1992


ФРИДРИХЪ НИЦШЕ и АНТИЧНОСТЬ.
I.
«Тремя великими волнами—говоритъ Паульсенъ въ 1885 г.
въ введеніи къ своемх замѣчательному сочиненію объ исторіи
ученаго преподаванія въ нѣмецкихъ школахъ и университетахъ,—
языки и литературы, познанія и идеи древности залили герман-
скій міръ.
«Первое оплодотворяющее наводненіе испытала Германія за
то тысячелѣтіе (?), которое послѣдовало за крещеніемъ короля
франковъ. Оно оставило намъ вѣру и языкъ римской церкви и
осадки научныхъ изслѣдовати грековъ.
«Вторая волна хлынула на Германію, какъ и на весь Западъ
въ XV и XVI вѣкахъ; осадкомъ ея осталась классическая латынь,
знаніе греческаго языка и сЬмя натурализма.
«Третья волна надвигалась медленно въ теченіе ХѴПІ вѣка и
достигла своей наибольшей высоты къ его концу; она пропитала
всю нѣмецкую образованность эллинскими идеями и воззрѣніями.
Въ видѣ осадка она оставила намъ классическую филологію и
классическое образованіе въ нашихь гимназіяхъ».
Судя по употреблен’ю слова «осадокъ» въ послѣднемъ
предложеніи, Паульсенъ считаетъ возможнымъ допустить въ XIX
вѣкѣ отливъ той волны, которая, по его словамъ, въ концѣ
ХѴШ в. пропитала всю нѣмецкую образованность эллинскими иде-
ями. Сомнѣваюсь, чтобы приговоръ болѣе безпристрастнаго по-
томства подтвердилъ это сужденіе; думаю, что оно скорѣе будетъ
склонно признать этотъ XIX вѣкъ эпохой да льнѣйшаго развитія
этихъ самыхъ эллинскихъ идей, въ германскомъ, да и вообще
въ европейскомъ обществѣ—и что въ оправданіе этого воззрѣнія
оно сошлется между прочимъ на «систему этики» того же Пауль-
сена. Но даже если бъ Паульсенъ оказался правъ, если бы клас-
,  • ѵп
Б Н р ІІ ' ь-  1111
іиператорскаг»
сическая филологія и классическая школа остались единствен-
ными «осадками» той третьей, неогуманистической вол-
ны—что жъ, тогда это потомство будетъ принуждено занести
на свои скрижали четвертую волну античности, медленно и мало-
замѣтно возникшую къ самому началу жизни объединенной
Германіи и быстрымъ, стремительнымъ прибоемъ залившую не
только нѣмецкую, но и европейскую умственность въ послѣднее
десятилѣтіе XIX и въ первое—XX вѣка. Эта волна такъ же свя-
зана съ именемъ Фридриха Нипше, какъ та третья—съ именемъ
Гёте, вторая—съ именемъ Петрарки.
Мое мнѣніе другое. На мой взглядъ античная волна непре-
рывнымъ прибоемъ ударяла въ сознаніе европейской цивилизаціи
за этотъ послѣдній неогуманистическій періодъ; весь онъ .былъ
посвященъ открытію эллинизма. Сначала этотъ эллинизмъ дѣй-
ствовалъ на умы въ лицѣ своихъ классическихъ представителей.
Если не считать Гомера, подъ знаменемъ котораго состоялось
это возвращеніе къ античности, какъ къ совершенной й пре-
красной природѣ, то мы имѣемъ вездѣ въ качествѣ дѣйствующаго
и вліяющаго элемента эллинизмъ расцвѣта. Поэзія, начиная, съ
Софокла, искусство, начиная съ Фидія, философія, начиная съ
Сократа—вотъ главныя движущія силы. Общая ихъ черта —со-
знательность, гармоничное соединеніе разума и красоты, но все
же такое соединеніе, при которомъ первенствующая ; роль При-
надлежитъ не разуму (это вернуло бы неогуманизмъ къ покину-
той «просвѣтительной» точкѣ зрѣнія), а красотѣ: создаетъ ее
воля, и уже послѣ того, какъ она создана, разумъ открываетъ
глаза и съ одобрительной улыбкой признаетъ созданное своимъ
законнымъ дѣтищемъ.
Это отношеніе къ античности по самой своей природѣ,
вслѣдствіе дальнѣйшаго движенія той силы, которая отъ про-
свѣтительной точки зрѣнія привела къ неогумапистической,
должно было со временемъ породить другое. Изслѣдуя слой за
слоемъ почву античной цивилизаціи —не филологически только,
а путемъ внутренняго прочувствованія и переживанія—человѣ-
чество должно было дойти и до того, который предшествовалъ
тому расцвѣту разума, о которомъ была рѣчь только что, кото-
рый показывалъ намь красоту, какъ порожденіе одной только
слѣпой, инстинктивно дѣйствующей воли—того слоя, показате-
лями котораго были дософокловская поэзія, досократовская фило-
софія, дофидіевское искусство. Поворотъ во всѣхъ трехъ обла-
VIII
стахъ произошелъ почти одновременно, но только въ первыхъ
двухъ онъ имѣлъ чиноначальникомъ Ницше. Что касается тре-
тьей, то здѣсь онъ былъ результатомъ той археологической работы,
которая впервые обнаружила передъ нами дофидіевское искус-
ство такъ называемой архаики, при чемъ ея совпаденіе во времени,
съ одной стороны, съ ницшеанствомъ, съ другой,—съ такъ назы-
ваемымъ прерафаэлитскимъ движеніемъ, каждый можетъ припи-
сать, смотря по своему міросозерцанію, либо случайности, либо
чуду, либо своего рода предустановленной гармоніи, либо, нако-
нецъ, тому, что ихъ совмѣщаетъ—той загадочной, неумолимо-при-
хотливой «Волѣ», о которой еще не разъ будетъ рѣчь въ этой
книгѣ.
II.
О связи Ницше съ античностью даже среди его поклонни- -
ковъ существуютъ нерѣдко неправильныя представленія. Конечно,
всѣмъ извѣстно, что онъ былъ студентомъ и даже профессо-
ромъ классической филологіи и такимъ образомъ стоялъ къ
античности гораздо ближе, чѣмъ ея вѣрнѣйшіе сыны въ про-
шломъ—Петрарка, Гёте. Но полагаютъ, что этотъ «первый Ницше»
не былъ еще настоящимъ Ницше, что онъ сталъ филологомъ
только по недоразумѣнію и, понявъ себя, отбросилъ эти свя-
зующія путы своей молодости. Однимъ словомъ, создаютъ такія
же искусственныя грани, какъ и между «молодымъ Гёте» и Гёте
послѣ итальянскаго путешествія, или между Толстымъ-художни-
комъ и Толстымъ-моралистомъ; при чемъ, дѣйствительно, въ
первомъ и послѣднемъ случаѣ, собственное отреченіе героя идетъ
навстрѣчу этой раздѣлительной теоріи. Въ противоположность
къ ней я утверждаю единство развитія Ницше какъ сына и про-
водника античности отъ первой до послѣдней написанной имъ
строки: ради этой мысли считаю нужнымъ прежде всего напо-
мнить о внѣшнихъ данныхъ общенія Ницше съ древнимъ міромъ.
Оставляя въ сторонѣ смутныя впечатлѣнія дѣтства, мы впер-
вые встрѣчаемъ Ницше на пути къ сознательному усвоенію ан-
тичности въ его бытность ученикомъ знаменитой «ученой школы»
во Пфортѣ близъ Наумбурга, на 15-мъ году его жизни. На-
добно знать, что эта школа была и есть настоящей подготови-
тельной школой для филологовъ, предваряя въ своемъ курсѣ
добрую часть университетскихъ занятій обыкновенныхъ студен-
товъ, посвящающихъ себя этой наукѣ. Чтеніе древнихъ авторовъ
стоитъ на первомъ планѣ, при чемъ кромѣ класснаго чтенія ре-
комендуется и частное (Ргіѵаііекінге); ученики стараются вырабо-
тать на ряду съ нѣмецкимъ и хорошій латинскій стиль; нако-
нецъ, заключительная работа, которую онъ оставляеіъ въ заве-
деніи на память о себѣ,—настоящая «семинарская» работа на.
латинскомъ языкѣ,—свидѣтельство какъ о формальныхъ, такъ и
о реалі пыхъ успѣхахъ ученика на полѣ античности. Этимъ тре-
бованіямъ соотвѣтствуетъ и достоинство учителей; это обыкно-
венно филологи, если не первоклассные, то все же очень по-
чтенные, способные быть украшеніемъ любой университетской
каѳедры; въ эпоху Ницше ими были такія знаменитости фило-
логическаго міра, какъ Штейнгартъ, Корссенъ, Кейль и Петеръ.
А какъ они учили, объ этомъ можемъ послушать свидѣтельство-
самого ученика, которое въ своей юношеской рѣзкости особенно
интересно: «Моимъ наибольшимъ счастьемъ—говоритъ онъ въ
своей біографіи, написанной имъ въ свою бытность студентомъ
въ Боннѣ, на девятнадцатомъ году жизни—было то, что я на-
шёлъ превосходныхъ учителей-филологовъ, по личностямъ кото-
рыхъ я себѣ составлялъ сужденіе объ ихъ наукѣ. Если бы я какь
разъ тогда имѣлъ такихъ учителей, какихъ мьі порой находимъ
въ гимназіяхъ,—мелочныя і людей съ узкимъ сердцемъ и лягу-
шачьей кровью, которые ничего не знаютъ о наукѣ, кромѣ ея
ученой пыли,—я далеко отбросилъ бы отъ себя мысль принадле-
жать наукѣ, пользующейся усиліями такихъ жалкихъ субъек-
товъ. Но нѣтъ,—передо мчою жили такіе филологи, какъ... (слѣ-
дуютъ выше приведенныя имена) люди со свободнымъ взоромъ
и свѣжимъ стремленіемъ, и я даже пользовался отчасти ихъ
личной симпатіей» (Ье’/еп. I. 211).
Еще пя гнаддатилѣтнимъ Ницше увлекается личностью Але-
ксандра Великаго съ той точки зрѣнія, которую онъ впослѣд-
ствіи назвалъ точкою зрѣнія «монументальной исторіи»; предъ
нимъ мелькаетъ планъ трагедіи, которая имѣла бы содержаніемъ
заговоръ Филота, и онъ даже его отчасти осуществляетъ (I I.
и5; 128). Тогда же онъ называетъ «хорошій латинскій стиль»
въ числѣ главныхъ желаній своей жизни (Ь. 126). Этому же-
ланію вскорѣ суждено было исполниться; вотъ какъ отзывается
онъ объ этомъ въ одномъ своемъ позднемъ сочиненіи—въ мѣ-
стѣ, на которое намъ еще придется ссылаться (Сбіхенсіаттегипд-
"іѴегке. VIII. ібб): «Мое пониманіе стиля, именно эпиграмматиче-
скаго стиля, проснулось почти мгновенно при соприкосновеніи
съ С аллюстіемъ. Я не забылъ удивленія моего уважаемаго учи-
теля Корссена, когда ему гришлось выставить своему самому
плохому латинисту наилучшую отмѣтку—я вт одинъ мигъ былъ
готовъ».
Позднѣе перемѣщается центръ реальнаго интереса; но уже
къ концу своего гимназическаго поприща Ницше нашелъ ту об-
ласть античности, которая отнынѣ и до конца его жизни питала
его душу и вдохновляла ее на всѣмъ извѣстныя смѣлыя этико-
политическія концепціи; это была «трагическая эпоха греческой
исторіи», политическимъ показателемъ которой была тиранія.
Объ этомъ тоже рѣчь еще впереди; здѣсь я хотѣлъ только под-
черкнуть, что Ницше, какъ писатель, и въ формальномъ и въ
реальв омъ отношеніи былъ ученикомъ античности, и что онъ
сѣмена своей будущей дѣятельности и въ томъ и въ доугомъ
направленіи воспринялъ еще въ гимназіи. Его заключительной
работой в ь ней была работа чисто филологическая на латинскомъ
языкѣ «о мегарцѣ Ѳеогнидѣ», главномъ источникѣ о мегарской
аристократіи, революціи и тираніи—-синтезъ его гимназическихъ
чаяній и стремленій и въ то же время точка отправленія для его
дальнѣйшаго мышленія.
III.
Затѣмъ —студенческіе годы. Оставляемъ въ сторонѣ краткую
эпоху его «скитанія» вь Боннѣ, гдѣ онъ былъ студентомъ бого
словіч и классической филологіи и членомъ корпораціи; настоящее
ученіе началось лишь въ Лейпцигѣ, куда онъ перебрался вслѣдъ
за своимъ учителемъ «великимъ» Ричлемъ, которому выпало на
долю быть Сократомъ этого Алкиыз да. И какое это было ученіе!
Молодой студентъ быстро перешагнулъ черезъ періодъ медлен-
наго ознакомленія съ источниками, сь самой матеріей науки:
тѣ работы, которыя другіе продѣлываютъ въ годы своего студен-
чества, имъ были въ значительной степени уже исполнены въ
гимназіи. Его работа стала сразу творческой, ученой.
Съ настоящимъ волчьимъ голодомъ набросился онъ на науч-
ныя сокровища университетской библіотеки, эксплоатируя до пре-
дѣловъ возможнаго знаменитую саксонскую вѣжливость библіо-
текарей; но однѣ книги его не-удовлетворяли. Отъ книжно'и
обработки его тянуло къ рукописной традиціи; черевъ Ричля,
превосходнаго знатока этой традиціи, онъ знакомится съ Дин-
дорфомъ, съ Тишендорфом ь. Но все же, спускаясь въ глубокія
XI
шахты преданія, онъ не теряетъ изъ виду неба и его зьѣздъ.
Ѳеогнидъ, черезъ негп—мегарская тиранія, черезъ нее — смутно
чаемый признакъ челозѣка-демона, человѣка-титана—все это
остается на первомъ планѣ интереса. Онъ сближается съ дру-
гими молодыми филологами, привлеченными подобно ему въ
Лейпцигъ солнцемъ славы Ричля; съ однимъ изъ нихъ, съ Эови-
номъ Роде, у него завязывается прочная дружба... насколько
вообще была возможна прочность для гераклитовскаго огня его
души. Съ нимъ онъ основываетъ существующій и понынѣ фило-
логическій кружокъ; и на одномъ изъ первыхъ собраній этого
кружка онъ читаетъ результатъ своихъ трудовъ надъ традиціей
Ѳеогчида—одной изъ самыхъ интересныхъ проблемъ въ области
древнѣйшей греческой поэзіи. Свою тетрадку онъ передаетъ
Ричлю, чтобы узнать его мнѣніе; Ричль знакомится съ ней и,
пораженный научными достоинствами и самостоятельностью ра-
боты, печатаетъ ее въ редактируемомъ имъ журналѣ, первен-
ствующемъ тогда среди филологическихъ журналовъ всего міра.
За этой ученой работой послѣдовали другія—при чемъ инте-
ресно убѣдиться, какъ въ нихъ уже отражаются философскіе
идеалы будущаго. Такъ, мы уже видѣли, что Ѳеогнидъ указы-
ваетъ на будущаго сверхчеловѣка; не иначе и въ работѣ о
«состязаніи Гомера и Гесіода» филологически предвкушается
будущая идея соревнованія, какъ орудія «воли къ власти».
Сама же тема была чисто историко-литературная: надлежало
опредѣлить время возникновенія любопытнаго трактата о (миѳи-
ческомъ) состязаніи обоихъ пѣвцовъ-чиноначальниковъ древ-
нѣйшаго эпоса—трактата, сохраненнаго намъ въ переработкѣ
адріансвской эпохи; найденное Ницше рѣшеніе понынѣ мнѣ
кажется неоспоримымъ и нуждающимся лишь въ дополненіи.
Само собою разумѣется, что эта гема сблизила его со споромъ
о личности Гомера и этимъ съ той проблемой, которой онъ
посвятилъ свою первую профессорскую лекцію въ Базелѣ (см.
первою статью этого тома); но объ этомъ рѣчь еще впереди.
И равнымъ образомъ третья, еще болѣе крупная студенче-
ская работа этого періода—филологическая матерія всѣхъ его
позднѣйшихъ мыслительскихъ проблемъ, связанн ихъ съ досокра-
товской философіей; а это, можно сказать безъ преувеличенія,
болѣе или менѣе все ет,о мышленіе до самыхъ послѣднихъ вре-
менъ. Связь ме:кду тираніей VI вѣка и этой досократовской
философіей ясна: тамъ мы имѣемъ политику, здѣсь мышленіе
XII
«трагической» эпохи Греціи. Теперь надобно помнить, что нашимъ
главнымъ источникомъ для досократовской философіи является
авторъ біографій философовъ Лаэртій Діогенъ—и станетъ яснымъ*
почему Ницше съ т ікимъ энтузіазмомъ взялся за обработку темы
объ источникахъ этихъ біографій и такъ обрадовался, когда
Ритль предложилъ ее какъ тему для награднаго (по нашему,
медальнаго) сочиненія. Само сочиненіе вышло очень ученымъ и
остроумнымъ; если тѣмъ не менѣе рѣшеніе проблемы нынѣ уже
не признается правильнымъ, то въ этомъ виноватъ не Нипше.
а царившая въ его время «теорія единоисточника» (Еіпдиеііеп-
ійеогіе), ничѣмъ въ сущности не доказанная, но тѣмъ упорнѣе
отстаиваемая тогда наиболѣе авторитетными учеными.
Все это только главные пункты; научно-филологическая дѣя
тельность Ницше въ этотъ его студенческій періодъ была такъ
судорожно напряженна, что можетъ вызвать только удивленіе
даже въ знаменитой своимъ трудэлюб.емъ Германіи. Ея резуль-
татомъ было нѣчто ошеломляющее, о чемъ еще долго говорили
въ Лейпцигѣ. Когда я въ 1876 г. какъ студентъ-первокурсникъ
лейпцигскаго университета поступилъ въ члены филологическаго
кружка и былъ допушенъ къ благоговѣйному чтенію его анна-
ловъ—президіумъ познакомилъ меня, по кружковымъ традиціямъ
съ его основателями, и ьъ томъ числѣ съ Ницше. «Кто такое
Ницше?» «О» (это Переливчатое «о» и понынѣ звучитъ въ
моихъ ушахъ), «это тотъ Ницше, который ещп въ свою бытность
студентомъ былъ избранъ профессоромъ базельскаго универ-
ситета!» '
IV.
Весною 1869 г., на двадцать четвертомъ году своей жизни,
отправился Ницше въ Базель профессоромъ классической фило-
логіи; начался третій фазисъ его сознательной жизни, тотъ самый,,
который вывелъ его изъ тѣснаго круга собратьевъ по спеціальности
и сдѣлалъ міровымъ учителемъ. И все же я утьержд но: ника-
кого перелома, никакого разрыва (кромѣ внѣшняго) здѣсь не
было, было послѣловательгсе логическое ргзвит:°. Особенностью
Ницші было то, что онъ въ каждомъ фазисѣ своей жизни пред-
варялъ слѣдующій. Мы уже видѣ ли, что онъ былъ студентомъ
въ стѣнахъ- своей гимназіи и ученымъ на университетской скамьѣ:
теперь, получивъ профессуру, онъ сталъ философомъ. Правда,
философомъ не въ цеховомъ значеніи слова—философы-спе-
XIII
ціалисты его своимъ не признаютъ,—-а... въ низшемъ или въ
высшемъ, не знаю, но во всякомъ случаѣ въ томъ, который это
слово имѣло въ сознаніи своихъ творцовъ.
Наступленіе этого третьяго фазиса представилось его ясному
®зору вполнѣ опредѣленно, когда онъ со своей каѳедры произ-
несъ свою первую, вступительную рѣчь—рѣчь о личности Гомера
(ниже, стр. і сл.), прямое развитіе, какъ мы видѣли, его фило-
логическихъ трудовъ надъ «состязаніемъ I омера и Гесіода»
Особенно знаменательны послѣднія слова этой рѣчи. Онъ наме-
каетъ здѣсь на одно знаменитое изреченіе философа Сенеки.
Этотъ послѣдній былъ возмущенъ тѣмъ, что цеховые филосо-
фы-профессора его времени, забывъ о назначеніи философіи
быть ру ководительницею жизни, тратятъ свои силы и время на
филологическое толкованіе сочиненій своихъ чиноначальниковъ'
такъ-то, говоритъ онъ, «филологіей стала та, что нѣкогда была
философіей (посл. ю8, 23)». Ницше, уже студентомъ, какъ мы
видѣли, направлявшій свои первые шаги, какъ ученаго, навстрѣчу
своимъ будущимъ философскимъ проблемамъ-—опьяненный сво-
имъ ус пѣхомъ, рѣшилъ, что теперь для философіи наступила
пора обратной метаморфозы: «философіей стала та, что раньше
•была филологіей», возгласилъ онъ.
Это былъ лозунгъ; его первымъ исполненіемъ была книга о
«рожденіи трагедіи» въ 1871 г. (ниже^ стр. 39 сл.). Правда,
чтобы написать эту книгу, ученикъ античности долженъ былъ
принять въ себя еще двѣ идейныхъ единицы: философію Шопен-
гауера и музыку Р. Вагнера. Но это было лишь принятіемъ род-
ственныхъ силъ: оба они, и Шопенгауеръ и Вагнеръ, не только
выросли на одномъ и томъ же античномъ древѣ, но и черпали
свои соки непосредственно изъ его ствола-—и претворитель пла-
тоновскаго идеализма, фанатическій поклонникъ древнихъ лите-
ратуръ и языковъ, и воскреситель античной музыкальной драмы,
какъ д раматизованнаго миѳа. Если бы кто въ этомъ могъ сомнѣ-
ваться—сама книга убѣдитъ его въ его ошибкѣ. Не будь этой
изначальной родственности, указанныя отдѣльныя силы—антич-
- ность, Шопенгауеръ, Вагнеръ—не могли бы слиться въ этотъ
удивительно-стройный, созвучный аккордъ, имя коему—Діонисъ.
Правда, мы коснулись здѣсь опаснаго, рокового понятія.
Нерѣдко Приходится слышать вопросъ: аполловизмъ и діонисіазмъ,
какъ ихъ понимаетъ Ницше—-суть ли это вычитанныя, или вы-
думанныя понятія? Вѣдь несомнѣнно, что его Заратустра—его
XIV
собственное созданіе, ничего общаго, кромѣ имени, не имѣющее
съ древнеперсидскимъ магомъ; что же, можетъ быть и его Діо-
нисъ такъ же относится къ античному богу тсго же имени? На
это отвѣтъ долженъ быкъ данъ въ двухъ формулахъ. Весь Діо-
нисъ Ницше, каковъ онъ есть, происхожденія античнаго; много
лѣтъ послѣ выхода въ свѣтъ «рожденіятрагедіи», Эрвинъ Роде, его
другъ, далъ въ своей классической «Ръусѣе» филологическую
ПОДО( нову той почвы, изъ которой выросъ этотъ чудный цвѣ-
токъ. Но для того, чтобы онъ могъ быть вычитанъ на скрижа-
ляхъ античности, нужно было, чтобы времена созрѣли, нужно
было,' чтобы появились Шопенгауеръ и Вагнеръ. Шопенгауеръ,
какъ проповѣдникъ пессимизма, какъ—скажу вмѣстѣ съ Ницше,—
ііредпеспѣднчго слова жизни, научившій насъ понимать дивные
стихи Софокла (Эд. Кол. 1224)
Ві’спгій даръ—нерожденнымъ быть;
Если жъ свѣтъ ты увидѣлъ дня,
О, обратной стезей скорѣй
Въ лоно вернись небытья родное!
эту древнюю мудрость Силена, это—скажу отъ себя,—предпо-
слѣднее слово греческой трагедіи; Вагнеръ, какъ пророкъ—въ
«Тристанѣ» и «Нибелунгахъ»—этого родного лона небытія, этой
.зиждительной смерти вѣчно юнаго бога.
Пэвторяю, трезвучіе вышл э самое цѣльное и гармоничное:
античность, принявъ въ свои волны Шопенгауера и Вагнера,
только вернула себѣ свое собственное достояхііе. Много спустя,
уже послѣ своего полнаго разрыва съ филологіей и филологами,
послѣ выдѣленія Шопенгауера и Вагнера, Ницше тѣмъ не менѣе
оставляетъ своего Діониса за Элладой и себѣ приписываетъ
только славу находчика. «Я первый, въ видать уразумѣнія древ-
нѣйшаго, еще богатаго и даже сверхполна-с эллинскаго инстинк-
та, отнесся серьезно къ этому дивному феномену, который носитъ
имя Діониса» (СдІ2епбаштегип§; ХѴегке. VIII. 170 въ 1З88 г.).
Послѣ разрыва... но дтя чего былъ нуженъ этотъ разрывъ?
V.
Внѣшнимъ образомъ дѣло представляется такъ. Па книгу
Ницше написалъ злобную рецензію молодой тогда еще пред-
ст житель филологической науки—нынѣ одинъ изъ, ея корифе-
евъ—У. ф. Виламовлцъ; правда, другъ оскорбленнаго, Э. Годе,
ему отвѣтилъ, но—не говоря о репликѣ Виламовица—громадное
большинство филологовъ осталось настроеннымъ противъ Ницше,
его шансы на дальнѣйшее движеніе на академическомъ поприщѣ
рухнули, студенты-филологи стали избѣгать Базель... однимъ
словомъ, произошло то, что французы презрительно называютъ:
ипе диегеііе аііетапсіе.
И, конечно, этотъ элементъ вполнѣ устранить нельзя: явле-
ніе, подобное тому, о которомъ идетъ рѣчь, внѣ Германіи не-
возможно. Какимъ образомъ книга—я разумѣю «Рожденіе тра-
гедіи»—уже во всякомъ случаѣ свидѣтельствующая не о невѣ-
жествѣ автора, могла разрушить его научную славу, основанную
на столькихъ солидныхъ трудахъ? Пусть ему за нее не дали бы
степени: но какъ могла она явиться отрицательной величиной,
перевѣсившей на вѣсахъ общественно-филологическаго мнѣнія
чашу его положительныхъ, очень цѣнныхъ изслѣдованій? Было
бы это возможно—скажемъ—у насъ?
Но суть все-таки не въ этомъ.
«Философіей стала та, чтб была раньше филологіей» —для
того ли, чтобы перестать быть филологіей, или для того, чтобы
остаться также и ею? Несомнѣнно—послѣднее. Цвѣтъ не отри-
цаетъ ни корней, ни стебля, ни листьевъ: онъ завянетъ, если
ихъ у него отнять. Но для корней, для стебля, для листьевъ
требуется много сознательности, много самоотреченія для того,
чтобы не отрицать цвѣта: они, вѣдь, до того считали себя цѣлью
растенія: каково для нихъ—сознаться, что они лишь ступени въ
его морфологической лѣстницѣ? Требуется также не мало такта
и деликатности со стброньт цвѣта, чтобы сдѣлать это самоотре-
ченіе возможнымъ; если же нѣтъ, если этотъ цвѣтъ, кичась сво-
имъ яркимъ и красивымъ нарядомъ, станетъ свысока смотрѣть
на ихъ скромный уборъ—тогда крикъ возмущенія неминуемъ, а
за нимъ—отрицаніе, взаимоотрицаніе,, разрывъ.
Это и есть то, что случилось.
Филологи могли тогда еще не знать высокомѣрныхъ отзы-
вовъ Ницше—и прибавлю, по долгу справедливости: несправед-
ливо высокомѣрныхъ — о такихъ заслуженныхъ представителяхъ
филологической науки, какъ Эд. Целлеръ (БеЬеп. II. 1, 123),
Лобекъ (АѴегке. VIII. 171) и др.: самый тонъ новой книги былъ
достаточно уликой. Они почувствовали себя отброшенными и
на отрицаніе отвѣтили отрицаніемъ. Въ то самое мгновеніе, ко-
гда античность, благодаря книгѣ Ницше, готовилась къ одному
XVI
изъ своихъ самыхъ славныхъ завоеваній въ умахъ новой Евро-
пы—наука объ античности въ лицѣ своихъ представителей-фи-
лологовъ исключила изъ своей среды ея лучшаго бойца!
Къ этому обстоятельству слѣдуетъ прибавить еще одно,
менѣе важное... читателю оно можетъ представиться болѣе важ-
нымъ, но это будетъ ошибка. Въ указанной книгѣ Ницше вѣн-
чаетъ роскошнымъ вѣнкомъ изъ лавра и плюща «трагическую»
эпоху эллинизма: съ Еврипида и Сократа онъ начинаетъ исторію
его вырожденія, Сократъ представленъ у него первымъ декаден-
томъ въ исторіи греческой культуры. Тамъ—инстинктъ, безцѣль-
ность, оправданіе красотой; здѣсь — интеллектъ, разсудочный
оптимизмъ, морализмъ, въ дальнѣйшемъ развитіи—александрій-
ская жизнерадостность, въ завершеніе (хотя объ этомъ умалчи-
вается) христіанство. Антитеза глубоко правильная; но у ея пыл-
каго автора она повела къ оцѣнкѣ, къ сосредоточенію всѣхъ
плюсовъ тамъ и всѣхъ минусовъ здѣсь. Это было глубоко не-
справедливо: одно изъ священнѣйшихъ именъ въ исторіи чело-
вѣчества было поругано...
И это не будетъ «болѣе важной» причиной?—Въ Германіи
и германской филологіи—нѣтъ. Представители этой филологіи
издавна практикуютъ то, что въ ихъ же средѣ было насмѣш-
ливо названо Ргй^еІкпаЬептеіѣосІе: ученый избираетъ какого-
нибудь героя древности и на немъ отводитъ душу, утомленную
чрезмѣрнымъ благоговѣніемъ передъ другими. Методъ очень
скверный, но, надобно полагать,—психологически обоснованный,
разъ онъ такъ распространенъ. А потому я думаю, что нѣмецкая
филологія простила бы Ницше его Ргіір;е1кпаЬе Сократа, если бы
не та другая, болѣе важная причина.
Какъ бы то ни было, разрывъ состоялся; Ницше рѣшилъ
сдѣлать его публичнымъ и торжественнымъ. Онъ задумалъ фи-
липпику подъ заглавіемъ «мы филологи»; наброски ея были
впослѣдствіи изданы (Ѵ/сгке. X. 303 сл.—въ нашемъ изданіи
т II. стр. 265). Но, отрицая филологію, Ницше въ этомъ сочи-
неніи оставляетъ античность на ея прежней высотѣ—конечно,
свою античность «трагической эпохи». Мало того, онъ даже не
филологію отрицаетъ, а только филологію своего времени. На
стр. 364 мы встрѣчаемъ знаменательную фразу: «Думаютъ, что
филологія пришла къ концу, я же полагаю, что она еще не
начиналась. Величайшія событія • въ развитіи филологіи — это
появленіе Гёте, Шопенгауера и Вагнера; съ помощью ихъ можно
2
XVII
бросить взоръ и дальше. Теперь осталось открыть пятый и
шестой вѣкъ»^ . < ,
Т. е. по его терминологіи—эллинизмъ «Трагической» эпохи—
его собственную задачу, содержаніе его дальнѣйшей жизни.
VI.
Второй крупной работой Ницше, довольно непосредственно
примыкавшей къ «Рожденію трагедіи», была его «Философія въ
трагическую эпоху Греціи» (ниже, стр. 319 сл.). Родство дано уже
въ обоихъ заглавіяхъ: тамъ «трагедія», здѣсь «трагическая эпоха».
Оно дано вполнѣ сознательно: въ исполг нскихъ образахъ до-
сократовскихъ философовъ Ницше видѣлъ личностей одной и
общей крови съ героями Эсхила; онъ это высказываетъ самъ.
Но въ то время, какъ «Рожденіе трагедіи» быстро увидѣло
свѣтъ и вызвало бурю, «Философія трагической эпохи»—это
родное дѣтище медальной работы автора объ источникахъ Лаэр-
тія Діогена (выше, стр. XIII) не была имъ закончена, и лишь много
лѣтъ послѣ его смерти, въ 1896 г., стала извѣстна читающей
публикѣ (УѴегке. X. стр. і сл.). А между тѣмъ это сочиненіе—
главный мостъ между античностью и Ницше третьей эпохи; на
немъ ясно различаются тѣ слѣды, которые позднѣйшій -Ницше,
дорожившій своей оригинальностью, усердно старался замести.
Моей задачей здѣсь будетъ ихъ обнаружить—не въ поношеніе
автору, а въ хвалу его вѣрности и послѣдовательности при
кажущемся непостоянствѣ и прихотливости.	'
Но что же это такое прежде всего, эта книга, именующая
себя такъ странно «Философіей въ трагическую эпоху Греціи»?
Говоря попросту—исторія досократовской философіи. Очень не-
полная, скорѣе эскизъ, чѣмъ изложеніе, какъ это сознавалъ самъ
авторъ (ХѴегке. X. стр. 2); но все же эскизъ глубоко продуман-
ный, набросанный съ высоты хорошаго знанія также и новѣйшей
философіи—въ этомъ его отличіе отъ другихъ эскизовъ въ этомъ
родѣ. При своемъ появленіи онъ оказался уже устарѣвшимъ,
такъ какъ его превзошелъ гораздо болѣе солидный томъ, «Гре-
ческихъ мыслителей», Гомперца (1894); его значеніе—преиму-
щественно біографическое. Итакъ, передъ нами проходитъ рядъ
великихъ, задумчивыхъ мудрецовъ, впервые вспахавшихъ цѣлину
человѣческаго ума, рѣшавшихъ загадку мірозданія безъ астро-
номіи и геологіи, но зато и безъ богословія. Въ немногихъ
XVIII
положеніяхъ онъ сосредоточиваетъ сущность ихъ ученія, а имени
въ тѣхъ, въ которыхъ отразилась ихъ' личность. Ѳалесъ съ его
влажнымъ правеществомъ еще только предтеча; Анаксимандръ
своимъ ученіемъ о гибели, какъ о карѣ > за становленіе, первый
трагическій философъ, онъ предварилъ Шопенгауера. Но вотъ
является Гераклитъ съ его молніеноснымъ взоромъ. Изъ песси-
мизма сверкнулъ всеобъемлющій оптимизмъ, кара превратилась
въ оправданіе, все разногласіе враждующихъ силъ разрѣшается
въ высшее созвучіе, если только отказаться отъ этическаго міро-
воззрѣнія, отъ телеологіи. Становленіе лишь игра бога, то ласко-
вая,  то жестокая, но всегда прекрасная; она носитъ свое оправ-
даніе въ самой себѣ, ибо пѣли въ міровомъ становленіи нѣтъ—
оно безусловно имморально. Здѣсь впервые Ницше нашелъ то
понятіе, которымъ онъ впослѣдствіи такъ гордился—гордился до
того, что замелъ слѣды его происхожденія, объявилъ своего
Заратустру тѣмъ, который первымъ снялъ съ предметовъ ярмо
цѣлей, а самого себя называлъ первымъ «имморалистомъ». На
дѣлѣ же онъ и здѣсь и тамъ былъ лишь вѣрнымъ ученикомъ и
послѣдователемъ великаго эфесскаго мудреца. Имъ онъ и созна-
валъ себя, когда читалъ свои лекціи о «Философіи въ трагическую
эпоху Греціи». «Міръ вѣчно нуждается въ истинѣ, а если такъ,
то онъ вѣчно нуждается въ Гераклитѣ... То, что онъ увидѣлъ,
ученіе о законѣ въ становленіи и объ игрѣ въ необходи-
мости, должно отнынѣ быть вѣчно предметомъ нашего созер-
цанія; онъ сорвалъ завѣсу съ этого величайшаго изъ всѣхъ зрѣ-
лищъ» (ниже стр. 351).	4
Видимо, его плѣняетъ не только ученіе Гераклита, но и его
личность: въ ней онъ узнаетъ себя. Гераклитъ первый испыталъ
на себѣ тѣ три превращенія, о которыхъ позднѣе скажетъ Зара-
тустра: въ отягченнаго знаніемъ верблюда, въ разбивающаго
ярмо цѣлей и тысячелѣтнихъ этическихъ цѣнностей льва и, нако-
нецъ, въ д и т я—то дитя, «которое есть невинность и забвеніе,
вновь начинаніе, игра, самовращающееся колесо, святое «да». Да,
для игры творенія, мои братья, требуется святое да; свою волю
волитъ духъ, свой міръ добываетъ погибшій для міра» (Зар. 31).-
Имя же этому дитяти—'«Зонъ, шаловливый мальчикъ, играющій
въ шашки»—въ міровое становленіе. Такъ говорилъ Гераклитъ.
Но въ то время, какъ Гераклитъ путемъ этого третьяго
превращенія дошелъ до геніальной интуиціи дитяти—далеко,
на Западѣ, Ксенофанъ, «многоученый и многоучившій мужъ,
о*
XIX
умѣвшій спрашивать и разсказывать», застылъ въ превращеніи
верблюда; вслѣдствіе че-о Гераклитъ отнесъ его въ число поліисто-
ровъ и вообще «историческихъ натуръ» (ниже, стр. 355)* Истори-
ческихъ натуръ! Вотъ еще ницшевское слово. Онъ долго и много
надъ нимъ размышлялъ; вообще онь сильнѣе, чѣмъ кто-либо чув-
ствовалт стремленіе «молотомъ философствовать», свергать про-
тивостоящія ему цѣнности. Безплодная работа, къ слову сказать:
молотъ— плохой философъ. Кто рожденъ творцомъ, тотъ да тво-
ритъ, не смущаясь противостоящими цѣнностями: созданная имъ
и такъ ихъ затмитъ, если будетъ прекрасна. Но Ницше этого
не сознавать: левъ долженъ бы^ъ растерзать верблюда. Онъ
сдѣлалъ это во второмъ изъ своихъ «несвоевременныхъ размыш-
леній»: «О пользѣ и вредѣ исторіи для жизни» (т. II, стр. 85
настоящаго перевода).
VII.
Все же рядомъ съ этой разрушительной работой шла и
творческая. Добытая и усвоенная историческая личность Герак-
лита сочеталась съ миѳической личностью Діониса изъ «Рожде-
нія трагедіи»—сочеталась на почвѣ эстетическаго міровоззрѣнія.
«Рождені г трагедіи»—это протестъ противъ этической оцѣнки
трагедіи въ пользу діонисіазма, который смотритъ на страдай-я
и на гибель героя, какъ на эстетическій актъ, носящій свое
опраьда гіе въ самомъ себѣ; Гераклитъ—это такой же взглядъ
на мірэвое становленіе. Здѣсь сочетаніе было возможно и не-
обходимо; Гераклитъ поистинѣ представлялся цвѣтомъ грече-
ской философіи въ ея трагическую эпоху.
Еще болѣе возможнымъ и необходимымъ представлялось это
сочетаніе гъ виду общаго противника: имъ и здѣсь и тамъ быль
Сократъ. Сократъ противопоставилъ цѣлемѣрную сознательность
безсознательно дѣйсттующимъ въ глубинѣ природы инстинк-
тамъ, онъ цѣлью этой сознательной дѣятельности выставилъ
осуществленіе блага; съ его возникновенія насталъ конецъ
игрѣ дитяти Зона, прекрасной безцѣльности мірового становле-
нія. И здѣсь и тамъ Сократъ былъ «первымъ декадентомъ»...
Намъ здѣсь нечего распространяться объ односторонности этого
разсужденія; Ницше самъ даль намъ оружіе противъ себя, го-
воря въ одномъ своемъ посмертномъ сочиненіи (АѴегке. X. 265):
«Взгляните на отдѣльную человѣческую жизнь; то, что теряетъ
юноша, оставляя дѣтство, такъ невозмѣстимо, что онъ долженъ
XX
былъ бы желать послѣ этой утраты бросить жизнь какъ нѣчто
обезгѣненное». Итакъ, уже съ юности начинается «упадоч-
ность» человѣка; что Же, если такъ, пусть и Сократъ будетъ
первымъ упадочникомъ въ развиті] і греческой и человѣческой
культуры.
Да, мы такъ можемъ разсуждать; но для Ницше эта одно-
сторонность была необходима. Съ одной стороны—и въ этомъ
его положительная заслуга—онъ первый понялъ и красоту и
глубину діонисическаго и трагическаго м’ровсззрѣнія; отдавшись
ему всецѣло, онъ отнесся отрицательно кт мышленію греческой
возмужалости, которое показа іось ему такъ же прѣснымъ, какъ
и стремленія взрослаго человѣка, если смотрѣть на нихъ сквозь
дымку прекрасной сказки его дѣтскихъ лѣтъ. Съ другой стороны,
тотъ морализмъ, который онъ, если не справедливо, то во всякомъ
случаѣ основательно отвергалъ, какъ мыслитель, для мірового ста-
новленія, возвращаясь этимъ къ міровоззрѣнію Гераклита—онъ
показался ему также и въ человѣческихъ отношеніяхъ внесеннымъ
по недоразумѣнію—внесеннымъ все тѣмъ же Сократомъ. Надо было
вернуть человѣчество къ доморальному періоду его исторіи. Но
только существовалъ ли этотт періодъ когда-нибудь?
Да, существовалъ... до нѣкоторой степени, робко приба-
вимъ мы. разъѣденные ядомъ «критической исторіи»; но Ницш₽
съ его «монументальной исторіей» обходится безъ этого огра-
ниченія. Да, существовалъ; это была эпоха, послѣдовавшая за
эпохой переселеній и колонизацій. Тогда агеіе означала еще не
«добродѣтель», а «доблесть»; подъ ней разумѣли совокупность
тѣхъ качествъ, которыя даютъ одному человѣку въ жизненной
борьбѣ преимущество надъ другимъ, служа оружіемъ его закон-
ной и исконной «волѣ власти». Кто обладалъ этими качествами,
этой агеіё-доблестью, тотъ былъ араНіоз, добрымъ; ему проти-
вополагался какоз, каковое слово означало, однако, не «злой», а
«худой»... Это открытіе было молніей, внезапно озарившей межу
доморальнаго и моральнаго періодовъ, тамъ «добрые» и «худые»,
рсіе ипй зсЫесЫе; здѣсь «добрые» и «злые», рніе шій Ьбзе... мы
къ этому еще вернемся.
Стоитъ ли говорить, что расцвѣтамъ этого доморальнаго
періода была опять-таки трагическая эпоха греческой исторіи
съ ея могучими личностями тирановъ—Ѳеагена, Клисѳена, Пе-
р’андра, Писистртта? И что политическимъ пророкомъ этой эпохи
былъ тотъ же поэтъ, плѣнительная личность , котораго преслѣ-
XXI
довала нашего мыслителя еще съ гимназической скамьи — Ѳео-
гнидъ? Такъ-то сплетаются въ одно цѣлое всѣ филологическія
работы Ницше за все время его изслѣдовательскихъ занятію
Гераклитъ и вся досократовская философія, Діонисъ и трагедія,
наконецъ, Ѳеогнидъ и политика. Они, взаимно дополняя и объ-
ясняя другъ друга, создали въ умѣ нашего мыслителя ту кон-
цепцію ранней античности, изъ которой вполнѣ послѣдовательно
по законамъ естественнаго развитія должна была' родиться самая
могучая и обаятельная идея, связанная съ именемъ Ницше—идея
сверхчеловѣка.
VIII.
Но мы уже знаемъ: Ницше не могъ строить, не разрушая. Надо
сначала снести до основанія дома, въ которыхъ живутъ люди;
тогда они поневолѣ переселятся въ тотъ, который мы... со вре-
менемъ выстроимъ для нихъ. «Всегда разрушаетъ тотъ, кому
назначено быть творцомъ» (Зар. 82). Я бы на его мѣстѣ сказалъ:
Выстроимъ домъ для людей выше и прекраснѣе тѣхъ, въ кото-
рыхъ они живутъ теперь; тогда они добровольно переселятся
въ него. Знаю, противъ этого можно многое возразить, но еще
больше и лучше можно отвѣтить возражающимъ.
Какъ бы то ни было, львиная натура Ницше требовала при-
мѣненія своихъ силъ; «за побѣду хотѣлъ онъ бороться съ вели-
кимъ змѣемъ».
«Кто этотъ великій змѣй, котораго духъ не хочетъ болѣе
признать господомъ и богомъ? «Ты долженъ» зовется великій
змѣй. Но духъ льва говоритъ: «я хочу!»
«Ты долженъ!» лежитъ на его пути,—золотистый и свер-
кающій, чешуйчатый звѣрь, и на каждой чешуѣ сверкаетъ зо-
лотисто: «ты долженъ».	і 
«Тысячелѣтнія цѣнности сверкаютъ на этихъ чешуяхъ, и
такъ говоритъ самый могущественный изо всѣхъ змѣевъ: «вся-
кая цѣнность вещей сверкаетъ на мнѣ».
«Всякая цѣнность уже была создана и всякая созданная
цѣнность—это я. Воистину, не должно болѣе существовать «я
хочу». Такъ, говоритъ змѣй».
, И вотъ съ этимъ змѣемъ, съ нравственнымъ долгомъ, съ
морализмомъ, вступаетъ въ борьбу левъ въ душѣ Ницше; цѣлью
борьбы было уничтожить всѣ цѣнности, послѣдовательно раз-
слаблявшія, по его мнѣнію, человѣческій родъ вплоть, до нашихъ
XXII
упк й. I кипа мораль зовется христіанской—даже Давидъ Штраусъ,
даже Шопенгауеръ, отпавшіе отъ христіанскаго Бога и Спаси-
теля, сохранили христіанскую мораль. Но эта христіанская мораль
ведетъ свое происхожденіе отъ стоицизма; а стоицизмъ — одна
изъ многочисленныхъ философскихъ школъ, пошедшихъ отъ
Сократа. Морализмъ и сократизмъ—понятія тождественныя; они
знаменуютъ собою постепенное паденіе человѣчества.
Съ нимъ, съ Сократомъ, боролся Ницше за все то время,
которое принято называть второю эпохою его развитія. Ради
этой борьбы онъ вступилъ въ союзъ съ моралистами-скептиками
эпохи французскаго просвѣщенія—съ Вовенаргомъ, Ларошфуко,
Фонтенеллемъ, и особенно съ Вольтеромъ. Кстати, его первая
книга въ новомъ направленіи появилась къ двухсотлѣтней годов -
шинѣ смерти Вольтера и была посвящена ему. Но союзъ тре-
буетъ компромиссовъ: ради новыхъ союзниковъ Ницше пожерт-
вовалъ той своей зиждительной силой, которую онъ назы-
ваетъ идеализмомъ и романтизмомъ. Эго го требовала минута.
Разрушитель долженъ умѣть укрощать зиждительные по-
рывы своей души. Неровенъ часъ, 'среди известковой пыли
повергаемыхъ стѣнъ можетъ появиться знакомый и ласковый
призракъ, призракъ съ чарующей улыбкой грядущаго счастья,
призракъ съ умоляющими заплаканными глазами, — и поднятая
рука ослабѣетъ, поднятый молотъ безсильно опустится. Нѣтъ,
нужно отречься отъ нихъ—другими словами: отречься отъ са-
мого себя.
И вотъ почему мы скажемъ, въ противоположность Ницше:
не долженъ разрушать тотъ, кому дано быть творцомъ.
Но, измѣняя на время идеализму и романтизму, отрекаясь
иногда отъ Шопенгауера И отъ Вагнера, — сначала косвенно, а
затѣмъ и напрямикъ—Ницше остался вѣренъ античности. Онъ
говоритъ о ней мало — полная зиждительныхъ силъ, она не го-
дилась въ союзницы для дѣла разрушенія. Но свое преклоненіе
-передъ ней онъ сохранилъ и теперь... «Бываютъ люди, навязчи-
вые изъ невѣжества: они не знаютъ, съ кѣмъ имѣютъ дѣло. Та-
ковы нерѣдко молодые и старые филологи передъ твореніями
грековъ» (ѴѴегке. III. 43).
Есть ли мораль нѣчто исконное, даръ природы и ея мате-
ринское благословеніе? Нѣтъ, она нѣчто «человѣческое, слиш-
комъ человѣческое». Все, что мы привыкли чтить, возникло изъ
эгоистическихъ, подчасъ довольно низменныхъ побужденій, а
ххш
гдѣ своекорыстный корень не очевиденъ, гамъ мы имѣемъ «ме-
тастазу»—неосмысленное перенесеніе по аналогіи изъ одной об-
ласти въ другую. Долго велъ Ницше эту неутѣшительную борьбу,,
заглушая въ себѣ идеалистическіе порывы: послѣ кропотливой
работы надъ «человѣческимъ, слишкомъ человѣческимъ», послѣ,
томительной бесѣды «путника съ его тѣнью», сверкнула «ден-
ница»: она внушила борцу «веселую науку» которая вывела его,,
наконецъ, «по ту сторону добра и зла» — въ ломоральную тра-
гическую Грецію.
Если, такимъ образомъ, реальное вліяніе античности на эту
вторую эпоху въ творчествѣ Ницше было лишь косвеннымъ,—
поскольку онъ въ борьбѣ съ «морализмомъ» прокладывалъ себѣ
путс къ идеаламъ доморальной аристократической и трагической
Греціи,—то ея формальное вліяніе продолжалось и станови-
лось сильнѣе, чѣмъ когда-либо. Въ сущности, Ницше располагалъ
не однимъ, а двумя стилями, которые я, отчасти съ его словъ,
могъ бы назвать символическимъ и эпиграмматиче-
скимъ. Его образцомъ въ символическомъ сти лѣ, какъ мы уви-
димъ, былъ Гераклитъ; свой образецъ для эпиграмматическаго
стиля онъ называетъ гамъ въ одномъ мѣстѣ «Сумерекъ бож-
ковъ», которое я уже привелъ (выше, стр. X):—«Мое пониманіе
стиля, именно эпиграмматическаго стиля, просну лось почти мгно-
венно при сэприкосновен.л съ Саллюстіемъ». Тамъ же онъ
продолжаетъ, характеризуя стиль Саллюстія: «Сжатый, суровый,
съ возможно большимъ количествомъ субстанціи въ основѣ, съ
холодной злобой. противъ «красиваго слова», а равно и «краси-
ваго чувства»,—по этимъ примѣтамъ я угадалъ самого себя. Въ
моихъ сочиненіяхъ, вплоть до Заратустры, не йдутъ очень серьез-
ное стремленіе къ римскому стилю,къ аеге регеппшк. Тоже
самое я испыталъ при первомъ соприкосновеніи съ Гораціемъ.
До сихъ поръ ни одинъ поэтъ не доставилъ мгіѣ такого худо-
жественнаго восхищенія, какъ гораціевская ода, и притомъ съ
первыхъ же дней. То, чтс здѣсь достигнуто, въ извѣстныхъ
языкахъ не можетъ быть даже предметомъ хотѣнія. Эта мозаика,
въ которой каждое слово, какъ звукъ, какъ мѣсто, какъ понятіе,
излучаетъ свою силу на всю окрестность, этотъ минимумъ въ
объемѣ и числѣ знаковъ и . достигнутый этимъ максимумъ въ
энергіи,—все это нѣчто римское и, прошу вѣрить, нѣчто изы-
сканное (у' Ницше непереводимое слово ѵогпеЬт) раг ексеі-
Іепсе. Вт сравненіи съ этимъ, вся остальная поэзія становилась
XXIV
чѣмъ-то уже слишкомъ вульгарнымъ, — простою болтливостью
чувства».
Ницше не могъ возвышать одного, не принижая другого;
сужденіе объ «остальной поэзіи» мы оставляемъ поэтому на его
отвѣтственности. Здѣсь для насъ важно отмѣтить эту имъ же
признанную зависимость въ формальномъ отношеніи отъ обоихъ
мастеровъ эпиграми атическаго стиля въ прозѣ и въ поэзіи, Сал-
люстія и Горація. А этотъ стиль, яркій и твердый, какъ сталь,
онъ выковалъ себѣ только въ нашу отрицательную эпоху своей
борьбы со змѣемъ. Въ болѣе раннихъ сочиненіяхъ его еше не
замѣтно, или, по крайней мѣрѣ, не такъ замѣтно: и въ «Рожде-
ніи трагедіи», и въ «Несвоевременныхъ размышленіяхъ» мысль,
нерѣдко облекаясь въ восхитительные образы, еще борется съ
матер:ей тягучихъ, запутанныхъ конгломератовъ словъ и предло-
женій; тотъ Ницше, котораго Германія сразу признала и полю-
била, какъ одного изъ своихъ лучшихъ и оригинальнѣйшихъ
Стилистовъ, возникъ лишь въ эпоху отъ «Человѣческое, слиш-
комъ человѣческое» до < Веселой науки»,—или, говоря правильно,
сразу предсталъ готовымъ въ первомъ сочиненіи этой серіи.
Это и есть стиль «аеге регеппілз».
IX.
Реальные результаты этою періода всякій мыслитель-непара-
доксистъ отвергнемъ; на практикѣ его отвергъ и самъ авторъ.
«Объ имморализмѣ легко разговаривать,—сказалъ онъ однажды
(ЬеЬеп. II. 467),—но каково его вынести! Я, напримѣръ, не
могъ бы вынести сознанія даже нарушеннаго слова,—не то что
убійства: моей судьбой было бы болѣе или менѣе продолжи-
тельное увяданіе и гибель. При этомъ я даже не говорю о рас-
крытіи преступленія и о наказаніи». Такъ-то водруженная
Сократомъ надъ человѣчествомъ скрижаль не была разбита его
пылкимъ противникомъ, даже въ его собственномъ сознаніи; не
была потому, что она тоже, какъ таковая, аеге регеппіцз. Многіе
афоризмы, разсѣянные въ сборникахъ этой эпохи, при всемъ
томъ остаются и прекрасными, и вѣрными; объ этомъ здЬсь
говорить не приходится.
Переходимъ къ эпохѣ третьяго превращенія его духа,—
превращенія льва въ дитя. Это— эпоха его возвращенія къ идеа-
ламъ Діониса, Гераклита и Ѳеогнида, когда на расчищенной
XXV
отъ морализма почвѣ возникла идея сверхчеловѣка и ея про-
рока—Заратустры.
* Имя многихъ смутило; почему Заратустра, почему не Діо-
нисъ? Разгадку дала форма книги. Видя въ Христѣ кульмина-
діонный пунктъ антидіонисическаго, созданнаго Сократомъ, на-
строенія й міровоззрѣнія, Ницше, въ сущности, сражался съ
христіанствомъ вездѣ тамъ, гдѣ онъ, во имя Д іониса, сражался
съ сократизмомъ, уже начиная съ своего «Рожденія трагедіи».
Эта вражда съ христіанствомъ у бывшаго .Мхкііозик іЬео!о§іае
была почти что патологическимъ явленіемъ.; Ницше серьезно
возомнилъ себя антихристомъ, призваннымъ положить конецъ
христіанской эпохѣ исторіи человѣчества и начать собою новую,
что должно было отразиться даже на лѣтосчисленіи (Ѵ/егке. VIII.
314). Пока что, онъ хотѣлъ противопоставить священной книгѣ
христіанства таковую же, своего рода четверо-евангеліе, которое
должно было имѣть и нѣкоторое внѣшнее сходство съ христіан-
скимъ. А для этого Д’онисъ не годился; требовался восточный
символъ. Ницше остановился на пророкѣ маздаизма, какъ самой
властной и мужественной изъ религій Востока.
Все же сходство, о которомъ я говорю, было скорѣе внѣш-
няго характера; оно сказалось въ дѣленіи на небольшіе абзацы
съ переходами мысли отъ одного къ другому, въ соединеніи
мистическаго повѣствованія съ проповѣдью, въ нѣкоторыхъ ма-
нерно-неожиданныхъ заключеніяхъ, въ родѣ встрѣчающагося
нѣсколько разъ въ первой части мистическаго «ибо они перей-
дутъ черезъ мостъ»,—въ подражаніе санкціи заповѣдей блажен-
ства. Самъ Ницше видѣлъ зъ этомъ подражаніи . свою главную
стилистическую заслугу и говорилъ о ней съ такою же гордо-
стью, какъ нѣкогда Гораціі: о тэмъ, что онъ рппсерз Аеоіішп
сагшеп ай Ііаіоз сіейихіі: тойоз,—при чемъ оба одинаково ошиба-
лись и. недооцѣнивали своей заслуги. Всякое подражаніе непод-
ражаемому отдаетъ пародіей; не избѣгъ этой' участи и Заратустра.
То же, чѣмъ Заратустра чаруетъ, въ области формы, заимство-
вано его авторомъ не изъ Евангелія: это—тотъ символическій
стиль, которымъ онъ былъ обязанъ Гераклиту.
О Гераклитѣ, какъ о стилистѣ, писали многіе,—кто со стра-
хомъ, кто съ восторгомъ: многихъ пугалъ его таинственный,
" загроможденный метафорами стиль, многихъ онъ плѣнялъ, но
всѣ признавали его труднымъ и темнымъ, а себя—либо устра-
шенными, либо прельщенными его трудностью и темнотою. Ниц-
XXVI
ше, насколько мнѣ извѣстно, былъ первымъ, который объявилъ
Гераклита и яснымъ, и понятнымъ. «Только недоьольные имъ,—
говоритъ онъ (ниже, стр. 348),—авторы тѣхъ многочисленныхъ
жалобъ о темнотѣ гераклитова стиля; врядъ ли когда-либо чело-
вѣкъ писалъ яснѣе и свѣтозарнѣе. Правда, очень кратко, и по-
этому для борзочтецовъ-—неясно». Ницше и тутъ несправедливъ:
не одни только борзечтецы находили стиль Гераклита темнымъ.
Если же для Ницше онъ ни трудностей, ни темноты не пред-
ставлялъ, то причиною этому было его родственное къ нему
отношеніе. Для полнаго выясненія словъ Ницше о Гераклитѣ
слѣдуетъ, проч :сть его статью «объ истинѣ и лжи» (ниже стр.351).
Если всякое. раствореніе представленія и, слѣдовательно, образа
въ понятіи есть ложь, то только мыслящій въ образахъ мысли-
тель правдивъ; таковымъ былъ Гераклитъ, таковымъ старался
быть и Ницше; своей цѣли онъ достигъ въ Заратустрѣ Не
евангельская притча, а гераклитовскій образъ составляетъ интим-
ную, прелесть этого- <символическаго» стиля.
X.
Перейдемъ, однако, отъ стиля къ содержанію. Положитель-
ное ученіе. Заратустры, какъ всѣмъ извѣстно, окружаетъ туман-
ными кольцами двѣ яркія централіныя идеи: идею «сверхчеловѣка»
и идею «вѣчнаго возвращенія».. Что такое, во-первыхъ, «сверх-
человѣкъ»?
Онъ, прежде всего, не отдѣльная личность, а понятіе соби-
рательное: чаяніе будущаго,.относящееся къ нынѣ существующему
человѣку такъ же, какъ этотъ нынѣ существующій человѣкъ къ
животному. Если по ученію Заратустры должно «преодолѣть
человѣка», чтобы могъ возникнуть сверхчеловѣкъ, если «человѣкъ
есть мостъ между животнымъ и сверхчеловѣкомъ»—то собира-
тельный характеръ этого понятія поставленъ выше всякаго со-
мнѣнія. Итакъ,, передъ нами грядущая аристократія «добрыхъ»,
властвующихъ—не надъ «злыми», а надъ «худыми»; мы знаемъ
уже лозунгъ этого аристократическаго имморализма «по ту сторону
добра и зла». Властвовать, она будетъ въ силу :восй «воли къ
власти», которая въ ней сильнѣе, чѣмъ у «худыхъ»; закалитъ же
она эту во ію въ долгихъ и жестокихъ состязаніяхъ «агонахъ».
Кстати объ этой «волѣ къ власти», которая играетъ въ
мышленіи Ницше такую важную роль,, что онъ даже восполь-
XXVII
зовался этимъ терминомъ, какъ заглавіемъ для своего главнаго
(посмертнаго) сочиненія. Обыкновенно Ницше заимствованныя
изъ античности идеи нарекаетъ собственными, блестяще приду-
манными именами; здѣсь же онъ вмвстѣ съ идеей и имя заим-
ствовалъ изъ дреьнеи, стоической философіи. Мы еіо знаемъ
изъ книги «объ обязанностяхъ» Цицерона (I 13), гдѣ воля къ
власти (эрреііііо ргігсіраіш) названа въ числѣ четырехъ стремле-
ній, вложенныхъ природой въ душу человѣка.
Пека что, взоръ ея пророка охотно отдыхалъ на ея несо-
вершенномъ проявленіи въ настоящемъ, на аристократіи, какоьа
она есть съ ея культомъ изысканности (ѴогпеЬшЬей), въ которой
онъ видѣлъ настоящую добродѣтель правящаго сословія (ЬеЬеп.
II. 615). Онъ .желалъ, чтобы эта аристократія была строже въ
своихъ требованіяхъ относительно хорошаго происхожденія при
заключеніи брака (тамъ же, 667). А впрочемъ, хорошее проис-
хожденіе онъ понималъ въ біологическомъ, не въ сословномъ
смыслѣ; «Нѣтъ другой знатности, кромѣ знатности рожденія,
знатности крови (я здѣсь не говорю о предлогѣ «фонъ» и о
гстскомъ альманахѣ—эта вставка для ословъ)». Кому не дано
быть потомкомъ знатныхъ предковъ, тотъ да будетъ предкомъ
самъ—если это ему дано.
Итакъ, аристократизмъ, безъ сомнѣнія, но біологическій, не
сословный. Стоитъ ли говорить, что мы имѣемъ здѣсь воскрес-
шій символъ вѣры трагической эпохи Греціи?
Да, было въ Грепіи время, когда та «оцѣнка цѣнностей»,
которую мы кладемъ въ основу нашей морали, еще не была
общепризнанной формой и лишь медленно просачивалась въ со-
вершенно чуждую ей систему оцѣнки—ту самую,- которую можно
назвать біологической. Это было время, послѣдовавшее за
эпохой переселеній и смѣлыхъ колоніальныхъ предпріятій. Тѣ,
кто тогда выдвинулись изъ среды раьныхъ себѣ и, восторжество-
вавъ надъ врагами, оставили своимъ дѣтямъ упроченное положе-
ніе въ обществѣ,—называли себя и были называем. і «добрыми»;
тѣмъ качествамъ, благодаря которымъ они выдгинулись и вос-
торжествовали, было присвоено» имя «добродѣтелей» (агеіаі).
Были же это, разумѣется, разновидности тѣлесной и духовной
силы; «добрый» могъ быть въ то же время и «злымъ» — тутъ не
было ничего непримиримаго. Не «злые» противополагались «доб-
рымъ», а «худые».
Эти термины создавались сами собой; сама жизнь опредѣ-
ххѵш
ляла ихъ содержаніе: нравственная оцѣнка, именно вслѣдствіе
естественности своего возникновен’я, должна была совпасть съ
біологической. Произошло это, разумѣется, не въ одной Греціи,
а вездѣ; но одна только Греціа надъ этимъ явленіемъ призаду-
малась и оставила намъ памятники своихъ думъ. Эти памятники—
поэзія «трагической» эпохи Греціи, въ особенности Пиндаръ,
Ѳеогнидъ и недавно воскресшій Бакхилидъ.
«Добродѣтелей» много, какъ много качествъ, дающихъ лю-
дямъ побѣду въ борьбѣ за жизнь и за власть; дѣло каждаго
человѣка—узнай ту «добродѣтель», которую въ него вдожило
божество, и развить ее. «Сдѣлайся тѣмъ, что ты есть, узнавъ
это»—таковъ въ неуклюжемъ буква пьномъ переводѣ неподра-
жаемо краткій и мѣткій совѣтъ Пиндара царю Іерону (§епоі‘
Ъоіоз еззі іпаіЬбп)... къ слов} сказать, излюбленный афоризмъ
Ницше, который онъ много разъ и цитируетъ и варіируетъ,
вплоть до вт< рого заглавія своего послъдняго сочиненія Ессе
Ііопто: «Какъ человѣ <ъ дѣлается тѣмъ, что онъ есть» (чгіе шап
\ѵіг<1, \ѵаз шап ізі).
Но какъ же влагаетъ божество «добродѣтелі» въ человѣка?
И на это давала отвѣть біологія: путемъ наслѣдственности.
А если такъ, то «добрый» долженъ непремѣнно взять за себя
жену изъ «добрыхъ» же: біологическій индивидуализмъ ведетъ
обязательно къ аристократизму. Еще Дарвинъ въ своемъ «Проис-
хожденіи человѣка» (ч. I, гл. 2) съ любопытствомъ приводитъ
нижеслѣдующ’е стихи Ѳесгнида (ст. 183 сл.), «который ясно
создавалъ, какую важность имѣлъ бы для облагороженія^ чело-
вѣческой породы заботливо проведенный половой подборъ»-.
Всѣ благородныхъ коней мы зав< личъ, ословъ и баранотъ,
Кирнъ, и Для случки мы къ нимъ добрыхъ допустимъ однихъ;
Дочь же худую худого—женой не гнушается добрый
Сдѣлать своей, лишь бы горсть злата ему принесла.
Также и лѣва у насъ жениху не откажетъ худому,
Лишь бы богатъ былъ: богачъ выше ей добраго сталъ
Деньги въ почетѣ у нихъ; въ домъ добрыхъ худой затесался.
Добрый къ худымъ снизошелъ; Плутосъ преграды разнесъ.
Такъ не дивись же, о другъ мой, что гражданъ мельчаетъ порода.
Плутосъ даритъ; это онъ добрыхъ съ худыми смѣшалъ.
Вотъ, значитъ, гдѣ корень того біологическаго аристокра-
тизма, на почвѣ котораго долженъ былъ родиться сверхчело-
вѣкъ: читатель не забылъ, какую роль и-ралъ Ѳеогнидъ и его
филологическое изученіе и въ гимназическіе, и въ студенческіе
XXIX
годы нашего мыслителя. Но одного корня мало; мы можемъ,
прослѣдить и стволъ, и листву этого дерева въ дальнѣйшихъ
трудахъ Ницше.
XI.
Аристократическая Греція такъ называемой «Эллинской»
эпохи, смѣнившая гомеровскую монархію, имѣла передъ собой
і нушительный примѣръ своей предшественницы, служивп іій ей
и предостереженіемъ и указаніемъ. Монархія пала вслѣдствіе
вырожденіи своихъ представителей. Когда посохъ «Зевсомъ
рожденныхъ царей» оказывался въ рукахъ людей физически и
умственно' слабосильныхъ, не- созданныхъ для тройной обузы
жреческихъ, полководческихъ и судейскихъ обязанностей, при-
сущихъ званію царя—б/ ижайшіе «анакты» царскагс совѣта нѣко-
торое время могли это терпѣть въ угоду принципу легитимизма,
но при неизбѣжной длительности и повторности этого явленія
должны были навязать носителю царскаго имени изъ своей среды
военачальника, верховнаго судью или судей, а равно и правителя-
адмикистратора (архонта), оставляя ему только почетную, но зато
и безобидную роль верховнаго жреца, представителя общины
передъ богами. Такъ состоялась замѣна монархическаго пра-
вленіи аристократическимъ: примѣръ былъ данъ и прекрасно
понятъ.
Теперь нужно было предупредить дальнѣйшее движеніе по-
литическаго колеса,— переходъ власти отъ аристократіи къ народ-
нымъ массамъ. Это значило не болЪе и не менѣе, какъ преду-
предить вырожденіе. Первымъ средствомъ для этого была чистота
браковъ,—та самая, которую имѣетъ въ виду Ѳеогнидъ: «добрые»
дол.-кны были роднитися между собою, но отнюдь не съ «ху-
дыми». Но вторымъ средствомъ, не менѣе важнымъ, должно
было быть закаленіе дѣтей вт аристократической доблести тѣхъ
временъ, — такая жизнь, при которой только дѣйствительно
«добрые» тѣломъ и душею остались бы на. поверхности, осталь-
ные же были бы безжалостно залиты волнами. Средствъ для
этого было два: воспитаіѣе и агонистика. Й іи, вѣрнѣе, одно:
вѣдь и воспитаніе нагкзозь было проникнуто идеей агонистики.
Соревнованіе во всЬхъ областяхъ жизни, гдѣ только могла
сказаться и выдвинуться доблесть,—вотъ девизъ аристократіи
«трагической» эпохи Греціи. Она и сама по себѣ—источникъ
высокихъ наслажденій, эта агонистиг.а, даруя избранникамъ по—'
XXX
бѣду, этотъ сладчайшій даръ жизни; и, сверхъ того, она спо-
собствуетъ выдѣленію лучшихъ въ каждомъ поколѣніи, а этимъ—
увѣковѣченію породы добрыхъ. Вотъ . какую цѣну заплатила за
свою власть греческая аристократія «трагической» эпохи—и этого
не слѣдуетъ забывать, когда произносишь сужденіе о ней. Ари-
стократія бываетъ либо трудовой, либо паразитической; въ по-
слѣднемъ случаѣ ока будетъ болѣзнетворнымъ ферментомъ ръ
государствѣ, скорѣйшее устраненіе котораго необходимо въ инте-
ресахъ его оздоровленія. Но въ первомъ случаѣ ея историческая
заслуга неоспорима: она дѣлается разсадникомъ тѣхъ гртждан-
скихъ идеаловъ и добродѣтелей, которые лишь блаі одаря ей со
временемъ могутъ стать достояніемъ также и демократіи. Такова
была именно роль греческой аристократіи. Ея жизнь была полна
трудовъ и лишеній; но за, все вознаграждала, при здоровомъ на-
правленіи воспитанія, пооѣда и власть.
Ботъ какова была эпоха, съ наибольшей любовью изученная
Ницше за время его студенчества,—эпоха Ѳеогнида и раннихъ
философовъ, эпоха рожденія трагедіи и діснисіазма, эпоха, на-
конецъ, развитой агонистики и «гомеровскаго» соревнованія: и
стоитъ ли говсрить, что ея аристократическій идеалъ—именно
тотъ, воскрешен'Я котораго требовалъ и онъ, въ видахъ возник-
новенія «сверхчеловѣка»?
Вполнѣ основательно возражаетъ его сестра-б. эграфъ (ЕгЬеп.
П. 447) противъ «возмутительнаго злоупотребленія», которое по-
верхностные читатели, а болѣе нечитагели Ницше позволяли
себѣ съ его сверхчеловѣкамъ. «Упадочныя натуры, не умѣвшія
себя сдерживать, не имѣвшія никакого представленія о томъ,
каково строгаго самовоспитанія (ВеІЬзігисЬі) Ницше требовалъ
отъ людей высшаго порядка, сколь полное отреченіе отъ счастья
и наслажденія онъ вмѣняетъ въ обязанность вѣчцу всего зданія,
сверхчеловѣку—эти натуры нашли возможнымъ прочесть въ
«Заратустрѣ», этой пѣсни пѣсней гордаго и чистаго духа, дан-
ное имъ разрѣшеніе безъ, удержу отдаваться своимъ удоволь-
ствіямъ и похотямъ!» Обычное смѣшеніе аристократіи трудового
и паразитическаго типовт. Но нѣтъ: возникновенію сверхчело-
вѣка должно было предшествовать сплоченіе тѣхъ людей, кото
рыхъ Елизавета Ницше со словъ брата въ приведенномъ Отрывкѣ
называетъ «людьми высшаго порядка» (сНе ЬбЬегеп МепзсЬеп)/
это, по терминологіи Ницше, тѣ, которые «перейдутъ черезъ
мостъ»—при чемъ слѣдуетъ помнить, что человѣкъ, по его же
XXXI
терминологіи, это мостъ, перекинутый отъ животнаго къ сверх-
человѣку. А общество этихъ «людей высшаго порядка», эта
теперь уже возможная трудовая аристократія—это питомникъ,
для грядущаго «сверхчеловѣка».
XII.
Таковъ фонъ, который слѣдуетъ постоянно имѣть въ виду
при чтеніи его замѣчательныхъ лекцій о «будущности нашихъ
образовательныхъ учрежденій» (ниже стр. 213 сл.). Ихъ основная
нотка—жалоба на демократическій характеръ нашей средней
школы, жалоба на то, что она разсчитана на широкія массы, а
не на людей высшаго порядка. Этимъ широкимъ массамъ лекторъ
былъ бы не прочь предоставить всѣ реальныя и профессіональ-
ныя школы, которыя, поэтому, по его мнѣнію, и въ нынѣшнемъ
своемъ видѣ удовлетворяютъ своему назначенію. Но когда той
же цѣли берется служить и гимназія—она измѣняетъ той идеѣ,
которая одна только можетъ оправдать ея существованіе. Идея
же ея—давать избраннымъ группамъ людей не профессіональное,
а чистое образованіе и этимъ «подготовить рожденіе генія»
(ниже, стр. 290). Въ то время, когда Ницше такъ выражался,
онъ еще не выработалъ своей позднѣйшей терминологіи; иначе
онъ формулировалъ бы свою мысль слѣдующимъ образомъ: «За-
дача гимназіи—давать людямъ высшаго порядка нужное имъ
образованіе и этимъ подготовить рожденіе сверхчеловѣка».
Но на каціе же факторы разсчитывалъ Ницше для осуще-
ствленія своей идеи? Какъ настоящій ученикъ, античности, —
главнымъ образомъ, на государство. Прежде всего долженъ со-
вершиться «законодательный актъ,. который дастъ намъ надежду
на возникновеніе сверхчеловѣка—великій, жуткій мигъ (ѣеЬеп.
II. 441). Новое, раздѣленіе дня. Тѣлесныя упражненія для всѣхъ
возрастовъ. Соревнованіе, возведенное въ принципъ. Сама поло-
вая любовь—соревнованіе изъ-за принципа въ становящемся,
грядущемъ. Власть, какъ предметъ ученія и упражненія въ су.
ровости какъ и въ кротости» (тамъ же, 445).
Такъ-то его идеи о высшей цѣли общества и средствахъ ея
осуществленія развиваются вполнѣ стройно и послѣдовательно
отъ эпохи его базельской профессуры до эпохи Заратустры, отъ
первой до третьей эпохи его жизни. Одного недоставало —та-
кого сочиненія, которое образовало бы звено между этимъ раз-
XXXII
витіемъ и античностью. Теперь и это- звено у насъ имѣется;
это—его статьи «о греческомъ государствѣ» (ниже, стр. 165 сл.) и
(отчасти) «о гомеровскомъ соревнованіи» (ниже, стр. 201 сл.). Онѣ
доказываютъ намъ документально то, что для знатока античности
и безъ того не подлежало сомнънію: что, набрасывая эскизъ
будущей организаціи государства и государственнаго образованія
для подготовленія «генія» или «сверхчеловѣка», Ницше руково-
дился тѣми данными, которыми его ссужало греческое государ-
ство «трагической» эпохи.
Греческое государство «трагической» эпохи... поистинѣ тра-
гической, такъ какъ она выросла изъ почвы, увлажненной сле-
зами всѣхъ тѣхъ, которыхъ желѣзная рука государственной власти
спрягла,вмѣстѣ, чтобы образовать изъ нихъ гражданское обще-
ство. Но эти слезы—дѣло прошлаго: теперь люди примирились
со своей судьбой, руководимые тѣмъ инстинктомъ, который поль-
зуется ихъ безсознательной волей для своей высшей цѣли. А въ
чемъ состоитъ эга цѣль? Ницше говоритъ это намъ самъ
(стр. 177): въ созданіи генія—т. е., какъ онъ сказалъ бы
впослѣдствіи, сверхчеловѣка.
Гдѣ же вычиталъ это Ницше? И' этого онъ отъ насъ
не скрываетъ въ указанной статьѣ: это—г ос уд арство Пла-
тона. «Настоящая цѣль государства —олимпійское существова-
ніе и постоянно повторяемое рожденіе и подготовленіе генія, въ
сравненіи съ чѣмъ все остальное лишь средства, пособія и эб
легченія — эта цѣль здѣсь найдена съ помощью поэтической
интуиціи и изображена со всею желательною четкостью» (стр. 178).
Но что же это такое, эю' государство Платона, и какова его
роль,’ какъ посредствующаго звена между историческими госу-
дарствами «трагической» эпохи I реціи и кочі епцічми Ницше?
Отвѣтъ на этотъ вопросъ насъ не затрудните. Никакое
государство древности не довело своей политической жизни дэ
такой близости къ идеаламъ трудовой аристократіи, какими оьи
у насъ изображены, какъ дорическая С парта. Относительно же
«государства» Платона всѣ давно согласны, что онъ далъ намъ
описаніе идеальнаго государства на подкладкѣ реальныхъ учре-
ждеь й той самой дорической Спарты. Въ этомъ государствѣ пер-
вое мѣсто принадлежитъ правящему сословію, «стражамъ» госу-
дарства, при гемъ эти стражи разсматриваются то какъ одна
однородная группа, тс раздѣляются на правителей и собственно
стражей, подчиненныхъ правителямъ и безпрекословно иснол-
3
ХХХІП
няющихъ ихъ приказы. Разницы это не составляетъ, такъ какъ
цци вмѣстѣ, образуютъ, правящее сословіе, и имъ противопола-
гается сословіе крестьянъ, ремесленниковъ и т. п., увеличивающее
еврей работой производительныя силы государства. Итакъ, въ
основѣ этой концепціи лежитъ, несомнѣнно, аристократизмъ.
Но это, прежде всего, аристократизмъ біологическій, а не со-
словный; это видно і) изъ того, что одной изъ главныхъ заботъ
правителей является устройство такихъ (краткосрочныхъ) браковъ
между гражданами и гражданками, которые обезпечивали бы
государству наилучшій составъ его стражей въ будущемъ поко-
лѣніи; въ соотвѣтствіи съ этимъ стоитъ проходящее красною
нитью черезъ всю книгу мнѣніе, что главной причиной извра-
щенія, первоначально идеальнаго государства было вырожденіе,
предупредить которое поэтому надлежитъ всѣми силами. Это
видно, равнымъ образомъ, 2) изъ того, что правителямъ вмѣ-
няется въ обязанность также переводить неудачнаго члена пра-
вящаго сословія въ сословіе низшее и, наоборотъ, удачнаго
члена низшаго сословія принимать въ сословіе правящее,—чѣмъ
нарушается принципъ сословности; за принципомъ же происхо-
жденія оставляется не болѣе значенія, чѣмъ сколько ему принад-
лежитъ ,по праву, согласно признаваемому біологіей закону на-
слѣдственности.
Но ото только одна сторона дѣла; аристократизмъ Пла-
тона—-не только біологическій, но и трудовой. Всѣ удовольствія,
все счастье жизни, посколько оно имѣетъ своими центрами
семью и собственность, предоставляется низшему, сословію; пра-
вящее пользуется только властью, платя за нее жизнью, полной
трудовъ и лишеній. Эта жизнь, лишенная семьи и собственности,
описывается Сократомъ у Платона въ настолько суровыхъ крас-
кахъ, что ₽го собесѣдники удивленно спрашиваютъ, найдутся ли
вообще люди, которые при такихъ условіяхъ согласятся быть
стражами государства. Вотъ та среда, въ которой, согласно Ницше,
только и возможно все новое рожденіе и подготовленіе генія—
главная идея Платона въ этомъ сочиненіи, «тайная наука о связи
между государствомъ и геніемъ».
ХШ.
Въ предыдущихъ главахъ мы попытались прослѣдить проис-
хожденіе и развитіе идеи о сверхчеловѣкѣ, этой самой обая-
XXXIV
тельной и популярной изъ всѣхъ идей, связанныхъ съ именемъ
Ницше. Второй изъ его главныхъ идей была идея вѣчнаго
возвращенія. Онъ лично придавалъ ей огромное значеніе;
его Заратустра былъ, по его словамъ, прежде всего учителемъ
вѣчнаго возвращенія. Это ея значеніе обусловлено ея, по мнѣ-
нію автора, двойнымъ воздѣйствіемъ на человѣческіе умы. Для
ума сильнаго она легка и отрадна: она удовлетворяетъ его стре-
мленію къ вѣчности, которое является непремѣннымъ спутни-
комъ силы. Умъ же слабый и дряблый ею. будетъ раздавленъ,
и это тоже хорошо: низвергая все безсильное и очищая этимъ
мѣсто для сильнаго, идея вѣчнаго возвращенія будетъ способ-
ствовать оздоровленію человѣчества, какъ свѣжій вѣтеръ, ломаю-
щій сухія и слабыя .вѣтви, способствуетъ оздоровленію лѣса.
Въ дѣйствительности все это оказалось, разумѣется, сплош-
ной иллюзіей. Идея періодическихъ до безконечности повтореній
всей міровой жизни съ человѣческой включительно вплоть до ея
мельчайшихъ подробностей-—такъ чужда нашей душѣ, что не
могла ни въ томъ, ни въ другомъ смыслѣ воздѣйствовать на нащи
чувства и такъ и осталась для читателей Ницше пустой игрой
воображенія. И тутъ рождается вопросъ: какъ могъ ея авторъ
ожидать для нея другой участи?
Мнѣ кажется, то «Государство» Платона, на которое я ссы-
лался выше, даетъ намъ отвѣтъ также и на этотъ вопросъ.
Установивъ принципъ своей соціальной аристократіи, Сократъ
здѣсь находитъ желательнымъ, чтобы кто-нибудь внушилъ гра-
жданамъ его государства вѣру въ мистически различное проис-
хожденіе отдѣльныхъ его классовъ изъ золотого, серебрянаго,
мѣднаго и желѣзнаго элементовъ; эта .теорія, будучи именно
внушена, а не доказана, будетъ содѣйствовать согласію гражданъ
и охотному исполненію каждымъ изъ нихъ своихъ обязанностей.
Здѣсь, такимъ образомъ, философъ является, по выраженію Ницше,
творцомъ цѣнностей—каковая роль и должна ему принадлежать,
по его мнѣнію.
Интересно, что и въ отношеніи «вѣчнаго возвращенія» Ницше
представлялъ себѣ дѣло приблизительно такъ же. Наступитъ
«великій полдень»; тогда Заратустра объявитъ—не докажетъ, а
именно объявитъ, какъ своего рода новое Евангеліе — ученіе о
немъ, и это объявленіе установитъ грань между прошлымъ, и
будущимъ; доросшее до великаго полдня человѣчество приметъ
новое ученіе на укрѣпленіе сильнымъ и на погибель, слабымт?.
3
XXXV
Тогда миссія Заратустры будетъ исполнена, и онъ умретъ отъ
Сйастьй.
Итакъ, миѳъ какъ рамка миѳа. Но въ дѣйствительности
дѣло произошло иначе. Платонъ имѣлъ въ виду воздѣйствіе на
народъ, какъ на религіозно-творческую среду; Ницше же могъ
воздѣйствовать только на своихъ читателей, т. е. на интеллиген-
цію. А интеллигенція дала ему на его теорію вѣчнаго возвраще-
нія два отвѣта: первый, что она не только не доказана и не
доказуема, но и Опровержима и опровергнута; а второй, что она
Даже не блещетъ новизной, а цѣликомъ заимствована изъ антич-
ности. Мы здѣсь остановимся, согласно нашей задачѣ, только на
второмъ отвѣтѣ—не въ интересахъ античности, разумѣется, а для
того, чтобы показать, насколько ея идеи проникали все мышле-
ніе и все философски-художественное творчество Ницше.
Въ сущности, и обычный вдохновитель Ницше, Гераклитъ,
съ его ученіемъ о происхожденіи всего сущаго изъ огня и воз-
вращеніи къ огню и объ Зонѣ, играющемъ въ шашки, былъ не
далекъ отъ идеи, о которой идетъ рѣчь; высказали ее прямо
пйѳагорейцы. Намъ сохранено случайно свидѣтельство о нихъ
ЕвДема, ученика Аристотеля: «если вѣрить пиѳагорейцамъ», го-
ворилъ въ своей лекціи не безъ нѣкотораго юмора этотъ про-
фессоръ философіи, «то по прошествіи нѣкотораго времени, я
опять съ этой палочкой въ рукахъ'буду вамъ читать, а вы всѣ,
такъ Же какъ теперь, будете сидѣть передо мною, и не иначе
будетъ обстоять дѣло со всѣмъ остальнымъ» (Віеіз, Ѵогзокгаіікег.
I. 277). И дѣйствительно, для гіиѳагорейцевъ, какъ для математи-
ковъ, такое развитіе понятія періодичности было вполнѣ естествен-
но; не слѣдуетъ, однако, забывать, что они знаменуютъ собой бо-
гатую фантастическими надеждами юность математической науки.
Что это свидѣтельство Евдема было извѣстно Ницше, до-
казывать нечего: онъ самъ называетъ пиѳагорейцевъ своими пред-
шественниками, хотя, конечно, не въ Заратустрѣ (ЬеЬеп. II. 2,378).
Равнымъ образомъ нечего, доказывать, что у Ницше идея вѣч-
наго возвращенія, какъ вѣнецъ положительнаго отношенія къ
жизни—вспомнимъ героическій возгласъ: «жизнь, еще разъ!»—
имѣла совершенно другое этическое значеніе, чѣмъ у пиѳаго-
рейценъ. Я менѣе всего склоненъ оспаривать мыслительную са-
мобытность нашего философа; моя задача только—обнаружить
ѣѣ сѣмена античности, которыя дали столь богатые всходы въ
его богатой душѣ.
XXXVI
XIV.
«Богатые всходы?» спросятъ, «да гдѣ же они? Да, онъ далъ
намъ теорію аполлонизма и діонисіазма, хотя, скорѣе, какъ за-
гадку, чѣмъ разгадку; онъ повторилъ ученіе о безцѣльности ста-
новленія, но, перенеся его изъ области метафизики въ область
этики, создалъ свой имморализмъ, отъ котораго на практикѣ
отказался самъ. Исходя затѣмъ изъ системы нравственныхъ оцѣ-
нокъ въ трагическую эпоху Греціи, онъ создалъ свою нравствен-
ность по ту сторону добра и зла, впадая этимъ въ противорѣчіе
со своимъ собственнымъ имморализмомъ, такъ какъ онъ ею устано-
вилъ только другую нравственность, а не отсутствіе нравственности.
Переоцѣнка всѣхъ цѣнностей, конечно, возможна и на этой
почвѣ, хотя послѣ сказаннаго это будетъ не столько новая оцѣн-
ка, сколько возвращеніе къ первобытной оцѣнкѣ (по-нѣмецки
мы сказали бы: не столько Ѵтхѵегіип^, сколько Кйскхѵегіипр;).
А затѣмъ —аристократическая утопія, воля къ власти, сверхче--
ловѣкъ, вѣчное возвращеніе—стоитъ ли серьезно считаться со
всѣмъ этимъ? Повидимому, отъ всего Ницше ничего не оста-
нется, кромѣ отдѣльныхъ, удивительно красивыхъ изреченій, и
въ особенности, его дѣйствительно безподобнаго по оригиналь-
ности, силѣ и красотѣ стиля».
Да, все это можно возразить противъ Ницше—и такъ при-
близительно формулируютъ его противники свои возраженія.
Они не остаются безъ отвѣта со стороны его приверженцевъ...
но я никому не совѣтовалъ бы читать эти отвѣты. Нѣтъ, на
почвѣ систематической философіи его дѣло, повидимому, про-
играно. Строгіе философы, какъ я уже сказалъ, не соглашаются
признать его своимъ; болѣе терпимые не отказываютъ ему въ
каѳедрѣ среди прочихъ, но все же видятъ въ немъ философа
ыіі р;епегІ8—какъ уже было сказано, «философа» въ буквальномъ
и первоначальномъ значеніи слова.
А за рубежемъ строгой философіи его обаяніе растетъ, и
растетъ. Отчеканенные имъ съ восхитительной мѣткостью и
изяществомъ термины стали уже давно общимъ достояніемъ.
Искусство, чѣмъ далѣе, тѣмъ . болѣе проникается его идеями;
притомъ не только поэзія (достаточно будетъ вспомнить 'о на-
шемъ Вяч. Ивановѣ), но и музыка и даже, если не ошибаюсь,
изобразительныя художества. Политика, даже демократическая,
прощаетъ ему ого антисоціалистическіе идеалы и старается так^>
XXXVII
или иначе сродниться съ его Діонисомъ и Заратустрой. Этика,
если не научная, то популярная, гордо пишетъ на своемъ зна-
мени его страшное слово «имморализмъ» и пытается по-своему
производить переоцѣнку всѣхъ цѣнностей. Богословіе, и то ста-
рается какъ-нибудь переварить его атеизмъ, плѣненное его свое-
образнымъ благочестіемъ и глубокой честностью его исканія, и
объявляетъ своимъ лозунгомъ: «не мимо Ницше, а черезъ Ницше».
Но его самые численные и самые страстные поклонники—-это тѣ,
которые, не принадлежа ни къ одному изъ перечисленныхъ
лагерей, просто какъ люди, ради самихъ себя увлекаются му-
жественной силой и красотой его мышленія и слова. Чѣмъ это
объяснить?
Сошлюсь на первыя страницы своей статьи. Философъ
постояннаго отреченія, любившій какъ никто въ каждый данный
день свергать кумиры предыдущаго дня, будь то идея или люди,
одному кумиру остался вѣренъ всю свою жизнь; этимъ куми-
ромъ была античность трагической эпохи, до-сократовская Гре-
ція. Къ ней онъ пристрастился еще на школьной скамьѣ, раз-
бирая, со словаремъ въ рукѣ, плѣнительные въ своей загадочной
отрывочности дистихи Ѳеогнида; ей онъ поклонялся и въ по-
слѣдніе годы своей разрушенной жизни. «Всѣ философскія
системы преодолѣны; греки сіяютъ сильнѣе, чѣмъ когда-либо—
особенно греки до Сократа»—такъ гласитъ одно изъ его по-
слѣднихъ изреченій (ХѴегке. XIII, стр. 3).
Да, греки трагической эпохи съ ихъ еще нерастворенными
инстинктами, съ ихъ могучимъ подъемомъ, съ ихъ глубокой вѣ-
рой въ ту свѣтлую цѣль, что впереди насъ на нашей земной
стезѣ, гдѣ мильными камнями обозначены грани поколѣній и
отецъ передаетъ своему сыну свѣточъ жизни для дальнѣйшаго
бѣга. Здѣсь все дышитъ соревнованіемъ, дышитъ силой, дышитъ
волею къ власти и къ первенству. Вотъ то сѣмя, которое опло-
дотворило богатую душу Ницше, взошло роскошнымъ деревомъ
и дало, въ свою очередь, сѣмена, оплодотворившія души увле-
ченныхъ имъ людей. Припомнимъ теперь его наружность, его
сильный и прекрасный образъ, еще во время его студенчества
обращавшій на себя вниманіе его товарищей, когда онъ послѣ
прогулки верхомъ «подобный юному богу» входилъ въ аудиторію
лейпцигскаго университета; припомнимъ роковую болѣзнь, пора-
зившую его еще въ молодости и 1 исключившую его изъ рядовъ
участниковъ въ томъ великомъ факельномъ бѣгѣ жизни. Какъ
XXXVIII
художникъ, внезапно ослѣпшій въ цвѣтущую пору своей моло-
дости, страстно бываетъ влюбленъ въ отнятый у него свѣтъ
солнца и пестрый блескъ природы, такъ и Ницше всѣми фиб-
рами своей души привязался къ ней, къ прекрасной далекой
землѣ нашихъ дѣтей и внуковъ, которой онъ своего свѣточа
уже не могъ переслать. Понимаемъ мы теперь, чѣмъ была для
его жизни трагическая эпоха Греціи?
Когда послѣ долгаго послѣдовательнаго вырожденія - нисхо-
дящая порода даетъ, наконецъ свой послѣдній чахлый отпрыскъ,—
ему естественно пѣть ноющую пѣснь отреченія отъ жизни; и
горе народу, въ которомъ эта пѣснь раздается безпрепятственно
и не заглушается бодрыми призывными аккордами. Но когда
сильный отпрыскъ восходящей вѣтви сокрушенъ молніей, онъ
еще мощнѣе рвется къ отнятой у него жизни, еще побѣдонос-
нѣе звучитъ его пѣснь о силѣ и радости, о соревнованіи и волѣ
къ первенству и власти. Это и есть та пѣснь, которою Ницше
насъ очаровалъ. Пусть развѣются дымомъ иллюзіи тѣ образы,
въ которыхъ онъ воплотилъ свои чаянія и стремленія; мы не
забудемъ ему того, что среди стоновъ неудачниковъ жизни онъ
явился философомъ подъема, устремившимъ впередъ наши не-
увѣренные взоры, и вновь научилъ насъ любить зиждительной
любовью землю нашихъ дѣтей и внуковъ.
Ѳ. Зѣлинскій.