КУЛЬТУРА

II

g

ШШШЁШШШ
ш
ш
ш
ш

А К А Д Е М И Я НАУК СОЮЗА

К

ССР

VJL
А

да

ъі

КУЛЬТУ РА
ИС ПАН И И

СБОРНИК

\

Ж \h

да

БИБЛИОТЕКА
ПРОФЕССОРА
Г. Е.

ИЗДАТЕЛЬСТВА

ЖУРАКа^КОГО

АКАДЕАИИ

19 4 о

НАУК

СССР

РЕДАКЦИОННАЯ

Акад. А.

КОЛЛЕГИЯ

М. ДЕБОРИН
(ответственный редактор)
Акад. Е. С.
ВАРГА .
Член-корр. АН СССР В. М.
ЖИРМУНСКИЙ
Член-корр. АН СССР П. И.
ЛЕБЕДЕВ-ПОЛЙНСКИЙ
Проф. А. А.
СМИРНОВ

Гесѵяарственная

ЬІ.БЛИ-ОТЕКА
СССР

им. 8. И. Ишиа

2020073852

ПРЕДИСЛОВИЕ
Несколько лет тому назад взоры всего мира были прикованы
к испанскому народу, который вел героическую борьбу за свое освобождение. Эта борьба велась против полуфеодального строя, экономического и политического господства в стране церкви и военной клики.
Н а ш а страна особенно внимательно и с большим сочувствием следила за борьбой героического народа Испании.
Испания имеет замечательную и своеобразную историю, богатую
яркими страницами б о р ь б ы испанского народа за свою независимость.
Испанский народ создал большие культурные ценности, богатейший
народный эпос и литературу, д а в ш у ю миру шедевры художественного
творчества: „Дон Кихот" Сервантеса, творения великого драматурга
XVI века — Лопе де Вега и др.
Все лучшие образцы испанского искусства стали достоянием мировой к у л ь т у р ы .
В предлагаемом ч и т а т е л ю сборнике, подготовленном научными работниками Академии Н а у к С С С Р , освещаются эти образцы мировой
культуры.
В сборнике уделено 7 т а к ж е внимание истории культурных русскоиспанских связей.
Р я д статей, помещаемых в сборнике, основан на архивных материалах, публикуемых в нашей печати впервые.

•

МАРКС И ЭНГЕЛЬС О РЕВОЛЮЦИЯХ В ИСПАНИИ
И. П.

ТРАЙНИН

Борьба героического испанского народа, защищавшего свою национальную
независимость и культуру, вызвала у нас напряженный интерес к его истории.
Поэтому статьи и корреспонденции Маркса и Энгельса, посвященные Испании, 1
сейчас необычайно злободневны. Они дают ключ к пониманию особого исторического развития испанского государства.
В прошлом Испания знала эпохи необычайного подъема и стремительного
упадка. В первой половине XVI в. Испания была мировой державой, простиравшей свою власть на обширнейшие пространства Южной Америки,
Германию, Нидерланды, Сицилию, Неаполь и Северную Италию. Это была
эпоха, когда, как пишет Маркс... «влияние Испании безраздельно господствовало в Европе, когда пылкое воображение иберийцев ослепляли блестящие видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии». 2
В соседней с Испанией Франции абсолютизм с XV в. приспособился
к процессу первоначального капиталистического накопления, расчищая тем
самым путь к развитию капитализма. Правящая верхушка Испании, только
силой оружия объединяя вокруг себя народы и отдельные провинции, с
ожесточением дралась за сохранение старых устоев, прикрываясь мотивом
сохранения «религиозного единства». Но государственное единство и централизация Испании были лишь номинальными.
«Как объяснить, — спрашивает Маркс, — ...что именно в той стране, где
из всех феодальных государств впервые поднялась абсолютная монархия
в самых резких формах, централизация никогда не могла пустить корней?
Ответить на эти вопросы не трудно. XVI век был эпохой образования великих
монархий, которые повсюду воздвиглись на развалинах враждовавших между
собой феодальных классов: аристократии и городов. Но при этом в других
крупных государствах Европы абсолютная монархия выступает в качестве
цивилизующего центра, в качестве основоположника национального единства. Там она была лабораторией, в которой различные элементы общества
подвергались такому смешению и обработке, что города находили возможным
променять свою средневековую местную независимость и свою суверенность на всеобщее господство буржуазии и публичную власть (common sway)
гражданского общества. Напротив, в Испании аристократия приходила в упадок, не потеряв своих самых вредных привилегий, а города утратили свою
средневековую мощь, не получив современного значения». 3
1
К, М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании. Статьи и корреспонденции
1854—1873, Партиздат ЦК ВКП(б), 1937.
2
Там же, стр. 7.
3
Там же, стр. 7—8.

1

Культура Испании

2

И. П. ТРАЙНИН

Сокращение внутреннего обмена, благодаря таможенным границам между
отдельными провинциями, препятствовавшим объединению рынка, — вызвало
падение промышленной жизни городов, начавшееся в XVI в. С другой
стороны, эти границы поддерживали в каждой провинции, в каждом городе
центробежные тенденции.
Феодализм боролся против городов, где вырабатывались демократические требования мелкой буржуазии и ремесленников, нищавших и превращавшихся в люмпен-пролетариев, вследствие упадка промышленности.
Еще в первой четверти XVI в. в Испании вспыхнуло восстание кастильских городов, так называемое comuneros. Восставшие потребовали отмены привилегий аристократии, возвращения дворянством государственных земель и
облегчения налогового бремени. Особенно упорна была их борьба в Толедо.
Восстание распространилось на Валенсию и остров Майорку. Дворянское ополчение, после кровопролитной борьбы, подавило это движение;
в результате города и даже целые области были лишены своих прежних прав.
Политика испанского абсолютизма, охранявшего феодальные привилегии, вызывала все прогрессирующий упадок экономической жизни страны,
углублявшийся в течение XVII в. Экономическое развитие тормозилось
нестерпимым феодальным гнетом, вызывавшим бегство с земли обнищавших
крестьян; бесконечными грабительскими войнами, кончавшимися часто поражениями; изуверством «святой инквизиции»; изгнанием из страны миллионов трудоспособного населения (евреев, мавров) и т. д. Все это в конечном счете обусловило экономическую отсталость Испании.
Золотой дождь, лившийся из американских колоний, орошал не экономику самой Испании, а другие страны, ставшие поставщиками товаров для
Испании и ее колоний. Военное могущество Испании было подорвано поражениями, в частности гибелью гак называемой «непобедимой армады»
в 1588 г. За счет Испании поднялись Голландия, Англия и Франция, где
окрепшая буржуазия, овладев средствами производства, успешно боролась
с наследием средневековья, постепенно закрепляя свои экономические успехи
политическими революциями.
Испания отставала от других стран политически, экономически и культурно. Лишь в начале XIX в. испанская буржуазия пытается, по примеру
французской, предъявить свои права на власть. Но достигнуть успеха
можно было, лишь опираясь на народные массы. Это хорошо понимала
французская буржуазия, которая, возглавив в 1789 г. народные массы,
нанесла сокрушительный удар феодализму. Слабая же испанская буржуазия шла на сделку с феодализмом каждый раз, когда в вызванных ею же движениях она встречалась с народом. В результате
буржуазно-демократическая революция в Испании не завершена еще и до
сих пор, несмотря на то, что история Испании знает семь буржуазных
революций.
Маркс в 1854 г. писал, что «...Испания никогда не придерживалась новейшей французской моды, с таким увлечением подхваченной повсюду
в 1848 г., проделывать революцию от начала до конца в трехдневный
срок. Ее усилия в этой сфере бывают обычно сложны и длительны. Три
года — вот, повидимому, кратчайший срок, который она ставит своим революциям, а ее революционные циклы иногда растягиваются и на целых
9 лет. Так, первая испанская революция нынешнего столетия продолжалась от 1808 по 1814 г., вторая—-от 1820 по 1823, а третья — о т 1834 по
1843. Сколько времени продлится и чем кончится нынешняя революция,
этого не предугадает и самый проницательный политик; однако можно
сказать без преувеличения, что ни одна часть Европы, даже Турция и Рос-

МАРКС И ЭНГЕЛЬС О РЕВОЛЮЦИЯХ В ИСПАНИИ

3

сия с ее войной, не представляет для вдумчивого наблюдателя столь глубокого интереса, как Испания наших дней». 1
Между первой буржуазной революцией (1808—1814 гг.) и последней
(1931 г.) лежит промежуток времени: в 123 года, в течение которого в Испании резко изменилось соотношение классовых сил.
Первая буржуазная революция в Испании началась в эпоху «бури
и натиска» европейской буржуазии, как поднимающегося класса, когда
шла борьба против феодализма и за укрепление капитализма. Последняя
же испанская буржуазно-демократическая революция произошла уже в эпоху
упадка буржуазии, когда в Европе давно отшумели крупнейшие буржуазные революции и на одной шестой части земного шара, в СССР, победила
социалистическая революция. Вдохновляемый примером российского пролетариата, испанский пролетариат, под руководством своей компартии, становится
гегемоном в борьбе за окончательное выкорчевывание в Испании пережитков
феодализма, расчищая путь к осуществлению своих классовых целей.
Маркс и Энгельс наблюдали развитие испанских революций с большой международной вышки. Они вскрыли глубокие причины поражения народных масс в прошлых революциях, что дает нам возможность лучше
понять современность. Это в первую очередь относится к важнейшему
вопросу о руководстве в революциях. Маркс яркими штрихами набрасывает картину первой испанской революций (1808—1814 гг.), начавшейся
национально-освободительной борьбой против Наполеона. «Все войны за
независимость, — пишет Маркс, — которые в то время велись против Франции, носили двойственный характер: возрождения и реакции в одно и то
же время, но нигде этот характер не был выражен в такой степени, как
в Испании». 2
Забитое, приниженное и обездоленное испанское крестьянство насторожилось, когда во Франции в 1789 г. грянула революция. По Испании все
шире расползались слухи, что по ту сторону Пиренеев «делят земли аристократов и церкви». Это было давнишней мечтой и испанских крестьян. Действовать «по-французски» призывала и часть буржуазной интеллигенции.
Она тайком читала «Общественный договор» Руссо, восхваляла революцию,
но со страхом следила за деятельностью Конвента 1783—1794 гг. Конституционная монархия, которая существовала в Англии и поддерживалась и
французской буржуазией в первое время революции, была больше по душе
испанской буржуазной интеллигенции.
В 1808 г. испанский народ встретился с французами на своей собственной территории. Но это уже не были те французы, которые «делили землю».
Это были полчища Наполеона, пришедшие завоевывать Испанию. Они безжалостно топтали крестьянские поля, грабили крестьянское имущество, глумились над национальным достоинством испанского народа.
Народ восстал. Невиданная герилья (повстанческая война) распространялась в Испании, вызвав отклик и в других странах, завоеванных Наполеоном (Германия, Италия). Характер территории Испании, изрезанной горами, благоприятствовал герильерам (повстанцам) ; ущелья гор и ложбины
зачастую становились могилами солдат, которые до тех пор не знали поражений. «Французам, — пишет Маркс, — приходилось ежеминутно быть наготове
против врага, который, беспрестанно убегая, появлялся вновь и, оставаясь
невидимым, находился всюду, ибо каждая гора служила ему прикрытием». 3
1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854—1873, стр. 3, Партиздат ЦК ВКП(б), 1937.
2
Там же, стр. 13.
3
Там же, стр. 30.

1*

»

4

И. П. ТРАЙНИН

Но народ, героически сражавшийся против французских интервентов,
не имел вождей. Он верил господствующим классам и с надеждой ожидал от них помощи. «Народ, — говорит Маркс, — был до того проникнут
сознанием своей беспомощности, что инициативу он проявлял только в том,
что принуждал высшие классы к сопротивлению французам, вовсе не претендуя на участие в руководстве этим сопротивлением. 1
Возглавив мощное движение народных масс, буржуазия могла не только
прогнать интервентов, но разгромить феодализм, и тем самым завершить свою
революцию. Так поступили якобинцы Конвента. Но так понимала свою задачу лишь незначительная часть испанской буржуазной интеллигенции, которая борьбу против французов соединяла с борьбой за политическое и
социальное возрождение Испании. Большинство испанской крупной буржуазии боялось французского опыта 1793 г. и плелось за феодалами. Предшественники нынешнего Франко и тогда предавали национальные интересы Испании. Когда Наполеон передал испанскую корону своему брату Жозефу, депутация испанской знати, пресмыкаясь перед Жозефом, раболепно заявила: «Государь, гранды Испании всегда славились верностью своему королю; так же и
теперь Ваше величество найдет в них прежнюю верность и привязанность». 2
Когда народ начал вешать знатных изменников родины, а иностранные
интервенты стали отступать под напором восставших крестьян, знать принуждена была возглавить народное движение, но лишь для того, чтобы его
предать. Маркс яркими штрихами рисует предательские действия господствующих классов, высоко оценивая героизм, проявленный в борьбе против
интервентов испанским народом, в котором он видит бьющую через край
силу сопротивления. «Таким-то путем, — пишет он, — Испания подготовилась
к своему новейшему революционному поприщу и вступила в борьбу, ознаменовавшую ее развитие в нынешнем столетии». Маркс подчеркивает,
что все то, что совершила и претерпела Испания с момента интервенции,
поистине является... одной из самых трогательных и поучительных глав
современной истории». 3
Характеризуя Центральную хунту, претендовавшую на высшую
государственную власть, на руководство массами, Маркс пишет: «Как напыщенные герои Кальдерона, которые, принимая условные титулы за настоящее величие, докладывают о себе утомительным перечислением своих титулов, так Хунта прежде всего занялась присвоением себе почестей
и отличий, соответствующих ее выдающемуся положению. Ее президент
получил титул «высочества», прочие члены—«превосходительства», а всей
Хунте в целом был присвоен титул «величества». Ее члены нарядились
в маскарадный мундир, похожий на генеральский, украсили грудь значком,
изображающим Старый и Новый свет, и назначили себе годовое содержание
в 120.000 реалов. В полном согласии с духом старой испанской традиции
они считали, что величественно и достойно вступить на историческую
сцену Европы вожди восставшей Испании могут, только задрапировавшись
в театральные костюмы». 4
Что могло дать это шутовское собрание лиц, на которых история возлагала обязанность быть рулевым в такой важный, поворотный момент истории
общественного развития Испании? Французский Конвент, который хотя и
стоял на страже собственности, организовывал крестьян против феодализма, проводил конфискацию земли у церкви и эмигрантов. Хунта же
1 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854—1873, стр. 15, Партиздат ЦК ВКП(б) 1937.
2
Там же, стр. 11.
3
Там же, стр. 9—10.
4
Там же, стр. 20.

МАРКС И ЭНГЕЛЬС О РЕВОЛЮЦИЯХ В ИСПАНИИ

5

запретила продажу выморочных имений, восстановила права генерал-инквизитора и иезуитов. Она становилась ненавистной народным массам.
Причины, обусловившие слабость Хунты, определили затем и беспомощность демократических кортесов. Почти все слои буржуазии были во
время выборов очень щедры на обещания крестьянам, но ничего не сделали, чтобы серьезно противопоставить себя феодализму.
Выборы в кортесы возродили надежды крестьян на удовлетворение
их требований. Правом голоса пользовались все граждане, достигшие 25 лет.
Каждые 50 тыс. граждан выбирали одного депутата. Кроме того, провинции
и 37 городов посылали по одному депутату. Населению колоний и территорий, занятых неприятелем, также было предоставлено право представительства в кортесах. Сама выборная кампания, в условиях национально-революционной войны, давала возможность средним и мелким слоям буржуазии
мобилизовать крестьянские массы вокруг демократических требований и тем
самым направить их против феодализма. Так поступала французская буржуазия. Чем больше грозила опасность, тем глубже проникала она в массы,
организуя их против феодализма и иностранных интервентов. Порою сама
масса диктовала свои условия Конвенту. В Испании же буржуазия уступила
власть землевладельцам, старой чиновной бюрократии, духовенству и др.,
которые и составили большинство в кортесах.
Социальный состав кортесов был следующий: 97 священников, 8 дворян, 37 военных, 16 профессоров, 60 юристов, 55 высших чиновников.
15 крупных землевладельцев, 9 моряков высших рангов, 5 торговцев, 4 писателя и 2 врача. Это предрешало политику кортесов.
Кортесы провозгласили, что «носителем высшей власти является нация»,
сопроводив, однако, это заявление оговоркой, что «законодательная власть
передается кортесам совместно с королем». 1 января 1811 г., узнав об
изменническом поведении короля Фердинанда VII, находившегося в плену
у французов, кортесы приняли закон, лишавший силы всякий документ, подписанный королем, но тут же указали королю путь возвращения к власти: «Нация
будет повиноваться ему лишь тогда, когда увидит его среди своих верных подданных в кругу правительства или Конгресса, установленного кортесами».
19 марта 1812 г. кортесы, собравшиеся в Кадисе, приняли новую
конституцию, которая, по выражению Маркса, «...представляет воспроизведение древних «fueros», понятых, однако, в духе французской революции
и приспособленных к нуждам нового общества». 1
В кортесах были представлены наиболее демократические провинции
и города. Самые реакционные провинции, оккупированные французами, не
смогли прислать своих депутатов, так как французские армии не допускали
их избрания, а депутаты заокеанских провинций не смогли прибыть во
время, поэтому представители этих провинций были избраны из числа их
уроженцев, случайно находившихся в Кадисе и настроенных более радикально, чем те, которые могли бы быть посланы провинциями. Таким образом, на собрании кортесов, принявшем конституцию 1812 года, оказались
наиболее прогрессивные люди, проникнутые идеями XVIII в. Поэтому
кортесы приняли ряд прогрессивных постановлений: упразднение внутренних таможен, введение всеобщей воинской повинности, уничтожение феодальных привилегий — охотничье, рыболовное, мельничье права. Они ввели
прогрессивный налог и признали равные права за испанским населением
южно-американских колоний.
Посягнули кортесы и на королевские домены, передав их в собственность
1

Там же, стр. 38.

6

И. П. ТРАЙНИН

крестьянам и демобилизованным солдатам; отменили также «вотум Сан-Яго»,
т. е. налоги лучшим хлебом и вином, которые вносили трудящиеся на содержание архиепископа и капитула Сан-Яго.
90 голосами против 60 кортесы высказались также за уничтожение инквизиции.
Принимая под давлением масс самые радикальные решения, кортесы в то
же время оставляли лазейки для реакционеров, которые и использовали их
впоследствии для отмены всех прогрессивных мероприятий кортесов. Например, постановлением кортесов, что «религией испанского народа есть
и будет всегда и навеки католическая, апостольская, римская, единственно
истинная религия; народ защищает ее мудрые и справедливые законы и
запрещает исповедывать другие религии», вновь были утверждены права
церкви, ограниченные постановлением о недопустимости существования инквизиции при конституционном строе.
Кортесы ничего не предприняли, чтобы обеспечить проведение в жизнь
своих постановлений. Государственный аппарат, находившийся в руках реакционной бюрократии, остался в неприкосновенности и саботировал и дискредитировал революционные мероприятия.
Правящие классы показали свое настоящее лицо тогда, когда, в результате поражений Наполеона в России, французы принуждены были покинуть
Испанию. Буржуазия в союзе с феодалами и духовенством вновь поставила
у власти короля-изменника Фердинанда VII, который жестоко расправился
с революционерами и отменил конституцию 1812 года.
Оценивая особенности дальнейшего развития ревотюции в Испании,
Маркс пишет: «С самого начала столетия революции в Испании поразительно похожи одна на другую, если не считать движений за провинциальные и местные привилегии, периодически волнующие северные провинции; обычно за каждым дворцовым заговором следуют военные мятежи, которые неизменно сопровождаются муниципальными пронунциаменто». 1
Действительно, роль армии в первых двух революциях (1808—1814
и 1820—1823 гг.) была очень велика. Столь же велика была ее роль на
дальнейших исторических этапах. Маркс объяснил это двумя причинами.
«Во-первых, мы видим, что то, что мы называем государством в современном смысле, благодаря замкнутости народной жизни, имеет, в противовес двору, национальное воплощение только в армии. Во-вторых, особое
положение Испании и война на полуострове создали условия, при которых
все жизнеспособное в испанской национальности смогло концентрироваться
только в армии. Таким образом, единственные национальные движения
(в 1812 и 1822 гг.) исходили от нее; вследствие этого способная к движению часть нации привыкла видеть в армии естественное орудие каждого
национального восстания. Однако во время смутного периода, от 1830 до
1854 г., городам Испании стало ясно, что армия вместо того, чтобы попрежнему поддерживать дело нации, сделалась орудием соперничества честолюбцев в их стремлении захватить военную опеку над двором». 2
Говоря о том, что «армия и герильеры представляли самую революционную часть испанского общества, ибо они набирались из всех слоев без
разбора», Маркс поясняет, что «поэтому нас не должно удивлять влияние,
оказанное испанской армией на события в последующих движениях — как
в тех случаях, когда она выступала с революционной инициативой, так и в тех,
когда своим преторианским характером она вредила делу революции». â
1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854—1873, стр. 65, Партиздат ЦК ВКП(б), 1937.
2
Там же, стр. 65—66.
3
Там же, стр. 31.

МАРКС И ЭНГЕЛЬС О РЕВОЛЮЦИЯХ В ИСПАНИИ

7

В специальной статье о генерале Эспартеро Маркс вскрывает реакционную роль верхушки испанской военщины, которая в 30-х годах еще
пыталась прикрываться «конституционализмом». Борьба между генералами
выражала противоречия между отдельными группами господствующих классов, но все они вместе были против народа, хотя и рядились в «демократические» одежды. «О'Доннель, — пишет Маркс, — требует избрания кортесов на основе закона 1845 г., Эспартеро — на основе конституции
1837 г., а народ — на основе всеобщего избирательного права». 1
Господствующие классы Испании смотрели на должности в армии как
на средство дополнительных доходов за счет казны: чем выше чин, тем
больше доходы. Отсюда и усиленное производство генералов в Испании,
которое сохранилось до последнего времени. Маркс на основании доклада
О'Доннелля, напечатанного в мадридской «Gazeta», отмечает в Испании
«...такой избыток военных постов и титулов, что из каждых трех генералов лишь одного можно использовать на действительной службе.
Это и есть то зло, под проклятием которого Испания живет с 1823 г.:
ее загромождают генералы». 2
На протяжении XIX и XX вв. генералы очень часто навязывали свою
политику правительству и свою власть народу. Ни в одной стране не было
такого количества офицеров, как в Испании. К моменту апрельской революции
1831 г. офицерский корпус достигал 30 тыс. человек. На каждые 7 «нижних
чинов» приходилось по одному офицеру. Они организовывали свои хунты
(союзы), которые фактически превращались в политические организации,
решавшие в интересах своего класса важнейшие государственные вопросы
путем пронунциаменто, т. е.-1 военного переворота. Характерен в этом отношении военный переворот 1923 г., произведенный генералом Примо-де-Ривера
при содействии высшего командного состава. В социально-политическом отношении высший командный состав армии является замкнутой кастой представителей земельных и финансовых кругов, чем и объясняется враждебное
отношение армейского руководства к рабочему движению, к рабочим организациям и в первую очередь — к компартии.
Энгельс в 1855 г., говоря об испанской армии, предвидел, «что народ,
который в течение века и больше славился своей пехотой, снова создаст
армию, которой сможет гордиться. Но, чтобы это стало возможным, необходимо изменить не только военную систему, но в еще гораздо большей
степени весь строй гражданской жизни». 3
Это предсказание Энгельса было осуществлено; народный фронт изменил «строй гражданской жизни» Испании и создал буржуазно-демократическую
республику нового типа, которая организовала республиканскую армию,
героически сражавшуюся за свободу.

Из статей Энгельса наибольшую злободневность представляет статья
«Бакунисты за работой», 4 разоблачающая раскольническую деятельность
анархистов в Испании, в особенности в революцию 1873 г.
Успехи анархизма в Испании обусловливались, с одной стороны, экономической отсталостью страны, преобладанием в ней мелкой буржуазии, а
с другой — отсутствием подлинно революционной партии, которая могла бы
возглавить движение масс. Реформистская социалистическая партия, идущая
1

Там
Там
s Там
і Там
2

же,
же,
же,
же,

стр.
стр.
стр.
стр.

80.
100.
106.
167—188.

8

И. П. ТРАЙНИН

на поводу у буржуазии, лишь усилила кадры анархистов. Коммунистическая
партия возникла в Испании в 1920 г., но крупной массовой партией, ведущей за собой широкие трудящиеся массы, она стала лишь после революции
1931 г. и в особенности после победы народного фронта в феврале 1936 г.
Революция 1873 г., о которой пишет Энгельс, создала первую испанскую
республику. Эта республика давала возможность пролетариату организовать
свои силы в государственном масштабе для дальнейшей борьбы за свои
классовые интересы, но погибла потому, что рабочий класс, руководимый
в то время анархистами, не смог активно вмешаться в политическую
борьбу, не создал единого органа для руководства движением трудящихся
масс.
Энгельс, оценивая опыт испанской революции 1873 г., заканчивает свою
статью следующим выводом: «Одним словом, бакунисты в Испании дали нам
непревзойденный пример того, как не следует делать революцию». 1
Некоторые анархистские вожди, продолжая свою линию, пытались
в начале контрреволюционного мятежа помешать созданию единого рабочего
и народного фронта в Испании. Реакционеры в свое время использовали
позицию анархистов в своих целях, пытаясь ослабить силу народного фронта.
С другой стороны, агентура реакционной буржуазии — троцкисты, не имеющие
никакой базы в массах, стремились проникнуть в различные анархистские
группы, чтобы поднять их против республиканского правительства и нанести
удар в спину единому фронту.
Рядовые члены анархистских организаций осознали всю пагубность
для дела рабочего класса раскольнической позиции своих вождей и необходимость итти нога в ногу со всем рабочим классом и революционной частью
крестьянства.
Свое доверие к народному фронту они выразили голосованием в феврале
1936 г. за кандидатов народного фронта.
Народные массы Испании приобрели в борьбе за национальную независимость своей родины богатейший опыт, который поможет им победить
в грядущих битвах за свое освобождение от эксплоататоров.
1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854—1873, стр. 167—188. Партиздат ЦК ВКП(б), 1937.

НАЧАЛО
Б. В.

ИСПАНИИ

КАЗАНСКИЙ

История Испании начинается примерно 2500 лет тому назад, с открытия ее древними греками около 600 года до нашей эры, когда переселенцы из Фокеи (в Малой Азии), теснимые персами, основали Массалию
(Марсель), которую от Пиренеев отделял только Лионский залив. Спускаясь к югу, фокейцы основали затем ряд колоний на восточном и южном
побережье Пиренейского полуострова. Еще раньше (около 660 г.) занесенное в океан сильным восточным ветром судно некоего Колая, по сообщению Геродота, вышло впервые на западное побережье полуострова.
Так скромно начинается история Испании по греческим источникам. Финикийцы открыли ее значительно раньше, основав Карфаген на северном берегу Африки и Гадир (Кадис) на атлантическом побережье Испании.
Если бы сохранились архивы Тира, Карфагена и Гадира или данные финикийской литературы восприняты были греческой или римской исторической
традицией, история Испании начиналась бы для нас несколькими столетиями
раньше.
Греческая литература сохранила только жалкие отголоски рассказов
финикийских мореплавателей, в смутных, полуфантастических представлениях
о западном Средиземноморье. Так, в Одиссее говорится об островах на далеком Западе, об океане, омывающем землю, о столпах, которыми Атлант
подпирает небо на краю земли (в Гибралтарском проливе). Затем достигла
Греции и легенда о царстве (городе) Тартессе, расположенном где-то там
же. Но там же помещали и царство мертвых, и райские острова.
На самом деле начало Испании восходит на несколько тысяч лет дальше
в глубь веков, но эта «до-история» раскрывается только археологией.
I
Пиренейский полуостров представляет собою юго-западную часть Европы, почти кругом омываемую морем, и только узким проливом отделенную от
Северной Африки. Это положение и обусловило, прежде всего, огромную,
ведущую культурную роль его населения в до-истории Западной Европы.
Защищенное Пиренеями от надвигавшихся ледников, располагая пещерами, удобными для жилья, население находилось здесь в течение первых
археологических эпох в более благоприятных условиях, чем по ту сторону гор,
во Франции, представлявшей собой в ту пору приполярную тундру. Археология
показывает, что Пиренейский полуостров с древнейших времен был связан
культурно и этнически с Северной Африкой. В среднем палеолите сюда
распространилась из Африки более высокая охотничья культура, обладав-

10

Б. В. КАЗАНСКИЙ

РЕЗЬБА НА КАМНЕ
(Дордонь, Южная Франция)

шая уже копьем, луком, собакой и искусством тонкой резьбы по кости
и камню. Эта так называемая капсийская культура распространяется за
Пиренеи, в южную Францию и северную Италию — области, которые
с этих древнейших времен составляли более или менее единое культурное
целое. В эпоху развитого палеолита (мадленскую), которую называют
«первой европейской культурой», наибольший расцвет
ее наблюдается
в пещерах юго-западной Франции и северо-западной Испании. Об этом ярко
свидетельствуют замечательные произведения резьбы и живописи (натуральными красками), исполненные со смелым, реалистическим — иногда даже
импрессионистическим — мастерством, с которым могут соперничать только
лучшие фрески критских дворцов II тысячелетия до нашей эры и эллинистическое искусство. Нигде в мире, даже в Египте и Вавилонии, не найдено
ничего подобного. Знаменательно, что это искусство обнаруживает несомненное родство с древними рисунками на скалах Южной Африки. Альтамирскую пещеру назвали «Сикстинской Капеллой» палеолита. Пещерное
искусство Испании восхищает нас тем более, что оно имеет 10 ООО-летнюю
(если не более) давность. Любопытно, что эти росписи находятся обычно
в пещерах, и притом в глубинах и далеких разветвлениях их, недоступных
свету. Повидимому пещеры служили обрядовым целям, это были святилища, древнейшие из известных нам.
На юго-востоке Испании (т. е., повидимому, в тылу культурного движения) сохранившаяся пещерная живопись обнаруживает уже более условные,
схематические формы, но зато более разнообразные по содержанию. Отголосками этого искусства считаются позднейшие (уже неолитические) рисунки на скалах, например в Скандинавии.
Археологические раскопки обнаруживают только вещи и материальные
следы деятельности древнего человека, но по высоким образцам его художественного творчества и по густой населенности пещер можно судить и о
значительно развитой общественной и хозяйственной жизни даровитых древнейших обитателей Испании.

НАЧАЛО ИСПАНИИ

11

С наступлением новой эпохи потепления и облесения Западной Европы
и с переходом от охотничьего пещерного быта к оседлому поселению в хижинах, с началом земледелия и одомашнения животных, культура испанофранцузского палеолита распространяется далеко на север и на восток,
достигая Шотландии, Швейцарии и средней Германии. Культурная гегемония
Испании во всей Западной Европе в эту эпоху несомненна.
Новая эпоха начинается, к III тысячелетию до н. э., и опять в Испании.
На этот раз Пиренейский полуостров получает подлинно мировую культурную роль, так как через него европейский Запад включается в радиацию
древней восточно-средиземноморской культуры, едва ли не опережая в
этом отношении даже древнюю Грецию. Два культурных течения скрещиваются здесь в эту эпоху.
Из Эгейского моря (с Крита и Эгейских островов) приходит знакомство
с металлами (кроме железа) и металлургией, так что Испания делает как
бы прыжок из древнекаменного века в бронзовый, местами почти минуя
неолит, в котором пребывает остальная Западная Европа. Юго-восточный
угол Испании — область Альмерии — становится колыбелью новой культуры. Горы ее богаты рудой: медью, серебром, оловом. Раскопки обнаружили здесь древнейшие в Европе рудники, укрепленные каменными стенами
селения, групповые погребения в могилах, обложенных каменными плитами
(прежде мертвых погребали тут же, в пещерах). Этим внешним признакам
высокой культуры соответствовали и глубокие изменения общественного
быта. Впервые в Европе здесь зарождается город, возникает промышленность, начинаются сношения с дальними странами морским путем, создается

ПЕЩЕРНЫЙ ЦВЕТНОЙ РИСУНОК
(Дордонь, Южная Франция)

12

Б. В. КАЗАНСКИЙ

ПЕЩЕРНЫЙ ЦВЕТНОЙ РИСУНОК
(Альмерия, Испания)

морская меновая торговля. Все это должно было сильно изменить исконный
племенной общинный быт и, вероятно, привело к образованию особого
дружинного слоя, представители которого жили в городе и погребались
в особых групповых могилах.
Из Альмерии новая культура распространяется на север до Каталонии
и Пиренеев и на запад — в Гранаду, Андалусию и далее. Альмерия, исходный
центр, колыбель новой европейской культуры, должна остаться навсегда
священным памятником для всего человечества.
Где собственно возникло другое течение, мегалитическая культура, —
еще не выяснено. По Пиренейскому полуострову она распространяется в двух
направлениях, обходя Альмерию, где, очевидно, встретила сопротивление
более развитой культуры : по атлантическому побережью, проникая отсюда
в Галисию, Астурию и Пиренеи, и через Балеарские и другие острова
средиземноморского побережья — в Каталонию. Судя по этому, можно предполагать, что эта культура пришла на Пиренейский полуостров с юга, из
северо-западной Африки. Некоторые археологи делают вывод, что это
течение идет из Египта. Эта замечательная культура характеризуется колоссальными сооружениями из огромных камней и каменных плит. Особенно
грандиозны эти сооружения в Андалусии и Гранаде (близ Антекверы и Севильи)— это купольные гробницы, имеющие форму кургана; вход в них
завален каменными глыбами, доходящими весом до 170 тонн. Такие колоссальные масштабы, соперничающие с египетскими, требовали, конечно, сложной организации труда множества людей, серьезного архитектурного расчета, значительных технических умений и средств, что говорит о высоком
уровне культуры и об особых общественных условиях. Очевидно, что такую
массу труда можно было сосредоточить только при наличии деспотической
власти над многочисленным туземным населением. Замечательно, что мегалитические постройки можно проследить на огромном протяжении по атлантическому побережью Франции и Англии, кругом Ирландии, на Шотландских островах, по Ламаншу, в Бретани, в Дании и южной Прибалтике.
С другой стороны, они наблюдаются на всех островах западного Средиземно-

НАЧАЛО ИСПАНИИ

МЕГАЛИТИЧЕСКАЯ

13

ГРОБНИЦА

(Хуэльва, Испания)

морья, в особенности на Мальте и в Сардинии, на южном берегу Франции,
в Корсике, юго-восточной Италии. Встречаются они и на западно-черноморском побережье, и в Крыму, и на Кавказе, а затем в Палестине, Абиссинии, Индии и даже на Дальнем Востоке. Всюду они расположены только
по морским побережьям. Очевидно, появление их связано с освоением морей
и расположение их соответствует морским путям. Эти групповые гробницы,
вероятно, служили для погребения дружинников-мореходов. В них найдены
золото, янтарь и бирюза, которые высоко ценились в древности, и можно
предполагать, что именно в поисках за ними и совершали свои рейсы
древнейшие «пенители морей». Действительно, особенно многочисленны эти
гробницы (дольмены) на побережьях Северного моря, богатых янтарем
и бирюзой. Распространение их на Пиренейском полуострове объясняется

14

Б. В. КАЗАНСКИЙ

тем, что здесь сходились пути на север и на восток. Испания стояла у
великих ворот Европы. С другой стороны, распространение по всему миру
могильных памятников таких размеров заставляет предполагать существование
в то время религии мирового значения. Это подтверждают и памятники другого рода — высокие каменные монолиты (менгирьіі) и ряды каменных столбов,
ограничивающих круглые площадки с ведущими, к ним аллеями, служившие,
повидимому, для культа солнца. Религцяі и в этом случае была, как обычно,
орудием власти, вероятно облеченной священным достоинством. Только при
этом предположении можно объяснить возможность использования огромных
сил, необходимых для таких колоссальных сооружений.
Юго-восточная Испания одна на всем побережье полуострова сохранила
независимость от этого победоносного шествия мегалитической культуры
мореходных дружин, хотя и восприняла кое-каки.е мегалитические элементы.
Здесь вырабатывается тип гробницы, высеченной в скале (такой же тип
встречается и в Сицилии, тоже не затронутой мегалитом). Раскопки в
Los Miliares обнаружили высокую технику каменного строительства, вероятно
под влиянием мегалита. Город окружен здесь солидными каменными укреплениями, дома каменные, каменный же и акведук. Золото, слоновая кость,
бусы из скорлупы страусовых яиц, клыки гиппопотама, найденные здесь, свидетельствуют о связи; с Африкой, а вещи троянского, критского и малоазийского типа говорят о сношениях с Эгейским морем (вероятно, не прямо,
а через посредство Италии и Сицилии). На Восток же шла этим путем
испанская руда и металлические изделия. Янтарь и бирюза говорят о торговле с Севером. Таким образом Альмерия явно служила в это время перепутьем между Югом и Севером, Востоком и Западом, находясь у врат
Европы и Африки.
Если мегалитическая культура зародилась и не на Пиренейском полуострове, то здесь она фактически создалась и отсюда распространилась
по всей Западной Европе. Мощной союзницей ее явилась и в этом случае
собственно-испанская культура бронзового века, исходившая из Альмерии.
Археологически важным продуктом ее является характерная для этого времени «колоколообразная» посуда с геометрическим узором, которая получает огромное распространение во Франции, северной Италии и в области
Рейна, сопутствуя культуре металлов (бронзе). Замечательно, что из Испании идет не только новая посуда и утварь, но и новые люди — первые
люди «бронзового века» в Западной Европе. Археологические находки обнаруживают во всех местах, где оказывается «колоколообразная» посуда,
остатки круглоголовых среднего роста людей, чуждых основному населению.
Можно думать, что Испания почти 4000 лет тому назад посылала на Север
и на Восток дружины своих ремесленников и купцов, которые не только
продавали свой товар, но и насаждали повсюду новую технику и распространяли новую культуру. Антропологи утверждают даже, что испанцы
играли в Рейнской области такую большую роль, что смешанное с туземцами потомство их образовало новую народность («народность круглых
курганов»), и что из области Рейна они проникли дальше на север и на
восток, в Голландию, Данию, Германию, Чехию, на Дунай. В особенности
прочно было, повидимому, их проникновение в Англию и Ирландию. Они
организовали здесь добычу руды, выделку оружия и посуды, а британские способы обработки металла, в свою очередь, влияли затем на
европейские. Испанцы же, вероятно, создали здесь и замечательные мегалитические памятники. Установлено, что знаменитое святилище Stonehenge в
Salisbury Plain (в юго-западном Уэльсе) построено из камней, привезенных из
Prescelly Hills (в Пемброкшайре).
Возможно, что пережитком древней религии солнца были и ирландские

Н А Ч А Л О ИСПАНИИ

15

ПРЯЖКА ДЛЯ ПОЯСА, П О З О Л О Ч Е Н Н О Е С Е Р Е Б Р О
(Косерес, Испания)

праздники огня, весенний и осенний, с их торжественными собраниями и
играми, для которых расположение мегалитических площадок и аллей
вполне подходит. Подобные празднества имели место и в древней Бретани
и в іряде других местностей. Культ камней играл роль и в церемонии избрания
вождя на «камне судьбы» в Ирландии, где знаменитый Сконский камень
в средние века считался палладиумом страны. И любопытно, что по
средневековым легендам этот священный камень привезен в Ирландию из
Испании, куда, в свою очередь, был доставлен из Египта самой дочерью
фараона. И вообще ирландская легенда связывает происхождение Ирландии
(как государства) с выходцами из Испании, а еще далее — из Малой Азии.
Как известно, и английские короли до сих пор коронуются на священном камне в Вестминстере. Некоторые исследователи предполагают даже,
что своеобразное явление друидизма оказывается пережитком этой доисторической культуры.
Альмерийская культура продолжает процветать и в первой половине
II тысячелетия, когда наиболее ярким центром ее является Эль-Аргар:
здесь были в изобилии найдены золотые, серебряные и бронзовые вещи.
Влияние ее распространяется на всю Испанию, вплоть до севера. Даже
в Астурии и Каталонии разрабатываются медные рудники. Испания и в эту
эпоху остается самой значительной металлургической и металлообрабатывающей областью Европы. Новые формы оружия — в особенности кинжал и
алебарда — распространяются из Ирландии и Испании по всей Западной
Европе и в восточном Средиземноморье. Ирландия (богатая золотом) продолжает и в это время быть в культурной зависимости от Испании. Пиренейское золотое ожерелье (весом в 2,3 кг) имеет тот же узор, что и ирландские золотые полумесяцы, вывозившиеся в Англию, Францию, Германию и Прибалтику.
Эта эпоха альмерийской культуры характеризуется, между прочим, тем,
что групповые погребения сменяются одиночными в каменных ящиках или
в урнах (в это время практикуется сожжение), несомненно, свидетельствуя
о дальнейшем разложении общинно-племенного строя и вместе с тем, может
быть, и об ослаблении деспотизма и исключительности древней власти.

16

Б. В. КАЗАНСКИЙ

В конце II тысячелетия наблюдается новый подъем альмерийской культуры, может быть, вследствие новых связей с Востоком. К этому времени
относится финикийская колонизация — основание Гадира (Кадис), а затем
Карфагена. Около этого же времени греки, а затем этруски, появляются
в Италии.
В дальнейшем ведущая роль Пиренейского полуострова в истории западноевропейской культуры, как будто, прерывается. Был ли причиной
этого общий кризис восточно-средиземноморской культуры вообще, связанный с выступлением воинственных центрально-европейских племен-завоевателей: кельтов в Германии и на Дунае, дорян в Греции? Или, вернее,
«бронзовая культура» сама себя изжила, разрушенная органическими противоречиями? Процесс, повидимому, всюду: на Крите, в Греции, в Сицилии,
Италии — был по существу одинаков. Архаические формы деспотической
эксплоатации, сделавшие возможными такие колоссальные предприятия, как
разработка рудников, сооружение гигантских гробниц и святилищ, далекие
морские походы, сменились иными, менее исключительными и более национальными формами власти на более широкой племенной базе.
Как бы то ни было, железный век пришел в Испанию из Средней Европы (Галыптат). Однако первая половина I тысячелетия до н. э., в течение
которой он устанавливается здесь, остается пока самым темным периодом.
Археология располагает достаточными данными только с V в. до н. э.
Судя по ним, Альмерия и восточное побережье составляли районы той же
гальштатской культуры, как и юг Франции. Внутри страны держатся пережитки древней испанской культуры. Затем, опять с юго-востока, из Альмерии,
идет воссоздание на гальштатской основе собственной испанской культуры,
захватывающей полуостров, за исключением западной и северной его частей.
Труднее разрешаются вопросы этнографии. Если не считаться с немногочисленными, вероятно, пришельцами-эгейцами эпохи мегалита и оставить
в стороне вторжение носителей железной культуры из Центральной Европы
(кельтов), то в течение всего доисторического периода население Пиренейского полуострова можно считать неизменным со времени капсийской
эпохи. Население, существовавшее на полуострове до этой эпохи, было немногочисленным и разрозненным вследствие неблагоприятных условий жизни
ледниковой эры, так как часть его последовала на север за отступившими
вслед за ледниками лосями и прочей приполярной фауной, и, вероятно, было
вполне ассимилировано южанами капсийской культуры. В основном история
застает в Испании — от Альмерии до Каталонии — племена, которые греки
называли иберами. Их мы. и в праве считать исконным населением Испании.
Отлично от иберов только древнее население северо-западной Испании,
Пиренеев и отчасти Каталонии. Здесь же история находит существующих
до сих пор басков, резко отличающихся от испанцев как по языку, так и по
соматическим признакам.
Иберы, повидимому, были родственны североафриканским народностям хамитической группы, к которой принадлежали нумидийцы, мавры, древнейшие
египтяне, а в настоящее время — берберы, галлы и др. Это предположение
основано на археологических данных, совпадении названий местностей в
Испании и в Северной Африке и на сходстве внешних признаков иберов
и североафриканских народов: рост выше среднего, черные глубокосидящие глаза, черные жесткие волосы. Однако, пока не расшифрованы древние
надписи, найденные в Испании, лингвистика не может сказать здесь решающего слова.
Что касается басков, то место расселения их — горная область по обе
стороны Пиренеев — говорит за то, что они были загнаны туда более сильной
народностью. Названия древних испанских городов и собственные имена,

17

НАЧАЛО ИСПАНИИ

известные из латинских надписей и от римских писателей, часто могут быть
истолкованы при помощи баскского языка, причем область распространения
таких названий захватывает половину Испании. Наконец, новейшие исследования находят родство баскского языка с хамитскими, а также с кавказскими языками. Может быть, наиболее удачно предположение, что баски
представляют собой исконнейшее население Пиренейского полуострова (его
причисляют к лигурам, жившим в историческое время от Пиренеев до
северной Италии), оттесненное иберами. Это больше всего соответствовало
бы археологическим данным. Басков можно считать потомками тех древних создателей «колоколообразной» посуды, тоже круглоголовых, как и
они, которые перенесли испанскую культуру во Францию, Англию, на
Дунай и далее. Каталонцы, если допустить это предположение, образовались от смешения иберов и лигуров, а лузитане (португальцы) — иберов
и кельтов.
Во всяком случае устойчивость племен Пиренейского полуострова весьма
велика. Иберы поглотили, антропологически, кроме лигуров, еще и кельтов, римлян, германцев, мавров, сохраняя по существу свой исконный
характер.
Баски обнаружили также поразительную национальную стойкость.
II

Легенда о Тартессе представляет собой большой исторический интерес.
Уже давно это название отождествляли с Таршишем, о котором упоминается
в Библии. Эту гипотезу развили немецкие ученые во главе с Шультеном,
посвятившим себя археологическому изучению Испании. Однако это предположение мало убедительно. Исайя (VIII в. до н. э.) и Книга царств
(VI в.) говорят о кораблях «таршиш», которые привозили каждые три года
золото, серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов, но тем же термином
снабжаются и корабли, отправляющиеся в страну Офир. Книга царств,
псалом 72, называет Таршиш в числе данников или союзников, на ряду
с «островами» и царями Саба и Себа (в Аравии), т. е. местностями, расположенными в ближайшем соседстве с Палестиной. Позднейшая вставка
в текст Исайи упоминает после Таршиша страны Пут и Луд (в Аравии и
Африке), Тубал и Яван (Ханаан и Ионию) и «далекие» острова — опять все
в районе восточного Средиземноморья. В Книге бытия (V в.) Таршиш называется в числе сыновей Явана (т. е. греков), на ряду с Элиша (Кипр), Киттим
(другое царство на Кипре), и Роданим (Родос), где и сопоставление с греческими островами восточного Средиземноморья и греческое происхождение
его решительно не подходят к Тартессу. То же следует сказать об упоминаниях Таршиша у Иезекиила (VI в.) и Иеремии (V в.), а в особенности
у Ионы (V в.), который говорит о прямом рейсе из ЯФФы в Таршиш. Наконец, в надписи ассирийского царя Ассаргадона (VII в.) Таршиш стоит
рядом со странами азиатского материка. К тому же все эти упоминания
относятся к такому позднему времени, когда восточные (палестинские) финикийцы уже не владели Средиземным морем. Если в Библии не упоминается
ни главная и могущественная финикийская колония — Карфаген, ставший
к V в. могущественным городом-государством, ни Гадир, важнейшая финикийская колония, то тем более трудно искать в ней упоминания об испанском городе за Гибралтарским проливом. Археология также не открыла никаких следов столь древних сношений Финикии с Испанией. Поэтому более
правдоподобно предположение, что библейский Таршиш означает какой-то
другой город или остров. И лингвистически трудно отождествить Таршиш
с Тартессом.
2

Культура Испании

И Р ^ — •

"

~

У

X БИВЛИиіі^ L
р

профессора

J

h Г. Е. ЖУРАКОйСіѵОІ» J

18

Б. В. КАЗАНСКИЙ

Но Тартесс, несмотря на легендарный ореол, которым он окружен в
греческой литературе, не может быть
выдумкой. Показательно само его название: окончание эссос характерно
для «догреческих» и протогреческих
имен и слов и часто встречается в топонимике древней Греции и Малой
Азии. Это может указывать на его
эгейское происхождение,
восходящее
еще ко II тысячелетию до н. э. Позднейшие сведения о нем у греческих
и римских писателей неавторитетны
и
малосодержательны,
а
попытки
Шультена найти его местоположение
в устье Гуадалквивира не привели ни
к каким результатам. Единственное,
достойное доверия свидетельство сохранил Геродот, сообщая о плавании
Колая в Тартесс, откуда он возвратился с 60 талантами серебра. Геродот говорит, что корабль Колая был
самосский, так же, как и экипаж. Но
ИБЕРСКАЯ «МАДОННА»; ЦВЕТНАЯ
сам Колай мог и не быть уроженцем
СКУЛЬПТУРА
Самоса. Знаменитая надпись (VII в.),
(Аликанте, Испания)
найденная на Лемносе, гласит, что там
погребен «Холай фокеец», и очень соблазнительно видеть в нем именно
отважного мореплавателя. В связи с этим интересно то обстоятельство, что
хотя этот Холай назван фокейцем, но надпись составлена не по-гречески,
а на языке, родственном этрусскому. Это указывает, во всяком случае, на
очень смешанный состав дружин, отправлявшихся в морские экспедиции. Фокейцы VII в. могли еще быть в значительной мере носителями догреческой,
эгейской традиции. 1 Этой традиции, судя по терминологии Одиссеи, принадлежит и название Гибралтара — «Атлантовы столпы», поддерживающие небо.
К этому же кругу образов относится и сад Гесперид (дочерей Запада) и дочери Атланта, а может быть и легенда об Атлантиде. К этому примыкает
и цикл подвигов Геракла на дальнем Западе, и позднейшее возведение
иберов и кельтов к Иберу и Кельту — сыновьям Геракла. Все это еще
эгейская традиция, восходящая ко II тысячелетию до н. э. Позднее Геракловы
(Геркулесовы) столпы стали обозначать уже не основы неба на краю земли,
а ворота Средиземного моря (Гибралтарский пролив), пределы суши.
Чрезвычайно важным свидетельством связи Испании с эгейским миром
в эту древнюю эпоху является найденная в юго-западной области полуострова надпись (Monumenta linguae ibericae № 76), письмена которой, несомненно, родственны знакам критских печатей II тысячелетия до н. э.
Греческая традиция представляет основание финикийцами Гадира на атлантическом побережье значительно более древним (1100 г. до н. э.), чем основание Карфагена (800 г. до н. э.). Это, может быть, объясняется тем, что
Андалусия была значительно более культурной и богатой страной в то
время, чем Северная Африка. Путь в Атлантический океан был открыт за1
Древне-семитическое письмо не передавало огласовки, следовательно, финикийское très или trsjs могло обозначать и turs'iè, которое можно было бы сопоставить
с египетским twrws (название морского народа XII в. до н. э.) и греческим Торотіѵо,
отождествляемым с этрусками.

НАЧАЛО ИСПАНИИ

19

долго до финикиян. При фараоне Нехо
египтяне сумели совершить разведку
кругом Африки. Финикийцы уже вели
торговлю на атлантическом побережье
Африки. Геродот, ссылаясь на карфагенские источники, рассказывает об
этом : «Когда они прибывают в эти места (за Геракловыми столпами), они выгружают свои товары с судов и выставляют их на берегу. Затем, возвратись на суда, разводят много дыма
(в виде сигнала). Туземцы, заметя дым,
приходят к морю и, осмотрев товары,
кладут рядом с ними столько золота,
сколько считают нужным отдать за
товары, и, в свою очередь, удаляются.
Тогда карфагеняне снова сходят на
берег, рассматривают золото, и если
находят, что его достаточно, забирают
его, оставляя товары, и отплывают;
если же находят, что золота мало, то
они не берут золота и возвращаются
на суда; тогда туземцы снова приходят и прибавляют золота. И так —
пока карфагеняне не удовлетворятся.
ИБЕРСКЛЯ «МАДОННА», ВИД СБОКУ
Ни те, ни другие не пробуют обмануть друг друга». Это, вероятно, происходило в Гвинее, на Золотом берегу.
С другой стороны, в «Одиссее» упоминается янтарь как драгоценный
камень, привозимый финикиянами; следовательно, в начале I тысячелетия
до н. э. уже существовал морской путь к побережью Северного моря.
Вероятно, финикияне так далеко не заходили сами; в таком случае они получали янтарь в Испании, которая могла поддерживать связи с Северным
морем. Янтарь мог, впрочем, привозиться и по рекам через Францию в устье
Роны, где была основана Массалия.
Финикийская колонизация в Испании оставила мало следов (этот период
археологически освещен хуже всех других), но она, несомненно, ограничивалась южным и юго-западным побережьем полуострова. Включенная в общесредиземноморский торговый оборот, южная Испания, однако, поддерживала
свое производство и укрепляла национальную культуру. Находка в Эльче
замечательной скульптуры, так называемой иберской или финикийской «мадонны», свидетельствует о высоком художественном уровне южной Испании.
Возможны также и некоторые связи ее с Этрурией. Основание фокейцами
Массалии в 600 г. до н. э. и дальнейшая колонизация ими восточного и южного побережья Испании объединили во всяком случае против общего
соперника и этрусков и карфагенян. Возможно, что сфера влияния этрусков
и карфагенян была разделена Альмерией или Малагой и что греки первоначально завладели именно этрусской полосой.
Морское сражение между фокейцами и соединенным этрусским и карфагенским флотом у берегов Сардинии в 537 г. до н. э., гибельное для обеих
сторон, вынудило греков отказаться от борьбы за влияние в Испании и ограничиться основанными уже по восточному побережью колониями. Но торговля
их продолжалась и после этого, судя по сосудам V в., найденным раскопками
(очевидно в Испанию ввозилось греческое вино, масло и другие предметы).
Карфагеняне ввозили изделия из скорлупы страусовых яиц, из стекла и слоно2*

20

Б. В. КАЗАНСКИЙ

вой кости и другие украшения. Амулеты и фигурки религиозного характера,
находимые в Испании, свидетельствуют и об идейном влиянии Карфагена.
Новая эпоха наступает с III в., когда предприимчивые карфагенские завоеватели из рода Барка предприняли объединение страны (очевидно, южной
и восточной Испании). Они строили новые города, разрабатывали рудники
(в которых работали десятки тысяч рабочих). Повидимому, не только иберские
города на побережье, но и племена в глубине страны были к этому уже
настолько подготовлены веками культуры и благосостояния, что баркид Ганнибал мог повести на Рим из Испании целую армию, которая не потерпела
в Италии ни одного поражения. Еще больше говорит за национальную сплоченность и стойкость иберов тот факт, что после победы над Карфагеном
Рим более двухсот лет вел непрерывные войны в Испании. Не знавшие до сих
пор неприятельских вторжений и власти чужеземцев, иберы и баски упорно
сопротивлялись могущественной империи, располагавшей гораздо большими
силами и техническими средствами. После разрушения Карфагена в 146 г.
до н. э. центром Иберии стал Нуманция, город, который римляне много лет
не могли взять. В 135 г. осаждавшее его римское войско вынуждено было
сдаться иберам, и только знаменитый разрушитель Карфагена Сципион Эмилиан Африканский после двухлетней осады взял город измором. Позднее,
руководимые Серторием, иберы сумели в течение 10 лет (82—72 гг. до н. э.)
сопротивляться римским войскам и снова добиться независимости. Только при
Августе Испания стала всецело римской провинцией, но и тогда приходилось
в северо-западной ее части содержать большое войско, опасаясь непокорных
басков и астурийцев.
Но не военной силе покорились иберы, а — культуре. Римская школа,
греко-латинская литература завоевали Испанию. Усвоив римскую культуру,
Испания уже в 1 в. н. э дает Риму философа и драматурга Сенеку, поэтов
Лукиана и Марциала. ритора Квинтилиана и др. Уроженцами Испании, хотя
и италиками по происхождению, были выдающиеся римские императоры Траян
(63—117 гг.) и Адриан (76—138 гг.)
В дальнейшем Испанией владели германцы-вандалы (409—429 гг.), свевы
(429—469 гг.) и вестготы (469—713 гг.), мавры (713—1248 гг., в Гранаде
до 1482 г.). Почти полторы тысячи лет иноземного владычества! Никакие нашествия, никакая узурпация не смогли уничтожить великого и даровитого народа, который дал миру величайших писателей, художников и мореплавателей.
Могущественная Римская империя, обладавшая лучшим, в то время, закаленным в боях и прекрасно оснащенным войском, сотни лет вела войны
в Испании и не смогла покорить ее героических народов.
Войско Карла Великого, предводимое знаменитым Роландом, было уничтожено басками.
Лучшие войска Наполеона, руководимые наиболее прославленными его
маршалами, оказались бессильными, когда столкнулись с восставшим против
завоевателей испанским народом.
Народ, имеющий свою славную тысячелетнюю культуру и закаленный
в борьбе за свою национальную независимость и свободу, не может быть
уничтожен.

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ
А.

Е.

СРЕДНЕВЕКОВОЙ

ИСПАНИИ

КУДРЯВЦЕВ
I

Около трех лет народы республиканской Испании с беспримерным мужеством и героизмом отстаивали свою свободу и независимость, свои исключительные культурные ценности, созданные ими на протяжении многовековой
истории. За эти годы суровых испытаний испанского народа мы, люди Великой
Советской страны глубоко оценили его благородство и героизм; почувствовали себя крепко связанными узами братской солидарности. Всюду, в необъятном Советском Союзе следили с напряженным вниманием за всеми перипетиями героической борьбы на далеком от нас полуострове; проявляли
живейший интерес к испанской культуре, к близкому и отдаленному прошлому Испании, столь же яркому и героическому, как и современная нам
борьба, которая нас так волновала и восхищала. В условиях жестокой и беспощадной войны, когда мысли, чувства и воля испанского народа были направлены на обеспечение конечной победы, трудно было говорить о путях
и способах нашего духовного, культурного общения. Но сейчас, в частности
перед нами, советской интеллигенцией, перед научными работниками, встают
вполне осуществимые и вполне реальные задачи: изучение как современной
Испании, так и ее исторического прошлого, ее богатейшего культурного наследия.
На страницах этого сборника, который является данью нашего внимания
и глубокого уважения к испанскому народу, к его героической борьбе, к
замечательным культурным ценностям, которые он внес в сокровищницу мировой культуры, мне хочется осветить и поставить ряд проблем научного изучения испанской средневековой истории. До сих пор испанское средневековье
являлось забытым участком советской историографии. Между тем исторический процесс Испании на всем своем протяжении представляет глубокий
интерес для исследователя. Это в особенности следует сказать о средневековой Испании. История испанского народа чрезвычайно своеобразна и подходить к ней с той меркой, с какой мы подходим к истории других стран
Западной Европы, во многих случаях прямо невозможно. Всякому, кто хочет
изучить и понять это своеобразие, необходимо в первую очередь отрешиться
от установившихся шаблонов и схем.
Научное изучение испанского средневековья выдвигает ряд конкретных
проблем, которые до сих пор даже еще и не поставлены исторической наукой.
Вместе с тем наш интерес и внимание к изучению многовековой истории Испании определяется и мотивами политического порядка. В периоды
обострения классовой борьбы неизбежно обостряется борьба и на идеологическом фронте, и это находит яркое отражение на его историческом участке.
Нет надобности приводить для этого примеры из предшествующей историо-

22

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

графии, достаточно остановиться на самом свежем примере, имеющем непосредственное отношение к борьбе народной
Испании за
право
на
существование. Оказывается, что генерал Франко воевал не только
при помощи пушек, танков и самолетов иностранного происхождения,
но имел при себе и собственных историографов, которые пытались
влиять на общественное мнение Европы и всего мира своими историческими «трудами». Любопытно, что и эти союзники Франко иностранного происхождения. В 1938 г. вышла книга Мориса Лежандра в серии
«L'Histoire pour tous», под заголовком — «Nouvelle histoire d'Espagne». На
обложке этой книги помещен вид Бургоса с его знаменитым собором. Место
издания не обозначено, но издатель указан: это широко известная фирма
«Hachette». Автор задался целью «по-новому» изложить историю Испании
с древнейших времен до наших дней. Он усматривает в историческом процессе Испании определенное единство и цельность, обусловленные устойчивостью и цельностью испанской расы. Окидывая общим взглядом весь ход
испанской истории, автор находит в ней одну характерную особенность,
чрезвычайно ценную с его точки зрения. Эта особенность сводится к тому,
что испанский народ на всех этапах исторического развития, в острые критические периоды европейской истории, последовательно и неуклонно «преодолевал революции». В XVI в. он преодолел «религиозную революцию», в
XIX в., после многих усилий, преодолел «политическую революцию» и, наконец, в наши дни преодолевает «социальную революцию», устроенную
«марксистами». Под углом зрения этой «концепции» он излагает, действительно, «по-новому» историю Испании — с ссылками на первоисточники
и научную литературу, с видом объективного историка, искажая и произвольно истолковывая всем хорошо известные факты и события испанской
истории. Но чем ближе подходит он к новейшим временам, тем отчетливее
и заметнее выступает перед читателем подлинный облик автора. Последняя
глава книги посвящена изложению событий от начала мятежа до взятия
Теруэля республиканскими войсками в декабре 1937 г. Здесь автор уже не
стесняется и не скрывает своих симпатий к мятежникам и ненависти к «марксистам». Он поет дифирамбы «крупному государственному деятелю» Франко,
он скорбит по поводу смерти «великого полководца» генерала Мола, но вместе
с тем испытывает тревогу в связи с успехами республиканской армии под
Теруэлем. Ему кажется, что делу западной цивилизации грозит серьезная
опасность со стороны «марксистов-большевиков». Таков этот «исторический
труд», представляющий собою злейший памфлет против испанского народа.
Нет, конечно, никакой надобности заниматься опровержением «исторической концепции» этого прислужника Франко. Мы привели этот пример как
показатель того, что в данный момент разработка вопросов испанской истории становится боевым участком исторического фронта, и на
попытки исказить подлинные черты прошлого Испании мы должны ответить
глубоким и всесторонним изучением этого прошлого, чтобы оживить и осмыслить героические страницы яркой и во многом своеобразной истории народностей Испании.
И

Из всей растянувшейся на тысячелетия испанской истории в настоящем
очерке мы касаемся только эпохи средних веков. Именно тогда, в этих
далеких от нас столетиях, стали вырабатываться все наиболее характерные
особенности исторического развития Испании, характерные черты ее общественного и политического строя и хорошо теперь нам известные качества
испанского народа. Однако нужно прямо сказать: изучение испанской средневековой истории наталкивается на ряд серьезнейших затруднений, вытекающих

ОСНОВНЫЕ П Р О Б Л Е М Ы ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

23.

из того, что до сих пор вне поля зрения испанской историографии остаются
целые периоды, крупные события, исторические факты и явления. Было бы,
конечно, неправильно утверждать, что историческая литература, посвященная
Испании, бедна крупными именами и научными монографиями. Стоит только
просмотреть исчерпывающую библиографию в новейшем общем труде по
истории Испании А. Баллестерос-и-Беретта, 1 чтобы убедиться в том, насколько велика научная продукция по разработке испанского средневековья.
Но подавляющее число монографий и статей посвящалось и посвящается или
прагматическому изложению событий, или изложению отдельных исторических
эпизодов с их фактической стороны, или памятникам литературы и искусства, -— без попытки глубже понять их с точки зрения исторической закономерности. Вопросы экономической, социальной истории занимают в испанской
историографии очень скромное место; чаще всего эти вопросы рассматриваются
в трудах по истории права и трактуются с чисто юридической, формальной
точки зрения, а не по существу изучаемых явлений. Единственная попытка
подвести итоги научного изучения экономики средневековой Испании, социальных отношений и феодальных институтов принадлежит известному испанскому историку Альтамира-и-Кревеа. В этом отношении более новый сводный
труд Баллестерос-и-Беретта дает гораздо меньше, так как центральное место
у него занимают политическая история и культура в широком смысле слова.
Из общих трудов по истории права до сих пор еще сохраняет свое значение
старая и, разумеется, сильно устаревшая работа Кольмеиро. 2 Указанная в
примечании литература и до сих пор является по существу основной, и это
само по себе наглядно иллюстрирует равнодушие испанских историографов
к вопросам экономики и социальных отношений Испании.
Оговоримся, что речь идет об Испании до конца XV в., так как период
«величия и падения» Испании, т. е. XVI—XVII вв., и раньше и теперь,
вплоть до самых последних лет, продолжает привлекать историков как испанских, так и иностранных, и последних даже в большей степени, чем первых. 3
1 D, A n t o n i o B a l l e s t e r o s у B e r e t t a . Historia de Espana y su influencia en la historia universal. Barcelona. Casa editorial P. Salvat. Первый том вышел
в 1918 г., в настоящее время вышло уже 9 объемистых томов, богато иллюстрированных и дающих сводку научного изучения истории Испании на всем ее протяжении.
Отметим также чрезвычайно полезную библиографическую работу S a n c h e z A l o n z o
B e n i t o , Fuentes de la historia espanola, Vol. 1—2, Madrid, 1927. В прежних исторических трудах систематически подобранная библиография лучше всего дана в известной работе R. A I t a m i r a у C r e v e a . Historia de Espana y de la civilizaciôn espanola, tt. I —IV, стр. 459—549, Barcelona, 1909—1911.
2
M. C o l r a e i r o . Curso de Derecho Politico, Madrid, 1873. Кроме того, по истории законодательства и гражданского права следует указать на единственную работу
A. M a r i c o l a r у S. M a n r i q u e . Historia de la legislaciôn y Recitaciones del Derecho civil de Espanà, Madrid, 1861—72. tt.l—9. Несмотря на свою почтенную давность — это до сих пор единственная, по богатству материала, работа. Она охватывает и королевство Арагон, отсутствующее в труде Кольмеиро. Из более поздних
работ чрезвычайную ценность представляют труды видного испанского ученого
Е. H i n o j o s a . Historia general del Derecho Espanol, Madrid, 1887 (не закончено,
вышел только один том) и Estudios sobre la historia del Derecho Espanol, Madrid.
1903. По истории испанского землевладения имеется только одна работа, значительно
уже устаревшая, — F. C a r d e n a s . Ensayo sobre la historia de la propriedad territorial en Espana, t. I—II, Madrid, 1873—75, Очень плохо обстоит дело с экономической
историей Испании до XVI в. Единственный труд в этой области принадлежит тому же
М. С о 1 m e і г о. Historia de la Economie Politica en Espaïîa, t. 1—2, Madrid, 1863.
Библиографию по экономической истории (до 1453 г.) см. Р. В о i s s о n a d е. Les études relatives à l'histoire économique de l'Espagne. Paris, 1913.
s Здесь мы имеем целый ряд работ как общего характера (НаеЫег), так и ценных новейших монографий по отдельным вопросам (работа Клейна об испанской
Месте, Гамильтона — о революции цен в Испании).

24

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

Любопытно отметить, что глубже всего подходили к социальным проблемам испанской средневековой истории некоторые русские историки. Мы
имеем в виду И. В. Лучицкого и его ученика В. К. Пискорского. И. В. Лучицкий хорошо известен у нас и за границей как крупнейший знаток аграрной истории Франции кануна революции и автор солидных исследований
по истории так называемых «религиозных войн» во Франции.
В научной биографии Лучицкого был сравнительно короткий период
времени, когда он вплотную занялся вопросами испанской истории и выпустил
ряд небольших работ, погребенных на страницах журналов начала 80-х годов
XIX в. и основательно забытых. Теперь, в связи с повышением нашего
интереса к истории Испании и в особенности к вопросам социального
порядка, уместно напомнить об этом выдающемся и трудолюбивом историке,
положившем начало разработке крайне важных проблем испанской истории.
Правда, для самого Лучицкого эти его работы явились только эпизодом,
но напечатанные им несколько статей об испанском крестьянстве заслуживают все же большего внимания, чем им оказывалось.
Это прежде всего серия статей «Поземельная община в Пиренеях». 1 Во
время своей поездки в Испанию в 1882 г. И. В. Лучицкий собрал богатый
материал в местных архивах и дал чрезвычайно ценный очерк о пережитках
общинного строя в районе Пиренеев. Если он и не поставил достаточно
отчетливо основной проблемы о роли общины в ранней средневековой истории
Испании, то во всяком случае сделал ряд интереснейших наблюдений для
постановки и разрешения этой проблемы.
Другой очерк И. В. Лучицкого, оставшийся незаконченным, посвящен
одному из самых оригинальных явлений в истории кастильского крестьянства—
бегетриям. 2 В основу этого очерка положен основной источник по данному
вопросу — знаменитый сборник, изданный во время правления Педро Жестокого, «Libro de Becerro», » и единственная в испанской литературе монография
о бегетриях «Angel de los Rios y Rios». 4 Характерно, что появление этой
монографии прошло совершенно незамеченным крупнейшими историческими
журналами Западной Европы, между тем как, по словам Лучицкого, она
представляет результат почти пятнадцатилетнего изучения. Эта книга и
до сих пор остается единственной работой, посвященной бегетриям, но
она мало учитывается в современных исследованиях. В обширной и детальной
библиографии, помещенной в многотомной «Истории Испании» Баллестероса,
о ней находим только беглое упоминание, между тем как вопрос о бегетриях,
их происхождении, сущности и роли, в историческом развитии Кастилии имеет
кардинальное значение для постановки и изучения основных проблем средневековой Испании. Это прекрасно понимал И. В. Лучицкий, подчеркнув в своем
очерке, что бегетрии играли «видную роль в истории развития как кастильских, так и португальских общественных и политических отношений». Приходится только пожалеть, что чрезвычайно содержательный, хорошо документированный этюд Лучицкого оказался незавершенным и теперь уже основательно и незаслуженно забыт. Для будущего исследователя бегетрий Кастилии и других областей Пиренейского полуострова монография «А. de... Rios»
и небольшой очерк И. В. Лучицкого должны явиться отправным моментом.
На этом испанские «штудии» И. В. Лучицкого оборвались, но он сумел
1

Отечественные записки. № 9, 10 и 12, 1883 г.
И. В. Л у ч и ц к и й . Бегетрии. Очерк из истории испанских учреждений. Университетские Известия, Киев, № 10, 1882 г.; № 1, 1883.
3
Автор использовал издание 1876 г. (Madrid). Существует и более раннее издание Becerro Libro Famoso de los Behetrias de Castilla, Santander, 1866.
4
Angel de los Rios y Rios. Noticia historica de los behetrias primitivas libertades
castellanos, Madrid, 1876.
2

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

25.

вдохновить на разработку проблем испанской истории своего ученика
В. К. Пискорского, который всю свою научную деятельность посвятил изучению средневековой Испании. Трагическая гибель в 1910 г. постигла этого
единственного историка-испаниста дореволюционной России в самый расцвет
его творческих сил, когда он уже дал исторической науке несколько серьезных
монографий, посвященных крупным вопросам испанской медиевистики. Если
для И. В. Лучицкого разработка вопросов средневековой Испании явилась
только кратким эпизодом и он только поставил на очередь ряд существенных
проблем, то для В. К. Пискорского история Испании стала делом жизни.
В 90-х годах он два раза отправлялся в длительные командировки в Испанию,
обследовал испанские архивы, дал о них отчет в «Журнале Министерства
Народного Просвещения» и выпустил две монографии, из которых одна
посвящена кастильским кортесам, а другая крепостному праву в Каталонии. 1
Испанским и европейским историкам имя В. К. Пискорского хорошо известно.
Его исследование о кастильских кортесах, правда, с очень большим запозданием— в 1930 г., переведено на испанский язык, и обе его работы вошли
в научный оборот и учитываются в западноевропейской историографии, хотя
и не в такой степени, в какой они этого заслуживают.
Работа В. К. Пискорского о кастильских кортесах затрагивает чрезвычайно
важный для истории политического строя Кастилии вопрос и ставит его
гораздо шире и глубже, чем это делалось его предшественниками. Нельзя
не удивляться тому, что испанским кортесам, этому столь заметному и яркому
явлению средневековой Испании, явлению своеобразному сравнительно с аналогичными учреждениями Западной Европы, не уделялось достаточного внимания историографией. Из предшественников В. К. Пискорского можно назвать только двух авторові, с которыми можно было считаться, — юристов начала XIX в. — Марину-и-Семпере и Мануэля Кольмеиро, который, кроме двух
указанных выше работ, выпустил в 1855 г. двухтомный т р у д — « D e la constitution у del gobierno de los reinos de Leon y Castilla». С точки зрения марксистской историографии монография Пискорского не может нас полностью
удовлетворить, к тому же она за 40 лет, протекших со времени ее появления,
устарела и по материалу, но все же — это чрезвычайно ценная работа,
опирающаяся на опубликованные и архивные данные и ставящая ряд важных
проблем о происхождении и самом характере старинных кастильских кортесов.
Еще большее значение имеют исследования В. К. Пискорского по истории крепостного права в Каталонии. В данном случае автор сделал предметом своего
изучения одну из важнейших социальных проблем, задавшись целью показать,
«как образовалось крепостное право в Каталонии, какие формы оно приняло
в пору наивысшего развития, почему оно разлагалось и как процесс разложения был ускорен крестьянскими восстаниями второй половины XV в.».
Обращает на себя внимание уже самая широта постановки задач исследования,
не говоря уже о выборе темы. Автор не марксист, он типичный представитель
буржуазной исторической науки, и в трактовке затрагиваемых вопросов ему
нехватает достаточной глубины ; он склонен даже затушевывать остроту
1
В. П и с к о р с к и й. Кастильские кортесы в переходную эпоху от средних веков
к новому времени (1188—1520), Киев, 1897 г.; Крепостное право в'Каталонии в Средние века, Киев, 1907. К этому же исследованию примыкает и небольшая работа
В. К. П и с к о р с к о г о . Вопрос о значении и происхождении шести .дурных обычаев"
в Каталонии (с приложением неизданных документов), Киев, 1899. Е м у ж е принадлежит популярный очерк, История Испании и Португалии, СПб, 1909 г. Итоги своего
изучения крепостного права в Каталонии Пискорский изложил и на испанском языке.
W l a d i m i r o P i s k o r s k i . La Servidumbre rural en Cataluna в Revista critica de
Historia y Literatura espanola, portuguesa e hispano-americana, 15 abril, 1903. Баллестерос в своей библиографии отмечает работы В. К. Пискорского о кортесах
и о шести .дурных обычаях".

26

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

Классовых противоречий в средневековой Каталонии. И все же нужно признать: сравнительно с западноевропейской литературой, посвященной социальным историческим проблемам, эта работа стоит на неизмеримо более
высоком уровне по постановке и разрешению целого ряда вопросов этой
темы. Как это ни удивительно, история западноевропейского средневекового
крестьянства вообще, а испанского в особенности, не пользуется вниманием
западноевропейской исторической науки. Еще менее популярны средневековые крестьянские движения. Если даже Жакерия или восстание Уота
Тайлера почти не представлены на Западе специальными монографиями
(о восстании Уота Тайлера единственная монография принадлежит русскому
ученому академику Д. М. Петрушевскому), то испанские народные движения,
в том числе самое яркое из них — крестьянская война в Каталонии, не имеют
ни одного исследователя. Основная заслуга В. К. Пискорского и заключается
в том, что он большую часть своей монографии посвятил именно восстанию
крестьян, впервые воссоздав на основании первоисточников его историю
и выяснив его предпосылки. До сих пор эта работа является единственной.
Вся монография в целом, равно как и этюд о шести «дурных обычаях»,
построены главным образом на архивном материале, с учетом опубликованных первоисточников и всей научной литературы. В этом отношении она
является образцом научного исследования и принадлежит к разряду наилучших и наиболее ценных произведений буржуазной историографии.
Неожиданная смерть В. К. Пискорского оборвала столь плодотворную
разработку центральных проблем испанского средневековья русскими историками. Продолжателей у погибшего историка не оказалось. Кроме него и
его учителя И. В. Лучицкого, только еще M. М. Ковалевский, при многообразии своих научных интересов, не прошел мимо истории средневековой
Испании. В его трехтомном труде «Экономический рост Европы» имеется
ряд глав, посвященных аграрным отношениям в Каталонии и на острове
Майорка;кроме того,ему же принадлежит интересная статья «Народ в драме
Лопе де Вега — «Овечий источник». 1
Вот и весь научный вклад русских историков дореволюционного времени
в историю средневековой Испании. При всей количественной скромности
этого вклада, он представляет несомненную ценность с точки зрения постановки важнейших проблем изучения истории испанского народа. Мы видели,
что разработка этих проблем в Испании и других европейских странах не.
стояла на достаточно высоком уровне и поэтому стоит напомнить о немногих русских историках прежнего времени, которые делали попытки поновому подойти и осветить ряд кардинальнейших вопросов испанской истории.
III

Мы сделали экскурс в испанскую историографию, главным образом,
для того, чтобы, отталкиваясь от уже сделанного, наметить важнейшие вехи
дальнейшего изучения испанского средневековья. Вся предшествующая историческая литература накопляла, преимущественно, фактический материал,
не пытаясь его осмысливать, не выдвигая даже вопроса об особенностях
исторического развития Испании. Но и сам материал собирался далеко не
равномерно. Мы имеем ряд зияющих пробелов в наших фактических знаниях
об отдельных периодах истории Испании, в том числе и об отдельных сторонах жизни средневекового прошлого. Особенно плохо мы знаем историю
самого испанского народа, основной движущей силы исторического процесса
Испании. Но изучение этой истории может быть плодотворным только в том
1

Сборник „В память С. А. Юрьева" Москва, 1895 г.

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

27.

случае, если мы подойдем к ней не узко эмпирически, а с широким кругозором, вооруженные марксистско-ленинской методологией. Опираясь на весь
накопленный фактический и документальный материал, мы должны попытаться
поставить для изучения центральные проблемы, без освещения которых немыслимо изучение любого частного явления. Только при таком подходе и
дальнейшее собирание материала — восстановление конкретного хода событий — станет более плодотворным. Необходимо иметь хотя бы предварительную ориентировку в сложном историческом прошлом Испании, разработать
периодизацию, которая удовлетворяла бы строго научным требованиям и
отличалась бы выдержанностью и единством. Иными словами, необходимо
положить в основу изучения определенную концепцию исторического развития Испании, с учетом ее характернейших особенностей. Но при современном состоянии наших научных знаний по истории Испании разработка такой
концепции наталкивается на ряд трудностей, часто даже непреодолимых.
С этими трудностями пришлось столкнуться пишущему эти строки, когда
он работал над своей книгой по истории средневековой
Испании. 1
Книга рассчитана на широкого читателя, носит научно-популярный характер,
и в силу этого автор лишен был возможности обосновать в ней свое понимание как всего хода развития средневековой Испании, так и отдельных
исторических периодов. Для этого понадобилась бы специальная исследовательская работа.
В этой статье я остановлюсь только на самом существенном, ставя себе
двоякую задачу: доказать правильность своего подхода к основным этапам
исторического развития Испании и вместе с тем наметить ряд таких проблем,
которые требуют детального и длительного изучения, и притом не силами
одного исследователя, а целым коллективом исследователей.
Первый вопрос, который встает перед каждым исследователем, желающим
понять долгий исторический путь Испании, — это, конечно, вопрос о периодизации, об основных этапах исторического развития Испании. Все предшествующие историки над таким вопросом даже и не задумывались, довольствуясь обычным делением на «древний мир», «средние века» и «новое
время», не пытаясь раскрыть достаточно глубоко содержание каждой эпохи.
Столь же эмпиричны и подразделения на более мелкие периоды.
Крайне поверхностным является и понимание испанского средневековья.
Простое его подразделение на периоды визиготский, арабский и реконкисту
еще ровным счетом ничего не дает, если не попытаться вложить в каждый
из них определенное социальное, классовое содержание. Без постановки
вопроса о генезисе и развитии феодализма и особенностях феодальной
системы в Испании всякое подразделение останется простой номенклатурой.
Но в этом отношении вся предшествующая историография сделала очень
мало. В то время как общий вопрос о генезисе феодализма в Западной Европе
породил целые направления в исторической науке и весьма обильную научную литературу, вопрос об испанском феодализме до сих пор еще как следует не поставлен. Впервые он стал предметом дискуссии в первой половине
XIX в., когда королевская Академия Истории в Мадриде поставила эту
тему на конкурс. В ту пору и появилась первая серьезная работа, единственная, получившая премию, принадлежавшая дон-Антонино де-ла-Эскозура-иХевиа. 2 Разумеется, сейчас этот трактат безнадежно устарел, но он показателен для уровня, на каком ставились тогда вопросы испанского феодализма.
Автор в старомодной форме критического рассуждения выдвигает положение,
1

А. Е. К у д р я в ц е в . Испания в Средние века, Л., ОГИЗ, 1937.
' - D o n A n t o n i o d e l a E s c o s u r a y H e v i a . Suicio critico del feodalisrao
en Espana de su influencia en el estado social y politico de la nacion, Madrid, 1856.

28

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

полемически заостренное против крупного юриста начала XIX в. — Мартинес Марины 1 и другого, менее известного автора -— Альберта Листа, выступавшего в 1828 г. в Академии Истории с докладом на тему о феодализме
в Испании. Оба они отрицали существование феодализма в Кастилии, а Эскозура-и-Хевиа обосновывает в своем трактате противоположный тезис, что
феодализм в Кастилии несомненно существовал. Нужно отдать справедливость автору. Премию он получил недаром, так как в своей аргументации
подошел к вопросу всесторонне, коснувшись всех государств Пиренейского
полуострова и всех феодальных учреждений, характерных для Испании и,
в частности, для Кастилии. Кроме того, его доводы солидно обоснованы и
обнаруживают у автора хорошее знакомство с документами; нередко он
высказывает здравые суждения даже с современной точки зрения. Но его
основной тезис о том, что феодализм в Кастилии существовал, не вызывал
в то время у крупных западноевропейских историков, а тем более сейчас
не вызывает сомнений. Правда, у автора есть целый раздел «о происхождении
феодализма», где он выступает как «германист», выводя феодальные институты
из германских начал, но разобраться в специфических условиях Испании он
все же не был в состоянии, и его рассуждения на эту тему очень наивны
и поверхностны.
Однако если мы от этого уже забытого и архаического трактата обратимся к последующей литературе, то не заметим особенного продвижения
в этом вопросе, несмотря на то, что с тех пор, как Мадридская Академия
истории дебатировала на своих заседаниях вопрос о феодализме в Испании,
наука накопила не только большое количество фактов и наблюдений, но и
располагает большим количеством изданных документов. Если взять даже
такие труды, дающие сводку всех научных достижений нашего времени, как
работа Альтамиры и Баллестероса, то и там, при всей их громадной ценности, мы напрасно будем искать разрешения этого вопроса. Для обоих историков, крупнейших авторитетов в настоящее время, характерен эклектизм
в постановке кардинальных проблем изучения, да и самая постановка таких
проблем у них отсутствует. А один из новейших историков Испании, американский ученый Мерримэн, автор чрезвычайно ценной и содержательной
работы о «расцвете Испанской империи», вынужден был констатировать,
что «кастильский феодализм все еще является в высшей степени спорным
вопросом». 2
Из сказанного вытекает, что всякому, кто хочет разобраться в сложном
историческом процессе средневековой Испании, необходимо все центральные
вопросы изучения ставить заново. Весь накопленный предшествующей исто1
Основной труд F. M a r t i n e z M a r i n a . Teoria de las Cortes б grandes juntas
nacionales de los reinos de Leon y Castilla. 1—3 tt., Madrid, 1813. Автор—горячий приверженец партии либералов и поклонник кадикской конституции 1812 г., для которой
он и ищет прецедентов в старинных кортесах Кастилии. По богатству материала этот
труд представляет некоторую ценность, но он интересен, главным образом, как типичный образец подхода к средневековым сословно-представительным учреждениям историков либеральной школы.
2
R. В. M e r r i m a n . The rise of the Spanish Empire in the Old World and in
the New, 1—4 vols, New-York, 1918—1925. Первые два тома переизданы в 1936 г.
Первый посвящен средним векам до середины XV в., второй — времени Фердинанда
и Изабеллы, третий доводит изложение до смерти Карла V и распада его империи,
четвертый посвящен Филиппу И. В целом это весьма солидный и вполне оригинальный труд, опирающийся на первоисточники и всю основную литературу, с превосходной аннотированной библиографией к каждой главе. Подкупает и разносторонность
содержания этой работы: в ней дано не только изложение событий, но и характеристика экономики, общественного строя, учреждений и культуры Испании. Большой
интерес представляет первый том, дающий хотя и сжатую, но отчетливую картину развития средневековой Испании.

ОСНОВНЫЕ П Р О Б Л Е М Ы ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

29.

риографией материал и ряд серьезных монографий по отдельным периодам
и частным вопросам дает для этого некоторую возможность. Осуществление
этой задачи облегчается в особенности тем, что Маркс и Энгельс в своем
колоссальном идейном наследстве не прошли мимо испанской истории и дали
ключ к разгадке сложных проблем изучения испанского средневековья. Мы
имеем в виду прежде всего серию статей Маркса, под общим заголовком
«Революционная Испания». 1 Они посвящены испанским революциям XIX в.
Маркс подошел к ним как глубокий и проницательный ученый, тщательно
изучил документальный и научный материал и поставил испанские революции в связь с предшествующим историческим прошлым Испании, с испанским средневековьем. То, что не удавалось многим крупным испанским историкам, удалось Марксу. Ряд очень сжатых, но ярких и глубоких замечаний,
брошенных как бы попутно, относительно отдаленного прошлого Испании,
проливают свет на все характерные особенности исторического пути этой
замечательной страны.
Маркс не скрывал всей трудности стоявшей перед ним задачи. Во время
своей работы над указанными статьями в письме к Энгельсу он сообщает:
«Мое principal study теперь Испания. До сих пор я изучал главным образом по испанским источникам эпоху с 1808 по 1814 и с 1820 по 1823 г.
Перехожу теперь к периоду с 1834 по 1843 г. История довольно запутанная.
Труднее проследить причины развития событий. Во всяком случае, я очень
кстати занялся Дон-Кихотом». 2
Перечитывая страницы бессмертного произведения Сервантеса, Маркс
намечал для себя путь изучения прошлого Испании. Итоги его работ над
историей средневековой Испании даны с классической ясностью и художественной яркостью в главе, посвященной XVI в. Здесь мы и находим для
себя точку опоры для раскрытия основных этапов предшествующей истории
Испании. Маркс особое внимание обращает на период реконкисты, растянувшийся на восемь столетий и повлиявший на процесс формирования отдельных
феодальных государств, а потом и абсолютной испанской монархии.
Специфические условия реконкисты определили собою своеобразие феодальных отношений в Испании и наложили глубокий отпечаток на всю ее
последующую историю. «Местная жизнь Испании, — говорит Маркс, — независимость ее провинций и коммун, разнообразие в состоянии общества
были первоначально обусловлены географическими свойствами страны, а затем развились исторически благодаря своеобразным способам, какими различные провинции освобождались от владычества мавров, образуя при этом
маленькие независимые государства». 3
Это замечание Маркса чрезвычайно важно для понимания сложного процесса формирования испанских народностей и испанских государств, с характерными отличиями общественных отношений в каждом из них. В войнах
с арабами, когда «отдельные участки территории были отвоеваны и превращены в особые королевства», «возникли народные законы и обычаи»,
стали выявляться особенности общественного строя каждой области и провинции. В итоге «медленное избавление от арабского владычества в процессе
почти восьмисотлетней упорной борьбы привело к тому, что полуостров,
освободившись вполне, получил характер, совсем отличный от тогдашней
1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Собр. соч., т. X или отдельное издание К. М а р к с
и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании, 1937 г.
2
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Собр. соч., т. XXII, стр. 53. Письмо от 2 сент.
1854 г.
3
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Собр. соч., т. X, стр. 721—722 или в сборнике
Революция в Испании, стр. 8.

30

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

Европы: в эпоху европейского Возрождения по своему быту север Испании
был готским и вандальским, юг же арабским». 1
Мы выделили лишь немногие строки из замечаний Маркса о средневековой Испании, но и вся глава в целом, посвященная XVI в., имеет самое непосредственное отношение к нашему основному вопросу о периодизации,
важнейших этапах истории Испании, особенностях ее исторического развития
в средние века. Испания времен Карла V и Филиппа II с их миродержавной
политикой, с характерными чертами политического строя, этот краткий
период, включающий в себя и «величие» и падение испанской монархии,
своими корнями восходит к предшествующим столетиям, особенно же к реконкисте, которой и нужно отвести в исторической периодизации центральное, решающее место. Но если это так, то встает новый и весьма существенный вопрос, — что же такое реконкиста, как мы ее должны понимать? Вся
предшествующая историческая литература широко применяет этот термин,
но оставляет его совершенно нераскрытым, довольствуясь элементарным его
пониманием, как длинной серии войн, растянувшихся на восемь столетий и
завершившихся взятием Гранады в 1492 г. В этом смысле слово реконкиста
является простым заголовком, удобным для расположения материала в ходе
изложения, а не историческим понятием, обозначающим глубокий и сложный
процесс формирования своеобразного общественного порядка. Маркс не даром подчеркивает, что как раз в это время и «возникли народные обычаи и
законы», своеобразные в каждой области и провинции. Весьма характерно,
что наибольшими своеобразиями отличаются именно те области, которые
в реконкисте играли наибольшую роль. Такова прежде всего Кастилия,
выросшая из Астурии и своим возникновением, как королевство, обязанная
реконкисте.
Все эти доводы, и в первую очередь приведенные выше замечания Маркса,
и дали мне право трактовать реконкисту как «сложный и глубоко противоречивый процесс» не только военных походов, но и широкой колонизации,
освоения территории полуострова, овладения его материальной базой, производительными силами, унаследованными от мавров. «Реконкиста, — писал
я в своей книге, — была широким массовым движением на юг, захватившим
все группы феодального общества, не только сеньеров, но и горожан, а также
и все разновидности угнетенного класса. Первых манила на юг жажда земельных и материальных захватов, крестьянство искало выхода из-под феодального гнета, а для испанского города это открывало широкие возможности
развития». 2 Взятая в этом аспекте реконкиста относится к категории таких
исторических явлений, как крестовые походы, германский «Drang nach Osten»,
процессы «внутренней колонизации». Существо этих явлений однородно,
а отличия (часто резкие, например, при сопоставлении реконкисты с «Drang
nach Osten») вытекали из различной исторической обстановки и обусловленного последней различного соотношения классов и общественных
групп.
На мой взгляд это единственно правильное понимание реконкисты; оно
в сжатой форме высказано Марксом, но не получило дальнейшего раскрытия
в последующей исторической литературе. Правда, многие историки, авторы
как общих трудов по истории Испании, так и специальных работ, усердно
подчеркивают особенности общественного и политического строя отдельных
королевств и областей Пиренейского полуострова, но если у наиболее раннего исследователя, упомянутого уже выше автора «Критического рассужде1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Собр. соч., т. X, стр. 720, Революция в Испании, стр. 5.
2
А. Е. К у д р я в ц е в . Испания и Средние века, стр. 90.

ОСНОВНЫЕ П Р О Б Л Е М Ы ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

31.

ния о феодализме в Испании» Эскозура-и-Хевиа, еще намечается какой-то
принципиальный подход к этому вопросу, то у его преемников, авторов весьма
солидных, содержательных и очень объемистых трудов по истории Испании,
такой подход отсутствует. Альтамира, давший единственную сводку всего
добытого исторической наукой материала по экономической и социальной
истории Испании, даже и не пытается осмыслить отмеченные им резкие отличия в общественном строе отдельных пиренейских государств. Еще в меньшей степени этим озабочен Баллестерос, несмотря на то, что он в каждой
главе с исключительной тщательностью регистрирует все существующие
взгляды на тот или другой частный вопрос и в этом отношении делает свой
многотомный труд незаменимым.
Эта ограниченность кругозора таких авторитетных и широко осведомленных историков, как Альтамира, Баллестерос и многие другие, привела к тому,
что самые характерные явления средневековой жизни Испании так и остаются
неосвещенными вплоть до наших дней. Ценность установленного выше понимания реконкисты заключается в том, что оно прямо наталкивает на ряд
серьезнейших проблем, которые приходится ставить буквально заново. В дальнейшем изложении мы и попытаемся эти проблемы наметить в тесной связи
с изложением той исторической концепции, которая легла в основу моей
книги по истории средневековой Испании.

IV
Если реконкиста сыграла такую крупную роль в феодальном развитии
Испании, то ей мы должны уделить центральное место в периодизации, обособив от нее предшествующий период, когда римское владычество сменилось
господством визиготов. Сильно осложняет задачу подразделения истории
средневековой Испании на периоды то, что визиготский период сменяется
периодом арабского господства, в рамках которого проходит самый ранний
этап и реконкисты. Но это касается главным образом способов изложения,
а не исследования; самое деление по признаку господства носит чисто внешний характер и может получить известный смысл и оправдание только в том
случае, если мы одновременно поставим вопрос об этапах развития феодальных отношений в Испании. Постановка этого вопроса чрезвычайно важна
для всестороннего изучения периода реконкисты, как явления наиболее характерного для Испании. Д о появления арабов на полуострове ход испанской
истории не отличался сколько-нибудь существенно от исторического развития других европейских стран, и только с этого момента вступают в силу
факторы, которые накладывают специфический отпечаток на общественные
отношения, политический строй и индивидуальные качества слагавшихся
на полуострове народностей. Отсюда — целый ряд труднейших вопросов
при попытке глубже понять внутреннее содержание каждого периода. Совершенно очевидно, что для уяснения всех особенностей тех «народных обычаев и законов», которые создавались в течение многовековой борьбы северных маленьких государств с арабами и маврами, крайне важно учесть не
только роль арабов, но и итоги предшествующего развития в рамках существования визиготского королевства.
Чтобы не итти далеко в глубь веков, мы ограничим свою задачу, взяв
за отправной пункт нашего изложения визиготский период, хотя и понимаем
огромную важность учета и всего предшествующего развития в хронологических рамках «древнего мира» или эпохи рабовладельческих обществ.
При изучении истории визиготского королевства мы будем исходить из тех
положений, которые выдвигает Энгельс в своей книге «Происхождение семьи,

32

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

частной собственности и государства». 1 Как в других аналогичных случаях,
так и здесь для нас важно добиться ясности понимания исходных моментов
развития средневековой Испании, когда из взаимодействия остатков римского рабовладельческого строя и варварских элементов и их общественного
строя стали складываться основы феодального порядка. В отношении римской
Испании особых трудностей нет. Мы представляем себе достаточно отчетливо
и размеры и степень романизации полуострова. Совсем иначе обстоит дело
с вопросом о степени и характере варваризации Испании. История визиготов
привлекала внимание исследователей с давних уже времен. Но, несмотря на
то, что существует довольно значительная литература, посвященная как
общему ходу событий этого периода, так и политическому строю и даже
анализу социальных проблем, 2 все же ряд вопросов этого времени остается
неосвещенным. Даже фактический ход событий не всегда для нас ясен из-за
неудовлетворительного состояния первоисточников. Какова была, в самом
деле, роль визиготов как носителей варварского общественного строя? Этот
вопрос вызывает целый ряд новых вопросов: о мобилизации земельной собственности, аграрных отношениях, общине. Без ответа на эти вопросы затрудняется ответ и на вопрос о том, в чем сказался процесс феодализации
в рамках визиготского государства; в праве ли мы говорить, что уже тогда,
во всяком случае в последнее столетие существования визиготской монархии,
стали складываться феодальные отношения, или это еще дофеодальный период?
Из всех этих вопросов особое значение имеет для понимания последующей
истории Испании вопрос о пережитках родового и общинного строя на
полуострове, в частности у визиготов. Следы его у последних мы находим
в визиготском законодательстве, в том числе и в «Lex Wisigottorum», но
с сильным преобладанием норм римского права. Однако на основании одних
только юридических памятников трудно воссоздать конкретную картину
поземельных отношений данного периода. Ведь заранее следует учесть, что
визиготы за время своих долгих скитаний по Европе, находясь в близком
соприкосновении с римлянами, не могли не расшатать основ своего общинного строя. То, что эти пережитки были не очень крепки, доказывают самая
судьба визиготского государства и легкое завоевание его арабами. Однако
исследователь становится втупик, когда он наталкивается на следы общины
и в тот период, когда арабы и мавры овладели большей частью полуострова.
1
Один из моих критиков-рецензентов, т. Дитякин („Историк-марксист", № 4,
стр. 172, 1938) совершенно напрасно упрекает меня в автоматическом применении
положений Энгельса к визиготскому периоду в Испании. Эти положения как раз
и дают ключ к постановке основного вопроса — о роли варварства в Испании и носителях этого варварства. Тов. Дитякин в своих суждениях о визиготской Испании
сбивается на позиции так называемых „романистов".
2
Из обширной литературы укажем наиболее важную. До сих пор не ѵтратила
своего значения работа F. D a h n . Die Könige der Oermanen, Bd. 1—2, Würzburg,
1870 —71. Визиготам посвящены тт. V и VI; E г о ж е . Westgothische Studien. Entstehungs-Geschichte, Privatrecht, Strafrecht, Civil- und Strafprocess und Gesammtkritik
der Lex Wisigottorum, Würzburg, 1870. P e r e s P u j o l , E. Historie de los instituciones sociales de la Espana goda, t. 1 - 4 , Valencia; L. S c h m i d t . Geschichte der deutschen Stämme bis zum Ausgang der Völkerwanderung, Bd. I, Münich, 1904—1910;
J. О r t e g a y R u b i о, Los Visigodos en Espanâ, Madrid, 1903; R a f a e l d e U r e n a
y S m e n j a u d. La Legislacion Gôtico-Hispana, Madrid, 1905. Имеется ряд работ по
истории визиготской церкви. К сожалению, новейшая работа A. Z i e g i e г. Church
and State in Visigothic Spain. The Catholic Univ. of America, Washington, 1930, написана с ультракатолической точки зрения и ценна главным образом как сводка фактического материала.
Очень интересный этюд, посвященный последним годам Визиготского королевства,
принадлежит молодому советскому испанисту-историку И. В. А р с к о м у. Последнее
десятилетие визиготского государства в средневековых испанских хрониках 6—7 в.
„Проблемы истории докапиталистических обществ", № 5—6, 701—710, 1935.

ОСНОВНЫЕ П Р О Б Л Е М Ы ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

33.

Обшина как бы возрождается, давая «территориальную сплоченность и силу
сопротивления» (Энгельс) закрепощаемому крестьянству. Дальше начинается
реконкиста, и мы уже ясно различаем среди зависимых групп крестьянства
спорадически появляющиеся бегетрии, которые в борьбе за свои права и
вольности, «за народные обычаи и законы», очевидно, находят какую-то точку
опоры в пережитках прошлого. Ставя перед собою все эти вопросы, мы не
выходим из пределов простых догадок и предположений, так как аграрные
отношения визиготской эпохи остаются не изученными, и мы не можем учесть,
что оставил в наследие этот период испанской истории последующему.
В этой связи не лишне напомнить об указанных уже выше статьях русского историка И. В. Лучицкого о поземельной общине в Пиренеях. Правда,
ему удалось изучить сравнительно небольшую часть полуострова — пиренейский горный район, но итоги его сложных, комбинированных поисков следов
общины проливают свет и на поземельные отношения других частей Испании.
Он натолкнулся здесь на следы общин, единицей которых «было не село, не
отдельное поселение, а целая их группа, связанная в одно целое и в политическом, и в административном, и в экономическом отношении». Такие самоуправляющиеся общины охватывали обычно целую долину, отсюда их название в средневековых грамотах «communitas vallis» или просто «valée». «Громадное большинство этих долин гордо называли себя свободными, и многие не
знали в течение средних веков, что такое феодальные повинности». «Феодализм
пустит более глубокие корни в восточной части Пиренеев, а в центре и на
западном конце Пиренеев, в особенности же на юго-западных отрогах южной
цепи, где существовали такие общины, как долины испанских басков... старинные права и вольности удержались в некоторых из них еще в XVII
и XVIII вв.» Делая попытку установить генезис общинного строя
в Пиренеях, Лучицкий возводит его корни к племенным и родовым отношениям, господствовавшим у северных племен Испании с отдаленнейших
времен. 1
В нашу задачу не входит подробный разбор тех наблюдений, какие удалось собрать русскому исследователю о следах общины в северной Испании;
нам достаточно подчеркнуть, что еще в начале 80-х годов XIX в. была поставлена одна из кардинальнейших проблем испанской историографии. Она
и до сих пор не дождалась исследователя, который подошел бы к ней в более
широком масштабе, чем это пытался сделать И. В. Лучицкий. Брошенная
последним мысль о связи обнаруженных им следов общинного строя с остатками родовых отношений у племен северной Испании, племен кельто-иберийского происхождения, заслуживает серьезного внимания. Эти племена, не подчинившиеся римлянам, продолжали быть носителями варварства (в том понимании этого термина, какой ему придает Энгельс) и в тот исторический период, когда на полуостров стали вторгаться другие варварские племена:
свевы, вандалы, аланы и, наконец, визиготы.
Мы знаем, что вторжение варварских племен в V в. и последовавшее
затем утверждение визиготов на полуострове вызвало глубокие изменения в
распределении земельной собственности и породило острые конфликты между
готской и испано-романской знатью. Необходимо, однако, признать, что и по
этим вопросам многое еще остается невыясненным. Нас должна интересовать
не только история крупного землевладения, но и общий, более широкий,
процесс распределения земельной собственности между различными группами
населения; изменение в поземельных отношениях за весь визиготский период.
Выяснение вопросов о роли общины, варваризации полуострова, истории позе1
И. Л у ч и ц к и й . Поземельная община в Пиренеях. Отечественные записки № 10,
статья вторая, стр. 469, 474—475, 1883.

3

Культура Испании

34

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

мельных отношений имеет существенное значение и для вопроса о том, в какой мере мы можем говорить о феодализирующих процессах в визиготском
королевстве и о формировании феодального порядка.
Сыграли ли визиготы в данном случае такую же роль, как носители
варварства—франки по другую сторону Пиренеев и лангобарды в Италии?
Думается, что в отношении последнего столетия существования визиготского
государства мы в праве ответить на этот вопрос утвердительно, хотя и с оговоркой; аналогия с франками и лангобардами не может быть полной.
Следует считаться также с разнообразием условий отдельных районов
полуострова при изучении процесса феодализации. На севере этот процесс
протекал медленнее, чем на юге, где в последние десятилетия VII в. мы
не замечаем резких отличий между визиготами и романо-испанцами. Очевидно, эти группировки слились в единый феодальный класс. Большой
интерес представляет вопрос о толедских соборах, которые еще Гизо называл «национальными собраниями испанской монархии», приравнивая их к
Мартовским полям у франков, Витенагемотам — у англо-саксов. Провести
полную аналогию между этими учреждениями едва ли возможно: духовенство играло на этих соборах исключительную роль, 1 но в то же время
они сохранили на себе следы старинных народных собраний, древних готских
concilia. В преобразованном виде они вновь возродятся через несколько
столетий в виде кортесов, подобно тому как и визиготские законы и уцелевшие в них остатки древнеготского права вновь войдут в силу в Кастилии
XII в. и последующих столетий.
Суммируя вместе все факты и наблюдения, касающиеся остатков общинного строя, древних законов и обычаев, следов старинных учреждений в визиготской Испании, мы должны рассматривать этот период, как особый этап
в историческом пути средневековой Испании, оставивший несомненный след
в последующей истории, когда с утверждением арабов и мавров на полуострове начинается реконкиста и вместе с ней возникают, по выражению
Маркса, «народные обычаи и законы». Но, как мы видели, легче вопрос о
связи визиготского периода с последующими поставить, чем разрешить,
при современном состоянии наших знаний о визиготской Испании.
Не меньше трудностей возникает перед исследователем, желающим разобраться в особенностях исторического пути Испании и при изучении времени
господства арабов и мавров на полуострове. Ведь как раз с этого исторического момента ход испанской истории становится резко отличным от хода
развития остальных стран Западной Европы. Если визиготская Испания
представляла одну из разновидностей варварских государств того времени,
то утверждение арабов в Испании существенным образом изменяет экономику
страны и социальные взаимоотношения значительной части населения полуострова и, что особенно важно подчеркнуть, вносит в последующую историю
слагавшихся испанских народностей и в их общественный строй специфический фактор, который мы определяем понятием реконкисты.
Изучение этого периода идет по двум основным линиям: история кор1
Названная уже выше работа A. Z ! е g 1 е г. Church and State in Visigothic Spain,
Washington, 1930, вышедшая из недр „Католического университета Америки", дает
много материала по вопросу о взаимоотношениях церкви и государства, но эти взаимоотношения трактуются в искаженном аспекте. Автор старается доказать, что принятие католицизма было величайшим благом для визиготской Испании, что церковь
содействовала смягчению рабства и что не ее нужно обвинять в гибели монархии.
„Дух революции, который церковь всеми способами старалась подавлять, сокрушил
могущество королевства как раз в час нашествия и вызвал его гибель" (стр. 206).
Положительную оценку роли церкви в визиготской Испании дает и P é r e z P u j o l ,
автор наиболее ценной по богатству материала работы Historie de los instituciones
Sociales de la Espana Goda, tt. 1—4, Valencia, 1896.

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

35

довского халифата и история северных испанских государств и, следовательно. реконкисты (начального ее периода).
История арабо-мавританской Испании разрабатывалась главным образом
арабистами, и это наложило специфический отпечаток на самую трактовку
исторических проблем этого периода. Арабские источники дают основной материал для изучения времени господства арабов и мавров, но они часто
расходятся с показаниями европейских источников. Кроме того, при всем
обилии материала, преимущественно нарративного, все же остается много
существенных пробелов, особенно для первых двух столетий арабского владычества. Историография этого периода, несмотря на весьма значительное
количество отдельных исследований по частным вопросам, не очень богата
монументальными работами, которые давали бы связное изложение всего
периода и сводили бы воедино итоги частных исследований. По существу
говоря, и до сих пор основной работой такого типа является труд голландского ученого Дози «История мусульман в Испании до завоевания Андалузии
альмогадами», вышедший в 1861 г . 1 Если современные исследователи и
оспаривают отдельные утверждения Дози и корректируют его по частным
вопросам, его труд, опирающийся на громадный материал арабских первоисточников, дает нам довольно ясную картину хода событий в кордовском
халифате. Но этот классический труд, равно как и наиболее капитальные работы других исследователей и историков, поскольку они довольствуются
установлением фактической стороны дела и не пытаются осмыслить излагаемые
события, оставляет неразрешенными ряд серьезнейших проблем, без освещения которых невозможно найти подлинное место этому периоду в истории
Испании.
Я думаю, что при попытках изложить и осмыслить историю кордовского
халифата с точки зрения классовой борьбы и роста социальных противоречий
в столь сложной обстановке, необходимо исходить из единственно правильного
положения, что история этого периода продолжает оставаться историей испанского народа, что это определенный исторический этап в процессе его формирования. Как и в других завоеванных странах, так и здесь завоевателиарабы были поглощены покоренными, явившись составным элементом слагавшихся народностей. Мне приходится выдвигать положение, которое может
1
R. D o z y . Histoire des Musulmans d'Espagne jusqu'à la Conquête de l'Andalousie
par les Almohades, 1—4 vols., Leiden, 1861. Лучше пользоваться новейшим изданием
E. L é v i - P r o v e n ç a l , Leiden, 1931 или английским переводом Spanish Islam,
A history of the moslems in Spain by R. Dozy, transi, with a biographical introduction
and additional notes by F. Stokes, London, 1913. Кроме этого основного труда Dozy
важны и е г о ж е Recherches sur l'histoire et la littérature d'Espagne pendant le
moyen age. Впервые появились в 1849 г., но еще при жизни автора они переиздавались; последнее изд. 3-е, пересмотренное и дополненное, т. 1—2, Leiden, Briel 1881.
По истории мозарабов имеется единственная работа F. I. Simonet. Historia de los
Mozarabes de Espana, Madrid, 1903. Ценность представляет собой сборник статей
F. C o d e r a . Estudios criticos de historia arabe espanola, Zaragoza,
1903. Арабские
источники опубликованы в издании F. Codera у S. Ribera у Tarrago. Biblioteca arabico-hispana, tt. I—X, 1883—1895 (осталось незаконченным.) Из новейших исследований следует отметить труд наиболее авторитетного сейчас специалиста по истории
арабской Испании Е. L é v i - P r o v e n ç a l . L'Espagne musulman au X siècle, Institutions
et vie sociale, Larose, Paris, 1932. Имеется еще одна общая работа S. P. S c o t t . History
of the Moorisch Empire in Europe, vols. I — III, Philadelphia and London, 1904. 3a
малым исключением все эти три объемистых тома посвящены арабской Испании. По
словам автора, он отдал этому труду больше 20 лет и использовал огромный материал первоисточников и литературы, перечень которых занимает 25 страниц; к сожалению, в самом изложении он не дает никаких ссылок, и проверить его утверждения
абсолютно невозможно. В отдельных случаях мне пришлось убедиться, что он некритически пользуется источниками. Эта книга не попала в научный оборот, и я не
встречал ссылок на нее.

3*

36

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

показаться элементарной истиной, но в том-то и дело, что эта истина не
всегда кажется таковой даже тем, кто специально занимается вопросами арабоиспанской истории.
Арабы сыграли в истории Испании громадную роль, они наложили
глубокий отпечаток на средневековую культуру Испании, на испанскую народность, войдя в нее составным элементом, но основная масса народа — это
все же прежнее население визиготской монархии, которое, как известно, во
время завоевания осталось на местах, приспособилось к новому режиму и
получило новые стимулы для своего дальнейшего развития, благодаря экономическому и политическому расцвету кордовского халифата.
С точки зрения выдвинутого выше положения глубокий интерес вызывают
народные движения, которыми заполнены VIII. и в особенности IX вв. О них
подробно рассказал Дози, но в его изложении на первый план выступают
моменты национальной розни, а не социальных противоречий. Эта сторона
движений далеко не всегда заметна в ходе событий, а без уяснения их
социальной основы остается открытым ряд вопросов, касающихся развития
феодальных отношений на полуострове. Очевидно, на арабском юге своеобразная феодальная система складывалась более быстрыми темпами, чем на
севере. Правление Абдерахмана III, т. е. X в., вводит нас уже в обстановку
централизованного государства, в то время как на севере феодализм находился еще на ранних ступенях развития.
Однако как ни сложны проблемы изучения истории арабской Испании, они
не могут сравниться с теми затруднениями, какие мы встречаем, когда обращаемся к уцелевшим остаткам визиготского государства на севере Испании.
История королевства Астурии и других аналогичных образований, возникавших
на севере, уже тесным образом связана с реконкистой. В своей книге «Испания в Средние века» я не обратил должного внимания на этот, самый ранний,
период реконкисты, но это находит себе известное оправдание в том, что
при плохом состоянии наших первоисточников, даже при отсутствии их по
ряду вопросов, трудно себе составить ясную картину самых начальных моментов реконкисты. В расширении территорий северных королевств до линии
реки Дуэро мы уже видим некоторые итоги реконкисты, но не видим ни
самого хода ее, ни ее движущих сил.
Процессы колонизации очень плохо отражены в источниках, в виду их
скудости. Времена были смутные, колонизация и освоение территории протекали в обстановке постоянных войн, носивших разрушительный характер;
резко очерченной границы между арабскими владениями и северными областями не существовало, она все время перемещалась в зависимости от волнообразного движения реконкисты. Существовала какая-то нейтральная полоса,
а не граница (границ, ведь, не было в этот период и в других странах
Западной Европы); она проходила между реками Тахо и Дуэро, где
кордовские эмиры не чувствовали себя хозяевами вплоть до X в., да
и позднее положение на кастильском плоскогорье никогда не было устойчивым.
Кроме того, для полного понимания этого начального периода реконкисты
необходимо учесть точки ее притяжения и на территории, занятой арабами
и маврами. В этом плане изучение движений мозарабов приобретает особый
интерес, и нам думается, что и самую историю кордовского халифата едва ли
целесообразно резко обособлять от истории северных государств,.
Таков комплекс вопросов, которые встают перед изучающим истоки и
отправные моменты реконкисты.
Испанские историки уделяют достаточно внимания истории Астурии,
Леона, возникшей затем Кастилии, но их интересует, главным образом, внешняя, фактическая сторона событий, их хронология, места, где они происходили, и т. д. Это, конечно, крайне важно, но вопросы экономики, аграрных

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

37.

отношений, социальных группировок, феодализирующих процессов остаются
неосвещенными. Приходится довольствоваться указаниями на отдельные разрозненные факты крестьянских восстаний, самых ранних бегетрий, собирать
по крупицам сведения о распределении земель, о пожалованиях, cartas poblaciones и по этим отрывочным данным составлять приблизительную картину
тех процессов, из которых слагалась самая ранняя реконкиста, формировались государства, создавались предпосылки для широкого наступления на
арабский юг с его основными материальными ресурсами.
Когда мы обращаемся к следующему периоду, с которого начинается
уже сплошная реконкиста, т. е. к XI в., то здесь положение исследователя
становится уже значительно легче. В развитии средневековой Испании наступает такой же перелом, как и в истории других европейских государств этого
времени. Здесь мы располагаем источниками различных категорий: хрониками, законодательными актами и такими памятниками, ценными и для
историка, как поэма о Сиде Кампеадоре и романсы о нем, весь материал
сказаний и легенд, позволяющий уяснить подлинный смысл реконкисты.
Но большая ясность событий, более удовлетворительное состояние источников далеко еще не означают, что здесь нет таких проблем, которые требовали
бы детального изучения. Мы в самом начале статьи уже указывали, что испанская историография сильно отстала в разработке важнейших вопросов экономики, поземельных отношений, положения крестьянства, городов, даже
политического строя. И об этом тем более приходится пожалеть, что общий
ход реконкисты с XI по XV вв., основные ее этапы в рамках этого периода
уже отчетливо выступают перед нами. Причину такой неразработанности ряда
весьма важных проблем внутреннего развития Испании, хода классовой борьбы
и ее особенностей следует искать в отсутствии достаточно глубокого понимания реконкисты. Мы указывали, какое именно содержание следует вкладывать
в это понятие. Но ведь мало дать определение, еще важнее раскрыть противоречивый ход реконкисты, выделив его отдельные этапы. На страницах
своей книги «Испания в Средние века», я и постарался это сделать в главах,
посвященных реконкисте XI—XV вв. За недостатком места я не могу
здесь на этом останавливаться подробно и ограничусь лишь самым необходимым, чтобы выделить для дальнейшего изучения ряд вопросов, не освещенных в историографии.
Уже в XI в. образовалось то государство, которому суждено было сыграть
решающую роль в битвах реконкисты XI—XIII вв., — Кастилия. Ее история
восходит ко времени возникновения Астурийского королевства VIII в., из
недр которого она вышла. Мы в праве время с XI по XIII в. выделить
в особый период. За это время северные государства овладели почти всем
полуостровом, и не только овладели, но и освоили его; в это же время
сформировались основные государства полуострова и ясно наметились резкие
отличия в общественном строе этих государств в соответствии с теми
общественными силами, которые принимали участие в реконкисте. Ведущая
роль Кастилии в реконкисте и была обусловлена развитием ее движущих сил,
с явным перевесом городов и крестьянства, противостоящих духовной и светской знати. Характеристика общественных отношений в Кастилии выявляет
такое историческое своеобразие, какого мы почти не найдем в остальных
странах Европы.
Буржуазная историография только смутно чувствовала это своеобразие,
когда ставила вопрос о существовании феодального порядка в Кастилии.
Новейший историк Испании Мерримэн отдает себе ясный отчет в особенностях кастильского феодализма. 1 Достаточно отчетливую картину обществен1

M е г г i m а п. The Rise of the Spanish Empire, vol. I; p. 167—202.

38

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

ных отношений в Кастилии дает и Альтамира. Но оба они, как и другие
авторы, только описывают кастильские учреждения, характеризуют положение
отдельных сословий и групп, но не дают анализа классовой борьбы реконкисты. Историки нарративного направления рассказывают о событиях преимущественно военного характера или останавливаются на внешней стороне
междоусобий, не раскрывая их смысла. Отсюда и получается, что нам более
или менее ясна роль в общественном движении кастильских городов и
крестьянских бегетрий, но историю тех и других мы знаем плохо.
Нельзя не поражаться тем, что в то время как проблема средневекового
города так хорошо изучена в истории остальных государств Западной Европы,
история испанских городов, в частности кастильских, почти не нашла
себе исследователей. До сих пор нет даже сколько-нибудь полного издания
городских фуэросов. 1 Своеобразная роль кастильских городов выдвигает
вопрос об их генезисе, но и он плохо освещен в научной литературе. 2 Так же
обстоит дело с историей германдад, равно, как и с историей отдельных
кастильских городов. 3 Еще хуже разработана история кастильского крестьянства, несмотря на выдающийся интерес, какой она представляет не только
для истории Испании, но и для общей истории крестьянства. Относительно
бегетрий, кроме указанной выше работы «Angel de los Rios y Rios» и незаконченного, мало кому известного очерка И. В. Лучицкого, мы ничего не знаем.
История кастильского крестьянства в целом — это совершенно не исследованный участок испанской медиевистики. Ни одной монографии по этому
вопросу нет.
История других пиренейских государств, например Арагона и Каталонии, находится в несколько лучшем положении, но и здесь социальные
проблемы, в частности история крестьянства, недостаточно изучаются. Мы
уже отмечали выше, что русский исследователь Пискорский оказался чуть ли
не первым и единственным историком каталонского крестьянства и каталонской крестьянской войны XV в . 4
Обращаясь к завершающему этапу реконкисты с XIII по XV вв., мы и
здесь будем кратки в характеристике основных явлений этого периода. На
протяжении указанных столетий реконкиста начинает менять свой характер.
К XIII в. в Испании осталось только одно небольшое мавританское государство — Гранадский эмират. Прошло более двух столетий, прежде чем пал
1
Попытка издать их была предпринята еще в 1847 г., когда был выпущен один
и единственный том Collecion de Fueros Municipales y Cartas Pueblas de los Reinos
de Castilla, Leon, Corona de Aragon y Navarra, vol. I, Madrid, 1847.
2
H e l f f e r i c h e t G . d e C l e r m o n t в своей небольшой работе Les communes
française en Espagne et en Portugal pendant le moyen age, Berlin — Paris, 1860, старались показать, что организация французских коммун оказала влияние на внутренний строй испанских городов. Но эта точка зрения была тогда же отвергнута в испанской научной литературе.
3
Монографии о кастильских германдадах насчитываются буквально единицами:
M o n t a l v o у S а г d і п. Discurso sobre los Hermandades de Castilla, Madrid, 1862;
J. P u y o l y A l o n s o . Los Hermandades de Castilla y Leon, Madrid, 1913 (новых
материалов не дает). По истории отдельных городов укажем лишь некоторые работы:
Р е п о г і о у C e r e r o . El Concejo de Sevilla. Sevilla, 1901; E. P e r e z y A g u a d о.
Organizacion municipal de Madrid en la Edad Media, Madrid, 1907. D. C o l m e n a r e s .
Historia de Segovia, 1837. M. V i l l i e r y M a c i a s . Historia de Salamanca, t. 1—3,
1887.
* Названия его работ приведены выше. Продолжателем его исследований в настоящее время является советский историк И. В. А р с к и й, защитивший диссертацию на
тему „Очерки по истории Каталонии (до объединения с Арагоном)". Часть этой работы "печатается в этом сборнике. Из испанских работ укажем: E. de H i n o j o s a . El
Régimen senolal y la cuestion agraria en Cataluna durante la Edad Media, Madrid,
1905. Из работ по общей истории Арагона и Каталонии новейшая работа H. і . C h a у t о г. A history of Aragon and Catalonia, London, 1933, полезна как сводка фактического материала, но особо^ глубиной не отличается.

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

39.

этот последний оплот мавров. В своей книге я старался обосновать свою
точку зрения на причину, обусловившую столь долгое существование на полуострове, на ряду с христианскими, мавританского государства. Причину падения
Гранады только в 1492 г. нужно искать не в слабости Кастилии и могуществе Гранады:, а в особенностях классовых взаимоотношений в двух соседних государствах: Кастилии, с одной стороны, и Арагона с Каталонией и
Валенсией — с другой. В XIII в. они настолько резко отличались между собою
своим общественным строем, что наступать совместно на Гранаду не могли,
а у более демократической Кастилии, в то время самого крупного и мощного
государства на полуострове, к захвату Гранады не было и стимулов. Только
с того момента, когда соотношение борющихся сил в Кастилии изменилось в
пользу феодальной знати1 и в ущерб городам и крестьянству, когда кастильский общественный строй стал походить на арагоно-каталонский и когда
над Арагоном и Каталонией появился призрак крестьянской войны, объединение двух государств стало не только возможным, но и необходимым. Но как
только создалась единая испанская монархия, ею были созданы условия и для
завершения реконкисты. «Католические государи», опираясь на силы «Святой
Германдады», одним ударом покончили с феодальной анархией, и вслед за
тем благополучно для господствующего класса разрешили крестьянский вопрос, издав в 1486 г. знаменитую «сентенцию», которая отменила «дурные
обычаи», но сохранила за сеньерами крестьянские участки и «реальные»
права. И тогда вопрос о завоевании Гранады встал во всей своей остроте.
Завершилась реконкиста в конце XV в., при участии тех же движущих сил,
какие мы видели и в ранний ее период, но соотношение этих сил было
совершенно другим. Захватив в свои руки материальную базу страны, феодальная знать стала хозяином положения и под ее давлением государственная власть обрушилась на Гранаду, а остальное завершила «святая инквизиция» — самое страшное орудие испанского абсолютизма.
На основе этой, единственно правильной концепции, вытекающей из замечаний Маркса, нетрудно наметить ряд вопросов для научной разработки.
Постановка исследовательских тем здесь облегчается и большей отчетливостью
исторического процесса и лучшей разработкой этого периода в научной
литературе.
Но все же и здесь внимание исследователей больше привлекала чисто
внешняя сторона событий и даже не делалось каких-либо попыток подойти
к ним глубже и разобраться в сложном процессе формирования испанской
монархии. До самого последнего времени основной являлась работа Прескотта,
посвященная периоду «католических государей». Здесь не место заниматься
оценкой этого, хорошо всем известного, труда американского историка. Он
дает детальный рассказ о событиях, опираясь на огромный материал и
документируя свое изложение; но его анализ событий никого уже удовлетворить не может. В современной историографии по существу сохраняется
прежний подход к решающим событиям XV в. с той только разницей, что
вопросам политического строя и внутренней политики Фердинанда и Изабеллы уделяется больше внимания. Единственным историком, дающим сводку
материала по экономике и социальным отношениям, остается Альтамира, но
и он дальше систематизации материала не идет. Даже Мерримэн, который
пытается осмыслить излагаемые события, идет все же по старому традиционному пути, фиксируя внимание на взятии Гранады, деятельности инквизиции, политическом строе монархии «католических государей», оставляя
в стороне народные движения. Правда, он во II томе посвящает ряд страниц
характеристике испанского земледелия, скотоводства, говорит о положении
крестьянства, но, когда речь заходит о каталонской крестьянской войне, он
довольствуется лишь беглым упоминанием, что «payeses de remensa had risen

40

А. Е. КУДРЯВЦЕВ

in revolt», причем подчеркивает гуманный характер политики Фердинанда
в отношении крестьян, который завершил «благородное дело» отменой шести
«дурных обычаев» в так называемой «Sentencia arbitral de Guadalupe» 1486 г . 1
Как и все другие историки, излагавшие этот период, он подробно останавливается только на борьбе Каталонии за свою независимость при Хуане П
и упорно замалчивает крестьянскую войну.
Кроме отмеченной выше единичной попытки В. К. Пискорского разобраться в движении каталонских крестьян мы больше ничего по этому вопросу не знаем. 2
А между тем этот вопрос нужно ставить шире, имея в виду всю Испанию, так как предпосылки для крестьянских восстаний мы находим и в других районах полуострова. Есть указания на попытки таких восстаний на
севере Испании, а также в Андалусии, где образовались громадные латифундии земельных магнатов. Один из таких эпизодов лег в основу известной
драмы Лопе де Вега «Фуэнте Овехуна». 3
За последние годы наблюдается некоторое оживление в области разработки экономической истории Испании. Одна из таких работ заслуживает
особого внимания. Мы имеем в виду труд американского исследователя
Клейна об испанской Месте. 4 Это капитальное исследование, основанное
на богатом и впервые использованном архивном материале самой Месты,
проливает яркий свет на особенности экономического развития Испании,
в частности Кастилии, и дает чрезвычайно любопытную картину социальных
противоречий в кастильской деревне, начиная с момента образования Месты
в XIII в. Для историка кастильского крестьянства—да и не только для
него — работа Клейна совершенно незаменима. Не меньшее значение имеют
исследования другого американского исследователя — Гамильтона, опубликованные тем же Гарвардским университетом. Они посвящены ценам, заработной плате и революции цен в Испании 5 и основаны на обширных материалах испанских архивов, в которых автор работал несколько лет. По
истории цен и заработной платы Гамильтон сделал для Испании то же,
что сделали для Англии Роджерс и для Франции — Авенель : он заполнил
зияющий пробел в наших знаниях по экономической истории Испании. Восстановленная им картина за 150 лет дает теперь надежную базу для изучения
социальных и политических конфликтов XVI в. не только Испании, но и
других европейских стран.
Исследования Клейна и Гамильтона, благодаря своей солидности и широте хронологического охвата рамок изучения, в состоянии вызвать серьезный
перелом в научной разработке проблем и социального порядка. Но мы уже
говорили о том, что в отношении XV в. этого еще не произошло. Несколько
лучше обстоит дело с движениями XVI в., в частности по отношению к восстанию кастильских городов так называемых «comuneros». Но и здесь инициатива принадлежит американским историкам. Мерримэн посвящает кастильскому
1

M е г г i m а п. The Rise of the Spanish Empire, vol. II, p. 138.
После опубликования работ Пискорского появились статьи и отдельные небольшие исследования о положении каталонских и арагонских крестьян, равно, как и о
движениях на острове Майорка, но их не так много, к тому же недоступность для
нас этих публикаций лишает возможности сказать, что они дают нового сравнительно
с работами Пискорского.
3 Об этом эпизоде имеется только одна статья R. R a m i r e z d e A r e l l a n o .
Rebellion de Fuente Ovejuna contra el Comendador magor de Calatrava Farnan Cornez
de Guzinan (1476), Bolletino Academia de la Historia, t. XXXIX, Madrid, 1901.
4
J. K l e i n . The Mesta. A study in Spanish economic history, 1273—1836, Harvard
Univ. Press, Cambridge, 1920.
H a m i l t o n . American Treasure and the price revolution in Spain (1500 — 1660).
Harvs. Univ. Press, Cambridge, 1934; Money, Prices and Wages in Valencia, Aragon
and Navarra. Harv. Univ. Press, Cambridge, 1936. Материал собран по XIV—XV вв.
2

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ

41.

восстанию целый раздел, а его ученик Генри Лэйтимер Сивер сделал это движение предметом специального исследования. Его монография на эту т е м у 1
основана на первоисточниках и обширной литературе, но разочаровывает
в отношении глубины трактовки событий. Это, главным образом, изложение
событий, ценное своей полнотой, что отнюдь еще не исключает новых
исследований в этой области.
На ряду с движением comuneros требуют такого же изучения и современные ему движения в Валенсии и на острове Майорка.
Не будем затрагивать других тем, нуждающихся в разработке, так как
в нашу задачу входило наметить лишь основные линии изучения таких
проблем, которые до сих пор или выпадали из поля зрения буржуазной
историографии или же освещались ею поверхностно. В этой статье я старался показать, что неразработанность социальных проблем затрудняет понимание всего исторического процесса средневековой Испании. Особенно нуждается в исследовании история ранних периодов испанского средневековья,
так как это имеет решающее значение для понимания всех последующих
этапов истории испанских народностей. Именно там, в отдаленных веках
визиготской и арабской Испании, и особенно реконкисты, нужно искать
ключ к пониманию короткого периода расцвета и упадка испанской империи
времен Карла V и Филиппа II, нового пробуждения творческих сил народа
с начала XIX в., когда испанский народ поднялся на борьбу за свою независимость и свободу против Наполеона, и, наконец, беспримерного единоборства
современных нам испанских народностей: кастильцев, каталонцев, басков,
с далеко превосходящими их по технике силами мятежников.
История Испании на всем ее протяжении, а не только, конечно, средневековая эпоха, должна стать для нас предметом самого внимательного
и глубокого изучения. Изучая прошлое испанских народов, мы лучше
поймем их беззаветный героизм, упорство и выдержку в сопротивлении
угнетению, любовь к свободе и независимости. Эти качества создавались
исторически. Вместе с тем научная разработка истории Испании объединенными силами старых и молодых научных работников Советского Союза
откроет новое поле для исторического исследования и внесет много нового и
ценного для марксистской исторической науки.
1
H e n r y L a t i m e r S e a v e r . The Great Revolt in Castile. A
Communen Movement of 1520—1521, London, 1926.

каП

ru,flü r г ,аннан
fiHGÜ'-O U A
СССР

им, В. il. Леша

Study of the

РЕКОНКИСТА И КОЛОНИЗАЦИЯ
?

В ИСТОРИИ

СРЕДНЕВЕКОВОЙ

КАТАЛОНИИ
И. В. А р с к и й

Образование Каталонии относится к 778 г., когда Карл Великий своим
походом к Сарагосе положил начало распространению франкских владений по
ту сторону Пиренейских г о р . 1 Из земель, отнятых у мавров, создалась в
IX в. так называемая Испанская марка, будущая Каталония, которая до
1258 г. формально считалась частью королевства Франции.
Отнятые у Мусульман земли не только политически подчинились каролингской империи, но под властью Каролингов они оказались районом интенсивной колонизации. 2 Уже в VIII в. Септимания энергично заселялась пришельцами, и в дальнейшем, на вновь присоединенных территориях, колонизация опустошенных земель шла по тем линиям и в тех формах, какие сложились в практике колонизации Септимании во второй половине VIII в.
Состав колонистов, методы колонизации и в 'Септимании и за Пиренеями были
одни и те же, и так как, кроме того, до 865 г. Септимания и Испанская
марка политически составляли одно целое, то изучать процесс колонизации
и заселения будущей Каталонии в каролингскую эпоху не только можно,
но и нужно на основании материалов и документов, относящихся к обеим
этим территориям, лишь впоследствии друг от друга отделившимся.
Колонизация могла происходить только при наличии достаточного количества пространств, свободных для поселения и пригодных для земледелия.
Но таких территорий' и в Септимании и в Испанской марке было более чем
достаточно, так как за столетие непрерывных войн большая часть земель
здесь была опустошена и обезлюжена. В 720 г. арабы завоевали Нарбонну, Каркасонну, Ним, не говоря уже о запиренейских районах, а с
737 года начинается франкское контрнаступление, приводящее в 760 г.
к вытеснению арабов за Пиренеи, а в 793 г. арабское войско доходит до
стен Нарбонны. Таким образом, в течение всего VIII века Септимания и
Испанская марка находились на военном положении.
Война сопровождалась опустошениями. Уже франкские летописи говорят
об этих последствиях франко-арабской борьбы. Продолжатель Фредегара
сообщает под 737 г. об опустошении франками Готии, 3 Муассакская хроника
1

В работе употребляются следующие сокращения:
D. I. — Documentes inédites del Archivo General de la Corona de Aragon.
M. H. — P e t r u s d e M a r c a . „Marca Hispanica", ed. Baluzii, Parisii, 1688.
R. H. G. F. — Recueil des historiens de Gaule et de la France.
U. B. — Usatici Barchinonae.
H. G. L. — Histoire générale de Languedoc.
2
I. H a 1 p h e n, Etudes critiques sur l'histoire de Charlemagne, стр. 243, 1921.
s R. H. G. F., t. II, стр. 547.

РЕКОНКИСТА

И КОЛОНИЗАЦИЯ

В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

43

под 720 г. — об опустошениях, причиненных арабским вторжением, об уводе
пленных в Испанию, о разорении Нарбонны. 1 Эрмольд Черный упоминает об
обыкновении арабов опустошать франкские пределы. Хроника Адона Вьеннского под 732 г. сообщает об опустошении сарацинами Септимании. 2
Обе стороны одинаково беспощадно грабили, разоряли несчастную страну.
Но франки, пожалуй, превзошли арабов, ибо, проникнутые католическим фанатизмом, они сознательно изгоняли из завоеванных земель мусульманское население. О такой политике Пипина Короткого во время его борьбы с арабами
сообщают под 753 г. Мецские анналы. 3
Каролингское правительство было заинтересовано в заселении завоеванных
территорий в тем большей степени, что оно нуждалось в создании на границе прочного заслона против арабов.
Опустошенные, заброшенные земли оказывались во владении фиска,
и их дальнейшая судьба заключалась или в переходе в руки монастырей,
энергично основывавшихся на присоединяемых землях и щедро одарявшихся
Каролингами, или в переходе в руки отдельных колонистов и их групп.
В это время здесь возникает ряд бенедиктинских монастырей. В течение
всего IX и даже в X веке они продолжают расширять свое землевладение посредством организации cellae, маленьких «отделений» главного монастыря, и
приглашения колонистов, целыми поселками оседавших вокруг этих cellae.
Все документы, относящиеся к септиманским и каталонским монастырям
VIII—IX вв., говорят о расчистке пустошей, о наличии рядом с возделанными землями обширных, еще невозделанных пространств. Это относится
не только к церковному землевладению, но вообще ко всем видам поселений того времени в этой стране. Постоянно видно недавнее происхождение
населенных мест, обязанных своим появлением колонизации как церковномонастырской, так и светской.
В 833 г. некто Вимар, королевский вассал (vassalus noster), просил
Людовика Благочестивого утвердить в собственность его и его брата
Радона одно поселение (villa) в Вальспире под названием vicus Sirisidum, которое основал на расчищенной земле, пожалованной Карлом Великим, их
отец. 4
В 836 г. Людовик Благочестивый утвердил за Эльнской церковью земли,
расчищенные ее крестьянами. На землях этой церкви уже находилось три
деревни (villae) и две небольшие церкви с усадьбами (сеііа и cellula). 5
В 850 г. Карл Лысый утверждает собственность на землю и предоставляет иммунитетные права небольшому монастырю св. Климента в Руссильоне, на реке Тет. Эти земли расчистили монахи во главе со своим
praepositus'oM Синтремундом. 6
В 855 г. Карл Лысый утвердил в собственность двух готов, Сумнольда
и Рикульфа, земли в Русснльоне, которые в трех деревнях (villae) расчистили
их отец и дед, а также те земли, которые эти последние в свое время раздали другим людям в качестве бенефициев. 7
В 866 г. Римила, аббат монастыря св. Юлиана и св. Викентия в графстве Безалю, выпрашивая новые земельные пожалования у Карла Лысого,
упоминает о церковке, выстроенной на расчищенной земле. 8
Около 880 г. в иммунитетной грамоте короля Карломана монастырю
1

Там же, стр. 654.
R. H. Q. F., t. II, стр. 671.
Там же, t. V, стр. 335.
4
M. Н., стр. 771.
s M. Н. № 10, стр. 773.
fi
M. H. № 23, стр. 786.
1 M. H. № 25, стр. 787.
s M. H. № 28, стр. 791.
2

3

44

И. В. АРСКИЙ

св. Цецилии в урхельской епархии упомянута церковь, построенная на
земле, расчищенной аббатом Эдифредом и его монахами. 1
Число такого рода примеров можно было бы увеличить в несколько
раз, так как почти в каждом каталонском документе VIII—IX вв., касающемся
земельных отношений, упоминаются как невозделанные земли, так и недавно
расчищенные и колонизованные.
Наряду с церковно-монастырской колонизацией, шедшей как из Франции,
так и из Испании, развивалась колонизация и заселение пустошей беглецами
из Испании. Тут были и готы, и испанцы, и баски, но общим названием для
них в каролингских документах было hispani или spani. 2 Повидимому, не все
население в Септимании было истреблено. Оставалось и местное туземное
население. 3 Капитулярий 812 г. отличает их от испанцев-колонистов, называя
pagenses, 4 т. е. туземцами (но название pagenses применялось и вообще
к крестьянскому населению этих областей, 5 как исконно туземного, так и
испанского происхождения). Однако немногочисленные остатки исконного
местного населения были захлестнуты потоком испанских колонистов. Состав
колонистов не был однородным. Так, среди тех испанцев, которые в 812 г.
обращались к Карлу Великому с жалобой, были и священники и milites
(т. е. воины-феодалы), и, наконец, просто свободные люди «низкого»
положения. 6 Капитулярий 816 г. различает между ними majores et potentiores
и minores et inferiores. 7 Некоторые из колонистов приводили с собой
целые «фамилии» своих зависимых людей.
Встает вопрос о том, на каком же основании селились и получали земли
в пределах каролингского государства эти колонисты? Основанием служило
право заимки (adprisio или aprisio), развившееся в процессе колонизации
Септимании в VIII в.
На ряду с получением земель в качестве adprisiones мы видим и обычную раздачу пустошей, которые считались королевской собственностью (res
nostrae proprietatis в королевских жалованных грамотах), в качестве бенефициев королевским вассалам, каким, например, был уже упоминавшийся
Вимар. 8 Но наиболее распространенным и характерным для каролингской
Каталонии было владение землей на основе adprisio.
Современная каталонская наука, приписывая создание института adprisio
Карлу Великому и его преемникам, подчеркивает большое значение их для
заселения и обороны пограничных земель будущей Каталонии.
Вопрос о сущности и происхождении adprisiones по-разному объяснялся
историками. Если Ковэ считал adprisiones просто стихийным занятием пустошей колонистами на свой страх и риск, 9 то Эмбар де-ла-Тур, 10 наоборот,
полагал, что земли в качестве adprisio жаловались королевской властью с точным определением их границ. Он считал, что adprisiones, не являясь бенефициями, в то же время не являлись и полной собственностью владельца. Но
заимщик, однако, владел участком, и Эмбар де-ла-Тур должен был признать,
1 М. Н. № 42, стр. 811.
2 H. G. L., том II, стр. 73.
3 Это видно из документа 879 г. (М. Н. № 41, стр. 810).
4
H. G. L., том II, стр. 74.
5 М. Н. № 5.
в H. G. L., т. II, стр. 73—74.
^ H. G. L. т. II, стр. 110 „..hi qui inter nos majores et potentiores erant..." „eos
qui inter iilos minores et infirmiores erant"...
s M. H. № 8, стр. 771.
9
C a u v e t , Etude historique sur l'établissement des Espagnols dans la Septimanie
aux VIII et IX siècles. Montpellier, 1898.
10 I m b a r t d e-1 a-T o u r . Les colonies agricoles et l'occupation des terres desertes à
l'epoque carolingienne. Melange Paul Fahre, стр. 155. 1902.

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

45

что с середины IX в. нередко adprisiones оказывались уже полной собственностью владельца. По его мнению, колонисты присягали королю только за
себя лично, и их заимки могли подвергнуться конфискации только на основании общего франкского права за неверность королю франков. Не будучи ни
королевскими бенефициалами, ни vassi dominici, колонисты могли коммендироваться кому хотели, в том числе и королю, и держать от кого-либо земли на
бенефициальном праве, на ряду с землями, владеемыми ими на праве adprisio.
Заимки наследовались только детьми. Эмбар де-ла-Тур, указывая на это,
высказывает даже предположение, что, быть может, только сыновьями. Их нельзя было продавать и отчуждать. При отсутствии детей они возвращались фиску.
Колонисты сами, в свою очередь, могли раздавать их в качестве бенефициев.
Карденас, разбирая аграрный строй Испанской марки, в характеристике
adprisiones ограничился указанием на то, что распоряжение ими со стороны их
владельцев было менее свободным, чем распоряжение аллодами, 1 в силу того,
что у короны еще оставались некоторые верховные права на эти земли.
Бруннер, обратив внимание на adprisio, считал этот вид землевладения
каролингской эпохи средним между королевским бенефицием и древними
земельными пожалованиями меровингской эпохи. 2 Adprisiones не были связаны
как бенефиции ни с сроками жизни давателя, ни со сроком жизни держателя.
Они были наследственными без нужды в новой инвеституре, но в то же время
присяга держателя заимки связывала его, как и бенефициала, узами личной верности и некоторой условностью землевладения. Сам Бруннер, однако, был вынужден признать, что права короля на эти заимки имели чисто теоретический
характер. 3 Таким образом, Бруннер элементы условности во владении землею
по праву adprisio подчеркивал в большей степени, нежели Эмбар де-ла-Тур.
Солдевила обращает внимание на то, что по истечении 30-летнего срока
владения участком по праву adprisio земля считалась уже полной собственностью владельца. 4
Мы думаем, что не приходится говорить о создании института adprisio
Карлом Великим или кем-либо из Каролингов. Право заимки возникло само
собою в условиях колонизации опустошенных местностей. Но так как эта
колонизация развертывалась в рамках каролингского государства, то, естественно, что без санкции государственной власти она не могла считаться
законной и обеспеченной. Поэтому подтверждение заимки королевской хартией было, конечно, необходимым, чтобы придать произведенной расчистке
и фактическому владению легальную силу.
Нет оснований также считать adprisio условным землевладением. Adprisiones ближе всего стоят к аллодам, и впоследствии, во второй половине
IX в., эти заимки, несомненно, превратились в аллоды, которых так много
встречается в Каталонии в Х-—XI вв., когда термин adprisio уже вовсе не
встречается в документах. Недаром термин «аллод» встречается в каталонских документах только с конца IX в., а не в первую половину этого столетия, сменяя термин adprisio. Adprisiones по существу с самого начала являлись аллодами, отличавшимися от обычных аллодов каролингской эпохи своим
происхождением, обязанным занятию и колонизации опустошенных земель новыми поселенцами.
Если в капитулярии 844 г. Карл Лысый разрешает колонистам-заимщикам
свободно отчуждать свои участки (adprisiones), то это связано, вероятнее
всего, с вторжением в право общины над отдельными участками, общины,
1
C a r d e n a s , Ensayo sobre la historia de la propiedad territorial en
Madrid, t. II, стр. 11—12, 1875.
2
B r u n n e r , Deutsche Rechtsgeschichte, т. II, стр. 346 и сл., 1928.
3 Там же, стр. 348.
i
F. S o l d e v i l a , Historia de Catalunya. Barcelona, стр. 30, 1934.

Espana,

46

И. В. АРСКИЙ

которую знала готская Испания и которую, вполне естественно, крестьянеколонисты в какой-то, хотя бы пережиточной форме, принесли с собою в
Септиманию и в Испанскую марку.
То, что владельцы заимок располагали ими как настоящей собственностью, подтверждается рядом документов. Недаром уже в 847 г. в пожаловании Карла Лысого указывается, что жалуемое дается ad proprium, т. е.
в собственность. 1 И даже в капитуляриях, как в 812 г., 2 так и 844 г . , 3
говорится о собственности заимщиков на занятые ими земли. В последнем
капитулярии adprisiones вообще прямо названы наследственными собственностями (hereditates).
В королевских грамотах IX в. мы постоянно встречаемся с предоставлением adprisiones в полную собственность их владельца. Это выражало и
подтверждало юридически то, что на самом деле имелось налицо. В 833 г. Людовик Благочестивый предоставил уже упоминавшемуся нами своему вассалу
Вимару в полную неограниченную собственность земли, расчищенные его отцом. 4
В 847 г. Карл Лысый жалует в полную неограниченную собственность
некоему своему «верному» Адефозу и его внукам (nepotes) Гомезинду и Дуранду их земли, которыми они владеют в качестве заимок (adprisiones).
При этом декларируется, что эти земли являются королевской собственностью
(res nostrae proprietatis). 5
Группы испанских беглецов оседали на колонизуемой территории каролингской империи как целыми крестьянскими общинами, так и индивидуально,
по-одиночке, в качестве помещиков. К сожалению, мы не располагаем какимлибо материалом, освещающим общинное устройство этих испанских колонистов. Косвенным свидетельством существования общины у испанских переселенцев могут быть те слова капитулярия 844 г., 6 уже упоминавшиеся нами,
в силу которых колонистам разрешалось отчуждать в сделках между собой
их наделы. Эти наделы носили название potones 7 и охватывали, повидимому, количество земли, которое могло быть возделано силами одной семьи.
Согласно этому же капитулярию лесами, пастбищами, водами колонисты
пользовались сообща. 8
В. К. Пискорскому удалось в собрании Вильянуэвы найти документ, довольно ясно говорящий о распространении среди испанских колонистов общинных форм землевладения. В этом документе 881 г., относящемся к Ампурдану, говорится от лица некоего Андрея, что он держит свои земли по праву
заимки, королевскому предписанию и на надельном праве в деревне Битинга,
«как владеют и прочие испанцы». 9
Термин marcha четыре раза встречается в одном каталонском документе
IX в. — акте одарения Риппольской церкви графом барселонским Вифредом
в 888 г . 1 0 Но трудно доказать, что тут это слово употребляется именно
в смысле марки-общины. В данном случае термин «марка» употреблен для
обозначения просто округа, местности, района. Это то слово, которое в этом
же именно значении сохраняется и в современном каталонском языке (Іа
comarca — район, округ).
1 H. G. L., т. II, стр. 276.
2 Там же, стр. 73—74.
3 Там же, стр. 245.
4
М. Н„ № 8, стр. 771—772.
3
М. Н„ № 20, стр. 782—783.
е H. G. L., т. II, стр. 245.
7 Там же, стр. 98.
s H. G. L., т. II, стр. 245, § 6.
9
В. К. П и с к о р с к и й , Крепостное право в Каталонии в средние века, стр. 15,
Киев, 1902.
ю M. Н. № 46, стр. 818—819.

РЕКОНКИСТА И КОЛОНИЗАЦИЯ В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

47

Что среди испано-готских колонистов мы видим кое-какие проявления
общинно-соседских связей, нисколько не может нас удивить, ибо готская
Испания знала сельские общинные институты. Но, если сельская община готской Испании, так же как и сельская община франкской Галлии, восходила
непосредственно к варварским институтам готов и франков, то каталонская
община VIII—IX вв., конечно, не является их непосредственным развитием.
Она представляет собою результат синтеза пережитков общинных привычек
и навыков у испано-готских колонистов и тех потребностей, которые возникали в условиях колонизации. Несомненно, что размах и глубина общинных
институтов здесь не могла быть чересчур глубокой, но отсутствие документов не позволяет реконструировать картину устройства колонистов на
новых землях и тех общинно-соседских связей, которые между ними существовали.
К тому же общинно-соседские связи не были всеобщими, так как колонисты оседали не только группами равноправных сотоварищей, но и отдельными магнатскими «фамилиями». Portiones таких магнатов, хотя и носили
то же название, что и наделы крестьян-колонистов, но ничего общего с этими
наделами, в сущности, не имели. Это были более или менее крупные поместья
или деревни, земли которых обрабатывались руками зависимых от такого
вельможи людей — крестьян 1 или рабов.
Капитулярий 815 г. вполне ясно говорит о том, что некоторые из колонистов приглашали на свои заимки (adprisiones) других, вероятно таких
же испанских беглецов, которым капитулярий 844 г. предоставляет право
ухода с хозяйской земли. 2 Эти приселенцы находились под низшей юрисдикцией более богатых и могущественных землевладельцев-колонистов.
Двойственность форм и способов колонизации, естественно, открывала
путь быстрому процессу выделения и усиления феодальной верхушки среди
колонистов, постепенно закабалявшей себе отдельных крестьян-колонистов и
даже целые общины их. Поэтому с очень ранних этапов колонизации среди
испанских колонистов заметны социальные противоречия.
В массе своей пришельцы были незнатными свободными людьми, в процессе колонизации превращавшимися в мелких крестьян-аллодистов. Но однако
с первых же этапов своего проникновения на франкскую территорию они
часто оказывались в зависимости от своих более богатых соплеменников.
Капитулярий 816 г. упоминает о коммендации колонистов не только графам
и другим франкским вельможам (как об этом упоминает еще капитулярий
815 г.), но и своим соплеменникам. 3 Вероятно именно тем, которые в том
же капитулярии упомянуты, как возделывавшие заброшенные земли cum
suis hominibus, т. е. «со своими людьми».
Повидимому, более ранняя волна колонистов (быть может, еще в конце
VIII в. пришедшая на пустоши Септимании и Испанской марки) оказалась
в более благоприятных условиях, чем позже пришедшие, которые нашли большую часть удобных для обработки земель уже занятыми и вынуждены были
оседать не в качестве независимых, самостоятельных земледельцев, а коммендироваться своим местным соплеменникам, захватившим лучшие земли. Да
и первые колонисты, приходившие группами и отрядами, часто во главе
с каким-либо готским вельможей, частью состояли из зависимых от такого
вельможи людей, частично же из вполне свободных воинов. Вероятно, в составе выселявшихся из Испании магнатских «фамилий» были и рабы. В руках
таких колонистов-вельмож и оказывались adprisiones, охватывавшие уже
1 H. G. L., т. И, стр. 98.
2
Там же, стр. 245.
3 Там же, стр. 110.

48

И. В. АРСКИЙ

целые поместья и деревни — villae.1 Примером такого готско-испанского магната на колонизуемой территории может служить испанец-колонист Иоанн,
владевший двумя villae. 2
Но все же основная масса колонистов состояла из мелких свободных
землевладельцев. Наравне со свободными франкскими крестьянами, они были
обязаны служить в королевских войсках под предводительством местного
графа. Кроме того, они несли пограничную дозорную службу и поставляли
перевозочные средства и продовольствие гонцам, проезжавшим через их
земли. 3 Никаких оброков они не платили.
В общинах допускалось самоуправление, распространявшееся на судебные дела небольшого значения. Важнейшие преступления, как убийства,
поджоги, грабежи, членовредительства, кражи, разбои и всякого рода беззаконные захваты и вторжения, оставались в ведении местных графов.
Общинники (ѵісіпі) 4 решали дела по своим обычаям. 5
Уже с первых шагов испанской колонизации в Септимании и Испанской марке среди колонистов начинается острая классовая борьба. Уже
в капитулярии 816 г. говорится о насилиях, чинимых majores над minores,
о захвате богатыми заимок их маломощных соплеменников, об обложении их
повинностями в свою пользу. Таким же насилиям подвергались эти бедняки
и со стороны франкских вельмож, графов и их вассалов. Таким образом,
с начала IX в. мы видим тот процесс, который, быстро развиваясь в течение
IX в., приводит к концу этого столетия к тому, что значительная часть
колонистов оказывается уже на положении зависимых людей. Эмбар дела-Тур, будучи вынужденным констатировать этот факт, пытался скрасить
впечатление, подчеркивая, что эти люди все же остаются лично свободными
оброчниками. 6 Но> в конце концов он сам должен был признать, что фактически они уже зависели не только по земле, но и лично от своего хозяина.
Формы и степени феодальной зависимости были в это время самые различные.
Графы всячески старались превратить adprisiones крестьян-колонистов
в свои бенефиции, что было даже официально разрешено капитулярием
815 г . 7 Они добивались этого, обирая и разоряя колонистов. Показательный пример такого домогательства приводит Ковэ, причем у него речь идет
о насилиях не над простым крестьянином-колонистом, а над мелким помещиком, который был еще в силах жаловаться в суд и выиграть тяжбу.
В 834 г. граф Адемар попытался отнять у некоего Иоанна villa Fontes,
пожалованную ему в качестве adprisio Карлом Великим. Пострадавшему
удалось доказать на суде свои права на это поместье и опровергнуть утверждение графа, что он является его бенефициалом. Но вскоре граф выгнал его
и захватил поместье. Однако сыну потерпевшего Теодереду удалось выиграть
новый судебный процесс и вернуть отцовское наследство.
Не только графы и могущественные вельможи угнетают и постепенно
закабаляют колонистов-крестьян. Церковь, в лице монастырей, энергично
работает над увеличением своего землевладения за счет соседей бедняков
из числа колонистов. Эмбар де-ла-Тур пытался утверждать, что, в отличие от
остальных областей Галлии, монастырское землевладение в Септимании
и Испанской марке росло не за счет поглощения мелкой собственности, а путем
J H. G. L., т. II, стр. 74.
H. G. L., т. II, № 34.
3
H. G. L., т. II, стр. 98.
4
Там же, стр. 98.
5
Там же, стр. 244.
6
I m b a r t de-I a - T o u r . Les colonies agricoles etc., стр. 171.
1 H. G. L., т. II, стр. 99.

2

РЕКОНКИСТА И КОЛОНИЗАЦИЯ В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

49

энергичной хозяйственной деятельности, расчисток, королевских пожалований и т. п . 1
Это утверждение не имеет ничего общего с действительностью. В пределах Септимании и Испанской марки монастырское землевладение так же,
как и повсюду, с огромной быстротой поглощает мелкое свободное землевладение.
Из хартии Пипина I, короля Аквитанского, данной в 837 г. монастырю
Грасс, расположенному на границе областей Нарбоннской и Каркасоннской,
мы узнаем, что ряд испанских колонистов передал свои adprisiones этому
монастырю. 2
В 833 г. уполномоченный Давида, аббата монастыря св. Мартина
в Нарбоннской области, в результате судебного процесса отнимает земли
в двух villae у двух испанцев — Теодереда и Тразоария. Первый из них
доказывал, что эти земли являются его собственностью (вероятно на
основе своей adprisio), второй — что держит свои земли в качестве бенефиция. 3
В 866 г. Карл Лысый по просьбе аббата монастыря св. Викентия
в Безалю (в Испанской марке) передает монастырю некий поселок Ривидазер, колонизованный и расчищенный в свое время готами и басками. 4
В 881 г. Нарбоннская церковь уже имеет на своих землях колонистовиспанцев, аббатство св. Поликарпа — также. Эти люди попали под власть
монастыря в результате королевского пожалования. 5
Таким образом, королевская власть способствует исчезновению мелкого
свободного крестьянства, раздаривая обширные земли монастырям и вельможам. Крупное феодальное землевладение, как церковное, так и светское,
быстро поглощает мелкие крестьянские хозяйства испанских колонистов.
Упоминаемые в капитуляриях 844 г. villae Aspirianus и Albinianus в конце
IX в. оказываются уже в собственности некоего Райнарда, королевского
«верного», так же как и другие соседние земельные владения. 6
Лишаемые своей независимости, колонисты облагаются повинностями в
пользу своих новых господ. Из тяжбы некоего Адвельда с епископом
Аудезиндом в 875 г. видно, что жители земель, первоначально бывших
adprisiones (лет 50 находившихся в собственности Эльнской церкви), уже
обязаны повинностями епископу. 7
Как мы уже говорили, степень зависимости этих крестьян-колонистов
была различной. Часть их еще сохраняет определенные права на свои земельные участки, например, право продавать их друг другу или сеньору,
но не посторонним поместью лицам. 8 Но в то же время они обязаны повинностями и тем самым находятся в зависимости от своих господ.
Число монастырей и их земельные богатства в Испанской марке особенно быстро растут. По данным Вильянуэвы в одной только урхельской
епархии за IX—XII вв. было основано до 20 монастырей. В IX в. этот
процесс идет быстро и интенсивно.
Монастыри разбрасывают по всей стране как щупальцы свои «отделения», небольшие церковки или «пустыни» (cellae или cellulae) с усадьбами и зависимым крестьянским населением вокруг них.
1

I m b a r t d e - l a - T o u r , op. cit., стр. 150.
2 H. G. L., т. II, стр. 208.
s Там же, стр. 194—199.
4
M. H. № 28, стр. 791.
3
H. G. L., т. V, стр. 67 и стр. 70.
6
Там же, стр. 71.
1 H. G. L., т. II, стр. 383.
s H. G. L., т. V, стр. 68.
4

Культура Испании

50

И. В. АРСКИЙ

Так, например, основанный в конце VIII в. явившимися из Испании бенедиктинцами монастырь в Арлес в Вальспире обзаводится тремя такими ответвлениями в Кос, Риуфферер и Фенольяр. Монастырь св. Андрея в Сореде
также обзаводится cella. Эльнская церковь в окрестностях Рока-д'Албера
владеет двумя сеііае. Монастырь св. Генезия «на ключах», основанный
в 819 г., сооружает одну cellula в Вальспире, другую — в Руссильоне.
Французские монастыри, находящиеся вне пределов марки, строят на ее
территории свои «отделения». Монастырь богоматери в Грасс обзаводится
двумя cellae, монастырь св. Поликарпа (около Limoux) — также двумя cellae
в окрестностях Эльны. 1
Растет не только число монастырей и их «отделений», но и размеры их
земельных владений. Так, если в 834 г. в королевской грамоте, утверждавшей за Херонской церковью ее земли, поименованы как принадлежавшие
этой церкви 91/2 деревень (villae), из них 2 — в Ампурдане, ЗУг — в Херонском
графстве и 4 — в графстве Безалю, то в 898 г. за ней числится уже 14 1 / 2 —
15Уг деревень. Из них 6У2 — в Херонском графстве, 4 — в графстве Безалю
и 1—2 в районе Пералады. 2
Подробнее эти данные, подсчитанные нами на основании двух королевских
грамот IX в., можно свести к следующей табличке:
Виды владений
Херонской церкви

„
о о 4 Г.

villa

9V,
более 3
1
1

villare
villula
castellum
ecclesia
cella

—

—

Всего владений разных
наименований

более 14—15

QQ

оУо Г.

I4i/t- I»/,
более 5
—

1
3
3
более 27—28

Как постепенно складывались из мелких участков отдельных крестьянских семейств обширные монастырские поместья, можно, отчасти, судить на
примере монастыря св. Михаила в Куша, расположенного недалеко от реки Тет
в Конфлане.
Этот известный в средневековой Каталонии монастырь возник в конце IX в.,
благодаря наводнению, которое в 878 г. разрушило монастырь св. Андрея
в Эшаладе. Монахи этого монастыря перешли на новое место и основали
монастырь в Куша. Но, начав сызнова свою деятельность и переменив даже
«патрона», монахи не захотели расстаться с имуществом прежнего монастыря.
Так как все документы, подтверждавшие владельческие права монастыря на
отдельные земельные участки, погибли при катастрофе, то деятельной братии
пришлось, опираясь на свой религиозный авторитет и престиж, в течение
нескольких лет старательно восстанавливать утраченные документы. Для
этого окрестное крестьянское население привлекалось в качестве свидетелей,
подтверждавших, что они видели раньше в архивах прежнего монастыря
утраченные документы, доказывавшие права монахов на те или иные участки.
В некоторых случаях сами прежние владельцы участков, перешедших до
878 г. к монастырю, если они еще были живы, подтверждали в новосоставленных записях уступку этих земель монастырю. Монахи энергично трудились над этим «богоугодным» делом, восстанавливая утраченные права на земельные богатства. Адвокат (advocatus или mandatarius) монастыря Боррель
1 I. C a l m e t t e et P. V i d a l ,
2 M. H. № 9 и № 54.

Histoire de Roussillon, стр. 44—45, Paris, 1923.

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

51

все время таскал в монастырь группы крестьян для составления соответствующих документов. Они изданы Балюзом 1 и могут нас познакомить с характером присвоения почти трех десятков земельных участков, приобретенных в IX в. монастырем в Эшаладе.
Вот эти участки:
1. Муж и жена продали монастырю in villa Tobese весь свой надел
(omnem portionem nobis debitem), кроме некоторых виноградников. Стоимость этого участка равнялась одному быку ценою в 7 солидов.
2. Муж и жена продали монастырю ряд отдельных кусков виноградника
и земли за одного быка.
3. Муж и жена уступили монастырю дом с землей в одной из деревень
и еще 4 отдельных куска земли и один виноградник. В обмен они получили
виноградник, сад и 2 коз.
4. Муж и жена продали монахам две petias виноградника и столько
же пахотной земли, а кроме того в другом месте еще все свое наследство
(omnem hereditatem nostram) за одну лошадь и 1 солид. Видимо, эти бедные люди находились в критическом положении, так как полученную лошадь
они должны были отдать графу Мирону. Этой бедой своих «ближних и сирых»
воспользовались «сострадательные» монахи.
5. Вдова отдала монастырю ряд кусков земли, а в обмен получила половину одного монастырского виноградника, для пользования им до своей
смерти.
6. Бездетные муж и жена «для спасения своей души» передали монастырю
все свое наследство (hereditatem nostram). Жена же дополнительно продала
за 1 солид свой участок (hereditatem meam), расположенный в другом месте.
7. Вдова с двумя дочерьми продала свою землю в одной деревне и еще
3 petias в другом месте за 4 денария, которые еще в свое время получил ее
покойный муж, т. е. монастырь обобрал вдову и детей за долг умершего
кормильца семьи.
8. Женщина продала монастырю два виноградника, одну ресіа пахотной
земли, еще кусок земли неопределенных размеров и весь свой надел в какой-то
местности (et in Onciens omnem suam portionem...), состоящий из земли
и строений на ней. Кроме того, еще в другом месте другой свой надел (...suam
portionem...) и мельницу. За все это монастырь заплатил ей 10 солидов,
2 козы, 20 денариат вина и 1 модий зерна стоимостью в один солид.
9. Муж и жена продали монастырю все свое наследство за 1 быка и
15 овец.
10. Их родственник за проданные монастырю сады и строения получил
1 быка.
11. Некий человек подарил монастырю 6 секстариат земли. Все три
последние сделки имели место около 876 г.
12. Муж, жена и две дочери передали монастырю строения, земли и
сады (около 876 г.).
13. В начале 840-х годов 11 чел. подарили монастырю земли, строения и т. п.
14. Некий монах подарил монастырю половину своего наследства (около
867 г.).
15. Трое (из них один монах) подарили монастырю все свое наследство,
один из них в том числе 2 виноградника (около 855 г.).
16. Около 875 г. некий человек продал монастырю все свое наследство, разбросанное в четырех местах, состоявшее из земли, виноградников
и строений.
1 М. Н. № 37, 39, 40, 41, стр. 801—811.

А*

52

И. В. АРСКИЙ

17. Муж и жена около 875 г. передали монастырю два виноградника и
два участка пахотной земли.
18. Около 840 г. группа людей (детей одного из крестьян) подарили
монастырю строения, земли, виноградники, которыми их предки владели
(...tenuerant ad proprium...) еще в то время, когда Нарбонной правил Омар
ибн-Омар (т. е. еще при арабах в первой половине VIII в.). В данном случае мы
встречаемся; с остатками исконного туземного населения Испанской марки, жившего на ее территории еще с готских времен, до каролингской колонизации.
19. Около 867 г. группа крестьян из 14 чел. составила грамоту
(processio evacuationis) о том, что они отказываются в пользу монастыря от
всяких притязаний на земли в Onciens. Если сравнить это с упомянутой под
№ 8 покупкой, то без особого богатства фантазии можно предположить,
что в некоем поселке Onciens в начале IX в. монастырь приобрел один из
наделов, а к концу IX в. монахи захватили в свои руки, если не все земли
местечка, то большую или значительную их часть.
20. Муж и жена подарили монастырю все, чем владели in villa Tovegale
(около 873 г.).
21. Около 870 г. группа крестьян в 8 чел. продала монастырю свои
владения в местности Lare. Один из них с правом пользования проданным
в течение своей жизни.
22. Около 850 г. некая женщина подарила монастырю виноградник.
23. Около 840 г. (в документе сказано, что в первый год правления
Карла Августа, но невероятно, чтобы это было в 768 г., в первый год
правления Карла Великого, или даже в 800 г., после принятия им императорского титула. Вероятнее всего, что речь идет о Карле Лысом) монастырь
приобрел земли, леса и пустоши.
24. Некая женщина подарила монастырю половину своего наследства —
землю со строениями.
25. Пресвитер подарил монастырю в местечке Leco строения, сады,
земли, леса (около 849 г.).
26. Около 833 г. жители местечка Occenias составили грамоту о том,
что они отказываются от права на земли, принадлежащие монастырю.
27. Вдова с детьми подарила монастырю дом и около 6 модиат земли
(около 875 г.).
Всякими правдами и неправдами добиваются церковники новых земель.
Что касается вышеперечисленных участков, приобретенных официально по
покупке то с полным основанием можно предположить, что значительная
часть их фактически была не продана, а просто передана монастырю. Цены,
платившиеся за уступленные части монастырем, настолько низки, что похожи
на фиктивные.
В 832 г. Арлесский монастырь, владевший рядом земель, утвержденных
за ним королевской властью, пришел в столкновение с местными крестьянами
(pagenses loci illius), вероятно, считавшими некоторые земли или общинными
угодьями, или ничьей землей и поэтому пытавшимися произвести там расчистки. 1 По просьбе аббата монастыря Бабилы граф Беренгер послал туда
людей исследовать дело на основании показаний свидетелей и удовлетворить
требования монахов.
В 850 г. некто Лев принес жалобу на епископа херонского Гондомара,
отнявшего у него строения, виноградник' и земли in villa Fonsedictus, которые
расчистил его отец (...quod pater meus... de eremo traxisset...) и держал на
праве adprisio и которые сам Лев обрабатывал. 2
1 М. Н. № 5, стр. 769.
2 М. Н. № 21, стр. 738.

РЕКОНКИСТА И КОЛОНИЗАЦИЯ В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

53

Уполномоченный епископа заявил, что эти земли расчистил вовсе не
Лев и не отец его и владение их является бенефицием, полученным от графа
Гансельма. Решение было вынесено в пользу епископа. Еще один мелкий
свободный земледелец оказался разоренным церковным феодалом. Таких
эпизодов, в то время должно было происходить великое множество.
В 876 г. мы встречаемся- с тяжбой, в которой снова фигурирует Арлесский монастырь. На этот раз он судится с каким-то Домиником из-за какого-то
Palatiolo. Аббат доказывал, опираясь на свидетелей, что это — adprisio монастыря и по истечении тридцати лет уже стало его полной собственностью, 1
которую Доминик незаконно захватил. Интересно, что в 882 г. некий Квалафонз продал за 50 солидов руссильонскому графу Мирону какую-то villa
Palatiola в качестве своего аллода. 2 Уже не является ли она прежним
объектом тяжбы между Арлесским монастырем1, и Домиником за шесть лет до
того?
В. К. Пискорский, 3 утверждавший, что от IX в. мы не имеем документов,
говорящих о крестьянах, как о крепостных, ошибался. Среди крестьян
Испанской марки в IX в. были и сервы, являвшиеся уже в сущности не
рабами, а крепостными крестьянами, сидевшими на определенных земельных участках. Даже такой идеализатор средневековых отношений между
крестьянами и сеньерами, как Эмбар де-ла-Тур, не мог не признать,
что к концу IX в. большая часть бывших свободных колонистов оказалась
в непосредственной личной зависимости от местных сеньеров. 4 Но, конечно, далеко не все они оказались действительно на положении сервовкрепостных.
Сам термин — серв в каталонских документах VIII—IX в., несомненно
еще имел двойной смысл, обозначая то раба-челядинца, то раба или потомка
раба, сидевшего на земле в качестве крепостного крестьянина. Уже в VIII—IX вв. этот термин большей частью употреблялся именно в этом последнем
смысле, хотя и не всегда. В X—XI вв. данный смысл этого термина уже
полностью побеждает, хотя рабы-челядинцы в некотором числе еще встречались и в значительно более позднее время.
В 843 г. Карл Лысый дарит своему «верному» Зигфриду в Руссильоне,
Конфлане, Сердани и Урхельском графстве 5 деревень, причем относительно
одной деревни в. Конфлане указано, что там имеются рабы. 5
От 864 г. до нас дошел интересный документ, представляющий собою
протокол судебного заседания, где по иску графа Мирона разбиралось дело
некоего Лаврентия, которого в силу его происхождения поверенный графа
объявил рабом фиска (servus fiscalis). 6 Лаврентий же, ссылаясь на готский закон, доказывал, что он и его родители уже лет 30—50 живут в его
родной деревне в качестве настоящих свободных людей. 7
В 871 г. на землях Нарбоннской церкви, наравне с лично-свободными
крестьянами, упоминаются также и сервы.
В 888 г. граф барселонский Вифред одаряет Риппольскую церковь двумя
деревнями с крестьянами, обязывая их работать на Риппольский монастырь 8 .
При этом упомянут вольноотпущенник графа (libertus) по имени Serracinus,
вероятнее всего из пленных мавров.
1 М. Н. № 35, стр. 798.
г М. Н. № 43, стр. 812—813.
8 В. П и с к о р с к и й , Крепостное право в Каталонии в средние века, стр. 21.
4
I m b a r t d e - 1 а-Т o u r . Les colonies agricoles etc., стр. 171.
s M. H. № 15, стр. 778.
6
M. H. № 34, стр. 796.
? Там же, стр. 797.
s M. H. № 46, стр. 819.

54

И. В. АРСКИЙ

В том же году в аусонской епархии крестьяне перешедших к этой церкви
земель обязываются повиновением и повинностями епископу. 1
Таким образом, если в начале IX в. на территории Испанской марки большинство населения состояло из мелких независимых землевладельцев-заимщиков из числа испанских колонистов, хотя на ряду с ними имелись и рабы
и зависимые люди, то к концу IX в. удельный вес зависимых категорий крестьянства сильно увеличивается, но в большинстве случаев эта личная зависимость все же еще не переходила в полное личное закрепощение. Наличие
большого количества крестьян, пользовавшихся правом перехода и тем самым
известной степенью личной свободы, продолжает оставаться особенностью
Каталонии вплоть до XII—XIII вв.
Характерно развитие adprisiones каролингской эпохи в аллоды в течение
X века, а затем постепенное сокращение аллодиальной собственности в течение X—XI вв. в процессе постепенного закрепощения крестьянства Каталонии
в эту эпоху. Как указывал О. Молинье, 2 в Лангедоке в первой половине X в.
не только уже вполне складывается наследственность феодов, но и сам
термин «бенефиций» уступает место термину «феод». В «Барселонских обычаях» (Usatici Barchinonae) мы встречаем два вида землевладения — «аллод»
и «феод». Характерной особенностью аллода является свобода его владельца
от каких-либо повинностей и платежей, — francum et liberum alodium 3 или
alodium p r o p r i u m , 4 как называли его и в Лангедоке, и в Каталонии.
Если в Лангедоке аллодов в средние века было больше, чем где-либо во
Франции, то в Каталонии их было еще больше. Причем в X в. их было
гораздо больше, чем, например, в XII. Развитие феодализма и феодальной
собственности постепенно поглощало многочисленные мелкие аллоды, которых мы так много встречаем в документах конца IX и X вв. Приблизительное
представление о том, как быстро сокращалось число аллодов в Каталонии
в X—XII вв., может дать помещаемая ниже табличка. Мы подсчитали, в скольких документах, сохранившихся от каждого столетия (из числа напечатанных
Балюзом) встречается упоминание об аллодах. Этот подсчет показывает, что
чем более позднего происхождения данная группа документов (а характер
документов во всех этих группах один и тот же), тем реже встречаются
в ней упоминания об аллодах.
iWa

Общее число
документов

Число документов, в которых
упоминаете? об
аллодах

щ
ОЙІІ„мѵ
„
числу докумен-

X
XI
XII (первые три десятилетия)

90
177

44
68

49
38

63

7

11

Века

Зато чем позже, тем все чаще фигурируют в документах феоды, то
рядом с аллодами, то, все чаще и чаще, самостоятельно, без всякого
параллельного упоминания об аллодиальной собственности. Это, конечно,
симптоматично и отражает определенную тенденцию исторического развития.
С другой стороны, в документах VIII—IX вв. термин «аллод» начинает
встречаться только с 80-х годов IX в е к а . 5 Это объясняется тем, что
в первой половине IX в., когда еще свежа была обстановка колонизации
1

М. Н. № 47, стр. 820.
Mo l i n i e r , Etude sur l'administration féodale dans le Languedoc, в „Histoire
Générale de Languedoc" par Dom Devic et Com Vaissete, t. VIII, Toulouse, 1879.
s4 M. H. № 77 и 78, стр. 853 и 854.
M. H. № 92, стр. 871, № 96, стр. 877, № 145, стр. 952.
6 M. H. № 43, стр. 812, № 46, стр. 818.
2

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

55

в так называемой Старой Каталонии, большая часть земельных владений
в Испанской марке трактовалась как adprisiones, упоминаниями о которых,
как мы это уже показали выше, полны документы VIII—IX вв. После истечения срока 30-летней давности adprisiones механически
превращались
в полную собственность их владельца. Кроме того, в ряде случаев королевскими грамотами владельцам adprisiones официально предоставлялось право
полной собственности на их заимки. Следствием этого и явилось превращение
adprisiones IX в. ь аллоды X в.
Каталонские аллоды X—XII вв. — это бывшие заимки VIII—IX вв., которые с прекращением колонизационных процессов стабилизировались и
превратились в аллодиальную собственность. В X в. еще сохраняется
понятие о колонизационном происхождении аллодиальной собственности.
В 950 г. Людовик Заморский, утверждая аллодиальные владения монастыря
в Куша, 1 предоставляет монахам право дальнейших расчисток, которые
со временем создадут, конечно, этому монастырю еще новые аллоды. Еще и
в 977 г. в акте освящения церкви Риппольского монастыря указывается на
расчистку земель после изгнания мавров. 2
Но термин аллод не всегда означал обычную полную собственность.
Наряду с этим значением, он прилагался также ко всей церковной собственности вообще, ко всякого рода церковно-монастырским владениям. 3
Аллодистами были, судя по документам X—XII вв., как светские и
духовные вельможи, так и мелкие свободные землевладельцы. В ряде документов при перечислении мелких аллодов и их владельцев видно, что это —
все лично свободные крестьяне, потомки прежних колонистов. В одном
из законов Рамона-Беренгера I в числе аллодистов фигурируют как рыцари,
так и крестьяне, и обеим этим группам разрешается свободно продавать или
отчуждать в пользу церкви свои аллоиды. 4
В документах мы часто встречаем случаи продажи аллодов, уже не говоря
о постоянных и многочисленных дарениях церковным организациям. В 922 г.
был продан крупный аллод за 300 солндов. 5 В 941 г. графиня барселонская Ава дарит монастырю в Куше аллод, купленный у некоего Анделика. 6
В 977 г. упоминается аллод, купленный епископом херонским Мироном
за 200 солидов. 7
В IX в. Каталония переживает все перипетии истории всего французского
кооолевства. С Вифреда Волосатого (умер в 898 г.) здесь образовывается
своя туземная феодальная династия, и по мере политического распада Франции
каталонские графства все более отделяются от французского королевства
и постепенно концентрируются вокруг владений барселонской династии, правившей в Каталонии, а затем в Арагоне (а также в Валенсии) до 1410 г.
После капетингского переворота во Франции, барселонские графы перестают
приносить оммаж французским королям, но формально только по договору
в Корбейле в 1258 г. Людовик IX отказался от сюзеренных прав на
каталонские земли.
Напряженная борьба с маврами поглощала основные силы рождавшейся
Каталонии. Нередко мавры наносили ей тяжелые удары, как, например, взятие
Бараелоны в 985 г. Альмансором и нашествие его сына на Каталонию
в 1003—1004 гг. Но все же по мере ослабления и политического распада Кор1 М.
М.
s М.
4
U.
5 М.
с
М.
7
М.

2

Н. № 86, стр. 874.
Н. № 123, стр. 917.
Н. № 307, стр. 1188 и № 324, стр. 1213—1218.
В. § 145 (стр. 69, издания 1913).
Н. № 67, стр. 842.
Н. 76, стр. 853.
Н. № 121, стр. 912.

56

И. В. АРСКИЙ

довского халифата каталонцы все глубже прокладывают себе дорогу в глубь
мавританских владений, доходя иногда вплоть до Кордовы (1010 г.).
В XI в. каталонская реконкиста уже систематически отодвигает границы
мавританских владений все далее к юго-западу. При барселонском графе
Рамоне-Беренгере I (1035—1076) консолидируется ядро Каталонии, графство
барселонское, и другие земли барселонской династии и издается ряд законов
(1058—1068), собранных вскоре после смерти графа в сборник «Барселонские
обычаи» («Usatici Barchinonae»), который стал основой каталонского законодательства в течение всего средневековья.
Несмотря на частые семейные разделы владений, могущество барселонской династии растет из столетия в столетие и вокруг Барселоны постепенно собираются в единое целое каталонские области. В начале XII в.
политически консолидируется, в основном, каталонское государство (хотя
графство урхельское вошло в состав владений барселонской династии только
R начале XIII в.), появляются названия Catalania, catalanenses, а в середине
XII в. заканчивается отвоевание у мавров всех каталонских территорий.
В 1106 г. был завоеван Балагер, в 1148 г.-—Тортоса, в 1149 г. — Лерида
и Фрага, в 1152—1153 гг. — горы Прадес и Сиураны. В 1137 г. объединение
Каталонии и Арагона посредством брака барселонского графа Рамона-Беренгера IV1 с арагонской наследницей Перонелой выдвигает каталонцев в число
важнейших народов южной Европы.
Расширение каталонской территории, завоевание ряда новых земель требовали их скорейшего заселения и освоения.
Имеющиеся в нашем распоряжении документы, относящиеся к истории
колонизации каталонских земель — это около двух десятков каталонских
cartas de poblaciô («поселенных хартий») IX—XII вв. (преимущественно XII).
Поселенными хартиями в средневековой Испании называли те документы,
в которых сеньеры оговаривали права и привилегии жителей вновь основывавшихся в процессе колонизации поселений. Изученные нами хартии относятся
почти ко всем районам Каталонии, но больше всего к юго-западной Каталонии — району Таррагоны и к западному углу страны — району Лериды.
Остальные хартии относятся к районам Хероны, Барселоны, Кардоны, Конфлана и др.
По своему содержанию эти документы можно разбить на три группы,
каждая из которых отражает особый тип социальных явлений и процессов,
связанных с колонизацией и завоеванием опустошенных войной земель.
В первой группе документов отражено заселение завоеванных земель
группами крестьян. Это стихийная коллективная колонизация, исходящая
из толщи народных масс, лишь внешне, юридически оформлявшаяся через
дарования поселенных хартий правительственной властью.
Вторая группа документов отражает колонизацию, производившуюся отдельными феодалами, приглашавшими на отвоеванные земли колонистов. Эти
колонизаторы-феодалы получали от власти хартии на владение колонизуемыми
землями и те или иные льготы и привилегии как для себя лично в своих
возникающих поместьях, так и для колонистов-крестьян, оседавших на их
землях.
Третья группа документов отражает то влияние, которое процесс колонизации новозавоеванных земель оказывал на старинные районы Каталонии,
уже давно, еще в каролингскую эпоху, отвоеванные у мавров и колонизованные. Мы видим, что и в районах Барселоны, Хероны, Конфлана сеньоры
выдают крестьянам своих поместий своего рода поселенные хартии, освобождая их от личной крепостной зависимости, фиксируя крестьянские обязанности
и повинности и т. п.
Рассмотрим, прежде всего, как происходила колонизация, шедшая сти-

РЕКОНКИСТА И КОЛОНИЗАЦИЯ В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

57

хийно, осуществлявшаяся самочинно группами крестьян-переселенцев, ведших
в пограничных областях беспокойную жизнь пограничных поселенцев, готовых
как пахать свои земли, так и защищать их с оружием в руках.
В этом отношении очень характерна поселенная хартия Кардоны. В ее
тексте соединены две грамоты. Одна — грамота IX в. эпохи Вифреда Волосатого, отстроившего Кардону. Другая — грамота графа Борреля от 986 г.
Текст IX в. включен в грамоту 986 г. в первой ее части, и хартия X в.
начинается с подтверждения привилегий и прав, данных еще 100 лет тому
назад. Уже после этого следует более новый текст, относящийся к X в.
Эти две составные части поселенной хартии Кардоны не трудно обнаружить,
так как обе они говорят об одних и тех же вопросах. Сравнение обоих
текстов очень любопытно и показывает, чем отличались условия заселения
Кардоны в IX в. от условий конца X в.
Уже грамота IX в. рассчитана на привлечение в Кардону выходцев
отовсюду, принадлежащих к различным этническим группам. 1 Барселонские
графы конца IX в. принимали в Кардоне людей всякого происхождения. Не
только преступников всякого рода, разбойников, жуликов, но даже и беглых
рабов 2 , лишь бы это были люди, полезные в новоотстроенном пограничном
укреплении, каким была Кардона в IX в.
Земельные участки кардонских колонистов считались их аллодиальной
собственностью. 3 Кроме того, в общем владении всего поселения находились
общинные угодья разного рода. Обитатели Кардоны освобождались от всяких
сборов и повинностей, кроме церковных, какими являлись десятина, так
называемые «начатки» (primatia) и добровольные приношения духовенству
и церкви. Четвертую часть городских пошлин (telonea) графы уступили
кардонской общине.
Сохранение и поддержание мира и спокойствия в этом порубежном
укреплении, что было очень важно в условиях постоянной войны с маврами,
составляли предмет постоянной заботы графов. За ущерб и оскорбление,
нанесенные им, обитателям Кардоны разрешалось взыскивать с виновников
вдвойне. Если у кардонца похитили осла, то потерпевший имел право в
компенсацию отнять у виновного двух ослов, если кардонец получал пощечину, то ему рекомендовалось ответить двумя: «Если кто-либо из обитателей
получит пощечину от какого-либо злого человека, то пусть, не сомневаясь,
отпустит ему две худших, и после да не боится никакого обвинения ни в
каком суде». 4
Текст грамоты X в. усложнил эти первые бесхитростные привилегии
IX в. И в X в. повелители Кардоны, барселонские графы, стремились привлечь
в Кардону новых переселенцев, рассчитывая на то, что эти последние все
время будут расширять свои владения и имущество за счет мавров. 5 Но
в приеме колонистов теперь были уже более осторожны. О приеме беглых
рабов в тексте X в. уже нет ни слова. Что касается преступников всякого
рода, повидимому в изобилии притекавших в Кардону и грозивших превратить ее в разбойничий вертеп, то их в X в. предписывалось предавать
суду, «ибо нехорошо, чтобы злоумышленники жили вместе с честными
людьми», морализующе замечает поселенная хартия 986 г . 6 Только полное
чистосердечное признание и церковное покаяние могло открыть им ворота
1
H e l f f e r i c h . Entstehung
Berlin, 1858.
2
Там же, стр. 391.
s Там же, стр. 390.
4
Там же, стр. 391.
5 Там же, стр. 392.
6
Там же, стр. 394.

und

Geschichte

des

Westgothen-Rechts,

стр. 390,

58

И. В. АРСКИЙ

Кардоны. «Что касается всех этих преступных людей, перечисленных нами
выше, которые убежали после изданного закона, то мы не позволяем им быть
вместе с вами в церкви, в вашем совете и в сообществе с вами, если они
прежде не принесут полного признания и не подвергнутся покаянию». 1 Таким
образом, условия допуска в число обитателей Кардоны в конце X в. были
уже не те, что за 100 лет до того.
В X в., как и в IX, обитатели Кардоны попрежнему освобождены от
оброков и повинностей кроме десятины и сборов в пользу собора св. Викентия. Эти сборы состояли как из приношения церкви восковых свечей, так
и из снабжения ее еженедельно дровами и сдачи ей по две сонаты соли
в неделю. 2
Кардона в то время уже была крупным центром по добыче соли. 3 Повидимому, соляные разработки принадлежали казне, а жителям было предоставлено право извлекать соль для своих нужд один раз в неделю по четвергам. Четвертая часть городских пошлин попрежнему поступала в распоряжение общины.
Обитатели Кардоны были обязаны военной пограничной службой как
для защиты самой Кардоны, так и вообще для оказания помощи графу. 4 Для
выполнения этой задачи им полагалось еженедельно один день тратить на
барщинные работы по укреплению кардонского замка, окапыванию его глубокими рвами, постройке стен и башен и т. п. Все это они должны были
производить... «как ради спасения ваших душ, так и против язычников
и злонамеренных испанцев». 5
Поддержание порядка и спокойствия среди, повидимому, буйного населения
Кардоны попрежнему заботит графов. У «злоумышленника, надутого гордостью и предающегося буйству», потерпевший кардонец имел право отнять
в компенсацию в семь раз более того, что тот у него отнял, и все обитатели
Кардоны должны были помогать потерпевшему в этом. За одного отнятого
осла полагалось в компенсацию семь, вместо всего только двух в конце IX в.
Графа Борреля заботит то, чтобы кардонцы не оказались отягощенными
всякими незаконными поборами со стороны сеньоров. Охрану кардонского
замка и его округи он вручает виконту Эрмемиру и его потомству, которых
и ставит сеньорами над жителями Кардоны, но, зная обычаи и обстановку
своего времени, граф запрещает кому-либо из кардонцев пытаться подняться
выше остальных своих сотоварищей... «Если кто-нибудь среди вас пожелает
быть старшим, то да будет, как младший»... 6
Граф, даже не будучи особенно проницательным и дальновидным, не мог
не предвидеть, что попытки наложить на кардонцев всякие «дурные обычаи»,
злоупотребляя старинным гостеприимством и обычаями добровольных приношений и т. п., будут иметь место. «Если вы по вашей доброй воле окажете
какую-либо услугу вашему сеньору или другу вашему и посетите его
с чем-либо из вашего добра, или примете их в ваших домах, или окажете
какую-либо услугу по вашей доброй воле, или поможете чем-либо в их
нужде, как это всегда было изначала добрым обычаем у добрых людей, то да
не считает это ни один человек оброком или худым примером, или худым
обыкновением». 7 Тому, кто попытался бы это совершить, граф рекомендует
1
H e l f f e r i c h , Einstehung und Geschichte des Westgohten-Rechts,
Berlin,
1858.
2
Там же, стр. 392.
s В o i s s o n a d e , Travail dans l'Europe chrétienne au moyen age,
Paris4 1930.
H e l f f e r i c h , цит. соч., стр. 394.
5 Там же, стр. 393.
6 Там же стр. 394.
7 Там же, стр. 393.

стр.

394,

стр. 132,

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

59

взять в руки эту поселенную хартию и постараться вникнуть сердцем в ее
смысл. С полным основанием, не будучи уверенным в действительности такой
меры, граф указывает, что «если однако он не убоится бога, а захочет
утвердиться в своем злоумышлении и не пожелает очистить свое сердце
от этого зла», то подвергнется отлучению от церкви и будет принужден
возместить все то, что незаконно вымогал у обитателей Кардоны «путем
худого оброка или дурного обыкновения».
Рекомендуя кардонцам вести правую и законопослушную жизнь, а также
честно вести свои дела, от чего эти последние, видимо, не раз отклонялись,
граф предписывает им судиться по готским законам. 1 Он признает и некоторый орган общинного самоуправления Кардоны — ее совет, который несколько раз упоминается в грамоте.
Так выглядела поселенная хартия Кардоны в IX и X вв.
Когда в XII в. завоевательная политика барселонских графов получает
новое мощное развитие, вслед за мечом повсюду идет плуг, часто соединяясь
в одних и тех же руках. Охрана границ лежала не только на каталонском
рыцарстве, но и на крестьянском населении колонизуемых районов. Крестьянеколонисты не только привлекались для оборонительных экспедиций, но и сами
активно участвовали в «реконкисте». В 1147 г. сотня уроженцев Балагера
получает в свое владение замок Альменар, на так называемой «Урхельской
равнине» в районе Лериды. 2 Эти люди, несомненно, сами участвовали в
наступлении на мавританские земли, ибо в поселенной хартии, данной им,
указано, что оброк с них начнет взиматься лишь после взятия Лериды. 3
Эти балагерцы, отвоевавшие и получившие Альменар, затем, повидимому, были
использованы для военных операций против Лериды, в связи с чем и были
освобождены от оброков вплоть до того момента, когда этот город будет
взят и тем самым прекратится их активное участие в боевых действиях.
Легенда сообщает, что уже в конце X в., при отнятии Барселоны у мавров
войсками графа Борреля, 900 крестьян помогли ему в этом и были в награду освобождены от «дурных обычаев» и даже возведены в рыцарское
звание. 4
Поселенные хартии получают и крупнейшие городские центры, отнятые
у мавров. В 1149 г. их получили Лерида и Тортоса. В эти полуразрушенные
города ö стекалось крестьянское население из Каталонии, да и сами они в значительной степени носили еще деревенский отпечаток: их население занималось, наравне со специфически городскими промыслами, также виноградарством, садоводством, скотоводством и охотой. Граф Рамон Беренгер IV
в поселенных хартиях, данных этим городам, обеспечивает их жителям свободное владение общинными угодьями — пастбищами, лесами, водами. 6
Колонистам их имущество в городе предоставляется в полную аллодиальную собственность, 7 и сами обитатели обоих городов объявляются
вполне лично свободными людьми (liberi et franchi), могущими без всяких
помех передавать по наследству свое имущество. Но в поселенной хартии
Лериды указано, что горожанам запрещается продавать свои земли «рыцарям
и святым», т. е. феодалам и церковным учреждениям.
Эта оговорка обычна в поселенных хартиях, так как продажа крестьянских и вообще тяглых земель феодалам и церковникам грозила лишить
1

H e l f f e r i c h , цит. соч., стр. 394.
D. I., т. VIII, № 4, 27.
3 Там же.
4
В. К. П и с к о р с к и й , Крепостное право в Католонии в средние века, стр. 28—29.
6 М. Н„ № 409, стр. 1305.
« М. Н„ № 409, стр. 1305, № 407, стр. 1303.
7
М. Н„ № 409, стр. 1305.
2

60

И. В. АРСКИЙ

графов их доходов с этих земель. Такую оговорку мы часто встречаем
в поселенных хартиях XII в., например, в поселенной хартии, данной в 1174 г.
Кастельбланку (район Лериды). 1 В поселенной хартии Вилаграссы (район
Лериды 1185 г.) ее обитателям разрешается продавать свои земли только
себе подобным, 2 т. е. таким же тяглым людям, как и они сами.
В поселенной хартии Лериды ярко выражено желание графа предоставлением этой грамоты вызвать приток колонистов, и она рассчитана как на
тогдашних обитателей Лериды, так и на будущих, 3 которые явятся для
отстройки и заселения опустошенного войной города.
Хартия Лериды значительно обстоятельнее и подробнее поселенной
хартии Тортосы. Граф освобождает жителей Лериды от торговых сборов
(leuda) и всяких повинностей (usatici). 4 Жители Тортосы тоже были освобождены от leuda и всяких иных торговых сборов (portaticum, passaticum). 5
В поселенной хартии Лериды граф оставляет за собой суд, 6 в хартии
Тортосы сохраняет за собой доход в размере У 9 соляных разработок, 7 находящихся на городской территории.
В обоих грамотах граф за все льготы требует от обитателей обоих
городов верности себе. Леридцы вообще обязываются помогать графу, повидимому, в отношении военной помощи, пограничной службы. 8 Рамон
Беренгер IV завоевал Лериду в союзе с графом Урхельским, поэтому поселенная хартия была дана жителям этого города от имени их обоих, и граф
Урхельский получил в Лериде одну треть города в качестве вассала барселонского графа.
Обитателям Лериды были представлены различные льготы. Они были
освобождены от судебных поединков. 9 Им было предоставлено право самим
задерживать преступников и держать, прежде обращения к графской курии,
свой внутренний предварительный суд посредством своих probi homines. 1 0
Между прочим, поселенная хартия Лериды ясно различает среди городского
населения majores и minores, т. е. зажиточную верхушку горожан и массу
простого народа.
Поселенная хартия Лериды регулирует и вопросы, связанные с поддержанием мира и порядка в городе и семье. За обнажение и угрозы оружием
в пределах города полагался штраф в размере 60 солидов или отсечение
руки. Неверная жена и ее любовник должны были подвергаться позорной каре:
голые и бичуемые пробежать по улицам города. 1 1 Подробно разбирает хартия
Лериды различные вопросы, связанные' с залогами и долговыми операциями,
гарантируя кредиторам взыскание долгов с неисправных должников. Не
забывает при этом граф' и интересы своего собственного фиска. Со злостного
должника не только взыскивается долг в пользу его кредитора, но еще и
дополнительный штрафа в пользу графской курии в размере */з общей суммы
долга. 1 2
Аналогичные подробные постановления о суде, употреблении оружия,
заемно-налоговых операциях и пр. имеются и в поселенной хартии Агра1

D. I., т. VIII, № 17, стр. 55.
D. I., т. VIII, N» 25, стр. 75.
3 M. Н., № 409, стр. 1305.
4
Там же.
6 М. Н„ № 407, стр. 1303.
в M. Н., № 409, стр. 1303.
1 М. Н„ № 407, стр. 1303.
8 М. Н„ № 409, стр. 1309.
9
Там же, стр. 1305.
ю Там же, стр. 1306.
п Там же, стр. 1306.
I 2 Там же, стр. 1305—1306.
2

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

61

мунта от 1113 г . 1 В аграмунтской поселенной хартии мы встречаем ссылку
на «Барселонские обычаи» в связи с тем, что с обитателей Аграмунта предписывалось не требовать судебных залогов (fiduciam de molestia) в размере,
большем чем 5 солидов, если только речь не шла о тяжелом преступлении:
убийстве, разбое, грабеже. 2
Население заселяемых городов состояло не только из колонистов. Значительным было и старинное мавританское население, остававшееся на своем
старом пепелище. Наличие в городах Новой Каталонии мавританского населения ясно видно из одного документа 1174 г., представляющего собой соглашение короля Альфонса (барселонского графа) с мусульманской общиной
(альхамой) Тортосы. Альхама обязывается ежегодно уплачивать в казну
400 золотых макамутинов. В ответ граф-король освобождает ее от всяких
барщинных работ. 3
И в сельских местностях видны следы сохранения старинного мавританского населения. Так, из документа 1172 г., представляющего собою
расследование относительно границ владений замка Сиурана, видно, что
для этой цели первоначально привлекались в качестве свидетелей местные
старики-мавры, жившие в этой местности еще до ее завоевания. 4
Хартия 1113 г. не только разбирает вопросы, связанные с внутренним
порядком и миром поселений, она объявляет аграмунтцев лично свободными
людьми (franchi et liberi), 5 их владения — аллодами и обеспечивает им
пользование общинными угодьями: лугами, каменоломнями, водами, источниками и т. п., 6 причем это распространяется не только на наличное население
Аграмунта, но и на тех колонистов, которые явятся туда в будущем, 7 ибо
цель ее — стимулировать приток новых поселенцев.
Аграмунтцам обеспечивалось право составлять завещания и наследовать
имущество.
Аграмунтцы освобождались от leuda и всяких повинностей (usatici). 8
Им гарантировались незыблемость их прав и привилегий и личная безопасность. 9
Хартия 1209 г. начинается с подтверждения прежних привилегий жителей Аграмунта и гарантий их безопасности 1 0 как majores, так и minores.
Список сборов, от которых освобождаются аграмунтцы в хартии 1209 г.,
шире, чем в первой поселенной хартии. Указана не только leuda, но и pedaticum, portaticum, passaticum, a также tolta и consuetudines, установленные
как в давние времена, так и недавно. Король освобождает аграмунтцев от
военной службы 1 1 и разрешает им покупать рыцарские держания в Урхельском графстве. 1 2 Он обещает не портить аграмунтскую монету. 1 3
Поселенные хартии чисто сельских поселений в основном построены
по тому же типу, что и хартии городов, и тоже возникали в военной
обстановке.
Все поселенные хартии рассчитаны на привлечение новых колонистов,
v
2

3
4
s
в
4
8

s
ю
il
«
18

M. П., № 350, стр. 1240.
Там же.
D. I., т. VIII, № 16, стр.
D. I., т. VIII, № 14, стр.
M. Н., № 350, стр. 1240.
Там же, стр. 1239.
Там же.
Там же.
Там же, стр. 1240.
D. I., т. VIII, № 38, стр.
D. I., т. VIII, № 39, стр.
Там же, стр. 107—108.
Там же, стр. 107.

53.
49—50.

106.
106—107.

62

И. В. АРСКИЙ

как на наличное население, так и на будущее: поселенная хартия Камбрилса
(1154 г.) имеет в виду всех тех, которые явятся для поселения; 1 поселенная
хартия Кастельбланка (1174 г.) призывает 50 его обитателей обосноваться
и обстроиться; 2 поселенная хартия Вилаграссы (1185) рассчитана и на тех.
кто придет в этот поселок. 3
Графам-королям была нужна военная служба колонистов. В поселенной
хартии Альменара указано, что бравые балагерцы обязаны нести военную
службу, когда и где прикажет король-граф, и являться в войско с запасом
продовольствия на два дня. Точно так же они были обязаны нести охрану
замка Альменар. 4 Но поселенные хартии давали и льготы и изъятия в отношении военной службы. В некоторых грамотах о военной повинности вообще
ничего не говорится, а согласно поселенной хартии Вилаграссы, ее обитатели
были освобождены на 10 лет от host et cavalcata; 5 опять-таки, повидимому,
для привлечения наибольшего числа колонистов.
Обычно, если колонисты освобождались от военной службы, на них
налагался определенный оброк в пользу сеньора. В поселенной хартии Альменара указывается, что после взятия Лериды, т. е., когда напряженная военная обстановка в этом районе прекратится, альменарцы вместо военной
службы будут обязаны вносить оброк в размере 100 окороков (pernas)
стоимостью по 18 денариев каждый (т. е. всего 1800 денариев), 300 пирогов,
(fogaças) и 100 фанег ячменя ежегодно. 6 Кроме того, с них, как везде,
взыскивалась церковная десятина и «начатки».
Крестьяне Monsrubeus'a (в районе Таррагоны) в 1180 г., согласно своей
поселенной хартии, были обязаны вносить с каждого надела (pariliata) по
3 квартерия ячменя и 1 квартерию пшеницы. 7 Крестьяне Кастельбланка
(в районе Лериды) платили натуральный оброк в 50 кафициев (L. kaficios), 8
состоящий: на одну треть из пшеницы, на одну треть из ячменя и на одну
треть из овса. В других случаях с крестьян взыскивался денежный оброк.
Например, в Вилаграссе крестьяне должны были платить на рождество по
6 денариеів с хозяйства. 9
Как устраивались крестьянские колонисты на новоосваиваемых землях,
отчасти нам известно, благодаря поселенным хартиям. Обычный надел колониста назывался pariliata или parelada. 1 0 В поселенной хартии Monsrubeus'a
указано, что на одной pariliata можно посеять 80 квартериев ячменя. 1 1 Pariliata, в сущности, не была вполне определенной единицей измерения площади.
Скорее всего, это была категория, аналогичная мансам. Pariliata означала
землю, достаточную для обработки ее парой волов, т. е. основывалась на том
же принципе, на котором обычно основывалось и определение размеров
манса.
Размеры наделов не у всех колонистов были одинаковые, хотя большая часть их состояла из однонадельных крестьян, державших по одной
pariliata. Из поселенной хартии Кастельбланка 1174 г. можно точно видеть
размеры крестьянских держаний. Хотя в хартии сказано, что в деревне
насчитывается 50 pariliatas, но при подсчете держаний мы насчитали их 51.
1 D. I., т.
2
D. I., т.
8
Там же,
4
D. I., т.
6
Там же.
« D. I., т.
7
D. I., т.
s D. І„ т.
9
D. I., т.
19
D. I., т.
и D. I., т.

VIII, № 5, стр. 50.
VIII, № 17, стр. 54.
стр. 29.
VIII, № 25, стр. 75.
VIII,
VIII,
VIII,
VIII,
VIII,
VIII,

№
№
№
№
№
№

4, стр. 28—29.
20, стр. 62.
17, стр. 56.
25, стр. 71—72.
17, стр. 55.
20, стр. 62.

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

63

На основании наших подсчетов мы составили табличку, иллюстрирующую
размеры держаний и распределение земли в крестьянских хозяйствах Кастельбланки. 1
В »/с

Всего наделов
в их составе

в »/»

3

1

91
7
2

40
6
5

78
12
10

44

100

51

100

Всего
держаний

Размеры держания

Держаний в 1 надел
„ 2 надела
„ 5 наделов

40

Итого

Эти цифры имеют хотя бы некоторое значение только при допущении,
что все pariliatas были примерно одинаковы по своим размерам и представляют интерес в том отношении, что показывают неполную однородность материальной обеспеченности крестьян-колонистов. О неравенстве земельного
обеспечения крестьян упоминается и в поселенной хартии Monsrubeus'a. 2
Поселенные хартии обычно предоставляют поселенцам не только пахотные
земли, но и общинные угодья: леса, луга, воды, каменоломни. Об этих
общинных угодьях упоминается в поселенных хартиях Кастельбланка, Monsrubeus'a, 3 Альменара. 4 В состав наделов колонистов входили не только
пахотные земли, но и виноградники. В поселенной хартии Monsrubeus'a
указано, что при каждой pariliata должно быть 4 квартераты виноградника 5
и кроме того сад и ferragenal, т. е. полоса земли, засеянная кормовой смесью
для скота (полба, вика и т. п.). 6 Поселенная хартия Вилаграссы указывает
даже размеры крестьянских изб — в ширину! 4 astis, в длину — 8 astis. 7 К ним
полагался сад и ferragenal.
Льготы колонистам в поселенных хартиях выражались в освобождении
крестьян от всяких повинностей и оброков (Камбрилс), 8 от «дурных обычаев»
(Вилаграсса), 9 от пошлин (Альменар), 1 0 в объявлении крестьян свободными
(Камбрилс). Но мы полагаем, что декларация о личной свободе крестьянколонистов была необязательной в поселенных хартиях. Часто это само
собой подразумевалось. Например, в поселенной хартии Альменара не сказано, что его домохозяева будут считаться лично свободными людьми, хотя
эта поселенная хартия является наиболее льготной для крестьян. Между тем
совершенно ясно, что эти 100 воинственных балагерцев уж несомненно были
лично свободными людьми.
Как ни льготны были условия поселенных хартий для колонистов, все же
в сельских поселениях земля давалась им как зависимое держание, на условиях уплаты определенного, хотя часто и небольшого оброка, а не в
качестве аллодов, как это формулировалось в поселенных хартиях горожан.
Только альменарцы, военная деятельность и боевые заслуги которых были,
повидимому, особенно важны, получили свои наделы на правах аллодов. 1 1
В поселенной хартии Кастельбланка имевшиеся в этом поселке 12 участков
(hereditates), считавшиеся аллодами, т. е. не обложенные оброком или повин1 D. I., т. VIII, № 17, стр. 55—56.
2
D. I., т. VIII, № 20, стр. 62.
3 Там же.
4
D. I., т. VIII, № 4, стр. 28.
е D. I., т. VIII, № 20, стр. 62.
6
P l i n i u s . Historie naturalis XVIII, стр. 142.
ч D. I., т. VIII, № 25, стр. 71.
8 D. I., т. VIII, № 5, стр. 30.
э D. I., т. VIII, № 25.
ю D. I., т. VIII, № 4, стр. 28.
11
Там же.

64

И. В. АРСКИЙ

ностями, упоминаются отдельно, на ряду с нормальными крестьянскими
наделами. 1
Вообще же терминология категорий земельных держаний в поселенных
хартиях не всегда вполне точна, и, например, в поселенной хартии Monsrubeus'a крестьянские держания даже названы honores, 2 т. е. феодами.
Кроме права на ренту, сеньоры сохраняли за собой ряд других прав,
различных в разных местностях. Но во всех случаях сеньор требовал верности от своих крестьян и сохранял право суда над ними.
Положение с баналитетами было очень разнообразным. Если в поселенной хартии Камбрилса сеньор заявляет: «Да владеют они этим даром свободно
и обеспеченно навсегда и да останется навеки над всеми нерушимой моя
юстиция, верность мне и мои печи» 3 , то в поселенной хартии Вилаграссы,
наоборот, мы находим отказ сеньора от мельничного и печного баналитета. 4
Но чаще сеньор все же сохранял за собой в виде баналитета монополию на
выпечку хлеба и на кузнечные работы, иногда, правда, в смягченной форме.
Например, поселенная хартия Кастельбланка сохраняет за сеньором его печи,
но пользование ими объявляет для крестьян необязательным и обещает не
принуждать к этому крестьян 5 . Поселенная хартия Monsrubeus'a подробнее
всего говорит о печном и кузнечном баналитете. В виде fornaticum, т. е.
печного сбора, сеньор требует с крестьян каждый 25-й хлеб, а за пользование
сеньориальной кузницей ежегодно «с каждого лемеха и тяжелой мотыги»
по одному мигерию ячменя. При этом хартия. гарантирует крестьянам возмещение убытков со стороны хлебопека или кузнеца, если эти последние чтолибо испортят колонисту 6 .
Иногда мы встречаем в поселенных хартиях сельских местностей льготы,
касающиеся торговли и торговых операций. Так, в поселенной хартии Вилаграссы ее населению обеспечивается освобождение от leuda, еженедельный
базар по четвергам и ярмарка около праздника всех святых, длящаяся
16 дней. 7 Сеньор гарантирует безопасность всем тем, кто явится на эту
ярмарку. Жителям Вилаграссы дается также право вносить судебные залоги,
но на сумму не свыше 5 солидов. 8
Вообще, поселенная хартия Вилаграссы сравнительно с другими своеобразна, так как она касается еще и вопросов искусственного орошения
крестьянских полей. Ее жителям разрешается пользоваться водой из имеющегося канала еженедельно в течение двух суток — по средам и субботам,
а если это не причинит ущерба сеньору, то даже и чаще. 9 Из одного жѳ
источника им разрешается брать воду даже постоянно.
Поселенные хартии, дававшиеся сельским поселениям, как и всякие вообще
поселенные хартии, требовали утверждения графом-королем, но давались они
часто отдельными лицами из числа феодалов. Так, поселенная хартия Monsrubeus'a была дана его обитателям некиим Бертраном де-Кастелет; 1 0 поселенная
хартия Кастельбланка — графом Урхельским ; 1 1 поселенные хартии Альменара,
Камбрилса и Вилаграссы исходили от самих королей-графов, и из сравнения
их с другими можно сделать вывод о том, что поселенные хартии, дававшиеся
1

D. I., т.
D. I., т.
s D. I., т.
4
D. I., т.
s D. I., т.
6
D. I., т.
7
D. I., т.
3
Там же,
9
Там же,
ю. D. I., т.
11
D. I., т.
2

VIII, № 17, стр. 55.
VIII, № 20, стр. 62.
VIII, № 5, стр. 30.
VIII, № 25, стр. 73.
VIII, № 17, стр. 55.
VIII, № 20, стр. 62—63.
VIII, № 25, стр. 72.
стр. 73.
стр. 72.
VIII, № 20, стр. 61.
VIII, № 17, стр. 54.

РЕКОНКИСТА И КОЛОНИЗАЦИЯ В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

65

непосредственно королями-графами, были наиболее благоприятными для крестьян-колонистов. В поселенной хартии Вилаграссы крестьянам разрешается
даже организовывать свои внутренние союзы — «конфрерии». 1
Давая поселенную хартию селению, граф-король мог указать также, какому
сеньору он подчиняет этот поселок. Так альменарцы были подчинены некоему
Пере-Рамону де-Эрил, и от них требовалось не выбирать себе в будущем никакого другого сеньора, кроме графа и его потомков. Сам же граф-король
обещал не подчинять их никому, кроме де-Эрила и его потомства. 2 В поселенной хартии Вилаграссы граф-король обещает не ставить над ее обитателями никакого другого рыцаря-кастеляна, наместника или сеньора. 3
Таким образом коллективная массовая колонизация завоеванных в ходе
реконкисты областей имела место в средневековой Каталонии в районе
так называемой Новой Каталонии, так же, как и в Кастилии. Указание
Энгельса, что кастильское крестьянство не знало крепостной зависимости, 4
в такой же мере относится и к Новой Каталонии.
Стихийным наплывом крестьян, занимавших опустошенные земли, подобно
тому, как некогда в каролингскую эпоху происходила колонизация Старой
Каталонии, не ограничивалось заселение Новой Каталонии. Обширные земли
доставались и отдельным феодалам, которые спешили заселить и освоить
новые владения, соглашаясь на первых порах довольствоваться взиманием
с крестьян сравнительно весьма умеренных оброков и наложением необременительных повинностей. Так же происходило дело и в остальных областях
Испании, вплоть до отдаленной Португалии. 5
Земли утверждались графами-королями во владении феодалов, как это
видно из пожалованных грамот, именно с целью освоить и заселить эти
земли. Так, долина Поррера (в Западной Каталонии) дается некоему Пере
де-Део для заселения, 6 порт Салоу (близ Таррагоны)—Химену де-Артусела
ad populandum 7 . В 1162 г. король Альфонс приказывает своему баюлу ПереБеренгеру де-Вилафранка застроить и населить гору Мунтбланк, которую
он ему жалует. 8
Обычно король-граф обеспечивал себе при пожаловании земли военную
службу. Так четыре рыцаря (Беренгер де-Вилафранка, Пере де-Вилафранка,
Далмау де-Кайнелес и Видиан де-Зарафеджера), которым в 1191 г. была
пожалована земля, обязались доставлять королю-графу одного воина в host
et cavalcata. Эти четыре рыцаря (partionarios) должны были попеременно
нести военную службу или нанимать себе заместителя. 9
В жалованной грамоте 1168 г. на замок Педулс (в восточной части Новой
Каталонии), данной трем рыцарям (Джеральду де-Риво, Пере де-Сан-Марти
и Району де-Керал), сеньор (Пере де-Субиратис) оставил за собой право потребовать предоставления замка в распоряжение его или его людей. 1 0
Детальнее всего в такого рода жалованных грамотах оговаривается вопрос
о дележе сеньориальных доходов между сеньорами и вассалами. Крестьянские
оброки и повинности обычно не упоминаются, так как они идут в пользу их
1 D. I., т. VIII, № 25, стр. 72.
2
D. I., т. VIII, № 4, стр. 28.
s D. I., т. VIII, № 25, стр. 72.
4
Ф. Э н г е л ь с , Письмо к Паѵлю Эрнстѵ. Сборник „Маркс и Энгельс об искусстве", стр. 201, 1933.
6
С а г о . Aus der spanischen Geschichte im Mittelalter.
6 D. I., т. VIII, № 22, стр. 67.
D. I., т. VIII, № 31, стр. 88.
8 D. I., т. VIII, № 8, стр. 33.
» D. I., т. VIII, № И, стр. 42.
19
D. I., 7. VIII, № 8, стр. 34.
5

Культура Испании

66

И. В. АРСКИЙ

непосредственных сеньоров, и объектом договоренности являются судебные
доходы и торговые сборы.
Нормы этой договоренности были весьма разнообразны. Так, жалуя гору
Мунтбланк, король Альфонс предоставил своему вассалу Пере-Рамону деВилафранка все судебные доходы с населения. 1 Но такая щедрость встречалась сравнительно редко. Упомянутый выше Пере-де-Субиратис сохранил
за собой одну треть судебных доходов. 2 Граф Рамон Беренгер IV в 1155 г.
предоставил Пере-Беренгеру де-Вилафранка в Виласалве (около Таррагоны)
только одну четвертую часть судебных доходов. 3 В 1191 г., жалуя землю
четырем рыцарям, король-граф удержал за собой третью часть судебных
доходов. В 1180 г., получая от короля долину Поррера Пере де-Део получил
право только на треть судебных доходов. 4
Доходы от торговых сборов также весьма пестро делились между сеньорами и вассалами. В Виласалве король удержал за собой три четверти всех
доходов этого рода (с рынков, печей и т. п . ) . 5 Вышеупомянутые 4 рыцаря
с полученных ими земель удерживали в свою пользу только от трети до
половины рыночных и ярмарочных доходов, да еще одна четверть поступала
в пользу епископа Барселонского. 6 В Салоу Химену де-Артусела было предоставлено право организовать еженедельный рынок по средам, и всякому
человеку предоставлялась полная свобода и безопасность для приезда на этот
базар, но о доходах с этого торга в грамоте не было ничего сказано.
Кроме того, Химену де-Артусела были предоставлены и воды для орошения
полей.
Иногда сеньор кое-какие участки в жалуемых имениях оставлял непосредственно за собой. Например, Пере де-Субиратис во владениях замка
Педулс оставил за собой участок для распашки парой волов, т. е. по своим
размерам равный нормальному крестьянскому наделу. Некоторые участки
иногда отмечались особо, как даваемые в аллодиальную собственность. Так,
в Виласалве Пере-Беренгер де-Вилафранка часть имения, повидимому, получил
в аллодиальную собственность. 7 Четыре названных рыцаря получили в качестве аллодов 12 модиат земли около имения. 8
В последней грамоте интересной является уступка сеньором (королем)
одной трети доходов с экзоркий и кугусий 9 и доходов с судебных дел
об убийствах. Это показывает, что и в Новой Каталонии не было вполне
однородного положения крестьянства. Повидимому, иногда и здесь можно
было встретить крепостное крестьянское население, подчиненное «дурным
обычаям» в духе старо-каталонских порядков, так же, как в свою очередь
в Старой Каталонии, наоборот, далеко не все крестьянство даже в XII в.
было подчинено «дурным обычаям» и крепостной зависимости. В этой же
грамоте упомянуто о том, что король уступает рыцарям из налагаемых на
жителей одну jova в год, а другую сохраняет за собой. Несомненно, здесь
речь идет о барщине. 1 0 Таким образом, крестьяне этих четырех рыцарей
вероятнее всего были крепостными, несшими барщину.
Колонизация, проводившаяся отдельными феодалами, проходила на усло1

D. I., т. VIII, № 11, стр. 42.
D. I., т. VIII, № 27, стр. 76.
D. I., т. VIII, № 22, стр. 67.
4
D. I., т. VIII, № 5, стр. 31.
s D. I., т. VIII, № 27, стр. 76.
« D. I., т. VIII, № 31, стр. 83.
7
D. I., т. VIII, № 6, стр. 31—32.
s D. I., т. VIII, № 27, стр. 75—76.
9
О каталонских „дурных обычаях"
Каталонии в средние века, Киев, 1902.
19
Там же, стр. 78.
2

3

см. В. П и с к о р е к и й . Крепостное право в

РЕКОНКИСТА И К О Л О Н И З А Ц И Я В ИСТОРИИ КАТАЛОНИИ

67

виях менее благоприятных для колонистов, чем стихийная массовая колонизация по инициативе самих крестьян.
Освоение и колонизация ново-завоеванных областей создавали в Новой
Каталонии массив лично свободного крестьянства и оттягивали значительные
кадры крестьянства из Старой Каталонии на новые земли. Это, естественно,
не могло не повлиять на положение и быт крестьян в самой Старой Каталонии, как и вообще вся «реконкиста» в целом сильно изменяла облик государств Пиренейского полуострова. ...«Важно также, что медленное избавление
от арабского владычества1 в процессе почти восьмисотлетней упорной борьбы
привело к тому, что полуостров, освободившись вполне, получил характер,
совсем отличный от тогдашней Европы», — говорит Маркс 1 . Влияние этой
обстановки не могло остановить процесс постепенно возраставшего закрепощения крестьянства в Старой Каталонии, завершившийся в XIII в., но
все же в некоторых районах даже Старой Каталонии сказывалось благоприятное для крестьян действие обстановки «реконкисты».
Уже в 974 г . 2 епископ барселонский освобождает от крепостной зависимости обитателей Монте-Масело, заботясь о том, чтобы известие об этом
дошло до Испании, в расчете привлечь в Монте-Масело новых колонистов.
Он предоставил крестьянам Монте-Масело право распоряжения своим имуществом в сделках между собой и освободил их от поставки подвод и ослов
для перевозки грузов, от постоя, от натуральных оброков (свиньями, овцами,
ягнятами, окороками), обязав их лишь платить десятину и «начатки».
Для гораздо более позднего времени (1181 г.) и более отдаленного от
арены «реконкисты» района (Херонское графство) мы располагаем грамотой,
выданной Гишольским монастырем (на берегу моря, теперь Сан-Фелиу деГишолс) крестьянам своего имения. Эта грамота рассчитана на привлечение
новых колонистов, которых она и имеет в виду 3 , а также на обеспечение
военной помощи монастырю со стороны крестьян Гишолса. Монастырь отказывается от экзоркии, лежавшей на крестьянах, и предоставляет им полную
свободу наследования, при условии принесения клятвы жить в селении и
защищать его и монастырь. Кроме обязанности входить в host et cavalcata.
крестьяне были обязаны нести охранную службу и выполнять работы по
укреплению деревни и монастыря. 4
Монастырь освободил крестьян от квесты и разных торговых поборов,
как «весовое», «мерное» и т. п. 5 Он предоставил им право свободного использования вод для искусственного орошения и право рыбной ловли, при условии отдачи половины улова монахам, которые обещали давать за это рыбакам
3 фунта хлеба и 3 justae вина. Кроме того, монастырь сохранил за собой
какие-то монопольные права на добычу соли. 6
В той части Каталонии, которая лежала к северу от Пиренеев, мы видим
отзвуки того огромного хозяйственного и социального процесса, который
в XI в. охватил Францию, — процесса создания villes franches, salvetats и т. п.,
приводившего к массовому перемещению крестьянского населения, к расчистке лесов и пустошей и к ослаблению и смягчению серважа.
В 1075 г. граф Гильем Серданский основал Вилафранку в Конфлане.
В поселенной хартии этого местечка указано, что все жители ее, как настоящие,
так и будущие, из какого бы сословия они ни происходили, объявляются
'К. Маркс
и Ф. Э н г е л ь с .
Сочинения, т. X, стр.
Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании, Партиздат, стр. 5, 1937.
2
M. Н. № 118, стр. 909.
s M. Н. № 477, стр. 1376.
4
Там же, стр. 1377.
6 Там же, стр. 1376.
(і
Там же, стр. 1377.
5*

719; К. М а р к с

и

68

И. В. АРСКИЙ

свободными. 1 На 2—3 года они вовсе освобождаются от оброков и повинностей, а после этого срока обязаны лишь «добровольными приношениями».
Граф организовал рынок «на вечные времена» («покуда в поселении останется хоть полчеловека»), который в этом районе явился монополией Вилафранки. Он заботился и впоследствии об основанном им поселении и просил
своего сына в завещании не облагать Вилафранку поборами. 2 Из этого же
завещания мы узнаем, что жители Вилафранки платили и leuda и passaticum.
Так постепенно в обстановке войны происходил в Каталонии тот процесс,
который в значительной степени является специфической чертой средневековой испанской истории. В этом отношении Каталония шла по тому же
пути, что и вся остальная Испания. Отличия между Каталонией и остальной
Испанией, по сравнению с эпохой IX—X вв.. постепенно сглаживаются, и Каталония XIII—XV вв. в большей мере является частью Испании, чем некогда
каролингская. Соединение с Арагоном во многом способствовало этому сближению. Но французские влияния были еще значительны в Каталонии, особенно
в ее северной, предпиренейской части. Сказывались они в характере и формах колонизации, которые здесь развивались по образцам и методам южной
Франции. Поселенная хартия Вилафранки в Конфлане пример этому. Что же
касается Новой Каталонии, то это такая же типичная арена «реконкисты»,
как и Новая Кастилия.
Колонизация в ходе реконкисты оказывала в течение IX—XIII вв. глубокое влияние на социальное развитие Каталонии, точно так же, как и на
развитие средневековой Кастилии. Если в так называемой Новой Каталонии,
арене реконкисты в XI—XII вв., крепостное право не получило широкого
распространения, то Старая Каталония (область между Пиренейскими горами
и рекой Лобрегатом), отвоеванная у мавров еще в каролингскую эпоху, постепенно превратилась в район, где крестьянство было закрепощено на французский образец. Уже «Барселонские обычаи» (1058—1068 гг.) отражают постепенный процесс закрепощения крестьянства этой области, хотя только
в XIII в. этот процесс заканчивается и приводит к окончательному установлению знаменитых каталонских «дурных обычаев» (malos usos) и всех особенностей крепостного права. Старая Каталония стала одной из немногочисленных
областей Испании, где процветало крепостное право, отмененное лишь
в 1486 г., в результате двух огромнейших крестьянских войн.
1 M. Н. № 284, стр. 1164.
2 M. Н. № 311, стр. 1195.

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ
И ЗАДАЧИ ЕГО
В. М.

ИСПАНИИ

ИЗУЧЕНИЯ

ЖИРМУНСКИЙ

Испанская литература — одна из великих национальных литератур Европы,
занимающая почетное место в классическом наследии прошлого. Основные
черты этой литературы в ее высших достижениях — глубокий реализм и подлинная народность. Между тем, и на Западе и у нас она до сих. пор известна,
как следует, лишь немногим. Об этом справедливо писал еще в 90-х годах
прошлого века французский критик Брюнетьер: «Среди великих литератур
современной Европы мало найдется более богатых и во всяком случае более
оригинальных, чем испанская литература, и в то же время вряд ли какаялибо другая литература у нас так мало известна». 1 Между тем, на существенных этапах развития испанской литературы ее влияние на мировую литературу было столь же значительно, как и то место, которое она по праву
занимает в ряду других классических литератур.
В галлерее мировых поэтических образов, обобщающих коллективный опыт
человечества, созданием испанской литературы являются — дон Кихот и
дон Жуан. В образ дон Кихота, — бедного испанского гидальго, который
сошел с ума от чтения рыцарских романов, — Сервантес сумел вложить
глубокую трагедию своего времени: столкновение возвышенного гуманизма
с низменной действительностью классового общества. Задуманный как пародия на отживший свой век феодальный идеал, «Дон Кихот» становится вместе
с тем сатирой на нарождающееся буржуазное общество, враждебное всякому
высокому идеалу вообще. Отсюда понятен успех «Дон Кихота» в XVIII и
XIX вв., растущий по мере углубления противоречий буржуазного общества,
постепенно снимающего с себя те маски добродетели и гуманности, которыми оно прикрывало свою истинную природу. Если в XVII и отчасти
в XVIII в. «Дон Кихот» еще является по преимуществу книгой смешных
приключений, то уже английский юмористический роман XVIII в. (Фильдинг,
Смоллет, Стерн) раскрывает в нем противоречия возвышенного стремления
и его по необходимости комического выражения, а в начале XIX в. Байрон,
Гейне, Белинский, Тургенев и ряд других крупнейших писателей углубляют
это новое истолкование гениального образа. Вот что пишет о «Дон Кихоте»
Байрон в своем «Дон Жуане» (песнь XIII, строфа IX): «Из всех повестей —
это самая печальная, — и тем более печальная, что заставляет нас смеяться;
ее герой прав и всегда стоит за правое дело ; бороться против злых — его
единственная цель; вести неравную борьбу — его награда; его добродетели —
1
F. B r u n e t i è r e . Études
IV-e série, p. 51, Paris, 1894.

critiques

sur

l'histoire de la littérature française,

70

В. M. ЖИРМУНСКИЙ

вог в чем причина его безумия! Но печально созерцать его приключения, и
еще печальнее тот великий урок, который дает всем мыслящим эта подлинная
эпопея. Карать несправедливость, мстить за зло, помогать беспомощным и
истреблять насильников, бороться одному против объединившихся сильных,
спасать народы от чужеземного ига — увы! это благородные цели, но неужели
навсегда они останутся пустой фантазией, светлым видением из царства
вымыслов, и сам Сократ был только дон Кихотом мысли?»
Легенда о дон Жуане, ненасытном любовнике, терпящем заслуженную
кару за свои преступления, имеет, повидимому, фольклорные корни. В драме
испанского писателя Тирсо де Молина «El Burlador de Sevilla» («Севильский
обольститель») этот образ впервые получил международную значимость. Его
творческие истолкования у Мольера, Моцарта, Байрона, Пушкина, Гофмана,
А. Толстого, А. Блока отражают последовательное изменение концепции
любви на различных этапах развития мировой литературы.
В обширном наследии испанской литературы мы должны уделить особое
внимание тем ее памятникам, которые справедливо считаются ее вершинами —
и в рамках национальных) и в широкой международной перспективе: героический эпос и связанные с ним народные романсы, национальная испанская
драма и реалистический роман классической эпохи испанской литературы.
С героического эпоса начинается история испанской литературы. В поэмах
о Сиде и посвященных ему «романсах» (т. е. народных песнях-балладах) испанский народ создал образ национального героя эпохи «реконкисты», защитника
границ своей родины, подобно богатырям русского эпоса, — независимого
по отношению к слабому и неблагодарному королю и окружающей его
высшей знати, образ глубоко народный и демократический, в особенности
в изображении «романсов». Широкую известность «романсы» о Сиде получили благодаря стихотворному переложению Гердера (1803), сделанному по
французскому источнику и известному у нас по небольшому отрывку, который
перевел Жуковский. Интерес к испанским «романсам» во французской, немецкой и английской литературе начала XIX в. связан с изучением народной
поэзии в эпоху романтизма. Немецкие и английские романтики (Брентано,
Уланд, Шамиссо — Соути и др.) неоднократно подражали «романсам», по
преимуществу, однако, ища в них рыцарской фантастики и эффектов «местного колорита». Для более глубокого освоения сокровищ испанского песенного фольклора и у нас и на Западе, к сожалению, до сих пор сделано
очень мало. Между тем «романсы» оказали существенное влияние на развитие классической испанской литературы, возникшей, как всякая великая
национальная литература, из источников народного творчества. До настоящего
времени «романсы» продолжают существовать и слагаться в живой песенной
традиции, отразившей и нынешние события героической борьбы испанского
народа. Очередная обязанность наших поэтов и фольклористов — возможно скорее освоить эти замечательные памятники испанского народного творчества.
Испанская национальная драма «золотого века» (Лопе де Вега, Кальдерон,
Тирсо де Молина и др.) представляет вполне самостоятельный тип драматического творчества нового времени рядом с английским и французским типом.
В еще большей степени, чем английская драма времен Шекспира, драма Лопе
де Вега и его современников может быть названа не только национальной,
но народной и реалистической, в противоположность придворной и ученой
трагедии французского классицизма. Влияние испанской драмы на европейскую,
в первую очередь — на французскую, было очень значительно, особенно на
тех этапах развития французской драмы, когда она отклонялась в ту или
другую сторону от идеала придворного классицизма XVII в. Известно,
что Корнель испытал на себе влияние испанских драматургов. Его «Сид»
(1636), еще проникнутый духом героической независимости, совершенно

Л И Т Е Р А Т У Р Н О Е НАСЛЕДИЕ ИСПАНИИ

71

чуждой позднейшему французскому классическому театру, является переделкой испанской драмы Guillen de Castro «Las Mocedades del Cid» («Юношеские подвиги Сида»), — своего рода драматической хроники, построенной
на материале романсов о Сиде. О «Горациях», в которых Корнель использовал драму Лопе де Вега «El honrado Hermano», Виктор Гюго говорил впоследствии, что Рим у Корнеля напоминает Испанию. Испанские источники
имеет трагикомедия Корнеля «Don Sanche d'Arragon», также отклоняющаяся
от канона классической трагедии, и его комедия «Le Menteur» («Лжец»),
являющаяся переводом комедии Аларкона «La Verdad sospechosa». Разбирая
эту комедию, сам Корнель заявляет, что нет ничего равного этой испанской
пьесе «ни у древних, ни у новых нйродов». Из продолжателей Корнеля испанскими источниками пользовались Ротру и Тома Корнель, последний также
в жанре трагикомедии. Сжаррон, создатель комедии-бурлеск, оппозиционного
жанра внутри классического театра, опирается также на испанскую традицию
Фернандо де Рохас.
В развитии классического искусства молодого Мольера в его связи с традицией народного театра, на ряду с итальянской комедией dell'arte существенную роль сыграли испанские интермедии и фарсы (entremeses) как бытовые
и психологические этюды и зарисовки. Испанские источники имеют комедии
Мольера: «Любовная досада», «Школа мужей» и «Школа жен», «Принцесса
Элиды» и в конечном счете, хотя и не непосредственно, — «Дон Жуан».
Если классическая французская трагедия придворного стиля в дальнейшем
полностью эмансипируется от испанских влияний, то характерно появление
испанской темы в период формирования романтической драмы. «Эрнани»
Виктора Гюго, несмотря на свои анахронизмы, имеет испанские источники
(в частности, тема переодетого короля заимствована, повидимому, из «Звезды
Севильи» Лопе де Вега). Предисловие к «Кромвелю» в защиту свободной
формы драмы цитирует два стиха из трактата Лопе де Вега «Arte nuevo de
hacer comedias»:
Y cuando he de escribir comedias
Encierro los preceptos con seis llaves.
(И когда я собираюсь писать пьесы,
я запираю правила на семь замков).

Наконец, отмечу еще, что образ и судьба цыганки Эсмеральды в романе
Виктора Гюго «Собор парижской богоматери» были подсказаны французскому
романтику испанской пьесой Antonio de Solis «La Gitanilla de Madrid»
(«Мадридская цыганочка»), которая в свою очередь является переделкой
известной новеллы Сервантеса «Цыганочка».
В немецкой литературе на образец испанской драмы впервые указал
Лессинг, передовой боец за буржуазный реалистический театр. В «Гамбургской
драматургии» Лессинг рядом с Шекспиром называет Лопе де Вега, противопоставляя испанскую драму классической французской трагедии. Он хвалит
испанцев за верное подражание природе и оправдывает смешение трагического и комического, противопоставляя его условной «благопристойности»
аристократического театра. «Допустим, — пишет Лессинг, — что все это находится точно в разладе с благопристойностью и имеет лишь тот недостаток,
что оскорбляет то уважение, которого требуют люди высокого звания, идет
вразрез с образом жизни, этикетом, церемониями и всеми теми выдумками,
с помощью которых стараются убедить большинство людей, что существует
меньшинство, созданное из лучшего материала, чем они сами. В таком случае
мне приятнее будет самое бессмысленное смешение грубых элементов с возвышенными, шуток с серьезным делом, черного с белым, — чем то бесцветное однообразие, которым наводят на меня скуку хороший тон, высший свет,
придворные манеры и тому подобные пустяки».

72

В. M. ЖИРМУНСКИЙ

Немецкие романтики не пошли по пути, указанному Лессингом. Вместо
реалистической драмы Лопе де Вега они создали культ Кальдерона, которого
восприняли односторонне как поэта-мистика, создателя католической религиозной драмы. Христианского поэта Кальдерона А. Шлегель противопоставляет гуманистическому реализму Шекспира, популяризируя его своими «Лекциями о драме» и стихотворными переводами. Кальдерону подражает и
Тик в своих романтических драмах «Святая Генофефа» и «Октавиан». Гете,
поставивший «Стойкого принца» на сцене веймарского театра и плакавший
на его премьере, впоследствии в резкой форме выступает против этого
одностороннего романтического увлечения «католической - мисГикой. Характерно, что австрийский драматург Грильпйрцер, начавший свою деятельность
трагедией «Праматерь», как романтический последователь Кальдерона, становится в зрелые годы сторонником драматургической системы Лопе де
Вега. пишет комментарий к его пьесам, широко пользуется его сюжетами (например в драмах «Еврейка из Толедо», «Эсфирь», «Верный слуга
своего господина» и др.). Для Грильпарцера линия Лопе де Вега означает путь к художественному реализму. «Кальдерон великолепный маньерист,
Лопе де Вега художник, пишущий с натуры», заявляет он в своих заметках.
Испанский реалистический роман является первым опытом в том новом
жанре, который со временем выдвинулся на первое место в литературе буржуазного общества. Отсюда понятно то огромное влияние, которое он имел
на развитие всех европейских литератур. Так называемый «плутовской роман»,
возникший в Испании в XVI—XVII вв., является — в противоположность аристократическим жанрам рыцарского и пастушеского романа — народным, демократическим жанром, изображающим в сатирической форме социальные
противоречия эпохи первоначального накопления, особенно рано и остро
обнажившиеся именно в Испании, благодаря экономической революции, вызванной приливом американского золота. Герой этого романа — бродяга, странствующий по Испании в поисках службы и пропитания, слуга многих господ,
знакомый с изнанкой жизни и разоблачающий ее иллюзии, делающий карьеру
благодаря хитрости и удаче, — в отдаленном смысле может считаться предком
героев карьеристов и стяжателей развитого буржуазного общества, «молодых
людей» реалистического романа XIX в., будущих Растиньяков и Жоржей
Дюруа. Классические образцы этого нового жанра «Лазарильо де Тормес»
(1554), «Гусман де Альфараче» (1599—1605), «Маркое де Обрегон» (1618),
«Плутовка Хустина» (1605) были переведены в ближайшие годы после своего
появления на все европейские языки и вызвали повсюду многочисленные подражания на национальном материале. Влияние «Дон Кихота» Сервантеса
своими авантюрными, бытовыми и сатирическими элементами тесно переплетается в XVII—XVIII вв. с влиянием «плутовского романа».
Во Франции влияние «плутовского романа» испытали прежде всего те
писатели, которые по своей реалистической манере, связанной с сатирическим изображением современной им общественной действительности, находились в оппозиции к господствующему официальному стилю французского
классицизма — Сорель в романе «Франсион» (1622), Скаррон в «Комическом
романе» (1651), а также в «Трагикомических новеллах», целиком заимствованных из испанских источников. В начале XVIII в. создателем французского
реалистического романа и вместе с тем проводником испанских влияний является Лесаж. Лесаж переводит «Гусмана де Альфараче» и несколько других
произведений плутовского жанра, а также испанские пьесы («Théâtre espagnol»,
1700). Его «Хромой бес» (1707) является переделкой романа испанца Guevara
«El diablo cojuelo», наполненной актуальными намеками на современные
французские отношения. Его «Жиль Б лаз» (1715—1735), построенный на
испанском материале, вызвал со стороны испанцев упрек в плагиате из до сих

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ ИСПАНИИ

73

пор не открытого источника, хотя под внешним обликом испанизированного
«плутовского романа» скрывается на самом деле сатира на современное
французское общество.
В Германии XVII в. под влиянием испанского «плутовского романа» написан
«Симплициссимус» Гриммельсгаузена (1668), представляющий собой наиболее
широкую и реалистическую картину немецкой жизни времен 30-летней войны.
Особенно значительно было влияние «плутовского романа» на английскую
литературу. О нем свидетельствует уже «Джек Уильтон» Томаса Нэша
(1594), написанный всецело на английском материале, и «Английский плут»
Керкмена и Хэда (1661). Перу Даниеля Дефо, автора «Робинзона Крузо»,
принадлежит целая серия «плутовских романов» различного типа («Капитан
Сингльтон», «Полковник Джэк», «Молль Фландерс», «Роксана»). Именно
в Англии социальные противоречия капиталистического развития выступали
особенно ярко, обнажая безобразную природу нового буржуазного общества.
Специфически английская форма реалистического романа приключений складывается несколько позже, в середине XVIII в., в произведениях Смоллета
и, особенно, Фильдинга. Для нее характерно, как я уже говорил, своеобразное сочетание влияния «плутовского романа» с влиянием «Дон Кихота».
Сервантес становится учителем великих английских реалистов XVIII в. в области юмора, осознающего характерное в условиях буржуазного общества
противоречие возвышенного стремления и его комического проявления.
Пастор Адаме в «Джозефе Андрьюс» Фильдинга, сквайр Альворти в его
«Томе Джонсе», пастор Примроз в «Векфильдском священнике» Гольдсмита,
большинство героев Стерна — являются своеобразным преломлением образа
дон Кихота в английской буржуазной действительности, своего рода реалистически бытовым опосредствованием высокого гуманизма Сервантеса и его
героя. В XIX в. эти литературные традиции особенно ярко представлены в
романах Диккенса. Мистер Пиквик и Сэм Уэллер — отдаленные потомки
дон Кихота Ламанчского и его оруженосца Санчо Пансы.
Интерес к Испании и к испанской литературе возрождается в новой
Европе с начала XIX в. под впечатлением героической борьбы против
Наполеона, борьбы наполовину партизанской, когда испанский народ, покинутый на произвол судьбы офранцузившимися высшими классами, своим
непреклонным сопротивлением иноземным захватчикам явил миру, как говорит Маркс, «небывалое зрелище живучести народа, считавшегося чуть ли
не мертвым». Это широкое национальное движение становится началом революционной борьбы за возрождение испанского народа. Известно, какое
огромное впечатление произвела испанская революция, вспыхнувшая после
отмены королем Фердинандом VII конституции 1812 г., на молодого 'Пушкина и на политические настроения будущих декабристов, мечтавших о
революции «на манер гишпанской» и вдохновлявшихся примером Риэго
и Кироги. В Западной Европе активное сочувствие испанскому народу объединяет всех представителей революционного романтизма, в особенности —
в Англии, которая поддерживала Испанию в ее борьбе с Наполеоном (конечно,
не из сочувствия к испанскому народу, ни тем более к испанской революции).
Байрон, поэт, особенно горячо откликнувшийся на национально-революционное
движение в южной Европе, — в первой песне «Чайльд-Гарольда» воспевает
испанскую войну, героическое сопротивление Сарагосы французским войскам
и подвиги «Сарагосской девы»:
Ее любовник пал — она не плачет,
Пал вождь — она становится вождем...
Удерживает трусов, храбро скачет
Перед войском, чтобы с дрогнувшим врагом
Покончить; отомстить она сумеет

74

В. M. ЖИРМУНСКИЙ
За друга и за павшего вождя;
Она бойцов лучом надежды греет.
Пред нею галл трепещет и бледнеет,
Средь стен разрушенных оплота не найдя.

В политической сатире «Бронзовый век» Байрон приветствует испанскую
революцию, подавшую сигнал для национально-революционного движения в
Италии и Греции:
Восстань, испанец! Клич минувших дней
Раздался вновь: „Испания, дружней!"
Да, да, дружней! Сомкнитесь в грозный круг,
Создав живой стеною из кольчуг
Испании испытанный заслон,
Который в ней нашел Наполеон:
Презренье к смерти в яростных боях,
Безлюдие в заброшенных полях;
На улицах пустынных городов
Одни лишь груды павших храбрецов;
В Сиэрре дикой — столь же дикий строй
Гверильясов, всегда готовых в бой;
Под Сарагосой стойкость стен глухих,
Величие в самом паденьи их;
Неистовых, как демоны, мужей
И дев, бессмертных доблестью своей;
Толедского кинжала острие
И славное кастильское копье;
Лихих стрелков и меткость их огня
И дикий бег испанского коня;
Огнем Москвы охваченный Мадрид,
Страну людей, где каждый — духом Сид.

Шелли, в пламенном стихотворении, написанном в конце 1819 г., накануне испанской революции, призывает испанцев к восстанию: «Вставайте,
вставайте, вставайте!.. Выше, выше поднимите знамя, когда свобода выходит
на подвиг свой!.. Слава, слава, слава тем, кто отстрадал и победил...» Поэт
Лэндор (Walter Savage Landor), революционный гуманист, отправляется
добровольцем в Испанию сражаться против Наполеона, снаряжая на свои
средства партизанский отряд. За это он получает благодарность от верховной
хунты и чин полковника испанской армии. Когда король Фердинанд, укрепившись на престоле, отменяет конституцию 1812 г., Лэндор возвращает королю
патент полковника с письмом, в котором заявляет, что, оставаясь навсегда
преданным делу Испании, он не желает иметь ничего общего с «клятвопреступником и изменником», каким является ее король.
Однако испанская тема в эпоху романтизма далеко не всегда звучала
революционно. Я уже отметил тяготение немецкого романтизма (Шлегель,
Тик) к реакционной, католической, мистической Испании. Немецкий романтический идеализм положил начало реакционной стилизации испанского народа
как своего рода «народа богоносца», прославления его средневековой отсталости, напоминающего аналогичные рассуждения русских славянофилов о
«святой Руси». В образе Испании, который складывался в буржуазной литературе XIX в., в особенности — в ее реакционных и упадочных течениях, эта
романтическая мистификация «испанского наследства» сыграла особенно вредную роль. С другой стороны, французские романтики отправлялись в Испанию
в поисках экзотического своеобразия «местного колорита» (couleur locale).
В этом смысле экзотическая испанская тема сыграла существенную роль в
творчестве Шатобриана, Виктора Гюго, Альфреда де Мюссе, Мериме, Теофиля
Готье. Но внешняя экзотика испанских и псевдоиспанских романтических
впечатлений нередко скрывала за собой у французских писателей начало
подлинно реалистического постижения особенностей исторического прошлого,

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ ИСПАНИИ

75

национального своеобразия, народного характера и, следовательно, выход
за узкие пределы классических вкусов и традиций XVII—XVIII вв., литературы привилегированных классов и привилегированных народов. Недаром
из испанской экзотики Мериме, в своеобразном скрещении с сюжетом пушкинских «Цыган», родилась его «Кармен», являющаяся одним из самых
правдивых и реалистических изображений трагической человеческой страсти
на фоне народной жизни современной поэту Испании.
В понимании испанской культуры и испанской литературы, сложившемся
в буржуазной науке и литературе на протяжении XIX в., есть много правильного, но и много ложного, подлежащего критическому пересмотру и
проверке. Вот как, например, характеризует испанскую литературу французский критик Брюнетьер в цитированной выше статье 1894 г., ослепленный
указанными немецкими романтическими традициями. Приведу его высказывание целиком, потому что оно очень характерно:
«Великая оригинальность испанской литературы заключается в том, что
со времени Ренессанса она спасла и затем передала всей остальной Европе
примерно все, что стоило спасти из средневековых идеалов. Немецкий романтизм в XIX в. попытался сделать нечто подобное; но он пришел слишком
поздно: два или три века классической культуры с неизбежностью обрекали
эту попытку на неудачу. В Испании, несмотря на Сервантеса, эта традиция
никогда не прерывалась. Участие в движении Ренессанса не помешало испанской литературе, больше чем какой-либо другой, сохранить свою полную
оригинальность... Вот почему здесь свободно могли развиться все формы
романического и рыцарского (du romanesque et du chevaleresque), которые
в других странах были стеснены в своем развитии или подчинены классическому идеалу. До середины XVII в., т. е. до начала эпохи упадка, Испания
сохраняла идеалы своей героической эпохи. Отсюда — оригинальность ее
литературы, которая одна действительно развилась из самобытных начал,
без вмешательства иноземных образцов, следуя только своему гению. Отсюда
и характер ее влияния: испанское «чувство чести», быть может, помешало
окончательной победе в современных литературах итальянского натурализма»
(т. е. реализма эпохи Возрождения). «И отсюда, наконец, тесное сродство
романтизма с испанской литературой, поскольку во всей Европе романтизм
характеризуется, — по крайней мере, частично, — попыткой восстановить, по
ту сторону Ренессанса, цепь культурной традиции средних веков». 1
Эта характеристика испанской литературы, противопоставляющая узконациональное — общечеловеческому, средневековое — Ренессансу, рыцарскую романтику («le romanesque et le chevaleresque») — реалистическому искусству,
типична для той ложной интерпретации испанской культуры, которая становится почти господствующей в эпоху упадка буржуазной мысли. Подобно
тому, как немецкие романтики противопоставляли Лопе де Вега — Кальдерона, притом понятого весьма односторонне, так современные ценители
испанской культуры из лагеря буржуазной реакции, в противовес испанскому
народному эпосу, Сервантесу, Лопе де Вега — будут выдвигать поэтов барокко,
маньеризм Гонгоры, социальный пессимизм Франсиско Кеведо, аристократическую позу Бальтасара Грасиана, или болезненные экстазы испанских
мистиков XVI в. Не случайно современный немецкий ученый Фосслер в своей
книжке об испанской литературе, напечатанной в Мадриде в 1934 г.,
выступает против «общераспространенного заблуждения» о реализме великих
испанских классиков, подчеркивая антиинтеллектуалистический, антигуманистический, традиционалистический характер испанской литературы и видя
в этом выражение испанского национального духа. Эта клевета на испанский
1

К. V о s s 1 е г. Introducciön a la literatura espanola del siglo de oro. Madrid, 1934.

76

В. M. ЖИРМУНСКИЙ

народ заранее должна служить идеологическим оправданием той реставрации
средневекового варварства, о которой мечтают генерал Франко и его приспешники.
Задача этого сборника наметить путь к подлинному историческому пониманию литературы великого испанского народа как литературы реалистической, в своих лучших образцах проникнутой высоким гуманизмом и подлинной народностью. Недаром современная передовая, революционная испанская
литература признает непрерывность культурной традиции, связывающей ее
с богатейшим классическим наследством испанской литературы.

арабская

поэзия

И. Ю.

в

испании

КРАЧКОВСКИЙ

I. УКРЕПЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ ВОСТОКА
ОСНОВНЫЕ ЛИНИИ РАЗВИТИЯ

поэзии

Арабская поэзия в Испании — не только эпизод истории арабской литературы. Как и эпоха пребывания арабов на Пиренейском полуострове, она
связана с жизнью не только арабских стран. Здесь прошлое дает нам яркий
пример шаткости границ между Востоком и Западом, когда речь идет о развитии мировой культуры, мировой литературы. Арабская поэзия в Испании
входит в эту мировую литературу и не только потому, что она выросла
и развивалась на почве одной из европейских стран. Положение не изменится от того, как будет окончательно решена проблема происхождения
миннезанга, поэзии трубадуров, — какая из трех гипотез восторжествует :
античная, средневеково-христианская или арабская. Не изменится оно и от
частностей — например, того или иного подхода к истории рифмы и роли
в ней арабской поэзии. Важно то, что арабский период в Испании — эпоха
широких и глубоких литературных взаимодействий, условно называемых
западной и восточной, точнее говоря — романской и арабской культур.
Теперь уже не надо ставить устарелого вопроса о том, кому какая область
важнее — арабистам романская или романистам арабская ; изучение этих литературных взаимодействий настолько подвинулось, что приходится с уверенностью говорить о невозможности составить ясное представление о них без
постоянного учета обоих аспектов. Давно известно, что первое подтверждение
исторического существования Сида найдено в арабских источниках, а XX век
показал, что они же нам сохранили следы народного романского эпоса,
существовавшего в Испании в первые века после завоевания до арабизации
населения, но не уцелевшего в оригинале.
Для самих арабов, в представлениях которых центром культуры, по сохранявшейся до XIII в. традиции, являлся Багдад, вся арабско-испанская или андалусская, как мы будем ее называть по их примеру, литература была только
частью их общей культуры. Основной культурный фонд традиционной образованности во всех странах с господством арабского языка был одинаков, и
традиция действовала нивеллирующим образом. Иногда сами арабы констатировали это как бы с некоторым разочарованием. Когда знаменитый ученый
везир династии бундов в Месопотамии ас-Сахиб-ибн-'Аббад (ум. в 995 г.)
познакомился с андалусской антологией поэта и писателя Ибн-'Абд-Раббиха
(ум. в 940 г.), в которой он рассчитывал найти главным образом испанские
материалы, ему пришлось не без иронии характеризовать этот сборник фразой из Корана: «Это — наш же товар, возвращенный нам».

78

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

Признавая всю арабскую литературу в Испании только частью общей,
представители культурных центров арабских стран Востока склонны были
смотреть на нее иногда свысока, как на провинциальное явление. Характерно,
что ни один из андалусских поэтов не был признан на Востоке классиком
с нормативными формами языка или стиля. Нельзя сказать, чтобы их там
не знали; наоборот, с ними знакомились очень быстро. Если приведенный уже
пример с антологией Ибн-'Абд-Раббиха, попавшей в Ирак, быть может, через
несколько десятков лет после смерти составителя, не столь характерен, то мы
можем привести другой случай. Когда в начале XI в. в далеком Нишапуре
ас-Са'алиби (ум. в 1038 г.) составлял антологию новых поэтов, он включил
в нее ряд андалусских; видное место было отведено в частности Ибн-Дарраджу аль-Касталли, который в эпоху составления книги, несомненно, еще
жил (ум. в 1030 г.). Несмотря на такое внимание к ним, удельный вес андалусских поэтов определялся только сравнением их с кем-нибудь из восточных
общепризнанных корифеев; величайшей похвалой звучало прозвище именем
одного из последних. Грешили этимі и сами испанские арабы, щедро наделяя
такими титулами своих земляков: у них постепенно оказались и собственный
аль-Мутанаббц, и аль-Бухтури, и даже Абу-ль'-Аля аль-Ма'арри, хотя у последнего общей с его андалусским двойником была едва ли не одна слепота.
Не всегда для таких сравнений выбирались даже корифеи, известные во всем
арабском мире. Поэт Ибн-Хафаджа (ум. в 1139 г.), например, величался
ас-Санаубари Андалусии. Сравнение в данном случае имело свои основания,
так как оба поэта с особой любовью посвящали свой талант садам и цветущему пейзажу, но едва ли сирийский певец (ум. в 945 г.) представляет
величину, достаточно известную всему арабскому литературному миру.
Это стремление подражать в своеобразной титулатуре тому, что считалось
центром арабских стран, не ограничивалось только литературной областью
и иногда вызывало некоторую иронию даже у самих арабов. Один североафриканский критик в саркастическом двустишии зло посмеялся над этим:
Что меня отвращает от Андалусйи, — так это титулы в ней аль-М)'тадида
и аль-Му'тамида.
Титулы царственные не на своем месте — как кошка, раздувшись, напоминает льва.

Основные критерии для оценки своей поэзии испанские арабы систематически искали только на Востоке. Андалусский литератор Ибн-Дыхья (ум.
в 1235 г.), приводя одно из стихотворений поэта и посла в Ютландию
и Византию аль-Газаля (ум. в 864 г.) с грустью замечал: «Если бы эти
стихи передавали как принадлежащие 'Омару-ибн-Абу-Рабй'а или Бешшаруибн-Бурду или 'Аббасу-ибн-аль-Ахнафу или кому-нибудь из шедших по их
пути знаменитых поэтов, их признали бы удивительными. Только то обстоятельство, что поэт был из Андалусйи, привело к их забвению. Иначе они не
остались бы неизвестными, ибо такое стихотворение не заслуживает, чтобы
на него не обратили внимания».
Отношение к своим поэтам не менялось в Андалусйи и в дальнейшем: для
признания их нужна была известная санкция Востока. Двумя веками позже
аль-Газаля, знаменитый ученый и поэт Иби-Хазм (ум. в 1063 г.), известный
русским читателям по своему юношескому произведению «Ожерелье голубки»,
с горечью и резкостью выразил свои мысли об этом в стихах:
Я — солнце на своде наук, освещающее, но порок мой лишь в том, что восход мой на западе.
А если бы я поднимался со стороны востока, то на погибшее теперь воспоминание обо мне устремились бы наперерыв.
И у меня влечение к горизонтам Ирака; ведь не диво, что тоскует влюбленный, привязавшийся.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

79

А если Милосердный остановит мое седло среди них, вот тогда видно будет
огорчение и печаль здесь.
Сколькими говорившими я пренебрегал, пока они были тут, а теперь ищу,
что принесут о них книги.
Тогда узнают, что у этого раба есть история и что для застоя науки беда—
близость.
Как удивительно! Кто ушел от них, о том они тоскуют, а приближение
человека к их жилью — грех.
Но место, где тесно мне, само узко, хотя бы оно и было широко, с обширными степями.
Но люди, что погубили меня, сами погибшие, а время, где я не получил
урожая — бесплодно.

Из всех этих замечаний историк литературы может сделать один вывод:
нормой и идеалом для арабской поэзии в Испании являлись образцы, сложившиеся на востоке халифата. В этом смысле арабские критики были правы,
устанавливая единство литературной традиции на всем протяжении стран,
объединенных арабской культурой. Мы увидим, однако, что этот тезис требует известных коррективов и, быть может, в Испании более, чем где-либо.
Поэзия пришла в Испанию с арабами в готовых уже формах. Завоевателями страны были преимущественно берберы, но тон всей жизни и культуре
задавали более малочисленные арабы, представители высшего командования
и затем династии, при которой страна получила самостоятельное политическое существование. Состав этих арабов-завоевателей был таким же пестрым
и неоднородным, как и на их далекой отчизне. На ряду с мединцами, потомками ансаров, сподвижников Мухаммеда, здесь оказались и сирийцы, сторонники омейядов; вскоре и тут возобновились племенные раздоры между южными арабами — йеменитами и северными — кайситами. Эту пеструю массу
объединяло одно: любовь к своему языку, быстро завоевавшему и коренное
население.
Эта любовь везде создавала своеобразный культ слова и поэзии. Если
завоеватели не всегда могли быть теоретиками слова, то поэзия в формах,
сложившихся на Востоке, была всем им близка и так же входила в их жизнь,
как и на родине. За воинами явились с Востока учителя и ученые: нам придется встретиться с именами и музыканта Зирьяба, и филолога аль-Кали,
принесшего в Испанию основные сборники древнеарабских стихотворений,
и пионера науки — Са'ыда багдадского. Как и в других частях распадавшегося халифата, весь фонд своеобразного гуманизма быстро был усвоен и здесь.
Что же принесла эта классическая литературная традиция Востока
в Испанию?
В первой половине VIII в., когда арабы утвердились в Испании, арабская
поэзия отлилась уже в строго законченные формы, которые с развитием словесных наук быстро были закреплены каноном, как классические. Являясь по
существу «лирико-описательной», как принято ее характеризовать, она была
очень проста по форме. Всякое произведение какого бы то ни было объема
могло строиться только в одном из 16 стихотворных размеров, из которых
не более половины были общеупотребительными. Каждый стих, делившийся
обязательно на два полустишия, имел рифму, проходившую обязательно через все произведение, независимо от его величины.
На ряду с такой, сравнительно простой, метрической структурой композиционные формы говорят о длительной предшествовавшей им истории их
сложения. Собственно говоря, арабская поэзия знает только две основных
формы: большое произведение, так называемую касыду (буквально «целевая» пьеса) и малое — кыт'а или мукатт'а (буквально «отрывок») ; последние, в зависимости от темы, носят часто различные названия. Если в них
поэт пользуется известной свободой построения и хода мыслей, то в касыде он связан строгим каноном, закрепленным традицией еще в доисламскую

80

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

эпоху. Приблизительно через полтора века после завоевания Испании известный теоретик Ибн-Кутёйба (ум. в 889 г.) так фиксировал этот канон в своем
сборнике по истории поэзии:
«Я слышал от некоторых литераторов, что составитель касыды
начинает ее с воспоминания о жилье (племени), остатках (кочевья)
и следах. Он плачет, жалуется, обращается с речью к (былой) ставке
и просит своего товарища остановиться, чтобы воспользоваться этим
поводом для воспоминания о жителях, откочевавших оттуда, так как
обитатели палаток и на стоянке и в пути отличаются от живущих
(оседло) на земле. Они переходят от воды к воде, отыскивают пастбище и следуют туда, где выпадает дождь, куда бы это их ни завело.
Потом поэт связывает это с несйбом (эротической частью), говорит
о силе чувства, жалуется на боль разлуки, чрезмерность любви и
страсти, чтобы склонить к себе сердца, повернуть лица и вызвать таким
образом внимание слушателей. Ведь речь о любви близка душе, проникает в сердце, так как Аллах в укладе своих рабов заложил склонность к эротике и привязанность к женщинам. Нет почти никого, кто бы
не был связан с этим в какой-нибудь мере и не имел бы в этом
какой-нибудь доли дозволенной или запретной. Когда же поэт узнает,
что он закрепил внимание к себе и его слушают, он сопровождает
это указанием на (свои) права (на награду): в своем стихотворении он
едет, жалуется на усталость, бессонницу, ночной путь, жар полуденного зноя, изнуренность верхового животного и верблюда. Когда он
узнает, что он уже обязал того, к кому обращается, правом надеяться
и охранить его ожидания и что тот уверился в испытанных им в пути
неприятностях, он начинает прославлять, побуждая его к возмещению,
подстрекая к щедрости, превознося его над ему подобными и унижая
перед его саном все великое. Искусный поэт тот, кто идет по этим
путям и уравновешивает эти части. Ни одной из них он не дает преимущества в своих стихах, не слишком удлиняет, чтобы не наскучить
слушателям, но и не обрывает, когда в душе есть еще жажда к продолжению... Поздний поэт не имеет права отходить от путей древних
в этих частях: остановиться у обитаемого жилья или плакать у воздвигнутого сооружения, потому что древние останавливались у брошенного
жилища и опустелых следов, или ехать на осле или муле и описывать
их, потому что древние ездили на верблюдице или верблюде, или приезжать к сладким текучим водам, потому что древние приезжали
к испорченным и стоячим, или пересекать (на пути) к восхваляемому
посадки нарциссов, миртов и роз, если у древних было в обычае пересекать заросли полыни и других растений пустыни».
Последняя фраза, уточняющая строгий канон, особенно характерна:
она показывает, насколько твердо эти нормы должны были соблюдаться и как
заранее строго отрицалась возможность каких-нибудь отступлений.
Касыда и в Испании сохранила неприкосновенной свою форму, конечно,
в пределах тех вариаций, которые были внесены в нее на Востоке. С мелкими произведениями дело обстояло несколько легче. Являясь типичными
Gelegenheitsgedichte (стихотворениями на случай), они по своей тематике,
охватывавшей все стороны жизни, допускали большую свободу. Образцами
для них, кроме того, служили произведения не столько
классиков
доисламского и омейядского периода, сколько стихотворения неоклассической
школы аббасидской эпохи, по своим социальным условиям более близкой
Испании. Отзыв Ибн-Дыхьи о стихотворении аль-Газаля показывает, что для

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

81

сравнения он берет поэтов именно этого направления или близких к ним.
Касыда вообще была произведением громоздким, появлявшимся на сцену
в особо торжественных случаях или тогда, когда надо было блеснуть ученостью. В целом виде она редко сохранялась и распространялась; популярными становились обыкновенно отдельные части ее, отдельные отрывки, которые и передавались так же, как мукатта'а. Характерно, что от испанской
эпохи до нас дошло только несколько сборников стихотворений, так называемых диванов, и сравнительно небольшое количество знаменитых касыд
в целом виде, большая же часть памятников поэзии представлена или фрагментами или мелкими произведениями, которые лучше и полнее отражают
жизнь, чем стилизованные касьіды антикварного типа.
Таким образом с Востока пришли, в Испанию; в готовом виде две поэтические формы — касыда и мукатта'а; местное литературное развитие вызвало
к жизни две новых формы уже строфической поэзии — мувашшах и заджаль,
которые отсюда распространились на Восток. Они слагались постепенно;
первые упоминания о них относятся к началу X в., а расцвет — к XII,
к тому времени, когда традиционная поэзия с классической тенденцией
начинала клониться к упадку, если не уменьшаясь количественно, то окончательно замыкаясь в давно застывших формах.
Несмотря на кажущуюся простоту, арабская поэзия в Испании — сложное
явление, переживавшее различные фазы, иногда существовавшее в параллельных, на первый взгляд противоречивых формах. Попытка вспомнить неустойчивые политические судьбы Андалусии, быть может, несколько поможет
уловить основную линию развития поэзии в разных культурных центрах
полуострова.
Когда первый омейядский эмир в Испании, ' Абдаррахман, спасшийся
после гибели своей династии на Востоке, воспевал в сентиментальных стихах
увиденную им здесь пальму-чужестранку, то не только он сам и эта пальма
были чужды Андалусии: чуждыми были' и стихи, в которых он ее воспевал.
Апдалусская лирика достигла своего полного развития значительно позже,
только к X в., к эпохе провозглашения халифата в Кордове.
Твердая политика омейядов поборола не один кризис: прошел психоз
мученичества у мосарабов — христиан, оставшихся в халифате, сломлено было
и сопротивление мувалладов — исламизованных потомков христиан, иногда
объединявшихся против арабов. Культурные воздействия Ирана и Византии
постепенно перерабатывались старой андалусской почвой. Руководящую роль
здесь играл как бы нейтральный организующий элемент — омейядская династия
чисто арабского происхождения и не связанная с Испанией, но в то же время
злейший враг аббасидов на Востоке. В Кордове говорили по-арабски и поромански; звучали колокола и голоса муэззинов. Близкое соседство всех рас
и религий создавало своеобразную атмосферу. Это была культура хорошо
нам известного Багдада «1001 ночи», быть может в несколько более
мягких тонах. Сила ассимиляции в Кордове ни перед чем не останавливалась,
но претворялась своеобразно даже в мелочах; если траурные знамена были
черными в Багдаде, то в Кордове они были белы. Христианские короли на
севере вели еще бедную полудеревенскую жизнь; просвещенными владыками
в Испании являлись повелители Кордовы — Абдаррахман, аль-Хакам, альМансор. Кто имеет представление о большой кбрдовской мечети, о замечательных развалинах загородного дворца Медйнат аз-Захра, об исключительной тонкости изделий того времени из слоновой кости и кожи, — тот поймет
это. Поймет он и современную халифату поэзию. Диваны знаменитых поэтов
Востока уже были известны в Испании эпохи 'Абдаррахмана III «победоносного» (912—961); тогда же выдвигается плеяда своих певцов, увенчивающаяся везиром последнего эфемерного омейядского халифа 'Абдаррахмана V,
6

Культура Испании

82

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

знаменитым Ибн-Хазмом, настоящим воплощением мусульманской Испании
со всеми ее противоречиями.
После омейядов Кордова, дитя Востока и Запада, окончательно теряет
свое и без того неустойчивое равновесие. Халифат падает, территория его
разбивается на осколки. На его развалинах начинают возвышаться мелкие
арабские царьки и бывшие дворцовые рабы. Теряется единый политический
компас, и отчетливее выступает расслоение Андалусии.
Если Кордова была западным форпостом Востока, то теперь мулюк аттаваиф, мелкие «царьки общин», как их называют, начинают снова ориентализировать кбрдовский запад. Багдад отражается в микроскопических «багдадах». Меняется и внешнее положение. Оживает христианская Испания и протягивает руку Северу — это эпоха Сида (Mio Cid). На другом, африканском,
берегу моря, в пустыне, организуются берберы и создают новое государство.
Между двух огней слабые, но пышные царьки пытаются управлять
в своих роскошных резиденциях, напоминающих итальянские республики
позднего средневековья. Наступает эпоха празднеств и преступлений, страстей
и капризов, кинжала и яда: великая эпоха для поэзии, которая в XI в. достигает в Испании своего апогея. Каждый двор старается окружить себя поэтами,
тариф на их дифирамбы растет; один из панегиристов заявляет, что он не
станет писать оду дешевле, чем за сто золотых динаров.
Бадахос, Алмерйя, Малага, Гранада объединяют блестящие литературные
кружки; благородная Кордова хиреет. Над всеми городами Испании возвышается Севилья, где живет поэт — эмир аль-Му'тамид, жестокий и капризный правитель, но сентиментальный и изящный певец. Мораль падает,
развивается преступность. Историк Ибн-Са'ыд, говоря о патрулях, которые
ходят по улицам с оружием, фонарем и собаками, добавляет: «В Андалусии ты непрестанно слышишь — «ночью ворвались в дом такого-то» или
«ночью разбойники убили такого-то в постели». Большее или меньшее количество этих происшествий зависит от силы или слабости правителя, но даже
если он «до крайности жесток и меч его всегда обагрен кровью, никогда
нет недостатка в случаях такого рода». Однако люди живут наслаждаясь
моментом, ни о чем не думая. «Carpe diem», лови миг—наиболее часто
встречающаяся тема у поэтов этих времен.
Между тем опасность надвигается. Полчища сынов пустыни обрушиваются
на Испанию, с покрывалами на лицах, точно стыдясь, как говорит один андалусский поэт, своих варварских деяний. Юсуф альморавйд переправляет
через пролив своих верблюдов, которые повергают в ужас жителей Андалусйи, никогда их не видавших. Верблюды в Испании! Андалусйя африканизируется, постепенно превращается в провинцию. Не случайным символом
является то, что еще во времена халифата именно берберы разрушили дворец
Медйнат аз-Захра. Постепенно меняется традиционная политика терпимости,
мосарабы подвергаются изгнанию.
Как бы в ответ на новую тактику, христианские короли, когда им удается
прорвать границу, уже не оставляют позади себя мусульманских очагов, как
раньше в Толедо; завоеванные ими города или остаются пустынными или заселяются людьми с севера, которые воздвигают в Кордове и Севилье готические церкви среди мавританских домов.
Культура этого длительного периода соответствует своему времени. Первые африканские правители едва знают арабский классический язык и не имеют
постоянной резиденции. Тип поэтов меняется; некоторые из них превращаются. в бродячих жонглеров и ищут свою аудиторию среди простого народа,
обращаясь к нему в заджалях уже на народном, а не на классическом литературном языке. Несколько позже андалусской цивилизации удается еще раз
смягчить африканскую суровость. Воздвигается Гиральда в Севилье; романти-

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

83

ческие сентиментальные истории этого времени заставляют вспомнить дни
аль-Му'тамида.
Утрата Андалусией политической самостоятельности позволяет Африке
смотреть на нее несколько свысока; именно в это время аш-Шакунди сочиняет свое апологетическое послание в защиту культурных очагов Испании,
превосходящих африканские. Он прав: андалусская культура живет не только
в прошлом, на и в настоящем. Севилья XII—XIII вв. продолжает выдвигать
крупных поэтов; это эпоха великих поэтесс в Гранаде. Тот же XII в . —
золотой век лирики Леванта в Андалусии; начиная с Ибн-Хафаджи, прозванного «Садовником» за искусство художественного описания природы, выдвигаются на первый план Валенсия и Мурсия.
Гранадский эпилог, несмотря на всю его важность для разных аспектов
культуры, все же остается только эпилогом. Последние испанские мавры,
загнанные в угол полуострова, пытаются сохранить культурную самостоятельность, воздвигнув Альхамбру, изготовляя фаянсы, ткани, оружие. Но
они чувствуют свою обреченность; это — среда, где создается пограничный
роман и морисская новелла. В поэзии они иногда пытаются защититься от
теснящей их чуждой жизни буколиками, но все же наиболее часто повторяющийся мотив их элегий, звучащий похоронным маршем «ubi sunt qui ante nos
in mundo fuere» (где находятся те, которые жили до нас). С ключами своих
гранадских домов они уходят под звуки этого мотива в Африку.
Восемь веков исторической жизни отразились полностью в поэзии. Одна
недавняя французская работа об андалусской лирике XI в. блестяще показала, каким прекрасным комментарием к истории служат эти стихотворения,
но, с другой стороны, не изучая жизни, нельзя комментировать и даже понять
эти стихотворения. Формы поэзии, как мы видели, мало подвергались изменениям ; ограничен был и выбор тем, но восемь веков — срок большой, и понятно, что диапазон вариаций и модификаций в разные периоды был иногда
очень велик. Эта поэзия охватывала все жанры — от аскетико-элегического
до сатирического, включая песни войны и любви, дифирамбы и эпиграммы,
и, едва ли не больше всего, самые разнообразные описания.
Из личных переживаний доминирует, как часто в поэзии, любовная эмоция.
Один из ее аспектов приводит к теоретическому обоснованию психологии
целомудрия. Согласно легенде, в древней Аравии им славились различные
бедуинские племена и особенно Бену Узра, получившие популярность в Европе под именем азров, благодаря стихам Гейне и музыке Рубинштейна.
Багдадский богослов X в., учение которого потом стало особенно популярным в Испании, дал «первую поэтическую систему платонической любви».
Сторонники его школы искали в этой любви, которую в память своих
бедуинских предшественников они называли узритской, отражения божественной любви, не находившей места в официальной доктрине ислама.
В Багдаде это движение по временам поднималось до высот болезненного
экстаза; жертвой его пал объявленный еретиком аль-Халлядж. В Испании
оно нашло своего теоретика в последователе той же багдадской богословской школы знаменитом Ибн-Хазме с его «Ожерельем голубки». Даже
в XIII в. один гранадский поэт возглашает: «Ирак меня вскормил своей любовью, Багдад завоевал меня своим чудом», и называет себя сторонником системы бедуинского поэта Джемйял из племени Узры. По мнению некоторых
исследователей, движение, шедшее из Кордовы, связано и с провансальской
«gaya ciencia» и с «dolce stil nuovo» Гвидо- Гвиницелли, учителя Данте.
Так, больше трех веков весь арабский мир, от Багдада до Гранады,
воспевает и систематизирует платоническую любовь. Но это не помешало
предать арабов анафеме за варварскую чувственность, когда во флорентийских академиях был открыт греческий текст Платона. Ранние гуманисты
6*

84

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

не подозревали, что наступит время, когда для такого благоуханного цветка,
как старофранцузский роман Floire et Blanchefleur будет найдена параллель
все в той же среде 'узритов.
Конечно, далеко не вся андалусская поэзия проникнута платонической
любовью. И в касыдах и в отрывках мы часто встречаем сцены обычного
человеческого чувства, развивающегося и на фоне природы и в тепличной
атмосфере дворцов. И здесь иногда поэт достигает апогея реальных изображений, которые поражают нас не менее, чем резкий сенсуализм выражений
божественной любви. И если некоторые поэты являлись провозвестниками
'узритской любви, то, например, сочинитель народных заджалей Ибн-Кузман
открыто смеялся над ними и провозглашал себя сторонником других чувств.
На ряду с любовными наиболее часты в андалусской лирике вакхические
темы. «Сухой закон» пророка не нашел полного применения в Испании, как
и в других странах халифата. Не все вино изготовлялось из виноградной
лозы; существовали другие сорта, употребление которых считалось дозволенным даже по закону. Воспевание вина превращалось в своеобразный культ.
Приятели собирались обыкновенно на заре, либо ночью; в залах, в саду или
цветнике, и просто на открытом воздухе. Гвадалквивир, по словам аш-Шакунди, был рекой, поверхность которой часто белела от парусов лодок
бесчисленных веселившихся здесь дружеских компаний. Эти собрания редко
переходили в оргии, чаще они превращались в поэтические и литературные
собеседования. Все давало повод для состязания в поэтических экспромптах:
и амфоры с вином, и звук наливаемого вина, и кубок полный напитка,
и украшавшие пиршество фрукты и цветы. Пение и музыка сопровождали
беседу; так продолжалось до утра. Один восточный путешественник жаловался, что шумное веселье мешало спать иностранцам в Испании.
Если пересмотреть сохранившиеся антологии андалусской поэзии, больше
всего в них окажется описаний, иногда просто изысканных метафор и сравнений. Этот жанр особенно культивировался; именно в нем чаще всего состязались поэты, предлагались темы для испытания кандидатов, которые
хотели занять место в поэтической плеяде, окружавшей какого-нибудь властителя. Арабы всегда были искусными творцами метафор, они создали ряд
теорий и классификаций поэтических образов, специальные трактаты по
сравнениям. Здесь все служило материалом для поэтического описания: и великое, и малое, и явления природы, и дела рук человеческих. Цветочное богатство Испании создало целые антологии цветов; в описании одного цветка
состязаются десятки поэтов. Но орнамент на здании или шкатулка из слоновой кости вызывали такой же порыв поэтического вдохновения.
Сквозь эту реторику, сложную и пышную, которая в одном образе умела
объединить солнце, луну и звезды с драгоценными камнями, отчетливо проступает жизнь Андалусии. Удивительный мир, который в поэтическом отображении мог сливать и реминисценции никогда не виданной далекой пустыни с ее покрытыми плесенью водопоями и верблюдами, и, с другой
стороны, предметы, которые находились прямо перед глазами, как у валенсийских поэтов нории (оросительные машины) и апельсиновые рощи.
Дифирамбы, слагавшиеся в форме канонических касыд, должны были
комбинировать в пределах установленных границ все темы — и любовные,
и вакхические, и, особенно, описательные с непременным условием в нужный
момент вставить имя лица, которое имеет в виду произведение. Последняя
часть уделялась восхвалению героя, чаще всего мецената, и здесь фантазия поэта, увлекаемая гиперболой и поощряемая необходимостью превзойти всех предшествующих панегиристов, не знала границ. Иногда вместо
третьего лица выступает сам автор, тоже без стеснения превозносящий свои
доблести на войне и таланты в мирной обстановке.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

85

Панегирики очень часто были связаны еще с одной формой андалусской
и вообще арабской поэзии, которую мы, за неимением лучшего термина, называем элегией. Посвященная в основном поминальному слову какому-нибудь
лицу, чем-либо выдающемуся, или близкому поэту, она очень часто и предваряется и заключается общими, старыми как свет, сентенциями о бренности здешнего мира, о ничтожестве земного существования.
Судьба народа и страны часто заслоняет личность — создаются элегии на
падение отдельных династий или городов, а затем и последнего оплота арабов
в Испании — Гранады. Несмотря на известную традиционность образов, поэту
часто удается здесь затронуть общечеловеческие чувства, и эти элегии принадлежат к лучшим созданиям андалусской поэзии в ее классических формах.
Краткая схема дает только бледное очертание тех основных линий,
в границах которых вращалась арабская поэзия в Испании. Чтобы наполнить ее
жизнью, надо хоть в нескольких штрихах охарактеризовать отдельные фигуры
крупнейших поэтов, хоть в прозаических переводах познакомить с отрывками из их произведений. Может быть, подлинные их слова, даже в тусклой
передаче, позволят почувствовать дыхание жизни во всем его многообразии.
Сначала я остановлюсь на поэзии с классической тенденцией на литературном языке, а затем на тех формах, которые развились в самой Испании
и которые, быть может, особенно важны для истории мировой литературы.
П. ПОЭЗИЯ С КЛАССИЧЕСКОЙ ТЕНДЕНЦИЕЙ В КОРДОВЕ

Если об истории арабов в Испании можно говорить со времени их появления там в начале VIII в., то для суждения об их поэзии у нас
нет никаких материалов вплоть до создания самостоятельного эмирата в середине 50-х годов VIII в., а в сколько-нибудь значительном объеме сохранились документы только с IX—X в. Конечно, это не значит, что никакой
поэзии на арабском языке до того времени не существовало; арабы при
завоеваниях всюду несли с собой памятники своего классического доисламского периода и везде создавали местную поэзию. О характере ее мы
можем судить по аналогии с завоевательными движениями в других арабских
странах, которые сохранили больше данных; обыкновенно это были песни —
военные или связанные непосредственно с политическими событиями своего
времени. Они были немногочисленны. Вообще эпоха завоеваний крупных
поэтов не выдвинула. Завоевательное движение в Испании к тому же несколько запоздало, если можно так выразиться; своя научная традиция,
с записью и собиранием поэтических произведений, создавалась здесь медленнее, и поэтому никакие диваны (сборники стихов) андалусских поэтов нам
до X в. не известны, а поэтические антологии сохранили отдельные произведения, не заходящие глубже второй половины VIII в.
Самостоятельная история Андалусии, уже не подчиненной восточному
халифату, начинается1 с омейядского эмира 'Абдаррахмана I (755—788), современника Роланда (уб. в 778 г.); с него по традиции можно начать и историю
андалусской поэзии. «Пришельцем» прозвали его в Испании, «Соколом корейшитов» почтительно величали его враги, багдадские халифы-аббасиды. Романтическая история его скитаний по Египту и северной Африке, рассказ
про медленное закрепление власти омейядов в Испании могли окружить легендами его фигуру, но те немногие стихотворения, которые связываются
с его именем, не носят в себе черт внутреннего неправдоподобия. В них
раскрываются две стороны, присущие всей андалусской поэзии, — мягкость
выражения, граничащая с сентиментальностью, и преувеличение своих подвигов, переходящее в самовосхваление. Особенно популярно его обращение
к пальме в Русафе около Кордовы.

86

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ
О пальма, ты, как и я, чужестранка на западе, далеко от своего корня!
Плачь же! Но разве может плакать поникшая главою, немая, в природе которой нет моего расстройства?
Если б она зарыдала, то плакала бы о водах Евфрата и пальмовой роще.
Но она безучастна — ведь и меня злоба к сынам 'Аббаса заставила позабыть
про семью.

По настроению эти стихи невольно напоминают знаменитое обращение
к двум пальмам в Хульване (в Месопотамии) его современника Муты-ибнАяса (ум. ок. 787), но знать друг друга они не могли.
В таких же мягких тонах выдержано и обращение к оставшимся на
Востоке родичам:
О всадник, направляющийся в мою землю! Передай привет от одной моей
части другой.
Ведь тело мое, как ты видишь, в одной земле, а сердце и властители его
в другой.
Суждена была нам разлука, и мы расстались: разлука унесла сон от моих век.
Судил Аллах нам удалиться; быть может судит он нам сблизиться.

Когда это было нужно, он говорил твердо и властно, как, например,
в стихах к одному корейшиту, попрекавшему его скудостью получаемого им
содержания и намекавшему на несоответствие его тому, чем пользуется эмир.
Велик тот, кто восстал негодуя, обнажив меч с двумя лезвиями,
и проехал пустыню и пересек море, осилив и волны и степи.
Он устроил царство и воздвиг славу и кафедру дли речи, самостоятельную.
Он снарядил войско, когда оно погибло, заселил город, когда он опустел.
Потом призвал своих родичей к себе, когда они были далеко: сюда, к своим!..
И пришел этот, гонимый голодом, одержимый страхом, боясь убийства.
И достиг безопасности и достиг сытости, получил достояние и получил
семью.
Разве же право одного над другим не больше права благодетеля и повелителя?

Андалусйи пришлось ждать свыше полувека, пока в ней утвердилась
своя школа поэзии и музыки, тесно связавшая ее с традицией Востока. Произошло это уже при эмире 'Абдаррахмане II (822—852), в противоположность основателю династии, слабом правителе, но тоже не чуждом поэзии.
Крупнейшим событием в культурной истории его времени был приезд с Востока знаменитого певца и музыканта Зирьяба. Он придал двору эмира характер пышных резиденций Востока. Зирьяб импонировал не только своим
голосом и совершенством своего исполнения, но и своими приемами, костюмами, даже прической. С этого именно времени у андалусских эмиров вошло
в обычай соперничать с литературной славой Востока, покровительствовать
искусствам, литературе и наукам, чтобы поднять Кордову до высоты Дамаска или Багдада.
В Багдаде Зирьяб был учеником знаменитого Исхака мосульского (767 —
849). Соперничество учителя заставило его покинуть родину. Он направился сперва в Египет, а затем, по особому приглашению эмира, приехал
в Андалусйю. Зирьяб был хороший поэт и знаток различных наук — астрономии, географии, физики, метеорологии, политики, но сферой его была
музыка и пение; источники говорят, что он знал больше десяти тысяч мелодий и был в этой области новатором. К лютне он прибавил пятую струну
и ввел плектр из орлиного пера вместо деревянного.
Насажденная им в Испании музыкальная школа мосульца встретила
вначале, сопротивление со стороны мединской школы, занесенной сюда раньше
и находившей поддержку даже среди некоторых андалусских поэтов его эпохи.
Но именно его школа создала, в Андалусйи традицию и вытеснила все другие.
С этого времени музыкальное искусство и связанная с ним поэзия широко
распространились, несмотря на некоторые протесты со стороны кругов правоверных. И тогда, и позже, —при дворе халифов, при Аль-Мансоре, при

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

87

альморавидах и альмохадах— были в ходу концерты с музыкой и пением;
везде музыканты и певицы были в большом почете, и за рабынь с хорошим голосом платили невероятные суммы. Музыка была неразлучна с поэзией, сперва в ее классической литературной, а затем, как увидим ниже,
в еще шире распространившейся народной форме.
В это время — в первой половине IX в. — и в поэзии начинают все более
и более выделяться крупные фигуры, часто с резко выраженной индивидуальностью, хотя, не имея их диванов, мы можем судить об их творчестве лишь
по отрывкам, сохранившимся у различных писателей.
Характерная для этого периода фигура — Яхья-ибн-аль-Хакам аль-Бёкри
(770—864), прозванный за свою красоту аль-Газаль (газель). Искусный дипломат, хорошо знавший иностранные языки, он был отправлен около 844 г.
'Абдаррахманом II на север (вероятно, в Ютландию) ко двору норманского
короля, и сумел привлечь к себе симпатии королевы и ее свиты; немалую
роль при этом играли, возможно, комплименты, которые он излагал по
арабскому обычаю в звучных стихах. Именно эти стихи и вызвали восторженный отзыв о нем уже известного нам историка Ибн-Дыхьи. Второе посольство при его участии было направлено в Византию, где аль-Газаль тоже
произвел эффект своими стихами. В недавнее время один французский ученый высказал предположение, что только последнее посольство является
историческим фактом, путешествие же к норманнам не что иное, как литературный его дублет. Однако подробности, сообщаемые о первом путешествии,
настолько реальны и обстоятельны, что едва ли допускают возможность такого
предположения; даже имя королевы, долго затруднявшее исследователей,
теперь удачно идентифицировано норвежским ученым.
Имя аль-Газаля окружено легендами; быть может, легендой являются
и рассказы о пребывании его в Ираке, куда он должен был уехать из-за
своих сатир на Зирьяба, музыкальных теорий которого он не разделял. Раздраженный похвалами недавно умершему в Ираке поэту Абу-Нувасу, он одно
из своих стихотворений выдал за принадлежащее ему и немало посмеялся над
успехом, выпавшим на долю этому произведению. Может быть, это и легенда,
но все же отзыв Ибн- Дыхьи, сравнивающий его с Омаром-ибн-Абу-Рабй'а
в известной мере будет понятен и нам, если мы прочтем следующие простые
его строчки:
Сказала она: „Я люблю тебя!". Я в ответ: „Лгунья! Обманывай этим того,
кто не разбирается".
Такой речи я не согласен принять. Старик — не любит его никто.
Одинаково будет, если ты скажешь это или скажешь: „Вот ветер, мы свяжем
его и он останется связанным",
Либо скажешь: „Огонь холоден" или скажешь: „Вода горит".
Аль-Газаль прожил долгую жизнь и, конечно, не всегда в его поэзии
звучали .легкие тона: иногда их вытесняли яркие социальные мотивы:
Я вижу, что люди с достатком, когда умрут, застраивают эти кладбища
камнями.
Даже в могилах не могут они отказаться от хвастовства и гордости перед
бедняками!
Но если соперничество в превосходстве наверху могил, то справедливость
у них же в недрах.
Я примиряюсь с тем, кто ухищряется в постройке, а смена судьбы доходит
с ним до предела.
Разве они не видели, сколько городов и дворцов разрушили судьбы?
Жизнью предка их клянусь, если бы они увидели их (в могиле), не отличили бы богача от бедняка,
не узнали бы рабов и господ, не узнали бы женщин и мужчин,
или тех, кто облачался в шерстяную одежду, от тела, привыкшего к шелку.
Если земля поглотила и этого, и того, в чем же преимущество великого
перед презренным?

88

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

С именем аль-Газаля связана и одна из ранних попыток эпического стихотворства. Когда он возвращался от норманнов, ему на два месяца пришлось
задержаться в Сант-Яго, на севере Испании. Он воспользовался этим случаем,
чтобы сочинить урджузу (пьесу размером реджез) о завоевании Испании.
Историк Ибн-Хаян (987—1070), хорошо ее знавший, говорит, что она
«красива и велика, излагает причины завоевания, обстоятельства сражений
между мусульманами и жителями Андуласйи, сообщает про количество и имена эмиров в этой области, написана прекрасно и обстоятельно и находится
в руках у многих». До нас она, к сожалению, не дошла.
Интерес к эпическому творчеству в эту эпоху был, повидимому, особенно
силен. Младшему современнику аль-Газаля, тому самому Теммаму-ибн- Алькаме (801—896), со слов которого передается рассказ о его путешествии
к норманнам, приписывается другая урджуза почти с тем же содержанием,
«описывающая завоевание Андалусйи, дающая имена правителей и халифов,
повествование про войны в ней со времени прихода Тарика-ибн-Зия да, ее завоевателя, до последних дней эмира 1 Абдаррахмана II». И эта пьеса, использованная веком позже историком Ибн-аль-Кутыйя (ум. в 977 г.), до
нас не дошла.
Арабизация в Андалусйи IX в. распространялась очень быстро: ведь
именно к этому веку относятся жалобы кордовского епископа Альваро на
своих соплеменников, которые, увлекаясь арабскими стихами, забывают родной
язык. Во второй половине века происходят большие изменения в политическом строе Андалусйи: слабеет власть кордовских эмиров, и арабская аристократия пытается создать отдельные самостоятельные центры; с другой
стороны, вступая в борьбу с арабами, собирают свои силы испанские националисты, как принявшие ислам, так и оставшиеся христианами. Борьба идет
с переменным успехом. Каждая из сторон выдвигает своих героев. У арабов
выделяется яркая фигура поэта Са'ыд-ибн-Джуди (уб. в 897 г.), идеальный тип арабского витязя, некоторыми чертами напоминающий еще
доисламскую эпоху, но уже смягченный андалусской обстановкой. Когда один
из арабских вождей — Яхья — был коварно убит (ок. 889 г.), Са'ыд,
занявший его место и отомстивший врагам, обратился к ним с грозными
стихами, в стиле суровых песен мятежников-хариджитов на Востоке.
Не переставали вы возбуждать ее (войну) кривыми путями, пока сами не
сошли к водопою смерти, злейшему водопою.
Мы искали мести от вас и перебили среди вас всякого отступника и упрямца.
Мы избивали вас за Яхью; ведь решение Аллаха не отвратить!
Вы, сыны рабов, разъярили львов, которые не оставляют (без защиты)
своего соседа.
Горите же в пламени ее, в остриях мечей, которые пылают против вас, как
огонь...
Мы избили среди вас тысячи, но не сравниться убийству благородного
с убийством рабов.
Они изувечили его, когда он принял их, как гостей; убийство его не было
по твердому решению.
Вы коварно с ним поступили, сыны низости, после клятв закрепленных
и договоров.
Хоть и было его убийство изменой, сам он не был бессильным или трусом.
Был он львом, защитой в боях, крепостью, убежищем, оплотом для лишенного их.
Была в нем и вера с кротостью, и ярость, и щедрость, подобия которой нет.
Слава твоя, о Яхья, погубила славу славных издревле и превзошел ты
всякого славного.
Пусть же воздаст тебе Аллах садом Эдема, где воздаст он награду всякому
мученику веры.

Ему самому пришлось побывать в плену, и уже другим тоном звучат
его послания к друзьям:

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

89

Друзья мои, терпите! Покой свободного в терпенья. Нет ничего, что сравнится с терпением в беде для свободного.
Сколько было пленников, заключенных в оковы, но Милосердный освободил
их от уз плена.
Если я захвачен пленником, как и вы, то ведь не на войне, а изменой.
Когда б я боялся того, что постигло меня, меня бы защитили острия смуглых рудейнитских копий.
Ведь знают молодцы, что я их герой и передовой витязь их в час страха.
О всадник, если ты достигнешь до матери моей и отца, передай им привет
от сына покорного!
О Хинд, о любимая моя, забота о тебе, которая была моей жизнью, не
изчезнет с моей жизнью!
Заботой о тебе встречу я своего творца в день суда; скорбь по тебе мучительнее для меня, чем смерть и плен.
А если не будет могилы, то лучшей родиной, чем могила, для героев станет
зоб коршуна.

В биографии Са'ыда-ибн-Джуди есть эпизод — романтическая любовь к
певице эмира 'Абдаллаха (888—912) Джейхане, руку которой он видел лишь
однажды, слушая ее пение через окно. Много стихов посвятил ей этот
суровый воин, умевший находить и нежные образы.
Слух мой не дает д у ш е остаться в теле; сердце от него переполнилось
страданием печали.
Я отдал Джейхане, вспоминая ее, свою душу; так было, хотя я никогда ее
не видел и она не видала меня.
Я с ее именем (на устах), когда слезы текут у меня из очей, точно монах,
что молится перед своей статуей.

Известный историк арабской Испании Дози говорил, что последний стих
напоминает ему провансальского трубадура, — настолько в нем чувствуется
деликатность рыцаря и своеобразный культ дамы его сердца.
В это же время, на рубеже IX—X вв., наряду с поэзией классической
тенденции, концентрировавшейся в придворных кругах, зарождаются новые
формы, пользующиеся иногда народным языком. Первый поэт, с именем
которого они связаны преданием, умер до 912 г.
Расцвет политического могущества кордовского халифата со знаменитыми
властителями 'Абдаррахманом III (912—961), аль-Хакамом (961—976) и не
менее известным «хаджибом» (министром двора) Аль-Мансбром (ум. в
1002 г.), отразился, конечно, и на поэзии. Сопротивление аристократии оказалось сломленным, отдельные центры исчезли, и поэзия сосредоточилась,
главным образом, при дворе, культивируя преимущественно форму панегирика
и стихотворений на случаи, вызываемые обстоятельствами дворцовой жизни.
Крупных имен эта эпоха, строго говоря, дала еще мало. Здесь следует,
быть может, выделить Ибн-'Абд-Раббиха (860—940), которого арабские
критики считают иногда первым крупным поэтом Андалусии, по преданию
высоко оцененным знаменитым его современником на Востоке аль-Мутанаббием
(ум. в 965 г.). Он известен в особенности литературной антологией, вызвавшей уже приведенный выше иронический отзыв иракского литератора, но
популярной даже в современных арабских кругах. По традиции он составил
сохранившуюся до наших дней урджузу — хронику ежегодных походов 'Абдаррахмана III, но талант его ярче выражался в небольших анакреонических
стихотворениях. Под конец жизни им овладело раскаяние, и он, быть может,
тоже по традиции других поэтов, составил особый сборник, в котором за
каждой эротической пьесой следовало стихотворение с моральным или религиозным содержанием, чтобы очистить «мирские мысли». Долгое время Ибн'Абд-Раббиху приписывались стихотворения в новой строфической форме, так
называемые мувашшахи; однако недавние исследования одного бейрутского
ученого показали, что здесь мы имеем дело, вероятно, со смешением имен.

90

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

Весь характер его деятельности говорит о том, что она протекала в традиционных рамках.
Самый знаменитый поэт этой эпохи, слава которого вышла далеко за пределы Испании, только частью своей жизни связан с ней; вероятно, этим
в значительной мере объясняется его известность. Ибн-Хани аль-Андалуси
(ум. в 972 г.) родился в Севилье, но только до 27 лет оставался на
родине: обвиненный в вольнодумстве за свои легкомысленные стихи, он
должен был переселиться в северную Африку и там соединил свою судьбу
с фатымидами, около этого времени утвердившимися в Египте; они считали его своим, по преимуществу, поэтом. При известии о загадочной смерти
Ибн-Хани еще в молодые годы, фатымидский султан Му'ызз(953—975) воскликнул: «Мы надеялись при помощи этого человека прославиться выше
поэтов Востока, но нам это не было суждено».
Стихотворения Ибн-Хани полны шиитскими мотивами, иногда звучащими
с точки зрения правоверного — суннитского — толка ересью и пользовались
всегда большой популярностью в шиитских кругах. Может быть, поэтому
Ибн-Хани и оказался первым андалусским поэтом, диван которого дошел
до нас в виде самостоятельного сборника; характерно, что лучшее современное
издание его принадлежит индийскому ученому исмаилиту (одной из ветвей шиитов).
Диван дает нам возможность судить об объеме «полного собрания стихотворений» арабского поэта; оно оказывается сравнительно небольшим и
заключает в себе около 60 касыд, главным образом, панегириков или элегий на
чью-либо смерть. Большинство отзывов о нем хвалебны: известный историк
Ибн-Хадликян (ум. в 1282 г.), человек с несомненным литературным вкусом,
писал : «Если бы в нем не было гипербол в панегириках, граничащих с
ересью, он был бы одним из лучших диванов. Не было среди магрибинцев
никого из той же категории, ни среди ранних, ни среди поздних. Он поэтичнее
всех их безусловно; среди них он то же, что аль-Мутанабби среди восточных».
Последнее сравнение за Ибн-Хани утвердилось больше, чем за кем-либо из
андалусских поэтов, хотя им несколько и злоупотребляли.
Отзыв известного поэта-пессимиста Абу-ль-'Аля идет вразрез с хвалебной оценкой большинства, особенно шиитских кругов: «Я могу сравнить его
только с мельницей, размалывающей рога: столько треска в его словах».
Наше суждение стоит на грани между этими двумя. Ибн-Хани является, конечно, выдающимся представителем неоклассического традиционного течения,
ничем не уступающим своим восточным собратьям. За его произведениями
нельзя отрицать ни силы, ни эффектности выражений, но в то же время
у него, как и у других, заметно стремление скорее к звучным словам, чем
к поэтическому содержанию; поэтому и получается тот треск, о котором ядовито говорит Абу-ль-'Аля. В отдельных частях его касыд наибольшее впечатление производят мотивы вступительной эротической части (так называемого несйба) и пессимистические темы в элегиях. В целом об этих касыдах
приходится сказать то же, что и об их предшественницах из классической
эпохи, тем более, что Ибн-Хани, в связи с обстоятельствами своей жизни,
мало типичен для андалусской поэзии.
Гораздо ближе к андалусской действительности был тот поэтический кружок, который сгруппировался около «хаджиба» Ибн-Абу-'Амира аль-Мансбра,
знаменитого Альмансора христианских летописей. Отношение к нему обеих
сил, боровшихся в Испании, очень хорошо выражено, с одной стороны, в лаконической заметке Chronicon Burgense: «В 1002 году умер Альмансбр;
он был похоронен в аду», а с другой стороны — в тех арабских стихах,
которые вырезаны на его могиле:

А Р А Б С К А Я ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

91

Следы его расскажут тебе повесть про него, так что ты как будто бы
воочию его увидишь.
Аллахом клянусь, никогда время не придет с ему подобным и никто так,
как он, не защитит границ.

Видный исторический деятель, едва ли не крупнейший политик кордовского халифата, аль-Мансбр покровительствовал литераторам, хотя в угоду
реакционным кругам иногда и преследовал философию и науку, собственноручно сжигая книги на костре. Быть может из стремления сравняться с багдадскими бармекидами он «устроил в административной системе особое
управление поэтами, которому было поручено их классифицировать и оплачивать сообразно достоинству их произведений. Управление было подчинено
крупному литературному критику. В некоторых военных экспедициях аль-Мансора сопровождало до сорока поэтов разных категорий, которым поручалось
воспевать его геройские подвиги».
Конечно, у такого деятеля как аль-Мансбр не могло быть недостатка во
врагах, и часто он становился жертвой ядовитых сатир со стороны оппозиции, в которой оказался и его бывший сотрудник, везир аль-Мусхафи. Но
большинство поэтов, естественно, предпочитало прославлять знаменитого
полководца и всемогущего правителя кбрдовских халифов.
Одно из первых мест среди них занимал его секретарь Ибн-Даррадж альКасталли (ум. в 1030 г.), которого тоже сравнивали с аль-Мутанаббием. Еще
при его жизни сведения о нем докатились до далекого Нишабура, и составлявший там свою антологию ас-Са'алиби (ум. в 1038 г.) заметил: «Дошло
до меня, что аль-Касталли у них в Андалусйи то же, что аль-Мутанабби в
Сирии». Сравнение было модным; ученик Ибн-Дарраджа в поэтическом искусстве Ибн-Хазм (ум. в 1063 г.), превозносивший своего учителя, говорил: «Если
бы у нас и не было больше выдающегося поэта, кроме Ибн-Дарраджа, то он
один не уступил бы ни Хабйбу (Абу-Теммаму), ни аль-Мутанаббию». Из
этих сравнений нам ясны идеалы и самих поэтов и их критиков. Для них
не звучало диссонансом, когда в описании своего пути по Испании ИбнДаррадж, следуя классической традиции, говорил о пустыне и встрече со
львами. Как исключение можно отметить, что в той же самой касыде, вместо
описания кочевья бедуинов и расставания с возлюбленной, он позволил
себе говорить о своем собственном доме и прощании' с женой и маленьким
ребенком, хотя и в этом стихотворении некоторые критики видят подражание Абу-Нувасу.
Ибн-Даррадж является характерным не только для андалусской, но и для
всей арабской культуры типом «поэта-секретаря». Прекрасно образованный,
способный с одинаковой легкостью действовать и панегириком, и просьбой
о подачке, и канцелярским посланием' в стихах, он, конечно, скорее версификатор, чем поэт, но в совершенстве владеющий всеми тонкостями своего
ремесла. По личному характеру он представитель богемы, склонный к веселой
жизни. При всех дворах был распространен этот тип — и в Андалусйи, и в северной Африке:, и в Египте; знали его хорошо и на Востоке при аббасидах.
Он, собственно, не имел ни определенного места, ни эпохи: всякий раз как
на сколько-нибудь значительный период укреплялась какая-либо династия,
стремившаяся к внешнему блеску, около нее немедленно создавался литературный круг, содействовавший укреплению ее политического престижа, готовый
удовлетворять культурные или эстетические запросы своих меценатов. Благодаря поэтам типа Ибн-Дарраджа, при дворах в Андалусйи окончательно
утвердилась поэзия неоклассического типа, оформившаяся в городах Ирака
двумя веками раньше. Этих поэтов было много, и все они воспитывались на
литературе, шедшей с Востока, закрепляя в Андалусйи свою школу. Пользуясь
поддержкой эрудитов и педантов, она просуществовала почти пять веков,

92

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

не обновляясь и ничего не заимствуя от той почвы, на которой она жила.
В этом было заложено основание для реакции против нее, которая в Андалусии оказалась более сильной, чем в других областях, и привела со временем к созданию поэзии более популярной, естественной и человечной, и,
конечно, более близкой настроениям широких слоев андалусского населения.
Такой тип поэта-секретаря или поэта-ученого представлял собой занимавший видное место в кружке аль-Мансбра, выходец из Багдада Са'ыд альАндалуси (ум. в 1026 г.), которого Ибн-Даррадж встретил приветственной
одой, когда он приехал с Востока около 990 г.
Са'ыд был далеко не первым пришельцем из восточного халифата
в Кордову. В X в. Багдад начинает клониться к упадку, а в Андалусии
культура идет к расцвету. В связи с этим весь X в. и часть XI в.
Андалусия усиленно питается соками Востока. Халифы внутренне чувствуют
себя уроженцами Востока, и все то, что идет с Востока, вызывает их поклонение. Мы уже видели это на примере Зирья'ба, законодателя не только
в области музыки и пения; теперь мы то же замечаем в литературе и науке.
Андалусцы усиленно совершают путешествия не только в Мекку, но и в
основные центры культуры Египта, Сирии, Ирака. Проникновение культуры
с Востока начинается при Абдаррахмане III, расширяется при Хакаме II
и аль-Мансбре, и к концу X в. вся Андалусия покорена этой восточноарабской гуманистической культурой; приезжие поэты уже не чувствуют
себя в чуждой среде.
Большие заслуги в насаждении здесь филологических наук принадлежали
едва ли не первому серьезному пионеру в этой области, аль-Кали (901—967). Уроженец далекой Армении, учившийся в Багдаде,-он еще с начала
940-х гг. нашел вторую родину в Андалусии щедро отплатив ей за гостеприимство и своей педагогической деятельностью и своими произведениями, среди которых одна литературная антология по достоинству сравнивалась с лучшими произведениями Востока.
Аль-Кали был серьезным ученым; подражавший ему в некоторых отношениях Са'ыд багдадский, иногда обнаруживал черты богемы, а порой и
просто шарлатана. Он родился около 950 г. в Мосуле (в верхней Месопотамии). В возрасте около сорока лет он через Египет перекочевал в Андалусию, привлеченный славой кбрдовского двора. Ему быстро удалось обратить на себя внимание всесильного «хаджиба» познаниями в истории и филологии, находчивостью и искусством импровизации. Он стал придворным поэтом
и сопровождал аль-Мансбра в походах. Угождая вкусам последнего, Са'ыд
сочинял с большой легкостью и антологии, подражая аль-Кали, и романтические новеллы в бедуинском стиле и начинавшие входить в моду стихи
с описанием цветов. Занимался он и преподаванием, причем ввел, как
говорят его биографы, новую систему изучения доисламской поэзии, более
практического характера, «которая состояла в том, что ученик читал стихи,
учитель спрашивал значение слов и ученик объяснял их по своим запискам, извлеченным из арабских лексиконов».
Своими достоинствами и недостатками Са'ыд очень хорошо выражает
тип тех ученых и поэтов, роль которых в развитии андалусской литературы
нельзя недооценивать. Этот тип пионера возникает с середины X в.; благодаря ему нам легче уяснить себе, какими путями распространялась культура
с Востока. Своими произведениями, своим преподаванием эти ученые и поэты
глубоко «ориентализировали» литературные круги при дворах Андалусии-. Их
заслуга в том, что они знакомили запад арабского мира с произведениями,
только что появившимися на Востоке; этим объясняется сходство андалусской
литературы с египетской, сирийской и иракской той же эпохи; но, конечно,
они же ответственны и за недостатки ее. Такие деятели, как Са'ыд были,

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

93

по существу, умами не глубокими, писателями без оригинального облика, поэтами искусными, но не крупными. Культивировали они, главным образом,
поэзию при-Двбрной среды и узких литературных кружков, со всей манерностью ее мыслщ и- выражения, с изощренным вкусом к грамматическим и
риторическим тонкостям.
Са'ыц кончил свои дни не в Кордове: с падением омейядов он нашел прибежище при дворе в Дении у эмира Муджахида и затем, при неизвестных обстоятельствах, переехал в Сицилию, находившуюся в то время под властью
арабов, где и умер в 1026 г.
В литературном отношении выше всей плеяды этого времени стоит арРамади (ум. ок.. 1022 г.); в его прозвище— абу-Джанйс—нетрудно узнать
передачу испанских слов padre ceniza (имеющий касательство к золе, пеплу).
Он получил это прозвище, вероятно, в связи с тем, что в молодости был
угольщиком; это подтверждает и его арабское имя — ар-Рамади. Будучи придворным поэтом аль-Хакама II (961»—976) и Хишама II (976—1009), арРамади принадлежал к оппозиции против всесильного аль-Мансбра и оказался втянутым в заговор его соперника везира аль-Мусхафи. После нескольких лет тюремного заключения он принужден был переселиться в Сарагосу,
откуда Аль-Мансор через некоторое время разрешил ему вернуться, наложив
на него, однако, оригинальное наказание: никто не смел с ним говорить,
и поэт, «как мертвец» — по выражению историка — ходил среди толпы, наполнявшей улицы Кордовы.
Для оценки творчества ар-Рамади не надо вспоминать применяемое к нему
сравнение с аль-Мутанаббием : он был учеником аль-Кали, и классический
стиль был ему хорошо знаком. Сила его в тех персональных нотах, которые
звучат в его поэзии: они сильны и в стихах, писанных во время заключения
в тюрьме аз-Захра, и особенно в стихах, связанных с его романтической
любовью к таинственной Хальве, которую он видел единственный раз. Эта
история на ряду со многими другими увековечена Ибн-Хазмом. Впоследствии
ар-Рамади воспевал мосарабов, проложив дорогу своебразному жанру андалусской поэзии, посвященному христианам. Оригинальность его сказывалась и
в том, что он не пренебрегал по примеру других пуристов формами строфической поэзии — мувашшахами, более близкими народной среде; в некоторых источниках даже упоминается, что он ввел в мувашшахи ряд усовершенствований.
Все же в общем поэзия этого периода, связанная почти исключительно
с придворной жизнью, возникает и растет в узком кругу дворцовых празднеств, пирушек и заговоров. Какова была эта атмосфера, удачно иллюстрирует
один рассказ близкого к аль-Мансбру поэта везира Абу-ль-Мугыры, тезки
знаменитого Ибн-Хазма.
«Рассказывал ъезир секретарь Абу-Мугыра-ибн-Хазм. Пировал я однажды с аль-Мансбром-ибн-Аби 'Амиром в саду Радости в аз-Захире, обладательнице блестящей красоты, объединяющей и сад и пруд.
И когда умастился день шафраном вечера, а ворон черной ночи распростер крылья, а сама ночь опустила подол, [звезда] Симак взяла свое копье,
а [звезда] Орел задумала взлететь и по своду поплыла ладья месяца, мы
зажгли светильники вина и облеклись плащем веселья. Мрак раскинул над
нами свой намет, и запела тогда девушка по имени «Утеха сердец»:
Пришла ночь с движением дня и показался месяц, точно половина браслета.
День стал, как поверхность щеки, а мрак, как полоска волос.
Кубки, как будто замерзшая вода, а вино точно растопленный огонь.
Взор мой навлек на меня прегрешения! Как мне оправдаться в том, что
навлек глаз?
О народ мой,дивись газели,отвернувшейся от любви моей,хотя она и сосед мой!
О если бы мне найти к ней дорогу и утолить свои желания любви!

94

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

Когда закончила она пение, я почувствовал смысл и сказал:
О как, как достичь мне до месяца среди темных копий и белых мечей?
Если бы мы знали, что любовь твоя — истина, мы искали бы мести у твоей
жизни!
Когда благородные замышляют что-нибудь, они подвергают души свои
опасностям.

Услыхав это, аль-Мансбр схватился за свой меч и резко начал речь. Он
сказал ей: «Отвечай и говори правду, на кого ты указываешь с этой страстью
и тоской?» Девушка отвечала: «Если ложь спасительнее, то правда достойнее и ближе! Аллахом клянусь, был это только один взгляд, который
породил в сердце мысль. И заговорила любовь языком моим, а страсть измучила мою тайну. Но пощада обеспечена у тебя при мощи, и прощение ведомо у тебя при извинении».
Потом она заплакала и были слезы ее как жемчуг, рассыпавшийся с
ожерелья, или роса, скатившаяся с розы. Она произнесла:
Согрешила я великим прегрешением! Как мне в нем оправдаться?
Аллах судил это, не но моей воле оно произошло!
Прощение лучшая вещь, что бывает при мощи.

После этого аль-Мансбр обратил лицо гнева ко мне и обнажил меч ярости надо мной. Я сказал: «Да укрепит тебя Аллах! Это была оплошность,
которую навлекла мысль, и увлечение, которое подкрепил взор. Но всякому
человеку [будет] лишь то, что суждено ему, а не то, что он сам выбрал
и ожидал». И аль-Мансбр не надолго замолк, а потом пощадил и простил,
извинил и подарил. Он открыл мне путь и успокоил биение моего сердца и
огонь и подарил мне девушку. И мы провели приятнейшую ночь, волоча
подолы любви. А когда ночь подняла свои локоны и утро обнажило свои
мечи, а птицы стали перекликаться разными мелодиями иа верхушках ветвей,
я ушел с девушкой в свой дом и радость моя завершилась».
Уже по этому рассказу видно, что в Андалусйи стихи очень легко давались не только поэтам, но и поэтессам; имена их и отрывки произведений
сохранены различными антологиями, но только в следующем периоде мы
встречаем таких, слава которых вышла за пределы Испании.
Эпоху кордовского халифата в поэзии завершает Ибн-Хазм (994—
1063). верный' сторонник омейядов, с опасностью для жизни пытавшийся в
молодости поддержать их колеблющийся трон и отошедший от политики
после падения династии. Один из крупнейших ученых Андалусйи. нашедший
ревностных исследователей среди испанских ученых двадцатого века, он хорошо известен нам и как поэт, особенно в юности. После крушения своих
политических замыслов, уединившись в Шативе, он создал около 1029 г.
свою своеобразную поэму любви—«Ожерелье голубки», как бы подводя
в ней итог первому периоду своей жизни. Почти все главы этого произведения иллюстрируют его собственные стихотворения, чаще всего проникнутые мотивами «узритской» платонической любви. Они все доступны в русском переводе, и останавливаться на них мы не будем. Мы, однако, знаем,
что в его поэзии порой звучали не одни мягкие тона: нам известны его
гордые стихи по поводу отношения к ученым в Андалусйи. известен и полный
достоинства ответ на сожжение его книг в Севилье. Жизнь его проходила
далеко не спокойно, и ноты пессимизма тоже нашли себе место в его творчестве.
Разве же судьба не то, что мы узиали и постигли? Бедствия ее остаются,
а наслаждения исчезают.
Если и возможна в ней радость на час, то она проходит, как мгновение ока,
и оставляет печаль —
до всего следующего за воскресением и судилищем, у которого захочется
нам, чтобы нас никогда и не было.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

95

Приобрели мы заботу, и грех и скорбь; прошло то, чем наслаждались наши
глаза.
Тоска по том, что ушло, забота о том, что пришло, горесть о том, на что
[есть] надежда — вот и вся жизнь твоя не во благо.
Как будто бы все то, бытию чего мы радовались, когда душа его проверила, — один звук без мысли.
III. ПОЭЗИЯ С КЛАССИЧЕСКОЙ ТЕНДЕНЦИЕЙ ПОСЛЕ РАСПАДА
К 0 Р Д О В С К О Г О ХАЛИФАТА

С падением кордовского халифата, андалусская поэзия теряет единый
центр, но в основном сохраняет придворный характер. Вместо одной крупной
столицы возникают десятки мелких, пытающихся подражать своей предшественнице и соперничать друг с другом. Сама Кордова в этом поэтическом соревновании не сразу утрачивает свое место и отступает только перед
Севильей, выдвигающейся в первый ряд. Возникают и более мелкие центры
поэзии, иногда эфемерные, вдруг вспыхивающие ярким, но недолгим светом.
Они появляются и на западе (Бадахос), и в центре (Хаэн, Гранада, Альмерия), и на востоке (Валенсия, Мурсия, остров Майорка). Здесь культивируется, на ряду с панегириками, эротическая и вакхическая поэзия, достигающая в это время своего апогея; иногда чувствуется веяние нового духа.
Классическая тенденция господствует попрежнему. Ее представляет последний крупный поэт Кордовы Ибн-Зейдун (1003—1071), кончивший свои
дни, однако, в Севилье. Его диван один из немногих андалусских сборников, который сохранился до наших дней. За верность классицизму он тоже
удостаивается сравнения с аль-Мутанаббием.
Ибн-Зейдун принимал близкое участие в переменчивых судьбах своей родины, как видный деятель и везир, но память потомства сохранила только
принесшую ему много горя любовь его к дочери омейядского халифа альМустакфи, едва ли не самой знаменитой поэтессе Андалусйи — аль-Валляде
(ум. в 1087), своеобразной арабской Сафо.
«Первой среди женщин своего времени» называют ее арабские историки. Ее свободное поведение, отказ от покрывала — говорит о смелом характере. Ее дом в Кордове славился как место встречи всех знаменитых людей, как салон, где состязались поэты и прозаики, стараясь привлечь ее
внимание.
Одно время это удалось Ибн-Зейдуну, и ряд стихотворений его и
аль-Валля'ды говорит о далеко не платоническом характере их любви.
Скоро, однако, он был оттеснен соперниками, и непостоянная поэтесса
отдала свою благосклонность другому кордовскому сановнику — Ибн-'Абдусу. Обиженный поэт пытался бороться литературным оружием; сочинил от
имени аль-Валля'ды ироническое послание своему сопернику, образец классически ученого стиля, усиленно комментировавшийся позднейшими учеными;
ей самой направлял стихи, то с укоризнами, то с мольбой, как, например,
не менее знаменитая касыда с рифмой на нун (букву н). Но все было
тщетно, и поэт, вынужденный испытать даже тюремное заключение, покинул Кордову. После долгих скитаний по разным мелким дворам, он
нашел приют и почет в Севилье. Превратности его любви к аль-Валляде вдохновили одного современного арабского писателя, посвятившего ему трагедию.
В стихах Ибн-Зейдуна ученость почти всегда заслоняет личные переживания, что произошло и со знаменитой «нункей»; больше говорят чувству те произведения, которые он писал во время тюремных заключений
и скитаний.
В тот период, когда Ибн-Зейдун переселился в Севилью, она уже заняла место Кордовы, как центр культуры и поэзии. Приблизительно на сто-

96

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

летне здесь утвердилась местная династия 'аббадидов. Второй представитель ее-—аль-Му'тадид (1012—1069), стремился подражать багдадским халифам, сочетая коварство и жестокость с изысканным образованием и вкусом к поэзии. Во время оргий он любил декламировать тонкие и изящные
вакхические стихи. Ему сопутствовала военная удача, и он значительно расширил владения Севильи за счет мелких эмиратов юга, пытавшихся укрепить свою самостоятельность на развалинах кордовского халифата.
Более заметный след в поэзии оставил сын аль-Му'тадида и его преемник аль-Му'тамид (1040—1095), современник знаменитого Сида (ум. в
1099 г.). Его имя стало как бы символом всей арабской Испании после
кордовского халифата.
Если Багдад в представлении европейцев связан с Харун ар-Рашйдом,
а крестоносцы — с Саладином, то аль-Му'тамид является таким же героем
Андалусйи. Смерть его в изгнании возбудила еще большие симпатии к нему
и как бы окутала поэтической дымкой всю его предшествовавшую жизнь, в
которой, как и в жизни его отца, было много жестокостей и крови. У него,
как и у Харун ар-Рашйда, была своя капризная Зубейда — жена Румейкия,
также поэтесса из рабынь; был' и свой Джа'фар бармекид — везир поэт Ибн'Аммар, тоже кончивший жизнь от руки своего друга и повелителя.
Около десяти лет росло могущество аль-Му'тамида. Сама Кордова
должна была подчиниться Севилье. Однако на севере скоплялись грозные
тучц: в '1085 г. Толедо перешло- в руки Альфонса VI и арабское владычество
там окончилось. Убедившись в невозможности остановить движение христиан,
аль-Му'тамид обратился за помощью в Африку к берберам-альморавидам.
Глава их — Юсуф-ибн-Ташифйн (1087—1106) приостановил движение христиан, разбив их у Залляки в 1086 г., но сам вскоре обратил оружие
против местных арабских эмиров, стремясь подчинить их своей власти. Сопротивление Севильи ни к чему не повело: аль-Му'тамид был захвачен в
плен (1091 г.) и вместе со всем своим семейством, кроме нескольких взрослых сыновей, из которых один впоследствии стал ювелиром в Севилье,
отправлен в ссылку в Марокко. Он умер четыре года спустя в маленьком
городке Агмат.
Дози, этот романтик истории 'аббадидов, заканчивает свою классическую
книгу следующими словами, посвященными аль-Му'тамиду; «аль-Му'тамид
конечно, не был великим монархом... Однако ни у кого в душе не было
столько чувствительности, столько поэзии. Малейшее событие в его жизни,
малейшая радость или малейшая печаль тотчас облекалась у него в поэтическую форму; его биографию, историю его внутренней жизни во всяком
случае можно написать только по его стихам, интимным признаниям сердца,
в которых отразились эти радости и эти печали, которые каждый день
приходили и уходили' -с солнцем или тучами. Кроме того, он имел счастье
оказаться последним местным властителем, достойно и блестяще представлявшим национальность и духовную культуру. Какая-то особая симпатия
окружала его, как самого младшего, последнего из этой многочисленной
семьи эмиров-поэтов, что правили Андалусйей. Его жалели больше, чем
всякого другого, почти забывая о других: так, особенно острую жалость
возбуждает последняя роза в сезоне, последние хорошие дни осени, последние лучи заходящего солнца».
Диван аль-Му'тамида до нас не дошел; однако количество его стихотворений, сохраненных различными антологиями, довольно значительно. Большинство их относится ко времени его заключения в Агмате. Вероятно и
арабские литераторы чувствовали, что если в произведениях поры своего
могущества аль-Му'тамид напоминает других поэтов, то в данном случае
обстоятельства его личной жизни исключают у него возможность подражания.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

97

Общий тон этих произведений понятен. Все располагает поэта к грустным размышлениям. Заворковала горлинка, как бы «плача» на ветвях
дерева; он по-своему объясняет ее
воркование, вспоминая
погибших
сыновей :
Заплакала она оттого, что увидала, как двух друзей собрало вечером гнездо,
а ее друга судьба погубила.
Она зарыдала и открыла тайну, успокоившись с нею; но она не сказала ни
звука, который открыл бы тайну.
Почему же я не плачу! Разве сердце — скала? А сколько скал на земле, по
которым льется источник!
Она плачет только об одном, связь с ним ее огорчила, а я плачу о друзьях,
число которых велико.
Сынок милый или друг близкий! Этого растерзала пустыня, этого утопило
море.
И две звезды — украшение времени — в Кордове их захватила напасть или
в Ронде могила?
Изменник я, если веко мое скупится каплей, но если скупа моя душа, то
владетель ее — терпенье.
Скажи же звездам блестящим, которые оплакивают их со мной: о таких
пусть печалятся звезды блестящие.
Пролетела стайка горных рябчиков «ката» — и он мысленно сопровождает их:
Заплакал я над стайкой „ката", что пролетели мимо меня. Свободные! Не
удерживает их ни тюрьма, ни оковы.
Это не от зависти, клянусь Аллахом оживителем, а от тоски, чтобы стать
мне похожим на них,
— летать на свободе, когда связь не разорвана, когда внутри не болит, не
заставляет плакать глаза утрата.
Да будет им во благо, если союз их неразлучен, а семья не испытала удаления от семьи,
если они не проводят ночи, как я, когда сердце взлетает, лишь дрогнет
дверь тюрьмы или заскрипит запор.
В душе моей стремление встретить гибель; другой — не я — может любить
жизнь, когда оковы на ноге.

Он часто думает о счастливом прошлом-, и оно встает перед ним со всеми
подробностями :
Чужак, в земле чужих плененный! Будет плакать о нем и кафедра и трон.
Горюют о нем белые острые [мечи] и копья; слезы текут среди них обильно.
Прошло время, когда царство было с ним дружно, а теперь оно отворачивается от него —
по неправильному суждению судьбы заблудшей. И когда же для верных
судьбы оставались верными?
Унизило сынов небесной воды [арабов] их время. Велико унижение сынов
небесной воды!
От плача по ним на всех горизонтах изливаются моря воды.
О, если бы знать мне, проведу ли я когда-нибудь ночь так, что и спереди
и сзади меня будет сад и пруд,—
в роще маслин, дарующей в наследие величие, где воркует голубка или
щебечут птицы,
в „Захире" 1 с высокими вершинами; его щедро оросил дождь, а „Сурёйя" 1
делает нам знак или мы делаем знак.
И смотрит на нас „аз-Захи" 1 и его „Са'д ас-Су'уд" 1 ревниво, ведь влюбленный любящий — ревнив.
Ты видишь, что это тяжело, а не легко получить. Но все, что захочет Аллах,
легко.

Наступает праздник, но и он не радует

пленника:

В прошлом радовался ты праздникам, а теперь огорчил тебя, пленника,
праздник в Агмате.
Дочерей твоих ты видишь в рубищах голодными, они прядут для людей,
не имеют и кожицы финика.
1

7

Названия загородных дворцов и беседок.

Культура Испании

98

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ
Они показались перед тобой для приветствия с опущенными взорами, истомленные, разбитые.
Ступают они по грязи босыми ногами, точно не ступали никогда по мускусу
и камфоре.
Вид каждой щеки жалуется на засуху; орошается она дождем только при
вздохах.
Ты разговелся в праздник — пусть не вернутся его огорчения!— твое разговение было разрывом для печени.
Бывало, судьба твоя, если ты приказывал, повиновалась, а теперь судьба
превратила тебя в слушающего запреты и приказания.
Кто после тебя окажется на царстве радующимся, тот окажется обольщенным снами.

Д н и п р о х о д я т в бездействии,
о р у ж и е вспоминает б ы л ы е б о и :

печально

и

бесцветно;

кажется,

само

Так гибнет меч в своих ножнах, давно томящийся по взмаху моей руки!
Так жаждет копье, которого я не носил и которого моя десница не напоила
кровью!
Так не дают моему коню грызть удила, поджидая в засаде момента оплошности,
и всадники там, точно львы, которые в чаще высматривают свою жертву.
О, пусть же честь помилует машрафский [меч] от издевательства артерии
[которую он не может рассечь]!
О, пусть благородство ободрит самхарское [копье] и исцелит его от всякой
скрытой болезни!
О, пожалейте сына изогнутого, сильно тоскующего, слабо стонущего,
который мечтает быть так прижатым к груди, чтобы вонзиться в грудь
чистого неверия. 1
О к о в ы все в р е м я напоминают о

тюрьме:

Поет тебе агматянка [цепь] мелодии. Тяжелы они и для души и тела!
Точно змея, было твое копье в бою, а теперь на тебе оказались оковы,
точно змея.
Вытягиваясь, она мешает тебе протянуться, склоняясь не из милосердия
к пленнику.
Сердце мое милосердному жалуется на свою скорбь; не обманется тот, кто
жалуется милосердному.
О спрашивающий о его состоянии и месте! Как его состояние далеко от
моего!
Вот его певица и вот его д в о р е ц — и после каких палат и певиц.
Сын Абу-Хашим, увидевший о т ц а в темнице, в оковах,
о т ц а мучат не т о л ь к о оковы, но и г н е т у щ и е мысли о с е м ь е :

содрогается;

Цепь моя, разве ты не знаешь, что я мусульманин? Ты отказываешься
сжалиться и помиловать.
Кровь моя — питье тебе, мясо ты съела уже, не сокрушай же костей!
Видит меня в тебе Абу-Хашим, и сердце отворачивается, сокрушенным.
Помилуй ребенка с легкомысленным умом, который не побоялся притти
к тебе с просьбой о милости!
Помилуй сестриц его, ему подобных, которых ты напитала ядом и полынью.
Одни из них кое-что понимают, и мы боимся, что от плача они ослепнут,
а другие ничего не понимают и рот открывают' только, чтобы сосать.
В счастливые времена д в о р а л ь - М у т а м и д а был б л е с т я щ и м
центром,
к у д а стремились п р е д с т а в и т е л и л и т е р а т у р ы и искусства. И с т о р и к
ИбнХ а к а н (ум. ок. 1140 г.) п и с а л : « А л ь - М у т а м и д был самым щ е д р ы м , гостеприимным, в е л и к о д у ш н ы м и м о г у щ е с т в е н н ы м среди всех э м и р о в А н д а л у с и и ;
его д в о р е ц б ы л п р и с т а н и щ е м для п у т е ш е с т в е н н и к о в , местом с о б р а н и я для
ученых, центром, куда у с т р е м л я л и с ь все н а д е ж д ы ; ни п р и одном д в о р е э м и р о в
этой эпохи не с о б и р а л о с ь столько у ч е н ы х и столько п е р в о к л а с с н ы х поэтов».
П о э з и я была в м о д е : поэтами б ы л и не т о л ь к о п о в е л и т е л ь и е г о ж е н а ,
1

Имеются в виду стрела и лук.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

99

но и его везйр Ибн-'Аммйр (уб. в 1086 г.). Память о последнем надолго
сохранилась в Испании: спустя много веков распевался «пограничный романс» (romance fronterizo), в котором упоминается его имя:
Aben Arnar, Aben Âmar
El dîa que tu naciste

т о г о de la moreria
grandes senales habia.

Чистокровный араб, происходивший из бедной семьи, он в юности был
бродячим панегиристом, прославляя всех, от кого можно было надеяться
получить подачку. Встреча с аль-Му'тамидом решила его судьбу: он стал
ближайшим советником и другом в то время еще молодого эмира. Поэтические наклонности объединяли обоих сверстников; они избирали обыкновенно
одни и те же сюжеты. Разница была лишь в том, что поэзия аль-Му'тамида
в этот период более беззаботна и оптимистична, а Ибн- Аммара и в счастливые минуты угнетали всякие предчувствия, — следствие, вероятно, тяжелой юности. В поэзии он был сторонником классической традиции, и
арабские критики сравнивают его с Ибн-Хани, певцом фатымыдов.
Ибн-'Аммар показал себя не только искусным поэтом, но и умелым правителем, успешно задерживая продвижение реконкисты. Существует рассказ о том, что он обыграл в шахматы Альфонса VI, покорителя Толедо, и
тот должен был оставить занятую им часть севильской территории.
Предчувствия, однако, не обманули Ибн-'Аммара он поссорился со своим
повелителем, и тот, раздраженный сатирами бывшего друга, собственноручно
убил его.
Двор аль-Му'тамида привлекал поэтов не только из Андалусйи: у него
нашел пристанище и уроженец Сицилии Ибн-Хамдйс (1055—1132), юношей
покинувший родину после завоевания ее норманнами (1078). Привычный
к военному делу, он не оставлял эмира и в походах и остался верен ему
и после заточения в Агмат, который покинул только после смерти эмира.
Конец жизни Ибн-Хамдйс провел в Тунисе и Биджае, а похоронен, по
преданию, на Майорке. Диван его до нас дошел, и мы можем составить себе
некоторое представление о его поэзии даже по русским переводам, сделанным
размером подлинника. 1
Начало одной его касыды может служить хорошим образцом вакхических
сюжетов, распространенных в Андалусйи.
Не звезда ли то пронзает мрак ночной?
Не светильник ли, чье пламя — сок хмельной?
Не невеста ль на престоле рук моих,
В нитке пены, разукрашена игрой?
Друг душевный! Дуновенья ветерка
Холодеют... Утро близко... Друг родной,
Наслаждайся жизнью, прежде чем ее
Чистоте покрыться мусором — бедой!
Наступает время, чтоб своим „хвостом"
На рассвете „волк" 2 ударил свет с зарей.
Чашу ночи вкруг пусти под кровлей тьмы
(Из прорывов в ней сияет свет ночной)
Иль при молнии смеющихся небес
И при тучах, истекающих слезой.
Охмелел весь сад, и птицы все поют;
Не запляшут ли тростинки над водой?
Дай жемчужину, в которой яхонт скрыт;
Плоть воды возьми с пылающей душой.
Если бы камень напоили тем питьем,
Он покрылся бы веселия листвой.
1
2

7*

Журнал „Восток", кн. 3, 1923, 26—30.
Игра слов. По-арабски первые лучи зари называются „хвостом волка".

100

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ
С сединой вино на гроздьях родилось,
Но, состарившись, рассталось с сединой.
А взволнуешь его примесью — оно
Серебро струит по влаге золотой.
Винодела продавец его не знал.
Мнится истина о нем — неправдой злой.
В полной амфоре хранилось много лет,
Полной крови виноградной и хмельной,
Положившей руки на свои бока
И стоящей, и сидящей
и прямой.
Наслаждение схоронили в нем живьем.
Век, придя к нему, ушел своей стезей.
Кладом счел его мои друг, но понял все
В миг, когда явило носу запах свой.
Кубок дал он; я сказал: „Вот мать веков;
Или это дочь, рожденная лозой?"
Душу тянет дух его; хоть тоньше то,
Что влечению подвержено порой.
Странно мертвых нападение на живых:
Я убит им, хоть оно убито мной.
Как его напору не сразить меня,
Если в жилах, если в венах винный зной?
Я красавцу так скажу, когда ему
Пить дадут: „Поглощена звезда луной".
Кравчий сок смешал с потоком дождевым,
Напоил меня излишком влаги той;
И во рту смешались воды уст и лоз
Из его бокалов с облачной водой.

В эротических темах он, как и все андалусские поэты, близок неоклассическому течению.
Расплавила сердце мне упреком своим ты, друг.
С влюбленным не стала б ты резка, полюбив сама.
Сразилась со мной ты меж красавиц. Их облик весь
Воссоздан у нас в сердцах очами, что видят их.
Живая! Но взор ее скрывает для нас судьбу;
Ведь смерти бояться мы должны с острия мечей.
О муках любви я ей поведал; но, обратись
К подругам, спросила их: „А муки любви сильны?"
Ей молвили: „Знала б ты мучения те сама,
Ты жаждущему дала б испить сладкой влаги губ".
Любовь пусть хранит тебя; и бед не вкушай ее.
Но может ли винный сок не пивших еще пьянить?

Современные арабские поэты ценят, главным образом, его описания
и в этом считают Ибн-Хамдйса классиком и своим учителем.
Слава Севильи при 'аббадидах затмила другие центры поэзии в Испании, но не поглотила их. Часто какая-нибудь область оказывалась увековеченной в истории не столько великими деяниями своих правителей, сколько каким-нибудь поэтом или произведением. Так случилось, например, в Бадахосе с афтасидами, у которых секретарем был поэт Ибн-'Абдун, уроженец
Эворы (ум. в 1134 г.), любитель классической поэзии. Он обладал феноменальной памятью и знал наизусть 20 томов знаменитой «Книги песен», когдато поднесенной кордовскому халифу аль-Хакаму. После падения династии
(1094 г.) Ибн-'Абдун посвятил своим повелителям элегию, в которой оплакивал
их судьбу. Произведение это, насквозь ученое и кабинетное, не столько выражало чувства поэта, сколько перечисляло знаменитые погибшие царства
и повелителей их вплоть до афтасидов. Прием только вариирует старую
тему «ubi sunt qui ante nos in m u n d o fuere?». Эта эллегия, своеобразный
конспект истории, пришлась по вкусу схоластической среде и вызвала ряд
1
Амфора кажется стоящей вследствие своей прямой формы, а „сидит" она на
своем донышке.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

101

комментариев, иногда разраставшихся в книгу, как у Ибн-Бадруна (ум. в
1211 г.). Сам же автор, повидимому, скоро утешился и перешел на службу
к врагам своих покровителей—альморавйдам.
Восток Андалусйи — Валенсия, Мурсия — выдвигает в эту эпоху поэтов,
частью связанных с севильским кружком, частью самостоятельных, иногда
отличающихся даже известной оригинальностью. Ибн-Вахбун (уб. в 1087 г.),
уроженец Мурсии, приятель Ибн-'Аммара, проведший несколько лет в
Севилье и оплакавший гибель друга в элегии, известен как певец битвы
при Залляке (1086 г.). В других произведениях он часто склоняется к пессимистическим мотивам в стиле аль-Мутанаббия и Абу-ль-'Аля. Последние
годы своей жизни он провел на родине и был убит бандитами на пути
из Лорки в Мурсию.
Поэты Леванта в своих стихах часто упоминают знаменитого Сида. Бедствия Валенсии, осажденной Сидом в 1094 г., красочно изобразил в элегии
толедский законовед Аль-Вакаши (ум. в 1096 г.). Судьба его произведения
интересна для литературной истории этой эпохи. Перевод ее включен
Альфонсом Мудрым; в Crönica general, но арабский текст в латинской транскрипции, как показали исследования Риберы, есть только обратный перевод
с кастильского на арабский разговорный язык и вставлен в рукопись уже
в XIV в.
Падение Валенсии отразилось в стихах и другого, крупнейшего, быть
может, поэта востока Андалусйи в ту эпоху — Ибн-Хафаджи (1058—1139).
Уроженец небольшого города Альсиры, лежащего между Шативой и Валенсией, — это едва ли не единственный поэт, не искавший покровительства крупных меценатов при различных дворах. Певец природы и эпикурейского восприятия жизни, он выразил свою привязанность к родной земле
в коротеньком стихотворении:
О жители Андалусйи, как вы блаженны!
Вода и тень, ручьи и деревья!
Рай вечности только в вашей стране.
Если бы мне предложили выбор, я бы выбрал ее.
Не думайте, что завтра вы войдете в ад:
Нельзя войти в ад после рая.

Описанию этого рая и посвящена большая часть дошедшего до нас его
дивана. Современники правильно оценили его, дав ему прозвище аль-Дженнан — садовник и сравнив с певцом природы Сирии ас-Санау бари (ум.
в 945 г.). Некоторые из современных арабских поэтов считают Ибн-Хафаджу образцом для себя в художественном воплощении природы. Оставаясь
в классических рамках, он умеет пользоваться простым и ясным языком без
ухищрений схоластической показной учености. Даже в панегириках, которыми он отдавал дань местным вельможамі и ученым, у него находит место
природа и те мягкие тона ее описания, которыми так привлекает его
творчество.
При маленьком дворе в Альмерии жил поэт Мухаммед-Ибн-аль-Хаддйд
(ум. в 1087 г.), которого считали философски настроенным за то, что
в его стихах преобладала рефлексия над фантазией. Своеобразную ноту
в его творчество внесла любовь к христианке, отразившаяся в большей
части его юношеских произведений. Ибн-аль-Хаддад был не первым из андалусских поэтов, у которого фигурируют христианки и христиане, как мы это
видели уже на примере ар-Рамади, жившего веком раньше, но ни у кого
из них так отчетливо не обрисована жизнь христиан той эпохи, — церковь,
священники, богослужения, церковное пение. Этот своеобразный комментарий
к внутренней стороне мосарабской жизни, редко освещаемой в арабских

102

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

источниках, придает поэзии Ибн-аль-Хаддада отпечаток оригинальности, тем
более, что и самый стиль его отличается простотой и естественностью.
Иногда и у мало заметных поэтов этой эпохи мы находим какие-нибудь
своеобразные моменты, указывающие на то, что родник творчества еще не
иссяк под гнетом схоластической традиции. Например, аль-А'ма ат-Тутыли (ум. в 1126 г.), кроме стихотворной исторической хроники, опыты которой нам известны с самого начала андалусской поэзии, оставил любопытную тенцону с объяснением двух влюбленных, в которой чувствуется
непринужденность творчества.
Даже этот далеко не полный перечень поэтов говорит нам, что одиннадцатый век — это эпоха расцвета андалусской поэзии на литературном
языке. Однако отсюда еще не следует, что в дальнейшем она иссякает.
Дози, увлеченный историей «царьков общин» и в особенности 'аббадидов,
невольным панегиристом которых он оказался, склонен был всю последующую
эпоху характеризовать как период варварства. Благодаря авторитету Дози,
эта характеристика на долгое время укрепилась в науке, пока исследования
испанских ученых, в особенности Кодеры и Риберы, не показали, что ее можно
принимать только с большими оговорками. Количество ученых и литераторов
в этот период настолько велико, что варварским назвать его никак нельзя.
Общее количество поэтов тоже не уменьшается. Альморавйдов сменила
альмохады: «К одному из них, — Я к у б у аль-Мансу ру (1184—1199), явилось такое количество стихотворцев всякого рода, чтобы поздравить его с
военными успехами, что он вынужден был разрешить продекламировать
в своем присутствии не больше двух-трех стихов каждого произведения».
Гранада XII—XIII вв. выдвигает плеяду поэтесс. В это именно время начинается расцвет народной поэзии, и появляется знаменитый Ибн-Кузман
(ум. в 1160 г.), о котором речь будет итти ниже. При таких данных говорить
о том, что поэзия замирает, конечно, нельзя. Однако выделить поэтов,
достойных того, чтобы о них помнили в наши дни, становится затруднительно; до падеиия Гранады их едва ли наберется больше десятка.
История одного из учеников Ибн-Хафаджи заставила в XII в. вспомнить Ибн-Зейдуна и Валля'ду. Ахмеда ибн-Са'ыда погубила любовь к гранадской поэтессе Хафсе, которая жила в гареме первого альмохада в качестве учительницы. Повторилась та же история: счастье продолжалось
недолго и оставило след в стихотворной переписке, в которой ярко выступал властный и горячий характер Хафсы. Когда на сцене появился
влиятельный соперник, сын султана, поэт оказался замешанным в заговоре против альмохадов и кончил свою жизнь в тюрьме (1163). Предание
говорит, что Хафса горько каялась и терзалась, считая себя виновницей
гибели поэта, но сама надолго пережила его и умерла в далеком Марокко (в 1190 г.).
Северная Африка громко заявляет свои права на политическое господство, и Андалусия все больше и больше теряет свою самостоятельность, превращаясь в провинцию. Культурно она еще не сдается, хотя ей
теперь приходится бороться за свое первенство. В XIII в. судья Аш-Шакунди (ум. ок. 1231 г. в Севилье) пишет свое знаменитое послание «О преимуществах Андалусии», в котором изящным стилем на массе примеров показывает, что в области литературы Магриб еще не может состязаться с его
родиной. «Если бы не было Андалусии, о нем совсем бы и не говорили
и не признавали бы за ним никаких заслуг», — такова основная мысль, которую он позволил себе высказать в салоне правителя Сеуты и должен
был в подтверждение ее составить стою записку.
XIII в. и в области поэзии продолжает поддерживать славу Андалусии
Мы встречаем здесь представителей разнообразных течений: поэтов-ученых,

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

103

для которых стихи либо забава, либо способ блеснуть своей ученостью;
поэтов любви, воспевающих свои переживания, и даже суфиев — певцов
мистической любви, стремящихся к единению с созданным ими божеством.
Знаменитый историк и везйр Ибн-ал-Аббар (1199—1260) поддерживает
традицию поэтов-секретарей: кроме изящных эротических стихотворений,
большую славу приобрела его касыда, обращенная к повелителю Туниса
с просьбой о помощи Валенсии против христиан.
Очень известный историк и географ Ибн-Са'ыд аль-Магриби (1214—
1274), много путешествовавший, в романтических тонах выразил свою любовь
и тоску по родине, о которой он постоянно вспоминал во время дальних и
долгих скитаний.
Основной элемент поэзии Ибрахйма-ибн-Сахля (ум. в 1260 г.), севильца,
еврея, принявшего ислам, составляет любовь. Его произведения, выдержавшие целый ряд изданий, пользуются популярностью на востоке арабских
стран даже и в наши дни. Современный писатель ар-Рейхани дал ему изящную характеристику : «Это — поэт простой, маленький, печальный, нежный ;
он полюбил так же сильно, как Маджнун, и мучился так же, как он... Во
всем, что он поет, он не забывает про одну тему, которая наполняла его
сердце всю жизнь и наделила его разнообразными муками, если, конечно,
верить тому, что он говорит в своих стихотворениях». Достоинств их отрицать нельзя: простота и ясность языка соперничают у него со смелостью
образов и глубоким чувством. До сих пор распевают на востоке его стихотворение со знаменитым началом и концом:
Спроси во мраке у брата твоего месяца про мою бессонницу: знают звезды,
как знают люди, мою повесть.
Ночи я провожу, выкликая жалобы, я пью слезы свои и вдыхаю аромат
воспоминаний о тебе.
А потом мне кажется, что я охмелевший пьяница среди цветников между
чашей и струнами...
Я умер от страсти, но заявляю обманчиво, что я болен! Как слепому стать
кривым!
Я потребую от тебя своего права при воскресении, если только звезды небесные наказываются за людей.
Я — бедняк, нуждающийся в подарке от твоей щедрости. О, если бы бедность можно было прогонять рифмами и строчками!
Я прославился в поэзии, но коротки мои стихи, чтобы упрекать ночь за
краткость.

С Андалусйей аш-Шуштари (1203—1269) был связан только в начале своей жизни. Он родился в Вади-Аш (Ouadix), был бродячим дервишем, скитался в Магрибе, побывал: и в Мекка и в Дамаске и умер в Египте.
Его стихотворения, обычно короткие, возбуждающие, с сочиненными специально для них мелодиями, представляют собой, как это часто бывает
у мистиков, удивительное сочетание вакхических и эротических мотивов
с экстатическими обращениями к божеству. По такой же традиции суфиев
вакхические сюжеты у него переплетаются то с картинами жизни христианских монастырей, где легко было достать вино, то с очень яркими
и реальными мотивами Абу-Нуваса; в эротические сюжеты вкраплены образы известного на Востоке Маджуна.
Благодаря языку, иногда приближающемуся к разговорному, а порой и совсем разговорному, стихотворения
аш-Шуштари были широко распространены среди дервишей, которые пели
их во время радений (так называемых зикров). Для Андалусйи они менее
типичны, хотя интересны, как своеобразное течение арабской поэзии.
Скитания и смерть на чужбине и Ибн-Са ыда и аш Шуштари, людей
совершенно разного склада, конечно, не случайны: арабам становится

104

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

все теснее в А н д а л у с и и . С падением К о р д о в ы ( 1 2 3 6 ) и Севильи ( 1 2 4 8 ) одна
т о л ь к о Гранада е щ е на два века о с т а е т с я у них в руках, и о н и с о з н а ю т себя
обреченными. Типичным в ы р а ж е н и е м их чувства служит э л е г и я , к о т о р а я
становится о т н ы н е излюбленной ф о р м о й поэзии. И м е н н о в с е р е д и н е XIII в.
сочиняет свою з н а м е н и т у ю элегию л и т е р а т о р , медик и математик, у р о ж е н е ц
Р о н д ы — А б у - л ь - Б а к а С а л и х а р - Р б н д и (ок. 1 2 0 4 — 1 2 8 5 ) . Ф о р м а его прои з в е д е н и я не н о в а ; она напоминает э л е г и ю Ибн- А луна на падение а ф т а с и д о в
и, как та, полна намеков, т р е б у ю щ и х с п е ц и а л ь н о г о комментария. О д н а к о
с о в р е м е н н а я Салиху а р - Р б н д и д е й с т в и т е л ь н о с т ь о к р а ш и в а е т ее в более
м р а ч н ы е т о н а : п е р е ч е н ь г о р о д о в , п а в ш и х п о д ударами реконкисты, звучит
э п и т а ф и е й арабскому в л а д ы ч е с т в у в И с п а н и и . П о э т взывает о помощи
к А ф р и к е , но х а р а к т е р э т и х п р и з ы в о в г о в о р и т о б их б е з н а д е ж н о с т и :
У всякой вещи, как только она завершится, наступает ущерб; пусть не
обольщается человек благополучием жизни!
Все дела, как ты видел, переменчивы; кого радовало какое-нибудь время,
того же опечалят другие времена.
И это жилье никого не оставляет; и состояние его не длится в одном положении.
Судьба разрывает по велению рока всякую кольчугу, когда отскакивают
машрафские [мечи] и острия копий.
Она обнажает всякий меч гибели, даже если бы он был Ибн Зу-Йёзен,
а ножны его Гумдан.
Где цари, обладатели корон из Йемена, где их венцы и короны?
Где то, что воздвиг Шеддад в Ираме? Где то, чем правил среди персов
Сасан?
Где золото, что собрал Карун, где Ад, Шеддад и Кахтан?
Над всеми прошел приказ, которому нет отмены, так что кончились они
и как будто людей и не было.
И стало все, что было из царств и царей — как рассказывает сонный о ночном призраке.
Повернулось время против Дария и вступило с ним в бой; направилось на
Хосроя и не спас его [знаменитый дворец] „портик".
И как будто бы „Тяжкому" никогда не облегчались дела и как будто бы
не царил над миром Сулейман.
Неожиданности судьбы разнообразны по видам; у времени есть радости
и печали.
Для событий бывает утешение, которое их облегчает, но нет утешения
в том, что случилось с исламом.
Постигло „остров" [Андалусию] событие, в котором нет утехи; пал от него
Оход и сокрушился Сехлян.
Глаз судьбы поразил ее в исламе, и она подверглась испытанию; опустели
от ислама округа и города.
Спроси Валенсию, как состояние Мурсии, и где Шатива или где Хаэн?
И где Кордова, обиталище наук? У скольких ученых возвышался там сан!
И где Хымс [Севилья] со всеми своими прогулками, и его реки приятные
с разливом и полноводием?
Все —столицы, что были столпами страны. Как же существовать, если н е
осталось столпов?
Плачет белое ханифство [ислам] от печали, как плачет от разлуки с другом
влюбленный,—
[плачет] по странам, что лишились ислама; опустели они, но заселены неверием,
где мечети стали церквами,— в них только била и кресты.
Даже михрабы плачут, хотя они безжизненны, даже кафедры оплакивают,
хотя они дерево.
О беспечный, хотя в судьбе есть увещание для него! Если ты в дремоте,
то ведь судьба бодрствует.
О идущий горделиво, которого увлекает его жилище! Разве и после Хымса
может человека обольщать родина?
Это несчастие заставило забыть то, что ему предшествовало; даже с прохождением времени нет для него забвения.
О всадники на благородных конях поджарых, точно орлах, на ристалищах
скачки!
О несущие мечи индийские, отточенные, точно огни во мраке пыли!

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

105

О пасущиеся за морем в спокойствии, у которых на своей родине величие
и власть!
Есть ли у вас весть от жителей Андалусии? Ведь с рассказом про народ
промчались всадники.
Сколько взывают сыны обессиленных! Они перебиты и пленены, но ни один
человек не приходит в движение.
Что же это за разрыв в исламе среди вас? Ведь вы, рабы Аллаха, — братья.
О, души гордые, у которых (высокие) помыслы! Разве же нет помощников
и пособников на доброе?
О, кто сжалится над унижением народа после славы их! Состояние их изменили неверие и заблуждение.
Вчера были они царями в своих домах, а сегодня они рабы в странах неверия.
И если бы ты увидел их в смятении, без путеводителя с разного цвета одеяниями унижения.
И если бы ты увидел их плач при продаже их, — тебя бы ужаснуло событие
и взволновали бы печали.
О, сколько матерей и детей было разлучено, как разлучаются тела и души!
Сколько девушек, похожих красотой на солнце, когда оно восходит, — они
точно яхонт и жемчуг.—•
Ведет их мужлан к мерзости насильно, — и глаз плачет, и сердце в смятении.
Из-за этого сердце тает от печали, если есть в сердце ислам и вера.

Хуан Валера (1824—1905) перевел эту элегию тем же размером, что
и проникнутые пессимизмом знаменитые Copias Хорхе Манрике (1440—-1478),
подчеркнув совпадения в некоторых пунктах, которые он считает не случайными. Едва ли, однако, отсюда следует вывод о знакомстве испанского
поэта с произведением Салиха ар-Рбнди, как считает Валера: совпадений
больше в его переводе, действительно великолепном в поэтическом отношении, но совершенно не передающем форму подлинника. Для правильного
суждения надо пользоваться оригиналом.
В позднейшие эпохи, по мере того, как другие города переходили к христианам, к ѳлегии прибавляли новью и новые строфы, далеко не всегда равноценные оригиналу по качеству. В XVII в. последний арабский историк андалусской литературы аль-Маккари писал, предвосхищая наши приемы текстуальной критики: «В руках у людей находятся [рукописи этой элегии] с добавлениями, в которых упоминается Гранада, Баста и другие города, взятые
после смерти Салиха ибн-Шерйфа. Я списал из этих добавлений ту часть,
которая заслуживает доверия, по рукописи, сделанной надежным человеком.
Кто хотя бы. в малой степени обладает хорошим вкусом, знает, что стихи, добавленные [таким образом к произведению], не могут сравняться с ним по
красноречию. Я склонен думать, что эти дополнения были сделаны уже после
взятия Гранады и всей Андалусйн. Жители, покинувшие эти области, старались возбудить энергию эмиров Запада и Востока. Если кому-нибудь из
них нравилась элегия Салиха ибн-Шерйфа, он делал в ней эти дополнения».
Не было недостатка и в самостоятельных произведениях на ту же тему;
одним из последних является элегия, сочиненная уже в конце XV в., повидимому, во время роковой войны за Гранаду, неизвестным автором, вероятно, уроженцем провинции аль-Гарбии. Рукопись, в которой сохранилась
эта элегия, помечена знаменательной д а т о й — 1 0 июня 1492 г., пять месяцев спустя после того, как «католические короли» вошли в Гранаду (2 января).
Последний, гранадский акт истории андалусской поэзии характерен,
конечно, не одними только элегиями. Были поэты, которые, следуя ИбнХафадже, пытались отойти от жизни и найти в природе защиту от гнетущего настроения.
Традиционный ученый Ибн-Лойбн ат-Туджйби (ум. в 1346 г. в Альмерйи), самое имя которого — сын Леона — свидетельствует о его неараб-

106

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

ском происхождении, создает своеобразные «буколики» в стихотворном трактате, сохранившемся в современной ему рукописи. Простым полупрозаическим размером реджез он неторопливо дает наставления, как строить деревенский дом, разводить сад, проводить оросительные каналы. Эти стихи
лишены подъема, и цель их не столько эстетическая, сколько дидактическая, но выбор темы характерен: стремление к простому, незаметному
существованию, бегство из крупных центров говорит о том, что жизнь
делается сложнее и опасность грозит не только с севера, от надвигающихся христиан, но и от нарастающих внутренних противоречий. ИбнЛойбн умер от «черной смерти» (чумы), в течение нескольких лет опустошавшей Испанию.
Ибн-Лойбн был одним из учителей знаменитого везйра Гранады Ибналь-Хатыба (1313—1374), последнего выдающегося историка, писателя и
поэта Андалусйи. Жизнь Ибн-аль-Хатыба прошла в сложной обстановке
политических и придворных интриг, между дворцом и тюрьмой. Временами он пользовался неограниченным могуществом при дворе насридов в
Гранаде, объединяя в своих руках и гражданскую и военную власть.
Часто ему приходилось выполнять сложные и опасные дипломатические поручения в северной Африке. Ему помогал талант поэта, и свои просьбы
о помощи он подкреплял эффектными касыдами классического образца, которые импонировали ценителям звучного литературного слова среди эмиров.
Во время этих поездок он посетил могилу аль-Му'тамида в Агмате и свои
чувства излил в стихах:
Добровольцем посетил я твою могилу в Агмате: я считал это важнейшей
заботой.
Как мне не навестить тебя, о щедрейший из царей в благодеяниях, о светильник мрачных ночей!
Если бы судьба твою гибель отсрочила до моей жизни, потоком бы лились
мои стихи о тебе.
Твоя могила возвышается на холме, отличая его; горячие приветы оживляют ее.
Ты благороден и живой и мертвый; ты прославился величием; ты султан
и живых и мертвых.
Не видели подобного тебе в прошлом; убежден я, что никогда не увидят
ни в настоящем, ни в будущем.

И ему самому пришлось кончить жизнь в Африке. Протомившись долгое
время в тюрьме, куда он был заключен по наветам своих многочисленных
противников, он был убит в Фесе возбужденной толпой, вероятно, по наущению врагов. Предугадывая свою гибель, он сам сочинил элегию на свою
смерть :
Мы далеки, хоть и соседят с нами дома; мы пришли по обещанию, и мы
молчим.
Дыханье наше затихло сразу, как громкая молитва, за которой наступило
молчание.
Мы были великими, а стали костями; мы питали (других), а вот стали мы
пищей (червей).
Мы были солнцами на небе величия; мы закатились' и оплакивают нас все
горизонты.
Сколько этот меч сокрушил копий! Сколько раз счастливого покидало счастье!
Сколько раз был опущен в могилу в лохмотьях герой, одеяниями которого
наполнялись сундуки!
Скажи же врагам: ушел Ибн-аль-Хатыб и прошел. Да и кто тот, что не
проходит?
А если кто из них обрадуется этому, скажи: пусть радуется сегодня тот,
кто не умирает.

тут

Эта элегия значительно отличается
местами заметно непосредственное

от Tristia аль-Му'тамида- если и
чувство, то некоторые стихи ее

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

107

построены на утонченной игре слов, от которой Ибн-аль-Хатыб не мог
отказаться даже в последние минуты жизни. Два века спустя аль-Маккари
в своей антологии воздвиг ему достойный литературный памятник, правильно
чувствуя, что Ибн-аль-Хатыб является символом всей литературной Андалусйи в последние века ее существования.
Не совсем благородную роль в гибели Ибн-аль-Хатыба сыграл его ученик и преемник по везирату Ибн-Зумрук (1333—1392). Перед ним встал
выбор, кому изменить: своему ли повелителю — гранадскому эмиру, или
своему учителю и покровителю? Он предпочел, как и следовало ожидать,
последнее. В поэзии он только эпигон, хотя сам Ибн-аль-Хатыб высоко
ценил его стихи. В них можно видеть только более или менее искусное
продолжение всех категорий традиции классического и неоклассического
стиля. Следует лишь отметить, что, по примеру своего учителя Ибн-аль-Хатыба,
он уделял значительное внимание более свободным в ритмическом отношении
типам мувашшахов с большим разнообразием в них строфической формы.
По содержанию стихи Ибн-Зумрука достаточно шаблонны и только иногда
представляют интерес, приближаясь к жанру «альб» (alboradas). Его творчество интересно для нас тем, что дает возможность представить себе те
требования к поэзии, которые предъявлялись литературно образованными
кругами Гранады в последние века ее существования. Оно дает нам почувствовать и всю фактическую бедность придворной поэзии, которая
в Андалусйи, как и в других арабских странах, потеряла всякий контакт
с живым вдохновением и превратилась в схоластическую реторику.
Последние мавры, уходя из Гранады, унесли, с собой в Африку ключи от
домов. Унесли они и свое литературное наследие: если в самой Испании оно
погибло вместе с рукописями, то в Магрибе и на Востоке сохранилось. Показательно, что лучший итог ему подвел уже веком позже писатель, который
никогда не бывал в Андалусйи. Уроженец Тлемсена, аль-Маккари (ок. 1590—
1632) в 1618 г. переселился в Каир, откуда несколько раз ездил в Мекку
и Дамаск, но на родину больше не возвращался. Несмотря на это, именно
ему принадлежит фундаментальный свод культурной и литературной истории Андалусйи, которым приходится пользоваться при изучении арабской
поэзии в Испании за все периоды, а для последнего он зачастую является
единственным источником. Это продукт исключительно книжной учености,
составленный в очень высоком стиле, в рифмованной цветистой прозе.
Внешняя красивость не должна, однако, вызывать скептицизма по отношению к содержанию или заслонять его; материалы, собранные аль-Маккари,
поистине бесценны и в целом ряде случаев сохранились только благодаря
ему. Он дает нам отчетливое представление о всей поэзии с классической
тенденцией.
IV. ПОЭЗИЯ С Н А Р О Д Н О Й ТЕНДЕНЦИЕЙ. Р О Л Ь ИБН-КУЗМАНА

Автор географического словаря начала XIII в., собравший свои материалы
главным образом в Мерве (Средняя Азия), пишет про городок Шильб
(Silves) в южной Португалии, между прочим, следующее: «Я слыхал от
бесчисленного количества людей, что редко можно встретить среди жителей его таких, кто не говорит стихов или не занимается литературой. Если
бы ты, проходя мимо феллаха, идущего за сохой, спросил бы его о стихах, он
сейчас же сочинил бы все, что ты ему предложишь, на любую тему, что
от него потребуешь». Ясно, конечно, что «феллах» не мог быть знаком со
всеми тонкостями классической поэзии, которая прежде всего требовала
долгой школьной тренировки; не мог он пользоваться и литературным языком с его сложной, иногда искусственной системой. Картина станет нам по-

108

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

нятнее, если мы представим себе соотношение языков в арабской Испании.
Уже X в. приносит нам отчетливое указание. Географ аль-Мукаддаси в описании Магриба замечает: «Язык у них арабский, но только мало понятный,
непохожий на упомянутые нами в других областях. Есть у них и другой
язык, близкий к ромейскому». Исследования испанских ученых XX в. (особенно Риберы) разъясняли этот вопрос совершенно отчетливо. Арабская
Испания была многоязычной и во все эпохи пользовалась обыкновенно
четырьмя языками. Латинский, хотя и был оттеснен на задний план, но
все же сохранялся и продолжал культивироваться в кругах мосарабского
духовенства и ученых. Государственным языком стал арабский литературный язык, единственный пользовавшийся всеми правами в письменности, а следовательно, и в литературе, администрации и школе. На ряду
с ним, как и везде в арабском мире, в повседневной жизни был в ходу
разговорный диалект, сильно отличающийся от литературного. Нам понятно
замечание аль-Мукаддаси о его трудности даже для человека, знакомого
с другими диалектами, так как он в значительной мере был насыщен
романскими элементами. В населении был распространен и романский
диалект — тот язык, который имеет в виду аль-Мукаддаси, говоря о сходстве его с «ромейским». На нем говорили далеко не одни романцы по
происхождению: его можно было слышать и при дворе халифов и в суде.
В результате смешанных браков он становился иногда господствующим.
Эти языки существовали то в более или менее чистом виде, то в различной
степени смешения и взаимовлияния. Они все время были насыщены жизнью
и движением и в этом смысле, несомненно, оказывались гораздо более
подвижными и жизненными, чем литературный язык с его застывшими
формами, которые навсегда были признаны нерушимым идеалом.
Двуязычие Испании создавало смешанную поэтическую систему. С одной стороны, развивалась поэзия с классической тенденцией на литературном языке, которая в определенных кругах считалась единственно имеющей право на внимание. С другой стороны, в широких слоях населения, не
получивших специально литературного образования, больший отзвук находила народная тенденция, которая искала своего выражения разными
путями, воспринимала воздействия и Востока и Европы, но претворяла их
по-своему. Временами она стремилась удержаться в рамках того же самого
литературного языка, но, разбивая монотонную систему единой рифмы
и пользуясь разнообразием строфического построения, иногда допускала
в литературный язык только отдельные элементы диалекта, а иногда и целиком переходила на разговорную речь, даже насыщенную романскими
элементами. Поэты с классической тенденцией, чем дальше, тем больше
снисходили до пользования теми формами, которые создавались хотя и с
новой ритмикой, но обязательно на литературном языке. Все прочие они
считали ниже своего достоинства; эти формы нашли себе благодарную почву
в гаремах и среди низших слоев населения. Постепенно развиваясь и выдвинув из народной среды ряд талантливых представителей, они достигли
высокого литературного совершенства. Ни в одной арабской стране они не
были так популярны, как в Андалусии; именно они представляют особый
интерес для истории мировой поэзии, может быть больший, чем произведения
с классической тенденцией, воздействие которых редко выходило за пределы кругов, культивировавших арабский литературный язык.
Две формы останавливают на себе особое внимание, различаясь, в сущности, только по языку.
Одна носит название «мувашшах» (перевязанный, опоясанный), возводимое к слову «вишах» — перевязь с двумя рядами разноцветных камней, —
вероятно, намек на разнообразное чередование рифм. Структура муваш-

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

109

шаха не сложна, но для классической поэзии он представляет большое
новшество. В нем мы уже видим не касыду с единой рифмой, а ряд
строф, обыкновенно от четырех до десяти. Основная строфа чаще всего
состоит из двух стихов с рифмой, проходящей по полустишиям (ab a b ) ;
за ней следует «круговая» или повторяющаяся строфа, чаще всего из
пяти стихов, где три получают самостоятельную рифму тоже по полустишиям (cd cd cd), а два повторяют рифму основной (ab ab), которая, таким
образом, «опоясывает» все произведение. Число разновидностей, определяемых как количеством стихов в строфе, так и разнообразным чередованием
рифм, очень велико; основное исследование этой формы насчитывает около
250 комбинаций. Незыблемым требованием остается пользование литературным языком и принятыми в классической системе размерами; в последних
допускаются только вариации, но не коренное изменение. По содержанию
мувашшах примыкает к неоклассической поэзии, выдвигая на первый план
мотивы любви и несколько реже прославления покровителя. Новизна этой
формы, таким образом, очень относительна; понятно поэтому, что она нашла
себе доступ и в кругу литераторов-классиков. Попав туда, мувашшах скоро
превратился в такой же шаблонный оселок для ученых упражнений, как
и поэзия с классической тенденцией.
Другая форма, «заджаль» (собственно—мелодия, песня), оказалась более
стойкой и доступа в литературные сферы не получила. По своей структуре
«заджаль» не отличается от мувашшаха сколько-нибудь принципиально.
Первая строфа, так называемый «марказ» (центр), состоит обыкновенно из
двух стихов (без разделения, в противоположность мувашшаху, на полустишия) и дает как бы тон дальнейшему, определяя идею, размер и основную
рифму всего произведения (чаще всего аа). За ней следуют от пяти до
девяти строф с одинаковым количеством стихов в каждой, обыкновенно от
четырех до двенадцати (рифма bbba, ссса, ddda и т. д.). Разновидностей
в комбинации строф и рифм^ у заджаля так же много, как и у мувашшаха, но
полная аналитическая работа над ним, в противоположность последнему,
еще не проделана. Основное различие между ними в языке, так как у
заджаля он всегда чисто народный, диалектический.
ГІо содержанию заджаль обыкновенно распадается на две части: вводную, с любовной темой (тагаззуль), иногда напоминающей неоклассический
несйб, и центральную, с панегириком тому, кого поэт прославляет. Реже
основную роль играет в ней эротический мотив, а еще реже — вакхический.
Историческое соотношение между мувашшахом и заджалем до сих пор
остается невыясненным : некоторые считают мувашшах поднятым до степени литературной обработки заджалем, другие, наоборот, хотят видеть
в последнем лишь вульгаризованный в смысле языка мувашшах. Арабская
ученая традиция мало интересовалась этими вопросами, и только некоторые намеки помогают уловить здесь историческую последовательность. Основная заслуга в выяснении этих вопросов принадлежит тому же Рибере.
Ценный и конкретный материал по этому вопросу дает историк арабско-испанской литературы Ибн-Бассам (ум. в 1147 г.), уроженец Шантарена в Португалии. Он пишет: «Первый, кто установил размеры этих муващшахов в нашей стране и установил их систему, был, насколько мне известно,
Мукаддам-ибн-Муафа аль-Кабри, слепой. Он сочинял их по полустишиям
(а не по стихам, как в классической поэзии), но преимущественно в забытых неупотребительных размерах, пользуясь словами народными и романскими. Называл он это «припев» и на нем строил мувашшах». В этом сообщении для нас особенно важны два момента: во-первых, уточнение даты, так
как поэт Мукаддам действовал при кбрдовском эмире 'Абдаллахе (888—
912), т. е. не позже начала X в., и, во-вторых, определенное указание о том,

110

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

что мувашшах в эту раннюю эпоху вводил диалектические и романские слова,
которые впоследствии допускались исключительно в заджале. Быть может,
это говорит о большей древности ззджаля, возникшего в народной среде,
и о постепенном лишь «очищении» мувашшаха от диалектических элементов,
когда он перешел в руки литераторов.
Поэзией этого рода интересовался и известный историк Ибн- Хальдун
(1333—1406). Б своем знаменитом введении он дает ряд обстоятельных, но
тоже не всегда для нас ясных сведений. «Когда у жителей Андалусии умножилось количество стихов, усовершенствовались их пути и разновидности,
а искусство достигло своего предела, то позднейшие среди них изобрели
новую форму, которую они назвали мувашшах. Они сочиняют по стихам,
то с рифмами, то без рифмы, увеличивают количество их, равно как
различные размеры. Повторяющуюся группу они называют строфой и придерживаются распределения рифм и размеров в этих стихах до конца
отрывка Наибольшее количество у них семь строф, каждая содержит отдельные стихи, количество которых соответствует цели [поэта] и его направлению.
В таких стихотворениях они воспевают любовь и прославляют, как делают это и в- касыдах, достигая в этом совершенства. Эта форма очень понравилась людям, и избранным и простым, благодаря легкости ее восприятия и
близости пути. Изобретателем ее в Андалусии был Мукаддам-ибн-М'уафа
аль-Кабри из поэтов эмира 'Абдаллаха-ибн-Мухаммеда аль-Мервани». Из
этих замечаний Ибн-Хальдуна ясно, что он приписывает мувашшахам как бы
искусственное происхождение, видя в них особую форму литературной
поэзии, созданной в той же литературной среде. Впоследствии мы увидим,
что заджаль он считает возникшим под влиянием мувашшаха; создается представление, обратное тому, которое можно было получить на основе данных
Ибн-Бассама.
Дальнейшая история мувашшаха нам более или менее ясна : получив доступ
в литературную среду, он культивируется поэтами наряду с касыдной формой. Некоторым из них приписывается известная реформаторская роль, как
упомянутому уже ар-Рамади (ум. в 1022 г.). Как реформатора, усовершенствовавшего эту форму, называют Убаду-ибн-Ма-ас-сама (ум. ок. 1025 г.),
это первый поэт, несколько мувашшахов которого сохранилось до наших
дней; о его предшественниках мы можем судить лишь потому, что имена их
упоминаются в таких замечаниях, как приведенные выше.
Количество поэтов, увлекающихся этой формой, растет. Двенадцатый
век — это эпоха максимального расцвета мувашшахов в Андалусии, завершающаяся
произведениями
знаменитого
врача
Абу-Бекра-ибн-Зухра
(1113—1199), средневекового Avenzoar. Мувашшах, выйдя за пределы Андалусии, встречает горячих поклонников в других арабских странах. В самой
Испании увлечение им хотя несколько ослабевает, но не остывает окончательно: упомянутый нами Ибрахим-ибн-Сахль (ум. в 1260 г.) создает свой
знаменитый мувашшах, которому подражают целые поколения поэтов; среди
них мы видим и «последнего поэта Гранады», Ибн-аль-Хатыба (1313—
1374) и даже арабов XIX' и XX вв. Мувашшах — одна из тех форм поэзии,,
которая усовершенствовалась в Андалусии и живет на Востоке до наших
дней.
Еще значительнее оказалась роль заджаля, притом не только на Востоке,
но и на Западе. Возникновение его Ибн-Хальдун рисует очень просто и едва
ли согласно с действительностью. «Когда искусство мувашшахов, — говорит он, — распространилось среди андалусцев и народ стал увлекаться
им благодаря плавности, изысканности речи и повторяемости отдельных частей, простолюдины из городов начали ткать по этому образцу и сочинять таким же путем на своем местном языке, не придерживаясь законов

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

111

грамматической флексии. Они создали новый жанр, который назвали заджал ь, и держались стихосложения по своим системам до настоящего времени. Они создали в этом удивительные вещи; арена для красноречия стала
там обширной, сообразно с их простонародным языком. Первым, кто достиг
совершенства в категории заджаля, был Абу-Бекр-Ибн-Кузман из Кордовы,
«хотя они распевались и до него в Андалусии. Однако их красота вполне
обнаружилась, сюжеты упорядочились и изящество прославилось только
в его время. Был он в эпоху «людей с покрывалами» [альморавйдов] ; 'он
является имамом заджалистов вне всяких сравнений». "
Таким образом, и здесь Ибн-Хальдун считает заджаль явлением, как бы
спустившимся сверху вниз, только народным приспособлением мувашшаха.
Едва ли это так, тем более, что другие данные говорят об обратном. Для
суждения о самом характере заджаля в пору его расцвета в Андалусйи
мы располагаем первоклассным материалом в виде дивана главнейшего пропагандиста этой формы Ибн-Кузмана, о котором с такой похвалой отзывается
Ибн-Хальдун. Этот диван, сохранившийся, к сожалению, в единственной,
не совсем полной рукописи Института востоковедения Академии Наук СССР,
является основным источником и для биографии поэта, ярко отражающей
всю жизнь Андалусйи в эпоху после «царьков общин».
Родился он, вероятно, около 1080 г. и уже с 1095 г. начал вести жизнь
бродячего трубадура в разных городах Испании, неоднократно возвращаясь
на свою любимую родину, в Кордову, к приятелям; моря он, повидимому, никогда не видал. Приятелей он часто поминает в прологах своих песен, как
людей тонко образованных и знатоков поэзии; вместе с ними он вел
достаточно свободную и даже распущенную жизнь, без стеснения хвастаясь своими пороками. Не избег он и тюрьмы за легкомысленное отношение к религии. Под старость — семидесяти лет от роду — он покаялся и
даже, если верить одному его стихотворению, стал имамом в какой-то
мечети. До этого жизнь его текла, повидимому, весело и беззаботно, но это
была жизнь настоящей богемы: в его стихах мы постоянно встречаем то
жалобы на голод, холод, недостаток одежды и денег, то похвалы тем меценатам, которые удостоили его своих подачек. Умер он около 1160 г.
В его диване, собранном им самим, только одно введение написано на
литературном языке; все стихотворения, типичные заджали, написаны исключительно на разговорном диалекте, хотя иногда метрические требования
заставляют его пользоваться литературными формами. Однако количество
этих литературных заимствований ничтожно сравнительно с романскими
и берберскими элементами и даже элементами неизвестного происхождения.
Для содержания его песен, как и вообще для заджаля, особенно характерно сочетание двух тем в основной части после припева. Припев обыкновенно рассчитан на то, чтобы вызвать любопытство слушателей, привлечь
их внимание к дальнейшему. Преобладают мотивы эротические или вакхические, вводимые как бы ex abrupto:
Условие для человека беспутного — проводить дни весело. Кто делает чтонибудь полезное, тот совершает грех.

Так начинает одну из своих песен Ибн-Кузман; в другой он обращается
к своим приятелям:
Веселые пьяницы! Если вы раскаялись, ступайте с Аллахом.
посмотрите, как даже цветы зовут к пирушке.

Но только

Первая тема основной части, которую Ибн-Кузман называет «тагаззуль»,
иногда напоминает неоклассический несиб. Обычно она выражена в веселых,
бодрых словах, в вакхических сценах и социальной сатире, иногда с оттен-

112

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

ком порнографии. В типе этих любовных тем нет ничего староарабского: нет
верблюдов, нет путешествий через пустыни, нет ссылок на историю, нет
кочевой жизни бедуинов, нет стоянок, покинутых племенем. Мало в них
связи и с исламом. Если изредка и упоминается мусульманская религия,
то лишь для того, чтобы отпустить по адресу ее какое-нибудь легкомысленное замечание или посмеяться над законоведами и святошами. Если упоминается Рамадан и пост, то лишь для того, чтобы поиздеваться над теми,
кто постится, и превознести нарушителей его — пьяниц и содомитов. Только
в немногих заджалях отношение к религиозному воодушевлению серьезнее,
но лишь как к движению мести, направленной против христиан Севера.
Вторая тема, мадйх, воспевает лицо, которому заджаль посвящен. Мадйх
кончается просьбой о какой-нибудь милости или подачке. Иногда, по примеру
классических касыд, поэт в этой части чрезмерно превозносит самого себя и
в особенности свое искусство в заджале. Похвала меценату или его щедрости
часто поражает тем, что она выражена в страстном стиле, в тонах сексуальной любви. Так как аналогичное явление около этого времени наблюдается' и в южной Франции, то некоторые исследователи считают это важным
моментом для разрешения проблемы о взаимовлиянии Востока и Запада.
Собственно любовных песен или таких, где любовный сюжет фигурирует
и во второй части, у Ибн-Кузмана сравнительно мало; из них только меньшинство посвящено женщинам, а большинство — мужчинам. Любовь эта
далеко не идеальна: Ибн-Кузман открыто высмеивает узритскую любовь с ее
представителями, поэтами Джемйлем и 'Урвой-ибн-Хызамом. Вино, как самостоятельный сюжет, фигурирует не часто; в одной пьесе Ибн-Кузман завещает похоронить себя у корней виноградной лозы, как в старину АбуМихджан. Один из заджалей, остроумно реконструированный Риберой со
всей обстановкой, развивает тему альбы на пятьдесят лет раньше появления
самой старой провансальской альбы. В ней имеется намек на сторожа, повторяется ночная сцена с двумя влюбленными при появлении зари, любовная
борьба перед разлукой. Повидимому, эта тема в Андалусйи уже клонилась
к упадку, если судить по некоторым ноткам пародии у Ибн-Кузмана.
Слава Ибн-Кузмана вышла далеко за пределы Андалусйи. Историк ИбнСа'ыд (1214—1274), побывавший веком позже на Востоке, писал: «Я видал,
что в Багдаде его заджали распеваются еще чаще, чем в столицах Магриба».
О популярности его говорит и то, что единственная до сих пор известная
рукопись дивана была как раз около этого времени [в 1243 г.] переписана
в Палестине.
Находились у него на Востоке и горячие последователи; один из них,
'Омар аль-Маххар (ум. ок. 1310 г.), делает особое ударение на своей связи
с Западом: «Магрибинская речь у меня, но сам-то я из жителей СирииI»
Его почитатель, стремясь к высшей похвале, сравнивает его заджали с творением Ибн-Кузмана.
Но, конечно, наибольшее распространение эта форма получила на своей
родине. За столетие до падения Гранады Ибн-Хальдун (1322—1406), который
хорошо знал заджали, писал: «Эта система заджалей до настоящего времени
является поэтическим искусством народа в Андалусйи. Они сочиняют согласно
ей и сочиняют даже во всех пятнадцати размерах (принятых в классической
поэзии), но только на своем народном языке». Количество поэтов-«заджалистов», известных нам по имени или по отдельным произведениям, очень велико,
но всех их затенил Ибн-Кузман, и не только благодаря своему выдающемуся
таланту, но и потому, что единственно от него сохранился значительный
сборник стихотворений, если не считать упомянутого уже поэта XIII в.
аш-Шуштари, произведения которого, приближаясь иногда по форме к заджалю, имеют иной стержень содержания.

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

ИЗ

Ибн-Кузману принадлежит выдающееся место в арабской поэзии не одной
Испании, но и всего арабского мира, так как впервые он поднял форму
заджаля на высокий литературный уровень. Он имеет особое значение и для
истории всемирной литературы: именно в его песнях сторонники «арабской
гипотезы» (сперва Рибера, затем Никль) видят образцы той андалусской
лирики, которая, по мнению Аппеля, своей оригинальной живой ритмикой
и мелодикой оказала воздействие на раннюю провансальскую, а значит, и на
всю европейскую поэзию в целом ряде особенностей формы — системе рифм,
числе и построении строф и т. д.
Этот вопрос не может считаться окончательно решенным: ведь помимо
арабской гипотезы продолжают существовать и античная и средневековохристианская, хотя за последние годы именно арабская приобретает все больше
и больше сторонников. Если можно считать установленным формальный
параллелизм между мувашшахом и заджалем, с одной стороны, и поэзией
провансальских трубадуров, с другой, или даже признать, что некоторые
темы заджалей Ибн-Кузмана имеют сходство с излюбленными темами трубадуров, то остается неразрешенным вопрос о происхождении первых. «Имам
заджалистов» неоднократно говорит в стихах о своих голубых глазах и
русой бороде, что дало повод одному испанскому ученому говорить о его ,
неарабском происхождении. Романский язык Испании он, как и большинство
населения в ту эпоху, конечно, знал; женщины, его приятельницы, которых
он выводит в заджалях, часто говорят на этом языке. Принимать всерьез
его стихи, где, каясь в своем легкомысленном поведении, он просит, чтобы
его считали христианином, обратившимся в ислам, конечно, нельзя; христианином он никогда не был, но христианское население Кордовы, своей родины,
он знал хорошо. Известно, что эта колония сохранила свою силу до
альмохадов. Едва ли в ней исчезли все следы былой культуры западного
происхождения. Там в народных кругах могла существовать и романская
поэзия, быть может строфическая с припевом1, в противоположность классической арабской. Каких-нибудь следов ее, правда, не сохранилось, но Рибера
еще в 1915 г. старался доказать, что у раннеарабских историков уцелели
остатки романского эпоса, процветавшего в Андалусйи в IX—X вв., но не
сохранившегося в оригиналах. Такая же судьба могла постигнуть и романскую
лирику, отзвуки которой попадаются в заджалях Ибн-Кузмана. Конечно, это
только гипотеза, и это подчеркивает высказывающий ее ученый, однако
неясность происхождения корней мувашшаха, и особенно заджаля, позволяет
искать их и в романской поэзии Андалусйи.
Нельзя отрицать того, что для поддержки «арабской» гипотезы в истории
развития заджаля на европейской почве за последние десятилетия собрано
много материала. Основной тезис Риберы о том, что «таинственный ключ,
объясняющий механизм поэтических форм разных лирических систем культурного мира в средние века, заключен в заджалях Ибн-Кузмана», продолжает находить защитников, число которых растет. Его дальнейшие исследования, посвященные музыке cantigas Альфонса Мудрого и лирике трубадуров/ труверов и миннезингеров, показали историю перехода андалусских
метрических форм вместе с арабской музыкой.
Наиболее стойкой форма заджаля оказалась, естественно, в Испании. Она
помогла объяснить ряд композиций, метрическая форма которых была неясна для историков испанской литературы, исходивших исключительно из
романского материала. В cantigas Альфонса X в подавляющем ряде случаев
употребляется форма заджаля, иногда с нововведением в виде внутренней
рифмы. Характерно соотношение состава сборника: только пять песен обязаны
своей формой традиции галисийской, которая, в свою очередь, происходит
от зфджаля, и девять подражают провансальской лирике. Есть основания
8

Культура Испании

114

'

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

предполагать, что текст cantigas был приспособлен к существовавшей уже
музыке тоже андалусско-муеульманского происхождения. Отражение заджаля
заметно в соответствующих частях «Книги благой любви» Хуана Руиса,
крупнейшем памятнике испанской литературы XIV в. Автор несомненно знал
арабский язык и арабскую музыку: он сам говорит, что сочинял ее для
арабских певиц и танцовщиц. Менендес-и-Пелайо был склонен думать, что
арабский язык он усвоил скорее практически, чем путем школьной традиции;
во всяком случае он пользовался и «Калилой и Димной» и «1001 ночью»
и «Синдбадом». Неудивительно, что в его произведении встречаются стихотворения типа заджалей.
Любопытна судьба той песни «Las très morillas», которая послужила для
Риберы путеводной нитью в историческом изучении средневековой музыки.
Она сохранилась в сборнике «Cancionero de Palacio» (XV—XVI вв.), но
сочинена еще при Харун-ар-Рашйде в Багдаде, распевалась при дворе омейяда
Сулеймана аль-Муста ына в Кордове (начало XI в.), а в Португалии была
записана даже в XIX в. Так литературная традиция арабской неоклассической
поэзии с Востока слилась в Андалусйи. с народной тенденцией заджаля, привившейся и на арабском и на романском языках. Неудивительно, что для
Испании эта форма оставалась особенно жизненной, и еще в XVII в.
Кальдерой в драме «Amar después de la muerte» вкладывает в уста морисков песню, которая по форме представляет собой чистейший арабский
заджаль.
Может быть, пример Кальдерона лучше всяких рассуждений показывает,
что арабская поэзия в Испании — не только эпизод истории арабской литературы. Если поэзия с классической тенденцией оставалась достоянием ограниченного круга ученых и литераторов и в XV в. с уходом мавров исчезла
из Испании, то народные формы, создавшиеся здесь, продолжали жить. Еще
задолго до падения Гранады они широко распространились и за Пиренеями.
Переплетаясь с другими течениями в русле живительных, как всегда,
литературных взаимодействий, андалусская поэзия сыграла здесь немалую
роль в создании мировой литературы. И в этой области она еще раз
показала, что арабской литературе часто бывает тесно в тех рамках,
в которые ее помещают, укладывая обыкновенно в неопределенное понятие
«восточных» литератур.
Ленинград
Апрель — май 1938 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ
А. ОСНОВНАЯ ЛИТЕРАТУРА

/. Общие обзоры
До конца 20-х гг. настоящего столетия общими руководящими трудами по истории
арабской поэзии в Испании оставались известные книги Дози и фон-Шакка. Первая
из них была опубликована еще в 1861 г. (R. D о z у. Histoire des musulmans d'Espagne
jusqu'à la conquête de l'Andalousie par les Almoravides, 711—1110, 1—IV, Leyde 1861),
переведена на немецкий (1874), английский (1913) и испанский (1877, 1920) языки;
французское дополненное издание вышло под редакцией E. Lévi-Provençal в трех томах
(Leyde 1932). Книга в основном посвящена истории, но поэзии до XII в. уделено
достаточное внимание.
Почти одновременно с книгой Дози вышла в 1865 г. работа фон-Шакка, в которой
поэзии отведена главенствующая роль (A. E. v o n S с h а с k. Poesie und Kunst der
Araber in Spanien und Sicilien, I—II, Berlin 1865). Она выдержала второе издание
(I—II, Stuttgart 1877) и была переведена на испанский язык с ценными дополнениями
поэта и романиста Хуан Валера (I—III, Sevilla 1881). Автор в своей книге рассматривает арабскую поэзию за все время ее существования в Испании.
В обеих работах ярко отразились и литературные течения того времени и состояние источников. Обе они проникнуты романтическими тенденциями, под влиянием кото-

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

115

рых находились авторы; отсутствие каких-нибудь подготовительных работ в этой
области и малое количество критических изданий заставляло их иногда пользоваться
случайным материалом. У фон-Шакка основным источником служила поздняя компиляция аль-Маккари XVII в. В связи с этим иногда оказывалось, что второстепенным
поэтам было уделено преимущественное внимание, а те направления, которые случайно
не находили освещения в доступных тогда материалах, оставались в тени.
Долгое время как на Западе, так и у нас, работы Дози и фон-Шакка служили
источником, из которого черпали данные все авторы, касавшиеся вопросов истории
арабской поэзии в Испании. На этих работах основана интересная в свое время, но
устарелая теперь книга В. К. Н а д л е р а „Культурная жизнь арабов в первые века
гиджры (622—1100) и ее выражение в поэзии и искусстве" (Харьков 1869); к ним примыкают соответствующие страницы книги А. М ю л л е р а „История ислама от основания до новейших времен" (русск. перевод под ред. H. A. M е д н и к о в а, т. IV,
Спб. 1896) и А. К р ы м с к о г о „История арабов и арабской литературы" (ч. 3, М.
1913). В связи с работами Дози стоит и выбор стихотворений арабских поэтов, включенных в классическую
„Арабскую хрестоматию" В. Ф. Г и р г а с а
и бар.
В. Р. Р о з е н а (Спб. 1875—1876, стр. 557—576), по которой учились поколения наших
арабистов и романистов.
В 20-х гг. интерес к этим работам пробудился и в Египте, где одновременно в
1924 г. вышли две книги местных ученых: К. Киляни и А. Дайфа. Первая (Назарат
фи та'рйх аль-адаб аль-Андйлуси, Каир 1924) дает мало нового сравнительно с известным уже материалом, но вторая (Балягат аль-'йраб фи-ль-Андалус, Каир 1924) очень
часто" восходит к первоисточникам и дает систематические характеристики арабскоиспанских поэтов, упоминание о которых нередко отсутствует у фон-Шакка.
В настоящее время лучшим общим очерком истории арабской поэзии в Испании
надо признать соответствующий отдел популярной книги A. G o n z a l e z
Palencia.
Historia de la literature arâbigo-espanola (Barcelona — Buenos Aires, 1928, p. 31 — 112,
323—336). Ее большим достоинством является полный учет выводов всех испанских
работ, редко доступных большинству ученых. Им дан исчерпывающий перечень
крупнейших андалусских поэтов с суммарной характеристикой основных течений.
Сжатость и конспективность изложения иногда вызывает некоторую схематичность,
местами стоящую на грани номенклатуры; в смысле богатства фактических данных
книжка дает надежную канву для всех периодов, представление о состоянии материалов
и их разработки в каждом из них.
Полезным является общее введение к сборнику переводов E m i l i o G a r c i a
G ö m e z . Poemas aräbigo-andaluces (Madrid 1930, p. 9—36); самые произведения,
в большинстве случаев фрагментарные, извлечены из антологии, составленной в XIII в.
Ибн-Са'ыдом. Только по названию известен мне сборник P e r e z , M. C e r i s o l a
(Nicolas). Antologîa de poetas arabes durante la dominacion musulmana en Espana (Melilla, Grâficas La Iberia, 1926, 80, 106 p.). Выдающееся значение имеет фундаментальная
монография H e n r i P é r è s . La poésie andalouse en arabe classique au XI-е siècle.
Ses aspects généraux et sa valeur documentaire (Paris 1937, 80, XL, 545). Она посвящена
не столько анализу самих стихотворных произведений, сколько их оценке с исторической точки зрения, и в этом отношении исчерпывает материал полностью. Хотя она
ограничивает тему XI в. и не касается произведений с народной тенденцией, тем не
менее для других периодов и для других отделов приводит очень много ценных данных и соображений. Вообще, это лучшая до настоящего времени монография в области
испано-арабской поэзии.
Для библиографических справок об отдельных поэтах и течениях приходится, как
всегда, обращаться к известному сводѵ С. B r o c k e l m a n n . Geschichte der arabischen
Litteratur (I — II, Weimar — Berlin 1898—1902; Supplement-Bände I—II, Leiden 1937—1938)
и соответствующим статьям в „Энциклопедии ислама" (на трех языках, I—IV и дополнительный том, Leiden 1908—1938).
За последние 20 лет особое значение для истории андалусской поэзии приобрели
работы испанских ученых; частичное отражение они нашли в моих статьях; „Арабская
поэзия" („Восток", кн. IV, 1924, 97—112), „Полвека испанской арабистики" (Записки
Коллегии востоковедов, IV, 1929, 1—32) и в брошюре „Арабская культура в Испании"
(М. — Л. 1937); последняя может послужить некоторым фоном и для настоящей статьи.
II. Монографии
и издания отдельных
дивднов
В указанной выше литературе можно найти достаточно полные сведения об основных источниках для истории арабской поэзии в Испании. В дальнейшем я ограничусь
только перечнем доступных мне монографий об отдельных поэтах па западных языках
и на арабском, равно как известных изданий их произведений, приводя упоминания
о них в порядке изложения статьи. Для детальных библиографических справок следует
обращаться к упомянутому своду Brockelmann и к „Энциклопедии ислама".
7*

116

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

91. Ибн-'Абд-Раббиху посвящена содержательная диссертация на арабском языке
бейрутского ученого J i b r a i l S. J a b b u r
Ibn-Abd-Rabbih and his 'lqd (Beirut
1933).
92. Последнее и лучшее комментированное издание дивана Ибн-Хани дал индийский
арабист Захид 'Али (Каир 1 3 5 2 = 1933) на основе восемнадцати рукописей с привлечением и двух ленинградских; во введении (стр. 11—60) им помешено краткое текстологическое и историко-литературное исследование.
93. Ибн-Даррйдж аль-Касталли и Сй'ыд аль-Багдади освещены соответственно
в двух монографиях: R. B l a c h è r e . La vie et l'oeuvre du poète épistoiier andaloux
Ibn-Darrâg al-Kastalli (Hespéris XVI, 1933, 99—121) и Un pionnier de la culture arabe
orientale en Espagne au X-e siècle Sä'id de Bagdad (Hespéris X, 1930, 15—36).
96. Литература об Ибн-Хазме велика. Для характеристики его поэтического творчества важно предисловие проф. Д. К. П е т р о в а к изданию „Ожерелье голубки"
(St.-Pétersbourg — Leide, 1914, VII—XXXVIII) и A. R. N у k I к английскому переводу
(Paris 1931, XI1I-CXXIV). Русский перевод выполнен М. А. C a л ь е (М,—Л. 1933).
97. Ибн-Зейдуну посвящена работа A. C o u r . Un poète arabe d'Andalousie:
Ibn-Zaidoun. Étude d'après le divan de ce poète et les principales sources arabes (Constanine 1920); переводы стихов в этой работе не всегда удачны (ср. мою рецензию,
„Восток", кн. 2, 1923, 160—161); краткая общая характеристика дана H. M a s s é ,
Hespéris, 1921, 183—193. Издание дивана вышло в Каире в 1932 г. и мне недоступно.
101. Диван Ибн-Хамдйса издан С. Schiaparelli (Roma 1897) на основе ватиканской
и ленинградской рукописей; несколько его стихотворений переведены на русский язык
размером подлинника („Восток", кн. 3, 1923, 26—30).
102. Комментарий Ибн-Бадр^на на элегию Ибн-'Абдуна издал R. D о z у (Leide, 1845).
103. Элегии аль-Вакаши на осаду Валенсии посвящена работа J. R i b e r a . La
elegla de Valencia y su autor (Disertaciones y opûsculos, II, Madrid 1928, 275—291);
в ней помещена и реконструкция текста арабским шрифтом.
— Диван Ибн-Хафаджи издан в Каире в 1286=1869 г.; в Институте востоковедения Академии Наук СССР имеется недурная рукопись его.
104. Трактат аш-Шак^нди о культурных достоинствах Андалусйи переведен на
испанский язык Е. G a r c i a G o m e z , Elogio del Islam espanol (Madrid 1934) и
на французский — A. L u y a, La Risäla d'as-Sakundi (Hespéris, XXII, 1936, 133—181).
105. Ибрахйму-ибн-Сахлю посвящена монография M. S o u a I a h , Ibrahim ibn-Sahl
poète musulman d'Espagne. Son pays, sa vie, son oeuvre et sa valeur littéraire (Alger
1914—1919). Диван его много раз издавался на Востоке.
-—. Диван аш-Шуштари до сих пор не издан; довольно хорошая, хотя и поздняя
рукопись, имеется в Публичной библиотеке Ленинграда.
107. Элегия неизвестного поэта из эпохи войны за Гранаду опубликована с переводом и комментарием M. S о u а 1 a h, Une élégie andalouse sur la guerre de Grenade
(texte arabe publié, traduit, annoté et commenté. Alger 1914—1919).
108. Отрывки из произведения Ибн-Лойбна в немецком переводе имеются у
H. L. F l e i s c h e r . Über Ibn-Loyon's Lehrgedicht vom spanisch-arabischen Land-und
Gartenbau (Kleinere Schriften, III, Leipzig 1888, 187—198).
109. Деятельность и поэзия Иби-Зумрука освещены в статье R. B l a c h è r e . Le
Vizir-Poète Ibn-Zuinruk et son oeuvre (Annales de l'Institut d'études orientales, II,
1936, 291—312).
—. Отрывок из свода аль-Мйккари в последнее время переведен H. M a s s é
Un chapitre des Analectes d'Al-Maqqari sur la littérature descriptive chez les Arabes
(Mélanges Henri Basset, I, Paris 1923, 235—258).
110. Основной работой по мувашшахам до сих пор остается исследование
M. H a r t m a n n . Das arabische Strophengedicht, I, Das Muwassah (Weimar 1897),
ценное собранным в нем огромным материалом.
111. В изучении истории заджаля и дивана Ибн-Кузмана главная заслуга за последнее десятилетие принадлежит Рибера. Основание этому изучению положил D. O i i n z b u r g фототипическим изданием ленинградской рукописи (Berlin 1896); важными этапами явилась речь J. R i b e r a . El Cancionero de Abencuzmân (прочитана в 1912 г.,
перепечатана в Disertaciones у opûsculos, I, Madrid 1928, 3—92) и транскрипция с
частичным переводом A. R. N у k 1 (Madrid 1933). Формулировку главнейших научных
выводов с более подробным перечнем литературы дал F. B a j r a k t a r e v i c в Епzyklopaedie des Isldm (Ergänzungsband, 1936, 94—95).

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

117

115. История зйджаля в Испании после Ибн-Кузмана своим освещением обязана
преимущественно тому же Рибера; выводы его работ изложены в упомянутой книге
A. Gonzalez Palencia, частично в моей статье „Полвека испанской арабистики", 17—20,
23—30.
Б. И С Т О Ч Н И К И ПЕРЕВЕДЕННЫХ ТЕКСТОВ
80. Стихи об андалусской титулатуре приписываются известному Ибн-Рашйку альКайравани (ум. ок. 1070 г.) и приводятся в различных источниках; мой перевод дан по
тексту X. X. 'Абд-аль-Ваххаба в предисловии к изданию Расаиль аль-интикйд Ибн-ІШрафа
аль-Кайравани (Дамаск 1912, 7). Самые титулы в различных источниках иногда
вариируются.
— Отзыв Ибн-Дйхьи об аль-Газале переведен по тексту, изданному A. S e i p p e l ,
Rerum normannicarum fontes arabici, I, Christiania 1896, 18. Немецкий перевод имеется
y G. J a с о b, Arabische Berichte von Gesandten an germanische Fürstenhöfe aus
dem 9. und 10. Jahrhundert. Berlin & Leipzig 1927, 41.
80—81. Стихотворение Ибн-Хазма дано по тексту в „Арабской хрестоматии"
B. Ф. Г и р г а с а и В. Р. Р о з е н а, 562, № 139. Французский перевод есть у
H. P é r è s , La poésie andalouse en arabe classique au XI-е siècle, Paris 1937, 49—50.
82. Характеристика касыды Ибн-Кутейбы переведена по изданию M. J. de G о е j е
Liber poesis et poetarum, Lugduni 1904, 14. Еще по рукописи был дан немецкий перевод: T h . N ö l d e k e . Beiträge zur Kenntniss der Poesie der alten Araber. Hannover
1864, 18—20.
84. Слова Ибн-Са'ь'іда об анархии в Андалусии приводит Е. G a r c i a G o m e z .
Poemas arabigo-andaluces. Madrid 1930, 16.
85. О связи с Ираком и 'узритской любовью говорит гранадский поэт XIII в.
Ибн-Мутарриф, стихотворение которого переведено у Е. G a r c i a G o m e z , op.
cit. 87, № 40.
88. Стихотворения 'Абдаррахмана I к пальме переведены по тексту в „Арабской
хрестоматии" В. Ф. Г и р г а с а и В. Р. Р о з е н а, 557, № 130; имеются они в английском стихотворном переводе R. N i c h o l s o n . A Literary History of the Arabs.
London 1907, 418, в русском — В. Р а ф а л ь с к о г о и А. К р ы м с к о г о . История
арабов и арабской литературы, III, M., 1913, 8 и во многих других.
— Обращение к вестнику 'Абдаррахмана I в „Арабской хрестоматии", 558, № 131;
ответ корейшиту переведен по тексту у К. К и л я н и. Назарат фи та'рйх аль-йдаб
аль-Андалуси, Каир 1924, 50 (испанский перевод у A. G o n z a l e z P a l e n c i a , Historie, de la üteratura arâbigo-espanola, Madrid 1928, 40).
89. Стихотворения аль-Газаля в „Арабской хрестоматии", 561, № 137 и 561—562,
№ 138.
90—91. Стихотворения Са'ь'іда-ибн-Джуди там же, 559—560, №134 (французский перевод R. D o z y , Histoire des musulmans d'Espagne, II, Leide 1861,216—217), 560, № 135
( D o z y , II, 225—226), 558, № 132 ( D o z y II, 228—229; A. G o n z a l e z
Palencia,
op. cit. 46).
93. Арабская эпитафия аль-Мансора приведена в антологии аль-Маккари (лейденское издание), I, 259, 5—6.
95—96. Рассказ Абу-Мугйры переведен по „Арабской хрестоматии", 564—565,
№ 1 4 5 (частичный французской перевод D o z y , op. cit., III, 254—256, испанский перевод
A. G o n z a l e z P a l e n c i a , op. cit., 53—54).
96. Стихотворение Ибн-Хазма в „Арабской хрестоматии", 563—564, № 144 (французский перевод H. P é r è s , op. cit., 463—464).
99—100. Стихотворения аль-Му'тамида взяты из „Арабской хрестоматии" в следующем порядке: 569, № 147; 572, № 153; 570, № 149; 570—571, № 150; 571, № 151; 571—
572, № 152; 573, № 155; (№№ 152 и 153 имеются в русском переводе А. Е. К р ы м с к о г о , История арабов, III, M. 1913, 32—33).
103. Стихотворение Ибн-Хафаджи в антологии аль-Маккари, I, 451; перевод у
H. P é r è s , op. cit, 116—117.
105. Статья А. Рейхани об Ибн-Сахле имеется в русском переводе И. Ю. К р а чк о в с к о г о , Амин Рейхани. Избранные произведения, Петроград (изд-во „Огни")
1917, 66—71.
— Перевод стихотворения Ибн-Сахля дан по изданию его дивана, Бейрут 1885,
106—107.
106—107. Текст элегии Салиха ар-Р6нди в антологии а л ь - М а к к а р и , II, 780;
она имеется в хрестоматиях А. Б о л д ы р е в а (М. 1832, 297—302) и В. Ф. Г и р г а с а

118

И. Ю. КРАЧКОВСКИЙ

и В. Р. Р о з е н а (573—576). Русский перевод на основании фон-Шакка в упомянутой
книге В. К. Н а д л е р а , 105—108.
107. Перевод Хуана Валеры находится в редактированном им переводе книги
A. S c h a c k , Poesi'a е arte de los Arabes en Espana y Sicilia, I, Sevilla 1881,
240—249.
108. Стихотворение Ибн-аль-Хать'іба, посвященное аль-Му'тамиду, переведено по
тексту в издании R. D o z y , Scriptorum arabura loci de Abbadidis, II, 223 и арабской
хрестоматии L e r c h u n d i у S i m o n e t, 130—131.
—. Его элегия на свою смерть приведена Ибн-Хальдуном у D e S 1 a n е, Histoire
des b e r b è r e s . . . par Ibn-Khaldoun, II, Alger 1851,507 (французский перевод y него же,
IV, Alger 1856, 413—414).
109. Сообщение про город Silves у географа Я к у т а (изд. F. Wüstenfeld), III,
312, 14—16.
110. Замечание про язык Магриба у географа X века аль-Мукаддаси (M. J. d e
Goeje, Bibliotheca Geographorum Arabicorum, III 2 , Lugduni Bat. 1906, 243, 6—7).
111. Слова Ибн-Бассама приводит J. R i b e r a , Disertaciones y opûsculos, I, 99-—100.
112. Соображения Ибн-Ха льдина о мувйшшахе приводятся различными авторами;
наиболее полный анализ у М . H a r t m a n n , Das arabische Strophengedicht. Weimar
1897, 110—116.
112—113. Его замечания о заджале приведены у К. К и л я н и, Назарат фитак'рйх
альадаб аль-Андалуси, Каир 1924, 288, 291.
114. Слова Ибн-Са'ь'іда о зйджалях Ибн-Кузмана у К. К и л я ни, op. cit., 288; цитаты
из 'Омара аль-Маххйра в моей статье о нем (Записки Восточного Отделения Археологического общества, XXII, 1914, 16—17).

J

И С П А Н С К И Й Н А Р О Д Н Ы Й Э П О С И «ПОЭМА О СИДЕ»
А.

А.

Смирнов
I

Испанский героический эпос раннего средневековья, представляющий
собой одно из самых замечательных созданий испанского народа, известен только очень узкому кругу специалистов. Как в русских, так и
в западных общих обзорах средневековой литературы ему почти не
уделяется внимания. 1 В лучшем случае дело сводится к краткой характеристике «Поэмы о Сиде», которая обычно объявляется единственным
дошедшим до нас (а иногда и просто «единственным»)
памятником
испанского эпоса.
В прежнее время испанский эпос обычно игнорировали даже в тех наших
университетских курсах, которые были специально посвящены средневековью
и, следовательно, допускали широкий охват материала. 2 Редким исключением
является работа В. Ф. Лазурского, 3 где поэме и романсам о Сиде посвящена
небольшая глава, переполненная, однако, грубыми ошибками (романсы объявляются первоначальной формой испанского эпоса, из которой затем возникли
поэмы, характеристика романсов дается по гердеровской обработке их в переводе Жуковского и т. д.).
Очень не плохую для своего времени, но сейчас, конечно, сильно устаревшую главу об испанском эпосе, в которой подробно разбираются обе
поэмы о Сиде, содержит вышедшая в 1882 г. (под ред. В. Корша и А. Кирпичникова) «Всеобщая история литературы» (т. II).
Из новейших руководств удачную, хотя и чрезмерно краткую характеристику поэмы о Сиде можно найти в курсе А. Гвоздева. 4
1
В общих курсах:
Н. С т о р о ж е н к о
(Очерк истории
западноевропейской литературы, 1908), Ф.де Л а - Б а р т а (Беседы по истории всеобщей литературы, 2-е изд. 1914), П. К о г а н а (Очерки по истории западноевропейской литературы", т. I, 8-е изд., 1923), А. В. Л у н а ч а р с к о г о (История западноевропейской литературы в ее важнейших моментах, т. I, 1924), В. Ф р и ч е (Очерк
развития западных литератур, 4-е изд., 1930) — об испанском эпосе совсем не упоминается.
2
Так, например, испанский эпос совершенно отсутствует в изданных на правах
рукописи курсах И. В. Ш а р о в о л ь с к о г о (История западноевропейской литературы.
Средние века. Киев 1910) и А. Л. П о г о д и н а
(Записки по истории западноевропейских литератур. Харьков 1916).
3
Курс истории западноевропейской литературы; ч. 1-я. Средневековая литература.
Одесса, 1913.
4
А. Г в о з д е в . История западноевропейской литературы. Средние века и Возрождение. 1935.

120

А. А. СМИРНОВ

На русском языке существует только одна специальная работа, посвященная поэме о Сиде, — «Испанский народный эпос о Сиде» Ф. И. Буслаева, 1
так как считать специальной работой статью П. Грановского «Испанский
эпос», 2 представляющую собой лишь резюме некоторых западноевропейских
трудов о Сиде (главным образом работы Дози), — никак нельзя. А. Н. Веселовский в своих многочисленных работах по средневековью эпической поэзии
тоже крайне редко обращается к испанскому материалу.
Если прибавить к перечисленному соответствующие главы перевода обзоров испанской литературы Тикнора и Фицмориса-Келли да несколько небольших статей о Сиде в энциклопедиях, то этим исчерпывается все. что
можно найти на русском языке об испанском эпосе.
Не лучше обстоит дело с переводами на русский язык самих произведений. Романсы известны нам по переводам Жуковского, причем не с подлинника, а с немецкой переработки их Гердером, а «Поэма о Сиде» полностью
была переведена и издана только один р а з . 3 К тому же перевод этот совершенно неудовлетворителен, выполнен прозой, и притом не с оригинала,
а с французского перевода поэмы Damas-Hinard. Испещренный смысловыми
ошибками и неточностями, он не дает никакого представления о художественной выразительности подлинника.
Недостаточное внимание уделяется испанскому эпосу и в западноевропейских общих обзорах средневековой литературы. 4
Причиной такого равнодушия к испанскому эпосу является отчасти общая
недооценка испанской литературы, которую во все ее периоды, кроме «золотого века», большинство исследователей склонно было считать отсталой и
подражательной; это особенно относится к ранней средневековой литературе
Испании, которую целиком — в том числе и героический эпос — рассматривают под знаком сильнейших французских влияний. Недооценка испанского
эпоса объясняется еще и тем, что он, во всем своем богатстве и разнообразии,
был открыт в сравнительно недавнее время, и западные литературоведы,
кроме небольшого круга испанистов, до сих пор еще не вполне его освоили
и не сделали всех тех выводов, какие можно сделать из этого оригинального художественного материала.
Лет шестьдесят тому назад из старого испанского эпоса были известны
лишь две поэмы о Сиде — хорошо всем знакомая «Поэма о Сиде», написанная
около 1140 г., и «Родриго» (иначе называемая «Юношескими подвигами Сида»
или «Рифмованной хроникой о Сиде»), датировка которой в те времена была
весьма проблематичной, колеблясь между XII и XIV вв., — да еще возникшая
в середине XIII в. «Поэма о Фернан-Гонсалесе». Последняя настолько отличается от героического эпоса типа «Поэмы о Сиде» разработанностью стиля
и метрикой, что исследователи склонны были рассматривать ее как позднее,
ретроспективное (события поэмы относятся к X в.) произведение ученого
клирика., не имеющее ничего общего с народным эпосом. Что же касается
поэм о Сиде, то, оставляя в стороне сомнительного по своему составу и
датировке «Родриго», общность версификации, целого ряда черт стиля и
многих мелких мотивов в «Сиде» и во французских chansons de geste на1

Приложение к V тому Зап. ими., Акад. Наук, № 6, Спб., 1864.
П. Г р а н о в с к и й . Собр. соч., т. II, 3-е изд., М. 1892.
8 В серии „Русская школьная библиотека" под ред. А. Н. Ч у д и н о в а, вып.
„Поэма и избранные романсы о Сиде", 1897. Кроме того, отрывки были напечатаны
в „Хрестоматии по средневековой л и т е р а т у р е " — Р . Шор (1936 г.).
4
В виде примера можно указать хотя б й ил монументальный „Handbuch der
Literatur-Wissenschaft" под ред. О. W а 1 г е 1'я, где в отделе „Die romanischen Literaturen des Mittelalters", написанном L. O l s c h k i , испанскому эпосу уделено какихнибудь 6—7 страниц, причем рассмотрена по-настоящему "только „Поэма о Сиде",
а большинство других памятников совершенно не упомянуто.
2

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

121

вело некоторых исследователей 1 на мысль, что «Сид» есть не что иное, как
единичная, весьма наивная и неумелая (метрические искажения) попытка
одного испанского жонглера искусственно создать испанскую национальную
эпопею по образцу французских героических поэм, без сомнения, хорошо
известных за Пиренеями, благодаря сильнейшему культурному влиянию
Франции на северную Испанию. Из этого Г. Парис сделал долго повторявшийся после этого многими другими исследователями вывод: «Испания не
имела национальной эпопеи».
Однако очень скоро существование испанского национального эпоса
было точно доказано. Не было, правда, открыто новых эпических текстов
(кроме фрагмента малозначительного «Ронсеваля»), но были найдены настолько отчетливые следы ряда поэм, что оказалось возможным восстановить
их содержание, общий характер стиля, в отдельных случаях — ряд последовательных их переработок и т. п.
Пионером в іэтой области явился Milâ у Fontanals, который в своей работе
«De la poesia heroico-popular castellana» (1874) обратил внимание на то,
что в старых испанских хрониках XIII—XIV вв. в сухое, деловое, обычного
типа повествование время от времени вторгаются большие отрывки поэтически-образного характера, иногда даже с явно сохранившимися ассонансами.
Это не что иное, как куски героических поэм, которые составители хроник,
местами сокращая или пересказывая, — в основном «прозифицируя», но изредка сохраняя их метрическую форму, — включали в свои повествования
как вполне достоверные исторические предания.
Известно, как опасно стремление предполагать всегда, что в основе
поэтических сказаний, встречающихся в хрониках, обязательно лежат эпические песни или поэмы. В частности, А. Н. Веселовский всегда предостерегал
против чрезмерных увлечений на этом пути (П. Райна, Г. Кюрт). Но в данном случае сомнения устраняются наличием в хрониках огромного количества ассонансов и строк, принадлежащих; к метрической системе испанского
эпоса. Дополнительным доводом может служить и то, что сюжеты всех трех
дошедших до нас поэм «прозифицированы» в хрониках XIII—XIV вв., пользовавшихся, если и не теми самыми редакциями, в которых эти поэмы
до нас дошли, то во всяком случае такими, которые генетически с ними
ясно связаны.
Реконструкции Мила- и-Фонтанальса еще очень гадательны и несовершенны. Но его работа была продолжена (и продолжается сейчас) рядом
испанских исследователей, во главе которых стоит крупнейший из современных испанских филологов, Рамон Менендес-Пидаль. Точность метода,
огромная эрудиция и выдающаяся научная интуиция позволили ему не только
реставрировать сотни стихов утраченных поэм, но и установить последовательную смену их редакций, использовав то обстоятельство, что более поздние
хроники не всегда воспроизводят автоматически «прозификацию» поэм из
более ранних хроник, но нередко заменяют или дополняют выдержки из
старых редакций поэм отрывками из более новых их редакций. 2
1
F. W o l f . Ueber die Romanzenpoesie der Spanier, в „Studien zur Geschichte des
spanischen u. portugiesischen Nationalliteratur", 1859; G. P a r i s . Histoire poétique de
Charlemagne, 1865.
2
Наиболее значительной и образцовой работой Пидаля в этой области является
его монография: La leyenda de los infantes de Lara (1896). Его перу принадлежат еще
два общих очерка развития испанского эпоса: L'épopée castillane (1910) и Los juglares
у la poesia juglaresca (1924). Ни тот, ни другой не дают, впрочем, полной картины
литературного процесса в целом, так как в первой работе автор ограничивается почти
исключительно материалом, относящимся к Сиду, а второй содержит лишь внешнюю
историю отдельных поэм и их последовательных редакций, как они отразились в хрониках, совершенно не затрагивая литературной истории сюжетов и их идейного содержания.

ч

122

А. А. СМИРНОВ

В результате этих реконструкций перед нами, кроме частично или полностью сохранившихся четырех поэм, ясно встают очертания по меньшей
мере еще десяти поэм, что составляет уже довольно внушительное число,
особенно если принять во внимание, что каждая из этих поэм подвергалась
ряду последовательных переработок.
Прежде всего нужно заметить, что поэмы эти нашли отражение преимущественно в хрониках, составлявшихся, начиная с XIII в., при дворе
кастильских
королей. Совершенно естественно, что хроники использовали
именно кастильские
героические поэмы. В связи с тем, что все сохранившиеся тексты поэм написаны на кастильском диалекте, очень многие испанские исследователи, и в том числе Пидаль, делают поистине удивительный
вывод, что из всех областей Испании создать свой национальный эпос суждено
было только Кастилии! На самом деле, конечно, эпические песни и поэмы,
подобные кастильским, существовали и у леонцев, астурийцев, наваррцев и др.,
так же, как развивавшаяся впоследствии поэзия романсов разрабатывалась
во всех областях Испании. В старом эпосе астурийцев, леонцев и т. п. иногда
воспевались, без сомненния, свои, местные герои;, а в других случаях могли
разрабатываться те же самые сюжеты, что в кастильском эпосе, если они
имели общенациональное значение или отражали конфликты между кастильскими графами и властителями соответствующих областей, причем в таких
случаях освещение этих конфликтов могло быть иным, чем в «кастильском»
эпосе. Но все эти некастильские эпические памятники бесследно пропали для
нас по той причине, что в XIII в., к которому относятся первые дошедшие
до нас записи памятников испанского эпоса, литературное первенство Кастилии уже вполне определилось, а также потому, что, начиная с этого
времени, мы не находим более в других областях Испании официозной
историографии, в которой могли бы отразиться местные эпические произведения.
Но и оставаясь в пределах собственно кастильского материала, следует
помнить, что в хроники попали почти исключительно те поэмы, в которых
изображались судьбы графов, а затем королей Кастилии, или же события,
имевшие крупное, общегосударственное значение. И счастливой случайностью
является то, например, что в «Первую генеральную хронику» 1289 г., а также
в некоторые позднейшие хроники вошла поэма о «Семи инфантах Лары»,
в которой изображены рядовые феодальные сеньеры Кастилии. По этой причине поэма и не была использована в более старой «Нахерской хронике»
(около 1160 г.), содержащей очень богатый эпический материал. И сколько
других прекрасных поэм, подобных «Семи инфантам Лары», пропало для нас
только потому, что им не посчастливилось попасть в хроники, подобно тому
десятку реконструированных теперь поэм, о самом существовании которых
мы без этого даже не догадались бы вследствие утраты всяких других
указаний на них!
Если учесть все это, мы должны предположить существование не пятнадцати так или иначе доступных нам поэм, а многих десятков или сотен их.
Но даже те немногие образцы, которыми мы располагаем, дают возможность
составить некоторое представление о богатстве и своеобразии народного
испанского эпоса.
II

Рассмотрим группу поэм, изображающих события X века. В это время
в Испании была следующая политическая ситуация. Христианским государствам принадлежала только довольно узкая (особенно к востоку) полоса на
севере страны. Дело реконкисты сильно тормозилось упорной борьбой за
политическую гегемонию, которая велась главным образом между Леоном

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

123

(подчинившим себе Астурию и Галисию), Наваррой, графством Барселонским
и Кастилией, добивавшейся политической независимости от Леона. Междоусобные распри между правителями и отдельными феодалами приводили нередко
к тому, что борющиеся стороны искали помощи друг против друга в союзе
с маврами. Их раздорами искусно пользовался во второй половине века
даровитый хаджиб (первый министр или везир) кордовского халифа Альмансор, в основном остановивший наступление испанцев й доходивший
в своих удачных набегах до Леона и Барселоны.
Самая знаменитая из относящихся к этому времени поэм, бесспорно,
поэма о Семи инфантах Лары Г Содержание ее сводится к следующему.
На свадьбу Руй Веласкеса с доньей Ламброй, родственницей графа
Кастилии, явилась, в числе других приглашенных, сестра новобрачного
Ч 4 0 н ь я Санча со своим мужем Гонсало Густиосом и семью сыновьями, инфан%
тамн}Лііры. Самый младший и самый пылкий из них, Гонсало Гонсалес,
4
-во врёмя'-рыцарских игр повздорил с одним дворянином, любимцем доньи
Ламбры, и, не стерпев обиды, убил его на месте. Донья Ламбра почувствовала себя тяжко оскорбленной этим и потребовала, чтобы муж отомстил
за нее. Руй Веласкес ударил юношу, тот хотел ответить ударом, и только
благодаря вмешательству Гонсало Густиоса удалось уладить дело миром посредством уплаты пени. Однако донья Ламбра затаила в душе злобу на
племянников мужа. Вскоре после этого случилось, что Гонсало Гонсалес
отправился на реку купать коня и, думая, что никто его не видит, снял;
с себя верхнюю одежду, оставшись в одном белье. Но донья Ламбра увидела
его с вышки своего замка и заявила окружающим, что молодой Гонсало
хочет снова ее оскорбить, появляясь перед ней раздетым. Она приказала
одному из своих слуг взять тыкву, наполненную кровью, и бросить ее
в Гонсало Гонсалеса, чтобы забрызгать его кровью (это считалось одним
из особенно тяжких оскорблений). Слуга выполнил поручение и, спасаясь
от гнева юноши, побежал к своей госпоже и спрятался у нее под плащом.
Но Гонсало Гонсалес с братьями вытащил его из-под плаща доньи Ламбры, —
что было тоже оскорблением, — и убил у нее на глазах. На этот раз
Руй Веласкес лишь притворно помирился со своими племянниками. На
самом же деле он задумал жестокую месть ради удовлетворения чести своей
жены.
Руй Веласкес попросил Гонсало Густиоса отвезти письмо в Кордову,
к его другу Альмансору, уверяя, что за это он получит от Альмансора
щедрую награду. На самом же деле в этом письме он просил Альмансора,
чтобы тот немедленно убил Гонсало Густиоса, а затем выслал войска на
границу, где обещал дать им возможность уничтожить всех семерых сыновей
Гонсало Густиоса. Альмансор, однако, пожалел Гонсало Густиоса и ограничился тем, что посадил его в темницу. Через некоторое время после отъезда
Гонсало Густиоса Руй Веласкес предложил его сыновьям совместно совершить набег на землю мавров. Они охотно собрались в поход. Когда старый
их воспитатель, заметив при выезде дурные предзнаменования, стал отговаривать их от экспедиции, они рассердились и предложили ему вернуться домой
одному. Он хотел было так и сделать, но затем решил лучше погибнуть
со своими питомцами, чем покинуть их в беде. Когда инфанты доехали до
границы, они были внезапно окружены маврами и поняли, что Руй Веласкес
1
Инфантами в средние века назывались не только наследные принцы, но и вообще
молодые люди из знатных фамилий. В первоначальной редакции поэмы юноши эти
назывались инфантами Саласа, по имени города в северной Кастилии, которым владел
их род, и только в обработке XV в. было подставлено название округа Лара, к которому принадлежал город Салас. Мы сохраняем здесь традиционное название — инфанты
Лары.

124

А. А. СМИРНОВ

их предал. Они сражались так доблестно, что мавры никак не могли их одолеть, но под конец, сломленные усталостью, не в силах были продолжать
бой. Восхищенные мужеством инфантов, мавританские военачальники хотели
их пощадить, но Руй Веласкес, находившийся поблизости, пригрозил, что
они будут наказаны Альмансором за такое ослушание. Тогда они отрубили
головы
всем семерым юношам и их воспитателю и отвезли их к Альмансору.
С этими кровавыми трофеями Альмансор вошел в темницу, где был заключен Гонсало Густиос. «Ты пришел, чтобы освободить меня?» — спросил узник.
«Да, — отвечал Альмансор, — но сначала я должен передать тебе одну
печальную весть», — и он показал ему головы сыновей. Гонсало Густиос
стал по очереди брать их одну за другою в руки и оплакивать доблесть
и достоинства каждого из своих сыновей. Проникшись глубокой жалостью
к несчастному отцу, Альмансор вышел и послал к нему свою молодую, еще
незамужнюю сестру, чтобы та как-нибудь его утешила. Прекрасная мавританка стала убеждать пленника, что, хотя сам он уже и не имеет сил, чтобы
отомстить злодеям, погубившим его сыновей, все же он не настолько
стар, чтобы не иметь возможности родить сына, который явился бы мстителем. «Да! — воскликнул Гонсало Густиос, — и ты дашь мне этого сына!».
И он тут же овладел ею. Вскоре Альмансор отпустил Гонсало Густиоса на
свободу. Перед уходом тот условился с мавританкой, что, если у нее родится
от него сын, то, когда мальчик подрастет, она отошлет его к отцу. Гонсало
Густиос разрубил кольцо и половину его оставил мавританке, чтобы та
передала ее сыну: по этой половинке он, Гонсало, узнает своего сына, когда
тот придет к нему.
После того как донья Санча узнала от вернувшегося мужа о постигшем
их несчастии, они провели много лет, оплакивая своих сыновей. Чтобы
обезопасить себя от законной кары за свое злодеяние, Руй Веласкес захватил
все доверенные ему графом Кастилии замк», а также земли Гонсало Густиоса,
и стал так силен, что мог никого не бояться. Несчастные старики жили
в большой бедности, причем Гонсало Густиос от беспрерывных слез в конце
концов ослеп. Тем временем сын, родившийся у него от мавританки и получивший имя Мударра, подрос и отправился на поиски отца. Накануне его
прихода донье Санче приснилось, что перед ней лежит мертвым Руй Веласкес,
и она, припав к трупу, пьет его кровь. Появление Мударры сопровождается
двойным чудом: две половинки кольца спаиваются между собой, и Гонсало
Густиос прозревает. Он все же опасается того, как жена отнесется к его
супружеской измене, но она заявляет, что была бы довольна, если бы для
подобной цели он семь раз совершил такой грех, и усыновляет Мударру.
Мударра со своей дружиной берет замок Руй Веласкеса и самого его,
раненого, захватывает в плен. Донья Санча кидается к нему, чтобы, как
во сне, выпить его кровь, но Мударра удерживает ее, умоляя «не осквернять
своих чистых уст такой низкой кровью», и предает Руй Веласкеса мучительной казни. Что касается доньи Ламбры, то родство с графом Кастилии
обеспечивало ей неприкосновенность, но после смерти графа Мударра сжигает
ее на костре.
Нет возможности установить, в какой мере в основе этой поэмы лежат
действительные события, но имена некоторых ее персонажей встречаются
в кастильских документах X в. Точно так же нравы и воззрения действующих
лиц поэмы характерны для периода раннего феодализма с сильнейшими пережитками обычаев и символики родового строя. На X или, самое позднее, на
начало XI в. указывает и известная терпимость по отношению к маврам,
ставшая невозможной ко времени выступления Сида, как носителя идеи
реконкисты. Весьма вероятно поэтому, что первая редакция поэмы возникла

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

125

уже в конце X или начале XI в. на основе какого-то, повидимому, реального
происшествия.
Вторая поэма этой группы — поэма о графе Фернане Гонсалесе — переносит нас в атмосферу политической борьбы Кастилии и Леона. В 923 г.
королевство Астурия превратилось в королевство Леон, из которого вскоре
выделилось подчиненное ему графство Кастильское. Графы Кастилии должны
были, в качестве вассалов королей Леона, являться к ним и давать отчет
в своих действиях, причем за малейшую непокорность они подвергались
жестокой расправе. Всем кастильцам приходилось отправляться со своими
тяжбами в Леон, где дела их разбирали местные судьи, восседавшие
у входа в леонский собор. Подчинение леонской монархии, сильнейшим
образом проникнутой теократическим началом и восходившей своими корнями к визиготской аристократии, претило вольнолюбивому кастильскому
мелкому рыцарству и городскому сословию, которым и удалось, наконец,
добиться собственного кастильского суда. Вскоре после этого Кастилия добилась политической автономии, в значительной степени благодаря энергии
и талантам графа Фернана Гонсалеса (932—970), который подчинил себе
всех других кастильских графов и расширил пределы Кастилии к югу за
счет мавританских владений.
Кастильцы сожгли' в церкви Бургоса все найденные ими списки визиготских законов, действовавших в Леоне, и ввели свои собственные, более
демократические. Рабство было смягчено, а затем и вовсе упразднено,
города получили ряд новых привилегий, а права рыцарства были распространены на всех, кто сражался на коне, даже если он и не был знатного рода.
Хотя сохранившийся текст поэмы о Фернане Гонсалесе появился в середине XIII в. и Принадлежит перу ученого монаха из монастыря Сан Педро
де Арланса, где Фернан Гонсалес был похоронен, несомненно, что существовали гораздо более ранние, жонглерские, иначе говоря народные, редакции поэм о нем. Одна из них была использована уже в «Нахерской хронике»
(около 1160 г.). В обеих версиях Фернан Гонсалес изображается, как неутомимый боец, не дающий покоя ни себе, ни своей дружине, без устали воюющий то с Альмансором, то с королем Наварры, то с графом Тулузским.
В поэме сначала описываются войны Фернана Гонсалеса с маврами, доставившие ему великую славу. О борьбе за независимость Кастилии в ней
рассказывается следующее.
Король Леона Санчо Ордоньес призывает Гонсалеса к себе. Последний
не может ослушаться, хотя и «тягостно ему целовать руку короля». Он
приезжает ко двору на великолепном арабском жеребце, отнятом им у
Альмансора, и с кречетом, лучше которого не найти в Кастилии. Король
восхищается конем и кречетом, и граф готов их подарить, но король хочет
непременно купить их. Граф соглашается, но с условием, что король
выплатит условленную сумму в определенный срок, причем за каждый
просроченный день она удваивается. Король берет коня и кречета и вскоре
забывает о легкомысленно данном обещании.
После этого Фернан Гонсалес хотел уже ехать домой, но королева
подстроила ему западню, желая отомстить за своего брата, короля Наварры,
которого граф убил. Она предложила Гонсалесу в жены свою племянницу,
наваррскую принцессу донью Санчу. Граф согласился и поехал в Наварру,
но там был схвачен и посажен в тюрьму. Однако донья Санча, наслышавшись
о достоинствах Фернана Гонсалеса, тайно проникла в тюрьму и, после того
как он обещал жениться на ней, вывела его на свободу, еще закованного
в цепи. Они бежали в Кастилию. По дороге им встретился священник, который, прельстившись красотой доньи Санчи, хотел обесчестить ее, угрожая
в случае сопротивления выдать их. Граф его убил. Встретив затем воору-

126

А. А. СМИРНОВ

женный отряд, они сильно испугались, но выяснилось, что это были кастильцы,
направлявшиеся в Наварру для освобождения графа. Они везли с собою
каменную статую его и дали клятву не отступать в бою ни на шаг, если
только не отступит сама статуя. Графа освободили от оков, и он отпраздновал свою свадьбу с доньей Санчой.
Через некоторое время король Леона снова потребовал к себе Фернана
Гонсалеса, и как только тот, весьма неохотно, явился, король заключил его
в темницу. Но жена графа вторично освободила его: пробравшись в тюрьму
под видом паломника, она обменялась с графом одеждой, и тот беспрепятственно вышел на свободу. Королю пришлось отпустить на волю и донью
Санчу. Возвратившись домой, разгневанный Фернан Гонсалес потребовал
у короля платы за коня и кречета, но тот отказался внести ее. Тогда граф
вторгся в королевство Леон, предавая все огню и мечу. Чтобы прекратить
кровопролитие, прелаты королевства устроили свидание противников. После
бурного объяснения король признал невозможной для себя уплату долга,
достигшего к тому времени баснословных размеров, и должен был согласиться на полную независимость Кастилии.
*

*
*

Если в этой поэме основные сюжетные моменты (распря Фернана Гонсалеса с королем Леона, пленение его наваррцами, брак с наваррской принцессой и т. п.) соответствуют исторической действительности, лишь новеллистически ее приукрашая 1 , то третья поэма этой группы, посвященная Гарей
Фернандесу, сыну Фернана Гонсалеса, является авантюрным вымыслом. Она
состоит из двух частей, из которых вторая, несомненно, древнейшая, нашла
отражение еще в «Нахерской хронике», тогда как первая, присоединенная
позже, была прозифицирована только в хронике XIII в.
В первой части рассказывается следующее. Граф Гарей Фернандес был
статным и пригожим рыцарем, но главной его особенностью были необычайно
красивые руки. Часто, чтобы не соблазнять жен своих вассалов и друзей,
он надевал на руки перчатки. Однажды через Кастилию, совершая паломничество к Сант-Яго, проезжал французский граф с красавицей дочерью
Аржентиной. Гарей Фернандес влюбился в девушку и женился на ней.
Через шесть лет бездетного брака, когда однажды Гарей Фернандес лежал
больной, другой заезжий французский граф соблазнил Аржентину, которая
бежала с ним во Францию.
Выздоровев, Гарей Фернандес отправился под видом паломника в СантаМария де Рокамадур (на юге Франции), чтобы отомстить прелюбодею. Прибыв
неузнанным во владения французского графа, он познакомился с его дочерью
от первого брака доньей Санчей, которая очень страдала от дурного обращения с нею отца и мачехи. Пленив ее своими достоинствами и пообещав
жениться, Гарей Фернандес с ее помощью убил обоих обманщиков и, захватив их головы, возвратился с доньей Санчей в Кастилию, где и женился
на ней. От этого брака у него родились сын и дочь.
1
По остроумной догадке Пидаля (L'épopée castillane, стр. 54), историчен, может
быть, даже эпизод с конем и кречетом (осложненный мотивом последовательного
удвоения суммы, явно заимствованным из восточного сказания об изобретении шахматной доски). Дарственные акты в те времена обязательно должны были иметь
форму обмена: лицо, получавшее в дар землю или другую крупную ценность, дарило
какой-нибудь недорогой предмет — плащ, пару перчаток, коня, кречета и т. п. Возможно, что конь и сокол были таким символическим даром в обмен на свободу
Кастилии, предоставленную путем добровольного соглашения, а легенда по-своему
перетолковала эти образы.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

127

Во второй части поэмы повествуется о том, как после многих лет
счастливого брака донья Санча столь же сильно возненавидела мужа, как
раньше его любила. Она захотела непременно выйти замуж за Альмансора
и для этого решила погубить Гарей Фернандеса. В те времена набеги мавров
были так часты и внезапны, что кастильские рыцари держали своих коней
в тех же комнатах, где спали, и их жены ухаживали за скакунами. Донья
Санчо кормила коня своего мужа вместо овса одними отрубями, вследствие
чего, не худея с виду, он сильно ослабел. Кроме того, когда приблизилось
рождество, она посоветовала мужу распустить своих рыцарей по домам,
а сама дала знать об этом Альмансору, который в день рождества выслал
отборный отряд, чтобы разграбить земли графа. Гарей Фернандес с немногими рыцарями выехал против него в бой, но конь графа плохо служил
ему, он попал к маврам в плен и вскоре там умер.
Альмансор разорил всю Кастилию. Новый граф Кастилии, Санчо Гарсиа,
сын Гарей Фернандеса, вынужден был просить мира и предложил Альмансору
в жены свою сестру. Считая, что сын является помехой к браку ее с Альмансором, донья Санча решила его отравить. Однако рабыня-мавританка
выдала молодому графу ее план, и когда мать предложила сыну отравленный
кубок, он заставил ее выпить смертоносный напиток. После этого Санчо
Гарсиа
выехал на бой с Альмансором,
обратил его в бегство, настиг и
убил.
Вторая часть поэмы представляет собою, как это подробно показал
Пидаль, 1 поэтическое отражение реальных исторических событий конца
X в. Жена графа Гарей Фернандеса, по имени Аба, была родом из Рибагорсы,
на крайнем севере Испании, и происходила из семьи графов Тулузских,
т. е. была француженкой. Как иностранка, она, повидимому, была нелюбима
в Кастилии. Очень вероятно, что, следуя политике государей крайнего
северо-востока Испании, в частности графов Тулузских, имевших там владения, она была сторонницей уступок и компромиссов по отношению к
маврам. В 994 г. Альмансор спровоцировал восстание Санчо, сына Гарей
Фернандеса, против отца, причем в этот момент граф располагал очень
небольшим числом рыцарей. Очень возможно, что и Аба участвовала в этом
заговоре. Одновременно на Гарей Фернандеса напали мавры. В 995 г. он
потерпел тяжкое поражение, попал в руки мавров и вскоре умер в плену.
Сын его Санчо продолжал борьбу с Альмансором, но был разбит им в 1000 г.
В 1002 г., во время своего последнего похода в Кастилию, Альмансор
тяжело заболел и умер во время отступления.
Для любовных или брачных эпизодов, связанных с Альмансором, также
имелись исторические основания. Альмансор был известен своей чувственностью и обычаем унижать испанских властителей требованием отдачи ему
в жены их сестер или дочерей. В 980 г. побежденный им король Наварры
Санчо Гарсес предложил ему в жены свою дочь, которую Альмансор охотно
принял: точно так же в 933 г. разбитый Альмансором король Леона Фернандо II отдал ему» в рабыни свою дочь, которой Альмансор вскоре даровал
свободу, чтобы жениться на ней.
Мы видим, что историческая действительность и здесь дала все элементы,
которые, поэтически преломившись, составили сюжет этой своеобразной
поэмы. Конечно, эпизод с отравлением, сильно напоминающий историю Розамунды, сирийской царицы Клеопатры и т. д., — новеллистического происхождения, как и вся первая часть поэмы, дублирующая мотив брака графа
с изменницей-француженкой.
1
R. M e n é n d e z P i d a l .
t. XXI, Buenos Aires, 1930.

Realismo

de la

epopeya

espanola. „Humanidades",

128

А. А. СМИРНОВ
*

*

*

События начала XI в. также отразились в ряде поэм. Наиболее характерна из них поэма о последнем графе Кастилии, инфанте Гарсиа (1017—
1029). Герой ее отправился в Леон, чтобы жениться там на дочери короля,
донье Санче. В то время как все его рыцари отправились за город на
воинские игры и он остался во дворце невесты один, граф Вела, его
крестный отец, состоявший с ним в лютой ссоре, напал на него со своими
сыновьями и убил. Король Наварры Санчо Великий, родственник убитого,
мстя за него, вторгся в Леон, умертвил убийц, а на невесте его женил
своего сына Фернандо, сделав его графом Кастилии. 1
*

*

Наиболее значительная группа поэм охватывает историю Сида и события, являющиеся прелюдией к ней.
В поэме о Санчо II рассказывается, что перед смертью король Фернандо
разделил свои владения между своими пятью детьми: Кастилию он отдал
Санчо, Леон — Альфонсу, Галисию — Гарсиа, область Торо — Эльвире, область Саморы — Урраке, и заставил их поклясться, что они будут уважать
права друг друга. Но Санчо вместо клятвы что-то хмуро пробормотал
сквозь зубы. И действительно, сразу же после смерти отца он начал войну,
стремясь объединить все владения в своих руках. Сначала он отнял Галисию у
Гарсиа, которого заточил в темницу, затем — Леон у Альфонса, который бежал в Толедо и нашел там приют у мавров. Но со стороны Урраки он встретил неожиданное сопротивление и, осаждая Самору, был убит под ее стенами.
Этому последнему эпизоду посвящена отдельная поэма «Осада Саморы»,
являющаяся, после «Поэмы о Сиде», самым замечательным образцом испанского эпоса. Вот ее содержание.
Собрав огромное войско, Санчо осадил Самору. Он видит, как трудно ее
взять, и обращается к самому верному и доблестному из своих вассалов,
Сиду, с предложением отправиться в Самору и уговорить Урраку добровольно отдать ему город. Неохотно берется Сид за это поручение: он
провел юность вместе с доньей Урракой, в доме мудрого ее воспитателя
Ариаса Гонсалеса, и теперь он не хотел бы ее обижать. Донья Уррака
сначала выражает радость, увидев Сида, но затем, выслушав его предложение, с негодованием отвергает его. Хоть она, будучи женщиной, и не в силах
бороться с доном Санчо, заявляет она, все же она устроит так, что «тайно,
или пред лицом неба он будет убит». Ариас Гонсалес успокаивает ее, рекомендует собрать на совет жителей Саморы, и те торжественно обещают
стойко ее защищать.
Начинается осада города, которая длится семь лет. Голод и страдания
жителей достигают крайних пределов. Ариас Гонсалес уже советует Урраке
сдаться, но тут выступает вперед один рыцарь, Вельидо Дольфос, и предлагает ей «устроить так, что дон Санчо должен будет оставить Самору и снять
с нее осаду». Уррака отвечает ему уклончиво: она не приказывает ему совершить злодеяние, которое он задумал, но тому, кто освободит Самору от
осады, она обещает любую награду. Вельидо Дольфос затевает притворную
ссору с сыновьями Ариаса Гонсалеса и, как будто спасаясь от них, выбегает
из города и является к дону Санчо в качестве перебежчика. Он предлагает
i Добавим (так как это понадобится нам в дальнейшем), что после смерти своего
отца (1035) граф Фернандо получил от короля Леона, Бермудо III, титул короля
Кастилии и вскоре затем, после смерти короля Леона, в силу нрав своей жены,
объединил оба королевства под своей властью.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

129

королю указать потайную дверь в стене, через которую можно проникнуть
в город. Тщетно один честный саморанский рыцарь кричит с городской
стены, предостерегая короля против предателя. Дон Санчо полон доверия
к Вельидо Дольфосу. Он едет вдвоем с ним вдоль городской стены,
и предатель, улучив момент, наносит ему копьем в спину смертельный удар.
Сид, видя, что Вельидо Дольфос скачет к городским воротам, устремляется
вслед за ним, но изменник успевает ускользнуть. В городе Ариас Гонсалес
арестует его.
Король Санчо перед смертью кается в том, что он не соблюл завещания
отца. Он велит передать брату своему Альфонсу, когда тот вернется из
земель мавров, что он умоляет его о прощении и просит принять на службу
к себе верного Сида.
Кастильцы требуют отмщения за смерть короля. Они поручают это дело
рыцарю Диего Ордоньесу, который подъезжает к городским воротам и
бросает вызов Саморе и всем ее жителям: «Вы укрыли у себя предателя
Вельидо: предатель тот, кто дает приют предателю. Вот почему я вызываю
саморанцев, великих и малых; вызываю живых и мертвых, рожденных и
еще не родившихся, вызываю воду, которую вы пьете, и одежды, которые
вы носите; вызываю все, вплоть до листьев с деревьев и камней из русла
реки». 1 Судьи, назначенные обеими сторонами, устанавливают, что вызывающий должен биться последовательно с пятью противниками. Ариас Гонсалес заклинает жителей Саморы признаться, если кому-нибудь было известно
о замышлявшемся предательстве. Все отвечают отрицательно. Тогда, уверенный в правоте своего дела, Ариас Гонсалес выставил бойцами четырех своих
сыновей и себя. Но донья Уррака, совесть которой, быть может, была не
совсем чиста, умолила его не покидать ее и не подвергать свою жизнь
опасности. Ариасу пришлось уступить и заменить себя пятым, самым младшим сыном.
В начавшемся поединке Диего Ордоньес убил уже двух сыновей Ариаса.
Он смертельно ранил и третьего, но тот, падая, успел ранить коня Диего
Ордоньеса, который унес своего седока с поля битвы. Это приравнивалось
к поражению. Однако и противник Диего Ордоньеса не мог считаться победителем, потому что, хотя он и находился на «поле», но был мертв. Судьи
воспретили продолжать бой и отказались решить тяжбу.
Альфонс, узнав о смерти брата, поспешил приехать из Толедо, и здесь,
в лагере перед Саморой, сначала леонцы, а затем и кастильцы, признали
его королем. Лишь один Сид не хотел поцеловать руку новому королю.
На вопрос Альфонса, почему он от этого уклоняется, тот заявил, что сначала
Альфонс должен присягнуть, что он непричастен к убийству дона Санчо.
Альфонс вынужден был принести очистительную клятву, но после этого не
протянул руки Сиду для поцелуя и смертельно возненавидел его.
Этой торжественной сценой, служащей как бы прологом к «Поэме о Сиде»,
заканчивается поэма, возникшая, быть может, вскоре после изображенных в
ней событий, которые она передает с большой точностью. В ней можно
отметить только два существенных отступления. Одно касается тени, которую
автор поэмы все же набрасывает на Урраку и саморанцев в отношении убийства короля Санчо. На самом деле в этом не было никакой их вины,
потому что, как сообщают беспристрастные хроники того века, не было
и никакого предательства: король Санчо был убит саморанским рыцарем
во время вылазки. Но поэма возникла в патриотической кастильской среде, в
период еще не завершившейся борьбы Кастилии за политическую гегемонию.
1
Древняя сакральная формула вызова при обвинении целого города или селения
в предательстве.

9

Культура Испании

130

А. А. СМИРНОВ

Отсюда — ее ревнивая подозрительность ко всему, могущему быть враждебным Кастилии и ее королю. Это не столько обвинение саморанцев в измене,
сколько грозное предостережение всем возможным изменникам и предателям
большого национального дела, руководство которым приписывалось, в полном
соответствии с исторической правдой, Кастилии как основному плацдарму
реконкисты и государственного объединения всей Испании. Но на ряду
с этим горячим патриотическим чувством поэма объективна в характеристике
дона Санчо, эгоизм и жестокость которого раскрыты ею очень явственно.
В этой широте и сложности подхода к изображаемой ситуации — одно из
огромных художественных достоинств поэмы.
Другое отступление от истории —• преувеличение роли Сида. На самом
деле не Сид, а двенадцать кастильских рыцарей потребовали у Альфонса
очистительной клятвы. Но как эта деталь, так и вообще вся трактовка
образа Сида в поэме стоят в прямой связи с общим развитием легенды
о нем. Мы вернемся к этому вопросу, когда перейдем к разбору обеих поэм
о Сиде.
«

*

*

Оставляя в стороне ряд менее значительных поэм, или таких, существование которых не столь точно может быть доказано, 1 надо упомянуть
еще о группе «каролингских» поэм, явившихся результатом подражания
французским chansons de geste.
До недавнего времени можно было только догадываться, по разным
соображениям, о существовании таких поэм. Но сейчас это стало несомненным,
благодаря находке отрывка в 100 строк из поэмы XIII в., озаглавленной ее
издателем «Roncesvalles» и представляющей собою испанскую переработку
«Chanson de Roland». 2
Не подлежит никакому сомнению, что существовали и другие поэмы
на такие же сюжеты.
Однако знакомство с французским эпосом вызвало в Испании не только
серию подражаний, но и произведения полемического характера. Та же самая
«Песнь о Роланде», прославляющая подвиги французов в Испании, породила,
в качестве патриотической реакции, легенду о Бернардо дель Карпио. Образ
этот, повидимому, целиком вымышленный, проделал длинную эволюцию,
чтобы под конец превратиться в антагониста Роланда. Бернардо дель Карпио
сражается вместе с королем Марсилием против французов, вызывает на бой
двенадцать пэров, побеждает Роланда.
III

Вопрос о происхождении испанского эпоса породил большое количество
разных гипотез. Начиная со второй половины XIX в. буржуазная западноевропейская наука шла здесь по линии излюбленных ею теорий иноземных
влияний и заимствований.
На первое место здесь мы должны поставить упомянутую нами в начале
статьи теорию Ф. Вольфа и Г. Париса, согласно которой испанский эпос
возник как подражание chansons de geste, занесенным в Испанию жонглерами общим потоком французского культурного влияния в конце XI в.
На первый взгляд многое говорит в пользу этого предположения. Альфонс VI Кастильский (1072—1109), упоминаемый в «Осаде Саморы», любил
1 Например, упоминаемая Пидалем (Los juglares у la poesîa juglaresca, стр. 314)
„Поэма о последнем короле готов" (король Родриго соблазняет дочь графа Хулиана,
который, чтобы отомстить ему, призывает в Испанию арабов).
3
Издана с обширным комментарием Р. М е н е н д е с о м - П и д а л е м в Revista
de filologia espanola, t. IV, № 2, 1917.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

131

все французское, был дважды женат на французских принцессах, выдал
своих дочерей за бургундских графов и баронов. Завоевание им Толедо
(1085) привлекло в Испанию множество французских рыцарей и монахов,
которые в отнятых у мавров землях получили лучшие наделы и приходы.
При Альфонсе был введен французский строй войска и детали вооружения,
французский чин литургии (вместо вестготского) и французское начертание
букв. В XII в. цистерцианцы заносят в Испанию раннеготическую архитектуру.
Около 1150 г. необычайно развивается паломничество французов в Сант-Яго
де Компостела, и сама дорога эта, по которой толпами стремятся рыцари,
ремесленники, монахи и жонглеры, получает название Camino frances. 1
К XI—XII вв. относятся многочисленные заимствования в испанском
языке из французского, включающие в себя термины по преимуществу рыцарские, религиозные и литературные («жонглерские»).
Самое название испанских героических поэм, cantares de gesta, — явная
копия французского chansons de geste. В поэмах о Сиде и об инфантах
Лары было найдено немалое количество мотивов, ситуаций, стилистических
черт (описания поединков, выражение сильных чувств, молитвы, произносимые персонажами в патетических случаях, и т. д.), находящих аналогии во
французском эпосе. Даже версификация имеет чрезвычайно много общего.
Тут и там мы находим ассонансы. Что же касается метрики поэмы о Сиде,
то ее неправильный размер Г. Парис считал искажением французского
десятисложного стиха с цезурой после 4-го или 6-го слога.
Тем не менее, мы считаем совершенно неприемлемой теорию, согласно
которой одни народы способны создать свой национальный эпос, а другие,
переживающие ту же стадию общественного развития, обречены на подражание иноземным образцам. Впрочем, теория Г. Париса в той форме, какую
он ей придал, находит сейчас довольно мало сторонников даже среди западных ученых, столь склонных абсолютировать национальные особенности разных
народов и приписывать магическую силу литературным влияниям. Теория эта
могла еще держаться, пока известна была почти лишь одна «Поэма о Сиде»,
но ей нанесло решительный удар «открытие» целого ряда других героических
поэм со всем их разнообразием и характернейшими особенностями.
Большинство моментов, общих испанскому и французскому эпосам,
объясняется параллелизмом исторического развития этих народов. Но на
ряду с чертами сходства выступает и глубокое различие между ними.
Испанский эпос гораздо точнее, чем французский, отражает исторические
события, 2 он неизмеримо реалистичнее и конкретнее его во всех отношениях.
Как собственно повествовательная часть в нем, так и описания отличаются
сухой сжатостью, рассудочностью и наглядностью, а выражение чувства —
сдержанностью, за которой, однако, ощущается скрытая, напряженная страстность. Религиозные и мистические мотивы, столь распространенные во французское эпосе, в испанском почти совершенно отсутствуют. Точно так же
в нем гораздо слабее выражены рыцарские элементы. Несомненно, мотивы и
понятия, в нем выраженные, имеют отчетливую феодально-рыцарскую форму;
но это лишь неизбежная оболочка, за которой скрываются чувства и идеалы
гораздо более широкого характера. Образы всех его положительных персонажей — Фернана Гонсалеса или инфантов Лары, не говоря уже о Сиде, —
свободны, — в отличие, например, от доньи Ламбры или инфантов Каррион1
С наибольшей полнотой материалы по вопросу о французском влиянии на Испанию в XI — XII вв. собраны в работе P. B o i s s o n n a d e . Du nouveau sur la Chanson
de Roland, 1923, гл. II — V.
2
Именно этим объясняется (не находящее аналогии у других народов Европы)
включение в хроники героических поэм, которые рассматривались как правдивые
исторические свидетельства.

10*

132

А. А. СМИРНОВ

ских, — от резкой сословно-рыцарской окраски. Идеалы чести и доблести
выражены в них в столь общей форме, что утрачивают всякую рыцарскую
специфику и приобретают глубоко демократический, народный характер.
Это последнее обстоятельство, особенно важное для правильной оценки
испанского (практически, по материалу, кастильского) эпоса, имеет глубокое
историческое основание. Нам должно служить здесь исходным пунктом
замечание Маркса о том, что «местная жизнь Испании, независимость ее
провинций и коммун, разнообразие в состоянии общества были первоначально обусловлены географическими свойствами страны, а затем развились исторически, благодаря своеобразным способам, какими различные провинции освобождались от владычества мавров». 1
Из двух крупнейших политических объединений христианской Испании
XI—XIII вв., Леоно-Кастильского и Арагоно-Каталонского, первое (после
эмансипации Кастилии и перехода к ней ведущей роли) отличалось несравненно более прогрессивным и демократическим характером, чем второе. 2
Здесь уже в XI в., если не раньше, начали происходить восстания сервов,
массовые побеги крестьян, выкупы на волю. Крестьяне здесь «добиваются
частичного освобождения от феодального гнета раньше, чем где бы то ни было
в Европе». 3 За свое освобождение крестьянство борется рука об руку с
городами. Лозунгом и орудием борьбы тех и других за свои права и вольности
становятся так называемые fueros — судебные и правовые кодексы, различные в разных областях и даже округах Испании. В конце XI и в начале XII в.
по всей стране прокатывается волна крестьянских восстаний, причем крестьяне,
в союзе с горожанами, нередко разрушали замки и даже убивали феодалов,
добиваясь новых прав и вольностей. Характерно еще, что в условиях
реконкисты, когда для каждого кастильского крестьянина было обязательно
владение оружием и когда, с другой стороны, все сражавшиеся на коне,
независимо от их происхождения, считались рыцарями, в Кастилии образовался обширный слой своеобразного, так сказать «демократического», рыцарства, враждебно настроенного к феодальной аристократии и тесно связанного
своими интересами и убеждениями с народом, а в некоторой части и непосредственно принадлежавшего к нему.
В этом заключается объяснение того резко выраженного демократического
характера испанского эпоса, который очень заметно отличает его от французских chansons de geste.
К тому же испанский народ в XI—XII вв. был настроен весьма враждебно
ко всему французскому, так как прибывавшие из Франции рыцари и монахи,
поступая на службу к королям или знати и получая во всем лучшую часть,
являлись представителями угнетающих классов. Недаром в целом ряде испанских поэм мы находим резкие выпады против Франции и всего французского
(Бернардо дель Карпио, две графини-предательницы в истории Гарей Фернандеса). Трудно при таких условиях допустить, чтобы поэмы французских
жонглеров могли явиться первоначальным источником испанского эпоса.
Что касается, наконец, версификации, то и здесь наблюдается принципиальное различие 4 В то время как французский героический эпос в конце
XII в. постепенно заменяет ассонанс точной рифмой, которая в XIV в. стано1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Соч., т. X, стр. 721—722; Революция в Испании.
Партиздат, 1937, стр. 8.
2
В дальнейшем изложении я основываюсь отчасти на работах испанских историков (А 11 a m і г а у C r e v e a , B a l l e s t e r o s и др.), но, главным образом, на новой работе проф. Е. А. К у д р я в ц е в а , Испания в Средние века. Л. 1937.
3
Е. А. К у д р я в ц е в . Испания в Средние века, стр. 104.
4
См. R. M e n é n d e z P i d a l . La forma épica en Espana y en Francia. — Revista
de filologia espanola, t. XX, 1933.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

133

вится в нем обязательной, испанский эпос на всем протяжении своего развития — с X по XV в. — остается верен ассонансу. Но еще существеннее то,
что находка фрагмента «Roncesvalles», в связи с известными раньше текстами
обеих поэм о Сиде, окончательно исключает предположение, что метрика
«Поэмы о Сиде» — «испорченный» десятисложный стих. Сейчас мы должны і
считать твердо установленным, что единственной метрической формой испанского эпоса был неравносложный
(асиллабический) стих, имевший обычно
от 12 до 16 слогов, из которого впоследствии выработался 14- или 16-сложный
размер романсов 1
Но самой характерной особенностью испанского эпоса, в смысле формы
его, является очень небольшой объем древнейших (до XII в.) редакций всех
в той или иной форме ставших известными нам поэм. Путем очень остроумных и убедительных подсчетов (базой для которых послужили: фрагменты
ассонансированных строк, вкрапленные в хроники, темпы изложения и объем
сюжетов) Пидалю удалось установить, что древнейшие редакции поэм
содержали примерно от 400 до 600 строк. Лишь позже, в начале XII в.,
возникают поэмы объемом около 1500 строк, а затем — еще более обширные, до 4000 и более. Таким образом, и в этом отношении староиспанский
эпос проявляет полную независимость от французских образцов.
Впрочем, и в теории Г. Париса заключается небольшая доля истины.
Вполне возможно, что испанский народный эпос, образовавшийся вполне
самостоятельно, в XII в. подвергся французскому влиянию, выразившемуся
в том, что он усвоил из французского эпоса кое-какие мотивы и стилистические детали (в отношении дошедшей до нас редакции «Поэмы о Сиде» это
несомненно), а главное — новый, расширенный объем, с которым, естественно, связана стилистическая манера более подробного и «протяжного» повествования.
Другую теорию выдвинул Пидаль в своей книге L'épopée castillane (1910).
Он возводит испанский эпос к вфэ^готским корням. Эта теория еще менее у\ е - е - м .
правдоподобна. Доводы Пидаля основываются на наличии в испанском эпосе
черт, которые он по непонятным причинам считает специфически «германскими», например, обычай королей совещаться с вассалами, судебные и
решающие войну поединки, рыцарские обеты, собственные имена, даваемые
мечам, кровавая месть и замена ее денежным штрафом и т. д. Принося
в жертву предвзятой мысли хронологию, Пидаль доходит до утверждения,
что «картина общественной жизни, которую дает нам испанская героическая поэзия, содержит немало черт, общих с той картиной Германии, которую нарисовал нам Тацит» ( ! ) . 2
Нечего и говорить о том, что все перечисленные Пидалем черты общи
рыцарскому обществу всех народов Западной Европы раннего периода феодализма. Что же касается до привлечения Тацита, то это — досадная аберрация со стороны столь проницательного во всех других случаях исследователя.
На более конкретную почву становится Пидаль, когда пытается обнаружить источник романса о Гайферосе (XVI в.), бежавшем от мавров со
своей женой Мелисиндой, в готском эпосе о Вальтере Аквитанском. 3 Однако
1
П и д а л ь в цит. соч. (см. там же литературу вопроса) склоняется к мысли, что
асиллабический стих был нормальной формой народной поэзии во всех романских
странах до тех пор, пока во Франции не был выработан силлабический стих, перешедший затем в Италию и Испанию. Новейший русский переводчик „Поэмы о Сиде"
(в „Хрестоматии" Р. Шор) передает ее по-русски четырехдольником, очевидно полагая, что таков и есть размер испанского подлинника.
2
L'épopée castillane, стр. 25.
3
Там же, стр. 20—21.

134

А. А. СМИРНОВ

черты сходства этих двух произведений имеют слишком общий характер
(беглецы ночью идут дорогою, а днем лесом и т. п.) и могут легко быть
объяснены аналогией бытовых положений.
То, что готы в Испании когда-то слагали и пели героические песни,
более чем вероятно. Но какое отношение это может иметь к происхождению
испанского эпоса, отразившего исторические события, из которых самые
древние имели место (не считая очень спорной поэмы «О последнем готском
короле») по меньшей мере через три века после того, как готский язык совершенно исчез в Испанки, и лет через двести после того, как все, относящееся
к готской культуре, стало понятием археологическим? Непонятно, в частности,
в какой среде и в какой форме целые восемь веков таилось готское сказание
о Вальтере, чтобы ожить в романсе о Гайферосе.
Сам Менендес Пидаль лучше кого бы то ни было показал глубокую
и всестороннюю связь древнейших образцов испанского эпоса с испанскими
нравами, представлениями и политическими отношениями X века. Добавим,
что, хотя до недавнего времени его «готская» теория и находила в Испании
отдельных сторонников, сам он к ее обоснованию ни разу больше не возвращался.
Надо упомянуть, наконец, о третьей подобного же рода теории — Хулиана
Риберы, 1 доказывающего «мусульманско-андалусское» происхождение испанского эпоса, — теории, также имеющей в Испании некоторое количество
сторонников. Рибера исходит из того факта, что арабские хроники IX—X вв.,
возникшие в Андалусии, переполнены сказаниями новеллистического типа,
источником которых, по мнению Риберы, должны были быть какие-то эпические песни. Но так как классическая арабская поэзия эпоса не знает, то
произведениями этими могли быть, как полагает Рибера, лишь эпические
песни, сложившиеся у арабизированного, но сохранившего романский язык
населения Андалусии (у так называемых «мосарабов»). От них-то эпическая
традиция и перешла к кастильцам после установления контакта между ними,
породив известные нам эпические поэмы.
Совершенно очевидно, что теория эта ничего не объясняет, а только
запутывает вопрос. Мы уже отмечали выше, что не всегда наличие в хрониках
легендарных преданий обязывает предполагать, в качестве их источников,
поэтические произведения. Интересно, как объяснил бы Рибера происхождение
новеллистических моментов в неиспанских арабских хрониках, также чрезвычайно богатых ими? И какое основание отказывать в способности к самостоятельному эпическому творчеству кастильцам, обладавшим замечательным
материалом и всеми необходимыми импульсами для такого творчества, и
в то же время предполагать такую способность у мосарабов, в жизненных
условиях которых было для этого гораздо меньше данных?
Но если отбросить все эти «этнические» теории происхождения испанского
эпоса и признать его изначально испанским, порожденным определенными
условиями испанской исторической действительности и с большой художественной силой отразившим эту действительность, то встает второй вопрос:
в какой форме он первоначально возник?
Одной из крупнейших заслуг работы Мила-и-Фонтанальса, цитированной
нами в начале этой статьи, было опровержение точки зрения романтиков
(Гердер, Яков Гримм, Лахман, Форьель), считавших, что испанский эпос развился из романсов путем их аккумуляции. Мила-и-Фонганальс очень убедительно показал, что все дошедшие до нас романсы, из которых древнейшие
относятся к XV или, самое раннее, к XIV в., являются, наоборот, продуктами
1

1915.

Julian

Ribera.

Disiursos

leidos

ante la Real Academia de la Historia.

ИСПАНСКИЙ Н А Р О Д Н Ы Й ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

135

разложения эпических поэм, фрагментами отдельных строф, вырванных из
контекста и получивших своеобразное, самостоятельное развитие. 1
Эта теория, подкрепленная чрезвычайно убедительными аргументами,
почти сразу получила признание со стороны всех испанистов, продолжая
вызывать сомнение только у некоторых представителей сравнительного
литературоведения или исторической поэтики, стремившихся к установлению
общих законов развития эпоса. В самом деле, такое взаимоотношение романсов
и поэм опрокидывало пользовавшуюся еще в последней четверти XIX в.
почти всеобщим признанием теорию, согласно которой обширные эпические
поэмы вырастали на основе предшествовавших им кратких, эпизодических
песен или, как их называли нередко, «кантилен» лирико-эпического характера,
предположительно близких по стилю именно к испанским романсам или
к народным английским (а также скандинавским, немецким) балладам. Вполне
естественно поэтому, что А. Н. Веселовский в своем университетском курсе
1886 г. «История эпоса» 2 , признавая, что все дошедшие до нас романсы
действительно являются фрагментами эпических поэм, все же допускал, что
«за поэмами о Сиде стоят романсы, хотя и не те, которые поются те:
перь».
В недавнее время эту же точку зрения пытался обосновать в Испании
X. Сехадор, 3 доказывавший, что ассонансированные места в хрониках восходят не к эпическим поэмам, а к первоначальным, не дошедшим до нас
редакциям романсов, предшествовавшим созданию поэм. Однако теория Сехадора, подобно «мусульманско-андалусской» теории Риберы, вносит в вопрос
необыкновенную путаницу и ничего не объясняет. Если стать на его точку
зрения, придется допустить, что составители хроник работали одним из двух
следующих способов: 1) либо, располагая большим количеством романсов
о том или ином персонаже (Сиде, Фернане Гонсалесе, Гарей Фернандесе
и т. п.), они размещали их в таком порядке, что из этого получалась цельная, связная и законченная история каждого из них, причем редакторы позднейших хроник, расширяя повествование путем использования новых романсов, ухитрялись сохранить тот же порядок и основную связь эпизодов,
2) либо, пересказывая на память цельную, взятую из какого-то неизвестного источника, историю того или другого персонажа, составители хроник от
времени до времени раскрашивали свое повествование о нем цитатами из
романсов. Ясно, что первое допущение вообще трудно себе даже представить,
второе же, ничего не разрешая, лишь отодвигает от нас искомое — первоисточник и исходную форму эпоса.
Нам кажется, что всякий, кто достаточно внимательно ознакомился со
стилем испанских романсов, должен решительно отказаться от всяких по1
Речь идет здесь лишь о так называемых „старых романсах" (romances viejos),
никогда, повидимому, не записывавшихся, а дошедших до нас в печатном виде в так
называемых „отдельных" или „летучих" листках (pliegos sueltos, pliegos impresos a!
vuelo) первой половины XVI в., а затем, с середины века, в сборниках стихотворений
(cancioneros). Для нас в данном случае безразличен целый ряд других категорий
романсов, как например: 1) „пограничные" романсы, возникшие в XV в. как отражение войн с арабским королевством Гранады и контакта с мавританским рыцарством,
2) „мавританские", тесно примыкающие к ним, 3) проявляющиеся в середине XVI в.
„ученые" романсы, подражающие „старым", но черпающие материал из хроник,
4) „художественные" романсы, относящиеся к еще более позднему времени и представляющие собой свободные композиции поэтов (образцы этого жанра дали, например, Гонгора, Лопе де Вега) и т. д.
2
Литографированное издание по запискам М. И. Кудряшева, 2 части, 1884—1885
и 1885—1886 гг.
3 J. С е j a d o r . El cantar de mio Cid y la epopeya castellana. Revue Hispanique,
t. XLIX, 1920. К сожалению, работа эта оказалась для меня недоступной, и я имел
возможность ознакомиться с нею лишь по пересказам и рецензиям.

136

А. А. СМИРНОВ

пыток искать в них первичную форму испанского эпоса. 1 Они представляют
собой совершенно особый жанр, резко отличающийся от скандинавских,
английских или немецких баллад, наших былин, сербских эпических песен
и т. п. одной чертой, одинаково общей всем романсам — как «старым», так
и более новым разновидностям их. В то время как основной задачей всех
перечисленных выше эпических или лирико-эпических форм является осведомление — повествование о тех или иных происшествиях, которые должны
так или иначе взволновать слушателя, испанские романсы не ставят себе
целью дать сколько-нибудь вразумительную информацию о событиях и
требуют от слушателя эмоции «в кредит». Передавая какой-нибудь вырванный из цельного повествования эпизод, романс либо предполагает это цельное
повествование известным слушателю, либо нарочито выделяет данный эпизод
как характерную, заостренную ситуацию, представляющую самостоятельный
интерес вне какой-либо связи с целым.
Это целиком объясняется происхождением романсов. Они возникли как
вольные вариации певцов из народа на отдельные, особенно полюбившиеся
строфы или даже строки поэм. Поэтому вначале, как для певца, так и для
его слушателей, контекст был известен, точно так же, как заранее был
известен характер героя романса, мотивировавший изображаемые в романсе
его действия и ту эмоцию, которую эти действия и судьба героя должны
были вызывать у слушателей. Соответственно этому весьма обычным запевом в романсах является ссылка на происшествия, никак в самом романсе
не разъясненные и представляющие собой одно из звеньев неразрывной
цепи событий.
Вот несколько примеров, которые мы берем. (как и все приводимые
дальше иллюстрации) из издания: Antologla depoetas llrlcos castellanos.
Тошо VIII. Romances viejos castellanos (Primavera y flor de romances),
publicada por F. Wolf у С. Hofmann. Segunda ediciön corregida y adicionada
рог Marcelino Menéndez y Pelayo. 1899. № 15 (стр. 28): «Взят в плен
Фернан Гонсалес, великий граф Кастилии; захватил его король Наварры...»;
№ 43 (стр. 43) : «Устав сражаться, прилегли шесть братьев, которых зовут
инфантами Лары...»; № 24 (стр. 46): «Трогается в путь мавр Аликанте
в вечер св. Киприана; он везет с собой восемь голов...» и т. п.
Но с течением времени, когда содержание поэм стало забываться, выделившиеся из них романсы стали приобретать для слушателей особенную
прелесть благодаря неожиданности и неясности своего эмоционально очень
насыщенного содержания. В конце концов, ситуации начали привлекать именно
своей загадочностью, и, как показал на целом ряде примеров Пидаль, особенную популярность приобрели именно те варианты романсов, в которых
логическая связь и мотивировка событий наиболее разрушены, но где зато
предоставляется наибольший простор чувствительности и воображению слушателей.
Иллюстрируем сказанное. Приводим в сокращенном переводе романс
№ 26 (стр. 52), изображающий месть Мударры Руй Веласкесу за убитых
братьев.
«На охоту отправился дон Родриго де Jlapa; устав от большой жары, он
прислонился к плетню, проклиная Мударрильо, сына ренегатки: попадись
он ему в руки, он исторг бы у него душу! — «Да хранит тебя бог,
кабальеро!» — «И тебя тоже». — «Скажи, как зовут тебя?» — «Дон Родриго
де Лара, шурин Гонсало Густиоса, брат доньи Санчи. Я поджидаю здесь
1
В дальнейшем изложении мы в значительной степени следуем П и д а л ю, котоu
рый в „L'épopée castillane, ch. V: El Romancero", и особенно в ' сборнике статей „El
romancero. Teorias é investigaciones" (без даты, около 1928 г.), определил истинную
природу испанского романса и установил в общих чертах его историю.

ИСПАНСКИЙ Н А Р О Д Н Ы Й ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

137

Мударрильо, и если встречу его, то исторгну у него душу». — «Если ты
дон Родриго, то я Мударра; ты продал инфантов Лары и, если бог мне
поможет, ты оставишь здесь свою душу». — «Дай мне отсрочку, чтобы я
сходил за оружием». — «Ты не дал отсрочки инфантам Лары — ты умрешь
сейчас же, предатель».
Совершенно очевидно, что понять этот романс может лишь тот, кто
знает все сказание об инфантах Лары. Впрочем, и этого недостаточно, так
как остается непонятным, как мог Руй Веласкес поджидать Мударрилльо,
о самом существовании которого ему неоткуда было узнать. Неожиданна также
встреча их на охоте, вместо организованного нападения Мударры на замок
Руй Веласкеса. Но слушателю не важна логика событий: его волнует сама
ситуация — встреча двух персонажей на охоте, в полуденную жару; один —
предатель, другой — настигший его мститель, не желающий дать ему отсрочку, как тот когда-то не дал отсрочки своим жертвам... «Исторгнуть
душу», «не дал отсрочки» — возможно, что именно эти выражения из какогонибудь варианта поэмы послужили стимулом для создания всего романса и
составили его «пафос».
Вот коротенький романс № 45 (стр. 82), сложенный на сюжет «Осады
Саморы».
«Король дон Санчо, король дон Санчо, не говори, что я не предупредил
тебя о том, что из Саморы выехал предатель по имени Вельидо Дольфос,
сын Дольфоса Вельидо (!). Он уже совершил четыре предательства, а это
будет пятым. Большим предателем был отец, но сын — еще худший предатель». В королевском лагере раздаются крики: «Тяжело ранили дона Санчо!
Убил его Вельидо Дольфос, совершив великое предательство!». Как только
он убил его, тотчас же ускользнул он в дверцу. Скачет он по улицам
Саморы и кричит: «Пора было, донья Уррака, исполнить обещанное».
И тут для понимания ситуации необходимо знать содержание всей поэмы.
Но для эмоционального воздействия особой необходимости в этом нет. Перед
слушателем встает волнующая картина черного предательства — многократного, даже «наследственного» (о чем в поэме ничего не говорится!), но
мотивированного каким-то обещанием, данным донье Урраке. Главное же,
что захватывает в поэме: внезапно из города раздается голос, предупреждающий короля...
Сошлемся еще на один романс о Сиде, № 29 (стр. 56—58), который
приводит и Менендес Пидаль. 1 Поясним, что он взят не из «Поэмы о Сиде»,
а из «Родриго» и относится к тому моменту, когда Родриго (иначе говоря,
Сид), отомстив графу де Лосано (или де Гормасу) за оскорбление, нанесенное
отцу, должен вместе с последним явиться к королю для исполнения вассального долга. Даем романс в сильно сокращенном переводе.
«Диего Лайнес (отец Родриго) едет на коне, чтобы поцеловать руку
доброму королю. С ним триста рыцарей, в том числе Родриго, гордый
кастилец. Все едут на мулах, Родриго — на коне ; все одеты в шелк и бархат.
Родриго — в доспехах ; у всех в руках хлысты для коней, у Родриго —
копье... Приехали... Придворные перешептываются: «Вот тот, кто убил
графа де Лосано». Родриго смотрит на них хмуро и говорит: «Если кому
это не нравится, пусть меня вызовет, — я охотно сражусь с ним». Все отвечают: «Пусть дьявол сразится с тобой». Отец велит Родриго поцеловать
руку королю. Юноша приходит в бешенство: «Если бы кто другой велел мне
это сделать, он дорого бы заплатил мне за это. Но раз это говорите вы,
я повинуюсь». Он становится на колено перед королем, и при этом его шпага
загремела. «Убирайся от меня, дьявол ! — восклицает король. — Если лицом
1

L'épopée castillane, стр. 142—143.

138

А. А. СМИРНОВ

ты и похож на человека, то повадка у тебя — дикого льва». Родриго тотчас же
вскочил на коня и сердито заявил королю: «Я не вижу себе чести в том,
чтобы целовать руку королю, но вижу обиду себе в том, что отец поцеловал
ее». Он отъезжает в сопровождении трехсот рыцарей. Если они приехали
роскошно одетыми, то уехали еще лучше вооруженными; если они приехали
на мулах, то уехали на конях».
К этому романсу можно целиком применить сказанное о двух предыдущих.
Таким образом, по самой своей природе испанские романсы — насколько
мы можем судить об этом жанре по сохранившимся образцам — не могут
быть признаны первичной формой испанского эпоса. Предполагать же иной
тип древних романсов, коренным образом отличающихся от дошедших до
нас, мы не имеем ни малейшего основания.
Впрочем, в этом нет никакой надобности, потому что мы без всякого
затруднения можем признать начальной формой испанского эпоса самые
ранние краткие редакции поэм. Как по своему объему, так и по стилю они
вполне соответствуют той «малой» эпической форме, которая, по мнению
Кера и Гейслера. 1 предшествует развитой форме — большой поэме или
эпопее. К их размерам (400—600 строк) приближаются размеры песни
о Гильдебранде и Гадубранде, размеры англо-саксонских поэм, включенных
в «Саксонскую хронику» («Песнь о Брунабурге», «Битва при Мальдоне»
и т. д.), песен Эдды, сербских юнацких песен, некоторых былин, «Слова
о полку Игореве». 2 В стилистическом отношении эти ранние редакции, насколько мы можем о них судить, характеризуются также «песенной краткостью», в противоположность «эпической широте» (или «пространности»)
больших поэм.
Но в отношении сюжетного охвата они отличаются от всех других разновидностей «малой» эпической формы, так как их никак нельзя назвать
«эпизодическими». Сюжетное содержание их достаточно сложно и обширно,
хотя и в меньшей степени, чем содержание французских или немецких
поэм. Есть все основания полагать, что в своей самой архаической форме
испанские поэмы (или, как, может быть, было бы правильнее называть их,
«песни») в отдельных случаях были близки к «эпизодичности». Так, например,
поэма об инфантах Лары в ее древнейшей редакции содержала, быть может,
только рассказ об их гибели (притом с гораздо более простым началом:
не две последовательные ссоры с доньей Ламброй, а одна, и т. д.), поэма
о Гарей Фернандесе — лишь вторую часть сказания, и т. д.
Довольно значительное сюжетное развитие первоначальных испанских
песен-поэм объясняется специфическими задачами, которые стояли перед
слагавшими и исполнявшими их певцами, — дать слушателям нечто вроде
стихотворной хроника, толкового и по возможности точного отчета о событиях, имеющих серьезное политическое или общественное значение. Если
нередко вместо подлинных происшествий в них подставляются новеллистические мотивы, то мотивы эти вводятся лишь как поэтические образы, выражающие действительные исторические отношения, и тон повествования в таких случаях остается попрежнему деловито сухим и реалистическим. В общем,
если для ранних форм испанского эпоса искать соответствий в нашей
народной поэзии, то исторические песни представляют собой гораздо более
близкую аналогию ему, чем былины.
Резюмируя все сказанное выше, мы должны констатировать большое
1
A. H e u s s 1 е г. Lied u. Epos, 1905; W. Ker. Epic and Romance, 1908. См. также
В. Ж и р м у н с к и й . Проблемы формы в германском эпосе, сб. „Поэтика", вып. IV,
1928.
2
По Коршу, „Слово о полку Игореве" содержит 467 стихов.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

139

своеобразие испанского эпоса и огромную ценность материала, который он
дает для изучения общих вопросов исторической поэтики и тех различных
путей, которыми могло протекать развитие средневекового эпоса.
IV
Сказания о Сиде — вершина испанского эпоса. В оценке их западная
критика единодушна. Очень характерен отзыв Шлегеля: «Одно такое предание, как о Сиде, ценнее для нации, чем целая библиотека литературных
произведений, порожденных лишь умом и лишенных национального содержания». Тем не менее, для выяснения развития поэтического образа Сида и
его исторического смысла западная наука сделала еще далеко не все.
Эпический Сид появляется перед нами в двух аспектах: 1) в «Поэме
о Сиде», к которой очень близок образ Сида в «Осаде Саморы», и 2) в «Родриго» (текст начала XV в.) с примыкающими к нему романсами. Содержание
«Поэмы о Сиде» общеизвестно, и мы не будем здесь его пересказывать.
Но с содержанием «Родриго» и резко отличающейся трактовкой в ней
образа главного героя следует познакомиться.
Действие поэмы происходит не при Санчо II или Альфонсе VI, а еще
при отце их, короле Фернандо I. Герой называется не Сидом, а просто —
Родриго. Он не имеет постоянных эпитетов или прозвищ («кампеадор»,
«в добрый час рожденный» и т. п.), как в «Поэме о Сиде», а прозывается
просто «Кастильцем». Отец его — Диего Лайнес, торговец сукном, дед—•
Лайно Кальво, один из двух первых «кастильских судей», освободивших
Кастилию от подчинения Леону в судебных делах.
Поэма открывается картиной распри между отцом Родриго, Диего Лайнесом, и графом Гомесом де Гормасом. Граф перебил пастухов Диего Лайнеса и увел его стада. Диего Лайнес ответил набегом, во время которого
не только ограбил владения графа, но даже, для большего бесчестия, увел
в плен его прачек. Необходимо решить дело поединком. Вместо Диего Лайнеса, уже старого и ослабевшего, выступает его сын Родриго, которому
в этот момент еще нет полных тринадцати лет. Юноша убивает графа,
а сыновей его берет в плен. Младшая из трех дочерей графа, донья Химена,
отличающаяся большим мужеством и решительностью, требует у Родриго
освобождения братьев, и тот исполняет ее просьбу. Но Химена не довольствуется этим и едет к королю жаловаться на Родриго, убившего ее отца.
Дон Фернандо в затруднении: он боится, что вся Кастилия поднимется на
защиту Родриго. Тогда Химена предлагает исход: «Выдайте меня за него
замуж».
Король тотчас вызывает к себе Родриго. Его отец, прочтя письмо, заподазривает короля в коварстве: не хочет ли он захватить Родриго и
казнить его? «Если ты служишь королю, — говорит он сыну,— то служи
ему без хитрости. Но берегись его, как своего смертельного врага». Он
советует Родриго скрыться у дядй, а он, Диего Лайнес, поедет вместо сына
ко двору. Если его там убьют, Родриго отомстит за него. Но Родриго не
согласен. Он предлагает отцу поехать вместе, взяв с собой дружину из
трехсот воинов. По дороге Родриго внушает своим воинам, чтобы они
хорошенько оберегали отца. «Если альгвасил вздумает схватить его, убейте
альгвасила тотчас же. Пусть будет черный день для короля и для всех;,
кто при нем. Предателями вас не назовут, потому что мы не его вассалы,
и бог не допустит этого. Скорее будет предателем сам король, если убьет
моего отца, нежели я, если убью своего врага в честном бою, разгневанный
против двора, где живет король Фернандо!»
Дальше все происходи?, как в приведенном выше романсе. Диего Лайнес
велит сыну поцеловать руку короля, тот неохотно соглашается на это,

140

А. А. СМИРНОВ

король пугается длинного меча Родриго. «Уберите от меня этого дьявола!»,—
кричит он. А Родриго говорит: «Пусть лучше вколотят в меня гвоздь,
нежели я соглашусь назвать вас своим господином, а себя вашим вассалом».
Король велит привести донью Химену, и Родриго венчают с ней. Но Родриго
объявляет, что его женили насильно и что он не увидит больше жену до
тех пор, пока не одержит пять побед.
Следует серия подвигов Родриго. Он разбивает мавров, вторгшихся
в Кастилию, но при этом отказывается отдать королю пятую долю добычи,
как этого требует обычай. «Лучше я отдам ее этим беднякам, которые заслужили ее своими трудами; дам также что следует в церковную десятину,
потому что не хочу быть грешником; а из своей части дам жалованье тем,
которые защищали меня».
Кастилию постигает беда. Король арагонский объявляет войну королю
Фернандо и предлагает решить дело единоборством между двумя рыцарями.
Но боец арагонского короля так грозен, что все боятся выступить против
него. Является Родриго; он обещает сразиться с врагом, но сначала берет
отсрочку в 30 дней, чтобы совершить паломничество в Сант-Яго де Компостела. На обратном пути оттуда, при переправе в брод через реку, Родриго
встречает обессиленного прокаженного, которому никто не хочет помочь.
Родриго переносит его на руках через реку, и в ту же ночь прокаженный
является ему во сне и открывает, что он — святой Лазарь, которого бог
послал передать Родриго сверхчеловеческую силу. После этого Родриго
побеждает арагонского бойца.
Вскоре против Испании составляется грозная коалиция — из французского короля, германского императора, патриарха и папы. Они требуют,
чтобы все «пять королевств Испании» платили французскому королю ежегодную дань в виде пятнадцати девиц благородного происхождения, десяти
коней, тридцати марок серебра, а также кречетов и соколов. Король Фернандо
сделал Родриго начальником своей армии и признал его равным себе во
всем. Не найдя знамени, Родриго разорвал свой плащ и, повесив его на
древко копья вместо знамени, дал нести своему племяннику: «Ступай, мой
племянник, сын моего брата и крестьянки, которую он встретил во время
охоты. Возьми знамя и делай, что я укажу». Тот отвечает ему с такой же
грубоватой фамильярностью.
В битве с французами Родриго взял в плен савойского графа и отдал
его дочь в жены королю Фернандо. Когда испанцы подступили к Парижу,
там не могли отличить, где король Фернандо и где Родриго. Под стенами
Парижа молодая королева родила дону Фернандо сына. Этим счастливым
событием французы воспользовались, чтобы просить мира. Сам папа крестит
младенца, а над купелыо его держат французский король и немецкий император. Отныне никакие враги не страшны Испании, раз ее защитником и
опорою стал дон Родриго, смелый Руй Диас.
Более ранняя редакция поэмы, относящаяся, повидимому, к началу
XIV века (ибо она прозифицирована в хронике 1344 г.), отличается от дошедшего до нас текста только тем, что черты своеволия Родриго и резкого
обращения его с королем обозначены гораздо слабее. Напротив, в романсах
о Сиде, восходящих главным образом не к «Поэме о Сиде», а к «Родриго»
(а таких большинство), они выражены очень отчетливо.
Бросается в глаза резкий контраст между буйным, непокорным, отчаянно
смелым Родриго и сдержанным, рассудительным, глубоко лояльным по
отношению к королю героем «Поэмы о Сиде». Чем объяснить это различие
и какой из двух образов следует признать исторически и художественно
более полноценным и правдивым? Ответ на это ^теснейшим образом связан
с нашей оценкой личности и исторической роли подлинного Сида.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

141

В 1849 г. голландский арабист R. Dozy опубликовал одну из первых
научных работ об историческом и эпическом Сиде: «Textes et résultats nouveaux
sur le Cid», дважды переизданную им затем в сборнике этюдов: «Recherches
sur l'histoire et la littérature d'Espagne» (3-е изд., 1881)- В этой работе,
выводы которой оставались непоколебленными в течение
более
чем
полувека, Дози для выяснения деятельности Сида впервые использовал,
на ряду с испанскими, также и арабские источники. Однако, не сумев подойти критически к этим материалам и слишком охотно поверив религиозношовинистическим выпадам против Сида мусульманских хроникеров, Дози впал
в своей характеристике Сида в грубую ошибку. В его изображении Сид был
жестоким и коварным хищником, беспринципным кондотьером, постоянно совершавшим предательства и ради наживы всегда готовым драться как против
мавров, так и вместе с ними против своих же земляков. Исходя из этой
характеристики, Дози считал, что «Родриго» является более древней из
двух поэм и что в ее «анархическом» и «полуразбойничьем» герое исторический Руй Диас (или Родриго Диас — полное его имя) отразился гораздо
вернее, чем в «Поэме о Сиде», где образ его подвергся сильнейшей идеализации.
Только в начале XX в. началась реабилитация национального испанского
героя, последним этапом которой является монументальная работа Менендеса
Пидаля «La Espana del Cid» (2 тт., 1929). После нее легенду о Сиде как
о хищнике-кондотьере надо считать погребенной навсегда. Не отрицая жестокостей, совершенных Сидом в Валенсии, и ряда «военных хитростей» с его
стороны на поле брани и во время дипломатических переговоров, Пидаль
правильно указывает, что, оценивая поступки людей XI в., надо брать,
в качестве мерила, не современные моральные нормы и понятия, а нормы
и понятия того времени: что с этой точки зрения жестокость и коварство
Сида нисколько не превосходят того, что признавалось допустимым и законным в окружавшей его среде; что во многих случаях Сид проявлял редкое
для того времени великодушие (например, когда он отпустил из плена
графа Барселонского без выкупа и не взяв заложников). Даже мавры, ненавидевшие Сида, вынуждены были признавать его достоинства. Выразительна характеристика Сида, которую дает ему арабский хроникер Ибн Бассам,
писавший лет через десять после смерти Сида, на основании рассказов
о нем очевидцев: «Человек этот, бич своего времени, по своей любви к славе,
мудрой твердости характера и героической доблести — был одним из чудес
Аллаха».
Самый существенный тезис Пидаля (выдвинутый им уже в предыдущих
работах и теперь снабженный только исчерпывающей аргументацией) заключается в том, что Сид был гениальным и крупнейшим деятелем реконкисты. К этому положению Пидаля, дающему правильное объяснение того,
почему Сид сделался величайшим национальным героем Испании периода
реконкисты, любимым народным героем, «моим Сидом» (mio Cid), как он
постоянно называется в поэме, посвященной ему, мы всецело присоединяемся,
сделав только оговорку, что носителем идеи реконкисты Сид стал не сразу
и что до момента изгнания участие в раздорах между североиспанскими королевствами и в борьбе Кастилии за гегемонию занимало его больше,
чем задача освобождения Испании от владычества мавров.
Но после изгнания, точнее — с того момента, когда Сид задумал овладеть
Валенсией (1092), задача эта становится для него основной и определяющей
все его действия. По свидетельству уже цитированного нами Ибн Бассама,
Сид будто бы однажды сказал : «Король Родриго потерял этот полуостров, —
другой Родриго отвоюет его». Точно так же «Первая генеральная хроника»
(1289) приписывает ему следующие слова: «Я покорю всех властителей, какие

142

А. А. СМИРНОВ

есть в Андалусии, и сделаю их своими вассалами, и подобно тому как
король Родриго, не будучи королевского рода, все же владел Андалусией и
был ее королем, так и я буду царствовать в ней и стану вторым королем
Родриго».
Главной заслугой Сида является не то, что он отнял у мавров некоторую
территорию (область Валенсии), а то, что он остановил на востоке Испании
очень грозное наступление альморавидов, которых ослабевшие мавританские
царьки Испании призвали к себе на помощь из Африки. Альфонс VI потерпел от альморавидов три жестоких поражения: при Саграхасе (1086),
при Хаэне (1092) и при Уклесе (1108), причем в последнем из этих сражений погиб его единственный сын. Все столкновения Сида с ними были
победоносны. Особенно изумительна победа, одержанная им в 1094 г.
На равнине Куарто, перед Валенсией, появилась армия альморавидов в
составе 150 000 всадников и 3 000 пехотинцев. Сид с отрядом в 3 000 всадников обрушился на эти полчища и обратил их в бегство. Одно имя Сида 1
приводило мавров в трепет.
Биография Руй Диаса Сида, в свете новейших исследований о нем, в основном сводится к следующему. 2 Он родился, повидимому, около 1043 г., потому
что в 1063 г. был посвящен в рыцари, и принадлежал к высшей кастильской знати. Первые свои подвиги он совершил на службе у инфанта Санчо,
сына короля Фернандо I. Когда в 1065 г., после смерти отца, Санчо стал
королем Кастилии, Сид сделался верным его помощником во всех делах
и вскоре получил высшую военную должность — знаменосца и меченосца
короля, т. е. начальника всех его войск. В 1066 г. между Наваррой и Кастилией из-за одного замка возник спор, разрешить который надо было путем
поединка. Сид победил наваррского рыцаря и получил за этот подвиг
прозвище Кампеадор (т. е. боец). В это же время и раньше Сид несколько
раз выступал против мусульманского царя Сарагосы, который был данником
короля Санчо. Он участвовал также во всех войнах Санчо с братьями
и сестрами (см. выше, в главе II, пересказ поэмы «Осада Саморы»). Во
время осады Саморы он проявил большую доблесть, победив, одного за
другим, пятнадцать саморанских рыцарей. Вероятно, после гибели короля
Санчо под стенами Саморы (1072) Сид был если и не единственным, то
все же одним из тех двенадцати кастильских рыцарей, которые приняли от
Альфонса очистительную клятву. Это, без сомнения, и явилось первым
поводом для вражды Альфонса к Сиду, хотя для этого была и другая,
более существенная причина. Сид был представителем кастильской знати;
между тем при Альфонсе VI, который раньше был королем Леона, выдвинулась на первое место леонская знать, в том числе род Ванни-Гомесов,
графов Каррионских, повидимому враждовавших с Сидом. Должность знаменосца также перешла от Сида к любимцу короля, леонскому вельможе Гарсиа
Ордоньесу. Первое время Альфонс пытался еще наладить добрые отношения
с Сидом и даже выдал за него свою племянницу (по другим сведениям —
двоюродную сестру) Химену, дочь графа Астурии. Но затем их взаимная
антипатия проявилась с новой силой, и, воспользовавшись тем, что королевские фавориты обвинили Сида в самовольном набеге на земли толедских
мавров, Альфонс VI изгнал его (1081).
1
Слово cid (арабское sidi — господин), как титулование, нередко встречается
в документах того времени при именах испанских вельмож, особенно тех из них,
у которых были мусульманские вассалы. Поэтому на „славу" Сида среди мавров указывает не то, что титул этот применялся к нему, а то, что он обобщился настолько,
что мог заменять имя Руй Диаса в испанской поэме о нем.
2
Не стремясь дать целостное жизнеописание Сида, мы отмечаем здесь только те
факты, которые имеют прямую связь с эпическими преданиями о нем.

ИСПАНСКИЙ Н А Р О Д Н Ы Й ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

143

Сначала Сид поступил со своей дружиной на службу к графу Барселоны Беренгьеру, но вскоре, чем-то оскорбленный, покинул его и перешел
на службу к царю Сарагосы. В качестве его полководца он разбил Беренгьера и взял его самого в плен. Через некоторое время Сид, продолжая
состоять официально на службе у мавров, начинает вести себя, как самостоятельный властитель. Он дважды мирится с Альфонсом VI и выступает
его союзником, но затем, вследствие проявленного королем коварства,
снова покидает его. После сложных военных операций и дипломатических
хитростей, длившихся полтора года, Сид, наконец, овладевает Валенсией
и одновременно окончательно мирится с Альфонсом. За этим следует
завоевание замка Мурвьедро и еще нескольких укрепленных мест, а главное — сокрушительный отпор, оказанный Сидом альморавидам. Неизвестно,
как далеко зашли бы завоевания Сида, если бы смерть не прервала их
в 1099 году.
«Поэма о Сиде» возникла около 1140 г., когда рассказы очевидцев
или участников походов Сида еще были всем памятны. 1 Уже этим определяется большая близость этой поэмы к ее исторической основе. Оставляя
в стороне историю несчастного первого брака дочерей Сида (явно новеллистическую по своему характеру, хотя, может быть, и имевшую фактическое
основание в виде какого-нибудь неудачного сватовства) и ограничиваясь
военно-политическим содержанием поэмы, мы можем заметить, что отклонения от истории здесь — двоякого рода. С одной стороны, певец иногда
сливает, переставляет и т. п. исторические события; так, например, три примирения Сида с королем сведены у него к одному, занятие Мурвьедро
и Альменара предшествует у него завоеванию Валенсии, и т. д. С другой
стороны, характер Сида несколько идеализируется — не путем присвоения ему
вымышленных черт, а путем умолчания или затушевывания некоторых моментов, которые могли бы показаться невыгодными для него; опущен, например,
весь период службы Сида у царя Сарагосы, ничего не говорится о жестокостях, совершенных им, в Валенсии, и т. д. В общем, поэма более близка
к исторической действительности, чем какой-либо из известных нам образцов
западноевропейского эпоса.
Этому соответствует общий реалистический
тон повествования, заметно
отличающийся от стилистической манеры chansons de geste (в частности —
«Песни о Роланде»), Описания и характеристики поэмы свободны от всякого патетизма и приподнятости. Лица, предметы, события изображаются
просто, конкретно, с деловитой сдержанностью, что порою не исключает
большой внутренней теплоты. Почти совсем нет поэтических сравнений,
метафор. Совершенно отсутствует христианская фантастика, если не считать
явления Сиду во сне, накануне его отъезда, архангела Михаила (ст. 406). 2
Отсутствует гиперболизм в изображении боевых моментов. Очень характерно,
что при описании битвы на равнине Куарто число альморавидских воинов
даже сокращено с 150 тыс. до 50 тыс. (ст. 2314). Единоборства очень редки
и носят менее жестокий характер, чем в «Песни о Роланде»; преобладают
массовые схватки, причем знатные лица иногда погибают от руки безымянных воинов.
1
В „Первой генеральной хронике" (1289) прозифицирована позднейшая переделка
„Поэмы о Сиде", насыщенная новеллистическими элементами и в полтора, если не
в два раза более обширная, чем дошедшая до нас поэма. С другой стороны, не предшествовали ли этой последней еще более краткие песни-поэмы (знакомого уже нам
объема в 500—600 стихов), менее сложные по сюжету, возникшие вскоре после
смерти Сида? Хотя никаких следов их не сохранилось, существование их вполне
возможно.
2
Ссылки на стихи поэмы даются нами по изданию: Cantar de raio Cid. Texto,
gramâtica y vocabulario por R. Menéndez Pidal (3 тт., 1911; т. III — текст).

144

А. А. СМИРНОВ

В поэме не подчеркивается исключительно рыцарские чувства. Певец
откровенно говорит о важности для бойца добычи, наживы, денежной базы
всякого военного предприятия. Он никогда не забывает упомянуть о размере военной добычи, о доле, доставшейся каждому бойцу, о части, отосланной Сидом королю. В сцене тяжбы Сида с инфантами Каррионскими
Сид прежде всего требует возвращения приданого, а затем уже поднимает
вопрос об оскорблении чести. Он все время ведет себя, как расчетливый,
разумный хозяин. После взятия одного замка Сид говорит: «Послушайте
меня, Альвар Фаньес, и вы все, рыцари! Мавры лежат убитые, мало вижу
оставшихся в живых. Мы не сможем продать этих мавров и мавританок,
а если срубим им головы — прибыли от этого не получим. Пустим-ка их
в замок, раз мы им владеем, заживем в их домах, сделав их нашими
слугами» (ст. ,616—622). 1
В соответствии с бытовыми мотивами крупнейшую роль в поэме играет
семейная тематика. Кроме большого места, которое занимает в ней история
первого неудачного замужества дочерей Сида и картина второго счастливого брака их, семейные, родственные чувства со всей задушевной интимностью постоянно выступают в поэме на первый план. Замечательна по
своей сердечности картина прощания Сида перед отъездом с детьми и іженою,
доньей Хименой, которая, «как ноготь от мяса, от него оторвалась» (ст. 375).
Первая забота Сида после того, как он стал самостоятельным властителем, —
соединиться со своей семьей. Когда под стенами Валенсии появляются
полчища мавров, Сид просит жену и дочерей смотреть с городских стен
на то, как он будет сражаться, добывая для них добычу, закрепляя
завоеванные для них владения.
Антиаристократическая тенденция ярко выражена в поэме. В ней резко
обличаются представители наиболее спесивой и консервативной испанской
знати того времени — барселонской, в лице графа Беренгьера] и леонской, в лице инфантов Каррионских, принадлежавших к упомянутому выше
роду Вани-Гомесов. Певец подчеркивает гордость Каррионов и нежелание
Сида выдать за них дочерей. Он едко высмеивает пороки высокородных инфантов; их трусость, хвастливость, мотовство, жадность, коварство, жестокость. В противоположность им Сид является в поэме — даже с некоторым
отклонением от истории — только инфансоном, т. е. рыцарем, имеющим
вассалов, но не принадлежащим к высшей знати. 2 Он исполнен чувства
собственного достоинства, но вместе с тем прост в обращении со всеми,
чужд всякой аристократической спеси.
Нормы рыцарской практики определяют основные линии деятельности
Сида, но не его личный характер; сам он, максимально свободный от специфически рыцарских замашек, выступает в поэме как подлинно народный
1
Ф. И. Б у с л а е в (Испанский народный эпос о Сиде, стр. 46) отмечает следующий характерный штрих: когда избитые и покинутые мужьями дочери Сида попросили
нашедшего их двоюродного брата Фелеса Муньоса принести им воды, Фелес Муньос
набрал воды в свою шляпу, — „а она была новенькая и свежая, привезенная им из
Валенсии, — и подал кузинам" (ст. 2799—2802).
2
Очень характерно, что Каррионы, а затем, в сцене суда, их сторонник Гарсиа
Ордоньес (ст. 2759, 3276), называют дочерей Сида не mujeres или esposas („женами,
супругами"), a barraganas („наложницами") — презрительное наименование, применявшееся к женам в том случае, если в социальном, отношении они стояли значительно
ниже своих мужей. Не менее типично, что в той же сцене суда другой сторонник
Каррионов, Ансур Гонсалес, желая оскорбить Сида, называет его мельником: „Кто из
вас, люди, видел такое безобразие? Нам приходится тут иметь дело с Сидом из
Вивара! Лучше скоблил бы он свои жернова на речке Убьерне да сбирал с крестьян
за помол пшеницы, как это ему полагается! Кто позволил ему родниться с Каррионами?" (ст. 3377—3381). Оба эти места не раз отмечались исследователями, в том числе
Ф. И. Буслаевым.

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

145

герой. И таковы же его ближайшие помощники — Альвар Феньес, Фелес
Муньос, Перо Бермуэс и др.
Эта демократизация образа Сида имеет глубокое историческое основание.
«Поэма о Сиде» есть прежде всего поэма о реконкисте, а главными движущими силами реконкисты были испанское крестьянство и города. Как
указывает А. Е. Кудрявцев, «реконкиста была широким массовым движением
на юг, захватившим все группы феодального общества, не только сеньоров,
но и горожан, а также и все разновидности угнетенного класса. Первых
манила на юг жажда земельных и материальных захватов, крестьянство
искало выхода из-под феодального гнета, а для испанского города это
открывало широкие возможности развития...» 1 «В судьбах кастильского
крестьянства ранний период реконкисты был временем крупнейшего перелома,
и это, на ряду с историей кастильских городов, составляет, быть может,
наиболее яркую страницу в истории реконкисты. С этого времени крестьянство Кастилии и Леона начинает вести упорную борьбу за свое освобождение и добивается частичного освобождения от феодального гнета раньше,
чем где бы то ни было в Европе». 2 Мало было захватить новые земли,
надо еще было хозяйственно освоить их. Новые поселенцы образовывали
особого рода объединения, называемые «бегетериями». Одной из их особенностей было то, что они могли свободно избирать себе сеньора и, если
оказывались недовольны им, имели право «менять его хотя бы семь раз
в день». 3 В сущности говоря, это было почти полное самоуправление. На
своих собраниях поселенцы сами устанавливали законы относительно продажи
земель, пользования водой и общественными пастбищами, права проезда,
определяли оплату батраков, рыночные цены на продукты и т. д . 4 Они
цепко держались за свои права и постоянно требовали их подтверждения,
в случаях их нарушения не останавливаясь перед вооруженными восстаниями. 5
Такую же роль реконкиста играла и в отношении крестьян других,
более отсталых областей Испании. Так, например, хотя «в тот самый период,
когда кастильские крестьяне успешно боролись за свое освобождение, в
Арагоне и Каталонии крепостной гнет усиливался», — все же «на территориях, отвоеванных у мавров, в частности — в Новой Каталонии, мы наблюдаем нечто, сходное с положением кастильского крестьянства». 6 Равным
образом и в другой крупной области, Португалии, на севере крепостничество
сохранялось до конца XIII века, «а в южных районах, отвоеванных у
мавров, создавались такие же, как в Кастилии и Новой Каталонии, благоприятные условия для раскрепощения». 7
Дружина исторического Сида в подавляющей своей части состояла не
из его вассалов, последовавших за ним из чувства долга, а из всех
недовольных, которых он сумел собрать под своим знаменем — из крестьян,
которым слишком тяжело жилось дома, раздобывшихся конем или потянувшихся за Сидом пешком, из предприимчивых горожан, имевших кое-какой
опыт в военном деле, из мелких рыцарей, ущемленных феодальной аристократией, словом, из gente de toda parte, как говорит поэма, — людей всякого
сорта, отовсюду. Ясно, что все эти люди, уходя с Сидом, теряли свое имущество или наделы, которые немедленно захватывал король или крупные
феодалы. Сид в поэме обещает за все это вознаградить их: «Молю бога,
1 А. Е. К у д р я в ц е в . Испания в Средние века, стр. 90. Л. 1937.
2
Там же, стр. 104.
s Там же, стр. 105.
4
R. A l t a m i г а у C r e v e a . Histoire d'Espagne, p. 49—50, 1931.
3
Там же, стр. 79.
6
А. Е. К у д р я в ц е в . Испания в Средние века, стр. 114.
' Там же стр. 117.
10

Культура Испании

146

А. А. СМИРНОВ

небесного отца, чтобы вам всем, которые оставили ради меня дома и наследственное имущество, я мог до смерти сделать сколько-нибудь добра —
воздать вдвойне за то, что вы потеряли».
Стихийной тяге под знамена Сида средних и низших классов, у которых
патриотическое чувство сочеталось с жаждой свободы и духом предприимчивости, можно противопоставить колеблющуюся, нерешительную, компромиссную политику в этом вопросе правителей и высшей аристократии.
Правда, Альфонс VI покрыл себя славой, завоевав в 1085 г. Толедо. Несколько позже, в одну из своих особенно удачных экспедиций, он пересек
всю Андалусию и, прорвавшись к морю, въехал на коне в Гибралтарский
пролив. Но, как и другие правители христианской Испании, он мог сделать
гораздо больше, когда после падения Кордовского халифата в начале XI в.
мусульманская держава распалась на ряд небольших государств, число
которых во второй половине века достигло двадцати трех. Они все время
вели междоусобные войны, ища поддержки друг против друга у королей
или даже просто у крупных феодалов христианской Испании, причем очень
многие из них были данниками испанских властителей.
Одновременно с разложением мусульманского феодализма в Испании
и чрезвычайным упадком военной мощи мавров, в испанских королевствах
на севере наблюдается быстрый рост городов, тяга на юг, подъем патриотического чувства, расцвет военной энергии. Только этим могут быть объяснены такие поразительные победы, как одержанная Сидом при Куарто.
Но вместо того, чтобы использовать до конца этот благоприятный
момент, христианские властители Испании (подражая в этом отчасти мусульманским) больше занимались взаимными распрями и предпочитали видеть
мавританских царьков своими данниками и полуленниками, ведя с ними
весьма двусмысленную игру. Примером ее могут служить два случая из
биографии Сида.
Однажды, в то время, когда Альфонс VI послал Сида за ежегодной
данью, взимавшейся им с царей Кордовы и Севильи, на царя Севильи напал
его сосед, царь Гранады, причем агрессору оказывали в этом деле самую
энергичную помощь не более и не менее как «знаменосец» (т. е. полководец) короля Альфонса и ряд других испанских вельмож. По понятиям
того времени, Сид счел себя обязанным защитить данника своего государя;
он выступил на его стороне и, одержав победу, захватил в плен Гарсиа
Ордонъеса и нескольких других испанских рыцарей.
В другой раз Альфонс предпринял набег на Андалусию, а в его отсутствие мавры в свою очередь напали на его владения. Сид немедленно
предпринял карательную экспедицию против толедских мавров, находившихся
под «протекторатом» Альфонса. Узнав о случившемся, Альфонс чрезвычайно
рассердился на него за такие действия, и, по преданию, это явилось причиной изгнания Сида.
Исторический Сид в период своего изгнания гораздо удачнее осуществлял
дело реконкисты, чем король, и этот момент составляет основную тему
«Поэмы о Сиде». Почему же в таком случае герой ее изображен, в полном
соответствии с историей, верным вассалом, терпеливо сносящим все обиды
со стороны короля, после каждой победы отсылающим ему долю добычи,
все время ищущим с ним примирения, во всем послушным его воле,
даже когда дело касается судьбы родных дочерей? Во всем этом надо видеть
не смирение и приниженность, не отсутствие свободолюбия, а сознание
необходимости преодоления феодального партикуляризма и объединения
всех национальных сил в борьбе с внешним врагом. Пусть королевская власть
тягостна и деспотична, пусть король плохо выполняет дело реконкисты, —
все равно, поскольку в то время немыслима была иная политическая система

ИСПАНСКИЙ Н А Р О Д Н Ы Й ЭПОС И «ПОЭМА О СИДЕ»

147

и королевская власть как никак являлась уздой для феодальной анархии и символом государственного единства, — следовало итти с королевской властью.
Так действовал исторический Сид, и так же поступает герой «Поэмы
о Сиде», уподобляясь в известном смысле Илье Муромцу наших былин,
лояльному по отношению к князю Владимиру (несмотря на все его лукавство и неблагодарность) и борющемуся с ним заодно против национальных
врагов — татар.
Эти мотивы были особенно актуальны в пору создания дошедшей до
нас «Поэмы о Сиде» — в царствование короля Кастилии Альфонса VII,
именовавшего себя «императором» и почти достигшего объединения всей
христианской Испании. Тем важнее было подчеркнуть солидарность покорителя Валенсии с дедом «императора» Альфонса VII, завоевателем Толедо.
Характер Сида, — мудрого, великодушного, умеренного, миролюбивого,
несмотря на всю его энергию и доблесть на поле битвы, намечен уже
в «Осаде Саморы» — поэме, сложившейся, по мнению Пидаля, незадолго
до «Поэмы о Сиде». 1 Там он выступает доблестным и преданным слугой
короля, не боящимся, однако, всегда высказать ему в лицо правду, зорким
блюстителем законности, мудрым советчиком, воплощением рыцарской чести
и человеческой честности. В основном этот образ повторяется и в «Поэме
о Сиде», с той лишь разницей, что рыцарские тона здесь совершенно
блекнут и образ Сида получает ярко выраженный народный характер.
Высокая оценка «Поэмы о Сиде» и образа ее героя, к которой приходят
(путем аргументации, несколько отличающейся от нашей) западные ученые
с Менендесом Пидалем во главе, приводит их к самому резкому осуждению
поэмы «Родриго», которую они единодушно объявляют лубочной, антиисторичной, компрометирующей образ великого национального героя, показывающей полное разложение испанского эпоса в XV в., когда эта поэма
возникла.
Суждение это свидетельствует только о близорукости современной буржуазной науки даже в лице лучших ее представителей. Если бы дело
обстояло так, как они утверждают, то каким же образом могло случиться,
что «старые» романсы — эта гордость испанской народной поэзии XV—
XVI вв. — восприняли и развили по преимуществу именно тот образ Сида,
который содержится в «Родриго»? Прав Ф. И. Буслаев, подчеркивающий
глубокие народные корни «Родриго» и связанных с ним романсов, демократическую и антимонархическую оппозиционность их, дух свободолюбия
и пламенный патриотизм, которые их наполняют. 2
Что касается «фантастичности» сюжета «Родриго», то в нем все же
содержится гораздо больше исторических черт, чем это обычно полагают
исследователи. Руй Диас был действительно потомком одного из двух первых кастильских судей, Лайно Кальво, — только не внуком его, как сказано
в поэме, а правнуком его правнука, — потомком в седьмом поколении.
Равным образом, если Родриго выступает в роли начальника всех войск
1

R. M e n é n d e z P i d a l . Poesia juglaresca y juglares, стр. 344.
Совершенно таковы же высказывания по этому вопросу А. Н. Веселовского
(в литографированном курсе лекций „История эпоса"). Однако Буслаев впадает
в ошибку противоположного характера, когда, исходя из высокой оценки „Родриго",
он сурово критикует „Поэму о Сиде", главная идея которой, по его мнению, основана
на „придворной аристократической спеси". „Великий народный герой, — говорит Буслаев, — изображается здесь честолюбивым куртизаном, который фамильную спесь
ставит выше общих национальных интересов. Поэт, видимо, хотел изобразить в Сиде
преданного вассала, который даже тогда преклоняется перед королем, когда сам
становится с ним равен, покорив себе Валенсию" (циг. соч., стр. 54). Буслаев здесь
не учитывает той общенациональной политической проблемы, о которой мы говорили
выше.
2

10*

148

А. А. СМИРНОВ

короля Фернандо, то это в точности соответствует должности Руй Диаса
при Санчо II. Вызов арагонского короля и поединок Родриго с его рыцарем
является отражением исторического поединка Руй Диаса с наваррским
бойцом. 1
Но гораздо существеннее этих фактических соответствий
поэтическиобразные отражения в «Родриго» основных противоречий испанской действительности XI—-XII вв. Сюда относятся в первую очередь вылившееся в причудливую форму рассказа о войне с Францией враждебное отношение испанского народа к французскому влиянию, проводником которого была аристократическая верхушка общества. 2 Впрочем, эти франкофобские тенденции
являются в поэме только частным моментом по отношению к общему утверждению неприкосновенности и независимости родной страны, так же, как
борьба с маврами является лишь одной из задач (но не единственной),
одним частным случаем оказания отпора всем захватчикам-иноземцам. Вот
почему Родриго в поэме носит прозвище не Сид (намекающее на его отношение к маврам); и не Кампеадор (полученное им, будто бы, после поединка
с арагонским рыцарем), a Castellano •— Кастилец.
Наряду с этим, с неменьшей силой в поэме выражено народное недоверие
к королевской власти, протест против всяких правителей и тирании церкви
(папы и патриарха). Все это имеет глубокие корни, выходящие за пределы
реконкисты и исторической миссии Руй Диаса. В образе Родриго воплотились вековые мечты свободолюбивого испанского народа.
Оба образа Руй Диаса—Сида, закрепленные в двух поэмах о нем,
несмотря на огромное несходство их, одинаково правдивы и глубоки. Разница
между ними объясняется тем, что один из них (Сид) развился в плане
эпического песенного творчества, которое в Испании имело
хроникальный
характер, другой (Родриго)— в плане творчества
сказочно-фольклорного;
первый — если допустимо сравнение с жанрами нашей народной поэзии, —
напоминает героя исторической песни, второй — героя былины. В этом
смысле они восполняют друг друга.
Этот краткий образ героического испанского эпоса позволяет нам
заглянуть в далекое прошлое испанского народа и открыть там те движущие силы и идеалы, которые преемственно, хотя и в бесконечно измененном виде, воодушевляют и направляют этот народ и сейчас.
1
Смешение это легко объясняется тем, что Наварра и Арагон, тесно связанные
между собою, были политически объединены как раз в тот период, когда начали
слагаться предания о Сиде, — с 1076 г. до середины XII в.
2
Вспомним тождественные мотивы в поэме о Гарей Фернандесе и о Бернардо
де Карпио. Как Буслаев, так и Веселовский отмечают этот момент в „Родриго".

«ДОН

КИХОТ»
К. Н.

СЕРВАНТЕСА

ДЕРЖАВИН

В богатейшей сокровищнице «золотого века» испанской литературы книга
Сервантеса о приключениях безумного странствующего рыцаря дон Кихота
занимает первенствующее, непревзойденное никаким иным литературным творением место. В течение трех с лишним столетий своей жизни она сделалась
одним из самых крупных явлений международной литературной культуры.
Новейшая библиография сервантесовской литературы Дж. Форда и Руть
Лансинга, 1 выпущенная Гарвардским университетом, приводит данные (далеко, впрочем, не полные) о 387 изданиях романа на испанском языке и
о 1098 изданиях его на других языках. «Дон Кихот» в полном смысле слова
стал мировой книгой, книгой — спутником человечества в его новейшей
истории, книгой, которой испанский народ, создавший ее, сделал один из
самых ценных вкладов в мировую гуманистическую культуру.
Два тома «El Ingenioso hidalgo don Quijote de la Mancha», по проникновенному отзыву M. Горького, принадлежат к числу тех, немногих, сравнительно, шедевров литературы, которые предстают перед нами как изумительно обработанные в образе и слове сгустки мысли, чувства, крови и
горьких, жгучих слез мира сего». 2
Именно это глубоко человеческое содержание романа Сервантеса обеспечило за ним его неумирающее значение. До сих пор, через триста лет, он
волнует и увлекает своих читателей.
Сервантес был прославлен еще при жизни, но он предвидел великую
славу своего творения и в будущем. Славу эту он ставил в зависимость
от широкого распространения романа по преимуществу в кругах демократического читателя. В начале второй части романа Санчо Панса сообщает
своему господину, что вышедшая в свет история их приключений возбуждает всякие толки и разговоры как среди простого народа, так и среди
идальго, что является, конечно, признаком популярности книги (II, 2 ) . 3
Здесь же Самсон Карраско сообщает дон Кихоту, что, по его мнению,
«скоро все народы переведут ее на свои языки» (II, 3). Вслед за этим хитрый
баккалавр набрасывает следующую живописную картину ее успеха: «Дети
не выпускают ее из рук, юноши ее читают, взрослые понимают, и старики
1 J. F o r d a. Ruth L a n s i n g . Cervantes. A tentative bibliography of his works
a. of the biographical a. critical material concerning him. Harward University press, 1931.
2
M. Г о р ь к и й . Беседы о ремесле („О литературе". Статьи и речи 1928—1935 гг.)
Стр. 263, М. 1935.
3 Здесь, как и в дальнейшем, римской цифрой обозначается часть романа, а арабской— главы. Цитируем по изданию „Дон Кихота" под ред. Б. А. Кржевского и
А. А. Смирнова. ' Л . Academia, 1929—1932).

150

К. H. ДЕРЖАВИН

восхваляют; словом, люди всех сословий так ее захватали, так читали и перечитывали, что стоит кому-нибудь увидеть тощую клячу, как тотчас говорят:
«Вот Росинант». Особенно же увлекаются этим чтением пажи: нет ни одной
передней в барском доме, где бы не нашелся «Дон Кихот», не успеет один
выпустить его из рук, как другой уже его подхватывает, его выпрашивают,
вырывают друг у друга. Словом, не было до сих пор истории, которая
доставляла бы людям столько приятного и безвредного развлечения» (II, 3).
В беседе с идальго Диэго де Мирандой дон Кихот с гордостью отмечает, что своими отважными деяниями он добился того, что его история
«напечатана и стала известна всем или почти всем народам на свете». Она
«разошлась в количестве тридцати тысяч томов, и если небо тому не воспрепятствует, то вскоре будут напечатаны еще тысяча раз тридцать тысяч томов»
(II, 16). Торжественное, утверждающее грядущую славу романа предсказание
содержится и в одном из сонетов, которые предшествуют его первой части:
„Живи уверен в том, что век за веком
Или дотоль, пока в четвертом небе
Торопит коней Феб золоторунный,
Ты будешь слыть бесстрашным человеком,
Твоей отчизны будет первый жребий,
Твой мудрый автор — выше всех в подлунной!

В творческой биографии Сервантеса «Дон Кихот» не занимает обособленного от остальных его произведений места. Конечно, в известном смысле
Пушкин был прав, когда указывал Гоголю на пример Сервантеса, «который,
хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но
если бы не принялся за «Донкишота», никогда бы не занял того места,
которое занимает теперь между писателями». 1 Но это утверждение не исключает наличия глубоких и многообразных связей между «Дон Кихотом» и
остальными произведениями его автора. Связи эти тем более значительны,
что включают в себя, прежде всего, мировоззрение Сервантеса, придающее
всему его творчеству, даже при наличии в нем ряда чисто литературных
противоречий, глубокое внутреннее единство и глубокую внутреннюю цельность. «Дон Кихот» — это ось творческой биографии Сервантеса, вокруг
которой располагаются ее остальные факты. Даже «Галатея» и «Испытания
Персйлеса и Сихизмунды», эти два шедевра прозы Сервантеса, на первый
взгляд столь отличные от «Дон Кихота» и столь не сходные с ним своей
литературной формой и фактурой, в конечном счете связываются в мировоззрении их автора в единый творческий комплекс, исчерпывающее истолкование которого далеко еще не завершено и ожидает внимательной и тщательной разработки.
Являясь итогом и вершиной творчества Сервантеса, «Дон Кихот», вместе
с тем, предстает перед нами как литературный факт, синтезирующий в себе
всю предшествующую ему историю испанской прозы, возводящий ее лучшие
традиции на высшую ступень и открывающий перед испанской литературой
последующих столетий неисчерпаемые возможности дальнейшего роста и
развития. Мы найдем, конечно, ряд предшествующих и современных Сервантесу писателей, отдельные стороны литературной деятельности которых можно
и должно оценивать выше отдельных сторон дарования автора «Дон Кихота»,
но, тем не менее, во всей испанской литературе мы не найдем другой книги,
которая, подобно «Дон Кихоту», соединила бы в себе все богатство литературных форм «золотого века» и обратила бы их на службу одушевлявшей
автора высокой гуманистической идеи.
Не говоря сейчас о роли, которую сыграл «Дон Кихот» в истории евро1
Н. В. Г о г о л ь . Авторская исповедь. Сочинения под ред. Н. С. 'Гихонравова,
т. V, стр. 274, Спб., 1898.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

151

пейского романа и, в частности, в развитии европейской реалистической
литературы, мы должны подчеркнуть его значение как литературного синтеза
современной ему исторической действительности XVI—XVII вв. Карл Маркс,
по свидетельству Лафарга, совершенно отчетливо сформулировал значение
«Дон Кихота» в этом смысле: «Выше всех романистов он (т. е. Карл Маркс)
ставил Сервантеса и Бальзака; в «Дон Кихоте» он видел эпос вымершего
рыцарства, добродетели которого в только что народившемся мире буржуазии сделались предметом насмешек и издевательства». 1
Мы вернемся еще к этой краткой, но в принципиальном смысле очень
важной характеристике романа Сервантеса. Отметим сейчас только важность
подчеркиваемого Марксом исторического значения «Дон Кихота» как объективного свидетельства об его времени, времени великого кризиса и загнивания испанской монархии, свидетелем которых был Сервантес, испытавший
на самом себе ряд рожденных ими противоречий экономического, социального и идейного порядка.
Полная тревог, разочарований, исканий и превратностей, жизнь испанского писателя глубоко запечатлелась в его лучшем литературном создании,
составляя сплошь и рядом тот его «скрытый разум», о котором применительно к «Назидательным новеллам» говорит автор одного из приложенных
к ним похвальных сонетов. Отрывать «Дон Кихота» от его автора значит,
прежде всего, лишать этот шедевр испанского национального гения той его
индивидуальной жизни -и жизненности, которая свидетельствует о себе на
каждой странице, в каждой главе романа.
Три основных момента, на наш взгляд, определяют внутренний облик
Сервантеса как автора «Дон Кихота», находя свое непосредственное выражение во всем идейном и художественном содержании романа.
Сервантес, о чем так ярко свидетельствует вся история его жизни, был
типичным представителем оскудевшей испанской идальгии XVI—XVII вв. —
периода пересмотра многих социальных ценностей старой Испании, периода
экономического и общественного размывания целых классов, в своей социальной судьбе переживавших сложный процесс исторической переоценки. Портрет
дон Кихота в романе Сервантеса является изумительным портретом испанской идальгии XVI—XVII вв. Однако нас интересуют сейчас не внешние
черты быта и житейской судьбы испанской идальгии эпохи Сервантеса,
столь красочно представленные на страницах его романа. Особое значение
для формирования и завершения замысла «Дон Кихота» имело мировоззрение
мелкого скудеющего испанского дворянства этой эпохи. Это мировоззрение
вылилось в романе в формы, имеющие такую принципиальную значимость,
что понимание мысли Сервантеса, воплощенной им в образе дон Кихота и
в ряде других моментов его повествования, не может быть достаточно
полным без учета его внутреннего облика. Личность Сервантеса, как представителя и выразителя традиционных воззрений испанской идальгии, является
одним из существенных элементов его романа, который писался в годы
глубокого кризиса этого класса. 2
В то же время Сервантес — гуманист, сознание которого тысячью нитей
связано с итальянской и испанской гуманистической мыслью его времени,
проникнуто высокими гуманистическими идеалами. Часть их восходит к литературно-философским источникам, часть же является результатом личных
раздумий над действительностью. Традиционное мировоззрение идальго и
1
К. M а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Об искусстве (сб. под ред. Мих. Лифшица),
стр. 661, М., 1937.
2
Капитальная работа A m é r i c o C a s t r o . El Pensamiento de Cervantes. Madrid,
1925, широко освещая литературно-гуманистическую сторону мировоззрения Сервантеса, к сожалению, однако, обходит этот важный момент его идейной жизни.

152

К. H. ДЕРЖАВИН

гуманистическая мысль, уживающиеся в сознании Сервантеса, кладут начало
ряду важнейших идейных мотивов «Дон Кихота» и делают его изумительным
памятником идейной жизни своей эпохи.
Наконец, Сервантес — представитель испанского народа как писатель,
вдвойне связанный с его исторической жизнью — и в плане создания «Дон
Кихота» как подлинно народной книги и в плане той роли, которую сыграло
это удивительное творение в жизни его народа. Дон Кихот и Санчо Панса
путешествуют по стране, которая в годы их трагикомических приключений
владела большей частью мира. Какую же неприглядную изнанку внешнего
ее блеска, картину бедности, административного произвола, паразитического
хищничества, нищеты и скудости обнажает перед нами сервантесовская
эпопея! Горькая и смелая правда сказана Сервантесом о своей стране в те
дни, когда многие из его современников были еще ослеплены блеском великодержавного испанского могущества.
Однако не только эту горькую правду о своей стране отобразил Сервантес
в своем романе. Образ Испании был бы неверным, искаженным и недостаточным, если бы Сервантес не имел силы духа и благородного мужества
подняться над окружающей его неприглядной действительностью, над миром
герцогов и их челяди, над миром трактирщиков, воров, монахов и деревенских кулаков, если бы он не понял и не ощутил огромной творческой
силы своего народа и высоких черт его характера. Как бы сильно ни
сказалось на авторе «Дон Кихота» воздействие литературно-гуманистической
мысли, каким бы высоким идеализмом ни были овеяны его рыцарские убеждения, они не дошли бы до сердца и сознания испанского читателя, если бы
не отвечали глубочайшим положительным свойствам народного сознания.
Сервантесовский гуманизм и рыцарская, в лучшем смысле этого слова,
мораль автора «Дон Кихота» являются литературным отображением не
только философских концепций Ренессанса, но и живого, подлинного сознания великого испанского народа, того народа, который всей своей историей
засвидетельствовал свободолюбие, высокий и честный патриотизм, в далеком
прошлом создал величавый образ своего героя Сида Кампеадора, а в наши
дни выдвинул из своей среды тысячи героических борцов Мадрида, Гуадалахары, Бискайи, Астурии, Теруэля, Эбро.
Гений Сервантеса, преодолевший границы своего века и своей социальной среды, питавшийся лучшими, передовыми мыслями Ренессанса и корнями своими ушедший далеко в глубь народной жизни своей родины, восторжествовал над условиями времени и пространства. Подобно Шекспиру,
Мольеру, Пушкину, Шота Руставели, — Сервантес во всем величии своего
национального образа стал равноправным и одним из первых в сонме тех
писателей, взволнованное и глубоко человечное творчество которых вошло
в золотой фонд мировой гуманистической культуры.
I
Первая часть «Дон Кихота» вышла в свет в январе 1605 г. В том же
году она была переиздана пять раз, выдержав до конца жизни Сервантеса
шестнадцать изданий. Вторая часть была опубликована десять лет спустя —
в 1615 г. Роман появился, когда автору его было уже без малого шестьдесят лет. Позади осталась служба в Италии, славное Лепанто, пятилетний
алжирский плен, горестная борьба за существование в Мадриде и Севилье,
бесконечная тяжба по поводу непорядков в финансовой отчетности по налоговым сборам, скудная вальядолидская жизнь, тягостные переживания
в связи с процессом об убийстве Эспелеты. Уже были в прошлом так и
не доконченная «Галатея», ряд драматических произведений, несколько сти-

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

153

хотворных опытов и «Назидательные новеллы». «Дон Кихот» как бы вобрал
в себя житейский и писательский опыт Сервантеса. Он превратился в дело
жизни самого автора. Героическая патетика «Нумансии», красочная образность «Назидательных новелл», ажурная проза «Галатеи», чистота повествовательного колорита «Испытаний Персилеса и Сихизмунды» и, наконец,
сочная живопись интермедий — все это и без «Дон Кихота» обеспечило бы
Сервантесу почетное место в испанской литературе. Но «Дон Кихот» объединил все стороны литературного дарования своего автора и все оттенки его
мысли, явившись в этом отношении той «одной книгой», книгой основной
творческой темы Сервантеса, которая доминировала и в его идейном и
в его литературном утверждении. Вот почему особенно важно правильно
понять ту основную задачу, которую ставил себе автор, работая над романом
и которая определяла пути и направления его творческой мысли.
Сервантес неоднократно подчеркивает в тексте романа основную его
цель — борьбу с рыцарскими повествованиями. «Вся она — говорит об этой
книге собеседник автора в предисловии к первой части — является обличеньем
рыцарских книг». Там же мы читаем: «А так как ваше сочинение направлено
только к тому, чтобы разрушить авторитет и распространенность, которыми
пользуются у народной массы рыцарские книги, вам незачем побираться
изречениями философов, советами из священного писания»... и т. д. И далее:
«Не теряйте из виду вашей цели — разрушить шаткую громаду этих рыцарских романов, которые многие ненавидят, но еще больше людей восхваляет;
и если вы этого достигнете, вы достигнете уже немалого». В конце предисловия рыцарская литература называется «беспорядочной группой вздорных
рыцарских романов».
Вся знаменитая шестая глава первой части, в которой описывается уничтожение библиотеки дон Кихота священником и цырюльником, представляет
собою обзор рыцарских романов, сопровождаемый краткими, но ясными
отзывами об их литературном достоинстве. Как известно, из этих романов
сожжения на костре избегли только «Амадис Уэльский», «Пальмерин Английский», «Дон Бельянис» и «История знаменитого рыцаря Тиранта Белого», —
два последние, впрочем, с большими оговорками. Остальные рыцарские
книги, которые аттестуются самым отрицательным образом, безжалостно
уничтожаются как сочинения вредные, нелепые, сумасбродные и лживые.
В тридцать второй главе первой части священник, найдя у трактирщика
два рыцарских романа «Дон Сиронхильо Фракийский» и «Фелисмарте Гирканский», характеризует их следующим образом: «Обе эти книги лживы,
полны нелепостей и бредней».
Во второй части романа мы встречаем такие же отзывы о рыцарской
литературе : «Ах, сеньор мой, — восклицает племянница дон Кихота, — да
поймите же вы, ваша милость, что все эти истории про странствующих
рыцарей — басни и выдумки, что их следовало бы сжечь или, по крайней
мере, надеть на них инквизиционные рубашки или наложить клейма, чтобы
всем было видно, что они заслуживают позора и портят добрые нравы»
(II, 6). Разумный идальго из Ламанчи, дон Диэго де Миранда, вступив
в беседу с дон Кихотом и узнав, что он является героем знаменитого романа,
заявляет: «Благодарение богу, если история ваших высоких и подлинных
рыцарских деяний, которые, по словам вашей милости, уже напечатаны,
предаст забвению все бесчисленные романы о вымышленных странствующих рыцарях: они переполнили собою мир, вредя добрым нравам и подрывая доверие к хорошим сочинениям» (II, 16). Через несколько строк мы
узнаем, что «рыцарские романы никогда не переступали порога дома» этого,
одного из самых положительных действующих лиц «Дон Кихота», своего
рода хозяйственного Костанжогло, в сонме его персонажей.

154

К. H. ДЕРЖАВИН

Можно было бы умножить число примеров прямых критических высказываний по поводу рыцарского романа, которые мы встречаем на страницах
«Дон Кихота». Даже в заключительных словах своего произведения Сервантес не забывает лишний раз отметить его основную цель: «У меня не
было иного желания, как только внушить людям отвращение к лживым и
нелепым историям рыцарских романов, которые благодаря моей подлинной
истории о дон Кихоте уже зашатались и, без сомнения, скоро совсем падут».
Добавим, что подобная же цель ставится и по отношению к пастушескому роману, представители которого ввергаются в огонь вместе с рыцарскими книгами.
Мы привели цитаты, иллюстрирующие основное устремление «Дон
Кихота», которое можно назвать литературно-полемическим. В этих цитатах
Сервантес то от своего лица, то от лица некоторых из своих персонажей
высказывает решительное осуждение рыцарской литературы. Такое высказывание было, однако, лишь одним из способов литературной полемики с рыцарским романом. «Дон Кихот» знает и другие приемы дискредитации этого
литературного жанра и, в частности, прием пародии, к которому он не раз
и прибегает, порой даже не затрудняя себя придумыванием пародийных
образов, а используя просто штампы из ходячих рыцарских и пасторальных
романов и придавая им в своем контексте пародийное звучание. Уже на
первой странице романа мы встречаемся с подобными, взятыми под пародийным углом зрения, витиеватостями, которыми так восхищался ламанчский
идальго, зачитываясь рыцарскими романами: «Особенно же нравилось ему
читать любовные письма и вызовы на поединки, в которых нередко значилось следующее: «Правота, с которой вы так неправы к моим словам,
делает мою правоту столь бесправной, что я не без права жалуюсь на вашу
красоту». И еще ему случалось читать: «...высокие небеса, которые своими
звездами божественно укрепляют вашу божественность и удостаивают вас
достоинства, достойного вашего величия» (I, 1).
Стилистически-пародийные штрихи разбросаны по всему роману; но
пародия у Сервантеса является только одним из способов достижения стоящей
перед ним цели. Литературное содержание «Дон Кихота» не умещается
в рамках пародийной поэтики, неся в себе, однако, ряд моментов пародийного характера. Но даже там, где элементы пародийности играют особенно
большую роль, — в рыцарских приключениях дон Кихота, — Сервантес неизменно поднимается над пародией до траги-комического гротеска. Пародийный момент никогда не играет здесь самостоятельной роли. Он всегда
включен в более сложную сеть повествовательного построения, выходящего
за пределы литературной пародии как таковой и несущего в себе гораздо
более широкие концепции. Рука об руку с пародией шло патетическое
утверждение. Пародия разрушала надуманную нелепость рыцарских измышлений. Патетика утверждала то истинное рыцарство, идея о котором
жила в сознании Сервантеса — идальго и гуманиста.
Всех исследователей и критиков «Дон Кихота» объединяет мысль о том,
что идейное содержание романа далеко не исчерпывается его пародийными
и литературно-полемическими заданиями. За немногими, сравнительно редкими исключениями все они согласны в том, что от главы к главе роман
развертывался в сторону утверждения тех или иных философских и философско-этических концепций. Отсюда родилось стремление искать в нем
некий скрытый смысл и появились те многочисленные истолкования «Дон
Кихота», которые, — в особенности с легкой руки немецких романтиков
прошлого века, — нашли себе такое широкое распространение в критической литературе. Критическая мысль делала из «Дон Кихота» собственные умозрительные выводы, переводя его повествовательный материал на
язык своих идейных концепций.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

155

Известное предисловие Г. Гейне к одному из немецких изданий романа,
страницы, посвященные «Дон Кихоту» в его же «Путевых картинах», оценка
творчества Сервантеса, данная Теофилем Готье в рецензии на постановку
пантомимы «Дон Кихот и Санчо Панса», наконец знаменитая речь Тургенева
«Гамлет и Дон Кихот», — являются яркими и наиболее талантливыми примерами подобного рода истолкований, имеющими полное право на внимание
и в ряде моментов далеко не потерявшими своего значения для понимания
творения Сервантеса и в настоящее время.
В ряде истолкований мы, однако, встречаемся с мыслью о том, что
пародия на рыцарский роман в «Дон Кихоте» превращается в пародию
на самую идею рыцарства, что, увлеченный борьбой с рыцарской литературной фантастикой, Сервантес, вместе с тем, приходит к осмеянию рыцарства и рыцарского героизма. В своем «Дон Жуане» Байрон бросает в этом
смысле прямой упрек великому испанскому писателю, обвиняя его в том,
что книга о дон Кихоте убила дух рыцарства старой, благородной Испании.
Факты говорят, однако, о противном. Сервантес вложил в уста своего
героя не мало патетических речей о рыцарстве, и в этих речах отнюдь
нет какого-либо пародийного содержания. Наоборот, не трудно заметить
в них ту искренность, ту страстность и ту глубокую убежденность, какими
наделяет автор странствующего ламанчского идальго, когда тот выступает
перед читателями в образе cuerdo loco (разумного безумца).
Уже в своем знаменитом слове о золотом веке дон Кихот вкратце
касается целей и задач странствующего рыцарского ордена, который был
основан для того, чтобы «защищать девственниц, опекать вдов, помогать
сиротам и бедным» (1,11). В его сознании странствующее рыцарство является
жизненным подвигом, который не без иронии противопоставляется подвигам
монашеского благочестия: «Монахи в мире и покое молятся небу о благоденствии земли, мы же, солдаты и рыцари, приводим в исполнение то,
о чем они молятся: мы защищаем землю мощью нашей руки и лезвием
нашего меча, и не под прикрытием кровли, а под открытом небом, служа
мишенью, летом — нестерпимым лучам солнца, зимой— колючим морозам...
Посвятившие себя этому делу, без сомнения, трудятся больше, чем те, кто
в невозмутимом мире и спокойствии просят бога сжалиться над обездоленными» (1,13).
Высокие заветы рыцарства на много превосходят мораль и нравы современности, — таково одно из основных убеждений дон Кихота, которое он
неоднократно высказывает своим собеседникам, снова и снова возвращаясь
к определению задач рыцарского ордена: «Наш испорченный век не достоин
наслаждаться столь великим благом, каким наслаждались времена, когда
странствующие рыцари вменили себе в обязанность и брали на себя защиту
королевства, охрану дев, помощь старым и малым, наказание гордецов
и награждение кротких. Большинство же современных рыцарей любят шуршать шелками, парчою и прочими богатыми тканями, а вовсе не бранной
кольчугой... в наше время леность торжествует над усердием, праздность
над трудом, порок над добродетелью, наглость над доблестью и теория над
военной практикой, которая блистала и процветала в золотой век и в век
странствующих рыцарей» (11,1). На вопрос студента-поэта сына дона Диэго,
какую науку он изучал, Дон Кихот ответил — «науку странствующего
рыцарства, которая часто включает в себя все или большую часть наук
на свете» — и, перечислив науки, знание которых необходимо рыцарю, добавляет, что рыцарь «должен быть целомудрен в помыслах, благопристоен
в словах, щедр в делах, храбр в подвигах, терпелив в трудах, сострадателен
к нуждающимся и, наконец, бойцом за правду, хотя бы такая защита стоила
ему жизни... Мне остается только молить небо, чтобы оно просветило вас

156

К. H. ДЕРЖАВИН

и показало вам, сколь выгодно и необходимо людям было странствующее
рыцарство минувших времен и сколь полезно было бы оно и сейчас, если бы
было в ходу; но теперь в наказание за наши грехи торжествуют лень,
праздность, чревоугодие и изнеженность». И дон Лоренсо, подобно своему
отцу, приходит к выводу, что безумие дон Кихота, это «благородное безумие,
и я сам был бы жалким тупицей, если бы думал иначе» (1,18).
Развернутую защиту странствующего рыцарства мы находим также и
при дворе герцога, когда дон Кихот гневно и взволнованно берет слово
в ответ «важного вида священнику» — духовнику герцогской четы, которого
Сервантес характеризует кратко, но беспощадно: «Один из тех, кто, не
будучи по рождению вельможей, не в состоянии обучить вельмож обязанностям их сана; из тех, кто стремится к тому, чтобы великолепие знати
измерялось скаредностью их собственной души, из тех, наконец, кто, желая
внушить своим опекаемым умеренность, превращают их в жалких скряг»
(11,31). Вот что отвечает дон Кихот на насмешки и упреки этого духовника: «Я рыцарь, и если на то будет милость всевышнего, и умру рыцарем.
Одни люди идут по широкому полю надменного честолюбия, другие — по
путям низкого и рабского ласкательства, третьи — по дороге обманного
лицемерия, четвертые — по стезе истинной веры; я же, руководимый своей
звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства, ради которого
я презрел мирские блага, но не презрел чести. Я мстил за обиды, восстанавливал справедливость, карал дерзость, побеждал великанов, попирал
чудовищ; я влюблен... но это — влюбленность, не знающая порока, ибо
я принадлежу к числу любовников платонических и целомудренных. Все
мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому,
чтобы всем делать добро и никому не делать зла; судите же теперь... заслуживает ли клички глупца тот, кто так думает, так поступает и так
говорит» (II, 32). И далее он снова возвращается к своей формуле: «Люди,
непомерно угнетенные и безутешные, попадая в великие беды и в безграничные невзгоды, ищут помощи не у порогов ученых, не у дверей деревенских пономарей... и не у изнеженных царедворцев... Искоренять злополучия, помогать в нужде, защищать девиц, утешать вдов — странствующие
рыцари умеют лучше, чем люди всех других званий, и я возношу небу
бесконечные благодарения за то, что оно сделало меня рыцарем; и какие бы
труды и горести ни встретились мне на этом почетном поприще, я считаю,
что все они принесут пользу» (11,36).
Как мы уже отметили, Сервантес нигде не противоречит этим высказываниям дон Кихота. Но вместе с тем мы найдем в романе свидетельства
о том, что подобному высокому пониманию рыцарства уже нет места в современной жизни. Это сознает и сам дон Кихот, подчеркивающий, что он
стал странствующим рыцарем для того, чтобы возродить
в свой, столь
неприглядно им аттестуемый, век высокие рыцарские идеалы. Трактирщик,
любитель рыцарских романов, на замечание священника: «Дай-то бог, чтобы
вы не захромали на ту же ногу, что и ваш постоялец дон Кихот», отвечает:
«Ну, нет, я -еще с ума не спятил, чтобы сделаться странствующим рыцарем.
Я прекрасно понимаю, что теперь порядки не те, что были в то время,
когда странствовали по свету эти славные рыцари» (1,32). Сам дон Кихот
в разгаре своих приключений признается: «Я почти раскаиваюсь в душе,
что избрал профессию странствующего рыцаря в тот отвратительный век,
в который мы сейчас живем, ибо хотя никакая опасность меня не устрашает,
все же меня несколько смущает мысль, что порох и свинец могут лишить
меня возможности прославиться по всему лицу земли мощью моей руки и
клинком моего меча» (1,38). Сомнение, правда, иного характера закрадывается в душу дон Кихота, когда священник и цырюльник везут его в клетке

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

157

домой: «Может быть, рыцарство и волшебство наших времен идут не
по тем путям, по которым они шли в древние времена, и вполне возможно,
что для меня, новоявленного рыцаря на этом свете и первого, кто воскресил
забытое дело рыцарей, искателей приключений, в наши дни были изобретены
новые виды волшебства и иные способы похищения очарованных» (11,47).
В свете этих высказываний можно оценить всю глубокую правильность
приводимого Лафаргом суждения Карла Маркса о «Дон Кихоте», как об
«эпосе вымирающего рыцарства, добродетели которого сделались предметом
насмешек и издевательства». Именно добродетели, ибо Сервантес в своей
апологии рыцарской идеи усиленно и постоянно подчеркивает ее добродетельно-этическое начало, горестно убеждаясь, что в мире новой придворной аристократии, в мире, до мозга костей развращенном процессом
загнивания и разложения испанской монархии, высокая идея рыцарства
является пустым и ненужным призраком.
Высокую идею рыцарства Сервантес пронес через всю свою жизнь, и
к рыцарству как к добродетели он неоднократно обращается в ряде своих
произведений. Рыцарская концепция Сервантеса представляет собой скрещение ряда традиционных воззрений испанского идальго его времени с моралью
гуманизма. Гуманистическое истолкование рыцарских идеалов наполняет
образ дон Кихота и придает ему тот высокий положительный смысл, которым
проникнута вся книга о его приключениях, поднимающаяся до настоящих
эпических высот, и тем выше, чем комичнее, тривиальнее и нелепее выглядят
перед нами злоключения странствующего ламанчского идальго.
II
Образ дон Кихота воспринимается нами, прежде всего, как гениальное
воссоздание типичной фигуры оскудевшего испанского идальго XVI—XVII вв.,
доживающего свои дни в провинциальном захолустье и погруженного
в своем безделии в чтение бесполезных и сумасбродных рыцарских романов.
Его исчерпывающую характеристику мы находим в первой же главе романа,
где несколькими острыми штрихами Сервантес рисует изумительный портрет
своего героя, занимающий в галлерее созданных им литературных образов,
несомненно, первое и непревзойденное место.
Комментаторы и толкователи романа приложили не .мало усилий к тому,
чтобы обнаружить подлинный прототип бессмертного ламанчского идальго.
Его находили то в лице Алонсо Кихады, жителя городка Эскивиас, откуда
была родом жена писателя, то в лице некоего Мартина Кихано, служившего
в качестве помощника надзирателя за галерами в порту Санта-Мария, то
в лице солдата Кихадаса, с которым встречался Сервантес во время военной
службы, и т. д. Напрасный труд! Оригиналы дон Кихота Сервантес ежедневно видел вокруг себя. Его единственным прототипом была собирательная фигура испанского идальго XVI—XVII вв.
Алонсо Кехана, этот идальго «лет под пятьдесят, крепкого сложения,
тощий телом и худощавый лицом» (1,1), сходит, как известно, с ума от
чтения рыцарских романов.
Сумасшествие дон Кихота является основным моментом его характеристики
и основным фактором развития дальнейших событий романа. Возомнив себя
странствующим рыцарем, призванным в мир, чтобы защищать слабых и
угнетенных, покровительствовать оскорбленным девицам, спасать невинных
и совершать подвиги бесстрашия и добродетели, дон Кихот пускается в странствие по Испании, сопровождаемый своим оруженосцем Санчо Пансой.
В этом странствии он претерпевает необычайные приключения и, наконец,
изведав всю горечь крушения своих рыцарских иллюзий, возвращается в род-

158

К. H. ДЕРЖАВИН

ную деревню, чтобы спокойно умереть в облике Алонсо Кеханы доброго,
отказавшегося от своих безумств и нелепых увлечений.
Любой эпизод романа раскрывает нам механику сумасшедшей мысли
дон Кихота, живущего в отвлеченном мире своих рыцарских видений и
упорно, с последовательной прямотой, непреклонно заменяющего ими восприятие реальной действительности. 1
Он поступает и говорит, как безумец, едва только задеваются пораженные безумием центры его мозга. И рядом с этим он предстает в образе
рассудительного и мудрого человека, высказывающего на ряду с самыми
поразительными сумасбродствами не менее поразительно мудрые мысли.
«Каноник глядел на него и дивился его странному и великому безумию, —
ибо, как мы уже не раз говорили, дон Кихот рассуждал и отвечал вполне
разумно, но стоило только завести речь о рыцарстве, как он тотчас же
терял стремена» (1,49). Сын дона Диэго де Миранды, познакомившись и
побеседовав с ламанчским рыцарем, приходит к выводу: «Все лекари и
грамотеи на свете не сбросят его с конька его безумия; это — сумасшествие,
перемежающееся с проблесками здравого смысла» (11,18). Того же мнения
придерживается и Санчо Панса: «Я скажу, что считаю моего дои Кихота
окончательно рехнувшимся, хотя, впрочем, подчас он ведет речь так разумно
и по такой правильной линии, что не мне одному., а и всем, кто его слушает,
сдается, что даже сам сатана ничего бы лучшего не мог сказать» (11,33).
Герцог и герцогиня дивятся «безумию и уму дон Кихота» (11,44). Идальго,
которых дон Кихот встретил в гостинице, были поражены тем, что «то он
казался им человеком разумным, то снова, на их глазах, впадал в помешательство, и они никак не могли решить, чего в нем больше — здравомыслия или безумия» (11,49). Друг дон Кихота, священник, так определяет
его психическое состояние: «Этот добрый идальго несет вздор, когда речь
заходит о предмете его помешательства, обо всем же остальном он рассуждает вполне разумно и проявляет ясный и светлый ум; так что, если
не заговорить с ним об его рыцарских материях, никак нельзя догадаться,
что он не в своем уме» (1,30). После знаменитой встречи со львами «дон
Диэго де Миранда не проронил ни слова, а только внимательно наблюдал
и отмечал слова и поступки дон Кихота, и казалось ему, что перед ним
здравомыслящий безумец или сумасшедший, смахивающий на здравомыслящего» (11,17). Сам автор отмечает: «он начинал бредить только тогда,
когда дело касалось рыцарства, а обо всех других предметах рассуждал
с ясным и живым пониманием, так что на каждом шагу поступки его противоречили его суждениям, а суждения — поступкам ; но во второй части наставлений, преподанных Санчо, он, выказавший незаурядное остроумие, и
в мудрости и в безумии своем дошел до высшей точки» (11,43).
В развитии романа этот мотив мудрого безумия дон Кихота подчеркивается автором все сильнее и сильнее. Вторая часть в этом отношении
значительно превосходит первую, хотя и в ней образ дон Кихота, начиная
с момента встречи с козопасами и слова в восхваление золотого века,
уже рисуется автором, как образ мудрого безумца или безумного мудреца.
Противоречие это, таким образом, проходит через весь роман. Оно
разрешается лишь при кончине ламанчского рыцаря, который на смертном
одре снова превращается в Алонсо Кехану доброго: «Сейчас я сужу обо
всем трезво и ясно, потому что мой разум освободился от густого мрака
1
Пользуемся случаем отметить здесь возможную зависимость Сервантеса в понимании причин и характера сумасшествия дон Кихота от знаменитого в свое время
трактата Хуана де Уарте де Сан Хуана: „Examen de los ingeniös para las ciencias"
(1575). См. Biblioteca de autores espanoles, t. 65. Obras # escogidos de filôsofos.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

159

неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов. Теперь я признаю их нелепыми и лукавыми,
и единственно, о чем я горюю, это то, что просветление пришло ко мне
слишком поздно и у меня уже нет времени возместить зло чтением других
книг, которые являются светочами души. Я чувствую, племянница, что смерть
близка, и мне хотелось бы умереть так, чтобы люди не считали мою жизнь
очень плохой и чтобы за мной не утвердилась слава сумасшедшего; правда,
я был им, но я не хочу подтверждать этого своею смертью» (11,74).
Так Сервантес дает новый лик безумно-мудрого идальго — лик Алонсо
доброго, раскаявшегося в своих бреднях и кончающего дни в смирении и
в отречении от своего безумия.
Этот лик автор вскрывает иногда и на предыдущих страницах книги.
Весьма примечательна в этом отношении характеристика, которую дает
своему господину Санчо Панса: «Никакой хитрости в нем нет: душа у него
открыта, как кувшин; никому он зла не сделает, всем делает добро, и нет
в нем ни капли лукавства; любой ребенок убедит его, что сейчас ночь, когда
на самом деле полдень, и за все это простодушие я его люблю, как зеницу
ока, и, несмотря на все его сумасбродства, никак не могу решиться его покинуть» (11,13). Это же простодушие Алонсо доброго подмечает в дон
Кихоте и священник : «Да хранит тебя господь бог, — замечает он по поводу
рассуждений дон Кихота о государственных делах, — кажется, ты снова
низвергаешься с высокой вершины безумия в глубокую бездну простодушия» (11,1).
Когда Сервантес начинает постепенно лишать своего героя его безумных
черт? Конечно, после поражения, понесенного в поединке с Рыцарем Белой
Луны. Этот роковой поединок не мог не вызвать серьезнейшего потрясения
сознания ламанчского рыцаря, и мы видим, как через короткое время единственным признаком безумия в нем остается идея о любви к Дульсинее
Тобосской. И, вместе с тем, именно начиная с этого момента дон Кихот
перестает говорить свои мудрые и патетические речи. Он отделался от своего
рыцарского безумия, но вместе с этим безумием ушли и его мудрые мысли.
Вместо мудрого безумца в ламанчскую деревню вернулся Алонсо добрый,
смиренный рядовой идальго, умирающий тихой христианской смертью и
отрекающийся от всего своего прошлого.
Проблемой безумия и мудрости далеко не исчерпывается образ дон
Кихота. На всем протяжении романа автор не выпускает его из поля зрения,
ставя своего героя в самые разнообразные ситуации, заставляющие его
обнаруживать различные стороны своего характера.
Нет никакого сомнения в том, что, отталкиваясь от рыцарского романа
и стремясь, путем осмеяния, опровергнуть его, Сервантес создает в образе
дон Кихота пародийную фигуру на типичного героя рыцарской литературы.
Пародийность эта, однако, ограничивается лишь странной внешностью ламанчского рыцаря и несоответствием его поведения, осуществляемого по нормам
и канонам рыцарских романов, с реальной жизненной действительностью.
Но на ряду с этим дон Кихот наделен тонко и детально разработанным
характером, в котором мы можем найти и элементы социальной характеристики, и элементы автобиографические. Не случайно, конечно, в конце
романа Сервантес заявляет, что «для меня одного родился дон Кихот, как
и я для него... вдвоем с ним мы составляем одно целое».
Образ дон Кихота •— это живой человеческий образ, наделенный многообразными личными чертами и, вместе с тем, образ испанского идальго,
написанный и сатирическими и идеализированными красками.
Вернемся, однако, к безумной жизни дон Кихота и попытаемся внести
ясность в мотивы его сумасбродных поступков.

160

К. H. ДЕРЖАВИН

Первый раз Сервантес определяет эти мотивы следующим образом:
«Наконец, совершенно свихнувшись, он возымел такую странную мысль,
какая никогда еще не приходила в голову ни одному безумцу на свете,
а именно, что ему следует и даже необходимо для собственной славы и
для пользы родной страны сделаться странствующим рыцарем... и отправиться искать по свету приключений... восстанавливать попранную справедливость, подвергаться разным случайностям и опасностям и таким
образом обессмертить и прославить свое имя» (1,1).
Мотив грядущей рыцарской славы подчеркивается и в размышлениях
дон Кихота при первом его выезде из деревни: «Счастливо будет то время
и счастлив тот век, когда, наконец, увидят свет мои славные деяния, достойные быть запечатленными на бронзе, высеченными из мрамора и изображенными на полотне на память грядущим поколениям» (I, • 2). В беседе
с трактирщиком о посвящении в рыцари снова, однако, появляется мотив
благородного подвига: «Завтра... исполнится, наконец, мое горячее желание,
и я смогу законным образом пуститься в странствия по всем четырем
странам света и искать приключений, чтобы помогать обездоленным» (I, 3).
В эпизоде с избавлением мальчика Андреса от наказания дон Кихот называет себя «мстителем за обиды и несправедливость» (1,4), удовлетворенно
мечтая о том, что «весь мир знает, что вчера он был посвящен в рыцари,
а сегодня уж отомстил за обиду и несправедливость, каких никогда еще
не измышляло злонравие и не совершала жестокость» (1,4).
Перед нападением на ветряные мельницы, принятые им за великанов,
ламанчский рыцарь отмечает, что «такой бой праведен, и самому богу
угодно, чтобы сие злое семя было стерто с лица земли» (I, 8). В следующем
эпизоде — с дамами, которые кажутся дон Кихоту похищенными принцессами,—он вступает в бай с бенедиктинскими монахами, «чтобы расстроить
это злое дело» (1, 8). Несколько ниже дои Кихот объясняет своим спутникам
по пути на похороны Кризостомо: «Странствую я по этим уединенным и
пустынным местам в поисках приключений, с твердой решимостью встречать
мечом и грудью все опасности, которые пошлет мне судьба, и защищать
слабых и обездоленных» (I, 13).
Выше мы уже имели случай, касаясь вопроса об отношении Сервантеса
к рыцарским идеалам, привести мнение дон Кихота о задачах ордена
странствующих рыцарей. Только что приведенные нами взгляды ламанчского идальго полностью вытекают из этих возвышенных и идеализированных концепций рыцарского устава, к числу непременных обязанностей и
свойств которого дон Кихот относит также сопутствующие ему лишения:
«Наше существование... тягостно, убого, изнурительно, жалостно... подвержено
голоду, жажде и вшивости, ибо несомненно, что всем странствующим рыцарям
былых времен приходилось в течение их жизни претерпевать множество
невзгод» (I, 13).
После всех несчастных приключений на постоялом дворе, едва оправившись от побоев, дон Кихот торопится снова пуститься в путь, «ибо каждый
лишний час, проведенный им в этом месте, казался ему потерей для мира
и для всех обездоленных, нуждающихся в его защите и покровительстве»
(I, 17). «Мое назначение, — замечает он здесь же, — помогать слабым,
мстить за угнетенных и карать низость». Встретив стадо овец и баранов,
дои Кихот снова вспоминает о рыцарской славе: «Вот день, говорю тебе,
когда проявится вся мощь моей руки и когда я совершу деяния, которые
впишутся в книгу Славы для грядущих поколений» (I, 18). Перед приключением с мертвым телом ламанчский рыцарь требует, чтобы сопровождающие
похоронные дроги всадники разъяснили ему, являются ли они виновниками
или жертвами некоего злодеяния — «для того, чтобы либо покарать вас за

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

161

содеянное вами, либо отомстить за обиду, вам учиненную» (I, 19). Повергнутому на землю баккалавру Алонсо Лопесу он объясняет: «Занятие мое и
назначение — странствовать по свету в поисках приключений, всюду чиня
правый суд и карая злодеяния». Вслед за этим в мотивировке рыцарских
подвигов снова появляется стремление к авантюре и славе: «Я тот, — объясняет дон Кихот Санчо Пансе, — кому суждены опасности, великие деяния
и отважные подвиги... на веку своем я совершу столько великих и удивительных боевых подвигов, что перед ними померкнут самые славные деяния»
(I, 20). Нападение на цырюльника мотивируется обязанностью исполнить
клятву добыть волшебный шлем Мамбрина. Далее дон Кихот пускается
в безудержное фантазирование по поводу высоких судеб, ожидающих странствующего рыцаря, который своей доблестью завоевывает себе славу, руку
прекрасной принцессы и королевский трон (1, 21).
При встрече с каторжниками дон Кихот строит следующий силлогизм:
«Этих людей тащат, и они идут, подчиняясь насилию, а не по своей доброй
воле... А раз так, тут-то мне и следует исполнить свой долг: уничтожить
насилие и пособить и помочь несчастным», ибо им принесен обет «защищать
обездоленных и угнетенных сильными мира сего» (I, 22). Обезумевшему от
несчастной любви Карденио ламанчский рыцарь предлагает служить «со
всем усердием, к которому обязывает меня мое положение; я излечу ваше
горе, если оно излечимо, или же помогу вам оплакивать его, как только
что вам обещал» (I, 24). Далее, дон Кихот гневно и возмущенно заступается
за честь фантастической королевы Мадасимы, готовый с оружием в руках
встать против всякого, кто ее оскорбит, ибо «каждый странствующий рыцарь
обязан защищать честь женщины и против здравых в уме и против сумасшедших» (I, 25). Задумав удалиться в горы Сьерра-Морены, он заявляет:
«Я собираюсь совершить здесь такой подвиг, который навеки прославит мое
имя по всему лицу земли и ляжет печатью на все деяния, благодаря которым
странствующий рыцарь может достичь славы и совершенства (I, 25). Сознание обязанностей рыцаря заставляет дон Кихота, удалившегося в СьерраМорену, немедленно же откликнуться на рассказ Люсинды о ее мнимых
несчастьях (I, 29). Несколько ниже он еще раз дает объяснение факту
освобождения каторжников: «Не надлежит и не подобает странствующим
рыцарям проверять, виновны или невиновны те удрученные, оскорбленные и
закованные в цепи, которых они встречают на больших дорогах; им подобает
только помогать нуждающимся, обращая внимание на их страдания, а не
на их преступления» (I, 30).
Мы ограничимся этими цитатами из первого тома романа, совокупность
которых дает нам вполне ясное представление о мотивах безумствований
дон Кихота.
Комплекс этих мотивов включает в себя, прежде всего, подражание
определенным поступкам героев рыцарского романа. Не ставя перед собою
никаких особых целей, дон Кихот просто копирует поведение тех или других
авторитетных для него фантастических рыцарей, в первую очередь Амадиса
Уэльского.
Мотивы славы и честолюбия возникают у ламанчского рыцаря в порядке
не только механического подражания рыцарским героям, но и состязания
с ними. Дон Кихот ставит себе задачу затмить своими подвигами всех существовавших до него рыцарей и завоевать своим копьем и мечом королевский
трон, как это и полагается странствующему рыцарю.
Ряд неприятностей, постигших дон Кихота, и ряд его боевых неудач
объясняется тем, что в состоянии безумия в нем проявляет себя типичная
для испанского дворянина и, в частности, для идальго — дворянско-классовая гордость, преувеличенное понятие о классовой чести. В этом отношении
11

Культура Испании

162

К. H. ДЕРЖАВИН

образ дон Кихота мотивирован Сервантесом с удивительной реалистической
законченностью. Черта дворянской спеси и гордости, не раз прорывающаяся
у ламанчского рыцаря, делает его характеристику чрезвычайно конкретной
и правдивой в историческом отношении.
Мотив любви к Дульсинее придумывается дон Кихотом в конце первой
главы первой части романа и постепенно, как бы под самогипнозом,
овладевает его существом. Во имя этой любви он совершает ряд своих
подвигов. Особенно резко выступает мотив любви во второй части романа.
Наконец, следует отметить мотив благородного подвига. Он встречается в подавляющем большинстве эпизодов романа и непременно подчеркивается во всех речах дон Кихота о рыцарстве и его высоких обязанностях.
Все эти мотивы выступают в действии и определяют поступки ламанчского героя обычно не раздельно, а в определенном сочетании. Так, например, мотив благородного подвига почти всегда сочетается с мотивом славы,
мотив служения Дульсинее Тобосской с мотивом подражания рыцарскому
роману. За исключением дворянско-классовой чести, все остальные мотивы
истоком своим имеют, конечно, следование образцам рыцарской литературы,
но целиком быть сведенными к простому подражанию, на наш взгляд, не
могут. В большинстве из них наблюдается присутствие личной инициативы.
Начитавшись рыцарских книг, изучив весь канон рыцарского поведения, дон
Кихот, вместе с тем, предстает перед нами как самостоятельно мыслящий
в своем безумии персонаж еще никем не написанной рыцарской истории,
не только подражающий своим книжным образцам, но и самостоятельно
соревнующийся с ними в рыцарских доблестях и добродетелях.
Эта крайне существенная и важная для понимания образа ламанчского
рыцаря черта его характеристики, очень тонко намеченная Сервантесом,
обычно ускользает от внимания комментаторов романа.
Теперь мы в праве спросить себя, что же в своем необычайном
безумии возрождает и стремится утвердить в реальной действительности
XVI—XVII вв. оскудевший ламанчский идальго: феодальную старину или
фантастический мир рыцарского романа с явно идеализированным образом
рыцаря и его рыцарской морали? Несомненно — второе, ибо к подлинному
лику феодализма, к подлинным, конкретно-историческим чертам феодального
уклада жизни и феодальных нравов фантазии дон Кихота имеют весьма
отдаленное отношение. В сознании дон Кихота сконструирована некая
возвышенная легенда о рыцарстве. Ни одним из своих приключений, ни
одним из своих подвигов дон Кихот не утверждает возврата к феодализму
в его исторических формах. В своем безумии он остается типичным идальго
XVI—XVII вв., надевшим на себя личину фантастического рыцаря, верящим
в действительность этой личины и населяющим окружающий его реальный
мир образами рыцарско-фантастической легенды.
Сервантес хотел дискредитировать лживость и сумасбродность рыцарского романа и прибегнул к самому остроумному и самому простому
средству, — поселил в современности литературный
персонаж из этого
романа, каким стал в своем безумии рядовой испанский идальго его времени.
Этому персонажу он вложил в уста не мало своих собственных мыслей
и суждений, кровно связанных с гуманистическим сознанием наиболее передовых умов своей эпохи. Благодаря этим мыслям комическая фигура дон
Кихота превращалась в фигуру мудрого безумца, отнюдь не теряя, однако,
в те моменты, когда он возвращался к своим рыцарским бредням, ни своего
комизма, ни своей никчемности, ни своего убожества. Жалок и смешон
дон Кихот в своей безумной вере в реальность фантастического вымысла
рыцарской литературы. Жалок и смешон он и тогда, когда, ослепленный

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

163

этой верой, наделяет действительность реальностью сумасбродной фантастики. Комизм дон Кихота для нас заключается именно в этой сумасбродности, комизм его для современных ему читателей заключался, вероятно,
в том, что он был захудалым идальго, возомнившим себя легендарнофантастическим рыцарем. Дон Кихот перестает быть комичным в сервантесовских речах, вложенных ему в уста. Комизма, как такового, нет и в ряде
мотивов его рыцарских поступков и в значительной части его идеализированной концепции рыцарской морали. Скрещивая в образе своего героя
высокое и комическое, Сервантес создает трагикомический образ ламанчского идальго, «постичь деяния которого, —• по его словам, — можно только
изумлением или смехом» (II, 44).
Мудрость дон Кихота раскрывается в его речах. Из этих речей наиболее значительны его речь о золотом веке, знаменитое слово о свободе,
рассуждения о справедливости, о добродетели, о зависти, о высоких заветах рыцарства и т. д. Во всех них звучит типичная для Сервантеса гуманистическая мысль, типичное и в других его произведениях утверждение
добродетели, чести, благородства, истинной любви, мужества и житейской
стойкости. Таков лик дон Кихота — захудалого идальго, рыцаря-фантаста
и гуманиста.
Мы знаем, что иллюзии дон Кихота и для него самого, в конце концов,
оказались иллюзиями. Крушение рыцарской фантазии наступило после
злосчастного поединка с рыцарем Белой луны, но уже задолго до этого
эпизода Сервантес вселяет в сознание своего героя если не сомнения, то
известное смущение от некоторых из его подвигов. В особенности это
относится к тем подвигам, где сумасбродство ламанчского идальго заставило
его прилагать свой рыцарский пафос к подлинным конфликтам и событиям
жизни. Мы имеем в виду эпизод с мальчиком Андресом и знаменитый
эпизод с каторжниками. И здесь и там дон Кихот, влекомый своей отвлеченной рыцарской идеей, попадает в более чем неловкое положение.
Как известно, несмотря на заступничество дон Кихота, богач Хуан
Альдудо жестоко расправился со своим пастухом. В конце первой части
романа Андрее снова встречается с дон Кихотом и на этот раз уже не
благодарит своего избавителя: «Как бы ни велика была моя беда, от помощи
вашей милости она станет еще горше, и да будьте вы прокляты вместе со
всеми странствующими рыцарями, когда-либо жившими на свете». — «Очень
смущен был дон Кихот, — замечает Сервантес, — рассказом Андреса, и
присутствующие должны были делать величайшие усилия, чтобы удержаться от смеха и не смутить его окончательно» (I, 31).
Такое же смущение охватывает дон Кихота, когда он узнает о плачевных
результатах освобождения каторжников из возмущенного рассказа священника: «При каждом слове он менялся в лице, но не решался сознаться,
что освободил эту славную компанию не кто иной, как он сам» (1,29).
Крушение рыцарских иллюзий привело дон Кихота к смертному одру.
Он умирает в образе Алонсо доброго, которому Сервантес придает явно
назидательные и поучительные черты. Приглашенный врач пришел к выводу, что ламанчского идальго «убивала тоска и печаль» (II, 74). От тоски
и печали умирают и другие герои Сервантеса, например, старый Каррисалес в новелле «Ревнивый эстремадурец», которого сразило крушение его
иллюзий относительно верности Леоноры и святости своей супружеской
чести, или герой вставленной в «Дон Кихота» новеллы о Безрассуднолюбопытном, собственными своими руками разрушивший такие же иллюзии
нерушимости любовных уз. Смерть от тоски, и печали — это последний,
заключительный штрих образа дон Кихота, освещающий многое в его
психике и в его поступках. Случайно данное ему Санчо Пансой звание
И*

164

К. H. ДЕРЖАВИН

рыцаря Печального образа находит в этом штрихе полное авторское признание и оправдание.
В образе дон Кихота Сервантес дал гениальную картину конца испанского идальго. Не одним этим, конечно, исчерпывается, как уже мы показали,
содержание образа ламанчского рыцаря, но тема плачевной судьбы идальго
играет в нем свою большую и важную роль. В разработке этой темы
Сервантес разворачивает апологию истинного рыцарства, понимаемого им
не в его регрессивно-феодальном значении, а в свете гуманистической мысли
своего времени, мысли, которая в силу ряда исторических обстоятельств
была лишена возможности воплотиться в конкретные действия и оставалась
личной мечтой отдельных проповедников гуманистической морали, или терпевших крах своих возвышенных иллюзий или же вынужденных итти на
компромиссы с действительностью. Смерть дон Кихота от тоски и печали
является не случайным мотивом романа. Она закономерна, как закономерна
была в ту же эпоху, но в иной стране трагическая рефлексия Гамлета, как
закономерно было на рубеже XVI—XVII вв. в реальных условиях испанской
действительности жестокое разочарование в возможности осуществления
высоких гуманистических идеалов и эпических добродетелей рыцарства.

III
Образ Санчо Пансы, как и образ самого дон Кихота, представляет
собой, прежде всего, результат принятой Сервантесом системы пародийного отталкивания от рыцарского романа. Обзаведясь оружием, конем, дамой
сердца, получив посвящение в рыцари, дон Кихот Ламанчский должен был
до конца выполнить все правила странствующего рыцарства и взять себе
на службу подобающего оруженосца. Таким оказался его сосед Санчо Панса.
При каждом странствующем рыцаре состоял оруженосец, прав и обязанностей которых несколько раз касается дон Кихот в беседах с Санчо Пансой.
Оруженосцы эти носили не менее поэтические имена, чем их хозяева, и
обладали, если и менее знатной, то все же благородной кровью. Санчо
не может похвастать ни тем, ни другим. Имя его в переводе означает «брюхо»,
а кровь его — простая кровь кастильского крестьянина, работающего на
скудной ламанчской земле. Сервантес называет его «человек добрый», «если
можно только дать такое название тому, у кого своего добра не очень-то
много» (I, 7).
Как и полагается верному оруженосцу, Санчо в течение всего романа
сопутствует своему рыцарю в его радостях и невзгодах. Вместе с ним он
делит славу, вместе с ним делит он побои и унижения. «Право, — замечает
священник, — кажется, что их выковали по одинаковому образцу и что
безумие господина без глупости слуги гроша бы не стоило» (II, 2).
Правильно отмеченная священником неразрывность и связь образов
дон Кихота и Санчо наполнились таким глубоким человеческим содержанием,
таким разнообразием психологических оттенков и реалистической правдивостью, которые вознесли эту пару героев на недосягаемую художественную
высоту.
Сплошь и рядом, в любой главе «Дон Кихота» мы найдем в образе
Санчо элементы пародийной характеристики оруженосцев из рыцарской
литературы, но в любой главе мы увидим также, что этими элементами
далеко не исчерпывается замечательный образ верного спутника ламанчского
рыцаря. Достаточно сравнить подлинного сервантесовского Санчо с его
подделкой в подложной второй части романа, сочиненной Франсиско де Авельянедой. чтобы ощутить разницу между этим, облеченным в плоть и кровь

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

165

реальным, живым существом' и той плоской пародийной карикатурой, которой
подменен этот замечательный образ.
Рыцарский роман с его безличными фигурами оруженосцев мог дать
Сервантесу только начальный толчок к созданию образа Санчо Пансы,
толчок, ощущаемый, правда, в течение всего романа, поскольку элементы
пародийной характеристики дают знать о себе вплоть до его заключительных глав. Подлинных истоков образа Санчо Пансы следует искать в тех
богатейших жизненных впечатлениях, которые накапливались Сервантесом
во время его долгих скитаний по деревням и селам Кастилии, Андалусии
и Валенсии, в его прекрасном знании испанского народа и, главное, в его
большой и настоящей любви к этому народу, любви, без которой Санчо
Панса не мог бы приобрести ни всей полноты своего литературного бытия,
ни всего богатства своего жизненного содержания, ни всей типичности
своего человеческого и крестьянского облика.
Мы не собираемся тем самым отрицать влияние литературной традиции
при создании Сервантесом образа Санчо Пансы.
Выше были уже отмечены пределы зависимости Санчо от образов оруженосцев в испанском рыцарском романе. В иных, несколько больших, быть
может, размерах, эту зависимость можно проследить в связях Сервантеса,
например, с итальянской литературой. Мы имеем в виду, главным образом,
комическую поэму Луиджи Пульчи «Morgante maggiore» (1483 г.), этот
своеобразный плебейско-буффонный вариант рыцарских сказаний, о Роланде и
Ронсевальской битве, написанный в духе народных cantastorie, распевавшихся и декламировавшихся на рынках и площадях профессиональными
сказителями-рецитаторами.
Трудно сравнивать в целом роман Сервантеса и поэму Пульчи, имеющую
значительно большее литературное родство с «Гаргантюа и Пантагрюэлем»
Раблэ. Однако отдельные моменты этой поэмы и, в частности, та реалистическая почва, на которой вырастают некоторые образы «Моргайте», позволяют в известной мере сближать ее с творением Сервантеса. 1
В образе «великого Моргайте», обращенного в христианство Роландом
и сопутствующего ему в его подвигах, можно усмотреть некоторые черты,
отдаленно напоминающие Санчо Пансу. В известной мере эти черты присущи и другому действующему лицу этой поэмы — пройдохе и проходимцу Маргутте, соединенному с Моргайте нежной и преданной дружбой. Оба
эти персонажа предвосхищают образ Санчо Пансы преимущественно своими
гастрономическими интересами. Они — отъявленные и отменные обжоры,
культ чрева у которых является одной из первенствующих черт. Пульчи
награждает Моргайте гиперболическим аппетитом, позволяя ему в один
присест съедать целого слона. Аппетит Санчо Пансы гораздо скромнее, но,
тем не менее, достаточно велик и постоянен, — вспомним хотя бы его
гастрономические подвиги на свадьбе богатея Камачо (II, 20 и 21), его
обильный ужин, сопровождаемый «необычной и усладительной беседой»
с оруженосцем рыцаря Леса (II, 147), его обеденные невзгоды во время
губернаторства на острове Баратарии (II, 45 и 47), его изречение «От всех
бед лучшее лекарство — хлеб» (II, 55) и, наконец, его привольный завтрак
в компании мориска Рикоте и немецких паломников, за которым он не
преминул отведать редкого «черного кушанья, которое, как говорят, зовется
кавьяль и приготовляется из рыбьих яиц», т. е. икры, уже тогда доставлявшейся в Испанию из России (II, 54).
Моргайте добродушен и ленив, Маргутте-—хитер, лукав, вороват, цини1 См. рецензию проф. Д. К. П е т р о в а на монографию проф. Л. Ю. Шепелевича
„Дон Кихот" Сервантеса. Спб., 1903 (Журн. МНП, № 3, 1904 г.).

166

К. H. ДЕРЖАВИН

чен и остроумен. Соединение их характерных черт дает некоторое, весьма,
правда, приблизительное подобие облика Санчо Пансы, далеко не достаточное для того, чтобы утверждать зависимость Сервантеса от Пульчи
в создании своего изумительного образа, но дающее основание предполагать
о возможном знакомстве создателя «Дон Кихота» с итальянской поэмой
и о возможности известного импульса к созданию образа Санчо по приблизительной аналогии с образами Моргайте и Маргутте.
В старой испанской литературе прототип Санчо мы находим в романе
«История рыцаря Сифара» (XIII—XIV вв.)—предтече и предвестнике рыцарских повествований, уже содержавшем в себе ряд основных черт этого литературного жанра, облеченных в форму авантюрного и символико-дидактнческого
повествования. Лучшим, наиболее жизненным и рельефным образом этого
романа является оруженосец Рибальдо, соединяющий в себе реалистически
воплощенные черты плутовства, преданности своему господину, трезвого,
практического расчета, наивного простодушия и даже отваги. Подобно Санчо
Пансе с его неистощимым запасом пословиц, поговорок и прибауток,
Рибальдо является также большим любителем подобного рода житейских
правил и сентенций, которыми он украшает свои речи и размышления.
Знал ли Сервантес «Историю рыцаря Сифара», напечатанную в 1512 г.
и выдававшуюся, подобно многим другим рыцарским книгам, за перевод
некоего халдейского (т. е. арабского) текста? Об этом у нас нет никаких
сведений. Ни название этого романа, ни имена его героев не встречаются
у Сервантеса, упоминающего в «Дон Кихоте» довольно большое количество произведений и персонажей рыцарского вымысла. В образах Рибальдо и Санчо Пансы мы находим не мало совпадений, так же, как мы
найдем их и между Рибальдо и рядом героев плутовских романов, за
исключением, впрочем, одной черты — воинственности и отваги Рибальдо,
которыми Санчо может похвастать только один раз, да и то при весьма
специфических обстоятельствах — в эпизоде с монахами ордена св. Бенедикта. Незадолго до этого эпизода, в той же главе Санчо и сам характеризует себя : «По натуре своей я человек мирный и не люблю лезть
в драки и потасовки» (I, 8).
За свои заслуги Рибальдо под конец романа был награжден рыцарем
Сйфаром, вступившим на трон Ментонского царства, посвящением в рыцарское звание и присвоением ему имени «ei caballero amigo» — «рыцаря
друга». Дон Кихот не добыл себе своего Ментонского царства, и губернаторство Санчо окончилось, как мы знаем, весьма неудачно. Рыцарь
Печального образа не возвел в рыцарский сан своего оруженосца, но звание
«рыцаря друга» и он и Сервантес утвердили за ним навсегда.
Бесспорно, что Рибальдо — наиболее законченный и наиболее совпадающий с фигурой Санчо Пансы литературный прототип. Однако в генеалогическом древе оруженосца рыцаря Печального образа его нельзя считать, как это в свое время полагал М. Менендес-и-Пелайо, единственным,
хотя и отдаленным по времени, предком. Между Рибальдо и Санчо Пансой
испанская литература дала ряд реалистически-бытовых образов, в которых
накапливались черты будущего облика баратарийского губернатора.
Фактом не слишком большой значимости является то, что имя Панса
встречается в «Трагикомедии о Лисандро и Роселии», приписываемой теологу Санчо Муньону (1542 г.), но само приближение к сфере драматической и полудраматической литературы XVI в., которую Сервантес, несомненно, хорошо знал и в которой он сам занял почетное место, может дать
нам некоторый достойный внимания материал. Комико-реалистические персонажи испанской драматургии XVI в. несут в себе ряд черт, роднящих
их с образом Санчо. Это1 в особенности относится к персонажам простаков

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

167

(bobo, simple), из которых у Лопе де Вега, Кальдерона и других драматургов «золотого века» вырастет персонаж грасьосо во всех его разнообразных вариантах.
Эти простаки отличаются одновременно и недалекостью и сметливостью,
легковерием и житейской осторожностью; им свойственны черты суеверности, обжорства, большая склонность ко сну. Они очень часто говорят подчеркнуто простонародным языком, коверкая слова, щеголяя пословицами,
становятся на короткую ногу в обращении со своими господами и т. д.
Выступают они, обычно, в образе пастухов и встречаются уже в эклогах
Хуана дель Энсины и у Лопе де Руэды (например, в «Медоре» и «Эуфелии»).
Рядом с этими простаками создается, особенно в диалогизированной новелле,
образ слуги-конфидента, человека трезвого и практического ума, склонного
поиронизировать на счет своего хозяина и показать свою рассудительность
цитированием пословиц и поговорок. Большую часть этих черт мы находим
и у Санчо Пансы, который в своем образе, как это правильно отметил один
из его исследователей, суммирует характерные черты комико-реалистических
типов драмы, романа и диалогизированной повести XVI века. 1
Необходимо указать еще на один возможный источник образа Санчо
Пансы, — фольклорный, представляющий собой неисчерпаемое обилие эпизодов, черт личной характеристики и насмешливо-простодушных выходок,
объединенных в популярнейшем в фольклоре турецко-арабского и всего
ближневосточного мира герое, — ходже Насреддине, отражение анекдотов
о котором мы встречаем, и в итальянской, и во французской, и в испанской
литературе. В полном соответствии с лукаво-простодушным типом Насреддина. воплощения народного остроумия и шутливо-здравого смысла, образ
Санчо Пансы показан Сервантесом в непременном сопутствии его осла,
доставляющего бедному оруженосцу столько хлопот и вместе с тем столько
радостей. Насреддин и его осел являются неразлучными героями фольклорной анекдотической традиции, ближайшим образом напоминая Санчо
Пансу и характером и смыслом своих похождений и странствий. 2
На фундаменте испанской прозы XVI в. и, в частности, реалистических
традиций испанской литературы предшествующих столетий возводил Сервантес своего «Дон Кихота». Санчо Панса — это итог и сумма испанского
повествовательного реализма XVI в., созданный воображением Сервантеса,
оплодотворенным всем реалистическим наследием испанской литературы его
времени и всем тем знанием жизни и быта своего народа, которые, в данном случае, были главным творческим источником автора «Дон Кихота».
Вокруг образа Санчо Пансы, так же, как и вокруг образа дон Кихота,
накопилось не мало отвлеченных толкований. Критика философско-спекулятивного толка давно уже превратила простодушного оруженосца ламанчского
рыцаря в олицетворение духа реализма, житейской прозы, филистерского
сознания и т. д. В Санчо Пансе видели то трезвую и обыденную реальность, противопоставленную вдохновенному идеализму дон Кихота, то символ
массы, слепо идущей за фанатическими проповедниками. Из живого литературного образа Санчо Панса, претерпевая судьбу всего романа Сервантеса
в целом, превращался в мало убедительную аллегорию, каким его, вероятно,
не ощущал и не задумывал его создатель. 3
1 См. W. S. H е n d r i X. Sancho Panza a. the comic types of the sixteenth century
(„Homenaje a Menéndez Pidal", t. III).
2
См. „Анекдоты о ходже Насреддине и Ахмет Ахае". Алупкинский Госуд. дворец-музей. Фольклорный сборник № 2. Подготовка текста к печати С. Д. Коцюбинского. Гос. изд. Крым. АССР, 1937.
s Исчерпывающий обзор подобных толкований см. у J. H a z а n a s. El caracter de
Sancho. M. 1916.

168

К. H. ДЕРЖАВИН

Лучшую характеристику Санчо Пансы дает сам дон Кихот: «Мне бы
хотелось отметить, что мой Санчо Панса, несомненно, самый потешный из
всех оруженосцев, когда-либо служивших странствующим рыцарям; его
наивные выходки бывают до того остроумны, что, размышляя над вопросом,
наивность ли это, или остроумие, доставляешь себе немалое удовольствие;
иногда он так лукав, что его можно счесть плутом, или так бестолков, что
его можно назвать тупицей; он во всем сомневается и всему верит; когда
мне кажется, что он свалился на самое дно глупости, он вдруг своим умом
взлетает под облака» (II, 32). Развернутый в романе образ Санчо полностью
оправдывает эту характеристику. Из сопоставления в его характере различных, казалось бы, самых противоречивых черт Сервантес извлекает необычайные в своей выразительности эффекты. Как и дон Кихот, Санчо наделен
автором двойственным ликом, но этот двойственный лик един и целостен
в своей образной основе. Он дополняет, подобно ему, двойственный и, вместе
с тем, целостный образ ламанчского рыцаря. Связанные своей житейской
судьбой, дон Кихот и Санчо Панса связаны и своим литературным бытием.
Соседи в «некоем селе Ламанчи», имени которого не хотелось упоминать
Сервантесу, они неразрывно связаны в повествовательной структуре романа.
«Ничего не могу с собой поделать, — говорит Санчо Панса герцогине, —
я должен его сопровождать, — мы с ним из одной деревни, я ел его хлеб,
я его люблю, он это чувствует и подарил мне своих ослят, а самое главное —
я человек верный, и потому ничто не может нас разлучить, кроме могильного заступа и лопаты» (II, 33).
Как известно, дон Кихот обзавелся оруженосцем в седьмой главе первой
части романа, т. е. собираясь в свой второй выезд. Сервантес сразу спешит
подчеркнуть одну из важных причин, которые побудили Санчо бросить свой
дом и пуститься следом за ламанчским идальго в неведомое и рискованное
путешествие: «Наш рыцарь советовал ему долго не раздумывать и немедленно
пуститься в странствие, потому что с ним легко может случиться такое приключение, что он и ахнуть не успеет, как завоюет какой-нибудь остров, который он потом отдаст ему в пожизненное управление» (I, 7). Мысль об этом
острове крепко засела в голову Санчо и в дальнейшем составляет один из
преобладающих мотивов его размышлений и рассуждений, тем более, что
«ведь крестьянина Вамбу взяли от сохи, волов и ярма и посадили в испанские короли, а Родриго оторвали от парчевого ложа, наслаждений и богатств и бросили на съедение змеям» (II, 33).
В первый раз мотив этот появляется в устах Санчо перед самым приключением с мельницами, когда, труся на своем осле рядом с дон Кихотом, он высказывает ему свои сомнения в том, что королевский титул вряд
ли подойдет его жене Тересе Каскахо, которой вполне будет достаточно
и герцогского звания. После победы над бискайцем Санчо окончательно
уверовал в реальность и осуществимость своего губернаторства, ему показалось даже, что счастливый исход ' этого приключения уже дает ему в руки
обещанную награду (I, 10). Приходится, однако, ждать, уповая на случай
и на храбрость хозяина. Между тем, служанке на постоялом дворе, Мариторнес, он дает снисходительное объяснение странствующего рыцарства: «Так
знайте же, сестрица, что странствующий рыцарь — это такая штука, что не
успеешь глазом моргнуть, как он может и быть избит, и стать императором. Нынче он самое несчастное и жалкое существо на свете, а завтра
у него три, четыре королевских короны на выбор для своего оруженосца...
Если только господин мой, дон Кихот, оправится от своих ран, то бишь,
падения, да и я цел останусь, то я не променяю своих надежд на первейшее княжество Испании» (I, 16). После того, когда в 20-й главе
I части выяснилась причина странных ударов, так испугавших в ночной

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

169

тишине Санчо, он осторожно осведомляется у своего хозяина, прибившего
его за недостаток почтительности: «Вот только не знаю, что жалуют
своим слугам странствующие рыцари, после того, как они их отлупят; уж
не следуют ли у них за ударами острова или какие-нибудь королевства на
суше?» (I, 20). Вскоре после этого Санчо мечтает уже о том, как он
будет выглядеть в своем новом звании : «А то ли будет, как накину себе
на плечи герцогскую мантию и украшусь золотом и жемчугом, на манер
иностранного графа. Да я уверен, что за сто миль в округе будут съезжаться, чтобы посмотреть на меня» (I, 21).
Однако бывают моменты, когда в душу Санчо закрадываются сомнения.
Такой момент наступил в связи с решением дон Кихота уединиться в глубину диких гор Сьерра-Морены и предаться там отчаянию, вызванному его
любовью к Дульсинее. Пораженный этим замыслом и не видя в нем
никакой практической цели, Санчо не выдерживает своей роли преданного
оруженосца, шествующего к завоеванию губернаторства: «Ей богу, сеньор
рыцарь Печального образа, вы иногда такое говорите, что у меня просто
сил и терпенья нехватает. Слушаю я вас иногда, и приходит мне в голову,
что все ваши разговоры о рыцарстве, о завоевании царств и государств, о
пожаловании мне острова и оказании милостей и почестей, как это в обычае у странствующих рыцарей, что все это вы болтаете на ветер и все это
одна побывальщина или небывальщина» (I, 25). Когда на постоялом дворе
после великой ночной битвы с бурдюками дон Кихот заставляет Санчо
искать отрубленную им голову великана, а хозяин ругает их за нанесенный
ему ущерб, Санчо занят одной мыслью: «Ничего не понимаю... знаю только,
что, коль не отыщу я этой головы, растает мое злополучное графство, как
соль в воде» (I, 35). И Сервантес добавляет: «Санчо наяву был еще хуже,
чем его господин во сне: так ему вскружили голову обещания дон Кихота».
Часть «разумной, необычной и усладительной беседы» Санчо с оруженосцем
рыцаря Леса посвящена все той же теме о губернаторстве. На жалобы Санчо на трудную и горестную жизнь оруженосца слуга рыцаря Леса, как нарочно, затрагивает самое больное место: «Все это можно перенести и претерпеть в надежде на ожидающие нас награды... ибо если странствующий
рыцарь, которому служит оруженосец, не самый злополучный из смертных,
то в непродолжительном времени слуга его может получить в награду
управление каким-нибудь славненьким островком или весьма приятным графством». Тогда Санчо разъясняет: «Я уже заявлял своему господину, что
меня вполне удовлетворит управление островом; и мой господин так благороден и щедр, что неоднократно мне его обещал» (II, 13). Санчо боится
одного: как бы дон Кихот вообще не переменил своих намерений и из
странствующего рыцаря не стал духовным лицом. Тогда вместо губернаторства на острове ему придется довольствоваться каким-нибудь приходом
и церковными бенефициями. Это его никак не устраивает, ибо «должен я вам
сказать, ваша милость, — объясняет он слуге рыцаря Леса, — что хоть
я с виду и человек, но к духовным должностям пригоден не более скотины» (II, 13).
Мы далеко не полно проследили тему губернаторства в сознании Санчо
Пансы, так, как она развивается в последовательном развертывании романа.
Из приведенного, однако, уже можно заключить, что эта тема играет едва
ли не первостепенную роль в житейских перспективах оруженосца дон Кихота.
Не только ради губернаторства, конечно, следует он за своим рыцарем, об
этом Санчо достаточно ясно и искренне говорит в уже цитированных нами
выше словах; но, тем не менее, надежда стать губернатором или получить
графский титул со всеми соответствующими ему почестями и выгодами
слишком настойчива в сознании Санчо для того, чтобы не быть одним

170

К. H. ДЕРЖАВИН

из главных стимулов, заставляющих его переносить все тяготы и невзгоды
своей трудной и опасной службы.
Наконец губернаторство получено. Надежда оказалась в известном смысле
доподлинной реальностью. Санчо увидел себя в губернаторском платье, в губернаторском дворце на неведомом острове Баратарии, восседающим в губернаторском кресле и творящим суд и расправу. К самым блестящим страницам романа относятся те главы его второй части, в которых Сервантес
осуществляет необычайно смелый повествовательный план — претворение в
действительность мечтаний Санчо. Мы специально остановимся на этих
главах ниже в связи с концепцией понятия о правосудии у Сервантеса,
после того как закончим характеристику образа оруженосца ламанчского
рыцаря.
Как бы подробно и тщательно ни выбирать из текста романа отдельные
черты, характеризующие образ Санчо Пансы, их реальной основой всегда
останется крестьянская природа этого сервантесовского героя. Санчо типичен, как реалистическое, выполненное с большой долей сочувственного
юмора и не лишенное своеобразной лирической патетики воплощение испанского крестьянства. Рядом с ламанчским рыцарем по выжженной солнцем
безлюдной кастильской степи трясется на своем любимом осле тот испанский крестьянин, образ которого в мировой литературе является непревзойденным олицетворением деревенской сметливости, лукавого юмора, здравого смысла, практической расчетливости и крайнего простодушия. Не забудем, что' в ту эпоху, когда в своем ламанчском селе проживал Санчо Панса,
испанское крестьянство, не знавшее, правда, формальной крепостной зависимости, было опутано по рукам и ногам сложной системой помещичьих привилегий, скотоводческих монополий (места) и административных тенет. Юмор,
лукавство, дух практичности и простодушие Санчо явились выражением
характерных черт крестьянской жизни. Тонко подмечая в своем герое все
зачатки буржуазной хозяйственности, Сервантес создал из Санчо Пансы
законченный и типически обобщенный образ крестьянина своего времени,
образ, наделенный чертами глубоко положительной, в конечном счете, характеристики.
В соединении лукавства и простодушия, здравого смысла и плутовской
находчивости заключается своеобразное обаяние Санчо. Сервантес неоднократно подчеркивает как одно из основных качеств оруженосца дон Кихота
его simplicidad — простодушие. Сам Санчо характеризует себя: «Правда,
я немного себе на уме и капельку плутоват, но все это прикрыто и закутано
широким плащом моего простодушия, всегда естественного и никогда не
притворного» (II, 8). «У тебя хорошее сердце, — говорит ему дон Кихот — а
без этого всякая наука бесплодна» (II, 43). «Если, будучи безумным — признается в своем завещании Алонсо Кехана, — я помог ему получить в управление остров, то теперь, в здравом уме, я отдал бы ему, если бы мог,
целое королевство, потому что этого заслуживают его простая душа и
верное сердце» (II, 74).
Не раз мы встретим в романе суждения о рассудительности Санчо.
«С каждым днем, Санчо, — замечает дон Кихот, — ты делаешься все менее
простоватым и все более разумным» (II, 12), и Сервантес добавляет:
«Санчо. действительно, сделал большие успехи, ибо иногда говорил он так
складно, что нельзя было не удивляться». Высокую оценку простодушному
уму Санчо дают герцог и герцогиня: «Если добрый Санчо, — замечает
герцогиня, — любит поострить, то я за это его очень ценю, ибо это
доказывает, что он не глуп; вы прекрасно знаете, ваша милость, сеньор
дон Кихот, что люди тупые не питают склонности к шуткам, ни к остротам, а раз добрый Санчо и пошучивает и остроумничает, то я немедленно

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

171

же признаю его умницей» (II, 30). Майордому, приставленному к Санчо на
время его губернаторства, приходится недоуменно признаться: «Я Диву даюсь,
как может совсем неученый человек... додуматься до столь разумных речей,
полных мудрых мыслей и поучений; ни те, кто нас сюда послал, ни сами мы
не ожидали от вашей милости таких способностей» (II, 49).
Если в одном месте своего романа Сервантес называет дон Кихота
el cuerdo loco — разумным безумцем, то Санчо Панса с успехом может
быть назван el cuerdo simple — умным простаком. Простотой своей души
он любит дон Кихота, и эта простота, соединенная с -долей лукавства, достигает своих поистине патетических высот в эпизоде встречи с крестьянками, которых Санчо выдает своему господину за Дульсинею и ее свиту. Эта простота души, соединенная с житейской расчетливостью, проявляет себя и в истории, с тремя тысячами ударов плетью, шедевром тонкого
психологического анализа образа Санчо. Простодушная любовь диктует Санчо
один из его последних поступков, в котором, как в капле воды, отражается
все его отношение! к дон Кихоту. Вспомним, как при въезде в свое селение
дон Кихот усмотрел дурное предзнаменование в возгласе мальчишки: «Перикильо, ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь», и как Санчо
поспешил устранить мысль рыцаря Печального образа о том, что он никогда
больше не увидит своей Дульсинеи (II, 73). Простодушие — в этом зерно
образа Санчо, и это простодушие составляет весь смысл его губернаторства, —
патетического апофеоза Санчо, временной и обманчивой, но все же награды
за все его невзгоды и злоключения, вершины, до которой возносит его
образ Сервантес.
Вопросы правосудия неоднократно затрагиваются в различных произведениях Сервантеса, и толкует он их неизменно с одной и той же точки
зрения, полностью отвечающей идеалам высокой, неподкупной и, вместе
с тем, гуманной справедливости. Сервантес, по личному опыту хорошо знавший,
что представлял собою административно-юридический аппарат испанской
монархии, неизменно приходит к выводу, что истинное правосудие таится
не в законодательных формулах и не в формальном толковании и применении тех или иных законов, а в велениях совести и в решениях честного
ума, укрепленного волей к справедливости. Эту справедливость он готов
отметить даже у разбойников. Его Роке Гинарт, являющийся типом бандитарыцаря, противопоставляет официальному закону закон товарищеской справедливости: «Судя по тому, что я здесь вижу, — замечает дон Кихот,—
справедливость такая хорошая вещь, что приходится прибегать к ней даже
среди воров» (II, 60).
С темой судебно-полицейских и административных злоупотреблений мы
неоднократно встречаемся в испанской литературе XVI—XVII вв. Даже сам
придворный проповедник Карла V, ученый монах и прекрасный оратор
Антонио де Гевара в своих «Часах государей» (1529 г.) вынужден обратить внимание на то, что «судьи берут все, что им дают открыто, и сколько
могут обирают тайно взятками; они жестоко наказывают бедных, покрывают провинности богатых, смотрят сквозь пальцы на многие злодеяния, пользуясь случаем получать взятки. Они забывают об управлении
народом, предаваясь удовольствиям и порокам» К
В «Новелле о беседе собак» пес Берганса попадает в услужение к альгуасилу и вместе с ним совершает различные полицейские подвиги, в том
числе выманивание взяток у заезжих чужеземцев, сговоры с грабителями,
совместные пирушки с ворами и мазуриками в притоне того самого Мони1

Fr. A n t o n i o de G u e v a r a . El Reloj de los principes („Biblioteca de autores
espanoles", t. 65. Obras escogidas de filösofos).

172

К. H. ДЕРЖАВИН

подьо, который является одним из героев воровской повести «Ринконете и
Кортадильо», и т. д.
В «Высокородной судомойке» мнимому работнику на заезжем дворе
Томасу Гіедро приходится выручать из тюрьмы своего товарища Лопе
Астуриано, и самым верным средством в данном случае оказывается взятка.
«Конечно, — объясняет ему хозяин заезжего двора, — все это может устроиться только в том случае, если хватит мази, чтобы подмазать всех представителей полиции; если же их не смазать, то скрипу от них будет больше,
чем от самых скрипучих колес».
Северная дикарка Рикла в «Испытаниях Персилеса и Сихизмунды», попав
в Испанию, «плохо или ничего не зная об обычаях писцов и следователей,
предложила одному из них некоторую сумму денег... Она чуть было не
потеряла их все, ибо эти сатрапы пера, учуяв, что у паломников имеется
шерсть, сразу захотели остричь их так, как это принято — до самых костей»
(ч. III, гл. 4). И здесь же мы находим краткое определение справедливого
судьи: «Справедливые судьи наказывают, но не мстят за преступления;
благоразумные и благочестивые соединяют справедливость с умеренностью
и среди строгости и милосердия являют свой великий разум».
Судебно-административная деятельность Санчо Пансы должна была стать
образцом гуманистического правосудия. Знаменитые советы, которые дает
дон Кихот своему оруженосцу перед тем, как тот займет губернаторский пост,
выдержаны в духе гуманистического понимания справедливости и преследуют
одну цель: утвердить на место формального законничества закон разума и
совести. Рассуждая о способностях Санчо к управлению, ламанчский рыцарь
приходит к выводу: «Он справится со своим губернаторством не хуже, чем
король со .своими податями, и к тому же все мы по долгому опыту знаем,
что для губернаторского звания не требуется ни большого умения, ни большой
образованности, — ведь у нас найдутся сонмы губернаторов, которые еле
умеют читать, а между тем управляют они, как орлы; все дело в том, чтобы
у них были благие намерения и чтобы они желали хорошо делать дело»
(II, 32). Посадив неграмотного Санчо на губернаторское кресло, Сервантес
ставит его лицом! к лицу с рядом проблем, которые тот разрешает, руководствуясь своим здравым смыслом и следуя советам дон Кихота, т. е. идеальному правосудию Сервантеса. Помимо своего сатирического и комического
содержания, главы, посвященные губернаторству Санчо, содержат высокое
этическое содержание, воплощая то понятие об истинном правосудии, которое
сам Сервантес неоднократно искал в течение своей превратной жизни.
Простодушный крестьянин оказывается образцовым судьей, разрушая все
расставленные ему ловушки и приводя в замешательство тех, кто из его
губернаторства хотел сделать род забавного театрального зрелища. «Он
сочинил столько прекрасных распоряжений, что они по сей день соблюдаются
в тех краях и носят название Установлений великого губернатора Санчо
Пансы» (II, 51).
Однако ламанчский крестьянин без сожаления по воле герцога расстался
со своим губернаторским постом, придя к тому же выводу, к какому пришел и
дон Кихот: «Должности и высокие посты суть не что иное, как глубокая
пучина смятения» (II, 42). «Пускай меня наряжают, как угодно — заявил
Санчо герцогу перед своим вступлением в губернаторскую должность, — какое
бы ни было на мне платье, все равно я останусь Санчо Пансой» (II, 42),
и в этом заключается вся суть его поведения на острове Баратарии. Он
оставался Санчо Пансой и тогда, когда разбирал дела тяжущихся, и когда
совершал обход своего острова, и когда самолично ревизовал рынки, воочию
показав всю силу правосудия, основанного на трезвом уме, чистом сердце и
добрых намерениях простого кастильского крестьянина.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

173

IV

Нам остается теперь познакомиться с третьим центральным образом
романа, с образом Альдонсы Лоренсо — Дульсинеи Тобосской, незаслуженно
забываемой почти всеми исследователями и критиками «Дон Кихота».
Первое упоминание о Дульсинее Тобосской мы встречаем в самом начале
романа,, когда дон Кихот, замыслив стать странствующим рыцарем и подражая
во всем рыцарскому уставу, сталкивается с необходимостью иметь даму
сердца, во имя которой он мог бы совершать свои подвиги, как это делали
почти все герои рыцарской литературы.
Реальный образ крестьянки Альдонсы Лоренсо, преображенной дон Кихотом в Дульсинею, дает нам Санчо Панса, который хорошо знает тобосскую
красавицу: «Да я ее отлично знаю... Накажи меня бог, она девка хоть куда,
ладная да складная — ражая баба... Лопни я на этом месте, и силища же у
нее, а какой голос!... А что в ней самое хорошее, так это то, что она ничуть
не жеманится, ко всем лезет, со всеми дурачится, и все ее смешит и потешает»
(I, 25). Этот реальный образ Санчо развертывает и в дальнейшем, когда
ему, — не выполнившему поручения своего рыцаря — передать Дульсинее
любовное послание, сочиненное в уединении Сьерра-Морены, — приходится
выдумывать обстоятельства своей встречи с Альдонсой Лоренсо. Он рисует ее
облик так, как подсказывает ему его житейское воображение: «Она на заднем
дворе просеивала две фанеги зерна... усердно трясла сито... я ей подсобил
взвалить мешок пшеницы на осла... от сильных движений она изрядно вспотела
и разопрела» (1,31). Тут же фантазия дон Кихота создает параллельный образ
Дульсинеи Тобосской: «Она низала жемчуг или золотыми нитками вышивала
эмблему для своего плененного рыцаря... зерна, к которым прикасались ее
руки, превращались в жемчужины... ее высокому росту сопутствует, украшая
его, миллион прелестей ее души... когда ты стоял рядом с ней, ты почувствовал сладкое благоухание, нежный аромат, нечто столь приятное, что
нельзя выразить словами, какое-то благовоние или испарение, ну как
если бы ты был в лавке модного перчаточника».
Как известно, эта сцена между дон Кихотом и Санчо Пансой находит
продолжение в сцене встречи странствующего ламанчского рыцаря с крестьянками, сцене, принадлежащей к одной из самых гениальных неожиданностей романа Сервантеса. В главе, названной: «Каким хитрым способом Санчо
околдовал сеньору Дульсинею и какие еще произошли события, столь же
смешные, сколь и истинные» (II, 10), рыцарь и оруженосец меняются местами. «Я вижу только трех крестьянок, верхом на трех ослах, Санчо, — ответил
дон Кихот. — Господи, спаси нас от дьявольского навожденияі — сказал Санчо.
Как же это может быть, чтобы три иноходца, — или как их там зовут...
казались вашей милости ослами?.. Замолчите, сеньор, не говорите таких слов,
протрите лучше глаза и ступайте приветствовать владычицу ваших мыслей, —
вот она уже подъезжает». Стараясь всячески угодить своему господину и,
вместе с тем, выпутаться из истории с недоставленным, в свое время письмом,
Санчо прибегает ко всем ухищрениям и красотам красноречия, лишь бы этим
средством убедить дон Кихота в реальности своего неуклюжего вымысла.
«Тут и дон Кихот опустился на колени... и широко вытаращенными, помутневшими глазами смотрел на ту, которую Санчо называл сеньорой и королевой;
видя перед собой всего только крестьянскую девушку, довольно некрасивую,
круглолицую и курносую, он пребывал, в изумлении, удивлялся и не решался
произнести ни слова». Мы знаем результат этой удивительной встречи:
дон Кихот уверовал в то, что Дульсинея чарами злых волшебников превращена в «низкий и некрасивый образ крестьянки», а Санчо по мере сил
поддерживал в нем эту веру, приуготовив тем самым себе в дальнейшем

174

К. H. ДЕРЖАВИН

искупительное испытание в виде нескольких тысяч ударов плетью, после
которых должны были распасться злые чары, и Дульсинея должна была
снова обрести свой возвышенный и прекрасный лик.
Вся вторая часть романа пронизана мотивом освобождения Дульсинеи от
злых чар, и нет большего страдания для дон Кихота, когда, возвращаясь
в свою деревню, он слышит возглас мальчишки: «Не старайся попусту, Перикильо: ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь». — «Услышав это,
дон Кихот сказал Санчо: «Ты заметил, мой друг, что сказал этот мальчишка...
Разве тебе не ясно, что, в применении к моим делам, это значит, что
я никогда больше не увижу Дульсинею» (II, 73).
Как почти все, что встречается на пути дон Кихота, Дульсинея имеет
двойственный облик. Рыцарское воображение ламанчского идальго видит
его таким : «Красота ее — сверхчеловеческая, ибо все невозможные и химерические атрибуты красоты, которыми поэты наделяют своих дам, в ней
стали действительностью: ее волосы — золото, чело—Елисейские поля, брови — небесные радуги, очи — солнце, ланиты — розы, уста— кораллы, зуб ы — жемчуг, шея — алебастр, перси—мрамор, руки—слоновая кость, белизна кожи — снег, а те части тела, которые целомудрие скрывает от людских
взоров, таковы, что, по моему мнению и понятию, ими можно лишь скромно
восхищаться, ибо они выше всяких сравнений» (I, 13). В другом месте рыцарь
Печального образа восклицает: «О госпожа моя, Дульсинея Тобосская, предел
всякой красоты, край и границы мудрости, вместилище остроумия, сосуд
добродетели, воплощение всего, что есть благого, пристойного и отрадного
на свете» (I, 43). Подобные восхваления дон Кихот прямо заимствует из
рыцарской и пасторальной литературы и из любовной поэзии своего времени.
Несколько позже у Кальдерона мы встретим такие же и еще более декоративные описания женской красоты, в которых образы прекрасных героинь его
театра превращаются, в устах влюбленных в них кавалеров, в витрины
магазинов драгоценностей. 1
Был ли скрыт от дон Кихота подлинный лик Альдонсы Лоренсо? Нет.
Этот лик он знал, и в романе его раскрывает не только простодушие Санчо,
но и сам дон Кихот. Он сообщает своему оруженосцу: «Насколько я помню,
Дульсинея не умеет ни писать, ни читать и во всю свою жизнь не видела
ни моих писем, ни моего почерка, ибо наша взаимная любовь всегда была
платонической и дальше почтительных взглядов никогда не шла. Да и
смотрели-то мы друг на друга весьма редко,' и я могу по совести поклясться,
что за все двенадцать лет, что я люблю ее больше света очей моих...
я не видел ее и четырех раз, и очень возможно, что она-то сама ни разу
и не заметила, что я на нее смотрел: вот в какой строгости и замкнутости
воспитали Дульсинею Лоренсо Корчуэло, ее отец, и Альфонса Ногалес,
ее мать» (I, 25). Через одну страницу, приведя в оправдание своей воображаемой любви рассказ о красивой вдове и молодом послушнике, дон Кихот
совершенно точно формулирует свое отношение к Дульсинее: «В том, что
мне надобно от Дульсинеи Тобосской, она не уступит самой высокородной
принцессе на свете... Неужели ты думаешь, что все эти Амарилисы, Фили,
Сильвии, Дианы, Галатеи, Филиды и прочие дамы, которыми полны книги,
романсы, лавки цырюльников и театры, были действительно женщинами
из плоти и крови и влюбленными в тех, кто их воспевал или воспевает?
Конечно же, нет; большею частью поэты их просто выдумывают, чтобы было
о ком писать стихи и чтобы все считали их влюбленными или людьми,
достойными любви. Так и с меня совершенно достаточно воображать и верить,
1
См. Н. H ä t z f е 1 d. Zur Frage der Schilderungen weiblicher Schönheit im spanischen Renaissanceroman („Germ.-Roman. Monatsschrift", 1923, XI, S. 296—304).

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

175

что эта славная Альдонса Лоренсо — девушка красивая и честная... Две
вещи особенно возбуждают любовь, а именно — великая красота и добрая
слава, и обе они в полной мере присущи Дульсинее: в красоте никто не
сравнится, с ней, а в доброй славе мало кто с ней поспорит... и в воображении
своем я рисую себе ее такой прекрасной и благородной, какой мне хочется
ее видеть» (I, 25). О том, какой видит дон Кихот Альдонсу Лоренсо, мы
уже знаем. О том, какой видит ее Сервантес и Санчо Панса, нам также
известно. Поразительно, однако, то, что, зная о том, что Дульсинея —
это Альдонса Лоренсо, крестьянская девушка из Тобосо, дон Кихот, в конце концов, приходит к следующему выводу: «Одному богу известно, существует ли Дульсинея на свете или нет, воображаемое ли она существо или
не воображаемое; в такого рода вещах не следует доискиваться до самого
дна. Я не придумал и не породил своей дамы, я ее себе представляю такой,
какой полагается быть женщине, украшенной всеми добродетелями, которые
могут прославить ее во всех частях света: прекрасной без всякого изъяна,
серьезной без надменности, влюбленной с пристойностью, приветливой
благодаря ее вежливости и вежливой благодаря ее благовоспитанности и,
наконец, высокой по своему происхождению, ибо у женщин благородной
крови красота цветет и сияет в большей степени совершенства, чем у красавиц,
рожденных в ничтожестве» (II, 32). После долгожданной встречи с Дульсинеей, явившейся ему, благодаря хитрости Санчо, в виде первой встречной
тобосской крестьянки, дон Кихот решает, что это последствие злых чар,
о чем и сообщает встретившемуся ему в гостинице дон Хуану: «Дульсинея
осталась непорочной, и мои чувства к ней незыблемее, чем когда
бы то ни было: наши отношения отличаются неизменной сдержанностью;
а красота ее погибла, ибо она превращена в грубую крестьянку» (II, 59).
Приведенного достаточно, чтобы убедиться в том, насколько неправы те
комментаторы «Дон Кихота», которые видят в его любви в Дульсинее только обман зрения, свойственный дон Кихоту, и полагают, что вся проблема
безумия ламанчского идальго сводится в данном случае к простому противопоставлению реальной Альдонсы Лоренсо и вымышленной Дульсинеи, не
имеющих между собой ничего общего, из которых вторая является только
плодом воображения дон Кихота. На самом деле в вопросе о своей любви к
тобосской красавице, кстати сказать, играющей в романе гораздо большую роль, чем это обычно отмечаетсся его толкователями, дон Кихот мыслит
гораздо глубже, в полном согласии с нео-платонической философией XVI века.
Он сам неоднократно отмечает, что его любовь носит платонический
характер: «Наша взаимная любовь всегда была платонической и дальше
почтительных взглядов никогда не шла» (I, 25); «не говорил ли я тебе тысячу
раз, что я за всю свою жизнь никогда не видал несравненной Дульсинеи и что
нога моя никогда не переступала порога ее дворца? Я влюбился в нее
только по слухам, так как об уме и красоте ее ходит громкая слава» (II, 9).
Хотя последнее утверждение дон Кихота и не совсем точно, так как если
не Дульсинею Тобосскую, то ее прототип Альдонсу Лоренсо ламанчский
идальго Алонсо Кехана видел, как он сам сообщает об этом, примерно раза
четыре, суть дела заключается в том, что его любовь — любовь платоническая и не в ходячем, банальном понимании этого слова, а в его высоком
философском значении. Если Алонсо Кехана в своем ламанчском уединении
и не читал платонических трактатов о любви и красоте, составлявших один
из важнейших разделов испанской философской и эстетической литературы XVI века, и если в его библиотеке отсутствовали книги таких философов любви, как Леон Эбрео, Фокс Морсильо, Хуан Боскан, Максимилиано
Кальви и других платоников, то Сервантес знал эти книги и вложил в уста
дон Кихоту не мало парафраз из них. Отсюда, а не только из рыцарско-

176

К. H. ДЕРЖАВИН

куртуазной поэзии, рыцарского и пастушеского романов вырастает та
концепция любви, которую мы встречаем у Сервантеса во всех его произведениях; здесь же исток понимания характера любви Дон Кихота к Дульсинее-Альдонсе. «Заметь, Санчо — говорит дон Кихот после эпизода с Альтисидорой, — что любовь ни с кем не считается и не знает ни меры, ни
закона, — совсем так же, как смерть; ибо она вторгается как в роскошные королевские дворцы, так и в смиренные пастушеские хижины, и когда овладевает всецело душой, то прежде всего изгоняет из нее страх и стыдливость»
(II, 58). Такова непреодолимая сила любви. Но любовь обращается к красоте.
Что же такое красота? На это дон Кихот с уверенностью дает ответ: «Существует два рода красоты: одна красота духовная, другая телесная; духовная
красота сказывается и проявляется в разуме, в добродетели, в хорошем
поведении, в щедрости и благовоспитанности, а все эти свойства могут
присутствовать и совмещаться в человеке некрасивом; и когда взор
устремляется на эту красоту, а не на телесную, то зарождается любовь
пылкая и упорная» (II, 58). Целое рассуждение о любви как о свободной
эманации природы, о любви, которая несет в себе и честь, и добродетель,
произносит прекрасная Марсела, опровергая воздвигнутые на нее обвинения
в смерти студента-пастуха Крисостомо (I, 14), и в каждой строке этого
рассуждения видны отблески испано-итальянской нео-платоновской философии.
Нео-платоновская гуманистическая концепция любви проходит через
все сочинения Сервантеса, поскольку нео-платонизм был общераспространенной философией в Испании и Италии в течение всего XVI века. Этому
нео-платонизму обильную дань воздал и ламанчский рыцарь Печального
образа, в простой крестьянке Альдонсе Лоренсо усмотревший божественные
черты Дульсинеи и убедивший себя в том, что жизненный облик его
прекрасной дамы — это трагическая иллюзия, созданная на его несчастье
чарами злого волшебства.
V
В своей классической статье «Литературная культура Мигеля де Сервантеса и создание «Дон Кихота» 1 М. Менендес-и-Пелайо едва ли не впервые
осветил вопрос о знаменитом романе как об энциклопедии и синтезе литературных жанров «золотого века» испанской культуры. «Дон Кихот», — писал
этот крупнейший историк испанской литературы, — является целым поэтическим миром, заключающим в себе все виды предшествовавшего ему повествовательного творчества : пасторальный роман (эпизоды Марселы и Крисостомо,
Басилио и Китерии), сентиментальную повесть (истории Карденио, Люсинды и Доротеи), психологическую новеллу (Безрассудно-любопытный),
новеллу приключений (рассказ пленника, эпизод Роке Гинарта) и т. д.»
Мы можем только согласиться с этим мнением. Действительно, «Дон
Кихот» предстает перед нами как некий литературный массив, объединяющий в себе самые различные жанры испанской повествовательной
прозы, собранные вокруг его основной стержневой темы и направленные
к единой цели.
Что касается литературного наследия Сервантеса в области повествовательной прозы, то здесь мы ясно можем различить разграничительную
линию, проходящую между «Галатеей» и «Испытаниями Персилеса и Сихизмунды», с одной стороны, и «Дон Кихотом», с «Назидательными новеллами» —•
с другой. И пасторальная «Галатея» и назидательно-авантюрный роман визан1
M. M e n é n d e z у P e l a y o . Cultura Iiteraria de Miguel de Cervantes y elaboracion del „Quijote" („Revista de archives museos y bibliotecos", № 5, 1905).

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

177

тийского типа, каким оказалась история любви Персилеса и Сихизмунды,
укладываются в рамки ренессансо-гуманистической повествовательной прозы
с ее восприятием античных образцов, с ее ученой замкнутостью и педантичной чистотой литературных жанров, с ее стремлением подчинить объективную
действительность известному эстетическому канону. И в «Галатее» и в «Испытаниях Персилеса и Сихизмунды» Сервантес выступает перед нами в
основном как типичный писатель учено-гуманистического типа, творческая
мысль которого вырастает в пределах известной литературно-эстетической
традиции международного, вненационального характера, хотя и стремится
найти новую реалистическую форму.
С явлениями иного порядка мы сталкиваемся, читая «Дон Кихота» и
«Назидательные новеллы». Здесь литературный жанр под влиянием объективной действительности стремится нарушить установленные литературноэстетические каноны. В развитие прогрессивных традиций испанской художественной прозы, мы видим здесь рост реалистического творческого сознания, интерес которого устремлен к созданию национально-самобытных
литературных форм и самобытного литературного стиля. «Дон Кихот»
является, в этом смысле, огромной литературной лабораторией, в которой
реалистическое искусство автора переплавляет и использует и традиции
повествовательных форм Ренессанса, и традиции испанской повествовательной прозы XV—XVI вв., и огромное количество материала, в первую
очередь, — фольклорного. В «Назидательных новеллах» мы можем наблюдать
аналогичный процесс если не борьбы, то состязания итальянской новеллистической традиции с блестящими примерами самобытного, питающегося
национальными истоками реалистического повествовательного
искусства.
«Сеньора Корнелия», с одной стороны, «Ринконете и Кортадильо», с другой,
и являются крайними точками этих двух линий. В «Ревнивом эстремадурце»
они сливаются, с тем чтобы дать изумительный по мастерству психологического анализа повествовательный результат.
Возвращаясь к правильной, в общем, формуле М. Менендеса-и-Пелайо
литературного состава «Дон Кихота», мы должны, однако, отметить ее недостаточность. Избрав объектом своей формулировки привходящие, привнесенные
в «Дон Кихота» литературные жанры, вроде пастушеского романа, сентиментальной повести и т. д., Менендес-и-Пелайо обошел, с одной стороны, столь
существенный момент, как влияние рыцарской литературы, с другой —
во многих отношениях еще более важное ассимилирование Сервантесом
элементов фольклора, находящих в «Дон Кихоте» самое широкое и многообразное применение.
Обширная
рыцарская
литература XVI в. в Испании представляла
собой сложное разветвление восходящих к раннему средневековью сказаний о героических подвигах рыцарей Круглого стола, сподвижников
Карла Великого, рыцарски стилизованных героев античности, преображенных
фантастическим вымыслом героев крестовых походов и т. д. Уже в XIII—
XV вв. наблюдается процесс проникновения в Испанию бретонских и французских рыцарских сказаний героико-авантюрного и авантюрно-фантастического типа, являющихся преобладающей формой светского прозаического
повествования в эпоху испанского средневековья. Этот процесс в итоге привел
к появлению уже упомянутой нами первой оригинальной рыцарской книги
на испанском языке, — «Истории рыцаря Сифара».
Начало XVI в. знаменуется расцветом рыцарского романа как нового
массового литературного жанра, характерного для испанской повествовательной прозы целого столетия, жанра, который за сто лет своего существования породил огромную литературу и был обильно представлен популярными, повсюду читавшимися, бесконечно длинными, — серийными, как
12

Культура Испании

178

К. H. ДЕРЖАВИН

мы сказали бы теперь, — романами. Первым и крупнейшим памятником этого
жанра является роман «Четыре книги о могучем и добродетельном рыцаре
Амадисе Уэльском», сведения о первом испанском издании которого восходят
к 1508 г . 1
Образ Амадиса стал совершенным образом рыцаря — зерцала добродетели,
защитника слабых и угнетенных, верного почитателя дамы своего сердца,
бойца за справедливость и преданного вассала, проходящего через запутанный
лабиринт фантастических и невероятных приключений и подвигов. Вспомним,
что книгу его авантюр Сервантес отнес к числу тех немногих сочинений,
которые были пощажены во время знаменитого истребления библиотеки
дон Кихота в 6-й главе I части романа. «Я слышал, — замечает цырюльник, —
что этот роман — лучшее произведение из всех, которые когда-либо были
написаны в этом роде, и потому он как исключение заслуживает пощады» (1, 6).
С двадцатых годов XVI в. начинается критика рыцарского романа. Испанские богословы, философы, литературные критики и эстетики (например,
Луис Вивес, Хуан де Вальдес, Педро Мехиа, Мельчор Кано, Малон де Чайде
и др.) неоднократно выступают против рыцарских повествований, обличая
их в неправдоподобии, аморальности, порче литературных вкусов и т. д.
Своим «Дон Кихотом» Сервантес, великолепно знавший рыцарскую литературу, присоединяется к этой критике и выступает на ее стороне с самым
мощным и самым острым оружием — оружием смеха, против которого оказались бессильными доспехи рыцарского романа, подобно тому как против
пороха и свинца оказались в свое время бессильны латы подлинных средневековых рыцарей.
В критике рыцарского романа Сервантес исходил, по преимуществу, из
гуманистических предпосылок. Он отрицал рыцарский роман с позиций
возвышенного гуманистического понятия о литературе, не пренебрегая,
впрочем, и иными аргументами, высказанными рядом испанских философов
и моралистов XVI в.
Гуманистическая концепция литературы у Сервантеса достаточно ясно
выражена в его высказываниях о поэзии, которые мы встречаем и в «Дон
Кихоте». «Поэзия, — рассуждает дон Кихот в беседе с идальго доном Диэго
де Мирандой, — на мой взгляд, подобна нежной и юной деве, обладающей
необыкновенной красотой, которую стараются одарить, нарядить и украсить множество других девиц, — иначе говоря, все остальные науки,— и
она должна пользоваться услугами их всех, а они — заимствовать у нее блеск;
но эта девушка не желает, чтобы ею помыкали, чтобы таскали ее по улицам,
кричали о ней на углах площадей и в закоулках дворцов. Искусственный
сплав, из которого она сделана, обладает такими свойствами, что человек,
умеющий с ним обходиться, может превратить его в чистейшее золото,
которому цены нет; он должен держать поэзию в строгости» (II, 16).
Подобные же мысли высказываются и в новелле «Цыганочка»: «С поэзией надо обращаться, как с богатейшей драгоценностью, которую владелец
не должен надевать каждый день и показывать всем и каждому при первом
удобном случае: ее следует показывать только тогда, когда это разумно
и уместно. Поэзия — это красивейшая девушка, целомудренная, скромная,
умная, живая и любящая уединение, никогда не преступающая границ,
установленных благоразумием». Такого же мнения держится и лисенсиат
Видриера, заявляющий: «Я весьма уважаю и почитаю поэтическую науку,
включающую в себя все остальные науки: ибо всеми ими она пользуется и
1
Несколько ранее „Амадиса" Жуанно Мартуреллем (Johannot Martorell) была
опубликована „Libre del valeros е strenu cavalier Tirant la Blanch" (1490 г.). Роман этот
относится к истории каталонской литературы. Его испанская версия появилась в 1511 г.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

179

всеми себя украшает, отделывая и выпуская в свет свои чудесные создания,
наполняющие весь мир пользой, восторгом и удивлением».
Все эти мысли о поэзии истоком своим имеют именно гуманистическое
понимание высокой роли литературы и поэтического искусства, с позиций
которого Сервантес критикует и отрицает рыцарский роман в его нелепости,
лживости, грубом неправдоподобии и бессмысленности. Стоя на гуманистических позициях, автор «Дон Кихота» в своей критике рыцарской
литературы поднимается выше всех остальных ее обличителей, используя —
и очень широко — их аргументацию, но придавая ей свое направление
и понимание.
На ряду с этим в сервантесовской критике рыцарской литературы
нельзя не отметить и сильного элемента патриотизма. Борьба с рыцарским
романом вырастает в борьбу за оздоровление народного сознания. Высокие
воспитательные задачи литературы, неоднократно подчеркиваемые Сервантесом и очень четко формулируемые в его «Новелле о беседе собак», требуют
постановки вопроса о переоценке некоторых литературных жанров применительно к задаче создания народной, демократической литературы. Литература должна взять на себя высокую и благородную миссию раскрыть перед
испанским народом его истинный облик, показать ему его самого, взрастить в
нем семена высоких и благородных чувств. Отсюда двойная задача «Дон
Кихота» — отрицательная там, где он служит орудием уничтожения беспочвенных вымыслов рыцарской литературы, положительная там, где он утверждает
истинное рыцарство, гуманистическую мораль и реалистическое, подлинно
народное искусство.
Впрочем, рыцарский роман повлиял и положительно на «Дон Кихота».
Осмеивая рыцарскую литературу и ведя с нею последовательную борьбу как
в стилистическом, таю и в идейном плане. Сервантес, тем не менее, обязан
этой литературе рядом блестящих страниц.
Недаром он с таким уважением относился к «Амадису Гэльскому». Устами
ученого каноника он набросал схему того идеального рыцарского романа,
каким должны были стать «Испытания Персилеса и Сихизмунды». Если «Дон
Кихот» с полным правом называется первым романом, опровергающим рыцарскую литературу, то не меньше прав имеет он быть названным и эпилогом
рыцарской литературы XVI—XVII вв. с его новым, неожиданным и парадоксальным смыслом Г
На ряду с рыцарским романом мы не можем не упомянуть и о роли
романа плутовского.
Жанр плутовской литературы незадолго до появления первой части «Дон
Кихота» был окончательно утвержден крупнейшим произведением, «Историей
жизни Гусмана де Альфараче» Матео Алемана, этим, едва ли не единственным
в испанской литературе реалистически-бытовым эпосом, конструкция которого
чрезвычайно близка повествовательной композиции романа Сервантеса.
Если идея странствия в поисках приключений является той идеей, которую
Сервантес положил в основу «Дон Кихота», заимствовав ее у рыцарского
романа в пародийно-сатирических целях, то картину этого странствования
в условиях действительной жизни он мог наблюдать именно в «Гусмане де
Альфараче». Скрещение основных композиционных признаков этих жанров
породило принципы повествовательного плана «Дон Кихота».
Глубоко неправы были те исследователи, которые (подобно М. Менендесу-и-Пелайо или Америко Кастро) 2 отрицали наличие каких бы то ни было
1
См. М. A. B u c h a n a n . Cervantes a. books of chivalry („Modern language
Notes", vol. 29, 1914); J. G u e m ä n . El Quijote у los libros de caballeria. Barcelona, 1926.
2
Cm. A. C a s t r o . Lo picaresco у Cervantes („Revista de Occidente", XI, 1926).
12*

180

К. H. ДЕРЖАВИН

внутренних связей между автором «Дон Кихота» и плутовской литературой.
Суживая характеристику плутовского романа, рассматривая его только как
воплощение «низкого», «грубо материалистического» сознания, видя в нем
только эпопею житейского цинизма, изворотливости и плутовства, многие
с негодованием отрицали возможность влияния на Сервантеса плутовской
литературы, как бы забывая о том, что автором «Дон Кихота» еще до написания его романа был создан такой шедевр плутовской новеллы, как «Ринконете и Кортадильо», а несколько позже был написан настоящий плутовской роман — диалог «Новелла о беседе собак». Во всем своем внутреннем
многообразии плутовской роман приносил в испанскую литературу XVI—
VII вв. не только форму реалистического повествования, значительно более
развитую, гибкую и усовершенствованную, чем все предшествующие ему
образцы реалистических жанров испанской прозы, но и определенное, отнюдь
не сводящееся к «апологии чрева» содержание.
Плутовской роман, начиная с «Жизни Ласарильо с Тормеса», развертывал перед читателями сатирическую картину действительности и содержал в себе вполне определенную тенденцию к осмыслению этой действительности с точки зрения демократической жизненной философии. Философия обыденной жизни и превратностей житейского существования занимала в нем едва ли не более значительное место, чем изложение плутовских
приключений его героев. Важнейшие моральные проблемы современности
находили свое отражение в плутовской литературе. От сборника плутовских
анекдотов novela picaresca шла к роману философско-морального толка,
в котором плутовское обличье скрывало не только «человеческую комедию»
XVI—-XVII вв., но и целый комплекс этических понятий реальной, практической и демократической морали.
Реализм плутовской литературы был не только реализмом примитивной
изобразительности. Его реалистическое повествование имело своей основой
реалистическую мысль, и эта реалистическая мысль не миновала творческого
сознания Сервантеса, как не миновало ее и повествовательное мастерство
плутовской литературы. «Дон Кихот» сочетал в себе идеализм рыцарского
предания, очищенного гуманистической мыслью, с пафосом «низкой», демократической действительности, впервые раскрытой в своей возможной полноте
именно плутовской литературой.
Что касается пастушеского романа, то, подобно сентиментальной новелле
и новелле приключений, он занял в «Дон Кихоте» второстепенное и преходящее
место. Странствование дон Кихота проходило не только по реальной Испании
его времени, но и по испанской литературной действительности XVI —
XVII вв. Рыцарь Печального образа не миновал в этом странствовании и
пастушеского жанра: эпизод с Марселой и Крисостомо, эпизод свадьбы Камачо, эпизод встречи с пасторальным маскарадом уже в конце своих приключений. У него даже была мысль самому из персонажа рыцарского романа
превратиться в персонаж из романа пастушеского. Всю жизнь Сервантес
собирался закончить свою «Галатею» и вместе с тем устами Бергансы в
«Новелле о беседе собак» дал уничтожающую критику пастушеской литературы. Так и в «Дон Кихоте». Осуждая в 6-й главе I части ряд
пастушеских романов с неменьшей строгостью, чем осуждал он рыцарские
вымыслы, Сервантес задержал дон Кихота у козопасов, которые привели
его на похороны Крисостомо, введя тем самым в круг пасторальной условности.
Противоречия литературной культуры автора сказались и здесь. Литературная
традиция Ренессанса искала совмещения с реалистическим новаторством.
Создание национальной реалистической формы романа допускалось еще в сочетании с рудиментами высоких ренессансо-гуманистических литературных
жанров.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

181

Менее сложно обстоит вопрос о воздействии на Сервантеса итальянского
комико-героического эпоса С
Двух крупнейших представителей героико-комической итальянской эпопеи
XVI в., Ариосто и Боярдо, Сервантес упоминает в «Дон Кихоте» в тонах,
не оставляющих сомнения в его искреннем и глубоком уважении к авторам
«Неистового Роланда» и «Роланда влюбленного».
Между «Дон Кихотом» и творениями этих итальянских поэтов можно
отметить отдельные совпадения. В обоих случаях мы имеем дело с наследием
рыцарского романа, и там и здесь большую роль играют моменты пародирования рыцарской литературы и ее ходячих рыцарских образов.
Однако этими частными совпадениями и ограничивается все сходство
между романом Сервантеса и героико-комическими итальянскими поэмами.
Глубокое внутреннее родство между ними приходится отрицать прежде
всего потому, что это родство не присутствует в мировоззрении сравниваемых
писателей, в идейном содержании их произведений, в их основных стилистических отличиях.
Поэма Ариосто, в частности, представляет собою ироническое воспроизведение похождений неистового Роланда, лишенное их объективной критики.
Ариосто как бы забавляется ироническими хитросплетениями эпизодов своей
поэмы, проникнутой типично итальянскими мотивами ренессансного гедонизма,
куртуазности и иронического остроумия. Для Ариосто его рыцарские персонажи представляют собою условно литературные фигуры, которые он
в самых прихотливых комбинациях и вариантах передвигает на шахматной
доске своего насмешливого, аристократически небрежного воображения. «Неистовый Роланд» — это своеобразный рыцарский маскарад, в котором действующие лица не живут подлинными чувствами, а разыгрывают свои роли,
повинуясь прихотям капризной фантазии своего автора. Следуя образцам
старых эпических сказаний, Ариосто придерживается их плана и повествовательных приемов, но не ставит задачей расположение материала в новой
идейной перспективе. Для него фантазия рыцарского сказания — это повод
к элегантной поэтической шутке, разросшейся до пределов большой поэмы,
прихотливая, эстетизированная игра фантазии, не поднимающаяся до тех
глубоких морально-философских обобщений, к которым ведет нас роман
Сервантеса.
Основное, что отличает великого испанского писателя от авторов итальянских героико-комических поэм XVI века, — его отношение к принципам
рыцарского мировоззрения. Мы видели уже, как ревниво Сервантес борется за идеальную чистоту этого мировоззрения, пытаясь сочетать его
с гуманистическими идеалами и на этом построить свою этическую философию.
Итальянским поэтам совершенно чужды эти устремления. Иронизируя
над формой рыцарского повествования, они не удаляют из сферы своей
иронии и идейное существо рыцарского мировоззрения. Столь превозносимые
Сервантесом рыцарские идеалы — верной любви, дружбы, добродетели и
героизма переводятся здесь в план той же иронии и той же элегантной
шутливости, с какими Ариосто и Боярдо излагают авантюры своих героев.
«Неистовый Роланд» и «Роланд влюбленный» являются характернейшими
элементами итальянской придворной культуры позднего Ренессанса. Рафинированность условного быта и скептической мысли породили здесь шутливую
1
Довольно подробно этот вопрос разобран проф. Л. Ш е п е л е в и ч е м в его монографии „Дон Кихот" Сервантеса, Спб, 1903. См. также замечания проф. Д. К. П е т р о в а
в рецензии на эту книгу (Журн. МНП 1904 г. № 3) и М. А. C a г г o n e . EI „Orlando
Furioso" considerado como fùente del „Quijote" („La Espana moderna", v. 267, 1911).

182

К. H. ДЕРЖАВИН

игру рыцарских масок, за которой не стояло никаких глубоких идейных
и психологических переживаний.
Совершенно иную картину мы наблюдаем у Сервантеса, для которого
«Дон Кихот» стал средоточием его мировоззрения и хранилищем его идейного опыта. Ариосто и Боярдо могли подсказать автору испанского романа
комико-ироническую концепцию образа рыцарского героя, но не могли дать
ему глубокого творчески идейного импульса для создания его романа в целом.
Их влияние, скорее всего, ограничивалось лишь этапом первых, исходных
размышлений о характере действенного стержня «Дон Кихота», но не
проникло и не могло проникнуть в глубь творческой психологии Сервантеса и послужить для нее примером подражания и творческого восприятия.
Ряд частичных воздействий на «Дон Кихота» отмечался отдельными
исследователями романа по отношению к его морально-философским элементам, не свободным от влияний сатирических и поучительных диалогов
Хуана де Вальдеса и Вильялона. Воздействие одного из эпизодов поэмы
Ариосто наблюдается на вставной новелле о Безрассудно-любопытном;
поэтические жалобы Альтисидоры возводились к образцам любовной лирики
Катулла и к Вергилию (жалобы Дидоны на покинувшего ее Энея); картина
золотого века не без основания считается заимствованной из трагедии
Сенеки «Ипполит» и т. д. Подобных частных примеров в литературной
ткани «Дон Кихота», представляющего собой некий итог литературных
интересов и литературной культуры Сервантеса, можно найти не мало.
Однако ни перечисление, ни констатация их не разрешают вопроса о генезисе романа, гениально измышленного Сервантесом, прежде всего как воплощение его личного сознания, личных переживаний, личных откликов на действительность и на ее неразрешенные проблемы.
Особенно важно подчеркнуть, однако, еще и еще раз глубочайшее
родство «Дон Кихота» со всей испанской реалистической прозой предшествующих ему столетий, итогом и лучшим памятником которой является
это творение величайшего испанского писателя. Реализм романа, реалистическая картина действительности, показанная на его страницах, реалистические характеристики его героев и второстепенных действующих лиц, вся
реалистическая стихия его языка, — все это ассимилирует и подчиняет себе
многообразные литературно-стилистические элементы, сложным сплавом которых является повествование о странствиях и приключениях ламанчского
рыцаря и его верного оруженосца.
Своим реалистическим повествовательным методом Сервантес находит
путь к самому сердцу своего народа, создает подлинно народную книгу,
отразившую в себе целую эпоху национальной жизни Испании и открывшую
путь к ее самым далеким и самым затаенным углам и перепутьям.
Народная жизнь входит в «Дон Кихота» в самых разнообразных
аспектах. Изображение ее является также одной из сторон гуманистического
мировоззрения автора, ибо гуманизм XV—XVI вв., между прочим, пробудил
интерес к народному творчеству, к национальным особенностям народного быта.
Богатейший испанский фольклор нашел свое место как в «Дон Кихоте»,
так и в других произведениях Сервантеса. Лучше всех испанских писателей
своего времени Сервантес знал свой народ, с которым ему приходилось
встречаться лицом к лицу и жить во время многолетних странствий. Народные романсы, народные обычаи, пословицы, танцы, музыка, сказки и предания были для Сервантеса источником, из которого он неоднократно черпал
свой литературный материал.
Испанская фольклористика рождалась именно в ту эпоху, когда жил
и писал Сервантес. В своем интересе к фольклору и в восприятии его

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

183

великий испанский писатель шел впереди своего века, заботливо собирая
на страницах своих творений драгоценные свидетельства о народном быте
и народном творчестве современной ему Испании. Он знал, конечно, одну
из самых интересных книг своей эпохи «Народную философию» («Filosofia
vulgar») севильского гуманиста Хуана де Маль Лары, выпущенную в 1568 г.
и заключавшую в себе до тысячи пословиц, комментированных различными
литературными параллелями, и большое количество коротких народных рассказов, анекдотов, басен, побасенок и т. д. В этом, до сих пор еще безусловно не потерявшем своего интереса для испанской фольклористики труде
Сервантес мог прочесть те мысли о пословицах, которые будет высказывать
и его ламанчский герой: «Нет пословицы, которая не была бы правдива,
ибо то, что говорит весь народ, это не шутка... Ранее чем появились философы в Греции, Испания уже могла почитать древность своих пословиц...
Это великое чудо — что в то время, как разрушаются величественные здания,
населенные города, варварские пирамиды, самые могущественные государства, — народная философия продолжает царствовать, распространяясь во
всех странах света... Из уст в уста бежит пословица по всему миру, подобно
монете, странствующей из рук в руки. Пословицы подобны драгоценным
камням, усыпающим богатое платье и поражающим глаз своим сверканием».
В тексте «Дон Кихота» по самому скромному подсчету мы встретим свыше
двухсот двадцати пословиц, поговорок и прибауток, неистощимым кладезем
которых в первую очередь является, конечно, Санчо Панса. Эта черта образа
оруженосца Дон Кихота, видимо, укрепила за Сервантесом славу знатока
пословиц, позволив в дальнейшем приписать его авторству любопытную
интермедию XVII в. «Los refranes», текст которой сплошь соткан из пословиц и поговорок. 1
Войдя в живую ткань сервантесовского литературного языка, пословицы
придали ему особую яркость, сочность и колоритность. Составляя неотъемлемую черту образа Санчо Пансы, они особенно рельефно подчеркивают его
настоящее крестьянское существо и, вместе с тем, характеризуют лукавую
сметливость и практическую мудрость верного оруженосца ламанчского
рыцаря. Гуманистически-рыцарские речи дон Кихота и простодушно-мудрые
пословицы Санчо Пансы таят в себе один из основных моментов положительного содержания романа и раскрывают перед нами мысль Сервантеса
гораздо глубже и непосредственней, чем десятки надуманных толкований
романа.
ч
Фольклорная стихия «Дон Кихота» не исчерпывается, однако, пословицами, вложенными в уста Санчо Пансы. И другие повествовательные
элементы романа восходят к народным источникам, и мы можем только
пожалеть, что в той огромной библиотеке, какую представляет собою критическая литература о «Дон Кихоте», почти отсутствуют работы по выяснению
этой подпочвы великого романа.
Каждая область испанского фольклора нашла свое отражение в «Дон
Кихоте». Не задерживая внимания читателя на таких интереснейших в этом
отношении страницах романа, как, например, описание танцовального спектакля на свадьбе Камачо и Китерии (II, 20), которое является одним из ценнейших документов по истории национальной испанской хореографии, мы
ограничимся только несколькими примерами фольклорных связей Сервантеса
в плане литературных восприятий.
Выше нами было отмечено возможное воздействие на создание образа
1
См. Coleccion de entremeses, loas, bailes... des le fines del siglo XVI à mediados
del XVIII. Ordenada рог Emilio Cotarelo у Mori („Nueva biblioteca de autores espanoles", t. 17. Madrid, 1911).

184

К. H. ДЕРЖАВИН

Санчо Пансы народных анекдотов о похождениях ходжи Насреддина и его
осла. С традицией народного рассказа Санчо Панса связан, однако, еще
более глубоко и разнообразно. Его судейские приговоры предвосхищены
в ряде народных преданий. Так, например, эпизод с украденными деньгами,
спрятанными в палке ответчика (II, 45), имеет ближайшее сходство со старой
народной легендой о горе Судоме, бытовавшей в Псковском районе Ленинградской области и в свою очередь имеющей параллели в средневековых
преданиях скандинавского и турецко-татарского мира С
Связь через пародирование рыцарского романа между эпизодом с волшебным летающим конем Клавиленьо и восточными сказками о крылатых
конях отметил А. Н. Веселовский. 2 Знаменитый сервантист Ф. Родригес
Марии, внимательно исследовав источники трех анекдотов о сумасшедших,
фигурирующих на первых страницах второй части романа, отнес один из
них, а именно анекдот о собаке и кувшине, к устной народной традиции. 3
Рассказ о потерянном осле и его оригинальных поисках в 25-й главе
II части романа автору этих строк пришлось слышать в советском Аджаристане, в иной, чем это дано у Сервантеса редакции, но при полном совпадении основных ситуаций.
Таким образом, фольклорные мотивы «Дон Кихота» уходят не только
в глубь испанской народной почвы. Нити от них протягиваются и на скандинавский север, и на русский северо-восток, и к ближневосточным странам
и на яфетическое Закавказье. В этом отношении роман Сервантеса суммировал не только огромный опыт литературной истории Ренессанса, но и
богатейшие традиции устного народного творчества, так или иначе оседавшие
на испанской территории или бравшие отсюда свое начало.
•Вот почему уместно и своевременно поставить вопрос об изучении
истории «Дон Кихота» как книги мирового творческого масштаба, не только
после появления его в свет (переводы, подражания, влияния), но и в процессе его создания и написания.
В конечном счете образ дон Кихота и его рыцарское безумное сознание
восходят к отдаленнейшим бретонским и французским рыцарским романам
и преданиям; греко-латинский мир отражен в «Дон Кихоте» большим количеством образов и цитаций; элементы пасторального стиля восходят к итальянским и португальским образцам эпохи Ренессанса; Италия же дала Сервантесу ту ренессансную прозу и поэтические фигуры, которые мы сплошь
и рядом встречаем в повествовании о подвигах рыцаря Печального
образа; византийскими образцами питается рассказ о приключениях алжирского пленника; арабско-турецкие народные анекдоты отложились на замысле образа Санчо Пансы; с русским преданием связан один из эпизодов
судебной деятельности баратарийского губернатора; далекая аджаристанская
сказка проглядывает сквозь строки рассказа о потерянном осле и споре
двух деревень; философия гуманистического неоплатонизма, имеющая итальянские и еврейские истоки, звучит в любовных концепциях дон Кихота; прогрессивные гуманистические мысли философов-гуманистов XVI в. находят
свои отражения в патетических речах безумного рыцаря.
Но это ассимилирование в составе сервантесовского романа разнообразнейших притоков литературного, литературно-философского и лите1
См. Ф. Б у с л а е в . Замечательное сходство псковского предания о горе Судоме
с одним эпизодом сервантесова „Дон Кихота" („Историч. очерки русской народной
словесности и искусства", т. I, СПБ, 1861).
2
См. А. Н. В е с е л о в с к и й . Сказки тысячи и одной ночи в переводе Галлана
(собр. соч., т. XVI, стр. 249—260, Л. 1938).
3 Fr. R. M а г і п. Cuentos de locos („Nuevos comentarios al „Quijote". „Gaceta
literaria", No 48, 1928.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

185

ратурно-фольклорного характера отнюдь не умаляет и не может умалить
всего национального значения «Дон Кихота». Великий памятник испанской
национальной культуры, он является, вместе с тем, и великим литературным
памятником международного значения. Испанский национальный гений, не
замкнутый в рамки националистической ограниченности, в романе Сервантеса объединил самые выдающиеся моменты европейской литературной истории
его времени, тем самым заняв наиболее передовое место в развитии европейского историко-литературного процесса. Ассимиляция разнородного литературного материала в «Дон Кихоте» на основе высокого реалистического
мастерства повествования и благородной гуманистической мысли его автора
оказалась не только эпизодом в истории жанров европейского романа, но
и одним из важнейших моментов образования новой европейской литературы, одним из наиболее ярких моментов становления национального сознания испанского народа и гениальным свидетельством его неисчерпаемых
творческих сил.
«Что такое реализм?»—спрашивал М. Горький и отвечал: «Кратко
говоря: объективное изображение действительности, изображение, которое
выхватывает из хаоса житейских событий, человеческих взаимоотношений
и характеров наиболее общезначимое, наичаще повторяющееся, слагая наиболее часто встречающиеся в событиях и характерах черточки и факты, и
создает из них картины жизни, типы людей». 1
Реализм сервантесовского романа ведет своего читателя, прежде всего,
к картине той жизни, которую ее автор пытливо наблюдал на своей родине
в критические, переломные годы перехода от XVI к XVII веку. Реалистическая образность, реализм языка и реализм мысли Сервантеса питались
глубоким ощущением действительности, которая властвует в его романе,
несмотря на все разнородные жанровые и стилистические наслоения.
Около семисот персонажей, выступающих на страницах романа, доносят до нас каждодневную жизнь испанской провинции, больших городов,
проезжих дорог, сел и местечек, герцогских замков и постоялых дворов.
Монахи и разбойники, священники и комедианты, дворяне и купцы, крестьяне и погонщики мулов, лакеи и цырюльники, кастильцы, каталонцы,
бискайцы и мавры, трактирщики и пастухи, служанки и дуэньи — вся
эта пестрая толпа сервантесовских героев складывается в изумительную
мозаичную картину испанской общественной жизни XVI—XVII вв., равную
которой мы вряд ли найдем и в «плутовском романе», и в реалистической
комедии Лопе де -Вега. Разбираясь в этой сложной мозаичной композиции,
на первом плане которой доминируют бессмертные образы дон Кихота и
Санчо Пансы, мы наблюдаем то высокое мастерство, с каким Сервантес
владеет средствами реалистической характеристики своих персонажей. Портреты ламанчского рыцаря и его оруженосца окружаются десятками тонко
очерченных профилей, которые уводят читателя далеко вперед от приемов
условной портретной живописи рыцарского и пасторального романа.
Баккалавр Самсон Карраско, «хотя и звался Самсоном, был небольшого
роста, но большой пройдоха, с вялым цветом лица, но с живым умом, на
вид лет двадцати четырех, круглолицый, курносый и большеротый, что
явно свидетельствовало о насмешливости нрава и склонности к шуткам
и проказам» (II, 3). «Служила еще на том дворе, — описывает Сервантес
Мариторнес, виновницу злосчастных невзгод дон Кихота в заезжем доме, —
девка астурианка, широколицая, курносая, с плоским затылком, с одним
глазом кривым, да и другим не совсем благополучным. Правда, что статное
сложение- возмещало эти изъяны: росту от головы до пят было в ней не
1 М. Г о р ь к и й . О Пушкине. АН СССР, стр. 56, 1937.

186

К. H. ДЕРЖАВИН

меньше семи четвертей, а плечи дыбились горбом, заставляя ее смотреть
в землю больше, чем бы ей хотелось» (II, 16).
Подобные портреты, в характеристике которых мы различаем то иронию,
то сочувствие, то скептическую наблюдательность автора, — являются одними
из наиболее ярких моментов реалистического стиля Сервантеса. Образ литературного персонажа приобретает черты острой и проницательной конкретности. Портретная живопись отказывается от условных шаблонов во имя
глубокой индивидуальности, предельной изобразительности и насыщенности
реалистическими красками.
В противовес условно декоративному пейзажу ренессансного романа
«Дон Кихот» содержит в себе ряд реалистически пейзажных описаний,
сопоставление
которых
с
традиционными штампованными
пейзажами
рыцарской и пасторальной литературы еще раз обнаруживает перед нами
тот объективно реалистический путь, на который становился автор «Дон
Кихота».
Подобную же реалистическую объективность мы наблюдаем и в описаниях динамических сцен. Движение и поступки персонажей романа изображаются Сервантесом с особым, свойственным ему мастерством ритма.
Реалистический эффект достигается здесь средствами вовлечения читателя
в динамику описываемых происшествий. Одним из шедевров этого динамического реализма в литературной фиксации действия является знаменитое
описание драки и переполоха в гостинице после спора об украденном седле:
«Хозяии гостиницы... побежал за своим жезлом и шпагой... слуги дон Луиса
окружили своего господина, опасаясь, как бы он не удрал, воспользовавшись
суматохой; цырюльник, увидев, что весь дом пошел вверх дном, ухватился
за свое седло, то же самое сделал и Санчо; дон Кихот обнажил свою
шпагу и напал на стрелков; дон Луис кричал слугам, чтобы они оставили
его и бежали на помощь дон Кихоту и его сторонникам... Священник кричал,
хозяйка орала, дочка хозяйки вопила, Мариторнес плакала, Доротея растерялась, Люсинда перепугалась, донья Клара упала в обморок. Цырюльник
лупил Санчо; Санчо колотил цырюльника, дон Луис, которого один из слуг
осмелился схватить за руку, чтобы тот не убежал... дал ему такую зуботычину, что у того весь рот залился кровью; аудитор стал его защищать;
дон Фернандо повалил на землю одного из стрелков и с большим удовольствием топтал его ногами; хозяин кричал все громче... словом, всю гостиницу наполнили плач, крики, вопли, смятенье, страх, переполох, увечья,
удары шпаг и палок, тумаки, пинки и пролитие крови» (I, 45).
Динамический реализм находит свое место и в фиксации психологических состояний действующих лиц, и в диалоге романа, отличающемся
большой драматичностью в противоположность декламационно-сентенциозному
стилю ренессансных повествовательных жанров. Исчерпывающее исследование стилистических приемов Сервантеса раскроет, конечно, все богатство
его реалистической палитры, краски которой в равной степени оживляют
все элементы литературного состава «Дон Кихота» и находят свои соответствия, прежде всего, в «Назидательных новеллах». 1 Реализм как ведущее
начало литературного стиля Сервантеса, будь то реализм описаний, реализм
речи или реализм психологического анализа, — присутствует, в той или иной
степени, во всех его творениях. Даже в строго очерченных своими стилистическими нормами рамках пасторального или византийского романа Сервантес открывает новые реалистические пути литературной выразительности.
1
Работа Н. H a t z f e l d . „Don Qujote" als Wortkunstwerk. Lpz. 1927, этой задачи
еще не разрешает, являясь, по преимуществу, детально классифицированным каталогом фразеологии „Дон Кихота".

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

187

Традиционная по своим краскам ткань «Галатеи» и «Испытаний Персилеса
и Сихизмунды» расцвечивается тогда неожиданными реалистическими узорами.
Вспомним вставную новеллу о злоключениях Тимбрио в пятой книге «Галатеи» или некоторые из рассказов, вкрапленных в «Испытания Персилеса и
Сихизмунды», например, историю польского кавалера Мартина Банедре С
Ближайшее родство этих эпизодов с итальянской новеллистической традицией не мешает Сервантесу насытить их глубоким реалистическим содержанием, подобно тому, как традиционный в итальянской новеллистике сюжет
об одураченном муже он сумел превратить в тончайшее по своему психологическому рисунку повествование «Ревнивого эстремадурца».
Однако реалистическое искусство Сервантеса в «Дон Кихоте» не останавливается на описательных моментах. Нас поражает в этом романе
гениально исполненная реалистическая картина испанской действительности
XVI—XVII вв., картина, которая является настоящим художественным
свидетелем своей эпохи не в меньшей, если не в большей степени, чем
дошедшие до нас современные описания общественной жизни, быта и нравов
испанской монархии Габсбургов. «Дон Кихот» в этом отношении является
огромным зеркалом того кризисного века испанской истории, когда разъедаемая внутренними экономическими и социально-политическими противоречиями страна стояла на трагическом перепутье, к которому привели ее
завоевательная экспансия Карла V и судорожные попытки сохранить призрачное равновесие противоборствующих исторических сил Филиппом II.
В 1838 г. Грановский писал Станкевичу: «Я теперь больше всего занимаюсь
историей Испании. Чудный народ! Они понимали конституционные формы
тогда, когда об этом нигде не имели понятия. В 1305 г. кортесы испанские
определили, чтобы во время их заседаний войска королевские оставили
город: «иначе голоса не свободны»... Теперешняя Европа еще борется за то,
что у них тогда было». 2 Это «конституционное», как его определяет Грановский, сознание испанский народ пронес через эпоху реконкисты и не расстался
с ним ни в XVI, ни в XVII вв. Демократизм, как своего рода социальная
и политическая концепция, продолжал жиігъ в испанском народе, несмотря на
азиатский деспотизм габсбургского режима. И «Дон Кихот», как бы в нем
ни были заметны отдельные черты традиционной идеологии испанского
идальго, черты, являвшиеся отражением верхушечно-сословных идеологических пережитков, глубоко проникнут демократизмом как одним из основных
мотивов сервантесовского сознания.
Подобно «Дон Кихоту», один из лучших памятников испанской прозы
XVII века, «Жизнь Бускона» Франсиско де Кеведо, является широкой и
почти всеохватывающей картиной жизни своего времени. Автор этого романа
ведет нас в низины жизни, как бы выворачивая наизнанку внешнее великолепие испанской великодержавной мощи. Его саркастический темперамент,
однако, сквозь объективную, полную необычайной реалистической силы картину современности заявляет о своем социальном пессимизме. Гоман Сервантеса не знает этого пессимистического тона, ибо его подпочвой является
демократический реализм мысли, подлинное реалистическое сознание автора,
опирающееся на демократическое сознание испанского народа.
Отсюда те иронические краски и та ироническая сатира, которою пронизаны сцены, развертывающиеся при дворе герцога во II части романа.
Совершенно ясна не только антифеодальная, но и в широком смысле анти1 См. Д. К. П е т р о в . К литературной истории романа Сервантеса „Trabajos de
Persiles у Segismunda". Журн. МНП № 10 1903.
2
См. Н. С и д о р о в . Т. Н. Грановский („Беседы". Сб. Общ. Истории литератѵры
в Москве, I, стр. 7, М. 1915).

188

К. H. ДЕРЖАВИН

аристократическая их направленность. Путем реалистической иронии Сервантес
шаг за шагом раскрывает пустоту и ничтожество герцогского двора, выше
которого оказывается не только гуманистический рыцарь Печального образа,
но и ламанчский крестьянин Санчо Панса. Нужно сравнить с этим эпизодом
аналогичные сцены во дворце одной из высокопоставленных особ, в который
попадают дон Кихот и Санчо Панса в поддельной II части романа, чтобы
понять, насколько творение Сервантеса раздражило антидемократические
крути, из среды которых вышла книга Авельянеды — этот откровенный антидемократический памфлет на «Дон Кихота».
Реалистический стиль романа Сервантеса был выражением демократического сознания его автора, не свободного, правда, от наследия традиционной дворянской идеологии, но, вместе с тем, и независимого от той буржуазной ограниченности, которую столь часто и столь тонко обличает
Сервантес в отдельных сторонах образа своего Санчо Пансы.
Реалистическая мысль Сервантеса искала выхода из тех сложных идейных
противоречий, которыми так богата была современная ему переломная эпоха
в жизни Испании и ее народа. Художественный реализм автора «Дон Кихота»
опирался на реализм его мысли. Каковы бы ни были частичные воздействия
на его сознание всех иных идейных направлений его эпохи, в том числе и
всей суммы католических догматов, которые были утверждены Тридентским
собором, первый испанский писатель шел по передовым путям развития
человеческой мысли.
Двойственное решение ряда проблем, которые затрагиваются в «Дон
Кихоте», например, проблема изгнания морисков или проблема веры в религиозную доктрину воинствующего католицизма, объясняется теми сложными
противоречиями, которые испытывал автор «Дон Кихота» как представитель
испанской идальгии своего времени с ее традиционными воззрениями и понятиями и как носитель гуманистической мысли, поставивший себя бок о бок
со своим народом, глубоко понимавший его характер, любивший его той
любовью, которая только и была способна создать ту истинно народную
книгу, какой является история рыцаря Печального образа.
Из «хаоса житейских событий, человеческих взаимоотношений и характеров», как сказал Горький, Сервантес извлек и положил в основу своей
удивительной книги то наиболее общезначимое, что явилось типичным для
его эпохи и имело характер общезначимости для его народа.
Исчерпывается ли проблема «Дон Кихота» одним лишь раскрытием
и разоблачением бессмысленности и тщетности его рыцарских фантазий?
Кроме безумного, мы знаем и мудрый лик бедного ламанчского идальго.
Кроме его тщеславных и суетных помыслов о завоевании сказочного царства
и увековечении своего имени в рыцарских анналах, мы знаем и подлинную
героику дон Кихота. Двойственный смысл таится в каждом из приключений
безумного идальго, как это прекрасно понял Белинский, и одна из сторон
этой двойственности раскрывается перед нами в своем настоящем патетическом героизме.
Книга Сервантеса — это героическая книга, и потому она не отделима от
жизни испанского народа.
Вот почему буржуазная критика либо стремится по-своему «овладеть»
Сервантесом, как, например, пытается это делать итальянский литературовед
Чезаре де Лоллис в своей книжонке «Сервантес реакционер», 1 либо же
объявляет борьбу «духу донкихотизма», определяя его как «национальную
болезнь Испании», которую нынешние правители Испании стремятся излечить
посредством огня и железа.
1

С, de L о 11 i s. Cervantes reazionario. Roma, 1924.

«ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

189

Трудящаяся Испания, — та Испания, которая покрыла себя неувядаемой
героической славой, — хранит «Дон Кихота» как свое величайшее народное
достояние.
Рыцарь Печального образа

сказал:

«La libertad, Sancho, es uno de los mâs preciosos dones que a los
hombres dieron los clelos; con ella no puedon igualarse los tesoros que encierra
la tierra ni el mar encubre; y, por el contrario, el cautiverio es el major mal
que puede venir a los hombres».— «Свобода, Санчо — это один из самых
драгоценных даров, ниспосланных человеку небесами; с ней не сравняются сокровища, которые таят в себе недра земли и скрывают морские волны; и, наоборот, рабство — это одно из величайших несчастий, которые могут
постигнуть людей».
Книга Сервантеса была, есть и будет верным спутником испанского народа
в его самоотверженной борьбе за свободу.

Т В О Р Ч Е С Т В О Л О П Е Д Е ВЕГА
(1562—1635)
Б. А.

КРЖЕВСКИЙ

Научное изучение творчества Лопе де Вега, несмотря на большую работу,
проделанную историками литературы и театра, филологами и комментаторами
XIX—XX столетий, все еще очень неполно и изобилует пробелами, причем делу
мешают не только огромные размеры его художественного наследия.
Несомненно, что скудость хронологической базы, ориентирующей в этапах
его творчества, отсутствие критического издания его сочинений и хорошего
тематического путеводителя по необъятному числу его драматических сочинений, явно недостаточное количество монографических исследований отдельных
проблем и аспектов его драматургии — все еще составляют большую помеху
для исследователя. Тем не менее самым главным препятствием к плодотворному
изучению его творчества является не техническое несовершенство литературоведческой обработки, а то, что вплоть до настоящего времени все еще определенно не установлена конкретная историческая и идейно-политическая перспектива, в свете которой следует подходить к оценке той необычной и парадоксальной художественной системы, какую завещал нам великий испанский
драматург.
Этим, а также суммарным изучением классической испанской литературы
объясняется резкая противоречивость оценок наследия Лопе де Вега, высказанных рядом видных буржуазных исследователей. Его охотно приравнивают
к Шекспиру и Гёте, но отказывают в сколько-нибудь серьезном вкладе в мировую литературу. Широко распространен взгляд, что Лопе де Вега, вынуждаемый обстоятельствами к спешной импровизаторской работе, вполне
сознательно культивировал посредственную продукцию (Э. Мериме, А. Морель-Фасьо, К. Фосслер и др.). Одна из последних французских работ о Лопе,
принадлежащая Марселю Карэйону (1929 г.), заверяет читателя, что испанский
драматург «никогда не проникал испытующим оком в сокровенные тайники
человеческого сердца», что его творчество всего только—«симпатическое эхо».
Большинство исследователей, однако, признают, что Лопе де Вега является
основоположником вполне самобытной драматической системы, занявшей почетное место в европейских театрах XVI—XVII вв. Никто также среди
современников как в Испании, так и за ее пределами не подвергает сомнению огромную популярность Лопе де Вега.
Невольно создается впечатление, что иностранные исследователи критикуют
и осуждают Лопе де Вега, главным образом, за то, что он не укладывается
ни в шекспировскую, ни, скажем, в расиновскую творческую формулу. Основным препятствием этого является, повидимому, какое-то трудно определимое
«испанское своеобразие», объявляемое в силу своей непонятности коренным
недостатком, лишающим ценности творчество Лопе де Вега.

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

191

Такое положение, характерное для западноевропейской критики второй
половины XIX и начала XX века, значительно изменилось в процессе созревания и развертывания революционной ситуации в Испании. Если раньше
влиятельные и крупные представители испанского литературного мира очень
часто скептически сторонились Лопе де Вега на том основании, что он
будто бы ничему не учит и никуда не ведет, то в наши дни группа писателей Испании с Ф. Г. Лорка во главе сделала Лопе де Вега знаменем
борьбы за передовую литературу, увлеченно пропагандируя его пьесы среди
широких масс и заявляя, что они были несправедливо забыты и дискредитированы «властителями дум» XIX столетия.
Опыты популяризации творчества Лопе де Вега в России, особенно в советское время, когда образцовые произведения этого автора («Фуэнте Овехуна» и «Собака на сене») проходят на наших сценах многие сотни раз, когда
переводы его драм выходят на языках народов многих братских республик,
полностью совпадают по своим результатам с тем откликом, который встретил
Лопе де Вега у современного массового зрителя своей страны. Такая блестящая «проверка практикой» невольно подсказывает критическое отношение
к традиционным для западноевропейской науки оценкам и характеристикам,
тем более, что, взятые в своей совокупности, эти взгляды наглядно свидетельствуют о неспособности их авторов правильно понять и истолковать
это здоровое, полнокровное искусство, вызывающее одобрение и признание
широких народных масс. Все эти отзывы, возникшие в упадочный период
буржуазного историзма, показывают, что подлинные заслуги и реалистические
завоевания Лопе были истолкованы превратно и антиисторически, поскольку
сам Лопе де Вега представлялся воображению исследователей либо примитивом, либо декадентски извращенной натурой, зараженной всеми пороками
мистики, слепого национализма и религиозности.
Последние по времени работы западных литературоведов о Лопе де Вега
и, в особенности, книга К. Фосслера (1932 г.), не только сохранившая все
основные предрассудки и заблуждения своих предшественников, но и сделавшая
откровенную попытку поставить творчество испанского драматурга на службу
самых реакционных, националистически и церковно настроенных кругов современного буржуазного общества, невольно призывает к постановке ряда принципиальных вопросов, связанных с его биографией и художественной деятельностью.
Жизненный путь Лопе де Вега, отдельные свойства и особенности его
индивидуальности настолько тесно переплетаются с историей его творчества,
что знакомство с главнейшими моментами биографии этого писателя совершенно необходимо.
Лопе де Вега жил в эпоху славы Испании, когда ее политический
и культурный престиж обеспечил ей одно из видных мест среди передовых
европейских стран, боровшихся за политическое преобладание. Мировой масштаб испанской культуры, участие в ее развитии широких демократических
масс ярко отразились в биографии великого драматурга.
Лопе де Вега родился в Мадриде в 1562 г. Его родители: отец — Феликс
де Вега Карпио (ум. в 1578 г.) и мать — Франциска Фернандес Флорес (ум.
в 1589 г.), были выходцами из Астурии, переселившимися в поисках заработка
в Кастилию. По происхождению Лопе де Вега был дворянином, но род его
давно обеднел, и представители его в течение ряда поколений жили трудами
собственных рук. Отец Лопе был ремесленником и занимался золотошвейной
работой, но посвящал свои досуги поэзии. Он позаботился о тщательном воспитании сына, получившего, по тому времени, очень хорошее образование.
Драматург уже в детские годы обращал на себя внимание поэтическим
дарованием :

192

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

«Едва научившись говорить, я, по внушению фебовых муз, стал писать моим
плохо очинённым пером стихи, достойные желторотого птенца (versos del
nido)», — сообщает он в своей поэтической автобиографии. 1
Университетские годы, начинавшиеся в то время в 14—15 лет, дали ряд
научных впечатлений, но в то же время и разочарований, поскольку средневековая схоластическая наука долгое время еще уживалась бок о 66« с новыми
ренессансными влияниями. Гуманитарное образование Лопе де Вега получил
в Мадридской коллегии иезуитов (Colegio de los Teatinos); с математикой
и астрономией познакомился в новооткрытой Королевской академии; кроме
того, он посещал курсы в знаменитом тогда университете г. Алькала де Энарес. Но абстрактная ученость не могла удовлетворить любознательности
и интересов пытливого юноши.
«В эти пылкие годы, — говорит он, — все науки мне быстро надоедали,
и я вскоре отрекся от них совсем». Отрекся для того, чтобы с головой
окунуться в «иауку поэтическую», т. е. поэзию, которая, согласно типическому
для эпохи Возрождения взгляду, в точности воспроизведенному у Сервантеса,
была «наукой, включавшей в себя все остальные науки: ибо всеми ими она
пользуется и всеми себя украшает, отделывая и выпуская в свет свои
чудесные создания, наполняющие весь мир пользой, восторгом и удивлением». 2
В цитированной выше автобиографии Лопе де Вега коснулся этого этапа
своего развития:
«Пленившись красотой, создаваемой другими, я пристрастился к изящной
литературе, и Амур-поэт повелел мне с нею не расставаться. Благоприятствуемый счастливой звездой, я изучил несколько языков и, тем самым, обогатил
свой собственный». 3
Автобиографическая поэма «Соловей» (1620) 4 достаточно ясно показывает,
что с термином «Амур-поэт» Лопе связывает богатую новой идеологией и эстетикой любовную тематику итальянского Ренессанса, представленную такими
поэтами, как Ариосто («Неистовый Роланд»), Тассо («Освобожденный Иерусалим»), Саннадзаро («Аркадия») и многочисленными в XVI—XVII вв. последователями Петрарки.
Дошедшие до нас поэтические опыты молодого Лопе являются подражаниями античным и итальянским поэтам, но они далеки, однако, от слепого
копирования образцов 5 . Так, в 1588 г., будучи солдатом злополучной «Непобедимой армады», снаряженной Филиппом II против Англии, Лопе пишет
поэму на сюжет Ариосто «Красота Анхелики». Осваивая эпические образцы,
Лопе в то же время интересуется достижениями Италии в области психологического романа (Саннадзаро), реалистической новеллы (Боккаччо, Чинцио,
М. Банделло) и театра (комедия дель арте, пасторальная драма, деревенская комедия). Среди античных авторов, интересовавших Лопе, мы находим
рядом с Вергилием, Овидием, Горацием и др., драматургов: Сенеку, Плавта,
Теренция. Испанские писатели, еще до Лопе вступившие на путь творческого
усвоения ренессансной литературы Италии (в первую очередь лирики —
Гарсиласо, Эррера), также нашли отражение в творчестве писателя.
В 1588 г. Лопе де Вега пережил крупную катастрофу: 7 февраля, по
приговору кастильского коронного суда он был выслан на 8 лет в Валенсию.
Дело против Лопе возбудила замужняя дочь антрепренера X. Веласкеса, актриса
1

Belardo a Amarilis (Bibl. de Aut. Esp., t. XXXVII, 421).
С е р в а н т е с . Назидательные новеллы, т. 1.339. стр. Изд. „Academia".
3
Кроме латинского языка Лопе де Вега знал несколько романскнх языков:
итальянский, португальский, каталонский и французский. Он был также знаком с начатками древнегреческого языка.
4
La Filoména, II (В. А. Е„ t. XXXVIII, 488-492).
6
См. там же: Canté mejores versos, imitando los griegos y latinos (стр. 489);
Imité cuantos poetas célébra Italia (стр. 491).
2

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

193

Елена Осорьо (с которой Лопе в течение нескольких лет был близок), подстрекаемая своим отцом, материально ущемленным тем, что Лопе стал отдавать
свои пьесы антрепренеру X. Поррасу, соперничавшему с Веласкесом. Общепринятая в европейской критике тенденция механически приписывать Лопе
все пункты сохранившегося обвинительного акта, без учета существа дела и
отравленной атмосферы театральных интриг и без поверки судебных данных
автобиографическими признаниями поэта, явно извращают истину 1 . Задетый
за живое распущенной и дерзкой Еленой Осорьо, желавшей удержать при
себе одновременно с поэтом еще другого (очень богатого) поклонника и
энергично расстраивавшей брак Лопе с Исабелой де Урбина, поэт дал волю
своему негодованию и неосторожно пустил по рукам ряд резких стихотворений, разоблачавших подозрительные нравы семьи Веласкес 2 . На основе этих
памфлетов противная сторона очень ловко построила обвинение и выиграла
судебный процесс.
5 мая в Мадриде состоялся брак Лопе с дочерью придворного герольда
Исабелой Урбина (для совершения церемонии, согласно действовавшему
обычаю, Лопе заменил себя особым доверенным лицом).
29 мая Лопе вступил в войска «Непобедимой армады», поход которой закончился в декабре разгромом ее, положившим конец преобладанию Испании.
С 1589 по 1593 г. поэт живет с женой в Валенсии, где быстро собирает
вокруг себя кружок литераторов и молодых драматургов (Гильен де Кастро,
Агиляр и др.), вскоре провозгласивших его своим главой. В 1593 г. ему
удается пробраться в Кастилию, но пока еще не в Мадрид. Он проводит
время в Толедо или в поместье герцога Альбы, близ Саламанки. В этом
поместье — Альба де Торрес — он написал ряд своих популярных комедий
(«Отплата за благодеяние», «Учитель танцев» и др.).
После смерти первой жены (1595 г.) и дочери Теодоры (1596 г.) он
прочно обосновался в Мадриде, где и прожил до самой смерти.
Здесь развернулась его изумляющая разнообразием и размерами литературная деятельность: многие сотни драм и комедий, серия романов, длинный ряд
объемистых поэм, тысячи лирических пьес, посланий, элегий и т. п. Занятия
литературой соединяются с многолетней секретарской службой у частных лиц
(ГІедро Давила, граф Лемос, герцог Сесса), с разными публичными выступлениями, с поисками официального «почетного» положения, а все это вместе
взятое — с самой беспокойной, полной приключений, перемен и тревог личною
жизнью. Лопе де Вега был дважды женат (второй раз на Хуане де Гуардо;
ум. в 1613 г.), имел ряд длительных связей, от которых осталось трое внебрачных детей, прославился среди современников своими увлечениями в
театральном мире (актрисы Микаэла Лухан, Херарда, Хусепа Вака). Среди
этих близких Лопе женщин следует выделить Марту де Неварес-и-Сантойо
(1596—1632), — эту «десятую музу», по выражению поэта, обладавшую некоторой образованностью, писавшую стихи и усердно занимавшуюся музыкой.
Ей посвящены несколько комедий (в том числе «Валенсианская вдова» — ок.
1604 г.) и серия новелл, в которых Лопе, следуя ее советам, сделал попытку
соперничать с Сервантесом.
1
Против крайностей подобного толкования процесса Лопе де Вега возражал
русскии ученыи-испановед, проф. Д. К. Петров. См. его „Заметки по истории староиспанскои комедии", ч. I, 329 (примеч. 3), СПб. 1907.
2
В поэме Filoména, в которой поэт изображен в виде Соловья, Е. Осорьо под
именем нимфы Элисы, а богатый соперник — к а к „Златопер" (oropéndola), дано иносказательное изложение существа дела. Элиса мстит Соловью за его любовь к некоей
Нисэ (Исабела Урбина) и велит охотнику поймать Соловья в силки. „Он изловил меня,
продержал долгое время в заключении и, возведя на меня ложное обвинение (ибо так'
поступают иные судьи, увлекаемые гневом, любовью или корыстью), изгнал меня
прочь из лугов и лесов: любовная месть была переряжена в судебное дело!"

13 Культура Испании

194

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

Влюбчивая, неугомонная натура поэта, постоянные увлечения, не прекращающиеся и в пожилые годы, невыгодно отразились на его репутации
у современников. Эта свобода в вопросах нравственности (являвшаяся одной
из оборотных сторон индивидуалистической культуры Возрождения и характерная вообще для всей Испании «золотого века») бросалась особенно в глаза
потому, что Лопе-де-Вега был чужд всякого лицемерия и ханжества, откровенно выставляя на показ те вопиющие противоречия между «христианской»
моралью и «языческой» практикой, которые в Испании XVI—XVII вв.,
обычно изображаемой в буржуазной историографии как некий «столп и утверждение» католицизма, существовали в таких же формах, как и в других
католических и некатолических странах этой эпохи.
Затронуть этот общий вопрос тем более уместно, что некоторые весьма
характерные стороны биографии Лопе де Вега неминуемо упираются в
пресловутую проблему о непререкаемой и, так сказать, «тоталитарной» религиозности старой Испании. Между тем соображения подобного рода обычно
строятся на базе общих и абстрактных материалов, минуя конкретные анализы
и, в сущности, никак не затрагивая самого содержания религиозного сознания,
характерного для испанского Ренессанса.
Известно, что Лопе де Вега в возрасте 45 лет (1608 г.) был приписан
к разряду «приверженцев» (familiar) «святейшей» инквизиции, а в 52 года
(1614 г.) перешел на положение священника. Но отдаленность времени и
пространства не всегда позволяет правильно учесть, какие реальные мотивы
толкали иногда видных представителей испанской литературы и искусства
к такого рода «сближению» с церковным миром. Правда, отрицать полностью
тот факт, что сознание многих крупных деятелей эпохи было еще, в известной
мере, сковано религиозными представлениями, было бы неправильно, но не
меньшей наивностью было бы предполагать, что такого рода связанность
могла быть безусловной, целостной или хотя бы просто серьезной.
Дело в том, что так называемая «религиозная культура» эпохи для самых
широких масс сводилась к чисто внешней обрядовой форме, в лучшем случае
к механически привычному строю мысли, никак не затрагивавшему того наивно
мате иалистического уклада, который составлял неотъемлемую принадлежность
всей эпохи европейского Ренессанса.
Лопе де Вега приехал за получением духовного сана в Толедо к епископу,
носившему фамилию Троя (Тгоуа), в марте 1614 г. Остановившись в доме
своей старинной возлюбленной, актрисы Херарды, он отправился на прием
к епископу, пришедшему в негодование при виде того, что кандидат в католические попы не бреет усов. Еще большие затруднения появились после того,
как епископский духовник установил, что в постоянные обязанности претендента, состоявшего в течение долгих лет личным секретарем у молодого
герцога Сесса, входило и входит составление весьма пикантных писем для
всех дам света (а равно и полусвета), привлекавших внимание герцога. Заартачившийся духовник потребовал было немедленного ухода Лопе с такой
предосудительной должности. Недовольный таким оборотом дела герцог потребовал с своей стороны немедленной перемены духовника. Но поэт нашел
более гибкий способ для разрешения конфликта и смягчил сердце расходившегося патера тем, что посвятил ему вышедший осенью 1614 г. свой сборник
«Священных поэм».
Чрезвычайно важные данные о характере «религиозности» Лопе мы находим в письмах его к герцогу Сесса, относящихся к периоду, когда Лопе
де Вега было уже 70 лет. Этот герцог, на закате своей полной скандальных интриг и приключений жизни, впал в старческий маразм и, терзаемый
страхами и расстроенными нервами, предался религиозным бредням, готовясь
к смерти и составлению завещания. В ответ на хандру 50-летнего повесы

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

203

поэт, бодро советуя ему вместо «господи помилуй» запеть «аллилуйя», тут
же напоминает своему корреспонденту про веселый случай, не так давно
приключившийся в Саламанке. Один тамошний житель вообразил, будто
он безвозвратно осужден на вечные муки. Когда же «ученый» теолог, запрошенный им по этому поводу, серьезно подтвердил, что, судя по всем
известным ему данным, бедняга несомненно угодит в преисподнюю, тот вдруг
обозлился и спросил: «Если так, то на кой прах господь бог кровь за нас
проливал?» — «Вот вам правильная мерка,— пишет Лопе. — В самом деле,
господин герцог, какой же нам прок тогда от крови нашего Г л а в н о г о
К а п и т а н а ? Провались я на этом месте, а только всем нам полагается
встречать с веселым лицом все злоключенья на свете!»
В один ряд с приведенными фактами следует поставить своеобразную
трактовку культовой темы в одном из образцов сугубо церковного драматического жанра («ауте сакраменталь»), озаглавленном «Араукана». Лопе использовал для своей пьесы тематику, приведенную поэтом Алонсо Эрсилья в 10-й
песне его одноименной поэмы, изображающей героическую борьбу южноамериканского племени арауко с поработителями-испанцами. Персонажи пьесы
поданы зрителю так : Иоанн Креститель — в облике индейского вождя К о л о к о л о ; Христос — свободолюбивый герой по имени К а э п о л и к а н ; Чорт,
украшенный на индейский манер перьями, носит имя Ренго; Немврод именуется
Т е в к а п е л ь ; прародитель Иаков перекрещен в индейца П о л и п о л о.
Чтобы Христос-Каэполикан мог выказать себя с подобающим случаю блеском,
Лопе заставляет его вступить в спортивное состязание с тремя последними
персонажами и для этого принять участие в борьбе, в метании деревянного
бруса, имеющего форму креста (!), в беге взапуски и т. п. Иначе говоря,
Лопе дает такое истолкование культового материала, которое в корне расходится с официальной ортодоксией (недаром некоторые пьесы Лопе запрещались инквизицией!) и фактически сближает его с теми методами
подачи этого материала, которые характерны для столь часто встречающегося в фольклоре «народного христианства», по существу безбожного
и совершенно независимого от каких бы то ни было догматических соображений.
Чтобы покончить, таким образом, с тенденциозной характеристикой Лопе
де Вега как правоверного католика, столь упорно навязываемой читателю
многими буржуазными исследователями х , следует всячески подчеркнуть, что
основная магистраль его творчества, насчитывающего несколько десятков
пьес на религиозные сюжеты (в том числе около 50 ауто) и не одну тысячу
стихов на «священные» темы, фактически представлена пьесами и замыслами
чисто реалистическими. Характерные для него идеи, центральные для его творчества проблемы, потрясающая сила драматических конфликтов совершенно
отсутствуют в пьесах, так или иначе соприкасающихся с церковностью. Это
до такой степени самоочевидно, что те же самые буржуазные критики, которые
в чисто декларативном плане раздувают его мнимую «религиозность», строят
свою художественную оценку исключительно на произведениях реалистических
и лишь мимоходом задевают пьесы иного порядка.
Слабость и несостоятельность буржуазных критиков Лопе заключается
не только в том, что они обычно не объясняют противоречий своих собственных оценок, в которых «языческие страсти» Лопе мирно уживаются с укладом какого-то религиозного святоши. Эти критики вообще не считаются
с исключительным богатством его личности и внутренней жизни. Они проходят мимо того, с какой чуткостью и глубиной он изображает душевный
1
В том числе автором последней
Вега — Карлом Фосслером.

14*

по времени немецкой монографии о Лопе де

196

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

мир ребенка, какой поэзией умеет окружать материнство или семейный
очаг, как трогательно любит своих детей. Последние годы жизни поэта были
омрачены гибелью сына Луиса, погибшего (1634 г.) во время экспедиции
в Южную Америку (Венесуэла), и огорчениями из-за бегства дочери Антонии, покинувшей (1634 г.) родительский дом вместе с соблазнившим ее ветренным светским щеголем. Это последнее событие рассказано поэтом в эклоге
«Филида» 1 с подробностями и трогательностью, изобличающими в авторе
высоко гуманную душу, несправедливо обиженную в своих лучших бескорыстных чувствах.
Лопе де Вега прожил долгую жизнь. Среди современников он пользовался
такой огромной известностью и славой, которые редко выпадают на долю
писателя при жизни. Он получил кличку «чуда природы» (monstruo de la
naturaleza); самое имя его стало почти нарицательным: отметить любую вещь
эпитетом «лопе» (es muy Lope) в глазах современников было равносильно
понятию «превосходный». Его творческие заслуги вписали его имя в «золотую
книгу» мировой литературы и вызвали еще при жизни восторг и признание
самых широких масс. Он сумел стать народным поэтом своей страны. Недругами и преследователями его при жизни были только представители
официальных и церковных кругов, да еще тех антиреалистических тенденций
(«культизм»), которые в испанской литературе 20-х годов XVII в. связывались с именами Лиуса де Гонгоры и некоторых его последователей, вроде
Аларкона, Кальдерона и других.
Замечательное трудолюбие Лопе де Вега, его ненасытные любознательность и пытливость, вызвавшие к жизни нескончаемую вереницу разнообразнейших художественных созданий, отмечены трогательным штрихом в последние дни его жизни. 25 августа 1635 г., вечером, он 73-летний старик,
присутствовал на медико-философском диспуте. Через два дня, ночью 27 августа, он умер, окруженный друзьями и учениками, среди которых находились
многие видные литераторы и деятели его эпохи.
Лопе де Вега складывается и определяется как поэт и драматург в такое
время, когда художественные традиции итальянского Ренессанса были уже
широко и плодотворно разработаны целым поколением даровитых испанских
писателей. Те цели1 и задачи, которые для Франции сформулировал Ж . Дюбэлле
(ок. 1549 г.) в своей «Защите и возвеличении французского языка», точнее —
та литературная политика, которая упорно настаивала на необходимости для
Испании иметь самобытную национальную литературу, встретила широкий отклик среди поэтов уже начиная с реформы лирики на итальянский лад,
произведенной Гарсиласо де ла Вега и X. Босканом (30-е годы XVI в.). Почти
одновременно X. дель Энсина насаждает в Испании итальянскую драматическую пастораль, а Торрес Наарро, опираясь на методы латинской и итальянской «деревенской» комедии (commedia rustiea), создает первые наброски
испанской реалистической комедии и семейно-бытовой драмы. Однажды полученный толчок в области лирики и драмы не прекращает своего воздействия
и позже. Вслед за лирической школой Гарсиласо де ла Вега появляется сначала героическая лирика Ф. Эрреры, а вскоре и виртуозно-декадентская поэзия Д. Гонгоры. В области драматической за камерно-лирической драматургией Торреса Наарро следуют сначала реалистические завоевания интермедии
(так называемые «пасос») Лопе де Руэда, а под конец опыты создания монументальной национальной драмы, среди которых особенно знаменательными
оказываются произведения Хуана де ла Куэва, в значительной степени
предопределившего общие пути тематики и драматические формы, которые
были гениально переработаны и углублены в системе самого Лопе де Вега.
1

Эклога „Filis* напечатана в В. А. Е., t. XXXVIII, 327 сл.

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

197

Его творческое наследие имеет поистине гигантский размах, охватывая одновременно самые разнообразные жанры поэзии, романа и драмы. Явно стремясь
к состязанию сначала с Ариосто, а затем с Тассо, он пишет две большие героические поэмы ; одну на сюжет первого — «Красота Анхелики» (написана
в 1588 г.; 20 песен, около 11 000 стихов; октавы); следующую на сюжет
второго из них — «Завоеванный Иерусалим» (напечатана в 1619 г.; 20 книг,
около 22 000 стихов; октавы); он не остался чужд и героико-комическому
жанру, сочинив в последние годы свою грациозную «Войну котов» (1634;
поэма в 7 «сильвах», около 2800 стихов). Он смело использует поэму для
политического памфлета, каким является, в сущности, его «Песнь о Драконе»
(начата в 1597, напечатана в 1598 г.; 10 песен; около 800 стихов), изображающая последний рейд и смерть заклятого врага его родины, английского
морского пирата Фрэнсиса Дрейна (ум. 5/1 1596 г.), или для целей актуальной
публицистики, вступаясь за права и политику Марии Стюарт в «Трагическом
венце» (1627; около 500 стихов; октавы). Среди его поэм встречаются произведения узко местного значения или даже вещи, сочиненные просто «на
случай»: таково прославление покровителя столицы Испании Исидора Мадридского (Isidro de Madrid, 1599; 10 песен по 1000 строк каждая; пятистрочные строфы); историческое повествование о храме Богоматери Альмуденской
(La Virgen de Almuden, 1625, около 300 стихов) или еще, оформленная в
поэму, своеобразная торжественная речь по поводу открытия новой университетской коллегии (Isagage а los reales Estudios, 1628). На ряду с этим он
сочиняет литературные манифесты («Новое искусство писать комедии», 1609),
хвалебные обзоры современных поэтов («Лавр Аполлона», 1628), автобиографические послания, элегии и идиллии («Послание к Клавдию», 1631; «ККамиле
Люсинде», 1602), «Соловей» (ч. I и II, 1621), «Филида» (1634) и др.; тут
же встречаем целые россыпи мелких лирических стихотворений, среди которых одних сонетов насчитывается около трех тысяч. В области романа он
испробовал жанр пасторальный («Аркадия», 1598; «Вифлеемские пастухи»,
1611), жанр позднегреческого романа приключений («Странник в своем отечестве», 1604) и ту специфическую форму романа-драмы, которую впервые применил в «Селестине» (1499) Фернандо де Рохас и которую вполне самостоятельно трактует Лопе в своей полуавтобиографической «Доротее» (1632); он
не оставил также в стороне и новеллы, дав четыре образца этого жанра
(«Судьба Дианы», «Несчастье из-за чести», «Благоразумное мщение», «Гусман
Отважный»), напечатанных в сборниках «Соловей» (1621) и «Цирцея» (1624).
Как ни значительно по своему объему и отдельным творческим удачам это
огромное литературное наследие, тем не менее мировая слава Лопе де Вега
связана в первую очередь с его драматическими произведениями и плодотворной деятельностью в деле преобразования испанского национального театра.
Выше уже упоминалось о главнейших основоположниках национальных
драматических традиций Испании, предшествующих Лопе де Вега. Если в
отдельных случаях говорят (Морель-Фасьо, Беккер, К. Фосслер) о том, что
Лопе не проявил будто бы особой оригинальности в своей форме, в значительной степени уже подготовленной в прошлом, то это не более, как недружелюбная формулировка общеизвестной истины, что ни один гениальный поэт
никогда не творит в отрыве от существующих в его время литературных норм
и традиций. Но, конечно, ни глубоко лиричная, в своей основе драматическая
поэтика Торреса Наарро, с характерным для него мелким охватом реалистического задания, с его неумением выйти за пределы семейно-бытовой тематики;
ни робкие попытки Лопе де Руэда перенести на испанскую почву практику и
сюжеты литературной комедии итальянцев; ни блестящие «пасос» этого драматурга, давшего изумительные образцы социально обусловленной сатирической
характеристики, ни даже чрезвычайно близкое к основным заданиям Лопе

198

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

де Вега творчество Хуана де ла Куэва отнюдь не могут итти в сравнение
с тем мощным потоком новшеств, который вносит в развитие испанского театра
система великого драматурга. Его творчество, взятое в целом, отличается от
всего, что было создано предшественниками, особым качеством его миросозерцания, глубиной творческого метода, проникновением в специфику национальной культуры. Сочетая в себе лучшие традиции народной поэзии с передовыми достижениями реализма в испанской и итальянской художественной
литературе, его драмы и комедии обладают таким идейным и эстетическим
масштабом, который был явно недоступен предшественникам Лопе де Вега.
Именно он впервые перенес в жизнь испанского театра и впервые художественно ощутил те общеисторические и культурные предпосылки, которые,
согласно взгляду академика Александра Веселовского, 1 объясняют возникновение в эпоху Ренессанса великих драматических систем в таких странах,
как Испания, Англия, Франция, и отсутствие их в такой, казалось бы, передовой для данного периода стране, как Италия. Сравнительно узкие, даже
несколько «провинциальные» масштабы государственности итальянских княжеств
XV—XVI вв. не могли создать необходимых условий для того, чтобы обосновать то миросозерцание «гражданина вселенной», которое так настойчиво
заявляет о себе в Испании или Англии XVI в., творящих в это время всю
мировую политику. Всемирный размах испанской культуры, заключенные в
ней элементы широкого демократизма, высокогуманное содержание, вложенное в эту культуру народом, в ту пору еще полным сознания своих великих гражданских заслуг эпохи реконкисты, сообщают тематике и замыслам
Лопе де Вега тот универсализм, который сразу задерживает внимание читателя, берущегося за его произведения. Один французский исследователь остроумно заметил, что для изучения драм Лопе де Вега чрезвычайно полезно
иметь под рукой географический атлас и курс по всеобщей истории, поскольку этот писатель сплошь и рядом переносит нас в разные материки,
культуры и государства. Известно, что Лопе де Вега касался даже таких, мало
кому доступных в Европе XVI в. тем, как русская (см. его драму «Великий
князь Московский») или польская история; в одном из своих сочинений он
пишет даже о Японии («Триумф веры в государстве Японском», 1618).
Широта кругозора, осведомленность, смелая мысль Лопе де Вега сказываются также в его теоретических взглядах на роль и значение драматического
искусства в Испании, изложенных в поэтическом трактате «Новое искусство
писать комедии в наше время» (1609). Европейские специалисты, изучавшие
источники этого сочинения (Морель Фасьо, А. Ф. Фаринелли) упрекали
поэта в том, что он не прибавлял будто бы ничего нового к использованным
им построениям итальянских (Минтурно, Кастельветро, Робертелло) и испанских
(Пинсиано, Каскалес) теоретиков драмы. Требование тем более странное, что
Лопе совсем не имел в виду писать ученый теоретический трактат подобно
поименованным выше критикам. Как и в большинстве «поэтик», вышедших изпод пера практиков художественного слова, его шутливо-непринужденная
поэма, облеченная в форму, напоминающую «послания» Горация, имеет чисто
практическую направленность. Теории уделено сравнительно мало внимания:
преобладают советы, технические указания и разъяснения собственной точки
зрения. Неужели провозгласить в 1609 г., что сцена требует смешения трагического и комического («Новое искусство», стр. 174—180) и тем самым
объединения жанров трагедии и комедии, традиционно разделявшихся античной
драматургией; настаивать на реалистической трактовке стиха (там же, стр. 305
и сл.) и сценической речи (стр. 269 и сл.), восставать против пресловутых трех
единств (стр. 193 и сл.), перестроить всю архитектонику драмы и ее темпы —
1

А, Н. В е с е л о в с к и й . Собрание сочинений, т. 45—47. 1913.

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

199

так уж мало? Критиков этого трактата часто сбивает с толку, что Лопе
наружно очень вежлив с античными авторитетами и что самого себя по сравнению с ними он охотно величает «варваром». Эта учтивая тактика не помешала
ему, однако, вполне решительно заявить в одном из заключительных пассажей
«Нового искусства»: «Одним словом, я защищаю все мною написанное, хотя
и признаю, что, примени я иную манеру, мои пьесы были бы правильнее,
но зато они утратили бы отличающую их прелесть» (стр. 372—374).
Такая позиция Лопе совершенно ясно показывает, что его успешная
сценическая практика поставила в Испании на очередь ту самую «дискуссию
об античных и современных писателях», которая во французских условиях
с полной резкостью заявила о себе только во второй половине XVII в. (1а
Querelle des anciens et des m o d e r n e s ) . 1 Боевой дух «Нового искусства»
продиктован необходимостью пересмотреть античное наследство с современных
позиций, требующих расширения и обогащения тех реалистических возможностей, которые были завещаны античной классикой. Лопе озабочен тем, чтобы
создаваемые им новые жанры драмы обладали серьезной познавательной
ценностью : «Слушай же внимательно, — обращается он в последних строках
трактата к 'своему читателю, — ибо, присутствуя на комедии, ты почувствуешь,
что здесь каждый сможет научиться всему на свете». Отношение Лопе де Вега
к своему детищу — «комедии» — становится особенно ясным при сопоставлении
положений «Нового искусства» с высказываниями автора в «Предисловиях»,
предпосланных печатным сборникам его комедий (к так называемым «Частям»
XI—XVI и XIX, опубликованным за период 1618—1624 гг.). Здесь он неоднократно подчеркивает свое желание поднять комедию на должную культурную
высоту, включить в нее такие темы и вопросы, которые обычно были доступны
либо трактату, либо специальному исследованию.
Следует выделить одно место из пьесы «Притворство и истина», героем
которой является римский актер Генезий. Он предлагает императору Диоклетиану прослушать какую-нибудь пьесу Плавта или Теренция. На это император отвечает репликой,- не имеющей никакой связи с подлинными римскими
вкусами в области театра, но зато переносящей нас в обстановку эстетических
споров Испании XVII в.:
«Представь мне что-нибудь новое, какие-нибудь приключения. В этих
вещах у меня и с п а н с к и й вкус. Побольше выдумки, хотя бы и без ученых
правил. Если события похожи на жизнь, я не придаю особой цены правилам.
Строгое искусство мне в тягость. Не мало на свете таких писателей, которые
из-за высокого стиля и правил безжалостно калечат природу».
Здесь Лопе совершенно конкретно высказывает те основания, которые не
позволяют ему механически воспроизводить в драматургии традиционные правила древности.
Его установкой является сознательная борьба за более широкие и емкие
формы реализма, соответствующие запросам и интересам нового общества,
развивающегося в Испании в условиях складывающейся буржуазной культуры
и ее социально-политических норм. Вместо героя, отданного во власть рока и
фатума, вместо трагической борьбы с надиндивидуальными силами, стоящей
в центре проблематики античной трагедии, Лопе де Вега, вооруженный достижениями передовой гуманистической мысли своей эпохи, хочет изобразить трагические конфликты, не знакомые античному рабовладельческому обществу.
Чтобы выразить в адэкватной форме подсказываемое ему самой природой
окружающей его исторической действительности новое содержание, Лопе де
1 Главными сторонниками Лопе де Вега в этой дискуссии явились: К. Бойль,
Р. де Турия и Тирсо де Молина; наиболее активными противниками, в той или иной
степени склоняющимися к античной традиции, были: К. Суарес де Фигероа, А. Рей де
Артьеда и Сервантес.

200

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

Вега создает форму своей comedia, с одинаковым удобством объединяющей
как драматический, так и юмористический аспекты жизни. Он наделяет ее
новой архитектоникой и новым ритмом, усваивая новое деление на три акта
(jornadas) вместо пяти актов позднеантичной традиции, изобретая для нее
новые «единства»: единство драматического интереса, свободная перемена места
действия и энергично сконцетрированнюе в пределах каждого акта время, которое может приобретать любую длительность в промежутках между актами.
Отношение Лопе к античности отнюдь не враждебное; оно может быть
охарактеризовано как сознательное и критическое. Он далек от того, чтобы
рабски следовать ее предписаниям; он может быть причислен к тем передовым представителям Ренессанса, которые правильнее многих других оценивали античный опыт, умея извлечь из него лучшие стороны и поднять их на
высшую ступень.
Лопе чутко воспринял высокий гуманизм античной драмы, широкий национальный масштаб ее тематики, ее философско-политическую направленность,
ее соразмерную и монументальную красоту. Он сумел понять и отразить в
своем творчестве здоровое полнокровие античного искусства, отказавшись
при этом, подобно Шекспиру, от попыток механического воспроизведения
завещанных античностью эстетических правил и норм.
Наблюдения показывают, что в сценической практике Лопе сплошь и рядом
можно вскрыть элементы античного происхождения, некоторые традиционные
типы (скупой, хвастливый воин, лукавый слуга, близнецы и др.) или театральные положения (дом с двумя выходами, переодевание и разного рода qui
pro quo), но они включены у него в иную художественную и идейную
систему, совершенно меняющую их смысл и удельный вес.
Несмотря на отличающие ее неизбежные наслоения (частичные влияния
или заимствования, идущие от античности, средневековья, итальянского Ренессанса или чисто национальной традиции), драматической системе Лопе де
Вега присущи особые эстетические нормы, отличающие ее от других национальных систем. Это — энергичная стремительность действия, одновременно
сочетающаяся с лаконизмом изложения и опущением разного рода «переходов» и логической мотивировки вырастающих из действия ситуаций. Последнее качество обусловливает возможность исключительно сильного обобщения
действия, сосредоточения его вокруг единого драматического стержня, отчего
самая пьеса превращается в напряженную динамическую систему положений
и сцен, образующих неразрывное, крепко сцепленное художественное единство.
Эти стороны испанского сценического стиля широко использовал французский классический театр, начиная с Корнеля, продолжая Мольером и кончая
некоторыми менее значительными мастерами театра. Есть основания считать,
что (через посредство «Театра Клары Газуль» П. Мериме) с ними также
посчитался в своих маленьких трагедиях и Пушкин, поражающий читателя
предельной лаконичностью своего драматургического стиля.
Дошедшее до нас драматическое наследие Лопе де Вега огромно. Если
следовать цифрам, приводившимся самим автором, то число написанных им
к 1632 г. пьес равнялось 1500. Один из его учеников и почитателей, Монтальван, в книге, посвященной памяти учителя (Fama pôstuma, 1636) сообщает,
что число комедий восходит до 1800, а одноактных «аутос сакраменталос»
Лопе сочинил свыше 400. Поскольку вопрос об объективной достоверности
этих цифр все еще считается спорным, осторожнее будет привести в первую
очередь данные, определяющие количество дошедших до нас пьес: в настоящее
время реально существует 458 комедий и около 50 «ауто»; 179 комедий известны только по заглавиям, так что можно определенно утверждать, что
Лопе написал 637 трехактных и около 50 одноактных пьес.
Попытки создать классификацию этого труднообозримого материала обычно

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

201

покоились на тематических принципах и привели к такой запутанности и
сложности, которые, в сущности, сводили на-нет полезный результат произведенной работы. Вряд ли можно признать целесообразным механическое
применение в наше время терминов, существовавших в практике староиспанского театра, поскольку широко известные в эпоху Лопе обозначения: «комедия плаща и шпаги» (comedia de сара у espada), «зрелищная комедия»
(comedia de teatro a de ruydo) или «комедия о святых», хотя и обладают
некоторыми удобствами, но по сути дела имеют в виду узко профессиональные интересы практиков театра. Термины эти, установленные сравнительно
поздно (около 1620 г . ) , — чисто режиссерского происхождения и имеют
в виду указать, что пьесы первой категории («плаща и шпаги») играют на
театре в костюмах из современной жизни ; пьесы второй и третьей — требуют
специальных театральных машин, костюмов, декораций и более или менее
затейливой бутафории.
Другой старинный термин — «ауто сакраменталь» (буквально «действо, изображающее таинстве причастия»), встречающийся уже в XV в., имеет более
узкое значение и относится к одному только культовому театру.
Первоначальная ориентировка в этом подавляющем своею массой материале
значительно облегчится, если одновременно учитывать как характер тематики
Лопе де Вега, так и присущую этой тематике специфическую идейную направленность.
При таком подходе к его творчеству в нем можно наметить два основных
или ведущих жанра: исторический и бытовой.
Понятие «исторического жанра» следует при этом понимать достаточно
широко, как это делает академик Александр Веселовский, следующим образом
определивший историчность русских народных сказок: «(они) заслуживают
вполне названия исторических в том смысле, что они представляют действительную общественную оценку деятеля с точки зрения заинтересованных им
партий» (Сочинения, изд. АН СССР, т. XVI, 164).
Исторический жанр Лопе де Вега фактически распадается на ряд особых
поджанров, так что в состав его входят не только пьесы, напоминающие
«исторические хроники» в духе Шекспира, но также исторические трагедии
и исторические комедии (последняя разновидность очень характерно и разнообразно представлена в его творчестве).
Рядом с историческим необходимо поставить «бытовой жанр», представленный пьесами из современной жизни, обладающими тоже довольно разнообразными жанровыми признаками: в эту рубрику войдут на ряду с драмами из
современной жизни и так называемыми «драмами ревности» также и комедии
в собственном смысле слова, комический диапазон которых настолько широк,
что, на ряду с разными типами комедии социальной, он включает в себя
и такие пьесы, -которые можно было бы скорее приравнять либо к фарсу,
либо к водевилю. Такого рода классификация (требующая, конечно, дополнительных пояснений и уточнений, которым в настоящей статье трудно было
бы найти свое место) имеет, во всяком случае, то преимущество, что она
не зачеркивает и не искажает одного чрезвычайно важного свойства драматургии Лопе де Вега, присущего, правда, в известной степени творчеству
других великих мастеров театра — Шекспира, Мольера или Расина.
Дело в том, что жанровая практика Лопе де Вега еще не знает раз навсегда сложившихся, неизменных образцов, навязывающих свою систему
любому сюжету и теме. Напротив, мы находим у него своеобразную текучесть
и «обновляемость» жанра: жанр легко вариируется и живет как бы новой
жизнью при трактовке взятой темы. Получается впечатление, что для новой
темы Лопе всякий раз создает как бы особый, во всяком случае видоизмененный жанр.

202

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

Эта особенность его творческой манеры находит свое соответствие в некоторых сторонах его сценического и даже чисто литературного стиля. Известно, что в силу внешних условий (необходимости писать по спешным
заказам театров) Лопе часто был вынужден прибегать к импровизации.
Многие авторитетные буржуазные ученые, знатоки испанской литературы
(Морель- Фасьо, Фицморис-Келли, Ф. А. Беккер) пытались даже изобразить
Лопе де Вега всего только импровизатором, не способным будто бы создать
подлинно совершенное и законченное произведение искусства.
Здесь следовало бы, пожалуй, указать, что дошедшие до нас произведения Лопе, действительно, очень неровны по своему выполнению и отделке.
На ряду с монументальными, до мелочей рассчитанными и выписанными фресками (ср. «Фуэнто Овехуна», «Звезда Севильи», «Наказание — не мщение»
и др.) мы встречаем вещи, представляющие собою, скорее всего, драматические
«картины» или «эскизы»; иногда даже своего рода «карандашные рисунки»,
изобличающие, однако, при всей кажущейся небрежности и безыскусственности,
руку гениального мастера-виртуоза.
Наличие импровизации в художественной практике Лопе де Вега не
подлежит, конечно, сомнению. Но, констатируя этот факт, естественно было бы
ожидать, что такой (хотя бы даже и вынужденный) способ работы неизбежно
перегрузит его творчество условными штампами, механизирует его и омертвит.
Однако внимательное рассмотрение показывает, что, несмотря на часто повторяющиеся в его пьесах приемы положения, Лопе де Вега все-таки не
впадает в порок литературного профессионализма: он отнюдь не повторяет
и не копирует самого себя. В этом отношении его творческий метод может
быть сближен с тем методом, который Рамон Менендес Пидаль устанавливает
для анонимных мастеров испанских народных «романсов» XV—XVI вв. Полемизируя с механистической теорией немецкого фольклориста Джона Манера,
сводившего народное творчество в области лирики к пассивному усвоению
извне полученного поэтического образца, этот крупный испанский ученый
пишет: «Сущность «народности» состоит отнюдь не в простом восприятии
или п р и я т и и поэзии народом, отмечаемых Дж. Майером, она выражается
в воссоздании (reelaboracion) этой поэзии средствами вариантов». Знаменательное совпадение художественной манеры великого драматурга с эстетическими приемами народных певцов является, как будет отмечено ниже, одним
из конкретных проявлений многообразных и глубоких связей, которые существуют между Лопе и широкими народными массами старой Испании. Секрет
необычайной жизненности и силы его драматических произведений, их глубокая правдивость и неистребимый оптимизм объясняются его близостью к
великим историческим традициям своего народа, к народному искусству,
к интересам и нуждам низовой демократии.
Но Лопе не мог бы стать достойным выразителем надежд и чаяний своего
народа, если бы он, тесно связанный с художественными вкусами народной
массы, не был вместе с тем приобщен к лучшим достижениям современной
ему европейской мысли. В его творческой работе бросается в глаза счастливый синтез передовых тенденций ренессансного просвещения с испанской
национальной культурой, воспринятой поэтом в ее самых существенных и
характерных сторонах. Изучение источников его драм и комедий обнаруживает, что, на ряду с использованием документальных материалов по истории
Испании (хроники, исторические сочинения и документы), на ряду с систематическим изучением оригинальных реалистических памятников отечественной
словесности, Лопе де Вега настойчиво обрабатывает и проводит в «большую литературу» памятники народного творчества (старинные -романсы,
крестьянская лирика). Народнопесенный материал, рассеянный в произведениях Лопе де Вега, так велик и разнообразен, что при желании из него

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

203

легко можно было, бы составить недурную антологию испанской народной
поэзии.
•
В художественном методе великого драматурга есть такие особенности
и приемы, которые невольно подсказывают сравнение с некоторыми приемами
испанских народных певцов, в особенности с эпическими «сказителями».
Такова характерная для него тенденция собирать и организовывать свою
тематику в отдельные циклы, что является, как известно, типическим своеобразием испанских романсов, распадающихся на социальные циклы «о короле
Родриго», «о Сиде», «об инфантах Лара», «о Карле Великом» и т. д.
При переходе к общей характеристике драматического наследия Лопе де
Вега совершенно необходимо обратить внимание на эту особенность, одновременно способствовавшую как расчленению, так и внутреннему объединению привлекающих поэта тем.
Так,, внутри пьес, входящих в состав отмеченного выше «исторического
жанра», можно выделить:
Цикл пьес, г р у п п и р у ю щ и х с я
вокруг личности
Педро
Ж е с т о к о г о (XV в.): 1) «Правосудие короля Педро», 2) «Угольщица»,
3) «Серебро, а не девушка», 4) «Лучше наверняка, чем вслепую» («La cierto
рог lo dudoso»), 5) «Врач своей чести» 1 , 6) «Семейство Рамирес де Арельяно»,
7) «Повелитель Ильескас» и др.;
рядом можно было бы назвать ц и к л п ь е с « н а р о д н о й г е р о и к и » :
1) «Перибаньес или Комендадор Оканьи», 2) «Свадьба в Орначуэлос», 3) «Саломейский алькальд» 2, 4) «Лучший алькальд — король», 5) «Фуэнте Овехуна»
(«Овечий источник»), 6) «Кастильские судьи» и др.;
не трудно подметить также ц и к л п ь е с о « з л ы х д е с п о т а х и т и р а н а х » : 1) «Король, сброшенный со скалы», 2) «Злоключения Лауры», 3) «Не
всегда можно верить людям», 4) «Спор из-за наследования», 5) «Судебное следствие», 6) «Звезда Севильи» и др.;
ц и к л п ь е с н а т е м у о п р о т и в о п о с т а в л е н и и « г о р о д а и дер е в и н » : 1) «Крестьянин в своем углу», 2) «Деревенские идальго», 3) «Мудрец
в своем собственном доме», 4) «Мадридские ярмарки» и многие др.
Перечень этих циклических групп можно было бы легко увеличить и тем
самым пройтись по главным участкам тематики этого огромного драматического наследия. От подробного их описания приходится, однако, отказаться
за недостатком места, отметив все же одно обстоятельство: центральное сюжетное положение и связанная с ним основная проблема, разрабатываемые в
каждом отдельном цикле, еще далеко не исчерпывают творческих возможностей
Лопе. Каждая пьеса, помимо основного своего задания, разрабатывает еще
побочные для данного цикла проблемы и идеи, так что смысловая насыщенность произведений Лопе гораздо богаче и шире, чем это может показаться
при беглом обзоре самих циклов.
Чтобы общий характер и особенности описываемой здесь «циклической»
манеры стали яснее, следует вкратце остановиться хотя бы на одной из таких
групп и, в частности, на цикле «народно-героическом», куда входит, между
прочим, и столь популярная на советской сцене драма «Фуэнте Овехуна».
Центральной ситуацией цикла является изображение оскорбления или насилия, учиненного владетельным феодалом над женой или невестой главного
героя пьесы. Героем обычно бывает представитель угнетенных классов (крестьянин) ; в пьесах «Звезда Севильи» и «Лучший алькальд — король» пострадавшая с т о р о н а — н е крестьянин, а идальго (дворянин).
1
Пьеса, совершенно независимая от одноименной драмы Кальдерона, написанной в более позднее время.
2
Послуживший прямым источником для одноименной пьесы младшего современника Лопе де Вега, знаменитого драматурга Кальдерона.

204

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

Несмотря на устойчивость этого основного положения, Лопе де Вега в каждой из пьес данного цикла дает вполне самостоятельное построение, выдвигая
на первый план новое задание, подыскивая новые детали и мотивировки.
Поэтому при рассмотрении пьес цикла «народной героики», написанных
в разное время (наиболее поздняя по дате — «Лучший алькальд — король»
создана между 1632—1635 гг.), получается определенное впечатление, что
самая совершенная и углубленная из них — «Фуэнте Овехуна» — родилась
в результате многократных упорных размышлений над однажды остановившей
внимание поэта проблемой.
Источником пьесы стал исторический факт, рассказанный под 1476 г. в
«Хронике рыцарского ордена Калатравы». Слух о доблестном выступлении
отчаявшихся крестьян, поднявшихся против изверга-угнетателя, командора
Фернан Гомес де Гусмана, очень скоро облетел всю страну. Он даже вызвал
к жизни широко известную народную поговорку: «это сделал Фуэнте Овехуна»
(Fuento Ovejuna lo hizo), применявшуюся в тех случаях, когда спаянный
единой волей гражданский коллектив отказывает тирану в выдаче организаторов выступления.
Характерен уже самый выбор темы, широко распространенной в народе
и живущей в памяти широких масс, но еще замечательнее глубокая, подлинно
боевая трактовка материала, открывшаяся поэту в процессе многолетней
работы над народно-революционной темой.
Необходимо помнить, что Лопе жил в эпоху, когда изучение и уяснение
границ новоявленной самодержавной власти (абсолютизма) было вполне актуальной проблемой, которой занимались многие политики и законоведы
позднего Ренессанса. Среди них следует выделить группу «монархомахов»,
отстаивавших право гражданина на насильственное умерщвление монарха
в тех случаях, когда он употребляет полноту власти в угоду своим личным
интересам, приносящим в жертву благо своей родины или права и достоинство
своих граждан. Одним из запоздалых представителей этой доктрины, родившейся в революционной обстановке французских «религиозных войн», был
довольно известный во времена Лопе историк Хуан Мариана (1537—1624).
Одно из его сочинений «Король, или воспитание правителя» (1599), с одобрением отзывавшееся об убийстве французского короля Генриха III Ж . Клеманом, вызвало во Франции резкий протест, перешедший вскоре в прямое негодование, так как в убийстве Генриха IV (1610 г.) увидели выполнение
программы, предложенной в книге Марианы. Идеи «монархомахов» или предпосылки, приводящие к теориям подобного рода, были в известной мере
учтены Лопе де Вега в драме «Звезда Севильи»; что же касается книги
«Король, или воспитание правителя», то она интересна в данном случае потому, что в ней имеется материал, касающийся крестьянских восстаний XVI в.,
наглядно показывающий, с каким вниманием и страхом анализировали и
обдумывали эти факты в реакционных слоях староиспанской общественности.
X. Мариана имел в своем распоряжении сведения о крестьянской войне
в Германии (1525 г.). Он знает по именам вождей движения: Генриха Пфейфера и Томаса Мюнцера; цитирует сравнение первого из них, уподобившего
хозяйничанье магнатов нашествию мышей, грызущих и подтачивающих пропитание своего народа. Вспоминает о речи второго к своим войскам, где он
призывает бойцов сражаться за свободу и стряхнуть с себя иго тиранов,
«ибо именно так называет он всех дворян», — комментирует это место X. Мариана и тут же настоятельно рекомендует испанским магнатам тактичность,
умеренность и своевременное внедрение в народ начал католической веры,
смирения и послушания. X. Мариана был иезуит и по одному этому ярко
выраженный защитник интересов «сильных мира сего». Тщетно было бы искать
у него следов сочувствия угнетаемой народной массе. Он озабочен совсем дру-

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

205

гим: из событий крестьянской революции в Германии X. Мариана старается
извлечь уроки, выгодные и приятные для его испанских «господ».
Тем не менее тот факт, что кастильский иезуит XVI в. заговаривает
в своем сочинении об антигуманистической опасности, таящейся в абсолютной
власти, а заодно высказывается и по вопросу о народной революции, показывает, что тематика Лопе де Вега вполне актуальна. Автор «Фуэнте Овехуна» — в курсе современных политических проблем, и предпринятая им
попытка дать собственное толкование теме народного восстания — законна и
своевременна.
В свете соображений X. Марианы, обучающего своих привилегированных
читателей искусству закабаления народных масс и вкрадчиво отмечающего,
какие драгоценные услуги в этом деле может оказать церковь, — позиция
Лопе де Вега делается необычайно четкой и ясной.
Его драма «Фуэнте Овехуна» задумана и распланирована так, что предпосылкой ее является не одно только общее сочувствие и симпатии к народной
массе, но и исключительно высокая ее оценка. Известно, что гуманистическая
мысль эпохи Возрождения далеко не всегда была свободна от аристократических
предрассудков в отношении к народной массе. Сплошь и рядом гуманисты
кичливо заявляли о ее стадности, неразвитости, грубости. В замысел Лопе
де Вега входит раскрыть подлинное лицо этой массы, в которой он (так же,
как и Сервантес в своем «Дон-Кихоте») умеет рассмотреть черты той высокой
человечности, которая остается чуждой нарядному и благополучному миру
герцогов, герцогинь и потакающего им мелкого, корыстного люда.
Вместе с тем Лопе де Вега, отправляясь от протокольной записи своего
источника, т. е. местной хроники, скрадывающей и преуменьшающей подлинный масштаб народного движения, сумел рассмотреть за этим, казалось бы,
частным событием его огромное историческое значение. Он включает его
в крупные политические события эпохи, заставляет читателя воспринять крестьянское восстание на фоне борьбы, которую в то время вели с мятежными
феодалами первые крупные объединители Испании, так называемые «католические» короли: Фердинанд и Исабела. Благодаря этому локальный масштаб
движения, вспыхнувшего из-за сравнительно узких интересов, перерастает в
масштаб общегосударственный и национальный, даже больше того — во
всемирноисторический. Делается очевидным, что борьба ведется не против
отдельного изверга-помещика, а против типического представителя той феодальной анархии, которая определяла социальную практику целой хищнической дворянской прослойки. Фернан Гомес де Гусман в трактовке Лопе де
Вега одновременно показан нам и как грубый угнетатель крестьян и как
плохой патриот, предатель своего отечества, поддерживающий иностранную
интервенцию (Португалия), ради эгоистических интересов своего класса
способный пожертвовать независимостью и свободой родины.
Демократическая установка драматурга всего ярче сказывается, однако,
там, где он характеризует этические и гуманные свойства крестьянской массы.
В начале пьесы автор делает группу крестьян участниками импровизированного
диспута о платонической любви, являвшейся достоянием самого «высокого»
психологического жанра эпохи — пасторального романа. Он наделяет деревенскую девушку Лауренсию тем равнодушием к любви, каким обычно обладают так называемые «безлюбые» (desamadas) героини пасторалей, остающиеся бесчувственными к ухаживаниям, комплиментам и поклонению. Эта
первоначальная черта впоследствии отпадает: когда Лауренсия убеждается
в действенной и самоотверженной любви Фрондосо, не побоявшегося в защиту своей избранницы навести арбалет на самого командора и тем самым
навлечь на себя впоследствии его месть, сердце девушки впервые открывается
для любви, такой же безграничной, самоотверженной и доблестной. Вступив

206

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

на путь этой жертвенной «крестьянской» любви, неминуемо приводящей ее
в накаленную атмосферу вражды и классовой ненависти, Лауренсия как бы
утверждает себя социально и политически. Постепенно, ступень за ступенью,
ее самосознание поднимается все выше и приводит девушку сначала к роли
пламенного трибуна восстания (2-й акт), а затем к роли одного из его
вождей. Таким образом, Лопе удалось показать не только сентиментальное,
но и социально-политическое содержание любви — чувства, которое в платонизирующих теориях эпохи имело одно лишь бесплотное, абстрактное, оторванное от социальной действительности истолкование.
Вся стихия пьесы, обнаруживающей в авторе мастера массовой драмы,
умеющего с поразительным искусством воссоздать в своем произведении
жизнь и дыхание коллектива, отдельные сочлены которого изображены с законченностью индивидуального портрета, определяется одной основной установкой: показать, как в «грозе и буре» политического действия масса обретает
свою «душу», т. е. свое разумное классовое сознание. Первая искра протеста
загорается среди подвергшейся насилию молодежи, но дальнейшие события
и пламенный призыв Лауренсии заставляют зажечься и стариков, еще скованных вековой традицией послушания и покорности «сеньорам». Если сцена
с арбалетом — пролог восстания, если негодующая речь Лауренсии — его
развязывание, то его естественным пределом является сцена пытки, дающая
живую иллюстрацию того «поражения, которое равно победе».
Искусство, с которым Лопе де Вега, изобразив первую бунтарскую
вспышку, в дальнейшем, сцена за сценой, показывает нам самый процесс
«сложения воедино» отдельных, разрозненных социальных сил, процесс преобразования их в единое коллективное сознание, — не имеет себе равных в
мировой литературе.
В этой драме великого народного гнева, с гениальной прозорливостью
изображающей становление революционного сознания широких масс, известный
немецкий ученый К. Фосслер, не так давно посвятивший Лопе де Вега целое
исследование, не сумел разглядеть ничего, кроме «вынужденной крестьянской
самозащиты», которая ни в чем будто бы не противоречит духу «христианской морали смирения». Такое грубое извращение смысла одного из крупнейших памятников мировой литературы объясняется не только отрывом автора
от живой исторической действительности Испании XVI—XVII вв., но и
явной реакционной направленностью его мысли. Свое толкование Фосслер
пробует противопоставить той высокой оценке, которую эта пьеса встретила
у широкого советского зрителя и которую немецкий исследователь формулирует следующим образом:
«Фуэнте Овехуна», где целая деревня с единодушной решимостью восстает против насилий своего феодального владыки, переработана (!) в современной России (т. е. в Советском Союзе. — Б. К.) в революционную драму
массового восстания, из которой, разумеется, изъята примирительная роль
королевской четы : Фердинанда и Исабелы». 1
Не входя в обсуждение того, какими конкретными особенностями отличалась та советская постановка «Фуэнте Овехуна», которая сделалась известна
Фосслеру, следует остановиться на существе дела, т. е. на отмечаемой им
«примирительной роли королевской четы», поскольку всяческое раздувание
монархических чувств Лопе де Вега является на ряду с его «правоверным
католицизмом» излюбленным «коньком» большинства европейских критиков,
писавших об испанском драматурге. Простое ознакомление с текстом пьесы
показывает, что «примирительная роль королевской четы» обрисована драматургом весьма своеобразно: сейчас же по приходе известия о расправе
1

К. V о s s 1 e г. Lope de Vega und sein Zeitalter, S. 288. München. 1932.

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

207

крестьян с командором, король отправляет на место... с л е д с т в е н н о г о
с у д ь ю и п а л а ч е й ( 0 с приказом применить жестокую пытку и добиться выдачи зачинщиков. Когда в ответ на такую меру все крестьяне от
мала до велика заявили, что расправа была совершена всей деревней (Fuente
Ovejuna lo hizo), королю, лично прибывшему в Фуэнте Овехуна, оставалось
одно — посчитаться с героической волей народа. И только после того как
король сложил, наконец, оружие, крестьяне приветствуют его и его власть,
радуясь, что они покончили с зависимостью от феодалов и перешли на
положение «королевских людей» (так называемых realengos). 1
Как в сознании Лопе де Вега, так и в самом тексте пьесы «примирительная роль католических королей» полностью отсутствует, зато имеется
налицо откровенно враждебное вмешательство королевской власти, выступление
которой освещено драматургом без какого бы то ни было раболепства или
преклонения пред «авторитетом монарха».
Несправедливая и опрометчивая критика К. Фосслера тщетно пытается
опорочить народную героику пьесы. Внутренняя несостоятельность и реакционность позиции Фосслера обнаруживается при сопоставлении высказанного им
взгляда с замечательной характеристикой А. И. Герцена, сделанной им по
поводу пьесы «Саламейский алькальд», написанной, как известно, Лопе де
Вега и впоследствии талантливо переработанной Кальдероном. Оценивая героя
пьесы, крестьянина Педро Кресло, который сначала умоляет офицера, обесчестившего его дочь, жениться на ней, а после отказа обидчика пользуется
своим правом судьи и, не испугавшись ни феодалов ни короля, посылает
виновного на казнь, Герцен пишет: «Характер Педро Креспо превосходен.
Велик испанский плебей, если в нем есть такое понятие о законности!
Элемент, вовсе не развитый у нас не токмо у мужика, но и у всех» (Дневник
1844 г.). Герцен, сумевший извлечь из драмы урок подлинного революционного демократизма, не одинок в своей высокой оценке созданного Лопе де
Вега героя. В ранней критической статье, написанной в самый разгар романтических споров о драме, Проспер Мериме поставил того же Педро Креспо
«много выше всех героев, завещанных нам Шекспиром» («Globe», 23 ноября
1827 г . ) . 2 Отзыв, требующий, конечно, уточнения, но несомненно подсказанный как отсутствием в творчестве Шекспира прямой и положительной
трактовки народно-героической темы, так и тем фактом, что Педро Креспо
может быть с полным правом поставлен на один уровень с героями английского трагика.
Попытка К. Фосслера преуменьшить демократические заслуги Лопе де Вега
несостоятельна уже потому, что он произвольно вкладывает реакционное содержание в одну из самых глубоких и наиболее последовательно развитых
революционных драм Ренессанса, увлекающую читателя не только яркой
картиной восстания, но и самой красотой показанной революционной борьбы,
понятой как предельное самоутверждение подлинной демократической гуманности, как высшее цветение прекрасных в своем бескорыстии человеческих
чувств: личного достоинства, любви к свободе, доблестного самопожертвования,
стойкости и единения в борьбе.
Прогрессивный и демократический склад Лопе де Вега сказывается —
вопреки стараниям К. Фосслера — не только в пьесах народно-революционного
цикла, но и во всех тех замыслах, где автор подвергает анализу волнующие
1
Такого рода г о с у д а р с т в е н н о е разрешение конфликта очень характерно:
в своей критике королевской власти Лопе де Вега отнюдь не отстаивает безначалия,
но требует, чтобы существующие государство и власть не оставались абсолютной,
самодовлеющей формой, требует для них ч е л о в е ч е с к о г о и н а р о д н о г о содержания.
а
Знакомству с этой цитатой я обязан любезности Д. Д. Обломиевского.

208

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

его эпоху проблемы, бесстрашно исследуя уродства и извращения, порождаемые
окружающим его общественно-политическим укладом. Одним из наиболее ярких
образцов того, с каким искусством умеет Лопе переводить на язык драматических страстей заложенные в действительности трагические противоречия,
является его драма «Звезда Севильи». Эта пьеса наглядно показывает, что
Лопе де Вега, подобно многим своим европейским и испанским современникам, был склонен рассматривать современную ему абсолютную монархию как
один из мощных факторов, ломающих средневековый феодализм и тем самым
отвечающих интересам растущей буржуазии и прогрессивного исторического
развития. И тем не менее он не проявляет перед монархией раболепия, не переоценивает ее так, как это делают, например, французские классицисты XVII в.
с П. Корн-елем во главе. Лопе де Вега подвергает ее суровой критике, разоблачая лежащие в ее основе насилие и произвол, подавляющие свободное
развитие полноценных человеческих качеств и свойств. Основная коллизия
драмы сводится к тому, что кастильский король Санчо IV Отважный (XIII в.)
во время посещения Севильи влюбился в красавицу Эстрелью, сестру именитого гражданина Бусто Табера. Проникнув с помощью подкупа служанки
в дом Эстрельи, он неожиданно встречается с Табера, который узнал короля,
хотя и не выказал этого открыто. Происходит эффектная ночная сцена, заканчивающаяся тем, что Табера резко отчитывает и выпроваживает со шпагой
в руке непрошенного гостя. Обозленный король выбирает себе в мстители
друга Бусто Табера — дворянина Санчо де лас Роэлас, претендента на
руку красавицы Эстрельи. Пользуясь престижем и правами абсолютного монарха, король передает ему запечатанную записку с приказом убить названного в ней человека, повинного будто бы: в оскорблении величества. Лойяльный
Санчо соглашается уничтожить неведомого ему королевского обидчика, поскольку король обещает, что в случае нужды он вступится за него, а кроме
того отдаст ему в жены ту девушку, о которой мечтает Санчо. Узнав, что
названный в записке обидчик не кто иной, как его друг — Табера, Санчо
переживает сильную душевную борьбу. Но, почитая себя связанным данным
словом, он убивает Табера, попадает в тюрьму и, открыто признав перед
судьями совершенное им убийство, наотрез отказывается назвать имя того,
кто его толкнул на злодеяние. Самодержавный самодур попадает в тупик:
верноподданнические чувства Санчо, доведенные им до последнего предела,
переходят в свою противоположность: они приводят к разоблачению бесчеловечного произвола короля. Народ через своих алькальдов требует либо
казни убийцы, либо оглашения имени подстрекателя. Под двойным давлением
морального долга и настояний народа король видит себя вынужденным публично заявить, что виновником убийства является он сам. Униженный и
потрясенный героической демонстрацией гражданской и личной доблести,
проявленной жителями Севильи, монарх покидает город.
Политический урок, преподанный в этой пьесе абсолютизму, недвусмысленно
говорит о том, что необузданность самодержца с одинаковой силой ударяет
как по гражданскому самосознанию, так и по человеческой полноценности
участников конфликта. Вся выразительность и сила этого «назидания» делаются
особенно выпуклыми при сравнении заключительной ситуации пьесы с знаменитым финалом корнелевского «Сида». Правда, задача французского трагика
несколько иная. Он стремится найти п о л о ж и т е л ь н о е разрешение для
коллизии, в которую вовлекаются живые человеческие страсти, зажатые в
тиски проповедуемого им « э т а т и з м а», т. е. безоговорочного подчинения
человеческой личности требованиям феодально-абсолютистского государства.
Герой Корнеля — Родриг к концу пятого акта раскрывает всю полноту намеченных автором противоречий: он не только убийца графа Гормаса, отца своей
невесты Химены, но и воитель, сумевший защитить свою родину и тем самым

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

209

засвидетельствовать свою объективную ценность для государства. Это последнее обстоятельство, т. е. raison d'état (польза для государства), в глазах Корнеля решает все. Отныне для «государственно» мыслящего Корнеля
не может существовать никаких препятствий, способных по существу помешать
соединению любящих. Отношение автора резюмировано в заключающих пьесу
словах короля:
Дон

Фернандо:

Надейся на себя, на царственное слово;
Химена сердце вновь отдать тебе готова.
А успокоить в нем неотжитую боль
Помогут смена дней, твой меч и твой король.
(„Сид", пер. М. Л. Лозинского.
Ленинград, „Искусство", 1938, стр. 94.)

Доктрина «этатизма», предложенная Корнелем, провозглашенная королем
и молчаливо воспринятая обоими героями, является стихией, господствующей
во всей пьесе. У Лопе де Вега полностью отсутствует тенденция подчинить
психологию живых, страдающих людей абстрактной мерке отвлеченной «государственной пользы». Когда в конце III акта «Звезды Севильи» король, желая
исполнить данное им Санчо обещание, пробует соединить Эстрелью с убийцей
ее брата, то в ответ он слышит простые человеческие слова:
Эстрелья:
Всегда иметь перед глазами за столом и на ложе
убийцу брата будет для меня великой мукой.
Санчо:
Такой же мукой будет для меня постоянно смотреть
на сестру того, кого я так несправедливо сразил,
хотя и любил его больше души своей.

Самодержавный произвол встречает у Лопе де Вега жестокий отпор,
несмотря на то, что он сочувствует созданию национального государства,
к которому явно стремилась также и королевская власть. Но абсолютная монархия выполняла национальную задачу такими методами, при которых все
реальные выгоды нового порядка достались бы одному лишь высшему дворянству. Вот почему Лопе так настойчиво разоблачает феодальные замашки королевской власти, давая наглядные доказательства того, какому истязанию и
ломке подвергают здорового, нормально чувствующего человека тиранические
принципы абсолютизма. Различие художественной трактовки у Лопе и Корнеля
объясняется несхожестью их политического миросозерцания: в то время как
для Корнеля король и государство есть какой-то фетиш или самоцель, Лопе,
в конечном счете, отстаивает положение: не «народ для короля и государства,
а король и государство для народа». И это расхождение тем характернее, что
оба они одинаково высказываются против феодального сепаратизма с его
своеволием и анархией.
Политические идеи современности не перестают привлекать внимание Лопе
де Вега и в других произведениях, из которых следует особо выделить драму
«Наказание — не мщение», неоднократно толковавшуюся в отрыве от ее политической направленности и получившую поэтому (в особенности в последней
книге К. Фосслера) превратное или даже глубоко реакционное объяснение.
Источником этой пьесы, написанной в 1631 г., является новелла М. Банделло (1,44) о том, как « м а р к и з Н и к к о л о III д ' Э с т е , о б н а р у ж и в ший п р е л ю б о д е я н и е с в о е г о сына с мачехой, велел отруб и т ь о б о и м г о л о в ы в о д и н и тот же д е н ь в г о р о д е Ферраре».
14

Культура Испании

210

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

Самый характер заглавия точно указывает на доминирующий в сознании
новеллиста интерес : Банделло рисует кровавый эпизод династической с е м е й н о й х р о н и к и эпохи Возрождения. Политические факторы и соображения,
сопровождавшие событие, автором оставлены в тени и почти не затронуты.
С большим искусством и обдуманностью рассказчик характеризует своеобразие
и подробности избранного им диковинного «партикулярного случая». Лучше
всего Банделло удалось изображение последних часов жизни семнадцатилетней
«грешницы», жены Никколо III. В то время как Уго, ее возлюбленный, будучи
потрясен и сломлен своим горем, прислушивается в тюрьме к утешениям
монахов, молодая женщина наотрез отказалась от исповедника, приняла всю
вину на себя, требовала прощения для Уго и неустанно призывала его к себе.
До самого конца она не проявила раскаянья и не прекращала своих просьб
«показать ей еще раз синьора Уго».
Эту трогательную и вместе с тем жестокую новеллу Лопе де Вега
переосмыслил заново и создал из нее произведение исключительного идейного
размаха. Чрезвычайно характерно, что герцог, изображенный в источнике
бледной, безличной фигурой, не только вырастает до размеров основного
персонажа драмы, но и наделяется развитой политической идеологией, определяющей все его поступки, от первого до последнего появления на сцене.
Содержание пьесы сводится к следующему. У феррарского герцога есть
внебрачный сын Федерико, которому он пообещал оставить после себя
власть. Однако влиятельные вассалы герцога противятся этому плану: воцарение незаконного сына чревато для государства смутами и гражданской
войной. Поэтому герцог меняет решение: он передаст престол законному
наследнику. Для этого он женится на юной Касандре, которая с самого
начала является для него простым орудием династических расчетов и не
занимает в его сердце сколько-нибудь заметного места.
Известие о браке отца в глазах Федерико равнозначно известию о том,
что его лишили власти. С досадой и злобой выполняет он поручение герцога:
выехать во главе почетной свиты, отправляемой навстречу прибывающей
в Феррару новобрачной. Случай устраивает так, что Федерико, спасая тонущую при переправе через реку неизвестную женщину, фактически спасает
Касандру. Непреодолимая страсть к незнакомке овладевает им прежде, чем
в его сердце успела прочно укорениться ненависть к мачехе. Дальнейшее течение событий приводит к сближению молодых людей, тем более обоснованному,
что герцог открыто пренебрегает молодой женой, не прекращая привычных
для него любовных похождений ни до, ни после прибытия Касандры
в Феррару. Оскорбленная этим пренебрежением молодая женщина не оказывает
энергичного сопротивления исканиям Федерико. Отъезд герцога, отправляющегося на войну для защиты папских владений, облегчает развязку начавшегося романа. Эта тайная связь становится известной герцогу по его
возвращении из попавшего в его руки анонимного письма. Общий ход драмы,
расстановка интересов главных действующих лиц чрезвычайно напоминает
основную ситуацию типических для испанского театра «драм ревности»
в стиле кальдероновского «Врача своей чести»: за тайной изменой жены должно
неукоснительно последовать безжалостное, избегающее даже тени огласки
мщение мужа. Лопе де Вега, вполне сознательно создающий в своей пьесе
эту характерную ситуацию, спешит, однако, оговорить в самом заглавии, что
у него речь идет не об обязательном для сценической традиции мщении, а
о «наказании». Тем не менее замысел драматурга остается во многом не
ясным для комментаторов, так что и сейчас вполне законно поставить вопрос:
кого же именно и за какое преступление наказывает в пьесе автор?
В анализе, предложенном в книге К. Фосслера о Лопе де Вега, драма получает богословский и даже какой-то «инквизиционный» смысл. Известно, что

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

211

испанские инквизиторы мотивировали необходимость смертной казни для
еретиков х р и с т и а н с к о й (I) заботой о спасении души после смерти.
Согласно их толкованиям, душа еретика, отпавшего от церкви и упорствующего в заблуждении, может быть очищена от греха только насильственной
мученической смертью. Очень сходный строй мысли немецкий литературовед
стремится навязать Лопе де Вега, не смущаясь тем, что в самой пьесе
для этого нет необходимых фактических данных. 1
Между тем сопоставление драмы с ее источником совершенно ясно
показывает, в какую сторону направлена у Лопе переработка материала,
найденного у Банделло. Автор с самого начала подчеркивает основной политический мотив, направляющий ход и развитие всего замысла. Герцог задумывает и осуществляет свой брак, руководствуясь соображениями так называемой государственной пользы (razön de estado): он хочет оставить после
себя власть законному наследнику. Прозаический деловой расчет заставляет
его заключить брак, продиктованный одними только практическими доводами:
он совершенно не считается с душевным миром, с человеческими и женскими
правами своей жены, как не считается он и с внутренней драмой, назревающей в душе теряющего власть Федерико, к которому он вообще питает
довольно нежные отцовские чувства. Отправляясь на войну по вызову папы,
герцог занят исключительно «политическими» заботами: как поладят между
собою в его отсутствие оставленный в качестве его наместника Федерико
и его юная мачеха Касандра, отменившая своим появлением в семье наследственные права пасынка?
В первые минуты по возвращении из похода герцог, узнав о мирных
и добрых отношениях между Федерико и Касандрой, приходит в самое благодушное настроение: очевидно, его политический план успешно проходит в
жизньI Новые известия сразу меняют картину: оказывается, что в основе
мнимого согласия лежит позорная любовь...
Однако и тут политический утилитаризм правителя определяет его оценку
и толкование создавшегося положения. Не оскорбленное достоинство и не
ревность господствуют в душе обманутого мужа и отца (хотя среди доводов,
проносящихся в голове герцога, видное место занимают и оскорбленная
честь и страх поднять руку на собственного сына), а скорее соображения
делового и династического свойства:
Que si hoy me quita la2 hopra
La vida podra manana.
(III акт)

Созревшую и разразившуюся в его семье драму герцог, в первую очередь,
воспринимает со стороны ее политического содержания, а для достойного
ее завершения или ликвидации он прибегает под конец к средству, которое
и для прямых свидетелей развязки и для официальной версии создает вполне
приемлемый и убедительный «политический» вариант происшествия.
Сообщив предварительно Касандре о том, что ему все известно, герцог
вызывает к себе сына и неожиданно заявляет, что в соседней комнате,
в кресле, сидит изобличенный им и связанный изменник, замышлявший против
него заговор. Как преданный сын, Федерико должен своей рукой
умертвить
врага. Когда совершивший убийство юноша выходит из комнаты и в ужасе
собирается сообщить отцу, кого он узнал в убитом преступнике, герцог зовет
к себе придворных и приказывает им заколоть Федерико на том основании,
1 См. К. Vossler, op. cit. стр. 257: „Суровостью земной кары (т. е. насильственным умерщвлением жены и сына.— Б. К.) глубоко оскорбленный герцог Феррарский
хочет2 смягчить для юных прелюбодеев кару небесную".
Перевод: „Если сегодня он отнял у меня честь, то завтра сможет отнять
и жизнь".
14*

212

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

что он только что убил свою мачеху, неосторожно сообщившую ему весть
о скором рождении законного преемника власти. Герцог остается верным
себе: не только неизменная направленность мысли, но и самый характер
его воображения, его последней кровавой выдумки, говорят о связывающей
его сознание «политической» озабоченности и расчете.
Замысел пьесы «Наказание — не мщение» продиктован стремлением автора
показать в последовательном ряде образов и ситуаций то внутреннее неустройство — как личное, так и политическое, которое плодит вокруг себя
политика, построенная на сухих выкладках утилитарного расчета и эгоизма.
Слепой произвол герцога, бесчеловечно приносящего в жертву судьбу молодой женщины, вооружающего против себя сына, способствующего помимо
собственной воли сближению Федерико с его мачехой, имеет не только семейные, но и «государственные» последствия. Мало того, что герцог оказался
опозоренным как муж и отец; его планы о передаче власти по законной
линии были опрокинуты и привели его в конце пьесы к кровавому преступлению. Трагедия, изображенная Лопе де Вега, заключена в самой невозможности для властителя уйти от последствий своей человеческой и государственной неправоты, состоящей в эгоистическом преклонении перед благополучием самой государственной машины, перед razôn de estado — доктриной,
нашедшей в эту эпоху горячих приверженцев в целом ряде культурных стран
эпохи Возрождения.
Рассмотренные образцы «государственных» трагедий испанского драматурга Лопе де Вега тематически сближают его со многими из его великих
современников. Среди произведений Шекспира (ср., например, «Ричард III»,
«Макбет», «Король Лир»), Корнеля или Расина не трудно подыскать аналогии
к проблемам, вскрываемым и изучаемым мастером испанского театра. Но,
несмотря на близость Лопе де Вега к шекспировской проблематике, несмотря на общность политических идей, привлекающих внимание Лопе де
Вега и французских трагиков XVII в., нельзя не признать, что темы свои
он трактует вполне самостоятельно и своеобразно.
Неприемлемость для него сухой метафизики «этатизма», для которого
человек является всего только объектом, а не субъектом права; смелая и прямая защита положения, что королевская власть должна иметь не только права,
но и обязанности; протест против всех видов искажения и деградации, которой подвергается полноценная человеческая личность при существующих
в его эпоху эксплоататорских формах государственности, — говорит о радикальной демократической настроенности, характерной в Испании XVI—XVII вв.
не для одной только художественной системы Лопе де Вега. Этот широкий
демократизм заложен в самой исторической действительности его страны,
которая в течение ряда веков, посвященных освободительным войнам реконкисты, воспитала широкие массы на началах политической самодеятельности
и гражданского правосознания. Эту вольную демократическую базу староиспанской культуры обычно игнорируют или замалчивают буржуазные исследователи, предпочитающие рядить испанский народ в личину народа «богоносца», искусственно навязывать ему фальшивый облик католического изувера,
ханжи и святоши. Карл Маркс в своих блестящих исследованиях по испанской
истории, отмечая в ее составе «мрачные традиции эпохи клерикального засилья», усматривает в этой истории прямое отражение творческой роли широких масс. Разоблачая заблуждение Наполеона, предательски вторгшегося
в Испанию и «подобно всем людям старого времени считавшего Испанию безжизненным трупом», Маркс строго отграничивает правительство Испании
от испанских народных масс: «Наполеон... роковым образом должен был
с изумлением убедиться, что если испанское государство было мертво, то
испанское общество было полно жизни, и в каждой его части били через край

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

213

силы сопротивления». Говоря о восстании 2 мая 1808 г., положившем начало
национальной борьбе Испании против иностранного захватчика, Маркс подчеркивает, «что это первое самопроизвольное движение исходило из среды
народа, между тем как «лучшие» классы спокойно подчинились чужеземному
игу». 1 Если свободолюбивые силы низовой демократии проявили свою
жизненность в эпоху наполеоновских войн, если они героически и неустрашимо
проявили себя в наши дни, то вряд ли можно отрицать повсеместное присутствие этих творческих сил в Испании XVI—XVII вв., когда народная память сохранила свежие воспоминания о вольностях и правах, закрепленных
в средневековых «фуэросах».
Последовательно и глубоко развернутая борьба за демократически мыслящего и чувствующего героя, которая составляет историческую заслугу испанской классической литературы, наглядно раскрывается для каждого внимательного читателя испанских «плутовских» романов, лучших произведений Лопе
де Вега и его многочисленных учеников, на страницах неувядающих замыслов
Сервантеса. Ранние формы критического реализма, перешедшие из этих испанских образцов в европейские литературы XVII и XVIII вв. и воспитавшие
в них чуткую настороженность по отношению ко всем видам и проявлениям
феодального и капиталистического закрепощения, — были не чем иным, как
литературным выражением той демократической критики, которой широкие
народные массы встречали хищническую и эксплоататорскую культуру, насильственно насаждаемую сверху.
Ознакомление с идейной направленностью характерных для Лопе де Вега
трагедий и драм показывает, что он является прямым защитником низовых
демократических традиций своей эпохи.
В своих многочисленных комедиях, составляющих почти три четверти
всего им написанного, он в иной форме и на другом материале отстаивает
и осуществляет те же тенденции и установки.
Работ, которые могли бы обстоятельно и конкретно познакомить читателя
с процессом формирования и исторического развития комедийного жанра у
Лопе де Вега, в настоящее время еще не существует, хотя частичные подработки материала и производились некоторыми литературоведами (в последнее время: Штифель, Депта, Фосслер, Карэйон). Тем не менее на
основе этих предварительных обследований и уточнений в хронологии отдельных пьес (в общей сложности на нынешний день почти для четверти
дошедших до нас комедий Лопе де Вега удалось установить конкретные
даты), вполне позволительно говорить об общих линиях развития и о том
направлении, в котором происходил рост данного жанра.
Самое главное и существенное в созданной Лопе форме комедии —
ее идейная и эстетическая оснастка — является результатом его собственной
и самостоятельной работы. Вполне законно, однако, поставить вопрос о типических и устойчивых элементах тематики и некоторых технических навыках, существовавших в сценической традиции еще до Лопе де Вега и частично
воспроизведенных им, в порядке ученичества, главным образом на начальных
этапах его творческой работы.
Драматическая практика юного Лопе де Вега говорит о богатстве и
сложности воспринятых им художественных воздействий. В ней причудливо
и противоречиво уживаются элементы, которые впоследствии были им либо
разнесены по особым драматическим жанрам, либо переработаны и сглажены
до неузнаваемости. Рядом с опытами, говорящими о погоне за формальным
блеском и виртуозным психологизмом итальянской психологической пасторали
(ср., например, пьесу «Истинный поклонник»), стоят комедии, где отточенная
1

М а р к с и Э н г е л ь с . Сочинения, т. X, стр. 722—723 и 754.

214

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

и симметрическая техника «комедии дель арте» использована для зарисовок
в духе «Селестины», увлекающих автора в живописный натуралистический
анализ «преступных низов», в мир куртизанок, сводниц, торговцев живым
товаром (ср. пьесы типа «Молодчик Кастручо», «Диковинный кабальеро»
и др.). В один ряд выстраиваются произведения, все содержание которых
сводится к одной ситуации: детальному выписыванию всех этапов и стадий
«пасторальной» влюбленности и жанровым картинам, перегруженным таким
количеством положений и мотивов, которого свободно могло бы хватить на
две-три пьесы (ср. указанную выше комедию «Молодчик Кастручо», а также
«Кабальеро из Ольмедо» и др.).
Уменье экономно отобрать материал, тщательно продумать сюжет, открывающий широкие возможности для стремительного и гибкого движения комедии интриги, одним словом — все привычные для читателя Лопе де Вега
эстетические приемы, выгодно отличающие такие зрелые вещи, как «Дурочка
для других, умница для себя», «Уловки Фенисы», «Собака на сене», «Толедская
ночь», «Мадридское снадобье» и др., дались драматургу не сразу. За ними
лежат не менее двух десятилетий напряженной литературной работы и богатая
практика сцены, приобретенная во время сотрудничества с директорами трупп
и с постепенно менявшимися актерскими коллективами.
целей общей характеристики, имеющей в виду приблизить Лопе
ч#Для
к -жонкретным условиям и идейной обстановке его эпохи, и заодно выделить в его облике черты либо замалчиваемые, либо не замеченные его буржуазными исследователями, совершенно естественно остановиться на образцах
этой поздней законченной манеры, в частности на комедии «Собака на сене»,
наглядно иллюстрирующей чрезвычайно типическую для театра Лопе тему.
Один из главных персонажей пьесы — Теодоро дает достаточно данных
для понимания того, в каких формах и на каком материале осуществляет
Лопе свою борьбу за человечески полноценного героя, покоряющего зрителя
широтой и размахом своего внутреннего уклада и цельностью характера.
Для сохранения правильной исторической перспективы необходимо, однако,
учесть, что социальная и идейная атмосфера, окружающая действующих лиц
пьесы, еще не знает, да по историческим условиям и не могла знать, той
отравы утилитаризма и мелкой расчетливости, которая так талантливо подмечена и воссоздана хотя бы в «Жиль Блазе» Лесажа. Специфической чертой
героев Лопе является их внутренняя свобода, их «незапроданность» духу корыстолюбия и практичности, уже повсеместно утверждающемуся вокруг, по мере
внедрения в действительность норм и оценок капиталистической цивилизации.
Второе заглавие пьесы «Оэбака_ на сене» («Любовь при виде чужой
любви» — Amar рог ver amar) с предельным лаконизмом формулирует основную ситуацию: графиня Диана по-настоящему влюбляется в своего неродовитого секретаря Теодоро только тогда, когда замечает, что он увлечен ее
прислужницей Марселой. Нельзя отрицать того, что перспектива получить
вместе с любовью красавицы Дианы (которая ему безусловно нравится) завидное положение и богатство имеет в его глазах большую привлекательность, но как ни сильна эта привлекательность, она все же не достаточна
для того, чтобы превратить его раз навсегда в честолюбивого корыстолюбца,
польстившегося на деньги. Вот почему каждое колебание Дианы, аристократическая кичливость которой заставляет ее беспокойно пересматривать свое
пылкое влечение к секретарю, всякий раз передается и Теодоро. Любовь,
знатность и богатство, сложенные вместе, заставляют его несколько раз
терять равновесие, но как только из этой группы слагаемых выпадает
любовь, — ни золото Дианы, ни ее титулы не в силах побороть влечения
Теодоро к миловидной и не равнодушной к нему Марселе. Когда же слуге
секретаря Тристану удается состряпать для своего хозяина весьма почтенную

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

215

родословную, так что в глазах общества и Дианы он с успехом может
сойти за отпрыска знатной семьи, Теодоро отказывается от нечистой игры.
Он смело объявляет Диане, что его мнимая родословная — всего только
ловкость рук, на самом же деле он безродный плебей, не имеющий ни
гроша в кармане. Влюбленная графиня уговаривает его отказаться от оглашения этих фактов и соединиться с ней узами брака.
Если бы Теодоро был вульгарным честолюбцем, позарившимся на выгодную невесту, то ни его последовательные возвращения к Марселе, ни
тем более его опасное саморазоблачение не могли бы иметь места. Он
утратил бы всякую свободу действий и был бы неизбежно обречен на капитуляцию перед деньгами и высоким общественным рангом. Но заслуга и достоинства трактовки Лопе де Вега заключаются именно в том, что герой
его располагает богатыми ресурсами бескорыстия, благородства и личного
достоинства, которые никак не укладываются в рамки убогого утилитарного
расчета.
Весьма показательно, что оба протагониста пьесы — Диана и Теодоро —
поставлены автором в такую ситуацию, при которой они все время как бы
заглядывают в карты друг другу и видят чужую игру, т. е. Диана вполне
трезво учитывает смысл и характер постоянных возвратов к Марселе, а
Теодоро понимает, что любви Дианы мешает ее графская спесь, — и тем
не менее это сознательное отношение не лишает их способности испытывать
друг к другу взаимное влечение и интерес. Внутреннее богатство, психологическая наполненность, переливающая через край жизненная энергия персонажей Лопе де Вега очень часто истолковывалась западноевропейскими критиками как отсутствие психологической последовательности или как отсутствие
психологии вообще. Иначе говоря, невозможность подвести создаваемые им
психологические организации под ту шаблонную категорию характера, которая
стала привычной для европейского литературного обихода хотя бы со времен
Ф. Детуша, приводила (в особенности у французов) к огульному обесцениванию к дискредитации сценического искусства Лопе де Вега.
*

*

*

Неблагосклонный прием, оказанный Лопе де Вега широкой европейской
критикой, начиная с Н. Ленгэ (N. Linguet), отметившего в своем предисловии к «Испанскому театру» (Théâtre espagnol, Paris, 1770; т. I) его
заслуги, но тут же отдавшего решительное предпочтение творчеству Кальдерона, имеет достаточно серьезное историческое и идеологическое обоснование. Лопе де Вега с его радикальной гуманистической критикой основных
норм феодально-абсолютистской цивилизации не мог найти сочувственного
отклика не только у воспитанного в этих нормах Н. Ленгэ, но и у идущего
по его стопам в своей оценке испанской драмы А. В. Шлегеля. Признания
и отзывы Ф. Грильпарцера (1791—1872)—немецкого драматурга, посвятившего много лет изучению и освоению художественного наследия Лопе,
вполне прозрачно указывают на неприемлемость идейного и эстетического
масштаба великого драматурга для романтического поколения Германии:
«Несмотря н,а всю свою непосредственность, Лопе де Вега является как никак
фрондером, который видит ничтожество (das Nichtige) всех предрассудков
своей эпохи, — пишет Грильпарцер, — в то время как Кальдерон в такой
мере находится во власти этих предрассудков, что они не вызывают в нем
ни малейших сомнений» (Werke, XIII, 172 и 140).
Начиная со второй половины XIX в. убедительная и справедливая оценка
творчества Лопе делается для западноевропейских критиков еще более недоступной, поскольку на ряду с прежними возникают еще новые препятствия.

216

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

Начинающееся ослабление исторического чутья, характеризующее всю буржуазную гуманитарную науку этой поры и углубляющаяся параллельно
чисто техническая сторона исследовательского процесса, сказывается прежде
всего в том, что правильная историческая перспектива, необходимая для
восприятия своеобразия испанской культуры XVI—XVII вв., постепенно
утрачивается. Вместо серьезных, идущих вглубь изучений ее сложных
комплексов и противоречий появляются поспешно и безответственно сочиненные схемы, предлагающие рассматривать ее передовые для Европы достижения
как своего рода примитив или курьезную экзотику феодально-церковного
пошиба. Именно отсюда ведут свое начало развязные и оскорбительные
для испанского национального чувства выкрики и лозунги, вроде пресловутой фразы о том, что «Африка начинается за Пиренеями».
В этой обстановке ясно обозначающегося распада некогда славных традиций буржуазной историографии XIX в. созрели и отстоялись те идейно-политические и методологические предпосылки, которые нашли свое предельное
выражение в многочисленных статьях и двух недавно
опубликованных
книгах уже не раз упоминавшегося здесь К. Фосслера. 1 Нисколько не
считаясь с тем непреложным фактом, что образцы испанского романа
X V I — X V I I вв. явились школой для классиков европейского реализма XVIII в.
(Лесаж, Дефо, Филдинг, Гёте и др.), во многом предопределивших развитие
реализма XIX в., К. Фосслер неожиданно заявляет, что испанский реализм,
в частности плутовской роман (novela picaresca), в основе своей — чистейшая
мистика, поскольку весь он покоится на «испанском чувстве действительности»,
корни которого восходят якобы к «сфере чистого бытия, то есть к потусторонности». Целью, преследуемой классиками испанского реализма, является
будто бы разоблачение перед читателем бренности и иллюзорности мира,
воспитание в нем духа разуверения (desengano) и отрешенности от соблазнов
жизни и т. д. и т. п. Под эту елейную, в корне абсурдную схему
Фосслер пробует подвести и творчество Лопе де Вега, не останавливаясь
перед вопиющими натяжками при толковании опрокидывающих его домыслы
фактов. Так, установив, что художественный мир, создаваемый Лоне де Вега,
есть сплошное «перекликание земных, надзвездных и подземных планов действительности», Фосслер тут же должен признать, что бытовой театр Лопе
де Вега, т. е. одна из наиболее ценных и значительных частей его наследия,
совершенно свободен от вторжения чудесного и фантастического. Как же
объясняет Фосслер такую странную — с его собственной точки зрения — непоследовательность? Просто-напросто а р т и с т и ч е с к и м т щ е с л а в и е м (1)
драматурга, пожелавшего будто бы показать современникам, что он может
добиться «эффектов неожиданности, увлекательности, повышения жизненной
энергии, не прибегая к помощи каких бы то ни было потусторонних сил». 2
Ценою такого рода произвольных и недоказанных утверждений, отвлекших
его от исследования трудной и противоречивой художественной системы, автор
в конце своей работы приходит к тому заранее им облюбованному облику
Лопе де Вега, который может быть с успехом приписан к поповско-обскурантистскому лагерю современной европейской буржуазии.
Между тем идейный и эстетический вклад Лопе де Вега в сокровищницу
мировой литературы настолько своеобразен и самобытен, что потребность
в возможно более точном, исторически мотивированном истолковании его
наследия делается настоятельно необходимой. Миросозерцание, художественная
1
Я имею в виду его монографию о Лопе де Вега (1932) и книгу „Испанская
литература" (1937), где собраны работы, написанные автором за период 1920—1936 гг.
2
См. К. Vossler, op. cit, стр. 218—224, и статью того же автора „Realismus in
der spanischen Dichtung der Blütezeit" (Festrede der Bayr. Acad. der Wissenschaften
gehalten am 14. VII. 1926).

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

217

практика и система испанского драматурга отмечены резкими индивидуальными чертами, рельефно выделяющими его в ряду его ближайших испанских
(Сервантес, Тирсо де Молина, Кальдерон) и европейских (Шекспир, Корнель,
Мольер, Расин) современников. Ознакомление с характерным для него кругом
идей, с типичными для его творчества темами приводит к выводу, что, несмотря
на хронологическую близость к только что названным классикам европейской
литературы, его общий идейно-эстетический уклад было бы естественнее
отнести к гораздо более ранней и жизнерадостной полосе европейского
Ренессанса, характеризуемой, в первую очередь, такими именами, как Боккаччо,
К. Маро," 'Ркблэ.
Боевой и радостный гуманизм. Лопе де Вега, его безграничное доверие
к благородным и бескорыстным страстям и силам, владеющим человеком,
подсказывают ему более оптимистическое отношение к тем трагическим противоречиям, которые капиталистическая цивилизация открывает пред умственным взором современных ему Шекспира или Сервантеса. Дело, конечно, не
в том, будто Лопе не видит или не замечает трагических проблем современной
ему действительности. Его народно-героические и политические драмы определенно говорят об обратном. Своеобразие испанского поэта заключается
в том, что и к "Этим трагическим темам он подходит по-своему, разрешает их
так, что конечная реальная победа над ними принадлежит положительным и
гуманным силам, неразрывно ассоциирующимся в его понимании с широкими
народными массами. Если в отдельных случаях такое понимание и такую же
оценку всемирноисторического значения политического, национального и культурного творчества низовой демократии обнаруживают и другие замечательные
писатели старой Испании (почти одновременно с Лопе де Вега — Сервантес
в своей народно-героической трагедии «Нумансия», а вскоре после него —
Кальдерон, непосредственно вдохновившийся образцом Лопе в своем «Саломейском алькальде»), то в творчестве Лопе де Вега органическая близость
к культуре широких масс является основным началом, одинаково отличающим
его миросозерцание, его художественный метод, выбор тем и приемы разработки литературного материала.
Исторические перспективы того культурного и идейного развития, живым
свидетелем и участником которого был Лопе де Вега, не окрашиваются в
его восприятии в трагические цвета, которые явно присутствуют в миросозерцания Шекспира и несомненно сказываются в прогнозах и выводах,
делаемых Сервантесом по поводу современной ему действительности.
Что касается Лопе де Вега, то в произведенных им бесчисленных изучениях и анализах прошлого и настоящего родной страны, нашедших свое
художественное выражение в сотнях исторических и современных драм и
комедий, он фактически отправляется от такой концепции общества и отдельного индивидуума, когда между ними еще не возникло непримиримого противоречия, а, напротив, существует тенденция к взаимному гармоническому слиянию.
Лопе де Вега практически и познавательно ориентирован не на обособленную и уже отделившуюся от массы личность, а на человека массы, на народ
и народность. Отсюда у него не повторившееся уже в литературе позд1 него Ренессанса проникновение в законы и нормы, действующие в сознании и жизни широких масс, с таким непревзойденным блеском и глубиной
раскрытые в «Фуэнте Овехуна». Но отсюда же отсутствие тяги к изображению
и показу отдельной, оторванной от коллективного сознания личности, отданной во власть рефлексии и психологизма. Можно было бы сказать, что для
Лопе де Вега невозможна самая постановка такой темы, какая была избрана
Шекспиром для «Гамлета», поскольку отправным пунктом подобного замысла
неизбежно является убеждение в глубоком трагическом .отрыве личности от
общества, объявившего ей войну. Но подобного рода выключение из сферы

218

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

художественного показа замкнутой в себе личности, этот своеобразный отказ
от погружения в психологизм и рефлексию никоим образом не обозначают
отказа от психологии вообще или психологического обеднения его персонажей.
Как известно, Лопе де Вега располагает богатейшими ресурсами психологической живописи, и ему принадлежит целая галлерея прекрасно очерченных
со стороны психологии мужских и женских образов.
Творчество Лопе де Вега — живое доказательство того, что трагический
характер отношений между миром и человеком, с такой правдивостью раскрытый в произведениях Шекспира или Расина, несмотря на всю свою
художественную силу, не является, однако, ни всеобщим, ни единственно
обязательным. Иначе говоря, шекспировский и расиновский анализ действительности, при всей своей гениальности и прозорливости, может быть все-таки
расширен и дополнен еще новыми аспектами и гранями, открытыми испанским драматургом на основе изучения народной жизни, сложившейся в несколько иной исторический обстановке, чем та, в какой складывались Англия
и Франция. Долгие столетия реконкисты, составляющие столь самобытную
и индивидуальную особенность испанской истории по сравнению с историческими судьбами остальных западноевропейских стран, обогатили испанский
народ особым историческим опытом, открыли для него возможности более
полного и целостного мировоззрения, воспитали в нем предпосылки для
развития более органической, коллективистической культуры. 1
Своеобразие реализма Лопе де Вега уходит своими корнями в своеобразие испанской исторической действительности, заложенное в эпоху средневековья, еще не исчерпавшего своих жизненных традиций, в эпоху, когда
писал и развивался великий драматург. Его долголетняя драматическая работа, вдохновленная в первую очередь интересами и вкусами низового зрителя,
выраставшая, укреплявшаяся и совершенствовавшаяся в живом и постоянном
контакте с народной аудиторией, сама по себе явилась прекрасной школой,
благоприятствовавшей проникновению в дух и уклад масс. Именно из этой
органической связи с народом должен был он, как реформатор драмы, почерпнуть уверенность, которая позволила ему противопоставить книжной и
ученой эстетике классицистов XVI в. новую «народную» драматургию, которую
он в «Новом искусстве» шутливо величает «варварской» и «невежественной».
Живя под постоянным обаянием творческой мощи великолепного человеческого материала, воспитанного в народных массах политическими и социальными условиями его страны, Лопе де Вега сумел поставить на службу этим
массам те преимущества и знания, которыми вооружила его культура европейского Ренессанса. Его гуманистическая настроенность приобрела поэтому
ярко выраженный' радикализм и боевой уклад, позволивший ему с исключительной, по условиям эпохи, смелостью и прямотой ставить и разрешать
такие типические для его времени проблемы, как отношение между личностью
и государством, как культурно-историческая ценность абсолютизма или значение для истории революционной активности народных масс.
При наличии богатой, сложной и развитой проблематики реализм Лопе
де Bern характерен также богатством своего эстетического содержания.
В основном мы находим у него те самые прекрасные реалистические формы,
1
Реконкиста
(буквально: „обратное завоевание"), в общем, растянулась на
период от XIII до XV в., когда были сломлены последние остатки маврского владычества. К. Маркс (см. Соч., X, 719) подчеркивает, что „в этих войнах возникли народные законы и обычаи". Поселенцы, способствовавшие закреплению освобожденных от
неприятеля областей, составили многочисленный слой свободного крестьянства, которое
в борьбе с эксплоатацией крупных феодалов очень скоро отвоевало себе особые
вольности (фуэрос). Такие же вольности приобретали и рано возникшие города, которые объединялись в. союзы (германдады), дававшие вооруженный отпор притязаниям
земельных магнатов. Успехи политической борьбы горожан и крестьянства открыли

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

219

какие мы видим у Сервантеса, у Шекспира и других великих современников
Лопе де Вега, формы, которые в общей истории европейского реализма могут
быть выделены как его особый этап, характерный одновременным соединением
исключительной познавательной силы и большого технического совершенства.
Но по сравнению с другими, даже сходными или родственными художественными системами реализм Лопе де Вега имеет существенные отличия. Для
Шекспира характерным содержанием анализируемой им действительности
является трагический разлад, подтачивающий изнутри существующие человеческие отношения, выпавшие из правильной и законной нормы; даже в
самых веселых и, казалось бы, безоблачных его комедиях, вроде «Двенадцатой
ночи» или «Сна в летнюю ночь», остается легкий осадок горечи, всегда бывают
обиженные или отстраненные от радости жизни участники.
Для Сервантеса эта законная и правильная норма давным давно изъята
из действительности: изображаемый и эстетически оцениваемый им быт старой
Испании уже осквернен пошлостью и безобразием, принесенными туда человеком, которого опустошили и искалечили методы частновладельческой цивилизации. Реальная жизнь по Сервантесу есть сфера, принадлежащая грубой
Альдонсе Лоренсо, скотоподобной Мариторнос или озверевшим от тупого
существования погонщикам мулов и водоносам. Красота и справедливость
существуют в его сознании почти исключительно в форме идеализации и
иллюзии: они отнесены к той нейтральной утопической зоне, в которой движутся и проявляют свои отменные качества столь охотно создаваемые им
«английские испанки», «высокородные судомойки», кавалерственные «цыганочки» и оцыганенные кабальеро.
Привычная и устойчивая для Лопе форма изображения конкретных
условий существования (понятно, что сейчас речь идет не об отдельных
и разрозненных натуралистических зарисовках, попадающихся в его произведениях) убедительно говорит о том, что в окружающем его быте он видит
положительное содержание и прямую ценность, вполне согласимую с достоинством и полноценностью человека. Он живо откликается на поэзию народных празднеств и обрядов, картинно и сочно изображает зарождающиеся
вокруг него новые явления и обычаи, будут ли это модные наряды, экипажи,
картины, книги или недавно заведенные муниципальные порядки.
На ряду с положительной оценкой и своеобразной защитой быта, связанной в его понимании с любовью к своей стране и патриотическим чувством,
другим источником, питающим реализм Лопе де Вега, является высокая
норма, предъявляемая им к человеку.
Положительный персонаж (тем более герой) в представлении Лопе —
это полноценная личность, для которой живая отзывчивость, чувство солидарности, — а если нужно, то самопожертвование и бескорыстный подвиг, —
есть прямая и сама собою разумеющаяся реакция на жизнь, а на ряду
с этим и действенное оружие в жизненной борьбе, силой которого перестраивается и меняется окружающая действительность. Свое высшее и законченное выражение они находят в красоте ситуации, в активном благородстве, пред лицом которого всякое проявление мелкой утилитарности,
голого практицизма или хищничества не только разоблачаются, но и обнадля их представителей доступ в кортесы и даже в личный королевский совет
(XIV ст.). Крестьянские волнения, начинающиеся в Кастилии (несмотря на то, что она
не знала крепостного права) уже с XI в. красноречиво свидетельствуют о росте правосознания и революционной инициативы широких масс. О характере и политическом
уровне демократических свобод старой Испании дает яркое представление К. Маркс,
который в весьма прогрессивной испанской конституции 1812 г. видел „воспроизведение древних фуэрос (lueros), понятых, однако, в духе французской революции и
приспособленных к нуждам нового времени" (Соч., т. X, 751).

220

Б. А. КРЖЕВСКИЙ

жают свое вредоносное, антиобщественное начало. Таково благородство крестьянина Фрондосо, наводящего свой заряженный арбалет на разнузданного командора, но отпускающего насильника на свободу. В глазах зрителя
тот, кого командор обзывает «грубым мужланом», сразу же вырастает в
подлинного рыцаря, унижающего своей человечностью озверелого феодала,
рыцаря по одному лишь праву рождения и по названию («Фуэнте Овехуна»).
Таково героическое упрямство Санчо де лас Роэлас, добровольно отказывающегося назвать имя коронованного подстрекателя к убийству. Оглашение
имени короля освободило бы Санчо от нависшей над ним угрозы смерти, но
зато оставило бы безнаказанной преступность самодержавного изверга. Рискованное благородство юноши изобличает эгоистическую корыстность и вероломство верховного носителя власти («Звезда Севильи»),
Последовательно выдержанная ставка на полноценного и прекрасного
в своей повседневной, а также в своей общественной и политической активности человека, упорное подчеркивание демократической значимости подобной
полноценности в эпоху, когда новоявленные капиталистические и старые феодальные формы порабощения человека упорно вели к нивелировке и деградации широких народных масс, сообщили реализму Лопе де Вега то неотразимое обаяние и убедительность, за которые благодарный массовый зритель
Испании XVI—XVII вв. заплатил Лопе де Вега безоговорочным признанием
и уважением.
В истории европейской драмы XIX в. можно назвать только один
эпизод, когда престиж и своеобразие прекрасного гуманистического реализма, созданного Лопе де Вега, получили на время значение нормы и
заслуживающего бережного отношения образца. Почти одновременные усилия
двух романтических драматургов 30—40-х годов — Франца Грильпарцера
в Австрии и Виктора Гюго во Франции — воскресили, до известной степени,
ту идейную и эстетическую направленность, которые в цветущие времена Ренессанса сформировали художественную систему великого испанца. Грильпарцер приступил к решению этой задачи на основе серьезного и длительного изучения текстов Лопе де Вега в испанском оригинале, В. Гюго — с
гораздо меньшей научной подготовкой и осведомленностью, но с неизмеримо
более ярким и, мощным талантом. Но ни мечтательные, вялые и к тому же
дурно направленные в своем гуманизме герои Грильпарцера (ср. образ
Банкбана в драме «Верный слуга своего господина» или образ Рустана
в пьесе «Сон есть жизнь»), ни бравурные, ослепляющие характерной для
них благородной агрессивностью персонажи В. Гюго (Эрнани, Трибулэ, Рюи
Блаз), сыгравшие столь видную роль в общем развитии реалистической литературы эпохи, не' могли во всей полноте повторить реалистический подвиг
своего гениального предшественника.
Историческая заслуга Лапе де Вега (а заодно и познавательная сила
и ценность его реализма) состояла в том, что в пестром и противоречивом
развороте сил эпохи первоначального накопления он сумел различить, организовать и собрать в систему фактически существовавшие и заложенные
в историческую почву элементы большой демократической культуры, осветившей для него особым оптимистическим светом еще не ясные и только
слагавшиеся в эту пору пути общеевропейского культурного развития. Его
реализм был порожден и обусловлен определенным историческим этапом в
поступательном движении европейского общества. Более или менее механическое повторение творческих установок Лопе де Вега при изменившихся
исторических условиях, в пору полного созревания
капиталистических
отношений, должно было привести к ограниченным последствиям. Самая
попытка противопоставить победоносно укрепляющейся буржуазной цивилизации антибуржуазного, демократического героя сохранила во многом

ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

221

свою прогрессивную силу, но она приобрела неустранимый оттенок декларативности и фразерства. Отсюда проистекает отсутствие реалистической
убедительности созданных обоими романтиками героев, отсюда берут свое
начало элементы внешней нарядности, преувеличенности и эстетизации, характеризующие их облик и невольно подсказывающие сравнение с персонажами
кукольного театра, — пусть героического и мужественного, но все же работающего в мелком: и нереальном масштабе.
Пример романтиков или, вернее, их неудача в деле закономерного использования великого наследия Лопе де Вега, во всяком случае, наглядно показывает, что его могучее творчество не могло получить и не получило ни
правильной оценки, ни вполне достойного и плодотворного применения в
живой действительности развитой и зрелой буржуазной культуры. Поскольку
один этот факт, взятый сам по себе, достаточно выразителен и важен и
поскольку он требует конкретного истолкования, — объяснения следует искать
отнюдь не в мнимых недостатках и дефектах художественной системы Лопе
де Вега, а скорее в том, что, по целому ряду отмеченных выше признаков
и особенностей, его искусство гораздо более приспособлено для вдохновения
и формирования того реализма, который развивается и растет не в буржуазных условиях, а в условиях общества социалистического.

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС
(„НАЗИДАТЕЛЬНЫЕ НОВЕЛЛЫ» И ПРОБЛЕМЫ ИСПАНСКОЙ ЖИВОПИСИ XVII в.)
M. В. А Л П А Т О В

Испания сильнее других европейских стран испытала на себе печальные
последствия хищнических авантюр колонизаторов. Открытие Нового Света
поставило ее в положение, которого не предвидели дерзкие конквистадоры.
Золото, наводнившее Испанию в XVI в., вызвало лихорадочное повышение цен
и потрясло хозяйство страны до самого основания. Современники проклинали
это «заморское золото». 1 Испанские кортесы настаивали, чтобы Карл V отказался от заокеанских колоний, так как видели в них источник хозяйственных
затруднений. 2 Революция цен сильно ударила по испанской идальгии, которая
тщетно искала спасения в торговле. Удар обрушился особенно тяжело на
крестьянство, которое было в своей значительной части пауперизовано и пополняло ряды нищих и бродяг, составлявших во многих испанских городах
большинство населения. В условиях этой политической и хозяйственной
разрухи испанский абсолютизм приобрел характер отсталой азиатской деспотии. Он опирался на прожорливую бюрократию и фаворитов, державших
страну в своих руках и расхищавших национальные богатства. При поддержке испанского абсолютизма преследование католической церковью свободы мысли приобрело в Испании особенно исступленный характер.
Но все это не остановило развития национального гения Испании. Жестокость испанской инквизиции не смогла вытравить идей гуманизма, к которым
Испания приобщилась в XVI в. Костры «ауто да фе» не уничтожили стремления к просвещению. Мрачные проявления деспотизма и социальной несправедливости не убили мечтаний о лучшем будущем, здорового утопизма
людей Возрождения.
В те самые годы, когда верный слуга испанского короля и католической
церкви, герцог Альба, огнем и мечом искоренял ересь и свободомыслие
в восставших Нидерландах, идеи одного из великих нидерландцев завоевывали симпатии передовых людей Испании. Испанские реакционеры-фанатики
видели своих вождей в лице Игнатия Лойолы и св. Терезы. Испанские гуманисты почитали в качестве учителя Эразма Роттердамского; он имел немало
приверженцев среди подданных Филиппа II. Эразмианство незаметными
путями проникало в Испанию. Вот почему цензура отцов иезуитов вела
с ним такую упорную, но тщетную борьбу 3 .
1 Р f a n d l . Spanische Kultur u. Sitte i. d. XVI—XVII J. S. 17 u. fl. 1924.
2
Б . К р ж е в с к и й . Сервантес, „Ранний
буржуазный реализм", стр.
Л. 1936.
3
А. С a s t г о. El pensamiento de Cervantes. Madrid. 1925.

148—9

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

223

Сервантес и Веласкес были людьми разных поколений. 1 «Дон Кихот»
появился в младенческие годы Веласкеса. Расцвет творчества великого испанского живописца падает на вторую четверть XVII в., когда Сервантеса уже не
было в живых. Тем не менее, сравнение Сервантеса и Веласкеса имеет
гораздо более глубокие основания, чем это принято думать. Оба они стояли
перед одними и теми же историческими задачами. Сервантес застал нападения испанской мощи, первые симптомы наступавшего кризиса. Веласкес
провел почти всю свою жизнь в непосредственной близости ко двору Филиппа IV, при котором кризис затянулся на несколько десятилетий.
Как относились оба художника к тому, что происходило в Испании?
У нас нет оснований предполагать, что Сервантес и Веласкес были достаточно
последовательными противниками установившегося в Испании порядка, борцами за иные общественные идеалы. В XVII веке в Испании не было условий
для проявления оппозиционных мыслей. Даже самые смелые новаторы в
искусстве, люди независимой мысли, должны были приспособляться к режиму
и искать себе покровителей среди высшей знати. Сервантес посвящал свои
сочинения графу Лемос и кардиналу Толедскому; Веласкес отдал свое дарование мадридскому двору (точно так же, как Караваджо, этот бунтарь в
искусстве, искал покровительства кардинала дель Монте, а Кампанелла
посвятил свой «Город Солнца» испанскому королю).
Но патронат был не единственным злом художественной жизни XVI—
XVII вв. Отцам иезуитам, взявшим под свое «покровительство» искусство,
удавалось не только наложить на всех свободомыслящих узду молчания. Они
нередко достигали значительно большего, вызывая в сознании неуравновешенных и впечатлительных людей внутреннюю борьбу, мучительные попытки преодолеть в себе привязанность к заветам гуманизма. Недаром
Торквато Тассо стал своим собственным цензором и, боясь оскорбить христианское благочестие, готов был уничтожить лучшие части своей поэмы.
Однако в сложной исторической обстановке конца XVI—XVII вв. намерения мастеров нередко решительно расходились с их исторической ролью,
их декларации — с творческими позициями. Лишь пересматривая под таким
углом зрения художественное наследие XVII в., можно отделить в нем
прогрессивное от реакционного и обнаружить под покровом официальной
идеологии богатство народного творчества.
Наследие Сервантеса и Веласкеса нуждается в пересмотре с этой точки
зрения. Мы знаем, что Сервантес постоянно выступает в качестве писателя
благочестивого, лойяльного по отношению к монархии. Веласкес в течение
всей своей жизни занимал при дворе место королевского художника и покорно отвлекался от искусства для выполнения обязанностей придворного.
Однако и тот и другой сохраняли по отношению к традиционным установлениям Испании XVII в. внутреннюю свободу. 2
В новелле «Английская испанка» Сервантес, несмотря на сочувственное
отношение к католическому благочестию героя, говорит о протестантах без
всякого фанатизма и по ходу повествования ставит своего героя в такое
положение, что тот вынужден аргументировать свои поступки требованиями
веротерпимости.3
В своей знаменитой картине «Сдача Бреды» Веласкес возвеличивает
испанское воинство, но запечатлевает в ней не триумф победителя, а торже1
О. H ä g e n (Patterns a. Principles of Spanish Art. Madison 1936) чисто механически разбивает великих испанских мастеров и поэтов на поколения, благодаря чему
Сервантес сближается с Греко, а Кальдерон — с Веласкесом.
2
В отличие от историков искусства, мало уделявших этому вопросу внимания,
правильная точка зрения высказана в общей исторической работе H a u s е г. La prépondérance Espagnole, p. 501, Paris 1933.
8
Ср. A p r a i z . Estudios historico-critico sobre las Novelas Ejemplares, p. 116,1901

224

M. В. АЛПАТОВ

ственное мгновенье, когда испанский военачальник граф Спинола милостиво
принимает ключи города от побежденных и великодушно отпускает их на
свободу, и это дало мастеру возможность взглянуть на испанских воинов
и их противников голландцев-протестантов взглядом, не затуманенным ненавистью и нетерпимостью. Недаром же в своем главном произведении,
в «Мениньях», Веласкес, даже изображая двор, сохранял внутреннюю независимость по отношению к традициям придворного портрета. Это делало
его восприятие таким свежим и непредвзятым. 1
Расхождение с официальной идеологией проявилось также во взглядах
Сервантеса на искусство. Робко, как бы оглядываясь на суд инквизиции,
он отстаивает в предисловии к «Назидательным новеллам» самостоятельность
художника. Словно отвечая отцам Тридентского собора, пытавшимся поставить искусство на службу церкви, Сервантес позволяет себе заметить:
«мы не всегда ходим в храмы... не всегда посещаем часовни. Наступает час
и для развлечений...» Сервантес принужден оговориться, что это развлечение
должно быть пристойным, но все же этим заявлением он пытается отстоять
эстетическую свободу искусства.
Историки литературы нередко искали в «Назидательных новеллах» Сервантеса отголосков личной судьбы автора. Многократно обсуждался вопрос
о том, какие исторические события конца XVI — начала XVII вв. нашли в них
отражение. 2 Литературная критика видела свою главную задачу в классификации новелл по различным жанрам. 3 Однако при этом условии от исследователей ускользали те л е й м о т и в ы, которые проходят через новеллы
различных жанров и позволяют глубже понять истинный смысл этого
многообразного по своему составу и повествовательным приемам сборника.
Сам автор, и в предисловии и в тексте, неоднократно декларирует свою
благонамеренность. Самое название сборника «Назидательные новеллы» указывает на его нравоучительные задачи. Казалось бы, это могло служить
основанием для отнесения Сервантеса к разряду идеологов испанской контрреформации. Однако, вчитываясь в новеллы Сервантеса, мы замечаем, что
благонамеренными целями далеко не исчерпывается их значение. В ряде
новелл вообще нет никакого определенного назидания, тезиса. 4 В других
весь ход событий противоречит провозглашенному тезису. В предисловии
и в посвятительных сонетах автор настоятельно рекомендует читателю сквозь
покров вымысла проникнуть в сокровенный смысл его поэтического произведения (si lo secreto délias contemplaste). В связи с этим и название сборника—
Novelas ejemplares приобретает более широкое значение, чем имеет слово
«назидательный» в русском переводе. В задачи автора входило не столько
собрать новеллы, которые могли бы послужить читателю образцом поведения,
сколько привести типические, примерные случаи из человеческой жизни,
раскрывающие ее глубокий внутренний смысл.
Внимание историков литературы неоднократно привлекали слова Сервантеса: «Я первый начал писать по-кастильски, ибо все печатающиеся у нас
многочисленные новеллы переведены с иностранных языков, в то время как
мои новеллы — моя полная собственность: сочиняя их, я никому не подражал,
никого не обкрадывал». Эти слова призывают исследователя к выяснению
вопроса о влиянии на автора «Назидательных новелл» иностранных образцов,
а также вопроса о степени и характере его новаторства.
В истории западноевропейского повествовательного жанра итальянская
1

М. А л п а т о в . „Мениньи" Веласкеса. „Искусство", 1935, № 1, стр. 123—135.
А р r a i z, 1. е., стр. 36.
P f a n d l . Spanische Nationalliteratur. S. 301 u. fl. Freiburg in Breisgau, 1929.
4
В этом отличие новелл Сервантеса
от
моралистических новелл Агреды,
Р f a n d 1, 1. е., стр. 325.
2

3

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

225

новелла сыграла приблизительно такую же роль, как итальянская станковая
живопись в истории западноевропейского искусства. Правда, в иерархии
художественных жанров новелла занимала подчиненное положение. Среди
итальянских новеллистов не было мастеров такого масштаба, как великие
зодчие, живописцы и ваятели XV—XVI вв. Изобразительное искусство полнее
выражало задачи эпохи ; ему принадлежало ведущее положение в течение
всего Возрождения. К тому же новеллы Возрождения отличались большим
разнообразием. Здесь встречаются и пережитки средневековых взглядов
на новеллу как на рассказ о наставительном случае — примере, и повествования, напоминающие хронику, запись исторических событий, и, наконец,
просто рассказы о мелких происшествиях faits divers.
Однако, как ни разнородны итальянские новеллы, в них рано выработался свой повествовательный стиль, особый круг мотивов и определенные
литературные приемы.
Итальянская новелла появилась в то время, когда в торговых городах
возникло новое отношение к миру. На ней лежит отпечаток кипучей
деятельности нового человека; она искрится богатством темпераментов и
характеров эпохи, хотя итальянские новеллисты, и даже Сакетти, не были
в собственном смысле бытописателями городов. Новеллисты итальянского
Возрождения стремились из пестрого многообразия жизни выбрать такие
случаи, в которых наглядно выступают людские намерения и обусловленный
ими ход развития действия. Ради этого они нередко сводят фабулу к какойнибудь хитроумной затее героя, завершают рассказ метким словечком,
которым герой разрешает конфликт, строят повествование на развернутой
метафоре или каламбуре. Для новеллистов достаточно народного выражения или поговорки, вроде «правда умерла» или «наставить рога», чтобы
создать на их основе сложную фабулу. 1 Стремясь показать действие в его
алгебраической обнаженности, они заставляют людей действовать, как звенья
предопределенного хода событий, как марионетки. В этом отношении итальянские новеллисты вступают в разлад с тем представлением о человеческой
личности, который культивировали гуманисты. В итальянских
новеллах
мы почти не встречаем образов человека такого высокого достоинства,
как в итальянской живописи и скульптуре, начиная с Мазаччо и Донателло. Принадлежа к тому же низкому жанру, что и бытовая живопись
свадебных ларцов, так называемых «кассонэ», итальянская новелла смогла создать образ человека той эпохи лишь в его бытовой обусловленности.
Сервантес порывает с итальянской традицией, поднимая свои новеллы
до уровня большого искусства и сочетая бытовое раскрытие человека
с образами подлинно гуманистического героизма.
В стремлении объективно раскрыть логический ход событий новеллисты
придают своим созданиям имперсональный характер. В итальянской новелле
почти не встречается так называемых Ich Erzählung (повествований от лица
участника). События обычно рассказываются автором, стоящим за пределами
происходящего. Перед нами проходят живые люди, конкретные происшествия,
хорошо известные рассказчику, но он неизменно занимает по отношению
к ним место постороннего наблюдателя. Этому немало содействуют особые
обрамляющие повествования, — при сопоставлении с которыми основное
повествование сильнее отодвигается в историческое прошлое — а также
контраст между уютностью того камелька, у которого автор забавляет беззаботное общество своими рассказами, и самыми событиями, порою глубоко
1
Напр., С а к е т т и. Новелла 202; С т р а п а р о л а . Золотые рога („Новеллы
итальянского Возрождения", изд. и пер. П. Муратовым. I, стр. 157 и II, стр. 285, 1912).

15

Культура Испании

226

M. В. АЛПАТОВ

драматическими. Это вынесение рассказчика за пределы событий и четкое
определение обстоятельств, в которых ведется повествование, может быть
уподоблено перспективному началу итальянской живописи, мастера которой
обычно выбирают определенную точку зрения, выделяют картину богатым
обрамлением и устанавливают так называемую дистанцию по отношению
к представленным предметам. В этом смысле итальянская новелла решительно
отличается от греческого романа, в котором «я» рассказчика служит и лирическим стержнем повествования и участником действия и поэтому поминутно ввергается в водоворот событий. 1
Итальянские новеллисты стремятся описать действие в его развитии во
времени, начиная от исходного пункта и вплоть до завершения, с таким
расчетом, чтобы была ясна последовательность отдельных эпизодов. Эта
последовательность событий, логически сменяющих друг друга, отличает
итальянскую новеллу XV—XVI вв. от сказок Шехеразады, в которых наступление дня и окончание ночи перебивает и членит весь поток событий на
тысячу и один отрезок. Сосредоточивая все свое внимание на развитии действия, итальянская новелла обнаруживает отвращение ко всякого рода украшениям и отличается той же строгостью рисунка, что и итальянская живопись
Возрождения. Здесь не найти ни риторических отступлений, которые постоянно
тормозят повествование в греческом романе, ни стихотворных вставок, как
в восточных сказках, ни картинных описаний природы, городов, костюмов,
быта и нравов, как в новеллах романтиков. Даже витиеватое повествование
сиенских новеллистов кажется деловитым и сухим в сравнении с «Сказками
тысячи и одной ночи», так же как картины Лоренцетти или Маттео ди Джованни кажутся строго графическими в сравнении с персидской миниатюрой.
Подобно картинам итальянских кватрочентистов, итальянские новеллы
Возрождения несут на себе печать своеобразного художественного экспериментаторства. В поисках средств для воссоздания сложной, логически
развивающейся фабулы итальянские новеллисты намеренно подчеркивают
детерминированность всех поступков людей и событий. - Это создает впечатление действующего на наших глазах механизма, который своими зацепляющими друг друга зубцами вызывает требуемое движение. Точно так же
схематично строят свою пространственную композицию итальянские мастера
XV в. У пионеров перспективы — Мазаччо, Учелло, Пьеро делла Франческа —
мы не находим фигур, неразрывно связанных с пространственной средой.
Наоборот, можно подумать, что художник на основе отвлеченных выкладок
сначала воссоздает пространственную среду с ее перспективно сокращающимися линиями и только затем располагает в ее пределах фигуры. Это
придает итальянским картинам кватроченто стереометрическую ясность. Воздушная перспектива и чередование красочных планов почти не привлекали их
внимания. Тем не менее именно 'их понимание живописи легло в основу всей
европейской живописи нового времени.
В XVI в. итальянская новелла достигает особенной повествовательной
изысканности и даже изощренности. Утратив свою первоначальную свежесть,
сочность и яркость, она становится более вычурной и искусственной. Но
в середине столетия в Испании возникает новый повествовательный жанр
большого исторического значения, так называемый «плутовской роман».
На нем лежит отпечаток глубоких социальных потрясений в жизни европейского общества. В «плутовском романе» меняется самый угол зрения на
мир. Субъективное восприятие его становится особенно рельефным в силу
1
Ср. Г е л и о д о р . Эфиопика. Москва, 1932, А х и л л
тофонт. Ленинград, 1925.

Татий,

Левкиипа и Кли-

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

227

необычности точки зрения на все события; повествование ведется от имени
представителя тех общественных низов, которые мало интересовали рассказчиков Возрождения.
В итальянских новеллах, в которых так выпукло было показано самое
действие, предметы быта имели служебное значение. Когда итальянский
новеллист рассказывает о том, как любовница монаха в темноте вместо
святой воды вымазалась чернилами, он не задерживается на описании самой
склянки с чернилами, да и всей обстановки монашеской кельи. Все. внимание
его привлекает к себе самое недоразумение и проистекающий из него переполох. В «Жизни Ласарильо из Тормеса», 1 лучшем из «плутовских романов»,
предметы быта приобретают ту исключительную конкретность, какую для
голодного желудка рассказчика имеет пища и способы ее добывания. Здесь
пробуждается интерес к вещам во всей их материальной осязательности.
Передавая свои бесконечные мытарства, бедный Ласарильо особенно увлекает читателя повествованием о тех ухищрениях, которые ему приходилось
делать, зарабатывая себе пропитание у своих многочисленных хозяев. Особенно примечательна в этом отношении глава, в которой герой говорит
о своих злоключениях на службе у скаредного священника. Действие развертывается вокруг сундука, в котором хозяин имел обыкновение прятать
свои съестные припасы и который находился под его постоянным и неусыпным надзором. Благодаря своему содержимому сундук этот становится
предметом постоянного вожделения бедного Ласарильо. Мы узнаем о всех
тех хитроумных изобретениях, к которым прибегал священник для того,
чтобы уберечь свои съестные припасы от тайных похитителей, и о тех
ответных ухищрениях, к которым прибегал находчивый Ласарильо для того,
чтобы добраться через преграды до заветных хлебов, спрятанных на дне
сундука. Этот взаимный обман, бесконечные уловки и хитрости несколько
напоминают итальянские новеллы, но в них человеческие взаимоотношения
стояли на первом месте, и, наоборот, предметы имели вспомогательное,
подсобное значение. В «Ласарильо из Тормеса» происходит как бы смещение
центра. На первом месте оказываются предметы: сундук, замок, ключи, мышеловки, спрятанные хлебы — вокруг них происходит борьба между скаредным
священником и его хитроумным слугой. Положение последнего особенно затрудняется тем, что ему нужно было не только проникнуть к хлебам сквозь
затворы, но еще сделать это так незаметно, чтобы бдительный хозяин не мог
его заподозрить. Затруднения эти вплетают в основной ход действия ряд
вводных эпизодов: мы узнаем о том, как Ласарильо подобрал ключ, как он
симулировал проникновенье мыши, как священник обивал сундук железными
листами, как Ласарильо пробивал в нем щели и наконец убедил хозяина,
что виновником исчезновения хлебов является таинственный змей, пока
однажды ночью хозяин по свистящим звукам, издаваемым Ласарильо, не
догадался, что ключ от сундука был у него спрятан за щекой. И в течение
всех этих столкновений небольшой круг самых обыкновенных домашних вещей
оказывается в центре нашего внимания, поворачивается к нам разными
своими сторонами, обнаруживает разные свои качества. Во всем этом сказывается новое отношение к миру, повышенный интерес к обыденности. Это
значительно приближает читателя к предметам быта, заставляет его вместе
с Ласарильо как бы прикасаться к ним. При этом сравнение разбиваемого
по ночам сундука с такими возвышенными предметами, как тканье Пенелопы
или рыцарская кольчуга, звучит в устах Ласарильо нескрываемой иронией.
1
Жизнь Ласарильо из Тормеса, Москва, 1933. Ср. Н. Б е р к о в с к и й. Реализм буржуазного общества и вопросы истории литературы. Западный сборник, стр. 60—61,

15*

228

M. В. АЛПАТОВ

Новый взгляд на мир, который лежит в основе «плутовского романа»,
его явно выступающий демократизм — все это имело огромное значение для
развития западноевропейского реализма. Однако надо сказать, что в условиях жестокой борьбы за существование образ человека в «плутовском
романе» должен был отступить на второй план. В этом отношении «плутовской роман» еще дальше отходит от идеалов гуманизма, чем итальянская
новелла раннего Возрождения. Герой «плутовского романа» — это прежде
всего существо узко эгоистическое. Главный движущий мотив его поступков —
это самый примитивный инстинкт самосохранения, потребность утолить свой
голод. Все люди, окружающие его, это его непримиримые враги. «Ты не
найдешь человека, который был бы человеком по отношению к другому
человеку», такова безрадостная философия героя «плутовского романа»
Гусмана де Альфараче. 1 В связи с этим вещным восприятием мира даже
сам человек уподобляется хозяйственным предметам. «Рот свой, еще с тех
пор, как я жил у слепого, — говорит Ласарильо, — я превратил в кошель,
где случалось хранить мне десять и пятнадцать мараведи, все в мелкой
монете, и они не мешали мне есть. Другим способом я не мог бы их сохранить, ибо проклятый слепец обязательно нашел бы их, так как постоянно
обыскивал меня». Таким образом, человеческое тело, красоту которого так
остро воспринимали люди Возрождения, превращается в подобие злополучного сундука, но только в нем не хозяин прячет свое добро от слуги,
а слуга скрывает свои скудные средства от хозяйской алчности.
Историки испанского искусства уже давно заметили внутреннее родство
«плутовского романа» с той новой живописной школой, которая во второй
половине XVI в. возникла в таких передовых художественных центрах
Испании, как Валенсия и Севилья, и получила широкое распространение
в начале следующего столетия. Однако до сих пор остается невыясненным,
в какой степени это направление было чисто испанским по своему происхождению и какую роль в нем играло влияние караваджизма. Творчество одного
из крупных представителей валенсийской школы, Рибальта, который в решении ряда живописных проблем опередил своего великого современника
Караваджо, еще недостаточно исследовано. Дата его рождения и время путешествия в Италию нам неизвестны; возможность его воздействия на итальянское искусство и обратного влияния на него итальянцев — пока не более
чем предположения историков. 2 Однако, как ни решать вопрос о первенстве,
несомненно, что новое направление получило в Испании такое широкое
признание только потому, что оно легло на прочную основу национальной
испанской традиции. Недаром же первые проявления этого реалистического
течения сказались в испанской литературе еще в середине XVI в., когда
в литературе Италии царил маньеризм и его излюбленные жанры — пасторали и эпические поэмы.
Новая живописная система, — «караваджизм», как принято ее называть,
близка «плутовскому роману» своим ясно выраженным демократизмом. Правда,
еще у итальянских мастеров раннего Возрождения нередко пробивались их
демократические симпатии. Недаром могучие апостолы Донателло или Мазаччо
всем своим обликом так напоминают представителей трудового люда, ремесленников, из среды которых вышли их создатели. Однако мастера XV в.
стремились сблизить эти плебейские типы с классическим идеалом красоты
и телесного совершенства. В XVII в. демократический облик похожих на
рыбаков апостолов Караваджо или их спутников, представителей богемы,
1

J. С a s s о u. Cervantes, p. 105. Paris, 1936.
T о r m о. La education artistica de Ribalta, Revista
Madrid, 1936 (издание было недоступно автору).
2

Critica

Hispano

Americana,

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

САНЧЕС

КОТАН -

229

НАТЮРМОРТ

(Гранада, Музей)

решительно противопоставляется
классическим
идеалам академического
искусства. Римский мастер намеренно подчеркивал вульгарность своих моделей,
чтобы вызвать негодование защитников традиции.
В итальянской живописи Возрождения предметы, как атрибуты средневековых святых, служили преимущественно средством характеристики людей и людских взаимоотношений. В исторической живописи итальянцев
можно, конечно, найти немало прекрасно написанных кусков натюрморта,
будь то плоды в «Рождестве Иоанна Крестителя» Гирландайо или папская тиара в «Сикстинской мадонне». Однако только у караваджистов
с их новым отношением к миру вещи приобрели самостоятельное значение.
В испанской живописи, с некоторым запозданием по сравнению с «плутовским романом», в начале XVII в. возникает и расцветает новый живописный
жанр, так называемые bodegones — изображение предметов домашнего обихода, преимущественно кухонных принадлежностей. Мастера испанских bodegones впервые взглянули на самые обыденные предметы глазами художника.
Мы находим здесь глиняные горшки и кувшины, луковицы и плоды, ступки
и корзинки различной формы, в различных сочетаниях и раккурсах — те
самые предметы, среди которых протекает жизнь пикаро.
У героя «плутовского романа» голод во всей его физиологической обнаженности подавляет все остальные чувства. «Скажу тебе, JIacapo, — говорит
ему один из его многочисленных хозяев, — что кушаешь ты с величайшей
привлекательностью, какую я только видел за всю мою жизнь. Прямо нельзя
смотреть на тебя без того, чтобы не почувствовать пробуждения аппетита».
Однако острое чувство голода не исключает более возвышенной созерцательности. Так, например, жалуясь на отсутствие в доме священника всякого
рода снеди, «сала, подвешенного к трубе, сыра на столе или в шкафу и

M. В. АЛПАТОВ

230

корзинок с кусками хлеба», Ласарильо признается: «мне казалось,
что, даже не пользуясь ими, я
бы утешился их созерцанием».
Такое более созерцательное отношение к предметам быта лежит
в основе испанских bodegones. Несмотря на недавно устроенную
специальную выставку, посвященную этому жанру, его история и
отдельные представители до сих
пор еще мало известны. 1 Однако
своеобразие испанских bodegones
по сравнению с натюрмортами других школ сразу бросается в глаза.
Фламандцы нагромождают предметы, как на витрине, нередко в
несколько ярусов, отсюда их декоративность, красочность и парадность. Голландцы обнаруживают особое пристрастие к передаче самого материала вещей,
будь то серебряная посуда, блестящий хрусталь или подгорелая
кожа картофеля. В испанских bodegones начала XVII в. вещи
обычно подчиняются строгому порядку, началу симметрии и ритма. Предметы расставляются рассортированно, лимоны рядом с
лимонами, овощ рядом с овощем,
сосуды рядом с сосудами. В натюрмортах Санчес Котана особую
Р И Б E Р А - КРИВОНОЖКА.
(Париж, Лувр)

выразительность по контрасту с
предметами приобретает ничем не
заполненный темный фон. Посредством этого порядка мастера испанских
bodegones выражают свое любовное, благоговейное отношение к миру.
В этом заключается, особая сила воздействия натюрмортов.
В юные годы, в свою бытность в Севилье Веласкес отдал дань этому
увлеченью. Одна его картина, «Завтрак молодых людей» (Лондон, собрание
Уэлингтон), особенно примечательна своей композицией 2 . Фигура повернутого
спиною юноши симметрично сопоставлена с группой расставленных на
столе сосудов. Изображая эти сосуды и фигуры, художник интересовался
прежде всего лепкой предметов; он придал ей большую силу благодаря
резкому боковому освещению в духе так называемого «tenebroso». Это сопоставление человеческой фигуры с предметами на равных основаниях сближает раннего Веласкеса с мировосприятием создателей «плутовского романа».
Большое значение имеет также в обоих случаях выбор точки зрения. Классические мастера тяготели к среднему горизонту, при котором очертания предметов почти совпадали с их ортогональной проекцией и поэтому могли быть
очерчены силуэтом; при этом они соблюдали некоторую дистанцию по отноше1
2

L a f o n t e . La peinture des bodegones en Espagne. Gazette des
См. рис. на стр. 245.

Beaux Arts, 1935.

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

231

нию к представленным на картине предметам. Наоборот, караваджисты выдвигают предметы к самому краю картины,
словно для того, чтобы их можно было ощупать руками. Выбирая довольно низкий горизонт (следует обратить внимание на то, как плечо юноши в
картине у Веласкеса закрывает
его голову), молодой Веласкес
заставляет зрителя острее ощущать субъективность
своего
восприятия и «вводит» его в
картину в качестве участника
действия. Этот намеренно низкий горизонт в живописи караваджистов соответствует рассказу от лица героя в «плутовском романе».
Ранние бытовые картины
Веласкеса относятся ко второму десятилетию XVII в. В эти
годы Сервантес уже заканчивал
свой творческий путь. Литература, видимо, опережала развитие живописи. Правда, многие
из
«Назидательных
новелл»
еще связаны с «плутовским романом», но они занимают по отношению к нему
то же место, какое живопись Веласкеса эпохи расцвета его дарованья занимает по отношению к его ранним картинам.
История прекрасной' цыганочки Пресьосы, которой открывается сборник
Сервантеса, вводит нас в круг одной из его излюбленных тем Ч С первого
взгляда можно подумать, что новелла задумана с назидательной целью,
которая могла бы вызвать лишь одобрение знатных читателей Сервантеса.
Ее благополучная развязка не только распутывает узел, который стянул судьбу
героев, но и объясняет недоумевающему читателю, каким образом простая
цыганочка проявляет столько обаяния и рассудительности, в духе героев
Корнеля, почему сын благородных родителей бросил свой родной кров и пренебрег родовой честью, чтобы последовать за возлюбленной в цыганский табор.
В заключительной части новеллы читатель узнает, что прелестная Пресьоса
была дочерью знатных родителей, отпрыском благородного рода и попала
в цыганский табор потому, что цыгане похитили ее в раннем детстве.
Однако было бы неверно думать, что назидательной концовкой исчерпывается все значение новеллы. Пленительный образ цыганочки, самый ход действий, переживания и приключения героев, вставные эпизоды и характеры
обрисованы Сервантесом настолько живо и ярко, что из них сама собой выкристаллизовывается мораль, которая не имеет ничего общего с тезисом новеллы — дворянским предрассудком о силе благородной крови. История юного
1
Ср. W. v. W u r z b a c h . Die Preziosa des Cervantes, Studien zur vergleichenden
Literaturgeschichte, S. 391 Berlin, 1901, M e r r y у C o l o n . Ensays crltico sobre las
Novelas ejemplares. D. M. 1877; M e n é n d e z y P e l a y o .
Origines de la Novela.
I—II, 1905; A de I c a z a , Las Novelas Ejemplares. 1901 (три последних работы были
недоступны автору).

232

M. В. АЛПАТОВ

Андреса и прекрасной Пресьосы — это история испытаний, через которые на
своем жизненном пути проходит человек. Не ведая своей судьбы, Пресьоса в
тяжелых условиях таборной жизни должна хранить и действительно сохраняет
нравственную чистоту. Молодой Андрее сознательно ставит себя под тот же
суровый закон существования и на предписанный ему испытательный срок присоединяется к цыганам. Таким образом, оба героя испытывают на себе столкновение двух нравственных представлений и жизненных устоев.
Ласарильо из Тормеса чисто эмпирически отстаивал свое «плутовское существование» тем, что никогда не сдавал своих позиций. В «Цыганочке» Сервантеса мир плутов получает глубокое внутреннее обоснование. Показывая
столкновение дворянской чести и цыганского анархизма и борьбу переживаний
и чувств своих героев, Сервантес невольно заставляет читателя призадуматься, какой же из двух миров имеет большие преимущества. Мало
того, он дает слово «идеологу» этого «второго мира», мудрому старому
цыгану, и тот произносит такую зажигательную речь, так красноречиво отстаивает прелести таборной жизни, обнаруживает такое глубокое чувство
природы, что самый «благонамеренный» читатель Сервантеса не мог не
испытать к нему живейшее сочувствие. Очень вероятно, что Сервантес несколько идеализировал своих цыган, их нравы и вольную жизнь, но главное —
это то, что он увидал в пределах этого «второго мира» особое понимание
чести, особое благородство и нравственный закон. При этом Сервантес не
ограничивается (как Монтэнь) утверждением относительности морали, но
силой своего художественного мастерства заставляет нас вживаться в героев
и вместе с ними переходить из одного «нравственного климата» в другой.
С первого взгляда новелла «Ринконете и Кортадильо» не имеет ничего
общего с «Цыганочкой». Она привлекает к себе внимание своей изумительной передачей «местного колорита». Типы профессионалов-воров, их
нравы и воровское наречие обрисованы Сервантесом с неподражаемым мастерством. Здесь особенно ясно влияние на Сервантеса «плутовского романа» и
отчасти разбойничьих сцен в «Эфиопике» Гелиодора. Но Сервантес не останавливается на одном описании. С тонкой, порой едва уловимой иронией он
позволяет себе у п о д о б и т ь этот воровской мир миру честных людей,
иерархию разбойников-пикаро — феодальной иерархии испанской монархии.
Это пародирование светского общества плутами проходит красной нитью через
все повествование и постоянно возвращает читателя к контрасту двух миров.
Мы узнаем, что плуты, как и люди общества, называют друг друга eabaliero и
покорно отдают своему главарю пятую часть своей добычи, как вассалы своему
сюзерену. В «Диалоге псов» рассказывается, что главарь шайки цыган носит
претенциозную кличку el Grafo (граф). Правда, уже в греческих романах мы
встречаем разбойников, которые живут, подчиняясь своим разбойничьим законам. Но разбойников античных романов редко посещают человеческие чувства. Наоборот, разбойники Сервантеса не похожи на злодеев. Они полны
гордого самосознания и даже не прочь поговорить о смысле своей жизни.
Их старуха пускается в особенно длинные рассуждения о чести, благородстве
и великодушии.
Герой «плутовского романа» находился еще целиком в плутовском мире
и потому не имел критерия для его оценки. Ринконете и Кортадильо вступают в него как посторонние. Чтобы ярче показать это, новелла открывается
картиной : 1 читатель сначала ничего не знает о героях, он видит их сидящими где-то перед трактиром, следует за ними, их глазами смотрит на то
воровское царство, к которому они приобщаются. В итальянской новелле
1
О „картинности" Сервантеса, в частности „Дон Кихота", ср. D. F r e y . Gotik u.
Renaissance. S. 182, Augsburg, 1929.

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

233

обычно механика действия оставалась непонятной для его участников, но обнажалась для читателя. У Сервантеса, наоборот, читатель вступает в действие следом за героем, разделяет его чувство удивления; недоумением
героев, в сущности, и кончается все повествование. Сервантес отказался
в этой новелле от моралистической концовки. Недоумение Ринконете оттеняет
разность двух миров, но оно намекает и на возможность их одновременного
признания и оправдания. В этом смысле тема «Ринконете и Кортадильо»
не так уж далека от темы «Цыганочки». Только в первом случае и герои
и зритель смотрят на плутовской мир, как на зрелище, во втором случае
герои на себе испытывают его тягости, и читатель, увлеченный перипетиями,
их сопереживает.
Историки литературы отмечают, как трудно провести четкую грань между
бродягами и germania —
так называемыми рісагіа — деклассированными
профессиональными ворами. Широкое понимание этой темы Сервантесом
ясно раскрывается при сопоставлении ее с особым разделом живописи
Веласкеса: изображениями шутов и плутов, его так называемыми truhanes.
Надо сказать, что Веласкесу не принадлежало первенство в этой области.
В задачи придворных живописцев XVI столетия входило увековечивать не
только своих государей, но также придворных и слуг, к которым, обычно,
причисляли скоморохов, карликов и уродов. Известны портреты любимого
художника Филиппа II, Антонио Моро: «Карлик Гранвелла рядом с собакой»
или «Шут Пехерон». 1 С тем же холодным беспристрастием, с которым Моро
изображал свои высокопоставленные модели, он запечатлел в этих картинах
черты уродцев во всем их отталкивающем безобразии.
В основе картин Веласкеса лежит более глубокое понимание этой задачи.
Было трудно определить, что Веласкес стремился доказать своими картинами. Это навело некоторых исследователей на мысль, что Веласкес ставил
себе в них только чисто живописные задачи, видел в них красочные симфонии,
построенные на игре темнозеленых, серых или красных пятен. Новейший
исследователь Веласкеса Аллендэ-Саласар чистосердечно признается по этому
поводу: «Можно провести долгие часы перед этими фигурами в Прадо без
того, чтобы у зрителя возникла хоть одна мысль о них, как о личностях». 2
К сожалению, такое восприятие является достоянием многих современных
критиков. Но мы никак не можем назвать его хоть в слабой степени соответствующим объективной ценности замечательных и глубоко гуманных
созданий великого испанского реалиста.
Нет никакого сомнения в том, что, создавая своих truhanes, Веласкес
следовал повелению короля — своего заказчика. Серия картин, увековечивающих придворных шутов — любимцев короля, должна была служить
косвенным прославлением самого владыки, быть памятником его каприза,
знаком того, что милость государя наделяет достоинством даже смешного
уродца или жалкого идиота. Нужно вспомнить рассказы современников
о том, какую роль шуты и уродцы играли при дворах, как знатные вельможи
заискивали перед ними в поисках милостей государя, чтобы понять, что
такая галлерея шутов была выражением деспотического произвола. 3
Веласкес приступал к своей задаче так же добросовестно, как Сервантес
к вопросам веры и морали. Однако сила реалистического дарования Веласкеса
была настолько велика, неподкупная правда его живописного восприятия
настолько значительна, что в его интерпретации серия шутов приобрела
более глубокий смысл, чем это первоначально входило в его намерения.
1

H y r a a - n s . Мого, р. 121, 12d.
А 11 e n d e-S a I a z a г. Velasquez. „Klassiker der Kunst*. S. XXIX u. flg. 1925.
3
J u s t i . Velasquez u. sein Jahrhundert. S. 689 u. flg. 1935; F l ö g e i s . Geschichte
der Hofnarren, 1789.
2

v

234

M. В. АЛПАТОВ

Здесь особенно наглядно выявляется, что самая форма зрительного
восприятия великого живописца
является выражением его своеобразного отношения к миру и к
людям,-—всего его мировоззрения.
Надо пожалеть, конечно, что Аллендэ-Саласар не увидел в карликах и шутах Веласкеса живых
людей и не нашел в них ничего,
кроме красочных пятен. Но единственно, в чем он прав, так это в
том, что эти картины заставляют
зрителя часами простаивать перед
ними в залах мадридского муз-ея.
Веласкес показал в них исключительное физиономическое богатство типов, повадок, выражений.
П-еред нашими глазами проходит пестрая, красочная галлерея:
здесь и весело улыбающийся зрителю так называемый «Географ» и
Паблильос с нелепо растопыренными ногами и маленький эль
Примо, важно перелистывающий
Р И Б Е Р А - АРХИМЕД (ДЕТАЛЬ)
огромную книгу, гневный Перниа
(Мадрид, Прадо)
со шпагой в руке, бессмысленно напыщенная Мария Барбола, грациозный и шаловливый Николасито Пертусато,
наконец, уродец Себастьян де Морра с его странно задумчивым взглядом.
В портрете карлика Себастьяна де Морра Веласкес поднимается до
глубокой и трогательной человечности. Решая сходные задачи, современник
Веласкеса Рибера еще следовал традициям караваджизма. Его «Кривоножка»
(Париж, Лувр) не уступает Веласкесу по живости и меткости характеристики, но Рибера смотрит на свою модель как бы с чувством удивления, подмечает в нем в первую очередь гротескное, странное и поэтому
так резко выделяет на светлом небе его угловатый силуэт. Веласкес не
менее откровенно запечатлел в своем Морра уродство его облика, его
выставленных вперед, похожих на обрубки ножек, но выражение лица этого
человечка, его взгляд поражают своей замечательной проникновенностью.
Если по портрету позволительно догадываться о том, в каких обстоятельствах художник писал свою модель, то нужно думать, что Веласкес
писал карлика, присев перед ним на корточки, что он вел с ним во время
сеансов продолжительные беседы и, вероятно, легче находил общий язык
с этим смышленным уродцем, чем со многими из своих высокопоставленных
и надменных заказчиков.
Когда Рибера изображает своего Архимеда в облике неаполитанского
нищего, он недвусмысленно относит его в тот разряд гротескного, безобразного, которому эст-етика барокко уделяла место в иерархии художественных ценностей для более рельефного выделения прекрасного. Пользуясь резкими контрастами светотени, он поражает зрителя странным обликом своей модели, его морщинистым лбом, беззубой улыбкой и торчащими
ушами..
Веласкес уже в своих ранних Los Borachos (Мадрид, Прадо) смотрит
на народные типы более проницательным взглядом, не так резко выделяя не-

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

235

правильность их черт и гротескность, передавая улыбку
не так механически, как Рибера, но усматривая в ней отображение внутренней жизни. Особенно примечательны
в этом отношении его два
философа «Менипп» и «Эзоп»
(Мадрид, Прадо) которые,
как было уже давно замечено,
тесно примыкают к серии
truhanes.
Рибера стремится своей
резкой светотенью повысить
физиономическую
эффектность, уродливость черт Архимеда. Веласкес сглаживает
контрасты, не бьет на мгновенный эффект, а заставляет
зрителя
сопереживающим
взглядом всматриваться
в
облик модели. Со своим сонным равнодушным взглядом,
нестриженной головой, расстегнутым кафтаном, Эзоп
словно призывает нас к философскому равнодушию к
миру. При этом уродство
/его бабьего скуластого лица
В Е Л А С К Е С - ЭЗОП (деталь)
претворено Веласкесом в та(Мадрид, Прадо)
~кую совершенную живописную красоту, что одно созерцание его образа невольно воспринимается как
реабилитация того мира, к которому всем существом привязан этот гордый
своим званием нищий.
Все это возвращает нас к отношению Сервантеса к «плутовскому роману», к его настоятельным попыткам усмотреть в мире социальных низов
глубокое нравственное начало. Надо полагать, что это сопоставление «двух
миров» отвечало настоятельной потребности мыслящих людей Испании в
эту эпоху расшатывания ее социальных устоев. Недаром Сервантес возвращается к той же теме, кроме «Цыганочки», в своей «Великодушной судомойке», в которой восхваление красоты прекрасной Костансы на любовном
жаргоне погонщика мулов с тонким юмором противопоставлено «высокому
стилю» напыщенной поэмы в стиле Гонгоры. Недаром и Веласкес трактовал
truhanes как своеобразную пародию на придворную иерархию и представил
многих шутов во весь рост, как в парадных портретах : шута Дон-Хуана — в
_костюме знаменитого победителя при Лепанте, Христобола Пернию, —- как
Барбароссу, в тюрбане и парчевом кафтане, так называемого Демокрита — с
атрибутом ученого астронома, глобусом, эль Примо — с огромной книгой, и
многих шутов обряженными в костюмы старокастильских королей. 1 Конечно,
все это переодевание, пародирование не выходило за пределы дозволенного. 2
1

Ср. J u s t i, 1. с.
Ср. К. V о s s I e r. Realismus in der spanischen Dichtung der Blütezeit. München, 1926,
стр. 26, о пьесах Морето, La milagrosa eleccion de san Pio Quinto.:„Que hacien do burla de
mi aqui papa me habeis hecho" (Вы меня шутом хотели сделать, но сделали папой).
2

236

M. В. АЛПАТОВ

ЭЛИНИСТИЧЕСКИЙ ПЕЙЗАЖ
(Рим, вилла Фарнезиана)

Видимо, оно доставляло особое удовольствие высокопоставленным заказчикам
художника. Но, вероятно, они не были настолько прозорливы, чтобы заметить,
что Веласкес обнаруживал слишком большой интерес к физиономическому
разнообразию своих типов, слишком пристально всматривался в их лица, слишком настойчиво искал в них ту правду, которая, по взгляду Сервантеса, должна была в Испании рядиться в шутовской наряд. Мы находим больше жизни,
страсти, юмора и мудрости в портретах карликов, шутов и уличных бродяг,
чем в чинных придворных портретах, с фигурами, похожими на манекены,
и детьми, подобными фарфоровым куколкам.
Нам доподлинно известно, что Сервантес хорошо знал греческий роман
и в своем позднем, самом любимом, произведении «Персилес и Сихизмунда»
заимствовал из него как отдельные мотивы, так и все построение. 1 Видимо,
позднеантичное искусство с его широким композиционным размахом, богатством фантазии и чувством жизни больше отвечало его идеалам, чем стиль
короткой новеллы итальянского Возрождения.
Веласкес не имел перед своими глазами памятников позднеантичной
живописи. Во время своих путешествий в Италию он смог, самое большое,
познакомиться со случайными фрагментами римских фресок. Но если Пуссэн,
который в эти же годы обратил внимание на так называемую «Альдобрандинскую свадьбу», извлек из нее только уроки рельефной композиции, 2 то
Веласкеса должна была заинтересовать в античных фрагментах сама живописная техника, передача вибрирующей воздушной среды, с которой сливаются
фигуры. Прелестный живописный этюд Веласкеса «Вилла Медичи» с его
солнечными бликами, играющими в листве и на дорожках, выполнен такими смело и легко положенными красочными пятнами, которые можно встретить лишь у мастеров поздней античности, либо у импрессионистов XIX в.
В другом пейзаже Веласкеса — «Королевская аллея в Аранхуесе» 3 (Мадрид,
1
Р f а п d 1. Cervantes u. der spanische Spätrenaissance Roman. Jahrbuch für Philologie, I, S. 373, 1925.
2
N. F r i e d l ä n d e r , N. P o u s s i n , табл.135, 1914. Копия Альдобрандинской
свадьбы. Фигура жениха находит аналогию в Аполлоне луврской картины „Вдохновенье поэта".
3
J u s t i. Repertorium für Kunstwissenschaft, S. 83, 1927.

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

237

Прадо)
эта
живописная скоропись особенно
близко примыкает к приемам помпеянских фрескистов Ч
Правда, эта небрежная
манера письма сочетается
даже в этюдах Веласкеса
со строгой, почти классической композицией. Но
если
не ограничиваться
чисто формальной характеристикой
«импрессионизма»
Веласкеса,
как
это было принято в искусствознании до последнего времени 2 и поставить
вопрос, какому умонастроению соответствует живописная система позднего
Веласкеса, то нужно будет сопоставить это стремление запечатлеть мимолетные зрительные впечатления с ходом рассуждений, которому следовали
многие испанские мыслители XVII в . 3
Необходимо представить себе историческую
обстановку
этой
эпохи
расшатываний
всех социальных установлений испанской монархии и связанных с ней понятий и
представлений для того,
чтобы

ПОНЯТЬ,
'

почему
J

В

В Е Л А С К Е С - В И Л Л А МЕДИЧИ (деталь).
(Мадрид, Прадо)

Испании получает широкое распространение особая форма скептицизма. Если испанская действительность эпохи Филиппов так неразумна и нелепа, так противоречит утопическим
идеалам гуманизма, то не означает ли это, — так рассуждали испанские мыслит е л и , — что она является навождением, обманчивой иллюзией. У Веласкеса и
Сервантеса этот «иллюзионизм» был скрытой формой социального протеста;
причем он никогда не уводил их за пределы реальности. В «Назидательных новеллах» эти настроения нашли себе отражение в «Лиценциате Видриера» и
в «Диалоге двух собак».
Духовным предком Видриера был, вероятно, древний стоический мудрец
Демонакс, изречения которого по разным поводам были собраны Лукианом. 4 Прообразы Видриера можно видеть также в лице тех остряков, ради
которых итальянские новеллисты, изменяли своей привязанности к занимательной
' R o s t o w z e w . Römische Mitteilungen, XXVI, Tab. IV.
2
Напр. S t e f e n s o n . Velasquez. 1904.
К. V o s s 1 e r . I. е., S. 11.
4
A p r a i z, 1. c. 69. ср. также образы юродивых в византийском

3

романе.

238

M. В. АЛПАТОВ

фабуле, пересказывая их propos,
при различных жизненных обстоятельствах. Но примечательно,
что в отличие от острословов
Возрождения и мудрецов древности Сервантес усматривает
глубокомыслие в словечках Видриера по поводу современных
испанских нравов и событий
лишь до тех пор, пока он
остается в состоянии невменяемости и безумия (сходным образом Веласкес в бессмысленной
улыбке, в мутном взгляде шута
из Корна как бы стремится прочесть что-то осмысленное и даже
найти свою красоту). И наоборот, стоит лиценциату избавиться от душевного недуга, и
весь его вещий дар, его мудрость тотчас же исчезают —
печальный вывод, как в рассказе Чехова „Черный монах",
В Е Л А С К Е С - КОРОЛЕВСКАЯ АЛЛЕЯ В АРАНХУЕСЕ
в котором герой его неизменно
(деталь)
теряет творческие силы, как
(Мадрид, Прадо)
только поправляет физическое здоровье. Сервантес настойчиво подчеркивает, что
лиценциат, как и подобает всякому благородному испанцу, благополучнейшим
образом завершает свой жизненный путь, покрытый военной славой во Фландрии,
но навеки лишается своей былой проницательности. Сервантес не говорит этого
открыто, но из его повествования сам собою напрашивается безрадостный вывод,
что в мире безумства и нелепостей истинная мудрость доступна только человеку,
который всеми считается безумцем.
Этот тезис находит себе косвенное потверждение и в рассказе о мудрых
псах, которые ведут между собою глубокомысленную беседу. Очень возможно,
что мотив разумных животных в этой новелле восходит к древним легендам,
среди которых «Золотой осел» Луция Апулея принадлежит к числу самых
известных. Но Сервантес усматривает в этом мотиве не проявление колдовства
и не художественное средство изображения мира человеческих отношений с необычной точки зрения. Весь рассказ Сервантеса задуман как странное сплетение
необычайных происшествий. Диалогу Сципиона и Бергансы предпослан забавный
анекдот в духе итальянских новелл, «Обманная свадьба». Можно подумать, что
он ничем не связан с содержанием самого диалога. В действительности же он представляет собою своеобразную увертюру к нему. Анекдот об обмане обманщика
в бурлескной форме предвосхищает философскую тему разговора мудрых собак:
вопрос о кажущемся и реальном, об обманах зрения и их реальной основе 1 .
И с каким неподражаемым юмором Сервантес жонглирует этими иллюзиями! Больному поручику Кампусино кажется, что собаки ведут между собой
беседу : можно подумать, что все это — пустая галлюцинация, но он так старательно записывает подслушанный разговор, что заставляет нас поверить в его
реальность. Старуха совершает колдовство, — казалось бы, и это невероятно,—
но колдовству дается физиологическое обоснование (с двусмысленной ссылкой
1

P f a n d ! . Spanische Nationalliteratur, S. 252. 1929.

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

239

на авторитет суда инквизиции),
и этим оно относится в разряд
простых иллюзий. Тут же попутно подвергаются критике художественные иллюзии, в частности, идиллическое изображение самим же Сервантесом цыганской жизни в первой новелле
сборника, посвященной
прекрасной Пресьосе. В конце концов, реальность диалога подвергается сомнению самими его
участниками. «Твои слова, —
говорит Берганса, — наводят
меня на мысль, что все пережитое нами до сих пор и все,
что мы теперь переживаем,
есть сон и что мы все-таки —
собаки; тем не менее, не будем упускать случая и насладимся как можно дольше ниспосланным нам сокровищем —
даром слова и великими преимуществами человеческого разума». Этот призыв насладитьВ Е Л А С К Е С - ПОРТРЕТ ШУТА ИЗ КОРИА
ся миром, даже если он призра(деталь)
чен, типичен для Сервантеса
(Мадрид, п р а д о )
реалиста и отличает его здоровый скепсис от безнадежности Кальдерона, который ищет выхода из своего
сомнения в общении с потусторонним миром.
Веласкес как живописец нередко стоял перед сходными задачами. Жизнь
мадридского двора с ее этикетом, разряженные степенные придворные — все
это в его картинах далеко не так вещественно и осязательно, как тот мир,
который открыли и стремились запечатлеть караваджисты, а порою кажется
призрачной, как колебание красочных пятен и игра световых бликов. Когда
Рибера изображает какую-либо голову, он прежде всего тщательно лепит ее,
соблюдая постепенные переходы от самого темного, почти черного, до наиболее освещенных частей, и хотя самые типы его имеют мало общего с классическим идеалом, он воспроизводит их в сущности так же скульптурно, как
академики-болонцы XVII в.
В своих зрелых произведениях Веласкес иначе понимает задачу живописи.
В очаровательном портрете мальчика дон Бальтасара живописное восприятие Веласкеса выступает особенно. наглядно. Избегая бокового освещения,
которое подчеркивает лепку лиці у караваджистов, и перенося действие
на открытый воздух, так называемый пленэр, он ставит своей главной
задачей запечатлеть градацию основных красочных пятен, передать соотношение бледнорозового цвета лица, белого кружевного ворота, золотых кудрей
и черного берета. Каждая часть воспринимается прежде всего, как интенсивное и четко отграниченное от другого красочное пятно. Но Веласкес
сочетает с этим чисто красочным восприятием замечательную предметность,
вещественность, какой мы не находим у импрессионистов, — ни у Ренуара,
ни даже у Э. Манэ. В портрете дон Бадьтасара мы угадываем бархатистость
берета, нежность детской кожи, мягкость кудрей и влажный блеск черных,
как вишни, глаз.

2 4 0

M. В. АЛПАТОВ

Сервантес прекрасно усвоил технику новеллистичес
кой фабулы, раскрывающую
причинность и логику событий. Но в отличие от
итальянской новеллы человек
не стоит у него в центре
действия. Человек является
только игралищем судьбы;
орудием в ее руках служат
разбойники и пираты; обычным местом действия — далекие страны и бурное море.
Это несколько напоминает
греческий роман с его приключениями, похищениями и
кораблекрушениями. Но в
греческом романе
судьба
была слепым и злым началом, разлучницей любовников-героев (они в конце концов находили друг друга,
лишь вопреки ее вмешательству). У Сервантеса случайности судьбы ведут человека по пути к совершенству
и добродетели, в ней самой
воплощено то р-азумное наB E J j X Ö K E C - ДОН БАЛЬТАСАР
(деталь)
чало, которое живет в чело(Мадрид, Прадо)
веке. В новелле «Английская испанка» Рикардо, только испытав превратности судьбы, перенеся испытания, которым он подвергается вследствие утраты красоты его возлюбленной, — поднимается от первых импульсов чувственной страсти, доступных и
Клитофонту, до более возвышенной духовной привязанности к своей утраченной и вновь обретенной невесте.
Все это приводит Сервантеса к более глубокому нравственному пониманию
чести, которое показано особенно выпукло в новелле «Сила крови». Другая
новелла — «Великодушный любовник», как греческий роман, вся сплошь овеяна
атмосферой морских приключений и пиратских нападений. Но случайности
судьбы н-е в силах погасить могучей страсти великодушного Рикардо; приключения служат лишь испытанием, в котором закаляется страсть героя.
Мотив великодушной уступки возлюбленной своему другу встречается уже
в итальянских новеллах. Но у Боккаччо. в ^го истории Джизиппа (Декамерон,
X, 8) великодушие героя проявляется главным образом в риторике монологов
и диалогов. У Сервантеса оно выдерживает длительное испытание, проявляющееся во множестве событий. У Боккаччо великодушный поступок — лишь
эпизод в цепи случайных приключений его героев, а благополучный конец
является следствием милости третьего лица, государя. Сервантес делает великодушное отречение любовника средоточием всей новеллы. Вся она задумана
не как цепь сменяющих друг друга событий, а как сюита ярких, эффектных
картин. Новеллы Боккаччо открываются обычно сентенцией, иллюстрируемой
последующим изложением. Самое изложение новелл начинается с--- характеристики героя и его социального ранга. «Некогда жил в таком-то городе человек
такой-то профессии, звали его так-то» — вот обычный зачин итальянской новел-

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

241

Р Е Н У А Р -МАЛЬЧИК
( П а р и ж , частное собрание)

лы. «Назидательные новеллы» Сервантеса в значительной части начинаются
с картин, к которым автор подводит читателя, первоначально ничего не
ведающего о судьбе героя.
Новелла «Великодушный любовник» открывается картиной у стен полуразрушенной Никосии, такой же выразительной, как начальная сцена «Эфиопики» Гелиодора. Эффектно задумано и появление Леонисы, сияющей своей
красотой, в палатке наместника. Наконец, величественной картиной предстает взору читателя и заключительная сцена. Все кажется здесь нарочно
подстроенным. Мы видим, как богато разукрашенный корабль прибывает к
городу, как на берегу его ожидает многолюдная толпа. Только тогда, выйдя
на берег и возвысив свой голос, среди множества свидетелей Рикардо произносит свое великодушное отречение, в котором величайшая рассудительность
сочетается с подлинным душевным подвигом. Действие новеллы в своем
развитии сосредоточивается на этом мгновении. Кажется, что все повествование
служит прелюдией к этой эффектной картине.
Сходной, построенной на контрастах картиной завершается также новелла
«Сила крови». Известно, что ее фабула была впоследствии обработана Клейстом в повести «Маркиза О...» 1 . Но немецкого романтика, увлеченного этикой
Канта, занимала в первую очередь нравственная стойкость героини, и поэтому
он подробно описывает ее испытания и ограничивается беглым изложением
развязки. Сервантес сосредоточивает главное внимание на последней, нарочно
подстроенной, сцене узнаванья. Яркие, красочные эффекты, контрасты горя
и радости этой сцены — все это говорят о том, что Сервантес находился под
воздействием эстетики барокко, которая, кстати сказать, отразилась и у
Веласкеса в его «Сдаче Бреды», как известно, претворяющей типично
1
Немецкая романтическая повесть, т. II, стр. 463, 1935 (комментарии Н. Берковского).

16 Культура Испании

242

M. В. АЛПАТОВ

барочную композицию — «Встречу венгерского короля и кардинала инфанта»
Рубенса 1 в замечательный реалистический образ. Однако примечательно,
что пристрастие к эффектному зрелищу не убило реалистического дарования Сервантеса. Недаром же в самый разгар торжества, которым завершается новелла «Сила крови», в Лаокадии пробуждается подлинное
чувство, и вызванное ее отчаянием беспамятство ускоряет желанную развязку.
Вершина новеллистического мастерства Сервантеса, благороднейшее из
его созданий — это «Ревнивый эстремадурец». Известно, что к числу любимых
тем итальянских новеллистов принадлежали так называемые buffa или
burla, т. е. рассказы о подстроенных шутках 2 . Они привлекали внимание
итальянских рассказчиков прежде всего своей внешней занимательностью,
теми комическими положениями, в которые компаниям весельчаков нередко
удавалось поставить легкомысленного простака, сластолюбивого монаха или
влюбчивого старика. Ситуации эти были особенно смешны и забавны тем, что
обманутый до самой развязки ни о чем не догадывался, а читатель с самого
начала был в курсе затей и умыслов насмешников.
Сервантес дает итальянской burla глубокое нравственное истолкование.
Окружая свою молоденькую и хорошенькую жену нездоровой атмосферой
геникея, ревнивый эстремадурец делает это не ради простой забавы,
а из желания подвергнуть своеобразному опыту человеческую природу.
Видимо, Сервантеса глубоко занимала эта тема. Во второй части «ДонКихота» (гл. XXXIII) в «Истории о безрассудно-любопытном» он рассказывает
о сходном эксперименте. Ревнивый муж для испытания верности своей жены
подговаривает своего друга, чтобы он притворился влюбленным и настойчиво
домогался взаимности. Все протекает с наперед рассчитанной последовательностью; опыт прекрасно удается; жена его оказывается верной; но муж
не предвидел того, что сама природа как бы в наказание за его недоверие
жестоко отомстит ему: доверчивая жена поддается обману и в конце концов
изменяет мужу. Идея возмездия тому, кто пытается подчинить холодному
расчету живую природу человека, выражена в этой новелле так же обнаженно,
как и в итальянских новеллах 3 ; действие развивается логично и закономерно,
как шахматные ходы. В «Ревнивом эстремадурце» проблема поставлена более
глубоко, но в основе ее лежит та же идея возмездия за попытку насиловать
п р и р о д человека.
Исходным пунктом всех происшествий служит желание старика-эстремадурца всеми возможными средствами удалить свою молодую жену от соблазнов греховного мира. Благодаря нечеловеческой настойчивости и изобретательности ревнивому ' мужу удается осуществить свое намерение. Прекрасная
Леонора живет за высокой стеной в блаженном неведении, совсем как
жили в раю прародители до грехопадения. В первой части новеллы рассказаны
все хитроумные затеи эстремадурца: шитье подвенечного платья по мерке
другой женщины, устройство высокой стены и «вертушки» при входе, порядок
доставления продуктов через негра Лаису, запертого в своей конурке под
подворотней и также вовлеченного в эксперимент. Целиком подвластная
воле мужа Леонора не только сохраняет невинность, но и пребывает
в полнейшем неведении греха; недаром же в свои годы она все еще продолжает
забавляться игрою в куклы.
В мероприятиях эстремадурца все поражает своей целесообразностью.
1

Ср. A. M a y e r . Geschichte der Spanischen Malerei, I—II.
Напр., «Новелла о столяре» флорентинского анонима XV в. (П. Муратов, ук.
соч., 1) и др.
3
Ср. М а з у ч ч о , XV новелла «Корыстный муж» (Мазуччо. Новеллы, М., 1937).
2

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

243

В Е Л А С К Е С - ТКАЧИХА (деталь)
(Мадрид, Прадо)

Только однажды автор не может удержаться от насмешки, сообщая, что из
этой обители добродетели и невинности были изгнаны даже коты, чтобы
своими ласками с кошками они не навели заключенных на дурные мысли.
Он намекает на то, что в своих стараниях ревнивый старик перешел последнюю
грань; и тогда в ответ на затеи эстремадурца начинаются хитрости его*
противников: против «вертушки» молодые люди подбирают ключи, против
суровой неподкупности негра служат им музыкальные упражнения, против
дуэний — pulvos de la vida (порошки жизни) ; при этом все эти хитрости
удаются молодым людям в не меньшей степени, чем в свое время удавались
они старику. Мало того, Сервантес ясно показывает, что их успех обусловлен
жизненным распорядком, который эстремадурец утвердил в своей обители.
Самая мысль о проникновении в это заколдованное царство родилась у молодых людей именно потому, что старый ревнивец подстрекнул их любопытство; и начиная с этого момента хитроумные затеи старика начинают служить ему во вред. «Вертушка» и тяжкие условия существования Лаисы
16*

244

т

M. В. АЛПАТОВ

делают его особенно падким к
соблазнам. Полнейшее неведение добра и зла молодой Леоноры делает ее неосторожной в
общении с молодыми людьми.
Сервантес только уловил и
с любовью запечатлел пробуждение в людях жизненных инстинктов, подавленных нечеловеческой страстью эстремадурца. Как изумительно подмечена
природная склонность негров к
музыке, падкость старых дуэний к развлечениям и зарождение в Леоноре настоящей страсти к обаятельным юношам с
кудрями, вовсе не похожими на
седые волосы эстремадурца, которые она до того считала
серебром. Это пробуждение в
человеке инстинкта в результате попытки неосторожного обхождения с ним напоминает
«Историю о безрассудно-любопытном»,
но в отличие от нее
М У Р И Л Ь О - УЛИЧНЫЙ МАЛЬЧИК
самый
ход
действия носит здесь
(Париж, Лувр)
не такой логический характер,
в нем не так обнаженно показана причинность событий, не так выделено назидание в конце новеллы.
Все повествование согрето большой лирической теплотой. Оно не
столько убеждает читателя, сколько его волнует. Правда, автор местами прерывает свое изложение, взывает к благоразумию и даже позволяет себе
нравоучительные отступления, но читатель сохраняет живое и непосредственное отношение к событиям. Вместе с героями он проходит длинный искус и
невольно меняет свое отношение к происшествиям: сначала его просто занимают заботы ревнивца, потом его отталкивает его нечеловеческая предусмотрительность и забавляют успехи оскорбителей его чести, далее в нем пробуждается сочувствие к обманутому старику и наконец в торжественный миг
его великодушного отречения охватывает глубокое умиленье.
И в процессе смены этих переживаний, вовлекающих читателя в действие
(как вовлекают зрителя картины Рембрандта), перед ним открывается широкое,
общечеловеческое значение отдельных эпизодов, глубокий символический
смысл всего повествования. Новелла вырисовывается как «примерная» история
жизни человека (поэтому она и открывается предисторией эстремадурца).
Перед нами проходит вся его жизнь, бедность, заморское путешествие, возвращение богатым, попытки приобретения счастья посредством женитьбы, создание
своего собственного мира, его разрушение и наконец отречение от семейного счастья, богатства и жизни. И по мере приближения к трагической
развязке шутливый тон рассказа сменяется проникновенным и сердечным.
Рассказывая об устройстве обители и об изобретательности юношей,
задумавших проникнуть в нее, Сервантес передает их материально и ощутимо,
как Ласарильо, когда он говорит о своих ухищрениях с хлебным ящиком
и ключом у скаредного хозяина и о попытках каждой стороны провести
другую — все это выдержано в духе bodegones. Но ію мере приближения

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

245

В Е Л А С К Е С - ЗАВТРАК МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ
(Лондон, собрание Уэлингтон)

к печальной развязке, к последним испытаниям несчастного старика, Сервантес преодолевает грубый натурализм и все более переходит к повествовательной манере, которую хочется сравнить с живописным мастерством Веласкеса.
Итальянские новеллисты раннего Возрождения рассматривают обычно
прелюбодеяние как результат естественного влечения человеческой природы.
Новеллисты XVI в., современники маньеристов, с нездоровой изощренностью
смакуют эротические мотивы. В новеллах Сервантеса вопрос переносится
в другую плоскость. Специалисты установили, что Сервантес только в последней редакции своей новеллы представил ход событий таким образом,
будто Леонора так и не совершила прелюбодеяния. «Она сумела устоять
против грубой силы своего победителя», сообщается в тексте, и впоследствии, говоря о том, что Леонора не стала доказывать мужу своей невинности, автор ограничивается указанием на то, что не знает причины этому.
Критики находили такую стойкость Леоноры неправдоподобной. Высказывалось предположение, что Сервантес внес изменения в свой первоначальный
текст, опасаясь упреков в безнравственности со стороны духовной цензуры.
Но при этом упускалось из виду, что в новой редакции действие выигрывает в глубине и в полном соответствии со всем замыслом новеллы переносится из сферы грубо чувственного в сферу нравственную, из плоскости
материального — в плоскость духовного. Достаточно того, что Леонора
вступила на путь измены, достаточно того, что зрелище двух спящих
в объятьях друг у друга молодых людей, так похожее на традиционные
мотивы итальянской новеллы, заключало в себе возможность греха и бесчестья, чтобы все заключительное действие протекало в плане чисто нравственных представлений. Соответственно этому старый эстремадурец, подобно
некоторым героям Корнеля, начинает теперь действовать не ради достижения
определенных целей, а исключительно ради разрешения внутренних противоречий, ради своего духовного очищения. И в этом возвышенном нравственном смысле следует понимать отречение эстремадурца, которым он стремится
искупить свой грех перед самой жизнью.

246

M. В. АЛПАТОВ

Нов'елла Сервантеса задумана как своеобразное претворение типичного
фарсового мотива итальянской новеллы, или мотива похищения плутовского
романа. В своих «Ткачихах» Веласкес на склоне дней возвращается к той
теме, которая его занимала в юные годы: мы заглядываем в полутемную
мастерскую, слышим однообразное жужжанье прялки, видим множество
беспорядочно разбросанных предметов. Достойно удивленья, что художник, который провел большую часть своей жизни при пышном испанском
дворе, не потерял вкуса к этим простым и обыденным вещам ткацкой мастерской. Зато как глубоко отличается это последнее его произведение от ранних
бытовых сцен! Это отличие далеко не ограничивается изменением приемов
накладывания красочных бликов и изменением красочной гаммы, на что
обычно указывают историки искусства. Гораздо важнее перелом в самом
художественном мировосприятии. 1
Гладкое, даже зализанное письмо мастера караваджистского периода
можно сравнить с называнием имен собственных отдельных предметов.
В этих ранних картинах Веласкес точно и деловито, как прозаик, дает
полный инвентарь кухонной обстановки. Наоборот, размашистое письмо и
легко наносимые блики, некоторая недосказанность его поздней живописи
помогли ему придать своим образам необыкновенное богатство и глубину
смысловых оттенков. Правда, и в «Ткачихах» мы без труда различаем прялку
с блистающими от вращения спицами, случайно прислоненную к стене лестницу и множество небрежно разбросанных лоскутков и клубочков шерсти.
В своей картине Веласкес не выходит за пределы обыденного. Но в ранних
произведениях его главная задача была прежде всего помочь зрителю опознать отдельные предметы, глядя на них, как бы мысленно ощупать их,
взять в руки. В «Ткачихах» Веласкес путем сопоставления таких различных
по своим очертаньям предметов, как высокая лестница и круглое колесо
прялки, у которого виднеется фигура женщины, заставляет нас увидать
в них больше того, что мы обычно привыкли замечать. В полумраке, окутывающем мастерскую и растворяющем все очертания, все бытовое оказывается художественно претворенным, опоэтизированным: клок шерсти клубится, как пена, платок, которым повязана женщина, словно распадается
на кудрявые нити, ее случайно обнаженное колено придает особую значительность ее облику; в этом отношении не так уж неправ был критик,
уподобивший эту женщину древней Парке, ткущей нить человеческой жизни.
Когда в ранних жанровых картинах Веласкеса персонажи обращаются друг
к Другу или выглядывают из картины, для нас нет сомнения, что их интересы
не выходят за круг представленных в картине предметов. Взгляд, который
ткачиха обращает к склонившейся над ней женщине с поклажей, неизмеримо
богаче, содержательней, почему фигура эта так напоминает стариков и старух
Рембрандта, в облике которых запечатлелась их долголетняя жизнь.
Интересно, что в те самые годы, когда Веласкес достиг таких глубин
живописного языка, в севильской школе еще доживали традиции караваджизма. Мурильо, прославленный своими бесчисленными картинами «Непорочного зачатия», был в своей бытовой живописи одним из эпигонов этого
направления. Нужно
сопоставить с «Ткачихами» «Уличного
мальчика»
в Лувре, чтобы измерить расстояние, отделяющее великое поэтическое
дарование Веласкеса от описательной живописи Мурильо. Сила Веласкеса
заключается в том, что он через своеобразное зрительное восприятие, через
инструментовку красочных пятен создает из простого бытового мотива вол1
Ср. J o s é O r t e g a у O a s s e t . El punto de vista en las artes, Revista de
Occidente, 1933 (к сожалению, эта работа была известна автору только по ссылкам на
нее у H a g e n , ук. соч., 124 и 165).

СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

247

нующий своей глубокой человечностью образ. Мурильо ограничивается занимательным рассказом в духе натуралистов XIX в. Он очень искусно воспроизвел в своей картине стриженую голову мальчика, остатки его завтрака
и глиняный кувшин; но все же центр внимания всей картины — это анекдотический мотив, жест, которым уличный пикаро старательно давит пальцами
только что пойманное на груди насекомое. Мальчишек Мурильо нередко
сравнивали с плутами Сервантеса, с его Ринконете и Кортадильо. Однако
это сходство касается только сюжета, который к тому времени уже потерял
свою первоначальную остроту и получил довольно широкое распространение.
Что же касается самого художественного восприятия, понимания плутовского
жанра, Сервантес гораздо ближе стоит к поздним произведениям Веласкеса.
Историки испанского искусства нередко объясняли пышный расцвет
реализма в Испании в XVII в. тем, что это течение, начиная с древнейшего
периода, было национальной традицией страны. Однако при такой постановке
вопроса исследователям приходилось ссылаться на такую неисторическую
категорию, как «национальный дух», и вместе с тем невольно ставить под
сомнение возможность приобщения к реализму других народов. Более правильно утверждать, что испанская школа, как и другие европейские школы,
переживала в XVII в. подъем реалистического искусства, но что в силу своеобразных исторических условий развития страны испанский реализм занял
особое место в ряду других проявлений раннего буржуазного реализма.
В Голландии, в которой уже в XVII в. утвердился буржуазный порядок,
рождается в эти годы искусство наивной созерцательности и здоровой
чувственности, искусство, воспевающее повседневность во всех ее проявлениях, реализм, которому лишь Рембрандт стремился дать более глубокое
истолкование. Во Франции в период сложения и расцвета абсолютизма
искусство тяготеет к выработке строгих и общеобязательных норм прекрасного и возвышенного, и это накладывает отпечаток не только на классицизм, но и на другие течения XVII в. Историческая судьба Испании XVII в.
характеризуется все более обостряющимися противоречиями между усилением абсолютизма и наступавшей в стране разрухой и нищетой. В то самое
время, как «пылкое воображение иберийцев еще ослепляли блестящие видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии» (Маркс), в стране
неуклонно развивался глубокий хозяйственный и социальный кризис, который
сопровождался распадом старинных укладов и традиционных представлений.
Зрелище этого неудержимо развивающегося распада должно было породить
в сознании передовых людей склонность к скепсису, постоянную готовность
подвергнуть критике традиционные понятия, и вместе с тем это должно было
заставить их особенно высоко ценить свежесть и непредвзятость эмпирических впечатлений. Вот почему привязанность к идеалу, к возвышенному,
страстные поиски красоты в сочетании с готовностью в ней усомниться
и открыть за ней действительность во всей ее неприглядности и даже безобразии — определяют своеобразную природу испанского реализма.
Постановкой этой проблемы испанское искусство выполнило свою историческую миссию. Эта проблема нашла себе блестящее выражение в прозе
Сервантеса и в живописи Веласкеса.

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ИСПАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Ф. В.

КЕЛЬИН

Сорок два года тому назад гром американских орудий в Кавите и в СантЯго-де-Куба возвестил всему миру о конце колониального владычества
Испании — «державы, где никогда не закатывалось солнце». Парижский мир
от 10 декабря 1898 года только подтвердил создавшееся положение. Для
Испании начался новый этап в ее политическом существовании. Хотя иностранному (английскому, и главным образом французскому) капиталу удалось вывести Испанию из катастрофы, грозившей смести монархию Бурбонов, а также добиться временной консолидации клерикально-феодальной
властк путем объединения умеренно реакционных сил страны вокруг молодого короля Альфонса XIII, тем не менее удар был решительным и непоправимым. Испания перестала существовать в качестве великой державы.
С легкой руки Сольсбери Испанию с этих пор стали относить к малым
или «умирающим» государствам Европы. Если в первые десятилетия XX в.
европейские державы иногда и привлекали Испанию для участия в политических комбинациях, в связи с общим развитием международных событий,
то это происходило лишь в порядке использования ее в качестве балласта.
Так было в африканских делах, где сохранение за Испанией (и даже расширение) ее колониальных владений преследовало одну ближайшую цель —
помешать сильному конкуренту завладеть частью африканского континента,
непосредственно прилегающей к великим океанским путям.
Только в эпоху мировой войны 1914—1918 гг., когда Испания занимала
позицию весьма неустойчивого нейтралитета, Испании удалось, как будто, несколько восстановить свой пошатнувшийся престиж. Но не надолго. Как
только на равнинах Фландрии, в Нормандии и Эльзасе отгремели орудийные
залпы, Испания снова вернулась в полосу прежнего маразма. По выражению
одного из испанских дипломатов, она попала в число «побежденных держав».
Антанта, точнее — двойственное согласие (Англия и Франция) припомнили ей
ее германофильские настроения в эпоху мировой войны.
Чрезвычайные военные прибыли, приведшие к обогащению некоторых
испанских фирм и предпринимателей и к разорению основной части населения — крестьянства, не являлись, конечно, выходом из создавшегося положения. Уже с лета 1917 г. Испания вступает в полосу внутренних волнений,
начало которым положило движение «военных хунт» и всеобщая забастовка.
Запасы военного снаряжения, накопившиеся у владельцев испанских
заводов и не нашедшие себе сбыта в виду окончания мировой войны, толкали худосочный испанский империализм на военные авантюры. Единственно
возможной их ареной была Африка. В июне 1921 г. испанские войска были
разбиты рифами при Ануале, а через два года неудачной борьбы в Испании

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

249

произошел военный переворот, поставивший у власти диктатора Примо-деРивера (сентябрь 1923 г.).
Через 38 лет после разгрома у Кавите и в Сант-Яго-де-Куба и через
15 лет после катастрофы при Ануале снова загремели испанские пушки.
Только теперь война шла в самом сердце Испании, на равнинах Каталонии,
в горах Арагона, на побережье Леванта, у ворот Мадрида и Барселоны. Теперь гром орудий говорил не о поражениях королевской Испании — страны
тупых и кровожадных королей, министров, попов и полуфеодальных сеньоров, — а о героической борьбе испанского народа с его многовековыми
поработителями и их иностранными хозяевами. Впервые за 38 лет Испания
стала играть роль не «объекта», а «субъекта» в мировой политике, приобрела
положение великой державы. Иными словами — за 38 лет и, беря уже, за
последние 15 лет, предшествовавшие войне 1936—1939 гг., испанским государством, обществом и народом проделан большой и сложный путь.
Три поколения были свидетелями этого пути, участниками происходивших
в стране событий. Это поколения 1898, 1930 и 1936—1939 гг. Существование двух первых является установленным историческим фактом. Третье
начало складываться в ходе борьбы испанского народа за свободу и независимость. Чем же характеризуется путь этих трех поколений в общественной
жизни страны, в ее искусстве, в ее литературе?
Поколение 1898 г., историческую судьбу которого мы изучим ниже,
было поколением «катастрофы». Оно само так назвало себя, и за ним твердо
установилось это название. Это было поколение людей, разочаровавшихся
в политической и общественной жизни страны, в ее исторических судьбах,
в ее будущем. Оно усвоило себе мысль о тщете современности, о политической смерти Испании. Оно признавало испанскую культуру только прошлого и отодвигало ее то в XIV—XV, то в XVI—XVII века. Одни из них
считали, что подлинную Испанию, а следовательно, и подлинную испанскую
культуру надо искать в средневековье, в Испании до Фердинанда и Изабеллы Католических. Другие были склонны признавать «золотой век» испанской литературы, т. е. эпоху трех Филиппов. Но все представители поколения
1898 г. сходились в утверждении, что испанская культура прошлого не
имеет ничего общего с испанской современностью, что она умерла где-то
в веках, что память о ней надо беречь, как память о дорогом усопшем.
Всякая мысль о непрерывности и преемственности испанской культуры,
о связи прошлого с настоящим, а через него и с будущим, отрицалась
в самом корне, последовательно и упорно.
4 июля 1937 г. в Валенсии, на вечернем заседании 2-го Международного конгресса в защиту культуры выступил с большой речью Хосе Бергамин, один из самых оригинальных мыслителей республиканской Испании,
пришедший в ряды народного фронта после долгого и сложного пути, —
пути честного писателя, колебавшегося и преодолевшего свои колебания.
Бергамин — председатель Союза либеральной интеллигенции Испании, и поэтому его голос — это голос всех испанских интеллигентов, уполномочивших
его выступить с речью на конгрессе. Речь его была выражением мыслей
и чувств всех собравшихся, об этом свидетельствовали горячие аплодисменты
и искренние слезы, которые вызвала его речь.
Сущность речи Бергамина — в идее непрерывности и преемственности
испанской культуры, в ее народности. Еще до конгресса, в одной из своих
статей в органе валенсийского объединения пролетарских писателей и художников «Новая культура», Бергамин писал : 1
«Испанская культура включает в себя не только наследие прошлого,
1

»Интернациональная литература" № 7, 1937.

250

Ф. В. КЕЛЬИН

богатство, накопленное веками, но и ростки будущего. Народный быт, народное творчество — вот почва, на которой вырастает могучее дерево нашей
культуры и откуда оно своими корнями вытягивает живительные соки. Глубокая народность испанской культуры — вот причина ее нынешнего цветения и верный залог обильного урожая в будущем».
«Рассмотрим эти невидимые подземные корни испанской культуры, обратимся к ее прошлому, на разрыхленной почве которого выросли ее настоящее, корни, что питались соками народной поэзии. Культура прошлого,
сохранившая всю свою жизненную силу и действенность до наших дней,
представляется нам сплошь и до конца народной. В произведениях испанского искусства выразились думы и стремления народа. Созданные народом,
они снова возвратились к нему, и он прибегал к ним, как к утешению
в горестях, как к источнику радости и помощнику в играх и увеселениях.
Примеров можно привести столько, что это свелось бы к перечислению почти всех наших поэтов, романистов, художников и музыкантов. От
«Песни о моем Сиде», от протопресвитера Итского до Сервантеса, Лопе,
Кеведо, Гонгоры, Кальдерона — вся наша классическая литература — дело рук
народа. Такова и наша живопись: Мурильо, Веласкес, Гойя, Эль Греко,
Сурбаран; наша музыка, наш театр, как синтез всех этих видов искусства».
«Когда перед нашей народной культурой, —•• забытой, больше того, презираемой в привилегированных сословиях, которые ее и не знали, — выросла
угроза смерти, ибо оказалась в опасности жизнь самого народа, мы — писатели, ученые, художники, музыканты, — почувствовали необходимость в объединении для ее защиты и образовали Союз либеральной интеллигенции.
И в бою между военщиной, церковниками, представителями тех классов,
что жили на поте и крови народной, с одной стороны, и народом, с другой, мы решительно стали на сторону народа. Мы сознавали, что от
исхода этого боя, в котором народ подвергся бешеному, неслыханному
по своей варварской жестокости нападению, зависит не только настоящее нашей культуры, всеми корнями ушедшей в народную почву, но и ее
будущее».
Приводим в отрывках речь, произнесенную Бергамииом на втором конгрессе писателей в защиту культуры.
«Человеческое сознание — это таинственная кровная связь человека с его
народом. Когда мы, писатели, говорим, как это делал, например, Лабрюйер,
что мы хотим «стать народом», мы просто выражаем этим более глубокое
осознание нашей человеческой сущности... Ведь именно тогда наша воля
отождествляет себя с другой, всеобобщающей волей. Я не знаю, хочу ли я
«стать народом», хочу ли, могу ли стремиться к этому, так как я уже народ.
И этот вопрос — «быть или не быть народом» — всегда был и продолжает
быть животрепещущим вопросом испанской культуры».
«Вот почему я не могу или не хочу понять, каким образом так называемые испанские «интеллигенты» гамлетизированного типа (гамлетизм их
облечен в смехотворную форму), отошли, вернее, отделили себя от народа,
когда перед этим народом стал во весь рост вопрос о самом его бытии или
небытии. «Феноменалисты» (я называю этим именем интеллигентов, своим
отходом от народа определивших свою духовную сущность, или же нарисовавших злую карикатуру на интеллигенцию вообще) как
нейтральные
испанцы — презренные трусы и предатели, а как интеллигенты — пугало
ярмарочных балаганов. Их одиночество, их «уход в самих себя»—не живое,
полное сил «одиночество», а «смертельное уединение». Это не гордое одиночество испанца, одиночество «Дон-Кихота». Это уединение Робинзона и
Гамлета, это уединение английского, если только не итальянского и не
германского интеллигента. Это просто переход в лагерь врага».

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

251

«Для писателя как такового существует только один насущный вопрос:
его участие в жизни человечества, его сопричастность с нею. В этом самый
смысл его существования, и только поэтому его работа приобретает такую
глубокую и живую значимость. Эта сопричастность с жизнью человечества,
это подлинное вхождение в нее совершается во времени, благодаря времени
и посредством слова»...
«Слово человеческое хрупко: оно живет во времени, исчезая от малейшего дуновения, как и сама наша жизнь... А между тем как раз слово составляет для нас, писателей, живую материю всех наших творческих усилий,
единственную вполне цельную реальность, благодаря которой мы входим
в соприкосновение со всем и со всеми. В нем — утверждение нашего «одиночества», нашей обособленности и отрицание нашего «уединения».
«В плане времени, в совокупности нашего «человеческого времени»,
воспринимаемого нами, как движение вперед от прошлого к будущему, мы
объединяем оба эти начала — прошлое и будущее — в том общем сознании,
которое мы можем назвать революционной волей человека. В плане нашего
времени посредством «слова», посредством невидимого языка «крови» осуществляется утверждение человека в народе и народа в человеке».
«Вся лучшая литература нашего прошлого, та, что устремляла и направляла народные чаяния и стремления к будущему, вся лучшая литература наших дней является выражением души народной, по своему языку,
по своей единой и всеобъединяющей воле — по своему горячему стремлению
быть «Испанией».
«В Испании все наше культурное богатство является живым и вполне
реальным продуктом нашего народа, его выражением».
«Для подлинного испанца нет различия между временным и вечным.
Благодаря его слову, его крови — уже просто в силу того, что он подлинный
и с п а н е ц — о н революционер. Он «одинок», независим, свободен. И это
потому, что он стремится к участию в жизни человечества, к сопричастию
с нею, с народом, с народами».
«Обратите ваш взор в глубь истории, в века, отделяющие нас от вершин
народной испанской мысли: от Сервантеса, Кеведо, св. Тересы, Кальдерона,
Лопе... Вы увидите, как все эти имена полностью уходят своими корнями
в народ... Они* «одиноки» и объединены. Их «одиночество» не есть уединение. Оно напоминает народное море, в котором они родились и умерли,
как реки, дав этому морю светлое течение своего языка, помолодевшего
в веках, вечно рождающегося с чисто революционным упорством. То, что
в человеке делает кровь, соединяющая его неразрывными узами с его народом, то в самом народе делает слово, связующее его прошлое с настоящим,
а через него и с будущим. Олово является как бы кровью народа»...
«Вся испанская литература написана кровью испанского народа, и эта
кровь, говоря словами Лопе, «кричит нам истину в немом безмолвие книг».
Эта же кровь вопиет к нам сегодня, она «кричит нам ту же истину в немом
безмолвье жертв». Это освободительная кровь, пусть прошедшая через
смерть, но находящая себе выражение в «живом слове». Она «кричит»
устами нашего бессмертного дон Кихота о полном одиночестве человека
во времени, отделяющем его от смерти. И в то же время это — вечное,
революционное утверждение жизни над смертью».
«18 июля в М а д р и д е — 1 8 июля дон Кихота, — незабываемый день,
осуществляющий освобождение нашего народа, нашего «слова», проливающего свою кровь. Народ встал, как один человек. Как одинокий, а не «уединившийся». «Одинокий», как дон Кихот, а не «уединившийся», как Робинзон».
«Испанский народ всегда был одинок в своей истории, но у него находили себе поддержку и спасение — как найдут их и сейчас — все ценности

252

Ф. В. КЕЛЬИН

человеческой культуры, и особенно — великодушие и благородство, ведущие
борьбу с эгоизмом».
Ту же с^мую мысль о непрерывности и преемственности испанской
культуры, о ее глубокой народности высказал в своей речи на вечернем
заседании конгресса в Валенсии 10-го июля 1937 г. знаменитый поэт поколения 1898 г. и едва ли не самый крупный из всех испанских писателей
нашего времени Антонио Мачадо. Один из разделов своей речи он посвятил
выяснению отношений между «поэтом» и «народом».
«Когда много лет тому назад, — так начал свою речь Антонио Мачадо, —кто-то спросил меня: «Думаете ли вы, что поэт должен писать для народа,
или ему следует замкнуться в башню из слоновой кости (ходячее выражение
того времени), посвятив себя «аристократической» деятельности в тех областях культуры, которые «доступны» только избранному меньшинству?» —
я ответил словами, показавшимися многим наивными : «Писать для народа, —
сказал один мастер, — чего большего мог бы я желать? Проникнутый
стремлением писать для народа, я научился бы от него всему, чему я только
мог бы научиться. Ясно, что это было бы много меньше того, что народ
знает». «Писать для народа это значит, во-первых, писать для человека
нашего племени, нашей земли, нашего языка. Это три вещи неисчерпаемого
содержания, изучить которые до конца мы никогда не сможем. Но в этом
есть и нечто большее: «писать для народа» — значит переступить границы
нашей родины, писать для других племен, других земель, других языков.
«Писать для народа» — это значит называться Сервантесом в Испании,
Шекспиром в Англии, Толстым в России».
«Мой ответ тогда был ответом испанца, сознающего свою принадлежность к испанскому племени. Испанец знает и должен знать, что в Испании
все великое является делом народа, или сделано для народа. В первые месяцы
войны, обагряющей сейчас Испанию кровью, когда борьба еще не потеряла
характера простой гражданской войны, я написал эти слова, ставившие своей
задачей оправдать мою веру в демократию, мою уверенность в превосходстве
народа над привилегированными классами.»
«У испанцев их подлинно человеческая сущность с наибольшей чистотой
и рельефностью выражается в душе народа. Я не знаю, можно ли сказать то же самое и о других народах. Мои сведения по фольклору не перешагнули за пределы моей родины. Но я возьму на себя смелость утверждать что в Испании аристократический предрассудок — «писать только
для лучших» — может быть широко принят и даже превратиться в литературную норму, но только с одной непременной оговоркой: все лучшее
как раз находится в недрах народа. Писать для народа — это и значит писать
для лучших».
Мы нарочно так подробно процитировали высказывания Хосе Бергамина
и Антонио Мачадо о народности, непрерывности и преемственности испанской культуры. Бергамин и Мачадо принадлежат по своим взглядам к правому
крылу передовой интеллигенции. Еще характернее в этом отношении высказывания более радикального ее крыла. Мы приведем здесь слова двух
писателей различного жанра, пришедших в испанское революционное литературное движение раньше Бергамина и Мачадо. Один из них — крупный
публицист, критик и эссеист Корпус Барга, являющийся одним из основателей или, по крайней мере, активных участников первых по времени ассоциаций революционных писателей и художников Испании; другой — художник слова Рамон X. Сендер. Корпус Барга произнес свою речь 6 июля
1937 г. на заседании второго конгресса в Мадриде, в обстановке удачного для
республиканцев наступления на Брунете, ответом на которое была усиленная бомбардировка революционной столицы мятежниками. Он посвятил

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

253

свою речь революционному Мадриду и Гойе. В его речи звучит боевой призыв к собравшимся на съезд иностранным писателям — «укрепить победу
народной Испании во всем мире, последовав примеру «народного» Мадрида».
Иными словами, здесь уже не простая констатация народности, непрерывности и преемственности испанской культуры, но и утверждение ее, как побеждающего революционного начала передовой культуры Европы. Вот
отрывки из этой речи:
«Товарищи иностранцы 1 Народ Мадрида уже не в первый раз героически переносит выпавшую на его долю судьбу — бороться с неравным оружием в руках за то, что сегодня зовем мы культурой и что столетие тому
назад мы называли свободой. В истории Мадрида есть дата, запечатлевшаяся
в одном из самых характерных выражений столь богатого испанского языка.
Когда хотят выразить гневный порыв, который нельзя сдержать и который
ни перед чем не останавливается, говорят: «сделать 2 мая». «Сделать 2
мая» — это значит ринуться в борьбу с оружием или без оружия, действовать кулаками, ногтями, зубами. «Сделать 2 мая» — это значит поступить
так, как поступил народ Мадрида 18 июня 1936 г., «Сделать 2 мая» —
значит поступить так, как поступил народ Мадрида 2 мая 1808 г. перед
лицом иностранного нашествия войск Мюрата».
«Тогда, 2 мая 1808 г., народ Мадрида защищал свою судьбу. Он защищал и свою культуру. На его стороне боролся гений Испании, гений всего
мира — Гойя. Он в те дни был, может быть, самым ярким представителем
Испании. Он был родоначальником нового пластического восприятия мира,
не прошедшего бесследно, и имевшего, как вам известно, своих последователей, особенно во Франции. Гойя появляется в испанской культуре, чтобы
заполнить пробел, оставленный XVIII веком во всей истории Испании. Если
вы хотите понять то, что происходит в нашей стране сейчас, не забывайте,
товарищи иностранцы, что в Испании общественная мысль задержалась на
XVIII столетии. Гордая испанская аристократия, не видевшая необходимости
ни в какой революции, привела к крушению свое собственное могущество.
В Испании ничего не оставалось, кроме народа. А народ всегда принимал
участие во всех величайших созданиях испанского духа, в философии, в поэзии, в открытиях и завоеваниях. В Испании все было народным. В Испании
оставался только народ, когда появился Гойя».
Дав в своей речи блестящий анализ творчества Гойи как народного
художника, художника-борца, неразрывно связавшего свое имя с войной
за независимость, Корпус Барга заключил свою речь следующими словами:
«В то новое «2 мая», которое уже девять месяцев переживает Мадрид,
мы, товарищи иностранцы, не создали еще нового Гойю. Но то, что представлял он собой в те дни, теперь представляете вы, и именно потому явились вы
теперь к нам. «Духу» — не придется эмигрировать из Испании, если победит
Мадрид. Он предвосхитил события. Став плотью, мускулами, нервами,
он явился к нам сюда, в Мадрид, чтобы защитить Испанию и себя
в Испании».
А вот отрывок из речи, произнесенной Районом X. Сендером на заключительном парижском заседании Конгресса 17 июля 1937 г. Свою речь автор
«Магнита», «Семи красных воскресений» и «Испания идет в контратаку» —
посвятил гуманизму. «Гуманизм, — сказал он, — имеет свой очаг у работников умственного и физического труда. Он имеет свою теорию — демократию.
Он имеет крепкую армию — социализм. Он имеет авангард, который
сражается — республиканскую Испанию, сотни тысяч республиканских бойцов,
которые проливают кровь в Испании, проливают ее за человека, за мир
и свободу человека, за культуру и достоинство человека. В свободном

254

Ф. В. КЕЛЬИН

творчестве, которое придет завтра, эти погибшие бойцы займут свое место.
Нельзя говорить, что они потеряли свою жизнь: нет, они растворились
в жизни...»
Та же мысль о народности, непрерывности и преемственности испанской
культуры, о ее революционности, о ее роли в создании передового гуманизма, звучала и во всех остальных речах испанских участников конгресса.
Ее мы находим в заявлениях представителей испанских меньшинств Каталонии и Галисии (Серра Хунтер и Рафаэль Дьесте) и в платформе молодежной
группы испанских писателей, зачитанной на утреннем заседании 10 июля
в Валенсии (Артуро Серрано Плаха) и в речах представителей братских народов Латинской Америки (Хосе Мансисидора, Сесара Вальехо, Рауля Гонсалес Туньона, Пабло Неруды и др.). И второй конгресс в защиту культуры
только подтвердил эту мысль выступлениями всех своих участников.
В резолюции конгресса, принятой 17 июля 1937 г., общие чувства участников конгресса нашли свое выражение в следующих словах: «Конгресс приветствует республиканскую Испанию, ее народ, ее правительство1 и ее армию —
авангард в борьбе. Участники конгресса обязуются защищать республиканскую Испанию повсюду, где она подвергнется угрозе, и привлечь к этой цели
колеблющихся и блуждающих».
«Участники конгресса заявляют, наконец, о своей непоколебимой вере
в победу испанского народа».
Итак, в 1937—1938 гг. ряд крупнейших представителей испанской мысли
выступил в печати и на Втором Международном конгрессе писателей
в защиту культуры с заявлением о народности, непрерывности, преемственности и революционности испанской культуры. Для Испании, для испанских
писателей, в течение почти полустолетия отстаивавших противоположную
точку зрения, — эти выступления являются фактом огромной важности и свидетельствуют о колоссальном сдвиге вперед, большом духовном росте.
Маркс в своих гениальных статьях об Испании, печатавшихся им в
«New-York Tribune» в 1854 г., писал, что в его время революция в Испании
превратилась в «хроническое явление». Изучая историческое прошлое Испании, Маркс пришел к выводу, что «Испания никогда не придерживалась новейшей французской моды, с таким увлечением подхваченной повсюду в
1848 г., проделывать революцию от начала до конца в трехдневный срок. Ее
усилия в этой сфере бывают обычно сложны и длительны. Три года — вот,
повидимому, кратчайший срок, который она ставит своим революциям, а ее
революционные циклы иногда растягиваются и на целых девять лет». 1
Сейчас Испания вступила в свой новый революционный цикл. Началом его
можно считать 1931 год — год падения монархии и установления в стране
республиканского строя. Предшествующий цикл охватывает период военной
диктатуры Примо-де-Ривера и Беренгера и начинается в сентябре 1923 г.
Наконец, еще более ранний цикл обнимает семь лет: с июля 1917 г. (предпоследний год мировой войны), когда в Испании вспыхнуло движение военных хунт. Остальные 19—20 лет — распадаются на два периода: с 1898
по 1909 г. (кровавая барселонская неделя) и с 1909 по 1917 г.
В пределах этих пяти циклов и проходит рост идей, тот коренной сдвиг
во взглядах и убеждениях, который установили мы, говоря о поколениях 1898,
1930 и 1936—1939 гг. Речь здесь идет о передовой и наиболее прогрессивной
части испанского общества. Реакционные круги, военщина в Испании за
истекшие сорок два года остались на тех же позициях, на каких они находились
в бесславные дни Кавите, Сант-Яго-де-Кубы и Ануала. Произошла только
замена слов: вместо обязательного «короля» появился «хефе» или «каудильо»
1

К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с .

Революция в Испании, Партиздат, 1937, стр. 3.

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

255

(слово, равнозначное итальянскому «дуче» и германскому «фюреру»), было
введено понятие «фашо», «фашизм» (испанская форма —• «фахо», «фахизмо»).
Были несколько усилены высказывания, касающиеся провиденциальной миссии
Испании, спасающей Западную Европу от поглощения ее «восточными варварами». Чтобы покончить с установками достойных наследников Кавите,
Сант-Яго-де-Кубы и Ануала, приведем позорные высказывания придворного
поэта генерала Франко, «сеньора» Хосе Марии Пемана, напечатанные им
в сан-себастьянской фалангистской газете «Unidad»:
«Поэтому мы, испанцы, жили в постоянной тоске, в сетях внутренних
противоречий. Мы отвергали Империю. Когда нам ее принес Август, мы
отвергли ее, став на сторону Вириата; когда нам принес ее Карл, мы боролись против нее с Падильей и Мальдонадо».
«Как прежде Август, чистокровный римлянин, так в XVI веке нам нужен был полугерманец Карл, чтобы сохранить объединение, уже начатое
католическими королями, и пойти навстречу Империи, основа которой была
уже ими заложена».
«Теперь, когда слово «Империя» снова на устах у всех, необходимо
вспомнить этот урок истории. К повторению его призывает нас и тот факт,
что наступает второе тысячелетие со времен Августа».
«Итак, нас сначала вел за руку римлянин Август, а затем германец Карл».
«Сейчас нужно только одно: мы стоим перед новым призывом войти
в Империю. Не будем же снова бороться под знаменами Вириата и Падильи.
Не будем, как тогда, отвергать римские и германские начала единства, дисциплины и точности из-за дурно понятых стремлений к дикому индивидуализму. Дорогу Августу и Карлу V! Они теперь вступают в Испанию,
раз и навсегда слившись с ее традиционалистской душой».
Но нас, конечно, интересуют не нелепые и бредовые высказывания Пемана,
Хименес-Кабальеро, Эухенио Монтеса и других «идеологов» испанской реакции. Нас интересует, как за истекшие сорок два года шло развитие лучшей
части испанского общества, вошедшей в народный фронт, а также тех колеблющихся ее слоев, которые заняли в войне 1936—1939 гг. нейтральную позицию.
О «поколении 1898 г.» писалось много, и его судьба хорошо изучена.
Мы здесь повторим только главное и самое существенное. Поколение носило
название «поколения» или «фаланги катастрофы 1898 г.» Сокращенно же оно
именовалось «бамбув» (по начальным буквам ее духовных вождей — Бенавенте, Асорина, Маэсту, Барохи, Унамуно, Валье-Инклана). Поколение
начало складываться еще до «катастрофы», т. е. до разгрома Испании в
войне с Соединенными Штатами. В социальном отношении оно было мелкобуржуазным и настроено анархически. Обычно, когда говорят о нем, то
имеют в виду его интеллигентскую часть, совершенно забывая, что события
1898 г., приведшие к поражению королевской власти, явились мощным толчком в развитии рабочего движения в Испании. Здесь также создалось свое
поколение 1898 г., которое в отличие от его интеллигентской части может
быть названо «поколением борьбы».
Лишенное связи с действительностью, не имея устойчивой социальной
базы, поколение 1898 г. (речь идет об интеллигентской его части) было
обречено на медленную смерть. Агония эта, в сущности, длилась в течение
двадцати пяти — тридцати лет. Представители этого поколения, отказавшись
от всякого общения с властью и заявив раз и навсегда о своем отвращении
к политической и общественной жизни, уединились в «башню из слоновой
кости». В начале, т. е. пока они были еще молоды, их отказ от участия
в общественной жизни не был абсолютным. В области литературы этот первый
период дал ряд романов, стихов, пьес, философских очерков, представлявших

256

Ф. В. КЕЛЬИН

несомненный шаг вперед по сравнению с предшествующим «академическим»
периодом испанского искусства.
«Отказ и отвращение» носили широкий характер: они касались всех
областей испанской жизни. Но их следовало мотивировать, надо было дать
(хотя бы в искусстве) какие-то новые образцы, указать на источники для
подражания. Одним пессимизмом, самоанализом, духовным аристократизмом
и ссылками на политические неудачи Испании в прошлом и настоящем ограничиться было нельзя. Невольно поколение 1898 г. было втянуто в дискуссию
по вопросам, к которым в принципе оно относилось отрицательно. Невольно
оно должно было дать и высокие творческие образцы. Это философские
книги, романы и стихи Мигеля де Унамуно, буржуазная комедия Хасинто
Бенавенте, «Путь совершенствования» Пио Барохи, «Сонаты» Валье-Инклана,
критические опыты Асорина; это поэмы Антонио и Мануэля Мачадо, Хуана
Района Хименеса и целой плеяды замечательных поэтов, группирующихся
вокруг них и составляющих так называемое «поэтическое поколение 1900 г.»
Таким образом, несмотря на то, что новые люди, пришедшие в искусство,
стояли на позиции отрицания, гордого индивидуализма, скептического отношения к окружающему их миру, они своей деятельностью невольно вносили
положительные элементы в свое творчество, а через него и в испанскую
художественную жизнь.
То же самое мы наблюдаем и в области политической. «Национальный
пессимизм» (сохраним этот термин, принадлежащий историку Рафаэлю Альтамире) в начале XX века стал в Испании предметом широкой политической
дискуссии. Еще до катастрофы один из идейных предтеч поколения 1898 г.,
Анхель Ганивет, высказал в «Испанской идеологии» свои основные мысли
об испанской жизни и культуре. «Испанская идеология» вышла в свет
в 1897 г., но писалась в предшествующие годы. Возникновение этой глубоко
пессимистической книги относится к середине девяностых годов XIX столетия.
Смерть (Ганивет покончил с собой в 1898' г. в припадке безумия) помешала
ему сделаться одним из вождей поколения 1898 г.
К середине девяностых годов XIX века испанская молодежь уже выработала в себе устойчивый взгляд на испанскую жизнь, а события 1898 г.
лишь послужили решающим толчком для его выявления. Именно к середине
девяностых годов относятся первые книги Асорина, Валье-Инклана и др.
К этому же периоду восходит и обмен взглядами на испанскую жизнь и
культуру между Ганиветом (сторонником европеизации Испании) и Унамуно
(отстаивавшим старую национальную культуру). Из «политических проектов»
воскрешения Испании наиболее известны книги Хоакина Косты и Масиаса
Пикавеа. Коста, требовавший европеизации Испании и боровшийся с «кацикизмом», имел в виду не полную замену «национальной» культуры культурой
«европейской». Он советовал лишь обратиться к европейским образцам,
изучить те пути, которыми цивилизованные европейские народы разрешили
проблемы, вставшие перед испанским государством и обществом в начале
XX века. Спасение, по его мнению, должен был принести герой, который
сочетал бы в себе «Бисмарка- с Франциском Ассизским». Основной причиной
всех политических неудач Испании за истекшие два столетия Коста считал
«органические недостатки» ее государственной системы, и в первую очередь —
«кацикизм». Требуя аграрной реформы, которая должна была, по его мнению,
покончить с губительной ролью «кациков» в жизни испанской деревни,
Коста настаивал на необходимости реорганизовать испанские политические партии на основе парламентаризма и большей демократии. Он требовал также
отказа от активной внешней политики, приводившей страну к колониальным авантюрам. Именно этот смысл вложил он в свои, получившие широкую
известность слова: «Нам надо запереть на двойной замок гробницу Сида».

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

257

Идеи Косты нашли последователей среди наиболее активной части поколения 1898 г. За образцами для подражания стали обращаться к Франции
(Асорин), к Англии (Маэсту). Особенную известность в этой области
приобрела деятельность профессора метафизики Мадридского университета
Хосе Ортега-и-Гассета. Он побывал в Германии и вернулся оттуда, пропитавшись идеями германской жизни (особенно философии), которые и стал
широко насаждать у себя на родине. Расцвет его деятельности относится
к 20-м годам. Но еще, в 1915 г. им был основан журнал «Espana», сгруппировавший вокруг себя значительную часть поколения 1898 г., а в 1923 г . —
очень важный в истории развития испанской общественной жизни журнал
«Западное обозрение» («Revista de Occidente»),
Рядом с идеями «европеизации» Косты, Масиаса Пикавеа и др., нашедшими себе выражение в дискуссии 1898—1899 и следующих годов, существовало и противоположное течение, исходившее из признания объективной
ценности национальной испанской культуры в ее прошлом. Представители
этого течения (Мигель де Унамуно, знаменитый филолог и литературовед Марселино Менендес-и-Пелайо, историк Рафаэль Альтамира и др.)
утверждали, что спасение Испании лежит в возвращении к ее старой
культуре.
Как мы видим, оба основных течения («европеизация» и возвращение
к староиспанским идеалам) исходили из общего положения — отказа от
сотрудничества с испанской властью и признания полного ничтожества
испанской жизни в ее настоящем, т. е. фактического отказа от всякого
революционного действия, от активной формы протеста. В дискуссии
1898—1899 гг., приведшей к появлению богатой политической и социальной
литературы, приняли участие представители не только молодого, но и старшего поколения. В течение ряда лет страна была наводнена проектами и
планами «спасения Испании». Писали не только политические деятели и
журналисты, но и врачи, инженеры, учителя. Таким образом, дискуссия
всколыхнула самые широкие слои испанской интеллигенции, — правда, ненадолго, — и дала бесспорные результаты, заострив политическую мысль.
Иными словами, поколение 1898 г., игравшее «ведущую роль» в политической дискуссии 1898—1899 и следующих годов и в области чисто политической добилось известных результатов. И все же оно было и осталось
«поколением катастрофы». К 1914 г., когда началась мировая война, поколение уже успело дать все, что могло. Само оно разуверилось в успехе
начатой им работы. Пессимизм, отказ от всякого общения с современной
жизнью Испании, носивший в первый период его деятельности, когда поколение было действительно молодым, условный характер и иногда казавшийся
скорее игрой в слова, чем действительной его идеологией, — в эпоху мировой
войны выявился с новой силой. В 1912 г. появилась книга Унамуно «О трагическом смысле жизни», а в 1914 г. — «Жизнь дон Кихота и Санчо Пансы» —
произведения, глубоко пессимистические.
К 1912—1914 гг. поколение 1898 г. окончательно порвало с жизнью:
замкнувшись в пресловутой «башне из слоновой кости», «уединившись»
в «духовном аристократизме», оно обрекло себя на самоубийство. Крупнейшие
мастера этого поколения в своих новых книгах только повторяли себя.
Высказанные ими идеи постепенно мельчали. Так, например, «духовный
аристократизм», опустившись в малокультурную среду более мелких последователей, превратился в особую разновидность литературного «барства»
(«сеньоритизма»). Когда в 1917 г. в Испании вспыхнуло первое серьезное
движение военных хунт/один из виднейших представителей поколения 1898 г.,
Перес-де-Айала, выступил в латиноамериканской печати с рядом статей, в
которых зло издевался над политической жизнью своей родины.
17

Культура Испании

258

Ф. В. КЕЛЬИН

В чем же заключаются положительные результаты деятельности этого
поколения? С одной стороны, в том, что оно ввело в оборот ряд новых
идей, познакомив испанское общество с передовыми течениями европейской
мысли, а с другой, в том, что оно углубило интерес испанского общества
к национальной старине, к испанскому искусству XIV—XVII столетий.
В этом смысле вполне прав один из вождей поколения — Асорин, сам большой
знаток и любитель испанской старины. «Поколение 1898 г., — пишет Асорин,—
любило старые города и пейзажи, оно стремилось воскресить простых и
наивных поэтов испанского средневековья (Берсео, Хуана Руиса, Сантильяну),
восхищалось Греко и стихами Гонгоры». В чисто художественном отношении
оно также дало ряд высоких образцов.
Некоторые, притом самые крупные представители этого поколения (Унамуно, Антонио Мачадо, Хуан Рамон Хименес, Валье-Инклан) не могли примириться с тем духовным ничтожеством, к которому оно пришло. Трое
из них (Антонио Мачадо, Валье-Инклан, Хуан Рамон Хименес) фактически
покинули свою «башню из слоновой кости» и повернулись лицом к реальной
жизни, к событиям, потрясавшим страну, к народу. Унамуно остался в своей
«башне», замкнувшись в «трагическом одиночестве», впрочем, не имевшем
ничего общего с «сеньоритизмом».
Об Унамуно после его смерти много писали как в Испании, так и за ее
пределами. В печати народного фронта наблюдалось стремление оправдать
Унамуно, — стремление вполне понятное, когда мы вспомним, что Унамуно,
если и не был физически убит мятежниками, то во всяком случае стал их
жертвой и что два его сына пролили свою кровь за республиканскую
Испанию. В 15 номере журнала «Современная Испания» («Нога de Espaîia»)
опубликован ряд неизданных стихов Унамуно, свидетельствующих о том,
что в 1928 г., во время своего изгнания, он ненавидел реакционную Испанию и пророчески предвидел будущее. В трагической судьбе Унамуно,
в его разрыве с мятежниками в последние месяцы его жизни, в его отвращении к иностранным насильникам и их послушным рабам — испанским
генералам, в брошенной им по адресу бургоеских и саламанкских правителей
фразе: «вы можете победить, но не убедить», республиканская Испания усматривает катастрофу не отдельной личности — Унамуно, а всей той системы,
искренним сторонником которой в своих статьях и книгах был знаменитый
писатель.
Смерть Унамуно как бы вернула его в число передовых писателей Испании.
В его статьях против революции теперь хотят видеть не ненависть к ней,
а заблуждение большого ума и сердца. Несомненен тот факт, что Унамуно,
считавший, что он может оставаться в стороне от событий, наблюдая их
со «сторожевой вышки», — при соприкосновении с действительностью потерпел тягчайшее поражение, заставившее его взглянуть в глаза жизни,
представшей перед ним в лице иностранных «спасителей Испании». Предсмертные его высказывания свидетельствуют о том, что в оценке реакции
он как будто вернулся к своим взглядам 1928 г.
Стремление оставаться в стороне от действительности, духовный аристократизм — привели Унамуно сначала в стан врагов, а затем к трагической
гибели в саламанкском застенке. То же стремление предопределило и гибель
поколения 1898 г. Правда, его вожди нашли в себе достаточно мужества,
чтобы подтолкнуть и без того падавший монархический строй. Известна
фраза Ортеги-и-Гассета: «Испанцы, наше государство не существует, давайте
создадим его. Monarchia delenda est (Монархия должна быть уничтожена)
(ноябрь 1930 г.). Создателями «Объединения на службе у Республики»,
образовавшегося в феврале 1931 г. и сыгравшего известную роль в свержении монархии, были Ортега-и-Гассет, Перес-де-Айала и Мараньон. Но уже

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

259

через несколько месяцев вожди поколения, занявшие при республике АлькалаСаморы видные дипломатические и другие посты (большинство из них было
назначено послами) в той или иной форме начали высказываться против
дальнейшего роста революционного движения в стране и предпочли снова
уйти в свои «башни». Вспышка, которую пережило поколение, носила, таким
образом, случайный характер: она была вызвана жестокими репрессиями,
примененными к нему военной диктатурой. Если бы не ссылка и не тюрьмы,
вожди поколения, конечно, заняли б ы . и по отношению к Примо-де-Ривера
и Беренгеру позиции того же гордого презрения, которые занимали они
по отношению к правительству Альфонса XIII в начале XX столетия. Но
«генералы» дали суровый урок испанским «духовным аристократам», разрушив их «башни из слоновой кости».
По существу же это нисколько не изменило основных настроений поколения. Оно осталось таким же беспомощным, анархически настроенным,
пустословным... С позиций «духовного аристократизма» (а в литературе
с позиций «свободного творчества» и «чистого искусства») оно повело борьбу
с ростом революционного движения в массах. После некоторых шатаний
и колебаний большинство представителей поколения перешло в лагерь
врага. Случилось это уже во время гражданской войны, но иначе случиться
и не могло. Сперва «вожди» (Бароха, Ортега-и-Гассет, Перес-де-Айала,
Мараньон) эмигрировали, главным образом в Париж, и объявили себя
«нейтралистами», а затем многие из них примкнули к реакционерам. С народом остались Антонио Мачадо, Хасинто Бенавенте и Хуан Рамон Хименес.
Валье-Инклан, отдавший в последние годы своей жизни все свои силы на
служение народу, умер в январе 1936 г., оставив по себе светлую память как
пламенный борец за свободу и независимость народной Испании. О трагическом конце Унамуно мы говорили выше.
То значительное, что принесло с собой поколение 1898 г. — распространение новых мыслей и знаний, ознакомление с достижениями Европы
в области науки и искусства, а также призыв к углубленному изучению
народной старины, народной культуры, — было творчески освоено и углублено
поколением 1930 г. Основная ошибка поколения 1898 г., как мы видели, заключалась в том, что оно в результате своих анархических установок относилось с презрением к массам, к народу, который представлялся ему не иначе,
как «чернью». Испанский народ существовал для них только в веках, как
предмет лабораторных исследований и своеобразного химического анализа.
Но в самом поколении, еще до падения монархии, произошла дифференциация.
В середине 20-х годов в нем выделилось здоровое крыло, видевшее в народе,
в массах не чернь, а основу всей государственной жизни страны, основу
национальной культуры. Именно с этой точки зрения следует подходить
к творчеству Валье-Инклана, Антонио Мачадо и Хуана Района Хименеса,
Луиса де-Тапия. Их сближение с народом началось еще в молодые годы.
Выше мы видели, что уже тогда Антонио Мачадо считал, что писать для
народа—«высшее счастье для писателя». Таким образом, уже тогда их
умственный кругозор не был затуманен ни «духовным аристократизмом»,
ни «сеньоритизмом», двумя смертельными болезнями, подтачивавшими творческие силы поколения.
Поколение 1898 г. избегало всякого соприкосновения с массами, с народом. А между тем в недрах народных шел огромный сдвиг. Известно, что
рабочее движение, начавшееся в своей более современной форме в Испании
в 40-х годах прошлого столетия (одной из первых рабочих организаций было
барселонское «Объединение ткачей»), в течение долгого времени протекало
в Испании под руководством анархистов, в разные периоды носивших разные
названия. Известен тот беспощадный приговор, который вынес «бакунистам»
17*

260

Ф. В. КЕЛЬИН

Энгельс в своей замечательной статье: «Бакунисты за работой. Записки
о восстании в Испании летом 1873 г.» Их деятельность привела в 70-х годах
XIX века к тому, что «хорошо организованный и многолюдный испанский
Интернационал — как ложный, так и действительный — полетел в пропасть
вслед за непримиримыми» и фактически перестал существовать. Другим
следствием предательства Тайного альянса в Испании было то, что на Интернационал было возведено обвинение в «множестве вымышленных бесчинств, без которых филистеры всех стран не могут даже и представить
себе рабочее восстание». «А вследствие этого, может быть, на целые годы
стала невозможной новая международная организация испанского пролетариата».
«Одним словом, — так заключал Энгельс свою статью,— бакунисты
в Испании дали непревзойденный пример того, как не следует делать революцию». 1
А между тем в Испании были все возможности для действенного политического вмешательства рабочего класса. «Испания, — писал в той же
статье Энгельс, — в промышленном отношении настолько отсталая страна,
что там еще не может быть и речи о немедленном полном освобождении
рабочего класса. Прежде чем дело дойдет до этого, Испания должна еще пройти
различные предварительные ступени развития и преодолеть целый ряд препятствий. Республика и давала возможность в кратчайший срок пробежать эти
предварительные ступени и быстро устранить эти препятствия. Но воспользоваться этой возможностью можно было только путем действенного политического вмешательства испанского рабочего класса. Рабочая масса чувствовала это; везде добивалась она того, чтобы принять участие в событиях,
использовать представляющуюся возможность действовать, а не оставлять,
как до сих пор, имущим классам свободное поле для их деятельности и их
интриг». 2
Мы не станем здесь излагать события, связанные с первым периодом
рабочего движения в Испании. Напомним только, что борьба между бакунистами («libertarios») и сторонниками Первого Интернационала («autoritarios»)
была упорной. Первоначально победа оставалась на стороне анархистов;
под их влиянием протекали и развивались всеобщие забастовки в Барселоне
в 1895 и 1902 гг. Однако к началу XX столетия небольшая группа испанских
марксистов, руководимая Пабло Иглесиасом, начинает приобретать все большее
влияние в рабочей среде.
В 1905 г. в Астурии, которая уже тогда шла в авангарде испанского
пролетариата, возникает организация горняков, стоящая на позициях Пабло
Иглесиаса. Владельцы шахт и рудников попробовали разгромить движение.
Шахтеры ответили всеобщей забастовкой. Последняя была неудачной — большинство ее участников (не говоря уже о руководителях) попало в тюрьму.
Но первый шаг был сделан. Вскоре забастовочное движение возобновилось
и приняло более организованную форму.
Новая революционная волна прокатилась по стране в 1909 г., когда
Испания, впутавшаяся к тому времени, по наущению французского империализма, в марокканскую авантюру, потерпела ряд жестоких военных
поражений. На этот раз возмущение охватило очень широкие слои населения.
Демонстрации приняли массовый характер и местами переросли в вооруженные выступления. Особенно кровопролитны были события в Барселоне (так
называемая «кровавая барселонская неделя»), где власти беспощадно подавили
попытку трудящихся выйти на улицу. Попутно правительство консерва1 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании, стр. 188, Партиздат, 1937.
2
Там же, стр. 171.

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

261

тора Мауры расправилось и с теми своими идейными врагами, которые, хотя и
не принимали непосредственного участия в движении, но не скрывали своих
симпатий к нему (расстрел Франсиско Феррера, нашедший себе отклик
среди трудящихся всего мира и особенно в романских странах).
В 1911 г. произошла новая стачка шахтеров в Бискайе, продолжавшаяся несколько недель. Эта стачка по своим размерам и организованности
значительно превосходила забастовку 1905 г. в Астурии.
В следующем 1912 г. союз испанских железнодорожников, насчитывавший к тому времени около 80 000 членов, вступил в резкий конфликт с правительством Каналехаса. Несмотря на решение милитаризировать железные
дороги по примеру Франции, правительство вынуждено было пойти на
частичные уступки. Это была первая в Испании крупная победа трудящихся.
В 1912—1913 гг. бастуют горняки в медных копях южной Андалусии (РиоТинто) на английской концессии. Движение перекидывается на сельскохозяйственные районы юга Испании. Батраки поддерживают горняков. К началу
мировой войны социалистическая партия в Испании насчитывает 30—35 тысяч членов, союз молодежи — 6 тысяч, «Всеобщий союз трудящихся» (профсоюзное объединение, руководимое испанскими социалистами) около 250 тысяч
членов.
Из простого перечисления крупнейших выступлений испанского пролетариата за этот период времени мы можем заключить, каким бурным было
первое десятилетие XX столетия. С другой стороны, эти же годы были порой
дальнейшего распада клерикально-феодальной власти. Уже не говоря о военных
и дипломатических неудачах, которые терпела Испания Альфонса XIII,
начало столетия было отмечено дальнейшим обветшанием всей государственной
машины. Как в эпоху Филиппов, Испания в начале XX столетия оказалась
на откупе у иностранных капиталистов, постоянно ссорившихся между
собою. Сперва это были английский и французский капиталы; затем к ним
присоединились германский и североамериканский. Каждая из групп действовала
через «своих людей». Продажность испанского чиновничества, в частности
министров, достигла невероятных размеров. Неудивительно, что при таких
условиях хозяином положения вскоре сделался предприимчивый майоркинский
контрабандист Хуан Марч, наживший миллионы на обкрадывании казны
и подкупавший министров.
Поколение 1898 г. имело своих представителей в этой шайке в лице
«министров-адвокатов» (как их стали называть позднее). Это были беспринципные дельцы, политические проходимцы, у которых анархические настроения
их поколения приняли форму полной утраты всяких нравственных начал.
Самым известным из них был Алехандро Лерус, позднее неоднократно назначавшийся министром и главой правительства. Этот будущий палач астурийского восстания 1934 г. в дни своей юности был ярым демагогом.
Для него выступления в защиту интересов рабочего класса были средством достижения власти. Своими демагогическими выступлениями он
старался запугать и действительно запугивал короля и его министров.
Таковы были и многие другие политические деятели, вышедшие из поколения 1898 г.
Рост возмущения в стране, обострение классовой борьбы, распад власти —
не могли не найти себе отражения в испанской литературе (особенно в
журналистике). Однако отражение это было совершенно недостаточным. Была,
правда, целая ветвь испанской литературы, которую мы можем назвать социальной. Но представлена она была только двумя или тремя более или менее
крупными именами. То были: патриарх литературы 80-х годов Бенито ПересГальдос, с его современными романами, «национальными эпизодами» и социальным театром, затем Висенте Бласко-Ибаньес, Фелипе Триго, Хоакин

262

Ф. В. КЕЛЬИН

Дисента, автор первой в Испании пьесы из жизни рабочего класса—«Хуан
Хосе» и некоторые др. Поколение 1898 г. относилось с большой враждебностью к этим писателям. Творчество Гальдоса они считали «антихудожественным», о чем прямо говорили в своих критических очерках виднейшие
его представители (например, Пио Бароха). Бласко-Ибаньесу они ставили
в упрек резкое расхождение его писательского слова с делом. Фелипе Триго
осуждали за «излишний» натурализм, за эротическое содержание его
книг и т. д.
Если политические события эпохи находили иногда отражение в произведениях самого поколения, то это бывало редко, можно сказать — в виде
исключения (таков, например, анархический фон многочисленных романов
Барохи).
В 1917 г., т. е. за год до окончания мировой войны, во внутренней
жизни Испании произошли два важных события: так называемое движение
«военных хунт», направленное против фаворитизма в армии и всеобщая
забастовка. Оба движения потерпели неудачу. Армия, несмотря на свои
антидинастические настроения, оказалась еще раз послушным орудием в руках
правящего класса. Генерал Бургете и капитан Бойер в Астурии и Бильбао
расстреливали рабочих (Бургете принадлежит заявление, что «он будет травить
рабочих, как диких зверей»). Члены забастовочного комитета, в состав которого входили социалисты, были арестованы и присуждены к бессрочной каторге. Единый фронт, установленный партиями, вскоре освободил арестованных, которые еще во время своего пребывания в тюрьме были избраны в
парламент, однако неудача движения, поставленная в вину социалистам, усилила влияние анархо-синдикалистов, создавших в 1917 г. свою Национальную
конфедерацию труда.
Этот этап в развитии революционного движения в Испании совпал с окончанием мировой войны и тем унизительным положением, в котором оказалась после нее официальная Испания Альфонса XIII. Руководимое
(вернее дезорганизуемое) анархо-синдикалистами, революционное движение
в стране
пошло самотеком. В течение пяти лет страна
переживала
полосу кровавых эксцессов, с одной стороны, и карательных экспедиций —
с другой. Положение еще более усложнялось затяжной и неудачной войной
в Марокко, доказавшей полную неспособность и убожество испанских генералов, умевших только расстреливать рабочих.
В ноябре 1919 г. в Мадриде собрался второй конгресс Национальной конфедерации труда. Одновременно там же открылся и съезд социалистической
партии. Хотя никакого соглашения при этом достигнуто не было, тем не менее
на конгрессе НКТ выделилось здоровое меньшинство, предложившее присоединиться к Коммунистическому Интернационалу и выразившее свои горячие
симпатии Советскому Союзу. Вскоре оно оформилось в компартию, приславшую своего представителя на второй конгресс Коминтерна.
Как отразились все эти важнейшие в истории современной Испании события в творчестве поколения 1898 года? Никак. Для идейных его вождей,
попрежнему сохранявших позицию политического воздержания, они представлялись «грязью и кровавым хаосом». Только пушки Ануала и установление
в стране военной диктатуры Примо-де-Ривера вывели поколение из состояния
маразма — и то, как мы писали, только потому, что генералы захотели
расправиться сразу со всеми врагами династии. Известны слова одного
из главных палачей Альфонса XIII, генерала Мартинеса-Анидо, исполнявшего те же обязанности в правительстве Франко: «Если бы моя
воля, арестованный Унамуно не добрался бы живым до Фуэнтевентуры
(безлюдный остров, куда он был сначала сослан). Я бы оторвал головы всем
этим интеллигентам». Выброшенные грубой силой испанской военщины из

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

263

своих «башен», представители поколения 1898 г. невольно были вовлечены
в борьбу, в революционное движение. Однако мы ни в коей мере не должны
переоценивать степень их революционности. А к большинству известных
вождей поколения 1898 г. вполне применимы слова Ф. Энгельса об испанских бакунистах:
«Как только бакунисты оказались перед лицом серьезной революционной
ситуации, они вынуждены были выбросить за борт всю свою прежнюю
программу. Прежде всего они пожертвовали своим учением о необходимости
политического воздержания и в особенности воздержания от участия в выборах. Затем подверглась той же участи анархия, уничтожение государства:
вместо того, чтобы уничтожить государство, они пытались, напротив, создать множество новых, мелких государств. Затем они отбросили тот принцип,
что рабочие не должны принимать участия ни в какой революции, которая
не имеет целью немедленное полное освобождение пролетариата, и приняли
участие в заведомо чисто буржуазном движении. Наконец, они грубо
нарушили свой только что провозглашенный догмат, что участие в революционном
правительстве
было
бы только новым надувательством
и новой изменой рабочему классу, преспокойно вступили в правительственные комитеты отдельных городов, и притом почти везде в качестве бессильного меньшинства политически эксгоюатируемого буржуазным большинством». 1
Переход поколения 1898 г. после переворота 1931 г. на позиции наиболее реакционной части испанского общества, его солидаризация с буржуазно-помещичьей республикой Алькала-Саморы, упорная борьба, которую
оно вело против дальнейшего роста революционного движения в стране,
переход большинства его представителей в 1936—1939 гг. на сторонуФранко, — все это с достаточной полнотой вскрыло его контрреволюционную
сущность.
Часть писателей этого поколения в лице Валье-Инклана, Антонио Мачадо,
Хуана Рамон Хименеса и некоторых других пошла своим путем, все дальше
отходя от буржуазно-помещичьей республики Алькала-Саморы. Однако усилия
их, вероятно, оказались бы бесплодными, если бы они не нашли себе
поддержки со стороны нового поколения, вступившего в жизнь в огне революционных боев. Мы имеем в виду «поколение 1930 г.», сливающееся с «поколением войны за свободу и независимость» (1936—1939 гг.) и, в сущности,
составляющим с ним одно целое.
Каковы характерные особенности этого поколения? В отличие от поколения
1898 г. оно имеет совершенно иную социальную базу. Первое, или, то, что
обычно под ним подразумевают, т. е. его интеллигентская часть, было
мелкобуржуазным. Поколение 1930 г. — это нечто весьма сложное по своему
составу. Оно включает в себя не только передовую буржуазию, буржуазную
и мелкобуржуазную интеллигенцию, — Бергамин, Альберти, Гарсия Лорка,
Сендер, Арконада и др., но, что особенно важно, и значительное количество
представителей рабочих и крестьян; к этому поколению принадлежат,
например, вожди испанского революционного движения — Хосе Диас, Долорес
Ибаррури, Висенте Урибе, Чека, Михе. Его представители объединились на
общей платформе борьбы за революционную и народную Испанию.
В состав его входит не только молодежь, но и старики: автор одного
из первых по времени испанских революционных романов «Кроты. Роман
Горы» (1930)—старый боец за дело испанского пролетариата — Исидоро
Асеведо, которому сейчас уже больше семидесяти лет, лучшая часть поко1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция в Испании, стр. 187—188 (ст. „Бакунисты за работой"), Партиздат, 1937.

264

Ф. В. КЕЛЬИН

ления 1898 г., — Валье-Инклан, Антонио Мачадо и, в последнее время,
Хасинто Бенавенте, Хосе Морено-Вилья и некоторые другие.
Мы видели, какой верой в победу, любовью к народной культуре, —
являющейся для поколения 1930—1936—1939 гг. уже не предметом лабораторных исследований, а чем-то живым, неразрывно связанным со всем прошлым испанского народа, — звучали высказывания замечательнейших представителей испанской литературы на Втором Международном конгрессе в защиту
культуры в Мадриде. Эта вера в победу, в испанскую культуру, составляющая
наиболее яркое отличие поколения 1930—1936—1939 гг. от «поколения
катастрофы» была приобретена, конечно, не сразу.
Поколение 1930 г. начало складываться около 1925 г. В 1927—1928 гг.
о нем уже говорят на столбцах испанской печати. В 1928 г. в мадридской
Литературной газете («Qazeta Literaria») представители «старшего поколения»
(или, как тогда говорили, «культурные вожди Испании»), отвечая на специальную анкету о «свойствах испанской молодежи», меланхолически констатировали, что новое поколение не похоже на старое, что оно гораздо прозаичнее,
стоит ближе к жизни, увлекается техникой и спортом и т. д. В 1927 г.,
в докладе в Национальном комитете социальных и политических наук
в Париже, крупнейший историк поколения 1898 г. Рафаэль Альтамира утверждал, что современная Испания уничтожила «национальный пессимизм» и заменила его твердой верой в одаренность, силу и духовные качества испанского
народа и приписывал это работе поколения 1898 г. Однако, рассчитывая своим
докладом расположить в пользу Испании общественное мнение Европы,
он предвосхищал события. В 1927 г. — за два года до падения диктатуры
Примо-де-Ривера — в Испании еще не существовало «национального оптимизма». Среди тех разнообразных сил, из которых тогда складывалось поколение 1930 г. (1936—1939 гг.), правда, наблюдается повышенный интерес
и любовь к народу, к его культуре, к его прошлому и настоящему. Новое
поколение брало у стариков все то хорошее, что невольно они дали, впитывало сведения об испанской старине, приобщалось к европейскому искусству, науке и технике (такова роль и значение «Западного обозрения» —
Revista de Occidente — Хосе Ортега-и-Гассета), перерабатывая в себе все
добытое. Не отказываясь от соприкосновения с действительностью, решительно отвернувшись от «башен из слоновой кости», куда звали духовные
аристократы 1898 г., новое поколение постепенно втянулось в революционную
борьбу. Оно приняло решительное участие в свержении диктатуры Примо-деРивера и монархического строя. Отсюда идет его название «поколение
1930 г.». Примо-де-Ривера пал в феврале 1929 г., а монархия была свергнута
в апреле 1931 г. Момент, когда окончательно оформилось поколение, лежит
между этими двумя историческими датами.
К 1930 г. относятся и первые революционные испанские романы: «Магнит»
Сендера и «Кроты» Асеведо, первые революционные стихи и пр.
Второй важной датой для поколения 1930 г. был 1932 г. В этом году
поколение убеждается в том, что замена монархии Альфонса XIII буржуазно-помещичьей республикой Алькала-Саморы не является еще окончательной победой революции. В том же году оно обнаруживает контрреволюционную сущность большинства культурных вождей 1898 г., как ни прикрываются эти последние маской революционности.
В 1932 г. новое поколение отходит от идей анархосиндикализма и делает
решительный шаг в сторону сближения с испанской компартией, а через
нее и с Советским Союзом, громадный интерес к которому начал проявляться
еще в 1928 г.. в последний год диктатуры Примо-де-Ривера. В литературе
к 1932 г. относятся первые революционные поэмы Альберти, «Семь красных
воскресений» Сендера, «Бедняки против богачей» Арконады.

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

265

В 1933—1934 гг. новое поколение активно включается в борьбу, выходит
на улицу, принимает участие в вооруженных восстаниях. К этому моменту оно
уже укрепило в себе веру в борьбу, которую мыслит не иначе, как в тесном
союзе с народом на основе широкого народного фронта. Последовавшее за
временным поражением революции в Астурии, Мадриде и Барселоне «черное
двухлетие», ознаменовавшееся крайними проявлениями правительственного
террора, не могло уничтожить или ослабить в поколении 1930 г. его веру
в победу. Представители его умирали в ущельях Астурии, гибли в тюрьмах,
голодали в испанских «пуэблос», бедствовали в эмиграции, храня в себе
веру в победу, в близкое возобновление вооруженной борьбы. По испанской
литературе этих лет можно проследить, как от простой констатации фактов
(нищенская жизнь испанского города и деревни, произвол и эксплоатация
масс правящим классом) революционные испанские писатели и поэты переходят ко все более ярко выраженным призывам к борьбе.
Почему же мы говорим особо о поколении 1936—1939 гг., выделяя его и з ,
поколения 1930 г., с которым оно, по существу, представляет единое
целое? Именно потому, что после победы в Испании на февральских выборах 1936 г. народного фронта — вера в победу окончательно взяла верх
над всеми колебаниями и сомнениями. Тот процесс, который, как мы видели, шел в очень широких слоях населения, начиная с 1927 г., теперь завершился. Быстрейшему его завершению способствовал генеральский мятеж
1936 г., повлекший за собой гражданскую войну, скоро переросшую в войну
международную. Обнажив классовую сущность борьбы, он привел к образованию двух Испаний: народной и реакционной. Неудачи войны, испугавшие лже-друзей народного фронта, главным образом из поколения 1898 г.,
рассчитывавших на быстрое подавление мятежа, только способствовали дальнейшему укреплению народной Испании, собравшей в своих рядах все
лучшее, что было в стране. Поколение 1930 г., расширившее в ходе
борьбы свою социальную базу, слилось с народом, превратилось в поколение 1936—1939 гг.
Известно, какую огромную работу проделал «Союз антифашистской
интеллигенции Испании» («Альянса-де-Интелектуалес Антифасистие»), основанный в Мадриде в мае 1936 г. Союз не только фактически руководил всей
культурной работой на фронте, но и спасал памятники национальной культуры,
представлял народную Испанскую республику за границей (культурные
хунты в Париже и других городах). Тогда как мятежники, руки которых
обагрены кровью народного поэта Испании Федерико Гарсия-Лорки и ряда
замечательных представителей испанской интеллигенции, всячески старались
уничтожить многовековую культуру испанского народа, «Союз антифашистской
интеллигенции» сыграл огромную положительную роль в деле создания передовой испанской интеллигенции, в деле уяснения преемственности, непрерывности и революционности испанской культуры.
С другой стороны 32 месяца борьбы в Испании были тем временем,
когда окончательно создалась и окрепла новая испанская литература — литература поколения «борьбы за свободу и независимость», давшая ряд блестящих
образцов в области поэзии и прозы.
Сейчас в Испании временно одержала победу кровавая реакция. Франко
свирепо расправляется с культурными достижениями народного фронта.
На площадях городов горят костры из книг. В запретительные индексы
внесена вся лучшая литература Испании. Десятки тысяч лучших представителей поколения 1930—1936—1939 гг. томятся в тюрьмах. Многие из
журналистов (в том числе герой Астурийских боев 1939 г. Хавьер Буэно)
расстреляны, другие, как престарелый Хасинто Бенавенте и поэт Мигель
Эрнандес, ждут трагической развязки. Но борьба продолжается.

266

Ф. В. КЕЛЬИН

Испанской интеллигенции удалось в основном спасти свои кадры. Правда,
она понесла тяжелую утрату. На французской земле умер великий поэт Испании Антонио Мачадо. Многие из представителей поколения ведут страдальческую жизнь в концентрационных лагерях. Но интернациональная солидарность дает сейчас испанской интеллигенции (и в частности писателям) возможность реорганизовать свои силы. Происходит это главным образом,
в странах Латинской Америки (Мексика, Чили, Куба) и в других местах.
Поколение 1930—1936—1939 гг. снова готовится к борьбе за свободу и независимость своей великой родины, за испанскую культуру.
«Post tenebras spero lucem».

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ
| 0 . А. Д о Б И А Ш - Р о Ж Д Е С Т В Е Н С К А я ]

и А. Д.

ЛЮБЛИНСКАЯ

I. ЛЕРИДСКАЯ РУКОПИСЬ XIV ВЕКА !

Авторы настоящего очерка 2 полагают, что анализ рукописи «Вгеѵіагі
d'amor», о которой будет идти речь, по праву может найти место на страницах
данного сборника. В самом деле, хотя текст ее написан на провансальском
языке и принадлежит целиком южно-французскому поэту, но сама рукопись
в графическом и орнаментальном отношении выполнена в Каталонии. Отсюда
целый ряд ее особенностей, ставящих ее в прямую связь с каталонской,
шире говоря. — испанской культурой.
В каталонском происхождении нашей рукописи не обманулся бы никто,
внимательно проанализировавший ее письмо и миниатюрный убор. Но оно
засвидетельствовано в рукописи и более непосредственно: «Johannes de
Auiniona nationis Anglicorum scripsit hunc librum, — читаем мы на последнем
(252 об.) листе нашей рукописи в заключительных ее двух строчках, писанных минием в мелком, слегка изломанном минускуле, — in civitate Illerdensi
venerabili viro... elvi Illerdensi quem deus conservet et suos in salute per
tempora longiora» («Иоанн из Авиньона, родом англичанин, написал эту
книгу в городе Лериде для почтенного мужа..., гражданина Лериды, кого да
сохранит господь, равно как и его близких, в добром здравии на многие
годы»). Пробел, отмеченный нами многоточием, был первоначально заполнен
ныне тщательно выскобленным именем заказчика и владельца рукописи.
Итак, Лерида — родина нашего прекрасного, богато иллюминованного
кодекса. Но если место его возникновения не вызывает никаких сомнений,
то датировка его менее точна. Сама поэма, как указывает автор, была начата
им в 1288 г. Данный список ее, повидимому, на несколько десятилетий моложе.
Рукопись на пергаменте, писана округленной готикой с миниатюрами определенного стиля, и производит впечатление, что она создана не позднее первой
половины XIV.
II. АВТОР И ТЕКСТ

Поставим прежде всего вопрос об авторе и тексте, чтобы затем перейти
к вопросу о том, почему и в каком смысле мог этот текст заинтересовать
культурное гнездо Лериды, вызвав работу переписчика, и, наконец, как особенности местной культуры могли отразиться на этом тексте и, главным образом,
на его миниатюрном уборе.
1
2

Гос. Публ. Б-ка имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, Исп. F. v., XIV, № 1.
Глава VII написана А. Д. Люблинской, остальные — О. А Добиаш-Рождественской.

268

О. A. ДОБИАІІІ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

В самом начале текста поэмы (без заметных изменений его в передаче
нашей рукописи) 1 автор называет себя «Matfres Ermengaus de Bezers,
Senhers en leis e d'amor serss» («Матфре Эрменго из Безье, доктор прав
и слуга любви», так как, вероятно, выражение «senhers en leis» соответствовало
званию «dominus legum». Ср. Ducange). В таком случае наш поэт, подобно
многим провансальским трубадурам, был школяром и, тем самым, клириком.
Название его поэмы («Breviari d'amor» — «Краткий трактат о любви»)
вполне соответствовало фразеологии и кругу понятий провансальской лирики. Но в его личном использовании, а еще больше, — его испанского
иллюстратора, оно получило смысл особенно глубокий и своеобразный.
Paul Meyer, в статье, посвященной нашему поэту в «Histoire littéraire
de France», т. XXXII, 16 sq, замечает, что деятельность Матфре Эрменго
приходится на годы, когда провансальская литература была в упадке. Признаками последнего было, между прочим, исчезновение обычая трубадуров
обмениваться так называемыми «тенсонами» — стихотворными посланиями с
автобиографическими справками. Подобных материалов о Матфре не сохранилось. Его жизнь мы знаем очень скудно и случайно из одного сохранившегося письма, одной архивной заметки, не слишком притом доказательной
и ясной, да еще из некоторых выражений самой поэмы.
Сохранилось письмо Матфре к сестре: «Письмо, посланное братом Матфре,
меньшим братом, в день Рождества, сестре, госпоже Сюо, и всем вообще). 2
Отсюда видно, что в этот период своей жизни Матфре был членом францисканского ордена, — положение, отнюдь не представляющееся странным
для «певца любви». В конце своей поэмы Матфре вспоминает о брате Пьере,
тоже писавшем стихи. Из одной архивной заметки, сохранившейся в Тарасконе
и переданной в архив Безье 3 , можно заключить (хотя и без большой уверенности, ибо речь могла идти и о другом Матфре), что одно время он был
членом капитула секуляризированного незадолго перед тем бенедиктинского
монастыря св. Афродизия, ибо с него, как и с других членов, взималась
десятина.
Это все, что мы знаем о Матфре.
Его поэма лежит перед нами в испанской ее рукописи. В XIV веке
она была очень любима. Ее списков именно этого времени (только одну
рукопись из Карпентра, т. 1, № 377, П. Мейер относит к XV веку) сохранилось в разных странах не менее 12. Вот суммарный перечень этих
рукописей (подробности см. у П. Мейера, стр. 49); одна рукопись в
Эскуриале (мы не знаем о нынешней ее судьбе), две — в Лондоне, четыре —
в Париже, две — в Вене, одна, как сказано, — в Карлентре, одна — в Лионе,
одна, ранее хранившаяся в Coisliniana, потом в Сен-Жермен-де-Пре под
шифром 757, ныне — в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина,
а прежде была в Эрмитаже. Кроме этих двенадцати полных рукописей следует
назвать еще ряд фрагментов и неполных переводов, в частности, на каталонскую прозу XIV века.
Эта недолгая, но очень значительная популярность текста «Breviari» стоит
в прямой связи с развитием и распространением: в XIV веке других подобного
же рода энциклопедий, как например «Trésor» Брунетто Латини, «Image du
Monde» и т. п.
В Испании рукопись нашла какой-то особенный резонанс.
1
В настоящей краткой статье мы не имеем в виду дать полную коллацию нашей
рукописи, ограничиваясь лишь попутными замечаниями о главных отличиях ее от
издания, которое сделано было без принятия во внимание нашего кодекса.
2
La epistola desu escricha trames a la soror Suau frayres Matfres frayres menor la testa
de nadal. Et après lieis a totz en general.
8
Bulletin de société archéologique de Beziers. Sér. 2 me, t. IV, p. 113.

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

269

III. И З Д А Н И Е ТРАКТАТА И НАШ КОДЕКС

Что представляет собою единственное существующее издание трактата
Г. Азаиса? 1
Издатель сам признается, что текст установлен им по трем парижским
рукописям с привлечением одной лондонской. Других кодексов он не сопоставлял, отчасти даже и не видел. «Испанские» рукописи —• как эскуриальская, так и ленинградская — остались вне поля его зрения. Сама работа
по прочтению и установлению текста была, правда, осуществлена им с помощью первоклассных сотрудников. Достаточно сказать, что одним из них
был Paul Meyer, в ту пору — восходящая звезда романистики.
Согласно отчету Азаиса (Préface), работа проведена была так: сопоставив имеющиеся в ВіЫ. Nat., и только в ней, четыре рукописи, которым
издатели дали обозначения А, В, С, D, они положили в основу текста
A: fonds français № 857, как «наиболее корректный или, во всяком случае,
такой, ошибки которого легко могли быть исправлены». Следует сказать,
что этот «наиболее корректный кодекс», как, впрочем, и В и D, имеет значительные лакуны, которые могли быть заполнены как раз только по С,
тексту наиболее полному, но испещренному пробелами и ошибками, в которых повинен его крайне невежественный писец.
Лакуды эти встречаются в рубриках: 1 — Aissi commence l'exposizios
délabré d'amor en especial. 2 Тут выпали стихи 529—610 — очень важная
глава в построении поэмы, 2 — De la natura del eel et del mon вместе со
следующей Quam de spazi del eel entro la terra. 3 Тут отсутствуют стихи
3576—3656. Наконец, 3 — De la natura de las estellas, 4 где пропущены стихи
3962—4124. В издании все эти лакуны восполнены по С.
Первая особенность нашего кодекса — его полнота. Все отмеченные выше
места имеются в нем полностью и притом в вполне «корректном» виде.
Другие, еще более интересные, особенности нашего кодекса заключаются
в следующем.
Основному тексту в нем предпосланы два лирических стихотворения, с соответствующими нотными знаками, под рубриками: Aisso es canssos laquai
fetz M a t f r e s 5 и Aisso es sirvente lo qual fetz Matfres. 6
После этого уже значится: Aisso son las rubricas del breviari d ' a m o r ; 7
и затем на стр. 2—6 нашего кодекса, предшествующих нумерации листов
римскими цифрами, мы находим, как о том предупреждает заглавие, 239 рубрик
к тексту, которые потом вновь выступают в нем, расчленяя его течение.
Между тем в издании Азаиса мы не находим ни обоих вступительных стихотворений ни особого оглавления, ни часто даже рубрик внутри текста.
Уже одно это обстоятельство говорит о гораздо большей упорядоченности,
о лучшей архитектонике нашего кодекса.
Более или менее характерные фонетические и графические отличия нашего
кодекса :
ss в нем обычно заменяются через ch: dichen (в издании dissen), dihendens
(descendens), eichamie (в издании, т. е. в A ysamen), aichi (aissi), naichensa
(naissensa) и т. д.
1
Le Breviari d'Amor de Matfrès. Ermengaus suivi de sa lettre à sa soeur, publié
par la Société Archéol., Scient, e t Litter, à Beziers. Introduction et glossaire par Gabriel Azais, secrétaire Beziers, 2 vs, 1869—1881.
2
Здесь начинаются подробные изъяснения древа любви.
3 О природе неба и мира и каково расстояние от неба до земли.
4
О природе звезд.
s Вот канцона, которую сочинил Магфре.
9
Вот сирвента, которую сочинил Матфре.
г Вот рубрики бревиария любви.

270

О. A. ДОБИАІІІ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Вместо нередкого в издании у, в нашем кодексе мы систематически находим 1: mai (в издании, т. е. в A may), sai (say), leis (leys), verai
(veray) и т. д.
Очень часто в нашем кодексе встречается начальное h: han, hac, hai,
haves, hautz, home (в издании: an, ас, ay, aues, aux, orne).
Наконец, в нашем кодексе нередко употребляются ученые формы слов,
например, eglesia, cercle, sciencia, experiencia, quascuna, angel, real (в издании — glieza, celcle, ssiensia, speriensa, cascuma, angil, rial).
IV. СОДЕРЖАНИЕ ПОЭМЫ

Мы не будем следовать за П. Мейером в его детальном изложении.
Общая идея, связывающая разные части поэмы, заключается в том, что
мир —эманация любви. Любовь, однако, имеет много разновидностей: любовь
к богу, к ближнему, к земным благам, наконец, к женщине. Сам Матфре
предпринял свое сочинение, во-первых, для того, «чтобы избежать праздности, матери всех пороков», а во-вторых, потому, что его спрашивали любовники и трубадуры (amadors е И trobadours) о «природе и происхождении
любви» (рис. 3). Ответ Матфре начинается с истолкования некоего, приводимого во всех рукописях, символического «древа», которое изображает
различные формы любви и ее отношений.
Поэма открывается сложной миниатюрой, от объяснения которой будет
исходить текст, постоянно ее развивая и к ней возвращаясь. С очень различною степенью тщательности и ясности развития и снабженная легендами,
она в нашем кодексе дает одно из наиболее четких изображений. Фигура
природы, сама составляющая как бы некое древо, вырастает из бога
как своего источника. Это древо своими ветвями, плодами, цветами и своими
легендами-толкованиями стремится охватить сложную мысль Матфре: описание мира, как эманации любви. Поэму не совсем точно было бы назвать
«энциклопедией». Для этого в ней, хотя бы по линии наук точных и особенно
схоластических, слишком много пробелов. Во всяком случае, постоянно возвращаясь к своему древу, Матфре стремится всячески связать с ним
свой трактат.
В трактате особенно выдвигаются три большие темы:
1. Natura creata. Космогония. Как говорит об этом своеобразие, яркость
и богатство миниатюрного убора, тема особенно глубоко захватила испанского
переписчика и иллюминатора. Мы постараемся показать в дальнейшем, что
ученик арабской науки и, вместе с тем, отдаленный наследник мыслей Исидора Севильского отозвался на нее с особенной полнотой переживаний.
Первые рубрики охватывают «творение»: ангелов, демонов, небо и землю,
путь солнца среди знаков зодиака, движение и фазы луны, оборот года,
месяцы, дни недели, сферы планет, времена года, «возрасты мира». За этими
космографическими отношениями следуют отношения земные: география, ботаника, зоология и физиология: человеческое тело, его темпераменты и его
гороскоп, и в этой связи — значение светил. Изложив мнения научных авторитете)® в этих областях, в том числе — Исидора Севильского, автор переходит
к истории первого человека.
2. Следующим вопросом выдвигается «естественное право». Здесь автор
рассуждает о любви к богу, связывая с этой темой поклонение светилам
и идолам. Образ Мессии вызывает, особенно естественно возникающую в
испано-арабской обстановке, тему об идеях и «заблуждениях» еврейской
религии. Как легко видеть, она выразительно показана в миниатюре (см.
стр. 289 и рис. 25). Из «любви к богу» вырастают темы молитвы, покаяния,

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

271

греха, адских наказаний и мучений. Интересная бытовая тема о специфических
пороках, свойственных различным сословиям и профессиям (сеньорам, буржуа,
адвокатам, врачам, чиновникам), дает повод для целого сатирического отдела
в духе столь модных социальных сатир конца XIII и начала XIV века.
Покончив с этим, автор вновь подымается на «высоты» проблемы о «возрождении человека крещением», о добродетелях: трех теологических (вера, надежда, любовь) и четырех кардинальных, о семи дарах святого духа. Это
дает ему повод цитировать и толковать символ веры, а затем в этой же
связи развернуть историю Нового Завета.
3. Но вспомнив завет из первых глав Библии: «Плодитесь и размножайтесь», автор, наконец, к вящшему удовлетворению «любовников и трубадуров»,
приступает к изложению того, что он называет «Опасным трактатом о любви к дамам, в духе старых трубадуров». Здесь, наконец, мы видим его
в роли подлинного «слуги любви», хотя перед этим он большую часть своего
вдохновения отдал темам любви возвышенной, или же темам мироздания
и космографии, особенно близких, в отличие от народов средней и северной
Европы, людям испано-арабской культуры, унаследовавшим традицию Исидора
Севильского.
Таково, в очень сжатом виде, содержание поэмы, которая на исходе
XIV века привлекла внимание испанского переписчика.

V. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА МИНИАТЮР НАШЕГО КОДЕКСА

Гораздо большее значение для определения испанского характера рукописи имеют ее миниатюры, ибо уже то, что нам известно о вкусах
Испании XIV в., делает правдоподобной гипотезу, что над миниатюрами
здесь работала именно испанская рука.
Может ли эта догадка, на которую нас натолкнули и другие черты рукописи, быть доказана объективными данными. Здесь мы находимся в очень
затруднительном положении, в виду крайней неуточненности истории рукописей этого памятника.
Есть ли у нас возможность четко разграничить миниатюры испанских
рукописей — эскуриальской и нашей — от миниатюр других рукописей, главным образом, французских. К сожалению, твердых методов для этого у нас
нет. Очень характерно, что ни в одном из доступных нам библиотечных
каталогов (как например, каталоги французского фонда Парижской Национальной библиотеки — Paulin Paris и Henri Omont) и ни в одном из
более подробных описаний рукописей Матфре, каковы цитированные выше
описания Мейера или Азаиса, или описание Д ю р р и е 1 нет ни одного
достаточно подробного описания рукописей «Бревиария любви», где бы
дан был список его миниатюр, или хотя бы точно указано их число.
Имеется лишь общее указание, что состав миниатюр был намечен самим
Матфре.
Однако, есть кое-какие данные, позволяющие предположить известные
расхождения разных рукописей в отношении миниатюр. Азаис в первом томе
своего издания (во втором он вовсе от этого воздерживается) дает схематические изображения 13 миниатюр, совпадающих, по содержанию и очерку,
с миниатюрами нашего кодекса. Но прямых данных, по которым мы с уверенностью могли бы судить об отличиях наших испанских миниатюр, мы,
строго говоря, не имеем.
1

Les Manuscrits espagnols, Bibl. de l'Ec. de Chartes.

272

О. A. ДОБИАІІІ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Выскажем те соображения, по которым общую
характеристику убора нашего кодекса мы имеем
основание признать испанской.
1. Первое из них, наиболее веское,
на наш
взгляд, относится к тому,
что называется «сигнатурами». Пометки номера
каждой тетради, проставляемые на обороте последнего ее листа, в нашей
рукописи одеты в типичный арабский о р н а м е н т арабеску, как видно на
нашем факсимиле (рис. 1
и 6).
Такие арабески
украшают оборот первых
четырех кватернионов.
Другие «испанские» показания имеют более общий характер.
2. В уборе нашего
кодекса
особенно тщательно разработаны темы
космографические.
К сожалению, мы не
можем установить,
как
они разработаны во французских кодексах. В дальнейшем нам не остается
ничего иного, как, зная
заведомо, что наш кодекс
иллюстрирован в Испании,
добросовестно его описать
и тем дать материал для
сравнительной работы, которую смогут проделать
испанские и французские
ученые. Во всяком случае
можно сказать одно: совпадая с тематикой (мы
еще остановимся на этом
более детально)
«Энциклопедии»Исидора Севильского, о котором Матфре
упоминает как об одном
из
своих
авторитетов,
эта
богатая
разработка
поднимает, повидимому, завесу

в б г р Я в г х і ГоіаіЬ

Jfbllcilbmialb
qncfabcbaR
Q.uac!lbaaiiVqht9R

„

» S o r c q f r m a o t d оіз.

, oöarjfcömafc/ia.
7 omanœnaidplanccv
' <? гагааатопасяіоі

<е Ги&1о(піаіоіпспстог(Г(д

Ф скесеціГоІсіІЬооЦпп

V onccHiafimiraqnotnfbib

я Ьагт}„«шаібГсосрсгіЬ
fabrbaRmaiqnaxllqncfb

accnfacôfteUaao
73 cuortcflcrbciLclcngi«

d1 <? рсмгопі&іг&ііціаасг
<? graiTcr ab fuira co!o;
S ogonqucöuon îtancroz
f

і в Н к

g

a

b

РИС. 1

над

испанским

творчеством нашего кодекса.

Помимо содержания самый характер миниатюр дает серьезные основания
усматривать в иллюстрации леридского кодекса именно испанскую работу.

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

G НОШ IWBRIFACB TO mim.

273

?i

л cd ccan'lo tel pccn.ratcbM

'ТА
РИС. 2

При подробном описании космографических миниатюр мы будем останавливаться на тех чертах их трактовки, которые убеждают в предполагаемом нами испанском стиле их.
18 Культура Испании

274

О. A. ДОБИАІІІ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

РИС. З

Отметим еще две черты.
3. В отличие от обычного изящества, иногда несколько манерного, французских и нежной мягкости, подчас даже слащавости, итальянских миниатюристов того времени, испанские миниатюры нашего кодекса, в соответствии
с общей манерой испанских миниатюристов, отличаются какой-то смелой
«диалектикой», влечением к силе и энергии контуров, мастерством в изображении контрастов. Этот стиль мы замечаем уже в знаменитом «Апокалипсисе» Beatus'a, созданном на заре испанского искусства миниатюры.
Эти же черты мы наблюдаем -и в произведениях позднейших веков.
4. Другая особенность касается колорита испанских миниатюр. Их краски
обычно характеризуются не атолько яркостью, сколько густотою. Алый
цвет в этих миниатюрах приближается к пурпурному, голубой — к фиолетовому. В испанских миниатюрах л'юбят яркожелтый и густозеленый
цвета, но особенно эффектным в них является темнолиловый. Таковы
незабываемые краски, которыми в «Апокалипсисе» Beatus'a изображены небо
и бездна, созерцаемые Иоанном.
Эти краски бросаются нам в глава и в леридском кодексе.
Переходим к детальному описанию наших факсимиле.
VI. «КОСМИЧЕСКИЕ» МИНИАТЮРЫ КОДЕКСА

Первая страница открывается канцоной (canssos) (рис. 2), находящейся,
повидимому, лишь в немногих кодексах. Помещая вслед за канцоной «сирвенту», которой мы также не находим в издании Азаиса, наш кодекс
окружает ее текст целым венком изображений, которые, строго говоря,
могли сложиться под французским влиянием, хотя ничто не мешает допустить
и испанское их происхождение. Это фигура девы с единорогом; поединок
двух рыцарей, одетых в синие плащи, вышитые цветами лилий; вдоль
поля — несколько фантастических фигур музыкантов с различными музыкальными инструментами (виола, цитра и домра). Во вьющейся лозе приютились фигурки: бегущих зайцев и собаки, поющей птицы и стрелка из
лука.
Вторая миниатюра (рис. 3) иллюстрирует описанную в тексте беседу
Матфре «с любовниками й трубадурами», задавшими ему вопрос «о происхождении любви». Резкие, четкие контуры этих фигур и цвет их одежд:
синий и красный, говорят, повидимому, об испанской палитре.

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

275

^ѵЯнГосзШЬмеадтшг"

fange!

Де ferns cfpmt

ÄamcsTtieiabl'

iщ
S I
ЩшЖ тщл- юші

lUliQtiUCg
•мент*»"
jnmnlS рссщш.

РИС. 4

Отвечая на поставленные вопросы, Матфре раскрывает смысл таинственного древа (рис. 4).
На этой фигуре, в наших специальных целях, можно было бы особенно
долго не останавливаться. Она находится во всех кодексах и ее факсимиле
давалось неоднократно с подробным описанием (у Мейера, Азаиса и др.).
18*

276

О. A. ДОБИАІІІ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

х^о
а т Ь с (Ті a s tels artgvb

—,

nirnirtgmc
st-ut-nfqtu
media
Міл&ІХ. П№
lîuoiticn
л mit m -if >

Ъхаплхіі

Ю ш й м '"ДУІІ^ІЙ? t

1
ЛлпотЫшггл^ШлгііЛѵСагЬій
*'.

j

étibtClrç
cf(<rà

РИС. 5

На всем протяжении поэмы Матфре от нее исходит и к ней возвращается.
Древо, на стволы которого опирается в нашей миниатюре природа, вырастает
само из медальона олицетворяющего бога. Из ствола разбегаются ветви,
листья, цветы и плоды, символизирующие порождения природы и любви.
Это, прежде всего, — разные формы и ступени творения.
Миниатюра о «служении ангелов» (рис. 5) говорит о том, что человек
в своей деятельности имеет двух советников: ангела, удерживающего его
от зла, и дьявола, соблазняющего его ко злу. На представленном факсимиле
мы и видим, соответственно, две фигуры по сторонам человека.
Особенно сильное впечатление производит миниатюра, на которой ангельская иерархия расположена вокруг сидящей троицы (рис. 6). Эту концеп-

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

277

РИС. 6

цию вряд ли можно считать французской, и Испания обязана ею, быть может,
восточным влияниям. Вокруг этих трех фигур расположены три круга
ангелов, очерченных однообразными, но сильными штрихами, в 6 разноцветных одеждах.
Оборот листа отмечен рекламой: diable, которая заключена в синекрасную арабеску из извивающейся нити.
Покончив с троицей, и с Трактатом о дьяволах (эту тему мы считаем более
целесообразным связать с «Опасным трактатом о дамах») дальше Матфре
следует в рассмотрении космографических проблем изложению Исидора
Севильского, которого он считает одним из своих авторитетов.
За описанием земли следует ее изображение в виде темного шара
(рис. 7), вращаемого двумя ангелами, при помощи двух рычагов: «арктики»

278

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

ly vMtcty йо. іщДяв ij

РИС. 7

и «антарктики». Вращение это совершается по кругу, опоясанному голубым
поясом со звездами и устланному пестрым фоном из восьми секторов,
где чередуются участки золотой, синий с красной сеткой, в итоге производящий впечатление лилового, и розовый с красной сеткой. Этот цветной
ковер здесь, как и при рассмотрении многих других миниатюр нашего
кодекса, заставляет вспомнить замечание Леблона, 1 сделанное, правда,
по поводу испанской живописи более позднего времени, однако, вполне
применимого к средневековому испанскому искусству. Леблон отмечает
огромную восприимчивость испанцев и, в частности, каталонцев, ко всяким
веяниям, идущим с Востока, к впечатлениям от прекрасных тканей и цветных
щелков. «Каталонец особенно восприимчив к впечатлениям Персии, от которой он заимствовал тайну ослепительных эмалей, распространивших через
посредство учеников персов — арабов — в Испании VIII века пристрастие
к краскам. Именно персидское искусство, оплодотворив расцвет «испано1

L е b 1 о n d. Peintres des Races. Bruxelles 1909.

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

279

РИС. 8

мавританского фаянса», одело красками вазы Валенсии...» И, рискнули
бы мы прибавить, фоны рукописей Каталонии.
Несколько суховатая и схематическая, но богатая чистыми и яркими красками, поэма мироздания воплотила в своеобразной иллюстрации нашего трактата те же вкусы, те же сдержанно-сильные образы,
которые так характерны для космогонических представлений арабской
Испании.
Родственна описанной иллюстрации и другая миниатюра (рис. 8) :
путь солнца по знакам зодиака и изображения самих знаков. И в ней внешнее
квадратное поле разбито на четыре участка тех же красок. Внутренний
круг разделен на двенадцать ' секторов, с теми же эффектами цветных ковров.
На крайнем поясе круга следуют в порядке знаки зодиака, с надписями
над ними (Водолей, Рыба, Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Весы,

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

280

РИС. 9

Р И С . 11

Р И С . 10

РИС. 12

Скорпион, Стрелец, Козерог). Сила и четкость резких контуров, какими очерчены эти фигуры, густота их красок (мы даем отдельно Близнецов, Рыб, Рака
и Льва) (рис. 9, 10, 11, 12) вряд ли говорят об искусстве французском.
Это более южное, более жгучее искусство Лериды. Оно подтверждается следующими иллюстрациями: схемой сфер, где темная земля охвачена кругами
сфер (рис. 13) разных красок, движением лунных фаз (рис. 14), розой ветров
(рис. 15). Роза ветров —одна из наиболее изящных миниатюр кодекса:
от разноцветной центральной розетки намечается румб ветров, и вокруг
него по золотому кругу располагаются головки ветров, знакомых путнику
по Средиземному морю, с их привычными именами: mieorn (южный), lubeg
(?), ponent (западный), maestre (?), tramontana (загорный), grec (греческий),
leuan (восточный), gralos (градоносный).
В проблемы времени, дорогие некогда для Исидора Севильского, вводят
нас, в эффектных иллюстрациях, темы планет (Марс, рис. 16), дней
недели (рис. 17) и времен года (рис. 18), где, фланкируя круг земной с четы-

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

281

Р И С . 13

рех углов, вытягиваются фигуры : Весны — в розовом с зеленым одеянии,
Лета — в пурпуре, Осени — в густой зелени и Зимы — в синем с красным.
«Возрасты мира» — любимая тема Шестоднева, введенная на Запад инициативой Исидора Севильского. Подхваченная впоследствии Бедой, она овладела
хронологической символикой Севера. Но для Запада ее родина — Испания.
Посвященная ей миниатюра (рис. 19), на которой изображены этапы «мировой
недели», возникла, вернее всего, именно в Испании. Яркий ковер (рис. 20)
изображает камни (они поименованы в легенде) : карбункул, алмаз, бирюза,
сапфир, магнит, аметист, яшма, «зелень» (малахит?), рубин, агат, топаз,
сардоник, корнелин (?), халцедон, переданные в их красках на розовом,
синем и золотом фоне, которые почти все находят соответствия в знаменитом
списке «Этимологий» Исидора и в значительной части раскрываются как
«камни Испании». 1 Хотя и трудно с уверенностью утверждать, что перу
Исидора принадлежит знаменитый гимн, который называется «Похвалой
Испании», 2 но если даже он принадлежит кому-либо из позднейших его последователей, наша леридская иллюстрация не может не заставить вспомнить
несколько строк из этого гимна:
«Из всех стран, что лежат к западу от Индии, — прекраснее всех ты,
Испания. И по праву являешься ты царицей провинций, ты, от которой не
только Запад, но и Восток заимствует свет...»
«Богатая ценными камнями (и пурпурами), ты хранишь разгорающийся
в темных пещерах гор камень, который светится блеском соседнего солнца»...
В рубрике месяцев, если не автор, то (совершенно естественно) иллюстратор спускается от тем космических к темам быта. Все средневековье, идя
еще от римской традиции, по всякому поводу и на всяком художественном
материале трактовало эту тему «занятий по месяцам». В нашей испанской трактовке мы не найдем заметных отличий в самих очертаниях
1 См. „Origines", кн. XIV, гл. IV—XVI.
2
См. Н. H e r t z b e r g . Die Historien und die Chroniken des Isidorus von Sevilla,
Güttingen, 1874.

282

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Оіып.9

да t e i l t

сюжетов. И здесь Март обрезает лозы (рис. 21), Июль занимается жатвой
(рис. 22), Октябрь сеет (рис. 23), Ноябрь пасет свиней (рис. 24). Но
навряд ли читатель не почувствует живую испанскую действительность при
виде косца с его удивительным, длиннейшим серпом, подобный которому
мы едва ли найдем на другом изображении, серпом, в котором мы имеем
право и должны узнать Каталонию.
VII. БЫТОВОЙ Ж А Н Р В МИНИАТЮРАХ

Прежде чем перейти к заключительной теме леридских иллюстраций —
возвышенной человеческой любви, мы коснемся вкратце бытовых моментов
в наших миниатюрах. Затронем две темы: «Заблуждения евреев» и «Опасный трактат о любви к дамам».

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

283

Р И С . 16

Вопрос об ученых евреях, их мыслях и их религиозных «заблуждениях»
был очень популярен в испанском обществе, в христианской культуре
«мосарабской» 1 Испании. Круги богатых евреев в испанских городах пользовались пристальным вниманием их христианских соседей. Навряд ли гденибудь, кроме Испании, явилась бы потребность так обильно иллюстрировать «еврейские заблуждения». Мы имеем на эту тему 15 миниатюр в нашем
кодексе. Содержание их довольно однообразно, однако не лишено большой
1

Живущей под арабской властью.

284

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Р И С . 17

выразительности. Лукаво ухмыляющийся дьявол мешает еврею прочесть и понять ветхозаветное пророчество Мессии (рис. 25). Но особенно любопытно
то, что священный текст написан в нашем кодексе еврейскими буквами. Более
того, он написан буквами золотыми. Оба эти обстоятельства позволяют сделать
интересные выводы: во-первых, о хорошем знакомстве писца (было ли
оно таким же во французских кодексах?) с еврейским письмом; во-вторых,
о почтении к тексту — и быть может, не только и даже не столько к тексту
данного пророчества, но и к еврейскому его выражению, а, может быть,
и к еврейскому читателю...
Не ручаясь за правильность толкования этого «золотого одеяния» текста, мы его отмечаем, полагая, что, как бы оно ни объяснялось, оно создалось
в обстановке Испании.
Совершенно иной жанровый интерес «Опасного трактата».
Прежде чем перейти к финальной части поэмы, самой любопытной
с точки зрения текста, вернемся, как несколько внезапно, после легенды
о св. Фоме, возвращается к этому и сам Матфре, к сложной конструкции
«Древа любви», в котором осталась непрокомментированной его правая
часть.
Поместив родительскую любовь в сердце центральной фигуры, символизирующей всю совокупность любви, автор, а за ним и иллюстратор, отвели

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

285

Р И С . 18

для любви мужчины и женщины одну из ног этой фигуры в знак того, что
этими чувствами необходимо управлять. Из расположенного рядом медальона
растет древо этой любви (рис. 4), несущее плоды, т. е. детей, и листья,
т. е. добродетели. Срывая листья, иначе говоря осуществляя добродетели,
любовники добираются до плодов, т. е. до своих сыновей и дочерей, которые,
по мысли, мало соответствующей духу поэзии трубадуров, являются целью
половой любви. Как мы увидим дальше, эта же мысль развивается Матфре
и в его заключительном трактате.
Без дьявольского искушения дело, разумеется, не обходится и здесь,
где так легко, прельстившись плотскими радостями, свернуть с истинного

286

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Р И С . 19

пути. Запутавшийся своими волосатыми лапами в аллегорических листьях,
чорт символизирует эту опасность, а расположенный пониже «злоречивей»
(maldizens) пытается подкопать дерево. На его секире перечислены пороки,
препятствующие любви: нескромность, скупость, поспешность и т. д.
Любовь к детям, дающую радость и требующую только учения и покорности, подсекает мечом небрежность.
Такова схема миниатюры и мысли, ею выраженной.
На воплощение ее в поэтическую форму отведено более 7000 стихов.
В начале введения помещена миниатюра (л. 203, об. рис. 26): все население
земного шара: животные, птицы, рыбы — слушают божий завет «плодитесь
и размножайтесь». Люди же, поскольку они принялись осуществлять его
лишь после изгнания из рая, заменены легендой «брак Адама и Евы». Итак,
любовь сама по себе и законна и священна, ее требуют интересы продолжения рода всего живущего. Преступной она становится, лишь будучи направленной по ложному пути, когда любовников губят искушения.

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

287

Р И С . 20

Изображение этих искушений дало возможность нашему миниатюристу
подробно разработать один из своих любимых, если не самый любимый, мотивов — чертей. Именно в изображении их он достигает чрезвычайной выразительности. Лучшим примером этому являются миниатюры (л. 33, рис. 27),
изображающие падших ангелов и ту роль, которую они играют в совращении
людей. Наверху адская пасть с ужасными клыками, в которую черти валятся
вниз головой в самом живописном беспорядке. Далее, под рубрикой «владыка
ада посылает своих слуг» (le princeps dels diables envia sos ministros), помещена
очаровательная сценка: маленького, еще безволосого чертенка, с бойко загнутым хвостом и полной любопытства рожицей, старые и опытные черти ведут
в мир учиться их ремеслу: Люцифер же, сидящий на своем троне, непринужденно закинув нога на ногу, дает строгие наставления. Следуют искушения сладострастием, скупостью, нарядами (чорт более чем энергично
подсовывает рыцарю новую одежду), гневом, когда в драке люди прокалывают друг друга, и, наконец, черти поднимают бурю на море и топят
людей, заставляя их умирать без покаяния.
Вообще рукопись кишит бесами; они переплетаются с гротесками орнамента, подвешиваются к инициалам (л. 230, об. рис. 28). Художник как будто
ощущал их присутствие вокруг себя, как невидимую в воздухе пыль. В целой серии чрезвычайно выразительных миниатюр (л. 205, об. 206, рис. 29
и 30) эти черные, бурые или пегие чудища с зелеными крыльями играют
самую активную роль. Это они толкают в объятия друг друга любовников,
гонящихся только за плотскими наслаждениями. Они же с поистине дьявольской торопливостью одаряют легкомысленную и пустую женщину нарядами, украшениями, зеркалами и гребнями. Они роятся вокруг рыцаря, тешащего свое тщеславие пышностью платья и выезда на соколиную охоту;
они злорадно подыгрывают на роскошных пирах, устраиваемых в честь
дам ; подсаживаются к рыцарям в седло и трубят, когда те гарцуют на
турнирах перед дамами и убивают друг друга в этой жестокой забаве;
под их музыку любовники танцуют и обнимаются. Уже без всяких усмешек,
а серьезно и деловито, они схватили, как свое добро, и даму и того безумного любовника, который на коленях «обожает» ее. Душа такого безумца
еще не совсем покинула тело (ноги ее еще во рту трупа), а законный
владелец — дьявол уж тянет ее за цепочку, обвившую ее горло.
Изложив так красочно погибель, ожидающую порочных и легкомысленных

288

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

тшш

Р И С . 21

Р И С . 23

Р И С . 22

Р И С. 24

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

289

ш у м т я ю ѵ
ft^wnmptyn
У і р щ у р х п о

fystrvi ЭДЦДОцэ

Р И С . 25

любовников, Матфре приступает, наконец, к самому «Опасному трактату
любви к дамам, согласно тому, как ее толковали в своих советах прежние
трубадуры» (le perilhos tractat d'amor de donas segon que han tractat
li antic trobador en lur cosseilhs, л. 208). Это и есть ответ на выраженную
в прологе просьбу любовников и трубадуров объяснить им природу и происхождение воспеваемой трубадурами любви. Лишь после обширных рассуждений о любви вообще автор, приписывающий себе исчерпывающее знание
вопроса, считает возможным подвести своего читателя к столь опасной
теме. Он предпочел бы, чтобы влюбленные прочли только ту часть, где
даются советы об излечении от страсти. Весь же трактат он сравнивает
с древом познания добра и зла; прочитавший его вкусит и от благ, что
ведут к вечной жизни, и от зла. т. е. искушений плоти, увлекающих к погибели.
Заинтриговав таким образом читателя, Матфре приступает, наконец,
к изложению самой темы о любви к дамам. Он пользуется при этом следующим методом: приводя различные суждения «прежних трубадуров», имена
которых он тщательно указывает (они выведены в нашей рукописи красным),
он сопоставляет их друг с другом, иногда подчеркивает противоречия в мнениях одного и того же певца любви и сам выступает в этом споре иногда
как соучастник, а порой и как судья. Демонстрируя при этом свою эрудицию
(он ссылается более чем на 35 поэтов, и все они относятся к эпохе, пред-

р и с . 26
19

Культура Испании

290

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

Р И С . 27

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ 299

Р И С . 28

Я Й І Ш

Ullis

титшятш
• f S S B S t ,
іЩПЯЯЯШЩ/
рmwmwafa

U«
'

ш

ш

м

ш

ѣ

Ш

, ' Ш

•
твшят*

V

• тШШШЩрі

F ï r s

,

\ ШШ
1 1 r I®

i

іЛд

^

* * lo^iqliUCii &Ѵ«Гмнгг«>р W.is гйиЬв.тпгн«?.
ш&ісма^жж^л-^ммхк*

Silvas

йр

. . . j^ib
Р И С . 32

- v ä .

-- " ' > . a s ^ f e ^ E .

300 О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

іаЬк& Ktt ten avmattbig FwjMW^fagffly.

! p a B M B f t ' i г r '

ІІПѴІЫШЦІ. crvxxvxxxvy.

* a-

Р И С . 30

шествовавшей второй половине XIII в.), он занят главным образом опровержением мнения, будто любовь приносит несчастья и беды: «Трубадуры
часто воспевали любовь, одни — чтобы ее прославить, другие — чтобы хулить. Они-то и распространили великое заблуждение, которое я, как искренний любовник (amans verays), не могу оставить неопровергнутым. Поэтому я и хочу, в форме спора, чтобы лучше добраться до истины, повторить их слова и обличить их лживость при помощи изречений других трубадуров. Я покажу все то благо, которое может извлечь из любви тот, кто

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

293

Р И С . 31

честно любит дам (qui donas ama leyaimen)... Без искренней любви никакие
другие качества любовника: доблесть, щедрость, куртуазность, не имеют
в глазах Матфре никакой цены. Только в любви, направляемой по истинному пути и завершающейся браком, он видит источник всяческого счастья,
а невзгоды, приносимые ею, так он думает, сторицей покрываются ее
радостями. Он защищает дам от нападок любовников, жалующихся ему, что их
возлюбленные воспламеняют их взглядами, а затем хладнокровно взирают
на их мучения. Он настойчиво советует выбирать в подруги лишь достойных
женщин с прекрасными манерами, умеющих одинаково хорошо вести себя
и дома и на улице, веселых и приветливых, которые, идя в церковь, не задерживаются по пути, чтобы поболтать со всяким встречным и поперечным,
но шествуют мелкими шажками, со всей благопристойностью. Выслушав
любовное признание, эти дамы не вопят и не болтают на каждом углу: так
поступают лишь те, овладеть которыми вовсе не трудно. Матфре так
убежден в добродетели женщин, что уверяет клеветников, будто ему не
хватит года, чтобы только перечислить поименно всех дам, которые вовсе
не заслужили упрека в коварстве.
К сожалению, миниатюры, иллюстрирующие эту часть поэмы, досадно
однообразны. Шесть из них изображают с незначительными вариантами все
одну и ту же сцену препирательства Матфре с клеветниками или его поучения
дамам.
Лишь одна трактована более своеобразно (рис. 31). Это олицетворение
добродетелей, к которым надлежит стремиться истинно влюбленному, и пороков, которых ему надлежит избегать. Те и другие расположены в два
ряда, и пороки, попираемые ногами добродетелей, печально свесили головы.
Скупости здесь противопоставлена щедрость, гордости — смирение, старости —
мужество, болтливости в делах любви — скрытность и сдержанность, злоречию — хорошие манеры, поспешности — терпение и, наконец, глупости —
искусство рыцарской любви. В соответствующей части текста к перечисленным

294

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ

добродетелям добавлены еще: смелость, куртуазность, веселость, доблесть,
храбрость и пр.
В этот трафаретный, освященный веками, список врывается — не совсем
неожиданно, ибо ему был отведен один из листьев древа любви, брак.
Именно в этой главе Матфре остается совсем одиноким и, несмотря на все
богатство наследия поэзии трубадуров, сослаться ему не на кого. Он может
привести лишь один пример любви, завершившейся браком: это «роман об
Эледе и Серене». Он тем более понимает необходимость подкрепить свою
позицию хоть чьим-нибудь авторитетом, что прекрасно чувствует, насколько
она несовместима с обычным кодексом рыцарской любви. Но именно извращениям этой последней, выливавшейся часто вовсе не в те платонические
формы, сторонником которых является наш морализующий автор, он считает
необходимым противопоставить идею брака, освященного церковью и высокой,
с его точки зрения, целью — детьми. Нежный и страстный любовник, женясь,
после долгого обожания, на своей даме, отнюдь не вызывает в Матфре чувств
негодования или презрения, — наоборот ! В браке он требует безусловного
господства мужа. Ревность, с его точки зрения, и недопустима и бесполезна:
ибо к чему ревновать добродетельную жену? А распутную уже ничто не
сможет исправить.
Здесь любопытно то место из главы, посвященной семи смертным грехам,
где в жестокой сатире Матфре бичует все классы общества, где достается
всем, начиная с королей и императоров вплоть до земледельцев и жонглеров, и где женщины тоже получают свою долю. Им попадает и за страсть
к нарядам, и за зависть, и за лень, но особенно обрушивается Матфре
на прелюбодеяние и на то, что прижитых с любовниками детей жены
выдают за законных, в результате чего мужья оставляют им наследство
наравне с законными детьми: (л. 141 об.)
Е si elas nan im bastart
Cocenent de la mala part
Als marjts faran entenden
Que lurs fils es veraiamen
E iur diran per far conort
Que lenfans lo recembla fort
Per ques eilh lo volon noirir
Cum lur ver filh et car tenir
Et apres lurs iorns lo faran
Heretier de tot quont havran
Quar creiran que sia lurs filhs.

Таково в самых общих чертах содержание не столь уже «опасного»
трактата.
Эпигон провансальской поэзии, эрудит и компилятор более, чем поэт,
наш трубадур-францисканец не смог уже, в конце XIII в. в поэме, пропитанной теологией и моралью, оживить сублимированную любовную концепцию классической трубадурской поэзии. Читатель невольно подставляет
под туманные образы рыцарей-любовников те вполне конкретные фигуры
задолжавших и разоренных сеньоров, ругающихся, как на рынке; мелких
дворян, следующих, вопреки всем заветам рыцарской чести, за тем, кто
больше платит — всех тех персонажей, которые зло осмеяны самим же Матфре
в сатирической части поэмы.
«Опасный трактат о любви к дамам» иллюстрирован миниатюрами, как
мы видели, несравненно беднее предыдущих частей. Только с теме бесовских
искушений художник, несомненно, превзошел поэта яркостью и образностью
своей трактовки.

ОБ ОДНОЙ ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ

5) . i a ^ ^ g B a g
0

.J

—' H f \

ітш„„кг' I

[ыТаПЖ"
NnmUxlê,
Sin grtl afar
iiioTimtaftt*
рпЯіцішіг,
пііш men (Ъ
[bietmtujc.
ctumiicme
ШфиЛгетп'ушщ;
[Пт'.^'ц.'Ш.У!'"

—
I i I - mi л

:
I д.

295

ragsaaggg"
I

I

"'i.

'

—-m—-

; "

g y Kioa>mUiü*
^тсіцюі-.зігііш
'"«ufrofïws, Ж
erejuraldrni/B»
^•alai&^ugap]

«Наш:

ШЦоуч«
-.vVpafaгіУтХ ou«'
•/'vibonote
AI fhumii
"wjfo-œjii
. ъі.ііиі.
Mfbieus
ппцо
-I i-e con
. I'tlwi
i (el-Co

щр*Н

m « In :ЖѴ

ТіЫюііібіки îc итЬіУГйс

Р И С . 32

Гс

' « " H

296

О. А. ДОБИАШ-РОЖДЕСТВЕНСКАЯ
VIII. СЕМЬ ДЕЛ МИЛОСЕРДИЯ

Итак, стереотипная тема трубадура — любовь к прекрасной даме — не
является здесь главной, и, как показывает основная установка испанского
миниатюриста, любовь и интерес к мирозданию, жажда понять и познать
его выдвинута на первое место.
Но во всяком случае в гамме людских отношений человеческая привязанность — любовь к ближнему занимает более высокое место, чем любовь
«опасная». И эту тему с большим воодушевлением разработал испанский
миниатюрист. Не имея списков иллюстраций французских рукописей, мы
не знаем, в какой мере останавливаются на ней другие художники. Но
в нашем леридском кодексе, на листе с характерными для Испании лиловыми
и желтыми тонами, мы находим (рис. 32) композицию «Семи дел милосердия»:
посещения больного и заключенного, питание голодного и жаждущего,
одевание нагого, погребение мертвого...
Не имеем ли мы известного основания, при этих проявлениях деятельной
любви, вспомнить ту характеристику, какую уже цитированный нами историк
искусства применял к более новой испанской живописи : «Последователи
Рафаэля и Микель-Анджело кажутся нам в этот век уже декадентами,
тогда как испанцы, их ученики, продолжают хранить нетронутой простую
и искреннюю веру, которую они и передали так красноречиво в своих
творениях... Им обща глубокая нежность, которой они не могли научиться
у итальянцев. Они любят смиренных и малых. Они любят бедняков, вплоть
до одевающих их отрепьев... Всегда находя предлог ввести их в свои композиции, они умеют придать последним нечто интимно-домашнее, нечто
трогательное. Эта жизненная тенденция вместе с врожденным вкусом к колориту, сдержанному, здоровому и сильному, становится самой характерной
чертой испанской живописи...»
Было бы преувеличением, если бы мы применили к миниатюре, рожденной
искусством XIV века, к созданию феодально-католического мира, эту характеристику испанской живописи более поздней поры. Ни Гойю, ни Мурильо
еще нельзя, конечно, угадать в «Семи делах милосердия» средневековой
Лериды. Но в стремлении разработать такую тему нельзя не предчувствовать
некоторые аспекты более молодого и более человечного революционного
искусства !

БАСКСКИЙ ЯЗЫК
В. Ф.

ШИШМАРЕВ

I
В виду того что баскский язык занимает совершенно особое место в романском окружении, естественно было искать связей его с древнейшим населением Пиренейского полуострова. Наиболее обстоятельными и наиболее ранними
сведениями об этом населении мы обязаны греческим источникам, так как греки
были первыми, кто попытался не только собрать, но и комментировать их.
По сообщениям греческих писателей, греки очень рано, вероятно, по следам финикиян, добрались до „столпов Геракла", финикийских „столпов Мелькарта". Но это были скорее всего отдельные экспедиции, едва ли надолго
задерживавшиеся в стране. Более близкое знакомство греков с полуостровом
относится ко времени после основания близ устьев Роны фокейского поселения
Массилии — нынешней Марсели (ок. 600 г. до н. э.) и ряда колоний массилиотов на испанском побережье Средиземного моря, как: Гемероскопий (позднейшая Дениа, южнее Валенсии), Алоны (на противоположной, южной стороне того же
берегового выступа), Роды и Эмпории (ныне Росас и Ампуриас в Каталонии).
Рассказы греческих моряков, купцов и поселенцев были использованы затем историками и географами и стали, таким образом, достоянием античной литературы.
Занятую ими территорию греки называли Гесперией, т. е. западной страной, или Иберией. С течением времени, познакомившись с Пиренейским полуостровом ближе, они, а вслед за ними и античная литература вообще, стали
различать на нем до пяти основных областей: юг и юго-запад или Тартессиду;
запад, прилегающий к океану и занятый луситанами; юг и юго-восток или
Мастиену; центральные части или Кельтику и, наконец, Иберию в узком смысле
этого слова. Все эти термины связаны, очевидно, с названиями местных племен, с которыми пришлось столкнуться грекам. Сведения их о тартессах принадлежат наиболее древнему слою их географических познаний. О тартессах знает,
повидимому, уже Библия 1 , так как южные области полуострова были той его
частью, которая привлекала издавна внимание чужеземцев, искавших поживы и
объекта эксплуатации. Тартессы слыли в древности народом культурным и богатым; как о „богатом" народе говорит о них Авиен (IV в. н. э.) 2 ; юг обладал большими залежами серебра и меди. Другой южнопиренейский народ — турдетаны (в области нынешней Севильи), имели репутацию образованных людей:
1
Т а р с и с. См. Книга Бытия, X, 4; Псалтирь, LXXII, 10; Исайя, XXIII, 6; LXVI,
19; Тексты античных писателей,- касающиеся Тартессиды у Н . D ' A r b o i s d e J u b a i n v i l l e . Les premiers habitants de l'Europe, 1,48.
2
A V i e n u s. Ora maritima, 423; ср. Е г о ж е , Descr. orbis terr., 479; Georg gr..
min., I, 203; S t r a b o , III, 4, 19.

В. Ф. ШИШМАРЕВ

298

им приписывается один из иберийских алфавитов, они вези летописные записи,
у них были поэты, они облекали в стихотворную форму свои законы.1 Совершенно естественно, поэтому, что финикийцы, а позже и вызванные ими на помощь пунийцы-карфагеняне, обосновались именно в этой части полуострова и
на юге находился политический и торговый центр финикиян — Гадир-Гадес
(нынешний Кадис). По словам Страбона (I в. н. э.) в жилах населения многих
городов Турдетании текла финикийская кровь, Малака (ныне Малага) сохраняла
долго совершенно финикийский облик 2 и во времена Птоломея жители 11 южноиспанских городов считались потомками финикийских колонистов 3 . На юге
пытались утвердиться и греки 4 , и в римскую эпоху первое место среди испанских провинций занимал опять-таки юг.
Восточное побережье, Иберия, более близкое к их базе, Роданезии, вознаградило греков за неуспех на юге; при ближайшем знакомстве Иберия оказалась далеко не безвыгодным для эксплуатации краем: железо, кожа, шерсть
и крепкие выносливые рабы представляли собою немалую ценность. Гораздо
менее многочисленные, чем финикийцы, и сравнительно недолго занимавшие эти
области, греки не проникали особенно далеко в глубь материка, ограничивая
свои операции прибрежной полосой; это было, впрочем, обычной их системой.
Таким образом они не оставили нам более детальных сведений о населении
внутренних областей полуострова.
Термин Иберия, употреблявшийся ими для обозначения последнего, вообще,
вероятно, такого же типа, как французское Allemagne. Иберы, как и Allemands,
было первоначально, несомненно, названием одной только этнической группы, с
которой греки были ближе знакомы, так как постоянно приходили с ней в соприкосновение. С этим термином связано, конечно, и название реки Ибер-Эбро,
подобно тому, как название секванов, живших в эпоху Цезаря на левом
берегу Сауконны-Соны, связано с Секваной-Сеной 6 , гарумнов — с Гарумной-Гаронной, дакийских тиритов на Днестре — с Тирасом-Днестром или
сиканов — с Сиканом-Хукаром в Испании 6 .
В представлениях древних тартессы и Тартессия — это особый мир, хотя
и связанный лингвистически с иберийским. Некоторые исследователи, современные нам, видят в тартессах ливийцев, предваривших иберов на полуострове, но
в дальнейшем скоро иберизовавшихся, а впоследствии легко капитулировавших перед пунийцами и римлянами7. Иберы представляются народностью более энергичной, способной к экспансии, а потому широко распространившейся
на юге Европы. Древний марсельский перипл, источник „Ога maritima" Авиена, называет иберами народы, живущие на восток от реки Хукар 8 и в пределах нынешней Каталонии. Но он говорит и о их распространении в южной
Галлии до реки Орана 9 . Фокейские поселения в устьях Роны и Герб счита1

S t r a b o , III, 1, 6.
S t r a b o , III, 2, 13; 4, 2; 5, 1.
P t о 1 e т . , II, 4, 6.
4
На месте нынешней Малаги фокейцы основали Менаку, самую южную греческую колонию.
3
H. G г ö h l e r . Ueber Ursprung u. Bedeutung frz. Ortsnamen, I, 13—14, Гейдельберг, 1913, возводящий название секванов к названию реки, видит в последнем Лигурийский термин, ибо галльский язык заменяет q — р. Н. Я. M а р р указывает, что
никогда в праисторические эпохи этнический термин не восходит к обозначению реки
и толкует Sequan — путем яфетических сопоставлений как этрусский. См. е г о
La Seine, la Saône, Lutèce et les premiers habitants de la Gaule, Etrusques a t P é l a s g e s ,
22—26, 43, Петроград, 1922.
6
H. G r ö h I e г, там же.
7
Такова, напр., точка зрения Е. P h i l i p o п. Les Ibères, Париж, 1909.
8 Впадает в Средиземное море к югу от Валенсии. Xjmap стекает с центрального
иберийского плоскогория Месеты.
9
Ныне Lez, на которой стоит Монпелье.
2
8

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

299

лись находящимися в Иберии 1 . Как известно, Цезарь отличал аквитанов от
галлов-кельтов и считал Аквитанию особой областью Галлии, наподобие
Бельгики. Страбон утверждал, что аквитаны родственны кантабрам, но отличны от васконов, и что они не только физически, но и по языку ближе
к иберам 2 .
На связь между южной Галлией и Пиренейским полуостровом указывает и топонимика. Илиберрис, например, является названием поселения в Нарбоннской
Галлии и в южной Испании, Бетике (нынешней Андалусии), т. е. уже в Тартессиде. Аста имеется в департаменте Нижних Пиренеев и в той же Бетике.
Сравним название народа бигерионов в нынешнем Бигорре и Бигорру в Баститании, Нариссу — в Аквитании и в Бетике, Илуро (Олорон) — в Нижних Пиренеях и в Бетике, французскую Тулузу и ряд поселений Толос в Испании.
Названия: аквитаны, Аквитания, содержат в себе элемент-tan-, необычайно
широко распространенный в древних названиях народностей на Пиренейском
полуострове и разъясняемый Н. Я. Марром как яфетический суффикс множественного числа; 3 сравним — турдетаны, баститаны, луситаны и т. п. С тех
пор, как римляне проникли вглубь полуострова, древние географы и историки,
а следовательно, и мы получили возможность познакомиться ближе с народностями и племенами, жившими вдали от моря, и с неизвестными до той поры
населенными местами. Это позволяет подтвердить на множестве примеров широкое распространение в Галлии и одновременно в Испании терминов, связанных с иберами и иберским языком.
Вот эта-то топонимика, наряду со староиберской ономастикой, и привлекла
внимание В. Гумбольдта, который первый попытался истолковать ее и в то же
время научно осветить вопрос об отношениях баскского языка к иберийскому,
т. е. доказать положение, естественное на первый взгляд, высказанное еще в
XVII в. А. Ойенартом, но не подтвержденное серьезно фактическими аргументами4. Отметим попутно, что Гумбольдт указывал, между прочим, на наличие иберов и в других областях Средиземноморья. Пересмотр работы Гумбольдта полвека спустя показал непрочность некоторых его лингвистических
толкований, но правильность основной линии. Однако очень скоро были предприняты попытки расширить центральный тезис немецкого исследователя. Подвергнув критическому рассмотрению материал и метод Гумбольдта, А. Люшер
пришел к выводу, что во всех областях Испании имеются имена, легко объяснимые с помощью баскского языка, что баски и иберы родственны и что
баскский язык является последним представителем иберской лингвистической
семьи, некогда распространившейся на всю Испанию и Аквитанию6. На связь
иберо-баскского языка с Аквитанией указывают, по его мнению, не только данные надписей и топонимика, но и ряд параллельных явлений в гасконском и
баскском языках. Так в обоих языках отсутствуют ѵ, / и начальное г, выпадает интервокальное п и, наконец, имеются лексические точки соприкосновения. Отмечает Люшер и тот характерный факт, что во многих частях Аквитании, где давно уже не говорят по-баскски, сохраняется топонимика, без труда
объясняемая баскским языком; в особенности это наблюдается в горах. На
1
Geogr. gr. min., I, 204 (псевдо-Скимн. 208).
2 Ol [j.£v ä-(I tpixij 8tï]00uv 'Axueccr/oùç xal BA-faç xoO.oùvrsç xai KUTÏÇ, хоЪ^ ЦІѴ 'AXUITOIVOÎX;
•иЭгші; i$T|).Xc(YNv0'Jî où rn -Аактл цоѵоѵ àï).à xoà TOÎÇ oœu-ctoiv іи.»£р<;ц 'ІВг,оі цзХХоѵ т) ГаСтаіс
S t r a b o , IV, 11. 2, 1.
3
Язык и общество. Избр. работы, III, 27, M.—Л., 1934.
4
A. O i h e n a r t , Noticia utriusque Vasconiae tum ibericae, tum aquitanicae...,.
1938; W. V. H u m b o l d t , P r ü f u n g d. Untersuchungen über d. Urbewohner Spaniens
vermittelst d. Vask. Sprache, 1821; Ср. Е г о ж е Ueber d. Kantabrische oder Vaskische
в „Mithridates" Аделунга, IV, 257—360, 1817.
6
A. L u c h a i r e. Remarques sur les noms de lieux du Pays Basque, 1874; и Les
origines linguistiques de l'Aquitaine, 1877.

В. Ф. ШИШМАРЕВ

300

равнине же встречаются местные названия исключительно кельтского или
латинского происхождения. 1 Для иллюстрации того, насколько баскский язык
помогает нам разобраться з галльской и испанской топонимике, приведу
несколько примеров.
Илиберрис (впоследствии Эльвира-Гранада) или его варианты — Ириберри,
Улиберри представляют собой сочетание ігі—город
и berri—новый;
следовательно, Новгород, новое поселение, греческое Неаполис и т. п. Бигорр, Байгорри и т. п. состоит из (і) bai — река и gorri — красный. Название каталонской реки Льобрегат отражает латинское R u b r i c a t u m (f l u m e n ) , т. е.
Baigorri.
красная река, очевидно, перевод некогда существовавшего названия
С gorri связано и Калагуррис (Нассика), древнее название нынешнего Калаoppa (Calahorra)

и Ligüerri

gorri),

Lascuarre

(latz — ручей

gorri — крас-

ный); с ibai — Байонна, хорошая река, в адаптированном виде — iri-berri, находится в Lumbier, очевидно—irum berri. В Галисии находилось римское поселение
I r i a F l a v i a , город Флавиев, подобно тому как латинизованное G r a c u r r i s
является комбинацией G r a c c h u s и ігі, т. е. Гракхов-город. В эпоху романизации возникли такие гибридные образования, как Montiberri=iA
о n t е ф- berri,
где m o n t e — переводило местное ігі, поскольку город ставился, обычно, на
возвышенности, являясь укрепленным пунктом 2 . Современное Лёрида, каталанское Льейда, старое I l e r d a , вероятно — IL-erda — город чужой, не свой.
Баскское ecke — дом—мы находим в Javier—Шавьер,
т. е. (e)che berri — дом
новый. Близ каталонской же границы мы встречаем Aragiies, баскское агаotz — равнина холодная. Первое слагаемое повторяется в Araduey (Леон) =
= arra-\-doi

(toi)\

это то, что испанцы называют

tier ra de campos — плодо-

родная местность; doi, — собственно лес. 3 Ряд испанских местных названий на
-uas,-ues или -ие,-иу,-оу, отвечают баскским на -otz — холодный и- toi,-doi, как
например, Haltz-toi, Haritz-toi (дубровник и многие другие). Название одной
горы — Oros-peda представляет собой баскское oros-pide — телячья дорога,
тропа; другая гора — Iru-beda—это
баскское idi-b(p)ide
— воловья дорога,
тропа.
Возражения против основного тезиса Гумбольдта и Люшера опирались на
то, что мы об иберском языке ничего не знаем (Ж. Венсон4 и ван-Эйс 6 ), что
термин иберский ничего не говорит, так как он относится к различным народностям 6 . Но возражения эти либо сильно преувеличены, либо носят крайне формальный характер. Так или иначе, мы стоим перед рядами подлинных фактов,
совпадений, которые нельзя устранить, и если иберы являлись пестрым этническим конгломератом, то отсюда отнюдь не следует, что ни один из его
компонентов не имеет точки соприкосновения с баскским языком. Третья группа возражений исходит от нелингвистов, или лиц, не знающих баскского языка,
а потому большой ценности не имеет и сводится к гипотезам более или менее
общего характера. Таковы, например, соображения Э. Филипона 7 . Филипон
1

Это было отмечено еще Cl. F a u г і е 1, Histoire de la Gaule méridionale, II, App. II.
Ср. кельтские местные названия иа -briga, означающие укрепления, имеющиеся
и на Пиренейском полуострове и отчасти возникшие на местах старых иберийских
ігі. Это — briga обозначает первоначально возвышенность. Как m o n t e , так и briga
воспроизводят, может быть, позднейший оттенок ігі. Первоначальным значением последнего Н. Я. Марр считает круг. См. Н. Я. M а р р, Иштарь, 1927, в „Избран, раб.",
III, 327.
3 R . M e n é n d e z P i d a l , Sobre las vocales ibericas e y о en los nombres toponimicos, в Rev. fil. esp., V, 1918.
4
J. V i n s o n , Polémiques sur les origines et les antiquités basques, в „Mélanges de
linguistique et d'antihropologie" par A. Hovelacque, E. Picot et J. Vinson.
5
W. J. v. E y s , Outlines of Basque grammar, XII, 1883.
6
B l a d é . Etude sur l'origine des Basques, 1869.
7
Си. пит. выше его работу Les Ibères, 1909.
2

301

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

считает басков остатком
праисторического народа,
растворившегося среди
иберов-индоевропейцев. И б е р о в он выводит из А з и и , полагая, что они явились
в Е в р о п у через северные области Малой Азии и Геллеспонт. Дойдя до Апеннинского полуострова они р а з б и л и с ь на две ветви: одна — иберо-сиканы, спустились в Италию, д р у г а я — - с о б с т в е н н о иберы, п р о ш л а в Галлию и овладела
Л и г у р и е й , откуда с обеих сторон Пиренейского горного хребта с п у с т и л а с ь
на П и р е н е й с к и й полуостров, находившийся тогда во власти тартессов, народа
высокой эгейской к у л ь т у р ы , вышедшего из А ф р и к и , и постепенно иберизовала
его. Таково одно из тех малоубедительных и слабо доказанных построений
западноевропейской н а у к и , которое во многом не удовлетворяет ни и с т о р и к а ,
ни археолога и совершенно о б е с к у р а ж и в а е т лингвиста.
Несмотря на все в о з р а ж е н и я скептиков работа по установлению
связи
между иберским и баскским языками продолжалась. О т н ю д ь не стремясь д а т ь
и с ч е р п ы в а ю щ у ю картину истории вопроса, отметим работы Г. Ш у х а р д т а 1 и
Э . Б у р с ь е 2 по установлению контакта между аквитано-романскими д и а л е к т а м и
Гасконии и Беарна и баскским языком, подтвердившие и развившие н а б л ю д е ния Л ю ш е р а . В этих д и а л е к т а х , как оказывается, исчезает интервокальное -п:
c a t e n a —- цепь
б е а р н с к о е cadea,
баскское catheœ,
отсутствует начальное
f : f і И u - > hilh,
{а г t n a
harina-, v превращается в b через ß: baler,
bezi;
начальное г получает вокальную а н а к р у з у в виде a: arram < r a m u - , arriu < j t v u-,
беарнское arraspe < 1 германское raspon,
баскское arraspa — терка, рашпиль;
arrumetz — ш и п - < г u m і с е-; arrafen
(-fon) — р е д ь к а < г а { 1 і а п и - и т. д.
П о л ь з у я с ь э п и г р а ф и ч е с к и м материалом Ш у х а р д т попытался установить связь
между иберийским и б а с к с к и м склонениями 3 , к о т о р у ю можно представить в виде
с л е д у ю щ е й таблицы.
Падежи:

Пациента
Агента
Реципиента
Инструментальный
Поссесивный
Адвербиальный

Иберийский
Мн. ч.
Ед. ч.
—

с
і, е
s,s
n, m
со

С

?
се(а)і
eis
cen
—

Баскский
Мн. 4.
Ед. ч.
—

k
і
z
n
ko

k
kek
ki
kez
ken
—

П р и оценке р а с х о ж д е н и й не с л е д у е т забывать, что между иберийскими и
баскскими окончаниями л е ж и т промежуток приблизительно в 1 0 0 0 л е т , 4 так
как самые ранние сохранившиеся д о нас отрывочные баскские данные относятся к XII в., а связные б а с к с к и е тексты не старше XVI в . 5
Д р е в н и е писатели сохранили нам и кое-какой словарный материал, который
они х а р а к т е р и з у ю т как и с п а н с к и й , т. е. п р и с у щ и й латыни как испанизмы. Т а к ,
Плиний дает нам около 2 0 слов. К этим данным мы е щ е вернемся по другому
1

Веѵ. internat, des ét. bosques, XIV, 511.
Резюмированы в Eléments de ling, rom., 3-е изд., Париж, 1930.
Die iberische Deklination в Sidzungsaerichte Венской Академии Наук, филол.
истории, отд., CLVII, 2.
4
Уцелевший до нас иберийский материал собрал Е. H ü h n e r . Monumenta linguae ibericae, Берлин, 1893. До нас дошло всего около 100 надписей. Самой древней
из них является надпись на свинцовой табличке Алькой. См. G o m e z
Moreno
в Homenaje a Menéndez Pidal, I, Мадрид, 1925.
5
В Glosas Emilianenses (называющихся так по имени монастыря св. Эмилиана,
MiUan de la Cogolla, в Алаве), памятнике X в.. имеется всего только два глагола.
См. издание этих глосс у Менендеса Пидаля в „Origenes del espanol", I, 492, Мадрид,
1926. Небольшие заметки и записки, касающиеся баскского языка, даны одним путешественником XV в. Арнольдом-фон Гарф (Harff) и автором путеводителя для совершающих паломничество к Иакову Компостельскому (XII в.). К 1545 г. относятся
стихотворения Дечепарре (Decheparre); к 1571 г. — перевод Нового Завета, сделанный
Лейсаррага (Leizarraga).
2

3

302

В. Ф. ШИШМАРЕВ

поводу, а пока отметим только, что ряд этих испанизмов можно истолковать
при помощи баскского языка.
Таким образом баскский язык оказался ключом к пониманию довольно значительного круга языковых фактов, рассеянных как по полуострову, так и по
Аквитании, связываемых лингвистически еще древними писателями и продолжающих связываться большинством современных исследователей-языковедов, как
баскологов, так и неспециалистов-басковедов. 1 Большие споры о басках, открывшиеся работами известного французского антрополога и анатома П. Брока,
продолжаются вплоть до наших дней; но они касаются этнологов, а не лингвистов, сопоставляющих язык с языком, учитывая при этом среду социальную
и культурную, но не этническую; поэтому мы можем опустить в своем изложении характеристику относящихся сюда многочисленных работ, отсылая интересующихся к статьям Г. Герланда и Боск-и-Джимпера, где они найдут все
необходимые указания на важнейшую литературу вопроса. 2
Вслед за толкованием иберских слов с помощью баскского языка и простым сопоставлением последнего с иберским, естественно, возникла проблема
об их генетическом взаимоотношении, их связях за пределами полуострова и о
природе баскского языка. К этой тематике и стали подходить представители
западноевропейской классической лингвистики. Де Шаранси, Луи-Люсьен Бонапарт, Арно Гримм, позже Винклер сопоставляли баскский с урало-алтайскими языками. Г. Филиппе, Габеленц, Шухардт искали ему точек соприкосновения в Африке. Филиппе считал басков выходцами из северной Африки и
указывал на близость целого ряда североафриканских местных названий с иберийскими. Габеленц отмечал связи баскского языка с берберским, Шухардт — с
нубийским и хамитским. Винклер направил свои разыскания в сторону переднеазиатских отношений баскского языка. К. Оштир пытался включить его в
„алародский" круг языков, к которому он, кроме баскского, относит этрусский,
иллирийский, ретийский, Лигурийский, египетский и не-индоевропейские языки Кавказа. Алародский язык был вытеснен впоследствии индо-еврогіейским, но
следы его сохранились в последнем, например в латинском и романских языках. Во многих из этих пестрых сопоставлений было зерно истины; многие из
них обнаруживают проблески верных догадок, особенно, если их взять в целом;
но в итоге мы не имеем прочного результата. Если причиной этого является
часто недостаточное знакомство с материалом, то там, где знакомство это налицо, сближение изучаемых фактов делается по признаку фонетического созвучия, осуществляется в порядке сопоставления изолированных случаев, без учета широких связей, а если к учету этому и прибегают, то, как это происходит у Оштира, не опираются на достаточно прочный фундамент, в силу чего
в итоге построение доминирует над анализом, теория над историей, и очертания нарисованной картины получаются туманными, расплывчатыми. 3
Все эти черты' особенно ярко сказались в работах, посвященных изучению
отношений баскского языка к яфетическим, скажем мы, языкам Кавказа. И это
тем более характерно, что в данном направлении сделано как будто больше,
чем в других.
1
К числу последних принадлежит между прочим и недавно скончавшийся романист В. М е й е р - Л ю б к е ; см. его статью Das Baskische в Germ.-roman. Monatsschrift,
XII, 171 сл., 1924; срі, однако, сомнения кельтолога Ю. П о к о р н о г о в Reallexikon
d. Vorgeschichte, VI, 5 сл.
2
G. G e r l a n d . Basken und Iberer в Grundriss'e Гребера, I 2 , 422 сл., 1904—1906;
Bosch i Gimpera в Prähistorische Zeitschrift, XV; Е г о ж е. El estado actual de la
irvestigacion de la cultura iberica в Boletin de la R. Ac. de la Hist., Etnologia, Мадрид, 1929 и Барселона, 1932.
3
Неудачной следует признать и попытку толкования баскского языка как индоевропейского у P h i l i p о п в Mélanges d'Ärbois de Jubainville, 237—269. Ср. критику
его Шухардтом в Sitz.-ber. Венек. Акад. Наук, т. 157, 1907.

4

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

303

Первые попытки сближения иберов пиренейских с закавказскими, живущими между Кавказским горным хребтом и Араксом, восходят к античной древности. Аппиан, историк II в. н. э., пишет: „Азиатских иберов одни рассматривают как колонию иберов европейских, другие — как отцов последних; третьи
полагают, что у них нет ничего общего, кроме имени, и никакого родства ни
в образе жизни, ни в языке". 1 К вопросу о возможности связывать басков с
их кавказскими антиподами вернулся в XV в. испанский историк Маргерет.
В XIX в. Гумбольдт выводил иберов из М. Азии. В XX в. кавказскими языковыми связями басков занялся Шухардт, указавший на точки соприкосновения
между баскским, иберским и грузинским языками в области склонения; 2 голландский лингвист Уленбек, исследовавший связи баскского с „палео-кавказскими", как он их называет, языками; 3 испанский историк Фидель Фита, к сожалению, недостаточно вооруженный лингвистически для разрешения поставленной им себе задачи, и французский исследователь М. П. Лафон (P. Lafond),
также не пошедший дальше простого сопоставления. 4
Яфетические отношения баскского языка начинают как будто все больше
привлекать к себе внимание западноевропейского языкознания. Но если сравнить то, что сделано в этом отношении за почти 40 лет работы, с тем, что
достигнуто для освещения баскско-романских и баскско-латинских связей, то
разница получится значительная.
Правда, латынь и романские языки ближе западному исследователю; но
правда и то, что маленький баскский народ и его язык являются пасынками в
жизни тех буржуазных стран Европы, в составе которых они существуют, и в
научных кругах, которые интересуются вопросами языка. Вот почему так отстает на Западе изучение „малых" языков, почему в анализе их применяется
так много устарелых приемов, которые едва ли бы стали применяться к языкам
индоевропейским, и эти „малые" языки недооцениваются, хотя проблемы
баскского языка и других его „доисторических" собратий теоретически настолько ценны и важны, что призрак их начинает уже невольно смущать европейскую лингвистику, в особенности за последние два десятка лет. Наоборот,
близкое общение советского языковеда с младописьменными, еще недавно бесписьменными языками, с языками самых разнообразных систем создает исключительно благоприятные условия для его подхода к языку; оно дает ему возможность не только широчайших сопоставлений, но позволяет рассматривать
изучаемые языки в аспекте единого глоттогонического процесса и пользоваться сравнением в целях вскрытия более глубокого „родства" языковых явлений.
Если ему угрожает какая-нибудь опасность, то это никоим образом не недооценка значения объектов его анализа, а может быть, в известной мере, недооценка иногда влияния на них более искушенных в письменной практике их
собратий, факт, с которым следует считаться, но в отношении которого европейская лингвистика часто впадала в обратную крайность, усматривая заимствование там, где его не было и в помине.
В вопросе о баскском языке преимущества советского исследователя сказались с полной отчетливостью; стоит только сравнить работу последней из характеризованных групп басковедов с работами Н. Я. Марра. В то время как
1
De bello Mithridatico, гл. 101. О других высказываниях древних см. G. D o t t i n
Anciens peuples de l'Europe, 76.
2
Die iberische Deklination в Sitzungsberichte Венской Акад. Наук, т. 157, 2; ср.
Е г о ж е в Zs. f. rom. Philol., XXXII, 348 сл. и Rev. internat, des ét. basques, 110, 1912.
3
С. E. U h l e n b e c k .
Beiträge z. einer vgldn. Lautlehre d. bask. Mundarten
в Verhandeligen Амстердамской Акад. Наук, отд. Letterkunde, № 5, 1904; по-французски отдельное изд., Париж, 1910; Berichtigungen к первой работе в Verhandelingen
Амстер. Акад. Наук, нов. сер., т. 24, № 1, 1923; Критику обеих этих работ Н. Я. M а рр о м см. Язык и литература, вып. 1—2, стр. 260—278, Л. 1926.
4
Basque et les langues kartveles в Rev. internat, des ét. basques, t. XXIV.

304

В. Ф. ШИШМАРЕВ

Шухардт, например, ограничивается отдельными экскурсами в область баскского
языка, порой вполне убедительными, а Уленбек предпочитает выжидательную
позицию в отношении баскско-кавказской и баскско-хамитической проблемы,
довольствуясь пока собиранием созвучного материала, Н. Я. Марр дает нам
анализ баскского материала на основе сравнительной грамматики яфетических
языков вообще, не одного только Кавказа, с учетом языкового мышления, этими языками диктуемого, и в заключение раскрывает перед нами сущность баскского языка, как представителя известной стадии развития речи, его место в
ряду аналогичных ему типов в Европе, Азии и Африке и его участие в образовании речи индоевропейского типа. Несколько конкретных примеров пояснят
дело. 1
Те семь десятков слов, которые Уленбек пытается истолковать с помощью
кавказских параллелей, созвучны последним. У баскского языка есть, однако,
на самом деле гораздо большее количество встреч с Кавказом, но встречи эти
не созвучны, и Уленбек бессилен их вскрыть, так как он не знаком со сравнительной грамматикой кавказских яфетических языков. Иногда голландский
лингвист пытается восстановить баскскую праформу, между тем как форма эта
существует не только теоретически (под звездочкой), но и в реальной действительности. Так он допускает для баскского harri — камень ~^>аггі прототип
*karr-i;
между тем последний имеется целиком в древне-армянском литературном языке, только в удвоенной форме kar-karr — много камней, следованазвание
тельно: куча камней, и в армянской же топонимике — kar-karr,
местности близ Мокса, ныне в Турции. Наконец, в том же армянском языке
с передвижением k на другую ступень звонкости, g, — gar.2 В связи с *kar
Уленбек утверждает, что „большинство палео-кавказских языков имеет другие
слова в значении „камня". 3 Однако если знать о существовании в различных
группах их перебоя: r^>J (сванский), r~T>d, nd (мегрельский, чанский) и т. п.,
то в тот же круг терминов необходимо отнести и грузинский kaj— кремень
и древне-армянский литературный kit — камень твердый и блестящий, мрамор,
и армянский qit — камешек, грузинский kent, армянский kint — камешек, избирательный камень, сванский kod — скала и т. д.
Другой пример — баскское ilargi — луна, которым занимался и Шухардт.
Рядом с ilargi мы имеем irargi и iretargi; в последнем t не соединительный
согласный в составном слове, а часть — et, окончания" множественного числа
родительного падежа; следовательно, iretargi состоит из ir -j- et-argi,
что
обозначает светило іГоъ или гг'ов. Самый же компонент il восходит к архетиутратившему h, а его двойник hirjjher
есть спирантный вид сипу hil\\hel,
билянтного sel User. С последним связано по Марру греч. a£/.-r|V-ïj и яфетические глаголы, идущие от sel-, el- и обозначающие „подыматься". В баскском
il появляется и в значении луны,
как напр. il - berri — новая луна,
ila bethe — полнолуние и т. п. Анализованное ilargi будет, в соответствии
со сказанным, обозначать первоначально светило преисподней, мрака.
Путем такого детального анализа Н. Я. Марру удается связать, например,
баскское al « * hat) рука — с чанским ka — ветвь; мегрельское sa — ветвь
и древне-армянское литературное — kal, заключающееся в глаголе kal-n-um —
1
Баскским языком Н. Я. М а р р занимается специально в Origine japhétique de
la langue basque, см. Язык и литература, изд. ИЛЯЗВ, т. I, вып. 1—2, стр. 214 сл., и в „Две
новые работы Uhlenbeck'a по баскскому языку", там же, стр. 261 сл. Библиография
высказываний и баскских этимологий Марра до 1926 г. дана там же, стр. 214—224;
ср. также Классифицированный перечень работ Н. Я. М а р р а , Л., 1926, и указатели
к Избранным работам.
2
U. E . U h l e n b e c k . Beiträge z. einer vgldn. Lautlehre d. bask. Mundarten.
3
О баскском h, отвечающем k, см. H. Я. М а р р . Origine japhétique de la langue
basque, стр. 228,236.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

305

беру; баскское i-tur-i (<y*hi-tur-i) источник — с грузинским tka.ro — источник,
мегрельским tku — колодезь « tkur, ср. tkurgel—источник);
баскское saga —
мышь — с грузинским iïagu -, имеретинским bagw, современным bagvi,
мегрельским tuki, армянским bakdn; баскское har-itz, ar-itz — дуб с армянским
ar-it — дубрава в названии местности Ardo-arit — Медвежья дубрава (деревня
близь Ани), Harita-vanq = {А) монастырь X. = [священный] дубняк; баскское
Ьиг-и — голова — с грузинским bur-v-a — покрывать голову, верх — ср. sa-burаѵ-і — крыша, bur-ul-i < * bur-ur-i — крыша, da-bur-v-a — жертвовать деньги
на погребение, собственно класть деньги, подарок, на голову умершего. 1
В итоге звуковых наблюдений Н. Я. Марр приходит к выводу, что баскский язык является „одним из представителей спирантной ветви, но пережитки этого языка большей частью только обрамляют один из языков шипящей
группы сибилянтной ветви". 2 „Особенно много поразительно близкого, даже
тождественного [у баскского] с армянским". 3 Это иллюстрируют уже некоторые из только что приведенных этимологий. Характерное для баскского языка
отсутствие начального г характерно, наряду с целой серией других фонетических совпадений, и для армянского. Так, баскское eki — солнце, egun — день
где г сохранилось только благодаря пресвязаны с армянским a-reg—солнце,
дыдущему слогу. С армянским связывает баскский соответствие г — s (и родственные ему): баскское vizi,* biz-i — жизнь—отвечают абхазскому bza — живой,
грузинскому $qo-vel— живой; ср. баскское bas— пустынный, дикий, с мегрельским
аг-е — пространство, грузинским ѵеі — поле, пустыня (ср. ѵеі-иг), армянским
ѵауг — пространство, поле < / * vor - ei (ср. vayr-en-ei — дикий).
Множественное число существительных в баскском языке образуется с помощью знака -к (одновременно с перемещением ударения в слове): gizon — человек, gizônak — люди (ср. gizonâk — форма для обозначения агента, главным
образом субъекта при переходных глаголах). Это напоминает яфетические образования/множественного числа в древне-армянском литературном языке или
форму выражения множественности неразумных предметов и существительных
в абхазском (суффиксе да).
Счисление в баскском, как и в яфетических языках, 20-тиричное. Уленбек
не придает этому обстоятельству никакого значения, так как система эта встречается и за пределами круга яфетических языков. Однако в сочетании с другими аналогиями эта черта приобретает вес и может быть показательной. Термины для выражения чисел в баскском и других яфетических языках как будто различны, но Н. Я. Марр показывает на ряде примеров, что отсутствие
связанное с
контакта здесь кажущееся. Так, баскское hir-u « hir-ur)—три,
армянским er-\- e-q Ц e r i - s — три, должно иметь в свистящей группе
яфетических языков соответствием sal. Это sal и составляет первую часть груз.
sa-m — три, которого - m — остаток другого составного элемента, так что архетип грузинского „три" обозначает первоначально „две руки -f- рука".
Сравнительная грамматика позволяет вскрыть и связи между падежными
окончаниями баскского и других яфетических языков. Так, например, окончанию родительного падежа в баскском-ren jj-en(<^* hen) /отвечают параллельные *sen, *sen [~y> = den), последние три — как знаки элатива: ср. баскское gizon-a-ren — человека с чанск. ma-sen — из чего, с мегр. mu-seni
из
чего, почему, с армянским tegwo-deyn—
из места, men-d — от нас и т. п.
Как и в этом случае, баскский язык соприкасается с древне-армянским лите1 Т а м ж е , 228, 229—230, 233, 237, 239.
Т а м ж е , 253.
Т а м ж е , 266—267, 269 и сл. Ср. также по поводу баскско-армянских связей,
напр. Избранные работы, т. III, 101, 102, 126, 167, 281, 289, 302.
4
Начальное ѵ- кое-где в баскском языке сохранилось.
2
3

2 0 Культура Испании

306

В. Ф. ШИШМАРЕВ

ратурным в образовании наречий при помощи суффикса - ki ( g i ): ср. баскское aphur — малый, ничтожный, aphur-ki — со-но, eder—красивый,
eder-ki и
армянское yataqa-ki — часто.
Обращаясь к глаголу и его синтаксису, мы отметим прежде всего пассивный смысл переходного глагола и вытекающую отсюда своеобразную конструкцию, при которой субъект предложения выражается не именительным, а косвенным падежом, а глагол либо имеет пассивную форму, либо воспринимается
как имеющий таковую. Напр., „человек бьет собаку" выражается как „человеком имеется битой собака", — gizon-ak jo d-u chakurra. Здесь gizon-d-k
снабжен особым значком активности, -k, который отнюдь не следует смешивать с -k в именительном надеже множественного числа gizonak. Особенность
эта свойственна большей части яфетических языков, а согласно исследованиям
Уленбека, и языку эскимосов и индейцев Северной Америки. 1 Впрочем, аналогичное мышление лежит и в основании латинского оборота: mihi
advenienti
hac node agitandumst
vigilias (Плавт). Но конкретные черты, суффикс -k,
связывают и в данном случае баскский язык теснее с яфетическими языками
Кавказа, где, например, мегрельский язык дает нам суффикс -qa. В области
баскского глагола интересно также образование каузативной формы. К баскскому e-karr-i— носить 2 имеется e-ra-karr-i — заставить носить; в абхазском им
отвечают совершенно тождественные образования: à-gdla-ra — стоять на ногах,
подняться и à-r-giiià-ra — подымать. И те, и другие формы построены при помощи суффикса множественного числа и плавного элемента, предпосланного
основной базе. Самый же инфинитив представляет собою отглагольное существительное, в обоих случаях составленное из префикса е- jj i-(<C. he- Ц hi - ),
обычного в яфетических языках в словах, имеющих суффикс множественного
числа; ср. баскское i-bil-i — ходить, и груз, bil-ik — дорога, тропа. Так и
e-karr-i. Абхазские формы на га- заставляют вспомнить сванские инфинитивы
на -re, формы, которые могут обозначать множественность объекта/или же многократный вид: li-wbqu-re — разбивать много вещей, li-ksu-re — разбивать часто, повторно. В заключение отметим еще одну любопытную деталь, а именно
использование баскским языком слова „голова" для образования возвратной
формы глагола и форм возвратного местоимения (свой и т. д.). Н. Я. Марр
отмечает то же явление в грузинском, мегрельском, сванском, абхазском, удинском и ряде других яфетических языков. 3
Мы несколько задержались на встречах баскского с другими яфетическими
языками, так как этого требовала сложность и малоизвестность материала, а с
другой стороны-характер анализа, которому его подвергает Н. Я. Марр. Баскский язык не просто введен им, таким образом, в круг яфетических языков;
ему отведено в нем определенное место, и место это обосновано закономерностями яфетических языков, вскрытыми нашим исследователем, установившим
основные типы их и важнейшие формы их скрещения. Но этого мало. Мало
потому, что теория Н. Я. Марра устанавливает и ряд других, более широких,
положений, которые в корне меняют, между прочим, представления о баскском
языке и его месте в истории развития человеческой речи вообще.
„Баски, — писал он в 1924 г., — пережитки сплошного баскского населения от Лутеции — Парижа до глубин, а не до северной лишь каймы Пиреней1
Le caractère passif du verbe d'action dans certaines langues de l'Amérique du
Nord; cp. W h i t h e y . La vie du langage, 213, 1880, Существительное, не имеющее
значения агента или субъекта непереходного глагола, остается без специальной
отметки.
2
Кстати, связанное с арм. kar-el — носить, абх, — а-кэ-га
держать, груз, kra —
ударять, с груз, kar в e-kar-eb-a — он этого касается, а все вместе взятые —
с термином „рука".
3
Н. Я. Ma р p. Origine japhétique de la langue basque, стр. 230.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

307

ского полуострова, где в то же время баски также не представляли своей речью
одного баскского племени-примитива... В басках сидят лингвистически и другие яфетиды: ионы или ионяне, этруски, иберы и т. д." 1 Этим устанавливается сложный, скрещенный характер баскского языка и совершенно заново определяются отношения его к иберскому. Но из связи баскского с яфетическими
языками делается и другой вывод. „Яфетические языки, в настоящее время
представляющие реликтовые виды доисторического состояния речи первоначально сплошного населения Европы, Африки и Азии, прежде всего Передней Азии,
уже давно, за трансформацией ее путем скрещения в разноплеменную речь индоевропейского типа, остаются оазисами, по одному живому языку на Пиренеях
(и с испанской, и с французской стороны), и на Памире, и большой группой
в весьма сложных разнообразных взаимоотношениях на Кавказе". 2 В „массовых
своих слоях яфетиды ниоткуда не приходили и никуда не уходили, а потому
яфетический слой, как известная глоттогоническая стадия, имеются пережиточно во всех европейских языках". 3 Впрочем, в такой широкой формулировке
яфетидологии или новой теории о языке, как ее принято называть теперь, нельзя
не учитывать и при исследовании вопроса о происхождении американского человека и в особенности „туземных" американских языков. Пример этому подал
сам же Н. Я. Марр своей работой „Происхождение американского человека и
яфетическое языкознание". 4
Особый интерес представляет изучение баскского языка для романиста и
специально для такого, который интересуется языками Пиренейского полуострова. С помощью баскского языка мы получаем возможность разобраться в вопросах латинской и романской фонетики. Так, например, мы лишний раз убеждаемся в том, что лат. с перед е й і долго произносилось как к: ср. баскское
keratu — спешить и латинское с е 1er a re, p(b)ake — мир и р а с е - ; в словах
более позднего происхождения, укрепившихся в лексиконе в связи с христианством, мы имеем уже и более позднюю трактовку группы; ср. k(g)urutz —
крест — с г u с е-. Как мы увидим ниже, баскский язык комментирует ряд явлений кастильской и каталонской фонетики. Помогает он нам и в работе над
некоторыми особенностями пиренейско-романского синтаксиса, представляющими
собой пережиток очень древнего положения вещей. Большие услуги оказывает
нам баскский язык и при изучении романского словаря. Так он помогает нам
разобраться в истории семантики ряда слов. В баскском слове miatu — натравливать собак на добычу — мы имеем, например, дело с древним значением
m i n a r e (вместо m i n a r i ) , ср. франц. mener — вести. Греческое хбітто; перешедшее в c o l f u s , c o l p u s , дано в Thesaurus только в значении морского
залива, бухты, между тем как Кассий Феликс говорит: s i n u m m u l i e r i s
q u e m G r a e c i g o If um a p e l I a n t. Баскский язык дает нам golc(g)o в значении именно s i n u s m u l i e r i s , что заставляет вспомнить о сардинском
groffu — сердце, а рядом с этим — французское gouffre и итальянское golfo, имеющих значение залива или пучины.
С другой стороны, сравнительный анализ баскско-романского и латинского
материала вскрывает перед нами следы латино-романского влияния на баскский
язык, довольно значительного, во всяком случае более значительного, чем принято было думать прежде. Но вот здесь-то и возникает опасность перегиба в
ту или другую сторону. Перед романистом и баскологом в таких случаях встают большие трудности, проистекающие от недостаточной взаимоосведомленности исследователей. Вот почему Н. Я. Марр так подчеркивал настоятельную
необходимость двустороннего подхода к материалу и важность для басколога
1
Н. Я. М а р р , Об яфетической теории, Избранные работы, III, 26.
- Т а м ж е, 5.
3
Т а м ж е, 27.
4
В Восточном сборнике I, 167—192.

21*

В. Ф. ШИШМАРЕВ

308

не замыкаться в кругу баскского языка, а коррегировать баскские данные данными других яфетических языков. 1 Но и при двустороннем подходе нужна
большая осторожность и критический такт. Баскский материал бывает часто
так переработан, что он может ввести в заблуждение даже самого опытного
исследователя. Как показал Н. Я. Марр, это случалось не раз с Шухардтом,
Уленбеком, но иногда может быть невольно и с ним самим. 2
Далеко не все благополучно и в новейшем словаре П. Ланда, где все заимствованные баскские слова отмечены звездочкой, 3 и даже в критической работе Г. Рольфса. 4 Ланд дает к выделенным им словам этимологии. Но, к сожалению, они не всегда удовлетворяют, хотя бы потому, что автор недостаточно
точно устанавливает источник: справляющийся в его словаре должен сам доискиваться, есть ли данное слово латинизм или романизм, а если романизм, то
взято ли оно из старо- или ново-французского, из испанского или какого-нибудь определенного романского диалекта юго-западной Франции, не говоря уже
о том, что неясным остается, книжного ли оно происхождения или прошло через живую речь. Не все слова так просты, как какое-нибудь besta — праздник
<^festa,
несомненно, церковно-латинское слово; но уже gauza — вещь, дело —
возбуждает вопрос, почерпнуто ли оно из церковной или книжной латыни.
Как показывает его форма и значение, botoin несомненно boton — бутон; но
почему botu в смысле почки восходит к bouton или boton, а в смысле ряда
зерен в колосе к исп. brotar, подобно имеющему то же значение boti, — остается неясным. Еще менее могут удовлетворить такие этимологии, как boti в смысле „вместе, сообща", в которых Ланд склонен видеть рефлекс франц. butin —
добыча, хотя бы с вопросительным знаком. Подобных примеров можно было
бы извлечь из одних только вышедших выпусков десятки. Но наша задача —
1

Две новые работы U h l e n b e c k ' a по баскскому языку, 270.
Так, например, я затруднился бы принять предложенное Н. Я. Марром толкование баск, guztera || geztera || estera — оселок, но и змеиное жало, язык, несомненно,
связанное с исп. aguzadera, обозначающим также оселок (см. только что цитированную работу Н. Я Марра, 271—273). Н. Я. Марр связывает баскский термин с ster,
star, находящимся в I - star, А - ster-ia и т. п. Он аргументирует свое отрицательное
отношение к романской этимологии тем, что термин aguzadera—„надуманный",
т. е.,
так сказать, кабинетный, ибо он представляет собой сокращение piedra aguzadera —
точильный камень. Однако мы имеем немало аналогий таким сокращениям в других
языках: франц. chaussée < (ѵ і а) с а 1 с e a t а, лат. (a e s) С u р г е и m, (с a s е и га)
f o r m a t i c u r a > франц. fromage, франц. ramier < (pigeon) ramier — ДИКИЙ голубь или
русск. „на кривой не объедешь". Обилие диалектических варьянтов gustera не изумит
никого, кто знает, насколько развита в баскском языке диалектическая дифференциация (см. L. L. B o n a p a r t e . Carte de sept provinces basques, Лондон, 1863). Перенесение термина „оселок" на „змеиное жало", возможность которого Н. Я. Марр склонен
отрицать, однако, вполне мыслимо в силу образного сходства; ср. франц. teste или
сард, (в Логудору) сопса—голова (concha) и т. п. Заимствование еще отнюдь не значит,
конечно,чтобы баски не умели точить металлического орудия при помощи камня. Если прототип nastro, ст.-франц. näsle, готск. nastilô — шнурок, то это, конечно, никак не свидетельствует об отсутствии у римлян своего слова шнурок. Заимствования могут быть
подсказаны целым рядом самых разнообразных соображений.
3
P. L h a n d е. Dictionnaire basque-français et français-basque, Париж, 1926 и сл.
4
G. R o h I t s . Baskische Kultur im Spiegel d. lat. Lehnwortes в „Festschrift Popery",
58 сл., Halle, 1928. — Некоторые относят к числу латинизмов и zamari — лошадь < s a gi n a r i u s , первоначально — выочная лошадь (sa g m а). H. Я. Марр напоминает по
этому поводу форму samal в samal-dun — всадник, буквально, снабженный лошадью,
как adat-dun — снабженный рогами, рогатый), и связывает ее с caball-u — ka-mel,
евр. ga-mal, рассматривая их как слова яфетического слоя. Баскское слово не вполне
ясно и может быть истолковано и из латинского, с г > /, известным и баскскому
языку. Баскское saldi — лошадь и saldun—всадник
могут быть и простыми стяжениями sa(ma)r/ld).i,
sa(ma/rl)dun; -di в первом случае
обозначает
собственно
совокупность, ансамбль, и таким образом sal-di
должно было бы первоначально
значить табун или конница. См. Н. Я. М а р р . Средства передвижения, орудия самозащиты и производства в доисторищиз Избранных работ, III, 132—133, 136; ср. К вопросу об историч. процессе в освещении яфетич. теории, там же, 167.
2

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

309

не полемика, как не является ею и обстоятельный перечень латино-романских
элементов в баскском словаре или грамматике. Сейчас мы ограничимся небольшим рядом примеров с учетом источников и хронологии, откладывая более обстоятельный перечень на конец нашего очерка.
Много латинизмов дала, конечно, церковь: отсюда пришли: агіта — душа
-< anima, balenoria < [ ѵ a n a g l o r i a — тщеславие, b pake — мир, borondate —
Vо 1 u n t a t e, c/gurutz — крест, <f er u с e, berthute — добродетель < /
воля
v i r t u t e , besta — праздник, bate(i)a, bathe(i)a и связанная с ними группа терминов, относящихся к крещению, el(e)iza церковь <С е с с 1 e s i a,
aphezpiku,
ipizkipu,
ipizticu — епископ, ephez < / a b b a s — священник,
c/gorpitz — тело
(скорее всего церковное слово) и ряд подобных. К светскому источнику восходят: miriku — врач •< m e d і с u, atxeter — врач < f a r c h l a t e r , arma — оружие
и орудие, boronte — фасад,' вероятно, liburu — книга; к числу бытовых терминов следует отнести такие, как aing(i)era — угорь ( a n g u l l l a
a n g u i la;
ср. баскское aingeru, ainguru < a n g e l u ) , antsar —- гусь ( a n s e r), bastanaga —
и многие другие.
морковь ( p a s t l n a c a ) jjphastenagre
На счет латинского следует, несомненно, отнести и borta в значении пустынной горной местности, а затем и Пиренеев. В этом смысле portas сохраняется в исп. и португ., а также в port d'Espagne в „Песне о Роланде", куда
термин этот попал из пиренейско-романского обихода. 1
Что касается состава групп, то нельзя не заметить, что баскский язык сохранил иногда такие термины, которые в местных языках если и были, то
давно исчезли из оборота. Таков, например, atxeter — существующее в баскском языке рядом с более употребительным тігіси. В других случаях баскский
язык сохраняет латинскую форму в ее более полном, архаичном виде. Таков
баскский термин aphezpiku<( e р i s с о р и , — е с л и сравнить его с исп. obispo
или ст.-франц. evesque.
Ряд церковных терминов дал и романский источник: beila — бдение, паломничество, общераспространенный в баскских диалектах Франции, связан, конечно, с южно-французскими соответствиями сев.-франц. veille, с пров. velha,
катал, vetlla, исп. vela; bizio — порок — с исп. vizio и т. д. Южной Франции обязан баскский язык рядом терминов общего значения, вроде: сулетинского acatatu — ласкать (ср. acatà), обще-франц. и баск, ausartu — осмеливаться (ausar) и др.; или терминов специальных, как сулет. arruket — дикий голубь (гаек, arrouquet к г а а с u s), может быть (если это не латинизм) apt — сельобще-франц. и баскское beira — стекло
дерей (южн.-франц. арі, лат. аріит);
(гаек, ѵеіга, лат. vitrum)\
старинное обще-франц. и баск, arljkhabuza,
агkabusa, arkabos — аркебуз, ружье и др. Французский север и юг дали между
прочим: aspre — неловкий, неуклюжий (ср. ст.-франц. aspre, исп. aspero; баск,
семантически ближе французскому); bastitu — строить, bastiza — постройка
(франц. bâtisse); butiga — лавка, но также и темное, запутанное дело; возможно — animal
в смысле огромный (animalezco ecke bat—огромный
дом) и т. п.
Большое число заимствований падает на долю испанского, и это вполне
естественно. Среди них мы имеем термины общего порядка, как arrasto—-след
(ней. rastro),
asaldatu — смущать, надоедать (исп. asaltar);
btnjainalu) —
купать (исп. banar); burla — насмешка (исп. burla); botz — голос в прямом и
переносном смысле (исп. voz); bixta — вид (исгі. vista); destatu — целить (исп.
adiestrar); descargatu — разгружать (исп. descargar) и т. д.; термины хозяйственного или технического значения, как напр.: azienda — имение, состояние,
но и скот (ср. azienda-larri — крупный скот, а. - tsu — богатый скотом;
частичка tsu означает агента), ср. исп. hacienda и т. п. Не всегда является
возможным установить источник с полной точностью, особенно, когда вероят1

Ср., однако, сомнения

S c h u l t z - G o r a в Zs. f. rom. P h i l , XXIV, 125, 195.

310

В. Ф. ШИШМАРЕВ

ные оригиналы фонетически вполне или почти совпадают и когда у нас, кроме фонетики, нет других точек опоры. А между тем историческая фонетика
баскского языка за отсутствием древних текстов не может быть построена. Так,
djtafajerna — трактир, может отражать и исп. taberna и франц.
taverne,
известное и на юге Франции. Равным образом djtafaila,
fala, dahala — скаthwahlja),
терть, может быть связываемо фонетически с франц. toaille (франкск.
tovaille и с исп. toalla (старое tobaja)-, однако значение „скатерть" заставляет нас видеть в нем испанизм, так как французский термин сохранил только
значение своего германского прототипа — „полотенце".
Иные баскские термины созвучны, но имеют совершенно различное происхождение. Напр. berma — убыль, потеря, можно связывать с южно-франц.
blmerma (к m i n i m а r e ) с тем же значением; но berma — кость ноги, отвечает исп. ріегпа (лат. p e r па), a berna — опора (ср. также ряд сложных с
ним) восходит к франц. fermaje.
Другим примером может служить слово
baxa, basa—круча,
пропасть, несомненно, коренное баскское слово, сохранившееся в местной топонимике (basagaitz — дурная, опасная круча,
baxadun—
овражистое место, terrain accidenté)-, коренным же является и baxa, basa в значении дикий, пустынный, яфетический характер которого вскрыт Н. Я. Марром; 1 наконец, baxa в значении понижения, уступки, глагол
baxatu—понижать, baxatze—-становиться
ниже, пониженным, ведет к ст.-исп. baxar—с
тем
же значением.
Мы уже имели случай говорить выше, что баскский инфинитив представляет
собой отглагольное имя и образуется при помощи префикса е-, і - О he -, hi и суффикса — і (после согласного) или -п (после гласного): i-khus-i — видеть
(виденный), но е-та-п — давать. Наряду с этим мы встречаем и более позднюю
форму с — tu, весьма вероятно латинского происхождения, сейчас широко распространенную в заимствованных словах: senditu
s е n t i t u; besarcatu — обнять,
состоящую из besarca — объятие (в свою очередь из исп.
besa\\beso—поцелуй,
объятие, исп. заимствование, -f- - rka, образующее значение действия)
- tu,
как bestatu — праздновать, чествовать <С besta - tu или bera-tu — смягчать <
bera — мягкий - j - - tu и т . д . Шухардт толкует суффикс - eta, служащий для выражения множественного числа, как множественное число к л а т . - е t u m ,
образующему существительные с собирательным значением. Лат. г о b u г е t u m (от
r o b u r ) дало исп. robledo — дубовый лес, дубрава; ит. топонимическое
roveredo
имело первоначально то же значение. Баскское engoi-tik,
возможно, следует связывать с южно-франц. апсоі—уже
(ст.-франц.
апсиі,
апсио — сложные
с h о d i e ) . Конечное - tik — вариант к - ik, отмечающему исходную точку
движения. 2 В таком случае мы имели бы баскизацию романского термина, какая имеется, например, в многочисленных образованиях wà-dura, вроде berodura — жара (к bero — ж а р а ) , 3 dei-dura — склонность (к del — зов) или — tura
в berre-tura — увеличение (к berre — увеличивать). Другим в а р и а н т о м — i k является (обычно после гласной)-л£, например, Roma-rik—
из Рима. В связи с
этим последним небезынтересно отметить одну романскую параллель. Баски выражают мысль „от отца" в форме: aitaren baitha-rik, т. е. из отцова дома, или
aitaren ganik)> aitaganik,
(где ga-n есть инессив от ga — дом). Аналогично
француз передает идею „от Томй" через de chez Thomas, tub chez есть c a s a ,
утратившее рефлекс конечного-а вследствие атомного положения c a s a . В таком же значении мы имеем в португальском языке формулу en casa de.4
В заключение отметим еще, что, может быть, на счет испанского языка надо поставить и баскское ondo—после,
совпадающее и в звуковом отношении
1 Н. Я. M а р p. Origine ..., стр. 226—227.
Шухардт видит в -tik сокращенное -tegi—место,
а в k — знак агента.
3 Этимологию см. Н. Я. М а р р . Избранные работы, III, 58.
2

4

Е. G a m i 11 s с h е g. Et. Wb. d. frz. Spr., под chez.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК 319

с исп. hondo, т. е. ondo <i f и n d и т.: баскское bazkal (вариант bazkâri) ondo
значит после обеда, т. е. отрезок времени, основанием которого служит пора
обеда. Возможно, что и bazka восходит к лат. р a s с и а\ оно обозначает и корм
на пастбище, и пищу.
II
Со II в. до н. э. хозяевами полуострова становятся римляне. Начинается
романизация страны, имевшая своим последствием насаждение латинского языка
и устранение языков туземных. Процесс этот шел крайне медленно, и северные
области испанской провинции, в особенности прилегавшие к Бискайскому заливу, оказывали продвижению римской власти и римскому гнету самое отчаянное сопротивление. На племена северного побережья опирался возглавивший в
половине II в. до н. э. антиримское движение луситанский пастух Вириат; они
же оказывали помощь героической Нуманции, занятие которой стоило римлянам огромного напряжения (между 134 и 132 гг. до н. э.); их же использовал
в целях создания самостоятельной Испании и Серторий (80—72 гг. до н. э.).
Даже Августу все еще приходилось бороться на севере полуострова с галлеками, астурами, кантабрами и васконами. Они продолжали жить по-своему, оставались варварами, сохраняли, очевидно, в той или другой мере, древний родовой строй, и не желали мириться ни с римским засильем, ни с римскими
порядками. Конечно, отстоять традиционный строй полностью вся эта часть полуострова не могла. Это было мыслимо лишь в малодоступных горных областях.
Тем не менее мы видим, что борьба на севере продолжается еще даже в эпоху
владычества вестготов, водворившихся в Испании в V в. н. э. Появление в пределах испано-вестготского государства арабов в 711 г. застает короля Родриго вдали от центра, занятого подавлением восстаний на окраине, в Наварре.
Но все же почти за 100 лет борьбы (580—673) вестготам удалось сломить
сопротивление северян. Не пожелавшие подчиниться переселялись в соседнюю
Аквитанию, куда они просачивались уже и ранее (например в 581, 587 гг.),
как нам об этом сообщает Григорий Турский. Полунезависимое положение занимали баски, об активно враждебном отношении которых к франкам, нажимавшим на них с севера, и к вестготам, давившим с юга, можно судить по
рассказам Фредегария и „Песне о Роланде".
С водворением арабов часть христианского населения Испании отошла, как
известно, на крайний север, где в области Астурии и западной половины Пиренеев организовалось несколько мелких самостоятельных государств, защищенных самой природой от вторжения неприятеля. Арабы не смогли овладеть этими отдаленными областями полуострова, но проникновение сюда элементов из
более южных, романизованных его частей, не могло, конечно, не отразиться на
культурном облике далекой северной окраины и, в частности, на ее языке.
Старая местная речь с той поры все больше теряла почву под ногами.
К числу этих мелких северных государств принадлежит, между прочим, и
Наварра. Она образовалась между верхним Эбро, Пиренеями и Бискайским заливом, в юго-восточном его углу на притоке Эбро Арагоне и притоках последнего — Эга и Арга. 1 В X в. в эпоху, к которой относятся первые достоверные сведения о Наварре, южная ее граница доходила до Шхеры, Туделы и
Вальтьерры, т. е. спускалась южнее Эбро, следовательно, нынешняя низменная
часть Наварры — Ривера, имела в те времена гораздо более значительные размеры. Но видеть в названии Наварры, связанном с долатинским местным термином паѵа — равнина, указание на то, что приэбрская низменность была исконной составной частью Наварры, у нас нет достаточных оснований. Само собой
1
Там, где, как говорит испанская поговорка, Ega, Arga у Aragon hacen
varon, т. е. „Эга, Арга и Арагон делают Эбро настоящим мужчиной*.

al Ebro

312

В. Ф. ШИШМАРЕВ

разумеется, что укрывшееся от арабов христианское население должно было
оседать здесь прежде всего в горах (нынешняя Монтанья) или на высоком наваррском плоскогорье, окружающем Памплону, а плоскогорье могло обозначаться тем же термином паѵа, который характеризовал как низменность, так и
горную равнину.
В арабскую эпоху Наварра стала укрепляться и заселяться. Романский элемент в этой полубаскской стране значительно увеличился, и в то же время
Наварра растет территориально и начинает играть крупную политическую роль
среди своих соседей. Кульминационной точкой ее развития в эту пору является эпоха Санчо Гарсеса III, прозванного Великим (1000—1035). В это время
в состав Наварры входят, кроме нынешней испанской (верхней) Наварры, Баскония, как испанская, так и французская, а также области, прилегающие к
Каталонии: Соврарве, Ривагорса и Пальярс, и даже некоторые части Кастильи
и Леона. По смерти Санчо Наварра идет под уклон. Умирая, он разделил свои
владения между своими сыновьями и тем самым положил начало распаду королевства, отдельные составные части которого превратились в самостоятельные
государственные единицы. Наварра и баскские земли достались одному из его
сыновей; второму из них были выделены восточные области, составившие то,
что стало называться Арагоном; третий получил „синьории" Соврарве и Ривагорсу. В дальнейшем восточные области превращаются в самостоятельное
Арагонское королевство; западные, как Ла Риоха, становятся достоянием Кастильи. Внуку знаменитого Сида, Гарсйа Рамйресу, удается в 1134 г. восстановить Наварру, но только политически, не территориально. Сжатая с востока
и запада Арагоном и Кастильей, относительно слабо населенная, 1 ослабленная
территориально и политически, страна была вынуждена ориентироваться на своих более сильных соседей, к числу которых, кроме Арагона и Кастильи, принадлежала Франция, где у наваррской знати имелись издавна различные связи,
начиная с семейных. Стремясь обезопасить себя от Кастильи, Наварра опиралась на первых порах на более близкий ей во многих отношениях Арагон.
Позднее она сблизилась с Францией, экономическое влияние которой в стране
было значительным и которая пыталась сама постепенно захватить ее в свои
руки. Дело в том, что через Наварру пролегал головной участок новой дороги, связывавшей древнюю галисийскую святыню и цель интернационального
паломничества, Сант-Яго де Компостела, с Францией. Дорога эта была проведена
еще при Санчо Великом. 2 Благодаря значительным удобствам, по сравнению
со старой, она приобрела не только огромное значение, как важный международный торговый путь, но стала привлекать и французских переселенцев, в
большом количестве колонизовавших ее район. 3 Впрочем, с французами сталкивали наваррцев и крестовые походы, 4 и борьба с арабами, в которую французы, наряду с другими выходцами из европейских стран, вступали очень охотно в чаянии славы и добычи.
Связи с французами приводят к тому, что в 1234 г. наваррскими королями
становятся графы Шампанские. 6 Шамгіанцев сменяют (1307) французские ко1
В XV в. население Наварры не превышало ста тысяч человек. См. В. К. П ис к о р с к и й . История Испании и Португалии, 90, СПб., 1902.
2
Старый путь проходил, правда, по безопасным, но очень неудобным для передвижения местам, по. долинам и возвышенностям, ближе к берегу моря. Новый был
проложен южнее, по более ровной местности, по линии Логроньо, Нахера, Бривьеска,
Амая, Каррион.
3
Французские поселенцы осели, главным образом, в Памплоне, Пуэнте ла Рейна,
Эстелье, Лосаркос и Логроньо.
4
Напр. 8-й поход 1270 г., в котором наваррцы участвовали под знаменами Тибальда
Наваррского.
6
В лице известного поэта Тибальда I, приходившегося племянником Санчо
Сильному.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

313

роли в лице Филиппа IV Красивого, а с прекращением династии Капетингов
(1328) — графы Эврё (Еѵгеих), т. е. опять-таки французы. В 1442 г. Наварра переходит к арагонцам, но в 1472 г. снова возвращается к французам, графам Фуа (Foix),1 а с прекращением мужской линии этого дома — к графам
д'Альбрё (d'Albret). В 1512 г. южная (запиренейская) часть Наварры была
завоевана Фердинандом Католиком (Арагонским) и оказалась, таким образом,
возвращенной опять к связям с Испанией. Французское влияние пресеклось; в
руках французов осталась только небольшая северная часть Наварры, так называемая Нижняя Наварра.
Данная нами краткая историческая справка устанавливает несколько фактов, характерных для истории Наварры и баскских областей, фактов, в значительной мере отразившихся и на судьбах языков этой части полуострова.
Связи Наварры с Арагоном объясняют нам, почему язык ее близок к арагонскому; известная удаленность Наварры от крупных центров испанской жизни,
некоторая замкнутость ее, малая доступность, благодаря которой она так долго и успешно отстаивала свои старые вольности, и, прибавим к этому, земледельческий характер страны и слабое развитие городской жизни, — все это
вместе взятое делает понятным, почему испанский язык в Наварре отличается
консерватизмом и сохраняет целый ряд архаических особенностей.
Но вернемся к баскскому языку, который сейчас держится только частично
в Наварре, некогда же являлся господствующим языком в этих припиренейских
областях.
Баскские части Наварры постепенно отпали от нее и достались Кастилье:
Алава отошла к ней окончательно при Альфонсе VIII Кастильском (1158—1214)
в 1200 г.; Гипускоа, вероятно, тогда же; Бискайя—позднее, в 1379 г. Очутившись в составе Кастильи, они получили кастильскую администрацию, но не
кастилизовались. Напротив, этот, в старое время по преимуществу земледельческий, край, крестьянство которого оставалось свободным, добился от Кастильи ряда прав и привилегий и с огромной энергией и упорством отстаивал
свои „фуэрос" от всяких покушений центральной власти. Впрочем, новые хозяева, как и французы и кастильцы в Наварре, в течение долгого времени
оставляли басков в покое, учитывая пограничное положение провинций, а также характер ее обитателей. Такие условия дали Басконии возможность развить
и укрепить свою самостоятельность. У басков уцелел в значительной мере их
социальный и бытовой уклад, их правовые порядки, сохранившие не мало пережитков глубокой древности, которые позднее переплелись с наваррскими и кастильскими элементами. В итоге Баскония превратилась в превосходную иллюстрацию к той характеристике, которую Маркс дает Испании, подчеркивая пестроту ее местной жизни, независимость ее провинций и разнообразие состояния ее общества. 2 Продолжали сохранять свои „фуэрос" и баски, очутившиеся под властью Франции, в областях Лабур (Labourd), Нижней Наварре и Суль
(Soûle). Здесь старые fueros были отменены революцией 1789 г., как остатки
феодального порядка, и с тех пор французская Баскония превратилась в обычную французскую провинцию. В испанской Басконии с несравненно более многочисленным баскским населением попытки ликвидировать местные вольности в
интересах абсолютной монархии начались в XVIII в. и продолжались в XIX в.,
когда всем подобным изъятиям монархией была объявлена жестокая война. Наступление со стороны централистского правительства встретило мужественный
и решительный отпор, объединивший самые разнообразные социальные группы,
поднявшиеся на защиту старых вольностей страны. Силы были неравные, и в
1876 г. баскские „фуэрос" были полностью отменены; за басками были остав1
2

Гастон IV де Фуа был зятем Хѵана II, короля Арагона и Наварры.
К. М а р к с . Соч., т. X, стр. 721—722.

314

В. Ф. ШИШМАРЕВ

лены только кое-какие мелкие права в области управления, жизни общин и
финансов. Но закон этот только теснее сплотил потерпевших поражение, побудил расширить требования и углубил баскское движение, которое отказалось
от старой, еще слишком отзывавшейся средневековьем, программы и провозгласило своим лозунгом автономию Басконии. Между тем значительно развилась и окрепла баскская промышленность, 1 и ряды борцов пополнились новыми силами, представителями широких масс пролетариата и мелкой городской
буржуазии. После установления республики (1931 г.) борьба вспыхнула с новой силой; но первые республиканские правительства, поставившие себе задачей ликвидацию завоеваний революции, оказались враждебными автономии басков. Вопрос о ней разрешился лишь после победы народного фронта: в 1936 г.
был принят и проведен в жизнь статут об автономии Басконии, в основе своей аналогичный каталонскому. Однако мятежники уничтожили завоевания республики и кровавой рукой вырвали с корнем едва пробившиеся ростки национальной свободы.
III

Говоря о Басконии мы констатировали ряд условий, которые надолго поставили ее в особое, несколько изолированное положение, развили в ней сознание своей самобытности и, в то же время, немало содействовали ее успешТюй борьбе за свое национальное лицо и свою независимость. Баскония сохраняла и отчасти сохраняет еще и теперь в своем быту, в своей культуре, в психике своего народа и в народной поэзии много своеобразных черт, восходящих
к глубокой древности, являясь в этом отношении аналогией таким удаленным
от больших европейских центров частям Европы, как Тироль или некоторые
районы Балканского полуострова, Корсика или Сардиния. То же самое можно
сказать и о французской Басконии.
Но большая часть этих черт стала историей, и если остатки традиции еще
держатся где-нибудь, то главным образом в деревне, и преимущественно в поселениях, удаленных от городских центров и затерявшихся в горах. Развитие
индустрии в испанской части Басконии, являющейся сейчас наиболее промышленной областью Испании, в которой сосредоточены основные залежи железной
руды, дающей около половины испанской добычи, и находятся крупнейшие
металлургические заводы, где растут в связи с этим города и городская культура, и где влияние соседней Кастильи и зарубежных стран весьма значительно, —
постепенно перестроило за последние сто лет старый уклад баскской жизни.
С другой стороны, обострение классовой борьбы и расширение круга активных ее участников усилило международные связи пролетариата Басконии и интерес его к тому, что делается и чем живут его собратья по борьбе за пределами родины. Во французской Басконии расшатывание местной бытовой и
культурной традиции началось раньше, что объясняется, вероятно, и численностью ее баскского населения (которое почти втрое меньше) и влиянием французской культуры, более мощной, чем кастильская. Однако и эта французская
окраина продолжает еще во многом держаться своих традиций.
Одним из наиболее замечательных созданий баскского народа, корнями своими уходящее в самое отдаленное его прошлое, является его язык.
Занимаемая им в настоящее время территория несколько отличается от той,
которою он владел в средневековую пору. Во Франции сейчас — это районы
Байонны и Молеона (Mauléon), в департаменте Нижних Пиренеев,—отвечаю1
Бильбао, центр провинции Бискайи и испанской металлургии, насчитывает
176 тыс. жителей; центр менее крупной промышленной провинции Гипускоа — СанСебастьян, имеет 86 тыс. жителей, Витория, лежащая в земледельческой зоне (провинция Алава) — всего 42 тыс.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

315

щие старым провинциям Лабурд (Labourd), Нижней Наварре и Суль (Soûle)-,
в Испании — провинции Алава, Бискайя и Гипѵскоа, т. е. так называемые,
Баскские провинции, и частично — округ Памплоны в провинции Наварра. Южная граница современной области баскского языка проходит севернее линии
Эстелья—-Тафалья. В средневековую пору она проходила южнее ее, по Эбро.
За нынешним рубежом лежит ряд поселений с баскскими названиями, вроде
Эчаберри, Байгорри, Бенагорри и др. От Эбро граница баскского языка спускалась приблизительно к устью Арагона, шла отсюда на Уеску, огибая ее с
севера, приближалась затем к Барбастро, но обходила его и севернее лежащий
Граус, спускалась опять на юг к Монсону, огибала его, и отсюда начинала
подниматься в северо-восточном направлении вплоть до Андорры, оставляя в
стороне Тамарите и захватывая Тремп и Сорт. Начиная от Арагона она отходила, таким образом, от Эбро к северу. Как раз эта последняя ее часть шла
параллельно большой римской дороге, проходившей от Таррагоны через Лёриду, Барбастро и Уеску на Сарагосу, чтобы потянуться затем далее вдоль правого берега Эбро на Логроньо.
Таким образом, очертания границы диктовались влиянием римской или романской культуры. Последняя довольно рано проникла на север по долине Арагона. Эта область носила долгое время название Романсадо (Romançado), т. е.
романизованной области. И действительно, местные названия дифтонгируют лат.
ё и о, иными словами романизация проникла сюда в ту пору, когда процесс
дифтонгизации этих гласных был еще в полном разгаре. Знает дифтонги и лежащая восточнее территория Соврарве, Ривагорсы и Пальярс, т. е. вся территория Верхнего Арагона, включая небольшой кусок западной Каталонии. Именно к этим областям относятся баскские местные названия, вроде Ламбьер, Ласкуарро, Арагуэс, или полуроманские: Монтиберри, Патернуй и т. п.
Перечисленные выше современные баскские территории Франции и Испании
заняты говорящими по-баскски не сплошь. Наварра, например, менее, чем наполовину, а в Алаве баскский район составляет всего десятую часть области.
Люсьен Бонапарт определял в 1873 г. число говорящих по-баскски в 660 ООО человек в Испании и в 140 000 — во Франции. 1 По новейшим сведениям (1930 г.),
число испанских басков достигает 440 тысяч, французских — 200 тысяч человек. Кроме того около 100 тысяч басков живет в Южной Америке, преимущественно в Монтевидео и Аргентине, где у них есть своя пресса и национальные организации. Эта группа переселилась сюда между 1865 и 1875 гг., главным образом, после падения республики и жестокого подавления автономистского движения в Басконии, возобновившегося с новой силой в эпоху революции 1867 г. и годы республики. Еще раньше, в период экономического упадка Испании и резкого вздорожания жизни в XVI в. и в следующем XVII в.,
при последних Габсбургах, когда вслед за материальным истощением наступило политическое крушение Испании, а на посягательства центрального правительства на старинные вольности народ ответил восстаниями (1631 г. в Бискайе) — в эти тяжелые времена баски в значительном количестве выселялись
в Мексику, где одна из провинций даже получила название Новой Бискайи.
В Испании между границей сплошной баскской территории и территории
испанского языка тянется, местами довольно широкая (в особенности в восточной половине), полоса двуязычного населения; во Франции границы соприкаса1
См. также Р. В г о с a. Sur l'origine et la répartition de la langue Basque; Basques français et Basques espagnoles в Revue d'anthropologie, 1875; F r a n c i s q u e
M i c h e l . Le Pays basque, 193 сл. В. M и н л о с, Испания, 5, Л., 1937, определяет
общее число испанских басков более чем в 800 тысяч человек. В „Испании в цифрах"
стр. 52—53, Партиздат, 1936, число басков отдельно не подсчитано, население же
Басконии и Наварры определено здесь в 3281 тыс. человек.

316

В. Ф. Ш И Ш М А Р Е В

ются непосредственно и такой зоны нет. Иначе говоря, в Испании наблюдается
некоторое отступление баскского языка, тогда как во Франции нынешняя граница между баскским и французским почти совпадает со средневековой. Объясняется это тем, что в Испании баскский язык соприкасается непосредственно с кастильским, тогда как во Франции соседями его являются южно-французские диалекты, не могущие претендовать на какую-нибудь особенную роль
и влияние.
Старейшим, дошедшим до нас памятником баскской письменности является
сборник религиозных и любовных пьес 1545 г., Бернарда Дечепарре (Decheparre), священника в С.-Мишеле близ С.-Жан-Пье-де-Пор. Несколько моложе
перевод Нового завета на лабурдинский диалект, сделанный Лейсаррага (Lelzarraga) и относящийся к 1571 г . 1 „Песня Л ело" (Leloaren cantua) о борьбе
басков с Августом, в подлинность которой еще верил Кл. Фориель, 2 оказалась
фальсификацией. Подделкой является и „Песня об Альтабискаре" (Altabiscarco
cantua), сложенная, будто бы, по поводу победы, одержанной басками над Карлом Великим при Альтабискаре. 8 Как мы знаем теперь, „Песня об Альтабискаре" была написана сперва по-французски Франсуа-Эженом Таре де Монглав, около 1833 г., а затем переведена на баскский язык Луи Дюальдом д'Эспелетт,
бывшим в ту пору студентом в Париже. Древними, как литературная форма,
являются баскские „пасторали", драматические произведения, связанные со средневековыми мистериями, 4 пользующиеся и до сей поры широкой популярностью
среди басков и превратившиеся в народную форму. Они черпают свое содержание из библии, легенд, но также и из сказок и истории. Совершенно светский характер носят баскские комедии и фарсы, восходящие как формы к глубокой древности; они связаны с обрядами и дают много любопытных аналогий
для истории обрядовых действ и игр. 6 Древними являются, конечно, песни,
сказки и другие подобные памятники фольклора. 6
Как и в других странах Западной Европы, религиозная тематика играла и
в старой баскской литературе, точнее — письменности, значительную роль. Там
это объяснялось тем, что недоступность латыни, превратившейся в мертвый
язык, настоятельно требовала обращения к народному языку • прежде всего от
духовенства, раз оно претендовало на религиозно-нравственное руководство и на
укрепление своего влияния. Но в XVI в. светская вульгарная письменность была уже в расцвете, а между тем баски начинают как будто с начала. Объясняется это тем, что именно расцвет светской литературы у соседей создавал
для культуры баскского языка невыгодные условия, так как ему трудно было
конкурировать с кастильским и французским языками, на которых писали баски,
занявшиеся литературой. С другой стороны, напряженность религиозной жизни
в XVI в. ставила на очередь именно религиозную тематику и, как в раннее средневековье, стимулировала писательскую инициативу
духовенства.
Таким образом наличие ряда произведений религиозного содержания в ран1

Переиздан Linschmann'oM и Шухардтом в 1900 г.
См. CI. F o r i e l , Hist, de la Gaule mérid., III, app. III.
Холм, соседний с Ронсевалем, где происходит действие „Песни о Роланде".
4
См. G. H e r e l l e . Le répértoire du théâtre basque, 1928; Е г о ж e. Les sources
des pastorales et la méthode du travail des pastoraliers B„Gure Herria" („Наш народ"),
II, 691—701; J. S a r o i h a n d y ,
Le pastorale de Roland, 1927.
3
G. H é r e l l e , Théâtre Comique basque, Париж, 1929 г.
6
См. J. E., C e r c a n d .
Légendes et récits pop. du pays basque. 1875—1882;
J. V i n s o n . Le folklore du pays basque, 1883; D e A z k u e , Cancionero pop. vasco
(с музык. текстом), 7 тт., 1919 сл.; собиранием песен занимались также S a l a b e r r y
и A. J. D о п о s t i a. Euscal eresiac, 2 т.т. Для библиографии позднейшего времени
см. Revue internationale des études basques и „Gure Herria" („Наш народ"), оба органа
с 1907 г.; краткая библиография дается и в статье Л а к о м б a. Langue basque в „Les
langues du monde". Coll. ling. p. p. la Soc. ling, de Paris, т. XVI, под редакн.
A. Мейе и M. Коэна, 1924.
2
8

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

317

ней баскской письменности представляет собой явление вполне закономерное. Но в баскской письменности мы наблюдаем и еще одну своеобразную
черту.
Духовенство снабжает читателя-баска не только духовной, но и светской
литературой. Более мощные соседние языки и литературы отвлекали от баскского языка и литературы все сколько-нибудь значительные местные творческие
силы, так же как и местного более или менее образованного читателя. Баскский язык был предоставлен писателям, не претендовавшим на европейскую
репутацию, и читателям, жившим своими скромными, но родными интересами.
Такими читателями оказалась деревенская и городская масса, „низы"; писателями— люди, находившиеся с ними в постоянном общении и стремившиеся
руководить ими,гл. обр. представители духовенства. Отсюда—специфический характер баскской литературы: религиозные ноты играют в ней значительную
роль; но гораздо характернее, может быть, несколько узкая, местная ориентация пишущих. Такое положение продолжалось довольно долго. Писатели из духовенства продолжали упорно писать по-баскски и создавать
баскскую литературу и читателя баска. В этом прогрессивная сторона их
деятельности. И не даром эти пропагандисты народности оказались на стороне тех, кто боролся за баскские вольности и, в наше время, — в рядах тех,
кто отстаивал автономную республиканскую Басконию против иноземцев, против централистов, стремящихся превратить баскский край в рядовую провинцию и обезличить ее национально.
Таким образом, в силу особенностей исторического развития Басконии, клерикальная баскская группа сделала немало для дела сохранения культуры и
языковой традиции, и когда настал момент создании баскской письменности
вполне светского типа, созвучного современным потребностям и задачам, то
строителям этой новой литературы пришлось работать на почве уже несколько
подготовленной, а в некоторых отношениях даже и в значительной мере. Нельзя не прибавить к этому, в интересах истины, что многие из работников старого типа встали в ряд со строителями нового здания и энергично принялись
за совместную работу.
Секуляризация баскской книжной литературы произошла в сравнительно недавнее время, в 80-х годах XIX в. Во Франции, Испании и Америке выходят
теперь баскские газеты и журналы, издается значительное количество книг. Баскония имеет уже ряд своих современных писателей, как Альсага, А. Барриола.
Арана Гойри, А. Арресе, Бейтиа, Д. Агирре и д р . 1
Наряду с этим начинается собирание и изучение фольклорного и языкового материала. Духовенство и в настоящее время принимает деятельное участие
в этой работе, но светские любители и специалисты-баски, светские баскские
организации, занимают уже в ней доминирующее положение, а рядом с ними
широко развертывают собирательную и исследовательскую работу и иностранцы, особенно в области языка.
Работа по изучению баскского языка и фольклора началась на месте еще
в XVII в. Одним из первых фольклористов является Ойенарт, давший около
1650 г. ценный сборник пословиц баскского народа. 2 За язык взялись несколько позднее. Начинателем в этом направлении является М. де Ларраменди, составивший первую баскскую грамматику на испанском языке 3 и трехязычный
словарь кастильско-баскско-латинский (Сан-Себастьян, 1745). Затем в этой области наступает перерыв, продолжающийся до 20-х годов XIX в., когда, в связи
1
Из старых писателей, кроме Дечепарре, уже упомянутого выше, отмечу Ашулара
(Axular) и Ойенарта (Oihenart) в XVII в.
2
Изд. Франсиском Мишелем, Proverbes basques recueillies par Arnaut Oihenart
et suivies des poésies basques du même auteur, Bordeaux, 1847.
3
El impossible vencido. Arte de la lengua Bascongada, Саламанка, 1729.

В. Ф. ШИШМАРЕВ

318

с романтическим движением, появляется в свет грамматика Леклюза 1 и диссертация Дарриголя, 2 за которыми в следующем десятилетии последовали
этюды д'Аббадй и Чахо. 3 Все эти авторы — французские баски. Испанские -Авключились в работу позднее, лишь около 50-х годов. В эту
пору наряду с французскими исследованиями Салаберри и Л. Бонапарта появляются работы М.де Савала, Фр. Игн. де Лардисаваль и др. В 50-е годы после долгого
перерыва, 4 к изучению баскского языка возвращаются немцы в лице романиста К. Мана. 5 В дальнейшем баскологическая работа ведется в широком международном масштабе. К анализу баскского материала начинают применяться
последовательно различные новейшие методы фольклористического и лингвистического исследования, в результате чего наши сведения о баскском языке значительно уточнились и упрочились. 6
Из исследователей новейшего времени широкой известностью пользуются
имена лингвистов и лексикографов Р. М. де Аскуэ, 7 Мендисабаля, 8 Итурри, 9
Ж. Лакомба, 10 П. Ланд п , А. Гавеля 12 и Ж. Саройханди, из которых последний
является в то же время и выдающимся романистом, 13 X. де Уркихо, играющего видную роль в организации баскологической работы антропологов, этнологов и фольклористов, как Т. де Арансади, 14 X. М. де Барандиаран. В Сан-Себастиане основано специальное общество баскологических штудий (Sociedad de
estudios vascos), называемое Eusko-Lkaskuntza, с 1907 г. имеющее свой орган,
руководимый X. де Уркихо и Ж. Лакомбом. Французские баски имеют в Байонне свою Баскскую академию (Académie basque) и с 1927 г. свой орган—„Оиге
Herriaвыходящий
там же. Кроме того, с 1880 до 1896 гг. баскское общество издавало журнал „Euskara" и с 1880 выходит „Euskal-Erri*.
В Сан-Себастиане, Бильбао и Байонне имеются ценные этнографические музеи. Музей
в Бильбао располагает большой библиотекой и богатыми коллекциями. 15 С 1921 г.
в Сан-Себастиане была организована этнологическая и фольклорная лаборатория (Laboratorio de Etnologia у Eusko-Folklore), руководимая ее основателем
де Барандиараном. Она связана с обществом баскологических штудий и ежегодно выпускала том своих работ; кроме того она издавала специальный фольклорный орган, выходивший ежемесячно под названием „Eusko Folklore", т. е.
1

Fl. L é c l u s e . Grammaire basque, Тулуза-Байонна, 1826.
J. P. D a r r i g o l . Dissertation critique et apologétique sur la langue Basque par
un ecclésiastique de la diocèse de Bayonne, 1827.
3
Th. D ' A b b a d i e et J. A. C h a h o . Etudes grammaticales sur la langue Euska rienne, 1836.
4
Работа В. ф. Гумбольдта относится к 20-м годам.
6
С. А. М а й п. Denkmäler der baskischen Sprache, 1857, где дана и характеристика баскского языка.
6
См. подводящий итоги очерк Г. Г е р л а н д а в Grundriss'e Гребера. I 2 , 405 сл.;
и библиографию J. V i n s o n . Essai d'une bibliographie de la langue basque, Париж,
1891 и продолжение ее, а также библиографические данные в Rev. internat, desét.
basques.
7
R. M. de A z k u e. Diccionario vasco-espanol-francès, 2 тт. Бильбао, 1905—1906;
Morfologia vasca в „Euskara" (бюллетень Академии баскского языка), Бильбао,
1923—1925. О словарях баскского языка см. цитир. словарь П. Ланда. I, стр. IX и
сл. 1926.
s M e n d i z a b a l . Diccionario castellano-euzkara, 1916.
9
I t h u r r y . Grammaire basque, dialècte labourdin, 1920.
10
L a c o r n b e ' y принадлежит между прочим краткая характеристика баскского яз.
в „Les langues du monde", Париж, 319 и сл., 1924.
71
P. L h a n d e . Diet, basque-français et franç.-basque, Париж, 1926 и сл.
12
H. G a v e l . Gramm, pratique de la langue basque в „Gure Herria", т. II и сл.;
Eléments de phonétique basque, Биарриц, 1921.
13
Саройханди, недавно скончавшийся испанист, профессор в Collège de France,
в Париже, в последние годы усердно занимался баскологией.
14
A r a n z a d і. El pueblo Euskalduna, С.-Себастиан, 1889.
13
См. Ensayo de un catalogo de la seccion vascongada, изд. Diario de Azoitio
Бильбао, 1919.
2

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

319

„Баскский фольклор". Наконец, в последние десятилетия упомянутое баскологическое общество организовывало конгрессы, шедшие навстречу растущему в международном масштабе интересу к баскологии и облегчавшие баскологам возможность необходимого в работе личного общения. В 1919 г. такой конгресс
состоялся в Оньяте, в 1920 — в Памплоне, в 1922 — в Гернике и т. д. В связи с оживлением исследовательской работы и в целях подготовки научных сил
в Бильбао, Витории, Памплоне и Париже и других французских университетах
были основаны баскологические кафедры; в ряде высших школ Германии, Голландии, Италии читаются соответствующие специальные курсы. В Ленинградском университете занятия баскским языком были организованы Н. Я. Марром
и велись им самим и его учениками. 1 Во Франции, как и в дореволюционной
Испании, включение баскологии в систему университетского преподавания объясняется не только теоретическими интересами, но и практическими соображениями. Рост идеи национального самоопределения после мировой войны вынудил руководителей французской и испанской политики изменить прежнее отношение к своим национальным меньшинствам и прислушаться внимательнее к
их запросам. На этой почве были расширены, между прочим, права провансальского языка, и баскский язык, изучение которого поддерживалось главным
образом представителями церкви, был допущен во Франции в среднюю школу,
в коллежи и лицеи, не говоря уже о низшей. Отсюда — потребность в соответствующих преподавателях и необходимость создания ячеек для их подготовки, каковые и были организованы на университетских факультетах.
Итак, баскологическая работа ширилась не только- внутри непосредственно
заинтересованных в ней стран, но и за их пределами. Баскология сейчас —
одна из проблем международной науки. Кроме В. Гумбольдта и такого выдающегося басколога, как Шухардт 2 , баскским языком занимаются голландцы
(ван-Эйс 3 и Уленбек 4 ), итальянцы (А. Тромбетти 5 ), англичане (Ролло 6 ) и др.
В Советском Союзе изучением баскского языка занимался Н. Я. Марр, работы
которого, оригинальные по методу и выводам, были уже отмечены нами выше.
IV

Vascon — образование, напоминающее собой gizon
от giza — человек.
Баски называют себя Eusk-aldun-ak
(люди, говорящие по-баскски) — словом,
первая часть которого напоминает название аквитанского народа A u s с і или
A u s c i i у писателей древности. Баскский язык обозначается термином euskalera,
uskara, eskuara, представляющим собой образование вроде g a i П с е , r o m a n i с е , т. е. по-галльски, по-романски 7 . Мы уже говорили о том, что баскский язык чрезвычайно диференцирован локально, как это обычно случается
в горных местностях (ср., например, ретороманский язык). Диференцированность эта была отмечена еще Л. Бонапартом, одним из основательных знатоков
1
В Испании имелось также общество друзей баскского края, краеведческая организация, с характером и задачами которой нас знакомит „Rev. internat, des ét. basques", XXI, № 3, стр. 317 и сл.; и XXII, 443 и сл.
2
Важнейшие баскологические работы его цитировались выше. Прибавим к ним
Primitiae linguae vasconum, Halle, 1923, род введения к изучению баскского языка.
Das Baskische und die Sprachwissenschaft в Sitzungsberichte Венской Академии Наук,
т. 202, IV, и Zur Kenntniss d. Baskischen von Sara в Abhandlungen Прусской Акад.
Наук, 1922.
3
W. J. V A n E y s . Diet, basque-français, 1879; Gramm, comparée des dialectes
Basques, 1879; Outlines of Basque Grammar, 1883.
4
См. выше.
6
Origini della lingua basca, Болонья, 1925.
c
R o l l o . The basque dialect of Marquina (диал. биск. группы), 1925.
7
Суфф. -ara обозначает: согласно, по; ср. gizon-ara — по-человечески. Он может
иметь форму -era и -га.

320

В. Ф. ШИШМАРЕВ

баскского языка. Он группировал многочисленные варианты баскского языка
в три основные группы, три основных диалекта. Новейшие баскологи предпочитают различать две группы: 1) западную или бискайскую (центр — Бильбао) и 2) центрально-восточную, охватывающую все остальные разновидности,
включая сюда и французские, т. е. лабурдинскую с центром в Байонне, нижненаваррскую (Сен-Жан-Пье-де-Пор) и сулетинскую
с центром в Молеоне.
В основе литературного языка лежит диалект западный, именно говор Бильбао.
Архаизм, который мы отмечали в быту и воззрениях басков, характеризует и их язык. Ученый патер Фита говорит, что баскский язык и является
„далеким отголоском того агглютинирующего языка со склонностью, однако,
к флексии, на котором говорило первоначальное население Испании, вероятно,
в эпоху каменного века или который принадлежит, по крайней мере, языковому
периоду, предварившему индоевропейские и семитические ростки". На то, что
баскский язык стоит на перепутье между агглютинацией и флексией, указывает
и Н. Я. Марр. Сопоставление им баскского с яфетическими языками позволило
ему вскрыть в нем помимо агглютинации и ряд интереснейших черт, которые
только в свете новой теории о языке приобретают надлежащий смысл и значение.
Баскский вокализм прост и прозрачен. Носовых гласных он не знает.
Сулетинское іі — результат французского и провансальского влияния; остальные диалекты знают только и. В области консонантизма следует отметить
отсутствие / . В старых заимствованных словах оно передается при помощи р,
ph или b: лат. f i 1 u — нить > piru; f a g u
phago, bago; f i с u j > pico или даже
iko. Последнее восходит, вероятно, к hiko. Такая трактовка / напоминает русское О с и п < [ г р е ч . IüxjYjtß, заимствованное в пору, когда ç> уже звучало как / .
В более позднее время баски приучились к / и сейчас произносят его; но оно
попадается иногда, повидимому, и в старых словах. Отсутствию глухого /
отвечает отсутствие ѵ. Тем не менее ѵ появляется вместо b внутри слова, т. е.,
как в испанском; b (особенно между гласных) переходит здесь в ß. С отсутствием / в баскском языке связывают переход лат. / в h в кастильском
языке, откуда оно распространилось затем и далее. То же самое явление мы
имеем и в гасконском (hilh<( f i 1 i u). История распространения h делает
вполне вероятным кантабро-баскское его происхождение. В этом отношении
баскский язык напоминает южно-русскую передачу ф как л:: Фома — Хома
и т. п. 1 Звонкие b, d, g внутри слова между гласными или после гласного
и перед согласным звучат как ß, 5, у (спиранты). Звук, изображаемый знаком
'' ch., произносится как русск. ч в Испании и как иг во Франции. Знак j передает в первом случае у, во втором — й или ж. Неприемлемо для баскского
языка начальное г, которому, поэтому, предпосылается а или е: r a s t e 1 l u s —
грабля
arrastehi — железная вила, Ramon )> Erramon.
Характерна также
. палатализация d, t, I, п; последние два согласных палатализуются легко и в
• 'кастильском и в каталонском я.зыках. 2
Склонение одно. Падежи образуются с помощью суффигируемых частиц,
число которых довольно велико, так как этим путем выражаются такие отношения, которые в русском и многих других языках передаются с помощью
предлогов. Баскский язык имеет, между прочим, инструментальный (-z), местный
(-«), адитивный {-ra{t\) — на вопросы куда? к чему?; абитивный (-tik)— на вопрос откуда? и другие падежи. Суффиксами могут служить частицы, употреб1
Начальное h пишется в средневековую эпоху при передаче баскских названий,
и, очевидно, еще произносилось. Harrigorria распадается на Harri — камень и gorri —
красный. Теперь Harri утратило свое h\ но на французской территории оно еще
живет.
2
Если допустить, что с t > с через it с палатализованным t, то это явление не
есть отличительная черта кастильского языка (ср. пров. fach) и, следовательно, едва ли
стоит цитировать его в данной связи, как это делает W. J. E n t w i s t 1 e. The spanish
language, 36, Лондон, 1936.

321

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

ляющиеся и вне склонения, довольно значительные по объему, как например
gana-,— по направлению к, около, и более мелкие, подобные приведенным выше
и отдельно не употребляемые, употреблявшиеся, однако, как таковые в свое
время и затем превратившиеся в окончания, а потому принявшие сокращенную
форму. Множественное число выражается при помощи частички-^, но и при
помощи -eta, которая, может быть, латинского происхождения и восходит
к множественному числу -eta от -etum, имеющей собирательное значение (как
р і n e t u m — место, заросшее соснами, сосняк).
Грамматического рода нет. В глаголе, при выражении лица, ради которого
осуществляется известное действие, инфигируемые в глагольную форму частицы,
обозначающие реципиента (если говорящие друг с другом на „ты") варьируются в ряде случаев в зависимости от того, имеется ли в виду мужчина
или женщина. В первом случае это будет -ki; во втором -re. emàiguzu (дайте
нам) состоит из ета (к етап — давать), zu, выражающего второе лицо множественного числа (вместо второго лица единственного числа) повелительного
наклонения и -igu<( ki-gu — нам. Если бы имелась в виду женщина, то вм.
-ki- стояло бы -п. 1 Другой пример: „я прихожу к тебе" выражается буквально:
„в прихождении я есмь к тебе" — ethortzen
n-itzau-k,
если приходят к мужчине, ethortzen
n-itzau-n,
если речь идет о женщине. Так говорят в настоящем времени. В прошедшем „к тебе" выражается одной и той же формой
-k, т. е. форма, употребляемая по отношению к мужчине:
ethortzen-n-i-ntzau-k-an,
где второе п- и -an — знаки прошедшего времени, первое -п — я,
a -і- и -tzau
форма глагола быть, izan.
Личные местоимения первого и второго лица имеют формы, не представляющие никаких особенностей: я — ni, т ы — ( h ) i , мы -i- gu, вы — zu. Но третье
лицо представляет собой местоимение указательное и требует всегда точного
определения степени удаленности данного лица от говорящего или говорящих.
Это напоминает испанское este, ese и aquel, которые я привожу в порядке
постепенного удаления того, о ком говорят, от того, кто говорит. В баскском
языке им отвечают столь же конкретизированные: on, ort, аг. Сложность баскского местоимения не в системе склонения его, которое в основе своей не
отличается от склонения имен, а в необычайном обилии форм (возможно различных хронологических слоев).
Остатком старого указательного местоимения является определенный член — а,
который согласно принципу баскского языка, по которому выражающий основное понятие, элемент,^ стоит на первом месте, не предшествует определяемому
им слову, как в пиренейских языках, а прибавляется к нему в конце, как
в скандинавском, албанском, румынском и русском, поскольку детерминирующая частица в этом последнем выражена 2 : иг— вода, иг-а — вода та, gizon —
человек, gizon-a — человек тот. При склонении суффиксы падежей следуют
за членом. Так zeru •—небо, zeru-a — то же с определенным членом; zeru-a-n —
на небе, т. е. местный падеж, знаком которого является -п. То же самое и при
неопределенном члене bat — один. Человек gizon, один (некий) человек gizonbat\ — падеж агента, оканчивающийся на -k или -ek, будет gizon-bat-ek
(-k
употребляется после гласного: aita — отец, aita-k).
Аналогично члену, который есть своего рода определение и указательное
местоимение, и прилагательное ставится после существительного. Мы видели
это уже на ряде топонимических терминов, вроде baigorri — река красная:
чистая вода передается иг garbia, т. е. вода чистая. При склонении этой комбинации изменяется только прилагательное. Поссесивный падеж от иг garbia
будет, следовательно, ur-garbia-ren. Тот человек — gizon-hura, тем человеком —
1

Это п некоторые толкуют как сокращенное dona > па > па > п.
Ср. город-то или городо-т < городо-тот, жена-та, превратившееся
в жена-то, по типу город-то, так как „то" в формуле обобщилось.
2

21

Культура Испании

у

нас

322

В. Ф. ШИШМАРЕВ

gizon hark, те люди — gizoti hek и т. д. Если существительному предшествует
числительное, то изменяется также только следующее за ним прилагательное,
которое ставится в партитиве. Значит, „два хороших человека" выражается
по-баскски: „два человека из хороших", т. е. Ьі gizon on-ik, что напоминает
испанское tratar alguno da loco—трактовать
как дурака (одного из глупцов),
facchino.
итальянское — работать грузчиком (как один из грузчиков) lavorar da
Наиболее сложную и любопытную главу баскской грамматики представляет
глагол. Говоря точнее — не глагол в целом, а известные его категории и формы.
Основная тенденция в баскском г л а г о л е — э т о описательное выражение временных и модальных отношений, следовательно-—-тяготение к аналитическому
строю. На ряду с аналитическими формами стоят, однако, и формы особого,
очень архаического склада, которые' и составляют главную трудность. Но формы
эти образует только небольшая группа глаголов, число которых не превышает
двух десятков. В эту группу входят и вспомогательные глаголы.
Баскский глагол знает три наклонения: изъявительное, повелительное и желательное (оптатив) и два времени: настоящее и прошедшее.
Архаическая флексия различает переходные и непереходные глаголы. Возьмем как пример глаголы ekarri —- нести и joan — итти. В диалекте гипускоа
(и сходно с ним в бискайском) настоящее время от них образуется следующим
образом:
d-akar-t — я несу
п-оа
— я иду
d-akar-k —ты несешь
(h)-oa
—ты идешь
d-akar
— он несет
d-oa
— он идет
d-akar-gu — мы несем
g-oa-z
— мы идем
d-akar-zu (-te) — вы несете
z-oa-z
—вы идете
d-akar-te — они несут 1
(вежливая форма)
z-oa-z-te — вы идете 2
d-oa-z
— они идут
В формах глагола ekarri повторяющаяся приставка d — представляет собою
остаток вымершего местоимения третьего лица — оно, это; окончания -t, -k
и т. д. являются формами местоимения соответствующего лица. В глаголе
итти n-, (h-) и т. д.— формы местоимения, почти те самые, которые мы встречаем в переходном ekarri, так как второе лицо единственного числа h- <jhiстановится в суффигированном положении -k\ форма первого лица единственного числа n-, ni- в том же положении заменяется -t, вероятно какой-то вымершей архаической формой. Частица -te в формах ekarri и -z в формах joan —
знак множественного числа. Таким образом, обе парадигмы близки
одна
к другой. Основное различие в присутствии d-, которое префигируется и обусловливает суффигирование местоимения субъекта. Если нужно выразить: кты
несешь меня? то баск говорит, n-ekar-hi, т. е. d- исчезает; на его место становится объект данного частного случая, а все остальное остается попрежнему.
к
.
1
Аналогично спрягается вспомогательный глагол,,иметь euki, eduki. У французских басков он имеет следующие формы в настоящем времени:
Ед. ч. d-a-t
Мн. ч. d-a-gu
d-u-k
d-ti-zue
d-u
d-a-te
Если учесть сильное сокращение глагольного корня, то формы эти легко объяснить, как мы объясняем нмж^ формы ekarri.
2
Глагол,быть — izan — дает следующие формы:
Ед. ч. n-iz
Мн. ч. gi-re
h-iz
zi-re, zi-re-te
da
di-re
Форма da возможно состоит из одного только местоимения третьего лица. Может
быть и формы мн. ч. состоят из одних местоимений с придачей усиливающей частицы
-re,-га (последняя имеется в некоторых диалектах), которую мы встречаем в Ъе-га
он сам", она сама.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

323

Отсюда ясно, что „нести вообще", без указания объекта, выразить нельзя:
„я несу воду" передается: d-akar-t
иг-a (с определенным членом). Баскский
язык отвечает в этих своих пережиточных глагольных формах той стадии речи
и мышления, на которой действие могло быть только конкретным.Мысль:
„у человека два сына" формулируется так: „человек»их имеет он-двух сыновей"; „женщина дает нищему хлеб" выражается: „женщина дает ему нищему его
хлеб". В испанском языке мы встречаем аналогичные обороты: „я провел эту
зиму в Мадриде" передается: aquel invierno lo pasô a Madrid, или le dieroti
дали (уступили) больной первое место"
â la enferma el primer asiento—„они
и т. п.
Наш перевод приведенных только что примеров не точен. Мы дали его
так, чтобы отметить в нем только конкретность глагольной формы. На самом
деле последняя дает не только одну эту черту. Она построена с совершенно
иной точки зрения, не так, как привыкли ее строить мы. В самом деле, оба
наших примера, переданные буквально, выражают: 1) „человеком-они имеются
gizon-a-k),
им-два сына", где „человеком" дается в падеже агента (знак -k:
тогда как „два с ы н а " — в инертной форме (Ьі seme); 2) „женщиной-он дается
е м у - х л е б нищему". Переходный глагол стоит в пассивной форме, как это
подмечено еще Бонапартом и Мюллером, позднее Шухардтом. Выражение
aitajk maitatzjn
dju—„отец
любит его" составлено из:
aita-k—отец-|-&
(знак падежа агента); maita-tzeгерундий глагола любить
знак местного
п а д ё ж а = „ в люблении"; du
состоит из d — местоимения третьего лица
(пациент)
и иметь. Следовательно все выражение значит: „он любим отцом"
или буквально: „отцом в состоянии любви он имеется". 1 Благодаря тому, что
местоимение сливается с глаголом, мы получаем иногда очень длинные и сложные формы, которые, впрочем, имеют аналогии во многих европейских языках,
и, между прочим, в пиренейских романских: haberselas con alguno — иметь
с кем-нибудь дело, guardarsela
â ипо — сердиться на кого-нибудь, permiteselo
может значить: позвольте ему (им) это, он позволяет ему (им) это, он позволяет себе это, Вы позволяете себе это. Такие-то формы и составляют затруднение при изучении баскского языка.
i L прошедшем времени картина меняется. Переходные глаголы не включают
в глагольную форму объекта и спрягаются как., переходные. Например, я нес '
и т. д. выражается:
Ед. ч. 1 л. n-ekarr-en

(где конечное -en — знак имперфекта) или n-enkarr-en

2 л. h-ekarr-en
3. л. (z)ekarr-en 2

и т. д.

Начальные согласные выражают субъект и формально тождественны, как мы
видим, начальным согласным в п-оа, h-oa — я иду, ты идешь и т. д., приведенных выше. Формы имперфекта вспомогательных глаголов „иметь' (euki,
eduki) и „быть (izan) у французских басков, будучи сопоставлены, дают ту же
характерную картину.
n-u-en — я имел

h-u-en
z-u-en
gin-u-en
zin-u-en
z-u-ten

n-intze-n — я был
h-intze-n
z-e-n
g-ine-n
z-inete-n
z-ire-n

В обеих табличках мы выделили пока только формы местоимения-субъекта
и конечное -en, -п, ( || an) — знак имперфекта. Нетрудно заметить, что формы про1
Ср. К. B o u d a . Das transitive und intransitive Verbum im Baskischen, Амстердам, 1933; см. также H. S c h u c h a r d t . Primitiae linguae vasconum, Halle, 1923.
2
В этом столбце даны формы бискайского диалекта.

21*

324

В. Ф. ШИШМАРЕВ

шедшего времени обоих вспомогательных глаголов и глагола ekarri, в противоположность формам настоящего времени, построены совершенно сходным
образом. Если, однако, форма имперфекта имеет местоименный о б ъ е к т , то
последний стоит вначале, как в настоящем времени
переходного глагола.
Н а п р и м е р , т ы несешь меня — n-ekarr-hi
(где п- обозначает меня); я нес тебя 4 —

h-enkarr-d-an.
Если присмотреться к формам прошедшего времени поближе, то они окажутся состоящими из гораздо большего числа элементов, чем какое дгмечено
нами в табличках. Так в nekarreti
или более полной форме —
n-e-^jkarr-en,
первое л — я, a en — представляет собой знак имперфекта, который в сокращенном виде -л- вклинивается одновременно в глагол (e-karr).
То же самое
наблюдаем мы и в непереходном глаголе joan\ мы шли — g - i - n - o a - z - e j i (z — знак
множественного числа). О д н а к о такое повторение -en не обязательно. В параллель к n-ekarr-en—-(я
нес, мы имеем: п-іоа-п —„я шел. Необязательность повторения приставок Герланд считает признаком позднего ее происхождения. 1
Д у м а ю , однако, что с таким же правом можно рассматривать необязательность
как признак разложения старой формы и приближения ее к тому т и п у форм,
в которых смысл дается одним суффиксом. Двукратное повторение глагола (первый раз в неполном, так сказать символическом виде) напоминает удвоение
в индоевропейских языках, где итеративность несет семантическую функцию
усиления значения корня, либо выражения законченности действия. С одной
стороны греч. тп-ттц-щ — наполняю, с другой лат. с е - с і п - 1 (к с а п - о —
пою)„я спел. Может быть, если стать на точку зрения, что прошедшее выражало первоначально совершенный вид (не время), повторяемость в форме прошедшего времени станет нам понятнее: она является пережитком той формулы,
которая передавала законченность действия посредством указания на то, что
отдельные моменты, из которых она составлялась (например, бить, н е с т а р повторялись в законченном виде: спел = пел
пел -(- нел; кумуляция актов есть
выражение завершенности действия, т. е. превращение его в некий состоявшийся факт, с течением времени — факт прошлого.
Повелительное наклонение организовано просто
ний. От ekarri формы его будут:

ekar-k — неси
b-ekar — пусть он несет

и

не

возбуждает

недоуме-

ekar-zu — несите
b-ekar — пусть они несут

Третье лицо имеет одну форму для обоих чисел. Начальное Ь- есть несомненно сокращенное Ье-, которое мы имеем в b e - r a — - о н сам,,она сама.
Для непереходного joan формы повелительного будут след.:
ho-oa — иди

bi-joa— пусть он идет

z-oa-z

— идите

bi-joa-z — пусть они идут

В обеих последних формах - z — з н а к множественного числа, который мы имеем
и в соответствующих формах настоящего времени изъявительного наклонения,
и который по значению тождественен параллельному ему -te.
Баскский глагол чрезвычайно богат описательными оборотами и, в сущности, все обычное спряжение его — перифрастическое, в такой мере, что глаголы, идущие по описанным выше формам спряжения, можно рассматривать
как неправильные. В условиях описания глагольных форм
вспомогательные
глаголы приобретают, естественно, совершенно исключительное значение. Вместо
„он приходит" баск говорит ethor-tz-en
^ . б у к в а л ь н о : „в прихождении [-en —
с у ф ф и к с , обозначающий местонахождение) он есть"; „он п р и ш е л " — e t h o r r i
(отглагольное прилагательное) dja, буквально: „пришедший он есть", что напо- (
минает английское — he is comi'ng и наше — „он п р и ш е д ш и " ч Я прихожу к тебе'
i См. Г р е б е р .

Grundriss, I2, 415.

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

325

передается: etkortzen n-itzau-k, т. е. „в прихождении я есмь к тебе", причем и
в itzau отмечает, возможно, дательное отношение. „Я прошу т е б я " — с точки
зрения баска: „в просьбе ты имеешься мною"—othoist-en h-u-t. Если учитывать
многочисленные фонетические изменения, которым подвергаются в подобных
сочетаниях компоненты, то станет вполне понятной трудность расшифровки их,
хотя самый принцип, на котором они построены, не так уже необычен, ибо
аналогии его мы встречаем, например, в ряде романских и германских языков 1 .
Форма будущего времени строится также описательно при помощи вспомогательного глагола, выбираемого в зависимости от данного глагола, и отглагольного прилагательного, (гееледнего/ взятого в адъективном или поссессивном падеже. Напр.: „я приду" выражается — ethorriko niz — „для (ради) прихождения я есмь"; „я увижу э т о " — i k u s i - k o dut-^-„ у видения ради это имею я";
„я скажу это" передается — еггап-еп dut - „для сказания это имею я", „я имею
это сказать".
Кроме охарактеризованных форм настоящего и прошедшего времени и повелительного наклонения баскский глагол знает еще, как мы сказали, наклонение
желательное ; или возможное (потенциальное), имеющее настоящее и прошедшее
время и образующееся с помощью суффикса -ke. В настоящем времени оно
выражает, в современную нору, по смыслу будущее время, обычно передаваемое, как мы видели, описательно. В прошедшем времени оно имеет значение
условного и форма его имеет часто префикс ba: baluke — он имел бы, balukie—
они имели бы, baliteke — он был бы, balakike — о н знал бы и. т. д. 2 .
При помощи суффикса можно легко превратить существительное в прилагательное: от еgun — день, мы имеем egun-ero — дневной и
egun-ero-ko—ежедневный,
буквально—; тяготеющий к дневному". При посредстве цастицы -п, присоединяемой
к глаголу, можно придать даже целой фразе характер прилагательного. Так
zaude — вы находите, zaude-n — вы находящийся. Тем же приемом достигается
выражение причины (-lako) или оттенка косвенной речи (-/о), релятивности (-а).
Баскский язык обходится поэтому почти вовсе без союзов и относительных
местоимений. Паратаксис — характерный для этого языка порядок сочетания
предложений. Чтобы передать: тот..., который... баскский язык прибегает
к формуле: тот... он..., где глагол второй половины предложения снабжается
частицей -а, указательным местоимением, равным определенному члену. Союз
еАг=и"может иметь и значение „после". Такие предложения, как „после того,
как они ушли, пришли другие", передаются: „они ушли, после пришли другие"
(hek partitu eta), т.е. „после их ухода пришли другие". Такие случаи являются
характерными примерами сочинения, совершенно понятными на архаической
почве баскского языка.
Обращаясь к лексикону, отметим прежде всего, что баскский язык пользуется для пополнения его тремя способами: во-первых, аблаутоі^7~вЬ-вторых,
словообразованием при помощи суффиксов и префиксов и, в-третьих, словосложением. Второго способа мы касались выше в другой связи, а потому сейчас к нему
не будем возвращаться. Аблаут встречается часто. В виде примера этого метода
обогащения лексикона приведем знакомое нам уже gorri — красный. Рядом
с ним мы имеем garr — пламя, в гипускоанском диалекте — i-garr; во французском баскском имеется — agorr в значении н сухой] .бесплодный] .жесткий: agorrean a r i „впустую (сухую) работать".
Примерами словос'ложения могут служить, помимо многих топонимических
названий, на которые мы ссылались выше, такие слова, как sudur-zilho —
ноздря, собственно: отверстие носа, или begi-gorri — красноглазый, слово,
в котором порядок составных его элементов обратный русскому (глазо-красная) ;
1
2

Ср. немецкое диалектическое — hansmerm=; haben es wir ihm.
l. которое мы имеем здесь, развилось из d . — формы местоимения третьего лица.

326

В. Ф. ШИШМАРЕВ

так как основной термин в баскском я з ы к е должен стоять всегда на первом
месте.
Ч т о касается заимствований, то об этой стороне баскского словаря мы у ж е
имели случай говорить подробно выше.
В н о в е й ш у ю эпоху испанские термины, так ж е как и ф р а н ц у з с к и е , довольно
часты в баскском лексиконе. В особенности в лексиконе молодого поколения,
которое начинает иногда забывать старые баскские слова, малоупотребительные
или недостаточно приспособленные к потребностям современности.
Школа,
р а с т у щ а я возможность передвижения, газета, кинематограф, военная с л у ж б а ,
завод и фабрика являются могучим орудием распространения знания испанского и французского я з ы к о в .

отношения

россии и испании в первой
Т. К .

четверти

xviii

века

КРЫЛОВА

Прочные дипломатические отношения между Испанией и Россией были
установлены при Петре I, но переговоры между этими государствами
происходили и раньше. В XVII в. русские посольства, направлявшиеся
в западноевропейские государства, не раз заезжали и в Испанию.
Во второй половине XVII в. волнения в пограничных областях соседних
с Турцией стран дали возможность начавшей уже разлагаться Оттоманской
империи сделать последнюю попытку наступления на европейский мир.
В 1667 г. украинский гетман Дорошенко передался турецкому султану.
Следовало ожидать нового нашествия турок на Россию, Украину и Польшу.
Перед этой угрозой смолкла старая вражда, и Московское государство заключило с Польшей на 13 лет перемирие, которым закончилась длительная
война из-за Украины, тянувшаяся, с некоторым перерывом, с 1654 г. Прекратив войну, царское правительство известило об этом через особых послов
некоторые европейские дворы с намерением найти союзников в предстоящей
войне с Турцией.
В Испанию и Францию были отправлены стольник Петр Потемкин и
дьяк Семен Румянцев. 1 Царская грамота, объявлявшая о конце войны
с Польшей и о намерении иметь «любительную пересылку», была написана
еще на имя короля Филиппа IV, но вручена была уже Карлу II. В ответной
грамоте испанский король обещал немедленно отправить своих послов
в Москву и предоставлял русским купцам право свободной торговли во всех
испанских портах в надежде, что царь сделает то же для испанцев.
Нападение Мегмета IV на Польшу и взятие турками Каменца заставили
московское правительство еще энергичнее приняться за поиски союзников.
Послы поехали в Вену и Венецию, к непосредственным соседям Турции,
которым грозила та же беда, а затем и к другим «европским государям».
В 1673 г. Виниус заехал из Франции в Испанию и предложил ей вступить
в коалицию против Турции. Карл II ответил, что по свойству с королем
польским он намерен помочь ему деньгами, но войска послать не может из-за
дальнего расстояния.
Тем временем Польша вынуждена была заключить с Турцией тяжелый
для себя Журавинский мир.
1
Реестр № 1 гишпанского двора старых лет посольским книгам.— В докладе посольского приказа, составленном в связи с посольством Румянцева и Потемкина,
написано: „А у прежних великих государей, царей и великих князей российских
и у великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея великие и
малые и белые России самодержца с ышпанскими короли ссылок не бывало". Французские дела за 1667 г., д. № 1, л. 2.

328

Т. К. КРЫЛОВА

Покончив с Польшей, турки двинулись на присоединившуюся к России
часть Украины и разорили Чигирин, после чего и Московское государство
поспешило заключить с ними неблестящий для себя мир.
Посольство, отправленное в 1680 г. в Испанию, Францию и Англию,
очевидно, преследовало ту же дипломатическую цель — найти союзников
против Турции. Официально послы Петр Потемкин и дьяк Степан Волков
должны были известить западноевропейских государей1 о смерти царя Алексея
Михайловича, сообщить о продолжении перемирия с Польшей еще на 13 лет
и договориться о свободной торговле с этими странами. 1
Во время правления царевны Софьи, в апреле 1686 г. был заключен
русско-польский оборонительный и наступательный союз против Турции.
По одному из условий договора Киев «навечно» отходил от Польши, и Москва
должна была уплатить ей за это 146 000 рублей.
Во исполнение обязательств по договору 1686 года правительство Софьи
организует два неудачных военных похода в Крым под начальством хорошего дипломата, но плохого полководца князя В. В. Голицына.
В то же время усилились поиски новых союзников. Во Францию и
Испанию едет великое посольство в составе полномочных послов — стольников Я- Долгорукова и Я- Мыщецкого и дьяка Алексеева «для склонения
оных королей к помощи войсками и деньгами» против Турции. Во Франции
русским послам, приехавшим туда в 1687 г., был оказан очень холодный
прием; в Испании их миссия также не увенчалась успехом.
Таким образом, и эта попытка вступления России «в концерт европейских держав» (так оценивает значение переговоров 1686 г. С. М. Соловьев)
окончилась неудачно. И только одиннадцать лет спустя, уже при Петре i,
после Азовской победы, поднявшей престиж русского оружия на Западе, был
подписан венский трактат 1697 года, по которому Австрия и Венеция признали Россию своим официальным союзником против Турции, причем договаривавшиеся стороны обязались не заключать сепаратного мира.
Однако условия венского договора не были выполнены. Австрия готовилась к участию в «войне за испанское наследство» и поторопилась развязать себе руки, прекратив войну с Турцией.
Петр I, отправившийся с «великим посольством» за границу в том же
1697 г., скоро понял, что при существующей международной обстановке
нельзя не только найти новых союзников для войны с Турцией, но даже —
удержать старых. Но зато перед ним открылись более широкие горизонты:
возможность «ногою твердой стать при море», и при более важном — северном море, возвратить утраченные прибалтийские земли. «Этот, действительно
великий человек, — писал Энгельс о Петре, — великий совсем не так, как
Фридрих «Великий», послушный слуга преемницы Петра, Екатерины i i , —
первый вполне оценил изумительно благоприятную для России ситуацию
в Европе». 2
Нарвское поражение, значение которого сильно преувеличивали в Европе,
не сломило ни сил русского народа, ни энергии царя Петра. В одной из
своих военных статей Ф. Энгельс так определил значение этого события
в русской истории: «Нарва, — писал он, — была первой большой неудачей
подымающейся нации, умевшей даже поражения превращать в орудия победы» 3 . В посленарвский период Петр удесятеряет свою энергию как во
внутренней, так и во внешней политике. Начинаются новые переговоры, намечаются планы новых дипломатических союзов. А ход европейских дел
крайне благоприятствовал этим начинаниям.
1 Реестр № 2 гишпанского двора старых лет посольским книгам.
2
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Собр. соч., т. XVI, ч. 2, стр. 12.
Там же, т. X, стр. 227.

8

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII ВЕКЕ

329

Давно уже в Европе не было такой напряженной обстановки. В ноябре
1700 г. умер испанский король Карл II, последний представитель испанской
линии Габсбургского дома. Незадолго до смерти он сделал завещание, по
которому испанский престол переходил к Филиппу Анжуйскому, внуку
Людовика XIV. Французский государственный совет под давлением короля решил принять завещание. Людовик XIV отпустил своего внука в Испанию и на
прощание якобы сказал неосторожную фразу: «Теперь нет уже Пиренеев».
Франция в это время была истощена беспрерывными войнами и экономическим кризисом, испытывала недостаток в опытных государственных людях.
Положение союзников было очень трудное, так как против них создалась сильная коалиция. Кроме Австрии, Голландии и Англии, в эту коалицию удалось еще привлечь курфюрстов бранденбургского и ганноверского
и герцога оавойского.
Нужно было серьезно позаботиться о новых союзниках. И вот весной
1701 г. в Биржах, во время встречи Петра- I с польским королем, французский посол в Польше де-Герон начал переговоры с президентом русской
посольской канцелярии Ф. А. Головиным. Де-Герон, в течение всего 1700 года
тщетно старавшийся примирить польского и шведского королей, предложил
Головину следующий план: Петр I и Август II прекращают войну с шведским королем Карлом XII, и Швеция, Россия, Польша и Турция заключают
союз с Францией.
В русской исторической литературе переговоры Головина с де-Героном
получили неправильное освещение. H. Н. Бантыш-Каменский и В. А. Уляницкий полагали, что здесь речь шла только о торговом договоре. Между
тем, даже термин commerce, встречающийся во втором письме Герона, переводчик посольской канцелярии переводит как «сообщение», «сношение», что
совершенно согласуется с контекстом, так как письмо начинается с пожелания установить единство действий обоих народов — русского и французского и кончается предложением заключить франко-русский договор. Кроме
того, от внимания этих исследователей ускользнуло третье письмо де-Герона,
посвященное исключительно политическим вопросам. 1
Переговоры между Францией и Россией велись в течение многих лет:
в 1702 г. — в Польше, в 1703 и 1704 гг. — в Москве, затем — в Париже.
Приложили к ним руку и Паткуль и Савва-Рагузинский — известные закулисные дельцы тогдашнего дипломатического мира.
Осенью 1706 г. Россия должна была принять на себя всю тяжесть Северной
войны; 13 октября этого года в замке Альтранштедте, поблизости от Лейпцига, уполномоченные Карла XII и Августа II подписали договор о сепаратном мире. Россия встала перед угрозой шведского нашествия.
Будущий «герой Полтавы» в эти годы подписывал свои письма: «Печали
исполненный Петр», но не потерял своей обычной энергии. Деятельно
готовясь к обороне страны, Петр использует все дипломатические средства,
чтобы не принимать боя в невыгодных условиях: одному, без союзников, против сильнейшего неприятеля. Он ищет мира со Швецией, но Англия и Голландия оттягивают ответ на русские предложения о посредничестве, полагая,
что Франция, занятая своими делами, не примет участия в северной распре.
Франция в 1706 году действительно переживала тяжелые дни. Битва
при Рамильи кончилась потерей занятой французами с начала кампании
Бельгии; в результате поражения при Турине они были вытеснены из Италии.
Только в Испании перевес был на стороне франко-испанской коалиции, и победа при Альмансе в 1707 г. упрочила положение Филиппа Анжуйского.
Но Англия и Голландия ошиблись в своих расчетах. Весною 1707 г.
1

Французские дела 1701 года. Письма де-Герона, лл. 9—11, 6—7.

330

Т. К. КРЫЛОВА

русское правительство через Дезальера, французского посла при Рагоци,
руководителе венгерского восстания против Австрии в начале XVIII столетия, предложило Людовику XIV взять на себя посредничество в русскошведских мирных переговорах, за что Петр обещал предоставить в распоряжение французского короля свои войска. Людовик XIV начал переговоры,
но Карл XII потребовал, чтобы Петр возвратил все завоеванные земли и возместил военные издержки. Россия не могла принять эти условия, и Петр I
твердо выразил свою волю: «По самой нужде и Нарву (шведу) уступить,
а о Питербурхе всеми мерами искать удержать за что-нибудь, а о отдаче
оного ни же в мыслях иметь». 1
В августе 1707 г., после длительного отдыха, шведское войско двинулось из Саксонии к русским пределам. Карл XII говорил, что он заключит
с Россией мир «по-саксонски»; он хотел свергнуть Петра с престола и на
его место возвести польского вельможу Якова Собесского.
Потеря государственной самостоятельности и территориальное расчленение угрожали стране. Но Россия, политически изолированная, оставленная
своими союзниками, с честью вышла из испытания. Русский народ рука
об руку с братскими народами — украинским и белорусским, отстоял свои
рубежи, проявив преданность родине, мужество в битвах, выносливость
в лишениях.
Энгельс так характеризует население России XVIII века: «несмотря на
умственный застой и отсутствие инициативы (результаты крепостнического
гнета. — Т. К.), это население — выносливое, храброе, покорное, способное
преодолевать всяческие тяготы, население, представляющее собой прекраснейший солдатский материал». 2
Полтавская битва нанесла удар военной славе Карла XII и лишила его
армии. «Преславная виктория», одержанная над шведами 27 июня 1709 года,
доставила России господство на Балтийском море и подчинила ее власти
Ливонию, Ингрию и Карелию.
Во французских дипломатических кругах утверждали, что положение этих
земель настолько облегчает их оборону, что ни одна держава не в силах
принудить царя к возвращению их Швеции. Его возраставшее могущество
обратило на себя внимание Людовика XIV, терпевшего все эти годы тяжелые
военные неудачи, и вновь усилило в правительственных сферах Франции
интерес к франко-русскому союзу. Петра сравнивали с Густавом-Адольфом
и заявляли, что Россия займет место Швеции в системе европейских государств. Когда в июле 1710 года начались мирные переговоры между Францией, Англией и Голландией, то французское правительство предложило
России взять на себя посредничество. 3
Петр I прекрасно понимал, какое значение имеет война за испанское
наследство для утверждения России на Балтийском побережье. Он больше
всего опасался, что Северная война затянется дольше войны за испанское
наследство. И его отношение к франко-испанской коалиции вовсе не носило
характера нарочитой враждебности, — мнение, долго державшееся в русской
исторической литературе. Наоборот, английский посол при русском дворе
Ч. Витворт не раз с раздражением отмечает, что царь и министры радуются
французским победам. 4
Война за испанское наследство закончилась в 1713 г. Утрехтским миром.
Наибольшую выгоду из этой войны извлекла Англия. Испания была вынуждена
1
Цитирую по С. М. С о л о в ь е в у . История России с древ,
стр. 1434.
2
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Собр. соч., т. XVI, ч. 2, стр. 8.
3 Сб. Русского Историч. Общества, т. 34, стр. XVI, 420, 430.
4
Сб. РИО, т. 39, стр. 176, 222, т. 50, стр. 231; т. 61, стр. 96.

времен, кн.

III,

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII ВЕКЕ

331

уступить ей Гибралтар и о. Минорку, Франция — Акадию, Нью-Фаундленд
и Гудзонов берег, чем и положено было начало колониальному и морскому
могуществу этой страны. Другие испанские владения — Бельгию, Милан,
Неаполь и Сардинию захватила Австрия. Сицилия отошла к Савойе.
Стів самой сильной державой в Европе, Англия открыто проявляла
враждебность к утверждению России на Балтийском море. Еще в 1705—
1706 гг., — когда, отвоевав исконные русские земли по реке Неве и Финскому заливу Петр искал мира со Швецией, — английский посол Витворт
считал, что Петербург нельзя оставить за Россией и мотивировал это тем,
что Англии и Голландии невыгодно «отворить царю дверь к европейским
дворам и торговле». 1 Полтавская победа и последовавшее за ней утверждение
России в Прибалтике вызывают все возрастающее беспокойство в английских правительственных кругах. Английское правительство торопилось с заключением мира и склонно было пойти на уступки Франции в связи «с нарушением политического равновесия» на севере; английский статс-секретарь
С. Джои (будущий лорд Велингброк) спешил развязать себе руки на югозападе, чтобы заняться делами северо-востока. 2
Русской дипломатии с трудом удалось оттянуть развязку на несколько
лет, но в 1716 г. между Англией и Россией началась дипломатическая война.
Английское правительство всячески противодействовало русско-шведским мирным переговорам и подняло против России кампанию в западноевропейской
печати, обвиняя Петра: I в захватнических планах, угрожавших спокойствию
Европы.
В этих условиях Россия делает попытку к новому сближению с Францией.
Последние годы долгого царствования Людовика XIV были отмечены охлаждением франко-русских отношений, наступившими после неудачного вторичного посольства Балюза к Петру I в 1710 г. После его смерти в начале
правления регента герцога Орлеанского во взаимоотношениях России и
Франции наметился перелом к лучшему.
Летом 1717 г. Петр сам приезжал в Париж, а несколькими месяцами
позже в Голландии был подписан русско-французский договор о дружбе,
что вызвало сильнейшее неудовольствие в английских правительственных
кругах. Жизненные интересы Франции требовали политики, независимой
от Англии, а герцог Орлеанский находился всецело под ее влиянием. Англия
восстанавливала его против испанского короля Филиппа как возможного
претендента на регентство и французский престол в случае смерти Людовика XV, так как она более всего была озабочена быстрым развитием морских
сил Испании.
Испания хотела возвратить свои итальянские владения, отнятые у нее
по Утрехтскому договору, но это должно было привести к войне с императором Карлом VI, получившим эти владения. Англия спешила подать руку
помощи императору. Политика Франции превратилась в личную политику
ее правителя герцога Орлеанского, тесно сблизившегося с Георгом I .английским на почве враждебных отношений к Испании. Так образовался союз между
императором, Англией и Францией против Испании. Но союзники стремились привлечь еще и Голландию и образовать «четверной алианс», 3 как
его называл русский посол в Гааге Куракин, сменивший на этом посту
Матвеева. Испания старалась воспрепятствовать вступлению Голландии в этот
союз, и Куракин действовал заодно с испанским послом Беретти — вследствие тех взаимоотношений, которые создались у России с Англией и
Австрией. Последние прилагали все усилия к тому, чтобы политически изоли1 Сб. РИО, т. 39, стр. 222 и' сл.
Сб. РИО, т. 61, стр. 76, 100.
3
Кабинет Петра I, II отд., кн. 40, л. 1147.

2

332

Т. К. КРЫЛОВА

ровать Россию и не без успеха влияли в этом направлении на Францию.
«Великие державы» принимали все меры, чтобы помешать началу войны,
которая могла привести к возрождению политического могущества Испании.
Англия, Австрия и Франция хотели «совокупленными силами и вооруженною
рукою» принудить Испанию примириться с ее зависимым положением. *Донося
об этих действиях союзников, русский дипломатический представитель в Париже Шлейниц здесь же замечает, что регент Франции поступает «против
мнения большей части его министров, принцев крови, такожде знатных двора
и всей нации». 1 Симпатия французского народа были на стороне Испании,
но французское правительство шло на поводу у англо-австрийской клики.
Однако и угрозы и обещания союзников оказались тщетными. Весною
1718 г. испанский флот вышел в море и направился к берегам Сардинии.
Гаагские дипломатические круги увидели в этом «зачинание великой войны
в Европе», и английские министры находились в величайшем затруднении. 2
Их «миротворческие» планы потерпели фиаско.
Испания поторопилась с началом военных действий, чтобы использовать
затруднительное положение Австрии. Пассаровицкий мир еще не был заключен. Австро-венецианская война против Турции еще не закончилась.
В апреле 1718 г. русский дипломатический и торговый агент в Венеции
П. Беклемишев сообщает, что испанский король заключил соглашение
с Оттоманской Портой, в результате чего следует ожидать продолжения
австро-венецианско-турецкой войны. Обычным для него тяжелым и высокопарным слогом Беклемишев пишет: «которого мнения наибольшая часть
есть и что рассуждают весьма сподеваетца по всем обстоятельствам нынешним
продолжения войны как с турками, так и с гишпанским королем в Италии». 3
Русско-испанские интересы совпадали и здесь; и та и другая держава
выигрывали от продления войны в Средней Европе. Она ослабляла Австрию
и гарантировала безопасность южной русской границы. Но, когда в июне
1718 г. испанский флот прибыл в Сардинию, Австрия поспешила заключить
мир с Турцией в ГІассаровице, пожертвовав интересами своей союзницы —
Венеции. 4
Между тем испанские дела в Италии шли блестяще. Испанский флот,
заняв Сардинию, появился и у берегов Сицилии. В Палермо высадилось
30 тысяч испанской пехоты и 4 тысячи конницы. Население сочувственно
встретило испанские войска. Оно враждебно относилось к австрийскому
владычеству в Италии и к австрофильской политике герцога Савойского.
В Сицилии незадолго до прихода испанских войск вспыхнуло народное
восстание. Мессина была осаждена восставшими, которые захватили в свои
руки часть городских укреплений. Испанское правительство предполагало
после завоевания Сицилии высадить десант в Неаполе, рассчитывая и там
встретить поддержку народной партии.
Тогда в борьбу Испании с Австрией вмешалась Англия. Сразу сказалось стратегическое значение находившегося в английских руках Гибралтара. Английская эскадра — 25 кораблей, — под командой адмирала Бинга,
беспрепятственно прошла в Средиземное море и перевезла немецкие войска
из Неаполя в Мессину. Войска эти были посланы цесарем на помощь герцогу
Савойскому. В то время как английский адмирал Бинг перевозил немецкие
войска в Сицилию, английский министр лорд Стоноп, специально для этого
прибывший в Мадрид, уговаривал испанское правительство прекратить войну.
Возмущенное этим вероломством, испанское правительство, по настоянию
1 Каб. Петра I, II отд., кн. 39, л. 44. Донесение Шлейница от 2/13 мая.
Ibid. Донесение Куракина от 9/V.
Венецианские дела, 1718 г., д. № 2, л. 28.
4
Ibid. лл. 55, 57, 58, 61. Донесения Беклемишева от 20/ѴІ, 27/ѴІ, 11 /VII 1718 г.
2
8

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII ВЕКЕ

333

кардинала Альберони, потребовало от английского представителя, чтобы он
в течение восьмидневного срока покинул страну. Тогда адмирал Бинг напал
на испанский флот. Он использовал то обстоятельство, что морские силы
неожидавшей нападения Испании были разъединены, и по частям разбил
испанскую эскадру, нанеся ей решительное поражение в августе 1718 г.
Это был жестокий удар — Испания лишилась флота. 1
Морская битва, имевшая решающее значение, произошла в виду Сиракуз
11 августа 1718 года по новому стилю. Английский корабль «Орфорт» открыл
сражение, атаковав испанский корабль «Сантароза». Ожесточенный бой продолжался весь день; 9 испанских кораблей было потоплено, 2 сожжено,
4 захвачено англичанами; испанский адмирал был ранен в обе ноги. Уцелевшие от разгрома испанского флота 12 кораблей были на следующий день
блокированы адмиралом Бингом у мыса Пассаро и сдались «на дискрецию».
Из всей испанской эскадры спаслось только одно судно, укрывшееся
в Мальте. 2 По мнению русского посланника в Англии Ф. Веселовского, главной
причиной этого бедствия была недостаточная бдительность испанского правительства. «Побитие флоту гишпанского, — писал Веселовский, — учинилось
против чаяния оного двора, и сие бесщастие ему приключилось от того,
что безосновательно мыслил об Англии, якобы оная для своего имеющаго
комерция (здесь имеется в виду английская торговля с испанскими владениями в Америке. — Т. К.) не имела смелости поступать таким насилием,
как то учинилось». 3
Однако не все еще было потеряно. Испанские войска продолжали одерживать победы на суше и в сентябре 1718 г. заняли Мессину. Цитадель
Мессины сдалась на капитуляцию 29 сентября (и. ст.) 1718 г., несмотря на
то, что гарнизон цитадели получал с моря поддержку от австрийцев. Взятие
Мессины, главного города Сицилии, было крупным успехом испанских войск,
отрезанных от своей основной базы после гибели испанского флота и вследствие этого казалось бы также обреченных на разгром. Причины этого успеха
коренились в том сочувствии, которое испанские войска встречали со стороны
сицилийского населения. Накануне сдачи гарнизон крепости предпринял
вылазку, но австрийцы и савойцы были отброшены испанцами, и обратились
в бегство. Опасаясь, как бы осаждавшие на плечах бегущих не ворвались
в крепость, ворота закрыли так поспешно, что 52 человека (в том числе
офицеры и 1 лагер. маршал) остались за стенами крепости. 4
Во Франции, среди широких общественных кругов нарастало недовольство антинациональной внешней политикой регента. Далекая Россия протягивала руку помощи. В Петербурге весть о несчастье, постигшем Испанию,
вызвала сильное беспокойство. Петр I удерживал Испанию от заключения
мира, указывая на то, что ни Англия, ни цесарь теперь не смогут причинить
ей большого вреда, а если испанское правительство сумеет оттянуть развязку до заключения русско-шведского мира (в это время происходил конгресс на Аландских островах, и Северная война, казалось, близилась
к концу), то Россия и Швеция смогут оказать Испании серьезную поддержку. 5
В области международных отношений было три обстоятельства, которые,
1
Ibid. лл. 62, 69, 70, 71, 72. Донесения Беклемишева от 11/VII, 8/19 августа,
15/26 августа 1718 г. Кабинет Петра I, II отд., кн. 36, л. 389, донесение Куракина от
5/ІХ 1718 г.
2
Французские дела, 1718 г., д. № 4, лл. 777—778. Английские дела за тот же
год, д. № 76, лл. 7, 30—39, 52, 53, 94.
3
Английские дела, 1718 г., д. № 76, л. 34.
4
Французские дела, 1718 г., д. № 4, лл. 460—464.
6 Испанские дела, 1718—1720 гг., д. № 4/52, лл. 1, 4, 15, 16. С о л о в ь е в С. М.
Ист. Рос. с древ, времен, кн. IV, стр. 564, 565.

334

Т. К. КРЫЛОВА

по мнению Куракина, могли побудить испанское правительство не складывать оружия.
Во-первых, испанцы рассчитывали на разногласия между английским
парламентом и королем, на то, что парламент не даст средств на продолжение войны, которая мешала английской торговле с Америкой и приносила
убытки английским купцам. Но эти надежды не оправдались — парламент
вотировал субсидии.
Во-вторых, назревали внутренние осложнения во Франции, где в парламентской среде и в аристократических кругах было много недовольных политикой регента; во главе оппозиционной группировки стоял герцог Мэнский. 1
Недовольные предполагали на заседании генеральных штатов объявить
короля Людовика XV совершеннолетним и устранить регента. Но заговор был
обнаружен «прежде зрелости». Регент предупредил намерение «гишпанской
партии». Первый удар был нанесен Парижскому парламенту; 15/26 августа
1718 года в Лувре, предварительно окруженном гвардейскими войсками,
«дабы чернь никакова непорядку не могла учинить», было устроено lis de
justice в присутствии малолетнего Людовика XV. На этом заседании парламент был вынужден отказаться от своих последних решений, направленных против финансовой политики регента. Затем здесь же герцог Мэнский
был лишен звания принца крови, снят с поста королевского воспитателя и
удален из Парижа.
Однако парламент сделал еще одну попытку сопротивления. На следующий
день он собрался и объявил недействительными принятые накануне в Лувре
решения, так как они были вынуждены силою. Но в ту же ночь по распоряжению регента были схвачены и посажены в крепость президент де-Бламонт и- два советника, после чего парламент был выслан из Парижа.
Парламентская и аристократическая оппозиция была слабо связана с народом.
Шлейниц сообщает, что «народ никакого движения не учинил, и все то
тихо совершилось».
Убедившись в этом, регент стал действовать решительнее. В течение
ближайших недель и месяцев были произведены аресты заговорщиков; сочувствовавшие им лица были удалены с правительственных постов. «Гишпанская партия» была обессилена. Испанский посол в Париже, Челлемаре, тоже
подвергся домашнему аресту. Только после этих событий, Англия и Франция
формально объявили войну Испании в декабре 1718 года. 2
И, наконец, третье, на что указывал Куракин, — это надежда Испании
на помощь «северных потенций» —• России и Швеции. Испанские дипломаты
в Париже и Гааге хлопотали о том, чтобы после заключения русско-шведского мира оружие обеих северных держав было обращено против Англии.
Переписка между Россией и Испанией о заключении союза началась
весной 1718 года. К этому моменту и следует относить установление прочных
русско-испанских дипломатических связей. Непосредственные переговоры велись
между Куракиным и испанским послом Беретти в Гааге. Но испанская
внешняя политика в русском вопросе продолжала оставаться колеблющейся и
медлительной, тогда как обстоятельства требовали быстроты и решительности действий. Возможно, что это объясняется влиянием придворной камарильи на испанские государственные дела. В то время как английский
адмирал действовал против Испании в Средиземном море, испанский посол
в Гааге делал Куракину неопределенные предложения о заключении союза
1
Сын Людовика XIV и его фаворитки де Монтеспан, официально признанный
законным сыном короля. По завещанию Людовика XIV он должен был стать регентом Франции до совершеннолетия Людовика XV.
2 Французские дела, 1718 г., д. № 4, лл. 133, 134, 368, 369, 386, 387, 397, 624, 624,
690.

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII ВЕКЕ

335

против «общих неприятелей». И только после разгрома испанской эскадры
Беретти, и то от своего имени, заявил русскому послу, что союз будет
направлен против Австрии и Англии, об остальном же он запросит свое
правительство. Куракин требовал уточнения условий предлагаемого договора,
и в ноябре испанский посол сообщил ему план кардинала Альберона:
40 000 испанского войска будет действовать в Италии против австрийцев;
20 испанских кораблей соединятся с русской и шведской эскадрами для
изгнания короля Георга из Англии; русско-шведский десант в количестве
14 тысяч человек должен высадиться в Шотландии, где Альберони поддержат приверженцы Стюарта.
Но предварительным условием выполнения этого плана было заключение
мира между Россией и Швецией. Петр с самого начала переговоров настаивал, чтобы испанское правительство содействовало примирению России
с Карлом XII. Однако выполнение этого требования все время откладывалось,
и когда, наконец, в исходе 1718 г. в Швецию был отправлен с этой целью
Лолес, то он уже не застал шведского короля в живых; Карл XII был убит
во время штурма норвежской крепости Фридрихсгаль. После смерти Карла
у власти в Швеции оказалась враждебная России партия принцессы УльрикиЭлеоноры. В 1719 г. переговоры на Аландском конгрессе были прерваны,
и Швеция заключила с Англией оборонительный союз. Это поставило Россию
в очень затруднительное положение.
Из Константинополя также приходили неутешительные вести. Там боролись две группировки: одна, находившаяся под влиянием венского двора,
настаивала на войне с Россией; другая, состоявшая из сторонников Испании,
требовала возобновления войны с Австрией. 1
Однако, несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства, общность
интересов Испании и России побуждала их к союзу. По некоторым сведениям, ирландец Лолес, после своей неудачной миссии в Швеции, был
у Петра I в Ревеле, где беседовал с Шафировым, а затем переехал в Данциг,
откуда вел постоянную переписку с руководителями русской дипломатии.
Не удовлетворившись этим, царь вступил в непосредственные переговоры
с Альберони, «через другой канал», как тогда выражались, и соглашался
на известных условиях заключить оборонительный и наступательный союз
с Испанией. Испанское правительство просило Петра I о присылке восьми
военных кораблей в полном вооружении и с экипажем. Не был забыт
вопрос и об организации десанта в Англию. Куракин считал это предприятие
неосуществимым и писал в одном из своих донесений: «знав их слабость
гишпанскую на море, о сем сумневаюсь, для того что флот их весь раззорен,
и едва могут быть в состоянии то учинить». Испанцы, однако, попытались в
марте 1719 г. осуществить десант в Англии. Но вышедшие из Кадиса корабли были разбиты бурей и вернулись обратно. 2
Ободряемая Петром Испания решила продолжать борьбу. Кампания
1718 г., принесшая победы на суше и крупное поражение на море, не заставила ее пойти на унизительный мир с Англией и Австрией. Страна
усиленно готовится к новой кампании. Правительство нанимает офицеров и
закупает за границей военные припасы. Закупки в одной только Голландии
составили груз 30 кораблей, которые пришлось отправлять в Испанию
партиями по 3—4 корабля, потому что австрийский и английский послы
в Голландии заявили протест. Средства на военные расходы добываются
следующим образом: когда в 1718 г. прибыла из Америки очередная флотилия кораблей, нагруженных серебром и золотом, то было конфисковано
1

Венецианские дела, 1719 г., д. № 3, л. 3.
Каб. Петра I, II отд., кн. 36, л. 211, кн. 40, л. 1024, 1174. С . М . С о л о в ь е в . Ор.
cit., стр. 584. Французские дела за 1719 г., д. № 2/в, л. 87.
2

336

Т. К. КРЫЛОВА

все принадлежавшее английским подданным серебро на сумму 5 миллионов
ефимков.
В течение всего 1719 г. шла борьба против неизмеримо более сильного
врага — тройственного союза Англии, Австрии и Франции. Международная
обстановка первое время складывалась благоприятно для Испании.
С помощью России некоторое время удавалось удерживать Голландию
от выступления, к которому ее принуждала Англия, так как она была больше
заинтересована в русской дружбе, чем в английской. Голландия уже вступила в полосу упадка. Подобно Генуе и Венеции, когда новые торговые
пути лишили их прежней роли, она была принуждена ссужать другим
нациям свои капиталы, так как они переросли размеры ее собственной
торговли. Россия оказалась огромным рынком для вложения капиталов,
дающих здесь самый высокий процент, и охотно принимала голландских
людей. Таким образом, экономическое положение Голландии открывало перед
Петром широкие возможности для воздействия на голландское правительство. Великий мастер дипломатического искусства, он подчинил своему влиянию голландских государственных людей еще в первый свой приезд в 1697 г.
Кроме того, Петр располагал в Голландии влиятельной агентурой, не раз
оказывавшей в нужную минуту давление на политику правящих кругов;
это была кучка богатых голландских купцов, издавна связанных с Россией
торговыми и финансовыми интересами. В Гааге, тогдашнем крупнейшем
международном дипломатическом центре, Петр учредил в 1699 г. постоянный
дипломатический пост и назначил туда человека, лично ему близкого —
Авдрея Артамоновича Матвеева; в 1712 г. последнего сменил Б. Куракин.
Во Франции общественное возмущение против политики французского
правительства, пресмыкавшегося перед Англией, все разрасталось и начало
принимать конкретные формы. Большая часть французского войска под
командой де Бервика перешла на сторону Испании.
В Италии симпатии населения были тоже на стороне Испании: на нее
смотрели как на избавительницу от тяжелого и оскорбительного для национального самолюбия итальянцев австрийского гнета. Беклемишев в своих
донесениях пишет, что жители Сицилии — испанской партии, «в чем немалой
авантаж имеют гишпанцы». Даже в кругах итальянских феодалов нарастало глухое недовольство и стремление к независимости. Летом в 1719 г.
в Венецию прибыл флорентийский министр Фантони с секретным предложением образовать союз итальянских «владетельств» для освобождения
Италии от австрийского владычества. Союзники смогут выставить от 20
до 30 тысяч регулярного войска, которое и выступит против немецких
полков императора. По словам Фантони, Генуя, Флоренция, папа и герцог
Пармский уже дали свое согласие, и теперь слово только за Венецией.
Успехи Австрии волновали венецианцев. Император бесцеремонно вмешивался во внутренние дела Венеции, попирая ее политические права и нарушая
ее экономические интересы. Среди венецианских сенаторов образовалась
группа недовольных австрийским гнетом. Но боязнь взяла верх над возмущением. Не путь борьбы, а путь тайной закулисной сделки с венским
двором выбрал венецианский сенат. 1
Неудача организации освободительного движения в Италии и нейтральная
позиция Турции сильно осложнили положение Испании и усилили внутри
страны враждебную кардиналу Альберони партию сторонников мира.
Петр 1 в 1719 г. еще раз пытался удержать испанского короля от капитуляции перед Англией и ее союзниками' и с этой целью намеревался даже
1
Венецианские дела, 1719 г., д. № 3, лл. 44—45, 74, 129—130. Донесения Беклемишева.

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII ВЕКЕ

337

послать к мадридскому двору Александра Нарышкина под предлогом обучения навигации российских гардемаринов, переброшенных после начала
Испанской войны из Венеции в Кадис. 1 Но затянувшаяся Северная война
связывала руки России, дальность расстояния затрудняла возможность непосредственной военной поддержки, а успехи Англии в северных делах и
раболепство перед нею французского регента мешали русской дипломатии
действовать в Гааге в пользѵ Испании.
В конце 1719 г. английский и французский послы категорически потребовали от голландского правительства вступления в «четверной алианс».
В случае отказа великие державы угрожали Голландии репрессиями: соединенный английский и французский флот немедленно прекратит всю голландскую торговлю с Испанией и ее владениями; при заключении мирных
трактатов торговые привилегии Голландии будут урезаны.
Перед такими угрозами Голландия не могла устоять. 2

Теперь Англия и Франция располагали достаточными средствами, чтобы
принудить испанского короля к заключению мира с четверным согласием.
Голландский посол в Мадриде Кольстер в своем письме от 4 декабря
1719 г. сообщает, что в разговоре с ним Альберони заявил о согласии
испанского двора начать мирные переговоры. 3 Но судьба самого кардинала
уже была решена. Вскоре он получил приказание в 4 дня покинуть Мадрид
и в течение 3 недель выехать из Испании.
Участники «четверного алианса» полагали, что после удаления Альберони
Испания немедленно примет их мирные условия и прекратит войну. Но они
ошиблись в своих расчетах. Имеются документы, свидетельствующие о том,
что испанское правительство согласилось положить оружие, только заручившись обещанием, что взамен Сардинии и Сицилии ей будет возвращен
Гибралтар. Обещание это было дано французским регентом с согласия
английского короля. Последний не сдержал своего слова и отказал впоследствии Испании в возвращении Гибралтара, сославшись на протест английского парламента. В то же время Англия категорически требовала, чтобы
испанские войска немедленно оставили Сицилию и Сардинию. Борьба затянулась на несколько месяцев. 4
Одно время в Венеции ходили упорные слухи, что общего мира не будет,
а будет заключен «партикулярный» мир между Испанией и Францией. Только
в середине 1720 г. угрозой новой войны на этот раз с «четверосугубым
союзом» 5 принудили Испанию к капитуляции ; после заключения прелиминарного мира в июне 1720 г. испанские войска выступили из Сицилии и
Сардинии и возвратились в Испанию, а немецкие — вступили. 6
Теперь, казалось, англо-австрийская супрематия прочно установилась
в Европе. Однако французское правительство скоро должно было почувствовать, куда завлекла его англофильская политика герцога Орлеанского.
Еще в 1719 г. Куракин писал: «Окончание испанской войны должно
разрушить четверной или пятерной (если считать герцога Савойского) союз;
Фракция долго не вынесет рабства, в каком она находится теперь у Англии;
1

Испанские дела, 1719 г., д. № 2, лл. 1 и сл.
Кабинет Петра I, II отд., кн. 40, л. 1147.
Испанские дела, 1719 г., № 3, л. 1.
4
Франц. дела, 1720 г., д. № 56, лл. 62—64, 75—77, 149—155, 159—160, 196,
218—219.
3
Так называл четверной союз Беклемишев.
6
Венец, дела, 1720 г., д. № 2, лл. 3, 4, 20, 34, 46. Венецианские дела, 1720 г.,
д. № 4, л. 12, реляции Рагузинского.
2

8

22

Культура Испании

338

Т. К. КРЫЛОВА

в колониях уже начались между ними столкновения». 1 Куракин считал, что
тогда же кончится и французская дружба с цесарем, чьей мощи Франция
сильно завидует. И действительно, еще в апреле 1720 г. Франция возобновила свое предложение о посредничестве в русско-шведских переговорах
с целью образовать в дальнейшем союз между Россией, Испанией, Швецией
и Пруссией. Союз этот должен был быть направлен против Англии и
Австрии. 2 Но время было уже упущено. Изменение курса французской
политики сыграло немаловажную роль при заключении Ништадтского мира,
но французской дипломатии не удалось создать пятерной союз и поколебать
с его помощью английскую гегемонию в Европе. В истории многовекового
англо-французского соперничества очередной реванш в XVIII в. удалось
взять только революционной Франции.
С вопросом об испанском наследстве тесно переплелись торговые интересы ряда стран.
Государство, только что вступившее в круг европейских держав, тоже
не могло пройти мимо этих интересов.
Систематические попытки установить прямую торговлю между Испанией
и Россией можно проследить только со второго десятилетия XVIII века;
28 марта 1715 г. Лави, французский агент в России, доносит своему правительству, что русский двор весьма склонен установить непосредственные
торговые отношения с Францией и Испанией; сам царь считает эту торговлю
наиболее выгодной для своих подданных. 3 В том же 1715 г. во Францию
был направлен «валентир» Конон Зотов, который, вместе с Лефортом, хлопотал об основании русско-французской компании для торговли в Петербурге.
Во Франции Зотов познакомился с некиим Бонмазарием, которого в 1716 г.
рекомендовал Петру для купеческих дел с Испанией и Италией и заключения торговых трактатов. 4
Через Бонмазария Зотов устанавливает связи с купцами Нолли и Маркелли. Последние советовали послать два русских корабля в Кадис с товарами, необходимыми для вооружения кораблей, и составили по этому поводу
меморию, которую Зотов передал царю в Пирмонте во время его заграничной
поездки. Петр, выслушав предложение о коммерции с Испанией, — сказал,
что не только 6, но и 18 кораблей пошлет на имя Маркелли с товарами,
необходимыми для постройки и вооружения флота, как только будет заключен мир со Швецией. 5
На поверку оказалось, что купцы эти были довольно своеобразные. Один
из них, Маркелли, был капитаном испанского флота, которому было поручено
закупать военные корабли и строить новые. Выполняя эту миссию, он вместе
с Нолли летом 1717 года приехал к Зотову в Париж с новым проектом.
Маркелли предложил построить в Петербурге для Испании три военных
корабля, в 50, 60 и 70 пушек. При этом не только лес, железо и другие
строительные материалы, но и пушки для вооружения кораблей он хотел
получить русские, по подряду.
Зотов одобрительно отнесся к этому предложению и выдвигал в защиту
его перед кабинет-секретарем Макаровым следующие доводы: этим будет
оказано одолжение испанскому королю и открыта торговля с Испанией, так
как выстроенные корабли, по обещанию Нолли и Маркелли, пойдут в Испанию
1

С. М. С о л о в ь е в . Op. cit., кн. IV, стр. 568.
Там же, стр. 586.
Сб. РИО, т. 34, стр. 106.
4
Каб. Петра I, II отд., кн. № 27, лл. 901/об., 902.
5 Т а м ж е , л. 901—902, „мемория" из писем Зотова; л. 79; 1 отд.,
лл. 178—179.
2

8

кн. № 56,

О Т Н О Ш Е Н И Я РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII ВЕКЕ

339

с российскими товарами. «А пущее самое дело, — писал Зотов, — что от сей
торговли к нам также будут летать гишпанские пьястры, как и во Францию,
от чего она так разбогатела». 1
Деятельность Зотова по организации русско-испанской торговли не ограничилась одними связями с ; Нолли и Маркелли. В 1717 г. он вел переговоры
с испанским послом во Франции, Челламаре, который считал, что эта торговля будет выгодна обеим сторонам. Быть может, Зотов имел отношение и
к тому письму, которое Челламаре отправил в конце того же 1717 г.
Куракину. В этом письме испанский посол уверял, что Филиппу V было
весьма приятно слышать о намерении Петра I установить с Испанией
дипломатические и торговые связи.
В это время в Париже появились слухи, что царь вступает в союз
с Испанией и начнет войну против Англии. Здесь была доля истины. 2
Приведенные выше данные позволяют сделать вывод, что главный стимул,
побуждавший в эти годы испанцев к установлению прямой торговли
с Россией, заключался в надежде получить дешевые русские кораблестроительные материалы для восстановления военного флота. Эту цель преследовал
кардинал Альберони, пытавшийся возвратить Испании утраченную ею политическую и военную мощь.
Подтверждение этой мысли мы находим в письме Бонмазария к Шафирову, написанном зимою 1718 г., где он советует организовать торговлю
с Испанией и Италией, считая ее наиболее выгодной для России. Бонмазарий
сообщил, что испанцы строят военные корабли и галеры в Барселоне, Аликанте, Картагене, Малаге, Кадисе и послали комиссаров для покупки военных
судов в Голландии, и Англии. Король Сицилии также намерен снабдить свои
арсеналы в Мессине, Палермо, Виллафранке всем необходимым для постройки
военного флота. Цесарь приказал сделать такие же приготовления в Неаполе,
и его примеру следуют папа, генуэзцы и великий герцог тосканский, чтобы
быть готовыми на случай войны в Средиземном море. Для осуществления
своих проектов всем этим державам необходим корабельный лес, смола,
пенька, железо и другие материалы, в изобилии имеющиеся в России.
Богатые генуэзские и ливорнские купцы сообщили Бонмазарию, что все
такие товары, присланные в их порты, будут немедленно куплены на наличные деньги. Мадридские же купцы обещали купить и самые корабли,
которые привезут российские товары. Поэтому автор письма советовал
в этом же году привести в исполнение намерение царя о посылке
с товарами 14—16 кораблей голландской работы, которые уже негодны
для флота. 3
Каковы же были намерения русского правительства в области установления непосредственной русско-испанской торговли?
Лави, ставший к тому времени французским консулом в Петербурге,
сообщал летом 1721 г. во Францию, что русское правительство намеревается в виде опыта отправить несколько кораблей в Испанию, Португалию
и Италию и назначить туда консулов. Из этих трех стран наибольший
интерес был проявлен к Испании. В то время, когда Лави отправлял свое
донесение, Беклемишев уже находился на пути в Кадис.
В последующие 1722—1724 гг., последние годы петровского царствования, — когда возникали обширные торговые замыслы и была сделана попытка создать русскую Ост-Индскую компанию, — Испания продолжает оста1
Каб. Петра I, отд. I, кн. № 62, л. 534. В другом месте Зотов писал, что Маркелли „есть шеф д'эскадрой у короля гишпанского". Там же, кн. № 56, л. 179.
2
Каб. Петра I, отд. II, кн. 32, л. 482. Испанские дела, реестр № 3, 1717 г.
3
Франц. дела, 1718 г. д. № 7, „Письма к бар. Шафирову от надв. советника Бонмазария, из Парижа".

22*

340

Т. К. КРЫЛОВА

ваться в центре внимания. «Надлежит строить компании, а наисильнейшую
в Гишпанию», — говорится в указе от 8 ноября 1723 г.
Чтобы понять цель этого стремления в Испанию, следует припомнить
некоторые мероприятия русской экономической политики за предшествующие
годы. Начиная с 1714 года, Россия организует ряд посольств, экспедиций,
военных походов, в которых тесно переплетаются две задачи — найти золотые
россыпи в Средней Азии и отыскать удобный путь для сношения с Индией —
страной чудес, торговля с которой обогащала
европейские
страны.
В 1714 году был дан именной указ подполковнику Бухгольцу об отыскании
золотых месторождений на реке Иркети и почти одновременно — указ Сенату
об отыскании старого устья реки Дарьи, которая, по предположениям,
прежде впадала в Каспийское море. Год спустя Волынский отправляется
послом в Персию, и ему дается особое поручение — «установить купечество с Индией». Экспедиция Черкасского преследовала обе эти задачи сразу;
ему было поручено осмотреть течение рек Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи и покорить бухарского и хивинского ханов., а также отыскать и изучить водный
путь из Средней Азии в Индию. Постигшая эту экспедицию неудача ненадолго остановила русское правительство. В 1718 г. отдается приказ поручику Урусову о составлении карты Каспийского моря и отыскании старого русла реки Аму-Дарьи, а годом позже — Лихареву поручается возобновить розыски иркетского золота. В том же 1719 г. снаряжается экспедиция
И. Евреинова и Ф. Лужина для описания мест около Камчатки и разрешения вопроса о том, соединяется ли северо-восточная Азия с Америкой;
по мнению Кампредона, это была попытка проложить северный морской
путь в Японию, Китай и Индию.
Заканчивая этот экскурс, я разрешу себе привести отрывок из «Мемории
князю Куракину», сохранившийся в кабинетском архиве. Она начиналась
следующими заметками для памяти: «О машине, чем разделяют землю от
Зіолота, также и о материи, которая не горит. О убоях индейских, чем
стены убивают во Франции летом, и стулы и кравати убирают. О шипорах
кои в Абизины ездят»... 1 Этот документ наглядно демонстрирует, как
тесно в представлении царя были связаны оба эти сюжета — розыски
золотых и серебряных месторождений и установление связей с далекими
заморскими странами, источниками сказочных богатств.
Если мы припомним расчеты Зотова относительно того, что с установлением русско-испанской торговли Россия разбогатеет от «гишпанских
пьястров», и сравним эти соображения с настойчивыми требованиями кабинета, чтобы продажа юфти в Италии производилась на испанское и мексиканское серебро, то для нас станет ясно, почему именно Испания должна
была занять первое место в русской торговле с юго-западной Европой.
Это проливает свет и на ту секретность, которой была окружена поездка
Беклемишева, и на проявленный им в Кадисе усиленный интерес к способам
тайного вывоза серебра и золота из Испании, а также к формам незаконной торговли иностранных купцов с Испанской Америкой.
Испания уже не могла защищать свои международные права, и они
открыто нарушались крупнейшими европейскими державами. Англичане и
французы теперь уже не довольствовались узкими рамками нелегальной
торговли с испанскими колониями. Англия, которая по заключенному
с Испанией договору имела право посылать в Испанскую Индию два корабля,
отправляла туда ежегодно не меньше 4 кораблей. Французский регент
герцог Орлеанский, без всякого разрешения Испании, отправил туда же
в 1720 г. восемь вооруженных кораблей, нагруженных товарами. Испанское
i Каб. Петра I, I отд., кн. № 62, л. 321.

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В X V I I I ВЕКЕ

341

серебро манило и привлекало своим блеском и доступностью также и
русское правительство. Беклемишев доносил из Кадиса, что за два месяца
до его приезда в кадисский порт прибыл флот из Испанской Индии в количестве 26 галиотов, привезших на 12 миллионов серебра; из него не больше
четверти останется в самой Испании, остальные уйдут за границу, несмотря
на строжайшие запреты. В заключение Беклемишев советует учредить русскую контору в Кадисе для того, чтобы скорее установить прямую торговлю
между Россией и Испанией, как этого желает ц а р ь . 1
Беклемишев, после того как он в 1720 г. был отозван из Венеции, где
пробыл в качестве дипломатического и торгового агента четыре года,
сначала получил назначение в Гамбург и Любек. Там он пробыл всего несколько месяцев и интересовался преимущественно испанской торговлей
гамбургских и любекских купцов, которую подробно описал в своей реляции, 2 заканчивающейся следующим любопытным заявлением:
«Здесь вышеобъявленные товары, которые отправляютца из Гамбурха
в Гишпанию, как явственно видимо, что оных товаров собственные материалы весьма находятца в России. Того ради я, будучи в Гишпании, где
еще сверх сего вышепомянутого буду старатца со всяким прилежанием,
дабы получить ведать наиболыие такожде и о числе вышепомянутых товаров,
сколько там расходитца, и какого качества и о протчем, что к тому принадлежит. Получа ведать подлинно и потом буду доносить обо всем обстоятельно, дабы впредь могло установлено быть полезное купечество из России
в Гишпанию, которому всевышний да подаст счастливое начало».
Летом 1721 г. Беклемишев спешно выехал по царскому указу из Гамбурга в Кадис. По пути он побывал в Аликанте и некоторых других испанских городах. Он сдержанно отзывается о местных купцах, называя их
«посредственными». Испанские купцы продавали следующие товары: шерсть,
вино, траву, именуемую «барило» и употребляемую при изготовлении зеркальных стекол, соду, мыло, оливки, миндаль, изюм, винные ягоды, а покупали — беленые и небеленые полотна, веревки различных сортов, воск,
юфть, железо, жесть. 3
Иное впечатление произвел на него Кадис, «где многим больше и весьма
основательнее купечество содержитца, нежели во всех протчих местах
государства гишпанского, понеже, как известно, что не только ради одного
торгу европского, но и амерического ; и флот, которой ходит в Ындию
гишпавскою и опять приходит, то все сие зависит от здешняго порта».
В своих донесениях Беклемишев пишет, что по испанским законам торговля других стран с Испанской Америкой воспрещена. Разрешается заниматься ею только испанцам и «тем, которые здесь родились и натурализованы, и такйя происходят за прямых гишпанцев, которых есть немалое
число». Иностранцам строго запрещено вообще ездить в Америку «ради
торгу и без торгу», — исключение допускается только для поступающих
на испанскую службу офицеров, солдат и матросов. Беклемишев внимательно изучает те секретные каналы, по которым протекала запрещенная
испанским законом торговля других наций с испанскими колониями в Америке.
Первый способ нелегальной торговли, описанный им еще в первом донесении от 10 октября, был крайне несовершенен и сопряжен с большим
риском. Он заключался в том, что иностранные негоцианты поручали свои
товары комиссионеру испанцу, отправляющемуся на корабле в Испанскую
Индию, уплачивая ему 5 процентов за комиссию и еще некоторое вознаграждение. Но, если это поручение становилось известным правительству,
1

Каб. Петра I, II отд., кн. 54, лл. 391—394. Донесения Беклемишева из Кадиса.
Там же, лл. 388—390.
s Там же, л. 391.

2

Т. К. КРЫЛОВА

342

то все товары конфисковались. Кроме того, комиссионеры иногда оказывались недобросовестными и причиняли своим доверителям большие убытки.
Несомненно, что вести торговлю сколько-нибудь крупных размеров
таким путем было невозможно. 1
Второй способ, о котором Беклемишев осведомился несколько позже,
открывал перед европейской нелегальной торговлей с Испанской Америкой
иные, гораздо более широкие горизонты.
С первого взгляда он кажется очень простым, но, очевидно, между заинтересованными лицами существовала какая-то сложная система финансовой зависимости, основанная, вероятно, на выдаче векселей, иначе капиталы иностранных купцов подвергались бы большому риску.
Компания из 3—4 иностранных купцов принимала в число своих членов
местного испанского купца и вела торговлю на его имя. Он один был
известен как собственник вооруженного корабля и тех товаров, которые
отправлялись в Испанскую Индию и получались оттуда.
Беклемишев сообщал, что такие испанские купцы находятся только
в Кадисе. Там их насчитывается около 20 домов, и капитал каждого дома
колеблется от 800 ООО до миллиона ефимков. 2
Установление торговли с Америкой собственными средствами было предприятием совершенно немыслимым для испанцев, потому что они не имеют
и двадцатой доли тех товаров, которые шли в Америку из Испании. Действительные собственники их принадлежали к самым различным народностям
Западной Европы; французские, итальянские, английские, голландские, датские, шведские, гамбургские, швейцарские купцы доставляли свои товары
в Кадис, — чтобы затем переправить их в Новый Свет.
Что же касается того, какие товары вывозились в Испанскую Америку,
то, по словам Беклемишева, «все оные, которые находятца в Европе, как
ради пропитания, так и ради одежды и протчего употребления, только
кроме серебра и золота, все туда возят». После того как Америка была
открыта и там были организованы испанские колонии, то «хотя земля
преизрядная там, где можно все завесть, а именно, чтоб хлеб рос, и вино
и все нужнейшее, что принадлежит к содержанию человеческому паче, нежели
здесь в Европе, всего бы было довольно; но все сие было запрещено как
с начала, так и ныне, понеже ежели бы не было запрещено, то бы там
не имели ни в чем нужды, и так никакого купечества не могло бы быть». 3
По мнению русского агента, в этом заключается «великая политика гишпанская».
Феодальное правительство Испании вводило ряд ограничений не только
для колоний, но и для метрополии. Русский посол в Испании, С. Голицын,
которому было поручено раздобыть улучшенные сорта испанского табака
для разведения их в России, доносил, что в Испанию табак приходит
с острова Кубы и из Бразилии, «а в Гишпании, дабы торг сей наилутче
содержать (понеже превеликий доход в пошлинах от того королевскому
вел-ву бывает) табак сеять для употребления запрещен». 4
Перевоз товаров из Кадиса в Испанскую Индию обходился в 250 ефимков
на тонну, стоимость же провоза товаров, умещавшихся на одном корабле,
1

Кабинет Петра I, II отд., кн. № 54, л , 391.
Указание
Беклемишева
на форму
зависимости,
существующую между
этими торговыми домами и их нелегальными компаньонами, очень коротко и неясно
говорит, что они „взаимно один другому с ведомыми нациями принуждены верны
быть".
3
Кабинет Петра I, II отд., кн. № 54, л. 393. Дополняя описание испанских колоний, Беклемишев пишет, что туда ежегодно „в прибавок" к населению возят „арапов" для работы в серебряных и золотых рудниках.
4
Наб. Петра I, II отд., кн. № 66, л. 748.
2

О Т Н О Ш Е Н И Я РОССИИ И ИСПАНИИ В XVIII В Е К Е

343

исчислялась в среднем 100 000 дукатов или ефимков. Провоз товаров обычно
оплачивался по прибытии кораблей в Индию и Мексику, вперед же уплачивалось некоторое начисление с платы за провоз, называемое «гаверсей».
Флот, отправляемый из Кадиса в Америку, состоял обычно из
20—30 судов. Все корабли были вооружены, каждый имел от 4 до 5 пушек.
На дорогу из Старого в Новый Свет обычно уходило 3—4 месяца, обратный же путь занимал значительно больше времени — от 5 до 6 месяцев,
так что на весь рейс затрачивалось около года.
По заверениям Беклемишева, почти все корабли этого флота, как частные,
что не только 6, но и 18 кораблей пошлет на имя Маркелли с товарами,
которые сбывали суда, бывшие в употреблении по 10—12 лет и получали
за них немалые деньги.
Несмотря на все запрещения испанского правительства, торговля с испанскими колониями в Америке приносила богатство не столько испанцам,
сколько купцам «сведомых наций» (так называет Беклемишев англичан,
голландцев и французов, имевших систематические торговые сношения
с Кадисом). Едва ли четвертая доля привозимых из Америки миллионов
оставалась в Испании, остальное уходило за границу.
Беклемишев подробно излагает способы, при помощи которых вывозится золото, а главным образом — серебро, из Кадиса. Первый способ
осуществлялся путем соглашения с испанцами, называемыми капелюш, «которые от того свое прокормление имеют и имеют своего начальника, которой
имеет тайное согласие с протчими надзирателями от золота и серебра».
Эти капелюши тайно переносят на себе серебро на иностранные корабли,
получая «за труды» 2 % с принесенной суммы; каждый из них мог пронести (за один раз) от 1500 до 2000 ефимков.
Этот способ сопровождался известным риском, потому что, хотя и редко,
но бывали случаи конфискации. Так, в Аликанте губернатор, извещенный
о том, что на одном английском корабле собрано таким путем до 15 000
«золотых дуппей», конфисковал не только золото, но и самый корабль.
Другой способ, применяемый голландцами и англичанами, был совершенно безопасен. Ежегодно к берегам Испании приходили английские и
голландские военные корабли «ради курсу против барбарешков и алзеринов,
а больше суда приходят ради провозу серебра и золота». Благородный
металл провозился на судно офицерами и на военных шлюпках, потому
что офицеров и шлюпки не осматривали. Во время пребывания Беклемишева
в Кадисе там находилось 6 военных голландских кораблей, стоянка которых
продолжалась уже около 3 месяцев «а больше ради провозу серебра и
золота, и в сие время, что были, провезли близко трех миллионов с половиною отсюда из города и уже намерены вскоре возвратиться в Галандию». 1
Губернатор и надзиратель в Кадисе смотрели сквозь пальцы на незаконный вывоз серебра и золота, так как были подкуплены иностранцами
и получали полпроцента с вывозимых сумм.
Кроме того, по сообщению Беклемишева, кадисский порт был единственным
местом в Испании, где иностранцам предоставлялась следующая своеобразная привилегия: золото и серебро, уже перевезенное на корабль, не могло
быть конфисковано, хотя бы оно и попало туда незаконным путем.
В Кадисе широко практиковалась также покупка пиастров, причем за
100 мексиканских пиастров чистого серебра давали 100 курантовых ефимков.
Французы, англичане и голландцы закупали их через своих агентов и приблизительно треть купленного количества посылали в Левант и турецкие
области, где за 100 мексиканских пецов получали 150 турецких левков,
1 Кабинет Петра I, II отд., кн. № 54, лл. 391—392.

344

Т. К. КРЫЛОВА

а остальные две трети отвозили на родину для перечеканки. На этом они
получали, по мнению Беклемишева, не менее 30 процентов прибыли.
Секретность поездки Беклемишева ввела в заблуждение предшествовавших исследователей — Чулкова и Уляницкого. Оба они утверждали, что
Беклемишев в Испанию не ездил. Это суждение было основано, вероятно, на
том, что в архивах коммерц-коллегии и коллегии иностранных дел не сохранилось никаких следов испанской поездки Беклемишева. Но в кабинетных
бумагах Петра I Мне удалось обнаружить, на ряду со многими неизвестными
материалами, беклемишевские реляции из Кадиса.
После предварительного осведомления, полученного русским правительством через Беклемишева, вопрос об установлении русско-испанской торговли
стал предметом длительных переговоров между обеими странами.
Так, посланного в 1722 г. в Испанию для найма морских офицеров капитана Бредаля министр иностранных дел Гримальдо спрашивал, не имеет ли он
инструкции заключить торговый трактат с Испанией, и если такая инструкция
имеется, то он, министр, получит соответствующий указ от короля положить
начало этому делу.
Такой инструкции у Бредаля не было, но в инструкции С. Д. Голицыну, назначенному в мае того же 1722 г. резидентом в Мадрид, — вопрос о
торговле занимал едва ли не главное место. Резиденту было предписано
объявить испанскому правительству о желании царя восстановить доброе
купечество между обеими странами для того, чтобы получать товары из первых
рук. Если же испанскими министрами будет сделан запрос относительно условий торговли, то Голицыну предписывалось ответить, что ее должно учредить
«с платежей пристойных пошлин по правам обоих государств», а позже
можно будет заключить торговую конвенцию. Вместе с тем Голицыну
поручалось разузнать и сообщить в коллегию иностранных дел сведения
относительно спроса в Испании на российские товары, цен на них и взимаемых
с них пошлин, а также, какие товары можно дешево закупить на испанском
рынке и какие привилегии предоставлены там иностранным купцам. 1
Перед отъездом Голицына из Москвы кабинет-секретарь Макаров поручил
ему закупить в Испании овец для разведения такой же породы в Астраханских степях, — «ибо за Астраханью, почитай и климат такой же, как
в Гишпании, чтобы и шерсть так же мягче была». 2
В следующем 1723 г., 8 ноября, именным указом в коммерц-коллегию
Петр приказал открыть прямые торговые сношения с Францией и Испанией,
и в тот же день туда назначены были консулы. В Испанию, в Кадис,
были посланы Я. М. Евреинов и А. Вешняков под руководством советника
коммерц-коллегии И. А. Щербатова, которому собственно и поручалось
основание консульства в Кадисе и организация там русской торговли.
Но сам Щербатов не имел в Испании никакой официальной должности и ехал туда в качестве «валентира», подобно тому, как несколько лет
тому назад ездил во Францию Конон Зотов.
Врученная Щербатову инструкция 3 свидетельствует о преемственной
связи, существующей между поездкой Беклемишева и миссией Щербатова.
При составлении инструкции, несомненно, пользовались реляциями Беклемишева и в некоторых местах даже дословно их повторяли.
Введение в инструкцию начинается указанием, что консулы и купцы
всех европейских наций ведут большую торговлю в Кадисе товарами северных стран и, таким образом, вывозят оттуда большое количество золота
1 Испанские дела, 1722 г., № 3; инстр. от 14/ѴІІ 1722 г.
2
Кабинет Петра I, 11-ое отд., кн. 62, л. 1125, 1 отд., кн. 54, 447.
3
Полное собрание законов, VII, № 4286. См. также Комиссия о коммерции, д, № 9,
лл. 30—33,

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В X V I I I В Е К Е

345

и серебра. Далее следует перечень этих товаров, заканчивающийся ссылкой
на то, что все перечисленное в изобилии имеется в России. Беклемишев еще
в своем донесении, написанном в мае 1721 г. о торговле Гамбурга и Любека
с Испанией отмечал, что «оных товаров собственный материалы весьма
находятца в России». Точно так же и перечень товаров кадисского рынка,
приведенный в инструкции, совпадает с данными беклемишевской реляции.
Едва ли нужно напоминать о том, какое большое внимание было обращено
Беклемишевым на вопрос о вывозе золота и серебра из Кадиса. Наконец,
заключительные строки введения почти текстуально совпадают с испанскими
донесениями Беклемишева.
Деловая часть щербатовской инструкции напоминает указания, данные
И. Алексееву при отправке его консулом в Бордо. Как во Франции, так
и в Испании, в обязанности консула входило осведомление о спросе и ценах
на русские товары, заключение контрактов на поставку товаров, продажа
присланных из России грузов и т. д. Консул должен был, кроме того,
стараться, чтобы русская торговля за границей носила денежный, а не
меновой характер. Впрочем в Испании консул должен был, кроме того, освещать следующие вопросы: какие российские товары и в каком количестве
отправляются оттуда в Америку; на каких условиях испанцы закупают
у других наций корабли для американского флота. Для того, чтобы положить
иачало русско-испанской торговле, инструкция разрешала продавать русские
товары по намеренно сниженным ценам, себе в убыток, в целях конкуренции
с иностранными купцами.
Впрочем еще до приезда Щербатова и его спутников в Испанию многие
вопросы, интересовавшие русское правительство, были выяснены русским
послом в Мадриде, Голицыным. 1
По его сведениям, политическое и экономическое состояние Испании в это
время было очень тяжелое. Внутренняя торговля ничтожна, национальное
купечество «убогое и неискусное». Иностранные купцы, поселившиеся в Испании, сами ездят по городам и скупают товар для отправки на север и в
другие государства.
Характеристика испанской торговли, составленная Голицыным в октябре
1724 г., совпадала с той, которая дана была Беклемишевым ровно три года
назад в кадисских реляциях. Беклемишевские реляции находили себе подтверждение также, и в тех сведениях, которые были собраны русским резидентом относительно спроса и цен на северные товары. 2
Шербатов, однако, не ограничился сведениями, собранными С. Голицыным, который, по его собственному признанию, был неопытен в торговых делах. К тому же Голицын как резидент жил не в Кадисе, а в Мадриде, крупном административном, но не торговом центре.
Руководствуясь данными ему правительством указаниями, о том, чтобы
устанавливать связи именно с испанскими купцами, Ив. Щербатов заводит
знакомство — «с алкалдой Стефаном Севалиосом де ля Маре».
В донесении из Кадиса от 8 августа 1724 г., говоря о товарах, на
которые есть спрос в Испании, Щербатов подробно останавливается на
описании сортов железа, пороха и на размерах «экипованных кораблей».
Что же касается ружей, ядер и военной амуниции, то они, по его сообщению, в избытке привозятся из Бискайи.
Сведения о ценах на российские товары Щербатовым были присланы
1
Сб. Моск. гл. арх. мин. ин. дел, вып. 6, стр. СІХ—СХ. Реляция Голицына от
7/18 октября 1724 г.
2
Сведения кн. С. Голицына из Мадрида от 15/26 июля и от 16/27 декабря 1723 г.
см. в делах Комиссии о коммерции за 1724 г., № 9, л. 54—58, а также в кабинетских
делах, 2-е отд., кн. № 62, лл. 1128—1129, 1148 и в испанских делах за 1723 г., д. № 4.

Т. К. КРЫЛОВА

346

в приложении к его реляции от 3/14 августа 1724 г., в которой он писал
Петру о начале торга российскими товарами в Кадисе и просил выслать
деньги для закупки «мексиканских и колонарских пиястров», а также
груза для российских кораблей. 1
Русские купцы Семенниковы, которые долго жили в Италии, а потом
были посланы по рекомендации Беклемишева в Кадис для устройства
торговой конторы, в свою очередь подали в Сенат экстракт о товарах
российских, потребных в Кадисе, с подробным описанием сортов и количества брусков, досок, железа пруткового, обручей, гвоздей и других товаров, на которые есть спрос в Испании. 2
Как же были встречены запросы русских представителей в Испании?
Испанские министры отнеслись сочувственно к представлениям Голицына,
«но только о сем вдаль ничего не происходило, и более о сем с их
стороны не упоминалось». Нам известна только одна попытка со стороны
испанских торговых кругов завязать торговлю с Петербургом. Она связана
с именем Симона Верганте (или Бреганте), кадисского купца, родом
итальянца, и окончилась безрезультатно.
24 января 1724 г. испанское правительство переслало Голицыну проект
Франциска Перрате об организации русско-испанской торговли и от имени
короля потребовало мнения русского посланника о представленном ему
проекте.
Ознакомившись с ним. Голицын ответил, что он находит проект приемлемым и при этом указал на большие прибыли, которые обе стороны
извлекут от непосредственных торговых сношений. Торговля может начаться
при обычных пошлинах по существующим государственным законам, а затем будет заключена особая конвенция. В свою очередь, испанский министр уверял Голицына, что его король также питает желание установить
торговлю между обоими государствами.
Рассмотрим проект, который, в силу этих переговоров, приобретает
значение официозного документа, отражающего не только взгляды испанских
торговых кругов, но и намерения испанского правительства. Общие положения, высказываемые Перратой, обычны для того времени и не новы для
нас. Здесь мы встречаем и указание на то, что «большая славность государства зависит от превеликого богатства купеческого», указание, сопровождаемое неизбежной ссылкой на Голландию; и соображение о том, что с установлением прямой торговли между Испанией и Россией подданные ѳтих
стран будут пользоваться теми выгодами, которыми пользуются «голланцы и городы Амбург, Любек и Бремен, которые за небрежение других
имеют ныне сие так прибыточное купечество».
Значительно больший интерес представляет для нас то место, где
автор проекта утверждает, что дальность расстояния между обеими странами не послужит препятствием для установления торговли. Он выражает
уверенность, что если только русским кораблям будут предоставлены те же
привилегии, какие даны другим северным народам, то царь, имея значительный морской флот, сам отправит в Испанию русские суда с товарами.
Ведь заботы царя о расширении русской торговли всем известны; не так
еще давно он отправлял русские кораблй в Ливорно и Венецию, он проложил путь в Китай через степи Тартарии «и ныне уже отворил ход в Персии».
Сам Перрата в России не был, но ознакомился с нею по историческим
и географическим сочинениям, а в области торговли — по торговым сношениям с шведскими портами. Он убежден, что торговля с Россиею была
1

Комиссия о коммерции, 1724 г., д. № 9, лл. 44—47, 52—53, 72—74.
2 Там же, лл. 70—72.

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В X V I I I В Е К Е

347

бы чрезвычайно выгодна для Испании, особенно в виду различия их продуктов. В России можно было бы весьма выгодно покупать строевой и корабельный лес, столь необходимый для Испании, деготь, поташ и другие
материалы. В большом изобилии имеется там лен, годный для тканья
холстов и полотен, а также пенька, канаты и бечевки для оснастки кораблей.
Россия изобилует и воском, который необходим как для потребления
в самой Испании, так и для вывоза в Америку. Наконец, она богата
мехами и драгоценными металлами, не говоря уже о юфти, требующейся
во всей Европе и в Испании.
Мы особо выделяем то место в записке Перраты, где речь идет о вывозе из России черных и цветных металлов. Уляницким Ьно передано
чрезвычайно сжато: «Россия богата и железом и другими металлами».
Здесь лаконичность граничит, если не с искажением, то во всяком случае
с неточной передачей источника; нельзя понять, что здесь имеется в виду — железная руда как объект возможной концессии, или выделанное
железо, как предмет экспорта. Между тем сам проект исключает возможность двойственного толкования; приведем интересующий нас отрывок
полностью: «Также тамо обретаются не исчерпаемые минеры, где бывают
обычайные металлы: и железо делается в прутье или переливается
в пушки, в ядра и во всякие другие воинские инструменты: также находится превеликое изобилие свинцу и немалое число меди». Эти строки
для нас важны, потому что они свидетельствуют о том изменении в составе русского экспорта, которое, очевидно, произошло к 20-м годам
XVIII века.
Меньший интерес для Испании, по мнению Франческо Перраты, представляет богатство России пшеницей, рожью, ячменем, салом, рыбой и другими съестными продуктами.
Перечислив российские продукты, имеющие особую ценность для Испании,
автор указывает далее те продукты и товары, в которых особенно нуждается
Россия. Сюда он относит прежде всего соль, которую русские покупают
в значительном количестве у других народов, как для непосредственного
потребления, так и для засолки рыбы. На втором месте стоят вина и водки,
к покупке которых русские принуждены прибегать для ограждения себя
от продолжительных и суровых зимних холодов, и чем эти напитки лучше
и крепче, тем в большей они чести и почтении. Русские нуждаются далее
в мылах, в растительных маслах (oglii), низших сортах табака, красильных
веществах; кроме того, сахар, лимоны, апельсины, миндаль, коринка, смоквы,
оливки покупаются русскими высшими сословиями по дорогой цене.
В заключение Перрата указывает еще на некоторые частные выгоды этой
торговли. Так, Испания могла бы брать от России морские суда (особенно
галионы) в обмен на соль; непосредственная торговля Испании с Россиею
нанесла бы значительный ущерб богатству и политическому могуществу
Голландии; наконец, так как торговля будет производиться путем взаимного
обмена товарами, то она будет способствовать обогащению обоих народов,
и, таким образом, будет осуществлен желанный принцип, чтобы торговля
не приводила к утечке из государства наличных денег.
Эти замечания Перраты приподымают завесу над теми конкретными
целями, которые преследовались испанскими торговыми кругами, — а весьма
вероятно, и испанским правительством, — при учреждении торговли с Россией.
Торговля должна была носить обменный характер и привести к сокращению
утечки золота и серебра из Испании. Главными предметами сбыта должны
были служить не американские товары, а местные, — испанские, в первую
очередь соль, на которую предполагалось даже выменивать морские суда

348

Т. К. КРЫЛОВА

(русское правительство предполагало допустить ввоз соли только в качестве
балласта). Русским будут предоставлены в Испании те права, которые имеют
все остальные северные народы, — следовательно, они не будут пользоваться
преимуществами, предоставленными англичанам и французам. Русское правительство обещало испанским купцам права наиболее благоприятствуемой
нации и рассчитывало получить такие же для русских купцов. 1
По получении в Петербурге реляции Голицына ему было отправлено
в мае 1724 года предписание объявить испанскому двору, что «мы к установлению прямой директной между обоими государствами коммерции весьма
склонны», а приложенный к реляции проект Перраты был переслан для рассмотрения в коммерц-коллегию.
Вскоре же после получения ответа иа коммерц-коллегии 25 июля, в коллегии иностранных дел состоялась конференция по вопросу о русско-испанской торговле. На нее были приглашены гр. П. А. Толстой и президент
коммерц-коллегии Бутурлин с двумя членами. Были заслушаны донесения
Голицына и Щербатова, а также проект Перраты. Решения касались главным
образом вопроса о дальнейшей осведомительной деятельности русских представителей в Испании. Так, было предписано переслать из коллегии иностранных дел в коммерц-коллегию копии присланных Голицыным «ведений
о российских и гишпанских товарах». Коммерц-коллегии было предложено
составить и отослать в Испанию подробные росписи товаров, которые могут
быть туда отправлены из России, с указанием средней цены и вывозных
пошлин, а в ответ потребовать сведений, по какой цене эти товары там
могут быть проданы и во что обойдутся пошлины и другие расходы. Одновременно предполагалось запросить сведения о том, какие товары, взамен
присланных, могут быть закуплены в Испании, как высоки на них цены
и пошлины.
Наконец, в виду того, что в испанском проекте речь шла о предоставлении России таких же прав, как и другим северным народам, было решено
написать к Голицыну и Щербатову, чтобы они осведомились о привилегиях,
которыми пользуются в Испании «нордские нации».
Мы не будем останавливаться на разборе мнения коммерц-коллегии
относительно записки Перраты, потому что оно в значительной степени повторено в решениях конференции. Отметим только высказанное в нем
соображение о ввозе испанской соли. Коллегия полагала, что хотя ввоз соли
в Россию и воспрещен, все же ее можно будет брать в обмен на российские
товары и продавать в Кенигсберге, Данциге, а особенно в Риге и Ревеле. 2
В результате этих совещаний Голицыну отправлен был 1 августа 1724 г.
рескрипт, в котором ему предписывалось объявить испанскому правительству,
что русский двор весьма склонен к учреждению этой торговли, будет всячески
способствовать ее развитию и согласен предоставить испанцам права наиболее
благоприятствуемой нации. Вместе с тем Голицыну предлагалось выполнить
все те поручения, о которых говорилось в решениях конференции от
25 июля. 3
Несколько позже ему было отправлено доставленное из коммерц-коллегии
«Ведение, какими ценами в продаже ныне российские товары и сколько с них
надлежит во взятье быть при отпуске за море пошлин и других сборов и
о вексельном курсе», с предписанием разузнать, по каким ценам эти товары
могут быть проданы в испанских пристанях и сколько с них будет взыскано
разных сборов.
1
Архив Комиссии о коммерции, д. № 9, лл. 6—18. Записка Ф. Перраты.
2 Комиссия о коммерции, д. № 9, лл. 59—61, 48, 62—68. См. также Испанские
дела, 1724 г. №№ 3, 8, 9.
3 Исп. дела, 1724 г. № 3, рескрипт № 12.

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В X V I I I В Е К Е

349

Почти одновременно с этим предписанием Голицыну был послан табель
о размерах продажных военных кораблей, имеющихся в петербургском порту,
«понеже мы известие имеем, что Гишпании ныне корабли военные потребны,
для чего уже оной от республики голландской представляются в продажу
корабли и фрегаты военные». 1
Присланные Голицыным новые дополнительные сведения подтверждали
уже известные нам факты. Никакими особыми преимуществами северные
нации в Испании не пользовались. Торговля в испанских портах сопровождалась спорами и недоразумениями с представителями всех народов,
вследствие ее неупорядоченности. Никакого определенного опубликованного
таможенного тарифа в Испании не было; повсюду господствовал произвол
и процветали взятки. От французского двора был прислан комиссар, который вступил в переговоры с испанским правительством относительно составления торгового устава, по которому «всякий партикулярный мог бы
знать, как ему в торгу поступать довлеет», но дело подвигалось крайне
медленно. 2
На ряду с собиранием сведений русское правительство проводит ряд мер,
обеспечивающих фактическое установление торговли с Испанией; оно пытается
организовать компанию наподобие Ост-Индской, повторяя опыт Кольбера
и Людовика XIV.
Еще в указе Петра в коммерц-коллегию от 8 ноября 1723 г. об открытии торговли с Испанией и Францией говорилось, что для этого «надлежит строить компании, а наисильнейшую в Гишпанию, в которую и должность учинить некоторым чинам сверх охотников, как то чинится в Голландии
в Остиндской компании, что чина не дадут, пока пай свой во оную не положит
и когда таю в старом и заобыклом государстве принуждение чинится, которое
и без того как обычаем долгим в коммерции цветет, так и едино сие пропитание имеет, то кольми паче у нас надобно принуждение й том, яко
у новых людей во всем». 3
Особенно энергично это мероприятие начинает проводиться после июльского совещания по вопросу о русско-испанской торговле, речь о котором
шла выше. 4 августа 1724 г. Петр собственноручным указом об учреждении
компании для торга с Испанией повелел: «1) Собрать компанию из торговых
людей, которые б управляли, как здесь в приготовлении товаров для посылки туда, так и там для приема товаров и отправления сюда, також и
для кореспонденции с тамошними купцами; но понеже всем известно, что
наши люди ни во что сами не пойдут, ежели не приневолены будут, того
ради коммерц-коллегия для сей новости дирекцию над сим и управление
должна иметь, как мать над дитятем во всем пока в совершенство придет.
2) Сия компания сперва не может дела своего исправить, для скудости денег,
того ради споможена имеет быть кораблями, матрозами от адмиралтейства,
деньгами частью из казны. 3) Еще для сильнейшего вспоможения и содержания сей компании надлежит до которого класа сверху определить, дабы
каждой во оной пай свой имел, положа большее и меньшее, которое последнее
повинен давать. Сие учинить с примера Остиндской компании». 4
Перед нами план создания путем государственного принуждения компании частных лиц для заморского торга. В компанию предполагалось во1
Там же, рескрипты № 10, 16, 18. См. также в архиве Комиссии о коммерции,
д. № 9 за 1724 г., лл. 62—68.
2
Исп. дела, 1724 г., X» 5, реляции от 7/18 сентября и 7/18 декабря 1724 и Ks 53/91 от
28 декабря 1724 г.
8
ПСЗ, VII, № 4348.
4
Мы восстанавливаем текст этого указа, по его копии, сохранившейся в архиве
Комиссии о коммерции (дело № 9, лл. 33—34),

350

Т. К. КРЫЛОВА

влечь не только купцов, но и чиновничество. На это указывает следующее
место из только что цитированного указа: «надлежит до которого класа
сверху определить, дабы каждой во оной пай свой имел», очевидно, здесь
имеются в виду 14 классов петровской табели о рангах. Компания должна
была получать субсидии от государства как натурой (кораблями, матросами),
так и деньгами. Страной, на которой преимущественно сосредоточивалось
внимание при установлении русской активной заморской торговли, была
Испания; об этом же говорилось и в указе от 8 ноября 1723 г.
Еще из беклемишевских донесений 1721 г. Петру было известно, что
испанский порт Кадис являлся в то время средоточием, своеобразной пере-даточной станцией для нелегальной, но по существу открытой, торговли
западноевропейских стран с Испанской Америкой.
За образец здесь брались Ост-Индские компании, созданные в то время
в различных странах Западной Европы. В первую очередь, очевидно, изучался
опыт Голландии; об этом свидетельствуют и прямые указания правительственных распоряжений, 1 и такие косвенные доказательства, как сохранившаяся среди архивных бумаг справка коммерц-коллегии о состоянии дел
голландской Ост-Индской компании, помеченная 15 сентября 1724 г.
Однако создать компанию, повидимому, не удалось.
Правда, 18 сентября 1724 г. в сенате было заслушано донесение коммерцколлегии «о учинении для торга в Гишпании компании с примера Остиндской», вместе; с реляциями Щербатова и Алексеева, о ценах на товары, которые привозятся в Испанию и Францию из северных стран. 2 Но 4 декабря
того же года Петр приказывает отправить 3 казенных корабля в Испанию
и 1 корабль во Францию с казенными и купеческими товарами «не взирая
на то, что у которых товаров будет наклад, чтоб зачать и продолжать
всяким образом, а притом помалу компанию сбирать».
В конце декабря указ об отправке кораблей был послан из Сената
в адмиралтейскую коллегию. Вместе с товарами должны были ехать несколько хозяев «для обучения торгу». 3 Число купеческих товаров на некоторых кораблях, например, «Девоншир» и «Эсперанс» равнялось двум третям
груза. 4
Корабль «Девоншир» и два фрегата «Амстердам Галей» и «Кронделивде», нагруженные купеческими и казенными товарами от имени русского
купца А. Семенникова, 12 мая 1725 г. вышли из Ревеля и направились
с грузом в Кадис. Было приказано, чтобы в пути на судах поднимались
только торговые флаги и купеческие гюйсы и чтобы офицеры скрывали
свое звание и называли себя шкиперами- и штурманами, служащими у купца
А. Семенникова. Этим было положено первое практическое основание торговли с Испанией, так как по свидетельству Голицына до весны 1725 г.
никаких русских купцов в Испании не бывало и кораблей не приходило «и
русской торговле и начала не учинено». 5
Груз отправленных в Испанию кораблей в значительной части состоял
из полотна; однако только парусного полотна и канифасу было около
1000 пудов. Далее следуют железо и железные изделия : сибирского восьмигранного железа было послано 1700 пудов, бомб, гранат, я д е р — 1 1 5 3 пуда,
дроби — 520 пудов. Из припасов, необходимых для оснащения кораблей,
кроме парусного полотна, было отправлено 1039 пудов пеньки, 1351 пуд
1 См. цитированный выше указ от 8/ІХ 1723 г.
2
Ком. о коммерции, д. № 9, л. 43.
8 Испанские дела, 1725. № 6. Экстракт адмиралтейск. коллегии. См. в Сб. Моск.
гл. арх. мин. иностр. дел, вып. 6, стр. СХѴ.
4
Матер, для ист. русск. флота, IV, стр. 695.
5 У л я н и ц к и й. Сб. Моск. гл. арх. мин. ин. дел, вып. 6, стр. 138.

ОТНОШЕНИЯ РОССИИ И ИСПАНИИ В X V I I I В Е К Е

351

канатов и 16 якорей. Кроме того, были посланы воск, юфть и некоторые
другие товары. 1
Когда Голицын узнал, что русские корабли вышли из Ревеля и прошли
уже Зунд, он обратился к испанскому королю и ходатайствовал о предоставлении русским прав наиболее благоприятствуемой нации, а для трех
первых кораблей просил особых льгот, подобных тем, которые предоставлены
были осенью 1724 г. во Франции первому русскому кораблю, прибывшему в Бордо, т. е. уплаты половинной пошлины.
Однако испанский финансовый совет в заседании от 8 июля 1725 г.
решил, что русским купцам можно предоставить только те права, какими
пользуются шведы и датчане. Совет ссылался на то, что Россия не имеет
ни союзных трактатов, ни действительной торговли с Испанией, а предоставление ей особых льгот весьма невыгодно для казны, и к тому же она
может вызвать зависть и недовольство других государств.
Совет полагал также, что торговля московского государства не очень
обширна, и еще неизвестно, насколько она будет прибыльна для Испании.
Последняя заинтересована в получении из России юфти, кож, мехов, мачт
строительного леса, — торговля этими предметами, как выгодная для Испании, могла бы быть впредь облегчена особыми привилегиями. Но, вместе с
тем, Россия выделывает много пеньки, воска, вывозит соленую семгу, импорт
которых в Испанию подорвал бы местное производство, которому правительство признает необходимым оказывать особое покровительство, поэтому
ввоз последних товаров можно разрешить только в виде опыта. Вывоз
испанских мануфактурных и колониальных товаров и вин в Россию будет
разрешен с условием платежа таких же пошлин, какие платятся шведами и
датчанами. Наконец, отправленные из России в Испанию 3 корабля не должны
пользоваться никакими особыми льготами и будут приняты наравне со шведскими и датскими.
Представления финансового совета были приняты правительством и сообщены Голицыну. Права предоставлялись русским купцам лишь временно, до
заключения конвенции, и под условием предоставления «равной умеренности
в пошлинах» испанским подданным и товарам в России. 2
Впрочем, когда первые русские корабли 17/28 августа 1725 г. прибыли в
Кадис, то они были приняты очень любезно и внимательно местными представителями власти. На русские суда при выгрузке их не было прислано
таможенной стражи, хотя на всякий прибывающий корабль еще при самом
входе его в порт посылался обычно таможенный караул. Русские корабли
не могли оставаться в Кадисе дольше 3 недель, так они сильно запоздали
в пути. Из-за нагрузки испанскими товарами задержки не было, так как
Щербатов позаботился об этом заранее. Но вследствие повреждений, причиненных «Девонширу» столкнувшимся с ним испанским кораблем, русские суда отправились из Кадиса с грузом вин только в конце октября. 3
Кроме того, на обратном пути они вынуждены были еще зайти для починки
в Сантандер, откуда вышли в Петербург только 11 марта 1726 года.
Тем временем, по указанию русского правительства, Голицын вновь
поднял в Мадриде вопрос об уравнении русской торговли в правах
с торговлей «наилучшее фаворизованных народов». Ему ответили, что
король удовлетворит это требование, как только будет заключен «трактат
1
Испанские дела, 1725 г., № 6. Экстракт адмиралтейской коллегии. См. также
в сб. Моск. гл. арх. мин. ин. дел, вып. 6, стр. СХѴІІ.
2
Там же, № 4, реляция Голицына от 2/13 августа 1725 г. и приложение
к ней.
s Там же. Реляции Голицына за № 27, 28, 31, 32, 33 и 37. Архив коммерц-коллегии, д. № 45/386, лл. 444/525.

Т. К. КРЫЛОВА

352

алианции» с Россией, о котором уже послан указ испанскому послу в Вену.
Действительно, с конца 1725 г., когда пост министра иностранных дел
занял герцог Рипердо, испанское правительство стало проявлять по отношению
к России еще большую предупредительность, чем раньше. Тогда же им
поднят был вопрос о покупке весьма нужных для Испании 20 больших
кораблей, и с этой целью в Петербург был отправлен особый агент, граф
Ламбелли. Но в мае 1726 г. Рипердо был отставлен от должности, и
Ламбелли с пути возвращен в Испанию. 1
Ко времени отставки Рипердо русского резидента Голицына уже не
было в Испании. Еще в феврале 1726 г. он был, по собственному прошению, отозван от испанского двора, а на его место назначен находившийся
в Кадисе И. А. Щербатов. Консульские же обязанности продолжал исполнять Вешняков 2 вместе с А. Семенниковым.
Но Вешнякову недолго пришлось оставаться в Испании, так
как
осенью 1726 г. коммерц-коллегия, по соглашению с магистратом, предложила упразднить русское консульство в Кадисе, указывая на убыточность
тамошней торговли, а годом позже по указу Верховного Тайного Совета
консульства в Кадисе и Бордо были ликвидированы, и консулам было
предложено немедленно возвратиться в Россию. 3
Русско-испанские связи первой четверти XVIII века — интересная страница истории европейских стран Нового времени. Это был период становления промышленного капитализма, когда в области экономических воззрений восторжествовала теория меркантилизма, а в дипломатическом мире
был торжественно провозглашен принцип политического равновесия, так
часто потом служивший империалистическим хищникам дымовой завесой
для грабежа угнетенных стран и народов.
Борьба Испании с «четверным согласием» обогатила опыт русских
государственных деятелей и помогла России укрепиться на Севере. Петр I,
удачно сочетавший в своем лице таланты государственного деятеля, военного стратега и первоклассного дипломата, прекрасно понимал ту роль,
которую могла сыграть Испания в укреплении международного положения
России.
Адмиралу Норису, посланному с эскадрой в Балтийское море, не удалось
пожать лавры Бинга и разгромить русский флот. Англо-австрийские планы
на северо-востоке Европы потерпели крушение. Ништадтский договор,
закончивший Северную войну, окончательно закрепил положение России
на Балтийском море.
1

Сб. Моск. Глав, архива мин. иностр. дел, вып. 6, стр. СХХІІ—СХХІІІ.
Консул Я. Евреинов был отозван из Испании в 1725 г. Н. Н. Б а н т ы ш - К а м е н с к и й . Обзор внешних сношений России, ч. I, стр. 167.
3
ПСЗ, № 5160.
2

ЭТЮДЫ ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ОТНОШЕНИЙ
М . П . А Л Е К С ЕЕВ

ГЛАВА I

Официальные сношения Московского государства с Испанией начались
сравнительно поздно и до конца XVII в. носили случайный характер. Но взаимное ознакомление двух народов, правда, трудными путями, началось несколькими столетиями раньше. Из случайно сохранившихся документов мы узнаем,
что русские (хотя и не по своей воле) попадали в Испанию уже в XV веке. 1
В конце XV века и в Москве уже прослышали о «шпанской земле»
и о введении там Фердинандом Арагонским инквизиции (1480). Известие
об этом мы находим в письме новгородского архиепископа Геннадия к московскому митрополиту Зосиме, писанном в октябре 1490 г. Здесь есть, между
прочим, такие слова: «Ано фрязове ( = католики) по своей вере какову крепость
держат! Сказывал ми посол цесарев про шпанского короля, как он свою
очистил землю, и аз с тех речей и список к тебе послал». 2 Хотя посол
не назван, но нетрудно догадаться, что речь идет о после ими. Максимилиана
Георгии Деляторе (della Torre), проезжавшем через Новгород в Москву и
обратно в 1490 г. 3 Запись его рассказа, ранее неизвестная, недавно обнаружена в одной рукописи Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина в Москве; 4
вероятно, это первое письменное свидетельство о русском любопытстве
к «шпанской земле». Посол рассказывал новгородскому церковнику «про
1
У испанского путешественника Перо Тафура мы встречаем известие о русских
пленниках крымских татар, которых он видел на невольничьем рынке в Каффе в 30-х
годах XV века: Тафур (см. „Andances é viajes de Pero Tafur рог divers-as partes del mundo
avidos", относящиеся к 1435—1439 гг.) с глубоким негодованием упоминает о том,
что они ожидали своей участи вместе с мингрельцами, черкесами и армянами (ср.
Otto C a r t e l l i e r i . Pero Tafur, ein spanischer Weltreisender des 15 Jahrhunderts.—„Festschrift Alex. Cartellieri", Weimar, 1927, S. 23); Каффа и Царьград поставляли русских
пленников также и в страны романского Юга. Что их было много в Испании, показали розыски M. М. Ковалевского в архивах Хероны, Барселоны, Пальмы (о. Майорка),
Валенсии. — См. М . М . К о в а л е в с к и й . О русских и других православных рабах
в Испании. — „Юридический Вестник" 1886, т. XXI, кн. 2, стр. 238—252. Сл. О. Langer,
Sklaverei in Europa während des letzten Jahrhunderts d. Mittelalters (Progr, Bautzen),
1891, S. 36 и сл.
2
И. Х р у щ о в . Исследование о сочинениях Иосифа Санина. СПБ, 1866, стр. 185,
С. С о л о в ь е в , История России, изд. „Общ. Польза", т. V, стр. 286.
3
Г. Ф. Т у р н („Делятор") может быть не единственный информатор в Москве
об Испании. В 1486 и 1488 гг. в Москве был немецкий рыцарь Никлас фон Поппель,
тот самый, который совершил путешествие в Испанию в 1484 г. Испанский переводего путевого дневника см. в книге: „Viajes de extranjeros рог Espa б а у Portugal en
los sisglos XV, XVI y XVII. Traducidos рог F. R. (Félix Rozânsky) p. 15, Madrid, 1878.
4
A. Д. С е д е л ь н и к о в . Рассказ 1490г. об инквизиции. Тр". Комиссии по древнерусской литературе Акад. Наук, I, стр. 33—57. Л. 1932.

23

Культура Испании

Ч

354

M. П. А Л Е К С Е Е В

шпанского короля, а имени ему не помнит», что «за тем королем шесть земель: шпанская, Каталония, Биско, Кастелия, Сардениа, Корсига, а те шесть
земель все великие, а тот им король шпанской всем государь», и что у того
де короля в государстве «ереси начали прозябати»; король же отправил
посла к римскому папе, а папа «с тем его послом послал двух писков
[biscup] великих людей к тому шпанскому королю в его землях того лиха
искати». Запись подробно и с живейшим любопытством повествует о том,
как инквизиция начала искать это «лихо» и среди придворного духовенства
и среди дворян, «и все новыих казнили многыми казнями и многами ранами,
да и сожгли», как «обыскали в той ереси бискупов и бояр, и архимандритов
и попов, и земледержцов и мирскых людей и малых и великых с четыре
тысящи, да те все сожжены, а животы их и имениа на короля поимали»...
Геннадий кончает свою запись выражением прямого сочувствия к религиозному изуверству средневекового католического монарха: «А те деи земли
на запад за фрянцовском королевством, сшелся рубеж с рубежом, а слава
деи и хвала того шпанского короля пошла по всем землям по латиньской
вере, что на лихих крепко стоит, да уже деи в его землях лихих мало чюти».
Мы в праве предположить, что сочувственное освещение инквизиционной
расправы с «еретиками» принадлежит в той же мере новгородскому архиепископу, как и его непосредственному собеседнику. Геннадий смотрел на свою
запись не только как на свежую новость западной церковной жизни, но как
на пример, который мог оказать влияние на великокняжескую антицерковную
политику в Москве: образ действий шпанского короля, вероятно, показался
Геннадию достойным подражания, потому что конфискации имущества еретиков противопоставлялись в его сознании секуляризациям Ивана III,
а испанские marrânos — русским еретикам эпохи, «жидовствующим»,, с которыми он сам боролся. Запись Геннадия нужно рассматривать как одно из
звеньев той цепи фактов, которые позволяют говорить о наличии католического влияния в Новгороде в конце XV и начале XVI вв., осуществляемого с помощью проживавших там доминиканцев. 1 И не под влиянием ли
тех же новгородских доминиканцев Геннадий был вдохновлен примером «шпанского» короля и в своих расправах с русскими «еретиками» словно подражал
обрядности испанской инквизиции: устраивал по улицам Новгорода процессии осужденных жидовствующих, посаженных на лошадей задом наперед,
сжигал на их головах «берестяные шлемы» (eoroza?) и затем устраивал
ауто-да-фе из самих несчастных. Геннадий, по словам летописцев, «повеле
их жечи на Духовском поле». Подобные зрелища Иосиф Волоцкий —
другой истребитель ересей — устраивал в Москве.
Однако инквизиционная практика в Москве не привилась. 2 Пример Фердинанда Католика недолго соблазнял русских церковников. Гелигиозная жизнь
Московского государства направлялась византийской традицией, и не могла
регулироваться ни из Италии, ни из Испании.
( В XVI в. начались деловые сношения между двумя государствами. В 1505 г.
испанский король Филипп I отправил грамоту к великому князю Ивану III,
прося отпустить пленных ливонцев,. \но нам неизвестно ни то, к чему привела
эта просьба, ни каковы были ее мотивы. 3 Через двадцать лет первое московское посольство посетило Мадрид: это было посольство великого князя
Василия Ивановича к Карлу V. Во главе посольства стоял родовитый москов7
А . Д. С е д е л ь н и к о в . Очерки католического влияния в Новгороде в конце
XV и начале XVI в.— „Доклады Ак. Наук СССР", серия В, № 1, стр. 16—18. 1929.
2
О. Ф. М и л л е р . Вопрос о направлении Иосифа Волоцкого. Ж. M. Н. Пр.
№ 2, стр. 539—540, 1868; сл. H. Н. П о п о в . Изв. ОРЯС, т. XXXI, стр. 221, 1926.
8
Н. Б а н т ы ш-К а м е н с к и й. Обзор внешних сношений России, I, стр. 162.

ЭТЮДЫ ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

355

ский боярин, князь Иван Ярославский Засекин, «украшенный сединами брадатый старец», как его называет Иоанн Фабр. 1
Оживленнее и регулярнее сношения Испании и Московского государства
сделались в конце XVI в. Интерес Испании, — этой могущественной в то
время державы, направлявшей общеевропейскую политику, — к Московии
в значительной степени определялся отношениями Испании к Англии и
Турции. Филипп II хотел найти' в московском царе орудие для борьбы со своей
соперницей Англией и вовлечь его в «антитурецкую лигу» европейских
держав, в которой, кроме Испании, существенно заинтересованы были Германия и Рим. Отсюда ряд попыток Филиппа (например, в 1576, 1588 гг.)
войти в переговоры — непосредственные или через папу — с Иваном Грозным.
В конце XVI в. при мадридском дворе часто упоминалось имя Москва.
Были ли это слухи о предполагавшейся женитьбе царя Ивана на сестре
Рудольфа II, илЬ разговоры о колоколах, которые восставшие Нидерланды
продали в Москву (об этих колоколах возникла целая переписка в 1579—
1580 гг.), или, наконец, донесения об успехах английской торговли в Московии,
за которыми в Мадриде следили с особой озабоченностью, или о возможных
транзитных путях в Китай и Персию, которых не без успеха искали
в Московии те же англичане, — все это увеличивало в Испании сведения
о Московском государстве и обеспечивало дальнейшее к нему любопытство. 2
Разгоревшаяся вскоре в Москве борьба за престол и польская интервенция, возбудившая корыстные надежды всех католических государств,
повысили это любопытство до крайней степени. Нас не должно поэтому удивлять, что в далекую Московию в это время проникали испанские путешественники и что в самой Испании выходили книги, посвященные Московии, из
которых черпали свои сюжеты поэты и драматурги. Об этих путешествиях, книгах, произведениях художественной литературы стоит сказать несколько слов.
Первые путешествия приходятся на самое начало XVII в.
В 1599 г. персидский шах Аббас II снарядил в Европу посольство для
заключения союза против турок. Во главе посольства шах поставил англичанина Антони Ширли. В 1600 г. это посольство добралось до Москвы 3
и вскоре двинулось дальше, на Запад. Когда оно находилось в Испании,
один из его членов, перс Урух-Бек крестился в Вальядолиде и, получив
имя Хуана, стал с тех пор называться Хуаном Персидским. Вскоре он написал на персидском языке сочинение в трех книгах, из которых последняя
содержит описание поездки в Москву. Оно тогда же было переведено на
испанский язык, и издано в Вальядолиде («Relaciones de Don Juan da Persia.
Dirigidas a las Magestad Catholica da Don Philippe III Rey de las Espanaç»
etc.. En Valladolid, Äno 1604). 4
1
„Донесение Д. Иоанна Фабра его высочеству Фердинанду, инфанту испанскому...
о нравах и обычаях московитов" — „Отечественные Записки", ч. 25, стр. 285—305,
1826.
2
Е. Ш м у р л о. Россия и Испания в последнюю четверть XVI века. Сб. Академии Наук „Россия и Италия", т. III, вып. 2. II, стр. 301—322. 1915. См. здесь же статьи Е. Шмурло: „Поиски, произведенные в Симанкском архиве" и „Значение Симанкского архива для русской истории" (стр. 216—253), где дан подробный обзор всех
наиболее важных архивных материалов для истории сношений России с Испанией
в XVI—XVIII вв. В архиве Симанкса хранятся, между прочим, письма эрцгерцога
Фердинанда к Филиппу II (7 дек. 1589 г.), с просьбой отправить специальное посольство к московскому царю, обширный отчет Варкоча об его первой поездке в Россию (1589), подлинная грамота царя Федора Ивановича к Филиппу II, 1593 г. (ср.
„Памятники дипломатических сношений", I, стр. 1365) и т. д.
3
Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией,
под ред. Н. И. Веселовского, т. II, стр. 51. СПб., 1892.
4
Из рассказов Дона Хуана Персидского, пер. с испанского С. Соколова—„Чтения в Общ. Ист. Древн. России", кн. I (188), стр. 1—19, 1899.
23*

356

M. П. А Л Е К С Е Е В

Книга Хуана Персидского была одним из первых печатных описаний
Московского государства, появившихся на испанском языке. Его документальное. и историко-бытовое значение, впрочем, не очень велики; благодаря
двойному переводу, русские имена и географические названия были в испанском тексте сильно исковерканы. Трудно, например, в названии Morlo узнать
город Муром;, а в Valla de Amor — Владимир !(~Общее впечатление образованного перса от Московского государства, поскольку он смог с ним познакомиться, было мало удовлетворительным. О московском царе он писал,
что тот «не допускает в своих владениях ни школ, ни науки, ни университетов,
дабы никто не мог знать столько, сколько знает он, и потому ни один из
его судей, градоначальников и секретарей не знает больше того, что ему
диктует великий князь. Жители не могут лечиться у иностранных врачей,
ни ездить в другие царства под страхом смертной казни, дабы они не
имели сношений с другими народами».
С этим же персидским посольством связан один любопытный эпизод.
Во главе посольства, на равных правах с англичанином Ширли, для представительства в Риме и Мадриде, был Аббасом II поставлен Николай
де Мело. Он был родом из Португалии, но долгое время жил в испанских
владениях и всюду слыл за испанца. В русских документах начала XVII века
его также обычно именуют «гишпанской земли чернецом». 1
Николай де Мело, принадлежавший к высшей знати, был католическим
монахом; он был tfe чужд литературе (от него осталось несколько житий
святых), 2 много лет подряд миссионерствовал в Мексике, на Филиппинских
островах, а затем попал в Персию.
В Москве с Мело стряслась беда. По доносу сильно враждовавшего
с ним англичанина Ширли, у Мело сделали обыск, причем нашли грамоты
шаха Аббаса, — послания к папе и к испанскому королю. Все это показалось крайне подозрительным Борису Годунову, и -он сослал Мело в Соловецкий монастырь. Так рассказывают испанские источники, но существует
также найденная Пирлингом русская грамота 1600 года «о присылке в монастырь под начал гишпанския земли чернеца Николая с. человеком его».
В дальнейшей биографии Мело много темных мест. Неизвестно, каким
путем слухи о нем дошли до Рима. При Лжедмитрии Николай де Мело был
вызван в Москву; ему предлагалась поездка в Испанию с важными предложениями для короля. Однако она не осуществилась: пока Николай Мело
спешил в Москву, Лжедмитрии был убит (1606), а Василий Шуйский, якобы
по наговорам тех же англичан, вторично сослал испанского «чернеца» в один
из монастырей близ Ростова. Только шесть лет спустя, по просьбе Марины
Мнишек, его вызволил оттуда атаман Заруцкий. С тех пор он находился при ней.
Попытка бегства Марины из Астрахани в Персию, как известно, не удалась ; она
была настигнута на Яике царскими войсками вместе с своей немногочисленной
свитой, в числе которой был и Мело. Дальнейшей его судьбы мы в точности
не знаем: испанские источники утверждают, что, попав в плен и отказавшись
принять православие, он был сожжен живым, по русским же известиям он был
возвращен в Москву и прощен по ходатайству сына индийского раджи.
Сведения о бедствиях и гибели Николая де Мело в Московском государстве дошли, хотя в неполном и искаженном виде, до Испании и легли
в основу его «житийной» биографии, опубликованной в книге Antonio de
Govea «Triumpho glorioso de très Martyres espanoles» (Madrid, 1623, p. 1—30).
1
П. П и р л и н г . Николай Мело, „гишпанския земли чернец" — „Русск. Старина",
май, стр. 303—312, 1902; с дополнениями и изменениями вошло в его книгу: „Исторические статьи и заметки", стр. 69—83. СПБ. 1913.
2
A n t o n i o . Biblioteca Hispana nova, II,p. 152, Madrid, 1788 (цит. у П. Пирлинга,
op. cit., стр. 70).

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

357

RELACION
D E

L A

S

E

N

A

L

A

D

A

T

сото miiagrofa conquifta del paterno Imperiojconfeguidadel Serenifsimo Principe
Iuan Demetric 5 Gran Duque de
Mofcouia, en elaiio
de 1605.
ІГКТЛМЪКТЪ con S Г CO^Opr^tClOtf, Т CON 10
que ha bechç defpues quefne coroÊado,demie el VMme del mes de Ыю, Ьф$.
«orayecogido tode de variety veränderet auifet, Venldosde aqntllat
fortes,en dinerßs vexes, tradmit de lengna kalian«
en mettre vulgar cattellano.
P o r I u a n M o f q u e r a SLcUgiofô d e la Compsnla, «k I c f u s .

C O N

L I C E N C I A .

E n V a l l a d o l i d ,
dres

de

E n

cafa d e

M e r c h a n .

Anode M. D C ,
ИСПАНСКИЙ
СДЕЛАННЫЙ

An-

УI

ПЕРЕВОД Б Р О Ш Ю Р Ы АНТОНИО ПОССЕВИНО О ДМИТРИИ САМОЗВАНЦЕ 1605 Г.,
ХУАНОМ МОСКЕРОЙ, ПОСЛУЖИВШИЙ ИСТОЧНИКОМ ДРАМЫ ЛОПЕ ДЕ ВЕГА
«ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МОСКОВСКИЙ»

(Снимок с обложки редчайшего издания, один экземпляр которого хранится в библиотеке Мадридского университета, другой находится в Гос. Публ. библиотеке им. м . Б- Салтыкова-Щедрина в Ленинграде).

Точно так же в Испании. достаточно подробно знали историю воцарения
Лжедмитрия и связанной с этим кровопролитной войны. Об этом говорится
в драме Лопе де Вега: «Великий князь Московский, преследуемый император»
(«El gran Duque di Moscovia y Emperador perseguido»), в которой испанский

358

M. П. А Л Е К С Е Е В

драматург вывел Бориса Годунова и Лжедмитрия. Лжедмитрий представлен
как подлинный царевич, завоевывающий по праву принадлежащий ему престол.
Испанский исследователь Менендес-и-Пелайо высказывал догадку, что
Лопе де Вега пользовался устными рассказами о лицах и событиях в Москве
какого-нибудь польского иезуита или испанца, учившегося в польской коллегии; указывались и печатные источники, несомненно, бывшие в распоряжении Лопе де Вега, 1 важнейшим из которых была брошюра, изданная
под именем Бареццо Барецци, 2 но в действительности принадлежащая иезуиту
Аитонио Поссевино: «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи, совершенное яснейшим юношею Дмитрием, великим
князем Московским, в 1605 году».
Эта брошюра много раз издавалась в итальянском подлиннике (Венеция,
1605, Флоренция, 1606), и в переводах (латинских, немецких, французских
и т. д.). Испанский перевод ее, сделанный иезуитом Хуаном Москерой, появился в Вальядолиде в 1606 г. Редчайший экземпляр этого издания сохранился
в Гос. Публичной библиотеке им. M. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
Ряд подробностей свидетельствует о том, что Лопе де Бега пользовался
именно изданием Москеры. 3 В обоих произведениях — «Повествовании» и
драме — совершенно одинакова история Бориса, подсылающего убийцу
к юному царевичу Дмитрию, которого спасает немец-воспитатель, подменив
его другим мальчиком сходной наружности; вполне тождественен и рассказ
о Дмитрии, который по совету наставника поступает в монастырь, потом
бежит в Литву, открывается там Вишневецкому и через тестя его, сандомирского воеводу, добивается аудиенции у польского короля Сигизмунда;
совпадают и данные о количестве войск Дмитрия; рассказ о его поражении, — за которым следует неожиданная победа, — н о битве при Кромах
и об измене Басманова находит себе полную аналогию в рассказе Лопе де
Вега о Родульфо, который из покорного слуги Бориса становится ревностным
приверженцем Дмитрия и возвращает бегущих ратников громким признанием законных прав царевича. Задачей драматурга было представить
в наиболее выгодном свете увлекшую его личность Дмитрия. Царевич храбр и
великодушен, смиренен и набожен; он — живое воплощение испанского кодекса
рыцарской чести, — недаром же Лопе де Вега сделал воспитателем его испанца
Руфино! Этот идеальный образ — естественное следствие чтения брошюры
Поссевино-Москеры: Лопе де Вега смотрел на Лжедмитрия глазами иезуитов.
1
См. мою статью „Борис Годунов и Дмитрий Самозванец в западноевропейской
драме" в сб. „Борис Годунов" А. С. Пушкина, стр. 79—124. Л. 1936, и указанную там
литературу вопроса.
2
П . П и р л и н г . Бареццо Барецци или Поссевино? — Сб. его статей „Из смутного
времени", стр. 205—211, СПБ, 1902 и замечания Н. Л и х а ч е в а в „Летописи занятий
Археографической Комиссии", вып. XI; С. Г. К о в а л е в с к а я . Драма Лопе де Вега,
„Великий князь Московский". „Minerva". Сб. Высших женских курсов в Киеве", вып. I,
стр.87—138. Киев, 1913._
3
„Relacion de la senalada y como milagrosa conquista del paterno imperio conseguida del serenî ssimo Principe Juan Demetrio, gran Duque de Moscovia, en el ano de
1605... por Juan Mosquera, religioso de la compania de Jesus. En Valladolid, en casa
de Andrés de Merchan, ano de 1606" (ГПБ, шифр; XVI. 5. 20). Забавным представляется
это Juan Demetrio; Gertrud v. Poehl в статье „Mosquera—Barezzo Barezzi („Zeitsch.
f. Osteuropäische Geschichte", 1932) объясняет его, как неудачную интерпретацию
испанским переводчиком слова „giovine" (юноша) итальянского текста, спутанного им
с именем „Giovanni". В вопросе в том, каким текстом Барецци пользовался Лопе де
Вега — итальянским или испанским, существенны те незначительные отступления от
подлинника, какие в своем переводе допустил Москера; все они тщательно отмечены
в указанной статье, что и приводит к заключению, что именно брошюра Juan Mosquera
была главным источником Лопе де Вега. См. еще статью G. v. Poehl. „La fuente de
„El Gran Duque de Moscovia" de Lope de Vega, „Revista de Filologia Espanola ",
tomo XIX, 1932, p. 47—63.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

359

Но в драме есть много таких моментов, которые не могут быть объяснены
указанным печатным источником. Так, например, у Поссевино-Москеры Лопе
де Вега ничего не мог найти для создания исключительного по своей психологической тонкости образа царя Федора; помимо этого, Дмитрий является
у него не сыном, а внуком Ивана Грозного; эта подробность могла быть
основана на устном известии: в Польше одно время распространялся слух,
что Дмитрий был сыном убитого Грозным царевича Ивана.
Неясным остается вопрос о времени создания пьесы: знал ли Лопе де Вега
о кровавой расправе над Лжедмитрием в Москве 27 мая 1606 года или его
драма написана была до получения известий об этом в Мадриде? В первый
раз «Великий князь Московский» был напечатан в седьмом томе сочинений
Лопе де Вега, вышедшем в Мадриде и Барселоне в 1617 году. Совершенно
невероятно, чтобы трагический конец самозванца не был известен Лопе
де Вега (хотя иезуиты некоторое время тщательно его скрывали), но введение
в драму сцены смерти Дмитрия было бы отрицанием всего ее идейного
замысла. 1
Драма Лопе де Вега — не единственное произведение испанской литературы
этой эпохи, в которой говорится о Московском государстве. Напомним, что
и в пьесе Кальдерона «La vida es sue по» (1634, напечатана в 1636) действие
происходит в Польше и что на ряду с королевичем Сехизмундо здесь появляется и «герцог Московский» — Астольфо, впрочем, совершенно фантастический, самое имя которого заимствовано у итальянских эпиков, — Боярдо
или Ариосто. 2 Менее известно, что и Сервантес, видимо, был знаком с коекакими печатными источниками о Московском государстве. Так, в поисках
местного колорита для своей «северной повести» — «Пе'рсилес и Сехизмунда»,
написанной на смертном одре, Сервантес обратился к «Истории северных
народов» шведа Олая Магнуса и к голландской книге Геррита де Фера
(1598) о путешествии для открытия морского пути к устьям сибирских рек;
предполагают, что один из эпизодов этой книги (иллюстрированный на приложенной к ней картинке) о неожиданной встрече голландских моряков
с русскими промышленниками, приветливо их встретившими, послужил Сервантесу источником для рассказа о короле Кратиле и дружеской встрече
его людьми Персилеса. 3 Что еще в половине XVII в. «московский» условно
экзотический колорит являлся приманкой для испанских романистов, показывает «московская повесть», вышедшая в Сарагосе в 1665 г. (Eustorgio
у Clorilene. Historia Moscovica. Рог don Enrique Suarez de Mendoza y
Figueroa al exceilentizzimo Se nor don Jayme de Silva. Con licencia. En
Caragoça, рог Juan de Ybar. 1665). 4
Знакомились и в Москве с Испанией времен Сервантеса и Лопе де Вега.
В эпоху алжирского плена Сервантеса и позже, когда Лопе де Вега писал
свою драму о событиях в Москве, не мало русских людей оказалось заброшенными в Испанию, откуда они искали путей на родину; это были пленники
крымских татар, проданные на турецкие галеры и освобожденные в большинстве случаев испанцами. Несколько любопытных биографий этих русских
1
Пьеса Лопе де Вега в русском переводе не издавалась. Прозаический перевод
первого акта; сделанный П. Морозовым в 1912 г. для петербургского „Старинного
театра", остался в рукописи (Театральная библиотека им. А. Луначарского в Ленинграде, шифр: 38119). A r t u r o F a r i n e l l i , Grillparzer und Lope de Vega, S. 83—88,
Berl. 1894, отметил возможное влияние „El gran Duque de Moscovia" на пьесу Грильпарцера „Treuer Diener seines H e r r n " .
2
F é l i x G. O l m e d o . Las fuentes de „La vida es sueno", p. 75, Madrid, 1928.
3
Karl L a r s s e n , Cervantes' Vorstellungen vom Norden, „Studien zur vergleichenden Literaturgeschichte", Bd. V, S. 273—296, 1905.
4
Указано В. И. Л а м а н с к и м . О славянах в Малой Азии, в Африке и Испании,
стр. 354. СПБ, 1859.

M. П. А Л Е К С Е Е В

360

людей дает нам документ 1623—1624 гг. «Расспросные речи иноземцев и
русских, возвратившихся из плена, присланных из Разряда в патриарший
дворцовый приказ для допросов».
В этих биографиях много общего: для большинства из них Испания оказалась первым этапом на пути к освобождению из плена и репатриации. Вот,
например, Федор Корнилов, сын Борисов, который рассказал, что «взяли-де
его ногайские татаровья под Орлом, тому 17 лет, и продали в Крым, а из
Крыму в Царьгород», а оттуда он «ушел в Ишпанскую землю», возвращался же
домой «через француги». Сходной оказалась судьба арзамассца Ефима Мартынова, сына Анненкова. «Крымские татаровья» взяли его в шіеи «и продали в Царьгород на каторгу, и на каторге он был 6 лет, и его-де отгромили
шпанского короля немцы, и шпанского короля владетель Дука Ференц, дав
ему лист, от себя отпустил; вышел на Путивль во 127 году, сказался не
бусурменин, у ксендза не бывал и секремента не бирал, в костел в шпанской
земле хаживал, по каталицкой вере маливался, по середам и по пятницам и
в великие посты и в иные посты мясо и всякую скверность ел, а у отца
духовного не бывал». Точно так же и «каширенина» Степана Михайлова,
сына Терпигорева, и веневского казначея Лаврика Филиппова и Микифора
Михайлова и воронежца Софонка Иванова, турецких пленников, «отгромили
с каторги шпанские немцы», —• а из Шпанской земли они уж сами пробирались на родину, кто через Рим, кто через Францию и Польшу. 1
Образованная, грамотная верхушка москвичей, в особенности приказные
круги, близкие ко двору, знали об Испании несколько больше, чем эти
пленники.
В XVI веке в русскую письменность проникают известия об открытии
«шпанскими немцами» Нового Света. В одном из своих богословских сочинеиин Максим Грек говорит о плавании до Гадира (т. е. Кадиса, который
«еллинские мудрецы нарицают конец земли весненого Запада») и прибавляет,
что «древние люди через него не дерзали плавать, а нынешние португальские
и испанские выплывают на великих кораблях». «Лет тому 40 или 50 по свершении 7-ой тысячи», они «нашли островов много и величайшую землю,
называемую Куба» и далее по направлению к Индии «7 островов Молукиди»
(Куба и Молуккские острова открыты в 1511 г.). 2
С 1584 г. в русских редакциях хронографов появляются уже переведенные из хроники Мартина Вельского подробные рассказы о плаваниях
Христофора Колумба и его спутников. «При сем же благоверном великом
князе Иване Васильевиче всея Гуси в лето 6992 отпустил шпанский король
Фердинанд земли своея человека во далния страны и іотоки моря, именем
Христофора, по его прошению, родом Волошенина и назывался Колимбос,
потому что он из места Колимбова. И пошел из Шпанские земли на трех
кораблях» и т. д . 3 Особая статья «О иных походах и о Америке» упоминает
и о Веспуччи: «ходил прежде некто со Христофором из Шпанския земли
немчин именем Веспуций, а потом прозвали его Аммериком, от великого
острова, что он нашел» и т. д . 4
Одна из русских космографий XVII в., основанных на иностранных источниках («Избрание вкратце от книги, глаголемая Космография»), упоминая
о мореходной страсти испанцев, знает и причину ее: «мнози глаголют же
1

„Русская историческая библиотека", стр. 597—668, СПб., 1875.
Описание рукописей Моск. синод, библиотеки, отд. II, № 191, стр. 123;
B.C. И к о н н и к о в . Максим Грек, стр. 348—350, Киев, 1915.
8
Весь рассказ полностью напечатан у А н д р е я П о п о в а , Изборник славянских
и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции, стр. 175—
177. М. 1869.
4
А. П о п о в . Изборник, стр. 177—178.
2

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

361

о них [испанцах], яко всегда мало не пол их погибают во глубинах морских
и в местах непроходных, пол же их возвращаются к своим с безмерным
богатством и сего ради не оставляют зело трудного им шествия». Это был
во всяком случае возбуждающий пример военно-колониальной экспансии,
горячку которой Московское государство пережило несколько позже Испании.
Недаром русская публицистика XIX столетия пустила в оборот приевшееся
сопоставление Кортесов и Писарро с сибирскими казаками. Но русский
книжник и любитель землеописаний XVII в. знал и об опасностях ненасытной
жажды к обогащению, которая приводит страну к непосильным тратам на
военные расходы и содержание армии: «Богатство же кроль Испанской
имеет зело многое, яко же глаголют нецыи, иже собирают с государств
своих на всякое лето до шести на десять миллионов златых угорских, миллион
же един имать число тысящя тысячь, вся же раздает воинским людям
в наем, их же посылает по различным странам, наипаче же против турка
и во Америку, и ничто же остает от многого собрания его в королевских
сокровищах, но вся раздаваема бывает по вся лета воинским людям». 1
Любопытно в том же источнике отрицательное отношение к религиозной
нетерпимости испанцев, предопределенное, впрочем, московской враждой
к «папежеству». 2
Во второй половине XVII в. было совершено несколько дипломатических
путешествий из Москвы в Мадрид. 3
В 1667 г. послом в Испанию от Алексея Михайловича был отправлен
стольник и наместник Боровский, Петр Иванович Потемкин; второй раз он
ездил в Испанию в 1680 г. В 1672 г. с дипломатическим поручением
из Москвы ездил в Мадрид Андрей Виниус, а в 1688- г. — кн. Долгоруков.
Статейный список первого из этих посольств был напечатан еще в XVIII в . 3
В 1855 г. он был переведен на французский язык кн. Голицыным, но не
обратил тогда на себя внимания испанистов; с этим документом впервые
познакомил испанских читателей К. Н. Державин. 5
Статейный список Потемкина представляет несомненный интерес, между
1

А. П о п о в , Изборник, стр. 521—523.
Т а м ж е , стр. 522: „веру же имут кралевства сия римскую папежскую,
и иным верам быти в своих землях не допускают, и книг иных вер не приемлют,
2

и отступивших от их веры римские жгут огнем и распинают

и казнят

различными

смерть ми" .Ом. в этой же книге интересное описание Испании, заимствованное из книги
„Козмография,
сиречь всемирное описание земель" (стр. 483—484) с описанием Севильи. Ср. еще Н. С п а с с к и й . Одна из русских космографий, „Русск. Фил. Вестник 1,
1896, т. XXXV, стр. 95, 187 и сл.; А н д р е й П о п о в . Обзор хронографов русской редакции, вып. II, М. 1896, стр. 216—220; А. И. С о б о л е в с к и й . Переводная литература Московской Руси XIV—XVII вв., СПб, 1903, стр. 64—65 и др.; здесь же можно
найти и подробный обзор всех иностранных географических пособий, известных в Московской Руси.
3 В. А. У л я н и ц к и й . Русские консульства за границей в XVIII в., ч. I, стр. 110,
М. 1899; С. С о л о в ь е в . История России, изд. „Общ. Польза", кн. 3, стр. 537.
4
„Статейный список посольства стольника и наместника Боровского Петра Ивановича Потемкина в Испании в 7175 г. (1666 г.)—„Древняя Российская Вивлиофика",
изд. 2-е, ч. IV, стр. 360—457 (М. 1788).
s La Russie du XVII-e s. dans ses rapports avec l'Europe occidentale, par le prince
Emmanuel Galitzine, Paris, 1855. Здесь дан перевод на франц. язык двух статейных
списков Потемкина, о поездке его в Испанию и во Францию, ко двору Людовика XIV;
лишь второй комментирован на основании французских архивных и печатных источников, „что же касается до его (Потемкина) пребывания в Испании, — писал русский
рецензент этой книги, — то в этом отношении кн. Голицын ограничился только переводом статейного списка Потемкина и не представил никаких новых сведений, которые, вероятно, можно было бы отыскать в архивах испанских" („Русская Беседа",
1856, I, стр. 52). Эта задача, насколько мы знаем, не выполнена и доныне. Статья:
Const. Derjavine „La primera embajada rusa en Espana", помещенная в „Boletin de la
R. Academia de la Historia", tomo XCVI, cuad. II, 1930 (Madrid), основана лишь на
печатных источниках.

362

M. П. А Л Е К С Е Е В

прочим, и как первая запись впечатлений русского путешественника по
Испании.
Потемкин ехал со свитой из Архангельска на корабле, «который пошел
с Армейскою икрою в Италию». В Кадисе посольство было 4 декабря
1667 года, в январе 1668 г. оно достигло Севильи, в феврале — Кордовы и
Толедо и в конце месяца приехало в Мадрид. Здесь «московиты» провели
три с лишним месяца, 7 июня двинулись в обратный путь, а 25-го были
в «порубежном городе Аироне», т. е. Ируне (Yrun). Таким образом, по неведению посольство совершило путешествие через всю Испанию; направляясь
в чужие края, Потемкин не воспользовался данными даже тех «космографий»,
которые уже имелись в русском переводе и довольно подробно описывали
все испанские «королевства». Умудренный опытом, он писал в своем донесении, что «если великий государь... изволит впредь слать своих послов
к испанскому королю», то «податнее» будет другой путь из Москвы в Мадрид,
гораздо более краткий: «из Риги на кораблях до голландской земли», оттуда
«не заходя ни в которые городы», можно итти прямо «к корабельному пристанищу святого Севастьяна, где рубеж сошелся со французским у испанского
короля, близко города Аирона. А та Бискайская земля под державою испанского короля, до города Мадрита, итти сухим путем, испанскою землею,
менее пяти сот верст». Через пять лет Андрей Виниус ехал в Испанию уже
сухим путем, через Париж.
|
С посольством Потемкина случилась и другая неприятность, подтверждающая, что в 60-х годах XVII века осведомленность в Москве об Испании
была не слишком велика: посольство ехало с грамотами, адресованными уже
покойному испанскому королю. Вместо короля Филиппа, которого они
ожидали встретить, они застали Карла, который уже несколько лет сидел
на престоле. Впрочем, испанцы, видимо, не удивились происшедшему: «Мы
в неприятство этого не ставим, — сказали они, — и тому не удивляемся, для
того, что великое государство московское от испанского великого государства в самом дальнем расстоянии и ссылки- у государей, их королей, с великим государем вашем не бывало».
Дневник путешествия Потемкина заключает в себе, прежде всего, географические данные; маршрут путешествия обозначен точно, по календарю, с занесением в него названий всех местностей, через которые москвитяне
проезжали, всех остановок в пути, равно как и имен всех должностных
лиц—«приставов», это посольство встречавших. Поражает точность записей;
даже названия местностей сравнительно мало искажены; кто не узнает, например, в Портимарии — Пуэрто де Сайта Мария, а в Сент-Лукаи —Санлукар! Непосредственных впечатлений, описаний природы и даже нравов
населения незнакомых городов, которые москвитяне видели, в статейном
списке очень мало. Вообще об испанцах Потемкин, правда, говорит: они
«во нравах своеобычны, высоки... Неупьянчивы: хмельного питья пьют мало,
и едят по-малу-ж. В Испанской земле будучи посланники и все посольские
люди в шесть месяцев не видали пьяных людей, чтоб по улицам валялись,или идучи по улице, напився пьяны, кричали»... Положительная его оценка
испанского народа основана была все же на солидном запасе наблюдений
на месте. Он отмечает, что испанцы — «домостройные люди, наипаче всего
домашний покой любят. В иные земли для купечества мало ездят, потому
что изо всех земель привозят к ним товары всякие, которые им надобны;
а у них за те товары золото и серебро емлют, и на масло деревянное
меняют, и на испанское вино, и на лимоны»...
История Испании не была известна русским путешественникам: Потемкин,
проехав Андалусию из Севильи в Кордову, через Кармону и Эсиху, обратил
внимание на мавританский элемент, который поражал путешественников

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

363

в этих местностях Испании еще в XIX веке, а за два столетия перед тем.
чувствовался, конечно, еще сильнее, — в языке, в обычаях, в одежде, во
внешнем виде домов. Поэтому он нашел нужным спросить у испанского
«пристава»: «не бывало ль испанское государство за арапы?» на что, по собственным словам, получил следующий ответ: «Испанское государство великое
с давних лет; только по некоему случаю было испанское государство за арапы;
владели цари арапские лет 600 испанским государством; и римляне владели ж
преж арапов и тому-де больше тысячи лет; а после того, как испанское
государство очистилось, и которые арапы в испанском государстве жили, и
тех арапов с женами и детьми отпустили в их арапскую землю многие
тысячи. А от Кадикса от испанского города до Арапския земли морем день
хода».
Подробное описание «кляштора Скурьяла» (Escorial), своим «строеньем»
приведшего в восторг москвича, и древнего севильского собора, который
«сказывают, что с тысячу триста 'лет как сделан», с колокольней, на которую
«мочно на лошади верхом ехать», —- единственные впечатления от памятников
искусства, занесенные в дневник; все остальное занято описаниями церемониалов и придворных приемов, пути и изложением дипломатических переговоров.
Любопытна одна деталь: переводчик посольства, как оказалось, испанского языка не знал, и когда возникло опасение, что в одной из испанских
грамот, врученных посольству, неблагополучно с титулом, пришлось обратиться к одному из членов посольства, подьячему Андрею Сидорову, «потому
что он, Андрей, будучи в испанской земле понавык честь латинского письма».
И Андрей, прочтя грамоту, действительно, обнаружил, что не все в ней
«по чину». Таким образом, по крайней мере один из членов московского посольства увез с собой на родину некоторое знание испанского языка.
Статейный список второго путешествия Потемкина в Испанию издан
не был. Вероятно, тогда именно в Мадриде придворным испанским художником Кареньо-де-Миранда был сделан прекрасный портрет Потемкина,
впоследствии перенесенный из королевского дворца в «Museo Real», где он
долго обращал на себя внимание посетителей. «Pedro Iwanowich Potemkin,
prelado do Ulech» изображен здесь во весь рост в своем характерном московском костюме, цветном с золотом кафтане, в опушенной соболями накидке,
с жезлом в руке... 1
Следует отметить, что совершенное в те же годы кругосветное сухопутное путешествие испанца Куберо (Don Pedro Cubero Sebastian, род.
1658 г.), по сравнению с донесением Потемкина об Испании, дает не так
уже много действительно ценных сведений о Москве, которую он посетил
в 1674 г. по дороге в Астрахань и далее в Персию и Индию. 2 Существенно,
однако, что его «Peregrinacion del mayor parte del Mundo», в котором
Московскому государству посвящено около 40 страниц, было издано в Мадриде
(в 1680 г.) и в Сарагосе (в 1688 г.), да и вообще в испанской литературе
XVII в. имелся уже ряд специальных сочинений о России и Украине. 3
1
См. об этом портрете: К. Л. К у с т о д и е в . „Осмнадцатый век. Историч. сборник", кн. II, стр. 1—2, М. 1869, и Д. Л. М о р д о в ц е в , По Испании. Путевые арабески, стр. 83—84. СПБ, 1884. В тексте приведено полностью описание этого портрета
из „Catalogo de los cuadros del museo del Prado de Madrid" рог don Pedro de Madrazo,
Madrid, 1882.
2
M i с h a u d, Biographie Universelle, t. IX, 542, Paris, 1854.
8
Ряд таких изданий по подлинникам, хранящимся в Гос. Публичной Библиотеке
в Ленинграде, описан в „Отчете Имп. Публ. Библиотеки за 1855 г.", СПБ, 1856,
стр. 38—39; среди изданий середины XVII в. обращают на себя внимание брошюры
о польско-московской войне и действиях украинских казаков против турок на Черном
море. См. еще „Catalogue de la section des Russica". St.-Petersbourg, t. I—II, 1873.

364

M. П. А Л Е К С Е Е В

«Статейные списки» оставались в архивах московских канцелярий и распространения не получали. Сведения о заморских странах сообщали грамотному населению, главным образом, «азбуковники» и переводные космографии,
подвергавшиеся, впрочем, некоторой переработке. Среди них стоит отметить
космографию 1670 г., известную во многих русских списках XVII в.; она
дает довольно подробную картину «Гиспании, шпанского короля державы».
Интересно здесь описание «королевства Кастилии, старой и новой», с характеристикой отдельных городов, например, Бургоса, с его мощеными улицами,
площадями и каменными мостами «предивного дела на удивление человеческому знанию», Валдолеума (т. е. Вальядолидд) с садом короля Филиппа,
который «паче меры несказаемо строен», и красивой рекой. Любопытен рассказ
о Нумансии и о героической обороне города от осадившего его восьмитысячного римского войска (на основе этого предания Сервантес создал свою
знаменитую трагедию «Numancia»), рричем, по словам русского источника, римляне «не могли им (т. е. кельтиберскому племени ареванов) ничего
учинить, с великою шкодою и с бесчестием отошли»; поэтому-то о Нумансии
и сказано, что «во всей Шпании храбрейших и мужественнейших ратных
людей не бывало, как в том городе». При описании «стольного города»
Толедо (до Карла V г. Толедо, как известно, был резиденцией кастильских
королей) подробно рассказано о том соборе, который обратил на себя внимание Потемкина, «строения шпанского короля Филиппа» и о мраморной
доске с именем «славного короля Гамбо» (Wamba), вделанной в городскую
стену.
Тот же характер носят описания и других провинций Испании: «Каталонии», «Андалюзии», «Арагонии», а при рассказеі о «королевстве Валенцыи».
изложение переходит прямо в восхваление: «Воздух там здоров, легок, небо
милостиво, здравее того и веселоватее государства того во всех шпанских
областях нет, под счастливым и веселоватым. и здравым небесным знамением
стоит. Валенцыя королевство тем веселится и тешится, что о рождестве
христове и в генваре месяце всякие древеса цветут и травы зеленеют, как
в иных странах в апреле да в мае»... 1
Книги подобного рода, очень распространенные на Руси, в конце XVII в.,
давали некоторое представление о далеком испанском государстве; о скольконибудь широком распространении испанской литературы в собственном смысле
слова в этот период не может быть! и .речи. Польско-латинская наука Украины
XVII века, с ее иезуитскими учебниками реторики и школьным театром, 2
получившая некоторое распространение и в Москве, была одним из тех
каналов, по которым сочинения отдельных испанских авторов достигали
России. 3 В 1680 г. был сделан русский перевод Петра Альфонса ; в конце
1
„Космография 1670 г." СПб, 1878—1881 (Пам. Древней Письм.,вып. XXI—LVII—
LXVIII). В наших цитатах из этой книги титла раскрыты и орфография модернизирована.
2
Н. И. П е т р о в. Из истории гомилетики в старой Киевской дух. академии,
Тр. Киевск. дух. акад. 1870, март, стр. 91—92; Е г о ж е , Киевская Академия во второй
половине 17 века, Киев 1895, стр. 452 (в обращении находились испанские учебники;
латынь преподавалась по Альвару, реторика по книге иезуита Мендозы и т. д.). См. еще
В. И. Р е з а н о в , К истории русской драмы. Экскурс в область театра иезуитов, Нежин,
1910; Е г о ж е : Из истории русской драмы. Школьные действа XVII—XVIII вв. и театр
иезуитов, М. 1910, и др.
2
А. И. С о б о л е в с к и й . Переводная литература Московской Руси XV—XVII вв.
СПБ. 1903, стр. 89. Отметим, кстати, что валенсийца Луиса Вивеса (1492—1540), бывшего одно время наставником английской принцессы, выдающегося педагога и философа эпохи Возрождения (см. о нем A. Bonilla у San Martin, Luis Vives y la filosofia
del Renacimento, Madrid, 1903; F. W a t s o n , Luis Vives, Oxford, 1922 u. G. Michaud,
Luis Vives and Rabelais' Pedagogy, PMLA 1923, XXXVII, p. 419—424) y нас знали еще
в XVI в. по сочинениям Максима Грека, на которого он часто ссылается и с которым
полемизирует (В. С. И к о н н и к о в , Максим Грек и его время, изд. 2-е, Киев, 1915,
стр. 329, 330, 332, 349).

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

365

века (между 1670 и 1700 гг.) получила большое распространение своеобразная переделка «Великой и предивной науки» Раймунда Люллйя, знаменитого испанского схоласта XIII в. (1234—1315). Последняя обычно считается
у нас оригинальным русским произведением, основанным на «Ars Magna»
Раймунда Люллия и позднейших комментариях к этому трактату. 1 В некоторых своих частях это русское сочинение имеет своеобразный испанский
колорит. Раймундус Люллиус назван — «рода великого с Барцыноны (Барселоны) земли шпанския кавалер, златем покрытый»; упоминается здесь,
между прочим, «Фердинанд Кордуба гишпан, славный во многих землях
мудрец» и «академия Люлиана или Майорика, потому что в острове Майорике
в граде столичном тем же именем Майорика названым учение его предается». Любопытно, что один из русских гомилетов начала XVIII в., Иоаким
Богомолевский, украинец по происхождению, бывший одно время профессором
Московской Академии (1709—1714), провел несколько лет в этой самой
«Люллианской Академии» на о. Майорке, как о том он сам упоминает в своих
сочинениях. 2
Таким образом, в конце XVII в. в Россию с огромным опозданием дошло
несколько произведений средневековых испанских писателей. Известен лишь
один случай интереса в Москве к более позднему испанскому писателю, но
уже на пороге петровской эпохи. Речь идет о книге «Empresas politicas
o'Ideas de un principe cristiano», дважды переведенной у 'нас в конце XVII
или в 'начале XVIII в. Эта книга, несомненно, появилась у нас при посредстве
Германии. Автор ее Diego de Saavedra у Faxardo (или Fajardo, 1574—1648)
долгое время был полномочным представителем Испании при бургундском
дворе и играл крупную политическую роль в Германии. Отсюда большой
интерес к нему среди писателей так называемой Нюрнбергской поэтической
школы (Harsdörfer, Klaj, Bircken и т. д . ) 3 Именно с немецкого издания
1655 г., а не с латинского, как полагал А. И. Соболевский, переведена она
на русский язык «иноземцем Андреем Дикенсоном», под заглавием «Образец
крестьянского политицкого князя. Сто один пример. Хорошие сиречь добрые
симбольские наречии. Писал сию книгу Дидако Сааведра Факсарду, шпанский
рыцарь. Прежде сего ишпанский язык, латинский и цесарский. Переведен
на русский» и т. д . 4
В Государственной Публичной Библиотеке в Ленинграде есть другой
перевод того же сочинения, выполненный позже по приказанию Петра 1
Феофаном Прокоповичем, еще тогда, когда последний был префектом киевских
училищ; книга переведена с латинского издания и называется: «Изображение
христиано-политического властелина, символами объясненное от Дидакаі Сааведры Факсарда [siel], ныне же с латинского на диалект русский переве1 М. Б е з о б р а з о в а . О великой науке Раймунда Люллия в русских рукописях
XVII в. Ж. М. Н. Пр. № 2, стр. 382—399; 1896; Н. С о к о л о в , „Философия Раймунда
Люллия и ее автор", Ж. М. Н. Пр., № 8, стр. 331—338, 1907.
2
Д. С а в и ц к и й . Русский гомилет начала XVIII века. Тр. Киевск. дух. акад.,
сентябрь, стр. 89—90, 1902.
8
А. F a r i n e l l i , Spanien und spanische Poesie ira Lichte der deutschen Kritik und
Poesie — „Zeitschrift f. Vergleich. Lit.-Gesch." N. F. Bd. V. S. 169, 183, 205—206.
Berlin 1892.
4
А. И. С о б о л е в с к и й . Переводная литература, стр. 161—162. Кни a „Empresas
politicas" самим Fajardo была переведена с испанского на латинский язык (Брюссель,
1640). Немецкий перевод ее Hermann Julius'a („Abriss eines christlichen Politischen
Printzens in 100 Sinnbildern zuvor auss dem spanischen und lateinischen nun ins
Deutsche versetzt. — I n Amsterdam bei Joh. Janssonin dem Jüngeren, 1655) был источником русского перевода Андрея Дикенсона. О Fajardo см. еще :„Obras de D. Diego
Saavedra y Faxardo" в 25 томе „Bibl. de autores espanoles" и монографию „Condede
Roche y D. Jose Pio Tejera Saavedra Fajardo, sus pensiamentos, sus poesias, sus
opusculus", Murcia, 1894.

366

M. П. АЛЕКСЕЕВ

денное». В предисловии к своему труду, обращенном: к царю, Феофан писал:
«Дидака Сааведра, искуснейшего правил политических списателя и не всуе
тебе похваленого, пресветлый всероссийский монархо... с латинского на
диалект славенский переведохом». Это сочинение значится еще в перечне
книг, составленном Гюйссеном для воспитателей царевича Алексея. 1
Как мы видим, знакомством с испанским языком и литературой, осведомленностью в испанских политических делах и знанием людей, природы и
быта «шпанского государства» — в Москве не могли похвастаться до начала
XVIII в., хотя первые встречи обоих народов начались на несколько столетий
раньше. В Мадриде во весь этот период знали также немногим больше о Московском государстве. В XVIII веке, в эпоху быстрого роста политического
могущества России, гигантских успехов ее на пути к европеизации, нашлись
уже более веские основания для постоянных дипломатических сношений
двух государств и для первого ознакомления русских читателей с испанской
художественной литературой.
ГЛАВА II

Начало регулярных дипломатических сношений между Россией и Испанией
относится к первой четверти XVIII в. Мысль о политическом союзе двух
держав и о желательности постоянной торговли между ними принадлежала
Петру I. 20 сентября 1719 г. Петр писал русскому посланнику в Гааге, кн.
Куракину: «понеже ныне англичаня в союз со шведами вступили, того ради
надлежит вам всемерно гишпанской стороны искать»; в том же письме
Петр указывал, что он не прочь назначить к мадридскому двору постоянного русского посла в обмен на испанского в Петербурге: «Мы против
их с ними вступить готовы и нарочитую персону к ним послать на
резиденцию, также желаем и от них здесь иметь, дабы удобнее корреспонденция была». 2 План организации постоянных русско-испанских коммерческих
сношений зародился у Петра еще раньше; в 1715 г. французский посол в
России, Лави, доносил своему правительству, что царь желает открытия
торговли с Испанией, считая ее для России весьма выгодной, 3 а осенью
1718 г. в Петербурге ходил слух о торговой конвенции с Испанией; опасались лишь интриг Англии и Голландии, державших в своих руках всю русскую внешнюю торговлю. 4
Заботясь об установлении сношений между двумя государствами, Петр
преследовал не только коммерческие выгоды; в одном из писем к Куракину
он говорит о желательности обучения русских моряков в испанском флоте:
«писал ты, что посол гишпанской гардемаринов наших принять в галерную
службу обещал, что зело изрядно, и для того стараться и о других
гардемаринах ваших». 5
Дипломатические русско-испанские переговоры, начатые Куракиным, привели в 1722 г. к назначению- в Мадрид русского резидента, кн. С. Д. Голицына, которому предписано было объявить в Мадриде, что царь «весьма склонен и желает, дабы между обоими государствами доброе купечество восста1
П. П е к а р с к и й . Наука и литература при Петре В., т. I (СПБ, 1862), стр. 214—
216; А. И. С о б о л е в с к и й . Из переводной литературы Петровской эпохи, Сб. ОРЯС,
т. 84, стр. 33—34 (СПБ, 1908).
2
В. И. Л а м а н с к и й . „Исторические замечания" в книге „О славянах в Малой
Азии, в Африке и в Испании", СПБ, стр. 188, 1859.
s „Сборник Русск. Ист. Общ.", т. XXXIV, стр. 106, 371—372.
4
В. А. У л я н и ц к и й . Русские консульства за границей в XVIII веке, т. I
стр. 112, М. 1899.
6
В. И. Л а м а н с к и й , op. cit., стр. 193.

ЭТЮДЫ ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ О Т Н О Ш Е Н И Й

367

новлено было к приращению обоих государств». В следующем, 1723 г. в Кадисе учреждено было постоянное русское консульство, и на должности
консулов назначены были Яков Матвеевич Евреинов и Алексей Вешняков,
под руководством советника коммерц-коллегии Ивана Андреевича Щербатова.
Последний оставался в Испании дольше, чем предполагалось, и в 1726 г.
заместил уехавшего в Россию Голицына. 1
Ни политические, ни торговые сношения России с Испанией, однако,
никак не могли наладиться в течение всей первой половины XVIII в., несмотря
на все усилия русского правительства и внешнюю заинтересованность в
этом правительства испанского.
Русское консульство в Кадисе просуществовало до 1727 г., а затем было
упразднено за ненадобностью; торговля шла плохо; лишь изредка приходили
в Испанию русские корабли с товарами (так, в 1725 г. прибыли сюда три
корабля купца Алексея Семенникова), но надежды на выгоды от такого рода
поездок большей частью не сбывались. На должности консула в Кадисе лежала
также обязанность охранять права русских подданных в Испании, но таковых
почти не оказывалось; русские туристы тех времен в своих странствованиях
по Европе, за редкими исключениями, до Испании не добирались. 2
Щербатов, заменивший Голицына на посту посланника в Мадриде, оставался здесь до 1730 г., когда был отозван в Петербург вследствие неудовольствия русского правительства вступлением Испании в союз с Францией
и Англией против Карла VI. В то же время отозван был из Петербурга
бывший там первым испанским посланником герцог Лирия. В 1740 г.
испанское правительство первое предложило возобновить обмен посольствами
и заключить торговый трактат с Россией. Предложение это было принято,
обе стороны назначили посланников (от России — Алексей Пушкин), но спор,
разгоревшийся из-за мелких формальностей в написании императорского
титула, помешал и на этот раз действительному восстановлению правильных
дипломатических сношений, которые возобновились лишь в середине столетия. 3
В культурной и литературной жизни России этот период испано-русских
сношений почти не оставил следов.
В репертуаре русского театра петровского времени, правда, была «Комедия о дон Яне и дон Педро», восходившая к известной испанской легенде
о Дон Жуане, столько раз впоследствии обработанной в русской литературе
XVIII и XIX вв., но «комедия» перешла к нам через Германию, из Франции
или Италии, в форме, отличной от первых драматургических обработок
этого сюжета в Испании, и почти утратила свой испанский колорит. 4
Широко распространившийся у нас в первой половине XVIII в. интерес
к чтению повестей и романов нередко уводил русских читателей в Испанию,
где часто локализировалось действие подобных произведений, но это была
фантастическая, воображаемая Испания, не имевшая ничего общего с действительной. Многочисленные русские рукописные романы о «гишпанских»
королевичах и принцессах представляли собой большей частью поздние
переделки западноевропейских рыцарских романов, в которых самые имена
потеряли уже связь с испанскими. Достаточно напомнить «Гисторию о
гишпанском шляхтиче Долторне», которую А. Н. Пыпин считал вероятным
источником оригинального русского романа — «Гистории о российском матросе
1

В. А. У л я н и ц к и й , op. cit., стр. 114—116.
См. П. П е к а р с к и й ,
Наука и литература при Петре В., т. I, стр. 145, 152—
153, СПБ. 1862.
s В. А. У л я н и ц к и й , op. cit., стр. 152—153.
4
Н. С. Т и х о н р а в о в , Русские драматические произведения, т. II, стр. 240—
249.
2

368

M. П. АЛЕКСЕЕВ

Василии». 1 или «Историю об испанском королевиче Франце», которую также
признавали оригинальным русским произведением, возникшим «скорее всего во
вторую половину петровской эпохи, во всяком случае до 1738 года». 2
В указателе русских рукописных романов, составленном А. Н. Пыпиным, можно найтн до десятка аналогичных произведений, из которых иные восходят
к концу XVII в., большинство же относится к первой половине XVIII.
В лубочных изданиях некоторые из них дожили в мещанской среде до начала XX в. Таков, например, стяжавший себе у нас огромную славу роман
о «Францыле Венциане и прекрасной королевне Ренцывене» (древнейшая редакция конца XVII в.), который начинается с рассказа о том, что в «гишпанском королевстве был некий князь удельный, ...король же гишпанский того
князя любил»... К ранней поре относится и «Гистория о Барбосе Гишпанском,
который разорял по научению Францышка Францыю», к 30—50 гг. XVIII в.
«История о Адьфонзе Рамире, короле гишпанском, и о прекрасной Ангелике,
принцессе Лангобардской», «История о королевиче Цылдоне италиянском и
о баронской дочери Цыцылии гишпанской», «Похождение дон Рамира Дерзас
и донны Леоноры Демендос, переведенное с гишпанского языка» и т. д . 3
Последний роман, описанный Пыпиным по рукописи собрания Н. С. Тихонравова, отнесен им к 40-м годам XVIII в.; действие его происходит в Мадриде
и Валенсии.
Своеобразно поддерживали этот интерес к воображаемой Испании русские
народные картинки того времени. Романы внушали представление об Испании
рыцарских времен, стране идеальных чувств и любовной героики; народные
картинки создавали впечатление об Испании как о стране чудес и всякого
рода заморских диковинок. В нескольких редакциях с 20-х по 70-е годы
XVIII в. у нас распространялись картинки с изображением «испанского
мужика»; очень вероятно, что источник их—-западные гравированные листы,
основанные на одном из эпизодов известного испанского «плутовского
романа» «Ласарильо из Тормес» (1554). История этого первого рісаго
в европейской литературе в позднейших переделках романа включала в себя
рассказ о том, как Ласарильо потерпел крушение на пути в Алжир и был
обращен в «морское чудо»; затем он был пойман рыбаками и показывался
в Испании по разным городам, потом освобожден и обратился в пустынножителя. По предположению Д. А. Ровинского, этот рассказ и подал повод
к сочинению разных картинок о морском чуде и к перенесению их в наши
лубочные листы. 4 Заимствование из самого романа при этом, конечно,
исключается, так как он был переведен у нас только в 1764 г.
Текст одной из русских картинок, гравированных на меди в первой четверти XVIII в., гласит: «Фигура одного чюда, которое обрели в Гишпании
солдаты, ходя на охоте в лесу и оным чюдом подарили они вицероа в індии,
которой его посадил на такой голиот от флота, которой сребром нагружен
в Гишпанию и недавно прибыл туда благополучно, и сие чудо посылается
ныне через голиот в Мадрит, котором весь народ удивляется в городе
Соломонке і повеле его гишпанский король окрестить и привесть в каталицкую веру 1721 году». Другая более поздняя картинка названа «Известием
1
А. Н. П ы п и н. Из истории народной повести. Гистория о гишпанском шляхтиче Долторне как вероятный источник повести о российском матросе Василии, СПБ.
"1887 (Пам. Др. Письм.); JI. Н. М а й к о в , Очерки из истории русской литературы
XVII и XVIII вв. СПБ, 1889, приложение: „Гистория о матросе Василии и повесть
о Долторне", стр. 225 и сл.
2
А. Д. Г р и г о р ь е в . Повесть о чешском королевиче Василии Златовласом и история об испанском королевиче Франце. „Варшавск. Унив. Известия", № 4, стр. 1—31,
1916.
8
А. Н. П ы п и н . Для любителей книжной старины, СПБ. 1888.
4
Д. А. Р о в и н с к и й . Русск. нар. картинки, т. IV, стр. 385.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ О Т Н О Ш Е Н И Й

369

РУССКАЯ ЛУБОЧНАЯ КАРТИНКА ИЗДАНИЯ 1721 г.
(Снимок с уникального экземпляра, хранящегося в Гос. публ. библиотеке им. M. Е.
в Ленинграде).

Салтыкова-Щедрина

1739 года о двух чудах, лесном и морском, пойманных в Испании» и производит впечатление иллюстрации к дореформенным «курантам», так велика
ее наивность и забавны сделанные к ней пояснения: «копия из гишпанского
местечка Вигоса от 6 апреля. Фустинского села рыбаки поимали чудища морское или так называемого водяного мужика с великим трудом насилу его
в неводе на берег вытащили сие удивительно еще мало, и видимое монструм
или морское чюдо имеет от головы до ног...» Интереснее всего то, что
24

Культура Испании

370

M. П. АЛЕКСЕЕВ

подобные картинки об испанских «чудах», видимо, прочно вошли в русскую лубочную традицию, потому что они выпускались у нас и позже,
но с обязательной переменой даты. 1760 годом датирована лубочная картинка,
изображающая сатира («Из Гишпании газетою уведомляет о сей фигуре
всем объявляет иностранной человек привес с собою в Барцелону град
сатира, которая уродливая фигура привлекает много зрителей» и т. д.);
еще позже вышло изображение чудовища с подписью: «сие животное найдено
в Ишпании на берегу реки Улер 27 генваря 1775 году в 25 аршин длиною,
вышиною в 20 аршин... борода длиною в 3 аршина, хвост» 1 и т. д.
Так освещалась испанская тема в русской «низовой» литературе первой
половины XVIII в. В «большой» литературе эпохи мы находим лишь немногие
следы интереса к «действительной», а не к «воображаемой» Испании. Случайным кажется, например, помещение в «Санкт-Петербургских Ведомостях»
за 1729 г. статьи о «Бое быков» в Испании, переведенной из аддисоновского Spectator. 2
Испанская литература, и то в самой общей форме и по иностранным
переводам, могла быть отчасти известна только тем русским писателям, которые побывали за границей. На «гишпанцев» ссылается Кантемир в своем
«Письме к приятелю о сложении стихов», но он, как и Тредьяковский, мог
знать испанских писателей лишь по французским источникам. В одной из
книг, переведенных на русский с английского еще в 1720 г., мы находим,
вероятно, первое в русской литературе упоминание о «Дон Кихоте» Сервантеса. О том, что имя героя этого романа считалось тогда в России еще
совершенно неизвестным, свидетельствуют забавные пояснения к приводимому тексту, напечатанные издателем мелким шрифтом. Так, например, в
тексте напечатано: «Я бы в отчаяньи был видеть между моими одноземцами
воскресенных известных кавалеров круглого стола, и оное дон-кисхотизмо,
по которому люди побуждены были, дабы по всему свету ездить»... Это
место в выноске пояснено так: «В книге, называемой Донкисхот, описано
фабульное житие гишпанского кавалера, Донкисхот называемого, который
будто, ездя по всему свету, многие смеху достойные и фантастические дела
делал и за всякого человека, которого он обижен быть почитал, вступался
и один воевал. О нем же в той же книге описано, что он с ветряными
мельницами, почитая оные за великих богатырей, дирался. И кавалеры
круглого стола называются те, которые тому Донкисхоту подобные безумные
дела делают». Далее объяснено, что такое «кавалеры заблудящие»: «шевальеры
эрранты или заблудящие кавалеры называются все те, которые, ездя по
всему свету, без всякого рассуждения в чужие дела вмешиваются и храбрость свою показывают». 3
Первые русские посланники в Испании и русские консулы в Кадисе не
оставили никаких литературных документов, которые свидетельствовали бы
об их интересе к испанской жизни, хотя некоторые из них, например Щербатов,
Евреинов, Вешняков, жили в Испании подолгу. Первый испанский посланник
1 Д. А. Р о в и н е к и й , op. cit., кн. II,""«тр., 50—57, 67—68, 110 (№ 308, 309, 321,
344).
2
„С.-Петербургские Ведомости" 1729, ч. 13, стр. 73 (цит. но перепечатке: „Исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях, издаванные
в Санктпетербурге при Ак. Наук с 1729 по 1740, М. 1765).
3
„Рассуждения о оказательствах к миру", СПБ. 1720. См. П. П е к а р с к и й, ор .cit.,
т. II, стр. 488-489. Любопытно, что Патрик Гордон еще в 1691 г. требовал из Англии в Москву английское издание „Дон Кихота" („Tagebuch des Generals Patrick
Gordon" hrsg. v. M. Posselt. Moskau 1853. Bd. III. S. 297); в английской литературе
„Дон Кихот" известен с 1612 г. и до 1700 г., выдержал уже много изданий. Ср.
J. F i t z m a u r i c е-К е I 1 v, Cervantes in England, London 1905, то же British Academy,
Proceedings, vol. II, p. 11—29, London 1907.

ЭТЮДЫ ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ О Т Н О Ш Е Н И Й
"мнимііиАііламеРн

йсі-гортхі iiol* it лил

371

іуі-і reu л .ѵз {f

РУССКАЯ ЛУБОЧНАЯ КАРТИНКА ИЗДАНИЯ 1760 г.
(Гос. ІІубл. библиотека им. M. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде).

в П е т е р б у р г е , герцог де Л и р и я , у е з ж а я из Р о с с и и в 1730 г., н а п р о т и в , в ы в е з
о т т у д а о г р о м н у ю р у к о п и с ь с описанием страны, в к о т о р о й он п р о б ы л несколько л е т ; интерес ее у в е л и ч и в а е т с я тем, что к ней составлена была ц е л а я серия
гуашей неизвестного
и н о с т р а н н о г о художника, и з о б р а ж а ю щ и х т и п ы разл и ч н ы х представителей р у с с к о г о общества 20-х годов XVIII
столетия.1
1
„Письма о России в Испанию Дука де Лирия, бывшего первым испанским посланником в России при имп. Петре II и в начале царствования Анны Иоановны".
Перевод с испанского К. Л. Кустодиева. „Осмнадцатый век" П. Бартенева, М. 1869,
кн. II, стр. 5—198; кн. III, стр. 27—132. Этот перевод выполнен с испанской рукописи,
хранившейся в библиотеке потомков Лирия, священником русского посольства в Мадриде К. Л. Кустодиевым; во введении к переводу приведены некоторые сведения
о пребывании "в Испании И. А. Щербатова на основании „весьма немногих оставшихся
от того времени бумаг в архиве здешнего русского посольства" (кн. II, стр. 3 и сл.).
Испанский текст „Дневника путешествия герцога де Лирия в Московию". („Diario del
viaje à Moscovia del Duque de Lyria y Xerica") в „Collection de documentos inéditos
para lahistoria de Espana", vol. 93, вышел в свет в Мадриде только в 1889 г.; однако
весь относящийся к этому посольству материал не исчерпан ни в указанном русском,

24*

372

M. П. АЛЕКСЕЕВ

Состоявший при герцоге де Лирия доминиканец Бернардо Рибейра памятен
тем, что своими наблюдениями над русской жизнью вызвал полемические
замечания Феофана Прокоповича. 1
В 1736 г. в 'Мадриде появился уже солидный труд в двух томах, заключающих свыше 600 страниц текста, Мануэля Вильегас-и-Пиньятелли : «История
Московии и жизнь ее царей, с описанием всей империи, ее образа правления,
религии, обычаев и свойств ее жителей». 2 Труд Вильегаса, бывшего секретарем и шталмейстером вдовствующей королевы Марии (вдовы Карла II),
представляет собой историческое сочинение, любопытное тем, что автор,
на ряду с многочисленными печатными источниками (книги Куберо, Герберштейна, Гейденштейна для первой части, и ряд сочинений о Петре I,
в частности, книга Руссе, «Нестесураноя» — для второй), воспользовался также
какими-то устными рассказами о России ; скорее всего, — герцога де Лирия.
Специфическими в этой книге являются ее забавное посвящение и приложенные к ней отзывы цензоров. Они лишний раз подтверждают, как сильно
еще было в Испании в XVIII в., в эпоху упадка феодального абсолютизма,
влияние реакционнейшей испанской католической церкви. Книга Вильегаса
посвящена... «Николаю чудотворцу, покровителю России», и автор совершенно серьезно адресует ему, между прочим, следующие слова: «Счастье
мое будет совершенно, если вы снисходительно примете это приношение,
в чем я, впрочем, и не сомневаюсь, судя по моему смирению, с которым
я посвящаю вам мой труд, с тем дабы через это узнала наша Испания,
что даже и те народы, где господствует схизма, чтут и ищут вашего покровительства. О, да будет угодно господу, чтобы они вышли из своего неведения и, при помощи наших молитв, сделались бы способными удалиться
от своего греха. И да будем мы чтить в вас покровителя такой империи,
которая ужасна по своему пространству, но которая заслужила бы более
похвал, если бы она соделалась дщерью римско-католической церкви». Если
это посвящение даже и было, как предполагают, уступкой строгостям инквизиции и духовной цензуры (так как в тексте самой книги дух нетерпимости и изуверства совершенно отсутствует) — все же от него веет глубоким средневековьем, сохраненным в Испании во всей первобытности вплоть
до эпохи Просвещения.
Книга прошла 4 цензуры; ее одобрил доктор богословия дон Педро
Гонсалес, заметив в своей разрешительной записке, что русская история —
ни в испанском изданиях. Копии депеш де Лирии из Петербурга находятся в „Областной библиотеке" (Biblioteca provincial) г. Толедо, а подлинники, вместе с другими,
еще неизданными, материалами в архиве г. Симанкаса (ср. J. Carini. Gli archivi e le
biblioteche di Spagna, vol. 1, Palermo 1884, p. 501, 504). Описавший последние E. Шмурло отмечает, кроме депеш самого герцога 1727—1730 гг., еще донесения его секретаря Don Juan Cascos 1730—1731 г. и ряд случайных документов, например „Relacion
de la forma en que se ejecuto el entierro del cadaver del czar Pedro Secundo el dia 22/11 de
Febrero de 1730" (перечень лиц и групп, участвовавших в похоронах Петра II). „Errous de
la religion Moscovitica 6 Russa" „черновой en. в 4 л. in 40° (отличия греческих догматов от римско-католических) и др. См. сборник „Россия и Италия", т. III, вып. 2,
П. 1915, стр. 120, 245 и сл. См. еще D e n i s R о с h е. Русские типы в неизданных гуашах 1730 г. к запискам Дюка Лирийского — „Старые годы", июнь, стр. 22—28. 1911.
1
Феофан П р о к о п о в и ч .
Примечания на книгу, изд. Барнардом Рибейрою
„Чтения в Общ. Ист. Древн." 1863, II, стр. 1—16. Письмо Рибейры к Феофану Прокоповичу (ноябрь, 1728) и бумаги испанского посольства, касающиеся кн. Долгорукой,
были использованы П. П и р л и н г о м в его труде „La Russie et le St. Siège, vol. IV".
2
„Historiade Moscovia y vida de sus czares'con uno description de todo el imperio, su govierno, religion, costumbres y genio de sus naturales, escrita por don Manuel
Villegas y Pina telli, que la consacra al glorioso don Nicolas de Barri: protector de la
Russia". MDCCXXVI. См. об этой книге статью Е. К а р н о в и ч а .
„Русская
История, написанная в 1736 г. по-испански, доном Мануэлем Виллегас (8ісІ)-и-ГІиньятелли" — „С.-Петерб. Ведом." № 141, от 28 июня 1860.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

373

дремучий лес для испанцев, и высказав одобрение тому, что Вильегас «разогнал мрак, скрывавший Россию от Испании»; не менее одобрительны отзывы
других цензоров — дона Антония Васкес Гойанеса, мадридского викария;
иезуитского патера Иосифа Касани, написавшего, что он «не может выразить
то развлечение и ту приятность, которые доставлены были его любознательности» при чтении известий, «так мало знакомых в нашей стране и на
нашем языке», и несколько неожиданно для иезуита заявившего, что «жизнь
царя Петра есть зеркало, в которое должны смотреться все государи».
Одобрила книгу также светская цензура в лице некоего дона Мигеля Мунилья.
Таковы были итоги взаимного ознакомления Испании и России в первую
половину XVIII в. В новую фазу испано-русские политические и культурные
отношения входят во второй половине этого столетия. В эту эпоху Испания
включается в сферу французского влияния и переживает воздействие методов
просвещенного абсолютизма во всех областях культурной жизни. Аналогичный
процесс происходит и в России. Франция и только до некоторой степени
Германия (в свою очередь находившаяся под французским воздействием)
являются в этот период главными посредницами в деле испано-русского
культурного и литературного сближения.
Непосредственные сношения между обоими государствами заметно оживились с 1760 г.; в этом году вопрос о регулярной испано-русской торговле
был вновь возбужден назначенным к мадридскому двору * русским полномочным министром кн. П. Репниным. Правда, намерения русского правительства воплощались в жизнь медленно и с трудом: к началу 60-х годов
относится несколько проектов испано-русских акционерных купеческих компаний. однако призывы коммерц-коллегии чаще всего оставались без последствий. 1 Испанцы действовали активнее и организованнее ; первая испанская купеческая контора в Петербурге учреждена была в 1771 г., вслед
за ней (в 1773 г.) открыта была и другая, и обе они, по словам М. Чулкова,
«ежегодно на довольно знатные суммы наших продуктов в Испанию отправляли». 2
Испанская колония в Петербурге выросла; среди большого количества
иностранцев, нахлынувших в Россию при Екатерине II, все чаще попадались и испанцы1 и люди, так или иначе знакомые с испанской жизнью; здесь
находились даже испанцы, специально командированные в Россию для изучения русского языка. Неудивительно, что в это время значительно увеличилось количество испанских книг, посвященных России, ее истории, быту,
языку и литературе.
Посольские донесения, как испанские, так и русские, добросовестно выполняли свою задачу — держать свои правительства в курсе русских и испанских дел. Эти документы, опубликованные и неопубликованные, представляют
собой значительный интерес и нуждаются; в перекрестной разработке специалистов по испанской и русской истории XVIII века; такое изучение едва
начато: в нашей исторической литературе, например, совершенно неизвестны опубликованные в Мадриде еще в 1893 г. донесения испанского
1
В. И. Л а м а н с к и й, op. cit., стр., 202—206, печатает полностью один из таких
проектов 1763 г. „В настоящее время, — прибавляет Ламанский,
я не могу сказать
ничего положительного о действиях этой компании. Но мне известно из дел статссекретаря И. П. Елагина, хранящихся в Гос. Архиве, что в дек. 1763 г. представлено
было императрице о заведении другой, еще более обширной компании для торговли
с Испанией". Напротив, В. А. Уляницкий, не упоминая об изданных Ламанским проектах, говорит, что „в мае 1764 г. коммерц-коллегия послала в Сенат рапорт с донесением, что она для торга с Испанией более купцов призывать не будет, ибо „сколько
призывано не было — никто охоты не объявил" (op. cit., стр. 335).
2
М. Ч у л к о в. История российской коммерции, IV, кн. 5, стр. 517; В. А. У л я н и ц к и й , op. cit., стр. 336.

374

M. П. АЛЕКСЕЕВ

посла при русском дворе маркиза Альмодовар (1761 —1763 г г . ) ; 1 в Испании
в свою очередь неизвестны любопытные донесения русского посла в Мадриде,
Степана Степановича Зиновьева, занимавшего этот пост целых двадцать лет
61774—1794). Впервые использовавший эти донесения по подлинникам русского архива А. С. Трачевский замечает о Зиновьеве, что «в его депешах
обнаруживаются наблюдательность, меткость суждений и глубокое знание
быта испанской нации, особенно ее двора. Так как в нашем главном архиве
мин. ин. дел хранится длинный ряд его депеш, лишь изредка прерываемый
реляциями его chargé d'affaires, Бицова, то они могут служить руководящей нитью при изучении политики последней четверти века». 2
В числе печатных испанских источников этого времени следует отметить,
на ряду с злободневными, чисто политическими сочинениями — вроде брошюры
«Revoluciones de Rusia. Рог don Joseph Azneita», Madrid, 1786, 3 посвященной
перевороту 28 июня 1762 г., — работы более крупного объема и значения.
Такова, например, книга майора испанской службы Луиса дель-Кастильо
«Compendio cronologico de la historia y del estado actual del Imperio Rusa».
Escrito por Luis del Castillo, Madrid, 1796, в двух частях, которая излагает
историю России до смерти Петра 1 и описывает «современное состояние
России» (Estado actual de la Rusia), ее населения, производительных сил,
торговли и пр.
Луис дель-К5стильо четыре года жил в России (до 1792 г.) с целью
научиться французскому, немецкому и русскому языкам (para aprender las
linguas Francesa, Alemana y Rusa) ; по его собственным словам, он «употребил
все усилия, чтобы приобрести сведения об этой монархии, столь мало известной испанцам, и пользуясь лучшими авторами, русскими и немецкими,
составил предлагаемый труд, содержащий в себе в первой части хронологический компендий русской истории, а во второй — очерк современного состояния страны, для умножения нашего знания и прирощения торговли».
В основу первой части положен «Краткий российский летописец с родословием» М. В. Ломоносова (СПб., 1760); вторая составлена преимущественно
по одной французской книге («Etat présent de la Russie, par Van-Wonzel»,
Lpz., 1783), дополненной сведениями, собранными самим автором.
Заключительная глава книги Луиса дель-Кастильо всецело посвящена
русской литературе («De la literatura», стр. 246 и сл.) и давно обратила
на себя внимание как один из первых очерков русской литературы на испанском языке. Однако значение ее преувеличено. Например А. Н. Веселовский
указывал на сообщаемые Кастильо сведения о русской народной поэзии и
музыке и приводил то место его очерка, где Кастильо сообщает о сохранившихся в русском народе «нескольких древних романсах и редондильях,
например, об исполине Ilia Muravitz и о других». 4 Но впоследствии Н. М. Пет1
Эти донесения напечатаны в „Colecciön de documentos inéditos para la historia
de Espana", vol. 108 (Madrid, 1893); в указанном ниже библиографическом труде Бильбасова указание на эту книгу отсутствует.
2
А. Т р а ч е в с к и й , Испания девятнадцатого века, ч. I, стр. 14, М. 1872. Автор
очень высоко оценивает наблюдательность Зиновьева и литературные достоинства его
донесений; по поводу опубликованной в его книге характеристики Зиновьевым первого
министра Испании Флоридабланки (1773) Трачевский говорит: „это мастерская характеристика, набросанная рукой дипломата, которая превосходит описания источников,
касавшихся личности Флоридабланки' (стр. 15).
3
В . А. Б и л ь б а с о в , История Екатерины II, т. XII, ч. I, стр. 326, № 474.
Берлин, 1896.
4
А. Н. В е с е л о в с к и й , Исполины, Илья Муромец у Луиса де Кастильо,
Ж. M. Н. Пр. 1883, № 4, стр. 216—220. В. А. Бильбасов при описании этой книги
(op. cit. № 761, стр. 556—557) слишком поспешно заявил, что глава „De la literatura"
разработана автором самостоятельно.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

375

ровский выяснил, что это место, как и значительная часть других сведений
Кастильо о русской музыке, поэзии и театре заимствованы им из книги
испанского монаха Эстебана Артеага (уехавшего после изгнания иезуитов
из Испании в Неаполь в 1767 г.), дважды напечатанной в Италии в 80-х гг.
XVIII в . 1 В Италии же, в Парме, первоначально появилась семитомная
работа испанского аббата Хуана Андреса (1740—1817) «О начале, развитии и современном состоянии всех литератур» (1782 г. и сл.), вскоре переведенная на испанский язык (Мадрид, 1784 г. и сл.), в которой есть очерк
и русской литературы. Как показало недавнее исследование — главными
источниками для Хуана Андреса были «Histoire de la Russie» Левека и
известный немецкий мемуар петербургского академика Якоба Штеяина. 2
Хуан Андрее — типичный сторонник «просвещенного абсолютизма» и как
таковой включает в свой очерк панегирики Петру I и Екатерине II.
Этим же тенденциям обязаны своим появлением и несколько испанских драм
конца XVIII в. на темы из современной русской истории. Плодовитейший
испанский драматург этой эпохи Лусиано-Франсиско Комелья (Commella,
1716—1779), неудачно старавшийся «европеизировать» испанскую драму,
между прочим, и путем обращения к иноземным сюжетам, написал две драмы
об Екатерине II, не возвышавшихся над уровнем посредственности и вскоре
забытых, — типичные образцы творчества так называемой школы «дурного
вкуса» (la escuela dramâtica del mal gusto) с довольно фантастическим
русским колоритом. 3
У нас во второй половине XVIII в. интересовались Испанией не меньше,
чем в Испании — Россией; испанская литература — главным образом посредством французских переводов — заняла в русской переводной литературе довольно большое и своеобразное место. С другой стороны, появилось
много переводов и оригинальных французских произведений на испанские темы.
Для правильной оценки этого «испанского» и «испанизированного»
вклада французской литературы в русскую, следует помнить, что французская «испаномания» захватывает по преимуществу XVII и первую половину
XVIII века. Испания и испанская литература стала особенно интересовать
французов с тех пор, как сделались явными захватнические планы Людовика XIV, считавшего себя законным наследником испанского престола.
Этот интерес достиг апогея после смерти бездетного испанского короля
Карла II (1700), когда разгорелась длительная «война за испанское наследство» (1701—1713 гг.).
Французская литература того времени ответила на этот общественный
1
„Русск. Филологическ. Вестник" 1909, № 1, стр. 141—142. См. еще „Germanoslavica" 1931—1932. Heft 2, S. 238—240. Книга Артеага называется „Le rivoluzioni del
teatro musicale italiano dalla sua origine fino al présente" (2-е изд. Venezia 1785).
2
"Don Juan Andrès y la literatura rusa", „Revista de Archivos, Bibliotecas y Museos" (1930, № 10—12, p."461—469); см. еще „Язык и литература", т. V, стр. 120—123.
Ленинград, 1930.
3
„Catalina Secunda, emperatriz de Rusia, drama heroveo en très actos" por don
L. F. Cornelia, Madrid 1797. Сюжет драмы — героический подвиг капитана Веймара
при взятии Очакова. Из исторических лиц выведены Екатерина и el general Potemkin,
но им придан фантастический характер. „Любовная интрига капитана Веймара и Софии,
фрейлины", не оправдывает всех нелепостей трех актов. „Вторая драма того же автора
называется „Екатерина II в Кронштадте" („Catalina Secunda en Cronstadt, drama heroyco en dos actos", Madrid 1799) и выводит на сцену, кроме Екатерины — Штофеля,
Кульмана, Рибаса, Фермера, Мекнофа; все они крайне далеки от действительных"
(Бильбасов, op. cit, XII, 2 стр. 59, № 832). Любопытно, что первая из этих драм,
хотя и без имени автора, была перепечатана в мадридской „Biblioteca dramâtica, colecciön de comedias, representadas con éxito en los teatros de la corte" в 1859 г. с переделкой из трехактной „героической" в пятиактную „военную" (drama militar). См.
Бильбасов, op. cit., т. XII, кн. 2, стр. 346, № 1070.

376

M. П. АЛЕКСЕЕВ

спрос многочисленными описаниями путешествий по Испании, сочинениями
по испанской истории, переводами и подражаниями произведениям испанской
литературы. 1 От Корнеля и Ротру, Мольера и Скаррона до Лесажа и
Бомарше тянется «испанская» линия французской литературы, впрочем, ярко
окрашенная в соответствующие классовые тона, в зависимости от запросов
отдельных классовых групп французских читателей. Например, испанской
«экзотике» французских великосветских галантно-героических романов конца
XVII в. противостоит демократическая серия «плутовских» и авантюрных
романов, написанных в подражание испанским в буржуазно-реалистическом
стиле. Во второй половине XVIII в. во Франции наступает некоторая реакция
против этого безудержного
«испанофильства» ; «просветители», начиная
с Вольтера, обращают внимание на культурную отсталость Испании, клеймят
инквизицию и иезуитов, показывают резко отрицательные картины испанского быта. Эта борьба с испанофильством французского общества продолжается до самой революции 1789 г.
Русская литература с некоторым опозданием усвоила все эти течения.
Так, например, только почти через столетие у нас появился галантно-героический роман XVII в. «испано-мавританского» жанра.
Основным источником многочисленных французских «галантных» псевдоисторических повествований о любви мавританской принцессы к испанскому
рыцарю и испано-мавританских романов, в которых любовная тема, рафинированные страсти, примеры самоотверженной преданности и безграничного
благородства трактованы на экзотическом фоне национальной и вероисповедной розни и батальных картин уступающей натиску испанцев арабской
Гранады, — была переведенная на французский язык «История гражданских
войн в Гранаде» (Guerras civiles de Granada, 2 части, 1595—1604) испанского писателя Хинеса Переса де Ита из Мурсии. Этот исторический труд,
в свою очередь, имеет, по предположению, арабский прототип — работу некоего
Ибн-Джамина, приспособленную к христианским воззрениям. 2
На русский язык были переведены все основные произведения этого
жанра : «Заида, гишпанская повесть» — г-жи де Лафайет ( 1670, русск.
перев. 1765), 3 «Инеса Кордуанская»—г-жи Ек. Бернар (1696, русск. перевод 1764), 4 новеллы г-жи де Гомец (Madeleine-Angélique Poisson), 5 «Гонзальв Кордуанский» — Флориана (1793) и поздний образец того же жанра,
которым завершается его история — «Последний Абенсераг» Шатобриана
1

L e o C l a r e t i e , Le sage romancier, p. 148—161, Paris, 1890.
J e a n C a z e n a v e . Le roman hispano-mauresque en France. — »Revue de littérature comparée", p. 594—640, 1925.
3
„Zaïde, histoire espagnole" (1670): рус. пер. "Заида гишпанская повесть, соч.
Г. Дезегре, перевод с франц." 2 чч. М. 1765. Имя Дезегре, стоящее в заголовке,
объясняется тем, что роман был написан в сотрудничестве с второстепенным писателем Jean Reuand de Segrais (1624—1701), который с 1672 г. исполнял должность секретаря при г-же Лафайет. Имя его, действительно, стояло в первых французских
изданиях романа. Сам Segrais писал по этому поводу: „ П р и н ц е с с а
Клевская
написана мадам де Лафайет; „Заида", появившаяся под моим именем, — также ею;
в этом романе, правда, есть и моя доля, но исключительно в построении его"; аббат
Гюэ писал, в свою очередь, что „хотя" „Заида" и несколько других повестей в том же
роде и появились с именем Сегре, но на самом деле они принадлежат м-м де Лафайет". См. об этом Arvède Barine, M-me de Lafayette, d'après les documents nouveaux.
„Revue des Deux Mondes" 1880, 15 Séptembre, p. 409; J. С a z e n a v e, op. cit., p. 613.
4
„Любовь без успеха или Инеса Кордуанская. Гишпанская повесть", СПБ. 1764.
Переводчиком был Евстигней Савельевич Харламов; см. „XVIII век", стр. 381—382,
Лгр., 1935.
в
„Сила родства. Гишпанская повесть, соч. г-жи Гомец. Перев. с франц. Павел
фон-Визин". М., 1764. M-me Gomez издала в 1723 г. „Histoire secrète de la conquête
de Grenade"; переиздано в ее же „Cent nouvelles", 1732—1739, где, между прочим,
есть новелла, переделанная из сервантесовской. См. J. C a z e n a v e , op., cit. p. 618.
2

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

377

( 1 8 2 6 ) . 1 Как и во Ф р а н ц и и , все эти п р о и з в е д е н и я дали с ю ж е т ы пьесам и
балетам.2
К р о м е этих п р о и з в е д е н и й , в большом к о л и ч е с т в е переводились «испанские» и «португальские» повести ф р а н ц у з с к о г о п р о и с х о ж д е н и я и з многотомных сборников вроде «Bibliothèque des romans» и «Bibliothèque de
c o m p a g n e o u a m u s e m e n t s d e l'esprit et d u c o e u r » ( 1 7 3 5 ) . Э т и повести
о б с л у ж и в а л и русских ч и т а т е л е й п р е и м у щ е с т в е н н о д в о р я н с к о г о к р у г а , но
в рукописных переделках е щ е долгое время з а н и м а л и мещанские слои. Так,
н а п р и м е р , в р у к о п и с я х х о д и л и «Аделаида. А ф р и к а н с к а я повесть», действие
к о т о р о й происходит в «Гишпании» и в Тунисе, «История Л е о н о р ы Ельведо»
( о р и г и н а л — роман le G i v r e d e R i c h e b o u r g « A v e n t u r e s d e Z é l i m et d e
D a m a s i n e , H i s t o i r e a f r i c a i n e » , 1735), повесть К о ш у а « И з а б е л л а М е н д о з а » ,
п е р е д е л а н н а я в 70-х гг. в д р а м у . 3 Перечисление всех испанских повестей,
п о л ь з о в а в ш и х с я п о п у л я р н о с т ь ю в России во в т о р о й половине X V I I I в., пот р е б о в а л о бы с л и ш к о м м н о г о м е с т а . 4
С ф р а н ц у з с к о г о б ы л п е р е в е д е н и п е р в ы й испанский «плутовской роман»
«Lazarillo d e T o r m e s » ( 1 5 5 3 ) ; он в ы ш е л в нескольких и з д а н и я х , ч т о
п о д т в е р ж д а е т его п о п у л я р н о с т ь . 5 П е р е в е д е н ы б ы л и и все испанские р о м а н ы
Л е с а ж а : в т р е х р у с с к и х и з д а н и я х XVIII в. в ы ш е л «Хромой бес», в о с х о д я щ и й ,
как известно, к р о м а н у Л у и с а Белеса де Г е в а р а «El d i a b l o cojuelo» ( 1 6 4 1 ) . 6
«История Гусмана д ' А л ь ф а р а ч е » Матео
Алемана
(1599—1604)
известна
у нас т а к ж е по п е р е в о д у Л е с а ж а 1732 г., д о в о л ь н о б л и з к о м у к испанскому
п о д л и н н и к у . 7 П е р е в е д е н ы б ы л и и последующие е г о испанские р о м а н ы —
1
J. C a z e n a v e , op. cit.; A. Morel-Fatio. Etudes sur l'Espagne, p. 63—64, Paris
1888. „Гонзальв Кордуанский или возвращенная Гренада" Флориана известен у нас
в ряде изданий 1793, 1818 и др. (Сопиков-Рогожин. Опыт русск. библиогр., ч. IV,
№ 8655—8656.)
2
В. В с е в о л о д с к и й - Г е р н г р о с с . „Библиографический и хронологический
указ. мат. по ист. театра в России в XVII и XVIII вв."—в „Сборнике историко-театр.
секции", т. I. П. 1918.
3
.Изабелла Мендоза, гишпанская повесть, соч. г-жею Кошуа". СПБ. 1760. Переводчиком был капитан Петр Свистунов (Сб. „XVIII век", Jlrp. 1935, стр. 380); о драматической ее переделке см. „Московск. ведомости" 1773, № 50 и 51. Рукописные экземпляры всех этих повестей перечислены V А. Пыпина „Для любителей книжной старины".
СПб. 1888.
4
Назовем здесь: „История о гишпанском принце Дон Карлосе, сыне гишпанского
короля Филиппа II, пер. с франц." СПб, 1760, первоначально была напечатана в журнале
„Праздное время, в пользу употребленное" 1759—1760 г. Алексеем Семичевым; оригинал— „Don Carlos, nouvelle historique" аббата Сен-Реаля (см. сб. „XVIII век", Лгр.
1935 г. стр., 383), в 1786 г. в СПб. шла опера Лафермьера „Дон Карлос" с музыкой
Бортнянского (изд. 1787); „Сила первых склонностей. Гишпанская повесть: соч.
г-жи Барбиерою", М. 1762; „Забавная гишпанская повесть, называемая двойной обман".
П е р е в о д е н е м е ц к о г о . М. 1764; „Любовь сильнее дружбы, повесть гишпанская,
пер. с франц." СПб. 1764 (переводчик — В. И. Лукин); „Уединенный испанец или
жизнь дона Вараска Фигероаза, пер. с франц." 2 чч. СПб. 1767—1768; „Щастливое
похищение, повесть гишпанская, пер. с франц". Мария Сушкова, СПб. 1777, и много
других. Подробный список см. у В. В. С и п о в с к о г о. Из истории русского романа
и повести (Материалы по библиогр. истории и теории русск. романа), ч. I, СПб. 1903;
его же „Очерки из истории русск. романа", т. I, вып. I, стр. 383, СПб, 1909.
3
В. С о п и к о в - Р о г о ж и н , т. III, № 3984-3986 1781. „Жизнь и приключения
Лазариля Тормского, писанные им самим на гишпанском языке." Перев. с французского Василий Вроблевский, 2 чч., с фигурами, М. 1775; второе изд.— М. 1792;
третье — М. 1794; известен также и другой перевод: „Терпигорев, или неудачная
жизнь и странные приключения Лазариля Тормского", 2 чч., с фигурами, М. 1792.
6
„Повесть о хромоногом бесе". 2 чч., СПб. 1774, 2-е изд. 1785, 3-е—1791; нов.
пер. Г. Пасынкова и В. Волжского, СПб. 1832 (рец. „Московск. Телеграф" 1832 г.
г. 45, стр. 86—91).
7
De Granges de Surgères, Les traducteurs français de Guzman d'Alfarache, Paris,
1866, „Bulletin du Bibliophile", 1855, p. 289—314; русские издания с именем Лесажа:
.Увеселительные приключения Гусмана д'Альфараша", М. 1787. „Шалости забавного

378

M. П. АЛЕКСЕЕВ

«Estebanille Gonzalès» (1734) и, «Le bachelier de Salamanque» (1736). 1 Ha
долю самого удачного и популярного из романсов Лесажа «Жиль Блас»
в России выпал исключительный успех; русские переводы его выходили
один за другим, начиная с 1754 г . 2 и вызвали целую серию романов русских
писателей от Чулкова, Матвея Комарова («Несчастный Никанор») и Нарежного («Похождения российского Жильблаза») до Геннадия Симоновского
(«Русский Жильблаз») и Ф. Булгарина («Иван Выжигин»). Эти романы
с их реализмом, сатирической установкой и порой проглядывающей в них
антидворянской тенденцией и политической оппозиционностью, — выполняли
у нас то же назначение, что и во Франции, вытесняя дворянскую классическую культуру и оформляя мировоззрение поднимавшихся новых общественных слоев.
История русского «Дон Кихота» в ХѴШ в. может составить тему
особого исследования. Здесь мы вынуждены ограничиться лишь краткими
сведениями.
Как уже было отмечено, первое упоминание о романе Сервантеса мы
находим в русской переводной книге 1720 г. Самый роман не был широко
известен у нас вплоть до конца 60-х гг. Правда, его знал Сумароков. В статье
1759 г. «О чтении романов», в которой он ополчался против входящего
в моду увлечения чтением романов, доказывая, что «чтение романов не может
назваться препровождением времени», ибо «оно — погубление времени»,
Сумароков упоминает и «Дон Кихота», относя его к малому числу «достойных романов». 3 Мотивы такой снисходительной оценки ясны : главная
ценность романа Сервантеса для Сумарокова состоит в том, что «Донкишот —
сатира на романы». Сумароков, как и французская критика первой половины XVIII в., воспринял в романе Сервантеса лишь его сатирическую сторону и развлекательность приключений испанского рыцаря. «Дон Кихот»
считался у нас на первых порах просто веселой книгой, лишенной какой бы
то ни было идейной содержательности; последнюю открыл нам лишь немецкий романтизм. От первого перевода 1769 г. до Флориана, переделкой
которого воспользовался у нас Жуковский, русский «Дон Кихот» был сколком с французских его переводов и переделок.
В XVIII в. у нас появилось два издания «Дон Кихота», переведенные
с разных французских текстов. Первое относится к 1769 г. («История
о славном ламанхском рыцаре Дон Кишоте») и не обнимает и четвертой части
испанского оригинала: в двух русских томах находится только 27 первых
глав «Дон Кихота». 4 Двадцать два года спустя появилось новое издание
Гусмана или каков в колыбельку, таков и в могилку". 4 чч. М. 1813: „Гусман д'Альфараш, истинная гишпанская повесть", 4 чч. М. 1804 (ср. Сопиков-Рогожин, ч. IV,
№ 8999, ч. V, № 12611, 1282).
1
„Похождение Естеванилла Гонзалеца, прозванного Весельчаком", 2 чч., СПб.
1765—1766; „Баккалавр Саламанкский или похождение Дона Херубина де ла Ронда".
2 чч., СПб. 1763, 1784 (Сопиков-Рогожин, ч. III, № 5954, 5942—5943).
„Похождения Жильблаза де Сантилланы", пер. с франц., Василий Теплов, 4 чч.
СПб. 1754; переиздания в 1761, 1768, 1775, 1783, 1792, 1801, 1808, 1819, 1822 —см.
Сопиков-Рогожин, ч. III. № 59, 46, 59, 53.
3
„Трудолюбивая Пчела", VIII, стр. 374—375, 1759.
4
Leopoldo R і u s (Bibliographia critica de las obras de Miguel de Cervantes Saavedra, Barcelona. Madrid. 1895, vol. I, p. 310—314) знает первый том этого издания
по экземпляру Британского музея в Лондоне: Л. Ш е п е л е в и ч у („Русская литература
о Сервантесе" — „Под знаменем науки", М. 1902, стр. 161—165), известен только его
второй том в Гос. Публ. Библ. (Ленинград). См. еще В. И. Резанов. Из разысканий
о сочинениях В. А. Жуковского, СПб. 1906, стр. 331 и заметку Н. Г а б и н с к о г о .
Сервантес в русских изданиях. „Книжные Новости" 1936 г., № 11, стр. 3—5. Указать
оригинал первого русск. издания „Дон Кихота" трудно, не имея под руками всех многочисленных французских изданий (их подробный хронологический перечень от перевода
H. Baudoin, 1608, до флориановского дает Maurice В а г d о n: „Don Quichotte en France

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ

ОТНОШЕНИЙ

379

И С Т О Р І Я
о
СЛАВНОМЪ

ЛА - МАНХСКОМЪ

РыцлрЪ

ДОНЪ КИШОТѢ

ПЕРЕВЕДЕНА СЪ

ФрАНЦуЗСКАГО

т о м ъ

и.

W0
ВЪ

САНКТПЕТЕРБуРГѢ.
і Щ

года.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ ИЗДАНИЯ ПЕРВОГО ПЕРЕВОДА НА РУССКИЙ я з ы к „ д о н
КИХОТА" СЕРВАНТЕСА 1769 г.
(Снимок о единственного известного экземпляра, хранящегося в Гоо. Публ. библиотеке
им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде).

романа, переведенное с другого французского текста, под заглавием «Неслыханный чудодей, или удивительные и необычайные приключения храброго
странствующего рыцаря Дон-Кишота. Соч. Славного Михайла Серванта
au XVII et au XVIII s.", t. II, p.'846—852, Paris 1931. Отметим также статью С. H i er j a v i n e , La critica cervantina en Rusia. „Boletin de la Real A c a d e m i a d e l a Historia",
p. 215—238, vol. XCIV (1929).

380

M. П. АЛЕКСЕЕВ

Сааведры» (СПб. 1791. 2 части, 2-е изд. М., 1812). Перевод сделан Николаем
Осиповым. 1
Эти издания, и нередкое упоминание о нем в журналах, свидетельствуют
о том, что роман Сервантеса, хотя и в искаженном и сокращенном виде,
прочно вошел в русский литературный обиход конца XVIII в. М. Дмитриев
прямо указывает, что в это время «Дон Кишот» вместе с несколькими
другими «образцовыми» западноевропейскими романами («Робинзон» Дефо,
«Маркиз Г.» Прево) находился «в каждой деревенской библиотеке». 2
В «Уединенном Пошехонце» (1786) рассказывается, что «Дон Кишот» и
«Жильблаз» «были у автора настольными книгами», но когда его постиг
в жизни ряд разочарований, он убедился, что романы «оказались для жизни
непригодными», и это разочарование приравнено им к печальным итогам
«ламанчского рыцаря», ибо автор статьи тоже «всегда имел перед собою
жизнеописание всех великих мужей подобно как Дон Кишот — своего Амадиса». 3 Характерно то, что Дон Кихот фигурирует и здесь как «отрицательный» герой; также и JI. Сичкарев в предисловии к одному из своих
романов пишет, что «не у одних нас есть Бовы Королевичи, Ерусланы Лазаревичи, Петры Златые ключи — везде их много» и прибавляет: «ежели на
них положить несколько внимания своего и упражнения», то не в долгом
времени «преизрядные качества известного Дон Кишота приобрести можно». 4
В отличие от Сумарокова, который обрушивался на «развлекательные романы»,
противополагая им «серьезную» классическую поэзию, Сичкарев издевается
над вульгарными произведениями авантюрного жанра за их безыдейность,
ничтожность общественной роли, которую они играют. При резком различии тенденций двух этих русских писателей, функция образа Дон Кихота
в их полемических статьях одинакова: Дон Кихот просто «неслыханный
чудодей», смешная и глубоко жалкая фигура. В журнале «Приятное и
полезное препровождение времени» 1795 г. «неподражаемый Дон Кишот
Цервантесов» упомянут главным образом потому, что он «представил в смешном виде двух скитающихся рыцарей». 5 Для критика журнала «Аврора» (1806)
всякий романист может, «подобно Сервантесу, напасть на какую-либо господствующую глупость».
Иную позицию по отношению к «Дон Кихоту» занял журнал «Вестник
Европы». «Времена сумасбродств и дикого невежества, — более смеху, нежели удивления достойные, миновались, — писали в «Вестнике Европы»
в 1807 г. — дурачеству сему нанес последний удар Сервант, сочинитель
Дон-Кишота. Книгу сию теперь читают для забавы, но кто хотел бы прилежнее вникнуть в содержание и остановиться над намерением сочинителя,
1
Митр. Е в г е н и й . Словарь, ч. II, стр. 110. В журнале Николая Осипова „Чтонибудь от безделья на досуге". 1800, XL, стр. 161—169 помещено „Послание Серванта
Сааведры к Университетскому студенту" (пер. сатирического „Послания к студенту
Саламанки") с пояснением к имени автора: „Сочинитель славного Дон-Кишота". Что
касается перевода 1791 г., то он сделан по французскому сокращенному изданию;
переводчик пишет по этому поводу: „В Гишпанском оригинале состоит она [повесть]
в шести больших томах, из которых несколько лет тому назад некто из лучших
французских писателей собрал самые забавнейшие, остроумнейшие и шутливейшие
приключения и составил из всего сочинения две части, которые теперь и предлагаются
на нашем языке в пользу и удовольствие любителей российских романов". Р е з а н о в
(op. cit, I, стр. 331) затруднился указать подходящий французский оригинал; M. Bardon указывает их несколько: быть может, это „Le curieux impertinent" или „Le sot
curieux" 1777 г., напоминающий и русское заглавие.
2
Б. С и п о в с к и й , Очерки из истор. русск. романа, т. I, стр. 5.
3
„Уединенный Пошехонец", I, стр. 98, 1786.
4
В. С и п о в с к и й . Из истории романа и повести, 1, стр. 162 — 163, СПб, 1903.
6
„Приятное и полезное препровождение времени", ч. VI, стр. 206, 1795.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

381

тот увидел бы, что едкая сатира подслащена приятными повестями, и что
верный Санхо часто делает весьма важные замечания». 1 В этой переводной
статье, таким образом, впервые намечены пути иного толкования романа и
двух его центральных образов, но оно вошло в литературный оборот, однако,
не прежде, чем у нас стали известны в подлинниках книги Бутервека
1
и Августа Шлегеля.
Известность романа подкрепляли изредка появлявшиеся в журналах
биографические материалы о Сервантесе, переводы других его произведений, драматические обработки «Дон Кихота». Так, в журнале И. А. Крылова
«С.-Петербургский Меркурий» была напечатана «Жизнь славного Серванта»; 2 издание «Галатеи» Флориана в переводе Ханенко (СПб., 1799)
сопровождалось флориановым же «Описанием жизни Серванта, сочинителя
Гишпанской Галатеи, дон Кишота и др.».
В 1785 г. в Москве представлена была комическая опера Пуансине
с музыкой Филидора в переводе Левшина: «Санхо Панса губернатором на
острове Баратарии» (1762), веселая пьеса, в которой Санчо влюбляется
в некую Жюльетту, называет ее «Дульцинеей» в подражание своему господину', дерется на дуэли с ее возлюбленным, матадором, добрым малым,
носящим вполне испанское, т. е. поистине нескончаемое имя — Don CrispinosAlonzos-Tapaginos-Dellos-Fuentes-Peyros. В конце оперы Санчо появляется
в роли мудрого судьи. Мораль пьесы заключена в словах: «будем всегда
говорить нашим детям, что для того, чтобы быть счастливым, нужно, чтобы
каждый жил соответственно своему званию» (il faut que chacun vive dans
son état)». 3
Широкая популярность «Дон Кихота» объясняет нам заимствования из
него русскими писателями. Такие заимствования мы наблюдаем и в «Русских
сказках» М. Чулкова (1780—1783), где рассказ о приключении жеребца
в стаде кобылиц напоминает один из эпизодов «Дон Кихота», и у В. Левшина
(«Вечерние часы или древние сказки», 1787), создавшего своего «оруженосца Простого» явно в подражание Санчо Панса. 4 Радищев в своем «Путешествии» также вспоминает «Дон Кихота», именно ту сцену романа, где
ламанчский рыцарь вступает в сражение со стадом баранов, поднявших
страшную пыль и принятых им за полчище врагов: «Колесница его превосходительства закрыта была непроницаемым облаком от взоров ожидающих
его, аки громовой тучи, ямщиков. Дон Кишот, конечно, нечто чудесное
тут бы увидел; ибо несущееся пыльное облако под знатною, его превосходительства особою, вдруг остановясь, разверзлося, и он предстал нам от
пыли серовиден, отродию черных подобным» (гл. «Завидово»). И для Карамзина «Дон Кишот» любимый и часто цитируемый образ. «Назови меня
Донкишотом, — пишет он И. И. Дмитриеву в 1793 г..— но сей славный
рыцарь не мог любить Дульцинею так сильно, как я люблю человечество». 5
А бедному поэту Карамзин советует:
Или, подобно Дон Кишоту,
Имея к рыцарству охоту,
1

В. С и п о в с к и й. Из истории романа и повести, стр. 240, 252, 259.
„С.-Петербургский Меркурий", ч. II, стр. 2 2 5 - 2 4 6 , 1793.
3
В. В с е в о л о д с к и й - Г е р н г р о с с. ibid. Оригинал: „Sancho Pança dans son
Isle", Opéra bouffon de Poinsinet; см. о ней M. Bardon „Don Quichotte en France au
XVII et au XVIII s.", t. II, p. 647—650, Paris 1931.
4
В. В. С и п о в с к и й . Очерки, т. II, стр. 231,238. Сиповский предполагает также,
что идея „Сказки о горе-богатыре Косометовиче" Екатерины II (вызванная желанием
высмеять шведского короля Густава III, собравшегося воевать с Россией) навеяна
„Дон Кихотом" Сервантеса.
6
Письма H. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву, стр. 42, СПб. 1866.
2

382

M. П. АЛЕКСЕЕВ
В шишак и панцырь нарядись,
На борзого коня садись,
Ищи опасных приключений,
Волшебных замков и сражений,
Чтоб добрым принцам помогать,
Принцесс от уз освобождать.
[„К бедному поэту, 1796]1

Той же «французской дорогой» пришел к «Дон Кихоту» и Жуковский.
Еще в молодости он перевел флориановскую переделку «Дон Кихота».
Любопытно, что Жуковский не воспользовался при этом более точными,
чем французские, немецкими переводами испанского романа, сильно восхищавшего уже поколение Шиллера и старших романтиков. Этому способствовала, конечно, особая популярность Флориана в России и родственное
тяготение к нему сентименталиста Жуковского.
Любовь Флориана к испанской литературе известна; из «Fabulas literaria»
Томаса де Ириарте-и-Оропеса (1750—1791) Флориан заимствовал несколько
стихотворных апологов; книга Переса де Ита внушила ему некогда популярный испано-мавританский роман «Гонзальв Кордуанский» и основанную
на той же «гранадской» экзотике повесть «Селестина». Особенно увлечен
был Флориан Сервантесом, из произведений которого он переделал «Галатею»,
несколько новелл («Разговор двух собак»—лишь приспособление для французских читателей одной из «Назидательных новелл» Сервантеса — «Coioquio
de los perros», — а «Леокадия» приспособление другой—«La Fuerza de
la sangre»).
Почти все эти, основанные на испанских источниках, произведения
Флориана переиздавались в России много раз: «Гонзальв Кордуанский»
издавался несколько раз начиная с 1793 г., «Селестину, испанскую повесть»,
перевели в первый раз в 1788 г., «Леокадию» — в 1794 и т. д . 2 Даже
«Сила крови» Сервантеса была у нас известна во флориановской редакции,
хотя «Назидательные новеллы» в конце ХѴШ и в начале XIX вв. издавались
и по другим французским текстам. 3
Особенно большую популярность приобрела у нас флориановская переделка «Галатеи» Сервантеса: перевод ее первоначально был напечатан
в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» (части VI, VIII,
X, XII, XIV—XV), а между 1790 и 1900 гг. вышли три отдельных издания
«Галатеи». 4 Оригиналом всех этих переводов было издание : «Galathée,
roman pastoral, imité de Cervantes» (1783). Строго говоря, эта «Галатея» —
даже не «подражание сервантесовской», 5 а самостоятельное произведение, разработанное в гесснеровском сентиментально-буколическом стиле.
«Я старался, — писал Флориан Гесснеру, — одеть «Галатею» Сервантеса
так, как вы одеваете ваших Хлой; я заставил ее петь песни, которым вы
меня научили, я украсил ее шляпу цветами, похищенными у ваших пастушек».
Действительно, от Гесснера он перенял сентиментальную живописность,
1

Сочинения H. М. Карамзина, т. 1, стр. 170. П, 1917.
В. И. Р е з а н о в , „Из разысканий о сочинениях В. А. Жуковского*, ч. I, СПб.
1906, стр. 335 и сл.; С о п и к о в - Р о г о ж и н , ч. V, № 12404 и сл.
3
Одновременно с первым русским изданием „Дон Кихота* появились: „Две любовницы, гишпанская повесть, соч. Михайла Сервантеса Сааведра; пер. с франц." М. 1769;
в конце века появилось редкое провинциальное издание: „Прекрасная цыганка Неоцена, испанская повесть, соч. М. Серванта, пер. с франц.* Смоленск, 1795: первая
русская редакция прославленной у пас впоследствии „Цыганочки". Отдельным изд.
в 3 частях вышли „Повести Михайла Сервантеса, пер. с франц. Ф. Кабрита", М. 1805.
См. С о и и к о в - Р о г о ж и и, ч. II, № 3104, ч. IV, № 8359, ч. V, № 12546.
4
С о п и к о в - Р о г о ж и н , ч. V, №№ 12404—12406.
5
G. S a і 11 а г d. Florian, sa vie, son oeuvre, pp. 127 et suiv. Toulouse 1912. См. также F. V é s i n e t . Molière, Florian et la littérature espagnole, Paris 1909.
2

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

383

сентиментальные добродетели и блаженства, и этим стилизовал «галантную»
манеру французской пастушеской поэзии на немецкий чувствительный л а д . 1
От Сервантеса при такой переработке осталось очень мало: из шести больших
книг испанской «Галатеи», объемом свыше 700 страниц, получились два
маленьких тома, не превышающих в общем сотни страниц; кроме того,
произведение Сервантеса не окончено; Флориан приделал к нему конец и,
помимо многочисленных исключений, сделал несколько вставок. Современникам Флориана все это очень нравилось. Ранний биограф Флориана, Жофре,
хвалит те «удачные изменения», которые он внес, и в особенности —
флориановские вставки в «Галатею» : сцена обмена пастушескими посохами —
в первой книге, картина-,, сельского праздника и история двух горлиц — во
второй, прощание с собакой Элисио — в третьей, наконец, «наивные и
нежные стансы», которые Флориан рассыпал по всему произведению. 2
Высокого мнения о французской «Галатее» придерживался и Лагарп.
Конечно, находились и хулители Флориана, но ясно, чем он мог понравиться в России в кружке карамзинистов прекраснодушным сентименталистам начала века, любившим инсценировать пасторали и в своих имениях.
Те же мотивы руководили Флорианом и при переделке «Дон Кихота».
Он пренебрежительно отзывается о прежних французских переводах романа
потому, что в них, по его мнению, «потеряна вся красота подлинника».
Задача переводчика заключается в том, чтобы, «сохраняя мысли подлинника,
ослаблять некоторые выражения». «Рабская верность есть порок. В «Дон
Кихоте» встречаются излишки, черты худого вкуса, — для чего их не
выбросить? Кто назовет это неверностью? Когда переводишь роман и тому
подобное, то самой приятной перевод есть, конечно, и самой верной». 3
Этот взгляд Флориана на достоинства перевода разделял Жуковский и оставался верен ему долгое время.
Полная свобода в обращении с подлинником Сервантеса начинается
у Флориана с первых же глав: не переведены посвящения; в первой части
вовсе опущены главы L и LI, во второй — число пропусков еще более значительно (гл. VI. IX, LI, L1V, LVI, LV1II, LXIX LXX) ; нередко несколько
глав оригинала слиты в одну; большинство вставных стихотворений заменены слащавыми романсами. Перевод Жуковского был издан в 1804—1806 гг.
с картинками и двумя портретами в шести небольших томах; до конца
30-х годов произведение Сервантеса было известно русским читателям исключительно по этому изданию. 4
Драматические произведения Сервантеса в России ХѴІП в. не были
известны, так как вообще испанская национальная драма слабо проникала
к нам. Это и естественно, если иметь в виду, что посредником между испанской и русской была литература французская, в которой устойчивее, чем
где бы то ни было, держались классических правил в драматургии и
пренебрежительно относились к народной драме других стран эпохи Возрождения.
Имя Лопе де Вега упомянуто однажды у Сумарокова: перечисляя великих писателей нового времени в своей «Эпистоле о стихотворстве», он
упоминает «Jlona» (по созвучию с Попом) в одном ряду с английскими и
итальянскими писателями :
1
R a u c h f u s s . Der französische Hirtenroman am Ende des 18. Jahrhunderts und
sein Verhältniss zu Gessner. Lpz. 1912.
2
Fritz R ü h f a l . Florians Bearbeitung der „Gaiatea" des Cervantes, S. 143, München 1928.
3
Ср. H. С. T и X о н p а в о в. Сочинения, т. III, ч. I, стр. 442—443.
* В. И. Р е з а н о в . Из разысканий о сочинениях В. А. Жуковского, стр. 329—353.
СПб, 1906.

384

M. П. АЛЕКСЕЕВ
. . . Мильтон и Шакеспир, хотя непросвещенный,
Там Тасс и Ариост, там Камоэнс и Лоп,
Там Фондель, Гинтер там, там остроумный П о п . . . ,

но великого испанского драматурга Сумароков мог знать только по наслышке,
из французских источников.
М. Дмитриев вспоминает, что еще в бытность его в «первом пансионе»
он прочел «Приключения маркиза Г. или жизнь человека, оставившего свет»
(СПб., 1780), очень популярный в те годы роман Прево: «читая, помнится
мне, в третьем томе описание ученой вечеринки, на которую молодой маркиз
и его наставник были приглашены в Мадриде», оаь в первый раз услышал
имена «Лопец де Вега... Кальдерона, критическшрю них суждение и захотел узнать и самые их сочинения». 1 Однако их в русском переводе не
было. Среди драматических переводов Екатерины II в рукописи остался
отрывок «вольного переложения знаменитой комедии Кальдерона «El Escondido у la Tapada», озаглавленной «Чулан». 2 Очевидно, он сделан не с испанского, а с французского текста. Источником, вероятно, послужило издание
«Théâtre espagnol, traduit en prose par Linguet» (Paris, 1770, 4 vols.), в котором среди 4 пьес Кальдерона и других испанских авторов (Lope d!e Vega,
Moreto, Matos Fragoso, Cändamo и др.) есть и эта комедия Кальдерона
под заглавием «Le Cloison», близко отвечающим русскому заглавию «Чулан».
«Испанский театр» Ленгэ дает лишь приблизительные переводы испанских
подлинников; Бургуэн (в своей «Tableau de l'Espagne moderne», Paris 1789)
отзывался о них, что это не столько переводы, сколько «sommaires o u ' des
squelettes de drames»; тем не менее, это собрание пользовалось некоторой
популярностью как один из немногих французских источников по ознакомлению с испанским театром; книга переведена была и на немецкий язык
Цахариэ и Гертнером (Spanisches Theater Braunschweig, 1770—1771, 3 Bd),
и это издание играло в Германии большую роль вплоть до эпохи романтизма. 3
По сохранившемуся небольшому отрывку русского перевода «El Escondido
у la Tapada» трудно судить, сделан он с французского или немецкого издания
переделок Ленгэ, тем более, что, как и большинство русских драматических
переложений XVIII в., он подвергся некоторой русификации ; например,
в именах действующих лиц остался только слабый след (испанских имен:
Don Cezar — Севан, Mosquito — Моисей, Otanez — Отанов, Don Diego —
Диегин, Don Felix — Фелов. Этот опыт является единственной попыткой
перевода Кальдерона на русский язык вплоть до XIX в. Сатирическая пьеса
Якова Петровича Чаадаева, — отца известного впоследствии автора «Философических писем», никакого отношения к испанскому драматургу не имеет,
хотя и пользуется его именем: «Дон Педро Прокодуранте, или наказанный
бездельник, Кальдерона де ла Берка (siel) с гишпанского переведена в Нижнем Новгороде (М. 1794)»; комедия эта вполне оригинальна; в ней выведены злоупотребления должностного лица, экономии директора Прокудина;
поэтому автор и издал ее в форме перевода «с гишпанского». 4 «Испанский
театр» Ленгэ послужил источником еще для одного русского перевода:
1
М. Д м и т р и е в . Мелочи из запаса моей памяти, стр. 47; приведено у В. В. С иII о в с к о г о, Очерки, I, стр. 9.
2
Сочинения имп. Екатерины И, на основании подлинных рукописей, с объяснительными примечаниями акад. А. Н. Пыпина, т. III, стр. 387—396, СПб. 1901.
3
A. F а г і п e 11 i. Spanien u. die spanische Literatur im Lichte der deutschen
Kritik u. Poesie — „Zs. f. vergleich. Litt-Gesch." N. F. Bd. V. S. 316, Berl. 1892.
4
О комедии Я. П. Чаадаева „Дон Педро Прокодуранте" см. заметку М. Н. Лонгинова в „Современнике" 1856, т. LVIII, № 7, отд. V, стр. 1 и сл. Несмотря на это,
в „Библиографическом и хронологическом указателе материалов по истории театра
в России в XVII и XVIII вв." В. В с е в о л о д с к о г о - Г е р н г р о с с а („Сборник историко-театральной секции", т. I, П. 1918) — она названа „переводом".

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

РУССКАЯ ЛЮБОЧНАЯ КАРТИНКА ИЗДАНИЯ 1738 г.
(Гос. Публ. библиотека им. M. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде)

2 5 Культура Испании

385

386

M. П. АЛЕКСЕЕВ

«Сельской мудрец, комедия в 5 д., с хорами и ариями, перев. с испанского
Лингета, а по французскому театру расположена Дален-Валем; на российский же язык перев. Ал. Малиновским в 1785 г.» 1
«О гишпанских обычаях и авторах мы слыхали много, но много ли
подлинно-известного?» — спрашивает в примечании к переводной с французского статье «О гишпанском театре» редакция московского журнала 1792 г.
«А народ столь о б ш и р н ^ , хотя и отділенной, заслуживал бы подробнейшего
сведения, кроме его гордости и лености, о которой много носится сказок.
Вообще с гишпанской литературою мы очень мало знакомы, и потому,
а особливо для любителей театра, надеемся, н е ^ к е т излишне сообщаемое
нами здесь о гишпанском драматическом д у х е ^ ^ ^ т к о е понятие». 2 Самая
статья заимствована из книги «Variétés Littéraires» и приводит обширные
характеристики и выписки из различных драматических авторов от Лопе де
Вега до Агустина Морето-и-Кавана (1618—1669); в статье помещен подробный пересказ с большими цитатами комедии Лопе де Вега «Los Bonavides»
и исторической драмы Морето (в текстшйвэвчем, не ниявщтой) «El Ricohombre de Alcalâ», дающей-живой. ниЦТрет Педро ЖестокогоГ*Ь-вгследней
сказано: «комедия, из которой мы представим здесь выписку, превосходнее
обыкновенных и есть одна из тех, которые еще и ныне представляются
с успехом на мадридской сцене». Эта статья несколько лет оставалась единственным источником информации русских читателей об испанском театре.
Для полноты .обзора укажем еще нескольких испанских авторов, ставших
известными нашаму Читателю в XVIII в. Таков арагонский иезуит Бальтасар-Грасиан-и-Моралес (1601 —1658), в творчестве которого получил философское обоснование «концептизм» и оформилось антидемократическое перерождение испанского гуманизма. Ряационная направленность историкофилософских и эстетиш-литератаршяхстрактатов Грасиана обеспечила им
большую п о п у л я р н о с ; ^ ^ придворных и светских кругах Франции и Германии
в начале XVIII в.; впоследствии этим писателем увлекался А. Шопенгауер;
заново открыли его в XX в., когда творчество Грасиана особенно соответствовало упадочным ' и пессимистическим настроениям реакционной части
европейской интеллигенции. К нам Грасиан перешел из Франции. Его
«Orâculo manual у Arte de Prudencia» (1637), сборник афоризмов и житейских правил, переведен был Сергеем Волчковым в 1739 г. с французского
перевода Amelot de la Houssaye (Paris, 1702) и переиздан в 1760 г . 3
В конце века переведен был и другой трактат Грасиана '«El Herôe»
(1630), в котором на примерах истории, чаще всего испанской, дается
обобщенный образ «героя», идеального с точки зрения испанского иезуита
эпохи начавшегося разложения испанской государственности. В этой книге
много парадоксов и темноты мыслей, еще более усиленной двойным переводом:
на русский язык «Ирой» переведен с французского с сохранением всех
объяснительных примечаний французского переводчика. Нужно сказать,
однако, что и эти примечания не всегда помогают делу: давая идеализированный образ своего воображаемого «героя», гордого и одинокого, «способности которого были бы непроницаемы и никем неведомы», со всей суммой
его характерных качеств, «природного превосходства, состоящего в умении
всеми повелевать», чисто иезуитской добродетелью «открыть слабости в чело1

В. В с е в о л о д с к и й - Г е р н г р о с с , ibid.
„О гишпанском театре" — «Чтение для вкуса, разума и чувствований", ч. V,
стр. 126-185. М. 1792.
3
„Балтазара Грациана Придворной человек; переведено с гишпанского языка на
французский Амелотом де ла Гуссей с его примечаниями; а с французского на российский Сергеем Волчковым", СПб. 1739, 2-е изд. 1760. Об оригинале этого перевода
см. Karl Borinski. Baltasar Gracian u. die Hofliteratur in Deutschland, S. 18, Halle 1894.
4

ЭТЮДЫ ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

387

веке и взять над ним совершенную власть, подчинить его совсем своей
воле», наконец, уменьем «от времени до времени» возобновлять «приобретенную о себе славу», — Грасиан иной раз анализирует и такие качества
«ироя», какие едва ли могли быть понятны уму, не искушенному в ненависти и презрении к человеку. Трудно допустить, чтобы и русский читатель мог что-либо понять в такой, например, главе переведенного сочинения,
как XIII — «О свойстве, необходимом Ирою, называемом не знаю что такое».
«Свойство, называемое не знаю что такое, есть душа всех добрых качеств,
украшающая действия и делающая приятными в человеке все мины и даже
самые его разговоры. Оно, придавая красоту и прелесть всем изящным
искусствам, есть превыше наших мыслей и выражений. Никто еще по сие
время не мог оного понять, да и кажется, что оно и навсегда останется
всем непонятным. Оно есть такой свет, без которого и самое блистательное
не может быть блестяще. Оно составляет такое красоты приятность, без
коей она не привлекательна и трогать не в силах» и т. д . 1
Другие произведения Грасиана и, в частности, «Критикон», — с его
ранней европейской «робинзонадой», в России известен не был.
С французского же переведено было также несколько испанских исторических сочинений, как, например, классическая «Всеобщая история Испании»
Хуана де Мариана (1537—1623). 2 Французский же источник внушил
H. М. Карамзину его известное стихотворение «Граф Гваринос, древняя
гишпанская историческая песня» ( 1 7 9 2 ) — п е р в ы й в русской литературе опыт
стихотворной передачи испанского романса, начинающегося в подлиннике
стихами :
Mala la visteis, Franceses
La caza de R o n c e v a l l e s . . . .

Перевод Карамзина довольно близок к подлиннику, хотя сделан
с испанского текста:

и не

Худо, худо, ах французы,
В Ронцевале было вам!
Карл Великой там лишился
Лучших рыцарей своих.
И Гваринос был пойман
Многим множеством врагов;
Адмирала вдруг пленили
Семь арабских королей и т. д . 3

Главным образом по—французсю-»4 н н т н н і Ш м m ^ n i m n i f t . в России и
с современной Испанией; только в конце века к ним присоединились немецкие и английские. Описания путешествий в Испанию, картины испанских
нравов были заимствованы по преимуществу из французских изданий. Первые
«путевые записки» по Испании, помещенные в русском журнале, — были
«Записки» Бомарше, 4 в которых изложена история обольщения его сестры
1
„Ирой Балтазара Грациана, с критическими, историческими и нравоучительными
примечаниями г. Курбевиля". М. 1792. Оригинал „Le Héros, trad, par P. Fr. de Courbeville". Paris, 1725; 2-е изд. Rotterdam, 1729; см. еще Loys Strong, Bibliography of
Franco-Spanish Literary Relations p. 61—62, 1930.
2
„Всеобщая история Испании, соч. Иоанном Марианом из общества Езуитов. Переведена с франц. с примечаниями", т. I—II, СПб. 1779—1782. Франц. оригинал („Histoire générale d'Espagne" trad, par le P. Charenton, Paris) в 5 ч., in 4°.
8
„Московск. журнал" 1792, ч. VI, стр. 219. Стихотворения H. M. Карамзина, II,
стр. 33—38, 407—408, 1917. Испанский подлинник известен с 1550 г. См. Duran, Romancero general, I, p. 265—266 (Bible de Aut. Esp. X, Madrid, 1854); M e n e n d e z y P e l a y o .
Antologia de poetas liricos castellanos, IX, p. 113—115. Madrid, 1900.
4
„Путешествие в Испанию". „Санктпетербургский Вестник" 1778, ч. 2, июль,
стр. 3—26, август, стр. 84—108. Ср. Loménie, Beaumarchais et son temps, v. I, p. 138
et suiv. Paris, 1856.

24*

388

M. П. АЛЕКСЕЕВ

испанским писателем Хосе Клавихо (1730—1806); юношеская драма Гёте,
в которой обработан тот же эпизод, появилась в русском переводе А. П. Козодавлева в 1780 г. и еще более упрочила его популярность у нас. Почину
того же Бомарше, повидимому, можно приписать путешествие по Испании
молодого кн. Н. Б. Юсупова в 1776іг. Об этом уверенно говорит Пушкин
в своем стихотворении \«К вельможе» ](1830).
Ты думал--даЛеплыть. Услужливый, живой,
Подобный своему чудесному герою,
Веселый Бомарше блеснул перед тобою.
Он угадал тебя: в пленительных словах
„ Ю н стал рассказывать о ножках, о глазах,
Об. нере.-.хаЮстраньі, где небо вечно ясно,
Где жизнь ленивая проходит сладострастно,
Как пылкий отрока восторгов полный сон,
Где жены вечером выходят на балкон,
Глядят, и не страшась ревнивого испанца,
С улыбкой слушают и манят иностранца:
И ты, встревоженный, в Севилью полетел...

Стихотворение это подтверждается записями «Альбома друзей Юсупова»,
сохранявшегося в архиве Юсупова, где вслед за автографической стихотворной импровизацией Бомарше следуют автографы двух испанцев, с датой:
Мадрид, август 1776 г . 1 Пушкин, несомненно, перелистывал этот альбом
в красном сафьяне, слушая пояснения и рассказы его владельца. Очевидно,
на этих же рассказах вельможи екатерининских времен основан и тот пленительный образ Испании, который Пушкин дает в последующих строках
своего стихотворения, столько раз потом варьировавшийся в русской романтической поэзии:
Благословенный край, пленительный предел!
Там лавры зыблются, там апельсины зреют...
О расскажи ж ты мне, как жены там умеют
С любовью набожность умильно сочетать,
Из под мантильи знак условный подавать!
Скажи, как падает письмо из за решетки,
Как златом усыплен надзор угрюмой тетки;
Скажи, как в двадцать лет любовник под окном
Трепещет и кипит, окутанной плащом...

Таким образом, определение корней русского романтического представления об Испании уводит нас не только к европейской романтической поэзии,
но и во французский XVIII век.
Однако Франция второй половины этого столетия знала не только
Испанию ночных серенад, любовных интриг и «кинжальных страстей», но
и Испанию энциклопедистов и просветителей, страду—€уеБ5гщя, деспотизма
и ^религиозного г р т а . Характерна в этом отношении статыгчаб—ИегганТиГ
в пятом томеЩсЭнциклопедии» (1755), принадлежащая chevalier de Jaucourt.
Для него Испания — несчастнейшая страна в Европе, плохо управляемая,
отданная во власть бездарных чиновников и на произвол монахов: она неспособна была удержать в своих руках богатства Нового Света и пришла
к глубокому упадку, из которого ей уже более не подняться. Таких же
взглядов на Испанию придерживался Вольтер. 177-я глава его «Опыта
о нравах» (1756) наиболее полно формулирует его взгляды. «Инквизиция
и суеверие упрочивают там ошибки схоластики; математика имеет там
плохое развитие». Испанцы — плохие стратеги: в своих войнах они пользовались услугами итальянских инженеров; испанцы «имели несколько худож1
А. П р а X о в, Происхождение художественных сокровищ Юсуповых. „Художественные сокровища России" № 8—12, стр. 167—182, 1906.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

389

ников второго разряда, но никогда — школы живописи». Архитектура также
не имела здесь большого развития: Эскориал построен по рисункам француза;
испанская техника (les arts mécaniques) слишком груба. Вольтер сожалеет
и об испанских женщинах — «они такие же затворницы, как и в Африке».
В этой характеристике не забыты гитара, балконные признания в любви,
у
пресловутая испанская леность: «набожность играла роль занятия для праздного населения»... 1
Эта точка зрения характерна для всех французских буржуазных просветителей. Их влияние проникает и за Пиренеи: рядом с жаждой обновления
и реформ в государственной и социальной жизни начинается здесь и критика
литературных и эстетических норм старой Испании. Медленно и с трудом
движется Испания к той эпохе своей истории, которая стала для нее веком
борьбы за национальное возрождение, кровопролитных войн и революций. XVIII век, как и во Франции, был для нее только эпохой подготовки
к этим потрясениям; великая буржуазная революция во Франции и для
Испании оказалась историческим рубежом, порогом к новому историческому
бытию.
Буржуазно-просветительные идеи усвоены были в Испании не без труда;
так же, как в Европе, не без борьбы расстались со старым идеализованным
представлением о феодально-католической Испании.
Одним из литературных памятников этой идейной борьбы является любопытный спор об Испании и ее роли в европейской цивилизации, который
разгорелся в конце XVIII в. и не миновал и России.
Чем Европа обязана Испании? Обширный мемуар по этому вопросу ,
доложен был аббатом Ленина в Берлинской Академии в 1786 г. В том же '
году книга увидела свет и на русском языке. 2 Мемуар Ленина направлен
против Франции. Он пишет, что Декарт «не имеет и тени оригинальности»,
потому что изложение его системы мира основано на испанских сочинениях
Перейры Гомеса и Франсиско Валеса. До Декарта — француз Гильом Бюде
показал лишь эрудицию; истинно великим человеком был Луис Вивес. Французской поэзии достается не меньше, чем французской философии; среди
трубадуров, по мнению Ленина, было не меньше каталонцев и арагонцев,
чем провансальцев и лимузинцев. Если позже Корнель и Мольер были действительными мастерами своего дела, то драматические правила они заимствовали из Греции, а сюжеты — из Испании. Что же остается на долю
Франции? Она снабжала Европу изящными безделушками, пригодными
в светском обиходе, — брелоками и чеканными ящичками.
Эта апология Испании очень понравилась испанцу дону Хуану Пабло
Форнеру: первой его мыслью было перевести мемуар Денина на испанский
язык, но так как французский язык был общеизвестен, он предпочел написать собственный трактат о славе Испании в древности и средние века.
Апология Форнера — памфлет против философии французских просветителей.
Вольтер, например, писал: «Свобода мысли вовсе неизвестна в Испании».
Форнер отвечает ему следующим софизмом: «Да, если свобода мысли заключается в ниспровержении священных алтарей и добродетельных чувств, —
то мы ее не знаем и гордимся этим». Далее идет длинная диатриба против
Руссо, Гельвеция, Бейля и в особенности против Вольтера — «этого великого учителя софистики и разврата, который жил без родины, умер вне
1
C a m i l l e P i t o l e t . L' Espagne dans l'oeuvre de Voltaire в журнале „La Renaissance d'Occident", Mars. p. 861—868, Bruxelles, 1925.
2
„Ответ на вопрос: чем мы одолжены Испании; соч. Абб. Денина. Перев. с франц.
М. Вышеславцева", М. 1786. Оригинал: D é n i п а „Discours en réponse à la question: que
doît on à l'Espagne", Berlin, 1786; Е г о же „Lettres critiques pour servir de supplement
au Discours", Berlin, 1786.

1

M. П. АЛЕКСЕЕВ

390

религии и никогда не позволил узнать, во что он верит и во что он не
верит». 1
Перевод книги Ленина на русский язык представляет собой, несомненно,
^
один из документов борьбы русского правительства с «французоманией»
J накануне революции 1789 г.; но эта книга не безынтересна также и для
истории русско-испанских литературных отношений. Любопытно проследить,
какое значение европейский спор об испанской цивилизации имел для того
представления об Испании, какое создалось в русской литературе конца
XVIII — начала XIX вв. Для полной картины у нас еще мало данных, однако,
общая линия развития такого представления ясна; она, естественно, напоминает французскую. Два оригинальных русских романа об Испании середины XVIII и начала XIX вв. могут иллюстрировать эту мысль.
Роман Ф. Н. Эмина (1735—1770) «Горестная любовь маркиза де Толедо»
(СПб., 1764) хотя и обозначен автором как «перевод с гишпанского», но
скорее является самостоятельным произведением, написанным по материалам
западноевропейских романов. 2 Действие его происходит в Испании, стране
истинно романической, в которой, быть может, побывал и сам автор. Роман
его — авантюрный. Идеальная героиня, любви которой к столь же идеальному жениху препятствуют обстоятельства, в конце концов находит свое
счастье в замужестве с более настойчивым притязателем, — испанским вельможей. Тюрьмы, похищения и убийства, образующие фон для изображения
пламенной любви и благородства сердца, не вредят общему благоприятному
впечатлению о стране, в которой развертывается действие.
V
На совершенно иной лад настраивает читателя юношеский
роман
[ J H. И. Гнедича «Дон Коррадо де Геррера или Дух мщения и гордости гишпанцев. Российское сочинение», М„ 1803. Сам автор предупреждает в предисловии, какие чувства владели им, когда он писал свое произведение: «Кто
не знает гишпанцев — образцов суеверия и бешенства? Гишпанцев, где не
только чернь, ослепленная ложными истинами, но и самые вельможи, самые
государи показывают нам примеры, из которых лучшим может быть государь
Филипп II, коего вся жизнь есть великая цепь злодейств. Бог, попустивший
его царствовать 42 года, конечно, хотел показать его долготерпение. 50 ООО невинных сделалось жертвами суеверия и ярости Филипповой ; 8 ООО пало от
руки его любимца — вельможи Альбы, и кто после этого усумнится в делах
де Герреры?... Приступая к сочинению этой повести, я более всего старался
выставить страшную картину страшных дел Коррада, окончивши которую,
я сам трепетал в душе моей»... Этот незрелый роман представляет собой
1

E. M a r t i n e n c h e . Propos d'Espagne, p. 163—165. Paris 1905.
Из трех романов Ф. А. Эмина, обозначенных автором как „переводные", один,
по его словам, переведен с португальского („Любовный вертоград" 1763), другой —
с итальянского („Бесіцастный Флоридор", 1763), третий — с испанского („Горестная
любовь маркиза из Толедо", 1764). В предисловии к первому из них автор говорит,
что в бытность свою в Португалии он получил в подарок две рукописи на испанском
и португальском языках, одну из которых будто бы и перевел на русский язык.
„Может быть, и другой его роман такого же происхождения?"—спрашивает о романе
„Горестная любовь" В. В. Сиповский. „Не имея никакой возможности определить
испанский и португальский оригиналы этих переводов, я потому не могу с уверенностью сказать, представляют ли собой названные романы Эмина подлинные „переводы", или он „переделывал" текст доставшихся ему рукописей, или, наконец, словом
„перевод" он прикрыл, по скромности, свое авторство, и вся история о получении им
рукописей есть вымысел. Одно ясно, что 1) оба переводные романы Эмина, испанский
и португальский, очень близки по содержанию и характеру к его „оригинальным романам", 2) по типу своему они относятся к галантным повестям" (В. В. С и п о в с к и й .
Очерки из истории русского романа, т. I, вып. 2, СГІб. 1910, стр. 894—895). Авантюрная биография Эмина (А. Л я ш е н к о. К истории русского романа. Публицистический
элемент в романах Эмина, СПб. 1898, стр. 5; ср. „Библиограф" 1892 № 8—9;
стр. 320—322) плохо разработана, но возможно предположить, что он действительно по2

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

391

своеобразное сочетание приемов французского дидактического и сентиментального романов с приемами английского «готического» ; одновременно и
Мармонтеля, и Августа Лафонтена и повестей Анны Рэдклиф... «Автор
выводит
перед глазами
читателя, — писал Н. С. Тихонравов, — самые
отвратительные и низкие сцены порока, постоянные убийства, грабительства,
обманы, хитрости, преступления, — положения и действия, пугающие только
своей внешностью и не имеющие никакой естественности, никакого смысла»....1
Это было не только следствием малой литературной опытности, за что
Гнедича выбранил Макаров в «Московском Меркурии», а и результатом
предвзятой оценки «гишпанцев», как «образцов суеверия и бешенства»,
которую внушила Гнедичу европейская литература эпохи Просвещения.
Недаром одним из популярнейших стихотворений молодого Гнедича было
вызванное «Инками», романом Мармонтеля, послание: «Перуанец к Испанцу»
(1805), В этом стихотворении перуанец обращается к своему притеснителю —
испанцу, который «злодейств неслыханных земле пример явил», со следующими словами возмущения:
Кто право дал тебе над жизнию моей?
Закон? Какой закон? Одной рукой природы
Ты сотворен, и я, и всей земли народы.
Но ты сильней меня? А я — з а то ль что слаб,
За то ль, что черен я — и должен быть твой раб?
Погибни же сей мир, в котором беспрестанно
Невинность попрана, злодейство ѵвенчанно:
Где слабость есть порок, а сила — все права! и т. д. 2

С таким объемом познаний об Испании, с такими традициями изображения ее в литературе, с таким запасом данных о ее писателях и книгах
начался XIX век в русской литературе. Ей предстояло теперь вступить
в более тесное общение с литературой испанской и вместе с тем, неизмеримо
полнее и правдивее, на основании собственных впечатлений, отобразить
подлинную испанскую жизнь в произведениях русского художественного
слова.
ГЛАВА III

Первая волна русского («испанофильства») относится к 1812 году. Это
была пора Отечественной войны, народяОгодвижения, формирования партизанских отрядов, успешно боровшихся с французской армией.
Испания ранее России вступила в борьбу с Наполеоном и одержала
первые победы__над захватчиками. Бурный подъем национально-освободительного движенияв Испании не сразу превратился в движение революционбывал в Испании или Португалии. Я не имел, к сожалению, возможности проверить,
насколько близок интересующий нас роман Эмина к французскому роману, приписываемому то Segrais, то Le Vert, но восходящему, повидимому, к испанскому оригиналу
„Le Tolédan ou Histoire romanesque de Don Juan d'Autriche", 1469, 1659, мотивы которого напоминают эминовские (см. H. К о e r t i п g, Geschichte d. französischen Romans
im 17. Jahrhund. Bd. 1, Berl. 1891, S. 474). Испанский эпизод есть и в романе Эмина
„Непостоянная фортуна или похождения Мирамонда", 1763 (В. В. С и п о в с к и й, ор.
cit., т. I, вып. I, 1909, стр. 650). „Странные приключения Дмитрия Матушкина, Российского дворянина, описанные им самим на испанском языке, с коего переведены на
немецкий, а с сего на российский, 2 чч., с фиг.", М. 1796 ( С о п и к о в - Р о г о ж и н ,
ч. IV, № 8992) представляют собою немецкое сочинение в подражание испанским
„плутовским романам". Автор говорит от лица вымышленного героя, что описал свою
жизнь „на испанском языке, поелику я очень хорошо разумею его и на нем нашел
много способных к сему изъяснений" (ср. В. В. С и п о в с к и й . Из истории русского
романа и повести, СПб., 1903, стр. 230 и его же „Очерки").
1 Н. С. Т и х о н р а в о в , Сочинения, т. III, ч. 2, стр. 106—109, 348—349. М. 1898.
2
Сочинения Н. И. Г н е д и ч а , стр. X I X - X X . СПб., 1884.

392

M. П. АЛЕКСЕЕВ

ное. «В целом движение, казалось, было направлено скорей против революции, чем за нее», —пишет Маркс. — Будучи национальным, благодаря провозглашению независимости Испании от Франции, оно было также династическим, ибо противопоставляло_^озлюбленного» Фердинанда VII ІКозефу
Бонапарту; оно было реакционно Твоим противопоставлением древних учреждений, обычаев и законов рациональным новшествам Наполеона; оно было
суеверно и фанатично, ибо так называемому французскому атеизму и уничтожению особых привилегий римской церкви противопоставляло «святую
религию».. Все войны за независимость, которые в то время велись против
Франции, носили двойственный характер: возрождения и реакции в одно
и то же время, но нигде этот характер не был выражен в такой степени,
как в Испании». 1 Этот двойственный характер движения наилучшим образом
объясняет и то единодушие, с которым его приветствовали в России: на
некоторое врема_испанофильские настроения насаждались r рѵгоклм обществе
правительственными кругами, вб ~ главе с самим царем Александром ; в соя у в с т в и и и любви к героическому испанскому народу, мужественно бооовшемуся за свою свободу, объединялись представители различных партий и
общественных групп. Раскол наступил позже, когда национально-освободительное движенце в Испании привело \ к р е в о л ю ц и и 1820Тт\ И в то время
'как А л р.к га н jijWTjfrte л я лея ее главным душителем, иид ее воздействием росло
и крепло движение декабристов, которые видели в игпянгкпй доенной революции возбуждающий пример, а в лице Р и е г о ^ достойного подражания
предшественника.
"
В 1812 году то поколение русской дворянской интеллигенции, из которого вышли декабристы, и которое не пережило еще увлечения западноевропейским либерализмом, с восторгом^,приветствовало^ и иснанцев, отражавших натиск наполеоновских полчищ, и «цадоъенног0_-плёшшка» Фердинанда,. «томившегося» в Байонне. В напряженнейший момент русской
истории, в виду горящей Москвы и начавшейся ликвидации французской
армии на русской территории, возбуждающе действовали описания осады
Сарагосы, примеры отваги и любви к родине испанских военачальников.
Все это нашло широкое отражение в русской печати, вызвало ряд литературных откликов и много содействовало пробуждению интереса кщиспанскому языку и литературе.
Руеекие—газеты—і&ГТ и последующих годов переполнены материалом
об испано-французской войне, испанской конституции, кортесах, характеристиками испанских политических и военных деятелей. Русский читатель
с любопытством вчитывалей в подробности боя 23 и 24 июля 1808 г., когда
дивизии трех наполеоновских генералов — Дюпона, Веделя и Гоберта сдались
испанскому генералу Кастаньосу близ Байлена в Андалусии, 2 в полный достоинства «Ответ испанского генерала Фалафокса (т. е. Палафоса) французскому маршалу Лефевру... который советовал ему покориться Наполеону». 3
«Происшествия, случившиеся с 1808 г. в Испании, беспримерны в летописях
мира. Надеемся заслужить одобрение читателей, сообщая им важнейшие
акты, относящиеся к новейшей испанской истории», — пишут в «Сыне
Отечества», и действительно печатают статьи и документы, которые едва ли
1
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с , Сочинения, т. X, стр. 726. М. 1933. См. также,
Революция в Испании. Партиздат. 1937, стр. 12—13.
2
„Осада Сарагосы", с англ. С. Л-ч — „Сын Отечества" 1812, ч. II, стр. 21—33,
112—121, 206—216, 245—253; см. выше: „Осада Сарагосы, описанная на английском
языке" — „Российский Музеум", ч. II, № 4, стр. 63—69, 1815.
8
„Сын. Отеч.",ч. II, стр. 194—206. 1812. См. также: „Прокламация испанского правительства к жителям 1 сентября 1812 г. по случаю заключенного с Россиею союзного
трактата". „Северная почта" 1812, № 83.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

393

могли интересовать читателя несколько лет тому назад, как, например:
«Изображение важнейших причин, побудивших испанцев к учреждению
верховной севильской юнты», 1 т. е. «хунты» ; «Гражданский катехизис или
краткое обозрение должностей испанца, с показанием, в чем состоит свобода,
и кто враги его. Книжица весьма полезная в наше время»; 2 «Рассуждение
о войне в Испании» 3 . Хроника испанской политической жизни, эпизоды
из прошлого испанской истории, стихи и повести на испанские темы, —
таков материал, заполняющий страницы русских периодических изданий
этих лет.
"""
Некто И. Б. в «Сыне Отечества» напечатал исторический рассказ «Верные
союзники» из эпохи борьбы Карфагена с Римом на испанской территории:
«Сагунт, один из знаменитейших городов древней Испании находился в союзе
и под покровительством римлян; Сагунт обратил на себя внимание Карфагена»... Примечание от редакции подчеркивает злободневность этого рассказа: «Советуем сравнить сии происшествия с нынешними событиями
в Испании. Верность древних испанцев к своим союзникам послужила
образцом верности нынешних к своему законному государю». 4
На книжном рынке появилось немало новых изданий, всецело отвечавших
объявившемуся спросу на испанскую историю, описания испанских нравов
и быта: пошли в ход и старые книги, остававшиеся нераспроданными. Один
из книгопродавцев, учтя этот интерес, попробовал было сбыть с рук старый
русский роман Гнедича «Дон Коррадо де Геррера». На страницах «С.-Петербургских Ведомостей» (1812 г.) появилось следующее объявление: «Сия
повесть, сочиненная славным русским литератором г. Гнедичем, исполнена
приключениев [siel], в коих обрисованы достопамятности народа гишпанского»; 5 год выхода в свет этого романа предусмотрительно не был указан.
Попавшиеся на удочку читатели, конечно, должны были быть разочарованы:
трудно себе представить другую книгу, настолько не отвечавшую возникшему
всеобщему сочувствию к Испании. «Кто не знает гишпанцев — образцов
суеверия и бешенства?» — восклицал Гнедич в своем повествовании, но
литература 1812—г—ужр яня.пя об щ-паннах лпѵгоеь образцы великодушия"
и^муд20стіЕ__народной гордости и любви к отечеству заслонили теперь
наивное представление оо испанском национальном характере в этом неудачном «российском сочинении». Книжные прилавки пестрели теперь книгами
другого рода: «Уроки французов в Испании и взгляд на важнейшие исторические происшествия достопамятной войны на сем полуострове» (СПб.,
1812), 6 книга испанского государственного секретаря Севальоса, вышедшая
сразу в нескольких изданиях под различными заглавиями: «Французы в Гишпании. или описание событий, сопровождавших похищение Гишпанской короны
и коварных средств, употребленных императором французов для достижения
сей цели» (СПб., 1812), «Историческая картина вероломных поступков императора французов в Испании» (СПб., 1812). 7
Источниками всех этих переводных книг, статей и материалов были английские и немецкие издания; с французского переводились главным
образом те книги, которые появились за пределами наполеоновской Франции.
Участие, которое приняла в испанских событиях Англия, надолго обеспе1

„Сын Отеч." ч. I, стр. 185-194, 236—245. 1812.
Там же, стр. 58—66. 1812.
Прибавл. к XXX кн. журн. „Сын Отеч.", № XIV, стр. 1—3: „Рассуждение о войне
в Испании" (из англ. журн.), 1813. См. также позднейшую статью: „Последние явления
испанско-французской войны". „Сын отечества" 1815, ч. XXIII и XXIV.
4
„Сын Отеч." ч. VII, № XXX, стр. 152—159. 1813.
5
„С.-Петербургские Ведомости", 23 генваря 1812.
6
В. С о п и к о в - Р о г о ж и н , Опыт русской библиографии, ч. V, № 12164.
7
Т а м ж е , № 12435 и ч. III, № 5115: ср. Г. Г е н н а д и, Словарь, т. II, стр. 126.
4

3

394

M. П. АЛЕКСЕЕВ

чило популярность испанской освободительной войны в английской художественной литературе; не менее заинтересована была ею Германия, также
боровшаяся с Наполеоном.
Этот двойной поток питал некоторое время русскую публицистику и
русскую художественную литературу, отодвигая на задний план то представление об Испании, которое внушали некогда французские просветители
и энциклопедисты. Верность престолу и церкви, древний воинственный дух,
любовь к родине и ненависть к поработителям — вот что не переставало
теперь восхищать националистически настроенных европейских и русских
писателей. Ярым испанофилом заявлял себя, например, гр. Ф. В. Ростопчин.
«Говорили о храбрых испанцах», — рассказывает А. Я. Булгаков в одном
из своих писем 1812 года; «граф сказал: «что касается до меня, то я кланяюсь
два раза тому, кто чихнет, понюхавши испанского табаку... Я сам сжег Вороново», — прибавил он. «Что такое Вороново?» — спросил присутствовавший
при этом француз. «Вороново, милостивый государь, — мой загородный дом,
под Москвой, а теперь буду «строить свои замки только в Испании», сколько
из любви к испанцам, столько и по необходимости». 1 Любопытно, что в «Полное собрание сочинений» адмирала А. С. Шишкова, другого патриотического
публициста этой поры, вошла «Краткая и справедливая повесть о пагубных
Наполеона Бонапарте помыслах, о войнах его с Гишпаниею и Россиею,
о истреблении войск его и о важности нынешней немецкой войны. Книжка
в утешение и наставление немецкому народу сочиненная и с немецкого переведена». В этой книжке рассказывались обстоятельства вторжения Наполеона
в Испанию: «Гишпания долженствовала быть порабощена и французскими
полководцами и градоначальниками обладаема и от французских солдат расхищена и опустошена; дух гордого и величавого народа должен был привыкнуть к стыду и рабству... Но гнев гишпанского народа, который
поработить мнили, наконец, воспрянул... Всё гордостию, яростью и мщением
воспылало против вероломного изменника [Наполеона], который себя союзником гишпанского народа, другом короля и восстановителем гишпанской
чести называл. В столице началось... в Арагонии явился Палафокс, сей
доблий подвижник, который небо и землю призывал в свидетельство Гишпанского Срама и французской Измены, и внушил соотечественникам своим
такую душу Мужества и Мести, что вокруг Сарагосы многие тысячи французов изрублены в куски. Европа возрадовалась, Бонапарт удивился и ужаснулся. Он искал угрожавшую в Гишпании бурю укротить и послал туда
страшное число войск... но гишпанского народа и мужественного и гордого
духа его, непреклонного к рабству, победить не могли»... 2
Эта декларация, которой придают проповеднический тон многочисленные
и своеобразные шишковские «славянизмы», заканчивается описанием партизанской войны в Испании «гвериласов» — этих «частных гишпанских ополчений», благодаря которым, по словам Шишкова, Гишпания сделалась «львиной пещерой для французских войск». «В Гишпании, — заключает он, —
Европа видела светлую, неугасаемую никогда искру Свободы. Да! здесь
было кровосветло, а на остальной земле рабственно-темно»...
«Герильерами» или «гверильясами», «гверильерами», — как их тогда называли — особенно много и в течение долгих лет была занята русская печать.
Еще В. И. Ламанский подчеркивал, что, «не отнимая славы» у партизанапоэта Дениса Давыдова, «нельзя, однако, не заметить, что подвиги гверилье1
„К истории 1812 года", „Русск. Архив", стр. 719—720. 1866. Следует пояснить,
что французское выражение „bâtir des chateaux en Espagne" равносильно русскому
„строить воздушные замки".
2
А. С. Ш и ш к о в . Полное собрание сочинений в 17 частях, ч. X, стр. 171 и сл.
СПб. 1827.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

395

ров имели несомненное на него влияние. Чтение о них, конечно, воспламенило
его восприимчивую душу, заронило зерно, которое дало плод в 1812 г.» 1
В своем «Опыте теории партизанских действий для русских войск» Д. Давыдов,
действительно, много говорит о «гверильясах», которых «подвиги будут
служить примером для начальника партии; он увидит, как должно пользоваться местностью той земли, на которой ведется брань, и гневом народа,
восставшего для мщения», об этих «зорких, бесстрашных и неутомимых
воинах», «коих слава неизгладима во всех летописях, во всех сердцах, бьющихся для отечества». В другой своей статье: «Мороз ли истребил французскую армию в 1812 г.?» Давыдов также подчеркивает, что «все уста,
все журналы, все исторические произведения эпохи нашей, превознесли и
не перестают превозносить самоотвержение и великодушные усилия испанской нации». 2 Характерно, что и другой партизан-поэт 1812 г., Николай Неведомский, оставил несколько статей по истории и этнографии Испании,
среди них и статью «Образ войны герильясов». 3
К описываемому времени относится и появление первого русского руководства по испанскому языку. Это «Краткая испанская грамматика, расположенная по правилам грамматики королевской испанской Академии», изданная Яковом Лангеном (Митава, 1811), полиглотом и плодовитейшим
автором 10-х — 20-х г г . 4 «С.-Петербургские Ведомости» 1812 г. приветствовали эту книгу: «С давнего времени совсем пренебрежено учение языка
испанского. Несправедливые об Испании мнения и предрассудки были тому
причиною. Но когда уж новейшие достоверные писатели показали нам
превосходную страну сию с выгоднейшей стороны: то теперь достойно ознакомиться и с языком столь обильным, выразительным и звучным. Желание
издателя есть, хотя и не воскресить в своем отечестве сей, так сказать,
мертвый язык, но, цо крайней мере, способствовать желающим познать
оный». 5 Мы имеем об этом ряд свидетельств. Известный впоследствии переводчик с голландского и автор «Нидерландской Антологии» П. А. Корсаков,
в 1809—1812 гг. служивший в русском посольстве в Нидерландах, рассказывает, что «находясь в чужих краях», он «познакомился с двумя умными
и образованными испанцами, у консула их Мендисабаля». Один из них был
сыном дипломата, другой — «Д. Хозе де Салинас. отставной лейтенант,
служивший в испанской дивизии генерала Кандалена или маркиза ла Романа,
не припомню которого». «Частые беседы с моими двумя приятелями, которым: и я, в сівою очередь, толковал русских поэтов, а еще более энтузиазм,
повсеместно возбужденный геройством испанцев, витязей-защитников царственного байонского узника, придала и мне—19-летнему энтузиасту —
сильную охоту ознакомиться с языком тогдашних западных героев. Я — при
помощи двух моих приятелей, испанской грамматики Собрано и лексикона,
начал с любовью учиться по-испански. Успехи равнялись моей любознательности: месяцев в пять прочел я несколько повестей знаменитого Серван4
В . И. Л а м а н с к и й . О славянах в Малой Азии, в Африке и Испании, стр.
365—366. СПб. 1859.
2
Сочинения Д. В. Д а в ы д о в а , ч. I, стр. 23—26 (отд. пагинации), стр. 4 (отд.
пагинации) М. 1860. „Московские и калужские крестьяне лучше испанцев защищали
свои домы",—писал А. Воейков Г. Р. Державину 30 октября 1812 г. (см. Н. Д у б р о в и н . Отечественная война в письмах современников, СПб. 1882, стр. 301).
S H . Н е в е д о м с к и й , Очерки Испании, — „Современник" 1841, т. XXI, 35—74;
Е г о ж е . „Из истории гверильясов", там же, т. XXVII, 1842.
4
Автор „Краткой испанской грамматики" Яков Карлович Ланген выпустил огромное количество разнообразных книг. Среди них были и „Разговоры Англинские и
Российские" (1809); „Краткая шведская грамматика" (1811), „Ручная книга российского языка для иностранцев" (1811) и мн. др. см. Г. Геннади, Справочный словарь о
русских писателях и ученых, т. II (Берлин, 1880), стр. 214—216.
3
„С.-Петербургские Ведомости", 27 февраля. 2-ое прибавл. к № 17, стр. 276, 1812.

396

M. П. АЛЕКСЕЕВ

теса Сааведры, несколько трагикомедий Лопе де Вега, Карпио, Франсиско
де Рохаса, Кальдерона де ла Барка и начинал уже порядочно понимать
испанских поэтов... Внезапный отъезд Мендисабаля и двух моих приятелей,
а с тем вместе и другие обстоятельства, прервали мои упражнения по
части испанской литературы».
Тридцать лет спустя, в русском журнале, Корсаков опубликовал сделанные им тогда и лишь подправленные впоследствии переводы «кантилен»
испанского поэта XVII века Эстебана Мануэля де Вильегаса, вместе с «монографией» об этом «Анакреоне Испании», как он его называет, согласно
традиции, узаконенной Бутервеком и Сисмонди. 1
В 1813 г. испанским увлечениям русского общества дан был еще один
мощный толчок, — образование в Петербурге, по приказу Александра I,
специального «испанского батальона», парады и присяги которого возбудили
всеобщее внимание. В «Русском Инвалиде» и «Сыце Отечества» появилось
их подробное описание. В «Сыне Отечества» в 1813 г. писали, что в
царскосельских казармах «помещались уже в продолжении семи месяцев
испанские солдаты, которые быв наглостию Наполеона Бонапарте принуждены итти под знаменами его против России и гнушаясь в душе своей толь
постыдною службою, пользовались первым благоприятным случаем для избавления себя от оной бегством... Государь император, даруя великодушное
покровительство свое подданым союзной державы, отличившейся верностию
к своему законному королю и твердым защищением своей веры, своих
законов, обычаев и независимости, повелеть изволил прилагать всевозможное о них старание и попечение, каковую высочайшую волю и управляющий
военным министерством кн. Алексей Ив. Горчаков привел во исполнение».
«По собрании числа людей, достаточного для составления двух батальонов»
(число пленных испанцев достигало в России 1 800 человек), «и по прибытии из Мемеля четырех испанских офицеров», испанский посланник
в Петербурге «Дон Евсевий де Бардахи-Азарра назначил привести их
всех к присяге в верности политической конституции государства и законному королю. Для торжественнейшего же производства сей присяги, помянутой посланник определил быть оной 2 мая (20 апреля) в память того
дня. в которой обыватели города Мадрида в 1808 году, узнав гнусное
коварство Наполеона и честолюбивые намерения его против королевского
дома и народа испанского, геройски проливали кровь свою для отмщения
за толь наглые поступки, и таковым великодушным приношением себя
в жертву, возбудили все области государства к праведному восстанию.
Таким образом, день 2 мая (нов. стиля) соделался в 1813 г. днем славы же
и утешения для соотечественников их, собранных на берегах Невы. Пред
выступлением из гостеприимной Российской земли, они произнесли приятнейшую для сердца их клятву, и с благородным рвением изъявили благодарность свою и к великодушному Александру, а равно и то участие,
1
П. К о р с а к о в . „Анакреон Испании, дон Эстебан Мануэль де Вильегас. Монография". „Маяк" 1840, ч. VII, стр. 167—173. Из этой же статьи заимствованы и автобиографические данные о Корсакове. Интерес к этому испанскому поэту (1589—1669)
в Германии возник уже в XVIII веке. Известный немецкий переводчик с испанского,
F. J. Bertuch, в 1774 г. поместил в журнале Виланда „Teutscher Merkur" прозаический
перевод 25 песен Вильегаса и »Versuch über den don Estevan Manuel de Villegas",
основанный на испанском источнике.(„Memorias de la vida y escritos de don Estevan
Manuel de Villegas», 1777), который мог быть и под руками' Корсакова. См. Villegas,
„Poesias" „Bibl. de Aut. Esp.", t. XLIII и LXI; A. F a r i n e 11 i, Zs. f. vergleich. Litt.-Gesch.
Bd. V (1892),S. 320.-—Один из некрологов П. А. Корсакова отмечает его большие лингвистические способности и „весьма хорошее" знание им испанского языка, на ряду с другими
европейскими („Иллюстрация" 1846, т. II, № 6). Ср. статью о нем Д. В. Смирнова.
„Книговедение", стр. 26—27. 1894, № 5.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

397

каковое испанцы приемлют во славе великого сего монарха и его народа». 1
Все это торжество было подробно описано в русской печати; журналы привели полностью речь испанского посланника к легионерам, в которой он
доказывал, что «политическое образование испанской монархии, обнародованное генеральными и чрезвычайными кортесами», обеспечивает каждому
испанцу «гражданскую свободу — величайшее благо, какого только желать
можно на сем свете» и призывал «возобновить славу, которую некоторые
из вас приобрели в знаменитом сражении при Байлене, при мужественном
защищении бессмертной Сарагосы, при Жероне, при Гостальрихе, и в других
встречах, кои вы имели с неприятелем...» «По окончании речи, дон Франциско
де Зеа-Бермудес, приняв из рук посланника книгу о конституции испанского
государства, сказал громкими словами: «Слушайте, слушайте, внемлите,
внемлите, внемлите», и прочитав разные статьи из конституции, которая
прежде того была читана и толкована всем солдатам на квартирах, потом
произнес сии слова: «Такова есть политическая конституция испанского
королевства, утвержденная генеральными кортесами, обнародованная и принятая уже под присягою торжественно в нашем отечестве: желаете ли вы
присягать ей, и сохранять ее?»—-«Желаем!» ответствовали все единогласно». 2
Русские журналы ликовали; поэты слагали торжественные оды в честь
события. Вслед за церемонией принесения присяги на той же Софийской
площади Царского села состоялось 17 июля 1813 года другое торжество —
освящение знамен. Сформированные испанские батальоны получили название
«Александровских» и готовились выступить в поход. «Нельзя описать действия сей величественной церемонии, которая сколько ни важна сама по
себе, но в сем случае была еще единственна по обстоятельствам ее сопровождавшим. Испанцы, насильно увлеченные в Россию, спасенные чувством
любви к отечеству и непреодолимой ненависти к тирану, старавшемуся оное
покорить, покровительствуемые великодушным Александром и под сенью
его клянущиеся в ненарушимой верности к своим законам и королю, во
Франции в плену содержащемуся: все сие представляет зрелище, которое
оценено быть может только чувствительными душами и двумя народами,
сохранившими среди общего в Европе развращения, правила веры и честности в надлежащей чистоте»... 3 «В то время, когда северные герои, увенчанные лаврами, покоятся между Одером и Эльбою после долговременных
трудов, подъятых ими в достославном походе, — писали в другом месте, —
в столичном городе св. Петра собираются истинные сыны Испании под отечественные знамена, присягают на верность своему законному государю
и нетерпеливо желают, соединясь с единоземцами, сразиться за свободу
страны предков»... 4 Все эти торжества сопровождались завтраками во
дворце, где слышались тосты «кортесам испанским, генералу Кастаньосу,
победившему при Байлене, генералу испанских войск, храброму Эспаз-и-Мине,
всем начальникам испанских гверильясов». Там же читаны были стихи, сочиненные графом Д. И. Хвостовым и тотчас же напечатанные:
НА ПРИСЯГУ ИСПАНЦЕВ В САРСКОІИ СЕЛЕ

Стремленье ревностно рождая друг
Готовя среди бед лить собственную
Пылай во всех сердцах к отечеству
Средь Норда солнце ты зарею быв

во друге,
кровь,
любовь!
на Юге.

1
„ П р и с я г а и с п а н ц е в в Р о с с и и " — „ С ы н Отечества", ч. V, № XIX, стр. 301—
315. 1813.
2
T а м ж е, стр. 306—308.
s T а м ж е , стр. 311—312.
4
„Из Сарского села"—„Сын Отечества*, ч. VII, № XIX, стр. 120—123. 1813.

398

M. П. АЛЕКСЕЕВ

Предубеждением увенчанный кумир
Зрит мраками покрыт перед собой эфир.
Испанцы прежде всех его презрели злобу:
Но Россов грянул гром — он близок стал ко гробу.
*

*

*

Тиран! Пред тобой уже умолкла лесть,
Отверсты пропасти, близка кровава месть:
Враги твои земля, и небеса и воды.
Страшися правды стрел, страшилище природы.
* *
*

Средь Норда окрилясь, испанцы в Юг текут,
Пред ними ужасы и страх и смерть идут;
Спешат питающи высокий дух и рвенье
Свершить в сей славный день Отечества спасенье;
Священны имена прияв себе в завет,
Пред Фердинандов трон несут сердца в обет.
П о д р о б н о е о п и с а н и е т о р ж е с т в а мы находим т а к ж е в «Записках» Д . И . Хвос т о в а . 1 Все о п и с а н н ы е события происходили в виду лицея, в садах к о т о р о г о
« б е з м я т е ж н о расцветал» П у ш к и н , в тех самых гвардейских к а з а р м а х , где
в с к о р е поселился П. Я. Ч а а д а е в . В 1 8 1 3 г о д у испанцы были з д е с ь г е р о я м и
д н я . Кн. А. Ш а х о в с к о й , б у д у щ и й д р а м а т у р г , в 1812 году к о м а н д о в а в ш и й
о д н и м и з о т р я д о в о п о л ч е н и я , п о л у ч и л п р и к а з «иметь о с о б о е п о п е ч е н и е об
испанцах», почему и вошел, с ними в соприкосновение, как сам р а с с к а з ы в а е т
о том в своих з а п и с к а х . 2 Когда все и с п а н ц ы в о д в о р е н ы были, наконец,
в Ц а р с к о е село, о н и с л у ж и л и здесь нескончаемым предметом л ю б о п ы т с т в а .
П о з д н е й осенью 1 8 1 3 г. испанские полки в ы с т у п и л и . И. И . Л а ж е ч н и к о в
видел их в д е к а б р е 1813 г. в Вильне п е р е д о т п р а в л е н и е м в Р и г у , о чем
и сделана з а п и с ь в е г о «Походных з а п и с к а х р у с с к о г о о ф и ц е р а » . 3
С и с п а н о - ф р а н ц у з с к о й войной 1811 — 1 8 1 2 гг. связана р у с с к а я книга,
п о л у ч и в ш а я н е д о б р у ю славу, б л а г о д а р я л и ч н о с т и ее а в т о р а , — «Воспоминания
о б И с п а н и и » Ф. Б у л г а р и н а . И с т о р и я о том, как э т о т п р о с л а в л е н н ы й впоследствии эпиграммами П у ш к и н а негласный д е я т е л ь
III отделения и главный
а г е н т Б е н к е н д о р ф а с р е д и русских л и т е р а т о р о в попал во ф р а н ц у з с к у ю армию,
с р а ж а в ш у ю с я п р о т и в испанских и н с у р г е н т о в — по понятным причинам дос т а т о ч н о темна. Сам Б у л г а р и н п о с т а р а л с я з а м е с т и все следы э т о г о эпизода
с в о е й б и о г р а ф и и . И з в е с т н о только, что с л у ж б а его в К р о н ш т а д т с к о м гарни1
В своих так называемых „Записках о словесности" гр. Д. И. Хвостов пишет о
торжестве 17 июля: „Посол гишпанской Азара Бардахи говорил прекрасную, трогательную и славную речь, в коей отпотчевал Наполеона, как и при присяге, maudit, impie и
horrible и пр."... „По отъезде двора знаменитые российские и иностранные посетители
были угощаемы в саду на счет гишпанского посла в галлерее, называемой адмиралтейство, столом на 100 кувертов. Пили много здоровьев, до 20, а в заключение мучною водою торжественно смерть Наполеона". Академия Наук СССР. „Литературный
Архив", т. I, М.—Л. 1938, стр. 391—392. Приведенное у нас стих. Хвостова „На присягу
испанцев" напечатано в „Сыне Отечества", ч. V, Я» XIX, стр. 349, 1813.
2
„Материалы для истории 1812 г." (Из записок кн. Шаховского „Военный Сборник" 1864, № 5, стр. 72—73). См. также Н. Д у б р о в и н, Отечественная война в письмах современников 1812—1815 гг. СПб. 1882, стр. 171.
3
И. Л а ж е ч н и к о в , Походные записки русского офицера, СПб. 1820, стр. 67—68:
16 декабря (1813, Вильна): „Здесь снаряжают несколько сот испанцев, одевают их чисто
и тепло и ведут в Ригу для отправления оттуда на места их родины. Наполеон, в несправедливо начатой войне, захватив их близ Пиренейских гор, одел в свои легкие
мундиры во Франции и послал на снега Севера воевать противу русских. Александр,
во брани богом оправданный, сделав их своими пленными, снабдил всеми жизненными
выгодами и возвращает ныне родителям детей, женам супругов, любви ее радость,
дружбе ее утешение и сынов отечеству".

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

399

зоне и в Ямбургском уланском полку закончилась в 1811 г., когда он
был «отставлен от службы по худой аттестации в кондуитных списках». 1
Тогда он бежал из России и отправился в польский легион французской
армии, действовавшей в Испании. «Достигнув здесь капитанского чина,
Булгарин в корпусе маршала Удино действовал против гр. Витгенштейна,
что потом тщательно скрывал... В 1814 г. был взят в плен прусскими войсками, а по прекращении войны вернулся в Варшаву, откуда перебрался
в Петербург». 2 В начале 20-х годов Булгарин не пользовался еще той
позорной репутацией, какая утвердилась за ним в эпоху реакции во второй
половине 20-х годов. Он был принят в кружках будущих декабристов,
дружески близок с Рылеевым, Бестужевым, Дельвигом. И Пушкин еще
относился к нему снисходительно.
Книга Булгарина «Воспоминания об Испании», несомненно, была вызвана к жизни новой волной общественного интереса к Испании после
известий об испанской революции 1820г. В предисловии к книге Булгарин
не без умысла говорит, что этот «простой офицерский рассказ» он написал
«для друзей своих еще в 1819 году», но отрывки из книги, во всяком случае,
начали печататься в журналах лишь с 1821 г. (в «Соревнователе Просвещения», «Благонамеренном» и в «Сыне Отечества»), Отдельное издание
с посвящением Н. И. Гнедичу вышло в свет в 1823 г. Перепечатывая впоследствии эту книгу в собрании своих сочинений, Булгарин, чтобы еще больше
затушевать личный автобиографический ее элемент, дал ей новое заглавие
«Картина испанской войны во время Наполеона», что более соответствует
и ее действительному содержанию. Личных воспоминаний об Испании в (книге
не так много, — начальная глава о природе страны и нравах ее обитателей,
несколько эпизодов в середине. Все остальное основано по преимуществу
на литературных данных, что, вероятно, и послужило причиной для
проф. Д. К. Петрова отозваться о книге Булгарина, как о «в общем, надежном очерке». 3 «Я намерен представить читателям, — объяснял Булгарин, — разительные черты народной войны, прославившей Испанию, и
нанесшей первый удар могуществу Наполеона, в то время, когда испанцы
движимы были привязанностью к вере, верностью к престолу и любовью
к отечеству. Это не история, но взгляд на исторические происшествия, из
коих я выбрал самые занимательные и малоизвестные, что доставит моим
читателям общее понятие о сей войне и об испанском народе». Книга и
посвящена в основном «военным действиям, прославившим навсегда народ
испанский, и нанесшим первый удар могуществу Наполеона». 4 О том,
что Булгарин сражался против этого народа и именно в войсках Наполеона,
не всегда легко догадаться из книги, хотя он и уделяет особое внимание
польским отрядам французской армии. Книга Булгарина заслужила одобрение русского правительства: Бенкендорф в своей записке о «похвальных
литературных трудах» Булгарина писал, что последний «издал «Воспоминания об Испании» в том намерении, чтобы доказать, что народ, воспламененный любовью к своим государям, бывает непобедим». 5 Таким образом, книга была аттестована официальными кругами с самой выгодной
стороны.
1
А. Н. „Военная служба Ф. В. Булгарина"—„Русск. Арх." № 4, стр. 774—
776. 1874.
2
М. К. Л е м к е. Николаевские жандармы и литература 1826—1855, стр. 232,
СПб, 1908.
3
Д. К. П е т р о в. Россия и Николай I в стихотворениях Эспронседы и Россетти,
стр. 15, СПб. 1909.
4
Ф. Б у л г а р и н . Воспоминания об Испании, стр. 17. СПб. 1823.
s М. К. Л е м к е. Николаевские жандармы и литература, стр. 245, СПб. 1908.

400

M. П. АЛЕКСЕЕВ

В 1846 г. Белинский осторожно намекал на то, что наиболее ценная часть
книги Булгарина есть та, которая не основана на личных воспоминаниях
и смахивает на плагиат: «Несмотря на то, что под крылом победоносных
орлов Наполеона Булгарин сам мог многое видеть и заметить в Испании,
его «Воспоминания об Испании» напоминают не одну Испанию, но еще
и «Историю войны португальской и испанской» соч. Бошана» х . Мы можем
указать еще один литературный источник, которым пользовался Булгарин:
книга V-te Joseph Jacques de Naylies, «Mémoires sur la guerre d'Espagne,
pendant les années 1808, 1809, 1810, 1811», Paris 1817, которую упоминает
и сам Булгарин; несомненно, она была одним из тех иностранных пособий,
из которых он черпал полной рукой.
В одном из рассказов Булгарина, основанном на его испанских воспоминаниях, он представляет себя в виде жертвы военного долга, сражавшимся
в Испании из-за печальной необходимости, по принуждению. Этот рассказ
о дочери испанского идальго, ставшего «гверильясом», сошедшей с ума
после того, как она потеряла жениха-француза, убитого французскими же
мародерами, потому и попал в его сочинения, что допускает благоприятное
для автора истолкование его участия в описываемых событиях: «Пламя
войны и раздоров опустошило Испанию: народ испанский боролся с могуществом Наполеона. Кровавый след среди пепелищ знаменовал путь победы,
сопровождаемой местью и отчаянием. Тысячи иноплеменников из всех
концов Европы толпились на сем поприще славы и гибели: немногие участвовали сердцем в великом замысле порабощения великодушного народа —
и сражались. Звание воина требует одного повиновения». 2
Так ловко отводил Булгарин возможные на него нарекания. Кроме того,
многое изменилось за десятилетие, прошедшее со времени его испанской
авантюры. Забылись испанские батальоны Петербурга, на испанском престоле прочно утвердился спасенный король Фердинанд, который давно уже
стал центром притяжения реакционных сил, руководимых церковью и придворной камарильей. Отошли в прошлое наполеоновские походы и «захват»
Наполеоном Испании. Булгарин прекрасно знал, что такие слова как «кортесы» и «конституция» получили теперь другой смысл и в русской печати.
В сущности, его «Воспоминания об Испании» отвечали намерениям русского
правительства, ибо злободневным политическим
событиям современной
Испании противопоставляли преданность испанцев «своей вере и королю».
После 1820 г. это звучало парадоксом. Поэтому современниками книга
Булгарина была принята двойственно — одними с внешним сочувствием,
другими — с глухим раздражением. Иные с интересом ознакомились со включенными в нее историческими материалами, экзотикой ее первой природо- и
нравоописательной главы; книга попала в столичные салоны и несколько
времени служила привлекательной новинкой. Для этого круга читателей
никаких общественных мыслей и злободневных аналогий она не вызывала,
являясь лишь приятным напоминанием' об Испании как классической стране
серенад и любовных признаний. Свидетельством такого отношения к книге
может служить сонет А. А. Дельвига С. Д. Пономаревой, — хозяйке известного литературного салона в Петербурге, которой он был в то время увлечен.
Это изящное объяснение в любви есть в то же время одно из ранних
условно-испанских по своему колориту стихотворений в русской поэзии,
получивших впоследствии более сочные «местные» краски в «испанских»
стихотворениях Пушкина.
1

В. Г. Б е л и н с к и й . Поли. собр. соч., ред. С. А. Венгерова, т. X, стр. 372.
Ф. Б у л г а р и н . Развалины Альмодоварские (Из воспоминаний старого воина).
Сочинения, изд. 2-е, т. II, стр. 174—186. СПб., 1830.
2

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

Софье

Дмитриевне

401

Пономаревой.

при посылке книги „Воспоминания об Испании", соч. Булгарина.
В Испании Амур не чужестранец,
Он там не гость, но родственник и свой;
Под кастаньет с веселой красотой
Поет романс и пляшет, как испанец.
Его огнем в щеках блестит румянец,
Пылает грудь, сверкает взор живой.
Горят уста испанки молодой:
И веет мирт, и дышит померанец.
Но он и к нам, всесильный, не суров,
И к северу мы зрим его вниманье:
Не он ли дал очам твоим блистанье,
Устам коралл, жемчужный ряд зубов.
И в кудри свил сей мягкий шелк власов
И всю тебя одел в очарованье. 1

f
'Так намечалось развитие одной линиив__русском «испанофильстве»
20-х гг., ^_любовная_ романтика и «экзотика>ц_чувств н а ф о н е южного__пейзажа, усиленная впоследствии воздействиями европейской романтической
литературы. Она не связана генетически с батальной героикой 1812 года,
хотя и дифференцировалась из всеобщего увлечения Испанией: корни ее—„
в поэзии XVIII века.
Но в 20-е годы, на основе общественных настроений эпохи Отечественной войны, вырастала другая тенденция — тяготение к революционной героика—
Испании, получившая наилучшее выражение у декабристов. .В статье об
Отечественной войне, помещеннойщ _ *Сбревнователе Просвещения и Благотворения» уже тогда, когда в России были получены известия об испанской
революции, близкий к декабристам Федор Глинка «невольно увлекался»
«желанием заметить разительное сходство--^—истории и судьбе_ J:HX _обоих__
благородных лдфодов»^— русского й испанского. «Й Россия] как" Испания,
подвергалась покорению, но в той и другой вековой плен не ослабил духа
народного и возвысил еще дух веры и благочестия. Испания изгнала мавров;
Россия освободилась от татар. В истории российской знаменито открытие
и завоевание Сибири, в испанской — Америки. В обоих были разделения на
области... за коими следовали эпохи единодержавия. Аррагония и Великий
Новгород пользовались особенными свободными постановлениями. В обоих
духовенство имело большую силу и «кортесы» — почти то же, что «выборные от городов»... — съезжались в случаях важных и составляли «Думу»
или «Совет»... Наконец, русские, обманутые Самозванцем, отдали древнюю
столицу, свою Москву (похожую, как замечают, на столицу Испании —
Мадрит) в руки поляков; но захваченное у них обманом отбили вскоре всеобщим, поголовным вооружением. Война кончилась совершенным изгнанием
завоевателей и восстановлением древнего порядка и самобытности народа.
Предводители войск после громких побед сияли славою, но не обольстились сиянием короны, а спасители государства искали возвратить престол
законному государю. Это совершилось в России в 1612 г. и повторилось
в Испании в 1812 г. Французы и служившие в войске их поляки также
вошли в Мадрит хитростью и потом изгнаны из Испании силою духа
народного»... «Гвериласы» испанские были то же, что наши ратники»... 2
Этот ряд аналогий мог быть и продолжен; не для этого ли он и был
1

А. Д е л ь в и г . Соч. (ред. Б. В. Томашевского), стр. 158. Л. 1934.
Ф. Г л и н к а . „Отличительные черты из происшествий Отечественной войны",
№ VII, стр. 133—135. 1820.
2

26

Культура Испании

402

M. П. АЛЕКСЕЕВ

помещен в статье? Последние из этих аналогий, вызванные событиями испанской революции 1820 года, действительно нередко приходили в голову
декабристам, и они попытались доказать их не только в своих идейных
построениях, но и на практике, организуя в Петербурге «революцию на
подобие испанской» — 1 4 декабря Г825 года/
"
'
ГЛАВА IV

Революция в Испании 1820 г. теснейшим образом связана с конституцией 1812 года и с годами реакции, последовавшими за возвращением
короля Фердинанда на испанский престол. Реакция наступила очень быстрот
н£-встретив~достаточного отпора со стороньГ «кортесов», король в 1814 г.
распустил их, затем упразднил^ конституцию и восстановил инквизицию.
Как произошло это «внезапное^счёзноЕЕншГ конституции» «при первой же
встрече с живым представителем Бурбонов», объяснил Маркс подробным
анализом этой конституции и социально-политической борьбы в Испании
между 1812 и 1820 г г . 1 Восстановлещмщ, старый режим мешал экономическому и промышленному развитию страны. Если крупная^и отчасти средняя
буржуазия довольно охотно уживалась со старым режимом, то мелкая буржуазия была им в высокой степени недовольна и пыталась ему сопротивляться. Промышленный застой тормозил развитие пролетариата, росло недовольство крестьянства, хотя и закабаленного, как прежде, но просвещенного национально-освободительной войной: еще живы были традиции герилыі.
Так создалась благоприятная почва для революции. Начиная с 1815 г.,
одно восстание следует" за другим, но все они "жестоко подавляются. Ограничение- абсолютной власти и восстановление^ конституции 1812 г. станавятся лозунгами движения. В конце 1819 г. в Кадисе вспыхнуло восстание,
поднятое офицерами экспедиционной армии, собранной здесь для подавления
революционного движения „»-южноамериканских колониях. 1 января 1820 г.
один из вождей восстания^ РиегоЛпровозгласил в Кадисе конституцию, но,
преследуемый правительствейнымйвойсками вскоре после нескольких смелых
столкновений с ними, должен был сдаться. Решительную роль в революционных событиях сыграла на этот раз армия, которая, по словам Маркса,
«была коренным образом преобразована" тг~революционизирована во время
войны за независимость». 2 Это объясняет нам, почему Генрих О'Доннель,
поставленный во главе армии, которая должна была уничтожить отряд
Риего, прибыв на место действия, изменил королю и провозгласил конституцию. Оказавшийся снова в плену, Фердинанд принужден был присягнуть
конституции (9 марта 1820 г.).
Таковы события, которые были предметом напряженного внимания русского общества. Причиной этого был интерес, проявленный у нас к конституции 1812 г. в момент ее возникновения, и в том, что русское правительство. которое приняло такое энергичное участие в возвращении испанскому трону «законного короля», считало своим долгом с тех пор вмешиваться решительно во все испанские дела. Одной главе своей книги «Испания
XIX века» (1872) А. Трачевский дает характерное заглавие: «Русское управление Испанией». Речь идет о русском посланнике в Мадриде, Татищеве,
пользовавшемся почти неограниченным влиянием на короля Фердинанда.
Иностранные агенты в Мадриде с грустью доносили своим правительствам:
«Влияние русского посланника царствует здесь исключительно. Король
спрашивается у него во всех общественных делах, даже касающихся только
1 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Сочинения, т. X, стр. 751. М., 1933.
2
Там же, т. X, стр. 766. М., 1933.

ЭТЮДЫ И З ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

403

Испании. Ни один из министров не пользуется такой доверенностью, и если
им приходится предложить королю что-нибудь особенное, они предварительно сносятся с Татищевым». Трачевский представляет дело так, что
Татищев «был добрым гением испанского народа» и «причиной некоторых
уступок двора в пользу либерализма и реформ. Именно он старался образовать в Испании разумное европейское государство, которое могло бы
бороться с Англией». 1 Популярность Татищева была в Испании, действительно, довольно велика, но все же Татищев в момент нарастания в Испании
революционного подъема служил силам реакции, и отнюдь не являлся
«добрым гением» испанского народа, как и русское правительство, представителем которого он был. Одним из сильнейших ударов руссофильству,
насаждавшемуся Татищевым в Испании, была известная продажа царским
правительством Испании в 1818 г. «могущественной эскадры» (пяти линейных 74-пушечных кораблей и трех 44-пушечных фрегатов), которая оказалась негодной. 2
При Татищеве Испанию посетило много русских, которые имели возможность наблюдать ее общественно-политическую жизнь накануне революции.
Сохранился, например, отрывок из записок лейтенанта русского флота
В. ГІ. Романова, ездившего в Кадис на одном из проданных Испании кораблей. 3 Тогда же побывал в Испании и будущий декабрист Н. А. Бестужев. 4
Наиболее сильным толчком к пробуждению всеобщего интереса к Испании
были, однако, революционные события я н в а р я ^ - марта 1820 г. Уже в феврале этого года в Петербурге и Москве много говорили по этому поводу.
П. А. Вяземский пишет А. И. Тургеневу: «Хорошо, что твой брат не поехал
в Гишпаниюі Можно надеяться, дело там хорошо завяжется», 5 а Карамзин
пишет Вяземскому: «История Гишпании очень любопытна. Боюсь только
фраз и крови. Конституция кортесов есть чистая демократия à quelque chose
près. Если они устроят государство, то обещаюсь итти пешком в Мадрит,
а на дорогу возьму «Дон-Кишота» или «Кихота»... Пророков у нас бездна.
Канцлер, граф Румянцев именно предсказал революцию в Гишпании : я слышал
своими ушами глас Иеремии. Будет ли лучше? Будет ли хуже? Последнее,
увы, обыкновеннее !» 6
Известие о том, что Фердинанд принужден был присягнуть конституции 1812 г., получено было в Петербурге 23 марта; тотчас же оно облетело весь город. К. Я- Булгаков немедленно сообщил об этом в письме к брату: «Новость. Le roi d'Espagne a accepté la constitution et
d'après l'acte constitutionnel de 1812 il a convoqué les Cortès. Что на
это скажет Дмитрий Павлович? Об этом известии мне сказал гр. Каподистрия, следовательно, оно справедливо; теперь надобно знать, что он
согласился ли только дать конституцию, или принял таковую кортесов.
Увидим». '
Н. И. Тургенев записал в своем дневнике: «24 марта. Вчера получили
здесь известие, что король гиспанский объявил конституцию кортесов»...
«Слава тебе, славная армия гиспанская! Слава гиспанскому народу I Во второй
1 А. Т р а ч е в с к и й , Испания XIX века, ч. I, стр. 280—281, М., 1872.
2
Подробно вся эта история рассказана у А. Т р а ч е в с к о г о, op. cit., стр. 288.
s „Отрывок из походных записок в Испании флота лейтенанта Владимира Романова".—„Отеч. Записки", ч. II, № 3, стр. 27, 1820. Эти записки показались редакции
особенно „занимательными потому, что касаются до Испании, земли, обратившей на
себя взоры вселенной". В. П. Романов привлекался по делу декабристов.
4
В Испании Н. Бестужев бывал и позже. См. его „Плавание фрегата Проворного"
в 1824 г., СПб. 1825.
5
„Остафьевский Архив", т. II, стр. 14.
6
„Старина и Новизна" кн. Г, стр. 99, СПб., 1897.
' „Русский Архив", т. III, стр. 356, 1902.
24*

404

M. П. АЛЕКСЕЕВ

раз Гишпания доказывает, что значит дух народный, что значит любовь
к отечеству!... Инсургенты... сколько можно судить по газетам, вели себя
весьма благородно; объявили народу, что они хотят конституции, без которой
Гиспания не может быть благополучна; объявили, что, может быть, предприятие их не удастся, они погибнут все жертвами за свою любовь к отечеству, но что память о сем предприятии, память о конституции, о свободе,
будет жить, останется в сердце гиспанского народа. Король, судя по теперешним обстоятельствам, не мог сделать ничего лучшего, как объявить
конституцию... (я прочту гиспанскую конституцию, которая лежала у меня,
как древность)... Люди несведущие не понимают, как правительство может
существовать, будучи обязано брать налоги с согласия депутатов. Может
быть, Испания покажет возможность чего-нибудь такого, что по сию пору
мы почитали невозможностью» 1 .
Сохранился, скопированный при перлюстрации, любопытный отрывок
из письма П. Я- Чаадаева к брату, майору в отставке (25 марта 1820 г.),
где будущий автор «Философических писем» осторожно намекает на то, что
испанская революция может оказаться небесполезным образцом и для России,
и что она, вообще, послужит возбуждающим примером для других народов.
Очевидно, в «происшествиях в Гиспании» у нас сразу же увидели больше,
чем рядовое событие европейской политической жизни и искали отечественных аналогий к обстоятельствам, ее вызвавшим. «Еще большая новость —
и эта последняя гремит по всему миру: революция в Испании закончилась,
король принужден был подписать конституционный акт 1812 года. Целый
народ восставший, революция, завершенная в восемь месяцев, и при этом
ни единой капли пролитой крови, никакой резни, никакого разрушения, полное
отсутствие насилий, словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело, что вы об этом скажете? Происшедшее послужит отменным
доводом в пользу революций. Но во всем этом есть нечто, ближе нас
касающееся, — сказать ли? Доверить ли сие этому нескромному листку?
Нет, я предпочитаю промолчать; ведь уж теперь толкуют, что я демагог 1
Дураки! Они не знают, что тот, кто презирает мир, не думает о его
исправлении». 2
Русское правительство насторожилось; подобные «применения» испанских
событий, да и самое «испанофильство» сразу же оказались небезопасными.
Чем яснее становилось правительству, насколько широкие круги населения
в России были охвачены сочувствием к испанским революционерам, тем
более усиливалась его подозрительность. Н. И. Тургенев сообщает, например, о генерал-майоре Сеславине, который сочувственно отозвался об
испанской революции в разговоре с великими князьями и, как оказалось
впоследствии, попал за это под надзор полиции 3 . Волнения 1820 г. в Семеновском полку показали, что заявления о солидарностаючіспанааріи-^евадюционерами можно было слыійаФЬ—не только ш о ^ д в о р ц щ н о и в солдатских
казармах: налицо оказалась пропаганда в армии. Из письма кн. Васильчикова,
командира гвардейского корпуса, мы знаем, например, об унтер-офицере
егерского полка Степане Гушеварове, который был «препровожден в Шлиссельбургскую крепость за веденные им разговоры с одним из товарищей,
«музыкантом Преображенского полка» насчет истории семеновцев и «о том,
1
В. И. С е м е в с к и й . Политические и общественные идеи декабристов, стр.243—
244, СПб., 1909. См. еще Н. И. Тургенев. Дневники, т. III, стр. 225—226; Декабрист
Н. И. Тургенев, Письма к брату, стр. 440, Лгр., 1936.
2
П." Я. Ч а а д а е в , Сочинения и письма, т. II, стр. 53, М., 1914; подлинник был
написан по-французски (там же, т. I, стр. 2—3); выдержки из письма см. также у
М. Г е р ш е н з о н а , П. Я. Чаадаев, Жизнь и мышление, стр. 17 и 20—21. СПб., 1908.
8
В. И. С е м е в с к и й, op. cit., стр. 244.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

405

что ежели не вернут арестованные батальоны, то они докажут, что революция в Испании ничто в сравнении с тем, что они сделают». 1
Опасения правительства были основательны. Испанская_революция_дроизвела сильнейшее впечатление на-кружкшушберального офицерства, в свое время
проделавшего заграничные походы 1813—1815 гг. и увлеченного во время
пребывания в Европе «либеральным духом» и «вольнолюбивыми мыслями»/"
В оеобЁШЩстЖ-СИМііатизировали революционной ^Испании _ылены «Союза благоденствия», будущие декабристы/ увлекавшие за собою сочувствующую им
дворянскую молодежь/В—чгиеяе- энтузиастов исландкой—революции оказался,
например, юноша {Тушкшь В кружке «Зелёной лампы», входившем, как мы
знаем сейчас, в орбиту негласного воздействия и контроля «Союза благоденствия», Пушкин, несомненно, слышал восторженные отзывы о героической борьбе^испгйщев за свободу. Например, А. Д. Улыбышев на одном
собраний этого кружка, давая очерк современного политического положения
в Европе, изображал Испанию как страну, «обремененную тройными цепями
политической зависимости, внутреннего деспотизма и инквизиции в ожидании
часа освобождения» и доказывал, что «когда нация испробовала первые
плоды свободы, она будет вздыхать о ней, как о своем лучшем благе» 2 .
Оказавшись в южной ссылке и побывав в Каменке, этом декабристском
гнезде, где велись рассуждения о том, что и в России надо произвести
реВОЛЮЦИЮ «На м а н е р

ГИШПанСКОЙ», ПУШКИН

ИНОГШШЯТРЛШТОjHra

(4 декабря 1820 г.): «Нюхайте гишпанского табаку и чихайте еще громче,
еще громче»;, а в послании «В. Л. Давыдову» (1821) живо вспомнил шумные
«демократические споры» за «аристократическими обедами», когда друзья
'

"

"

—— N

Спасенья чашу наполняли
Беспенной, мерзлою струей
И за здоровье т е х и т о й
До дна, до капли выпивали...

Эти споры и тосты не прекратились и в Кишиневе, где в масонском
кружке, среди офицеров, будущих декабристов, Пушкин нашел таких же,
как и в Каменке, друзей испанской свободы. Павла Сергеевича Пущина,
масона и члена «Союза благоденствия», он окрестил именем испанского'
генерала Кишги (у Пушкина — Квироги), участника бдрьДы_с_Піацолеоном1_
арестованного в ^ Т З Г ^ г о д у и освобожденного Т Д ш Г о Г ^ в 1821 г. избранного
в собрание «кортесов»:
В дым^, в крови, сквозь
Теперь твоя дорога:
Но ты предвидишь свой
Грядущий наш Квирога.
И скоро, скоро смолкнет
Средь рабского народа,
Ты молоток возьмешь во
И воззовешь: свобода!

тучи стрел
удел,
брань
длань

Очевидно и в масонской ложе «Овидия» бывали разговоры о возможности в России^вѳеружеыцого восстания и революции по образцусттсдайского
прОнуисиЯменто. Впоследствии/ соіюставляя~^оих~~П5і^^
ского и одесского, — Пушкин вспоминал, что когда Инзову случалось посадить его под арест, то — «добрый мистик приходил меня навещать и беседовать со мной об гишпанской революции». «Не знаю, Воронцов по1
„Русск. Архив* 1875, I, стр. 57. По данным следственного дела, Гушеваров
говорил еще резче, убеждая семеновцев, что им не будет наказания за их проступок:
„Ведь .здесь не Гишпания: там бунтуют мужики и простолюдины, их можно унять,
а здесь взбунтуется вся гвардия, не Гишпании чета, все подымет". („Былое", февраль,
стр. 94, 1907).
2
Н. Л. Б р о д с к и й . А. С. Пушкин, биография, стр. 119, М„ 1937.

406

M. П. АЛЕКСЕЕВ

садил ли бы меня под арест, но уж верно не пришел бы ко мне толковать
о констирщигккортесов» (Письмо> к А. И. Тургеневу, 14 июля 1824 г.).
Имя ^ и р о г и (было весьма популярно среди офицерства. «Первому декабристу» В. Фг-РЗевскому вменено было в вину,, что он там же на юге, пропагандировал имя этого испанского генерала среди вверенных ему для
обучения солдат и юнкеров, и «вместо данных от начальства печатных
литографических прописей и разных учебных книг» приготовил свои собственные, в которых им были помещены слова «свобода, равенство, конституция»; при этом, «при слушании юнкерами уроков», Раевский будто бы
говорил: «Квирога, будучи полковником, сделал в Мадриде революцию и
когда входил в город, то самые значительные дамы и весь народ вышли
к нему навстречу и бросали цветы к ногам его» Т В это же самое время,
в Петербурге, К. Ф. Рылеев писал, обращаясь к Александру I:
Взгляни на Запад! Там в борьбе
Власть незаконная с законной,
И брошен собственной судьбе
С царем испанец непреклонной
[.Александр Г ]

Взоры Александра I, действительно, были обращены на Запад, и он все
чаще приглядывался к Испании, но точка зрения русского царя была прямо
противоположна
взглядам пламенного трибуна революции. «Законной»
Александр считал абсолютную власть Фердинанда VII и всячедоі__поддерживал_диц£мерного испанскогомонархщ Еще в 1820 г. нота русского правительства резкЭ~осудила испанскую революцию, но Александр некоторое время,
по крайней мере — явно, воздерживался от вмешательства в испанские дела,
надеясь на силу самого короля. В России, конечно, прекрасно знали, на
какие маневры пускался Фердинанд для того, чтобы вернуть себе прежнее
положение. В июле 1822 г. Фердинанд, с помощью гвардии, пытался было
ниспровергнуть' конституционную власть, но другие войска встали на ее
защиту, и королю пришлось разыграть комедию благодарности войскам,
ее защитившим; прикидываясь единомышленником крайней левой партии
«exaltados», король, на самом деле, втайне склонял европейские державы
притти ему на помощь. В числе наиболее сочувствующих ему_ правителей
был Александр і ^ о т о р ы й был ^идейным вдохиовитележ"^§акцйй1лц^шым^дУшителе
Тшителем всех революций 20^г__годов, — испанской, неаполитанской, португальской. Уже на конгрессе в Троппау русский царь защищал тактику
вооруженного вмешательства в дела Испании с целью восстановить там
«законный порядок». Веронский конгресс (1822) по наущению того же
Александра, как известно, от имени трех держав послал в Мадрид требование
отменить конституцию 1812 г. и восстановить суверенитет власти; отказ
испанского правительства вызвал решенный уже на конгрессе поход герцога
—Ан гулемекого... 2
В 1823 г. Пушкин мог уже спрашивать в прошедшем времени:
За Пирииеями давно ль судьбой народа
Уж правила свобода
И самовластие лишь север укрывал?

и давал

печальную картину современной политической

действительности:

От сарскосельских лип до башен Гибралтара
Все молча ждет удара,
Все пало — под ярем склонились все главы...
[„Недвижный страж дремал"]
1
2

П. Е. Щ е г о л е в, Декабристы, стр. 59—60, Л., 1926.
Etienne L a m у. Nicolas Bergasse, p. 378. Paris, 1910.

Э Т Г Д Ы И З ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

407

Испанская РЁЩЩОциябыла задушена. 7 ноября повешен был___Рдшщ.
Естественно, что эта казнТГТГроизведа в Риссии~~сйльное впечІШіШнГІГдолго
служила предметом бесед среди декабристов. А. Гангеблов рассказывает
в своих воспоминаниях, как он присоединился к кружку Лаппы, Назимова
и Семенова, предполагавшему заняться всеобщей историей. На первом же
собрании они «свернули на Риего, недавно повешенного в Испании, а затем
и на другие подобные материи». 1
В письмах П. Г. Каховского, одного из вождей «Северного Общества»,
мы находим оценку Риего как «святого мученика» за дело испанской свободы.
Характерно при этом, что Каховский, быть может, бессознательно несколько
извращает действительные события, приписывая Риего такие действия, каких
он не совершал, прикрашивая и идеализуя обстоятельства его мученической
смерти. Его рассказ — отзвук той испанской легенды о Риего, которую Маркс
объяснял подготовленностью Испании к революции в 1820 г., выражением
надежды, которую на эту революцию возлагали массы народа при первых
непроверенных еще слухах о начавшемся восстании 2 . Признания Каховского
подтверждают, что вести из Испании нашли в России благоприятную почву.
Известия об испанской революции и о судьбе ее вождей рисуются Каховским
в перспективе русских социально-политических отношений. Поэтому у него
благородству Риего противопоставлены вероломство не только короля Фердинанда, но и русского царя: «Мужественный, твердый народ Испании, отстоявший кровью своей независимость и свободу отечества, спас королю и
трон, и честь, им потерянную; всем самому себе обязанный, принял на престол Фердинанда. Король присягнул хранить права народные. Император
Александр I еще в 1812 г. признал конституцию Испании; впоследствии
она была утверждена всеми монархами Европы. Фердинанд скоро забыл
благодеяния народные, нарушил клятву, нарушил права граждан, своих благодетелей. Восстал народ на клятвопреступника; и священный союз забыл,
что Испания первая стала против насилий Наполеона, и император Александр
презрел признанное им правление, сказал, что в 1812 году обстоятельства
требовали, чтобы он признал конституцию Испании. И союз содействовал,
что войска Франции обесславили себя вторжением в Испанию. Арестованный
Фердинанд в Кадиксе был приговорен к смерти. Он призывает Риего, клянется
быть верным конституции, выслать войска Франции из пределов Отечества
и просит о сохранении себе жизни. Честные люди бывают доверчивы. Риего
ручается кортесам за короля; его освобождают. И что же? Какой Первый шаг
Фердинанда? Риего приказанием его схвачен, арестован, отравлен и, полумертвый. святой мученик, герой, отрекшийся от престола, ему предлагаемого,
друг народа, спаситель жизни короля, по его приказанию, на позорной телеге,
ослом запряженной, везен был через Мадрид и повешен, как преступник!
Какой поступок Фердинанда! Чье сердце от него не содрогнется!» ...«Несчастная
Испания! В ней опять водворяются права святой, благодетельной инквизиции; и изнеможенный народ согбенно тащит бревна сооружать костер для
своего сожжения». 3
А. П. Беляев в «Воспоминаниях декабриста» свидетельствует, что в бытность свою в Гибралтаре в Л 824 г., где временно укрывались разгромленные
испанские революционеры, он с энтузиазмом слушал на обеде у английских
моряков марш Риего и восторженно наблюдал, как чтится память испанского
революционера даже среди иностранцев: «оркестр очень часто заставляли
повторять марш Риего, героя, совершившего переворот в Испании и потом
1
„Русск. Архив', II, стр. 219, 1886. См. еще „Девятнадцатый век", т. I, М. 1872,
стр. 82—83 и эпиграмму Пушкина: „Сказали раз царю"...
2
К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Сочинения, т. X, стр. 764, М., 1933.
3 П. Е. Щ е г о л е в . Декабристы, стр. 171—173, Л., 1926.

408

M. П. АЛЕКСЕЕВ

погибшего на виселице. Этот марш возбуждал страшный восторг во всех
англичанах, которым от души вторил и я. Тут поднимались бокалы в память
бессмертного героя и свободы. К тому настроению, которое уже было
в мыслях и в сердце, все это еще более воспламеняло во мне любовь
к свободе и готовность на всякую жертву». 1 К. Ф. Рылеев в одном из лучших
своих стихотворений канонизировал образ Риего — борца за революционный
строй, поставив его рядом с Брутом, и обращал к равнодушной и бездеятельной молодежи негодующие строки:
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги,
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдет он Брута, ни Риеги...
[„Гражданин", 1825]

В день восстания, 14 декабря 1825 года, эти стихи слышались на Сенатской площади 2 .
Таким образом, можно с уверенностью сказать, что декабристы с величайшим вниманием отнеслись к испанской революции и что они как бы
вдохновлялись ею, готовя русское «пронунсиаменто». В трудах П. Е. Щеголева,
Д. К. Петрова и недавней статье акад. Е. В. Тарле можно найти не мало других примеров, подтверждающих, что «герои испанской революции были им родными и близкими» и что «делая предложения о будущей своей тактике»,
они то и дело «ссылались на те или иные факты испанской жизни». 3 Так,
неудавшийся поход С. И. Муравьева-Апостола на Киев и Москву был задуман
как повторение движения колонны Риего, почему, собирая роту, Муравьев,
по данным следственной комиссии, и рассказывал солдатам «примеры из
истории Риего, который проходил земли с тремя стами человек, и восстановил конституцию1, а они с полком что бы не исполнили предприятия своего,
тогда как все у ж было готово и, в особенности войско, которое очень
недовольно»... 4 Установлено, что «Катехизис» С. И. Муравьева был задуман
и выполнен под влиянием «Гражданского катехизиса или краткого обозрения
должностей испанца», текст которого вошел в известный декабристам французский роман Сальванди «Don Alonzo ou l'Espagne, histoire contemporaine»
(Paris, 1824), но, вероятно, был им известен также и по русским переводам 5 .
Проект конституции С. П. Трубецкого частично основан был на испанской
конституции 1812 г.; последнюю хвалил также и Пестель в разговоре
с К. Ф. Рылеевым 6 . Рылеев, Н. А. Бестужев и Г. С. Батеньков обсуждали
вопрос «о русском острове Леоне», имея в виду эпизод из испанской революции 7 и т. д.
1
А. П. Б е л я е в . Воспоминания декабриста, стр. 114—125, 126—128. СПб., 1882,
О „марше Риего" см. Д, К. П е т р о в , Россия и Николай I в стихотворениях Эспронседы и Россетти, стр. 59—60, СПб., 1909; здесь даны и другие, основанные на испанских источниках, комментарии к широко использованным запискам А. П. Беляева и
другим мемуарам декабристов.
2
Декабрист А. М. Булатов, в день 24 декабря, по рассказам, заявлял, что „если
будет в действии, то и у нас явятся Бруты и Риеги, а может быть и превзойдут тех
революционистов" (М. В. Д о в н а р - 3 а п о л ь с к и й, Мемуары декабристов, с т р . 2 3 8
и 242, Киев, 1906).
3
П. Е. Щ е г о л е в , Декабристы, стр. 242—243, Л., 1926; Д. К. П е т р о в op. cit.
(гл. IV: „Декабристы и испанцы", стр. 47—75). Е. В. Т а р л е . Военная революция на
Западе Европы и декабристы — в сб.: „ 100-летие восстания декабристов", стр. 113—124,
М„ 1927.
4
Центрархив, Восстание декабристов. Материалы, т. VI, М.— Л. 1929, стр. 140,
ср. еще т. IV, М.—Л., 1928, стр. 446 (описание муравьевского „катехизиса").
3
П. Е. Щ е г о л е в, op. cit., стр. 242—244; Д. К. П е т р о в , op. cit, стр. 69.
6
Д. К. П е т р о в , op. cit., стр. 69.
7
Т а м ж е , стр. 68.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

409

Во всех этих суждениях, ссылках и аргументациях особенно интересна
была аналогия между Фердинандом VII и Александром I, нередко возникавшая в тогдашних спорах. Уже на примере П. Г. Каховского мы видели,
как невольно возникала она из сопоставлении испанской и русской монархий
20-х гг. Испанский король и русский царь казались одинаково вероломными
по отношению к конституции 1812 г. А. Поджио именно тиранством и вероломством Фердинанда объяснял возникновение замысла цареубийства в России;
пример короля клятвопреступника должен был послужить хорошим уроком.
Ошибки испанской революции, по мнению многих декабристов, заключались
в том, что испанцы поверили тирану и защищали монархическую конституцию.
М. Муравьев говорил Поджио: «Риего сам виноват, должен был основать
республику и никак не верить присяге тирана». 1 Еще резче звучало признание Мамонова: «Кортесы разосланы, распытаны, к смерти приговариваемы,
и кем же? Скотиною, которому они спасли корону». 2 Республика — ю т единственный лозунг, который оправдывался логикой подобных сопоставлений
и действительно вдохновлял членов русского тайного общества. «Видя
в Испании ниспровержение конституции и предвидя везде мятежи, к коим
сие происшествие ее клонило... при понятиях, уже носящихся о республике,
я принял ее за цель также свою» 3 — признавался на следствии А. Поджио.
Процесс декабристов 1826 г. показал правительству опасные стороны
испанофильства в русском обществе. Не без содействия русских офицерских
кругов, в качестве грозного предостережения, «Донесение следственной
комиссии» напечатано было и в Мадриде на испанском я з ы к е 4 ; вместе
с тем, русское правительство энергично принялось за искоренение в русском
обществе свободомыслия «на испанский манер», какие бы формы оно ни
принимало. Наступили годы реакции и цензурного гнета. Подозрительность
николаевских жандармов вызывали все русские заявления сочувствия испанскому народу и государству, в котором не прекратилась борьба, приняв
лишь с внешней стороны затяжную форму династического междоусобия; не
менее опасной казалась в России европейская «испанофильская» литература, —
от вольнолюбивых заявлений Байрона до окрашенных в испанский колорит
произведений французских революционных романтиков...
Случайное дело 1830 г. живо напомнило правительству испанские увлЮ
чения декабристов. Причиной тревоги был Михаил Андреевич Кологривов
(род. ок. 1813 г.). Он был сыном того Кологривова, генерала от кавалерии
и деятеля Отечественной войны, под начальством которого, как известно,
служил А. С. Грибоедов. Отправленный за границу в 1830 г., юноша
Кологривов всей душой отдался делу революционного движения во Франции
и задумал поддержать его в Испании: отправлял оружие инсургентам,
вербовал волонтеров, сам «определился в рать испанских выходцев». «Отказавшись явиться на вызов русского правительства, он, наконец, разбитый
и несчастный, сдался русскому послу в Берлине. Вскоре Кологривов был
судим в Петербурге: сенат смягчил ему наказание, отдав его в рядовые. 5
1

М. В. Д о в н а р - З а п о л ь с к и й , Мемуары декабристов, стр. 202, М., 1908.
А. К. Б о р о з д и н , Из писем и показаний декабристов, стр. 153, СПб. 1906.
М. В. Д о в н а р - З а п о л ь с к и й , Мемуары декабристов, стр. 194.
4
Д. К. П е т р о в , op. cit., стр. 84—85 (гл. V: „Почему в Испании не воспевали
декабристов?").
8
А л е к с е й В е с е л о в с к и й . Западное влияние в новой русской литературе,
стр. 222, М., 1916; Подробные сведения о нем см. в статье: ПІ А. Р-с к и й , Дело
Михаила Кологривова. „Русская Мысль" 1902, кн. XI, стр. 153—163. Ср. также: Деятели
революционного движения в России, Био-библиографический словарь, составл. А. А.
Ш и л о в ы м и М. Г. К а р н а у х о в о й , т. I, стр. 86, М„ 1927. Злобную характеристику М. А. Кологривова дает Б. М. М а р к е в и ч („Поли. собр. соч.", т. XI, СПб.
1885, стр. 409—413). А. М. Ф а д е е в („Воспоминания". Одесса 1897, ч. II, стр. 145—
2

8

410

M. П. АЛЕКСЕЕВ

Это было одно из последних русских проявлений солидарности с испанскими революционерами в «декабристском» стиле. Однако уже со второй
половины 20-х гг. русское «испанофильство» входит в новую фазу, в значительной степени предопределенную западноевропейскими литературными воздействиями, в сложном перекрестном характере которых необходимо разобраться.
ГЛАВА V

К двадцатым годам относится у нас более близкое, чем прежде, знакомство с. испанской литературой и языком. В эти годы пробуждается интерес
к испанскому театру, поэзии, памятникам ее классической литературы, появляются первые русские переводы, сделанные непосредственно с испанского
или, во всяком случае, проверенные по оригиналу. Все это-—следствие общественного интереса к испанским событиям в первой половине 20-х гг.,
а для второй их половины, — в известной мере, маскировка действительных
причин этого интереса. Когда небезопасно стало толковать о «гишпанской
революции», повели беседы об испащшх писателях; интерес к политической
современности Испании проецировался теперь на ее историческое п р о ш л о е ^
оно открывало просветы и в современность и в "будущее. ТакЛѵтожйообъяснить интерес к испанской истории, этнографии, литературе в либеральных
кругах русского общества.
Испанская литература заняла своеобразное место в русских спорах о классической и романтической поэзии. Вопрос осложнялся, однако, тем, что эти
споры были отзвуком европейских диспутов на эту тему, а отношение
к Испании в западных литературах всецело определялось различием общественных позиций и теоретических воззрений отдельных европейских писателей. Французская революционно-романтическая литература, проповедывавшая
романтизм как синоним либерализма, увлекалась героической борьбой испанского народа в прошлом и настоящем, извлекая из забвения исторические
и легендарные эпизоды, характеризующие свободолюбие испанцев и их преданность национальной и личной чести. Немецкий реакционный романтизм,
напротив, оживлял испанские предания феодальных времен, увлекаясь мистикой
католической легенды и живописностью нравов глухого испанского средневековья. Испания немецких и французских романтиков — это две различных
страны, наделенные суммой особых признаков. То же можно сказать и об
испанской литературе, весьма различно воспринятой передовой Францией и отсталой Германией. Конечно, такое противопоставление немецкого и французского романтического «испанизма» во многом условно, ибо оно не охватывает
всей сложности явления и взаимных франко-немецких и. немецко-французских
романтических влияний, но в основном думается, оно справедливо, в особенности по отношению к русской литературе. Английская испанофильская литера146) рассказывает о некоем Квартано, бывшем в конце 30-х годов „участковым заседателем" в Пятигорске, судьба которого была аналогична кологривовской. По происхождению испанец, хотя родившийся в России, Квартано в молодости служил офицером
в гвардии. Уехав в отпуск в Испанию, он испытал здесь ряд приключений, „опять
замешался в какую-то революцию, кажется Риего Нунеца [sic!]... попал в Мадридскую
тюрьму, на этот раз очень серьезно... ему каким-то образом удалось дать о себе
знать русскому посланнику, к которому он обратился как русский подданный и офицер,
с просьбой о заступничестве. Посланник заступился, выручил его и отправил прямо
в Петербург. Из Петербурга Квартано без дальних проволочек препроводили на
Кавказ, в нижегородский драгунский полк солдатом, в коем он пребывал пятнадцать
лет"; уже в преклонном возрасте Квартано перешел в гражданскую службу на разные
маленькие должности.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

411

тура этого времени сыграла в России значительно меньшую роль и воспринималась по преимуществу через французскую. 1
Основными пособиями для ознакомления.с испанской литературой у нас
в 20-е годы были немецкй5ЩЯигиТІіемецЯГе переводы испанских авторов, немецкие их интерпретащяистРрудьГБутервека («История испанской литературы»),
«Чтения о драматическом искусстве и литературе» Августа Шлегеля, книга
пшрйцярця ,(>тімочда де Сисмонди, проникнутая влиянием немецких романтиков, — таковы были важнейшие из этих пособий, весьма увеличившие в России
запас данных об испанской литературе и в значительной степени видоизменившие представление о ней. Совершенно иное толкование романа Сервантеса,
односторонний культ Кальдерона и соответственная недооценка Лопе де
Вега : = с т к ю э т о усвое"но было в ""России из указанных книг. Характерно, что
пропаганда немецкого «испанизма» пришлась у нас главным образом на вторую половину 20-х гг., — первое пятилетие реакции после 14 декабря ; как и
в Германии, эта пропаганда шла под знаком борьбы с французским'
классицизмом и рационализмом. Не^ецішй_я£ішінзм хлынул к нам в мощной
струе немецкого философского идеализма —- «любомудрия», и оставил__де*
которые следы даже в творчестве писателей, достаточно чуждых немецкому
влиянию, напримев__у Пушкина.
Одним из первых русских литераторов, давшим более или менее полное
представление об испанской литературе, был Булгарин того времени, когда
он готовил отдельное издание своих «Воспоминаний об Испании». Знатоком
этой литературы Булгарин, естественно, не был. Его «Взгляд на историю испанской литературы» (1821) 2 был лишь пересказом отдельных
глав трудов Шлегеля и Сисмонди. Тем не менее, это извлечение из иностранных книг, сделанное в весьма подходящий момент, сыграло свою
роль и способствовало возбуждению внимания к испанской классической литературе.
Книги Шлегеля и Сисмонди до начала 30-х годов становятся в России
основным источником сведений об испанской литературе и весьма своеобразного ее понимания. Н. Надеждин в своей латинской докторской диссертации
(«De poësi romantica», 1830), пользуясь преимущественно Сисмонди, приводит
цитаты из целого ряда испанских писателей: Гарсиласо де ла Вега, Саа де Миранды, Мендосы, Кальдерона. Испанские драматурги трактованы им с помощью тех же авторитетов тогдашней европейской испанистики. ь Нигде,
может быть, новизна излагаемой во всех этих русских работах 20-х годов
точки зрения на испанскую литературу не высказывается столь явственно, как
в высокой оценке Кальдерона.
Романтический культ Кальдерона, давно уже подвергся обстоятельному
1
К истории испанофильства немецких, французских и английских романтиков
см. (кроме работ, указанных ниже) E. M a r t i n e n c h e . L'Espagne et le romantisme
français, Paris, 1922 (cp. „Revue de Litt. Comparée" Janvier — Mars, 1923; A z o r i n
(Don José Martinez Ruiz), L'Espagnolisme des romantiques français („Mercure de France",
1917); E. B u c e t a . El entusiasmo par Espana en algunos romanticos ingleses — „Revista deFilologia Espagnola", X, 1,1923; J. J. B e r t r a n d . Cervantes et le romantisme
allemand, Paris, 1914; A. E. L u s s k y , Cervantes and Tieck's idealism,—„Publ. of the
Mod. Lang. Ass. of America", December, 1928; J. F i t z m a u г i с e - К e 1 1 y. Don
Quixote in England, Lond. 1905 (British Academy Proceedings, vol. II, p. 11—29).
B e r g e r . Don Quixote in Deutschland u. sein Einfluss auf den deutschen Roman.
Diss. Heidelberg, 1908.
2
Ф. Б у л г а р и н , Взгляд на историю испанской литературы—„Сын Отечества",
№ 40 и 41, 1821.
3
Н. К. К о з м и н, Н. И. Н а д е ж д и н . Жизнь и научно-литературная деятельность, стр. 176, 189—190, 203, 208, СПб., 1912 (примеры заимствований Надеждина из
Сисмонди).

412

M. П. АЛЕКСЕЕВ

исследованию. 1 Мы знаем, что этот испанский писатель, открытый для Германии еще «Шлезвигскими литературными письмами» Герстенберга (1737—
1828), сделался здесь предметом настоящего культа, в особенности после переводов из него Августом Шлегелем. Переводы и подражания Кальдерону следовали в Германии один за другим (Gries, Jeitteles, Malsburg, Bärmann,
Memminger, Zahlhaas и т. д.), и славословиям ему не было пределов. Перед
ним не только преклонялись — в нем видели самую «сущность испанской
драматической поэзии»; даже Шекспир порой отступал на второй план при
одностороннем возвеличении испанского драматурга. Этому значительно содействовали также «Чтения» Августа Шлегеля, получившие огромную популярность во всей Европе. 2 Шлегель сам признавался в 1813 г., что он «имел
счастье содействовать распространению в Германии вкуса к чтению испанских поэтов» и Кальдерона в том числе. Любопытно, что и за Пиренеи проник
воинственный призыв Шлегеля «долой французоманов!» (abajo los afrancesados!) и вызвал радостный отклик Бэль де Фабера, который предпринял
борьбу за Кальдерона, тогда почти полузабытого и на его родине. 3
Аналогичную роль сыграл Шлегель и в России. Большое внимание
уделил у нас Шлегелю и его испанским увлечениям дружественный немецкому романтизму «Московский Вестник», а Шевырев высказался о немецком
критике так: «У нас отчасти Шлегель сделал то же, что Лессинг в Германии,
т. е. освободил нас от владычества галлов». 4
—
, *
Значительное влияние оказал Шлегель на ( П у ш к и н а \ р и его работе над
«Борисом Годуновым» и связанными с ней размьнйленйями о драматургии.
В письме к H. Н. Раевскому (июльщвгуст 1825 г.) Пушкин писал: «Я не
читал ни Кальдерона^ ни Веги»,*Лю"1)н, несомненно, заинтересовался этими
писателями кЖЩшзШоіголЬ^щтбгсГ времени, первоначально из тех же книг —
Шлегеля и Сисмонди, выписанных им в Михайловское. Когда «Московский
Телеграф» (1825 г.) поместил статью, в которой утверждалось, что классицизму и романтизму суждено разделить Европу и что латинской Европе
суждено первое, а германской и славянской — второе, Пушкин написал
(/заметку упротив наших «журнальных Аристархов»; которые самовластно
делят страны на классические и романтические, и у которых даже «Лопец
di Вега, Кальдерон и Сервантес попались в классическую фалангу». 5 «Vega
и Кальдерон» упомянуты Пушкиным в заметке \1826 f в числе таких писателей, которые имеют «^остоинстшЩ большой _надюді-юсти»_. «Француз, —
между прочим замечает Пушкин, — смеется, видя в Кальдероне Кориолана,
вызывавшего на дуэль своего противника»; это отзвук внимательного чтения
Сисмонди, в частности его отзыва о драме Кальдерона «Оружие любви» 6 .
1
См., напр., A r t u r o F a r i n e l l i . Orillparzer u. Lope de Vega, Berlin, 1894 (S. 8
u. ff.- „Die Romantiker u. der Kalderonkultus"); H. S c h u c h a r d t . Goethe und Calderon „Romanisches u. Keltisches", Berlin, 1886; E l i s a b e t h M i i n n i g . Calderon u. die
ältere deutsche Romantik, Berlin 1912.
2
Wilhelm S c h w a r z . A. W. Schlegels Verhältniss zur Spanischen u. Portugesischen
Literatur, S. 64—65, Halle 1914, указывает, что „Чтения" Шлегеля вскоре по своем появлении в немецком издании переведены были на французский (1814), английский (1815,
2-е изд. 1817) и итальянский (1817) языки.
8
Подробности об этом знаменитом споре см. в книге: La querelle Caldéronienne
de John Nicolas Böhe de Faber et José Joaquin de Mora reconstituée d'après les documents originaires", Paris 1909.
Ш е в ы р е в , Теория поэзии, изд. 2-е, стр. 211.
Г 5 Я. С. П у ш к и н, Акад. изд., т. IX, ч. I, стр. 22—23 (1928); Н. В. Б о г о с л о в с к и й ,
n W f a - критик, стр. 81, 92, 118, M.fT934.
h M. С. П у ш к и н , Акад. изд., т. IX, ч. I, стр. 26, ч. 2, стр. 60—61 (1928).
Н. Tfer-тозмин указал, что у Сисмонди~ТПё~Та littérature du Midi de l'Europe, Paris,
t. IV, 129) мы читаем следующее об этой драме Кальдерона: Le caractère de Coriolan,
celui du Sénat, celui du peuple, tout est également travesti. Il est impossible de recon-

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

413

В^статье_о_смелости выражений {( 1827 г.) ПУШКИН вновь вспоминает Кальдерона по случаю одного его смелого и неожиданного сравнения: «Кальдерон
называет молнии огненными языками небес, глаголющих земле». 1 Наконец,
в статье «О драме» ЦІ§3£щ> Пушкин пишет уже о «недосягаемой высоте»
произведений Кальдерона, которые, на ряду с творенйяШГ~1йекспира и
Расина, «составляют вечный предмет наших изучений и восторгов». 2 Этот
ряд отзывов с характерно повышающимся к концу 20-х годов пристрастием к Кальдерону за счет Лопе де Вега вполне отражает рост русского
увлечения немецким романтизмом, в частности Шлегелем.
Очень любопытны в этом отношении признания Н. М. Языкова. Он знакомится с Кальдероном в 1825 г. в Дерпте по немецкому переводу Гриса:
«Кальдерон мне чрезвычайно нравится, — и чем больше читаю его, тем
более уверяюсь, что Кюхельбекер его не читал, сказывая, что у Шихматова
много с ним сходства». Языков находит у Кальдерона «какое-то особое воображение, огромное и всеобъемлющее. Он краток и пространен в одно время;
каждая мысль выражается чрезвычайно кратко, а мыслей у него море. Он
на меня сильно действует». Совершенно в стиле немецких романтиков, Языков даже противопоставляет Кальдерона Шекспиру и готов первому отдать
предпочтение перед вторым: «Читаю его с большим удовольствием, нежели
Шекспира: хотя у Кальдерона нет такого искусства в изображении характеров, зато он богаче образами, вовсе оригинальными, а той приверженности
к религии праотцев, о которой говорит Кюхельбекер, я не вижу в нем ни
капли. Впрочем, жаль, что Грис не приложил примечаний к своему переводу : 3 есть места в Кальдероне, которые никак понять нельзя, вполне
понимая их буквально: сперва я дум-ал, что то, чего я не понимаю, может
понять человек, лучше меня знающий по-немецки, но не тут-то было!
Впрочем, эти места не так важны (вероятно, в них есть местности) и не
мешают действию целого и другого, притом они очень редки». Через
месяі H. M. Языков пишет вновь: «Я все более и более проникаюсь Кальдероном. Точно, он величайший поэт, его надобно изучить, когда у меня
будет больше времени». 4 Между прочим, с немецкого перевода Гриса
сделан В. А. Каратыгиным русский перевод пьесы Кальдерона «Врач своей
чести», озаглавленный им «Кровавая рука». Эта пьеса поставлена была
в бенефис Каратыгина в Большом театре в Петербурге, 7 января 1831 г . 5
К Кальдерону отчасти восходят и «подражания испанскому театру» конца
20-х годов такого чуткого к интересам момента театрального деятеля, каким
был кн. А. А. Шаховской. 6
naître un Roman à un seul des sentiments exprimés par un seul des personnages dans
toute-Ja pièce".
Q-^i. С. П у ш к и н , Акад. изд., т. IX, ч. I, стр. 44, 1928.
ѴЗ-^Гам же, т. IX, ч. I, стр. 123.
s C a l d e r on. Schauspiele, übers, von J. D. Gries, Ber. 17 B-de, 1815—1829; 2-е изд.
в 8 томах вышло в 1840—1841 гг., впоследствии к ним добавлен был 9-й. См.
E d m u n d D o r e r . Die Calderon-Literatur in Deutschland, S. 14, Leipzig, 1881.
4
„Языковский Архив", вып. I, стр. 205, 210, 213, СПб., 1913. С. Б о б р о в, H. M. Языков о мировой литературе, стр. 12—13, М., 1916.
5
П. А. К а р а т ы г и н . Записки, т. II, стр.412. Л., 1930. „Северная Пчела", № 10,
1831.
в Н. П. С т о л п я н с к и й . Пьесы испанского театра на петербургской сцене николаевской эпохи. „Ежегодник имп. театров" 1912, вып. I, стр. 48—49. Пьесу А. А. Шаховского „Роза и Розалия или Так на свете все превратно, романтическая комедияводевиль в 3-х сутках в подражание испанскому театру", представленную в Петербурге
в 1829 г. П. Столпянский считает „если не первою, то одной из первых пьес испанского репертуара" и приводит о ней неодобрительный отзыв из „Северной Пчелы"
(1829, № 133). в том же 1829 г. впервые на русской сцене шел „Дон Карлос" Шиллера, и рецензент этого спектакля писал, что „Шиллер, Гете, Шекспир, Кальдерон

414

M. П. АЛЕКСЕЕВ

Настоящую пропаганду К а л ь д е р о н а , ,
д
начинает, вскоре по
своем основании, «Московский Вестник». Уже в 1827 г. в этом журнале
появляется заметка: «Издание Калдерона», в которой извещается о готовящемся в Лейпциге «полном собрании драматических сочинений славного
Калдерона на испанском языке под надзором Кейля». «Издатель «Московского Вестника» получил проспект и образчик сего издания. В первой
драме «La vida es sueno» встречаем русское имя «Astolfo, duque de Moscovia». Нельзя не напомнить, что в русском царстве Калдерон известен
не многим даже и по имени. Мы постараемся познакомить с ним наших
читателей на первый случай по Шлегелю». 1 Эта заметка объясняет нам,
почемѵ^Кялышошг окязялся_ж„в_библиотеке Пушкину он был здесь именно
в том издании Кейля, о котором оповестил «Московский Вестник». 2 Четыре
тома этого издания, с портретом Кальдерона и посвящением герцогу
Карлу Фридриху, сохранились в пушкинской библиотеке и доныне («Las
Comedias de D. Pedro Calderon de la Barca, contejados con las mejores
ediciones hasta ahora publicadas, corregidas y dadas a luz por Juan Jorge
Keil, Leipsique, 1827—1830). Впрочем, Пушкин едва ли читал их, кроме,
может быть, «El mâgico prodigioso», да и то не ранее 1831 г., к которому
относятся занятия Пушкина испанским языком.
Обещание «Московского Вестника» познакомить русского читателя с Кальдероном «по Шлегелю» было выполнено, хотя и с некоторым опозданием.
В 1828 г. журнал напечатал большое извлечение из «Чтений» Шлегеля под
названием: «О романе и драматической поэзии испанцев». Здесь говорится
о Сервантесе как романисте и его «подражателях», но особенно подробно—об испанской драме, которая «не уступает превосходством и богатством
испанскому роману». «Испанская монархия до половины XVII столетия
более других славилась величием и блеском во всей Европе; нигде дух
народа не был развит в такой степени»; отсюда, по Шлегелю, и испанский
театр — зеркало жизни, отличается пышностью и великолепием. Вся Европа
признала в нем «богатство и роскошь изобретения», хотя и осуждала нередко «форму, значение и дух испанской драмы». Шлегель находит, что
главное достоинство испанской драмы — в ее романтическом характере, ибо
«испанский театр возник из рыцарской поэзии средних веков» и чужд даже
внешнему подражанию древним, в противоположность итальянцам и французам. Сравнительная характеристика творчества Лопе де Вега и Кальдерона,
к явной невыгоде первого и к чрезвычайному прославлению второго, вполне
соответствует тому пониманию романтизма, как возрождения средневекового,
феодально-христианского и национального искусства, которое мы находим,
кроме Шлегеля, у г-жи де-Сталь и которое пленило и русских «любомудров».
По Шлегелю, Лопе де Вега — «первый славный творец и властитель», но он
«не внушает нам высокого мнения о превосходстве испанской драмы»; он
плохо обрабатывал свои произведения: он их лишь «накидывал, импровизировал», у него есть «богатство вымысла», «блеск представления», «воображение пламенное», — но «последние качества сделались общею принадлежностью всех его отечественных поэтов, так что нельзя их вменить какомулибо испанцу в особенное достоинство». «Если хотим обнять дух испанской
драмы в ее целости и совершенстве, то обратим взоры на последнего из
величайших поэтов — Кальдерона». До Кальдерона испанская поэзия знала
«грубую вольность на одной стороне — искусственность на другой, а часто
в

т е

Г О

Ь І

представляют обильную жатву нашим хорошим переводчикам, обещают одушевить
наших возрастающих поэтов новым божественным огнем".
1
„Московский Вестник", ч. V, Смесь, стр. 108. 1827.
2
Б. Л. М о д з а л е в с к и й . Библиотека Пушкина (Пушкин и его современники,
вып. І Х - Х , стр. 183, № 700).

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

415

и обе вместе господствовали в испанской поэзии» от Лопе де Вега до
Гонгоры и Кеведо. «В это время родился Кальдерой. Ему предлежало исторгнуть из сего хаоса поэзию своего народа, и потом, облагородствованную,
преображенную, прославленную в пламени любви, привести ее к высшей
цели».
Таким образом, Кальдерой рассматривается как недосягаемая вершина
и синтез испанской поэзии ее цветущего периода и в то же время как величайший из «романтических», «христианских» трагиков. «Поклонение кресту»
и «Стойкий принц» трактуются как лучшие и наиболее характерные образцы
его творчества. 1
Пропаганда Кальдерона на страницах «Московского Вестника» на этом
не остановилась. В том же 1828 г. журнал напечатал первое действие комедии Кальдерона «Трудно стеречь дом о двух дверях» с обозначением:
«с испанского», в переводе П. В. Киреевского и снабдил этот перевод
следующим любопытным примечанием: «Считаем за долг сообщить приятную новость любителям словесности, что П. В. Киреевский, которому мы
обязаны сим отрывком, намерен заняться переводом всех лучших произведений Кальдерона. Такие явления у нас редки, и верно все гг. литераторы, видя
его успешное начало, пожелают ему успешного конца в этом полезном предприятии». 2 Предприятие Киреевского не осуществилось, что же касается
языка, с которого он собирался переводить, то знание им испанского возбуждает некоторые сомнения. Нужно думать, что еще перевод Кальдерона,
предпринятый К. Тимковским (1843), сделан не без оглядки на немецкие
переводы, остававшиеся в Европе наиболее популярными вплоть до того
времени. 3
Немецкая ориентация «испанофильства» «Московского Вестника» резко
бросается в глаза; даже помещенное здесь «Политическое обозрение новой
Испании» переведено из А. Гумбольдта, 4 а статья «Город Гренада» — из
«Очерков Испании» («Skizzen aus Spanien», 1828) Губера. 5 С. Шевырев,
несомненно, по следам Гриммов, собирался раздобыть для публикации
в «Московском Вестнике» «испанские народные сказки», на ряду со сказками
других народов; 6 не случайно и то, что Пушкин в период своих дружеских
отношений с «любомудрами» напечатал именно в «Московском Вестнике»
B_jL82Z_J"OÄy одно из своих ранних «испанских» стихотворений —• «Испанский
романс»^ написанный им за три года" перед тем:
1
„О романе и драматической поэзии испанцев. Из Шлегелевой Истории литературы"— „Московск. Вестн.", ч. IX, стр. 154—166 и 287—294, 1828.
2
Московский вестник", ч. XI, стр. 234—271, 1828.
8
„Испанский театр. Перевод с испанского К. Тимковского, СПб., 1843, т. I, Кальдерой. Кроме переизданного в 1840—1841 гг. немецкого перевода Гриса (см. выше
прим., стр. 413) незадолго до издания Тимковского вышел французский перевод
(Calderon, Théâtre, trad, par Damas Hinard 1841—1843,3 vols.) по поводу ожидающегося
появления которого в русском журнале писали: „Между тем, как большая часть произведений испанских драматических писателей была уже давно известна в Германии
по превосходным переводам, во Фракции о Кальдероие знали только то, что сказано
о нем в сочинении Сисмонди „De la littérature de Midi" да то, что говорил об
этом поэте Шлегель. Французы верили Сисмонди и особенно Шлегелю, который
доныне считался во Франции верховным авторитетом во всем, что относится до
испанской литературы... Правда, некогда Ланге и после него Ла Бомель перевели на
французский язык несколько драм Кальдерона, но эти переводы были еще хуже, чем
известные дюсисовские переделки Шекспира" („Репертуар и Пантеон", 1842, кн. IV,
„Смесь", стр. 33).
4
„Московский Вестник", ч. III, стр. 285—389; ч. IV, стр. 103—125, 1827. Об испанских увлечениях Гумбольдта см. A. F a r i n e l l i , Guillaume de Humboldt et
Г Espagne, Torino, 1924.
6
„Московский Вестник", ч. III, стр. 59—65, 1830.
" Н. К о л ю п а н о в. Биография А. И. Кошелева, т. I, кн. 2, стр. 227.

416

M. П. АЛЕКСЕЕВ
Ночной зефир
Струит эфир,
Шумит,
Бежит
Гвадалквивир... и т. д.

С начала 30-х годов, по прекращении этого журнала, усилива£хся_борь.ба_
с немецким влиянием в русской романтической литературе, в том числе и
с немецким «испанщмом», с которым борьба идет по двум линиям: с одной
стороны, растет увлечение французской романтической школой и ее «испанизмом», столь непохожим на реакционную немецкую идеализацию феодальных времен и реставрацию средневекового католицизма; с другой — увеличива£іся_эштерес к занятиям испанским языком и непосредственному ознакомлению с~~испанской литературой в подлинниках. Очень" показательны
с этой стороны примеры Пушкина и П. А. Катенина.
В__гер.рпинр -90-Y ГГ R прриогт, КОГТЯ П У Ш К И Н ИПРРП^Щ заинтересовался,
при помощи Шлегеля, Сисмонди и их русских последователей испанскими
драматургами. — он исданского2_ааыіщ^еще не знал. Об этом мы знаБГ~от *
него самого. В письме к П. А. Катенину от ПГ ноября 1825 г. Пушкин
писал : «П0шишшжішщіе--внаю2^ Отец поэта утверждал, что А. С. Пушкин
«выучился" по-испански в зрелом возрасте». 2 Подтверждением этого послужили недавно опубликованные^н—нвучеіщые упражнения Пушкина в испанском языке : они "Относятся к( 1831 —1832 гг. "В одной из рукописей нахо*дИТС?Г(Й?анцузский перевод, сопровожденный испанским текстом небольшого
о;фьівка' из повести Сервантеса «Цыганочка» («La Gitanilla»); в «Записной
книжке» "Поэта есть другая выписка из той же испанской повести. Перед
нами несомненные свидетельства того, что Пушкин изучал испанский язык,
пользуясь при этом испанским подлинником «Novelas ejemplares» С.епвянтеся_
в четырехтомном перпиньянском издании 1816 г., которое сохранилось
в его библиотеке. 3 Относительно одной из записей можно утверждать, что
испанский текст ее является обратным переводом с французского. К. Н. Державин пишет, что Пушкин «взял в качестве материала для упражнения в
переводе отрывки из «Цыганочки» Сервантеса и, переведя их на французский, выполнил затем обратный перевод на язык оригинала, сверяя свою
работу с текстом повести, имевшимся в его распоряжении». 4 Преувеличивать значение этих упражнений, однако, не следует, хотя Пушкин понимал испанский язык «настолько, что мог уловить смысл предложения и
сделать перевод как с испанского, так и на испанский без словаря», 5 но
1
А. С. П у ш к и н . Письма, ред. Б. Л. Модзалевского, т. I, стр. 161. Тем самым
опровергается показание ГІ. В. Анненкова (Пушкин, стр. 89), что Пушкин будто бы
изучал испанский язык еще в Одессе, в период своего первоначальною знакомства
с итальянским. Трагедия Ротру „Venceslas" (1647), переведенная А. А. Жандром, от
которой Пушкин был „в восхищении" и по поводу которой он и высказал свое признание о незнакомстве с испанским языком, действительно заимствована из пьесы Фр.
де Рохаса „Нельзя быть отцом, будучи королем" („No hay padre siendo rey"). Отметим, кстати, что в статье 1830 г. Пушкин бросает фразу: „Корнель, поэт испанский",
которую напрасно толкуют в том смысле, что „здесь Пушкин имеет в виду Гильена
де Кастро, автора комедии „Молодость Сида", на основе которой Корнель создал
своего Сида" (Н. В. Богословский, Пушкин-критик, М., 1934, стр. 225, 529). Конечно,
фраза Пушкина о Корнеле значит только: „воспевший Испанию" (в „Сиде").
2
М. Ц я в л о в с к и й . Книга воспоминаний о Пушкине, стр. 376, М., 1931.
3
Б. Л. М о д з а л е в с к и й . Библиотека Пушкина (Пушкин и его современники,
вып. IX—X, СПб., 1910, стр. 188, № 721). У Пушкина имелось и другое более позднее
издание той же книги („Novelas ejemiplares de Miguel de Servantes Saavedra. Nueva
edicion, Paris, ed. Baudry, 1835, № 722), к которому он, однако, не обращался.
4
К. Н. Д е р ж а в и н . „Занятия Пушкина испанским языком", „Slavia" XIII,
стр. 114—120, 1934.
5
„Рукою Пушкина". Несобранные и неопубликованные тексты, стр. 83—87, М.—Л.,
1935.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

417

испанский воспринимался им на фоне знакомых ему романских языков, —
французского и итальянского. «Возможно, хотя -ff мало~1ііфоетнбГ~что эти
занятия носили весьма самостоятельный характер; возможно, что Пушкин
пользовался советами и указаниями какого-либо представителя испанской
колонии в Петербурге... возможно, наконец, что он прибег и к помощи
С. А. Соболевского, одного из русских испанофилов своего времени, который,
между прочим, подарил поэту и учебник: «Nouvelle méthode, contenant en
abrégé tous les principes de la langue espagnole», Paris, 1764, надписав на его
титульном листе: «Пушкину от Соболевского на память Рейн-вейна». 1 Что
касается знакомства Пушкина с представителями испанской колонии, то
напомним, кстати, о лице, мало известном в его биографии, — испанском
посланнике в Петербурге (1825—1835) Мигеле Паэс де да Кадена J P a ë z
de la Cadena). Из одной записи Пушкина'"следует, что Паэс де ла Кадена
рассказывал поэту по личным воспоминаниям о Наполеоне и перевороте
18 брюмера (1799) в Париже, когда вместо Директории был учрежден Консулат: Паэс де ла Кадена был в это время секретарем испанского посольства в Париже. 2 В списке знакомых Пушкина 1829 г. значится и «гишпанский посланник»: его же Пушкин упоминает и в «Евгении Онегине» (гл. VIII,
строфа XVII):
Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?

Почти одновременно с Пушкиным испанским языком и литературой заинтересовался также П. А. Катенин. Результатом этих его занятий были:
перевод нескольких романсов о Сиде и небольшая статья 1830 г.: «О поэзии
испанской и португальской». «Романсы о Сиде» переведены были Катениным еще в 1822 г. по немецкому переводу Гердера.
Гердеровский перевод «Сида» (1805) сделан, как известно, не с испанского подлинника, а с французского анонимного перевода, помещенного в
«Bibliothèque Universelle des Romans, ouvrage périodique» 1782—1784 г г . ; 3
тем не менее, Гердеру удалось достичь замечательной передачи духа подлинника, который он проникновенно угадал сквозь французскую оболочку.
Испанские тексты романсов стали ему доступны только тогда, когда большая
часть его перевода была уже готова. 4 Вплоть до 40-х гг. XIX в. из всех существовавших в то время переводов «Сида» гердеровский справедливо считался лучшим; более того, самая популярность поэмы и романсов о Сиде во
всей Европе обязана главным образом Гердеру; французские их переводы
с испанского Крезе де Лессе (1814 г.; 2-ое изд., 1821), которым, дридана
сентиментальность условного французского «genre troubadour», а также
небольшой сборник Абеля Гюго (1822), старшего брата поэта, прошли почти
незамеченными; лишь французский перевод Damas Hinard («Romancero
Général», 1844), сделанный с большим вкусом и знанием дела, заменил
1
К. Н. Д е р ж а в и н , op. cit., стр. 120; Б. Л. M о д з а л е в с к и й, „Библиотека
Пушкина", № 1224.
2
„Рукою Пушкина", стр. 208—211, 326. „О нем мы не располагаем никакими
сведениями,— пишет о Паэс де ла Кадена М. А. Цявловский, — . . .кроме одного неопубликованного письма Зинаиды Волконской к нему, где она говорит о его блестящем пере (votre plume brillante)".
3
На этот действительный источник гердеровского перевода впервые указал
R e i n h o l d K ö h l e r „Herders Cid u. seine französische Quelle", Leipzig 1867; испанский,
французский и немецкий (гердеровский) тексты удобно сведены в параллельной перепечатке в книге: Herders Cid. Die französische u. spanische Quelle. Zusammengestellt
von A. S. V ö g e l i n , Heilbronn, 1879.
4
Arturo F a r i n e 11 i. Spanien u. die spanische Litteratur im Lichte der deutschen
Kritik u. Poesie. „Zeitschr. f. vergleich. Litt.-gesch.". Bd. V, 330—332. Berlin, 1892.

27

Культура Испании

418

M. П. АЛЕКСЕЕВ

гердеровский для читателей, не знавших испанского языка. 1 Неудивительно,
что русские поэты обращались именно к Гердеру.
Хотя катенинские переводы романсов о Сиде, по уверению его издателя
Н. И. Бахтина, были готовы еще в 1823 г., а в 1830 о них оповещалось уже
в «Литературной газете», 2 но изданы они были только в 1832 г . 3 Между
тем В. А. Жуковский, также по Гердеру, перевел романсы о Сиде и издал
их в свет (1831). Весть об этом сильно огорчала Катенина; он писал Бахтину:
«Уведомляют меня, что Жуковский печатает... какие-то романсы о Сиде,
вероятно, те же, что и у меня. По свойственному сочинителю самолюбию,
я не слишком боюсь этого соперничества на суду знатоков, но справедливо
опасаюсь того вреда, что мое переложение, выпущенное в свет позже, потеряет в глазах читателей преимущество новости, а кривосуды, при малейшем сходстве, еще меня назовут вороной, украсившейся павлиньими перьями». 4 Поэтому Н. И. Бахтин, выпуская в свет катенинские переводы, счел
нужным сделать оговорку в своем издательском послесловии, что хотя, благодаря Жуковскому, перевод Катенина и потерял «прелесть новости», «но
любители поэзии, не знающие немецкого языка, сличая два перевода, получат
вернейшее понятие о самых романсах, нежели какое они могли бы иметь,
читая только один. Катенин в переводе своем не сделал никаких перемен
после того, как оный был окончен в 1823 году». 5 Такое сличение, действительно, не безынтересно. Жуковский перевел лишь 14 романсов из 70 гердеровских (Катенин — 22), допустив ііри этом весьма значительные отступления от подлинника, иной раз слишком вольно пересказывая текст, сокращая
его и переделывая на свой лад. Катенинский перевод, напротив, значительно
ближе к подлиннику и стремится к его буквальному воспроизведению. Сравним хотя бы первый романс гердеровского цикла; с передачей его у Катенина
(№ I) и у Жуковского (№ III):
ГЕРДЕР

Trauernd tief sass don Diego
Wohl war keiner je so traurig
Gramvoll dacht'er Tag und Nächte
Nur an seines Hauses Schmach;
An die Schmach des edlen alten
Tapfern Hauses der von Lainez,
Das die Jnigos an Ruhme
Die Abarcos übertraf и т. д.
КАТЕНИН

Дон Диего сидел печальный,
Ввек никто так не страдал,
Грустно думал днем и ночью,
Что его поруган дом;
Дом поруган старый, храбрый,
Лайнецов известный дом:
Он Инигосов во славе
И Абаркасов мрачил.
1

ЖУКОВСКИЙ

Мрачен, грустен Дон Диего . . .
Что сравнить с его печалью?
День и ночь он помышляет
О бесчестии своем:
Посрамлен навеки древний
Знаменитый дом Ленесов;
Не равнялись ни Иниги,
Ни Аварки славой с ним. 6

A. M о г e 1 - F a t і о. Etudes sur l'Espagne, Première série, p. 78—79, Paris, 1888.
„Литературная газета", 1830, № 30 извещала читателей о предстоящем выходе
в свет „собрания всех испанских романсов о Сиде, переложением коих г. Катенин
сделал истинно приятный подарок нашей словесности". До Катенина опыт перевода
испанского романса четырехстопным трохеем без рифм мы находим у H. М. Карамзина
(см. у нас выше, гл. II, стр. 382). Отметим еще испанскую балладу Б. Федорова
„Альфонс" „Соревнователь Просвещения", 1820, ч. IX, кн. I, стр. 57—65).
3
П. К а т е н и н . Сочинения и переводы, ч. II, стр. 119—175, СПб., 1832.
4
Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину, „Русск. Стар." № 8, стр. 359, 1911.
6
П. К а т е н и н . Сочинения и переводы, т. II, стр. 190. На самом деле, Катенин,
как мы знаем из писем его к тому же Бахтину, внес самые незначительные поправки
в свой перевод, притом еще до того, как он познакомился с переводом Жуковского.
8
В. А. Ж у к о в с к и й . Поли. собр. соч., т. I, стр. 318—324, П. 1918. „Сид. От2

ЭТЮДЫ И З ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ

ОТНОШЕНИЙ

419

Более детальные сличения обоих переводов показывают, что и в э т о м ?
невольном поэтическом соревновании Катенин и Жуковский остались верны .
тем же стихотворческим и переводческим принципам, что и в более ранних
своих состязаниях. Приглаженности, благозвучию, напевности Жуковского
противостоят у Катенина тенденция к архаизации, преднамеренный «натурализм» в поисках «правды» и «простонародности». Пушкин, который защищал переводы Катенина от нападок критики и сопоставлял «неверные и
прелестные» подражания Бюргеровой «Леноре» у Жуковского с «энергической красотой ее первобытного создания» в передаче Катенина, в той же
своей статье с похвалой отметил катенинское «собрание романсов о Сиде,
сию простонародную хронику, столь любопытную и поэтическую» (1833). 1
Переводчик корнелева «Сида», Катенин и к «испанским романсам» об этом
герое привлечен был яркой, как ему казалось, художественной прав той повествования и их архаической простотой. В статье своей «О поэзии испанской и португальской» (1830) он с восторгом отзывается о «старинной
поэме» посвященной Сиду: «Всё, про него написанное имеет необычайную
свежесть и занимательность, я думаю, именно оттого, что это правда. Во
всей жизни своей, от первого поединка за честь отца с сильнейшим воином
всей Кастилии, до тихой смерти в глубокой старости в завоеванном им городе Валенции, он так добр, честен, храбр, умен, так счастливо родился
быть любимцем певцов, что к нему невольно привяжешься со всем необыкновенным чувством, жадно ловишь малейшие подробности, боишься
что-нибудь пропустить, дойдя до конца жалеешь, что скоро кончилось, и с
горя примешься опять за начало». «Я, по крайней мере, — прибавляет Катенин, — после божественного Гомера не найду ничего лучше и привлекательнее». Далее Катенин признается, что «из подлинных романсов известны ему
немногие», и сожалеет, что «Гердер, при всех достоинствах его переложения,
не попекся более о точности и позволил себе кое-что на свой вкус переиначить. Сисмонди почти хвалит его за то, с некоторым, кажется, легкомыслием;
по-моему в такой самородной поэзии нет и не может быть пороков: нашего
вкуса или, правильнее, наших привычек она знать не обязана; а мы должны,
буде одарены вкусом чистым и живым чувством прекрасного, применяться
к обычаям старины, перенестись совершенно в тот быт, забыть на время свое
воспитание и предрассудки, им вкорененные: тогда, вероятно, лучшим покажется нам то самое, что мы с ошибочной точки смотря на вещь, осмеливаемся
на-скоро осуждать». 2
В этом отзыве любопытна не только столь типичная для Катенина ориентировка на архаическую народную старину, охраняемую от всяческих посягательств на стилистическое ее приспособление, переделку, применение; здесь
интересно и признание Катенина, что он проверял перевод гердеровских романсов о Сиде по доступному ему испанскому подлиннику. Мы имеем здесь
ту же тенденцию, что и у ^Тущкина, .изучившего испанский язык для того,
рывок. С Гердерова перевода". Ср. предисловие В. Зоргенфрея к книге: И. Г. Г е р д е р .
Сид. П. 1922, стр. 12. Несмотря на свою неточность, перевод Жуковского пользовался
неизмеримо большей популярностью, чем катенинский. „Кому неизвестны Романсы о
Сиде, освещенные художественным пером любимого нашего поэта — В. А. Жуковского?»— спрашивает М. Лихонин в предисловии к своим „Испанским романсам о Сиде",
переведенным с испанского подлинника. Но Жуковский „передал нам только некоторые из них, и при том с перевода Гердера, который, несмотря на глубокое сочувствие к поэзии каждого народа... романсы о Сиде передал неверно,— по крайней мере,
судя по новейшему изданию Хуана де Эскобара" („Москвитянин", 1841, кн. XI, т. VI,
№ 11, стр. 6—7). О неточностях передачи Жуковским Гердера Лихонин не упоминает.
1
А. С. П у ш к и н . Акад. изд., т. IX, I, стр. 167—168. 1928.
2
П. К а т е н и н . О поэзии испанской и португальской—„Литературная Газета",
т. II, № 50, стр. 111, 1830; С. Б е р т е н е о н , П. А. К а т е н и н , Литературные материалы, стр. 51, СПб., 1909.
24*

420

M. П. АЛЕКСЕЕВ

чтобы составить самостоятельное суждение об испанской литературе. Как и
для Пушкина, изучению-Катениным испанского языка много срдеиствовало
ег£ь-хѳіктіее--Щііание__другихстзоманеких языков. Свидетельство П. Макарова,
что Катенин «познакомился в оригинале со всеми выдающимися памятниками»
европейских литератур, в том числе и испанской, 1 несколько преувеличено;
сам Катенин был более скромного мнения о своих познаниях, но не подлежит
сомнению, что он положил много труда на изучение испанской литературы.
«Испанский язык так легок для знающего порядочно итальянский, — пишет
он, — что самоучкой и без большого труда успел я в нем настолько, чтобы
все читаемое разуметь, хотя не могу трех слов сказать в разговоре. Я старался прочесть, что только мог на нем стихотворного отыскать; но испанские
книги везде, особенно у нас, так редки, что любопытство мое далеко не
удовлетворилось». «Одна из любопытных книг, мне в руки попавшихся,
напечатана в Германии под названием Древней Кастильской
Вивлиофики;
в ней содержится старинная поэма о Сиде, религиозные стихотворения Гонзало де Берсео и несколько мелких». 2
Этот сборник, из которого Катенин, вероятно, знал поэму о Сиде и,
может быть, несколько романсов о Сиде в подлиннике, позволил ему сопоставить их с гердеровскими, а также использовать в своих переводах,
не был единственной испанской книгой, которую Катенин штудировал. Его
статья «О поэзии испанской и португальской» свидетельствует, что некоторых
испанских поэтов он, несомненно, знал в испанском тексте; от характеристики
других он, напротив, предпочел отказаться, зная их только по французским
или немецким переводам, либо по иностранным пособиям. Особенно интересна в этом отношении его характеристика Кальдерона: здесь враждебность
Катенина к основному до тех пор авторитету по части испанской литературы
Августу Шлегелю, а вместе с тем и немецкому романтическому «испанизму» —
выказывается особенно явственно. «Лопес де Вега и Кальдерой де ла Барка, — пишет Катенин, — призваны общим голосом целого народа и рядом
посажены на театральный престол; долго сидели они, не обижая друг друга
и пополам деля поклонение своих обожателей; даже Лопес по праву старшинства занимал почетное место, как вдруг Шлегель с немцами осмелился
на него напасть, силясь стащить для большего простора меньшему брату.
Сисмонди, человек смирный, вступился, однако, за обиду Лопеса, и отважился
на этот раз почти в спор войти с обидчиком. Наше дело сторона: не вмешиваясь в драку, разберем про себя, кто прав». Путь, который избрал для
этого Катенин, лишний раз весьма характерно оттеняет неслучайность его
занятий испанским языком. «Не доверяя никому и желая своими глазами
взглянуть на незакатное солнце, достал я, наконец, два тома избранного
Кальдеронова театра: нашел в них восемь пьес, три комедии: «Случайные
помехи», «Счастье и несчастье от имени» и «Несчастье от голоса», пастушескую драму «Эхо и Нарцис» и четыре трагедии: «Благоговение к кресту»,
«Постоянный царевич», «Великая Зенобия» и «Жизнь есть сон». Комедии
показались мне гораздо лучше остального, хотя в них характеров вовсе нет,
и лица отличаются только по возрасту, званию, например, старики, любовники,
слуги и т. д.; равного же звания люди все на один покрой, но интрига
везде ведена замысловато и быстро., и разговор по необходимости ближе к натуре, нежели у розовоперловых пастухов и гиперболических трагиков. Из сих
последних, крестом ознаменованный разбойник и непоколебимый пленник несколько известны по Сисмонди, «Зенобия» так запутана, что не скоро разберешь. «Жизнь есть сон» постараюсь, сколько помню, с ясностью представить»...
4
2

П. М а к а р о в . Мои семидесятилетние воспоминания, ч. IV, стр. 27.
„Литературная Газета", т. II, № 50, стр. 110, 1830.

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

421

Обещание выполнено Катениным в особой главе и приводит его к неблагоприятным для Кальдерона и, в особенности, для Шлегеля выводам, которые Катенин лаконически предлагает в виде лукавого вопроса читателям:
«Удержусь от всяких суждений и только спрошу: для сих ли красот романтических должны мы переделать всю систему нашего театра,... с корнем вырвать дерево, несомненно, пустившее несколько счастливых отраслей, и вместо
его посеять благую траву Кальдерона и немецких его подражателей?» Смысл
этого итога совершенно ясен: Катенин восстает против немецкого понимания
романтизма, против идеалистических его тенденций и стремлений реставрировать феодально-католическое средневековье. В споре о превосходстве двух
испанских драматургов Катенин готов встать на сторону Лопе де Вега, несмотря на то, что он не читал его в испанском подлиннике, не без ядовитости замечая, что Лопе де Вега «едва ли не тем выигрывает у мирян, что
при всем наружном сходстве, он дух имеет более рыцарский, а соперник
его — монашеский». Не фаталистический пессимизм, не изысканная мистика
эпохи феодально-католической реакции привлекали Катенина в испанской
драме второй половины XVII столетия, но здоровое ренессансное и народное
начало исторических драм и бытовых комедий Лопе де Вега, которое он
смутно почувствовал в нем сквозь пристрастную оценку Шлегеля и поверхностные и весьма противоречивые разборы Сисмонди.
Представляя собой одно из первых русских выступлений против романтического культа Кальдерона, статья Катенина, однако, не повредила популярт
ности Кальдерона среднерусских писателей, переводчиков и театралов; вслед
за переделкой «Врача своей чести» В. А. Каратыгина (1831) было сделано
еще несколько попыток поставить пьесы Кальдерона на русской сцене: так,
в 1839 г. шла в Петербурге «Последняя дуэль в Испании», драма в трех
сутках, переделанная с испанского из театра Кальдерона с принадлежащими
к ней пением, плясками, рыцарским поединком и великолепным спектаклем»; 1
поддержанный той же немецкой романтической традицией, интерес к Кальдерону проявлялся у русских писателей еще в 40-х (И. С. Тургенев) и в
конце 50-х гг.: русские переводы из Кальдерона появлялись в 1843 и 1860 гг.
Статья Катенина не способствовала также и пробуждению интереса к
таорчеству Лопе де Вега, который оставался у нас до 70-х гг. мало известным.
Эта статья интересна с другой стороны. В ней ясно сформулирована оппозиция немецкому романтическому идеализму группы либеральных дворян-^
ских писателей, воспитанных в традициях французского просветительского"'
века. Такую же оппозицию встречаем мы в начале 30-х годо!в и у Пушкина,
с той же тенденцией ликвидировать навязанное немецким романтизмом одностороннее «испанофильство»_^_^амшить^его испанофильством^ фраі^щнплий.ской ориентации. Эту же борьбу и постепенное вытеснение немецкого испанофильства~~$рШ<сЯанглийским можно проследить и в творчестве юноши Лермонтова. Наконец, зарождающаяся русская буржуазная литература и журналистика- всецело связана уже с либеральными и оппозиционными течениями
французской романтической литературы. Если «Московский Вестник» мог
пропеведывать Кальдерона в толковании Шлегеля, то «Московский Телеграф»
приветствует испанофильские тенденции «юной французской словесности» и
с большим увлечением разбирает драмы Гюго на сюжеты из испанской
истории.
Приведем несколько примеров. Испанская тематика в творчестве Пушкина
приходится главным образом на первую половину 30-х годов. В круге использованных Пушкиным пособий мы не находим немецких источников. Приобретенное им, несомненно, по рекомендации «Московского Вестника», немец1

„Северная Пчела" № 12, 1839.

422

M. П. АЛЕКСЕЕВ

кое издание Кальдерона на испанском языке, осталось неразрезанным. В болдинскую осень 1830 г. Пушкин обдумывает несколько «испанских» сюжетов
(ср. признание в зачеркнутой строфе «Осени», где в ряды любимцев творческой мечты поэта включены «монахи, карлики, арапские цари», «испанцы
в епанчах»), при этом ни один не ведет нас в немецкую романтическую
литературу. «Каменный гость», — как и у Мольера, — есть полное отрицание
мистики и назидательности католической легенды, из которой родился этот
мировой сюжет: заглавие пушкинской «маленькой трагедии» напоминает заголовок пьесы Тирсо де Молина («... el Convidado de Piedra»), о чем Пушкин
мог знать из Вольтера, который ее упоминает. Возможное знакомство Пушкина
с новеллой Гофмана («Дон Жуан») во французском переводе ,не меняет впечатления резкого различия их в трактовке основного образца, тем более, что и
немецкая новелла и пушкинская трагедия имеют общш—шйощщк^— оперу
Моцарта. 1
пушкинском Дон Гуане нет никакой фанатической экзальтации,
мистического эротизмаГ~оТчаяви#ПГ~презрения к людям, которые усмотрел
в своем герое Гофман. Его Дон Гуан тем ярче и неотразимее в своем
естественном аморализме, чем более фанатичной, экзальтированной и оцепеневшей под гнетом церковного авторитета и кастовых предрассудков представляется служащая ему фоном обстановка средневековой Испании. Характерно, что одна из главных тем всех испанских стихотворений Пушкина —
процщоцосгавление жДзтгеутверждающёй чувствёншиПлюбви^угрозам и преградам, которые ставили ей религия, замкнутость семейного уклада, застарелые суеверия, деспотизм авторитета. Источник этой темы — Вольтер,
поддержанный традиционной трактовкой «балконных» и «кинжальных» испанских страстей у французских романтиков. Гіанидая с испанского эпизода
стихотворения «К вельможе» (1830), — где1 Пушкин [изображает тот «благословенный край, пленительный предел», где дженвгшечером выходят на балкон» и «умеют с любовью набожность умильно сочетать», — мы находим
вариации на ту же тему
нед<мькихл:ж;ѴД?в£Ч>^И'ЯхДДущкина первой половины 30-х годов: «Пред испанкой благородной двое рыцарей стоят», «Я здесь,
Инезилья,»... Хотя последнее стихотворение и не было напечатано при
жизни Пушкина, но с 1835 г. оно получило большое распространение, благодаря романсу Глинки на эти слова, канонизировавшие в русском искусстве
и тему и специфическое представление об испанском быте и даже неудачное,
с испанской точки зрения, имя «Инезилья», взятое Пушкиным у Барри Корнуола и столько раз потом повторенное в русской поэзии... 2 — «Испанская»
любовь, изображенная Пушкиным, это, повторяем, не та любовь, которую
изображали немецкие романтики-испанофилы. В 1830 г. Пушкин приветствовал только что появившиеся «Испанские и итальянские повести» («Contes
d'Espagne et d'Italie», 1829) Альфреда де Мюссе, которые по его словам,
«отличаются живостию необыкновенной». Пушкин говорит, что Мюссе «взял,
кажется, на себя обязанность воспевать одни смертные грехи, убийства и
прелюбодеяние... откровенная шалость любезного повесы так изумила, так
понравилась, что критика не только его не побранила, но еще взялась его
оправдывать, объявила, что «Испанские сказки» ничего не доказывают, что
можно описывать разбойников и убийц, даже не имея целью объяснить, сколь
не похвально это ремесло»... 3 Быть может, одно из стихотворений этого сбор1

См. замечания Б. В. Томашевского, П у ш к и н (Акад. изд.) т. VII, стр. 573.1935.
Уже П. В. Анненков указал, что к сочинению пьесы „Я здесь, Инезилья"—послужило стихотв. Barry Cornwall—„Серенада", из которого Пушкин взял только
первый стих („Inesilla, lam here", да вопрос: „Что медлишь?") Имя „Инезилья" т. е.
Инесилья от „Инеса" носит в испанском языке пренебрежительный оттенок. См.
К. Н. Д е р ж а в и н . Занятия Пушкина испанским языком. „Slavia", VIII, I, стр. 118—
119. 1934.
s А. С. П у ш к и н . Акад. изд., т. IX, ч. I, стр. 120. 1928.
2

Э Т Г Д Ы ИЗ ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

423

ника Мюссе — «L'Andalouse», — получившее известность как романс, отозвалось и у Пушкина ; высказывалось предположение, 1 что «на мотив» этого
романса написан Пушкиным «Паж или пятнадцатый год» (1830), где есть
такие стихи:
Хотите знать мою богиню,
Мою севильскую графиню?
Нет, ни за что не назову!

«Восточные стихотворения» («Les Orientales») В. Гюго, с их испано-мавританской тематикой, Пушкин признавал «блестящими, хотя и натянутыми» и,
несомненно, читал их очень внимательно, 2 впрочем, отдавая предпочтение
арабским вымыслам американца Вашингтона Ирвинга («Сказки Альгамбры»),
подсказавшим ему «Золотого петушка». 3 «Простонародная хроника» романсов о Сиде была Пушкину, вероятно, известна не только по переводам Катенина и Жуковского- и не только из баллад Соути, на которые Пушкина натолкнул тот же Жуковский: это доказывает пушкинский «Родрик» (1835)
и отрывок «Чудный сон мне бог послал», быть может, основанный на испанском романсном цикле, в его французской или английской передаче. 4 Наконец, отрывок «Альфонс садится на коня» (1835) скорее всего-связан с тем
французским романом «Трое повешенных» Яна Потоцкого, рукописи которого корреспондентка Пушкина безуспешно разыскивала для поэта в 1833 г . 5
«Испанские романы» Потоцкого Пушкин вообще находил «занимательными»
(см. «Путешествие в Арзрум», гл. I), а относительно романа «Les trois
pendus» Вяземский прямо свидетельствует: «Пушкин высоко ценил этот
роман, в котором яркими и верными красками выдаются своенравные вымыслы арабской поэзии и не менее своенравные нравы и быт испанские»... 6
Если к этому прибавить список книг об Испании, находившихся в библиотеке
Пушкина, то картина ф р атот^Знтли й с к и х^ТТоюч нико в его «испанизма» 30-х
годов — получится полная : среди исторических работ об Испании здесь стояли
труды Бриана, Дюмениля и Робертсона, рядом с Потоцким и Мюссе, произведения на испанские темы Дюма («Don Juan de Marana», 1836) и драмы
Гюго, «Театр Клары Газуль» Проспера Мериме (1833). 7
В юношеских произведениях Лермонтова мы находим также следы внимательного чтения французской «испанофильской» романтической литературы.
К лету 1830 г. относится первый набросок плана Лермонтова, близкого к его
драме «Испанцы»: «В Испании (первоначально Лермонтов написал: «в Парме») у матери дочь увез в дурной дом обманщик, хотя служащий при инквизиции, который хочет после обмануть и другую сестру»... 3 и г. д. Драма
1
См. замечания Б. В. Томашевского в VII т. Акад. изд. (1935 г.), стр. 574 и „Лит.
Наследство», № 31—32, стр. 64, 1937.
2
R. F о u 1 с h é D e l b o s c , L'Espagne dans les „Orientales" de V. Hugo. „Revue
Hispanique" t. X; G. P a r i s, La „Roman Mauresque" des „Orientales,, „Revue d'histoire
littéraire de la France", 1899; H. О. Л е р н е р , Пушкин и В. Гюго, „Звенья", т. V, стр.
134—136. 1936.
3
А. А х м а т о в а . Последняя сказка Пушкина. „Звезда" № 1, 1933. В библиотеке
Пушкина находилось несколько книг В. Ирвинга, посвященных испано-арабскому миру.
4
А. С. П у ш к и н , изд. Венгерова, т. VI, стр. 452; Н. И. Ч е р н я е в . Критические
статьи и заметки о Пушкине, стр. 497—508, Харьков, 1900; Н. В. Я к о в л е в . Пушкин
и Соути. „Пушкин в мировой литературе", стр. 145—159, Л., 1925.
6
П у ш к и н. Статьи и материалы, изд. Одесск. Дома Ученых, Одесса, 1926,
вып. II, стр. 62—63.
8
„Сборник Русск. Истор. Общ.", т. I (1867), стр. 215. В библиотеке Пушкина
находился роман Потоцкого „Avadoro. Histoire espagnole", 1813. Связь отрывка „Альфонс садится на коня" с романами Потоцкого установлена В. Г. Чернобаевым.
7
Б. М. М о д з а л е в с к и й ; Библиотека Пушкина, № 673, 893, 894, 1010, 1319
и др.
s М. Ю. Л е р м о н т о в . Поли. собр. соч., под ред. Б. М. Эйхенбаума, т. IV,
стр. 402—403, „Academia", 1935.

424

M. П. АЛЕКСЕЕВ

«Испанцы», написанная в том же году, всецело основана на чтениях этой
поры. Ранние драмы Шиллера, с его «Дон Карлосом», и «Эрнани» Гюго
в особенности пригодились ему при драматизации сюжета об испанском
юноше, приниженном судьбою, но сознающем свои героические силы, несмотря на преграды, которые ему ставит жизнь. 1 В ряде юношеских поэм,
окрашенных в испанский колорит, Лермонтов следует Байрону, Пушкину,
французским романтикам. Поэма «Две невольницы» (1830) написана на сюжет «Бахчисарайского фонтана» с реминисценциями из Байрона. Взор
смуглой испанки Гюльнары, пленницы цареградского гарема
Чрез шумный океан
Летит туда ль, где в кущах мирра
Она любила жизни сон?
Где зреет персик и лимон
На берегу Гвадалквивира?
С улыбкой гордости ревнивой
Она гитару вновь берет
И песнь Испании счастливой
С какой-то дикостью поет. 2

Поэма «Исповедь» (1830) начинается с испанского пейзажа с почти
обязательным в подобных случаях со времен пушкинского «Испанского романса» «Гвадалквивиром» (Пушкин канонизировал эту неправильную передачу названия знаменитой реки; следует: Гуадалкивир):
День гас; в наряде голубом
Крутясь бежал Гвадалквивир.
И не заботяся о том,
Что есть под ним какой-то мир,
Для счастья чуждый, полный злом,
Светило южное текло,
Беспечно, пышно и светло.
Но в монастырскую тюрьму
Игривый луч не проникал . . . 3

Тема и на этот раз напоминает Байрона («Гяур»). Отдельные подробности и весь «испанский колорит» поэмы, — например страстная исповедь
молодого монаха в мадридской монастырской тюрьме «бесчувственному старику»-настоятелю, упорство в открытии «тайны», смерть и др. могли быть
внушены Лермонтову VI главой «Мельмота-Скитальца» Мечьюрина. Любопытно, что и в первом очерке «Демона» монахиня — испанка. Один из рисунков Лермонтова изображает эту «католическую монахиню, в окне испанского монастыря, на берегу моря». Тогда, по словам П. А. Висковатова, —
«фантазия поэта была занята Испанией, он рисовал ее с бурными страстями,
убийствами, казнями, пытками и ужасами таинственной инкивизиции». 4 Этот
«сугубый интерес к Испании поддерживался в нем и семейным преданием
о происхождении рода Лермонтовых от испанского герцога Лермы, который
во время борьбы с маврами должен был бежать из Испании в Шотландию».
В произведениях более поздних лет, как отмечает Б. М. Эйхенбаум, Лермонтов. однако, «снимает со своих героев и героинь первоначальный испанский
грим: испанская монахиня второй редакции «Демона» становится грузинкой
1
М. Д. Л е р м о н т о в . Пол. собр. соч., под ред. Б. М. Эйхенбаума, т. IV, стр.
481—482.
2
Там же, т. III, стр. 70—71.
3
Там же, т. III, стр. 104.
4
„Русск. Стар.", № 10, стр. 119 и сл. 1887.

Э Т Г Д Ы И З ИСТОРИИ ИСПАНО-РУССКИХ ОТНОШЕНИЙ

425

Тамарой, испанский монах «Исповеди»—Арсением в «Боярине Орше», а испанец Фернандо (в «Испанцах») превращается в русского бурного юношу
(Юрий Волин в «Menschen und Leidenschaften» и Владимир Арбенин в «Странном человеке»)... 1
Вслед за Пушкиным русская литература 30-40-х гг. всецело поддается
обаянию романтического французского «испанизма»: в театрах ставятся состряпанные по французским образцам псевдоиспанские романтические обстановочные спектакли, театральная публика увлекается испанскими балетами и
национальными испанскими танцами; журналы печатают отчеты о поездках
в Испанию французских, реже английских путешественников, в лирике все
чаще звучат условные испанские мотивы; задумываются и осуществляются
первые русские литературные паломничества в Испанию.
Дальнейшая история испано-русских литературных связей полна особого
интереса и ждет своего исследователя. Напомним хотя бы испанское путешествие М. И. Глинки и те художественные результаты, которые оно принесло (от записной книжки композитора с записями испанских народных
песен и танцев до партитур «Арагонской хоты» и «Ночи в Мадриде»),
В 1845 г. в Испанию отправляется В. П. Боткин, а еще через два
года начинают печататься в «Современнике» его «Письма об Испании»,
которые приветствует Белинский, а впоследствии (1857) и Чернышевский.
«Письма об Испании» открывают новый этап в истории испано-русских
литературных отношений: это первая русская книга об Испании, переведенная на иностранные языки.
Увлекательной задачей является рассказать и другие эпизоды из истории
русской «испаномании» между 40—80 годами: здесь окажутся и поездки
С. А. Соболевского в Испанию «по следам» П. Меримэ, с пачкой его рекомендательных писем, которые установили, в конце концов, регулярную переписку между испанскими и русскими писателями; здесь рассказано будет о
замечательной отповеди Герцена реакционному испанскому публицисту Доносо Кортесу,—отповеди, прозвучавшей во всей Европе, — о переводах с
испанского Островского и С. А. Юрьева, об увлечении испанской драматургией в московском «Малом театре», об испанских интересах Некрасова и «кальдерономании» И. С. Тургенева. Не меньший интерес представляет также история увлечения русской литературой в Испании с 60-х гг. XIX века...
Все эти этюды лишний раз подчеркнут давность обоюдного интереса
друг к другу испанского и русского народов, зарождение которого мы
и пытались проследить в настоящей работе.
1

М. Ю. Л е р м о н т о в . Соч., под ред. Б. М. Эйхенбаума, т. IV, стр. 483—484.

•

•

•

•

•

•

АЛ

н;г. . I

. : ••

-

щдйэет

H RS') ч ж ш >

JV4{5

: '«lifcO'i Ш -

«КЙК

,v

a;v-

.

-

•

>.

-

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ
Систематический аннотированный указатель книг и журнальных статей, напечатанных
на русском языке в 1900—1936 гг.
Составлено под редакцией | А. Г. Ф О М И Н А [
3.

С.

ПРЕСС

ПРЕДИСЛОВИЕ

Героическая борьба испанского народа за свою свободу не только
вызвала в широких массах СССР горячее сочувствие к испанцам-республиканцам, но и возбудила живой интерес к культуре Испании.
Удовлетворить этот интерес в настоящее время не легко, так как имеющиеся довольно многочисленные русские работы об испанской культуре и
переводы на русский язык произведений испанских писателей напечатаны в
разнообразных изданиях, появились в разное время, никем полностью не
учтены. Мы располагаем всего лишь двумя специальными библиографическими
пособиями: 1) [ Р о м а н о в , С. Г.]. Литература революционной Испании.
Указатель художественной литературы. Изд. Библиотечной методической базы
Ленинградского облпрофсовета. Л. 1936. 2) П е в з н е р , А. Испанская литература. Библиографический указатель. Изд. Научно-исследовательского института библиотековедения и рекомендательной библиографии. М. 1937.
В этих небольших указателях, ставящих себе рекомендательные задачи, зарегистрирована лишь незначительная часть имеющейся русской печатной продукции по испанской литературе и искусству. Указания на остальной существующий обширный материал в этой области разбросаны по разным библиографическим трудам, частью мало доступным, имеющимся лишь в крупных
академических библиотеках. Эти указатели даже в совокупности не охватывают всего появившегося в русской печати материала по испанской литературе и искусству. В них зарегистрированы (неполно) преимущественно книги.
Журнальная литература планомерному обследованию не подвергалась, в имеющихся библиографических пособиях попадаются лишь случайные указания
на напечатанные в русских журналах переводы произведений испанских писателей и работы о литературе и искусстве Испании.
Такое положение библиографии этой области дало мне мысль предложить
среди квалификационных работ для окончивших Высшие курсы библиотековедения при Государственной публичной библиотеке имени M. Е. Салтыкова и избравших своею специальностью библиографию работу на тему
«Литература и искусство Испании в русских журналах 1900—1936 гг.».
Взявшая эту тему 3. С. Пресс отнеслась к ней серьезно и много потрудилась
над ее выполнением. Защитив свою работу в качестве квалификационной
весною 1937 г., 3. С. Пресс позднее для настоящего сборника значительно
дополнила ее указаниями на книжную литературу.

428

ПРЕДИСЛОВИЕ

Указатель охватывает литературу и искусство Испании, оставляя в стороне Испанскую Америку. В указателе зарегистрированы книги и журнальные статьи, появившиеся в России на русском языке в 1900—1936 гг.,
а также перепечатанные в эти годы.
Составительница указателя, предназначая его главным образом для научных работников — литературоведов и искусствоведов, не преследовала рекомендательной цели, а ставила своей задачей учесть имеющийся материал
по взятой области, независимо от его ценности. Указаны преимущественно
работы, целиком посвященные испанским литературе и искусству. Произведения классиков марксизма-ленинизма — Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина
и таких выдающихся русских писателей, как Пушкин, Белинский, Герцен,
отмечались и в тех случаях, когда в них встречались мимоходом мысли
и замечания об испанских литературе и искусстве и упоминания литературных
образов «Дон Кихота» Сервантеса.
Во избежание значительного увеличения размеров указателя, в него не
вошли заметки и статьи по литературе и искусству Испании в таких общеизвестных справочных изданиях, как энциклопедические словари. По тем же
соображениям из многочисленных изданий сочинений выдающихся русских
писателей указаны лишь наиболее полные и солидные научные издания, —остальные не приведены.
При собирании материала для указателя составительницей его были просмотрены следующие основные источники нашей государственной библиографии: 1. «Списки изданий [книг], вышедших в России» (1900—1907). 2. «Книжная летопись» (1907—1936). 3. «Журнальная летопись» (1926 -1936). 4. Библиографические и био-библиографические труды: 1) Ц в е т а е в , Г. А. Указатель по всеобщей литературе. Спб. 1910, 2) Р у б а к и н, Н. А. Среди книг.
2-е дополи, и перераб. изд. T. I. М. 1911, 3) Ж е б р о в с к и й , В. Русская
литература о Сервантесе. — «Известия Одесского библиографического общества», 1912, т. I, вып. 10, стр. 419—422. Дополнения: 1913, т. II, вып. 2,
стр. 74—75; 1914, т. III, вып. 4—5, стр. 214—218, 4) Л а в р с к и й , Н. Указатель книг и статей по вопросам искусства. Живопись, скульптура, архитектура. М. 1919, 5) М а ц у ев, Н. И. Художественная литература русская
и переводная 1917—1925 гг. М. — Одесса. 1926, 6) Г л а н , Я- Современные
писатели Запада. М. 1928, 7) М а ц у ев, Н. И. Художественная литература и критика русская и переводная 1926—1928 гг. М. 1929, 8) Современные деятели науки, литературы и искусства Запада (1910—1929). —Энциклопедический словарь Русского библиографического института, «Гранат».
7-е изд. Т. 48. Вып. 3—5. Приложение. М. [1929], 9) Т а р с и с , В., С т а р ц е в , И., У р б а н , С. Современные иностранные писатели. Био-библиографический справочник. М. — Л. 1930, 10) Ленин о литературе и искусстве
(Библиографический указатель). — «Марксистско-ленинское искусствознание»,
1932, № 2, стр. 143—150, 11) О р л о в , Г. Музыкальная литература. Библиографический указатель книжной и журнальной литературы о музыке на
русском языке. Л. 1935, 12) Справочник ко II и III изданиям сочинений
В.И.Ленина. М.—Л. 1935, 13) М а ц у ев, Н. И. Художественная литература
русская и переводная 1928—1932 гг. М. 1936, 14) [ Р о м а н о в , С.Г.].
Литература революционной Испании. Указатель художественной литературы.
Л. 1936, 15) П е в з н е р , А. Испанская литература. Библиографический указатель. М. 1937 и др. Просмотрена также «Литературная энциклопедия».
Тт. I—IX. М. 1929—1935.
Извлеченные из этих изданий указания на работы, посвященные испанским литературе и искусству, были проверены de visu, за исключением преимущественно изданных в виде книг переводов на русский язык произведений
испанских писателей и незначительного числа других работ, которых не уда-

ПРЕДИСЛОВИЕ

429

лось разыскать в ленинградских библиотеках или просмотреть за недостатком
времени. Все работы, не просмотренные de visu, отмечены звездочкой (*).
Кроме использования отмеченных библиографических и био-библиографических трудов, составительницей указателя просмотрены непосредственно следующие главнейшие журналы по искусству и литературные журналы, которые уделяли внимание испанской литературе: 1) «Аполлон» (1909—1917),
2) «Вестник Европы» (1900—1918), 3) «Вестник иностранной
литературы» (1900—1917), 4) «Вестник иностранной литературы» (1928—1930).
5) «Весы» (1904—1909), 6) «Временник Отдела истории и теории театра
Института истории искусств» (1926), 7) «Временник Русского театрального
общества» (1925), 8) «Ежегодник имп. театров» (1900—1915), 9) «Журнал
Министерства народного просвещения» (1900—1917), 10) «Знамя» (1933—
1936), 11) «Зодчий» (1900—1917), 12) «Золотое руно» (1906—1909), 13)
«Интернациональная литература» (1933—1936), 14) «Искусство» (1923—
1928), 15) «Искусство» (1933—1936), 16) «Книга и пролетарская революция»
(1932—1936), 17) «Книга и революция (1920—1923), 18) «Книга и революция» (1929—1930), 19) «Книжные новости» (1936), 20) «Красная новь»
(1921 —1936), 21) «Летопись» (1915—1917) (всех книг этого журнала разыскать. в Ленинградских библиотеках не удалось), 22) «Литература и искусство»
(1930—1931), 23) «Литература мировой революции» (1931 — 1932), 24) «Литературное обозрение» (1936), 25) «Литературный критик» (1933—1936),
26) «Литературный современник» (1933—1936), 27) «ЛОКАФ» (1931—1932),
28) «Любовь к трем апельсинам» (1914—1916), 29) «Марксистско-ленинское
искусствознание» (1932),
30) «Мир божий» (1900—1905),
31) ,«Мир
искусства»
(1900—1904),
32) «Музыка» (1911 — 1914), 33) «Музыкальный современник» (1915—1916), 34) «Новая студия» (1912), 35) «Новый
путь» (1903—1905), 36) «Образование» (1900—1909), 37) «Печать и революция» (1921 —1930), 38) «Русская музыкальная газета» (1900—1917),
39) «Русская мысль» (1900—1918), 40) «Русские записки» (1914—1917),
41) «Русское богатство» (1900—1914, 1917), 42) «Свободным художествам»
(1911 —1913), 43) «Северные записки» (1912—1916), 44) «Советская музыка» (1933—1936), 45) «Советское искусство» (1925—1928), 46) «Современный Запад» (1922—1924), 47) «Современный мир» (1906—1918), 48) «Среди
коллекционеров» (1921 — 1924), 49) «Старые годы» (1907—1914), 50) «Студия» (1911—1912), 51) «Творчество» (1934—1936), 52) «Театр и драматургия» (1933—1936), 53) «Театр и искусство» (1900—1918), 54) «Художественная литература» (1932—1935), 55) «Художественные сокровища России»
(1901—1907).
Регистрация газетного материала в задачи указателя не входила; как
исключение просмотрена лишь «Литературная газета» за 1935—1936 гг., в
виду ее особого значения.
Чтобы полнее выявить имеющийся у нас материал о литературе и искусстве Испании, облегчить использование его нашими литературоведами и
искусствоведами, зарегистрированные в указателе книги и статьи снабжены
аннотациями, вскрывающими их содержание. Неаннотированными остались
лишь не нуждающиеся в аннотациях работы с ясными и полными названиями
и художественные произведения.
Стремясь сделать указатель возможно более удобным для пользования,
составительница систематизировала приведенный в нем материал. Он разбит
на следующие отделы: I. Литература, II. Театр, III. Живопись, IV. Архитектура, V. Скульптура, VI. Керамика, VII. Музыка. В виду тесной связи испанской драматической литературы с испанским театром, громадного значения
для него творчества Лопе де Вега и Кальдерона, материал о них, а вместе с
ними о других драматургах, отнесен к отделу театра, а не литературы. Пер-

430

ПРЕДИСЛОВИЕ

вые три отдела указателя разбиты на подотделы; этого не сделано в последних четырех отделах в виду небольшого числа работ, напечатанных на русском языке по испанским архитектуре, скульптуре, керамике и музыке.
Развернутые предисловия к переводам на русский язык произведений испанских писателей, имеющие характер статей о них, при описании переводов
только отмечены, подробно же описаны в подотделах: «Работы об отдельных
испанских поэтах и беллетристах» и «Работы об отдельных испанских драматургах». Оттиски, перепечатки, последующие издания и рецензии указаны
при соответствующих работах. В рамках подотделов указателя, в зависимости
от входящего в них материала, он расположен в хронологическом или алфавитном порядке. Принятый порядок указан под заглавиями подотделов.
Для облегчения наведения по указателю справок он снабжен двумя вспомогательными указателями встречающихся в нем: 1) имен и 2) периодических
изданий.
3. С. Пресс затратила много труда на составление указателя, просмотрела
громадное число книг и журналов. Тем не менее указатель не может претендовать на то, что в нем зарегистрированы все напечатанные в 1900—1936 гг.
переводы на русский язык произведений испанских писателей и работы о
литературе и искусстве Испании на русском языке. Выполнить это не удалось отчасти по недостатку времени, отчасти потому, что материал по этой
области разбросан в самых разнообразных изданиях; особенно трудно уловить
отдельные статьи и главы в сборниках и книгах, заглавия которых не дают
возможности предполагать, что в них имеется что-либо об испанских литературе и искусстве. Не охватив всего напечатанного на русском языке в
1900—1936 гг. по испанским литературе и искусству, 3. С. Пресс, однако,
зарегистрировала большой и ценный материал, тщательно обработав его в
библиографическом отношении. Указатель 3. С. Пресс, несомненно, значительно
облегчит советским литературоведам и искусствоведам ориентировку в русских работах о литературе и искусстве Испании и в переводах на русский
язык произведений испанских писателей.
А. Фомин.

I.

ЛИТЕРАТУРА

1. КЛАССИКИ М А Р К С И З М А - Л Е Н И Н И З М А ОБ ИСПАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. ОБРАЗЫ
СЕРВАНТЕСА В ИХ П Р О И З В Е Д Е Н И Я Х

.ДОН-КИХОТА"

МАРКС, К. Заметай о новейшей прусской цензурной инструкции (1843).
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Сочинения. T. I. Отд. I. К. М а р к с . Исследования. Статьи. Письма. 1837—1844. Гос. изд. М. — Л. 1928. (Институт К. Маркса
и Ф. Энгельса). 13 000 экз. (33—45 тыс.). Стр. 125.
Сопоставление прусской ежедневной прессы с Санчо-Пансой.
МАРКС, К. Еще несколько слов о брошюре: «Bruno Bauer und die akademische
Lehrfreiheit» von D-r O . F. Q r u p p e . Berlin. 1842.
Там же. Стр. 343.
Сопоставление доктора О.-Ф. Группе с Санчо-Пансой.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Немецкие народные книги. (Ноябрь 1839).
Там же. T. II. Отд. 1.
Ф. ЭНГЕЛЬС. Статьи. Письма. 1838—1845. Гос. изд. М. —Л. 1929. (Институт
К. Маркса и Ф. Энгельса). 30 000 экз. Стр. 31.
Сравнение сюжета немецкой народной книги «Мелюзина» с сюжетом «ДонКихота».
ЭНГЕЛЬС, Ф. Реквием для немецкой «Дворянской газеты» (Апрель 1840).
Там же. Стр. 49.
Сопоставление немецкого романтика барона де-ла-Мотт-Фуке, защищавшего
дворянство, с Дон-Кихотом.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Письмо к В. Греберу [24 мая 1839 г.].
Там же. Стр. 510—511.
Современный Дон-Кихот в романе К. Гуцкова «Блазедов и его сыновья».
МАРКС, К. «Святое семейство»: Земная жизнь и преображение «Критической
критики» или «Критическая критика» в лице Родольфа, князя Герольштейнского
(1845).
Там же. Т. III. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Исследования. Статьи.
1844—1845. Гос. изд. М. — Л. 1930. (Институт К. Маркса и Ф. Энгельса). 12 000 экз.
(19—30 тыс.). Стр. 242.
Сопоставление Родольфа, князя Герольштейнского, из романа Э. Сю
«Парижские тайны» с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Немецкая идеология: Святой Макс (1845—1846).
Там же. T. IV. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Философские работы.
1845—1847. Парт. изд.
М. 1933. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при
ЦК ВКП(б)). 45 000 экз. Стр. 9 7 - 4 3 8 .
Сопоставление «Святого Макса» (Макса Штирнера) с Санчо-Пансой. —
Упоминание о Кальдероне.
МАРКС, К. Морализирующая критика или критизирующая мораль. (К истории
немецкой культуры). (Октябрь — ноябрь 1847).
Там же. T. V. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Исследования. Статьи.
1845—1848. Гос. изд. M . — Л. 1929. (Институт К. Маркса и Ф. Энгельса). 30 000 экз.
Стр. 199.
Упоминание Дон-Кихота и Санчо-Пансы.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Революционные движения 1847 г. (23 января 1848).
Там же. Стр. 240.
Сопоставление Фридриха-Вильгельма IV с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Революция и контрреволюция в Германии (1851—
1853).
Там же. T. VI. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция и контрреволюция в Германии. 1848—1849. Ч. I. Гос. изд. М. — Л. 1930. (Институт К. Маркса
и Ф. Энгельса). 30 000 экз. Стр. 28, 78.
Упоминание «Дон-Кихота». — Сопоставление «экс-либерала» К.-Т. Велькера
и И.-Л. Мосле с Дон-Кихотом и Санчо-Пансой.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Законопроект о принудительном займе и его
мотивировка.

432

3. С. ПРЕСС

Там же. Стр. 328.
О новелле «Разговор двух собак» Сервантеса.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Прения по польскому вопросу во Франкфурте
(Август — сентябрь 1848).
Там же. Стр. 394, 399, 416.
Сопоставление членов Национального собрания во Франкфурте в 1848 г.:
«левого» В. Иордана с Дон-Кихотом, «правого» гр. А. Вартенслебена с СанчоПансой, «крайнего левого» А. Руге с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Речь Тьера о всеобщем ипотечном банке (14 октября 1848).
Там же. Стр. 474.
Упоминание Дон-Кихота.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Германская центральная власть и Швейцария
(26 ноября 1848).
Там же. T. Vit. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Революция и контрреволюция в Германии. 1848—1849. Ч. II. Гос. изд. М. —Л. 1930. (Институт К. Маркса
и Ф. Энгельса). 30 000 экз. Стр. 83.
Упоминание Дон-Кихота и Санчо-Пансы.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Гогенцоллернский законопроект о печати (23 марта 1849).
Там же. Стр. 331.
Упоминание Дон-Кихота.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Новая прусская конституция (17 мая 1849).
Там же. Стр. 375.
О новелле «Разговор двух собак» Сервантеса.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Германская кампания за имперскую конституцию.
Там же. Стр. 425.
Сопоставление плана восстания в Германии, предложенного баденским
лейтенантом Ф. Зигелем, с фантастическими планами Дон-Кихота.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Международные обзоры (1850).
Там же. T. VIII. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Статьи. Корреспонденции. Памфлеты. 1850—1853. Гос. изд. М. — Л. 1930. (Институт К. Маркса и
Ф. Энгельса). 30 000 экз. Стр. 241.
Сопоставление «железного герцога» А.-У. Веллингтона с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Мыло для народа. Лакомый кусок для «Times».
Коалиционный бюджет (30 апреля 1853).
Там же. T. IX. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Статьи и корреспонденции. 1852—1854. Парт. изд. М. 1932. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при
ЦК ВКП(б)). 50 000 экз. Стр. 152.
Упоминание Дон-Кихота и Санчо-Пансы.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Лорд Пальмерстон (октябрь — декабрь 1853).
Там же. Стр. 490.
Сопоставление Г.-Д. Пальмерстона с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Предложение лорда Элленборо в Верхней палате (19 мая 1855).
Там же. T. X. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Статьи и корреспонденции. 1854—1856. Парт. изд. М. 1933. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при
ЦК ВКП(б)). 30 370 экз. Стр. 405.
Сопоставление Э.-Л. Элленборо с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Испанская революция: Эспартеро. (Передовая)
(19 августа 1854).
Там же. Стр. 693.
Сопоставление регента Испании Б. Эспартеро с Дон-Кихотом.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Испанская революция: Последние мероприятия
правительства. Реакционная пресса о положении в Испании. Избыток генералов
(30 сентября 1854).
Там же. Стр. 715.
Сопоставление отношений испанской королевы Марии-Христины к ее мужу
А.-Ф. Муньосу с отношениями Дон-Кихота к Дульцинее.
МАРКС, К. и ЭНГЕЛЬС, Ф. Испанская революция: Революционная Испания,
(сентябрь — декабрь 1854).
Там же. Стр. 726, 727, 732, 733, 734, 737, 741, 742, 754.
О книге испанского писателя Х.-Карнисеро «Наполеон, истинный ДонКихот Европы». — Об испанском поэте М.-Х. Кинтане как о секретаре Цен-

Л И Т Е Р А Т У Р А И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

433

тральной Хунты и составителе ее манифестов. Об испанском поэте, драматурге
и критике Г.-М. Ховельяносе как члене Центральной Хунты. — О героях Кальдерона. — Сопоставление испанских герильеров с Дон-Кихотом.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Анти-Дюринг: Распределение (1878).
Там же. T. XIV. Отд. I. Ф. Э н г е л ь с . Философские работы, 1877—1888.
Гос. соц.-экон. изд. М. — Л. 1931. (Институт К. Маркса и Ф. Энгельса). 20 000 экз.
Стр. 319.
Сопоставление Е. Дюринга с Дон-Кихотом.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Диалектика природы: Диалектика и естествознание.
Там же. Стр. 410.
Сопоставление биолога Л. Агассиса с Дон-Кихотом.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Предисловие к первому немецкому изданию брошюры «Развитие социализма от утопии к науке» (1882).
Там же. T. XV. Отд. I. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Статьи и корреспонденции. 1873—1883. Партиздат ЦК ВКП(б). М. 1935. (Институт Маркса — Энгельса —
Ленина при ЦК ВКП(б)). 15 000 + 145 экз. Стр. 624.
Упоминание Дон-Кихота и Санчо-Пансы.
МАРКС, К. Письмо к Ф. Энгельсу (30 августа 1852).
Там же. T. XXI. Отд. III. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Переписка. 1844—
1855. Парт. изд. М. 1932. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б)).
20 000 экз. Стр. 399.
Сопоставление немецкого революционера А. Виллиха с Санчо-Пансой.
МАРКС, К. Письмо к Ф. Энгельсу (2 сентября 1853).
Там же. Стр. 513.
Сопоставление эмигранта И. Г. Головина с Санчо-Пансой.
МАРКС, К. Письмо к Ф. Энгельсу (3 мая 1854).
Там же. T. XXII. Отд. III. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Переписка. 1854—
1860. Гос. соц.-экон. изд. М. — Л. 1931. (Институт К. Маркса и Ф. Энгельса).
20 000 экз. Стр. 29—30.
Изучение Марксом испанского языка. Чтение им «Дон-Кихота» Сервантеса
и произведений Кальдерона.
МАРКС, К. Письмо к Энгельсу (2 сентября 1854).
Там же. Стр. 53.
Чтение Марксом «Дон-Кихота» Сервантеса.
МАРКС, К. Письмо к Ф. Энгельсу (10 мая 1861).
Там же. T. XXIII. Отд. III. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Переписка. 1861—1867.
Парт. изд. М. 1932. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина). 15 000 экз. Стр. 22.
Сопоставление М. Блавкенбурга, друга Бисмарка, с Дон-Кихотом.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Письмо к К. Марксу (10 ноября 1868 г.).
Там же. T. XXIV. Отд. III. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Переписка. 1868—
1883. Гос. соц.-экон. изд. М. — Л. 1931. (Институт К. Маркса и Ф. Энгельса).
30 000 экз. Стр. 128.
Средневековый испанский романс.
МАРКС, К. Письмо к Фердинанду Лассалю (19 апреля 1859).
Там же. T. XXV. Отд. III. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Письма. 1844—1868.
Партиздат ЦК ВКП(б). М. 1936. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК
ВКП(б)). 25 ООО экз. Стр. 251.
Сопоставление главного героя в драме Ф. Лассаля «Франц фон-Зикинген»
с Дон-Кихотом.
ЭНГЕЛЬС, Ф. Письмо к М. Каутской (26 ноября 1885).
Там же. T. XXVII. Отд. III. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с . Письма 1878—1887.
Партиздат ЦК ВКП(б). Л. 1935. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при
ЦК ВКП(б)). 15 000 + 265 экз. Стр. 505.
О тенденциозности Сервантеса как писателя.
МАРКС, К. Капитал. T. I. Кн. 1. Гл. 1. Товар: Товарный фетишизм и еіго тайна.
МАРКС, К. Капитал. Критика политической экономии. T. I. Книга 1. Процесс
производства капитала. 8-е изд. Гос. соц.-экон. изд. М. — Л. 1931. 25 000 экз.
Стр. 40.
Ошибочность взгляда Дон-Кихота на возможность существования странствующего рыцарства при любом экономическом строе.
МАРКС, К. Капитал.
накопления.
28

Культура Испании

T. I. Кн. 1. Гл. 23. Всеобщий

закон

капиталистического

434

3. С. ПРЕСС

Там же. Стр. 510.

Сопоставление буржуазных экономистов с Санчо-Пансой.
ЛЕНИН, В. И. Что делать? Местная и общерусская работа.
ЛЕНИН, В. И. Сочинения. T. IV. 1900-1902. 3-е изд. Партиздат ЦК. ВКП(б).
Л. 1935. (Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б)). 100 000 + 145 экз.
Стр. 473.
Признание «дон-кихотством» мысли газеты «Свобода» о том, что «во всяком мало-мальски значительном месте скопления рабочих — должна быть своя
собственная рабочая газета».
ЛЕНИН, В. И. Третья Дума.
Там же. T. XII. 1907—1908. 3-е изд. Партиздат ЦК ВКП(б). Л. 1935. (Институт
Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б)). 108 000 + 145 экз. Стр. 100.
Признание «смешным дон-кихотством» «мирной законодательской работы
социал-демократов в третьей Думе при условиях, делающих в высокой степени
вероятными массовые движения».
ЛЕНИН, В. И. О «самочинном захвате» земли. Плохие доводы «социалистовреволюционеров».
Там же. 1. XX. 1917. 3-е изд. Гос. изд. Л. 1927. (Институт Ленина при
ЦК ВКП(б)). 100 000 экз. Стр. 394.
Сопоставление С. Л. Маслова с Дон-Кихотом.
ЛЕНИН, В. И. К лозунгам. Изд. Кронштадтского комитета РСДРП (большевиков).
Кронштадт. 1917.
Там же. T. XX. 1917. 3-е. изд. Гос. изд. Л. 1927. (Институт Ленина при
ЦК ВКП(б)). 100 000 экз. Стр. 35.
Признание Лениным при политической обстановке в середине июля 1917 г.
лозунга перехода власти к Советам —«дон-кихотством».
ЛЕНИН, В. И. Герои Бернского Интернационала.
Там же. T. XXIV. 1919. 3-е изд. Партиздат ЦК ВКП(б). Л. 1935. (Институт
Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б)). 87 0 0 0 + 145 экз. Стр. 321.
Сопоставление К. Каутского с Дон-Кихотом.
СТАЛИН, И. [В.]. Ответ товарищам колхозникам.
СТАЛИН, И. [В.]. Вопросы ленинизма. 10-е изд. Партиздат ЦК ВКП(б). Л.
1935. 100 000 экз. Стр. 337.
Параллель между Дон-Кихотом и «левыми» загибщиками в колхозном
строительстве.
СТАЛИН, И. [В.]. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б).
Там же. Стр. 576.
О советских Дон-Кихотах.
2. О Б Щ И Е РАБОТЫ ОБ ИСПАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Расположены по годам напечатания, в пределах года — по алфавиту авторов и названий анонимных работ.
ГРАНОВСКИЙ, Т. [Н.]. Испанский эпос. Новые исследования о Сиде. (Dozy.
Recherches sur l'histoire politique et littéraire de l'Espagne pendant le moyen âge.
Tome I. Leyde).
ГРАНОВСКИЙ, T. Сочинения. 4-е изд. M. 1900. Стр. 420-437.
Впервые:* «Отеч. записки», 1854, т. ХСІѴ, отд. V, стр. 37—54.
Обзор литературных памятников Испании, содержащих материалы об ее
национальном герое Сиде. Преломление образа Сида в испанской народной
поэзии (его идеализация и последовательные изменения, связанные с развитием
национальной культуры Испании). Отрицание возможности арабского влияния
на испанский эпос, в частности на испанские романсы о Сиде.
СТОРОЖЕНКО, Н. [И.], проф. Возникновение реального романа.
СТОРОЖЕНКО, Н. [И.]. Из области литературы. Статьи, речи, рецензии.
Изд. учеников и почитателей. М. 1902. 1 200 экз. Стр. 54—77.
Перепечатано:
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Очерк истории западно-европейской литературы.
Лекции, читанные в Московском университете. Изд. учеников и почитателей
Н. И. Стороженко. * М. 1908. 5000 экз.
— 4-е изд. М. 1916. 2000 экз. Стр. 185—204.
Испанская плутовская новелла, ее характерные особенности и причины
возникновения. «Жизнь Ласарильо из Тормеса» как образец этого жанра.
Влияние испанской плутовской новеллы на европейскую литературу.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

435

Новая испанская литература.
«Вестник иностр. литературы», 1903, февр., стр. 239—249.
Произведения Хуаны Валеры («Добрая слава» и др.), Переса Гальдоса («Назарин» и «Милосердие») и Пардо-Базан («Ферма Уллоа» и др.). Оценка этих
произведений и характеристика их авторов, как писателей.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Из Испании.
«Образование», 1903, № 1, отд. II, стр. 22—32.
Литературная жизнь в Мадриде. Роль учено-литературного клуба «Ateneo
Cientifico Liberario у Artistico de Madrid».
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Новые сочинения по истории испанской литературы-.
«Журнал Мин. нар. проев.», 1903, март, стр. 190—210.
Критический обзор трудов испанских и других иностранных литературоведов. (Общие работы и материалы для биографии отдельных испанских писателей).
ШЕРР, И. Испания.
ШЕЕР, И. Иллюстрированная всеобщая история литературы. Перев. с 10-го
нем. изд. Под ред. П. И. В е й н б е р г а. T. I. Кн. 2. М. 1903. 3 600 экз. Стр. 471—539.
Обзор испанской литературы с древнейших времен до начала XX в.
Эпос, поэзия, роман, новелла и драма.
ПЕТРОВ, Д. К. Испанские авантюристы XVI—XVII столетий.
Сборник статей, посвященных почитателями академику и засл. проф. В. И. Ламанскому по случаю пятидесятилетия его ученой деятельности. Ч. I. Изд. Отд.
русск. яз. и словесн. имп. Академии Наук и Историко-философского факультета имп. С.-Петербургского университета. СПб. 1907. 625 экз. Стр. 158—170.
Оттиск: СПб. 1905. 60 экз. Стр. 27—39.
Изображение испанских авантюристов XVI—XVII вв. в литературе Испании.
ПЕТРОВ, Д. [К.]. К истории романтизма. (Ріпеуго, Enrique. El romanticismo
en Espâna Paris. S. d. XVIII-)-382 стр.). — «Журнал Мин. нар. проев.», 1905, июль,
стр. 163—187.
В примечаниях ссылки на испанскую, французскую, английскую и немецкую
литературу об испанском романтизме.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], |проф.р Рецензия о книге: Morel-Fatio. Etudes sur
l'Espagne. 3-е série. Paris. 1904. — «Журнал Мин. нар. проев.», 1905, ноябрь,
стр. 214—216.
Испанская литература XVI в.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Западное влияние в новой русской литературе.
* 3-е перераб. изд. М. 1906. 1 500 экз.
— * 4-е дополн. изд. М. 1910. 1 800 экз.
— 5-е значит, дополн. изд. М. 1916. 1 800 экз. Стр. 226.
Интерес И. С. Тургенева к испанской литературе.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Новая история повести и романа. (Nueva
Biblioteca de Autores espanoles bajo la direction del ex-mo S-r D. Marcelino Menendez
y Pelayo. Origines de la novela. T. I. Introduccion. Tratado historico sobre la primitiva novela espanola por D. M. Menendez y Pelayo. Madrid. 1905).
«Журнал Мин. нар. проев.», 1906, авг., стр. 327—331.
БАЛЬМОНТ, К. Д. Испанец — песня.
«Русск. мысль», 1908, кн. XII, стр. 132—139.
Перепечатано:
БАЛЬМОНТ, К. Д . Испанские народные песни. Любовь и ненависть. Изд.
И. Д . Сытина. М. 1911. 4 000 экз. Стр. 3—15.
Мотивы любви в испанских народных песнях. Образность их языка. Научная ценность пятитомного собрания народного поэтического творчества ФранСЙСКО Родригес Марина «Cantos populäres espanoles, recodigos, ordenados e ilustrados por Francisco Rodriguez. Marin. 5 tomos». Sevilla. 1882.
В., 3. [ВЕНГЕРОВА, 3. А.]. Рецензия о книге: Vezinet. Les maîtres du roman
espagnol. Paris. Libr. Hachette. 1907.
«Вестник Европы», 1908, кн. 3, стр. 436—444.
ФРИЧЕ, В. М. Плутовская повесть в Испании.
ФРИЧЕ, В. М. Очерки по истории западно-европейской литературы. Изд. •
«Польза» В. Антик и К°. М. 1908. (Народный университет. Серия наук общественногуманитарных). 11000 экз. Стр. 45—47.

28*

436

3. С. ПРЕСС

Общественные отношения, породившие плутовскую повесть в Испании.
«Жизнь Ласарильо с Тормеса» как образец этого жанра.
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Современные испанские беллетристы.
«Русск. богатство», 1909, № 11, отд. И, стр. 16—45.
Некоторые сведения по истории Испании XIX в. История испанского реалистического романа. Беллетристы: Хосе Марна де-Переда и Бенито Перес
Гальдос. Их идеология и творчество в оценке как испанской, так и иностранной критики. Подробный анализ произведений Переса Гальдоса: «Донья Перфекта» и «Электра».
БАЛЬМОНТ, К. Д. Малые зерна.
БАЛЬМОНТ, К. Д . Морское свечение. Изд. Т-ва М. О. Вольф. СПб. М. [1910].
2 000 экз. Стр. 17—18.
Отдельные мысли об испанской поэзии.
БАЛЬМОНТ, К. Д . Рдяные звезды.
Там же. Стр. 33—41.
Мысли об испанском поэтическом языке. Определения любви и красоты
у Кальдерона, Тирсо-де-Молива, Сервантеса и Лопе-де-Вега. Афоризмы в
«Дон-Кихоте». Образность сравнений в испанском народном языке.
АДАМОВ, ЕВГ. Печальная Испания.
«Новая жизнь», 1912, окт., стр. 129—158.
Краткая характеристика творчества Леона, М. Мачадо, П. Апалы, П. Барохи,
Асорина и С. Русиньоля. Борьба этих писателей с клерикализмом.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСАНДР. Поэтика сюжетов. Глава X. XVII в.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, А. Н. Собрание сочинений. T. II. Вып. 1. Изд. Отд. русск. яз.
и словесн. Академии Наук. СПб. 1913. 2 030 экз. Стр. 148.
Сатира Сервантеса и жанр picaresco. Влияние испанской новеллы в Германии, Италии и Франции (конспективное содержание главы X).
БОКАДОРОВ, Н. К. Литература эпохи Возрождения и Сервантес.
БОКАДОРОВ, Н. К. История западно-европейской литературы XVI—XVII вв.
Сервантес и Шекспир. Лекции, читанные в осенний семестр 1912 г. Изд. слушательниц Киевск. высших женских курсов. Киев. 1914. 1 000 экз. Стр. 3—56.
I. Первоначальный язык Испании. Эпос. Альфонс Ученый и древнейшая
кастильская словесность. — II. Эпоха политического роста Испании и ее литература. Итальянское влияние на Испанию в первой половине XV в. Самобытная литература конца XV в. Романс. Драма. Роман. Их национальная
окраска. — III. Проза и роман эпохи Карла V. Стиль picaresque.
СМИРНОВ, А. А., прив.-доц. Испанский романтизм (1830—1850).
История западной литературы (1800—1910). Под ред. Ф. Д. Б а т ю ш к о в а .
Т. III. Кн. 9. Изд. Т-ва «Мир». М. 1914. 5100 + 250 экз. Стр. 234—251.
Значение испанского романтизма для национальной культуры. Связь испанской литературы с политической и культурной историей Испании. Испанская
эмиграция и начало романтизма. Мартинос де-ла-Роса, как предшественник
испанского романтизма. Основные черты испанского романтизма и ход его развития. Биография и характеристика творчества писателей: Эспронседы, Соррильи,
герцога де-Риваса, Бретона-де-Лос-Эррероса и Мариано Ларры. — Библиография
на русском и иностранных языках.
КЕЛЛИ, ДЖЕМС. Испанская литература. Перев. и предисл. С е р г е я К ул а к о в с к о г о . Гос. изд. Л. 1923. 3 4 2 + [2], стр. 5 000 экз.
Обзор испанской литературы с древнейших времен до наших дней
(первые памятники разговорной речи, эпос, поэзия, роман, новелла и драма).
Взаимоотношения между испанской и французской литературой (влияние их
друг на друга). — Библиография иностранной, преимущественно испанской литературы:.
ВИНОГРАДОВ, А. К. Соболевский в Испании.
'
ВИНОГРАДОВ, А. К. Мерамэ в письмах к Соболевскому. Московское худоок.
изд. М. 1928. 2 000 экз. Стр. 93.
Интерес С. А. Соболевского к испанским инкунабулам, рыцарской литературе Испании и испанским песням XVI в.
ДЕРЖАВИН, КОНСТ. «Жизнь Ласарильо с Тормеса,» и плутовской роман.
Жизнь Ласарильо с Тормеса и его беды и несчастья. Изд. «Academia».
M. — Л . МСМХХХІ [1931]. (На лев. тит. л.: Сокровища мировой литературы).
5 000 экз. Стр. 7—26.
«Жизнь Ласарильо с Тормеса» как первый плутовской роман. Судьба
этой книги. Интерес к ней в Европе и Америке. Вопрос об авторе ее.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

437

Тематические варианты плутовского романа. Три основных его элемента (описание житейского странствия героя, обзор социальной действительности и морально-философские рассуждения героя). Социальная сущность плутовского
жанра. Породившие его общественные отношения в Испании XVI—XVII вв.
Ироническая критика их в плутовском романе. «Жизнь Ласарильо с Тормеса»
как образец социально-сатирического жанра.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Апрельский переворот и испанская интеллигенция.
«Литература миров, революции», 1931, № 7, стр. 112—115.
Политические взгляды современных испанских буржуазных писателей. Сочувственное отношение их к апрельскому перевороту 1931 г. и поддержка
ими временного правительства.
КЕЛЬИН, Ф. В. Литература республиканской Испании.
«Литература миров, революции», 1931, № 7, стр. 116—118.
Интерес испанского читателя к социальному роману в связи с апрельским переворотом 1931 г. Кризис, переживаемый испанским романом. Попытки наиболее выдающихся испанских писателей найти объяснение этому
кризису (высказывания Пио Барохи, Кристобаля де-Кастро и др.).
КЕЛЬИН, Ф. В. Итоги одной литературной дискуссии в Испании.
«Литература миров, революции», 1932, № 4, стр. 98—105.
Отрицательное отношение к социальному роману реакционной части испанских писателей (высказывания Рамона Гомес де-ля-Серны, Кристобаля де-Кастро,
Пио Барохи и др.). Взгляды на социальный роман «попутчиков» и левого крыла революционных писателей Испании (высказывания Педро де-Репиде, Хоакина Ардериуса и др.).
КЕЛЬИН, Ф. В. Революционная литература Испании на подъеме.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 157—162.
Классовая борьба в Испании. Отношение к ней испанской интеллигенции.
Вредное влияние «поколения 1898 г.». Литературная молодежь. «Ультраисты».
Реакционная «Литературная газета» и ее роль ках органа, группирующего вокруг себя молодых испанских писателей. Политический памфлет и художественный репортаж в творчестве молодых романистов Испании. Отражение в
их произведениях революционных настроений. Раскол литературного мира
Испании после апрельского переворота 1931 г. Реакционный и революционный
лагери писателей. Литературная политика правительства. Союз революционнопролетарских писателей.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. Испания поет революционные песни.
«Знамя», 1934, № Ю, стр. 207-210.
Современное состояние испанской революционной поэзии. Преобладающие
в ней темы. Революционные мотивы в испанских народных песнях.
Испанские и португальские поэты, жертвы инквизиции. Стихотворения, сцены
из комедий, хроники, описания ауто-да-фэ, протоколы, обвинительные акты, приговоры. Собрал, перевел, снабдил статьями, биографиями и примечаниями В а л е н т и н П а р н а х . С иллюстр. Г о й и и Г р е к о. Изд. «Academia». Л. — M. 1934.
(На лев. тит. л.: Испанская и португальская литературы. Под общ. ред. M. Н. Р о з а н о в а ) . 5 300 экз. Стр. 12—15, 53—82.
Стр. 12—15: П а р н а х , В а л е н т и н . Инквизиция и поэзия: Влияние
инквизиции на испанскую поэзию. Философские мотивы в ней. Разработка
темы жизни и смерти.
Стр. 53—82: Биографии и стихотворения испано-еврейских поэтов: Ка рта хэиы, Луиса де-Леона, Давида Абеватора Мэло, Авраама Кастаньо, Н. Аба,
Антонио Энрикес Гомеса и Даниэля Леви де-Баррьоса. Стихотворения неизвестных авторов XV в.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Литературная Испания.
«Интернат литература», 1934, № 3—4, стр. 267—279.
Кризис буржуазной испанской художественной литературы. Аналогия между
современным литературным движением в Испании и литературным движением
конца XIX в. — начала XX в. «Поколение катастрофы 1898 г.». Трагизм и индивидуализм в творчестве Унамуно, солидаризировавшегося с реакционными
силами Испании. Пио Бароха и Бальбонтии. Успехи революционного литературного лагеря (повышение художественного уровня произведений, создание
испанской литературной теории).
Писатели — Съезду.
«Интернац. литература», 1934, № з _ 4 , С тр. 262—266, стр. 280—288.
Ответы испанских писателей (Рамона X. Сендера, Рафаэля Альберти, Хоакина Ардериуса и др.) на анкету, составленную редакцией «Интернациональной

438

3. С. ПРЕСС
литературы» и Международным обществом революционных писателей по поводу Первого всесоюзного съезда советских писателей и ставящую себе целью
выяснить, каково отношение зарубежных писателей к Советскому Союзу и
к его художественной литературе.
Пушкин о литературе. Подбор текстов, комментарии и вступ. статья
Н. В. Б о г о с л о в с к о г о . Изд. «Academia». M. — Л. 1934. (На лев. тит. л„:
К столетию со дня гибели А. С. Пушкина. 1837—1937. Пушкин-критик). 5 300 экз.
Стр. 73, 92, 93, 117, 158, 226, 227, 236, 333, 428.
Мысли и замечания об испанской литературе.

КЕЛЬИН, Ф. [В.]. В застенках инквизиции. (Испанская революционная литература).
«Литерат. газета», 1935, 5 мая, № 25 (516), стр. 4.
Репрессии, применявшиеся правительством Леруса по отношению к представителям испанского революционного искусства. Борьба испанской революционной литературы и искусства с реакцией.
МИНЛОС, Б. Крестьянский роман в Испании.
«Интернац. литература», 1935, № 10, стр. 153—162.
Отражение революционного движения испанской деревни в художественной
литературе. Сесар М. Арконада и его роман «Бедняки против богачей» на
тему о роли социалистов в революционном крестьянском движении. Пля-и-Бельтран. Характеристика его творчества (образность, выразительность языка, народная простота). Пьеса Пля-и-Бельтрана «Шестипалый» на тему о январских
событиях 1933 г. в испанской деревне. Роман X. Ардериуса «Крестьяне». Задачи революционно-крестьянской испанской литературы.
САЛАС, АДАЛЬБЕРТО. Обзор каталонской литературы.
«Интернац. литература», 1935, № 10, стр. 163—165.
Исторические сведения о Каталонии. Мелкобуржуазное происхождение ее
художественной литературы. Писатели: Анхель Гимера, Саит'Яго Русиньоль,
Мариа Сегарра и др. Лирика и драма, как преобладающие и наиболее развитые формы литературы Каталонии. Поэты: Хуан Маргаль, Хасинто Вердагер, выдающийся композитор и поэт Ф. Педрелль и др. Борьба в литературе
против национального угнетения Каталонии. Группа революционных писателей
и художников.
В предисловии биография автора статьи.
ГАБИНСКИЙ, Н. С. Литература о Красной Астурии.
«Книжн. новости», 1936, № 18, стр. 9—11.
Перепечатано с дополнением:
ГАБИНСКИЙ, Н. [С.]. Астурия в испанской литературе.
«Литерат. газета», 1936, 15 окт., № 58 (621), стр. 5.
Обзор посвященных астурийским событиям произведений испанских революционных поэтов и беллетристов.
ГАБИНСКИЙ, Н. [С.]. Литература народного фронта Испании..
«Книжн. новости», 1936, № 33, стр. 3—5.
Краткий обзор переведенных на русский язык произведеиий революционных
писателей Испании (Района X. Сендера, Сесара Арконады и др.).
Интервью с Пио Барохой.
«Интернац. литература», 1936, № 12, стр. 216—217.
Взгляд Пио Барохи на будущность испанской литературы, выраженный им
в интервью с сотрудником журнала «Коммюн» Жоржем Пийменом.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Литература народного фронта в Испании.
«Литерат. газета», 1936, 30 сент., № 55 (618), стр. 5.
Обзор испанских революционных журналов «Нуэва культура», «Эль тьемпо
пресенте» и «Тенсор». Роль их в организации революционного и радикального крыла писательской общественности.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Литература народного фронта Испании. Статья 11.
«Литерат. газета», 1936, 5 окт., № 56 (619), стр. 5.
Толкование испанского героизма буржуазными литературоведами и испанскими революционными писателями. Тема героизма в романах P. X. Сендера
«Магнит», «Стоглавая ночь», «Семь красных воскресений» и др.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Народная поэзия в Испании.
«Литерат. газета», 1936, 20 окт., № 59 (622), стр. 5.
Влияние народной поэзии на испанских революционных поэтов. «Романсы»
и «коплас», как наиболее распространенные ее формы. Характерные особен-

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

439

ности их. Романсы и коплас Рафаэля Альберти, Луиса де Тапии, Федерико
Гарсиа Лорки и Пля-и-Бельтрана.
КЕЛЬИН, Ф. В. О героизме в испанской литературе.
«Интернац. литература», 1936, № 9, стр. 110—117.
Многообразное отражение героизма в революционной литературе Испании.
Фальсификация истории испанской литературы германскими литературоведами
Фосслером и Кайзерлингом в их литературных трудах и ложное толкование
ими героики в испанской литературе.
ЛАХУТИ, ГАСЕМ, ИВАНОВ, ВСЕВОЛОД и СТАВСКИЙ, ВЛАДИМИР. Писате
лям героического испанского народа.
«Литерат. газета», 1936, 5 авг., № 44 (607), стр. 1.
О героизме испанских революционных писателей, участвующих в гражданской войне Испании.
Писатели революции.
«Литерат. обозрение», 1936, № 16, стр. 8—9.
Общие замечания о революционном литературном движении в Испании.
ПУШКИН, А. С. О поэзии классической и романтической.
ПУШКИН, А. С. Полное собрание сочинений в шести томах. Под общ.
ред. С. М. Б о н д и, И. К. Л у п п о л а , Б. В. Т о м а ш е в с к о г о и М. А.
Ц я в л о в с к о г о . T. VI. Критика. История. Автобиография. Неизданное и черновое. 4-е изд. Гос. изд. «Художественная литература». М. 1936. 100 000 экз.
Стр. 3 7 - 3 8 .
Впервые:* П у ш к и н , А. С. Сочинения. Изд. П. В. Анненкова. Т. 1.
СПб. 1855. Стр. 112, 158, 262—266.
Народная поэзия, трагедия и роман в Испании.
[РОМАНОВ, С. Г.]. Литература революционной Испании. Указатель художественной литературы. Изд. Библиотечной методической базы Ленингр. облпрофсовета. Л. 1936. 23 стр. 3 000 экз.
Библиографический указатель напечатанных в 1931—1936 гг. переводов на
русский язык произведений испанских писателей и работ об испанской литературе на русском языке.
СЕНДЕР, РАМОН X. Испанская культура в подполье.
«Интернац. литература», 1936, № 2, стр. 130—139.
История культуры Испании в связи с ее экономическим и политическим
развитием. Гнет католицизма, испытываемый всеми видами искусства, в частности художественной литературой. Литературное движение в Испании. Судьба
лучших памятников испанской литературы и их творцов. «Поколение 1898 года»
(Унамуно, Асорин, П. Бароха, Валье-Инклан).
ЧАКОВСКИЙ, А. Литература революционной Испании.
«Книга и пролет, революция», 1936, № 12, стр. 46—55.
Оценка произведений Рамона X. Сендера («Магнит» и др.), М. Бенавидеса («Последний пират Средиземного моря»), Сесара Арконады («Бедняки
против богачей» и «Раздел земли») и стихотворений Рафаэля Альберти («Песнь
моряков» и др.). Творческий и жизненный путь этих писателей.
ЧЕТУНОВА, Н. Испания в революционной литературе.
«Литерат. газета», 1936, 1 сент., № 49 (612), стр. 5.
Достижения современной испанской революционной прозы, поэзии и драмы.
Характеристика произведений Валье-Инхлана (драматическая трилогия «Вторник
карнавала»), Сесара М. Арконады («Бедняки против богачей») и Рамона X.
Сендера («Семь красных воскресений»),
3. РАБОТЫ ОБ ОТДЕЛЬНЫХ ИСПАНСКИХ ПОЭТАХ И БЕЛЛЕТРИСТАХ, АВТОБИОГРАФИИ ИХ

Расположены по алфавиту писателей, которым посвящены; в пределах
литературы об отдельном писателе — по годам напечатания, в пределах года —
по алфавиту авторов и названий анонимных работ. Литературу об отдельных
испанских драматургах см. стр. 475.
АВЕЛЛЯНЕДА
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., |проф.]. Ложный «Дон-Кихот» и его автор.
«Вестник иностр. литературы», 1900, апр., стр. 3—15.
Отзыв о подделке II части «Дон-Кихота», сделанной писателем, скрытым
под псевдонимом Авеллянеда (изложение содержания и оценка художествен-

440

3. С. ПРЕСС

ного уровня романа). Исследование оставшегося неразрешенным вопроса, кто
именно скрывался под псевдонимом Авеллянеды.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Рецензия о книге: Groussac, Paul. Une énigme
littéraire. Le Don-Quichotte D'Avellaneda.
«Журнал Мин. нар. проев.», 1905, ноябрь, стр. 216—217.
АЛЬБЕРТИ,
Р.
Биография Рафаэля Альберти.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 172.
КЕЛЬИН, Ф. В. [Рафаэль Альберти].
АЛЬБЕРТИ, РАФАЕЛЬ. Испанские крестьяне. (Эстремадура). Изд. «Худож.
литература». М. — Л. 1934. 5 000 экз. Стр. 3—11.
Р. Альберти как представитель «поколения испанской революции». Его идеология. Революционная тематика его творчества. Литературная и общественная
деятельность Р. Альберти. Его симпатии к Советскому Союзу.
КЕЛЬИН, Ф. В. Рафаэль Альберти и Мария Тереса Леон.
«Интернац. литература», 1934, № 3—4, стр. 239—245.
Характеристика Рафаэля Альберта, как человека, поэта и декламатора.
КЕЛЬИН, Ф. В. Дом Альбы.
«Литерат. газета», 1936, 15 дек., № 70 (633), стр. 5.
О поэме Р. Альберта «Последнему герцогу Альбе».
КЕЛЬИН, Ф. В. Народная Испания в борьбе за культуру.
«Литерат. газета», 1936, 6 ноября, № 62 (625), стр. 5.
Роль Рафаэля Альберти и Марии Тересы Леон в борьбе за культуру
Испании.
ЧАКОВСКИЙ, А. Литература революционной Испании.
«Книга и пролет, революция», 1936, № 12, стр. 46—55.
*
Творческий и жизненный путь Рафаэля Альберта. Краткая характеристика
его творчества (стихотворения: «Песнь моряков» и др.).
АРДЕРИУС,
X.
Автобиография Хоакина Ардериуса.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 172—173.
АР КОНАДА, С.
Автобиография Сесара М. Арконады.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 174.
КЕЛЬИН, Ф. В. Сесар Мариа Арконада.
«Красная новь», 1934, кн. 3, стр. 223—226.
Перепечатано:
КЕЛЬИН, Ф. В. Предисловие.
АРКОНАДА, СЕСАР. Бедняки против богачей. Роман. Перев. с исп. Б. Н. З а г о р с к о г о . Изд. «Худож. литература». М. — Л. 1934. 7 000 экз. Стр. 3—9.
Творческий путь Сесара Арконады. Сесар Арконада как революционный
крестьянский писатель. Его роман «Бедняки против богачей». Реализм романа.
Противоречащая эстетическим законам испанской буржуазной литературы резкость красок в нем. Социальные группы, представленные в романе. Популярность его в пролетарской среде и отрицательное отношение к нему испанской
буржуазной критики.
МИНЛОС, Б. Новый роман Сесара М. Арконады.
«Интернац. литература», 1936, № 9, стр. 165—168.
Роман «Раздел земли». Актуальность его, как затрагивающего аграрный
вопрос в Испании. Недостатки романа (изолированность аграрного вопроса от
остальных проблем испанской революции, недостаточно широкое его освещение).
Новый роман Цезаря Арконада.
«Литерат. газета», 1936, 20 апр., № 23 (586), стр. 3.
Отзыв о романе Сесара Арконады «Раздел земли».
РОССИ. Арконада и Фалькон. Испанские революционные писатели.
«Литерат. газета», 1936, 27 авг., № 48 (611), стр. 6.
Отзыв о романе Арконады «Раздел земли» и о пьесе Фалькона «Асгурия».
ЧАКОВСКИЙ, А. Литература революционной Испании.
«Книга и пролет, революция», 1936, № 12, стр. 46—55.
Творческий и жизненный путь С. Арконады. Краткая характеристика его
произведений: «Бедняки против богачей» и «Раздел земли».

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

441

АСЕВЕДО,
И.
Автобиография Исидоро Асеведо.
«Интернац. литература», 1935, № 3, стр. 136.
БАРОХА, П.
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Пио Бароха.
«Русск. богатство», 1911, № 1, отд. II, стр. 33—63; № 2, отд. II, стр. 1—24.
Реализм Пио Барохи. Изображение им быта. Своеобразие и яркость его типов. Анархизм П. Баірохи и разновидности анархизма, представленные в его романах. Анализ произведений: «Cesar о nada», «Aurora roja», «Mala hierba», Приключения, изобретения и мистификации Сильвестра Парадокса» и «Король Парадокс».
ФРИЧЕ, В. [М.]. Пио Бароха.
«Соврем, мир», 1911, № 10, отд. I, стр. 216—224.
Параллель между Пио Барохой и Бласко-Ибаньесом. Художественные
приемы и сюжеты Пио Барохи (субъективность его творчества, склонность
к фантастике, изображение «бывших» людей, богемы). Трилогия «Борьба за
существование» и ее социальная идея.
БАРОХА, ПИО. Автобиография.
БАРОХА, ПИО. Путь к совершенству. Роман. Разрешенный автором перев.
с исп. А. С о к о л о в а . Предисл. автора к русскому изданию. Изд. «Современные
проблемы». М. 1912. (На лев. тит. л.: Б а р о х а , П и о . Собрание сочинений. T. I).
1 600 экз. Стр. 1—VII.
БАРОХА, ПИО. Из моей юности. Перев. с исп. М. К е с с е л ь.
«Интернац. литература», 1935, № 7, стр. 86—90.
Худож е ств е нн а я автобиогра ф ия.
БЕНАВИДЕС,
М.
БЕНАВИДЕС, МАНУЭЛЬ Д. Мой творческий путь.
«Интернац. литература», 1935, № 12, стр. 136—137.
Автобиография.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Мануэль Д. Бенавидес.
«Литерат. газета», 1936, 20 ноября, № 65 (628), стр. 5.
Биография М. Бенавидеса. Его литературная деятельность. Идеология
Бенавидеса. Его симпатии к Советскому Союзу.
НЕЛЬКЕН, М. Предисловие.
БЕНАВИДЕС, МАНУЭЛЬ Д. Последний пират Средиземного моря. Перев.
с исп. И. К. Л е й т н е р. Под ред. Ф. В. К е л ь и н а. Предисл. и примеч. к тексту
М а р г а р и т ы Н е л ь к е н . Изд. «Худож. литература». М. 1936. 10000 экз. Стр. 3—11
Биография Бенавидеса. Его первые литературные произведения и отношение
к ним испанской критики. «Последний пират Средиземного моря», как наиболее
революционное произведение Бенавидеса. Его прототипы.
ЧАКОВСКИЙ, А. Литература революционной Испании.
«Книга и пролет, революция», 1936, № 12, стр. 46—55.
Творческий и жизненный путь М. Бенавидеса. Краткая характеристика его
произведения «Последний пират Средиземного моря».
БЛАСКО-ИБАНЬЕС,
В.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Современные испанские романисты.
«Вестник Европы», 1904, кн. 9, стр. 401—416.
Анализ творчества Бласко-Ибаньеса.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. Висенте Бласко-Ибаньес.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю. Историко-литературные этюды. Серия И. СПб. 1905.
300 экз. Стр. 91—116.
Анализ творчества Бласко-Ибаньеса (его произведения: «Между апельсинами», «Проклятый хутор», «Куртизанка Сонника» и «Толедский собор»).
Рецензии•
1) Л., М. — «Образование», 1905, № 1 0 , отд. И, стр. 98—99.
2) ПЕТРОВ, Д. К. — «Журнал. Мин. нар. проев.», 1905, окт., стр. 439—443.
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Бласко-Ибаньес.
«Русск. богатство», 1910, № 6, отд. И, стр. 57—87; № 7, отд. II, стр. 46—79.
Отражение различных сторон жизни Испании в романах Бласко-Ибаньеса.
Яркость образов. Бласко-Ибаньес, как пейзажист. Оптимизм Бласко-Ибаньеса.
Его либеральные политические взгляды и враждебное отношение к духовенству.
Анализ произведений: «Мертвые повелевают», «Куртизанка Сонника», «La Horda»,
«El Intruso» и др.

442

3. С. ПРЕСС

АЛЕКСАНДРОВИЧ, Ю. Бласко-Ибаньес. Очерк жизни и творчества.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС ВИСЕНТЕ. Пасынки моря. Роман. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а . Изд. «Сфинкс». М. 1911, (На лев. тит. л.: БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ.
Полное собрание сочинений. T. XIV. Со вступ. статьей Ю. А л е к с а н д р о в и ч а ) .
3000 экз. Стр. 7—133.
Биография Бласко-Ибаньеса. Его личность. Бласко-Ибаньес, как романист.
Его метод работы над романом (тщательность изучения материала). Социальная направленность произведений Бласко-Ибаньеса. Его «областные» романы,
романы мятежа и протеста и философские. Бласко-Ибаньес как бытописатель и
психолог. Подробный анализ произведений: «Куртизанка Сонника», «Тростник
и грязь», «Толедский собор» и «Отбросы жизни». Пессимистические мотивы
в романах Бласко-Ибаньеса последнего периода («Нагая наложница», «Мертвые
повелевают» и др.).
ЗАМАКОИС, Э. Висенте Бласко-Ибаньес. Критико-биографический очерк. Перев.
с исп. В. М. Ф р и ч е. Изд. «Современные проблемы». М. 1911. 111 стр. 1 000 экз.
Биография Бласко-Ибаньеса. Его идеология. Плодовитость Бласко-Ибаньеса,
как романиста. Его метод работы над романом. Природа в изображении
Бласко-Ибаньеса. Оценка первых его произведений: «Жить на показ», «Майский
цветок», «Проклятый хутор» и «В апельсинных садах». Анализ более поздних
произведений. Тенденциозность романов Бласко-Ибаньеса («Толедский собор»,
«Вторжение», «Винный склад», «Дикая орда»). Психологизм в романах «Обнаженная», «Кровавая арена», «Мертвые повелевают». Философия последнего
романа. Место, занимаемое Бласко-Ибаньесом в истории новейшего испанского романа.
ФРИЧЕ, В. [М.], [прив.-доц.]. Висенте Бласко-Ибаньес.
«Новый журнал для всех», 1911, № 29, стр. 106—114.
Всестороннее изображение быта в романах Бласко-Ибаньеса. Тщательное
изучение им затрагиваемых тем. Тенденциозность его творчества. Биография
В. Бласко-Ибаньеса. Трагические мотивы и проблема воли в его произведениях.
Бласко-Ибаньес как социолог (произведения: «Мертвые повелевают», «Винный
склад» и др.).
ФРИЧЕ, В. [М.]., [прив.-доц.]. Висенте Бласко-Ибаньес.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Луна Бенамор, Печальная весна и др. Единственный разрешенный автором перев. с исп. Т. Г е р ц е н ш т е й н и В. М. Ф р и ч е.
Предисл. В. М. Ф р и ч е. Изд. «Современные проблемы». М. 1911. (На лев. тит. л.:
В и с е н т е Б л а с к о - И б а н ь е с . Полное собрание сочинений. T. XI. При ближайшем
участии Т. Г е р ц е н ш т е й н , М. В а т с о н , 3. В е н г е р о в о й , В. М. Ф р и ч е ,
В. М. Ш у л я т и к о в а и др.). 2100 экз. Стр. 5—28.
Перепечатано:
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Проклятый хутор. Роман. Единственный разрешенный автором перев. с исп. В. К о ш е в и ч. 2-е изд. «Современные проблемы»
Н. А. Столляр. М. 1928. (На лев. тит. л.: Б л а с к о - И б а н ь е с , В и с е н т е . Собрание сочинений. T. I. С предисл. В. М. Ф р и ч е ) . 4 000 экз. Стр. 5—22.
Бласко-Ибаньес как реалист-жанрист, ученый и публицист. Разнообразие
тематики Бласко-Ибаньеса. Его эрудиция. Отражение в романах Бласко Ибаньеса
социальных отношений в Испании («Толедский собор», «Вторжение» и др.).
Его вера в прогресс. Отношение Бласко-Ибаньеса к творческой деятельности
(«Толедский собор», «В апельсинных садах», «Кровавая арена» и др.).
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Четыре всадника.
«Вестник Европы», 1916, кн. 8, стр. 227—251.
Анализ произведения Бласко-Ибаньеса «Четыре всадника Апокалипсиса».
ФРЕНКЕЛЬ, Евг. А. Предисловие.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Избранные сочинения. Т. III. Проклятый хутор. Перев.
А. В о л ь т е р а . Предисл. Е. А. Ф р е н к е л ь . Изд. «Всемирная литература». ГІб.
МСМХІХ [1919]. (На лев. тит. л.: Всемирная литература. Испания. Избранные сочинения Б л а с к о - И б а н ь е с а . V. B l a s c o I b a n e z . 1867. Под. ред. Е. А. Ф р е н к е л ь ) . 10 000 экз. Стр. 7—13.
Биографические сведения о Бласко-Ибаньесе. Содержание его романа
«Проклятый хутор». Социальное значение последнего. Литературные достоинства романа (образность, выразительность языка, лаконичность).
ЗАСЛАВСКИЙ, Д. Предисловие к русскому изданию.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Альфонс XIII, разоблаченный. Военный террор в Испании.
Перев. под ред. Д е м и. С предисл. З а с л а в с к о г о . Изд. «Сеятель» В. В. Высоцкого. Л. 1925. 5 000 экз. Стр. VI—XVIII.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

443

«Альфонс XIII, разоблаченный» Бласко-Ибаньеса как политический памфлет.
Выразившаяся в нем пацифистская идеология Бласко-Ибаньеса.
ЛУКАШЕВИЧ. Предисловие.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. На виноградниках. Роман. В
сокращении
С. С. А н и с и м о в а . Предисл. Л у к а ш е в и ч . Изд. ВЦСПС. М. 1925. 5 000 экз.
Стр. 3 - 4 .
Краткая характеристика романа Бласко-Ибаньеса «На виноградниках» с социальной и художественной стороны.
ЧОЧИА, Г. И. Предисловие.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, [В.]. Вокруг света. Перев. М. В. В а т с о н. Предисл.
Г. И. Ч о ч и н а . Изд. «Мысль». Л. 1926. 6 000 экз. Стр. 5—14.
Социальный анализ произведения Бласко-Ибаньеса «Путешествие беллетриста
вокруг света» (ошибочность некоторых выводов автора, неверные утверждения). Оценка произведения с художественной стороны (образность языка его).
ИГНАТОВ, С. С. Бласко-Ибаньес в русских переводах.
«Печать и революция», 1927, кн. 4, стр. 87—91.
Характеристика творчества Бласко-Ибаньеса (почти полное отсутствие национальных черт, французское влияние). Произведения «Солнце мертвых»,
«Земля для всех», «В апельсинных садах», «Розаура Сальседо» и их переводы.
Идеологическая сущность этих произведений.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС.
«Резец», 1928, № 6, стр. 8.
Краткая характеристика творчества Бласко-Ибаньеса.
ВАЛЕРА,
X.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.[, |проф.р Современные испанские романисты.
«Вестник Европы», 1904, кн. 9, стр. 401—416.
Краткий обзор творчества Хуана Валеры. Характеристика Валеры, как романиста.
ХУАН ВАЛЕРА.
«Вестник иностр. литературы», 1905, авг., Заграничная хроника, стр. 304—309.
Характеристика X. Валеры как писателя (склонность к мистицизму, реализм
в описаниях природы и характеристиках людей). Краткий анализ произведений «Pepita Jimenez» и «Las Ilusiones del Doctor Faustino».
ВИНОГРАДОВ, А. К. Приезд дона Хуана Валеры к Соболевскому.
ВИНОГРАДОВ, А. К. Меримэ в письмах к Соболевскому.
Московское худож. изд. М. 1928. 2000 экз. Стр. 151—152.
Биографические сведения о Хуане Валере. Краткая характеристика его романа «Иллюзии доктора Фаустино». Оценка стихов Валеры. Критико-литературная его деятельность.
БАЛЬДЕС,
АЛЕКСАНДРО.
ЛЕЙТНЕР, И. [К.]. «Астурия».
«Литерат. обозрение», 1936, № 16, стр. 25—27.
О книге Александро Вальдеса «Астурия», вышедшей в Испании в 1935 г.
ВАЛЬДЕС. АР МАИ ДО.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. Современный испанский романист Армандо
Паласио Вальдес.
«Образование», 1904, № 10, отд. II, стр. 1—17.
Перепечатано:
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю. Историко-литературные этюды. Серия II. СПб. 1905.
300 экз. Стр. 117—144.
Литературные взгляды А. П. Вальдеса. Его трактат о теории романа.
Характеристика творчества А. П. Вальдеса (объективизм, разнообразие встречающихся в его романах типов, яркость образов). Произведения: «Идиллия
больного», «Сестра Сан-Сульпицио» и др.
Рецензии:
1) Л., М. — «Образование», 1905, № 10, отд. [Г, стр. 98—99.
2) ПЕТРОВ, Д. К.— «Журнал Мин. нар. проев.», 1905, окт., стр. 439 -443.
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Армандо Паласио Вальдес.
«Русск. богатство», 1911, № 8, отд. II, стр. 1—30; № 9, отд. II, стр. 1—24.
Испанский быт в изображении Вальдеса. Разнообразие и яркость типов
в его романах. Поднятые в них философские проблемы и пессимистическое
их разрешение Вальдесом (произведения: «Тристан», «Вера», «Papeles del doctor
Angêlico» и др.).

444

3. С. ПРЕСС

ВАЛЬЕ-ИНКЛАН,
Р. ДЕЛЬ.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Предисловие.
ВАЛЬЕ-ИНКЛАН, РАМ ОН, ДЕЛЬ-. Тиран Бандерас. Роман. Перев. с исп.
Т. А. Г л и к м а н а. С предвсл. Ф. К е л ь и н а. Изд. «Худож. литература». М.-Л.
1931. 5 ООО экз. Стр. 3—29.
Роман Валье-Инклана «Тиран Бандерас» как сатира на режим испанской
военной диктатуры. Резко отрицательное отношение к нему испанского правительства. Биографические сведения о Валье-Инклане. Его идеология. ВальеИнклан как реформатор испанской художественной прозы. Стиль ВальеИнклана. Идейная сторона его произведений. Социальный анализ романа «Тиран
Бандерас». Его прототипы. В примечаниях ссылка на испанскую критическую
литературу о Валье-Инклане.
ЗАГОРСКИЙ, Б. и ГАБИНСКИЙ, Н. [С.]. Рамон дель-Валье-Ип клан.
«Книжн. новости», 1936, № 7, стр. 4—5.
Революционная идеология Валье-Инклана. Отзыв о переводе его произведения «Двор чудес» на русский язык.
КАССУ, ЖАН. Валье-Ивклан. Некролог.
«Интернац. литература», 1936, № 2, стр. 166.
КЕЛЬИН, Ф. В. Послесловие.
ВАЛЬЕ-ИНКЛАН, РАМОН, ДЕЛЬ-. Арена Иберийского цирка. T. I. Двор чудес.
Перев. с исп. Б. И. З а г о р с к о г о . Изд. «Худож. литература». М. 1936. (На
лев. тит. л.: R a m o n d e l V а 11 e 1 п с 1 а п. El ruedo ibérico. Tomo I. La corte
de los milagros.) 10 000 экз. Стр. 299—322.
Идеология Вальс-Инклана. Его борьба с испанскими мещанством и реакцией. Общественная и литературная деятельность Валье-Инклана. Его искания
в области литературной формы и отношение к поэтическому языку (требование
народности). Влияние Валье-Инклана на испанскую литературу. Общий обзор
его творчества. Социальный и художественный анализ его произведения «Двор
чудес».
ВЕРДАГЕР,
X.
Из дебрей Испании.
«Мир божий», 1902, № 7, отд. II, стр. 49—51.
Биографические сведения о каталонском поэте Хасинто Вердагере.
ГАЛЬДОС, Б. П.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Современные испанские романисты,
«Вестник Европы», 1904, кн. 9, стр. 401—416.
Краткий обзор творчества Бенито Переса Гальдоса. Характеристика Гальдоса как романиста.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. История Испании в исторических романах Переса Гальдоса.
«Вестник Европы», 1908, кн. 6, стр. 881—884.
Краткая характеристика двух серий исторических романов Гальдоса, носящих общее название «Национальные эпизоды». Историко-литературное значение этих романов.
БОБРОВ, СЕРГЕЙ. Новые иностранцы (Гальдос, Келлерман, Уэльс и др.).
«Красная новь», 1923, № 6 (16), стр. 349—356.
Характеристика Гальдоса как писателя. Его роман «Очарованный кавальеро».
КРЖЕВСКИЙ, Б. Бенито Перес Гальдос (1845—1915).
ГАЛЬДОС, БЕНИТО ПЕРЕС. Очарованный кавальеро. Перев. и предисл.
Б. А. К р ж е в с к о г о . Гос. изд. Пб. — М. МСМХХШ [1923]- (На лев. тит. л.:
Всемирная литература. Испания. Избранные сочинения. Бенито Перес Гальдос.
Benito Perez Galdos. 1845—1915). 7 150 экз. Стр. 7—9.
Социальная тематика романов Гальдоса (в частности, романа «Очарованный
кавальеро»). Его индивидуалистический подход к социальным вопросам. Роман
«Очарованный кавальеро». Сходство отдельных художественных приемов в этом
романе Гальдоса с приемами Сервантеса в «Дон-Кихоте».
ИТ А, X. ДЕ-.
ГАБИНСКИЙ, Н. С. Хименес Перес де-Ита. «Гражданские войны в Гренаде».
«Книжн. новости», 1936, № 13, стр. 5.
Анализ исторической повести Хименес Перес де-Ита, освещающей последние месяцы арабского господства в Гренаде. Роль этого произведения в развитии западной литературы.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

445

КАБАЛЬЕРО,
Ф.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [ТО.], [проф.]. Рецензия о книге: Morel-Fatio. Etudes sur
l'Espagne. 3-е série. Paris. 1904.
«Журнал Мин. нар. проев.», 1905, ноябрь, стр. 214—216.
Положительный отзыв о литературном этюде Морель-Фатио, посвященном
биографии и характеристике литературной деятельности писательницы Фернан Кабальеро.
ЛОРКА, Ф. Г.
ГАБИНСКИЙ, Н. С. Федерико Гарсиа Лорка. Некролог.
«Книжн. новости», 1936, № 27, стр. 6—7.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Федерико Гарсиа Лорка.
«Литерат. газета», 1936, 15 сент., № 52 (615), стр. 4.
Характеристика Федерико Гарсиа Лорки как революционного поэта и
драматурга.
ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКА.
«Интернац. литература», 1936, № 11, стр. 60.
Краткая характеристика поэта, драматурга, живописца, музыканта и фольклориста Ф. Г. Лорки в связи с его расстрелом контрреволюционерами в сентябре 1936 г.
МАЧАДО, М.
МАЧАДО, М. Автобиография.
«Интернац. литература», 1935, № 9, стр. 152—153.
КАССУ, ЖАН. Об одном испанском поэте. Перев. с франц. Сергея Ромова.
«Красная новь», 1936, кн. 12, стр. 219—220.
Общая характеристика творчества Антонио Мачадо.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Антонио Мачадо.
«Литерат. газета», 1936, 10 дек. № 69 (632), стр. 5.
Характеристика А. Мачадо как поэта и драматурга. Литературные и политические взгляды А. Мачадо. Сочувственное отношение его к революционной поэзии.
ПАРДО-БАСАН,
Э.
ЛЕВШИНА, ЕВГ. Эмилия Пардо-Басан и ее произведения.
ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Рассказы. Перев. с исп. с биограф, очерком
Е в г. Л е в ш и н о й . СПб. [1905]. 1 200 экз. Стр. ѴІІ-ХХХ.
Литературная деятельность Пардо-Басан. Ее роман «La Tribuna» и другие
произведения. Художественные достоинства их (богатство фантазии, простота
и яркость изложения). Общественная и критико-литературная деятельность
Пардо-Басан.
ВАТСОН, М. [В.]. Графиня Эмилия Пардо-Басан.
«Вестник Европы», 1913, кн. 9, стр. 206—211.
Общая характеристика творчества писательницы.
ВАТСОН, М. В. Графиня Эмилия Пардо-Басан. Критико-биографический очерк.
ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Собрание сочинений. Краеугольный камень и др.
рассказы. Перев. с исп. под ред. М. В. В а т с о н . Изд. Т-во «Просвещение». СПб.
1914. 2 000 экз. Стр. VII — XII.
Пардо-Басан как представительница испанского натурализма. Особенности
последнего. Художественные достоинства произведений Пардо-Басан (верная
передача человеческой психологии, красочность, шлифованность слога). Тематика ее произведений. Биография Пардо-Басан. Ее критико-литературная и общественная деятельность. Влияние Пардо-Басан на современную ей испанскую литературу.
ПЕРЭДА, X., ДЕ-.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Современные испанские романисты.
«Вестник Европы», 1904, кн. 9, стр. 401—416.
Краткий обзор творчества Хозэ де-Перэды. Характеристика Перэды как
романиста.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Хозе де-Перэда. Очерк из истории современной испанской литературы.
«Вестник Европы», 1905, кн. 11, стр. 319—341.
Краткие биографические сведения о Хозе де-Перэда. Характеристика его

446

3. С. ПРЕСС
как романиста (идеология, выбор сюжетов, изобразительные приемы его). Произведения: сборники рассказов, романы: «Los hombres de pro», «Дон ГонсалоГонсалес из Гонсалеры», «Скалы на вершинах» и др.
РИОС, А. ДЕ-.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Андрее Карранкэ де-Риос.
«Интернац. литература», 1935, № 3, стр. 103—108.
Литературный портрет де-Рвоса. Биографические сведения о нем. Оценка
его романа «Uno» («Один»),
ГАБИНСКИЙ, Н. С. Андрее Карранкэ де-Риос. [Некролог].
«Литерат. газета», 1936, 30 окт., № 61 (624), стр. 5.
Перепечатано:
ГАБИНСКИЙ, Н. С. Карранкэ де-Риос. Некролог.
«Книжн. новости», 1936, № 31—32, стр. 22.

СЕНДЕР,
Р.-Х.
РАМОН X. СЕНДЕР.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 173.
Биография.
РАМОН X. СЕНДЕР о своей новой книге.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 173.
Предисловие к книге «Семь красных воскресений».
ТРАЙНИН, И. Предисловие.
СЕНДЕР, РАМОН X. Магнит. Перев. с исп. Гос. изд. худож. литературы»
М.-Л. 1933. 5 000 экз. Стр. 3 - 1 0 .
Изображение P. X. Сендером в романе «Магнит» испано-марокканской
войны. «Магнит» как антиимпериалистический роман.
ДЖЕРМАНЕТТО, Д. и КЕЛЬИН, Ф. Район X. Сендер.
СЕНДЕР, РАМОН X. Семь красных воскресений. Перев. с исп. Б. И. 3 аг о р с к о г о . Изд. «Худож. литература». М. 1934. 7000 экз. Сгр. 3—11.
Биография Района X. Сендера. Его идеология. Отражение революционного
развития Сендера в его романах и корреспонденциях. Социальное значение
его романов. Влияние на Сендера советской литературы. Социальный анализ его
романа «Семь красных воскресений». Недостатки романа, связанные с отсутствием четкой идеологии у Сендера. Его художественные достоинства (реализм,
революционный пафос).
КЕЛЬИН, Ф. В. Рамон X. Сендер — боец и художник революции.
«Интернац. литература», 1935, № 9, стр. 98—108.
Революционная идеология Района X. Сендера. Темы революции и интернационального братства в его произведении «Магнит». Романы «Семь красных
воскресений» и «Стоглавая ночь». Революционная и литературная деятельность
P. X. Сендера.
МЕТАЛЛОВ, Я. «Семь красных воскресений» Района X. Сендера.
«Интернац. литература», 1935, № 4, стр. 131—135.
Отражение в романе P. X. Сендера революционных настроений. Яркость
образов в нем. Недостатки романа (неудавшаяся критика анархизма и др.).
ЧЕТУНОВА, Н. «Семь красных воскресений» Района X. Сендера.
«Литерат. критик», 1935, № 7, стр. 100—118.
Особенности творчества Сендера как художника революционной Испании
(некоторая противоречивость в идеологии). Художественные приемы, употребленные им в романе «Семь красных воскресений» (условность отдельных
ситуаций, символизм). Неправильное разрешение Сендером проблемы соотношения между культурой и революцией в анализируемом произведении.
КЕЛЬИН, Ф. В. Предисловие.
СЕНДЕР, РАМОН X. Общественный порядок. Перев. с исп. Б. И. З а г о р с к о г о . Предисл. Ф. В. К е л ь и н а . Изд. «Худож. литература». М. 1936. 10 000 экз.
Стр. 3—12.
История романа «Общественный порядок». Оценка его автором. «Революционный импрессионизм» Сендера. Его идеологический рост.
ЧАКОВСКИЙ, А. Литература революционной Испании.
«Книга и пролет, революция», 1936, № 12, стр. 46—55.
Творческий и жизненный путь Рамона X. Сендера. Краткая характеристика
его произведений: «Магнит», «Семь красных воскресений» и «Общественный
порядок».

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

447

ЧЕТУНОВА, Н. «Мистер Уитт в кантоне».
«Литерат. критик», 1936, № 12, стр. 139—146.
Анализ исторического романа P. X. Сендера «Мистер Уитт в кантоне».
СЕРВАНТЕС,
М.
АЛТАЕВ, АЛ. [ЯМЩИКОВА, М. В.]. Мигуэль Сервантес. Биографическая повесть.
«Всходы», 1900, № 22, стр. 1—176.
Перепечатано:
АЛТАЕВ, АЛ. [ЯМЩИКОВА, М. В.]. Мигуэль Сервантес. Биографическая повесть. Изд. П. П. Сойкина. СПб. 1907. (Библиотека для юношества.) 159 стр. 3 000 экз.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. О русской повести и повестях Гоголя («Арабески» и
«Миргород»).
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. II. СПб. 1900. Стр. 193.
Впервые: * «Телескоп», 1835, т. XXVI, № 7, стр. 392—417; № 8, стр. 536—603.
Значение «Дон-Кихота» Сервантеса.
ЖИТЕЦКИЙ, П. «Дон-Кихот Ламанчский», роман Сервантеса.
ЖИТЕЦКИЙ, П. Очерки из истории поэзии. (Пособие для изучения теории
поэтических произведений). * 2-е исправл. изд. Киев. 1900. 1 800 экз.
3-е изд. Киев. 1903. 2 000 экз. Стр. 124—146.
Испанская литература до Сервантеса. Иностранные влияния. Появление
самобытной литературы (плутовской роман). Биография Сервантеса. Его литературные взгляды. История романа «Дон-Кихот». Характеристика Дон-Кихота.
Параллель между ним и Санчо-Пансо (противопоставление их друг другу).
Отношение к обоим героям Сервантеса.
ХАВКИНА, Л. Сервантес. Биографический очерк.
«Юный читатель», 1900, № 10, стр. 66—80.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Горе от ума. Комедия в четырех действиях, в стихах.
Сочинение А. С. Грибоедова. Второе издание. С. П-бург. 1839.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч. С. А. В е нг е р о в а . T. V, СПб. 1901. 5200 экз. Стр. 30.
Впервые: * «Отеч. записки», 1840, т. VIII, № 1, отд. 5, стр. 1—56.
Ошибочность отнесения Сервантеса к романтикам.
ИВАНОВ, Ив. Старый рыцарь слова и жизни. С иллюстр.
«Детское чтение», 1901, № 1, стр. 79—100; № 2, стр. 291—313; № 3, стр. 437—
467; № 4, стр. 83—101; № 5, стр. 231—256; № 6, стр. 366—379.
Перепечатано:
ИВАНОВ, ИВ. ИВ. Рыцари слова и жизни (Сервантес и «Дон-Кихот»). С рис.
и портр. в тексте и на отд. листе. Изд. ред. журн. «Детское чтение» и «Педагогический листок». М. 1901. 167 стр. 2000 экз.
— 2-е изд. ред. журн. «Юная Россия». М. 1911. 158 + [2] стр. 3600 экз.
Популярное изложение биографии Сервантеса. Содержание «Дон Кихота».
Толкование идеи последнего. Параллель между Сервантесом и Лопе-де-Вега.
Взаимоотношения между ними.
ПЕТЕРСОН, О. М. Сервантес и его произведения. Биографический очерк.
С порт, и иллюстр. Г. Д о р э . Изд. Е. Лавровой и Н. Попова. СПб. 1901.
119 + 1 стр. 1000 экз.
I. Первые годы жизни и молодость Сервантеса. — II. Рассказ пленника
(эпизод из романа «Дон-Кихот»). [Автобиографический элемент в рассказе]. —
III. Сервантес в неволе. — IV. Возвращение на родину и первые годы литературной деятельности Сервантеса. Его драматические произведения. — V. Скитальческая жизнь и последние годы Сервантеса. Его романы «Дон-Кихот»
и «Персилес и Сигизмунда».
СОЛОМИН, С. Трехсотлетие Рыцаря печального образа.
«Вестник всемирной истории», 1901, № 5, стр. 90—101.
Биографические сведения о Сервантесе. «Дон-Кихот» как сатира на рыцарские романы и человеческий идеализм. Характеристика Дон-Кихота и СанчоПансы. Литературные взгляды Сервантеса.
СТОРОЖЕНКО, Н., проф. Философия Дон-Кихота.
Помощь евреям, пострадавшим от неурожая. Литературно-художественный сборник. СПб 1901. 4000 экз. Стр. 249 - 2 6 0 .
Оттиск: СПб. [1901]. 23 стр. 100 экз.
Перепечатано:

448

3. С. ПРЕСС

СТОРОЖЕНКО, Н. Из области литературы. Статьи, лекции, речи, рецензия.
Изд. учеников и почитателей. М. 1902. 1200 экз. Стр. 78—98.
Впервые:* «Вестник Европы», 1885, кн. IX, стр. 307.
Мнения, высказанные о «Дон-Кихоте». История возникновения «Дон-Кихота». (Рыцарские традиции в Испании и их отражение в рыцарских романах.
Борьба с последними). Философия «Дон-Кихота». Автобиографические элементы
в нем. Литературные взгляды Сервантеса. Его политические взгляды.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. Жизнь Сервантеса и его произведения. Опыт
литературной монографии. С 2 портр. T. I.
«Записки Харьковского университета», 1901, кн. 1, прилож., стр. 1—28; кн. 2,
прилож., стр. 29—76; кн. 3, прилож., стр. 77—172; кн. 4, прилож., стр. 173—246.
Оттиск:* Харьков. 1901. I + I V + 246 стр. 200 экз.
I. Детство и юность. Алжирский плен. Попытки бегства. Освобождение. —
II. Возвращение в Испанию. Служба. Женитьба. «Галатея». Драматические произведения. — III. Пребывание Сервантеса в Севилье. Странствования. Служебные
неудачи. Заключение. Драматические произведения. Повести. Стихотворения. —
IV. Пребывание Сервантеса в Валлядолиде. Литературные занятия. Процесс
Эспелеты. Мадрид. «Путешествие н.а Парнас» и «Персилес и Сигизмунда».
Последние дни. — Приложения: I. Новелла Сервантеса «Разговор двух собак».—
II. Примечания.

Рецензия:

Z... Z. — «Образование», 1901, № 11, отд. II, стр. 77—80.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. «Дон-Кихот» и рыцарские романы.
«Образование», 1902, № 5—6, отд. II, стр. 79—90.
Генезис романа Сервантеса «Дон-Кихот».
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. Новое о Сервантесе и «Дон-Кихоте»
(1) Las „Novelas ejemplares de Cervantes". Sus criticos. Sus modelos literarios. Sus
modelos vivos y su influencia en el arte. Рог Francisco A. de Icaza. Obra premiada
por el Ateneo de Madrid. 1901.—2) Historia de varios sucesos ocurridos en la aldea
des pues de la muerte del ingenioso hidalgo Don-Quijote de la Mancha. Por José Abaurre y Mesa. T. I u II. M. 1901-—3) Cotarelo y Mori, Emilio, Estudios de historia
literaria de Espana. Madrid. 1901. (две статьи: O t r o imitador de Cervantes en el siglo
XVIII. Las imitationes castellanes del Quijote).—4) El Loaysa de „El celoso extremeno». Estudio historico-literario. Por Fr. Rodriguez Marin. Sevilla. 1901.
«Журн. Мин. нар. проев.», 1902, июнь, стр. 414—418.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Русская литература о «Дон-Кихоте». (Заметки
наблюдения).
«Журн. Мин. нар. проев.», 1902, июль, стр. 200—213.
Критико-библиографический обзор напечатанных в 1838—1901 гг.: 1) переводов «Дон-Кихота» на русский язык, 2) биографических и критических статей
о Сервантесе на русском языке.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. Русская литература о Сервантесе.
Под знаменем науки. Юбилейный сборник в честь Николая Ильича Стороженжо,
изданный его учениками и почитателями. М. 1902. 1200 экз. Стр. 161—165.
Систематический указатель напечатанных в 1769 — 1911 гг.: 1) переводов
«Дон-Кихота» и других произведений Сервантеса на русский язык, 2) биографических и критических работ о нем на русском языке.
БАСАНИН, МАРК [ЛАШЕЕВА, Л. А.]. От переводчика.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ. Бесподобный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский. Перев. с исп., с предисл., биографией автора и примеч. сделал М а р к Б ас а н и н . T. I. Изд. А. С. Суворина. СПб. 1903. (Новая библиотека Суворина).
5000 экз. Стр. III—VI.
О недостатках большинства переводов «Дон-Кихота» на русский язык.
БАСАНИН, МАРК [ЛАШЕЕВА, Л. А.1. Краткие биографические сведения об
авторе «Дон-Кихота».
Там же. Стр. VII—X.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Разделение поэзии на роды и виды.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. VI. СПб. 1903. 5000 экз. Стр. 94.
Впервые:* «Отеч. записки», 1841, т. XV, № 3.
Оценка «Дон-Кихота».
КОГАН, П. С. Сервантес.

и

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

449

КОГАН, П. С. Очерки по истории западно-европейской литературы. T. I.
1600 экз.* М. 1903.
— 11-е изд. T. I. С предисл. И. М. Н у с и н о в а . Допущено Наркомпросом
РСФСР в качестве пособия для высших педаг. учебн. заведений. Гос. учебно-педаг.
изд. М. 1934. Стр. 60—71.
Личность Сервантеса и главные факты его биографии. Цель написания
Сервантесом романа «Дон-Кихот». Рыцарские романы времен упадка. Борьба
с рыцарской литературой в Испании. «Дон-Кихот» как сатира на нее. Философские и поэтические толкования «Дон-Кихота». Мнение Тургенева. Характеристика Дон-Кихота как идеалиста. Дон-Кихот и Санчо-Пансо. Общечеловеческое значение романа.
МОРОЗОВ, П. О. Испанский театр.
МОРОЗОВ, П. О. История драматической литературы и театра. T. I. СПб.
1903. 480 экз. Стр. 1 5 5 - 1 5 9 .
Сервантес и его драматическая деятельность.
ПЕТРОВ, Д . К. К литературной истории романа Сервантеса «Trabajos de
Persiles у Segismünda».
«Журн. Мин. нар. проев.», 1903, окт., стр. 304—326.
Обзор испанской, французской, английской, немецкой и русской литературы о Сервантесе. Анализ одного из эпизодов романа «Trabajos de Persiles
у Segismünda». Д в а шаблона в трактовке мотивов чести в испанской литературе XVI—XVII вв. Оригинальность в их трактовке Сервантеса. Протест его
и других современных ему испанских писателей против существовавшего в
XVI—XVII вв. кодекса чести. Итальянское влияние в произведениях Сервантеса.
Сходство анализированного эпизода из его романа с итальянской новеллой
Джиральди Чинтио.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Генезис «Дон-Кихота». (Глава из неизданной
книги).
«Журнал Мин. нар. проев.», 1903, сеит., стр. 1—28.
Цель, преследовавшаяся Сервантесом при написании им романа «ДонКихот». Упадок рыцарства в Испании и вред рыцарских романов. Протест
против них Сервантеса и его современников. Характеристика рыцарских романов Сервантесом в «Дон-Кихоте». Внешнее сходство его с ними, в особенности с романом «Амадис Гальский». Объективное значение «Дон-Кихота» и
его популярность в Испании. Прототипы «Дон-Кихота» и место его происхождения по гипотезам испанских литературоведов.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.]. «Дон-Кихот» Сервантеса. Опыт литературной монографии. (Т. 11. Соч. «Жизнь Сервантеса и его произведения». 1901). С портр.
—
f J2] —
—
[ 179 стр. 3275 экз.
Сервантеса и приложениями. СПб. 1903. IV —
Издания «Дон-Кихота». Генезис его. Подделка «Дон-Кихота» Авеллянедой
и другими писателями. Вопрос об Авеллянеде. Русская критика о «Дон-Кихоте». Особенности важнейших переводов его на русокий язык. Историческое, общественное, философское и литературное значение «Дон-Кихота». Автобиографические элементы в нем. Оригинальность ромава Сервантеса. Черты,
сближающие его с произведениями других авторов. Библиография русской и
иностранной литературы^ о Сервантесе.
Рецензия:
ПЕТРОВ, Д . [К.]. — «Журнал Мин. нар. проев.», 1904, март, стр. 163—179.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Кузьма Петрович Мирошев. Русская быль времен Екатерины II. Сочинение M. Н. Загоскина. Четыре части. Москва. 1842.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч. С. A. B e н г е р о в а. T. VII. СПб. 1904. 3100 экз. Стр. 104—105.
Впервые:* «Отеч. записки», 1842, т. XXI, № 3, отд. 6, стр. 3.
Характеристика Дон-Кихота. Идея романа «Дон-Кихот». Достоинства ДонКихота как литературного образа.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души».
Там же. Стр. 435, 442.
Впервые:* «Отеч. записки», 1842, т. XXV, № И, отд. 6, стр. 13—30.
Превосходство Сервантеса над Гоголем. Юмор в изображении Сервантесом Дон-Кихота и Санчо-Пансо.
ГЕЙНЕ, Г. Введение к «Дон-Кихоту».
29

Культура Испании

450

3. С. ПРЕСС

ГЕЙНЕ, ГЕНРИХ. Полное собрание сочинений. Под ред. и с биографии,
очерком П е т р а В е й н б е р г а . 2-е изд. А. Ф. Маркса. СПб. 1904. (Прилож.
к журн. «Нива»). Стр. 303—320.
Роман Сервантеса «Дон-Кихот» как сатира. Личность Сервантеса. Его
конфликт с окружающей средой. Роль Сервантеса в истории литературы, как
основателя нового романа. Общее между Сервантесом и Гёте. Недостатки
стиля обоих. Форма романа «Дон-Кихот». Художественность сочетания образов Дон-Кихота и Санчо-Пансы. Язык «Дон-Кихота». Оформление германского роскошного издания романа.
ВЕНГЕРОВА, ЗИН. [А.]. Трехсотлетие «Дон-Кихота».
«Баян», 1905, № 6, стр. 196—197.
История издания «Дон-Кихота». Его популярность в Испании и других
странах. Биография Сервантеса. Бго литературная деятельность. Цель, преследовавшаяся Сервантесом при написании им романа «Дон-Кихот». «Дон-Кихот»
как первый реалистический роман в Испании. Его философское значение.
Дон-Кихот.
«Вестник иностр. литературы», 1905, февр., Заграничная хроника, стр. 305—308.
История «Дон-Кихота». Биография Сервантеса. Литературное значение «ДонКихота».
Дон-Кихот и дон-кихотство.
«Путеводный огонек», 1905, № 3, стр. 115—116.
Биография Сервантеса. Идея «Дон-Кихота».
ЕВЛАХОВ, А. [М.]. К трехсотлетию «Дон-Кихота».
«Мир божий», 1905, № 5, отд. I, стр. 47—69.
Цель, преследовавшаяся Сервантесом при написании им романа «ДонКихот». Вред рыцарских романов. «Дон-Кихот» как пародия на них. Различные
толкования «Дон-Кихота», его идеи и значения. Социальные и этические
взгляды Сервантеса.
Рецензия:
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Литературная заметка.
«Образование», 1905, № 7, отд. I, стр. 299—300.
ИВАНОВ, ВЯЧ. Кризис индивидуализма. К трехвековой
годовщине
«ДонКихота».
«Вопросы жизни», 1905, № 9, стр. 47—60.
Характеристика Дон-Кихота. Параллель между ним и Гамлетом.
К трехсотлетию Дон-Кихота.
«Вестник иностр. литературы», 1905, № 6, стр. 268 - 271.
Биографические сведения о Сервантесе.
К трехсотлетию «Дон-Кихота».
«Новый журнал иностр. литературы», 1905, № 3, стр. 362—364.
Цель, преследовавшаяся Сервантесом при написании им «Дон-Кихота».
Идея романа. Характеристика Дон-Кихота.
КОНОРОВ, М. И. Дон-Кихот как цельная патологическая личность.
«Вестник психологии», 1905, вып. 4, стр. 304—318; вып. 8 - 9 , стр. 494—506.
Характеристика Дон-Кихота как страдающего паранойей.
ЛА-БАРТ, Ф. Г. ДЕ-. «Дон-Кихот» Сервантеса и испанское общество в начале XVII столетия.
«Педагогическая мысль», 1905, вып. I, стр. 126—155.
Оттиск: * Киев. 1905.
Мнения о Дон-Кихоте Тургенева, Тикнора, Шепелевича, Стороженжо, Львова.
Характеристика Дон-Кихота. Критика дворянской идеологии в романе «ДонКихот». Реализм «Дон-Кихота». История возникновения реалистических тенденций
в испанской литературе XVI—XVII вв. Эстетические, этические и политические
взгляды Сервантеса. Испанское общество XVI—XVII вв. в его изображении.
—
ЛЬВОВ, В. [РОГАЧЕВСКИЙ, В. Л.]. Вечный скиталец.
«Дон-Кихота»).
«Образование», 1905, № 5, стр. 261—287.
Параллели между Дон-Кихотом, Амадисом Гальоким,
Гюнтом. Толкования образа Дон-Кихота Сервантесом,
М., С. Вечная книга.
«Детский отдых», 1905, № 5, стр. 105—110.
Биографические сведения о Сервантесе. Оценка
теристика Дон-Кихота.

(По поводу

300-летия

Фурье, Гамлетом и Пеер
Гейне и Тургеневым.
«Дон-Кихота».

Харак-

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

451

Рыцарь печального образа.
«Нива», 1905, № 18, стр. 349 - 3 5 1 .
Биографические сведения о Сервантесе. Его роман «Дон-Кихот». История
издания «Дон-Кихота», его идея и значение.
ЧЕХОВ, Н. В. Дон-Кихот.
«Друг детей», 1905, Ms 1, стр. 53—54.
Популярное изложение содержания «Дон-Кихота» и толкование его идеи.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., |проф.]. «Дон-Кихот» Сервантеса.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю. Историко-литературные этюды. Серия И. СПб. 1905.
300 экз. Стр. 1—20.
Характеристика творчества Сервантеса. Анализ его романа «Дон-Кихот».
Рецензии:
1) Л., М. — «Образование», 1905, № 10, отд. И, стр. 98—99.
2) ПЕТРОВ, Д . К. — «Журнал Мин. нар. проев.», 1905, окт., стр. 439—443.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю., [проф.]. Трехсотлетие «Дон-Кихота» Сервантеса. 1605—
1905.
«Вестник Европы», 1905, кн. 5, стр. 328—340.
Обзор критической литературы о «Дон-Кихоте». Литературные влияния на
него. Достоинства «Дон-Кихота» и его историко-философское и литературное
значение.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Юбилейная литература о «Дон-Кихоте».
(Библиографические заметки).
«Журнал Мин. нар. проев.», 1905, авг., стр. 460—463.
Обзор испанской юбилейной литературы о Сервантесе и «Дон-Кихоте».
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Западное влияние в новой русской литературе.
*3-е перераб. изд. М. 1906. 1500 экз.
— *4-е дополн. изд. М. 1910. 1800 экз.
— 5-е значит, дополн. изд. М. 1916. 1800 экз. Стр. 79, 192.
Об издании в 1769 г. в С.-Петербурге «Истории о славном Ламанхском
рыцаре Дон-Кипюте». — Влияние «Дон-Кихота» на «Мертвые души» Гоголя.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Сочинения Державина. Четыре части. Санктпетербург.
1843. Статья 11.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. VIII. СПб. 1907. 5000 экз. Стр. 134.
Впервые:* «Отеч. записки», 1843, т. XXVII, № 3 , отд. 5, стр. 1—30.
Роман Сервантеса «Дон-Кихот» как реакция против рыцарских романов.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Речь об истинном значении поэзии, написанная для произнесения в торжественном собрании имп. Харьк. университета 30 авг. 1843 г.
адъюнктом А. Метлинским. Харьков. В университ. тип. 1843.
Там же. Стр. 344.
Впервые: * «Отеч. записки», 1843, т. XXI, № И , отд. 6, стр. 17—18.
Критика характеристики А. Метлинским творчества Сервантеса.
ВАТСОН, М. [В.]. Предисловие.
СЕРВАНТЕС, СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Остроумно-изобретательный идальго ДонКихот Ламанчский. Поли, перев. с исп. М. В. В а т с о н . (С примеч., биограф,
очерком и портр. Сервантеса). Рис. д о н а Р и к а р д о Б а л а к а . Ч. I. Изд.
Ф. Павленкова. Спб. 1907. 6100 экз. Стр. III—VI.
Замечания об оригинале, которым пользовался переводчик, о переводе и
его трудностях.
ВАТСОН, М. [В.]. Биографический очерк.
Там же. Стр. Ѵ І І - Х Х Ѵ І І І .
Жизнь и литературная деятельность Сервантеса. История «Дон-Кихота».
Его литературное и философское значение. Другие произведения Сервантеса
(«Назидательные новеллы», комедии и др.). Их оценка. Библиография литературы о Сервантесе на русском и иностранных языках.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Витязь печального образа.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Этюды и характеристика. 3-е значит, дополн. изд.
М. 1907. 1500 экз. Стр. 36—45.
— 4-е значит, дополн. изд. T. I. М. 1912. 1500 экз. Стр. 36—45.
Биографические сведения о Сервантесе. Испанская литература его эпохи.
Первые литературные опыты Сервантеса. «Примерные новеллы». Влияние в них
Боккачио. «Дон-Кихот». Оценка его с точки зрения фабулы, формы романа, его
идеи. Характеристика Дон-Кихота и Санчо-Пансы. Противопоставление их друг
другу как литературный прием. Влияние «Дон-Кихота» на мировую литературу.

28*

452

3. С. ПРЕСС

ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. «Мертвые души».
Там же. 3-е значит, дополн. изд. М. 1907. 1500 экз. Стр. 655—656.
4-е значит, дополн. изд. T. II. М. 1912. 1500 экз. Стр. 214—215.
Впервые:* «Вестник Европы», 1891, кн. III, стр. 61—102.
Влияние «Дон-Кихота» Сервантеса на «Мертвые души» Гоголя.
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Литература эпохи Возрождения в Испании.
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Очерк истории западно-европейской литературы.
Лекции, читанные в Московском университете. Изд. учеников и почитателей
Н. И. Сторожевко. * М. 1908. 5000 экз.
— 4-е изд. М. 1916. 2000 экз. Стр. 185—204.
Плутовская новелла, ее характерные особенности и причины возникновения. «Жизнь Ласарильо из Тормеса» неизвестного автора и «Нравоучительные
повести» Сервантеса. Их художественное превосходство. «Дон-Кихот» Сервантеса. Цель его написания (борьба с рыцарством и рыцарскими романами).
Философское значение «Дон-Кихота». Пьесы Сервантеса («Алжирские нравы»,
«Нуман'шя», интермедии).
АЛФЕРОВ, А. Дон-Кихот Ламанчский.
АЛФЕРОВ, А., ГРУЗИНСКИЙ, А., НЕЛИДОВ, Ф., СМИРНОВ, С. Десять чтений
по литературе.* 3-е изд. Изд. «Сотрудник школ». М. 1909. 3000 экз.
— 4-е изд. Изд. «Школа». М. 1915. 3020 экз. Стр. 207—224.
* 1-е изд. М. 1895.
Личность Сервантеса. Краткая его биография. «Дон-Кихот». Характеристика
Дон-Кихота и Санчо-Панеы. Идея «Дон-Кихота». Автобиографический элемент
в романе.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение графа В. А. Соллогуба. Санктпетербург. 1845.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р б в а . T. IX. СПб. 1910. 5000 экз.. Стр. 304—305.
Впервые:* «Отеч. записки», 1845, т. XI, № 6, стр. 29—62.
Характеристика Дон-Кихота. Параллель между ним и славянофилами.
ЖЕБРОВСКИЙ, В. Русская литература о Сервантесе.
«Известия
Одесского
библиографического
общества», 1912, т. I, вып. 10,
стр. 419—422.
Дополнение: Там же, 1913, т. II, вып. 2, стр. 74—75.
Библиографический обзор биографических, критических и историко-литературных работ о Сервантесе, напечатанных в 1838—1911 гг. на русском языке.
МИХАЙЛОВСКИЙ, Н. К. Рецензия о книге : Дон-Кихотизм и демонизм. (Приложение к Дон-Кихоту). Критический этюд по поводу Дон-Кихота. С приложением
краткого жизнеописания Сервантеса В. Карелина. Спб. 1866.
МИХАЙЛОВСКИЙ, Н. К. Полное собрание сочинений. 2-е изд. Н. Н. Михайловского. T. X. Спб. 1913. Стр. 721—723.
Впервые:* «Книжный вестник», 1866, июнь.
БАХТИН, Н. Н. и ЧИЖИКОВ, Л. А. К библиографии о Сервантесе.
«Известия Одесского библиографического общества», 1914, т. III, вып. 4—5,
стр. 214—218.
Библиографический указатель биографических, критических и историколитературных работ о Сервантесе, напечатанных в 1838—1914 гг. на русском
языке. Дополнение к обзору В. Жебровского.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Письмо к М. А. Бакунину. 28 июня 1837 г.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Письма. Ред. и примеч. Е. А. Л я ц к о г о . Т. 1. [1829-1839].
Спб. 1914. 3500 экз. Стр. 79.
Оценка «Дон-Кихота».
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Письмо к сестрам Бакуниным. 8 марта 1843 г.
Там же. T. И. [1839—1843]. Спб. 1914. 3500 экз. Стр. 346.
Характеристика Дон-Кихота.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Рецензия о книге: Дон-Кихот Ламанчский. Рассказ для
детей. С гравированными картинками. Три книжки. Санктпетербург. 1846.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. X. Спб. 1914. 5000 экз. Стр. 130.
Впервые:* «Отеч. записки», 1846, т. XL1V, № 1.
БОКАДОРОВ, Н. К. Литература эпохи Возрождения и Сервантес.
БОКАДОРОВ, Н. К. История западно-европейской литературы XVI—XVII вв.
Сервантес и Шекспир. Лекции, читанные в осенний семестр 1912 г. Изд. слушательниц Киевских высших женских курсов. Киев. 1914. 1000 экз. Стр. 28—150.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

453

Лирика, эпос и роман ближайших предшественников Сервантеса. Пасторальный роман и его значение. Литература д о Сервантеса и его отношение
к ней. Жизнь Сервантеса и его произведения. «Дон-Кихот». Подробная характеристика Дон-Кихота и Санчо-Пансы. Мнения о Дон-Кихоте литературной
критики. Историческая и литературная школы толкования «Дон-Кихота». Его
философское толкование. Художественные заслуги Сервантеса в «Дон-Кихоте».
ГЛИВЕНКО, И. И. Сервантес.
ГЛИВЕНКО, И. И. Чтения по истории всеобщей литературы. Изд. «Сотрудник».
Киев. 1914. 5000 экз. Стр. 2 2 8 - 2 3 7 .
Биография Сервантеса. «Дон-Кихот». Фабула романа. Цель его написания
(борьба с рыцарством и рыцарскими романами в Испании). Социальное, философское и художественное значение «Дон-Кихота». Автобиографический элемент
в романе. Двойственность Дон-Кихота и Санчо-Пансы. Полемика с Л. Ю. Шепелевичем по поводу отрицания им возможности символического толкования
этих образов.
СЕН-ВИКТОР, ПОЛЬ, ДЕ-. Дон-Кихот.
СЕН-ВИКТОР, ПОЛЬ, ДЕ-. Боги и люди. Перев. с франц. М. В о л о ш и н а .
Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1914. 3000 экз. Стр. 405—420.
Характеристика Дон-Кихота (его психология). Отношение Сервантеса
к
Дон-Кихоту и Саячо-Пансе. Национальность «Дон-Кихота».
ГОГОЛЬ, Н. В. Авторская исповедь.
ГОГОЛЬ, Н. В. Сочинения. Под ред. В. В. К а л л а ш а . Мистико-моралистические сочинения. Изд. Брокгауз-Ефрон. Спб. [19151 (Библиотека русских классиков.
Серия I). 5000 экз. Стр. 243.
Впервые:* ГОГОЛЬ, Н. В. Сочинения, найденные после его смерти. М. 1855.
Отношение Пушкина к Сервантесу.
ЕВРЕИНОВ, Н. Н. Дон-Кихот и Робинзон.
«Театр и искусство», 1915, № 30, стр. 547—550; № 31, стр. 565—567.
Параллель
между
«Дон-Кихотом»
Сервантеса
и «Робинзоном Крузо»
Д. Дефо. Значение обоих произведений.
МИШЕЕВ, Н. Испанская литература эпохи Возрождения и Сервантес.
МИШЕЕВ, Н. Очерки по истории всеобщей литературы. Ч. II. Средние века
и эпоха Возрождения. 2-е изд. Изд. «Прометей». Пгр. 1915. 41 ООО экз. Стр. 103—127.
1. Испанское общество эпохи Сервантеса. — 2. Жизнь Сервантеса. — 3. Анализ его романа «Дон-Кихот»: А) Тургенев о «Дон-Кихоте». — В) Двойственность
нравственной личности Дон-Кихота. — С) Дон-Кихот и Санчо-Панео. — D) Идея
романа «Дон-Кихот».
БОТКИН, СЕРГЕЙ. Сервантес (1616-1916).
«Вестник Европы», 1916, кн. 4, стр. 77—98.
Религиозное движение в Испании XVI—XVII вв. Характерные черты испанского народа. Биография Сервантеса. Идеология «Дон-Кихота» и других
произведений. Мотивы творчества Сервантеса, сюжеты его произведений и
изобразительные приемы. Народность в литературе и живописи Испании
(Сервантес и Мурильо).
ГВОЗДЕВ, А. Сервантес и трагедия героизміа.
«Северн, записки», 1916, апр. — май, Памяти Шекспира и Сервантеса, стр. XXII—
XXVIII.
Перепечатано:
ГВОЗДЕВ, А. Из истории театра и драмы. Изд. «Academia». Пб. 1928. 2000 экз.
Стр. 5 3 - 5 9 .
Анализ трагедии Сервантеса «Нумансия», написанной на тему о героической гибели города Нумансии в борьбе с римлянами. Оценка "трагедии западной критикой.
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Мигель Сервантес.
«Русск. записки», 1916, № 5, стр. 64—89. *
Автобиографический элемент в романе «Дон-Кихот». Биография Сервантеса и его литературное образование. Произведения Сервантеса. «Дон-Кихот»
и его философское значение.
КРЖЕВСКИЙ, Б. Сервантес и его новеллы.
«Северн, записки», 1916, апр..—май, Памяти Шекспира и Сервантеса, стр. XXIX—
XXXIX.
Художественная оценка «Назидательных новелл» Сервантеса (их сюжеты,
стиль, употребленные в них изобразительные приемы). Сервантес как родо-

I

454

3. С. ПРЕСС

начальник испанской новеллы. Популярность «Назидательных новелл» в Испании и других европейских странах. Подробный анализ новеллы «Разговор
двух собак».
ФИШЕР, В. Сервантес и Дон-Кихот. К трехсотлетию со дня смерти Сервантеса.
«Русск. мысль», 1916, кн. 5, стр. 1—10.
Характеристика Сервантеса как писателя. Анализ I и II частей «Дон-Кихота».
Литературные взгляды Сервантеса и оценка им I части «Дон-Кихота».
ФРИЧЕ, В. [М.]. Шекспир и Сервантес.
«Соврем, мир», 1916, № 4, стр. 110—122.
Перепечатано :
ФРИЧЕ, В. М. Фальстаф Шекспира и Дон-Кихот Сервантеса.
ФРИЧЕ, В. М. Очерк развития западно-европейской литературы. Гос. изд.
М. 1922. (Всеросс. пролеткульт). 6000 экз. Стр. 38—39.
Упадок мелкого дворянства в изображении Шекспира и Сервантеса (Фальстаф и Дон-Кихот}. Представитель аристократии как излюбленный тип в произведениях Шекспира, и представитель мещанства и крестьянства в произведениях Сервантеса. Социальные взгляды Шекспира и Сервантеса.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Ответ «Москвитянину».
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. XI. Пгр. 1917 . 5000 экз. Стр. 11.
Впервые:* «Современник», 1847, т. VI, № 11.
Характеристика Дон-Кихота.
ГЕРЦЕН, А. И. Дилетантизм в науке.
ГЕРЦЕН, А. И. Полное собрание сочинений и писем. Под ред. М. К. Л е м к е.
Т. III. 1842—1845 гг. Изд. Литерат.-изд. отдела Наркомпроса. Пгр. 1919. 10 000 экз.
Стр. 165, 187.
Впервые:* «Отеч. записки», 1843, т. XXVI, кн. I, отд. II, стр. 31—42;
т. ХХѴІІ, кн. III, отд. II, стр. 27—40.
Сравнение романтиков с Дон-Кихотом. — Отношение Сервантеса к рыцарству.
ГЕРЦЕН, А. И. Письмо к А. А. Чумикову. 9 авг. 1851 г.
Там же. T. VI. 1850—1851 гг. Изд. литерат.-изд. отдела Наркомпроса. Пгр.
1919. 10 000 экз. Стр. 429.
Впервые:* «Русск. обозрение», 1898, кн. V, стр. 268—271.
Сравнение «официально-революционного меньшинства» французского «цивилизованного класса» с Дон-Кихотом.
ГЕРЦЕН, А. И. Концы и начала: Письмо третье. 1862, 10 авг.
Там же. T. XV. 1862 г. Гос. изд. Пб. 1920. 10 000 экз. Стр. 260—262.
О «Дон-Кихотах революции».
ШКЛОВСКИЙ, ВИКТОР. Как сделан «Дон-Кихот».
ШКЛОВСКИЙ, ВИКТОР. Развертывание сюжета. Изд. «Опояз». Пгр. 1921.
Стр. 2 2 - 6 0 .
Перепечатано:
ШКЛОВСКИЙ, ВИКТОР. О теории прозы. Изд. «Круг». М. — Л. 1925. 3500 экз.
Стр. 70—96.
Речи Дон-Кихота. Вставные новеллы в «Дон-Кихоте». Образ Дон-Кихота.
ГОРНФЕЛЬД, А. Г. Дон-Кихот и Гамлет. (Речь в собрании Литературного
фонда в день трехсотлетия со дня смерти Сервантеса и Шекспира).
ГОРНФЕЛЬД, А. Г. Боевые отклики на мирные темы. Изд. «Колос». Л. 1924.
2000 экз. Стр. 18—28.
Критика толкования Тургеневым образа Дон-Кихота.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. Послесловие.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ, ДЕ-. Остроумно-изобретательный идальго
Дон-Кихот Ламанчский. Перев. с исп. М. В. В а т с о н . В сокращенной обработке
В. Г. Н а р б у т а. Иллюстр. Л. В р у н « . Изд. «Красная Новь». М. 1924. 15 000 экз.
Стр. 243—252.
Биографические сведения о Сервантесе. «Дон-Кихот». Толкование образов
«Дон-Кихота» и их общечеловеческого значения.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. Сервантес и «Дон-Кихот».
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах. (Лекции, читанные в Университете им. Я. М. Свердлова). Ч. 1.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

455

Одобрено Гос. ученым советом в качестве пособия для вузов. Гос. изд. М. 1924.
10 000 экз. Стр. 174—180.
— *2-е изд. М. — Л. 1930. 3000 экз.
Личность Сервантеса, «Дон-Кихот». Характеристика Дон-Кихота и СанчоПансы (параллель между ними). Конфликт Дон-Кихота с окружающей средой
как отражение конфликта представителя буржуазной интеллигенции с неофеодализмом. Автобиографический элемент в «Дон-Кихоте». Философское значение последнего.
БАСАНИН, МАРК. [ЛАШЕЕВА, Л. А.]. Мануэль Сервантес Сааведра. [Биографический очерк].
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ. Рыцарь Дон-Кихот из Ламанчи. Сокращ.
и обработ. для юношества перев. М а р к а Б а с а н и н а . С биогр. очерком. Иллюстр.
Г. Д о р э . Гос. изд. Л. 1925. 5000 экз. Стр. 5—9.
ПУШКИН, А. С. Письмо кн. П. А. Вяземскому. 25 мая [1825 г.].
ПУШКИН, [А. С.]. Письма. Под ред. и с примеч. Б. Л. М о д з а л е в с к о г о .
T. I. 1815—1825. Гос. изд. М. — Л. 1926. (Труды Пушкинского дома Академии Наук
СССР). 2000 экз. Стр. 132, 440.
Впервые:* «Русск. архив», 1874, кн. 1, вып. I, стр. 146—149.
О мнении Н. А. Полевого о «Дон-Кихоте».
КОГАН, П. С. Предисловие.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ, ДЕ-. Остроумно-изобретательный идальго
Дон-Кихот Ламанчский. Предисл. П. С. К о г а н а. Биографический очерк Я. И. Ш у р а .
Иллюстр. Г у с т а в а Д о р э . Изд. «Молодая гвардия». М. — Л. 1929. (На лев. тит. л.:
Юношеская библиотека классиков русской и иностранной литературы. El ingenioso
hidalgo Don-Quijote de la Mancha. Miguel de Cervantes Saavedra). 1000 экз.
Стр. V—IX.
Популярное изложение содержания «Дон-Кихота» и толкование его идеи.
КРЖЕВСКИЙ, Б. А. «Дон-Кихот» на фоне испанской литературы XVI—XVII ст.
СЕРВАНТЕС, СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Хитроумный идальго Дон-Кихот Ламанчский. Перев. под ред. и с вступ. статьями Б. А. К р ж е в с к о г о и А. А. С м и р н о в а . Введение П. И. Н о в и ц к о г о . T. I. Изд. «Academia».* Л. 1929. (На лев.
тит. л.: Сокровища мировой литературы). 10 000 экз.
[2-е] изд. М. — Л . 1932. 6000 экз. Стр. XLI—LXXVII.
1. Биография и литературная деятельность Сервантеса. — 2. Литературная
обстановка эпохи Сервантеса. — 3. Рыцарский роман.—4. Пастушеский роман,— 5. Плутовской роман. — 6. «Дон-Кихот» и испанский ромаи XVI в.—
7. Толкования «Дон-Кихота».
»
НОВИЦКИЙ, П. И. «Дон-Кихот» Сервантеса. К социологии жанра и образа.
Там же. T. I * Л. 1929. 10 000 экз.
— [2-е] изд. М. — Л . 1932. 6000 экз. Стр. ѴІІ-ХХХѴІІ.
1. Эпоха «Дон-Кихота» [экономическое положение Испании того времени]. —
2. Борьба за новый литературный жанр в Европе [в частности, в Испании]. —
3. Тематический замысел «Дон-Кихота» [«Дон-Кихот» как первый натуралистический роман]. — 4. Образы «Дон-Кихота». — 5. Истолкование образа Дон-Кихота
[толкование Гейне, Тургенева, Белинского, В. Шкловского и др.]. — 6. Дуализм
буржуазной культуры [неотделимость образов Дон-Кихота и Санчо-Пансы]. —
7. Сервантес и наша эпоха.
СМИРНОВ, А. А. О переводах «Дон-Кихота».
Там же. T. I * Л. 1929. 10 000 экз.
— 2-е изд. М. — Л. 1932. 6000 экз. Стр. LXXVIII—ХСІ.
Достоинства и недостатки существующих переводов Карелина, Басанина
[Лашеевой] и Ватсон. Критика издания «Дон-Кихота» «Молодой гвардией»
в переводе Ватсон.
ШУР, Я. И. Мигель де-Сервантес Сааведра. [Биографический очерк].
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ ДЕ-. Остроумно-изобретательный идальго
Дон-Кихот Ламанчский. Предисл. П. С. К о г а н а . Биограф, очерк Я. И. Ш у р а .
Иллюстр. Г. Д о р э . Изд. «Молодая гвардия». М. — Л. 1929 (На лев. тит. л.:
Юношеская библиотека классиков русской и иностранной литературы. El ingenioso
hidalgo Don-Quijote de la Mancha. MIOUEL DE CERVANTES SAAVEDRA).
10 000 экз. Стр. X—XV.
КОГАН, П. С. Сервантес.
КОГАН, П. С. Очерк истории всеобщей литературы. Гос. изд. М. 1930. 10 000 экз.
Стр. 129-131.
Краткая характеристика Дон-Кихота. Толкование его образа. Двойственность
Дон-Кихота и Санчо-Пансы.

456

3. С. ПРЕСС

ФРИЧЕ, В. М. Упадок феодальной поэзии и заірождеиие буржуазной литературы
Испании.
ФРИЧЕ, В. М. Сочинения. Под общ. ред. M. Н. П о к р о в с к о г о , А. В. JI ун а ч а р с к о г о и др. T. II. Очерк развития западных литератур. Предисл. А н и с и м о в а. Изд. Коммунистической академии. М. 1931. (Коммунистическая академия.
Институт литературы, искусства и языка). 25 000 экз. Стр. 75—78.
Успех рыцарских романов в Испании XVI в. «Дон-Кихот» Сервантеса
как пародия на них и на рыцарские идеалы. Двойственное отношение Сервантеса к Дон-Кихоту и его социальные корни.
в

ДЕРЖАВИН, К. Сервантес и «Дон-Кихот». Изд. Гос. акад. театра драмы. JI.
МСМХХХІП [1933]. (Гос. акад. театр драмы). 79 стр. С портр. 3 200 экз.
— 2-е изд. JT. 1934. 120 стр. 5 300 экз.
Социально-экономическое положение Испании XVI—XVII вв. и его влияние
на литературу. «Дон-Кихот» как один из первых социальных романов. Критика
в нем идеологии разлагающегося дворянства. Литературная история «Дон-Кихота». «Дон-Кихот» как пародия на рыцарский роман. Отношения между ним и
плутовским романом. Реализм «Дон-Кихота». История издания романа. Критическая литература о нем. Философско-метафизический и морально-психологический типы истолкования смысла И идеологической ценности романа. Задачи,
стоящие перед марксистской критикой при изучении «Дон-Кихота». Подробный
анализ «Дон-Кихота».
ЛАФАРГ, П. К. Маркс. По личным воспоминаниям.
Маркс и Энгельс об искусстве. Под ред. А. В. Л у н а ч а р с к о г о .
«Советская литература». М. 1933. Стр. 205.
Высокая оценка Марксом Сервантеса.

Изд.

ТУРГЕНЕВ, И. С. Гамлет и Дон-Кихот. (Речь, произнесенная 10 января
1860 г. на публичном чтении в пользу Общества для вспомоществования нуждающимся литераторам и ученым).
ТУРГЕНЕВ, И. С. Сочинения. T. XII. Статьи, речи, предисловия, корреспонденции, письма в редакцию. Гос. изд. худож. литературы. Л. — М. 1933. 10 250 экз.
Стр. 197—214, 532—536.
Впервые:* «Современник», 1860, кн. I, стр. 239—258.
Параллель между образами Гамлета и Дон-Кихота. Гамлет и Дон-Кихот
как представители двух коренных направлений человеческого духа (анализа
и энтузиазма). Различие и сходство между Шекспиром и Сервантесом.
БЛОК, ЖАН РИШАР. Актуальность «Дон-Кихота».
«Интериац. литература», 1935, № 9, стр. 135—137.
Философское значение романа Сервантеса «Дон-Кихот» и интерес к нему
в современной Франции. Издание во Франции труда по изучению текста «ДонКихота» Г. Поля Азара и двух переводов романа, из которых один с иллюстрациями художника Бертольда Мана.
ГВОЗДЕВ, А. А. Испанская литература
реалистического романа.

XVI—XVII вв. Сервантес и развитие

ГВОЗДЕВ, А. А. История западноевропейской литературы. Средние века и
Возрождение. Учебник для высш. педаг. учебн. заведений. Утв. Наркомпросом
РСФСР. Учпедгиз. М. — Л. 1935. 50 000 экз. Стр. 130—148.
Литература Испании XVI—XVII вв. на фоне общественных отношений.
Рыцарский и плутовской романы. «Дон-Кихот» как пародия на рыцарство,
рыцарские романы и приемы повествования в них. Параллель между образами Дон-Кихота и Саючо-Пансы. Социальный смысл прогавопоставлепия их
друг другу автором.
КЕЛЬИН, Ф. В. «Назидательные новеллы» Сервантеса.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Назидательные новеллы. Перев. и примеч.
Б. А. К р ж е в е к о г о . Всгуп. статья Ф. В. К е л ь и н а . Гравюры на дереве
Г. Д. Е п и ф а н о в а . Т. 1. Изд. «Academia». M. — Л. 1935. (На лев. тит. л.:
Испанская и португальская литературы'. Под общ. ред. акад. M. Н. Р о з а н о в а .
Сервантес. 1547—1616). 5 300 экз. Стр. VII—XLVIII.
1. [Место, занимаемое «Назидательными новеллами» в творчестве Сервантеса. Их влияние на европейскую литературу, в частности русскую (влияние
новелл на Пушкина в «Цыганах»)]. — 2. История «Назидательных новелл» и
их автобиографическое значение. — 3. «Назидательные новеллы» Сервантеса
и их связь с национальной испанской литературой. Социальное значение творчества Сервантеса. — 4. Отражение в «Новеллах» социального переворота в

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ
Испании XVI—XVII вв. Их связь с «Дон-Кихотом». — В примечаниях
на иностранные источники.

457
ссылки

РУКОЮ ПУШКИНА. Несобранные и неопубликованные тексты. Подготовили
к печати и комментировали М. А. Ц я в л о в с к и й , Л. Б. M о д з а л е в с к и й,
Т. Г. 3 е н г е р. Изд. «Academia». M. — Л. 1935. [Труды Пушкинской комиссии
Института русской литературы (Пушкинского дома) Академии Наук СССР].
2300 экз. Стр. 83—87.
Изучение Пушкиным испанского языка. Переводы Пушкиным с французского языка на испанский и обратно «Цыганочки» Сервантеса.
ГАБИНСКИЙ, Н. [С.]. Сервантес в русских изданиях.
«Книжн. новости», 1936, № 11, стр. 3—5.
Краткая биография Сервантеса. Популярность его произведений в европейских странах, в частности в России. Краткий обзор переводов «Дон-Кихота» и других произведений Сервантеса на русский язык за время с 1763 по
1936 год.
ПУШКИН, А. С. О Мильтоне и шатобриановом переводе «Потерянного рая».
ПУШКИН, А. С. Полное собрание сочинений в шести томах. Под общ. ред.
С. М. Б о :н д и, И. К. Л у п п о л а, Б. В. Т о м а ш е в с к о г о и М. А. Ц я вл о в с к о г о . T. V. Критика. История. Публицистика. 4-е изд. Гос. изд. «Худож.
литература». М. 1936. 100000 экз. Стр. 285.
Впервые: * «Современник», 1837, т. V, № 1, стр. 127—139.
Требования, предъявляемые критикой к переводам произведений Сервантеса.
ФРАНК, БРУНО. Сервантес. Биографический роман. Перев. с нем. А л е к с а н д р а К о ч е т к о в а.
«Интернац. литература», Î936, № 5, стр. 3—66; № 6, стр. 67—118.
ФРАНК, БРУНО. Сервантес. [Биографический] роман. Перев. с нем. А. Коч е т к о в а . Гослитиздат. М. 1936. (На лев. тит. л.: BRUNO FRANK. Cervantes.
1934. Amsterdam. Querido verlag».). 226 - f [4] стр. 10 000 экз.
ФРАНК, БРУНО. Сервантес. Перев. с нем. А л е к с а н д р а К о ч е т к о в а.
Изд. Журн.-газ. объединения. М. 1936. (Всемирная библиотека. № 13—15).
2 9 8 + [2] стр. 20 000 экз.
Рецензия:
Г., Н. [ГАБИНСКИЙ, Н. С.]. Роман о Сервантесе.
— «Книжн. новости», 1936, № 33, стр. 9.
СИРВАЛЬ, Л. ДЕ-.
КЕЛЬИН, Ф. [В.]. Луис де-Сирваль.
«Интернац. литература», 1935, № 1, стр. 96—98.
Характеристика Луиса де-Сирваля как человека.
СУГАСАГОЙТЬЯ,
X.
СУГАСАГОЙТЬЯ, ХУЛИАН. Я пишу из мадридской
«Интернац. литература», 1935, № 5, стр. 182—183.
Автобиография.

тюрьмы,

ТАПИЯ, Л.
КЕЛЬИН, Ф. В. Луис де-Тапия.
«Литерат. газета», 1936, 15 ноябрь, № 64 (627), стр. 2.
Общая характеристика творчества Луиса де-Тапии. Темы гражданской
войны в его поэзии. Идеология Луиса де-Тапии. Его симпатии к Советскому
Союзу.
УНАМУНО, М. ДЕ-.
ПЕРЭДА-ВАЛЬДЕС, ИЛЬДЕФОНСО. Унамуно и испанская революция.
«Интернац. литература», 1935, № 5, стр. 180—181.
Политические взгляды Мигеля де-Унамуно.
ФИГЕРОА, С. ДЕ-.
БОТКИН, С. Суарес де-Фвгероа. 1) Suarez de-Figueroa. El Passagero. Advertencias
utilissimas a la vida humana. Edicion preparada por Francisco Rodriguez Marin.
Madrid. 1913. (Biblioteca Renacimiento). — 2) Suarez de Figueroa. El Passagero. Advertencias utilissimas a la vida humana. Ed. de R. Seiden Rose (California). Madrid. 1914
(Sociedad de Bibliofilos Espanoles).
«Журнал Мин. нар. проев.», 1916, март, стр. 167—173.

3. С. ПРЕСС

458

Биография Суарес де-Фигероа и его характеристика как писателя и человека. История книги «El Passagero» и оценка ее изданий в 1913—1914 гг.

эспинэль,

в.

ИГНАТОВ, С. Висенте Эспинель и его время.
ЭСПИНЕЛЬ, ВИСЕНТЕ. Жизнь Маркоса де-Обрегон. Перев., статья и примеч.
С. С. И г н а т о в а . Изд. «Academia». M.— Л. 1935. (На лев. тит. л.: Испанская
литература. Под общ. ред. M. Н. Р о з а н о в а . Висенте Эспинель. 1550—1624).
5 300 экз. Стр. VII—XLIV.
I. Литературные течения в Испании XVI—XVII вв. II. Висенте Эспинель
[его биография]. — III. Социальное и автобиографическое значение романа
«Жизнь Маркоса де-Обрегон». — IV. Композиция романа и его отношения
к плутовскому роману [различие и сходство с ним]. В примечаниях ссылки
на русские и иностранные источники.
ЭСПРОНСЕДА,
X.
БАЛЬМОНТ, К. [Д.]. Тип Дон-Жуана в мировой литературе.
«Мир искусства», 1903, № 5—6, стр. 269—292.
Перепечатано:
БАЛЬМОНТ, К. Д. Горные вершины. Сборник статей. Кн. I. Искусство и
литература. Изд. «Гриф». М. 1904. 1500 экз. Стр. 173—205.
Характерные черты Дом-Жуана. Дон-Жуан в разработках: Тирсо-де-Молиаа,
Проспера Меримэ, Хосе Эспронседы, Д'Аннунцио и Пшибышевского.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Этюды о байронизме. II. После Байрона. Западные литературы.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Этюды и характеристики. 3-е изд. М. 1907.
1 500 экз. Стр. 466—477.
— 4-е значит, дополн. изд. T. II. М. 1912. 1 500 экз. Стр. 463 —474.
Биографические сведения об Эспронседе. Его поэзия. Художественный
анализ песен Эспронседы и его поэмы «El diablo mundo». Эспронседа как
поэт-революционер. Влияние н.а него Байрона.
ПЕТРОВ, Д. К. Очерки по истории политической поэзии XIX в. Россия
и Николай I в стихотворениях Эспронседы и Россетти.
«Записки Исто р ико - филолог. факультета С.-Петербургского университета», 1909,
ч. ХСІѴ, стр. 105—152.
Оттиск:* СПб. 1909. 500 экз.
Биография Эспронседы. Его общественная деятельность как поэта-республиканца. Общая оценка творчества Эспронседы (эмоциональность, богатство
языка, четкость отделки стиха). Политические, лирические и философские мотивы в поэзии Эспронседы. Ода его «Песнь козака», посвященная николаевской
России. Литературная история «Песни козака» (сходство ее с песней Беранже «Le
Chant de Cosaque» и стихотворениями других французских поэтов, настроенных против России Николая 1). Поэтические достоинства оды Эспронседы. Выразившееся в ней двойственное отношение его к козакам.
СМИРНОВ, А. А., прив.-доц. Исламский романтизм. (1830—1850).
История западной литературы (1800—1910). Под ред. Ф. Д. Б а т ю ш к о в а .
Т. III. Кн. 9. Изд. Т-во «Мир». М. 1914. 5 100 + 250 экз. Стр. 234—251.
Биография и характеристика творчества Эспронседы.
4. ПЕРЕВОДЫ НА РУССКИЙ

ЯЗЫК ПРОИЗВЕДЕНИЙ

ИСПАНСКИХ

ПОЭТОВ И

БЕЛЛЕТРИСТОВ

Расположены по алфавиту авторов н названий анонимных произведений, в пределах отдельного автора — по алфавиту названий. Переводы на русский язык
произведений испанских драматургов см. стр. 483.
АБРЕУ, ЭКТОР. Эспада. Роман. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1910, авт., стр. 1—24; сент.. стр. 2 5 - 5 6 ; ноябрь,
стр. 57—88; дек., стр. 89—119.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. «Астурийская» (песня горняка). Стихотворение. Перев.
с исп. Ф. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1936, № 6, стр. 64—65.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. Герани испанской революции. Поэма. Перев. с исп.
рукописи Ф. В. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1935, № 1, стр. 45—46.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

459

АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. Два стихотворения. [1. Советские женщины испанским
работницам. — 2. «Призрак бродит по Европе...»]. Перев. с исп. Ф. В. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1934, № 3—4, стр. 246—247.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. Дети Эстремадуры. Стихотворение. Перев. с исп.
А д а л и с.
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 93.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. Испанские крестьяне. (Эстремадура). Стихотворения.
Изд. «Худож. литература». М. 1934. 53 + [2] стр. 1 вкл. л. портр. 5 000 экз.
Рецензия:
СОЛУЯНОВ, Ф. Рост поэта-революционера.
«Худож. литература», 1935, № 6, стр. 38—39.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. «Товарищ кричит на улице...». Сцена. Перев. с исп.
Ф. В. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1936, № 11, стр. 5.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. «Товарищ кричит на улице...». Сцена. Перев. с исп.
Ф. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1934, № 1, стр. 24—25.
АЛЬБЕРТИ, РАФАЭЛЬ. Хиль-Хиль. Стихотворение.
«Интернац. литература», 1936, № 11, стр. 61.
АРДЕРИУС, ХОАКИН. Глава из романа без заглавия. Перев. с исп. Б. З а г о р с к о г о и Н. Г а б и н с к о г о .
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 98—107.
АРДЕРИУС, ХОАКИН. Крестьяне. Отрывки. С биограф, сведениями.
Испания в огне. Сборник. Перев. с исп. Б. З а г о р с к о г о . Изд. «Украшський
робітник». Харьков. 1934. (Литература мировой революции. Кн. 5). 27 500 экз.
Стр. 105-137, 1 8 3 - 1 8 5 .
АРДЕРИУС, ХОАКИН. Крестьяне. Роман. Перев. с исп. Изд. «Худож. литература». Л. 1935. 190 стр. 10 300 экз.
Рецензия:
ЛЕВИДОВ, МИХ. «Крестьяне» Ардериуса. С иллюстр. Э. Гомэца. —
«Литерат. обозрение», 1935, № 16, стр. 18—19.
АРКОНАДА, СЕСАР М. Бедняки против богачей. Отрывки. С биограф,
сведениями.
Испания в огне. Сборник. Перев. с исп. Б. З а г о р с к о г о . Изд. «Украінський
робітник». Харьков. 1934. (Литература мировой революции. Кн. 5). 27 500 экз.
Стр. 73—101, 185—186.
АРКОНАДА, СЕСАР МАРИА. Бедняки против богачей. Роман. Перев. с исп.
Б. Н. Загорского. Гос. изд. худож. литературы. М. — Л. 1934. 230 стр. 1 вкл. л.
портр. 7 000 экз.
Рецензии:
1) ЧЕТУНОВА, Н. Книга о великом обмане.
«Худож. литература», 1934, № 11, стр. 37—39.
2) " ПЕСИС, Б. «Бедняки против богачей». — «Литерат. обозрение», 1936,
№ 16, стр. 20—22.
АРКОНАДА, СЕСАР МАРИА. Пробуждение Моркуэнде. (Отрывок из романа
«Бедняки против богачей»). Перев. с испая. Б. Н. Загорского.
«Красная новь», 1934, кн. 3, стр. 40—69.
АСЕВЕДО, ИСИДОРО. Кроты. Отрывки. С биограф, сведениями.
Испания в огне. Сборник. Перев. с исп. Б. З а г о р с к о г о . Изд. «Украшський
робітник». Харьков. 1934. (Литература мировой революции. Кн. 5). 27 500 экз.
Стр. 159-179, 187.
БАРОХА, ПИО. Домовой. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1912, февр., Миниатюра и юмористика, стр. 93—96.
* БАРОХА, ПИО. Д р е в о познания. Роман. Перев. с исп. К. Ж и х а р е в о й .
СПб. 1912. 363 стр. 2000 экз.
* БАРОХА, ПИО. Полное собрание сочинений. T. I. Приключения Сильвестра
Парадокса. Роман. Перев. с исп. Л. С. Изд. «Даль». М. 1911. 256 стр. ЗООО экз.
* БАРОХА, ПИО. Собрание сочинений. Изд. «Современные проблемы». Тт. 1—II.
М. 1912.
T. I. Путь к совершенству. Роман. Разрешенный автором перев. с исп.
А. С о к о л о в а . Предисл. автора к русск. изд. М. 1912. V I I + 3 7 6 стр. 1600 экз.
T. II. Красная заря. Роман. Авторизован, перев. с исп. А. С о к о л о в а .
М. 1912. 388 стр. 1600 экз.

460

3. С. ПРЕСС

* БАРОХА, ПИО. Сорная трава. Роман.. Перев.
Гос. изд. М.-Л. 1927. 2 6 9 + [ 2 ] стр. 4000 экз.
Рецензия:

с исп.

С.

С.

Игнатова.

КЕЛЬИН, Ф. В.— «Печать и революция», 1928, № 1, стр. 204.
БАРОХА, ПИО. Тень. Перев. с исп.
«Вестник
иностр. литературы»,
1912,
март, Миниатюра
и
юмористика,
стр. 142—143.
БЕКЕР, ГУСТАВО АДОЛЬФО. Среди вакханалий. Стихотворение.
«Вестник иностр. литературы», 1911, март, стр. 87.
БЕККУЭР. Два стихотворения, f l . Забытая арфа.
ных рои...»]. Перев. М. В. В а т с о н . Стихотворения.
БЕЛЬМОНТЕ. Строки. Стихотворение. Перев. с
«Вестник иностр. литературы», 1908, март, стр.
БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. Из рассказов. [1.
нищеты]. Перев. с исп. Л. Х а в к и н о й .
«Вестник Европы», 1912, кн. 4, стр. 202—205.

— 2. «Как пчел раздраженСПб. 1905. Стр. 89—90.
исп. К. Б а л ь м о н т а .
182.

Взятие

БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. Из рассказов. [1. На
девы]. Перев. с исп. Л. Х а в к и н о й .
«Вестник Европы», 1912, кн. 11, стр. 197—204.

Бастилии. — 2.

аукционе.— 2.

БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. Отзвуки. Рассказ. Перев. с исп. Л.
«Северн, записки», 1913, май —июнь, стр. 184—192.

Певец

Неразумные

Хавкиной.

БЕНАВИДЕС, МАНУЭЛЬ Д. Последний пират Средиземного моря. Репортаж.
Перев. с исп. И. К. Л е й т н е р .
«Интернац. литература», 1935, № 5, стр. 120—132.
БЕНАВИДЕС, МАНУЭЛЬ ДОМИНГО. Последний пират Средиземного моря.
Перев. с исп. И. К. Л е й т н е р . Под ред. Ф. В. К е л ь и и а. Предисл. и примеч. к
тексту М а р г а р и т ы Н е л ь к е н . Гослитиздат. М. 1936. 300 + [3] стр. 10 000 экз.
Рецензия:
АЛЕКСАНДРОВ, В. «Последний пират Средиземного моря». — «Литерат.
обозрение», 1936, № 16, стр. 14—16.
БЕНАВИДЕС, МАНУЭЛЬ Д. Так произошла революция. Отрывки из книги.
Перев. с исп. И. Л е й т н е р .
«Интернат литература», 1936, № 3, стр. 93—109.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Альфонс XIII, разоблаченный. Военный террор в
Испании. Перев. под ред. Д е м и. Предисл. Д. З а с л а в с к о г о . Изд. «Сеятель»
В. Высоцкого. Л. 1925. X V I I I + 80 стр. 5000 экз.
См. также «Разоблаченный Альфонс XIII».
Рецензия:
* «Фабрично-заводская профсоюзная библиотека», 1925, № 5, стр. 10.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, [В.]. Аргонавты. Повесть. Перев. с исп. М. В. В а т с о н.
«Совр. мир», 1914, № 11, отд. I, стр. 115—171; № 12, отд. I, стр. 105—168.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Аргонавты. Роман. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1915, яив., стр. 1—48; февр., стр. 49—80;
март, стр. 81—112; апр., стр. 113—144; май, стр. 145—172.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Бешенство. Рассказ. Перев. с исп. Б. Т о к а р е в ы ч а .
«Вестник иностр. литературы», 1929, № 2, стр. 179—185.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Бодега. Перев. с исп. К. Ж .
«Мир божий», 1906, № 4, отд. I, стр. 183—227; № 5, отд. I, стр. 200—231;
№ 6, отд. I, стр. 172—214; № 7, отд. I, стр. 166—205; № 8, отд. I, стр. 187—212.
См. также «Винный склад».
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. В дверях рая. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а .
«Вестник иностр. литературы», 1907, окт., стр. 235—238.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. В море. Рассказ. Перев. с исп. Л. Б. Х а в к и н о й .
Изд. Вятск. т-ва «Народная библиотека». СПб. 1912. 15 стр. 6100 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС. В море. Рассказ. Перев. с исп. М. В а т с о н. Изд.
В. Яковенко. СПб. 1913. 12 стр. 2100 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. В погоне за золотом. Роман. Изд. «Национальная
библиотека». Пгр. 1918. 165 стр.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

461

* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. В поисках великого хана (Кристобаль Колон). Ромаи. Изд. «Худож. литература». Л.-М. 1931. 384 стр. С иллюстр. 5000 экз.
РбЦбНЗИИ !
1) БОРОЗДИН, И . — «Красная новь», 1931, № 1 0 - 1 1 , стр. 254—255.
2) * «Книга строителям социализма», 1931, № 21, стр. 64.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Валенсианские рассказы. Под ред. и с предисл.
Е. А. Ф р е н к е л ь . Изд. «Всемирная литература». Пгр. 1919. 143 стр.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Винный склад (La Bodega). Перев. с исп.
М. В а т с о н .
«Русск. мысль», 1906, кн. 5, стр. 52—95; кн. 6, стр. 131—182; кн. 7,
стр. 95—154; кн. 8,.стр. 110—143.
См. также «Бодега».
БЛАСКО-ИБАНЬЕС. Вокруг света. Перев. М. В. В а т с о н .
С предисл.
Г. И. Ч о ч и а . Изд. «Мысль». Л. 1926. 301 + [ 2 ] стр. 6000 экз.
Рецензии:
1) БРАУДО, Е. «Печать и революция», 1926, № 5, стр. 219.
2) * ЦИНГОВАТОВ, А. — « М о л о д а я гвардия», 1927, № 3, стр. 230.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Вторжение. Роман. Перев. с исп. Изд. «Космос».
Харьков. 1928. 268 стр. 3065 экз.
Рецензия:
«Вестник иностр. литературы»), 1928, № 10, стр. 159.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Двойной выстрел и другие рассказы. Перев.
с исп. Л. Б. Х а в к и н о й . Изд. «Польза». М. 1910. (Универсальная библиотека)
69 стр. 12 000 экз.
— 2-е изд. М. 1912. 70 стр. 5200 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Димони. Рассказ. Иллюстр. Г. С. К о р н я к о в а . Изд. ВХТИ. М. 1929. 19 стр. 75 экз.
"БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Должностное лицо. Перев. с исп. М. В а т с о н .
Изд. Парамонова «Донская речь». Ростов-на-Дону. [1906]. 16 стр. 10 000 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Жалость. Рассказ. Перев. с исп.
«Вест, иностр. литературы», 1910, июль. Миниатюры и юмористика, стр. 96—100.
» БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Женский рай. Роман. Изд. «Петроград». Пгр. 1924.
(Библиотека художественной литературы). 247 стр. 3000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС. За золотым руном. Перев. с исп. М. В а т с о н . Изд.
Г. С. Цукермана. Пгр. 1915. 179 стр. 2 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Закат. Рассказы. Авторизов. перев. с исп. М. В а т с о н . Изд. «Время». Л. 1924. 132 стр. 6 000 экз.
Рецензия:
ГЛИВЕНКО, И. — «Печать и революция», 1925, № 3, стр. 291.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Земля для всех. Роман. Изд. «Книжные новинки».
Л. [1926]. 272 стр. 6 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Избранные сочинения. Изд. «Всемирная литература».
Тт. III, X. Пб. 1919—1920.
Т. III. Проклятый хутор. Перев. А. В о л ь т е р а . С предисл. Е. А. Ф р е н к е л ь . Пб. MCMXÏX [1919]. 180 стр. 10 000 экз.
T. X. Власть мертвых. Перев. А. В о л ь т е р а . С предисл. Е. А. Ф р е н к е л ь .
Пб. 1920. 312 стр.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Искусительница. Роман. Перев. с 48-го исп.
изд. Т а т ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . Изд. А. Ф. Маркса. Л. 1924. 232 стр. 4 000 экз.
"БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Королева Калафия. Роман. Авторизован, перев. с исп.
М. В. В а т с о н . Изд. «Мысль». Л. 1924. (Библиотека иностранной литературы). 4 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Королева экрана. Рассказ. Перев. Л е о н и д а Г р о с с м а н а . Изд. Акц. о-ва «Огонек». М. 1927. (Библиотека «Огонек». № 222). 35 стр.
30 000 экз.
Рецензия:
*Б., Р.— «На литературном посту», 1927, № 10, стр. 59.
•БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Король прерий. Рассказы. Перев. с исп. Г. И. Г е р о й с к о г о . Изд. «Межрабпом». М. — Берлин. 1925. (Международная библиотека.
№ 9). 40 стр. 30 000 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС. В. Кровь и песок. Перев. с исп. М. В а т с о н .
«Соврем, мир», 1908, сент., отд. I, стр. 222—262; окт., отд. I, стр. 186—222;
ноябрь, отд. I, стр. 144—176; дек., отд. I, стр. 208—252.

462

3. С. ПРЕСС

* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Кровь и песок. Роман. Перев. с исп. М. В а т с о н . Изд. Т-ва «Дешевая книга». Ростов-на-Дону. 1909. 148 стр. 5 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Кровь и песок. Роман. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а . Гос. изд. М. — Пгр. 1923. 284 стр. 7 000 экз.
•БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Луна Бенамор. Роман. Перев. с исп. А л е к с а н д р а
Б р ю с о в а. Изд. «Польза» В. Антик и К°. М. 1911. (Универсальная библиотека.
№ 377). 64 стр. 7 000 экз.
— * 2-е изд. М. 1912. 61 стр. 5 000 экз.
— *3-е изд. М. 1915. 61 стр. 5 200 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Майский цвет. Роман. Перев. с и с т В. К о ш е в и ч.
Гос. изд. Л. 1927. (Библиотека всемирной литературы). 261 стр. о 000 экз.
•БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Мертвые повелевают. Роман. Перев. с исп. Л. Б. Х а в к и н о й . Изд. «Польза» В. Антик и К°. М. [1912]- (Универсальная библиотека).
332 - f [4] стр. 10 200 экз.
— *2-е изд. М. 1915. 3 3 2 + [4] стр. 5 000 экз.
— *3-е изд. М. 1916. 332-j-[4] стр. 5 200 экз.
— *4-е изд. М. 1917. 332 + [4] стр. 20 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Мертвые повелевают. Роман. Перев. с исп. Л. Б. X а вк и н о й . М. — Пгр. [1923]. (Всеобщая библиотека. № 60). 447 сгр. 10 000 экз.
Рецензия:
* «Бюллетень книги», 1923, № 5—6, стр. 30.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. На виноградниках. Роман. В сокращении
С. С. А н и с и м о в а . Предисл. Л у к а ш е в и ч . Изд. ВЦСПС. М. 1925. 107 сгр.
5 000 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Нагая наложница. Роман. Перев. с исп.
A. Н. В о л ь т е р а .
«Вестник иностр. литературы», 1908, май, июнь и июль, стр. 297—374.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Отбросы жизни. Роман. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а . Гос. изд. М. — Пгр. 1923. 270 стр. 7 000 экз.
Рецензия:
* «Новая книга», 1923, № 6 (11), стр. 23.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Полное собрание сочинений. Изд.
«Современные
проблемы». Т. І - Х Ѵ . M. 1910—1912.
T. 1. Проклятый хутор. Роман. Перев. с исп. В. К о ш е в и ч. М. 1910. 244 стр.
3 000 экз.
•T. II. Мертвые повелевают. Роман. Перев. с исп. В. М. Ш у л я т и к о в а.
М. 1911. 443 стр. 3 000 экз.
Т. III. Дикая орда. Роман. Перев. с исп. В. М. Ш у л я т и к о в а . М. 1910.
465 стр. 3 000 экз.
T. IV. Винный склад. Роман. Перев. с исп. М. В а т с о н . М. 1911. 314 стр.
3 000 экз.
T. V. Куртизанка Сонника. Роман. Перев. с исп. О л ь г и
Семеновой.
М. 1911. 287 стр. 3000 экз.
T. VI. В апельсинных садах. Роман. Перев. с исп. Т а т ь я н ы
Герценш т е й н . М. 1911. 283 стр. 2100 экз.
T. VII. Толедский собор. Роман. Перев. с исп. З и н . В е н г е р о в о й . М. 1911.
270 стр. 2100 экз.
T. VIII. Майский цветок. Роман. Перев. В. К о ш е в и ч . М. 1911. 259 стр.
3 000 экз.
T. IX. Детоубийцы. Роман. Перев. с исп. В. М. Ф р и ч е. М. 1911. 3 0 3 + [1] стр.
3 000 экз.
T. X. Осужденная. Рассказы. Единственный разрешенный автором перев. с исп.
Т а т ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . С критич. очерком Э. З а м а к о и с а . М. 1911.
2 3 6 + [4] стр. 2100 экз.
T. XI. Луна Бенамор, Печальная весна и др. Единственный разрешенный
автором перев. с исп. Т. Г е р ц е н ш т е й н
и В. М. Ф р и ч е . С предисл.
B. М. Ф р и ч е . М. 1911. 2 2 1 + [ 2 ] стр. 2100 экз.
T. XII. Обнаженная. Роман. Единственный разрешенный автором перев. с исп.
Т а т ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . М. 1911. 468 стр. 2100 экз.
T. XIII. Бесшабашная жизнь. Роман. Единственный разрешенный автором
перев. с исп. Т а т ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . М. 1912. 432 стр. 1600 экз.
T. XIV. Восток. Единственный разрешенный автором перев. с исп. В. М. Шул я т и к о в а . М. 1912. 387 + [ 4 ] стр. 1 600 экз.
T. XV. Кровавая арена. Роман. Перев. с исп. М. Л а в р о в о й . М. 1912.
490 + [6] стр. 1 600 экз.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

463

* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Полное собрание сочинений. Перев. с исп.
А. В о л ь т е р а . Изд. «Сфинкс». Тт. I—XVI. М. 1910—1912.
T. I. Нагая наложница. Роман. М. 1910. 402 сгр. С портр. 2 500 экз.
T. II. Кровь и песок. Роман. М. 1911. 451 стр. 3 000 экз.
Т. III. Новеллы. М. 1911. 1 8 9 + [2] стр. 3 000 экз.
T. IV. Среди апельсинов. Роман. М. 1911. 366 + [2] стр. 3000 экз.
T. V. Отцы иезуиты (El Intruso). Роман. M. 1910. 360 стр. 3 000 экз.
T. VI. Отбросы жизни. Роман. М. 1910. 396 стр. 3 000 экз.
T. VII. Собор. Роман. М. 1911. 362 стр. 3 000 экз.
T. VIII. Куртизанка Сонника. Исторический роман. М. 1911. 284 стр. 4 000 экз.
T. IX. Тростник и грязь. Роман. М. 1911. 279 стр. 3 000 экз.
T. X. Брачная ночь. (Валеноианские рассказы). М. 1911. 228 стр. 4 000 экз.
T. XI. Бич народа. Роман. М. 1911. 371 стр. 3 000 экз.
T. XII. Луна Бенамор. Роман. М. 1911. 209 стр. 3000 экз.
T. XIII. Ярмарка тщеславия. Роман. М. 1911. 359 стр. 3 000 экз.
T. XIV. Пасынки моря. Роман. Со вступ. статьей Ю. А л е к с а н д р о в и ч а .
М. 1911. 352 + [ 1 ] + 1 2 стр. 3000 экз.
T. XV. Пережиток прошлого. Роман. М. 1911. 395 + [4] стр. 3 000 экз.
T. XVI. Нет пощады! Роман. М. 1912. 245 - f [2] стр. 2 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Полное собрание сочинений. Изд. Т-ва «Прогресс». Тт. I—II. М. 1911.
T. I. Вторжение. (El Intruso). Перев. с исп. В. М. Ш у л я т и к о в а . М. 1911.
413 стр. 3 500 экз.
T. II. Гетера Сонника. Перев. с исп. под ред. Ш у л я т и к о в а . М. 1911.
392 стр. 3 000 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Проклятое поле. Перев. с исп. М. В. В а т с о н .
«Русск. богатство», 1905, № 7, отд. I, стр. 143—190; № 8, отд. I, стр. 151—184.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Проклятое поле. Рассказ. Изд. M. Н. Слепцовой.
СПб. 1911. («Книжка за книжкой». Кн. 183). 31 стр. 2 575 экз.
- СПб. 1912. 31 стр. 5150 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Проклятое поле. Рассказ. Перев. с исп. М. В а т с о н . Изд. В. Яковенко. СПб. 1914. 84 стр. 2100 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Проклятый хутор. Роман. Перев. с и-сп. В. К о ш е в и ч.
«Образование», 1902, № 9, отд. I, стр. 93—112; № 10, отд. I, стр. 109—133;
№ 11, отд. I, стр. 131—166; № 12, отд. I, стр. 109—168.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Разоблаченный Альфонс XIII. Военный террор в
Испании. Перев. с исп. Изд. «Красный пролетарий». М.-Л. 1925. (Универсальная
библиотека. № 4). 95 стр. 15 000 экз.
См. также «Альфонс XIII, разоблаченный».
Рецензия:
* ЖАЙВОРОНКО, С. — «Октябрь», 1926, № 3, стр. 128.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Рассказы. Перев. с исп. Т а т ь я н ы
Герценш т е й н . Изд. «Книжная экспедиция». СПб. 1909. (Библиотека «Наше чтение».
№ 8. Испанские сборники. Кн. № 1). 64 сгр. 6 000 экз.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Родное море. Роман. Авторизован, перев. с исп.
Т а т ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . Изд. «Мысль». Пгр. 1924. (Библиотека иностранной
литературы). 464 стр. 5 0 0 0 экз.
Рецензия:
* Ч . , 3. —«Звезда», 1924, № 6, стр. 277.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Розаура Сальседо. Перев. М. В. В а т с о н . Изд.
«Мысль». Л. 1927.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Семейство доктора Педраза. Повесть.
Альманах новинок иностранной литературы. Под ред. И. В. М а н д е л ь ш т а м а . Изд. «Мысль». Пгр. 1923. 4 000 экз. Стр. 45—86.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Собор. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а .
«Вестник иностр. литературы», 1907, февр., стр. 23—60; март, сгр. 61—92;
апр., стр. 101—122; май, стр. 71—102; июнь, стр. 39—92.
См. также «Толедский собор».
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Собрание сочинений. Предисл. В. М. Ф р и ч е И д..
«Современные проблемы» Н. А. Столляр. Тт. I—IV, VI—VII. М. 1926- 1928.
T. I. Проклятый хутор. Роман. Перев. с исп. В. К о ш е в и ч . М. 1926. 211 стр.
3 1 0 0 экз.
— 2-е изд. М. 1928. 211 стр. 4 000 экз.

464

3. С. ПРЕСС

T. II. Обнаженная. Роман. Единственный разрешенный автором перев. с исп.
Т а т ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . М. 1927. 366 стр. 5000 экз.
— 2-е изд. М. 1928. 366 стр. 4 000 экз.
Т. III. В апельсинных садах. (Entre naranjas). Роман. Перев. с исп. Тат ь я н ы Г е р ц е н ш т е й н . М. 1927. 324 стр. 5000 экз.
— 2-е изд. М. 1928. 323 стр. 4 000 экз.
T. IV. Куртизанка Сонника. Sonnika. Роман. Единственный разрешенный автором
перев. с исп. О л ь г и С е м е н о в о й . М. 1928. 326 стр. 6 000 экз.
T. VI. Амазонка. (Reina Calafia). Роман. Перев. Р. К а л м е н с. М. 1927.
262 стр. 5000 экз.
T. VII. Мертвые повелевают. (Los muertos mandan). Роман. Перев. с исп.
В. М. Ш у л я т и к о в а . М. 1928. 346 стр. 5 000 экз.
Рецензия :
1) * «Рекоменд. бюллетень Библиогр. отдела Главполитпросвета», 1928, № 6,
стр. 29 (О тт. I—II).
2) ИГНАТОВ, С . — «Печать и революция», 1927, № 4, стр. 87 (О т. III).
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Солнце мертвых. Рассказы. Перев. с исп. Гос. изд.
М.-Л. 1927. 1 6 4 + [3] стр. 4 000 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Толедский собор. Повесть. Перев. с исп. 3. В.
[3. А. В е н г е р о в о й ] .
«Вестник Европы», 1907, кн. 10, стр. 682—714; кн. 11, стр. 297—325; кн. 12,
стр. 735—788.
См. также «Собор».
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Тореадор. Повесть. Перев. с исп. 3. В. [3. А. В е н геровой].
«Вестник Европы», 1908, кн. 10, стр. 719—757; кн. 12, стр. 659—715.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. У ног Венеры. (El papa del Mar). Роман. Авторизован,
перев. с исп. М. В. В а т с о н . Изд. «Мысль». Л. 1928. 152 стр. 5 200 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Хлев Евы. Новелла. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а .
«Вестник иностр. литературы», 1907, окт., стр. 231—235.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Хутор. Изд. «Худож. литература». Л. 1935.
2 5 1 + [ 2 ] стр. 1 вкл. л. иллюстр. 10 300 экз.
См. также «Проклятый хутор».
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Человек за бортом. Перев. с исп. А. В о л ь тера.
«Вестник иностр. литературы», 1908, март, стр. 189—193.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Четыре всадника Апокалипсиса. Перев. с исп.
[М. В.] В а т с о н .
«Русск. мысль», 1917, кн. 5—6, стр. 47—89; юн. 7—8, стр. 115—172; кн. 9—10,
стр. 151—184.
* БЛАСКО-ИБАНЬЕС, В. Четыре сына Евы. Перев. Р. К а л ь м е н с . Изд.
Л. Д. Френкель. Пб. 1923. (Маленькая библиотека). 39 стр. 3 000 экз.
БЛАСКО-ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ. Чиновник. Новелла. Перев. с исп. А. В о л ь тера.
«Образование», 1908, № 9—10а, отд. I, стр. 204—213.
ВАЛЕРА, ХУАН. Иллюзии доктора Фаустино. Роман. Перев. Н. Ф е д о р о в о й .
ГЕТЕ, В. Страдания молодого Вертера. — ВАЛЕРА, ХУАН. Иллюзии доктора Фаустино. — ФОСКОЛО, У. Последние письма Джиакопо Ортиса. Изд.
«Жургазобъединение». М. 1932. (История молодого человека XIX столетия).
40 000 экз. Стр. 147—229.
ВАЛЕРА, ХУАН. Пепита Хименес. Роман. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1910, янв., стр. 181—223; февр., стр. 175—226.
ВАЛЬДЕС, АЛЕКСАНДРО. Бои в Астурии. (Рассказ участников восстания).
Перев. а исп. И. [К.] Л е й т н е р .
«Интернац. литература», 1936, № 10, стр. 83—99.
ВАЛЬДЕС, АРМАНДО ПАЛАСИО. Пена. Роман. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а .
«Вестник иностр. литературы», 1907, окт., стр. 27—110; ноябрь, стр. 7 1 - 1 7 6 ;
дек., стр. 89—180.
* ВАЛЬДЕС, АРМАНДО ПАЛАСИО. Подкидыши. (El mäestranto). Роман.
Перев. с исп. под ред. Н. П а в л о в и ч а . Изд. переводчика. М. 1927. 156 сгр.
5 000 экз.
ВАЛЬДЕС,
АРМАНДО
ПАЛАСИО.
Рождение
мысли.
Перев.
с
исп.
М. В. В а т с о н .

Л И Т Е Р А Т У Р А И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

465

«Соврем, мир», 1915, № 9, отд. I, стр. 73—136.
* ВАЛЬДЕС, АРМАНДО ПАЛАСИО. Сестра Сан-Сулытисио. Роман. Перев.
с иеп. M. М. К о р м и н о й - Ч и т а у . Под ред. и с критико-биогр. очерком
М. В. В а т с о н . Изд. Т-ва «Просвещение». СПб. 1913. XI + 404 стр. С портр.
3 000 экз.
ВАЛЬДЕС, АРМАНДО ПАЛАСИО. Хосе. Повесть. Перев. с исп. А. В о л ь тера.
«Вестник иностр. литературы», 1906, июль, стр. 23—52; авт., стр. 49—82;
сент., стр. 57—84.
ВАЛЬЕ-ИНКЛАН, РАМОН, ДЕЛЬ-. Арена Иберийского цирка. Перев. с исп.
Б. Н. З а г о р с к о г о . T. I. Двор чудес. Изд. «Худож. литература». М. 1936.
321 + [ 2 ] стр. 10 000 экз.
ВАЛЬЕ-ИНКЛАН, ДОН РАМОН, ДЕЛЬ-. Собрание сочинений. T. I. Весенняя соната. Мемуары маркиза де-Брадомина. Авториз. перев. с исп. С. В о л ь с к о г о . Изд. В. Н. Знаменского и К». М. 1912. 102 + X I I I стр. 2 200 экз.
ВАЛЬЕ-ИНКЛАН, РАМОН, ДЕЛЬ-. Тиран Бандерас. Роман. Перев. с исп.
Т. А. Г л и к м а н а. Предисл. Ф. К е л ь и н а . Изд. «Худож. литература». М.-Л.
1931. 2 3 5 + [2] стр. 5 000 экз.
Рецензии:
1) * «Книга строителям социализма», 1931, № 29, стр. 92.
2) БОРОЗДИН, И. —«Красная новь», 1932, № 6, стр. 192-193.
ГАЛЬДОС, БЕНИТО ПЕРЕС. Донья Перфекта. Изд. «Худож. литература».
Л. 1935, 262 стр. 1 вкл. л. иллюстр. 10 ООО экз.
ГАЛЬДОС, ПЕРЕС. Желанный король (La Fontana de ого). Исторический
роман. Перев. с исп. Е к. У м а н е ц.
«Исторический вестник», приложение, 1900, т. LXXX, июнь, стр. 1—32;
т. LXXXI, июль, стр. 33—64; авт., стр. 6 5 - 9 6 ; сент., стр. 97—128; т. LXXXII,
окт., стр. 129—160; ноябрь, стр. 161—201.
Оттиск: *СПб. 1901. 201 стр. 300 экз.
ГАЛЬДОС, БЕНИТО ПЕРЕС. Очарованный кавальеро. Перев. и предисл.
Б. А. К р ж е в с к о г о . Изд. «Всемирная литература». Пб. — М. МСМХХН1 [1923].
(Всемирная литература. Испания. Избранные сочинения БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС.
Benito Perez Galdos. 1845—1915). 237 стр. 7 150 экз.
Рецензия:
* «Бюллетень книги», 1923, № 9—10, стр. 72.
* ГАЛЬДОС, БЕНИТО ПЕРЕС. Очарованный кавальеро. Перев. и предисл.
Б. А. К р ж е в с к о г о . Изд. «Прибой». [1927]. 260 стр. 5 000 экз.
* ГАЛЬДОС, Б. ПЕРЕС. Собрание сочинений. Перев. с исп. М. В. В а т с о н .
Тт. F—II. Изд. «Звено». М. 1910.
T. I. Донья Перфекта. Роман. М. 1910. 314 стр. 2 500 экз.
T. II. Золотой фонтан. Историческая повесть. М. 1910. 302 стр. 2 500 экз.
*
ГОМЕС-ДЕ-ЛА-СЕРНА, РАМОН. Киноландия. Роман. Изд. «Новинки всемирной литературы». Л. 1927. 164 стр. 4 000 экз.
Рецензия:
ИГНАТОВ, С. — «Печать и революция», 1927, № 8, стр. 205.
* ГОМЕС-ДЕ-ЛА-СЕРНА.
Необыкновенный доктор. Роман. Перев. с исп.
Б. А. К р ж е в с к о г о . Изд. «Новинки всемирной литературы». Л. 1927. 264 стр.
С иллюстр. 3 000 экз.
Рецензия:
ИГНАТОВ, С. — «Печать и революция», 1927, № 8, стр. 203.
ДАРИН. Закон о побеге. Стихотворение. Перев. с исп. Ф. В. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1936, № 6, стр. 66.
ДЕЛЬ-ВАЙО, ХУЛИО АЛЬВАРЕЦ. Красная тропа. Перев. с исп. Гос. изд.
М.-Л. 1930. 167 стр. 1 вкл. л. портр. 4 000 экз.
Рецензии:
1) 'АЛЕКСАНДРОВ, Г.— «Молодая гвардия», 1930, № 5, стр. 109.
2) ПЕСИС, Б. —«Книга и революция», 1930, № 10, стр. 41.
Жизнь Ласарильо с Тормеса и его беды и несчастья. Изд. «Academia».
М.-Л. МСМХХХі [1931]. (На лев. тит. л.: Сокровища мировой литературы).
111 стр. С иллюстр. 5 000 экз.
См. так же «Лазарильо из Тормес».
ЗОРИЛЛА, ИОСИФ. Иллюзия. Стихотворение. Перев. с исп. А н а т о л и я
Доброхотова.
«Вестник иностр. литературы», 1911, март, стр. 88.
30

Культура Испании

466

3. С. ПРЕСС

ЗОРИЛЛА, [ИОСИФ]. На смерть Ларры. Стихотворение.
М. В. В а т с о н . Стихотворения. СПб. 1905. Стр. 95—96.

В.
№

В.
№

Перев.

с

исп.

ИБАНЬЕС, ВИСЕНТЕ: см. Бласко-Ибаньес, В.
•ИБАНЬЕС, ХОЗЕ АНТОНИО. Барселонские террористы. Перев. с исп.
А. И г е л ь с т р о м а .
Гос. изд. М.-Л. 1927. (Универсальная
библиотека.
236—238). 160 стр. 15000 экз.
Рецензия:
ВАЛЕЦКИЙ, Г . - « К р а с н а я новь», 1927, .кн. 10, стр. 214—217.
* ИБАНЬЕС, ХОЗЕ АНТОНИО. Барселонские террористы. Перев. с исп.
А. И г е л ь с т р о м а .
Гос. изд. М.-Л. 1927.
(Универсальная
библиотека.
315—316). 91 + [ 2 ] стр. 15 000 экз.
Рецензия:
ВАЛЕЦКИЙ, Г. —«Красная новь», 1927, кн. 10, стр. 214—217.
Испанские народные песни. (Copias). Пере®, с исц. и предисл. К. Д . Б а л ь монта.
«Жизнь», 1900, кн. V, стр. 245—250.
Испанские народные песни.
Б а л ь м о н т , К. Д. Горные вершины. Кн. I. Искусство и литература. Изд.
«Гриф». М. 1904. 1 500 экз. Стр. 137-172.
Испанские народные песни.
«Русск. мысль», 1908, кн. 12, стр. 140—142.
Перепечатано:
БАЛЬМОНТ, К. Д. Испанские народные песни. Любовь и ненависть.
Изд. И. Д. Сытина. М. 1911. 107 стр. 4 000 экз.
Испанские народные «строфы» (Copias). Перев. с исп. Ф. В. К е л ь и н а .
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 108.
La Siesta. (Из'испанских романсеро). Перев. М. В. В а т с о н .
Стихотворения. СПб. 1905. Стр. 97—98.

* Лазарильо из Тормес.
Испанская литература XVI—XVII вв. «Дон-Кихот» М. СЕРВАНТЕСА и «Лазарильо из Тормеса». Тексты и комментарии. Гос. изд. М.-Л. 1927. (Рабочая библиотека по литературе для школ II ступени. Под ред. проф. В. М. Ф р и ч е .
Вып. V). 140 стр. 10 000 экз.
См. также «Жизнь Ласарильо с Тормеса и его беды и несчастья».
ЛОРКА, ФЕДЕРИКО ГАРСИЯ. Стихотворения. [1. Баладилья о трех стенах. — 2. Песня всадника. — 3. На улице]. Перев. с исп. Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература», 1936, № 11, стр. 59.
МАРИН, ФРАНСИСКО РОДРИГЕС. Испанский мадригал. Перев. с исп.
К. [Д.]. Б а л ь м о н т а .
«Вестник иностр. литературы», 1900, ноябрь, стр. 142.
Перепечатано:
БАЛЬМОНТ, К. Д. Из чужеземных поэтов. Изд. Т-ва «Просвещение». СПб.
1909. Стр. 117.
МАЧАДО,
МАНУЭЛЬ.
Дочь
Вентеро.
Стихотворение.
Перев.
с
исп.
Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература», 1935, № 9, стр. 53.
МАЧАДО, МАНУЭЛЬ. Кастилия. Стихотворение. Перев. с исп. Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература», 1935, № 9, стр. 53—54.
ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Атавизм. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1912, сент., Миниатюра и юмористика, стр. 408—412.
* ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Горнорабочий. Рассказ. Перев. с исп. М. В а т с о н . Изд. В. Яковенко. СПб. 1913. 7 стр. 100 экз.
* ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Д я д я Терронес. Рассказ. Изд. В. Яковенко.
СПб. 1913. 7 стр. 2100 экз.
ПАРДО-БАСАН, Э. Моя первая любовь. Рассказ.
«Вестник иностр. литературы», 1901, кн. XII, стр. 298—302.
ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Рассказы. Перев. с исп. С биограф, очерком
Е в г. Л е в ш и н о й . СПб. [1905]. XXX + 286 стр. 1 200 экз.
ПАРДО-БАСАН, Э. Рассказы. [1. Салетита. — 2. Двадцать семь. — 3. Заместитель. — 4. Утопленник]. Перев. с исп. М. В а т с о н .
«Вестник Европы», 1913, кн. 9, стр. 212—226.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

467

•ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Ресторан. Рассказ. Перев. с исп. М. В а т с о н .
Изд. В. Яковенко. СПб. 1913. 8 стр. 2100 экз.
ПАРДО-БАСАН, ЭМИЛИЯ. Собрание сочинений. Краеугольный камень и др.
рассказы. Ред. и критико-биограф. очерк М. В. В а т с о н . Изд. Т-ва «Просвещение». СПб. 1914. X I I + 297 стр. 2 000 экз.
Рецензия:
ХАВКИНА, Л. — «Северн, записки», 1914, май, стр. 179—180.
ПАРДО-БАСАН, Э. Тюремная невеста.
Сокровища русских и иностранных писателей универсальной
хрестоматии.
Кн. 5. Изд. жури. «Золотая нива». [1911]. 1 000 экз. Стр. 321—325.
ПЕРЭДА, Д. ХОСЕ М., ДЕ-. Отплытие. Новелла. Перев. с исп. А. В о л ь т е р а .
«Вестник иностр. литературы», 1907, июль, стр. 233—248.
* ПЕРЕС ДЕ-АЙАЛА, Р. Белярмин и Аполонио. Перев. с исп. Примеч. и
ред. Б. А. К р ж е в с к о г о . Изд. «Кубуч». Л. 1925. 1 9 5 + [2] стр. 3 500 экз.
ПЛЯ-И-БЕЛЬТРАН.
Песнь
испанских детей
о Ленине. Перев.
с исп.
Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература», 1934, № 3—4, стр. 261.
ПОНСЕЛА, СЕРАННО. Астурийские дозоры. Стихотворение. Перев. с исп.
Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература», 1936, № 6, стр. 65—66.
РОДРИЛЬЯС, ХОСЕ ДЕ-. Жемчужина Рехины. Перев. с исп. В. П. С ув о р о в о й.
«Вестник иностр. литературы», 1903, аир., стр. 75—112.
САМАКОЙС, ЭДУАРДО. На людях. Роман. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1903, апр., стр. 1—32; май, стр. 33—64; июнь,
стр. 65—96; июль, стр. 97—144; авг. — сент., стр. 145—184.
САМАКОЙС, ЭДУАРДО. Сын. Перев. с исп.
«Вестник иностр. литературы», 1914, дек., стр. 1—33.
СЕНДЕР, РАМОН X. Буря на юге. Отрывки с биогр. сведениями.
Испания в огне. Сборник. Перев. с исп. Б. З а г о р с к о г о . Изд. «Украінський
робітник». Харьков. 1934. (Литература мировой революции. Кн. 5). 27 500 экз.
Стр. 139—158, 181—183.
СЕНДЕР, РАМОН X. Магнит. Роман. Перев. с исп. М. О с т р о в с к о г о .
«Литература мировой революции», 1931, № 10, стр. 1—60.
СЕНДЕР, РАМОН X. Магнит. Перев. с исп. Гос. изд. худож. литературы»
М.-Л. 1933. 211 стр. 5 000 экз.
Рецензия:
РУСАКОВА, ЕК. Испания усмиряет колонии. (Сендер, Р. Магнит. М.
ГИХЛ. 1933. 211 стр. 3 р. 25 к. 5 000 экз.). — «Знамя», 1933, № 9, стр. 200—202.
СЕНДЕР, РАМОН X. Мистер Уитт в кантоне. Роман. Перев. с исп. Б. З а г о р с к о г о . Послесл. М. К е с с е л ь .
«Интернац. литература», 1936, № 11, стр. 62—184.
СЕНДЕР, РАМОН X. На месте преступления. Правда о событиях в Касас
Вьехасе. Перев. с исп. К. Ж и х а р е в о й . Изд. «Худож. литература». Л. 1936.
208 стр. 10 300 экз.
СЕНДЕР, РАМОН X. «О. П.» («Общественный порядок»). [Отрывок]. Перев.
с исп. Б. З а г о р с к о г о *
«Интернац. литература», 1934, № 3—4, стр. 248—260.
СЕНДЕР, РАМОН X. Общественный порядок. Перев. с исп. Б. Н. З а г о р с к о г о . Предисл. Ф„ В. К е л ь и н а . Гослитиздат. М. 1936. 1 7 3 + [2] стр. 10000 экз.
Рецензии:
1) СЕРГ — В . Н. — «Книжн. новости», 1936, № 27, стр. 7—8.
2) ФРИД, Я. — «Литерат. обозрение», 1936, № 16, стр. 22—25.
СЕНДЕР, РАМОН X. Семь красных воскресений. Отрывок из романа. Перев.
с исп. Б. З а г о р с к о г о .
«Интернац. литература», 1933, № 4, стр. 94—97,
СЕНДЕР, РАМОН X. Семь красных недель. Отрывки,. С биограф, сведениями.
Испания в огне. Сборник. Перев. с исп. Б. Загорского. Изд. «Украшський
робітник». Харьков. 1934. (Литература мировой революция. Кн. 5). 27 500 экз.
Стр. 2 5 - 7 0 , 181-183.

28*

468

3. С. ПРЕСС

СЕНДЕР, РАМОН X. Семь красных воскресений. Перев. с исп. Б. Н. 3 аг о р с к о г о . Гослитиздат. М. 1934. 29э стр. 7 000 экз.
Рецензии :
1) МАРТИН. Семь красных воскресений. — «Литерат. газета», 1935, 5 апр.,
№ 19 (510), стр. 4.
2) ТАГЕР, ЕВГ. — «Худож. литература», 1935, № 7, стр. 54—56.
3) ЧЕТУНОВА, Н. —«Литерат. обозрение», 1936, № 16, стр.. 10—13.
* СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Два болтуна. Интермедия. Перев. с исп.
A. Н. О с т р о в с к о г о . Изд. Театр, отд. Нар. ком. по проев. Пб. 1919. (Иностранный театр. № 8). 16 стр,. 5 0 0 0 экз.
СЕРВАНТЕС, М. Два сонета [1. На взятие Голетты. — 2. На взятие форта].
Перев. М. В. В а т с о н . Стихотворения. СПб. 1905. Стр. 91—92.
СЕРВАНТЕС, М. Д в а стихотворения. [1. «Надежда сладкая моя...»—2. «По
любви волнам безбрежным...»]. Перев. с исп. М. В. В а т с о н . Стихотворения. СПб.
1905. Стр. 9 3 - 9 4 .
СЕРВАНТЕС, МИГУЭЛЬ. Две юные девушки.
Новелла.
Перев. с исп.
М. [В.]. В а т с о н .
«Северн, записки», 1916, июль —авг., стр.. 94—128.
* СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ. Дон-Кихот Ламанчский (Don-Quijote).
Перев. с исп. В. К а р е л и н а , испр. и доп. В. З о т о в ы м . 5-е изд. Изд.
B. И. Губинского. Т. I—II. СПб. 1901.
Т. I. XXXI + 4 6 3 стр. 1 портр. 362 иллюстр. 4 000 экз.
Т. II. V I I I + 516 + I V стр, 1 портр. 368 иллюстр. 4 000 экз.
— *6-е изд. СПб. 1910. 707 + 111 стр. 709 иллюстр. 4000 экз.
* История удивительного рыцаря Дон-Кихота Ламанчского. (По СЕРВАНТЕСУ). М. 1902. 8 стр. 6 иллюстр. 7 070 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ. Бесподобный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский. Перев. с исп., с предисл., биографией автора и примеч. сделал М а р к Б ас а н и н [Л. А. Л а ш е е в а ] . Изд. А. С. Суворина. Т. I—IV. СПб. 1903.
Т. I. X X V I + 3 1 0 стр,. 5 000 экз.
T. II. 338 стр. 5 000 экз.
Т. III. 327 стр. 5 000 экз.
T. IV. 369 стр. 5 000 экз.
* СЕРВАНТЕС, МИГУЭЛЬ. Дон-Кихот Ламанчский. Роман в 2-х частях. Поли,
перев. с исп. С рис. Г у с т а в а Д о р э . Под ред. Н. В. Т у л у п о в а . Изд.
И. Д. Сытина. М. 1904. X I X + 825 стр. 6 000 экз.
* Дон-Кихот Ламанчский или Рыцарь печального образа. Рассказ для детей,
составленный по известному роману СЕРВАНТЕСА. М. 1904. 8 стр. 6 табл.
иллюстр. 8000 экз.
* История знаменитого Дон-Кихота Ламанчского. Со 100 рис. Перев. под
ред. М. Ч и с т я к о в а . 4-е изд. В. Губинского. СПб. [1904]. 320 стр. 4 000 экз.
— *5-е изд. СПб. [1911]. 324 стр. 5 0Э0 экз.
* Дон-Кихот Ламанчский, рыцарь печального образа и рыцарь львов. Переделала по СЕРВАНТЕСУ для русского юношества О. И. Р о г о в а . С 6 хромолитограф. 4-е испр. изд. А. Девриена. СПб. [1905]. 64 стр. 3 062 экз.
— * 5-е изд. СПб. 1911. 67 стр. 3 200 экз.
* СЕРВАНТЕС, М. Дон-Кихот Ламанчский. Изд. М. Конради. М. 1907. 190 стр.
С иллюстр. 25000 экз.
* История удивительного рыцаря Дон-Кихота Ламанчского. (По СЕРВАНТЕСУ).
М. 1907. 12 стр. 6 табл. иллюстр. 5 000 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Остроумно-изобретательный идальго ДонКихот Ламанчский. Поли, перев. с исп. М. В. В а т с о н . С примеч., биогр..
очерком и портретом Сервантеса. Рис. д о н - Р и к а р д о Б а л а к а . Ч.ч. I—II.
Изд. Ф. Павленкова. СПб. 1907.
Ч. I. X X X I I + 4 2 5 стр. 6100 экз.
Ч. II. VIII + 476 стр. 6 100 экз.
* СЕРВАНТЕС. Остроумно-изобретательный идальго Дон-Кихот Ламанчский.
(Альбом картин). Изд. ф[ Павленкова. СПб. 1907. 22 табл. 1 портр. 3 000 экз.
* СЕРВАНТЕС, МИГУЭЛЬ, ДЕ-. Дон-Кихот Ламанчский. Изд. Акц. общества
тип. дела. СПб. 1908. 131 стр. С иллюстр. 5 000 экз.

Л И Т Е Р А Т У Р А И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

469

* Дон-Кихот Ламанчский. По СЕРВАНТЕСУ. Изд. И. Д. Сытина. М. 1909.
12 стр. С иллюстр. 10000 экз.
* Приключения Дон-Кихота Ламанчского, рыцаря печального образа. (По СЕРВАНТЕСУ). Изд. Торг. д. Е. Коновалова и К 0 . М. 1909. 24 стр. 6 иллюстр.
6 300 экз.
— *2-е изд. М. 1910. 24 стр. 6 иллюстр. 6 300 экз.
— *3-е изд. М. 1912. 24 стр. 6 иллюстр. 6 300 экз.
— *4-е изд. М. 1914. 24 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— *5-е изд. М. 1914. 24 стр. 6 иллюстр. 4 800 экз.
— *6-е изд. М. 1915. 24 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— *7-е изд. М. 1917. 24 стр. 6 иллюстр. 6 000 экз.
* Дон-Кихот. История удивительного рыцаря для детей среднего возраста.
Изд. И. Д. Сытина. М. 1910. 20 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— * 2-е изд. М. 1912. 20 стр. 6 иллюстр. 10000 экз.
— * 3-е изд. М. 1914. 20 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— * 4-е изд. М. 1915. 20 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— * 5-е изд. М. 1916. 20 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— * 6-е изд. М. 1917. 20 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— * 7-е изд. М. 1918. 20 стр. 6 иллюстр. 10 000 экз.
— * 8-е изд. М. 1923. 20 стр. 6 иллюстр. 15 000 экз.
* Дон-Кихот. Опера в 3 действиях и 5 картинах. По роману СЕРВАНТЕСА.
Музыка В и л ь г е л ь м а К и н ц е л ь . М. 1911. 9 стр. 6 000 экз.
* СЕРВАНТЕС. Дон-Кихот. Сокращ. перев. для юношества. 4-е изд. Изд.
П. Луковникова. СПб. 1911. 216 стр. 43 иллюстр. 7 200 экз.
— * 5-е изд. Пб. 1915. 216 стр. 43 иллюстр. 8 200 экз.
* СЕРВАНТЕС. Дон-Кихот. Сокращ. перев. с исп. М. В а т с о н . Изд. Вятск.
книгоизд. т-ва «Народная библиотека». СПб. [1911]. 358 стр. 1 портр. 5100 экз.
* СЕРВАНТЕС-СААВЕДРА, М. Дон-Кихот Ламанчский. Сокращ. перев. для
юношества И. В в е д е н с к о г о . Изд. Н. С. Аскарханова. СПб. 1911. 136 стр.
С иллюстр. 2 200 экз.
* СЕРВАНТЕС, МИГУЭЛЬ. Дон-Кихот Ламанчский. Роман в двух частях.
Поли, перев. с исп. Рис. Г у с т а в а Д о р э . Изд. И. Д. Сытина! Тт. Г—II. М. 1914.
T. I. 359 стр. 3 0 0 0 экз.
Т. И. 430 стр. 3 0 0 0 экз.
* СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ, Д Е - Дон-Кихот Ламанчский. Роман
в обработке для школ и народа. Изд. Т-ва В. В. Думнов, наел. бр. Силаевых.
М. 1915. (Библиотека для школ и народа. Под ред. Ф. П. Б о р и с о в а и
Н. И. Л а в р о в а ) . 160 стр. С иллюстр. 4 000 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ, ДЕ-. Остроумно-изобретательный идальго
Дон-Кихот Ламанчский. Поли, перев. с исп. М. В. В а т с о н . С биограф, очерком
и примеч. Кн. I—X. Пгр. 1917. (Беспл. прилож. к жури. «Нива»).
Кн. I. Ч. I. Стр. 1—80.
Кн. И. Ч. I. Стр. 81—192.
Кн. III. Ч. I. Стр. 193—304.
Кн. IV. Ч. I. Стр. 3 0 5 - 4 0 0 .
Кн. V. Ч. I. Стр. 4 0 1 - 5 0 5 + III. - Ч. II. Стр. 1 - 3 2 .
Кн. VI. Ч. II. Стр. 33—128.
Кн. VII. Ч. II. Стр. 129-224.
Кн. Ѵ І І І - І Х . Ч. II. Стр. 225-416.
Кн. X. Ч. II. Стр. 417—552.
* СЕРВАНТЕС. Дон-Кихот Ламанчский. Изд. Ленингр. отделения главн. конторы «Известий ЦИК СССР и ВЦИК». Л. [1924]. 220 стр. 4 000 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ, ДЕ-. Остроумно-изобретательный идальго
Дон-Кихот Ламанчский. Перев. с исп. М. В. В а т с о н . В сокращен, обработке
В. Г. Н а р б у т а. Послесл. А. В. Л у н а ч а р с к о г о . Иллюстр. Л. Г о р у н г .
Изд. «Красная новь». М. 1924. 256 стр. 15 000 экз.
* СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГУЭЛЬ. Рыцарь Дон-Кихот из Ламанчи. Сокращ.
и обработ. для юношества перев. М а р к а Б а с а н и н а [Л. А. Л а ш е е в о й ] .
Гос. изд. Л. 1925. 198 стр. С иллюстр. 5 000 экз.
* СЕРВАНТЕС, М. Дон-Кихот.
Испанская литература XVI—XVII вв. «Дон-Кихот» М. СЕРВАНТЕСА и «Лазарильо из Тормес». Тексты и комментарии. Гос. изд. М. 1927. (Рабочая библиотека по литературе для школ II ступени. Под ред. проф. В. М. Ф р и ч е.
Вып. V). 140 стр. 10 000 экз.

470

3. С. ПРЕСС

•СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Дон-Кихот Ламанчский. Рис. Г у с т а в а
Д о р э . Сокращ. изложение Н. Ш е р . Изд. «Прибой». Л. [1927]. 228 стр. 7 000 экз.
•СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Дон-Кихот. Избранные страницы в сокращенном перев. под ред. Ал. Д е й ч а . Изд. Акц. изд. о-ва «Огонек». М. 1928(Библиотека «Огонек». № 371). 47 + [1] стр. 31000 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Остроумно-изобретательный идальго ДонКихот Ламанчский. Предисл. П. С. К о г а н а . Биограф, очерк Я. И. Ш у р а . Иллюстр.
Г у с т а в а Д о р э . M.-JL 1929. (На лев. тит. л.: Юношеская библиотека классиков
русской и иностранной литературы). XVI -f- 545 + [6] стр. 10 000 экз.
— *М.-Л. 1930. Х + 5 4 5 + [ 6 ] стр. 10100 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Хитроумный идальго Дон-Кихот Ламанчский. Перев. под ред. и с вступ. статьями Б. А. К р ж е в с к о г о и А. А. С м и р н о в а . Введение П. И. Н о в и ц к о г о . 67 иллюстр. Изд. «Academia». Тт. I—II.
Л. 1929—1932.
T. I. Л. 1929. ХСІ + [4] + 845 стр. С иллюстр. 1 вкл. портр. 10 000 экз.
Т. И. М.-Л. 1932. 910 стр. С иллюстр. 10000 экз.
T. I. М.-Л. 1932. ХСІ + [4] + 845 стр. С иллюстр. 1 вкл. л. портр. 6 000 экз.
T. II. М.-Л. 1932. 910 стр. С иллюстр. 11—20 тыс. экз.
T. I. М.-Л. 1932. ХСІ + [4] + 845 стр. С иллюстрі. 1 ІВКЛ. Л. портр. 17—26 тыс. экз.
T. II. М.-Л. * 1934. 910 стр. С иллюстр. 21—35 тыс. экз.
T. I. М.-Л.* 1935. ХСІ + 845 стр. С иллюстр. 1 вкл. л. портр. 27—41 тыс. экз.
Рецензии:
1) «Вестник иностр. литературы», 1929, № 6, стр. 244—248.
2) * «Рекоменд. бюллетень Библиогр. отдела Главполитпросвета», 1929,
№ 2 3 - 2 4 , стр. 78.
•СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Хитроумный идальго Дон-Кихот Ламанчский. Перев. под ред; Б. А. К р ж е в с к о г о и А. А. С м и р н о в а . Предисл.
А. П. Б е л е ц к о г о . Иллюстр. Г у с т а в а Д о р э . T. I. Изд. «Молодая гвардия»,
Леиингр. отделение. Л. 1935. ХХѴГІ + 494 Ч - [ 4 ] стр. 14 вкл. лл. иллюстр. и портр.
25 000 экз.
СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Назидательные новеллы. Перев. и примеч.
Б. А. К р ж е в с к о г о . Гравюры на дереве Г. Д . Е п и ф а н о в а . Изд. «Academia».
Тт. I—II. М.-Л. 1934. (На лев. тит. л.: Испанская и португальская литература.
Под общ. ред. акад. M. Н. Р о з а н о в а ) .
T. I М.-Л. 1934. 411 + [ 4 ] стр. 5 вкл. лл. иллюстр. и портр. 5 300 экз.
T. II. М.-Л. 1934. 401 + [ 2 ] стр. 3 вкл. лл. иллюстр. 5 300 экз.
T. I. М.-Л. 1935. XLVIII + 361 + [4] стр. 7 вкл. лл. иллюстр. 10 300 экз.
T. II. М.-Л. 1935. 3 9 9 + [ 4 ] стр. 4 вкл. лл. иллюстр. 10 300 экз.
•СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Плутовская новелла. (Rinconete у cortadillo). Перев. и обработка А л . Д е й ч а . Изд. Акц. о-ва «Огонек». М. 1927.
(Библиотека «Огонек». № 266). 51 стр. 15 000 экз.
СЕРВАНТЕС, МИГУЕЛЬ. Прославленная судомойка. Повесть из «Образцовых
новелл». Перев. с исп. М. В а т с о н .
«Вестник Европы», 1916, кн. 4, стр. 129—183.
•СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Ревнивый старик. Интермедия. Перев.
с исп. А. П. О с т р о в с к о г о . Изд. Театр, отд. Нар. ком. по проев. Пб. 1919.
(Иностранный театр. № 9). 20 стр. 5 000 экз.
СЕРВАНТЕС, М. Ревнивый эстрамадурец. Из «Образцовых повестей». Перев.
с исп. М. В. В а т с о н .
«Соврем, мир», 1916, № 4, стр. 91—121.
• СЕРВАНТЕС. Ринконет и Кортадильо. Лисенсиат стеклянный. Повести. Перев.
с исп. Л. Б. Х а в к и н о й . Изд. «Польза» В. Антик и К°. М. 1913. (Универсальная библиотека. № 901). 93 стр. 10 200 экз.
— *2-е изд. М. 1916. 94 стр. 5 000 экз.
• СЕРВАНТЕС. Саламавкская пещера. Два болтуна. Изд. конфектной и шоколадной фабрики С. Васильева. СПб. 1903. 48 стр. 5 000 экз.
• СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Саламанкская пещера. Интермедия. Перев.
с исп. А. Н. О с т р о в с к о г о . Изд. Театр, отд. Нар. ком. по проев. Пб. 1919.
(Иностранный театр. № И ) . 21 стр. 3 000 экз.
СЕРВАНТЕС, МИГУЭЛЬ. Стеклянный лисенсиат. Перев. с исп. Л. Ю. Шепелевича.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ
Под
знаменем
науки.
Стороженко, изданный его
Стр. 2 1 4 - 2 3 2 .

Юбилейный
сборник
в честь
учениками и почитателями. М.

471
Николая
Ильича
1902. 1 200 экз.

СЕРВАНТЕС СААВЕДРА, МИГЕЛЬ. Стеклянный студент. (El licenciado vidriera).
Изд. Акц. о-ва «Огонек». М. 1929. (Библиотека всемирного юмора. № 7).
(Прилож. к журн. «Чудак»). 31 стр. 65 000 экз.
СУГАСАГОЙТЬЯ, ХУЛИАН. Добыча. Отрывок из романа «Botin». Перев.
исп. В. К о ч е р г и н а и И. Л е й т н е р .
«Литература мировой революции», 1931, № 5—6, стр. 87—128.
СЬЕРРА М[АРТИНЕС]. Благословенная весна. Рассказ. Перев. с исп. К. Ж и харевой.
«Летопись», 1917, № 7—8, стр. 127—135.
СЬЕРРА МАРТИНЕС. Приключение. Повесть. Перев. с исп. К. Ж и х а р е в о й .
«Летопись», 1915, № 12, стр. 70—94.
ТАПИЯ, ЛУИС, ДЕ-. Мужество. Стихотворение. Перев. с исп. Ф. [В.]. К е л ь и н а.
«Литерат. газета», 1936, 15 ноября, № 64 (627), стр. 1.
с

ТАПИЯ, ЛУИС,
ДЕ-.
Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература»,

На
1935,

злобу
№

12,

дня.
стр.

Стихотворения.

Перев.

с

исп.

42—44.

ТАПИЯ, ЛУИС, ДЕ-. Памяти Федерико Гарсия Лорка. Стихотворение. Перев.
с исп. Ф. В. К е л ь и н а.
«Интернац. литература», 1936, № 12, стр. 59.
ТРУЭБА, Д. АНТОНИО, ДЕ-. Мастер делать ложки. Перев. с исп. А. В о л ь тера.
«Вестник иностр. литературы», 1906, янв., стр. 17—28.
* УНАМУНО, МИГУЭЛЬ, ДЕ-. Две матери (Dos madrés). Перев. с исп.
С. И г н а т о в а . Изд. Акц. о-ва «Огонек». М. 1927. (Библиотека «Огонек». № 248).
39 стр. 30 000 экз.
* УНАМУНО, М. Три повести о любви. С прологом. Перев. с франц. изд.
М. Б. К о в а л е н с к о й . Изд. «Федерация» и артель писателей «Круг». М. 1929.
173 стр. 4 000 экз.
Рецензия:
* «Рекоменд. бюллетень Библиогр. отдела Главполитпросвета», 1929, № 17—18,
стр. 94.
*ЭСПИНА,' КОНЧА. Металл мертвых (El metall de los muertos). Роман. Перев.
с исп. Т. Н. Г е р ц е н ш т е й н . Изд. «Мысль». Л. [1927]. 256 стр. 5 000 экз.
Рецензия:
ИГНАТОВ, С. — «Печать и революция», 1927, № 5, стр. 224.
* ЭСПИНА, КОНЧА. Сфинкс Марагатский. Роман. Перев. с исп. Т. Н. Г е рц е н ш т е й н . Изд. «Мысль». Л. [1927]. 346 стр. 6 000 экз.
Рецензия:
ИГНАТОВ, С . — «Печать и революция», 1927, № 5, стр. 224.
ЭСПИНЕЛЬ, ВИСЕНТЕ. Жизнь Маркоса де-Обрегон. Перев., статья и примеч.
С. С. И г н а т о в а . Изд. «Academia». М.-Л. 1935. (На лев. тит. л.: Испанская
литература. Под общ. ред. M. Н. Р о з а н о в а ) . XLIV + 516 + [3] стр. 13 вкл.
лл. иллюстр. и портр. 5 300 экз.
ЭСПРОНСЕДА, [X.]. Мир — дьявол. Отрывки из поэмы. Перев. с исп.
К. Д. Б а л ь м о н т а .
Б а л ь м о н т , К. Д . Из чужеземных поэтов. Изд. Т-ва «Просвещение».
СПб. 1909. Стр. 1 1 3 - 1 1 6 .
ЭСПРОНСЕДА, ]Х.]. На смерть Торрихоса и его товарищей. Стихотворение.
Перев. с исп. М. В а т с о н.
і•
«Образование», 1902, № 12, стр. 108.
ЭСПРОНСЕДА, [X.]. Стихотворения. [1. На смерть Торрихоса и его товарищей. — 2. Война. — 3. Палач. — 4. Прощание греческого патриота с дочерью
ренегата. — 5. Нищий. — 6. Гимн смерти. — 7. Д в а отрывка из поэмы «Мир Сатаны»: Гимн смерти и Гимн бессмертья. — 8. К отечеству]. Перев. М. В. В а т с о н .
Стихотворения. СПб. 1905. Стр. 61—88.

472

3. С. ПРЕСС
II. ТЕАТР
1. ОБЩИЕ РАБОТЫ О Б ИСПАНСКОМ ТЕАТРЕ

Расположены по годам напечатаиия, в пределах года — по алфавиту авторов.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Разделение поэзии на роды и виды.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. VI. СПб. 1903. 5000 экз. стр. 110.
Впервые: * «Отеч. записки», 1841, т. XV, № 3.
Общая оценка испанской драмы.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Общее значение слова литература.
Там же. Стр. 528.
Впервые: * БЕЛИНСКИЙ, В. Сочинения. Ч. XII. Изд. К. Солдатенкова.
М.

1862.

Происхождение испанской драмы.
МОРОЗОВ, П. О. Испанский театр.
1903. 480 экз. Стр. 147—210.
Театр эпохи Возрождения и обслуживавшая его драматургия. Драма после
Кальдерона. Состояние сцены. Меры против театра. Положение актеров. Состояние сценического искусства. Выдающиеся актеры. Дальнейшая судьба
испанского театра. Испанские драматурги XVIII и XIX вв. Библиография.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Ю. [проф.]. Из Испании.
«Образование», 1903, № 1, отд. II, стр. 22—32.
Театральная жизнь в Мадриде. Роль учено-литературного клуба «Ateneo
Cientifico Liberario у Artistico de Madrid». Классический и современный репертуар испанского театра и его исполнители. Пьесы «легкого жанра» — сарсуэлы
и их популярность в Испании.
ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Из Испании.
«Русск. богатство», 1909, № 6, отд. II, стр. 1—28.
Политическое и экономическое положение Испании. Быт ее. Фольклор.
Театр. Одноактные пьесы — сарсуэлы и их характерные особенности.
Сарсуэлы фантастические, политические и бытовые.
ЕВРЕИНОВ, H. [Н.]. Испанский актер Х Ѵ І - Х Ѵ І І вв.
«Ежегодник имп. театров», 1909, вып. 6—7, стр. 48—64.
Перепечатано в новой редакции:
ДРИЗЕН, Н. В., б а р , МИКЛАШЕВСКИЙ, К. и ЕВРЕИНОВ, Н. Испанский
театр XVI—XVII вв. СПб. [1911]. 1000 экз. Стр. 20—39.
Перепечатано:
ЕВРЕИНОВ, Н. Н. Pro scena sua. Режиссура. Лицедеи. Последние проблемы
театра. Изд. «Прометей» Н. Н. Михайлова. СПб. [1914]. Стр. 77—96.
Требования, предъявлявшиеся к актеру испанской публикой XVI—XVII вв.,
с одной стороны, и драматургом, с другой (указания актерам Лопе-де-Вега,
Сервантеса, Кальдерона и др.). Быт актерской среды. Сценические условия.
Театралы XVI—XVII вв. об игре современных им испанских актеров.
ЗНОСКО-БОРОВСКИЙ, ЕВГ. [А.]. Башенный театр.
«Аполлон», 1910, № 8, стр. 31—36.
Попытка В. Э. Мейерхольда восюреаить испанский театр XVI—XVII вв.
при постановке пьесы Кальдерона «Поклонение кресту» силами любителей. Характерные особенности испанского театра XVI—XVII вв. (сочетание красок на
сцене, технические приемы, поведение актера).
МИКЛАШЕВСКИЙ, К. Испанская сцена.
ДРИЗЕН, Н. В , б а р , МИКЛАШЕВСКИЙ, К. и ЕВРЕИНОВ, Н. Испанский
театр XV1-XVII вв. СПб. [1911]. 1000 экз. Стр. 11—19.
Технические средства испанского театра XVI—XVII вв. Условность его
декораций. Эффектность театральных костюмов. Различие в отношении придворного и городского театра к постановочной стороне спектакля. Увлечение
ею придворного театра как причина постепенного упадка испанской драмы.
Порядок представления comedia на испанской сцене XVI—XVII вв.
ТИАНДЕР, К. Ф. Испанский театр.
Вопросы теории и психологии творчества. Т. III. ТИАНДЕР, К. Ф. Очерк
истории театра в Западной Европе и России.. Под ред. Б. А. Л е з и н а. Изд.
Б. А. Леэина. Харьков. 1911. 3 000 экз. Стр. 102—110.
Состояние сценического искусства в XVI в. Типы актерских кочующих трупп.
Актеры Лопе-де-Руэда, Наарро. Их заслуги перед испанским театром. Первые

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

473

постоянные театры в Испании. Их репертуар. Comedias и autos. Entremeses.
Выдающиеся драматурги XVI—XVII вв. (Лопе-де-Вега. Кальдерон). Национальный характер испанской драматургии XVI—XVI] вв. Упадок испанского
театра в XVIII в.
АДАМОВ, E. X. Бенавекте и театр в Испании. Статья I.
«Соврем, мир», 1912, № 9, С тр. 195—209.
Репертуар испанского театра XX в. («Малый жанр», классические и современные пьесы). Театральная публика. Быт испанского общества и его отражение в национальной литературе и живописи. Характеристика Хасинто Бенавенте, как человека.
БАХТИН, H. [Н.]. Детский театр в Мадриде.
«Студия», 1912, 10 марта, № 23, стр. 15—16.
История возникновения детского театра в Мадриде. X. Бенавенте, как
его основатель. Детские пьесьі' X. Бенавенте: «Qanarse la vida» («Борьба за
жизнь») и «El principe, que todo lo aprendio en los libros» («Принц, который
всему выучился из книг»).
ЕВРЕИНОВ, Н. Н. На экзамене андалузских танцовщиц. Впечатления.
«Театр и искусство», 1913, № 24, стр. 502—507.
Перепечатано:
ЕВРЕИНОВ, Н. Н. Pro scena sua. Режиссура. Лицедеи. Последние проблемы
театра. Изд. «Прометей» Н. Н. Михайлова. СПб( [1914]. 1 100 экз. Стр 97—104.
Исполнение испанскими танцовщицами андалузских танцев на выпускном
экзамене Академии андалузских танцев, руководимой проф. Хозе Аранда.
ЛУКОМСКИЙ, Г. К. Театры Испании, Англии, Германии, Польши и России в
эпоху ренессанса, барокко и классицизма.
ЛУКОМСКИЙ, Г. К. Старинные театры. T. I. Античные театры и традиции в
истории эволюции театрального здания. Изд. автора. СПб. 1913. 1 000 экз.
Стр. 386—388.
Эволюция театрального здания в Испании.
МЕРИМЭ, ПРОСПЕР. Театр Клары Газуль, испанской комедиантки. Перев.
В. Х о д а с е в и ч а . Примеч. автора. Изд. «Всемирная литература». Пб. — М. 1923.
(На лев. тит. л.: Всемирная литература. Франция. Избранные сочинения ПРОСПЕРА
МЕРИМЭ. Prosper Merimée. 1803—1870. Под ред. В. А. А з о в а). 252 стр.
5 250 экз.
Семь пьес П. Меримэ, выданных им за произведения не существовавшей
испанской актрисы К. Газуль.
СМИРНОВ, А. А. Испанская сцена в XVI—XVII вв.
Европейский театр. Непериодическая серия, издаваемая Разрядом истории театра
Российск. института истории искусств. Вып. I. Очерки по истории европейского
театра. Античность, Средние века и Возрождение. Под ред. А. А. Г в о з д е в а
и А. А. С м и р н о в а . Изд. «Academia». Пб. 1923. (Российский институт истории
искусств. Разряд истории театра). 2 000 экз. Стр. 193—205.
Религиозные празднества как древнейший вид спектакля в Испании. Организация театрального дела в Испании середины XVI в. Средства и технические приемы ранних кочующих трупп актеров. Условность игры их. Быт
актеров. Первые постоянные театры в Испании. Театральное здание, реквизит
театра, устройство сцены. Условность декораций. Порядок представления комедии. Отношение к театру двора, духовенства и широкой публики. Различие
между испанским и английским театром XVI—XVII вв., вытекающее из различия требований, предъявляемых к театру испанским и английским зрителем.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. Испанская литература XVI—XVII вв.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах. (Лекции, читанные в Университете им. Я. М. Свердлова). Ч. I.
Одобрено Гос. учен, советом в качестве пособия для вузов. Гос. изд. М. 1924.
(Коммунист. Университет им. Я. М. Свердлова). 1 090 экз. Стр. 167—174.
— * 2-е изд. М. 1930.
Особенности испанской культуры XVI в., связанные с социально-экономическим положением Испании того времени. Испанский театр XVI—XVII вв.
Лопе-де-Вега и Кальдерон. Общая характеристика их творчества.
ГВОЗДЕВ, А. А. О смене театральных систем.
«Временник Отдела истории и теории театра», 1926, I, О театре, Сборник
статей, стр. 7—36.
Развитие театра в различных европейских странах, в частности в Испании.
Форма сценической площадки, состав зрителей, актерская игра и характер

474

3. С. ПРЕСС
обслуживающей актера драматургия в испанском театре XVI—XVII вв. Термин
«комедия плаща и шпаги», как определяющий собой поведение актера на
сцене. Происхождение испанского народного театра и его эволюция. Появление итальянского влияния.
КОГАН, П. С. Испанский театр.

КОГАН, П. С. Очерк по истории западно-европейского театра. Изд. «Academia».
M.-JI. 1934. (На лев. тит. л.: Театр. Под общ. ред. А. К. Д ж и в е л е г о в а).
3 300 экз. Стр. 99—117.
Испанский театр к началу эпохи Возрождения. Его драматурги и репертуар.
Лопе-де-Руэда,. Лопе-де-Вега. Кальдерон. Роль каждого из них в истории
испанского театра.
Пушкин о литературе. Подбор текстов, комментарии и вступ. статья Н. В. Богословского. Изд. «Academia». M.-Л. 1934. (На лев. гит. л.: К столетию со дня
гибели А. С. Пушкина. 1837—1937. Пушкин—критик). 5 300 экз. Стр. 73, 92, 93,
117, 158, 226, 227 , 236, 333, 428.
Мысли и замечания об испанской драме.
ГВОЗДЕВ, А. А. Испанская драма XVI—XVII вв.
ГВОЗДЕВ, А. А. История западно-европейской литературы. Средние века и
Возрождение. Учебник для высш. педагог, учебн. заведений. Утв. Наркомпросом
РСФСР. Учпедгиз. М.-Л. 1935. 50 000 экз. Стр. 148—158.
Роль Лопе-де-Вега, Тирсо-де-Мол.ина и Кальдерона в истории
театра. Характеристика творчества каждого из них.

испанского

МОКУЛЬСКИЙ, С. С. Возрождение в Испании.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. История западно-европейского театра. Ч. I. Античный
театр. Средневековый театр. Театр эпохи Возрождения. Пособие для театральных вузов, училищ и студий. Одобрено Управлением театральных зрелищных
предприятий НКП РСФСР. Изд. «Худож. литература». М. 1936. 10 000 экз.
Стр. 325-364.
Общая характеристика испанской драмы XVI—XVII вв. (ее классовая направленность, репертуар, постановочная сторона). Роль в истории театра
Хуан дель-Энсины, Торреса Наарро, Лопе-де-Руэды и Сервантеса. Испанская
сцена. Техника игры испанского актера (испанский актер, как декламатор).
Порядок представления комедии (пестрота спектакля). Условная система постановки. Начало упадка испанского театра (гонение на него со стороны реакции). Библиография: Теоретические работы и тексты испанских драматургов
(русская литература).
Народный театр в Испании.
«Литерат. газета», 1936, 27 авг., № 48 (611), стр. 5.
Популяризация испанскими народными театрами «La Barraca» и «Народный
театр и хоры» театрального искусства в провинциях и наиболее отсталых деревнях. Поддержка этих театров республиканским правительством Испании.
ПУШКИН, А. С. Наброски предисловия к «Борису Годунову».
ПУШКИН, А. С. Полное собрание сочинений в шести томах. Под общ. ред.
С. М. Б о н д и, И. К. Л у п п о л а , Б. В. Т о м а ш е в с к о г о и М. А. Ц я в л о в с к о г о . T. VI. Критика. История. Автобиография. 4-е изд. Гос. изд. «Худож.
литература». М. 1936. 100 000 экз. Стр. 64.
Впервые: ПУШКИН. Сочинения. Изд. П. В. Анненкова. T. I. СПб. 1855.
Стр. 145—147.
Об отсутствии единства слога в испанской драме.
2. РАБОТЫ ОБ ОТДЕЛЬНЫХ ИСПАНСКИХ ДРАМАТУРГАХ

Расположены по алфавиту драматургов, которым посвящены; в пределах
литературы об отдельном драматурге — по годам напечагания, в пределах года —,
по алфавиту авторов и названий анонимных работ,
БЕНАВЕНТЕ,

X.

ДИОНЕО [ШКЛОВСКИЙ, И. В.]. Хасинто Бенавенте.
«Русск. богатство», 1910, № 10, отд. II, стр. 140—153.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

475

Родовое дворянство и крупная буржуазия в изображении X. Бенавенте.
Пессимизм как характерная черта его драматических и других произведений
(«Глиняные болванчики», «Певец нищеты», «Маленький мужчина»).
АДАМОВ, E. X. Бенавенте и театр в Испании. Статья II.
«Соврем, мир», 1912, № 12, стр. 213—234.
Характеристика Хасинто Бенавенте как драматурга. «Изнанка жизни»,
«Огненный дракон», «Принцесса Бебе» и другие пьесы Бенавенте.
Статья I.
БАХТИН, H. [Н.]. Детский .театр в Мадриде.
«Студия», 1912, 10 марта, № 23, стр. 15—16.
Хасинто Бенавенте как основатель детского театра в Мадриде. Детские
пьесы его: «Ganarse la vida» («Борьба за жизнь») и «El principe que todo
lo aprendio en los Iibros» («Принц, который всему выучился из книг»).
Испания.
«Соврем. Запад», 1923, кн. 4, Библиография и хроника, стр. 239— 240.
Отрицательное отношение испанской критики к присуждению Хасинто Бенавенте Нобелевской премии. Оценка его творчества.
ФЕВРАЛЬСКИЙ, А. Хасинто Бенавенте, автор «Святой Руси».
«Интернац. литература», 1935, № 5, стр. 170—175.
Характеристика X. Бенавенте как драматурга. Пессимизм и объективизм в
его творчестве. Отвлеченность тем в его последних произведениях и убожество поставленных в них философских проблем. Пьеса «Святая Русь». Подробная психологическая разработка характеров. Нежизненность в изображении
главного героя пьесы Ленина и некоторых других персонажей. Фальшь в изображении русской деревенской жизни и передаче идеологии героев.
КАЛЬДЕРОН,
П.
БАЛЬМОНТ, К. [Д.]. От страстей к созерцанию. (Поэзия Кальдерона).
КАЛЬДЕРОН. Сочинения. Перев. с исп. К. Д. Б а л ь м о н т а . Вып. 1. Чистилище св. Патрика. Драма. С пояснит, статьями К. Д. Б а л ь м о н т а и
Л е о Р у а н э . Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1900. 2 400 экз. Стр. VII—LXXV.
Мнения о Кальдероне его друга и первого биографа Вера-Тасиса, Тургенева, Гёте и Менендеса-и-Пелайо. Биография Кальдерона. Бытовые драмы
его. Мотивы в них ревности и чести («Врач своей чести»). Религиозные драмы
(«Стойкий принц», «Чистилище св. Патрика»). Философская драма «Жизнь есть
сон». Подробный анализ ее. Символизм драм Кальдерона, Их национальный
характер. Дон-Педро Кальдерой.
«Вестник иностр. литературы», 1900, февр., стр. 313—316.
Биография Кальдерона. История испанского театра. Роль Кальдерона в
развитии испанской драмы.
НАДЕЖДИН, Н. И. Литературные опасения за будущий год.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. I. СПб. 1900. Приложение. Стр. 467.
Впервые: * «Телескоп», 1828, № № 21 и 22.
Оценка творчества Кальдерона.
РУАНЭ, ЛЕО. Заметка о «Чистилище св. Патрика».
КАЛЬДЕРОН. Сочинения. Перев. с исп. К. Д. Б а л ь м о н т а . Вып. 1. Чистилище св. Патрика. С пояснит, статьями К. Д. Б а л ь м о н т а и Л е о Р у а н э .
Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1900. 2 400 экз. Стр. LXXVII—СХХХІѴ.
Литературная история драмы- Кальдерона «Чистилище св. Патрика». Миф
о св. Патрике. Литературные его разработки.
ТУРГЕНЕВ, И. С. Письма к Полине Виардо. М. 1900. Стр. 45—46.
Восторженный отзыв о Кальдероне.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Драматическое творчество Кальдерона.
«Образование», 1900, № 11, стр. 104—114.
Перепечатано:
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. Историко-литературные этюды. Серия I. СПб. 1904. 300 экз.
Стр. 123-142.
Национальные черты в творчестве Кальдерона. Глубина мысли и выразительность языка в его произведениях. Autos sacramentales («священные акты»)
Кальдерона: «Пир Бальтасара» и «Жизнь есть сон». Религиозно-философские
драмы: «Жизнь есть сон» и «В этой жизни все истина и все ложь».
Трагедия Кальдерона «Алькальд из Саламеи».
БАЛЬМОНТ, К. Д. «Поклонение Кресту».
«Мир искусства», 1901, № 11—12, стр. 313-318.

476

3. С. ПРЕСС

Перепечатано:
КАЛЬДЕРОН. Сочинения. Перев. К. Д . Б а л ь м о н т а . Вып. 2. Философские
и героические драмы. С пояснит, статьями. Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1902.
2 400 экз. Стр. 219—230.
Анализ драмы Кальдерона «Поклонение кресту». Религиозно-философские
мотивы в ней.
ПЕТРОВ, Д. К. О трагедиях Кальдерона. (Посвящается Дон-Хуану Дубоску).
«Журнал Мин. нар. проев.», 1901, янв., стр. 39—76.
Оттиск: СПб. 1901. 40 стр. 50 экз.
Мнения наиболее выдающихся литературоведов Испании, Англии, Франции
и Германии о трагедиях Кальдерона. Анализ трагедий: «El mayor monstruo
los celos» («Самое великое чудовище — ревность»), «Amar despues de la
muerte» («Любовь за гробом»), «El medico de su honra» («Врач своей чести»)
и др. Фатализм в трагедиях Кальдерона. Однообразие сюжетов и характеров
в трагедиях чести. Прямолинейность их героев, отсутствие в них душевной
борьбы. Понятия о чести в Испании эпохи Кальдерона и выраженный в его
трагедиях протест против них.
БАЛЬМОНТ, К. Д. Предисловие.
КАЛЬДЕРОН. Сочинения. Перев. с исп. К. Д. Б а л ь м о н т а . Вып. 2. Философские и героические драмы. С пояснит, статьями. Изд. М. и С. Сабашниковых.
М. 1902. 2 400 экз. Стр. V—VIII.
О форме драм Кальдерона.
[БАЛЬМОНТ, К. Д.]. Книголюбительские приложения. Литература о Кадьдероне.
Там же. Стр. 762—772.
Критический обзор иностранной и русской литературы о Кальдероне и
переводов его драм на французский, немецкий и другие европейские языки.
КРЕНКЕЛЬ, МАКС. «Жизнь есть сон».
Там же. Стр. 1—38.
Литературная история драмы Кальдерона «Жизнь есть сон» (предшествовавшие ей литературные разработки рассказа Марко Поло «О спящем, который проснулся»). Ауго Кальдерона «Жизнь есть сон» (его содержание).
Мнения о драме «Жизнь есть сон» А. Фр. фон-Шака, Фр. Циммермана,
Вал. Шмидта и П. Герльта.
КРЕНКЕЛЬ, МАКС. «Стойкий принц».
Там же. Стр. 376—400.
История португальского инфанта Фернандо. Инфант Фернандо как прототип «стойкого принца» в драме Кальдерона. Влияние Лопе-де-Вега в драме
«Стойкий принц». Мнения о «Стойком принце» Бутервека, Шульце, Циммермана, Шака и Каррьера.
БАЛЬМОНТ, К. [Д.]. Кальдероновская драма личности «Жизнь есть сон».
«Мир искусства», 1903, № 3, стр. 121—129.
Перепечатано:
БАЛЬМОНТ, К. Д. Горные вершины. Сборник статей. Изд. «Гриф». М. 1904.
1 500 экз. Стр. 26—42.
Анализ драмы «Жизнь есть сон». Параллель между ее философией и
философией индийской, выраженной в книге «Голос молчания».
ЛИПОВСКИЙ, А. Увлечение
«Литерат. вестник», 1903, т.
Восторженный отзыв И.
Кресту», «Жизнь есть сон»
Кальдероном (их пессимизм

И. С. Тургенева Кальдероном.
VI, кн. 5, стр. 33—37.
С. Тургенева о драмах Кальдерона «Поклонение
и «Чудесный маг». Общее между Тургеневым и
и идеализм).

МОРОЗОВ, П. О. Испанский театр.
МОРОЗОВ, П. О. История драматической литературы и театра. T. I. СПб.
1903. 480 экз. Стр. 181.
«Действа» Кальдерона. Религиозные драмы. Героические драмы. Комедии
плаща и шпаги. Общая характеристика творчества Кальдерона.
ПИСАРЕВ,
ПИСАРЕВ,
Ф. Павленкова.
Впервые:*
Оценка

Д . И. Пушкин и Белинский.
Д . И. Сочинения. Полное собрание в шести томах. T. V. 4-е изд.
СПб. 1904. 10 000 экз. Стр. 38.
«Русск. слово», 1865, кн. IV, стр. 1—60.
драм Кальдерона. Их влияние на испанское общество XVII в.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

477

ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Западное влияние в новой русской литературе.
*3-е перераб. изд. М. 1906. 1 500 экз.
— * 4-е дополи, изд. М. 1910. 1 800 экз.
— 5-е значит, дополн. изд. М. 1916. 1 800 экз. Стр. 79.
О переложении Екатериной II комедии Кальдерона «EI Escandido у Tapada».
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Речь об истинном значении поэзии, написанная для
произнесения в торжественном собрании имп. Харьковского университета 30 авг.
1843 г. адъюнктом А. Метлинеким. Харьков. 1843. 62 стр.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а. T. VIII. СПб. 1907. 5 000 экз. Стр. 344.
Впервые:* «Отеч. записки», 1843, т. XXXI, № 11, отд. 6, стр. 17—18.
Критика характеристики А. Метлинеким творчества Кальдерона.
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Литература эпохи Возрождения в Испании.
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Очерк истории западно-европейских литератур.
Лекции, читанные в Московском университете. Изд. учеников и почитателей
Н. И. Стороженко. * М . 1908. 5000 экз.
— 4-е изд. М. 1916. 2 000 экз. Стр. 210—214.
Мотивы чести, любви и ревности в драматических произведениях Кальдерона. Их схематизм, национальный характер и поэтические достоинства.
Параллель между Кальдероном и Лопе-де-Вега и между Кальдероном и
Шекспиром.
РАЗУМОВСКИЙ, С. Лопе-де-Вега и Кальдерон. (К спектаклям «Старинного
театра» в Петербурге).
«Студия», 1911, 12 ноября, № 7, стр. 4—7.
Параллель между Кальдероном и Лопе-де-Вега. Мистерии Кальдерона, его
драмы чести («Врач своей чести» и др.) и философская драма «Жизнь есть сон».
ТИАНДЕР, К. Ф. Испанский театр.
Вопросы теории и психологии творчества. Т. III. ТИАНДЕР, К. Ф. Очерк
истории театра в Западной Европе и России. Под ред. Б. А. Л е з и н. а. Изд.
Б. А. Лезина. Харьков. 1911. 3 000 экз. Стр. 102—110.
Общая характеристика творчества Кальдерона.
БАЛЬМОНТ, К. [Д.]. О ревности.
КАЛЬДЕРОН. Сочинения. Перев. с исп. К. Д. Б а л ь м о н т а . Вып. 3. Врач
своей чести. Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1912. 3 000 экз. Стр. V—XXVIII.
Разработка темы ревности в драмах Кальдерона.
ГЛИВЕНКО, И. И. Кальдерон.
ГЛИВЕНКО, И. И. Чтения по истории всеобщей литературы. Изд. «Сотрудник».
Киев. 1914. 5 000 экз. Стр. 250—257.
Главные мотивы творчества Кальдерона. Его autos sacramentales и философско-символические драмы («Жизнь есть сон»). Оценка их с художественной
точки зрения (богатство языка, образность его). Место, занимаемое Кальдероном
в истории литературы.
ПЕТРОВ, Д. К. К. Д . Бальмонт и его переводы с испанского.
«Записки Неофилологического общества», 1914, вып. VII, стр. 29—35.
Положительный отзыв о переводе Бальмонтом драм Кальдерона и о его
статье о поэзии Кальдерона.
ГЕРЦЕН, А. И. Дневник. 1844, июль.
ГЕРЦЕН, А. И. Полное собрание сочинений и писем. Под ред. М. К. Л е м к е.
Т. III. 1842—1845 гг. Изд. Литерат-.изд. отдела Наркомпроса. Пгр. 1919. 10000 экз.
Стр. .336.
Впервые: * ГЕРЦЕН, А. И. Сочинения. T. I. Женева. 1875.
Оценка драмы Кальдерона «Саламейский алькальд».
ФРИЧЕ, В. М. Лопе-де-Вега и Кальдерон.
ФРИЧЕ, В. М. Очерк развития западно-европейской литературы. Гос. изд. М.
1922. (Всероссийский пролеткульт). 6 000 экз. Стр. 56—57.
Общая характеристика творчества Кальдерона.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. Испанская литература XVI—XVII вв.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах. (Лекции, читанные в Университете им. Я. М. Свердлова). Ч. I.
Одобрено Учен, советом в качестве пособия для вузов. Гос. изд. М. 1924. (Коммунист. университет им. Я. М. Свердлова). 10 000 экз. Стр. 167—174.
— * 2-е изд. М. 1930.
Общая характеристика творчества Кальдерона.

478

3. С. ПРЕСС

КОГАН, П. С. Возрождение в Испании.
КОГАН, П. С. Очерк истории всеобщей литературы. Гос. изд. М.—. 1930.
10 000 экз. Стр. 126—129.
Общая характеристика творчества Кальдерона.
КОГАН, П. С. Лопе-де-Руэда. Лопе-де-Вега. Кальдерон.
КОГАН, П. С. Очерки по истории западно-европейского театра. Изд. «Academia».
M.—Л. 1934. (На лев. тит. л.: Театр. Под общ. ред. А. К. Д ж и в е л е г о в а ) .
3300 экз. Стр. 115—117.
Общая характеристика творчества Кальдерона. Двойственное отношение
Кальдерона к высокому придворному стилю. Сочетание в его религиозных
пьесах возвышенного и фривольного, трагического и смешного. Роль Кальдерона
в истории испанского театра.
ГВОЗДЕВ, А. А. Испанская драма XVI—XVII вв.
ГВОЗДЕВ, А. А. История западно-европейской литературы. Средние века и
Возрождение. Учебник для высш. педаг. учебн. заведений. Утв. Наркомпросом
РСФСР. Учпедгиз. М.—Л. 1935. 50 ООО экз. Стр. 148-158.
Реакционность религиозного творчества Кальдерона. Роль его в истории
испанского театра.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. Возрождение в Испании.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. История западно-европейского театра. Ч. I. Античный
театр. Средневековый театр. Театр эпохи Возрождения. Пособие для театральных
вузов, училищ и студий. Одобрено Управлением театральных зрелищных предприятий НКП РСФСР. Изд. «Худож. литература». М. 1936. 10 000 экз. Стр. 358—364.
Реакционность религиозного творчества Кальдерона. Ауто Кальдерона. Мастерство разработки им этого жанра. Религиозные и философские драмы Кальдерона. Их идеи. Драмы чести. Слог Кальдерона (его изысканность, высокопарность). Влияние Кальдерона на культуру испанского театра.
ПУШКИН, А. С. Заметки о народной драме и о «Марфе Посаднице» М. П. Погодина.
ПУШКИН, А. С. Полное собрание сочинений в шести томах. Под общ. ред.
С. М. Б о н д и, И. К. Л у п п о л а , Б. В. Т о м а ш е в с к о г о и М. А. П а в л о в с к о г о . T. VI. Критика. История. Автобиография. 4-е изд. Гос. изд. «Худож.
литература». М. 1936. 100 000 экз. Стр. 145.
Впервые: * ПУШКИН, А. Сочинения. T. XI. СПб. 1841. Стр. 242-248.
Общая оценка творчества Кальдерона.
ПУШКИН, А. С. О народности в литературе.
Там же. Стр. 43—44.
Впервые: * ПУШКИН, А. С. Сочинения. Изд. П. В. Анненкова. Т. 1. СПб.
1855. Стр. 260.
Народность творчества Кальдерона.
ПУШКИН, А. С. Ответ на статью в «Атенее» об «Евгении Онегине».
Там же. Стр. 83.
Впервые:* Козмин, Н. К. Неизданные материалы о Пушкине. — «Звезда»,
1930, № 7, стр. 224—227.
О «поэтической дерзости» Кальдерона.
КАСОН,

А.

ФЕВРАЛЬСКИЙ, А. Пьеса об испанской интеллигенции.
«Литерат. газета», 1936, 20 окт., № 59 (622), стр. 5.
Анализ пьесы Алехандро Касона «Наша Наташа».
ЛОПЕ ДЕ

ВЕГА.

НАДЕЖДИН, Н. И. Литературные опасения за будущий год.
БЕЛИНСКИЙ, В. Г. Полное собрание сочинений. Под ред. и с примеч.
С. А. В е н г е р о в а . T. I. СПб. 1900. Приложение. Стр. 467.
Впервые: * «Телескоп», 1828, №№ 21 и 22.
Оценка творчества Лопе-де-Вега.
НАДЕЖДИН, Н. И. О настоящем злоупотреблении и искажении романтической поэзии.
Там же. Стр. 516.
Впервые: * «Вестник Европы», 1830, № 1.
О драматургических принципах Лопе-де-Вега. Оценка его творчества.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

479

ПЕТРОВ, Д . К. Очерки бытового театра Лопе-де-Вега.
«Записки Историко-филологического факультета С.-Петербургского университета»,
1901, Ч. LX, стр. I—V, 1 - 4 5 8 , 1 - 7 8 .
Оттиск: Спб. 1901. Ѵ + 458 + 78 стр. 300 экз.
Особенности испанской цивилизации XVI—XVII. Отражение их в творчестве
Лопе-де-Вега. Анализ его драматических произведений. Классификация их по
темам. Любовные комедии. Драмы чести. Драмы добродетели. Достоинства
семейно-бытовых драм Лопе-де-Вега. Степень самостоятельности его творчества.
Иностранные влияния. Предшественники Лопе-де-Вега. Место Лопе-де-Вега
в истории испанского театра (Лопе-де-Вега как создатель национальной драмы).
Рецензии :
1) ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСАНДР [Н.]. - «Журнал Мин. нар. проев.»,
1902, май, стр. 210—217.
2) ЛИПОВСКИЙ, А.— «Литерат. вестник», 1902, т. III, кн. II, стр. 200—201.
3) ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. — «Журнал Мин. нар. проев.», 1902,
февр., стр. 457—459.
ВАРНЕКЕ, Б. [В.]. Трагедия Лопе-де-Вега.
«Театр и искусство», 1903, № 19, стр. 383—385.
Содержание трагедии «Великий князь Московии». Значение этой пьесы
для историков.
МОРОЗОВ, П. О. Испанский театр.
МОРОЗОВ, П. О. История драматической литературы и театра. T. I. СПб.
1903. 480 экз. Стр. 159—181.
Лопе-де-Вега и его литературная деятельность. Комедии. Пьесы религиозного содержания. Интермедии. Общая характеристика творчества Лопе-де-Вега.
Его школа.
Ш., В. [ШУЛЯТИКОВ, В. М.]. Из литературы испанского Ренессанса.
Итоги. Сборник статей. Изд. газ. «Курьер». М. 1903. Стр. 233—239.
Общий характер испанской драматургии XVI—XVII вв. Экономическое положение Испании этой эпохи как основная причина ограниченности идеологии испанских драматургов. Лопе-де-Вега и его социальное лицо. Классовая направленность его пьес. Отсутствие в них последовательного демократизма. Стереотипность художественных образов Лопе-де-Вега.
ПЕТРОВ, Д. К. Испанские авантюристы XVI—XVII столетий.
Сборник статей, посвященных почитателями академику и засл. проф. В. И. Ламанскому по случаю 50-летия его ученой деятельности. Изд. Отд. русск. яз. и
словесности имп. Академии Наук и Историко-филологического факультета имп. С.-Петербургского университета. Ч. I. СПб. 1907. 625 экз. Стр. 158—170.
Оттиск: СПб. 1905. 60 экз. Стр. 27—39.
Изображение испанских авантюристов в литературе Испании XVI—XVII вв.
Комедии Лопе-де-Вега как один из источников изучения психологии авантюриста
и типических моментов его деятельности.
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Западное влияние в новой русской литературе.
*3-е перераб. изд. М. 1906. 1 500 экз.
— * 4-е дополн. изд. М. 1910. 1 800 экз.
— 5-е значит, дополн. изд. М. 1916. 1 800 экз. Стр. 50.
Влияние Лопе-де-Вега на Сумарокова.
СИЛЬВЕРСВАН, Б. К литературной истории сюжета «Sœur Béatrix».
«Театр и искусство», 1906, № 50, стр. 784—788.
Сюжет «Soeur Béatrix». Французские и испанские его обработки (обработки
Лопе-де-Вега и Авельянеды). Обработка его Метерлинком.
ПЕТРОВ, Д. К. Заметки по истории староиспанской комедии. Ч. 1 и II.
«Записки Историко-филологического факультета С.-Петербургского университета»,
1907, ч. LXXXII, стр. 1—523, 1 - 1 1 5 .
Оттиск: *СПб. 1907. 523 + 115 стр. 600 экз.
Ч. I. Общая характеристика испанской комедии любви в бытовом театре
Лопе-де-Вега. Идеология испанцев XVII в., их общественные и семейные
нравы в его изображении. Схема и пост-роение комедий. Их положения, темы.
Разработка в них отдельных, в частности женских характеров. Лопе-де-Вега
как психолог. Стиль комедий. Литературная история их. Предшественники Лопеде-Вега (театр в средние века; Энсина. Торрес Наарро и др.). Отражение литературных влияний в комедиях Лопе-де-Вега. Эволюция его творчества. Драматургические принципы Лопе-де-Вега (требование национальной драмы, реализма).

480

3. С. ПРЕСС
Ч. II. Пьеса Лопе-де-Вега «Lo que pasa en una tardo», изданная в оригинале.
Примечания к ней.
Рецензия:

БРАУН, Ф. А. — «Журнал М»н. нар. проев.», 1907, ноябрь, стр. 187—199.
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Литература эпохи Возрождения в Испании.
СТОРОЖЕНКО, Н. И., проф. Очерк истории западно-европейской литературы.
Лекции, читанные в Московском университете. Изд. учеников и почитателей
И. И. Стороженко. *М. 1908. 5 000 экз.
— 4-е изд. М. 1916. 2 000 экз. Стр. 204—210.
Лопе-де-Вега. Достоинства и недостатки его драматических произведений.
Лопе-де-Вега как преобразователь испанского театра.
РАЗУМОВСКИЙ, С. Лопе-де-Вега и Кальдерой. (К спектаклям «Старинного
театра в Петербурге»).
«Студия», 1911, 12 ноября, № 7, стр. 4—7.
Причины расцвета испанской драмы в XVI—XVII вв. Ее история и характерные особенности. Биографические сведения о Лопе-де-Вега. Его значение для испанского театра. Демократичность драм Лопе-де-Вега (их сюжеты и
выведенные в них характеры). Выражение в них монархических идей. Параллель между Лопе-де-Вега и Кальдероном. Мистерии Кальдерона. его драмы
чести («Врач своей чести» и др.) и философская драма «Жизнь есть сон».
ТИАНДЕР, К. Ф. Испанский театр.
Вопросы теории и психологии творчества. Т. Ш.
ТИАНДЕР, К. Ф. Очерк истории театра в Западной Европе и России. Под
ред. Б. А. Л е з и н а . Изд. Б. А. Лезина. Харьков. 1911. 3 000 экз. Стр. 102—110.
Общая характеристика творчества Лопе-де-Вега.
[ВАТСОН, М. В.]. Лопе-де-Вега. (Биографический очерк).
ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА. Собрание сочинений. С портр. автора. Ред. и критико-биограф.
очерк М. В. В а т с о н . Перев. и вступ. статьи С. А. Ю р ь е в а . T. I. Наказание не мщение. Драма в 3 действиях. Фуэнте Овехуна. Драма в 3 действиях.
Изд. Т-ва «Просвещение». СПб. 1913. 3 000 экз. Стр. VII—XXXIV.
КОВАЛЕВСКАЯ, С. Г. Драма Лопе-де-Вега «Великий князь Московский».
«Minerva». Сборник, издаваемый при Историко-филологическом семинарии Высших женских курсов в Киеве. Вып. I. Киев. 1913. 200 экз. Стр. 87—138.
Оттиск: Киев. 1913. 51 стр. 20 экз.
Содержание драмы «Великий князь Московский». Ее литературная история.
Степень соответствия изображенных в ней Лопе-де-Вега событий исторической
действительности. Самостоятельность Лопе-де-Вега в разработке характеров.
Драматургические взгляды, национальность и темперамент Лопе-де-Вега как
причины встречающихся в его драме исторических неточностей. Язык и размер стиха в драме. Сходство в трактовке характера Федора Иоанновича у
Лопе-де-Вега и А. К. Толстого.
[ЮРЬЕВ, С. А.]. Вступление.
ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА. Собрание сочинений. С портр. автора. Ред. и критико-биограф.
очерк М. В. В а т с о н . Перев. и вступ. статьи С. А. Ю р ь е в а . T. I. Наказание не мщение. Д р а м а в 3 действиях. Фуэнте Овехуна. Драма в 3 действиях.
Изд. Т-ва «Просвещение». СПб. 1913. 3 000 экз. Стр. 3—19.
Анализ драмы Лопе-де-Вега «Наказание не мщение».
[ЮРЬЕВ, С. А.]. От переводчика.
Там же. Стр. 171—179.
Анализ драмы Лопе-де-Вега «Фуэнте Овехуна».
ГЛИВЕНКО, И. И. Лопе де Вега.
ГЛИВЕНКО, И. И. Чтения по истории всеобщей литературы. Изд. «Сотрудник».
Киев. 1914. 5 000 экз. Стр. 237—245.
Биография Лопе-де-Вега. Характеристика его творчества
(национальный
характер его драматических произведений, народность). Лопе-де-Вега как
психолог. Драматургические принципы Лопе-де-Вега. Их сходство и различие
с принципами Аристотеля.
ФРИЧЕ, В. М. Лопе-де-Вега и Кальдерой.
ФРИЧЕ, В. М. Очерк развития западно-европейской литературы. Гос. изд.
М. 1922. (Всероссийский пролеткульт). 6 000 экз. Стр. 56—57.
Общая характеристика творчества Лопе-де-Вега.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

481

ПЕТРОВ, Д . К. Лопе-де-Вега и его сотрудники.
Европейский театр. Непериодическая серия, издаваемая Разрядом истории
театра Российск. института истории искусств. Вып. I. Очерки по истории европейского театра. Античность, Средние века и Возрождение. Под ред. А. А. Г в о з д е в а и А. А. С м и р н о в а . Изд. «Academia». Пб. 1923. (Российск. институт
истории искусств). 2 000 экз. Стр. 179—192.
Отличительные черты испанской драматической системы (необычность формы
драмы, богатство метрики). Сюжеты исторических, религиозных и бытовых
драм Лопе-де-Вега. Отражение в последних испанского принципа чести.
Новаторство Лопе-де-Вега и его школы в области испанской драмы (национальность, реализм его драматических произведений). Характерные особенности испанского театра эпохи Лопе-де-Вега (состав актеров; техника их
игры: их отношение к своему искусству; сценические условия; характер представлений: (loa, comedia, entremeses, autos sacramentales). Популярность театра
в Испании XVI—XVII вв.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. Испанская литература XVI—XVII вв.
ЛУНАЧАРСКИЙ, А. В. История западно-европейской литературы' в ее важнейших моментах. (Лекции, читанные в Университете им. Я. М. Свердлова). Ч. 1.
Одобрено Гос. учен, советом в качестве пособия для вузов. Гос. изд. М. 1924.
10 000 экз. Стр. 167—174.
— *2-е изд. М.—Л. 1930. 3 000 экз.
Общая характеристика творчества Лопе-де-Вега (народность его драм).
КОГАН, П. С. Возрождение в Испании.
КОГАН, П. С. Очерк истории всеобщей литературы'. Гос. изд. М. — Л. 1930.
10000 экз. Стр. 126—129.
Краткая характеристика творчества Лопе-де-Вега.
КОГАН, П. С. Лопе-де-Руэда. Лопе-де-Вега. Кальдерон.
КОГАН, П. С. Очерки по истории западно-европейского театра. Изд. «Academia». M.—Л. 1934. (На лев. тит. л.: Театр. Под общ. ред. А. К. Д ж и в е л е г о в а ) . 3300 экз. Стр. 115—117.
Характеристика творчества Лопе-де-Вега. Его комедии «плаща и шпаги».
Их тематика. Содержание комедии «Звезда Севильи». Трагедия «Фуэнте Овехуна». Особенности религиозных пьес Лопе-де-Вега. Национальность его творчества. Столкновение в нем двух театральных систем: феодальной и буржуазной.
ГВОЗДЕВ, А. А. Испанская драма XVI—XVII вв.
ГВОЗДЕВ, А. А. История западно-европейской литературы. Средние века и
Возрождение. Учебник для высш. педаг. учебн. заведений. Утв. Наркомпросом
РСФСР. Учпедгиз. М.—Л. 1935. 50 000 экз. Стр. 148—158.
Краткая биография Лопе-де-Вега. Литературная деятельность его. Общая
характеристика его творчества (народность, реализм, богатство интрига в
его комедиях). Драматургические принципы Лопе-де-Вега. Особенности стиха
его. Идеологическая сущность произведений Лопе-де-Вега.
ИГНАТОВ, С. [С.]. Лопе-де-Вега и его театр.
«Театр и драматургия», 1935, № 8, стр. 26—34.
Экономическое положение Испании эпохи Лопе-де-Вега. Влияние его на
испанскую литературу и театр. Биография Лопе-де-Вега. Характерные черты
его творчества (богатство вымысла, острота сценических положений, слабая
разработка характеров, условность). Влияние на него литературных и театральных традиций (выбор персонажей, их взаимоотношения и др.). Мастерство
Лопе-де-Вега в композиции, ведении сценической интриги, подчинении поэтической формы драмы требованиям сцены. Лопе-де-Вега на русской сцене.
СПАССКИЙ, Ю. Гуманист в рясе святейшей инквизиции.
«Литерат. газета» 1935, 24 авг., № 47 (538), стр. 5.
Характеристика творчества Лопе-де-Вега (его народность, реализм, тенденциозность). Драмы: «Фуэнте Овехува», «Наказание не мщение» и др. Идеология Лопе-де-Вега (двойственность ее). Плодовитость Лопе-де-Вега как драматурга.
ФЕВРАЛЬСКИЙ, А. «Перибаньес и командор Оканьи».
«Литерат. газета», 1935, 24 авг., № 47 (538), стр. 5.
Общая характеристика творчества Лопе-де-Вега (реализм, богатство метрики).
Анализ трагикомедии Лопе-де-Вега «Перибаньес и командор Окаяьи».
31

Культура Испании

482

3. С. ПРЕСС

АЛЕКСЕЕВ, М. П. Борис Годунов и Дмитрий Самозванец в западно-европейской
драме.
ГОРОДЕЦКИЙ, Б. П., СЛОНИМСКИЙ, А. Л., АЛЕКСЕЕВ, М. П., ВИНОКУР, I . О. и ГЛУМОВ, А. Н. «Борис Годунов» А. С. Пушкина. Под общ. ред.
К. Н. Державина. [Изд. Гос. академич. театра драмы] Л., 1936. (На лев.
тит. листе: Государственный академический театр драмы. Историко-литературные
и театроведческие материалы к творческой работе театра). 3500 экз. Стр. 86—92.
Вопрос об источниках драмы Лопе-де-Вега «Великий князь Московский».
Краткое изложение содержания драмы. Влияние брошюры иезуита Бареццо
Поссевино «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи, совершенное яснейшим юношей Дмитрием» в трактовке Лопеде-Вега образа Дмитрия (идеализация его). Оценка драмы Лопе-де-Вега с
художественной точки зрения. Библиография на русском и иностранных языках.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. Возрождение в Испании.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. История западно-европейского театра. Ч. I. Античный
театр. Средневековый театр. Театр эпохи Возрождения. Пособие для театральных
вузов, училищ и студий. Одобрено Управлением театральных зрелищных предприятий НКП РСФСР. Изд. «Худож. литература». М. 1936. 10 000 экз. Стр. 336—343.
Краткий обзор творчества Лопе-де-Вега. Исторические комедии и комедии
«плаща « шпаги». Их характерные особенности (национальность,богатство вымысла, мастерство психологической разработки женских характеров). Драматургические принципы Лопе-де-Вега.
ПУШКИН, А. С. Наброски предисловия к «Борису Годунову».
ПУШКИН, А. С. Полное собрание сочинений в шести томах. Под общ. ред.
С. М. БОНДЕ, И. К. Л у п п о л а , Б. В. Т о м а ш е в с к о г о и М. А. Ц я в л о в с к о г о. T. VI. Критика. История. Автобиография. 4-е изд. Гос. изд. «Худож.
литература». М. 1936. 100 000 экз. Стр. 78.
Впервые: * ЯКУЦІКИН, В. Е. Рукописи А. С. Пушкина, хранящиеся в Румянцовском музее в Москве. — «Русск. старина», 1884, дек., стр. 554.
Отношение Лопе-де-Вега к требованиям зрителя.
ПУШКИН, А. С. О народности в литературе.
Там же. Стр. 43.
Впервые: * ПУШКИН, А. С. Сочинения. Изд. П. В. Анненкова. T. I. СПб.
1855. Стр. 260.
Народность творчества Лопе-де-Вега.
ТИРСО ДЕ
МОЛИНА.
БАЛЬМОНТ, К. [Д.]. Тип Дон-Жуана в мировой литературе.
«Мир искусства», 1903, № 5—6, стр. 269—292.
Перепечатано:
БАЛЬМОНТ, К. Д. Горные вершины. Сборник статей. Кн. I. Искусство и
литература. Изд. «Гриф». М. 1904. 1 500 экз. Стр. 173—205.
Характерные черты Дон-Жуана. Дон-Жуан в разработках Тирсо-де-Молина, Проспера Меримэ, Хосе Эспронееда, Д'Аннунцио и Пшибышевского.
ШЕПЕЛЕВИЧ, Л. [Ю.], [проф.]. Рецензия о книге: Morel-Fatio, Etudes sur
l'Espagne. 3-е serie. Paris. 1904.
«Журнал Мин. нар. проев.», 1905, ноябрь, стр. 214—216.
Положительный отзыв о литературном этюде Морель-Фагио, посвященном
исследованию источников драмы Тирсо-де-Молины «Благоразумие у женщины».
ВЕСЕЛОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ. Этюды и характеристики. 3-е изд. М. 1907.
1 500 экз. Стр. 68—72.
— 4-е значит, доп. изд. М. 1912. 1 500 экз. Стр. 68—72.
Характеристика Тирсо-де-Молина как драматурга. Легенда о Дон-Жуане
в его разработке. Художественные достоинства его драмы (осмысленность, цельность образа Дон-Жуана).
П., Вл. [ПЯСТ, В. А.]. Тирсо-де-Молина и испанский театр. —
«Любовь к трем апельсинам. Журнал доктора Дапертутто», 1914, № 2, стр. 41—43.
Оценка Тирсо-де-Молина как драматурга.
ГВОЗДЕВ, А. А. Испанская драма XVI—XVII вв.
ГВОЗДЕВ, А. А. История западно-европейской литературы. Средние века
и Возрождение. Учебник для высш. педаг. учебн. заведений. Утв. Наркомпросом РСФСР. Учпедгиз. М.-Л. 1935. 50 000 экз. Стр. 148—158.
Драматическая разработка Тирсо-де-Молина легенды о Дон-Жуане.
i

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

483

КЕЛЬИН, Ф. В. Тирсо-де-Молина и его время.
ТИРСО-ДЕ-МОЛИНА. Театр. Перев. В. А. П я с т а и Т. Л. Щ е п к и н о й К у п е р н и к . Комментарии Б. Н. З а г о р с к о г о и H. М. Л ю б и м о в а . Статья
и ред. Ф. В. К е л ь и н а . Изд. «Academia». М.-Л. 1935. (На лев. тит. л.: Испанская
и португальская литература. Тирсо-де-Молина. (Габриэль Тельес). (1572—1648).
5 300 экз. Стр. VII—LV.
Место, занимаемое Тирсо-де-Молина в истории испанского театра. Двойственность Ти.рсо-де-Молина. Двойственность в настроениях эпохи. Политический и экономический кризис Испании XVI—XVII вв. Художественная литература
эпохи. Социальная борьба и театр. Литературный портрет Тирсо-де-Молина.
Его литературная культура. Теоретические взгляды (Тирсо-де-Молина как
последователь Лопе-де-Вега). Политические и социальные воззрения. Бытовое
значение театра Тирсо-де-Молина. Библиография иностранной литературы о
Тирсо-де-Молина.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. Возрождение в Испании.
МОКУЛЬСКИЙ, С. С. История западно-европейского театра. Ч. I. Античный
театр. Средневековый театр. Театр эпохи Возрождения. Пособие для театральных
вузов, училищ и студий. Одобрено Управлением театральных зрелищных предприятий НКП РСФСР. Изд. «Худож. литература». М. 1936. 10 ООО экз. Стр. 355—358.
Тирсо-де-Молина как преемник Лопе-де-Вега.
ФАЛЬКОН.
РОССИ. Арконада и Фалькон. Испанские революционные писатели.
«Литерат. газета», 1936, 27 авг., № 48 (611), стр. 6.
Отзыв о романе Арконада «Раздел земли» и о пьесе Фалькона «Астурия».
ЭЧЕГАРАЙ,
X.
ХАВКИНА, Л. Предисловие.
ЭЧЕГАРАЙ, X. Великий Галеотто. Драма в 3 действиях с прологом. Перев.
с исп. и предисл. Л. Х а в к и н о й . Изд. «Польза» В. Антик и К° М. [1908].
(Универсальная библиотека). Стр. 3—9.
Биография X. Эчегарая. Краткая характеристика его творчества. Исторические пьесы Эчегарая. Влияние на них Кальдерона. Пьесы Эчегарая на темы
о современной жизни. Эчегарай как реформатор испанской драмы.
3.

Расположены

РАБОТЫ

О

ПОСТАНОВКАХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
ДРАМАТУРГОВ НА СЦЕНАХ

ИСПАНСКИХ

по годам напечатания, в пределах года — по алфавиту авторов.

БАТЮШКОВ, Ф. [Д.]. По поводу спектаклей «Старинного театра».
«Студия», 1911, 10 дек., № И , стр. 1—4.
Отрицательный отзыв о попытке воспроизведения сценических условий
испанского театра XIV—XVII вв. при постановке в «Старинном театре»
«Овечьего источника» Лопе-де-Вега.
АШКИНАЗИ, ЗИГФРИД [Г.]. Воскресший Кальдерон.
«Новая студия», 1912, 26 окт., № 8, стр. 7—9.
Отрицательный отзыв о модернизации Г. Фуксом Кальдерона и подчеркивании им религиозности последнего при постановке пьес «Тайны мессы»
и «Стойкий принц» в Мюнхенском художественном театре.
HOMO NOVUS [КУГЕЛЬ, А. Р.]. Заметки.
«Театр и искусство», 1912, № 50, стр. 997—999.
Постановка в Русском драматическом театре пьесы Бенавенте «Изнанка
жизни» (в оригинале «Взаимные интересы»). Идея пьесы.
РАЗ-ИЙ, С. [РАЗУМОВСКИЙ, С.].
«Старинный театр». (К гастролям в
Москве).
«Студия», 1912, 10 марта, № 23, стр. 78.
Положительный отзыв о воспроизведении «Старинным театром» сценических условий испанского театра XVI—XVII вв. при постановке им пьес:
«Овечий источник» Лопе-де-Вега и «Два болтуна» Сервантеса.
РАЗ-ИЙ, С. [РАЗУМОВСКИЙ, С.]. «Старинный театр».
«Студия», 1912, 8 февраля, № 20, стр. 5—7.
Отзыв о постановках «Старинным театром» пьес Лопе-де-Вега, Тирсоде-Молина, Кальдерона и Сервантеса.

28*

484

3. С. ПРЕСС

СОЛОВЬЕВ, ВЛ. Н. Русский драматический театр. «Изнанка жизни» Бенавенте.
«Новая студия», 1912, № 1, стр. 40—42.
«Изнанка жизни» как неудавшаяся попытка Бенавенте воссоздать старый
итальянский фарс. Отзыв о постановке этой пьесы Русским драматическим
театром.
FUCHS, GEORG. Кальдерон на современной сцене. Перев. с нем. З и г фрида Ашкинази.
«Ежегодник имп. театров», 1912, вып. 6, стр. 67—78.
Гете о Кальдероне и его значении для сцены, в частности немецкой.
Стиль кальдероновских драм. Идея драмы «Стойкий принц». Попытка автора статьи модернизировать пьесы Кальдерона «Цирцея» и «Стойкий принц»
при постановке их в Мюнхенском художественном театре.
ЖИРМУНСКИЙ, М. «Стойкий принц» Кальдерона на сцене Александринского
театра. Гл. I.
«Любовь к трем апельсинам, Журнал доктора Дапертутто», 1916, № 1, стр. 70—77.
Общий характер испанского театра (условность построения испанской
драмы, их нереальность). Поэтические достоинства драмы Кальдерона «Стойкий
принц». Характеристика «Стойкого принца». Трудность его роли. Н. Г. Коваленская в роли «Стойкого принца». Причины художественного
порядка,
побудившие режиссера (Вс. Э. Мейерхольда) дать роль «Стойкого принца»
женщине.
VICTOR. [ЖИРМУНСКИЙ, В. М.]. «Стойкий принц» Кальдерона на сцене
Александринского театра. Гл. II. Художественная идея постановки.
«Любовь к трем апельсинам, Журнал доктора Дапертутто», 1916, № 2—3,
стр. 135-139.
Религиозное чувство как основное содержание драмы «Стойкий принц».
Лирический экстаз в ней. Разнообразие размеров стиха в драме, его музыкальность. Образность языка. Попытка Вс. Э. Мейерхольда оттенить эти поэтические достоинства «Стойкого принца» при постановке его на сцене Александринского театра.
ДЕЙЧ, АЛ. [И.]. Лопе-де-Вега в Киеве.
«Театр и драматургия», 1935, № 8, стр. 35—36.
Отзыв о первой советской постановке «Овечьего источника» Лопе-де-Вега
в Киевском драматическом театре им. Ленина под руководством К. А. Марджанова (худ. И. Рабинович) в 1919 г.
СЕВЕРОВ, Л. Лопе-де-Вега в Земетчине.
«Театр и драматургия», 1936, № 4, стр. 242—243.
Отзыв о постановке «Овечьего источника» Лопе-де-Вега коллективом филиала Малого театра в Земетчинском колхозном театре.
4. ПЕРЕВОДЫ НА РУССКИЙ ЯЗЫК ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСПАНСКИХ ДРАМАТУРГОВ
Расположены по
алфавиту названий.

алфавиту

авторов,

в

пределах

отдельного

автора — по

• АЛАРКОН-И-МЕНДОСА, ХУАН РУИС. Ткач из Сеговии. Перев. и переделка М. Г у с и М. Л е в и д о в а . Изд. Цедрам. М. 1935, 27 стр. 190 экз.
БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. Город веселый и беспечный (Отрывок из пьесы).
Перев. с исп. Ф. В. К е л ь и и а.
«Интернац. литература», 1935, № 5, стр. 65—70.
БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. Игра интересов. Кукольная комедия в 3 действиях.
Перев. с исп. П. О. М о р о з о в а . Изд. Театр, отд. Наркомпроса. Пб. 1919.
(Испанский театр. № 3). 80 стр.
•БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. На пороге трудовой жизни. Комедия в 1 действии.
Перев. с исп. СПб. [1913]. (Детский театр), издаваемый под ред. H. H о в и ч а
[H. Н. Б а х т и н а ] . № 3). 1 4 + [2] стр. 1 000 экз.
• БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. О принце, который всему научился из книг.
Сказка в 5 действиях. Муз. П. А. К а р а с е в а. Перев. Н. С. А - и а. Пгр. 1916.
(Детский театр, издаваемый под ред. Н. Н о в и ч а
[H.
Н.
Бахтина]).
3 6 + [6] стр. 1000 экз.
БЕНАВЕНТЕ, ХАСИНТО. О принце, который всему научился из книг. (Голубой принц). Сказка в 5 действиях. Перев. с исп. Пб. 1919. («Репертуар». Детский
театр. № 2). 38 стр. 5 000 экз.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

485

•ГИМЕР, ДОН АНХЕЛО. В долине. Драма в 3 действиях. Перев. с исп.
А. Е. Н и к и ф о р а к и . Изд. «Театр и искусство». СПб. 1910. 57 стр. 100 экз.
КАЛЬДЕРОН. Врач своей чести. Драма. (Напечатана в 1633 году). Перев.
с исп. К. Д. Б а л ь м о н т а .
«Вестник иностр. литературы», 1908, янв., стр. 7—95.
КАЛЬДЕРОН-ДЕ-ЛЯ-БАРКА, ДОН ПЕДРО. Дон-Фернандо, стойкий принц.
(El principe constante). Трагедия в 5 действиях и 8 картинах. Приспособленный
для сцены вольн. перев. Н. Ф. А р б е н и н а .
АРБЕНИН, Н. Ф. Западный театр. Изд. Ив. Мятюрвикова. СПб. 1906.
1 200 экз. Стр. 3 1 7 - 4 2 6 .
КАЛЬДЕРОН. Жизнь есть сон. (Отрывок из драмы). Перев. К. Д . Б а л ь монта.
Под знаменем науки. Юбилейный сборник в честь Николая Ильича Стороженко,
изданный его учениками и почитателями. М. 1902. 1 200 экз. Стр. 95—98.
КАЛЬДЕРОН. Совет. Перев. К. Д. Б а л ь м о н т а .
Там же. Стр. 243.
КАЛЬДЕРОН. Сочинения. Перев. с исп. К. Д. Б а л ь м о н т а . Вып. 1 —3.
Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1900—1912.
Вып. 1. Чистилище св. Патрика. Драма. С пояснит, статьями К. Д. Б а л ь м о н т а и Л е о - Р у а н э . М. 1900. CXLII + 1 5 0 стр. 2 400 экз.
Вып. 2. Философские и героические драмы. С пояснит, статьями К. Д. Б а л ь м о н т а и М а к с а К р е н к е л я . М. 1902. VIII -+- 772 -f- 2 стр. 1 табл. 2 400 экз.
Вып. 3. Врач своей чести. Драма ревности. С пояснит, статьей К. Д. Б а л ьм о н т а . М. 1912. 187 стр. 3 000 экз.
Рецензия:
ВЕНГЕРОВА, ЗИН. [А.]. — «Образование», 1902, № 7—8, Критика и библиография, стр. 116—120.
КАЛЬДЕРОН-ДЕ-ЛЯ-БАРКА. Стойкий принц. Перев. с исп. К. Д. Б а л ь монта.
«Вестник иностр. литературы», 1902, март, стр. 149—171; апр., стр. 179—200;
июнь, стр. 139—158.
* ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА, ФЕЛИКС. Влюбленная. Комедия в 3 действиях. Перев.
и обработка В. М а р к о в и ч ( К у г е л ь ) . Изд. Цедрам. М. 1936. 50 стр. 340 экз.
* ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА, ФЕЛИКС. Дура для других, умная для себя. Комедия
в 3 действиях, 4 картинах. Переделка для соврем, сцены Н. О. Е л е й с к о г о .
Изд. Цедрам. М. 1935. 54 стр. 2150 экз.
* ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА. Овечий ключ (Фуэнте Овехуна). Драма в 3-х действиях.
Перев. с »сл. размером подлинника К. Д . Б а л ь м о н т а . Изд. Театр, отд. Нар. ком.
по проев. М. — Пгр. 1919. 120 стр.
См. также «Фуэнте Овехуна».
* ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА. Пастушка-герцогиня. Комедия. Вольн. перев. А. Б е ж е ц к о г о . Изд. Дирекции имп." театров. СПб. 1909. 52 стр., 1 портр.
* ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА, ФЕЛИКС. Собака садовника. Пьеса в 3 актах. Перев.
В л. П я с т а . Изд. Управления по охране авторских прав. М. 1936. 144 стр. 240 экз.
ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА. Собрание сочинений. С портр. автора. Ред. и критико-биограф.
очерк М. В. В а т с о н. Перев. и вступ. статьи С. А. Ю р ь е в а . Изд. Т-ва «Просвещение».
T. I. Наказание не мщение. Драма в 3 действиях. Фуэнте Овехуна. Драма
в 3 действиях. СПб. 1913. 324 стр. 3000 экз.
Рецензия:
КОВАЛЕВСКИЙ, М. |И.]. Первое собрание сочинений Лопе-де-Вега на
русском языке. T. I. — «Вестник Европы», 1913, март, стр. 310—317.
"ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА. Сочинения. Изд. В. Битнера. Тт. I—III. СПб. [1913—1914J.
(Литературные альманахи «Вестника знания»),
T. I. Фуэнте Овехуна (Овечий источник). Перев. с исп. С. А. Ю р ь е в а .
Со вступ. статьями М. И. К о в а л е в с к о г о и В. В. Б и т н е р а . 128 стр.
Т. И. Собака на сене. Причудницы. Перев. с исп. Н. П я т н и ц к о г о . 126 стр.
Т. III. Доротея. Любовь и месть. Перев. с исп. M. Н. Т и м о ф е е в о й . 152 стр.
* ЛОПЕ-ДЕ-ВЕГА, ФЕЛИКС. Фуэнте Овехуна. Гос. изд. М.-Л. 1927. (Рабочая
библиотека по литературе для школ II ступени. Вып. VI). 60 стр. 10 000 экз.
См. также «Овечий ключ».

486

3. С. ПРЕСС

*ЛОПЕ-ДЕ-РУЭДА. Оливы. Интермедия. Перев. с исп. С е р г е я
Игнат о в а . Изд. Театр, отд. Нар. ком. по проев. Пб. 1919. (Иностранный театр. № 7).
8 стр. 3000 экз.
* ЛОС-ГЕРРЕРОС, МАНУЭЛЬ, ДЕ-. Прелестница. Фарс в 1 действии. Перев.
А. И. Д и в и н а . Изд. «Театральные новинки». Игр. 1915. 16 стр. 100 экз.
* ТАМАЙО-И-БАУС, М. Новая драма (Бедный Иорвк). Драма в 3 действиях. Перев. с исп. П. О. М о р о з о в а . Изд. Театр, отд. Нар. ком. по проев.
Пб. 1919. («Репертуар». Иностранный театр. № 12). 110 стр. 3 000 экз.
ТИРСО-ДЕ-МОЛИНА. Театр. Перев. В. А. П я с т а и Т. Л. Щ е п к и н о й К у п е р н и к . Комментарии Б. Н. З а г о р с к о г о и H. М. Л ю б и м о в а . Статья
и ред. Ф. В. К е л ь и н а . Изд. «Academia». М.-Л. 1935. (На лев. тит. л . : Испанская и португальская литература). LV -f- 720 + [3] стр. 9 вкл. лл. иллюстр. и
портр. 5 300 экз.
Рецензия:
ИГНАТОВ, С. [С.]. — «Литерат. обозрение», 1936, № 4, стр. 26—28.
* ЭЧЕГАРАЙ, ХОЗЕ. Безумный или праведник. Драма в 3 действиях. Перев.
А. Д и в и н а . Изд. «Театральные новинки». Игр. 1915. 44 стр. 110 экз.
ЭЧЕГАРАЙ, X. Великий Галеотто. Драма в 3 действиях с прологом. Перев.
с исп. и предисл. Л. Б. X а в к и н о й. Изд. «Польза» В. Антик и К°. М. [1908]. 97 стр.
* ЭЧЕГАРАЙ, X. Власть ничтожества. Драма в 3 действиях. Перев. с исп.
М. В а т с о н . Изд. С. Ф. Разсохина. М. 1912. 74 стр. 110 экз.
III. ЖИВОПИСЬ
1. ОБЩИБ РАБОТЫ ОБ ИСПАНСКОЙ ЖИВОПИСИ
Расположены

по годам напечатания, в пределах года — по алфавиту

авторов.

МУТЕР, Р. История живописи в XIX в. Перев. 3. В е н г е р о в о й . Под ред.
В. Д. П р о т о п о п о в а . Т. III. Вып. 7. Изд. Т-ва «Знание». СПб. [1901]. 5 100 экз.
Стр. 4 3 - 5 7 .
Живопись в Испании. Биография и характеристика творчества М. Фортуни.
Его последователи. Историческая живопись в Испании и ее представители.
Отсталость их художественных принципов. Бытовая живопись. Миниатюра. Художник Прадилла. Библиография (иностранная литература об испанской
живописи).
БАЙЭ, К. Испания.
БАЙЭ, К. История искусств. Перев. под ред. и с добавл. проф. университета св. Владимира Г. Г. П а в л у ц к о г о . Изд. С. В. Кульжеико. Киев. Г19021.
Стр. 249-252.
Краткая характеристика творчества Мурильо, Веласкеза и Гойи.
БЕНУА, А. Испанская живопись с XVI по XVIII в. С иллюстр.
БЕНУА, А. История живописи всех времен и народов. Ч. I. Пейзажная
живопись. T. IV. Общая часть. Изд. «Шиповник». СПб. 1912. 5 300 экз. Стр. 9—124.
Ренессанс в Испании. Общий характер испанской живописи XVI в. [искренность живописи испанских художников при узком (главным образом религиозном) ее содержании; отсутствие в Испании пейзажной живописи как
самостоятельной отрасли]. Путь художественного развития испанцев. Их переход от реализма к натурализму. История проникновения Ренессанса в Испанию. Подражатели Рафаэля (художники Ианес, Масип и др.). Влияние натуралистов Греко и Караваджо на испанскую живопись в конце XVI в. Севильская и валенсийская школы живописи. Руелас и Херрера. Рибальта. Хузепе Рибера как первый натуралист в Испании. Другие представители испанского натурализма. Сурбаран, Веласкез, Мурильо. Характеристика творчества каждого
из них. Начало упадка испанской живописи. Мурильо и Вальдес-Леаль. Своеобразное возрождение испанской живописи в творчестве Гойи. Характеристика Гойи как художника-скептика и анархиста. В примечаниях ссылки на
иностранную литературу.
ВЕРМАН, К., проф. История искусств всех времен и народов. Перев. с нем.
ВЕРМАН, К., проф. Живопись Испании XVI в. С иллюстр.
Л. С. Р а е в с к о г о , В. Н. Р а к и н т а и М. А. Э н г е л ь г а р д т . Под ред.
А. И. С о м о в а и Д. В. А й н а л о в а . Т. III. Кн. I. Изд. Т-ва «Просвещение».
СГІб. [1913] 12 000 экз. Стр. 246—249.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

487

ВЕРМАН, К., проф. Живопись Испании XVII в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. II. 12 000 экз. СПб. [1913]. Стр. 360—381.
ВЕРМАН, К., проф. Живопись Испании XVIII в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. III. 12 000 экз. СПб. [1913]. Стр. 5 7 4 - 5 8 0 .
ВЕРМАН, К., проф. Живопись Испании XIX в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. IV. 12 000 экз. СПб. [1913]. Стр. 821—824.
МУТЕР, Р. Начало испанской живописи. С иллюстр.
МУТЕР, Р. История живописи от средних веков до наших дней. Перев.
В. М. Ф р и ч е . T. II. Изд. «Печатник». М. [1913]. 4 000 экз. Стр. 193—203.
Нидерландское и итальянское влияния в испанской живописи. Преобладание
в ней религиозных мотивов. Религиозная и портретная живопись.
МУТЕР, Р. Первые испанские классики.
Там же. Стр. 204—214.
Характеристика творчества Греко, Риберы и Зурбарана (их тематика,
художественные приемы, техника).
ХУСИД, ЭММАНУИЛ. Очерки современной испанской живописи.
«Вестник Европы», 1913, кн. I, стр. 175—196.
Характеристика господствовавших в испанской живописи течений и их
представителей. Художники: Сороллья, Зулоага и Англада как наиболее яркие
из них.
ГОЛЛЕРБАХ, Э. Ф. Испанская живопись XVII в.
История искусств всех времен и народов. Кн. 5. Г о л л е р б а х, Э. Ф.
Искусство эпохи Возрождения и нового времени. Изд. И. П. Сойкина. Л. 1929.
(Ежемесяч. прилож. к журн. «Вестник знания»), 13 000 экз. Стр. 239—240.
2. РАБОТЫ ОБ ИСПАНСКОЙ ЖИВОПИСИ В ХУДОЖЕСТВЕННЫХ СОБРАНИЯХ И НА ВЫСТАВКАХ
Расположены по годам налечатания,
и названий анонимных работ.

в пределах года — по алфавиту

авторов

Первая испанская художественная выставка в С.-Петербурге
1900. СПб.
1900. 22 стр. 500 экз.
Каталог картин.
СОМОВ, А. И. Испанские школы, С 8 фогогр.
Картины имп. Эрмитажа. С объяснительным текстом А. И. С о м о в а , старшего хранителя Эрмитажа. Вып. I. Изд. А. С. Суворина. СПб. [1901]. 300 экз.
Стр. 3 9 - 4 8 .
Описание картин: Луиса де-Моралеса «Скорбящая богоматерь», Алонсо
Коельо «Портрет Маргариты, герцогини Пармской», Франсиско де-Зурбарана
«Св. Лаврентий», Диэго Веласкеза «Портрет папы Иннокентия X», Алонсо
Каяо «Явление богородицы монаху-живописцу» и Бартоломэ Мурильо: «Непорочное зачатие», «Отдых св. семейства па пути в Египет» и «Видение
св. Антония Падуанского». Общая характеристика творчества каждого художника. Биографические сведения о них. Судьба их картин.
ИСТЛЭК, ЧАРЛЬЗ. Испанская школа. С 7 фотогр. и 2 иллюстр. в тексте.
Картины Лондонской национальной галлутеи. С объяснительным
текстом
Ч а р л ь з а И с т л э к а. Перев. с англ. под ред. А. И. С о м о в а . Изд. А. Суворина. СПб. [1902]. Стр. 155—162.
Общая характеристика испанской живописи XVI—XVII вв. Пояснения к
картинам Риберы, Зурбарана, Веласкеза и Мурильо.
Картинные галлереи Европы. Собрание знаменитых картин музеев С.-Петербурга, Флоренции, Рима, Венеции, Парижа, Лондона, Амстердама, Вены, Берлина,
Дрездена, Мюнхена и др. 100 хромолитографий. Текст проф. А. Ф и л и п п и .
Вып. I—XX. Изд. М. О. Вольф. СПб. [1904]. 1 000 экз.
Пояснения к картинам Мурильо («Дети, считающие деньги», «Пречистая»
и «Дети с раковиной») и Веласкеза («Принцесса Маргарита», «Передача Бреды»
и «Собственный портрет»).
Сокровища искусства. Картины знаменитых мастеров. Текст В. Б о д э и
Ф р. К н а п п а . Перев. и доп. под ред. А. Н. Б е н у а. Вып. 1—25. Изд. Т-ва
«Просвещение». СПб. [1905]. 5 000 экз.
Мурильо: Вып. 2: «Непорочное зачатие», вып. 4: «Св. Антонию Падѵан,скому явление младенца Христа». — Веласкез: вып. 11: «Сдача Бреды», выгГ 20:
«Венера и Амур», вып. 21: «Портрет генерала Борро». — Гойя : вып. 14:

488

3. С. ПРЕСС

«Молодая испанка в кружевной мантилье». — Рибера: вып. 25: «Святая Агнеса». — Пояснения к картинам.
Мюнхенская международная выставка.
«Аполлон», 1909, № 1, Хроника, стр. 5—9.
Характеристика картин испанских художников Зоваги и Чихарро.
ИСАКОВ, С. [К.]. Испанцы на Римской международной выставке. С иллюстр.
«Свободным художествам», 1911, ноябрь, стр. 19—23.
Живопись Зулоаги, Англада-и-Камаразы, Соролльи и братьев Зубиар.
Влияние на творчество Зулоаги старых испанских мастеров живописи. Испанский и парижский периоды его творчества.
ТУГЕНДХОЛЬД, Я. Международная выставка в Риме. С иллюстр.
«Аполлон», 1911, № 9, стр. 30—52.
Обзор живописи Италии, Швейцарии, Испании и других стран, представленных на выставке. Народность живописи, преобладание бытовых сюжетов картин у испанских художников. Подробный анализ творчества Зулоаги
и его художественного антипода Англада-и-Камаразы.
Императорский Эрмитаж. Альбом картинной галлереи. Ч. I. Итальянская и
испанская живопись. Изд. Эрмитажа. СПб. 1912. 373 стр. иллюстр. + [ 7 ] стр. 1 ООО экз.
Императорский Эрмитаж. Каталог картинной галлереи. Ч. I. Итальянская и
испанская живопись. Изд. Эрмитажа. СПб. 1912. 271 стр. 1 ООО экз.
ЛИПГАРТ, [Э.]. Картины в собрании князей Л. М. и Е. Л. Кочубей.
«Старые годы», 1912, № 1, стр. 15—34.
Картины художников Италии, Испании (Хуан Хуанес, Масип, Моралес) и
других стран. История их и оценка с художественной точки зрения. Биографические сведения о художниках.
ВРАНГЕЛЬ, H. [Н.]. Об испанских картинах Эрмитажа.
«Старые годы», 1914, № 1, стр. 25—33.
Установление принадлежности картин тому или иному испанскому художнику.
ВОИНОВ, ВСЕВОЛОД. Собрание Ханенко в Петрограде.
«Аполлон», 1916, № 1, стр. 1—12.
Характеристика отделов живописи и скульптуры собрания Ханенко. Картины испанских художников: Зурбарана («Nature morte»), Карреньо-де-Миранды
(«Карл II») и Педро де-Мойи («Портрет пожилого сановника»). В примечании краткие биографические сведения о Карреньо-де-Миранде.
ГРЕЧ, А. Выставка западного искусства.
«Печать и революция», 1925, кн. I, стр. 158—164.
Картины голландской, французской, испанской и других школ, представленных в Музее изящных искусств в Москве. Их описание и оценка
с художественной точки зрения.
3. РАБОТЫ ОБ ОТДЕЛЬНЫХ ИСПАНСКИХ ХУДОЖНИКАХ
Расположены по алфавиту художников, которым посвящены; в пределах
литературы об отдельном художнике — по годам напечатания, в пределах года —
по алфавиту авторов и названий анонимных работ.
АНГЛ АДА.
ВОЛОШИН, МАКС. [А.]. Письмо из Парижа. Клод Монэ. Итоги импрессионизма. Акглада.
«Весы», 1904, № 10, стр. 42—48.
Париж в изображении Англады.
ВЕЛАСКЕЗ.
ИЗРАЭЛЬС, ИОЗЕФ. Мадрид и Прадо.
«Мир искусства», 1901, № 6, стр. 326—329.
Отрывок из книги того же автора, посвященной его поездке в Испанию.
Впечатление, произведенное на автора творчеством Веласкеза.
БАЙЭ, К. Испания.
БАЙЭ, К. История искусств. Перев. под ред. и с добавл. проф. университета св. Владимира Г. Г. П а в л у ц к о г о . Изд. С. В. Кульженко. Киев. [1902].
Стр. 249-252.
Краткая характеристика творчества Веласкеза.
Художественное собрание кн. Юсуповых. Испанская школа.
«Художественные сокровища России», 1907, № 1, стр. 3.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

489

Дон-Диего Родригез де-Сильва-и-Веласкез. Описание картины Веласкеза
«Портрет молодого человека», с приложением гелиогравюры.
БЕНСЮЗАНН, С. Веласкез. Перев. Е. Б о р а т ы н с к о й . Изд. Ю. И. Лепковского. М. — СПб. — Киев — Одесса. [1910]. (Художественная библиотека). 80 стр.
С 8 иллюстр. в красках.
Биография Веласкеза (детство, юность, годы придворной жизни). Характеристика творчества художника (оригинальность его манеры, мастерство в области колорита, самостоятельность). Судьба картин Веласкеза.
БЕНУА, А. [Н.]. Испанская живопись с XVI по XVIII в.
БЕНУА, А. История живописи всех времен и народов. Ч. I. Пейзажная живопись. T. IV. Общая часть. Изд. «Шиповник». СПб. 1912. 5 300 экз. Стр. 58—79.
Характеристика творчества Веласкеза (его художественные приемы, техника).
ВЕРМАН, К., проф. Живопись Испании XVII в.
ВЕРМАН, К., проф. История искусств всех времен и народов. Перев. с нем.
Л. С. Р а е в с к о г о , В. Н. Р а к и н т а и М. А. Э н г е л ь г а р д т а . Т. III. Кн. II.
Изд. Т-ва «Просвещение». СПб. [1913]. Стр. 367—377.
Веласкез и его последователи. Характеристика их творчества.
МУТЕР, Р. Веласкез.
МУТЕР, Р. История живописи от средних веков до наших дней. Перев.
В. [М.]. Ф р и ч е . T. II. Изд. «Печатник». М. [1913]. 4 000 экз. Стр. 215—226.
Биографические сведения о Веласкезе. Его художественная деятельность.
Разнообразие творчества Веласкеза. Трактовка им религиозных, мифологических,
исторических и бытовых сюжетов. Пейзажи Веласкеза. Его портретная живопись. Разрешение Веласкезом проблемы воздуха, света и цвета.
ФОР, ЭЛИ. Диего Веласкез. Биография-характеристика. Перев. с франц.
В. А. Л. СПб. 1913. 60 стр. 4 иллюстр.
Детство Веласкеза. Его работы юношеского периода. Стремление в них
к реализму. Сухость картин религиозного характера. Жизнь Веласкеза при дворе.
Его знакомство с Рубенсом. Первое путешествие в Италию. Развитие гения
Веласкеза. Его характер. Веласкез как колорист. Второе путешествие в Италию.
Веласкез как декоратор и художественный критик. Техника Веласкеза. Его последние произведения и смерть. Веласкез как философ. Значение его творчества.
МЕРИМЭ, П. Письмо к С. А. Соболевскому (31 авг. 1849).
ВИНОГРАДОВ, А. К. Меримз в письмах к Соболевскому. Московское худож.
изд. М. 1928. 2 000 экз. Стр. 102.
Оценка творчества Веласкеза.
МАЛИЦКАЯ, К. М. Диего Родригес де-Сильва-Веласкез. Изогиз. М. 1934.
(На лев. тит. л.: Художественное наследство. Под общ. ред. И. Л у п п о л а ) .
48 стр. 20 вкл. лл. иллюстр. 3000 экз.
Реалистические тенденции в испанском искусстве XVII в. Биография Веласкеза. Реализм его живописи. Трактовка Веласкезом религиозных, мифологических и исторических сюжетов. Жанровая живопись и портреты Веласкеза.
Психологичность последних. Колорит в картинах Веласкеза. Разрешение Веласкезом проблемы света и воздуха. Ценность творческого наследия художника.
АЛПАТОВ, М. «Мениньи» Веласкеза.
«Искусство», 1935, № 1, стр. 123—135.
Биографические сведения о Веласкезе. Его идеология. Веласкез как портретист. Описание его картины «Мениньи» и ее философское толкование. Идейное родство между картиной Веласкеза «Мениньи» и романом «Дон-Кихот»
Сервантеса. Композиция картины.
НИКУЛИН, Л Музей эль Прадо.
«Литерат. газета», 1936, 26 ноября, № 66 (629), стр. 6.
Краткая характеристика творчества Веласкеза и Гойи.
ГОЙЯ, ф.
БАЛЬМОНТ, К. Д. Поэзия ужаса.
БАЛЬМОНТ, К. Д . Горные вершины. Сборник статей. Кн. I. Искусство и
литература. Изд. «Гриф». М. 1904. 1 500 экз. Стр. 1—10.
Демонизм в творчестве Гойи. Символика его офортов. Философское значение их. Импрессионизм Гойи. Офорты серии «Калриччос», «Бедствия войны»
и «Торомахия».
ЩУКИН, ИВ. Рихард Мутер о Гойе.
«Весы», 1905, № 1, стр. 52—57.
Критический разбор книги Р. Мутера «Francisco Goya».

490

3. С. ПРЕСС

БЕНУ А, А. Гойя, Фраясиско. Изд. «Шиповник». СПб. 1908. 65 + VI стр.
39 иллюстр. 1 ООО экз.
Характеристика Гойи как художника. Идеология Гойи (критика взгляда
на него как на убежденного революционера). Биография его. Картоны Гойи
и их место в истории испанского искусства. Основные причины пессимистических мотивов в творчестве Гойи. История офортов Гойи. Их сюжеты
и идея. Офорты серий: «Каприччос», «Пословицы» и «Бедствия». Другие
виды творчества Гойи.
Рецензия:
БРИК, ЕВГ. — «Образование», 1908, № 8, отд. III, стр. 78—82.
БЕНУА, А. Испанская живопись с XVI по XVIII в.
БЕНУА, А. История живописи всех времен и народов. Ч. I. Пейзажная живопись. T. IV. Общая часть. Изд. «Шиповник». СПб. 1912. 5 300 экз. Стр. 108—124.
Своеобразное возрождение испанской живописи в творчестве Гойи. Подробный его анализ. Характеристика Гойи как художника-скептика и анархиста.
ФРИЧЕ, В. [М.]. Поэзия кошмаров и ужаса. Несколько глав из истории литературы и искусства на Западе. Изд. «Сфинкс». М. 1912. 2 200 экз. Стр. 99—108.
С 11 иллюстр.
Мистика в творчестве Гойи. Пессимистические мотивы в нем. Сюжеты
его офортов: «Каприччос» и «Сновидения» (или, как их неправильно называют, «Пословицы»). Социальная направленность творчества Гойи.
МУТЕР, Р. Гойя. С 3 иллюстр.
МУТЕР, Р. История живописи от средних веков до наших дней. Перев.
В. [М.]. Ф р и ч е . Т. III. Изд. «Печатник». М. [1914]. 5 000 экз. Стр. 89—94.
Культурно-историческое значение творчества Гойи. Его революционность.
Гойя как основоположник новейшей живописи. Портретная живопись Гойи.
СИДОРОВ, А. А. Судьба Гойи. С иллюстр.
«Искусство», 1928, т. IV, кн. 3—4, стр. 121—140.
Отношение к Гойе различных поколений XIX и XX вв. Его биография.
Художественный и социальный анализ декоративной живописи, портретов и
графики Гойи.
ФАБРИКАНТ, М. И. Гойя. 1828—1928. К заседанию ГАХН в ознаменование
столетия со дня смерти. 7 февр. 1929. М. [1929]. (Гос. Академия художественных
наук). 16 стр. С портр. 150 экз.
Вопрос о принадлежности Гойи к той или иной школе живописи.
НИКУЛИН, Л. Музей эль Прадо.
«Литерат. газета», 1936, 26 ноября, № 66 (629), стр. 6.
Краткая характеристика творчества Веласкеза и Гойи.
СИДОРОВ, А. А. Гойя. Изогиз. М.-Л. 1936. 9 3 + [2] стр. 33 иллюстр. 9 вкл. л.
иллюстр. 5 000 экз.
Отрицательное отношение к Гойе представителей академического искусства,
буржуазных искусствоведов. Необходимость более глубокого исследования творчества Гойи. Биография Гойи. Художественная обстановка его эпохи. Реализм и сатира в живописи Гойи. Революционное содержание творчества Гойи
и его социальные корни. Техника Гойи. Его картоны для шпалер. Офорты.
Портретная живопись. Подробный анализ гравюр серий: «Каприччос» и «Диастрес» («Бедствия»),
Рецензия:
Р., Л. — «Книжн. новости», 1936, № 17, стр. 17.
ГОМЕЦ, Э.
Гелиос Гомец. М. 1933. (Международное бюро революционных художников.
Гос. Музей изоискусств). 15 стр. 500 экз.
Краткая биография Гомеца. Его творческий путь. Перечень картин его на
выставке Гос. музея изоискусств в Москве в 1933 г.
Гелиос Гомец. Испанская революция. Изогиз. М.-Л. 1933. VI стр. [21] лл.
иллюстр. 3 000 экз.
Альбом рисунков, посвященных испанской революции. Биография Г. Гомеца.
Путь его художественного развития. Влияние на него кубистов.
ГОМЭЦ, ЭЛИОС. [Творческая декларация]. С иллюстр. «Творчество», 1934,
№ 6, стр. 9.
ГРЕКО
КОВАЛЬСКИЕ, К. и О. Воскресший художник. «Студия», 1911, 10 дек., № 11,
стр. 17—18.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

491

Судьба Греко. Оценка его творчества (сила, красота и оригинальность
его произведений). Приложение: Греко — «Великий инквизитор».
БЕНУА, А. Испанская живопись с XVI по XVIII в.
БЕНУА, А. История живописи всех времен и народов. Ч. Г. Пейзажная
живопись. T. IV. Общая часть. Изд. «Шиповник». СПб. 1912. 5 300 экз. Стр. 29—38.
О влиянии Греко на испанскую живопись в конце XVI в.
МУТЕР, Р. Первые испанские классики.
МУТЕР, Р. История живописи от средних веков до наших дней. Перев.
В. [М.]. Ф р и ч е . T. И. Изд. «Печатник». М. [1913]. 4 000 экз. Стр. 204—214.
Характеристика творчества Греко (тематика, художественные приемы, техника).
ЗУЛОАГА,
И
* Ignatio Zuloaga. [Снимки с картин]. М. 1914. 16 лист. рис. 800 экз.
* Каталог выставки картин Игнацио Зулоага. М. [1914]. 1 сгр.
НИКОЛЬСКИЙ, Ю. [А.]. Творчество Игнатия Зулоаги.
«Русск. Мысль», 1914, кн. 4, В России и за границей, стр. 27—32.
Характер творчества Зулоаги. Его сюжеты. Произведения: «Карлик Грегорио», «Странник», «Виртуоз Лярапиди» и др. В примечании краткие биографические сведения и библиография.
КИНТАНИЛЬЯ,
Д.
ХЭМИНГУЭЙ, ЭРНЕСТ. В защиту Кинтанильи.
«Интернац. литература», 1936, № 2, стр. 155—156.
Л. Киятанилья как художник и революционер.
МУРИЛЬО.
БЕНСЮЗАНН, С. Мурильо. Перев. 3. К р а ш е н н и к о в о й . Изд. Ю. Н. Лепковекого. М. 1910. (Художественная библиотека). 80 сгр. 8 лл. иллюстр. в красках.
1000 экз.
Биография Мурильо. Его художественная деятельность. Сюжеты картин
Мурильо. Техника его живописи в периоды 1646—1652 гг., 1652—1656 гг. и
в период совершенства (после 1656 года). Живопись Мурильо религиозного
характера и бытовая. Национальность его творчества. Популярность Мурильо
в Испании и в других странах Европы.
БЕНУА, А. Испанская живопись с XVI по XVIII в.
БЕНУА, А. История живописи всех времен и народов. Ч. I. Пейзажная
живопись. T. IV. Общая часть. Изд. «Шиповник». СПб. 1912. 5 300 экз. Стр. 82—100.
Характеристика творчества Мурильо (его художественные приемы, техника).
М., И. А. Мурильо. Изд. И. А. Маевского. М. 1912. (Летучая энциклопедия.
Искусство. Живопись. Испания). 48 стр. С иллюстр. 3 000 экз.
Биография Мурильо. Краткая характеристика его творчества (колоритность
картин; оригинальность трактовки религиозных сюжетов; тщательность рисунка).
ВЕРМАН, К., проф. Живопись Испании XVII в.
ВЕРМАН, К., проф. История искусств всех времен и народов. Перев. с нем.
Л. С. Р а е в с к о г о , В. Н. Р а к и н т а и М. А. Э н г е л ь г а р д т а .
Под ред.
A. С о м о в а и Д. А й н а л о в а . Т. III. Кн. 2. Изд. Т-ва «Просвещение». СПб.
[1913]. 12 000 экз. Стр. 381.
Мурильо и его школа. Характеристика творчества Мурильо.
ЛАФОН, ПОЛЬ (PAUL LAFOND). Бартоломэ Мурильо (Murillo), его жизнь
и художественная деятельность. Перев. с франц. В. А. Л. Изд. О-ва типограф,
дела. СПб. 1913. (Всеобщая библиотека. № 186). 59 стр. С иллюстр. 1000 экз.
Национальный характер творчества Мурильо. Мурильо как один из наиболее ярких натуралистов испанской школы. Техника Мурильо (влияние Рибейры, фламандской и итальянской школ). Биография художника (детство;
первые годы самостоятельной жизни; поездка в Мадрид; знакомство с его
картинными галлереями). Художественная деятельность Мурильо по возвращении в Севилью. Картины религиозного характера («Святой Антоний Падуа-нский», «Непорочное зачатие» и др.). Бытовая и портретная живопись Мурильо.
МУТЕР, Р. Мурильо.
МУТЕР, Р. История живописи от средних веков до наших дней. Перев.
B. [М.] Ф р и ч е . T. II. Изд. «Печатник». М. [1913]. 4 000 экз. Стр. 227—234.

492

3. С. ПРЕСС

Мурильо как представитель церковной живописи. Своеобразие трактовки
им религиозных сюжетов (народность его церковной живописи). Стиль Мурильо.
ГЕРЦЕН, А. И. Письмо к М. Мейзенбуг (12 сент. 1857).
ГЕРЦЕН, А. И. Полное собрание сочинений и писем. Под ред. М. К. Л е м к е.
T. IX. 1857—1859 гг. Изд. Литерат.-изд. отд. Наркомпроса. Пгр. 1919. 10 000 экз.
Стр. 20.
Впервые: * MEYSENBUG, М. Aus den Memoiren einer Idealistin. T. II.
1876. Стр. 191-192.
Оценка картин Мурильо.
МЕРИМЭ, П. Письмо к С. А. Соболевскому (31 авг. 1849).
ВИНОГРАДОВ, А. К. Меримэ в письмах к Соболевскому. Московское худож.
изд. М. 1928. 2 000 экз. Стр. 102.
Оценка творчества Мурильо.
ПИКАССО, П.
ГРИЩЕНКО, А. Сезанн и Пикассо.
ГРИЩЕНКО, А. О связях русской живописи с Византией и Западом. XIII—XX вв.
Мысли живописца. С иллюстр. М. 1913. 1 500 экз. Стр. 79—84.
Краткая характеристика творчества Пикассо. Национальные (испанские)
черты его живописи. Поверхностные подражатели Пикассо. Отрицательное отношение «мирискусников» к творчеству Пикассо (непонимание его ими).
KEJIJIEH, ЛЮДВИГ. Новая живопись. Импрессионизм. Ван Гог и Сезанн.
Романтика новой живописи. Годлер, Гоген и Матисс. Пикассо и кубизм. Экспрессионисты. Футуризм. Перев. с нем. С. Ц и м м е р м а н а . Под ред. А. Ш а ф к о вс к о г о . Изд. «Ирис». М. 1913. 3000 экз. Стр. 6 3 - 7 0 .
Пикассо как основоположник кубизма. Орнаментика кубистов. Заслуги Пикассо в области стиля. Его картины «Женщина со скрипкой» и «Мандолинист».
Пикассо и экспрессионисты. Закон композиции, преподанный им Пикассо.
ТУГЕНДХОЛЬД, Я. Французское собрание С. И. Щукина.
«Аполлон», 1914, № 1—2, стр. 5—46.
Анализ картин художников Франции, в частности эмигрировавшего во
Францию испанца П. Пикассо. Национальные черты в творчестве последнего
«Синяя серия» картин, написаиная П. Пикассо в Испании.
ЧУЛКОВ, ГЕОРГИЙ [И.]. Демоны и современность. (Мысли о французской
живописи). С иллюстр.
«Аполлон», 1914, № 1—2, стр. 64—75.
Анализ творчества французских художников, в частности эмигрировавшего
во Францию испанца П. Пикассо.
АКСЕНОВ, И. А. Пикассо и окрестности. С 12 меццотинтогр. с картин мастера. Изд. «Центрифуга». М. 1917. 6 2 + [2] стр. 1000 экз.
Художественные приемы Пикассо. Самостоятельность его творчества. Эволюция последнего. Полемика с Бердяевым по поводу его оценки творчества
Пикассо.
ГРИЩЕНКО, А. Вопросы живописи. Вып. 4. «Кризис искусства» и современная живопись. М. 1917. 30 стр.
Полемика с Бердяевым по вопросу его оценки творчества Пикассо.
ПЕРЦЕВ, П. П. Щукинское собрание французской живописи. Музей новой
западной живописи. Изд. М. и С. Сабашниковых. М. 1921. Стр. 94—100.
Философское значение творчества Пикассо. Его национальность. Переоценка русской критикой французского влияния на Пикассо.
ВЕЙДЛЕ, В. Заметки о западной живописи: 3. О классицизме.
«Соврем. Запад», 1923, кн. 3, стр. 180—183.
Анализ творчества П. Пикассо. Творческие искания его.
РАДЛОВ, Н. Э. Пабло Пикассо. С иллюстр.
«Соврем. Запад», 1923, кн. 4, стр. 175—182.
Субъективный характер живописи П. Пикассо.
ТУГЕНДХОЛЬД, Я. [А.]. Первый музей новой западной живописи. Изд. «Творчество». Пгр. 1923. (На лев. тит. л.: Новое западное искусство в русских государственных музеях. Французская живопись. Вып. I. Б. Собрание С. И. Щукина).
2000 экз. Стр. 111—135.
Анализ творчества Пикассо. Его «синяя» серия картин («Свидание», «Мужской
портрет», «Старый еврей»). Влияние в них Греко и Рибейры. Первые парижские

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

493

работы Пикассо. Его «розовая» серия картин. Творческие искания Пикассо. Переход к кубизму. Разрешение Пикассо проблемы цвета.
ТУГЕНДХОЛЬД, Я. А. Художественная культура Запада. Сборник статей. Гос.
изд. М.-Л. 1928. ЗООО экз. Стр. 115—118.
О творчестве Пикассо в период 1918—1920 гг.
ЯВОРСКАЯ, Н. Пабло Пикассо. Изогиз. М. [1933]. (На лев. тит. л.: Мастера
современной живописи). 42 + [3] стр. 29 вкл. лл. иллюстр. 3 300 экз.
Французское влияние в первых работах Пикассо. Влияние Греко и Моралеса в его работах 1901—1904 гг. Тематика творчества Пикассо в различные
периоды его жизни. Пессимистические мотивы в его живописи. Художественные
приемы Пикассо. Формальные искания его. Пикассо и кубизм. Творческие искания
Пикассо в период 1914—1918 гг. (переход к более реальному изображению предметов). Преобладание декоративного элемента в работах Пикассо 1923—1927 гг.
Работы 1931 г. и более поздние. Социальные корни творчества Пикассо. Библиография русской и иностранной литературы о Пикассо.
Так называемое «Письмо» Пикассо.
Мастера искусства об искусстве. Избранные отрывки из писем дневников, речей
и трактатов. Под общ. ред. Д. А р к и н а и Б. Т е р н о в ц а . Портреты-гравюры
на дереве под общ. ред. В. А. Ф а в о р с к о г о . Т. III. Изогиз. М. 1934. ( П а л е в ,
тит. л.: III. От Эд. Моннэ до художников современного Запада. Под ред.
Б. Т е р н о в ц а ) . 5 000 экз. Стр. 435—444.
Творческая декларация Пикассо. «Письмо» составлено Ф. Фельсом и Ромовым из высказываний художника. В примечании история «Письма».
ЯВОРСКАЯ, Н. Пабло Пикассо.
Там же. Стр. 423—432.
Биография и краткий очерк творческого пути Пикассо.
IV. АРХИТЕКТУРА
Работы расположены^ по годам налечатания, в пределах года — по алфавиту
авторов и названий анонимных работ.
БЕКЕР, Р. Р. Очерки испанской архитектуры-. I. Бургос. С иллюстр.
«Зодчий», 1904, 4 янв., № 1, стр. 1—3; И янв., № 2, стр. 9—11; 18 янв.,
№ 3, стр. 21—24; 25 янв., № 4, стр. 37—38.
Построенный в готическом стиле Бургосский собор и его история. Церкви
San Estaban и San Oil. Частные постройки эпохи раннего Возрождения. Старые ворота мавританской архитектуры. Монастыри Las Huelgas и Мирафлорес.
БЕКЕР, Р. Р. Очерки испанской архитектуры. II. Авила. С иллюстр.
«Зодчий», 1904, 7 марта, № 10, стр. 113—115; 14 марта, № 11, стр. 125—128.
Городские стены. Авильский собор в готическом стиле. Церкви св. Викентия, San Segundo и церковь при монастыре св. Фомы в романском стиле.
Колоннада двора дворца Полентинос.
БЕКЕР, Р. Р. Очерки испанской архитектуры. III. Саламанка.
«Зодчий», 1904, 10 окт., № 41, стр. 455—458; 17 окт., № 42, стр. 467—470.
Саламанкский университет. «Коллегия благородных ирландцев». Старый и
новый соборы (в готическом стиле) и их история. Церковь св. Стефана.
Дворцы- и частные дома.
БЕКЕР, Р. Р. Очерки испанской архитектуры. IV. Сеговия. С иллюстр.
«Зодчий», 1905, 2 янв., № 1, стр. 1—4; 9 янв., № 2, стр. 17—22.
Замок Альказар (в мавританском стиле) и его история. Синагога. Церковь
Vera Cruz в романском стиле. Церкви св. Мартина, св. Мильяна и св. Стефана. Сеговианский собор в готическом стиле. Характерные черты больших
готических церквей в Испании XV—XVI вв.
Б., Р. Р. [БЕКЕР, Р. Р.]. Очерки испанской архитектуры. V. Памплона.
«Зодчий», 1905, 27 ноября, № 48, стр. 505—507.
Памплонский собор в готическом стиле.
РОЗЕНБЕРГ, Р. История искусства с древних времен до наших дней. Перев.
с нем. О. Ф. П а в л о в с к о й . Под ред. проф. А. А. П а в л о в с к о г о .
«Мир божий», 1905, кн. 5, отд. III, стр. 158—160.
Описание мечети в Кордове и замка «Альгамбра».
Фрески в Альгамбре.
«Зодчий», 1909, 16 а-вг., № 33, ,стр. 338.
Краткое описание фресок (мавританскою происхождения).

494

3. С. ПРЕСС

ФРИДОЛИН, И. Мавританское искусство.
ФРИДОЛИН, И. Краткая история европейского искусства. Ч. I. С древнейших времен до XV столетия. Изд. Я. Башмакова и К°. СПб. 1910. 3 000 экз.
Стр. 109—116.
Мавританский стиль в архитектуре Испании. Богатство орнаментики как
характерная черта его. Мечеть в Кордове. Замок Альгамбра. Зала послов во
дворце Алькасара в Севилье.
ВЕРМАН, К., проф. Архитектура Испании XVI в. С иллюстр.
ВЕРМАН, К., проф. История искусств всех времен и народов. Перев. с нем.
Л. С. Р а е в с к о г о , В. Н. Р а к и н т а и М. А. Э н г е л ь г а р д т а . Под ред.
А. И. С о м о в а и Д. В. А й н а л о в а. Т. III. Кн. 1. Изд. Т-ва «Просвещение».
СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 2 3 9 - 2 4 0 .
ВЕРМАН, К., проф. Архитектура Испании XVII в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. 2. СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 343—353.
ВЕРМАН, К., проф. Архитектура Испании XVIII в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. 3. СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 568—573.
ВЕРМАН, К., проф. Архитектура Испании XIX в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. 4. СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 818-820.
ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, проф. и ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, Ф. Готическая архитектура в Испании. С иллюстр.
ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, проф. и ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, Ф. История архитектуры, составленная по сравнительному методу. С 5-го англ. изд. перев. Р. Б е к е р.
2-е переем, изд. Р. Бекера. Вып. II. Средневековая архитектура. СПб. 1914. 1 000 экз.
Стр. 450—460.
Церковная архитектура Испании. Ее характерные особенности.
ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, проф. и ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, Ф. Архитектура Возрождения в Испании. С иллюстр.
Там же. Вып. III. Архитектура в Западной Европе и архитектурные стили
Востока. СПб. 1914. 1 000 экз. Стр. 556—568.
Гражданская и церковная архитектура Испании. Ее характерные особенности.
Библиография иностранной литературы об испанской архитектуре.
ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, проф. и ФЛЕТЧЕР-БАНИСТЕР, Ф. Магометанская архитектура в Испании.
Там же. Стр. 656—659.
Мечеть в Кордове, Альгамбра и другие образцы магометанской архитектуры в Испании.
МАЛИЦКАЯ, К. М. Испания. Изд. Всесоюзн. академии архитектуры. М. 1935.
(На лев. тит. л.: Города и страны). 114 стр. С иллюстр. 3 200 экз.
История испанской архитектуры с древнейших времен до половины XVIII в.
Характерные особенности ее (декоративность, богатство орнаментики). Архитектурные стили Испании: мавританский, романский, готический, «мудехар»,
«платереск», «эрререск», барокко, «чурригереск» и «плитный» стиль.
V. СКУЛЬПТУРА
Работы расположены» по годам напечатания.
Первая испанская художественная выставка в С.-Петербурге. 1900. СПб. 1900.
22 стр. 500 экз.
Каталог выставки. Скульптура.
Z. [ВЕРЕЩАГИН, В. А.]. Несколько слов о скульптуре в Испании.
«Старые годы», 1907, № 2, стр. 71—74.
Перепечатано:
ВЕРЕЩАГИН, В. А. Испанская статуэтка.
ВЕРЕЩАГИН, В. А. Памяти прошлого. Статьи и заметки. СПб. 1914. 1 500 экз.
Стр. 136—140.
Общие замечания об испанской скульптуре XV—XVI вв. Деревянная скульптура как наиболее распространенный ее вид. Характерные черты творчества
скульптора Алонзо Кано (простота и изящество композиции и формы, глубина
содержания). Описание испанской деревянной статуэтки, выполненной, по
предположению автора статьи, одинм из последователей школы Алонзо Кано.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

495

Упадок испанской скульптуры к началу XVIII в. Вредное влияние на нее
скульптора и архитектора Чурригеры.
ВЕРМАН, К., проф. Скульптура Испании XVI в. С иллюстр.
ВЕРМАН, К. История искусств всех времен и народов. Перев. с нем.
Л. С. Р а е в с к о г о , В. Н. Р а к и н т а и М. А. Э н г е л ь г а р д т а . Под ред.
А. И. С о м о в а и Д. В. А й н а л о в а . Т. III. Кн. 1. Изд. Т-ва «Просвещение».
СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 240-246.
ВЕРМАН, К., проф. Скульптура Испании XVII в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. 2. СПб [1913]. 12 ООО экз. 353—360.
ВЕРМАН, К., проф. Скульптура Испании XVIII в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. 3. СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 573—574.
ВЕРМАН, К., проф. Скульптура Испании XIX в. С иллюстр.
Там же. Т. III. Кн. 4. СПб. [1913]. 12 000 экз. Стр. 820-821.
VI. КЕРАМИКА
Описание таблиц и рисунков в тексте № 2 и 3, посвященных
собранию
М. П. Боткина.
«Худож. сокровища России», 1902, № 3, стр. 43—54.
Описание испано-мавританских фаянсовых изделий конца XV в., хранившихся в собрании М. П. Боткина.
КУБЕ, А. Испано-мавританские фаянсы имп. Эрмитажа.
«Старые годы», 1914, № 5, стр. 3—17.
Происхождение испано-мавританских фаянсов. Внешний вид первых их
образцов. Ваза Фортуни и другие альгамбрские вазы. Обзор печатных трудов
по испанской керамике и специально по испано-мавританским фаянсам.
VII. МУЗЫКА
Работы расположены' по годам вапечатания, в пределах года — по алфавиту
авторов.
ВАЛЬТЕР, ВИКТ. [Г.]. P. de Sarasate, op. 45 «Nocturne — Serenade»; op. 44
«La chasse» pour violon avec accompagnement de Piano. Изд. Ю. Г. Циммермана.
«Русск. музык. газета», 1901, № 45, стр. 1138—1139.
Отрицательный отзыв о произведениях Сарасатэ «Ноктюрн» и «Охота»
М. Федериго Ольмеда.
«Русск. музык. газета», 1909, № 36—37, стр. 755—765.
Сведения из истории испанской музыки. Испанское влияние в творчестве
европейских композиторов. Современное состояние испанской музыки (композиторы: Ф. Педрелль, Альбениц, Ф. Ольмеда). Ф. Ольмеда как композитор
и музыкальный теоретик. Его роль в развитии церковной музыки Испании.
Народность в светских музыкальных произведениях Ольмеды. Ценность научного труда последнего по испанскому фольклору и его особенности.
КАЛЬВОКОРЕССИ, М. Д. Музыка в Париже.
«Музыка», 1911, 30 аир., № 22, стр. 485—489.
Отзыв о музыкальных произведениях, исполнявшихся на концертах в
Париже. Положительный отзыв о произведениях испанских композиторов: Гранадоса, Конрадо дель-Кампо, М. де-ФалВа и др.
РИЗЕМАН. Испанская музыка.
«Студия», 1911, 26 ноября, № 9, стр. 9—10.
Отзыв о концерте, состоявшемся на четвертом симфоническом собрании
Филармонического общества и посвященном сочинениям испанских композиторов
(симфоническая поэма дель-Кампо, «Мурсийская сюита» Казаса, сочинения Альбеница и Арбоса).
КАЛЬВОКОРЕССИ, М. Д. Национальный характер испанской музыки. Перев.
с франц. рукописи A. M - в о й .
«Русск. музык. газета», 1915, № 3, стр. 49—68.
Краткий очерк истории испанской музыки. Биографии и характеристика
испанских композиторов: Ф. Педрелля, И. Альбеница, Ф. Ольмеды, Э. Гранадоса, М. де-Фалла и др. Анализ произведений этих композиторов (народные
темы в их творчестве, яркие картины нравов, мистицизм).

496

3. С. ПРЕСС

БРАУДО, Е. М. Всеобщая история музыки. T. I. До конца 16 столетия.
Гос. изд. Пб. 1922. 8000 экз. Стр. 178.
Об испанском органисте Антонио Кабесоне и его двух преемниках. Библиография иностранной литературы об испанских органистах.
Г., И. Фольклорные истоки испанской музыки. (Felipe Pedrell. Les artisans du
folclore musical espagnol. — «La Revue musicale», 1921, № 11).
Музыкальная летопись. Статьи и материалы. Под ред. А. Н. Р и м с к о г о К о р с а к о в а . Вып. III. Изд. «Мысль». M.-JI. 1926. 2 000 экз. Стр. 182—184.
Народность музыки как характерная черта испанской школы. Обзор оригинальных трудов по испанскому фольклору (сборники народных песен, теоретические работы о фольклоре).
БРАУДО, Е. М. Музыкальная Испания.
БРАУДО, Е. М. Всеобщая история музыки. Т. III. От середины XIX столетия д о наших дней. Изд. «Прометей». М. 1927. 2 000 экз. Стр. 154—156.
Испанская народная музыка. Ф. Педрелль и новая музыкальная школа.
Влияние на нее «могучей кучки». Испанская симфоническая музыка. Ее близость к народному искусству. Исаак Альбенис. «Торабильеры» и «Сарсуэлисты».
Новейшие течения в испанской музыке. Испанское влияние на русских композиторов. Библиография испанской музыки на русском и иностранных языках.
БОРИСЯК, А. А. Очерки школы Пабло Казальса. Гос. изд. Музыкальный
сектор, М. 1929. 63 стр. С иллюстр. портр., черт, и нотами. 1 000 экз.
Техника игры испанского виолончелиста П. Казальса. Оригинальность его
школы. Постановка рук, интонация, ритм.
ГЛИНКА, М. И. Путешествие в Испанию, пребывание в Испании и возвращение в Россию.
ГЛИНКА, М. И. Записки. Под ред., со вступ. статьей и примеч. А. И. Р и м с к о г о - К о р с а к о в а . Изд. «Academia». М.-Л. 1930. 4 000 экз. Стр. 310—312.
Интерес М. Глинки к испанскому музыкальному фольклору. Использование
им двух сегидилий во второй испанской увертюре «Ночь в Мадриде». В примечаниях ссылка на «Тетрадь с испанскими народными напевами» Глинки,
хранящуюся в собрании его рукописей в Гос. публичной библиотеке в Ленинграде и изданную в 1896 г.
НЕФ, К. Феодальная культура. Испанские композиторы.
НЕФ, К. История западно-европейской музыки. Перераб. и доп. перев. с
франц. проф. Ленинградской гос. консерватории Б. В. А с а ф ь е в а ( И г о р я Г л е б о в а). Изд. Ленинградской гос. консерватории. Л. 1930. (Ленинградская гос.
консерватория). 2000 экз. Стр. 86—89.
Характерные особенности испанской песенной лирики XV—XVI вв. Сборник песен «Cancionero musical de los siglos XV y XVI». Роль в истории
музыки Хуана дель-Энсины и других испанских композиторов XV—XVI вв.
Характеристика творчества Луиса Витториа (национальный характер его музыки). Научная ценность работ испанских музыкальных теоретиков: Бартоломео Р. де-Парехи и Франциско Салинаса. Вредное влияние католицизма на
испанскую музыкальную культуру.
НЕФ, К. Восемнадцатый век. Испанская опера XVII—XVIII вв.
Там же. Стр. 216—218.
История развития сарсуэлы и тонадильи. Их характерные особенности.
Народность музыки
тонадилий.
НЕФ, К. Девятнадцатый и начало двадцатого века. Инструментальная музыка
в Италии, Испании и в Англии.
Там же. Стр. 306—310.
Народность испанской музыки. Характеристика творчества испаиских композиторов: И. Альбениса, Ф. Педреля, М. де-Фалья и др.
С., Р. и Р., М. Заметки о музыкальной жизни Испании.
«Советская музыка», 1934, № 7, стр. 77—78.
Музыкальное образование в Испании. Его недоступность
трудящимся
массам. Музыкальные ассоциации и их реакционная политика. Официальные
и пролетарские музыкальные организации в Испании. Авторы статьи — революционные испанские композиторы.
ФЕВРАЛЬСКИЙ, А. Севильский камерный оркестр и Мануэль де-Фалья.
«Советская музыка», 1934, № 3, стр. 79—81.
История Севильского камерного оркестра. Его состав, исполнители и репертуар. Характеристика произведений Мануэль де-Фалья: «Театр маесе Педро»,

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ

497

«Треуголка», «Любовь-чародейка», концерт для клавесина или фортепьяно,
флейты, гобоя, кларнета, скрипки и виолончели и др.
КУЗНЕЦОВ, К. Из истории испанской музыки.
«Советская музыка», 1936, № 11, стр. 49—56.
Происхождение испанской музыки. Арабское влияние, влияние музыки
басков и других народностей, населявших Пиренейский полуостров Развитие
инструментальной музыки (в частности, церковной) и вокальной музыкальной
культуры Испании с древнейших времен до наших дней. Выдающиеся композиторы Испании и их роль в развитии мировой музыкальной культуры.
Музыкальные памятники прошлого и научные труды по музыке испанских музыкальных теоретиков. Влияние испанской музыки на творчество европейских
композиторов. С нотными иллюстрациями.
Музыкальная жизнь за рубежом.
«Советская музыка», 1936, № 6, стр. 84—85.
Продвижение виолончелистом и дирижером Пабло Казальсом классической
и современной музыки в рабочие массы. Его общественная деятельность в
этой области.
СМИС, А. КОНСТАНТ. «Треуголка» де-Фалья в Театре им. Немировича- ' <
'
Данченко.
«Советская музыка», 1936, № 4, стр. 80—81.
Отрицательный отзыв о постановке в Театре им. Немировича-Данченко ••
балета «Треуголка» (на сюжет П. Аларкона, музыка де-Фалья) и о музыкальной композиции к нему С. Н. Василенко, вставившего в музыку «Треуголки» ряд мотивов из других произведений де-Фалья.
ТИЦ, Б. Андре Сеговия.
«Советская музыка», 1936, № 7, стр. 70—71.
Отзыв о таланте испанского гитариста.

32 Культура Испании

Г

СОДЕРЖАНИЕ

Стр
И. П. Т Р А Й H И Н. МАРКС И ЭНГЕЛЬС О РЕВОЛЮЦИЯХ В ИСПАНИИ

1

Б. В'/ К А З А Н С К И Й .

НАЧАЛО ИСПАНИИ

9

A. Е. К У Д Р Я В Ц Е В .

ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСПАНИИ .

И.

В. А Р С К И Й. РЕКОНКИСТА
ЛОНИИ

B. М. Ж И Р М У Н С К И Й .

И КОЛОНИЗАЦИЯ

В ИСТОРИИ

СРЕДНЕВЕКОВОЙ

21

КАТА42

ЛИТЕРАТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

ИСПАНИИ

И

ЗАДАЧИ

ЕГО

ИЗ-

УЧЕНИЯ

69

И. Ю. K P A 4 К О В С К И Й .
A. А. С М И Р Н О В .

АРАБСКАЯ ПОЭЗИЯ В ИСПАНИИ

77

ИСПАНСКИЙ НАРОДНЫЙ ЭПОС И „ПОЭМА О СИДЕ"

119

К. Н. Д E Р Ж А В И Н. «ДОН КИХОТ» СЕРВАНТЕСА

149

Б. А. К Р Ж Е В С К И Й. ТВОРЧЕСТВО ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

190

М. В. А Л П А Т О В. СЕРВАНТЕС И ВЕЛАСКЕС

222

Ф. В. К Е Л Ь И Н .
I О.

ПУТИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ИСПАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

А. Д О Б И А Ш - Р О Ж Д Е С Т В Е H С К А Я | И А.

Д.

ЛЮБЛИНСКАЯ.

248
ОБ ОДНОЙ

ИСПАНСКОЙ РУКОПИСИ
B. Ф. Ш И Ш М А Р Е В .
Т.

К. К Р Ы Л О В Л. ОТНОШЕНИЯ

М. П. А Л Е К С Е Е В .
ШЕНИЙ
3.

267

БАСКСКИЙ ЯЗЫК

ЭТЮДЫ ИЗ

РОССИИ

.297
И ИСПАНИИ В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ ХѴГІІ ВЕКА 327

ИСТОРИИ

ИСПАНО-РУССКИХ

ЛИТЕРАТУРНЫХ

ОТНО353

С. П Р Е С С . ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ИСПАНИИ. (СИСТЕМАТИЧЕСКИЙ АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ И ЖУРНАЛЬНЫХ СТАТЕЙ, НАПЕЧАТАННЫХ НА РУССКОМ
ЯЗЫКЕ В 1900—1936 гг.)
427

Н. А. Э H ГЕЛЬ
О. И. ПЕРСИЛНИНОВА
Корректор А. И. НОВАКОВИ
Редактор издательства

Технический редактор
Сдано в набор 2S/IV 1939 г. Подписано к печати 31 /V 1940 г. Формат 70ХЮ8 1 /,,. Объем 31»/, п. л,
(I—ІѴ+1-498 стр.) Уч.-издат л. 47. 84. В 1 п. л. 58000 печ. зн. Тираж 3 000 экз. А28248. РИСО № 1034.
АНИ № 1340 Заказ № 1909.
1-я Образцовая типография Огиза РСФСР треста „Полиграфкнига". Москва, Валовая. 28.
Печатано в типографии „Пунане Тэхт", Таллин. 1940.