этом у Сент-Марта, в четвертом
томе «Gallia Christiana» и «Clypeus ordinis Fontebraldensis»
*
отца де ла Мэнферма.)
19 Надо полагать, что автор имеет в виду героинь Ариоста
и Тасса. Они, вероятно, были несколько неряшливы; но ры-
цари не слишком приглядывались.
20 Англичане ругаются: «by God! God damn me! blood!» и
т. д.; немцы: «sacrament»; французы — словом, относящимся
к ругани итальянцев, как действие к орудию; испанцы: «voto
a Dios». Один почтенный францисканец написал книгу о ру-
гани всех народов, которая будет, вероятно, весьма точна и
весьма поучительна; в настоящее время она печатается.
21 Панцирь, кольчуга — это доспех с рукавами и нагруд-
ником, состоящий из железных колец, покрытых иногда
*
«Христианская Галлия» и «Щит Фонтебральдинского ордена»
(лат.).
281
П РИМЕЧАНИЯ
шелком или белой шерстью. Панцирными ленами назы-
вались те, сеньоры которых имели право носить коль-
чугу.
22 Гульфик или брагетта — от «braye», «bracca». В те
времена носили длинные гульфики, спускавшиеся от
штанов; и часто в них лежал апельсин, который препод-
носили дамам. Рабле упоминает о превосходной книге,
озаглавленной: «О достоинстве гульфиков». Это была от-
личительная привилегия благородного пола; вот почему
Сорбонна ходатайствовала о сожжении Девственницы,
которая позволила себе носить штаны с гульфиком.
Шесть французских епископов, при участии епископа
Винчестерского, приговорили ее к сожжению, что было
вполне справедливо: жаль, что это случается не столь уж
часто; но не следует ни в чем отчаиваться.
К ПЕСНИ ЧЕТВЕРТОЙ
1
Как известно, Вавилонская башня была воздвигнута
сто двадцать лет спустя после всемирного потопа. Иосиф
Флавий полагает, что она была построена Немродом,
или Немвродом; добросовестный отец Кальме дал разрез
этой башни, воздвигнутой до двенадцатого этажа, и укра-
сил свой «Словарь» гравюрами в таком же роде, согласно
с памятниками; книга ученого еврея Иалеуса полагает
Вавилонской башне двадцать семь тысяч шагов высоты,
что весьма правдоподобно; некоторые путешественники
видели остатки этой башни.
Святой патриарх Александр Евтихий утверждает в
своей «Летописи», что эту башню строили семьдесят два
человека. Это было, как известно, временем смешения
языков: пресловутый Бекан замечательно доказывает,
что больше всего древнееврейских слов сохранилось во
фламандском языке.
2 В этой битве двадцать восемь тысяч семьсот человек
легло не на месте, как говорит один историк, а в грязи и
282
В ОЛЬТЕР
крови. Их сосчитал маркиз де Кревкёр, адъютант маршала
де Виллара, которому было поручено похоронить мертвых.
(См. «Век Людовика XIV», год 1709.)
3 Заметьте, что в битве при Заме между Публием Сципи-
оном и Ганнибалом принимали участие французы, служив-
шие, согласно Полибию, в карфагенском войске. Полибий,
современник и друг Сципиона, говорит, что число с обеих
сторон было равно; кавалер де Фолар с этим не согласен:
он полагает, что Сципион наступал колоннами. Но, по-ви -
димому, это невозможно, так как Полибий говорит, что все
отряды рубились врукопашную; судить об этом мы предо-
ставляем ученым.
Nota bene, что при Фарсале у Помпея было пятьдесят
пять тысяч человек, а у Цезаря двадцать две тысячи. Резня
была большая; двадцать две тысячи цезарьянцев после упор-
ного боя победили пятьдесят пять тысяч помпеянцев. Эта
битва решила судьбу республики и подчинила власти лю-
бимца Никомеда Грецию, Малую Азию, Италию, Галлию,
Испанию и т. д. Она имела куда более следствий, чем неболь-
шое сражение Иоанны; но все же это наша Иоанна, наша
Девственница; будем благодарны нашему дорогому сооте-
чественнику, сравнившему подвиги этой милой девушки с
подвигами Цезаря, который не был девствен, как она. Разве
почтенные отцы иезуиты не сравнивали святого Игнатия
с Цезарем, а святого Франциска-Ксаверия с Александром?
Они походили на них столько же, сколько двадцать четыре
старца Паскаля походят на двадцать четыре старца Апока-
липсиса. Первого попавшегося короля постоянно сравни-
вают с Цезарем; так простим же возвышенному певцу нашей
героини сравнение ничтожной стычки с битвами при Заме
и Фарсале.
4
Очевидно, наш глубокомысленный автор потому назы-
вает персами воинов-ассирийцев Сеннахериба, что персы
долгое время господствовали в Ассирии; но достоверно,
что ангел господень один поразил сто восемьдесят пять ты-
сяч воинов Сеннахериба, имевшего дерзость наступать на
283
П РИМЕЧАНИЯ
Иерусалим; и когда Сеннахериб увидел все эти мертвые
тела, он повернул обратно. Произошло это, как говорят,
в 3293 году от сотворения мира; однако некоторые уче-
ные полагают, что сие весьма обыденное событие прои-
зошло в 3295 году; мы же относим его к 3296 году, что и
будет ниже доказано.
5 Это место, по-видимому, надо рассматривать как
подражание Гомеру. У Мильтона судьбы людей взвеши-
ваются в знаке Весов.
6
Намек на взгляды, изложенные в книге Кенеля, свя-
щенника Оратория.
7 Аврора Кенигсмарк, любовница польского короля
Августа I и мать знаменитого графа Саксонского.
8 Роберт д’Арбриссель, основатель прекрасного Ор-
дена в Фонтевро: в 1100 году он обратил, как бы закинув
невод, одною проповедью всех непотребных женщин го-
рода Руана. Он придумал себе новый род мученичества,
а именно: спать каждую ночь между двумя молодыми мо-
нахинями, чтобы провести диавола, который, по-види-
мому, хорошо ему отплатил. Он не любил салического
закона, ибо поставил женщину главным аббатом над мо-
нахами и монахинями своего Ордена.
9 По Платону, человек был создан двуполым. Адам
явился таковым набожной Буриньон и ее руководителю
Аббади.
10 Царица Савская посетила Соломона и имела от него
сына, который, вне всяких сомнений, стал родоначаль-
ником царей Эфиопии, что и доказано. Неизвестно, что
сталось с потомством Александра и Фалестры.
11
Клеопатра.
12 Ганимед.
13
У шарлатанов имеется жезл Иакова, у магов — книги
Соломона, озаглавленные «Кольцо» и «Ключ». Царские
советники, маги при дворе фараона, совершившие те
же чудеса, что и Моисей, звались Яннес и Мамбрес. Имя
Эндорской пифониссы, вызвавшей тень Самуила, неиз-
284
В ОЛЬТЕР
вестно, но всем известно, что такое тень, а также что эта
женщина обладала духом пифоновым или пифоническим.
14
Зороастр, которого, собственно, следует называть
Зердуст, был великим волшебником, как и Альберт Вели-
кий, Роджер Бэкон и почтенный отец Грибурдон.
15 Небукаднетцар, Навуходоносор, сын Набо-Палассара,
халдейский царь, осадил Иерусалим, взял его и, наложив
цепи на Иоахима, царя Иудеи, отослал его пленником в
Вавилон, в год от сотворения мира 3429-й. Небукаднет-
цару приснился сон, который он забыл; маги, астрологи
и мудрецы не могли его отгадать; поэтому Ариох, началь-
ник телохранителей, получил приказание умертвить их;
юный Даниил угадывает сон и толкует его; в этом сне царь
видел прекрасную статую и т. д. Некоторое время спустя
Небукаднетцар приказал воздвигнуть истукана из чистого
золота вышиною в шестьдесят локтей и шириною в шесть;
собрав весь свой народ, он принудил его поклоняться этому
истукану при звуках рога, трубы, арфы, цевницы и гуслей; а
когда Сидрах, Мисах и Авденаго, молодые иудеи, товарищи
Даниила, отказались поклоняться, царь приказал бросить
их в печь, натопленную на этот раз в семь раз жарче обык-
новенного; и они вышли оттуда целыми и невредимыми.
Небукаднетцару приснился еще один сон: он видел дерево,
большое и крепкое; вершина касалась небес, и в ветвях оби-
тали птицы. Некий святой спустился и крикнул: «Срубите
дерево и обрубите ветви» и т. д. Даниил истолковал и этот
сон: он предсказал царю, что тот будет отлучен от людей;
что в продолжение семи лет будет жить вместе со зверями,
что будет есть траву, подобно быкам, пока волосы его не
станут, как у орла, а ногти, как у птиц; так и случилось. Тер-
туллиан и святой Августин говорят, что Навуходоносор
вообразил себя быком вследствие болезни, называемой
«ликантропией». По прошествии семи лет к этому госу-
дарю вернулся разум, и он снова занял престол; он прожил
только год после своего исцеления, но использовал его так
хорошо, что святой Августин, святой Иероним, святой Епи-
285
П РИМЕЧАНИЯ
фаний, Феодорит и прочие, упоминаемые Перерием,
надеются на его спасение.
16 Не следует смешивать Георгия — покровителя Анг-
лии и ордена Подвязки, со святым Георгием — монахом,
убитым за возмущение народа против императора Зе-
нона. Наш святой Георгий — каппадокиец, полковник на
службе Диоклетиана, замученный, как говорят в Персии,
в городе Диосполе. Но так как у персов не было такого
города, то позднее стали считать, что он был замучен в
Армении, в городе Митилене. В Армении нет Митилены
так же, как нет Диосполя в Персии. Но, во всяком случае,
установлено, что Георгий был кавалерийским полковни-
ком, ибо его конь при нем и в раю.
К ПЕСНИ ПЯТОЙ
1
Раньше говорили: «Sainte n’y touche»
*
, и говорили
правильно. Ясно было, что это женщина, которая не по-
зволяет до себя дотронуться, а теперь, забыв о смысле,
говорят: «Sainte Mitouche». Язык с каждым днем выро-
ждается. Я бы желал, чтобы автор имел смелость сказать:
«Sainte n’y touche», — как говорили наши отцы.
2 «Сатана» — слово халдейское, которое означает при-
близительно то же, что «Ариман» у персов, «Тифон» у
египтян, «Плутон» у греков, а у нас диавол. Только у нас
его изображают с рогами. (См. седьмой том: «De forma
diaboli»
**
достопочтенного отца Тамбурини.)
3 «Драчун» — дружеское обращение францисканцев
в XV веке. Ученые расходятся насчет этимологии этого
слова; очевидно, оно означает крепкого детину, здоро-
вого забияку.
4
Это осуждение Хлодвига и многих других следует
рассматривать лишь как поэтический вымысел. Впро-
чем, в нравственном смысле можно сказать, что Хло-
*
Буквально: «Святая недотрога» (франц.).
**
«Об облике дьявола» (лат.).
286
В ОЛЬТЕР
двиг мог быть наказан за убийство нескольких соседних
правителей и некоторых своих родных, что не вполне по-
христиански.
5 Константин отнял жизнь у своего тестя, своего зятя,
племянника, жены и сына и был самый честолюбивый,
тщеславный и сластолюбивый из людей; впрочем, хороший
католик; но умер он арианином, крещенный арианским епи-
скопом.
6 Францисканцы всегда были врагами доминиканцев.
7 По-видимому, автор здесь только шутит. Впрочем, Гус-
ман, изобретатель инквизиции, которого мы зовем Домини-
ком, был действительно гонителем. Известно, что жители
Лангедока, так называемые альбигойцы, хранили верность
своему государю и что с ними вели самую бесчеловечную
войну единственно из-за их учения. Что может быть ужас-
нее, чем истребление железом и огнем властителя и всех его
подданных под тем лишь предлогом, что они думают не так,
как мы?
8 Содостойный (condigne) — от латинского «condignus»;
это слово встречается у писателей XVI века.
9 Об этой войне говорится только в апокрифической
книге Еноха; ни в одной другой древнееврейской книге о
ней ничего не сказано. Предводителем небесного воинства
был действительно Михаил, как говорит наш автор; но во-
ждем злых ангелов был не Сатана, а Семехиах; такая оплош-
ность извинительна в длинной поэме.
10 Палаш — старинное слово, обозначающее саблю.
К ПЕСНИ ШЕСТОЙ
1
См. песнь семнадцатую.
2 Это тот самый паж, на заду которого Иоанна нарисо-
вала три лилии.
3 Адонис, или Адони — сын Кинира и Мирры, финикий-
ский бог, возлюбленный Венеры-Астарты. Финикияне еже-
287
П РИМЕЧАНИЯ
годно оплакивали его смерть, а затем радовались его вос-
кресению.
4
Полагают, что Ганнибал прошел через Савойю; та-
ким образом, храм Молвы находится у савойцев.
5 Этот сброд, действительно, отвратителен. Вышеупо-
мянутые люди, как известно, изрыгали потоки клеветы
на автора, не сделавшего им никакого зла. Они печатали,
что он плагиатор, что не верит в Бога, что благодетель
Корнелева рода — враг Корнеля; что он сын мужика. Они
приписывали ему небывалые приключения. Они двад-
цать раз повторяли, что он продает свои труды. Вполне
справедливо, чтобы он наконец изгнал всю эту сволочь
из святилища Молвы, куда они надеялись проникнуть,
подобно ворам, крадущимся ночью в церковь, чтобы по-
хитить утварь.
6 Херувим — небесный дух или ангел второй степени
первой иерархии. Это слово происходит от еврейского
«херуб», множественное число от которого — «херубим».
Херувимы имели четыре крыла, четыре лика и ноги
быка.
7 Альгвасил: «guazil» по-арабски значит «привратник»;
отсюда «alguazil» — «испанский лучник».
8 Боец: Champion, происходит от «champ», «pion de
champ»; «pion» — индийское слово, заимствованное ара-
бами и означающее — «воин».
9 Палаш: braquemart, от греческого «brachi — makera»,
короткая сабля.
К ПЕСНИ СЕДЬМОЙ
1
Епитрахиль, стола — облачение священнослужите-
лей, надеваемое поверх рясы. Это слово происходит от
греческого «στολῄ», что значит «длинное платье». Теперь
стола — повязка шириною в четыре пальца. Стола древ-
них была иной; иногда она представляла собой торжест-
288
В ОЛЬТЕР
венную одежду, которую цари дарили тем, кого хотели отли-
чить; отсюда изречение в Писании:
Stolam gloriae induit eum, etc.
*
2 Бузирис — имя египетского властителя, известного
своим тиранством.
3 Кропило — орудие, со всех сторон снабженное щетиной,
вделанной в проволочные нити, вставленные в деревянную
или же металлическую ручку. Оно служит для кропления
святой водой и т. п. Это орудие употреблялось и в древно-
сти; им пользовались, чтобы окроплять очистительной во-
дою посвященных.
4
Стернум — греческий термин, как почти все анатомиче-
ские термины. Это передняя часть грудной клетки, к кото-
рой прикреплены ребра. Она состоит из семи костей, так
хорошо составленных, что они кажутся одной. Это — броня,
данная природой сердцу и легким.
5 Атлант — первый шейный позвонок. Он поддерживает
все тяжести, возлагаемые на голову, которая вращается на
этом «атланте», как на стержне.
6 Лобковая кость, соединяющаяся с бедренными, os pubis,
os pectinis.
7 Крестец: Coccis, κόκκυξ, хвостовая кость, непосредст-
венно находящаяся под os sacrum. Быть в нее раненным —
постыдно.
8 Шлем: Salade, следовало бы говорить «célade» от
«celata»; но неправильные речения одолевают всегда.
К ПЕСНИ ВОСЬМОЙ
1
Аббат Тритем был вовсе не из Пикардии, а из Тревской
епархии; он умер в 1516 году. Однако мы не станем утвер-
ждать, что его род не происходил из Пикардии; в этом мы
полагаемся на ученого автора, который, вероятно, видел ру-
*
Облек его в одежду славы (лат.).
289
П РИМЕЧАНИЯ
копись «Девственницы» в каком-нибудь бенедиктинском
аббатстве.
2 Radius и ulna — две кости, отходящие от локтя и при-
мыкающие к кисти; humerus — кость руки, примыкающая
к плечу.
3 Дом Девы Марии, принесенный ангелами из Наза-
рета, находится в Анконской марке. Сначала они в про-
должение трех лет и семи месяцев охраняли его в Дал-
мации, а затем поместили близ Реканати. Статуя Девы
Марии вышиною в четыре фута, лицо — черное; на ней
такая же тиара, как у папы; известны ее чудеса и сокро-
вища.
4
Они не сразу остановились в Лорето; это неточность
нашего автора: «Non ego paucis offendar maculis»
*
. Впро-
чем, в его защиту можно сказать, что под конец ангелы
все же остановились в Лорето вместе с домом, испытав
сначала несколько других стран, не понравившихся свя-
той Деве. Произошло это в понтификат Бонифация VIII,
о котором говорят, что местом своим он завладел, как
лиса, вел себя на нем, как волк, а умер, как собака. Исто-
рики, говорившие так о Бонифации, не получали пенсии
от римской курии.
5 Бристоль и Кембридж, два города, знаменитых пер-
вый — своею торговлею, второй — университетом, где
блистали многие великие люди.
К ПЕСНИ ДЕВЯТОЙ
1
Нет читателя, который не знал бы историю пре-
красной Юдифи. Дебора, доблестная супруга Лапидофа,
победила царя Иавина, у которого было девятьсот колес-
ниц и множество воинов, вооруженных косами, в гор-
ной стране, где теперь водятся одни ослы. Доблестная
женщина Иаиль, жена Хевера, приняла у себя Сисару,
*
Не сержусь я, когда... несколько пятен мелькнут... (лат.)
290
В ОЛЬТЕР
полководца Иавина; она опьянила его молоком и прибила
его голову к земле, пронзив ее от виска до виска гвоздем;
это был замечательный гвоздь, а она была замечательная
женщина. Аод-левша был послан Господом к царю Еглону и
вонзил ему в живот громадный нож левою рукой, и тотчас
же Еглон сходил на низ. Что касается Симона, сына Ионина,
то он отрубил Малху только ухо, да и то ему было приказано
вложить меч в ножны; это доказывает, что служители цер-
кви не должны проливать крови.
2 Известно, что венецианский дож обвенчан с морем.
3 Саннадзаро, посредственный поэт, погребенный рядом
с Вергилием, но в более роскошной гробнице.
4
Когда-то это место слыло крайне опасным для морепла-
вателей.
5 Этна теперь очень редко извергает огонь.
6 Подземный проток от реки Алфея до родника Аретузы
оказался выдумкой.
7 Святой Августин был епископом Гиппонским.
8 Фокейцы.
9 Скала святого Максимина совсем рядом, по дороге на
Благоуханную гору.
К ПЕСНИ ДЕСЯТОЙ
1
Карл VI действительно сошел с ума, но неизвестно ни
почему, ни как. Этому недугу подвержены и короли. Безумие
несчастного государя было причиной страшных бедствий,
терзавших Францию в продолжение тридцати лет.
2 Гадания этого рода были в большом ходу; известно даже,
что король Филипп III посылал епископа и аббата к одной
бегинке в Нивеле близ Брюсселя, великой ясновидящей,
чтобы узнать, верна ли ему его жена, Мария Брабантская.
3 Лемуры, лярвы, добрые и злые духи являлись всегда
только ночью; так же обстояло дело и с нашими домовыми;
при пении петуха они все исчезали.
291
П РИМЕЧАНИЯ
К ПЕСНИ ОДИННАДЦАТОЙ
1
Нам неизвестно, чтобы древние поклонялись богу
тайны; это, должно быть, вымысел нашего автора, алле-
гория. По свидетельству Павсания, Порфирия, Лактан-
ция, Авла Геллия, Апулея и др., у древних были разного
рода таинства. Но здесь речь не об этом.
2 Всем известно, что святого Георгия изображают
всегда верхом на прекрасном коне, и отсюда поговорка:
«Ездит верхом, как святой Георгий».
3 Намек на вихри Декарта и на его тонкую материю, —
смешные фантазии, имевшие столь длительный успех.
Неизвестно, почему автор дает эпитет «фантазер» также
и Ньютону, доказавшему пустоту; по-видимому, вследст-
вие того, что Ньютон предполагает, будто причиною
тяготения является весьма эластичная субстанция; впро-
чем, не следует придираться ко всякой шутке.
4
Весь этот отрывок есть явное подражание Гомеру.
Минерва говорит Марсу то, что рассудительный Денис
говорит здесь гордому Георгию: «О Марс, о Марс, крова-
вый бог, которому нравятся только битвы», и т. д.
5 Опять-таки подражание Гомеру, у которого ранен
сам Марс.
6 Мильтон, в пятой песни «Потерянного рая», уве-
ряет, что часть ангелов, взбунтовавшись, сделала порох
и пушки и повергла в небесах наземь легионы своих со-
братьев; а те взяли в небесах сотни гор, взвалили их себе
на спины вместе с лесами, росшими на этих горах, и ре-
ками, с них стекавшими, и бросили реки, горы и леса на
вражескую артиллерию. Это один из наиболее правдопо-
добных отрывков во всей поэме.
К ПЕСНИ ДВЕНАДЦАТОЙ
1
«Бои» или «бойницы» — это отверстия между зуб-
цами стены, через которые можно обстреливать врага,
когда он во рву.
292
В ОЛЬТЕР
2 Следует признать, что пистолеты были изобретены в
Пистойе только много времени спустя. Мы не смеем утвер-
ждать, что такое предвосхищение дозволено; но в эпической
поэме чего не простишь? У эпопеи права большие.
3 Справедливость требует отметить здесь удивительную
назидательность этой поэмы. Порок в ней всегда наказан:
распутный духовник умирает без покаяния, Грибурдон низ-
вергнут в ад, Шандос побежден и убит, и т. д. Это именно и
советует мудрый Гораций Флакк в «Arte poetica»
*
.
4
Карл забывает о семистах женах, что составляет тысячу.
Но здесь мы можем только приветствовать сдержанность и
благоразумие автора.
5 «Надир» по-арабски означает «наинизший», а «зенит» —
«наивысший». Большая Медведица — это «Arctos» греков,
давший название арктическому полюсу.
6 Это доски, которыми покрывают мост; когда они тол-
щиною в четыре дюйма, их называют «мостовыми досками».
7 Адонис.
8 В те времена королей называли «высочеством».
9 Отцов капуцинов тогда еще не было; это ошибка в отно-
шении «обычаев».
10 Невежды, в предыдущих, совершенно искаженных
изданиях напечатали «Ликомед» вместо «Никомед»; это
был Вифинский царь. «Caesar in Bithyniam missus, — гово-
рит Светоний, — desedit apud Nicomedem, non sine rumore
prostratae regi pudicitiae»
**
.
11
«Alexander paedicator Hephaestionis, Adrianus Antinoi»
***
.
Император Адриан не только поставил статую Антиноя в
Пантеоне, но воздвиг ему храм; и Тертуллиан признает, что
Антиной творил чудеса.
*
«Науке поэзии» (лат.).
**
Цезарь, посланный в Вифинию, остановился у Никомеда, и не
обошлось без слухов о том, что стыдливость Цезаря понесла ущерб
(лат.).
***
Александр — сожитель Гефестиона, Адриан — Антиноя (лат.).
293
П РИМЕЧАНИЯ
К ПЕСНИ ТРИНАДЦАТОЙ
1
Автор ясно указывает на конец июня. Память свя-
того Иоанна Крестителя, именуемого Баптистом, празд-
нуется 24 июня.
2 Автор намекает здесь на тридцать четвертую песнь
«Неистового Роланда».
Quando scoprendo il nome suo gli disse
Esser colui che l’Evangelio scrisse*
.
Смотрите наше предисловие и, в особенности, вспом-
ните, что Ариост помещает святого Иоанна на луну вме-
сте с тремя Парками.
3 Примеры метания жребия очень часты у Гомера. Ме-
танием жребия решали судьбу иудеи. Говорят, что место
Иуды было замещено по жребию; и теперь некоторые
должности в Венеции, Генуе и других государствах заме-
щаются по жребию.
4
Одиннадцать тысяч дев и мучениц, погребенных в
Кёльне.
5 Щит, упавший в Риме с неба и бережно хранимый
как залог безопасности города.
6 Наш автор, очевидно, подразумевает хитрость, к ко-
торой прибег Иаков, чтобы сойти за Исава. «Проныра в
рукавицах» — намек на рукавицы из кожи и шерсти, кото-
рые он натянул себе на руки.
7 Анна де Писсле, герцогиня Этампская.
8 Диана де Пуатье, герцогиня Валанская.
9 Генрих III и его любимцы.
10 Папа Александр VI имел трех детей от Ваноццы.
Его дочь Лукреция была, согласно молве, его любовни-
цей и любовницей своего брата: «Alexandri filia, sponsa,
nurus»
**
.
*
Свое назвал он имя и сказал,
Что это он Евангелие создал (итал.).
**
Дочь Александра, супруга его и невестка (лат.) .
294
В ОЛЬТЕР
11
Знаменитая Габриель д’Эстре, герцогиня Бофорская.
12 Та, которая затем была за коннетаблем Колонна.
13 Раньше носили штаны, завязанные тесьмой; и о муж-
чине, не выполнявшем своей обязанности, говорили, что у
него завязана тесьма. Во все времена колдунам приписывали
власть мешать свершению брака; это называлось «завязать
тесьму». Мода на тесьмы прошла при Людовике XIV, когда
стали пришивать к гульфикам пуговицы.
К ПЕСНИ ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ
1
В этом вступлении автор, по-видимому, подражает пер-
вой песни дивной поэмы Лукреция:
Aeneadum genitrix, hominum divûmque voluptas,
Alma Venus, coeli subterlabentia signa, etc., etc.
*
2 Комос — бог пиршеств.
3 «Rostbeef» произносите «ростбиф»; это любимое куша-
нье англичан; то, что мы называем «вырезкой» — хребтовая
часть говядины. Пудинги — это пироги; бывают «плумпу-
динги», «бредпудинги» и несколько иных сортов пудингов.
«Notandi sunt tibi mores»
**
.
4
Он и был им на самом деле.
5 Алкид, Вакх, Персей — сыновья Юпитера, Ромул —
Марса, и т. д.
6 Вильгельм Завоеватель, побочный сын нормандского
герцога, шлюхин сын, как добросовестно отмечает автор,
следуя в этом за лордом Ч...м.
7 Это место опять-таки подражание Гомеру; но те, что
делают вид, будто читали его по-гречески, скажут, что по-
французски оно всегда будет звучать хуже.
*
Рода Энеева мать, бессмертных и смертных услада,
О благая Венера! Под небом скользящих созвездий...
**
Да будут тебе известны обычаи (лат.).
295
П РИМЕЧАНИЯ
К ПЕСНИ ПЯТНАДЦАТОЙ
1
Мы уже отмечали, что аббат Тритем никогда ничего
не говорил о Девственнице и о прекрасной Агнесе; автор
поэмы только из скромности приписывает другому все
достоинства этого назидательного повествования.
2 Надо ли говорить «пемза» или «пемзовый камень» —
большой вопрос.
3 Архиепископ Турпин, которому приписывают «Жиз-
неописание Карла Великого и Роланда», был архиепи-
скопом Рейнским в конце VIII века: книгу же эту написал
не архиепископ, а монах по имени Турпин, живший в
XI веке; в этой книге Ариост и почерпнул некоторые из
своих сказок. Благоразумный автор притворяется здесь,
что он заимствовал свою поэму у аббата Тритема.
4
Многоголосный гам — вид хорового пения. При-
ходский серпент задает тон, а партии согласуются,
как умеют. Это отличная музыка для людей, лишенных
слуха.
5 Стентор был глашатаем у Гомера. Прекрасный та-
лант, коим он был наделен, обессмертил его, что вполне
заслужено.
К ПЕСНИ ШЕСТНАДЦАТОЙ
1
Признаюсь, что у Тритема я ее не обнаружил; но воз-
можно, что я не прочел всех трудов этого великого чело-
века.
2 «Возврати меч твой в его место; ибо все, взявшие
меч, мечом погибнут». Здесь святой Петр с благочести-
вым лукавством советует англичанам не вести войны.
3 Ламотт-Гудар, поэт несколько сухой, писавший, од-
нако, недурные вещи, сочинял, к несчастью, оды в прозе
в 1730 году; новое доказательство, что эта божественная
поэма была написана именно в это время.
296
В ОЛЬТЕР
4
Фортунат, епископ города Пуатье, поэт. Он не является
автором приписываемой ему «Pangе lingua»
*
.
5 Святой Проспер, автор весьма сухой поэмы о благо-
дати, V века.
6 Григорий Турский, первый, написавший историю
Франции, полную чудес.
7 Святой Бернард, бургундец, родившийся в 1091 году,
был монахом в Сито, затем аббатом Клервоским; он вмеши-
вался во все общественные дела своего времени и действо-
вал не меньше, чем писал. Нельзя сказать, чтобы он сочинил
много стихов. Что же касается антитезы, за которую вос-
хваляет его наш автор, то, действительно, он был большой
любитель этого приема. Он говорит об Абеляре: «Leonem
invasimus, incidimus in draconem»
**
. Когда его мать была им
беременна, ей приснилось, будто она родила белую собаку,
и ей предсказали, что сын ее станет монахом и будет лаять
на мирян.
8 Святой Аустин, или Августин, монах, которого считают
основателем приматства Канторберийского, или Кентер-
бюрийского.
9 Как известно, евреи заимствовали у египтян сосуды и
бежали.
10 Левиты, зарезавшие двадцать тысяч своих соплеменни-
ков.
11
Финеес, велевший истребить двадцать четыре тысячи
своих собратьев за то, что один из них разделил ложе с ма-
дианитянкой.
12 Аод, или Еуд, убил царя Еглона, но только левой рукой.
13 Самуил рассек на куски царя Агага, с которого Саул взял
выкуп.
14
Достаточно известная Юдифь.
15 Вааса, царь Израиля, убил Надада, или Надава, и насле-
довал ему.
*
«Безмолвствуй» (лат.).
**
Пошли на льва, нашли дракона (лат.).
297
П РИМЕЧАНИЯ
16 Ахав взял большой выкуп с Венадада, царя сирий-
ского, как Саул с Агага, и был убит за то, что не распра-
вился с ним.
17 Иоас, убитый Иегозавадом.
18 Намек на эпиграмму Расина:
Я слезы лью о бедном Олоферне:
Юдифью был так зло казнен герой.
19 Василиск — животное, весьма известное, однако ни-
когда не существовавшее.
20 Левиафан — другое весьма знаменитое животное.
Одни говорят, что это кит, другие — что крокодил.
21 Фосфор — светоносец, предварявший зарю, ко-
торая предшествовала колеснице Солнца. Все было
одушевленным, все было блистающим в древней ми-
фологии. Можно ли не пожалеть о том, что для поэ-
зии прошли эти вдохновенные времена, породившие
столько прекрасных вымыслов, всегда аллегорических!
Как, по сравнению с ними, мы бедны, — мы, «потомки
варваров»!
22 Древние придали Солнцу колесницу. Это было в по-
рядке вещей: Зороастр на колеснице переносился по воз-
духу; Илия был унесен на небо на сверкающей колеснице.
Все четыре коня Солнца были белые. Согласно Овидию,
их звали: Пироей, Эой, Этон, Флегон — то есть пламен-
ный, восточный, годичный, жгучий. Но согласно дру-
гим ученым исследователям древности, они назывались:
Эритрей, Актеон, Ламп и Филогей, то есть красный,
сияющий, сверкающий, земной. Я полагаю, что ученые
эти ошиблись и приняли названия четырех частей дня
за имена коней. Это грубая ошибка, которую я укажу в
ближайшем выпуске «Меркурия», предваряя выход в свет
двух диссертаций in folio, написанных мною по этому по-
воду.
298
В ОЛЬТЕР
К ПЕСНИ СЕМНАДЦАТОЙ
1
Скюдери — автор эпической поэмы «Аларих»; Лемуан —
иезуит, автор эпической поэмы «Людовик Святой, или Луи-
зиада»; Демаре Сен-Сорлен — автор эпической поэмы «Хло-
двиг»; эти три произведения — устрашающие эпические
поэмы.
2 Так именовали себя некогда богословы.
3 «История Марии Алакок» — сочинение, редкое по ко-
личеству нелепостей, принадлежит Лангэ, тогдашнему епи-
скопу Суассонскому. Это место указывает, что комментируе-
мая нами знаменитая поэма написана около 1730 года, когда
было много толков о Марии Алакок.
4
Это то, что раньше называлось «карманной кухней» и
что имеют в виду стихи некой комедии:
Вся кухня при себе: и соль и перец.
5 Как вам известно, Иерихон пал при звуке труб; это
весьма обыденное событие.
К ПЕСНИ ВОСЕМНАДЦАТОЙ
1
Герцог Бургундский, убивший герцога Орлеанского. Но
добрый Карл с лихвой отплатил ему у моста Монтеро.
2 Карл VII был призван к мраморному столу генеральным
прокурором Демаре.
3 Гонесса — селение близ Парижа, знаменитое своими бу-
лочниками и несколькими битвами.
4
Его собственная мать, Изабелла Баварская, преследо-
вала его больше всех. Она настояла на заключении договора
в Труа, по которому зять ее, английский король Генрих V,
получил корону Франции.
5 Это английский герб.
6 Согласно современным хроникам действительно суще-
ствовал некий жалкий человечишка, коего так звали, писав-
299
П РИМЕЧАНИЯ
ший листки под аркадами рынка Невинно убиенных мла-
денцев. За кое-какие проделки он несколько раз сидел в
Шатле, в Бисетре и в Фор-Левеке. Некоторое время он
был монахом, но его выгнали из монастыря; в новом ре-
месле, которым он занялся, он весьма преуспел. Многие
знаменитые писатели воздали ему по заслугам. Родом он
был из Нанта и занимался в Париже профессией газет-
ного сатирика. Фруассар говорит в своей «Хронике», что
не было человека, которого бы больше презирали и не-
навидели, чем его.
7 Койон, или Гийон, автор времен Карла VII. Он на-
писал «Римскую историю», в общем, отвратительную, но
терпимую для того времени. Он составил также «Оракул
философов». Это смехотворное сплетение лжи и кле-
веты. По словам Монстреле, к концу жизни он в этом
раскаялся.
8 Другой современный клеветник.
9 Тоже клеветник.
10 Аббат Саботье, или Сабатье, родом из Кастра, автор
двух, с позволения сказать, словарей, где он высказыва-
ется «за» и «против»; дерзкий клеветник, готовый на все
ради денег. Он предал своего господина, графа де Л—к,
и был выгнан довольно сурово, что он и чувствовал еще
долгое время спустя.
11
Фрелон выпускал в то время еженедельно листок,
в котором иногда отваживался на мелкую ложь, мелкую
клевету, мелкие оскорбления, за что, как уже сказано,
и был подвергнут наказанию по суду.
12 Эта песнь аббата Тритема кажется истинным про-
рочеством: действительно, мы видели некоего Фантена,
доктора и священника в Версале, пойманного на краже
пятидесяти луидоров у больного, которого он исповедо-
вал. Его прогнали, но не повесили.
13 Опять-таки пророчество. Весь Париж был свидете-
лем того, как аббат Бризе, известный духовник знатных
300
В ОЛЬТЕР
женщин, тратил на тайные пороки деньги, которые он из-
влекал у своих духовных дщерей и которые ему давали на
помощь бедным. Весьма похоже, что человек, знакомый с
нашими нравами, вставил часть этой тирады в новое изда-
ние божественной поэмы аббата Тритема. Он должен был
бы сказать несколько слов и об аббате Лакосте, осужден-
ном на клеймление каленым железом и на пожизненную
каторгу, в лето господне 1759, за несколько подлогов. Этот
аббат Лакост работал вместе с Фрелоном в «Литературном
ежегоднике».
14
Ла Бомель, родом из селения около Кастра, пропо-
ведовавший некоторое время в Женеве, учитель у г-на де
Буасси, позже бежавший в Копенгаген. Изгнанный оттуда,
он отправился в Готу, откуда бежал с горничной, укравшей
у одной дамы платья и кружева, о чем знает весь Готский
двор. Два раза его сажали в тюрьму в Париже; затем он
был изгнан оттуда; наконец этот прощелыга нашел себе
покровителей. Это он автор скверного сочиненьица под
заглавием «Мои мысли», в котором изрыгает самые под-
лые оскорбления и почти против всех людей, занимающих
какое-либо положение. Это он подделал «Письма г-жи де
Ментенон» и напечатал их с самыми скандальными и кле-
ветническими примечаниями. Во Франкфурте он издал в
четырех томиках «Век Людовика XIV», который он подде-
лал и снабдил примечаниями, не только отвратительными
по грубейшему невежеству, но и преступными по ужасной
клевете на королевский дом и знаменитейшие семьи коро-
левства.
Все вышеназванные написали томы разных мерзостей о
том, кто снисходит здесь до упоминания о них. Есть люди,
которые с удовольствием смотрят, как негодяи чернят и
оскорбляют всех, прославившихся в искусстве. Эти люди го-
ворят им: «Не обращайте внимания; пусть кричат эти мер-
завцы, чтобы нам насладиться зрелищем, как всякая сволочь
кидает в вас грязью». Мы думаем иначе: мы полагаем, что
301
П РИМЕЧАНИЯ
сволочь следует наказывать, когда она дерзка и гнусна,
а в особенности, когда она надоедает. Эти слишком прав-
дивые анекдоты приведены во множестве произведений;
пусть же будут они там, подобно приговорам преступни-
кам, кои вывешены на углах всех улиц: «Oportet cognosci
malos»
*
.
15 Гарпии Келено, Окипета и Аэлло — дочери Нептуна
и Земли — пожирали все кушанья, подававшиеся к столу
фракийского царя Финея, и оскверняли весь дом. Зет и
Калаис, сыновья Борея, прогнали гарпий на Строфад-
ские острова, близ Греции. С Энеем гарпии поступили,
как с Финеем; но Вергилий делает из них пророчиц; за-
бавно, что такие создания могли быть боговдохновен-
ными!
Virginei volucrum vultus, foedissima ventris
Proluvies, uncaeque manus, et pallida sеmper
Ora fame**
.
Они укоряют Энея за то, что тот хочет вступить с ними
в сражение из-за нескольких кусков говядины, и предска-
зывают ему, что в наказание он будет принужден однажды
съесть в Италии тарелки. Поклонники древних говорят,
что этот вымысел прекрасен.
К ПЕСНИ ДЕВЯТНАДЦАТОЙ
1
Вы знаете, мой дорогой читатель, что Гектор и Мене-
лай сражались, а Елена спокойно взирала на это. Доротея
гораздо достойнее; и вообще наш народ гораздо достой-
нее греков. Наши женщины легкомысленны, но, в сущно-
сти, они несравненно нежнее, что я и доказываю в моем
«Христианском философе», том XII, стр. 169.
*
Нужно, чтобы злодеи были известны (лат.).
**
Птицы с девичьим лицом; крючковатые пальцы на лапах;
Все оскверняют они изверженьями мерзкими чрева (лат.).
302
В ОЛЬТЕР
2 Я думаю, что автор разумеет под словами «хладный, бес-
чувственный, суровый» жестокосердие, выказанное Атла-
сом, когда он отказал в гостеприимстве Персею. Он оставил
его спать снаружи, и, как известно всякому, Юпитер наказал
его за это, обратив в гору.
3 Беллини этот действительно был современником опи-
сываемых событий; это он написал впоследствии портрет
Магомета II.
4
Вы знаете, что Бруно положил основание ордену кар-
тезианцев, после того как увидел магдебургского каноника,
произносившего речи после смерти.
5 Я подозреваю, что наш серьезный автор здесь слегка
иронизирует.
К ПЕСНИ ДВАДЦАТОЙ
1
Педант Ларше, смешной мазаринианец, педант, уверяю-
щий в одном критическом сочинении, вслед за Геродотом,
что в Вавилоне все дамы из благочестия проституировались
в храме и что все молодые галлы были содомиты.
2 Вот как следует говорить о диаволе и обо всех диаволах,
сменивших фурий, и обо всех нелепостях, сменивших неле-
пости древних. Достаточно известно, что Сатана, Вельзе-
вул, Астарот точно так же не существуют, как Тизифона, Ал-
лекто и Мегера. Мрачный и фанатичный Мильтон из секты
индепендентов, гнусный составитель бумаг на латинском
языке и секретарь парламента, называемого «Охвостьем»,
и гнусный апологет убийства Карла I, может сколько ему
угодно прославлять ад, изображать диавола в образе баклана
и жабы и собирать всех диаволов, в виде карликов, в боль-
шом зале: эти омерзительные, ужасные, нелепые вымыслы
могли нравиться лишь подобным ему фанатикам. Мы заяв-
ляем, что нам противны эти отвратительные шутки. Мы хо-
тим только забавляться.
303
П РИМЕЧАНИЯ
3 Бернар, автор оперы «Кастор и Поллукс» и несколь-
ких мелких пиес, написал, подобно Овидию, «Науку
любви», но это произведение еще не напечатано.
4
Это осел Силена, достаточно всем известный; по пре-
данию, он служил трубачом.
5 Осел Апулея не говорил; он только и умел произно-
сить «о» да «нет»; но у него было любовное приключе-
ние с одной дамой, как видно из сочинения Апулея в двух
томах in 4° «cum notis, ad usum Delphini»
*
. Впрочем, во
все времена животным приписывали те же чувства, что
и людям. В «Илиаде» и «Одиссее» кони плачут, у Бидпая,
Локмана, Эзопа звери говорят и так далее.
6 Еретикам следует знать, что, когда диавол попро-
сил милостыни у Мартина, тот дал ему половину своего
плаща.
7 Святой Рох, исцеляющий от чумы, изображается
всегда с собакой, а святой Антоний всегда сопутствуем
свиньей.
8 Леда, оказав благосклонность лебедю, разрешилась
двумя яйцами.
9 Пасифая, влюбленная в быка, родила от него Мино-
тавра. Филира родила от коня кентавра Хирона, настав-
ника Ахилла; конский образ принял не Нептун, а Сатурн;
в этом наш автор ошибается. Но я не отрицаю, что неко-
торые ученые придерживаются того же мнения.
К ПЕСНИ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЙ
1
Автор «Завещания кардинала Альберони» и несколь-
ких других книг в этом же роде решился издать «Девст-
венницу» со стихами в своем вкусе, приведенными в
нашем предисловии. Этот низменный человек, капуцин-
*
С пометкой: для дофина (лат.).
В ОЛЬТЕР
расстрига, бежал в Лозанну, а затем в Голландию, где стал
типографским корректором.
2 Нет сомнения, что имя г-жи Оду стоит здесь вместо
имени всем известной придворной дамы, действительно
питавшей слабость к комедианту Барону.
3 В Сито, как и в Клерво, имеется огромная бочка, по-
добная Гейдельбергской: это драгоценная реликвия мона-
стыря.
4
Афродита — греческое имя Венеры; оно означает просто
«Пена». Но как звучны греческие имена! Какая прекрасная
аллегория эта «пена»! Почитайте Гесиода и вы убедитесь,
что нередко древние сказки — эмблемы истины.
ФИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
307
Ç ÀÄÈÃ, ÈËÈ Ñ ÓÄÜÁÀ
Восточная повесть
Ï ÎÑÂßÒÈÒÅËÜÍÎÅ ÏÎÑËÀÍÈÅ
Ñ ÀÀÄÈ ÑÓËÒÀÍØÅ Ø ÅÐÀÀ
18 числа, месяца шеваля, 837 г. Хиджры.
Прельщение очей, мука сердец, свет разума! Не целую
праха от ног ваших, ибо вы почти не ходите, а если и хо-
дите, то по иранским коврам или по розам. Преподношу
вам перевод книги одного древнего мудреца, который
имел счастье быть досужим человеком и мог забавляться
писанием истории Задига — произведения, в котором ска-
зано больше, чем это кажется на первый взгляд. Прошу
вас прочесть его и высказать свое суждение. Ибо, хотя вы
едва достигли весны дней своих и хотя все удовольствия
к вашим услугам, хотя вы прекрасны и ваши дарования
добавляют блеска к вашей красоте, хотя вас прославляют
с вечера до утра, хотя по всем этим причинам здравый
смысл для вас отнюдь не обязателен — тем не менее вы
обладаете ясным умом и тонким вкусом, и я сам слышал,
как вы рассуждали куда разумнее, чем длиннобородые
дервиши в остроконечных шапках. Вы сдержанны, но
вам чужда недоверчивость, кротки, не будучи слабодуш-
ной, делаете добро, но с разбором, любите своих друзей и
не создаете себе врагов. Ваше остроумие никогда не под-
крепляется злоречием, вы не говорите и не делаете ни-
чего дурного, хотя вам это было бы очень легко. Короче
говоря, ваша душа мне всегда казалась такой же чистой,
308
В ОЛЬТЕР
как и ваша красота. Вы даже не чужды философии, и это
побуждает меня думать, что вам скорее, чем всякой другой
женщине, понравится это произведение мудреца.
Оно было написано первоначально на древнехалдейском
языке, которого ни вы, ни я не понимаем. Его перевели на
арабский язык для забавы знаменитого султана Улуг-бека.
Это было в те времена, когда арабы и персы начали писать
сказки вроде «Тысяча и одна ночь», «Тысяча и один день» и
прочие. Улугу больше нравился «Задиг», но султанши пред-
почитали разные «Тысячи и один». «Как вы можете восхи-
щаться побасенками, в которых нет ничего, кроме глупо-
стей и бессмыслиц?» — говорил им мудрый Улуг. «Именно
за это мы их и любим», — отвечали султанши.
Льщу себя надеждою, что вы не уподобитесь им и что бу-
дете настоящим Улугом. Надеюсь даже, что, когда вы уста-
нете от обычных бесед, похожих на всякие «Тысяча и один»,
только менее занимательных, мне можно будет улучить ми-
нуту, чтобы поговорить с вами серьезно. Если бы вы были
Фалестридой времен Скандера, сына Филиппа, или цари-
цей Савской времен Сулеймана, — эти владыки сами пришли
бы поклониться вам.
Молю силы небесные, чтобы утехи ваши были несконча-
емы, чтобы красота ваша никогда не увядала и счастье дли-
лось вечно!
Саади
Ê ÐÈÂÎÉ
Во времена царя Моабдара жил в Вавилоне молодой че-
ловек по имени Задиг; его природные наклонности, прекра-
сные сами по себе, были еще более развиты воспитанием.
Несмотря на богатство и молодость, он умел смирять свои
страсти, ни на что не притязал, не считал себя всегда пра-
вым и умел уважать человеческие слабости. Все удивлялись,
видя, что при таком уме он никогда не насмехается над
пустой, бессвязной и шумной болтовней, грубым злосло-
309
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
вием, невежественными приговорами, пошлым гаерст-
вом и тем пустозвонством, которое зовется в Вавилоне
«беседою». Из первой книги Зороастра он узнал, что
самолюбие — это надутый воздухом шар и что, если его
проколоть, из него вырываются бури. Никогда Задиг не
бахвалился презрением к женщинам и легкими над ними
победами. Он был великодушен и не боялся оказывать
услуги неблагодарным, следуя великому правилу того же
Зороастра: «Когда ты ешь, давай есть и собакам, даже
если потом они тебя укусят». Он был мудр, насколько мо-
жет быть мудрым человек, ибо старался бывать в обще-
стве мудрецов. Постигнув науку древних халдеев, он обла-
дал познаниями в области физических законов природы
в той мере, в какой вообще их тогда знали, и смыслил в
метафизике ровно столько, сколько смыслили в ней во
все времена, то есть очень мало. Вопреки тогдашней
философии, он был твердо убежден, что в году триста
шестьдесят пять дней с четвертью и что солнце — центр
вселенной. Когда главные маги с оскорбительным высо-
комерием называли его человеком неблагонамеренным
и утверждали, что только враг государства может верить,
будто солнце вращается вокруг собственной оси, а в году
двенадцать месяцев, Задиг молчал, не обнаруживая ни
гнева, ни презрения.
Обладая большим богатством, а следовательно,
и многими друзьями, наделенный здоровьем, приятной
наружностью, здравым, светлым умом, благородством и
прямодушием, Задиг рассчитывал, что будет счастлив в
жизни. Он собирался жениться на Земире, которая бла-
годаря своей красоте, происхождению и богатству счи-
талась первой невестой во всем Вавилоне. Он был к ней
глубоко и нежно привязан, а Земира горячо его любила.
Приближался счастливый день, который должен был их
соединить. Однажды, прогуливаясь у ворот Вавилона под
пальмами, обрамлявшими берега Евфрата, они увидели,
что к ним приближаются люди, вооруженные саблями и
луками. То были телохранители молодого Оркана, пле-
310
В ОЛЬТЕР
мянника одного из министров, которому льстецы его дяди
внушили, что ему все дозволено. Не имея ни достоинств, ни
добродетелей Задига, он считал, однако, что во всем превос-
ходит его, и был вне себя из-за предпочтения, оказанного
Земирой сопернику. И под влиянием ревности, порожден-
ной одним лишь тщеславием, он вообразил, будто без па-
мяти ее любит. Он решил ее похитить. Его сообщники схва-
тили Земиру и, в суматохе ранив ее, пролили кровь девушки,
один взгляд которой мог бы смягчить тигров горы Имаус.
Земира оглашала окрестность пронзительными воплями и
восклицала:
—
Дорогой мой супруг! Меня хотят разлучить с тобой!
Не думая о грозившей ей опасности, она тревожилась
только о своем милом Задиге. А он тем временем защищал
ее с отвагой, которую могут вдохнуть в человека лишь при-
рожденное мужество и любовь. С помощью двух своих рабов
он обратил похитителей в бегство и отнес домой Земиру,
окровавленную и потерявшую сознание. Придя в себя, она
увидела своего избавителя и сказала ему:
—
О Задиг! Я любила вас как будущего супруга, а теперь
люблю как человека, которому обязана честью и жизнью.
Никогда еще не было сердца признательнее, чем сердце
Земиры, никогда еще более очаровательные уста не выра-
жали более трогательных чувств теми огненными словами,
которые внушает признательность за величайшее из благо-
деяний и нежнейший порыв законной любви.
Рана была легкая, и Земира вскоре выздоровела. Задиг
был ранен опаснее: стрела вонзилась ему около глаза и на-
несла глубокую рану. Земира неустанно молила богов об
исцелении возлюбленного. Ее глаза день и ночь проливали
слезы; она ожидала минуты, когда Задиг снова сможет на-
слаждаться взорами ее очей. Но нарыв, образовавшийся
на раненом глазу, возбуждал серьезные опасения. Послали
даже в Мемфис за великим врачом Гермесом, который при-
ехал с многочисленной свитой. Он осмотрел больного, объ-
явил, что тот потеряет глаз, и предсказал даже день и час
этого злополучного события.
311
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Будь это правый глаз, — сказал врач, — я бы его выле-
чил, но раны левого глаза неизлечимы.
Весь Вавилон сожалел о судьбе Задига и удивлялся глу-
бине познаний Гермеса. Два дня спустя нарыв прорвался
сам собою, и Задиг совершенно выздоровел.
Гермес написал книгу, в которой доказывал, что За-
диг не должен был выздороветь. Задиг не читал ее; как
только он смог выходить из дому, он собрался посетить
ту, с которой были связаны все его надежды на счастье.
Только для нее желал он сохранить в целости свои глаза.
Но Земира три дня назад уехала за город. Дорогой он уз-
нал, что эта прекрасная дама, презрительно заявив, что
чувствует непреодолимое отвращение к кривым, нака-
нуне вечером обвенчалась с Орканом. Услышав это, За-
диг упал без чувств; отчаяние едва не свело его в могилу;
он был долго болен, но наконец рассудок одержал верх
над горем, и Задиг нашел утешение в самой жестокости
испытанного им потрясения.
«Так как я узнал, — сказал он себе, — как безжалостна
и ветрена может быть девушка, воспитанная при дворе,
мне надо жениться на простой горожанке».
Он избрал Азору, самую умную девушку и из лучшей
семьи в городе, женился на ней и прожил месяц, насла-
ждаясь всеми радостями нежнейшего брачного союза.
Однако вскоре он заметил, что жена его несколько легко-
мысленна и что у нее непреодолимая склонность считать
самыми умными и добродетельными тех молодых людей,
чья внешность казалась ей особенно привлекательной.
ÍÎÑ
Однажды Азора возвратилась с прогулки в сильном
гневе, громко выражая свое негодование.
—
Что с вами, моя милая супруга? — спросил Задиг. —
Кто вас так рассердил?
312
В ОЛЬТЕР
—
Вы были бы точно так же возмущены, — ответила она, —
если бы увидели то, чему я сейчас была свидетельницей.
Я навещала молодую вдову Козру, похоронившую два дня на-
зад своего юного супруга на берегу ручья, омывающего луг.
Безутешно скорбя, она дала обет богам не уходить оттуда,
пока не иссякнут воды ручья.
—
Что же, — сказал Задиг, — вот достойная уважения жен-
щина, истинно любившая своего мужа!
—
Ах, — возразила Азора, — знали бы вы, чем она занима-
лась, когда я пришла к ней!
—
Чем же, прекрасная Азора?
—
Она отводила воды ручья.
Азора разразилась столь нескончаемыми упреками и так
поносила молодую вдову, что эта чересчур многословная до-
бродетель не понравилась Задигу.
У него был друг по имени Кадор, из числа молодых лю-
дей, которых жена Задига считала особенно добродетель-
ными и достойными. Задиг сделал его своим поверенным,
с помощью ценного подарка заручившись, насколько это
возможно, его верностью.
Однажды, когда Азора, проведя два дня за городом у од-
ной из своих подруг, возвратилась на третий день домой,
слуги с плачем возвестили ей, что муж ее внезапно умер
этой ночью, что ей не решились сообщить столь печальное
известие и что его уже похоронили в семейной усыпаль-
нице в самом конце сада. Азора рыдала, рвала на себе во-
лосы и клялась, что не переживет его. Вечером Кадор по-
просил позволения зайти к ней, и они рыдали вдвоем. На
другой день они рыдали уже меньше и вместе пообедали.
Кадор сообщил ей, что друг его завещал ему большую часть
своих богатств, и намекнул, что почтет за счастье разде-
лить свое состояние с нею. Дама поплакала, посердилась,
но наконец успокоилась; ужин длился дольше обеда, и раз-
говаривали они откровеннее. Азора хвалила покойного,
но призналась, что у него были недостатки, которых нет
у Кадора.
313
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
За ужином Кадор стал жаловаться на сильную боль в
селезенке. Встревоженная дама приказала принести бла-
говония, которыми она умащалась, — она надеялась, что
какое-нибудь из них утолит эту боль. Азора очень сожа-
лела, что великого Гермеса уже нет в Вавилоне, и даже
соблаговолила дотронуться до того места, где Кадор чув-
ствовал такие сильные боли.
—
Вы подвержены этой ужасной болезни? — спросила
она с состраданием.
—
Она иногда приводит меня к самому краю могилы, —
отвечал ей Кадор.
—
Облегчить мои страдания можно
только одним способом: приложить мне к больному боку
нос человека, умершего накануне.
—
Какое странное средство! — сказала Азора.
—
Ну, уж не более странное, — отвечал он, — нежели
мешочки господина Арну* от апоплексии.
Этот довод, в соединении с чрезвычайными достоин-
ствами молодого человека, заставил даму решиться.
«Ведь когда мой муж, — подумала она, — отправится из
здешнего мира в иной по мосту Чинавар, не задержит же
его ангел Азраил на том основании, что нос Задига будет
во второй жизни несколько короче, нежели в первой?»
Она взяла бритву, пошла к гробнице своего супруга,
оросила ее слезами и наклонилась, собираясь отрезать
нос Задигу, который лежал, вытянувшись во весь свой
рост. Задиг встал, одной рукой закрывая нос, а другой от-
страняя бритву.
—
Сударыня, — сказал он ей, — не браните так усердно
молодую Козру: намерение отрезать мне нос ничуть не
лучше намерения отвести воды ручья.
*
В это время жил один вавилонянин по имени Арну, который,
как сообщалось в газетах, излечивал и предотвращал апоплексию
посредством привешенного к шее мешочка.
(Здесь и далее примечания в сносках, кроме перевода иноязыч-
ных слов и выражений, принадлежат Вольтеру. — Ред.)
314
В ОЛЬТЕР
Ñ ÎÁÀÊÀ È ËÎØÀÄÜ
Задиг убедился, что, как сказано в книге Зенд, первый
месяц супружества — медовый, а второй — полынный. Он
вынужден был через некоторое время развестись с женой,
жизнь с которой стала для него невыносима, и начал искать
счастья в изучении природы.
«Нет никого счастливее, — повторял он, — чем философ,
читающий в той великой книге, которую Бог развернул пе-
ред нашими глазами. Открываемые им истины составляют
его достояние. Ими он питает и возвышает свою душу; его
жизнь спокойна, ему нечего бояться людей, и нежная су-
пруга не придет отрезать ему нос».
Под влиянием этих мыслей Задиг удалился в загородный
дом на берегу Евфрата. Он не занимался там вычислением
того, сколько дюймов воды проходит в одну секунду под ар-
ками моста, или того, выпадает ли в месяц Мыши на одну
кубическую линию дождя больше, чем в месяц Овна. Он не
помышлял о том, что можно изготовлять шелк из паутины
или фарфор из разбитых бутылок, но занимался главным
образом изучением свойств животных и растений и прио-
брел вскоре навык находить тысячу различий там, где дру-
гие видят лишь единообразие.
Однажды, когда Задиг прогуливался по опушке рощицы,
к нему подбежал евнух царицы, которого сопровождали еще
несколько дворцовых служителей. Все они, видимо, находи-
лись в сильной тревоге и мотались взад и вперед, словно
искали потерянную ими драгоценную вещь.
—
Молодой человек, — сказал ему первый евнух, — не ви-
дели ли вы кобеля царицы?
—
То есть суку, а не кобеля, — скромно отвечал Задиг.
—
Вы правы, — подтвердил первый евнух.
—
Это маленькая болонка, — прибавил Задиг, — она не-
давно ощенилась, хромает на левую переднюю лапу, и у нее
очень длинные уши.
—
Значит, вы видели ее? — спросил запыхавшийся пер-
вый евнух.
315
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Нет, — отвечал Задиг, — я никогда не видел ее и даже
не знал, что у царицы есть собака.
Как раз в это время, по обычному капризу судьбы, луч-
шая лошадь царских конюшен вырвалась из рук конюха
на лугах Вавилона. Егермейстер и другие придворные
гнались за ней с не меньшим волнением, чем первый ев-
нух за собакой. Обратившись к Задигу, егермейстер спро-
сил, не видел ли он царского коня.
—
Это конь, — отвечал Задиг, — у которого превос-
ходнейший галоп; он пяти футов ростом, копыта у него
очень маленькие, хвост трех с половиной футов длины,
бляхи на его удилах из золота в двадцать три карата, под-
ковы из серебра в одиннадцать денье.
—
Куда он поскакал? По какой дороге? — спросил егер-
мейстер.
—
Я его не видел, — отвечал Задиг, — и даже никогда не
слыхал о нем.
Егермейстер и первый евнух, убежденные, что Задиг
украл и лошадь царя, и собаку царицы, притащили его в
собрание великого Дестерхама, где присудили к наказа-
нию кнутом и к пожизненной ссылке в Сибирь. Едва этот
приговор был вынесен, как нашлись и собака и лошадь.
Судьи были поставлены перед печальной необходимо-
стью пересмотреть приговор; но они присудили Задига
к уплате четырехсот унций золота за то, что он сказал,
будто не видел того, что на самом деле видел.
Задигу пришлось сперва уплатить штраф, а потом ему
уже позволили оправдаться перед советом великого Дес-
терхама. И он сказал следующее:
—
Звезды правосудия, бездны познаний, зерцала
истины, вы, имеющие тяжесть свинца, твердость же-
леза, блеск алмаза и большое сходство с золотом! Так
как мне дозволено говорить перед этим высочайшим со-
бранием, я клянусь вам Оромаздом, что никогда не ви-
дел ни почтенной собаки царицы, ни священного коня
царя царей. Вот что со мной случилось. Я прогуливался
по опушке той рощицы, где встретил потом достопоч-
316
В ОЛЬТЕР
тенного евнуха и прославленного егермейстера. Я увидел на
песке следы животного и легко распознал, что их оставила
маленькая собачка. По едва приметным длинным борозд-
кам на песке между следами лап я определил, что это сука,
у которой соски свисают до земли, из чего следует, что она
недавно ощенилась. Следы, бороздившие песок по бокам от
передних лап, говорили о том, что у нее очень длинные уши,
а так как я заметил, что след одной лапы везде менее глубок,
чем следы остальных трех, то догадался, что собака нашей
августейшей государыни немного хромает, если я смею так
выразиться.
Что же касается коня царя царей, то знайте, что, прогу-
ливаясь по дорогам этой рощи, я заметил следы лошадиных
подков, которые все были на равном расстоянии друг от
друга. Вот, подумал я, лошадь, у которой превосходный га-
лоп. Пыль с деревьев вдоль узкой дороги, шириною не более
семи футов, была немного сбита справа и слева, в трех с по-
ловиной футах от середины дороги. У этой лошади, подумал
я, хвост трех с половиною футов длиной: в своем движении
направо и налево он смел эту пыль. Я увидел под деревьями,
образующими свод в пять футов высоты, листья, только что
опавшие с ветвей, из чего я заключил, что лошадь касалась
их и, следовательно, была пяти футов ростом. Я исследовал
камень кремневой породы, о который она потерлась уди-
лами, и на этом основании определил, что бляхи на удилах
были из золота в двадцать три карата достоинством. Нако-
нец, по отпечаткам подков, оставленным на камнях другой
породы, я пришел к заключению, что ее подковы из серебра
достоинством в одиннадцать денье.
Все судьи восхитились глубиной и точностью суждений
Задига, и слух о нем дошел до царя и царицы. В передних
дворца, в опочивальне, в приемной только и говорили что
о Задиге, и хотя некоторые маги высказывали мнение, что
он должен быть сожжен как колдун, царь приказал, однако,
возвратить ему штраф в четыреста унций, к которому он
был присужден. Актуариус, экзекутор и прокуроры пришли
к нему в полном параде и вернули ему четыреста унций,
317
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
удержав из них только триста девяносто восемь унций су-
дебных издержек; кроме того, их слуги потребовали еще
на чай.
Задиг понял, что быть слишком наблюдательным по-
рою весьма опасно, и твердо решил при первом же слу-
чае промолчать о виденном.
Такой случай скоро представился. Бежал государст-
венный преступник. Задиг заметил его из окон своего
дома, но на допросе не сказал об этом. Однако его ули-
чили в том, что он смотрел в ту минуту в окно. За это
преступление он был присужден к уплате пятисот унций
золота. По вавилонскому обычаю, Задиг поблагодарил
судей за снисходительность. «Великий боже! — подумал
он. — Сколько приходится терпеть за прогулку в роще,
по которой пробежали собака царицы и лошадь царя!
Как опасно подходить к окну и как трудно дается в этой
жизни счастье!»
Ç ÀÂÈÑÒÍÈÊ
Утешения в посланных ему судьбой несчастьях Задиг
искал в философии и дружбе. В одном из предместий Ва-
вилона у него был со вкусом обставленный дом, где он
собирал произведения всех искусств и предавался раз-
влечениям, достойным порядочного человека. Утром его
библиотека была открыта для всех ученых, а вечером у
него обедало избранное общество. Но вскоре он узнал,
как опасны бывают ученые. Однажды поднялся великий
спор о законе Зороастра, запрещавшем есть грифов.
«Как можно есть грифов, — говорили одни, — когда та-
кого животного не существует?» — «Они должны сущест-
вовать, — говорили другие, — ибо Зороастр запрещает их
есть». Задиг попытался примирить их, сказав:
—
Если грифы существуют, мы не станем их есть; если
же их нет, тем более мы их есть не будем. Таким образом
мы в точности исполним завет Зороастра.
318
В ОЛЬТЕР
Один ученый, написавший о свойствах грифов тринад-
цать томов, и к тому же великий теург, поспешил очернить
Задига в глазах архимага по имени Иебор, глупейшего из
халдеев и, следовательно, самого фанатичного из них. Этот
человек охотно посадил бы Задига на кол во славу солнца
и потом с самым удовлетворенным видом стал бы читать
требник Зороастра. Друг Задига Кадор (один друг лучше ста
священников) пошел к старому Иебору и сказал ему:
—
Да здравствует солнце и грифы! Берегитесь наказывать
Задига: он святой и держит в своем птичнике грифов, но
никогда их не ест, а его обвинил еретик, осмеливающийся
утверждать, что кролики не принадлежат к нечистым жи-
вотным, несмотря на то что у них раздельнопалые лапы.
—
Хорошо, — сказал Иебор, покачивая лысой головой, —
Задига надо посадить на кол за то, что он дурно думал о гри-
фах, а того — за то, что он дурно говорил о кроликах.
Кадор, однако, замял дело через посредство одной фрей-
лины, которую он осчастливил ребенком и которая пользо-
валась большим вниманием магов. Никто не был посажен
на кол, по поводу чего многие ученые роптали, предрекая
гибель Вавилона. Задиг воскликнул:
—
Как хрупко человеческое счастье! Меня преследует в
этом мире все — даже то, что не существует. — Он проклял
ученых и решил иметь дело исключительно со светскими
людьми.
Он собирал у себя самых благовоспитанных мужчин и са-
мых приятных дам, давал изысканные ужины, нередко пред-
варяемые концертами и живой беседой, из которой он умел
изгонять потуги на остроумие, ибо они-то и убивают остро-
умие и вносят принужденность в самое блестящее общество.
Ни в выборе друзей, ни в выборе блюд он не руководство-
вался тщеславием, ибо хотел не казаться, а быть, и этим при-
обрел истинное уважение, которого не думал домогаться.
Против его дома жил некто Аримаз, человек, чья грубая
физиономия носила отпечаток злой души.
Желчный и напыщенный, он был к тому же тупоумней-
шим из остроумцев. Не добившись успеха в большом свете,
319
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
он мстил ему клеветою. Несмотря на богатство, ему
трудно было собрать вокруг себя льстецов. Аримазу до-
саждал гул голосов, когда по вечерам гости съезжались
к Задигу, но еще более досаждал гул похвал, возносимых
последнему. Он иногда приходил к Задигу, садился за
стол без приглашения и портил веселье собравшихся,
подобно гарпиям, заражающим, как говорят, мясо, до ко-
торого они дотрагиваются. Однажды он пожелал устро-
ить празднество в честь одной дамы, но та, не приняв
приглашения, поехала ужинать к Задигу. В другой раз,
беседуя друг с другом во дворце, они встретили мини-
стра, который пригласил на ужин Задига, не пригласив
Аримаза. Самая непримиримая ненависть часто вызыва-
ется не более значительными причинами. Этот человек,
которого в Вавилоне называли «Завистником», вознаме-
рился погубить Задига только потому, что того прозвали
«Счастливцем».
Случай делать зло представляется сто раз на дню, а слу-
чай делать добро — лишь единожды в год, как говорит Зо-
роастр. Завистник пришел к Задигу, прогуливавшемуся в
своих садах с двумя друзьями и дамой, которой он гово-
рил комплименты без всякой особенной цели. Разговор
шел о счастливом окончании войны, которую царь не-
давно вел со своим вассалом, князем Гирканским. Задиг,
отличившийся храбростью в этой короткой войне, пре-
возносил царя и еще более даму. Он взял свои записные
дощечки, написал экспромтом четверостишие и дал его
прочитать этой прекрасной особе. Его друзья также про-
сили позволения прочесть, но Задиг по скромности или
скорее по разумному самолюбию отказал им в этом, ибо
знал, что стихи, написанные экспромтом, хороши лишь
для той, кому они посвящены.
Он разломал на две части дощечку, на которой напи-
саны были стихи, и бросил обе половинки в розовый
куст, где друзья тщетно искали их. Пошел дождик, и об-
щество возвратилось в дом. Завистник, оставшись в саду,
долго искал и наконец нашел часть дощечки, надломлен-
320
В ОЛЬТЕР
ной таким образом, что половина каждой строчки стихов
имела определенный смысл и сама составляла стих более
короткого размера; но что было еще более странно — в этих
коротеньких стишках заключались самые страшные оскор-
бления особы царя. Вот они:
Исчадье ада злое,
На троне наш властитель,
И мира и покоя
Единственный губитель.
Завистник впервые в жизни почувствовал себя счастли-
вым: в его руках было средство погубить добродетельного
и любезного человека. Полный злобной радости, он отпра-
вил царю эту сатиру, написанную рукой Задига; последнего
вместе с его друзьями посадили в тюрьму. Дело немедленно
рассмотрели в суде, причем даже не стали слушать оправ-
даний Задига. Когда последнего вели, чтобы объявить ему
приговор, стоявший на его пути Аримаз громко сказал, что
стихи его никуда не годны. Задиг не считал себя хорошим по-
этом, но он был в отчаянии, что его осудили как виновного в
оскорблении величества и что из-за этого не совершенного
им преступления посадили в тюрьму двух его друзей и пре-
красную даму. Ему не позволили защищаться, потому что
против него говорила записная дощечка. Таков был закон в
Вавилоне. Задига вели на казнь мимо толпы зевак, из кото-
рых ни один не посмел посочувствовать ему; все теснились,
стараясь разглядеть его лицо и посмотреть, достаточно ли
красиво он умрет. Только родственники Задига были огор-
чены, потому что его имущество переходило не к ним: три
четверти состояния было конфисковано в пользу царя, а по-
следняя четверть — в пользу Аримаза.
В то время как Задиг готовился к смерти, попугай царя
улетел с дворцового балкона и опустился в саду Задига на
розовый куст. Под этим кустом лежала вторая половина за-
писной дощечки, к которой прилепился персик, снесенный
ветром с соседнего дерева. Птица схватила персик вместе
с дощечкою и принесла их на колени монарха. Государь с
321
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
любопытством прочел на дощечке слова, которые сами
по себе не имели никакого смысла, но были, по-види-
мому, окончаниями каких-то стихов. Он любил поэзию,
а от монархов, любящих стихи, можно многого ждать:
находка попугая заставила царя призадуматься. Царица,
вспомнив о том, что было написано на обломке дощечки
Задига, приказала ее принести. Когда сложили обе части,
они совершенно пришлись одна к другой, и все прочли
стихи Задига в том виде, в каком они были написаны:
Исчадье ада злое, крамола присмирела.
На троне наш властитель восстановил закон.
И мира и покоя пора теперь приспела.
Единственный губитель остался — Купидон.
Царь приказал тотчас же привести к себе Задига и ос-
вободить из тюрьмы двух его друзей и прекрасную даму.
Задиг упал к ногам царя и царицы и покорнейше попро-
сил у них прощения за столь дурные стихи. Он говорил
так изящно, умно и здраво, что царь с царицей пожелали
увидеть его снова. Он пришел еще раз и понравился еще
больше. Ему отдали имущество несправедливо обвинив-
шего его Завистника, но он все возвратил владельцу; За-
вистник обрадовался лишь тому, что не потерял своего
состояния. Благоволение царя к Задигу росло день ото
дня. Он приобщал его ко всем своим развлечениям и со-
ветовался с ним обо всех своих делах. Расположение к
нему царицы возрастало так, что могло даже сделаться
опасным для нее, для царя, ее августейшего супруга, для
Задига и для государства. Задиг начинал верить, что не
так уж трудно быть счастливым.
 ÅËÈÊÎÄÓØÍÛÅ
Приближался день великого праздника, который
справлялся каждые пять лет. В Вавилоне был обычай в
конце каждого пятилетия торжественно провозглашать
имя гражданина, совершившего самый великодушный
322
В ОЛЬТЕР
поступок. Судьями при этом были вельможи и маги. Первый
сатрап, он же вавилонский градоначальник, докладывал о
самых благородных поступках, совершенных за время его
пребывания у власти. Собирали голоса, после чего царь вы-
носил решение. На это торжество стекались со всех концов
земли. Победитель получал из рук монарха золотую чашу,
украшенную драгоценными камнями, и царь говорил ему:
«Примите это в награду за ваше великодушие, и да даруют
мне боги побольше подданных, подобных вам!»
Достопамятный день наступил. Царь занял место на
троне, окруженный вельможами, магами и представите-
лями всех племен, сошедшимися на эти игры, на которых
слава приобреталась не быстрым бегом лошадей, не креп-
кими мышцами, а добродетелью. Первый сатрап перечи-
слил громким голосом поступки, которые могли доставить
людям, совершившим их, бесценную награду. Он не упо-
мянул при этом о величии души, которое побудило Задига
возвратить Завистнику его состояние: то не был поступок,
достойный высокой награды.
Он прежде всего указал на одного судью. Этот судья, видя,
что из-за его ошибки, в которой он даже не был виновен, не-
кий вавилонянин проиграл важный процесс, отдал ему все
свое имущество, равное по ценности потерянному.
Потом первый сатрап представил молодого человека,
который был без памяти влюблен в девушку и собирался на
ней жениться. Но он уступил ее своему другу, умиравшему от
любви к ней, и вдобавок дал ей приданое.
Наконец, он назвал воина, который во время Гиркан-
ской войны проявил еще большее великодушие. Он защи-
щал свою возлюбленную от нескольких неприятельских
солдат, пытавшихся ее похитить. Вдруг ему сообщили, что
в нескольких шагах от него другие гирканцы уводят с собой
его мать; он со слезами оставил возлюбленную и бросился
спасать мать. Возвратившись затем к той, которую любил,
он застал ее уже умирающей. Воин хотел покончить с собой,
но мать напомнила ему, что он — ее единственная опора, и у
323
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
него хватило мужества примириться с необходимостью
жить.
Судьи склонялись в пользу воина. Царь взял слово и
сказал:
—
И он, и двое других поступили прекрасно, но их по-
ступки не удивляют меня. А вот вчера Задиг совершил
нечто поистине удивительное. Я разжаловал несколько
дней назад моего министра и фаворита Кареба. Я с не-
годованием говорил о нем, и все придворные уверяли
меня, что я еще слишком кроток, все наперебой стара-
лись очернить Кареба. Я спросил Задига, что он думает
о бывшем министре, и он осмелился хорошо о нем ото-
зваться. Я встречал в нашей истории примеры, когда
люди имуществом платили за свои ошибки, уступали
невест и предпочитали матерей возлюбленным, но, при-
знаюсь, никогда не приходилось мне слышать, чтобы
придворный одобрительно отозвался о разжалованном
министре, на которого разгневался его государь. Я дарю
двадцать тысяч золотых каждому из тех, о чьих велико-
душных поступках здесь было доложено, но чашу отдаю
Задигу.
—
Ваше величество, — сказал Задиг царю, — вы один
заслуживаете чаши, ибо совершили самый неслыханный
поступок: будучи царем, не рассердились на своего раба,
когда он осмелился противоречить вам в минуту вашего
раздражения.
Все восторгались царем и Задигом. Судья, отдавший
свое имущество, влюбленный, уступивший невесту дру-
гому, воин, спасший мать, а не невесту, получили по-
дарки монарха, и имена их были записаны в книгу ве-
ликодушных, но чаша досталась Задигу. Царь приобрел
славу доброго государя, которой он, однако, пользовался
недолго. День этот был ознаменован празднествами, про-
должавшимися дольше, чем предписывалось законом.
Память об этом дне еще сохраняется в Азии. Задиг гово-
рил: «Я наконец счастлив!» Но он ошибался.
324
В ОЛЬТЕР
Ì ÈÍÈÑÒÐ
Царь, лишившись своего первого министра, назначил
на его место Задига. Все вавилонские красавицы одобрили
этот выбор, потому что с самого основания государства не
бывало еще такого молодого министра. Все придворные
злились; Завистник стал даже харкать кровью, и нос у него
чудовищно распух. Задиг, поблагодарив царя и царицу, по-
шел также поблагодарить и попугая.
—
Прекрасная птица, — сказал он, — ты спасла мне жизнь
и сделала меня первым министром; собака и лошадь их ве-
личеств причинили мне много зла, а ты сделала добро. Вот
от чего иногда зависят судьбы людей! Но, — прибавил он, —
такое необыкновенное счастье, быть может, недолговечно.
Попугай ответил: «Да». Это слово поразило Задига, но,
будучи хорошим натуралистом и не веря в пророческие спо-
собности попугаев, он вскоре успокоился и начал самым
усердным образом заниматься своими обязанностями ми-
нистра.
Он дал почувствовать всю священную власть законов, не
выставляя на вид важности своего сана. Он не стеснял чле-
нов Дивана, и каждый визирь мог высказывать свое мнение,
не навлекая на себя его немилости. Когда ему приходилось
решать какое-нибудь дело, судьей был закон, а не его личная
воля. Когда закон был слишком строг, он смягчал его, а если
соответствующего закона вообще не было, он сам создавал
новые законы, не менее справедливые, чем Зороастровы.
Это от него унаследовали народы великое правило, что
лучше рискнуть и оправдать виновного, нежели осудить не-
винного. Он считал, что законы нужны не только для того,
чтобы устрашать граждан, но и для того, чтобы помогать
им. Его отличительная способность состояла в том, что он
легко раскрывал истину, тогда как обычно люди стараются
ее затемнить.
С первых же дней своего управления он стал применять
эту способность. В Индии умер известный вавилонский ку-
пец; состояние свое он разделил поровну между двумя сы-
325
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
новьями, предварительно выдав замуж дочь. Кроме того,
он назначил тридцать тысяч золотых тому из сыновей,
о ком станет известно, что он больше другого любит
отца. Старший сын поставил ему памятник, а младший
частью своего наследства увеличил приданое сестры. Все
говорили: «Старший больше любит отца, а младший — се-
стру, старшему и должны достаться тридцать тысяч».
Задиг призвал обоих сыновей, одного за другим. Он
сказал старшему:
—
Ваш отец вовсе не умер, он выздоровел и возвраща-
ется в Вавилон.
—
Слава богу, — ответил молодой человек, — только на-
прасно я так потратился на памятник.
Задиг сказал то же самое младшему.
—
Слава богу, — отвечал тот, — я отдам моему отцу все,
что получил в наследство, но желал бы, чтобы он не от-
бирал у сестры того, что я ей выделил.
—
Вы не отдадите ничего, — сказал Задиг, — а получите
еще тридцать тысяч золотых, вы больше любите своего
отца, чем ваш брат.
Одна очень богатая девица одновременно дала согла-
сие выйти замуж за двух магов и после нескольких меся-
цев их поучений забеременела. И тот и другой хотели на
ней жениться.
—
Моим мужем станет тот из вас, — сказала она, — кто
дал мне возможность подарить государству гражданина.
—
Я совершил это благое дело, — сказал один.
—
Эта заслуга принадлежит мне, — возразил другой.
—
Хорошо, — сказала она, — я признаю отцом моего
ребенка того из вас, кто сможет ему дать лучшее воспи-
тание.
Она родила сына. Каждый из магов хотел его воспи-
тывать. Дело дошло до Задига. Он призвал обоих магов.
—
Чему ты будешь учить своего воспитанника? — спро-
сил он у первого.
—
Я научу его, — отвечал ученый, — восьми частям
речи, диалектике, астрологии, демономании, я разъясню
326
В ОЛЬТЕР
ему, что такое субстанция и акциденция, абстрактное и кон-
кретное, монады и предустановленная гармония.
—
Я, — сказал второй, — постараюсь сделать его справед-
ливым и достойным дружбы.
Задиг произнес:
—
Отец ты ему или нет, но ты женишься на его матери.
Ä ÈÑÏÓÒÛ È ÀÓÄÈÅÍÖÈÈ
Так Задиг ежедневно выказывал тонкий ум и добрую
душу. Им восторгались и его любили. Его считали счастли-
вейшим из людей. Имя его гремело по всему государству, все
женщины на него заглядывались, все мужчины восхваляли
его справедливость, ученые считали Задига своим оракулом,
и даже жрецы признавали, что он знает больше архимага
Иебора. Никому не приходило в голову спорить теперь с
ним о грифах. Верили только тому, что он считал достой-
ным веры.
Полторы тысячи лет длился в Вавилоне великий спор,
разделивший всех граждан на две непримиримые секты.
Члены одной утверждали, что в храм Митры должно всту-
пать непременно с левой ноги, а члены другой считали этот
обычай гнусным и входили туда только с правой ноги. Все
ждали торжественного праздника священного огня, дабы уз-
нать наконец, какой секте покровительствует Задиг. Взоры
граждан были прикованы к его ногам, люди замерли от вол-
нения и тревоги. Сжав пятки, Задиг не вошел, а прыгнул в
храм, после чего красноречиво доказал собравшимся, что
Бог неба и земли чужд пристрастия и равно относится и к
правой ноге и к левой. Завистник и его жена утверждали,
что речь Задига была бедна образами и что он не заставил
пуститься в пляс горы и холмы.
—
Он слишком сух и лишен воображения, — говорили
они. — У него и море не отступает от берегов, и звезды не
падают, и солнце не тает, как воск. Ему недостает хорошего
восточного слога.
327
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Задиг довольствовался тем, что обладал разумным сло-
гом. Все были на его стороне, но не потому, что он был
прав, не потому, что был разумен, не потому, что был лю-
безен, а лишь потому, что он был первым визирем.
Так же удачно закончил он великую распрю между
белыми и черными магами. Белые утверждали, что не-
честиво, молясь Богу, обращаться на северо-восток; чер-
ные уверяли, что Бог гнушается молитвами людей, обра-
щающихся к юго-западу. Задиг приказал обращаться в ту
сторону, в какую каждый хочет.
Он нашел способ управляться со всеми частными и го-
сударственными делами утром, а дневное время посвящал
заботам об украшении Вавилона. Он распорядился пред-
ставлять в театрах трагедии, которые заставляют пла-
кать, и комедии, которые вызывают смех; такие пиесы
давно уже вышли из моды, но он эту моду возродил, так
как был человеком со вкусом. Он не был убежден в том,
что понимает в театральном искусстве больше, нежели
актеры, осыпал их дарами и отличиями и не завидовал
втайне их талантам. По вечерам Задиг очень развлекал
царя и особенно царицу. Царь говорил: «Превосходный
министр!» Царица говорила: «Пленительный министр!»
И оба добавляли: «Как было бы жаль, если бы его тогда
повесили!»
Еще ни одному сановнику в мире не приходилось да-
вать столько аудиенций дамам, как ему. Большинство
приходило по делам, которых у них не было, только для
того, чтобы иметь дело с ним. Жена Завистника явилась
одной из первых; она поклялась Митрой, Зендавестою и
священным огнем, что поведение ее мужа было ей омер-
зительно; затем она призналась Задигу, что муж ее рев-
нив и груб, и намекнула, что боги покарали его, отказав в
том проявлении священного огня, которое одно только
и уподобляет человека небожителям. В заключение
она уронила свою подвязку. Задиг поднял ее с обычной
своей учтивостью, но не завязал над коленом дамы. И его
оплошность (если только это была оплошность) явилась
328
В ОЛЬТЕР
причиной ужасных бедствий. Задиг забыл и думать об этом
случае, но жена Завистника о нем не забыла.
Дамы являлись к нему ежедневно. В секретных анналах
Вавилона есть сведения, что один раз он все же не выдержал
характера, но при этом с крайним изумлением заметил, что
в объятиях женщины не испытал наслаждения и целовал
свою любовницу весьма рассеянно. Женщина, которой он
подарил, сам того почти не заметив, знаки своего располо-
жения, была одна из придворных дам царицы. Эта нежная
вавилонянка говорила себе в утешение: «Должно быть,
у этого человека ужасно много дел в голове, если он думает о
них даже тогда, когда предается любви». В одно из тех мгно-
вений, когда одни не говорят ни слова, а другие произносят
только слова, для них священные, Задиг вдруг воскликнул:
«Царица!» Вавилонянка подумала, что наконец-то он вер-
нулся на землю и в увлечении сказал ей: «Моя царица!» Но
Задиг, все еще в рассеянии, произнес имя Астарты. Дама,
которая в этих счастливых обстоятельствах толковала все
к выгоде для себя, вообразила, будто он хотел сказать: «Вы
прекраснее царицы Астарты». Она вышла из сераля Задига
с великолепными подарками и немедленно рассказала о слу-
чившемся Завистнице, ближайшей своей подруге. Послед-
няя была жестоко оскорблена этим предпочтением.
—
А мне он даже не пожелал завязать вот эту подвязку, и я
не хочу ее больше носить.
—
О, у вас такие же подвязки, как у царицы, — сказала За-
вистнице ее счастливая соперница. — Должно быть, вы зака-
зываете их одной и той же мастерице?
Завистница так глубоко задумалась, что ничего не отве-
тила, а затем пошла советоваться к своему мужу Завистнику.
Между тем Задиг стал замечать, что он постоянно рас-
сеян — и в суде, и на аудиенциях. Он не понимал, в чем дело,
и это было единственное, что омрачало его жизнь.
Однажды ему привиделся сон. Сперва ему приснилось,
что он лежит на сухой траве и его беспокоят колючки, а по-
том — что он сладко отдыхает на ложе из роз. И вдруг из этих
329
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
роз выползает змея, которая вонзает ему в сердце острое
и ядовитое жало. «Увы! — подумал он. — Я долго лежал на
сухой и колючей траве, теперь я на ложе из роз, но кто
же будет змеей?»
Ð ÅÂÍÎÑÒÜ
Несчастье Задига было порождено самим его счастьем
и еще более — его достоинствами. Каждый день он бесе-
довал с царем и Астартой, его августейшей супругой. Же-
лание нравиться, которое для ума все равно, что наряд
для красоты, придавало особый блеск его остроумию. За-
диг был молод, привлекателен — и Астарта, сама того не
подозревая, поддалась его чарам.
Страсть ее возрастала в лоне невинности. Астарта без
колебаний и боязни предавалась удовольствию видеть и
слышать человека, любимого ее мужем и всем государст-
вом. Она не переставала восхвалять Задига в присутствии
царя, говорила о нем с придворными дамами, превозно-
сившими его до небес. Все это укрепляло в ее сердце чув-
ство, которого она еще не сознавала.
Она делала Задигу подарки и вкладывала в них больше
нежности, чем сама предполагала. Ей казалось, что она
говорит с ним как царица, довольная своим подданным,
но порою слова ее звучали как слова влюбленной жен-
щины.
Астарта была гораздо красивее Земиры, так ненави-
девшей кривых, и той женщины, которая собиралась
отрезать нос своему супругу. Дружеское обращение
Астарты, ее нежные речи, от которых она сама невольно
краснела, ее взоры, против воли устремлявшиеся на За-
дига, зажгли в нем пламя, удивлявшее его самого. Он ста-
рался превозмочь свое чувство, призывал на помощь фи-
лософию, так часто ему помогавшую, но на этот раз она
лишь открыла ему глаза на его положение, а помочь не
смогла. Сознание долга, чувство признательности, мысль
330
В ОЛЬТЕР
об оскорблении величия государя представали перед ним
словно боги-мстители. Он боролся с собой и побеждал, но
эта победа, которую нужно было одерживать беспрестанно,
стоила ему многих стенаний и слез. Он уже не смел беседо-
вать с царицей с той приятной непринужденностью, в ко-
торой было так много прелести для них обоих. Взоры его
туманились, речь была затруднена и бессвязна, глаза устрем-
лены в землю; когда же он невольно поднимал их на Астарту,
то встречал ее глаза, чудно блестевшие сквозь слезы. Оба
влюбленных, казалось, говорили: «Мы обожаем друг друга,
но боимся любить. Мы оба пылаем огнем, который считаем
преступным».
Задиг выходил от нее смущенный, растерянный, с невы-
носимой тяжестью на сердце. Наконец, будучи не в силах до-
лее терпеть душевную муку, он доверил свою тайну Кадору,
как человек, долго и терпеливо переносивший жестокие
страдания, вдруг выдает себя и криком, вырванным у него
приступом особенно острой боли, и холодным потом, вы-
ступившим на лбу.
Кадор сказал ему:
—
Я уже разгадал чувство, которое вы скрывали даже от
самого себя, — есть признаки, по которым нельзя не узнать
страсти. Но, мой дорогой Задиг, если в вашем сердце смог
читать я, то рано или поздно царь тоже обнаружит в нем
столь оскорбительное для него чувство. Единственный его
недостаток состоит в том, что он ревнивейший из людей.
Вы сопротивляетесь страсти с большей твердостью, чем
царица, потому что вы философ и потому что вы Задиг.
Астарта — женщина. Не сознавая своей вины, она не думает
об осторожности, и взоры ее говорят слишком много. К не-
счастью, уверенность в своей безгрешности заставляет ее
пренебрегать требованиями этикета. Я буду дрожать за нее
до тех пор, пока ей не в чем будет себя упрекать. А вот если
бы вы сблизились с нею, вы сумели бы отвести глаза всем:
страсть зарождающаяся и подавляемая прорывается в ка-
ждом жесте, тогда как удовлетворенную любовь не состав-
ляет труда утаить.
331
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Предложение изменить царю, своему благодетелю,
привело Задига в ужас; никогда он не был так верен госу-
дарю, как в то время, когда сознавал себя виновным в не-
вольном преступлении. Между тем царица так часто про-
износила имя Задига, лицо ее при этом так заливалось
румянцем, она до такой степени одушевлялась или ро-
бела, когда говорила с ним в присутствии царя, и впадала
в столь глубокую задумчивость, когда он уходил, что царь
стал наконец беспокоиться. Он верил всему, что видел,
и дополнял воображением то, чего не видел. В особенно-
сти его поразило то, что у царицы были голубые туфли
и у Задига тоже, что у царицы были желтые ленты, а у
Задига — желтая шапка: неопровержимые улики, с точки
зрения щепетильного монарха. В его раздраженном уме
подозрения превратились в достоверность.
Все рабы царей и цариц шпионят за их сердцами. При-
дворные быстро обнаружили, что Астарта влюблена,
а Моабдар ревнует. Завистница по наущению Завист-
ника послала царю свою подвязку, похожую на подвязку
царицы. К довершению несчастья эта подвязка была го-
лубая. С этого мгновения повелитель стал думать только
о том, как отомстить за себя. Он решил ночью отравить
царицу, а на рассвете — удавить Задига. Сделать это дол-
жен был безжалостный евнух, исполнитель мстительных
замыслов монарха. В это время в комнате находился не-
мой, но не лишенный слуха карлик. Его всюду допускали,
он, как домашнее животное, бывал свидетелем самого
тайного, что происходило во дворце. Карлик был очень
привязан к царице и к Задигу и с удивлением и ужасом
услышал приказ об убийстве. Но как предупредить о
страшном приговоре, который должен быть приведен
в исполнение через несколько часов? Писать карлик не
умел, зато он научился рисовать, и у рисунков его было
большое сходство с изображаемыми предметами. Он про-
вел часть ночи, малюя то, о чем хотел сообщить царице.
В одном углу его рисунка был изображен разгневанный
царь, отдающий приказание евнуху; затем — стол и на нем
332
В ОЛЬТЕР
ваза, голубой шнурок, голубые подвязки и желтые ленты; в
центре картины — царица, умирающая на руках своих дам,
а у ног ее удушенный Задиг. На горизонте видно было вос-
ходящее солнце — этим карлик хотел сказать, что ужасная
казнь совершится на рассвете. Положив последние штрихи,
карлик побежал к одной из дам Астарты, разбудил ее и дал
ей понять, что рисунок надо тотчас же отнести к царице.
В полночь стучат в дверь к Задигу, будят его и отдают за-
писку царицы; он думает, не сон ли это, и дрожащей рукой
развертывает письмо. Как изобразить его удивление, заме-
шательство и отчаяние, когда он прочел следующие слова:
«Бегите немедля, или вас лишат жизни! Бегите, Задиг,
я вам приказываю это во имя нашей любви и моих желтых
лент. Я ни в чем не виновна, но чувствую, что умру как пре-
ступница».
Задиг едва был в силах говорить. Он послал за Кадором и
молча передал ему записку.
Кадор убедил его повиноваться и немедленно отпра-
виться в Мемфис.
—
Если вы решитесь пойти к царице, то ускорите ее
смерть, если попытаетесь объясниться с царем, вы также
погубите ее. Я позабочусь о ней, а вы позаботьтесь о себе.
Я распущу слух, что вы отправились в Индию. В скором вре-
мени я разыщу вас и расскажу, как обстоят дела в Вавилоне.
В ту же минуту Кадор велел привести к потайным дверям
дворца двух самых быстроногих дромадеров; он посадил на
одного из них Задига, которого пришлось вынести на руках,
так как он был почти без чувств. Сопровождал Задига один-
единственный слуга, и вскоре Кадор, полный недоумения и
скорби, потерял друга из виду.
Именитый беглец, поднявшись на вершину холма, от-
куда виден был Вавилон, обратил взоры на дворец царицы
и тут же потерял сознание; очнувшись, он долго заливался
слезами и призывал к себе смерть. Наконец, горько оплакав
судьбу самой очаровательной женщины и самой великой ца-
рицы, он на мгновение вернулся к мыслям о собственной
судьбе и воскликнул:
333
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Вот она, жизнь человеческая! О добродетель! Чем
ты помогла мне? Две женщины недостойно обманули
меня; третья, невинная и прекраснейшая из всех, должна
умереть! Все, что я делал хорошего, неизменно станови-
лось для меня источником несчастий, и на высоту вели-
чия я был возведен лишь для того, чтобы низвергнуться в
ужаснейшую пучину бедствий. Если бы я был столь жесто-
косерден, как многие, я был бы счастлив, как они.
Задиг продолжал свое путешествие в Египет, погру-
женный в эти мрачные размышления; глаза его были
отуманены печалью, лицо мертвенно-бледно, душа ис-
полнена отчаяния.
È ÇÁÈÒÀß ÆÅÍÙÈÍÀ
Задиг направлял свой путь по звездам. Созвездие
Ориона и блистающее светило Сириус вели его прямо к
звезде Каноп. Он любовался этими громадными светящи-
мися шарами, которые представляются нашим глазам ма-
ленькими искорками, между тем как Земля, незаметная
пылинка, затерянная во вселенной, кажется нам, алчным
людям, необъятной и величественной. Задиг видел в ту
минуту человеческие существа такими, каковы они на са-
мом деле, то есть насекомыми, поедающими друг друга на
маленьком комке грязи. Этот верный образ обратил в ни-
что все его несчастья, напомнив ему и о его собственном
ничтожестве, и о ничтожестве Вавилона. Душа Задига,
как бы отторгнутая от тела, витала в бесконечности и со-
зерцала неизменный порядок вселенной. Но затем, спу-
стившись на землю и снова почувствовав биение своего
сердца, он вспомнил, что Астарта, быть может, погибла
из-за него, и снова вселенной как не бывало, и во всей
природе для него остались только умирающая Астарта и
несчастный Задиг.
Отданный во власть этим приливам и отливам возвы-
шенной философии и гнетущей печали, он приблизился
334
В ОЛЬТЕР
к границам Египта; его верный слуга поехал вперед на пои-
ски жилища в первом же египетском селении, а Задиг между
тем прогуливался в окрестных садах. Невдалеке от большой
дороги Задиг увидел разъяренного мужчину, преследую-
щего какую-то женщину, которая с воплями призывала на
помощь небеса и землю. Настигнутая наконец своим пресле-
дователем, она стала обнимать его колени, но тот принялся
ее бить, не переставая осыпать упреками. По ее мольбам о
прощении и по его ожесточению Задиг понял, что то были
ревнивый любовник и неверная любовница; увидев, как пле-
нительно красива женщина, и даже заметив в ней некоторое
сходство с несчастной Астартой, он преисполнился состра-
дания и вознегодовал на египтянина.
—
Помогите мне! — рыдая, взывала она к Задигу. — Выр-
вите меня из рук этого ужасного варвара, спасите мне жизнь!
Вняв ее молениям, Задиг бросился между ней и истязате-
лем. Зная несколько египетский язык, он сказал тому:
—
Если в вас есть хоть капля человеколюбия, заклинаю
вас, пощадите красоту и слабость. Как можете вы так безжа-
лостно обходиться с этим прекрасным созданием, которое
лежит у ваших ног и способно защищаться только слезами?
—
Ах, так! — воскликнул взбешенный египтянин. — Зна-
чит, ты тоже любишь ее, и это тебе я должен мстить! — Он
тут же выпустил женщину, которую держал одной рукой
за волосы, и, схватив копье, собрался пронзить им чуже-
земца. С полным хладнокровием Задиг ловко уклонился от
неистового удара и перехватил копье возле железного на-
конечника. Египтянин тянул копье к себе, Задиг — к себе,
пока оно не сломалось. Тогда египтянин обнажил меч; За-
диг последовал его примеру. Они напали друг на друга. Один
наносил стремительные удары, другой искусно их отражал.
Женщина, сидя на лугу, поправляла прическу и следила за
схваткой. Египтянин превосходил противника силой, За-
диг — ловкостью. Последний сражался как человек, у ко-
торого голова управляет рукой, первый же, ослепленный
гневом, сыпал удары как попало. Наконец Задиг берет верх,
обезоруживает египтянина и, в то время как тот в ярости
335
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
хочет броситься на него, схватывает противника, зала-
мывает ему руки и повергает на землю, приставив меч
к его груди. Победитель обещает побежденному жизнь,
но египтянин, вне себя, выхватывает кинжал и ранит
Задига в ту самую минуту, когда тот дарует ему пощаду.
Задиг в негодовании вонзает меч в его грудь. Египтянин
испускает ужасный крик и умирает в судорогах.
Задиг подходит тогда к женщине и смиренно гово-
рит ей:
—
Он сам вынудил меня убить его. Вы отомщены, я ос-
вободил вас от самого жестокого человека, какого мне
довелось встретить. Что вам теперь угодно от меня, су-
дарыня?
—
Чтоб ты умер, разбойник, — отвечала она ему, — чтоб
ты умер! Ты убил моего возлюбленного! Так бы и выр-
вала твое сердце!
—
Ну, в таком случае, сударыня, у вас был странный
возлюбленный, — возразил Задиг. — Он безжалостно ко-
лотил вас и хотел убить меня только за то, что вы обрати-
лись ко мне за помощью.
—
Пускай бы продолжал колотить, я заслужила это,
я была ему неверна, — завопила женщина. — Будь небо ко
мне милосердно, он все еще бил бы меня, а ты лежал бы
на его месте.
Задиг, удивленный и рассерженный, как никогда в
жизни, сказал:
—
Сударыня, хотя вы и прекрасны, но заслуживаете,
чтобы и я, в свою очередь, прибил вас за ваше сумасброд-
ство; но я не желаю утруждать себя. — С этими словами
он сел на верблюда и направился в селение. Не успел
Задиг отъехать на несколько шагов, как услышал шум и,
обернувшись, увидел четырех гонцов из Вавилона. Они
неслись во весь опор. Один из них, увидев женщину,
вскричал:
—
Это она! Точно так нам ее описали!
Не обращая внимания на труп, они тотчас же схва-
тили женщину, не перестававшую теперь кричать Задигу:
336
В ОЛЬТЕР
—
Помогите мне еще раз, великодушный чужеземец! За-
будьте мои упреки! Помогите мне — и я ваша до гроба!
Но Задиг потерял охоту драться за нее.
—
Обманывайте других, — сказал он, — меня вы уже не
проведете.
К тому же он был ранен, из раны текла кровь, он нуждался
в помощи, да и вид четырех вавилонян, посланных, веро-
ятно, царем Моабдаром, сильно его встревожил. Он поспе-
шил в селение, гадая, чего ради вавилонские гонцы схватили
египтянку, и удивляясь странному нраву этой женщины.
Ð ÀÁÑÒÂÎ
Когда Задиг въехал в египетское селение, его окружила
толпа людей, выкрикивающих:
—
Вот похититель прекрасной Мисуфы и убийца Клето-
фиса!
—
Господа, — сказал он, — да избавит меня Бог от вашей
прекрасной Мисуфы, она слишком капризна; что же каса-
ется Клетофиса, я заколол его, защищаясь. Он хотел убить
меня за то, что я очень учтиво попросил его простить пре-
красную Мисуфу, которую он беспощадно избивал. Я чуже-
земец, ищущий в Египте убежища. Вряд ли человек, кото-
рый хочет заручиться вашим покровительством, начнет с
того, что совершит похищение и убийство.
Египтяне были тогда справедливы и человечны. Задига
повели в городское управление. Там ему перевязали рану и,
чтобы выяснить правду, допросили сперва его самого, по-
том слугу, Задиг не был признан убийцей, однако он пролил
кровь человека, и закон осуждал его на рабство. Двух вер-
блюдов продали в пользу селения, привезенное Задигом
золото роздали жителям, а его самого вместе со спутником
выставили на площади для продажи. Арабский купец по
имени Сеток купил их с публичного торга; за слугу, как за
более пригодного для тяжелой работы, он заплатил дороже,
чем за господина. Качества этих рабов казались ему несрав-
337
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
нимыми, и Задиг был подчинен своему слуге; их сковали
друг с другом ножною цепью, и в таком виде они следо-
вали за арабом, когда он возвращался домой. Дорогою За-
диг утешал своего слугу и призывал к терпению, но в то
же время, по свойственной ему привычке, не переставал
размышлять о человеческой жизни.
—
Я вижу, — говорил он слуге, — что неблагосклон-
ность судьбы ко мне переносится и на тебя. До сих пор
обстоятельства моей жизни складывались самым стран-
ным образом. Меня присудили к штрафу за то, что я ви-
дел, как пробежала собака, чуть не посадили на кол за
грифа, приговорили к смертной казни за стихи в честь
царя, чуть не задушили за то, что у королевы были жел-
тые ленты, и вот теперь мы с тобой рабы потому только,
что какой-то скот прибил свою любовницу. Но не будем
терять мужества, — все это, быть может, кончится бла-
гополучно. Нельзя же арабским купцам обходиться без
рабов, так почему мне не быть одним из них? Разве я не
такой же человек, как все прочие? Этот купец не будет
безжалостен и не станет дурно обращаться со своими
рабами, если только он хочет, чтобы они хорошо рабо-
тали. — Так говорил Задиг, но мысли его были заняты
судьбою вавилонской царицы.
Два дня спустя Сеток отправился в Пустынную Ара-
вию вместе со своими рабами и верблюдами. Его племя
обитало вблизи пустыни Хорив. Дорога была долгая и
трудная. Слуга Задига, который, в отличие от своего
господина, умел ловко навьючивать верблюдов, был на
гораздо лучшем счету у Сетока и пользовался всякими ма-
ленькими преимуществами.
В двух днях пути от Хорива издох один верблюд,
и поклажу, которую он нес, пришлось переложить на
спины рабов; Задиг получил свою долю. При виде не-
вольников, согбенных под тяжестью ноши, Сеток стал
смеяться. Задиг позволил себе объяснить, отчего это
происходит, и рассказал о законе равновесия. Удивлен-
ный купец стал смотреть на него другими глазами. За-
338
В ОЛЬТЕР
диг, увидя, что возбудил в нем любопытство, постарался
укрепить это чувство рассказами о предметах, имевших
отношение к торговле Сетока: об удельном весе металлов
и товаров одинакового объема, о свойствах некоторых по-
лезных животных и о способах извлечь пользу из таких,
которые полезными не считаются. Словом, он показался
Сетоку настоящим мудрецом. Сеток стал оказывать ему
предпочтение перед его товарищем, которого до тех пор
столь ценил, и начал гораздо лучше обращаться с ним,
о чем впоследствии не пожалел.
Вернувшись на родину, Сеток потребовал с одного еврея
пятьсот унций серебра, которые дал тому взаймы в присут-
ствии двух свидетелей. Но свидетели эти умерли, и еврей, не
опасаясь быть изобличенным, отказался от уплаты долга и
при этом благодарил Бога за то, что он дал ему возможность
надуть араба. Сеток поведал о бесчестном поступке еврея За-
дигу, который успел стать его постоянным советчиком.
—
В каком месте, — спросил Задиг, — отдали вы этому не-
верному ваши пятьсот унций?
—
На большом камне, у подножья горы Хорив, — отвечал
купец.
—
Каков характер у вашего должника? — спросил Задиг.
—
Он мошенник, — ответил Сеток.
—
Я спрашиваю у вас, горяч он или флегматичен, осторо-
жен или неблагоразумен?
—
Сколько я знаю, он самый горячий из всех неисправ-
ных должников, — отвечал Сеток.
—
Хорошо, — сказал Задиг, — позвольте мне защищать
дело перед судом.
И действительно, он вызвал еврея в суд и обратился к су-
дье со следующими словами:
—
Подушка на троне справедливости! От имени моего го-
сподина я требую, чтобы этот человек возвратил ему пять-
сот унций серебра, от уплаты которых он отказывается.
—
Есть у вас свидетели? — спросил судья.
—
Нет, они умерли, но остался большой камень, на ко-
тором отсчитаны были деньги, и если ваше степенство со-
339
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
благоволит послать за камнем, то, я надеюсь, он будет
свидетельствовать об этом; мы с евреем останемся здесь,
пока принесут камень, а издержки за его доставку запла-
тит мой господин Сеток.
—
Хорошо, — отвечал судья. И занялся другими делами.
К концу заседания судья спросил у Задига:
—
Ну что же, вашего камня все еще нет?
Еврей, смеясь, отвечал ему:
—
Даже если вы, ваше степенство, останетесь здесь до
завтра, все равно вам не дождаться камня, ибо он нахо-
дится более чем в шести милях отсюда, и нужно пятнад-
цать человек, чтобы его сдвинуть с места.
—
Я говорил вам, — воскликнул Задиг, — что камень бу-
дет свидетельствовать в нашу пользу: так как этот человек
знает, где он находится, значит, сознается, что деньги от-
считаны были именно на нем.
Растерявшийся еврей принужден был во всем со-
знаться. Судья приказал привязать его к камню и не да-
вать ему ни пить, ни есть до тех пор, пока он не возвратит
пятьсот унций, что тот немедленно и сделал.
С тех пор и раб Задиг, и камень стали пользоваться
доброй славой в Аравии.
Ê ÎÑÒÅÐ
Восхищенный Сеток стал относиться к своему рабу,
как к близкому другу. Подобно царю вавилонскому, он уже
не мог обойтись без него. Задиг от души радовался, что у
Сетока не было жены. Он открыл в своем хозяине хоро-
шие природные наклонности, много прямоты и здравого
смысла. Но Задига огорчало, что тот, по древнему араб-
скому обычаю, поклоняется небесному воинству, то есть
солнцу, луне и звездам. Наконец он объяснил хозяину,
что светила эти — такие же тела, как дерево или скала,
и столько же заслуживают обожания, как и последние.
340
В ОЛЬТЕР
—
Но ведь они — вечные существа, — возразил Сеток, —
которые даруют нам все, из чего мы извлекаем пользу, вды-
хают жизнь в природу и управляют чередованием времен
года; к тому же они так далеки от нас, что не поклоняться
им нельзя.
—
Вам куда полезнее Красное море, которое несет ваши
корабли с товарами в Индию. И почему вы думаете, что оно
менее древнее, чем звезды? Если же вы поклоняетесь тому,
что далеко от вас, то поклоняйтесь также земле гангаридов,
которая находится на краю света.
—
Нет, — сказал Сеток, — звезды так блестят, что я не могу
им не поклоняться.
Когда наступил вечер, Задиг засветил множество факе-
лов в палатке, в которой он должен был ужинать с Сетоком;
как только тот появился, Задиг бросился на колени перед
горящими факелами и произнес:
—
Вечные и блистательные светильники, будьте всегда
милостивы ко мне! — Промолвив это, он сел за стол, не об-
ращая внимания на Сетока.
—
Что это вы делаете? — спросил его изумленный Сеток.
—
То же, что и вы: преклоняюсь перед светильниками и
пренебрегаю их и моим повелителем.
Сеток понял глубокий смысл этих слов. Мудрость раба
просветила его, и, перестав курить фимиам творениям, он
стал поклоняться творцу.
В то время в Аравии еще существовал ужасный обычай,
который сперва был принят только у скифов, но затем, с по-
мощью браминов утвердившись в Индии, стал распростра-
няться по всему Востоку. Когда умирал женатый человек,
а его возлюбленная жена желала прослыть святой, она пу-
блично сжигала себя на трупе своего супруга. День этот был
торжественным праздником и назывался «костер вдовства».
Племя, в котором насчитывалось наибольшее количество
предавших себя сожжению вдов, пользовалось наибольшим
уважением. После смерти одного араба из племени Сетока
вдова его, по имени Альмона, очень набожная женщина,
назначила день и час, когда при звуках труб и барабанном
341
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
бое она бросится в огонь. Задиг стал доказывать Сетоку,
насколько вреден для блага рода человеческого столь
жестокий обычай, из-за которого чуть ли не ежедневно
погибали молодые вдовы, способные дать государству
детей или, по крайней мере, воспитать тех, которые у
них уже были. Задиг утверждал, что следовало бы унич-
тожить этот варварский обряд. Сеток ответил:
—
Вот уже свыше тысячи лет женщины имеют право
всходить на костер. Кто из нас осмелится изменить за-
кон, освященный временем? Разве есть что-нибудь более
почтенное, чем долговечное заблуждение?
—
Разум долговечнее заблуждения, — возразил Задиг. —
Поговорите с вождями племен, а я пойду к молодой вдове.
Придя к ней, Задиг сперва снискал ее расположение
тем, что расхвалил ее красоту; сказав ей, до какой сте-
пени жаль предать огню такие прелести, он все же отдал
должное ее верности и мужеству.
—
Вы, должно быть, горячо любили своего мужа? —
спросил он.
—
Нисколько не любила, — отвечала аравитянка.
—
Он был грубый, ревнивый, невыносимый человек, но я
твердо решила броситься в его костер.
—
Стало быть, есть особенное удовольствие заживо
сгореть на костре?
—
Ах, одна мысль об этом приводит меня в содрога-
ние, — сказала женщина, — но другого выхода нет: я на-
божна, и если не сожгу себя, то лишусь своей доброй
славы, все будут надо мной смеяться.
Добившись признания, что ее толкает на костер страх
перед общественным мнением и тщеславие, Задиг долго
еще говорил с ней, стараясь внушить ей хоть немного
любви к жизни, и достиг наконец того, что внушил ей не-
которое расположение и к ее собеседнику.
—
Что вы сделали бы, если бы тщеславие не побуждало
вас идти на самосожжение?
—
Увы, — сказала женщина, — мне кажется, я попро-
сила бы вас жениться на мне.
342
В ОЛЬТЕР
Однако Задиг был слишком полон мыслями об Астарте,
чтобы принять ее предложение. Но он немедля отправился
к вождям племени, рассказал им о своем разговоре с вдовой
и посоветовал издать закон, по которому вдовам разреша-
лось бы сжигать себя лишь после того, как они не менее часа
поговорят с каким-нибудь молодым человеком. И с тех пор
ни одна женщина не сжигала себя в Аравии. И одному Задигу
жители этой страны обязаны тем, что ужасный обычай, су-
ществовавший столько веков, был уничтожен в один день.
Задиг стал, таким образом, благодетелем Аравии.
Ó ÆÈÍ
Сеток, не желая разлучаться с человеком, в котором оби-
тала сама мудрость, взял его с собою на большую ярмарку
в Бассору, куда должны были съехаться самые крупные не-
гоцианты со всех концов земли. Для Задига было большим
утешением видеть такое множество людей из различных
стран, собравшихся в одном месте: мир представлялся ему
одной большой семьей, сошедшейся в Бассоре. На второй
день после приезда ему пришлось сидеть за одним столом
с египтянином, индийцем с берегов Ганга, жителем Катая,
греком, кельтом и другими чужеземцами, которые во время
своих частых путешествий к Аравийскому заливу выучились
арабскому языку настолько, что могли на нем объясняться.
Египтянин был в сильном гневе.
—
Что за отвратительный город эта Бассора! — говорил
он. — Мне не дают здесь тысячи унций золота под верней-
ший в мире залог.
—
Как так? — спросил Сеток. — Под какой же залог не дают
вам этой суммы?
—
Под залог тела моей тетушки, — отвечал египтянин, —
женщины, лучше которой не было во всем Египте. Она
всегда сопутствовала мне в моих путешествиях, и, когда она
умерла в дороге, я сделал из нее превосходнейшую мумию, —
в моей стране я получил бы под нее все, что попросил; непо-
343
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
нятно, почему здесь мне отказывают даже в тысяче унций
золота под такой верный залог!
Излив свой гнев, он принялся было за превосходную
вареную курицу, как вдруг индиец, взяв его за руку, сказал
с горестью:
—
Ах, что вы собираетесь сделать?
—
Съесть эту курицу, — ответил владелец мумии.
—
Остановитесь! — воззвал к нему индиец. — Очень мо-
жет быть, что душа покойницы переселилась в тело этой
курицы, а вы, вероятно, не захотите съесть вашу собст-
венную тетушку? Варить кур — значит наносить оскорбле-
ние природе.
—
Что вы пристали ко мне с вашей природой и с ва-
шими курами? — вспылил египтянин. — Мы поклоняемся
быку, но все-таки едим его мясо.
—
Вы поклоняетесь быку? Возможно ли это? — вос-
кликнул житель берегов Ганга.
—
Почему же невозможно? — ответил тот. — Вот уже
сто тридцать пять тысяч лет, как мы поклоняемся быкам,
и никто из нас не видит в этом ничего плохого.
—
Как, сто тридцать пять тысяч лет? — воскликнул
индиец. — Вы несколько преувеличиваете! С тех пор как
Индия заселена, прошло восемьдесят тысяч лет, а мы,
конечно, древнее вас. И Брама запретил нам есть быков
прежде, чем вам пришло на ум строить им алтари и жа-
рить их на вертеле.
—
Куда же вашему забавнику Браме тягаться с нашим
Аписом! — сказал египтянин. — И что он сделал путного?
—
Он научил людей читать и писать, и ему обязаны
они шахматною игрою, — ответил брамин.
—
Вы ошибаетесь, — сказал халдей, сидевший рядом с
ним. — Всеми этими великими благами мы обязаны рыбе
Оаннесу и по всей справедливости должны почитать
только ее. Каждый вам подтвердит, что это было боже-
ственное создание с золотым хвостом и прекрасной че-
ловеческой головой, которое ежедневно выходило на
три часа из воды и читало людям проповеди. Всякому из-
344
В ОЛЬТЕР
вестно, что у рыбы Оаннеса было несколько сыновей, став-
ших потом царями. У меня есть ее изображение, и я воздаю
ей должные почести. Быков можно есть сколько угодно, но
варить рыбу, разумеется, великое святотатство. К тому же
вы оба недостаточно древнего и благородного происхожде-
ния, чтобы спорить со мною. Египетский народ существует
только сто тридцать пять тысяч лет, индийцы могут похва-
литься лишь восемьюдесятьютысячелетним существова-
нием, меж тем как наши календари насчитывают четыре
тысячи веков. Поверьте мне, откажитесь от ваших глупых
басен, и я дам каждому из вас изображение Оаннеса.
Тогда вмешался в разговор житель Камбалу и сказал:
—
Я очень уважаю египтян, халдеев, греков, кельтов,
Браму, быка Аписа и прекрасную рыбу Оаннеса. Но, может
быть, Ли или Тянь*, называйте его как угодно, стоит и ваших
быков и рыб. Я не стану говорить о моей стране: она так ве-
лика, как Египет, Халдея и Индия, вместе взятые. Не спорю
я и о древности происхождения, ибо важно быть счастли-
вым, а древность рода значения не имеет. Что же касается
календарей, то должен вам сказать, что во всей Азии при-
няты наши и что у нас они были еще до того, как в Халдее
научились арифметике.
—
Вы все просто невежды! — воскликнул грек. — Разве вам
не известно, что отец сущего — хаос, что форма и материя
сделали мир таким, каков он теперь?
Грек говорил долго, но его наконец прервал кельт, кото-
рый, выпив лишнее во время спора, вообразил себя ученее
всех остальных. Он клялся, что только Тейтат да еще омела,
растущая на дубе, стоят того, чтобы о них говорить; что сам
он всегда носит омелу в кармане; что скифы, его предки,
были единственными порядочными людьми, когда-либо
населявшими землю; что они, правда, иногда ели людей,
но тем не менее к его нации следует относиться с глубоким
*
Катайские слова, которые означают: Ли — «свет», «разум», Тянь —
«небо», и употребляются в смысле «божество».
345
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
уважением и, наконец, что он здорово проучит того, кто
вздумает дурно отозваться о Тейтате.
После этого спор разгорелся с новой силой, и Сеток
начал опасаться, что скоро прольется кровь. Но тут под-
нялся Задиг, который во время спора хранил молчание,
и, обратившись сперва к кельту, как к самому буйному
спорщику, сказал ему, что он совершенно прав, и по-
просил у него омелы; затем он похвалил красноречие
грека и постепенно внес успокоение в разгоряченные
умы. Катайцу он сказал всего несколько слов, так как тот
был рассудительнее остальных. В заключение Задиг ска-
зал им:
—
Друзья мои, вы напрасно спорите, потому что все вы
придерживаетесь одного мнения.
Это утверждение все бурно отвергли.
—
Не правда ли, — сказал Задиг кельту, — вы поклоняе-
тесь не омеле, а тому, кто создал и ее и дуб?
—
Разумеется, — отвечал тот.
—
И вы, господин египтянин, вероятно, почитаете в
вашем быке того, кто вообще даровал вам быков?
—
Да, — сказал египтянин.
—
Рыба Оаннес, — продолжал Задиг, — должна уступить
первенство тому, кто сотворил и море и рыб.
—
Согласен, — отвечал халдей.
—
И индиец, — прибавил Задиг, — и катаец признают,
подобно вам, некую первопричину. Хотя я не совсем
понял достойные восхищения мысли, которые излагал
здесь грек, но уверен, что и он также признает верхов-
ное существо, которому подчинены и форма и материя.
Грек, которым теперь восхищались и остальные, от-
ветил, что Задиг отлично понял его мысль.
—
Итак, вы все одного мнения, — сказал Задиг, — и, сле-
довательно, вам не о чем спорить.
Все бросились его обнимать. Сеток, очень выгодно
продавший свои товары, возвратился с Задигом к себе на
родину. Там Задиг узнал, что во время его отсутствия он
был судим и приговорен к сожжению на медленном огне.
346
В ОЛЬТЕР
Ñ ÂÈÄÀÍÈß
Во время путешествия Задига в Бассору жрецы звезд ре-
шили, что его надо покарать. Драгоценные камни и укра-
шения молодых вдов, которых они отправляли на костер,
принадлежали им по праву, и им казалось недостаточным
даже сжечь Задига за злую шутку, которую он с ними сыг-
рал. Поэтому они обвинили его в еретических взглядах на
небесные светила и поклялись, что слышали, как Задиг ут-
верждал, будто звезды не заходят в море. Это ужасающее ко-
щунство привело судей в содрогание; они едва не разорвали
на себе одежды, услышав столь нечестивые слова, и, без сом-
нения, сделали бы это, будь у Задига чем заплатить за них.
Теперь же, в припадке скорби, они удовольствовались тем,
что присудили его к сожжению на медленном огне. Сеток в
отчаянии пустил в ход все свое влияние, чтобы спасти друга,
но тщетно: его вскоре принудили замолчать. Молодая вдова
Альмона, обязанная Задигу жизнью и так сильно привязав-
шаяся к нему, решила спасти его от костра, отвращение к
которому он сумел ей внушить. Она обдумала свой план, не
говоря о нем никому ни слова. Казнь Задига была назначена
на следующее утро, таким образом в ее распоряжении была
ночь. И вот что сделала эта великодушная и разумная жен-
щина.
Надушившись и надев самый роскошный и самый изящ-
ный наряд, придавший ее красоте еще более блеска, она
попросила личной аудиенции у верховного жреца звезд.
Представ перед этим почтенным старцем, она повела такую
речь:
—
Старший сын Большой Медведицы, брат Тельца, дво-
юродный брат Большого Пса (таковы были титулы этого
духовного лица), я жажду поверить вам свои страхи и сом-
нения. Я очень боюсь, что совершила ужасный грех, не
последовав на костер за моим дорогим супругом. В самом
деле, что мне было беречь? Это тленное и уже увядшее
тело? — С этими словами она откинула длинные шелковые
рукава и обнажила свои прекрасные, ослепительно-белые
347
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
руки. — Вы видите, на них даже смотреть не стоит, — ска-
зала она.
Но верховный жрец считал, что, напротив, очень
даже стоит. Его глаза выразили это, а уста подтвердили.
Он стал клясться, что в жизни не видал таких пленитель-
ных рук.
—
Увы, — сказала ему вдова, — руки, может быть, еще
не так плохи, как остальное, но согласитесь, что о груди
совсем уже не стоило жалеть.
—
И она открыла самую
соблазнительную грудь, какую когда-либо создавала
природа. Розовый бутон на яблоке из слоновой кости в
сравнении с ее грудью казался бы мареной на самшите,
а свежевымытые ягнята — грязно-желтыми. Эта грудь,
большие черные глаза, томно сиявшие и полные нежной
страсти, щеки, розовые, как кровь с молоком, нос, ни-
сколько не напоминавший башни горы Ливанской, губы,
скрывавшие в своей коралловой оправе великолепный
жемчуг Аравийского моря, — все это так подействовало
на старца, что ему стало казаться, будто он снова двадца-
тилетний юноша. Он пролепетал ей нежное признание.
Видя, как он воспламенился, Альмона стала просить о
помиловании Задига.
—
Увы, прекрасная дама, — сказал верховный жрец, —
если я и соглашусь простить его, это ни к чему не при-
ведет, так как помилование его должно быть подписано
тремя моими собратьями.
—
Все-таки подпишите, — сказала Альмона.
—
Охотно, — отвечал жрец, — но с условием, что за мое
потворство вы наградите меня вашей благосклонностью.
—
Вы оказываете мне слишком большую честь, — ска-
зала Альмона. — Если пожелаете прийти ко мне, когда
зайдет солнце и блестящая звезда Шит появится на го-
ризонте, вы найдете меня возлежащей на розовой софе
и сделаете с вашей служанкой все, что вам заблагорассу-
дится.
Она вышла, унося с собой бумагу с его подписью. Ста-
рец, томимый любовью и недоверием к своим силам,
348
В ОЛЬТЕР
остаток дня употребил на омовения; выпив напиток, состав-
ленный из цейлонской корицы и драгоценных тидорских и
тернатских пряностей, он с нетерпением ожидал появления
звезды Шит.
Между тем прекрасная Альмона отправилась ко второму
верховному жрецу. Этот стал уверять ее, что солнце, луна и
все небесные светила не более как блуждающие огоньки в
сравнении с ее прелестями. Она попросила у него той же
милости, а он у нее — той же награды. Альмона дала себя
победить и назначила свидание второму верховному жрецу
при восходе звезды Альджениб. От него она отправилась
к третьему и четвертому, получила от каждого подпись и
назначила им свидания на восходе других звезд. Возвратив-
шись после того домой, она попросила судей прийти к ней
по очень важному делу. Судьи пришли, она показала им че-
тыре подписи и объяснила, за какую цену жрецы продали
помилование Задига. Потом явились жрецы, каждый в на-
значенное ему время, и очень изумились, застав своих со-
братьев, а в особенности увидев судей, перед которыми был
обнаружен их позор. Задиг был спасен. Сеток же, восхищен-
ный находчивостью Альмоны, женился на ней.
Облобызав стопы прекрасной своей избавительницы,
Задиг удалился. Расставаясь, они с Сетоком плакали, кля-
лись в вечной дружбе и обещали, что тот из них, кто первым
достигнет славы и богатства, известит об этом другого.
Задиг направился в сторону Сирии, непрестанно думая
о несчастной Астарте и размышляя о судьбе, которая так
упорно преследовала его, играя его жизнью.
—
Как! — говорил он. — Я получил четыреста унций золота
за то, что видел, как пробежала собака! Я был присужден к
смерти через усечение головы за четыре плохих стиха во
славу короля! Едва не был задушен, потому что королева но-
сит туфли такого же цвета, как и моя шапка! Отдан в рабство
за то, что помог женщине, которую избивали; и чудом избе-
жал костра, на котором меня хотели сжечь за то, что я спас
жизнь всем юным арабским вдовам!
349
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Ð ÀÇÁÎÉÍÈÊ
Задиг добрался до сирийской границы Каменистой
Аравии. Он ехал мимо укрепленного замка, как вдруг от-
туда выскочили вооруженные арабы. Они окружили За-
дига с криками: «Все ваше принадлежит нам, а вы сами —
нашему господину!» Вместо ответа Задиг выхватил меч;
храбрый слуга последовал его примеру. Они уложили на
месте первых арабов, поднявших на них руку; число напа-
давших удвоилось, но путники не потеряли присутствия
духа и решили погибнуть с оружием в руках. Два человека
защищались от целой толпы. Такой неравный бой не мог
длиться долго. Владелец замка по имени Арбогад, увидав
из окна чудеса храбрости, проявленные Задигом, про-
никся к нему уважением. Он поспешно вышел, разогнал
своих людей и освободил обоих путников.
—
Все, что попадает на мою землю, — мое, — сказал
он, — так же как и все, что я нахожу на чужих землях. Но
вы так храбры, что для вас я делаю исключение. — Затем
он привел Задига в замок, приказав своим людям хорошо
обходиться с ним, а вечером пригласил его на ужин.
Владелец замка был одним из тех арабов, которых
называют ворами; но наряду со множеством дурных по-
ступков он иногда делал и добро; жадный вор и дерзкий
грабитель, он был в то же время неустрашимым воином,
щедрым и довольно мягким в обхождении человеком,
обжорой за столом, веселым кутилой и, главное, просто-
душным малым. Ему чрезвычайно понравился Задиг, чья
оживленная беседа помогла продлить ужин. Наконец Ар-
богад сказал ему:
—
Советую вам поступить ко мне на службу. Вы не по-
жалеете об этом, потому что ремесло мое прибыльно,
и со временем вы сможете занять не менее высокое по-
ложение, чем я.
—
Разрешите вас спросить, — сказал Задиг, — давно ли
вы занимаетесь вашим благородным ремеслом?
350
В ОЛЬТЕР
—
В самой ранней юности я был слугою у одного довольно
сметливого араба, — отвечал тот. — Положение мое было не-
выносимо. Я приходил в отчаяние, видя, что на земле, ко-
торая одинаково принадлежит всем, судьба ничего не оста-
вила на мою долю. Я поделился своим горем с одним старым
арабом, который сказал мне: «Сын мой, не отчаивайся.
Была некогда песчинка, которая печалилась, что она — ни -
что среди песков пустыни; через несколько лет она стала
алмазом и считается теперь лучшим украшением короны
индийского царя». Эти слова произвели на меня большое
впечатление: я был песчинкой, но решил сделаться алмазом.
Начал я с того, что украл двух лошадей; потом, набрав себе
товарищей, стал грабить небольшие караваны. Так я посте-
пенно уничтожил неравенство отношений, существовавшее
между мною и остальными людьми. Я получил свою долю из
благ мира сего и даже был вознагражден с избытком. Ко мне
относятся с большим почтением, я — разбойник-вельможа.
С помощью оружия я завладел этим замком; сирийский са-
трап хотел отнять его у меня, но я уже был так богат, что
ничего не боялся; я дал денег сатрапу и не только удержал
за собой замок, но еще и увеличил свои владения. Он даже
назначил меня сборщиком податей, вносимых жителями Ка-
менистой Аравии царю царей. Теперь я собираю подати, но
не плачу их.
Однажды великий Дестерхам Вавилона послал сюда от
имени царя Моабдара некоего сатрапишку с приказанием
удавить меня. Но прежде, чем он прибыл со своим поруче-
нием, меня уже обо всем известили. Я велел удавить при нем
четырех человек, которым поручено было затянуть петлю
на моей шее, и затем спросил у него, сколько он должен был
заработать на этом деле. Он ответил, что рассчитывал по-
лучить до трехсот золотых. Я ему прямо сказал, что у меня
он будет зарабатывать гораздо больше. Я его назначил моим
подручным. Теперь он один из лучших и богатейших моих
помощников. Поверьте мне, вы преуспеете не меньше, чем
он. Никогда еще не было более благоприятного времени для
351
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
разбоя, чем теперь, когда Моабдар убит и в Вавилоне ца-
рит смута.
—
Как! Моабдар убит? — воскликнул Задиг. — А что же
сталось с царицей Астартой?
—
Не знаю, — отвечал Арбогад, — знаю только, что Мо-
абдар сошел с ума, что он убит, что Вавилон стал насто-
ящим разбойничьим вертепом, что государство опусто-
шено, хотя для поживы осталось еще немало, и я не раз
делал туда чудесные набеги.
—
Но царица, — молил Задиг, — ради бога, не знаете ли
вы чего-нибудь об ее участи?
—
Мне что-то говорили о гирканском князе, — отвечал
тот. — Если только она не была убита во время стычки, то,
вероятно, находится среди его наложниц; впрочем, меня
больше интересует добыча, чем сплетни. Во время моих
набегов я захватывал в плен многих женщин, но у себя не
оставлял ни одной; когда они хороши собою, я продаю их
за дорогую цену, не спрашивая о том, кто они такие. Ведь
женщин покупают не за титул, и на безобразную царицу
вряд ли найдется охотник. Может быть, я продал царицу
Астарту, а может быть, она умерла, но это меня не каса-
ется, и вам, я полагаю, тоже нет основания беспокоиться
о ней. — Говоря это, он пил так усердно и говорил так
несвязно, что ничего определенного Задиг не узнал.
Он неподвижно сидел, подавленный и угнетенный.
Арбогад не переставал пить и рассказывать разные ба-
сни, беспрерывно повторяя, что он счастливейший из
людей, и уговаривая Задига сделаться таким же счастлив-
цем. Наконец, одурманенный вином, он спокойно отпра-
вился спать. Задиг провел ночь в сильнейшем волнении.
«Итак, — говорил он себе, — царь сошел с ума, убит!.. Я не
могу не пожалеть о нем! Государство разорено, а этот раз-
бойник счастлив! О, рок! О, судьба! Вор счастлив, а одно
из прекраснейших созданий природы погибло, может
быть, самым ужасным образом или живет жизнью, кото-
рая хуже смерти. О Астарта! Что сталось с вами?»
352
В ОЛЬТЕР
Едва наступил день, как он стал расспрашивать всех оби-
тателей замка. Но все были заняты, и никто ему не отвечал:
они делили добычу после ночного грабежа. Единственно,
чего он мог добиться в этой суматохе, это разрешения уе-
хать. Он не замедлил им воспользоваться, более чем когда-
либо погруженный в грустные думы.
В волнении и беспокойстве совершал свой путь Задиг,
не переставая думать о несчастной Астарте, о царе Вави-
лона, о верном Кадоре, о счастливом разбойнике Арбогаде,
о своенравной женщине, похищенной вавилонянами на гра-
нице Египта, и, наконец, о всех пережитых им горестях и
бедствиях.
Ð ÛÁÀÊ
Все еще не переставая оплакивать свою судьбу и считать
себя воплощением человеческого несчастья, Задиг добрался
до речки, в нескольких милях от замка Арбогада. На берегу
лежал рыбак; обратив глаза к небу, он держал в ослабевшей
руке рыбачьи сети, которые, видимо, забыл забросить.
—
Есть ли в мире человек несчастнее меня? — говорил ры-
бак. — Я был, по всеобщему признанию, самым преуспеваю-
щим из вавилонских торговцев сливочными сырами — и ра-
зорился. У меня была красавица жена — и она изменила мне.
Ветхий домишко, которым я еще владел, — и тот на моих
глазах был разграблен и разрушен. Теперь я живу в шалаше:
единственное мое пропитание — рыбная ловля, но рыба сов-
сем перестала ловиться. О мои сети! Я не брошу вас больше
в воду, я сам туда брошусь. — И с этими словами он встал и
направился к реке с решимостью человека, который хочет
броситься в воду и положить конец своей жизни.
«Что я вижу! — удивился Задиг.
—
Значит, есть люди,
такие же несчастные, как я!» Едва промелькнула в его уме
эта мысль, как его охватило горячее желание спасти жизнь
рыбаку. Подбежав к нему, Задиг остановил его и, полный
сердечного участия, стал расспрашивать и утешать. Гово-
353
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
рят, что при виде чужого горя люди чувствуют себя ме-
нее несчастными; по мнению Зороастра, дело тут не в се-
бялюбии, а во внутренней потребности. К несчастному
человека влечет в таких случаях сходство положений.
Радость счастливца была бы оскорбительной, а двое не-
счастных — как два слабых деревца, которые, опираясь
друг на друга, противостоят буре.
—
Почему вы даете горю одолеть себя? — спросил За-
диг у рыбака.
—
Потому что не вижу никакого выхода для себя, — от-
ветил тот. — Я был самым уважаемым лицом в деревне
Дерльбак, в окрестностях Вавилона, и изготовлял с помо-
щью моей жены лучшие сливочные сыры во всем государ-
стве. Царица Астарта и знаменитый министр Задиг их
очень любили. Я продал им шестьсот сыров. Однажды я
отправился в Вавилон — хотел получить за них деньги — и
вдруг узнаю, что царица Астарта и Задиг исчезли. Я побе-
жал в дом к господину Задигу, которого до того времени
никогда не видел, и нашел там полицейских великого
Дестерхама, которые, запасшись царским приказом, на
законном основании и с соблюдением порядка грабили
его дом. Я помчался на кухню царицы: там одни царские
повара говорили, что она умерла, другие — что она в
тюрьме, третьи клялись, что она бежала, но все в один
голос утверждали, что за сыры мне ничего не заплатят.
Я пошел с женой к господину Оркану, который тоже был
одним из моих постоянных покупателей. Мы попросили
его оказать нам поддержку в нашем несчастье. Он оказал
поддержку моей жене, а мне отказал. Она была белее сли-
вочных сыров, от которых пошли все мои беды, и даже
тирский пурпур не ярче румянца, оживлявшего белизну
ее лица. Поэтому Оркан оставил ее у себя, а меня выгнал.
Я написал моей милой жене отчаянное письмо, а она ска-
зала посыльному: «Ах да! Я знаю, кто это пишет, я слы-
шала, что он мастер делать сливочные сыры. Пусть при-
шлет мне сыру, я ему заплачу».
354
В ОЛЬТЕР
С горя я решил обратиться к правосудию. У меня остава-
лось шесть унций золота; две из них пришлось отдать закон-
нику, с которым я советовался, две — стряпчему, взявшемуся
вести мое дело, и две — секретарю главного судьи. Но мое
дело так и не началось, а я издержал больше, чем стоили и
сыры и жена, вместе взятые. Тогда я возвратился к себе в
деревню с намерением продать дом, чтобы вернуть жену.
Мой дом стоил добрых шестьдесят унций золота, но все
видели, что я беден и мне надо поскорей продать его. Пер-
вый, к кому я обратился, предложил мне за него тридцать
унций, второй — двадцать, а третий — десять. Я до такой сте-
пени был ослеплен горем, что готов уже был согласиться,
как вдруг гирканский князь вторгся в Вавилон и на своем
пути предал все огню и мечу. Мой дом был сперва разгра-
блен, а потом сожжен.
Потеряв, таким образом, деньги, жену и дом, я удалился
в эту местность, где вы меня теперь видите. Я попытался за-
работать себе на хлеб насущный рыбной ловлей, но рыбы
издеваются надо мной, как люди. Ничего у меня не ловится,
и я умираю с голоду. Не будь вас, мой высокопоставленный
утешитель, я бросился бы в реку!
Рыбак рассказал все это не сразу, потому что Задиг, вне
себя от волнения, прерывал его на каждом слове.
—
Значит, вам ничего не известно об участи царицы?
—
Нет, господин мой, — отвечал рыбак, — я знаю только,
что царица и Задиг не заплатили мне за сливочные сыры,
что у меня отняли жену и что я в отчаянии.
—
Я убежден, — сказал Задиг, — ваши деньги не пропадут.
Мне говорили об этом Задиге, что он честный человек: если
только он вернется в Вавилон, как он надеется, то возме-
стит вам с избытком все, что должен; что же касается вашей
жены, которая не так честна, как Задиг, то вряд ли вам стоит
добиваться ее возвращения. Послушайтесь меня, отправ-
ляйтесь в Вавилон; я там буду раньше вас, так как еду вер-
хом, а вы пойдете пешком. Обратитесь к прославленному
Кадору, скажите ему, что встретили его друга, и ожидайте
355
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
меня у него. Ступайте... Авось вы не всегда будете так не-
счастны. О могущественный Оромазд, — продолжал он, —
ты избрал меня, дабы я утешил этого человека, но кого
ты изберешь, дабы утешить меня? — С этими словами он
отдал половину всех денег, что вывез из Аравии, рыбаку,
и тот, потрясенный и счастливый, облобызал ноги другу
Кадора, повторяя: «Вы мой ангел-спаситель!»
Между тем Задиг продолжал расспрашивать его о Ва-
вилоне, и из глаз его лились слезы.
—
Что же это, господин мой, — воскликнул рыбак, —
неужели и вы тоже несчастны, вы, делающий столько
добра?
—
Во сто раз несчастнее тебя, — отвечал Задиг.
—
Возможно ли, — продолжал недоумевать простак, —
чтобы дающий был несчастнее берущего?
—
Дело в том, — отвечал Задиг, — что твое главное не-
счастье заключается в нужде, а виною моих бед — мое же
собственное сердце.
—
Не отнял ли у вас Оркан жену? — спросил рыбак. Это
напомнило Задигу его злоключения, и он перебрал в уме
все свои беды, начиная с царицыной суки и кончая встре-
чей с Арбогадом.
—
Да, — сказал он рыбаку, — Оркан заслуживает нака-
зания, но как раз такие люди и пользуются обычно благо-
склонностью судьбы. Как бы то ни было, иди к господину
Кадору и жди у него.
Они расстались: рыбак шел, благословляя судьбу, а За-
диг ехал, сетуя на нее.
 ÀÑÈËÈÑÊ
Подъехав к прекрасному лугу, Задиг увидел на нем жен-
щин, которые что-то усердно искали. Он решился спро-
сить у одной из них, не может ли он помочь им в поисках.
—
Боже вас сохрани, — отвечала сириянка, — к тому,
что мы ищем, могут прикасаться одни только женщины.
356
В ОЛЬТЕР
—
Это очень странно, — сказал Задиг. — Осмелюсь ли за-
дать вам вопрос, что это за вещь, к которой могут прика-
саться одни только женщины?
—
Это василиск, — отвечала она.
—
Василиск, сударыня? А для чего, скажите на милость,
вы ищете василиска?
—
Для нашего государя и повелителя Огула, дворец кото-
рого вы видите вон там, на берегу реки, по ту сторону луга.
Мы его покорные рабыни. Господин Огул болен; врач при-
казал ему съесть василиска, сваренного в розовой воде, а так
как это очень редкое животное и дается в руки только жен-
щинам, то господин Огул обещал сделать ту из нас, которая
принесет ему василиска, любимой своей женою. Будьте же
добры, не мешайте мне искать, потому что понимаете сами,
сколько я потеряю, если мои подруги меня опередят.
Задиг не стал больше мешать сириянке и ее подругам ис-
кать василиска и продолжал свой путь. Подъехав к неболь-
шому ручью, он увидел женщину, лежавшую на траве и ни-
чего не искавшую. Облик ее был величествен, лицо скрыто
покрывалом. Она наклонилась к ручью; тяжелые вздохи
вырывались из ее груди. В руке она сжимала палочку и чер-
тила ею буквы на прибрежном песке, отделявшем траву
от ручья. Задиг полюбопытствовал взглянуть, что пишет
эта женщина; он подошел поближе и увидел сначала букву
«З», потом «а». Это его удивило. Потом появилось «д». Он
вздрогнул. Удивлению его не было предела, когда он уви-
дел две последние буквы своего имени. Несколько минут он
оставался недвижим, потом проговорил прерывающимся
голосом:
—
Благородная дама, простите незнакомцу, гонимому
судьбой, что он осмеливается спросить вас, по какому уди-
вительному случаю ваша божественная рука начертала здесь
имя Задига?
Услыхав голос Задига и его слова, женщина дрожащей ру-
кой приподняла покрывало, взглянула на Задига, испустила
крик удивления, любви и радости и, не выдержав столь силь-
ных чувств, разом овладевших ею, упала без памяти в его объ-
357
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
ятия. То была Астарта, царица вавилонская, — та самая,
которую Задиг обожал, не переставая упрекать себя за
это, та самая Астарта, которая стоила ему стольких слез
и за участь которой он так тревожился. На мгновение он
сам лишился сознания, но когда глаза его встретились с
томным взором Астарты, полным смущения и нежности,
он воскликнул:
—
О всемогущие боги! Вы, которые управляете судь-
бою слабых смертных, ужели вы наконец возвращаете
мне Астарту? И где, в какое время, при каких обстоя-
тельствах я вновь ее обретаю! — С этими словами он опу-
стился на колени перед царицей вавилонской и приник
лбом к праху у ее ног. Она подняла его и посадила рядом с
собой на берегу ручья. Астарта то и дело вытирала глаза,
на которые беспрестанно набегали радостные слезы,
начинала говорить, но рыдания прерывали ее, прини-
малась расспрашивать о том, какой случай свел их вме-
сте, и, не давая ему ответить, задавала новые вопросы,
рассказывала о своих бедах и в то же время требовала,
чтобы Задиг поделился с нею своими. Когда оба немного
успокоились, Задиг в нескольких словах поведал ей, ка-
кие злоключения привели его на этот луг.
—
Но, несчастная и достойная царица, как вы оказа-
лись здесь, в этой глуши, в одежде рабыни, среди других
рабынь, ищущих василиска, которого нужно сварить в
розовой воде по предписанию врача?
—
Пока они ищут василиска, — сказала прекрасная
Астарта, — я расскажу вам все, что я вытерпела и что
теперь прощаю небесам, ибо они все же позволили мне
вновь свидеться с вами. Как вы знаете, царю, моему су-
пругу, не нравилось, что вы были самым приятным че-
ловеком при дворе, и потому он однажды ночью решил
удавить вас и отравить меня. Вы также знаете, что небо
помогло моему немому карлику известить меня о приказе
его величества. Верный Кадор, заставив вас исполнить
мою волю и уехать, глухой ночью решился пробраться по-
тайным ходом ко мне и насильно увел меня в храм Орома-
358
В ОЛЬТЕР
зда. Там его брат, маг, спрятал меня в колоссальную статую,
которая своим основанием касалась пола, а головою — сво-
дов храма. В ней я была, как в могиле, но мне прислуживал
сам маг, и я ни в чем не нуждалась. Между тем на рассвете
аптекарь его величества вошел в мою комнату с напитком,
составленным из белены, опиума, цикуты, чемерицы и ако-
нита, а к вам в это же время был послан один из царских
телохранителей с припрятанным голубым шелковым шнур-
ком. Но ни тот, ни другой не нашли своих жертв. Кадор,
чтобы лучше обмануть царя, решил выступить перед ним
нашим обвинителем. Он сказал, что вы бежали в Индию, а я
скрылась в Мемфис; за мной и за вами была послана погоня.
Гонцы, отправленные за мной, не знали меня в лицо,
так как я почти никому не показывалась, кроме вас, и то
только в присутствии моего супруга и по его приказанию.
Им описали меня, и они пустились в путь. На египетской
границе они увидели женщину одного со мною роста, но,
может быть, более привлекательную. Она была в слезах,
вне себя от горя. Не сомневаясь, что это царица вавилон-
ская, они привели ее к Моабдару. Их ошибка сперва разгне-
вала царя, но вскоре, рассмотрев эту женщину поближе,
он нашел ее очень красивой и утешился. Ее звали Мисуфа.
Я узнала потом, что на египетском языке это имя означает
«прекрасная капризница». И действительно, она вполне за-
служивала свое прозвище, но ловкость ей была присуща не
менее, чем своенравность. Мисуфа понравилась Моабдару
и покорила его до такой степени, что он сделал ее своей
женой. Тогда-то ее нрав и проявился полностью: она тре-
бовала исполнения всех безумных прихотей, какие только
приходили ей в голову. Однажды она пожелала, чтобы вер-
ховный маг, старый и больной подагрой, плясал перед нею,
и, когда он отказался, начала его жестоко преследовать. По-
том она приказала главному конюшему испечь ей пирог с
вареньем. Сколько тот ни уверял ее, что он не пирожник,
все-таки ему пришлось испечь пирог, и его прогнали за то,
что пирог пригорел. На место конюшего она назначила сво-
его карлика, а на место канцлера — пажа! Так управляла она
359
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Вавилоном. Все стали жалеть обо мне. Царь, который
был довольно здравым человеком до той поры, пока не
вздумал отравить меня и удавить вас, утопил, казалось,
свои добродетели в чудовищной страсти к прекрасной ка-
признице. Он пришел в храм в великий день священного
огня. Я слышала, как он молился за Мисуфу у подножия
той статуи, в которой я была спрятана. Громким голосом
крикнула я ему: «Боги отвергают молитвы царя, ставшего
тираном, царя, который хотел умертвить благоразумную
жену, чтобы жениться на сумасбродке». Моабдар был
до того поражен этими словами, что ум его помутился.
Моего приговора и тирании Мисуфы оказалось доста-
точно, чтобы он потерял рассудок. Он сошел с ума через
несколько дней.
Его безумие, сочтенное вавилонянами за небесную
кару, послужило сигналом к возмущению. Народ восстал
и взялся за оружие. Вавилон, с давних пор погруженный
в праздную негу, был охвачен страшной междоусобицей.
Меня выпустили из моей статуи и поставили во главе од-
ной из двух борющихся партий. Кадор помчался за вами
в Мемфис. Между тем князь гирканский, узнав об этих
роковых происшествиях, привел с собою и третью пар-
тию — свою армию. Он атаковал царя, который вместе
со своей сумасбродной египтянкой попытался дать ему
отпор. Пронзенный неприятельскими копьями, Моаб-
дар погиб, а Мисуфа попала в руки победителя. К своему
несчастью, я тоже была захвачена гирканцами, и меня
доставили к князю одновременно с Мисуфой. Вам, без
сомнения, лестно будет услышать, что он нашел меня
красивее египтянки, но зато вас огорчит, что он предназ-
начил меня для своего гарема. Он очень решительно ска-
зал, что придет ко мне сразу по окончании предпринятой
им военной экспедиции. Можете себе представить, в ка-
ком я была отчаянье. Мои узы с Моабдаром были разо-
рваны, я могла принадлежать Задигу, а между тем попала
во власть к этому варвару! Я отвечала ему с гордостью,
внушенной мне моим саном и моими чувствами. Я часто
360
В ОЛЬТЕР
слышала, что особам моего ранга небо дарует то величие,
которое одним словом, одним взглядом внушает безумцам,
осмелившимся забыться, самое глубокое почтение. Я гово-
рила, как царица, но со мной обошлись, как со служанкой.
Гирканец, не удостоив меня даже словом, сказал своему
черному евнуху, что я дерзка, но, на его взгляд, хороша со-
бой. Он приказал ему обходиться со мной, как положено с
фаворитками, холить и лелеять меня, чтобы оживить цвет
моего лица и чтобы я стала более достойной его милости в
тот день, когда он пожелает почтить меня ею. Я ему сказала,
что убью себя. Он отвечал мне со смехом, что из-за этого
женщины себя не убивают, что он привык к таким угрозам,
и ушел от меня с видом человека, который раздобыл попугая
для своего птичника. Достойное положение для величай-
шей на земле царицы и, более того, для сердца, принадле-
жащего Задигу!
При этих словах Задиг бросился к ее ногам и оросил их
слезами. Астарта нежно подняла его и продолжала:
—
Итак, я оказалась добычей варвара и соперницей су-
масбродной женщины, вместе с которой была заключена.
Она рассказала мне о своем приключении в Египте. По ее
описанию, по времени, по верблюду и по всем остальным
обстоятельствам я догадалась, что за нее бился Задиг. Я не
сомневалась в том, что вы находитесь в Мемфисе, и реши-
лась бежать туда. «Прекрасная Мисуфа, — сказала я ей, — у
вас куда более веселый нрав, чем у меня, и вы сможете лучше
развлечь гирканского князя. Помогите мне бежать, и вы
одна будете им править, осчастливите меня и в то же время
избавитесь от соперницы». Мисуфа согласилась, и я тайно
бежала с рабой-египтянкой.
Я приближалась уже к Аравии, как вдруг знаменитый
разбойник по имени Арбогад захватил меня в плен и продал
купцам, которые и привели меня в замок, где живет госпо-
дин Огул. Он купил меня, не зная, кто я такая. Это великий
чревоугодник, который думает только о том, чтобы хорошо
покушать, и считает, что Бог создал его лишь для того,
чтобы наслаждаться едой. Он так толст, что ему постоянно
361
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
грозит опасность задохнуться. Врач, который его поль-
зует, не имеет на него никакого влияния, когда желудок
его в исправности, и деспотически управляет им, когда
Огул объестся. Он-то и убедил Огула, что вылечить его
можно только василиском, сваренным в розовой воде.
Огул обещал свою руку той невольнице, которая прине-
сет ему василиска. Как видите, я не спешу оспаривать у
них эту честь, особенно с той минуты, как небеса даро-
вали мне встречу с вами.
И тут Астарта и Задиг сказали друг другу все, что вну-
шают благородным и страстным сердцам долго скрывае-
мые чувства, нежная любовь и перенесенные бедствия,
и духи, покровительствующие влюбленным, передали их
слова самой Венере.
Женщины возвратились к Огулу с пустыми руками. За-
диг также явился к нему и сказал следующее:
—
Да снизойдет с небес бессмертное здоровье, чтобы
заботиться о днях ваших. Я врач. Узнав о вашей болезни,
я поспешил к вам и принес василиска, сваренного в розо-
вой воде. Я, конечно, не собираюсь выйти за вас замуж и
потому прошу вас только об одном: отпустите на волю мо-
лодую рабыню-вавилонянку, которую недавно привели к
вам; если я не буду иметь счастье вылечить прославлен-
ного господина Огула, пусть он оставит меня рабом у
себя вместо нее.
Предложение было принято. Астарта отправилась в
Вавилон со слугою Задига, обещав тотчас же прислать к
нему гонца и известить его обо всем, что там произой-
дет. Их прощание было столь же нежно, как и встреча.
Минута, когда люди обретают друг друга, и минута, когда
расстаются, — две значительнейших эпохи в жизни чело-
века, говорит великая книга Зенд. Задиг клялся царице в
любви — и каждое его слово было правдой, а царица даже
не могла выразить, как сильна ее любовь к Задигу.
Между тем Задиг сказал Огулу:
—
Повелитель, моего василиска есть нельзя, его це-
лебная сила должна проникнуть в вас через поры. Я за-
362
В ОЛЬТЕР
шил его в бурдючок из тонкой кожи, надутый воздухом. Вы
должны изо всех сил бросать его мне, а я буду бросать вам
его обратно, и через несколько дней вы увидите, как могу-
щественно мое искусство.
В первый день Огул задыхался, ему казалось, что он ум-
рет от усталости. На другой день он устал уже меньше и спал
лучше. Через неделю к нему вернулись его прежняя сила,
здоровье, легкость и веселое расположение духа, словно он
опять переживал лучшую пору своей жизни.
—
Вы играли в мяч и были воздержанны в пище и питье, —
сказал ему Задиг. — Узнайте же, что василиска в природе не
существует, что здоровыми бывают только люди воздержан-
ные и деятельные и что возможность совместить неумерен-
ность со здоровьем — такая же химера, как философский
камень, астрология и богословие магов.
Старший врач Огула, видя, как этот человек опасен для
медицины, сговорился с придворным аптекарем отправить
Задига искать василиска на том свете. Таким образом, За-
диг, который всеми несчастьями обязан был своим добрым
делам, и тут едва не погиб за то, что вылечил вельможного
обжору. Его пригласили на великолепный обед и собира-
лись отравить вторым блюдом, но он еще не доел первого,
когда ему доложили о гонце от Астарты. Задиг встал из-за
стола и уехал. «Кто любим прекрасной женщиной, — гово-
рил великий Зороастр, — тот всегда вывернется из беды на
этом свете».
Ï ÎÅÄÈÍÊÈ
Царица была принята в Вавилоне с тем восторгом, с ка-
ким всегда встречают прекрасных государынь, изведавших
превратности судьбы. В городе стало спокойнее. Князь гир-
канский был убит в сражении. Вавилоняне, одержав победу,
объявили, что Астарта выйдет замуж за того, кого они из-
берут царем. Но они не желали, чтобы высочайший в мире
сан — сан царя вавилонского и мужа Астарты — зависел от
363
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
интриг и козней. Они поклялись посадить на престол
самого храброго и самого мудрого из претендентов. Для
этого в нескольких милях от города устроили обширное
ристалище и окружили его великолепно разукрашенным
амфитеатром. Претендентам надлежало явиться туда в
полном боевом убранстве. Каждому было отведено от-
дельное помещение позади амфитеатра, где никто не
мог бы ни увидеть его, ни поговорить с ним. Им пред-
стояло четырежды сразиться на копьях. Те, кому удалось
бы победить четырех соперников, должны были потом
сразиться друг с другом; оставшийся последним на поле
сражения и будет победителем турнира. Четыре дня спу-
стя он должен снова предстать в том же вооружении пе-
ред магами и разгадать предложенные ими загадки. Если
он не разгадает загадок, то не сможет быть избран царем,
и состязание начнется снова и продолжится до тех пор,
пока не сыщется человек, который одержит победу в
обоих турнирах. Вавилоняне непременно хотели избрать
царем не только самого храброго, но и мудрейшего. Ца-
рица в это время должна была находиться под строгим
надзором. Ей дозволялось присутствовать на турнирах,
но только при условии, что лицо ее будет скрыто покры-
валом и она не станет говорить ни с кем из претендентов,
дабы устранить возможность пристрастия и несправед-
ливости.
Об этом-то и извещала Астарта своего возлюблен-
ного, выражая надежду, что ради нее он постарается
быть и самым мужественным и самым мудрым. Задиг
пустился в путь, прося Венеру укрепить его мужество и
просветить ум. Прибыв на берег Евфрата накануне вели-
кого дня, он вписал свой девиз в список девизов других
рыцарей, скрывая, согласно предписанию, свое лицо и
имя, и затем отправился отдохнуть в отведенное ему по-
мещение. Его друг Кадор, возвратившийся в Вавилон по-
сле тщетных розысков в Египте, распорядился передать
ему снаряжение, присланное царицей, а от себя приба-
вил великолепного персидского коня. Задиг понял, что
364
В ОЛЬТЕР
все это — дары Астарты, и мужество его удвоилось, а любовь
преисполнилась новыми упованиями.
На следующий день, когда царица уселась под балдахи-
ном, украшенным драгоценными камнями, а вавилонские
дамы, вельможи и горожане заняли места в амфитеатре,
соперники появились на ристалище. Каждый положил свой
девиз к ногам великого мага. Бросили жребий. Девиз За-
дига оказался последним. Первым выступил на арену некий
богатый вельможа по имени Итобад, человек суетный, не
блиставший храбростью, неуклюжий и недалекий. Челядь
убедила Итобада, что он непременно должен стать царем,
и он все время повторял: «Да, такой человек, как я, создан,
чтобы царствовать». Он был вооружен с головы до ног; его
золотые доспехи блистали зеленой эмалью, на шлеме разве-
вались зеленые перья, копье украшали зеленые ленты. Уже
по тому, как Итобад сидел на лошади, все сразу поняли, что
скипетр Вавилона небо предназначило не ему. Первый про-
тивник вышиб его из седла, а второй опрокинул вверх тор-
машками на круп лошади. Итобад опять сел в седло, но так
неловко, что весь амфитеатр стал хохотать. Третий против-
ник даже не счел нужным пустить в ход копье; увернувшись
от нападения, он схватил Итобада за правую ногу и, заставив
описать в воздухе дугу, бросил на песок. Оруженосцы, сме-
ясь, подбежали к нему и снова посадили в седло. Четвертый
рыцарь, взяв его за левую ногу, тоже бросил на песок, но
уже в другую сторону. Когда под общий свист Итобада вели в
помещение, где по правилам ему предстояло провести ночь,
он еле тащился, но все-таки повторял: «Как не повезло та-
кому человеку, как я!»
Другие рыцари лучше справились со своей задачей. Не-
которые победили двух противников подряд, иные даже
трех. Но четырех победил один только князь Отам. Наконец
наступил черед Задига: он с необычайной ловкостью выбил
из седла четырех рыцарей подряд. Теперь все зависело от
того, кто из двоих выйдет победителем, Отам или Задиг. На
первом вооружение было голубое, с золотой насечкой и го-
лубые перья на шлеме; доспехи Задига сверкали белизной.
365
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Зрители разделились на две партии: одни желали успеха
голубому рыцарю, другие — белому. Царица с замиранием
сердца молила небо за белый цвет.
Бойцы нападали и увертывались с такой ловкостью,
наносили друг другу такие искусные удары копьем и так
крепко держались в седле, что всем, за исключением ца-
рицы, хотелось возвести на престол одновременно двух
царей. Наконец, когда кони устали, а копья сломались,
Задиг пустил в ход хитрость: он подъехал к голубому
рыцарю сзади, вскочил на круп его коня и, схватив со-
перника поперек туловища, кинул его на арену. Затем,
усевшись в седло, стал гарцевать вокруг распростертого
Отама. Все зрители закричали: «Победа за белым рыца-
рем!» Тут Отам в бешенстве вскакивает и хватается за
меч; Задиг спрыгивает с коня и тоже обнажает меч. И вот
они снова сражаются, и сила и ловкость поочередно тор-
жествуют.
Перья их шлемов, бляхи наручей, кольца панцирей
разлетаются под градом стремительных ударов. Рыцари
колют и рубят направо и налево, целясь то в голову, то в
грудь, отступают, сходятся, примериваются друг к другу,
снова сходятся, схватываются, извиваются, словно змеи,
нападают, словно львы. От наносимых ударов снопами
сыплются искры. Но вот Задиг, собравшись с силами,
останавливается, делает ложный выпад, потом повергает
противника наземь и обезоруживает его.
—
О белый рыцарь, — восклицает Отам, — вам царство-
вать в Вавилоне!
Царица была вне себя от радости. Белого и голубого
рыцарей, согласно установленному порядку, отвели
каждого в его помещение, так же как и остальных пре-
тендентов. Принесли пищу и прислуживали им немые
рабы. Легко догадаться, что Задигу прислуживал карлик
царицы. Потом им дали выспаться в одиночестве до сле-
дующего утра, то есть до того времени, когда победитель
должен был представить свой девиз великому магу и на-
звать себя.
366
В ОЛЬТЕР
Задиг, хотя и был влюблен, спал от усталости мертвым
сном. Но Итобад, чья каморка была рядом, совсем не спал.
Он встал ночью, вошел к Задигу и, взяв его белое вооруже-
ние с девизом Задига, положил вместо него свое зеленое.
На рассвете он пошел к великому магу и гордо объявил,
что победителем был не кто-нибудь, а такой человек, как он.
Это было полной неожиданностью для всех, однако его про-
возгласили победителем. Задиг между тем продолжал спать.
Изумленная и повергнутая в отчаяние Астарта вернулась в
Вавилон. К тому времени, когда Задиг проснулся, амфите-
атр был уже почти пуст. Задиг стал искать свое вооружение,
но нашел только зеленые доспехи, которые ему и пришлось
надеть, ибо ничего другого не было. Недоумевая и негодуя,
облачился он в них и в этом наряде явился на арену.
Все оставшиеся в амфитеатре и в цирке встретили его
свистом. Его окружили со всех сторон и осыпали оскор-
бительными насмешками. Никогда еще человек не испы-
тывал подобного унижения. Наконец Задиг, потеряв тер-
пение, с саблей в руках заставил обидчиков разбежаться.
Но он не знал, что ему предпринять. Он не мог увидеться
с царицей, не мог потребовать, чтобы ему вернули белое
вооружение, которое она ему прислала, потому что это зна-
чило бы ее скомпрометировать. Таким образом, в то время
как она предавалась печали, он был в ярости и смятении.
Перебирая в уме все свои неудачи, начиная со злоключе-
ния с женщиной, ненавидевшей кривых, и кончая про-
пажею вооружения, он одиноко шел по берегу Евфрата и
думал, что родился под несчастливой звездой, обрекавшей
его на безвыходные страдания. «Вот что значит, — говорил
он себе, — проснуться слишком поздно; если бы я меньше
спал, я был бы царем вавилонским и мужем Астарты. Мои
знания, честность, мужество постоянно приносили мне
только несчастья». Он стал даже роптать на провидение и
готов был поверить, что миром управляет жестокий рок,
который угнетает добродетельных людей и покровитель-
ствует негодяям. Огорчало его и то, что он вынужден был
носить зеленые доспехи, навлекшие на него столько на-
367
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
смешек. Он продал их за бесценок проезжавшему мимо
купцу и купил у него халат и высокую шапку. В этом на-
ряде он продолжал идти берегом Евфрата и, полный от-
чаяния, клял в душе провидение, которое неустанно его
преследовало.
Î ÒØÅËÜÍÈÊ
Дорогой он встретил отшельника с почтенной седой
бородой, доходившей тому до пояса. Старец держал в ру-
ках книгу и внимательно ее читал. Остановившись, Задиг
отвесил ему глубокий поклон. Отшельник приветствовал
его с таким достоинством и кротостью, что Задига охва-
тило желание побеседовать с ним. Он спросил, какую
книгу тот читает.
—
Это книга судеб, — сказал отшельник. — Не хотите
ли почитать?
Задиг взял у него книгу, но, несмотря на то что знал
много языков, не смог прочесть ни единого слова. Это
лишь разожгло его любопытство.
—
Мне кажется, вы чем-то очень опечалены, — сказал
старик.
—
Увы, я имею на то много причин, — ответил Задиг.
—
Если позволите вам сопутствовать, — продолжал
тот, — вы, быть может, не пожалеете об этом; мне уда-
валось иногда влить бальзам утешения в души несчаст-
ных.
Задиг почувствовал глубокое уважение к облику, бо-
роде и книге отшельника. В его словах заключалась как
будто высокая мудрость. Отшельник говорил о судьбе,
справедливости, нравственности, высшем благе, чело-
веческой слабости, добродетелях и пороках с таким жи-
вым и трогательным красноречием, что Задиг ощутил
непреоборимое влечение к нему. Он стал настоятельно
упрашивать старика не оставлять его до возвращения в
Вавилон.
368
В ОЛЬТЕР
—
Я сам хотел просить вас об этом как о милости, — ска-
зал отшельник. — Поклянитесь мне Оромаздом не покидать
меня несколько дней, что бы я в это время ни делал.
Задиг поклялся, и они уже вместе продолжали путь.
Вечером путники подошли к великолепному замку. От-
шельник попросил гостеприимства для себя и своего мо-
лодого друга. Привратник, похожий скорее на знатного
барина, впустил их с видом презрительного снисхождения
и провел к дворецкому, который показал им роскошные
комнаты хозяина. За ужином их посадили в конце стола,
и владелец замка не удостоил их даже взглядом. Однако их
накормили столь же изысканно и обильно, как остальных.
Для умывания им подали золотой таз, украшенный изумру-
дами и рубинами, спать их уложили в прекрасном покое,
а на другое утро слуга принес каждому из них по золотому,
после чего обоих отправили на все четыре стороны.
—
Хозяин дома, — сказал Задиг дорогой, — кажется мне
человеком гордым, но великодушным; гостеприимство его
исполнено благородства. — Говоря это, он заметил, что сума
отшельника чем-то битком набита, и краем глаза увидел в
ней украденный старцем золотой таз. Задиг был поражен
тем, что старец его украл, но не решился ничего сказать.
Около полудня отшельник подошел к небольшому до-
мику, в котором жил богатый скряга, и попросил у него го-
степриимства на несколько часов. Старый, одетый в поно-
шенное платье слуга принял их грубо, отвел на конюшню и
принес им туда несколько гнилых оливок, черствого хлеба
и прокисшего пива. Отшельник ел и пил с не меньшим удо-
вольствием, чем накануне, потом обратился к старому слуге,
смотревшему в оба, чтобы они чего-нибудь не украли, и то-
ропившему их уйти, дал ему два золотых, полученных утром,
и поблагодарил его за оказанное внимание.
—
Прошу вас, позвольте мне поговорить с вашим госпо-
дином, — сказал он в заключение.
Удивленный слуга отвел их к хозяину.
—
Великодушный господин, — сказал отшельник, — я могу
лишь очень скромно отблагодарить вас за ваше благородное
369
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
гостеприимство. Соблаговолите принять этот золотой
таз как слабый знак моей признательности.
Скупец чуть не упал наземь. Не дав ему времени
прийти в себя, отшельник поспешно удалился со своим
молодым спутником.
—
Отец мой, — спросил его Задиг, — как объяснить все
то, что я вижу? Вы совсем не похожи на других людей;
вы крадете золотой таз, украшенный драгоценными кам-
нями, у вельможи, оказавшего вам великолепный прием,
и отдаете его скряге, который принял вас самым недос-
тойным образом.
—
Сын мой, — отвечал старик, — этот гордец, прини-
мающий странников из одного только тщеславия и же-
лания похвастать своими богатствами, станет разумнее,
а скряга научится оказывать гостеприимство. Не удив-
ляйтесь ничему и следуйте за мной.
Задиг не мог понять, с кем он имеет дело, — с безрас-
суднейшим или мудрейшим из смертных, но отшельник
говорил так властно, что у Задига, связанного к тому же
клятвой, не хватало духа покинуть его.
Вечером они пришли к небольшому, изящной архи-
тектуры, но скромному дому, в котором не было ничего
ни от расточительности, ни от скупости. Хозяином ока-
зался философ, который, удалившись от света, целиком
посвятил себя занятиям добродетельным и мудрым и,
несмотря на это, нисколько не скучал. Он с радостью по-
строил это убежище, где принимал чужестранцев с дос-
тоинством, чуждым тщеславия. Он сам встретил обоих
путешественников и прежде всего повел их отдохнуть в
уютный покой, а немного погодя пригласил к опрятно и
вкусно приготовленному ужину, во время которого сдер-
жанно говорил о последних событиях в Вавилоне. Он,
видимо, был искренне предан царице и считал, что было
бы очень хорошо, если бы на арену в качестве претен-
дента на корону вышел и Задиг.
—
Но люди, — прибавил он, — не заслуживают такого
государя.
370
В ОЛЬТЕР
Эти слова заставили Задига покраснеть и еще сильнее
почувствовать свои несчастья. В ходе беседы сотрапезники
единодушно признали, что события в этом мире не всегда
происходят так, как того желали бы наиболее разумные из
людей. Но отшельник все время утверждал, что никто не
знает путей провидения и что люди не правы, когда берутся
судить о целом по ничтожным крупицам, доступным их по-
ниманию.
Заговорили о страстях.
—
Как они гибельны! — воскликнул Задиг.
—
Страсти — это ветры, надувающие паруса корабля, —
возразил отшельник. — Иногда они его топят, но без них он
не мог бы плавать. Желчь делает человека раздражитель-
ным и больным, но без желчи человек не мог бы жить. Все
на свете опасно — и все необходимо.
Заговорили о наслаждении, и отшельник стал доказы-
вать, что наслаждение — дар божества.
—
Ибо, — сказал он, — человек не может сам себе давать ни
ощущений, ни идей; все это он получает. Печали и удоволь-
ствия приходят к нему извне, равно как и сама жизнь.
Задиг удивился, как это человек, делавший столь сумас-
бродные вещи, может так здраво рассуждать. Наконец по-
сле беседы, и поучительной и приятной, хозяин проводил
обоих путешественников в отведенный для них покой,
благословляя небо, пославшее ему столь мудрых и доброде-
тельных гостей. Он с такой непринужденностью и благород-
ством предложил им денег, что они не могли этим оскор-
биться. Отшельник от денег отказался и сказал, что хочет
проститься с ним, так как еще до рассвета намерен отпра-
виться в Вавилон. Попрощались они очень тепло; особенно
был растроган Задиг, который проникся уважением и сим-
патией к этому достойному человеку.
Когда отшельник и Задиг остались в приготовленном для
них покое, они долго восхваляли хозяина. На рассвете ста-
рец разбудил своего спутника.
—
Пора отправляться, — сказал он ему. — Пока все спят,
я хочу оставить этому человеку свидетельство своего уваже-
371
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
ния и преданности. — И с этими словами он взял факел и
поджег дом.
Задиг в ужасе вскрикнул и попытался помешать ему
совершить столь ужасное дело, но отшельник со сверхъ-
естественной силой повлек его за собой. Дом был весь в
огне. Отшельник, уже далеко отошедший с Задигом, спо-
койно смотрел на пожар.
—
Хвала богу, — сказал он, — дом нашего хозяина разру-
шен до основания! Счастливец!
При этих словах Задигу захотелось одновременно и
рассмеяться, и наговорить дерзостей почтенному старцу,
и прибить его, и убежать от него. Но ничего этого он не
сделал и, против воли повинуясь обаянию отшельника,
покорно пошел за ним к последнему ночлегу.
Они пришли к одной милосердной и добродетельной
вдове, у которой был четырнадцатилетний племянник,
прекрасный юноша, ее единственная надежда. Вдова
приняла их со всем возможным гостеприимством. На
другой день она велела племяннику проводить гостей до
моста, который недавно провалился и стал опасен для
пешеходов. Услужливый юноша шел впереди. Когда они
взошли на мост, отшельник сказал ему:
—
Подойдите ко мне, я хочу засвидетельствовать мою
признательность вашей тетушке. — С этими словами он
схватил его за волосы и бросил в воду. Мальчик упал, по-
казался на минуту на поверхности и снова исчез в бурном
потоке.
—
О чудовище! О изверг рода человеческого! — закри-
чал Задиг.
—
Вы обещали мне быть терпеливым, — прервал его
отшельник. — Узнайте же, что под развалинами дома, сго-
ревшего по воле провидения, хозяин нашел несметные
богатства, а мальчик, который погиб по воле того же про-
видения, через год убил бы свою тетку, а через два — вас.
—
Кто открыл тебе все это, варвар? — воскликнул За-
диг. — Да если бы ты даже прочел это в книге судеб, кто
372
В ОЛЬТЕР
дал тебе право утопить дитя, которое не причинило тебе
зла?
Произнеся эти слова, вавилонянин вдруг увидел, что бо-
рода у старца исчезла и лицо его стало молодым. Одежда
отшельника как бы растаяла, четыре великолепных крыла
прикрывали величественное, лучезарное тело.
—
О посланник неба! О божественный ангел! — восклик-
нул Задиг, падая ниц. — Значит, ты сошел с высоты небес,
дабы научить слабого смертного покоряться предвечным
законам?
—
Люди, — отвечал ему ангел Иезрад, — судят обо всем,
ничего не зная. Ты больше других достоин божественного
откровения.
Задиг попросил дозволения говорить.
—
Я не доверяю своему разумению, — сказал он, — но смею
ли я просить тебя рассеять одно сомнение: не лучше ли
было бы исправить это дитя и сделать его добродетельным
вместо того, чтобы утопить?
Иезрад возразил:
—
Если бы он был добродетелен и остался жить, судьба
определила бы ему быть убитым вместе с женой, на которой
бы он женился, и с сыном, который родился бы от нее.
—
Что же, — спросил Задиг, — значит, преступления и бед-
ствия необходимы? И необходимо, чтобы добродетельные
люди были несчастны?
—
Несчастья, — отвечал Иезрад, — всегда удел злодеев, су-
ществующих, дабы с их помощью испытывать немногих пра-
ведников, рассеянных по земле. И нет такого зла, которое
не порождало бы добро.
—
А что произошло бы, — снова спросил Задиг, — если бы
вовсе не было зла и в мире царило одно добро?
—
Тогда, — отвечал Иезрад, — этот мир был бы другим
миром и связь событий определила бы другой премудрый
порядок. Но такой совершенный порядок возможен только
там, где вечно пребывает верховное существо, к которому
зло не смеет приблизиться, существо, создавшее миллионы
миров, ни в чем не похожих друг на друга, ибо бесконечное
373
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
многообразие — один из атрибутов его безграничного
могущества. Нет двух древесных листов на земле, двух
светил в необозримом пространстве неба, которые были
бы одинаковы, и все, что ты видишь на маленьком атоме,
где родился, должно пребывать на своем месте и в свое
время, согласно непреложным законам всеобъемлю-
щего. Люди думают, будто мальчик упал в воду случайно,
что так же случайно сгорел и дом, но случайности не су-
ществует, — все на этом свете либо испытание, либо на-
казание, либо награда, либо предвозвестие. Вспомни ры-
бака, который считал себя несчастнейшим человеком в
мире. Оромазд послал тебя, дабы ты изменил его судьбу.
Жалкий смертный, перестань роптать на того, перед кем
должен благоговеть!
—
Но... — начал Задиг. Но ангел уже воспарял на деся-
тое небо.
Задиг упал на колени и покорился воле провидения.
Ангел крикнул ему из воздушных сфер:
—
Ступай в Вавилон!
Ç ÀÃÀÄÊÈ
Потрясенный так, словно рядом с ним ударила в
землю молния, Задиг слепо шел вперед. Он добрался до
Вавилона в тот самый день, когда соперники уже собра-
лись в большом зале дворца, чтобы отгадать загадки и
ответить на вопросы великого мага. Все были в сборе,
кроме рыцаря в зеленых доспехах. Едва Задиг вступил
в город, как его окружила толпа народа. На него не мо-
гли насмотреться, люди благословляли его и желали
ему стать царем. Завистник, увидев его, вздрогнул и от-
вернулся. Народ донес Задига на руках до самого входа
в собрание. Страх и надежда овладели сердцем царицы,
когда ей сообщили о его прибытии. Ее снедало беспокой-
ство, она не могла понять, почему Задиг был без вооруже-
ния и каким образом Итобад завладел белыми доспехами.
374
В ОЛЬТЕР
При появлении Задига поднялся невнятный шум. Все были
удивлены и обрадованы, увидев его, но присутствовать на
собрании позволялось только участникам состязания.
—
Я тоже сражался, — сказал Задиг, — но другой носит
здесь мои доспехи; в ожидании часа, когда я буду иметь честь
доказать это, прошу допустить меня к разгадыванию загадок.
Собрали голоса: всем присутствующим была еще так па-
мятна его безукоризненная честность, что они единодушно
уважили его просьбу.
Великий маг предложил сперва такой вопрос:
—
Что на свете всего длиннее и всего короче, всего бы-
стрее и всего медленнее, что легче всего делится на вели-
чины бесконечно малые и достигает величин бесконечно
больших, чем больше всего пренебрегают и о чем больше
всего жалеют, без чего нельзя ничего совершить, что пожи-
рает все ничтожное и воскрешает все великое?
Итобад отвечал первый. Он сказал, что такой человек,
как он, ничего не смыслит в загадках, и довольно того, что
он одержал победу с копьем в руке. Одни говорили, что в за-
гадке речь идет о счастье, другие — о земле, третьи — о свете.
Задиг сказал, что в ней говорится о времени.
—
Потому что, — добавил он, — на свете нет ничего более
длинного, ибо оно мера вечности, и нет ничего более корот-
кого, ибо его не хватает на исполнение наших намерений;
нет ничего медленнее для ожидающего, ничего быстрее для
вкушающего наслаждение; оно достигает бесконечности в
великом и бесконечно делится в малом; люди пренебрегают
им, а потеряв — жалеют; все совершается во времени; оно
уничтожает недостойное в памяти потомства и дарует бес-
смертие великому.
Все признали, что Задиг прав.
Потом была задана такая загадка:
—
Что люди получают, не выражая благодарности, чем
пользуются без раздумья, что передают другим в беспамят-
стве и теряют, сами того не замечая?
Каждый дал свое решение, но только Задиг правильно
сказал, что это — жизнь. Так же легко разгадал он и осталь-
375
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
ные загадки. Итобад твердил, что это совсем не мудрено
и что он тоже не ударил бы лицом в грязь, дай он себе
труд немножко подумать. Ответы Задига на вопросы о
правосудии, о высшем благе, об искусстве управлять го-
сударством были признаны самыми основательными.
—
Очень жаль, — говорили все, — что такой мудрый че-
ловек вместе с тем такой плохой воин.
—
О прославленные мужи! — сказал Задиг. — Я имел
честь стать победителем на ристалище. Белое вооруже-
ние принадлежит мне. Итобад похитил его у меня, когда
я спал, полагая, вероятно, что оно ему больше к лицу,
чем зеленое. Я готов в вашем присутствии доказать ему
с одним лишь мечом против всех прекрасных белых до-
спехов, которые он у меня утащил, что честь победы над
храбрым Отамом принадлежит мне.
Итобад принял вызов весьма самонадеянно. Он не
сомневался в легкой победе, поскольку был с головы до
ног закован в броню, а облачение его противника состо-
яло из ночного колпака и халата. Задиг вынул из ножен
меч, сперва отвесив поклон царице, которая смотрела
на происходящее с радостью и страхом. Итобад обна-
жил свой меч, никому не поклонившись. Он бросился
на Задига, как человек, которому нечего бояться, и на-
меревался рассечь ему голову. Но Задиг парировал удар,
подставив противнику меч у самой рукояти, так что меч
Итобада переломился. Тогда Задиг обхватил врага, по-
верг его на землю, приставив острие меча к просвету в
латах, и крикнул:
—
Сдавайтесь, или я вас убью!
Итобад, изумленный, что такого человека, как он,
постигла неудача, перестал сопротивляться, и Задиг спо-
койно снял с него роскошный шлем, великолепные латы,
красивые наручи и блестящие поножи, надел их на себя
и в этом снаряжении бросился к ногам Астарты. Кадор
без труда доказал, что снаряжение принадлежит Задигу,
и тот единодушно был избран царем, к вящей радости
Астарты, которая после стольких испытаний наслажда-
376
В ОЛЬТЕР
лась тем, что все наконец нашли любимого ею человека дос-
тойным быть ее супругом. Итобад утешился тем, что при-
казал своим домочадцам величать себя монсеньером. Задиг
стал царем и был счастлив. Он навсегда запомнил то, что
ему говорил ангел Иезрад. Помнил он также о песчинке,
ставшей алмазом. Царица и он благословляли провидение.
Задиг даровал свободу прекрасной капризнице Мисуфе.
Он приказал разыскать разбойника Арбогада и сделал его
военачальником своей армии, обещая возвести в высший
чин, если тот будет честно воевать, и повесить, если будет
разбойничать. Сеток был вызван из Аравии вместе с прекра-
сной Альмоной и поставлен во главе торгового ведомства
Вавилона. Кадор был награжден и обласкан по заслугам:
он остался другом царя, так что Задиг был единственным в
мире монархом, имеющим друга. Маленький немой тоже не
был забыт. Рыбаку дали превосходный дом и заставили Ор-
кана заплатить ему много денег и вернуть жену. Но рыбак
стал разумнее и взял только деньги.
Прекрасная Земира не могла утешиться, что поверила,
будто Задиг окривеет, а Азора не переставала раскаиваться в
своем намерении отрезать ему нос. Он утешил их богатыми
подарками. Завистник умер от злобы и стыда. Государство
наслаждалось миром, славой и изобилием. То был лучший
век на земле: ею управляли справедливость и любовь. Все
благословляли Задига, а Задиг благословлял небеса.
<ÄÂÅ ÃËÀÂÛ, ÍÅ ÂÎØÅÄØÈÅ Â ÎÊÎÍ×ÀÒÅËÜÍÓÞ
ÐÅÄÀÊÖÈÞ ÏÎÂÅÑÒÈ «Ç ÀÄÈû>
(Были помещены после главы «Свидания»)
Ò ÀÍÅÖ
Сетоку нужно было поехать по торговым делам на остров
Серендиб, но в первый месяц супружества (который, как из-
вестно, называется медовым) он даже представить себе не
377
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
мог, что когда-нибудь — не только сейчас, но и в далеком
будущем — расстанется с женой. Поэтому он попросил За-
дига съездить вместо него.
«Увы, — подумал Задиг, — неужели мне придется еще
больше увеличить расстояние, отделяющее меня от пре-
красной Астарты? Но я должен служить своим благодете-
лям». Сказав это, он поплакал и отправился в путь.
Пробыв совсем недолго на острове Серендиб, Задиг
прослыл среди жителей человеком необыкновенным.
Он стал посредником-судьею во всех спорах между куп-
цами, другом мудрецов и советником тех немногих, кото-
рые принимают советы. Царь острова пожелал повидать
его и побеседовать с ним. Он быстро оценил достоинства
Задига и, убедившись в его мудрости, сделал его своим
другом. Дружба и уважение царя пугали Задига. День и
ночь он помнил о несчастье, которое навлекла на него
благосклонность Моабдара. «Я нравлюсь царю, — думал
он, — не приведет ли это меня к гибели?» Однако он не
мог противиться благосклонности его величества, ибо
нельзя не признать, что Набусан, царь Серендиба, сын
Нусанаба, сына Набасуна, сына Санбуна, был одним из
лучших государей Азии, и тому, кто беседовал с ним,
трудно было не полюбить его.
Этого доброго монарха в одно и то же время пре-
возносили, обманывали и обкрадывали. Всякий тащил,
сколько мог. Главный сборщик податей на острове Се-
рендиб подавал пример, которому в точности следовали
остальные. Зная это, царь много раз менял казначеев, но
не мог изменить установившегося обыкновения делить
царские доходы на две неравные части, из которых мень-
шая шла царю, а большая — управителям.
Царь рассказал о своем горе мудрому Задигу.
—
Вы так много знаете, — сказал он ему, — посоветуйте
мне, как найти казначея, который бы меня не обкрады-
вал.
—
Что ж, — отвечал Задиг, — я знаю верный способ
найти человека, чистого на руку.
378
В ОЛЬТЕР
Обрадованный царь спросил, обнимая его, что это за
способ.
—
Заставьте всех, кто станет домогаться места казначея,
протанцевать перед вами, — сказал Задиг. — Тот, кто протан-
цует с наибольшей легкостью, непременно окажется самым
честным человеком.
—
Вы шутите! — воскликнул царь. — Вот удивительный
способ выбирать сборщика моих доходов! Неужели вы се-
рьезно утверждаете, что тот, кто лучше других сделает ан-
траша, будет искуснее и честнее всех в управлении казной?
—
Не ручаюсь, что он будет искуснее, — сказал Задиг, — но
утверждаю, что, несомненно, будет честнее прочих.
Задиг говорил уверенно, и царь решил, что он и в самом
деле умеет каким-то сверхъестественным способом распоз-
навать казначеев.
—
Я не люблю ничего сверхъестественного, — сказал За-
диг. — Люди, совершающие чудеса, и книги, которые их рас-
писывают, никогда мне не нравились. Если вы позволите
мне, ваше величество, проделать этот опыт, то убедитесь,
что способ мой очень прост и всем доступен.
Набусан, царь Серендиба, удивился еще более, услыхав,
что этот способ прост и что Задиг не выдает его за чудо.
—
Ну, хорошо, — сказал он, — делайте как знаете.
—
Только предоставьте мне полную свободу, и вы полу-
чите от этого опыта больше выгоды, чем ожидаете, — сказал
Задиг.
В тот же день он от имени царя объявил, что домогаю-
щиеся места главного сборщика податей его всемилостивей-
шего величества Набусана, сына Нусанаба, нарядившись в
легкие шелковые одежды, должны собраться в царской пе-
редней в первый день месяца Крокодила. Явились шесть-
десят четыре человека. В соседний зал привели скрипа-
чей и приготовили все для бала; но дверь в этот зал была
заперта, и, чтобы попасть в него, надо было пройти через
узкую и довольно темную галерею. Служитель вызывал и
провожал каждого из кандидатов поодиночке, оставляя их
на несколько минут одних в галерее. Царь, знавший, в чем
379
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
дело, выставил в этой галерее свои сокровища. Когда все
соискатели вошли в зал, его величество приказал начать
танцы. Никогда еще на свете не было столь тяжеловес-
ных и неуклюжих танцоров: головы у них были опущены,
спины согнуты, руки точно приклеены к бедрам. «Ах, мо-
шенники!» — негодовал про себя Задиг. Только один из
них выделывал изящные па и, высоко держа голову, смо-
трел с уверенностью, свободно двигаясь, не горбясь и не
сгибая колен.
—
Вот честный и благородный человек! — повторял
Задиг.
Царь обнял этого танцора и назначил его своим каз-
начеем. Остальные же были подвергнуты наказанию и
оштрафованы по всей справедливости, ибо каждый во
время своего пребывания в галерее до того набил кар-
маны, что с трудом поворачивался. Царь горько сетовал
на человеческую природу, когда обнаружил, что из ше-
стидесяти четырех танцоров только один не оказался
плутом. Темную галерею назвали «галереей искушения».
В Персии этих шестьдесят трех вельмож посадили бы на
кол, в других странах учредили бы следственную комис-
сию, которая израсходовала бы втрое больше украден-
ной суммы и ничего не возвратила бы в казну государя; а
кое-где, оправдав воров, подвергли бы опале ловкого тан-
цора. В Серендибе же их только присудили пополнить
государственную казну, потому что Набусан был очень
снисходителен.
Исполненный благодарности, он подарил Задигу та-
кую крупную сумму денег, какой никогда еще ни одному
казначею не удавалось украсть у своего монарха. Задиг
употребил эти деньги на посылку гонца в Вавилон, дабы
получить сведения о судьбе Астарты. Голос его дрожал,
когда он отдавал это приказание, кровь прилила к сердцу,
в глазах потемнело, и он едва не лишился чувств. Задиг
проводил гонца, постоял на берегу, пока тот садился на
корабль, а потом пошел к царю и, не видя ничего и думая,
что он один в комнате, громко произнес слово «любовь».
380
В ОЛЬТЕР
—
Ах, любовь, — сказал царь, — о ней-то я и думаю всеча-
сно! Вы угадали, какое горе меня гложет. Вы поистине вели-
кий человек и, надеюсь, научите меня, как найти искренне
преданную мне женщину, так же как помогли мне найти бес-
корыстного казначея.
Овладев собой, Задиг обещал помочь ему в любви, как по-
мог в финансах, хотя сделать это будет неизмеримо труднее.
à ÎËÓÁÛÅ ÃËÀÇÀ
—
Мое тело и сердце... — сказал царь Задигу. При этих сло-
вах вавилонянин не удержался и прервал его величество.
—
Как я благодарен вам, что вы не сказали: «ум и сер-
дце»! — воскликнул он. — В Вавилоне только и речи, что о
них; книги тоже полны рассуждениями об уме и сердце, хотя
сочинены они людьми, у которых нет ни того, ни другого.
Но, молю вас, государь, продолжайте.
Набусан снова заговорил:
—
Мое тело и сердце созданы для любви. Что касается
тела, оно получает полное удовлетворение. К моим услугам
здесь сто женщин — прекрасных, идущих навстречу царским
желаниям, предупредительных, даже страстных или при-
кидывающихся страстными. Но сердце мое далеко не так
счастливо: я слишком хорошо понимаю, что эти женщины
ласкают царя серендибского, а до Набусана им нет дела. Я не
хочу сказать, что подозреваю своих жен в неверности, нет,
но я мечтаю найти женщину, которая всей душой была бы
моею. За такое сокровище я отдал бы всех красавиц, чьими
прелестями обладаю. Попытайтесь найти среди сотни моих
жен хотя бы одну, в чьей любви я мог бы не сомневаться.
Задиг ответил ему теми же словами, что и на просьбу о
казначее:
—
Государь, предоставьте мне свободу действий и прежде
всего позвольте располагать по своему усмотрению драго-
ценностями, которые были выставлены в «галерее искуше-
ния». Обещаю возвратить их вам в целости.
381
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Царь согласился ни в чем ему не препятствовать.
Тогда Задиг дал позволение тридцати трем самым без-
образным во всем Серендибе горбунам, тридцати трем
прекраснейшим пажам и тридцати трем самым красно-
речивым и сильным бонзам в любое время свободно вхо-
дить в покои султанш. Каждый горбун мог подарить сул-
танше четыре тысячи золотых, и в первый же день все
горбуны были осчастливлены. Пажи, которые не могли
дать ничего, кроме самих себя, восторжествовали лишь
по прошествии двух или трех дней. Бонзам стоило еще
большего труда одержать победу, но наконец тридцать
три ханжи все же отдались им. Царь наблюдал все это
сквозь жалюзи своих окон, из которых видны были ком-
наты султанш, и был крайне изумлен. Из ста жен девяно-
сто девять изменили ему на его глазах.
Верной его величеству осталась лишь совсем моло-
денькая девушка, недавно привезенная, к которой он еще
ни разу не приближался. К ней подсылали одного, двух,
трех горбунов, которые предлагали ей до двадцати ты-
сяч золотых, но она была неподкупна и только смеялась
над горбунами, полагавшими, что золото их красит. За-
тем к ней подослали двух самых красивых пажей, но она
сказала, что царь, на ее взгляд, красивее их. Тогда к ней
впустили самого красноречивого из бонз, а потом самого
предприимчивого, — первого она назвала болтуном, а у
второго вообще не нашла ни малейших достоинств.
—
Тут решает сердце, — говорила она.
—
Я никогда
не поддамся ни золоту какого-то горбуна, ни прелестям
какого-то юнца, ни искушениям какого-то бонзы, я буду
вечно любить одного только Набусана, сына Нусанаба,
и буду ждать, пока он удостоит меня своей любви.
Царь был вне себя от радости, удивления и нежности.
Он отобрал все деньги, доставившие горбунам успех,
и подарил их прекрасной Фалиде, — так звали эту моло-
дую женщину. Он отдал ей свое сердце; она этого вполне
заслужила, ибо никогда еще молодость не расцветала так
пышно, никогда красота не была столь пленительна. Вер-
382
В ОЛЬТЕР
ность исторической правде не позволяет умолчать о том,
что она дурно делала реверанс, зато танцевала она, как фея,
пела, как сирена, умела вести беседу, как грация, и вообще
была преисполнена талантов и добродетелей.
Набусан, любимый ею, обожал ее. Но у нее были голу-
бые глаза, что и послужило источником великих несчастий.
Существовал древний закон, запрещавший царям любить
тех женщин, которых греки называли βοπις*
.
Придумал
его пять тысяч лет назад верховный бонза: он возвел это
проклятие на голубые глаза в основной закон государства
только ради того, чтобы завладеть любовницей первого из
царей Серендиба. К Набусану явились с увещеваниями пред-
ставители всех сословий; ораторы откровенно говорили о
том, что наступили последние дни государства, что испор-
ченность нравов достигла предела, что всему миру грозит
страшное бедствие, что, одним словом, Набусан, сын Нуса-
наба, любит два больших голубых глаза; горбуны, сборщики
податей, бонзы и брюнетки оглашали государство громкими
сетованиями.
Дикие племена, жившие на севере Серендиба, восполь-
зовались общим недовольством и вторглись во владения до-
брого Набусана. Он попросил у своих подданных денежной
помощи, но бонзы, владевшие половиной государственных
доходов, ограничились тем, что воздели руки к небу и от-
казались опустить их в свои сундуки, чтобы помочь царю.
Они положили на музыку очень красивые молитвы, а госу-
дарство отдали на разграбление варварам.
—
О мой дорогой Задиг! Не поможешь ли ты мне и на этот
раз выпутаться из беды? — горестно воскликнул Набусан.
—
С величайшей охотой, — отвечал Задиг. — Вы получите
от бонз столько денег, сколько захотите. Оставьте на произ-
вол судьбы земли, на которых расположены их замки, и за-
щищайте только свои.
Набусан так и сделал. Бонзы пришли, пали к ногам царя и
стали просить о помощи. Царь отвечал им молитвой о спасе-
*
Волоокая (греч.).
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
нии их земель, положенной на прекрасную музыку. Тогда
бонзы дали денег, и царь счастливо закончил войну.
Так Задиг своими мудрыми и благими советами и ве-
личайшими заслугами навлек на себя непримиримую
ненависть самых могущественных людей в государстве.
Бонзы и брюнетки поклялись его погубить, сборщики
податей и горбуны тоже не щадили его; наконец, они вну-
шили недоверие к нему даже доброму Набусану. Заслуги
часто остаются в передней, а подозрения проникают в
покои государя, как говорит Зороастр. Каждый день ро-
ждались новые обвинения, а, как известно, первое обви-
нение не достигает цели, второе задевает, третье ранит,
четвертое убивает.
Все это встревожило Задига, и так как он счастливо за-
кончил дела своего друга Сетока и уже отослал ему деньги,
то думал теперь лишь о том, как бы уехать с острова и
самому разузнать о судьбе Астарты. «Ибо, — говорил он
себе, — если я останусь на Серендибе, бонзы посадят
меня на кол... Но куда двинуться? В Египте я буду рабом,
в Аравии меня, по всей вероятности, сожгут, в Вавилоне
удавят. Но все же я должен узнать, что с Астартой. Пое-
дем и посмотрим, что готовит мне моя печальная судьба».
На сем кончается найденная нами рукописная история
Задига. Эти две главы, несомненно, должны быть
помещены после главы двенадцатой, то есть до прибытия
Задига в Сирию: известно, что у него было много других
приключений, потом прилежно описанных. Просят лиц,
знающих восточные языки, сообщить об этих записях,
если оные попадут к ним в руки.
384
Ê ÀÍÄÈÄ, ÈËÈ Î ÏÒÈÌÈÇÌ
Перевод с немецкого доктора Ральфа с добавлениями,
которые были найдены в кармане у доктора, когда он
скончался в Миндене в лето благодати господней 1759.
à ËÀÂÀ ÏÅÐÂÀß
Как был воспитан в прекрасном замке Кандид
и как он был оттуда изгнан
В Вестфалии, в замке барона Тундер-тен-Тронка, жил
юноша, которого природа наделила наиприятнейшим нра-
вом. Вся душа его отражалась в его лице. Он судил о вещах
довольно здраво и очень простосердечно; поэтому, я думаю,
его и звали Кандидом. Старые слуги дома подозревали, что
он — сын сестры барона и одного доброго и честного дво-
рянина, жившего по соседству, за которого эта девица ни
за что не хотела выйти замуж, так как у него в родословной
числилось всего лишь семьдесят одно поколение предков,
остальная же часть его генеалогического древа была погу-
блена разрушительной силой времени.
Барон был одним из самых могущественных вельмож
Вестфалии, ибо в замке его были и двери и окна; главная
зала даже была украшена шпалерами. Дворовые собаки в
случае необходимости соединялись в свору; его конюхи
становились егерями; деревенский священник был его ве-
ликим милостынераздавателем. Все они называли барона
монсеньером и смеялись, когда он рассказывал о своих при-
ключениях.
Баронесса, его супруга, весила почти триста пятьдесят
фунтов; этим она внушала величайшее уважение к себе. Она
исполняла обязанности хозяйки дома с достоинством, кото-
рое еще больше увеличивало это уважение. Ее дочь, Куни-
385
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
гунда, семнадцати лет, была румяная, свежая, полная, ап-
петитная. Сын барона был во всем достоин своего отца.
Наставник Панглос был оракулом дома, и маленький
Кандид слушал его уроки со всем чистосердечием своего
возраста и характера.
Панглос преподавал метафизико-теолого-космолого-
нигологию. Он замечательно доказывал, что не бывает
следствия без причины и что в этом лучшем из возмож-
ных миров замок владетельного барона — прекрасней-
ший из возможных замков, а госпожа баронесса — луч-
шая из возможных баронесс.
—
Доказано, — говорил он, — что все таково, каким
должно быть; так как все создано сообразно цели, то
все необходимо и создано для наилучшей цели. Вот,
заметьте, носы созданы для очков, потому мы и носим
очки. Ноги, очевидно, назначены для того, чтобы их обу-
вать, вот мы их и обуваем. Камни были сотворены для
того, чтобы их тесать и строить из них замки, и вот мон-
сеньер владеет прекраснейшим замком: у знатнейшего
барона всего края должно быть наилучшее жилище. Сви-
ньи созданы, чтобы их ели, — мы едим свинину круглый
год. Следовательно, те, которые утверждают, что все
хорошо, говорят глупость, — нужно говорить, что все к
лучшему.
Кандид слушал внимательно и верил простодушно:
он находил Кунигунду необычайно прекрасной, хотя ни-
когда и не осмеливался сказать ей об этом. Он полагал,
что, после счастья родиться бароном Тундер-тен-Трон-
ком, вторая степень счастья — это быть Кунигундой,
третья — видеть ее каждый день и четвертая — слушать
учителя Панглоса, величайшего философа того края и,
значит, всей земли.
Однажды Кунигунда, гуляя поблизости от замка в
маленькой роще, которая называлась парком, увидела
между кустарниками доктора Панглоса, который давал
урок экспериментальной физики горничной ее матери,
386
В ОЛЬТЕР
маленькой брюнетке, очень хорошенькой и очень поклади-
стой. Так как у Кунигунды была большая склонность к на-
укам, то она, притаив дыхание, принялась наблюдать без
конца повторявшиеся опыты, свидетельницей которых она
стала. Она поняла достаточно ясно доказательства доктора,
усвоила их связь и последовательность и ушла взволнован-
ная, задумчивая, полная стремления к познанию, мечтая о
том, что она могла бы стать предметом опыта, убедитель-
ного для юного Кандида, так же как и он — для нее.
Возвращаясь в замок, она встретила Кандида и покра-
снела; Кандид покраснел тоже. Она поздоровалась с ним
прерывающимся голосом, и смущенный Кандид ответил
ей что-то, чего и сам не понял. На другой день после обеда,
когда все выходили из-за стола, Кунигунда и Кандид очути-
лись за ширмами. Кунигунда уронила платок, Кандид его
поднял, она невинно пожала руку Кандида. Юноша невинно
поцеловал руку молодой баронессы, но при этом с живо-
стью, с чувством, с особенной нежностью; их губы встре-
тились, и глаза их горели, и колени подгибались, и руки
блуждали. Барон Тундер-тен-Тронк проходил мимо ширм
и, уяснив себе причины и следствия, здоровым пинком
вышвырнул Кандида из замка. Кунигунда упала в обморок;
как только она очнулась, баронесса надавала ей пощечин; и
было великое смятение в прекраснейшем и приятнейшем
из всех возможных замков.
à ËÀÂÀ ÂÒÎÐÀß
Что произошло с Кандидом у болгар
Кандид, изгнанный из земного рая, долгое время шел,
сам не зная куда, плача, возводя глаза к небу и часто их обра-
щая к прекраснейшему из замков, где жила прекраснейшая
из юных баронесс. Он лег спать без ужина посреди полей,
между двумя бороздами; снег падал большими хлопьями. На
другой день Кандид, весь иззябший, без денег, умирая от
387
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
голода и усталости, дотащился до соседнего города, ко-
торый назывался Вальдбергоф-Трарбкдикдорф. Он пе-
чально остановился у двери кабачка. Его заметили двое в
голубых мундирах.
—
Приятель, — сказал один, — вот статный молодой
человек, да и рост у него подходящий.
Они подошли к Кандиду и очень вежливо пригласили
его пообедать.
—
Господа, — сказал им Кандид с милой скромно-
стью, — вы оказываете мне большую честь, но мне нечем
расплатиться.
—
Ну, — сказал ему один из голубых, — такой человек,
как вы, не должен платить; ведь ростом-то вы будете
пять футов и пять дюймов?
—
Да, господа, мой рост действительно таков, — ска-
зал Кандид с поклоном.
—
Садитесь же за стол. Мы не только заплатим за вас,
но еще и позаботимся, чтобы вы впредь не нуждались
в деньгах. Люди на то и созданы, чтобы помогать друг
другу.
—
Верно, — сказал Кандид, — это мне и Панглос всегда
говорил, и я сам вижу, что все к лучшему.
Ему предложили несколько экю. Он их взял и хотел
внести свою долю, ему не позволили и усадили за стол.
—
Вы, конечно, горячо любите?..
—
О да, — отвечал он, — я горячо люблю Кунигунду.
—
Нет, — сказал один из этих господ, — мы вас спраши-
ваем, горячо ли вы любите болгарского короля?
—
Вовсе его не люблю, — сказал Кандид. — Я же его
никогда не видел.
—
Как! Он — милейший из королей, и за его здоровье
необходимо выпить.
—
С большим удовольствием, господа!
И он выпил.
388
В ОЛЬТЕР
—
Довольно, — сказали ему, — вот теперь вы опора, за-
щита, заступник, герой болгар. Ваша судьба решена и слава
обеспечена.
Тотчас ему надели на ноги кандалы и угнали в полк. Там
его заставили поворачиваться направо, налево, заряжать,
прицеливаться, стрелять, маршировать и дали ему тридцать
палочных ударов. На другой день он проделал упражнения
немного лучше и получил всего двадцать ударов. На следую-
щий день ему дали только десять, и товарищи смотрели на
него, как на чудо.
Кандид, совершенно ошеломленный, не мог взять в
толк, как это он сделался героем. В один прекрасный весен-
ний день он вздумал прогуляться и пошел куда глаза глядят,
полагая, что пользоваться ногами в свое удовольствие —
неотъемлемое право людей, так же как и животных. Но не
прошел он и двух миль, как четыре других героя, по шести
футов ростом, настигли его, связали и отвели в тюрьму.
Его спросили, строго следуя судебной процедуре, что он
предпочитает: быть ли прогнанным сквозь строй тридцать
шесть раз или получить сразу двенадцать свинцовых пуль в
лоб. Как он ни уверял, что его воля свободна и что он не
желает ни того, ни другого, — пришлось сделать выбор. Он
решился, в силу божьего дара, который называется свобо-
дой, пройти тридцать шесть раз сквозь строй; вытерпел две
прогулки. Полк состоял из двух тысяч солдат, что составило
для него четыре тысячи палочных ударов, которые от шеи
до ног обнажили его мышцы и нервы. Когда хотели при-
ступить к третьему прогону, Кандид, обессилев, попросил,
чтобы уж лучше ему раздробили голову; он добился этого
снисхождения. Ему завязали глаза, его поставили на колени.
В это время мимо проезжал болгарский король; он спросил,
в чем вина осужденного на смерть; так как этот король был
великий гений, он понял из всего доложенного ему о Кан-
диде, что это молодой метафизик, несведущий в делах света,
и даровал ему жизнь, проявив милосердие, которое будет
прославляемо во всех газетах до скончания века. Искусный
389
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
костоправ вылечил Кандида в три недели смягчающими
средствами, указанными Диоскоридом. У него уже стала
нарастать новая кожа, и он уже мог ходить, когда болгар-
ский король объявил войну королю аваров.
à ËÀÂÀ ÒÐÅÒÜß
Как спасся Кандид от болгар, и что вследствие этого
произошло
Что может быть прекраснее, подвижнее, великолеп-
нее и слаженнее, чем две армии! Трубы, дудки, гобои,
барабаны, пушки создавали музыку столь гармоничную,
какой не бывает и в аду. Пушки уложили сначала около
шести тысяч человек с каждой стороны; потом ружейная
перестрелка избавила лучший из миров не то от девяти,
не то от десяти тысяч бездельников, осквернявших его
поверхность. Штык также был достаточной причиной
смерти нескольких тысяч человек. Общее число дости-
гало тридцати тысяч душ. Кандид, дрожа от страха, как
истый философ усердно прятался во время этой герои-
ческой бойни.
Наконец, когда оба короля приказали пропеть «Те
Deum»
*
, каждый в своем лагере, Кандид решил, что
лучше ему уйти и рассуждать о следствиях и причинах в
каком-нибудь другом месте. Наступая на валявшихся по-
всюду мертвых и умирающих, он добрался до соседней
деревни; она была превращена в пепелище. Эту авар-
скую деревню болгары спалили согласно законам обще-
ственного права. Здесь искалеченные ударами старики
смотрели, как умирают их израненные жены, прижи-
мающие детей к окровавленным грудям; там девушки со
вспоротыми животами, насытив естественные потреб-
ности нескольких героев, испускали последние вздохи; в
*
Первые слова благодарственной молитвы «Тебя, господи,
славим...» (лат.).
390
В ОЛЬТЕР
другом месте полусожженные люди умоляли добить их.
Мозги были разбрызганы по земле, усеянной отрублен-
ными руками и ногами.
Кандид поскорее убежал в другую деревню; это была бол-
гарская деревня, и герои-авары поступили с нею точно так
же. Все время шагая среди корчащихся тел или пробира-
ясь по развалинам, Кандид оставил наконец театр войны,
сохранив немного провианта в своей сумке и непрестанно
вспоминая Кунигунду.
Когда он пришел в Голландию, запасы его иссякли, но
он слышал, будто в этой стране все богаты и благочестивы,
и не сомневался, что с ним будут обращаться не хуже, чем в
замке барона, прежде чем он был оттуда изгнан из-за пре-
красных глаз Кунигунды.
Он попросил милостыни у нескольких почтенных особ,
и все они ответили ему, что если он будет и впредь зани-
маться этим ремеслом, то его запрут в исправительный дом
и уж там научат жить.
Потом он обратился к человеку, который только что би-
тый час говорил в большом собрании о милосердии. Этот
проповедник, косо посмотрев на него, сказал:
—
Зачем вы сюда пришли? Есть ли у вас на это уважитель-
ная причина?
—
Нет следствия без причины, — скромно ответил Кан-
дид. — Все связано цепью необходимости и устроено к луч-
шему. Надо было, чтобы я был разлучен с Кунигундой и
изгнан, чтобы я прошел сквозь строй и чтобы сейчас вы-
прашивал на хлеб в ожидании, пока не смогу его зарабо-
тать; все это не могло быть иначе.
—
Мой друг, — сказал ему проповедник, — верите ли вы,
что папа — антихрист?
—
Об этом я ничего не слышал, — ответил Кандид, — но
антихрист он или нет, у меня нет хлеба.
—
Ты не достоин есть его! — сказал проповедник. — Уби-
райся, бездельник, убирайся, проклятый, и больше никогда
не приставай ко мне.
391
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Жена проповедника, высунув голову из окна и обна-
ружив человека, который сомневался в том, что папа —
антихрист, вылила ему на голову полный... О, небо! До
каких крайностей доводит женщин религиозное рве-
ние!
Человек, который не был крещен, добросердечный
анабаптист по имени Яков, видел, как жестоко и по-
стыдно обошлись с одним из его братьев, двуногим суще-
ством без перьев, имеющим душу; он привел его к себе,
пообчистил, накормил хлебом, напоил пивом, подарил
два флорина и хотел даже пристроить на свою фабрику
персидских тканей, которые выделываются в Голлан-
дии.
Кандид, низко кланяясь ему, воскликнул:
—
Учитель Панглос верно говорил, что все к лучшему
в этом мире, потому что я неизмеримо более тронут ва-
шим чрезвычайным великодушием, чем грубостью го-
сподина в черной мантии и его супруги.
На следующий день, гуляя, он встретил нищего, по-
крытого гнойными язвами, с потускневшими глазами,
искривленным ртом, провалившимся носом, гнилыми
зубами, глухим голосом, измученного жестокими присту-
пами кашля, во время которых он каждый раз выплевы-
вал по зубу.
à ËÀÂÀ ×ÅÒÂÅÐÒÀß
Как встретил Кандид своего прежнего учителя
философии, доктора Панглоса, и что из этого вышло
Кандид, чувствуя больше сострадания, чем ужаса, дал
этому похожему на привидение страшному нищему те
два флорина, которые получил от честного анабаптиста
Якова. Нищий пристально посмотрел на него, залился
слезами и бросился к нему на шею. Кандид в испуге от-
ступил.
392
В ОЛЬТЕР
—
Увы! — сказал несчастливец другому несчастливцу, —
вы уже не узнаете вашего дорогого Панглоса?
—
Что я слышу? Вы, мой дорогой учитель, вы в таком
ужасном состоянии! Какое же несчастье вас постигло? По-
чему вы не в прекраснейшем из замков? Что сделалось с Ку-
нигундой, жемчужиной среди девушек, лучшим творением
природы?
—
У меня нет больше сил, — сказал Панглос.
Тотчас же Кандид отвел его в хлев анабаптиста, накор-
мил хлебом и, когда Панглос подкрепился, снова спросил:
—
Что же с Кунигундой?
—
Она умерла, — ответил тот.
Кандид упал в обморок от этих слов; друг привел его в
чувство с помощью нескольких капель уксуса, который слу-
чайно отыскался в хлеву. Кандид открыл глаза.
—
Кунигунда умерла! Ах, лучший из миров, где ты? Но от
какой болезни она умерла? Не оттого ли, что видела, как
я был изгнан из прекрасного замка ее отца здоровым пин-
ком?
—
Нет, — сказал Панглос, — она была замучена болгар-
скими солдатами, которые сперва ее изнасиловали, а потом
вспороли ей живот. Они размозжили голову барону, кото-
рый вступился за нее; баронесса была изрублена в куски; с
моим бедным воспитанником поступили точно так же, как
с его сестрой; а что касается замка, там не осталось камня
на камне — ни гумна, ни овцы, ни утки, ни дерева; но мы все
же были отомщены, ибо авары сделали то же с соседним
поместьем, которое принадлежало болгарскому вельможе.
Во время этого рассказа Кандид снова лишился чувств;
но, придя в себя и высказав все, что было у него на душе, он
осведомился о причине, следствии и достаточном основа-
нии жалкого состояния Панглоса.
—
Увы, — сказал тот, — всему причина любовь — любовь,
утешительница рода человеческого, хранительница мира,
душа всех чувствующих существ, нежная любовь.
393
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Увы, — сказал Кандид, — я знал ее, эту любовь, эту
властительницу сердец, эту душу нашей души; она пода-
рила мне один только поцелуй и двадцать пинков. Как
эта прекрасная причина могла привести к столь гнус-
ному следствию?
Панглос ответил так:
—
О мой дорогой Кандид, вы знали Пакету, хоро-
шенькую служанку высокородной баронессы; я вкушал
в ее объятьях райские наслаждения, и они породили те
адские муки, которые, как вы видите, я сейчас терплю.
Она была заражена и, быть может, уже умерла. Пакета
получила этот подарок от одного очень ученого фран-
цисканского монаха, который доискался до первоисточ-
ника заразы: он подцепил ее у одной старой графини,
а ту наградил кавалерийский капитан, а тот был обязан
ею одной маркизе, а та получила ее от пажа, а паж от
иезуита, который, будучи послушником, приобрел ее по
прямой линии от одного из спутников Христофора Ко-
лумба. Что касается меня, я ее не передам никому, ибо я
умираю.
—
О Панглос, — воскликнул Кандид, — вот удивитель-
ная генеалогия! Разве не диавол — ствол этого дерева?
—
Отнюдь нет, — возразил этот великий человек, — это
вещь неизбежная в лучшем из миров, необходимая со-
ставная часть целого; если бы Колумб не привез с одного
из островов Америки болезни, заражающей источник
размножения, часто даже мешающей ему и, очевидно,
противной великой цели природы, — мы не имели бы ни
шоколада, ни кошенили; надо еще заметить, что до сего
дня на нашем материке эта болезнь присуща только нам,
как и богословские споры. Турки, индейцы, персы, ки-
тайцы, сиамцы, японцы еще не знают ее; но есть доста-
точное основание и им узнать эту хворь, в свою очередь,
через несколько веков. Меж тем она неслыханно рас-
пространилась среди нас, особенно в больших армиях,
394
В ОЛЬТЕР
состоящих из достойных, благовоспитанных наемников,
которые решают судьбы государств; можно с уверенностью
сказать, что когда тридцать тысяч человек сражаются про-
тив войска, равного им по численности, то тысяч двадцать
с каждой стороны заражены сифилисом.
—
Это удивительно, — сказал Кандид. — Однако вас надо
вылечить.
—
Но что тут можно сделать? — сказал Панглос. — У меня
нет ни гроша, мой друг, а на всем земном шаре нельзя ни
пустить себе кровь, ни поставить клистира, если не запла-
тишь сам или за тебя не заплатят другие.
Услышав это, Кандид сразу сообразил, как ему посту-
пить: он бросился в ноги доброму анабаптисту Якову и так
трогательно изобразил ему состояние своего друга, что
добряк, не колеблясь, приютил доктора Панглоса; он его
вылечил на свой счет. Панглос от этого лечения потерял
только глаз и ухо. У него был хороший слог, и он в совер-
шенстве знал арифметику. Анабаптист Яков сделал его
своим счетоводом. Когда через два месяца Якову пришлось
поехать в Лиссабон по торговым делам, он взял с собой на
корабль обоих философов. Панглос объяснил ему, что все в
мире к лучшему. Яков не разделял этого мнения.
—
Конечно, — говорил он, — люди отчасти извратили
природу, ибо они вовсе не родятся волками, а лишь стано-
вятся ими: господь не дал им ни двадцатичетырехфунтовых
пушек, ни штыков, а они смастерили себе и то и другое,
чтобы истреблять друг друга. К этому можно добавить и
банкротства, и суд, который, захватывая добро банкротов,
обездоливает кредиторов.
—
Все это неизбежно, — отвечал кривой философ.
—
Отдельные несчастья создают общее благо, так что, чем
больше таких несчастий, тем лучше.
Пока он рассуждал, вдруг стало темно, задули со всех че-
тырех сторон ветры, и корабль был застигнут ужаснейшей
бурей в виду Лиссабонского порта.
395
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
à ËÀÂÀ ÏßÒÀß
Буря, кораблекрушение, землетрясение, и что случилось
с доктором Панглосом, Кандидом и анабаптистом
Яковом
Половина пассажиров, ослабевших, задыхающихся в
той невыразимой тоске, которая приводит в беспорядок
нервы и все телесное устройство людей, бросаемых кач-
кою корабля во все стороны, не имела даже силы трево-
житься за свою судьбу. Другие пассажиры кричали и мо-
лились. Паруса были изорваны, мачты сломаны, корабль
дал течь. Кто мог, работал, никто никому не повино-
вался, никто не отдавал приказов. Анабаптист пытался
помочь в работе; он был на палубе; какой-то разъярен-
ный матрос сильно толкнул его и сшиб с ног, но при
этом сам потерял равновесие, упал за борт вниз головой
и повис, зацепившись за обломок мачты. Добрый Яков
бросается ему на помощь, помогает взобраться на па-
лубу, но, не удержавшись, сам низвергается в море на
глазах у матроса, который оставляет его погибать, не
удостоив даже взглядом. Кандид подходит ближе, видит,
что его благодетель на одно мгновение показывается
на поверхности и затем навеки погружается в волны.
Кандид хочет броситься в море, философ Панглос его
останавливает, доказывая ему, что Лиссабонский рейд
на то и был создан, чтобы этот анабаптист здесь утонул.
Пока он это доказывал a priori, корабль затонул, все по-
гибли, кроме Панглоса, Кандида и того грубого матроса,
который утопил добродетельного анабаптиста. Него-
дяй счастливо доплыл до берега, куда Панглос и Кандид
были выброшены на доске.
Немного придя в себя, они направились к Лиссабону;
у них остались еще деньги, с помощью которых они наде-
ялись спастись от голода, после того как избавились от
бури.
396
В ОЛЬТЕР
Едва успели они войти в город, оплакивая смерть своего
благодетеля, как вдруг почувствовали, что земля дрожит
под их ногами. Море в порту, кипя, поднимается и разби-
вает корабли, стоявшие на якоре; вихри огня и пепла бу-
шуют на улицах и площадях; дома рушатся; крыши падают
наземь, стены рассыпаются в прах. Тридцать тысяч жите-
лей обоего пола и всех возрастов погибли под развалинами.
Матрос говорил, посвистывая и ругаясь:
—
Здесь будет чем поживиться.
—
Хотел бы я знать достаточную причину этого явле-
ния, — говорил Панглос.
—
Наступил конец света! — восклицал Кандид.
Матрос немедля бежит к развалинам, бросая вызов
смерти, чтобы раздобыть денег, находит их, завладевает
ими, напивается пьяным и, проспавшись, покупает благо-
склонность первой попавшейся девицы, встретившейся
ему между разрушенных домов, среди умирающих и мер-
твых. Тут Панглос потянул его за рукав.
—
Друг мой, — сказал он ему, — это нехорошо, вы прене-
брегаете всемирным разумом, вы дурно проводите ваше
время.
—
Кровь и смерть! — отвечал тот. — Я матрос и родился
в Батавии; я четыре раза топтал распятие в четырех япон-
ских деревнях, так мне ли слушать о твоем всемирном ра-
зуме!
Несколько осколков камня ранили Кандида; он упал по-
среди улицы, и его засыпало обломками. Он говорил Пан-
глосу:
—
Вот беда! Дайте мне немного вина и оливкового масла,
я умираю.
—
Хорошо, но землетрясение совсем не новость, — от-
вечал Панглос. — Город Лима в Америке испытал такое же
в прошлом году; те же причины, те же следствия; несом-
ненно, под землею от Лимы до Лиссабона существует сер-
ная залежь.
397
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Весьма вероятно, — сказал Кандид, — но, ради бога,
дайте мне немного оливкового масла и вина.
—
Как «вероятно»? Я утверждаю, что это вполне до-
казано.
Кандид потерял сознание, и Панглос принес ему нем-
ного воды из соседнего фонтана.
На следующий день, бродя среди развалин, они нашли
кое-какую еду и подкрепили свои силы. Потом они рабо-
тали вместе с другими, помогая жителям, избежавшим
смерти. Несколько горожан, спасенных ими, угостили
их обедом, настолько хорошим, насколько это было воз-
можно среди такого разгрома. Конечно, трапеза была
невеселая, гости орошали хлеб слезами, но Панглос уте-
шал гостей, уверяя, что иначе и быть не могло.
—
Потому что, — говорил он, — если вулкан находится
в Лиссабоне, то он и не может быть в другом месте; не-
возможно, чтобы что-то было не там, где должно быть,
ибо все хорошо.
Маленький чернявый человечек, свой среди инкви-
зиторов, сидевший рядом с Панглосом, вежливо сказал:
—
По-видимому, вы, сударь, не верите в первородный
грех, ибо, если все к лучшему, не было бы тогда ни грехо-
падения, ни наказания.
—
Я усерднейше прошу прощения у вашей милости, —
отвечал Панглос еще более вежливо, — но без падения
человека и проклятия не мог бы существовать этот луч-
ший из возможных миров.
—
Вы, следовательно, не верите в свободу? — спросил
чернявый.
—
Ваша милость, извините меня, — сказал Панглос, —
но свобода может сосуществовать с абсолютной необхо-
димостью, ибо необходимо, чтобы мы были свободны,
так как, в конце концов, обусловленная причинностью
воля...
398
В ОЛЬТЕР
Панглос не успел договорить, как чернявый уже сделал
знак головою своему слуге, который наливал ему вина, на-
зываемого «опорто» или «порто».
à ËÀÂÀ ØÅÑÒÀß
Как было устроено прекрасное аутодафе, чтобы
избавиться от землетрясения, и как был высечен Кандид
После землетрясения, которое разрушило три четверти
Лиссабона, мудрецы страны не нашли способа более вер-
ного для спасения от окончательной гибели, чем устрой-
ство для народа прекрасного зрелища аутодафе. Универ-
ситет в Коимбре постановил, что сожжение нескольких
человек на малом огне, но с большой церемонией, есть, не-
сомненно, верное средство остановить содрогание земли.
Вследствие этого схватили одного бискайца, уличенного
в том, что он женился на собственной куме, и двух порту-
гальцев, которые срезали сало с цыпленка, прежде чем его
съесть. Были схвачены сразу после обеда доктор Панглос и
его ученик Кандид, один за то, что говорил, другой за то,
что слушал с одобрительным видом. Обоих порознь отвели
в чрезвычайно прохладные помещения, обитателей кото-
рых никогда не беспокоило солнце. Через неделю того и
другого одели в санбенито и увенчали бумажными митрами.
Митра и санбенито Кандида были расписаны опрокину-
тыми огненными языками и дьяволами, у которых, однако,
не было ни хвостов, ни когтей; дьяволы же Панглоса были
хвостатые и когтистые, и огненные языки стояли прямо.
В таком одеянии они прошествовали к месту казни и выслу-
шали очень возвышенную проповедь под прекрасные звуки
заунывных песнопений. Кандид был высечен в такт пению,
бискаец и те двое, которые не хотели есть сало, были со-
жжены, а Панглос был повешен, хотя это и шло наперекор
обычаю. В тот же день земля с ужасающим грохотом затря-
слась снова.
399
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Кандид, испуганный, ошеломленный, изумленный,
весь окровавленный, весь дрожащий, спрашивал себя:
«Если это лучший из возможных миров, то каковы же
другие? Ну хорошо, пусть меня высекли, это уже случи-
лось со мною у болгар; но мой дорогой Панглос, вели-
чайший из философов, почему было нужно, чтобы вас
при мне вздернули на виселицу неведомо за какую вину?
О мой дорогой анабаптист, лучший из людей, почему
было нужно вам утонуть в этой гавани? О Кунигунда,
жемчужина среди девушек, почему было нужно, чтобы
вам распороли живот?»
Покаявшийся, высеченный розгами, получивший от-
пущение грехов и благословение, он шел, еле держась на
ногах, когда к нему подошла старуха и сказала ему:
—
Сын мой, ободритесь, идите за мной.
à ËÀÂÀ ÑÅÄÜÌÀß
Как старуха заботилась о Кандиде и как он нашел то,
что любил
Кандид не ободрился, но пошел за старухой в какой-
то ветхий домишко. Она дала ему горшок мази, чтобы на-
тираться, принесла есть и пить и уложила его на малень-
кую, довольно чистую кровать. Подле кровати лежало
новое платье.
—
Ешьте, пейте, спите, — сказала она ему, — да сохра-
нит вас Аточская Божья Матерь, святой Антоний Паду-
анский и святой Иаков Компостельский. Я вернусь за-
втра.
Кандид, весьма удивленный всем, что он видел, всем,
что он выстрадал, и еще более милосердием старухи, хо-
тел поцеловать ей руку.
—
Не мою руку надо целовать, — сказала старуха. — За-
втра я опять приду. Натритесь хорошенько мазью, ешьте
и спите.
400
В ОЛЬТЕР
Кандид, несмотря на все свои несчастья, поел и уснул.
На следующий день старуха приносит завтрак, осматривает
ему спину, натирает ее сама другой мазью; потом приносит
обед; снова приходит вечером и приносит ужин. На третий
день она проделывает то же самое.
—
Кто вы? — непрестанно спрашивал ее Кандид. — По-
чему вы так добры? Чем я могу вас отблагодарить?
Старуха ничего ему не отвечала. Но вот она возвраща-
ется однажды вечером и не приносит ужина.
—
Идите за мной, — говорит она, — и не произносите ни
слова.
Она берет его под руку и идет с ним в деревню за чет-
верть мили от города. Они приходят в уединенный дом,
окруженный садом и каналами. Старуха стучит в маленькую
дверь. Ей открывают; она ведет Кандида потайною лестни-
цей в раззолоченный кабинет, оставляет его на парчовом
диване, закрывает дверь и уходит. Кандиду казалось, что он
грезит; вся его жизнь казалась ему страшным сном, а эта ми-
нута — сном приятным.
Старуха скоро возвратилась. Она вела, с трудом поддер-
живая, трепещущую женщину могучего сложения, блистаю-
щую драгоценными камнями, покрытую вуалью.
—
Сними с нее покрывало, — сказала старуха Кандиду.
Молодой человек приближается; робкою рукою он сни-
мает покрывало. Какая минута! Какая неожиданность! Ему
кажется, будто он видит Кунигунду. Он видит ее на самом
деле, это она. Силы оставляют его, он не может произнести
ни слова, он падает к ее ногам. Кунигунда падает на диван.
Старуха спрыскивает их водой со спиртом. Они приходят в
чувство, они начинают говорить друг с другом. Сперва это
отрывочные слова, вопросы и ответы, которые перекре-
щиваются, вздохи, слезы, восклицания. Старуха просит их
поменьше шуметь и оставляет одних.
—
Как, это вы? — говорил ей Кандид. — Вы живы! Я обрел
вас в Португалии! Значит, вы не были обесчещены? Вам не
вспороли живот, как уверял меня философ Панглос?
401
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Все так и было, — сказала прекрасная Кунигунда. —
Но не всегда эти несчастные происшествия приводят к
смерти.
—
Но ваш отец и ваша мать убиты?
—
Увы, это верно, — сказала Кунигунда, плача.
—
А ваш брат?
—
Мой брат тоже убит.
—
Но почему вы в Португалии? Как узнали, что я
здесь? И по какой странной случайности меня привели
в этот дом?
—
Я вам все расскажу, — сказала она, — но сначала рас-
скажите мне вы все, что случилось с вами после невин-
ного поцелуя, который вы мне дали, и пинков, которые
получили.
Кандид почтительно исполнил ее желание; и, хотя
он был смущен, хотя голос у него был слабый и дрожа-
щий, хотя спину у него ломило, но он рассказал просто-
сердечнейшим образом все, что испытал с мгновения их
разлуки. Кунигунда возводила глаза к небу и проливала
слезы о смерти доброго анабаптиста и Панглоса. Потом
вот что она рассказала Кандиду, который глотал каждое
ее слово и пожирал ее глазами.
à ËÀÂÀ ÂÎÑÜÌÀß
История Кунигунды
—
Я крепко спала в своей постели, когда небу угодно
было наслать болгар на наш прекрасный замок Тундер-
тен-Тронк. Они зарезали моего отца и моего брата,
а мою мать изрубили в куски. Огромный болгарин, ше-
сти футов ростом, видя, что при этом зрелище я поте-
ряла сознание, бросился меня насиловать. Это привело
меня в чувство, я кричала, сопротивлялась, кусалась,
пыталась выцарапать глаза этому огромному болгарину,
не зная, что все, случившееся в замке моего отца, было
402
В ОЛЬТЕР
делом обычным. Изверг пырнул меня ножом в левый бок;
след этого удара до сих пор еще заметен.
—
Увы! Надеюсь, я увижу его, — сказал простодушный
Кандид.
—
Вы его увидите, — сказала Кунигунда, — но я продол-
жаю.
—
Продолжайте, — сказал Кандид.
Она снова принялась рассказывать.
—
Вошел болгарский капитан. Он увидел, что я вся в
крови. Солдат не обратил на него никакого внимания. Ка-
питан пришел в ярость, видя, что этот изверг не проявляет
к нему ни малейшего уважения, и убил его на мне. Потом
он приказал перевязать мне рану и увел меня к себе в ка-
честве военной добычи. Я стирала ему рубашки, которых
у него было немного, и стряпала. Он, надо признаться, на-
ходил, что я очень хорошенькая; не буду отрицать, что он
был отлично сложен и что кожа у него была белая и нежная;
правда, ему не хватало остроумия, не хватало философских
знаний; сразу бросалось в глаза, что он воспитан не до-
ктором Панглосом. К концу третьего месяца, прокутивши
все деньги и пресытившись мною, он продал меня еврею
по имени дом-Иссахар, который ведет торговлю в Голлан-
дии и Португалии и страстно любит женщин. Этот еврей
очень привязался ко мне, но не мог меня победить: ему я
противилась успешнее, чем болгарскому солдату. Один раз
благородная особа может быть обесчещена, но ее доброде-
тель только укрепляется от этого. Чтобы приручить меня,
еврей поселил меня в этом загородном доме, где мы сейчас
находимся. Раньше я думала, что ничего нет на земле пре-
краснее, чем замок Тундер-тен-Тронк; я ошибалась.
Однажды, во время обедни, меня заметил великий ин-
квизитор. Он долго разглядывал меня, а потом велел ска-
зать мне, что ему надо поговорить со мной о секретных
делах. Меня привели к нему во дворец. Я рассказала ему о
моем происхождении. Он объяснил мне, как унизительно
для особы моего звания принадлежать израильтянину.
403
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Дом-Иссахару было предложено уступить меня монсе-
ньеру. Но дом-Иссахар, придворный банкир и человек
с весом, решительно отказался. Инквизитор пригрозил
ему аутодафе. Наконец мой напуганный еврей заключил
сделку, по которой дом и я перешли в их общее владе-
ние: еврею достались понедельники, среды и субботы,
а инквизитору — остальные дни недели. Полгода уже
соблюдается этот договор. Не обошлось и без ссор; ча-
стенько они спорили из-за того, должна ли ночь с суб-
боты на воскресенье принадлежать Ветхому Завету или
Новому. Что касается меня, я до настоящего времени
отказывала им обоим и думаю, потому-то они оба еще
меня любят. Наконец, чтобы утишить ярость землетря-
сений и заодно напугать Иссахара, господин инквизитор
почел за благо совершить торжественное аутодафе. Он
оказал мне честь, — пригласил туда и меня. Мне отвели
отличное место. Между обедней и казнью дамам разно-
сили прохладительные напитки. Признаюсь, я пришла в
ужас, видя, как сжигают двух евреев и того славного би-
скайца, который женился на своей куме; но каково было
мое удивление, мой ужас, мое смятение, когда я увидела
в санбенито и митре человека, лицо которого напоми-
нало мне Панглоса! Я протирала глаза, я смотрела вни-
мательно, я видела, как его вешают, я упала в обморок.
Едва пришла я в себя, как увидела вас, раздетого донага;
это зрелище наполнило меня недоумением, трепетом,
скорбью, отчаяньем. Скажу вам по правде, ваша кожа
еще белее и с еще более розовым оттенком, чем кожа
моего болгарского капитана, — и это удвоило мои стра-
дания. Я вскрикнула, я хотела сказать: «Остановитесь,
варвары!» — но голос мой замер, да и мольбы мои были
бы напрасны. Пока вас так жестоко секли, я спрашивала
себя, как могло случиться, что милый Кандид и мудрый
Панглос очутились в Лиссабоне — один, чтобы получить
сто ударов розгами, другой, чтобы окончить жизнь на
виселице по приказанию господина инквизитора, влю-
404
В ОЛЬТЕР
бленного в меня. Итак, Панглос жестоко обманывал меня,
когда говорил, что все в мире к лучшему. Взволнованная,
растерянная, то приходя в неистовство, то почти умирая от
слабости, я вспоминала убийство моего отца, моей матери,
моего брата, насилие гнусного болгарина, удар ножом, ко-
торый он мне нанес, мое рабство, мою службу в кухарках,
моего болгарского капитана, моего мерзкого дом-Иссахара,
моего отвратительного инквизитора, повешение доктора
Панглоса, заунывное «miserere», под звуки которого вас се-
кли, но более всего поцелуй, который я вам дала за ширмой
в тот день, когда видела вас в последний раз. Я возблагода-
рила Бога, который вернул мне вас после стольких испы-
таний. Я приказала моей старухе служанке позаботиться о
вас и привести сюда, как только это будет возможно. Она
отлично выполнила мое поручение. Я испытываю неизъя-
снимое удовольствие, видя вас, слыша вас, говоря с вами.
Вы, должно быть, страшно проголодались, у меня превос-
ходный аппетит, сперва поужинаем.
Вот они оба садятся за стол, а после ужина располага-
ются на прекрасном диване, о котором уже было сказано
выше. Вдруг входит дом-Иссахар, один из хозяев дома. День
был субботний. Дом-Иссахар пришел воспользоваться сво-
ими правами и выразить свою нежную любовь.
à ËÀÂÀ ÄÅÂßÒÀß
О том, что случилось с Кунигундою, с Кандидом, с великим
инквизитором и с евреем
Этот Иссахар был самый желчный из всех евреев, какие
только существовали в Израиле со времен вавилонского
пленения.
—
Как, — вскричал он, — галилейская собака, мало тебе
господина инквизитора? Надо еще, чтобы и с этим разбой-
ником мне пришлось делиться?
405
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Говоря так, он вытаскивает длинный кинжал, кото-
рый всегда был при нем, и, уверенный, что у его про-
тивника нет оружия, бросается на Кандида; но наш
доблестный вестфалец получил от старухи вместе с пла-
тьем также и отличную шпагу. Хотя он был и кроткого
нрава, но тут выхватывает эту шпагу, и вмиг израильтя-
нин падает мертвый на пол к ногам прекрасной Куни-
гунды.
—
Пресвятая Дева! — вскричала она. — Что нам делать?
У меня в доме убит человек! Если сюда придут, мы по-
гибли.
—
Если бы Панглос не был повешен, — сказал Кан-
дид, — он дал бы нам хороший совет в этой беде, ведь он
был великий философ. Но поскольку его нет, посовету-
емся со старухой.
Она оказалась очень благоразумною, но только на-
чала высказывать свое мнение, как вдруг отворилась
другая маленькая дверь. Был час после полуночи, на-
чало воскресенья. Этот день принадлежал господину ин-
квизитору. Он входит и видит высеченного Кандида со
шпагой в руке, мертвеца, распростертого на земле, ис-
пуганную Кунигунду и старуху, дающую советы. Вот что
происходило в эту минуту в душе Кандида и каково было
его решение:
«Если этот святой человек позовет на помощь, меня
непременно сожгут; то же, пожалуй, будет и с Кунигун-
дой. Он меня немилосердно высек; он мой соперник; раз
я уже начал убивать, нечего и колебаться».
Вывод этот был короток и ясен; не давая инквизитору
времени опомниться от удивления, Кандид протыкает
его насквозь, так что тот валится рядом с евреем.
—
Вот и второй! — сказала Кунигунда. — Не будет нам
пощады. Нас отлучат от церкви. Пришел наш последний
час. Как это вы, от природы такой кроткий, в две ми-
нуты убили еврея и прелата?
406
В ОЛЬТЕР
—
Моя милая, — отвечал Кандид, — когда человек влю-
блен, ревнив и высечен инквизицией, он себя не помнит.
Тут вмешалась в разговор старуха и сказала:
—
В конюшне стоят три андалузских коня, там же хра-
нятся их седла и сбруя. Пусть храбрый Кандид их оседлает.
Вы, барышня, собирайте деньги и драгоценности. Хотя у
меня только ползада, а все-таки живее сядем на коней и пое-
дем в Кадикс. Погода прекрасная, и очень приятно путеше-
ствовать в часы ночной прохлады.
Тотчас Кандид седлает трех лошадей; Кунигунда, старуха
и он скачут тридцать миль без отдыха. В то время как они
были в дороге, служители святой Германдады пришли в
дом. Инквизитора похоронили в прекрасной церкви, Исса-
хара бросили на свалку.
Кандид, Кунигунда и старуха были уже в маленьком го-
родке Авасена посреди гор Сиерра-Морены; в одном ка-
бачке у них произошел такой разговор.
à ËÀÂÀ ÄÅÑßÒÀß
Как несчастливо Кандид, Кунигунда и старуха прибыли в
Кадикс и как они сели на корабль
—
Кто это украл мои деньги и бриллианты? — плача, го-
ворила Кунигунда. — Как мы будем жить? Что будем делать?
Где найти инквизиторов и евреев, которые снова дадут мне
столько же?
—
Увы, — сказала старуха, — я сильно подозреваю препо-
добного отца кордельера, который ночевал вчера в бада-
хосской гостинице, где останавливались и мы. Боже меня
упаси судить опрометчиво, но он два раза входил в нашу
комнату и уехал задолго до нас.
—
Увы! — сказал Кандид. — Добрый Панглос мне всегда
доказывал, что блага земные принадлежат всем людям и
каждый имеет на них равные права. Кордельер, конечно,
должен был бы, следуя этому закону, оставить нам что-ни -
407
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
будь на дорогу. Значит, у вас совсем ничего не осталось,
моя прелестная Кунигунда?
—
Ни единого мараведиса, — сказала она.
—
Что же делать? — спросил Кандид.
—
Продадим одну лошадь, — сказала старуха. — Хоть
у меня и ползада, я усядусь как-нибудь позади барышни,
и мы доедем до Кадикса.
В той же самой гостинице остановился приор-бене-
диктинец. Он купил лошадь за сходную цену. Кандид, Ку-
нигунда и старуха поехали через Лусену, Хилью, Лебриху
и добрались наконец до Кадикса. Там снаряжали в это
время флот и собирали войско, чтобы проучить препо-
добных отцов иезуитов в Парагвае, которых обвиняли
в том, что они подняли одну из своих орд близ города
Сан-Сакраменто против испанского и португальского
королей.
Кандид недаром служил у болгар, — он показал гене-
ралу маленькой армии все болгарские воинские приемы
с таким изяществом, ловкостью, проворством, живо-
стью, легкостью, что ему сразу дали командовать ротой
пехоты.
И вот он — капитан; он садится на корабль вместе с
Кунигундою, старухою, двумя слугами и двумя андалуз-
скими лошадьми, которые принадлежали великому ин-
квизитору Португалии.
Во время этого переезда они много рассуждали о фи-
лософии бедного Панглоса.
—
Мы едем в Новый Свет, — говорил Кандид, — и в
нем-то, без сомнения, все хорошо; ведь невозможно не
посетовать на телесные и душевные страдания, которые
приходится претерпевать в нашей части света.
—
Я люблю вас всем сердцем, — сказала Кунигунда, —
но моя душа истомлена тем, что я видела, тем, что испы-
тала.
—
Все будет хорошо, — возразил Кандид. — Уже и море
этого нового мира лучше морей нашей Европы: оно спо-
408
В ОЛЬТЕР
койнее, и ветры постояннее. Конечно, Новый Свет — са -
мый лучший из возможных миров.
—
Дай-то бог, — сказала Кунигунда, — но я была так не-
счастна в нашем прежнем мире, что мое сердце почти за-
крылось для надежды.
—
Вы жалуетесь, — сказала ей старуха. — Увы! Не испы-
тали вы таких несчастий, как я.
Кунигунда едва удержалась от смеха, таким забавным по-
казалось ей притязание этой доброй женщины на большие
несчастья, чем те, которые претерпела она.
—
Увы, — сказала она старухе, — милая моя, если вы по
меньшей мере не были изнасилованы двумя болгарами,
если не получили двух ударов ножом в живот, если не были
разрушены два ваших замка, если не были зарезаны на ва-
ших глазах две матери и два отца, если вы не видели, как
двух ваших любовников высекли во время аутодафе, то я не
вижу, как вы можете заноситься передо мною. Прибавьте,
что я родилась баронессой в семьдесят втором поколении,
а служила кухаркой.
—
Барышня, — отвечала старуха, — вы не знаете моего
происхождения, а если бы я вам показала мой зад, вы бы
так не говорили и переменили бы ваше мнение.
Эта речь до чрезвычайности возбудила любопытство Ку-
нигунды и Кандида. Старуха рассказала им следующее.
à ËÀÂÀ ÎÄÈÍÍÀÄÖÀÒÀß
История старухи
—
Не всегда у меня были глаза с такими красными ве-
ками, нос не всегда сходился с подбородком, и не всегда я
была служанкой. Я дочь папы Урбана Десятого и княгини
Палестрины. До четырнадцати лет я воспитывалась в таком
дворце, которому замок любого из ваших немецких баро-
нов не годился бы и в конюшни. Каждое мое платье стоило
больше, чем вся роскошь Вестфалии. Красивая, грациозная,
409
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
богато одаренная от природы, я росла, окруженная удо-
вольствиями, поклонением, честолюбивыми чаяниями;
уже я внушала любовь, моя грудь развивалась, и какая
грудь! Белая, крепкая, совершенная по форме, как у Ве-
неры Медицейской! А какие глаза! Какие ресницы! Ка-
кие черные брови! Каким огнем блистали мои взоры, —
по словам наших поэтов, они затмевали сверкание звезд.
Женщины, которые меня одевали и раздевали, впадали
в экстаз, разглядывая меня спереди и сзади, и все муж-
чины хотели бы быть на их месте.
Я была обручена с владетельным князем Масса-Ка-
рара. Какой вельможа! Такой же прекрасный, как я,
мягкого нрава, исполненный приятности, блистающий
умом и пылающий любовью. Я любила его, как любят в
первый раз, с обожанием и самозабвением. Все было го-
тово к свадьбе; начались дни торжеств, неслыханно ве-
ликолепных, — празднества, конные состязания, опера-
буфф, беспрерывные увеселения; со всех концов Италии
я получала сонеты, из которых ни один не был сколько-
нибудь сносным. Уже близился миг моего счастья, когда
одна старая маркиза, которая прежде была любовницей
князя, пригласила его на чашку шоколада; менее чем
через два часа он умер в страшных судорогах. Но не то
еще ждало меня впереди. Моя мать, в отчаянии, хотя и
не сравнимом с моим, захотела хоть на некоторое время
оставить столь гибельные места. У нее было прекрасное
имение близ Гаэты; мы сели на галеру, разукрашенную,
как алтарь святого Петра в Риме. Но вот корсар из Сале
настигает нас и берет нашу галеру на абордаж. Наши сол-
даты защищаются точь-в-точь, как папские солдаты: они
все падают на колени, бросают оружие и просят у кор-
сара отпущение грехов in articulo mortis.
Их тотчас же раздели догола, как обезьян, так же как
и мою мать, и женщин из нашей свиты, и меня. Уди-
вительно, с какой ловкостью эти господа умеют разде-
410
В ОЛЬТЕР
вать! Но более всего поразило меня то, что они всем нам
засовывали пальцы в такие места, куда мы, женщины, ста-
вим только клистир. Эта церемония показалась мне очень
странной: ведь всему дивишься, пока не побываешь за гра-
ницей. Вскоре я поняла, что это делается для того, чтобы
узнать, не спрятали ли мы там бриллианты; это обычай,
принятый с незапамятных времен всеми просвещенными
нациями, которые ведут морскую торговлю. Я узнала, что
и благочестивые мальтийские рыцари всегда поступали так
же, когда забирали в плен турок и турчанок; это закон меж-
дународного нрава, который никто никогда не оспаривал.
Не стану распространяться о том, сколь тяжело для юной
и знатной девицы вдруг превратиться в невольницу, кото-
рую вместе с матерью увозят в Марокко; вам должно быть
понятно, что мы перенесли на корабле корсара. Моя мать
была еще очень красива; дамы нашей свиты, даже наши слу-
жанки, обладали большими прелестями, чем все африкан-
ские женщины, вместе взятые. Что касается меня, я была
восхитительна — сама красота, само очарование, и к тому
же я была девственницей; не долго я оставалась ею: цветок,
который сберегался для прекрасного князя Масса-Карара,
был похищен капитаном корсаров. Этот отвратительный
негр еще воображал, будто оказывает мне большую честь.
Что говорить, княгиня Палестрина и я отличались, должно
быть, необычайной выносливостью, иначе не выдержали
бы всего, что пришлось нам испытать до прибытия в Ма-
рокко. Но довольно об этом; это дела столь обычные, что
не стоит на них останавливаться.
Когда мы прибыли в Марокко, там текли реки крови.
У каждого из пятидесяти сыновей императора Мулей-Изма-
ила были свои сторонники; это и явилось причиной пяти-
десяти гражданских войн черных против черных, черных
против коричневых, коричневых против коричневых, му-
латов против мулатов — беспрерывная резня на всем про-
странстве империи.
411
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Не успели мы высадиться, как на нас напали черные
из партии, враждовавшей с партией моего корсара,
и стали отнимать у него добычу. После бриллиантов и
золота всего драгоценнее были мы. Я стала свидетель-
ницей такой битвы, какой не увидишь под небесами
вашей Европы. У северных народов не такая горячая
кровь, ими не владеет та бешеная страсть к женщинам,
которая обычна в Африке. Можно подумать, что у евро-
пейцев молоко в жилах, тогда как у жителей Атласских
гор и соседних стран не кровь, а купорос, огонь. Чтобы
решить, кому мы достанемся, эти люди дрались с не-
истовством африканских львов, тигров и змей. Мавр
схватил мою мать за правую руку, помощник моего ка-
питана удерживал ее за левую; мавританский солдат тя-
нул ее за одну ногу, один из наших пиратов — за другую.
Почти на каждую из наших девушек приходилось в эту
минуту по четыре воина. Мой капитан прикрыл меня
собою; он размахивал ятаганом и убивал всякого, кто
осмеливался противиться его ярости. В конце концов
все наши итальянки, моя мать в том числе, были рас-
терзаны, изрублены, перебиты чудовищами, которые
их друг у друга оспаривали. Пленники и те, которые их
пленили, — солдаты, матросы, черные, коричневые,
белые, мулаты и, наконец, мой капитан, — все были
убиты; я лежала полумертвая под этой грудой мертве-
цов. Подобные сцены происходили, как всем известно,
на пространстве более трехсот лье, но при этом никто
не забывал пять раз в день помолиться, согласно уста-
новлению Магомета.
С большим трудом выбралась я из-под окровавленных
трупов и дотащилась до большого померанцевого де-
рева, которое росло неподалеку, на берегу ручья. Я сва-
лилась там от усталости, страха, ужаса, отчаяния и го-
лода. Вскоре изнеможение мое перешло в сон, который
скорее был обмороком, нежели отдыхом.
412
В ОЛЬТЕР
Еще я была в этом состоянии слабости и бесчувственно-
сти, между жизнью и смертью, когда почувствовала, как что-
то на меня давит, что-то движется на моем теле. Я открыла
глаза и увидела белого человека с добродушною физионо-
мией, который, вздыхая, бормотал сквозь зубы: «Ma che
sciagura d’essere senza cogl!»
*
à ËÀÂÀ ÄÂÅÍÀÄÖÀÒÀß
Продолжение злоключений старухи
—
Удивленная и обрадованная тем, что слышу язык моего
отечества, и не менее пораженная словами этого человека,
я ответила ему, что бывают большие несчастья, нежели то,
на которое он жаловался; я рассказала ему в кратких словах
о перенесенных мною ужасах и снова лишилась чувств. Он
отнес меня в соседний дом, уложил в постель, накормил,
ухаживал за мной, утешал меня, ласкал, говорил, что не ви-
дел женщины прекраснее и что никогда еще так не сожалел
о том, чего никто не мог ему возвратить.
—
Я родился в Неаполе, — сказал он мне.
—
Там оско-
пляют каждый год две-три тысячи детей; одни из них уми-
рают, другие приобретают голос, красивее женского, тре-
тьи даже становятся у кормила власти. Мне сделали эту
операцию превосходно, я стал певцом в капелле княгини
Палестрины.
—
Моей матери! — воскликнула я.
—
Вашей матери? — воскликнул он, плача. — Значит, вы
та княжна, которую я воспитывал до шести лет и которая
уже тогда обещала стать красавицей?
—
Это я; моя мать лежит в четырехстах шагах отсюда, из-
рубленная в куски, под грудой трупов...
Я рассказала ему все, что случилось со мной; он мне тоже
поведал свои приключения. Я узнала, что он был послан к
*
Какое несчастье, что меня оскопили! (итал.)
413
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
марокканскому королю одной христианской державой,
дабы заключить с этим монархом договор, согласно ко-
торому ему доставляли бы порох, пушки и корабли для
уничтожения торговли других христиан.
—
Моя миссия исполнена, — сказал этот честный ев-
нух, — я сяду на корабль в Сеуте и отвезу вас в Италию.
Ma che sciagura d’essere senza cogl!
Я поблагодарила его со слезами умиления, но, вме-
сто того чтобы отвезти в Италию, он отправил меня в
Алжир и продал бею этого края. Едва бей успел меня ку-
пить, как чума, обошедшая Африку, Азию и Европу, со
всей яростью разразилась в Алжире. Вы видели земле-
трясение, но, барышня, вы никогда не видели чумы.
—
Никогда, — подтвердила баронесса.
—
Если бы вы видели ее, — сказала старуха, — вы при-
знали бы, что это не чета какому-то землетрясению. Чума
часто посещает Африку. Я заболела ею. Представьте
себе, каково это для дочери папы, пятнадцати лет от
роду, в течение трех месяцев испытать бедность, раб-
ство, почти ежедневно подвергаться насилию, увидеть
свою мать изрубленной в куски, пережить голод, войну
и умереть от чумы в Алжире! Впрочем, я-то выжила, но
и мой евнух, и бей, и почти весь алжирский сераль вы-
мерли.
Когда свирепость этой ужасной немочи поутихла,
невольниц бея продали. Я стала собственностью купца,
который отвез меня в Тунис и там продал другому купцу,
который перепродал меня в Триполи; из Триполи я
была продана в Александрию, из Александрии в Смирну,
из Смирны в Константинополь. Я досталась, наконец,
янычарскому аге, который вскоре был послан защищать
Азов против осаждавших его русских.
Ага, который любил радости жизни, взял с собою
весь свой сераль; он поместил нас в маленькой крепости
на Меотийском болоте, где мы находились под стражей
414
В ОЛЬТЕР
двух черных евнухов и двадцати солдат. Русских убили очень
много, но они сторицей отплатили за это. Азов был предан
огню и мечу; не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков;
держалась только наша маленькая крепость; неприятель
решил взять нас измором. Двадцать янычар поклялись не
сдаваться. Муки голода довели их до того, что, не желая на-
рушать клятву, они принуждены были съесть двух евнухов.
Наконец через несколько дней они решили взяться за жен-
щин. С нами был очень благочестивый и сострадательный
имам, который произнес прекрасную проповедь, убеждая
их не убивать нас.
—
Отрежьте, — сказал он, — только по половине зада у
каждой из этих дам: у вас будет отличное жаркое. Если по-
ложение не изменится, то через несколько дней вы смо-
жете пополнить ваши запасы; небо будет милостиво к вам
за столь человеколюбивый поступок и придет к вам на по-
мощь.
Он был очень красноречив; он убедил их; они проделали
над нами эту ужасную операцию; имам приложил к нашим
ранам тот бальзам, который применяют, когда над детьми
производят обряд обрезания; мы все были при смерти.
Едва янычары кончили свой обед, которым мы их снаб-
дили, как явились русские на плоскодонных лодках; ни один
янычар не спасся. Русские не обратили никакого внимания
на положение, в котором мы находились. Впрочем, везде
есть французские хирурги; один из них, очень искусный, за-
ботливо занялся нами и вылечил нас. Я никогда не забуду,
что, когда мои раны зажили, он объяснился мне в любви.
Правда, он всем нам объяснился в любви, чтобы нас уте-
шить; при этом он уверял нас, что мы не исключение, что
подобные случаи уже происходили иногда при осадах и что
таков закон войны.
Как только я и мои подруги смогли ходить, нас отпра-
вили в Москву; я досталась одному боярину, у которого рабо-
тала садовницей и ежедневно получала по двадцати ударов
415
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
кнутом; но через два года этот боярин сам был колесо-
ван вместе с тридцатью другими из-за какой-то придвор-
ной смуты. Я воспользовалась этим случаем и убежала;
я прошла всю Россию; долгое время была служанкой в
кабачке в Риге, потом в Ростоке, в Веймаре, в Лейпциге,
в Касселе, в Утрехте, в Лейдене, в Гааге, в Роттердаме; я
состарилась в нищете и позоре, имея только половину
зада, всегда вспоминая, что я дочь папы; сотни раз я хо-
тела покончить с собой, но я все еще люблю жизнь. Эта
нелепая слабость, может быть, один из самых роковых
наших недостатков: ведь ничего не может быть глупее,
чем желание беспрерывно нести ношу, которую хочется
сбросить на землю; быть в ужасе от своего существова-
ния и влачить его; словом, ласкать пожирающую нас
змею, пока она не изгложет нашего сердца.
Я видела в странах, где судьба заставляла меня ски-
таться, и в кабачках, где я служила, несчетное число
людей, которым была тягостна их жизнь, но всего две-
надцать из них добровольно положили конец своим
бедствиям — трое негров, четверо англичан, четверо
женевцев и один немецкий профессор по имени Робек.
Кончила я тем, что поступила в услужение к еврею дом-
Иссахару; он приставил меня к вам, моя прелестная ба-
рышня, я привязалась к вам, и ваши приключения стали
занимать меня больше, нежели мои собственные. Я ни-
когда не начала бы рассказывать вам о своих несчастьях,
если бы вы меня не задели за живое и если бы не было
обычая рассказывать на корабле разные истории, чтобы
скоротать время. Да, барышня, у меня немалый опыт,
я знаю свет; доставьте себе удовольствие, расспросите
пассажиров, пусть каждый расскажет вам свою историю;
и если найдется из них хоть один, который не прокли-
нал бы частенько свою жизнь, который не говорил бы
самому себе, что он несчастнейший из людей, тогда уто-
пите меня в море.
416
В ОЛЬТЕР
à ËÀÂÀ ÒÐÈÍÀÄÖÀÒÀß
Как Кандид был принужден разлучиться с Кунигундой
и со старухой
Прекрасная Кунигунда, выслушав историю старухи, осы-
пала ее всеми любезностями, какие приличествуют особе
столь высокого происхождения и достоинства. Она согла-
силась с ее предложением и убедила всех пассажиров рас-
сказать ей поочередно свои приключения. И тогда Кандид
и Кунигунда увидели, что старуха была права.
—
Очень жаль, — говорил Кандид, — что мудрый Панглос,
вопреки обычаю, был повешен во время аутодафе; он изрек
бы нам удивительные слова о физическом и нравственном
зле, которые царят на земле и на море, и у меня хватило бы
смелости почтительно сделать ему несколько возражений.
А пока каждый рассказывал свою историю, корабль
плыл все дальше, и вот они уже в Буэнос-Айресе. Кунигунда,
капитан Кандид и старуха пошли к губернатору дону Фер-
нандо д’Ибараа-а -Фигеора-и -Маскаренес-и-Лампурдос-и -
Суса. Этот вельможа отличался необыкновенной надмен-
ностью, как и подобает человеку, носящему столько имен.
Он говорил с людьми так высокомерно, так задирал нос,
так безжалостно повышал голос, принимал такой внуши-
тельный тон и такую горделивую осанку, что у всякого, кто
имел с ним дело, возникало сильнейшее искушение поколо-
тить его. Женщин он любил неистово. Кунигунда ему пока-
залась прекраснее всех, когда-либо им виденных. Первым
делом он спросил, не жена ли она капитана. Тон, которым
был задан этот вопрос, встревожил Кандида. Он не осме-
лился сказать, что она его жена, потому что Кунигунда ею
не была, но и назвать ее сестрой он тем более не смел; хотя
эта невинная ложь некогда была очень в ходу у древних, да и
в наше время может быть полезною, но его душа была слиш-
ком чиста, чтобы изменить истине.
—
Девица Кунигунда, — сказал он, — согласилась оказать
мне честь выйти за меня, и мы умоляем ваше превосходи-
417
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
тельство дать нам на это ваше благосклонное разреше-
ние.
Дон Фернандо д’Ибараа-и-Фигеора-и-Маскаренес-и-
Лампурдос-и -Суса горько улыбнулся, шевельнув усами,
и приказал капитану Кандиду произвести смотр своей
роте. Кандид повиновался; губернатор остался с Куни-
гундою... Он открыл ей свою страсть и объявил, что за-
втра женится на ней в церкви или как-нибудь иначе, до
того он очарован ее прелестями.
Кунигунда попросила у него четверть часа, чтобы поду-
мать, посоветоваться со старухою и на что-то решиться.
Старуха сказала Кунигунде:
—
Барышня, у вас семьдесят два поколения предков
и ни гроша за душой. Ничто не препятствует вам стать
женою самого влиятельного человека во всей Южной
Америке, у которого к тому же такие великолепные
усы. С какой стати вам хранить верность, невзирая на
все превратности судьбы? Вы были изнасилованы бол-
гарами; еврей и инквизитор пользовались вашими ми-
лостями. Несчастья дают людям известные права. При-
знаюсь, будь я на вашем месте, я не задумалась бы выйти
за губернатора и помогла бы капитану Кандиду сделать
карьеру.
Пока старуха говорила, выказывая благоразумие,
даруемое годами и опытом, в гавань вошел маленький
корабль; на нем были алькальд и альгвасилы, и вот что
случилось дальше.
Старуха верно угадала, что это нечистый на руку кор-
дельер украл деньги и драгоценности Кунигунды в го-
роде Бадахосе, куда она поспешно бежала с Кандидом.
Этот монах захотел продать несколько камней ювелиру.
Купец признал в них собственность великого инквизи-
тора. Кордельер, перед тем как его повесили, признался,
что он их украл, описал тех, кого обворовал, и указал,
куда они поехали. О бегстве Кунигунды и Кандида было
уже известно. Их проследили до Кадикса; затем послали,
418
В ОЛЬТЕР
не теряя времени, корабль в погоню за ними. И вот корабль
был уже в гавани Буэнос-Айреса. Распространился слух, что
алькальд скоро сойдет на берег и что он ищет убийц вели-
кого инквизитора. Благоразумная старуха вмиг смекнула,
что делать.
—
Вы не сможете бежать, — сказала она Кунигунде, — да
вам и нечего бояться: не вы убили его преосвященство;
кроме того, губернатор вас любит и не позволит, чтобы с
вами дурно обошлись. Оставайтесь.
Она поспешно идет к Кандиду.
—
Бегите, — говорит она ему, — или через час вы будете
сожжены.
Нельзя было терять ни минуты, но как расстаться с Ку-
нигундою и куда укрыться?
à ËÀÂÀ ×ÅÒÛÐÍÀÄÖÀÒÀß
Как были приняты Кандид и Какамбо парагвайскими
иезуитами
Кандид вывез из Кадикса одного из тех слуг, каких мно-
жество в Испании и ее колониях. В жилах его была едва
четверть испанской крови; его отец был метис из Тукумана;
сам он побывал и певчим в церковном хоре, и лакеем. Его
звали Какамбо, и он очень любил своего хозяина, потому
что его хозяин был очень добрый человек. Он проворно
оседлал двух андалузских коней.
—
Едемте, господин, последуем совету старухи, бежим
без оглядки.
Кандид залился слезами.
—
О моя дорогая Кунигунда! Приходится покинуть вас
как раз в ту минуту, когда губернатор собирается устроить
нашу свадьбу. Кунигунда, заброшенная так далеко от ро-
дины, что с вами станется?
—
Как-нибудь да устроится, — ответил Какамбо. — Жен-
щина нигде не пропадет. Господь о ней заботится. Бежим.
419
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Куда ты поведешь меня? Куда мы направимся? Как
обойдемся без Кунигунды? — говорил Кандид.
—
Клянусь святым Иаковом Компостельским, — ска-
зал Какамбо, — вы собирались воевать против иезуитов,
а теперь будете воевать вместе с ними; я неплохо знаю
дорогу и проведу вас в их государство; они будут рады за-
получить капитана, который прошел военную выучку у
болгар; вы сделаете блестящую карьеру. Не нашли сча-
стья в одном месте, ищите в другом. К тому же, что мо-
жет быть приятнее, чем видеть и делать что-то новое!
—
Ты, значит, уже бывал в Парагвае? — спросил Кан-
дид.
—
А как же! — сказал Какамбо. — Я был сторожем в Асун-
сионской коллегии и знаю государство de los padres*, как
улицы Кадикса. Удивительное у них государство! Оно
более трехсот миль в диаметре; разделено на тридцать
провинций. Los padres владеют там всем, а народ ничем;
не государство, а образец разума и справедливости. Что
касается меня, то я в восторге от los padres: они здесь ве-
дут войну против испанского и португальского королей,
а в Европе их же исповедуют; здесь убивают испанцев,
а в Мадриде им же даруют место в раю. Как тут не вос-
хищаться! Вот увидите, вы будете там счастливейшим из
людей. Как обрадуются los padres, когда у них появится
капитан, знающий болгарскую службу!
Когда они подъехали к первой заставе, Какамбо ска-
зал подошедшему часовому, что капитан желает перего-
ворить с комендантом. Пошли известить караульного
начальника. Парагвайский офицер проворно побежал к
коменданту и доложил о вновь прибывших. Сначала Кан-
дида и Какамбо обезоружили, потом отобрали у них ан-
далузских коней. Двух иностранцев провели между двумя
шеренгами солдат; комендант ждал их; на нем была трех-
рогая шляпа, подвязанная ряса, шпага на боку, в руке
*
Святых отцов (исп.).
420
В ОЛЬТЕР
эспонтон. Он подал знак; тотчас же двадцать пять солдат
окружают наших путешественников. Сержант говорит им,
что надо подождать, что комендант не может вести с ними
переговоры, что преподобный отец провинциал запрещает
говорить с испанцами иначе, как только в его присутствии,
и не позволяет им оставаться более трех часов в стране.
—
А где же преподобный отец провинциал? — спросил
Какамбо.
—
Он принимает парад после обедни, — ответил сер-
жант, — и вы сможете поцеловать его шпоры только через
три часа.
—
Но господин капитан умирает от голода, да и я тоже, —
сказал Какамбо. — Он вовсе не испанец, он немец; нельзя ли
нам позавтракать до прибытия его преподобия?
Сержант тотчас же передал эти слова коменданту.
—
Слава богу! — воскликнул этот сеньор. — Если он не-
мец, я имею право беседовать с ним; пусть его отведут в мой
шалаш.
Кандида немедленно отвели в беседку из зелени, укра-
шенную красивыми колоннами золотисто-зеленого мра-
мора и вольерами, в которых летали попугаи, колибри и все
самые редкостные птицы. В золотых чашах был приготов-
лен превосходный завтрак; когда парагвайцы сели посреди
поля, на солнцепеке, есть маис из деревянных чашек, пре-
подобный отец комендант вошел в беседку.
Он был молод и очень красив — полный, белолицый, ру-
мяный, с высоко поднятыми бровями, с быстрым взглядом,
с розовыми ушами, с алыми губами, с гордым видом, — но
гордость эта была не испанского или иезуитского образца.
Кандиду и Какамбо вернули отобранное у них оружие, так
же как и андалузских коней; Какамбо задал им овса у бе-
седки и не спускал с них глаз, опасаясь неожиданностей.
Кандид сначала поцеловал край одежды коменданта, по-
том они сели за стол.
—
Итак, вы — немец? — спросил иезуит по-немецки.
—
Да, преподобный отец, — сказал Кандид.
421
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Оба, произнося эти слова, смотрели друг на друга с
чрезвычайным удивлением и волнением, которого не
могли скрыть.
—
Вы из какой части Германии? — спросил иезуит.
—
Из грязной Вестфалии, — сказал Кандид. — Я ро-
дился в замке Тундер-тен-Тронк.
—
О, небо! Возможно ли? — воскликнул комендант.
—
Какое чудо! — воскликнул Кандид.
—
Это вы? — спросил комендант.
—
Это невероятно! — сказал Кандид.
Они бросаются один к другому, обнимаются, проли-
вая ручьи слез.
—
Как! Это вы, преподобный отец? Вы, брат Куни-
гунды! Вы, убитый болгарами! Вы, сын господина ба-
рона! Вы, парагвайский иезуит! Надо признать, что этот
мир удивительно устроен. О Панглос, Панглос! Как бы
вы были рады, если бы не были повешены.
Комендант велел уйти неграм-невольникам и параг-
вайцам, которые подавали питье в кубках из горного
хрусталя. Он тысячу раз возблагодарил Бога и святого
Игнатия; он сжимал Кандида в объятиях; их лица были
орошены слезами.
—
Вы будете еще более удивлены и растроганы, — ска-
зал Кандид, — когда услышите, что ваша сестра, которая,
как вы думаете, зарезана, госпожа Кунигунда, благопо-
лучно здравствует.
—
Где?
—
Неподалеку от вас, у губернатора в Буэнос-Айресе; а
я прибыл в Новый Свет, чтобы воевать с вами.
Все, что они рассказывали друг другу в течение этой
долгой беседы, несказанно дивило их. Их души говорили
их устами, внимали их ушами, светились у них в глазах.
Так как они были немцы, то, в ожидании преподобного
отца провинциала, они не спешили выйти из-за стола; и
вот что рассказал комендант своему дорогому Кандиду.
422
В ОЛЬТЕР
à ËÀÂÀ ÏßÒÍÀÄÖÀÒÀß
Как Кандид убил брата своей дорогой Кунигунды
—
Всю жизнь я буду помнить ужасный день, когда при
мне убили моих отца и мать и обесчестили сестру. После
ухода болгар мою обожаемую сестру так нигде и не нашли;
мать, отца, меня, двух служанок и трех маленьких заре-
занных мальчиков положили на тележку и отправили для
погребения в иезуитскую часовню, в двух милях от замка
моих предков. Иезуит окропил нас святой водою; она была
страшно солона; несколько капель попало мне в глаза; па-
тер заметил, что веки мои дрогнули; он положил руку на
мое сердце и почувствовал, что оно бьется; меня привели в
сознание, и через три недели я выздоровел. Вы знаете, мой
дорогой Кандид, как я был красив; я сделался еще красивее;
поэтому преподобный отец Круст, тамошний настоятель,
воспылал ко мне самой нежной дружбой; он сделал меня по-
слушником, и немного спустя я был послан в Рим. Отцу ге-
нералу нужен был новый набор молодых иезуитов-немцев.
Правители Парагвая не желали испанских иезуитов, они
предпочитали иностранных, надеясь, что те будут поклади-
стее. Преподобный отец генерал рассудил, что я подхожу
для работы на этом винограднике. Нас отправилось трое:
поляк, тиролец и я. По приезде я был удостоен сана иподья-
кона и чина лейтенанта; теперь я полковник и священник.
Мы мужественно встретим войско испанского короля. Руча-
юсь, что они будут разбиты и отлучены. Провидение посы-
лает вас сюда, чтобы нам помочь. Но правда ли это, что моя
дорогая сестра Кунигунда находится по соседству, у губерна-
тора Буэнос-Айреса?
Кандид клятвенно заверил его, что так оно и есть. Они
оба опять расплакались. Барон без конца обнимал Кандида;
он называл его своим братом, своим спасителем.
—
Ах, может быть, — сказал он ему, — мы вместе с вами,
мой дорогой Кандид, войдем победителями в город и осво-
бодим мою сестру Кунигунду.
423
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Это предел моих желаний, — сказал Кандид, — по-
тому что я надеялся и надеюсь жениться на ней.
—
Вы нахал! — отвечал барон. — Как у вас хватает бес-
стыдства мечтать о браке с моей сестрой, которая насчи-
тывает семьдесят два поколения предков? И вы еще име-
ете наглость рассказывать мне о столь дерзком плане!
Кандид, ошеломленный этой речью, отвечал ему:
—
Преподобный отец, все поколения в мире ничего
тут поделать не смогут; я вырвал вашу сестру из рук ев-
рея и инквизитора, она многим мне обязана и хочет всту-
пить со мною в брак. Учитель Панглос всегда говорил
мне, что люди равны, и, конечно, я женюсь на ней.
—
Это мы посмотрим, негодяй! — сказал иезуит барон
Тундер-тен-Тронк и ударил Кандида шпагою плашмя по
лицу. Кандид мигом выхватывает свою шпагу и погру-
жает ее до рукоятки в живот барона-иезуита; но, выта-
щив ее оттуда, всю покрытую кровью, он принялся пла-
кать.
—
О, боже мой! — сказал он. — Я убил моего прежнего
господина, моего друга, моего брата. Я добрейший че-
ловек на свете и тем не менее уже убил троих; из этих
троих — двое священники.
Тут прибежал Какамбо, стоявший на страже у дверей
беседки.
—
Нам остается дорого продать свою жизнь, — сказал
ему его господин. — Конечно, в беседку сейчас войдут.
Надо умереть с оружием в руках.
Какамбо, который побывал в разных переделках, ни-
сколько не растерялся; он схватил иезуитскую рясу ба-
рона, надел ее на Кандида, дал ему шляпу умершего и под-
садил на лошадь. Все это было сделано во мгновение ока.
—
Живее, сударь, все примут вас за иезуита, который
едет с приказами, и мы переправимся через границу пре-
жде, чем за нами погонятся.
С этими словами он помчался, крича по-испански:
—
Дорогу, дорогу преподобному отцу полковнику!
424
В ОЛЬТЕР
à ËÀÂÀ ØÅÑÒÍÀÄÖÀÒÀß
Что произошло у двух путешественников с двумя
девушками, двумя обезьянами и дикарями, зовущимися
орельонами
Кандид и его слуга уже были по ту сторону границы,
а в лагере еще никто не знал о смерти немецкого иезуита.
Предусмотрительный Какамбо позаботился о том, чтобы
наполнить корзину хлебом, шоколадом, ветчиной, фрук-
тами и сосудами с вином. На своих андалузских конях они
углубились в неизвестную страну, но не обнаружили там ни
одной дороги. Наконец прекрасный луг, прорезанный ру-
чейками, представился им. Наши путники пустили лошадей
на траву. Какамбо предложил своему господину поесть и по-
казал ему в этом пример.
—
Как ты хочешь, — сказал Кандид, — чтобы я ел ветчину,
когда я убил сына моего господина барона и к тому же чув-
ствую, что осужден больше никогда не видеть прекрасной
Кунигунды? Зачем длить мои несчастные дни, если мне при-
дется влачить их в разлуке с нею, в угрызениях совести и в
отчаянии? И что скажет «Вестник Треву»?
Так говорил Кандид, отправляя в рот кусок за куском.
Солнце садилось. Издалека до путников донеслись женские
крики. Они не могли разобрать, были то крики скорби или
радости, но оба стремительно вскочили, полные беспокой-
ства и тревоги, всегда порождаемых в нас незнакомой мест-
ностью. Оказалось, что это вскрикивали две совершенно
голые девушки, которые стремительно бежали по обочине
луга, меж тем как две обезьяны, преследуя их, кусали их за
ягодицы. Кандиду стало жаль девушек; у болгар он научился
метко стрелять и мог сбить орешек с куста, не задев ни еди-
ного листка. Он хватает свое испанское двуствольное ру-
жье, стреляет и убивает обезьян.
—
Слава богу, дорогой Какамбо, я избавил от великой
опасности этих бедняжек; если я и согрешил, убив инквизи-
тора и иезуита, то теперь загладил свой грех, — спас жизнь
425
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
двум девушкам. Они, может статься, знатные девицы,
и тогда мое деяние принесет нам большую пользу в этой
стране.
Он хотел сказать еще что-то, но слова замерли у него
на губах, когда он увидел, что девушки нежно обнимают
обезьян, проливают слезы над их телами и наполняют
окрестность горестными жалобами.
—
Вот не ожидал, что у них такая добрая душа, — обра-
тился он наконец к Какамбо.
Но тот возразил ему:
—
Славное вы сделали дело, сударь, — вы убили любов-
ников этих девиц.
—
Их любовников! Возможно ли это? Ты смеешься
надо мной, Какамбо; с чего ты это взял?
—
Мой дорогой господин, — отвечал Какамбо, — вас
постоянно все удивляет; почему вам кажется странным,
что в некоторых странах обезьяны пользуются благо-
склонностью женщин? Обезьяна — четверть мужчины,
как я — четверть испанца.
—
Увы, — отвечал Кандид, — я вспоминаю, что слы-
шал от Панглоса, будто во время оно подобные случаи
бывали. Он рассказывал, что так появились на свет еги-
паны, фавны, сатиры, которых собственными глазами
видели иные из великих людей древности; но я считал
это баснями.
—
Теперь вы убедились, — сказал Какамбо, — что это
правда. Этим, как видите, занимаются особы, даже не
получившие должного воспитания; боюсь только, как бы
эти дамы не наделали нам хлопот.
Это основательное соображение побудило Кандида
оставить луг и углубиться в лес. Там он поужинал с Ка-
камбо; и оба они, проклиная португальского инквизи-
тора, буэнос-айресского губернатора и барона, уснули
на ложе из мха. Проснувшись, они почувствовали, что
не могут пошевелиться; дело в том, что девицы доне-
сли на них местным жителям, орельонам, и те ночью
426
В ОЛЬТЕР
связали наших путников веревками из древесной коры.
Кандид и Какамбо были окружены полсотней орельонов,
совершенно голых, вооруженных стрелами, палицами и ка-
менными топорами; одни кипятили воду в большом котле,
другие приготавливали вертелы, и все кричали:
—
Это иезуит, это иезуит! Отомстим и заодно славно по-
обедаем. Съедим иезуита, съедим иезуита!
—
Говорил я вам, мой дорогой господин, — уныло ска-
зал Какамбо, — что эти девушки сыграют с нами скверную
шутку!
Кандид, заметив котлы и вертелы, вскричал:
—
Нас, наверное, изжарят или сварят. Ах, что сказал бы
учитель Панглос, если бы увидел, какова природа в естест-
венном своем виде! Все к лучшему, пускай так, но, право,
очень жестокий удел — потерять Кунигунду и попасть на
вертел к орельонам.
Какамбо никогда не терял головы.
—
Не отчаивайтесь, — сказал он опечаленному Кандиду, —
я немного понимаю язык этого народа и поговорю с ними.
—
Не забудьте, — сказал Кандид, — внушить им, что ва-
рить людей — бесчеловечно и совсем не по-христиански.
—
Господа, — сказал Какамбо, — вы, конечно, рассчиты-
ваете съесть сегодня иезуита; это очень хорошо; нет ни-
чего справедливее, чем так поступать со своими врагами.
В самом деле, естественное право учит нас убивать наших
ближних, и этот обычай распространен по всей земле. Мы
не пользуемся правом их съедать лишь потому, что у нас до-
вольно другой пищи; но у вас нет таких запасов. Без сом-
нения, лучше съесть врага, чем отдать воронам и воронам
плоды своей победы. Но, господа, не хотите же вы съесть
ваших друзей. Вы собираетесь зажарить на вертеле иезу-
ита, но ведь перед вами ваш защитник, враг ваших врагов,
и из него-то вы предполагаете сделать жаркое! Что касается
меня, я родился в вашей стране; господин, которого вы ви-
дите, мой хозяин и вовсе не иезуит; он только что убил ие-
427
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
зуита и носит его шкуру: отсюда ваша ошибка. Можете
проверить мои слова: возьмите эту рясу, отнесите ее
на границу государства los padres и справьтесь, убил ли
мой господин иезуитского офицера; это не займет у вас
много времени, и, если окажется, что я солгал, вы нас
съедите. Но если я сказал правду, вы достаточно знаете
принципы общественного права, обычаи и законы и по-
милуете нас.
Орельоны нашли, что его речь разумна; они отпра-
вили двух старейшин, чтобы те поскорее разузнали
истину. Посланцы исполнили их поручение весьма тол-
ково и вскоре возвратились с добрыми вестями. Орель-
оны развязали пленников, стали с ними необычайно
учтивы, предложили им девушек, угостили их лакомст-
вами и прохладительными напитками и проводили до
границы своего государства, весело крича:
—
Он не иезуит, он не иезуит!
Кандид не переставал удивляться причине своего из-
бавления.
—
Какой народ, — говорил он, — какие люди, какие
нравы! Если бы я не имел счастья проткнуть шпагой
брата Кунигунды, я был бы съеден без всякой пощады.
Но оказалось, что природа сама по себе вовсе не плоха,
так как эти простые люди, вместо того, чтобы меня
съесть, оказали мне тысячу любезностей, едва лишь уз-
нали, что я не иезуит.
à ËÀÂÀ ÑÅÌÍÀÄÖÀÒÀß
Прибытие Кандида и его слуги в страну Эльдорадо,
и что они там увидели
Когда они были уже за пределами земли орельонов,
Какамбо сказал Кандиду:
—
Видите, это полушарие ничуть не лучше нашего; по-
слушайтесь меня, вернемся поскорее в Европу.
428
В ОЛЬТЕР
—
Как нам вернуться туда, — сказал Кандид, — и куда? На
моей родине болгары и авары режут всех подряд, в Порту-
галии меня сожгут, а здесь мы ежеминутно рискуем попасть
на вертел. Но как решиться оставить края, где живет Куни-
гунда?
—
Поедемте через Кайенну, — сказал Какамбо, — там мы
найдем французов, которые бродят по всему свету; быть
может, они нам помогут. Должен же Господь сжалиться над
нами.
Нелегко было добраться до Кайенны. Положим, они
понимали, в каком направлении надо ехать; но горы, реки,
пропасти, разбойники, дикари — повсюду их ждали устра-
шающие препятствия. Лошади пали от усталости; провизия
была съедена; целый месяц они питались дикими плодами.
Наконец они достигли маленькой речки, окаймленной ко-
косовыми пальмами, которые поддержали их жизнь и наде-
жды.
Какамбо, который всегда давал такие же хорошие со-
веты, как и старуха, сказал Кандиду:
—
Мы не в силах больше идти, мы довольно отшагали;
я вижу пустой челнок на реке, наполним его кокосовыми
орехами, сядем в него и поплывем по течению. Река всегда
ведет к какому-нибудь обитаемому месту. Если мы не найдем
ничего приятного, то, по крайней мере, отыщем что-нибудь
новое.
—
Едем, — сказал Кандид, — и вручим себя провидению.
Они проплыли несколько миль меж берегов, то цве-
тущих, то пустынных, то пологих, то крутых. Река ста-
новилась все шире; наконец она потерялась под сводом
страшных скал, вздымавшихся до самого неба. Наши путе-
шественники решились, вверив себя волнам, пуститься под
скалистый свод. Река, стесненная в этом месте, понесла их
с ужасающим шумом и быстротой. Через сутки они вновь
увидели дневной свет, но их лодка разбилась о подводные
камни; целую милю пришлось им перебираться со скалы
429
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
на скалу; наконец перед ними открылась огромная рав-
нина, окруженная неприступными горами. Земля была
возделана так, чтобы радовать глаз и вместе с тем при-
носить плоды; все полезное сочеталось с приятным; до-
роги были заполнены, вернее, украшены изящными эки-
пажами из какого-то блестящего материала; в них сидели
мужчины и женщины редкостной красоты; большие
красные бараны влекли эти экипажи с такой резвостью,
которая превосходила прыть лучших коней Андалузии,
Тетуана и Мекнеса.
—
Вот, — сказал Кандид, — страна получше Вестфалии.
Они с Какамбо остановились у первой попавшейся
им на пути деревни. Деревенские детишки в лохмотьях
из золотой парчи играли у околицы в шары. Пришельцы
из другой части света с любопытством глядели на них;
игральными шарами детям служили крупные, округлой
формы камешки, желтые, красные, зеленые, излучав-
шие странный блеск. Путешественникам пришло в го-
лову поднять с земли несколько таких кругляшей; это
были самородки золота, изумруды, рубины, из которых
меньший был бы драгоценнейшим украшением трона
Могола.
—
Без сомнения, — сказал Какамбо, — это дети здеш-
него короля.
В эту минуту появился сельский учитель и позвал де-
тей в школу.
—
Вот, — сказал Кандид, — наставник королевской се-
мьи.
Маленькие шалуны тотчас прервали игру, оставив на
земле шарики и другие свои игрушки. Кандид поднимает
их, бежит за наставником и почтительно протягивает
ему, объясняя знаками, что их королевские высочества
забыли свои драгоценные камни и золото. Сельский учи-
тель, улыбаясь, бросил камни на землю, с большим удив-
лением взглянул на Кандида и продолжил свой путь.
430
В ОЛЬТЕР
Путешественники подобрали золото, рубины и изум-
руды.
—
Где мы? — вскричал Кандид. — Должно быть, королев-
ским детям дали в этой стране на диво хорошее воспитание,
потому что они приучены презирать золото и драгоценные
камни.
Какамбо был удивлен не менее, чем Кандид. Наконец
они подошли к первому деревенскому дому; он напоминал
европейский дворец. Толпа людей суетилась в дверях и осо-
бенно в доме; слышалась приятная музыка, из кухни доноси-
лись нежные запахи. Какамбо подошел к дверям и услышал,
что говорят по-перуански; это был его родной язык, ибо,
как известно, Какамбо родился в Тукумане, в деревне, где
другого языка не знали.
—
Я буду вашим переводчиком, — сказал он Кандиду, —
войдем, здесь кабачок.
Тотчас же двое юношей и две девушки, служившие при
гостинице, одетые в золотые платья, с золотыми лентами
в волосах, пригласили их сесть за общий стол. На обед по-
дали четыре супа, из них каждый был приготовлен из двух
попугаев, вареного кондора, весившего двести фунтов, двух
жареных обезьян, превосходных на вкус; триста колибри
покрупнее на одном блюде и шестьсот помельче на другом;
восхитительные рагу, воздушные пирожные, — все на блю-
дах из горного хрусталя. Слуги и служанки наливали гостям
различные ликеры из сахарного тростника.
Посетители большею частью были купцы и возчики —
все чрезвычайно учтивые; они с утонченной скромностью
задали Какамбо несколько вопросов и очень охотно удов-
летворяли любопытство гостей.
Когда обед был окончен, Какамбо и Кандид решили,
что щедро заплатят, бросив хозяину на стол два крупных
кусочка золота, подобранных на земле; хозяин и хозяйка
гостиницы расхохотались и долго держались за бока. Нако-
нец они успокоились.
431
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Господа, — сказал хозяин гостиницы, — конечно,
вы иностранцы, а мы к иностранцам не привыкли. Про-
стите, что мы так смеялись, когда вы нам предложили в
уплату камни с большой дороги. У вас, без сомнения, нет
местных денег, но этого и не надобно, чтобы пообедать
здесь. Все гостиницы, устроенные для проезжих купцов,
содержатся за счет государства. Вы здесь неважно пообе-
дали, потому что это бедная деревня, но в других местах
вас примут как подобает.
Какамбо перевел Кандиду слова хозяина гостиницы.
Кандид слушал их с тем же удивлением и недоумением,
с каким его друг Какамбо переводил.
—
Что же, однако, это за край, — говорили они один
другому, — неизвестный всему остальному миру и приро-
дой столь непохожий на Европу? Вероятно, это та самая
страна, где все обстоит хорошо, ибо должна же такая
страна хоть где-нибудь да существовать. А что бы ни го-
ворил учитель Панглос, мне часто бросалось в глаза, что
в Вестфалии все обстоит довольно плохо.
à ËÀÂÀ ÂÎÑÅÌÍÀÄÖÀÒÀß
Что они видели в стране Эльдорадо
Какамбо засыпал вопросами хозяина гостиницы; тот
ему сказал:
—
Я человек неученый и тем доволен; но есть у нас
здесь старец, бывший придворный, — он самый образо-
ванный человек в государстве и очень разговорчивый.
Тотчас он проводил Какамбо к старцу. Кандид же
оказался теперь на вторых ролях и молча сопровождал
своего слугу. Они вошли в дом, очень простой, так как
дверь была всего-навсего из серебра, а обшивка комнат
всего-навсего из золота; но все было сработано с таким
вкусом, что не проиграло бы и при сравнении с самыми
богатыми дверями и обшивкой. Приемная, правда, была
432
В ОЛЬТЕР
украшена только рубинами и изумрудами, но порядок, в ко-
тором все содержалось, искупал с избытком эту чрезвычай-
ную простоту.
Старец принял двух иностранцев, сидя на софе, набитой
пухом колибри, угостил их ликерами в алмазных чашах, по-
том в следующих словах удовлетворил их любопытство:
—
Мне сто семьдесят два года, и я узнал от моего покой-
ного отца, королевского конюшего, об удивительных пере-
воротах в Перу, свидетелем которых он был. Наше государ-
ство — это древнее отечество инков, которые поступили
очень неблагоразумно, когда отправились завоевывать
другие земли: в конце концов они сами были уничтожены
испанцами.
Те государи из этой династии, которые остались на ро-
дине, были куда благоразумнее; с народного согласия они
издали закон, следуя которому ни один житель не имел
права покинуть пределы своей маленькой страны; этим мы
сберегли нашу простоту и наше благоденствие. У испанцев
было лишь смутное представление о нашем государстве;
они назвали его Эльдорадо, и один англичанин, некий ка-
валер Ролей, даже приблизился к нашим границам около
ста лет назад, но так как мы окружены неприступными ска-
лами и пропастями, то вплоть до настоящего времени нам
нечего было бояться посягательств европейских народов,
которыми владеет непостижимая страсть к грязи и камням
нашей земли и которые, дабы завладеть ими, готовы были
бы перебить нас всех до единого.
Разговор длился долго: говорили о государственном
устройстве, о правах, о женщинах, о зрелищах, об искусст-
вах. Наконец Кандид, у которого всегда была склонность к
метафизике, велел Какамбо спросить, есть ли в этой стране
религия.
Старец слегка покраснел.
—
Как вы можете в этом сомневаться? — сказал он. — Неу-
жели вы считаете нас такими неблагодарными людьми?
433
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Какамбо почтительно спросил, какая религия в Эль-
дорадо. Старец опять покраснел.
—
Разве могут существовать на свете две религии? —
сказал он. — У нас, я думаю, та же религия, что и у вас; мы
неустанно поклоняемся Богу.
—
Только одному Богу? — спросил Какамбо, который
все время переводил вопросы Кандида.
—
Конечно, — сказал старец, — их не два, не три, не
четыре. Признаться, люди из вашего мира задают очень
странные вопросы.
Кандид продолжал расспрашивать этого доброго ста-
рика; он хотел знать, как молятся богу в Эльдорадо.
—
Мы ничего не просим у него, — сказал добрый и по-
чтенный мудрец, — нам нечего просить: он дал нам все,
что нам нужно; мы непрестанно его благодарим.
Кандиду было любопытно увидеть священнослужите-
лей, он велел спросить, где они. Добрый старец засме-
ялся.
—
Друзья мои, — сказал он, — мы все священнослужи-
тели; и наш государь, и все отцы семейств каждое утро
торжественно поют благодарственные гимны; им акком-
панируют пять-шесть тысяч музыкантов.
—
Как! У вас нет монахов, которые всех поучают, ссо-
рятся друг с другом, управляют, строят козни и сжигают
инакомыслящих?
—
Смею надеяться, мы здесь не сумасшедшие, — сказал
старец, — все мы придерживаемся одинаковых взглядов
и не понимаем, что такое ваши монахи.
При этих словах Кандид пришел в восторг. Он гово-
рил себе: «Это совсем не то, что в Вестфалии и в замке
господина барона; если бы наш друг Панглос побывал в
Эльдорадо, он не утверждал бы более, что замок Тундер-
тен-Тронк — лучшее место на земле. Вот как полезно пу-
тешествовать!»
434
В ОЛЬТЕР
После этой длинной беседы добрый старец велел за-
прячь в карету шесть баранов и приказал двенадцати слугам
проводить путешественников ко двору.
—
Простите меня, — сказал он им, — за то, что мой воз-
раст лишает меня счастья сопровождать вас. Государь при-
мет вас так, что вы не останетесь недовольны и, без сом-
нения, отнесетесь снисходительно к тем обычаям страны,
которые вам, возможно, не понравятся.
Кандид и Какамбо садятся в карету; шесть баранов летят
во всю прыть, и менее чем в четыре часа они приезжают в
королевский дворец, расположенный на окраине столицы.
Портал дворца был двухсот двадцати пяти футов высотой и
ста — шириной; невозможно было определить, из чего он
сделан, но бросалось в глаза, что дивный материал этого
здания не идет и в сравнение с теми булыжниками и песком,
которые мы именуем золотом и драгоценными камнями.
Двадцать прекрасных девушек из охраны встретили Кан-
дида и Какамбо, когда те вышли из кареты, проводили их в
баню, надели на них одежды из пуха колибри; после этого
придворные кавалеры и дамы, согласно принятому обычаю,
ввели их в покои его величества, причем им пришлось идти
между двумя рядами музыкантов, число которых достигало
двух тысяч. Когда они подошли к тронному залу, Какамбо
спросил у камергера, как здесь полагается приветствовать
его величество. Встать ли на колени или распластаться на
полу? Положить ли руки на голову или скрестить за спиной?
Лизать пыль с пола? Одним словом, какова церемония?
—
Обычай таков, — сказал камергер, — что каждый обни-
мает короля и целует в обе щеки.
Кандид и Какамбо бросаются на шею его величеству, ко-
торый принимает их столь милостиво, что это не поддается
описанию, и любезно приглашает на ужин.
В ожидании ужина им показали город, общественные
здания, вздымавшиеся до облаков, рынки, украшенные ты-
сячью колонн, фонтаны чистой воды, фонтаны розовой
воды, фонтаны ликеров из сахарного тростника, которые
435
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
неустанно текли в большие водоемы, выложенные ка-
ким-то драгоценным камнем, издававшим запах, подоб-
ный запаху гвоздики и корицы. Кандид попросил пока-
зать ему, где у них заседает суд; ему ответили, что этого
учреждения у них нет, что в Эльдорадо никого не судят.
Он осведомился, есть ли у них тюрьмы, и ему сказали,
что и тюрем у них нет. Более всего удивил и порадовал
Кандида дворец науки с галереей в две тысячи шагов,
уставленной математическими и физическими инстру-
ментами.
Они успели осмотреть лишь тысячную часть города,
как уже пришло время ехать к королю. Кандида посадили
за стол вместе с его величеством, слугою Какамбо и не-
сколькими дамами. Никогда он не ужинал вкуснее и не
бывал в обществе столь остроумного собеседника, каким
оказался его величество. Какамбо переводил Кандиду
остроты короля, и даже в переводе они сохраняли свою
соль. Это удивляло Кандида не меньше, чем все осталь-
ное.
Они провели месяц в этой гостеприимной стране.
Кандид без устали повторял Какамбо:
—
Воистину, мой друг, замок, где я родился, хуже
страны, где мы теперь находимся. А все-таки здесь нет
Кунигунды, да и у вас, без сомнения, осталась любовница
в Европе. Если мы поселимся здесь, мы ничем не будем
отличаться от местных жителей. А вот если вернемся в
наш мир и привезем с собой только двенадцать баранов,
нагруженных эльдорадскими камнями, мы будем богаче,
чем все короли, вместе взятые. Мы больше не будем бо-
яться инквизиторов и без труда освободим Кунигунду.
Эти рассуждения были по душе Какамбо; люди так
любят блуждать по свету, чваниться перед соотечествен-
никами и похваляться увиденным во время странствий,
что двое счастливцев решили отказаться от своего сча-
стья и попросить у его величества, чтобы он позволил
им уехать.
436
В ОЛЬТЕР
—
Вы делаете глупость, — сказал им король. — Я знаю,
страна моя не бог весть что; но где можно прожить не-
дурно, там и надо оставаться. Я, разумеется, не имею права
удерживать иностранцев; это тирания, которая противна
и нашим обычаям, и нашим законам; все люди свободны;
вы уедете, когда захотите, но помните, что выбраться от-
сюда очень трудно. Невозможно подняться по быстрой
реке, по которой вы каким-то чудом спустились и которая
течет под сводом скал. Горы, окружающие мое государ-
ство, достигают десяти тысяч футов в вышину и отвесны,
как стены; в ширину они достигают более десяти миль и
обрываются в бездонные пропасти. Впрочем, если вы не-
пременно хотите уехать, я прикажу механикам построить
машину, чтобы вас удобно переправить через горы. Но уж
дальше на провожатых не рассчитывайте, ибо мои под-
данные дали клятву никогда не переступать границ коро-
левства и не нарушат ее — они достаточно разумные люди.
Не считая этого, просите у меня все, что вам заблагорас-
судится.
—
Мы просим у вашего величества, — сказал Какамбо, —
только нескольких баранов, нагруженных съестными при-
пасами, камнями и грязью вашей страны.
Король засмеялся.
—
Не понимаю, — сказал он, — что хорошего находят жи-
тели Европы в нашей желтой грязи, но берите ее, сколько
хотите, и пусть она пойдет вам на пользу.
Он немедленно отдал приказ механикам соорудить ма-
шину, чтобы переправить этих странных людей за пределы
королевства. Три тысячи ученых физиков работали над
нею; через две недели она была готова и стоила всего двад-
цать миллионов стерлингов в ходячей монете той страны.
Кандид и Какамбо сели в машину; с собой у них были два
больших красных барана, оседланных и взнузданных, чтобы
ехать на них, когда путники уже преодолеют горы; двадцать
вьючных баранов, нагруженных съестными припасами;
437
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
тридцать — с образцами того, что было в стране наибо-
лее любопытного; пятьдесят — груженных золотом, са-
моцветными камнями и алмазами. Король нежно обнял
залетных гостей.
Прекрасное зрелище представлял их отъезд, и за-
нятно было смотреть, с каким искусством были подняты
они со своими баранами на вершину гор. Физики до-
ставили их в безопасное место и вернулись. У Кандида
теперь не было иного желания и иной мысли, как пода-
рить этих баранов Кунигунде.
—
У нас есть, — говорил он, — чем заплатить губер-
натору Буэнос-Айреса, если только Кунигунду вообще
можно оценить в деньгах. Едем в Кайенну, сядем на
судно, а потом посмотрим, какое королевство нам ку-
пить.
à ËÀÂÀ ÄÅÂßÒÍÀÄÖÀÒÀß
Что произошло в Суринаме, и как Кандид
познакомился с Мартеном
Первый день прошел для наших путешественников
довольно приятно. Их ободряла мысль, что они обла-
дают сокровищами, превосходящими богатства Азии,
Европы и Африки. Кандид в восторге писал имя Ку-
нигунды на каждом дереве. На другой день два барана
увязли в болоте и погибли со всем грузом; два других
околели от усталости несколько дней спустя; семь или
восемь подохли от голода в пустыне; несколько баранов
сорвалось в пропасть. Прошло сто дней пути — и вот у
них осталось только два барана. Кандид сказал Какамбо:
—
Мой друг, ты видишь, как преходящи богатства
мира сего; нет на свете ничего прочного, кроме доброде-
тели и счастья новой встречи с Кунигундой.
—
Согласен, — сказал Какамбо, — но у нас осталось
еще два барана с сокровищами, каких не было и не будет
438
В ОЛЬТЕР
даже у короля Испании. Вот я вижу вдали город, — думаю,
что это Суринам, принадлежащий голландцам. Наши беды
приходят к концу, скоро начнется благоденствие.
По дороге к городу они увидели негра, распростертого
на земле, полуголого, — на нем были только синие полотня-
ные панталоны; у бедняги не хватало левой ноги и правой
руки.
—
О, боже мой! — воскликнул Кандид и обратился к негру
по-голландски. — Что с тобою, мой друг, и почему ты в та-
ком ужасном состоянии?
—
Я жду моего хозяина господина Вандердендура, извест-
ного купца, — отвечал негр.
—
Так это господин Вандердендур так обошелся с то-
бою? — спросил Кандид.
—
Да, господин, — сказал негр, — таков обычай. Два раза
в год нам дают только вот такие полотняные панталоны,
и это вся наша одежда. Если на сахароварне у негра попа-
дает палец в жернов, ему отрезают всю руку; если он взду-
мает убежать, ему отрубают ногу. Со мной случилось и то
и другое. Вот цена, которую мы платим за то, чтобы у вас
в Европе был сахар. А между тем, когда моя мать продала
меня на Гвинейском берегу за десять патагонских монет,
она мне сказала: «Дорогое мое дитя, благословляй наши
фетиши, почитай их всегда, они принесут тебе счастье;
ты удостоился чести стать рабом наших белых господ и
вместе с тем одарил богатством своих родителей». Увы!
Я не знаю, одарил ли я их богатством, но сам-то я счастья
не нажил. Собаки, обезьяны, попугаи в тысячу раз счаст-
ливее, чем мы; голландские жрецы, которые обратили
меня в свою веру, твердят мне каждое воскресенье, что
все мы — потомки Адама, белые и черные. Я не силен в
генеалогии, но если проповедники говорят правду, мы и
впрямь все сродни друг другу. Но подумайте сами, можно
ли так ужасно обращаться с собственными родственни-
ками?
439
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
О Панглос! — воскликнул Кандид. — Ты не предви-
дел этих гнусностей. Нет, отныне я навсегда отказыва-
юсь от твоего оптимизма.
—
Что такое оптимизм? — спросил Какамбо.
—
Увы, — сказал Кандид, — это страсть утверждать, что
все хорошо, когда в действительности все плохо.
И он залился слезами, глядя на негра; плача о нем, он
вошел в Суринам.
Первым делом они справились, нет ли в порту ка-
кого-нибудь корабля, отплывающего в Буэнос-Айрес.
Тот, к кому они обратились, оказался испанским судохо-
зяином и согласился заключить с ними честную сделку.
Он назначил им свидание в кабачке. Кандид и верный
Какамбо отправились туда вместе со своими двумя бара-
нами и стали его ждать.
У Кандида всегда было что на душе, то и на языке; он
рассказал испанцу все свои приключения и признался,
что хочет похитить Кунигунду.
—
Нет, я поостерегусь везти вас в Буэнос-Айрес, —
меня там повесят, да и вас тоже: прекрасная Кунигунда —
любимая наложница губернатора.
Эти слова поразили Кандида как удар грома. Он долго
плакал; наконец он обратился к Какамбо:
—
Вот, мой друг, — сказал он ему, — что ты должен
сделать: у каждого из нас брильянтов в карманах на пять-
шесть миллионов. Ты хитрее меня; поезжай в Буэнос-Ай-
рес и освободи Кунигунду. Если губернатор откажет, дай
ему миллион; если и тут заупрямится — дай два. Ты не
убивал инквизитора, тебе бояться нечего. Я снаряжу дру-
гой корабль и буду тебя ждать в Венеции. Это свободная
страна, где можно не страшиться ни болгар, ни аваров,
ни евреев, ни инквизиторов.
Какамбо одобрил это благоразумное решение. Он был
в отчаянии, что надо разлучиться с добрым господином,
который сделался его задушевным другом; но радост-
440
В ОЛЬТЕР
ное сознание, что он будет полезен Кандиду, превозмогло
скорбь. Они обнялись, обливаясь слезами; Кандид наказал
ему не забывать доброй старухи. В тот же день Какамбо от-
правился в путь; очень добрый человек был Какамбо.
Кандид остался еще на некоторое время в Суринаме,
ожидая, пока другой какой-нибудь купец не согласится от-
везти в Италию его и двух баранов, которые у него еще
остались. Он нанял слуг, купил все необходимое для долгого
путешествия; наконец к нему явился господин Вандерден-
дур, хозяин большого корабля.
—
Сколько вы возьмете, — спросил Кандид этого чело-
века, — чтобы доставить меня прямым путем в Венецию —
меня, моих людей, мой багаж и двух вот этих баранов?
Купец запросил десять тысяч пиастров.
Кандид, не раздумывая, согласился.
«Ого! — подумал Вандердендур. — Этот иностранец дает
десять тысяч пиастров, не торгуясь, — должно быть, он
очень богат».
Вернувшись через минуту, он объявил, что не повезет
его иначе, как за двадцать тысяч.
—
Ну, хорошо! Вы получите двадцать тысяч, — сказал
Кандид.
«Ба! — сказал себе купец. — Этот человек дает двадцать
тысяч пиастров с такой же легкостью, как и десять».
Он снова приходит и говорит, что меньше, чем за трид-
цать тысяч пиастров, он не согласится.
—
Что ж, заплачу вам и тридцать тысяч, — отвечал Кан-
дид.
«Ну и ну! — опять подумал голландский купец. — Трид-
цать тысяч пиастров ничего не значат для этого человека;
без сомнения, его бараны навьючены несметными сокро-
вищами; не будем более настаивать, возьмем пока тридцать
тысяч, а там увидим».
Кандид продал два некрупных алмаза, из которых мень-
ший стоил столько, сколько требовал судохозяин. Он запла-
441
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
тил деньги вперед. Бараны были переправлены на судно.
Кандид отправился вслед за ними в маленькой лодке,
чтобы на рейде сесть на корабль. Купец немедля подни-
мает паруса и выходит из гавани, пользуясь попутным
ветром. Кандид, растерянный и изумленный, вскоре те-
ряет его из виду.
—
Увы! — воскликнул он. — Вот поступок, достойный
обитателя Старого Света!
Кандид вернулся на берег, погруженный в горестные
думы, — он потерял то, что могло бы обогатить двадцать
монархов.
Он отправился к голландскому судье. Так как он
был несколько взволнован, то сильно постучал в дверь,
а войдя, рассказал о происшествии немного громче, чем
следовало бы. Судья начал с того, что оштрафовал его
на десять тысяч пиастров за произведенный шум, потом
терпеливо выслушал Кандида, обещал заняться его де-
лом тотчас же, как возвратится купец, и заставил запла-
тить еще десять тысяч пиастров судебных издержек.
Этот порядок судопроизводства окончательно привел
Кандида в отчаяние; ему пришлось испытать, правда, не-
счастья, в тысячу раз более тяжелые, но хладнокровие
судьи и наглое воровство судохозяина воспламенили его
желчь и повергли его в черную меланхолию. Людская
злоба предстала перед ним во всем своем безобразии; в
голову ему приходили только мрачные мысли. Наконец,
когда стало известно, что в Бордо отплывает француз-
ский корабль, Кандид, у которого уже не было баранов,
нагруженных брильянтами, нанял каюту по справедли-
вой цене и объявил в городе, что заплатит за проезд,
пропитание и даст сверх того еще две тысячи пиастров
честному человеку, который захочет совершить с ним пу-
тешествие, но с тем условием, что этот человек будет са-
мым разочарованным и самым несчастным во всей этой
провинции.
442
В ОЛЬТЕР
К нему явилась толпа претендентов, которую едва ли
вместил бы и целый флот. Кандид по внешнему виду ото-
брал человек двадцать, показавшихся ему довольно обхо-
дительными; все они утверждали, что вполне отвечают его
требованиям. Он собрал их в кабачке и накормил ужином,
потребовав, чтобы каждый поклялся правдиво рассказать
свою историю; он обещал им выбрать того, кто покажется
ему наиболее достойным жалости и наиболее правым в
своем недовольстве судьбою; остальным пообещал неболь-
шое вознаграждение.
Беседа затянулась до четырех утра. Кандид, слушая рас-
сказы собравшихся, вспоминал слова, сказанные ему стару-
хой на пути в Буэнос-Айрес, и ее предложение побиться об
заклад насчет того, что нет человека на корабле, который
не перенес бы величайших несчастий. При каждом новом
рассказе он возвращался мыслью к Панглосу.
«Панглосу, — думал он, — трудно было бы теперь отста-
ивать свою систему. Хотел бы я, чтобы он был здесь. Все
идет хорошо, это правда, но только в одной-единственной
из всех земных стран — в Эльдорадо».
Наконец он остановил свой выбор на бедном ученом,
который десять лет гнул спину на амстердамских книго-
продавцев. Кандид решил, что нет в мире ремесла, которое
могло бы внушить большее отвращение к жизни.
Этого ученого, который сверх того был добрый человек,
обокрала жена, избил сын и покинула дочь, бежавшая с ка-
ким-то португальцем. Он лишился скромной должности,
которая давала ему средства к жизни, и суринамские про-
поведники преследовали его за социнианство. Говоря по
правде, другие были не менее несчастны, чем он, но Кандид
надеялся, что ученый разгонит его тоску во время путешест-
вия. Все прочие претенденты нашли, что Кандид был к ним
глубоко несправедлив, но он утешил их, подарив каждому
по сто пиастров.
443
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÀß
Что было с Кандидом и Мартеном на море
Итак, с Кандидом в Бордо отправился старый ученый
по имени Мартен. Они оба многое повидали и многое
испытали и, пока корабль плыл от Суринама до Японии,
мимо мыса Доброй Надежды, успели всласть нагово-
риться о зле нравственном и зле физическом.
У Кандида было большое преимущество перед Мар-
теном: он надеялся снова увидеть Кунигунду, а Мартену
надеяться было не на что. Кроме того, у Кандида были
золото и брильянты, и, хотя он потерял сто больших
красных баранов, нагруженных величайшими в мире
сокровищами, хотя не мог забыть о мошенничестве гол-
ландского купца, однако, вспоминая о том, что у него
осталось, и рассказывая о Кунигунде, особенно к концу
обеда, он опять склонялся к системе Панглоса.
—
А вы, господин Мартен, — спрашивал он ученого, —
что думаете обо всем этом вы? Какого мнения придержи-
ваетесь о зле нравственном и физическом?
—
Меня обвинили в том, — отвечал Мартен, — что я
социнианин, но, сказать по правде, я манихей.
—
Вы смеетесь надо мной, — сказал Кандид, — мани-
хеев больше не осталось на свете.
—
Остался я, — сказал Мартен.
—
Не знаю, как тут
быть, но по-другому думать я не могу.
—
Значит, в вас сидит дьявол? — спросил Кандид.
—
Дьявол вмешивается во все дела этого мира, — ска -
зал Мартен, — так что, может быть, он сидит и во мне и
повсюду; признаюсь вам, бросив взгляд на этот земной
шар, или, вернее, на этот шарик, я пришел к выводу,
что Господь уступил его какому-то зловредному суще-
ству; впрочем, я исключаю Эльдорадо. Мне ни разу не
привелось видеть города, который не желал бы поги-
444
В ОЛЬТЕР
бели соседнему городу, не привелось увидеть семьи, кото-
рая не хотела бы уничтожить другую семью. Везде слабые
ненавидят сильных, перед которыми они пресмыкаются,
а сильные обходятся с ними, как со стадом, шерсть и мясо
которого продают. Миллион головорезов, разбитых на
полки, носится по всей Европе, убивая и разбойничая, и за-
рабатывает этим себе на хлеб насущный, потому что более
честному ремеслу эти люди не обучены. В городах, которые
как будто наслаждаются благами и где цветут искусства, по-
жалуй, не меньше людей погибает от зависти, забот и тре-
волнений, чем в осажденных городах от голода. Тайные
печали еще более жестоки, чем общественные бедствия.
Одним словом, я так много видел и так много испытал, что
я манихей.
—
Однако на свете существует добро, — возразил Кандид.
—
Может быть, — сказал Мартен, — но я с ним не знаком.
Они еще продолжали спорить, когда раздались пушеч-
ные выстрелы. Грохот разрастался с каждой минутой. Кан-
дид и Мартен схватили подзорные трубы. На расстоянии
около трех миль от них шел бой между двумя кораблями.
Ветер подогнал их так близко к французскому кораблю, что
наблюдать за боем было очень удобно. Наконец один из
этих кораблей дал по другому столь удачный залп, что по-
топил его. Кандид и Мартен ясно видели сотню человек на
палубе корабля, погружавшегося в воду; они все поднимали
руки к небу, испуская страшные вопли; через минуту все ис-
чезло в волнах.
—
Ну, что? — сказал Мартен. — Вот видите, как люди обра-
щаются друг с другом.
—
Верно, — сказал Кандид. — В этом сражении есть нечто
дьявольское.
Говоря так, он заметил какой-то ярко-красный блестя-
щий предмет, плавающий неподалеку от корабля. Спустили
шлюпку, чтобы рассмотреть, что это такое. Оказалось, это
один из украденных баранов. Радость, испытанная Канди-
445
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
дом, когда этого барана выловили, во много раз прев-
зошла горе, пережитое им при потере ста баранов, гру-
женных эльдорадскими брильянтами.
Французский капитан вскоре узнал, что капитан,
потопивший корабль, был испанец, а капитан пото-
пленного корабля — голландский пират; это был тот
самый купец, который обокрал Кандида. Неисчисли-
мые богатства, украденные этим негодяем, вместе
с ним пошли на дно морское, и спасся только один-
единственный баран. «Вот видите, — сказал Кандид
Мартену, — что преступление иногда бывает наказано;
этот мерзавец, голландский купец, понес заслуженную
кару».
—
«Да, — сказал Мартен, — но разве было так
уж необходимо, чтобы погибли и пассажиры его ко-
рабля? Бог наказал плута, дьявол потопил всех осталь-
ных».
Между тем корабли французский и испанский про-
должали свой путь, а Кандид продолжал беседовать с
Мартеном. Они спорили пятнадцать дней кряду и на пят-
надцатый день рассуждали точно так же, как в первый.
Но что из того! Они говорили, обменивались мыслями,
утешали друг друга. Кандид ласкал своего барана.
—
Раз я снова обрел тебя, — сказал он, — значит, об-
рету, конечно, и Кунигунду.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÏÅÐÂÀß
Кандид и Мартен приближаются к берегам Франции и
продолжают рассуждать
Наконец они увидели берега Франции.
—
Бывали вы когда-нибудь во Франции? — спросил
Кандид.
—
Да, — сказал Мартен, — я объехал несколько фран-
цузских провинций. В иных половина жителей безумны,
в других чересчур хитры, кое-где добродушны, но тупо-
446
В ОЛЬТЕР
ваты, а есть места, где все сплошь остряки; но повсюду глав-
ное занятие — любовь, второе — злословие и третье — бол-
товня.
—
Но, господин Мартен, а в Париже вы жили?
—
Да, я жил в Париже. В нем средоточие всех этих ка-
честв. Париж — это всесветная толчея, где всякий ищет удо-
вольствий и почти никто их не находит, — так, по крайней
мере, мне показалось. Я пробыл там недолго: едва я туда
приехал, как меня обчистили жулики на Сен-Жерменской
ярмарке. Притом меня самого приняли за вора, и я неделю
отсидел в тюрьме; потом я поступил правщиком в типогра-
фию, чтобы было на что вернуться в Голландию хоть пеш-
ком. Навидался я всякой сволочи — писак, проныр и кон-
вульсионеров. Говорят, в Париже есть вполне порядочные
люди; хотелось бы этому верить.
—
Что касается меня, то я не испытываю никакого жела-
ния изучать Францию, — сказал Кандид. — Сами понимаете,
прожив месяц в Эльдорадо, уже не захочешь ничего видеть
на земле, кроме Кунигунды. Я буду ждать ее в Венеции. Мы
проедем через Францию в Италию. Не согласитесь ли вы
меня сопровождать?
—
Очень охотно, — сказал Мартен. — Говорят, в Венеции
хорошо живется только венецианским нобилям, но, однако,
там хорошо принимают и иностранцев, если у них водятся
деньги. У меня денег нет, зато у вас их много. Я согласен
следовать за вами повсюду.
—
Кстати, — сказал Кандид, — думаете ли вы, что земля
первоначально была морем, как это написано в толстой
книге, которая принадлежит капитану корабля?
—
Я этому не верю, — сказал Мартен, — да и вообще
больше не верю фантазиям, которые нам с давних пор вби-
вают в голову.
—
А все же, с какой целью был создан этот мир? — спро-
сил Кандид.
—
Чтобы постоянно бесить нас, — отвечал Мартен.
447
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Но разве не удивила вас, — продолжал Кандид, — лю-
бовь этих двух орельонских девушек к обезьянам, о кото-
рой я вам рассказывал?
—
Нисколько, — сказал Мартен. — Не вижу в этой стра-
сти ничего странного; я столько видел удивительного на
своем веку, что меня уже ничто не удивляет.
—
Как вы думаете, — спросил Кандид, — люди всегда
уничтожали друг друга, как в наше время? Всегда ли они
были лжецами, плутами, неблагодарными, изменни-
ками, разбойниками, ветрениками, малодушными, тру-
сами, завистниками, обжорами, пьяницами, скупцами,
честолюбцами, клеветниками, злодеями, развратни-
ками, фанатиками, лицемерами и глупцами?
—
А как вы считаете, — спросил Мартен, — когда
ястребам удавалось поймать голубей, они всегда раскле-
вывали их?
—
Да, без сомнения, — сказал Кандид.
—
Так вот, — сказал Мартен, — если свойства ястребов
не изменились, можете ли вы рассчитывать, что они из-
менились у людей?
—
Ну, знаете, — сказал Кандид, — разница все же очень
большая, потому что свободная воля...
Рассуждая таким образом, они прибыли в Бордо.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÂÒÎÐÀß
Что случилось с Кандидом и Мартеном во Франции
Кандид провел в Бордо ровно столько времени,
сколько требовалось, чтобы продать несколько эльдо-
радских брильянтов и приобрести хорошую двухместную
коляску, ибо теперь он уже не мог обойтись без своего
философа Мартена; его огорчала только разлука с ба-
раном, которого он подарил Бордоской академии наук.
Академия объявила конкурс, предложив соискателям вы-
яснить, почему шерсть у этого барана красная. Премия
448
В ОЛЬТЕР
была присуждена одному ученому с севера, доказавшему по-
средством формулы А плюс В минус С, деленное на X, что
баран неизбежно должен быть красным и что он умрет от
овечьей оспы.
Между тем все путешественники, которых Кандид встре-
чал в придорожных кабачках, говорили ему:
—
Мы едем в Париж.
Всеобщее стремление в столицу возбудило в нем наконец
желание поглядеть на нее, тем более что для этого почти не
приходилось отклоняться от прямой дороги на Венецию.
Он въехал в город через предместье Сен-Марсо, и ему
показалось, что он попал в наихудшую из вестфальских де-
ревушек.
Едва Кандид устроился в гостинице, как у него началось
легкое недомогание от усталости. Так как все заметили, что
у него на пальце красуется огромный брильянт, а в экипаже
лежит очень тяжелая шкатулка, то к нему сейчас же пришли
два врача, которых он не звал, несколько близких друзей,
которые ни на минуту не оставляли его одного, и два свя-
тоши, которые разогревали ему бульон. Мартен сказал:
—
Я вспоминаю, что тоже заболел во время моего пер-
вого пребывания в Париже. Но я был очень беден, и около
меня не было ни друзей, ни святош, ни докторов, поэтому
я выздоровел.
Между тем с помощью врачей и кровопусканий Кан-
дид расхворался не на шутку. Один завсегдатай гостиницы
очень любезно попросил у него денег в долг под вексель с
уплатою в будущей жизни. Кандид отказал. Святоши уве-
ряли, что такова новая мода; Кандид ответил, что он сов-
сем не модник. Мартен хотел выбросить просителя в окно.
Клирик поклялся, что Кандида после смерти откажутся хо-
ронить. Мартен поклялся, что он похоронит клирика, если
тот не отвяжется. Разгорелся спор, Мартен взял клирика за
плечи и грубо его вытолкал. Произошел большой скандал,
и был составлен протокол.
449
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Кандид выздоровел, а пока он выздоравливал, у него
собиралась за ужином славная компания. Велась крупная
игра. Кандид очень удивлялся, что к нему никогда не шли
тузы, но Мартена это нисколько не удивляло.
Среди гостей Кандида был аббатик из Перигора, из
того сорта хлопотунов, веселых, услужливых, беззастен-
чивых, ласковых, сговорчивых, которые подстерегают
проезжих иностранцев, рассказывают им столичные
сплетни и предлагают развлечения за любую цену. Абба-
тик прежде всего повел Кандида и Мартена в театр. Там
играли новую трагедию. Кандид сидел рядом с несколь-
кими остроумцами, что не помешало ему плакать над
сценами, превосходно сыгранными. Один из этих умни-
ков сказал ему в антракте:
—
Вы напрасно плачете: эта актриса очень плоха, ак-
тер, который играет с нею, и того хуже, а пьеса еще хуже
актеров. Автор ни слова не знает по-арабски, между тем
действие происходит в Аравии; кроме того, этот человек
не верит во врожденные идеи. Я принесу вам завтра не-
сколько брошюр, направленных против него.
—
А сколько всего театральных пьес во Франции? —
спросил Кандид аббата.
—
Тысяч пять-шесть, — ответил тот.
—
Это много, — сказал Кандид. — А сколько из них хо-
роших?
—
Пятнадцать — шестнадцать, — ответил тот.
—
Это много, — сказал Мартен.
Кандид остался очень доволен актрисою, которая иг-
рала королеву Елизавету в одной довольно плоской тра-
гедии, еще удержавшейся в репертуаре.
—
Эта актриса, — сказал он Мартену, — мне очень нра-
вится, в ней есть какое-то сходство с Кунигундой. Мне
хотелось бы познакомиться с нею.
Аббат из Перигора предложил ввести его к ней в
дом. Кандид, воспитанный в Германии, спросил, какой
450
В ОЛЬТЕР
соблюдается этикет и как обходятся во Франции с англий-
скими королевами.
—
Это как где, — сказал аббат. — В провинции их водят в
кабачки, а в Париже боготворят, пока они красивы, и отво-
зят на свалку, когда они умирают.
—
Королев на свалку? — удивился Кандид.
—
Да, — сказал Мартен, — господин аббат прав. Я был в
Париже, когда госпожа Монима перешла, как говорится, из
этого мира в иной; ей отказали в том, что эти господа назы-
вают «посмертными почестями», то есть в праве истлевать
на скверном кладбище, где хоронят всех плутов с окрестных
улиц. Товарищи по сцене погребли ее отдельно на углу Бур-
гонской улицы. Должно быть, она была очень опечалена
этим, у нее были такие возвышенные чувства.
—
С ней поступили крайне неучтиво, — сказал Кандид.
—
Чего вы хотите? — сказал Мартен. — Таковы эти го-
спода. Вообразите самые немыслимые противоречия и не-
сообразности — и вы найдете их в правительстве, в судах,
в церкви, в зрелищах этой веселой нации.
—
Правда ли, что парижане всегда смеются? — спросил
Кандид.
—
Да, — сказал аббат, — но это смех от злости. Здесь жа-
луются на все, покатываясь со смеху, и, хохоча, совершают
гнусности.
—
Кто, — спросил Кандид, — этот жирный боров, кото-
рый наговорил мне столько дурного о пьесе, тронувшей
меня до слез, и об актерах, доставивших мне столько удо-
вольствия?
—
Это злоязычник, — отвечал аббат. — Он зарабатывает
себе на хлеб тем, что бранит все пьесы, все книги. Он не-
навидит удачливых авторов, как евнухи — удачливых любов-
ников; он из тех ползучих писак, которые питаются ядом и
грязью; короче, он — газетный пасквилянт.
—
Что это такое — газетный пасквилянт? — спросил Кан-
дид.
—
Это, — сказал аббат, — бумагомаратель, вроде Фрерона.
451
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Так рассуждали Кандид, Мартен и перигориец, стоя
на лестнице, во время театрального разъезда.
—
Хотя мне и не терпится вновь увидеть Кунигунду, —
сказал Кандид, — я все-таки поужинал бы с госпожою
Клерон, так я ею восхищаюсь.
Аббат не был вхож к госпоже Клерон, которая прини-
мала только избранное общество.
—
Она сегодня занята, — сказал он, — но я буду счаст-
лив, если вы согласитесь поехать со мной к одной знат-
ной даме: там вы так узнаете Париж, как если бы про-
жили в нем четыре года.
Кандид, который был от природы любопытен, со-
гласился пойти к даме в предместье Сент-Оноре. Там
играли в фараон: двенадцать унылых понтеров держали
в руках карты — суетный реестр их несчастий. Царило
глубокое молчание, лица понтеров были бледны, оза-
боченно было и лицо банкомета. Хозяйка дома сидела
возле этого неумолимого банкомета и рысьими глазами
следила за тем, как гнут пароли: все попытки сплуто-
вать она останавливала решительно, но вежливо и без
раздражения, чтобы не растерять клиентов. Эта дама
именовала себя маркизою де Паролиньяк. Ее пятнадца-
тилетняя дочь была в числе понтеров и взглядом указы-
вала матери на мошенничества несчастных, пытавшихся
смягчить жестокость судьбы.
Аббат-перигориец, Кандид и Мартен вошли; никто не
поднялся, не поздоровался с ними, не взглянул на них;
все были поглощены картами.
—
Госпожа баронесса Тундер-тен-Тронк была учти-
вее, — сказал Кандид.
Тем временем аббат шепнул что-то на ухо маркизе,
та приподнялась и приветствовала Кандида любезной
улыбкой, а Мартена — величественным кивком. Она ука-
зала место и протянула колоду карт Кандиду, который
проиграл пятьдесят тысяч франков в две тальи. Потом
все весело поужинали, весьма удивляясь, однако, тому,
452
В ОЛЬТЕР
что Кандид не опечален своим проигрышем; лакеи гово-
рили между собою на своем лакейском языке:
—
Должно быть, это какой-нибудь английский милорд.
Ужин был похож на всякий ужин в Париже; сначала мол-
чание, потом неразборчивый словесный гул, потом шутки,
большей частью несмешные, лживые слухи, глупые рассу-
ждения, немного политики и много злословия; говорили
даже о новых книгах.
—
Вы читали, — спросил аббат-перигориец, — роман го-
сподина Гоша, доктора богословия?
—
Да, — ответил один из гостей, — но так и не смог его
одолеть. Много у нас нелепых писаний, но и все вместе они
не так нелепы, как книга Гоша, доктора богословия; я так
пресытился этим потоком отвратительных книг, которым
нас затопляют, что пустился понтировать.
—
А заметки архидьякона Т..., что вы о них скажете? —
спросил аббат.
—
Ах, — сказала госпожа Паролиньяк, — он скучнейший
из смертных! С какой серьезностью преподносит он то, что
и так всем известно! Как длинно рассуждает о том, о чем и
походя говорить не стоит! Как тупо присваивает себе чужое
остроумие! Как портит все, что ему удается украсть! Какое
отвращение он мне внушает! Но впредь он уже не будет мне
докучать: с меня довольно и тех страниц архидьякона, кото-
рые я прочла.
За столом оказался некий ученый, человек со вкусом, —
он согласился с мнением маркизы. Потом заговорили о тра-
гедии.
Хозяйка спросила:
—
Почему иные трагедии можно смотреть, но невоз-
можно читать?
Человек со вкусом объяснил, что пьеса может быть за-
нимательной и при этом не имеющей почти никаких ли-
тературных достоинств; он доказал в немногих словах, что
недостаточно одного или двух положений, которые встре-
чаются во всех романах и всегда подкупают зрителей, —
453
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
надо еще поразить новизной, не отвращая странностью,
подчас подниматься до высот пафоса, всегда сохраняя
естественность, знать человеческое сердце и заставить
его говорить, быть большим поэтом, но не превращать
в поэтов действующих лиц пьесы, в совершенстве знать
родной язык, блюсти его законы, хранить гармонию и
не жертвовать смыслом ради рифмы.
—
Кто не соблюдает этих правил, — продолжал он, —
тот способен сочинить одну-две трагедии, годные для
сцены, но никогда не займет места в ряду хороших пи-
сателей. У нас очень мало хороших трагедий. Иные
пьесы — это идиллии в диалогах, неплохо написанные
и неплохо срифмованные; другие — наводящие сон по-
литические трактаты или отвратительно многословные
пересказы; некоторые представляют собою бред бесно-
ватого, изложенный бессвязным, варварским слогом,
с длинными воззваниями к богам, потому что автор не
умеет говорить с людьми, с неверными положениями,
с напыщенными общими местами.
Кандид слушал эту речь внимательно и проникся глу-
боким уважением к говоруну; а так как маркиза позабо-
тилась посадить его рядом с собой, то он наклонился к
ней и шепотом спросил, кто этот человек, который так
хорошо говорил.
—
Это ученый, — сказала дама, — который не играет;
вместе с аббатом он иногда приходит ко мне ужинать.
Он знает толк в трагедиях и в книгах и сам написал тра-
гедию, которую освистали, и книгу, которую никогда не
видели вне лавки его книгопродавца, за исключением од-
ного экземпляра, подаренного им мне.
—
Великий человек! — сказал Кандид. — Это второй
Панглос. — Затем, обернувшись к нему, он спросил: —
Вы, без сомнения, думаете, что все к лучшему в мире фи-
зическом и нравственном и что иначе не может и быть?
—
Совсем напротив, — отвечал ему ученый, — я на-
хожу, что у нас все идет навыворот, никто не знает, ка-
454
В ОЛЬТЕР
ково его положение, в чем его обязанности, что он делает
и чего делать не должен. Не считая этого ужина, который
проходит довольно весело, так как сотрапезники прояв-
ляют достаточное единодушие, все наше время занято не-
лепыми раздорами: янсенисты выступают против молини-
стов, законники против церковников, литераторы против
литераторов, придворные против придворных, финан-
систы против народа, жены против мужей, родственники
против родственников. Это непрерывная война.
Кандид возразил ему:
—
Я видел вещи и похуже, но один мудрец, который имел
несчастье попасть на виселицу, учил меня, что все в мире
отлично, а зло — только тень на прекрасной картине.
—
Ваш висельник издевался над людьми, — сказал Мар-
тен, — а ваши тени — отвратительные пятна.
—
Пятна сажают люди, — сказал Кандид, — они никак не
могут обойтись без пятен.
—
Значит, это не их вина, — сказал Мартен.
Большая часть понтеров, ничего не понимая в этом
разговоре, продолжала пить; Мартен беседовал с ученым,
а Кандид рассказывал о некоторых своих приключениях хо-
зяйке дома.
После ужина маркиза повела Кандида в свой кабинет и
усадила его на кушетку.
—
Итак, вы все еще без памяти от баронессы Кунигунды
Тундер-тен-Тронк? — спросила она его.
—
Да, сударыня, — отвечал Кандид.
Маркиза сказала ему с нежной улыбкой:
—
Вы мне отвечаете, как молодой человек из Вестфалии.
Француз сказал бы: да, я любил баронессу Кунигунду, но,
увидев вас, сударыня, боюсь, что перестал ее любить.
—
О сударыня, — сказал Кандид, — я отвечу, как вам будет
угодно.
—
Вы загорелись страстью к ней, — сказала маркиза, —
когда подняли ее платок. Я хочу, чтоб вы подняли мою под-
вязку.
455
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
С большим удовольствием, — сказал Кандид и под-
нял подвязку.
—
Но я хочу, чтобы вы мне ее надели, — сказала дама.
Кандид исполнил и это.
—
Дело в том, — сказала дама, — что вы иностранец;
своих парижских любовников я иногда заставляю то-
миться по две недели, но вам отдаюсь с первого вечера,
потому что надо же быть гостеприимной с молодым че-
ловеком из Вестфалии.
Заметив два огромных брильянта на пальцах моло-
дого иностранца, красавица так расхвалила их, что они
тут же перешли на ее собственные пальцы.
Кандид, возвращаясь домой с аббатом-перигорийцем,
терзался угрызениями совести из-за измены Кунигунде.
Аббат всей душой разделял его печаль: он получил всего
лишь малую толику из пятидесяти тысяч франков, про-
игранных Кандидом, и из стоимости двух брильянтов,
полуподаренных, полувыпрошенных. Он твердо решил
воспользоваться всеми преимуществами, которые могло
ему доставить знакомство с Кандидом. Он охотно гово-
рил с Кандидом о Кунигунде, и тот сказал, что выпросит
прощение у своей красавицы, когда увидит ее в Венеции.
Перигориец удвоил любезность и внимание и выка-
зал трогательное сочувствие ко всему, что Кандид ему
говорил, ко всему, что он делал, ко всему, что собирался
делать.
—
Значит, у нас назначено свидание в Венеции? —
спросил он.
—
Да, господин аббат, — сказал Кандид, — я непре-
менно должен там встретиться с Кунигундой.
Потом, радуясь возможности говорить о той, кого
любил, Кандид рассказал, по своему обыкновению, часть
своих похождений с этой знаменитой уроженкой Вест-
фалии.
—
Полагаю, — сказал аббат, — что баронесса Кунигунда
очень умна и умеет писать прелестные письма.
456
В ОЛЬТЕР
—
Я никогда не получал от нее писем, — сказал Кандид. —
Посудите сами, мог ли я писать Кунигунде, будучи изгнан-
ным из замка за любовь к ней? Потом меня уверили, будто
она умерла, потом я снова нашел ее и снова потерял; я от-
правил к ней, за две тысячи пятьсот миль отсюда, посланца
и теперь жду ее ответа.
Аббат выслушал его внимательно и, казалось, призаду-
мался. Вскоре он ушел, нежно обняв на прощанье обоих
иностранцев. Назавтра, проснувшись поутру, Кандид полу-
чил письмо такого содержания:
«Дорогой мой возлюбленный! Я здесь уже целую неделю
и лежу больная. Я узнала, что вы здесь, и полетела бы к вам в
объятия, но не могу двинуться. Я узнала о вашем прибытии
в Бордо; там я оставила верного Какамбо и старуху, кото-
рые приедут вслед за мной. Губернатор Буэнос-Айреса взял
все, но у меня осталось ваше сердце. Я вас жду, ваш приход
возвратит мне жизнь или заставит умереть от радости».
Это прелестное, это неожиданное письмо привело Кан-
дида в неизъяснимый восторг; но болезнь милой Кунигунды
удручала его. Раздираемый столь противоречивыми чувст-
вами, он берет свое золото и брильянты и едет с Мартеном
в гостиницу, где остановилась Кунигунда. Он входит, тре-
пеща от волнения, сердце его бьется, голос прерывается.
Он откидывает полог постели, приказывает принести свет.
—
Что вы делаете, — говорит ему служанка, — свет ее
убьет. — И тотчас же задергивает полог.
—
Дорогая моя Кунигунда, — плача, говорит Кандид, —
как вы себя чувствуете? Если вы не можете меня видеть,
хотя бы скажите мне что-нибудь.
—
Она не в силах говорить, — произносит служанка.
Дама протягивает с постели пухленькую ручку, которую
Кандид сперва долго орошает слезами, а потом наполняет
брильянтами; на кресло он кладет мешок с золотом.
В это время входит полицейский, сопровождаемый абба-
том-перигорийцем и стражею.
457
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Так вот они, — говорит полицейский, — эти подо-
зрительные иностранцы.
Он приказывает своим молодцам схватить их и немед-
ленно отвести в тюрьму.
—
Не так обращаются с иностранцами в Эльдорадо, —
говорит Кандид.
—
Я теперь еще более манихей, чем когда бы то ни
было, — говорит Мартен.
—
Куда же вы нас ведете? — спрашивает Кандид.
—
В яму, — отвечает полицейский.
Мартен, к которому вернулось его обычное хлад-
нокровие, рассудил, что дама, выдававшая себя за Ку-
нигунду, — мошенница, господин аббат-перигориец —
мошенник, ловко злоупотребивший доверчивостью
Кандида, да и полицейский тоже мошенник, от которого
легко будет откупиться.
Чтобы избежать судебной процедуры, Кандид, вра-
зумленный советом Мартена и горящий нетерпением
снова увидеть настоящую Кунигунду, предлагает поли-
цейскому три маленьких брильянта стоимостью в три
тысячи пистолей каждый.
—
Ах, господин, — говорит ему человек с жезлом из
слоновой кости, — да соверши вы все мыслимые преступ-
ления, все-таки вы были бы честнейшим человеком на
свете. Три брильянта, каждый в три тысячи пистолей!
Господин, пусть мне не сносить головы, но в тюрьму я
вас не упрячу. Арестовывают всех иностранцев, но тем
не менее я все улажу: у меня брат в Дьеппе в Нормандии,
я вас провожу туда, и если у вас найдется брильянт и для
него, он позаботится о вас, как забочусь сейчас я.
—
А почему арестовывают всех иностранцев? — спро-
сил Кандид.
Тут взял слово аббат-перигориец:
—
Их арестовывают потому, что какой-то негодяй из
Артебазии, наслушавшись глупостей, покусился на от-
цеубийство, — не такое, как в тысяча шестьсот десятом
458
В ОЛЬТЕР
году, в мае, а такое, как в тысяча пятьсот девяносто чет-
вертом году, в декабре; да и в другие годы и месяцы разные
людишки, тоже наслушавшись глупостей, совершали подоб-
ное.
Полицейский объяснил, в чем дело.
—
О, чудовища! — воскликнул Кандид.
—
Такие ужасы
творят сыны народа, который пляшет и поет! Поскорее
бы мне выбраться из страны, где обезьяны ведут себя, как
тигры. Я видел медведей на моей родине, — людей я встре-
чал только в Эльдорадо. Ради бога, господин полицейский,
отправьте меня в Венецию, где я должен дожидаться Куни-
гунды.
—
Я могу отправить вас только в Нормандию, — сказал
полицейский.
Затем он снимает с него кандалы, говорит, что вышла
ошибка, отпускает своих людей, везет Кандида и Мартена в
Дьепп и поручает их своему брату. На рейде стоял малень-
кий голландский корабль. Нормандец, получив три бри-
льянта, сделался самым услужливым человеком на свете;
он посадил Кандида и его слуг на корабль, который направ-
лялся в Портсмут, в Англию. Это не по дороге в Венецию,
но Кандиду казалось, что он вырвался из преисподней, а по-
ездку в Венецию он рассчитывал предпринять при первом
удобном случае.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÒÐÅÒÜß
Что Кандид и Мартен увидели на английском берегу
—
Ах, Панглос, Панглос! Ах, Мартен, Мартен! Ах, моя до-
рогая Кунигунда! Что такое наш подлунный мир? — воскли-
цал Кандид на палубе голландского корабля.
—
Нечто очень глупое и очень скверное, — отвечал Мар-
тен.
—
Вы хорошо знаете англичан? Они такие же безумцы,
как французы?
459
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
У них другой род безумия, — сказал Мартен. — Вы
знаете, эти две нации ведут войну из-за клочка обледене-
лой земли в Канаде и израсходовали на эту достойную
войну гораздо больше, чем стоит вся Канада. Мои слабые
познания не позволяют мне сказать вам точно, в какой
из этих двух стран больше людей, на которых следовало
бы надеть смирительную рубашку. Знаю только, что в об-
щем люди, которых мы увидим, весьма желчного нрава.
Беседуя так, они прибыли в Портсмут. На берегу
толпился народ; все внимательно глядели на дородного
человека, который с завязанными глазами стоял на ко-
ленях на палубе военного корабля; четыре солдата, сто-
явшие напротив этого человека, преспокойно всадили
по три пули в его череп, и публика разошлась, чрезвы-
чайно довольная.
—
Что же это такое, однако? — сказал Кандид. — Какой
демон властвует над землей?
Он спросил, кем был этот толстяк, которого убили
столь торжественно.
—
Адмирал, — отвечали ему.
—
А за что убили этого адмирала?
—
За то, — сказали ему, — что он убил слишком мало
народу; он вступил в бой с французским адмиралом и, по
мнению наших военных, подошел к врагу недостаточно
близко.
—
Но, — сказал Кандид, — ведь и французский адмирал
был так же далеко от английского адмирала, как англий-
ский от французского?
—
Несомненно, — отвечали ему, — но в нашей стране
полезно время от времени убивать какого-нибудь адми-
рала, чтобы взбодрить других.
Кандид был так ошеломлен и возмущен всем увиден-
ным и услышанным, что не захотел даже сойти на берег
и договорился со своим голландским судовладельцем
(даже с риском быть обворованным, как в Суринаме),
чтобы тот без промедления доставил его в Венецию.
460
В ОЛЬТЕР
Через два дня корабль был готов к отплытию. Обогнули
Францию, проплыли мимо Лиссабона — и Кандид затрепе-
тал. Вошли через пролив в Средиземное море; наконец до-
брались до Венеции.
—
Слава богу, — сказал Кандид, обнимая Мартена, — здесь
я снова увижу прекрасную Кунигунду. Я надеюсь на Ка-
камбо, как на самого себя. Все хорошо, все прекрасно, все
идет как нельзя лучше.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ×ÅÒÂÅÐÒÀß
О Пакете и брате Жирофле
Как только Кандид приехал в Венецию, он принялся
разыскивать Какамбо во всех кабачках, во всех кофейнях,
у всех веселых девиц, но нигде не нашел его. Он ежедневно
посылал справляться на все корабли, на все барки; ни слуху
ни духу о Какамбо.
—
Как! — говорил он Мартену. — Я успел за это время по-
пасть из Суринама в Бордо, добраться из Бордо в Париж, из
Парижа в Дьепп, из Дьеппа в Портсмут, обогнуть Португа-
лию и Испанию, переплыть все Средиземное море, прове-
сти несколько месяцев в Венеции, а прекрасной Кунигунды
все нет. Вместо нее я встретил лишь непотребную женщину
и аббата-перигорийца. Кунигунда, без сомнения, умерла, —
остается умереть и мне. Ах, лучше бы мне навеки посе-
литься в эльдорадском раю и не возвращаться в эту гнусную
Европу. Вы правы, милый Мартен: все в жизни обманчиво
и превратно.
Он мнил и черную меланхолию и не выказывал никакого
интереса к опере alla moda* и к другим карнавальным увесе-
лениям; ни одна дама не тронула его сердца. Мартен сказал
ему:
*
Модной, пользующейся успехом (итал.).
461
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Поистине, вы очень простодушны, если верите,
будто слуга-метис, у которого пять-шесть миллионов в
кармане, поедет отыскивать вашу любовницу на край
света и привезет ее вам в Венецию. Он возьмет ее себе,
если найдет; а не найдет — возьмет другую; советую вам,
забудьте вашего слугу Какамбо и вашу возлюбленную Ку-
нигунду.
Слова Мартена не были утешительны. Меланхолия
Кандида усилилась, а Мартен без устали доказывал ему,
что на земле нет ни чести, ни добродетели, разве что в
Эльдорадо, куда путь всем заказан.
Рассуждая об этих важных предметах и дожидаясь
Кунигунды, Кандид заметил на площади Св. Марка мо-
лодого театинца, который держал под руку какую-то
девушку. У театинца, мужчины свежего, полного, силь-
ного, были блестящие глаза, уверенный взгляд, надмен-
ный вид, горделивая походка. Девушка, очень хорошень-
кая, что-то напевала; она влюбленно смотрела на своего
театинца и порою щипала его за толстую щеку.
—
Согласитесь, — сказал Кандид Мартену, — что хоть
эти-то люди счастливы. До сих пор на всей обитаемой
земле, исключая Эльдорадо, я встречал одних только не-
счастных; но готов биться об заклад, что эта девушка и
этот театинец очень довольны жизнью.
—
А я бьюсь об заклад, что нет.
—
Пригласим их на обед, — сказал Кандид, — и тогда
посмотрим, кто прав.
Тотчас же он подходит к ним, любезно приветствует
и приглашает их зайти в гостиницу откушать макарон,
ломбардских куропаток, осетровой икры, выпить вина
«Монтепульчано», «Лакрима-Кристи», кипрского и са-
мосского. Барышня покраснела, театинец принял пред-
ложение, и она последовала за ним, поглядывая на Кан-
дида изумленными и смущенными глазами, на которые
набегали слезы.
462
В ОЛЬТЕР
Едва войдя в комнату Кандида, она сказала ему:
—
Неужели, господин Кандид, вы не узнаете Пакеты?
При этих словах Кандид, который до того времени смо-
трел на нее рассеянным взором, потому что был занят
только мыслями о Кунигунде, воскликнул:
—
Мое бедное дитя, вас ли я вижу? Когда я встретил до-
ктора Панглоса, он был в славном состоянии, и виноваты в
этом были вы, не так ли?
—
Увы! Это действительно я, — сказала Пакета. — Зна-
чит, вы уже все знаете. Я слышала о страшных несчастьях,
постигших семью госпожи баронессы и прекрасной Куни-
гунды. Клянусь вам, моя участь не менее печальна. Я была
еще очень неопытна, когда вы меня знали. Один кордельер,
мой духовник, без труда обольстил меня. Последствия были
ужасны; мне пришлось покинуть замок вскоре после того,
как господин барон выставил вас оттуда здоровыми пин-
ками в зад. Я умерла бы, если бы надо мной не сжалился
один искусный врач. В благодарность за это я некоторое
время была любовницей этого врача. Его жена, ревнивая до
бешенства, немилосердно избивала меня каждый день; не
женщина, а настоящая фурия. Этот врач был безобразней-
шим из людей, а я несчастнейшим из всех земных созданий:
подумайте сами, каково постоянно ходить в синяках из-за
человека, которого не любишь! Вы понимаете, господин
Кандид, как опасно для сварливой женщины быть женой
врача. Доктор, выведенный из себя поведением жены, дал
ей выпить однажды, чтобы вылечить легкую простуду, такое
сильное лекарство, что через два часа она умерла в страш-
ных судорогах. Родственники дамы притянули его к уголов-
ному суду; он сбежал, а меня упрятали в тюрьму. Моя неви-
новность не спасла бы меня, не будь я недурна собой. Судья
меня освободил с условием, что он наследует врачу. Вскоре
у меня появилась соперница, и меня выгнали без всякого
вознаграждения. Я принуждена была снова взяться за это
гнусное ремесло, которое вам, мужчинам, кажется таким
приятным, а нам сулит неисчислимые бедствия. Я уехала
463
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
в Венецию. Ах, господин Кандид, вы не представляете
себе, что это значит — быть обязанной ласкать без раз-
бора и дряхлого купца, и адвоката, и монаха, и гондоль-
ера, и аббата, подвергаясь при этом несчетным обидам,
несчетным притеснениям! Иной раз приходится брать
напрокат юбку, чтобы ее потом задрал какой-нибудь
омерзительный мужчина. А бывает, все, что получишь с
одного, украдет другой. Даешь взятки чиновникам, а впе-
реди видишь только ужасную старость, больницу, свалку.
Поверьте, я — одно из самых несчастных созданий на
свете.
В таких словах Пакета открыла свое сердце доброму
Кандиду; присутствовавший при этом Мартен сказал ему:
—
Вот видите, я уже наполовину выиграл пари.
—
Но позвольте, — сказал Кандид Пакете, — у вас был
такой веселый, такой довольный вид, когда я вас встре-
тил; вы пели, вы ласкали театинца так нежно и неприну-
жденно! Право, вы показались мне столь же счастливою,
сколь, по вашему утверждению, вы несчастны.
—
Ах, господин Кандид, — отвечала Пакета, — вот еще
одна из бед моего ремесла: вчера меня обокрал и избил
какой-то офицер, а сегодня я должна казаться веселою,
чтобы угодить монаху.
С Кандида было довольно — он признал, что Мартен
прав. Они сели за стол с Пакетой и театинцем; обед про-
шел довольно оживленно, и под конец все разоткровен-
ничались.
—
Отец мой, — сказал Кандид монаху, — вы, мне ка-
жется, так наслаждаетесь жизнью, что всякий вам поза-
видует; у вас цветущее здоровье, ваша физиономия выра-
жает счастье, вы развлекаетесь с хорошенькой девушкой
и как будто вполне довольны тем, что стали театинцем.
—
Признаться, я хотел бы, чтобы все театинцы сги-
нули в морской пучине, — сказал брат Жирофле. — Сотни
раз брало меня искушение поджечь монастырь и сде-
латься турком. Мои родители заставили меня в пятнад-
464
В ОЛЬТЕР
цать лет надеть эту ненавистную рясу, чтобы увеличить на-
следство моего старшего брата, да поразит его, проклятого,
Господь Бог! В обители царят раздоры, зависть, злоба.
Правда, я произнес несколько плохих проповедей, и они
принесли мне немного денег; впрочем, половину отобрал у
меня настоятель; остальные я трачу на девчонок. Но когда
я возвращаюсь вечером в монастырь, мне хочется разбить
себе голову о стены дортуара. Все мои собратья чувствуют
себя не лучше, чем я.
Мартен обратился к Кандиду с обычным своим хладно-
кровием:
—
Не считаете ли вы, что я выиграл всё пари целиком?
Кандид дал две тысячи пиастров Пакете и тысячу — брату
Жирофле.
—
Ручаюсь вам, — сказал он, — что с этими деньгами они
будут счастливы.
—
Как раз напротив, — сказал Мартен, — ваши пиастры,
быть может, сделают их еще несчастнее.
—
Ну, будь что будет, — сказал Кандид, — но кое-что меня
все же утешает: я вижу, порою встречаешь людей, которых
уже и не надеялся встретить. Если я нашел моего красного
барана и Пакету, то, возможно, найду и Кунигунду.
—
От души желаю, — сказал Мартен, — чтобы она когда-
нибудь составила ваше счастье, но сильно сомневаюсь в
этом.
—
Вы очень жестоки, — сказал Кандид.
—
У меня немалый опыт, — сказал Мартен.
—
Вот посмотрите на этих гондольеров, — сказал Кан-
дид, — они поют не умолкая!
—
Вы не знаете, какие они дома, с женами и несносными
детишками, — сказал Мартен. — У дожа свои печали, у гон-
дольеров — свои. Правда, все-таки участь гондольера завид-
нее, нежели участь дожа, но, я думаю, разница так невелика,
что о ней и говорить не стоит.
—
Мне рассказывали, — сказал Кандид, — о сенаторе По-
кокуранте, который живет в прекрасном дворце на Бренте
465
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
и довольно охотно принимает иностранцев. Утвер-
ждают, будто этот человек никогда не ведал горя.
—
Хотел бы я посмотреть на такое диво, — сказал Мар-
тен.
Кандид тотчас же послал просить у господина Поко-
куранте позволения навестить его на следующий день.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÏßÒÀß
Визит к синьору Пококуранте, благородному
венецианцу
Кандид и Мартен сели в гондолу и поплыли по Бренте
ко дворцу благородного Пококуранте. Его сады содер-
жались в отличном порядке и были украшены велико-
лепными мраморными статуями; архитектура дворца
не оставляла желать лучшего. Хозяин дома, человек лет
шестидесяти, известный богач, принял наших любозна-
тельных путешественников учтиво, но без особой преду-
предительности, что смутило Кандида и, пожалуй, пон-
равилось Мартену.
Сначала две девушки, опрятно одетые и хорошень-
кие, подали отлично взбитый шоколад. Кандид не мог
удержаться, чтобы не похвалить их красоту, услужли-
вость и ловкость.
—
Они довольно милые создания, — согласился се-
натор. — Иногда я беру их к себе в постель, потому что
городские дамы мне наскучили своим кокетством, рев-
ностью, ссорами, прихотями, мелочностью, спесью,
глупостью и сонетами, которые нужно сочинять или
заказывать в их честь; но и эти девушки начинают мне
надоедать.
Кандид, прогуливаясь после завтрака по длинной га-
лерее, был поражен красотою висевших там картин. Он
спросил, каким художником написаны первые две.
466
В ОЛЬТЕР
—
Они кисти Рафаэля, — сказал хозяин дома.
—
Не-
сколько лет назад я из тщеславия заплатил за них слишком
дорого. Говорят, они из лучших в Италии, но я не нахожу
в них ничего хорошего: краски очень потемнели, лица не-
достаточно округлы и выпуклы, драпировка ничуть не по-
хожа на настоящую материю, — одним словом, что бы там
ни говорили, я не вижу здесь верного подражания природе.
Картина нравится мне только тогда, когда при взгляде на
нее я словно созерцаю самое природу, но таких картин не
существует. У меня много полотен, но я уже более не смо-
трю на них.
Пококуранте в ожидании обеда позвал музыкантов. Кан-
диду музыка показалась восхитительной.
—
Этот шум, — сказал Пококуранте, — можно с удоволь-
ствием послушать полчаса, не больше, потом он всем на-
доедает, хотя никто не осмеливается в этом признаться.
Музыка нынче превратилась в искусство умело исполнять
трудные пассажи, а то, что трудно, не может нравиться
долго. Я, может быть, любил бы оперу, если бы не нашли
секрета, как превращать ее в отвратительное чудище. Пусть
кто хочет смотрит и слушает плохонькие музыкальные тра-
гедии, сочиненные только для того, чтобы совсем некстати
ввести несколько глупейших песен, в которых актриса ще-
голяет своим голосом; пусть кто хочет и может замирает от
восторга при виде кастрата, напевающего монологи Цезаря
или Катона и спесиво расхаживающего на подмостках. Что
касается меня, я давно махнул рукой на этот вздор, который
в наши дни прославил Италию и так дорого ценится высо-
чайшими особами.
Кандид немного поспорил, но без особой горячности.
Мартен согласился с сенатором.
Сели за стол, а после превосходного обеда перешли в
библиотеку. Кандид, увидев Гомера, прекрасно переплетен-
ного, начал расхваливать вельможу за его безукоризненный
вкус.
467
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Вот книга, — сказал он, — которой всегда насла-
ждался великий Панглос, лучший философ Германии.
—
Я ею отнюдь не наслаждаюсь, — холодно промол-
вил Пококуранте. — Когда-то мне внушали, что, читая ее,
я должен испытывать удовольствие, но эти постоянно
повторяющиеся сражения, похожие одно на другое, эти
боги, которые вечно суетятся, но ничего решительного
не делают, эта Елена, которая, послужив предлогом для
войны, почти не участвует в действии, эта Троя, которую
осаждают и никак не могут взять, — все это нагоняет на
меня смертельную скуку. Я спрашивал иной раз ученых,
не скучают ли они так же, как я, при этом чтении. Все
прямодушные люди признались мне, что книга валится
у них из рук, но что ее все-таки надо иметь в библиотеке
как памятник древности, как ржавые монеты, которые
не годятся в обращении.
—
Ваша светлость, конечно, иначе судит о Верги-
лии? — спросил Кандид.
—
Должен признать, — сказал Пококуранте, — что
вторая, четвертая и шестая книги его «Энеиды» превос-
ходны; но что касается благочестивого Энея, и могучего
Клоанта, и друга Ахата, и маленького Аскания, и сумас-
шедшего царя Латина, и пошлой Аматы, и несносной
Лавинии, то вряд ли сыщется еще что-нибудь, столь же
холодное и неприятное. Я предпочитаю Тассо и неверо-
ятные россказни Ариосто.
—
Осмелюсь спросить, — сказал Кандид, — не испыты-
ваете ли вы истинного удовольствия, когда читаете Го-
рация?
—
У него есть мысли, — сказал Пококуранте, — из ко-
торых просвещенный человек может извлечь пользу;
будучи крепко связаны энергичным стихом, они легко
удерживаются в памяти. Но меня очень мало занимает
путешествие в Бриндизи, описание дурного обеда, гру-
бая ссора неведомого Рупилия, слова которого, по вы-
468
В ОЛЬТЕР
ражению стихотворца, «полны гноя», с кем-то, чьи слова
«пропитаны уксусом». Я читал с чрезвычайным отвраще-
нием его грубые стихи против старух и колдуний и не на-
хожу ничего, достойного похвалы, в обращении Горация к
другу Меценату, в котором он говорит, что если этот самый
Меценат признает его лирическим поэтом, то он достиг-
нет звезд своим возвышенным челом. Глупцы восхищаются
всем в знаменитом писателе, но я читаю для собственного
услаждения и люблю только то, что мне по душе.
Кандид, которого с детства приучили ни о чем не иметь
собственного суждения, был сильно удивлен речью Поко-
куранте, а Мартен нашел такой образ мыслей довольно ра-
зумным.
—
О, я вижу творения Цицерона! — воскликнул Кандид. —
Ну, этого-то великого человека вы, я думаю, перечитываете
постоянно?
—
Я никогда его не читаю, — отвечал венецианец. — Ка-
кое мне дело до того, кого он защищал в суде — Рабирия или
Клуенция? С меня хватает тяжб, которые я сам вынужден
разбирать. Уж скорее я примирился бы с его философ-
скими произведениями; но, обнаружив, что и он во всем
сомневался, я заключил, что знаю столько же, сколько он,
а чтобы оставаться невеждой, мне чужой помощи не надо.
—
А вот и труды Академии наук в восьмидесяти томах! —
воскликнул Мартен. —
Возможно, в них найдется кое-что
разумное.
—
Безусловно, — сказал Пококуранте, — если бы среди ав-
торов этой чепухи нашелся человек, который изобрел бы
способ изготовлять — ну, скажем, булавки. Но во всех этих
томах одни только бесполезные отвлеченности и ни одной
полезной статьи.
—
Сколько театральных пьес я вижу здесь, — сказал Кан-
дид, — итальянских, испанских, французских!
—
Да, — сказал сенатор, — их три тысячи, но не больше
трех десятков действительно хороши. Что касается этих
сборников проповедей, которые все, вместе взятые, не
469
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
стоят одной страницы Сенеки, и всех этих богословских
фолиантов, вы, конечно, понимаете, что я никогда не за-
глядываю в них, да и никто не заглядывает.
Мартен обратил внимание на полки, уставленные ан-
глийскими книгами.
—
Я думаю, — сказал он, — что республиканцу должна
быть по сердцу большая часть этих трудов, написанных
с такой свободой.
—
Да, — ответил Пококуранте, — хорошо, когда пишут
то, что думают, — это привилегия человека. В нашей Ита-
лии пишут только то, чего не думают; люди, живущие в
отечестве Цезарей и Антониев, не осмеливаются обна-
родовать ни единой мысли без позволения монаха-яко-
бита. Я приветствовал бы свободу, которая вдохновляет
английских писателей, если бы пристрастность и фана-
тизм не искажали всего, что в этой драгоценной свободе
достойно уважения.
Кандид, заметив Мильтона, спросил хозяина, не счи-
тает ли он этого автора великим человеком.
—
Мильтона? — переспросил Пококуранте.
—
Этого
варвара, который в десяти книгах тяжеловесных стихов
пишет длинный комментарий к Первой Книге Бытия;
этого грубого подражателя грекам, который искажает
рассказ о сотворении мира? Если Моисей говорит о
Предвечном Существе, создавшем мир единым словом,
то Мильтон заставляет Мессию брать большой циркуль
из небесного шкафа и чертить план своего творения!
Чтобы я стал почитать того, кто изуродовал ад и дьяво-
лов Тассо, кто изображал Люцифера то жабою, то пиг-
меем и заставлял его по сто раз повторять те же речи
и спорить о богословии, кто, всерьез подражая шуткам
Ариосто об изобретении огнестрельного оружия, вы-
нуждал демонов стрелять из пушек в небо? Ни мне, да и
никому другому в Италии не могут нравиться эти жалкие
нелепицы. Брак Греха со Смертью и те ехидны, кото-
рыми Грех разрешается, вызывают тошноту у всякого че-
470
В ОЛЬТЕР
ловека с тонким вкусом, а длиннейшее описание больницы
годится только для гробовщика. Эта поэма, мрачная, дикая
и омерзительная, при самом своем появлении в свет была
встречена презрением; я отношусь к ней сейчас так же, как
некогда отнеслись в ее отечестве современники. Впрочем,
я говорю, что думаю, и очень мало озабочен тем, чтобы дру-
гие думали так же, как я.
Кандид был опечален этими речами: он чтил Гомера, но
немножко любил и Мильтона.
—
Увы! — сказал он тихо Мартену. — Я очень боюсь, что к
нашим германским поэтам этот человек питает величайшее
пренебрежение.
—
В этом еще нет большой беды, — сказал Мартен.
—
О, какой необыкновенный человек! — шепотом повто-
рял Кандид. — Какой великий гений этот Пококуранте! Ему
все не нравится!
Обозрев таким образом все книги, они спустились в сад.
Кандид принялся хвалить его красоты.
—
Этот сад — воплощение дурного вкуса, — сказал хо-
зяин, — столько здесь ненужных украшений. Но завтра я
распоряжусь разбить новый сад по плану более благород-
ному.
Когда любознательные посетители простились с вельмо-
жей, Кандид сказал Мартену:
—
Согласитесь, что это счастливейший из людей: он взи-
рает сверху вниз на все свои владения.
—
Вы разве не видите, — сказал Мартен, — что ему все
опротивело? Платон давным-давно сказал, что отнюдь
не лучший тот желудок, который отказывается от всякой
пищи.
—
Но какое это, должно быть, удовольствие, — сказал
Кандид, — все критиковать и находить недостатки там, где
другие видят только красоту!
—
Иначе сказать, — возразил Мартен, — удовольствие за-
ключается в том, чтобы не испытывать никакого удоволь-
ствия?
471
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Ну, хорошо, — сказал Кандид, — значит, единствен-
ным счастливцем буду я, когда снова увижу Кунигунду.
—
Надежда украшает нам жизнь, — сказал Мартен.
Между тем дни и недели бежали своим чередом, Ка-
камбо не появлялся, и Кандид, поглощенный своей скор-
бью, даже не обратил внимания на то, что Пакета и брат
Жирофле не пришли поблагодарить его.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ØÅÑÒÀß
О том, как Кандид и Мартен ужинали с шестью
иностранцами и кем оказались эти иностранцы
Однажды вечером, когда Кандид и Мартен собира-
лись сесть за стол вместе с иностранцами, которые жили
в той же гостинице, человек с лицом, темным, как сажа,
подошел сзади к Кандиду и, взяв его за руку, сказал:
—
Будьте готовы отправиться с нами, не замешкай-
тесь.
Кандид оборачивается и видит Какамбо. Сильнее уди-
виться и обрадоваться он мог бы лишь при виде Куни-
гунды. От радости Кандид чуть не сошел с ума. Он обни-
мает своего дорогого друга.
—
Кунигунда, конечно, тоже здесь? Где она? Веди меня
к ней, чтобы я умер от радости возле нее.
—
Кунигунды здесь нет, — сказал Какамбо, — она в Кон-
стантинополе.
—
О, небо! В Константинополе! Но будь она даже в
Китае, все равно я полечу к ней. Едем!
—
Мы поедем после ужина, — возразил Какамбо.
—
Больше я ничего не могу вам сказать, я невольник, мой
хозяин меня ждет; я должен прислуживать за столом; не
говорите ни слова, ужинайте и будьте готовы.
Кандид, колеблясь между радостью и печалью, до-
вольный тем, что снова видит своего верного слугу,
удивленный, что видит его невольником, исполненный
472
В ОЛЬТЕР
надежды вновь обрести свою возлюбленную, чувствуя, что
сердце его трепещет, а разум мутится, сел за стол с Марте-
ном, который хладнокровно взирал на все, и с шестью ино-
странцами, которые приехали в Венецию на карнавал.
Какамбо, наливавший вино одному из этих иностранцев,
наклонился к нему в конце трапезы и сказал:
—
Ваше величество, вы можете отплыть в любую ми-
нуту, — корабль под парусами.
Сказав это, он вышел. Удивленные, гости молча перегля-
нулись; в это время другой слуга, приблизившись к своему
хозяину, сказал ему:
—
Государь, карета вашего величества ожидает в Падуе,
а лодка готова.
Господин сделал знак, и слуга вышел. Гости снова пере-
глянулись, всеобщее удивление удвоилось. Третий слуга по-
дошел к третьему иностранцу и сказал ему:
—
Государь, заверяю вас, вашему величеству не придется
здесь долго ждать, я все приготовил.
И тотчас же исчез.
Кандид и Мартен уже не сомневались, что это карнаваль-
ный маскарад. Четвертый слуга сказал четвертому хозяину:
—
Ваше величество, если угодно, вы можете ехать.
И вышел, как другие.
Пятый слуга сказал то же пятому господину. Но зато ше-
стой слуга сказал совсем иное шестому господину, сидев-
шему подле Кандида. Он заявил:
—
Ей-богу, государь, ни вашему величеству, ни мне не
хотят более оказывать кредит. Нас обоих могут упрятать в
тюрьму нынче же ночью. Пойду и постараюсь как-нибудь
выкрутиться из этой истории. Прощайте.
Когда слуги ушли, шестеро иностранцев, Кандид и Мар-
тен погрузились в глубокое молчание, прерванное наконец
Кандидом.
—
Господа, — сказал он, — что за странная шутка! Почему
вы все короли? Что касается меня, то, признаюсь вам, ни я,
ни Мартен этим похвалиться не можем.
473
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Тот из гостей, которому служил Какамбо, важно ска-
зал по-итальянски:
—
Это вовсе не шутка. Я — Ахмет III. Несколько лет
я был султаном; я сверг с престола моего брата; мой
племянник сверг меня; всех моих визирей зарезали; я
кончаю свой век в старом серале. Мой племянник, сул-
тан Махмуд, позволяет мне иногда путешествовать для
поправки здоровья; сейчас я приехал на венецианский
карнавал.
Молодой человек, сидевший возле Ахмета, сказал:
—
Меня зовут Иван, я был императором россий-
ским; еще в колыбели меня лишили престола, а моего
отца и мою мать заточили; я был воспитан в тюрьме;
иногда меня отпускают путешествовать под присмотром
стражи; сейчас я приехал на венецианский карнавал.
Третий сказал:
—
Я — Карл-Эдуард, английский король; мой отец усту-
пил мне права на престол; я сражался, защищая их; вось-
мистам моим приверженцам вырвали сердца и этими
сердцами били их по щекам. Я сидел в тюрьме; теперь
направляюсь в Рим — хочу навестить короля, моего отца,
точно так же лишенного престола, как я и мой дед. Сей-
час я приехал на венецианский карнавал.
Четвертый сказал:
—
Я король польский; превратности войны лишили
меня наследственных владений; моего отца постигла
та же участь; я безропотно покоряюсь провидению, как
султан Ахмет, император Иван и король Карл-Эдуард,
которым Господь да ниспошлет долгую жизнь. Сейчас я
приехал на венецианский карнавал.
Пятый сказал:
—
Я тоже польский король и терял свое королевство
дважды, но провидение дало мне еще одно государство,
где я делаю больше добра, чем все короли сарматов сде-
лали когда-либо на берегах Вислы. Я тоже покоряюсь
474
В ОЛЬТЕР
воле провидения; сейчас я приехал на венецианский карна-
вал.
Слово было за шестым монархом.
—
Господа, — сказал он, — я не столь знатен, как вы; но
я был королем точно так же, как и прочие. Я Теодор, меня
избрали королем Корсики, называли «ваше величество»,
а теперь в лучшем случае именуют «милостивый государь».
У меня был свой монетный двор, а теперь нет ни гроша за
душой, было два статс-секретаря, а теперь лишь один лакей.
Сперва я восседал на троне, а потом долгое время валялся
в лондонской тюрьме на соломе. Я очень боюсь, что то же
постигнет меня и здесь, хотя, как и ваши величества, я при-
ехал на венецианский карнавал.
Пять других королей выслушали эту речь с благородным
состраданием. Каждый из них дал по двадцать цехинов ко-
ролю Теодору на платье и белье; Кандид преподнес ему ал-
маз в две тысячи цехинов.
—
Кто же он такой, — воскликнули пять королей, — этот
человек, который может подарить — и не только может, но
и дарит! — в сто раз больше, чем каждый из нас? Скажите,
сударь, вы тоже король?
—
Нет, господа, и не стремлюсь к этой чести.
Когда они кончали трапезу, в ту же гостиницу прибыли
четверо светлейших принцев, которые тоже потеряли свои
государства из-за превратностей войны и приехали на ве-
нецианский карнавал. Но Кандид даже не обратил внима-
ния на вновь прибывших. Он был занят только тем, как ему
найти в Константинополе обожаемую Кунигунду.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÑÅÄÜÌÀß
Путешествие Кандида в Константинополь
Верный Какамбо упросил турка-судовладельца, который
должен был отвезти султана Ахмета в Константинополь,
принять на борт и Кандида с Мартеном. За это наши пу-
475
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
тешественники низко поклонились его злосчастному
величеству. Поспешая на корабль, Кандид говорил Мар-
тену:
—
Вот мы ужинали с шестью свергнутыми королями,
и вдобавок одному из них я подал милостыню. Быть мо-
жет, на свете немало властителей, еще более несчаст-
ных. А я потерял всего лишь сто баранов и сейчас лечу
в объятья Кунигунды. Мой дорогой Мартен, я опять убе-
ждаюсь, что Панглос прав, все к лучшему.
—
От всей души желаю, чтобы вы не ошиблись, — ска-
зал Мартен.
—
Но то, что случилось с нами в Венеции, — сказал
Кандид, — кажется просто неправдоподобным. Где это
видано и где слыхано, чтобы шесть свергнутых с пре-
стола королей собрались вместе в кабачке?
—
Это ничуть не более странно, — сказал Мартен, —
чем большая часть того, что с нами случилось. Короли
часто лишаются престола, а что касается чести, которую
они нам оказали, отужинав с нами, — это вообще мелочь,
не заслуживающая внимания. Важно не то, с кем ешь,
а то, что ешь.
Взойдя на корабль, Кандид немедленно бросился на
шею своему старому слуге, своему другу Какамбо.
—
Говори же, — теребил он его, — как поживает Куни-
гунда? По-прежнему ли она — чудо красоты? Все ли еще
любит меня? Как ее здоровье? Ты, наверно, купил ей дво-
рец в Константинополе?
—
Мой дорогой господин, — сказал Какамбо, — Куни-
гунда моет плошки на берегу Пропонтиды для власти-
тельного князя, у которого плошек — раз-два и обчелся.
Она невольница в доме одного бывшего правителя по
имени Рагоцци, которому султан дает по три экю в день
пенсиона. Печальнее всего то, что Кунигунда утратила
красоту и стала очень уродливая.
—
Хороша она или дурна, — сказал Кандид, — я чело-
век порядочный, и мой долг — любить ее по гроб жизни.
476
В ОЛЬТЕР
Но как могла она дойти до столь жалкого положения, когда
у нас в запасе пять-шесть миллионов, которые ты ей отвез?
—
Посудите сами, — сказал Какамбо, — разве мне не
пришлось уплатить два миллиона сеньору дону Фернандо
д’Ибараа-и-Фигеора-и-Маскаренес-и-Лампурдос-и-Суса,
губернатору Буэнос-Айреса за разрешение увезти Ку-
нигунду? А пират разве не обчистил нас до последнего
гроша? Этот пират провез нас мимо мыса Матапан, через
Милос, Икарию, Самос, Петру, Дарданеллы, Мраморное
море, в Скутари. Кунигунда и старуха служат у князя, о ко-
тором я вам говорил, я — невольник султана, лишенного
престола.
—
Что за ужасное сцепление несчастий! — сказал Кан-
дид. — Но все-таки у меня еще осталось несколько брильян-
тов. Я без труда освобожу Кунигунду. Как жаль, что она
подурнела! — Потом, обратясь к Мартену, он спросил: —
Как, по вашему мнению, кого следует больше жалеть — им -
ператора Ахмета, императора Ивана, короля Эдуарда или
меня?
—
Не знаю, — сказал Мартен. — Чтобы это узнать, надо
проникнуть в глубины сердца всех четверых.
—
Ах, — сказал Кандид, — будь здесь Панглос, он знал бы
и все разъяснил бы нам.
—
Мне непонятно, — заметил Мартен, — на каких весах
ваш Панглос стал бы взвешивать несчастья людей и какой
мерой он оценивал бы их страдания. Но полагаю, что мил-
лионы людей на земле в сто раз более достойны сожале-
ния, чем король Карл-Эдуард, император Иван и султан
Ахмет.
—
Это вполне возможно, — сказал Кандид.
Через несколько дней они достигли пролива, ведущего
в Черное море. Кандид начал с того, что за очень дорогую
цену выкупил Какамбо; затем, не теряя времени, он сел на
галеру со своими спутниками и поплыл к берегам Пропон-
тиды на поиски Кунигунды, какой бы уродливой она ни
стала.
477
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Среди гребцов галеры были два каторжника, кото-
рые гребли очень плохо; шкипер-левантинец время от
времени хлестал их кожаным ремнем по голым плечам.
Кандид, движимый естественным состраданием, взгля-
нул на них внимательнее, чем на других каторжников,
а потом и подошел к ним. В их искаженных чертах он
нашел некоторое сходство с чертами Панглоса и не-
счастного иезуита, барона, брата Кунигунды. Сходство
это тронуло и опечалило его. Он посмотрел на них еще
внимательнее.
—
Послушай, — сказал он Какамбо, — если бы я не ви-
дел, как повесили учителя Панглоса, и не имел бы несча-
стья самолично убить барона, я подумал бы, что это они
там гребут на галере.
Услышав слова Кандида, оба каторжника громко
вскрикнули, замерли на скамье и уронили весла. Леван-
тинец подбежал к ним и принялся стегать их с еще боль-
шей яростью.
—
Не трогайте их, не трогайте! — воскликнул Кан-
дид. — Я заплачу вам, сколько вы захотите.
—
Как! Это Кандид? — произнес один из каторжников.
—
Как! Это Кандид? — повторил другой.
—
Не сон ли это? — сказал Кандид. — Наяву ли я на
этой галере? Неужели передо мною барон, которого я
убил, и учитель Панглос, которого при мне повесили?
—
Это мы, это мы, — отвечали они.
—
Значит, это и есть тот великий философ? — спросил
Мартен.
—
Послушайте, господин шкипер, — сказал Кандид, —
какой вы хотите выкуп за господина Тундер-тен-Тронка,
одного из первых баронов империи, и за господина Пан-
глоса, величайшего метафизика Германии?
—
Христианская собака, — отвечал левантинец, — так
как эти две христианские собаки, эти каторжники —
барон и метафизик, и, значит, большие люди в своей
478
В ОЛЬТЕР
стране, ты должен дать мне за них пятьдесят тысяч цехи-
нов.
—
Вы их получите, господин шкипер; везите меня с бы-
стротою молнии в Константинополь, и вам будет уплачено
все сполна. Нет, сперва везите меня к Кунигунде.
Но левантинец уже направил галеру к городу и велел гре-
сти быстрее, чем летит птица.
Кандид то и дело обнимал барона и Панглоса.
—
Как это я не убил вас, мой дорогой барон? А вы, мой
дорогой Панглос, каким образом вы остались живы, после
того, как вас повесили? И почему вы оба на турецких гале-
рах?
—
Правда ли, что моя дорогая сестра находится в этой
стране? — спросил барон.
—
Да, — ответил Какамбо.
—
Итак, я снова вижу моего дорогого Кандида! — вос-
кликнул Панглос.
Кандид представил им Мартена и Какамбо. Они обни-
мались и говорили все сразу. Галера летела, и вот они уже
в порту. Позвали еврея, и Кандид продал ему за пятьдесят
тысяч цехинов брильянт стоимостью в сто тысяч: еврей
поклялся Авраамом, что больше дать не может. Кандид тут
же выкупил барона и Панглоса. Панглос бросился к ногам
своего освободителя и омыл их слезами; барон поблагода-
рил его легким кивком и обещал возвратить эти деньги при
первом же случае.
—
Но возможно ли, однако, что моя сестра в Турции? —
спросил он.
—
Вполне возможно и даже более того, — ответил Ка-
камбо, — поскольку она судомойка у трансильванского
князя.
Тотчас позвали двух евреев, Кандид продал еще не-
сколько брильянтов, и все отправились на другой галере
освобождать Кунигунду.
479
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÂÎÑÜÌÀß
Что случилось с Кандидом, Кунигундой, Панглосом,
Мартеном и другими
—
Еще раз, преподобный отец, — говорил Кандид ба-
рону, — прошу прощения за то, что проткнул вас шпагой.
—
Не будем говорить об этом, — сказал барон. — Дол-
жен сознаться, я немного погорячился. Если вы желаете
знать, по какой случайности я оказался на галерах, из-
вольте, я вам все расскажу. После того как мою рану выле-
чил брат аптекарь коллегии, я был атакован и взят в плен
испанским отрядом. Меня посадили в тюрьму в Буэнос-
Айресе сразу после того, как моя сестра уехала из этого
города. Я потребовал, чтобы меня отправили в Рим к отцу
генералу. Он назначил меня капелланом при французском
посланнике в Константинополе. Не прошло и недели со
дня моего вступления в должность, как однажды вече-
ром я встретил весьма стройного ичоглана. Было очень
жарко. Молодой человек вздумал искупаться, я решил по-
следовать его примеру. Я не знал, что если христианина
застают голым в обществе молодого мусульманина, его на-
казывают, как за тяжкое преступление. Кади повелел дать
мне сто ударов палкой по пяткам и сослал меня на галеры.
Нельзя себе представить более вопиющей несправедливо-
сти. Но хотел бы я знать, как моя сестра оказалась судо-
мойкой трансильванского князя, укрывающегося у турок?
—
А вы, мой дорогой Панглос, — спросил Кандид, — ка-
ким образом оказалась возможной эта наша встреча?
—
Действительно, вы присутствовали при том, как
меня повесили, — сказал Панглос. — Разумеется, меня со-
бирались сжечь, но помните, когда настало время прев-
ратить мою персону в жаркое, хлынул дождь. Ливень
был так силен, что не смогли раздуть огонь, и тогда, по-
теряв надежду сжечь, меня повесили. Хирург купил мое
тело, принес к себе и начал меня резать. Сначала он сде-
лал крестообразный надрез от пупка до ключицы. Я был
повешен так скверно, что хуже не бывает. Палач святой
480
В ОЛЬТЕР
инквизиции в сане иподьякона сжигал людей великолепно,
надо отдать ему должное, но вешать он не умел. Веревка была
мокрая, узловатая, плохо скользила, поэтому я еще дышал.
Крестообразный надрез заставил меня так громко вскрик-
нуть, что мой хирург упал навзничь, решив, что он разрезал
дьявола. Затем вскочил и бросился бежать, но на лестнице
упал. На шум прибежала из соседней комнаты его жена. Она
увидела меня, растянутого на столе, с моим крестообразным
надрезом, испугалась еще больше, чем ее муж, тоже броси-
лась бежать и упала на него. Когда они немного пришли в
себя, я услышал, как супруга сказала супругу:
—
Дорогой мой, как это ты решился резать еретика! Ты
разве не знаешь, что в этих людях всегда сидит дьявол. Пойду-
ка я скорее за священником, пусть он изгонит беса.
Услышав это, я затрепетал и, собрав остаток сил, крикнул:
—
Сжальтесь надо мной!
Наконец португальский костоправ расхрабрился и зашил
рану; его жена сама ухаживала за мною; через две недели я
встал на ноги. Костоправ нашел мне место, я поступил ла-
кеем к мальтийскому рыцарю, который отправлялся в Вене-
цию; но у моего господина не было средств, чтобы платить
мне, и я перешел в услужение к венецианскому купцу; с ним-
то я и приехал в Константинополь.
Однажды мне пришла в голову фантазия зайти в мечеть;
там был только старый имам и молодая богомолка, очень хо-
рошенькая, которая шептала молитвы. Шея у нее была совер-
шенно открыта, между грудей красовался роскошный букет
из тюльпанов, роз, анемон, лютиков, гиацинтов и медвежьих
ушек; она уронила букет, я его поднял и водворил на место
очень почтительно, но делал я это так старательно и мед-
ленно, что имам разгневался и, обнаружив, что я христианин,
позвал стражу. Меня повели к кади, который приказал дать
мне сто ударов тростью по пяткам и сослал меня на галеры.
Я попал на ту же галеру и ту же скамью, что и барон. На этой
галере было четверо молодых марсельцев, пять неаполитан-
481
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
ских священников и два монаха с Корфу; они объяснили
нам, что подобные приключения случаются ежедневно.
Барон утверждал, что с ним поступили гораздо несправед-
ливее, чем со мной. Я утверждал, что куда приличнее по-
ложить букет на женскую грудь, чем оказаться нагишом в
обществе ичоглана. Мы спорили беспрерывно и получали
по двадцать ударов ремнем в день, пока сцепление собы-
тий в этой вселенной не привело вас на нашу галеру, и вот
вы нас выкупили.
—
Ну, хорошо, мой дорогой Панглос, — сказал ему Кан-
дид, — когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы
гребли на галерах, неужели вы продолжали считать, что
все в мире к лучшему?
—
Я всегда был верен своему прежнему убеждению, —
отвечал Панглос.
—
В конце концов, я ведь философ,
и мне не пристало отрекаться от своих взглядов; Лейбниц
не мог ошибаться, и предустановленная гармония всего
прекраснее в мире, так же как полнота вселенной и неве-
сомая материя.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÄÅÂßÒÀß
Как Кандид нашел Кунигунду и старуху
Пока Кандид, барон, Панглос, Мартен и Какамбо рас-
сказывали друг другу о своих приключениях, обсуждали
происшествия случайные и неслучайные в этом мире, спо-
рили о следствиях и причинах, о зле нравственном и зле
физическом, о свободе и необходимости, об утешении,
которое можно найти и на турецких галерах, — они при-
плыли к берегу Пропонтиды, к дому трансильванского
князя. Первыми, кого они увидели, были Кунигунда со
старухою, развешивавшие на веревках мокрые кухонные
полотенца.
Барон побледнел при этом зрелище. Нежно любящий
Кандид, увидев, как почернела прекрасная Кунигунда, ка-
482
В ОЛЬТЕР
кие у нее воспаленные глаза, иссохшая шея, морщинистые
щеки, красные, потрескавшиеся руки, в ужасе отступил на
три шага, но потом, движимый учтивостью, снова прибли-
зился к ней. Она обняла Кандида и своего брата, они обняли
старуху. Кандид выкупил обеих.
По соседству находилась маленькая ферма. Старуха пред-
ложила Кандиду поселиться на ней, пока вся компания не
подыщет себе лучшего приюта. Кунигунда не знала, что она
подурнела, — никто ей этого не говорил; она напомнила Кан-
диду о его обещании столь решительным тоном, что добряк
не осмелился ей отказать. Он сообщил барону, что намерен
жениться на его сестре.
—
Я не потерплю, — сказал барон, — такой низости с ее
стороны и такой наглости с вашей. Этого позора я ни за что
не допущу — ведь детей моей сестры нельзя будет записать в
немецкие родословные книги. Нет, никогда моя сестра не
выйдет замуж ни за кого, кроме как за имперского барона.
Кунигунда бросилась к его ногам и оросила их слезами, но
он был неумолим.
—
Сумасшедший барон, — сказал ему Кандид, — я избавил
тебя от галер, заплатил за тебя выкуп, выкупил и твою сестру.
Она мыла здесь посуду, она уродлива — я, по своей доброте,
готов жениться на ней, а ты еще противишься. Я снова убил
бы тебя, если бы поддался своему гневу.
—
Ты можешь снова убить меня, — сказал барон, — но, пока
я жив, ты не женишься на моей сестре.
à ËÀÂÀ ÒÐÈÄÖÀÒÀß
Заключение
В глубине сердца Кандид не испытывал ни малейшей
охоты жениться на Кунигунде, но чрезвычайная наглость
барона подстрекала его вступить с нею в брак, а Кунигунда
торопила его так настойчиво, что он не мог ей отказать. Он
посоветовался с Панглосом, Мартеном и верным Какамбо.
Панглос написал прекрасное сочинение, в котором дока-
483
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
зывал, что барон не имеет никаких прав на свою сестру
и что, согласно всем законам империи, она может всту-
пить в морганатический брак с Кандидом. Мартен скло-
нялся к тому, чтобы бросить барона в море; Какамбо счи-
тал, что нужно возвратить его левантинскому шкиперу
на галеры, а потом, с первым же кораблем, отправить в
Рим к отцу генералу. Совет признали вполне разумным;
старуха его одобрила; сестре барона ничего не сказали.
План был приведен в исполнение, — разумеется, за неко-
торую мзду, и все радовались тому, что провели иезуита
и наказали спесивого немецкого барона.
Естественно было ожидать, что после стольких бедст-
вий Кандид, женившись на своей возлюбленной и живя
с философом Панглосом, философом Мартеном, благо-
разумным Какамбо и со старухой, имея сверх того так
много брильянтов, вывезенных из отечества древних
инков, должен был бы вести приятнейшее в мире суще-
ствование. Но он столько раз был обманут евреями, что
у него осталась только маленькая ферма; его жена, дела-
ясь с каждым днем все более уродливой, стала сварливой
и несносной; старуха одряхлела, и характер у нее был
еще хуже, чем у Кунигунды. Какамбо, который работал в
саду и ходил продавать овощи в Константинополь, изне-
могал под бременем работ и проклинал судьбу. Панглос
был в отчаянии, что не блещет в каком-нибудь немецком
университете. Что касается Мартена, он был твердо убе-
жден, что везде одинаково плохо, и терпеливо перено-
сил тяготы жизни. Кандид, Мартен и Панглос спорили
иногда о метафизике и нравственности. Они частенько
видели проплывавшие мимо их фермы корабли, наби-
тые пашами, эфенди и кадиями, которых ссылали на
Лемнос, на Митилену, в Эрзерум; другие кади, другие
паши, другие эфенди занимали места изгнанных и в свой
черед отправлялись в изгнание; видели они иногда и
аккуратно набитые соломой человеческие головы, — их
везли в подарок могучему султану. Эти зрелища рождали
484
В ОЛЬТЕР
новые споры; а когда они не спорили, воцарялась такая не-
выносимая скука, что как-то раз старуха осмелилась сказать:
—
Хотела бы я знать, что хуже: быть похищенной и сто
раз изнасилованной неграми-пиратами, лишиться поло-
вины зада, пройти сквозь строй у болгар, быть высеченным
и повешенным во время аутодафе, быть разрезанным, гре-
сти на галерах — словом, испытать те несчастья, через кото-
рые все мы прошли, или прозябать здесь, ничего не делая?
—
Это большой вопрос, — сказал Кандид.
Речь старухи породила новые споры. Мартен доказывал,
что человек родится, дабы жить в судорогах беспокойства
или в летаргии скуки. Кандид ни с чем не соглашался, но
ничего и не утверждал. Панглос признался, что всю жизнь
терпел страшные муки, но, однажды усвоив, будто все идет
на диво хорошо, будет всегда придерживаться этого взгляда,
отвергая все прочие точки зрения.
Новые события окончательно утвердили Мартена в его
отвратительных принципах, поколебали Кандида и смутили
Панглоса. Однажды к ним на ферму явились Пакета и брат
Жирофле в самом бедственном состоянии. Они очень бы-
стро проели свои три тысячи пиастров, расстались, потом
помирились, снова поссорились, попали в тюрьму, убежали
оттуда, и, наконец, брат Жирофле сделался турком. Пакета
продолжала заниматься своим ремеслом, но уже почти ни-
чего им не зарабатывала.
—
Я ведь предвидел, — сказал Мартен Кандиду, — что они
быстро промотают ваши дары и тогда станут еще несчаст-
нее, чем были. Вы и Какамбо растранжирили миллионы пи-
астров и не более счастливы, чем брат Жирофле и Пакета.
—
Само небо привело вас сюда к нам, мое бедное дитя, —
сказал Панглос Пакете. — Знаете ли вы, что стоили мне кон-
чика носа, одного глаза и уха? Да и вы в каком сейчас виде!
О, что это за мир, в котором мы живем!
Это происшествие дало им новую пищу для философст-
вования.
485
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
По соседству с ними жил очень известный дервиш,
который считался лучшим философом в Турции. Они
пошли посоветоваться с ним. Панглос сказал так:
—
Учитель, мы пришли спросить у вас, для чего со-
здано столь странное животное, как человек?
—
А тебе-то что до этого? — сказал дервиш. — Твое ли
это дело?
—
Но, преподобный отец, — сказал Кандид, — на земле
ужасно много зла.
—
Ну и что же? — сказал дервиш. — Какое имеет значе-
ние, царит на земле зло или добро? Когда султан посы-
лает корабль в Египет, разве он заботится о том, хорошо
или худо корабельным крысам?
—
Что же нам делать? — спросил Панглос.
—
Молчать, — ответил дервиш.
—
Я льстил себя надеждой, — сказал Панглос, — что
смогу побеседовать с вами о следствиях и причинах,
о лучшем из возможных миров, о происхождении зла,
о природе души и о предустановленной гармонии.
В ответ на эти слова дервиш захлопнул дверь у них пе-
ред носом.
Во время этой беседы распространилась весть, что в
Константинополе удавили двух визирей и муфтия и поса-
дили на кол несколько их друзей. Это событие наделало
много шуму на несколько часов. Панглос, Кандид и Мар-
тен, возвращаясь к себе на ферму, увидели почтенного
старика, который наслаждался прохладой у порога своей
двери под тенью апельсинного дерева. Панглос, кото-
рый был не только любитель рассуждать, но и человек
любопытный, спросил у старца, как звали муфтия, кото-
рого удавили.
—
Вот уж не знаю, — отвечал тот, — да и, признаться,
никогда не знал имен никаких визирей и муфтиев. И о
происшествии, о котором вы мне говорите, не имею
понятия. Я полагаю, что вообще люди, которые вмеши-
ваются в общественные дела, погибают иной раз самым
486
В ОЛЬТЕР
жалким образом и что они этого заслуживают. Но я-то ни-
сколько не интересуюсь тем, что делается в Константино-
поле; хватит с меня и того, что я посылаю туда на продажу
плоды из сада, который возделываю.
Сказав это, он предложил чужеземцам войти в его дом;
две его дочери и два сына поднесли им несколько сортов
домашнего шербета, каймак, приправленный лимонной
коркой, варенной в сахаре, апельсины, лимоны, ананасы,
финики, фисташки, моккский кофе, который не был сме-
шан с плохим кофе из Батавии и с Американских островов.
Потом дочери этого доброго мусульманина надушили Кан-
диду, Панглосу и Мартену бороды.
—
Должно быть, у вас обширное и великолепное поме-
стье? — спросил Кандид у турка.
—
У меня всего только двадцать арпанов, — отвечал ту-
рок. — Я их возделываю сам с моими детьми; работа отго-
няет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду.
Кандид, возвращаясь на ферму, глубокомысленно рас-
суждал по поводу речей этого турка. Он сказал Панглосу и
Мартену:
—
Судьба доброго старика, на мой взгляд, завиднее судьбы
шести королей, с которыми мы имели честь ужинать.
—
Высокий сан, — сказал Панглос, — связан с большими
опасностями; об этом свидетельствуют все философы. Су-
дите сами: Еглон, царь моавитский, был убит Аодом; Авес-
салом повис на своих собственных волосах и был пронзен
тремя стрелами; царь Нават, сын Иеровоама, был убит
Ваасою; царь Эла — Замврием; Охозия — Иеговой; Гофо-
лия — Иодаем; цари Иоаким, Иехония и Седекия попали в
рабство. Знаете вы, как погибли Крез, Астиаг, Дарий, Ди-
онисий Сиракузский, Пирр, Персей, Ганнибал, Югурта,
Ариовист, Цезарь, Помпей, Нерон, Оттон, Вителлий, До-
мициан, Ричард II английский, Эдуард II, Генрих VI, Ричард
III, Мария Стюарт, Карл I, три Генриха французских, импе-
ратор Генрих IV? Знаете вы...
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Я знаю также, — сказал Кандид, — что надо возделы-
вать наш сад.
—
Вы правы, — сказал Панглос. — Когда человек был
поселен в саду Эдема, это было ut operaretur eum, — дабы
и он работал. Вот вам доказательство того, что человек
родился не для покоя.
—
Будем работать без рассуждений, — сказал Мартен, —
это единственное средство сделать жизнь сносною.
Все маленькое общество прониклось этим похваль-
ным намерением; каждый начал изощрять свои способ-
ности. Небольшой участок земли приносил много пло-
дов. Кунигунда, правда, была очень некрасива, но зато
превосходно пекла пироги; Пакета вышивала; старуха
заботилась о белье. Даже брат Жирофле пригодился: он
стал очень недурным столяром, более того — честным че-
ловеком, и Панглос иногда говорил Кандиду:
—
Все события неразрывно связаны в лучшем из воз-
можных миров. Если бы вы не были изгнаны из пре-
красного замка здоровым пинком в зад за любовь к Ку-
нигунде, если бы не были взяты инквизицией, если бы
не обошли пешком всю Америку, если бы не проткнули
шпагой барона, если бы не потеряли всех ваших баранов
из славной страны Эльдорадо, — не есть бы вам сейчас
ни лимонной корки в сахаре, ни фисташек.
—
Это вы хорошо сказали, — отвечал Кандид, — но
надо возделывать наш сад.
488
Ï ÐÎÑÒÎÄÓØÍÛÉ
Правдивая повесть, извлеченная из рукописей
отца Кенеля
à ËÀÂÀ ÏÅÐÂÀß
О том, как приор храма Горной Богоматери и его сестра
повстречали Гурона
Однажды святой Дунстан, ирландец по национальности и
святой по роду занятий, отплыл из Ирландии на пригорке к
французским берегам и добрался таким способом до бухты
Сен-Мало. Сойдя на берег, он благословил пригорок, кото-
рый, отвесив ему несколько низких поклонов, воротился в
Ирландию тою же дорогою, какою прибыл.
Дунстан основал в этих местах небольшой приорат и на-
рек его Горным, каковое название он носит и поныне, что
известно всякому.
В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году месяца
июля числа 15-го, под вечер, аббат де Керкабон, приор
храма Горной Богоматери, решив подышать свежим возду-
хом, прогуливался с сестрой своей по берегу моря. Приор,
уже довольно пожилой, был очень хороший священник,
столь же любимый сейчас соседями, как в былые времена —
соседками. Особенное уважение снискал он тем, что из
всех окрестных настоятелей был единственным, кого после
ужина с собратьями не приходилось тащить в постель на
руках. Он довольно основательно знал богословие, а когда
уставал от чтения блаженного Августина, то тешил себя
книгою Рабле: поэтому все и отзывались о нем с похвалой.
Его сестра, которая никогда не была замужем, хотя и
имела к тому великую охоту, сохранила до сорокапяти-
489
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
летнего возраста некоторую свежесть: нрав у нее был
добрый и чувствительный; она любила удовольствия и
была набожна.
Приор говорил ей, глядя на море:
—
Увы! отсюда в тысяча шестьсот шестьдесят шестом
году на фрегате «Ласточка» отбыл на службу в Канаду
наш бедный брат со своей супругой, а нашей дорогой не-
весткой, госпожой де Керкабон. Не будь он убит, у нас
была бы надежда свидеться с ним.
—
Полагаете ли вы, — сказала м-ль де Керкабон, — что
нашу невестку и впрямь съели ирокезы, как нам о том
сообщили? Надо полагать, если бы ее не съели, она вер-
нулась бы на родину. Я буду оплакивать ее всю жизнь —
ведь она была такая очаровательная женщина; а наш
брат, при его уме, добился бы немалых успехов в жизни.
Пока они предавались этим трогательным воспомина-
ниям, в устье Ранса вошло на волнах прилива маленькое
суденышко: это англичане привезли на продажу кое-ка-
кие отечественные товары. Они соскочили на берег, не
поглядев ни на господина приора, ни на его сестру, ко-
торую весьма обидело подобное невнимание к ее особе.
Иначе поступил некий очень статный молодой чело-
век, который одним прыжком перемахнул через головы
своих товарищей и очутился перед м-ль де Керкабон.
Еще не обученный раскланиваться, он кивнул ей голо-
вой. Лицо его и наряд привлекли к себе взоры брата и
сестры. Голова юноши была непокрыта, ноги обнажены
и обуты лишь в легкие сандалии, длинные волосы запле-
тены в косы, тонкий и гибкий стан охвачен коротким
камзолом. Лицо его выражало воинственность и вместе
с тем кротость. В одной руке он держал бутылку с барба-
досской водкой, в другой — нечто вроде кошеля, в кото-
ром были стаканчик и отличные морские сухари. Чуже-
земец довольно изрядно изъяснялся по-французски. Он
попотчевал брата и сестру барбадосской водкой, отведал
ее и сам, потом угостил их еще раз, — и все это с такой
490
В ОЛЬТЕР
простотой и естественностью, что они были очарованы и
предложили ему свои услуги, сперва осведомившись, кто
он и куда держит путь. Молодой человек ответил, что он
этого не знает, что он любопытен, что ему захотелось по-
смотреть, каковы берега Франции, что он прибыл сюда,
а затем вернется восвояси.
Прислушавшись к его произношению, господин приор
понял, что юноша — не англичанин, и позволил себе спро-
сить, из каких он стран.
—
Я гурон, — ответил тот.
Мадемуазель де Керкабон, удивленная и восхищенная
встречей с гуроном, который притом обошелся с ней уч-
тиво, пригласила его отужинать с ними: молодой человек
не заставил себя упрашивать, и они отправились втроем в
приорат Горной Богоматери.
Низенькая и кругленькая барышня глядела на него во
все глаза и время от времени говорила приору:
—
Какой лилейно-розовый цвет лица у этого юноши! До
чего нежна у него кожа, хотя он и гурон!
—
Вы правы, сестрица, — отвечал приор.
Она без передышки задавала сотни вопросов, и путеше-
ственник отвечал на них весьма толково.
Слух о том, что в приорате находится гурон, распростра-
нился с необычайной быстротой, и к ужину там собралось
все высшее общество округи. Аббат де Сент-Ив пришел со
своей сестрой, молодой особой из Нижней Бретани, весьма
красивой и благовоспитанной. Судья, сборщик податей и
их жены также не замедлили явиться. Чужеземца усадили
между м-ль де Керкабон и м-ль де Сент-Ив. Все изумленно
глядели на него, все одновременно и рассказывали ему что-
то, и расспрашивали его, — гурона это ничуть не смущало.
Казалось, он руководился правилом милорда Болингброка:
«Nihil admirari»
*
. Но напоследок, выведенный из терпения
этим шумом, он сказал тоном, довольно спокойным:
*
Ничему не удивляться (лат.).
491
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Господа, у меня на родине принято говорить по
очереди; как же мне отвечать вам, когда вы не даете воз-
можности услышать ваши вопросы?
Вразумляющее слово всегда заставляет людей углу-
биться на несколько мгновений в самих себя: воцари-
лось полное молчание. Господин судья, который всегда,
в чьем бы доме ни находился, завладевал вниманием чу-
жеземцев и слыл первым на всю округу мастером по ча-
сти расспросов, проговорил, широко разевая рот:
—
Как вас зовут, сударь?
—
Меня всегда звали Простодушный, — ответил гу-
рон. — Это имя утвердилось за мной и в Англии, потому
что я всегда чистосердечно говорю то, что думаю, по-
добно тому как и делаю все, что хочу.
—
Каким же образом, сударь, родившись гуроном, по-
пали вы в Англию?
—
Меня привезли туда; я был взят в плен англичанами
в бою, хотя и не худо оборонялся; англичане, которым
по душе храбрость, потому что они сами храбры и не ме-
нее честны, чем мы, предложили мне либо вернуть меня
родителям, либо отвезти в Англию. Я принял это послед-
нее предложение, ибо по природе своей до страсти лю-
блю путешествовать.
—
Однако же, сударь, — промолвил судья внушитель-
ным тоном, — как могли вы покинуть отца и мать?
—
Дело в том, что я не помню ни отца, ни матери, —
ответил чужеземец.
Все общество умилилось, и все повторили:
—
Ни отца, ни матери!
—
Мы ему заменим родителей, — сказала хозяйка дома
своему брату, приору. — До чего мил этот гурон!
Простодушный поблагодарил ее с благородной и гор-
деливой сердечностью, но дал понять, что ни в чем не
нуждается.
492
В ОЛЬТЕР
—
Я замечаю, господин Простодушный, — сказал досто-
почтенный судья, — что по-французски вы говорите лучше,
чем подобает гурону.
—
Один француз, — ответил тот, — которого в годы моей
ранней юности мы захватили в Гуронии и к которому я про-
никся большой приязнью, обучил меня своему языку: я усва-
иваю очень быстро то, что хочу усвоить. Приехав в Плимут,
я встретил там одного из ваших французских изгнанников,
которых вы, не знаю почему, называете «гугенотами»; он
несколько усовершенствовал мои познания в вашем языке.
Как только я научился объясняться вразумительно, я напра-
вился в вашу страну, потому что французы мне нравятся,
когда не задают слишком много вопросов.
Невзирая на это тонкое предостережение, аббат де
Сент-Ив спросил его, какой из трех языков он предпочи-
тает: гуронский, английский или французский.
—
Разумеется, гуронский, — ответил Простодушный.
—
Возможно ли! — воскликнула м-ль де Керкабон. — А мне
всегда казалось, что нет языка прекраснее, чем француз-
ский, если не считать нижнебретонского.
Тут все наперебой стали спрашивать Простодушного,
как сказать по-гуронски «табак», и он ответил: «тайя»; как
сказать «есть», и он ответил: «эссентен». М-ль де Керкабон
захотела во что бы то ни стало узнать, как сказать «ухажи-
вать за женщинами». Он ответил: «тровандер»
*
и добавил,
по-видимому не без основания, что эти слова вполне равно-
ценны соответствующим французским и английским. Гости
нашли, что «тровандер» звучит очень приятно.
Господин приор, в библиотеке которого имелась гу-
ронская грамматика, подаренная ему преподобным отцом
Сагаром Теода, францисканцем и славным миссионером,
вышел из-за стола, чтобы навести по ней справку. Вернулся
он, задыхаясь от восторга и радости, ибо убедился, что Про-
стодушный воистину гурон. Поговорили чуть-чуть о много-
*
Все эти слова в самом деле гуронские.
493
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
численности наречий и пришли к заключению, что, если
бы не происшествие с вавилонской башней, все народы
говорили бы по-французски.
Неистощимый по части вопросов судья, который до
сих пор относился к новому лицу с недоверием, теперь
проникся к нему глубоким почтением; он беседовал с
ним гораздо вежливее, чем прежде, чего Простодушный
не приметил.
Мадемуазель де Сент-Ив полюбопытствовала насчет
того, как ухаживают кавалеры в стране гуронов.
—
Совершают подвиги, — ответил он, — чтобы понра-
виться особам, похожим на вас.
Гости удивились его словам и дружно зааплодиро-
вали. М-ль де Сент-Ив покраснела и весьма обрадовалась.
М-ль де Керкабон покраснела тоже, но обрадовалась не
очень; ее задело за живое, что любезные слова были об-
ращены не к ней, но она была столь благодушна, что рас-
положение ее к гурону ничуть от этого не пострадало.
Она чрезвычайно приветливо спросила его, сколько
возлюбленных было у него в Гуронии.
—
Одна-единственная, — ответил Простодушный. — То
была м-ль Абакаба, подруга дорогой моей кормилицы.
Абакаба превосходила тростник стройностью, горно-
стая — белизной, ягненка — кротостью, орла — гордо-
стью и оленя — легкостью. Однажды она гналась за зай-
цем по соседству с нами, примерно в пятидесяти лье от
нашего жилья. Некий неблаговоспитанный алгонкинец,
живший в ста лье оттуда, перехватил у нее добычу; я уз-
нал об этом, помчался туда, свалил алгонкинца ударом
палицы и, связав по рукам и ногам, поверг его к стопам
моей возлюбленной. Родители Абакабы изъявили жела-
ние съесть его, но я никогда не питал склонности к по-
добным пиршествам; я вернул ему свободу и обрел в его
лице друга. Абакаба была так тронута моим поступком,
что предпочла меня всем прочим своим любовникам.
Она любила бы меня и доселе, если бы ее не съел мед-
494
В ОЛЬТЕР
ведь. Я покарал медведя и долго потом носил его шкуру, но
это меня не утешило.
Мадемуазель до Сент-Ив почувствовала тайную радость,
узнав из этого рассказа, что у Простодушного была всего
одна возлюбленная и что Абакабы нет более на свете, но
не стала разбираться в причинах своей радости. Все не сво-
дили глаз с Простодушного и очень хвалили его за то, что
он не позволил своим товарищам съесть алгонкинца.
Неумолимый судья, будучи не в силах подавить исступлен-
ную страсть к расспросам, довел свое любопытство до того,
что осведомился, какую веру исповедует г-н гурон, — избрал
ли он англиканскую, галликанскую или гугенотскую веру?
—
У меня своя вера, — ответил тот, — как у вас своя.
—
Увы! — воскликнула м-ль де Керкабон. — Я вижу, этим
злополучным англичанам даже не пришло в голову окре-
стить его.
—
Ах, боже мой! — проговорила м-ль де Сент-Ив. — Как же
это так? Разве гуроны не католики? Неужели преподобные
отцы иезуиты не обратили их всех в христианство?
Простодушный уверил ее, что у него на родине никого
нельзя обратить, что настоящий гурон ни за что не изме-
нит убеждений и что на их наречии даже нет слова, означа-
ющего «непостоянство». Эти его слова чрезвычайно понра-
вились м-ль де Сент-Ив.
—
Мы его окрестим, окрестим! — говорила м-ль де Кер-
кабон г-ну приору. — Эта честь выпадет вам, дорогой брат;
мне ужасно хочется стать его крестной матерью; господин
аббат де Сент-Ив, конечно, не откажется стать его воспри-
емником. Какая будет блистательная церемония! Толки о
ней пойдут по всей Нижней Бретани, и нас это безмерно
прославит.
Все общество вторило хозяйке дома, все гости кричали:
—
Мы его окрестим!
Простодушный ответил, что в Англии каждый имеет
право жить так, как ему заблагорассудится. Он заявил, что
это предложение ему вовсе не по душе и что гуронское ве-
495
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
роисповедание по меньшей мере равноценно нижнебре-
тонскому; в заключение он сказал, что завтра же уезжает.
Допив его бутылку барбадосской водки, все разошлись
на покой.
Когда Простодушного проводили в приготовленную
для него комнату, м-ль де Керкабон и ее приятельница
Сент-Ив не могли удержаться от того, чтобы не погля-
деть в широкую замочную скважину, как почивает гурон.
Они узрели, что он постелил одеяло прямо на полу и рас-
положился на нем самым живописным образом.
à ËÀÂÀ ÂÒÎÐÀß
Гурон, прозванный Простодушным, узнан своей родней
Простодушный проснулся, по своему обыкновению,
вместе с солнцем, под пенье петуха, которого в Англии
и в Гуронии именуют «трубой рассвета». Он не уподо-
блялся праздным вельможам, которые валяются в по-
стели, пока солнце не пройдет половину своего пути,
которые не могут ни спать, ни встать, которые теряют
столько драгоценных часов в этом промежуточном со-
стоянии между жизнью и смертью да еще жалуются, что
жизнь слишком коротка.
Отшагав уже два-три лье, уложив меткой пулей штук
тридцать разной дичи, он вернулся в приорат и увидел,
что приор храма Горной Богоматери и его благоразум-
ная сестра прогуливаются в ночных колпаках по саду.
Он преподнес им всю свою добычу и, вытащив из-под
рубашки нечто вроде маленького талисмана, который
обычно носил на шее, просил принять его в знак благо-
дарности за гостеприимство.
—
Это величайшая моя драгоценность, — сказал он
им. — Меня уверяли, что я буду неизменно счастлив, пока
ношу эту безделушку; я дарю ее вам, чтобы вы были неиз-
менно счастливы.
496
В ОЛЬТЕР
Чистосердечие Простодушного вызвало у приора и у его
сестры улыбку умиления. Подарок состоял из двух портре-
тов довольно скверной работы, связанных очень засален-
ным ремешком.
Мадемуазель де Керкабон спросила, есть ли художники
в Гуронии.
—
Нет, — ответил Простодушный, — эту редкую вещицу я
получил от кормилицы; ее муж добыл мой талисман в бою,
обобрав каких-то канадских французов, которые воевали с
нами. Вот и все, что я знаю о нем.
Приор внимательно разглядывал портреты: он изме-
нился в лице, разволновался, руки у него затряслись.
—
Клянусь Горной Богоматерью! — воскликнул он. — Мне
сдается, что это — изображение моего брата-капитана и его
жены!
Мадемуазель де Керкабон, рассмотрев портреты с не
меньшим волнением, пришла к тому же заключению. Оба
были охвачены удивлением и радостью, смешанной с го-
рем; оба умилялись, плакали, сердца у них трепетали; они
вскрикивали; они вырывали друг у друга портреты; раз по
двадцать каждый хватал их у другого и снова отдавал; они
пожирали глазами и портреты и гурона; они спрашивали
его то каждый порознь, то оба зараз, где, когда и как по-
пали эти миниатюры в руки его кормилицы; они сопостав-
ляли, высчитывали сроки, истекшие со времени отъезда
капитана, вспоминали полученное когда-то сообщение о
том, что он добрался до страны гуронов, после чего о нем
не было больше никаких известий.
Простодушный говорил им накануне, что не помнит ни
отца, ни матери. Приор, человек сообразительный, заме-
тил, что у Простодушного пробивается бородка, а ему было
хорошо известно, что гуроны — безбородые. «У него на под-
бородке пушок, стало быть, он сын европейца; брат и не-
вестка после предпринятого в тысяча шестьсот шестьдесят
девятом году похода на гуронов больше не появлялись; мой
племянник был в то время, вероятно, еще грудным ребен-
497
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
ком, кормилица-гуронка спасла ему жизнь и заменила
мать». В конце концов после сотни вопросов и сотни
ответов приор и его сестра пришли к убеждению, что
гурон — их собственный племянник. Они обнимали его,
проливая слезы, а Простодушный смеялся, ибо предста-
вить себе не мог, как это гурон вдруг оказался племянни-
ком нижнебретонского приора.
Все общество спустилось в сад; г-н де Сент-Ив, вели-
кий физиономист, сличил оба портрета с наружностью
Простодушного. Он сразу подметил, что глаза у него ма-
теринские, лоб и нос — как у покойного капитана де Кер-
кабона, а щеки отчасти напоминают мать, отчасти отца.
Мадемуазель де Сент-Ив, которая никогда не видала
родителей Простодушного, утверждала, что он похож на
них совершенно. Они дивились провидению и сцепле-
нию событий в сем мире. Насчет происхождения Про-
стодушного сложилось напоследок такое твердое убежде-
ние, такая уверенность, что он и сам согласился стать
племянником г-на приора, сказав, что ему безразлично,
приор или кто другой приходится ему дядюшкой.
Все отправились в храм Горной Богоматери, чтобы
воздать благодарение богу, в то время как гурон с пол-
ным равнодушием остался дома попивать винцо.
Англичане, которые вчера его доставили и готови-
лись теперь поднять паруса, сказали ему, что пора от-
правляться в обратный путь.
—
Вероятно, — ответил он, — вы не обрели тут дядю-
шек и тетушек. Я остаюсь. Возвращайтесь в Плимут.
Дарю вам все свои пожитки; мне больше ровно ничего
не нужно, ибо я — племянник приора.
Англичане подняли паруса, весьма мало беспокоясь о
том, есть ли у Простодушного родня в Нижней Бретани.
После того как дядюшка, тетушка и все общество от-
служили молебен, после того как судья сызнова одолел
Простодушного вопросами, после того как исчерпано
было все, что можно сказать под влиянием удивления,
498
В ОЛЬТЕР
радости, нежности, — приор Горного храма и аббат де Сент-
Ив порешили как можно скорее окрестить Простодушного.
Но взрослый двадцатидвухлетний гурон — это не младенец,
которого возрождают к новому бытию без его ведома. На-
добно было сперва наставить его на путь истинный, а это
представлялось затруднительным, так как аббат де Сент-Ив
полагал, что человек, родившийся не во Франции, лишен
здравого смысла.
Приор заметил во всеуслышание, что если г-н Просто-
душный, его племянник, не имел счастья родиться в Ни-
жней Бретани, все же это не мешает ему обладать разумом,
что судить о том можно по всем его ответам и что природа,
бесспорно, наделила его щедрыми дарами как с отцовской,
так и с материнской стороны.
Простодушного спросили прежде всего, случалось ли
ему читать хоть какую-нибудь книгу. Он ответил, что читал
Рабле в английском переводе и кое-какие отрывки из Шек-
спира, заученные им наизусть, что эти книги он достал у
капитана корабля, на котором плыл из Америки в Плимут,
и что остался ими весьма доволен. Судья немедленно стал
его расспрашивать об этих книгах.
—
Признаюсь вам, — сказал Простодушный, — кое -что я в
них, кажется, разгадал, остального же не понял.
Аббат до Сент-Ив, услышав эту речь, подумал, что и сам
он обычно читал так же, да и большинство людей читает
именно так, а не иначе.
—
Библию вы, без сомнения, читали? — спросил он гу-
рона.
—
Нет, не читал, господин аббат; у капитана ее не было:
я ничего о ней не слыхал.
—
Вот каковы эти проклятые англичане! — вскричала
м-ль де Керкабон.
—
Пьесы Шекспира, плумпудинг и бу-
тылка рома дороже им, чем Пятикнижие. Оттого и полу-
чилось, что никого они в Америке не обратили в христи-
анство. Они, конечно, прокляты Богом, и мы в недалеком
будущем отберем у них Ямайку и Виргинию.
499
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Как бы то ни было, из Сен-Мало пригласили самого
искусного портного и поручили ему одеть Простодуш-
ного с головы до ног. Общество разошлось; судья отпра-
вился задавать вопросы в других местах. М-ль де Сент-
Ив, уходя, несколько раз оглянулась на Простодушного,
а он проводил ее поклонами такими низкими, каких не
отвешивал еще никому и никогда в жизни. Судья, перед
тем как откланяться, представил м-ль де Сент-Ив своего
сына, рослого балбеса, кончившего училище, но она еле
взглянула на него, до того тронула ее сердце учтивость
гурона.
à ËÀÂÀ ÒÐÅÒÜß
Гурон, прозванный Простодушным, обращен
в христианство
Господин приор, имея в виду свой уже преклонный
возраст и то обстоятельство, что Бог послал ему в уте-
шение племянника, твердо решил, что если удастся его
окрестить и понудить к вступлению в духовное звание,
то можно будет передать ему приход.
У Простодушного была превосходная память. Благо-
даря могучему нижнебретонскому телосложению, кото-
рое еще укрепил канадский климат, голова у него стала
такая прочная, что, когда по ней били, он этого почти
не чувствовал, а когда в нее что-нибудь врезалось, то ни-
когда уже не изглаживалось. Он ничего не забывал. Его
понятливость была тем живее и отчетливее, что детство
его не было обременено в свое время тем бесполезным
вздором, каким отягчено бывает наше детство, и поэ-
тому мозг воспринимал все предметы в неискаженном
виде. Приор решился наконец засадить племянника за
чтение Нового Завета. Простодушный проглотил его с
большим удовольствием; но, не зная, в какие времена и
в какой стране произошли рассказанные в этой книге
500
В ОЛЬТЕР
события, он ничуть не сомневался в том, что местом дей-
ствия была Нижняя Бретань, и даже поклялся при первой
же встрече с Кайафой и Пилатом отрезать нос и уши этим
бездельникам.
Дядюшка, очарованный добрыми намерениями Про-
стодушного, объяснил ему, в чем дело; он похвалил его за
рвение, но растолковал, что рвение это — тщетное, ибо упо-
минаемые в Новом Завете люди умерли примерно тысяча
шестьсот девяносто лет тому назад. Вскоре Простодушный
выучил почти всю книгу наизусть. Он задавал иной раз труд-
норазрешимые вопросы, сильно огорчавшие приора. Тому
частенько приходилось совещаться с аббатом де Сент-Ив,
который, не зная, что отвечать, вызвал некоего нижнебре-
тонского иезуита, с тем чтобы завершить обращение гурона
в истинную веру.
Благодать оказала наконец свое действие: Простодуш-
ный дал обещание сделаться христианином; при этом он не
сомневался, что придется начать с обряда обрезания.
—
Так как, — говорил он, — в этой книге, которую дали
мне прочесть, я не нахожу ни одного лица, которое не под-
вергалось бы этому обряду, надо, очевидно, и мне пожер-
твовать своей крайней плотью; чем скорее, тем лучше.
Недолго думая, он послал за деревенским хирургом и по-
просил сделать ему операцию, полагая, что м-ль де Керка-
бон да и все общество бесконечно обрадуются, когда дело
будет сделано. Лекарь, которому никогда еще не приходи-
лось делать подобную операцию, дал знать об этом семей-
ству Простодушного, и там поднялись громкие вопли. До-
брая м-ль де Керкабон боялась, как бы племянник, по всей
видимости решительный и проворный, не проделал над
собой операции сам, и притом весьма неловко, и как бы не
произошло от того печальных последствий, которым дамы
по доброте душевной уделяют всегда много внимания.
Приор вразумил гурона: он убедил его, что обрезание
вышло из моды; что крещение и приятнее и спасительнее;
что закон милующий лучше закона карающего. Простодуш-
501
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
ный, у которого было много здравого смысла и прямоты,
сперва поспорил, но затем признал свое заблуждение,
а в Европе это довольно редко случается со спорящими;
в конце концов он сказал, что готов креститься когда
угодно.
Сначала нужно было исповедаться, и в этом заключа-
лась главная трудность. Простодушный всегда носил в
кармане книгу, подаренную дядей, и так как ему не уда-
лось найти в ней никаких указаний на то, что хоть кто-
нибудь из апостолов исповедовался, то он заупрямился.
Приор заставил его умолкнуть, показав в послании апо-
стола Иакова-младшего слова, столь огорчительные для
еретиков: «Признавайтесь друг перед другом в проступ-
ках». Гурон примолк и исповедался некоему франци-
сканцу. Кончив исповедь, он вытащил францисканца из
исповедальни, сел на его место и, мощной рукой поста-
вив монаха перед собой на колени, произнес:
—
Ну, друг мой, приступим к делу; сказано: «Призна-
вайтесь друг перед другом в проступках». Я открыл тебе
свои грехи, и ты не выйдешь отсюда, пока не откроешь
мне своих.
Говоря так, он упирался могучим своим коленом в
грудь противника. Францисканец поднимает вой, от ко-
торого гудит вся церковь. На шум сбегается народ и ви-
дит, что новообращенный тузит монаха во имя апостола
Иакова-младшего. Радость по поводу предстоящего кре-
щения гуроно-английского нижнебретонца была столь
велика, что на эти странности не обратили внимания.
Многие богословы даже пришли к мысли, что исповедь
не нужна, поскольку крещение совмещает в себе все.
День был назначен по соглашению с епископом Ма-
луанским; епископ, будучи, само собой разумеется, поль-
щен приглашением крестить гурона, прибыл в роскош-
ной карете, сопровождаемый причтом. М-ль де Сент-Ив,
благословляя Бога, нарядилась в самое лучшее свое пла-
тье и, чтобы блеснуть на крестинах, выписала из Сен-
502
В ОЛЬТЕР
Мало парикмахершу. Вопрошающий судья привел с собой
всю округу. Церковь была разукрашена великолепно; но
когда пошли за гуроном, чтобы вести его к купели, новоо-
бращенного нигде не оказалось.
Дядюшка и тетушка искали его повсюду. Думали, что он,
по обыкновению, отправился на охоту. Все приглашенные
на торжество стали рыскать по окрестным лесам и селе-
ниям: гурон не подавал о себе вестей.
Начали опасаться, не уехал ли он назад в Англию, так
как все помнили, с какой похвалой он отзывался об этой
стране. Г-н приор и его сестра были убеждены, что жи-
тели ходят там некрещенные, и с трепетом помышляли о
погибели, грозящей душе их племянника. Епископ, крайне
смущенный, уже собирался возвращаться восвояси; приор
и аббат де Сент-Ив были в отчаянии; судья с обычной важ-
ностью спрашивал всех встречных и поперечных; м-ль де
Керкабон плакала, м-ль де Сент-Ив не плакала, но испускала
глубокие вздохи, которые свидетельствовали, по-видимому,
об ее приверженности церковным таинствам. Печально
прогуливаясь мимо лозняка и камышей, растущих на берегу
речушки Ранс, подруги вдруг увидели, что посреди реки
стоит, скрестив руки, высокая, довольно белая человече-
ская фигура. Они громко вскрикнули и отворотились. Но
любопытство вскоре взяло верх над всеми прочими сообра-
жениями, они тихонько прокрались сквозь камыши и, убе-
дившись, что их не видно, принялись разглядывать, кто это
забрался в реку.
à ËÀÂÀ ×ÅÒÂÅÐÒÀß
Простодушный окрещен
Приор и аббат, подбежав к реке, спросили Простодуш-
ного, что он там делает.
—
Дожидаюсь крещения, черт подери! Битый час стою
по горло в воде; с вашей стороны очень нехорошо застав-
лять меня мерзнуть.
503
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Дорогой племянничек, — нежно сказал ему приор, —
в Нижней Бретани крещение совершается не так; одень-
тесь и идемте с нами.
Услышав эту речь, м-ль де Сент-Ив спросила шепотом
подругу:
—
Как вы думаете, неужели он так сразу и оденется?
Гурон меж тем возразил приору:
—
Теперь вам не удастся обморочить меня, как в тот
раз; с тех пор я научился многому и совершенно уверен,
что другого способа креститься не существует. Евнух
царицы Кандакии был окрещен в ручье: попробуйте-ка
доказать по книге, которую вы мне подарили, что хоть
когда-нибудь это дело делалось иначе. Либо я вовсе отка-
жусь креститься, либо буду креститься в реке.
Сколько ему ни твердили, что обычаи изменились,
Простодушный упрямо стоял на своем как истый брето-
нец и гурон. Он все толковал про евнуха царицы Канда-
кии, и хотя тетушка и м-ль де Сент-Ив, наблюдавшие за
ним сквозь кусты лозняка, были вправе сказать, что не
годится ему равнять себя с вышеупомянутым евнухом,
однако же скромность их была так велика, что они не из-
дали ни звука. Сам епископ пытался уговорить его, а это
много значит; но и он ничего не добился: гурон заспорил
и с епископом.
—
Докажите, — сказал он, — по книге, подаренной мне
дядюшкой, что хоть один человек был крещен не в реке,
и тогда я сделаю все, что вам заблагорассудится.
Пришедшая в полное отчаяние тетушка вдруг при-
помнила, что, когда ее племянник впервые стал рас-
кланиваться, он отвесил м-ль де Сент-Ив поклон более
низкий, чем другим членам общества, и что даже самого
г-на епископа он приветствовал с меньшим почтением
и сердечностью, чем эту прелестную барышню. Она ре-
шилась в этом затруднительном положении обратиться
к помощи м-ль де Сент-Ив и умоляла ее употребить свое
влияние на гурона, дабы заставить его креститься так,
504
В ОЛЬТЕР
как это принято у бретонцев, ибо ей казалось, что племян-
ник не станет настоящим христианином, если будет упор-
ствовать в своем намерении креститься в проточной воде.
Мадемуазель де Сент-Ив втайне так обрадовалась этому
почетному поручению, что даже вся раскраснелась. Она
скромно подошла к Простодушному и, благороднейшим
образом пожимая ему руку, спросила:
—
Неужели вы не сделаете для меня такой малости?
Произнося эти слова, она грациозно и трогательно то
вскидывала на него глаза, то потупляла их.
—
Ах, все, что вам будет угодно, мадемуазель, все, что
прикажете; крещение водой, крещение огнем, крещение
кровью, — я не откажу вам ни в чем.
На долю м-ль де Сент-Ив выпала честь с первых двух слов
достигнуть того, чего не достигли ни старания приора, ни
многократные вопросы судьи, ни даже рассуждения г-на
епископа. Она сознавала свою победу, но не сознавала еще
всего ее значения.
Таинство было совершено и воспринято со всей возмож-
ной благопристойностью, великолепием и приятностью.
Дядюшка и тетушка уступили аббату де Сент-Ив и его сестре
почетные обязанности восприемников Простодушного от
купели. М-ль де Сент-Ив сияла, радуясь, что стала крестной
матерью. Она не понимала, на что обрекает ее это высокое
звание; она согласилась принять предложенную честь, не
ведая, к каким роковым последствиям это поведет.
Так как за всякой церемонией следует званый обед, то
по окончании обряда крещения все уселись за стол. Нижне-
бретонские шутники говорили, что вино не нуждается в
крещении. Г-н приор толковал, что вино, по словам Соло-
мона, веселит сердце человеческое. Г-н епископ добавил от
себя, что патриарх Иуда привязывал ослика к виноградной
лозе и окунал плащ в виноградный сок, чего, к великому со-
жалению, нельзя сделать в Нижней Бретани, которой Бог
отказал в винограде. Каждый старался отпустить какую-ни-
будь шутку по поводу крещения Простодушного и нагово-
505
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
рить любезностей крестной матери. Судья, неизменно
вопрошающий, спросил гурона, останется ли он верен
христианским обетам.
—
Как же, по-вашему, могу я изменить обетам, — отве-
тил гурон, — когда я дал их в присутствии мадемуазель де
Сент-Ив?
Гурон разгорячился; он много раз пил за здоровье
своей крестной матери.
—
Если бы вы крестили меня своей рукой, — сказал
он, — то, не сомневаюсь, меня обожгла бы холодная вода,
которую лили мне на затылок.
Судья нашел, что это чересчур уж поэтично, ибо не
знал, как распространен в Канаде аллегорический стиль.
Крестная же мать осталась чрезвычайно довольна.
Новокрещеного нарекли Гераклом. Епископ Малу-
анский все доискивался, что это за святой, о котором
он никогда не слыхал. Иезуит, отличавшийся большей
ученостью, объяснил, что это был угодник, совершив-
ший двенадцать чудес. Было еще тринадцатое, которое
одно стоило остальных двенадцати, однако иезуиту не
пристало говорить о нем: оно состояло в превращении
пятидесяти девиц в женщин на протяжении одной ночи.
Некий находившийся тут же забавник стал усиленно вос-
хвалять это чудо. Все дамы потупились и решили, что
Простодушный, судя по внешности, достоин того свя-
того, имя которого получил.
à ËÀÂÀ ÏßÒÀß
Простодушный влюблен
Надо признаться, что после этих крестин и этого
обеда м-ль де Сент-Ив до страсти захотелось, чтобы г-н
епископ сделал ее вместе с г-ном Гераклом Простодуш-
ным участницей еще одного прекрасного таинства. Од-
нако же, будучи благовоспитанной и весьма скромной,
506
В ОЛЬТЕР
она даже самой себе не решалась сознаться до конца в своих
нежных чувствах. Когда же вырывались у нее взгляд, слово,
движение или мысль, она обволакивала их покровом беско-
нечно милого целомудрия. Она была нежная, живая и бла-
гонравная девушка.
Едва только г-н епископ уехал, Простодушный и м-ль де
Сент-Ив встретились как бы случайно, вовсе не помышляя
о том, что искали этой встречи. Они разговорились, не
предвидя заранее, о чем поведут речь. Простодушный начал
с того, что любит ее всем сердцем и что прекрасная Аба-
каба, по которой он с ума сходил у себя на родине, никак
не может сравниться с нею. Барышня ответила с обычною
своей скромностью, что надобно поскорее переговорить
об этом с его дядюшкой, г-ном приором, и с его тетушкой,
что она, со своей стороны, шепнет об этом словечко своему
дорогому братцу, аббату де Сент-Ив, и что она льстит себя
надеждою на общее согласие.
Простодушный отвечает, что не нуждается ни в чьем со-
гласии, что находит крайне нелепым спрашивать у других
совета, как ему следует поступить, что раз обе стороны при-
шли к соглашению, нет надобности привлекать для прими-
рения их интересов третье лицо.
—
Я ни у кого не спрашиваюсь, — сказал он, — когда мне
хочется завтракать, охотиться или спать; мне хорошо из-
вестно, что в делах любви неплохо заручиться согласием
той особы, к которой питаешь любовь; но так как влюблен
я не в дядюшку и не в тетушку, то не к ним надо обращаться
мне по этому делу, и вы тоже, поверьте мне, отлично обой-
детесь без господина аббата де Сент-Ив.
Красавица бретонка пустила, разумеется, в ход всю тон-
кость своего ума, чтобы ввести гурона в границы приличия.
Она даже разгневалась, однако вскоре опять смягчилась.
Неизвестно, к чему бы привел в конце концов этот разго-
вор, если бы на склоне дня г-н аббат не увел сестру в свое
аббатство. Простодушный не препятствовал дядюшке и те-
тушке улечься спать, так как они были несколько утомлены
507
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
церемонией и затянувшимся обедом, но сам он часть
ночи провел за писанием стихов к возлюбленной на гу-
ронском языке, ибо надобно помнить, что нет на земле
такой страны, где любовь не обращала бы влюбленных
в поэтов.
На следующий день после завтрака его дядюшка в
присутствии м-ль де Керкабон, пребывавшей в полном
умилении, повел такую речь:
—
Хвала небесам за то, что вам выпала честь, доро-
гой племянник, стать христианином и бретонцем! Но
этого еще недостаточно; годы у меня уже довольно пре-
клонные; после брата остался только маленький кло-
чок земли, который представляет собой ничтожную
ценность; зато у меня доходный приорат; если вы, как
я надеюсь, пожелаете стать иподьяконом, то я переведу
приорат на вас, и вы, утешив мою старость, будете жить
затем в полном довольстве.
Простодушный ответил:
—
Всяких вам благ, дядюшка! Живите, сколько пожи-
вется. Я не знаю, кто такой иподьякон и что значит пе-
ревести приорат; но я пойду на все, лишь бы обладать
мадемуазель де Сент-Ив.
—
Ах, боже мой, что вы такое говорите, племянник?
Вы, стало быть, любите до безумия эту красивую ба-
рышню?
—
Да, дядюшка.
—
Увы, племянник, вам нельзя на ней жениться.
—
Нет, очень даже можно, дядюшка, потому что она
не только пожала мне руку на прощанье, но и обещала,
что будет проситься за меня замуж, и я, конечно, на ней
женюсь.
—
Это невозможно, говорю вам: она — ваша крестная
мать; пожимать руку своему крестнику — ужасный грех;
вступать в брак с крестной матерью не разрешается; это
запрещено и божескими и людскими законами.
508
В ОЛЬТЕР
—
Вы шутите, дядюшка! Чего ради запрещать брак с
крестной матерью, если она молода и хороша собой?
В книге, которую вы мне подарили, нигде не сказано, что
грешно человеку жениться на девушке, которая помогла
ему креститься. Я вижу, у вас тут каждый день происходит
множество вещей, о которых нет ни слова в вашей книге,
и не выполняется ровно ничего из того, что в ней напи-
сано; признаюсь, это и удивляет меня и сердит. Если под
предлогом крещения меня лишат прекрасной Сент-Ив, то,
предупреждаю вас, я увезу ее и раскрещусь.
Приор совсем растерялся; сестра его заплакала.
—
Дорогой братец, — проговорила она, — мы не можем
допустить, чтобы наш племянник обрек себя на вечную ги-
бель. Святейший папа может дать ему дозволение на этот
брак, и тогда он будет по-христиански счастлив с той, кого
любит.
Простодушный, заключив тетушку в объятия, спросил:
—
Кто же он, этот превосходный человек, который так
добр, что помогает юношам и девушкам в устройстве их лю-
бовных дел? Я сейчас же схожу и потолкую с ним.
Ему объяснили, кто такой папа; Простодушный удивился
пуще прежнего.
—
В вашей книге, дорогой дядюшка, про все это нет ни
звука; мне довелось путешествовать, я знаю, как неверно
море; мы тут находимся на берегу океана, а мне придется
покинуть мадемуазель де Сент-Ив и просить разрешения
любить ее у человека, который живет вблизи Средизем-
ного моря, за четыреста лье отсюда, и говорит на непонят-
ном мне языке; это до непостижимости нелепо. Сейчас же
пойду к аббату де Сент-Ив, который живет всего в одном
лье отсюда, и ручаюсь вам, что женюсь на моей возлюблен-
ной сегодня же.
Не успел он договорить, как вошел судья и, верный сво-
ему обыкновению, спросил Простодушного, куда он идет.
—
Иду жениться, — отвечал тот, убегая.
509
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
И через четверть часа он был уже у своей прекрасной
и дорогой бретонки, которая еще спала.
—
Ах, братец! — сказала м-ль де Керкабон приору. — Не
бывать нашему племяннику иподьяконом.
Судья был очень раздосадован намерением Просто-
душного, так как предполагал женить на м-ль де Сент-Ив
своего сына, который был еще глупее и несноснее, чем
отец.
à ËÀÂÀ ØÅÑÒÀß
Простодушный спешит к возлюбленной и впадает
в неистовство
Прибежав в аббатство, Простодушный спросил у ста-
рой служанки, где спальня ее госпожи, распахнул неза-
пертую дверь и кинулся к кровати. М-ль де Сент-Ив, вне-
запно пробудившись, вскрикнула:
—
Как, это вы? Ах, это вы? Остановитесь, что вы де-
лаете?
Он ответил:
—
Женюсь на вас.
И женился бы на самом деле, если бы она не стала от-
биваться со всей добросовестностью, какая приличест-
вует хорошо воспитанной особе.
Простодушному было не до шуток; ее жеманство пред-
ставлялось ему крайне невежливым.
—
Не так вела себя мадемуазель Абакаба, первая моя
возлюбленная. Вы поступаете нечестно: обещали всту-
пить со мной в брак, а теперь не хотите; вы нарушаете
основные законы чести; я научу вас держать слово и
верну на путь добродетели.
А добродетель у Простодушного была мужественная
и неустрашимая, достойная его патрона Геракла, чьим
именем он был наречен при крещении. Он готов был
уже пустить ее в ход во всем ее объеме, когда на пронзи-
510
В ОЛЬТЕР
тельные вопли барышни, более сдержанной в проявлении
добродетели, сбежались благоразумный аббат де Сент-Ив
со своей ключницей, его старый набожный слуга и еще не-
кий приходский священник. При виде их отвага нападаю-
щего умерилась.
—
Ах, боже мой, дорогой сосед, — сказал аббат, — что вы
тут делаете?
—
Исполняю свой долг, — ответил молодой человек. —
Хочу выполнить свои обеты, которые священны.
Раскрасневшаяся Сент-Ив начала приводить себя в поря-
док. Простодушного увели в другую комнату. Аббат стал ему
объяснять всю гнусность его поведения. Простодушный со-
слался в свое оправдание на преимущества естественного
права, известного ему в совершенстве. Аббат стал доказы-
вать, что следует отдать решительное предпочтение праву
гражданскому, ибо, не будь между людьми договорных со-
глашений, естественное право почти всегда обращалось бы
в естественный разбой.
—
Нужны нотариусы, священники, свидетели, договоры,
дозволения, — говорил он.
Простодушный в ответ на это выдвинул соображение,
неизменно приводимое дикарями:
—
Вы, стало быть, очень бесчестные люди, если вам
нужны такие предосторожности.
Нелегко было аббату найти правильное решение этого
запутанного вопроса.
—
Признаюсь, — вымолвил он, — среди нас немало ветре-
ников и плутов, и столько же было бы их и у гуронов, живи
они скопом в большом городе, однако же встречаются и
благонравные, честные, просвещенные души, и вот этими-
то людьми и установлены законы. Чем лучше человек, тем
покорнее должен он им подчиняться. Надо подавать при-
мер порочным, которые уважают узду, наложенную на себя
добродетелью.
Этот ответ поразил Простодушного. Уже замечено
было ранее, что он обладал способностью судить здраво.
511
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Его укротили льстивыми словами, ему подали надежду:
таковы две западни, в которые попадаются люди обоих
полушарий. К нему привели даже м-ль де Сент-Ив, после
того как она оделась. Все обошлось благопристойней-
шим образом, но, невзирая на соблюдение всех прили-
чий, сверкающие глаза Простодушного заставляли его
возлюбленную потуплять очи и повергали в трепет все
общество.
Спровадить его назад, к дядюшке и тетушке, оказа-
лось делом крайне трудным. Пришлось снова пустить в
ход влияние прекрасной Сент-Ив. Чем яснее сознавала
она свою власть над ним, тем большею проникалась к
нему любовью. Она принудила его удалиться и была этим
очень огорчена. Наконец, когда он ушел, аббат, который
не только приходился братом м-ль де Сент-Ив, но, будучи
на много лет старше ее, был также и ее опекуном, решил
избавить свою подопечную от усердных ухаживаний ис-
ступленного обожателя. Он решил поговорить с судьей,
и тот, мечтая женить сына на сестре аббата, посоветовал
заточить бедную девушку в обитель. Это был жестокий
удар: если бы отдали в монастырь бесчувственную, и та
возопила бы, но влюбленную, да еще так нежно, и при-
том благонравную! — было от чего впасть в отчаяние.
Простодушный, вернувшись к приору, рассказал все
с обычным своим чистосердечием. Ему пришлось выслу-
шать все те же увещания; они оказали некоторое дейст-
вие на его рассудок, но никак не на его чувства. На сле-
дующий день, когда он собрался было снова навестить
свою прекрасную возлюбленную, чтобы порассуждать
с ней о естественном праве и праве гражданском, исте-
кающем из договоров, г-н судья сообщил ему с оскорби-
тельным злорадством, что она в монастыре.
—
Ну что ж, — ответил тот, — порассуждаем в мона-
стыре.
—
Это невозможно, — сказал судья.
512
В ОЛЬТЕР
Он пространно объяснил ему, что такое монастырь,
и сказал, что французское слово «couvent» или «convent»
происходит от латинского «conventus», — то есть «собра-
ние», но гурон не понимал, почему он не может быть допу-
щен на это собрание. Однако, как только его поставили в
известность, что означенное собрание является подобием
тюрьмы, где молодых девушек держат взаперти, — жесто-
кость, неведомая ни гуронам, ни англичанам, — он рассви-
репел так же, как патрон его Геракл, когда Эврит, царь Эха-
лийский, не менее безжалостный, чем аббат де Сент-Ив,
отказался выдать за него свою дочь, прекрасную Иолу, не
менее прекрасную, чем сестра аббата. Он заявил, что подо-
жжет монастырь и похитит возлюбленную или сгорит вме-
сте с нею. М-ль де Керкабон, придя в ужас, потеряла всякую
надежду на посвящение племянника в иподьяконы и вымол-
вила со слезами, что с тех пор, как его крестили, в него все-
лился дьявол.
à ËÀÂÀ ÑÅÄÜÌÀß
Простодушный отбивает англичан
Простодушный, погруженный в мрачное и глубокое уны-
ние, прогуливался по берегу моря с двуствольным ружьем
за плечом, с большим ножом у бедра, постреливал птиц и
частенько испытывал желание выстрелить в себя; однако
жизнь была ему еще дорога из-за м-ль де Сент-Ив. То он
проклинал дядю, тетку, всю Нижнюю Бретань и свое кре-
щение, то благословлял их, ибо только благодаря им позна-
комился с той, кого любил. Он принимал решение поджечь
монастырь и сразу же отступался от него из опасения, что
сожжет и возлюбленную. Волны Ла-Манша не бушуют так
под напором восточных и западных ветров, как бушевало
его сердце под воздействием противоречивых побуждений.
Он шел большими шагами, сам не ведая куда, когда вдруг
услышал барабанный бой. Вдалеке видна была целая толпа;
513
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
какие-то люди бежали к берегу, другие поспешно отсту-
пали.
Со всех сторон раздаются многоголосые вопли; любо-
пытство и отвага гонят Простодушного туда, откуда они
доносятся. Начальник гарнизона, который ужинал с ним
в свое время у приора, узнал его тотчас же и подбежал к
нему с распростертыми объятиями:
—
Ах, это Простодушный! Он будет сражаться за нас.
Его солдаты, умиравшие со страху, приободрились и
тоже закричали:
—
Это Простодушный! Это Простодушный!
—
В чем дело, господа? — спросил он. — Чем вы так
встревожены? Или ваших возлюбленных отдали в мона-
стырь?
Тогда сотни нестройных голосов закричали:
—
Разве вы не видите, что англичане причаливают к
берегу?
—
Ну так что же? — возразил гурон. — Это хорошие
люди; они не отнимали у меня моей возлюбленной.
Начальник объяснил ему, что англичане собираются
ограбить Горное аббатство, выпить вино его дядюшки
и, может быть, похитить м-ль де Сент-Ив; что у кора-
блика, на котором Простодушный прибыл в Бретань,
была только одна цель — произвести разведку, что они
открыли военные действия, не объявив войны француз-
скому королю, и что вся область в опасности.
—
А если так, то они нарушают естественное право;
предоставьте мне действовать по-своему; я долго жил у
них, знаю их язык, и я потолкую с ними; не думаю, чтобы
у них были такие злостные намерения.
Пока шел этот разговор, английская эскадра прибли-
зилась; вот гурон бежит к берегу, вскакивает в лодку, под-
плывает, всходит на адмиральский корабль и спраши-
вает, верно ли, что они собираются опустошить страну,
не объявив по-честному войны. Адмирал и вся команда
514
В ОЛЬТЕР
покатились со смеху, напоили Простодушного пуншем и вы-
проводили вон.
Простодушный, обидевшись, уже не помышляет ни о
чем другом, как только сразиться с прежними друзьями,
став на защиту нынешних своих соотечественников и г-на
приора; отовсюду сбегаются окрестные дворяне; он присо-
единяется к ним; у них было несколько пушек; он заряжает
их, наводит и стреляет из каждой поочередно. Англичане
высаживаются на берег; он бросается на них, убивает троих
и даже ранит адмирала, который давеча посмеялся над ним.
Доблесть его возбуждает мужество отряда; англичане бегут
на свои корабли, и весь берег оглашается победными кри-
ками:
—
Да здравствует король! Да здравствует Простодушный!
Все обнимали его, все спешили унять кровь, сочившуюся
из полученных им легких ран.
—
Ах, — говорил он, — если бы мадемуазель де Сент-Ив
была здесь, она наложила бы мне повязку.
Судья, который во время боя прятался в погребе, при-
шел вместе с другими поздравить его. Каково же было его
изумление, когда он услышал, что Геракл Простодушный,
обращаясь к дюжине окружавших его благонамеренных мо-
лодых людей, сказал:
—
Друзья мои, выручить из беды Горное аббатство — это
ничего не стоит, а вот надо выручить девушку.
Пылкая молодежь мгновенно воспламенилась от таких
слов. За Простодушным уже следовала толпа, все уже бе-
жали к монастырю. Если бы судья не дал сразу же знать на-
чальнику гарнизона, если бы за веселым воинством не была
направлена погоня, дело было бы сделано. Простодушного
водворили назад, к дядюшке и тетушке, которые оросили
его слезами нежности.
—
Вижу, что не бывать вам ни иподьяконом, ни прио-
ром, — сказал дядюшка. — Из вас выйдет офицер, еще более
515
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
храбрый, чем мой брат-капитан, и, вероятно, такой же
голодранец, как он.
А мадемуазель де Керкабон все плакала, обнимая его
и приговаривая:
—
Убьют его, как братца. Куда было бы лучше, если бы
он сделался иподьяконом.
Простодушный подобрал во время боя большой, на-
битый гинеями кошелек, который обронил, вероятно,
адмирал. Он не сомневался, что на эти деньги можно ску-
пить всю Нижнюю Бретань, а главное, превратить м-ль
де Сент-Ив в знатную даму. Все убеждали его съездить в
Версаль и получить вознаграждение по заслугам. Началь-
ник гарнизона и старшие офицеры снабдили его множе-
ством удостоверений. Дядюшка и тетушка отнеслись к
этому путешествию племянника одобрительно. Добиться
представления королю не составит труда, и вместе с тем
это чудесно прославит его на весь округ. Оба добряка
пополнили английский кошелек кругленькой суммой из
собственных сбережений. Простодушный размышлял
про себя: «Когда увижу короля, я попрошу у него руки
м-ль де Сент-Ив, и он, конечно, мне не откажет».
И уехал под приветственные клики всей округи, уду-
шенный объятиями и орошенный слезами тетушки, по-
лучив благословение дядюшки и поручив себя молитвам
прекрасной Сент-Ив.
à ËÀÂÀ ÂÎÑÜÌÀß
Простодушный отправляется ко двору. По дороге
он ужинает с гугенотами
Простодушный поехал по Сомюрской дороге в почто-
вой колымаге, потому что в те времена не было более
удобных способов передвижения. Прибыв в Сомюр, он
удивился, застав город почти опустевшим и увидав не-
сколько отъезжающих семейств. Ему сказали, что шесть
516
В ОЛЬТЕР
лет назад в Сомюре было более пятнадцати тысяч душ,
а сейчас в нем нет и шести тысяч. Он не преминул загово-
рить об этом в гостинице за ужином. За столом было не-
сколько протестантов; одни из них горько сетовали, другие
дрожали от гнева, иные говорили со слезами:
...Nos dulcia linquimus arva,
Nos patriam fugimus...
*
Простодушный, не зная латыни, попросил растолковать
ему эти слова; они означали: «Мы покидаем наши милые
поля, мы бежим из отечества».
—
Отчего же вы бежите из отечества, господа?
—
От нас требуют, чтобы мы признали папу.
—
А почему вы его не признаете? Вы, стало быть, не со-
бираетесь жениться на своих крестных матерях? Мне гово-
рили, что он дает разрешения на такие браки.
—
Ах, сударь, папа говорит, что он — хозяин королевских
владений.
—
Позвольте, господа, а у вас-то какой род занятий?
—
Большинство из нас сукноторговцы и фабриканты.
—
Если ваш папа говорит, что он хозяин ваших сукон и
фабрик, то вы правы, не признавая его, но что касается ко-
ролей, это уж их дело: вам-то зачем в него вмешиваться?
Тогда в разговор вступил некий человечек, одетый во
все черное, и очень толково изложил, в чем заключается их
неудовольствие. Он так выразительно рассказал об отмене
Нантского эдикта и так трогательно оплакал участь пяти-
десяти тысяч семейств, спасшихся бегством, и других пяти-
десяти тысяч, обращенных в католичество драгунами, что
Простодушный, в свою очередь, пролил слезы...
—
Как же это так получилось, — промолвил он, — что
столь великий король, чья слава простирается даже до
страны гуронов, лишил себя такого множества сердец, ко-
*
...покидаем любезные пашни,
Мы из отчизны бежим... (лат.)
517
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
торые могли бы его любить, и такого множества рук, ко-
торые могли бы служить ему?
—
Дело в том, что его обманули, как обманывали и
других великих королей, — ответил черный человек. —
Его уверили, что стоит ему только сказать слово, как все
люди станут его единомышленниками, и он заставит нас
переменить веру так же, как его музыкант Люлли в один
миг меняет декорации в своих операх. Он не только
лишается пятисот — шестисот тысяч полезных ему под-
данных, но и наживает в них врагов. Король Вильгельм,
который правит теперь Англией, составил несколько
полков из тех самых французов, которые могли бы сра-
жаться за своего монарха. Это бедствие тем более уди-
вительно, что нынешний папа, ради которого Людовик
Четырнадцатый пожертвовал частью своего народа, —
его открытый враг. Они до сих пор в ссоре, и она длится
девять лет. Эта ссора зашла так далеко, что Франция
уже надеялась сбросить наконец ярмо, подчиняющее
ее столько веков иноземцу, а главное, не платить ему
больше денег, которые являются самым важным двига-
телем в делах мира сего. Итак, очевидно, что великому
королю внушили ложное представление о его выгодах,
равно как и о пределах его власти, и нанесли ущерб ве-
ликодушию его сердца.
Простодушный, растроганный, спросил, кто же эти
французы, смеющие обманывать подобным образом
столь любезного гуронам монарха.
—
Это — иезуиты, — сказали ему в ответ, — и в особен-
ности отец де Ла Шез, духовник его величества. Надо
надеяться, что Бог накажет их когда-нибудь и что они
будут гонимы так же, как сейчас гонят нас. Какое горе
сравнится с нашим? Господин де Лувуа насылает на нас
со всех сторон иезуитов и драгунов.
—
О, господи! — воскликнул Простодушный, будучи
уже не в силах сдерживать себя. — Я еду в Версаль, чтобы
получить награду, которая следует мне за мои подвиги;
518
В ОЛЬТЕР
я потолкую с господином Лувуа, мне говорили, что в коро-
левском министерстве он ведает военными делами. Я увижу
короля и открою ему истину, а познав истину, нельзя ей не
последовать. Я скоро вернусь назад и вступлю в брак с маде-
муазель де Сент-Ив; прошу вас пожаловать на свадьбу.
Его приняли за вельможу, путешествующего инкогнито в
почтовой колымаге, а иные — за королевского шута.
За столом сидел переодетый иезуит, состоявший сыщи-
ком при преподобном отце де Ла Шез. Он осведомлял его
обо всем, а отец де Ла Шез передавал эти сообщения г-ну де
Лувуа. Сыщик настрочил письмо. Простодушный прибыл в
Версаль почти одновременно с этим письмом.
à ËÀÂÀ ÄÅÂßÒÀß
Прибытие Простодушного в Версаль.
Прием его при дворе
Простодушный въезжает в «горшке»
*
на задний двор. Он
спрашивает у носильщиков королевского паланкина, в ко-
тором часу можно повидаться с королем. Те в ответ только
нагло смеются — совсем как английский адмирал. Просто-
душный обошелся с ними точно так же, как с адмиралом,
то есть отколотил их. Они не захотели остаться в долгу,
и дело, вероятно, дошло бы до кровопролития, если бы
проходивший мимо лейб-гвардеец, бретонец родом, не ра-
зогнал челядь.
—
Сударь, — сказал ему путешественник, — вы, сдается
мне, порядочный человек. Я — племянник господина при-
ора храма Горной богоматери; я убил несколько англичан,
и мне нужно поговорить с королем. Проведите меня, пожа-
луйста, в его покои.
*
Это экипаж, возивший из Парижа в Версаль, похожий на малень-
кую крытую двуколку.
519
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Гвардеец, обрадовавшись встрече с земляком, не све-
дущим, по-видимому, в придворных порядках, сообщил
ему, что так с королем не поговоришь, а надо, чтобы он
был представлен его величеству монсеньером де Лувуа.
—
Так проведите меня к монсеньеру де Лувуа, кото-
рый, без сомнения, представит меня королю.
—
Разговора с монсеньером де Лувуа еще труднее
добиться, чем разговора с его величеством, — ответил
гвардеец. — Но я провожу вас к господину Александру,
начальнику военной канцелярии; это то же самое, что
поговорить с самим министром.
Они идут к этому господину Александру, начальнику
канцелярии, но попасть к нему не могут: он занят важ-
ным разговором с некой придворной дамой, и к нему ни-
кого не пускают.
—
Ну что ж, — говорит гвардеец, — беда не велика; пой-
дем к старшему письмоводителю господина Александра:
это все равно что поговорить с ним самим.
Крайне изумленный гурон следует за своим вожатым;
они полчаса сидят в тесной приемной.
—
Что же это такое? — недоумевал Простодушный. —
Неужели в здешних местах все люди невидимки? Куда
легче сражаться в Нижней Бретани с англичанами, чем
увидеть в Версале тех, к кому имеешь дело.
Он развеял скуку, рассказав гвардейцу историю своей
любви. Однако бой часов напомнил тому, что пора воз-
вращаться к исполнению служебных обязанностей. Они
уговорились завтра повидаться снова, а пока что Просто-
душный просидел в приемной еще полчаса, размышляя
о м-ль де Сент-Ив и о том, как трудно добиться разговора
с королями и старшими письмоводителями.
Наконец этот важный начальник появился.
—
Сударь, — сказал Простодушный, — если бы, наме-
реваясь отбить англичан, я стал зря терять столько вре-
мени, сколько потерял его сейчас, ожидая, чтобы вы
520
В ОЛЬТЕР
меня приняли, англичане спокойнейшим образом успели
бы разорить Нижнюю Бретань.
Чиновник был совершенно ошеломлен такой речью.
—
Чего вы домогаетесь? — спросил он наконец.
—
Награды, — ответил тот. — Вот мои бумаги. — И он про-
тянул все свои удостоверения.
Чиновник прочитал их и сказал, что, возможно, пода-
телю разрешат купить чин лейтенанта.
—
Купить? Чтобы я еще платил деньги за то, что отбил
англичан? Чтобы покупал право быть убитым в сражении
за вас, пока вы тут спокойненько принимаете посетителей?
Вам, видимо, угодно посмеяться надо мной! Я желаю по-
лучить командование кавалерийской ротой безвозмездно;
желаю, чтобы король выпустил мадемуазель де Сент-Ив
из монастыря и выдал бы ее замуж за меня; желаю погово-
рить с королем об оказании милости пятидесяти тысячам
семейств, которые я намерен вернуть ему. Одним словом,
я желаю быть полезным; пусть меня приставят к делу и про-
изведут в чин.
—
Кто вы такой, сударь, что осмеливаетесь говорить так
громко?
—
Ах так! — воскликнул Простодушный. — Выходит, вы
не прочли моих удостоверений? Таков, значит, ваш обы-
чай? Мое имя — Геракл де Керкабон; я крещеный, стою в
гостинице «Синие часы» и обязательно пожалуюсь на вас
королю.
Письмоводитель, подобно сомюрцам, решил, что Про-
стодушный не в своем уме, и не придал его словам особого
значения.
В тот же день преподобный отец де Ла Шез, духовник
Людовика XIV, получил письмо от своего шпиона; тот об-
винял бретонца Керкабона в тайном сочувствии гугенотам
и в порицании иезуитов. Г-н де Лувуа, со своей стороны, по-
лучил письмо от вопрошающего судьи, который изображал
Простодушного как повесу, намеревающегося жечь мона-
стыри и похищать невинных девушек.
521
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Простодушный, погуляв по версальским садам, ко-
торые нагнали на него скуку, поужинав по-гуронски и
по-нижнебретонски, улегся спать, питая сладостную
надежду, что завтра увидит короля, испросит его со-
гласия на брак с м-ль де Сент-Ив, получит по меньшей
мере роту кавалерии и добьется прекращения гонений
на гугенотов. Он убаюкивал себя этими радужными меч-
тами, когда в комнату вошли стражники. Они первым
делом отобрали у него двуствольное ружье и огромную
саблю.
Составив опись наличных денег Простодушного, его
отвезли в замок, построенный королем Карлом, сыном
Иоанна, близ улицы Св. Антония, у Башенных ворот.
Как был потрясен Простодушный во время этого пу-
тешествия, вообразите сами. Сперва ему казалось, что
это сон; он был в оцепенении, но потом вдруг схватил за
горло двух своих провожатых, сидевших с ним в карете,
выбросил их вон, сам бросился вслед за ними и увлек за
собой третьего, который пытался его удержать. Он упал
от изнеможения, тогда его связали и опять усадили в ка-
рету.
—
Так вот какова награда за изгнание англичан из Ни-
жней Бретани! — воскликнул он. — Что сказала бы ты,
прекрасная Сент-Ив, если бы увидела меня в этом поло-
жении!
Подъезжают наконец к предназначенному ему жилью
и молча, как покойника на кладбище, вносят в камеру,
где ему предстоит отбывать заключение. Там уже два
года томился некий старый отшельник из Пор-Рояля по
имени Гордон.
—
Вот, привел вам товарища, — сказал ему начальник
стражи.
И тотчас же задвинулись огромные засовы на массив-
ной двери, окованной железом. Узники были отлучены
от всего мира.
522
В ОЛЬТЕР
à ËÀÂÀ ÄÅÑßÒÀß
Простодушный заключен в Бастилию с янсенистом
Гордон был ясный духом и крепкий телом старик, обла-
давший двумя великими талантами: стойко переносить
превратности судьбы и утешать несчастных. Он подошел
к Простодушному, обнял его и сказал с искренним сочувст-
вием:
—
Кто бы ни были вы, пришедший разделить со мной эту
могилу, будьте уверены, что я в любую минуту готов забыть
о себе ради того, чтобы облегчить ваши страдания в той ад-
ской бездне, куда мы погружены. Преклонимся перед прови-
дением, которое привело нас сюда, будем смиренно терпеть
ниспосланные нам горести и надеяться на лучшее.
Эти слова подействовали на душу гурона, как английские
капли, которые возвращают умирающего к жизни и застав-
ляют его удивленно открывать глаза.
После первых приветствий Гордон, отнюдь не пытаясь
выведать у Простодушного, что послужило причиной его
несчастья, мягкостью своего обращения и тем участием, ко-
торым проникаются друг к другу страдальцы, внушил тому
желание облегчить душу и сбросить гнетущее ее бремя; но
так как гурон сам не понимал, из-за чего с ним случилась эта
беда, то считал ее следствием без причины. Он мог только
дивиться, и вместе с ним дивился добряк Гордон.
—
Должно быть, — сказал янсенист гурону, — Бог пред-
назначает вас для каких-то великих дел, раз он привел вас
с берегов озера Онтарио в Англию и Францию, дозволил
принять крещение в Нижней Бретани, а потом, ради вашего
спасения, заточил сюда.
—
По совести говоря, — ответил Простодушный, — мне ка-
жется, что судьбой моей распоряжался не Бог, а дьявол. Мои
американские соотечественники ни за что не допустили бы
такого варварского обращения, какое я сейчас терплю: им
бы это просто в голову не пришло. Их называют дикарями,
а они хотя и грубы, но добродетельны, тогда как жители этой
страны хотя и утонченны, но отъявленные мошенники. Раз-
523
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
умеется, я не могу не изумляться тому, что приехал из Но-
вого Света в Старый только для того, чтобы очутиться в
камере за четырьмя засовами в обществе священника; но
тут же я вспоминаю великое множество людей, покинув-
ших одно полушарие и убитых в другом или потерпевших
кораблекрушение в пути и съеденных рыбами. Что-то я
не вижу во всем этом благих предначертаний божьих.
Им подали через окошечко обед. Разговор от провиде-
ния перешел на приказы об арестах и на умение не падать
духом в несчастье, которое может постичь в этом мире
любого смертного.
—
Вот уже два года, как я здесь, — сказал старик, — и
утешение нахожу только в самом себе и в книгах; однако
я ни разу не впадал в уныние.
—
Ах, господин Гордон! — воскликнул Простодуш-
ный. — Вы, стало быть, не влюблены в свою крестную
мать! Будь вы, подобно мне, знакомы с мадемуазель де
Сент-Ив, вы тоже пришли бы в отчаянье.
При этих словах он невольно залился слезами, после
чего почувствовал, что уже не так подавлен, как прежде.
—
Отчего слезы приносят облегчение? — спросил он. —
По-моему, они должны были бы производить обратное
действие.
—
Сын мой, все в нас — проявление физического на-
чала, — ответил почтенный старик. — Всякое выделение
жидкости полезно нашему телу, а что приносит облегче-
ние телу, то облегчает и душу: мы просто-напросто ма-
шины, которыми управляет провидение.
Простодушный, обладавший, как мы говорили уже
много раз, большим запасом здравого смысла, глубоко
задумался над этой мыслью, зародыш которой существо-
вал в нем, кажется, и ранее. Немного погодя он спросил
своего товарища, почему его машина вот уже два года на-
ходится под четырьмя засовами.
—
Такова искупительная благодать, — ответил Гор-
дон. — Я слыву янсенистом, знаком с Арно и Николем; ие-
зуиты подвергли нас преследованиям. Мы считаем папу
524
В ОЛЬТЕР
обыкновенным епископом, и на этом основании отец де Ла
Шез получил от короля, своего духовного сына, распоряже-
ние отнять у меня величайшее из людских благ — свободу.
—
Как все это странно! — сказал Простодушный. — Во всех
несчастьях, о которых мне пришлось слышать, всегда вино-
ват папа. Что касается вашей искупительной благодати, то,
признаться, я ничего в ней не смыслю, но зато величайшей
благодатью считаю то, что в моей беде Бог послал мне вас,
человека, который смог утешить мое, казалось бы, безутеш-
ное сердце.
С каждым днем их беседы становились все заниматель-
нее и поучительнее, а души все более и более сближались.
У старца были немалые познания, а у молодого — немалая
охота к их приобретению. Геометрию он изучил за один ме-
сяц, — он прямо-таки пожирал ее. Гордон дал ему прочитать
«Физику» Рого, которая в то время была еще в ходу, и Про-
стодушный оказался таким сообразительным, что усмотрел
в ней одни неясности.
Затем он прочитал первый том «Поисков истины». Все
предстало перед ним в новом свете.
—
Как! — говорил он. — Воображение и чувство до такой
степени обманчивы! Как! Внешние предметы не являются
источником наших представлений! Более того — мы даже не
можем по своей воле составить себе их!
Прочитав второй том, он уже не был так доволен и ре-
шил, что легче разрушать, чем строить.
Его товарищ, удивленный тем, что молодой невежда вы-
сказал мысль, доступную лишь искушенным умам, возымел
самое высокое мнение о его рассудке и привязался к нему
еще сильнее.
—
Ваш Мальбранш, — сказал однажды Простодушный, —
одну половину своей книги написал по внушению разума,
а другую — по внушению воображения и предрассудков.
Несколько дней спустя Гордон спросил его:
—
Что же думаете вы о душе, о том, как складываются у
нас представления, о нашей воле, о благодати и о свободе
выбора?
525
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Ничего не думаю, — ответил Простодушный. — Если
и были у меня какие-нибудь мысли, так только о том,
что все мы, подобно небесным светилам и стихиям, под-
властны Вечному Существу, что наши помыслы исходят
от него, что мы — лишь мелкие колесики огромного меха-
низма, душа которого — это Существо, что воля его про-
является не в частных намерениях, а в общих законах.
Только это кажется мне понятным, остальное — темная
бездна.
—
Но, сын мой, по-вашему выходит, что и грех — от
Бога.
—
Но, отец мой, по вашему учению об искупительной
благодати выходит то же самое, ибо все, кому отказано в
ней, не могут не грешить; а разве тот, кто отдает нас во
власть злу, не есть исток зла?
Его наивность сильно смущала доброго старика;
тщетно пытаясь выбраться из трясины, он нагромождал
столько слов, казалось бы, осмысленных, а на самом деле
лишенных смысла (вроде физической промоции), что
Простодушный даже проникся жалостью к нему. Так как
все, очевидно, сводилось к происхождению добра и зла,
то бедному Гордону пришлось пустить в ход и ларчик
Пандоры, и яйцо Оромазда, продавленное Ариманом,
и нелады Тифона с Озирисом, и, наконец, первородный
грех; оба друга блуждали в этом непроглядном мраке и
так и не смогли сойтись. Тем не менее эта повесть о по-
хождениях души отвлекла их взоры от лицезрения соб-
ственных несчастий, и мысль о множестве бедствий, из-
литых на вселенную, по какой-то непонятной причине
умалила их скорбь: раз кругом все страждет, они уже не
смели жаловаться на собственные страдания.
Но в ночной тишине образ прекрасной Сент-Ив изго-
нял из сознания ее возлюбленного все метафизические
и нравственные идеи. Он просыпался в слезах, и старый
янсенист, забыв об искупительной благодати, и о сен-си-
ранском аббате, и Янсениусе, утешал молодого человека,
526
В ОЛЬТЕР
находившегося, по его мнению, в состоянии смертного
греха.
После чтения, после отвлеченных рассуждений они на-
чинали вспоминать все, что с ними случилось, а после этих
бесцельных разговоров снова принимались за чтение, сов-
местное или раздельное. Ум молодого человека все более
развивался. Он особенно преуспел бы в математике, если бы
его все время не отвлекал от занятий образ м-ль де Сент-Ив.
Он начал читать исторические книги, и они опечалили
его. Мир представлялся ему слишком уж ничтожным и злым.
В самом деле, история — это не что иное, как картина пре-
ступлений и несчастий. Толпа людей, невинных и кротких,
неизменно теряется в безвестности на обширной сцене.
Действующими лицами оказываются лишь порочные че-
столюбцы. История, по-видимому, только тогда и нравится,
когда представляет собой трагедию, которая становится то-
мительной, если ее не оживляют страсти, злодейства и ве-
ликие невзгоды. Клио надо вооружить кинжалом, как Мель-
помену.
Хотя история Франции, подобно истории всех прочих
стран, полна ужасов, тем не менее она показалась ему такой
отвратительной вначале, такой сухой в середине, напосле-
док же, даже во времена Генриха IV, такой мелкой и скудной
по части великих свершений, такой чуждой тем прекрасным
открытиям, какими прославили себя другие народы, что
Простодушному приходилось перебарывать скуку, одолевая
подробное повествование о мрачных событиях, происхо-
дивших в одном из закоулков нашего мира.
Тех же взглядов держался и Гордон: обоих разбирал
презрительный смех, когда речь шла о государях фезансак-
ских, фезансагетских и астаракских. Да и впрямь, такое ис-
следование пришлось бы по душе разве что потомкам этих
государей, если бы таковые нашлись. Прекрасные века Рим-
ской республики сделали гурона на время равнодушным к
прочим странам земли. Победоносный Рим, законодатель
народов, — это зрелище поглотило всю его душу. Он вос-
пламенялся, любуясь народом, которым в течение целых
527
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
семи столетий владела восторженная страсть к свободе
и славе.
Так проходили дни, недели, месяцы, и он почитал бы
себя счастливым в этом приюте отчаянья, если бы не лю-
бил.
По своей природной доброте он горевал, вспоминая
о приоре храма Горной богоматери и о чувствительной
м-ль де Керкабон.
«Что подумают они, — часто размышлял он, — не по-
лучая от меня известий? Разумеется, сочтут меня небла-
годарным!»
Эта мысль тревожила Простодушного: тех, кто его лю-
бил, он жалел гораздо больше, чем самого себя.
à ËÀÂÀ ÎÄÈÍÍÀÄÖÀÒÀß
Как Простодушный развивает свои дарования
Чтение возвышает душу, а просвещенный друг достав-
ляет ей утешение. Наш узник пользовался обоими этими
благами, о существовании которых раньше и не подозре-
вал.
—
Я склонен уверовать в метаморфозы, — говорил
он, — ибо из животного превратился в человека.
На те деньги, которыми ему позволили располагать,
он составил себе отборную библиотеку. Гордон побуждал
его записывать свои мысли. Вот что написал Простодуш-
ный о древней истории:
«Мне кажется, что народы долгое время были такими,
как я, что лишь очень поздно они достигли образованно-
сти, что в продолжение многих веков их занимал только
текущий день, прошедшее же очень мало, а будущее было
совсем безразлично. Я обошел всю Канаду, углублялся
в эту страну на пятьсот — шестьсот лье и не набрел ни
на один памятник прошлого; никто не знает, что делал
его прадед. Не таково ли естественное состояние чело-
века? Порода, населяющая этот материк, более развита,
528
В ОЛЬТЕР
на мой взгляд, чем та, которая населяет Новый Свет. Уже
в течение нескольких столетий расширяет она пределы
своего бытия с помощью искусств и наук. Не оттого ли это,
что подбородки у европейцев обросли полосами, тогда как
американцам Бог не дал бороды? Думаю, что не оттого, так
как вижу, что китайцы, будучи почти безбородыми, упраж-
няются в искусствах уже более пяти тысяч лет. В самом деле,
если их летописи насчитывают не менее четырех тысячеле-
тий, стало быть, этот народ около пятидесяти веков назад
уже был един и процветал.
В древней истории Китая особенно поражает меня то
обстоятельство, что почти все в ней правдоподобно и есте-
ственно, что в ней нет ничего чудесного.
Почему же все прочие народы приписывают себе ска-
зочное происхождение? Древние французские летописцы,
не такие уж, впрочем, древние, производят французов от
некоего Франка, сына Гектора; римляне утверждают, что
происходят от какого-то фригийца, невзирая на то, что в их
языке нет ни единого слова, которое имело бы хоть какое-
нибудь отношение к фригийскому наречию; в Египте десять
тысяч лет обитали боги, а в Скифии — бесы, породившие
гуннов. До Фукидида я не нахожу ничего, кроме романов,
которые напоминают «Амадисов», только гораздо менее ув-
лекательны. Всюду привидения, прорицания, чудеса, волхо-
вания, превращения, истолкованные сны, которые решают
участь как величайших империй, так и мельчайших племен:
тут говорящие звери, там звери обожествленные, боги, пре-
ображенные в людей, и люди, преображенные в богов. Если
уж нам так нужны басни, пусть они будут, по крайней мере,
символами истины! Я люблю басни философские, смеюсь
над ребяческими и ненавижу придуманные обманщиками».
Однажды ему попалась в руки история императора Юс-
тиниана. Там было сказано, что константинопольские апе-
девты издали на очень дурном греческом языке эдикт, на-
правленный против величайшего полководца того века,
ссылаясь на то, что герой этот произнес как-то в пылу разго-
вора такие слова: «Истина сияет собственным светом, и не
529
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
подобает просвещать умы пламенем костров». Апедевты
утверждали, что это положение еретическое, отдающее
ересью, и что единственно правоверной, всеобъемлю-
щей и греческой является обратная аксиома: «Только
пламенем костров просвещаются умы, ибо истина не
способна сиять собственным светом». Подобным же
образом осудили линостолы и другие речи полководца и
издали эдикт.
—
Как! — воскликнул Простодушный. — И такие-то вот
люди издают эдикты?
—
Это не эдикты, — возразил Гордон, — это контрэ-
дикты, над которыми в Константинополе издевались все,
и в первую голову император; это был мудрый государь,
который сумел поставить апедевтов-линостолов в такое
положение, что они имели право творить только добро.
Он знал, что эти господа и еще кое-кто из пастофоров
истощали терпение предшествовавших императоров
контрэдиктами по более важным вопросам.
—
Он правильно сделал, — сказал Простодушный. —
Надо, поддерживая пастофоров, сдерживать их.
Он записал еще много других своих мыслей, и они
привели в ужас старого Гордона.
«Как! — думал он. — Я потратил пятьдесят лет на свое
образование, но боюсь, что этот полудикий мальчик да-
леко превосходит меня своим прирожденным здравым
смыслом. Страшно подумать, но, кажется, я укреплял
только предрассудки, а он внемлет одному лишь голосу
природы».
У Гордона были кое-какие критические сочинения,
периодические брошюры, в которых люди, неспособные
произвести что-либо свое, поносят чужие произведения,
в которых всякие Визе хулят Расинов, а Фэйди — Фенело-
нов. Простодушный бегло прочитал их.
—
Они подобны тем мошкам, — сказал он, — что откла-
дывают яйца в заднем проходе самых резвых скакунов;
однако кони не становятся от этого менее резвы.
530
В ОЛЬТЕР
Оба философа удостоили лишь мимолетным взглядом
эти литературные испражнения.
Вслед за тем они вместе прочитали начальный учебник
астрономии. Простодушный вычертил небесные полуша-
рия; его восхищало это величавое зрелище.
—
Как печально, — говорил он, — что я приступил к из-
учению неба как раз в то время, когда у меня отняли право
глядеть на него! Юпитер и Сатурн катятся по необозримым
просторам, миллионы солнц озаряют миллионы миров, а в
том уголке земли, куда я заброшен, есть существа, лишаю-
щие меня, зрячее и мыслящее существо, и всех этих миров,
которые я мог бы охватить взором, и даже того мира, где,
по промыслу Божию, я родился! Свет, созданный на по-
требу всей вселенной, мне не светит. Его не таили от меня
под северным небосклоном, где я провел детство и юность.
Не будь здесь вас, мой дорогой Гордон, я впал бы в ничто-
жество.
à ËÀÂÀ ÄÂÅÍÀÄÖÀÒÀß
Что думает Простодушный о театральных пьесах
Юноша Простодушный был похож на одно из тех вы-
росших на бесплодной земле могучих деревьев, чьи корни
и ветви быстро развиваются, стоит их пересадить на благо-
приятную почву. Как ни удивительно, такой почвой для него
оказалась тюрьма.
Среди книг, заполнявших досуг обоих узников, нашлись
стихи, переводы греческих трагедий и кое-какие француз-
ские театральные пьесы. Стихи, где речь шла о любви, и ра-
довали и печалили Простодушного. Все они говорили ему о
его бесценной Сент-Ив! Басня о двух голубях пронзила ему
сердце: он-то был лишен возможности вернуться в свою го-
лубятню!
Мольер привел его в восторг: с его помощью гурон по-
знакомился с нравами парижан и, одновременно, всего рода
человеческого.
531
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
Какая из его комедий нравится вам всего более?
—
«Тартюф», без сомнения.
—
Мне тоже, — сказал Гордон. — В эту темницу вверг
меня Тартюф, и возможно, что виновниками вашего не-
счастья тоже были Тартюфы. А какого вы мнения о гре-
ческих трагедиях?
—
Для греков они хороши, — ответил Простодушный.
Но когда он прочитал новую «Ифигению», «Федру»,
«Андромаху», «Гофолию», он пришел в полное восхище-
ние, вздыхал, лил слезы и, не заучивая, запомнил их на-
изусть.
—
Прочтите «Родогунду», — сказал Гордон.
—
Гово-
рят, это верх театрального совершенства; другие пьесы,
доставившие вам столько удовольствия, не идут с ней в
сравнение.
После первой же страницы молодой человек вскри-
чал:
—
Это не того автора!
—
Почему вы так думаете?
—
Не знаю, но эти стихи ничего не говорят ни уму, ни
сердцу.
—
Ну, это из-за их качества.
—
Зачем же писать стихи такого качества? — возразил
Простодушный.
Прочитав внимательнейшим образом всю пьесу ради
того лишь, чтобы насладиться ею, Простодушный удив-
ленно уставился на своего друга сухими глазами и не
знал, что сказать. Но так как тот требовал, чтобы гурон
дал отчет в своих чувствах, он сказал:
—
Начала я не понял; середина меня возмутила; по-
следняя сцена очень взволновала, хотя и показалась ма-
лоправдоподобной; никто из действующих лиц не возбу-
дил во мне сочувствия; я не запомнил и двадцати стихов,
хотя запоминаю все до единого, когда они мне по душе.
—
А между тем считается, что это лучшая наша пьеса.
—
В таком случае, — ответил Простодушный, — она по-
добна людям, недостойным мест, которые они занимают.
532
В ОЛЬТЕР
В конце концов, это дело вкуса; мой вкус, должно быть, еще
не сложился; я могу и ошибиться; но вы же знаете, я при-
вык говорить все, что думаю, или, скорее, что чувствую.
Подозреваю, что людские суждения часто зависят от обман-
чивых представлений, от моды, от прихоти. Я высказался
сообразно своей природе; она, может быть, весьма несовер-
шенна, но может быть и так, что большинство людей недо-
статочно прислушивается к голосу своей природы.
После этого он произнес несколько стихов из «Ифиге-
нии», которых знал множество, и хотя декламировал он не-
важно, однако вложил в свое чтение столько искренности и
задушевности, что вызвал у старого янсениста слезы. Затем
Простодушный прочитал «Цинну»; тут он не плакал, но вос-
хищался.
à ËÀÂÀ ÒÐÈÍÀÄÖÀÒÀß
Прекрасная Сент-Ив едет в Версаль
Пока наш незадачливый гурон скорее просвещается, чем
утешается, пока его способности, долго находившиеся в пре-
небрежении, развиваются так быстро и бурно, пока природа
его, совершенствуясь, вознаграждает за обиды, нанесенные
ему судьбой, посмотрим, что тем временем происходит с г-
ном приором, с его доброй сестрой и с прекрасной затвор-
ницей Сент-Ив. Первый месяц прошел в беспокойстве, а на
третий месяц они погрузились в скорбь; их пугали ложные
догадки и неосновательные слухи; на исходе шестого месяца
все сочли, что гурон умер. Наконец г-н де Керкабон и его
сестра узнали из письма, давным-давно отправленного бре-
тонским лейб-гвардейцем, что какой-то молодой человек,
похожий по описанию на Простодушного, прибыл однажды
вечером в Версаль, но что в ту же ночь его куда-то увезли
и что с тех пор никто ничего о нем не слыхал.
—
Увы, — сказала м-ль де Керкабон, — наш племянник сде-
лал, вероятно, какую-нибудь глупость и попал в беду. Он мо-
лод, он из Нижней Бретани, откуда же ему знать, как себя ве-
533
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
сти при дворе? Дорогой братец, я не бывала ни в Версале,
ни в Париже; вот отличный случай их посмотреть. Мы
разыщем, быть может, нашего бедного племянника, —
он сын нашего брата, наш долг помочь ему. Как знать,
возможно, когда умерится в нем юношеский пыл, нам в
конце концов все же удастся сделать его иподьяконом.
У него были большие способности к наукам. Помните, как
он рассуждал о Ветхом и Новом Завете? Мы отвечаем за
его душу — ведь это мы уговорили его креститься. К тому
же его милая возлюбленная Сент-Ив целыми днями пла-
чет о нем. Нет, в Париж съездить необходимо. Если он
застрял в одном из тех мерзких веселых домов, о которых
я столько наслышалась, мы вызволим его оттуда.
Приора тронули речи сестры. Он отправился в Сен-
Мало к епископу, который крестил гурона, и попросил
у него покровительства и совета. Прелат одобрил мысль
о поездке. Он снабдил приора рекомендательными пись-
мами к отцу до Ла Шез, королевскому духовнику и выс-
шему сановнику в королевстве, к парижскому архиепи-
скопу Арле и к Боссюэ, епископу города Мо.
Наконец брат и сестра пустились в путь. Однако, при-
ехав в Париж, они потерялись в нем, словно в обширном
лабиринте люди, не имеющие путеводной нити. Сред-
ства у них были скромные, между тем для розысков им
каждый день требовалась карета, а розыски ни к чему не
приводили.
Приор отправился к преподобному отцу де Ла Шез,
но у того сидела м-ль дю Трон, и ему было не до приоров.
Он толкнулся к архиепископу; прелат заперся с прекра-
сной г-жой де Ледигьер и занимался с ней церковными
делами. Он помчался в загородный дом епископа города
Мо, но тот в обществе м-ль де Молеон подвергал разбору
«Мистическую любовь» г-жи де Гюйон. Ему удалось все
же добиться, чтобы эти прелаты выслушали его; оба зая-
вили, что не могут заняться судьбой его племянника, так
как он не иподьякон.
534
В ОЛЬТЕР
Напоследок он повидался с иезуитом; отец де Ла Шез
принял его с распростертыми объятиями, уверяя, что всегда
питал к нему особое уважение, хотя и не был с ним знаком.
Он поклялся, что общество Иисуса всегда было благораспо-
ложено к нижнебретонцам.
—
Но, быть может, — спросил он, — ваш племянник имеет
несчастье быть гугенотом?
—
Что вы, преподобный отец, разумеется, нет.
—
А он случайно не янсенист?
—
Смею заверить вас, ваше преподобие, что и христиа-
нин-то он совсем новорожденный: мы крестили его всего
одиннадцать месяцев назад.
—
Вот и хорошо, вот и хорошо, мы о нем позаботимся.
А богат ли ваш приход?
—
О нет, совсем бедный, а племянник обходится нам не-
дешево.
—
Нет ли у вас по соседству янсенистов? Будьте очень
осторожны, господин приор: они опаснее гугенотов и ате-
истов.
—
Их у нас нет, преподобный отец: в приходе Горной Бо-
гоматери не знают, что такое янсенисты.
—
Тем лучше. Поверьте, нет такой вещи, которой я не сде-
лал бы для вас.
Он любезно проводил приора до дверей и мигом забыл
о нем.
Время шло; приор и его сестра совсем уже отчаялись.
Между тем гнусный судья торопил свадьбу своего олуха-
сына с прекрасной Сент-Ив, которую ради этого выпустили
из монастыря. Она по-прежнему любила своего крестника
так же сильно, как ненавидела навязанного ей жениха. От
обиды на то, что ее заточили в монастырь, страсть только
возросла; приказание выйти замуж за сына судьи довершило
дело. Сожаление, нежность и страх волновали ей душу. Де-
вичья любовь, как известно, куда изобретательнее, чем
привязанность какого-нибудь старого приора или тетушки,
которой перевалило за сорок. К тому же молодая девушка
535
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
очень развилась за время пребывания в монастыре бла-
годаря романам, которые украдкой там прочла.
Она не забыла про письмо, отправленное в свое время
лейб-гвардейцем в Нижнюю Бретань и вызвавшее там
толки, и решила, что сама разведает дело в Версале, бро-
сится к ногам министра, если верны слухи, что ее возлю-
бленный в тюрьме, и добьется его оправдания. Какое-то
тайное чувство подсказывало ей, что при дворе красивой
девушке не откажут ни в чем; но она не знала, во что ей
это обойдется.
Приняв решение, она утешилась; она спокойна, не от-
талкивает больше болвана-жениха, приветливо встречает
отвратительного свекра, ласкается к брату, наполняет
дом весельем; потом, в тот самый день, когда должна была
состояться брачная церемония, уезжает тайком в четыре
часа утра, захватив с собой мелкие свадебные подарки и
все, что удалось собрать. Все было так хорошо рассчи-
тано, что, когда около полудня зашли к ней в комнату, она
была уже за десять лье от дома. Велико было общее из-
умление и замешательство. Пытливый судья задал за этот
день не меньше вопросов, чем обычно задавал за целую
неделю, нареченный же супруг превратился еще в боль-
шего дурака, чем был раньше. Аббат де Сент-Ив решил
в сердцах пуститься в погоню за сестрой. Судья с сыном
взялись его сопровождать. Таким образом, почти целый
округ Нижней Бретани оказался волею судьбы в Париже.
Прекрасная Сент-Ив понимала, что за ней погонятся.
Она ехала верхом и хитро выспрашивала обгонявших ее
королевских гонцов, не видели ли они на Парижской до-
роге толстого аббата, огромного судью и молодого олуха.
Узнав на третий день, что они уже нагоняют ее, она свер-
нула на другую дорогу и была столь ловка и удачлива, что
добралась до Версаля, в то время как ее тщетно разыски-
вали в Париже.
Но как вести себя в Версале? Как ей, молодой, краси-
вой, лишенной советчика, лишенной поддержки, ни с кем
не знакомой, беззащитной перед опасностями, решиться
536
В ОЛЬТЕР
на поиски лейб-гвардейца? Она надумала обратиться к од-
ному иезуиту низшего ранга: там водились иезуиты всякого
рода, пригодные для людей любых сословий. Подобно тому
как Бог, говорили они, даровал разным породам животных
различную пищу, так даровал он и королю особого духов-
ника, которого все искатели духовных должностей величали
«главой галликанской церкви»; далее следовали духовники
принцесс; у министров не было духовных отцов: не так они
были просты, чтобы обзаводиться ими. Были иезуиты, при-
ставленные к придворным служителям, и особые иезуиты
при горничных, через которых выведывались тайны их хо-
зяек; эта должность считалась очень важной. Прекрасная
Сент-Ив обратилась к одному из этих последних; имя его
было Тут-и-там. Она исповедалась у него, открыла ему свои
похождения, свое звание, свои страхи и заклинала его посе-
лить ее у какой-нибудь набожной особы, которая оградила
бы ее от всех соблазнов.
Отец Тут-и -там направил ее к жене одного из придвор-
ных виночерпиев, своей вернейшей духовной дочери. Ока-
завшись у нее в доме, м-ль де Сент-Ив поспешила завоевать
доверие и дружбу этой женщины, навела у нее справки о бре-
тонском лейб-гвардейце и пригласила его к себе. Узнав от
него, что ее возлюбленный был увезен после разговора со
старшим письмоводителем, она бежит к этому чиновнику.
При виде красивой женщины тот смягчается, ибо нельзя же
спорить с тем, что Бог только на то и создал женщин, чтобы
укрощать мужчин.
Письмоводитель, разнежась, признался ей во всем:
—
Ваш возлюбленный уже около года в Бастилии и, не
будь вас, просидел бы там, быть может, всю жизнь.
Нежная Сент-Ив упала в обморок. Когда она пришла в
себя, письмоводитель сказал ей:
—
Я неправомочен творить добро; вся моя власть сво-
дится к тому, что время от времени я могу делать зло. Послу-
шайтесь меня, сейчас же идите к родственнику и любимцу
монсеньера де Лувуа, господину де Сен-Пуанж, который
творит и добро и зло. У нашего министра две души: одна из
537
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
них — господин де Сен-Пуанж, другая — госпожа де Дюбел-
луа, но ее нет сейчас в Версале. Выход у вас один: умило-
стивить названного мной покровителя.
Прекрасная Сент-Ив, в чьей душе толика радости
боролась с глубокой скорбью и слабая надежда — с го-
рестными опасениями, преследуемая братом, обожаю-
щая возлюбленного, утирая слезы и проливая их вновь,
дрожа, слабея и снова набираясь мужества, устремилась
к г-ну де Сен-Пуанж.
à ËÀÂÀ ×ÅÒÛÐÍÀÄÖÀÒÀß
Простодушный развивает свой ум
Простодушный быстро преуспевал в науках, особенно
в науке о человеке. Быстрое развитие его умственных
способностей было вызвано отчасти его душевными
свойствами, отчасти же — дикарским воспитанием, ибо,
ничему не научившись в детстве, он не имел и предрас-
судков. Его разум, не искривленный заблуждениями, со-
хранил всю свою природную прямоту. Он видел вещи та-
кими, каковы они есть, меж тем как мы под воздействием
представлений, сообщенных нам в детстве, видим их всю
жизнь такими, какими они не бывают.
—
Ваши гонители гнусны, — говорил он своему другу
Гордону. — Мне жаль, что вас преследуют, но жаль также,
что вы — янсенист. Всякая секта представляется мне ско-
пищем заблудших людей. Скажите, существуют ли секты
среди математиков?
—
Нет, дорогое мое дитя, — ответил ему со вздохом
Гордон. — Все люди единодушно признают истину, когда
она доказана, но непомерны их раздоры, когда речь идет
об истинах неразъясненных.
—
Скажите лучше — о неразъясненных заблуждениях.
Если бы под грудой доводов, которые обсуждаются
столько веков подряд, таилась некая единая истина, ее,
несомненно, открыли бы и хоть на этот счет все на свете
538
В ОЛЬТЕР
пришли бы к согласию. Будь эта истина нужна, как солнце
нужно земле, она и сверкала бы, как солнце. Нелепо, оскор-
бительно для всего рода человеческого и преступно по отно-
шению к Верховному и Бесконечному Существу утверждать,
будто есть какая-то истина, существенно важная для чело-
века, которую Бог утаил.
Все, что говорил юный невежда, научаемый природой,
производило глубокое впечатление на обездоленного ста-
рого ученого.
—
Неужели же, — воскликнул он, — я обрек себя на несча-
стье ради каких-то бредней? В существовании своего горя я
куда более уверен, чем в существовании искупительной бла-
годати. Я трачу дни на рассуждения о свободе Бога и рода
человеческого, а своей свободы я лишился; ни блаженный
Августин, ни святой Проспер не изведут меня из бездны,
в которой я обретаюсь.
Простодушный, верный своей натуре, сказал наконец:
—
Хотите, чтобы я высказался прямо и откровенно? Тех,
кто подвергается гонениям из-за пустых, никому не нужных
споров, я нахожу не очень мудрыми, а их гонителей считаю
извергами.
Оба узника вполне сходились во взглядах на то, что их
обоих заключили в тюрьму несправедливо.
—
Я во сто крат более достоин сожаления, чем вы, — го-
ворил Простодушный. — Я родился свободным, как воздух,
и дорожил в жизни только этой свободой и предметом моей
любви; их у меня отняли. И вот оба мы в оковах, не зная и не
имея возможности спросить, за что. Двадцать лет прожил
я гуроном. Их называют варварами, потому что они мстят
врагам, но зато они никогда не притесняют друзей. Стоило
мне вступить на французскую землю, как я пролил кровь
за нее; я, быть может, спас целую провинцию — и в награду
ввергнут в эту усыпальницу живых, где без вас умер бы от бе-
шенства. Выходит, в этой стране нет законов? Здесь можно
осудить человека, не выслушав его... В Англии так не бывает.
Ах, не с англичанами мне следовало сражаться!
539
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Так его нарождавшаяся философия не могла укротить
натуру, чье наипервейшее право было поругано, и не
преграждала путь праведному гневу.
Его товарищ не перечил ему. Разлука всегда усиливает
неудовлетворенную любовь, а философия не способна ее
умалить. Простодушный говорил о своей дорогой Сент-
Ив так же часто, как о морали и метафизике. Чем более
очищалось его чувство, тем крепче он ее любил. Он про-
читал несколько новых романов. Только в очень немно-
гих нашел он изображение своего душевного состояния.
Он чувствовал, что в его сердце скрыто больше, чем во
всех прочитанных им книгах.
—
Ах, — говорил он, — все эти писатели отличаются
только остроумием и мастерством!
Добрый священник-янсенист незаметно стал поверен-
ным его нежной любви. В былые времена любовь была
знакома ему только как грех, в котором каются на испо-
веди. Теперь он научился видеть в ней чувство не только
нежное, но и благородное, способное и возвысить и смяг-
чить душу, а порою даже породить добродетель. В конце
концов совершилось настоящее чудо: гурон обратил на
путь истинный янсениста.
à ËÀÂÀ ÏßÒÍÀÄÖÀÒÀß
Прекрасная Сент-Ив не соглашается на щекотливое
предложение
Итак, прекрасная Сент-Ив, преисполненная еще боль-
шей нежности, чем ее возлюбленный, отправилась к г-ну
де Сен-Пуанж в сопровождении приятельницы, у кото-
рой жила, — обе укрытые вуалями. Первый, кого увидела
она в дверях, был ее брат, аббат де Сент-Ив, выходивший
оттуда. Она оробела, но набожная приятельница успоко-
ила ее.
—
Именно потому, что там говорили о вас дурно,
должны и вы сказать свое слово. Будьте уверены, что в
540
В ОЛЬТЕР
здешних краях обвинители всегда оказываются правы, если
их вовремя не обличить. К тому же, если предчувствие меня
не обманывает, вы своим видом окажете гораздо большее
влияние, чем ваш брат самыми убедительными словами.
Стоит лишь немного ободрить страстно влюбленную
женщину, и она становится неустрашимой. М-ль де Сент-Ив
входит в приемную. Ее молодость, ее чарующая внешность,
ее нежные очи, чуть увлажненные слезами, привлекли к
ней все взоры. Клевреты помощника министра забыли на
миг о кумире власти и начали любоваться кумиром красоты.
Сен-Пуанж провел ее в свой кабинет. Речь ее была проник-
новенна и изящна; Сен-Пуанж был растроган; девушка дро-
жала, он ее успокаивал.
—
Приходите сегодня вечером, — сказал он ей. — Ваши
дела заслуживают того, чтобы поразмыслить и потолковать
о них на досуге. Здесь слишком много народу и прием по-
сетителей производится слишком поспешно, а мне надо се-
рьезно поговорить с вами обо всем, что касается вас.
Затем, воздав хвалу ее красоте и чувствам, он предложил
ей прийти к семи часам вечера.
Она явилась без опоздания. Набожная приятельница со-
провождала ее и на этот раз, но осталась в приемной, где за-
нялась чтением «Христианского педагога», меж тем как Сен-
Пуанж и прекрасная Сент-Ив ушли во внутренние покои.
—
Поверите ли, сударыня, — начал он, — что ваш брат про-
сил меня отдать приказ о взятии вас под стражу? По правде
говоря, я охотно отдал бы приказ о высылке его самого в
Нижнюю Бретань.
—
Увы, сударь, ваши канцелярии, видно, очень щедры на
такие приказы, если за ними приезжают, как за пенсиями,
из самых глухих углов королевства. Я очень далека от наме-
рения хлопотать о подобном приказе в отношении моего
брата. У меня много оснований жаловаться на него, но я
уважаю людскую свободу и прошу об одном — даровать сво-
боду тому, за кого я намерена выйти замуж. Этот человек,
сын офицера, убитого на королевской службе, уже спас одну
из французских провинций и в будущем тоже может быть
541
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
очень полезен королю. В чем обвиняют его? Как это воз-
можно, что с ним так жестоко обошлись, даже не выслу-
шав его объяснений?
Тогда помощник министра показал ей письма иезуита-
шпиона и коварного судьи.
—
Как! Неужели на свете существуют такие изверги?
Подумать только, меня хотят насильно выдать замуж за
глупейшего сына этого глупейшего и к тому же злобного
человека. И от подобных наветов зависит здесь участь
граждан!
Она упала на колени и, рыдая, молила выпустить на
волю честного юношу, который так горячо ее любит. Со-
стояние, в котором она находилась, только подчеркнуло
все ее прелести. Она была так хороша, что Сен-Пуанж,
потеряв всякий стыд, намекнул на возможность полного
успеха ее ходатайства, если она подарит ему первины
того, что бережет для возлюбленного. М-ль де Сент-Ив в
ужасе и замешательстве долго притворялась, что ничего
не понимает; Сен-Пуанжу пришлось объясниться начи-
стоту. Сдержанное слово, сорвавшееся с уст, породило
другое, более откровенное, за которым последовало еще
более выразительное. Он предложил ей не только от-
мену приказа об аресте, но и награду, деньги, почести,
выгодные должности, и чем больше обещал, тем сильнее
хотел добиться согласия.
Упав на диван, м-ль де Сент-Ив плакала, задыхалась, от-
казывалась верить тому, что слышала. Сен-Пуанж, в свою
очередь, упал к ее ногам. Он был недурен собой, и в дру-
гом, менее предубежденном сердце не вызвал бы страха.
Но м-ль де Сент-Ив боготворила своего возлюбленного
и считала, что изменить ему даже ради его пользы было
бы настоящим преступлением. Сен-Пуанж продолжал
расточать мольбы и обещания. Напоследок голова у
него пошла кругом, и он заявил, что это — единственное
средство извлечь из тюрьмы человека, в чьей судьбе она
принимает такое нежное и страстное участие. Стран-
ный разговор затягивался. Богомолка в приемной, читая
542
В ОЛЬТЕР
«Христианского педагога», бормотала: «Боже мой! Что же
они там делают целых два часа? Никогда не случалось, чтобы
монсеньер де Сен-Пуанж давал кому-нибудь такую долгую ау-
диенцию. Может быть, он отказал бедной девушке наотрез,
а она продолжает его упрашивать?»
Наконец ее приятельница вышла из внутренних покоев,
растерянная, онемевшая, погруженная в глубокие размыш-
ления о нравах вельмож и полувельмож, которые так легко
приносят в жертву людскую свободу и женскую честь.
За всю дорогу она не проронила ни слова. Лишь вернув-
шись домой, прекрасная Сент-Ив не выдержала и рассказала
подруге все. Богомолка принялась размашисто креститься.
—
Моя дорогая, надо завтра же посоветоваться с нашим
духовником, отцом Тут-и -там; он пользуется большим дове-
рием у г-на де Сен-Пуанж; у него исповедуются многие слу-
жанки из этого дома; он человек благочестивый, доброже-
лательный и наставляет не только горничных, но и знатных
дам. Доверьтесь ему вполне, — я всегда так поступаю, и бла-
годаря этому все идет у меня хорошо. Нам, бедным женщи-
нам, необходимо мужское руководство. Так вот, моя доро-
гая, завтра же я пойду к отцу Тут-и-там.
à ËÀÂÀ ØÅÑÒÍÀÄÖÀÒÀß
Она советуется с иезуитом
Как только прекрасная, удрученная горем Сент-Ив оказа-
лась наедине с добрым духовником, она призналась ему, что
некий могущественный сластолюбец предлагает выпустить
из тюрьмы того, с кем она намерена сочетаться законным
браком, но за эту услугу требует слишком дорогой платы, что
ей отвратительна подобная измена и что, если бы речь шла
о ее собственной жизни, она предпочла бы умереть.
—
Что за омерзительный грешник! — сказал отец Тут-и -
там. — Скажите мне имя этого негодяя: не сомневаюсь, что
он — янсенист. Я донесу на него его преподобию, отцу де
543
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Ла Шез, и он отправит его в то обиталище, где томится
сейчас ваш дорогой нареченный.
Несчастная девушка сперва никак не могла решиться,
но после долгих колебаний все же назвала имя Сен-Пу-
анжа.
—
Господин де Сен-Пуанж! — воскликнул иезуит. — Ах,
дочь моя, это совсем другое дело! Он — родня величай-
шего из всех бывших и настоящих министров, он добро-
детельный человек, ревнитель нашего правого дела, хо-
роший христианин; такая мысль ему и в голову не могла
бы прийти. Вы, наверно, не поняли его.
—
Ах, отец мой, я слишком хорошо его поняла. Как бы
я ни поступила, мне все равно пропадать; либо горе, либо
позор — другого выбора у меня нет: или моему возлюблен-
ному быть погребенным заживо, или мне стать недостой-
ной жизни. Я не могу допустить, чтобы он погиб, но и
спасти его тоже не могу.
Отец Тут-и-там постарался успокоить ее кроткими ре-
чами.
—
Во-первых, дочь моя, никогда не произносите этих
слов — «мой возлюбленный» — в них есть нечто светское
и богопротивное; говорите «мой супруг», ибо хотя он
еще и не супруг ваш, однако вы рассматриваете его как
супруга, и это как нельзя более справедливо.
Во-вторых, хотя и в мыслях ваших и надеждах он ваш
супруг, однако в действительности он еще не супруг;
стало быть, вы не можете впасть в прелюбодеяние, в этот
великий грех, которого по мере возможности следует из-
бегать.
В-третьих, человеческие поступки не греховны, когда
вызваны благими намерениями, а нет ничего чище наме-
рения вернуть свободу своему нареченному.
В-четвертых, святая древность дала примеры, кото-
рые могут послужить вам чудесными образцами поведе-
ния. Блаженный Августин рассказывает, что при прокон-
суле Септимии Акиндине в год нашего спасения триста
сороковой некий бедняк, не имевший возможности упла-
544
В ОЛЬТЕР
тить кесарево кесарю, был приговорен к смерти, невзирая
на правило: «На нет и королевского суда нет». Дело шло о
фунте золота. У осужденного была жена, которую Бог наде-
лил красотой и благоразумием. Старый богач обещал даме
фунт золота, а то и больше, при условии, что она совершит с
ним гнусный грех. Дама сочла, что, спасая мужа, не сотворит
зла. Блаженный Августин весьма одобрительно отзывался о
ее великодушной покорности обстоятельствам. Правда, ста-
рый богач обманул ее, возможно даже, что муж и не избежал
виселицы; однако она сделала все, что могла, дабы спасти
ему жизнь.
Будьте уверены, дочь моя, что, если уж иезуит ссылается
на блаженного Августина, стало быть, этот святой изрек
непреложную истину. Я ничего вам не советую, вы девушка
разумная: надо полагать, вы поможете вашему мужу. Монсе-
ньер де Сен-Пуанж порядочный человек, он вас не обманет;
вот и все, что я могу вам сказать. Я помолюсь за вас и наде-
юсь, что все устроится к вящей славе божьей.
Прекрасная Сент-Ив, которую речи иезуита испугали не
меньше, чем предложения помощника министра, вернулась
к приятельнице совсем растерянная. Ей хотелось умереть и
таким образом избавиться от ужасной необходимости оста-
вить в тяжкой неволе возлюбленного, которого она обо-
жала, или от позорной возможности освободить его ценой
того, что было ей всего дороже и что должно было принад-
лежать только этому злосчастному возлюбленному.
à ËÀÂÀ ÑÅÌÍÀÄÖÀÒÀß
Добродетель вынуждает ее пасть
Она просила приятельницу убить ее, но эта женщина,
столь же снисходительная, как иезуит, высказалась еще от-
кровеннее, чем он.
—
Увы! — проговорила она. — При этом дворе, столь изы-
сканном, любезном, прославленном, чего-нибудь добиться
545
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
можно лишь таким способом. Должности, и самые неза-
метные и самые важные, нередко получают только за ту
плату, которую требуют от вас. Послушайте, вы внушили
мне доверие и приязнь: признаюсь вам, будь я так несго-
ворчива, как вы, мой муж не занимал бы и того скром-
ного места, которое дает ему возможность существовать.
Он это знает и не только не сердится, но, напротив, ви-
дит во мне благодетельницу, а на себя смотрит как на
моего ставленника. Неужели вы думаете, что люди, ко-
торые управляли провинциями или командовали арми-
ями, обязаны почестями и богатством одним своим дос-
тоинствам? Среди них немало таких, которые в долгу за
это перед своими супругами. Высоких воинских званий
домогались ценою любви, и место доставалось тому, чья
жена красивее.
Вы находитесь в положении гораздо более выгодном:
речь идет о том, чтобы освободить из тюрьмы возлюблен-
ного и выйти за него замуж; это ваш священный долг,
и вы обязаны его выполнить. Тех прекрасных и знатных
дам, о которых я вам рассказываю, не осудил никто, ну,
а вам будут рукоплескать, скажут, что вы совершили про-
ступок от избытка добродетели.
—
Какая уж тут добродетель! — воскликнула прекра-
сная Сент-Ив. — Что за лабиринты беззаконий! Что за
страна, и какую надо пройти науку, чтобы узнать людей!
Какой-то отец де Ла Шез и какой-то глупейший судья
сажают моего возлюбленного в тюрьму, моя родня пре-
следует меня, и в столь тяжкое время мне протягивают
руку помощи лишь затем, чтобы меня обесчестить! Один
иезуит погубил благородного человека, другой хочет по-
губить меня; кругом одни только западни, и я близка к
гибели. Надо либо покончить с собой, либо поговорить
с королем: я кинусь ему в ноги на его пути к обедне или
в театр.
—
Вас к нему не подпустят, — ответила ей приятель-
ница. — А если бы вы, себе на горе, заговорили с ним,
546
В ОЛЬТЕР
господин де Лувуа и преподобный отец де Ла Шез упрятали
бы вас до скончания ваших дней в монастырь.
В то время, как эта почтенная особа усугубляла подоб-
ным образом смущение отчаявшейся девушки и все глубже
вонзала ей кинжал в сердце, от г-на де Сен-Пуанж явился
нарочный с письмом и парой великолепных серег. Сент-
Ив, рыдая, отшвырнула их, но ее приятельница подобрала
серьги.
Едва лишь нарочный ушел, как наперсница вслух прочла
письмо, в котором Сен-Пуанж приглашал их обеих вечером к
себе на ужин. Сент-Ив поклялась, что не пойдет. Богомолка
попыталась примерить ей алмазные серьги, но она реши-
тельно отказалась от этого. Целый день бедняжка боролась
с собой и наконец, помышляя только о возлюбленном, побе-
жденная, влекомая силком, не понимая, куда ее ведут, отпра-
вилась на роковое свидание. Никакими уговорами нельзя
было заставить ее надеть серьги. Наперсница принесла их
с собой и, перед тем как сесть за стол, насильно вдела их в
уши подруги. Сент-Ив была так смущена и взволнована, что
не смогла воспротивиться назойливым приставаниям при-
ятельницы, а хозяин дома усмотрел в этом доброе для себя
предзнаменование. Под конец трапезы наперсница непри-
метно скрылась. Тогда Сен-Пуанж показал распоряжение об
отмене ареста, указ о крупной денежной награде, патент на
капитанский чин и не поскупился на посулы.
—
Ах, — сказала ему Сент-Ив, — как я полюбила бы вас,
если бы вы не требовали моей любви!
После долгого сопротивления, рыданий, воплей, слез,
ослабевшая от борьбы, растерянная, истомленная, она
принуждена была сдаться. Ей оставалось только одно уте-
шение — пообещать себе, что и то время, когда жестоко-
сердный человек будет безжалостно пользоваться ее без-
выходным положением, она все свои помыслы обратит к
Простодушному.
547
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
à ËÀÂÀ ÂÎÑÅÌÍÀÄÖÀÒÀß
Она освобождает возлюбленного и янсениста
На рассвете, заручившись министерским приказом,
она мчится в Париж. Трудно описать, что делается доро-
гой в ее сердце. Вообразите себе добродетельную душу,
униженную позором, исполненную нежностью, истер-
занную укорами совести из-за измены возлюбленному,
проникнутую радостным сознанием, что освободит
предмет своего обожания! Память о вкушенной горечи,
о борьбе и достигнутом успехе примешивалась ко всем ее
мыслям. Это была уже не прежняя простенькая девушка,
чьи понятия были ограничены провинциальным воспи-
танием. Любовь и несчастье образовали ее. Чувство до-
стигло в ней такого же развития, какого достиг разум в
ее несчастном возлюбленном. Девушки легче научаются
чувствовать, нежели мужчины — мыслить. Ее приключе-
ния оказались назидательнее четырехлетней монастыр-
ской жизни.
Одета она была до крайности просто. С отвращением
смотрела она на убор, в котором предстала вчера перед
своим жестоким благодетелем; алмазные серьги она оста-
вила приятельнице, даже не поглядев на них. Смущенная
и обрадованная, боготворя Простодушного и ненавидя
себя, приближается она наконец к воротам
Сей страшной крепости, твердыни злобной мести,
Где заточен порок с невинностию вместе.
Когда подъехали к месту заточения, она совсем обес-
силела, и кто-то помог ей выйти из кареты. Сердце ее
трепетало, глаза были влажны, лицо печально. Ее приво-
дят к коменданту, она хочет заговорить с ним, но голос
ей изменяет. Едва пролепетав несколько слов, она про-
тягивает грамоту. Коменданту был по душе узник, и он
порадовался за него. Сердце у этого человека не ожесто-
чилось, как у некоторых его собратьев, у тех почтенных
548
В ОЛЬТЕР
тюремщиков, которые, помышляя только о жалованье,
положенном за охрану заключенных, умножая свои доходы
за счет несчастных жертв и строя благоденствие на чужой
беде, втайне жестоко радуются слезам обездоленных.
Он вызывает узника к себе. Влюбленные встречаются,
и оба теряют сознание. Прекрасная Сент-Ив долго лежала
неподвижная и бездыханная. Простодушный же вскоре при-
шел в себя.
—
Это, видимо, ваша супруга, — сказал ему комендант. —
Вы не говорили мне, что женаты. Как мне передавали, своим
освобождением вы обязаны ее великодушным заботам.
—
Ах, я недостойна быть его женой, — дрожащим голосом
проговорила прекрасная Сент-Ив и снова потеряла созна-
ние.
Очнувшись, она, по-прежнему дрожа, показала указ о де-
нежной награде и патент на капитанский чин. Простодуш-
ный, растроганный не менее, чем удивленный, словно про-
будился от одного сна, чтобы впасть в другой.
—
За что меня здесь держали? Как удалось вам вызволить
меня? Где изверги, из-за которых я сюда попал? Вы — боже-
ство, сошедшее с небес, чтобы меня спасти.
Прекрасная Сент-Ив то потуплялась, то снова взгляды-
вала на возлюбленного, но тотчас заливалась краской и от-
водила в сторону глаза, увлажненные слезами. Наконец она
сообщила ему все ведомое ей и испытанное ею, за исклю-
чением лишь того, что желала бы скрыть и от самой себя и
что всякому другому, лучше знающему свет и посвященному
в придворные обычаи, чем Простодушный, сразу стало бы
ясно.
—
Как же это может быть, чтобы какой-то негодяй, вроде
вашего судьи, мог лишить меня свободы? Я вижу, что люди
подобны самым мерзким животным: всякий старается на-
вредить ближнему. Но возможно ли все-таки, чтобы монах,
иезуит, королевский духовник, содействовал моему несча-
стью в такой же мере, как и нижнебретонский судья, причем
я даже представить себе не могу, под каким предлогом этот
гнусный проходимец подверг меня гонениям? Но неужели
549
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
вы все время помнили обо мне? Я этого не заслужил; в
те времена я был настоящим дикарем. И вы решились,
не получив ни от кого ни совета, ни помощи, совершить
путешествие в Версаль? Вы появились там, и мои цепи
разбиты! Есть, стало быть, в красоте и добродетели не-
победимое очарование, перед которым распахиваются
железные ворота и смягчаются каменные сердца!
При слове «добродетель» прекрасная Сент-Ив разры-
далась. Она не сознавала, какая добродетель была в том
преступлении, за которое так себя корила.
—
Ангел, расторгнувший мои узы, — продолжал ее
возлюбленный, — если у вас оказались столь сильные
связи (кстати, я о них и не подозревал), что вам удалось
добиться моего оправдания, то добейтесь того же и для
старца, который впервые научил меня мыслить, подобно
тому как вы научили любить. Горе сблизило нас с ним; он
мне дорог, как родной отец, и я не могу жить ни без нас,
ни без него.
—
Я? Чтобы я обратилась с ходатайством к человеку,
который...
—
Да, я хочу навеки и всем быть обязанным вам и
только вам: напишите этому влиятельному человеку,
осыпьте меня благодеяниями, довершите начатое, увен-
чайте и этим чудом уже содеянные чудеса.
Она чувствовала, что должна исполнить все, чего тре-
бует возлюбленный: она села писать, но рука ей не пови-
новалась. Трижды принималась она за письмо и трижды
его рвала, потом все же написала и вместе с Простодуш-
ным вышла из тюрьмы, обняв на прощание мученика
искупительной благодати.
Счастливая и полная отчаянья, Сент-Ив знала, в ка-
ком доме живет ее брат; она пошла туда; в том же доме
снял помещение и ее возлюбленный.
Не успели они прийти, как ее покровитель уже при-
слал ей приказ об освобождении из-под стражи почтен-
ного старца Гордона и просьбу о свидании на завтра.
Итак, ценою ее каждого справедливого и великодушного
550
В ОЛЬТЕР
поступка было бесчестие. Обычай торговать людским сча-
стьем и несчастьем казался ей омерзительным. Приказ об
освобождении она передала Простодушному, а от свидания
наотрез отказалась, ибо от одного вида своего благодетеля
умерла бы от стыда и горя. Простодушный согласился на
время расстаться с ней только затем, чтобы освободить
друга: он немедленно отправился в тюрьму. Выполняя этот
долг, он размышлял о том, какие удивительные события
происходят в этом мире, и восхищался отважной доброде-
телью девушки, которой два несчастливца были обязаны
больше, чем жизнью.
à ËÀÂÀ ÄÅÂßÒÍÀÄÖÀÒÀß
Простодушный, прекрасная Сент-Ив и их родственники
оказываются в сборе
Великодушная и достойная уважения изменница нахо-
дилась в обществе своего брата, аббата де Сент-Ив, м-ль де
Керкабон и приора храма Горной Богоматери. Все были в
одинаковой мере удивлены, но чувства и положение у всех
были разные. Аббат де Сент-Ив оплакивал свою вину у ног
сестры, сразу его простившей. Приор и его добрая сестра
плакали тоже, но от радости. Негодяй судья и его неснос-
ный сын не нарушали своим присутствием этой трогатель-
ной сцены: они поспешили уехать, едва разнесся слух об ос-
вобождении их врага, и укрыли в провинциальной глуши и
свою глупость, и свои страхи.
Всех четверых обуревало множество самых разнообраз-
ных тревог, пока они дожидались возвращения молодого
человека и его друга, которого он должен был освободить.
Аббат де Сент-Ив не смел взглянуть сестре в глаза. Добрая
м-ль де Керкабон приговаривала:
—
Итак, я снова увижусь с моим дорогим племянником.
—
Да, вы с ним увидитесь, — подтвердила прелестная
Сент-Ив, — но это уже не тот человек. Осанка, тон, образ
мыслей, ум — все стало у него другим. Насколько прежде он
551
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
был несведущ и простоват, настолько теперь достоин ува-
жения. Он станет гордостью и утешением вашей семьи,
а вот мне не суждено осчастливить свою семью!
—
Вы тоже не та, что прежде, — сказал приор. — Ска-
жите, почему вы так переменились?
Во время этого разговора появился Простодушный об
руку с янсенистом. Разыгралась новая, еще более трога-
тельная сцена. Началась она с нежных объятий дядюшки,
тетушки и племянника. Аббат де Сент-Ив чуть не пал на
колени перед Простодушным, который уже не был про-
стодушным. Любовники переговаривались взглядами,
выражавшими все переполнявшие их чувства. На лице од-
ного сияли удовлетворение и благодарность, в нежных,
несколько растерянных очах другой читалось смущение.
Всех удивляло, что к ее великой радости примешивается
скорбь.
Старик Гордон мгновенно стал дорог всей семье. Он
терпел страдания вместе с юным узником, и это наде-
лило его великими правами. Свободой он был обязан
обоим влюбленным — как же мог он не примириться с
любовью? Янсенист отказался от суровости былых своих
воззрений и, подобно гурону, стал настоящим челове-
ком. В ожидании ужина каждый поведал о своих злоклю-
чениях. Аббаты и тетушка слушали, как дети, которым
рассказывают сказку о привидениях, и как люди, глубоко
взволнованные повестью о столь тяжких бедствиях.
—
Увы! — сказал Гордон. — Пятьсот, а то и более добро-
детельных людей томятся сейчас в таких же оковах, какие
удалось разбить мадемуазель де Сент-Ив, но их страдания
никому не ведомы. Истязать несчастных — на это всегда
хватает рук, а мало кто протягивает руку помощи.
Это столь справедливое заключение вызвало у ста-
рика новый прилив умиления и благодарности. Торже-
ство прекрасной Сент-Ив было полное: все восторгались
величием и твердостью ее души. К восторгу примешива-
лось и то почтение, которое невольно вызывает человек,
552
В ОЛЬТЕР
имеющий, по общему мнению, вес при дворе. Однако время
от времени аббат де Сент-Ив приговаривал:
—
Как это удалось моей сестре сразу же приобрести такой
вес?
Они решили пораньше сесть за ужин. Но вот появляется
версальская приятельница, ничего не знающая о том, что
произошло за этот день; она подкатывает в карете, запря-
женной шестеркой лошадей: кому принадлежит этот выезд,
понятно без объяснений. Она входит с внушительным ви-
дом придворной дамы, приветствует собравшихся легким
кивком головы и отводит в сторону прекрасную Сент-Ив.
—
Что же вы мешкаете? Едем со мной; вот забытые вами
алмазы.
Она произнесла эти слова недостаточно тихо, и Про-
стодушный их услышал; он увидел алмазы; брат прекрасной
Сент-Ив был ошеломлен, а дядюшка и тетушка, в простоте
душевной, только удивлялись невиданному великолепию
серег. Молодого человека, которого воспитал год напря-
женных раздумий, это происшествие невольно повергло в
недоумение, и на минуту он, видимо, встревожился. Его воз-
любленная это заметила, ее пленительное лицо смертельно
побледнело, она задрожала и едва устояла на ногах.
—
Ах, сударыня! — сказала она злополучной своей прия-
тельнице. — Вы погубили меня! Вы меня убиваете!
Ее восклицание пронзило сердце Простодушного, но те-
перь он научился владеть собой и промолчал из опасения
взволновать возлюбленную в присутствии ее брата, однако
побледнел, как и она.
Сент-Ив, потеряв голову при виде того, как изменился в
лице ее избранник, выводит женщину из комнаты в тесные
сени и швыряет на пол алмазы.
—
Не они соблазнили меня, вы это отлично знаете! Тот,
кто подарил их, никогда больше меня не увидит.
Подруга подобрала серьги, а Сент-Ив продолжала:
—
Пусть он возьмет их себе или подарит вам. Уходите и не
заставляйте меня больше стыдиться самой себя.
553
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Посланница наконец ушла, так и не поняв тех терза-
ний совести, свидетельницей которых была.
Прекрасная Сент-Ив, измученная горем, ослабевшая
и задыхающаяся, принуждена была лечь в постель; не
желая тревожить родных, она умолчала о телесных стра-
даниях и, сославшись на усталость, попросила позволе-
ния немного отдохнуть, успокоив сперва всех утешитель-
ными и ласковыми словами и несколько раз взглянув на
возлюбленного таким взором, что вся его душа воспла-
менилась.
Ужин, не оживленный присутствием прекрасной
Сент-Ив, начался печально, но это была та плодотворная
печаль, которая порождает полезную и содержательную
беседу, столь отличную от суетного веселья, за которым
обычно так гонятся люди и которое сводится обычно
лишь к докучному шуму.
Гордон вкратце рассказал о янсенизме и молинизме,
а также о гонениях, которым одна сторона подвергала
другую, и об упорстве, проявленном обеими. Простодуш-
ный осудил и ту и другую и высказал сожаление по по-
воду того, что люди, не довольствуясь распрями, которые
возникают между ними из-за существенных благ, навле-
кают на себя беды из-за несуществующих призраков и не-
внятных бредней. Гордон рассказывал, Простодушный
критиковал, остальные слушали с волнением, и разум
их озарялся новым светом. Толковали о длительности
наших невзгод и быстротечности жизни, о том, что в
каждом ремесле есть свои пороки и свои опасности, что
нет человека, будь то вельможа или нищий, который не
служил бы укором людской природе. Сколько на свете
людей, которые за какие-то гроши становятся гоните-
лями, истязателями, палачами себе подобных! С каким
нечеловеческим равнодушием сановный человек подпи-
сывает приказ, разрушающий счастье целой семьи, и с
какой еще более варварской радостью выполняют этот
приказ наемники!
554
В ОЛЬТЕР
—
В юности, — сказал Гордон, — я встречался с родствен-
ником маршала де Марильяка, скрывавшимся под вымыш-
ленным именем в Париже из-за преследований, которым
он подвергался у себя в провинции в связи с делом этого
прославленного и несчастного вельможи. Родственнику
маршала, о котором я говорю, было семьдесят два года.
В таких же примерно годах была и неразлучная с ним жена.
Их сын, отличавшийся распутством, в четырнадцатилетнем
возрасте бежал из родительского дома; став солдатом, а по-
том дезертиром, он прошел все ступени разврата и нищеты.
Наконец, приняв новую фамилию по названию родового
поместья, он поступил в гвардейскую часть к кардиналу де
Ришелье (ибо у этого священнослужителя, как потом у Маза-
рини, была своя гвардия) и стал в этом сборище сателлитом
ефрейтором. Ему было поручено арестовать старика и его
супругу, и он поспешил исполнять поручение со всей жесто-
костью человека, жаждущего угодить хозяину. Конвоируя
их, негодяй слышал, как они сетовали на неисчислимые бед-
ствия, испытанные ими с колыбели. Распутство сына и его
побег были для отца и матери одним из величайших несча-
стий их жизни. Он узнал родителей и тем не менее отвел в
тюрьму, заявив, что главным своим долгом почитает службу
его преосвященству. Его преосвященство щедро наградил
проходимца за усердие.
Я был свидетелем того, как некий шпион отца де Ла Шез
предал родного брата в надежде получить выгодную духов-
ную должность, которая, однако, так ему и не досталась;
этот человек умер, но не от угрызений совести, а от досады
на обманувшего его иезуита.
Обязанности духовника, долгое время исполняемые
мною, близко познакомили меня с жизнью многих семей; я
не видел ни одной, которая не утопала бы в горестях, тогда
как вне дома, прикрывшись личиной веселья, все они, каза-
лось, купались в довольстве. И я не преминул обнаружить,
что почти все большие несчастья оказываются следствием
нашего необузданного корыстолюбия.
555
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
—
А вот я полагаю, — сказал Простодушный, — что чест-
ный, благородный и чувствительный человек может про-
жить счастливо, и твердо рассчитываю, соединившись с
прекрасной и великодушной Сент-Ив, вкушать ничем не
омраченное блаженство, ибо льщу себя надеждой, — доба-
вил он, обращаясь с дружелюбной улыбкой к ее брату, —
что не получу от вас отказа, как в прошлом году, и что сам
я на этот раз буду вести себя более пристойно.
Аббат рассыпался в извинениях и стал всячески заве-
рять Простодушного в своей безграничной преданности
ему.
Дядюшка Керкабон сказал, что в его жизни не было
дня счастливее, чем этот. Добрая тетушка, восторгаясь и
плача от радости, воскликнула:
—
Я же говорила, что не быть вам иподьяконом! Но
это таинство еще лучше, чем то; Бог не дал мне познать
его, но я заменю вам мать.
Тут все наперебой принялись хвалить нежную
Сент-Ив.
У ее нареченного сердце было так переполнено тем,
что она сделала для него, он так ее любил, что происше-
ствие с алмазами его не смутило. Но отчетливо услышан-
ные им слова: «Вы меня убиваете!» — продолжали пугать
Простодушного и отравляли ему радость, в то время как
от похвал, расточаемых прекрасной Сент-Ив, его любовь
все возрастала. Напоследок перестали толковать только
о ней и повели речь о заслуженном обоими любовниками
счастье; сговаривались, как бы поселиться всем вместе в
Париже; строили предположения о грядущем богатстве
и славе; предавались тем надеждам, которые так легко за-
рождаются при малейшем проблеске удачи. Но Просто-
душный, повинуясь какому-то тайному чувству, гнал от
себя эти мечты. Он перечитывал обязательства, данные
Сен-Пуанжем, и указы за подписью Лувуа, слушал описа-
ния этих людей, основанные на истине или, напротив,
на заблуждении; каждый из присутствующих рассуждал о
министрах и министерствах с той застольной свободой,
556
В ОЛЬТЕР
которая во Франции почитается самой драгоценной из всех
свобод.
—
Будь я французским королем, — сказал Простодуш-
ный, — я избрал бы военным министром человека знатней-
шего рода, ибо у него в подчинении дворяне; я потребовал
бы, чтобы он был офицером, который, начав с младшего
чина, дослужился, по крайней мере, до генерал-лейтенанта
армии, достойного производства в маршалы: ибо разве
можно, не служа, узнать как следует все тонкости службы?
И разве не стали бы офицеры во сто крат охотнее выпол-
нять приказы военного человека, который, как и они, сотни
раз выказывал мужество, нежели приказы человека кабинет-
ного, который, как бы он ни был умен, может руководить
военными действиями только наугад? Я был бы не прочь,
чтобы мой министр был щедр, пусть бы даже это и причи-
няло иной раз затруднения королевскому казначею. Мне
было бы приятно, чтобы работа у него спорилась и чтобы
он отличался той остроумной веселостью, которая присуща
лишь даровитым деятелям: она по душе народу, и благодаря
ей любое бремя перестает быть тягостным.
Простодушному потому хотелось, чтобы у министра был
такой нрав, что он не раз замечал: хорошее расположение
духа несовместимо с жестокостью.
Возможно, монсеньер де Лувуа остался бы недоволен по-
добными пожеланиями Простодушного, поскольку его дос-
тоинства были совсем иного рода.
Меж тем, пока они сидели за столом, болезнь несчастной
девушки приняла зловещий характер: начался сильный жар,
открылась пагубная горячка; прекрасная Сент-Ив страдала,
но не жаловалась, стараясь не отравлять общую радость.
Брат, зная, что она не спит, подошел к ее изголовью: ее
состояние поразило его. Сбежались все, вслед за братом
пришел возлюбленный. Он был более всех встревожен и
опечален; но ко всем дарам, которыми наделила его при-
рода, теперь присоединилась еще и сдержанность; тонкое
понимание благопристойности заняло в его душе важней-
шее место.
557
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
Тотчас же вызвали жившего по соседству врача, из
той породы медиков, что на скорую руку осматривают
больных, путают недавно виденный недуг с тем, который
видят сейчас, упрямо следуют рутине в той науке, кото-
рая остается опасно шаткой, даже когда ею занимаются
люди, обладающие здравым, зрелым и осмотрительным
разумом. Этот врач, поспешив прописать больной мод-
ное в то время лекарство, лишь ухудшил ее состояние.
Мода повсюду, даже во врачевании! В Париже это просто
повальное помешательство.
И все же усугубил болезнь Сент-Ив не столько врач,
сколько гнет горестных раздумий. Душа убивала тело.
Мысли, обуревавшие ее, вливали в вены страдалицы от-
раву, более губительную, чем яд самой лютой горячки.
à ËÀÂÀ ÄÂÀÄÖÀÒÀß
Прекрасная Сент-Ив умирает, и какие проистекают
отсюда последствия
Призвали другого врача; этот, вместо того чтобы
прийти на помощь природе, предоставив ей полную
свободу в борьбе за молодое существо, все органы кото-
рого взывали к жизни, только и делал, что препирался с
собратом по ремеслу. Через два дня болезнь стала смер-
тельной. Мозг, который считается обиталищем разума,
был поражен так же сильно, как и сердце, которое, как
говорят, является обиталищем страстей.
«Какая непостижимая механика подчиняет наши ор-
ганы воздействию чувства и мысли? Каким образом одна-
единственная горестная мысль нарушает обращение
крови? И, с другой стороны, каким образом расстрой-
ство кровообращения влияет на разум человека? Какой
неведомый, но, бесспорно, существующий ток, более бы-
стрый и деятельный, чем свет, проносится по всем жиз-
ненным руслам, порождает ощущения, воспоминания,
грусть или веселье, разумное суждение или безумный
558
В ОЛЬТЕР
бред, заставляет вспоминать с ужасом о том, что хотелось
бы забыть, и обращает мыслящее животное либо в предмет
восхищения, либо в предмет жалости и слез?»
Так думал добрый Гордон, но эти столь естественные
размышления, тем не менее так редко приходящие людям в
голову, ничуть не уменьшали его горести, ибо он не принад-
лежал к числу тех несчастных философов, которые силятся
быть бесчувственными. Участь девушки печалила его как
отца, наблюдающего за медленным умиранием любимого
ребенка. Аббат де Сент-Ив был в отчаянии; у приора и у его
сестры слезы лились ручьем. Но кто сумел бы описать состо-
яние ее возлюбленного? Ни на одном наречии не подыскать
слов, способных выразить это невыразимое горе: человече-
ские наречия слишком несовершенны.
Тетушка, сама еле живая, немощными руками поддер-
живала голову умирающей; в изножье кровати преклонил
колени брат; возлюбленный сжимал ей руку, орошая ее
слезами, и громко рыдал; он называл ее своей благодетель-
ницей, своей надеждой и жизнью, половиной своего суще-
ства, своей любимой, своей женой. При слове «жена» она
вздохнула, посмотрела на него с невыразимой нежностью
и вдруг вскрикнула от ужаса; потом, в один из тех промежут-
ков, когда изнеможение, подавленность и страдания не так
сильно давали себя знать и душа ее вновь обрела свободу,
она воскликнула:
—
Я? Ваша жена? О мой возлюбленный, это название, это
счастье, эта награда не для меня; я умираю, и смерть моя за-
служенна. Ангел души моей, вы, кого я принесла в жертву
адским демонам! Вы видите, все кончено, я понесла наказа-
ние, живите счастливо.
В этих нежных и страстных словах таилась неразрешимая
загадка, но они заронили в сердца ее близких ужас и сочув-
ствие. У нее хватило мужества объясниться, и при каждом
ее слове присутствующие содрогались от изумления, горя и
сострадания. Все, как один, прониклись ненавистью к мо-
гущественному человеку, который согласился устранить во-
559
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
пиющую несправедливость лишь ценою преступления и
вынудил благородную невинность стать его сообщницей.
—
Как? Вы виновны? — сказал ей возлюбленный.
—
Нет, это неправда; преступление может быть совершено,
только если в нем принимает участие сердце; а ваше сер-
дце предано добродетели и мне.
Он выражал свои чувства словами, которые, казалось,
возвращали жизнь прекрасной Сент-Ив. Утешенная в
своей скорби, она тем не менее удивлялась, что ее про-
должают любить. Старый Гордон осудил бы ее в былые
времена, когда был всего лишь янсенистом, но теперь,
превратившись в мудреца, воздавал ей должное уважение
и плакал.
В то время как столько было слез и тревог, как все
сердца были удручены и полны опасений за жизнь пре-
красной Сент-Ив, — вдруг говорят, что прибыл придвор-
ный гонец. Гонец? От кого же? И зачем? Оказалось, что
он явился к приору храма Горной Богоматери от имени
королевского духовника; но писал не отец де Ла Шез,
а брат Вадбле, его прислужник, человек, в ту пору очень
влиятельный: это он передавал архиепископам волю его
преподобия, принимал посетителей, обещал духовные
должности, а иной раз даже писал приказы о взятии под
стражу. Он сообщал аббату храма Горной Богоматери,
что «его преподобие осведомлен о происшествии с его
племянником, который по ошибке был заточен в тюрьму;
такие мелкие неприятности случаются часто, и на них не
надо обращать внимания. Приору надлежит завтра при-
вести на прием своего племянника, захватив с собою и
достопочтенного Гордона, а он, брат Вадбле, представит
их его преподобию и монсеньеру де Лувуа, который ска-
жет им несколько слов у себя в приемной».
Он добавлял, что об истории Простодушного и о его
сражении с англичанами было доложено королю, что
король, наверное, соизволит заметить его, когда будет
следовать по галерее, — может быть, даже кивнет ему
560
В ОЛЬТЕР
головой. Письмо кончалось лестными для него предполо-
жениями, что все придворные дамы будут, вероятно, под-
зывать к себе его племянника, что многие из них даже ска-
жут ему: «Здравствуйте, господин Простодушный», — и что
о нем, несомненно, пойдет речь за королевским столом.
Письмо было подписано: «Преданный вам Вадбле, брат ие-
зуит».
Когда приор вслух прочитал это письмо, его племянник
рассвирепел, но, совладав на время со своим гневом, ничего
не сказал подателю письма; обратившись к товарищу по не-
счастью, он спросил, какого тот мнения о слоге этого посла-
ния. Гордон ответил:
—
С людьми здесь обращаются как с обезьянами: бьют,
а потом заставляют плясать.
Простодушный, снова сделавшись самим собой, что слу-
чается всегда при больших душевных потрясениях, изорвал
письмо в клочки и швырнул посланному в лицо:
—
Вот мой ответ.
Его дядюшке почудилось со страху, будто грянул гром
и целых два десятка приказов об аресте свалилось ему на
голову. Он быстро настрочил ответ и попросил, как умел,
прощения за племянника, допустившего то, в чем приор ус-
мотрел юношескую заносчивость и что в действительности
было проявлением душевного величия.
Однако более тягостные заботы заполнили тем време-
нем все сердца. Несчастная красавица Сент-Ив чувствовала,
что конец ее близок; она была спокойна, но тем ужасным
спокойствием ослабевшего организма, который уже не в си-
лах бороться.
—
О мой любимый! — сказала она угасающим голосом. —
Смерть карает меня за мой проступок, но я утешаюсь созна-
нием, что вы на свободе. Я любила вас, изменяя вам, и лю-
блю, прощаясь с вами навеки.
Ей чужда была показная твердость духа и то жалкое тще-
славие, которое жаждет, чтобы два-три соседа сказали: «Она
мужественно приняла смерть». Можно ли без сожалений
561
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
и без раздирающей душу тоски в двадцать лет навеки
терять возлюбленного, жизнь и то, что именуется «че-
стью»! Она чувствовала весь ужас своего положения и
давала почувствовать его другим словами и меркнущим
взглядом, которым присуща такая властная выразитель-
ность. И она плакала вместе со всеми в минуты, когда хва-
тало сил плакать.
Пусть иные восхваляют пышную кончину тех, кто
бесчувственно расстается с жизнью, — но таково ведь по-
ведение и любого животного! Мы только тогда умираем
равнодушно, когда возраст или болезнь, притупляя наше
понимание, уподобляют нас животным. У кого великие
утраты, у того и великие сожаления; если же он заглу-
шает их, стало быть, вплоть до объятий смерти хранит в
душе тщеславие.
Когда наступило роковое мгновение, у всех присутст-
вующих хлынули слезы и вырвались стоны. Простодуш-
ный лишился сознания. У людей, сильных духом, если
им свойственна нежность, чувства проявляются более
бурно, чем у других. Добрый Гордон, который знал его
достаточно хорошо, опасался, как бы, придя в себя, он
не покончил с собой. Убрали все оружие; несчастный
молодой человек заметил это; без слез, без упреков, без
волнения сказал он своим родным и Гордону:
—
Неужели вы думаете, что есть на земле человек, ко-
торый имел бы право и мог бы помешать мне совершить
самоубийство?
Гордон воздержался от повторения тех скучных об-
щих мест, с помощью которых пытаются доказать, что
человек не имеет права воспользоваться своей свободой
и лишить себя жизни, когда жить ему больше невмоготу,
что не следует уходить из дому, когда нет больше сил в
нем оставаться, что человек на земле — как солдат на по-
сту: как будто Существу Существ есть дело до того, в этом
ли или в другом месте находится данное соединение ча-
стиц материи! Все это — тщетные доводы, которых не
562
В ОЛЬТЕР
послушается твердое и обдуманное отчаяние и на которые
Катон ответил ударом кинжала.
Угрюмое, грозное молчание Простодушного, его мрач-
ные глаза, дрожащие губы, озноб, пробегавший по его телу,
вселяли в сердца тех, кто глядел на него, ту смесь состра-
дания и ужаса, которая сковывает все душевные движения,
исключает возможность слов и проявляется только в виде
несвязных восклицаний. Прибежала хозяйка гостиницы
вместе со своим семейством; все трепетали при виде его
скорби, с него не спускали глаз, следили за всеми его же-
стами. Оледеневшее тело прекрасной Сент-Ив вынесли в
залу с низким потолком, подальше от глаз Простодушного,
который, казалось, еще искал ее, хотя больше ничего уже
не мог видеть.
В то время когда смерть являла такое зрелище, когда тело
уже было выставлено у дверей дома и два священника, стоя
у кропильницы, рассеянно читали молитвы, а прохожие от
нечего делать брызгали на гроб святой водой или равно-
душно шли своей дорогой, когда родные плакали, а жених
готов был лишить себя жизни, — явился вдруг Сен-Пуанж с
версальской приятельницей.
Мимолетная прихоть, только единожды удовлетворен-
ная, обратилась у него в любовь. Отказ от его благодеяний
задел вельможу за живое. Отец де Ла Шез никогда и не поду-
мал бы заглянуть в этот дом, но Сен-Пуанж, непрестанно вос-
крешая образ прекрасной Сент-Ив, горя желанием утолить
страсть, которая после однократного наслаждения вонзи-
лась в его сердце острым жалом, сам, не колеблясь, пришел
за той, с кем не захотел бы увидеться и трех раз, если бы она
явилась к нему по собственному почину.
Он выходит из кареты и первое, что видит, — это гроб;
он отводит глаза с естественным отвращением человека,
вскормленного наслаждениями и считающего, что должен
быть избавлен от зрелища людского горя. Он собирается
войти в дом. Женщина из Версаля спрашивает из любопыт-
ства, кого хоронят; ей говорят, что м-ль де Сент-Ив. При
563
Ф ИЛОСОФСКИЕ ПОВЕСТИ
этом имени она бледнеет и громко вскрикивает; Сен-Пу-
анж оборачивается, его душа наполняется изумлением и
скорбью. Добряк Гордон был тут же, весь в слезах. Прер-
вав свои печальные молитвы, он сообщает царедворцу об
ужасном несчастье. Он говорит с той властностью, кото-
рой наделяют человека скорбь и добродетель. Сен-Пуанж
по природе не был злым; поток дел и забав увлек его душу,
не успевшую познать себя. Он был еще далек от старо-
сти, которая обыкновенно ожесточает сердца вельмож,
и слушал Гордона, потупившись, затем утер несколько
слезинок, пролившихся, к его собственному удивлению:
он изведал раскаяние.
—
Я непременно хочу повидать, — проговорил он, — не-
обыкновенного человека, о котором вы мне рассказали;
он приводит меня почти в такое же умиление, как та не-
винная жертва, которая умерла по моей вине.
Гордон следует за ним в комнату, где приор, м-ль де
Керкабон, аббат де Сент-Ив и кое-кто из соседей приво-
дят в сознание молодого человека, лишившегося чувств.
—
В вашем несчастье повинен я, — сказал ему помощ-
ник министра, — и готов потратить всю жизнь на то,
чтобы его загладить.
Первым побуждением Простодушного было убить его,
а затем и себя. Это было бы всего уместнее, но он был
безоружен и за ним зорко следили. Сен-Пуанжа не рас-
холодили отказы, сопровождавшиеся укорами, а также
знаками презрения и отвращения, вполне им заслужен-
ными.
Время смягчает все. Монсеньеру де Лувуа удалось в
конце концов сделать из Простодушного превосходного
офицера, который под другим именем появился в Па-
риже и в армии, заслужил одобрение всех порядочных
людей и неизменно выказывал себя истинным воином,
равно как и философом.
О былом он никогда не говорил без стенаний, а между
тем все его утешение было в том, чтобы говорить о нем.
В ОЛЬТЕР
До последнего мига жизни чтил он память нежной Сент-Ив.
Аббат де Сент-Ив и приор оба получили выгодные духовные
должности. Добрая м-ль де Керкабон утвердилась во мне-
нии, что воинские почести — лучший удел для ее племян-
ника, чем сан иподьякона. Алмазные серьги так и остались
у версальской богомолки, которой был преподнесен еще
один прекрасный подарок. Отец Тут-и -там получил много
коробок шоколада, кофе, леденцов, лимонных цукатов, а в
придачу еще «Размышления преподобного отца Круазе» и
«Цвет святости» в сафьяновых переплетах. Добрый Гордон
до самой смерти был в теснейшей дружбе с Простодушным;
он тоже получил хороший приход и навсегда позабыл и об
искупительной благодати, и о соприсутствующей помощи.
«Нет худа без добра», — такова была его любимая поговорка.
А сколько на свете честных людей, которые могли бы ска-
зать: «Из худа не бывает добра!»
ПРИЛОЖЕНИЯ
567
Ê «Î ÐËÅÀÍÑÊÎÉ Ä ÅÂÑÒÂÅÍÍÈÖÅ»
Ï ÅÑÍÜ XIII
издания 1756 года, исключенная из издания 1762 года
и последующих
Ê ÎÐÈÇÀÍÄÐÀ
Мой дорогой читатель, верно, знает,
Что бог-дитя, который наш покой
Совсем не по-ребячески смущает,
Имеет два колчана за спиной.
Когда стрелу из первого колчана
Направит он, то сладостная рана
Не ноет, не болит, но, что ни год,
Все глубже и все медленней растет.
В другом колчане стрелы — пламень жгучий,
Который нас испепелить грозит:
Все чувства наши крутит вихрь могучий,
Забыто все; лицо огнем горит,
Какой-то новой жизнью сердце бьется,
Кровь новая по жарким жилам льется,
Не слышишь ничего, блуждает взгляд.
Кипящей несколько часов подряд
Воды в котле нестройное волненье
Есть только слабое изображенье
Тех бурных чувств, что нас тогда томят.
Все это вам давно известно, братья,
Но вам хотел бы нынче рассказать я
О том, что, став игривым чересчур,
Задумал необузданный Амур.
568
В ОЛЬТЕР
Вблизи Кютандра отыскал случайно
Он девушку, которая мила
Наружностью была необычайно
И смело бы Агнесу превзошла,
Когда бы сердцем ласкова была.
Звалася Коризандрой эта дура.
По непонятной прихоти Амура
Дворяне, рыцари и короли
Ее и мельком видеть не могли,
Не обезумев в это же мгновенье.
Спокойно, не впадая в исступленье,
Мог созерцать ее простой народ.
Сходил немедленно с ума лишь тот,
Кто знатен был. Не ведали к тому же
Ученейшие в медицине мужи,
Чем сумасшедшим в их беде помочь;
А эти не могли прийти в сознанье,
Пока мое невинное созданье
Кому-нибудь не подарило б ночь;
Должна была, по прихоти Амура,
В тот миг разумной стать и наша дура.
Уж благороднейших французов тьма,
Увидев Коризандру ненароком,
Лишилась окончательно ума.
Один пасется на лугу широком;
Другому кажется, что зад его
Фарфоровый, и более всего
Боится, чтоб его не поломали;
Считает девушкой себя Берто
И ходит в юбке, бледный от печали,
Что не измял ее еще никто;
От правды недалек, изображает
Ослицу Менардон, вьюки таскает
И диким ревом всем надоедает;
Кюлан решил, что он горшок печной,
Одну он руку опустил, другой
569
П РИЛОЖЕНИЯ
Ушко изображает. Ах, не скрою,
Что сумасшедшим кажется порою
И тот, кто Коризандры не видал.
Кто власти над собою не вверял
Желаниям, не отдавался грезе?
Безумцы все — в поэзии и в прозе.
У Коризандры бабушка была,
Старушка добродушная, простая,
Которая смеялась, наблюдая
Все эти непонятные дела.
Но наконец ей слишком жалко стало
Несчастных сумасшедших; потому
Она на время, не смутясь нимало,
Решила внучку запереть в дому;
А у ворот поставила на страже
Двух молодцов, внушавших веру ей,
Которые не подпускали даже
И на десять шагов к себе людей.
Красавица, лишенная свободы,
Была готова провести и годы
За пеньем, за вязаньем, за шитьем,
Не думая, не помня ни о чем
И о несчастных не грустя нисколько.
А ведь для них спасенье было в том,
Чтоб «да» сказать она решилась только.
Шандос надменный, втайне раздражен,
Что сплоховал перед Иоанной он,
Ругаясь, возвращался к англичанам,
Подобно псу, который по полянам
Гнался за зайцем и почти схватил,
Но все-таки добычу упустил;
Опущенные уши, хвост поджатый, —
К хозяину бредет он, виноватый.
Бормочет неразборчиво Шандос
Виновнику позора ряд угроз.
570
В ОЛЬТЕР
Меж тем, увидев, что прошла неделя,
Его начальник вслед за ним послал
Ирландца молодого Тирконеля;
Шандос его в дороге повстречал.
Полковник этот был красавец с виду,
Широкоплеч, молодцеват и смел
И горькую Шандосову обиду
Едва ли сам когда-нибудь терпел.
Уж отдохнуть коням пора настала,
И в дом, где Коризандра обитала,
Хотели воины свернуть. «Назад! —
Кричат им сторожа. — Остановитесь,
Увидеть Коризандру берегитесь!
Тот, кто войдет сюда, не будет рад».
Шандос нетерпеливый оскорбленным
Себя почувствовал; без лишних слов
Он одного из них на сто шагов
Отбрасывает шпагой, и со стоном
Тот падает и уступить готов.
А Тирконель, не менее суров,
Со злобою в коня вонзает шпоры,
Колени сжав, бросает повода,
И разъяренный конь его, который
Брал всякие барьеры без труда,
Чрез голову второго быстро скачет.
Не понимая, что все это значит,
Тот оборачивается, но вдруг
Летит, как и его злосчастный друг.
Так в захолустье офицер блестящий,
Изящный, юный, саблею гремящий,
Привратника в театре изобьет
И без билета в первый ряд пройдет,
По сторонам бросая взгляд грозящий.
571
П РИЛОЖЕНИЯ
Уж англичане в дом хотят войти;
Старуха со слезами их встречает.
На крик и шум, скучая взаперти,
И дура Коризандра выбегает.
Их коротко приветствует Шандос,
Как истинный британец, просто, сухо,
Но, не переведя еще и духа,
Он замечает этот нежный нос,
И этот цвет лица, и плечи эти,
И грудь, прелестную в своем расцвете,
И сладкою надеждой он смущен,
На Коризандру глядя, для которой
Был безразличен, как другие, он.
Ирландец же, изящно звякнув шпорой,
Отвесил молча бабушке поклон
И улыбнулся внучке еле-еле.
Но ах! они уж оба заболели.
Лошадник прирожденный, наш Шандос,
Безумием внезапным пораженный,
Счел лошадью предмет своих же грез
И вдруг, с решительностью непреклонной,
Перед красавицей впав в забытье,
Он вскакивает на спину ее.
Та падает ничком. Для Тирконеля,
Она вдруг стала бочкой от вина,
Которая поэтому должна
Опять быть приготовлена для хмеля,
Промыта и очищена до дна,
И он немедленно, без проволочки,
Желает осмотреть отверстье бочки.
Гарцуя, яростно Шандос кричит:
«Опомнитесь, мой друг! God dam!* Что с вами?
В вас бес вселился и ваш ум мутит:
Вы эту лошадь, посудите сами,
*
Проклятие! (англ.)
572
В ОЛЬТЕР
Считать хотите бочкой для вина!» —
«Нет, это бочка, и она должна
Быть заткнута». — «Нет, лошадь!» — «Это бочка!»
Так спорили британцы с полчаса,
И каждый в правоте своей клялся.
Но дальше мною ставится здесь точка,
Хотя их красноречью — видит бог! —
Любой монах завидовать бы мог
И д’Оливе, защитник Цицерона.
Но многие из их горячих слов
Я, страж приличий, меры и закона,
По скромности здесь пропустить готов, —
Тех слов, которые терзают уши
Имеющих чувствительные души.
Как ветерок легчайший иногда
Вдруг делается грозным ураганом
И разбивает в ярости суда,
По вспененным морям и океанам,
Так двое наших англичан, начав
С пустого спора, кто из них не прав,
Рассвирепели, гневом запылали
И гибелью друг другу угрожали.
Поднявши головы, настороже,
Стальные шпаги обнажив уже,
Они стояли, бледные от пота,
Один перед другим, вполоборота,
Но тотчас же, вконец разъярены,
Удары стали наносить без счета,
Презрев законы чести и войны.
Под Этной, в кузнице глухой и дальней,
Покрытый сажей, рогоносец-бог
Наверно никогда еще не мог
Быстрей и чаще бить по наковальне,
Готовя громы грозные свои
И пушки, на посмешище земли.
573
П РИЛОЖЕНИЯ
Кровь льется с каждым мигом все сильнее,
Рассечены и черепа и шеи,
Но бой возобновляется опять.
Старуха над безумством их рыдает,
Велит слуге священника позвать
И «Pater noster»
*
про себя читает,
Красавица же встала и, смеясь,
За смятую прическу принялась.
Британцы на земле уже лежали
И биться далее могли едва ли,
Когда король французов Карл Седьмой,
Сопровождаем пышною толпой
Надменных рыцарей и дам прекрасных,
Подъехал тихо к месту чар опасных.
К ним смело Коризандра подошла,
Присела тяжело и неумело,
Потом приветствие произнесла
И всех без удивленья оглядела.
Кто б мог поверить, что из глаз ее
Исходит колдовское забытье!
Ей все, казалось, было безразлично,
Безумие ей сделалось обычно.
Небес благословенные дары
По-своему мы каждый принимаем;
Нам непонятны правила игры,
В которую невольно мы играем;
Одни и те же соки у земли,
Но из семян различных расцвели
И сорные растения, и розы.
Дарже — веселье, а д’Аржану — слезы;
И чушь свою твердит Мопертюи,
Как Ньютон — доказательства свои;
Иным монархам служат гренадеры
И в деле Марса, и в делах Цитеры;
Разнообразно все: с ума француз
*
«Отче наш» (лат.).
574
В ОЛЬТЕР
Иначе сходит, чем британец хмурый,
Видны и здесь природный нрав и вкус:
У англичан, по складу их натуры,
Безумие угрюмо и темно,
А у французов весело оно.
Вот новые безумцы тесным кругом
Кружиться начинают друг за другом.
Бонно, всеобщий вызывая смех,
Не попадает в лад, сбивает всех;
Еще в руках перебирая четки,
Танцует также Бонифаций кроткий,
Держась поближе к милому пажу —
И не сводя очей с его походки.
Об истине заботясь, я скажу,
Что по лицу, по шуткам не столь шумным,
Он все ж казался не вполне безумным.
У короля и рыцарей был взор
Обманут тотчас же каким-то чудом,
И показалось им, что грязный двор
Не двор, а пышный сад с прозрачным прудом;
Немедленно купаться пожелав,
Они одежду весело снимают
И, плавая в песке, средь тощих трав,
То плещутся, то будто бы ныряют.
Заметить я просил бы вас притом,
Что плыл монах все время за пажом.
Понять не в силах этот танец странный
Тел, обнаженных в диком забытьи,
Стыдливые красавицы мои,
Агнеса с Доротеей и Иоанной,
То скромно отведут глаза свои,
То вновь глядят, то, в трепете и муке,
Возносят к небу и сердца, и руки.
575
П РИЛОЖЕНИЯ
Иоанна восклицала: «Боже мой,
Мне помогал с небес Денис святой,
Я нечестивых англичан разбила,
За государя своего отмстила,
До самых Орлеанских стен дошла,
И тщетно все? Столь славные дела
Рассеяться обречены судьбою,
И ум героев — облачиться тьмою?»
А Доротея, скромная вдвойне,
От плавающих стоя в стороне,
То плакала, то просто улыбалась
И не могла понять, что с ними сталось.
На что ж решиться? Что же предпринять?
Никто не знал, что сделать, что сказать.
Служанка им открыла под секретом,
Что способ есть больных уврачевать
И озарить их темный разум светом.
«Всевышний, — молвила она при этом, —
Судил, что тот, кто в мыслях помрачен,
К рассудку снова будет возвращен
Не ранее того, чем наша дура
Узнает над собою власть Амура».
Понятно было в этой речи все.
Погонщик мулов услыхал ее.
Вы знать должны, что злобный сей распутник,
Иоанной д’Арк уже давно пленен
И ревностью к ослу воспламенен,
Был Девственнице неизменный спутник.
Он понял, что отечество свое
И короля спасать пора настала.
Красавица как раз в углу стояла
Не слишком светлом; увидав ее,
Он облачился рясою в монаха;
Красавица, монаха увидав,
576
В ОЛЬТЕР
Исполнилась почтительного страха
И покорилась, слова не сказав,
Простосердечно, радостно и смело,
Как будто делала благое дело.
Погонщик без труда и без борьбы
Свершил свои высокие судьбы.
Он одолел. Как только дрожь желанья
Почувствовала трепетно она,
Как бы освобождаясь ото сна, —
Кругом исчезла власть очарованья.
Рассудок сразу всем был возвращен,
Однако, не без недоразуменья:
Король был по ошибке награжден
Умом Бонно, который в возмещенье
Сознание монаха получил;
Все было перепутано. Не много
В том пользы было: мелочен и хил
Мозг человеческий, подарок Бога;
Неполной пригоршней нам мерил он,
И каждый смертный был им обделен.
Но для влюбленных наших не имело
Последствий это: каждый сохранил
Свой прежний выбор и свой прежний пыл;
Любви до разума какое дело?
Для Коризандры же пришла пора
Узнать предел порока и добра,
Приобрести веселость, силу воли,
Изящность, вкус, ей чуждые дотоле.
Погонщик мулов дал ей это все.
Так глупая Адамова подруга,
Влача бессмысленное бытие,
Едва лишь дьявол обласкал ее,
Достойной стала избранного круга,
Совсем такой, как дамы в наши дни,
Хоть с дьяволом не водятся они.
577
П РИЛОЖЕНИЯ
Ê ÏÅÑÍÈ XIV
Стихи, связанные с эпизодом о Коризандре,
впоследствии исключенные из поэмы.
К которой сходит твой блаженный шаг;
Ты захотела, нежная богиня,
Чтоб Коризандру просветил мужик:
Став нежной и разумной в этот миг,
Тебе служить готовая всечасно,
Ее душа с тех пор была согласна
Оковы лишь достойные носить.
Не так ли подмастерье грубоватый
Шлифует, точит черною рукой
Рубины, яшму, золото, агаты,
Что после носит рыцарь молодой?
Приветливо, с уверенностью скромной,
Почтительность с любезностью деля,
Тая в глазах огонь живой и темный,
Она встречать выходит короля;
Она пленительна походкой гибкой,
Движеньями, речами и улыбкой;
Почтив всех прежде, как заведено,
Того, в ком водворился ум Бонно,
И всех французов королевской свиты,
В которых смелость и изящность слиты,
Она почтила также англичан,
Согласно с вкусами обеих стран.
Кровавый ростбиф, маслом уснащенный,
Плумпудинги, вино с холмов Гаронны
Им подают; к тончайшим же блюдам,
Как нежное рагу, иль соус сладкий,
Иль с красными ногами куропатки,
Сажают Карла, рыцарей и дам.
Она добилась большего и дело
Так осторожно повести сумела,
Что помириться помогла врагам;
578
В ОЛЬТЕР
И от нее, забыв свои раздоры,
Они разъехались без всякой ссоры,
Луарою, по разным берегам,
Без хвастовства, без ругани, учтиво,
Вполне спокойно и миролюбиво.
Шандос надменный, с чувством торжества
Вернул пажа вновь под свое начало.
И он, и Карл вошли в свои права.
Агнеса тихо про себя вздыхала;
Любви монаршей преданно служа,
Покорная влюбленному владыке,
Она не в силах позабыть пажа...
Блажен король, доверием великий!
Когда был дом избавлен от гостей
И сглажены следы недавней сшибки,
Решила Коризандра поскорей
Исправить прежние свои ошибки
Она созвала юношей сама,
Из-за нее лишившихся ума.
Амур возжаждал справедливой мести;
Ей новый выбор делал много чести, —
Он был красив и юн, высок и прям;
Но к повести пора вернуться нам.
Король французов, со своим отрядом...
Ê ÏÅÑÍÈ XVII
В рукописи, найденной среди бумаг поэта, эта песнь,
бывшая тогда четырнадцатою по счету и следовавшая
за описанием смерти Шандоса, начиналась так:
Тогда пора счастливая стояла,
И солнце, задержавшись на пути,
Дни удлиняло, ночи сокращало
И как бы не хотело отойти,
Шаги свои нарочно замедляя,
579
П РИЛОЖЕНИЯ
От нашего пленительного края.
Святой Иоанн, тогда был праздник твой,
О первый из Иоаннов, свет пустыни,
Когда-то громко восклицавший: «Ныне
Всем ко спасенью путь открыт прямой!»
Предтеча благодати мировой,
И агнца непорочного учитель,
И вечного крестителя креститель.
Доминиканец набожный решил
Немедленно исправить грех безмерный
И божий храм, который осквернил
Злодей Шандос, омыть от тяжкой скверны.
Он заново часовню освятил,
Отшельнику велев без промедленья
Отправиться в окрестные селенья
И объявить, что если человек
Желает избежать мучений ада
И от грехов избавиться навек,
То к Бонифацию явиться надо:
Блаженство вечное — за то награда.
На этот искупительный набат
Бежит, что было сил, и стар, и млад:
Трактирщики, солдаты, горожане,
Французы, а за ними англичане
Явились со смирением сюда,
Чтоб во грехах открыться без стыда.
Прекрасная Агнеса, сохраняя
Всегда в душе своей господень страх,
Явилась также на призыв из рая.
Большой толпой был окружен монах
И, слушая признания без гнева,
Грехи прощал направо и налево.
О Доротея! Ты не знала зла,
Но за прощением и ты пришла;
И Ла Тримуйль, еще худой немного,
580
В ОЛЬТЕР
Явился за тобой в обитель Бога.
Влюбленные шептали, не таясь,
Про сладкий грех, любимый ими нежно,
И Бонифаций, набожно склонясь,
Их повести внимал весьма прилежно.
Но, наконец, прощенье получив,
Они пошли на берега Луары,
Глядели на крутой ее обрыв
И колокола слушали удары.
В то время каяться пришел Монроз;
Грусть о Шандосе в сердце он принес, —
Ему кончина горестная эта
Внушила отвращение от света;
Глубокою печалью потрясен,
Тщету земных надежд провидит он
И, угрызеньем совести терзаем,
Витает мыслью меж землей и раем.
Один явился он в приют святой.
Наш духовник его встречает кротко
В исповедальне, за перегородкой,
И ставит на колени пред собой;
Он грешника умильно обнимает
И жадно повести его внимает.
«Мой дорогой, грешили много вы,
И вам назначить должен я — увы! —
Теперь же маленькое наказанье.
Так приготовьтесь же! Моя рука,
По телу вашему пройдясь слегка,
Настроит сразу вас на покаянье!»
Монроз, печален и на все готов,
Почтительно открыл отцу святому
Два полушария, белей снегов,
Когда-то милые Шандосу злому,
И праведную муку в тот же миг
Он претерпеть решается без дрожи.
Но что с тобою стало, духовник,
Когда увидел ты на нежной коже
581
П РИЛОЖЕНИЯ
Три лилии, монаршей славы сад,
Чей образ был французу тем дороже,
Что украшал ведь он британский зад!
Рисунок этот, с первого же взгляда,
Когда-то принял Карл за козни ада;
Ты, знающий премудрости закон,
Ты лучше понял, по чьему веленью
Трех лилий образ был изображен
И послужил Монрозу к украшенью.
Охваченный восторгом чистым, ты
Глядел на золотистые цветы
По мраморному полю, молвить слова
Не в силах был; от зрелища такого
Не отрывая взгляда, ты стоял,
Воздевши руки, и едва дышал.
Поль Тирконель, солдат суровых правил,
Как будто что-нибудь предвидел он,
К часовне в это время путь направил,
Шандосовой судьбою огорчен.
Он всей душой французов ненавидел,
И он остановился, недвижим,
Когда пажа лежащего увидел
И пастыря, склоненного над ним.
Предположил он худшее: наш воин
Зло видеть всюду был всегда настроен.
Желая заступиться за пажа,
Воскликнул он, от ярости дрожа:
«Как! Допустимо ль, чтоб монах французский
Шандосовым наследством овладел!»
И, вынув меч, бежит он к двери узкой.
Монроз поднять штаны едва успел
И выпрыгнуть. Чувствительный к угрозам,
Бежит доминиканец за Монрозом,
От страха чуть не падает, спешит;
Его преследует надменный бритт.
Тут Ла Тримуйль, заметив Тирконеля,
582
В ОЛЬТЕР
Преследующего духовника,
Кричит ему: «Хвастун и пустомеля!
Тебе посбавит спесь моя рука!
Сразить монаха — чести нет особой!
Расправа с безоружными легка!
Ты с воином помериться попробуй!
Да, я был побежден вчера. Так что ж?
Ты силу новую во мне найдешь!»
Кричал Тримуйль не громко, англичанин
Его не слышал, гневом отуманен.
Был странен Доротее этот вид, —
Куда-то друг ее стремглав бежит;
И бросилась она за ним послушно.
Агнеса наблюдала равнодушно
Погоню эту. Точно в чарах сна,
Вдруг побежать решила и она.
Так в стаде неразумные ягнята
Друг дружку увлекают вдруг куда-то.
Был с королем великий Дюнуа
На берегу противном: говорили
Они о мерах нужных, нужной силе
Для полного изгнания врага.
Поблизости моста, на склоне вала
Иоанна благородно гарцевала.
Случайно вдруг увидела она,
Вдали, за противоположным лугом,
Шесть человек, бегущих друг за другом,
Чем и была весьма удивлена.
Еще сильней Иоанна удивилась,
Заметив то, что далее случилось:
Они исчезли разом с глаз долой.
Природа расточительной рукой
Ковер у края леса разостлала,
Не уступавший в свежести нимало
Лугам, где, юной силою горда,
Резвилась Аталанта иногда.
Монроз бежит по лугу, развевает
583
П РИЛОЖЕНИЯ
Его прическу ветерок; за ним
Иоанна благосклонно наблюдает;
Но вдруг он исчезает, словно дым.
За ним стремится Бонифаций. Боже!
Как и Монроз, он исчезает тоже.
Вот Тирконель; он бледен, разъярен,
С него не сводит Дева глаз; но он
Вдруг пропадает, как и все другие.
Доспехи Ла Тримуйля золотые
Блестят на солнце, Ла Тримуйля нет!
Как были вы огорчены, мой свет,
О нежная душою Доротея!
Но исчезаете и вы, как фея.
Прекрасная Агнеса, свежий луг
Пересекая, тоже гибнет вдруг.
Так тот, кому в Париже быть случится,
Увидеть может в опере не раз
Героев, вдруг скрывающихся с глаз,
Чтоб в преисподнюю сквозь люк спуститься.
Иоанна ничего не поняла,
Молила то Дениса, то осла,
Подумала о черте и решила,
Что это, верно, колдовская сила
И что она в волшебной той стране,
Которую, в счастливом бредя сне,
Певец Роланда воспевал когда-то,
А вслед за ним прославил и Торквато,
Которой церковь, как известно мне,
Боялась долго и с чьей мощью злою
Считались академики порою.
Ударив шпорами бока осла,
С копьем в руке, направилась Иоанна
Туда, где эти странные дела
Произошли так быстро и нежданно.
Но Дева тщетно скакуна гнала;
Остановясь у рокового луга,
584
В ОЛЬТЕР
Он крутит шеей, удила грызет,
Брыкается, карачится с испуга,
Беснуется и не идет вперед.
Животным осторожная природа
Дала чутье особенного рода;
В сравненьи с ним наш разум — темный крот,
Так и осел увидел богоданный
Опасности, незримые Иоанной.
Он взвился кверху и, быстрей луча,
Наездницу в полях воздушных мча,
Легко перелетел лесные чащи.
Святой Денис, ослом руководящий,
Направил путь крылатого гонца
К воротам многоцветного дворца,
Каких не знал и прадед знаменитый
Монарха, покорившего сердца.
Иоанна, видя яшму, малахиты,
Рубины, золото и мрамор плит,
Воскликнула: «Денис! Святая Дева!
Настало время праведного гнева:
Здесь мерзостный живет Гермафродит».
Пока она, в воинственной тревоге,
Копье подъемля и творя мольбы,
Победоносной жаждала судьбы,
Король французов ехал по дороге,
Сопутствуемый свитой золотой...
Ê ÏÅÑÍÈ XX
Вариант окончания этой песни по изданию 1756 года
Он входит и (о волшебство, о чудо!),
Не веря собственным своим глазам,
Неистового зверя видит там.
Копье Деборы, смоченное кровью,
Стояло прислоненным к изголовью.
Его берет он; козни Сатаны
585
П РИЛОЖЕНИЯ
Оружием святым посрамлены.
Герой, разя, кидается на беса;
Трепещет Вельзевул и заодно
С ослом поспешно прыгает в окно.
Воздушною дорогой, выше леса,
Его он в замок богомерзкий мчит,
Где держит взаперти Гермафродит
Прекрасную Агнесу и героев
Обеих наций, в топь их заманя
И подлую ловушку им устроив.
Гермафродит, с того дурного дня,
Как Дева и бастард, разя мечами,
Его покрыли срамом без конца,
Уйдя насильно из его дворца,
Остерегался чествовать пирами
Героев, пойманных его сетями.
Он был суров с невольными гостями
И в погреб их глубокий заточил.
Однажды канцлер, в длинном облаченье,
Явившись к заключенным, объявил
Хозяина священное веленье:
«Вам будет полагаться хлеб и квас
И раз в неделю порка в довершенье,
Пока один или одна из вас
Не выполнит свое предназначенье;
Тогда всю полудюжину он спас.
Старайтесь полюбить; пускай открыто
Полюбит кто-нибудь Гермафродита.
Любви он хочет, и достоин он.
Коль он не будет удовлетворен,
Вас будут сечь, — таков его закон».
Он вышел вон. По окончаньи речи
Шесть заключенных собрались на вече.
Но кто же будет в жертву принесен?
Агнеса молвила: «В моей ли власти
Быть раненной стрелою нежной страсти?
586
В ОЛЬТЕР
Не от меня зависит, что люблю:
И верность сохраняю королю».
Глаза Агнесы, полные печали,
Глазам Монроза томно отвечали.
Монроз сказал: «Той, кем душа жива,
Не изменю и ради божества.
Я равнодушен к ста Гермафродитам
И для нее желал бы быть избитым».
«И я для милого пролила б кровь, —
Сказала Доротея. — Где любовь,
Там скрашены ужаснейшие муки:
Что нам мученья, если нет разлуки?»
А Ла Тримуйль к ее ногам проник
И отдавался скорби бесконечной,
Слегка смягченной радостью сердечной.
Откашлявшись два раза, духовник
Сказал им: «Господа, и я был молод;
Те времена прошли; суровый холод
Избороздил морщинами мой лик.
Что я могу? Мое ли это дело?
Я — королевский духовник, монах;
Бессилен я помочь в таких делах».
Поль Тирконель решительно и смело
Встает и заявляет: «Ну, так я!»
Сказал, и общество повеселело,
Надежду на спасенье затая.
Когда минула ночь, Гермафродиту,
Который утром женщиной бывал,
Поль нежное посланье написал,
Чтобы его доставить через свиту,
И приложил короткий мадригал,
Где редкостного вкуса достигал.
587
П РИЛОЖЕНИЯ
Ï ÅÑÍÜ XXI
В том виде, как она печаталась в изданиях,
включавших восемнадцать и двадцать четыре песни
Я должен рассказать, конец какой
Имели хитрости Гермафродита,
Как Тирконель наказан был судьбой,
Какая благородная защита
Была оказана отцом святым
Агнесе с Доротеей и с каким
Искусством было колдовство разбито.
Хочу подробно рассказать я, как
Осел у Дюнуа похитил Деву
И как за это божескому гневу
Подвергся верности и чести враг.
Но о сражении у Орлеана
И о разгроме английского стана
Я ранее поведать должен вам.
О бог любви! О торжество! О срам!
О злой Амур, ведь ты предать собрался
Оплот и славу Франции врагам!
То, перед чем британец колебался,
То, что Бедфорд и опытность его,
То, что рука Тальбота самого
Не сделали, ты совершить берешься.
Ах, пламень твой, сжигающий в тиши, —
Мученье тела, пагуба души!
Ты губишь нас, дитя, а сам смеешься!
Тому два месяца, порхая там,
Где сто бойцов, служа двум королям,
Отважно бились, кровь лия без счета,
Ты ранил в сердце грозного Тальбота,
Стрелу из первого колчана взяв.
588
В ОЛЬТЕР
В тот день, в стенах французского оплота,
Минуту перемирия избрав,
Беседовал он, пользуясь моментом,
С Луве, невозмутимым президентом.
За ужином, на скромном торжестве,
Присутствовала госпожа Луве,
С лицом надменным и довольно хмурым,
За что незамедлительно была
Наказана обиженным Амуром:
Надменный холод пламенем зажгла
Родящая безумие стрела,
И молодая президентша разом
Нашла любовника, утратив разум.
Вы видели ужасный этот бой,
И эту беспощадную осаду,
И этот приступ, страх внушавший аду,
И этот грозный орудийный вой,
Когда Тальбот с британскими полками
Стоял пред взорванными воротами
И, мнилось, на него бросала твердь
Огонь, свинец, железо, сталь и смерть.
Уже Тальбот стремительно и рьяно
Успел войти в ограду Орлеана
И возвышал свой голос громовой:
«Сдавайтесь все! Товрищи! За мной».
Покрытый кровью, в этот миг, поверьте,
Он был похож на бога битв и смерти,
Которому сопутствуют всегда
Раздор, Судьба, Беллона и Беда.
Как бы случайно в президентском доме
Отверстья не забили одного,
И госпожа Луве могла в истоме
Глядеть на паладина своего,
589
П РИЛОЖЕНИЯ
На яркий шлем, султаном осененный,
Могла заметить лик его влюбленный,
И гордый вид, с которым бы не мог
Соперничать и древний полубог.
По жилам президентши пламя лилось,
Она забыла стыд, в ней сердце билось.
Так некогда, любовью пронзена,
Из темной ложи госпожа одна
Глядела на бессмертного Барона,
Не отрывалась от его лица.
Ждала его улыбки и поклона
И негой наслаждалась без конца.
От страсти госпожа Луве сгорая,
Бросается к наперснице своей:
«Беги, беги, Сюзетта дорогая,
Скажи ему, чтоб он пришел скорей
Меня похитить; а не можешь лично,
То передай хоть с кем-нибудь другим,
Что я по нем тоскую безгранично
И ужинать хочу сегодня с ним».
Сюзетта не сама пошла, а брата
Послала в лагерь; тот исполнил все,
И через час, не боле, три солдата
Ворвались в президентово жилье.
Ворвались, женщину находят — в маске.
Она вся в лентах, в мушках и в раскраске.
На лбу кольцо искусное вилось
Из собственных или чужих волос.
Ее хватают, кутают плащами
И мчат к Тальботу тайными путями.
590
В ОЛЬТЕР
Надменный этот воин, чья рука
Повсюду пролагала след кровавый,
В объятиях крылатого божка
Хотел под вечер отдохнуть от славы.
Обычай требует, чтоб, кончив бой,
С любовницей поужинал герой,
И жажда нег, как некая забота,
Томит великолепного Тальбота.
Для ужина готово было все:
В лед врублено, в графинах драгоценных
Рубином отливало то питье,
Что в погребах своих благословенных
Хранит Сито. В другом конце шатра,
Под сенью драгоценного ковра,
Большой диван, украшенный с любовью,
Подушками манивший к изголовью,
Сулил покой и негу до утра.
Утонченное всюду было что-то;
Жить, как француз, была мечта Тальбота.
Немедленно увидеть хочет он
Ту, чьими прелестями он пленен.
Он от волненья места не находит.
Он требует ее, зовет, и вводят
К нему урода, в лентах, кружевах
И фута с три, хоть и на каблуках.
Он видит воспалившиеся веки,
Из глаз какой-то желтой слизи реки
И нос, крючком спускающийся вниз,
Чтоб с подбородком вздернутым сойтись.
Тальбот решил, что это привиденье;
Он крикнул так, что все пришло в движенье.
Страшилище, подобное сове,
Была сестра почтенного Луве,
591
П РИЛОЖЕНИЯ
Которая гордилась чрезвычайно,
Что и ее хотят похитить тайно.
А госпожа Луве, потрясена
Печальною ошибкою, стонала
В бессильной ярости; так ни одна
Еще сестра сестру не проклинала.
Уж от любви она была пьяна,
И описать я, право, не сумею,
На что способной сделалась она,
Лишь только ревность овладела ею.
Осел вернулся к Деве, полн огня.
Иоанна, виду не подав нимало,
Была довольна и пробормотала:
«Ужель вы, сударь, любите меня?»
«Люблю ль я вас? О, что сказать, не знаю, —
Осел ответил, — я вас обожаю.
Как к францисканцу вас я ревновал!
С каким восторгом я подставил спину
Наезднику, который вас спасал,
Рубя с размаху бритую скотину!
Но мне ужасней всякого врага
Ублюдок этот, этот Дюнуа!
От ревности горя, не без причины
Его я перенес за Апеннины.
Что ж! Он вернулся; вам открылся он;
Красивей он — но не сильней влюблен.
Иоанна! Украшение вселенной,
О Дева девственности несравненной,
Ужели Дюнуа — избранник твой?
Нет, должен я быть избранным тобой.
Ах, если знать, чем сладостна ослица,
Мне помешала вышняя десница,
Раз, нежное неведенье храня,
Остался до сих пор невинным я,
592
В ОЛЬТЕР
Раз вынес я из-за тебя немало,
Раз, этой страсти ощущая жало,
Забыл я в небо улететь опять,
И раз меня так часто ты седлала,
Позволь же и тебя мне оседлать».
Признанье это услыхав, Иоанна
Была, конечно, гневом обуяна;
Однако все-таки была она,
Коль правду говорить, и польщена,
И нежно улыбалась, еле веря,
Что красота ее прельстила зверя.
Как в полусне, к ослу ее рука
Простерлась вдруг, отдернулась слегка;
Она краснеет; но, собрав все силы
И успокоясь, говорит: «Мой милый,
Вы тщетною надеждой пленены;
Мы позабыли честь родной страны;
Мы с вами слишком непохожей масти;
Я не могу ответить вашей страсти.
Я буду защищаться. Это грех!»
Осел в ответ: «Любовь равняет всех.
Ведь Леды с лебедем роман известный
Ее не сделал женщиной бесчестной.
Ведь дочь Миноса, в лучшем цвете лет,
Из-за быка отказывала многим,
Предпочитая спать с четвероногим.
Ведь был орлом похищен Ганимед,
И полюбила нежная Филира
Морского бога, ставшего конем».
Он говорил; а бес, сидевший в нем,
Исконный автор баснословий мира,
Нашептывал примеры без числа
И мудрости преисполнял осла.
Иоанна слушала; о, сила слова!
593
П РИЛОЖЕНИЯ
От уха к сердцу множество дорог.
Пред блеском красноречия такого
Она молчит, она мечтать готова.
Любить осла, ему отдать цветок!
Ужели это ей назначил рок,
Когда она дарила раз за разом
Погонщиков и рыцарей отказом,
Когда, по вышней милости, Шандос
Пред нею поражение понес?
Но ведь ее осел — любовник горний;
Он рыцаря блестящей и проворней;
Какая нежность, что за ум и вкус;
Ведь на него садился Иисус;
Он в небесах вкушал от райских брашен;
Как серафим, он крыльями украшен;
На зверя он и не похож ничуть;
Скорее в нем божественная суть.
Всех этих мыслей грозовая сила
Иоанне кровь и голову кружила.
Так иногда, среди морских широт,
Властитель ветра и властитель вод
Спешат, один — от пламенного юга,
Другой — оттуда, где снега и вьюга,
И настигают судно где-нибудь,
Что к Суматре иль Яве держит путь;
Корабль то к небесам как будто вскинут,
То с высоты на скалы опрокинут,
То словно исчезает в бездне вод
И медленно из ада восстает.
Так наша Дева бурей обуяна.
Осел настойчив, и, смутясь, Иоанна
Не удержала в трепетных руках
Кормила, именуемого «разум».
Неведомый огонь блеснул в глазах,
Все чувства в ней заволновались разом;
Исчезла бледность тусклая, и вновь
594
В ОЛЬТЕР
Ее ланиты оживила кровь.
Влюбленного витии жест ужасный
Вставал скалой особенно опасной.
Иоанна над собой теряет власть;
Во влажных взорах загорелась страсть;
Она склонилась головой к постели;
Смущенный взгляд мерцает еле-еле;
Но снизу все-таки глядит она;
Могучая краса обнажена;
Она подняла спину в томной лени
И подогнула под себя колени.
Так Тибувиль и герцог де Виллар,
Как Цезарь, грешную любовь изведав,
Когда их сожигает томный жар,
Склоняя голову ждут Никомедов.
.....................................
Лукавый мальчик, чья стрела желанна
И людям, и бессмертным, и ослам,
На крылышках паря по небесам,
Смотрел с улыбкой нежной, как Иоанна
С любовником своим себя вела,
С ним загораясь страстию одною,
Миг торопила, чтобы стать женою,
И прижималась, ласково мила,
Мясистым крупом к животу осла.
....................................
Как вдруг раздался голос близ нее:
«Иоанна, меч берите и копье;
Вставайте: Дюнуа уже под стягом;
Сегодня бой; уже походным шагом
За королем выходит наша рать;
Скорее одевайтесь; время ль спать?»
То юная взывала Доротея;
К Иоанне чувства нежные лелея,
От слишком затянувшегося сна
Ее будить явилася она.
595
П РИЛОЖЕНИЯ
Так говоря забывшейся подруге,
Распахивает двери второпях...
О, боги! Что за зрелище! В испуге
Она три раза крестится, шепча.
Едва ли так смутилась Афродита,
Когда Вулкан, накинув невод свой,
Всем небожителям явил открыто
Ее под Марсом, пленной и нагой.
Иоанна, увидав, что Доротея
Всему свидетельница, замерла,
Потом себя в порядок привела
И так заговорила, не робея:
«Здесь тайна есть великая, мой свет;
За короля я принесла обет;
И если видимость немного странна,
Мне очень жаль, но вы должны молчать.
И я умею дружбу уважать:
Придет пора, и промолчит Иоанна.
А главное — ни слова Дюнуа;
Узнает он, и Франция пропала».
Иоанна, эти говоря слова,
С постели встав, вооружаться стала,
Но Доротея, с полной прямотой,
Ей отвечала в крайнем изумленьи:
«Сказать по правде, в этом приключеньи
Не разбирается рассудок мой.
Я тайну сохраню, я обещаю;
Мучения любви сама я знаю
Я горькою научена судьбой
Прощать ошибки сердца молодого.
Я всяческие вкусы чтить готова,
Но признаюсь, не в силах я понять:
Как, если нежно радостно обнять,
Красавца Дюнуа, отдаться власти
В ОЛЬТЕР
Какой-то низменной ослиной страсти;
Как можно согласиться делать срам,
Приличествующий одним скотам;
И как не быть заране пораженной,
Испуганной, разбитой, изумленной
.....................................
И как возможно, без сопротивленья,
Сознательно, не чуя отвращенья,
Не различая ни добра, ни зла,
Позорнейшее утолять влеченье,
Предпочитая Дюнуа осла,
И видеть в этом даже наслажденье?
А между тем вы наслаждались, да;
Ваш взор пылал без всякого стыда.
Или во мне естественности мало,
Но только знаю: мне бы не был мил
Ваш кавалер». Иоанна отвечала
Со вздохом: «Ах! Когда б он вас любил!»
597
Ï ÐÈÌÅ×ÀÍÈß
Î ÐËÅÀÍÑÊÀß ÄÅÂÑÒÂÅÍÍÈÖÀ
(La Pucelle d’Orléans)
Действие этой сатирической поэмы Вольтера приуро-
чено к так называемой Столетней войне между Фран-
цией и Англией (1337—1453). Внешним поводом к войне
послужили династические споры о престолонаследии:
после смерти французского короля Карла IV Красивого
(1328 г.) пресеклась прямая линия династии Капетин-
гов: ни сам Карл IV, ни его старшие братья не оставили
наследников мужского пола, и на французский престол
стали претендовать двоюродный брат Карла, Филипп
Валуа, и его племянник, сидевший на английском пре-
столе под именем Эдуарда III. Война явилась тяжелым
бедствием для Франции; она шла с переменным успехом,
и заключавшиеся время от времени мирные договоры
вскоре нарушались, так как проигравшая сторона немед-
ленно начинала готовиться к реваншу.
Положение Франции усложнялось внутренними усо-
бицами — ожесточенным соперничеством феодалов,
присоединявшихся то к одной, то к другой враждую-
щей стороне. Наиболее острым из таких конфликтов
была борьба двух феодальных партий — «арманьяков»
(ее возглавлял герцог Людовик Орлеанский, но душой
был граф Арманьяк) и «бургундцев» (во главе с герцогом
Бургундским Иоанном Бесстрашным (1371—1419). Эта
598
П РИМЕЧАНИЯ
кровавая феодальная распря началась в 90-х годах XIV века
из-за споров о том, кому быть регентом при безумном ко-
роле Карле VI. После ряда стычек, покушений и убийств
эта «семейная» склока переросла в настоящую гражданскую
войну. Иоанн Бесстрашный, кроме обширного герцогства
Бургундского, владевший также Фландрией и Брабантом,
вошел в сговор с англичанами, что позволило ему захватить
в 1418 году Париж, расправиться с застигнутыми врасплох
«арманьяками» и значительно укрепить свое положение.
В его руках оказался и безумный Карл VI, от имени кото-
рого герцог Бургундский стал править Францией.
Незадолго перед тем французская армия потерпела
жестокое поражение от англичан в битве при Азенкуре
(1415 г.); через несколько лет, во время переговоров о
мире, Иоанн Бесстрашный был убит. В 1420 году был за-
ключен мирный договор в Труа, по которому наследником
французского престола объявлялся английский король
Генрих V, женатый на французской принцессе Екатерине.
Но Генрих V внезапно умер в 1422 году, а через два месяца
скончался и безумный Карл VI. Во Франции снова оказа-
лось два претендента на престол: десятимесячный Генрих
VI Английский, от имени которого желал править регент
герцог Бедфорд, и сын умершего Карла VI Безумного, до-
фин Карл (1403—1461), который тоже провозгласил себя
королем под именем Карла VII, хотя владел лишь южными
провинциями Франции.
Снова началась изнурительная война, в которой «арма-
ньяки» поддерживали дофина, а «бургундцы» выступали на
стороне англичан. К 1428 году вся северная и юго-западная
Франция оказались под английским контролем, а северо-
восток входил в состав Бургундского герцогства; осенью
английская армия осадила Орлеан, ключевой пункт фран-
цузской обороны, которую возглавил граф Дюнуа. Карл VII
готовился бежать. В этот критический момент и выступила
Жанна д’Арк. В мае 1429 года она со своим войском освобо-
599
П РИМЕЧАНИЯ
дила Орлеан, затем взяла Реймс, где 17 июня 1429 года
был торжественно коронован Карл VII. Оказавшись на
престоле, король ничего не сделал для спасения Жанны
д’Арк, попавшей в плен к англичанам. Но ее казнь не
помогла им. Пробудившееся во французском народе па-
триотическое чувство уже не могло быть подавлено, и,
после многих сражений, в 1436 году Париж открыл во-
рота французам. К 1452 году Столетняя война фактиче-
ски закончилась.
Наиболее драматические события этой войны Воль-
тер использовал в «Орлеанской девственнице».
Работа над поэмой шла медленно, с большими пере-
рывами. Первые четыре песни были, очевидно, готовы
в 1730 году, к 1735 году было написано еще пять песен,
в 1749 году «Девственница» насчитывала уже тринад-
цать песен. К этому времени с рукописи успели снять
несколько копий, которые, в свою очередь, попадали к
переписчикам, так что общее число списков, ходивших
по рукам, неудержимо росло.
Вольтер начал серьезно опасаться, что какой-нибудь
расторопный издатель напечатает поэму и этим навле-
чет на него серьезные преследования. Вся его переписка
начала 50-х годов пестрит упоминаниями о «Девствен-
нице», отмечена ожиданием ее неизбежной публикации.
Писатель подозревал друзей в том, что они не скры-
вают от посторонних глаз его рукописи, ждал, что его
многочисленные враги публикацией поэмы нанесут ему
рассчитанный меткий удар; он даже верил слухам, будто
Фридрих II таким способом попытается вернуть его в
Берлин. Об этом Вольтер писал, например, своей пле-
мяннице г-же Дени (25 декабря 1753 г.): «Люди, знающие
всякие сплетни, говорят, что король Пруссии передал
издателю одну рукопись из тех, что я ему доверил, и что
сделал он это, дабы погубить меня во Франции и заста-
вить вернуться к нему... Теперь я просто не знаю, что и
600
П РИМЕЧАНИЯ
думать. Если он действительно пошел на такую подлость,
то в скором времени “Девственница” наводнит всю Европу,
а я, после моего “Магомета”, не смогу укрыться даже в Кон-
стантинополе».
В первой половине 1755 года «Девственница» была напе-
чатана во Франкфурте. И Вольтеру не составило труда до-
казать, что он не мог быть автором слабых в литературном
отношении фривольных пассажей, вставленных в рукопись
действительно без его ведома. В большом письме к Пьеру
Руссо, издателю «Энциклопедического журнала», Вольтер
давал резкую оценку изданию, рассчитанному на скандаль-
ный успех, и на ряде конкретных примеров обосновывал
свою непричастность к этой публикации. Он писал: «И вер-
шиной этих бесчестных интриг было издание поэмы под
названием “Орлеанская девственница”». Издатель имел на-
глость приписать эту поделку автору “Генриады”, “Заиры”,
“Меропы”, “Альзиры”, “Века Людовика XIV”, и в то время,
как все ждут от этого писателя окончания предпринятой
им “Всеобщей истории», в то время, как он продолжает
трудиться для “Энциклопедического словаря», осмелива-
ются приписывать ему поэму самую плоскую, самую низ-
менную, самую грубую из когда-либо сходивших с печатного
станка... Рука не подымается выписывать из этой кощунст-
венной книги наполняющие ее глупые и отвратительные
непристойности. Все наиболее чтимое попирается в ней,
не исключая рифмы, здравого смысла, поэзии и языка.
Никогда еще не появлялось произведений столь плоских и
столь порочных...»
Франкфуртское издание поэмы Вольтер приписывал ли-
тератору-авантюристу Жану-Анри Моберу. Вскоре появи-
лись и другие; одно из них, напечатанное осенью 1756 года
в Париже, Вольтер связывал с именем своего литератур-
ного противника Лорана-Англивеля де Лабомеля. «Дев-
ственница» пользовалась большим успехом, спрос на нее
неудержимо рос, и апокрифические издания появлялись
непрерывно, несмотря на включение поэмы в «Индекс за-
601
П РИМЕЧАНИЯ
прещенных книг» (январь 1757 г.) и жестокое преследо-
вание властями ее издателей и печатников.
На жалобы Вольтера, что его поэма безнадежно ис-
порчена безвкусными вставками, друзья (в том числе
Даламбер) отвечали советами подготовить собственное
издание «Орлеанской девственницы». Вольтер в конце
концов сделал это, и в 1762 году поэма была напечатана
Крамерами в Женеве (анонимно). Готовя текст для
этого издания, Вольтер не только произвел некоторую
стилистическую правку и сделал ряд добавлений, но — и
это главное — значительно ослабил сатирическое и анти-
клерикальное звучание многих мест. В таком виде «Дев-
ственница» при жизни Вольтера издавалась несколько
раз (лишь после 1764 г. была дописана одна песня, кото-
рая стала восемнадцатой по счету). Тем не менее боль-
шинство пассажей пиратских изданий, не вошедших в
основной текст, безусловно, принадлежит Вольтеру, что
подтверждается данными рукописей и авторитетных
списков. Наиболее значительные из этих текстов поме-
щены в приложении к настоящему тому (см. стр. 567).
В России сатирическая поэма Вольтера стала из-
вестна вскоре после первой французской публикации.
Но на издание ее в русском переводе был наложен без-
оговорочный запрет. Тем не менее попытки такого рода
делались уже в 70-е или 80-е годы XVIII века. В это время
был выполнен анонимный прозаический перевод, со-
хранившийся во многих списках и бывший в ходу еще
в пушкинскую эпоху. И.И. Хемницер собирался переве-
сти «Девственницу» стихами, но дальше самых предва-
рительных набросков не пошел. Около 1800 года Ю.А.
Нелединский-Мелецкий перевел первую песнь поэмы
десятисложным стихом. Сохранилось также несколько
анонимных переводов отдельных песен «Орлеанской
девственницы», созданных на рубеже XVIII и XIX столе-
тий. Есть сведения, что над переводами поэмы работали
в начале XIX века Ф.Г. Карин и Ф.И. Карцев, но эти пе-
602
П РИМЕЧАНИЯ
реводы нам неизвестны. До середины одиннадцатой песни
был доведен перевод Д.В. Ефимьева (1768—1804), выпол-
ненный александрийским стихом. Этот перевод сохранился
в ряде списков, некоторые из которых относятся даже к
концу XIX века.
Стихотворный перевод «Орлеанской девственницы» за-
думал в 1825 году в Михайловском А.С. Пушкин, но он пере-
вел лишь начало поэмы и остановился на двадцать шестом
стихе первой песни (опубликовано в 1884 г.).
По инициативе М. Горького «Орлеанская девственница»
была включена в план созданного в 1918 году при Нарком-
просе издательства «Всемирная литература». Работа была
разделена между тремя поэтами-переводчиками: Н.С. Гуми-
левым, Г.К. Адамовичем и Г.В. Ивановым. Первые двадцать
пять стихов давались в переводе А.С. Пушкина. Общее ре-
дактирование перевода осуществил М.Л. Лозинский. Впер-
вые этот перевод был издан в двух томах в 1924 году, а в
1935 году поэма Вольтера, в том же переводе, вышла отдель-
ной книгой в издательстве «Academia», причем весь текст
был заново отредактирован М.Л. Лозинским. Последняя пу-
бликация и легла в основу настоящего издания.
А. Михайлов
Ê ÏÐÅÄÈÑËÎÂÈÞ ÎÒÖÀ À ÏÓËÅß
Стр. 15. Апулей Ризорий.
—
Называя вымышленного ав-
тора предисловия Апулеем Ризорием, Вольтер подчерки-
вает пародийно-иронический характер его высказываний:
Апулей — имя римского писателя (I в.), автора романа «Ме-
таморфозы, или Золотой осел», изобилующего сценами
эротического характера. Ризорий — от лат. risor — «насмеш-
ник».
...под именем «Философа из Сан-Суси»... — Под таким име-
нем вышли сочинения прусского короля Фридриха II
(1712—1786); Сан-Суси — название королевского дворца, по-
строенного в одном километре от Потсдама. «Сочинения
603
П РИМЕЧАНИЯ
философа из Сан-Суси», написанные на французском
языке, в первый раз были напечатаны в 1750 г. в трех
томах. Туда входили: оды, послания, две поэмы и письма
в стихах и прозе. Упоминаемое Вольтером письмо дати-
ровано 22 февраля 1747 г. В нем Фридрих пишет: «Вы
дали вашу «Девственницу» герцогине Вюртембергской.
Знайте же, что она заставила переписывать ее в течение
всей ночи. Вот люди, которым вы доверяете; а те, кто
заслуживает вашего доверия или, лучше сказать, на кого
вы можете положиться всецело, этого доверия лишены».
Одни издатели выпустили ее в пятнадцати песнях... —
В первом издании поэма Вольтера состояла из пятнад-
цати песен, в лондонском издании 1756 г. — из двадцати
восьми песен, в женевском издании 1757 г. — из двадцати
четырех песен. Сам Вольтер выпустил в 1762 г. «Девст-
венницу» в двадцати песнях.
Возница Вертамона. — Имеется в виду некий Этьен (ум.
в 1724 г.), популярный в народе песенник, о котором в
одном документе сказано, что «он сочинил все песни,
распевавшиеся на ярмарках».
Стр. 16. «Ночное бдение в честь Венеры» — стихотворе-
ние анонимного автора III или IV в., посвященное вос-
хвалению весны.
Петроний (ум. в 60 г.) — римский писатель, которому
приписывается роман «Сатирикон», где фривольные
жанровые сцены сочетаются с острой сатирой на нравы
современников и самого императора Нерона.
«Морганте» — комическая рыцарская поэма итальянца
Луиджи Пульчи (1432—1484), жившего при дворе фло-
рентинского правителя Лоренцо Медичи по прозвищу
Великолепный (1448—1492). Морганте — персонаж по-
эмы, добродушный великан, беззаветно преданный
рыцарю Орландо (Роланду). Упоминаемый в цитате из
поэмы Маргутта — также персонаж «Морганте», вопло-
щение хитрости, плутовства и всяческих пороков.
604
П РИМЕЧАНИЯ
Кальвин Жан (1509—1564) — глава протестантизма во
Франции и Швейцарии.
...принявший имя Мобера.
—
Мобер де Гуве Жан-Анри
(1721—1767) — в прошлом монах-капуцин, потом солдат,
директор театра, затем стал литератором. В 1756 г. пред-
принял издание «Орлеанской девственницы», совершенно
исказив текст Вольтера обширными добавлениями.
Стр. 17. Крешимбени Джованни-Мариа (1663—1728) — ита-
льянский писатель, автор стихотворений и ряда статей о
литературе.
Стр. 18. ...предшественником Боярда и Ариоста. — Маттео
Боярдо (1441—1492), автор рыцарской поэмы «Влюблен-
ный Роланд», и Лодовико Ариосто (1474—1533), автор по-
эмы «Неистовый Роланд», — выдающиеся итальянские по-
эты, творчество которых протекало при дворе герцогов
Феррарских.
Социнианство — протестантское религиозное учение,
названное по имени его основателя Социна (Лелио Соц-
цини, 1525—1563); социниане отрицали основные догматы
официальной церкви, в том числе божественность Христа,
проповедовали веротерпимость.
Гюэ Поль-Дамель (1630—1721) — автор «Трактата о про-
исхождении романа» (1670).
Аббат Лангле (Лангле-Дюфрене, 1674—1755) — написал
под псевдонимом Гордон де Персель «Исследование о ро-
манах» (1734).
«Ланселот с Озера» — рыцарский роман XIII в., повеству-
ющий о приключениях одного из рыцарей легендарного
короля Артура.
Стр. 19. Глава «О подтирках». — Имеется в виду гл. XIII, кн.
I, из книги Франсуа Рабле (1495—1553) «Гаргантюа и Пантаг-
рюэль». Четвертая книга этого романа посвящена кардиналу
Одэ (а не кардиналу де Турнону, как сказано у Вольтера).
Лафонтен Жан (1621—1695) — французский поэт и басно-
писец, упомянут здесь как автор фривольных стихотворных
«Сказок» (1667).
605
П РИМЕЧАНИЯ
Ê ÏÅÑÍÈ ÏÅÐÂÎÉ
Стр. 20. Она спасла французские лилеи. — Стилизованная
белая лилия — геральдический знак французских коро-
лей.
Стр. 21. В старинном Туре... — Тур, город на реке Луаре,
во время оккупации Парижа английскими войсками был
резиденцией Карла VII.
Красавицей Агнесою Сорель.
—
Сорель Агнеса (1409—
1450), любовница Карла VII, была статс-дамой королевы;
от короля имела трех дочерей (а не двух, как говорит
Вольтер в своем примечании), носивших титул «дочери
Франции».
Анадиомена (греч. миф.) — то есть Пеннорожденная
(греч.), эпитет богини любви и красоты Афродиты.
Арахна (греч. — «паук») — искусная ткачиха; вызвав на
состязание богиню Афину-Палладу, выткала рисунок,
изображавший любовные похождения богов. Разгневан-
ная Афина разорвала ткань, а Арахну обратила в паука
(греч. миф.).
Стр. 24. ...Аленовых стихов...
—
Ален Шартье (1386—
1458) — придворный поэт Карла VI и Карла VII, прозван-
ный «отцом французского красноречия».
Стр. 25. Британский принц. — Как объясняет в приме-
чании сам Вольтер, имеется в виду Джон Плантагенет,
герцог Бедфорд (ум. в 1435 г.), третий сын английского
короля Генриха IV; после смерти брата своего, Генриха
V, провозгласил французским королем малолетнего Ген-
риха VI, а себя объявил регентом и стал во главе англий-
ских войск, сражавшихся во Франции с Карлом VII.
Стр. 27. Потон, Ла Гир и смелый Дюнуа... — Потон де Сен-
трайль (ум. в 1461 г.) — дворянин из Гаскони; вел борьбу
с англичанами, организовав партизанский отряд. Ла Гир
(ок. 1390—1443 гг.) — французский полководец; в 1429 г.
командовал войсками, разбившими англичан под Орле-
аном. Жан де Дюнуа (1403—1468) — французский полко-
водец, разбил англичан при Монтаржи (1427), защищал
606
П РИМЕЧАНИЯ
Орлеан до прихода Жанны д’Арк, стоял во главе войск,
взявших Париж в 1436 г. В поэтических обработках сюжета
о Жанне д’Арк Дюнуа изображается ее верным паладином.
Упоминаемый ниже Ришмон (Артюс де Бретань, герцог, де;
1393—1458) — коннетабль (высший военачальник) Франции;
в 1435 г. от имени Франции заключил с Англией перемирие
(так. наз. Аррасский мир), в 1448 г. стоял во главе войск, бо-
ровшихся с англичанами за Нормандию.
Ла Тримуйль Жорж (ок. 1385—1446 гг.) — первый министр
и фаворит Карла VII, также видный полководец времен Сто-
летней войны.
А президент Луве, министр монарший... — Луве Жан (1370—
1440), пользовался большим доверием Карла VII, руководил
финансовой и налоговой политикой короля.
Стр. 28. Вождь осаждающих, герой Тальбот... — Тальбот Джон
(1373—1453) — английский полководец, личной храбростью
заслужил прозвище «британского Ахилла», руководил оса-
дой Орлеана и был взят в плен в сражении с французскими
войсками, пришедшими на помощь осажденной крепости.
В плену находился до 1433 г.; в 1449 г. был назначен главно-
командующим английскими войсками, оперировавшими на
французской территории; погиб в бою при Кастильоне.
Что был когда-то авгурским жезлом. — Авгуры — жрецы в
Риме; гадали по полету и пению птиц.
Стр. 30. Свечей церковных в Риме и в Лорете... — Лорето —
город в Италии, привлекавший массу паломников, так как
существовало поверье, что в этом городе находится дом Бо-
гоматери, чудесным образом перенесенный сюда ангелами.
Ê ÏÅÑÍÈ ÂÒÎÐÎÉ
Стр. 32. В округе Вокулера знали все. — Вокулер — город к
северо-востоку от Орлеана, где, по преданию, Жанна д’Арк
впервые предложила свою помощь Карлу VII через намест-
ника Бодрикура.
607
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 33. Один монах, прозваньем Грибурдон... — Грибурдон
(франц. Grisbourdon) буквально значит «серый шмель».
Ему поведала его каббала...
—
Каббала — древнееврей-
ское мистическое учение, сторонники которого пред-
сказывали будущее, используя Библию в качестве текста,
якобы требующего специальной расшифровки путем за-
мены букв цифрами и т. д.
Стр. 34. И будучи в союзе с василиском... — Василиск, по
средневековым поверьям, — страшное чудовище с голо-
вой петуха, туловищем жабы и змеиным хвостом.
Святой Франциск. — Франциск Ассизский (1182—1226),
основатель монашеского ордена францисканцев, пропо-
ведующего отречение от собственности; один из наибо-
лее чтимых во Франции «святых».
Стр. 35. Массильон Жан-Батист (1663—1742) — католи-
ческий проповедник, пользовавшийся большим успехом
во времена Людовика XIV и Регентства.
...монах Жирар, младую исповедуя девицу...
—
Иезуит
проповедник Жан-Батист Жирар (ок. 1680—1733 гг.),
находясь на высоких должностях в духовных учебных
заведениях, занимался развращением своих «духовных
дочерей». Это выплыло наружу в связи со скандальным
судебным процессом, связанным с судьбою одной из его
жертв, Катерины Кадьер. Иезуитам удалось извратить
истину и обелить Жирара.
Стр. 37. Готовила в бордель или в балет... — Эта строфа не
включалась в текст поэмы до издания 1877 г.
И тут же рядом шлем Деборы был... — Дебора, так же как
названные далее Сисара, Давид, Самсон, Юдифь — персо-
нажи библейских мифов.
Стр. 38. Носил на крупе девять дев чудесных... — то есть
девять муз, покровительниц наук и искусств (греч. миф.).
И Гиппогриф, летая на луну, Астольфа мчал... — В поэме
Ариосто «Неистовый Роланд» храбрый рыцарь Астольф
верхом на сказочном крылатом коне Гиппогрифе летит
на луну, где находит разум обезумевшего от любви Ро-
ланда.
608
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 39. Наверное, о Нисе знаешь ты... — Во время осады
Трои друзья Нис и Эвриал вызвались пробиться через вой-
ско рутулов и сообщить Энею о положении дела. Они были
окружены конницей и погибли геройской смертью («Эне-
ида», IX, 176—449).
...Рес могучий был сражен... — Фракийский царь Рес, союз-
ник троянцев, был убит греческим героем Диомедом, сыном
Тидея. При нападении Диомеда на вражеский стан Одиссею
удалось увести коней, приготовленных троянцами для боя
(«Илиада», X, 483—496).
Стр. 40. Жан Шандос (французское произношение имени
Джон Чендос) — историческая личность, английский полко-
водец XIV в., участник Столетней войны (убит близ Пуатье
в 1369 г.). Пренебрегая хронологическим несоответствием,
Вольтер сделал Шандоса одним из главных героев поэмы.
Царя Саула встретив... — Саул, по Библии, первый еврей-
ский царь; он не оправдал надежд соплеменников, и поэ-
тому, еще при жизни Саула, в качестве его преемника был
помазан на царство Давид, что вызвало ряд покушений со
стороны Саула на жизнь Давида.
Стр. 43. ...в руке их Гиппократ... — то есть сочинения Гип-
пократа (460—377 гг. до н. э.), греческого врача, считающе-
гося основоположником медицины.
Что будешь в Реймсе коронован ты... — В Реймсском соборе,
начиная с XII в. и до революции 1830 г., происходила, за ред-
ким исключением, коронация французских королей.
Ê ÏÅÑÍÈ ÒÐÅÒÜÅÉ
Стр. 46. Иберийцы. — Так в древности называли племена,
населявшие территорию нынешней Испании и Португа-
лии; в данном случае речь идет об испанцах.
Конде великий был разбит Тюренном...
—
Принц Луи де
Конде, прозванный Великим (1621—1686), и Апри де ла Тур
граф де Тюренн (1611—1675) — выдающиеся французские
полководцы. Во время гражданских войн «Фронды» Конде
возглавил партию феодальной аристократии и дважды,
609
П РИМЕЧАНИЯ
в 1651 и в 1658 гг., потерпел поражение от Тюренна, пе-
решедшего на сторону французского короля.
Виллар бежал с позором несомненным...
—
Виллар Луи-
Гектор (1653—1734) — французский военачальник, один
из наиболее талантливых полководцев последних годов
царствования Людовика XIV; во время «войны за испан-
ское наследство», в 1709 г., был разбит при Мальплакэ
войсками коалиции под командованием английского ге-
нерала герцога Мальборо.
Солдат венчанный, шведский Дон-Кихот... — Имеется в
виду Карл XII (1682—1718), шведский король с 1697 г.;
при нем Швеция почти непрерывно находилась в состо-
янии войны (с Данией, Саксонией, Россией, Пруссией и
др.). Вольтер в 1731 г. напечатал «Историю Карла XII»,
в которой дал подробное описание авантюристической
жизни шведского короля. Станислав Лещинский (1682—
1766) был, при поддержке Карла XII, посажен в 1704 г. на
польский престол под именем Станислава II.
Стр. 47. Поллукс и Кастор — близнецы, сыновья Зевса
и Леды (греч. миф.).
Надменный Александр... — то есть Александр Македон-
ский (356—323 гг. до н. э.).
Лурди (от франц. lourd — «тупой») — Тугодум, Тупица.
Стр. 48. Розенкрейцеры — члены тайного реакционного
мистического общества, возникшего в 1622 г.
Стр. 49. Какодемон, воздвигший этот храм... — Какоде-
мон — в переводе с греческого — злой дух.
«Вестник» («Меркюр де Франс») — журнал, основан-
ный в 1672 г.
Стр. 50. Беллерофонты новые... — Герой Беллерофонт
получил от богини Афины коня Пегаса, с помощью ко-
торого победил чудовище Химеру и разбил войско Ама-
зонок (греч. миф.).
Сражения лягушек и мышей. — Намек на древнегрече-
скую героико-комическую поэму «Война мышей и лягу-
шек» (V в. до н. э.).
610
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 50. Блаженный Августин (354—430) — епископ Гип-
понский, один из «отцов церкви».
И доброго Париса гроб целуют... — В 1728 г. специальной
буллой кардинала де Ноай был осужден янсенизм (оппози-
ционное течение внутри французской католической цер-
кви); вскоре распространился слух, что на могиле недавно
умершего фанатичного приверженца янсенизма, простого
дьякона Франсуа Париса (1690—1727; дата смерти, указанная
Вольтером, ошибочна), происходят «чудеса». Толпы палом-
ников потянулись на кладбище в приходе св. Медарда, где
был похоронен Парис, и там, впадая в религиозный экстаз,
бились в конвульсиях, истязали себя и этим будто бы доби-
вались исцеления от болезней, предвидения будущего и т. д.
Беснование «конвульсионеров» продолжалось до самой ре-
волюции 1789—1793 гг.
Стр. 52. Кенель в унынье, а Лойола рад. — Кенель Паскье
(1634—1719) — богослов, сторонник янсенизма; в 1684 г.
вынужден был бежать из Франции и в Брюсселе выпустил
«Нравственные размышления о Новом Завете», осужден-
ные папской буллой. Лойола Игнатий (1491—1556) — осно-
ватель «Ордена Иисуса» (ордена иезуитов).
Кибела (греч. миф.) — богиня земли, мать Зевса, Геры, По-
сейдона и некоторых других богов.
Стр. 53. Отец Бертье, почтенный иезуит. — Бертье Гийом-
Франсуа (1704—1782) — аббат, непримиримый враг Воль-
тера и энциклопедистов; написал «Опровержение Общест-
венного договора» против Руссо.
Ê ÏÅÑÍÈ ×ÅÒÂÅÐÒÎÉ
Стр. 60. Гиберния. — Так древние римляне называли Ир-
ландию.
Стр. 62. Бастардов украшенье, Дюнуа...
—
Бастард (ст.-
франц.) — незаконнорожденный ребенок; для побочных де-
тей владетельных особ, признанных ими, слово «бастард»
служило своего рода титулом, указанием на знатность про-
исхождения. Дюнуа именовал себя в официальных докумен-
611
П РИМЕЧАНИЯ
тах «Бастард Орлеанский», так как был побочным сыном
Людовика, герцога Орлеанского.
Стр. 67. Инкуб — по средневековому поверью, демон,
посещающий некоторых женщин.
Стр. 69. С Европой иль Семелою вдвоем. — Европа, дочь
финикийского царя, и Семела, дочь фиванского царя, —
возлюбленные Зевса (греч. миф.).
Евфрозина, Талия, Аглая — три грации (дочери Вакха и
Венеры, олицетворяющие собой радость жизни; антич.
миф.).
...нектар златой льет сын царя, поставившего Трою... —
Ганимед, виночерпий богов, был сыном первого троян-
ского царя Троса (греч. миф.).
Стр. 74. Беззубую к царю Саулу гостью... — Имеется в виду
эпизод Библии: царь Саул ночью отправился в Эндор, где
старая волшебница вызвала по его требованию тень
умершего пророка Самуила («Первая Книга Царств»,
XXVIII).
Ê ÏÅÑÍÈ ÏßÒÎÉ
Стр. 77. Рассыльная Атропы, Стикса дочь... — Атропа —
одна из трех Парок, богинь судьбы, чье предназначение
обрывать нить жизни. Стикс — подземная река, по кото-
рой души умерших переправлялись в царство мертвых
(греч. миф.).
Ждут помощи блаженного Мартина... — Мартин — тур-
ский епископ (IV в.), причисленный церковью к лику
святых. В «Житии святого Мартина» рассказывается,
что он воскресил одного прихожанина, умершего в его
отсутствие.
Стр. 79. Здесь Антонин и Марк Аврелий... — Антонин,
по прозванию Благочестивый, — римский император
(138—161 гг.), Марк Аврелий — римский император (161—
180 гг.); считались гуманными правителями.
612
П РИМЕЧАНИЯ
...оба Катона, бичевавшие разврат... — Катон Старший (II в.
до н. э.) на посту цензора боролся за чистоту римских нра-
вов. Катон Утический (внук предыдущего) считался образ-
цом доблести и мужества; потерпев поражение в борьбе с
Цезарем, он покончил с собой.
Кротчайший Тит...
—
Тит — римский император (79—
81 гг.); римские историки восхваляли его справедливость и
заботу о подданных.
Траян, прославленный...
—
Траян — римский император
(98—117 гг.); многочисленные легенды изображали его до-
брым и праведным правителем.
...Сципион, чья... власть преодолела Карфаген и страсть. —
Публий Корнелий Сципион, по прозванию Африканский
(ок. 235 — ок. 183 гг.) — выдающийся римский полководец,
завоевавший Карфаген. По преданию, прекрасная карфаге-
нянка Софонисба была отравлена своим женихом, который
хотел спасти ее этим от римского плена, после того как Сци-
пион не позволил ему на ней жениться.
Солон и Аристид в смоле кипят. — Солон (VII—VI вв. до н.
э.) — афинский политический деятель; с его именем связано
установление законов, предваривших победу афинской де-
мократии над аристократией. Аристид (VI—V вв. до н. э.) —
афинский полководец и политический деятель, по преда-
нию — образец доблести и патриотизма. Вольтер, помещая
античных философов и наиболее уважаемых им политиче-
ских деятелей в ад, пародирует христианскую традицию,
согласно которой все эти люди, несмотря на свои достоин-
ства, обречены гореть в аду, как «язычники».
Стр. 79—80. ...король Хлодвиг... который в рай открыл дорогу
нам... — Хлодвиг (465—511), основатель франкской монар-
хии, по преданию был обращен в христианство святым
Реми. По распоряжению Хлодвига был убит ряд его васса-
лов-родичей.
Стр. 80. Константин — римский император (306—337 гг.),
принял христианство как государственную религию.
Стр. 81. Увы, я преподобный Доминик. — Доминик Гусман —
основатель монашеского ордена доминиканцев (1215 г.) в
613
П РИМЕЧАНИЯ
Тулузе для проповеди католической ортодоксии и пре-
следований еретиков. Доминиканцы стояли во главе ин-
квизиции.
Стр. 82. Альбигойцы (или катары) — религиозная секта,
возникшая в XII в. на юге Франции; жестоко преследова-
лась официальной церковью, против альбигойцев было
организовано два крестовых похода.
Стр. 83. Животное, с которым Валаам беседовал... — По
библейским сказаниям, ослица пророка Валаама загово-
рила с ним, когда он не заметил ангела с мечом в руке,
преградившего ему дорогу («Числа», XXII, 21—34).
Ê ÏÅÑÍÈ ØÅÑÒÎÉ
Стр. 87. Он был дитя Аркадии, мечтатель. — Аркадия —
центральная часть Пелопоннеса в Древней Элладе. В ли-
тературе эпохи Возрождения Аркадия изображалась па-
триархальной страной райской невинности, простоты и
счастья.
Стр. 91. Владели Марс суровый и Анхиз... — Марс — супруг
Афродиты, Анхиз — ее возлюбленный (антич. миф.).
Стр. 96. О Саватье, орудии подлога...
—
Здесь и далее
Вольтер сводит счеты со своими литературными вра-
гами. Имя Саватье — прозрачный намек на писателя Ан-
туана Сабатье (1742—1817), автора памфлета под назва-
нием «Философское изображение ума г-на Вольтера».
Зовущихся Гийон, Фрерон, Бомель. —
Ла Бомель Лоран
(1726—1773) — литератор, преподавал французскую ли-
тературу в Копенгагене. Попытки его сблизиться с Воль-
тером не увенчались успехом, и личная ссора перешла в
литературную вражду; при этом Ла Бомель проявил себя
пристрастным пасквилянтом, особенно в комментариях
к поэме Вольтера «Генриада». Фрерон Эли (1719—1776) —
реакционный литератор, один из главных идейных вра-
гов Вольтера, который во многих своих произведениях
осыпал Фрерона убийственными сарказмами. Гийон
614
П РИМЕЧАНИЯ
Клод-Мари (1699—1771) — историк и литератор, в прошлом
иезуит; известен своими памфлетами против философов-
просветителей и, в частности, против Вольтера.
Ê ÏÅÑÍÈ ÂÎÑÜÌÎÉ
Стр. 111. ...ум и сердце образует он... — «Воспитание ума и
сердца» — ходячее выражение середины XVIII в., вызывав-
шее неоднократные насмешки Вольтера. В частности, он
намекает здесь на сочинение историка и педагога Шарля
Роллена (1661—1741) «Трактат о преподавании изящной
словесности путем обращения к уму и сердцу».
Принадлежит он мудрому Тритему... — Тритем Жан (1462—
1516) — аббат монастыря Св. Иакова в Вюрцбурге, занимался
историей и был страстным собирателем книг и рукописей.
В поэме Вольтера Тритем выполняет функцию вымышлен-
ного источника сведений об изображаемых событиях.
Стр. 114. Алкесту мужу гордо возвратил... — Алкеста, жена
фессалийского царя Адмета, добровольно пожертвовала
жизнью ради спасения заболевшего мужа. В благодарность
за гостеприимство Адмета Геракл (Алкид) спустился в ад и,
победив трехглавого пса Цербера и трех Фурий, вернул Ал-
кесту мужу (греч. миф.).
Ê ÏÅÑÍÈ ÄÅÂßÒÎÉ
Стр. 128. ...ушам не ждать добра... — В Евангелии от Ио-
анна (XVII, 10) рассказывается, как апостол Петр (он же
Симон) отсек мечом правое ухо Малху — одному из рабов,
посланных, чтобы схватить Иисуса Христа.
Стр. 129. Где правит муж Тефии... — то есть бог моря По-
сейдон; Тефия — его супруга (греч. миф.).
Источник Аретузы — родник на островке против Сиракуз,
в Сицилии; по древнему преданию, бог реки Алфей воспы-
лал страстью к купавшейся в его водах нимфе Аретузе. Спа-
саясь, нимфа обратилась за помощью к богине Диане, кото-
615
П РИМЕЧАНИЯ
рая превратила ее в родник, но Алфей, пробравшись под
морским дном, смешал свои воды с родником Аретузы.
Край Августина, берег Карфагена... — Город Гиппона, где
был, по преданию, епископом Блаженный Августин, на-
ходился в Нумидии. Другой город под тем же названием
был расположен недалеко от Карфагена, в римской про-
винции Африке.
...Марселя древние строенья, подарок вымершего поколе-
нья. — Древний город Массилия, стоявший на месте сов-
ременного Марселя, был заложен в VI в. до н. э. пред-
приимчивыми колонизаторами-фокейцами (жителями
малоазиатского города Фокеи).
Ê ÏÅÑÍÈ ÄÅÑßÒÎÉ
Стр. 135. Его отца свела с ума... —
Душевная болезнь
отца Карла VII, французского короля Карла VI (1380—
1422), снискала ему прозвище Безумного. Эта болезнь
была поводом к постоянным распрям между его родст-
венниками, боровшимися за власть.
Стр. 142. ...ультрамонтанца вдруг завидя... — Ультрамон-
танцами называли французских католиков, признавав-
ших верховную власть папского престола.
Дарами сладкими, что дал нам Ной... — По библейским
сказаниям, Ной, после потопа, занялся виноделием.
Стр. 143. ...Помона с Флорой молодой... — Помона — бо-
гиня древесных плодов. Флора — богиня цветов и садов
(антич. миф.).
Стр. 144. Сестра Безонь.
—
Имя Безонь (франц.
besogne — «дело», «труд») — значит «Хлопотунья».
Стр. 145. Так некогда у Ликомеда жил переодетый девуш-
кой Ахилл... — Мать Ахилла, морская богиня Фетида, пер-
воначально хотела уберечь сына от участия в Троянской
войне и скрыла его под видом девушки у Ликомеда, царя
острова Скироса; там его полюбила дочь царя Деидамия
(греч. миф.).
616
П РИМЕЧАНИЯ
Ê ÏÅÑÍÈ ÎÄÈÍÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 153. Мечтательный Рене — то есть философ и матема-
тик Рене Декарт (1596—1650). Говоря о «вихрях Декарта»,
Вольтер имеет в виду декартовскую астрофизическую тео-
рию, по которой солнце и звезды считались центром вих-
ревого движения мельчайших частиц материи: сила этих
вихрей будто бы заставляет вращаться планеты. Декарт
отрицал понятие пустого пространства, как не имеющее за
собой никакой реальности. До открытия Ньютоном закона
всемирного тяготения теория вихрей пользовалась широ-
ким признанием.
Стр. 154. И произнес, совсем как у Гомера... — Далее Вольтер
пародирует «Илиаду» (песнь I, стихи 28—35).
Стр. 158. Скамандр — река, протекавшая у стен древней
Трои; упоминается у Гомера.
Ê ÏÅÑÍÈ ÄÂÅÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 160. Учителя рассказывают в школах историю осла (не
из веселых). — Вольтер имеет в виду историю о «Буридановом
осле», приведенную французским схоластом Жаном Бурида-
ном (XIV в.) в качестве аргумента против свободной воли
человека.
Стр. 165. Отец всех верующих, Авраам, решил иметь ребенка
от Агари...
—
Авраам — ветхозаветный патриарх, считав-
шийся родоначальником еврейского народа. Не имея детей
от жены Сары, он сделал своей наложницей служанку Агарь,
родившую ему сына Измаила. Впоследствии Агарь и Измаил
были из-за ревности Сары изгнаны из дома Авраама («Бы-
тие», XVI).
Иаков на двух сестрах был женат. — По Библии, Иаков был
женат на сестрах Лии и Ревекке, давших жизнь двенадцати
сыновьям, родоначальникам «двенадцати колен» Израиле-
вых («Бытие», XXIX, XXX).
Старик Вооз — и тот решил позвать старуху Руфь с ним разде-
лить кровать. — По Библии (книга «Руфь»), богатый старец
617
П РИМЕЧАНИЯ
Вооз помог в трудную минуту бедной вдове Руфи, которая
затем добровольно соединила с ним свою судьбу. Однако
весь смысл библейского эпизода в том, что Руфь была мо-
лода и красива.
Натешившись с Вирсавией вначале... — По Библии, Вир-
савия — жена одного из военачальников царя Давида,
который, воспылав к ней страстью, послал ее мужа в
сражение, где тот и был убит; Вирсавия же стала Давиду
возлюбленной, а впоследствии женой, родившей ему Со-
ломона («Вторая Книга Царств», XI).
...волосы врагам его предали... — По библейскому преда-
нию, сын царя Давида Авессалом восстал против отца,
овладел Иерусалимом, захватив царских жен, но затем
счастье ему изменило: спасаясь от преследования, он
запутался волосами в ветвях дуба, был настигнут и убит
(«Вторая Книга Царств», XVIII).
Иегова — наименование Бога в иудейской религии.
Ê ÏÅÑÍÈ ÒÐÈÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 172. Властителей Феррары веселил... — Поэма Ари-
осто «Неистовый Роланд» начинается терцинами в честь
властителей Феррары, герцогов д’Эсте.
Стр. 177. ...святой Матфей так утвержден был... — Мат-
фей был избран в число апостолов на место Иуды после
вознесения Христа («Деяния апостолов», I, 26).
Стр. 181. С прекрасной Анной... забыл... утраченные в
Павии мечи. — Французский король Франциск I в 1525 г.
проиграл сражение при Павии и после отчаянного со-
противления был взят в плен. Окруженный врагами, он
согласился сдать свой меч только из рук в руки Ланнуа,
вице-королю Неаполя. Анна де Писсле (1508—1576) —
любовница Франциска I, имела огромное влияние на
короля; ей приписывали разглашение государственной
тайны, повлекшее за собой военные и дипломатические
неудачи Франции.
618
П РИМЕЧАНИЯ
Уводят Карла Пятого от лавров... — Карл V (1500—1558),
с 1516 г. — король Испании, а с 1519 г. — германский импера-
тор; сломленный политическими неудачами, в 1556 г. отка-
зался от императорской короны в пользу брата и от испан-
ской короны в пользу сына.
С тобою, Генрих, именем Второй. — Генрих II — француз-
ский король (1547—1559).
Девятый Карл — Карл IX, французский король (1564—
1575).
Стр. 182. О, Лев Десятый, славный Павел Третий! — Лев
X — римский папа (1513—1521); Павел III — римский папа
(1534—1549).
Великому беарнцу моему... — Беарнцем называли Генриха
IV (1553—1610), первого французского короля из рода Бур-
бонов; его предки были владетельными сеньорами Беарна
(на юге Франции). Вольтер посвятил Генриху IV эпическую
поэму (первое издание вышло в 1723 г. под заглавием «Лига,
или Генрих Великий»; в последующих изданиях поэма стала
называться «Генриадой»), воплотив в его образе идеал прос-
вещенного монарха.
Людовик Великий... — то есть французский король Людо-
вик XIV (1643—1715), прозванный «Великим», при котором
достигла наивысшего расцвета абсолютная монархия. Воль-
тер написал историю царствования Людовика XIV.
Племянницу лукавца Мазарини... — Имеется в виду Мария
Манчини (1639—1714), племянница кардинала Мазарини
(первого министра Людовика XIV в дни его молодости);
была возлюбленной короля.
Монтеспан и Лавальер.
—
Франсуаза-Атенаиса маркиза
де Монтеспан (1641—1707) и Луиза-Франсуаза де Лавальер
(1644—1710) — любовницы Людовика XIV.
О времена Регентства, дни утех... — Регентство — период
правления герцога Орлеанского (1715—1723), во время ма-
лолетства Людовика XV; был отмечен исключительной рас-
пущенностью нравов французской аристократии.
Стр. 183. И в Люксембурге Дафна молодая... — намек на дочь
герцога Орлеанского, Марию-Луизу-Елизавету, герцогиню
619
П РИМЕЧАНИЯ
де Берри (1695—1719), которую подозревали в любовной
связи с отцом. Люксембургский дворец в Париже принад-
лежал герцогу Орлеанскому.
Ê ÏÅÑÍÈ ×ÅÒÛÐÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 188. Увидел у Дианы Актеон.
—
Охотник Актеон
подсмотрел однажды купанье богини Дианы (Арте-
миды), за что был в наказание превращен ею в оленя и
разорван своими же собаками, не узнавшими хозяина
(антич. миф.).
Стр. 192. Арей — бог войны (греч. миф.).
Ê ÏÅÑÍÈ ÏßÒÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 197. Епископ Турпин. — Собственно, архиепископ
Турпин, персонаж старофранцузского героического
эпоса «Песнь о Роланде», прелат на коне, отважно сра-
жавшийся с полчищами мавров бок о бок с паладинами
короля франков Карла Великого. Епископ Турпин явля-
ется также персонажем поэмы Ариосто.
Стр. 201. Крича... как Стентор... — намек на следующее
место у Гомера:
Там пред аргивцами став, возопила великая Гера
В образе Стентора, мощного, медноголового мужа,
Так вопиющего, как пятьдесят совокупно другие.
(«Илиада», V, 784—780, перевод Н. Гнедича)
Стр. 202. Да здравствует король, Монжуа, Денис! — «Ко-
роль Мон-Жуа и святой Дионисий!» — традиционный
боевой клич французских средневековых рыцарей. Этот
клич встречается в «Песни о Роланде».
...рать потомков Клодиона. — Клодион (или Хлодио) Во-
лосатый — вождь одного из франкских племен, захватив-
ших около 430 г. территорию Галлии. Французские сред-
620
П РИМЕЧАНИЯ
невековые историки считали его основателем королевской
династии Меровингов.
Стр. 203. ...тем лугам, где Аталанту представляют нам. —
Аталанта — сказочная бегунья; чтобы ее догнать, Гиппа-
мен прибег к хитрости: разбросал на лугу, по которому она
должна была бежать, золотые яблоки (греч. миф.).
Так в опере поэта-кардинала... — Оперный театр Парижа
помещался во дворце Пале-Рояль, построенном кардиналом
Ришелье (см. комм. на стр. 623), который назван «поэтом-
кардиналом» потому, что являлся автором нескольких по-
средственных стихотворных пьес.
Стр. 204. ...кто презираем и любим. — Имеется в виду Людо-
вик XV, французский король (1715—1774), царствовавший в
то время, когда писалась «Орлеанская девственница». Воль-
тер намекает, с одной стороны, на прозвище «Возлюблен-
ный», данное Людовику XV двором, а с другой стороны — на
жгучую ненависть к нему в народе.
Ê ÏÅÑÍÈ ØÅÑÒÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 206. Пусть пиндарическую оду сложат... — Пиндар (ок.
520—456 гг. до н. э.) — греческий поэт. Сохранились его тор-
жественные оды-гимны, исполнявшиеся хорами на народ-
ных празднествах.
Стр. 207. И пившего Кастальские струи... — Кастальский
ключ у подножия Парнаса, посвященный Музам, считался
в античной древности источником поэтического вдохнове-
ния.
Стр. 212. ...педант с лицом Терсита... — Вольтер имеет в
виду Омер-Жоли де Флери (1715—1810), который в 1746 г.
был генеральным прокурором парижского парламента; мно-
гие из его выступлений на судебных процессах вызывали на-
падки со стороны Вольтера. Терсит — один из участников
Троянской войны, изображенный уродом и трусом («Или-
ада», III).
621
П РИМЕЧАНИЯ
Ê ÏÅÑÍÈ ÑÅÌÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 218. Сорлена, Лемуана, Скюдери... — Демаре де Сен-
Сорлен (1596—1673) — поэт, автор «христианской» эпи-
ческой поэмы «Хлодвиг». Пьер Лемуан (1602—1672) —
богослов и посредственный поэт; в 1653 г. напечатал
эпическую поэму в восемнадцати песнях «Людовик Свя-
той», проникнутую духом католического благочестия.
Жорж де Скюдери (1601—1667) — посредственный поэт;
упомянут как автор эпической поэмы «Аларих», в кото-
рой описано взятие Рима вестготами.
Ê ÏÅÑÍÈ ÂÎÑÅÌÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 229. Еще супруга сонная Тифона... — Тифон был же-
нат на богине зари Авроре (греч. миф.).
Стр. 230. Грести на Амфитритиной спине... — Иначе го-
воря, быть сосланным на галеры, на каторжные работы.
Амфитрита — царица океана (греч. миф.).
Стр. 232. Шоме Абрагам-Жозеф (ок. 1730—1790 гг.) —
литератор, враг философов-просветителей.
Гоша Габриель (1709—1774) — французский богослов
и литературный критик, не раз задевавший Вольтера в
своих писаниях.
Ê ÏÅÑÍÈ ÄÅÂßÒÍÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 242. В бой с Менелаем Гектор шел открыто... — В тре-
тьей песни «Илиады» с Менелаем сражается Парис, по-
хититель Елены, а не Гектор, брат Париса.
Ê ÏÅÑÍÈ ÄÂÀÄÖÀÒÎÉ
Стр. 250. Он в небесах был для Пандоры взят... — Пан-
дора — первая женщина, созданная Гефестом (Вулка-
ном), по велению Зевса, в наказание людям за похищен-
ный Прометеем огонь (греч. миф.).
622
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 252. Овидий и Бернар стяжали славу... — Бернар Пьер-
Жозеф (1710—1775) — французский поэт. Его «Наука любви»
(названная так по аналогии с поэмой Овидия) была напеча-
тана в 1775 г. Вольтер, характеризуя его творчество, назы-
вал его «Бернар-любезник».
Стр. 254. Силен и я — известней остальных. — Силен (греч.
миф.) — фракийский царь, воспитавший бога Вакха и нау-
чивший его виноделию; обладал даром пророчества, почему
среди его атрибутов имелся атрибут осла, который считался
символом пророческого дара.
Ê ÏÅÑÍÈ ÄÂÀÄÖÀÒÜ ÏÅÐÂÎÉ
Стр. 263. ...госпожа Оду глядела на бессмертного Барона... —
Госпожа Оду, видимо, Шарлотта-Роза до ла Форс (1650—
1724), видная аристократка, прославившаяся своими
любовными похождениями. Барон Мишель (1653—1729) —
выдающийся актер, был другом Мольера и играл в его
труппе. Связь Барона с г-жой де ла Форс в свое время наде-
лала много шума.
Стр. 265. Вино священных погребов Сито. — В Сито и Клерво
находились монастыри ордена бенедиктинцев; монахи
этого ордена занимались виноделием.
Стр. 266. ..британцы... от них очистили свою страну.
—
В 1534 г. английский король Генрих VIII объявил себя гла-
вой церкви, независимой от папского Рима, а через два года
распустил монастыри.
К ОБЪЯСНЕНИЯМ ВОЛЬТЕРА
К ПЕСНИ ПЕРВОЙ
1
Ода «Святой Женевьеве» (полное заглавие: «Подражание
латинской оде преподобного отца Лежо о святой Женевь-
еве») — принадлежит Вольтеру. Была написана им в 1710 или
1711 г. Леже Габриель-Франсуа (1657—1734) — воспитатель
623
П РИМЕЧАНИЯ
Вольтера, преподавал риторику в иезуитском коллеже
Людовика Великого.
2 ...во времена кардинала Ришелье...
—
Арман-Жан дю
Плесси, герцог и кардинал до Ришелье (1585—1642), пер-
вый министр Людовика XIII; в числе прочих мероприя-
тий основал в 1634 г. Французскую Академию, с самого
начала ставшую оплотом рутины и посредственности в
литературе. Автор бездарной «Девственницы» Жан Ша-
плен (1595—1674) был академиком.
Буало-Депрео Николо (1636—1711) — поэт и теоретик
французского классицизма, в своей четвертой «Сатире»
писал о Шаплене, что его стихи «грубы», «лишены и
силы и грации», «слова бессмысленны и противоречат
друг другу», «холодные метафоры однообразны».
3 Ламотт-Гудар Антуан (1672—1731) — поэт и критик,
член Академии, выступал с нападками на античных пи-
сателей, доказывая их несовершенство по сравнению с
«классиками» XVII в.; задавшись целью «исправить» Го-
мера, выпустил сокращенный перевод «Илиады» в две-
надцати песнях.
Фонтенель Бернад Ле Бовье, де (1657—1757) — поэт и
ученый, член Академии, также сторонник «новых» авто-
ров.
5 Лицо вымышленное. — Имеются указания, что прото-
типом Боно следует считать маркиза Филиппа Данжо
(1638—1720) — фаворита Людовика XIV, исполнявшего
обязанности личного адъютанта короля. Дасье Андре
(1654—1722) — издатель, переводчик и комментатор ан-
тичных авторов.
7 Паскье Этьен (1529—1615) — юрист и писатель, сто-
ронник просвещенной монархии, боролся с иезуитами;
автор «Исследований по истории Франции». В шестой
книге этого труда имеется специальная глава, посвящен-
ная процессу Жанны д’Арк и событиям, предшествовав-
шим ему.
9 Этот добрый Денис... — Житие святого Дионисия со-
держит ряд противоречий, на которые указал Вольтер в
624
П РИМЕЧАНИЯ
«Философском словаре». Кроме совершенно явных нелепо-
стей, отмеченных Вольтером в данном примечании и при-
мечании 15-м, в легенде о святом Дионисии, видимо, были
смешаны два лица: Дионисий Ареопагит (IV в.) и Дионисий
Галльский («апостол Галл», III в.), на что в свое время указал
Эразм Роттердамский. Аббат Гилдуин (IX в.) — автор сочине-
ния о Дионисии Галльском, изобилующего совершенно не-
вероятными событиями. Маркиза дю*** — видимо, маркиза
Мария Дю Деффан (1697—1780), влиятельная аристократка,
покровительствовавшая литераторам из круга просвети-
телей; сохранилась ее обширная переписка с Вольтером.
Кардинал Полиньяк Мельхиор (1661—1742) — писатель и по-
литический деятель, член Академии; большим успехом поль-
зовалась его латинская поэма «Антилукреций, или О Боге
и природе», изданная после смерти автора; о ней Вольтер
отзывался с большой похвалой.
15
«Вопросы по поводу «Энциклопедии» (1770—1771) — сочи-
нение Вольтера, посвященное «Энциклопедии», издавав-
шейся Дидро, в которой Вольтер принимал активное учас-
тие.
К ПЕСНИ ВТОРОЙ
1
...на всех границах Лотарингии... — Герцогство Лотаринг-
ское было передано польскому королю Станиславу Лещин-
скому, тестю Людовика XV. После смерти Станислава в
1766 г. Лотарингия была присоединена к Франции.
3 Монстреле Ангерран, де (ок. 1390—1453 гг.)
—
автор
«Хроники», охватывающей события в истории Франции с
1400 по 1453 г.
12
...по ней можно судить о тогдашнем остроумии. — Девиз Ро-
жера «Beau, dru et court» звучит по-французски близко к его
фамилии — Beaudricourt.
14
...бывшее некогда в руках графов Вексенских. —
Вексен —
графство в средневековой Франции (на территории ны-
нешней провинции Понтуаз). Графы Вексенские во время
войны брали с собой орифламму (красно-золотое знамя).
625
П РИМЕЧАНИЯ
После присоединения в XI в. Вексенского графства к
Франции орифламма стала государственным знаменем
и участвовала в последний раз в битве при Азенкуре в
1415 г.
К ПЕСНИ ТРЕТЬЕЙ
4
О нем говорит Мильтон...
—
Имеется в виду поэма
«Потерянный рай» английского поэта Джона Мильтона
(1608—1674), в которой изображается восстание адских
духов во главе с Сатаной против небесного самодержца.
5 Стихи Руссо.
—
Подразумевается поэт Жан-Батист
Руссо (1671—1741). Одно время он был близок с Воль-
тером, но затем они стали заклятыми врагами. Данше
Антуан (1671—1748) — французский поэт, автор опер и
трагедий. Считали, что его избранию в Академию в боль-
шей степени содействовала его благотворительная дея-
тельность, чем литературные заслуги. По этому поводу
Вольтер писал: «Можно заслужить Академию теми же
средствами, какими заслуживают рай».
6 Петр Хризолог (ум. в 450 г.) — раннехристианский пи-
сатель. Его сочинения, посвященные толкованию Свя-
щенного Писания, были напечатаны в 1541 г.
7 Лоу Джон (1670—1729) — французский финансист,
родом из Англии, в 1720 г. был назначен генеральным
контролером финансов; для покрытия дефицита в госу-
дарственном бюджете выпустил акции, не обеспеченные
реальной ценностью. Крах системы Лоу повлек за собой
разорение многих держателей акций.
8 Казуисты Эскобар и Молина...
—
Эскобар-и -Мендоса
Антонио (1589—1669) — испанский богослов, иезуит; в
труде «Нравственное богословие» (1643) прибегал к ка-
зуистическим приемам толкования морали. Молина Луис
(1535—1601) — испанский богослов, иезуит; в своих сочи-
нениях применял чисто схоластические доказательства,
уснащенные казуистическими тонкостями.
626
П РИМЕЧАНИЯ
9 Ле Телье Мишель (1643—1719) — французский теолог,
ярый католик, непримиримый враг янсенистов. Добился
от папы Клемента XI буллы (1713 г.), в которой янсенизм
подвергся окончательному запрещению.
12
...воспетое герцогиней де Мен... — Герцогиня де Мен Ма-
рия-Анна-Луиза (1676—1753) — внучка Великого Конде, жена
побочного сына Людовика XIV от маркизы де Монтеспан.
Во времена Регентства пыталась составить заговор против
герцога Орлеанского; заговор был раскрыт, и она вместе с
мужем была посажена в тюрьму. После освобождения отка-
залась от политических интриг и увлеклась литературой и
религиозными спорами. В ее замке Вольтер написал «За-
дига».
14
Юрбен Грандье (1590—1634) — французский священник;
подлинной причиной его осуждения было то, что он подо-
зревался в авторстве памфлетов на Ришелье.
15
...приближенная королевы Марии Медичи... — Вдова короля
Генриха IV, Мария Медичи (1573—1642), происходившая из
дома тосканских герцогов, была регентшей при малолетнем
Людовике XIII до 1631 г., когда вынуждена была покинуть
Францию. Кончино Кончини (ум. в 1617 г.) — фаворит коро-
левы, один из ненавистных народу временщиков, сменяв-
шихся у власти в период регентства Марии Медичи.
16
...парламент запретил... другое учение, кроме Аристоте-
лева... — Постановление высшего судебного органа средне-
вековой Франции, парижского парламента, запрещающее
подвергать критике учение Аристотеля, было вынесено
4 сентября 1724 г. Оно гласило: «Запрещается под стра-
хом смерти поддерживать и излагать какое-либо учение,
направленное против древних писателей, получивших одо-
брение».
18
«Христианская Галлия» — история монастырей и епархий
во Франции; начата братьями Сент-Март (первые четыре
тома вышли в 1656 г.), затем возобновлена и продолжена
в XVIII в. их внучатным племянником Дени де Сент-Март;
после смерти Дени де Сент-Март орден бенедиктинцев взял
627
П РИМЕЧАНИЯ
издание в свои руки. Мэнферм Жан де ла (1643—1693) —
монах-бенедиктинец, в 1684 г. напечатал богословское
сочинение «Щит фонтебральдинского ордена», в кото-
ром защищал орден и его основателя, доказывая, что
Роберт д’Арбриссель не отступил от церковных правил,
поставив во главе ордена женщину, а также уверял, что в
ордене царит исключительная чистота нравов.
19
...героинь Ариоста и Тасса. —
Вольтер имеет в виду
прекрасную Анджелику, возлюбленную Роланда («Неи-
стовый Роланд» Ариосто) и неустрашимую воительницу
Клоринду, героиню рыцарской поэмы Торквато Тассо
(1544—1595) «Освобожденный Иерусалим».
22 Рабле упоминает о превосходной книге... — В главе VIII
книги 1 «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле говорит, что
он написал специальную книгу: «О достоинствах гульфи-
ков». Этим же рассуждениям посвящена глава VIII книги
3, озаглавленная: «Почему гульфик есть самая важная
часть доспехов ратника».
К ПЕСНИ ЧЕТВЕРТОЙ
1
Иосиф Флавий (37—97 гг.) — древнеиудейский исто-
рик.
Немврод — легендарный царь, упоминающийся в Би-
блии.
Отец Кальме Огюстен (1672—1754) — бенедиктинский
монах, занимавшийся толкованием Священного писа-
ния.
Евтихий — в 933 г. был избран патриархом Александ-
рии. Вольтер дает ему второе имя, Александр, вероятно,
из-за созвучия с этим именем названия города Александ-
рии.
Бекан Иоганн Горопий (1518—1572) — бельгийский
ученый и врач. Оставив медицину, изучал древний мир,
языки и искусство; на конференции в Льеже Бекан пы-
тался доказать, что Адам говорил на фламандском или
тевтонском языке.
628
П РИМЕЧАНИЯ
3 ...в битве при Заме... — В битве при Заме (202 г. до н. э.)
карфагенское войско во главе с Ганнибалом было разбито
войсками римлян, которыми командовал Сципион Афри-
канский (236—184 гг. до н. э.).
Полибий (ок. 205—123 гг. до н. э.) — римский историк, грек
по происхождению.
...кавалер де Фолар с этим не согласен...
—
Жан-Шарль де
Фолар (1669—1752) — французский стратег, участник войн
конца царствования Людовика XIV. Ему принадлежат ра-
боты по военному делу и комментарии к истории Полибия.
Никомед — царь Вифании (90—75 гг. до н. э.), союзник
Рима.
Игнатий — то есть Игнатий Лойола.
Франциск-Ксаверий (1506—1552) — друг Игнатия Лойолы,
проповедник христианства в Индии.
Двадцать четыре старца Паскаля. — Паскаль Блез (1623—
1662) — ученый-философ и писатель. В своих философских
высказываниях отошел от рационализма Декарта, утвер-
ждая приоритет веры над разумом.
Апокалипсис — последняя книга «Нового Завета», испол-
ненная мрачных пророчеств.
4
Сеннахериб — царь Ассирии (712—707 гг. до н. э.).
5 Это место... надо рассматривать как подражание Гомеру. —
Имеются в виду следующие строки Гомера:
Зевс распростер промыслитель весы золотые; на них он
Бросив два жребия смерти, в сон погружающих долгий,
Жребий троян конеборных и меднооружных данаев
Взял посредине и поднял...
(«Илиада», VIII, 69—72, перев. Н. Гнедича)
Соответственно у Мильтона:
Предвечный не поднял весов златых в небе,
Что между Астреею и Скорпионом.
На них предварительно взвесил зиждитель
Все, им сотворенное: землю и воздух,
629
П РИМЕЧАНИЯ
Который ее в равновесии держит.
Теперь поверяет на этих весах он
Исходы кровавых сражений и царств всех.
Он в чаши весов этих бросил два жребья.
(«Потерянный рай», IV, 996—1004,
перев. С. Писарева)
7 ...любовница польского короля Августа I...
—
Описка
Вольтера: Мария-Аврора Кенигсмарк была фавориткой
короля Августа II (1670—1733).
8 Он не любил салического закона... — Закон, гласящий:
«Земля же отнюдь не переходит к женщине, но должна
идти в мужские руки» — один из основных в средневеко-
вом своде законов «Салическая правда».
9 ...набожной Буриньон и ее руководителю Аббади.
—
Бу-
риньон Антуанетта (1616—1680) — «визионерка», автор
ряда мистических книг; не раз подвергалась преследова-
ниям за свои религиозные взгляды, имела большой круг
последователей. Аббади Жак (1658—1727) — богослов,
автор трудов, пользовавшихся уважением протестантов
и внесенных католической церковью в список запрещен-
ных.
14
Зороастр, Альберт Великий, Роджер Бэкон. — Зороастр —
легендарный восточный мудрец; Альберт Великий, граф
фон Больштедт (1193—1280) — ученый-богослов, извест-
ный своими познаниями, особенно в естественных на-
уках, что давало повод современникам подозревать его
в колдовстве. Роджер Бэкон (1214—1294) — английский
монах, естествоиспытатель, математик и филолог, зани-
мавшийся также алхимией; подвергался опале и пресле-
дованиям за свои воззрения, расходившиеся с церковной
догмой.
15 Тертуллиан (160—245) — церковный писатель, один
из виднейших «отцов» христианской церкви.
Ликантропия — род душевной болезни, вследствие ко-
торой больной мнит, что превратился в зверя.
630
П РИМЕЧАНИЯ
...упоминаемые Перерием...
—
Источником данного бого-
словского комментария Вольтера был не иезуит Перерий,
как говорит автор, а аббат Кальме, о котором упоминалось
выше.
К ПЕСНИ ПЯТОЙ
5 Ариане — христианская секта, возникшая в начале IV в.,
отрицала божественность Христа; несмотря на осуждение
Никейским собором в 325 г., арианство было широко рас-
пространено вплоть до VII в.
9
Енох — один из библейских патриархов. Считался авто-
ром апокрифической «Книги Еноха».
К ПЕСНИ ВОСЬМОЙ
1
...видел рукопись «Девственницы» в каком-нибудь бенедиктин-
ском аббатстве. — Эта шутка Вольтера имела основания: на
одной рукописи «Девственницы» действительно была по-
метка, говорящая о ее принадлежности к библиотеке авгус-
тинского монастыря.
4
Не сержусь я, когда... — цитата из Горация:
Вот почему не сержусь я, когда в стихах среди блеска
Несколько пятен мелькнут...
(Гораций. Наука поэзии, ст. 351—352, перев. М. Гаспарова)
Бонифаций VIII (1294—1303). — Папа римский, стремясь
возвратить папскому престолу прежнюю самостоятель-
ность, принимал широкое участие в европейских распрях
своего времени. Данте в «Божественной комедии» поме-
стил Бонифация VIII в восьмой круг ада.
631
П РИМЕЧАНИЯ
К ПЕСНИ ДЕВЯТОЙ
1
...отрубил Малху ухо... — См. прим. к стр. 128.
2 ...венецианский дож обвенчан с морем. — Церемония вен-
чания дожа с Адриатикой служила в Венеции символом
владычества над морем.
3 Саннадзаро Джакомо (1458—1530) — итальянский
поэт, прозванный христианским Вергилием. Среди про-
чих его произведений имеется латинская поэма «О ро-
ждении Богоматери».
9 Благоуханная гора — гора на юге Франции; в ней нахо-
дится грот, в котором, по преданию, Мария Магдалина
провела последние тридцать лет своей жизни.
К ПЕСНИ ДЕСЯТОЙ
2 ...к одной бегинке...
—
Бегинки — женское общество
светского характера, преследовавшее филантропиче-
ские цели. Эти союзы были распространены в Нидерлан-
дах, Франции и Германии.
К ПЕСНИ ДВЕНАДЦАТОЙ
9 Отцов капуцинов тогда еще не было... — Орден капуци-
нов был основан в 1525 г. как ответвление францискан-
ского монашеского ордена.
10
Светоний (ок. 75—160 гг.) — римский писатель; глав-
ное сочинение — «Жизнеописание двенадцати цезарей».
11
Гефестион — соратник и любимец Александра Маке-
донского, который после смерти Гефестиона причислил
его к полубогам. Антиной — прекрасный юноша, люби-
мец и приближенный римского императора Адриана
(76—138 гг.).
К ПЕСНИ ТРИНАДЦАТОЙ
2 Свое назвал он имя... — слова из поэмы Ариосто; они
обращены святым Иоганном к рыцарю Астольфу, приле-
тевшему на Гиппогрифе на луну.
632
П РИМЕЧАНИЯ
6 ...хитрость, к которой прибег Иаков... — Библейский Иа-
ков, выдав себя перед слепым отцом за старшего брата сво-
его Исава, получил таким образом, обманным путем, благо-
словение на первенство («Бытие», 27).
8 Диана де Пуатье (1499—1566) — любовница французского
короля Генриха II, подчинила своему влиянию слабоволь-
ного монарха.
9 Генрих III и его любимцы. — Французский король (1574—
1589) Генрих III был известен своими извращенными на-
клонностями.
10 Александр VI — то есть папа римский Александр Борджа
(1431—1503). Приведенная ниже латинская фраза взята из
распространенной в свое время эпиграммы на его дочь, кра-
савицу Лукрецию Борджа (1480—1519).
К ПЕСНИ ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ
1
Рода Энеева мать...
—
Цитата из философской поэмы
римского поэта Лукреция (I в. до н. э.) «О природе вещей».
6 Вильгельм Завоеватель (1027—1087) — побочный сын
норманнского герцога Роберта II Дьявола. После смерти
английского короля Эдуарда предъявил свои претензии на
престол и стал королем Англии (1066 г.).
Лорд Ч...д — то есть Честерфилд Филипп Дормер Стэнхоп
(1694—1773), английский государственный деятель, нахо-
дившийся в переписке с Вольтером и Монтескье.
7 ...опять-таки подражание Гомеру... — Имеется в виду «Или-
ада», стихи 422—456 из песни IV и стихи 1—327 из песни XXI.
К ПЕСНИ ВОСЕМНАДЦАТОЙ
1
...с
лихвой отплатил ему у моста Монтеро.
—
Иоанн
Бургундский Бесстрашный (см. прим. к «Орлеанской
девственнице») в 1407 г. убил в Париже брата короля,
Людовика Орлеанского. Это вызвало войну; во время пере-
говоров о мире (1419 г.) Иоанн Бесстрашный сам был убит
633
П РИМЕЧАНИЯ
на мосту Монтеро по приказу Карла VII — тогда наслед-
ника престола.
2 Демаре Жан (ум. в 1383 г.) — генеральный прокурор
парижского парламента. Вольтер, очевидно, ошибся, на-
зывая Демаре в качестве генерального прокурора времен
Карла VII.
6 Фруассар говорит в своей «Хронике»... — Фруассар Жан
(1330—1410), живя при дворах Франции, Англии, Шот-
ландии и Фландрии, написал хронику придворной жизни
этих государств в период с 1326 по 1410 г.
11
Фрелон — прозрачный намек на Фрерона. Фамилия
Фрелон (франц. frelon) буквально значит «шершень»,
«трутень».
13 Бризе (Гризель Габриель-Жозеф; 1703—1787) — писа-
тель, богослов, ревнитель католичества.
15 Птицы с девичьим лицом... — Цитата из «Энеиды» (III,
216—218, перев. С. Ошерова).
К ПЕСНИ ДЕВЯТНАДЦАТОЙ
1
...в моем «Христианском философе»... — Произведения
под таким названием у Вольтера нет. Здесь, видимо, иро-
нии над учеными, ссылающимися на свои никем не чита-
емые сочинения.
3 Беллини Джентилле (1421—1501) — венецианский жи-
вописец.
4
Бруно — то есть Джордано Бруно (1550—1600).
К ПЕСНИ ДВАДЦАТОЙ
1
Ларше (Пьер-Анри, 1726—1812) — ученый, занимав-
шийся вопросами греческой литературы. Написал «До-
полнение к философии истории», где исправил ошибки,
допущенные Вольтером в его «Философии истории».
Это вызвало распри между обоими авторами.
2 Охвостье. — Так называли английский парламент по-
сле удаления из него, по требованию индепендентов,
634
П РИМЕЧАНИЯ
в 1648 г. пресвитерианцев — сторонников конституционной
монархии и единства церкви.
5 ...у Бидпая, Локмана, Эзопа... — Бидпай — автор сборника
древних индийских рассказов и басен; Локман — легендар-
ный арабский мудрец, которому приписывается много изре-
чений, басен, стихов и пословиц; Эзоп (VI в. до н. э.) — полу-
легендарный греческий баснописец.
К ПЕСНИ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЙ
1
...решился издать «Девственницу»...
—
Вольтер имеет в
виду Мобера де Гуве (см. коммент. к предисловию, стр. 604).
«Завещание кардинала Альберони» написано не Мобером,
а другим автором, Мобер же только внес в него некоторые
поправки и опубликовал.
Д. Михальчи
Ô ÈËÎÑÎÔÑÊÈÅ ÏÎÂÅÑÒÈ
ЗАДИГ, ИЛИ СУДЬБА
(Zadig, on la Destineé)
«Задиг», первая философская повесть Вольтера, была
написана в весенние месяцы 1747 года. Условно-ориенталь-
ный колорит книги вполне отвечал вкусам эпохи. Многие
мотивы и сюжетные положения «Задига» обнаруживают
прекрасное для своего времени знакомство Вольтера с вос-
точным фольклором, мифологией, литературой.
Книга появилась анонимно летом 1747 года; она была
напечатана в Амстердаме (с обычным неверным указанием,
в данном случае на Лондон) и называлась тогда «Мемнон.
Восточная повесть». В сентябре 1748 года вышло из пе-
чати новое издание повести, которая теперь получила свое
окончательное название «Задиг, или Судьба. Восточная по-
весть». Для этого издания Вольтер просмотрел текст, сделал
635
П РИМЕЧАНИЯ
ряд замен, исправил опечатки и добавил три новых главы
(«Ужин», «Свидания», «Рыбак»).
В письмах друзьям Вольтер шутливо отрицал свое ав-
торство. Так, 10 октября 1748 года он писал Фериолю
д’Аржанталю: «Мне было бы очень неприятно прослыть
автором «Задига», книги, которую совершенно уничто-
жили самыми гнусными толкованиями и в которой осме-
лились отыскать дерзкие мысли, направленные против
нашей святой религии. Ну и дела! Мадемуазель Кино,
Кино из Комедии, всем твердит, что автором являюсь
я. В этом она не видит ничего дурного и не думает, что
может мне повредить, но ее словами пользуются мо-
шенники, узревшие в книге уйму зла. Не смогли бы вы
пошире раскинуть ваши крылья ангела-хранителя и, кос-
нувшись ими язычка мадемуазель Кино, внушить ей, что
слухи могут очень мне повредить?»
Впрочем, вскоре Вольтер признал свое авторство и
стал заботиться о новых изданиях «Задига». Наиболее
значительным стало издание 1756 года, в составе Собра-
ния сочинений Вольтера, выпускавшегося его женев-
скими издателями Крамерами. Писатель заново прос-
мотрел текст, сделал ряд существенных исправлений и
замен, главу «Суды» разделил на две — «Министр» и «Ди-
спуты и аудиенции».
Менее существенная правка была произведена в из-
дании 1775 года; Вольтер лишь кое-где слегка изменил
текст и снял следующую шутливую «Апробацию», присут-
ствовавшую во всех изданиях начиная с 1748 года:
«Я, нижеподписавшийся, прослывший за человека
ученого и даже умного, читал эту рукопись и против соб-
ственной воли нашел ее любопытной, занимательной,
нравственной, глубоко философской и достойной внима-
ния даже тех, кто ненавидит романы. На этом основании
я обесславил сие сочинение и уверил господина кади-эль-
аскера в том, что оно отвратительно».
В первом посмертном издании Собрания сочинений
Вольтера (так называемое кельское издание, выпущен-
636
П РИМЕЧАНИЯ
ное фирмой Панкук) были восстановлены все эпизоды и
пассажи, которые автор снял в том или ином прижизнен-
ном издании. Это нарушение авторской воли было продик-
товано желанием дать читателю как можно больше под-
линных вольтеровских текстов. Именно поэтому в издание
вошли и две новые главы «Задига» («Танец» и «Голубые
глаза»), обнаруженные в бумагах Вольтера. Написанные,
по-видимому, до 1756 года, эти главы не были подготовлены
автором к печати, не были согласованы с текстом повести;
может быть, Вольтер и не собирался их публиковать. Для
того чтобы увязать эти два новых эпизода с основным текс-
том повести, издателям из Келя пришлось отбросить конец
главы «Свидания», оговорив это в подстрочном примеча-
нии. В новейших критических изданиях «Задига» печата-
ется текст последнего прижизненного издания, а главы «Та-
нец» и «Голубые глаза» помещаются в приложениях. Столь
кропотливая работа Вольтера над текстом повести при ее
переизданиях объясняется, кроме всего прочего, и их оби-
лием: «Задиг» был одним из самых популярных произведе-
ний писателя.
Друзьями Вольтера «Задиг» был встречен с энтузиазмом.
Но публикация повести вызвала резкое охлаждение во вза-
имоотношениях Вольтера с двором Людовика XV: если в
1745 году писатель был назначен королевским историогра-
фом, а в 1746 году избран по Французскую Академию, то в
1750 году он вынужден был, и почти навсегда, покинуть Па-
риж.
В России «Задиг» при жизни Вольтера издавался не-
сколько раз. В 1759 году анонимный перевод повести поя-
вился в журнале «Сочинения и переводы, к пользе и увесе-
лению служащие». Этот перевод, довольно посредственный
с профессиональной точки зрения, изобиловал купюрами,
сделанными по политическим соображениям или по соо-
бражениям «морали». В августе 1763 года новый перевод
«Задига» (И.Л. Голенищева-Кутузова) был напечатан в жур-
нале «Ежемесячные сочинения»; в 1765, 1788 и 1795 годах
этот перевод был переиздан отдельной книгой. Сохрани-
637
П РИМЕЧАНИЯ
лось два анонимных рукописных перевода повести (оба
относятся к середине XVIII в.), а также ряд списков с
издания перевода Голенищева-Кутузова, что говорит об
исключительном интересе в России к этой повести Воль-
тера. Перевод Н.Н. Дмитриева, использованный в насто-
ящем издании, вышел в 1870 году.
Стр. 307. Саади (1184—1291) — великий персидский
поэт, был широко популярен в Европе во времена Воль-
тера (первый французский перевод Саади появился в
1634 г.). Но события повести происходят на два века по-
зже эпохи Саади.
Султанша Шераа.
—
Современники Вольтера пола-
гали, что писатель имел в виду г-жу де Помпадур.
Шеваль (правильнее — Шеввал) — десятый месяц му-
сульманского календаря.
Хиджра — год переселения, или бегства, Магомета из
Мекки в Медину (622 г.), ставший первым годом нового
мусульманского летоисчисления. В переводе на европей-
ский календарь 837 г. хиджры приблизительно соответ-
ствует 1435 г.
Стр. 308. Улуг-бек Мухаммед Тарагай (1394—1449) — уз-
бекский математик и астроном; внук Тимура. С 1409 г.
был правителем Самарканда, где вел большое строитель-
ство, с 1447 г. — глава династии Тимуридов.
«Тысяча и один день» — сборник персидских сказок, из-
данных в переводе на французский язык в 1710—1712 гг.
Франсуа Пети де Ла Круа, и столь же популярный во
Франции, как и голлановский перевод арабских сказок
«Тысячи и одной ночи» (1407—1417).
Фалестрида — по преданию, царица амазонок, поже-
лавшая иметь сына от Александра Македонского (арабы
называли его Искандер или Скандер) и посетившая вели-
кого полководца во время одного из его походов в Азию.
Царица Савская — легендарная правительница араб-
ского племени, населявшего территорию современного
638
П РИМЕЧАНИЯ
Йемена. Упоминается во многих древних источниках, в том
числе в Ветхом Завете.
Стр. 309. Из первой книги Зороастра... — Зороастру (Зара-
туштро), легендарному основателю древнеперсидской ре-
лигии, приписывается серия книг («Авеста»), первая из ко-
торых, «Вендидад», представляет собой свод религиозных
предписаний. «Авеста» впервые была переведена на фран-
цузский язык только в 1771 г., Вольтер в пору работы над
«Задигом» знал эти книги лишь в сокращенных изложениях,
поэтому все его ссылки на Зороастра — мнимые.
Халдеи — семитическое племя, обитавшее со второго ты-
сячелетия до н. э. на берегах Персидского залива и не раз
воевавшее с Ассирией и Вавилоном.
Оркан. — Под этой прозрачной анаграммой, вероятно,
скрывается намек на шевалье де Рогана, аристократа, пре-
следовавшего Вольтера: в 1726 г. в Париже слуги де Рогана
по приказу хозяина напали на Вольтера и избили его пал-
ками.
Стр. 310. Имаус — древнее название Гималайских гор.
Мемфис — древняя столица Египта; расположен весьма
далеко от Вавилона.
Гермес Трисмегист (то есть «Трижды великий») — леген-
дарный египетский мудрец и ученый.
Стр. 311. Нос. — Эта глава навеяна римским романом I
в. «Сатирикон», приписываемым Петронию (эпизод «Ма-
трона из Эфеса»); но Вольтер нашел сходные мотивы и в
одной китайской сказке, опубликованной Жаном Батистом
Дюальдом в его книге «Описание Китая» (1735), которая
имелась в библиотеке Вольтера. Сохранилась позднейшая
заметка Вольтера: «Историю матроны из Эфеса можно
найти в одной старинной китайской книге. Мудрейший
У-ван встречает на берегу моря плачущую женщину. Она
распростерлась на могиле мужа и помахивает большим ве-
ером. «Зачем это, сударыня?» — «Увы! Мой дорогой муж
предсказал мне, что я вновь выйду замуж лишь тогда, когда
его могила высохнет, вот я и машу, чтобы земля поскорее
подсохла». У-ван рассказал об этой встрече своей жене, ко-
639
П РИМЕЧАНИЯ
торая вздрогнула от ужаса и поклялась, что никогда в по-
добном положении не воспользуется веером. У-ван при-
кинулся больным и сделал вид, что умер. Его положили
в гробницу. Очень скоро появляется молодой человек,
приехавший поучиться у мудреца. Он очень хорош собой,
нравится мнимой вдове, и вскоре они женятся. Юноша
заболевает, и старый слуга сообщает даме, что только
мозг мертвеца может его излечить. И добрая женщина
соглашается расколоть череп своего мужа У-вана...»
Стр. 313. Арну — популярный во времена Вольтера
французский аптекарь, широко пропагандировавший
средство от апоплексии.
...по мосту Чинавар... — В представлении древних му-
сульман таков был путь в загробный мир.
Стр. 314. Книга Зенд — перевод-комментарий на сред-
неперсидский язык книг «Авесты» («Зендавеста»).
...сколько дюймов воды проходит в одну секунду под арками
моста... — намек на псевдонаучные изыскания француз-
ского ученого Пито, напечатавшего на подобную тему
доклад в 1732 г.
...чем в месяц Овна. — Вольтер намекает на метеороло-
гические открытия известного в свое время француз-
ского ученого Филиппа Лаира.
...изготовлять
шелк из паутины...
—
намек на работу
Б. де Сент-Илера «Рассуждение о пауке» (1710).
...фарфор из разбитых бутылок...
—
В данном случае
Вольтер насмехается над ученым Рене-Антуаном де Рео-
мюром (1083—1757), неоднократно представлявшим Ака-
демии Наук проект производства фарфора из стекла. Эти
издевки, помимо принципиальных, имели и личные мо-
тивы: Реомюр отказался поддержать кандидатуру Воль-
тера в Академию Наук.
Однажды, когда Задиг прогуливался... — В этом эпизоде
Вольтер использует сюжет арабской сказки, включенной
в перевод романа итальянского писателя Армено Крис-
тофоро «Путешествия и приключения трех принцев»
640
П РИМЕЧАНИЯ
(1548). Критик Фрерон не преминул обвинить Вольтера в
«плагиате».
Стр. 315. Дестерхам, или дефтердар, — титул главного каз-
начея в Персии и Турции.
Оромазд — божество добра в древнеперсидской религии.
Стр. 317. ...о законе... запрещавшем есть грифов... — насмешка
над Библией: об этом говорится в Пятой Книге Ветхого За-
вета («Второзаконие», XIV, 12—13).
Стр. 318. Теург — буквально, «богосоздатель» (греч.).
Иебор.
—
Под этой анаграммой скрыт намек на Жана-
Франсуа Буайе (1675—1755), епископа Морепу, заклятого
врага Вольтера.
...что кролики не принадлежат к нечистым животным... —
опять насмешка над Библией, где запрещается употреблять
в пищу кроликов («Второзаконие», XIV, 7).
...ибо хотел не казаться, а быть... — Здесь — литературная
реминисценция: в сатирическом романе (в форме диало-
гов) «Приключения барона де Фенеста» Агриппы д’Обинье
(1552—1630) выведены два основных персонажа — сельский
дворянин Эне (от греч. глагола «быть»), носитель подлин-
ной мудрости, и подвизающийся при дворе Фенест (от греч.
глагола «казаться»), олицетворяющий все показное и лож-
ное.
Стр. 319.
...мстил ему клеветою.
—
Мысль, перекликаю-
щаяся с изречением французского писателя-моралиста Ми-
шеля Монтеня (1533—1592): «Не имея возможности достичь
высокого положения, давайте очерним его» («Опыты»,
кн. III, гл. 7).
...князем Гирканским.
—
Гиркания — область в древней
Персии, расположенная южнее Каспийского моря.
Стр. 321. ...а от монархов, любящих стихи, можно многого
ждать... — Быть может, намек на Фридриха II, как раз в это
время завязывавшего отношения с Вольтером.
Стр. 324. Министр. — В изданиях 1774 и 1748 гг. эта глава
и следующая («Диспуты и аудиенции») составляли одну, на-
зывавшуюся «Суды».
641
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 325. ...чем ваш брат. — В издании 1747 г. следом за
этой фразой шел отрывок, затем снятый Вольтером:
«Спустя некоторое время к нему привели человека,
относительно которого было неопровержимо доказано,
что шесть лет назад он совершил убийство. Два свидетеля
утверждали, что видели это своими глазами; они назы-
вали место, день и час; на допросах они твердо стояли
на своем. Обвиняемый был заклятым врагом убитого.
Многие видели его с оружием в руках как раз на той до-
роге, где было совершено убийство. Никогда еще улики
не были более вескими, и тем не менее человек этот от-
стаивал свою невиновность с таким видом собственной
правоты, что это могло уравновесить все улики даже в
глазах умудренного опытом судьи. Он вызывал жалость,
но не мог избежать наказания. На судей он не жаловался,
он лишь корил судьбу и был готов к смерти. Мемнон сжа-
лился над ним и решил узнать правду. К нему привели
обоих доносчиков, одного за другим. Первому он сказал:
—
Я знаю, друг мой, что вы добрый человек и безупреч-
ный свидетель. Вы оказали большую услугу родине, ука-
зав на убийцу, совершившего свое преступление шесть
лет назад, зимой, в дни солнцестояния, в семь часов ве-
чера, когда лучи солнца освещали все вокруг.
—
Господин мой, — ответил ему доносчик, — я не знаю,
что такое солнцестояние, но это был третий день недели
и действительно солнце так и сияло.
—
Идите с миром, — сказал ему Мемнон, — и будьте
всегда добрым человеком.
Затем он приказал явиться второму свидетелю и ска-
зал ему:
—
Да сопутствует вам добродетель во всех ваших делах.
Вы прославили истину и заслуживаете вознаграждения за
то, что уличили одного из своих сограждан в злодейском
убийстве, совершенном шесть лет назад при священном
свете полной луны, когда она была на той же широте и
долготе, что и солнце.
642
П РИМЕЧАНИЯ
—
Господин мой, — ответил доносчик, — я не разбираюсь
ни в широте, ни в долготе, но в то время действительно све-
тила полная луна.
Тогда Мемнон велел снова привести первого свидетеля
и сказал им обоим:
—
Вы два нечестивца, оклеветавшие невинного. Один из
вас утверждает, что убийство было совершено в семь часов,
до того, как солнце скрылось за горизонт. Но в тот день оно
зашло ранее шести часов. Другой настаивает, что смертель-
ный удар был нанесен при свете полной луны, но в тот день
луна и не показывалась. Оба вы будете повешены за то, что
были лжесвидетелями и плохими астрономами.
Каждый день Мемнон выносил подобные решения, сви-
детельствующие о тонкости его ума и доброте сердца. На-
род обожал его, царь осыпал милостями. Невзгоды молодо-
сти увеличивали цену теперешнего его благополучия. Но
каждую ночь ему виделся сон, приводивший его в уныние.
Сперва ему приснилось...» (И далее — как в последнем абзаце
главы «Диспуты и аудиенции».)
Одна очень богатая девица... — Этот эпизод (до конца главы)
появился в издании 1748 г.
Стр. 326. Акциденция — термин средневековой схола-
стики, обозначающий преходящее, изменчивое, в противо-
положность субстанции — неизменной сущности вещей.
...монады и предустановленная гармония... — насмешка над
теориями немецкого философа Готфрида Вильгельма Лей-
бница (1636—1716). Эти строки внесены были в текст пове-
сти после 1752 г., когда Вольтер пересмотрел свое отноше-
ние к взглядам Лейбница.
...ты женишься на его матери. — Далее в издании 1748 г.
следовал большой эпизод, снятый автором в 1756 г. (восста-
новлен в кельском издании):
«Ко двору беспрестанно приходили жалобы на намест-
ника Мидии по имени Иракс. У этого вельможи было, в сущ-
ности, не злое сердце, но он был испорчен тщеславием и
сластолюбием, не прислушивался к замечаниям и не терпел
противоречий. Тщеславный, как павлин, сладострастный,
643
П РИМЕЧАНИЯ
как голубь, и ленивый, как черепаха, он жил одной мни-
мой славой и мнимыми удовольствиями. Задиг решил ис-
править его.
От имени царя он прислал к нему капельмейстера с
двенадцатью певцами и двадцатью четырьмя скрипа-
чами, дворецкого с шестью поварами и четырех камер-
геров, которые должны были постоянно находиться при
нем. По царскому указу было предписано строго соблю-
дать следующий этикет: в первый же день, как только сла-
дострастный Иракс проснулся, капельмейстер вошел в
сопровождении певцов и скрипачей; битых два часа они
пели кантату, через каждые три минуты повторяя следу-
ющий припев:
Он даровит необычайно —
Такого никому не снилось.
Ах, вы должны быть чрезвычайно
Собой довольны, ваша милость!
После исполнения кантаты камергер в течение трех
четвертей часа говорил приветственную речь, в которой
восхвалял Иракса за все добродетели, которых тот не
имел. По окончании речи его повели к столу при звуках
музыки.
Обед продолжался три часа. Как только Иракс откры-
вал рот, собираясь что-то сказать, первый камергер вос-
клицал: «Он будет прав!» Едва он произносил слово, как
второй камергер кричал: «Он прав!» Двое других разра-
жались громким смехом, когда Иракс острил или только
еще собирался сострить.
После обеда еще раз пропели кантату.
В первый день Иракс был вне себя от радости: он ду-
мал, что царь царей чествует его по достоинствам; второй
день был ему уже не так приятен, на третий все это стало
для него тягостным, на четвертый — невыносимым, а на
пятый — настоящей пыткой; наконец, его так измучило
постоянное:
644
П РИМЕЧАНИЯ
Ах, вы должны быть чрезвычайно
Собой довольны, ваша милость! —
и так надоело постоянно слышать, что он прав, и каж-
дый день в один и тот же час внимать приветствиям, что
он написал царю, умоляя снизойти и отозвать камергеров,
скрипачей и дворецкого. Иракс обещал впредь быть менее
тщеславным и более усердным. И в самом деле, он пере-
стал гоняться за лестью, реже устраивал празднества и по-
чувствовал себя куда более счастливым, ибо, как сказано в
«Саддере»
*
: «Всегда наслаждаться — значит вовсе не наслаж-
даться».
Стр. 326. Митра — в древнеперсидской мифологии — бог
священного огня и солнца.
...он не заставил пуститься в пляс горы и холмы. — Здесь и
далее Вольтер пародирует стиль Ветхого Завета. Ср.: «Горы
прыгали, как овны, и холмы, как агнцы» («Псалмы», CXIII, 4).
...море не отступает от берегов... — Ср.: «Море увидело и
побежало» («Псалмы», CXIII, 3).
...звезды не падают... — Ср.: «Как упал ты с неба, денница,
сын зари!» («Исайя», XIV, 12).
...солнце не тает, как воск. — Ср.: «Горы с водами подвиг-
нутся с оснований, и камни, как воск, растают от лица тво-
его» («Юдифь», XVI, 15).
Стр. 327. ...такие пиесы давно уже вышли из моды... — намек
на так называемую «слезную комедию», зачинателем кото-
рой был французский драматург Нивель де Лашоссе (1692—
1754). Вольтер был противником смешения театральных
жанров, полагая, что комедия должна смешить, а трагедия —
внушать ужас.
Зендавеста.
—
Здесь Вольтер принял название книги
(«Зенд-Авеста») за имя божества.
Стр. 337. Пустыня Хорив — северная часть Аравийской пу-
стыни, около современного египетского города Рас-Гариб.
*
«Саддер» — изложение содержания «Авесты».
645
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 340. Земля гангаридов — то есть народов, живущих
за Гангом.
Стр. 342. ...благодетелем Аравии. — Вместо этой фразы
и следующих двух глав в издании 1747 г. было: «Но так
как судьба Мемнона обращала во зло все его добрые
дела, жрецы звезд ополчились против него. Драгоцен-
ные камни и украшения тех дам, коих они отправляли
на костер, принадлежали им по праву; теперь же они
теряли самую дорогую награду. Они считали, что надо
по меньшей мере сжечь Мемнона за сыгранную с ними
шутку; они повернули дело так, будто он издевался над
звездами, и он был бы сожжен без всякой пощады вме-
сто спасенной им дамы, если бы Сеток, его хозяин, по
доброте своей не помог ему бежать. Он позволил ему
скрыться вместе со старым слугой, его товарищем по
рабству, да еще дал ему денег на пропитание. Они рас-
стались в слезах, поклявшись друг другу в вечной дружбе
и обменявшись обещанием, что тот из них, кто первым
разбогатеет, отдаст половину своего состояния другому.
Мемнон направился в сторону Сирии...» (Далее — как в
последнем абзаце главы «Свидание».)
Бассора — очевидно, современный город Басра, рас-
положенный на Тигре при его впадении в Персидский
залив.
Катай. — Так в Европе (в том числе в рыцарских рома-
нах) назывался Восточный Китай.
Стр. 343. ...мы, конечно, древнее вас. — Вольтер считал
индийцев древнейшим народом земли.
Брама — высший бог у индийцев, творец и блюститель
общего порядка.
Апис — священный бык у древних египтян.
Оаннес — священная рыба древних халдеев.
Стр. 344. ...наши календари насчитывают четыре ты-
сячи веков. — Действительно, халдейский календарь был
один из древнейших в мире.
Камбалу — старое название Пекина.
Тейтат — главное божество древних галлов.
646
П РИМЕЧАНИЯ
Омела. — Это растение почиталось галлами; в его честь
устраивались празднества (обычно в первый день нового
года); считалось, что омела помогает от всех болезней.
...скифы, его предки... — Так полагали во времена Вольтера;
в настоящее время родство скифов с кельтами наукой не
признается.
Стр. 346. ...жрецы звезд — то есть арабские священнослу-
жители.
Стр. 347. ...башни горы Ливанской...
—
В этом описании
Вольтер имитирует стиль одной из книг Библии — «Песни
песней», где, в частности, говорится: «Нос твой — башня Ли-
ванская, обращенная к Дамаску» (VII, 5).
Стр. 355. ....могут прикасаться одни только женщины.
—
Взгляд василиска считался смертельным; но существовало
поверье, что он не может причинить вреда женщине.
Стр. 362. ...и богословие магов. — Этот эпизод переклика-
ется с одной из сказок «Тысячи и одной ночи» (ночи 11—13).
Стр. 363. ...возможность пристрастия и несправедливости. —
Описывая этот своеобразный конкурс, Вольтер во многом
следовал за Ариосто («Неистовый Роланд», песнь XVII), ко-
торый описал военное состязание в Дамаске в духе европей-
ских рыцарских турниров.
Стр. 367. Отшельник.
—
Враг Вольтера, литературный
критик Фророн, обвинил писателя в плагиате, утверждая,
что сюжет этой главы заимствован из одноименной поэмы
английского поэта Томаса Парнела, изданной в 1721 г. Од-
нако эти придирки были совершенно необоснованны: про-
славление уединенной жизни встречается в большом числе
литературных и философских древних текстов, начиная с
Корана (Сура 18).
Стр. 376. Серендиб — быть может, Цейлон или Суматра.
Стр. 381. Бонзы. — Так называются буддийские монахи в
Японии. Вольтер имеет в виду монахов вообще.
647
П РИМЕЧАНИЯ
КАНДИД, ИЛИ ОПТИМИЗМ
(Candide, ou l’Optimisme)
Замысел «Кандида» возник у Вольтера из внутренней
потребности пересмотреть свои взгляды на философию
Лейбница, идеи которого, в частности его «теологиче-
ский оптимизм», разделялись писателем в молодости.
Но идейное содержание повести значительно шире по-
лемики с тем или иным философом, будь то Лейбниц
либо Паскаль; «Кандид» открывает собой не только фер-
нейский период жизни Вольтера, но и важный этап в его
творческой эволюции.
Одним из внешних толчков к пересмотру Вольтером
своих философских взглядов и — косвенным образом —
к написанию «Кандида» было лиссабонское землетрясе-
ние 1755 года, которому Вольтер посвятил небольшую
философскую поэму «Лиссабонское землетрясение»
(1756) и которое изобразил в повести (главы 5—6). «Кан-
дид» явился также откликом на охватившую всю Европу
борьбу прогрессивных сил с иезуитами, причем именно
тогда, когда эта борьба стала приносить ощутимые ре-
зультаты: в 1759 году иезуиты были изгнаны из Португа-
лии, в 1762 году — из Испании, в 1764 году — из Франции,
а в 1773 году папа Климент XIV специальной буллой объ-
явил об окончательном роспуске ордена.
Написан был «Кандид» в Шветцингене (Вюртемберг)
летом и осенью 1758 года; в конце января или начале фев-
раля следующего года повесть вышла из печати. Книга
была издана в Женеве, и напечатали ее постоянные изда-
тели Вольтера братья Крамеры, но ни место издания, ни
типография, ни тем более имя автора не были названы.
Повесть сразу приобрела популярность; за женевским
изданием последовали многочисленные перепечатки в
Париже, Амстердаме и других городах. Это не на шутку
встревожило власти, всерьез напуганные «опасной»
книгой. В Париже и Женеве были приняты решения
об изъятии книги из обращения и о ее сожжении рукой
648
П РИМЕЧАНИЯ
палача. Генеральный прокурор Франции писал в феврале
1759 года одному из своих подчиненных: «В последние дни
среди публики распространяется брошюра под заглавием
«Кандид, или Оптимизм», сочинение доктора Ральфа, пе-
ревод с немецкого. Кажется, эта брошюра, из коей я успел
бегло просмотреть лишь несколько глав, содержит остроты
и аллегории, равно противные как религии, так и добрым
нравам; впрочем, мне известно, что в свете возмущены без-
божием и непристойностями, содержащимися в означен-
ной брошюре. Поразительно, как некоторые упорствуют в
своем желании засыпать публику столь тлетворными сочи-
нениями, даже и после недавнего формального осуждения,
которое вынес парламент подобной литературе. Поэтому я
думаю, что вам следует принять достаточно спешные и дей-
ственные меры, дабы пресечь распространение сей скан-
дальной брошюры».
Вольтер тщательно скрывал свое авторство. Его пере-
писка 1759 года полна упоминаний о «Кандиде», но во всех
письмах он упорно отказывался от своего детища, рассчиты-
вая, что таким образом его непричастность к созданию кра-
мольной книжки получит широкую огласку. Так, 25 февраля
он пишет братьям Крамерам (издавшим повесть!): «Что это
за брошюра, озаглавленная «Кандид», якобы привезенная
из Лиона и которой, как говорят, торгуют напропалую? Мне
бы хотелось на нее взглянуть. Не можете ли вы, милости-
вые государи, достать мне один переплетенный экземпляр?
Говорят, находятся люди до того наглые, что приписывают
это произведение мне, а я его в глаза не видел!» 15 марта
Вольтер пишет своему другу пастору Якову Верну: «Я про-
чел наконец «Кандида»; надо окончательно потерять здра-
вый смысл, чтобы приписать мне это дерьмо; у меня, слава
богу, есть занятия и получше. Если бы возможно было найти
извинения для инквизиции, я простил бы португальских ин-
квизиторов за одно то, что они повесили Панглоса с его за-
щитой оптимизма. Действительно, этот оптимизм наглядно
подрывает основания нашей святой веры; он ведет к фата-
лизму, он побуждает считать басней грехопадение человека
649
П РИМЕЧАНИЯ
и напрасным проклятие, коему земля наша предана са-
мим Господом Богом. — Таковы чувства всех религиозных
и образованных особ; они считают оптимизм ужасным
безбожием. Я более терпим и простил бы этот самый оп-
тимизм, с тем условием, чтобы сторонники этой системы
добавили: они веруют, что в иной жизни бог дарует нам,
по милосердию своему, те блага, коих он лишает нас, по
своей справедливости, в этом мире; жизнь вечная, кото-
рая у нас впереди, порождает оптимизм, а совсем не со-
бытия сегодняшнего дня».
Отрекаясь от «Кандида», Вольтер подыскивал для по-
вести подставных авторов: то это был шевалье де Муи,
плодовитый литератор первой половины XVIII века,
чьи книги не раз вызывали скандал, то «г-н Демаль, че-
ловек большого ума, любящий посмеяться над дураками»
(из письма Вольтера Эли Бертрану, 30 марта 1759 г.),
то, наконец, некий Демад, лицо совершенно вымышлен-
ное. От имени последнего Вольтер направил редакто-
рам «Энциклопедического журнала» обширное письмо,
которое и было там напечатано (правда, лишь в 1762 г.,
когда борьба с иезуитами достигла во Франции особой
остроты). Вот это примечательное послание:
«Господа,
Вы пишете в мартовском номере нашего журнала,
что своего рода маленький роман, озаглавленный «Оп-
тимизм, или Кандид», приписывается некоему г-ну де В.
Не знаю, о каком г-не де В. вы изволите говорить, но я
вам заявляю, что эта маленькая книжка написана моим
братом, г-ном Демадом, в настоящее время капитаном
Брауншвейгского полка. Что же касается королевства
иезуитов в Парагвае, которое вы называете презренной
басней, то заявляю вам перед лицом всей Европы, что
нет ничего более достоверного, что я служил на одном
из испанских кораблей, отправленных в Буэнос-Айрес в
1756 году, чтобы привести к повиновению колонию, со-
седствующую с Сан-Сакраменто, что я провел три месяца
в Асунсьоне, что, по моим сведениям, иезуиты владеют
650
П РИМЕЧАНИЯ
двадцатью девятью провинциями, которые они называют
редукциями, и что они там являются полновластными хозя-
евами...
...Впрочем, господа, имею честь уведомить вас, что мой
брат-капитан, являющийся loustik* своего полка, отличней-
ший христианин; забавляясь на зимних квартирах сочине-
нием этого романа о Кандиде, он в первую очередь имел в
виду обратить социниан. Сии еретики не ограничиваются
тем, что громогласно отрицают Троицу и вечные муки, они
говорят, что бог по необходимости создал наш мир наилуч-
шим из возможных миров и что все идет хорошо. Идея эта
явно противоречит доктрине первородного греха. Сии об-
новители забывают, что змий, который был лукавейшей из
тварей, соблазнил жену, извлеченную из ребра Адама, что
Адам вкусил от запретного яблока, что Бог проклял землю,
которую сам же он когда-то благословил. Maledicta terra in
opere tuo; in laborious comedes**
. Разве они не знают, что все
без исключения отцы церкви основывали христианскую ре-
лигию на этом проклятии, произнесенном самим Богом и
последствия коего мы ощущаем постоянно? Социниане при-
творяются, будто восхваляют Провидение, и не видят того,
что мы суть осужденные грешники и что мы должны осоз-
нать нашу вину и наше возмездие. Так пусть не попадаются
эти еретики на глаза моему брату-капитану: он им покажет,
действительно ли все идет хорошо.
Остаюсь, господа, вашим почтительнейшим и покорней-
шим слугой.
Демад
Застру, 1 апреля 1759 года».
Но ни друзья Вольтера, ни его хулители не сомневались
в том, кто был подлинным автором «Кандида». Мельхиор
Гримм записал 1 марта 1759 года: «Г-н Вольтер только что
*
Весельчак (от нем. lustig — веселый).
**
Будь проклята земля в труде твоем; в поте лица будешь добывать
хлеб свой (лат.).
651
П РИМЕЧАНИЯ
порадовал нас маленьким романом, озаглавленным
«Кандид, или Оптимизм, перевод немецкого сочинения
доктора Ральфа». История Парагвая и приключения
досточтимого отца полковника при существующих
обстоятельствах не доставят удовольствия иезуитам».
Старый враг Вольтера аббат Гюйон писал: «Целью г-на
Вольтера является ниспровержение идеи совершенства
мира и его целенаправленности, превращение этого
в предмет насмешек и упорное стремление приписать
миру как можно больше нелепостей. В этих видах
он придумывает цепь несчастий, самых ужасных
обстоятельств и катастроф. Он весьма озабочен тем,
чтобы показать, сколь незаслуженно подвергаются люди
этим несчастьям. В полном беспорядке перемешивает он
зло физическое и зло моральное, с видимым намерением
возвести ответственность за них на руководителя
вселенной или же на слепую фатальность; в каждом из
таких случаев он иронически замечает: «Все хорошо, все
идет к лучшему, вот лучший из всех возможных миров», —
богохульствуя в своей сатире против божественного
промысла».
Вскоре таиться стало не к чему, и Вольтер в письмах
к друзьям признал свое авторство. В ответ полетели по-
здравления и восторги, повесть породила подражания,
переделки и «продолжения». Так, в 1760 году появилась
«Благодарность Кандида г-ну де Вольтеру» (ее автором,
по-видимому, был Луи-Оливье де Марсоннэ); в 1761 году —
«Вторая часть Кандида» (очевидно, Тороля де Кам-
пиньёля); в 1766 году — «Какомад, история политическая
и моральная, немецкое сочинение доктора Панглоса, пе-
реведенное им самим после возвращения из Константи-
нополя» (автор — Николь Ленге); в 1769 году — «Кандид в
Дании, или Оптимизм честных людей»; в 1771 году — «Ан-
глийский Кандид, или Трагикомические приключения
Эмб. Гюинетта до и во время его путешествий в Индиго»
(авторство последних двух книг не установлено). Имена
персонажей повести вскоре стали нарицательными, а от-
652
П РИМЕЧАНИЯ
дельные выражения — крылатыми. В 1760 году даже вышла
брошюра «Рассуждения о комедии «Философы», подписан-
ная псевдонимом «Кандид-младший».
Вольтер лишь раз пересмотрел текст повести, для ее из-
дания в сборнике «Литературная, историческая и философ-
ская смесь» (1761), причем правка была здесь совершенно
незначительной; лишь в главу 22 был вставлен обширный
кусок. В дальнейшем при жизни Вольтера «Кандид» изда-
вался без изменений.
В России «Кандид» был переведен в 1769 году Семеном
Башиловым (этот перевод был издан в XVIII в. еще четыре
раза). В переводе не обошлось без купюр, в частности было
снято упоминание (в гл. 26) о царевиче Иоанне Антоновиче,
который и при Екатерине II продолжал томиться в Шлис-
сельбургской крепости. Новый перевод «Кандида» опу-
бликовал в 1870 году известный русский переводчик Н.Н.
Дмитриев. Помещенный в настоящем томе перевод Федора
Сологуба был впервые напечатан в 1909 году.
Стр. 384. Минден — город в Вестфалии; в городской
крепости в XVIII в. помещалась тюрьма для государственных
преступников.
...поэтому... его и звали Кандидом. — Имя героя повести в
переводе с французского означает «чистосердечный», «ис-
кренний».
Стр. 385. Панглос — то есть «всеязыкий» (от греч. pan —
«все» и glossa — «язык»).
Метафизико-теолого -космологонигология... — издевка над те-
ориями ученика Лейбница немецкого философа Христиана
Вольфа (1679—1754).
...не бывает следствия без причины... — намек на детерми-
низм Лейбница, писавшего в одной из своих работ: «Все во
вселенной находится в такой связи, что настоящее всегда
скрывает в своих недрах будущее, и всякое данное состоя-
ние объяснимо естественным образом только из непосред-
ственно предшествовавшего ему».
653
П РИМЕЧАНИЯ
...носы созданы для очков... — Детерминизм уже был выс-
меян Вольтером в его работе «Основы философии Нью-
тона» (1738), где писатель ссылается на сходные умоза-
ключения голландского физика Николая Гартсёкера
(1656—1725).
Стр. 387. Вальдбергоф-Трарбкдикдорф. — Название этого
города составлено Вольтером из отдельных немецких
слов («Вальд» — «лес», «Берг» — «гора», «Хоф» — двор,
«Дорф» — деревня) и бессмысленного набора звуков.
...двое в голубых мундирах. — То есть в форме прусских
вербовщиков; под «болгарами» Вольтер подразумевает
пруссаков.
...и рост у него подходящий. — Прусский король Фрид-
рих-Вильгельм I (1688—1740) питал пристрастие к сол-
датам высокого роста. По его приказу высоких мужчин
хватали просто на дорогах и даже похищали из соседних
княжеств.
Стр. 389. Диоскорид (I в.) — древнегреческий врач, ав-
тор многочисленных медицинских сочинений.
...королю аваров.
—
Аварами называлось скифское
племя, обитавшее на Балканском полуострове и причер-
номорских степях. Под именем аваров Вольтер подразу-
мевает французов, а под болгаро-аварской войной — Се-
милетнюю войну (1750—1763 гг.), в которой участвовали
несколько европейских государств, в том числе Пруссия
и Франция. В годы этой войны и был написан «Кандид».
Стр. 390. ...проповедник... — протестантский священник.
Стр. 391. Анабаптист — представитель плебейского
крыла протестантизма. Анабаптисты отрицали предо-
пределение и проповедовали свободу совести и всеобщее
равенство.
Стр. 393. ...если бы Колумб не привез с одного из островов
Америки болезни... — О происхождении сифилиса много
спорили в Европе в XVIII в. Вольтер живо интересовался
этим вопросом и обращался к нему в ряде своих сочине-
ний («Опыт о нравах», «Философский словарь» и др.); в
основном он опирался на книгу Жана Астрюка «Трактат
654
П РИМЕЧАНИЯ
о венерических болезнях» (1734), один экземпляр которой
сохранился в личной библиотеке Вольтера.
Стр. 396. ...земля дрожит под их ногами. — Землетрясение в
Лиссабоне 1 ноября 1755 г. разрушило город почти до осно-
вания и сопровождалось многочисленными жертвами.
Батавия. — Так назывались голландские владения в Ин-
донезии.
...топтал распятие... — В XVIII в. Япония поддерживала
торговые отношения лишь с одной европейской страной —
Голландией. Японцы, вернувшиеся на родину после посе-
щения голландских портов в Индонезии, обязаны были
публично топтать распятие в знак того, что не были обра-
щены в христианство. Вольтер переносит этот обряд на гол-
ландского матроса, побывавшего в Японии.
Стр. 397. ...но без падения человека и проклятия... — Вольтер
продолжает спор с теологическим оптимизмом Лейбница;
те же мысли и ту же аргументацию мы встречаем в «Поэме о
разрушении Лиссабона».
Стр. 398. Аутодафе. — Это сожжение «еретиков» действи-
тельно имело место в Лиссабоне 20 июня 1756 г.
Университет в Коимбре. — Коимбра — город в Португалии;
в XII—XV вв. — резиденция португальских королей. В 1307 г.
сюда был переведен из Лиссабона университет, ставший в
XVIII в. цитаделью католицизма.
...срезали сало с цыпленка... — процедура, вследствие кото-
рой на них пало подозрение в иудаизме.
Санбенито (или самарра) — накидка из желтого сукна, оде-
вавшаяся на осужденных инквизиционным трибуналом. Пе-
ревернутое изображение пламени на санбенито означало,
что кающийся подвергнут эпитимии; если языки пламени
поднимались вверх, это значило, что еретик осужден на со-
жжение.
В тот же день земля... затряслась снова. — В действитель-
ности новое землетрясение произошло в Лиссабоне 21 де-
кабря 1755 г.
655
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 399. Аточская Божья Матерь — особенно почита-
емое испанцами изображение Богоматери; находится в
одной из мадридских церквей.
Антоний Падуанский (уроженец Лиссабона) и Иаков
Компостельский — наиболее почитаемые в Испании и
Португалии святые.
Стр. 404. ...со времен вавилонского пленения. — Речь идет о
захвате и разрушении в 586 г. до н. э. вавилонским царем
Навуходоносором II Иерусалима, после чего в «вавилон-
ский плен» было отправлено большое число иудеев.
Стр. 406. Святая Германдада — специальная полиция
для охраны путешественников от воров и разбойников:
возникла в Испании в конце XV в.; во времена Вольтера
ошибочно связывалась с инквизицией.
Кордельер — монах нищенствующего ордена франци-
сканцев, основанного в 1209 г. Во Франции франци-
сканцы называются кордельерами (corde — по-франц. —
веревка, которой монахи этого ордена подпоясывают
свою рясу).
Стр. 407. Мараведис — старинная мелкая испанская мо-
нета.
Бенедиктинец — монах одного из первых монашеских
орденов в Европе (основан Бенедиктом Нурсийским в
VI в.).
...чтобы проучить преподобных отцов иезуитов в Параг-
вае... — Речь идет о военной экспедиции, предпринятой
в 1756 г. Португалией и Испанией для укрепления своей
власти в Парагвае. Поскольку экспедиция была направ-
лена против иезуитов, в нее внес вклад и сам Вольтер; он
писал 16 апреля 1756 г. герцогу Ришелье: «Вы знаете, что
парагвайские иезуиты святейшим образом противятся
приказам испанского короля. Он отправляет четыре
корабля с войсками, чтобы получить их благословение.
Случаю было угодно, чтобы я со своей стороны предо-
ставил один из этих кораблей, небольшая часть которого
принадлежала мне. Этот корабль называется «Паскаль».
656
П РИМЕЧАНИЯ
Вполне справедливо, чтобы Паскаль воевал с иезуитами; и
это очень забавно».
Стр. 408. Я дочь папы Урбана Десятого и княгини Пале-
стрины. — В издании Собрания сочинений Вольтера, осу-
ществленном Бёшо (1829), к этой фразе была сделана
сноска, возможно, принадлежавшая самому Вольтеру:
«Обратите внимание на утонченную скромность автора: до
сих пор папы Урбана Десятого не существовало; автор не
решается приписать незаконнорожденного ребенка какому-
либо известному папе; какая осмотрительность! какая дели-
катность чувств!»
Стр. 409. Масса-Карара — небольшое герцогство в Тоскане.
Сале — город в Марокко, недалеко от Рабата.
Стр. 410. Мулей-Измаил — султан Марокко, правивший с
1672 по 1727 г.; один из самых воинственных и коварных
властителей того времени.
Стр. 412. ...становятся у кормила власти. — Здесь Вольтер,
по-видимому, подразумевает знаменитого певца-кастрата
Фаринелли (Карло Броски, 1705—1782), имевшего большое
политическое влияние на испанских королей Филиппа V и
особенно Фердинанда VI.
Стр. 413. ...одной христианской державой... — намек на со-
глашение Португалии с Мулей-Измаилом в период «войны
за испанское наследство» (1701—1704), в которой прини-
мала участие Франция.
Бей (или дей) — правитель Алжира.
...янычарскому аге... — Янычары — гвардия султана; ага —
турецкий офицерский чин, приблизительно соответствую-
щий полковнику.
...защищать Азов... — В первый раз турецкая крепость Азов
была взята русской армией в 1696 г. при Петре I (по миру
1711 г. крепость была возвращена туркам); в следующий раз
осада Азова состоялась в 1739 г. при Анне Иоанновне. Воль-
тер имеет в виду первую осаду.
Меотийское болото — древнегреческое название Азовского
моря.
Стр. 414. Имам — проповедник у мусульман.
657
П РИМЕЧАНИЯ
Стр. 415. ...из-за какой-то придворной смуты. — Вольтер
имеет в виду стрелецкое восстание 1698 г.
Робек Иоганн (1672—1739) — швед, автор книги, оправ-
дывающей самоубийство; через несколько лет после вы-
хода книги Робек утопился.
Стр. 416. ...эта невинная ложь... была... в ходу у древ-
них... — Вольтер имеет в виду библейского патриарха Ав-
раама, который, приходя в чужой город, обычно из осто-
рожности объявлял свою жену Сару сестрой, извлекая из
этого немалую выгоду («Бытие», XII, 11—16).
Стр. 417. Алькальд — судья или судебный следователь
в средневековой Испании. Альгвасилы — полицейские в
Испании.
Стр. 418. Тукуман — город и одноименная провинция в
северо-западной части Аргентины.
Стр. 420. Эспонтон — маленькая пика, какую носили
офицеры.
...запрещает говорить с испанцами... — Иезуиты в своем
парагвайском «государстве» строго следили за тем, чтобы
местное население не имело контактов с посторонними,
прежде всего с испанцами.
Стр. 421. Святой Игнатий — Игнатий Лойола, основа-
тель ордена иезуитов, был причислен к лику святых.
Стр. 422. Круст — иезуит из Кольмара, преследовав-
ший Вольтера во время его пребывания в этом городе
(1754 г.).
Стр. 424. «Вестник Треву» — то же, что «Записки Треву».
Орельоны (от франц. oreille — «ухо»). — Так европейцы
называли одно из индейских племен Южной Америки;
орельоны украшали уши большими серьгами.
Стр. 426. Съедим иезуита! — После появления книги
Вольтера, в обстановке борьбы прогрессивных слоев
общества с иезуитами, это выражение стало популярно.
Вольтер писал 23 сентября 1759 г. пастору Верну: «Все
кричат на улицах Парижа: «Съедим иезуита, съедим иезу-
ита!» Жаль, что слова эти извлечены из отравительной
658
П РИМЕЧАНИЯ
книжки, предполагающей, кажется, первородный грех и
грехопадение человека, которые вы отрицаете, — вы, про-
клятые социниане, отрицающие также падение Адама, бо-
жественность Логоса, отделение Духа Святого и ад».
Стр. 427. Эльдорадо — легендарная счастливая страна, на
поиски которой пускались многие отважные авантюристы
XVI—XVIII вв. Об Эльдорадо упоминает Гарсиласо де ла Вега
эль Инка (1539—1616), книгу которого «История инков, ко-
ролей Перу», в переводе Ж. Бодуэна (1704), использовал
Вольтер при работе над «Кандидом».
Стр. 428. Кайенна — город во Французской Гвиане на бе-
регу Атлантического океана.
Стр. 429. Тетуан, Мекнес — Тетуан — портовый город в Ма-
рокко, недалеко от средиземноморского побережья. Мек-
нес — крупный марокканский город.
Могол — титул легендарных императоров северной Ин-
дии, обладавших будто бы несметными сокровищами.
Стр. 432. ...были уничтожены испанцами.
—
Государство
инков достигло особенного могущества к середине XV в.
В 1532 г. испанские завоеватели захватили столицу инков
город Куско, а затем все их государство, уничтожив богатую
древнюю культуру.
Ролей Уолтер (1552—1618) — английский мореплаватель
и поэт; в 1595 г. отправился в Америку на поиски страны
Эльдорадо и, вернувшись, рассказал королеве Елизавете о
будто бы виденных там чудесах. Эту экспедицию Вольтер
подробно описывает в «Опыте о нравах» (гл. 51).
Стр. 437. Суринам — в XVIII в. голландское владение в Юж-
ной Америке на побережье Атлантического океана, между
Французской Гвианой и Английской.
Стр. 438. Вандердендур — возможно, намек на голландского
книготорговца Ван Дюрена; Вольтер постоянно жаловался,
что тот ему недоплачивает.
Стр. 442. ...на амстердамских книгопродавцев. — В XVII и
XVIII вв. Амстердам был одним из крупнейших центров кни-
гоиздательского дела в Европе. Здесь печатались книги, ко-
торые невозможно было издать в другом месте (в том числе
659
П РИМЕЧАНИЯ
многие книги Вольтера). Вместе с тем в Амстердаме печа-
талось много пиратских контрафакций, на что Вольтер
постоянно жаловался, называя голландских издателей
разбойниками.
Стр. 443. Манихей.
—
Манихейство — религиозная
доктрина, возникшая в Персии в III в. и названная по
имени ее основателя полулегендарного проповедника
Мани. Для манихеев характерно представление о том,
что в мире царят два начала — добро и зло, находящиеся
в состоянии борьбы. Человек должен противостоять злу,
поэтому манихейство проповедовало аскетизм, отрицало
богатство и даже собственность.
Стр. 446. Нобили — представители венецианского дво-
рянства, пользовавшиеся в своем городе всеми привиле-
гиями.
...в толстой книге... — Вольтер имеет в виду следующее
место из Библии («Бытие», 1, 2): «Земля же была без-
водна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий посилен
над водою».
Стр. 448. ...ученому с севера... — В данном случае Воль-
тер намекает на французского натуралиста Пьера-Луи
Мопертюи (1698—1759), который в одной из своих работ
предложил математическое доказательство бытия Бо-
жия.
...вексель с уплатою в будущей жизни. — Речь идет об от-
пущении грехов умирающим, которое стало широко пра-
ктиковаться во Франции с 1750 г.
Стр. 449. ...новую трагедию.
—
Возможно, Вольтер
имеет в виду свою трагедию «Магомет» (1742); некото-
рые исследователи предполагают, что речь идет о другой
его пьесе — трагедии «Китайский сирота» (1755).
...довольно плоской трагедии... — Вольтер имеет в виду
пьесу французского драматурга Тома Корнеля «Граф Эс-
секс» (1678), посвященную событиям английской исто-
рии конца XVI в.
Стр. 450. Монима — персонаж из трагедии «Митридат»
Расина, первая роль знаменитой трагической актрисы,
660
П РИМЕЧАНИЯ
друга Вольтера Адриенны Лекуврер (1692—1730), сыгранная
ею на сцене театра Французской Комедии в 1717 г. Ранняя
смерть актрисы вызвала всевозможные толки, и церковные
власти Парижа запретили хоронить ее по христианскому
обряду.
...о пьесе, тронувшей меня до слез... — Здесь Вольтер имеет в
виду свою собственную трагедию «Танкред», впервые сыг-
ранную 3 сентября 1760 г.
Фрерон — см. прим. к стр. 96.
Стр. 451. Клерон — сценическое имя трагической актрисы
Клер Лери де Лятюд (1723—1803), особенно прославив-
шейся исполнением ролей в пьесах Вольтера.
Стр. 452. Гоша — см. прим. к стр. 232.
В действительности «Оракул новых философов» (имею-
щий подзаголовок: «В продолжение и к разъяснению произ-
ведений г-на де Вольтера») был написан не Гоша, а аббатом
Клодом-Мари Гюйоном. Эта книга с пометками Вольтера
сохранилась в личной библиотеке писателя.
Архидьякон Т... — Имеется в виду аббат Никола Трюбле
(1697—1770), богослов и литературный критик, не раз вы-
ступавший против Вольтера.
Стр. 457. ...какой-то негодяй из Артебазии покусился на от-
цеубийство... — Подразумевается покушение на короля Лю-
довика XV, который был легко ранен 5 января 1757 г. про-
столюдином Робером Франсуа Дамьеном, четвертованным
за это. Дамьен был родом из провинции Артуа (латинская
форма этого названия — Артебазия).
Стр. 458. ...как в тысяча шестьсот десятом году... — Имеется
в виду убийство Равальяком французского короля Генриха
IV (14 мая 1610 г.).
...как в тысяча пятьсот девяносто четвертом году... — Речь
идет о покушении на Генриха IV, совершенном учеником ие-
зуитов Жаном Шателем (27 декабря 1594 г.).
Стр. 459. ...чем стоит вся Канада. — Намек на англо-фран-
цузскую войну из-за владения Канадой, в результате которой
англичане захватили Квебек (1760 г.), а по мирному дого-
вору 1763 г. окончательно закрепились в этой стране.
661
П РИЛОЖЕНИЯ
...на дородного человека... — Далее описывается расстрел
английского адмирала Джона Бинга (1704—1757), обви-
ненного в предательстве и трусости, за то, что он про-
играл небольшое морское сражение. В библиотеке Воль-
тера было несколько книг, посвященных этому адмиралу,
которого писатель тщетно пытался спасти.
...с французским адмиралом... — то есть с Роланом Мише-
лем де Ла Галиссоньером (1693—1756); в 1745—1749 гг. он
был губернатором Канады.
Стр. 461. Театинец — член монашеского ордена, осно-
ванного в 1524 г. для пропаганды католицизма и борьбы
с Реформацией.
Стр. 465. Пококуранте — буквально: «имеющий мало
забот» (итал.).
Стр. 467. ...ссора неведомого Рупилия... — Речь идет о пер-
сонаже «Сатир» Горация (книга 1, Сатира VII).
Стр. 468. ...стихи против старух и колдуний...
—
см.
«Эподы» Горация (стихотворения 5, 8, 12).
...в
обращении Горация к другу Меценату...
—
Вольтер
имеет в виду следующие стихи Горация:
Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня,
Я до звезд вознесу гордую голову.
(«Оды», I, 1, 35—36; перев. А. Семенова-Тянь-Шанского)
Стр. 469. Якобит. — Так во Франции называли мона-
хов-доминиканцев, поскольку их первый монастырь на-
ходился в Париже на ул. Св. Иакова.
...в десяти книгах тяжеловесных стихов... — Вольтер по-
дразумевает поэму Джона Мильтона (1608—1674) «Поте-
рянный Рай», где изображено восстание падших ангелов
во главе с Сатаной против небесного самодержца. Поэма
Мильтона состоит из двенадцати песен.
Стр. 470. Платон давным-давно сказал... — Вольтер при-
писывает Платону мысли, высказанные римским фи-
лософом Сенекой (I в.) в одном из «Писем к Луцилию»
(письмо 2).
662
В ОЛЬТЕР
Стр. 473. Ахмет III (1673—1736) — турецкий султан, сверг-
нутый с престола в 1730 г.
...Меня зовут Иван...
—
Вольтер имеет в виду Ивана
(Иоанна) Антоновича (1740—1764), провозглашенного им-
ператором вскоре после рождения, но уже в 1741 г. сверг-
нутого Елизаветой Петровной. С тех пор Иван тайно содер-
жался в разных тюрьмах, с 1756 г. — в Шлиссельбурге, где
был убит стражей при попытке освободить его и провозгла-
сить императором.
Карл-Эдуард (1720—1788) — внук английского короля
Якова II из династии Стюартов, безуспешно претендовав-
ший на английский престол, который он оспаривал у Георга
II (Ганноверской династии).
Я король польский. — Имеется в виду Август III (1669—1763),
король Польши и курфюрст Саксонии; он стал королем по-
сле изгнания русскими войсками Станислава Лещинского,
но сам был изгнан Фридрихом II.
Я тоже польский король.
—
Вольтер имеет в виду Стани-
слава Лещинского (1677—1766), который был провозглашен
польским королем под давлением Швеции в 1704 г., но по-
сле разгрома Карла XII под Полтавой свергнут и бежал во
Францию. Его дочь Мария стала женой короля Людовика
XV, и Лещинский, при содействии Франции, снова был
провозглашен польским королем. Однако в 1735 г. вынуж-
ден был отказаться от престола, вернулся во Францию и по-
лучил в управление герцогство Лотарингское, где его не раз
навещал Вольтер.
Стр. 474. Я Теодор... — Имеется в виду Теодор фон Нейхоф
(1690—1756) — вестфальский барон; в 1736 г. он воспользо-
вался восстанием корсиканцев против генуэзского владыче-
ства и провозгласил себя королем Корсики, но удержался на
троне лишь восемь месяцев. Затем он скитался по Европе и
не раз сидел в тюрьме за долги.
Стр. 475. Рагоцци (Ракоцци Ференц, 1676—1735) — вен-
герский князь; в 1707 г. возглавил борьбу венгров против
Австрии и провозгласил себя королем Трансильвании. Раз-
663
П РИЛОЖЕНИЯ
битый в 1708 г., бежал в Польшу, оттуда перебрался во
Францию, а в 1720 г. обосновался в Турции.
Пропонтида — древнее название Мраморного моря.
Стр. 479. Ичоглан — паж у турок.
Стр. 486. Три Генриха — то есть французские короли
Генрих II (1547—1559), Генрих III (1574—1589), Генрих IV
(1589—1610).
Стр. 487....дабы и он работал. — Цит. из Библии («Бы-
тие», II, 15).
ПРОСТОДУШНЫЙ
(L’Ingénu)
Первое издание повести появилось летом 1767 года —
она была напечатана в Женеве Крамерами, хотя на ти-
тульном листе значился Утрехт; имя Вольтера не было
названо.
Вольтер всячески отрицал свое авторство, указывая
в многочисленных письмах, что «Простодушного», ве-
роятно, написал Анри Дюлоран (1719—1793), писатель-
плебей, беглый монах, автор антиклерикальных поэм,
романов и очерков. В 1706 году Дюлоран выпустил луч-
шее свое произведение — роман «Кум Матье, или Прев-
ратности человеческого ума», был затем схвачен церков-
ными властями и посажен в тюрьму, где и умер много лет
спустя. Вольтер высоко отзывался о романе Дюлорана;
знал он, по-видимому, и о судьбе писателя, осужденного
на пожизненное заключение, а потому мог не опасаться
повредить Дюлорану, приписав ему новую повесть. 3 ав-
густа 1767 года Вольтер писал Даламберу: «Скажу вам со-
вершенно простодушно, мой дорогой философ, что ни-
какого «Простодушного» не существует, все это пустые
измышления. По моей просьбе его искали в Женеве
и в Голландии: это могло быть сочинение вроде «Кума
Матье»». 22 августа Вольтер пишет Дамилавилю: «Это
довольно невинная шутка одного монаха-расстриги по
664
В ОЛЬТЕР
имени Дюлоран, автора «Кума Матье»». Намереваясь издать
свою книгу в Париже, Вольтер обратился к книготорговцу
Лакомбу с письмом от имени будто бы Дюлорана. Париж-
ское издание появилось и том же, 1707 году под названием
«Гурон, или Простодушный».
Повесть пользовалась большим успехом, однако уже осе-
нью 1767 года она была запрещена церковной цензурой.
Друг Вольтера Мармонтель написал на сюжет этой повести
стихотворную комедию «Гурон» (1768), поставленную в
«Итальянской комедии» с музыкой Гротри.
На русском языке «Простодушный» Вольтера впервые
появился в 1789 году («Гурон, или Простодушный, справед-
ливая повесть из сочинений г. Вольтера», Петербург, пере-
вод Н.Е. Левицкого). Этот перевод был переиздан в 1802 и
1805 годах. Перевод Левицкого изобиловал купюрами (в
основном были выпущены наиболее резкие антиклерикаль-
ные выпады Вольтера). Полный, образцовый для своего
времени перевод Н.Н. Дмитриева появился в 1870 году.
Стр. 488. Кенель Паскьо (1634—1719) — французский
богослов, один из виднейших теоретиков янсенизма. Не
раз подвергался преследованиям церковных властей и
вынужден был подолгу жить в Голландии.
Дунстан (925—988) — архиепископ Кентерберийский;
причислен церковью к лику святых.
В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году... — В этом году
в войну против Франции, которую вела так называемая Ауг-
сбургская лига (Испания, Голландия, Швеция и др.) всту-
пила и Англия.
Гурон. — Гуроны — индейское племя Северной Америки.
В период «торговых войн» второй половины XVII — начала
XVIII в. между Англией и Францией за преобладание в Но-
вом Свете гуроны были на стороне французов.
Стр. 490. Болингброк Генри Сон-Джон (1678—1751) — ан-
глийский политический деятель и писатель-моралист,
автор ряда антиклерикальных сочинений. Вольтер был в
665
П РИЛОЖЕНИЯ
дружеских отношениях с Болингброком и жил у него в
Англии (1726 г.).
Стр. 492. Сагар Теода Габриель — католический мис-
сионер, с 1623 г. проповедовавший христианство среди
гуронов. Его книга «Большое путешествие в страну гуро-
нов, расположенную в Америке у окраины Канады... Со
словарем гуронского языка» (1632) сохранилась в лич-
ной библиотеке Вольтера.
Стр. 493. Алгонкинец. — Так называют представителей
группы индейских племен Северной Америки, соседству-
ющей с ирокезами.
Стр. 495. ...«трубой рассвета». — Намек на строки из
«Гамлета» Шекспира:
Петух, трубач зари, своею глоткой
Пронзительною будит ото сна.
(Действие I, сцена V, перев. Б. Пастернака)
Стр. 496. ...в тысяча шестьсот шестьдесят девятом году
похода на гуронов... — В действительности такого похода
не было.
Стр. 498. Пятикнижие — первые книги Ветхого Завета
(«Бытие», «Исход», «Левит», «Числа», «Второзаконие»).
Стр. 500. Кайафа и Пилат — библейские персонажи; в
их руках была судьба Христа.
Стр. 501. ...апостола Иакова-младшего... — Далее приво-
дится фраза из Нового Завета («Послание Иакова», V,
16). «Младшим» апостол иронически назван в отличие
от патриарха Иакова из Ветхого Завета.
Стр. 503. Евнух царицы Кандакии. — Герой Вольтера
имеет в виду один из эпизодов «Деяний апостолов» (VIII,
26—40). В первом издании повести начало этой фразы
читалось так: «Евнух царицы Кандакийской...» — и к ней
было сделано следующее «исправление» в конце книги:
«Как это отец Кенель не знал, что Кандакия было наиме-
666
В ОЛЬТЕР
нованием прекрасных цариц Эфиопии, так же как Фараон,
или Фарон — это титул царей Египта?»
Стр. 504. ...крещение водой, крещение огнем...
—
намек на
слова: «Он будет крестить вас Духом Святым и огнем» (Еван-
гелие от Матфея, III, 11).
...вино, по словам Соломона, веселит сердце человеческое. — Пе-
рефразировка изречения из библейской «Книги премудро-
сти Иисуса, сына Сирахова»: «Вино и музыка веселят сер-
дце» (XI, 20).
...окунал плащ в виноградный сок... — намек на строки из Би-
блии: «Он привязывает к виноградной лозе осленка своего
и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей; моет в вине
одежду свою и в крови гроздей одеяние свое» («Бытие»,
XIX, 11).
Стр. 512. ...когда Эврит, царь Эхалийский... — В одном из
древнегреческих мифов рассказывается, как Эврит обе-
щал отдать свою дочь Иолу в жены тому, кто победит его
в стрельбе из лука. Геркулес выиграл состязание, но Эврит
обещания не выполнил; тогда герой силой отнял Иолу и
убил Эврита.
Стр. 516. ...а сейчас в нем нет и шести тысяч.
—
Сомюр
был городом в основном протестантским. После отмены в
1685 г. Нантского эдикта короля Генриха IV (1598 г.), дав-
шего протестантам-гугенотам право свободного вероиспо-
ведания, большинство жителей Сомюра эмигрировало, спа-
саясь от возобновившихся религиозных преследований.
...мы из отчизны бежим... — цитата из «Буколик» Вергилия
(I, 3—4).
...человечек, одетый во все черное... — протестантский свя-
щенник.
Стр. 517. Король Вильгельм — английский король Виль-
гельм III (1650—1702), правил с 1689 г.
...нынешний папа...
—
Иннокентий XI, враждовавший с
Людовиком XIV из-за права короля получать доходы с цер-
ковных владений.
667
П РИЛОЖЕНИЯ
Ла Шез Франсуа (1624—1709) — иезуит, папский агент
при французском дворе, один из инициаторов отмены
Нантского эдикта.
Господин де Лувуа насылает на нас... драгунов.
—
Лувуа
(Мишель Ле Теллье; 1641—1691), военный министр Лю-
довика XIV, руководил жестокими операциями против
гугенотов; он применял «драгонады» — насильственный
военный постой драгунов в гугенотских домах.
Стр. 521. ...замок, построенный королем Карлом... — то
есть Бастилию, постройка которой началась при Карле
V,в1370г.
Пор-Рояль — монастырь близ Парижа, центр янсенизма.
Стр. 522. ...английские капли... — успокоительное сред-
ство, предложенное английским медиком Годдаром в
конце XVII в.
Стр. 523. ...с Арно и Николем... — Антуан Арно (1612—
1694) и Пьер Николь (ок. 1625—1695 гг.) — французские
теологи, видные деятели Пор-Рояля и теоретики янсе-
низма. Совместно написали капитальный труд «Логика
Пор-Рояля» (1662).
Стр. 524. Рого Жак — французский ученый, последо-
ватель Декарта; его «Трактат о физике» (1671) имелся в
личной библиотеке Вольтера.
«Поиски истины» — работа французского философа-
картезианца Мальбранша. Вольтер ценил первый том
этой работы (1674) за критическое отношение к авто-
ритетам и глубокий анализ теории познания, основан-
ный на критике сенсуализма. Второй том (1675) Вольтер
резко критиковал за содержащуюся в нем метафизику.
Стр. 525. Физическая промоция — в терминологии Фомы
Аквинского — активное воздействие божественной воли
на человеческие побуждения. Мальбранш написал на эту
тему специальную работу (1715), экземпляр которой со-
хранился в библиотеке Вольтера.
Ларчик Пандоры — по греческому мифу, сосуд, содер-
жавший все людские пороки и несчастия; Пандора из лю-
бопытства открыла сосуд и выпустила его содержимое.
668
В ОЛЬТЕР
...яйцо Оромазда, продавленное Ариманом... — В древнепер-
сидской мифологии рассказывается о вражде злого бога
Анхра-Майнью (Аримана) с братом его, добрым богом Аху-
рамаздой (Оромаздом); Оромазд собрал все человеческие
беды в большое яйцо, а Ариман раздавил его.
...нелады Тифона с Озирисом...
—
В одном из эллинисти-
ческих мифов древнегреческое божество зла Тифон ото-
ждествлялся с египетским богом смерти и бедствий Сетом,
убившим своего брата Озириса.
Сен-сиранский аббат.
—
Имеется в виду Жан-Дюнержье
до Оранн (1581—1643), французский проповедник, один из
пропагандистов янсенизма.
Стр. 526. Клио надо вооружить... как Мельпомену. — Клио —
муза истории, Мельпомена — муза трагедии (греч. миф.).
...о государях фезансакских, фезансагетских, астаракских... —
то есть о правителях мельчайших средневековых графств,
вошедших уже в Средние века в состав Арманьякского граф-
ства.
Стр. 528. ...происходят от какого-то фригийца... — от Энея,
который, согласно некоторым поздним мифам, после ги-
бели Трои переселился в Италию. Об этом же рассказыва-
ется в «Энеиде» Вергилия.
Фукидид (ок. 460—395 гг. до н. э.) — древнегреческий исто-
рик, автор «Истории Пелопоннесской войны».
...напоминают «Амадисов»... — «Амадис Галльский» — мно-
готомный испанский рыцарский роман, первые части кото-
рого появились в 1508 г.
Юстиниан — древнеримский император (527—565),
успешно воевавший с вандалами и персами; известен юри-
дическим «Кодексом Юстиниана».
...величайшего полководца того века... — то есть Велизария
(ок. 494—565 гг.), военачальника римского императора Юс-
тиниана; согласно легенде, в конце жизни он впал в неми-
лость и нищету. Упоминая эту личность, Вольтер намекает
на гонения, которым подвергся в 1767 г. философский ро-
ман его друга Жана-Франсуа Мармонтеля (1723—1799) «Ве-
669
П РИЛОЖЕНИЯ
лизарий» за содержащиеся в главе 15 идеи религиозной
терпимости (из этой главы и взята приводимая далее
фраза).
Стр. 529. Апедевты (греч.) — невежды; богословы из
Сорбонны.
Линостолы — то есть носящие одежды из льна (греч.).
Намек на мантии профессоров Сорбонны.
Пастофоры (от лат. pastor) — священники.
...всякие Визе хулят Расинов... — намек на статьи фран-
цузского писателя Жана-Донно де Визе (1638—1710),
критикующие произведения Расина. Они печатались в
журнале «Галантный Меркурий».
...а Фэйди — Фенелонов. — Вольтер имеет в виду полеми-
ческую книгу французского богослова и литературного
критика Пьера Фэйди «Телемахомания» (1700), в ко-
торой тот выступил против нравоучительного романа
Франсуа Фенелона (1651—1715) «Приключения Теле-
маха» (1699), где содержалась критика абсолютизма.
Стр. 530. Басня о двух голубях — произведение Лафон-
тена.
Стр. 531. ...новую «Ифигению»... — Далее перечисляются
трагедии Расина: «Ифигения» (1675), «Федра» (1677),
«Андромаха» (1667), «Гофолия» (1691), и Корнеля — «Ро-
догунда» (1644) и «Цинна» (1640).
Стр. 533. Арле де Шанваллон Франсуа (1625—1695) —
французский церковный деятель, один из инициаторов
отмены Нантского эдикта; был знаменит своими любов-
ными похождениями.
Боссюэ Жак-Бенинь (1627—1704) — французский бого-
слов и проповедник, ревностный защитник основных
догм католицизма.
М-ль дю Трон — племянница Бонтана, камердинера Лю-
довика XIV.
М-ль де Молеон. — Вольтер в своей работе «Век Людо-
вика XIV», основываясь на свидетельствах современни-
ков, писал, что Боссюэ до принятия церковного сана
В ОЛЬТЕР
вступил в тайный брак с м-ль Девье (или Молеон) и в тече-
ние всей жизни сохранял с ней близкие отношения.
Г-жа де Гюйон (1648—1717) — сторонница и пропаган-
дистка квиетизма, религиозной доктрины, проповедующей
созерцательную жизнь, пассивность, мистическую любовь
к Богу.
Стр. 536. Сен-Пуанж. — Под этим именем в повести вы-
веден граф Сен-Флорантен (1705—1777), министр Людо-
вика XV, славившийся своим сластолюбием. Стр. 537. Го-
спожа Дюбеллуа — Дюфренуа, возлюбленная министра Лувуа.
Стр. 538. Проспер (V в.) — раннехристианский латинский
поэт и моралист.
Стр. 540. «Христианский педагог» (1029) — популярная в
свое время работа Филиппа д’Утремона.
Стр. 544. Блаженный Августин... отзывался...
—
Вольтер
имеет в виду трактат «О Нагорной проповеди».
Стр. 547. Сей страшной крепости...
—
Вольтер цитирует
свою поэму «Генриада» (песнь IV, стихи 456—457).
Стр. 554. Марильяк Луи (1573—1623) — маршал Франции:
был уличен в интригах против Ришелье и казнен.
Стр. 556. Будь я французским королем... — Далее Вольтер
перечисляет качества, которыми, на его взгляд, обладал
герцог Этьен-Франсуа де Шуазель (1719—1785), министр
иностранных дел Людовика XV. Вольтер поддерживал с Шу-
азелем дружеские отношения.
Стр. 562. ...Катон ответил ударом кинжала. — Деятель рим-
ской республики Катон Младший (95—46 гг. до н. э.) покон-
чил с собой, потерпев поражение в борьбе с Цезарем.
Стр. 564. «Размышления преподобного отца Круазе» — одна
из многочисленных душеспасительных книг носившего это
имя французского иезуита начала XVIII в.
«Цвет святости» (1599) — книга испанского иезуита Ри-
бадейнейры.
Литературно-художественное издание
ÁÈÁËÈÎÒÅÊÀ ÂÑÅÌÈÐÍÎÉ ËÈÒÅÐÀÒÓÐÛ
Âîëüòåð Ôðàíñóà-Ìàðè Àðóý
ÎÐËÅÀÍÑÊÀß ÄÅÂÑÒÂÅÍÍÈÖÀ
ÔÈËÎÑÎÔÑÊÈÅ ÏÎÂÅÑÒÈ
(îðûñ ò3ë3íäå)
Ответственный редактор Е. Назарова
Художественный редактор Н. Ярусова
Технический редактор О. Лёвкин
Компьютерная верстка Г. Ражикова
Корректор И. Федорова
Подписано в печать 02.02.2016. Формат 84x1081/32.
Гарнитура «NewBaskervilleITC». Печать офсетная. Усл. печ. л . 35,28.
Тираж
экз. Заказ
ООО «Издательство «Э»
123308, Москва, ул. Зорге, д. 1 . Тел. 8 (495) 411-68 -86 .
:ндіруші: «Э» А?Б Баспасы, 123308, МAскеу, Ресей, Зорге кEшесі, 1 Fй.
Тел. 8 (495) 411-68 -86 .
Тауар белгісі: «Э»
?азаHстан Республикасында дистрибьютор жAне Eнім бойынша арыз-талаптарды HабылдаушыныJ
Eкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС, Алматы H., Домбровский кEш., 3«а», литер Б, офис 1.
Тел.: 8 (727) 251-59-89/90/91/92, факс: 8 (727) 251 58 12 вн. 107.
:німніJ жарамдылыH мерзімі шектелмеген.
Сертификация туралы аHпарат сайтта :ндіруші «Э»
Сведения о подтверждении соответствия издания согласно законодательству РФ
о техническом регулировании можно получить на сайте Издательства «Э»
:ндірген мемлекет: Ресей
Сертификация HарастырылмаSан
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, вос-
произведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи
в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в
любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирова-
ние, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия изда-
теля является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую
ответственность.
Оптовая торговля книгами Издательства «Э»:
142700, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное,
Белокаменное ш., д. 1, многоканальный тел.: 411-50-74 .
По вопросам приобретения книг Издательства «Э» зарубежными
оптовыми покупателями обращаться в отдел зарубежных продаж
International Sales: International wholesale customers should contact
Foreign Sales Department for their orders.
По вопросам заказа книг корпоративным клиентам,
в том числе в специальном оформлении, обращаться по тел.:
+7 (495) 411-68 -59, доб. 2115/2117/2118; 411-68 -99, доб. 2762/1234.
Оптовая торговля бумажно-беловыми
и канцелярскими товарами для школы и офиса:
142702, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное-2,
Белокаменное ш., д. 1, а/я 5. Тел./факс: +7 (495) 745-28-87 (многоканальный).
Полный ассортимент книг издательства для оптовых покупателей:
В Санкт-Петербурге: ООО СЗКО, пр-т Обуховской Обороны, д. 84Е.
Тел.: (812) 365-46-03/04.
В Нижнем Новгороде: 603094, г. Нижний Новгород, ул. Карпинского, д. 29,
бизнес-парк «Грин Плаза». Тел.: (831) 216-15-91 (92/93/94).
В Ростове-на-Дону: ООО «РДЦ-Ростов», пр. Стачки, 243А.
Тел.: (863) 220-19-34.
В Самаре: ООО «РДЦ-Самара», пр-т Кирова, д. 75/1, литера «Е».
Тел.: (846) 269-66 -70.
В Екатеринбурге: ООО«РДЦ-Екатеринбург», ул. Прибалтийская, д. 24а.
Тел.: +7 (343) 272-72-01/02/03/04/05/06/07/08.
В Новосибирске: ООО «РДЦ-Новосибирск», Комбинатский пер., д. 3 .
Тел.: +7 (383) 289-91-42.
В Киеве: ООО «Форс Украина», г. Киев,пр. Московский, 9 БЦ «Форум».
Тел.: +38-044-2909944.
Полный ассортимент продукции Издательства «Э»
можно приобрести в магазинах «Новый книжный» и «Читай-город».
Телефон единой справочной: 8 (800) 444-8 -444 .
Звонок по России бесплатный.
В Санкт-Петербурге: в магазине «Парк Культуры и Чтения БУКВОЕД»,
Невский пр-т, д.46. Тел.: +7(812)601-0 -601, www.bookvoed.ru/
Розничная продажа книг с доставкой по всему миру.
Тел.: +7 (495) 745-89 -14 .
ИНТЕРНЕТ- МАГАЗИН
ИНТЕРНЕТ- МАГАЗИН
И
Н
Т
Е
Р
Н
Е
Т
-
М
А
Г
А
З
И
Н
И
Н
Т
Е
Р
Н
Е
Т
-
М
А
Г
А
З
И
Н