/
Автор: Шпанов Ник.
Теги: роман художественная литература советская литература историческая проза
Год: 1953
Текст
955
Ник. ШПАНОВ
РОМАН
НОВОСИБИРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
19 5 3
Содер жан ие
Часть первая ................................7
Часть вторая 199
Часть третья .... 309
Часть четвертая ..........................433
Часть пятая....................... . . 597
Редактор М. Искольдская.
Художник М. Страхолёт.
Техн, редактор В. Лисина.
Корректоры: Р. Вильнер, А. Ноллетова.
Сдано в набор 17 февраля 1953 г. Подписано к печати 30 мая 1953 г. Формат бумаги
60 Х92/и=24,625 бум. л,— 49,25 печ. л. Изд. л. 47,42.
МН 01500. , Тираж 75000. Цена 15 р. 75 к.
г. Новосибирск, тип. № ,1 Полиграфиздата Заказ № 19.
Надо объяснить людям реальную
обстановку того, как велика тайна,
в которой война рождается...
В. И. ЛЕНИН
Я не знаю, удастся ли г. Черчиллю
и его друзьям организовать после вто-
рой мировой войны новый военный по-
ход против „Восточной Европы". Но
если им это удастся,—что мало вероят-
но, ибо миллионы „простых людей"
стоят на страже дела мира,—то мож-
но с уверенностью сказать, что они
будут биты так же, как они были
биты в прошлом...
И. В. СТАЛИН
Отгремели залпы двадцати тысяч орудий советской
артиллерии. Гитлеровский Берлин лежал у ног Советской
Армии.
Русский Солдат взошел на дымящиеся развалины рейхс-
тага и поглядел на восток. Он глядел долго, сосредоточенно,
и ему казалось, что он видит все дороги, пройденные за
четыре года от могучей Волги до этой вот Шпрее; видит все
могилы, через которые пришлось ему перешагнуть, чтобы
прийти сюда, к этим закопченным камням; видит все сожжен-
ные советские города и села, скорбным дымом которых про-
пахла его гимнастерка; видит родную Москву с Кремлем и
мавзолеем...
Солдат глядел и видел гордо высящуюся на волжском
откосе твердыню Сталинграда, и овеянный духом Ленина
его град на Неве, и обожженную солнцем матросскую кровь
па священных камнях Севастополя...
У ног Солдата дымились развалины побежденной фашист-
ской столицы, а он все глядел поверх них, вспоминая страда-
ния и горе родных советских людей, раны, кровь, смерть и
жгучу^р ненависть, которая привела его вот сюда, в черное
логоцб фашизма.
йоадат долго стоял и смотрел на восток. Потом вздох-
нул и, обернулся на запад. И снова глядел,— так при-
(ЛальИо ги будто прослеживал мыслью все, что
о .неК?
— Ну^.что^^с, иНц Лкмучили то, что заслужили,— сказал
он вслух^Г<,рп(ё, ра£/%^^дев мертвые камни, стал спу-
скаться. >4,'^ ; ,..Ч
5
Внизу, под остатками портала, он поднял зазубренный
осколок снаряда и стал писать по густо закопченному камню
колонны. Рука Солдата была непослушной от походной уста-
лости, буквы выходили неровные, но они ярко белели и были
видны издалека:
„Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет"
Это было в мае 1945 года, на второй день победы.
ЧАСТЬ ПЫРВАЯ
В стране классового, иерархического строя
свирепствует фашизм, который, по сути его,
является организацией отбора наиболее гнус-
ных мерзавцев и подлецов для порабощения
всех остальных людей, для воспитания их до
машними животными капиталистов,
М. Горький.
1
Декабрьским вечером 1932 года на одной из пристаней
Нью-Йоркского порта, принадлежащей немецкой трансатлан-
тической компании «Гамбург — Америка», произошло нечто
небывалое: теплоход «Фридрих Великий», один из крупнейших
и быстроходнейших пассажирских кораблей того времени,
отвалил в очередной рейс на два с половиною часа позже, чем
значилось в расписании!
Как люди, оставшиеся на американском берегу, так и две
тысячи четыреста шестьдесят пассажиров и четыреста сорок
человек команды «Фридриха» могли только теряться в догад-
ках о причинах этой неслыханной задержки. У них было
мало надежды узнать правду. Даже в отношении капитана
«Фридриха», Гуго Хаммера, безусловно честного человека и
отличного моряка, можно утверждать, что . если бы он во
время перехода по Атлантике мог уяснить себе последствия,
которые будет иметь для немецкого народа задержка, да и
самый этот рейс, он, возможно, скорее согласился бы утонуть
вместе с кораблем посреди океана, нежели довести его до
берегов Европы.
Несколько пассажиров, занимавших каюты «особого кори-
дора» вокруг помещения, носившего условное наименование
«салона для новобрачных», могли бы объяснить причину
задержки отплытия и смысл их собственного пребывания на
борту «Фридриха». Но они молчали. От журналистов и прочих
любопытных их надежно оберегали безмолвные здоровенные
молодцы в штатском, каждые два часа сменявшиеся у дверей,
ведущих в этот «особый коридор».
Но. едва ли существуют на свете тайны, которые рано или
поздно не становятся достоянием истории. Стало известно, .что
7
отплытие «Фридриха Великого» было задержано по приказу
германского посла в Штатах. Позднее было с точностью вы-
яснено, что именно в эти часы посол находился в здании
государственного департамента. День был субботний, и в госу-
дарственном департаменте уже не было никого из старших
служащих. Освещенными оставались только окна кабинета
государственного секретаря, следовательно, нетрудно было
установить, что германский посол находился именно в этом
кабинете. Кроме посла и самого государственного секретаря,
там присутствовало еще одно лицо, имя которого долго оста-
валось неизвестным. Это лицо, под охраною нескольких
частных сыщиков, и прибыло на самолете из Вашингтона на
аэродром Лонг-Айленд в Нью-Йорке и прямо оттуда просле-
довало на борт «Фридриха Великого», где тотчас скрылось за
дверью «салона для новобрачных».
В списке лиц, когда-либо пользовавшихся этим салоном,
значились английские лорды и индийские раджи, короли и
принцы, послы и министры. Этот пышный список печатался в
проспектах компании «Гамбург — Америка». Но в нем ни-
когда не появлялось имя лица, занимавшего салон в рейсе,
начавшемся декабрьским вечером [932 года. Пассажир не
имел никаких титулов.
Это был плотный мужчина большого роста, далеко не ста-
рый с лица, хотя над его лбом, таким же розовым, как и его
мясистые округлые щеки, серебрились пряди коротко остри-
женных седых волос. У него был тяжелый подбородок и отто-
пыренные, как большие морские раковины, хрящеватые уши.
Ни одною из своих черт он не походил на тех «породистых»
и большею частью худосочных аристократов, которые иногда
занимали салон. Взгляд его больших водянисто-голубых глаз
казался рассеянным, скользким, но лишь до того момента,
пока они не останавливались на собеседнике или в них не
вспыхивал огонек гнева. Тогда их взгляд становился тяжелым
и сразу выдавал волю и упорства их обладателя.
Звали этого человека Джон Аллен Ванденгейм Третий. Он
не мог похвалиться тем, что его предки высадились с «Май-
ского цветка», да и вообще предпочитал не копаться в своей
родословной дальше двух поколений. В душе он осуждал
своего покойного отца Джона Ванденгейма Второго за то, что
тот имел привычку шутливо хвастать своим происхождением
от некоего караибского пирата, не стяжавшего их роду славы,
но зато оставившего наследникам первый миллион долларов,
приумноженный ими до полумиллиарда. Нелюбовь Джона
Ванденгейма Третьего к легенде о пирате объяснялась просто:
вовсе не он один знал, что в действительности этот «пират»
Ян Ван-ден-Гейм был беглым голландским каторжником и
н
совершенно сухопутным человеком. Полем его деятельности
было не Караибское море, а трущобы Чикаго. И миллион был
им оставлен не в виде жемчугов и рубинов, похищенных из.
трюмов чужих кораблей, а банкнотами, добытыми преступле-
ниями, среди которых далеко не последнее место занимали
обыкновенные убийства.
Джон Самый Младший не видел этих банкнот. Он был
потомственный миллиардер и не интересовался тем, как выгля-
дят наличные деньги. Их заменяли ему чековые книжки доб-
рой полдюжины американских и европейских банков, входив-
ших в систему его «дома».
Джон Ванденгейм вовсе не был новобрачным и даже не*
знал, что его каюта, состоящая из четырех великолепных
апартаментов, носит столь идиллическое название. Ночью он
спал плохо. Он ворочался в постели, такой чудовищно огром-
ной, что на ней можно было бы сыграть в поло; он несколько
раз просыпался, лежал с открытыми глазами, словно невесе-
лые видения покинутой им американской действительности
преследовали его и на борту «Фридриха».
Уж он-то, Джон Ванденгейм Третий, казалось ему, знал,,
что происходит в мире. Больше того, он воображал себя од-
ним из тех центров, вокруг которых движутся известные ему
миры единственной понятной ему вселенной,— мир банков,
и прессы, нефти и стали, химии и железных дорог; мир
политики с избирательной машиной, поставляющей роботов
для протаскивания в конгрессе нужных Джонам законов, су-
дей для борьбы с законами, мешающими Джонам, губернато-
ров для борьбы с бастующими рабочими Джонов; мир желтых
профсоюзов с их лидерами, состоящими на жалованье Джонов,
и предназначенными для разгрома стачек, с которыми бес-
сильны справиться губернаторы; мир церкви, довершающей
то, чего не могут сделать ни губернаторы, ни профсоюзные
лидеры,— залезть в души голодных и недовольных, всучить
вместо хлеба молитвы. Все это были миры, доступные пони-
манию Джона. Центрами притяжения в них были меллоны,
дюпоны, Рокфеллеры и морганы — «солнца» керосиновых^
оружейных, консервных и пароходных систем,— такие же
«светила», как он сам, Джон Ванденгейм Третий, воображаю-
щий, будто от его разума и воли зависит вращение «его»
системы вправо или влево.
Представление о себе, как о динамической силе, измеряе-
мой количеством долларов, втянутых в его орбиту, было столь
органически свойственно его психологии, столь неотъемлемо
от его ощущения самого себя, что казалось чем-то безусловно
разумеющимся и не нуждающимся ни в каком анализе.
С точки зрения Джона, анализировать существо его власти
9
было так же глупо, как тратить время на проверку закона
всемирного тяготения, а спорить о вечности и богоустановлен-
ности этой его власти так же кощунственно, как доброму
католику сомневаться в святости папы — наместника господа
бога на земле.
Ванденгейм был твердо уверен, что ходом жизни на остав-
шейся за бортом «Фридриха» американской земле управляют
законы, создаваемые Джонами. Правда, в молодости он чи-
тал, что подобно тому, как Дарвин открыл закон развития
органического мира, так Маркс открыл закон развития чело-
веческой истории. Но так же, как об открытии Дарвина
Джон думал только однажды, когда читал отчеты об «обезь-
яньем процессе», так и о Марксе он вспоминал, только слыша
о коммунистах. Джон не имел никакого представления о том,
что и его собственным «миром» и ходом всей истории чело-
вечества, в конечном счете, управляют не государственные
мужи, не сенаторы, которых держат на жалованье джоны, не
воззрения немногих людей, определяющих для остальных
право насыщаться или умирать с голоду. Ходом истории
управлял открытый Марксом великий закон развития чело-
веческого общества на всех его ступенях, закон, точно рас-
крывающий стимулы и основы жизни как в пору варварства,
так и в пору современной дикости «цивилизации» джоноз.
Этот закон действовал с неумолимой силой и предопределял
безостановочную погоню Джонов за прибылью и непрерывное
возрастание капитала Джонов, но вместе с ним и рост массы
наемного труда, наемных рабочих. Этот закон ставил Джонов
в нелепое положение волшебника, создавшего могуществен-
ные силы — средства производства и обмена — и оказываю-
щегося не в состоянии справиться с ними. Более того: вслед-
ствие классовой ограниченности своей философии «волшеб-
ник» не догадывался, что он сам в погоне за наживой прежде
всего создает собственных могильщиков — пролетариев. Джон,
наконец, не подозревал, что не по собственной своей «свобод-
ной» воле и не в результате своего или своих сообщников
«независимого» решения, а именно в силу действия этого же
закона сам он, Джон Третий, солнце «системы Ванденгейма»,
должен был сегодня отправиться в Европу.
Он вынужден был покинуть Америку в тот трагический
для него и для всех его единомышленников момент, когда
подрезанный кризисом их кандидат в президенты Гувер про-
валился на выборах, уступив место Франклину Делано Руз-
вельту. Говорили, что новый президент намерен даже поста-
вить вопрос о признании Советского Союза.
И все это происходило в то время, когда, по официальной
оценке английского правительства, общий процесс разложения
10
капиталистической системы «дошел до той точки, где уже
начиналась попытка ликвидировать не только частные капи-
талы и предприятия, но и целые страны», когда «во всех на-
правлениях замечаются признаки паралича торговли и угрозы
банкротства и финансового краха», когда «международный
денежный механизм, без которого современный мир не в со-
стоянии эффективно существовать, разбит на куски».
Джон должен был оторваться от дома в то самое время,
когда французская пресса вопила: «Горизонт мрачен. Верши-
телям судеб придется разрешить величайшую из всех задач,
которую когда-либо приходилось решать ответственным пра-
вительствам, а именно—спасти нашу цивилизацию, находя-
щуюся в опасности»; когда в цитадели капиталистического
благополучия — Соединенных Штатах Америки — двадцати
пятитысячная армия доведенных до отчаяния ветеранов войны
совершала голодный поход в Вашингтон и <войска получили
от начальника генштаба генерала Макартура приказ открыть
огонь, чтобы не пустить своих изголодавшихся товарищей к
Белому дому. Осторожный «Таймс» вынужден был сознаться:
«Несмотря на то, что в банковских подвалах Америки нахо-
дится почти половина золотого запаса двадцати девяти глав-
ных стран мира,— там наблюдаются нищета и лишения, не
знающие параллели в истории Соединенных Штатов». Треть
трудоспособного населения Нью-Йорка готова была предло-
жить свой труд за любую цену, чтобы спасти от голодной
смерти свои семьи.
Положение фермеров было еще хуже. Почти поголовно все
фермерское население Штатов было доведено до полного разо-
рения и отчаяния. Миллионы людей превращались в бездом-
ных бродяг, кочующих по стране. Единственным утешением
могло служить им то обстоятельство, что 17 миллионов без-
работных американцев составляли значительно меньше поло-
вины людей, бродящих по улицам городов так называемых
цивилизованных стран Европы и обеих Америк в поисках ра-
боты и хлеба.
Многие миллионы людей в Европе и Америке каждый день
с надеждой раскрывали газеты. Исстрадавшиеся, все еще
наивные люди готовы были верить, будто все дело во времен-
ной заминке, а не в пороках, свойственных капиталистической
системе хозяйства; будто эта временная неурядица вызвана
последствиями недавней войны и хотя причины депрессии
могут быть многообразны, но общеизвестно-де, что военные
долги и репарации служат одной из главных причин упадка
и урегулирование этих долгов освободит мир от ряда свя-
занных с ними угроз и явится условием всеобщего процве-
тания.
11
Джон Ванденгейм и подобные ему «вершители судеб» ви-
дели только внешнюю сторону фактов и не понимали истори-
ческой сущности событий. Все их усилия и усилия оплачивае-
мых ими философов были направлены на бесплодные попытки
опровержения единственного закона, открывшего путь к позна-
нию подлинного смысла истории,— закона Маркса. Миллионы
же простых людей питались фальсификацией истории, которой
ггичкали их херсты, мак-кормики, Паттерсоны по приказу тех
же морганов, Рокфеллеров и ванденгеймов. Простые люди вы-
нуждены были верить басням, будто все зло действительно в
репарациях, которые по Версальскому договору немцы были
обязаны платить победителям, и в военных долгах союзников
американскому казначейству. Якобы только эти долги и репа-
рации нарушали экономическое равновесие мира и стоит-де
простить немцам их репарации и отсрочить англичанам и
французам их долги, как все придет в порядок. Какой же го-
лодный американский рабочий и фермер не согласился бы
простить таким же голодным немцам и французам нескольких
миллиардов, имевших к тому же в его представлении чисто
теоретический смысл, если это прощение означало возможность
завтра же продать свой труд и принести детям краюху хлеба?
Особенно, если от этого рабочего или фермера скрывали, что
прощение официальных долгов необходимо, чтобы дать воз-
можность немецким, французским и английским банкирам
платить проценты по частным займам, сделанным у американ-
ских банкиров; что прощение долгов необходимо, чтобы поста-
вить на ноги еще чахлое чудовище европейского фашизма, без
помощи которого всем ванденгеймам Америки и Европы уже
казалось невозможным спастись от все ярче разгорающегося в
Советском Союзе света великой ленинской правды. Пущенная
в ход социальная демагогия представляла фашизм как разно-
видность «обновления» мира. А социал-демократия, все еще
державшая в духовном плену многие миллионы рабочих и ин-
теллигенции, вместо того чтобы разоблачить фашизм, оказы-
валась на практике его опорой. Правду о том, что. фашизм —
боевая организация буржуазии, опирающаяся на активную
поддержку социал-демократии, знали коммунисты, на которых
продажная капиталистическая и так называемая «социалисти-
ческая» пресса изливала потоки лжи. Против коммунистов все
яростнее ополчалась полиция всех европейских, американских
и азиатских буржуазий. Но это не могло скрыть светлую и
простую правду коммунистических идей от простых людей во
всем мире.
Всё с большим страхом враги коммунизма следили за тем,
что происходит в СССР. План великих работ — первая сталин-
ская пятилетка — повергал их в смятение; о нем они еще в
12
1929 году откровенно писали: «Если эксперимент удастся даже
только на три четверти, то не придется больше сомневаться в
окончательной победе. Это была бы тогда победа социалисти-
ческого метода, достигнутая силами молодого, способного ве-
рить, одаренного народа». А когда советский народ выполнил
эту пятилетку не в пять, а в четыре года, реакционная «Тан»
-с горечью признавалась: «Коммунизм гигантскими темпами
завершает реконструкцию, в то время как капиталисти-
ческий строй позволяет двигаться только медленными шагами.
В состязании с нами большевики оказались победите-
лями».
Да, большевики оказались победителями! Рабочие делега-
ции и просто туристы многих национальностей, побывав в
СССР, видали своими глазами и убеждались, что сталинская
пятилетка не утопия, не фантазия, а нечто реальное, огромное
и политически всепобеждающее. От нее нельзя было отделать-
ся болтовней, ее нельзя было и замолчать. Невозможно было
преуменьшить ее международный политический смысл. Как ни
хотелось капиталистическим главарям сделать вид, что они
считают пятилетку частным делом Советского Союза, между-
народное значение успеха великого сталинского плана не под-
лежало сомнению. Чем сильнее становился Советский Союз
экономически, тем выше поднимался его авторитет в мире, тем
активней и успешней вел он борьбу за мир. Эта борьба, запе-
чатленная во многих документах того времени, приобщала к
лагерю друзей СССР все новых и новых сторонников. К тому
же нельзя было уже надеяться почерпнуть в ожидавшихся не-
удачах пятилетки доводы против социализма: успешное и до-
срочное осуществление великого плана было неоспоримым
аргументом за революцию, за социалистический метод хозяй-
ствования, против капитализма. Глядя на успехи пятилетки,
революционные рабочие всех стран, всего мира объединялись
на борьбу со всей буржуазией. «Если могут русские рабочие и
крестьяне, то почему не можем мы?» — этот вопрос вставал
перед трудящимися всего мира. И чем громче он звучал, тем
настойчивее ванденгеймы старались мобилизовать все свои
силы для «похода на восток». Одним из важных звеньев этой
мобилизации и было то, что предприняли американские и анг-
лийские монополисты на материке Европы: создание антисо-
ветского фронта силами мечтающего о реванше немецкого
воинствующего капитализма, силами немецкого милитаризма,
забывшего уроки недавней войны, и, наконец, силами нарож-
дающегося немецкого фашизма.
Отправляясь в Европу, Джон Ванденгейм больше всего
думал о смысле происходивших в Германии событий, и ему
казалось, что он знает достаточно, чтобы направить эти собы-
13
тия так, как нужно было ему и его сообщникам и доверите-
лям — меллонам, дюпонам, Рокфеллерам. Он был уверен, что
знает все, что следует знать, чтобы снова сделать Германию
тем, чем она была для Европы уже добрых полвека,— возбу-
дителем военной лихорадки. Тогда не только дадут богатые
всходы доллары, посеянные ванденгеймами на ниве немецкой
тяжелой промышленности, но и вся остальная Европа — хочет
она того или нет — обратится в надежного покупателя амери-
канских товаров. Неизбежно повторится высокая конъюнктура
на все -виды изделий военной тяжелой промышленности. Тогда
конец кризису, грозящему разрушить американское хозяйство!
Миллионные армии безработных американцев за половинную
плату станут тогда к станкам, чтобы выколачивать прибыли
для Джона. А если к тому времени половина их и перемрет от
голода, большой беды не будет, рабочих рук хватит, страх
голодной смерти погонит остальных в ворота его заводов!
Голод — самый надежный штрейкбрехер.
Да, Джону казалось, что;все на свете можно устроить,
нужно лишь знать, как взятьс*я за дело. И ворочался он в
своей широкой постели только потому, что его снедали беспо-
койство, страх, сомнения: не опоздает ли он?
♦
Утро застало Джона сидящим на мраморной ступеньке
бассейна для плавания и задумчиво болтающим ногою в по-
догретой воде. Ему не хотелось лезть в воду,— ее температура
была на градус или два ниже той, к которой оя привык
дома.
Джон меланхолически почесал спину, и длинные ногти,
цепляясь за волосы, издали противный скребущий звук. Ван-
денгейм поморщился и пощупал рыхлую розовую складку на
пояснице. Эта складка была для него неприятным открытием.
Перегруженность делами выбила его в последнее время из
колеи нормальной жизни. Спорт был почти заброшен, и вот,
извольте, сразу такая гадость! В Европе, конечно, нечего и
надеяться сбросить лишний вес, но как только он вернется
в Штаты — немедленно за нормальный режим, за спорт! А то,
чего доброго, к семидесяти годам станешь стариком.
Ванденгейм встал и подошел к другому краю бассейна,
где было мельче. Он осторожно слез в воду и окунулся, ста-
рательно зажав нос и уши и громко отфыркиваясь. За этим
занятием его и застал Генри Шрейбер, один из тех, кто за-
нимал каюты «особого коридора» вокруг салона Ванден-
гейма.
Генри Шрейбер не был мелкой сошкой, он и сам был гла-
вою большой банковской корпорации — американского фи-
14
лиала англо-германского банковского объединения «Братья
Шрейбер», но в игре с Ванденгеймом он был младшим парт-
нером. Он играл роль шланга, через который американские
деньги изливались на промышленные поля Германии.
Распоряжаться деньгами, по доверию своих коллег-банки-
ров, должен был Ванденгейм. Он, Ванденгейм, а не Генри
Шрейбер имел вчера длительную беседу с государственным
секретарем, определившую направление помощи, которую ди-
пломатическая служба Штатов должна была напоследок, пе-
ред приходом нового президента, оказать едущим в Европу
полномочным представителям Уолл-стрита.
Правда, несколько кают «особого коридора» были заняты
немцами, но эти господа не имели решающего голоса. Даже
глава англо-германского объединения Шрейберов барон Курт
фон Шрейбер, даже главный директор Рейхсбанка доктор
Яльмар Шахт. Шахт сделал свое дело: соблазнил американ-
цев перспективою поездки — и мог теперь спокойно спать.
Перед тем как появиться в купальном зале, Генри- Шрей-
бер уже успел прогуляться по палубе и позавтракать. Усев-
шись на скамью, он закурил и стал ждать, когда Ванденгейм
закончит купанье.
Снаружи, над хмурым морем, стояли низкие и такие же
хмурые облака, время от времени сыпала мокрая снежная
крупа, здесь же, в бассейне, можно было подумать, что над
головою сияет солнце. Сквозь желтые стекла лился яркий ис-
кусственный свет. В его лучах весело зеленели кусты магно-
лий.
— Послушайте, Джон,— сказал Шрейбер Ванденгейму,
плескавшемуся в бассейне,— еще один такой купальщик, и
вода выйдет из берегов!
— Да, эта лохань не по мне.
Ванденгейм вылез из воды, подрагивая розовыми склад-
ками большого тела, протрусил к дивану и поспешно закутал-
ся в халат.
— Будь я проклят, если еще когда-нибудь поеду на немец-
ком корыте,— проворчал он.
— Честное слово, Джон, вы напрасно ворчите. Этот
«Фридрих» совсем не такая плохая посудина.
— Все не так... как я привык! Чорт бы их побрал с их
экономией! Неужели нельзя поднять температуру воды еще
па два-три градуса?
— ’Для немцев купанье не столько удовольствие, сколько
«процедура»..
— Вся их жизнь — только «процедура».
— Но Мы, старина,— с дружеской фамильярностью ска-
зал Шрейбер,— сильно заинтересованы в том, чтобы у них
15
действительно было крепкое здоровье.— И как бы невзначай,
со смехом заметил: — Я бы вовсе не хотел, чтобы Курт умер
раньше времени.
На самом деле Генри Шрейбер с самого момента появле-
ния в купальном зале думал о своем старшем брате Курте
Шрейбере, ждавшем в коридоре разрешения войти. Глава
Гамбургского банка Шрейберов напрасно добивался в Штатах
личного свидания с Ванденгеймом. Оно было ему необходимо,
совершенно необходимо, если он не хотел сойти на вторые
роли в начинавшемся новом туре вторжения доллара в Европу.
Генри обещал ему устроить это свидание на пароходе. И вот
Курт, отшвыривая одну за другой начатые и недокуренные
папиросы, нервно расхаживал около двери, ведущей в поме-
щение бассейна. Казалось, ничто не мешало ему толкнуть
дверь и войти. Но сила более могущественная, чем любая
полиция, государственная или частная, удерживала Шрейбера
по эту сторону двери. Это была сила денег, которых у Ван-
денгейма было в сто раз больше, чем у Курта. Сознание та-
кой разницы лишало уверенности в себе этого обычно занос-
чивого и не терпящего возражений властного главу немецкого
дома Шрейберов.
Тем временем его младший брат, не получив от Ванден-
гейма ответа на реплику о Курте, спросил:
— Вы не думаете, Джон, что ваш личный разговор с Кур-
том принес бы пользу?
— Не думаю.
— Вы узнали бы из первых уст то, чего в конце концов
не могут знать ваши эксперты.
— Спросите и скажите мне.
— Можно подумать — вы боитесь Курта, что ли?
— Боюсь? — Ванденгейм пожал плечами.— Глупое сло-
во, Генри.
— Я не то хотел сказать.
— А я всегда говорю только' то, что хочу,
— Видите ли, Джон, мне казалось, что вам нужно хоть
раз поговорить друг с другом откровенно. Все-таки Курт —
это Европа.
— Не Европа, а Германия. Та самая Германия, которая
уже слопала шесть миллиардов наших долларов и разевает
пасть на новые. Я бы даже сузил понятие: не столько Герма-
ния, сколько Рур.
— Но вы. же сами знаете, Джон: не поставив его на ноги,
мы потеряем и то, что дали!
— Знаю!
— Значит, мы должны помочь англичанам и французам —
тем из них, кто правильно понимает положение вещей,— вы-
16
тащить Германию из ямы, в которую она может ска-
титься.
— Глупости!
Шрейбер некоторое время удивленно смотрел на Ванден-
юйма.
— Я вас не понимаю, Джон.
— Чего вы ждете от Англии и Франции? У них дрожат
руки, когда приходится давать немцам каждый новый цент,—
тянут, оглядываются. Развал в Германии грозит чорт знает
чем. Там нужна твердая власть. Такая власть, которая обеспе-
чит нам сохранность наших денег.
— Я же об этом и говорю! — радостно воскликнул
Шрейбер.
— Видите ли, Генри,— медленно проговорил Ванден-
гейм,— именно сейчас нам нужно до конца понять: надежды
на то, что европейцы будут в течение шестидесяти лет, как
овцы, выплачивать нам военные долги, могут жить только
в головах последних дураков. Европейцы, которые и сейчас
уже почти полные банкроты?.. Идиотизм! Нам гораздо вы-
годнее сделать гуманный жест и списать в убыток все воен-
ные займы, когда-либо предоставленные Штатами европей-
ским правительствам, но зато обеспечить платежеспособность
Европы по тем кредитам, которые предоставили ей мы...
Мы! — повторил он внушительно.— Меллон, Морган, Дюпон,
я... Я! Пусть эту кашу расхлебывает казначейство нового пре-
зидента. Налогоплательщики еще немножко подтянут пояса.
Большой беды в этом не будет. Но частные долги Европы
должны остаться частными долгами. Никто — ни президент,
ни конгресс — не имеет права хозяйничать в моем кармане.
— Большие планы... большие планы, Джон! — взволно-
ванным топотом ответил Шрейбер. В его голове проносился
вихрь многозначных чисел: золотой поток, протекающий через
фильтры его банка.— Это настоящее дело, Джон! — повто-
рил он.— Но для этого нам нужно взять за горло французов,
нужно окончательно свалить англичан... С этим придется
повозиться.
— Повозиться? — Ванденгейм расхохотался.— Нет, дру-
жище, они уже достаточно крепко держат друг друга за
глотку. Начинается другая игра. Довольно мышиной возни.
Мы — янки!
— Большие планы, большие планы, Джон...
— Если мы уже вложили в Германию шесть миллиардов,
то влоШм еще шестьдесят...
—/ Немцы нвдбГда^не смогут с нами расплатиться.
— Какие там7^г чо1ну расплаты! — крикнул Ванден-
гейм.— Вы сАт&трите 5£чки зрения мелкого менялы,
2. Поджигатели.^*^ ' А 17
которому выгодно, чтобы деньги текли в обе стороны, лишь бы
через его руки. А я не хочу, чтобы они возвращались в Аме-
рику. Пусть все остается там! Я хочу стать хозяином в Гер-
мании...
— В Германии нет достаточно твердой власти, Джон,—
пробормотал Шрейбер.— Если бы вы знали, что произошло
с последними выборами в рейхстаг!..
— Только, пожалуйста, без рождественских ужасов.
— Национал-социалисты потеряли два миллиона голосов,
а коммунисты приобрели шесть миллионов!
— Если немецкой лавочке предоставить итти своим путем,
то к следующим выборам коммунисты придут с двенадцатью
миллионами голосов!
— Я об этом и говорю! — обрадованно подтвердил Шрей-
бер.— Вы знаете, кому позволили открыть рейхстаг?.. Кларе
Цеткин!
— А зачем у них до сих пор вообще существует этот
рейхстаг? К чорту! Я заявляю: Германии не нужно никакого
рейхстага! Довольно коммунистов в Германии и где бы то
ни было. Пора во всей Европе, завести надежный порядок.
Такой, как в Италии!
— К сожалению, не везде есть римские папы! —со вздо-
хом проговорил Шрейбер.— Пий XI положил немало труда
на то, чтобы подчинить итальянцев главарю чернорубашеч-
ников.— Вдруг Шрейбер ударил себя по лбу: — О-ля-ля,
Джон! Ведь в Германии же есть целая армия католиков?
Брюнинг — вот фигура, которую снова можно двинуть в ход,
вместе с ним к нам на службу придет весь аппарат папы...
— Нет, нет! — с живостью отозвался Ванденгейм.—
Оставьте Брюнинга в покое. Эта фигура для другого вре-
мени.
— Вы допускаете возможность такой сложной ситуации?
Если говорить о католиках, то лучше поддержать пока Па-
пена. Все равно без католической партии центра дело не обой-
дется.
— Может быть,— согласился Ванденгейм.— Но Папен не*
годится.
— А если поддержать Папена еще ходом «слева»?..
— Не говорите глупостей, Генри!
— Я имею в виду таких левых, как Носке.
— Ах, эти!.. Нет, социал-демократическим чучелом теперь
не обманешь даже самых доверчивых немцев. Папена должен
сменить какой-нибудь тип в духе этого Носке, но без социал-
демократического прошлого. Что-нибудь откровенно национа-
листское, прямое, грубое. Понимаете?
После короткого размышления Шрейбер воскликнул:
18
— Там есть подходящий тип!
- Кто?
— Гитлер.
— Этот годится... Генералы тоже на его стороне.
Ванденгейм встал и, скинув халат, принялся приседать*,
разводя руки в стороны. Генри Шрейбер подумал, что следо-
вало бы сказать Курту, что с приемом у Ванденгейма ничего*
не выйдет. Но для этого пришлось бы выйти из зала и, сле-
довательно, рискнуть упустить Ванденгейма. Генри решил, что
с Куртом ничего не случится, если он и подождет, и принялся
закуривать. Делая вид, будто его больше всего заботит отсы -
ревшая сигарета, он спросил:
— А что сказал вчера Стимсон?
— Чтобы вы меньше думали о комиссионных.
Шрейбер деланно рассмеялся.
— Да, да,— сказал Ванденгейм,— это серьезно. Он пола-
гает, что мы с вами сейчас отвечаем не только за наши делап
а за лавочку в целом.
— Он цмеет в виду Европу?
— Европу и вообще...— Ванденгейм сделал округлое дви-
жение обеими руками, словно охватывая большой шар.
— Правильная точка зрения,— кивнул Шрейбер.
— Он-то готов поддержать все наши шаги, которые пове^-
дут к укреплению Германии, чтобы она могла противостоять»
красным, но имейте в виду: на этот раз вы должны использо-
вать содействие стимсоновской команды во|всю.
— Мы и так...
— Як тому, что его уход — дело решенное. А с Хэл-
лом так легко не сговоришься. Рузвельт притащит этого ста -
рика.
— И все же мы-то своего добьемся, а как он — не знаю;.
— Нужно, не откладывая, взяться за дело.
— Ясно, ясно!
— Вы наивничаете, Генри! — угрожающе проговорил Ван-
денгейм. Он сел на диван и упер руки в бока.— Первое, чте
вы должны сделать,— это помирить «ИГ» с Тиссеном и Круп-
пом. Мне в конце концов наплевать, как он будет называться,
Гитлером или иначе, этот их фюрер, но я не желаю больше,
чтобы они тратили мои деньги на внутренние драки.
— Мне тоже ни один из них не родственник,— пренебре-
жительно заявил Шрейбер.
— Посоветуйтесь с Шахтом.
— Тут нужен и совет военных.
— Так потолкуйте с их генералами.
— Можно подумать, Джон, что теперь вы решили играть
в простоту.
2*
19
— Что еще?
— Мы же сами создали положение, при котором генералы
смотрят из рук Тиссена и компании.
— А Тиссен из рук генералов?.. Согласитесь, Генри,—
примирительно закончил Ванденгейм,— это же глупо: с одной
стороны, как пайщик «Дженерал моторе», я даю деньги Тис-
сену, с другой стороны, как пайщик Дюпона,— «ИГ». А они
грызутся. Это же глупо!
— Может быть, и не так глупо, как кажется. Чтобы нарыв
созрел, ему нужен компресс.
— К чорту компрессы, Генри! У нас нет на это времени.
Нарыв нужно вскрыть ножом. И чтобы наверху кучи остался
этот их Гитлер.
— По словам Курта, англичане до сих пор предпочитают
восстановление монархии и фыркают при имени «националь-
ного барабанщика».
— Фыркать имеет право тот, кто дает деньги.
— Они участвуют в деле.
— С совещательным голосом, Генри.— Ванденгейм рас-
смеялся и, вдруг сразу посерьезнев, сказал: — Кстати об
англичанах: нужно перерезать канал для подачек, идущих в
Германию от этого нефтяника Гевелинга.
— На какой размер наших вложений может рассчитывать
Курт? — спросил Шрейбер.
Ванденгейм пожевал толстыми губами и неопределенно
промямлил:
— Это зависит...
Он долго молчал, словно его мысль вдруг прервалась.
— Одним словом, остановки за деньгами не будет, но на
этот раз мы хотим реальных гарантий. Нам нужны не жалкие
проценты.
— На этот раз будет пятьдесят один!—уверенно сказал
Шрейбер.
— Пятьдесят один? — задумчиво переспросил Ванденгейм,
посмотрев в потолок.— Мало!
В глазах Шрейбера мелькнул испуг.
— Не хотите же вы поменяться местами с немцами?! —
воскликнул он.
— Хочу.
— Оставить им десять процентов в их собственном деле,
что ли?
- Да.
— Это невозможно, Джон. Честное слово, это фантазия.
— Только при такой перспективе игра стоит свеч,—
упрямо наклонив голову, проговорил Ванденгейм.— Мы мо-
жем оставить немцам ровно столько права распоряжаться,
20
сколько укладывается в эти десять процентов. Ни на цент
больше!
Шрейбер взволнованно швырнул окурок в бассейн. Его
пугали планы старшего партнера. Их осуществление озна-
чало бы, что нити управления немецкой экономикой уйдут из
рук европейских Шрейберов. А именно они и были единствен-
ными полновластными распорядителями своих дел там, в Лон-
доне и Гамбурге. Сам он, сидя в Штатах, был вынужден
смотреть из рук «старших». Сможет ли он сам стать «стар-
шим» при новом повороте дела?
— Всех их нужно спутать в один узел,— сказал Джон.—
Так, чтобы никогда и никто не мог его распутать... Ни при
каких обстоятельствах! «ИГ» нужно связать с «Империел ке-
микл», «Империел кемикл» — с Нобелем. И все под нашим
контролем!
— Начнется война в Европе, и все полетит к чорту,—
в сомнении произнес Шрейбер.
— Войны в Европе не будет,— отрезал Джон.— Мы лока-
лизуем ее на востоке. Мы поможем Японии прыгнуть на
спину России. Поддержим немцев в драке с большевиками
по ту сторону Вислы. Но сначала займитесь этими немец-
кими дрязгами.— Он пошлепал губами.— Пусть-ка немцы
кончают с коммунистами. Решительно кончают. Иначе мы ни-
когда не доберемся до сути...
— Доберемся, Джонни, доберемся.— Шрейбер заиски-
вающе-фамильярно похлопал Ванденгейма по спине.— Как
только на карте появится общая русско-германская граница,,
дело будет сделано. Керзон не зря провел свою линию, а?
— И очень скоро мы к ней подберемся. Немцы пойдут
ради этой приманки на что угодно.
— Кстати, вы уже завтракали?
— Да... Но, кажется, я способен начать сначала.
— Так пошли. Сколько же, по-вашему, для начала можно
дать Курту?
— Столько, сколько нужно для восстановления всего воен-
ного комплекса в Германии. При этом не из старья, а на со-
вершенно новой, вполне современной производственной базе.
Пригласите к завтраку Ша'хта: пусть пускает в ход этого»
Гитлера.
Это был единственный деловой разговор, который Джон
Ванденгейм имел за все пять дней трансатлантического пере-
езда. Все другие попытки заговорить с ним о делах он пресе-
кал лаконическим: «В Европе!»
Это слово он обычно бросал через плечо, даже не оборачи-
ваясь к секретарю, чтобы не отрываться от своего любимого
21
занятия — чистки трубок. Перед ним стоял чемодан-шкаф,
разделенный на сотни отделений, где покоились трубки, вхо-
дившие в так называемый «малый» дорожный набор, следо-
вавший за ним повсюду и составлявший небольшую часть его
знаменитой коллекции трубок, в которой были представлены
глиняные трубки инков и голландцев, фарфоровые, не то
урыльники, не то пивные кружки баварцев, турецкие чубуки,
китайские трубочки-малютки для опия, огромные, как гобои,
бамбуковые трубки полинезийцев, современные шедевры Дон-
хилла и Петерсона — все, что было когда-либо изготовлено
для сухой перегонки курева в легкие человека. В поместье
Ванденгейма на Брайт-Айленде был целый трубочный па-
вильон и штат экспертов-трубковедов. И Джон Третий не знал
большего удовольствия, чем сидеть за чисткой какого-нибудь
уникума из прекрасного, как окаменевший муар, верескового
корня.
Людям, близко знавшим Джона Третьего, было известно,
что трубки являлись единственным 'предметом, не связанным
с наживой, которым Ванденгейм способен был интересо-
ваться.
Поэтому для секретарей не было ничего удивительного
в том, что в течение всего плавания «Фридриха» они получали
это лаконическое «в Европе», независимо от того, какие име-
на они называли и о каких делах докладывали.
2
Единственным, ради кого Ванденгейм оторвался от возни
со своими трубками, и то уже почти в виду Гамбурга, был
худой краснолицый пассажир, вызванный секретарем Ванден-
гейма из каюты первого класса. В судовом списке он значился
как Чарльз Друммонд, инженер и коммерсант. Но когда он
вошел в салон Ванденгейма, тот указал ему на кресло и
сказал:
— Садитесь, капитан Паркер.
Паркер сел.
— Полковник предупредил вас, что вы мне понадобитесь?
— Да, сэр.
Ванденгейм бесцеремонно оглядел Паркера.
— По словам полковника, на вас можно положиться...
Паркер выдержал его взгляд и также посмотрел ему пря-
мо в лицо:
— Безусловно, сэр.
Ванденгейм указал на сидевшего по другую сторону круг-
лого стола человека и ёказал:
22
— Мистер Доллас поговорит с вами.
И ушел.
Паркер посмотрел на Долласа. Он не раз слышал это имя
одного из двух совладельцев нью-йоркской адвокатской
фирмы, ведшей дела крупнейших банковских корпораций, но
никогда его не видел. Он иначе представлял себе Фостера
Долласа и, вероятно, принял бы за злую шутку, если бы кто-
нибудь описал ему этого дельца таким, каким он его видел
теперь перед собою: маленьким, щуплым, с круглым животом,
с головою, похожей на вымоченный огурец, покрытый налетом
рыжей ржавчины. Доллас сидел совершенно неподвижно. Он
не проронил ни слова, пока широкая спина Ванденгейма не
исчезла за дверью. Зато тогда он заговорил быстро, выбрасы-
вая четкие слова, отделенные друг от друга совершенно оди-
наковыми, как удары метронома,, промежутками.
— Вы проинструктированы?
— Да, сэр.
— Имеете дополнительные вопросы?
— Нет, сэр.
Доллас расцепил пальцы сложенных на животе непомерно
больших, покрытых пятнами экземы рук и, опершись ими
о подлокотники кресла, порывисто наклонился к Паркеру:
— Имеете собственность?
— Весьма ограниченную, сэр.
— Состоите акционером каких-нибудь компаний?
— Нет, сэр.
— Играете на бирже?
— Нет, сэр.
Доллас так же неожиданно, как подался вперед, отки-
нулся теперь к спинке и снова сложил руки на животе.
На лице Паркера не было ни малейших следов раздраже-
ния или хотя бы удивления этим допросом. Казалось, он был
способен так же спокойно, монотонно отвечать всю жизнь,
о чем бы его ни вздумали спрашивать. А Доллас подумал и
сказал:
— У вас еще все впереди.
—- Надеюсь, сэр.
— Если будете хорошо работать, у вас будет много денег.
— Может быть, сэр.
— Об этом подумаем мы.
— Очень любезно, сэр.
— И сейчас там...— Доллас махнул куда-то в простран-
ство,—вам понадобятся деньги.
— Возможно, сэр.
Доллас так же быстро и четко, как говорил, вынул чеко-
вую книжку и, написав чек, протянул Паркеру.
23
— Банк Шрейбера, Гамбург.
— Слушаю, сэр.
— Вы не должны испытывать недостатка в деньгах.
— Благодарю, сэр.
— В Германии вы не увидите никого из нас.
— Понимаю, сэр.
— Обо всем, что я вам поручу, вы дадите мне знать пись-
мом вот с таким знаком на конверте.
Доллас торопливо нарисовал знак на корешке чека и
тут же зачертил его.
— Прежде всего вы свяжетесь с лицом, которое найдете...
Паркер остановил его движением руки.
— Прошу вас, не здесь,— и он посмотрел на дверь.
— Я забыл,— сказал Доллас,— корабль немецкий.
— Даже если бы он был трижды американский.
Доллас набросил на плечи пальто и вышел на палубу.
Паркер последовал за ним.
Там, склонившись рядом на поручни над видневшейся
далеко внизу водой, они закончили разговор. Паркер ничего
не записывал. Он только запомнил несколько адресов и одно
единственное имя: Вильгельм фон Кроне.
От этого фон Кроне Паркер должен был получать сведе-
ния, интересующие Ванденгейма, но действовать при этом
так, чтобы связь между Паркером и Кроне никогда и никем
не могла быть обнаружена. Через этого же Кроне Паркеру
предстояло передавать кое-что и тем руководящим немецким
политикам, с которыми Ванденгейм найдет нужным вступить
в секретные сношения через головы Шрейбера и Шахта.
Перед тем как уйти, Паркер спросил:
— Когда вы отбудете из Европы, я должен буду сопро-
вождать вас, сэр?
— Нет.
— Я останусь в Европе?
— Да... Полковник хорошо говорил о вас...
— Я рад, сэр.
— Молодежь страдает иногда превратным представлением
о жизни,— отчеканил Доллас, словно диктуя параграф ка-
кого-то устава.
— Надеюсь, я правильно понимаю жизнь.
— Молодежь губит честолюбие...
— На нашей службе, сэр?
— ...или идеи.
— У меня нет идей, сэр.
— Убеждения!
— Я не принадлежу ни к каким партиям, сэр.
— Ав прошлом?
24
— Никогда, сэр.
— Студентом?
— Я увлекался спортом, сэр.
Доллас разжал руки, которыми придерживал полы наки-
нутого на плечи пальто, и сделал ими неопределенное дви-
жение.
— У вас были когда-нибудь друзья коммунисты?
— Никогда, сэр.
Это была единственная фраза, которую Паркер произнес
с особенным ударением.
— От них все беды!—Доллас повернул востроносое лицо-
к востоку, и его ноздри порывисто раздулись, словно он при-
нюхивался.— Но рано или поздно мы с этим покончим.
— Я тоже так думаю, сэр.
— Правильно думаете, капитан.— И, помолчав,. Доллас
добавил:—Если вам понадобятся в Европе деньги, дадите
знать.
— Благодарю, сэр.
Они еще несколько минут молча стояли у борта под защи-
тою стеклянного козырька, по которому монотонно барабанил
дождь.
Внизу чернела исхлестанная ударами косого дождя вода;
она журча| обтекала высокие борта «Фридриха Великого»,
медленно входившего в устье Эльбы. Дробясь в подернутом1
рябью глянце реки, все восемь рядов иллюминаторов отра-
жались. мутножелтыми расплывающимися пятнами.'
Доллас прервал молчание:
— Желаю удачи!
Он покровительственно похлопал Паркера по плечу. Тог
молча снял шляпу.
Когда маленькая фигура Долласа скрылась в осветив-
шемся на мгновение квадрате двери, Паркер вернулся в свою*
каюту и принялся укладывать чемодан, то и дела с интересом^
поглядывая в иллюминатор, за которым, сквозь сетку дождя,,
виднелись огни Европы. Паркер еще никогда не бывал
в Европе.
А высоко над его головою, на той палубе, где он только-
•ио побывал, под защитою того же стеклянного колпака, сно-
ва виднелась щуплая фигурка Долласа. Он зябко сжался, пряча
। олову в поднятый воротник пальто. Рядом с ним возвышалась
массивная фигура Ванденгейма. Ветер раздувал огонек на*
конце зажатой в его зубах сигары.
- Будет ломаться, Фосс! За каким дьяволом вы меня вы-
гатили на этот сквозняк? — недовольно проворчал Ванден-
гсйм.
- Мне всюду чудятся уши.
25
Ванденгейм невольно огляделся.
— Ладно, выкладывайте, что у вас там есть.
— Я все обдумал... насчет ФДР, Джон.
— Франклин... Делано... Рузвельт...— едва слышно,
•словно в глубокой задумчивости, проговорил Ванденгейм.
При этом глаза его утратили свое обычное рассеянное выра-
жение. Их взгляд стал пристальным, тяжелым и почти угро-
жающе впился в лицо Долласа, удивительно напоминавшее
в полутьме злую мордоч;ку хорька.
— Ну, говорите...— понизив голос, сказал Ванденгейм.
‘Он вынул изо рта сигару и наклонился к самому лицу Дол-
ласа.— Ну?..
Доллас еще глубже втянул голову в воротник пальто.
Ванденгейм едва разбирал слова:
— Мы можем... послать телеграмму... Говеру... пусть
действует.... теперь же...
Огонек сигары, брошенной Ванденгеймом, исчез за бортом,
и его большая рука тяжело опустилась на плечо Долласа:
— Тссс!.. Вы!..
3
В комнате царила томительная тишина. Слышно было, как
шелестят листы досье, которое гневно перелистывал Геринг,
да. его все учащавшееся дыхание.
Стоя за плечом Геринга, Кроне видел его широкий, коротко
остриженный затылок и розовую складку шеи, сползавшую
на тугую белизну воротничка. Он видел, как по мере чтения
досье шея министра делалась темней, как кровь приливала
к ней. Наконец и затылок стал красным. .
Кроне заглянул через плечо Геринга: толстые пальцы ми-
нистра, вздрагивая от раздражения, держали за угол вшитую
в досье листовку с призывом бороться за оправдание и осво-
бождение обвиняемого в поджоге рейхстага болгарского ком-
муниста Димитрова.
Воззвание было подписано:
«От имени германского антифашистского пролетариата, от
имени нашего заключенного вождя товарища Тельмана —
Центральный комитет коммунистической партии Германии».
По нетерпеливому движению головы Геринга Кроне понял,
что тот снова перечитывает воззвание, и мысленно усмехнулся.
Он не завидовал полицейскому чиновнику, стоявшему по дру-
гую сторону стола.
— «Именем Тельмана»?— негромко, с хрипотою, выдавав-
шей сдерживаемый гнев, проговорил, ни к кому не обращаясь,
Геринг.
26
Чиновник растерянно повел глазами в сторону Кроне, но
тотчас же снова уставился на министра.
— По'слушайте, вы! — крикнул Геринг, ударяя пухлой ла-
донью по листовке.— Я вас спрашиваю: что значит «именем
Тельмана»?
— Но... экселенц...
— Почему они подписывают свои листовки именем чело-
века, который уже полгода сидит в тюрьме?
— Не... не знаю.... экселенц...
— А кто знает?... Кто? Геринг поднялся, опираясь ру-
ками о стол, и, сгорбий спину, смотрел на чиновника налив-
шимися кровью глазами.— Может быть, они согласовывают
с ним содержание этих воззваний?
— О, экселенц! — воскликнул чиновник.— Тельман содер-
жится в абсолютной изоляции, на режиме... приговоренного
к смерти.
— Какой прок в вашем режиме, если коммунисты не счи-
тают Тельмана похороненным?
— Но, смею сказать, экселенц, сделано все, чтобы тюрьма
действительно стала для него могилой!.. Мы не снимаем
с него строгих .наручников даже на время обеда, вопреки
поремному уставу.
— Плюю я на ваш устав! — взревел ГеринГ.— Вы с ва-
шим уставом довели дело до того, что Димитров выходит на
процесс так, как будто пробыл полгода в санатории, а не
и тюрьме!
— Но вам же известно, экселенц, в каких условиях содер-
жался Димитров.
— Значит, вы обязаны были во-время дать мне знать, что
этого недостаточно.
— В его камере не было места даже для того, чтобы
сидеть.
— Значит, не должно было быть места даже для того,
•побы он мог стоять.
-- Он был лишен прогулок... Наручники не снимались
даже для писания заявлений следователю.
— Мало!
— Это. строгие наручники, экселенц. В них нельзя поше-
велить руками. В них человек через месяц сходит с ума. Мы
жг не снимали их с Димитрова три месяца!..
Значит, в бтношении него нужны были другие меры!
11гужели вам мало тех примеров служебного рвения, которые
иолько раз показывали наши молодцы-штурмовики, когда
л|)(чггованные совершали попытку к бегству?
Но Тельман ни разу не пытался...
27
— Так сделайте, чтобы попытался! Придумайте, что хо-
тите, но покончите с ним!
— Мы постараемся, экселенц.
Геринг швырнул папку чиновнику:
— Запомните, вы: нам не нужны люди, которых надо
учить! .
Чиновник склонил голову:
— Экселенц...
— Если коммунисты будут иметь возможность действовать
именем Тельмана, я' спрошу с вас!..— Геринг обернулся
к Кроне:—Хоть бы вы взяли это дело на себя. Я уверен: вы
придумали бы что-нибудь! — Он кивнул чиновнику:—
Идите... Если вы окажетесь банкротом, я действительно
поручу это дело господину фон Кроне. Он покажет вам, как
нужно работать!
— Надеюсь справиться, экселенц.— Чиновник щелкнул
каблуками.
— Послушайте, вы!—спохватился Геринг.— Не натвори-
те чего-нибудь... неподобающего. Не то снова подымутся кри-
ки, что мы убийцы. На это можно было наплевать, пока вы
действовали как штурмовик, но теперь, когда вы чиновник пра-
вительства, нужно работать тонко и чисто. Вы меня поняли?
— Понял, экселенц!
Когда дверь за чиновником затворилась, Геринг взял стояв-
шую на столе большую пеструю коробку и протянул ее
Кроне:
— Курите! Эти папиросы прислал мне болгарский царь.
Наверно, хороши!..— Он вздохнул.— Если бы вы знали, ми-
лый Кроне, как трудно работать! Узда приличий все время
заставляет думать о том, что можно и чего нельзя.
— Да, это очень стеснительно, экселенц.
Геринг шумно вздохнул:
— Если бы я знал наверняка, что думают по этому поводу
по ту сторону канала!
— Вас беспокоят англичане? — Кроне пренебрежительно
скривил губы.
— Если бы вы были на моем месте, Кроне, они беспо-
коили бы и вас. Насчет американцев-то я спокоен,— уверенно
проговорил Геринг.— Они достаточно деловые люди, чтобы по-
нимать: до тех пор, пока не уничтожены жийые носители ком-
мунистической идеи, янки не могут быть спокойны за деньги,
вкладываемые в оздоровление нашей промышленности...
— Пожалуй, вы правы,— задумчиво проговорил Кроне.—
Янки достаточно трезвые люди... Впрочем, говоря откровенно,
я не думаю, чтобы и англичане не были реалистами.
— Знаете что? — Геринг сделал глубокую затяжку.—
28
Если бы вы могли выяснить, что думают на этот счет англи-
чане...
— Думают или подумают?
Геринг расхохотался:
— Вы золото, Кроне, сущее золото! Если бы у нас было
побольше таких голов... Попомните мое слово: около меня
вы сделаете карьеру.
— Меньше всего я думаю о карьере, экселенц.
— Ого! Такие ответы не часто приходится слышать от на-
ших людей!
Возвращаясь к прежней мысли, Геринг вдруг спросил:
— А что же, по-вашему, делать с Тельманом? Печать раз-
ных стран проявляет слишком много интереса к его фигуре.
— И чем дальше, тем этот интерес делается назойливей,—
заметил Кроне.
— Если не пресечь его источник?..
Геринг остановился напротив собеседника, широко расста-
вив толстые ноги и заложив руки за спину.
Наклонив голову, он'Выжидательно смотрел на Кроне.
Кроне заговорил негромко:
— Подумайте, экселенц, какое впечатление произвело бы
на мир... отречение Тельмана!
Геринг вынул изо рта сигару. Дряблое веко над его левым
глазом нервно дергалось.
— Отречение... Тельмана?
— Ничего невероятного, экселенц! — Кроне пожал пле-
чами.— Вы же вполне удачно проделали это с Торглером.
— Торглер!.. Но чего вы рассчитываете добиться от Тель-
мана?
— Разве вы не намерены после процесса Димитрова орга-
низовать процесс Тельмана? Разве вам не нужно любыми
средствами доказать, что коммунисты замышляли государ-
ственный переворот и работали на Москву?
— Конечно!
— Так пусть же Тельман предоставит вам возможность
защищать его от этого обвинения. Пусть он только не мешает
нам самим доказать, что вся его борьба с нами была ошиб-
кой. И следующим его шагом будет приход к нам!
— Тельмана?..— с сомнением проговорил Геринг.
— Разве не таков был путь многих социал-демократов?
Да что говорить, когда перед нами пример Рут Фишер и
Маслова в Германии, Дорио и Деа во Франции? Наконец,
Троцкий!
— Честное слово, это мне нравится, хотя и кажется почти
неисполнимым.
— Вы сами должны побывать у него.
29
— -Я?.. У него?..
— Вы!
Геринг вернулся к своему креслу и грузно опустился
в него.
— Вы отдаете себе отчет, Кроне: я — в камере Тельмана??
— Об этом будут знать три человека: вы, я и Тельман.
Геринг смотрел на Кроне, подперев голову кулаком.
— Из этого ничего не выйдет, Кроне,— уныло прогово-
рил он.
— Посмотрим! Тельману следует показать, что будет, если
он не внемлет вашему голосу. Подземная камера без света,
в которой он сможет только лежать.
— Мы уже пробовали. Он объявил голодовку.
— Применим искусственное питание, но заставим его по-
чувствовать, что такое могила. Мы пригрозим продержать ег»
на искусственном питании столько времени, сколько человек
может выжить без света. Посмотрим, откажется ли он после
этого слушать вас!
Мутные глаза Геринга оживились.
— Пожалуй, Кроне, это крепче того, что мы делали до сих
пор. Он выдерживал все. Из чего они сделаны, эти коммуни-
сты?.. Они не такие же люди, Кроне?
— Другие, экселенц...
— Другие?.. Пока я буду занят на лейпцигском процессе,
вы заставите его до конца понять, что значит быть похоронен-
ным заживо! Я сломлю его! Сломлю, чего бы это ни стоило!..
Геринг сжал кулак и хотел ударить по столу, но движе-
ние вышло вялым, лишенным силы. Голова его стала кло-
ниться на грудь. Он поднял на Кроне помутившийся взгляд.
— Извините... я... на минуту...
Он с усилием встал и, волоча ноги, поплелся к маленькой
двери в дальней стене кабинета.
Кроне сквозь дым сигары посмотрел на широкую ссутулив-
шуюся спину Геринга. Закинув ногу на ногу, он пустил к по-,
толку несколько правильных колец дыма и, прищурившись,
следил за тем, как кольца поднимались, делались все шире,
расплывчатей, потом тонкой стремительной струйкой пронзил
сразу несколько колец. Еще мгновение полюбовался тем, как
они расходятся в неподвижном воздухе, и ленивым движением
руки разогнал дым.
Когда Геринг вернулся, его поступь снова была твердой.
Он держался прямо, его движения были театрально широки.
Кроне отлично знал, что Геринг уходил, чтобы принять,
дозу наркотика, но сделал вид, будто верит словам Геринга:
— Заработался я, милый Кроне, начались головокруже-
ния... переутомление... Итак?..
зо
— Еще одну минуту, экселенц. Не кажется ли вам, что
с Беллом пора кончать?
Геринг порывисто откинулся в кресле.
— Вы с ума сошли!.. Вы понимаете, чего хотите?
- Да.
— Пустить меня с протянутой рукой! Белл — моя личная»
связь с Гевелингом.
— Знаю.
— Так какого же чорта!
— Эта линия связи становится опасной.
— Я не имею другой.
— Если Гевелингу будет нужно, он найдет ее и без Белла.
Всегда самоуверенное лицо Геринга отражало сейчас рас-
терянность.
— Это ужасно, Кроне... Белл был для меня верным источ-
ником кредита во всех трудных случаях. Он вполне мой
человек.
— Вы уверены? — многозначительно произнес Кроне.
Геринг встревоженно подался корпусом к собеседнику:
— Что-нибудь узнали?
Но Кроне ответил вопросом на вопрос:
— Что он знает о поджоге?
Геринг потер висок, как бы вспоминая:
— Вы думаете, он?..
Кроне кивнул:
— Болтает лишнее!
Геринг снова встал из-за стола и в волнении прошелся.
— Он может .еще понадобиться.
— Но значительно раньше он наделает вам уйму хлопот.
— Что же вы предлагаете? — нехотя спросил Геринг.
Кроне пожал плечами, как бы желая сказать: «Словно вы
сами не знаете».
Геринг взял в руки лежавший на столе хрустальный шар
и в задумчивости погладил его поверхность. В хрустале отра-
зилось его лицо, растянутое в стороны так, что оно утратило
человеческий облик. Несколько мгновений Геринг удивленно
смотрел на этого урода, потом покосился на Кроне и с отвра-
щением отодвинул шар.
— Делайте. Только... чужими руками.
— Отлично, понимаю.
— Все?
— Еще одно небольшое дельце: вам не следует принимать
у себя этого прорицателя Гануссена.
Геринг развел руками и с удивленным видом поднял плечи.
— Честное слово, Кроне, вы скоро создадите вокруг меня
пустоту. Чем вам помешал Гануссен?
31
— Он пророчествует только в тех случаях, когда имеет
^надежную предварительную информацию.
Геринг рассмеялся:
— Тем вернее его предсказания!
— Было бы лучше, если бы они не так точно сбывались.
Вспомните, как он предсказал пожар рейхстага и как это
•использовали наши враги.
— Да, вышло не совсем хорошо.
— А если я вам скажу, что теперь он предсказывает казнь
болгарских коммунистов?..
— Он недалек от истины.
— Но если учесть, что международные круги и тут свяжут
его с вами?
— Это действительно лишнее... Пожалуй, спиритические
сеансы Гануссена пора прекратить.
— Очень хорошо,— с облегчением сказал Кроне.— Вот и
вес мои дела.
Он поднялся, намереваясь откланяться, но Геринг его
остановил.
— Пойдите-ка сюда, Кроне! — Геринг с видом заговор-
щика поманил Кроне к стоявшей в нише витрине с альбомами,
на крышках которых были изображены гербы прусских горо-
дов. Геринг отпер горку и показал Кроне на огромный альбом
с художественно выполненной на фарфоровом переплете
эмблемой Любека.
— Ну-ка, берите!
Кроне вынул из витрины тяжелый альбом, замкнутый мас-
сивною золотою скобой, которую Геринг отпер своим ключом.
— Ну-ка, ну-ка! — торопил он Кроне, но видя, что тот
медлит, сам откинул крышку. Вместо панорамы Любека, кото-
рую ожидал видеть Кроне, перед ним предстала порнографи-
ческая картина.
Геринг с хриплым смехом переворачивал толстый картон
альбомных листов.
— Каково?.. И подумать, что мои молодцы взяли это
при аресте бургомистра, которому было больше семидесяти
лет, а?!
Геринг водрузил альбом на место и тщательно замкнул
витрину.
— Каково, а? — повторил он, протягивая на прощанье ру
ку. Кроне почувствовал в своей ладони горячие, вспотевшие
пальцы министра.
На месте исчезнувшего за дверью Кроне бесшумно вы
росла фигура адъютанта.
— Свидетели по делу о пожаре, экселенц,— доложил он,
подавая список.
32
Под первым номером значилось: «Профессор доктор Пос-
се. Эксперт. Пожары».
Геринг исподлобья уставился на несмело вошедшего ху-
дого старика и, не здороваясь, усадил его в кресло повелитель-
ным движением. Поссе в страхе глядел на министра; его руки
лежали на коленях, словно силясь остановить дрбжание скла-
док отутюженных полосатых брюк. Геринг взял одну из ле-
жавших на столе папок. В ней были фотокопии с черновых
набросков, которые делал для' себя Димитров, готовясь к про-
цессу. Геринг нашел список свидетелей обвинения с помет-
ками Димитрова. Это были лаконичные, но исчерпывающие
характеристики.
«Леберман — вор и морфинист; Кунцак — вор и преступ-
ник против нравственности; Вилле — фальшивомонетчик; Ве-
бер — взяточник; Гроге — психопат...»
Геринг посмотрел на сидевшего напротив него старика и
подумал: «Интересно, что написал бы Димитров об этом...»
— На допросе ван дер Люббе рассказал, что он бегал по
залу рейхстага с куском горящей занавески. Может ли это
иметь значение? — спросил Геринг у Поссе.
— Никакого,— сказал старик и, подумав, добавил:—Во-
обще ход мыслей ван дер Люббе мне непонятен. Ведь если
бы он действительно хотел устроить пожар, то не стоял бы
с факелом на балюстраде, не бегал бы с ним мимо окон и во-
обще не стал бы вести себя так, словно хотел привлечь к себе
всеобщее внимание. Одним словом... мне кажется...
Поссе хотел сказать, что, по его мнению, ван дер Люббе
вел .себя как последний идиот, что кто-то подучил его сделать
все, чтобы привлечь внимание публики к залу рейхстага, ко-
торого он не поджигал и не мог поджечь. Но под устремлен-
ным на него тяжелым взглядом Геринга старик говорил все
медленней, тише и умолк совсем.
— Одним словом,— насмешливо проговорил Геринг,— вы
не уверены в том, что он хотел поджечь рейхстаг?
— Совершенно верно.
Геринг захлопнул папку, и его широкая мясистая ладонь
тяжело легла на обложку.
— Одним словом,— медленно повторил он, и в голосе его
снова появилась хрипота, как при разговоре с тюремным чи-
новником,— предлагаю вам: не позже завтрашнего дня пред-
ставить точное описание действий, какие, по вашему мнению,
должен был бы совершить ван дер Люббе, чтобы поджечь
рейхстаг один, без помощников, при условии, что все предва-
рительные приготовления были сделаны тремя болгарами и
Торглером.
— Господин министр!..
3 Поджигатели.
33
Геринг не слушал:
— Завтра в двенадцать вы представите мне записку на
утверждение. Потом я прикажу вас допустить к заключенному
ван дер Люббе, чтобы вы могли его проинструктировать.
— Господин министр...— заикаясь, пролепетал Поссе, но
Геринг даже не остановился.
— Я делаю вас ответственным за эту часть показаний ван
дер Люббе.
Старик привалился к спинке кресла и закрыл глаза.
Геринг нажал звонок.
— Следующего!
Старика под руки вывели из кабинета.
Геринг принял суровый вид, готовясь встретить очередного
свидетеля, но в кабинет поспешно вбежал адъютант:
— Господин рейхсминистр Гесс!
Гесс вошел, не ожидая приглашения, и взглядом отослал
адъютанта. Держался Гесс уверенно, словно был хозяином
в этом кабинете. Бегающий взгляд его маленьких, глубоко за-
павших глаз настороженно, но как бы мимоходом, остановился
на Геринге, по хмурому выражению лица которого нельзя было
сказать, что появление Гесса доставляет ему удовольствие.
Оба выжидательно молчали.
Гесс заговорил первым:
— Фюреру не нравится возня, которую вы с Геббельсом
затеяли вокруг болгар.
— Не нравится фюреру... или вам? — иронически спросил
Геринг.
Гесс повторил:
— Фюреру не нравится...
Но Геринг не дал ему договорить и раздраженно крикнул:
— Вечно вам что-нибудь не нравится!
Гесс презрительно усмехнулся:
— Где ваша былая хватка, Геринг?
Геринг молча вытянул руку, и его кулак угрожающе
сжался. Но на Гесса этот жест не произвел никакого впечат-
ления.
— Поймите: на процессе мы должны схватить за горло не
этих болгар, не Торглера...
Геринг, хвастливо ударив себя по карману, перебил:
— Этот у меня уже вот здесь!
— ...Не Торглера, а коммунистическую партию! И не
только коммунистов Германии, а всех, во всей Европе, во всем
мире! — Гесс угрожающе надвинулся на Геринга.— Фюрер
вам .не простит, если вы провалите процесс!
Геринг обеими руками уперся в стол и оттолкнулся от него
вместе с креслом.
34
— О чем вы думали раньше, когда я предлагал перестре-
лять их всех, прежде чем они улизнули в подполье?!
Но Гесс внезапно переменил тон и спокойным, неторопли-
вым голосом проговорил:
— Я привез субъекта, которого вы сами давно могли во-
влечь в это дело.
Геринг отер лоб, покрывшийся крупными каплями пота.
— Кого еще? — процедил он сквозь зубы.
— Помните Карнаве?
— Депутат рейхстага?
— Бывший коммунист. Суд может его допросить в каче-
стве свидетеля. Публика поверит тому, что он знает программу
и систему борьбы коммунистов.
— Таких типов у меня самого сколько угодно,— похвастал
Геринг.
— Погодите,— остановил его Гесс.— Александер говорил
с Седовым. Троцкий ручается за Карнаве. Он покажет под.
присягой, что коммунисты замышляли вооруженный переворот.
Покажет, будто поджоги и покушения на руководителей гер-
манского государства стояли в их плане.
— Вы... говорили уже с Карнаве? — недоверчиво спросил
Геринг.
- Да.
— И он действительно согласен рассказать на процессе?
все это?..
— Все; что мы прикажем!
Геринг прошелся по кабинету, потирая висок.
— Давайте его сюда!
4
Выйдя из подземки у Штеттинского вокзала, Рупп остано-
вился. Он не знал, куда повернуть — налево или направо. Он
сделал вид, будто рассматривает журналы в газетном киоске,
и подождал, пока мимо него не прошел Лемке. Пропустив его
настолько, чтобы не потерять в толпе, Рупп последовал за ним.
Лемке повернул направо, дошел до угла и свернул в узкую
Кесселыптрассе. Это удивило Руппа. Он знал, что их цель —
тюрьма Старый Моабит. Туда короче всего было бы пройти
по Инвалиденштрассе, до уголовного суда. Эту дорогу Рупп
помнил по тому времени, когда ему приходилось ходить сюда
с матерью, пытавшейся узнать судьбу его исчезнувшего отца.
Это были еще времена Брюнинга и Папена, но с тех пор тут,
кажется, ничего не изменилось: та же прямая стрела улицьц
те же шупо на перекрестках, тот же поток автомобилей
3*
35
и пешеходов. Разве только вот штурмовики перестали ходить
посреди улиц, топоча сапожищами и горланя песни. Они те-
перь смешались с толпою. Впрочем, от этого они не стали
менее ненавистны Руппу. Он был убежден, что именно они,
штурмовики, истинные виновники гибели его отца — берлин-
ского рабочего-металлиста, примкнувшего еще в 1918 году
к спартаковцам.
Повернув за угол Кессельштрассе, Рупп, все время бояв-
шийся, что потеряет Лемке из виду, сразу увидел его неторо-
пливо шагающим к Колонне Инвалидов. Здесь было меньше
прохожих, и Рупп, следуя наставлениям Лемке, отстал еще
немного. Он ускорил шаги только тогда, когда Лемке, обойдя
колонну, пересек улицу Шарнгорста и, к еще большему уди-
влению Руппа, вошел в ворота кладбища.
Лемке остановился в воротах и сказал несколько слов
привратнику-инвалиду, тем временем проверяя, нет ли за ним
наблюдения. Потом он углубился в лабиринт кладбищенских
аллей, наконец остановился и сделал Руппу знак подойти.
— Ну что, малыш,— ласково сказал он, кладя руку на
плечо юноши,— кажется, все благополучно?.. Не 'трусишь?
Рупп ответил укоризненным взглядом.
Лемке обнял его за плечи, и они пошли дальше вместе.
Рупп вслух читал надписи на памятниках. Многие имена
^ыли ему знакомы по учебникам истории. Одни хорошо — как
Шарнгорст или герой всех гимназистов воздушный асе Рихт-
тофен, другие — смутно, как Шлиффен.
Но именно около его-то памятника Лемке и остановился.
— Ты немец, Рупп?..
— Конечно!
— А что ты знаешь о Шлиффене? Почему ему воздвигли
памятник?
Рупп смутился. Он не знал.
— Немецкие генералы воздвигли Шлиффену памятник за
то, что он показал им предательский путь, которым можно
ворваться* во Францию... Вот так же шайка разбой-
ников могла бы поставить памятник наводчику, который
•отыскал в доме незапертую форточку, выходящую в огород
хоседа.
Рупп с удивлением смотрел на длинное лицо фельдмар-
шала-наводчика, с большими пролысинами надо лбом, с тяже-
лыми мешками нижних век и мертвым взглядом бронзовых
глаз. Вокруг рта Шлиффена бронза застыла брезгливою
складкой. Его короткий подбородок был заносчиво вздернут
над непомерно высоким воротником.
— Запоминай их лица, мальчуган,— сказал Лемке.—
В крови, пролитой этими людьми, в крови, которую еще про-
зе
льют их ученики, следуя примеру учителей, можно было бы
утопить Берлин!..
Они вышли к набережной канала. Лемке опустился на
скамью и некоторое время молча созерцал поверхность воды.
На том берегу канала виднелась подернутая серою осен-
нею мглою верфь, левее — шпицы музея терялись в ползущем
над городом сером тумане. За его пеленою дом казался
огромным и почти черным; его очертания были словно смытые
контуры рисунка.
Лемке спросил:
— Послушай, мальчик, ты любишь Берлин?
Рупп ответил не сразу:
— Почему ты спрашиваешь?
— Ты услышишь иногда, что наш Берлин — хмурая камен-
ная громада, безвкусная смесь казарм и памятников курфюр-
стам, город-выскочка среди почтенных, убеленных славными
сединами европейских столиц; ты услышишь, что Берлин —
это гнездо милитаризма и международного разбоя.
— Но... ведь это же неправда! — воскликнул юноша. Рупп
нагнулся, чтобы заглянуть в лицо Лемке.
Тот говорил, продолжая глядеть на воду канала:
— К сожалению, некоторые немцы сделали слишком много
для того, чтобы это было правдой. Но мы знаем, что это не
вся правда о Берлине. Кроме Замка и Бранденбургских ворот,
кроме Тиргартена с особняками миллионеров и Аллеею
Победы, в Берлине есть еще Веддинг, и Нейкельн, и Панков
с миллионами таких немцев, как мы с тобою, как наши отцы
и наши деды. И Сименсштадт, построенный руками таких жег
как мы, где работают тысячи таких, как мы. Кроме памятни-
ков генералам, в Берлине стоят памятники Гельмгольцу и
Шиллеру, Гёте и Коху. Это другой Берлин, с его людьми и
домами, с заводами и памятниками, с его садами и тихими
кладбищами, на которых лежат наши отцы...— сказал и,
спохватившись, участливо добавил: — Не смущайся, я пони-
маю. Ты должен помнить: и таким пропавшим без вести, как
твой отец, мы поставим памятник. Большой прекрасный памят-
ник жертвам гитлеровской тирании!
Рупп вздохнул.
— Ты сомневаешься? — спросил Лемке.
— Нет, но...
— Верь мне: это будет!
— Ты же знаешь, Франц, я тебе* верю, но... правильно ли
это — увековечивать могилы, даже такие, о которых ты гово-
ришь?
—• Никогда не старайся казаться умнее, чем нужно! —
с укоризною проговорил Лемке.— Разве мы с тобою не знаем
37
могил, которые достойны того, чтобы сохраниться навеки?
Есть могилы, которые человечество будет оберегать тем тща-
тельнее, чем выше будет становиться культура, чем больше
вширь по белу свету и чем дальше в глубину народных масс
будет проникать свет коммунизма. Разве уже сейчас мы не
знаем двух таких могил, близких сердцу людей, разбросанных
по всему земному шару? Вспомни могилу на Хайгетском
кладбище в Лондоне. А мавзолей на Красной площади
в Москве? Я напомню тебе слова Энгельса, которыми он про-
водил в землю своего друга и старшего соратника: «14 марта
перестал мыслить величайший из современных мыслителей...»
Энгельс был прав, говоря это. Для нас с тобою, Рупп, для
коммунистов,— при этих словах Лемке почувствовал, как
напряглась лежавшая в его ладони рука юноши,— для нас
с тобою важнее всего то, что Маркс первый привел пролета-
риат к сознанию его собственного положения и его потребно-
стей и открыл трудящемуся человечеству путь к осво-
бождению. И Маркс не был только* мыслителем, он был
революционером, стихией которого была борьба, революцио-
нером, который прежде всего стремился принять участие
в разрушении капиталистического общества, законы развития
которого он открыл. По свидетельству Энгельса, немногие
способны были бороться с такою страстью, с таким упорством
« с таким успехом, как Маркс.
— Да,— горячо воскликнул Рупп,— такого успеха, какого
достигло воплощение его идей в Советском Союзе, не знал
еще ни один мыслитель до него!
— Это верно. Именно там, в России, оказались великие
продолжатели его дела, его гениальные ученики Ленин и
Сталин. Там дело Маркса в верных руках. Там его идеи раз-
виваются, находят воплощение в жизни, оттуда они вернутся
и сюда, на родину великого учителя человечества, придут и
туда, где покоится его прах... Скорей бы! Если бы был сво-
боден Тэдди. Ты помнишь Тэдди, малыш?
— Он только однажды ночевал у нас. Я тогда и не знал,
что это Тельман.— Помолчав, Рупп в задумчивости продол-
жал:— Должен тебе сознаться, Франц, что и теперь еще я
как-то не до конца поверил тому, что тот простой рабочий,
такой же, как мой отец, простой гамбургский рабочий
Тэдди, и вот этот огромный человек, секретарь ЦК нашей
партии...
— Нашей?..— с улыбкой прервал Лемке.
— Да, нашей. Именно нашей! — твердо повторил юноша.—
Позволь мне уже так говорить... Я хотел сказать: мне иногда
просто не верится, что тот наш Тэдди и этот наш товарищ
Тельман — один и тот же человек.
38
— Именно в этом его сила, Рупп: рабочий и вождь, рабо-
чий вождь. В этом великая сила Тельмана.
— Вождь!.. Очень сильное слово, Франц.
— Отличное слово, мальчик. Правда, его пытаются испо-
ганить. Сила этого слова в том, кто дарует человеку это высо-
кое звание. Если оно не получено от народа, за него нельзя
дать и пфеннига.
— Пфеннига!
— Разве мало было и сидевших на настоящих тронах и
воображавших себя королями в сумасшедших домах, которые
одинаково безуспешно именовали себя вождями своих наро-
дов? Одни из них кончали смирительйой рубахой, другие —
эшафотом. Народ не хочет иметь дела ни с королями, ни
с безумцами. Он хочет иметь своих вождей. Только их он
признает, их слушает, им верит.
— Я думаю, Франц, что и на таких подлых безумцев, как
Гитлер и Муссолини, народ наденет когда-нибудь смиритель-
ную рубашку.
— На них и на всех им подобных, нынешних и будущих.
И не рубашку, дружище, а петлю!
— Только бы эти негодяи не успели перебить всех борцов
за свободу.
Франц рассмеялся:
— Можешь не бояться. При всем кажущемся могуществе
этих «правителей» они только жалкие злобствующие пигмеи.
Они больше всего на свете боятся народа и его вождей.
— Слишком дорого эти пигмеи обходятся народам.
— До тех пор, пока в Германии есть такие люди, как
Тельман, наш народ может верить в лучшее будущее. И они
есть, мой мальчик! Есть и будут, пока жив наш немецкий
народ. А он не умрет. Перед ним широкая дорога вперед,
в будущее, по следам русских. Наш народ переживет гитле-
ров. Переживет! Этому учит нас партия.
— Поскорей бы мне подрасти! Мне тоже хочется быть на-
стоящим членом партии!
— Комсомольцы — наши младшие братья. Tbj можешь гор-
диться этим званием!
— Мне хотелось бы стать партийным функционером.
— Милый мой, это не сваливается, как почетный титул.
— Я его заслужу!
— Его начинают зарабатывать не речами, а у станка,
среди таких же рабочих, как мы с тобой.
— А ты долго был простым рабочим, Франц?
— Я им был и остался, сынок.
— Я хотел сказать: ты долго пробыл у станка, еще не
зная, что будешь функционером?
39
— Да... постоял!
— Ты счастливец,— мечтательно, даже со вздохом сказал
Рупп.— Не каждый начинает свой путь рядом с такими, как
Тэдди.
— Ты прав, мальчик...— Франц запнулся, словно какой-то
клубок в горле помешал ему говорить...— но только впослед-
ствии начинаешь понимать, какое значение в твоей жизни
имело то, что такой человек, как Тельман, поставил тебя на
рельсы... Бывало он забегал к нам в мастерские Гамбург-
ского порта и давал задание с таким видом, будто рассказы-
вал забавную историю. У нас не было тогда даже конспира-
тивной квартиры, а в каждой пивной сидело по шпику... И вот
бывало слушаешь Тельмана, а с фрезы нельзя глаз спустить...
Он сам всегда требовал от нас: никаких промахов в работе,
чтобы комар носу не подточил,— чем чище твоя книжка, тем
лучше ты законспирирован!
— Ия буду хорошо работать, Франц! .Вот так, как
сейчас, пока партия сама не скажет: а ну, Рупп, ты нам
нужен!
— Если бы твой отец слышал эти слова! Он гордился бы
тобою,.
— Я верю, Франц. Я верю тому, что он еще узнает!
— Если только он жив, он узнает. Ты и твои товарищи
откроете перед ним двери лагеря... Люби трудовой немецкий
народ, Рупп, верь в его силы и совесть.
— Ты правильно говоришь, Франц. Не все же немцы —
наци.
— Пока наци еще совсем немного, но даже если их будет
вдесятеро больше, и тогда, Рупп, мы будем бороться и верить
в победу.— Лемке крепко обнял юношу за плечи и прижал
к себе.— Бороться, бороться до конца, как учил нас Тэдди,
сам научившийся этому у Ленина и -Сталина. И, можешь мне
поверить, победа будет нашей!
Рупп обвел быстрым движением руки расстилавшуюся
перед ним панораму города.
— Клянусь, что буду... таким, как ты, Франц.
Лемке пожал руку юноши.
— Посиди. Я сейчас вернусь.
Он не спеша скрылся за поворотом аллеи. С серого гра-
нита одного из надгробий на него смотрел бронзовый горельеф
грубой фельдфебельской маски. Под маскою стояло: «Фельд-
маршал Эйхгорн погиб в 1918 году в Киеве (от бомбы
большевиков)». Лемке усмехнулся. По странной игре судьбы,
именно в надгробии этого цалача Украины нашелся тайник,
служивший одним из передаточных пунктов для нелегальной
почты коммунистов-подпольщиков Берлина.
40
Лемке быстро огляделся, достал из щели между бронзовой
доской и гранитом маленький пакет и с независимым видом
праздного гуляки пошел прочь.
Лишь убедившись в том, что его никто не может видеть,
даже Рупп, Лемке развернул пакетик и достал его содержи-
мое— две обыкновенные пачки сигарет. Он внимательно
осмотрел их и одну пачку бережно завернул снова, а из дру-
гой высыпал сигареты в карман, а обертку, подняв к глазам,
стал разглядывать на свет, то и дело косясь по сторонам. По-
том тщательно разорвал тонкий картон на мелкие куски.
После этого он, не оглядываясь, пошел обратно к Руппу.
Осень в том году была ранняя. Деревья давно пожелтели,
и листва их, несмотря на старания сторожей, густо усеивала
дорожки кладбища. Лемке с удовольствием прислушивался
к мягкому шуршанию листьев под ногами. От этого умиро-
творяющего шелеста, от мягкости, с которой каблук погру-
жался в мокрый песок дорожки, на душе становилось спо-
койно и даже минутами забывалось, зачем #н пришел на
кладбище, забывалось о возможной слежке. Впрочем, Лемке
был уверен, что возможность слежки почти исключена —
положение его было вполне легально и надежно законспири-
ровано; его незаметная фигура не должна была служить пред-
метом особого внимания тайной государственной полиции. Он
мог поэтому спокойно участвовать в передаче Тельману вестей
о том, что весь прогрессивный мир, все свободомыслящее
человечество борется за его освобождение.
Уже больше полугода вся прогрессивная пресса мира,
едва ли не ежедневно, уделяла внимание аресту и заточению
Тельмана. ‘ Больше полугода немецкие рабочие испещряли
вагоны, заборы, стены домов и фабричные трубы Берлина,
Гамбурга, Бохума, Дюссельдорфа и других промышленных
центров Германии настойчивым кличем: «Свободу Тельману!»
«Свободу Тельману!» — кричали листовки германской ком-
партии.
«Свободу Тельману!» — провозглашал на весь мир пере-
датчик «Свободная Германия».
«Свободу Тельману!» — восклицали на митингах ученые,
художники, артисты всех стран мира.
«Свободу Тельману!» — изо дня в день писали в своих
статьях Роллан во Франции, Драйзер в Америке, Горький
в России, Нексе в Дании, писатели-антифашисты Испании,
Китая, Латинской Америки.
Не было на свете языка, на котором Гитлер, Геринги Геб-
бельс не получали бы протестов против ареста Тельмана.
41
Не было языка, на котором в берлинскую тюрьму Старый
Моабит не пришел бы на имя Тельмана призыв к бодрости.
Вот уже полгода, как Старый Моабит стал не менее зна-
менит, чем Бастилия.
И вот уже несколько месяцев, как печальная слава Ста-
рого Моабита удвоилась: мир узнал, что в его стены гестапо
перевело еще одного узника. Его имя также изо дня в день
повторялось левой прессой мира; его имя с ненавистью произ-
носили фашисты. Это имя принадлежало болгарскому комму-
нисту, ставшему теперь символом борьбы за честь всего пере-
дового человечества, синонимом железной стойкости и верности
делу рабочего класса. Это было имя Георгия Димитрова.
Еще много месяцев назад, сразу после поджога рейхстага,
фашистская юстиция намеревалась в ускоренном темпе про-
вести процесс. Нацисты хотели доказать виновность комму-
нистов в поджоге рейхстага, хотели свести на нет неопровер-
жимые доказательства того, что поджог был организован
штурмовиками Геринга по приказу Гитлера.
Но уже больше полугода следователи и прокуроры на-
прасно пытались сломить волю Димитрова, заставить его
отречься от правды, заставить его принять вину на себя и на
свою партию.
Из письма, которое Лемке должен^ был переправить сквозь
стены Старого Моабита, Тельман узнает, что партия жива,
что мир помнит о нем, борется за него; узнает, что слова
свобода и справедливость не забыты человечеством и что его
собственное имя, как и имя заключенного в тех же стенах Ди-
митрова, стало символом борьбы за правду.
Лемке вернулся к скамье и отдал Руппу пачку с сигаре-
тами.
— Что же, пойдем, малыш?
— Я чего-то недопонимаю...
— Смелей, малыш!
Юноша казался озадаченным.
— Я еще не слышал хорошего слова о наших социал-демо-
кратах,— сказал он,— а ведь и Маркс и Ленин в свое время
высоко ценили немецкую социал-демократию...— И поспешно
добавил:—Может быть, вопрос кажется тебе очень наивным,
но, честное слово, я...
Лемке дружески похлопал его по плечу и с улыбкой
сказал:
— Вопрос вовсе уж не так наивен, дружище! По пути
великих воэвдей и учителей рабочего движения пошли дале-
ко не все их ученики,— верхушка социал-демократии знала
42
больше предателей рабочего дела, чем борцов за него. По-
этому лучшие люди, такие, как. Цеткин, как младший
Либкнехт, как Люксембург, как Меринг, в конце концов ушли
из ее рядов. Они пошли за Лениным и Сталиным, за ними
пошли и мы, немецкие рабочие, во главе с нашим Тэдди.
— Ты не рассердился на мой вопрос?
— Всякому немцу, а тем более такому, как ты, должна
быть ясна подлая роль предателей рабочего класса Германии,
предателей всего немецкого народа, продавших его свободу и
благополучие сначала буржуазии, а потом фашизму. Я говорю
о всяких шейдеманах, лебе, носке, зеверингах и прочей мрази,
которая для маскировки продолжает прикрываться именем
социал-демократии, хотя от великой немецкой социал-демо-
кратии ничего не осталось. Ее лучшие старые традиции пере-
няли мы, коммунисты...
Лемке поднялся, и они медленно зашагали вдоль набереж-
ной, к улице Инвалидов. На углу они расстались. Рупп дру-
жески сжал руку Лемке у локтя, словно хотел поделиться
избытком бодрости со своим учителем.
Лемке видел, как фигура юноши исчезла в толпе.
Обязанность Руппа заключалась только в том, чтобы пере-
дать сигареты служителю суда. Лемке отлично знал, что
самое трудное начнется дальше — на маленьком пространстве
двора, отделяющего здание суда от тюрьмы. Лемке был уве-
рен, что нет никаких оснований беспокоиться за Руппа и за
письмо на первом этапе, но все же не мог заставить себя
повернуться и уйти. Он хотел своими глазами убедиться в том,
что Рупп целым и невредимым выйдет из подъезда суда, и
узнать по его взгляду, что все благополучно.
Задумавшись, Лемке не заметил, что стоит у подъезда
суда. Его привел в себя негромкий голос:
— Не скажете ли, который час?
Лемке машинально посмотрел в лицо спрашивающего,
поймал его ощупывающий взгляд и, вынув часы, молча по-
казал их.
Лемке не понравилось, что взгляд незнакомца, едва
скользнув по часам, снова с пристальным интересом остано-
вился на его лице.
Он спрятал часы.
Широкие двери суда то и дело отворялись. По ступеням
спускались люди. Но среди них все еще не было Руппа. Лемке
взглянул на часы: он больше не мог оставаться тут. Несмотря
на владевшее им беспокойство о судьбе юноши, он должен
был уйти и уже не видел, как Рупп вышел из дверей суда,
с трудом сдерживая радостную улыбку, и быстро зашагал
прочь.
43
5
Выходящее во двор широкое окно было растворено на-
стежь. Прохладный весенний воздух врывался в комнату,
надувая занавеску.
Станок, за которым работал Шверер, стоял прямо про-
тив окна, но генерал не замечал холода. Ворот старой до-
машней тужурки из верблюжьей шерсти был расстегнут,
и обшлага аккуратно завернуты — каждый ровно на два
дюйма.
Брюки на ’Шверере были тоже старые, из тех, что уже
неловко носить на людях. Лампасы возле карманов немного
залоснились; сзади, там, где штанины касались шпор, они
были тщательно подрублены, отчего стали в тех местах чуть
короче. К тому же брюки были узкие, того фасона, на манер
уланок, какого давно уже никто не носил.
Генерал был невысок ростом, узок в кости и сухопар.
От седых, остриженных бобриком .волос и седых бровей, ко-
роткими кисточками, как у рыси, торчащих у висков, его ро-
зовое, выбритое до блеска лицо казалось красным. Сухие тон-
кие губы были плотно сжаты. Серые навыкате глаза
внимательно щурились из-за очков.
Своей мохнатой желтой курткой, алыми лампасами на
брюках, острым носом и маленькой головой на длинной жили-
стой шее Шверер напоминал злую красноногую птицу, наце-
лившуюся клюнуть то, что вертелось в патроне монотонно
жужжащего станка.
Старик стоял, не сгибая спины, и, опершись мизинцем
о суппорт, сквозь лупу следил за острием резца.
Блестящая ниточка стружки, весело извиваясь, сбегала
с вращающегося кусочка металла.
Увлечение работой не мешало генералу изредка копиться
на часы. Это были особенные часы, с ясными цифрами, с чет-
кими черточками делений. Длинная секундная стрелка, тре-
петно вздрагивая, бежала по циферблату.
Домом Шверера командовали часы. Они висели во всех
комнатах. Дом был наполнен шорохом неустанного движения
времени.
Подчиняясь стрелке часов, генерал снял ногу с педали и
выключил станок. Пора было итти в столовую.
Он повесил тужурку в шкаф и сделал несколько гимнасти-
ческих движений. Холодный ветер заставил его поежиться и
затворить окно.
В столовую он вошел уже в форменном кителе, застегну-
том на все пуговицы.
44
Фрау Эмма Шверер зябко повела плечами от холода, пах-
нувшего из дверей кабинета, но тут же улыбнулась, делая
вид, будто ей это нисколько не неприятно.
Наливая мужу кофе, она волновалась так, словно это был
экзамен невесте по домоводству, а не обычный утренний зав-
трак, такой же, как каждый день в течение тридцати восьми
лет их совместной жизни. Генерал читал газету, но фрау Шве-
рер была уверена, что его взгляд одновременно отмечает и
каждое ее движение и бег стрелки на стенных часах.
Сколько раз она делала попытки убрать эти безобразные
часы из столовой! Однажды пустилась даже на хитрость: за
счет хозяйственной экономии купила красивые саксонские
часы и повесила их вместо этой отвратительной никелирован-
ной тарелки. Но на другой же день опять увидела ее на стене,
рядом с новыми фарфоровыми часами.
И вот острое стальное жало секундной стрелки короткими
толчками снова подгоняло ее. Как будто она была на вокза-
ле, а не у себя дома!
Фрау Шверер пододвинула мужу чашку. Бережно держа
ложечку костлявыми пальцами с коротко остриженными вы-
пуклыми синими ногтями, Шверер сыпал в кофе сахар. Следя
за тем, как исчезают на поверхности кофе голубоватые кри-
сталлы, он проговорил словно в пустое пространство:
— Читала сегодня статью Дарре «Новая знать крови»?
— Ты же знаешь, я не читаю таких статей.
— И совершенно напрасно! Мы никогда не сможем иметь
надлежащего призывного контингента, если женщины не будут
обязаны рожать так же, как мы, мужчины, обязаны служить.
Она смущенно опустила глаза:
— Но, Конрад! Служить и рожать — это разные вещи.
— Нам нужно много солдат! Больше, чем какой-нибудь
другой державе.
— Я не могу привыкнуть к твоему новому тону, Конрад.
Пока фрау Шверер снова наполняла пустую чашку, гене-
рал сорвал обертку с толстой пачки газет. Это была не обыч-
ная бандероль, как на других газетах, а конверт из плотной
бумаги. На нем краснел штемпель отдела печати министер-
ства рейхсвера: «Только для личного пользования». В пачке
были газеты из Советского Союза.
Генерал наскоро пробегал заголовки статей, отмечая то,
что следовало потом внимательно прочесть.
— Отто опять не ночевал дома,— нерешительно прогово-
рила фрау Эмма.
Генерал с досадою оторвался от «Красной звезды».
— Наверно, провел ночь не хуже, чем если бы лежал
у себя в постели,— сказал он.
45
— Но... мальчик ведет ненормальную жизнь.
— А что ты считаешь нормальной жизнью офицера?
— Мой бог! Ты совершенно не думаешь о здоровье детей!
Шверер посмотрел на нее поверх очков.
— Еще что-нибудь?
— Вот и Эрни совсем отбился от рук.
— Ты хочешь семнадцатилетного оболтуса умывать по
утрам губкой? В этом Ха-йот1 из него сделают по крайней
мере здорового человека.
— Но с ними там бог знает как обращаются!
— Я приветствую, что наци вырвали наконец наших сы-
новей из-под подолов мамаш!
— Кажется, я воспитала старших мальчиков и без помощи
этих организаций.
— Пример тому слюнтяй Эгон?
— Не всем же бог дал быть военными.
— Од — фон Шверер!
— Мне кажется, он занимает хорошее положение.
— Я предпочитаю пехотного лейтенанта профессору меха-
ники!— Генерал сердито отодвинул пустую чашку.
— Но, Конрад...
— Я шестьдесят пять лет Конрад! Из них тридцать восемь
я пью кофе с простывшими сливками...
Генерал порывисто встал, повернулся на каблуках и вы-
шел.
Он вошел в кабинет, потер руки и опустился в кресло пе-
ред столом,— старое кресло, кожа которого побелела от сиде-
ния. На широком поле стола были аккуратно разложены
справочники, стопки чистой бумаги, на видном месте — папка
с надписью «Марш на восток.— Исследование генерал-лейте-
нанта Конрада фон Шверера».
— Итак!
Шверер пододвинул к себе папку с рукописью и вдруг,,
гневно оттолкнув кресло, вскочил и побежал к двери.
— Эмма!
Фрау Шверер в испуге выронила из рук вязанье.
— Кто трогал мои бумаги?
— О, Конрад! — Она всплеснула руками.— Кто посмеет?
— Кто трогал папку? Ты понимаешь, Эмма?.. Кто-то
входил в кабинет.
— Но, Конрад, клянусь тебе... Только Анни! Она сама
стирает пыль у тебя.
— Но я же вижу...
’Ха-йот — начальные буквы названия фашистской организации
молодежи — гитлерюгенд (Hitler Jugend).
46
— Может быть, полотер нечаянно? — высказала предполо-
жение фрау Шверер.
— Полотер? Сколько раз я просил, чтобы ты была в ком-
нате, когда там натирают пол.
— Я так и делаю, Конрад. Я слежу за каждым его ша-
гом,— солгала фрау Шверер.— Но, может быть, как-нибудь,
когда он двигал стол...
— А что, у нас натирает все тот же бравый солдат без
руки, что и прежде? — спросил Шверер, так же внезапно успо-
каиваясь, как и вспылил.— Кажется, довольно старательный
малый, а?
— Бойс прекрасный полотер, Конрад!
— Видна солдатская школа, не правда ли?
— О да, отличная школа! — с готовностью согласилась
фрау Шверер.
Генерал поднял упавшее на пол вязанье жены и стал
его рассматривать со снисходительным вниманием. Внезапно,
отбросив вязанье на стол, быстро нагнулся, поцеловал, точно
клюнул, у жены руку и поспешно вернулся в кабинет.
Он снова раскрыл рукопись и провел ладонью по заглав-
ному листу.
«Марш на восток». Только на восток! Ключевые позиции
для броска на Париж и Лондон—за русской границей. Это
Ленинград, это Москва, это Киев! Это должны понять все, от
кого зависит решение судеб Германии, а следовательно, Евро-
пы и всего мира,— немецкой Европы, немецкого мира, чорт
возьми! Тем, кто с этим несогласен, можно заткнуть глотку
ссылкой на «Мейн кампф».
Швереру казалось, что в его труде не было ни одного
уязвимого места.
Он обещает миру восточные Канны, о каких не мечтал ни
один полководец!
Шверер сделал несколько заметок для памяти: масштаб
операции опрокидывал разговоры Секта и Фуллера о профес-
сиональной армии. Охват задуманного размаха исключал воз-
можность оперирования малочисленной армией, как бы она
ни была подвижна.
Нужно было еще подумать и о том, какою должна быть
собственно немецкая армия. Нужны моторизованные армии,
способные беспощадно и энергично подавить любое недоволь-
ство, любую тенденцию к отпадению союзников и вассалов,
способные понудить к бою нежелающих, а в случае надоб-
ности попросту уничтожить их. Это должно прийтись по вку-
су Гитлеру!
Всё это так. Но пока он одинок! Господь бог наградил его
47
тремя сыновьями, но не позаботился о том, чтобы хоть одного
из них сделать помощником отцу.
Когда-то он возлагал надежды на старшего, Эгона. Но эти
надежды рухнули, когда Эгон вместо карьеры военного избрал
математику и технику. После ранения и возвращения с войны
Эгон стал чужим. Он не понимал отца и, видимо, не желал его
понимать. В глазах Эгона всегда мелькает насмешка, когда
ему приходится сталкиваться с Отто. Откровенное презрение,
а может быть, и более неприязненное чувство кривит его гу-
бы при виде младшего брата, Эрнста.
Эрни звезд с неба не хватает, но мальчик знает, чего хо-
чет. Может быть, он немного и избалован, но ведь ему нет
еще и двадцати. Перебесится!
Отто? Этот на верном пути. Мольтке из него не выйдет,
но хорошего штабного офицера из него сделать можно.
Кстати, не голос ли Отто слышен в столовой?
Шверер встал из-за стола, на цыпочках подошел к двери
и поглядел в замочную скважину. Эмма может успокоиться:
Отто жив ц здоров.
6
Годар вышел на станции метро Севр-Бабилон. Он никогда
не делал пересадки, хотя от этого скрещения до бульвара
Сен-Жермен оставалось еще два перегона. Врач предписал
ему бывать на зелени, а тут, на бульваре Распай, хотя и по-
крытые пылью, были каштаны.
Никто не угадал бы в этом сутулом человеке, одетом
в мешковатый, несвежий штатский костюм, майора французской
секретной службы. Годар шел, подавшись вперед, заложив
руки за спину. Он тяжело дышал, несмотря на прохладу ран-
него парижского утра.
Выходя из метро, Годар снимал плюшевую шляпу с заса-
ленной лентой и нес ее в руках. Его непокрытые волосы взды-
мались неопрятною копной, которую обильная седина и еще
более обильная перхоть делали серой. Перхоть покрывала
и воротник пиджака и плечи. Можно было подумать, что платье
майора никогда не чистится. Цвет лица у Годара был земли-
сто-серый; под глазами темнели набухшие мешки — прямое
свидетельство того, что сердце и почки майора требуют ле-
чения.
Годар шел медленно, останавливаясь, чтобы прикурить
от догорающей сигареты новую. Обычно окурок успевал так
прилипнуть к краю нижней губы, что сплюнуть его было
невозможно, и Годар, морщась, отлеплял его пальцами.
48
Он выходил из метро ровно в восемь часов пять минут. Он
знал, что через восемь минут, необходимых ему, чтобы дойти
до станции Распай, он увидит там выходящего из метро капи-
тана Анри. В их распоряжении останется семнадцать минут,
чтобы посидеть на скамейке в ста пятидесяти шагах от угла
бульвара Сен-Жермен и Университетской улицы, так как. ров-
но в половине девятого они должны будут войти в подъезд
Второго бюро...
И действительно, еще за пятнадцать-двадцать шагов до
станции Распай Годар увидел Анри.
Капитан Анри, маленький, подвижной, со смуглым лицом
и живыми карими глазами, был в хорошо сшитом сером ко-
стюме. Его иссиня-черные волосы, густо смазанные брильян-
тином и расчесанные на прямой пробор, блестели, отчего голова
капитана казалась лакированной, как у манекена в магазин-
ной витрине. Только одна узкая прядка волос как бы слу-
чайно опускалась на левый висок, чтобы скрыть белый шрам,
уходивший за ухо-. Над верхнею губой Анри чернели тонкие,
подбритые сверху и снизу усики.
Когда-то, во -времена Кировой войны, Годар и Анри были
друзьями, но служба разлучила их на многие годы. Теперь
она снова свела их во Втором бюро, где оба были начальни-
ками отделов.
Увидев Анри, Годар, как всегда, взглянул на часы, чтобы
проверить себя.
— Посидим,— сказал он, опираясь на спинку скамьи под
тем же самым каштаном, под которым они сидели каждый
день:— С сердцем-то все хуже...
— Нужно куда-нибудь поехать,— как обычно, ответил
Анри.
— Да...— Годар затянулся, прикуривая новую сигарету, и
тяжело задышал.— Я и сам так думаю... Но, знаешь ли, как-то
все не выходит. Проклятые боши не дают передышки.
Смешно сказать: когда мы с тобою были мальчишками, то,
помнится, я все бормотал: «Вот только покончим с бошами,
п все' пойдет как по маслу!» И вот моя шевелюра похожа на
половую щетку самой подлой консьержки, а я, как последний
кретин, повторяю все ту же фразу: «Вот только покончим
с бошами...» Хотел бы я знать, когда мы действительно по-
кончим с этими свиньями.
— Теперь уже все становится ясно!
— Да... — насмешливо проворчал Годар.—Так ясно,
что можно зареветь от отчаяния. Сперва я думал: вот прояс-
нится ситуация с этим Гитлером — уеду в Алжир. И вот
действительно все ясно! А я все тут: жду, когда кончится
возня со штурмовиками.
•4. Поджигатели.
49
— Это не может долго тянуться. — Анри разглядывал
в карманное зеркальце свои усики, притрагиваясь к ним ми-
зинцем.— Они должны вцепиться друг другу в глотки.
Годар покачал головой:
— Сейчас не время для моего лечения.
— Реорганизация, предпринятая генералом, сулит боль-
шое оживление.
— Э, мой друг! — Годар безнадежно махнул рукой.
— Как" ты можешь?!
— Поработаешь с мое — увидишь сам! Любая разведка и
контрразведка долина быть агрессивной. Наступать и насту-
пать! Этого не хотят понять у нас. Трясутся над каждым
франком.
— Тут ты прав,— безразлично согласился Анри и под-
нял зеркальце так, чтобы рассмотреть белую ниточку своего
пробора.
— И это —рядом с миллионами, которые бросает на
разведку Англия, с десятками миллионов, которые дают
боши! Мы совершенно утратили инициативу,— проворчал
Годар. 4
— Ты преувеличиваешь. Немцы сами кричат о своей осве-
домленности, чтобы запугать противника.
— Да, да! — воскликнул Годар.— Но самое забавное то,
что их тупого бахвальства достаточно, чтобы нас запугать!
— Нас?!
— Да, да, дружище, нас! Наш генштаб. Он прячется за
Второе бюро, как за какую-то своеобразную линию Мажино.
Он придумал себе эту новую «линию Сен-Жермен» и спит
спокойно,
— Ты непозволительно преувеличиваешь!
— Я хотел бы, чтобы это было так! — Годар посмотрел на
часы:—Нам пора.
Они поднялись и вошли в подъезд бюро.
В высоком просторном зале было очень светло. Сквозь ли-
ству подступивших к окнам деревьев в комнату влетали
солнечные зайчики и прыгали по темным панелям стен,
отделанных красным деревом. Их игривость мало гармониро-
вала с царившей в комнате чинной тишиной, с сумрачной не-
подвижностью сидевших за большим овальным столом двена-
дцати мужчин. Никто не говорил. Большинство курило. Двое-
трое проглядывали утренние газеты. Один сосредоточил
внимание на напильничке, которым старательно подправлял
ногти. Ни' перед кем из сидящих не было бумаг или папок»
даже блокнота или карандаша.
50
До девяти часов оставалось несколько минут. Три кресла
возле стола были свободны. Но вот вошли Анри и Годар.
Холодный, вежливый кивок в пространство, и каждый опу-
стился в свое кресло, раз навсегда отведенное его отделу.
В этом кресле сидел его предшественник. Каждый день без
нескольких минут девять в него будет опускаться его преемник.
Ровно в девять быстрыми шагами в комнату вошел генерал
Леганье, мужчина среднего роста, с коротко остриженными
седеющими волосами, с розовым моложавым лицом. Его гла-
за были прикрыты стеклами пенсне. Как и все офицеры, он
был в штатском.
Генерал опустился на председательское место и, вытянув
перед собою руки, несколько мгновений смотрел на их сцеп-
ленные пальцы. Коротким кивком, без каких бы то ни было
вступлений, открыл заседание. Офицеры говорили по раз
навсегда установленной очереди. Генерал изредка прерывал
их вопросами. Еще реже задавал вопрос кто-нибудь из при-
сутствовавших. Без десяти десять генерал таким же коротким
кивком отпустил офицеров,.движением руки отметив Годара
и Анри.
— Прошу задержаться.
Когда за последним из офицеров затворилась дверь, гене-
рал Леганье поднялся и несколько раз прошелся по комнате.
Потом остановился перед одним из окон и с таким интересом
стал наблюдать за вознею птиц в каштанах сада, что можно
было подумать, будто он совершенно забыл об ожидающих
его офицерах. Он даже водрузил на нос пенсне и несколько
нагнулся над подоконником, чтобы иметь возможность лучше
рассмотреть так заинтересовавших его птиц.
Но было бы заблуждением думать, что птицы способны
были возбудить в начальнике Второго бюро такой интерес,
чтобы заставить его забыть о делах. Прикрываясь этим не-
винным занятием, генерал обдумывал, как лучше изложить
подчиненным поручение, способное удивить даже его привык-
ших ко многому людей.
— Друзья мои,— проговорил он, быстро оборачиваясь и
направляясь к столу. Его голубые навыкате глаза на мгнове-
ние остановились на лицах офицеров. Затем он привычным
движением сдернул с нбса пенсне и ловко пустил его волчком
по полированной поверхности стола.— Друзья мои, придется
немного заняться историей, правда не очень древней, но до-
вольно туманной...
Он сделал паузу, словно ожидая реплик. Но офицеры мол-
чали. Они слушали, уставившись в зеркальную поверхность
стола, не поднимая глаз на начальника.
— Речь идет о поджоге рейхстага в Германии,—продач-
51
жал генерал.— Точнее выражаясь: о тех, кого боши обвиняют
в этом поджоге,— о болгарине Димитрове и немце Торглере.
— Основной обвиняемый по этому делу,—заметил Го-
дар,— голландец ван дер Люббе, мой генерал.
— Знаю, но из всей пятерки меня интересует именно
Димитров.
— Георгий Димитров?
- Да.
— Член Исполнительного Комитета Коминтерна...
— Так!
— В тридцать втором прибыл в Париж из Амстердама
под именем доктора Шаафсма, жил, не отмечаясь, в Латин-
ском квартале, виделся с Торезом и Кашеном...
— Так!
— Разыскивался болгарской тайной полицией...— Годар
на мгновение умолк и исподлобья взглянул на Леганье.—
Ваш предшественник, мой генерал, обещал ей содействовать
в устранении его со сцены.
— И что же?
— Сюртэ прозевала.
— Вечная история!
— Димитров уехал отсюда в Брюссель, под именем Ру-
дольфа Гедигера...
— Так!
— Потом побывал в Москве...
— У вас хорошая память, Годар!
— Благодарю вас, мой генерал... В то время я сидел на
этом разделе.
- — Поэтому-то я и остановился на вас... Немецкие нацио-
нал-социалисты из-за своей неуклюжей работы очутились
в затруднительном положении с. инсценировкой поджога.
— Я всегда говорил: неуклюжи, как медведи! — со зло-
радством сказал Годар.
— Тем более,— возразил Леганье,— мы должны им
помочь.
— В каком смысле, мой генерал?
— Нельзя позволить коммунистам обернуть это дело в
свою пользу. Димитров превратил скамью подсудимых
в Лейпциге в трибуну для пропаганды коммунизма. Посмо-
трите, что из-за этого творится у нас во Франции; полюбуйтесь
на Роллана и других, не говоря уже о наших коммунистах.
— Может быть, отсюда и нужно начать?
— Нет! — Пенсне снова совершило несколько быстрых
оборотов на лакированной поверхности стола.— Рубить нужно
корни! И, по возможности, вне Франции,— Леганье взмахнул
розовой ручкой,— там!..
52
— Понятно, мой генерал.
— Если немцы не сумеют покончить с Димитровым...
— Надеюсь, мой генерал,— вставил Годар,— что сумеют.
— Я ни в чем не уверен! Весь мир окажется на стороне
коммунистов, если немцы просто убьют Димитрова. Значит...
— Я вас почти понял, мой генерал!
— Значит, говорю я, с ним нужно покончить так, чтобы
в этом не был виноват никто. Даже немцы!
— Теперь я понял вас до конца, мой генерал!
— Используйте ваши берлинские связи, Годар.
— Это не составит большой сложности, мой генерал.
— Я знаю ваш такт, Годар... Если немцы будут вынужде-
ны оправдать Димитрова, что вовсе не невозможно, пусть он не
попадет никуда: ни в Париж, ни в Брюссель, ни в Лондон...
— Скорее всего, он отправится в Москву.
— Да, скорее всего.
— А Москва, мой генерал...— Годар сделал безнадежный
жест.
— Так действуйте, прежде чем он переедет советскую
границу! Обдумайте все это и, когда у вас созреет план, до-
ложите мне. Времени не теряйте.
— Будет исполнено, мой генерал.
Леганье ласковым кивком задержал поднявшегося было
Годара.
— Побудьте еще несколько минут, пока я не переговорю
с капитаном. Вы должны быть в курсе всего дела! — И Ле-
ганье обернулся к Анри: — Одно из главных усилий немцев
направлено к тому, чтобы доказать, что этот кретин ван дер
Люббе — коммунист. Я понимаю: доказать это трудно. Если
бы немцы не растеряли старых связей, они, конечно, получили
бы от голландцев точные доказательства тому, что ван
дер Люббе — коммунист, будь он в действительности
хотя бы индийским набобом. Годар расскажет вам, как это
делается.
— Я уже вошел в курс дела, мой генерал,— с готов-
ностью ответил Анри.
— Так возьмитесь за это теперь же: голландцы должны
дать немцам все, что им нужно, не только для того, чтобы
доказать, что ван дер Люббе — коммунист, но и старый друг
и сообщник Димитрова. Вы меня поняли, капитан?
Леганье легким ударом розового ногтя заставил пенсне
сделать еще три или четыре оборота на столе и движением
головы отпустил офицеров.
Когда пенсне перестало вертеться, генерал осторожно
взял его двумя пальцами и легким движением, доставившим
ому самому очевидное удовольствие, посадил на нос. Потом
53
он снова подошел к окну и принялся с прежним интересом
наблюдать возню птиц в ветвях деревьев.
Курьер дважды заглядывал в шелку притворенной двери
в ожидании выхода начальника. Наконец Леганье спрятал
пенсне в карман и, заложив руки за спину, медленно просле-
довал к себе в кабинет. И там еще он некоторое время мерно
прохаживался, потом, погруженный в ту же необычную для
него задумчивость, сидел в кресле. Наконец, преодолевая ка-
кое-то внутреннее сопротивление, он позвонил по телефону.
Разговор был короткий, закончившийся фразою Леганье:
— Надеюсь, что ваше поручение в Берлине будет вы-
полнено.
Секретный сотрудник британской разведки, сидевший на
контроле телефонных переговоров начальника французского
Второго бюро, тотчас передал в Лондон стенограмму разго-
вора, в котором его внимание привлекли слова Леганье о по-
ручении в Берлине.
Заработал телеграф между Лондоном и Берлином.
Частная каблограмма редактора лондонской газеты «Еже-
дневный курьер» пришла в контору ее постоянного берлин-
ского корреспондента Уинфреда Роу, известного в междуна-
родных журналистских кругах под кличкою «капитана Роу».
Причина предстоящего появления Годара в Берлине была
уже ясна британской секретной службе, и цель его вполне со-
ответствовала намерениям Интеллидженс сервис. Поэтому
капитан Роу получил предписание помочь Годару выполнить
его поручение.
Незадолго до того, как все это произошло, почти непо-
средственно за тем, как генерал Леганье опустил телефонную
трубку на рычаг, майор Годар снова появился в его кабинете.
— Мне не хотелось говорить об этом даже при капитане
Анри, мой генерал...
— Что-нибудь очень важное?
— Совершенно ошеломляющее сообщение пришло от Роу
в Лондон, мой генерал!
— Через ваш «Салон»?
— Да. Немцы принимают участие в заговоре на жизнь
Франклина Рузвельта.
— Ого! Далеко тянутся.
Майор осторожно спросил:
— Что прикажете делать, мой генерал?
Генерал, взгляд которого никогда не задерживался на
лице собеседника, на этот раз пристально посмотрел в глаза
Годару.
— Молчать! — выразительно, хотя и совсем негромко,
проговорил генерал.
54
Годар молча поклонился и вышел. Леганье был уверен,
что этот офицер понял его именно так, как нужно.
Почти такой же ответ получил и сотрудник британской се-
кретной службы, положивший перед своим начальником рас-
шифрованный текст срочного сообщения капитана Роу.
— Оставьте эту депешу у меня,— сказал начальник.—
Я сам займусь этим.
Ни французская, ни английская секретные службы тогда
еще не имели представления о силах, принимающих участие в
кровавой игре, начало которой было положено радиограммой
Долласа, посланной с «Фридриха Великого» перед самым его
приходом в Гамбург. Они не знали, что тайные нити, протянув-
шиеся между Берлином и Вашингтоном, уходили одними кон-
цами в личный кабинет начальника немецкой военной развед-
ки полковника Александера, другими концами — в кабинет на-
чальника американского бюро разведки Говера. Никто, кроме
лиц, принимавших непосредственное участие в «операции», не
знал, что 13 февраля 1933 года к Говеру явился агент его
бюро Конрой и доложил:
— По делу ФДР, сэр.
— Выкладывайте,— сказал Говер.
— Послезавтра он выступает в Чикаго.
— Ну?
— У меня все готово.
— Кто об этом знает?
— Никто, кроме меня, сэр.
-- Завтра я вам скажу. Идите!
Назавтра Говер действительно вызвал Конроя.
— Ничего не изменилось?
— ФДР вылетел в Чикаго.
— Можете лететь и вы.
— А... остальное?
— Все, как я сказал.
И Конрой вылетел в Чикаго, имея в кармане официальное
предписание охранять вновь избранного президента Штатов
Франклина Делано Рузвельта. Он вылетел на обычном
рейсовом самолете «Пан Америкен» и не знал, что через не-
сколько часов на служебном самолете федерального бюро
разведки следом за ним вылетел и его начальник Губерт
Говер.
Это произошло 14 февраля 1933 года, а утром 16-го, когда
Джон Ванденгейм, еще лежа в кровати, нетерпеливо потянул-
ся к газетам, первым, что бросилось ему в глаза, был огром-
ный заголовок на первой странице «Трибюн»:
«Вчера в окрестностях Чикаго совершено покушение на
Франклина Д. Рузвельта. Один убит, четверо ранено».
55
В водянистых глазах Ванденгейма вспыхнул яркий огонек,
и довольная улыбка растянула его мясистое губы. Но уже
в следующее мгновение эта улыбка исчезла. Из заметки под
сенсационным заголовком было ясно: убит вовсе не Рузвельт,
а мэр Чикаго, сопутствовавший ему в автомобиле.
Большая рука Ванденгейма злобно смяла газетный лист.
Но он тотчас же расправил его и стал искать сообщение о
судьбе покушавшегося. О нем ничего не было сказано. Выра-
жение лица Ванденгейма стало озабоченным. Подумав, он
потянулся к телефонной трубке.
В это же время в кабинете своей адвокатской конторы
Фостер Доллас с такою же озабоченностью просматривал то
же сообщение. Его острые глазки беспокойно шныряли по га-
зетному листу. Потом с нерешительностью остановились на
телефонном аппарате. Он взялся за трубку в тот момент,
когда раздался звонок Ванденгейма.
7
Гонимый ветром мокрый снег с силой ударял в стекла ма-
ленького, забранного решеткой окна. Он налипал размокшими
комьями: комья подтаивали и сползали вниз. Их нагоняли
струйки воды, размывали и сгоняли на гранитный подоконник
окна в комнате для подсудимых лейпцигского суда.
Димитров, сдвинув брови, глядел на плачущие стекла. Он
старался заставить себя думать о предстоящем судебном
заседании, но мысли непослушно разбегались и уносились
к жизни по ту сторону решетки. Темной стеной, отгораживаю-
щей воспоминания, вставала тюремная камера в Моабите,
потом камера полицейской тюрьмы. Следователь — палач
Фохт, изо дня в день в течение шести месяцев следствия при-
лагавший усилия к тому, чтобы добиться признаний. Снача-
ла— лишение, газет и книг, потом — уменьшение пайка, пере-
вод из одной камеры в другую все меньших и меньших разме-
ров, пока не стало возможности сделать даже два-три шага.
Наконец строгие наручники. Сначала Фохт велел надевать их
на ночь, потом приказал и днем снимать их только на время
обеда и одного часа, отведенного для подготовки материалов
к процессу, и наконец не снимать вовсе. В строгих наручниках
руки накладывались крест-накрест, одна на другую, и смыка-
лись стальными кольцами запястье к запястью так, что ма-
лейшее движение причиняло невыносимые страдания.
Но за темною теснотою тюремной камеры вставал огром-
ный светлый мир, из которого Димитров пришел и в который
должен вернуться во что бы то ни стало,—мир открытой
56
борьбы. В этом прекрасном мире, подобно мощному светилуг
лучи которого проникают сквозь камень и бетон тюремных
стен, через все преграды, воздвигаемые палачами, сиял гений
Ленина.
Когда мысль Димитрова приходила к этой точке, в его
памяти вставал живой Ильич таким, каким он видел его.
Теперь, в эти трудные дни ожесточенной борьбы с маши-
ной фашистской юстиции, душа Димитрова жадно тянулась
к образу Ленина.
Сотни раз перебирал он в памяти слышанные им слова
Ленина, тысячу раз мысленно повторял строки его произведе-
ний. Это было нелегко. Все просьбы Димитрова о предоста-
влении ему сочинений Ленина, необходимых для подготовки
защиты, Фохт отклонял.
Димитров смотрел на бегущие по стеклам холодные
струйки и хмурился, стараясь сосредоточить мысли на пред-
стоящем заседании суда.
Может быть, от холода, царившего в комнате для подсу-
димых, а может быть, просто оттого, что непривычно было чув-
ствовать свободу от оков, снятых на время процесса, Димитро-
ву все время хотелось потереть руки. Но всякий раз, как он,
забывшись, прикасался к запястьям, натертым наручниками,
жаркая боль заставляла отдергивать пальцы.
Димитров взял карандаш, потянулся к блокноту. Силясь
как можно точнее вспомнить слова Ленина, медленно записал:
«Товарищам надо было отказаться от показаний по вопросу
о нелегальной организации и, поняв всемирно-исторический
момент, воспользоваться трибуной суда для прямого изло-
жения...»
Димитров морщил лоб: «...для изложения... для изложе-
ния...» Нет, ленинская формулировка выпала из памяти. Он
записал, как помнил: «...для изложения взглядов, враждеб-
ных не только царизму вообще, но и социал-шовинизму всех
и всяческих оттенков...»
Именно так он и должен был действовать теперь: исполь-
зуя то обстоятельство, что внимание всего ’ мира приковано
к процессу, превратить скамью подсудимых в трибуну для от-
крытого нанесения удара фашизму и всем его прихвостням.
Через головы судей послать призыв к мировому единению
всех антифашистских сил.
Шум распахнувшейся двери прервал мысли Димитрова.
Придерживая развевающиеся полы адвокатской мантии,
в комнату торопливо вошел в сопровождении полицейского
чиновника официальный защитник, адвокат Тейхерт. Быстрым,
привычным движением адвокат протянул открытый портсигар
Димитрову. Тот отрицательно мотнул головой.
57
Закурив сам, Тейхерт сердито сказал:
— Если вы будете продолжать держаться столь же вызы-
вающе, то окончательно восстановите против себя суд.
— Вы полагаете, что он и без того не восстановлен против
меня? — насмешливо спросил Димитров.
— Посмотрите на ваших товарищей....
— У меня тут нет товарищей,— перебил адвоката Ди-
митров.
— Я говорю об остальных подсудимых.
— Я тоже.
— Я имел в виду Торглера, такого же коммуниста, как
вы! —сердито сказал Тейхерт.
— К сожалению, он оказался очень плохим коммунистом.
Поэтому его и исключили из партии.
— Сейчас вы должны думать о том, чтобы сохранить не
партийный билет, а голову, господин. Димитров!
— Настоящий коммунист не может так ставить вопрос.
— Тем не менее вам нужно выбирать.
Димитров сделал отрицательное движение рукою и помор-
щился от боли в запястье.
— Я докажу непричастность коммунистической партии к
поджогу. Это важнее всего!
— Я в этом совсем не так уж уверен.
— Поэтому я и отказался от вашей защиты.
— Тем не менее суд оставил меня вашим официальным
защитником,— повышая голос, проговорил Тейхерт,—и в ин-
тересах дела я требую...
— Напрасно вы раздражаетесь, доктор! — спокойно пре-
рвал его Димитров.— Уже самый факт, что вы национал-
социалист, исключает для меня возможность доверить вам
судьбу такого важного дела, как защита моей партии от кле-
веты.
— Вы даже здесь не можете отказаться от пропаганды! —
Тейхерт смял окурок.— Она приведет вас на эшафот. Посмо-
трите, как отлично, идет защита доктора Зака.
— Она стоит Торглеру чести коммуниста.
— Но сохранит ему голову!
— Недорого стоит голова, купленная таким унижением,
как защита национал-социалиста!
Тейхерт хотел что-то сказать, но внезапно резко повер-
нулся на каблуках и вышел. Полы его мантии взлетели, как
крылья большой черной птицы.
На мгновение сквозь отворенную дверь из зала заседания
ворвалась струя яркого света и гул голосов.
Сегодня на лейпцигской сессии четвертого уголовного
сената имперского суда Третьего рейха был «большой день»..
58
На утреннем заседании произошла бурная схватка между
Димитровым и министром пропаганды Геббельсом. После
перерыва предстоял допрос свидетеля обвинения Карнаве. За-
тем ожидалось выступление Геринга.
Зал возбужденно жужжал.
Приехавший сегодня в Лейпциг Роу сидел на местах
прессы. Он был тут не для того, чтобы освещать процесс. Его
газета вполне могла удовлетвориться материалами агентств.
Роу предстояло по ходу процесса наметить план убийства
Димитрова.
Роу неохотно, односложно отвечал на вопросы и замечания
знакомых журналистов и хмуро оглядывал зал. Большая часть
скамей была черно-коричневой от фигур штурмовиков и эсе-
совцев. Меньшая часть была заполнена людьми в штатских
костюмах. Роу знал, что среди этой публики могли быть со-
чувствующие подсудимым, может быть даже были скрываю-
щиеся коммунисты. Но взгляд Роу одинаково равнодушно
пробегал по всем лицам. К гитлеровцам он относился так,
как англичанин, любитель собак, мог бы относиться к нечисто-
плотным, дурно дрессированным псам, которых приходится
спускать с цепи, не считаясь с тем, что они могут запакостить
сад. Коммунистов и всех, кто с ними, Роу ненавидел. Они
были угрозою всему привычному, на чем зиждилось благо-
получие его собственного английского мира.
С таким же спокойным равнодушием, как на всякого дру-
гого в зале, Роу смотрел и на Геринга, сидевшего в первом
ряду и оживленно разговаривавшего с начальником прусской
тайной полиции Дильсом. Безобразную тушу министра, заняв-
шего сразу два стула своим непомерно широким задом, англи-
чанин рассматривал, как лошадь перед скачками или свинью
на выставке. Ему не внушала доверия эта груда мяса, некра-
сиво упакованного в тесный френч. Может быть, Геринг и
годился для схватки с Торглером, лицо которого было таким
бесцветным, что этого человека можно было принять за поса-
женного на стул мертвеца, но, повидимому, тут и не требова-
лось схватки.
Взор Роу невольно обращался к Димитрову. Этот темно-
волосый богатырь с необыкновенно живым и привлекательным
лицом был олицетворением жизненной силы и бодрости духа.
В его умных, глубоко сидящих глазах можно было ясно про-
честь то выражение презрения, когда он взглядывал на
Торглера, то жаркую ненависть, когда ему случалось повер-
нуться к Герингу, и почти нескрываемую насмешку при
взгляде на членов суда.
Роу отметил появление в зале трех генералов. Один был
высок, худ и сед; другой — мал, щупл и востронос; третий —
59
круглоголов и краснолиц. Все трое были затянуты в одинако-
во узкие серо-зеленые мундиры, у всех троих одинаково по-
блескивали в глазу монокли.
«Значит, армия не равнодушна к тому, что здесь происхо-
дит»,— подумал Роу.
Да, армия, представленная здесь тремя приехавшими
в Лейпциг генералами — фон Гауссом, фон Шверером и Пру-
стом, не могла оставаться равнодушной к происходящему. Про-
цесс был публичным экзаменом для гитлеровской команды,
выдвинутой хозяевами на авансцену истории, как шайка голо-
ворезов, которым нечего было терять в случае поражения.
Верно оценив интерес командования рейхсвера к процессу,
Роу угадал и причину того, что генералы появились в зале
суда именно сегодня: Геринг был не только офицером, но и
доверенным лицом двух основных акционеров национал-
социализма— тяжелой промышленности и рейхсвера. Гене-
ралы хотели видеть, как будет себя вести их приказчик из
коричневой шайки.
Наблюдая за генералами, Роу пропустил начало допроса
свидетеля обвинения Карнаве, которого прокурор представил
суду как бывшего коммуниста, готового раскрыть «тайные
замыслы» германской компартии.
Когда Роу взглянул на свидетеля, он с первого взгляда
понял, что дела того плохи.
Вопросы задавал Димитров.
— Свидетель — национал-социалистский депутат рейхстага!
Карнаве заносчиво поднял голову:
- Да!
— Был ли свидетель убежден, услышав о пожаре рейхс-
тага, — продолжал Димитров, — что поджог организован
именно коммунистической партией?
— Безусловно!—сказал Карнаве.— Я был убежден.
— Из дела известно, что свидетель пошел из рейхстага
в ресторан «Байернхоф», оттуда в кафе «Фатерланд», потом
в министерство внутренних дел и, наконец, в полицейпрези-
диум.
- Да!
— В каком из этих мест свидетель пришел к убеждению,
что поджог совершен коммунистами? — насмешливо спросил
Димитров.
— Я отвожу этот вопрос,— поспешно сказал председатель.
— Хорошо, пусть тогда свидетель скажет, заметил ли он
в одном из этих четырех мест признаки того, что коммунисты
готовят вооруженное восстание?
— Когда коммунисты подготовляют вооруженное восста-
ние, то заметить этого нельзя,— сказал Карнаве.
60
— Какие именно восстания, подготовленные коммуни-
стами, свидетель имеет в виду?
Карнаве растерянно взглянул на прокурора. Тот бросил
взгляд на председателя суда. Председатель протянул палец
в сторону Димитрова.
— Этот вопрос не относится к делу.
— А по-моему, относится,— настойчиво проговорил Ди-
митров. '
— Димитров! Предупреждаю вас еще раз: вы не должны
так разговаривать с судом. Вы заставите меня снова удалить
вас с заседания!
— Это было бы очень печально, господин председатель.
— Для вас больше, чем для нас.
— Охотно верю, господин председатель: допрос ренегата
Карнаве без меня прошел бы значительно глаже.
Председатель стукнул рукою по столу:
— Перед вами депутат рейхстага!
— Пусть господин «депутат» ответит на вопрос: не
была ли группа Кац — Карнаве в тысяча девятьсот двадцать
пятом году постановлением Коммунистического Интернацио-
нала изгнана из коммунистической партии как враждебная,
ведущая подрывную троцкистско-анархистскую работу, как
группа, в которой оказались преступные элементы?
Председатель снова поднял руку, но Димитров, опережая
его, крикнул:
— Не были ли члены группы Кац — Карнаве изгнаны как
провокаторы и агенты политической полиции, уже тогда
действовавшей против коммунистической партии Герма-
нии?!
Председатель тоже повысил голос до крика:
— Димитров, я предостерегаю вас! Здесь недопустимы
политические диспуты между вами и свидетелями! Вы можете
только задавать вопросы... Садитесь!
— Я имею вопрос!
— Я освобождаю свидетеля от ваших вопросов. Господин
депутат, вы свободны.
— Неслыханно! — протестующе воскликнул Димитров.
— Довольно, или вас выведут!
Димитров опустился на свое место.
В зале наступила тишина.
Словно испытывая терпение присутствующих, председатель
оглядел зал. Отчетливо послышался скрип сапог переминаю-
щегося с ноги на ногу полицейского, стоявшего за спиною
Димитрова. Председатель бросил в его сторону сердитый
взгляд и торжественно провозгласил:
— Свидетель господин рейхсминистр Геринг!
61
Еще прежде чем затих голос председателя, Геринг со-
рвался с места, с грохотом оттолкнув стулья, и, выпятив жи-
вот, с заложенными за спину руками, с высоко вскинутым
подбородком пошел к столу суда. Он ступал так тяжело, что
вздрагивали не только его жирные щеки, но и чернильницы
на столах секретарей.
Почтительно привстав, председатель задал Герингу поло-
женные ритуалом предварительные/вопросы.
В этот момент внимание Роу было отвлечено служителем,
шепнувшим ему на ухо:
— Вас вызывает по телефону Лондон.
Роу с досадой вышел. Когда он вернулся в зал, Геринг
стоял перед судейским столом, широко расставив ноги. Лаки-
рованные краги делали их похожими на чугунные тумбы.
Уперев пухлые кулаки в бока, стараясь изобразить на лице
насмешливую улыбку, он исподлобья смотрел на Димитрова,
который спокойным, ровным голосом задавал ему во-
просы:
— Известно ли господину министру, что трое полицейских
чиновников, арестовавших ван дер Люббе, выдаваемого здесь
за коммуниста, не обнаружили у него партийного билета?
— Известно! — рявкнул Геринг.
— Откуда же взялось официальное сообщение господина
министра о том, что у ван дер Люббе был отобран партийный
билет?
— Я так предполагал.
— И на основании этого предположения сделали вывод,
что имеете дело с коммунистом?
— Это мое дело, что я предполагал и чего я не пред-
полагал.
— Здесь суд, господин министр,— спокойно заметил
Димитров.
— Здесь суд, но в этом суде прокурор не вы!—огрыз-
нулся Геринг.
— Тем не менее вы должны ответить на мой вопрос.
— Вопросы задавайте, обращаясь ко мне,— сердито оста-
новил Димитрова председатель.— А я буду решать, дол-
жен ли’свидетель отвечать на них.
— Так мы не скоро доберемся до истины,— с усмешкой
сказал Димитров.
— Что это? — нахмурился председатель.— Оскорбление
суда?!
— Мне показалось, что это усложнит процедуру.
— В таком случае будьте точнее в ваших выражениях! —
Председатель виновато взглянул на Геринга и, словно сомне-
ваясь, имеет ли он право это сделать, нерешительно! сказал
62
Димитрову: — Задавайте вопросы... только вежливо, пожа-
луйста.
Димитров насмешливо поклонился председателю и обер-
нулся к Герингу:
— Что сделал господин министр внутренних дел, несущий
ответственность за действия полиции, чтобы двадцать вось-
мого и двадцать девятого февраля выяснить все возможные
версии поджога рейхстага и прежде всего пойти по следам
ван дер Люббе, исчезнувшего в полицейской ночлежке Ген-
нигсдорфа?
— Я министр, а не сыщик! Я не бегаю по следам поджи-
гателей! — прорычал Геринг.
— Но разве ваше заключение, что именно коммунисты,
а не кто иной, являются поджигателями, не определило для
полиции весь ход расследования? Не оно ли отвело полицию
от других, истинных следов?
Не давая ему договорить, Геринг крикнул:
— Повторяю: я не чиновник уголовной полиции, а ответ-
ственный министр! Меня не могут интересовать личности под-
жигателей. Мне было важно установить, какая партия отве-
чает за поджог.
— И вы установили?
— Да! Поджог рейхстага — это политическое преступле-
ние. Я убежден, что преступников надо искать именно в ва-
шей партии! — Голос Геринга становился все более хриплым.
Потрясая кулаком в сторону Димитрова, он кричал: — Вашу
партию нужно уничтожить! И если мне удалось повлиять на
следственные органы в этом отношении, то я рад: они нашли
вас!
Он умолк, тяжело дыша, и отер платком вспотевшее лицо.
Димитров все тем же ровным голосом спросил:
— Известно ли господину министру, что эта партия, кото-
рую «надо уничтожить», господствует на шестой части земного
шара, а именно— в Советском Союзе?
— Мы уничтожим ее и здесь и везде...—начал было Ге-
ринг, но на этот раз и Димитров повысил голос:
— Известно ли господину министру, что Германия поддер-
живает с Советским Союзом дипломатические, политические и
экономические отношения, что благодаря заказам Советского
Союза миллионы немецких рабочих имеют работу и хлеб?
Председатель перегнулся через стол, стараясь перекричать
обоих:
— Димитров, я запрещаю вам -вести здесь коммунистиче-
скую пропаганду!
— Но ведь господин Геринг вел же здесь национал-социа-
листскую пропаганду!
63
— Вы не в стране большевиков! — заорал Геринг, угро-
жающе придвигаясь к скамье подсудимых.
— Большевистское мировоззрение господствует в Совет-
ском Союзе, в величайшей и наилучшей стране мира...
— Замолчите! — крикнул председатель.
— Это мировоззрение имеет и здесь, в Германии, мил-
лионы приверженцев в лице наилучших сынов немецкого
народа...
Геринг поднял над головою кулаки и, потрясая ими, исте-
рически завизжал:
— Я не желаю вас слушать! Я пришел сюда не для того,
чтобы вы допрашивали меня, как судья! Судья не вы, а я!
Вы в моих глазах преступник, которому место на плахе... —
Его голос сорвался и перешел в плохо разборчивый хрип. Он
покачнулся. Служитель подскочил к нему со стулом, но
Геринг отшвырнул стул ударом ноги.
Председатель, стараясь перекричать шум, поднявшийся на
скамьях, крикнул Димитрову:
— Ни слова больше, Димитров!
— У меня есть еще вопрос...
— Я лишаю вас слова, замолчите, садитесь!
— У меня есть вопрос! — настойчиво повторил Димитров.
Геринг с усилием, всем корпусом повернулся к председа-
телю и тоном приказа бросил:
— Уберите его отсюда!
Председатель тотчас приказал полицейским:
— Уведите его! — и крикнул вслед Димитрову, которого
полицейские под руки выводили из зала: — Я исключаю вас
на следующее заседание!
Прежде чем Димитров исчез за дверью, Геринг шагнул
в его сторону и, потрясая кулаком, завопил во всю глотку:
— Берегитесь! Я расправлюсь с вами, как только вы вый-
дете из зала суда!
И пошел к выходу, пошатываясь, выставив вперед руки,
слепой от бешенства.
Роу посмотрел на сидевших напротив него генералов. Он
.видел, как они поднялись все одновременно и вышли.
Глядя на их туго обтянутые серо-зеленым сукном спины,
он думал о своем: о том, что, судя по всему, секретной бри-
танской службе придется прийти на помощь нацистам. Ему
было уже совершенно ясно: как ни хочется нацистским юри-
стам осудить Димитрова и в его лице коммунистическую
партию, они не в силах это сделать. Дальнейший ход процесса
терял для Роу практический интерес. Он тоже поднялся и
покинул зал следОхМ за генералами. Поэтому он только из
газет узнал о том, что происходило в заключительном засе-
64
Дании, когда Димитрову было предоставлено последнее
слово. .
— ...Я защищаю себя самого как обвиняемый коммунист.
Я защищаю свою собственную коммунистическую революцион-
ную честь. Я защищаю смысл и содержание моей жизни.
Верно, что для меня как коммуниста высшим законом
является программа Коммунистического Интернационала,
высшим судом — Контрольная Комиссия Коммунистического
Интернационала. Но для меня как обвиняемою и этот верхов-
ный суд есть инстанция, к которой следует относиться со всею
серьезностью не только потому, что он состоит из судей осо-
бой квалификации...
В это время председатель пытается подать голос:
— Послушайте, Димитров!..
Но Димитров не обращает на него внимания.
— ...но и потому, что этот суд может в окончательной
форме приговорить к высшей мере наказания. Я отношусь
к суду серьезно, но это не значит, что я намерен оставить без
возражения то, что тут говорилось. Меня всячески поносила
печать, — это для * меня безразлично,— но в связи со мной
«и болгарский народ называли «диким» и «варварским», меня
называли «темным балканским субъектом», «диким болгари-
ном». Верно, что болгарский фашизм является диким и вар-
варским. Но болгарский народ, который пятьсот лет жил под
иноземным игом, не утратив своего языка и национальности,
наш рабочий класс й крестьянство, которые боролись и
борются, против болгарского фашизма, за коммунизм,— такой
народ не является варварским и диким. Дикие и варвары
в Болгарии — только фашисты. — Тут голос Димитрова звучит
сарказмом.— Но я спрашиваю вас, господин председатель:
в какой стране фашисты не варвары и не дикари?!
Речь обвиняемого, с каждой фразой звучащая все неотра-
зимее, как речь беспощадного обвинителя фашизма, продол-
жается. Каждые пять минут председатель прерывает его воз-
гласами, то просительными, то угрожающими. То и дело слы-
шится:
— Димитров, я запрещаю об этом говорить!.. Димитров,
это выходит за круг обсуждений!.. Димитров, это пропа-
ганда!
Но Димитров даже не оборачивается на возгласы предсе-
дателя. Его голос становится еще громче и страстней.
Председатель в крайнем возбуждении отирает вспотевшее
лицо, комкает платок и хрипло выкрикивает:
— Я запрещаю подобные выпады! — но ответом служит
гневное движение рукой, словно не ему, а Димитрову принад-
лежит тут право давать слово или лишать его.
5. Поджигатели.
65
— Я хочу еще процитировать стихотворение величайшего
поэта Германии Гёте:
В пору ум готовь же свой.
На весах великих счастья
Чашам редко дан покой;
Должен ты иль подыматься,
Или долу опускаться:
Властвуй или покоряйся.
С торжеством — иль с горем знайся,
Тяжким молотом взвивайся —
Или наковальней стой...
Да, кто не хочет быть наковальней, должен стать моло-
том! Эту истину германский рабочий класс в целом не понял
ни в тысяча девятьсот восемнадцатом году, ни в тысяча де-
вятьсот двадцать третьем, ни двадцатого июня тысяча девять-
сот тридцать второго, ни в январе тысяча девятьсот тридцать
третьего...
Председатель вскакивает:
— Димитров! Последнее предупреждение!
Напрасно! Димитров уже не дает ему сесть до конца засе-
дания.
— Виноваты в этом социал-демократические вожди:
вельсы, зеверинги, брауны, лейпарты, Гроссманы. Но теперь,
конечно, германские рабочие смогут это понять!
Председатель предостерегающе поднимает руку, но Дими-
тров. еще не кончил. Он наносит последний удар:
— В семнадцатом веке основатель научной физики Гали-
лео Галилей предстал перед строгим судом инквизиции, кото-
рый должен был приговорить его как еретика к смерти. Он
с глубоким убеждением и решимостью воскликнул: «А все-
таки она вертится!» И это научное положение стало позднее
достоянием всего человечества.
Председатель поспешно собрал бумаги и сделал полуобо-
рот, намереваясь уйти, за ним поднялись все члены суда, но
тут голос Димитрова зазвучал таким поистине глубоким убе-
ждением и решимостью, что все они остановились.
— Мы, коммунисты, можем сейчас не менее решительно*,
чем старик Галилей, сказать: «И все-таки она вертится!»
Колесо истории вертится, движется вперед, в сторону совет-
ской Европы, в сторону Всемирного Союза Советских Рес-
публик, и это колесо, подгоняемое пролетариатом под руко-
водством Коммунистического Интернационала, не удастся
остановить ни истребительными мероприятиями, ни каторж-
ными приговорами, ни смертными казнями. Оно вертится и
будет вертеться до окончательной победы коммунизма!
Председатель трясущимися губами испуганно пробормотал:
— Боже мой, мы слушаем его стоя!
66
8
Эгон остановил свой выбор на небольшой сумке из корич-
нево-серой крокодиловой кожи с замком из топаза. Это было
как раз то, что должно понравиться Эльзе.
Пока приказчик заворачивал коробку с сумочкой, Эгон до-
курил сигарету. Курить на улице было невозможно: моросил
мелкий, как туман, холодный дождь.
Выйдя из магазина, Эгон в нерешительности остановился:
может быть, воспользоваться близостью «Кемпинского», и
зайти позавтракать? Посмотрел на часы. Время завтрака для
делового Берлина прошло, значит, Эгон не рисковал увидеть
в ресторане слишком много надоевших лиц.
Он шел, машинально избегая столкновения с прохожими.
Мысли его были далеко. Все чаще и чаще, помимо его соб-
ственной воли, они возвращались теперь к тому, что осталось
позади. Меньше всего хотелось думать о настоящем, и почти
страшно было думать о том, что ждало его впереди..; Кое-кто
говорил, будто именно перед ними, военными конструкторами,
открывается широчайшее поле деятельности. Даже если это
и так, плодотворная деятельность под «просвещенным» руко-
водством какого-нибудь разбойника в коричневой куртке?..
Слуга покорный! Это не для него.
Если бы швейцар у подъезда «Кемпинского» не узнал ста-
рого клиента и не распахнул дверь, Эгон в рассеянности про-
шел бы мимо.
— Давненько не изволили бывать, господин доктор!
— Много народу? — осведомился Эгон. *
— Завтрак уже окончился.
Действительно, просторный зал ресторана был почти пуст.
Эгон повернул в полутемный уголок, где обычно сидел
в прежние времена. Когда он проходил мимо возвышения,
образующего нечто вроде ложи, оттуда раздался возглас:
— Шверер! Ты или твое привидение?
Эгон с удивлением обернулся и увидел сразу две поднятые
руки. Один из приветствовавших его был широкоплечий чело-
век с правильными чертами лица и тщательно расчесанными
на пробор Темнорусыми волосами. Под левой бровью его само-
довольно поблескивал монокль. Стеклышко сидело там с уве-
ренностью, какую оно приобретает лишь в глазнице прусского
офицера. Хотя этот человек и не был в военной форме, но по
его манере держаться, по заносчиво закинутой голове, по
всему его подтянутому облику можно было судить, что костюм
пилота Люфт-Ганзы не всегда облегал его плечи. Несмотря
на полумрак, царивший в ложе, Эгон сразу узнал Бельца.
Зато ему понадобилось подойти вплотную к ложе, чтобы в
5»
67
собутыльнике Бельца, тучном человеке с заплывшим и крас-
ным, как медная кастрюля, лицом, прорезанным глубоким
шрамом у правой скулы, узнать своего знакомого по Западно-
му фронту, в те .времена капитана пехоты, а ныне штаб-шефа
СА Эрнста Рема. Третий был незнаком Эгону.
Прежде чем Эгон решил, соответствует ли это общество
его настроению, рука Бельца уже схватила его под локоть и
властно потащила за барьер ложи.
— Ну, вот и не верь после этого в оккультные силы! — ве-
село воскликнул Бельц.— Мы только что говорили о тебе!
— Да, да,— подтвердил Рем.— Бельц утверждал, что вы
тот, кого нехватает нашему движению, чтобы подвинуть авиа-
ционное вооружение на десять лет вперед.— Он спохва-
тился:— Вы незнакомы?—И указал на своего молчаливого
соседа.
Навстречу Эгону поднялся сутулый человек с измятым ли-
цом, с маленькими, хитро усмехающимися глазками и пло-
скими, прижатыми ушами.
— Мой друг Эдмунд Хайнес! — представил его Рем.
Эгон вздрогнул и едва не отдернул свою протянутую для
пожатия руку: так вот он каков, этот руководитель штурмо-
виков Силезии!
Хайнес словно уловил трепет, с которым в его ладонь
легла рука инженера. Его глазки сощурились еще больше.
Эгон опустился на подставленный кельнером стул. Как он
оказался в обществе этих людей? И как может Бельц, кото-
рого он^всегда знал как человека своего круга, беспечно пить
и даже, кажется, веселиться в таком обществе?.. Встать и
уйти? Нет, на это у Эгона нехватало мужества. Разве он мог
показать свое презрение этим людям? Рука его сама потяну-
лась к бокалу, наполненному Ремом.
— За приятную встречу,— сказал Рем и всем своим груз-
ным телом повернулся к соседнему столу, где, наклонившись
над телефонным аппаратом и прикрыв рукою рот, чтобы раз-
говор не был слышен, сидел четвертый из их компании. Эгону
не было видно его лица; он видел только широкую спину,
туго обтянутую коричневым сукном тужурки штурмовика и
прорезанную наискось блестящим ремнем портупеи.
— Довольно болтать, Карл! — крикнул Рем.— Ни за
что не поверю, что ты способен уделять столько внимания
делам!
Он взял из вазы апельсин и бросил его в спину сидящего
у телефона. Тот положил трубку телефона и подошел к столу.’
Эгон увидел молодого крепыша с наглым, самоуверенным ли-
цом. На воротнике его.рубашки были вышиты петлицыгруп-
пенфюрера СА. Он молча взял налитый РемохМ бокал и, отпив
68
несколько глотков, бережно поставил его на место. Движения
его были четки, уверенны. Он не произносил ни слова.
Даже когда Рем представил ему Эгона, он только молча
кивнул.
— Мой друг, партейгеноссе Карл Эрнст,— сказал Рем.—
Наверно, слышали?
Да, конечно, Эгон не мог не знать имени Карла Эрнста.
Он понял, почему ему знакома эта самодовольная физионо-
мия. Карл Эрнст — бывший отельный лифтер, а ныне коман-
дир бранденбургских штурмовиков. Эгон боялся, как бы его
взгляд не выдал того, что он думал о Карле Эрнсте и его
собутыльниках. Он опустил глаза.
Бельц заметил смущение Эгона.
— Ты все тот же! — улыбнулся он,—Попрежнему только
математика и математика? Знаете ли вы, господа, что если бы
дать в руки Шверера все, что должен иметь талантливый кон-
структор самолетов, Геринг имел бы самый сильный воздуш-
ный флот в Европе! — воскликнул Бельц.
— Не произноси при мне имени этого борова! — проворчал
Рем.— Я не хочу, чтобы мне портили настроение.
— Между вами пробежала черная кошка?
— Между нами стоит нечто более страшное,— мрачно
произнес Рем.— Нам двоим нет места в этом мире!
Эгон видел, что Рем пьян. Сверкая злыми глазками, тол-
стяк стукнул кулаком по столу.
— Скоро, очень скоро мы покажем фюреру, что стоит этот
его дружок!
— Перестань,— сказал Хайнес, но Рем не обратил на него
внимания.
— Есть только один путь к спасению: превращение моих
молодцов в постоянную армию. Я не собираюсь стать картон-
ным плясуном в руках толстого Германа! — На пылающем
лице Рема все ярче выступали шрамы.— Гитлер презирает
своих старых товарищей. Еще бы! Он прекрасно знает, чего я
хочу. Дайте нам только новую армию, с новыми генералами.
Да, именно так, с новыми генералами. Верно, Эдмунд?
Хайнес молча кивнул.
А Рем, прихлебывая из бокала, продолжал:
— Все, что Адольф знает о войне, он получил от меня. Сам
он — штатский болтун. Настоящий австрияк, чорт бы его по-
брал! Ему нравится торчать на троне и править со своей «свя-
щенной горы». А мы должны сидеть сложа лапы? То, что
придет за мною, будет великим, неслыханным...
Хайнес положил руку на плечо Рема:
— Замолчишь ты наконец?!
Но тот не унимался:
69
— Честное слово, мертвый Адольф принесет нашему делу
больше пользы, чем живой...
— Если ты не замолчишь, я отправлю тебя спать, по-
нял? — прошипел Хайнес.
Рем запустил пятерню в вазу со льдом, где лежали гроздья
винограда, и сжал их так, что брызги сока разлетелись по
всему столу.
Эгону было страшно слушать. Но не меньше он боялся
и встать. Он не знал, что делать, и удивлялся спокойствию
Бельца, потягивавшего вино и снисходительно прислушивав-
шегося к пьяной болтовне Рема. Эгону казалось, что вот-вот
должны появиться эсесовцы, схватить их всех и потащить
куда-то, где придется отвечать за страшные речи страшного
Рема...
Внезапно отчаянный женский крик прорезал чинную ти-
шину ресторана. Вырываясь из рун кельнеров, в зал вбежала
худенькая белокурая девушка. Она, рыдая, упала на диван.
Следом за нею ворвалось несколько штурмовиков. Один из
них схватил девушку за руки и потащил к выходу. Окрик
Хайнеса остановил его.
— Эй, в чем дело?
Штурмовик вытянулся перед Хайнесом.
— С ней шел какой-то старый еврей. Когда мы взялись за
него, она с перепугу бросилась сюда.
Хайнес взял девушку за вздрагивающий подбородок.
— Что ты нашел в ней еврейского? — спросил он штурмо-
вика и обернулся к девушке: — Вы еврейка?
— О мсье! — едва слышно пролепетала она.— Мы фран-
цузы. Мы настоящие французы!.. Меня зовут Сюзанн, Сю-
занн Лаказ...
— А ведь мила! — усмехнулся Хайнес, обращаясь к со-
бутыльникам.— Ну, чего ты ждешь? — спросил он штурмо-
вика.
Тот растерянно топтался на месте.
— Можешь итти! — сказал Хайнес.
Штурмовик щелкнул каблуками и послушно замаршировал
к двери.
— Мой отец! — воскликнула девушка.— Спасите же и
моего отца!
— Эй,— крикнул Хайнес вслед штурмовику,— куда ты
девал ее старикашку?
— Его увезли для проверки.
— Спасите моего отца! — повторяла Сюзанн.
Хайнес подвел девушку к столу.
— Как ты находишь, Эрнст?—спросил он Рема.
— Убирайся к чорту! Меня это не занимает.
70
— Погоди, чудак ты эдакий. Ты же не знаешь, что я хочу
сказать.
Хайнес окинул девущку оценивающим взглядом.
— Если бы тебя спросили, в чьем она вкусе?
Рем взглянул на Сюзанн.
— Таких обожает Адольф! — прохрипел он.— Чтобы они
сидели рядом и смотрели на него умильными глазами.
— Ты угадал мою мысль.— И Хайнес спросил Сюзанн: —
Ваша профессия, фройлейн?
— Журналистка... Собственно, я прежде была журна-
листкой, когда жила во Франции.
— Вот если бы вы были художницей,— сказал Хайнес,—
я устроил бы вам такую карьеру, что... ого-го!
Сюзанн заискивающе улыбнулась:
— Я немного и художница... Я занималась художествен-
ным переплетом редких книг. Но это так невыгодно! Никто не
переплетает теперь книги.
— Переплеты?.. Нет, это не то!
Хайнес еще раз внимательно оглядел девушку и придвинул
ей бокал.
— За нашу дружбу! Ручаюсь, вы не пожалеете о сего-
дняшнем дне. Это говорю вам я, Эдмунд Хайнес! Едем! — Он
сунул девушке в руки ее сумочку и сказал Рему: •— Поезжай
спать!
Ни с кем не простившись, Хайнес взял девушку под руку
и повел к выходу.
— Девчонка совсем недурна,— сказал Бельц, проводив их
взглядом.— Однако не пора ли и нам?
Рем вскинул на него воспаленные глаза:
— Тебе есть куда спешить! А я должен чего-то ждать,
потому что старые куклы с Бендлер1 считают ниже своего
достоинства подавать мне руку!
— У тебя больное самолюбие,— отводя глаза, пробормо-
тал Карл Эрнст.
— При поступлении моих головорезов в рейхсвер им даже
не засчитывают заработанные у меня нашивки,— обиженно
проворчал Рем.—Как будто не штурмовики сделали Адольфа
тем, что он есть! А теперь; видите ли, нашлись моралисты,
прожужжавшие ему уши: «Рему пора укоротить руки». .
— Какое тебе дело до их морали? — спросил Карл Эрнст.
Рем молча оглядел собеседников и, несмотря на опьянение,
уверенно, не пролив ни капли, снова наполнил все бокалы.
— Когда люди начинают лопотать о морали,— проговорил
он,— это лишь означает, что им ничего более остроумного не
1 Бендлерштрассе, где помещалось тогда министерство рейхсвера.
71
приходит в голову. Я горжусь тем, что в моих казармах пах-
нет не потом, а кровью. Ты знаешь, что они придумали? Рас-
пустить моих молодцов в годовой отпуск! Но, честное слово,
если враги штурмовых отрядов льстят себя надеждой, что
штурмовики вовсе не вернутся из отпуска или вернутся
в меньшем числе, то мы заставим их разочароваться. Это вы
все скоро увидите.— Он мутными глазами уставился в лицо
Бельцу.— Бельц, иди служить ко мне! Не пожалеешь! — Хрип,
похожий на рыдание, вырвался из его груди.— Если бы ты
знал, как мне нужны надежные люди!
При этих словах пьяные слезы полились у него из помут-
невших глаз. И, словно это послужило сигналом, за его сту-
лом мгновенно выросла фигура штурмовика. Он подхватил
Рема под руки и, напрягая силы, чтобы удержать в равно-
весии тучное тело шефа, повел его из ресторана.
Бельц и Эгон сели в таксомотор.
— Рем говорил страшные вещи,— пробормотал Эгон.
— Я не разбираюсь в их внутренних делах. С меня доста-
точно того, что нам, кажется, обеспечат надежный кусок
хлеба. Советую и тебе не терять времени.
Автомобиль медленно катился по Лейпцигерштрассе.
Дождь прекратился, но было холодно, поднялся порыви-
стый ветер.
9
Отто ел не торопясь, рассеянно слушая заботливую бол-
товню матери. Он в десятый раз принимался обдумывать
фразу, которой хотел начать разговор с отцом, но снова и
снова оставался ею недоволен. Отто отлично знал взгляды
генерала и понимал, что не имеет никаких шансов на успех,
если прямо скажет, что строй ему надоел и он хочет уйти из
полка. Отец просто выгонит его из кабинета. Помилуй бог,
в этом полку служили пять поколений Швереров!.. Нужно
суметь так подсказать отцу мысль об уходе, чтобы он через
несколько дней преподнес ее Отто как свою собственную.
Полк с его казармой, ежедневными ученьями, со скучной
канцелярщиной и без всяких видов на настоящую карьеру,
какую видели перед собой их отцы, опротивел Отто. Он,
пожалуй, еще ничего не имел бы против того, чтобы остаться
в полку, если бы его средства не были так ограничены. Но
служить в кавалерии, получая впридачу к жалованью жалкие
гроши от отца! Отто даже не имеет возможности держать
вторую лошадь.
Есть же счастливчики на свете! Родители дают им возмож-
ность содержать целые конюшни, участвовать в больших скач-
72
ках и конкурсах, даже ездить со своими лошадьми за границу
Отто не мечтает о многом. Он понимает, что для участия-
в английском дерби нужно иметь лошадей, которые по кар-
ману немногим. Но съездить разок-другой в Ниццу, чтобы
натянуть нос французам и макаронщикам, сидящим в седлах,,
как собаки на заборе,— это он должен был бы себе позво-
лить, если бы отец немножко раскошелился. Странные взгля-
ды на службу у старика... Однако все же, с чего начать раз-
говор?
Отто оглядел себя.в зеркало, поправил портупею, провел
обшлагом по пуговицам мундира и осторожно постучал в
дверь кабинета.
Генерал крикнул отрывисто и нарочито грубо:
— Войди!
Пусть сейчас появится не начальник штаба с очередным
докладом и даже не простой адъютант,— пусть это всего
лишь сын Отто, не следует забывать, что каждый, входя, дол-
жен видеть его суровым и сосредоточенным. Это действует
дисциплинирующе.
С напускною строгостью Шверер сказал сыну, стоявшему
навытяжку у двери:
— Твоя постель—бесполезное украшение комнаты.
Отто опустил глаза:
— Служба, отец!’
Шверер с усмешкой потянул носом воздух:
— От нее пахнет духами, от этой твоей службы!
Веселость генерала означала, что официальному вступле-
нию не следует придавать значения. Завязалась беседа. Шве-
рера интересовало, что произошло вчера в полку.
Обычно Отто охотно поддерживал эту тему, но, сегодня он
постарался отвлечь внимание отца от службы. Он знал, как
это сделать: взял с суппорта станка кусочек обточенной стали.
— Тебе не надоело?
— Это заставляет кровь двигаться быстрее.
Шверер подошел к застекленному шкафчику. На самом
виду лежали изделия Шверера из дерева, кости, но больше из
металла: коробочки, кошельки с секретными замками, замыс-
ловатые, но неудобные зажигалки.
Последним в ряду лежал портсигар. Старик с гордостью
протянул его сыну:
— Открой-ка!
Отто сделал вид, будто ищет секрет. Он знал, что это бес-
полезно. Отец действительно достиг совершенства в изгото-
влении таких кунстштюков, остроумных, но бесполезных.
Кому, в самом деле, нужен портсигар с секретным запором?
Отто возвратил вещицу отцу.
73
— Можно потерять годы — и не откроешь!
— То-то! — Польщенный Шверер движением фокусника
открыл портсигар, окинул Отто торжествующим взглядом и
оживленно сказал: — Но с этими пустяками покончено. Теперь
мне хочется сделать флейту.
— Флейту?! — удивленно спросил Отто.
— Да, да, хорошую флейту! — Шверер хотел объяснить,
какой будет эта флейта, но вдруг заметил в глазах сына вы-
ражение растерянности.— Что-нибудь не в порядке?
Отто улыбнулся через силу:
— Нет, все отлично...
Генерал понимающе рассмеялся и достал из стола два
билета по сто марок. Но тут же быстро, так, чтобы не заметил
Отто, бросил один билет обратно. • Подмигнув, протянул вто-
рой сыну:
— Бери, бери, я знаю, что такое служба в кавалерии.
Отто не удержался от вздоха:
— К сожалению, ты не знаешь, что такое служба в наше
время.
— Я тебя не понял.
— Служить без перспективы...
Генерал нахмурился:
— И снова не понимаю!
— Наша служба не то, что в твое время. Нельзя же
серьезно рассчитывать на войну в нынешних условиях! Где
наше вооружение? Где военная промышленность? Вы думаете,
мы, молодежь, всего этого не понимаем? Наше положение
безнадежно!
— Не повторяй газетной чепухи, печатаемой для народа.
Ты-то должен понимать, зачем это говорится. Мы вовсе не так
одиноки, как хотим казаться. Существование нашей армии —
вопрос жизни не только для нашей промышленности, но и для
английской и для американской, которая в действительности
заинтересована в нас не меньше нас самих. Крупп — не
только Крупп. Это Шнейдер-Крезо, это Виккерс,, это Мицуи,
это Ансальдо! «Фарбениндустри» — это Дюпон, это «Империел
кемикл»!.. Понял?
— Нет.
Генерал с недоверием посмотрел на сына.
— Ты в самом деле не понимаешь?
Отто недоуменно пожал плечами.
— Никогда не думал, что ты такой невежда! — Шверер
удивленно поглядел на Отто, словно видел его впервые.— Ты
не знаешь о том, что в последней войне, когда мы вступали
в Бельгию, в нас стреляли из немецких пушек, изготовленных
для бельгийцев Круппом? Что Шкода, вооружавший австро-
74
венгерскую армию, контролируется французской фирмой
Шнейдера? Что итальянская и болгарская артиллерия была
вооружена французской семидесятипятимиллиметровкой? Что
итальянские крейсеры строились Виккерсом и Армстронгом?
— Отдельные недоразумения, разумеется, могли иметь
место,— пробормотал Отто.
— Так, значит, для тебя все это действительно новость?! —
Шверер мелкими шажками подбежал к одному из шкафов
и отыскал там книгу.— Я прочту тебе несколько выдержек,
чтобы ты не думал, будто я преувеличиваю.— И Шверер
скороговоркой прочел вслух несколько мест из книги, в кото-
рой уверенно находил нужные ему страницы: — «...Теперь
о меди для Германии. Немцы крайне нуждались в этом ме-
талле, и английские коммерсанты пришли им на помощь».--
Шверер взглянул на Отто и с особенным ударением сказал: —
Ты слышишь: английские коммерсанты! А у нас в ту войну
не было более злого врага, чем Англия... Итак: «англичане
пришли на помощь Германии. Они стали снабжать медью ней-
тральные страны, откуда медь могла немедленно перевозиться
в Германию. Таким образом, было переправлено...» Про-
пускаю цифры, они тебе ничего не скажут. «...Аналогичная
история произошла с никелем, главными поставщиками кото-
рого были Канада и Французская Каледония. Ничем не лучше
французов и англичан были американцы. Пресловутая немец-
кая подводная лодка «Дейчланд», как известно, доставила во
время войны в Штаты большую партию химических товаров,
изготовленных «Фарбениндустри», в которых крайне нужда-
лась американская военная промышленность. В обмен «Дейч-
ланд» увезла тот же никель. Шестьсот тонн никеля, изгото-
вленного американским заводом из французской руды...»
Отто перебил отца:
— Махинация отдельных дельцов.
— Вовсе нет,— сказал Шверер.— Если бы заводы Цейсса
в Иене не снабжали своими оптическими приборами англичан
и американцев, тем очень трудно бьцю бы воевать с Герма-
нией.
— Так зачем же Цейсс это делал?
— Чтобы Германия могла получить нужные ей никель,
нефть, медь.— Шверер поставил книгу на место.— Тебе сле-
дует познакомиться со всем этим.— Он отыскал на другой
полке тетрадь.— Вот схемы связи американских концернов
Дюпона и Моргана. Смотри, какая сложная цепь интересов
во всем мире: через английского Виккерса — в Японию и
Турцию, дальше линия тянется во Францию, к Шнейдеру,
оттуда — в Чехословакию, к Шкода. Через банки в Лондоне
и Гамбурге — к Круппу и Тиссену. И снова, собрав все эти
75
нити в один узел, связь, как толстый канат, тянется за океан,
в Нью-Йорк. Теперь-то ты понимаешь, в чем тут дело?
— Довольно смутно...
— Поумнеешь — поймешь!.. Ьни никогда не пойдут на то,
чтобы позволить задушить нас. Не могут пойти. Не только
потому, что в это дело вложены их капиталы, так же как и
наши собственные, но и потому...— тут Шверер сделал шаг
к сыну и наставительно поднял палец—...но и потому, что
немецкая армия им нужна для борьбы с востоком, с тем са-
мым востоком, понятие которого ассоциируется в наши дни
с коммунизмом. Это ты понимаешь?
— Понимаю!
— А остальное поймешь в академии.
Отто счел удобным вставить:
— Может быть, мне действительно пора бросить строй?
Генерал посмотрел на него из-под очков и несколько раз
удивленно моргнул своими выпуклыми большими глазами.
— С тем мусором, что у тебя в голове? — Он фыркнул.—
Когда будет пора, я скажу сам!..
Отто исподтишка посмотрел на часы. Генерал перехватил
его взгляд и сердито махнул рукой в сторону двери.
Отто вышел на цыпочках.
Шверер еще некоторое время, насупившись, глядел на
затворившуюся за сыном дверь, потом вернулся к столу и раз-
драженно передвинул с места на место несколько листков
рукописи. Под руку попалась пачка советских газет. Шверер
отыскал «Красную звезду». На ее первой странице был напе-
чатан большой портрет военного. На Шверера глядели вни-
мательные, умные, с хитринкой глаза. Генерал отодвинул
портрет на вытянутую руку и посмотрел на него из-подочков.
Нахмурился и принялся читать.
Он достаточно хорошо знал русский язык, чтобы почти не
прибегать к словарю.
По мере чтения Шверер заинтересовывался все больше. Он
забыл даже о времени.
Потом в раздражений бросил газету и прошелся по каби-
нету. Он же говорил!.. Он говорил: время, время!..
Он снова схватил газету.
«...Если в 1929 г. на одного красноармейца приходилось
в среднем по всей РККА 2,6 механических лошадиных сил и
в 1930 г.—3,07, то в 1933 г.— уже 7,74. Это значительно
выше, чем во французской и американской армиях, и выше
даже, чем в английской армии, наиболее механизированной...
...Было время, когда все мы — командующие и члены
Ревсовета — тревожились вопросом: справятся ли со сложной
незнакомой техникой наш командир и красноармеец?
76
Опасения наши рассеяны действительностью. Красная
Армия восприняла технику с любовью, рвением и интересом.
Это видно хотя бы иэ того факта, что за один истекший год
мы имеем 152 тыс. предложений от бойцов, командиров и
политработников, от целых взводов и коллективов по линии
технических изобретений и рационализации...»
Шверер потряс газетным листом и с недоумением вос-
кликнул:
— Рационализация?! Генералы, выслушивающие предло-
жения своих солдат?!
Он перевернул газетный лист и еще раз хмуро посмотрел
на портрет, в чуть прищуренные глаза с хитринкой. Потом
вырезал иэ газеты статью и вложил ее в один из многочислен-
ных регистраторов, стоявших на полках.
На корешке регистратора синей тушью были аккуратно
выведены готические буквы: «Woroschiloff».
10
— Человек всегда о чем-нибудь сожалеет. Например, сей-
час я жалею о том, что господь бог не сделал меня скульп-
тором. Я непременно взял бы тебя как модель для статуи
«Мировая скорбь»!..
Эгон поднял голову и увидел Отто.
— Решил кончать со строем,— сказал Отто, опускаясь на
скамью' рядом с братом.— Казарма, плац, казино и снова
казарма? Нет, слуга покорный! Перехожу в адъютанты!
— Но ведь тебе нужен строевой стаж, чтобы попасть
•в академию.
— Академия? С этим тоже покончено.
— Вероятно, для отца это удар?
— Не вздумай ему об этом докладывать.
— Но он, без сомнения, сам узнает.
— Э, мой друг! Тот, чьим адъютантом я сделаюсь на днях,
•не пойдет советоваться с папашей! — Отто быстро оглянулся
н, несмотря на то, что поблизости никого не было, сказал шо-
потом:'—Меня рекомендовали Рему.
Эгон испуганно отодвинулся.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— О да, я уже виделся с ним! Мы отлично поняли друг
друга. Рему нужны люди из 'рейхсвера, которым он мог бы
доверять. Йменно офицеры! Не сегодня — завтра он станет
во главе армии. Ты понимаешь, какой скачок я сразу
делаю?
— Ты не отважился сказать отцу о своем решении?
77
— Он просто не понял бы, но ты должен понять меня.
Я вовсе не хочу остаться за бортом!
— И ради этого ты согласен надеть форму штурмовика?
— Я же сказал тебе: придя в рейхсвер, Ремне может при-
вести с собою ё качестве адъютанта кого-то из банды лавоч-
ников, которые окружают его теперь. Сам он — человек
нашего круга. Такой же офицер, как я, каким был ты сам...
— Ну, что касается моего офицерского прошлого, то ты
лучше сделаешь, если не будешь о нем вспоминать.
— Твое дело, хотя, должен тебе сказать, теперь самое
время вспомнить об этом.
Эгон с горьким чувством смотрел на младшего брата —
живое свидетельство удивительных .превращений, происходя-
щих в сознании немцев!
— Ты не можешь понять своими кадетскими мозгами, что
становишься участником очень опасной игры,— сказал он.
— Не нужно из всего делать трагедию, мой дорогой
доктор.
— А если планы Рема провалятся?
— Ну,— Отто неопределенно помахал рукой,—тогда:
трубач, играй отбой! Вернусь в полк.
— Я видел Рема, Отто,— сказал Эгон.— Видел и слышал
от него то, чего он, наверное, не скажет тебе.
— Ты? — Отто вскочил от удивления.— Ты?
Эгон рассказал брату все, что видел и слышал у «Кемпин-
ского». Он думал, что его рассказ испугает Отто. Но тот
только рассмеялся.
— Все, что ты слышал, не больше чем результат лишнего
бокала шампанского! Рем слишком любит удовольствия, чтобы
играть своей головой... Кстати о Хайнесе! Ты - говоришь, он
уехал куда-то с девчонкой? Это забавно! — Отто взглянул на
часы. — Через полчаса я должен быть у него. Или я попаду
очень некстати, или как нельзя более во-время!
Он вскочил, одернул шинель.
— Будь здоров, милый доктор! Право, не стоит преда-
ваться мировой скорби. Жизнь еще не кончилась из-за того,
что твоя математика теперь не в моде!
Отто козырнул и пошел прочь той особенной деревянной
походкой, которою ходит только одна порода людей — немец-
кие офицеры.
Эгон, не двигаясь, смотрел вслед брату.
Как все это странно! Вот и его брат несет такую же бес>
смыслицу, строит какие-то планы, как те, в ресторане!.. Они
теперь распоряжаются жйзнью. Они намерены, повидимому,
продолжать свое дело: строить коричневую империю штурмо-
виков, какое-то разбойно-солдафонское государство, существа
78
которого Эгон не может разгадать. Они кричат о «революции»,
о «свержении плутократии», но в то же время ходят упорные
слухи, будто вся ремовская армия содержится за счет «Фар-
бениндустри»... Какая-то немыслимая путаница, в которой он
не может разобраться!.. И тут же со всех сторон кричат
о реванше,—сейчас, когда они только что выкарабкались из
мясорубки войны! Реванш? Чьими руками, какими сред-
ствами?
Эгон не знал наверняка, как обстояло дело с другими
частями имперской военной машины, но авиацию-то он знал
достаточно. Может быть, через год-другой Геринг и будет
командовать реальной силой, но сегодня его секретные
армады —миф, созданный молвой. Уж это-то Эгон знает! Не-
даром все-таки он один из лучших конструкторов авиационной
промышленности Германии.
Эгона давно уже мутило при мысли о том, что выходящий
из-под его пера красивый математический расчет должен пре-
вратиться в конкретные формы военных самолетов. Он на
своем хребте испытал всю прелесть этого оружия. Но, увы,
сетовать было поздно! Наци не страдали предрассудками. Они
крепко держали в руках тех, кто был им нужен. Эгон был
уверен: заикнись он о своем нежелании работать в военной
• промышленности — и тотчас же наци забыли бы, что он та-
лантливый конструктор, сын генерала и сам в прошлом
офицер-летчик. С него сорвали бы колодку орденских ленто-
чек; его швырнули бы в один из этих загонов, вроде Дахау:
его уничтожили бы там, чтобы он никогда никому не мог вы-
дать ни одного их секрета. Об этом нельзя забывать. Пусть
лучше вся эта банда воображает, что доктор Шверер —
добротный винтик в их военной машине. Пусть смотрят на
него как на хорошо оплачиваемую прислугу. Он не оби-
жался...
Его вывел из задумчивости холод каменной скамьи, про-
никший сквозь пальто. Он провел рукою по глазам и почув-
ствовал, что рука стала влажной. И пальто и шляпа — все
было мокро.
Эгон поднялся и устало побрел прочь. Дойдя до калитки,
он вспомнил, что забыл на скамейке коробку с сумочкой.
Вернулся, взял коробку. Бумага потемнела от воды и прорва-
лась на углах. Эгон зажал коробку подмышкой, поднял ворот-
ник и сунул руки поглубже в карманы. Он шел, не поднимая
головы. Решил перейти улицу и сошел на мостовую. Над са-
мым ухом раздался гудок автомобиля.
Одновременно с ударом в левый бок Эгон услышал шипе-
ние шин по мокрому асфальту. Падая, он закрыл глаза...
Шофер выбежал из машины и подбежал к Эгону.
79
— Капитан! — воскликнул он.
Эгон упал на одно колено, опираясь рукою о грязную
;мостовую. Над его головою возвышалось круглое крыло авто-
мобиля. От радиатора исходило приятное тепло.
— Господин капитан!— повторил шофер.
— Лемке!
Эгон протянул шоферу грязную руку.
— Вы не ушиблись? -—с беспокойством спросил Лемке,
усаживая Эгона в автомобиль.
— Я сам во всем виноват!
— Я рад, я очень рад вас встретить, господин капитан!
Эгон рассмеялся: •
— Какой я к чорту капитан? Это все забыто.
— Да, это было давно.
— А я только что думал о наших старых временах.
Это была правда. То, о чем только что думал Эгон, имело
прямое отношение к Францу Лемке. Именно он, Франц Лемке,
борт-механик и унтер-офицер, на многое открыл глаза обер-
лейтенанту Эгону Швереру. Эгон, как сейчас, помнит ту ночь,
когда оба они, раненные, лежали под обломками своего «Фок-
кера», сбитого англичанами между линиями окопов. Надежды
на спасение у них не было. Смерть казалась неизбежной, и
Лемке выложил Швереру все, что думал о войне. Он уверял,»
что так же, как он, думает весь народ, за исключением не-
большой кучки тех, для кого’ война была выгодным предприя-
тием. А простые люди или сами участвуют в драке, или знают
войну со слов сыновей, мужей, отцов и братьев, сидящих по
горло в крови и грязи в окопах Франции, России, Галиции,
Румынии, Турции. Лемке высказал непоколебимую уверен-
ность в том, что совершенно так же, как он, думают и враже-
ские солдаты, сидящие в окопах.
В ту памятную ночь обер-лейтенант Шверер сделал откры-
тие: унтер-офицер Лемке лучше него знает жизнь/ Эгон
боялся проронить хотя бы одно слово. Да, так внимательно
Эгон не слушал в университете даже любимейших профес-
соров.
Позже Лемке признавался, что, лежа в госпитале, он
каждый день ждал перевода в военную тюрьму. Ему не вери-
лось, что откровенный разговор с офицером может кончиться
чем-либо иным.
Ранение дало обоим возможность перейти на службу
в тыл. Шверер стал руководителем авиационной лаборатории;
механик—его шофером. По окончании войны они расстались,
йх жизненные пути разошлись. Доктор механики Эгон фон
Шверер продолжал итти по дороге авиационного конструк-
тора, надежно проторенной для него войной, шофер же его
80
вернулся к своей мирной профессии рабочего-металлиста. Он
не стал объяснять своему бывшему шефу, что этот выбор про-
диктован ему не только привязанностью к родному делу, но
и приказом партии. Ей нужны были свои, надежные люди
в рабочей среде — ведь там ковались кадры бойцов против
реакции, которая потихоньку, втайне, но настойчиво, с нескры-
ваемой надеждой на окончательную реставрацию, выгляды-
вала из-за псевдодемократического занавеса Веймарской рес-
публики.
После того как Эгон потерял из виду Франца Лемке, идеи,
с которыми тот пытался его познакомить, постепенно отходили
на задний план, оттесняемые работой, привычными интереса-
ми круга, в котором он вращался, семейными делами.
Эгон давно уже был почти чужим в доме отца. Если бы
не любовь к матери, страдавшей от распада семьи, Эгон пере-
ехал бы на другую квартиру. Немного легче стало с тех пор,
как фирма перевела Эгона на новый филиал самолетострои-
тельного- завода в Травемюнде. Бывать дома приходилось
теперь лишь изредка, в дни поездок в Берлин.
Самым неприятным при посещении дома были встречи
с братьями. Если Отто еще можно было терпеть, как поневоле
терпишь других фанфаронов, то младший брат, Эрнст, был
совершенно невыносим. С тех пор как он надел форму гитле-
ровской организации молодежи, его наглость превосходила
все границы. Мальчишка дошел до того, что устроил в доме
ста проверку прислуги: нет ли в жилах кухарки и горничной
следов неарийской крови? Эгон не мог этого выносить...
— Позвольте, Лемке! — воскликнул Эгон, с удивлением
оглядывая собеседника.— Я помню: профессия шофера была
для вас лишь временным отходом в сторону от основного
дела.
Лемке постарался изобразить удивление:
— Что вы, господин доктор!
Но Эгон настаивал:
— Да, да, я отлично помню. Когда вы соскакивали с си-
денья, чтобы оТворить мне дверцу автомобиля, у вас всегда
бывал такой вид, будто это вас унижает.
— Право же, господин доктор,— с некоторым смущением
пробормотал Лемке,— это вам так показалось.
Как бы хорошо он ни относился к Эгону, он вовсе не на-
мерен был объяснять ему, что необходимость отворять дверцу
хозяину так же отвратительна ему теперь, как тогда, но что
он без всякого протеста выполняет ее и будет выполнять
€. Поджигатели.
81
впредь, пока партия не освободит его от обязанности сидеть
за рулем автомобиля. Лемке не собирался объяснять своему
бывшему офицеру, что фуражка с галуном и медные пуговицы
шоферской куртки были для него не удовольствием, а сред-
ством конспирации в государстве, где всякий немец, не же-
лавший сложить оружие перед диктатурой Гитлера — а та-
кими немцами были все коммунисты,— должен был внешне
перестать быть тем, кем был.
— А вы все тот. же? — неопределенно спросил Эгон
у Лемке.
— В каком смысле, господин доктор?
— Я имею в виду ваши взгляды.
Лемке искоса посмотрел на Эгона:
— Позвольте ответить вопросом: а вы?
Несколько мгновений Эгон смотрел на шофера непони-
мающе, потом расхохотался.
— Вы, может быть, думаете, что я принадлежу теперь
к гитлеровской команде? Нет, дружище, вспомните, что сбли-
зило нас, и вы поймете: для вас я всегда останусь тем, кем
был...
Лемке улыбнулся:
— Это хорошо, очень хорошо, господин доктор!
— А вы, Лемке?
— Я?.. Я все тот же!
— Это тоже хорошо, очень хорошо! — в тон ему ответил
Эгон.
Они помолчали.
— Куда я должен вас доставить? — спросил Лемке.
— Если бы я не вывалялся в грязи, то предложил . бы
посидеть где-нибудь за кружкой пива. У нас есть о чем по-
говорить.
— Мы это и сделаем. Где-нибудь подальше от центра.
У вас есть время?
— Я не спешу.
— В таком случае...— Лемке притормозил машину и бро-
сил взгляд на часы.— А что, если я предложу . вам до того
небольшую прогулку?
— В такую погоду?
— Погода нам не помешает. Куда-нибудь подальше, где
меньше народу. Хотя бы в Грюневальд.
Эгон пожал плечами.
Некоторое время они ехали молча. Лемке опять посмотрел
на часы и сказал:
— Вам будет интересно послушать одну радиопередачу.
— Что-нибудь особенное?
— Москва...— сказал Лемке и быстро взглянул на Эгона,
82 /
как бы пытаясь уловить впечатление, какое произвело на того
это слово.
— Что-нибудь особенное? — переспросил Эгон без боль-
шого интереса.
— Так.;, одна речь. Мне хочется ее услышать.
—- Если это вам интересно... Я ведь не знаю языка.
— Мы услышим перевод.
— То, за что сажают в Дахау?
-- Да.
— Кто же согласится настроить приемник?
- Мы будем слушать из автомобиля.
Они проезжали безлюдные аллеи Грюневальда.
Лемке настроил приемник. Сквозь гудение послышался
шорох и плеск, словно волны прибоя ворошили крупную
гальку на берегу моря. Это были рукоплескания. Они затухали
и снова вздымались. Напрасно слабенькой серебряной струй-
кой рвался в эфир звонок председателя. Наконец апло-
дисменты затихли. Наступила секунда гулкой тишины.
И вот кто-то заговорил на незнакомом Эгону языке.
Эгон, без особого интереса отнесшийся к предложению
послушать радио, почувствовал, как от звуков этого голоса,
принесенного эфиром, равнодушие его тает и раскрывается
душа. Голос был негромкий, он произносил слова неторопливо,
со спокойствием и необычайной уверенностью. Эгон напря-
женно вслушивался, и ему начинало казаться, будто он пони-
мает эти. незнакомые слова. Столько душевной теплоты и
ясности, столько человечного было в голосе, что, когда он
вдруг оборвался, Эгон с сожалением взглянул на Лемке.
Тихонько, словно боясь разрушить очарование, Эгон
спросил:
— Кто это?
Так же тихо Лемке ответил:
— Сталин.
Эгон вынул папиросу и с удивлением заметил, что его
пальцы дрожат. Он поспешно опустил руку. Ему не хотелось,
чтобы Лемке заметил это неожиданное волнение, охватив-
шее его.
Радио молчало. Эгон с нетерпением посмотрел на Лемке.
— Наверно, сейчас будет перевод,— сказал Лемке.
Иэ-за угла показалась фигура полицейского. Лемке вы-
ключил аппарат и тронул машину с места.
Они ехали довольно долго. Эгон с трудом сдерживал же-
лание самому включить радио.
Наконец Лемке остановился и повернул выключатель.
«...Шовинизм и подготовка войны, как основные элементы
внешней политики, обуздание рабочего класса и террор
в-
83
в области внутренней политики, как необходимое средство для
укрепления тыла будущих военных фронтов,— вот что осо-
бенно занимает теперь современных империалистических по-
литиков...»
Сильные разряды заглушили голос в репродукторе. Когда
они затихли, Эгон услышал:
«...победу фашизма в Германии нужно рассматривать не
только как признак слабости рабочего класса и результат
измен социал-демократии рабочему классу, расчистившей до-
рогу фашизму. Ее надо рассматривать также как признак
слабости буржуазии, как признак того, что буржуазия уже
не в силах властвовать старыми методами парламентаризма и
буржуазной демократии, ввиду чего она вынуждена прибег-
нуть во внутренней политике к террористическим методам
управления,— как признак того, что она не в силах больше
найти выход из нынешнего положения на базе мирной внеш-
ней политики, ввиду чего она вынуждена прибегнуть к поли-
тике войны...»
Ах, как несносны эти разряды!
«...если, несмотря на опыт первой империалистической
войны, буржуазные политики все же хватаются за войну, как
утопающий за соломинку, то это значит, что они окончательно
запутались, попали в тупик и готовы лететь стремглав в про-
пасть.
Не мешает поэтому рассмотреть коротко те планы органи-
зации войны, которые вынашиваются теперь в кругах бур-
жуазных политиков...»
Из калитки, ближайшей виллы вышла женщина с сумкой.
Лемке повернул регулятор. Голос в репродукторе стал едва
слышным. Слов уже нельзя было разобрать. Женщина рас-
крыла зонтик и, шлепая по лужам, прошла мимо. Лемке уве-
личил громкость:
«... Третьи думают, что войну должна организовать «выс-
шая раса», скажем, германская «раса», против «низшей расы»,
прежде всего — против славян, что только такая война может
дать выход из положения, так как «высшая раса» призвана
оплодотворять «низшую» и властвовать над ней. Допустим,
что эту странную теорию, которая так же далека от науки,
как небо от земли,— допустим, что эту странную теорию пере-
вели на' практику. Что из этого может получиться? Известно,
что старый Рим точно так же смотрел на предков нынешних
германцев и французов, как смотрят теперь представители
«высшей расы» на славянские племена...» — Разряды,
треск...— «А что из этого вышло? Вышло то, что не-римляне,
т. е. все «варвары», объединились против общего врага и
с громом опрокинули Рим...»
84
— Пустите,— с досадой сказал Эгон и взялся за регуля-
тор приемника. Треск, мешавший слушать, выводил его из
себя.
. «...Наконец, четвертые думают, что войну надо организо-
вать против СССР. Они думают разбить СССР, поделить его
территорию и поживиться за его счет. Ошибочно было бы
полагать, что так думают только некоторые военные круги
в Японии. Нам известно, что такие же планы вынашиваются
в кругах политических руководителей некоторых государств
Европы. Допустим, что эти господа перешли от слов к делу.
Что из этого может получиться? Едва ли можно сомневаться,
что эта война будет самой опасной для буржуазии войной.
Она будет самой опасной не только потому, что народы СССР
будут драться на смерть за завоевания революции... Одна
такая война против СССР уже была, если вспомните, 15 лет
тому назад. Как известно, всеми уважаемый Черчилль облек
тогда эту войну в поэтическую формулу — «нашествие 14 го-
сударств». Вы помните, конечно, что эта война сплотила всех
трудящихся нашей страны в единый лагерь самоотверженных
бойцов, грудью защищавших свою рабоче-крестьянскую ро-
дину от внешних врагов. Вы знаете, чем она кончилась...»
Репродуктор издал сухой треск.
Эгон огляделся и увидел, что они мчатся навстречу дождю
и снегу, залепившему переднее стекло так, что сквозь него
почти ничего не было видно.
Эгон успел заметить промелькнувшие сбоку фигуры двух
медленно' шагающих полицейских. Их черные клеенчатые
плащи блестели под дождем.
11
Приглашение на обед к Гевелингу в отель «Адлон» было
приятно уже тем, что позволило Роу скоротать ничем не
заполненный вечер. Несмотря на профессиональную зоркость
и умение вылавливать из кучи светских условностей зерно
истины, Роу так и не разгадал, чему был обязан приглаше-
нием нефтяного короля сэра Генри Гевелинга.
Допустим, *что Гевелинг при случайной встрече в театре
узнал в нем человека, с которым встречался в Грейт-Корте,—
этого было мало для приглашения на обед. Допустим, что
любопытство толкало' сэра Генри узнать у осведомленного
журналиста, что болтают в обществе о его недавней женитьбе
на парижской кокотке. Но не рассчитывал же он на то, что
Роу выложит ему правду?
Что же еще можно было предположить?..
85
Нет, Роу положительно терялся. Ему не приходило в го-
лову, что Гевелинг мог и вовсе не желать ничего узнать от
него и был вполне удовлетворен тем, что смог невзначай, так
что Роу этого и не заметил, высказать ему собственное мне-
ние по поводу происходящего в Германии. Знал ли хитрый
старый нефтяник, что, выкладывая свои взгляды английскому
журналисту Уинфреду Роу, он как бы шепчет их прямо в ухо
тому, кому они предназначались, но кому он не мог или не
хотел высказать непосредственно? Или было простой случай-
ностью то, что Гевелинг разоткровенничался с повстречав-
шимся ему в Берлине англичанином?
Этого тоже не дано было знать Роу. В иерархии британ-
ской секретной службы он знал только своих официальных
начальников. Об именах тех, кто из-за темных кулис напра-
влял ее усилия и диктовал ей свою волю, он мог только дога-
дываться. И то лишь про себя.
Так или иначе, Роу считал вечер проведенным с пользой.
Он даже склонен был отнести к своей заслуге то, что из вы-
сказываний Гевелинга сделал совершенна ясный вывод: поли-
тика твердой власти в Германии, направленная к скорейшей
и полной ликвидации всяких элементов коммунистического
движения,— это как раз то, что устраивает сэра Генри.
Больше того, утверждение национал-социализма как заро-
дыша международной полиции для всей Европы, между Рей-
ном и Волгой,— это то, что кажется совершенно необходимым
всем, от чьего имени сэр Генри считал себя вправе говорить.
Роу окончательно утвердился во мнении, что нужно помочь
Годару убрать оправданного лейпцигским судом Димитрова.
Цепь логических умозаключений привела Роу к тому, что,
с точки зрения сэра Генри, такой деятель, как Димитров,
опасен не только в качестве непримиримого носителя идей,
враждебных нефтяной державе Гевелинга, но он опасен и как
сила, непосредственно и активно сопротивляющаяся той самой
власти твердой руки, установление которой почиталось непре-
менным условием спасения от большевизма. Победа Дими-
трова была поражением наци, тех самых наци, которые через
посредство Белла получили от сэра Генри не одну сотню ты-
сяч фунтов стерлингов на укрепление своей власти. Чтобы
избежать в будущем в Германии и где бы то ни было новых
поражений сэра Генри, нужно было в корне уничтожать жи-
вую их первопричину — живых коммунистов.
Это было для Роу задачей сегодняшнего дня, даже без
загляда в будущее, где рисовались широкие возможности
использования немецкого фашизма как авангарда экспансии
на восток. Эти планы были столь свойственны империалисти-
ческому складу его ума, что Роу не нужно было даже полу-
86
чать на этот счет каких-либо разъяснений нефтяного короля.
Они вытекали сами собою из его скупых намеков. Логика и
тут приводила Роу к Димитрову. Димитров был болгарином,
деятелем коммунистической партии страны, лежащей на пути
к нефти Малой Азии и Кавказа. Роу уже на заседании суда
видел, кто такой Димитров. Наличие такого деятеля на Бал-
канах отнюдь не облегчит путь сэра Гевелинга.
Не сегодня — завтра Димитров будет выпущен из тюрьмы.
Правда, несмотря на оправдательный приговор суда, они не
хотят его освобождать раньше, чем какая-либо страна согла-
сится впустить его к себе, но тут можно было не сомневаться:
Советский Союз окажет ему гостеприимство,. И кто знает,
сумеет ли Геринг выполнить свою угрозу на коротком расстоя-
нии между тюрьмой и аэродромом?..
Роу остановился, чтобы закурить, и огляделся. Силуэт
Бранденбургских ворот остался далеко позади. В воздухе
стоял аромат распускающихся почек Тиргартена. Роу не лю-
бил Берлина, его мрачных тонов и тяжелых очертаний, не
любил берлинцев с их шумною суетливостью, он не любил
даже берлинскую зелень — худосочную и бледную по сравне-
нию с тою темною и вечно влажною листвой, которую привык
видеть на родном острове.
Пока Роу закуривал, возле него остановилось такси, и
шофер услужливо приотворил дверцу. Роу подумал, сел и
назвал улицу неподалеку от Темпельгофского аэродрома.
Если он застанет дома летчика Бельца, коротающего
в Люфт-Ганзе годы вынужденного антракта в жизни немец-
кой военной авиации, можно будет почти наверняка найти
способ отделаться от Димитрова и за пределами Германии.
Все сделает маленький аппарат с часовым механизмом, поло-
женный в чемодан пассажира или просто в тот самолет, в ко-
тором полетит Димитров.
Бельц вполне надежный немец. Он уже оказывал Роу кое-
какие услуги, когда работал на западных линиях. Правда, он
дорого берет, но игра стоит свеч. Немцы вон сколько истра-
тили впустую на организацию целого процесса. Лишняя сотня
фунтов не разорит секретную службу Британии...
Все устроилось лучшим образом: летчик брался сделать
все. Когда Димитров пересядет в Кенигсберге в самолет
Дерулюфта, он, Бельц, подсунет туда любой сюрприз, какой
заготовит для него Роу.
Роу даже рассмеялся от удовольствия при мысли, что
когда-нибудь ему, может быть, представится случай расска-
зать толстому Герингу, как он опередил его в выполнении
87
его собственной крикливой угрозы. Можно было себе пред-
ставить, как надуется от зависти эта самонадеянная жаба!
Да, Роу даже рассмеялся вслух. Он беззаботно отмахнулся от
мысли, что нужно было бы предупредить Годара о том, что
тот может спокойно возвращаться в Париж.
12
Уже пятнадцать лет немецкие военные теоретики труди-
лись над объяснением того, как случилось, что две с полови-
ною тысячи немецких генералов, каждый из которых в отдель-
ности выиграл хотя бы одно сражение, умудрились все вместе
проиграть величайшую в истории Германии войну. С их точки
зрения это поражение означало больше, нежели государствен-
ную катастрофу. Оно стоило им их армии. Ее преемник, гер-
манский рейхсвер, не имел права подойти к Рейну ближе чем
на пятьдесят километров.
Но все так же Рейн катил свои мутные волны с юга на
север. И Мейзетурм стоял на том же месте, как и в те вре-
мена, когда епископа Гаттона съели мыши. И у Лорелеи все
так же кружил водоворот. Мало что изменилось на Рейне за
тридцать веков, если, конечно не считать того, что вместо
боевых челнов вестготов по нему плыли многочисленные
барки, пароходы и теплоходы, пассажирские и грузовые,
стальные и деревянные. Железо и уголь были их главным гру-
зом. По меньшей мере уже полвека, как поэтический Рейн
стал рекою железа и угля...
В это утро от пристани старого города Кобленца отвалил
пароход, не очень большой и довольно потрепанный. На этом
пароходе, вниз по Рейну, отправилась в экскурсию шумная
ватага юношей.
Одного из них, худощавого семнадцатилетнего парня с не-
здоровым, желтым лицом и узким покатым лбом, звали
Эрнстом Шверером.
Юноши расположились на передней палубе. Директор гим-
назии Шнюпфлер договорился с капитаном: вся эта часть паро-
хода отводится школьникам, посторонние не будут сюда про-
пускаться.
Эрнст предложил выставить в проходах пикеты. Тогда •
никто не, помешает экскурсантам проводить время, как они
хотят.
— И, как настоящие часовые, мы будем сменяться каждые
два часа!—в восторге подхватили школьники.
88
— Нет,— возразили другие,— каждый час! Иначе не все
успеют постоять на карауле.
Несколько человек, назначенных в первый караул, тут же
вытащили значки гитлерюгенда и заняли посты. Как только
пароход отчалил и пристань с полицейским стала удаляться,
Эрнст подошел к борту и запел песню штурмовиков. Директор
Шнюпфлер .обеспокоенно поглядывал в сторону капитанской
рубки. Он дал подписку в том, что не допустит никаких де-
монстраций, а эта песня...
Шнюпфлер знаком подозвал Руппа Вирта. Рупп был един-
ственным в школе, кто силой голоса мог соперничать с Эрн-
стом Шверером.
— Послушай, Руппхен,— ласково сказал директор,—
нужно спеть что-нибудь другое. Ты меня понимаешь,— здесь
еще не настало время для этой нашей песни.
— Да, понимаю, господин директор,— сказал Рупп.
— Затяни «Вахт ам Рейн»1. Это будет более уместно.
«Вахт ам Рейн»? Это было совсем не то, что хотелось бы
спеть Руппу, но, чтобы досадить заносчивому Эрнсту, Рупп
готов был исполнить просьбу Шнюпфлера. Он расстегнул
воротник рубашки и начал прямо со второго куплета, так как
знал, что ребята охотно подхватят именно его..
И действительно, школьники один за другим покинули
Эрнста и присоединились к Руппу. Даже маленький остро-
носый Фельдман старательно выводил куплеты гимна.
Эрнст обиженно умолк. Он, конечно, понимал осторожность
Шнюпфлера, но — прерывать песню СА? Это, пожалуй, слиш-
ком даже для директора. Об этом Эрнст непременно скажет
кое-кому.
Обиженный Эрнст отошел на самый нос парохода и раз-
валившись на скамье, закурил сигарету. По установленному
в их школе этикету, он должен был бы спросить на это раз-
решение Шнюпфлера, но пусть-ка профессор позлится и по-
думает о том, следует ли прерывать такую песню, особенно
когда поет он, Шверер. В конце концов наплевать на то, что
Шнюпфлер директор. Завтра Эрнст уже не гимназист. Если
у него еще и нет в кармане билета наци, то ведь причиною
тому простая формальность. Ему нехватает каких-то двух
месяцев до установленного возраста, когда он сможет стать
таким же партейгеноссе, как сам Шнюпфлер. И неизвестно,
кто тогда окажется на более высокой ступени партийной
лестницы—он, Эрнст фон Шверер, или этот замухрышка,
переименованный из простого шпика в профессора только для
того, чтобы можно было назначить его директором гимназии.
1 «В а х т ам Рей н» — официальный - гимн Германской империи.
89
Эрнст сквозь зубы тонкой струйкой сплюнул через поручни.
С трудолюбивым постоянством шлепали по воде плицы
колес. Снизу, из недр парохода, доносилось мерное дыхание
машины и изредка прорывалось далекое бренчанье не то
пианолы, не то радио.
Эрнст опустил голову на руки, лежавшие на поручнях
борта. Он почувствовал, как все судно сотрясает едва улови-
мая дрожь, порождаемая где-то в глубине машинного отделе-
ния. Там билось стальное сердце парохода, старого немецкого
парохода.
Было смешно глядеть, как барахталось в воде это неуклю-
жее корыто, и даже немножко стыдно перед пассажирами
новых винтовых теплоходов, легко обгонявших «Золото
Рейна».
«Золото- Рейна»?
Мечты Эрнста были .не очень ясны, но вполне целеустре-
мленны. Поколение Эрнста заново перепишет древние сказа-
ния. Придет новый Зигфрид, на нем будет коричневая
рубашка со свастикой на рукаве. Он схватит за глотку
весь мир!
Эрнст поднял голову. Впереди, по правому берегу реки
пейзаж начал меняться. У стоящего на вершине высокой горы
замка кончилась яркая зелень садов. Вдали, над берегом,, на-
висла черная, тяжелая туча дыма.
Эрнст не слушал Шнюпфлера, объяснявшего школьникам
детали рейнской панорамы. По рассказам отца он и сам хо-
рошо знал расположение заводов Круппа — кузницы герман-
ского оружия. Там, за Мюльхофеном, извергали в небо пламя
и дым несколько крупповских домен. С чувством превосход-
ства над смотревшими в рот учителю товарищами Эрнст снова
растянулся на скамье.
Он искал глазами Вирта. Рупп должен был. быть где-
нибудь тут же, неподалеку от Фельдмана, хотя он вовсе и не
еврей, а такой же чистокровный бранденбуржец, как большин-
ство школьников этого выпуска.
Вирта нигде не было видно. Странно, куда он девался?
Эрнст встал, прошелся по палубе за пикеты школьников. Его
привлекли к себе шум и струя теплого воздуха, пропитанного
запахом масла, вырывавшаяся из-под стеклянного капа ма-
шинного отделения. Эрнст наклонился над люком. В глубину
трюма едва достигал дневной свет. Там происходило что-то
похожее на битву железных чудовищ. Эрнст старался при-
помнить описание паровой машины, взаимодействие движу-
щихся перед глазами металлических частей. Вероятно, вон те
резервуары, пышущие жаром так, что воздух над ними
струится, как распускающийся в чаю сахар, и есть цилиндры.
90
Они яркозеленые, медные полоски охватывают их, как обручи
бочку. Вот равномерно, с ленцой двигающийся шток. Значит,
это он, послушйо следуя движениям поршня, другим своим
концом заставляет ползать взад и вперед массивную массу
крейцкопфа. Господи, какая старина! Право, эта старушка,
пароаая машина, стала памятником самой себе! Когда же
перестали строить такие чудовища? Наверно, в конце про-
шлого века. А между тем у нее такой злобный вид, словно
она только и ждет, когда в нее попадет рука неосторожного
смазчика.
Время от времени спокойно, без суеты и страха эта рука
появляется между частями машины, чтобы дать им из лейки
порцию густого желто-зеленого масла. Эрнст увидел смазчика,
парня такого же возраста, как и он сам, коренастого, в синей
курточке, наброшенной на голое тело, с белой косынкой, повя-
занной вокруг шеи на манер галстука. Лицо парня блестело.
От пота или масла? По спокойному выражению лиЦа смазчи-
ка можно было судить, что опасное лавирование между смерто-
носными суставами стального осьминога представляется ему
самым обыкновенным, привычным делом. Парень автоматиче-
скими движениями тыкал носик своей масленки именно туда,
куда было нужно. Он умудрялся в это же время говорить
с кем-то, кого Эрнсту не было видно за его спиной. Лишь
когда парень сделал шаг в сторону, Эрнст увидел Руппа. Вот
странно, и у Руппа был такой вид, будто близость машины не
доставляла ему никакого беспокойства. Он обмахивался шап-
кой, как веером, и внимательно слушал смазчика. Вот
Рупп быстро огляделся по сторонам и наклонился к уху
парня.
Время от времени смазчик понимающе кивал. О чем может
говорить Рупп с этим замазанным парнем? Эрнст хотел бы
это знать!.. Во всяком случае, Руппу придется об этом рас-
сказать кое-кому. Эрнст скажет, где Рупп болтался в то вре-
мя, когда его товарищи слушали беседу директора и пели ве-
селые песни.
В наступающих сумерках Шнюпфлер умудрился отыскать
на берегу живописные развалины Драхенфельса — замка, в
котором, по преданию, Зигфрид убил дракона. Вершина
полуразвалившейся башни была освещена лучами заходящего
солнца. Казалось, будто башня наполнена бушующим пла-
менем.
— А теперь, мальчики, сюрприз! — торжественно провоз-
гласил Шнюпфлер.— Каждый получит стакан доброго немец-
кого вина, которое называется «Кровью дракона». Оно де-
лается из благородной лрзы, растущей на этой горе за разва-
линами замка!
91
Шнюпфлер, как фокусник, трижды хлопнул в ладоши.
Кельнеры внесли корзину с длинными узкогорлыми бутыл-
ками «Драхенблута».
Школьники выстроились с наполненными стаканами в ру-
ках. Шнюпфлер откашлялся, готовясь к речи, и уж поднял
было руку со стаканом, когда со стороны одного из пикетов
послышались шум, крики.
Караульный прибежал с докладом, что какой-то посторон-
ний здоровенный малый пытается прорваться на переднюю
палубу, что он сильно навеселе, что одного патрульного он
уже уложил ударом кулака.
Прежде чем Шнюпфлер принял решение, виновник проис-
шествия ворвался на палубу. Это был коренастый детина
в сильно помятом спортивном костюме, в широких штанах,
заправленных в грубые шерстяные чулки. Голова его была
непокрыта, и волосы беспорядочно рассыпались под дуно-
вением ветра, набегавшего с носа парохода.
Он остановился перед выстроенными вдоль борта учени-
ками, подбоченился, расставил ноги, чтобы придать большую
устойчивость телу, и несколько мгновений молча оглядывал
юношей.
— Ни одной знакомой физиономии! Но... все равно: здо-
рово, верблюды! — крикнул он.
Одни удивленно молчали, другие ответили нестройным хо-
ром. Шнюпфлер стоял в нерешительности.
— Вы знаете, кто перед вами? — покачиваясь, спросил
незнакомец.— Я тоже был когда-то таким же верблюдом и
именно там же, в гимназии Моссе! — Он обернулся к Шнюп-
флеру: — Я узнал, что наша гимназия совершает экскурсию,
и решил повидаться с верблюжатами, хотя, повидимому, ни
один из вас меня уже не помнит. Помнит ли кто-нибудь
Пауля Штризе, чемпиона гимназии по боксу и выпивке, а?..
Не беда! Вам полезно видеть, что может выйти из каждого из
вас! — Он ткнул себя пальцем в грудь.— Верно, верблю-
жата?
Среди учеников послышался довольный смех.
— Я вижу,— продолжал Штризе,— вы готовитесь выпить
за что-то. Ваш достойный руководитель,— Штризе сделал на-
рочито почтительный поклон в сторону Шнюпфлера,— пред-
ложил вам какой-нибудь скучный тост. Я. знаю моссовскую
закваску и традиции старого медведя...
— Фью,— раздался из толпы голос,— медведя уже нет!
— Тем лучше для вас и тем хуже для ваших мозгов. Ста-
рик кое-что знал. И то, что знал, умел вбивать в наши головы.
Впрочем... я не уверен, что его знания так уж необходимы
в наше время.
92
При этих словах Шнюпфлер беспокойно дотронулся до
рукава Штризе.. Тот нетерпеливо стряхнул его руку.
— Ну, вот ты,— он ткнул в сторону одного из юношей,—
скажи мне: что ты собираешься делать по окончании гимна-
зии?
После недолгого размышления юноша громко ответил:
— Поступлю в университет.
— Что, что? — насмешливо спросил Штризе.— Повтори,
чтобы слышали все!
Юноша смутился и молчал.
Штризе рассмеялся:
— Вы слышали? Он собирается в университет! Чтобы
остаться недоучкой? Да, да, не ухмыляйтесь вы, там, на левом
фланге, чорт вас побери! Сколько бы лет своей жизни вы ни
потратили на университет, вы все равно выйдете из него не-
доучками!
— Почему? — спросил кто-то из задних рядов.
— За сорок веков известной нам — заметьте: только из-
вестной нам!—жизни человечество накопило больше знаний,
чем может вместить мозг. Не в сумме, а даже в каждой
отдельной отрасли. Самый ученый человек на земле знает
только то, что он ничего не знает. Чтобы люди снова могли
почувствовать себя знающими что-то, нужно уничтожить де-
вять десятых знаний, накопленных наукой, литературой,
искусствами. Слишком много мусора сберегли для нас наши
непредусмотрительные отцы. В наше время, верблюжатки,
нужны не «Илиада» и «Метаморфозы», а что-то иное!.. Вы
не дети и сами понимаете, о чем я говорю... Где-то там...—
не договорив, Штризе показал в сторону левого берега
Рейна.— Ну, раз, два, направо... кругом!..
Ученики послушно, как на строевых занятиях, выполнили
команду. Теперь они стояли лицом к левому берегу. Перед
ними в темноте плескалась река, а над ее слабо отсвечиваю-
щей рябью чернели вдали массивы прибрежных гор. Луны еше
не было. Пейзаж казался таинственным и мрачным.
— Немцы,— внезапно распаляясь, крикнул Штризе,—
смотрите: там — Франция! Пока она еще далеко. Но...— он
поднял кулак и погрозил западу.— Вы меня поняли: мы не
боимся! Мы презираем и ненавидим.— Он оглядел ребят.—
Презираем?
— Презираем! — хором ответили ученики.— Ненавидим!
Ненавидим! Ненавидим!
— Пока мы не можем еще сделать ничего другого...
только добрый немецкий плевок в сторону Франции!
С этими словами Штризе плюнул в сторону черного таин-
ственного запада. Его примеру последовали все остальные.
93
Шнюпфлер в восторге поднял стакан и залпом осушил
его.
Наступившая после криков тишина показалась особенно
глубокой. Ее нарушил стук шагов. Эрнст вышел из рядов.
Четко стуча каблуками, он подошел к стоявшему на левом
фланге маленькому Фельдману:
— Ты... не плюнул!
Фельдман побледнел так, что в темноте его лицо казалось
белой маской.
Эрнст приблизился к нему еще на шаг.
Ученики молчали.
Штризе стоял, покачиваясь на раздвинутых ногах. Зало-
жив руки под пиджак на спине, он с любопытством наблюдал
за происходящим.
— Ты — паршивая еврейская свинья! — крикнул Эрнст, в
все услышали звук сильного удара по лицу.
Очки упали с тонкого носа Фельдмана. Жалобно звякнули
разбившиеся стекла. Бледная маска лица окрасилась темной
полоской крови.
Никто не шевелился. На лице Штризе появилась доволь-
ная улыбка.
Но в этот момент перед строем школьников мелькнула фи-
гура Руппа, и Эрнст получил звонкую затрещину.
Эрнст бросился на Руппа. Оба повалилйсь на палубу, на-
нося друг.другу удары. Строй сломался. Школьники обступили
дерущихся. Кое-кто пытался, улучив момент, нанести Руппу
удар ногой или кулаком.
Расталкивая юношей, в круг пробрался Штризе.
Рупп понимал, что заступничество за Фельдмана не сойдет
ему с рук, даже если он не даст Эрнсту одолеть себя. И он,
еще яростнее наседая на противника, наносил ему удары та-
кой силы, что Эрнст перестал уже выкрикивать ругательства,
а потом и вовсе затцх. Он сделал вид, что не в силах больше
сопротивляться. Рупп, шатаясь, поднялся, повернулся к нему
спиной; тогда-то Эрнст и нанес ему такой удар ногой в пояс-
ницу, что Рупп упал без чувств.
Школьники, во главе со Штризе, обступили сидевшего на
палубе и плевавшего кровью Эрнста.
— Ваш товарищ пострадал из-за еврея, а эта свинья жива
и здорова! — крикнул Штризе.— Неужели никто из вас не
даст ему то, что он заслужил?
Несколько мальчиков приблизились к испуганно скорчив-
шемуся на скамейке Фельдману.
— Ну же, смелее! — кричал Штризе.— Кто вы: девчонки
или молодые бойцы фюрера?..
94
Один из учеников, по прозванию «Золотозубый», подскочил
к Фельдману и наотмашь ударил его.
С криками подбежали и другие. Фельдман упал со ска-
мейки.
— Ногами его! — крикнул Штризе и первый нанес удар
своим тяжелым ботинком в лицо Фельдману.
Золотозубый бросился к корзине с опустошенными бутыл-
ками и схватил одну из них за горлышко. Приловчившись, он
нанес Фельдману удар по голове. Тело мальчика конвульсивно
содрогнулось.
Штризе стряхнул с плеча руку побледневшего Шнюпфлера.
— Пойдите к чорту!.. Вы сами должны были бы делать
из них бойцов.— И, обращаясь к юношам, торжественно про-
говорил:— Молодцы!.. Вы вели себя, как настоящие нацио-
нал-социалисты!.. Хайль Гитлер!..
Ему ответил нестройный хор хриплых от возбуждения
голосов. В наступившей тишине было слышно, как у борта
тошнит кого-то из гимназистов.
Спустившись в салон первого класса, Штризе подошел
к столику, за которым сидел худощавый мужчина средних-лет
в сером дорожном костюме в мелкую клеточку.
В его наружности не было ничего примечательного: «обык-
новенное» лицо с «обыкновенным» носом, с «обыкновенными»
глазами и с таким же, ничем не характерным ртом. В числе
особых примет этого человека не удалось бы записать даже
цвет его глаз — они были какой-то неопределенной окраски.
Темнорусые волосы незнакомца были расчесаны на пробор.
Даже в этом проборе не было ни особенной тщательности, ни
небрежности, могущей броситься в глаза. Заметными были
у этого человека, пожалуй, только руки с длинными, нерв-
ными пальцами. Такие пальцы бывают у шулеров и карман-
ников.
Никого, кроме этого человека, в салоне не было.
Штризе тяжело опустился на стул.
— Если можно, рюмку коньяку! сказал он человеку
в сером.
Тот налил и выжидательно смотрел, как Штризе медленно,
закрыв глаза, пил.
— Что с вами? — спросил он, тронув Штризе за плечо.
Ничего особенного... Просто я хорошо сейчас позаба-
вился.
— Всюду-то вы найдете девчонку.
— Девчонки тут ни при чем! Я давал урок твердости
духа... Там, кажется, прикончили еврея.
Собеседник быстро огляделся и укоризненно покачал го-
ловой.
95
— Недоставало нам еще ввязаться тут в какую-нибудь
историю с полицией.
— Ничего не случится! — Штризе закурил и пустил не-
сколько колец дыма.— Неужели никогда не настанет такое
время, когда и тут можно будет делать что угодно, не спра-
шивая разрешения?
— Настанет, и скорее, чем некоторые думают.
— Ах, Кроне! — мечтательно проговорил Штризе.—
Если бы все думали по-вашему!..
— Не воображаете же вы,— сказал Кроне,— что деньги,
которые текут отсюда, с Рейна, в кассу партии, даются ради
того, чтобы навести порядок только у нас, по эту сторону
Рейна?.. Проценты с них начнут поступать только тогда,
когда нашей будет вся Германия.
— Союзники никогда на это не пойдут!
Кроне, отпил глоток и бросил в рот несколько стружек
сухого картофеля. Он нагнулся, чтобы Штризе было лучше
слышно.
— Работая с нами, вы должны знать: наша сила в том и
заключается, что им никогда не сговориться между собою...
Не пройдет и года, как трубы Круппа задымят вовсю!
— У нас нет для этого денег.
— За спиною друг друга бывшие союзники сами понесут
нам деньги. И запомните еще одно, запомните твердо, навсег-
да: наши лучшие друзья — американцы. Оттуда, из-за океана,
светит нам золотое солнце!
— Я верю в то, что Германия воскреснет, но не могу по-
верить, что это будет скоро. Вспомните Компьен!
— А что такое Компьен? — Кроне снисходительно улыб-
нулся.— Именно там, в вагоне Фоша, мы нанесли союзникам
•существенное, хотя и мало кем понятое, поражение. Вместо
того чтобы уничтожить нашу армию, лишить ее живой силы,
они позарились на наши пушки и самолеты. Они потратили
миллионы франков и фунтов стерлингов, чтобы уничтожить
то, что нам все равно пришлось бы бросить в котел как уста-
ревший хлам. Они не поняли, что мы не стали бы тратить силы
на вывозку всего этого устарелого мусора, когда нужно было
спасать самое ценное, что когда-либо было, есть и будет
у любой армии,— ее живую силу, ее солдат и генералов.
— Чтобы по приезде сюда солдаты устроили революцию?
— Революция революцией, но вместо ста тридцати диви-
зий, ушедших на Западный фронт в тысяча девятьсот четыр-
надцатом году, мы отвели в ноябре тысяча девятьсот восем-
надцатого года, на линию Зигфрида сто шестьдесят дивизий.
На тридцать дивизий больше! Мы не взорвали ни одного
километра наших железных дорог, этих нервов, войны. Мы уже
96
сейчас имеем сто тысяч унтер-офицеров, прошедших первый
срок рейхсвера, и столько же обучающихся в нем заново. Мы
имеем миллионы солдат, десятки тысяч унтер-офицеров в по-
лиции, в СА и СС. И все это только потому, что' союзников
прельстила перспектива ломать наши изношенные пушки и
устарелые аэропланы. Так кто же, по-вашему, потерпел пора-
жение в Компьене? Ну же, говорите!
Штризе молчал. В салоне воцарилась тишина. Не было
слышно даже ударов плиц пароходных колес.
Неожиданно послышался голос Эрнста:
— Мне очень нравится то, что вы говорите!
Он стоял, прислонившись к притолоке, окровавленный,
в изорванной одежде.
Кроне резко обернулся. Штризе успокоил его движением
руки.
— Ничего! Кажется, это вполне свой парень.— И, вслу-
шавшись в тишину, спросил:—Мы причалили?
— Да, какая-то пристань,— ответил Эрнст.
В. ответ на вопросительный взгляд Штризе, устремленный
на его покрытое ссадинами лицо, Эрнст сказал:
— Немного болит. Но это ничего. Важно покончить... со
всем этим!
Штризе взял свой бокал и протянул его юноше:
— Скоро мы их добьем!
Эрнст кивнул и выпил вино.
Кроне бросил на стол деньги и в сопровождении Штризе
покинул салон.
Эрнст посмотрел на свет бутылку и выцедил остатки вина
себе в рюмку.
Теперь, оставшись один, он вдруг почувствовал, что изра-
ненное лицо мучительно болит. Еще сильнее болело плечо.
Этот Рупп здоровый парень. Ну, да не беда! Рано или поздно
Эрнст с ним разделается!..
Эрнст устало опустился на диван. Он сидел и думал о том,
что нужно поторопиться со вступлением в штурмовой отряд.
Ему надоело быть в глазах окружающих мальчишкой. Пора!
Пора! А то можно прозевать самое главное. Тот момент, когда
начнется настоящий дележ добычи — не еврейских лавчонок,
а миллионов, предназначенных для ловкачей, которые сумеют
оказаться на верху кучи. Эрнст знает, уже есть секретный при-
каз брать на службу в государственные учреждения, фирмы и
на заводы тех, кто состоит в списке «старых бойцов», участ-
ников переворота. Они получат работу в первую очередь.
Разумеется, Эрнста не интересовала ни одна из этих подачек,
предназначенных для стада. Тех мест, которые интересуют его,
немного. Они исчисляются не сотнями тысяч, даже не тыся-
/ Поджигатели.
97
чами. Их, в лучшем случае, сотни, может быть даже десятки.
Чтобы занять одно из них, нужно поскорее сбросить мальчи-
шеские штаны. Он докажет, что ему пора взяться за настоя-
щее дело)!
За бортом снова послышалось шлепанье по воде пароход-
ных колес.
Эрнст встал и подошел к широкому окну. Черная ночь. Едва
виден контур гористого берега. Далеко, вверх по горе, взби-
рается автомобиль. Издали казалось, что он движется совсем
медленно. О быстроте его бега можно было судить лишь по
тому, как часто менялось положение его фар. То они оборачи-
вались к реке ослепительными голубыми пятнами, то вовсе
исчезали, то бросали длинные лучи вдоль берега, следуя
извивам дороги.
13
Автомобиль с ходу брал крутые повороты. На его заднем
сиденье, забившись в угол, сидел Гитлер. Казалось бы, здесь,
без свидетелей, он мог дать полную волю владевшему им
бешенству. Но именно потому, что не было зрителей, перед
которыми стоило разыграть спектакль, Гитлер молчал. Он не
собирался признаваться сидевшему впереди адъютанту, что
полчаса тому назад не был допущен на совещание, ради кото-
рого прилетел на Рейн. Он, рейхсканцлер! Очень вежливо, но
настойчиво ему предложили подождать результатов совеща-
ния у себя в Годесберге. Его вызовут, когда будет нужно...
Этого унижения он им никогда не забудет!
Впрочем, дело, конечно, не в унижении, а в том, что он
не будет знать, о чем они там говорят.
Фриц Тиссен был, как всегда, любезен и приводил убеди-
тельные соображения, почему Гитлеру не следует присутство-
вать на совещании.
— Вы должны меня понять, мой фюрер,— сказал Тис-
сен:— это же совершенно частная встреча...
Но Гитлер отлично понимал, в чем тут дело. Происходит
торг между Тиссеном, ведущим за собою стальных, угольных
и железорудных королей Германии, с одной стороны, и Кар-
лом Бошем, представляющим всю свору химических фабри-
кантов,— с другой. Во главе химической колонны шествуют,
конечно, «ИГФИ» и «Лойна». Оттуда текли когда-то деньги
на шлейхеровский «комитет Гинденбурга», сумевший прота-
щить на президентский пост выжившего, из ума фельдмар-
шала. Оттуда Рем черпал средства на свои авантюры. Да,
чорт побери, Курт Шрейбер, конечно, был прав. Нужно найти
путь к соглашению между ними. Едва ли это уж так трудно.
98
Неужели они не могут поделить между собой: недра Рура —
Тиссену, Круппу и Стиннесам, калий и прочая химия —
Шмитцу?..
Профессиональный преступник даже в самых простых
житейских случаях ищет сложных путей к обману. Так и
Гитлер. Он полагал, что не сможет стать слугою рурских
магнатов железа и угля, не надув генералов рейхсвера, кото-
рые вывели его жалкую ладью в открытое море большой
политики. Гитлер действовал, как шулер: путал карты всех и
вея, чтобы попытаться в этой путанице набрать побольше
козырей, настоящих или фальшивых — все равно. Было по-
хоже на то, что он не отдает себе отчета в главном: что наи-
более спутанными являются его собственные карты. Даже тут,
в машине, один на один с самим собою, он не мог признаться,
что хотя его и именуют «канцлером», в сущности он выпол-
няет те же функции, что и в 1918—1919 годах, когда он был
мелким шпиком-провокатором у начальника разведки рейхс-
вера мюнхенского округа капитана Рема. Правда, его теперь
больше не называли по номеру «агент 18-бис», больше не
использовали для организации провокационных групп, полу-
чивших наименование национал-социалистской «рабочей»
партии, ему больше не платили по десять марок «с головы»
каждого подведенного под арест спартаковца, но... но звание
рейхсканцлера не избавило его от положения лакея у истин-
ных хозяев Германии, при этом лакея двух господ — юнкер-
ско-генеральской камарильи и промышленно-банковского
капитала; его роль попрежнему заключалась в том, чтобы
организовывать всякие провокационные партии и группы
с целью взрыва одних в интересах других; ему попрежнему
платили ровно столько, во сколько оценивали голову того или
иного уничтоженного политического противника. И его так же
заставляли ждать за дверью решения хозяев, как он бывало
ожидал его в коридоре мюнхенской казармы.
Его вытащили из клоаки баварского сыскного бюро ради
того, чтобы он своим кликушеским хрипом «народного ора-
тора» и своим воображаемым пришествием из «низов» помог
обмануть германский народ и поставить этот народ, как
ландскнехта о семидесяти миллионах голов, на службу миро-
вой реакции, чьи алчные взоры были обращены на восток, на
высящуюся там цитадель коммунизма.
А пока Гитлер, как маньяк, мечтал об осуществлении
«личных» планов, не замечая того, что они внушены ему
хозяевами. Первым шагом к осуществлению этих планов ему
представлялось безраздельное господство над Германией,
надо всей Европой,— его «личное господство!..
Гитлер стиснул пальцы так, что • хрустнули суставы.
7*
99
Европа!.. Если Курт Шрейбер не хвастает, говоря, что кре-
диты, обещанные американцами, практически не ограничены,
то мысли обо всей Европе вовсе уж не такая далекая утопия!
Гитлер пошлет тогда к чорту Гевелинга с его мелкими подач-
ками и этих скопидомов из Комитэ де форж, способных нате-
реть мозоли на языке, торгуясь из-за каждого сантима.
К чорту их! Игра пойдет другая. Скорее бы только покончить
с этим Ремом!
Впрочем, из всего этого, чорт возьми, не следует, что его
можно заставлять ждать решения в прихожей. Им хотелось
заставить его поволноваться? Что же, на этот раз сила в их
руках. Но, видит бог, он возьмет свое! Он отплатит им за это
унижение и страх!..
Он принял все меры к тому, чтобы ни Шлейхер, ни
Рем, ни даже Геринг не узнали о совещании и, тем более,
не могли на него проникнуть. Он приказал Гиммлеру не оста-
навливаться ни перед чем. За попытку приехать сюда каждый
из этих троих заплатил бы жизнью. Но где гарантия, что кто-
нибудь из сидящих в замке Шрейбера не заинтересован в его,
Гитлера, гибели больше, чем в гибели Шлейхера или Рема?
Разве исключено, что кто-нибудь уже принял меры к тому,
чтобы он, Гитлер, никогда не вернулся отсюда?..
Дорога свернула в сторону. На мгновение в полосе света
появилась человеческая фигура, прижавшаяся к придорожной
скале. Гитлер испуганно откинулся на спинку сиденья: вот
оно!.. Он пригнулся, пряча голову. Ноги его судорожно упер-
лись в переднюю стенку кабины, словно понуждая машину
к еще более быстрому движению.
Но фигура на дороге так же мгновенно исчезла в темноте,
как и появилась. Страх, жаркой волной ожегший лицо,
медленно стекал вдоль тела, расслабил спину, неприятным зу-
дом защекотал пальцы ног.
Автомобиль стремительно пронесся мимо маленького го-
родка, прилепившегося у самой реки, над пристанью. Мельк-
нули огни, белые стены домов. Прозвучал, словно оброненный
оркестром, обрывок веселой музыки. Из-за поворота реки
вынырнул ярко освещенный пароход. И снова впереди не было
ничего, кроме ночного мрака, раздвигаемого лучами автомо-
бильных фар...
Одинокий пешеход, прижавшийся к скале, отделился от
нее, как только автомобиль Гитлера промчался мимо него. Он
закурил и снова зашагал по шоссе. Тот, кто увидел бы
в короткой вспышке спички его лицо, без сомнения, успел бы
узнать Паркера, занесенного в список пассажиров теплохода
100
«Фридрих Великий» под именем Чарльза Друммонда, инже-
нера и коммерсанта.
Не доходя метров пятидесяти до развалин башни «Семи
жен», Паркер свернул в темную аллею старых лип и вскоре
очутился перед уединенной маленькой виллой, погруженной
в полную темноту. Ему пришлось дважды позвонить, прежде
чем дверь виллы отворилась. Он ни слова не сказал вышед-
шей к нему заспанной старухе, только сделал пальцами не-
сколько знаков, похожих на те, какими объясняются глухо-
немые. Старуха так же молча провела его в комнату, слабо
освещенную лампой под низким абажуром. Окна комнаты
были плотно затянуты толстыми шторами. В спертом воздухе
стоял неприятный запах * давно не проветривавшегося поме-
щения.
Дверь за Паркером затворилась, и он остался в одиноче-
стве.
Прошло около получаса. Паркеру показалось, что он услы-
шал слабый звонок. Через минуту в комнату вошел Кроне.
Удостоверившись в том, что каждый из них видит перед
собой именно того, кто был ему нужен, они перебросились
несколькими короткими фразами. В заключение Кроне сказал:
— Больше мы с вами не должны встречаться. Связь мы
будем осуществлять... через Геринга.
Как ни был спокоен Паркер, Кроне все же уловил легкое
движение бровей, выдавшее его удивление.
— Б$>1ло бы лучше, если бы вас прислали с паспортом
журналиста,— сказал Кроне.— Но раз уж вы «инженер»,
Геринг подходит больше других... Вам ведь все равно?
— Конечно, сэр,— скромно согласился Паркер.
— Ну что же, сойдет, «инженер Чарльз Друммонд». В пер-
вый раз вы попросите у него свидания по телефону.
— Слушаю, сэр.
— Из моей телеграммы вы узнаете день и час, когда
нужно позвонить Герингу. Звонок должен быть абсолютно
точен.
— Разумеется, сэр.
Кроне прошелся по комнате, вспоминая, не упустил ли
чего-ну будь.
— Не знаю, когда мы с вами сможем снова встретиться.
Может быть, никогда... Мне было приятно увидеть своего
человека.
— Очень рад, сэр.
— Постарайтесь не быть простаком. Это будет стоить шеи
вам и... может быть, мне.
— Можете быть спокойны, сэр.
Не подавая Паркеру руки, Кроне кивнул ему и вышел.
101
Подавленный и злой, Гитлер поднялся в номер гостиницы
в Годесберге. Быстрая езда утомила его. Он ничего не отве-
тил на нетерпеливый вопрос Геббельса. Только когда вышел
адъютант и когда Геббельс повторил вопрос, Гитлер с неохо-
тою рассказал о происшедшем в замке Шрейбера.
— И вы уехали? — в неподдельном ужасе прохрипел Геб-
бельс.
— Не мог же я сидеть в прихожей!
Грубое ругательство по адресу Тиссена сорвалось е губ
Геббельса.
— Как можно было делать такую глупость! — крикнул он.
обращаясь к Гитлеру.— Подумаешь, унижение! Мало мы их
вынесли! Еще одна ночь,— он сделал широкий жест,— и
больше никаких препятствий!.. Вы не должны были оставлять
их без присмотра. Нужно было войти к ним, ворваться силой!
Такие события происходят раз в жизни.
— Теперь уже. поздно,— устало пробормотал Гитлер.
— Да, поздно!.. Гесс был прав: вас нельзя было пускать
одного... Подумаешь, унижение! А когда ремовские молодцы
будут выпускать нам кишки — это будет веселее?
При имени Рема Гитлер вскинул голову и, багровея,
крикнул:
— Этого не будет! Не будет, я.вам говорю! Тиссен пони-
мает, что это было бы крахом.
— Для нас.
— И для него тоже!
— Он выложил бы еще несколько миллионов — и все.
Глотки штурмовиков были бы заткнуты.
Гитлер бросил на Геббельса гневный взгляд.
— Не дергайте мне нервы, Юпп... Слышите? Оставьте
меня в покое!
В его голосе прозвучала угроза.
Геббельс присмирел и, припадая на одну ногу, забегал по
комнате.
— Придется туда поехать,— сказал он уже совершенно
спокойно.— Может быть, я сумею пролезть на это сове-
щание.
— Чорта с два!.. Впрочем, вам это, может быть, и
удастся.
— Если нет, по крайней мере я буду знать, кто еще при-
дет и когда это кончится.
— Нет, нет,— сказал Гитлер, шагнув к двери,— я с вами!
Он не мог решиться отпустить на такое совещание даже
этого, самого верного своего сторонника. Но Геббельс потя-
нул его за рукав и силою усадил в кресло.
— Вам там нечего делать.
102
— Нечего делать?! Мне там нечего делать?! — хрипло
выкрикнул Гитлер.— А содержать партию будете вы? Вы
найдете мне других кредиторов?
Геббельс в раздражении швырнул на кресло шляпу, кото-
рую уже держал в руках.
— Вы, повидимому, забыли, кто привел к вам Шрейбе-
ра!— Он, подбоченившись, стоял перед Гитлером.
— В Руре найдутся деньги и без Шрейбера! — крикнул
Гитлер.— Там знают, кому их дать. Во всяком случае, не вам!
Вы мне не нужны... Мне никто не нужен! — Гитлер вскочил
и с угрожающим видом подошел к телефону.
Геббельс отстранил его руку от трубки и с неожиданным
спокойствием проговорил:
— Не валяйте дурака...
— Ага! Испугались!—торжествующе сказал Гитлер.—
Вы знаете, что достаточно одного моего слова — и...
— Я ничего не боюсь.
— Не врите, Юпп, вы всегда' чего-нибудь боитесь. Ну, ну,
будет, Юпп,— неожиданно заискивающе сказал Гитлер.—
Меня-то вы можете не бояться.— Он подошел к Геббельсу,
положил ему руку на плечо.
Геббельс с сомнением посмотрел на Гитлера.
— Величайшая глупость, какую вы можете совершить,—
прогбворил он,—это поссориться со Шрейбером!
— Он взял в разговорах со мною совсем неподходящий
тон.
— Лучше всего будет, если вы станете реже с ним встре-
чаться. Не нужно афишировать эту дружбу.
— В ней нет ничего предосудительного.
— Никто не должен знать, что деньги идут из-за границы.
— Гамбург не заграница.
— Но Шрейбер — это не столько Гамбург, сколько Лон-
дон, не столько Лондон, сколько Нью-Йорк.
— Об этом знают сто человек.
— Достаточно.
— Ваша обязанность, Юпп, чтобы не знали остальные.
— Довольно тяжелая обязанность, мой фюрер!.. Я забыл
сказать: если Шрейбер представит вам на днях... того амери-
канца... третий раз приезжающего к нам...
— Ванденгейма?
— Да... Держите себя с ним, как...—Геббельс запнулся,
подыскивая слово. Ему хотелось сказать: «Как с хозяином»,
но он не решился, зная неуравновешенность Гитлера. Огра-
ничился тем, что сказал: — Как-с хорошим другом.
— Американцы дадут еще денег?
— Это во мйогом зависит от него*.
103
— Нам... мне?
— Да,— уверенно сказал Геббельс.
Гитлер потер лоб.
— Вы думаете, Ванденгейм кое-что привез?
— Достаточно, чтобы купить с потрохами весь Рур.
— Рур Руром. Сейчас меня больше занимает «ИГФИ».
— Американцы обещают помочь и в этом. Если нам
удастся поставить на ноги тяжелую промышленность и хи-
мию...
Гитлер перебил:
— На чорта это будет нужно, если они не позволят нам
вооружаться!
— Шрейбер уверил меня, что Ванденгейм именно за тем
и приехал, чтобы сказать: мы можем кое-что предпринять
в этом направлении.
Гитлеру хотелось еще и еще раз слышать подтверждение
этому от других. Оно звучало для него, как музыка. Он воз-
бужденно вскочил с кресла. 'На лице его отразилась непод-
дельная радость:
— В самом деле?!
Геббельс кивнул:
— Они помогут нам все наладить.
Гитлер пробежался по комнате, быстро потирая руки.
— Вы не представляете себе, Юпп, как вы меня обрадо-
вали!— Вдруг он остановился и с беспокойством спросил: —
А не может быть, чтобы американцы... давали что-нибудь
Шлейхеру... или Рему?
— Янки играют слишком крупно. И хотят иметь солидные
гарантии. А чего они могут ждать от Рема с его шайкой мел-
ких лавочников?! А со Шлейхером им, вероятно, не удастся
сговориться насчет России. Он слишком нерешителен. Едва ли
удастся повернуть его на восток так быстро, как это нужно
американцам.
— А наши конечные цели их устраивают? — спросил
Гитлер.
— Они знают, чего мы хотим и чего они сами хотят от нас.
— Уверьте же их, Юпп, в том, что, пойа жив Рем, я не
засну спокойно.
— Они не станут спорить, если мы им скажем, что одним
из условий соглашения должно быть уничтожение Рема и
всей его шайки.— Геббельс посмотрел на часы.— Мне пора,
а то они успеют закончить разговоры...
— Поезжайте, Юпп, поезжайте, и знайте, что за вами
стою я!
Геббельс, почти не скрывая иронии, отвесил Гитлеру почти-
тельный поклон, взял с кресла смятую шляпу и вышел.
104
Гитлер стал гадать: кто из двух возьмет верх — Тиссен
или Бош? Если Тиссен, Рему теперь же конец. А если Бош?..
Может быть, тогда конец ему, Гитлеру?.. Нет, этого не может
быть. Шрейбер найдет путь к единению промышленников.
Они же могут прийти к соглашению. Ведь он, Гитлер, ясно
сказал Бошу и просил Шрейбера повторить ему еще тысячу
раз: если Химический трест сумеет поделить власть со Сталь-
ным трестом, национал-социалистское государство будет к их
услугам.
А кроме того, сказанное тут только чю Геббельсом насчет
этого американца может сильно изменить игру в его, Гитлера,
пользу. Шрейбер, наверно, объяснил американцу все до конца:
американские миллиарды, вложенные в немецкую промыш-
ленность по планам Дауэса и Юнга, может гарантировать
только он, Гитлер. Это же должно быть ясно. Желательное
американцам направление использования капиталов для вос-
становления военной мощи Германии может обеспечить только
он, Гитлер. Кто же еще с такой ясностью высказал свои наме-
рения насчет Востока? Кто еще с такой непримиримостью
заявил, что покончить с коммунизмом — истинная и конечная
цель всей его политики? Американцы не могут этого не по-
нять. У них трезвые головы. А раз так... они, конечно, будут
на его стороне. И этот Ванденгейм тоже... Нужно будет при-
нять его поскорее. Только бы он пришел, не раздумывал. По-
кончить бы с Ремом и Шлейхером, а с Бошем-то и с химиками
он сговорится... Сговорится!.. Сговорится!..
В это самое время в одной из просторных комнат замка
барона Курта фон Шрейбера, пользуясь перерывом в совеща-
нии, главный директор концерна «ИГ Фарбениндустри» про-
фессор Карл Бош ходил из угла в угол, заложив руки за
спину. Он диктовал своему секретарю по печати статью для
завтрашнего номера «Франкфуртер цейтунг».
«...Новая волна доверия и уверенности прокатилась по
германской промышленности. Причину этого я вижу в том, что
германское правительство впервые не только дает обещания,
но также и действует... доверие, которое германские экономи-
ческие круги чувствуют к руководству национал-социалистской
партии, показало себя как могущественный фактор в оживле-
нии германской промышленности... Подводя итог, я как про-
мышленник, несущий ответственность за огромное предприятие
с сотнею тысяч рабочих, по праву собственного опыта за-
являю, что только твердая воля национал-социалистов может
добиться результатов, нужных германскому народу...»
Бош остановился и спросил секретаря:
105
— Много получилось?
— Еще несколько строк, и статья будет надлежащего раз-
мера.
В последних строках статьи Бош хотел охарактеризовать
того, кому промышленники решили вручить всю полноту вла-
сти в Германии.
Но ему помешали. В комнату вошли Курт Шрейбер и
Фриц Тиссен.
— Может быть, продолжим? — спросил Тиссен.
Снизу, из высокого гулкого вестибюля, доносился хриплый
голос Геббельса, кричавшего в телефон.
— Да, да! Приезжайте как можно скорей!
Тиссен не обратил на это внимания, но Бош остановился и
подозрительно спросил:
— Что за барбос там лает?
Шрейбер рассмеялся и ничего не ответил.
14
Оправдательный приговор лейпцигского суда прозвучал
против воли судей на весь мир как пощечина немецкому
фашизму. Казалось бы, этот приговор должен был быть по-
следним этапом, увенчавшим полугодовое предварительное
заключение Димитрова и девяностодвухдневную борьбу на
процессе. И все же, несмотря на оправдательный приговор,
несмотря на полный провал легенды о поджоге рейхс-
тага коммунистами, Геринг не решался освободить Дими-
трова.
Он сказал Гессу: х
— Или я найду способ - уничтожить его, прежде чем он
выйдет из тюрьмы, или он не проведет в Германии ни одного
часа на свободе: прямо из тюрьмы — в самолет!
— Так действуйте! — насмешливо сказал Гесс.— Не сего-
дня — завтра русские вручат Димитрову советский паспорт.
Неожиданно Гесс добавил:
— Когда-нибудь, когда вы будете рассказывать внукам
сказки о бескорыстной дружбе, вы обязаны будете вспомнить
Рудольфа Гесса: я приготовил вам неплохой сюрприз.
Геринг насторожился: ему не очень нравились одолжения
этого человека. Они всегда обходились довольно дорого. Он
выжидательно посмотрел на Тесса.
— По данным... одного человека...— начал тот.
— Какого? — нетерпеливо вырвалось у Геринга.
— Вам очень хочется знать?
— Очень.
106
— Цените мою откровенность: мне рассказал об этом
Александер.
«Значит, не блеф»,— подумал Геринг. Начальник разведки
рейхсвера слов на ветер не бросает. Тут было из-за чего на-
вострить уши.
Но вместо того чтобы выложить главное, Гесс вдруг спро-
сил:
— Цомните ту пару борзых, что вы мне показывали на
прошлой неделе?
— Веста и Вега? —с удивлением спросил Геринг.
. — Меняю на них свою новость!
— Исключено! Совершенно исключено!.. Они пригото-
влены в подарок моей невесте.
— Хорошо, новость остается при мне...
На жирном лице Геринга отразилась досада. А Гесс под-
задорил:
— Дело может быть сделано наверняка и без всяких хло-
пот для вас.
Геринг ударил себя в грудь.
— Что хотите, только не эти борзые!
— Именно эти борзые,— упрямо ответил Гесс.
— Ваши сюрпризы обходятся втридорога.
— Значит... делать без вас?
— Берите собак! — выкрикнул Геринг.— Но я вам когда-
нибудь отплачу!
Гесс z рассмеялся:
— Один летчик Люфт-Ганзы, человек Александера, доло-
жил, что ему сделали предложение: подсунуть адскую машину
в самолет, в который Димитров пересядет в Кенигсберге.
— Кто сделал предложение летчику?
— Не знаю.
— Фамилия летчика? — резко спросил Геринг.
— Этого Александер не скажет ни мне, ни вам.
— На летчика можно положиться?
— Вполне.
Геринг потер пухлые ладони и даже прихлопнул ими от
удовольствия:
— На этот раз Димитрову не уйти!
— Ваше дело освободить и доставить заключенного на
аэродром к последнему самолету, отлетающему послезавтра
в Кенигсберг.
— Вы получите свое! — наконец воскликнул Геринг.
С актерский- торжественностью он подошел к Гессу и потряс
ему руку:—Следукццйм номером должен быть Тельман!
— Фюрер сказал, Что с'Тельманом‘мы не повторим ошибки
Лейпцига.— сказав Тесс.
107
— Именно над этим мы сейчас и работаем, именно над
этим! — возбужденно проговорил Геринг, растопыривая
пальцы, словно силясь схватить кого-то за горло.— Его под-
готовляют к разговору, который проведу с ним я.
— Вы?
— Да, да, я сам! Вы увидите,— и пальцы Геринга сжа-
лись в кулак,— вы увидите, он поднесет нам свое раскаяние
на блюде.
— Мы помечтаем в другой раз, а сейчас... фюрер просит
вас позаботиться о том, чтобы с болгарами все было сделано
чисто.
— Фюрер знает?!
-Да.
Гесс уже собрался было проститься, но вдруг с напускной
небрежностью сказал:
— Кстати, вы, конечно, уже знаете о Белле? — и при-
стально взглянул на Геринга. Но тот ничем себя не выдал.
— Еще какая-нибудь афера?
— Нет... он убит.
Геринг сделал вид, будто удивлен:
— Что?! Когда, кем?
— Два дня назад... Это не дело рук Рема?
С напускным неудовольствием Геринг проворчал:
— Пора укоротить ему руки. Он начинает себе много поз-
волять.
15
Стальная двойная дверь отворилась. У входа в камеру
стоял помощник директора тюрьмы.
— Собрать вещи!.. В контору!
С того дня, как суд вынес Димитрову оправдательный при-
говор, он со дня на день, с часу на час ждал этого приказа.
«Свобода!».
Мысль о ней была так ослепительна, так огромна, что
мгновенно заполнила все сознание: «Свобода, свобода!»
Димитров не щадил ни свободы, ни самой своей жизни,
когда шла борьба за честь партии, за великие принципы, за-
вещанные Лениным. Но теперь, когда победа была одержана
и провозглашена на весь мир, каждый день заточения был
удесятеренной мукой.
И вот наконец она, свобода!
В камере стало словно светлее.
Димитров поднялся во весь рост и с глубоким вздохом
расправил грудь. Ему предстояло выполнить еще один долг.
Он должен был его выполнить!
108
— Мне не дали сегодня полагающейся по уставу прогул-
ки,— сказал он помощнику директора.
— Погуляете в другом месте.
Но Димитров решительно отложил собранные было вещи
и повторил:
— Устав дает мне право на прогулку. Я требую прогулки.
Из-за спины помощника директора выглянул надзиратель.
— Он упрям, господин директор.
А Димитров, словно ничего не замечая, повторил в тре-
тий раз:
— Я не уйду, не получив прогулки!
Помощник директора переглянулся с надзирателем.
— Что ж, может быть, дать ему эту прогулку? — Он крик-
нул надзирателям:— Вывести его во двор! Вещи пусть захва-
тит. Сюда ему незачем возвращаться.
С маленьким саквояжем в руке Димитров медленно шел
по тюремным переходам. Шутят ли тюремщики, или говорят
правду, сюда он больше не вернется!..
Когда он переступил порог двери, ведущей в маленький
квадратный двор-для прогулок, когда он увидел отблеск уже
низкого солнца на окнах верхнего этажа тюрьмы, когда обнял
взглядом клочок бледноголубого весеннего неба, ему почу-
дился за стенами тесного тюремного двора могучий, как океан-
ский прибой, гул миллионов голосов. Они приветствовали его
освобождение — победу великой солидарности трудового чело-
вечества. Ему хотелось рассмеяться в лицо животным в корич-
невых и черных мундирах.
Все трое конвойных остались у двери, ведущей в коридор.
Никто из них не спустился во двор. Таким образом, дойдя до
дальней стены дворика, Димитров оказался на расстоянии
тридцати шагов от тюремщиков. Он отыскал взглядом окно
во втором этаже, которое хорошо знали политические заклю-
ченные. Они на каждой прогулке мысленно посылали привет
этому окну: за его решеткой томился вождь немецких проле-
тариев Эрнст Тельман.
Дойдя до конца дворика, Димитров быстро обернулся и
во всю силу легких крикнул:
— Товарищи! В Лейпциге мы одержали победу над сила-
ми тьмы и реакции! Наше оправдание — не плод гитлеровской
«справедливости», а победа мирового рабочего движения, под-
нявшего голос в защиту своих борцов...
Тесня и толкая друг друга, трое конвойных выскочили во
двор и устремились к Димитрову. Он слышал их крики, слы-
шал топот их сапог, но даже не обернулся. Стараясь пере-
кричать их голоса, он продолжал, обращаясь к слепым окнам
тюрьмы:
109 .
— Если Тельман не слышит меня, сделайте так, чтобы
узнал и он: общественность мира борется и будет бороться
за его освобождение, за освобождение всех...
Тюремщик, первым подбежавший к Димитрову, толкнул
его.
— Заткните ему глотку! — кричал бежавший по двору
помощник директора тюрьмы.
Димитров одним могучим движением сбросил с себя
тюремщиков.
— Товарищи, помните, есть на свете Москва!..
Димитров знал, что никто из заключенных не может ви-
деть происходящего во дворе, так как окна расположены под.
самым потолком камер. Но по одному тому, какой единодуш-
ный гневный крик пронесся над двором, над всею тюрьмой,,
он понял, что его голос услышан, что заключенные прощаются
с ним.
Но только через час, сидя в качающейся полутемной ка-
бине автомобиля, он смог спокойно, до конца понять и оце-
нить все случившееся. И когда дверца автомобиля распахну-
лась и Димитров увидел поле аэродрома и приготовленный
к отлету самолет, он уже воспринял все это как должное, как
то, чего он ждал и чего не могло не быть.
Ему вручили справку: «Гражданин Советского Союза Геор-
гий Димитров освобожден от предварительного ареста и
в .тот же день .высылается из пределов прусского государ-
ства...»
«Гражданин Советского Союза... .Гражданин Советского
Союза!.. И эту радость они скрывали от него до последней
минуты?!»
Он поставил на землю свой потрепанный саквояжик, вы-
нул трубку и стал не спеша набивать ее табаком.
— Самолет отбывает через пять минут! — сказал полицей-
ский офицер.— Мы не можем разрешить вам оставаться здесь,
— Куда идет самолет? — спросил Димитров.
— В Кенигсберг.
— А дальше?
— Вы пересядете на самолет Дерулюфта.
— Дерулюфт? — переспросил Димитров и с расстановкой
повторил: — «Немецко-русское общество»...
Подошел высокий, широкоплечий летчик. Офицер поспешно
спросил:
— Господин Бельц, крайний срок вашего вылета?
Бельц посмотрел на часы:
— Через три минуты. Иначе я опоздаю в Кенигсберг и
пассажир не попадет на самолет Дерулюфта.
— Вот видите!—сказал офицер Димитрову.
НО
Тот молча поднял саквояжик и направился к самолету.
Бельц по стремянке взобрался на свое место.
Автомобиль-стартер стал раскручивать левый мотор. Но
прежде чем раздался первый хлопок мотора, все обернулись
на пронзительный рев автомобильного рожка. По зеленому
полю, прямо к собравшейся у самолета группе, мчался боль-
шой темнокрасный лимузин. На крыле трепетал красный фла-
жок советского посольства.
Среди полицейских и гестаповцев произошло движение.
Одни бросились к Димитрову, другие — к летчику. Офицер
махнул стартеру, торопя его с заводкой мотора. Красный ли-
музин остановился. Человек, торопливо выскочивший из него,
направился к Димитрову, не обращая внимания на полицей-
ских.
— По поручению посольства СССР позвольте вручить вам
паспорт! — Он протянул Димитрову книжку, блеснувшую
пунцовою кожей переплета.
Димитров несколько мгновений, словно не веря себе,
смотрел на паспорт, потом медленным движением снял шляпу.
Рука его заметно вздрагивала, и все увидели появившуюся
из-под манжета красную полосу на стертой наручниками коже.
— Посол просит вас,— сказал . сотрудник посольства,—
воспользоваться самолетом, который будет вам подан по его
заказу. Он доставит вас в Кенигсберг.
Никто не заметил, как при этих словах переглянулись лет-
чик Бельц и стоявший возле самолета человек в штатском
костюме, со щекою, изуродованной шрамом в форме полу-
месяца, похожим на след укуса.
К стартовой площадке подрулил самолет.
Поддавшись непреодолимому влечению, Димитров побежал
к самолету. Струя воздуха, отбрасываемая винтами, унесла
его шляпу, распахнула пиджак.. Димитров согнулся и, преодо-
левая сопротивление воздушного вихря, поднялся в кабину.
Самолет покатился к старту.
В Москву! В столицу труда и мира, в центр надежд пере-
дового человечества! Под ровный шум моторов мысли неслись,
опережая самолет. Димитров уже видел себя в Москве. Он
вспоминал ее такою, какою видел давно. Он, как живого,
видел перед собою Ленина, слышал его слова, обращенные
к делегатам конгресса Коминтерна. Ленин говорил и, как
всегда, загораясь сам, захватывал зал простыми, ясными
словами, такими образными, что их хотелось взять в руки,
как оружие. Димитрову очень хорошо помнилось последнее
выступление Ленина на IV конгрессе об успехах советской
власти в Россиюи их влиянии на ход мировой истории; и те-
перь в его памяти воскресали заключительные слова доклада:
Ш
«Я убежден в том, что мы должны в этом отношении ска-
зать не только русским, но и иностранным товарищам, что
важнейшее в наступающий теперь период, это — учеба. Мы
учимся в общем смысле. Они же должны учиться в специаль-
ном смысле, чтобы действительно постигнуть организацию, по-
строение, метод и содержание революционной работы. Если
это совершится, тогда, я убежден, перспективы миро-
вой революции будут не только хорошими, но и прево-
сходными».
Эти слова всегда звучали для Димитрова не только как
прекрасная песнь, исполненная веры в успех, но и как наказ
учителя и вождя: учиться, учиться и учиться! И Димитров,
как революционер, посвятившир всю свою жизнь и все свои
силы борьбе за права народа, учился, работал, боролся.
Он вспомнил полные скорби январские дни 1924 года, ко-
гда в Горках, стоя рядом со Сталиным, смотрел на уснувшего
вечным сном великого учителя и мудрого друга. Он вспомнил
и черный креп на флагах в Колонном зале и тишину, царив-
шую в огромном, многоярусном зале Большого театра,—
такую глубокую, что можно было подумать, будто тысячи со-
бравшихся в нем делегатов съезда Советов перестали дышать,
чтобы не пропустить ни одного слова стоявшего на трибуне
Сталина. Димитров вспомнил эти падающие в самую глубину
души слова:
«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать вы-
соко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Кля-
немся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту
твою заповедь!»
Димитрову теперь казалось, будто и его собственные губы
повторяли тогда за Сталиным слова этой клятвы, и он спра-
шивал себя: не эта ли клятва помогла ему в зале лейпциг-
ского суда?
В тот далекий скорбный день 26 января 1924 года Димит-
ров еще не думал, что слова эти на всю жизнь запечатлятся
в его мозгу, точно отлитые из металла, а теперь ему казалось,
что именно их-то он и повторял про себя, отправляясь в на-
цистское судилище.
Да, на всю жизнь он запомнил: «Громадным утесом стоит
наша страна, окруженная океаном буржуазных государств.
Волны за волнами катятся на нее, грозя затопить и размыть.
А утес все держится непоколебимо. В чем ее сила?.. Сила
нашей страны, ее крепость, ее прочность состоит в том, что
она имеет глубокое сочувствие и нерушимую поддержку
в сердцах рабочих и крестьян всего мира. Рабочие и крестьяне
всего мира хотят сохранить Республику Советов, как стрелу,
пущенную верной рукой товарища Ленина в стан врагов, как
112
опору своих надежд на избавление от гнета и эксплуатации,
как верный маяк, указывающий им путь освобождения».
Да, этот маяк он всегда видел перед собою. Он шел на его
свет, и этот свет привел его к победе.
Димитров опустил веки, и перед его умственным взором
прошла картина морозного январского дня, и Красная пло-
щадь, и нескончаемый поток людей, сошедшихся со всех кон-
цов гигантской страны, со всех концов мира, чтобы склонить
траурные знамена перед гробом вождя-мыслителя, вождя-
борца, друга и учителя, чье сердце билось для них, простых
людей всего мира.
Веки Димитрова оставались опущенными, и из-за гула мо-
тора он не слышал, как повторил вслух слова Сталина:
— «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам верность
принципам Коммунистического Интернационала. Клянемся
тебе, товарищ Ленин...»
16
Отто Шверер все больше входил во вкус новой жизни.
Обязанности военного адъютанта начальника штурмовых от-
рядоЬ оказались не слишком обременительными. Военные
упражнения штурмовиков были отменены. Парады и демон-
страции прекратились. Гитлер издал приказ об увольнении
штурмовиков в -месячный отпуск.
Если, большинство рядовых штурмовиков, с которыми за
это время познакомился Отто, не скрывало негодования по
поводу насильственного превращения их в домоседов, то
у Отто не было причин огорчаться. Трудно было предположить,
что Рем собирался отдаться тихим радостям в кругу мамаши
и любимой овчарки. По всей вероятности, освобожденный от
дел на целый месяц, он устроит невиданную карусель. Пред-
вкушаемое удовольствие усугублялось тем, что неожиданно
Отто выпала еще одна удача: Хайнесу быстро надоела фран-
цуженка Лаказ, которую он увез из ресторана. Стоит ли гово-
рить, что отношения Сюзанн с Хайнесом мало помогли ее
отцу. Даже Отто был поражен тем, как быстро эта девица
забыла, ради чего пошла она на дружбу с предводителем
силезских штурмовиков. И как быстро она успела войти
ио вкус новой жизни! Ах, эти француженки!.. Отто еще
никогда не встречал такого легкомыслия и такого темпера-
мента. Нет, чорт возьми, он не жалеет о том, что перенял эту
курочку из рук Хайнеса. Если бы не одна забота, нередко за-
ставлявшая его морщить лоб, жизнь представлялась бы ему
прекрасной. А забота была весьма существенной: связь с
И. Поджигатели.
113
Сюзанн требовала денег. За две недели француженка стоила
ему так дорого, что не только нехватило жалованья, взятого
за месяц вперед, и всего, что удалось вытянуть от матери, но
и были исчерпаны все возможности займов, кстати сказать
оказавшиеся весьма ограниченными. В Третьей империи люди
стали чертовски недоверчивыми!
Отто вынул бумажник и пересчитал содержимое. Не густо.
От печальных мыслей его отвлек стук в дверь. Вошел
Эрнст.
Вот кому жизнь, повидимому,. еще не доставляла забот.
Такая сияющая и тупая физиономия!
— Слушай, Отто, теперь, в твоем новом положении, ты
многое можешь.
— Нет, нет, никаких протекций! Я сам только что укре-
пился.
— Твоя протекция? — Эрнст расхохотался.— Как бы ты
сам не пришел ко мне за нею через месяц-другой!
— Ого!
— Я говорю совершенно серьезно!.. Но сегодня дело не
в этом. Твое положение адъютанта Рема дает кое-какие воз-
можности.
— Увы, эти возможности не дают мне и ста марок на се-
годняшний вечер! У тебя нет денег?
— Именно об этом я и хотел поговорить: ты можешь кое-
что заработать.
— У меня нет времени работать. Если бы можно было
занять...
— Подожди! У меня есть приятель, мы зовем его просто
Золотозубым. Челюсть у него сверкает, как украшение с елки.
Он сын суконщика...
— Я не нуждаюсь в сукне.
— Перестань дурачиться! Отец Золотозубого заготовил
большую партию коричневого материала, но тот, через кого
он обычно сбывал товар, вдруг встал на дыбы: партия забра-
кована.
— Вероятно, твой суконщик подсунул дрянь.
— Попросту, интендант потребовал увеличить куртаж.
Сделка стала для отца Золотозубого бессмысленной.
— К сожалению, Эрнст,— вздохнул Отто,— я просто
боюсь говорить с этим типом, забраковавшим сукно.
— Никто об этом и не просит! Ты сам продвинешь этот
контракт. Вот и все!
— А тот интендант, поняв, что я перехватил его куртаж,
поднимет скандал? Нет, на первых порах это неудобно.
— Да, он непременно сделал бы так,— согласился Эрнст,—
но Золотозубый даст тебе материал, компрометирующий ин-
114
тенданта. Его можно будет держать в руках. Ты сразу убьешь
двух зайцев. Во-первых, обеспечишь себе ренту с каждой
новой партии сукна и, во-вторых, разоблачив интенданта, по-
лучишь хорошую запись в послужном списке. Об этом стоит
подумать, а?
Эрнст видел, что Отто колеблется и близок к тому, чтобы
согласиться. Еще несколько убедительных слов — и старший
брат обещал подумать. За это он получил от Эрнста пятьсот
марок в долг.
Через несколько дней все, чего хотел Золотозубый, было
сделано. Свое вознаграждение Отто получил через брата.
Жизнь казалась Отто прекрасной, когда он притрагивался
к карману, в котором прощупывался бумажник.
Однажды ночью Отто возвращался из Шарлоттенбурга,
где жила Сюзанн. -Он был благодушно настроен и не обра-
щал внимания на то, что шофер таксомотора везет его не
кратчайшим путем. Чорт с ним, все шоферы одинаковы. Они
пускаются на любые уловки, чтобы накрутить на счетчике
лишние пятьдесят пфеннигов.
Шофер гнал дряхлый таксомотор, как будто состязаясь
в скорости с настигавшим его черным лимузином, словно тара-
нами раздвигавшим перед собою тьму лучами мощных про-
жекторов. Забава понравилась Отто. Он представил себе, что
сидит не в жалком дребезжащем такси, а в собственной-ма-
шине,—это будет непременно «майбах». На корпусе машины
будет нарисован фамильный герб Швереров и щиток Импер-
ского автомобильного клуба. Перед носом владельца, Отто
фон Шверера, будет не табличка с призывом не бросать окур-
ков в окно, а вазочка с цветами.
Видение разлетелось от резкого торможения. Черный ли-
музин, обогнав такси, резко повернул вправо и остановился,
загораживая дорогу. Отто чуть не ударился лицом о перего-
родку. Он выскочил из таксомотора и бросился к шоферу
лимузина, готовый ударить не в меру лихого ездока. Но ко-
гда он собирался в бешенстве рвануть дверцу черного авто-
мобиля, она сама распахнулась. Прежде чем Отто успел что-
либо сообразить, его втащили внутрь просторного кузова, и
мощная машина стремительно взяла с места.
Вид черепов и скрещенных костей на фуражках неожидан-
ных спутников отшиб у Отто желание сопротивляться. Его
ладони стали мокрыми и холодными, словно он держал в них
кусок льда.
Никаких мыслей в голове не было — только страх и вихрь
бессмысленных догадок.
Отто попытался проследить, куда его везут, но автомобиль
шк петлял по улвдам и переулкам, что даже приблизительно
а»
115
нельзя было сказать, где они едут. Когда наконец машина
остановилась и Отто грубо вытолкнули из нее, он почувствовал
под ногами камень плит. Гулко отдавалось под сводами эхо
шагов. Ступеньки лестницы вели вверх. Снова полуосвещен-
ные своды и снова лестница, на этот раз вниз.
Отто оставили одного в длинном, пустом коридоре. На-
прасно он стискивал зубы, призывая на помощь все доводы
разума,— не было силы преодолеть мелкую дрожь, пронизы-
вавшую все мускулы.
Внезапно совсем рядом с ним распахнулась дверь. Кто-то,
едва различимый в полумраке коридора, отрывисто приказал:
— Войдите, Шверер!
Даже не счел нужным сказать «капитан Шверер» или хотя
бы «господин Шверер». Просто — «Шверер», словно перед
ним был какой-нибудь арестант. И все же Отто послушно
вскочил. Шагнул вперед и тотчас услышал щелканье замка
захлопнувшейся за ним двери. Прямо против входа, откинув-
шись на спинку стула так, что свет лампы выхватывал из по-
лутьмы только его лицо, сидел гестаповец в мундире с петли-
цами штурмбаннфюрера и говорил по телефону.
Если бы само собою не разумелось, что сидеть за столом и
разговаривать по телефону может только живое существо,
Отто поклялся бы, что перед ним труп. Труп или привидение.
Лицо гестаповца было мертвенно бледно, и на нем Отто не мог
найти ни одной черты, которую можно было бы запомнить.
Когда Отто очнулся от первого впечатления, произведен-
ного на него гестаповцем, он смог наконец воспринять и то,
что тот негромко говорил в телефонную трубку. Это был по-
ток ругательств и угроз.
— ...Молчит?.. Так заставьте его говорить, в вашем рас-
поряжении достаточно средств!..
Гестаповец бросил трубку и уставился на Отто блеклыми,
ничего не выражающими и, казалось, даже не видящими гла-
зами.
— Шверер?
— Да, господин штурмбаннфюрер! — Отто заставил себя
щелкнуть каблуками.
Гестаповец не спеша оглядел Отто с ног до головы, встал,
откинул портьеру у себя за спиной и скрылся за нею.
Воцарившаяся тишина была невыносима. Повидимому,
правду говорят видавшие виды люди, будто опасность вдвое
страшнее, когда ее не видишь.
Охранник выглянул из-за портьеры и поманил Отто движе-
нием костлявого пальца. В Отто все протестовало против этих
нескольких шагов, представлявшихся ему последними движе-
ниями в жизни. За портьерой последует то самое, о чем шопо-
116
том рассказывают по всей Германии. Боже правый, кто бы мог
думать, что страх так непомерно тяжел!..
Контраст между ожидаемым и тем, что Отто увидел, был
так велик, что он как-то сразу обмяк, едва переступив порог.
В большой, комфортабельно обставленной комнате, за пись-
менным столом, освещенным низкою лампой, сидел человек
в строгом штатском костюме. Он был так же не похож на
только что виденного Отто охранника, как эта уютная комната
не походила на мрачные катакомбы, через которые Отто при-
вели сюда. С первого взгляда черты лица сидевшего за столом
показались Отто даже приятными.
Человек, сидящий за столом, молча рассматривал Отто.
Он не спешил с вопросами.
— Насколько я вас знаю, Шверер,— проговорил он нако-
нец,— вы вовсе не созданы для скромного существования офи-
цера-строевика... Мы целиком сочувствуем вашим жизненным
планам и готовы помочь их осуществлению.
— Вы очень любезны, господин...
— Я забыл представиться?.. Фон Кроне... Так я говорю:
нам кажется, вам необходимо делать карьеру более уверенно
и быстро. Мы поможем вам.
Отто тут же подумал, что, вероятно, это будет сделано не
из бескорыстной любви к нему. Он снова обретал способность
размышлять. Кроне продолжал:
— Именно поэтому мне бы очень хотелось, чтобы до ваших
начальников, так же как и до близких вам людей, скажем, до
вашего уважаемого отца, не дошло вот это! — Кроне раскрыл
лежавшую перед ним папку и показал Отто один из вшитых
туда листков. Отто сразу же узнал собственный почерк. Да,
это была его записка суконщику. В ней он требовал денег за
устройство партии сукна. Отто не стал ломать себе голову над
тем, каким образом эта записка попала в руки государственной
тайной полиции. Он довольно живо представил себе послед-
ствия оглашения такой записки. Генерал не потерпел бы по-
добной угрозы своей карьере, своему положению и на показ
всем выкинул бы его из семьи. А это означало бы разрыв
с миром, в котором он жил и вне которого жить не мог, с кру-
гом, которому принадлежало его прошлое, настоящее и буду-
щее, на связях с которым зиждились его благополучие, его
карьера... В среде, из которой он вышел и где вращался, мож-
но было позволить себе все, что угодно, лишь при одном
условии: не оставлять следов.
Лицо Кроне выражало прежнее доброжелательство:
— Видите, если бы я захотел вам повредить, мне стоило
лишь... Только Ьаши друзья могли сохранить это в тайне.
Отто молча смотрел в глаза собеседника.
117
— Все это, так же как и те ошибки, которые вы совершите
впредь, найдет могилу здесь! — узкая ладонь Кроне легла на
обложку сшивателя.— Для этого нужно одно единственное:
ответить нам тем же расположением. Наша дружба будет
столь же искренней, сколь и тайной.
Кроне помолчал, давая Отто время справиться со смуще-
нием.
— Вы будете сообщать мне все, что увидите и услышите
среди ваших новых сослуживцев и начальников.
Отто не мог сдержать удивления.
— Даже от Рема? — спросил он.
- Да.
— Если он узнает...
— Вы будете осведомлять только меня... И о Хайнесе,—
сказал Кроне,— и о Карле Эрнсте.
При имени Хайнеса Отто стало жутко. Он слишком хорошо
представлял себе, чего может стоить неприязнь силезского
группенфюрера. Достаточно было Хайнесу заподозрить Отто
в двойной игре, и... А Карл Эрнст?! Этот ни в чем не усту-
пит Хайнесу. Нет, такая игра может обойтись слишком до-
рого.!
— А если... я откажусь?
— Откажетесь?
Отто понял: компрометирующие документы — далеко не
самое страшное, чем его будут держать в руках.
— Вы меня не так поняли,— поспешно пробормотал он.
— Я знаю, что вы нуждаетесь в деньгах...— На этот раз
голос Кроне звучал сухо и деловито.— Мы располагаем не-
ограниченными средствами. Но ни одного пфеннига мы не
бросаем на ветер!
...Когда черный лимузин высадил Отто где-то в темном пе-
реулке, он несколько минут стоял, сняв фуражку и жадно вды-
хая прохладный воздух ночи. Только теперь, очутившись на
безлюдных улицах спящего города, он почувствовал, до какой
степени утомлен пережитым страхом. Хотелось лечь, лежать
в полной тишине и не думать. Главное — ни о чем не думать!..
Ступая на цыпочках, он прошел в свою комнату рядом
с комнатой Эрнста. Когда Отто уже лежал в постели, ему по-
казалось, что за спиной слышны голоса. Прислушался. Да,
там действительно говорили. Отто напряг слух: вероятно,
мальчишка тоже недавно явился и мать ласково выговаривает
своему любимцу. Нет, второй голос мужской. Неужели отец?
Небывалый случай! Однако нет, это и не скрипучий стариков-
ский голос отца.
118
— Мне показалось, что кто-то прошел по коридору,— про-
говорил незнакомый голос.
— Глупости, тут некому . быть!—уверенно ответил
Эрнст.— Рядом комната Отто. А этот бездельник редко ночует
дома.
Отто закурил и посмотрел на стенку, словно ища более
тонкого места.
Некоторое время за нею царило молчание. Потом снова
заговорил гость.
— Отец злится на меня после сделки с сукном. Твой бра-
тец стоил ему слишком дорого.
Отто прижал ухо к шершавой бумаге обоев.
— Дешевле никто не устроил бы ваше гнилье,— сказал
Эрнст.
— Дешевле! А ты знаешь, что он проделал? Я не хотел
тебе говорить — все-таки он твой брат...
— Об этом можешь не беспокоиться!
«Вот мерзавец!» — подумал Отто. То, что он услышал
дальше, заставило его сесть в постели.
— Он прислал к отцу свою француженку. Она притащила
записку о том, что если мой родитель тут же не выплатит из-
рядную сумму, то впредь не будет принята ни одна партия.
— Вот гусь! — Эрнст расхохотался.
— Записку отец взял, но денег не дал и сказал, что если
что-нибудь случится с его сукном, то он представит эту запи-
ску куда следует.
— Твоему старику, видно, палец в рот не клади.
— О, он у меня бодрячок! Но самое забавное дальше: ста-
рикан не упустил курочку твоего Отто.
Отто уронил окурок между стеной и постелью.
— Ты врешь! — Эрнст рассмеялся.
— Папаша сказал ей, что предпочитает истратить эти
деньги на нее, а не на какого-то армейского хлыща!
Там, за стеною, оба прыснули смехом.
Отто вскочил с постели. Щенки!.. Он просто жалкий про-
стофиля по сравнению с этими предприимчивыми сопляками.
Вот, оказывается, как нужно жить!
Он остановился перед столом, на котором стояла фотогра-
фия Сюзанн. Что ж, она тоже ищет свое Эльдорадо?
По мере того, как он размышлял, все становилось простым
и цинически ясным. Как будто у него теперь тоже нет своего
Эльдорадо? А Кроне с кассой гестапо? Отто получит свое из
сейфов господина Гиммлера!
Он с удовольствием закурил и прилег на постель.
Через несколько минут-послышалось его ровное дыхание.
В свесившейся с постели руке тлела сигарета. По мере того
119
как она догорала, серый столбик пепла на ее конце делался
все больше, пока не обломился и не упал на ковер.
Отто спал спокойно, как человек, у которого нет причин
видеть дурные сны.
17
Испытание Тельмана продолжалось сорок семь дней.
Сорок семь дней — в каменной норе, где не было ничего,
кроме -койки и параши, где нельзя было встать, так как свод
нависал над головой на высоте полутора метров; в норе, недо-
ступной ни малейшему звуку, так как даже тюремщики в ко-
ридоре ходили на резиновых подошвах; в норе, лишенной вся-
кого света, даже искусственного. Фонарь изредка ’ вносили
в камеру, чтобы дать Тельману возможность прочесть фаль-
шйвки, сфабрикованные в гестапо под видом писем от родных.
В первом же письме якобы старик отец сообщал Тельману
о казни нескольких коммунистов. В письме были -подобраны
имена тех товарищей, о смерти которых заключенные знали
еще до того, как Тельмана «спустили ь мешок». По мнению
Кроне, это должно было внушить Тельману веру в подлинность
писем и доверие к следующей записке, состряпанной от имени
жены. Роза, так же как отец, умоляла Тельмана прекратить
сопротивление. В доказательство его бессмысленности она
сообщала об измене нескольких партийных друзей Тельмана,
будто бы отрекшихся от своего дела, от партии и даже пере-
шедших на службу нацизму.
«Во имя нашего мальчика, во имя всего нашего будущего,
твоей и моей жизни умоляю тебя, Тэдди: довольно, довольно!
Это бессмысленно. Мы все это поняли, и мы все умоляем тебя
об одном: вернись...»
И, наконец, «добрый» тюремщик однажды, якобы тайком
от начальства, подсунул Тельману вместе с фонарем фальши-
вый номер «Роте фане». Там было напечатано средактирован-
ное в гестапо «Решение Исполкома Коминтерна о прекраще-
нии подпольной борьбы германской компартией и роспуске ее
ЦК». «Роте фане» сообщала, что якобы было достигнуто со-
глашение с Гессом об амнистировании коммунистов и об
освобождении их из концлагерей и тюрем. И на полях газеты
было нацарапано: «Дай им это слово, Эрнст,— и ты будешь
свободен. Пока они держат свое слово: я на свободе. Ждем,
ждем тебя».
Почерк приписки был срисован гестаповскими графиками
с перехваченной записки без подписи. Номер «Роте фане» от-
печатали по приказу Геринга в одном экземпляре в типогра-
фии гестапо.
120
Но ничто не помогало — ни поддельные «письма родных»,
ни сфабрикованный в гестапо фальшивый номер «Роте фане».
Тельман не читал этих записок; он даже не взглянул на «Роте
фане»; он знал им истинную цену, он не отвечал и на вопросы
следователя.
На сорок восьмые сутки тюремный врач, под наблюдением
которого происходило искусственное питание Тельмана, отка-
завшегося принимать пищу, заявил, что не ручается больше ни
за один день его жизни. Заключенный может умереть от
отсутствия движения, кислорода.
Геринг приказал вызвать этого врача.
— Что вы выдумали?! — крикнул он.— Человек, которого
кормят, не может умереть!
— К сожалению, экселенц, может.
— Если бы вы сказали, что он сходит с ума, я бы вам по-
верил.
— Как ни странно, он не проявляет никаких признаков не-
нормальности.
Геринг смотрел на врача так, словно тот нанес ему личное
оскорбление. Наконец буркнул:
— Что же вы предлагаете?
— Это зависит от того, экселенц, чего вы хотите.
— Я хочу, чтобы он сдался!
— Умер?.. Это может случиться в любой час.
Геринг зарычал так, что врач невольно попятился, хотя их
разделял широкий стол.
— «Умер, умер!» Это я умею и без вас! Он должен жить!
Жить и сдаться!
— Тогда нужно изменить режим, экселенц...
Геринг подумал и мрачно спросил сидевшего тут же у
стола Кроне:
— Что думаете вы?.
— Повидимому, для него нужно придумать нечто новое,—
задумчиво проговорил Кроне.— Но сначала я предложил бы
дать ему почувствовать жизнь как можно полней — воздух,
прогулки, покой, отличное питание... даже газеты.
Геринг расхохотался, принимая это за шутку, но Кроне
был серьёзен.
— Если он потерял вкус к жизни, то должен полу-
чить его заново. А тогда... тогда подумаем о чем-нибудь
новом.
— Согласен! — воскликнул Геринг и тут же отдал по те-
лефону приказ тюремным властям.
Пока шли эти переговоры, Кроне несколько раз,- нахмурив-
шись, взглядывал на чаеы.
Когда они остались вдвоем, он сказал:
121
— Если он снова поймет, что жизнь кое-чего стоит, вы по-
говорите с ним.
— Вы не оставили этой идеи?
— Л ради чего же мы столько времени старались? Он
стоит больше, чем старая кляча Лебе.
— Кстати о Лебе. Как с ним дела?
— Отлично.
— Он согласился опубликовать отказ от социал-демокра-
тической платформы?
-
— Не так плохо, Кроне, а? — Геринг повеселел.— Лидер
социал-демократов и бывший президент рейхстага! Это кое-
чего стоит, а?
Приход адъютанта помешал Кроне ответить.
— Мистер Друммонд, экселенц...— сказал адъютант.
Кроне вздохнул с облегчением: «Малый точен».
— ...настойчиво просит приема! — докончил адъютант.
— Кто?.. Зачем?..— буркнул Геринг и вопросительно
посмотрел на Кроне.
— Вспоминаю это имя,— сказал тот.— Следовало бы его
принять. Этот Друммонд—абсолютно чистая фигура. Он тор-
гует полезными вещами. Назначьте ему время, экселенц, но...
— Ну, ну, не смущайтесь...
— ...осторожности ради, прежде чем прикасаться к его
бумагам, передавайте их мне на проверку...— И, уже откла-
ниваясь, добавил:— Не забудьте о свидании с Тельманом,
экселенц!
В ту же ночь’ Тельман был переведен из «мешка» в оди-
ночную палату тюремной больницы.
Тельман не был в силах шевелиться, говорить. Он только
время от времени с очевидным трудом поднимал веки, и его
изумленный взгляд на миг обращался к окну. Тельман выдер-
живал свет какую-нибудь минуту, не больше. Веки снова в
бессилии опускались на отвыкшие от света глаза.
Еще через сутки его взгляд продолжал оставаться един-
ственным, в чем проявлялись признаки жизни. Тело было
попрежнему неподвижно, губы не издавали ни малейшего
звука.
Так продолжалось несколько дней. Но не это служило
предметом удивления привыкшего ко многому тюремного пер-
сонала. Удивительным было другое: Тельман отказывался
есть. Пришлось снова пустить в ход искусственное питание,
чтобы поддерживать его силы.
. Тюремщики и врачи были потрясены тем, чго человек, вер-
нувшийся из каменной могилы, мог сказать то, что сказал на-
конец Тельман:
122
— Я буду принимать только обычную тюремную пищу, та-
кую же, какая дается другим заключенным. Я буду принимать
ее только в обычной тюремной камере, такой же, в какой со-
держатся мои товарищи.
Это было событием: он, ни разу не раскрывший рта за со-
рок семь суток пребывания в каменной могиле, он, ив которого
ни одна пытка не исторгла стона, заговорил.
«Номер двести четвертый заговорил!»
Телефонные звонки, рапорты...
Но Тельман говорил одну минуту. Ровно столько, сколько
нужно было, чтобы один раз сказать то, что он сказал. Он
не дал себе труда повторить сказанное ни пришедшему в па-
лату директору тюрьмы, ни следователю, ни прокурору, ни
самому Кроне. Впрочем, последнему он сказал еще одну
фразу:
— Ни с одним фашистским негодяем я говорить не стану.
Прошло две недели, прошло три. Геринг несколько раз
спрашивал Кроне о том, когда можно будет поговорить с Тель-
маном, но тот не мог ему на это ничего ответить. Кроне готов
был теперь отговорить Геринга от этой встречи, если бы тот
не сказал:
— Глупости, Кроне. Не верю! Вы просто не умеете взяться
за дело!
Через несколько дней Кроне с удивлением убедился в том,
что Геринг был у Тельмана. Разговор велся в палате один на
один. Но даже Кроне Геринг не сказал о том, что услышал от
Тельмана. Только по взбешенному лицу министра, когда он
вышел из палаты, да по ярости, вспыхнувшей в его взгляде
при упоминании о Тельмане, Кроне мог судить, что там про-
изошло.
Вероятно, чтобы утешить себя, Геринг сказал:
— Лебе дописал последнюю страницу в истории марксизма
в Германии. С этим покончено!
— Буду счастлив, если это окажется так,— уклончиво за-
метил Кроне.
— Это так есть и так останется 'навсегда! — Геринг рассек
воздух ребром толстой руки.
18
Отто редко давал себе труд возвращаться к тому, что ка-
залось ему пройденным этапом жизни. Жизнь представлялась
ему достаточно увлекательной и такою, какой была, чтобы
стоило отнимать у себя время на бесполезные размышления
о том, что было, или о том, что будет. Он оставлял без
123
внимания многое из того, что расценивал как мелочь, которую
не только не стоит замечать, но на которую подчас лучше
даже закрыть глаза, чтобы не доставлять себе лишнего беспо-
койства. Он был далек от того, чтобы задумываться над тем,
что делает Сюзанн в те часы, когда она не бывала с ним. Она
могла заниматься чем угодно: быть журналисткой или пере-
плетчицей, любовницей или даже невестой другого. Все это
касалось Отто лишь в той мере, в какой могло поставить его
в «неловкое положение».
Сюзанн была в действительности гораздо более смышле-
ной и ловкой особой, чем это казалось не только Отто, но и
его более опытному предшественнику — Хайнесу. Она ни разу
не дала ни тому, ни другому повода заподозрить, что у нее есть
какая-то иная жизнь за пределами той, в которую она их до-
пускала. Они знали одно: Сюзанн — берлинский корреспон-
дент парижского журнала «Салон». Этим положением объяс-
нялось в ее жизни многое: необходимость часто бывать вне
дома, посещать ателье великосветских портних; бывать на»
скачках, выставках и на тех вечерах миттельштанда и бюро-
кратии средней руки, на которые удавалось проникнуть.
Поэтому и сегодня, вздумай Отто позвонить, Сюзанн и не
застань ее дома, ему и в голову не пришло бы задуматься над
тем, где она может быть. Назавтра он выслушал бы ее объяс-
нение и был бы далек от мысли проверять ее. Впрочем, она
предпочла бы выдержать самую бурную сцену ревности со
стороны Отто, чем сделать хотя бы ничтожный намек на то,
что в действительности произошло с нею в этот вечер.
Программа «Казановы» подходила к концу, когда к сто-
лику Сюзанн подошел Роу. Ни костюмом, ни наружностью он
не выделялся из окружающей его толпы посетителей, и только
очень опытный глаз признал бы в нем не немца. Сюзанн знала
его под кличкой «капитан». Она знала, что он бывший моряк,
что он занимается журналистикой и является корреспондентом
английской газеты. Но кроме всего этого, что знали о «капи-
тане Роу» и другие, Сюзанн знала о нем еще одно: он был
человеком, пославшим ее в Берлин. Это Роу заставил ее стать
журналисткой. Роу сделал ее «дочерью» незнакомого ей ма-
ленького старого француза. Это он, капитан Роу, полновластно
распоряжался ее жизнью с тех пор, как она дала ему поймать
себя на пустячной краже в ювелирном магазине. Роу поймал
ее, поймал и разыграл покровителя. Ровно настолько, на-
сколько ему понадобилось, чтобы заставить ее окончательно
сунуть голову в петлю. Роу долго не давал ей никакой работы.
Он держал ее впроголодь, заставлял наизусть заучивать целые
главы первых попавшихся ему под руку книг, запоминать
длинные, непонятные ей доклады, передачи радиокомментато-
124
ров. Он тренировал ее память. Он посвятил ее в приемы кон-
спирации, обучил тайнописи. Еще и еще раз убедил в том, что
она всецело в его руках. После этого он дал ей задание. Ее
путь лежал в Германию. Там было поле ее будущей деятель-
ности. План был разработан тонко и точно. Расписаны все
шаги. Все предусмотрено. Вплоть до того, что, добравшись до
коричневых вельмож, она должна будет сделать так, чтобы и
те, в свою очередь, захотели отыскать путь к ее сердцу, и по-
мочь им на этом пути. Было предусмотрено все. И все разы-
грано, как по нотам. Были довольны все: и капитан Роу, из-
дали наблюдавший игру, и Хайнес, и сменивший его Отто фон
Шверер. Вопреки своим ожиданиям, была довольна и Сюзанн.
«Работа» оказалась по ней. Хорошенько запоминать все, что
говорили в своем кругу руководители СА, и, не разбираясь
в этом, по возможности стенографически точно излагать это
шифром в виде статеек для «Салона» былб не такой уж же-
стокой расплатой за право вести беспечную жизнь. Она не
задумывалась о том, на кого «работает» и каков скрытый
смысл ее «работы». Единственное, что ее по-настоящему инте-
ресовало, была обратная почта из «Салона», изредка и скупо
пересылавшего ей гонорар: «капитан» не был щедр. Но он не
был и назойлив. С тех пор как Сюзанн покинула Париж, он
ни разу не дал ей знать о себе, ни разу не назначил свидания.
И вот впервые сегодня в «Казанове» она снова увидела его.
Она безропотно последовала за ним в автомобиль, доставив-
ший их в маленькую гостиницу. Когда горничная внесла в но-
мер бутылку вина и с профессиональной улыбкой пожелала
«спокойной ночи», Роу, слегка толкнув Сюзанн -в плечо, усадил
ее в кресло.
Несколько минут он молча, заложив руки в карманы и по-
пыхивая трубкой, расхаживал по маленькому номеру, потом
подсел к Сюзанн. Он говорил негромко, приблизив губы к ее
уху. Говорил о том, что теперь Сюзанн может быть совер-
шенно спокойна за свой «тыл». «Папа», который был ей
нужен как прикрытие на первое время, закончив свою роль,
навсегда вышел из игры. Она может действовать теперь совер-
шенно уверенно, не боясь провала, если только сама не совер-
шит какой-нибудь ошибки. Роу сказал ей, будто придержи-
вается того принципа^ что даже самый маленький агент должен
ясно представлять себе выполняемую им задачу. Поэтому
он, Роу, считает, что настало время открыть ей, на кого
она работает и в чем конечная цель ее работы. Он заверил
ее, что безопасность Франции требует повседневной осве-
домленности о замыслах командования штурмовых отрядов.
Задача Сюзанн заключается в том, чтобы через посредство
Отто Шверера и других офицеров-штурмовиков, с которыми
125
она сталкивается, постоянно следить за их делами и инфор-
мировать Роу.
Роу встал, выколотил трубку о край пепельницы.
— Здесь, на столе, деньги за номер и вино. После моего
ухода не одевайтесь, прежде чем горничная не убедится в том,
что вы были в постели.
19
Генерал Гаусс отдернул занавеску у окна вагона. За стек-
лом было черно. Изредка проскальзывал, как искорка от паро-
воза, огонек сторожевой будки или, может быть, одинокого
крестьянского дома где-то на склоне невидимой горы. Маши-
нально глядя в темноту, Гаусс думал о предстоящем свидании
с Гитлером. Он все время возвращался мыслью к тому, что
знал о Гитлере со слов своих друзей — военных, бывавших
в Мюнхене и знавших нынешнего канцлера еще в те времена,
когда он простым провокатором начинал свою карьеру. Вос-
питанный поколениями юнкеров-пруссаков, Гаусс полагал, что
между ним и рожденной его собственной военной средой тем-
ной личностью Канцлера-ефрейтора есть разница, хотя оба они
были всего-навсего сообщниками в одном замышляемом пре-
ступлении — превращении германского народа в «пушечное
мясо» для иностранных и отечественных вдохновителей «похода
на восток». Гауссу казалось, что если даже Гитлера объявят
богом немцев на земле, а не только канцлером, фюрером и кем
угодно еще, он, Гаусс, потомственный прусский юнкер к
генерал, имеет право смотреть свысока на этого ефрейтора-
австрияка, бывшего и остающегося не чем иным, как наемни-
ком его, Гаусса, класса господ, класса хозяев Германии, стре-
мящихся ценою любых жертв народа охранить свое положе-
ние от каких-либо внутренних потрясений.
Колеса вагона застучали на стрелках. Генерала боком
прижало, к подушке дивана. Фонари станции прочертили по
черному стеклу окна огненные линии и исчезли так же вне-
запно, как и возникли. Это был Анценбах, последняя станция
перед Берхтесгаденом. Курьерский поезд на ней не останавли-
вался.
Генерал прильнул к стеклу и, загородившись ладонью от
света купе, пытался рассмотреть Ахэ, берегом которой мчался
теперь поезд. Но попрежнему ничего не было видно.
Генерал задернул штору, расправил затекшие от долгого
сидения ноги и поднялся с дивана. Лампасы на длинных брю-
ках делали его и без того высокую фигуру еще выше. Здесь,
в купе, где его никто не видел, движения Гаусса утратили
обычную четкость и солдатскую подтянутость. Плечи устало
126
поникли, и худые лопатки выступали под тонким сукном мун-
дира. Он снял с крючка пальто и стал его натягивать нелов-
кими движениями человека, не привыкшего одеваться без по-
сторонней помощи.
Поезд остановился. Генерал вышел на платформу, как
всегда строгий, подтянутый, деревянно отчетливый во всех
движениях. Тотчас же перед ним выросла длинная фигура
человека в форме. Глаза генерала встретились с острыми
рысьими глазками, глядевшими на него из-под напомерно лох-
матых бровей на маленьком лице, добрую половину которого,
казалось, составлял узкий высокий лоб и на котором почти
вовсе не было подбородка. Человек приложил пальцы к ко-
зырьку:
— Гесс.
После некоторого колебания генерал, не называя себя,’
молча подал руку.
—. Прошу! — так же односложно сказал Гесс и пошел впе-
реди.
Генерал последовал за ним через вокзал. Молча пролез
в раскрывшуюся перед ним дверцу автомобиля.
Гесс сел рядом с шофером.
Генералу показалось, что в тот момент, когда машина тро-
нулась, несколько темных фигур отскочили от нее и прижались
к стене вокзала.
Берхтесгаден, который генерал смутно помнил по одной из
своих поездок в Баварию как веселый курортный городок,
словно вымер. Не было еще двенадцати часов, но ни одно
окно не светилось. Дремотно мерцали лампы на пустых ве-
рандах кафе.
Миновав длинную арку железнодорожного моста, автомо-
биль выехал за го^од. Генерал почувствовал, что машина по-
катилась по скверной дороге. По тому, как его прижимало
к подлокотникам — то к левому, то к правому,— генерал
определял повороты. Их было много, и они.были круты. Ма-
шина мчалась извилистою горной дорогой. Временами* каза-
лось: еще мгновение — и автомобилы врежется в неожиданно
возникавшую в лучах фар стену деревьев. Но шофер уверенно
брал поворот, и яркий сноп света снова падал на светлую
ленту дороги.
Генерал недружелюбно уставился в затылок Гесса. Тот,
словно чувствуя этот взгляд, время от времени поводил пле-
чами, но ни разу не обернулся.
Автомобиль остановился у небольшой гостиницы. На ее
освещенном окне Гаусс прочел: «Цум Тюркен».
Гес вылез и жестом пригласил генерала следовать за
собой.
127
В маленьком низком зале сидело несколько эсесовцев. Они
вскочили и подняли руки навстречу входящим.
Стремительность этого жеста и громкий крик были так не-
ожиданны, что генерал вздрогнул.
Гаусса удивило, что не хозяин гостиницы, стоявший за кон-
торкой, а один из эсесовцев проводил его в предназначенную
ему комнату.
Гесс не дал себе труда объяснить, зачем он привез его сю-
да, и Гаусс решил, что свидание с Гитлером состоится именно
здесь. Но прежде чем он успел осмотреться в своем номере,
появился тот же эсесовец.
— Прошу! — и жестом пригласил Гаусса следовать за
собою.
Вышли на улицу. В лицо генералу пахнуло той особенной
острой и прозрачной прохладой, какою дышат ночью горы.
Перейдя улицу, начали взбираться по крутой дорожке к вилле
Вахенфельд — небольшому дому в баварском крестьянском
стиле. В его окнах сквозь плотные шторы едва виднелся свет.
Генерал с удивлением отметил, что ему до сих пор нигде не
попалось ни одной фигуры в примелькавшейся коричневой
форме штурмовых отрядов. Здесь их полностью заменяли эсе
совцы в черном.
Оставшись один в просторной комнате, Гаусс с интересом
осмотрел обстановку. Во всем сквозил дурной вкус мелкого
бюргера, вплоть до нескольких клеток с птицами, проснувши-
мися при входе Гаусса.
Прошло несколько минут. Дверь порывисто отворилась.
Вошел Гитлер в сопровождении Гесса. Генерал и раньше встре-
чался с Гитлером, но лишь в официальной обстановке, мало
подходившей для разглядывания его. Теперь ему бросилась
в.глаза странная покатость его лба. Прядь волос, изображаемая
на портретах «по-наполеоновски» падающей на лоб фюрера,
производила здесь впечатление простой неряшливости. Гене-
рала поразило отсутствие уверенности в движениях Гитлера и
странная, бросающаяся в глаза диспропорция его фигуры:
длинное туловище, короткие ноги, непомерно широкий торс.
Взгляд Гаусса остановился на ногах фюрера — на плоских
ступнях необычайной величины.
Гаусс силился припомнить, где он видел такие же неуклю-
жие ноги. И вдруг вспомнил: в кино, у какого-то американ-
ского комика.
Глухой голос Гитлера, неприятного свистящего тембра, пре-
рвал размышления генерала; Слова приветствия Гитлер произ-
нес громко, словно в комнате было много народу. Но Гаусс
и Гитлер были одни. Исчез даже молчаливый Гесс.
Несколько мгновений Гитлер исподлобья и, как показалось
128
Гауссу, с неприязнью смотрел на него и вдруг быстро заговорил
таким тоном, как будто посвящал генерала в какую-то тайну:
— Когда-нибудь вы сможете похвастаться тем, что с вами
первым я поделился сделанным мною сегодня открытием. Ему
суждено перевернуть все прежние представления об огневом
бое.— Гитлер потер лоб, силясь что-то вспомнить.— Все де-
тали нового огнемета пришли мне в голову сегодня ночью,
когда я думал об архитектурных деталях моей новой импер-
ской канцелярии..: Повидимому, тут все дело в мистическом
совпадении — «деталь»!.. Да, на сегодня было так предначер-
тано: детали, детали. А диапазон не имеет для меня значения.
Я могу одновременно представить себе и капитель портика, и
замок огнемета, и музыкальную фразу в тот период своего
мышления, который в моем гороскопе определен, как размыш-
ления о деталях.— Гитлер еще больше наморщил лоб.—
Хотите, я скажу вам кое-что, чего вы не услышите ни от кого
другого: «Кольцо Нибелунгов» является, на мой взгляд,
истинно немецким произведением. Вагнер угадал дух гряду-
щего национал-социализма, он угадал мой дух. Но он ошибся
в существенном: никакой гибели богов! Древние боги немцев
должны жить! Сегодня ночью...— Он сделал небольшую
паузу, придвинулся вплотную к совершенно ошеломленному
Гауссу и таинственно зашептал: — Сегодня ночью у меня в го-
лове окончательно сложилась новая музыка. «Гибель богов»
должна быть выкинута в печку, новая музыка, моя музыка
займет ее место... Еще несколько мыслей — и я набросаю
партитуру...
Гаусс старался сохранить спокойствие, хотя ему начинало
казаться, что перед ним помешанный: огнеметы и музыка,
возбужденное бормотанье о каких-то «деталях»... Может
быть, встать и поскорее бежать, пока этот сумасброд не взду-
мал еше играть на рояле или ходить на голове, вообразив
себя великим клоуном?!. Фу, какая чертовщина! И тем не ме-
нее нужно заставить себя выдержать все это. Гаусс приехал
сюда не ради удовольствия. Поскольку именно этого урода
нынешние хозяева Германии называют своим «фюрером»,
нужно попробовать с ним договориться. Терпение! Возьмем
себя в руки!
И Гаусс натянул на лицо ту маску непроницаемой холод-
ности, под которою собеседнику предоставлялось угадывать
все, что ему хотелось.
На лице Гитлера появилась улыбка. Она мало шла ко всему
его сумрачному облику и неприятно раздвинула неестественно
маленький рот с карикатурными усиками. Выражение его глаз
9. Поджигатели.
129
оставалось сердито-сосредоточенным, не согласуясь с улыбаю-
щимися губами.
Гитлер сказал несколько любезных фраз. Гаусс продолжал
хмуро молчать, исподтишка рассматривая собеседника. Но
напрасно он старался поймать взгляд канцлера,— Гитлер ста-
рательно отводил глаза.
Гаусс был рад, что беседа происходит без свидетелей. То,
что должно быть сказано здесь, касается только их: его, Гаусса,
представляющего генералитет рейхсвера, и вот этого... «канц-
лера»...
Вошел Гёсс. Склонившись к Гитлеру, он шепнул ему что-то
на ухо.
— Ты можешь говорить громко,— сказал Гитлер.
— Да, мой фюрер, я могу говорить громко,— повторил
Гесс.— Доктор Геббельс телефонирует: для успокоения амери-
канского общественного мнения необходимо напечатать сооб-
щение о взысканиях, которые наложены на администрацию
Дахау в связи с тем, что там плохо обращаются с заключен-
ными.
Таусс видел, как расширяются глаза Гитлера. Тугая жила
наливалась у него на лбу.
— Наказывать тех, кто исполняет мои приказы? Какой
болван выдумал эту глупость? Если концентрационный лагерь
американцы принимают за семейный пансион, то это их дело.
Я не собираюсь кормить марксистов цыплятами!
Движением руки отпустив Гесса, Гитлер вскинул голову и
сказал, обращаясь к Гауссу:
— Жестокость — мое наиболее могущественное оружие!
Я не намерен его лишаться из-за того, что оно кого-то шоки-
рует.— Он остановился перед генералом, заложив руки за
спину.— Если я в будущем намерен применять самые жесто-
кие средства против моих внешних врагов, то почему я должен
теперь воздерживаться от их применения в отношении внутрен-
них пособников моих врагов?
Генерал молча наклонил голову: мысль казалась ему верной,
— Вы заметили, что зеваки всегда собираются, когда два
хулигана дерутся на улице? — спросил Гитлер.— Их влечет
жестокость. Жестокость и грубость! Люди улицы, женщины и
дети уважают только силу и дикость. Люди испытывают необ-
ходимость бояться. Если публичное собрание кончается свал-
кой с хорошей дракой, то именно те, кто подвергся наиболее
жестоким побоям, первыми стремятся записаться в нашу пар-
тию. Именно так я получил лучшие пополнения!
Гитлер умолк, с досадою глядя, как генерал достает сигару,
словно это могло отвлечь внимание слушателя. С видимым не-
терпением он ждал, когда Гаусс закурит.
130
— Нас называют варварами? Ну да, мы варвары! Мы хотим
быть варварами... Это почетное звание! Откровенная жесто-
кость поможет мне избежать ненужной волокиты с недоволь-
ными и злопыхателями! Скажите, как иначе я достигну нашего
господства, которое длилось бы по крайней мере тысячу лет?
На этом пути меня не остановят никакие политические трак-
таты, никакие договоры!
Гитлер уже не говорил — он кричал, держась за спинку
кресла, как за край пюпитра. В углах его рта появилась пена.
По исступленной энергии, какую он вкладывал в речь, можно
было подумать, что он говорит перед тысячной толпой. Созда-
валось впечатление, что он умышленно взвинчивает себя.
— Нам нужно создать такое материальное превосходство
над нашими потенциальными врагами, чтобы победа была
обеспечена во всех случаях и в кратчайший срок,— сумел
наконец вставить Гаусс.
Одно мгновение Гитлер смотрел на него удивленно, как
человек, наскочивший на неожиданное препятствие. Потом
громко рассмеялся:
— Если я решу воевать с Францией, то мои люди окажутся
в Париже еще в мирное время. Это будут французы. Они
будут маршировать среди бела дня по улицам Парижа. Они
смогут войти в любое министерство, в парламент, занять теле-
граф, вокзал, здание генерального штаба!.. Не смотрите,на
меня такими глазами! Я утверждаю: в течение нескольких
минут любая страна — Франция, Польша, Чехословакия —
лишится своих руководителей. Задолго до войны мною будет
установлен контакту людьми, которые составят угодное мне
новое правительство. Я продиктую им условия раньше, чем
раздастся первый выстрел!
Гитлер внезапно умолк, неподвижно уставившись в одну
точку на занавеске окна. Он размышлял: говорить или не гово-
рить, что в одном пункте своей программы он не уверен —
в том, что ему удастся взорвать тыл Советской России и про-
диктовать русским свои условия. Сколько времени и крови
понадобилось бы для этого? Говорить генералу о своих сомне-
ниях или нет?
Он решил промолчать. Никто не должен был сомневаться
в его могуществе. Даже эти вот чортовы перечницы с Бенд-
лерштрассе, воображающие, будто они знают все там, где
дело касается войны.
Между тем генерал воспользовался этой паузой:
— Никогда нельзя быть уверенным в том, что мы сможем
подавить желание народа в целом оказать нам сопротивление!
Уроки прошлых войн говорят о величайшей сложности этой
задачи.
о».
131
Гитлер посмотрел на Гаусса со снисходительностью, как на
человека, который неспособен понять простых вещей. Он
вплотную приблизился к генералу и таинственным полушопо-
том проговорил:
— Здесь дело в судьбе!.. Высшие силы не определили еще
тогда мое явление народу!..— Он отодвинулся от Гаусса и,
нагнув голову, посмотрел на него прищуренным глазом.—
Иначе, могу вас уверить, не произошло бы ничего подобного
революции восемнадцатого года. Тогда я еще не мог стать во
главе моего народа, хотя... конечно, знал уже свою судьбу.
Мой гороскоп был уже составлен! — поспешно добавил Гитлер
и вдруг, без всякой последовательности, вернулся к прерван-
ной теме и продолжал все громче, срываясь на визг.— Прави-
тельство Германии обязано стремиться к тому, чтобы его
истинные намерения были скрыты от масс. А кто об этом думал?
Меньше всего Людендорф! Впрочем, сейчас нас с вами инте-
ресует не Людендорф-политик, а Людендорф-полководец,
использующий военные знания прошлого и передающий нам
этот багаж усовершенствованным собственным опытом. Что же
мы тут видим? Канны, мой милый генерал! Канны и опять
Канны! Ничего больше. Я далек от мысли отрицать ценность
этого открытия Шлиффена, но при чем тут Людендорф? Лю-
бой мальчишка, играющий на улице в солдат и разбойников,
понимает, что нужно так расставить свои силы, чтобы охва-
тить противника с флангов. Зверь в джунглях, нападая на
врага, старается наскочить с фланга. Это так же естественно,
как стремление человека ходить носом вперед!.. Кстати о Кан-
нах, генерал.— Слова вылетали из уст Гитлера все быстрее.—
Я переосмыслил ход этой битвы, и только мой анализ останется
ь веках, как нечто, на чем будут учиться полководцы. Вы,
наверно, помните, какую роль, со слов Сципиона, приписывают
маневру Гасдрубала и Магарбала?..
Гитлер приостановил свою речь, вопросительно глядя на
Гаусса. Тот машинально кивнул, и только тогда уже, когда
Гитлер начал торопливо выкладывать перед ним подробности
сражения, генерал сообразил, что Сципион не имеет никакого
отношения к сражению при Каннах. Он, как сквозь сон, слушал
лихорадочно поспешную, хриплую речь Гитлера:
— ...все утверждения военных авторитетов — пустяки.
Я открыл истинную причину поражения римлян: не левое крыло
Сервилия дрогнуло первым, как думали до сих пор, а центр
Эмилия. И дрогнул он потому, что пятьсот кельтиберов, обман-
ным образом, под видом перебежчиков засланные в тыл римлян,
решили дело в пользу Ганнибала. А все остальное — пустяки,
выдумки генералов, которыми они хотят придать цену своим
иссохшим мозгам! Я создам новые правила войны, по которым
132
будут воевать все мои генералы. Весь опыт на тысячелетия
назад потеряет всякий смысл, когда я дам свое решение. Одно
оно будет руководить полководцами на тысячелетия вперед.
Никаких открытых сражений, никаких наступлений, прежде чем
в тыл противника не засланы армии моих шпионов. Обман,
а не дислокация армии решит судьбу битвы. Взрыв изнутри
всей системы обороны противника, а не осада его крепостей —
вот что будет моею системой! — Гитлер простер руку в про-
странство и торжественно прохрипел: — В века, в века летит
мой гений победы, отрицая все и утверждая себя. Правило —
это я!
— Во-время подыскать подходящее к случаю правило —
в этом все дело,— заметил Гаусс, стараясь подавить закипав-
шее раздражение,— иначе, пока мы подыскиваем нужную ана-
логию, жизнь может нанести такой сокрушительный удар, что...
Гитлер прервал его и снова заговорил.
Генералу казалось, что Гитлер снова приближается к па-
роксизму истерии. Это чувствовалось в каждом его жесте,
в свистящих интонациях голоса.
— Вести войну буду я! Никакое международное право, ни-
какие договоры не остановят меня! Войну буду вести я! Война—
это я!
На этот раз он наконец умолк, тяжело переводя дыхание.
— Полагаете ли вы,— спросил Гаусс, избегая обращения,
так как не мог себя заставить произнести слова «мой фю-
рер»,— полагаете ли вы, что благодаря тщательной предвари-
тельной обработке неприятельского тыла отпадет надобность
в массовой армии?
Гитлер поднял глаза на собеседника и несколько мгновений,
глядел на него, с видимым усилием стараясь понять вопрос.
Словно отгоняя что-то, что мешало ему, он взмахнул рукою
перед лицом и медленно произнес:
— Массовая армия? Да, конечно, она мне понадобится.
Самая большая армия в Европе!.. Не забудьте: мое жизненное
пространство — Европа! Отсюда огромность и сложность зада-
чи.—Он остановился и потер лоб, силясь что-то вспомнить.—
Но мне хотелось бы, генерал, слышать от вас, что вы думаете
насчет моих планов.
— Чтобы армия осознала себя как силу, призванную тво-
рить историю Германии, она должна знать, что никто не пося-
гает на ее права и прерогативы, не собирается подменить
нас...— генерал запнулся, подыскивая подходящее слово,—
...дилетантами. Я решаюсь подчеркнуть вам особенную важ-
ность этого пункта: мы должны иметь полную уверенность
в том, что в Германии будет существовать только одна воору-
женная сила, и этой силой будет рейхсвер!
133
Гауссу казалось, что он сделал достаточно многозначитель-
ное ударение на последнем слове. Каждый должен был бы
понять, что затронутый им вопрос является делом первостепен-
ной важности, целью его визита. Но еще прежде, чем последние
слова слетели с его уст, он заметил, что лицо Гитлера приняло
выражение человека, утратившего всякий интерес к беседе. Не
дослушав Гаусса, он поднялся с кресла и подошел к стоящему
в стороне столику, заваленному рисовальными принадлежно-
стями, тетрадями, альбомами. Он с рассеянным видом взял
большую холщовую папку, потрепанную, покрытую пятнами,
и подошел с нею к столу под лампой.
В комнате царила тишина, нарушаемая только мерными
ударами маятника больших часов.
Гитлер развязал тесемки папки и, перебросив несколько ли-
стов, повернул один из них так, чтобы свет лампы падал на
него под желательным углом. Гаусс увидел старательно выпи-
санную акварель, изображавшую двор старого дома. Рисунок
был исполнен в неприятных лиловато-синих тонах. Тщатель-
ность в изображении деталей постройки, камней, мостовой, фон-
тана, бьющего в левом углу двора, выдавала прилежную руку
ремесленника, пытающегося выдуманной, нарочитой игрой
света подражать смелой руке мастера.
Гаусс испытывал раздражение от того, что канцлер пре-
рвал их разговор ради демонстрации произведений какого-то
второразрядного любителя. С его уст готово было сорваться
резкое слово, но тут он взглянул на левый угол картона. Там
стояло выведенное серою краской «А. Гитлер».
Гитлер взял другой лист. Генерал увидел изображение
странного нагромождения покосившихся черепичных крыш,
полуразрушенных деревенских домов. Смесь буро-красных
тонов на зеленом фоне деревьев производила мрачное впечатле-
ние. Прежде чем Гаусс успел рассмотреть детали, Гитлер пере-
вернул этюд. Снова развалины, на 'этот раз возвышающиеся
посреди унылого пустыря. Скучные силуэты одиноких деревьев
на горизонте. И снова бурые краски и серое безотрадное небо.
Новый лист ватмана: разбитый крестьянский дом с проды-
рявленной снарядами крышей...
Гаусс, не скрывая удивления, взглянул на Гитлера. Тот
захлопнул папку и молча отошел от стола. Генерал демонстра-
тивно посмотрел на часы.
— Рейхсвер и штурмовые отряды не могут существовать
одновременно,— настойчиво сказал он.
Гитлер остановился и первый раз посмотрел Гауссу в глаза.
— Можете ли вы дать мне слово, что Ничего из сказанного
сегодня не станет достоянием не только ваших коллег, но и ни
одного из лидеров моей партии?..
131
В комнате воцарилось долгое, напряженное молчание.
Гитлер нарушил его, подойдя к клеткам, где находились
разбуженные его криками птицы. Он просунул палец между
прутьями и причмокнул губами, подражая писку кана-
рейки.
— Необходимо иметь уверенность в том, что между нами
не встанет Рем с его штурмовиками,— проговорил Гаусс.
Гитлер ответил, не оборачиваясь:
— Я отстраню Рема; я ограничу роль штурмовых отрядов
задачами борьбы с марксистами и евреями.
— Тогда мы сможем подать друг другу руку!
Гитлер стремительно подошел к-Гауссу. Глядя исподлобья,
он проговорил, глотая концы слов:
— И как только я это сделаю, вы тотчас отправитесь
к Шлейхеру, чтобы сговориться с ним, как убрать меня со
своего пути?
— Вы имеете депо с офицером!
— А Шлейхер и Рем? Разве они не офицеры?
— У вас с ними свои счеты! Это не мое дело.
Гитлер стоял перед генералом, заложив руку за спину и
продолжая исподлобья глядеть на него. Гаусс видел, как жила
на его лбу снова набухает. Гаусс готов был поручиться, что
канцлер намеренно взвинчивает себя, чтобы вызвать припадок
истерии.
Но генерал решил выдержать все. Дело нужно было дове-
сти до конца. Если Гитлер не поймет, что иного выхода, как,
соглашение'с рейхсвером, у него нет, придется вступить в борь-
бу с этим «фюрером» и, может быть, пожертвовать им —
уничтожить его. Вместе с Ремом и со штурмовиками. Уничто-
жение же Гитлера не входило сейчас в планы генералов. И не
только потому, что он был «вождем» движения, обещавшего
повести Германию по пути милитаризации. Гаусс знал, что
кандидатура Гитлера окончательно принята и утверждена те-
ми, от кого зависело, будут ли у рейхсвера деньги.
Размышления генерала были прерваны истерическим воз-
гласом Гитлера:
— Нет, нет, нет! К чорту все! Меня не проведут! Роль кук-
лы в руках выжившего из ума фельдмаршала не входит в мои
планы!.. Слышите? Не входит, нет, нет!.. Я—это Германия.
Я — история и судьба великой национал-социалистской Гер-
мании! Вы хотите отнять у меня моих штурмовиков, моего
Рема? Этого не будет! Я не отдам вам того, кто шел со мною
рука об руку с первых дней моего движения! Я не останусь
без самого верного из моих друзей! Я не верю ничему!
На Рема клевещут! Ему я верю! Я, я, я!..
Гаусс пожал плечами. Он искал глазами фуражку и
135
перчатки и никак не мог вспомнить, куда их положит. Ему
надоела эта болтовня.
Гитлер стоял неподвижно. Его глаза были опущены, под-
бородок упирался в грудь.
— Хорошо, вы получите Рема,— торопливо пробормотал
он.— Но я не хочу больше Шлейхера, он должен исчезнуть
раз и навсегда. Так же, как и Рем. Дело со Шлейхером не бу-
дет вас касаться. Его и Рема я беру на себя.
И, не дав Гауссу ответить, он нажал звонок. Вошла его
сводная сестра фрау Раубаль и принялась накрывать на стол.
Гитлер сказал Гауссу тоном любезного хозяина:
— Чашку кофе?
На столе появился кофе и пирожные.
Не дождавшись, пока Гаусс возьмет себе, Гитлер потя-
нулся к вазе и взял пирожное. Сначала ложечкой выковырял
из него кусочки цуката, затем быстро, с аппетитом съел его.
Облизывая с губ белые крошки, потянулся за вторым...
Когда генерал в сопровождении Гесса спускался к «ЦухМ
Тюркен», над вершинами гор уже появилось розовое сияние
приближающейся зари. Горы стали лиловыми. Легкая дымка
поднималась из долин, делая блеклыми и без того мягкие
краски наступающего утра.
Генерал замедлил шагй, любуясь панорамой.
Гесс протянул руку к югу и отрывисто проговорил:
— Там Австрия! Фюрер ненавидит эту границу. Вена боль-
ше не немецкий город. Одни евреи и славянские метисы.
Нужно раздавить этот сброд!..
— Вы представляете себе все несколько упрощенно.
— Это благотворное влияние фюрера.
— Вам известна старая истина, что фортуна, конечно, щед-
ра к гениям, но предпочитает большие батальоны?
— Будут и большие батальоны!
— Как бы мне хотелось думать так же!
Гаусс вздохнул и опустился на скамейку. Его острый стар-
ческий локоть уперся в колено, подбородок лег на кулак. Гесс,
загораживая всю панораму, облокотился на барьер, огражда-
вший дорогу. Он словно нарочно встал именно так, чтобы
генерал мог видеть его одного.
— Мы должны с чего-то начать,— сказал он.— Своим
противником нужно избрать того, кто слабее тебя. Австрия
подходит для этого. Каждый австриец, который захочет нам
противодействовать, должен будет подумать об участи Доль-
фуса.
— Об участи Дольфуса? О чем вы говорите? — удивленно
спросил Гаусс, знавший, что австрийский канцлер жив.
Гесс попытался изобразить улыбку на своем мрачном
136
лице. От этого оно приняло еще более отталкивающее выра-
жение.
— Люди, подобные нам, имеют право ссылаться не только
на примеры прошлого, известные каждому, но и на то, что
по их воле должно будет произойти в будущем... Дольфус не
слушает советов. Поэтому уже сегодня я имею право считать
его покойником.
Генерал молчал. Он думал о том, что, вероятно, Гесс по-
просту пересказывает то, что слышал от Гитлера. Недаром же
его называли «госпожой Гитлер».
Генерал устало поднялся и медленно пошел вперед.
— Существует мнение,— сказал Гесс,— что на период пред-
стоящей нам войны на востоке нужно обезопасить себя от
удара в спину, с запада.
— Вы полагаете, такой удар возможен?
— Дело в Англии. Именно в ней! Когда мы добьемся сою-
за с Англией, наступит день нашей победы.
Зная, что Гесс, слывущий среди своих сообщников «англо-
маном», то есть сторонником сговора с англичанами о дележе
Европы, воображает, будто имеет влияние на некоторые поли-
тические круги Лондона, Гаусс резко спросил:
— А если нет?
— Тогда прежде всего покончить с Англией. Начать с Рос-
сии, не заручившись ресурсами всей Европы, было бы безу-
мием!
— Что думает на этот счет фюрер?
Не отвечая на вопрос, Гесс продолжал:
— Покончив с английской системой и имея в своем распо-
ряжении ресурсы остальной Европы, мы сможем броситься и
на славян,— сказал Гесс:— Славянский вопрос — наше про-
клятие. Но, повторяю, пролог ко всему — Австрия.
Гаусс кашлянул. Гесс быстро вскинул на него глаза.
— Вы хотите возразить? — спросил он.
— Нет. Прошу вас передать канцлеру: я готов немедленно
приняться за подготовку того, что должно быть нашим первым
парадом на показ всему миру!
И Гаусс быстро зашагал по аллее.
Вилла Вахенфельд исчезла за деревьями. Генерал остано-
вился перед дверью гостиницы «Цум Тюркен».
Гесс приветствовал его движением руки и быстро пошел
назад в гору.
Где-то громко и задорно пропел петух. Гаусс обернулся на
этот неожиданно мирный зов.
Женщина, подметавшая тротуар перед гостиницей, отво-
рила дверь и поклонилась.
Поднявшись к себе, генерал быстро разделся и лег. Он
137
теперь твердо знал, что рейхсвер волен делать все, что считает
нужным. Пусть «фюрер» воображает, будто он «дар прови-
дения», ниспосланный немцам. Жалкий хвастун!.. Гаусс усмех-
нулся, повернулся на бок, носом к стене, как любил спать
дома, причмокнул губами и быстро заснул.
20
В то время, когда Гаусс спал, к вйлле Вахенфельд подъ-
ехал автомобиль. Из машины вышел невысокий человек, пря-
ча лицо в поднятый воротник пальто. Одет он был в штатское
платье, и разве только очень близко знакомые с этим путеше-
ственником могли бы узнать в нем полковника Александера —
начальника разведывательного бюро рейхсвера.
Полковнику Александеру было известно, что этой ночью
должен был состояться разговор между Гитлером и генерал-
полковником фон Гауссом, поехавшим в Баварию, чтобы вы-
разить взгляд генералитета на положение в стране.
Штурмовые отряды, во главе с Ремом, грозили выйти из
повиновения. Лавочники, мещане и мелкобуржуазные ма-
менькины сынки были обмануты в своих надеждах в несколь-
ко дней'стать богачами. Они надели коричневые рубашки не
для того, чтобы таскать из огня каштаны главарям крупной
промышленности и финансовым тузам. Они намеревались
всерьез заняться подведением более прочной базы под свои
собственные лавочки и предприятия и не желали больше удо-
влетворяться кустарными экспроприациями еврейских мага-
зинов от случая к случаю. Они стремились к обогащению
быстрому и солидному. Они поверили, что им действительно
будет разрешено грабить кого угодно. Честолюбивому и жаж-
дущему власти над вооруженными силами Рему было бы
нетрудно дать своей коричневой армии лозунги, которые вы-
вели бы ее на улицу. Но на пути Рема стояли соперники.
Этими соперниками были Герман Геринг и новый глава чер-
ной армии СС и начальник имперской тайной полиции Ген-
рих Гиммлер. И то, что именно эту парочку спустили теперь
с цепи для того, чтобы вцепиться в глотку Рему, означа-
ло, что рурские князья индустрии! испугались выпущенного
ими на свободу коричневого зверя. Разорившиеся в годы кри-
зиса мелкие бюргеры, все отребье Германии, жадное и грубое
«болото», на плечах которого Гитлер пришел к власти по при-
казу магнатов железа, угля и химии, желало играть в новом
рейхе роль, вовсе не предназначавшуюся ему режиссерами гит-
леровского переворота.
Круппы и тиссены сами искали теперь управу на тек,
138
чьими руками они разгромили Веймарскую, республику. Но,
•однажды получив оружие, штурмовики не хотели его сдавать.
Обе борющиеся группировки отлично понимали, что власть
в стране будет принадлежать тому, на чьей стороне окажется
реальная сила. А эту реальную силу олицетворяли собою те,
в чьих руках находились ключи к немецким сейфам, то есть
киты тяжелой промышленности, хотя они, эти истинные хо-
зяева и нацистов и рейхсвера, стремились остаться за кулиса-
ми событий.
На этот раз посланцем, который должен был напомнить
Гитлеру ясный приказ хозяев о том, по какому пути «фюрер»
должен итти, и был полковник Александер. Едва ли имелся
в Германии человек, теснее связанный с магнатами герман-
ской промышленности на всем протяжении своей негласной,
многосторонней деятельности в области как внешнего, так и
внутреннего шпионажа, диверсий, тайных убийств и подку-
пов, чем полковник Александер. Если Тиссен и Крупп были
«капитанами» промышленности, то Александер был их вер-
ным «штурманом».
Этот ореол безошибочного знатока темных дел он сумел
сохранить, несмотря на ошибки и провалы руководимой им
службы, более многочисленные, чем ее успехи.
Для тех, кто знал пружины закулисной игры германской
политики, одно появление Александера в Берхтесгадене по-
служило бы поводом навострить уши. А таких, кто дорого дал
бы за то, чтобы знать, о чем он будет говорить с главарем
нацистов, было немало в обоих лагерях.
На этот раз начальник разведки привез Гитлеру доказа-
тельства существования «заговора» Рема. С помощью своих
новых коллег, Гиммлера и Риббентропа, Александеру удалось
добыть эти доказательства.
Как известно, дипломатические депеши шифруются каждой
страной по-своему. Александер и Гиммлер нашли способ про-
никнуть в тайну этих шифров — способ, оказавшийся столь
же простым, сколь и остроумным, хотя, по понятиям между-
народной этики, он не был бы назван особенно красивым.
Но такого рода «моральные» препятствия не могли их остано-
вить. Бюро Риббентропа состряпало документ, имевший вид
чрезвычайной важности и секретности, адресованный разным
правительствам. Этот документ был- вручен иностранным
послам. Заработали посольские шифровальщики, застучали
телеграфные аппараты. И вот перед Александером оказался
шифрованный текст того документа, что состряпал Риббентроп.
Немецким специалистам шифровального дела оставалось про-
сто сличить подлинник с зашифрованным текстом и получить
в свои руки ключ шифра каждого из иностранных послов.
139
На некоторый срок, до перемены шифров, для нацистской раз-
ведки перестали существовать дипломатические тайны ино-
странцев.
По уверению Александера, переписка иностранных дипло-
матов и дала ему доказательство того, чему Гитлер долго не
хотел верить: заговора Рема. В руках Александера был список
будущего правительства, составленный генералом Шлейхером.
Рем был назван в этом списке министром рейхсвера. Это дока-
зательство и привез Александер в подкрепление приказа рур-
ских промышленников: Гитлеру опереться на рейхсвер с его-
генералитетом и покончить с Ремом.
Никто пока не знает, привез ли Александер расшифрован-
ные его специалистами подлинные депеши иностранных дип-
ломатов или ловко сфабрикованные фальшивки, убедили ли
Гитлера представленные Александером доказательства измены
старых сообщников, но как бы там ни было, а Гитлер жадно
впился в бумаги. Он читал их и перечитывал. Снова, в кото-
рый раз уже в эту ночь, наливалась жила на его лбу и его-
пальцы впивались в скатерть. Он испустил хриплый рев и тут
же затих и сжался. Минуту он сидел скорчившись, потом мед-
ленно поднялся и, шаря в воздухе, как слепой, пошел по ком-
нате. Его глаза были устремлены в пространство, губы шепта-
ли что-то бессвязное. Он вернулся к креслу, схватил доку-
менты и с воплями: «Ложь!.. Ложь!.. Ложь!..» принялся рвать
их. Когда клочья бумаги усеяли пол у ног невозмутимо стояв-
шего Александера, Гитлер выбежал из комнаты.
Быстро вошел Гесс. Прислонившись спиной к двери, как
бы для того, чтобы никто не мог войти следом за ним, он
вопросительно поглядел на Александера. Полковник пожал
плечами.
— Я так и не получил ответа.— Он показал взглядом на
клочья разорванных документов.— Это были подлинники.
Гесс понимающе кивнул.
— Это обходится чрезвычайно дорого, а мы вечно нуж-
даемся в деньгах,— с укором сказал Александер.
— Потерпите... скоро деньги будут.
Гесс сам запер входную дверь за полковником Алексан-
дером.
Но в эту беспокойную ночь дверь виллы Вахенфельд не
долго оставалась закрытой. Едва успели исчезнуть в темноте
огни автомобиля Александера, как в дом вошел новый гость.
Его голос звучал уверенно и громко, и держался он здесь,
как свой человек. Это был Геринг.
Он первым долгом подошел к зеркалу, и было непонятно,
к кому он обратился — к Гессу или к своему отражению:
140
— Как дела?
Гесс пожал плечами и кивком указал на дверь, за которой
слышались беспокойные шаги Гитлера.
Геринг рассмеялся. Он держался так, словно ему все было
нипочем. Но Гесса нелегко было обмануть. Сквозь напускную
веселость Геринга он угадывал нервное напряжение, во вла-
сти которого тот находился.
— Здесь был Гаусс,— сказал Гесс.
Геринг звучно ударил ладонями по широкому кожаному
поясу, стягивавшему его живот.
— Да?.. Сейчас надо подумать о Реме. Александер здесь
был?
— У вас есть новые доказательства?
— Неужели фюреру еще мало?
— Я его понимаю. Рем, кроме меня, единственный, кому
он мог верить...
Геринг быстро взглянул на Гесса.
— Вопрос стоит ясно,— сказал он.— Рем должен быть
уничтожен! Вместе со всеми этими хайнесами, эрнстами и про-
чей сволочью...
— Что вы предлагаете?
— Разделить задачу. Я возьму на себя Берлин. Там я
обеспечу порядок. Он,— Геринг кивнул на дверь,— должен
взять Мюнхен. Удар нужно нанести неожиданно. Иначе они
будут сопротивляться.
— Так или иначе, сопротивления не избежать.
— Ничего подобного! В Берлине у меня все подготовлено.
— А Мюнхен?
— Фюрер должен вместо Висзее приехать туда и высту-
пить перед штурмовиками.
- — Он не согласится.
— Это уже ваше дело.
— Все-таки... постарайтесь добыть еще какие-нибудь до-
казательства.
Геринг вынул из нагрудного кармана большой лист, сло-
женный в несколько раз, торжественным движением развер-
нул его и встряхнул перед Гессом. Это был портрет Гитлера;
на лбу его виднелось несколько маленьких отверстий.
Гесс вопросительно поднял брови. Геринг рассмеялся:
— Хайнес тренируется в стрельбе.
— Странно!
— Стреляя в присутствии Рема, он сказал: «Так же мы
поступим и с оригиналом, если он посмеет предать штурмо-
вые отряды».
— У вас есть доказательства?
— Донесение собственного адъютанта Рема.
141
— Кто такой?
- Ну, это не ваше дело!
— Не верю анонимам.
— Шверер, капитан Отто фон Шверер,— убеждающе ска-
зал Геринг.
— Не сын ли того Шверера, из академии?
— Чорт его знает! Может быть.
— Ну что же, если «он» поверит...
Геринг хвастливо щелкнул пальцем по лбу портрета:
— По-вашему, недостаточно убедительно?
— Это производит впечатление! Пройдемте к нему? —
спросил Гесс.
— Сначала глоток чего-нибудь.
Гесс вышел.
Геринг бережно сложил простреленный портрет Гитлера
и сунул в карман. Затем вынул из ящика, стоявшего на сто-
лике, сигару и стал старательно слюнить ее конец.
Вошел Гесс с подносом, на котором стояло несколько бу-
тылок.
— Вам что? —спросил Гесс.
— Что-нибудь покрепче...
— Хотите импровизацию?
— Отлично. Что-нибудь из вашей африканской серии.—
Геринг весело потер руки.— Давайте «Устрицу пустыни». Это
у вас здорово выходит.
Благодаря тому, что внимание его было сосредоточено на
руках Гесса, готовивших смесь, Геринг не заметил быстрого
пристального взгляда, брошенного на него из-под косматых
бровей при словах «Устрица пустыни».
— «Устрица»?..
— «Устрица пустыни»,— повторил Геринг.— Вы же сам»
поили меня.
Гесс покачал головой:
— Первый раз слышу... Но ‘звучит это, во всяком случае,,
здорово.
— Зверская штука.
Из-за двери донеслись звуки не то радио, не то граммофона-
— Это единственная пластинка, которую он признает? —
спросил Геринг.
— Фюрер часто слушает этот марш.
— Похоронный марш?! — Скверная склонность.
— Вагнер!
— Не спорю, но почему именно траурный Марш? Почему
«Гибель богов»?
— Он любит это без всяких ассоциаций...
— А я люблю пластинки только с веселыми названиями!
142
— Кажется, фюрер хочет переписать эту музыку.
Геринг громко расхохотался.
— Когда я жил в Швеции, там тоже был один оригинал,
писавший симфонии, не умея прочесть ни одной нотной строки.
Гесс хмуро посмотрел на собеседника, а Геринг снова
расхохотался и подошел к двери, из-за которой доносились
звуки вагнеровского марша.
Гесс остался сидеть в глубоком кресле, потягивая кок-
тейль, и, прищуря один глаз, словно целясь при стрельбе, гля-
дел на жирный затылок Геринга. Его подмывало крикнуть
Герингу что-нибудь обидное, так как он ненавидел его и
боялся. Можно было бы напомнить, что в Швеции «гос-
подин министр» сидел в сумасшедшем доме и лично он,
Гесс, неуверен в том, что лечение там было доведено до
конца... •
Геринг постучал и вошел, не ожидая ответа.
Гесс подошел к двери, за которой скрылся Геринг, и при-
слушался. Доносившиеся голоса были не очень ясны, но, на-
прягая слух, можно было разобрать почти все, что говори-
лось.
Слышались взволнованные шаги Гитлера, часто останавли-
вавшегося, выкрикивавшего чье-нибудь имя и снова принимав-
шегося ходить.
Г ит л ер: — Хорошо, я согласен. Теперь запишите: Хелль-
дорф.
Геринг: — Хелльдорф служит у меня по коннозаводству
и совершенно безвреден.
Г и т л е р: — Человек, знающий о поджоге рейхстага столь-
ко, сколько знает этот ваш граф, не может быть безопасен!
Геринг: — Я за него ручаюсь.
Г и т л е р: — Час тому назад я тоже готов был прозаклады-
вать голову за Рема.
Геринг: — Есть кое-кто поважней этого Хелльдорфа...
Наступило молчание. Не было слышно даже шагов Гитле-
ра. Гесс представил себе, как тот остановился около склонив-
шегося над списком Геринга. 4
Наконец Гитлер нетерпеливо крикнул:
— Ну?! Кого вы еще имели в виду?
Геринг: — Я говорю о... Папене.
Снова воцарилось молчание. И снова Гесс представил себе,
как пораженный Гитлер, раздвинув короткие ноги, стоит перед
Герингом. Молчание не прерывалось, пока Геринг не спросил:
— Как же с Папеном?
Гитлер: — Он не лучше других... Он никогда не прими-
рится с тем, что мы сели ему на шею.
Геринг: — Вероятно.
143
Быстрые шаги Гитлера приблизились к двери. Гесс по-
спешно вернулся в кресло. Когда Гитлер вбежал в комнату,
Гесс беззаботно рассматривал свои карманные часы.
— Что вы об этом думаете?!—с порога крикнул Гитлер.
— О чем? — недоуменно спросил Гесс.
'— Что делать с Папеном?
Гесс пожал плечами.
— Если бы не был жив Гинденбург, я бы не колебался.
— Я того же мнения.
Гесс понизил голос до топота, которого не мог слышать
Геринг.
— Дайте ему приказ, но только устный, так, чтобы...—
Гесс кивнул в сторону двери, за которою остался Геринг,—
отвечал он.
Гитлер круто повернулся на каблуках и выбежал из ком-
наты.
Сквозь незатворенную дверь Гесс слышал, как Гитлер
спросил Геринга:
— Вы вписали Папена?.. Хорошо, необязательно писать.
Достаточно того, что я вам говорю. Хотя я уверен, что вто-
рого такого помощника себе не найду. Во всяком случае, по-
шлите ему вот это письмо...
Гитлер умолк. Гесс слышал, как перо царапает бумагу под
нажимом нервной руки фюрера.
Через минуту Гитлер громко прочел свое письмо Папену,
кончавшееся словами: «...Ваше сотрудничество в имперском
кабинете, которому вы посвятили столько сил, чрезвычайно
ценно. Мое отношение к вам истинно дружеское. Я буду рад
помощи, которую буду получать от вас и впредь. Гитлер».
— Непременно перешлите это ему,— сказал Гитлер.— Сего-
дня же. Слышите?
— У вас есть еще кто-нибудь? — спросил Геринг.
— Мы забыли Кара.
— Записываю.
— И оба Штрассера, конечно.
Гесс принялся смешивать коктейль.
Со’ стаканом в руке он подошел к окну и растворил его.
Утренний воздух вместе со щебетаньем птиц ворвался в ком-
нату, как дыхание другого мира — светлого, удивительного,
почти неправдоподобного. Над миром поднималось солнце.
За темными силуэтами гор его еше не было видно, но сереб-
ро их снежных вершин уже стало розовым.
За спиною Гесса послышались шаги. Когда Гесс обер-
нулся, у столика с бутылками стоял Геринг и приготовлял себе
напиток.
— Ну? — спросил Гесс.
<44
— Кажется, договорились! — Геринг старательно встрях-
нул стаканчик и, отведав смеси, прищелкнул языком. Он до-
пил смесь и облизал липкий от ликера палец.
— Дело Гиммлера — не прозевать, кто из этого списка бу-
дет в Мюнхене, кто в Висзее.— Геринг с минуту помолчал.—
Надо проследить и за Гиммлером. Что бы вы ни говорили,
я ему не очень верю.
Гесс кивнул.
— От имени фюрера прошу вас наблюдать за Гиммлером.
У вас для этого найдутся люди... Сколько всего оказалось
в списке? —спросил Гесс.
— Около полутора тысяч,— сказал Геринг и, попрощав-
шись, вышел.
Несколько мгновений Гесс стоял задумавшись, словно за-
быв об окружающем. Его маленькие глазки, спрятавшиеся
в глубоких глазницах, прикрытых густыми клокастыми бро-
вями, уставились в угол. Тонкие губы сжались еще плотней,
чем обычно, так что рот казался старчески провалившимся.
Гесса привело в себя шуршанье автомобильных шин за
окном.
Уехал Геринг.
Гесс поднял голову и огляделся, потом медленно пошел
к кабинету, за дверью которого слышались тяжелые, торопли-
вые шаги ГитЛера.
При входе Гесса Гитлер резко остановился и чуть-чуть по-
пятился.
Его глаза настороженно следили за каждым движением
Гесса.
— Вы держали себя прекрасно,— с оттенком покровитель-
ства сказал Гесс.
Гитлер успокоенно расправил плечи.
— Подождите, я буду скоро обращаться с ними, как с со-
баками! — проворчал он.
— Не вздумайте тронуть Геринга.
— Он мне надоел!.. Я его...— Гитлер отвел глаза.
— Ну вот!.. Я же говорил,— с досадой сказал Гесс.
— Совсем не то... вовсе не то! Я просто ненавижу этого
проклятого борова. Я ему не верю! — крикнул Гитлер.— Я не
уверен даже в том, что сейчас он не ведет двойной игры! Кто
мне поручится, что Геринг не держит ножа за пазухой! Кто
поручится?
— Гиммлер!
Гитлер рассмеялся тихим, шипящим смехом:
— А за Гиммлера?
— Гейдрих.
— А за Гейдриха?
М Поджигатели.
145
— Кальтенбруннер.
— А за него? За всех других? Кто, кто?
- Я.
— А генералы? За каждым углом по генералу! И каждый
думает только о том, как со мною разделаться, чтобы сесть
на мое место.
— Не нужно показывать, что вы кого-нибудь боитесь^
Старики просто торгуются. Вот и все.
— Если бы в этом было все дело.
— Только в этом.
— Вы всегда во всем уверены. Кто вам сказал, что они
'не устроятся и без нас с вами?
— Ни один здравомыслящий человек не даст ни пфеннига»
этим людям. Ведь они ничего не понимают в банковских опе-
рациях.
— Пожалуй, вы правы,— неуверенно пробормотал Гит-
лер.— Американцам с ними не договориться.
— И вы, мой фюрер, должны твердо усвоить: никто не
станет без личного интереса таскать для нас каштаны из огня.
По внезапно заблестевшему взгляду Гитлера видно было,
что он о чем-то догадался.
— Вы видели Шрейбера?
- Да...
— Что он говорит о займе?
— Англичане, как всегда, хотят иметь больше, чем за-
служили.
— Так пусть он наплюет на них. Пусть ищет деньги в>
Америке.
— Он так и делает.
— Тогда и генералы будут нашими. Все! Все до одного! —
в восторге воскликнул Гитлер.
— Вероятно.
— А тех, кто не захочет... к чорту таких! К дьяволу, за-
одно с Ремом.
Гитлер порывисто повернулся и, не прощаясь, пошел к две-
ри, видневшейся в глубине кабинета. Уже взявшись за ручку,
он обернулся к Гессу <и крикнул:
• — А этому старому Гауссу скажите: если он вздумает
хитрить...
И Гитлер быстро вышел, хлопнув дверью.
Гесс подождал, пока не затихли его тяжелые шаги, и снял»
телефонную трубку.
— Вы не спали, Гиммлер?.. Геринг передаст вам утвер-
жденный фюрером список наград к тридцатому июня. На вас
падает Мюнхен и Висзее. Что?.. Нужно справиться... Фюрер»
на вас рассчитывает... И вот что...— Гесс сделал большую»
146
паузу, как бы подыскивая слова.— Вы должны проследить.за
тем, чтобы Геринг придерживался списка,— там есть его
друзья... Конечно, всех!.. Фюрер? Чувствует себя прекрас-
но... Непременно передам. Спокойной ночи. Хайль Гитлер!
Он придавил пальцем рычаг телефона и набрал новый
номер.
— Гейдрих?.. Не сердитесь, что разбудил. Я просил Гим-
млера проследить за операцией по списку, который передаст
ему Геринг. На вас лежит ответственность за то, чтобы Гим-
млер не проявил мягкости в отношении каких-нибудь лиц.
Понятно?.. Конечно, мы так и думаем, вы с этим справитесь...
Отлично. Спите. Хайль Гитлер!
Он потянулся движением уставшего человека.
Прислушался. Вокруг было тихо. Из другого мира, за рас-
творенными окнами, доносился едва слышный, множимый гор-
ным эхом перезвон колоколов — стада выходили на пастбища.
Гесс снова потянулся и вышел.
В доме царила тишина. Не нарушая ее, без малейшего
звука отворилась дверь и в комнату вошел человек. На нем
был фартук слуги, в руках — тряпка и метелка из петушиных
перьев. Прежде чем приступить к уборке, он внимательно
осмотрел корзинку для бумаг, пепельницы, вазы, вынул все
бумажки, все обрывочки, тщательно расправил их и сложил
в карман. Лишь после этого он принялся смахивать пыль пету-
шиной метелкой.
21
Мысль о привлечении к работе штаба отставных офицеров
через посредство Шверера подал Гауссу генерал Пруст, со-
стоявший когда-то со Шверером в дружеских отношениях.
Каждый, кто видел Пруста впервые, охотно поверил бы
тому, что интриганство не только не было привычкой этого
бравого генерала, но, пожалуй, даже было ему противно. Но
знавшие Пруста ближе не поддавались обману при виде его
широких жестов, громкого смеха и подчеркнутого неумения
говорить шопотом. В военных кругах он был давно известен
как один из самых ловких интриганов. Не принадлежа
к генеральному штабу, он уже в веймарский период играл
кое-какую роль. Теперь же, слывя доверенным лицом и
даже любимцем отстраненного командующего рейхсвером
Гаммерштейна, он умудрился в то же время быть в дружеских
отношениях и со Шлейхером. К тому же он занимал долж-
ность помощника Гаусса по Берлинскому-военному округу.
10*
147
Наигранная жизнерадостность Пруста оказывала, невиди-
мому, мало влияния на сухого, настороженно прислушиваю-
щегося к каждому его слову Шверера. Поджав губы и сме-
нив монокль на очки, Шверер сумрачно поглядывал на своего
бывшего приятеля.
Пруст пытался убедить Шверера в том, что настало время
перейти к практической работе по сколачиванию армии.
Ворчливо, словно сердясь на то, что и он вынужден гово-
рить, Гаусс тоже сказал несколько слов.
)— Необходимо понять, se figurer bien clairment, что вопрос
поставлен просто: maintenant ou jamais1, сейчас или никогда
армия должна остаться нашей, или все мы должны перестать
существовать.
— Я никогда не любил строя. Мое дело — оперативная
работа,— возразил Шверер.
— Как только мы получим окончательно уверенность
в том, что раз и навсегда являемся хозяевами своих солдат,
придет и большая оперативная работа! — Гаусс на мгновение
замолк и, натянув на сухое лицо нечто вроде улыбки, закон-
чил: — Если, конечно, вы откажетесь от старых бредней о не-
медленной молниеносной войне на востоке! Il faut abandonner
cette idee absurde!1 2
— Никогда!—с неожиданным жаром воскликнул Шве-
рер.— Вы не имеете права не понимать!..
— Совершенно верно, — несколько более раздраженно, чем
ему самому хотелось, вырвалось у Гаусса:—теория блиц-
крига, вполне оправданная на западном театре, является чи-
стейшей спекуляцией, когда речь идет о России! Вспомним сло-
ва Клаузевица, практику Наполеона, заветы Бисмарка. Le vie-
ux comprenait bien quelque chose en matiere de guerre!3
— Спекуляцией является извлечение на свет того, что дав-
, но сдано мною в архив! — запальчиво ответил Шверер.
— Вы меня дурно поняли,— желая прекратить спор, про-
говорил Гаусс.— Я вовсе не имел в виду недобросовестной
подтасовки предпосылок для такого рода войны с Россией.
Mais поп!4 Л1не только продолжает казаться: в силу факто-
ров, которые не хуже моего известны вам, война, пусть даже
вначале победоносная, на просторах России является спеку-
ляцией...
— Нужно знать Россию, как знаю ее я по опыту двух войн,
которые наблюдал своими глазами — русско-японской и ми-
1 Вполне ясно себе представить... сейчас или никогда.
2 Эту вздорную идею нужно бросить!
3 гта пик тоже кое-что понимал в военном деле!
4 Вовсе нет.
148
ровой,— чтобы утверждать: миллионы мужиков, краюха ржа-
ного хлеба плюс устаревшая винтовка без патронов против
лучшей армии — вот соотношение сил! — Шверер сердито сдер-
нул с носа очки.
— Перенесем этот спор в другое место. Сейчас мы ждем
ответа: с нами вы или нет? — сказал Гаусс.
— Мне кажется,— сухо ответил Шверер,— я должен по-
дождать.
Гаусс поднялся и молча протянул Щвереру руку. Пруст
заискивающе тронул приятеля за пуговицу.
— Подумай, хорошенько подумай, Конрад! Упущенные
возможности редко возвращаются. Ты это хорошо знаешь!
Шверер понял намек на свои прежние неудачи и еще более
сухо ответил:
— Поэтому-то я и не хотел бы принимать слишком быст-
рых решений.
Он спрятал очки в чехол, поклонился и быстро вышел.
Пруст безнадежно развел руками:
— Невозможный упрямец!
— И все так же неумен.
— Мы найдем путь к отставным офицерам и через его го-
лову.
— Сейчас вы опять заговорите о «Стальном шлеме»,—
проворчал Гаусс,— а мне нужны офицеры. Нам предстоит
не демонстрировать на улицах, а работать, настойчиво рабо-
тать! Впрочем, вернемся к этому позже. Сейчас нужно ре-
шить вопрос: что ответить Рему?
— А о чем он просит?
— Хочет, чтобы мы его поддержали. Я ничего не имею
против него. Уверен, что мы легко выкинули бы его из игры,
как только дело будет сделано. Но нужно выяснить его наме-
рения. Не те, о которых он говорит, а те, которые он пытается
скрыть. Поезжайте к нему!
— Если вы разрешите говорить от вашего имени...
— Только не это! — в испуге воскликнул Гаусс.
Генералы расстались. Пруст в тот же день по телефону
назначил свидание Рему. Но прежде чем ехать к нему, решил
повидаться с полковником Александером. Пруст думал, что
отношения, сохранившиеся еще с прошлой войны, позволяют
ему запросто поговорить с «вечным» полковником. Разумеется,
Пруст был далек от мысли открывать ему истинную цель
своего визита. Он заехал к Александеру под предлогом
справки по служебному делу и скоро понял, что Александер
знает не только все, что ему следует знать о Реме и его на-
мерениях, но знает также и то, что эти намерения известны
Герингу. Пруст сейчас же сообразил, что если все известно
149
Герингу, то непременно известно и Гитлеру. Вывод можно
было сделать один: игра с Ремом — игра с огнем. Нет ника-
кого смысла лезть в эту игру. Именно так Пруст и изложил все
дело Гауссу.
От Гаусса Пруст поехал к Герингу. Он счел за благо на
собственный риск сообщить тому о предложении участвовать
в заговоре, которое Рем сделал Гауссу.
Геринг горячо пожал Прусту руку, делая вид, будто впер-
вые слышит о возможности сговора между Ремом и генера-
лами. Он попросил передать Гауссу просьбу не позже чем
завтра прибыть для наиважнейшего разговора.
Вернувшись под утро домой, Пруст вызвал по телефону
Гаусса.
— Сожалею, экселенц, что вынужден разбудить вас, но мне
только что звонил генерал Геринг.
— Вам звонил Геринг? — не умея скрыть удивления, спро-
сил Гаусс, силясь попасть ногою в туфлю.
— Он приказал передать вам приглашение побывать
у него. Какое время визита позволите сообщить его канцеля-
рии? — Пруст говорил официально и сухо, как и должен был
говорить человек, знающий, что каждое сказанное им по теле-
фону слово записывается аппаратами подслушивания.
Трубка долго молчала.
— Вы полагаете, мне следует поехать?.. Может быть,
вам? — нерешительно спросил Гаусс.
— Он хотел видеть лично вас!
В назначенное время Гаусс входил в особняк Геринга. Его
не заставили ждать. Разговор сразу принял деловой характер.
Генерал понял, что Геринг в курсе соглашения, к которому
Гаусс пришел с Гитлером в Берхтесгадене.
— Я хочу,— сказал Геринг, глядя в глаза Гауссу и ста-
раясь уловить впечатление, какое произведут его слова,—'дей-
ствовать рука об руку с вами, старый боевой коллега!
Гаусс еще больше выпрямил и без того прямую спину, и
его монокль блеснул так надменно, что Геринг сразу сбавил
тон: повидимому, старый осел не желал признать в нем рав-
ного! Хорошо, Геринг потерпит. Смеется тот, кто смеется
последним!
— Между нами не должно быть ничего, кроме полной от-
кровенности,— сказал он.— Вы согласны?
Губы Гаусса оставались упрямо сжатыми, и монокль по-
блескивал все так же высокомерно.
Геринг начинал терять терпение. Он уже отвык церемо-
ниться с собеседниками.
— Известно ли вам, что на днях состоится выступление
штурмовых отрядов во главе с Ремом?
150
— Я не слышал о том, чтобы предполагались какие-либо
парады,— уклончиво ответил Гаусс,
— Речь идет не о параде. Рем рассчитывает на то, что
войска рейхсвера присоединятся к штурмовикам!
— На каком основании? — холодно спросил Гаусс.
— Вот именно: на каком основании?! — воскликнул Ге-
ринг и едва удержался от искушения похлопать генерала по
колену.— Мы с фюрером тоже спросили себя: кто дал Рему
право впутывать в свои сомнительные комбинации имя нашего
рейхсвера?
Мысли Гаусса текли не слишком быстро, но ему было ясно
одно: то, что предположено сделать руководителями промыш-
ленности от имени Гитлера, по существу, является не чем
'иным, как еще одним переворотом. На это Гаусс согласен, со-
гласен безоговорочно, при условии: во главе переворота стоит
сам Гитлер. Это, пожалуй, и есть та формула, которая устраи-
вает всех. А потом? Потом можно будет снова посчитать, кто
кому должен!
Несколько мгновений Геринг и Гаусс смотрели друг другу
в глаза. Геринг уставился на генерала исподлобья, как рассер-
женный бык.
' Неровным от прерывистого дыхания голосом он хрипло
выбросил:
— Вы не'выступите ни на чьей стороне?!
Гаусс молча склонил голову.
— Вы отказываетесь нам помочь?! — Геринг вскочил.
Гаусс, не поворачивая головы, уголком глаза следил за
ним. Волнение министра говорило больше, чем тому хотелось
бы. Как сказал Мольтке? «Армия является самым выдаю-
щимся учреждением государства, ибо только она делает воз-
можным существование остальных учреждений того же госу-
дарства: все политические и гражданские свободы, все завое-
вания культуры, финансы, самое государство существуют и
падают вместе с армией». Да, Гаусс полагал, что в отноше-
нии Германии это было именно так и должно было бы так
и оставаться, хотя и во времена Мольтке прусские юнкеры,
«капитаны» промышленности и банковские короли стали истин-
ными хозяевами Германии и ее армии вместе с генералами.
Правда, Гаусс понимал, что как первые без вторых, так и вто-
рые без первых не стоят ничего. Магнатам промышленности и
плутократам нужна была вооруженная сила, чтобы держать
в узде работающую на них Германию, а генералам нужны
были деньги и для армии и для самих себя. В этом смысле они*
так же, как любой предприниматель, не отделяли интересов
армии в целом от своих собственных. Крушение армии было бы
их личным крахом — политическим и финансовым. Гаусс
151
отлично понимал, что от решения, которое ему предстояло при-
нять, зависело многое, если не все. Удержит ли военная каста
ту роль в стране, о которой говорил Мольтке, удержат ли
генералы и сам он, Гаусс, то положение, какое всегда обеспе-
чивалось им силою штыков? От правильного решения зависело
то, что было недоступно пониманию Мольтке,— падение или
восхождение к вершинам власти еще более полной, которая
в мечтах каждого генерала, и Гаусса в том числе, простиралась
далеко за пределы казарм, штабов и прусских наследственных
латифундий — к банковским сейфам, к пакетам промышлен-
ных акций, к директорским кабинетам монополий и министер-
ским портфелям. Что будет, если Гаусс откажет сейчас в по-
мощи Гитлеру и его клике? Интересы дела диктуют необходи-
мость протянуть руку помощи этому толстому фанфарону. Но
сделать это нужно так, чтобы армия все же оставалась в сто-
роне от драки как единственная сила, способная в любой мо-
мент вмешаться на стороне тех, кто возьмет верх.
Гаусс отчеканил:
— Мы не можем пойти на то, чтобы рейхсвер вышел на
улицу. Но это не значит, что мы не имеем средств помочь
вам. Оружие штурмовиков на время отпуска сдано на склады.
Значит, первая задача: не дать им возможности взять это
оружие.
Геринг с интересом вслушивался в слова генерала.
— Второе: ваши эсесовцы располагают только легким руч-
ным оружием,— продолжал генерал,— пистолетами и ограни-
ченным количеством винтовок при почти полном отсутствии
пулеметов.
— Совершенно верно.
— У вас всего несколько полицейских броневиков.
— Совершенно верно.
— Все это я могу вам дать.
— Это может быть спасением! —сказал Геринг и в волне-
нии прошелся по комнате. Потом он остановился перед гене-
ралом, молча глядя в пол, как будто изучая сложный узор
ковра. Он не знал, должен ли открывать Гауссу все карты.
— Я решаюсь открыть вам одно обстоятельство, которого
вы не знаете,— сказал он.— Рем намерен вывести своих лю-
дей на улицу тридцатого июня. Мы не можем ждать, пока он
соберет их в кулак. Движение должно быть обезглавлено
в зародыше. Мы должны взять их поодиночке. Фюрер избрал
ночь на тридцатое.
— Это ничего не меняет,— сказал Гаусс.— Рейхсвер оста-
нется в казармах... до моего приказа.
Геринг глядел на генерала, не в силах вымолвить ни слова.
Потом приблизился к нему, крикнул:
152
— Но почему?!
— Саг tel est notre bon plaisir1,— иронически ответил
Гаусс.
— A-а! Ждать и потом с видом благородного рыцаря на-
нести свой последний удар побежденному? Так вы не дадите-
никакого приказа?.. Вы никогда не выйдете отсюда!..
Неторопливым движением Гаусс поднялся с кресла и заша-
гал прочь.
Несколько мгновений Геринг глядел в прямую узкую спи-
ну удалявшегося генерала. Потом догнал его и, заглянув;
Гауссу в лицо, задыхаясь, спросил:
— А как же оружие?
Гаусс сверху вниз посмотрел на Геринга.
— Я пришлю офицера. Он составит список необходимого1-
— Благодарю вас! — через силу выдохнул Геринг.
— Оружие будет отпущено эсесовцам из арсенала Берлин-
ского округа.
— Благодарю вас,— повторил Геринг и, натужась, услуж-
ливо распахнул перед Гауссом тяжелую дверь.
22
•
Генерал Леганье вынул портсигар и закурил, придавая тем:
самым беседе менее официальный характер.
— Довольно трудная ситуация, не правда ли?
— Да, мой генерал,— ответил капитан Анри.— Инфор-
мация становится все более противоречивой.
— Значит, атмосфера накаляется. Нужно не пропустить
момента, когда наступит взрыв! — Генерал поднял взгляд на
Годара.— Что у вас?
— В одну из моих контор поступили случайные сведения...
— Иногда они бывают ценнее плановых, не правда ли?
— На этот раз, мне кажется, именно так и есть: недавно
открывшийся великосветский журнальчик «Салон» — почто,
вый ящик.
— Чей?
— Англичан.
— Точнее.
— Пока не могу утверждать,— ответил Годар,— но, судя
по тому, что журнал финансирует капитан Роу...
— Опять Роу!
— Вот именно, мой генерал. Его служба, повидимому,
1 Такова наша воля.
153
заинтересовалась событиями, назревающими в нацистской
партии.
— Ага! Наконец-то и англичане сообразили!
— Да, мой генерал! Они установили непосредственное
-наблюдение за штабом Рема. Но все, что поступает от их аген-
туры, отныне проходит через мои руки.
— Точнее!
— Мой человек посажен в редакции «Салона».
— Ага! Очень хорошо. Смотрите только, чтобы Роу с его
фунтами не взял и этого человека на свое иждивение!
Генерал поверх пенсне посмотрел на капитана Анри.
— Вам нужно держать связь с Годаром.
— Да, мой генерал..
Леганье вытянул перед собою руки и погладил полирован-
ную поверхность стола.
— Вот что, господа.— Генерал быстро окинул взглядом
обоих офицеров.— Нам известно, что в черном списке Гим-
млера значатся имена генералов Шлейхера и Бредова. Не
только потому, что Шлейхер предполагаемый канцлер на слу-
чай убийства Гитлера, а Бредов его друг и доверенное лицо.
В тысяча девятьсот девятнадцатом — двадцатом годах рейхс-
канцлер Гитлер значился в списках агентов нашего бюро. Фон
Бредов был тогда начальником оазведывательного отдела
рейхсвера. Ему стало известно, что Гитлер работает и на фран-
цузов. В то время это Бредову, повидимому, не мешало, и он
подшил доставшиеся ему сведения к личному делу ефрейтора
Гитлера. Не знаю, с какою целью фон Бредов не выполнил
позднее приказа об уничтожении этого личного дела, но факт
остается фактом: эти документы — в руках генерала фон Бре-
дова. Бредов показывал их генералу фон Шлейхеру. Тайна
«фюрера» стала достоянием уже двух лиц. Впрочем, их, мо-
жет быть, и трое.
— Кто же третий? —спросил Годар.
— Трудно предположить, чтобы фон Бредов не сообщил
такое открытие тогдашнему главе баварского правительства —
Кару.
— А имя Кара? Оно тоже в списках Гиммлера? — с инте-
ресом спросил Анри.
Генерал Леганье пожал плечами.
— Сомневаюсь,— сказал он,— чтобы Бредов держал этот
документ дома. Возможно даже, что именно он и находился
в саквояже, с которым мадам фон Бредов недавно летала
в Швейцарию. Документ депонирован в каком-нибудь из швей-
царских сейфов. Нужно сделать так, чтобы в случае, если с ге-
нералом фон Бредовом что-либо произойдет, документ не ми-
новал наших рук.
154
— Этот документ по праву принадлежит нам! —сказал ка-
питан Анри.
— В тот день и час, когда убийцы явятся на квартиру Бре-
дова, наш человек с формальной доверенностью, подписанной
Бредовом, и заверенной нотариусом, должен явиться в швей-
царский банк, где лежит документ. Иначе может быть позд-
но,— сказал Годар.
— Так,— генерал с уважением посмотрел на майора.— Вы
правы, совершенно правы: нужна доверенность за подписью
Бредова.
— Нужно принять меры к тому, чтобы документ не пере-
кочевал в Германию, прежде чем Бредов будет убит,— заме-
тил Годар.
— Разумеется.
Вставая, Леганье в последний раз провел ладонями полаку
стола, как бы отодвигая от себя нечто невидимое, что только
что нагромоздили перед ним офицеры.
Годар брел не спеша. Он шаркал ногами и горбился, как
человек, несущий на себе непомерную тяжесть. Это не был
груз лет. Несмотря на наружность пожилого человека, Годару
едва было сорок пять. Его состарило бремя знаний, которые
можно было назвать отрицательными. Каждый день в каждой
из папок своегр регистратора он обнаруживал нечто новое.
Однако это новое не только не обогащало его, но с каждым
открытием делало все бедней и бедней. Это было знание всех
самых темных, самых неприглядных сторон жизни. Оно не-
уклонно вело к духовному обнищанию. Сам Годар ежечасно
участвовал в отыскании новых и новых способов культивиро-
вания и умножения отрицательных качеств в человеке. Он цеп-
лялся за каждое из них, как за удачное открытие, и старался
их использовать в интересах своей секретной службы. Он под
микроскопом разглядывал человеческую совесть, отыскивая
в ней темные местечки, к которым можно было бы придраться,
изъяны, которые можно было бы увеличить, развить до разме-
ров язвы, не дающей жертве жить нормальной жизнью чест-
ного человека. Алчность, честолюбие, развращенность, бесче-
стие, личная вражда и политическая распря, измена, кража,
убийство —все годилось на потребу военной разведке Третьей
республики. Простым подкупом, угрозой, шантажем — всем
этим привык пользоваться Годар для исполнения своих слу-
жебных обязанностей начальника отдела контрразведки по
Германии. Давно миновало время, когда он задумывался над
допустимостью того или другого темного метода привлечения
секретного сотрудника. Граница между добром и злом давно
стерлась в его сознании. Сорокапятилетний старик, страдаю-
щий эмфиземою легких, кашляющий от каждой сигареты так,
155
что разрывалось горло, и безвольно закуривающий следующую
сигарету от еще не докуренной, Годар плелся теперь по буль-
вару к своей конспиративной квартире, где предстояло принять
несколько секретных сотрудников и изобрести несколько но-
вых подлостей.
Годар повернул с бульвара в боковую улицу и еще раз
в узкий переулок с едва видимою вверху полоскою неба, с мо-
крою, непросыхающею мостовой. Минуя конуру консьержки,
он старался не привлечь ее внимания, Годар стал с кряхтеньем
подниматься по темной лестнице. Сегодня он должен был по-
лучить копии свежей почты, прошедшей через редакцию «Са-
лона». Там будет что-нибудь новенькое об этой сваре в Бер-
лине. Годар предвкушал эти секретные новости так же, как
любой рантье ждет хлесткой статейки о вечерних дебатах в
палате, от которых зависит, поднимутся или упадут алжирские
железнодорожные. Годара занимал и вопрос, кто первым пере-
хватит компрометирующие Гитлера документы Бредова — Вто-
рое бюро или боши? А вопрос, убьют или не убьют фон Бре-
дова и Шлейхера, даже не приходил ему на ум.
23
Жизнь, которую пришлось вести Отто, оказалась не
такой простою, как рисовалась вначале. Лавировать между
Ремом и Кроне было бы, пожалуй, и нетрудно, не будь тут
Хайнеса.
Рем был болтлив, распущен, постоянно забывал об осто-
рожности. К тому же туман опьянения, во власти которого он
находился почти всегда, лишал его наблюдательности. Для
Отто дело осложнялось тем, что за последнее время Хайнес
почти неотлучно находился возле штаб-шефа. Хайнеса Отто
боялся. Ему казалось, что глаза этого человека следят за каж-
дым его движением. Всякий раз, будь то официальное совеща-
ние или частная беседа, Хайнес внимательно оглядывал при-
сутствующих, словно стараясь разгадать, нет ли среди них вра-
гов. Хайнес делался все более молчаливым, все чаще одергивал
несдержанного на слова Рема.
Отто думал, что вздохнет спокойно в Висзее, куда все они
приехали в последних числах июня. Здесь, в отеле «Хайнцель-
бауэр», должно было быть созвано совещание начальников,
штурмовых отрядов. Но какой бы ни была серьезной цель
приезда, Висзее оставался курортом со всеми его прелестями».
В предвкушении свободного времени Отто привез туда Сюзанн,
Он поселил ее в пансионе «Альпийский цветок», на берегу
озера, около устья Зельбаха.
156
Действительность обманула его. С прибытием в Висзее Отто
не знал ни одной спокойной ночи. Как только кончался его слу-
жебный день и он приходил в свой пансион, надеясь провести
беззаботный вечер в обществе Сюзанн, раздавался телефонный
звонок. Спокойный, настойчивый голос Кроне называл час сви-
дания. Никогда еще Отто не должен был давать такого под-
робного отчета о каждом поступке, каждом слове своих на-
чальников.
Мало-помалу и он стал испытывать чувство тревоги, насы-
щавшей воздух вокруг главарей штурмовых отрядов. Эта на-
пряженность еще усилилась с того момента, как в Висзее при-
ехал Карл Эрнст, глава берлинских штурмовиков. Трое предво-
дителей коричневой армии все чаще уединялись для беседы.
Хайнес и Эрнст, казалось, перестали доверять даже самым
близким людям.
Отель, где они жили, наполнился переодетыми в штатское
личностями, которых Отто прежде встречал в коричневых ру-
башках: Хайнес день ото дня усиливал охрану Рема.
Наконец Отто стало совсем не по себе, когда он узнал о
секретном приказе Геринга, которым в Пруссии были приве-
дены в боевую готовность отряды СС. Против кого они должны
были действовать?
К чему-то готовились и штурмовики. После нескольких тай-
ных совещаний' с Хайнесом и Эрнстом Рем уехал в Берлин.
Оттуда — в Мюнхен. Его сопровождала охрана и несколько
адъютантов,* в том числе Отто.
Отто предполагал, что Рем будет встречен своими отрядами
с развернутыми знаменами, при оружии. Ничего этого не было.
Ни разу не был нарушен приказ Гитлера о запрете штур-
мовикам учений, парадов и ношения формы. Там, где появлялся
Рем, улицы, прилегающие к опустевшим казармам штурмови-
ков, были заполнены членами С А, одетыми в штатское. Они
стояли цепочкой, на расстоянии шага друг от друга. При всем
желании никто не мог бы обвинить стоящих навытяжку людей
в попытке устроить сборище. Рем со своей маленькой свитой
проходил по рядам, испытующе вглядываясь в лица. Коман-
диры отрядов приветствовали его молчаливым поднятием руки.
Ни одного собрания, ни одной речи. И все же это был смотр.
Строгий инспекторский смотр огромной шайки, протекавший
в гробовом молчании, под испуганными взглядами притихших
горожан. Непривычная молчаливость штурмовиков пугала жи-
юлей не меньше, чем дебоши коричневых команд в былые дни.
Вернувшись в Висзее, Отто не мог передать Кроне ничего,
кроме своих собственных впечатлений. Кроне, всегда спокой-
ный, теперь по нескольку раз переспрашивал об одном и том
же, раздражался, нервничал.
Ь57
Между тем число фигур в штатском, в которых безошибочно
угадывались агенты тайной полиции, увеличивалось не только
на дорогах, прилегающих к озеру, но и на всех углах, во всех
аллеях, в особенности же в самом Висзее — вокруг пансиона,
где жили Рем и его приближенные. Правда, это можно было
приписать и тому; что со дня на день ждали прибытия Гит-
лера — он должен был присутствовать на совещании, созывае-
мом Ремом,— но чутье подсказывало Отто, что на этот раз
дело не только в охране Гитлера.
Утром 27 июня Отто получил приказание съездить в Те-
гернзее, чтобы отправить несколько депеш с общего телеграфа.
Повидимому, у Рема были какие-то соображения против того,
чтобы передавать их по аппарату, стоявшему в его отеле.
Великолепная моторная лодка штаб-шефа быстро доста-
вила Отто на ту сторону озера. К своему удивлению, Отто за-
метил, что почта, телефонная станция и вокзал усиленно охра-
няются. То были не обычные полицейские посты и даже не
примелькавшиеся фигуры в штатских костюмах, а самые на-
стоящие солдаты рейхсвера в стальных шлемах. В довершение
всего Отто встретил знакомого лейтенанта, командира взвода,
охранявшего эти здания. Лейтенант был удивлен, встретив!
здесь Отто.
— Плохое время выбрал ты для поездки на курорт,— ска-
зал он, понижая голос.
— О чем ты говоришь?
— Я и сам не знаю, что должно случиться,— офицер по-
жал плечами.— Но я бы на твоем месте уехал отсюда. Думаю,
спор будет решаться раз и навсегда.
— О каком споре ты говоришь?
— Все мы понимаем это и без официальных приказов!-
пробормотал лейтенант и, козырнув, удалился.
Пока катер вез Отто обратно в Висзее, он задумчиво смо-
трел на зеленые склоны гор, тесно обступивших озеро. Сквозь
густую листву деревьев белели стены вилл, алели черепичные
крыши пансионов. Со стороны Гмунда тянулась вереница яхт.
От их белоснежных бортов, от горделиво раздувшихся парусов
веяло безмятежностью.
«Сейчас же сказаться больным — и прочь с берегов уютного-
Тегерна!» — подумал Отто.
Моторная лодка стремительно вспарывала гладкую поверх-
ность озера. Ее нос отбрасывал далеко в стороны буруны.
Отто с завистливой неприязнью глядел на белеющие паруса
яхт. Его раздражал их беззаботный вид. В такой момент, когда
на него, Отто, а значит, с ним и на весь видимый и чувствуе-
мый им мир надвигалась туча, какие-то идиоты могли себе поз-
волить беспечно кататься на яхтах!
158
— Качните-ка вон тех олухов! — сказал он мотористу, ука-
зывая на идущий неподалеку легкий швербот. Суденышко»
изящно клонилось, едва не касаясь парусом воды. Отто не ви-
дел лица сидящего на руле мужчины, но заметил, что на корму
прошла стройная блондинка и растянулась на банке вдоль-
борта, положив голову на колени рулевому.
Моторист повернул штурвал, и волны за кормой моторки
изогнулись широкими серпами. Высокий бурун устремился на-
борт швертбота, лизнул его пенистым гребнем и перекинулся
в кокпит. Нижний конец паруса окунулся в воду. Отто с нетер-
пением ждал, перевернется ли суденышко. Но он услышал-
только испуганный вскрик женщины. Рулевой на швертботе-
ловко переменил галс, и, выправившись, судно плавно устре-
милось прочь от катера.
— Удержался! — Отто разочарованно отвернулся от ка-
тающихся и закурил.
Он не видел, как из-за паруса показалась голова управляю-
щего швертботом Эгона Шверера.
Братья разошлись, не узнав друг друга.
— Этот нахал едва не утопил нас! — сказал Эгон.
— Что ж, это было бы забавным завершением нашей?
поездки! — Эльза рассмеялась, отжимая воду из промоченной
юбки.
— Тебе надоела жизнь?
Эльза придвинулась к Эгону, мокрыми ладонями сжала
его щеки, потянулась к его губам.
— Осторожней!—со смехом сказал он.— Так мы можем»
перевернуться и без чужой помощи.
Выпущенный Эгоном шкот полоснул по воде, парус мет-
нулся, встал вдоль судна и заполоскал по ветру.
Но вместо того, чтобы поймать шкот, Эгон прижал к себе-
Эльзу.
— А ведь временами мне казалось, что жизнь зашла в ка-
кой-то тупик,— сказал он.— Нет, нужно жить, во что бы го»
ни стало жить!
— Во что бы то ни стало!
— Не вечно же будет продолжаться царство этих разбой-
ников!
Ее лицо омрачилось.
— Не говори так! Это опасно...
— Вот еще! — беспечно воскликнул Эгон.— Здесь нас ни-
кто не слышит.
Эльза улыбнулась.
— А чайки?
— Чайки? — Он рассмеялся.— Да, если это протянется?
слишком долго, наци и птиц сделают своими шпиками....
159
ЗЛосмотри, как изумительно управляет своим полетом вон та, что
держится все время возле нас! Какая точность реакции, ка-
кая техника пилотажа! Ты только посмотри, какое совершен-
ство форм! Какая точность конструкции в каждом отдельном
экземпляре! Это было бы менее удивительно, если бы...
Эгон умолк на полуслове и оглянулся на Эльзу.
— Я опять забрался в область, которая тебе совсем не
интересна.
Эльза сидела ссутулившись, закрыв лицо руками. От ее
недавнего оживления не осталось и следа.
— Что с тобою, Эльзхен?
Она опустила руки, в ее глазах стояли слезы.
— Любишь?
— Да что с тобою?
— Никогда не поверишь тому, что тебе стали бы обо мне
говорить?
— Что ты, Эльза! Тебе нехорошо?
Она отвернулась, пряча от него глаза.
— Меня немножко укачало.
— Это все тот нахал на моторной лодке.
Опершись на локоть, Эльза глядела на озеро.
— Как не хочется отсюда уезжать... Прежде я так лю-
•била наш Любек,— сказала она,— а теперь...
Эгон нагнулся к ней.
— Нам нужно чаще встречаться! А может быть...
Он боязливо умолк. Сколько раз уже у него на языке вер-
телось это слово, которое он хотел сказать Эльзе и на которое
у него так и нехватило мужества. Он любил ее. Да, он любил!
Он хотел бы сказать Эльзе, что самым прекрасным в жизни
было бы для них стать мужем и женой. Но всякий раз, когда
он хотел ей это сказать, перед ним возникал образ матери.
Генеральша мечтала о другой жене для Эгона...
Он задумался, глядя в воду, бегущую из-под кормы.
На ее синем фоне так красиво вырисовывался нежный про-
филь девушки. О чем думает Эльза?
Эльза широко раскрытыми, испуганными глазами глядела
на медленно приближающийся берег. Ей хотелось бы никогда
не выходить на него.
24
Все складывалось прекрасно. Рем разрешил Отто отпуск.
Даже выдал некоторую сумму на лечение, посоветовав запи-
вать всякое лекарство коньяком. Э, с этим толстяком можно
.иметь дело!
Сияющий, стряхнув с себя все тревоги, Отто пришел
160
в «Альпийский цветок». Весело насвистывая, он наблюдал
за тем, как проворные руки Сюзанн укладывали чемоданы.
Жизнь наладится! Нужно только удрать отсюда. Какой-ни-
будь тихий пансион приютит его на две недели отпуска. Он
не оставит здесь своего адреса.
Через час -наемный автомобиль катился по прибрежной до-
роге на север. До поезда оставалось еще довольно много вре-
мени. Отто решил позавтракать в Кальтенбрунне. Он не был
большим поклонником природы, но* открывшаяся с веранды
кафе панорама Зальцбурга очаровала даже его. Он молча ку-
рил, не обращая внимания на болтовню Сюзанн, когда к сто-
лику подошла кельнерша.
— Вас просят к телефону.
— Вы ошиблись, фрейлейн! Меня никто не может вызы-
вать,— сказал Отто.
— Простите, я думала, вы капитан фон Шверер!
— Нет, я не тот, за кого вы меня приняли!
Будь что будет, он не вернется в Висзее.
Здесь, вдали от шефа, было беззаботно, спокойно. Отто
не спешил. Наконец он расплатился. Но в тот момент, когда
он уже собирался надеть фуражку, около кафе, скрипнув тор-
мозами, на всем ходу. остановился автомобиль. Из-за руля
выскочил худощавый человек и взбежал по ступеням. Отто
едва не выронил фуражку: перед ним стоял Кроне.
— Проводите девчонку и немедленно возвращайтесь в Вис-
зее!
— Но... я получил отпуск.
— Вы получите отпуск тогда, когда я прикажу вам его
взять. Через два часа я буду звонить вам в «Альпийский цве-
ток».
С этими словами Кроне уселся за столик
В Висзее Хайнес встретил Отто таким взглядом, что тот
почувствовал, холодок, пробежавший по спине. Можно было
подумать, что Хайнес знает истинную причину его возвращения
и только делает вид, будто верит наскоро придуманному рас-
сказу.
Весь следующий день прошел в непрерывных совещаниях
с приезжавшими! и вновь уезжавшими предводителями штур-
мовиков. Вечером 28 июня Отто снова пришлось сопрово-
ждать Рема в Мюнхен. На этот раз не было молчаливых
шпалер штурмовиков на улицах. Они собрались в ка-
армах.
Окончательный смысл всего происходящего стал Отто ясен
после эпизода в казарме личной охраны Рема. Под мрач-
ными сводами старинного зала сидели здоровенные дети-
ны, один другого страшней. На этот раз они были в форме.
II Поджигатели.
161
Из-за голенищ сапог торчали стальные прутья. При входе
Рема все вскочили. Лес рук поднялся в приветствии:
— Хайль Гитлер!
Рем остановился на пороге, расставив толстые, как бревна,
ноги. Его налившиеся кровью глазки сверкали, шея разду-
лась над воротником.
Не очень громко, но так, что это дошло до каждого, он
хрипло бросил:
— Отставить!
Руки штурмовиков опустились. Наступило удивленное
молчание. Рем произнес почти по складам:
— Вы приветствуете только меня!
Он обошел штурмовиков, испытующе вглядываясь в их ли-
ца. Вернувшись к двери, влез на стул и оглядел собравшихся.
— Ну?
В ответ кто-то крикнул:
— Хайль Рем!
Хриплый рев сотни глоток потряс своды зала:
— Хайль Рем! Хайль Рем! Хайль Рем!
Рем с трудом слез со стула, показав штурмовикам туго
обтянутый коричневыми штанами зад.
Из этого немногословного собрания Отто понял больше, чем
за все предыдущие дни размышлений. Он должен был стис-
нуть зубы, чтобы не лязгнуть ими от страха на виду у всех.
Рем вернулся в Висзее к утру 29-го. Отто не успел раз-
деться, как послышался телефонный звонок. Его требовал
Кроне — сейчас же, как можно скорее!
Местом их встречи, как всегда, была маленькая комната
укромного домика, прятавшегося в густой рощице на склоне
Цвергельберга. Отто ни разу не видел в этом домике ни одной
живой души, кроме самого Кроне. Но на этот раз за столом
против Кроне сидел человек небольшого роста с продолгова-
тым бледным лицом. Он был в плаще с поднятым воротником.
Его глаза изредка поблескивали сквозь стекла пенсне. Он
сидел согнувшись, обхватив ладонями стакан с горячим моло-
ком, которое отпивал медленными, осторожными глотками.
Здороваясь с Отто, он не назвал себя. Отто неприятно пора-
зила рука,, которую небрежно сунул ему незнакомец,— она ка-
залась совершенно лишенной костей и не ответила на пожатие.
За пенсне почти не было видно глаз незнакомца. Свет па-
дал на стекла так, что Отто видел в них только крошечное
отражение лампы. Но он был уверен, что взгляд незнакомца
устремлен на него. Отто опустил глаза и увидел, как на по-
верхности молока образуется тонкая дрожащая пенка; благо-
даря яркому боковому освещению он различал мельчайшие,
как рисунок муара, складочки на этой пенке, и ему казалось,
162
что самое важное — не потерять из виду, как формируется
трепещущий рисунок.
Незнакомец подул на молоко — пенка сморщилась. Он
сделал глоток и вопросительно взглянул на Кроне.
Кроне приказал Отто рассказать о поездке с Ремом в Мюн-
хен. Отто хотел отделаться коротким пересказом того, что
видел, но всякий раз, как он замолкал, опуская какую-нибудь
деталь, незнакомец быстро поднимал на него взгляд, и сло?а
сами слетали с языка Отто.
Когда Отто кончил рассказывать, человек в пенсне допил
молоко и встал. Воротник его плаща отогнулся. Отто увидел
шитье черного мундира. Такое шитье мог носить только один
человек во всей Германии. Этим человеком был Гиммлер...
Гиммлер прошелся по комнате. Остановился и молча
кивнул Кроне. Тот сказал, обращаясь к Отто:
— Темнота наступает к десяти. В десять вы вызовете Рема
к задней калитке сада...
При воспоминании о Хайнесе тошнота поднялась к горлу
Отто. Но не было сил возразить.
— Вы должны иметь оружие,— сказал Кроне.
Отто облизал пересохшие губы:
— Оно при' мне.
— Покажите!
Отто положил в руку Кроне маленький маузер. Кроне вы-
нул обойму и осмотрел патроны.
— Нет,— сказал он и достал из кармана другой пистолет.
Он показал Отто красные головки разрывных пуль.
Отто нашел в себе силы сказать:
— Но... это невозможно...
На лице Кроне появилась улыбка, та самая вкрадчивая
улыбка, какую Отто запомнил с их первого свидания.
Он покорно взял пистолет.
За окном послышалось шуршание шин по песку. Кроне
выглянул и сказал Гиммлеру:
— Ваш авто.
Гиммлер снова молча кивнул головой и, не попрощавшись,
вышел.
Отто так и не услышал его голоса. Автомобиль уехал.
Кроне достал из буфета бутылку коньяку, налил большую
рюмку и пододвинул Отто.
— Я вас рекомендовал, а вы ведете себя, как школьник.
Отто медленно выпил коньяк.
-- Я не смогу оставаться у штурмовиков,— сказал он.
-- Ваша работа не станет обременительной от перемены
и
163
места.— Кроне поднял рюмку.— За здоровье личного адъю-
танта генерала фон Гаусса!
— Опять рейхсвер?!
Кроне взглянул на часы.
— Теперь — в постель,— сказал он.— Можете спать до
вечера.
Придя на виллу, Отто узнал, что Рем и Хайнес в саду. Он
обошел всю центральную часть парка. В одной из боковых
-аллей он издали увидел тощую тень Хайнеса. Отто свернул
в кусты и осторожно, по газону, подошел с другой стороны
к скамейке, на которую только что сели Хайнес и Рем. Отто
понимал, что если его здесь увидит кто-нибудь из охраны Рема,
то его не спасет даже положение адъютанта.
Отто слышал каждое слово. Рем говорил громко:
— Гитлер сам назначил тридцатое июня. Он сказал: «Я вы-
несу свое решение там, на встрече командиров в Висзее».
— Вот сволочь!
— Он будет здесь в моих руках.
— Вся прислуга у «Хайнцельбауэра» сменена.
— Чорт с нею!
— Люди Гиммлера заполняют все окрестности.
— Чорт с ними!
— Ты стал непозволительно самонадеян. Эти сволочи дер-
жат камень за пазухой. А какой — не могу понять. Геринг рас-
пустил всю свою личную охрану,— задумчиво произнес Хай-
нес.
— Дурак, это были лучшие люди, которых я уступил ему.
— Поэтому он и заменил их эсесовцами, которых притащил
из Франконии. Далюге вызван из Померании. Все это мне не
нравится.
— Перестань каркать,— раздраженно проворчал Рем.—
Я им еще покажу, кто я такой!.. Всем! И Адольфу и генера-
лам вместе с господами из Клуба Господ. Додуматься до того,
чтобы заставить Союз офицеров исключить меня из списков!..
Меня!
— И после этого они хотят, чтобы штурмовики им в чем-
нибудь верили... Когда же приедет Карл?
— Должен быть с минуты на минуту. Он чего-то боялся,
говорил о каких-то документах.
— Он прислал их мне. Это описание поджога рейхстага.
— Ах, это! Он советовался со мною. Только я говорил ему:
не писать слишком откровенно. Не вставил ли Карл какие-ни-
будь имена, которые не следует опубликовывать? — обеспо-
коенно спросил Рем.— Уж нет ли там и нас с тобою?
— Да, он нас называет.
— Дай, дай сюда,— сказал Рем.— Даже если уберут
164
Карла, мир еще не будет разрушен и нам с тобою нужно будет
жить.
Не думаю, чтобы дело ограничилось Карлом.
— Вечно ты хнычешь. Дай же письмо!
Хайнес неохотно протянул Рему конверт. Рем вынул лист
и попытался что-либо прочесть при свете зажигалки.
— Что за чорт, я ничего не могу разобрать.
— Да, вечером плохо видно. Карл написал это на желтой
бумаге.
— Что за глупость!
— Это та самая неразмокающая, что мы взяли у Алексан-
дера.
— А! — Рем сложил конверт вдвое и сунул в нагрудный
карман.— Прочту дома.
— Только верни смотри.
Внезапно Хайнес вскочил и вгляделся в кусты:
— Кто там?
Он раздвинул ветви.
Отт*о стиснул зубы и задержал дыхание.
— Твои нервы ни к чорту! — сказал Рем.
— Мне стоит труда заставить себя не пристрелить этою
твоего Шверера.
— Что ты против него имеешь?
— Он их человек. У Геринга и Гиммлера чересчур много
денег, чтобы нам с ними тягаться. Нужно как можно скорее
договориться с Рейнландом.
— Они сами придут ко мне договариваться.
— Деньги, деньги, Эрнст. Без них — крышка.
— Они потекут, когда выяснится, что сила на нашей сто-
роне.
— Не знаю, Эрнст, право не знаю...
— Без меня всем им крышка: и Круппу и Тиссену — всем.
— Они договорились с Гитлером у тебя за спиной.
— Чорт с ними! Дай мне только захватить его самого.
А если он не приедет?
— Тридцатого утром он будет здесь! Все будет в по-
рядке!
Рем поднялся и, взяв Хайнеса под руку, пошел к дому.
— Тебе нужно полечить нервы, старина.
...Гитлер должен приехать тридцатого! Знал ли об этом
Кроне? Весь район наверняка будет под усиленной охраной-
Отто не успеет сделать и шагу после своего выстрела... Холод-
ный озноб охватил его. Связаться с Кроне не было возможно-
сти. Приходилось действовать на собственный страх и риск.
А Хайнес, словно предчувствуя что-то, ни на шаг не отходил от
Рема.
165
Вскоре на вилле стали заметны приготовления к приезду
важных гостей.
Отто взглянул на часы: без десяти десять.
— Мне нужно вам доложить кое о чем,— набравшись
храбрости, сказал он Рему.
— Докладывайте,— ответил тот.
Отто оглянулся: всюду был народ.
— Может быть, выйдем в сад? Мне бы хотелось...
Рем вышел на веранду. Отто ощупал карман, где
лежал пистолет Кроне. В тот момент, когда они уже спу-
скались по ступенькам к аллее, сзади послышались тяже-
лые шаги.
— Алло! Эрнст, вернись-ка, ты тут нужен!
Это был Хайнес.
Взяв Рема под руку, он настойчиво повел его назад, к до-
му, и, оставив его там, вернулся, жестом пригласив Отто сле-
довать за ним.
Хайнес направился прямо туда, куда Отто собирался от-
вести Рема. Шагов за десять до калитки Хайнес остановился и
резко бросил:
— Вы глупец, Шверер! Эта игра не для вас.
Рука Хайнеса мелькнула в воздухе. Отто быстрым движе-
нием уклонился от наведенного на него пистолета и послал в
голову Хайнеса разрывную пулю. В то же мгновение Отто уви-
дел почти рядом с собою Кроне.
— Кто это?
— Хайнес,— пробормотал Отто.
— О идиот!
Быстро обшаривая карманы убитого, Кроне не слышал,
как в боковой аллее раздались быстрые шаги. Отто сразу
узнал тяжелую походку Рема. Та же уверенность, что внезап-
но овладела Отто, когда он увидел направленный на себя пи-
столет Хайнеса, руководила им теперь. Он нагнулся к обро-
ненному Хайнесом пистолету. Прежде чем Кроне успел под-
нять голову, Отто выстрелил ему в спину.
— Что это?! — задыхаясь, крикнул Рем.
— Вот... он стрелял в Хайнеса!
Хриплый вопль вырвался из груди Рема:
— Эдмунд?!
Рем упал на колени около трупов.
— Эдмунд...— повторил Рем.— Сволочи!.. Вот с кого они
начали...— Он тяжело поднялся, ткнул ногой тело Кроне.—
Нужно было взять его живым!
— Я думал, что успею спасти Хайнеса.
Несколько человек бежали со стороны дома. Первым под-
бежал Карл Эрнст. Мельком взглянув на трупы, он крикнул:
166
— Скорей! Мы должны уехать сейчас же...
Вздрагивая всем своим грузным телом, Рем неуклюже побе-
жал по аллее. Отто остался один, в тени деревьев.
Прочь отсюда! Как можно скорее и как можно дальше...
Отто рванул железную калитку и в тот же момент получил
сильный удар по голове.
Он не помнил, как его подхватили и бросили в автомобиль.
Несколько охранников прыгнули в машину, и она исчезла в
темноте.
Автомобиль, увозивший Отто, был уже далеко, когда Кро-
не зашевелился и, отталкиваясь от земли локтями, пополз к
калитке.
25
В голове гудело так, словно тут, совсем рядом, работал
авиационный мотор. Отто осторожно разомкнул веки и увидел,
что лежит в самолете, на полу между креслами. В креслах
сидят люди. Их сапоги у самого его лица.
Над Отто раздался насмешливый возглас:
— Эй, ребята, он пришел в себя!
— Врач вел,ел сделать ему укол,— произнес другой голос.
Отто сделал попытку привстать, но сапог эсесовца прижал
его к полу.
— Ну, ну, спокойно!
Эсесовец нагнулся со шприцем в руке.
— Я сам,— пробормотал Отто.
— Валяй! ♦
Но второй эсесовец перехватил шприц.
Отто поспешно засучил рукав. Эсесовец с размаху вонзил
иглу. Отто застонал и принялся растирать вздувшийся на, ру-
ке желвак.
Спрашивать, куда и зачем его везут, было бы бесполезно.
Но странно — страх проходил. Да, Отто отчетливо сознавал,
что страха больше нет. Так вот зачем ему сделали укол! Что-
бы он не потерял голову от страха.
Отто не заметил, как уснул. Он проснулся от толчка при
посадке самолета.
Переступая порог кабины, Отто в отсвете сигнальных огней
увидел знакомые контуры аэровокзала Темпельгоф, иглу пи-
лона над командной вышкой. Он в Берлине.
Через минуту он сидел в просторном автомобиле рядом
с офицером. В потемках Отто не мог разглядеть его форму.
Тускло отсвечивало серебро погон. Но именно эта деталь и
успокоила Отто: это не гестаповец!
167
Офицер предложил Отто папиросу, но ни на один eto во-
прос не ответил.
Наконец автомобиль остановился. Офицер вышел и жестом
пригласил Отто следовать за ним. Тот успел заметить, что они
входят в большой особняк. В просторном вестибюле лакей
принял их фуражки. Он не задал спутнику Отто никакого во-
проса, из чего Отто заключил, что офицер здесь свой человек.
Кабина лифта бесшумно взлетела на второй этаж. Они
очутились в нарядной приемной с большим столом, завален-
ным альбомами.
Офицер указал Отто на кресло и скрылся за массивной
дверью. Отто искоса взглянул на серебряную табличку на пе-
реплете одного из альбомов и с трудом сдержал возглас уди-
вления. Первые слова были: «Герману Герингу...»
Он у Геринга!
Дверь, за которой скрылся офицер, бесшумно распахну-
лась, и в ней показались двое в черных мундирах гестапо. Они
прошли через приемную, не взглянув на Отто. Еще несколько
минут томительной тишины. Новые гестаповцы — опять двое —
появились в приемной и уселись в креслах по другую сторону
стола. У одного из них на левой щеке был шрам в виде двух
полумесяцев, сходившихся концами. Отто определил след уку-
са человека. На воротнике этого эсесовца Отто разглядел
шитье бригаденфюрера. У его соседа были петлицы группен-
фюрера.
В дверях кабинета показался адъютант:
— Господин Далюге!
Группенфюрер поднялся и пошел в кабинет. Отто ждал,
что дверь, как и прежде, бесшумно затворится, но адъютант
пригласил и бригаденфюрера со шрамом. И снова дверь не
затворилась. Адъютант обернулся к Отто:
— Прошу.
Мысли вихрем неслись в голове Отто. Нет, повидимому,
речь идет не о простом допросе! Предстоит что-то совсем иное.
Всем существом своим ощущая непонятную бодрость, Отто
прошел в дверь.
Перед ним была огромная комната, затянутая по стенам
темнозолотой парчой. В многочисленных бра на стенах вместо
электрических лампочек театрально мерцали восковые свечи.
Но то, что Отто увидел в следующий момент, поразило его
больше золотых обоев и больше свечей. Прямо напротив вхо-
да на пространстве стены, свободном от картин и бра, висел
огромный старинный топор палача. Ржавчина на тусклой ста-
ли казалась пятнами запекшейся крови. Этот топор висел
здесь как символ взятой на себя Герингом миссии—началь-
ника прусской тайной полиции, министра внутренних дел и
168
правой руки Гитлера, бросившего когда-то крылатое словцо
о том, что с его приходом к власти покатятся головы.
В ту же минуту Отто увидел Геринга. Он сидел за непо-
мерно большим, как и все в этом кабинете, письменным сто-
лом, между двумя высокими канделябрами, в которых, так
же как на стенах, горели свечи.
От многочисленных свечей в комнате с плотно задернуты-
ми шторами было душно. Геринг сидел в распахнутом мун-
дире. Под расстегнутою сорочкой виднелась жирная волосатая
грудь.
Отто подошел к столу. Каблуки его стукнули друг о дру-
га, руки легли по швам.
— Майор Шверер? Ваша служба у штаб-шефа Рема окон-
чена?
— Так точно, экселенц!
Геринг быстро переглянулся с Далюге и спросил Отто:
— Почему?
Колебание Отто длилось не более десятой доли секунды,
Он решил ставить ва-банк.
— Мертвецам адъютанты не нужны, экселенц!
— Почему вы думаете?..— Не договорив, Геринг уста-
вился на Отто.
— Даже если это и не так, то у врага фюрера и вашего
я служить не буду, экселенц!
Подумав, Геринг сказал:
— Послезавтра вы явитесь к генерал-полковнику Гауссу.
Ему нужен адъютант, которому он мог бы доверять. Нам тоже
нужен именно такой человек, от которого у него не было бы
секретов. Вас он знает с детства. Он должен вас полюбить...
Вы все поняли?
— Так точно, экселенц!
Прежде цсего Отто понял, что дешево отделался. Невиди-
мому, хваленое всезнайство гестапо на этот раз оказалось не
на высоте: эти господа не подозревают о том, что он убил
Кроне...
Да, чорт возьми, он, Отто, начинает приобретать настоя-
щую цену не только в собственных глазах! Пешек в этот ка-
бинет, наверное, не приглашают. Послезавтра он адъютант
Гаусса? Ну что же...
— Это послезавтра,— словно прочитав его мысли, сказал
Геринг.—А сейчас вы мне еще понадобитесь в качестве
адъютанта штаб-шефа. Вот,— толстым пальцем* он ткнул
в сторону бригаденфюрера со шрамом,— вы поступаете в рас-
поряжение этого господина. Если он доложит мне, что вы
оказались на высоте,— можете на меня рассчитывать. Если
пет — звание адъютанта Рема остается за вами. Ясно? :
169
Геринг, не поднимаясь из-за стола, небрежно приподнял
руку.
Следом за Отто вышел и бригаденфюрер со шрамом.
Они сели в автомобиль. На этот раз шторы в нем не были
«опущены, и Отто мог видеть, что делается на улицах.
По дороге гестаповец спросил:
— Вы знаете Шлейхера?
— О да!
— Вам приходилось бывать у него с Ремом?
- Да.
- - Так что он вас знает в лицо?
- Да.
— Очень хорошо... Нужно добиться свидания с ним.
— Можно предупредить его по телефону.
— - Наш визит должен быть неожиданным.
Бригаденфюрер крикнул шоферу:
— Остановитесь у моей квартиры!
Он вернулся через несколько минут, и Отто увидел на нем
вместо формы гестапо мундир рейхсвера. Бригаденфюрер на-
звал шоферу знакомый Отто адрес Шлейхера в Грюневальде.
Отто окинул взглядом свой измятый мундир с полуоторван-
ным рукавом.
— В таком виде невозможно явиться к генералу,— ска-
зал он.
— Что же вы молчали?—с досадой воскликнул бригаден-
фюрер.— У меня можно было бы переодеться!
Отто назвал шоферу адрес Сюзанн. У нее в шкафу всегда
висело несколько его штатских и военных костюмов.
26
Несмотря на то, что время близилось к рассвету, в окнах
берлинского бюро английской газеты «Ежедневный курьер»
еще горел свет.
В одной из комнат, уронив голову на руки, за конторкой
-спал секретарь бюро.
В другой комнате, кабинете Роу, стучала машинка. Роу
работал, не обращая внимания на Паркера, сидевшего непо-
движно, откинувшись на спинку кресла и сложа кисти боль-
ших, таких же красных, как его лицо, рук на набалдашнике
трости. Глаза его были полузакрыты, к губе прилип окурок
потухшей сигареты. Трудно было понять — спит он или с не-
возмутимым спокойствием ждет, пока Роу обратит на него
внимание. Тут он фигурировал уже не в качестве инженера, а
журналиста Чарльза Друммонда.
170
Роу сидел за машинкой без пиджака, с развязанным гал-
стуком и торопливо достукивал корреспонденцию, которую
предстояло передать по телефону в Лондон. Прошли блажен-
ные времена Веймарской республики, когда передача любого
известия в любой пункт мира была только делом расторопно-
сти журналиста. Теперь немецкий цензор хотел знать не толь-
ко то, что было изображено на бумаге буквами, но и то, что
можно было «подразумевать» под текстом любой телеграммы.
Приходилось ломать себе голову, чтобы каждая передача
в Лондон имела вид невинной корреспондентской телеграммы.
А события назревали такие, что каждая минута была на сче-
ту. Только что пришло зашифрованное сообщение о том, что
в рейнском замке Шрейбера закончилось секретное совещание
рурских промышленников с Гитлером. Результаты совещания,
вероятно, никогда не станут предметом гласности, но и то, что
Роу знал, требовало немедленной передачи в Лондон. Тут уже
нельзя было воспользоваться обычным путем пересылки сек-
ретной корреспонденции через парижскую редакцию «Салона».
События развивались молниеносно. Необходимо было дейст-
вовать, не задерживаясь ни на секунду.
По сведениям, которыми располагал Роу, самолет Гитлера
прямо из Кельна должен был лететь в Мюнхен. Туда он мог
прибыть только под утро 30-го. А на тридцатое назначена
«большая чистка». Роу нужно был<? спешить.
Машинка стучала.
Роу выдернул листок из-под валика.
— Хэлло, Джонни, живо в цензуру — и на телеграф! Спеш-
ная в Лондон. Дело в минутах.
Спавший в соседней комнате секретарь вскочил, выхватил
из рук Роу листок и умчался. Роу подошел к рефрижератору,
достал сифон. Какое душное лето! Не бесятся ли наци от
жары?
Роу жадно .сглотнул слюну, глядя, как струя из сифона
с шумом наполняла стакан. Но в стакане было еще меньше
половины, когда пришлось оставить сифон и взяться за трубку
зазвонившего телефона.
— А, малютка! Что это вам не спится? — начал было
шутливо Роу, узнав голос Сюзанн. В душе он выругал ее: ведь
сказано же этой дуре раз и навсегда — не звонить в бюро!
Но то, что он услышал, заставило его забыть все.
— Я говорю из уличного автомата,— быстро говорила Сю-
занн.— В Висзее прилетел Гиммлер. Убит Хайнес...
— Ага!
— Не перебивайте! Я тороплюсь: сегодня ночью ожидается
прибытие туда Гитлера. Двое поехали к Шлейхеру.
— Когда?
171
— Сейчас.
— Кто?
Ответа не было. Сюзанн повесила трубку.
Кто и зачем поехал к Шлейхеру? Какую связь это могло
иметь с происходящим в Висзее?
Роу хлопнул себя по лбу: они поехали убивать ШлейхераГ
Коричневые или черные? Не всели равно! Пришел час и гене-
рала-политика. Что нужно делать? Сообщить властям, звонить
в полицию? Должен ли Шлейхер быть убит? Ах, чорт возьми!
Если бы можно было позвонить в Лондон!..
Однако нужно было принимать решение самому. Что мо-
жет быть самым важным при создавшихся обстоятельствах?
Точно знать, кем будет убит Шлейхер. Кто бы ни убрал тай-
ного кандидата в канцлеры — Рем, Гитлер или генералы
рейхсвера,— они не захотят разглашения правды. Роу щелк-
нул пальцами. Фотоснимок убийцы стал бы в его руках от-
личным средством шантажа...
Мысли Роу прервал голос Паркера:
— Я не могу быть полезен?
Роу наморщил лоб.
— Нет... пожалуй, нет. Вам лучше оставаться в стороне.—
Роу, на ходу натягивая пиджак, устремился к выходу.— Вы
меня извините, дружище. Это неотложно!
— Ничего, наверно, увидимся в Лондоне, я туда собираюсь
на днях,— невозмутимо проговорил Паркер и, заперев за Роу
дверь, подошел к столу, выдвинул ящик и стал просматри-
вать лежавшие в нем бумаги...
Быстро переодевшись у Сюзанн в свежий мундир, Отто
сел в автомобиль, где его с нетерпением ждал бригаден-
фюрер.
— Что я должен сказать Шлейхеру? — спросил Отто.
— Все, что хотите. Только бы он вышел к нам...
Им долго не отпирали. Наконец появился лакей в пиджаке
с поднятым воротником, накинутом прямо на пижаму.
— Личный адъютант штаб-шефа СА. Совершенно экстрен-
ное дело к генерал-полковнику,— уверенно сказал Отто.
— Но... Генерал еще спит,— нерешительно проговорил
лакей.
— Разбудите немедленно!
Через несколько минут лакей вернулся и провел Отто и
бригаденфюрера в приемную.
Отто задал себе вопрос: зачем понадобился именно он?
Разве не мог этот гестаповец приехать с поручением Геринга
и вызвать генерала без помощи Отто?
17-
— Что же, собственно говоря, должен я ему сказать? —
спросил он.
— Вы скажете, что Рему необходим список нового пра-
вительства.
— Какого правительства?
— Ах, да замолчите же и слушайте, что вам приказы-
вают,— грубо оборвал гестаповец.— Рему нужен список но-
вого кабинета, подписанный Шлейхером!
У Шлейхера, когда он вошел, был растерянный вид чело-
века, внезапно разбуженного. Он остановился на пороге,
словно не решаясь войти. За его спиною послышались легкие
шаги. Женский голос спросил:
— Что случилось, Курт?
— Иди, иди, ничего особенного,— ласково ответил Шлейхер
и вошел в комнату.
— В чем дело, господа? — спросил он, когда женские ша-
ги замолкли в отдалении.
— Штаб-шеф просит немедленно прислать ему со мною
список министров,— сказал Отто и увидел, как нервно задер-
галось веко Шлейхера.
— Не могу понять, какой список он имел в виду?
Шлейхер несколько мгновений стоял в нерешительности.
Потом повернулся к столику, на котором стоял телефон.
В руке бригаденфюрера ^мелькнул пистолет. Раздался вы-
стрел, такой негромкий, как будто стреляли где-то далеко.
Шлейхер обернулся, поднял руку и прикрыл ею глаза. Писто-
лет щелкнул еще и еще. Только после третьего выстрела гене-
рал упал. Одновременно с этим Отто почувствовал теплую
рукоять пистолета, вложенного ему в руку бригаденфюрером.
Он хотел бросить оружие, но цепкие пальцы гестаповца сжа-
ли ему кисть. Отто ни о чем не думал. Он совершенно ясно
ощутил, что теперь у него только две возможности: или из
этого пистолета застрелить бригаденфюрера, или застрелиться
самому. И, как накануне, когда инстинкт подсказал ему, что
он должен выстрелить в спину Кроне, точно так же теперь
рука его сама поднялась, чтобы послать пулю в гестаповца.
Но в этот момент порывисто распахнулась дверь и вбежала
женщина. С воплем ужаса она бросилась к генералу, распро-
стертому на полу в луже крови.
Позже Отто никак не мог понять, сам ли он нашел тре-
тий выход или прочел его во взгляде бригаденфюрера, но он
сделал два шага, нагнулся над прильнувшей к убитому жен-
щиной и выпустил ей в голову две пули...
При выходе из дома произошла заминка. Роу, не вылезая
из подкатившего к тротуару автомобиля, наставил на Отто и
бригаденфюрера объектив, аппарата, несколько раз поспешно
173
щелкнул затвором и, дав полный газ, уехал. Это было сделано
так неожиданно, что гестаповец опомнился лишь тогда, когда
Роу уже был далеко.
Бригаденфюрер втолкнул Отто в автомобиль, вскочил сам
и крикнул шоферу:
— Скорей!
Шофер мчался по молчаливым предрассветным улицам, то
и дело меняя направление. Бригаденфюрер назвал какой-то
адрес.
— Ну, кажется, все...— с облегчением сказал Отто.
— Еще одно маленькое дело! — Бригаденфюрер улыбнул-
ся, и шрам на его щеке сложился в уродливый иероглиф.
Когда автомобиль остановился у подъезда особняка, геста-
повец вышел и позвонил. Дверь отворилась так же нескоро,
как и в доме Шлейхера. Но здесь гестаповца, повидимому,
знали. Лакей молча посторонился и пропустил его в дом.
Отто остался в машине.
Ему казалось, что он ждет бесконечно.
Не вынимая часов из кармана, он нажал репетир. Кро-
шечные молоточки начали весело отзванивать старую песенку.
Господи боже мой, сколько детских воспоминаний связано
с этим наивным мотивом: «О танненбаум, о танненбаум...»
Отто так и не сосчитал ударов репетира.
Дверь подъезда распахнулась,
Отто увидел Папена. За вице-канцлером следовал, с ог-
ромным портфелем в руке, человек, которого Отто знал по
портретам,— секретарь Бозе.
Тощая фигура Папена в темном костюме, стоячий туго на-
крахмаленный воротничок, черная шляпа с большими полями,
даже самое лицо вице-канцлера — худое, сумрачное, с ред-
кой, словно вылезшей, щеточкой усов,— все показалось Отто
невыносимо постным, будничным.
Несмотря на ясное утро, в левой руке Папена был зонтик.
Правой рукой он прижимал ко рту платок. Все это Отто успел
заметить за то время, что понадобилось Папену, чтобы пройти
несколько шагов от подъезда до автомобиля. Но Отто думал
не о том, что видел. В его памяти с необыкновенной быстротой
пронеслось все, что он читал и слышал о борьбе за канцлер-
ское кресло, происходившей между Папеном и Гитлером.
Отто стало ясно, что этот человек, устало шагающий по
дорожке палисадника, идет навстречу своей смерти,— как
Хайнес, как Рем, как Шлейхер.
Отто отодвинулся в самый угол автомобиля, ожидая, что
Папен сядет рядом с ним, а с другой стороны сядет бригаден-
фюрер и они куда-то повезут вице-канцлера.
Но бригаденфюрер сказал Папену:
174
— Господин Геринг просил вас, чтобы и за городом вы
никого не принимали во избежание неприятных случайностей.
Он просит вас день-другой не возвращаться в Берлин.
— М-м...— промычал Папен, подняв густые седоватые
брови и не отнимая платка ото рта.
— Вот и ваш автомобиль,— сказал бригаденфюрер.
Папен сел в свой старомодный лимузин. Бозе хотел после-
довать за ним, но бригаденфюрер удержал его.
— Я отвезу вас в Потсдам другим путем. Порознь будет
лучше...
Бозе вопросительно взглянул на Папена, но тот отвел
взгляд и ткнул шофера зонтиком в спину. Автомобиль уехал.
Бригаденфюрер показал Бозе место рядом с Отто. Секре-
тарь переложил портфель из одной руки в другую, продолжая
в нерешительности топтаться на тротуаре. Гестаповец взял его
за локоть и втолкнул в автомобиль.
— Прямо! — крикнул он шоферу и опустил шторки на-
окнах.
Автомобиль быстро мчался по пустынной в этот час улице.
Бригаденфюрер сунул руку в карман и крикнул шоферу:
— Сигнал!
Тишину спящей улицы прорезал пронзительный вой сире-
ны. Заглушенный ее воем, рядом с Отто прозвучал удар вы-
стрела, такой' же негромкий, как тогда у Шлейхера. Отто'
брезгливо отодвинулся от конвульсивно содрогнувшегося Бозе.
Бригаденфюрер приказал шоферу:
— Лихтерфельде!
Завывание сирены оборвалось. Шофер прибавил газу. Авто-
мобиль завилял в улицах Вильмерсдорфа. На каждом пово-
роте тело Бозе беспомощно, словно ища последней опоры, при-
жималось к Отто, и тот брезгливо отстранял* его рукок>
в перчатке. Вот они проехали улицу Гинденбурга, оставив
ьлево от себя бульвар, и вылетели на простор Кайнералле.
С воем. сирены о’богнул.и1 церковь, и через несколько се-
кунд были на Шлоссштрассе. Теперь, на широких улицах, куда
свободно проникал свет утра и где верхняя часть домов была
уже окрашена лучами восходящего солнца, Отто увидел то,
что прежде только смутно угадывалось в темноте: всюду
были люди в коричневых рубашках штурмовиков или в серо-
зеленых мундирах рейхсвера. Они стояли или шли маленьки-
ми группами по нескольку человек. Отто не мог не заметить и
того, что отряды СА нигде не смешивались с серо-зелеными1
патрулями рейхсвера.
Чем дальше несся автомобиль, тем меньше становилось
штурмовиков. Появились черные мундиры эсесовцев — пооди-
ночке, группами, а там и целою командой. Автомобиль по-
175
вернул на Унтер-ден-Эйхен. Отто почувствовал, как все его
тело подалось вперед под действием силы инерции — шофер
резко затормозил. Труп Бозе сполз с дивана на пол.
Бригаденфюрер поспешно опустил со своей стороны стекло.
— В чем дело?
Отто увидел патруль эсесовцев. Поодаль неподвижно сере-
ли стальные шлемы солдат рейхсвера. Стоило бригаденфюре-
ру протянуть в окно карточку пропуска, как начальник пат-
руля козырнул и машина помчалась дальше.
Окно с левой стороны так и осталось открытым. Свежий
утренний воздух ворвался внутрь машины, отбросил шторку.
Отто увидел хорошо знакомые с детских лет места Лихтео-
фельда. Вот и Дракештрассе, казавшаяся им, кадетам, чем-
то вроде местной Курфюрстендамм. Сюда можно' было кон-
трабандой попадать в будние дни на пути между корпусом и
манежем. А какая она в действительности узкая и неуютная,
эта Дракештрассе! И кондитерская там, на углу, выглядит
совсем не так заманчиво, как пятнадцать лет назад. Вот и
реальная гимназия — презренное гнездовье штатских недонос-
ков. А вот шпиль католической церкви. Сейчас, за этим пово-
ротом, откроется фасад кадетского корпуса. Автомобиль де-
лает двойной поворот, чтобы попасть на Теклаштрассе. Вот
наконец и корпус. Он окружен цепью эсесовцев. Сильный
патруль в воротах. Полуминутная задержка — и они въезжа-
ют во двор. Корпус все тот же, что и пятнадцать лет назад.
Те же массивные стены в три этажа, те же узкие окна и зуб-
чатый карниз, делающий дом похожим на замок. Но вместо
кадет двор набит эсесовцами. И хотя здесь давно устроены
казармы штурмовиков, не видно ни одной коричневой ру-
башки.
Перед тем как выйти из автомобиля, бригаденфюрер выта-
щил из-под трупа Бозе портфель. По желтой коже растекались
струйки еще не засохшей крови. Бригаденфюрер провел порт-
фелем по чехлу сиденья. Кровь'размазалась, но не стерлась.
Он протянул портфель Отто:
— Поберегите!
Отто следовал за гестаповцем. Он боялся остаться один
в толпе эсесовцев.
Когда он входил под темный свод хорошо знакомого подъ-
езда, куда впервые вошел с отцом восьмилетним мальчиком
и откуда в последний раз вышел восемнадцатилетним юношей,
издали, с той стороны, где был расположен в подвале корпус-
ный тир, донесся глухой залп. Отто приостановился было, но
видя, что бригаденфюрер идет дальше, поспешил его догнать.
Залп повторился. Отто почудилось, что он слышит пронзитель-
ный визг,— точно такой, какой ему довелось слышать в де-
i76
ревне, когда недорезанный боров вырвался из рук мясника
и помчался по двору, заливая его потоком крови...
Возле какой-то двери бригаденфюрер заставил Отто подо-
ждать его несколько минут. Внезапно дверь с треском распах-
нулась, и Отто увидел спину пятившегося бригаденфюрера, а
за ним здоровенного детину, наступавшего на него со сжаты-
ми кулаками. Только позднее Отто узнал, что это был Каль-
тенбруннер. Кальтенбруннер вырвал у Отто портфель и крик-
нул бригаденфюреру:
— Быстро к Юнгу! И если вы его упустите, я сдеру с вас
шкуру!
Бригаденфюрер повернулся и побежал по коридору. Отто
едва поспевал за ним. По дороге бригаденфюрер захватил еще
какого-то эсесовца, и они втроем вскочили в автомобиль.
Только после того, как бригаденфюрер жадно выкурил по-
ловину сигареты, он сказал Отто:
-т. Едем к Юнгу.
Юнг?.. Ах да, Юнг! В некотором роде второе «я» Папена...
Значит, и Юнга?!
Автомобиль остановился.
— Найдите Юнга и... живо!
— А вы? — испуганно вырвалось у Отто.
— Я должед собрать документы.
Бригаденфюрер без церемонии оттолкнул отворившего
дверь лакея.
— Где рабочий кабинет?
В сопровождении эсесовца, которого они прихватили с со-
бой, Отто побежал вслед за лакеем, в испуге устремившимся
во внутренние комнаты. Какой-то звериный инстинкт, которого
Отто раньше никогда в себе не замечал, подсказывал ему,
что сейчас, вот именно сейчас он должен увидеть Юнга. Он
остановился у двери, перед которою в нерешительности замер
лакей. Отто, не раздумывая, ударом ноги отворил ее. В боль-
шой белой ванне колыхалось зеленоватое зеркало воды. Из-за
отражающихся в ее поверхности ламп, из-за блеска кафель-
ных стен Отто показалось, что вокруг отвратительно светло.
В этом ослепительном сиянии тело сидевшего в ванне чело-
зека казалось мертвенно белым. Отто взглянул ему в лицо и
никак не мог заставить себя вспомнить: Юнг это или нет?
У сидевшего в ванне человека вырвался сдавленный воз-
глас. Отто вскинул пистолет и нажал спуск.
Дома Отто цыпил один за другим два стаканчика коньяку
и не меньше получаса сидел в теплой ванне, чтобы успокоить
нервы. Перед ним стояли .Рем, Карл Эрнст, Хайнес...
12. Побита толп.
177
Он знал их как олицетворение ужаса и постоянную угрозу
смерти для всех, кто был не с ними. И вот он узнал, что се-
годня в корпусном тире Рем ползал на коленях перед шеренгой
эсесовцев с винтовками; ползал по грязному полу и клялся в
любви и верности Гитлеру. Он молил сохранить ему жизнь.
Да, Отто и сам слышал, как «грозный» Рем визжал, и пла-
кал, и ругался, и молил в смертельном страхе. Ведь тот
отвратительный поросячий визг, что Отто слышал в подвале
корпуса,— это и были предсмертные вопли его начальника...
27
Леди Маргрет посылала мяч так, что, несмотря на пер-
чатку и маску, у Монтегю всякий раз появлялось желание
увернуться, вместо того чтобы ловить этот снаряд.
— Вы безнадежны, Монти! — крикнула Маргрет.— Не мо-
гу понять, кто создал англичанам славу спортсменов. Пе-
рейдя за сорок, вы делаетесь тюленями, неспособными совер-
шить лишнее движение.
— Я всегда предпочитал что-нибудь позволяющее думать
не спеша. Сознаюсь: бейзбол не для меня.
— Неповоротливость — ваша семейная черта. Вы с моим •
дорогим супругом форменные тюлени.
— За нас обоих может сыграть кузен Нед.
— Он был единственным из вас троих, кто обещал стать
настоящим человеком.
Монти презрительно скривил губы:
— Там, где ходит Нед, нужно надевать резиновые сапоги.
— Пожалуй, именно поэтому он и будет сегодня к месту.
— Вы звали Неда?
— У меня не было в запасе другого пикадора.
А иначе такого быка, как Уэллс, не заставишь бегать по
арене! Кажется, я забыла сказать, кому нужно приготовить
комнаты.
— Будет много народу?
— По вашему вкусу — только Маранья.
— Какой-нибудь певец?
— Нет, генерал... комиссионер этого испанского миллио-
нера и друга Гитлера Хуана Марча.
— Кто еще?
— Вероятно, Уинни.
— Он в Англии?!
Маргрет, не ответив, скрылась за поворотом дорожки. Мон-
тегю с досадой скомкал пустую обертку из-под сигарет. Не
так-то легко разыгрывать удивление перед этой хитрой особой?
178
Попробуй-ка сделать вид, будто тебя удивляет известие
о приезде Уинфреда Роу, если ты вчера с ним виделся!
Смолоду за Монтегю Грили не знали других достоинств,
кроме искусства игры в поло. Позже, ‘когда Монти превра-
тился в сэра Монтегю, к поло прибавился бридж. С годами
на смену поло пришел гольф. Теперь сэр Монтегю проигрывал
только тот роббер, который хотел проиграть.
Служебная деятельность сэра Монтегю мало кого занима-
ла. Ее знал довольно узкий круг лиц. Результаты работ раз-
ного рода секретных комитетов оглашались в палате лишь
в тех редких случаях, когда Форейн офиссу приходилось
приподнимать завесу над своею зарубежной деятельностью,
о которой джентльмены с Даунинг-стрит предпочитали
молчать.
С тех пор как Монтегю стали доступны тайны, добываемые
секретной службой, он, кроме гольфа и бриджа, стал прояв-
лять интерес к экономической жизни Европы. Следя за поли-
тическими ситуациями, он научился ловить момент, когда
какое-нибудь континентальное предприятие оказывалось в за-
труднительном положении. Бывали случаи, когда спасение
зависело от своевременной помощи не столько английского
фунта, сколько английского флага. Так было в Силезии, когда
немцам нужно,было укрыть капиталы от польского контроля.
Так случилось недавно в Сааре с французскими предпринима-
телями после пресловутого плебисцита, отдавшего эту область
Гитлеру. Так произошло сегодня с немецкими евреями,
а завтра может случиться с евреями австрийскими, чешскими,
эльзасскими.
Планы помощи, рождавшиеся в большой, похожей на ма-
ску Зевса, голове Грили, приносили ему тем большую пользу,
чем труднее было положение гибнущей фирмы. За время,
протекшее с начала такого рода деятельности, сэр Монтегю
превратился в держателя крупных пакетов акций целого ряда
предприятий и компаний. Следует • сказать, что в интересы
Грили вовсе не входило, чтобы нескромные люди совали нос
в его дела. А кузен Нед проявлял именно такую склонность.
Вообще, с точки зрения старших братьев, Нед был совер-
шенным неудачником. Семнадцатилетним мальчишкой он ушел
на войну рядовым; знакомства, которые он завел среди
солдат, оказались губительными. Он не вернулся в свое об-
щество. На некоторое время он и совсем исчез с горизонта
семьи, пока не вынырнул вдруг в качестве пилота-гонщика,
героя двух нашумевших состязаний, и к тому же человеком
весьма радикальных взглядов.
Монтегю издали узнал «шарабан» Неда. Автомобиль Имел
такой вид, словно только что побывал в аварии.
179
Старший из братьев, Бенджамен, он же лорд Крейфильд,
с верхних ступеней крыльца снисходительно махнул Неду.
Когда все трое стояли на крыльце, едва ли тот, кто ие
был с ними знаком, признал бы в них близких родственников.
На первый взгляд между ними не было ничего общего. Худой,
высокйй Бенджамен с длинным черепом, покрытым светло-
рыжим пухом; широкий, тяжелый Монтегю с красивою голо-
вой, увенчанной темными кудрями, и маленький, сухопарый,
живой Эдуард с загорелым лицом и с коротко остриженными
светлыми волосами. Только глаза — три пары ясных и холод-
ных, как лед, светлоголубых глаз одинакового цвета, формы
и величины — обличали в них одну кровь.
— Я привез Маргрет гостя! — весело крикнул Нед, возвра-
щаясь к своей машине.
Он распахнул заднюю дверцу автомобиля:
— Мой самый опасный конкурент в завтрашней гонке! —
сказал Нед. — Герр Ульрих Бельц. Если бы вы видели его
«Дракона»!
— Я думал, на свете нет ничего лучше твоей «Моли», —
сказал, улыбаясь, Бенджамен.
— О! Ты бы посмотрел на его веретено. Настоящее вере-
тено. Не летит, а вонзается в воздух. Видна рука настоящего
мастера.
— О да! — веско произнес Бельц. — Доктор Шверер —
весьма талантливый конструктор!
Это было сказано на столь дурном английском языке, что
Бенджамен вынужден был сделать усилие, чтобы понять
Бельца. Он пригласил гостей в буфетную..
В холл, где сидел Монтегю, спустилась Маргрет.
— Сейчас звонил генерал Леганье, старый знакомый Бе-
на по французскому фронту,— сказала она Монтегю.
— Я знаю его. Он больше похож на детского врача, чем
на генерала.
— Почему именно детского?
— У него розовые щеки и веселый вид. И, наверное, хо-
лодные уши. Когда он приставляет ухо к спине ребенка, того
подирает мороз по коже... Кто еще?
— Так и быть, открою, хотя собиралась сделать сюрприз.
Приедем княгиня Донская.
Монтегю скривил рот:
— Не выношу этих нафталинных русских светлостей.
Маргрет расхохоталась.
— Ни за что не догадаетесь, кто скрывается под этим
псевдонимом!
Монтегю смотрел на нее с недоумением.
18*
— Конечно же, Мелани Гевелинг! — сказала Маргрет,—
Прямо из Парижа.
— Эти старые русские куклы нуждаются в керосине?
Электричество им уже не по средствам?
— Гевелинт сделал для них достаточно много. А Мелани
давно хотелось стать королевой, хотя бы керосиновой.
— Очень признателен за услугу, — иронически прого-
ворил Монти,— но Мелани едва ли может заинтересовать
Уэллса.
— Большой день все равно отложен на следующую суб-
боту: к нам прилетит удить рыбу Гесс.
— Наци с мордой хорька и с тройною порцией бровей. Что
ему нужно?
— Они с Беном поедут в Шотландию ловить форель.
— Не поехать ли и мне с ними?
Вошел Бенджамен. Жена посмотрела на его раскраснев-
шееся лицо.
— Успели освежиться?
— Этот немец — вполне порядочный малый: пьет стака-
нами неразбавленное виски.
— Почему вы. не позвали меня? Я бы тоже охотно выпила
перед обедом.
— Вот как? — неопределенно протянул Бенджамен. Попы-
хивая трубкой, он не спеша пошел к лестнице.
Постоянный заместитель министра лорд Крейфильд ‘ нико-
гда не спешил. Несмотря на свои шестьдесят семь лет, он
каждое утро совершал перед завтраком прогулку верхом, а
между первым и вторым завтраками играл партию крикета
или занимался рыбною ловлей. Если не было более достойного
партнера, он вполне удовлетворялся мальчиком, который ез-
дил с ним в качестве грума и носил удочки.
Лорд Крейфильд искренно полагал, что лишен каких бы
то ни было страстей, так как не считал страстью любовь к
старой малаге и свиньям, разведению которых отдавал много
времени.
Подобно всякому политическому деятелю, лорд Крейфильд
имел своего биографа. Этот биограф писал: «...он утверждает,
будто обладает даром конструктивного мышления, но можно
уверенно сказать, что дар этот проявляется исключительно
негативным образом. Лорд Крейфильд всю жизнь что-нибудь
предотвращает и от чего-либо предостерегает. Он блестящий
образец политического деятеля оборонительного характера,
стремящегося задержать центробежный процесс внутри нашей
мировой имперцИ». Правительство, с участием послушных
и а ционал-лейбористов, являлось, на взгляд Бена, наиболее вер-
ным лоцманом для британского корабля, в трюме которого
181
находится такой ценный груз, как угольные акции Крейфиль-
дов и лучшее в мире свиноводство.
Умение леди Маргрет рассадить гостей делало- обеды
Крейфильдов приятными для всех. Здесь, между первым и
вторым, намечался состав кабинетов, выдвигались депутаты и
губернаторы колоний.
Разговор за обедом почти сразу стал общим. У Монтегю
не было случая сцепиться с Недом. Хозяйка умело перевела
разговор на обсуждение предстоящей поездки Уэллса в Мо-
скву.
— Поезжайте, поезжайте, — иронически сказал Бенджа-
мен. — Вам будет полезно убедиться в разрушительности этой
системы. Я не стану говорить, кем они мне представляются,
эти господа в Москве! — Он фыркнул, оттопырив нижнюю
губу.— Вы-то, наверное, мягко называете их фантастами?
— Камешек в мой огород! — рассмеялся Уэллс.
— Советские фантасты молоды. В этом залог их здорового
фантазирования,— послышалось с дальнего конца стола, где
сидел Нед.
— По-вашему, я вышел из того возраста, когда допустимо
фантазировать? — с добродушной усмешкой спросил писатель.
— Англия слишком старая страна, чтобы иметь
фантазию,— глубокомысленно вставил молчавший до того
Бельц.
— Нам часто стали повторять: вы умираете,— сказал
Бенджамен.— Хорошо, мы умираем. Но клянусь вам: мы бу-
дем умирать еще тысячу лет.
— Не знаю, доставит ли нам удовольствие тысячу лет быть
полутрупом.— Уэллс в сомнении покачал головой.— Рузвельт,
например, предпочел иной путь. Я не побоялся бы сказать:
он стоит на пути к большим социальным реформам.
Нед громко рассмеялся. Все взоры обратились на дальний
конец стола.
— Неужели вы думаете,— запальчиво воскликнул Нед,—
что можно серьезно говорить о том, будто Морган и прочие
сдадут свои позиции без боя?!
— Но грядущий бой не означает поражения Рузвельта,—
заметил Уэллс.
— Если Рузвельт примет действенные меры, Морган и
Рокфеллер объединятся и пошлют его ко всем чертям!
— Они, конечно, будут сопротивляться,— проговорил
Уэллс.— Но президент, кажется, твердо стоит на своем. Он
задумал всеобъемлющий государственный контроль над бан-
ками, над транспортом, над промышленностью. Там происхо-
дит важнейший принципиальный спор о путях к плановому
хозяйству.
182
В Америке — с безработицей и ускоряющимся конвей-
ером! — воскликнул Нед.
— Может быть, даже ценою ликвидации конвейера как
принципа организации производства,— сказал Уэллс.
— Луддиты тоже думали, будто в бедствиях рабочих ви-
новаты станки, но нынешние рабочие думают иначе.
— Я очень хорошо помню,— проворчал Бенджамен,—
как Ллойд Джордж сказал: «Большевики думают, что
паровозы можно топить идеями Маркса», или что-то в этом
роде.
Уэллс рассмеялся:
— Если бы он знал, как был прав. Ведь паровозы-то ходят!
— Мне больше нравилось бы, если бы они стояли,— ска-
зала Маргрет.
— Можно их остановить,— с неожиданной решительно-
стью заявил Маранья.
Бенджамен наморщил лоб, чтобы понять его, так же, как
делал это, слушая Бельца. Испанец еще хуже немца говорил
по-английски.
— Напротив,— сказал Леганье.— Мы заинтересованы в
том, чтобы русские паровозы ходили до тех пор, пока мы не
поймем окончательно, что происходит в Германии.
— Мы одобряем то, что делается в Германии!—сердито
крикнул ему испанец.— Да, да! Мы одобряем господина
Гитлера!
Он хотел выкрикнуть еще что-то, но, по едва уловимому
знаку Маргрет, лакей отвлек его, предложив вина.
Уэллс получил возможность сказать:
— Мне кажется, вожди Советов осуществляют план, пре-
восходящий по своему объему и историческому значению
все, что знало человечество. Это великолепно по своей смело-
сти. На мой взгляд, Россия сейчас выигрывает время. А время
работает на нее. Мне кажется, вторая ее пятилетка будет кри-
тической. Россия сорвется— тогда Болдуин может праздно-
вать победу, или она выдержит, и тогда она создаст крепкий
фундамент для своей экономики, добьется излишков продо-
вольствия и товаров для рабочих и крестьян, сможет улуч-
шить их жизнь и увеличить закупки за границей. Во всяком
случае, Россия делает историю в большом масштабе. Если
она победит, то докажет осуществимость коммунизма на прак-
тике. Это перестанет быть утопией романистов. И это будет
иметь очень серьезное значение для всех нас.
— Благодарю вас! — иронически сказал Монтегю.
— А если Россия провалится? — спросил Бенджамен.
Некоторое время Уэллс молча смотрел себе в тарелку. По-
том менее громко, чем до сих пор, проговорил:
183
— Тогда на столетие вперед идея коммунистического
общества останется литературной темой...
Приезд Гевелингов помешал развитию спора. Маргрет
встала из-за стола.
С тех пор как Монтегю стал практическим человеком, об-
щество интересовало его лишь в той степени, в какой он бла-
годаря ему получал возможность осуществлять свои планы.
Сегодня ему хотелось повидаться с Роу и с Леганье. Но
узнав о приезде Гевелингов, он не знал, на чем остановиться:
бросить дела и заняться нравившейся ему Мелани или Прене-
бречь подобными пустяками и воспользоваться ее присут-
ствием для дела? Эта бывшая русская шансонетка, став
нефтяной королевой, не перестала быть сотрудницей несколь-
ких разведок. Она работала в них по очереди, в зависимости
от того, какие дела нужно было устроить ей самой.
Леди Маргрет увела сэра Генри Гевелинга и генерала Ма-
ранью, маленького, неуклюжего толстяка в дурно сидящем ,
смокинге. За ними не спеша проследовал Бенджамен, прислу-
шиваясь к происходящему между ними торгу. Нефтяной ко-
роль соглашался кредитовать темные махинации каких-то ис-
панцев в обмен на монополию торговли нефтепродуктами на
всем Пиренейском полуострове.
Маргрет, как всегда, предоставила гостям полную свободу.
Каждый мог делать, что хотел. Монтегю ничего не стоило
образовать свой кружок, состоявший из Роу, Леганье и
Мелани.
Кроме того, Монтегю удалось переговорить с каждым из
первых двух в отдельности. От Роу он получил интересующие
его данные о затруднительном финансовом положении немец-
кого предпринимателя Винера, стремящегося к расширению
своего завода.
Генерал Леганье намекнул ему, что есть возможность ку-
пить документы, компрометирующие Гитлера. Они сданы на
хранение в швейцарский банк вдовой убитого генерала
фон Бредова. Леганье брался их достать. Нужны были деньги.
Однако сумц^, которую назвал Леганье, показалась Монтегю
вздорно большой. Он тут же, по секрету от Леганье, расска-
зал о документах своему другу Роу. Оказалось, что тот уже
знал о бумагах и, так же как Леганье, рассчитывал их достать.
— Со временем они будут стоить вдесятеро против того, во
что обойдутся сегодня,— сказал Роу.
Они тут же договорились о сумме.
— Хелло, Монти! Вас ждут к бриджу,— сказала, подходя,
Маргрет.
— Ах, как некстати! — с досадою сказал Монтегю.—
У меня тысяча дел с леди Мелани.
184
Маргрет пошла в карточную комнату.
Там сидели Уэллс и Бенджамен. Дымя трубками, они про-
должали спор, в котором Бенджамен хотел оставить за собою
последнее слово.
— Если говорить серьезно, я не признаю этих разгово-
ров о старости Англии. Мы не молоды, но можем омоло-
диться.
Уэллс протестующе взмахнул трубкой:
— Нам с вами это не под силу. Этим будут заниматься
молодые.
— Знаю я, что это значит! Идеи Неда и все такое.
— Может быть.
— До этого не должно дойти! Я вовсе не хочу, чтобы с
лучшей в мире свиной фермой сделали то же, что русские му-
жики сделали с усадьбами своих помещиков. Это меня не
устраивает. Ни меня, ни моих свиней. Не могу понять, от-
куда берутся эти крайние взгляды? Словно у нас только что
узнали о существовании двух пород людей — богатых и бед-
ных. Решительная глупость, будто наши несчастья происходят
от бедности. Все дело в перепроизводстве. Мы голодаем от-
того, что у нас чересчур много масла, бекона, вина.
— Слишком парадоксально для меня,— скептически про-
говорил Уэллс.
— Мы не знаем, куда направить капиталы. Они лежат в
Сити без всякого толку.
— К чему же вы пришли?! —торжествующе воскликнул
Уэллс, взмахом руки разгоняя клубы дыма.— Нам нужно то
же, что провели у себя русские,— плановость!
— Только не теми же способами! Нет, нет!
— Когда дом разваливается, его нельзя связать веревоч-
ками. Нужно кое-что более прочное...
— Например?
— Может быть, даже лейбористы,— произнес Уэллс с
таким видом, словно зажигал фитиль бомбы, и помахал ру-
кою Роу, входящему с Маргрет.
—- Я только вчера хвалил ваши «Шесть пенсов в полно-
луние»,— сказал Уэллс Роу.
— Я переделал роман в пьесу,— сказал Роу.— Вы могли
бы захватить ее в Россию и дать ей там ход.
— Охотно, но почему бы вам самому не поехать к рус-
ским?
— Это моя мечта: побывать там еще раз. Но
было бы приятнее ехать после того, как русские увидят мою
пьесу.
— А роман? Давайте уж и его. Я найду вам переводчика
и издателя.
185
— Это больше, чем я смел просить. А в Россию я непре-
менно поеду, непременно.
Маргрет заняла место за ломберным столом.
Разбирая карты, Бенджамен возобновил незаконченный
спор с Уэллсом:
— Все дело в том, что мы не знаем, куда направить наши
усилия. Что производить, чем торговать, что строить?
— А если бы спросить об этом вас?
— Я бы сказал: делайте оружие, стройте крейсеры. Этот
товар находит себе сбыт при любых кризисах.
— К счастью, это доступно не всем. Гитлеру, например...
— Вы не в курсе. Он делает все, что ему нужно!
— Разве мы недостаточно эффективно его контролируем?
— Мы закрываем глаза на то, что знает каждый уличный
мальчишка в Германии: вагонный завод Линке — Гофман и за-
вод Бенца строят танки. Майбах не делает ничего, кроме тан-
ковых моторов. Смешно было бы думать, что Крупп станет
делать сковородки, когда Южная Америка, Китай, Япония,
Балканы, Турция просят у него.пушек.
— А мы молчим?
— Разумнее было бы прикончить все это и перенять у
немцев их рынки, включая и самую Германию. Если уж
ей суждено вооружаться, чтобы иметь возможность двинуться
на восток Европы, так пусть вооружается, приобретая все
у нас.
— Это цинизм! —тихо сказал Уэллс.— К тому же покупа-
тельная способность Германии...
Леди Маргрет рассыпала карты по столу и укладывала их
в виде цветка.
— Пусть Шахт приедет в Грейт-Корт,— сказала она,—
я найду ему кредиторов.
— К сожалению, американцы делают это и без нас,— ска-
зал Бенджамен.
— Если все это так,— сказал Уэллс,— то я не поверю,
чтобы кое-кто из нас не брал тут свое.
— Мало, слишком мало! — сказал Бенджамен.— Можно
делать в десять раз лучшие дела.— Он заметил фигуру уныло
бродящего по комнатам Гевелинга.— Возьмите хотя бы сэра
Генри. Он уже вложил деньги в «ИГФИ» и делает для немцев
бензин на немецких заводах.
— Как же немцы пустили его? — спросил Уэллс.
— Зачем им ехать сюда, если деньги сами приходят к ним.
Еще несколько таких умных голов, как сэр Генри, и Германия
встанет на ноги!
*— Чего доброго, мы выкормим на своей груди Гитлера! —
воскликнул Уэллс.
186
— Лучше сто Гитлеров, чем коммунисты,— сказала лени
Маргрет и, встав из-за стола, пошла навстречу Гевелингу.
— Вы не видели леди Мелани? — уныло спросил король
нефти, приблизившись к играющим.
Получив отрицательный ответ, он устало вздохнул и побрел
прочь. Его унылая фигура медленно удалялась по анфиладе
комнат.
Глядя ему вслед, Уэллс рассмеялся:
— А вы говорите, что он умеет делать свои дела!
28
Надушенный, затянутый в новый мундир, Отто с удоволь-
ствием оглядел себя в зеркало. Что же, он вовсе не так уж
плохо выглядит для человека, прожившего в течение несколь-
ких суток под непрерывным страхом получить в затылок пулю,
вслед за своим незадачливым шефом. Рейхсвер без малейшей
задержки снова зачислил его в свои списки, и даже вместо
капитанского галуна на плечах его красуется теперь нарядное
плетение майорских погон.
Но что там столько времени возится старик? Уж не прихо-
рашивается ли он ради такого торжественного дня?
От имени президента и армии Гаусс должен вручить Ге-
рингу собственноручное письмо фельдмаршала с выражением
благодарности за услуги, оказанные империи. Собственноруч-
ное! Говорят, президент давно уже не может произнести «ма-
ма» и за него подписывается его сын полковник Оскар Гин-
денбург. Доставить письмо Герингу поручено Гауссу. Это зна-
менательно. Армия благодарит Геринга от лица государства,
от лица будущего империи. И он, Отто, держит в руках
письмо, отпечатанное на бланке президента.
Отто разворачивает лист и в десятый раз перечитывает:
«Министру президенту Пруссии генералу авиации Герингу
Берлин, 2.7.34
За ваш энергичный и успешный образ действий при по-
давлении измены высказываю вам мою благодарность и одо-
брение.
С дружеской признательностью и приветом
фон Гинденбург».
«С «дружеской признательностью»?! Смотрите-ка, они уже
«друзья»! А ведь устами старика с этим наци говорит вся
старая Германия. Да, чорт побери! Швереру-папаше будет над
чем подумать, когда я расскажу ему последние новости...»
187
Дверь генеральской спальни бесшумно отворилась. Ден-
щик отошел на полшага в сторону, придерживая створку.
Гаусс не спеша вошел в кабинет. Смешно и жалко выглядели
тонкие стариковские ноги в обтягивающих икры бриджах.
Гаусс опустился в кресло, и денщик подал высокие лаки-
рованные сапоги. Генерал натянул их с помощью крючков, и
ноги его сразу обрели стройность и прочность, приличные ге-
нералу германской армии.
Гаусс задумчиво глянул на свою сухую, в синих жилах
руку и принялся натягивать перчатки.
У Гаусса давно не было такого скверного настроения, как
сегодня. Ему, генерал-полковнику Вернеру фон Гауссу, та-
щиться к этому авиационному капитанишке в генеральском
мундире! Но il fallait faire bonne mine a mauvais ieux1 ради
права стать одним из хозяев страны.
Геринг знал о предстоящем визите Гаусса. Его самолюбие
было удовлетворено тем, что благодарность президента будет
вручена ему именно этим заносчивым генералом.
Палец Геринга лег на пуговку звонка и не отрывался до
тех пор, пока не вбежал камердинер.
— Сегодня — форма лесного ведомства, Клаус!
Он поразит Гаусса великолепием новой, только что при-
думанной художником формы главы лесного ведомства Прус-
сии. Розовый мундир с таким богатым шитьем, о каком не
мечтали даже императорские камергеры! Розовые штаны с
серебряными лампасами! Это должно произвести впечатление
даже на высокомерного старика. К тому же для Гаусса будет
еще унизительнее стоять навытяжку перед «каким-то лесни-
чим, перед штафиркой»!
Геринг приотворил дверь в соседнюю комнату:
— И чтобы все было тип-топ!
— Понимаю, экселенц...
Геринг с удовольствием оглядел длинный ряд шкафов, за-
нимающих три стены огромной гардеробной, набитых наря-
дами, словно у опереточной дивы, и вернулся в спальню. Он
сбросил пижаму и остался в полосатых штанах, резинка ко-
торых врезалась в огромный живот. Стоя перед зеркалом, он
рассеянно поиграл пальцами на губах, затем, что-то вспомнив,
подошел к стоящему в углу большому шкафу, замаскирован-
ному под секретер, и достал конверт, половина которого была
покрыта темнобурым пятном засохшей крови.
1 Приходилось делать хорошую мину в плохой игре.
18S
Розовые жирные пальцы, с которых косметичка по утрам
сводила волосы, несколько мгновений в нерешительности вер-
тели конверт, словно Геринг боялся его вскрыть. Этот конверт
был доставлен ему полчаса назад. Он был обнаружен между
подкладкой и сукном мундира убитого Рема: конверт прова-
лился через дыру в лопнувшем кармане.
Геринг отрезал ножницами для ногтей узенькую полоску
у края конверта. Вынул сложенный вчетверо желтый лист.
Кровь, просочившаяся сквозь плотный конверт, оставила следы
на тыльной стороне листа, но не испортила текста.
Геринг сел на край постели и принялся читать:
«Я, нижеподписавшийся, Карл Эрнст, вождь штурмовых
отрядов Берлин — Бранденбург, государственный советник
Пруссии, родившийся 1 сентября 1903 года в Берлине, район
Вильмерсдорф, излагаю здесь историю поджога рейхстага,
в котором принимал участие...»
Геринг тяжело задышал, оторвал взгляд от письма и бро-
сил в пространство пустой спальни:
— Вот подлец!..
«Я действую по совету друзей, потому что носятся слухи,
что Геббельс и Геринг замышляют против меня недоброе.
В случае моего ареста Геббельсу и Герингу будет сообщено,
что настоящий документ находится за границей. Он подлежит
опубликованию только в том случае, если я или один из моих
товарищей, имена которых указаны в прилагаемом списке,
распорядится о его напечатании, или в случае, если я погибну
насильственной смертью.
Я заявляю, что 27 февраля 1933 года я поджег рейхстаг
с помощью двух моих помощников по командованию штурмо-
выми отрядами. Мы подожгли рейхстаг, чтобы дать фюреру
возможность всесторонней борьбы с марксизмом.
Через несколько дней после нашего прихода к власти
меня вызвал Хелльдорф и пригласил к Герингу. По дороге
Хелльдорф сказал, что следовало бы дать фюреру возмож-
ность действовать против коммунизма. На собрании у
Хелльдорфа присутствовал Геббельс, изложивший нам сле-
дующий план. Нужно организовать на каком-нибудь пред-
выборном собрании покушение на фюрера двух якобы ком-
мунистов. Это покушение должно было послужить сигналом
для антикоммунистического погрома. Хайнес был уже вызван
в Берлин для разработки подробностей покушения. Геринг
возражал против покушения, опасаясь, чтобы оно не вызвало
других. На следующий день меня по телефону вызвали на
(Квартиру Геббельса. Когда я приехал туда, присутствовавшие
189
на собрании решили уже отказаться от проекта. Геринг счи-
тал, что нужно испробовать другое: быть может, поджечь
императорский дворец в Берлине или бросить бомбу в мини-
стерство внутренних дел. Геббельс с улыбкой возразил, что
было бы лучше поджечь рейхстаг. Мы могли бы тогда высту-
пить перед парламентариями как защитники этой говорильни.
Геринг немедленно согласился. Мы с Хелльдорфом возражали,
ссылаясь на технические трудности исполнения проекта, но
Геббельс и Геринг нас убедили.
Было решено, что 25 февраля, за восемь дней до выбо-
ров, я с Хайнесом и Хелльдорфом подожгу рейхстаг. Ге-
ринг обещал сн-абдить нас очень хорошо действующими и
легко воспламеняющимися веществами, не занимающими
притом много места. Было условлено, что 25 февраля мы со-
беремся в рейхстаге, в комнатах национал-социалистской фрак-
ции, и, как только рейхстаг опустеет, приступим к работе. Мне
были поручены подготовительные меры.
На следующем собрании, которое, как я помню, происхо-
дило у Геббельса, Геринг предложил использовать подземный
ход, соединяющий его особняк с рейхстагом. Затем Геббельс
предложил назначить день поджога не на 25-е, а на 27-е фев-
раля, так как 26-го было воскресенье. В этот день выходят
только утренние газеты, и, стало быть, поджог нельзя будет
достаточно использовать в целях пропаганды. Мы решили
поджечь рейхстаг в 9 часов вечера, чтобы можно было еще
использовать и радиопередачу. Геринг договорился с Геббель-
сом относительно некоторых мер, которые должны были на-
влечь подозрение на коммунистов.
Я три раза в сопровождении Хелльдорфа осматривал под-
земный ход. Тем временем Геринг передал нам план рейхс-
тага, ознакомил с тем, как здание охраняется, и т. д. За два
дня до поджога мы сложили в боковом коридоре то легко
воспламеняющееся вещество, которым нас снабдил Геринг.
Оно находилось в нескольких банках и состояло из фосфора
и самовоспламеняющегося состава. Было также несколько
литров керосина.
Я долго раздумывал над тем, кому непосредственно
поручить поджог, и пришел к выводу, что следует сделать
это самому с помощью нескольких вполне надежных
людей.
За несколько дней до установленного срока мы через
Хелльдорфа узнали, что в Берлине появился некий молодой
человек, которого, несомненно, можно было бы привлечь к
участию в поджоге. Это был голландец ван дер Люббе. Я его
не видел до поджога. Мы с Хелльдорфом все подготовили.
Голландец должен был действовать один в кулуарах рейхстага
190
и поджигать чем попало. Я же со своими друзьями должен был
работать в зале заседаний.
Голландец должен был приступить к делу в 9 часов, а мы
на полчаса раньше. Ван дер Люббе должен был проникнуть
в рейхстаг уже после того, как мы его подожжем и выберемся
на улицу. Хелльдорф постарался заранее познакомить гол-
ландца с внутренними помещениями рейхстага.
Мы решили, что ван дер Люббе проникнет в рейхстаг через
окно ресторана. Чтобы иметь уверенность в том, что ван дер
Люббе не отступит в последний момент, Зандер не покидал его
ни на минуту. Он проводил его до рейхстага и видел, как ван
дер Люббе влез в окно. Как только Зандер убедился в том, что
ван дер Люббе находится внутри рейхстага, он сообщил
об этом Ганфштенгелю, находившемуся в доме Геринга.
Ван дер Люббе был до последнего момента уверен в том,
что действует один. Что касается меня, то я встретился со
своими помощниками в 8 часов на Вильгельмштрассе. Мы были
в штатском. Через несколько минут мы подошли к рейхстагу
и вошли в здание, не будучи никем замечены. На нас была
обувь с каучуковыми подошвами, чтобы никто не услышал на-
ших шагов. В 8.15 мы уже были в зале заседаний.
Один из нас вернулся в подвал, чтобы взять остатки горю-
чих материалов, а я с другим спутником принялся за работу
в зале императора Вильгельма. Мы подожгли в нескольких
местах этот зал, а также зал заседаний. Мы смазали столы
и стулья фосфором. Облили занавеси и ковры керосином.
За несколько минут до девяти мы вернулись в зал заседаний.
В 9 часов 5 минут все было кончено, и мы вышли. Нужно было
спешить, так как с минуты на минуту фосфор должен был
воспламениться. Пишу этот документ, чтобы защитить себя
от Геринга и Геббельса. Я уничтожу этот документ, если пре-
датели будут наказаны по заслугам.
Берлин, 3 июня 1934.
Карл Эрнст».
Геринг подул в конверт, чтобы разошлись его стенки, и бе-
режно просунул между ними желтый листок.
Если удастся отыскать второй, подлинный экземпляр этого
письма, прежде чем оно будет опубликовано, можно будет по-
кончить с Хелльдорфом. Геринг сохранял графа' только как
свидетеля, на всякий случай. Письмо Эрнста вполне заменит
живого Хелльдорфа. Этот документ дает Герингу возможность
держать Гитлера в руках...
Откровенно говоря, Герингу теперь уже было безразлично,
что подумает Европа в случае опубликования этого проклятого
191
письма. Но кое-кто в Германии, конечно, поспешит воспользо-
ваться этим как козырем против него самого. Опять начнут
шептать в уши Гитлеру: Геринг не умеет делать тонкие дела.
Геринг медведь. Геринг фанфарон!.. Геринг не справился с
процессом в Лейпциге... Геринг не сумел отправить под топор
Димитрова... Геринг не смог втихомолку убрать его после про-
цесса... Ах, негодяи!
Геринг посмотрел на свое отражение в зеркале, вздохнул,
похлопал себя по животу и ободряюще подмигнул.
Камердинер внес сверкающий серебром розовый мундир...
29
Подобрав последнюю крошку того, что в тюрьме называ-
лось хлебом, мышь несколько секунд сидела, уставившись на
узника неподвижными черными бусинками глаз. Словно ожи-
дала: не будет ли на этот раз прибавки?
Тельман чуть слышно, так, чтобы это не долетело до ушей
надзирателя, свистнул. Мышь повела мордочкой и уселась на
задние лапки. Тельман хорошо знал, что теперь она будет
охорашиваться, мыть мордочку...
Лишенный свиданий, временами оставляемый без прогулок,
посаженный на самое скудное питание, со здоровьем, подо-
рванным голодом, холодом и темнотою до того, что иногда
у него нехватало сил шевельнуть рукою, Тельман все же жил.
Юн жил и не сдавался. Он отказался от голодовки с того мо-
мента, как его перевели из тюремной больницы в обыкновен-
ную камеру, на обычный голодный паек, предназначенный всем
коммунистам.
Ему нужно было много сил. Он хотел сохранить их во что
'бы то ни стало для предстоящей борьбы. Он знал: борьба
только начиналась, хотя каждый день, проведенный в заточе-
нии, мог показаться месяцем, каждый час допроса и пытки —
тодом. Тельман знал, что на данном этапе борьба будет труд-
ной: с одной стороны — весь полицейский аппарат нацизма,
с другой — он, узник, скованный по рукам и ногам, запертый в
каменном мешке тюрьмы. Да, эта борьба могла показаться
неравной, если бы он не чувствовал за собой силу тех миллио-
нов, частицею которых был; силу немецкого народа, трудового
народа всех стран, всех национальностей, чьим сыном он был,—
юн, Тельман, рабочий-гамбуржец! Все, все, кто знает, что такое
труд,— его братья; все, все, кто знает, что такое лишения,—
«его друзья; все, кому дорога свобода, кто борется за нее,— его
единомышленники, его боевые товарищи! С. ним его партия —
партия бессмертных соотечественников Маркса и Энгельса,
192
партия последователей великого Ленина — гиганта, подобного
которому история не знала после Маркса! Он чувствовал, ве-
рил, знал: за ним величайшая из партий, когда-либо рожден-
ных великим освободительным движением,— партия Ленина —
Сталина. Так мог ли он чувствовать себя слабым?! Даже
здесь, в этой бетонной норе, даже с руками, изъеденными
сталью оков?!
Как только силы позволили ему, Тельман встал на ноги.
С каждым днем увеличивая время, он стал ходить по камере —
три шага туда, три обратно, три туда, три обратно. Ходил, хо-
дил, ходил, чтобы не дать ослабнуть мышцам, не дать распу-
ститься телу, лишенному воздуха и света, здоровой пищи и
прогулок. Ха, они думали, что запереть его сюда значит сло-
мить если не духовные силы, то уж физические во всяком слу-
чае! Нет, они ошиблись! Ошиблись, скоты! Он — Тэдди Тель-
ман, рабочий Гамбурга! Он знает, в какую сторону нужно
смотреть, чтобы видеть восход солнца. Он знает, какой источ-
ник силы и надежд находится там, на востоке Европы. Одной
мысли об этом было достаточно для того, чтобы во взгляде
Тэдди появился блеск.
Железное здоровье и несгибаемая воля позволили Тельману
пройти сквозь испытания, которые свели в могилу других.
И, как бы ни ослабевало временами его тело, ум оставался ясным
и работал неустанно. Даже невозможность делать записи не
лишала его способности запечатлевать в памяти мысли по
сложнейшим вопросам. Он изобрел мнемонический прием, по-
зволявший ему с большой точностью воспроизводить то, что
было продумано и мысленно «записано» несколько дней и даже
недель назад. Сформулированную и отточенную мысль он
слово за словом записывал воображаемым пером на стене, ста-
раясь в едва различимых трещинах и извилинах бетона оты-
скать сходство с начальной буквой фразы; так, строка за стро-
кою, возникал на гладкой стене призыв, направленный против
попыток фашистов обмануть немецкий народ перед выборами и
заставить его голосовать за Гитлера. Он знал, что та связь
с миром, которая у него еще есть, недостаточна, чтобы передать
товарищам на волю эту статью. Хорошо, если удастся сооб-
щить хотя бы две-три руководящие мысли. Но вместе с тем он
знал и другое: общественное мнение мира, борьба антифаши-
стов Европы, Америки и Азии заставили гитлеровцев выпу-
стить на свободу Димитрова. Значит, сила антифашистского
фронта огромна, и она растет, крепнет! Может быть, и ему
удастся вырваться из этих стен!..
Вырваться йз тюрьмы! Надежда на это была так несокру-
шима, несмотря на кажущуюся безнадежность положения, что
Тельман сравнивал ее иногда с единственной яркой звездочкой,
13. Поджигатели.
193
горевшей на черном небосводе, простиравшемся над Герма-
нией. Оставаясь подчас едва различимой, она все же освещала
для него всю первобытную темноту, в которую фашизм низ-
верг его несчастную родину.
Свобода, жизнь, борьба! Нужно было жить ради борьбы,
бороться ради победы. В этом каменном мешке, даже в часы
упадка физических сил, он не переставал думать о том, что
еще оставалось сделать для трудового народа, и о том, какую
пользу он еще может принести отсюда, из стен тюрьмы, в
борьбе за свободу Германии; о том, как помочь партийным
товарищам, поддержать в них силы для борьбы, вселить в их
души веру в успех, в неизбежность конечной победы над фа-
шизмом.
В самые трудные минуты где-то далеко-далеко, в темной
вышине загоралась эта чудесная звездочка...
И, как в прекрасной сказке, написанной рукою сурового, но
правдивого автора — истории, почти на каждый призыв Тель-
мана проходил сквозь бетонные стены тюрьмы и цензуру геста-
повцев неуклонный ответ: «Мы слышим, Тэдди, мы, стоим на
посту!» Подчас это казалось почти невероятным, но это было
так: партия не теряла связи с Тельманом. Иногда известия
с воли сильно запаздывали, но, так или иначе, он узнавал почти
все главное, что случалось в стране и даже далеко за ее пре-
делами—в отечестве трудящихся, в СССР.
Иногда случались провалы в цепочке тюремной «почты».
Проходили дни без связи с миром. Тогда Тельман отдавался
воспоминаниям. Легко и складно текли они в мозгу под не-
устанный ритм собственных шагов. Едва уловимый шорох вой-
лочных кот подталкивал мысли, как удары маятника больших
часов. Мысли бежали назад, в пережитое. Тельман уносился
воспоминаниями в далекую прекрасную Москву. Он бродил по
ее гигантским стройкам; склонялся к стремительно вращаю-
щимся станкам ударников; шутил с ткачихами «Трехгорки»;
проводил ночи в спорах с товарищами из Франции и Китая,
Испании и Японии, Италии и Канады, с товарищами по партии,
стекавшимися со всех концов необъятного мира, чтобы своими
глазами видеть, как рождается общество, о котором мечтали
поколения борцов за социализм. Тельман представлял себе зал,
где собрались участники последнего пленума Исполкома Ком-
интерна, на котором ему довелось присутствовать. Он мыс-
ленно останавливал взор на лицах товарищей, слышал их го-
лоса, вспоминал доклады одних, страстные реплики других.
Вот он видит: поднимается председатель и прерывает стоящего
на трибуне Клемента Готвальда. Слово предоставляется для
внеочередного сообщения товарищу Пику. Тельман снова слы-
шит голос Пика: «Из Берлина по телефону сообщают: рейхстаг
194
оцеплен. полицейскими отрядами. Подступы к центру городя
наводнены сотнями полицейских. Занято чуть ли не все здание.
Клару Цеткин вводят в зал двое товарищей. Товарищ Клара
открывает заседание большой речью...»
Когда воспоминания Тельмана доходят до этого места, он
невольно улыбается. Ему кажется, что он отчетливо слышит
знакомый страстный голос Клары, обращающейся к депутатам
последнего парламента Германии. В напряженном молчании
огромного зала, где, не шелохнувшись, сидят ошеломленные
депутаты, отчетливо слышно каждое слово Клары:
«Рейхстаг собирается в момент, когда кризис гибнущего
капитализма обрушивает всю тяжесть жесточайших страданий
на широкие трудящиеся массы Германии, на миллионы безра-
ботных, на голодающих... Зимою прибавятся новые миллионы
безработных... Политическую власть в Германии захватило в
настоящее время, через голову рейхстага, президентское пра-
вительство, которое является подручным трестированного мо-
нополистического капитала и крупных аграриев, правительство,
движущей силой которого является генералитет рейхсвера...»
Тельману кажется, что он видит лица потрясенных речью
членов правительства во главе со Шлейхером, видит померт-
вевшие маски Папена и главарей гитлеровской шайки. Никто
не решается прервать оратора.
«Рейхстаг должен осознать и выполнить свой основной
долг: свергнуть правительство, которое пытается, нарушая
конституцию, устранить рейхстаг. Он должен привлечь к ответ-
ственности президента страны и министров...»
Тельману кажется, что он слышит, как тяжело дышит су-
дорожно вцепившийся в подлокотники Геринг; как нервно ба-
рабанит пальцем Геббельс; как шепчет что-то про себя сидя-
щий, подобно зловещей черной кукле, Папен. Тельман отчет-
ливо ощущает многозначительность паузы, сделанной Кларой.
Над головами депутатов повисает звенящая от напряжения
тишина.
«...Но поднимать против правительства обвинение перед
верховным судом равносильно -тому, что жаловаться дьяволу
на чорта. Свержение правительства рейхстагом может быть
только сигналом к наступлению и к развертыванию классовых
сил вне парламента. Однако развертывание внепарламентской
активности трудящихся не должно ограничиваться свержением
антиконституционного правительства. Оно должно быть на-
правлено дальше, к свержению буржуазного государства и его
основы — капиталистического хозяйства...»
Какой молодец наша вечно молодая Клара! Она уже тогда
поняла, что это последняя легальная трибуна коммунистов в
Германии на долгие годы. И она говорила немцам все.
и*
195
Она говорит, и никто не решается ее прервать:
«Борьба трудящихся масс против отчаянной нужды яв-
ляется одновременно борьбой за полное освобождение. Это
борьба против порабощающего и эксплуатирующего капита-
лизма за освобождение, за социализм».
Ах, Клара, дорогая, умная и всегда такая смелая Клара!
Как хочется склониться перед твоими сединами и почтительно
поцеловать твою руку, которую ты сейчас так угрожающе
сжала в кулак, протянутый к скамьям нацистов.
«...Я открываю рейхстаг по обязанности, в качестве ста-
рейшего депутата. Я надеюсь дожить еще до того радостного
дня, когда я в качестве старейшего открою первый съезд
Советов в советской Германии!»
Да, придет этот радостный день, непременно придет, даже
если для этого понадобятся страдания и жертвы, борьба в не-
слыханно трудных условиях, на протяжении многих лет!..
Только бы сохранить партийные кадры, объединить вокруг них
всех антифашистов в единую крепкую армию!.. Победа при-
дет! Честь немецкого народа будет спасена в борьбе с фашиз-
мом, победой над ним!..
...Кончаются дни разобщенности. С воли снова приходят
вести. Приведенная ими в движение, мысль Тельмана возвра-
щается от воспоминаний к действительности. Он принимается
взвешивать, анализировать.
В рапортичках тюремщиков, каждые десять минут загля-
дывающих в глазок камеры № 347, изо дня в день стоит одно
и то же слово: «ходит»... «ходит»... «ходит»...
Он ходит и думает. Его мысли неизменно прикованы к не-
мецкому народу, к судьбам немецкой революции, к родной
партии, ушедшей в глубокое подполье, но продолжающей бо-
роться и руководить всеми передовыми силами Германии в
борьбе с коричневой чумой гитлеризма. Тельман давно на-
учился правильно смотреть на историю: судьба шайки разбой-
ников, хозяйничающих в Германии, не должна стать и не станет
судьбою немецкого народа... Чего бы Тельман не отдал за то,
чтобы не в отрывочных сообщениях с воли, а своими глазами
прочесть анализ положения, данный Сталиным на съезде
великой ленинской партии! Тельман уверен, что немецкий и
русский народы ничто не разделяет, он твердо верит тому, что
именно русский народ придет в беде на помощь немецкому
народу; Тельман глубоко верит тому, что настанет время, ког-
да прозревший немецкий народ с надеждою обратит взоры
к Москве и именно оттуда протянется могучая дружеская рука,
которая выведет немцев из бездны мрака...
Мрак, мрак кругом, Гитлер безумствует в Германии, Мус-
солини бесчинствует в Италии, скользкая козявка Мосли пол-
1.96
зает по Англии, что-то отвратительное гнусавит во Франции де
ла Рокк, брызжет ядовитой слюною в Мадриде Хиль Роблес.
Всюду, куда ни глянь, суетятся в Европе, как отощавшие
клопы, и кликушествуют социал-демократы и «социалисты»
всяческих тонов и оттенков, смахивающие на фашистов. Они
разлагают волю народа к борьбе, они поливают революцион-
ный огонь масс водицей уговоров. И впереди всех, с лицемер-
ными стенаниями и хныканьем, ползут на брюхе немецкие
социал-демократы и с ними ренегаты вроде Маслова и Фишер.
Смешно! Сладкой розовой водицей своей лжи они хотят
залить бушующее пламя свободы, все ярче и ярче разгораю
щееся над Европой, надо всем 1циром. Отвратительно и смешно!
Целые батальоны фашистских и социал-демократических «фи-
лософов»-провокаторов изливают мутные потоки своей «мудро-
сти» на головы уставших народов. Они пытаются своими со-
глашательскими, лживыми «теориями», при одном воспомина-
нии о которых Тельман скрипит зубами от негодования, или
своими нарочитыми перегибами влево подменить простую
народную правду, которую несут на своих знаменах комму-
нисты.
Лидеры социал-демократов — преступные дураки! Они уве-
ряют, будто ЦК немецкой компартии не блещет теоретическими
знаниями, будто по одному этому он не может взять правиль-
ной линии в борьбе! Дураки и скоты! Тельман и здесь, в тю-
ремной камере, с гордостью поднимает голову при воспомина-
нии о том, как несколько лет назад, в Москве, обращаясь
к ним, немецким коммунистам, Сталин сказал, что нынешний
ЦК германской компартии есть ЦК ленинский.
Да, именно так сказал Сталин: «Ленинский ЦК».
Вот путевка, с которой можно пройти сквозь любые бои!
Вот знамя, под которым не склонишь головы ни при каких
опасностях!
Он, Тельман, не пророк и никогда не воображал себя про-
роком, он не знает, что будет завтра с ним самим. Может
быть, и его собственною кровью будет обагрено знамя, которое
он с такою гордостью нес столько лет. Этого он не знает. Но
он будет твердить везде, всегда, на трибуне митинга и под
топором палача: «Знамя Ленина — Сталина победит!» Такова
судьба мира!
Пророчество? Да, если вам угодно так называть неизбеж-
ность истории.
Стиснув пальцы скованных рук, Тельман напряженно вспо-
минает: изменил ли он когда-нибудь словом или делом тому,
кто дал ему в Москве эту замечательную путевку—«ленин-
ский ЦК»?! Тому, кто после ухода от них бессмертного Ленина
ведет коммунистические партии Германии и Франции, Италии
197
и Испании, Англии и Индии, Америки и Китая, тому, кто
является продолжателем дела бессмертного Ленина?
Что значит быть вождем ленинской партии? Это значит так
же, как Ленин, никогда — ни в большом, ни в малом —не об-
мануть рабочих; никогда ни на волос не позволить разойтись
своим делам со своими словами! Быть коммунистическим
вождем — это значит высоко, как Ленин, держать свой авто-
ритет вождя, суметь, как Ленин, снискать и сохранить неру-
шимой и непоколебимой веру масс. Быть бесстрашным в бою
за дело народа и беспощадным к врагам народа; не знать, что
такое паника, и сохранять ясный ум в любых обстоятельствах;
быть правдивым и честным — всегда, везде. Как Ленин и
Сталин... Как бессмертный Ленин... Как великий Сталин...
Тельман ходит по камере и думает, думает... Железный че-
ловек, пронесший сквозь тюрьму и пытки прежнюю остроту
мысли, неукротимость духа. Удивительный человек, которого
боятся палачи. Они боятся его, сидящего в тюрьме, ничуть не
меньше, чем боялись тогда, когда он был на свободе. Словно
его воля отсюда, из каменных стен тюрьмы, переносится в
миллионы рабочих сердец Германии.
Три коротких шага вперед, три назад. Несколько движений
скованными руками, чтобы заставить циркулировать кровь.
И снова: три шага вперед, три назад...
Тельман останавливается под загороженным решеткой
оконцем. Сквозь мутное стекло виден кусочек неба. Оно чер-
ным покровом нависло над тюрьмой, надо всей Германией. Но
вот одна за другою загораются в нем звезды. Вот звезда на-
дежды, вот — правды, вот — добра. А вот вспыхивает и далекая,
но ярко сверкающая между остальными звезда победы.
Как быстро она приближается!
На миг Тельман становится просто человеком, которому
хочется крикнуть: «Скорей же, скорей! Чтобы и мне увидеть!»
Только на миг. Снова стиснуты зубы, и прильнувший к
глазку тюремщик видит лишь упрямо шагающего по камере
заключенного. Три шага вперед, три назад. Победа придет
тогда, когда ей должно прийти по закону истории.
В масштабе истории — скоро.
Ч1А(СТЬ ВТОРАЯ
Европа ныне восхищенно
Внимая смотрит на Восток...
М, Ломоносов
1
Уэллс вернулся из Парка культуры физически разбитым.
Все время, что он сидел в Зеленом театре, ему что-то говорили,
объясняли, переводили слова артистов. Но он почти ничего не
слышал и глядел вокруг себя прищуренными глазами, почти
не отвечая. Он был под впечатлением утреннего разговора и,
напрягая память старался восстановить детали встречи, каждое
слово собеседника. Всем существом он ощущал, что каждый
звук, каждая интонация этих слов должны иметь для него и
для всех, кто услышит их через него, особенное значение.
Не дослушав концерта, он уехал.
Он с удовольствием вошел в прохладный номер гостиницы,
снял размокший воротничок и подошел к окну. Оно выходило
на площадь, за которою виднелась стена Кремля.
Уэллс старался разобраться в своих впечатлениях. Свой-
ственное его характеру саркастическое упрямство мешало ему
признаться, что даже этих двух дней в Москве было доста-
точно, чтобы зачеркнуть все, что он‘ записал после приезда из
России в 1920 году. То, что представлялось ему тогда «электри-
ческой утопией», можно было теперь видеть, трогать руками.
Каким легкомыслием казалось ему теперь его собственное
заявление о том, что «марксистский коммунизм был теорией,
которая не заключает никаких творческих идей и явно им
враждебна». Увы, эта фраза останется черным штрихом в био-
графии автора фантастических романов, расписавшегося в бес-
силии своей фантазии. Странное признание сделал он тогда
своим читателям: «Можно ли представить себе более смелый
проект в обширной, плоской стране, с бесконечными -лесами,
безграмотными мужиками и ничтожным развитием техники!..
Вообразить себе применение электрификации в России можно
199
только с помощью очень богатой фантазии». Да, тогда он, ро-
манист, не смог себе этого представить. Советская действи-
тельность превзошла полет его, Уэллса, писательской мысли.
Способен ли он публично признать все, что видел и слышал
вчера и сегодня, за истину, против которой нет смысла спо-
рить?..
Он переменил воротничок и пошел в ресторан. Зал был
пуст. В ярком свете люстр столики, на голубом ковре, свер-
кали хрусталем и белизною накрахмаленных скатертей, как
льдины в море. Было очень тихо. Ковер и деревянные панели
стен поглощали звуки.
В дальнем углу Уэллс увидел знакомого английского жур-
налиста. Он сидел с немцем, которого Уэллс тоже знал. Уэллсу
не хотелось пустой болтовни, и он направился было к другому
столику, но англичанин уже встал и отодвинул для него стул.
Уэллс — в Москве! Это было хорошим товаром для журна-
листа.
Пришлось сесть. Однако усталый вид Уэллса говорил о том,
что его нелегко будет расшевелить. Вероятно поэтому англича-
нин вернулся к прерванному разговору с немцем.
— Я делюсь Основными положениями статьи, посланной
вчера в мою газету,— пояснил он Уэллсу.
Уэллс равнодушно посмотрел на него: ему было совсем не
интересно знать, что думает этот человек.
Однако после первых же фраз он невольно прислушался.
Англичанин говорил немцу:
— Японии предназначено сыграть очень большую роль в
будущности Востока. Я убежден: она пойдет к своему назначе-
нию с непоколебимой решимостью. Я всегда считал ошибкой
прекращение нашего союза с Японией.
— Мне кажется, Саймон совершенно прав,— сказал не-
мец.— Англия должна гарантировать только одну границу —
французскую. Мы же, немцы, могли бы взять на себя миссию
наведения порядка в Восточной Европе.
— Именно так и должно быть! — подтвердил англичанин.—
Франции не следует давать возможности сговориться с Москвой.
Мы с вами должны общими усилиями убедить мир в том, что
пора покончить с попытками организации пресловутого блока
«белых». «Желтая опасность» — воображаемая опасность. Если
гарантировать от японских аппетитов наши восточные воды, то
мы ничего не имели бы против того, чтобы развязать японцай
руки на русской границе.
— Вполне разумно,— согласился немец.— Конечно, если
бы до того нам дали возможность вооружиться.
— Вам ее дадут. У нас в Англии достаточно людей, кото-
рые понимают, что между нашей Европой и Дальним Востоком
200
расположен политически и экономически резко антагонистиче-
ский организм. Нужно договориться с вами и с японцами взять
Россию в клещи.
— Является ли это вашим личным взглядом?
— Так думают влиятельные лица в Англии. Один из них
сказал мне: «Япония может довести корейско-маньчжурскую
границу до Ледовитого океана и аннексировать дальне-
восточную часть Сибири,— при условии, конечно, что наши
интересы будут обеспечены, например, ленскими золотонос-
ными землями. Союз Англии и Франции сделает невозмож-
ной немецкую экспансию на запад. Мы откроем ей дорогу
к России».
— Очень, очень разумные мысли! — воскликнул немец.—
Почти так же говорится и в книге фюрера!
Уэллс с раздражением постучал ножом по тарелке, подзы-
вая официанта.
Англичанин быстро взглянул на него и понял, что нужно
переменить тему.
— Говорят, вы были сегодня у Сталина? — спросил он пи-
сателя.
Уэллс пробормотал что-то неразборчивое и, отодвинув стул,
встал. Стул зацепился за ковер и упал. Уэллс, не оборачиваясь,
вышел из ресторана.
Немец смотрел ему вслед с удивлением.
— Он всегда всем недоволен! — насмешливо произнес
англичанин.— Если бы мы с вами хвалили большевиков — он
стал бы их бранить. Таков характер.
— Очень странный характер,— сказал немец.
В коридоре своего этажа Уэллс столкнулся с Паркером.
Уэллс не сразу узнал американца, хотя его красное лицо по-
казалось ему отдаленно знакомым.
— Не узнаете? — улыбнулся Паркер.— Мы встречались
в Лондоне.
— А! Вспоминаю: вы еще собирались в Китай, «который
нечто вводе России».
— Неплохая память!
— Это профессиональное — запоминать глупости. Они все-
гда могут пригодиться,— зло сказал Уэллс и скрылся за
дверью своего номера.
Он не успел сбросить пиджак, когда позвонили от портье,
что принесли пакет из Кремля.
Это была объемистая стенограмма утренней беседы со
Сталиным. Уэллс нетерпеливо разорвал конверт. Он знал тут
каждое слово и все же принялся с интересом перечитывать
стенограмму. Только что услышанное в ресторане освещало бе-
седу новым, неожиданным для Уэллса светом.
201
«Уэллс. Я Вам очень благодарен, м-р Сталин, зато, что
Вы согласились меня принять. Я недавно был в Соединенных
Штатах, имел продолжительную беседу с президентом Рузвель-
том и пытался выяснить, в чем заключаются его руководящие
идеи. Теперь я приехал к Вам, чтобы расспросить Вас, что Вы
делаете для того, чтобы изменить мир...
Сталин. Не так уж много...
Уэллс. Я иногда брожу по белу свету и, как простой че-
ловек, смотрю, что делается вокруг меня.
Сталин. Крупные деятели, вроде Вас, не являются «про-
стыми людьми». Конечно, только история сможет показать, на-
сколько значителен тот или иной крупный деятель, но, во вся-
ком случае, Вы смотрите на мир, не как «простой человек».
Уэллс. Я не собираюсь скромничать. Я имею в виду, что
я стремлюсь видеть мир глазами простого человека, а не пар-
тийного политика или ответственного государственного дея-
теля. Моя поездка в Соединенные Штаты произвела -на меня
потрясающее впечатление. Рушится старый финансовый мир,
перестраивается по-новому экономическая жизнь страны.
Ленин в свое время сказал, что надо «учиться торговать»,
учиться этому у капиталистов. Ныне капиталисты должны
учиться у вас постигнуть дух социализма. Мне кажется, что
в Соединенных Штатах речь идет о глубокой реорганизации, о
создании планового, то есть социалистического, хозяйства. Вы
и Рузвельт отправляетесь от двух разных исходных точек. Но
не имеется ли идейной связи, идейного родства между Вашинг-
тоном и Москвой? Мне, например, бросилось в глаза в Вашинг-
тоне то же, что происходит здесь: расширение управленческого
аппарата, создание ряда новых государственных регулирую-
щих органов, организация всеобъемлющей общественной
службы. Так же, как и в вашей стране, им не хватает умения
руководить.
Сталин. У США другая цель, чем у нас, в СССР. Та цель,
которую преследуют американцы, возникла на почве экономи-
ческой неурядицы, хозяйственного кризиса. Американцы хотят
разделаться с кризисом на основе частно-капиталистической
деятельности, не меняя экономической базы. Они стремятся
свести к минимуму ту разруху, тот ущерб, которые причи-
няются существующей экономической системой. У нас же, как
Вы знаете, на месте разрушенной старой экономической базы
создана совершенно другая, новая экономическая база. Даже
если те американцы, о которых Вы говорите, частично до-
бьются своей цели, т. е. сведут к минимуму этот ущерб, то и
в этом случае они не уничтожат корней той анархии, которая
свойственна существующей капиталистической системе. Они
сохраняют тот экономический строй, который обязательно дол-
202
жен приводить, не может не приводить к анархии в производ-
стве. Таким образом, в лучшем случае речь будет идти не о
перестройке общества, не об уничтожении старого обществен-
ного строя, порождающего анархию и кризисы, а об ограниче-
нии отдельных отрицательных его сторон, ограничении отдель-
ных его эксцессов. Субъективно эти американцы может быть и
думают, что перестраивают общество, но объективно нынешняя
база общества сохраняется у них. Поэтому, объективно, ника-
кой перестройки общества не получится...
Уэллс. Я согласен со многим из того, что Вы сказали. Но
я хотел бы подчеркнуть, что если страна в целом приемлет
принцип планового хозяйства, если правительство понемногу,
шаг за шатом, начинает последовательно проводить этот прин-
цип, то, в конечном счете, будет уничтожена финансовая оли-
гархия и водворится социализм в том смысле, в каком его по-
нимают в англо-саксонском мцре...
С т й л и н. Когда я говорю о невозможности осуществления
принципов планового хозяйства при сохранении экономической
базы капитализма, я этим ни в какой степени не хочу умалить
выдающиеся личные качества Рузвельта — его инициативу,
мужество, решительность. Несомненно, ив всех капитанов со-
временного капиталистического мира Рузвельт самая сильная
фигура. Я поэтому хотел бы еще раз подчеркнуть, что мое убе-
ждение в невозможности планового хозяйства в условиях ка-
питализма вовсе не означает сомнения в личных способностях,
таланте и мужестве президента Рузвельта. Но самый талант-
ливый полководец, если обстановка ему не благоприятствует,
не может добиться той цели, о которой Вы говорите. Теорети-
чески, конечно, не исключено, что можно, в условиях капита-
лизма, понемногу, шаг за шагом, идти к той цели, которую Вы
называете социализмом в англо-саксонском толковании этого
слова. Но что будет означать этот «социализм»? В лучшем
случае — некоторое обуздание наиболее необузданных отдель-
ных представителей капиталистического профита, некоторое
усиление регулирующего начала в народном хозяйстве. Все это
хорошо. Но как только Рузвельт или какой-либо другой капи-
тан современного буржуазного мира захочет предпринять что-
нибудь серьезное против основ капитализма, он неизбежно по-
терпит полную неудачу. Ведь банки не у Рузвельта, ведь про-
мышленность не у него, ведь крупные предприятия, крупные
экономии — не у него. Ведь все это является частной собствен-
ностью. И железные дороги, и торговый флот—все это в руках
частных хозяев. И, наконец, армия квалифицированного труда,
инженеры, техники, они ведь тоже не у Рузвельта, а у частных
хозяев, они работают на них. Нельзя забывать о функциях го-
сударства в буржуазном мире. Это — институт организации
203
обороны страны, организации охраны «порядка», аппарат соби-
рания налогов. Хозяйство же в собственном смысле мало ка-
сается капиталистического государства, оно не в его руках.
Наоборот, государство находится в руках капиталистического
хозяйства. Поэтому, я боюсь, что Рузвельт, несмотря на всю
свою энергию и способности, не добьется той цели, о которой
Вы говорите, если вообще у него есть эта цель. Может быть,
через несколько поколений можно было бы несколько при-
близиться к этой цели, но я лично считаю и это маловероят-
ным».
Уэллс оторвался от стенограммы, чтобы подойти к столу,
на котором зазвонил телефон. Сняв трубку и не поднося ее
к уху, он подержал ее над аппаратом и, опустив на рычаг, вер-
нулся к стенограмме.
«...С талин. ...Кроме того, разве можно упускать из
виду, что для того, чтобы переделать мир, надо иметь власть?
Мне кажется, г-н Уэллс, что Вы сильно недооцениваете вопрос
о власти, что он вообще выпадает из Вашей концепции. Ведь
что могут сделать люди даже с наилучшими намерениями, если
они неспособны, поставить вопрос о взятии власти и не имеют
в руках власти? Они могут, в лучшем случае, оказать содей-
ствие тому новому классу, который возьмет власть, но сами
перевернуть мир они не могут. Для этого требуется большой
класс, который заменил бы класс капиталистов и стал бы та-
ким же полновластным хозяином, как он. Таким классом
является рабочий класс. Конечно, надо принять помощь техни-
ческой интеллигенции и надо, в свою очередь, оказать ей по-
мощь. Но не надо думать, что она, техническая интеллигенция,
может сыграть самостоятельную историческую роль. Пере-
делка мира есть большой, сложный и мучительный процесс.
Для этого большого дела требуется большой класс. Большому
кораблю — большое плавание.
Уэллс. Да, но для большого плавания требуются капитан
и навигатор.
Сталин. Верно, но для большого плавания требуется
прежде всего большой корабль. Что такое навигатор без ко-
рабля? Человек без дела.
Уэллс. Большой корабль — это человечество, а не класс.
Сталин. Вы, г-н Уэллс, исходите, как видно, из предпо-
сылки, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много
злых людей. Я не верю в доброту буржуазии».
Снова звякнул телефон. Уэллс с досадой сбросил телефон-
ную трубку с аппарата и оставил ее на столе.
«...У э л л с. Вы, м-р Сталин, лучше, чем кто-либо иной,
знаете, что такое революция, и притом на практике. Восстают
ли когда-либо массы сами? Не считаете ли Вы установленной
204
истиной тот факт, что все революции делаются меньшин-
ством?
Сталин. Для революции требуется ведущее революцион-
ное меньшинство, но самое талантливое, преданное и энергич-
ное меньшинство будет беспомощно, если не будет опираться
на хотя бы пассивную поддержку миллионов людей».
Еще минуту тому назад Уэллсу казалось, что он знает
в стенограмме каждое слово, но стоило ему посмотреть не-
сколько страниц, и он опустил листки на колени, в задумчиво-
сти уставившись в окно. Странно, ведь он не услышал в ресто-
ране ничего нового — ни от англичанина, ни даже от немца:
настроения Европы были ему отлично известны и раньше. Так
почему же он утром возражал против многих ответов Сталина,
которые сейчас, в свете только что слышанного, представ-
ляются ему неоспоримыми? Неужели только из обычного для
себя духа противоречия? Нет, это было бы несерьезно, недо-
стойно. Да, недостойно события, каким являлась для него эта
встреча в Кремле. Так в чем же дело, почему пришедшие ему
сейчас на память слова этого глупого немца, наверно фашиста,
и еще более глупого англичанина заставили смотреть на свои
собственные слова более строгими глазами, чем он смотрел
утром?
Не в силах проанализировать свои чувства, Уэллс поднял
с'колен листы и стал читать дальше.
«...С талин. Конечно, старая система рушится, разла-
гается. Это верно. Но верно и то, что делаются новые потуги
иными методами, всеми мерами защитить, спасти эту гибну-
щую систему. Из правильной констатации Вы делаете непра-
вильный вывод. Вы правильно констатируете, что старый мир
рушится. Но Вы не правы, когда думаете, что он рухнет сам
собой. Нет, замена одного общественного порядка другим обще,
ст венным порядком является сложным и длительным револю-
ционным процессом. Это не просто стихийный процесс, а это
борьба, это процесс, связанный со столкновением классов.
Капитализм сгнил, но нельзя его сравнивать просто с деревом,
которое настолько сгнило, что оно само должно упасть на
землю. Нет, революция, смена одного общественного строя
другим, всегда была борьбой, борьбой мучительной и жесто-
кой, борьбой на жизнь и смерть. И всякий раз, когда люди но-
вого мира приходили к власти, им надо было защищаться от
попыток старого мира вернуть -силой старый порядок, им, лю-
дям нового мира, всегда надо было быть настороже, быть го-
товыми дать отпор покушениям старого мира на новый по-
рядок.
Да, Вы правы, когда говорите, что старый общественный
строй рушится, но он не рухнет сам собой. Взять, например,
205
фашизм. Фашизм есть реакционная сила, пытающаяся сохра-
нить старый мир путем насилия. Что Вы будете делать с фаши-
стами? Уговаривать их? Убеждать их? Но ведь это на них ни-
как не подействует. Коммунисты вовсе не идеализируют метод
насилия. Но они, коммунисты, не хотят оказаться застигну-
тыми врасплох, они не могут рассчитывать на то, что старый
мир сам уйдет со сцены, они видят, что старый порядок защи-
щается силой, и поэтому коммунисты говорят рабочему классу:
готовьтесь ответить силой на силу, сделайте все, чтобы вас не
раздавил гибнущий старый строй, не позволяйте ему наложить
кандалы на ваши руки, которыми вы свергнете этот строй. Как
видите, процесс смены одного общественного строя другим
является для коммунистов процессом не просто стихийным и
мирным, а процессом сложным, длительным и насильственным.
Коммунисты не могут не считаться с фактами.
Уэллс. Но присмотритесь к тому, что происходит сейчас
в капиталистическом мире. Ведь это не просто крушение строя.
Это взрыв реакционного насилия, вырождающегося в прямой
гангстеризм. И мне кажется, что, когда речь идет о конфлик-
тах с этими реакционными и неумными насильниками, социа-
листы должны апеллировать к закону и вместо того, чтобы рас-
сматривать полицию, как врага, поддерживать ее в борьбе
с реакционерами. Мне кажется, что нельзя просто действо-
вать методами старого, не гибкого инсуррекционного социа-
лизма.
Сталин. Коммунисты исходят из богатого исторического
опыта, который учит, что отжившие классы добровольно не
уходят с исторической сцены. Вспомните историю Англии
XVII века. Разве не говорили многие, что сгнил старый обще-
ственный порядок? Но разве, тем не менее, не понадобился
Кромвель, чтобы его добить силой?
Уэллс. Кромвель действовал, опираясь на конституцию и
от имени конституционного порядка.
Сталин. Во имя конституции он прибегал к насилию, каз-
нил короля, разогнал парламент, арестовывал одних, обезглав-
ливал других!
Но возьмем пример из нашей истории. Разве не ясно было
в течение долгого времени, что царский порядок гниет, что он
рушится? Сколько крови, однако, понадобилось, чтобы его
свалить!
А Октябрьская Революция? Разве мало было людей, кото-
рые знали, что только мы, большевики, указываем единственно
правильный выход? Разве непонятно было, что сгнил русский
капитализм? Но Вы знаете, как велико было сопротивление,
сколько крови было пролито, чтобы отстоять Октябрьскую Ре-
волюцию от всех врагов, внутренних-и внешних?
206
Или возьмем Францию конца XVIII века. Задолго до
1789 года было ясно многим, насколько прогнили королевская
власть, крепостные порядки. Но не обошлось, не могло обой-
тись без народного восстания, без столкновения классов.
В чем же дело? Дело в том, что классы, которые должны
сойти с исторической сцены, последними убеждаются в том,
что их роль окончена. Убедить их в этом невозможно. Им ка-
жется, что трещины в прогнившем здании старого строя можно
заделать, что можно отремонтировать и спасти рушащееся зда-
ние старого порядка. Поэтому гибнущие классы берут в руки
оружие и всеми средствами начинают отстаивать свое суще-
ствование, как господствующего класса».
Уэллс чувствовал, что каждое прочитанное слово волнует
его так, как если бы он видел его впервые. А то, что он ясно
представлял себе интонацию Сталина, выражение его лица,
еще более усиливало охватившее его волнение. Он поймал себя
на том, что нетерпеливо сосет потухшую трубку, и, нервно вы-
колотив ее, наскоро набил наново и закурил. Пока он этим за-
нимался, влетевший в окно порыв ветра разбросал часть ле-
жавших у него на коленях листов.
Уэллс торопливо собрал их и, не найдя того места стено-
граммы, на котором остановился, стал с нетерпением читать
дальше.
«...У э л л с. В истории Англии, однако, был пример добро-
вольной передачи власти одним классом другому. В период
между 1830 и 1870 гг. произошел, без всякой ожесточенной
борьбы, процесс добровольного перехода власти от аристокра-
тии, влияние которой к концу XVIII века было еще очень ве-
лико, к буржуазии, которая являлась сантиментальной опорой
монархии. Этот переход власти привел в дальнейшем к уста-
новлению господства финансовой олигархии.
Сталин. Но Вы незаметно перешли от вопросов револю-
ции к вопросам реформы. Это не одно и то же. Не думаете ли
Вы, что большую роль в деле реформ в Англии в XIX веке
сыграло чартистское движение?
Уэллс. Чартисты мало что сделали и исчезли бесследно.
Сталин. Яс Вами не согласен. Чартисты и организован-
ное ими забастовочное движение сыграли большую роль, за-
ставили господствующие классы пойти на ряд уступок в обла-
сти избирательной системы, в области ликвидации, так назы-
ваемых, «гнилых местечек», осуществление некоторых пунктов
«хартии». Чартизм сыграл свою не малую историческую роль
и побудил одну часть господствующих классов пойти на неко-
торые уступки, на реформы, во имя избежания больших потря-
сений. Вообще, надо сказать, что из всех господствующих клас-
сов господствующие классы Англии, и аристократия, и буржуа-
207
зия, оказались наиболее умными, наиболее гибкими с точки
зрения своих классовых интересов, с точки зрения сохранения
своей власти. Возьмем пример хотя бы из современной исто-
рии: всеобщую забастовку 1926 года в Англии. Любая буржуа-
зия, перед лицом этих событий, когда генеральный совет тред-
юнионов призвал к забастовке, прежде всего арестовала бы
лидеров тред-юнионов. Английская буржуазия этого не сделала
и поступила умно, с точки зрения своих интересов. Ни в США,
ни в Германии, ни во Франции я не мыслю себе подобной гиб-
кой классовой стратегии со стороны буржуазии. В интересах
утверждения своего господства, господствующие классы
Англии никогда не зарекались от мелких уступок, от реформ.
Но было бы ошибочно думать, что эти реформы представляют
революцию.
Уэллс. Вы более высокого мнения о господствующих
классах моей страны, чем я. Но велика ли вообще разница ме-
жду малой революцией и большой реформой, не являются ли
реформы малой революцией?
Сталин. В результате напора снизу, напора масс, бур-
жуазия иногда может идти на те или иные частичные реформы,
оставаясь на базе существующего общественно-экономического
строя. Поступая так, она считает, что эти уступки необходимы
в интересах сохранения своего классового господства. В этом
суть реформ. Революция же означает переход власти от одного
класса к другому. Поэтому нельзя называть какую бы то ни
было реформу революцией. Вот почему не приходится рассчи-
тывать на то, чтобы смена общественных строев могла прои-
зойти в порядке незаметного перехода от одного строя к дру-
гому путем реформ, путем уступок господствующего класса.
Уэллс. Я Вам очень благодарен за эту беседу, имеющую
для меня громадное значение. Давая мне Ваши разъяснения,
Вы, наверное, вспомнили о том, как в подпольных дореволю-
ционных кружках Вам приходилось объяснять основы социа-
лизма...»
Уэллс с досадою обнаружил, что трубка его снова погасла,
и принялся ее сосредоточенно раскуривать. Он по опыту знал,
что это всегда развлекает. Особенно, когда попадается сырой
табак.
А сейчас Уэллсу нужно было отвлечься от прочитанного,
оттолкнуться от обаяния покоряющей силы, которым на него
веяло от листков стенограммы, будивших свежие воспомина-
ния об утренней встрече.
Защитный рефлекс закоренелого скептика требовал ухода
от спора с самим собою.
Как это бывало с ним в минуты творческих поисков, он уже
увидел свое второе «я» — второго Уэллса, отошедшего в сто-
208
рону, готового к бою. Но что-то уж очень победоносно глядит
на него сегодня тот, второй!..
Если бы ему довелось беседовать в Кремле еще раз, он за-
дал бы еще очень много вопросов. О многом он не спросил, и
многое останется для него не освещенным гением этого творца
новой истории...
Писатель привык копаться в психологии своих героев и
искать смысл общественных явлений, слишком привык к тому,
чтобы смотреть на происходящее анализирующим взглядом.
Могло ли пройти для него незамеченным удивительное явление,
происходящее с ним самим? Он, автор «России во мгле», в угоду
своему читателю упрямо и последовательно сопротивляющийся
фактам, вызванным гигантскими событиями в России; он, при-
ехавший сюда романистом-снобом, для которого, казалось,
были заранее решены все социальные коллизии, вдруг почуз-
ствовал, что сегодняшнее свидание в Кремле поколебало все
его душевное благополучие.
Уэллс-писатель стоял в недоумении перед психологическим
ходом «романа» о самом себе, романа, который писала рука
жизни. Общение с человеком, с которым он провел это утро,
взволновало его с небывалой силой. Его собственной вере
в свой авторитет угрожало крушение. Он, привыкший считать
себя на голову выше других, вдруг увидел настоящее величие
мысли и духа и понял: он, Уэллс,— карлик. Мысли другого
человека, вмешавшись в предусмотренное планом, политиче-
скими взглядами автора и его литературными традициями раз-
витие романа, в один день, в один час перевернули все его
ощущения, все восприятия мира и событий. Упрямая сущность
британца восставала в Уэллсе против того, чтобы поддаться
покоряющей силе такого вмешательства. Ведь это значило бы,
что его творчество должно пойти новыми путями, неожидан-
ными для него самого и для миллионов его английских читате-
лей. Для них он писал, он был частицею их самих, выразителем
их самых прочных идей, традиционно британских мечтаний.
Поддаться неотразимой убедительности сталинских слов, под-
даться силе его логики, согласиться с неопровержимостью его
глубокого и точного анализа значило для Уэллса признать пре-
восходство большинства, олицетворяемого Сталиным,— боль-
шинства, всегда отрицавшегося Уэллсом. Признать себя по-
бежденным значило понести читателю новые идеи. Эти идеи
были таковы, что должны были бы, подобно бомбе, взорвать
все, что он создавал и утверждал до сих пор,— священную
уверенность британцев в превосходстве их индивидуалистиче-
ской философии.
Не сдаваться, не сдаваться!.. Это был аккомпанемент,
настойчиво сопровождавший каждую мысль. Уэллс наморщил
<11. Поджигатели.
209
лоб, насупил брови, и пальцы его сжали трубку так, словно хо-
тели ее раздавить. Не сдаваться! Пусть разум и совесть гово-
рят ему, что правы они, эти простые каменотесы и прядиль-
щицы, слесари и матросы, директоры строек из вчерашних
шоферов и министры в солдатских гимнастерках. Пусть правы
их теоретики, пусть права сама их жизнь! Уэллсу не должно
быть до этого дела. Он — представитель своего, британского
буржуазного мира, он частица того класса Британии, который
на протяжении веков безраздельно господствует над величай-
шей заокеанской империей. Он, Уэллс, не только аккумулятор
идей и мыслей, рожденных психологией этого класса —
хозяина империи, но и один из тех, чье назначение — внед-
рять эти мысли в сознание остальных рядовых британцев;
подавать эти идеи устойчивости британского мира так, чтобы
они загораживали все другие, могущие подорвать благополу-
чие его класса, его мира, его империи. Но, быть может, он
тогда попросту обманщик — такой же обманщик рядовых
англичан, каким чувствует себя сейчас перед самим собою?
Что же, может быть, и так! Даже наверно так оно и есть. «Об-
ман во спасение». И разве церковь из века в век вот уже два
тысячелетия не занимается тем же самым?.. •
Окутанный клубами табачного дыма, Уэллс непо-
движно сидел в большом кресле с высокой резной спинкой.
Он так ухватился за подлокотники, будто ему нужно было
собрать все силы для сопротивления чему-то, что он видел
за колеблемою ветром шторой; будто он боялся, что уже
сейчас этот ветер превратится в вихрь, ворвется сюда и
вырвет его навсегда из удобного, похожего на старинный трон
кресла.
Взгляд Уэллса был устремлен на окно. Высоко в небе над
Кремлем, отсеченное от земли чернотою ночи, трепетно алело
полотнище флага, ярко освещенное невидимым прожектором.
Несущееся впереди звезд, мерцающих в далеком небе, оно ка-
залось Уэллсу знаменем таинственного, космически величе-
ственного мира.
Он долго сидел у окна, потом раздраженно поднялся и по-
вернулся к нему спиною. Это яркокрасное полотнище сияло,
переливаясь перед ним, как символ его проигрыша в споре, ко-
торый он вел всю жизнь. Ему еще никогда не было так ясно,
как сегодня, что, формально отрекшись от фабианства, он ни-
когда не уходил от него. Его проповедь грядущего царства тех-
нократии — только надуманная версия фабианского эволюцио-
низма. Вся его жизнь ушла на утверждение того, что русская
революция зачеркнула уже на шестой части земного шара, и
если мыслить историческими масштабами, как он пытался
мыслить всегда, то...
210
Может быть, было бы лучше для него, Уэллса, если бы он
никогда не вспоминал о приглашении Ленина: «Приезжайте
в Россию через десять лет». Ему было бы лучше не приезжать
теперь. Он приехал, чтобы убедиться: вся его жизнь оказалась
ошибочным утверждением ошибочных вещей. Даже трудно по-
верить, что это он сам сказал когда-то: «Советское правитель-
ство должно послужить исходною точкой новой цивилизации»
и «созидательная и воспитательная работа большевиков, как
скала надежды, возвышается над окружающей бездной». Гор-
диться ли ему тем, что когда-то у него хватило смелости напи-
сать эти строки, или жалеть о них? Ведь сколько бы он ни спо-
рил теперь с самим собою,— читатели хотят верить этим сло-
вам, а не его новым героям. Человечество потому и сумело
пронести светоч своих идеалов сквозь века мрака, что всегда
стремилось верить таким, хотя бы нечаянно вырвавшимся воз-
гласам правды, а не злобному бормотанию призраков, вроде
вылезшего из «Каинового болота» Паргейма. Какое смятение
в душе!.. Прав был Энгельс, говоря, что фабианцы понимают
неизбежность социальных переворотов, но что страх перед ре-
волюцией — их основной принцип.
Никто не смеет сказать, что он, Герберт Джордж Уэллс,
не потратил свою жизнь на поиски истины. Но сможет ли хоть
кто-нибудь сказать, что он ее нашел, когда он и сам не смеет
об этом подумать? И что это была за «истина»?! Искать всю
жизнь и йайти совсем не то, что искал!.. «Современный капи-
тализм неизлечимо жаден и расточителен». Это Уэллс знает и
сам, потому он и издевался всю жизнь над капиталистами.
«Пока капитализм не будет разрушен, он будет продолжать
глупо и бесцельно растрачивать человеческое достояние, бо-
роться со всякими попытками эксплоатировать природные бо-
гатства для всеобщей пользы, а так как конкуренция является
его сущностью, он неизбежно будет вызывать войны...» Ему
помнится так.
Что же, Уэллс не спорил с этим и тогда, в двадцатом году,
когда услышал это от Ленина, не спорит и теперь. Что же?..
Бытие не вечно,— важно то, что останется после тебя... А что
останется после Герберта Джорджа Уэллса? Романы, утвер-
ждающие очевидные ошибки выдуманных героев?..
Уэллс устало провел ладонью по лицу, разделся. Но и лежа
в постели, он продолжал думать о том же, и всякий раз, когда
он поворачивался на правый бок, ему становилось видно окно
и за ним уносящееся в темную даль мира сияющее алое знамя.
И так ярко было это сияние, что Уэллс видел его даже тогда,
когда закрывал глаза.
Он встал, подошел к окну и задернул тяжелую темную
штору.
и».
211
2
Заметив, что Лемке притормозил и намеревается повернуть
направо, Винер сказал:
— Прямо!
— Но, господин доктор, я хотел проехать по Виланд-
штрассе.
— Нет, нет! — раздражаясь, крикнул Винер.— Вам гово-
рят — прямо! Вечно у вас свое мнение!
Переждав поперечный поток автомобилей, Лемке послушно
пересек Курфюрстендамм. Приходилось делать ненужный
крюк. Но Винер не выносил возражений, и Лемке готов был
ехать, как тому заблагорассудится. В конце концов, за бензин
платит Винер.
А Винер хотел еще раз взглянуть на витрину антиквара на
углу Вильмерсдорф и Зибелыптрассе. Было любопытно узнать,
продан ли этюд Маркэ. Чортов торгаш просил за него вдвое
больше, чем он стоит. Останавливаться у лавки Винер, конеч-
но, не станет, чтобы не обнаружить своего интереса.
Автомобиль поровнялся с антикварным магазином, и, к сво-
ему разочарованию, Винер увидел, что интересующего его по-
лотна в. окне уже нет. Значит, кто-то из этих новых собирате-
лей опять опередил его! Они готовы платить какие угодно
деньги, лишь бы на полотне была более или менее известная
подпись.
Однако дело сейчас не в нуворишах, а в плане, задуманном
Винером благодаря случайному вмешательству Асты.
Девчонка молодец! У нее отцовская голова. Несмотря на
свои шестнадцать лет, она прекрасно разбирается в политике.
«Теперь, папа,—заявила она,— нам надо собирать не изобра-
жения христов и. купальщиц, а фюреров». Может быть, это вы-
рвалось у нее случайно. Но сказано верно: «собирать фюре-
ров»! Да, он отведет под картины нацистского содержания
угол направо от входа, чтобы эта часть коллекции первою бро-
салась в глаза.
Автомобиль остановился. Лемке соскочил со своего места и
отворил дверцу. Винер выставил одну ногу и огляделся по сто-
ронам, будто чего-то опасался. Затем не спеша вылез на тро-
туар и окинул взглядом самый обыкновенный дом, каких ты
сячи в Берлине. В них живут, вероятно, тысячи никому не
известных начинающих художников, вроде этого Цихауэра.
В прошлый свой приезд Винер уже договорился с ним об из-
готовлении копии с работы кого-нибудь из лучших мастеров.
Когда Винер узнал от своего портного о существовании этого
Цихауэра, он осторожно познакомился с двумя копиями, кото-
рые тот делал еще будучи в Школе искусств. Копии были ве-
212
ликолепны. Нынешняя ситуация тоже вполне соответствовала
планам Винера: художник сидел без пфеннига и, наверно, го-
тов был взяться за любой заказ. «Фюреры» обойдутся Винеру
недорого...
Лифт остановился на пятом, последнем, этаже.
Когда Винер вошел в мансарду, художник лежал на ди-
ване. При появлении Винера он нехотя спустил ноги с дивана,
не спеша поднялся и, не запахивая пижамы, пошел навстречу
гостю. От Винера не укрылось, что Цихауэр мимоходом наки-
нул простыню на мольберт.
Винер решил, что под этой простыней скрывается набросок
того, о чем они толковали. Но как мог художник заниматься
копированием тут, в своем ателье, вдали от оригинала?.. Впро-
чем, на этот вопрос могли, повидимому, ответить разбросанные
повсюду многочисленные изображения Иисуса. Это были ре-
продукции картин разных мастеров — целая груда фотогра-
фий, гравюр и просто открыток. Значит, Винер не ошибся:
Цихауэр уже занят его заказом! Даже не получив задатка!
Видимо, малый еще голоднее, чем он думал. Прекрасно! Пре-
красно! Сейчас Винер его ошеломит: «Побоку всех христов,
милейший!» И изложит уже сложившуюся у него в голове
идею будущей картины, которая так и будет называться: «Фю-
реры», нечто вроде «Ночного дозора» Рембрандта — все глава-
ри коричневой шайки в сборе, пышные мундиры, ордена, зна-
мена! Громы и молнии!
Потирая руки, Винер стоял в ожидании, что художник за-
говорит первым и поделится своими замыслами. Но Цихауэр
тоже молчал и до неделикатности пристально разглядывал
лицо Винера. Будто речь шла не о копии с изображением рас-
пятого, а о портрете самого заказчика. Его портрет! Скоро Ви-
нер, конечно, закажет его. Но кому? Это будет первоклассный,
признанный мастер, чье полотно на выставках привлечет вни-
мание одной подписью; либо если уж это будет дебютант, то
такой, который его портретом начнет восхождение к вершинам
громкой славы!
Цихауэр с такой силой засунул руки в карманы дешевой
полотняной пижамы, что ткань обтянула его узкие плечи и
впалую грудь с выступающими ребрами. Винер впервые заме-
тил, до чего тощ этот художник. Впрочем, он впервые обратил
внимание и на нечто иное, что его чрезвычайно заинтересова-
ло: смуглое лицо, высокий чистый лоб, обрамленный прядями
длинных прямых волос, горящие, немного наискось разрезан-
ные глаза, рыжеватые усики и такая же рыжеватая, повиди-
мому очень мягкая бородка — все это делало Цихауэра уди-
вительно похожим на того, за чьим изображением Винер сюда
213
пришел. Это сходство показалось Винеру знаменательным. Он
сделает хорошее дело с этим парнем!
«Видя, что хозяин не спешит предложить ему стул, Винер
сам переложил с одного из них пачку альбомов на стол и сел.
Художник все молчал.
— Послушайте,— рассердился наконец Винер,— что вы
на меня уставились? Я же не заказываю свой портрет!
— Вы что-то сказали о портрете?.. Извините, у меня лихо-
радка. Я, вероятно, недостаточно сосредоточен.
— К сожалению, да,— недовольно проворчал Винер и
тыльной стороной руки разгладил бороду снизу от горла.—
Мне хотелось бы закончить наше дело.
— Да, да... Прошлая беседа натолкнула меня на интерес-
ную идею. Я уже многое продумал. После вашего визита
я кое-что узнал о вас.
— Позвольте, это моим делом было наводить о вас справ-
ки! — с возмущением воскликнул Винер и беспокойно заерзал
на стуле.
— О, прошу простить! Это все проклятая лихорадка. Впро-
чем, не то, не то... Когда меня трясет, голова работает необык-
новенно ясно! — Цихауэр поежился от озноба.— Я расскажу
вам мой замысел.
Подчиняясь безотчетному любопытству, Винер снял шляпу
и положил ее на стол. Он надеялся, что, изложив замысел,
художник поднимет простыню с мольберта. Винер с одного
взгляда поймет, стоит ли об этом говорить.
— Я расскажу вам свою идею,— повторил Цихауэр.—
Вы видели когда-нибудь работу Давида?.. Герард Давид,
«Крещение господне», что висит в Брюгге?
— Я помню репродукцию...— неуверенно сказал Винер.
— Помните лицо Иисуса? Это лицо заучившегося еврей-
ского юноши, из которого родители хотят сделать пророка.
В те времена это было небезвыгодной профессией. Если вы
не настаиваете на портретном сходстве с известными изобра-
жениями Иисуса, то я предложил бы сделать распятого олице-
творением Германии, простого немца, обыкновенного, недале-
кого немца. А страже я дал бы лица наиболее известных
сподвижников Гитлера; офицер — он сам...
— Послушайте! — воскликнул в отчаянии Винер.— Вы со-
шли с ума! Я не хочу вас слушать.— Он решительно взялся
за шляпу.— Вам нужно прийти в себя после лихорадки. Так
мне кажется, господин Цихауэр!
— Да, да. Вы, кажется, правы,— покорно ответил ху-
дожник.
Несколько мгновений он смотрел на Винера широко откры-
тыми, лихорадочно горящими глазами и, как казалось Винеру,
214
не видел его и даже, кажется, забыл, что перед ним солидный
заказчик, которому дорого время и которому, кроме того, во-
все не доставляет удовольствия торчать в этой душной ман-
сарде... Фу, безобразие! Как странно молчит этот субъект...
Винеру мучительно хотелось прервать молчание художника,
но непривычная робость вдруг овладела им; он не мог себя
заставить сказать что-нибудь, что вернуло бы художника на
землю.
А Цихауэр действительно не видел в эти минуты сидящего
перед ним Винера. Его взор ушел во внезапно представшее ему
видение будущей картины. Ощущение брезгливой неприязни,
вызванное в нем прошлым свиданием с Винером, превратилось
сейчас во вспышку острой, непреодолимой ненависти. Рыхлая
желтая физиономия фабриканта представилась ему таким
ярким выражением идеи наживы, сквозившей в каждой скла-
дочке жирного лица, в каждом волосе его бороды, в каждом
движении его шевелящихся пальцев и жадно прищуренных
глаз, что изображение это показалось Цихауэру достаточным
для олицетворения всей алчности всех спекулянтов Германии,
торопливо присасывающихся к телу несчастного народа, гони-
мого на Голгофу нацистами. Будь она проклята, эта желтая
жаба с бородой ассирийского царя! Цихауэр даст такое по-
лотно, что, взглянув на него, Винер сам побежит за веревкой.
— Главному персонажу картины—торгашу, пришедшему
приторговать вещи казненного, я дам ваше лицо. Да, да! —
крикнул Цихауэр и, видя, что Винер в испуге попятился к две-
ри, шагнул к нему, вытянув руки.— Если вы окажете мне честь
своим посещением недели через две-три, я покажу вам первые
наброски. А эскиз вашей головы я уже сделал.
Цихауэр подбежал к мольберту и сорвал простыню.
Несколько мгновений Винер стоял в оцепенении, потом
поднял руку, и его трость с треском вонзилась в натянутый на
подрамнике холст.
Он быстро выбежал из мансарды, пронесся по коридору и,
не помня себя, бросился в автомобиль.
Кто-то осторожно постучал в дверь чердака. Это был сын
хозяйки. Цихауэра звали в табачную лавку, к телефону.
Художник набросил пальто на пижаму и сбежал вниз.
Хозяйка давно не видела своего жильца таким оживлен-
ным. А еще уверяет, будто у него лихорадка! Может быть,
господин Винер дал ему немного денег?
— Алло, Аста? — кричал в трубку Цихауэр.— Да, да! Твой
родитель был... Гром и молния? Зато ты не можешь себе пред-
ставить, что за натура! Да, да, совершенно бесплатно... От-
лично, я буду готов через четверть часа... Как всегда, на углу
около часовщика...
215
Он уплатил десять пфеннигов за вызов и даже дал еще
пять пфеннигов мальчику, бегавшему за ним. Владелица та-
бачной лавки с удивлением глядела на необычно возбужден-
ного художника.
— Пачку «Реемстма», мадам,— сказал Цихауэр, роясь
в кармане в поисках денег.
— Берите, берите уж,— хозяйка протянула ему сигареты.—
Я запишу.
— Приятного вечера, мадам!
В дверях лавочки он столкнулся с новым посетителем.
Когда дверь за Цихауэром захлопнулась, вошедший вынул
блокнот и молча взглянул на хозяйку. Без вопросов понимая,
о чем идет речь, она отрапортовала:
— Дама. Фамилии не назвала. Голос тот же, что всегда.
— Но называет же он ее как-нибудь?
— Да, кажется, Аста.
— Не кажется, мама, а наверное,— вмешался мальчик,—
он всегда говорит: «Аста».
Посетитель взял мальчика за мочку уха и поощрительно
сказал:
— Из тебя выйдет толк, малыш!
— Я хорошо знаю, кто вы, потому готов вам служить!
Покупатель поощрительно щелкнул его по затылку.
3
Эгон провел ладонью по блестящим лацканам смокинга,
как бы снимая невидимые пылинки. Отец не выносил не-
ряшливости в костюме. А сегодня, в день его рождения, по
заведенному обычаю, все должно было быть особенно
торжественно. Так же, как тогда, когда Эгон был мальчи-
ком, юношей, молодым человеком, когда вокруг празднич-
ного пирога стояли не шестьдесят пять свечей, а сорок, пять-
десят...
В дверях гостиной Эгон остановился. Он увидел мать, скло-
нившуюся над Эрнстом, развалившимся в кресле с газетой
в руках. Фрау Эмма ласково гладила сына по голове. Заслы-
шав шаги, она выпрямилась, улыбнулась Эгону и поцеловала
Эрнста.
— Когда я касаюсь губами его лба,— сказала она,— мне
слышится аромат невинной юности.
Эгон не выносил, когда мать начинала говорить цитатами
из плохих «семейных» романов. Резче, чем следовало, он от-
ветил:
— Вы, мама, переоцениваете невинность этого «мальчика».
216
— Ах, перестань, пожалуйста, ты всегда стремишься испор-
тить мне настроение!
Сердито шурша платьем, она выплыла из комнаты.
Эгон через плечо Эрнста поглядел в газету. Среди мелких,
заметок одна остановила его внимание — то было сообщение
о смерти Марии Кюри.
— Для нее нашлось всего три строки, а тут же рядом-
о смерти какого-нибудь бандита напишут целую статью.
— О ком ты говоришь? — спросил Эрнст.
— Мария Кюри!
— Какая-нибудь французская девчонка?
Эгон в изумлении посмотрел на брата:
— Ты не знаешь?
— Я предпочитаю немецкий театр.
— Ты действительно «невинен» до полного идиотизма.
— Но, но!
Эрнст вынул сигареты и закурил. Эгон заметил, что сига-
реты дорогие, египетские.
— Откуда у тебя деньги? Даже я не могу позволить себе
таких.
— Каждый имеет то, что заслужил!
В комнату вошел Отто, он был весел, уверен в себе. Вместе
с ним в комнату проник терпкий аромат французских духов.
Отто кивнул братьям.
— Боюсь, что я привез нашему старику плохой подарок от
Гаусса,—сказал Отто.— Мой генерал прислал поздравление,
но наотрез отказался приехать на чашку чая. Ссылается на
дела.
Эгон нахмурился и сказал:
— Мне искренне жаль отца.
Эрнст пустил к потолку струю дыма и, вытянув ноги, от-
кинулся на спинку кресла.
— Старик должен был во-время подумать о том, чтобы
не остаться за бортом.
— Ему поздно переделывать себя,— с укоризной сказал
Эгон.
— Эрнст прав,— заметил Отто.— Никогда не поздно по-
вернуть, если знаешь, куда нужно сделать поворот.
— Правильно, Отто! А ты, доктор, просто глуп,— сказал
Эрнст.— Если бы мы все жили старыми взглядами, жизнь
толклась бы на месте.
— Мне противно с тобой говорить,— брезгливо проговорил
Эгон.
— Ну, ну, милые братцы, перестаньте ссориться,— прими-
рительно пробормотал Отто.— Лучше я расскажу вам новый
анекдот...
217
— Это просто удивительно,— сказал Эгон: — Отто весел,
а ведь чуть ли не вчера он был свидетелем того, как убивали
Рема, которому он служил,
— Эгон понимает все удивительно примитивно. Я дей-
ствительно намерен был служить рядом с Ремом, но это вовсе
не значит, что я собирался служить Рему.
— Это не одно и то же?
— Ты ничего не понимаешь! — с досадой отмахнулся Отто.
— Да, после этой резни я стал еще меньше понимать в по-
литике наци.
— Осторожнее, доктор! — проговорил Эрнст.
— Можно повеситься от одной мысли быть всегда и во
всем осторожным, даже с глазу на глаз с родными братьями!—
Эгон прищурился на дымок своей сигареты.— А то, чего доб-
рого, тоже станешь жертвой очередной ночи святого Варфоло-
мея... Впрочем, не думаю, чтобы такие эксперименты можно
было часто повторять. История не может этого позволить.
— Вот тут-то ты и ошибся, доктор! — Эрнст был вдвое
моложе Эгона, но говорил так, как если бы перед ним был
желторотый юнец.— История Германии — это мы! И она не
простит ничего тем, кому не простим мы. Варфоломеевская
ночь? Нельзя все понимать так буквально. Ночь может быть
такой длинной, как нам нужно. Мы можем растянуть ее на
месяц, на год, на век.
— Вековая ночь над Германией?
— Над Германией? Нет! Над Европой, над миром!
— На все время существования режима наци?
— На то время, пока мы не покорим земной шар.
Чтобы покончить с Ремом, оказалось достаточно одной ночи.
Чтобы расправиться с евреями, нам может понадобиться год.
— Год святого Варфоломея!
— Да. А там французы. Дальше — очередь славян, не-
гров! — бойко тараторил Эрнст.— Может быть, это будет
Варфоломеевский век.
В дверях появилась Анни, высокая красивая девушка в на-
колке горничной, и доложила о приходе семейства Винер.
— Доложите фрау Шверер,— сказал Эгон и пошел встре-
чать гостей.
Дверь в столовую распахнулась. Стал виден длинный, на-
рядно убранный стол. Посредине стоял огромный пирог, окру-
женный свечами. Шестьдесят пять из них горели. Шестьдесят
шестая оставалась незажженной. Фрау Шверер торжественно
пронесла свое грузное тело через гостиную. По пути она не
преминула ласково дотронуться до щеки Эрнста.
— Пойдемте же, дети,— сказала она, направляясь в пе-
реднюю.
218
Послышались голоса гостей.
Отто взял Эрнста под руку и пошел им навстречу.
Через каждые несколько минут Анни докладывала о при-
бытии новых гостей. Гостиная наполнялась. В центре мужско-
го кружка оказался Эрнст. Закинув ногу на ногу, он говорил
о вещах, о которых писали во всех газетах, но которые здесь,
в генеральской гостиной, звучали совершенно по-новому.
— Да,— говорил Эрнст с важным видом,— из немца
нужно сделать первобытного человека! Иначе мы ничего не
добьемся. Человек утратил врожденные инстинкты бойца. Мы
сумели воспитать овчарку и добермана и ничего не делаем для
улучшения породы наших людей.
— Стыдно слушать,— пробормотал какой-то старик, но
так тихо, что его никто не слышал.
— На днях,— сказал Винер,— мне пришлось столкнуться
с интересным случаем духовного сопротивления «новому по-
рядку». Оказывается, даже искусство может стать полем борь-
бы с тем, что несет нам наш немецкий национал-социализм.
Эрнст с любопытством прислушался.
Сгущая краски и выдумывая подробности, о которых ему
художник не говорил, Винер изложил замысел Цихауэра.
Гости заспорили. Эрнст подошел к Винеру и спросил:
— Кто этот негодяй?
— Его зовут Цихауэр. Он учится в той же школе, что и
Дета.
— Папа! — Аста вскочила с места. Несколько мгновений
она, задыхаясь от негодования, стояла перед Винером, потом
выбежала из комнаты.
Фрау Шверер пригласила гостей к чайному столу.
Гости усаживались, шумно двигая стульями, когда Анни
подошла к Отто и топотом сказала:
— Вас просят к телефону.
Отто извинился перед соседкой, крупной, смело декольти-
рованной блондинкой, и вышел.
Он шел по коридору свободной, немного пританцовываю-
щей походкой. У него было отличное настроение. Если ему
удастся перехватить у Эрнста, у которого, кажется, снова за-
велись деньги, можно будет кутнуть в каком-нибудь укромном
местечке, увезя туда соседку по чайному столу. Говорят, у нее
достаточно мягкое сердце... А сейчас он устроит так, чтобы ее
мужа, полковника, немедленно вызвали в штаб округа. Вот
только переговорить с Сюзанн,— повидимому, это она вызы-
вает его к телефону. От нее-то он легко отделается, сослав-
шись на семейный праздник.
Отто небрежно подхватил из рук Анни телефонную трубку.
— У аппарата!..
219
Если бы не стул, пододвинутый Анни, испугавшейся вне-
запной бледности Отто, он упал бы на пол. Блеск монокля
в его глазу погас. Стеклышко выскользнуло из-под изумленно
поднявшейся брови.
В страхе, словно это был кусок раскаленного металла, Отто
выпустил трубку, и она закачалась на шнуре. В ней только
что отчетливо прозвучал негромкий, спокойный голос:
— Здравствуйте, Шверер, это я, Кроне...
4
К концу июля в Берлине стало нечем дышать.
Когда в кабинете никого не было, Гаусс расстегивал во-
ротник и закладывал под него носовой платок. Его жилистая,
как у старого петуха, шея непрерывно покрывалась потом. Это
было отвратительное ощущение.
Бутылка минеральной воды, опущенная в вазу со льдом,
оставалась почти нетронутой-. Врачи запретили Гауссу упо-
треблять больше шести стаканов жидкости в день. Он прокли-
нал дни, когда приходилось задерживаться в центре. Нацисты
совершенно одурели от подозрительности. Они никому не ве-
рили. Как будто, кроме них, никто не понимал, что нужно и что
можно делать!
Гаусс опасался не проникновения в армию гестаповских
молодчиков,— Гиммлер, . конечно, уже имеет ушив каждой
роте. Как и весь генералитет, Гаусс боялся не этих согляда-
таев, а захвата нацистами командных постов. Генералам пока
удавалось отстаивать тезис внеполитичности армии.' Под этой
внеполитичностью они подразумевали свое исключительное
право распоряжаться рейхсвером как орудием политики —
своей, генеральской политики. Поскольку все на этом свете от-
носительно, Гаусс считал, что солдат, продающий свой тесак,—
ландскнехт; офицер, продающий шпагу,— субъект, недостой-
ный того, чтобы ему подавали руку; но генерал, продающий
солдатский тесак вместе с солдатом и офицерскую шпагу
вместе с самим офицером,— политик. Политик может быть
хорошим и плохим. Шлейхер, например, при всем его уме и
хитрости стоил в политике" немногого. Гаусс убежден, что
в конце концов политика Шлейхера привела бы генералов
к потере армии: либо она стала бы послушным орудием Рема,
либо попала бы в объятия коммунистов. Можно ли сохранить
свой курс между этими двумя водоворотами, не попав ни
в один из них? Гаусс полагал, что можно. До тех пор, пока
Гитлер существует и является реальною силою в Германии и
в Европе, нужно использовать его зоологическую ненависть
220
к коммунистам, чтобы раз и навсегда покончить с этой опас-
ностью!
Гаусс машинально потянулся к бутылке, но во-время удер-
жался и, не налив воды, только провел пальцами по запотев-
шему холодному стеклу. Он встал и прошелся по кабинету,
обмахиваясь папкой. Он никак не мог заставить свою мысль
работать в направлении предстоящего разговора со Шверером.
Этот проклятый Шверер — сегодня у Гаусса все и вся были
«проклятыми» — капризничает. Но на этот раз ему не отвер-
теться: подписанный приказ на столе Гаусса.
— Генерал-лейтенант фон Шверер,— доложил по телефону
дежурный адъютант.
Гаусс застегнул воротник, отошел к столу и оперся о него
концами пальцев.
Шверер вбежал, быстро и твердо пристукивая каблуками.
Приказ был для него неожиданностью. Правда, он сам
говорил, что непрочь еще разок побывать в России и на Даль-
нем Востоке, но это говорилось больше для того, чтобы окру-
жающие не забыли, что он уже там бывал и знает их.
Итак, ему предстояло либо ехать в Китай, либо согласиться
с тем, что двери рейхсвера закроются для него навсегда. Зна-
чит, нужно сделать вид, будто предложение совпадает с его
желанием.
— Я был прав, полагая, что такого рода поездка вас за-
интересует? — спросил Гаусс.
— Я предпочел бы быть не наблюдателем, а советником
китайцев.
— Немецкий генерал в роли советника китайцев, мешаю-
щих нашим восточным друзьям — японцам,— это рискованно
и неудобно.
У Шверера быстро сложился план действий.
— Немецкий военный, агент на правах официального дру-
жественного наблюдателя поедет не в китайскую армию,
а в японскую армию в Китае. Ему придается небольшой штаб
из наиболее способных офицеров действительной службы.
— Но мы предполагали дать практику именно отставным
офицерам, желающим повысить свои оперативные знания,—
возразил Гаусс.
- Позвольте мне закончить мысль: офицеры действитель-
ной службы должны быть посланы потому, что им труднее
предоставить такого рода практику. Они не могут ехать
на службу ни в Аргентину, ни в Колумбию, ни в Сиам, как
отставные. А в армию дружественной нам Японии никто не
запретит нам послать официальную миссию. Что же касается
слушателей моих вечерних курсов и меня самого, то,—
Шверер снял очки и кольнул воздух, как клювом, своим
221
острым носом,— мы можем отправиться в Китай не только
в качестве наблюдателей.
— Что вы хотите сказать? — заинтересовался Гаусс.
— Если китайское правительство предложит мне образо-
вать небольшую военную миссию из штатских господ, знаю-
щих, что такое война, я завтра же сформирую такую группу.
Разумеется, в совершенно частном порядке.
— Цель, цель? — нетерпеливо спросил Гаусс.
— Группы немецких офицеров смогут провести маневры
большого Масштаба, причем игра будет вестись не холостыми
патронами, а со всеми реальными последствиями ошибок и
побед.
— Но вы должны иметь в виду: китаец c’est une mauvaise
chenille: quand on Tattaque, elle se defend1.— Гаусс рассмеял-
ся и потер влажный от пота висок.— Никак не пойму,
в какие отношения мы тут становимся с японцами? Они
довольно быстро раскроют ваше присутствие в рядах китай-
цев.,
— От них ничего и не нужно скрывать!
— То есть как же? —удивился Гаусс.
— Мы даже получим согласие японцев на работу в ря-
дах их противника. Вы забыли: китайское правительство
воюет не столько с японцами, сколько с армиями коммунисти*
ческих провинций.
— А, вы хотите убить сразу двух зайцев! — Гаусс встал
из-за стола и, обойдя его, протянул Швереру руку.— Мне
кажется, я плохо знал вас! — торжественно произнес он.—
Теперь я скажу вам, не скрывая: пусть японцы бьют Китай,
а Чан Кай-ши бьет коммунистов...
— Позволю себе напомнить слова Клаузевица: «Великая
цивилизованная нация может быть побеждена только при
отсутствии единства внутри нее».
— Вы считаете китайцев цивилизованной нацией?! — с
удивлением воскликнул Гаусс.
— Боюсь, что порох выдумали все-таки они, а не наш
соотечественник Шварц,— с первою за весь вечер улыбкою
проговорил Шверер.
— Поручим Александеру принять участие в этом деле.
А там, где появляется полковник, исчезает единство против-
ника.— Гаусс опустился в кресло поту же сторону стола,
где сидел Шверер, и, понизив голос, продолжал: — В отноше-
нии разведки нам следует учиться у наци.
1 Китаец — пресердитое создание: когда на него нападают, оно за-
щищается.
222
— Разве можно сравнить практику нашего Александера
с опытом этих новичков?
— Повидимому, тут дело не только в практике. Догмат
блицкрига вошел им в плоть и кровь. А блицкриг, по их
мнению, выигрывается или проигрывается прежде, чем раз-
дался первый выстрел. Первый блицкриг они выиграли здесь,
в Германии. Они завоевали нашу страну. Вот пример того,
как они умеют работать. Однажды в разговоре о судьбах
Австрии господин Гесс обмолвился: «Всякий, кто вздумает
нам сопротивляться, испытает на себе судьбу Дольфуса,
австрийского канцлера». — «Но ведь Дольфус жив и здо-
ров»,— сказал я. «Если через месяц он не подпишет
манифест об аншлюссе, то будет мертв», — заявил Гесс.
«Вы дали ему месяц?» — «Да, ровно месяц. Позвоните
мне в полночь на двадцать пятое июля». Должен сознаться,
что я счел это шуткой, но, чтобы иметь возможность отве-
тить такою же шуткой, я ночью двадцать пятого позвонил
Гессу.
— И что же? — Шверер в нетерпении подался всем те-
лом вперед.
— Мне даже не пришлось напоминать, о чем идет речь.
Он очень весело сказал: «Вы сомневались? Дольфус отверг
аншлюсе, значит...»
— И что же? — повторил Шверер.
— Вы же знаете: Дольфус был убит в тог день в своем
дворце.
— Очень интересно, это чрезвычайно интересно,— прого-
ворил Шверер. — Означает ли это, что мы в скором вре-
мени можем войти в Австрию? Если поход предполагается
в недалеком будущем, то я предпочел бы отложить поездку
в Китай. Только через Австрию и Чехию мы откроем путь
южной клешне. Так же как через Польшу и Прибалтику —
северной. Этими клешнями я раздавлю большевистский оре-
шек.
— Австрия от вас не уйдет, —сказал Гаусс. — Пока
вы выберете себе сигары, я прикажу принести кое-что, что
вас заинтересует! — И он отошел к телефонам.
Шверера чрезвычайно занимала перемена, которую он
обнаружил сегодня в отношении к себе Гаусса. Прежде этот
человек никогда не был с ним не только откровенен, но даже
приветлив. Гаусс не скрывал, что не одобряет оперативных
воззрений Шверера и не смотрит серьезно на разрабатывае-
мый тем план восточной кампании. Откуда же дует этот но-
вый ветер?
Гаусс вернулся к Швереру.
— Быть может, чего-нибудь холодного?
223
— Благодарю, мне не жарко,— ответил Шверер. Его ма-
ленькое жилистое тело было совершенно сухо, несмотря на
плотно облегавший его китель.
Отто ввел офицера контрразведки. Тот подал затребован-
ную Гауссом папку, которую не мог доверить даже адъютанту
Гаусса.
Когда офицеры вышли, Гаусс быстро перелистал не-
сколько страниц.
— Александер проверяет все, что можно... Сейчас нас
особенно интересует все относящееся к европейской полити-
ческой ситуации, поскольку от нее зависит осуществление
наших собственных планов. Мы твердо решили вернуть ис-
ходные линии на Рейне и Висле. Однако я отвлекся... Я. дам
вам просмотреть стенограмму разговора Кестнера, нашего
посла в Париже, с французской журналисткой. Беседа про-
исходила вскоре после убийства румынского премьера Дука.
Юн был .убит румынами, но европейское общественное мнение
приписывало организацию этого убийства немцам. И мне ка-
жется, не без оснований...— Гаусс улыбнулся.— Француз-
ская журналистка Женевьева Табуи посетила нашего посла
в Париже с целью выудить у него что-нибудь полезное дня
себя. Вот фонограмма разговора, о которой не знают сами
-собеседники.— Гаусс протянул Швереру папку прошитого и
запломбированного досье. Шверер прочел:
«Кестнер. Еще несколько таких убийств, как это. и
Термания будет в состоянии достичь своих целей, не прибегая
ж войне в Европе.
Табуи. Мне кажется, что убийство не было новшеством
•и в Веймарской республике.
Кестнер. Да, но наци ожидают нужных им результатов
• от убийств, которые они организуют в других странах Европы,
а не в нашей собственной. Они утверждают, что Германия
обойдется без войны с помощью шести рассчитанных убийств.
Табуи. Шесть убийств?
Кестнер. Прежде всего Дольфус. После него идет ко-
роль Югославии. Берлин верит, что когда его уберут с дороги,
перспективы альянса между Югославией и Францией будут
•сведены на нет. Затем они хотят разделаться с Румынией и
’особенно с Титулеску.
Табуи. Думаете ли вы, что они имеют какое-либо отно-
шение к недавнему убийству Дука?
Кестнер. Твердо я этого не знаю... Затем они хотят
ликвидировать Бенеша. Они надеются, что как только это
‘будет сделано, германские меньшинства в Чехословакии сами
тобегут в объятия Германии.
224
Табу и. Так... Но- это только четыре убийства.
Кестнер. Имеется еще король Альберт — традиционный
враг в глазах большинства немцев. На Вильгельмштрассе
думают, что пока Альберт жив, Бельгия не войдет в герман-
скую систему.
Т а б у и. Должны же быть и такие французские деятели,
которых Вильгельмштрассе хотела бы видеть убранными с
дороги.
Кестнер (смеется). Да, есть несколько. Среди них
Эррио. Они хотели бы, чтобы с ним что-нибудь случилось.
Этого человека они боятся, несмотря на то, что он дал им
равенство в правах».
— И это говорит наш дипломат! — с негодованием вос-
кликнул Шверер.
Гаусс разочарованно посмотрел на него.
— Вы не увидели тут самого важного: Европа знает все.
И молчит. Она предоставляет нам свободу действий. Вот что
в этом наиболее замечательно!
— Я еще недостаточно в курсе такого рода дел.— Шве-
рер снова надел очки.— Я видел тут имя короля Александра...
— Да, по нашим данным, он готов соскользнуть на опас-
ный путь тесного сближения с Францией. На этом пути у
него имеются чересчур услужливые гиды.
— Это очень, очень интересно,— задумчиво проговорил
Шверер.
5
Ян Бойс, полотер, проснулся весь в поту.
Снова этот проклятый сон! Который раз уже Ян приказы-
вал себе не думать обо всем этом. Всего этого с ним как бы
и не было. Никогда не было! Не должно было быть! Ян по-
вторял это себе каждый день, с тех пор как впервые увидел
этот сон. Он хотел убедить себя забыть, выкинуть это из
памяти. Если бы у Яна Бойса были деньги на гипнотизера, он
непременно пошел бы к нему. В газетах часто можно видеть
объявления: «Заставлю забыть о том, что вы когда-то ку-
рили». Пусть бы его заставили забыть обо всем этом... Да,
в последние дни с его нервами происходило что-то неладное.
Снова и снова возникало перед ним далеким видением
воле боя в украинской степи. Это был жаркий бой 4 фев-
раля 1918 года. Отряд украинских партизан загнал в Черную
балку батальон 374-го ландверного полка оккупационных
войск генерал-фельдмаршала Эйхгорна. Партизаны истребили
15, Поджигатели.
225
весь батальон. И некому было бы рассказать об этом бое,
если бы не уцелел один солдат — Ян Бойс.
Он долго ползал между телами убитых немцев. Убедив-
шись в том, что все они мертвы, он потащился к селу, где
была немецкая комендатура, бережно поддерживая раненую
правую руку левой.
Да, он так и остался единственным, кто мог рассказать,
что произошло с батальоном 374-го полка...
Этапная комендатура. Госпиталь. Ампутация правой руки.
Воинский проездной билет до Берлина...
В солдатской книжке инвалида Яна Бойса в качестве ew
мирной профессии ‘значилось «столяр». Вернувшись с фронта,
Бойс намеревался поступить в школу для калек, где обучали
новым профессиям одноруких, одноногих и вовсе безногих
людей. Но инвалидом был теперь каждый десятый немец,
а школ столько, что попасть в них мог едва каждый десятый
инвалид.
И вот однажды, когда Ян пришел в партийный комитет
своего района, чтобы пожаловаться на судьбу и порядки,
функционер сказал ему:
— Что тебе школа, Ян? Есть дела, которые не требуют
двух рук, были бы голова да ноги...
Оказалось, что для исполнения обязанностей связного пар-
тийных организаций как нельзя больше подошло бы занятие
полотера.
— Полотер?! — с негодованием воскликнул Ян.— Мне,
столяру и сыну столяра, превратиться в барского угодника?
Ты в своем уме, товарищ?!. Сделать из меня какого-то люм-
пена! Каково?!
Но функционер ответил очень спокойно:
— Когда отец хотел меня наказать, он говаривал: «А ну-
ка, марш от верстака!.. Садись и пиши». Для меня не было и
нет худшего наказания, чем торчать за столом и водить пе-
ром по бумаге. Но ты видишь, Ян, я сижу и пишу. Это нужно
партии и... пишу.
Много времени спустя после войны, когда инвалидам были
сделаны новые руки и ноги из алюминия и кожи, выдали ис-
кусственную руку и полотеру Яну Бойсу. Рука была отличная.
С пятью алюминиевыми пальцами в черной перчатке. Такою
рукою можно было бы, при желании, даже держать рубанок.
Однако Ян не вернулся к профессии столяра. Он продолжал
натирать полы. У него была хорошая клиентура. Он брал ра-
боту с разбором. А заработок? Что ж, он ведь не собирался
строить на свой заработок виллу в Грюневальде...
226
Ян включил свет и посмотрел расписание визитов на сегод-
ня. Расписание висело над столом. Оно было написано не
очень красиво. Не так-то легко было научиться писать левою
рукой. Ничуть не легче было привыкать и к тому, чтобы дер-
жать перо искусственною рукой. Однако все же каждая буква
была разборчива. В расписании стояли фамилии клиентов:
генерал Гаусс, генерал Шверер, генерал Пруст... Генералы,
чиновники, фабриканты. Никакой шушеры.
Сегодня Яну предстояло натереть паркет в домах его
превосходительства генерал-полковника Гаусса и адвоката
Трейчке.
Сбоку листка против сегодняшнего числа была сделана
приписка: «Внести членский взнос в союз полотеров».
Ян отдернул штору и выключил электричество. Он отворил
форточку и принялся делать гимнастику.
Жутковато выглядел обрубок правой руки, когда Ян
проделывал движение номер семь: «сгибание руки в локте
на высоте плеч». Но Ян уже привык к виду своей укороченной
конечности и не без удовольствия следил в зеркале за тем, как
наливался шар бицепса при сгибании локтя.
Покончив с натиркою полов у генерала Гаусса, полотер
Ян Бойс вышел на улицу и машинально повернул было на-
право, домой, но тут же вспомнил, что ему нужно на вокзал:
ведь по вторникам — натирка полов у адвоката Трейчке,
в Нойбабельсберге. Выйдя на Вегенерштрассе, он свернул
к Фербеллинерплатц, где и спустился в колодец подземки.
Через десять минут он был уже на вокзале Фридрихштрассе,
а еще через пятнадцать стоял в вагоне электрички, прижатый
к простенку между двумя окнами. В любое из них, если
вытянуть шею, можно было любоваться грязными крышами
домов, над которыми грохотал поезд.
Надо отдать должное молодому адвокату Алоизу Трейч-
ке: он был аккуратным человеком. По вторникам, к приходу
полотера, он всегда был дома. Это было необходимо. К семи
чесам, когда приезжал Бойс, прислуга господина Трейчйе
заканчивала свой рабочий день и уходила, поставив на стол
ужин для адвоката. Следует заметить, что адвокат был хо-
лост и частенько задерживался в Берлине после того, как
запирал свое городское бюро, но, конечно, не по вторникам.
И в этот вторник, как всегда, Трейчке был уже дома.
Он сидел в своем старом неуклюжем кресле возле книжного
шкафа, курил и болтал с Яном, пока тот передвигал мебель
н старательно вощил и без того похожий на стекло паркет.
Ян немногословно и даже, казалось, неохотно рассказывал
227
адвокату кое-какие новости из числа тех, что обычно слы-
шит в домах полотер. Сегодня главным было сообщение
об отъезде генерал-лейтенанта фон Шверера на Дальний
Восток.
Трейчке обладал, повидимому, способностью рассредото-
чивать свое внимание. Разговор с Яном не мешал ему сор-
тировать коробки из-под сигарет, принесенные полотером.
Трейчке был страстным коллекционером сигаретных коробок.
Большие листы десятка альбомов были им собственноручно
заполнены этикетками. Он старательно разделял крышку ко-
робочки надвое и наклеивал лицевую и тыльную стороны ря-
дышком. Этикетки были рассортированы в альбомах по годам
выпуска. По словам адвоката, они давали наглядное пред-
ставление о ходе истории той страны, в которой выпу-
скались. Господин Трейчке пробовал увлечь полотера зре-
лищем нескончаемого ряда этикеток, но Ян не проникся ни
художественной, ни исторической ценностью коллекции. Одна-
ко он охотно исполнил просьбу Трейчке, начав собирать
для него коробки у прислуги в домах, где работал. Что же
тут трудного — сунуть в карман несколько картонных коро-
бочек и во вторник привезти их в Нойбабельсберг? Правда,
далеко не все они входили в коллекцию Трейчке. Лишь
немногие. Остальные адвокат тут же кидал в камин,
всегда топившийся по вторникам, очевидно для того, чтобы
скорее просыхала мастика, накладываемая на паркет поло-
тером.
И в этот вечер господин Трейчке, изучив коробки, отло-
жил две для коллекции, а остальные бросил в камин.
Ян закончил работу, ловко вымыл руку хозяйским мылом
и совсем уже было собрался уходить, когда Трейчке сказал:
— Вот что, Бойс... Я очень доволен вашей работой! —
Он приветливо кивнул в ответ на вежливый поклон Яна.—
Поэтому я рекомендовал вас своей соседке, фрау Александер.
Это очень достойная дама, супруга полковника Александера.
Сам полковник почти не бывает дома. Две уже почти взрос-
лые дочери полковника учатся в Берлине. Так что, собственно
говоря, в доме даже некому топтать полы. К тому же, дорогой
мой Бойс,— многозначительно закончил Трейчке,— у садов-
ника полковницы вы сможете получать для меня интересные
экземпляры папиросных коробок.— Бойсу показалось, что при
этих словах в глазах адвоката промелькнула лукавая усмеш-
ка.— Да, очень интересные экземпляры, Бойс!
Ян не стал отказываться.
Засунув нехитрые принадлежности своего ремесла под
протез руки, он приподнял шляпу и вышел на пахнущую
цветущими липами аллею.
228
Проходя по аллее, Ян с интересом посмотрел на окна дома,
соседнего с адвокатом. Это была увитая плющом элегантная
вилла полковника Александера.
Адвокат Алоиз Трейчке повертел в пальцах одну из ото-
бранных для коллекции коробочек, вынул из. жилетного карма-
на перочинный нож и длинным тонким лезвием расслоил ее
крышку. После этого он вооружился лупой и долго внима-
тельно изучал внутреннюю поверхность расслоенного картона.
Он рассматривал ее так внимательно, словно надеялся
увидеть на ней нечто совсем иное, чем обычную картинку и
название фирмы, такие же, как на миллионах других коробок.
По мере того, как он смотрел в лупу, лицо его делалось
все более сосредоточенным, брови сходились и глубокая мор-
щина ложилась поперек лба над переносицей. Лицо адвоката,
которое полотер Бойс привык видеть почти всегда веселым,
стало серьезным, даже озабоченным и уже не казалось таким
молодым. Тот, кто взглянул бы на адвоката сейчас, понял бы,
что обычная его внешность была обманчивой. Правду о его
душевном состоянии говорили не чистый лоб и ряд всегда по-
луоткрытых в улыбке белых зубов, а серебряные нити в воло-
сах и выражение скорби, сквозившее во взгляде, который не
от кого было теперь прятать в одиночестве сумеречной ком-
наты. Трейчке знал, что дома он может не скрывать своих
чувств и единственное, чего он не может себе позволить,—
говорить то, что думает. Этому мешало наличие в каждой
комнате искусно скрытого микрофона. Их присутствие Трейчке
обнаружил давно, но оставил их в полной неприкосновен-
ности, довольный тем, что в его доме, с уходом прислуги,
оставались только уши гестапо, а не ее глаза. Это приучило
его наедине молчать, а с другими говорить только о том, что
должно было рано или поздно доказать гестапо, что оно на-
прасно теряет время на подслушивание. Впрочем уже самый
тот факт, что микрофоны появились именно в его доме и
именно в период выполнения им ответственной и трудной ра-'
боты по установлению связи с заключенным Тельманом, наводил
на тревожные размышления. Пришлось перестроить весь план
действий, изменить все связи, сменить всех людей. В новой
цепочке, организованной партийным подпольем, настоящим
кладом был связной Бойс, с риском для жизни собиравший
для него почту под видом папиросных коробок. Бойс был так
сдержан и дисциплинирован, что йи разу ни полусловом не
дал понять адвокату, что знает об истинном назначении этих
«экспонатов» для его альбома.
Трейчке не боялся за себя: три года пребывания на посту,
где каждый шаг был хождением по острию ножа, закалили
его волю и выковали такое самообладание, что он вообще
229
никогда уже не думал об опасности с личной точки зрения.
Если что его беспокоило, и беспокоило подчас сильно, так
это была опасность провала связей, страх за звенья цепочки,
которые шли от него. Он хорошо отдавал себе отчет в том,
что щупальцы нацистской тайной полиции могут в любую
минуту зацепиться за одно из звеньев и привести к провалу
всей цепи. А теперь, когда партия работала в таком глубоком
подполье, когда каждый оставшийся на поверхности человек,
сохранивший свободу передвижения и чистый паспорт, был
неоценим, такой провал был бы настоящим бедствием. По-
этому каждое прикосновение к тому, что подпольщики назы-
вали «почтой», заставляло его испытывать ощущение, близкое
к ожогу. Но вместе с тем появление каждой почты, каждого
слова, благополучно прорвавшегося сквозь полицейские кор-
доны, было для него большой радостью, настоящим празд-
ником.
Нагнувшись к камину, бросавшему трепетные отблески на
кусочек картона, Трейчке с жадностью всматривался в разли-
чимые только в лупу наколы кода. Он хорошо знал Тельмана,
его ясный и точный ум, его непреклонную волю и удивитель-
ную чистоту души. Он верил в него, как верили все коммуни-
сты! Он любил Тельмана так же, как любили рабочие Гам-
бурга и Берлина, Бохума и Дюссельдорфа — любого другого
города, видевшего Тельмана на ораторской трибуне, слышав-
шего его ясные, твердые, как сталь, горячие, как пламень,
снова. Да, он очень любил своего гамбургского земляка Тэдди.
И было тяжело, мучительно тяжело- читать теперь все такие
же ясные, как прежде, такие же разящие, как всегда, такие
же полные непреклонной веры в свое дело, любви к своему
народу слова и представлять себе обстановку, в которой они
писались.
Прошло не меньше часа. Трейчке все еще сидел с папирос-
ной коробкой в руках, задумчиво склонившись перед едва
мерцающим камином. Угли уже совсем догорали, когда Трей-
чке, в последний раз взглянув на разрезанную крышку, кинул
ее в огонь. Он пододвинул к коробке несколько горячих углей
и даже подул на них, чтобы картон поскорее загорелся. Ко-
гда от него остались только завитушки черного пепла, Трейчке
тронул их щипцами, и следы коробочки окончательно исчезли
в закопченном зеве каминной трубы.
Глядя, как взлетают легкие хлопья, Трейчке вспомнил о
полотере Бойсе. Через несколько дней полотеру, может быть,
удастся принести ему тем же способом известия из нового
источника: из самого логова зубра нацистской военной раз-
ведки полковника Александера. Много терпения и труда было
затрачено на то, чтобы установить связь с одним из сол-
230
дат, обслуживавших Александера, и добиться возможности
получать от него информацию. А эта информация сейчас была
остро нужна. До подпольного руководства партии дошли
введения, что диверсионная служба Александера снова потя-
нула свои ядовитые щупальцы к Советскому Союзу. Было
установлено, что Александер восстановил прерванный было
контакт со своим прежним тайным агентом Зеегером — одним
из главарей берлинской организации социал-демократов вей-
марских времен. Этот Зеегер, исключенный в свое время из
компартии за троцкизм и вернувшийся к социал-демократам,
прилагал теперь усилия к тому, чтобы установить связь с
троцкистами, ведшими подпольную подрывную работу в Со-
ветском Союзе. Эти нити нужно было обнаружить, их нужно
было постараться перервать, дать сигнал русским товарищам
об опасности, грозящей им со стороны троцкистских ренега-
тов. Ренегаты, являвшиеся платными секретными агентами
немецкой военной разведки, получили от своих хозяев новую
установку: попытаться затормозить бурное движение Совет-
ской страны по пути хозяйственного развития. Трейчке еще не
знал точных инструкций, полученных троцкистами от Але-
ксандера, но он знал, что в числе провокационных лозунгов,
которые они должны были пустить в ход, был предательский
лозунг противопоставления друг другу старого и молодого
поколений прежде всего в среде партийных работников, но
также и во всякой другой среде, в какую только удастся про-
никнуть: среди инженеров, ученых, писателей, рабочих —
всюду, где только можно внести смуту и расстройство в ряды
строителей социализма. Это было уже известно. Партия пору-
чила Трейчке узнать остальное. Опасную нить, тянущуюся от
Троцкого через немецкую разведку в СССР, нужно было пере-
резать.
Было очень странно видеть, что такой почтенный и вполне
взрослый человек, как доктор Трейчке, способен, подойдя
к углу комнаты, нагнуться к полу и ни с того ни с сего пока-
зать вдруг язык. На полу не было ничего, кроме медной сетки
вентиляционной системы.
в
Тот, кто переехал бы Эльбу с запада на восток, чтобы
«опасть в марку Бранденбург, или въехал бы в Мекленбург
с северо-запада через границу Шлезвиг-Гольштейна, едва ли
заметил бы в первый момент, что попал в совершенно другую
страну — Остэльбию. Такой страны нет ни на картах, ни в
учебниках географии, но ее хорошо знают немцы, соприка-
231
сающиеся с кругами офицерства. Они знают, что под Остэль-
бией подразумевается обширное пространство, в которое
входят Мекленбург, Померания, Восточная Пруссия и Силе-
зия и из которого происходит девяносто девять процентов
немецкого офицерства. Даже если офицер родился в Ганно-
вере или Дрездене, все равно он смотрит па это, как на
несчастную случайность, и считает себя уроженцем прусско-
юнкерской страны Остэльбии.
• Переезжая границу Остэльбии, путник не заметит пере-
мен в природе. Те же едва заметные холмы, покрытые такими
же лесами, как в восточном Бранденбурге; те же равнины,
что в южном Шлезвиге; те же озера и болота. Вре такое же—
и в то же время совсем иное. Поля волнуются огромными
массивами посевов; в лесах разгуливают олени и лоси, слышен
звук рога помещичьей охоты. На зеркальной глади озер пла-
вают лебеди, и сами эти озера не больше как украшение
вековых парков, ограждающих усадьбы прусских и померан-
ских юнкеров. Три пятых земли Остэльбии — четырнадцать
миллионов акров — поделены на куски от десяти до полутора-
ста тысяч акров и являются собственностью Бисмарков,
Арнимов, Веделей, Бюловых ih еще трех десятков семейств,
из века в век поставляющих Германии генералов и мини-
стров.
Германия — пуп земли; Остэльбия — пуп Германии; юнкер-
ская латифундия — пуп Остэльбии; юнкерский замок — пуп
латифундии.
Двухэтажный фасад в пятнадцать-двадцать окон. Длинные
коридоры, огромные комнаты, не прогревающиеся зимою.
Люстры под высокими потолками зажигаются редко. Их хру-
стальные подвески не звенят и не играют гранями, так как
никогда не дрожат стены замка: по утрамбованному гравию
двора не ездят ни подводы, ни грузовые автомобили.
Сквозь окна, завешенные шторами, проникает не много
света — от слишком яркого солнца выцветают обои и выго-
рает обивка мебели! На стенах — канделябры и портреты.
Все мужчины на портретах — в военном: от старинных кам-
золов до красных воротников генерального штаба и от сереб-
ряных лат до «фельдграу».
У населения Остэльбии свои сословия: «лакированный са-
пог», «хромовый сапог» и «смазной4 сапог». Лакированный и
хромовый называют смазной на «ты». Смазной ломает шапку
перед хромовым и целует, в плечо лакированного. Так было
в 1734-м и 1834-м. Так осталось и в 1934 году.
Замки Померании отличаются от замков Силезии только
капителями колонн на фронтонах. Внутри — все одинаково.
Поместья Восточной Пруссии отличаются от поместий Me*
232
кленбурга только фамилиями владельцев на межевых стол-
бах. Мекленбург и Восточная Пруссия, Померания и Силе-
зия— все^это лишь провинции векового заповедника Остэль-
бии, где выводится особая порода немцев, получившая широко
известное название прусского юнкера.
Ничем не отличается от других поместий и Нейдек — вла-
дение Гинденбургов. Если бы не ловкость старого юнкера
Ольденбург-Янушау, соседа и друга Гинденбургов, сумевшего
подбить рейнских промышленников на то, чтобы выкупить
заложенный Нейдек и поднести его ко дню восьмидесятилетия
фельдмаршалу-президенту, тому не пришлось бы доживать
свои дни в родовом гнезде.
В обставленном с нарочитой спартанской скромностью доме
Нейдека царила тишина. По навощенным полам комнат ста-
рика были протянуты дорожки, скрадывающие шаги. Люди
говорили шопотом. На эту половину уже не допускали никого,
кроме членов семьи умирающего президента: его -сына, пол-
ковника Оскара Гинденбурга, и невестки, жены Оскара.
Изредка, и то не иначе, как на самое короткое время, ре-
шался приходить доктор Мейснер, статс-секретарь, сумевший
стать столь же необходимым президенту — монархисту и по-
мещику, как был необходим предыдущему президенту —
социал-демократу Эберту. Кое-что говорило о том, что и со
смертью Гинденбурга правитель президентской канцелярии не-
намерен уходить на покой для писания мемуаров. Если бы
полковник Александер захотел, он смог бы принести прези-
денту неопровержимые доказательства того, что господин
Мейснер уже довольно прочно связан с национал-социалист-
ским рейхсканцлером Гитлером. Но докладывать об этом
полумертвому старику, повидимому, не входило в интересы
всеведущего полковника. Гинденбург пребывал в состоянии
эгоистической стариковской уверенйости в том, что в числе
безутешно оплакивающих его уход в лучший мир будет и
верный доктор Мейснер.
Гинденбург лежал в кабинете. С походной кровати был’
виден старый парк Нейдека. Фельдмаршал велел повыше
подложить себе за спину подушки, оц почти сидел и, часто
мигая от света, глядел на пылающие ярким золотом осени
деревья. Старый вестовой — он с девятнадцатого года был в
отставке и служил у Гинденбурга в качестве камердинера по
вольному найму — был, как всегда, облачен в солдатский
мундир из серого походного сукна.
Заметив, что у Гинденбурга от яркого света слезятся глаза,
вестовой подошел к окну и потянул было за шнурок што-
ры. Но фельдмаршал едва заметным движением руки остано-
вил его.
233
Солдат укоризненно покачал головой,, словно перед, ним
был капризный ребенок, и послушно вернулся к столу. Он
ходил на цыпочках, несмотря на то, что на нем были войлоч-
ные туфли. Приходилось быть осторожным, чтобы не выдать
себя дежурившим в соседней комнате врачу и сестре. Пусть
они остаются в уверенности, что Гинденбург спит. Все равно
толку от них уже не может быть никакого. Старик и сам
сказал вчера, что ему «пора».
Вестовой искоса поглядывал на желтое лицо президента
с тщательно подбритыми, как всегда, подусниками, на его
беспомощно вытянутые поверх одеяла руки. Глаза, и прежде-
то не отличавшиеся блеском, совсем погасли. Грудь тяжело,
с хрипом и бульканьем, выбрасывала воздух.
Сегодня был первый день, что фельдмаршал позволил не
надевйть на него форменную тужурку. Он лежал в белой
рубашке, укрытый одноцветным пледом, похожим на солдат-
ское одеяло.
Он долго лежал молча. Потом движением век подозвал
вестового и хриплым шопотом приказал:
— Окна... настежь...
— Врач не велел, хохэкселенц!
Брови старика насупились было, но он только умоляюще
поглядел на вестового.
Солдат на цыпочках подошел к двери, прислушался и,
убедившись в том, что в приемной тихо, распахнул одно из
окон, подержал его отворенным несколько минут и снова
осторожно затворил. Когда он оглянулся на больного, уве-
ренный, что увидит его повеселевшие глаза, голова фельд-
маршала свисала с подушки, закрытые почти черными веками
глазные яблоки казались непомерно большими.
Испуганный вестовой подбежал к постели и поправил Гин-
денбургу голову.
На шум его торопливых шагов вошли врач и сиделка.
Строгий взгляд врача.
Рука на пульсе старика.
Сестра со шприцем.
Ясно слышен в мертвой тишине хруст отломанного кончика
ампулы.
Укол оказал обычное действие. Сознание вернулось
к Гинденбургу.
— Мейснера,— отчетливо приказал он.
При входе статс-секретаря все, кроме Оскара, удалились.
Мейснер приблизился к больному.
Старик прохрипел ему в ухо:
— Завещание...
234
Мейснер отомкнул стальной шкаф в углу кабинета, достал
большой полотняный конверт.
Старик следил за движениями Мейснера, словно боялся,
что конверт вдруг исчезнет из его пальцев.
Мейснер повернул конверт большою сургучною печатью
вверх и вопросительно взглянул на Гинденбурга.
— Угодно прочесть? — спросил он.
— Переписать!..— выдохнул старик.
Мейснер нерешительно взглянул на Оскара.
Оскар взял конверт, сломал печать, вынул завещание и
поднес бумагу к глазам отца.
Вестовой подал очки.
— Не нужно... читать...— досадуя, что его не понимают,
проговорил Гинденбург.
— Вы хотите что-нибудь изменить? — спросил Оскар.
— О президенте...
Оскар отыскал нужное место на второй странице и прочел
строки, где Гинденбург советовал немецкому народу избрать
в президенты генерала Тренера.
Мейснер стоял в ногах кровати, обеими руками держа
’пустой голубой конверт. Еще раз — в который раз! —перед
его глазами должна была' перевернуться страница немецкой
истории. .
— Перепиши, как есть,— сказал Гинденбург сыну.— Где
сказано о Тренере... оставь место... Я назову... другое имя...
Оскар перешел к письменному столу и принялся поспешно
переписывать бумагу, словно боялся, что отец умрет прежде,
чем он закончит дело.
Тем временем Мейснер позвал врача, и тот снова принялся
считать пульс больного.
Когда Оскар поднялся из-за стола, Мейснер сказал врачу,
капавшему из пипетки лекарство в рюмку:
— Идите.
— Но...— врач поднял руку с пипеткой.
— Давайте — и уходите!
Врач влил капли в рот старика и поспешно вышел. Гинден-
бург довольно громко сказал:
— Мейснер...
— Да, хохэкселенц?..
— Уйдите.
У президента от него секреты!.. Мейснер сделал попытку
задержаться, но Гинденбург повторил:
— Оставьте меня... с сыном...
Отказываясь верить своим ушам, Мейснер растерянно по-
топтался на месте и более поспешно, чем обычно, подгоняе-
мый нетерпеливым взглядом старика, вышел из комнаты.
235
Оскар держал наготове перо. Старик поднял на сына
глаза.
— Пиши: Франц фон... Папен.
— Отец!
— Франц фон Папен! — сердито, одним духом повторил
Гинденбург и приподнял руку, силясь взять перо. Лист с под-
ложенным под него бюваром лежал поверх одеяла. Умираю-
щий долго собирался с силами. Его лоб покрылся каплями
пота, потом старик ткнул пером в бумагу, поставил большую
кляксу и выронил вставочку.
Оскар расписался за отца, старательно копируя его под-
пись со старого завещания. Озираясь, словно боясь, что кто-
нибудь его удержит, вложил завещание в новый конверт и за-
клеил его.
Он подошел к постели, чтобы снять с пальца отц/ пер-
стень с печаткой. Перстень свободно болтался на пальце, и
Оскар потянул золотой обруч, но распухший сустав не давал
его снять.
Повидимому, Оскар причинил отцу боль. Гинденбург от-
крыл глаза и бессмысленно уставился на сына.
— Нужна печать,— виновато сказал Оскар.
Торопливо, капая на сукно стола, он разогрел сургуч и,
намазав его на конверт, подбежал к постели. Обернул руку
старика тыльной стороной и прижал перстень к сургучу.
Красные сургучные капли, опалив волосы на пальце, пристали
к коже умирающего.
Оскар позвал врача и Мейснера.
— Фельдмаршал просит засвидетельствовать, что доку-
мент написан по его желанию и подписан им собственно-
ручно.
Мейснер не мог прийти в себя: имя преемника Гинден-
бурга было скрыто от него!..
— Документ, не скрепленный статс-секретарем,— сказал
он,— не имеет формального значения.
Гинденбург открыл глаза и посмотрел на Мейснера. Едва
ли умирающий, понимал, кто перед ним. Он беззвучно пошеве-
лил губами и как-то странно, показалось Мейснеру, подмиг-
нул ему.
Мейснер взял перо и поставил на конверте свою подпись
без росчерков и украшений. Рядом с маленькой фамильной
печатью Гинденбурга он поставил большую президентскую
печать. Увидев, .что Мейснер направился к сейфу, Гинденбург
издал испуганный стон. Оскар нагнулся.
«Под... подушку»,— разобрал он шопот президента.
Мейснер поспешно удалился.
236
Через час расшифрованная депеша Мейснера, уведомляю-
щая обо всем, что только что произошло в Нейдеке, и пре-
дупреждающая, что президент проживет не больше нескольких
часов, лежала перед Герингом. Он тотчас же поехал к Гит-
леру. А еще через час экстренный поезд, гудя дизелями,
мчался из Берлина на восток.
В салон-вагоне сидели Гитлер, Геринг и Гесс. В соседнем
вагоне разместился штаб. В остальных трех — гестаповцы.
Это была не только охрана Гитлера. Значительное число ге-
стаповцев было предназначено для того, чтобы немедленно
по прибытии на место оцепить Нейдек и надежно отгородить
его от внешнего мира. Порядок оцепления был заранее раз-
работан по плану поместья. Ни одно живое существо не
должно было проникнуть сквозь оцепление — ни в ту, ни в
другую сторону.
Гесса занимал вопрос — лежит ли еще завещание под по-
душкой старика, или он нашел ему более надежное место.
Мысли Гитлера были сосредоточены на том, чье имя Гин-
денбург мог вписать вместо Тренера. С Тренером все было
уже улажено: отказ генерала принять пост президента лежал
в кармане Гитлера. Правда, история умалчивает о том, каким
путем этот отказ был получен, но в тот момент, когда Гитлер
окажется единственным хозяином в стране, такие праздные
вопросы едва ли будут кем-нибудь задаваться...
Если бы знать имя человека, которого старик рекомендует
в свои преемники! Гитлер перебирал в уме все возможные
кандидатуры, и мысль его все чаще возвращалась к Герингу.
Толстый Герман был единственным из, всего руководства на-
цистской партии, кого Гинденбург пускал к себе в дом. Что,
если именно это имя названо в завещании? С Германом будет
не так просто сговориться.
Возможность такой ситуации пугала Гитлера. Он испод-
лобья взглядывал на Геринга и думал о мерах, которые
пришлось бы в таком случае немедля принять. Внезапная
смерть Геринга от разрыва сердца или в результате авто-
мобильной катастрофы представлялась Гитлеру единственным**
выходом в том случае, если Гинденбург оказал толстяку
медвежью услугу, вставив его имя в завещание.
Геринг тоже сидел задумавшись. Сообщение Мейснера о
том, что Гинденбург заменил в завещании имя Тренера дру-
гим, пробудило в нем надежду на то, что наиболее вероят-
ным кандидатом в президенты в нынешней ситуации является
он, Герман Геринг. Для этого было достаточно много данных.
Руководящие банковские и промышленные круги ему вполне
доверяют; для генералитета тоже он не такой чужак, как
припадочный ефрейтор. Он нашел бы средства в открытую
237
потягаться с выкормленным им змеенышем — Гитлером! Он
поставил бы его на место и заставил плясать под свою дудку.
А нет, так... страна узнала бы о смерти Гитлера от разрыва
сердца или в автомобильной катастрофе...
В ночь с первого на второе августа 1934. года вереница
автомобилей въехала в главную аллею Нейдека и разбудила
сиянием своих фар парк и темный замок умирающего прези-
дента.
Уединившись с Оскаром, Гитлер дал ему понять: Нейдек,
отрезан от внешнего мира, и хозяином тут является он, Гитлер.
— Где завещание?
— Вам лучше говорить со статс-секретарем,— уклончиво
ответил полковник.
— Принесите мне завещание,— сказал Гитлер, и его колю-
чие глаза уставились в лицо Оскара.
Но тот решительно заявил:
— Фельдмаршал не желает, чтобы документ попал в чьи-
бы то ни было руки до его смерти.
Гитлер несколько раз пробежался по комнате и, резко*
остановившись, почти умоляюще спросил:
— Чье имя вы вписали вместо Тренера?
Оскар колебался. Профессиональный военный, с ограничен-
ным кругозором и способностями, он не мог учесть всех
политических комбинаций, на которые повлияло бы прежде-
временное оглашение имени того, кого отец считал способ-
ным повести немцев в-один из труднейших периодов их исто-
рии. Полковник думал, что это имя, произнесенное устами*
умирающего Гинденбурга, станет для немцев таким же попу-
лярным, каким казалось ему имя его отца. Оскар не подозре-
вал, что даже под гнетом нацистского режима в Германии
уцелели еще миллионы людей, для которых имя Гинденбурга-
президента было символом реакции, синонимом сдачи всех
позиций демократии клике юнкеров и банкиров, означало
возвращение к власти монархических элементов старой армии*
и кайзеровского правительственного аппарата. Любое имя.
какое способен «был воскресить в своей памяти умирающий,
будь то Тренер или Папен, было одинаково чуждо немецкому
народу и не могло вызвать в нем ничего, кроме возмущения.
Но вместе с тем полковник Оскар знал, что отец не выносил’
Гитлера только потому, что тот был выскочкой, представите-
лем «черни», втершимся в ряды «порядочных» людей, а вовсе-
не потому, что Гитлер был тем, чем он был в политике.
Когда дело доходило до политики, Гинденбург всегда сдавал;
позиции нацистам и допускал Гитлера все ближе и ближе
238
к власти. Старик не раз говаривал, что не видит в Германии:
другой силы, способной противостоять коммунизму, как только*
гитлеризм. Способен ли Папен противостоять главной, самой?
страшной опасности? Не было ли то, что сделал вчера отещ
политической ошибкой?..
Оскар взглянул на Гитлера. Неужели отец должен был
вставить в документ имя этого человека с измятой физионо-
мией эстрадного пошляка?!
Гитлер, повидимому, понял, о чем думал Оскар.
— Чье бы имя не стояло в завещании,— проговорил он,—
главою государства буду я. Другое имя послужит только при-
чиной больших осложнений внутри Германии. Неужели вы это-
го не понимаете?! — Гитлер понизил голос до хриплого шопо-
та, так что его слова едва можно было разобрать.— Что бы
он ни написал, там должно стоять мое имя!.. Мое!
Полковник молчал, ошеломленный. Прежде чем он успел
освоить эту мысль, Гитлер сказал:
— Период Гинденбурга закончен... Тот, кто ставит на
пего, ставит на мертвеца. А я...— лицо его побагровело,— я
‘могу завтра же, сегодня же, не выходя отсюда, сделать
вас генералом или... или уничтожить!
Оскар передернул плечами и отвернулся. Гитлер продол-
жал выкрикивать:
— Вы военный! Вместе с армией вы будете двигаться
вперед! Нас с вами будет связывать знание взятой на себя
великой ответственности!
Да, это Оскар понимал. От него зависело принять пред-
ложение этого крикуна, возродить армию, переиграть проиг-
ранную войну.
— Фельдмаршал-президент назвал в. завещании... Па-
пона,— негромко произнес Оскар.
Ни тени удивления не отразилось на лице Гитлера. Ом
счал сразу необычайно спокоен и высокомерно произнес:
— В своем дневнике вы можете сегодня записать: судьба
Германии решалась в этой комнате... Теперь — к президенту!
Оскар направился было к двери, но Гитлер без церемонии
в :ял его за рукав:
— Оставьте нас.
— Но...
— Не будьте мальчиком... генерал!
И Гитлер вошел в кабинет.
Гинденбург лежал с закрытыми глазами.
У ног Гинденбурга, уронив голову на руки, сидела его не-
вестка. Увидев ее, Гитлер бросил взгляд в сторону стоявшего
в дверях Оскара. Тот послушно взял жену под руку и почти
насильно увел из комнаты.
239
Дверь кабинета плотно затворилась.
Некоторое время Гитлер молча сидел в том самом кресле,
в котором только что сидела невестка умирающего. Глаза
Гинденбурга оставались закрытыми. Гитлер осторожно при-
двинулся к изголовью и сунул руку под подушку. Он сразу
нащупал большой конверт и потянул его. Конверт с подпи-
сями свидетелей был у'll его в руках. В первый момент Гитлер
хотел его вскрыть, но удержался. Зачем? Он и так знает
главное.
Гитлер сложил конверт вдвое и сунул во внутренний кар-
ман.
Хруст ломающихся печатей показался ему таким громким,
что он испуганно взглянул на Гинденбурга. Глаза старика
были широко раскрыты, в них отражался смертельный
испуг.
Гитлер отвернулся. Да, теперь ему некуда было спешить.
Ведь сидеть здесь придется до того момента, пока старик не
сможет произнести хотя бы слово. Ни секундой раньше не
сможет Гитлер выйти из этой комнаты. Ни секундой раньше
он не позволит никому сюда войти.
Гинденбург издал мычание в последнем усилии загово-
рить, замотал головой. Гитлер равнодушно смотрел на него:
пусть помычит... Если кто-нибудь подслушает у дверей, то
примет это мычание за речь старика.
При этой мысли Гитлер усмехнулся и заговорил сам. Он-
говорил громко. Если где-нибудь здесь спрятаны записываю-
щие аппараты, Гиммлер получит полное удовольствие: он услы-
шит самые прочувствованные слова, какие когда-либо слышал!
Гитлер говорил механически, почти не думая. Мысли вер-
телись вокруг того, что следует теперь делать с Папеном, с
завещанием, с Оскаром Гинденбургом. Что сделает Оскар,
обнаружив исчезновение завещания? Поймет ли он, что не в
его интересах поднимать шум?
Гитлер умолк... Его так поглотили мысли, что он не обра-
щал уже внимания на президента.
Завещание должно быть переписано рукой Оскара. И пусть
не кто иной, как сам Оскар, «найдет» новое завещание и пе-
редаст его Папену. Именно Папену — никому другому. Что
может быть убедительнее: сам Папен огласит в рейхстаге за-
вещание с именем Гитлера в качестве преемника Гинденбурга.
Да, именно Папен!
Что же, значит Геринг не зря сохранил жизнь этому ка-
толическому пройдохе!
Идея понравилась Гитлеру.
Он весело глянул на Гинденбурга.
Президент был недвижим.
240
Правая рука беспомощно свисала к полу, рот был полу-
открыт.
Гитлер вскочил, нагнулся к самому лицу Гинденбурга.
Дыхания не было слышно.
Все!
. Гитлер еще раз ощупал грудной карман, где хрустнул
толстый конверт, и направился к двери.
Дверь в приемную порывисто распахнулась, и все увидели
Гитлера. Он медленно приближался. Взгляд его был устрем-
лен вверх. Левой рукой он поддерживал правую, протянутую
вперед.
Голосом, в котором звучало рыдание, он с пафосом про-
винциального трагика произнес:
— Сейчас он пожал эту руку.
7 *
Острая боль заставила Тельмана скрипнуть зубами и
сжать их так, что под скулами набухли желваки. Работа по
расслоению папиросной коробки требовала точных движений.
Их приходилось делать, не считаясь с болью, причиняемой на-
ручниками.
Нужно было собрать всю силу воли, чтобы заставить себя
после короткого отдыха снова приняться за дело. Тельман
вынул из тайника тонкую, отточенную, как игла, косточку и,
повернувшись спиною к двери, оперся лбом о камень стены.
Это был испытанный прием маскировки, после которого, как
узнал Тельман, в рапортичках надзирателя появлялась фраза:
«Снова стоял, упершись лбом в стену, и грыз пальцы». Он
мог себе представить, как следователи радостно потирали
руки, воображая, будто эта поза не что иное, как выражение
его отчаяния. А тем временем он, подняв руку к самому лицу,
наносил на картон едва заметные уколы шифра. Нужно было
передать товарищам на волю свои мысли о том, как следует
держаться в предстоящем народном голосовании. Нельзя
отдать Гитлеру без боя позиции, на которых еще недавно
стояло несколько миллионов немцев. Партия должна
сказать им, как вести себя, как голосовать. Но вот косточка
замерла, и брови Тельмана озабоченно сошлись над пере-
носицей. Нет никакого сомнения: социал-демократические
бонзы еще раз, как и многократно до того, предадут интересы
рабочего класса и германского народа в целом; необходимо
(читаться с тем, что снова изменят эти продажные душонки,
трясущиеся за свои жалкие шкуры и за тепленькие местечки,
которые, как кость шелудивому псу, бросил им Гитлер!
Г» 11(1лжиг;|тели.
241
Наверно, так оно и будет. Весь ход истории рабочего дви-
жения в Германии убеждает в том, что он, Тельман, не
имеет права делать никакой ставки на единство действий
с этими потомственными и последовательными ренегатами.
Еще Давиды, брауны и прочая шваль доказали на практике,
что готовы не за страх, а за совесть служить ненавистным
народу Гогенцоллернам, обманывая массы рядовых членов
своей партии. Лебе, вельсы, зеверинги передали шумахерам
политическую нечистоплотность, полученную от Каутского.
Тельман не поверит никаким их уверениям! Если Эберту и
этой кровавой собаке Носке ничего не стоило, спевшись
с юнкерами и банкирами, утопить в крови немецкую демо-
кратию; если по указке всяких тренеров и Шлейхеров, рехбер-
гов и стиннесов, и прямых агентов Ватикана — брюнингов и
папенов — проклятым бонзам удалось превратить чиновничью'
верхушку немецкой социал-демократии в отряд негодяев,
ставших под знамя реакции для борьбы с германской револю-
цией и с Советским Союзом, то нужно быть последним
идиотом, чтобы поверить, будто они раскаются в том, что
способствовали приходу Гитлера, и будут голосовать против
него. Да, Тельман может с уверенностью сказать, что если
бы Папена сменил в канцлерском кресле не Гитлер, а кто-
нибудь из социал-демократических лидеров, он, Тельман, ока-
зался бы там же, где сидит и теперь,— в тюрьме! Те, кто
убил Карла Либкнехта и Розу Люксембург, не задумываясь,
покончили бы и с ним. Как ни скудны сведения, приходящие
к Тельману в тюрьму, как ни трудно ему отсюда ’сноситься
с партийным подпольем — он должен дать товарищам сигнал:
социал-демократические лидеры попрежнему остаются вра-
гами рабочего класса; поверить им — для коммуниста значит
поставить под удар судьбу партии, которая должна вывести
немецкий народ на путь революционных побед. Должна вы-
вести и выведет!
Тельман верит в правильность политики своей партии,
своего ЦК!.. Правильная политика!
И вдруг при этой мысли его рука остановилась: правиль-
ная политика?..
Да, политика правильная! Еще раз поверить теперь социал-
демократическим лидерам было бы политической близору-
костью... Как это сказал Сталин, тогда... в те дни, когда не-
мецкому ЦК пришлось вести жестокую борьбу с предатель-
ской шайкой Каца?.. Как сказал Сталин?.. Да, именно так
он сказал: «Можно простить политическую близорукость раз,
можно простить другой раз, но если она превращается в по-
литику, то близорукость граничит тогда с преступлением».
Именно тогда, говоря об Урбансе, Сталин предостерег немец-
24?
ких коммунистов, и они не забудут, не должны забыть это
предостережение...
Тельман стал рассчитывать: до голосования осталось две
недели,— успеет ли это письмо дойти до товарищей на воле?..
Чтобы заполнить знаками маленький кусочек картона, пона-
добится не меньше двух дней,— работать придется урывками,
чтобы не привлечь внимания надзирателей. Сутки уйдут на
то, чтобы склеить коробку и дать ей засохнуть. Она должна
иметь такой- же вид, как сотни коробок из других камер.
В среду кальфактор принесет новые папиросы — десять
штук на неделю — и под наблюдением надзирателя соберет
у заключенных старые коробки, чтобы ни один клочок бума-
ги не оставался в камерах. С этого начнется опасное путеше-
ствие письма: ведь кальфактор должен сжечь отобранные
коробки. Не попадет ли в печь и коробка Тельмана? Что,
если раздатчику не удастся отделить ее от общей массы и,
вместо того чтобы по каким-то таинственным каналам, о ко-
торых не знал и сам Тельман, попасть в руки товарищей,
кусочек картона улётит на волю в виде струйки дыма?..
А если письмо и прорвется, сколько времени оно будет стран-
ствовать? Какими путями пойдет? Кто те товарищи, которые,
получив коробку, будут старательно разбирать шифр? Тель-
ман не знал их имен. По двум-трем случайным словам он мог
только догадываться, что это был кто-то из особенно близких
ему гамбуржцев. Гамбуржцы! Он хорошо знал этот народ.
Они продержатся до конца, пока будет хоть какая-нибудь
надежда. И даже тогда, когда ее уже не станет. Во всяком
случае, они не сдадутся, и ни один из них не перебежит
в ряды врага. Он знал их, немецких коммунистов.
И снова острая косточка совершала свои осторожные дви-
жения, и сетка едва заметных уколов покрывала поверхность
картона...
Губы Тельмана беззвучно шевелились: мысленно он про-
износил целые речи. В них было все, что искало выхода за
стены тюрьмы: и страстный призыв к борьбе, и слова надеж-
ды, и клятва верности своей партии, своему классу, делу
своего страдающего народа...
8
Цихауэр держал руку Асты в своей, внимательно разгля-
дывая ее. Потом опустил руку на черный бархат платья, ото-
шел на шаг и, склонив голову, набок, еще раз полюбовался.
Узкая белая кисть с едва заметной просинью жилок, с тон-
кими длинными пальцами лежала на бархате, как драгоцен-
ное произведение ваятеля,
ю*.
243
— Завтра сядем за работу,— сказал Цихауэр.
Аста подняла свою руку, с усмешкой, посмотрела на* нее.
— Это не очень любезно в отношении дамы-: не
найти в ней ничего лучше рук. А теперь,— она встала
с софы, на которой полулежала,— покажи, что ты сделал
для отца.
— Мы не сговорились...
Цихауэр взял стоявший у стены большой картон и повер-
нул его лицом к Асте. Аста отшатнулась. То, что она увидела,
было ужасно. Выполненное пастелью лицо человека было
олицетворением себялюбия, алчности, самодовольства, трусо-
сти. В лице не было портретного сходства с ее отцом, и
вместе с тем нельзя было ошибиться: это был Вольфганг
Винер.
— Завтра я снесу это в магазин,— сказал Цихауэр.—
Тот, кто хоть что-нибудь понимает в искусстве, немедленно
купит портрет.
— Ты не сделаешь этого!
— Тогда пусть он купит его сам. Тысяча марок — и ни
пфеннига меньше! Я не желаю умирать с голоду.
— Я поговорю с ним...— Аста взглянула на часы.— Тебе
никуда не нужно ехать?
— А что?
— Здесь Лемке с автомобилем.
— Нет, спасибо... Мне никуда не нужно.
— Ты даже не уговариваешь меня посидеть...
Он смущенно взглянул на часы.
— Мне еще очень много нужно сегодня сделать!
Она порывисто поднялась и с обиженным видом протянула
художнику руку.
Высунувшись из окна, Цихауэр видел, как ее автомобиль
завернул за угол, и снова с беспокойством взглянул на часы.
Завтра, 19 августа,— всегерманский плебисцит. Немцы дол-
жны будут сказать, хотят ли они иметь Гитлера преемником
Гинденбурга. Весь Берлин, вся Германия были заклеены на-
цистскими плакатами, призывавшими отдать голос Гитлеру.
Никаких других плакатов не было. Но это не значило, что
в Германии не осталось людей, которые хотели бы голосо-
вать против Гитлера. Для миллионов людей, голосовавших
за коммунистическую партию, имя Тельмана оставалось сим-
волом борьбы с гитлеровским террором. Загнанные в под-
полье коммунисты решили показать немецкому народу, что
есть силы, способные к сопротивлению. В течение ночи часть
нацистских плакатов должна быть заклеена плакатами ком-
мунистов, а на остальных слова «да здравствует Гитлер» за-
менены словами «долой Гитлера».
244
Цихауэру поручили изготовить бумажные полоски со сло-
вом «долой», с левой стороны которых вместо фашистской
свастики был нарисован кулак «Красного фронта».
Шофер Франц Лемке должен был действовать в паре с
художником. Он обещал привести еще одного парня — сто-
рожить на углу, пока Лемке и Цихауэр будут наклеивать
полоски. Им достался трудный район — в самом центре
города.
С улицы, как из колодца, поднимался глухой шум. Весь
день 18 августа по улицам Берлина маршировали отряды
штурмовиков с оркестрами, флагами и плакатами, требующи-
ми, чтобы берлинцы голосовали за «фюрера». Вот и сейчас
топот подкованных сапог вместе с духотою врывался в рас-
творенное окно мансарды Цихауэра.
После «большой чистки» 30 июня, в которой было выре-
зано все прежнее руководство СА, штурмовикам разрешили
вернуться из вынужденного отпуска, и они с удвоенным рве-
нием принялись за свою погромную деятельность. Далеко, не
последняя роль принадлежала им и в подготовке предстоящих
•«выборов».
Прошло еще не меньше получаса, прежде чем явился
Лемке. Уже совсем стемнело.
— А я — р автомобилем,— весело сказал он.— Это уско-
рит дело. •
— А ваш парень?
— Разрешите ему войти? — Лемке отворил дверь и крик-
нул:— Входи, Рупп!
Наличие в экспедиции автомобиля меняло план действий.
Было решено: Лемке все время будет сидеть за рулем, чтобы
быть готовым в любую минуту тронуться с места. Рупп бу-
дет мазать плакаты клейстером, а Цихауэр заклеивать их
своими полосками.
— Дай-ка сюда газеты,— сказал Лемке Руппу и спросил,
обернувшись к Цихауэру: — Вы еще ничего не знаете?
Цихауэр с улыбкой спросил:
— Свергли Гитлера?
— Он опубликовал завещание Гинденбурга. Покойник
назначил его чем-то вроде своего наследника.
Лемке протянул художнику газету.
Цихауэр прочитал:
«Вице-канцлер в отставке, господин фон Папен, по пору-
чению полковника фон Гинденбурга передал фюреру и рейхс-
канцлеру Адольфу Гитлеру пакет, содержащий политическое
завещание покойного господина рейхспрезидента, генерал-
фельдмаршал а фон Гинденбурга. По поручению фюрера гос-
подин фон Папен предает документ гласности.
245
На собственноручно запечатанном рейхспрезидентом кон-
верте сделана надпись: «Германскому народу и его канцлеру.
Мое завещание».
Цихауэр поднял на Лемке смеющиеся глаза:
— Хотел бы я знать, почему же Гитлер тянул с опубли-
кованием завещания целых две недели?
— Говорят, завещание не могли найти,— сказал Рупп.
— Да, его «случайно» нашел полковник, сын президента,—
сказал Лемке.— И все это публикуется накануне выборов.
Ловкий ход!
В уголке на электрической плите Рупп сварил клейстер.
— Пора,— сказал Лемке.
Ему предоставили выбор маршрута. Полагаясь на свое
искусство шофера, он избрал наиболее запутанную часть
центра. Он считал, что в случае провала погоня скорее бы
настигла его на прямых, широких магистралях, а в узких
пересекающихся улицах едва ли кто-нибудь угонится за
ним.
Миновав Тиргартен, он выехал на Лейпцигерштрассе и в
конце ее свернул на Коммандантенштрассе. Район был едва
ли не самым опасным, так как тут то и дело проходили груп-
пы штурмовиков и полицейские патрули. Но тем более необ-
ходимо было выполнить задание и показать этим самодоволь-
ным прохвостам, что есть еще смелые и честные люди в Гер-
мании!
Лемке сделал первую остановку. Рупп выскочил и на бегу
мазнул клеем сразу по двум плакатам. Цихауэр ловко при-
клеил свои полоски.
Лемке останавливался то на одном, то на другом углу...
Осмелев, они решили испробовать новую тактику. Рупп и
Цихауэр шли по улице, автомобиль медленно ехал в несколь-
ких шагах от них.
Все шло отлично. В карманах Цихауэра оставалось уже
совсем мало бумажных полосок, когда Рупп увидел на углу
двух полицейских. Он и Цихауэр побежали к автомобилю.
Но вдруг Цихауэр вскрикнул: у него подвернулась нога, и
он упал.
Рупп тотчас бросился к нему.
От перекрестка уже бежала группа штурмовиков. Лемке
понял, что прежде чем Цихауэр и Рупп успеют сесть в авто-
мобиль, их настигнет погоня. Он дал задний ход, чтобы со-
кратить расстояние. Рупп втолкнул Цихауэра в машину и
вскочил сам. Лемке видел, как наперерез штурмовикам бежа-
ло несколько рабочих-пикетчиков.
Через минуту автомобиль мчался полным ходом. А свал-
ка, начавшаяся в узкой, кривой Себастьяненштрассе, привле-
246
кала все новых и новых участников. Хотя этот район и не
был рабочим и здесь не могло быть большого числа прохо-
жих, способных оказать штурмовикам сопротивление, победа
последним далась нелегко. В штурмовиков летели камни,
палки, пустые бутылки...
С воем сирены в улицу въехал полицейский автомобиль.
Вместе с шупо в драку вмешались эсесовцы. Эти не привыкли
стесняться! Замелькали дубинки.,
9
Американское «просперити» 20-х годов имело своеобраз-
ные последствия для ряда родовых поместий аристократов
Старого Света. Их старинные замки были разобраны по ка-
мешку, упакованы со всем, чгго в них было — от .гобеленов до
привидений,— и перевезены за океан, в резиденции амери-
канских миллионеров.
Не все замки совершили такое далекое путешествие. Не-
которые из них были перенесены лишь на десяток-другой
километров, в более живописные места. Были, наконец, и
такие, которые остались на месте в увеличенных в пять, в де-
сять раз поместьях.
Подобного рода судьбы постигли старинные родовые
гнезда аристократии во многих странах Западной Европы:
в Германии,. Франции, Австрии и даже в Англии и Шотлан-
дии.
Один из таких замков был перенесен волею нового вла-
дельца с берегов сурового шотландского «лоха» на не менее
поэтический, но мало подходящий для него солнечный остро-
вок посреди прозрачно-голубого озера в Итальянских Альпах.
Это было огромное строение, служившее когда-то прибежи-
щем нескольким поколениям главарей клана хайлендеров и
славившееся тем, что едва ли не каждое из этих поколений
оставило в нем свое привидение. Многие тысячи долларов
были затрачены на то, чтобы засадить пространство вокруг
замка вереском и скромным шотландским дроком. Вероятно,
новый владелец не пожалел бы денег и на то, чтобы заста-
вить переселиться вместе с замком стаи шотландских ворон,
свивших себе гнезда между зубцами его башен. Но вороны
нс понимали того, что являются неотъемлемою деталью пей-
зажа, и остались в родной Шотландии. В Швейцарии их места
па башнях заняли мириады ласточек.
Большую часть времени замок пустовал. В его роскошно
отделанных залах и комнатах царила тишина. Солнце едва
пробивалось сквозь замазанные мелом стекла высоких стрель-
247
чатых окон. Далеко не каждый год появлялся тут кто-нибудь
из членов семьи владельца. Полторы сотни слуг были един-
ственным‘населением замка и всего островка, приобретенного,
да так, повидимому, и забытого мистером Джоном Алленом
Ванденгеймом Третьим.
Он вспомнил о своем замке лишь тогда, когда понадоби-
лось найти нейтральную почву для важного разговора, кото-
рый должен был состояться между несколькими американ-
скими дельцами-монополистами и представителями герман-
ского правительства и нацистской партии. Одни из них не
желали появляться в Германии, других неудобно было при-
глашать в Штаты. Кроме того, ни в Германии, ни в Штатах
не удалось бы уберечься от пронырливых газетчиков. А обеим
сторонам меньше всего хотелось, чтобы кто-либо совал нос
в их дела.
Вот почему в августе 1934 года с окон замка смыли нако-
нец мел и* солнцу удалось заглянуть в его пышные покои.
Американцы прибыли с юга, через Италию, и сели на яхту
Ванденгейма в Комо. Немцы прибыли с севера и отплыли на
остров от пристани Менаджио.
Все было организовано так, что история до сих пор не
знает имен всех «туристов», якобы собравшихся поиграть в
гольф и поккер на уединенном швейцарском островке. Изве-
стно только, что в числе немецких гостей, кроме непременных
членов таких совещаний Яльмара Шахта и банкира Курта
Шрейбера, находились Фриц Тиссен, Крупп фон Болен,
Шмитц и Бош и что, кроме ранее совещавшихся с Ванден-
геймом в Америке немецких генеральных консулов фон Тип-
пельскирха и фон Киллингера, приехал Геринг. Это те, чьи
имена, несмотря на конспирацию, не остались неузнанными.
Имена остальных до сих пор неизвестны.
Кроне удалось проникнуть в замок под видом секретаря
Геринга. Но ни на одно из совещаний он не попал, как, впро-
чем, и никакой другой секретарь — как с американской, так
и с немецкой стороны. Краткие протоколы велись поверенным
Ванденгейма — адвокатом Фостером Долласом. Какое упо-
требление он сделал из этих протоколов, пока неизвестно.
Доллас не из тех, кто продает свои тайны раньше, чем они
могут принести ему верных тысячу процентов.
Кроне бродил по замку, томясь незнанием того, что про-
исходит в зале заседаний. Он напрасно ломал себе голову
над тем, как подсмотреть или подслушать. Тщетно исследо-
вал исподтишка все помещения, примыкающие к залу. Даже
на чердаке он наткнулся на здоровенного субъекта, встретив-
шего его совсем не ласковым взглядом.
Он уже решил отказаться от дальнейших попыток узнать
248
содержание бесед путем подслушивания и начал раздумывать
над тем, каким образом можно было бы просмотреть записи
Долласа, когда к нему пришла неожиданная помощь в лице-
высокого худого человека с красным лицом, в котором
он узнал Фрэнка Паркера. Вечером Паркер подсел к Кроне,
тянувшему пепермент в полутемном уголке веранды.
Паркер представился. Кроне так, как если бы видел его
впервые. После двух рюмок он» сказал:
— Быть может, побродим по саду?.. Вечер великолепен.
Кроне никогда не был любителем природы. Но ему не
нужно было объяснять, почему Паркер не хочет с ним разго-
варивать там, где есть стены. Он с энтузиазмом ответил:
— Вы правы, вечер прелестен! Только захватим свои ста-
каны.
И они сошли в парк.
— Я чувствую себя, как в потемках,— признался Кроне.
— Непривычная обстановка,— заметил Паркер.
— Вы не можете раздобыть протоколы Долласа?
— Зачем они вам?
— Надо же знать, о чем там говорится.
— Я вас для этого и нашел.— В тоне Паркера появился
покровительственный оттенок, который не понравился- Кро-
не.— Скажите дворецкому, что вас не удовлетворяет комната,
и попросите спальню с балконом.
— Ну и что?
— Одна такая комната осталась рядом с моею.
— Мне недостаточно вашего пересказа.
.— Оттуда вы сможете слушать то, что говорится в зале.
— Вы, Паркер, молодец!
— Все было продумано заранее.
— Обидно, что я пропустил сегодняшнее совещание.
— Больше болтали немцы. Они напрямик сказали нашим,
что если наладить правильное сотрудничество между Герма-
нией и Америкой, то можно будет в конце концов поделить
рынки России и Китая и даже говорить об освоении этих
пространств. ’ •
— Они правы.
— Наши не возражают. Вопрос в/гом, каким способом
устранить помехи.
— Русских?
— Да.
— А официальная линия?
— Линия Рузвельта и прочих?
- Да.
— Все понимают, что с этим тоже пора кончить.
— Что предлагают немцы?
249
— Они хотели бы действовать напрямик: убить того, убить
другого... Они простоваты,— проговорил Паркер.
— Может быть, не такие уж простаки... Вспомните Гар-
динга.
— Отравить можно было Гардинга, но не Рузвельта. Он
популярен у среднего американца.
— Этим он и опасен.
— Кампания, которую наци собираются открыть против
Рузвельта, подействует не хуже пуль! Кроме того, немцы
считают, что мы должны помочь созданию националистиче-
ских обществ в Штатах.
— При их компетентном содействии? — иронически заме-
тил Кроне.
— На кой чорт они там? У Дюпона и так налажено дело:
Крусейдерз, Сэнтинел и другие шайки. Кстати,— добавил
Паркер,— нашим сегодня чертовски понравилось то, что нем-
цы рассказывали об организации у них борьбы с рабочим
движением. У нас, наверно, испробуют что-нибудь в этом
роде и перестроят эти дюпоновские банды на немецкий лад.
— Да, в Германии не помитингуешь,— согласился Кроне.
— Ванденгейм сказал: мы будем дураками, если не заве-
дем у себя таких же порядков!
— А говорилось что-нибудь насчет Австрии?
— Не очень много. Эти вопросы, кажется, ясны сами со-
бою. Наши не хотят мешать там Гитлеру.
— Но тут придется поспорить с англичанами.
— Им нетрудно заткнуть глотку,— беспечно заявил Пар-
кер.— Нажать на вопрос о долгах — и они живо подожмут
хвост...
— А главное, главное? — в нетерпении спросил Кроне.
Паркер посмотрел на него непонимающе.
— Насчет движения на восток, к России,— пояснил Кроне.
— Сначала они хотят решить все, что должно предшество-
вать кардинальному решению русского вопроса.
— Но он будет поставлен?
— Непременно!-Все дальнейшее вы сможете уже слышать
сами из своей комнаты.
— Но нам с вами не следует больше встречаться,— сказал
Кроне.
— Это и не будет нужно. Только постарайтесь выведать
у Геринга и сообщить нам истинные намерения немцев: не
держат ли они какой-нибудь камень за пазухой.
— Скажите Ванденгейму, чтобы он не переоценивал упор-
ства немцев, когда они будут набивать себе цену.
— Ну, небось, нашим не впервой нанимать к себе на
службу гангстеров,— с усмешкой сказал Паркер.
250
— Но немчуре чертовски хочется сохранить вид людей,
которые и сами сумеют устроить свои дела на востоке, хотя
они и отлично понимают, что без наших денег не смогут
ничего сделать. Пусть наши только поднажмут — и немцы
пойдут на любые уступки, чтобы спеться.
— Это ваше личное мнение?
— Я передаю смысл разговора между Герингом и Гессом
перед отъездом сюда.
— Я доложу хозяину... Между прочим, имейте в виду:
чем ближе к делу, тем больше нас занимает мнение немецких
военных.
—: Скажите мне еще раз, Фрэнк: смогут немцы свободно
войти в Австрию и Чехию?
— Безусловно!
— И правильно: немцам не следует вставлять палки в ко-
леса в Европе, если мы не хотим иметь хлопоты с красными
на Дальнем Востоке.
— Наши это понимают. Судя по разговорам, они сделают
все для того, чтобы помочь японцам справиться с .красными
на востоке, прежде чем дать им самим под зад.
— Это сложное дело, Фрэнк.
— Конечно, не простое. Наши понимают.
— Надеюсь! — Кроне протянул руку.— Снова на несколь-
ко лет?
— Судя по всему, мы будем встречаться в Берлине. Мне,
кажется, предстоит торчать там.— И, пожимая Кроне руку,
Паркер спросил:— Вы ведь знаете Роу, Мак?
— Знаю.
— Наших очень интересуют источники его информации
в Германии.
— Мало ли что кого интересует...— уклончиво пробормо-
тал Кроне.
— Вы не думаете, что эти источники находятся довольно
высоко?
Кроне пожал плечами:’
— Высоко? Что вы называете «высоко»?
— У нас подозревают...— Паркер секунду колебался,'слов-
но не решаясь высказаться до конца,— подозревают в нечи-
стой игре Канариса.
Кроне удивленно взглянул на Паркера.
— Именно его, Мак,— повторил тот,— как это ни неверо-
ятно!
— Невероятно? — Кроне пожал снова плечами.— Как буд-
то этот Канарис не такая же каналья, как любой из его
агентов.
— Ну, все-таки... Начальник всей имперской разведки!
251
— Почему он должен быть лучше нашего Говера?
— Но, но, Кроне! Вы далеко хватаете!
Кроне не видел ничего невероятного в наличии связи на-
чальника германской разведки Канариса с Интеллидженс сер-
вис, и ему казалось смешным, что это может заботить амери-
канскую секретную службу. Однако он больше ни о чем не
спросил Паркера, а тот не сказал ему, что этот вопрос важен
для американцев потому, что Канарис состоит и их собствен-
ным агентом!..
Кроне выпил в этот вечер больше, чем обычно. Это заме-
тил даже Геринг, вернувшись с совещания. Кроне попытался
вызвать Геринга на откровенность, но мысли того были где-то
далеко.
— Пойдемте-ка, Кроне, я вам кое-что покажу! — сказал
он с таинственным видом и, пыхтя, -стал взбираться по лест-
нице на второй этаж того крыла замка, где были расположе-
ны жилые апартаменты Ванденгейма. Кроне последовал
за ним.
Они в . молчании миновали несколько комнат. Не в силах
скрыть волнение, Геринг остановился перед небольшою резною
дверью, толкнул ее и жестом предложил Кроне войти. Сам же,
из-за его плеча, нажал выключатель. Кроне увидел залитый
мягким верхним светом большой зал. Стены его были затяну-
ты гобеленами в виде огромных медальонов. Посреди каждого
медальона висел рыцарский щит с гербом. Все это походило
бы на геральдический зал, если бы середина пола не была за-
нята просторным купальным бассейном.
Льющийся с потолка мягкий свет отражался в желтом ме-
талле, которым был облицован бассейн, и делал воду похожей
на огромный слиток красноватого стекла.
Кроне увидел, что глаза Геринга в экстатическом восторге
остановились на этом водоеме.
— Смотрите, Кроне,— толстые красные руки Геринга с
жадностью потянулись к бассейну,— он из чистого золота!
Словно боясь, что видение рассеется, Геринг на цыпочках
приблизился к краю водоема и сделал попытку присесть на
корточки. Толстые ноги и огромный живот не позволили ему
этого. Он тяжело опустился на одно колено и погладил рукою
полированный металл облицовки.
— Вот что я должен себе сделать, Кроне... непременно...—
Он с напряжением, опираясь на руку Кроне, поднялся и уста-
вился на темножелтую и, казалось, горячую от пронизываю-
щего ее отраженного света воду.— Это замечательно, Кроне!
Говорят, Ванденгейм проводит приемы, сидя в ванне, даже
целые совещания!
И он снова, как зачарованный, уставился на воду.
252
10
Сентябрь выдался дождливый. Было еще совсем тепло, но
на протяжении недели не бывало и дня, чтобы небо не излива-
ло на Берлин потоков воды. Водосточные трубы высоких домов
непрерывно рокотали от струившихся в них каскадов. Щеткам
метельщиков нечего было делать: вода смывала с асфаль-
та все. Зелень бульваров потемнела от воды, пропитавшей, ка-
залось, даже листву. Тиргартен сочился влагою, как неотжа-
тая губка. Проносившиеся по лужам автомобили обдавали
стены домов грязными струями. Шпрее, с ее обычно темными,
радужными от нефти ленивыми водами, подошла мутным бы-
стрым потоком под самые края набережных.
Прохожих на улице было мало. Хотя Кроне и советовал
воспользоваться подземкой, Отто понял, что дойти до стан-
ции — выше его сил. И на протяжении нескольких шагов, что
ему пришлось пробежать до стоянки такси, вода успела за-
браться за воротник, а начищенные-до блеска сапоги были
забрызганы грязью.
Кроне пригласил Отто для разговора. Телефонный вызов,
едва не заставивший Отто упасть в обморок, был сделан
Кроне из больницы, где он выздоравливал после раны в спину.
Направляясь на свидание с Кроне, Отто старался себя уве-
рить, что для опасений нет решительно никаких оснований.
Если бы они хотели его прикончить, то могли бы сделать это
десять раз. Вероятно, Кроне ни о чем не догадывается. Нужно
только придумать ответы поумнее.
. Но ничего мало-мальски правдоподобного не приходило
в голову: ведь Кроне-то знал, что Хайнес не мог в него стре-
лять, так как был убит рукою Отто.
Чем дальше думал Отто, тем хуже делалось его настрое-
ние. Наконец он задал себе вопрос: «Зачем я сам тащусь к
нему в пасть? Не разумней ли бежать? Бежать без оглядки,
скажем, в Голландию или, еще лучше, в Швейцарию?..» Отто
не сомневался в том, что ему удастся перейти границу. Осо-
бенно, если он сейчас же вернется в канцелярию Гаусса и вы-
пишет себе служебный пропуск в пограничную зону.
Отто рисовались заманчивые картины жизни в Швейцарии.
Он предложит издателям купить его разоблачительные мемуа-
ры. Великолепные, ошеломляющие заголовки: «Записки ре-
мовского адъютанта», или еще лучше: «Я убил Рема». Правда,
он Рема не убивал, но это неважно. Ради рекламы можно
кое-что и присочинить.
Но он сам тут же оборвал эти мечты: ему проделают дырку
•в затылке прежде, чем он допишет первый десяток страниц
.своих разоблачений.
253
Кроне встретил его так, словно они расстались при самых
будничных обстоятельствах.
Во время разговора Кроне несколько раз умолкал, закаш-
лявшись.
— Вы простудились? — с деланным участием спросил Отто.
— Да.— Лицо Кроне искривилось в болезненной улыб-
ке.— Благодаря вентиляции от дырки в легких,— иронически
сказал он.
Отто с трудом заставил себя сосредоточиться настолько,
чтобы слушать Кроне. К счастью, тот сегодня больше говорил,
чем спрашивал. Отто впервые слышал такое откровенное и яс-
ное изложение программы действий гитлеровской агентуры
во всей Европе. Потом Кроне перешел к разъяснению мето-
дов, какими эта программа должна была быть осуществлена.
Это было практическое руководство к тем общим сообра-
жениям, которые генерал Шверер не так давно узнал из аген-
турной стенограммы разговора посла Кестнера с журналисткой
Женевьевой Табуи. Кроне не называл пока ни одного имени,
но слово «убрать» фигурировало так часто, что программа
убийств показалась Отто рассчитанной на целые десятилетия.
Она распространялась на весь мир. От Бухареста до Нью-Йор-
ка. Речь шла о необходимости смести с пути целые группы не-
мецких и зарубежных антифашистов, своих и чужих политиче-
ских деятелей. По словам Кроне, у нацистов имелись для этих
целей отряды опытных убийц и агенты во всех странах.
— Вы утомлены? — спросил вдруг Кроне, заметив блед-
ность Отто.
— Нет, нет! Что вы! — поспешно ответил Отто, боясь, что
Кроне может счесть его слабым, неспособным нести возлагае-
мое на него бремя осведомленности в сложной механике пре-
ступлений. Внушить Кроне такое опасение значило сразу вый-
ти в тираж.
Отто сделал беззаботное лицо.
— Должен сознаться: за То время, что вас не было, жизнь
показалась мне довольно пресной!
— Зато теперь...— Кроне выдержал небольшую паузу,—
я смогу доставить вам удовольствие. Вы ведь не бывали в
Итальянской Швейцарии?
И тоном, каким в дружеской компании излагают*план уве-
селительной поездки, Кроне сообщил Отто, что тому нужно
побывать в Лугано для встречи с несколькими усташами тер-
рористической организации Анте Павелича, которых итальян-
ская овра отобрала для исполнения очень важного поручения:
должен быть уничтожен югославский король Александр, про-
водящий политику сближения с Францией. Король Александр
задумал и другое: войти в сношения с Советской Россией!
254
На этом пути он нашел себе наставника в лице французского
министра иностранных дел Барту.
— Этот проклятый француз,— голос Кроне стал жест-
ким,— заслуживает того, чтобы...
«Боже правый! —подумал Отто.—Если так говорить имеет
право Кроне, то что же может Гиммлер?!»
— Когда нужно выехать? — спросил он.
— Завтра подайте рапорт о болезни.
— Что я должен делать в Лугано?
— Остановиться в отеле «Цюрхерхоф» и ждать моих рас-
поряжений. Я приеду туда.
— О-о! — воскликнул Отто и с угодливой улыбкой, за ко-
торою постарался скрыть разочарование, добавил:—Значит,
мне не будет скучно!
— Там мы с вами будем незнакомы.
С этими словами Кроне поднялся.
11
В то лето тучи висели не только над Берлином. Холодный
туман, гонимый на Европу от британских берегов, сменялся
дыханием жаркого африканского вётра. Эти резкие смены
погоды раздражали нервы людей, и без того взвинченные по-
литической обстановкой. Непрекращающиеся правительствен-
ные кризисы во Франции привлекали к себе не меньшее вни-
мание мировой общественности, чем маневры фашистской
банды, пришедшей к власти в Германии.
Министерская карусель, порождаемая интригами правых,
продолжалась бесконечно. Фактически в Третьей республике
хозяйничали авантюристы и. казнокрады. Это были одни и те
же захватанные карты одной и той же крапленой колоды, ко-
торую без конца перетасовывали руки «двухсот семейств».
Всякие лавали, шотаны, думерги, тардье и фландены сменяли
друг друга. На их лопатках светились сквозь фраки бубновые
тузы потенциальных каторжников, и если бы к власти пришел
парод, немногие из этих политических шулеров избежали бы
переселения в Кайенну. Шпионаж в пользу Германии и про-
фашистская политика ради выгодных биржевых спекуляций —
по системе Боннэ; шпионская деятельность в пользу фашист-
ской Италии и соучастие в подделке облигаций — по системе
Кьяппа; убийства политических противников — по системе
дела Рокка; шантаж по системе Морраса,— одной десятой
всего этого было бы достаточно, чтобы скомпрометировать
любую буржуазную партию, любое правительство. Но пресса,
субсидируемая самими же преступниками, распоряжавшимися
255
фс французском казначействе, как в собственном кармане,
покупаемая оптом и в розницу банкирами и промышленни-
ками, подкупаемая немецким гестапо и итальянской овра,—
продажная пресса извергала потоки лжи с целью обелить
преступников и потопить в грязи их разоблачителей.
И все же в этой тяжелой обстановке, несмотря на все уси-
лия реакции, на шантаж и угрозы, невзирая на открытые во-
оруженные выступления фашистских и фашиствующих лиг,
всяких «Боевых крестов», «Аксьон франсэз», «Солидаритэ
франсэз», «национальных корпоративных партий» и т. п., не-
смотря на откровенное покровительство властей рыцарям
ножа и кастета,— французский народ без страха вышел на
улицу. Его возмущало бесконечное повторение в «новых» ка-
бинетах затрепанных имен старых политических жуликов.
Народ оскорбляли нескончаемые аферы всяких стависских,
которые грабили страну среди бела дня и прятались за спины
• своих соучастников из кабинета министров. Все это оскорбляло
простых людей Франции, только и слышавших старую песенку
•о необходимости повысить налоги и понизить заработную
плату. В феврале, в мае и в июле сотни тысяч людей вышли
на демонстрации. Величественный и грозный поток возмущен-
ных парижан, во главе которых шли лидеры коммунистиче-
ской партии Торез, Дюкло и седоусые ветераны партии,
:привел в трепет обитателей отелей миллионеров, беспардонных
крикунов Бурбонского дворца и пешку-президента, сидящего
в Елисейском дворце под охраной ажанов. Всем стало ясно,
что следующая волна народного гнева уже не будет носить
г формы мирной демонстрации. И вот «хозяева Франции» выдви-
нули фигуры, которые казались им подходящими для
такой ситуации. На сцену вылез член семьи банкиров
и коммерсантов, тонкий знаток изысканной литературы
и собиратель редкостей, обладатель дисканта, кастрат, пре-
словутый «вождь» социалистов, матерый предатель Леон
Блюм. За ним появился выбившийся из мелких булоч-
ников в крупного парижского биржевика «вождь» ради-
кал-социалистов, сторожевой пес биржи Эдуард Даладье. Эти
два испытанных интригана пошли навстречу народным колон-
нам «с протянутою для пожатия рукою», намереваясь поме-
шать идущим во главе народного движения коммунистам за-
нять в нем ведущее положение.
Этот маневр не помог: когда в феврале 1934 года де ла
Рокк и Поццо ди Борго вывели на улицу банды своих фаши-
стов, они встретили жестокий отпор.
Вовлекая все более широкие слои трудящегося люда Фран-
ции, лавина народного движения продолжала мощно катиться
.вперед. 27 июля, в день двадцатой годовщины смерти Жана
256
Жореса, несколько сотен тысяч парижан продефилировали
перед Пантеоном, чтобы отметить первую победу — договор
между коммунистами и социалистами о совместных дей-
ствиях. Леон Блюм был против единства действий с ком-
мунистами, но массы заставили его подписать договор. Это
был крепкий удар по социал-предателям и по фашизму. В ла-
гере реакции началось смятение: вырисовывалась перспектива
поражения правых партий на предстоящих выборах. Но «две-
сти семейств» не желали сдаваться или хотя бы отступать.
По их приказу открылись шлюзы клеветы. Дело поручили «Бое-
вым крестам» и «Аксьон франсэз». Грязные фашистские лист-
ки «Фламбо» и «Гренгуар» затеяли травлю лидеров левых
партий. Префект парижской полиции, пресловутый Жан
Кьяпп, обладавший «секретными досье», способными наповал
уложить любого бывшего, нынешнего и будущего министра;
пригрозил членам кабинета и палаты, что пустит эти досье в
ход против всякого, кто вздумает заступиться за жертв «Грен-
гуара» и «Фламбо».
— А если и этого окажется мало,— крикнул Кьяпп-пред-
седателю палаты депутатов Эррио,— я явлюсь сюда с автома-
тическим пистолетом и буду стрелять!
— В кого? — спросил потрясенный Эррио.
— В кого попало!..
Кьяппа поддержал Ибарнегарэ — друг и соратник де ла
Рокка.
— Если легальных возможностей у нас не будет (стрельбу
в палате он считал, повидимому, легальной), мы прибегнем
к другим средствам! — угрожающе прокричал он.
Атмосфера накалялась. «Кампания» правых, накачиваемая
деньгами из сейфов «двухсот», получала все больший размах.
Нажимали и фашисты из-за рубежа. Дорио на деньги немец-
кого гестапо купил провокационный бульварный листок «Ли-
бертэ». Де ла Рокк за одиннадцать миллионов франков, неиз-
вестно откуда взявшихся у него, приобрел большую газету
«Пти журналь».
«Кампания» развивалась. В «черном списке» де ла Рокка,
после консультации с Берлином, появились крестики против
имен намеченных новых жертв.
Над Парижем висела серая сетка дождя. Под ногами хлю-
пала слякоть. Годар и Анри теперь выходили из метро у па-
латы депутатов и. встречались только в подъезде Второго
бюро.
Генерал Леганье вызвал к себе Анри. Тот увидел в его
кабинете Годара. Годар принес известие, что через редакцию
1Л Поджигатели.
257’
«Салона» от Роу в Лондон прошло интересное сообщение: на
днях в Швейцарию, на Луганское озеро, собираются приехать
немцы. Их поездка находилась в какой-то связи с намерения-
ми югославского короля Александра.
Генерал вопросительно уставился на Анри.
— Не кажется ли вам, капитан, что если это сообщение
имеет какое бы то ни было отношение к нам, то я должен был
бы услышать об этой поездке не от Годара, а от вас?
— У меня нет данных о том, что поездка имеет отношение
к нам.
— Неужели я должен вам объяснять, что все относящееся
к королю Александру интересует Францию? — Генерал разгла-
дил какие-то ему одному видимые складки несуществующей
скатерти.— Если Роу обеспокоен, значит, дело идет не о про-
стом слухе!
Генерал быстро и точно водрузил пенсне на место и сколь-
знул по обоим офицерам быстрым взглядом.
— Я пришел в бюро не для того, чтобы присутствовать на
похоронах французской секретной службы. Я хочу знать то же,
что знают другие—англичане, итальянцы, поляки. Хотя бы
столько же!
— Не так уж мало, мой генерал,— усмехнулся Годар.
— Но и не так много, как можно было требовать от
этого же бюро несколько лет тому назад! — Леганье сделал
короткую паузу.— Если вы устали, Годар, поезжайте от-
дохнуть.
— Но, мой генерал...
— Сегодня же вам будут изготовлены надлежащие доку-
менты. А вы, Анри, как лучший друг майора...
Анри поднял взгляд на генерала:
— Разве я дал повод, мой генерал?
— ...Вы, как друг Годара, можете сопровождать его. И вам>
будут сегодня же изготовлены необходимые документы. По-
едете в Лугано. И если я по вашем приезде туда не буду знатщ
что общего между этим визитом бошей и королем Александром^
ваш отдых будет продлен на неопределенно долгое время. Но
нс думаю, чтобы мне удалось выхлопотать прибавку к пенсии,,
полагающейся вам по чину...
Через три дня явно преуспевающий коммерсант капитан
Анри и усатый парижский рантье майор Годар порознь
вышли из подъезда вокзала в Лугано. Капитан Анри бросил
элегантный чемодан в маленький голубой автобус аристокра-
тического пансиона «Вилла Моника». Годар, захлебываясь
кашлем и будто бы не глядя, кому отдает свой потрепанный
саквояж, сунул его в руку комиссионера скромного «Отель-
дез’Альп».
258
Французские офицеры прибыли в Лугано значительно
раньше Отто и Кроне. Те появились только через три дня и то-
же порознь. В потоке туристов французам было нелегко об-
наружить немцев. Анри заметно нервничал и уже вторично во
время якобы случайной встречи с Годаром в кафе настаивал
на том. что поиски нужно бросить: они обречены на неудачу.
Поездка бездарно организована: у французов нет тут своей
агентуры, и он не видит возможности выполнить поручение
генерала.
-— Можешь ехать,—пробормотал Годар.— И доложи ге-
нералу. что уходишь в отставку.
— А ты?
—, Дай мне подышать чистым воздухом... У меня здесь
почти совершенно пропал кашель.
— Тебя посылали не за этим! — Анри вскочил, забыв, что
они должны изображать случайных знакомых.— Ты поедешь
со мной! — настойчиво проговорил он.
— Какое тебе дело до меня?
— Я вовсе не желаю, чтобы генерал считал дураком одного
меня.
— Конечно, вдвоем веселее быть дураками... Тем не менее
я остаюсь тут.
Годар, кряхтя, поднялся и пошел прочь. Новый костюм
сидел на нем так же мешком, как и тот, в котором он обычно
являлся в бюро. И плечи его так же были посыпаны перхотью.
Он даже тем же самым движением забросил за спину руки.
Анри с ненавистью глядел ему вслед. Не мог он оставить
Годара одного! Не мог!.. Но как уговорить майора покинуть
Лугано?
Неподалеку от набережной Годар опустился на скамью.
Аллея была обсажена кустами роз. Господи боже, как хорошг
могла бы быть жизнь, если бы на свете не существовало
эмфиземы! Но разве забудешь о ней даже здесь!
Годар полез в карман за платком, и его рука наткнулась
на жесткий конверт письма, полученного сегодня «до востре-
бования». Уезжая из Парижа, он приказал своему помощнику
уведомлять его обо всем, что будет поступать в «Салон».
I I вот сегодня есть новость: Роу писал своим шефам в Лондон,
что направил в Лугано, «где собралось довольно изысканное
общество, свою корреспондентку, которая будет держать ре-
дакцию в известности обо всем, что может произойти здесь
интересного». Получив это письмо, Годар повеселел было и
сделал попытку через портье «Цюрхерхофа» установить, нет ли
в отеле какой-нибудь иностранной журналистки, но таковой
нс оказалось. Повидимому, корреспондентка Роу остановилась
в другой гостинице.
17*
259
Годар рассеянно следил за гуляющими. Сколько беззабот-
ной молодежи! Погодите, и у вас, мои дорогие, будет какая-
нибудь дрянь, вроде эмфиземы, а может быть, и что-нибудь
похуже!.. Он смеялся в душе над бодрящимися старичками.
Пусть вот этот гемороидальный драбант,не делает вида, будто
его больше всего на свете занимает та блондинка. Впрочем,
блондинка действительно прелестна. И сам Годар непременно
приволокнулся бы за нею... лет двадцать назад.
И вдруг эта самая блондинка остановилась против Годара:
— Простите, мсье, где здесь почта?
Годар собрался было ответить, но вспомнил; что и ему
самому нужно на почту: из Парижа могут прийти новые из-
вестия.
Он задыхался, с трудом поспевая за бойко постукивающей
каблучками блондинкой. Было стыдно признаться, что такой
аллюр ему уже не под силу.
Тому, что он отправился с нею на почту, блондинка, по-
видимому, придала совсем иной смысл, чем действительная
необходимость справиться о письмах. Но что ему за дело до
ее мыслей? Не станет же он за нею волочиться!
И тут внезапно все его праздные мысли исчезли, словно
выбитые из головы одним ударом: конторщик за решеткой
спросил блондинку:
— Я правильно читаю: рю Ларрей?
- Да.
Чувствуя, как под ним колышется земля, Годар впился
взглядом в узкий конверт, лежавший перед конторщиком:
«Ларрей, 7, редакция «Салон».
Годар выбежал на улицу. У дверей почты стояла цветоч-
ница. Годар купил несколько роз и, прислонившись к стене,
так как кашель совершенно обессилил его, стал ждать блон-
динку.
Заметив его одышку, она сама предложила на обратном
пути посидеть на бульваре. Она надавала ему кучу рецептов
домашних средств от кашля, которые применял ее папа.
Отдохнув, они пошли дальше. Не доходя до «Цюрхерхофа»,
блондинка протянула Годару руку.
Весь вечер Годар провел на вокзале, поджидая портье
«Цюрхерхофа». Рано или поздно тот должен был выйти
к поездам.
За пять франков портье охотно сообщил, что даму зовут
Сюзанн Лаказ.
Годар долго ворочался в постели: следует ли поделиться
открытием с Анри?
Какие основания могли быть у Годара не доверить капитану
Анри хоть что-нибудь из того, что знал он сам? А между тем
260
порой ему чудилось в Анри что-то, что не нравилось старому
контрразведчику.
«Кто знает,— думал Годар,— может быть, это и есть та
самая интуиция, без которой грош цена работнику контрраз-
ведки? Мало ли какие случаи знает наша практика!.'.»
Однако рано или поздно ему придется привлечь к работе
Анри или вызвать помощь из Парижа. Одному тут не спра-
виться.
Да, так и придется сделать: послать телеграмму генералу
с просьбой о подмоге. И не позже, чем завтра.
С этим решением Годар повернулся на бок и натянул на
ухо пикейное одеяло.
В это самое время Отто Шверер и Кроне встретились в не-
большом пригородном местечке Кассарато, в пятнадцати мину-
тах езды на восток от Лугано. Отто отпустил свой таксомотор
и пересел к Кроне. Когда машина тронулась, Кроне сказал
Отто:
— Познакомьтесь, капитан Пиччини.
Сидевший за рулем итальянец, не оборачиваясь, через
плечо, подал Отто руку и, дурно выговаривая немецкие слова,
сказал:
— Очень рад.
— Мы едем в Кастаньолу,— пояснил Кроне Швереру.—
Там вы увидите остальных.
Отто понял, что Пиччини — офицер овра, итальянской раз-
ведки.
Пятнадцать минут пути все молчали.
В Кастаньоле они остановились у калитки, на которой Отто
заметил дощечку с надписью: «Вилла Давеско». Они миновали
большой сад и вошли в неуютно обставленный дом. У дверей
веранды их встретил человек среднего роста.
Представляя его немцам, Пиччини сказал:
— Анте Павелич.
Отто посмотрел на него с интересом: этот бывший офицер
австрийской службы, а ныне вожак усташской организации
профессиональных убийц, имел ничем не примечательную на-
ружность.
Бросались в глаза только очень густые и очень черные
брови, под которыми прятались маленькие глаза пьяницы
е белками, изборожденными красными прожилками.
Все поднялись во второй этаж. В просторной комнате си-
дело трое черноволосых людей. Они громко спорили о чем-то
на незнакомом Отто языке. Павелич представил одного из них:
- Радованович Марко.
Поднялся огромный курчавый детина крепкого сложения,
261
с загорелым звероподобным лицом и пожал гостям руки, сжи-
мая их, как тисками.
— Первоклассный пулеметчик,— пояснил Павелич.— Мо-
жет стрелять с руки.
Павелич показал на следующего — маленького, сухого,
с длинными, зачесанными назад волосами и с рассеченным
пониже переносицы носом. Он был без пиджака, и под шел-
ковой рубашкой угадывалась твердая округлость мускулов.
— Хрстыч Петар, гранатометчик. Бросает на семьдесят
метров с ходу.
Хрстыч поклонился, как цирковой артист. Руки не подал.
Следующий, Вучич Иован, молодой, с бледным лицом и
блудливыми глазами, оказался стрелком из пистолета, за ко-
торого Павелич ручался, как за чемпиона.
Кроне изучал бандитов взглядом опытного барышника.
Отто заметил, что он остался доволен осмотром. Однако при
дальнейших словах Павелича лицо Кроне омрачилось. Выяс-
нилось, что король Александр отменил предполагавшуюся
поездку на швейцарские озера, где было бы удобней всего
разделаться с ним. Король решил совершить поездку по
Франции.
Покушение на короля следовало организовать по дороге
из Белграда в Париж.
— Лучше всего во Франции,— сказал Кроне.— Может
быть, удастся ликвидировать сразу обоих — Александра и
Барту. Мы организуем дело так, чтобы полиция Кьяппа не
чинила препятствий вашему въезду во Францию. Убийство
короля на французской земле скомпрометирует Францию.
Отто перехватил взгляд Кроне и прочел в нем то, чего
не могли увидеть другие, знавшие Кроне хуже. «А потом,—
говорил этот взгляд,— мы поймаем убийц Александра и отда-
дим их на растерзание югославам».
Усташи сидели молча и внимательно слушали. Только из-
редка, когда дело касалось каких-нибудь деталей технического
свойства, они вставляли свои замечания.
Когда совещание было закончено, Пиччини сообщил, что
в Лугано явились офицеры французского Второго бюро. Один
из них, майор Годар, уже держит в руках нить заговора. Если
его не убрать, он может провалить дело.
Кроне злобно поглядел на Пиччини: проклятый итальянец
раззадорил их разговорами о деталях плана и только после
этого преподнес свое сообщение, которое ставило весь план
под угрозу отмены.
— Один из ваших людей,— властно сказал Кроне Паве-
личу и повел глазами в сторону Вучича,— должен убрать
этого Годара теперь же.
262
Павелич отрицательно мотнул головой:
— Я не могу рисковать своими людьми ради какого-то
паршивого майора!
— Да, да,— спохватился и Пиччини,— это отборные люди.
Специально для короля!
Ни с кем не простившись, Кроне вышел, сопровождаемый
Отто. У ворот он без церемонии сел за руль автомобиля
Пиччини.
— Вам, мой милый Шверер, придется заняться этим Года-
ром,— сказал он по дороге.
— Но позвольте,— вспыхнул Отто.— Речь шла о короле!
Я не простой убийца, который...
Кроне перебил:
— Вы всегда тот, кого я хочу в вас видеть. Запомните это,
Шверер! В деле с королем мы обойдемся и без вас.
Отто молчал. Попасть в руки швейцарской полиции?.. Где
гарантия, что Отто удастся удрать раньше, чем поднимется
шум?
Кроне неожиданно затормозил. Не говоря ни слова, он
развернулся и поехал обратно к «Вилле Давеско».
У калитки они увидели растерянного Пиччини.
— Мой автомобиль! — крикнул было итальянец, но Кроне
не дал ему говорить.
— Нужно сделать так, чтобы в определенное время Годар
был там, где мы можем... им заняться.
— О, тут я не могу вам помочь! — сказал итальянец.
— Я выбью из вас душу,— грубо сказал Кроне,— если
вы этого не сможете.
Отто впервые видел Кроне таким.
— Когда и где вы хотите его видеть? — смиренно спросил
итальянец.
— Через час на станции Паццалло фуникулера Сан-Саль-
вадор. Там, где кафе! — приказал Кроне и уехал на автомо-
биле Пиччини, не обращая внимания на протесты итальянца.
12
Годар очнулся от тяжелого сна. Одеяло сползло ему
на лицо. Нечем было дышать. Он вылез из постели, чтобы
принять порошок веронала. Но потом передумал: решил не
откладывать до завтра отправку телеграммы. Присел к столу и
быстро зашифровал депешу простым кодом, который был ему
дан генералом для этой поездки. Годар просил прислать сюда
своего помощника с одним-двумя надежными людьми.
Сунув написанное в карман, Годар отправился на улицу
263
Кановы. Сдал депешу на телеграф и не спеша побрел
домой.
В звездном сиянии безлунной ночи внизу темнело озеро.
Где-то очень далеко, у поворота за Монте-Больо, как брошен-
ная на воду горсть светляков, переливался огоньками паро-
ход. Годар остановился и следил за ним, пока пароход не
скрылся за выступом горы.
С набережной доносились приглушенные звуки струнного
оркестра. Вправо, за Парадизом, подобно увешенному лам-
почками воздушному шару, высоко в небе сверкал огнями
ресторан на вершине горы Сан-Сальвадор. Его как бы удер-
живала от полета в черную бездну неба тоненькая цепочка
огней, тянувшихся вдоль линии фуникулера.
Вдыхая приторный аромат розовых кустов, перемешанный
с запахом раскрывшегося-табака, Годар медленнее, чем обыч-
но, приближался к своему пансиону. Улица была пустынна.
Вдруг он остановился. Навстречу ему послышались тороп-
ливые шаги. К своему удивлению, он узнал в поспешно при-
ближающемся пешеходе капитана Анри.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего... решительно ничего...
— Ты был у меня?
— Да. Мне, стало невыносимо скучно... Живем, словно
монахи... Давай поднимемся на Сан-Сальвадор, посмотрим на
город с высоты.
— Что же, давай,— без особой охоты ответил Годар.
У подножья величественной громады Сан-Сальвадор было
пустынно.
Вагончик фуникулера медленно потащился по крутому
склону. С первых же метров подъема открывался безгра-
ничный вид на Луганское озеро и на горы чуть не до итальян-
ской границы.
Оживление Анри внезапно прошло. Он сидел не только
молчаливый, но даже как будто подавленный.
Вагончик, громыхая, миновал железный мост над пропастью.
— Паццалло! — крикнул кондуктор.— Пересадка в другой
вагон.
— Почему пересадка?—удивился Годар, с неохотой вы-
лезая из вагона.
— Подъем будет вдвое круче,— сказал Анри.— Нет
смысла ехать дальше. Останемся здесь. Тут нам дадут вина.
Не ожидая ответа, Анри направился к веранде маленького
ресторана.
Годар лениво тянул дешевое кисловатое вино. Анри пил
жадно. Он приказал подать вторую бутылку.
Годар поглядывал на приятеля, пытаясь угадать, зачем
264
тому понадобилось тащить его сюда среди ночи. Незаметно*
для себя Годар закурил предложенную Анри сигарету,, хотя’
со дня приезда в Лугано дал себе слово не курить. Анри пред-
ложил вторую.
— Странный вкус у твоих сигарет,— сказал Годар. Он
уже не мог удержаться и, как прежде, прикуривал от еще не’
потухшего окурка.
Минут через двадцать Анри поднялся.
— Я сейчас вернусь, и мы поедем домой.
— Да, мне что-то захотелось спать от твоих дрянных па-
пирос.
Годар заплатил за вино и, подойдя к перилам, еще раз;
полюбовался панорамой. Появился ущербный месяц. В его
неуверенном свете озеро серебрилось широкою дорогой, и горы
казались выше и чернее. Прошло минут десять. Годар вер-,
нулся к столику. Лакей убирал стаканы.
— Мой спутник не возвращался?
— Он сел в фуникулер.
— Вы что-то путаете. Он не мог уехать без меня.
— Я отлично видел: он поехал вниз.
Сторож на платформе фуникулера ничего не мог сказать.
Ему хотелось спать, и он ничего не помнил, никого не видел...
Годар стоял у темного вагончика и машинально прислу-
шивался к тому, как вода с шумом вливалась в резервуар. Он
так задумался над странною выходкой Анри, что не заметил,,
когда кондуктор перекрыл воду и занял место у тормоза.
— Вы не поедете? — крикнул он Годару.
Годар вошел в пустой вагон. Кроме него, не было ни одного’
пассажира, но чувство непривычной нервной настороженности
заставило Годара переложить браунинг из заднего кармана
в карман пиджака и отодвинуть предохранитель. Он с трудом’
боролся с одолевавшей его сонливостью.
Глухо лязгала шестерня по зубьям рельса и трещала-
собачка тормоза, когда кондуктор сдерживал разбег вагона.
Показался черный провал пропасти. Под вагоном загудел
металл моста, словно катили огромную железную бочку.
Когда вагончик остановился в нижнем павильоне фунику-
лера, кондуктор поспешно сошел с площадки и открыл за-
слонку водяного балласта. Это был последний рейс...
К вечеру следующего дня капитан Анри явился в полицию^
и сделал заявление об исчезновении Годара. Ему предложили
осмотреть труп, найденный утром на дне пропасти, под мостом
фуникулера Сан-Сальвадор. Голова трупа была в таком виде,
что никто не взялся бы признать в нем майора Годара. Но на*
265
-левой стороне нижней губы виднелось что-то белое. Анри
узнал прилипший окурок своей сигареты и вздохнул с облег-
чением.
В тот же вечер Анри уехал из Лугано.
Капитан Анри и майор «Вермахта» Отто фон Шверер
почти одновременно вышли из вагонов. Первый — в Париже,
второй — в Берлине.
Капитан французской службы Анри сделал доклад началь-
нику бюро.
— Сто против одного: немцы никогда сюда не сунутся.
Они передоверили дело овра, чтобы остаться в стороне. А овра,
в свою очередь, использует мадьяр или усташей,— уверенно
сказал Анри.
— Все хотят выйти сухими из воды...— недовольно про-
говорил генерал Леганье.— Нужно принять меры к тому, чтобы
ни один из усташей не мог проникнуть во Францию. Позор
падет на наши головы, если мы не сумеем оградить короля
Александра на французской земле. За Барту я спокоен. Его
мы не дадим в обиду. Нужно сейчас же дать знать на
Кэ д’Орсэ, чтобы там не вздумали выдать визы этим разбой-
никам. Вы знаете их имена, Анри?
— Так точно, мой генерал,— и Анри перечислил имена
трех хорватов из шайки Павелича.
— Действуйте...
Через час капитан Анри был опять у генерала: оказалось,
что отдел виз уже имел указание кабинета премьера о предо-
ставлении въездных виз Павеличу, Радовановичу, Хрстычу и
Вучичу.
Генерал позвонил министру иностранных дел. Трубку снял
сам Барту. Леганье приказал вести запись разговора. Капитан
Анри внимательно следил за каждым словом. Хотя он слы-
шал только реплики генерала, но по ним мог догадаться, что
отвечал Барту.
Генерал: — Через вашу голову даются распоряжения
отделу виз?
Барту (вероятный ответ): — Что вы хотите, генерал?
Приказ канцелярии премьера!
Генерал: — Я решительно протестую против въезда этих
лиц!
Барту: — Премьер передал мне это как личную просьбу
старого маршала.
Генерал: — Поймите же, господин министр: впуская этих
убийц, вы ставите под угрозу жизнь короля Александра!
Барту: — Господин Кьяпп обещал мне принять меры.
Генерал: — А для вашей личной охраны он тоже обещал
»принять меры?
266
Барту: — Что вы имеете в виду?
Повидимому, при этих словах Барту рассмеялся, так как
генерал сердито проговорил в трубку:
— Я хотел бы так же смеяться, как вы, господин ми-
нистр, но, к сожалению, у меня нет для этого оснований.
В последний раз предупреждаю вас: въезд подобной ком-
пании во Францию — игра с огнем. Внешние союзы, огра-
ждающие Францию, могут оказаться разорванными одним
выстрелом!
Барту: — Слишком много для кучки гангстеров.
Генерал: — Вспомните один выстрел в Сараеве, дорогой
министр! А Гитлеру и Муссолини больше ничего и не нужно...
Вы разрешите мне переговорить с маршалом?
Петэн, в свою очередь, сослался на то, что его просил
о визах для усташей полковник де ла Рокк, он хлопотал за
«их как за политических эмигрантов, просивших у Франции
убежища...
Старый предатель в погонах «маршала Франции» не соби-
рался посвящать генерала Леганье в то, что уничтожение
Барту входило в план подавления в Третьей республике всего,
что еще было способно сопротивляться наступлению гитле-
ризма и своего собственного, французского фашизма, тайным
главою которого и был сам дряхлеющий маршал-изменник.
Наступил октябрь. В Берлине все еще шел дождь, но в Па-
риже светило солнце. Это не было жаркое сияние июльского
солнца, но все же дни стояли ясные и теплые.
В один из таких дней генерал Леганье, получивший новые
сведения о подготовке покушения на короля Александра, ре-
шил для страховки еще раз позвонить Барту. Разговор опять
был записан слово в слово. Начальник Второго бюро офици-
ально просил министра изменить церемониал встречи коро-
ля— не ездить в Марсель. Но Барту в двух словах доказал
генералу, что это абсолютно невозможно.
— И все-таки прошу вас, господин министр, — заявил
Леганье,— переменить пункт встречи. Что хотите, только не
Марсель!
— Поздно, поздно, мой генерал,— с обычной для него
веселостью ответил. Барту.— Надеюсь, что все ваши страхи
навеяны дурным сном, а дурной сон — результат плохого
пищеварения.— И старик рассмеялся.— Смотрите на меня,
дорогой генерал: никогда никаких кошмаров. Желудок дей-
ствует прекрасно. В мои годы!
Леганье на основании агентурных данных мог с уверен-
ностью сказать не только то, что охрана Барту поставлена иа
267
рук вон плохо, но... да, да, он знал: все, что случится в Мар-
селе, произойдет с ведома сюртэ, с ведома Кьяппа.
— В таком случае, господин министр,— заявил Леганье,—
прошу вас взять с собой двух-трех офицеров моей службы.
Барту опять ответил смеясь:
— Два-три от вас, два-три от Кьяппа... Нет, нет, у меня не
ноев ковчег, а всего лишь дрянной старый вагон, в котором, ве-
роятно, ездил еще Адам. Только для того, чтобы не обидеть
вас, возьму одного офицера. И баста, мой генерал, баста!
Положив трубку, Леганье приказал позвать к себе капита-
на Анри.
— Вы будете сопровождать господина Барту в Марсель.
Это необходимо. Мы должны знать все, что там произойдет,
если не сумеете этого предотвратить.
Через день, в субботу 8 октября, капитан Анри, с несессе-
ром в руке, подошел к вагону Барту, прицепленному к составу
курьерского поезда Париж — Марсель, и предъявил охране
свою карточку. Ему указали место в одном из купе, поодаль
от салона министра. Из окна этого купе Анри с интересом
наблюдал за неугомонным старцем, весело пожимавшим руки
провожающим. Трудно было поверить, что человек может
сохранить такую бодрость, пропустив через свои руки восемна-
дцать министерских портфелей. Заседать в восемнадцати каби-
нетах, восемнадцать раз быть свидетелем свержения прави-
тельства и сохранить способность смеяться, когда тебя уже
предупредили о том, что путь к девятнадцатому портфелю
тебе, вероятно, преградит бомба или пуля,— это не укладыва-
лось в сознании Анри.
Поезд был уже далеко от Парижа, когда Анри пригласили
в салон министра. Старик с интересом оглядел его, словно
оценивая достоинства представителя Второго бюро. •
Анри так и не мог решить, к какому заключению пришел
Барту.
— Прошу знакомиться, господа,— скороговоркой бросил
министр и пробормотал что-то неразборчиво.
Из сидевших вокруг стола Анри знал в лицо только Леже —
начальника кабинета министра, человека, пережившего на
своем посту многих шефов и составлявшего гордость мини-
стерства, так как служил «самому» Бриану. Сцепив пальцы
на столе перед собою, Леже смотрел в стоявшую перед ним
чашку кофе и, казалось, не слушал того, что быстро говорил
Барту. Лица остальных, выражавшие любопытство, были
обращены к министру.
— Уверяю вас, господа,— с живостью говорил Барту,—
мои выводы основаны на трезвом анализе обстановки и опыта
истории. Жюль Камбон говорил: «Я не хочу иметь ничего
268
общего с Советами. Я доволен тем, что мой возраст избавляет
меня от необходимости жать руки их представителям. Но если
бы я был у власти, то сделал бы все, что могу, для сближения
Франции с Россией. Франция нуждается в помощи России,
чтобы защитить себя от Германии. Без такой помощи она не
выдержит». Это печально, но это так, господа,— произнес
Барту и, обхватив двумя руками чашку, в которой поблески-
вала мутная смесь молока с эмсом, отпил несколько глотков.—
Камбон говорил: «В 1914-м русские солдаты в Мазурских
болотах выиграли битву на Марне».— И, быстрым взглядом
обежав лица слушателей, Барту добавил: — Это факт, господа.
Русские любят говорить, что факты — упрямы. А я не люблю
спорить с упрямцами, когда вижу, что спор кончается не в
мою пользу.— И он покачал головой.—А вы, Леже, что вы
думаете обо всем этом?
Леже поднял взгляд от своей чашки, посмотрел на минист-
ра и ничего не ответил, хотя взгляд его выражал согласие.
Чем больше Анри слушал министра, тем больше ему
казалось, что утвердившаяся за ним репутация величайшего
•хитреца и притворщика не соответствует действительности.
Анри знал, что о Барту говорили: «Иметь его в кабинете риско-
ванно, но иметь его вне кабинета опасно». Говорили’об его
оппортунизме, о способности предавать друзей, на ходу изме-
нять свое мнение по нескольку раз. И все это казалось Анри
несовместимым с тем образом добродушного, прямого весель-
чака, какой предстал ему теперь. Журналисты в разговорах
между собою тоже всегда хорошо отзывались о Барту: он
никогда ничего не скрывал от них. Только предупреждал, что
из сказанного не должно появиться в печати. И если журна-
лист обманывал его доверие, навсегда исключал его из числа
своих доверенных собеседников.
Судя по списку, лежавшему в кармане Анри, и сейчас за
столом должно было сидеть несколько представителей прессы,
а министр с необыкновенной откровенностью рассказывал
о своей последней поездке по Европе, когда он вел «битву за
восточное Локарно». В этой комбинации он видел противовес
милитаризирующейся Германии и, следовательно, спасение
Франции. Анри с удивлением услышал:
— Если мне не удастся осуществить этот план,— Барту
быстрым взглядом- обежал лица слушателей,— а мне кажется,
что это уже не удастся,— война неизбежна. А война породит
у нас большие, очень большие социальные перемены.— И он
насмешливо посмотрел на молчаливого Леже.— Не знаю, что
сделал бы на моем месте Бриан... Если бы я мог это знать, то
сделал бы то же самое.
Барту продолжал с такой легкостью, словно не говорил уже
269
по крайней мере полчаса безумолку, и таким тоном, будто
перед ним сидели не несколько журналистов и случайных
спутников, а по крайней мере весь кабинет или палата.
Анри смертельно захотелось курить. Он покосился на сосе-
дей: курил ли кто-нибудь в присутствии Барту. Папирос ни
у кого во рту не было, но на одной из пепельниц дымилась
едва начатая сигара. Анри быстрым движением вынул из
пачки сигарету и закурил с такой поспешностью, словно
боялся, что кто-нибудь его остановит.
Сквозь облачко дыма он посмотрел на Барту. Ему каза-
лось, что это облако служит прикрытием его любопытному
вниманию. Лицо министра выражало полное спокойствие. Его
быстрая речь, его воодушевление не давали никакого повода
подозревать какое-либо беспокойство. Барту был занят совсем
другими мыслями. Он вовсе не обольщайся насчет личных
качеств короля Александра и его режима. Но он был убежден,
что Югославия и союз с нею необходимы Франции. А раз
Франция нуждается в Югославии, старик готов был разыгры-
вать друга короля, поскольку тот держал в руках власть.
Он знал, что Александр сидел у себя в канаке, трясясь от
страха перед тысячью всяких опасностей, которые видел со
всех сторон. Барту был уверен, что рано или поздно Але-
ксандра убыот. Он знал, что король Александр боится маке-
донцев, боится своих собственных офицеров: если они смогли
с легкой совестью зарезать короля Георгия Обреновича и его
жену королеву Драгу, чтобы посадить на престол отца Але-
ксандра — Петра Карагеоргиевича, то почему им не зарезать
самого Александра?.. Александр боится своего собственного
брата Георгия, которого сумел посадить в сумасшедший дом,
но не решается убить. Барту знает, сколько усилий король
тратит на то, чтобы оградить себя от возможного появления
на воле принца Георгия. И Барту было досадно, что при-
ходится строить свою политику на дрожащем от страха короле.
Всего этого старик не сказал своим собеседникам. Он гово-
рил о другом:
— Франко-русский пакт должен быть коллективным. Он
должен быть согласован с другими договорами, по которым
Франция имеет обязательства. Этот пакт должен быть открыт
для всех: для Германии равно, как для России. Россия должна
быть втянута в европейскую систему, иначе этой системе —
конец.
Министр говорил, все больше оживляясь, возбуждаемый
проектом, казавшимся ему единственным выходом из полити-
ческого тупика, в который зашла Европа, а может быть, и
весь мир:
— Восточное Локарно, господа! Воодушевляемый идеей
270
спасения Европы от новой войны, надвигающейся еще прежде;,
чем загЛохло эхо выстрелов прошлой, я не испугался холодного
душа, которым меня облили англичане, как только я сунул нос
в Лондон. Но и там нашелся человек достаточно разумный,,
чтобы понять: без кардинального решения вопроса безопас-
ности на востоке Европы — конец. Конец всему, конец суще-
ствующему порядку и — да здравствует социальный катаклизм?
Кстати говоря,— весело заметил министр и, оторвав руку от
чашки с молоком, о которую грел ладони, показал на Леже:—
вот истинный автор проекта... Господин Леже, я говорю
о вас!
Начальник кабинета кивнул головой.
— И должен вам сказать, господа, что все шло бы пре-
красно, если бы этот долговязый тупица Риббентроп, едва
появившись в Париже, сразу не заявил в ответ на предложе-
ние Леже: «Никогда!» Чисто прусский ответ,— с усмешкой
сказал Барту.— Прусская система мышления... Леже, расска-
жите же, что было дальше!
Леже, не поднимая головы, проговорил:
— «Отказ от пакта будет серьезным шагом,— сказал я
Риббентропу.— Не хотите же вы сказать, что отказываетесь
включиться в какую бы то ни было систему безопасности?»
Тут начальник кабинета посмотрел на кого-то из сидевших
напротив него.
— Господин Риббентроп ответил мне: «Мы не примем уча-
стия в вашем восточном Локарно никогда!» — Что-то вроде
кислой усмешки проскользнуло по чертам Леже, и он доба-
вил:— При этом он громко зевнул, и, вытянув ноги, скрестил
их, повидимому полагая, что хорошо усвоил себе манеры бри-
танских дипломатов.
- — Представляете себе, господа, эту фигуру? — подхватил
Барту.— Немногим лучше этого господина оказался Бек. По-
видимому, он забыл, что его попросили о выезде из Парижа
потому, что поймали с поличным на шпионской работе, еще
когда он был тут военным атташе. Ничем другим, как только
хорошо оплачиваемой Гитлером приверженностью к фашизму,
нельзя объяснить позицию этого человека. Но это было бы
еще полбеды, если бы и сам Пилсудский не оставил во мне
убеждения, что варшавские круги безусловно предпочитают
немцев русским. Увы, господа, они сами не понимают, что
лезут в петлю. Рано или поздно она затянется на их шее.
Единственный, кто мог бы обеспечить безопасность Польши,—
Россия...— Барту некоторое время молчал, что-то вспоми-
ная.— Как жаль, что с нами нет нашей милой мадам Табуи.
Она могла бы вам рассказать, какое впечатление на нас про-
извел прием в Варшаве... да и в Кракове тоже. Полный отрыв-
271
ют века. Судьба этой страны будет тяжела, если ее правители
не одумаются...
— Или если она не найдет себе других правителей,—
сказал кто-то из журналистов.
Барту посмотрел на него, как на ребенка.
— К сожалению, мосье, вы не знаете, что такое фашизм.
Это не та болячка, которую легко сколупнуть. Может про-
изойти большое, очень большое кровотечение...
Разговор сразу увял. Барту подлил в свою чашку еще
немного эмса и сделал несколько глотков. Затем поднялся
и молчаливым поклоном отпустил собравшихся.
В Марселе тоже не было дождя. В четверг 6 октября на
освещенную солнцем площадь перед вокзалом вышли четверо
приезжих. Плащи были перекинуты у них через руку. Им
нечего было бояться промокнуть, как и вообще не нужно было
ничего бояться. Они находились под тайной охраной «Боевых
крестов» полковника де ла Рокка и всесильного префекта па-
рижской полиции Кьяппа.
Кроне вполне доверял этой охране и счел излишним посы-
лать в Марсель своих людей. Отто мог спокойно исполнять
-свои адъютантские обязанности у генерала Гаусса.
Вечером 8 октября Отто доложил генералу о приходе офи-
цера разведки с секретным досье.
Гаусс с интересом прочел очередную стенограмму раз-
говора, состоявшегося вчера, 7 октября, в Париже между
французским министром иностранных дел Барту и госпожой
Женевьевой Табуи и втайне от них записанного на пленку
службой Александера.
«Табу и. Вы, господин министр, возлагаете, повидимому,.
’большие надежды на свидание с югославским королем?
Барту. Да, теперь я действительно сделаю кое-что для
моей страны. Не хотите ли сопровождать меня в Марсель для
^встречи с королем Александром?
Табуи. Благодарю, я предпочитаю подождать в Париже.
Барту. А, так вы боитесь, что на меня будут снова
•покушаться?
Табуи. Что заставляет вас думать, что будет покушение?
Барту. Кажется, в Марселе открыт заговор...»
Гаусс вызвал полковника Александера:
— Если о заговоре знает Барту, значит, заговор открыт?
Александер улыбнулся:
— Это ничего не значит. Французы не обращают внима-
ния даже на открытые предупреждения прессы. И это сви-
детельствует о том, что нам не хотят противодействовать.
272
На следующий день, в воскресенье, Отто собирался поехать
вечером с Сюзанн в варьете и решил отдохнуть после обеда.
Но едва он успел улечься, как радиоприемник сообщил послед-
нюю новость’: в Марселе убиты югославский король и фран-
цузский министр иностранных'дел Барту.
Отто с досадой щелкнул пальцами: награда прошла мимо
него! Впрочем, и он имеет тут свою долю. Разве дело на
фуникулере Сан-Сальвадор не помогло осуществлению опера-
ции? Он получит свое с Кроне! Сегодня есть за что выпить
с Сюзанн!
Отто выпил бы, пожалуй, и двойную порцию, если бы знал,
что этот вечер явится его последним свободным вечером на
целые полгода вперед. Со следующего дня во всех военных
учреждениях и штабах Третьего рейха началась лихорадочная
работа, какой офицеры не помнили со времен мировой войны.
Для Германии путь к разрыву военных статей Версаль-
ского договора можно было считать открытым. Еще несколько
выстрелов в разных концах Европы — и заготовленный текст
закона о всеобщей воинской повинности можно будет опубли-
ковать. В могилу сошел едва ли не единственный министр
Франции, видевший далеко вперед. Несмотря на нависшую
над ним опасность третьего покушения — после неудавшихся
первых двух,— Барту пытался протянуть руку на восток: за
Одер, за Вислу, за- Днепр. Очередь из немецкого пулемета,
направленная рукою усташского наемника, купленного италь-
янскою овра на американские доллары, пришедшие через
кассу папского банка святого духа, пресекла эту попытку.
В этот же вечер, 9 октября 1934 года, генерал Гаусс прямо
из штаба приехал в свой любимый ресторан «Хорхер».
За своим столиком, в четвертой нише слева, он поднял рюмку
«Сан-Рафаэля» и сказал сидевшему напротив Прусту:
— За возрождение тевтонского воинства!
— Хох! — ответил Пруст. Он пил шампанское. Он не боял-
ся алкоголя. От него только делается лучше цвет его и без
того румяного лица.
В нескольких шагах от «Хорхера» на той же Лютерштрассе,
в своем корреспондентском бюро Роу с досадой скомкал листы
вечерних газет и бросил их в корзину для мусора. Он принялся
приготовлять коктейль. Это было его обычное питье такой кре-
пости, что у секретаря бюро Джонни от первого же глотка
глаза вылезали на лоб. Роу сам придумал коктейлю название
«Устр'и/^ц^’Гьннц. нравившееся ему своей нелепостью.
— К дййвдЗу^увдГруьщцохрипел Роу после второй рюмки.
IH. Пп?ППИ11Щ£Г111р^л,Г/сА f С/С(ИЗ /
— О ком вы, патрон?
— Дай вам бог никогда не дожить до сознания, что все,
что бы вы ни делали, делается впустую.
— Приятный тост,— рассмеялся Джонни.— Однако я все
же надеюсь, что со временем мир поумнеет.
— Мир, может быть, но Уайтхолл едва ли. Так и не сде-
лали ничего, чтобы заставить немцев заплатить подороже за
успех в Марселе... Этак они вовсе перестанут слушаться...
— Так мы возьмем их в работу!
— Кто это — «мы»?
— «Сыновья святого Георга»!
— Разве «Сыновья» еще не слились с лигой Мосли?
— Формально — да, но мы не дадим себя слопать никому,
Мосли мягкотел. Нужно более решительно перенимать здеш-
ние методы.
— Они вам больше нравятся?
— В этом смысле мы должны признать преимущество
немцев.
Роу приготовил себе новую рюмку коктейля, удвоив дозу
виски.
— А мне кажется, малыш, что англичанину не следует
перенимать ничего, что идет с континента. У нас свой путь,
своя жизнь: англичанин, дитя мое, никогда не может стать
европейским патриотом. Мы сами по себе; мы островитяне,
жители шестой части света. Вот что нужно понять нашим тупо-
головым куклам с Даунинг-стрит.
Джонни расхохотался:
— Первый раз вижу вас таким непоследовательным, па-
трон! Вы же только что топтали сообщение об убийстве Барту..
Значит, оно вас трогает?
— В той мере, в какой развязывает руки Герингу. Когда'
он построит свою воздушную армаду, островное положение-
нашего королевства станет фикцией.
— О-о! К тому времени мы окончательно договоримся*
с Гитлером!
— Вот тут-то вы и ошибаетесь, сынок. Ни с тем, ни с дру-
гим нельзя договориться по той простой причине, что ни одно-
му из них так же нельзя верить ни в полуслове, как нам са-
мим,— заявил Роу.— Мы не должны зависеть ни от Гитлера^
ни от Муссолини. Только тогда мы сможем не дать втянуть
себя в кавардак, к которому идет Европа.
— Никак не могу согласиться! Если мы с ними не объ-
единимся, то никогда не сможем переломить хребет комму-
низму.
Роу с отвращением отбросил корку лимона, которую с гри-
масой обсасывал.
274
— Вы не слишком сообразительны, дитя мое.— Он обмак-
нул в сахар новый ломтик лимона.— Один умный англичанин
сказал: «Мы являемся первым народом на земле. Чем боль-
шая часть мира принадлежит нам, тем лучше для человече-
ства». Правда, это чертовски смахивает на болтовню «фюре-
ра», но тем не менее верно,- потому что касается именно нас.
И именно потому, что это верно, нужно вспомнить то, что ска-
зал другой англичанин, тоже не дурак: «Большую часть тех
сражений, которыми мы завоевали Индию, вели наши войска,
составленные из индусов; почти все войны за покорение для
нас Африки вели для нас туземцы».
— Все это не так уж ново,— зевнув, заметил Джонни.
— Милый, не перебивайте старших! Все горе в том, что
мы теряем наши старые преимущества. Мы слишком далеко
пошли навстречу Гитлеру, а это может плохо кончиться.
— Мы должны были протянуть ему руку, если нам по
пути.
— В том-то и заключается парадокс: нам слишком по пути,
чтобы итти вместе. Дорожка слишком узка. Один непременно
должен с нее сойти. А рядом с дорожкой — болото или даже
пропасть. Вопрос — кто кого туда столкнет. Вопрос простой,
но, увы, неясный!..
А в вилле Берхтесгаден, заканчивая этот же вечер в тес*
ном кругу, Гитлер поднял бокал, как всегда наполненный
лимонадом, и провозгласил короткий тост:
— Итак, за конец наших неприятностей с Францией!
Геринг, Гесс и Геббельс тоже подняли бокалы'.
— И за нашего друга Лаваля!—сказал Гитлер.
— Эта скотина стоит нам слишком дорого, чтобы еще пить
за него,— возразил Геринг.
Гитлер посмотрел на часы и сказал:
— Да, теперь он уже принял портфель министра иностран-
ных дел Французской республики. За Лаваля, за Лаваля! —
Гитлер отстукал ногами под стулом чечетку.
Гесс подергал себя за мохнатую бровь.
— Я думаю,— сказал он,— что благодаря последним
событиям вопрос о Франции можно считать решенным.
— Да, можете считать его решенным,— проговорил Гит-
лер. И все поняли, что ему хотелось добавить «благодаря мне»,
но он тут же крикнул Геббельсу: — Ты с ума сошел, Юпп!
Геббельс с недоумением поглядел на Гитлера.
— Не торчи у клетки, ты разбудил Сисси.— Гитлер подо-
шел к клетке с канарейкой и, сложив губы трубочкой, почмо-
кал: — Тю, тю, тю... Сисси, нужно спать.
4Н*
275
На другом конце Германии, в расположенном над Рейном
дворце, носившем скромное название «Вилла Хюгель» и при-
надлежавшем семейству Крупп фон Болен унд Гальбах, этот
день не был отмечен никакими торжествами, хотя именно
к семейству Крупп события последних дней имели самое пря-
мое отнощение.
Причиной спокойствия, царившего в «Вилле Хюгель», было
то, что именно там, больше чем где-либо в другом месте, знали
обо всем, что должно было произойти, и о том, что еще слу-
чится в ближайшие дни. Хотя старый Густав Крупп был
не потомственным промышленником и коммерсантом, а всего
лишь дипломатом средней руки и даже вовсе не был Круппом,
а стал им лишь в силу специального «высочайшего» акта
Вильгельма II, когда женился на Берте Крупп, но за тридцать
лет хозяйничанья в величайшем европейском предприятии
средств уничтожения он не только впитал опыт своих пред-
шественников, но и приобрел все качества скупца. Он не при-
вык бросать деньги на ветер.
В свое время фельдмаршалы, кронпринцы и даже кайзеры
гогенцоллерновской Германии, турецкие паши и султаны, бол-
гарские и румынские монархи состояли на откупе фирмы
Круппа, чтобы раздувать военные бюджеты вооружения и
увеличивать армии. За сходные проценты они готовы были
перекачивать народные деньги в кассу Круппа в ^обмен на
пушки, на броню, на военные материалы и металл, предназна-
ченные к уничтожению в беспощадном горниле войны.
У старого Густава не было никаких оснований считать,
что паршивый ефрейторишка, которого они, магнаты Рура,
сделали главою германского государства, и рядовой авиацион-
ный капитан Геринг, которого Крупп одел, обул и вылечил
ст безумия на свои деньги, имеют право быть менее стара-
тельными, чем кайзеры и султаны. Круппу было необходимо
воссоздание немецкой армии, ему было нужно вооружение
Германии. Тайное или явное — ему безразлично. Он больше
не боялся огласки своей деятельности после того, как амери-
канцы влили свои миллиарды в тяжелую промышленность
Германии. Доллары Моргана смешались с марками Круппа
в единый поток, оплодотворяющий ниву германской индустрии
вооружений. Как в Рейне не отделишь воду Мозеля от воды
Иеккара, так не отделишь теперь марки от долларов, прибыли
Моргана от прибылей Круппа. Теперь у Круппа достаточно
надежные соучастники в деле вооружения Европы. Эти сумеют
заткнуть рот всякому, кто покусится на их прибыли. Значит,
дело пойдет. Вооружение Германии неизбежно вызовет воору-
жение Франции и Англии. Шнейдер и Виккерс были связаны
тайными отношениями с Круппом. Через них французские
276
налогоплательщики пошлют в Эссен свои франки, предназна-
ченные на пушки для уничтожения немецких солдат; англича-
не дадут свои фунты, не подозревая о том, что и они в конце
концов притекут в карман Круппа.
В свою очередь, вооружение Германии, с одной стороны,
и Англии и Франции — с другой, вызовет вооружением сател-
литов. Анкара, София, Белград, Бухарест, Прага — все начнут
скрести в карманах, чтобы что-нибудь послать Круппу, Вик-
керсу, Шнейдеру. А Крупп, Шнейдер и Виккерс отдадут долю
Моргану. Морган же пошлет деньги в Германию. Кровообра-
щение бога войны возобновится...
В тот вечер в курительной комнате «Виллы Хюгель» сидели
трое: сам старый Густав Крупп, его второй сын, Альфред, и
шурин Тило фон Вильмовский. Старик зябко ежился в глубо-
ком кресле напротив камина и щурился на огонь. Кокс горел
так ярко, что даже сквозь экран тепло приятно обвевало
больные колени старика.
Альфред и Тило сидели по сторонам курительного столика.
Все трое молчали, переваривая недавний обед.
Тишину нарушил Густав. Негромко, так, словно ему было
лень говорить, пробормотал:
— Кажется, Гитлер оправдает наши надежды, а?
— Такого расторопного малого у нас давно не было,—
ответил Альфред.
— Толковый парень,— согласился Тило.
— Можно сказать ему, что мы довольны... я доволен,—
проскрипел Густав. И после некоторого колебания приба-
вил:— Надо сделать ему подарок.
— Я дам приказ открыть ему счет под каким-нибудь услов-
ным именем,— предложил Тило.
— Только, пожалуйста, не в Берлине,— встрепенулся
Альфред.— Там кишит всякая дрянь, сующая нос в наши
дела.
— Гитлер отучит их от любопытства,— зло проговорил
Тило.
Но Густав перебил:
— Альфред прав: ты, Тило, можешь сделать подарок через
твой Лендербанк.
— Да, венцам до этого нет дела,— подтвердил Тило.—
Но было бы ошибкой ограничиться подарком фюреру. Наци
заслужили свое, вся компания.
— Разумеется,— не с очень большим воодушевлением от-
ветил Густав.— Но я вовсе не намерен отдуваться один?-
Пусть Пенсген и Пфердменгес примут участие. Эти в первую
очередь. А вот химиков хорошо бы выбросить из игры. Пусть
Гитлер останется без подарка от «ИГФЙ», а?
277
— Постараюсь, папа,— неуверенно ответил Альфред.—
Боюсь, однако, что Бош уже сунул ему что-нибудь.
— Так сунь вдвое! Машина должна вертеться на нашей
смазке,— сонно вымолвил старик.
Он концом ботинка отодвинул каминный экран так, что
яркий отблеск пылающего кокса упал ему на лицо. Старик
блаженно зажмурился и откинул голову на спинку кресла.
Альфред и Тило еще несколько времени молча сидели на своих
местах. Потом тихонько поднялись и, ступая на цыпочках,
покинули курительную. Густав не шевельнулся. Он спал.
В шестьдесят лет пищеварение требовало покоя.
13
Если не считать вступления СССР в Лигу наций, все
остальные политические события зимы 1934/35 года не имели
первостепенной важности и потому обращали на себя сравни-
тельно мало внимания европейского общества. В самом деле,
какому французу могло прийти в голову, что поездка Лаваля
в Рим, по частному приглашению Муссолини, будет иметь
неизмеримо большее значение, чем то, что Стависский подде-
лал на тринадцать миллионов франков облигаций Байонского
ломбарда?! Тринадцать миллионов франков — сумма, способ-
ная привлечь к себе внимание не одних только мелких буржуа.
Особенно, когда пошли скандальные слухи о том, что в деле-
же добычи принимали участие довольно высокопоставленные ли-
ца и почти открыто называлось имя все того же префекта париж-
ской полиции Кьяппа. Одно это легко могло затмить римскую
встречу Лаваля с Муссолини, тем более, что ни тот, ни другой
не старались рекламировать истинную суть своих переговоров.
Поэтому мало кто знал, что в январе 1935 года, в обмен на
мелкие и весьма условные уступки, Муссолини получил от Ла-
валя не только гарантию невмешательства Франции в афри-
канские планы Италии, но даже кусочек африканского побе-
режья, необходимый «дуче» для подготовки вторжения в Абис-
синию. А4ало кто знал, как беспокоило Муссолини отношение
к этому вопросу «африканской державы» Англии и как «дуче»
приплясывал от радости, когда разведка доставила ему копию
секретного доклада так называемой комиссии Мэрфи, реши-
тельно заявившей своему правительству, что Англия не заинте-
ресована в Эфиопии и что для нее было бы даже выгодно по-
явление там итальянцев. Никто, кроме самого «дуче» и его
посла в Лондоне, не мог бы сказать, во что обошлось итальян-
ской казне такое странное заявление англичан, противоречащее
здравому смыслу и очевидным интересам Англии. Впрочем,
278
Покладистостью Лондона и Парижа мог похвастаться не один
Муссолини. Гитлеру тоже удалось заручиться заверениями,
что вопрос о Саарской области является «чисто немецким».
Поэтому ему ничего и не стоило, присоединив к своим пропа-
гандистским плакатам дубинки штурмовиков, выколотить из'
саарцев нужный гитлеровцам результат плебисцита 13 января.
Саар был включен в рейх.
Этой же зимой приступил к своей деятельности скромный
молодой человек по фамилии Отто Абетц, приехавший во
Францию в качестве частного эмиссара Риббентропа. Лишь
очень немногие знали, что он появился в Париже вовсе не
для того, чтобы организовать сближение между интеллигентной
молодежью Франции и Германии, а для того, чтобы растлить
французов разных возрастов и положений и помочь фашист-
скому отребью Франции и ее политиканам-предателям бросить
их отечество в пасть нацизма.
Примерно в то же время в обратном направлении переехал
германскую границу посланец «доброй воли» британских про-
фашистов лорд Аллен Гартвуд. Все, что сказал ему Гитлер
об отсутствии у Германии агрессивных планов, этот лорд ци-
тировал потом в Англии, как страницы евангелия.
Предостережения советского правительства об опасности
отказа от принципов коллективной безопасности преступно
игнорировались правителями Европы. Словно в ответ на со-
ветскую ноту от 20 февраля, английское правительство 21-го
официально уведомило немцев о готовности начать двусторон-
ние переговоры о вооружении.
Далеко не все в Европе оценивали истинное значение этого
события, но в Берлине знали ему цену и 1 марта 1935 года
отпраздновали его торжественным парадом бомбардировочной
эскадрильи — первого официального детища Геринга.
Расследование дела об убийстве Барту было поручено пра-
вительством дряхлого Думерга сенатору Андре Лемери. Виль-
гельм фон Кроне мог спать спокойно: Лемери был активным
членом «Боевых крестов». Убийцы французского министра и
югославского короля продолжали оставаться под защитою
господина Кьяппа и де ла Рокка.
— Вы видите,— сказал Кроне Отто Швереру,— все
устраивается как нельзя лучше в этом лучшем из миров!
На этот раз их свидание не носило делового характера.
Они встретились в кондитерской за чашкою кофе. Это было
их первое'свидание вне служебной обстановки. Кроне держал-
ся, как хороший знакомый. Он отбросил газеты, в просмотр
которых был углублен.
279
— День, который вам стоит отметить в памяти! — сказал
он и постучал пальцем по столбцу газетного листа.—>Ла-
валь — талантливый негодяй. /
— Не имею чести знать.
— Вы, с вашей трусостью и пристрастием к бабам, никогда
не подниметесь настолько, чтобы войти в круг деятелей такого
полета!
— Чем он привел вас в такой восторг?
Кроне снова для убедительности постучал по газете:
— Выступление господина министра иностранных дел в Со-
вете Лиги наций! Лаваль доложил Совету Лиги, что убийц
Барту следует искать...— Кроне засмеялся.— Ну же, дога-
дайтесь, где?..
— Он, наверно, решил свалить все на итальянцев.
— В Будапеште, мой друг, он увел следы в Будапешт!
У Лаваля есть хватка. Он, по ^существу говоря, переносит
практику своей профессии трактирщика в политику. Говорят,
что белый галстук — единственное светлое место в его лич-
ности.
— И ваш Лаваль ничего не смог бы сделать, если бы хоть
один из усташей попал в руки французской полиции.
— Как бы не так! Во-первых, Кьяпп поклялся, что ни од-
ного из убийц не возьмет живьем. А трупы, как известно,
молчат.
Отто свистнул:
— Клятва Кьяппа!
— За нее было достаточно хорошо заплачено, чтобы она
заслуживала доверия даже в устах господина парижского
префекта. А кроме того, на всякий случай, в кармане каждого
усташа лежал билет коммуниста. Билет был, конечно, под-
дельный, но, честное слово, удайся Кьяппу предъявить прессе
труп коммуниста, история получила бы не худший резонанс,
чем фокус с рейхстагом! С тою разницей, что тут невозможны
были бы никакие разоблачения Димитрова... Повидимому,
мы совершили тут ошибку.— Он грустно покачал головою:—
Вот если бы вам хоть немножко ума, Шверер...
— Ну, вы уж очень,— обиделся Отто.
Кроне поднял рюмку и чокнулся с Отто.
— Вы трус. Из-за этого вы недавно лишились интересной
работы.
Отто настороженно поднял голову.
— Нам нужен был свой человек около вашего отца, гене-
рала Шверера,— пояснил Кроне.— Кто знает, что может
прийти в голову этому старому сумасброду.
— Кроне!
— Ну, ну! Не делайте вида, будто понимаете, что такое
280
сыновнее чувство.— Кроне отхлебнул коньяк и запил его глот-
ке^? кофе.
Он пересчитал блюдечки из-под рюмок, стоявшие у era
прибора.
— Вы, Шверер, даже неспособны пить, как мужчина.
А ведь сегодня стоило- бы выпить! Право, Саарский плебис-
цит— детская игра по сравнению с тем, что мы переживаем
сегодня. Кстати: как поживает ваш Гаусс? Все еще ворчит?
— Ну, что вы!
— Нужно изучать своих начальников, мой милый,— наста-
вительно произнес Кроне.— Начинается большая игра. Мы
должны знать каждый шаг этого старого фазана. Ясно?
Завтра мы должны с вами повидаться. Речь пойдет о вашем
старике.
— Об отце?
— Не валяйте дурака. Ведь пьян я, а не вы. Я говорю-
о Гауссе. Я назову вам лиц из его окружения, которые нас
интересуют. Тут каждое слово будет играть роль, понимаете?
— Понимаю,— ответил Отто. Он снова почувствовал себя
мельчайшим винтиком в сыскной машине — и только. Никаких,
перспектив, о господи!..
Отто поднялся.
— Мне пора.
— Идите, мой маленький трусишка,— пьяно-ласково про-
говорил Кроне.— И по случаю праздника поцелуйте Гаусса
в его синий зад, от меня, от Вильгельма фон Кроне. Ясно? Эй,
обер, почему у вас нет музыки? Нет, к чорту патефон! Вы.
разве не понимаете, что в такой день во всяком приличном
доме должно быть включено радио?! Я хочу слышать голоса
моих вождей, хочу слышать марши, топот ног солдат!.. Пет!
Живо!
Испуганный кельнер бросился к приемнику и повернул вы-
ключатель. Лакирован.ный ящик угрожающе загудел...
14
Приемник перестал гудеть. Послышался марш. Оркестр*
гремел медью труб и литавр. Пронзительно заливались
флейты.
— Что ни говори, а мы, немцы, мастера на марши! — про-
говорил Винер.— Трум-ту-тум, трум-ту-тум! Под этакую му-
зыку замаршируют и покойники. Послушай-ка, Труда!
Фрау Гертруда вместо ответа подошла к приемнику и
с раздражением повернула рычаг. Из ящика хлынула бара-
банная дробь и свист военных дудок. Еще поворот — хриплые
281
выкрики, похожие на лай простуженного дога. И снова бара-
баны, оркестр, истерический лай ораторов. Национал-социа-
листская Германия праздновала «исторический» день. Это про-
исходило 16 марта 1935 года, когда был назначен первый при-
зыв новобранцев.
— Прекрати же этот шум, Вольф! — рассердилась фрау
Гертруда.
Винер пристукивал носком ноги:
— Трум-ту-ру-тум!.. Вот и господин Фельдман скажет,
что это не так уж плохо. Ведь вы старый вояка, господин
-Фельдман?
Портной сидел на корточках у ног Винера и отмечал мел-
ком неверный шов на штанине.
— При этих звуках, господин доктор, я испытываю то же,
’что должен чувствовать бывший каторжник, когда слышит
звон наручников.
— Весьма патриотические образы.
— Я бывший старший ефрейтор... Как пиджачок?
— Вам не кажется, что проймы немного тянут? Видите,
какая складка идет от них по спине?
— Ничего не стоит сделать так, чтобы они не тянули... Но
-я вам скажу: теперь, когда я встречаю на улице офицера, то
начинаю хромать на обе ноги. Точно мне на старые мозоли
*надели новые ботинки... Вам нравится такой лацкан? Фрау
доктор, взгляните только, какой замечательный лацкан!
— Я вам говорю о проймах, господин Фельдман, а не
о лацкане,— раздраженно сказал Винер.— Теперь вы, пожа-
луй, напрасно стали бы беспокоить рейхсвер, даже если бы за-
торелись желанием сделать военную карьеру!
— Вы правы, господин доктор, проймы тянут. Но, скажите
мне на милость, чем такой немец, как я, отличается от всякого
другого? Мой дед и дед моего деда выросли здесь. Дедушка
получил свою военную медаль под Седаном за то же, за что я
свой «Железный 'крест» у Дуомона: за несколько стаканов
своей крови. При всякой переписи мы всегда писали в рубрике
национальности «немец». Так почему же теперь я должен пи-
сать «иудей»?
— А вам это не нравится?
— Это уже стоило жизни моему мальчику...— Портной
отвернулся.— Когда я вспоминаю, что с ним сделали на паро-
ходе его же товарищи, такие же немецкие мальчики, как
и он...
— Не совсем... не совсем такие же, господин Фельдман.
— Не бойтесь говорить со мною откровенно, господин док-
тор, как-никак мы с вами бывшие партийные коллеги.
242
Несколько мгновений Винер смотрел на портного, удив-
ленно моргая, потом спросил с некоторым испугом:
— Что вы имеете в виду?
— Разве мы оба не старые социал-демократы?
Тут Винер рассмеялся — громко и заливисто, схватившись
руками за трясущийся живот.
— Ну и чудак же вы, Фельдман! — задыхаясь от смеха,
проговорил он.— Можно подумать, что вы проспали несколько
лет. «Мы с вами старые социал-демократы!» — и Винер снова
рассмеялся.
— Разве я сказал что-то несуразное?—спросил портной.
— Продолжив свою мысль, вы, чего доброго, еще назовете
себя ближайшим родственником фюрера, поскольку «вы оба»
происходите от Адама.
— Нет, господин доктор, этого родства я не ищу.
— Ага, вот тут-то и зарыта собака! Вы не ищете, а я был
бы непрочь его найти.
— Я боюсь верить своим ушам! — воскликнул Фельдман.
— Так прочистите их хорошенько, и я вам повторю: с тех
* пор как социал-демократическая партия Германии саморас-
пустилась...
— Мы не самораспускались, доктор, мы рядовые члены.
Это вы объявили нас распущенными, вы, руководство.
— К счастью, руководство действительно принадлежало
нам, разумным людям, а не таким, как вы, милейший,— лю-
дям без прошлого и будущего, с одним сегодняшним днем.
— Я вас с трудом понимаю.
— А между тем это так просто: к власти пришли социа-
листы...
— Национал-социалисты!.. У вас поворачивается язык на-
зывать так этих разбойников?
— На вашем месте я не болтал бы лишнего. В случае чего
вас не спасет ваш старый железный крестик.
— Я знаю, они с удовольствием водрузили бы надо мною
большой деревянный.
— Потому что вы ничего не понимаете в истории.
— Такую «историю» я отказываюсь понимать. Это плохая
история, доктор.
— А мы считали тогда и считаем сейчас, что, уступив свое
место национал-социалистам, поступили именно так, как тре-
бовали интересы немцев.
— Разумеется,— иронически произнес портной,— тех нем-
цев, которые сидят в собственных виллах, немцев, которые, как
вы, владеют заводами или универсальными магазинами, ко-
пями или пароходствами,— таких немцев!
283
— В вас говорит нехорошая зависть, Фельдман, зависть к
вашим более удачливым и счастливым соотечественникам.—
Винер подумал и напыщенно добавил: — Германский народ
одобрил наши действия.
— Народ? — При этом вопросе Фельдман смешно сморщил
лицо и покачал головой.— Наши социал-демократические
бонзы всегда смешивали эти два понятия — народ и обыватель.
— Не будем заниматься столь глубоким анализом, дра-
жайший,— проворчал Винер,— сейчас не время!..
— Анализ? Какой уж тут нужен анализ!.. Разве это не
ясно само собой: не будь я евреем и не откройся у меня глаза
на правду только из-за того, что с меня хотят содрать шкуру,
наши социал-демократические 'вожди, болячка их задави, и
меня самого тоже передали бы нацистам, по списку, вместе
с живым и мертвым инвентарем своей, извините за выражение,
«партии».
— И это было бы куда полезнее для вас, чем противо-
стоять теперь всему народу!
— Германский народ! Соотечественники! А два миллиона
немцев, что сидят в концентрационных лагерях,— это не сооте-
чественники? Четыре миллиона безработных, которые сло-
няются по очередям за плошкой супа,— это не такие же
труженики, как мы все? Нет, господин доктор, наци — это
совсем особая порода! Их нельзя мерить вот этим простым
немецким метром...
— Вам следовало стать столь же необходимым государ-
ству, как, скажем, мой коллега доктор Хейнкель. Он уже по-
четный ариец!
— Самолетный фабрикант и портной — это же разница,—
вздохнул Фельдман.— Я тоже по-своему хотел стать необхо-
димым. Для портных господа военные никогда не были выгод-
ными заказчиками,— им всегда нужен кредит. Вы знаете ста-
рый стишок:
Ofizier, Herr Ofizier!
Goldene Tressen,—
Nichts zum fressen!1
И все-таки я взял двух военных клиентов. Один из них, гене-
рал Гаусс, получил повышение и перешел к Бенедикту. Только
потому, что тот берет двести марок за то, что у меня стоит
двадцать. А второй, фон Шверер, довольствовался чаще пере-
делками, а теперь взял да и уехал. И, говорят, надолго. Чуть
ли не в Китай.
— Вот как!—заинтересовался Винер и протянул Фельд-
ману сигару.— Кто вам говорил про Китай?
1 Офицер, господин офицер! Галуны золотые, а жрать нечего!
284
— Кто говорит с портным, господин доктор? Конечно, при-
слуга.
Винер покровительственно похлопал портного по спине:
— Когда вам будет нужно что-нибудь от генерала Шве-
рера, приходите ко мне.
Попыхивая сигарой, он снисходительно смотрел, как Фельд-
ман завертывает костюм в кусок черного коленкора. Может
быть, сто и двести лет тому назад такие же маленькие сгорб-
ленные предки Фельдмана так же бережно завертывали в по-
трепанный черный платок камзолы предков Вольфганга Ви-
нера. В общем все казалось ему довольно устойчивым на этом
свете. В каждую историческую эпоху существовали люди, но-
ровившие надеть на евреев желтый колпак. Большой беды,
по его мнению, в этом не было. Маленькое кровопускание — и
все...
Винер стоял перед портным большой, крепкий, на толстых
ногах, обтянутых голубым шелком кальсон. Тщательно подви-
тые волны холеной бороды закрывали галстук. Увидев себя
в зеркале, Винер подумал, что в одной этой бороде отражено
больше благополучия, чем во всей фигуре Фельдмана. Он с
наслаждением приподнял тыльной стороной ладони шелкови-
стый клин бороды и подержал его, точно взвешивая.
— С такою бородой можно чувствовать себя человеком,
а? — с усмешкой бросил он с высоты и, величественно подняв
голубую ногу, сунул ее в штанину, поддерживаемую портным.
Застегивая помочи, он поворачивался перед зеркалом.— Небо
и земля эти старые брюки и те, что вы принесли сегодня!
А ведь и те и другие — ваша работа.— Он дрыгнул толстою
ляжкой.— Это же штанина!
— Кто однажды сделал хорошо, может сделать хорошо
еще раз,— заискивающе проговорил Фельдман.
Потерять такого клиента? Этого еще нехватало! Проклятые
наци так издергали нервы, что иголка валится из рук!
— Еврею становится трудно работать, господин доктор.
Сказать до конца то, что он думает о наци, Фельдман уже
не посмел. За последнее время доктор Винер изменился.
Вероятно, это происходит из-за того, что его военные заводы
получают все новые и новые заказы от. наци. Этого не знают
только те, кто не хочет знать.
Портной так и ушел, ничего больше не сказав.
— Трудхен! — крикнул Винер в соседнюю комнату.— Ты
не находишь, что пора прекратить пользоваться услугами этого
еврея?
— Только потому, что он еврей?
— Он утратил чувство линии!
— А ты всегда хочешь покупать марку за пфенниг?
285
— Да, Трудхен, ты имела достаточно времени, чтобы по-
нять: твой муж может купить марку и за грош, но только не
в том случае, если она фальшивая. Л портной еврей в наши
дни выглядит именно так!
Она решила переменить разговор:
— Ты не забыл, что мы завтра у Швереров?
— Если правда, что он уехал в Китай, с визитом можно и
подождать... Пошли Эмме ее любимые хризантемы.
— Должна тебе сказать, что с некоторых пор Эмма прини-
мает меня довольно холодно.
— Пустяки, Трудхен,— ласково сказал Винер жене,— все
должно выясниться в ближайшие дни. Если все пойдет так, как
логически должно итти после сегодняшнего шага фюрера, мы
снова встанем на ноги.
— Мне нужно поговорить с тобою очень серьезно,— на-
чала было фрау Гертруда, йо в это время вошла Аста, а имен-
но о ней-то мать и собиралась говорить: между Астой и млад-
шим Шверером, охранником Эрнстом, началось нечто вроде
флирта. Фрау Гертруда хорошо понимала, чем это может кон-
читься для ее дочери в создавшейся обстановке.
Винер воспользовался первым попавшимся предлогом,
чтобы улизнуть из дому. В такие весенние дни его всегда не-
удержимо тянуло на улицу. Он даже не вызвал Лемке, а, сме-
шавшись с толпою, пошел пешком.
Он шел, делая в уме кое-какие расчеты и нет-нет погляды-
вая на встречных женщин.
Да, лед уже тронулся: первые военные заказы поступили
еще раньше, чем стало известно, что правительство решило не
считаться больше ни с какими ограничениями вооружений.
Но это еще далеко не все, на что рассчитывает Винер, в осо-
бенности после сегодняшнего события: всеобщую воинскую
повинность восстанавливают не для того, чтобы делать пара-
ды и выводить на них юношей с лопатами!..
При приближении к Виттенбергплатц Винера отвлекли от
размышления звуки военной музыки. Молодые парни с повяз-
ками, на которых чернела свастика, четко отбивали шаг. Они
были в штатском. От этого их шагающие по-гусиному ноги и
руки, напряженно выгнутые в локтях, с будто прилипшими
к бедрам ладонями, вздернутые подбородки и истуканоподоб-
ная неподвижность лиц — все казалось неестественным, не-
правдоподобным, как видение похороненной кайзеровской Гер-
мании. Но это были живые новобранцы первого гитлеровского
призыва. Ведь сегодня был первый день существования новой,
массовой германской армии, пришедшей на смену профессио-
нальному рейхсверу.
И вдруг все замерло. Застыла колонна новобранцев. Умолк
28G
оркестр. Повернулись лицом к площади прохожие: шуцмаж
поднял жезл!
Навстречу колонне из улицы Клейста выехало несколько
военных автомобилей. Флажок трепетал на сером крыле пе-
редней машины. В ней, откинувшись на спинку, сидел генерал-
Гаусс. Рядом с шофером, вытянувшись и не глядя по сторо-
нам, словно у него болела шея, восседал Отто.
Пруст сидел в следующем автомобиле вместе с еще
каким-то генералом. И в остальных автомобилях сидели^
офицеры.
При виде колонны новобранцев шофер Гаусса замедлил-
ход, давая им' время перестроиться, чтобы пропустить гене-
ральский поезд.
Отрывистая команда, быстрое построение. Новобранцы?
подняли руки. Гаусс нехотя притронулся двумя пальцами к ко-
зырьку. Чорт бы их драл с их дурацким воспитанием! Они?
могут поднимать свои лапы на праздниках и в пивных, где им;
угодно, но не в строю!..
Когда автомобиль Гаусса поровнялся с головою колонны,,
трянул оркестр. Морщины на лбу Гаусса разгладились.
В конце концов эти молодые дураки все-таки немцы, и он сде-
лает из них настоящих солдат. Он выпрямил свою длинную,
спину и снова приложил пальцы к фуражке.
Вырвавшись из скопления людей, автомобили понеслись
дальше. В заднем лежал огромный венок из живых роз. Этот
венок Гаусс возложит на могилу Шарнгорста — от имени ар-
мии и своего собственного. Кто он сам, генерал-полковник:
Гаусс, как не новый Шарнгорст новой Германии?
Венок был возложен на могилу. Были сказаны речи. Гаусс,
брезгливо отмахнулся от фотографов, и, предоставив другим
генералам позировать для вечерних газет, уехал.
Итак, шестнадцать корпусов и тысяча самолетов первой-
очереди — только начало. Гитлер лично приказал держаться
в официальных выступлениях едмого миролюбивого тона.
А ведь Гитлер теперь «верховный главнокомандующий» воору-
женными силами! Вислозадый ефрейтор добился-таки этого
‘ звания назло всем генералам! Ну, конечно, это простая фор-
мальность. Кто же поверит тому, что генералы дадут ему-
долго распоряжаться! Еще несколько актов, подобных сегод-
няЩнему — ремилитаризация Рейнской зоны, ликвидация
Польского коридора, возвращение Мемеля, аншлюсе Австрии,
присоединение Судет, возвращение кое-каких колоний,— и,
господина «национального барабанщика» можно будет сдать
в архив.
«Одним словом,— подумал Гаусс,— как только мавр сде-
лает свое дело... Но пока еще хайль мавр!»
287
15
Сэр Монтегю Грили всегда останавливался в «Адлон».
Поэтому его особенно неприятно удивило, что портье подсунул
ему длинную анкету, словно видел его впервые. Идиотские во-
просы анкеты свидетельствовали о том, что кого-то интересуют
обстоятельства совершенно частной жизни сэра Монтегю. О та-
ких вещах в Англии не посмел бы расспрашивать даже духов-
ник. Немцы, никогда не отличавшиеся особой тонкостью, как
видно, окончательно потеряли чувство меры!
Монтегю отослал анкету незаполненной и приказал слуге
больше не беспокоить его по пустякам. В самом деле, он при-
был сюда не для заполнения анкет! Политический термометр
Европы лез вверх непропорционально быстро по сравнению
с тем, как весеннее солнце нагревало воздух. Дела с Рейнской
зоной шли к очевидному и близкому концу. Для Монти это
не могло быть тайной. Не напрасно же он имел честь заседать
в секретном комитете по изучению рейнской проблемы! Фор-
мула Саймона о равенстве в вооружении давно сменила тезис
Болдуина о том, что граница Англии проходит по Рейну.
Шум, поднимаемый британскою прессой вокруг немецких угроз,
не больше, чем дымовая завеса для сокрытия от общественно-
го мнения истинного смысла событий.
Для Монти события эти имели двоякий смысл. Во-первых,
правительство его величества отказалось от точки зрения на
коричневую шайку как на неких выскочек, с которыми можно
иметь дело только негласно. Во-вторых, после занятия Гитле-
ром Рейнской демилитаризованной зоны не придется уже
сомневаться в дальнейшем движении немцев к поставленной
себе цели окончательного вооружения Германии. Последнее
соображение и было причиной тому, что Монти предпринял
поездку в Берлин. По секретным данным разведки Форейн
юффис, в критическом положении находится дело известного
знатока реактивной техники доктора Вольфганга Винера.
Монти понял, что есть возможность прекрасно устроить свои
дела путем сделки с Винером.
Монти проконсультировал вопрос с некоторыми отечествен-
ными специалистами и пришел к выводу, что если работы Ви-
нера увенчаются успехом, то в его руках окажется оружие,
которому не будет цены.
По мнению Монти, Винер находится в достаточно трудном
положении, чтобы согласиться на пятьдесят пфеннигов за
марку. Монти был окрылен самыми розовыми надеждами,
когда посылал Винеру приглашение прибыть для переговоров.
Однако он не учел ни упрямства и жадности Винера, ни новой
ситуации в Германии. Зачем Винеру было брать чужой мил-
288
лион за свои два? Конечно, приятно было бы очутиться под
защитой британского льва, но не в том случае, если за это
нужно позволить льву откусить тебе голову! Лучше подождать
еще немного и взять свое с Геринга. А в том, что Геринг к
нему придет, Винер был уверен.
Переговоры Монти закончились ничем, и он решил вер-
нуться в Англию. У него не было желания задерживаться
в Германии, так как он был убежден, что со дня на день
должны были произойти крупные события.
Ожидания не обманывали Монти, так как только из скром-
ности можно было назвать «предчувствием» точные данные,
имевшиеся в его распоряжении благодаря деятельности капи-
тана Роу и ему подобных.
Следуя по пятам за двигавшимися на запад немецкими
войсками, Роу достиг границы демилитаризованной зоны. Не-
сколько опередив затем остановившиеся на этой границе не-
мецкие части, он въехал в зону и прибыл в Кобленц.
Шофер такси, везший Роу с вокзала в гостиницу, отвечал
на вопросы односложно и неохотно. Любопытство Роу, по по-
•воду того, что думают в Кобленце о надвигающихся событиях,
осталось неудовлетворенным. Это был, пожалуй, первый шо-
фер, которого Роу не удалось расшевелить. Ну, нет так нет!
Найдутся другие источники первой информации! Роу распла-
тился с сумрачным шофером и вошел в турникет отеля «Мо-
нополь».
Шофер отъехал на угол и вынул газету. Он не раскрыл ее
во весь лист и не повернул к свету, как обычно делают шо-
феры, ожидая седоков. Он сложил газету длинною полоской и
загнул название так, чтобы его не было видно. Газета не при-
надлежала к числу тех, которые можно было здесь демонстри-
ровать. Это издание «Роте фане» выходило за границей, в Че-
хии. Попав в Западную Германию, она передавалась из рук
в руки, как величайшая ценность, объект постоянных поисков
полиции.
Не забывая поглядывать по сторонам, чтобы не быть за-
стигнутым врасплох, Лемке принялся читать:
i «Говард: Советский Союз опасается, что Германия и
Польша имеют направленные против него агрессивные наме-
рения и подготавливают военное сотрудничество, которое
должно помочь реализовать эти намерения. Между тем Поль-
ша заявляет о своем нежелании разрешить любым иностран-
ным войскам использовать ее территорию, как базу для опе-
раций против третьего государства. Как в СССР представля-
ют себе нападение со стороны Германии? С каких позиций, в
каком направлении могут действовать германские войска?
Сталин: История говорит, что когда какое-либо государ-
19. Поджигатели.
289
ство хочет воевать с другим государством, даже не соседним,
то оно начинает искать границы, через которые оно могло бы
добраться до границ государства, на которое оно хочет на-
пасть. Обычно агрессивное государство находит такие гра-
ницы. Оно их находит либо при помощи силы, как это имело
место в 1914 г., когда Германия вторглась в Бельгию, чтобы
ударить по Франции, либо оно берет такую границу «в кре-
дит», как это сделала Германия в отношении Латвии, скажем,
в 1918 году, пытаясь через нее прорваться к Ленинграду.
Я не знаю, какие именно границы может приспособить для
своих целей Германия, но думаю, что охотники дать ей гра-
ницу «в кредит» могут найтись.
Говард: Во всем мире говорят о войне. Если действи-
тельно война неизбежна, то когда, мистер Сталин, она, по
Вашему, разразится?
Сталин: Это невозможно предсказать. Война может
вспыхнуть неожиданно. Ныне войны не объявляются. Они про-
сто начинаются. Но с другой стороны я считаю, что позиции
друзей мира укрепляются. Друзья мира могут работать от-
крыто, они опираются на мощь общественного мнения, в их
распоряжении такие инструменты, как, например, Лига Наций.
В этом плюс для друзей мира. Их сила в том, что их деятель-
ность против войны опирается на волю широких народных
масс. Во всем мире нет народа, который хотел бы войны. Что
касается врагов мира, то они вынуждены работать тайно.
В этом минус врагов мира. Впрочем, не исключено, что именно
в силу этого они могут решиться на военную авантюру, как
на акт отчаяния.
Одним из новейших успехов дела друзей мира является
ратификация франко-советского пакта о взаимной помощи
французской палатой депутатов. Этот пакт является известной
преградой для врагов мира.
Говард: Если вспыхнет война, то в какой части света
она может разразиться раньше? Где грозовые тучи войны
больше всего сгустились — на Востоке или на Западе?
Сталин: Имеются, по-моему, два очага военной опасно-
сти. Первый очаг находится на Дальнем Востоке, в зоне
Японии. Я имею в виду неоднократные заявления японских
военных с угрозами по адресу других государств. Второй очаг
находится в зоне Германии. Трудно сказать, какой очаг
является наиболее угрожающим, но оба они существуют и
действуют. По сравнению с этими двумя основными очагами
военной опасности итало-абиссинская война является эпизо-
дом. Пока наибольшую активность проявляет дальневосточный
очаг опасности. Возможно, однако, что центр этой опасности
переместится в Европу. Об этом говорит хотя бы недавнее
290
интервью г. Гитлера, данное им одной французской газете.
В этом интервью Гитлер как будто пытается говорить миро-
любивые вещи, но это свое «миролюбие» он так густо пересы-
пает угрозами по отношению к Франции и Советскому Союзу,
что от «миролюбия» ничего не остается. Как видите, даже
тогда, когда г. Гитлер хочет говорить о мире, он не может
обойтись без угроз. Это симптом.
Говард: В чем, по Вашему, заключается основная при-
чина современной военной опасности?
Сталин: В капитализме.
Говард: В каких именно проявлениях капитализма?
Сталин: В его империалистических захватнических про-
явлениях.
Вы помните, как возникла первая мировая война. Она воз-
никла из-за желания переделить мир. Сейчас та же подоплека.
Имеются капиталистические государства, которые считают
себя обделенными при предыдущем переделе сфер влияния,
территорий, источников сырья, рынков и т. д. и которые хо-
тели бы снова переделить их в свою пользу. Капитализм в его
империалистической фазе — такая система, которая считает
войну законным методом разрешения международных противо-
речий, методом законным если не юридически, то по суще-
ству».
К стоянке подъехал еще один таксомотор. Его шофер, ве-
село свистнув, крикнул:
— Эй, Франц! Большое оживление на вокзале. Одни —
туда, другие — обратно. Давно не было столько пассажиров.
Постою здесь минут десять. Если не подвернется пассажир —
опять на вокзал. Сегодня ужин из двух блюд!
Лемке спрятал газету и закурил. Он ничего не ответил.
— Так поехали? — через несколько минут спросил шофери
— Постою тут,— ответил Лемке.
— Ты сегодня не в духе! — Шофер рассмеялся и уехал.
Лемке хотел было снова достать газету, но раздумал..
У него были основания к дурному расположению духа. По-
говаривали о предстоящем вступлении немецких войск в Рейн-
скую зону. Если прибавить к этим слухам бегство из зоны*
сепаратистов и антифашистов — а на то Лемке и шофер,.,
чтобы знать, кто приезжает и кто уезжает,— то картина полу-
чалась довольно унылая. Теперь ему становилось ясно и то,
что необычайный наплыв туристов из внутренней Германии
гызван вовсе не красотами старой немецкой реки. Лемке готов!
был дать руку на отсечение за то, что в чемодане большинства
приезжающих с той стороны туристов лежали коричневая'
рубашка и стальная палка штурмовика. Плохо, чорт возьми,
19*
291
совсем плохо! Значит, и Рейнланд, куда ему пришлось уехать,
почти бежать, после неудачной расклейки избирательных
лозунгов, перестал быть надежным убежищем. Однако именно
теперь, когда партия загнана в подполье, когда тысячи комму-
нистов брошены в концентрационные лагери, когда партия
нуждается в каждом человеке, находящемся на свободе, Лем-
ке не может думать о бегстве из Германии.
Если бы знать наверняка, придут ли сюда коричневые
дьяволы! Может быть, уже наступило время пустить в ход
заготовленную несколько месяцев тому назад, на всякий слу-
чай, шоферскую книжку на имя Бодо Курца? Да, решено,
сегодня он перестает быть Францем Лемке!..
...И опять шофер! И не только шофер. По указанию пар-
тии, полученному еще при бегстве из Берлина, перемена имени
означает и конец «отпуска» с того берега. Если Франц Лемке
должен был бежать из Берлина во избежание провала, то
у Бодо Курца чистый кильватер, ему нечего бояться, и он
должен вернуться туда, на боевой пост коммуниста-подполь-
щика... Да, много легче было бы стоять, как бывало, над
вращающимся патроном станка, не знать, что на тебе лежит
ответственность за это большое и такое трудное в нынешней
Германии звание — коммунист!.. Ну, хорошо, Лемке, а если те-
бе сейчас же, тут же предложат именно это: вот тебе станок,
вот десять марок ежедневного верного заработка и к тому же
безопасность, возможность вытащить сюда жену из ада еже-
часной смертельной опасности? Решайся же, Франц Лемке!..
Он рассмеялся, сунул руку за пазуху -и нащупал в кар-
мане обложку новой книжки на имя Бодо Курца. Не просто
нащупал, а крепко и ласково сжал ее в пальцах: эта
книжка — залог того, что завтра он сможет закончить свой
вынужденный «отпуск» из самого пекла гитлеровской Герма-
нии; залог того, что он снова может стать полноправным сол-
датом и полноценным бойцом антигитлеровской армии комму-
нистического подполья...
Лемке решил не ехать к вокзалу. Маркой больше или
меньше — это ничего не изменит в судьбе отбывающего в не-
известность Франца Лемке. Нужно ехать домой, в Лютцель.
Заодно он предупредит и Руппа, чтобы тот тоже принял меры
предосторожности. Вот не везет парню: который раз уходит
от коричневой банды, а она, как злой рок, преследует его по
пятам.
Поднявшись до Рейнплатц и обогнув памятник Гебену,
Лемке направился к набережной Мозеля, где в конторе
«Рейнский транспорт» служил Рупп Вирт. Тот как раз кончил
работу и снимал комбинезон.
Лемке крикнул в окно:
292
— Здорово, Рупп! Поедем-ка ужинать.
Рупп не каждый день ездил ужинать в автомобиле и с удо-
вольствием уселся рядом с Лемке. Но в тот момент, когда
Лемке уже тронул машину, из дверей конторы выбежал хо-
зяин и позвал Руппа обратно: нужно было получить на вок-
зале экстренный груз — несколько ящиков, прибывших в ад-
рес каких-то приезжих из Берлина.
Хозяин обрадовался, что под рукою оказался таксомотор
Лемке. Он уселсй в машину и вместе с Руппом поехал на
вокзал.
Через четверть часа все трое стояли перед багажной кас-
сой. Кладовщик показал на три длинных ящика с бросаю-
щейся в глаза надписью: «Осторожно! Астрономические при-
боры». Под этой надписью Рупп увидел и другую, заставившую»
его замереть с протянутыми было к ящику руками: «Получа-
тель г-н Эрнст фон Шверер». Эрнст Шверер! Рупп схватил за
рукав Лемке, уже взявшегося было за поклажу.
— Мы должны знать, что в этих ящиках!— взволнованно^
проговорил Рупп.
— Какое тебе дело до этих приборов? — удивился Лемке.
Рупп показал на имя адресата. Лемке протяжно свистнул.
— Я знал одного Шверера. Только того звали не Эрнст,,
а Эгон. Может быть, тут просто путаница в именах, а?
— Помнишь мою историю на рейнском пароходе?
— Так это он и есть? Все ясно.— Лемке покачал голо-
вой.— Если рейнцы недостаточно восторженно встретят вой-
ска Гитлера, у них в тылу окажутся молодчики с револьве-
рами и дубинками. -
— Мы должны посмотреть, что в этом ящике!— повторил
Рупп.
— Урони такой ящик с плеча ребром о мостовую — и он
сам разинет пасть,— сказал Лемке.— Если ты опознаешь
своего одноклассника, тогда покажем всей гостинице, что*
скрыто в его ящиках. Идет?
Навстречу им, от автомобиля, шел рассерженный задерж-
кой хозяин конторы. Он сам подхватил третий ящик, и через
пять минут автомобиль тронулся.
— Сдашь прямо в руки адресату, Рупп! — крикнул им
вслед хозяин.— За срочную доставку на такси дополучишь,
сколько будет на счетчике.
— Все ясно, хозяин!
— Куда ехать? — спросил Лемке.
— «Монополь»,—ответил Рупп.— Сволочи, останавли-
ваются в лучших отелях!..
Было решено, что если Эрнст Шверер окажется тем самым,
кого имел в виду Рупп, они уронят ящик на мостовую.
293
Портье тотчас вызвал Шверера.
— Для вас груз — астрономические приборы.
— Пусть принесут ящики! — приказал Эрнст.
У Руппа от волнения дрожали руки. Разбить багаж
клиента! Он понимал, что это значило для его хозяина, кото-
рому придется отвечать за убытки, если в ящике действи-
тельно вдруг окажутся хрупкие приборы. Но они с Лемке
должны осуществить задуманное! Они должны узнать, что
в ящиках. Если там находится тайно провозимое в Рейнланд
оружие, об этом немедленно будет знать весь Кобленц: на
улице достаточно прохожих.
Лемке вытащил из автомобиля первый ящик.
Не выдержав, Рупп насмешливо сказал:
— Не забыть бы предъявить Швереру счет на такси. Гене-
ральский сынок может заплатить!
Ни тот, ни другой не заметили, что при этих словах в двух
шагах от них остановился собиравшийся было войти в турни-
кет молодой коренастый человек. Оглянись Рупп на него, он
узнал бы Пауля Штризе.
Штризе наблюдал за тем, как Рупп взвалил ящик на
плечо и как, споткнувшись о край тротуара, уронил его на ас-
фальт. Ящик ударился углом. Крышка раскололась, и содер-
жимое ящика высыпалось на тротуар. Разве только слепой не
понял бы, что представляют собой обернутые в промасленную
бумагу металлические части! Это был разобранный пулемет.
Вокруг Руппа тотчас собралась толпа. Раздались возму-
щенные возгласы. Из подъезда выскочил побагровевший
Эрнст. Он все видел из-за стеклянной двери. И он бросился
к Руппу с поднятыми кулаками.
Но собравшаяся толпа была явно на стороне шофера.
Лемке успел крикнуть что-то о коричневых молодчиках Гит-
лера. Штризе пронзительно свистнул, вызывая из отеля своих.
Однако, прежде чем к нацистам пришла подмога, Руппу
удалось свалить с ног Эрнста и пробиться к автомобилю.
Лемке вскочил за руль. Когда толпа повернулась в сторону
высыпавших из подъезда «Монополя» соратников Штризе и
Эрнста, такси полным ходом мчалась прочь. Лемке уже не
интересовал исход стычки. Он слышал, как зазвенело стекло
огромной витрины, слышал громкий крик: «Долой Гитлера!»,
пронзительные свистки...
Перед отелем происходила свалка. Возле забытого всеми
разбитого ящика сидел на корточках Роу и с интересом раз-
глядывал части пулемета.
А Лемке нажимал на акселератор, спеша перебраться на
другую сторону Мозеля, чтобы немедленно покончить с офи-
циальным существованием Франца Лемке.
294
— А что мы будем делать с оставшимися у нас ящи-
ками? — спросил Рупп.
На той стороне Мозеля, в пустынном месте набережной
Лемке остановил автомобиль и бросил ящики в реку. Рупп
с сожалением смотрел вслед ценному грузу.
А Лемке, видя огорчение Руппа, сказал:
— Еще не время, мальчуган!
. 16
Собравшиеся в зале заседаний долго ожидали появления
Гитлера, заканчивавшего в своем кабинете происходивший
весь день прием иностранных гостей. Хотя содержание беседы
с каждым из этих гостей было почти одно и то же, Гитлер
принимал их поодиночке и старался при этом сделать так,
чтобы один не знал о визите другого. Гости эти были разных
национальностей. Последними оказались французский журна-
лист и два лорда, приехавшие из Англии специально ради
этого свидания.
Французскому журналисту Гитлер дал понять, что герман-
ское правительство в целом и он, Гитлер, в частности, счи-
тали бы его своим лучшим другом, если бы он взял на себя
миссию уверить французских читателей в том, что Гитлер
оскорблен в самых лучших, самых миролюбивых чувствах
к Франции «позорным» пактом, заключенным ею с Советским
Союзом. Гитлер готов предложить Франции любой договор
о ненападении, о дружбе и даже о союзе, если она согласится
порвать только что заключенный франко-советский пакт.
У него никогда не будет никаких претензий ни на один метр
французской территории, к которой он относит и Эльзас, и
Лотарингию, и любой другой клочок земли, который Франция
считает своим.
— Каждый француз должен это понять,— сказал Гит-
лер.— Только уверенность в том, что наша западная граница
в безопасности и что никакие узы не связывают вас с Совет-
ской Россией, может дать мне возможность исполнить мою
историческую миссию уничтожения коммунизма на востоке
Европы.
Этот довод, а особенно обещание не постоять перед расхо-
дами на пропаганду и на вознаграждение самого журналиста
оказались убедительными. Он покинул кабинет канцлера, гото-
вый стать глашатаем планов Гитлера.
Побывавшие у фюрера английские лорды уехали, тоже
обещав безусловную и твердую поддержку в Англии всех его
взглядов и намерений. В дополнение к доводу о необходи-
295
мости иметь свободные руки на востоке лордам не понадоби-
лось даже платить. Они были согласны поддержать любое
начинание фашистов в любой части света, если его целью
являлась борьба с коммунизмом.
Покончив с этими визитами, Гитлер вышел наконец в зал,
где ожидали генералы.
Для большинства собравшихся, приготовившихся к серьез-
ному обсуждению вопроса — вступать или не вступать в де-
милитаризованную Рейнскую зону, то, что произошло на сове-
щании, оказалось неожиданностью.
Гитлер с подчеркнутым невниманием выслушал мнение
генералов. Он нетерпеливо стучал по столу концом каранда-
ша, делал какие-то пометки в блокноте, подзывал адъютан-
тов и что-то шептал им на ухо. Всем было ясно, что вопрос
предрешен. Поэтому даже те, кто прежде собирался выска-
заться так, чтобы не отвечать ни за какое решение, принялись
в самых восторженных выражениях восхвалять план вторже-
ния. Но, к удивлению, Гитлер и им уделил не больше внима-
ния, чем своим оппонентам.
У большинства присутствующих возник вопрос: зачем же
он собирал совет, зачем делал из них дураков?
Только один полковник-лейтенант, бледный, с тыквообраз-
ной головой и оттопыренными ушами, сидевший немного
поодаль, за спиною Гитлера, и не принимавший участия
в прениях, знал, зачем здесь собраны генералы. План дей-
ствий, которые должны были начаться, принадлежал ему —
подручному фюрера. Этого офицера, долго остававшегося
тайным сообщником и военным советчиком безграмотного
«главнокомандующего», звали йодлем. Он знал, что скажет
Гитлер. Поэтому он был совершенно спокоен. Впрочем, сто-
ронний наблюдатель, который попробовал бы по внешнему
виду остальных присутствующих определить степень их взвол-
нованности тем, что произошло, и тем неизвестным, чему
предстояло произойти на свете, не угадал бы ничего. Лица
всех генералов были одинаково бесстрастны.
Гитлер несколько раз обводил взглядом эти холодные
маски, и карандаш его все нетерпеливее постукивал по блок-
ноту. Наконец ему, повидимому, стало не под силу сдерживать
рвавшийся наружу поток слов. Он прервал очередного ора-
тора на полуслове ударом ладони по столу.
— Приказ о вступлении моих войск в Рейнланд под-
писан,— раздался его хриплый голос.— В приказе я сказал:
при малейшем сопротивлении союзников наступлению моих
солдат открывать огонь из всех имеющихся средств!..
Он умолк и сделал паузу, чтобы еще раз обвести взглядом
лица генералов.
296
. Гауссу хотелось сказать Гитлеру, что подобный приказ^
равносилен смертному приговору армии и, может быть, Гер-
мании. Но Гаусс молчал. Гитлер не прочел на его лице ничего.
Голос Гитлера повысился. Он крикнул громче:
— Однако я должен предупредить: если хотя бы один мои
солдат сделает выстрел по французским войскам, то генерал,
которому этот солдат окажется подчиненным, будет в тот же
день расстрелян как изменник!
Взгляд Гитлера, остановившийся на лице Гаусса, и на этот
раз не прочел ничего, кроме холодной корректности.
И вдруг Гитлер, как трагик на сцене, с хрипом выкрикнул:
— Я приказываю: если в зоне будут войска, готовые ока-
зать моим солдатам сопротивление,— остановиться!.. Отсту-
пить!..
Подобная непоследовательность озадачила Гаусса, но зато
он мог считать себя удовлетворенным: Гитлер испугался!
Однако даже и теперь Гитлер не заметил бы на лице
Гаусса ни малейшего признака торжества.
— Господа! — Гитлер оперся рукой о край стола и рыв-
ком поднялся с кресла. Его неуклюжее тело подалось вперед,
глаза выкатились из орбит. Он крикнул, судорожно выбрасы-
вая руку в сторону генералов, словно пытаясь хоть чем-нибудь
заставить их ожить.— По моим данным, приказ уже известен
кабинетам Лондона, Парижа, Рима...
«Ага, полный отбой!» — злорадно подумал Гаусс.
И, словно откликаясь на его мысль, Гитлер сердито посмо-
трел в его сторону. Игра, казалось ему, делается все более
напряженной. Кто знает, на какое число у Гаусса замышлено
убийство фюрера?..
Возможного заговорщика Гитлер видел теперь едва ли не-
в каждом генерале...
При этой мысли, преследовавшей его теперь постоянно и
всюду, Гитлер внезапно забыл все, что собирался еще сказать
генералам. Он торопливо выкрикнул:
— Я убежден, что войска французов покинули Рейнскую
зону окончательно!
Впервые за все заседание генеральские монокли слегка
изменили угол относительно председательского места. Словно
легкий ветер пробежал по лицам генералов и заставил их
одновременно повернуться. Послышался негромкий голос
министра иностранных дел барона фон Нейрата:
— Мой фюрер... Вы, очевидно, упустили из виду, что,
в этом сложном деле не менее важно, нежели поведение
французов и англичан, мнение Америки. Наше вступление
в область Рура может вывести американцев из состояния сто-
ронних наблюдателей.
297
Гитлер без церемонии перебил его:
— Я ничего не упустил из виду. Даже того, что, невиди-
мому, забыли вы! — вцепившись в край стола, словно хотел
его сдвинуть, крикнул Гитлер.— Кто, по-вашему, как не быв-
ший американский президент, заявил, что целью его жизни
является уничтожение Советской России? Преемники Гувера
•будут со мной, как только поймут, что я — и никто другой! —
позволю им спокойно спать, избавлю их от кошмара надви-
гающегося на мир большевизма. А могу ли я это сделать,
пока не получу Рура?..
И тут снова, как по команде, все генеральские монокли
повернулись к Нейрату.
Гитлер заметил это и испугался. Он думал, что они ждут
новых возражений дипломата и что эти возражения послужат
сигналом к общему наступлению против него, Гитлера.
Он в изнеможении закрыл глаза и упал в кресло. Но тот-
час же вскочил и выбежал из зала.
Он бежал тем поспешнее, чем острее чувствовал на своей
спине взгляды оставшихся в зале генералов. Он панически
боялся этих взглядов, искал от них спасения.
Он пробежал сквозь кабинет и стремительно влетел в убор-
ную. Ударом ноги с треском захлопнул за собой дверь и по-
спешно опустил защелку замка. Прислушался, словно боялся
погони. Несколько минут стоял, прислонившись к стене и тя-
жело дыша. Расслабленными шагами подошел к умывальнику
и подставил лицо под струю воды.
Генералы покидали зал.
— Великолепно разыгранный блеф! — тихонько сказал
Пруст.
Гаусс с неприязнью посмотрел на вздыбившуюся щетку
его усов и сухо произнес:
— Успех блефа чаще всего зависит от глупости против-
ника.— Он щелчком сбросил с рукава упавший на него
пепел.— На месте англичан и французов я расстрелял бы
кое-кого из их министров. А заодно и некоторых генералов.—
И, подумав, добавил: — На наше счастье, они этого не
делают...
17
С каждым годом, с каждым месяцем становилось яснее,
что Европа живет на пороховой бочке, к которой все быстрее
приближается огонь фитиля, зажженный на Дальнем Востоке
японцами с молчаливого попустительства Англии и Соединен-
298
ных Штатов Америки. С каждым годом, с каждым месяцем
становились убедительнее доводы, приводимые Советским
Союзом в пользу необходимости самых решительных и притом
неотложных мер к укреплению мира и безопасности народов.
Его первым призывом был призыв к разоружению. Дально-
видным советским политикам было ясно, что оружие, кото-
рого не хотят выпускать из рук империалисты Франции,
Англии и Италии, оружие, которое тайно готовили для себя
немцы и так же тайно продавали немцам те же французы и
англичане, не могло долго оставаться мертвым грузом на
складах. Оголтелые поборники вооруженного способа решения
международных проблем должны были пустить в ход свои
арсеналы, хотя бы ради того, чтобы приняться за их возобно-
вление и вновь стричь купоны акций военной промышленности.
Отлично сознавая бессилие пресловутой Лиги наций как
инструмента мира, советское правительство все же вступило
в нее, готовое сделать все, чтобы укрепить всеобщий мир, так
же, как оно много лет настойчиво и последовательно оберегало
народы Советского Союза от угрозы войны.
Начиная с сентября 1934 года, когда Советский Союз со-
гласился войти в Лигу наций, его делегаты неустанно боро-
лись против опасности агрессии. Они вносили убедительные,
неотразимо документированные предложения на многочислен-
ных международных конференциях. В сентябре и ноябре
1934 года, в апреле, октябре, ноябре 1935 года, семь раз
в течение 1936 года советское правительство ставило вопрос
о полном или частичном разоружении. Его представители вы-
ступали в Женеве, Лондоне, Лозанне: «Разоружение — вот
первое, что следует сделать для обеспечения мира!» Но деле-
гаты других стран извивались ужами, чтобы, «сохранив лицо»
перед общественным мнением, избавить своих хозяев от необ-
ходимости бросить в мартен хотя бы одну заржавевшую
саблю. Советское правительство заключало договоры о ненапа-
дении со всеми государствами, соглашавшимися их подписать.
Но его дипломатические противники делали все возможное,
чтобы заранее обречь эти договоры на бездействие.
. Однако, чем отчаяннее делались попытки капиталистов
«спасти войну», тем яснее становилось народам Европы, куда
тянут их правительства. Все с большею надеждою простые
люди Франции, Англии и других стран обращали взоры в сто-
рону СССР. Чем яснее мир простых людей видел, что госу-
дарство рабочих и крестьян, руководимое коммунистами,
является великим поборником мира, тем с большим доверием
приглядывались они к коммунистам в своих собственных
странах, тянулись к ним, доверяли им. Назревали новые битвы
демократии против поджигателей войны.
299
В те дни, когда британский и французский кабинеты со-
брались для обсуждения вопроса о нарушении Германией Ло-
карнских соглашений, не было предпринято ничего, что могло
бы внушить немцам опасение.
Позже собрались вместе британские, французские, бельгий-
ские и итальянские министры, но и они не захотели догово-
риться об оказании сопротивления Гитлеру. Каждый здраво-
мыслящий француз видел, какую смертельную опасность для
Франции представлял ставший на ноги германский милита-
ризм. И каждый здравомыслящий англичанин так же ясно
понимал, какую опасность это составляет и для Англии. Увы,
к мнению этих трезво рассуждающих французов и англичан
не прислушивались при решении жизненно важных вопросов.
Эти вопросы решала кучка темных политических дельцов, хотя
они и составляли неоспоримое меньшинство.
Именно из этих дельцов и состояло «больщинство»
в Лондонском зале, где 17 марта 1936 года на заседании
Совета Лиги наций выступил советский делегат. Устами совет-
ского делегата заговорили простые люди обоих полушарий,
желавшие разогнать дымовую завесу дипломатических интриг.
За этой завесой скрывались маневры, направленные к развя-
зыванию войны на востоке против Советского Союза.
К словам советского делегата жадно прислушивались про-
стые люди в Европе и Азии, в Америке, в Африке, в Австра-
лии — всюду, где опасная игра правителей и безответствен-
ных парламентских болтунов с огнем войны вызывала тревогу
и гнев народа.
Советский делегат говорил:
«Я не стану отнимать ваше время соответственными цита-
тами из германской периодической печати, из германских
учебников, германских научных трудов, германских песенни-
ков,— я позволю себе только напомнить вам политическое
завещание нынешнего правителя Германии, которое вы най-
дете на 754-й странице второго тома мюнхенского немецкого
издания 1934 года книги «Моя борьба»:
«Политическое завещание немецкой нации в сфере ее внеш-
ней деятельности будет и должно навсегда гласить: не допу-
скайте никогда возникновения двух континентальных держав
в Европе. В каждой попытке организаций на германских гра-
ницах второй военной державы, будь то хотя бы в форме об-
разования способного стать военной державой, государства,—
вы должны видеть нападение на Германию и считать не
только своим правом, но и своей обязанностью воспрепятство-
вать возникновению такого государства всеми средствами,
вплоть до употребления силы оружия, а если такое государ-
ство уже возникло, то снова его разбить».
ЗбО
Вот, господа, для каких целей Германии требуется реми-
литаризация примыкающей к Франции Рейнской зоны. Речь
идет о создании гегемонии Германии на всем европейском кон-
тиненте, и я спрашиваю: должна ли й будет ли Jbrfa наций
потворствовать осуществлению этой задачи? Я вам читал не
случайную статью в газетах, а документ, который автор сам
характеризует как политическое завещание нынешнего прави-
теля Германии, который дает квинт-эссенцию всей его внешней
политики. Какое значение имеют наряду с этим документом
отдельные политические речи и заявления, произнесенные
с политической целью в тот или иной момент, приспособленные
к психологии части тогр или иного народа для достижения
определенных временных целей? Такие речи и заявления нахо-
дятся в таком же отношении к прочитанному мною основному
документу, как временное тактическое прекращение стрельбы
на одном участке театра военных действий к основной страте-
гической цели всей кампании...»
На следующий день после этой речи выступил в Совете
Лиги британский делегат Антони Иден. По его мнению, вы-
ттупление Германии не представляло опасности для Англии,
а следовательно... и для мира.
Итальянец Гранди попросту одобрил акцию Гитлера.
Призыв Советского Союза к объединению сил для борьбы
против агрессии, нашедший горячий отклик в сердцах простых
людей всего мира, встретил решительный отпор в зале Лиги
наций...
В гитлеровской Германии трубили фанфары.
Генерал-полковник Гаусс имел основания в дружеской бе-
седе заявить своему бывшему однополчанину, а ныне мини-
стру иностранных дел барону фон Нейрату:
— Мир становится на голову! Ефрейтор, которого я за
одно слово возражения закатал бы в штрафную роту, высек
меня, как мальчишку. Не очень-то легко с седою головой и
с моими погонами чувствовать себя школьником!
— Я махнул рукой на самолюбие,— ответил Нейрат.
На несколько минут воцарилось молчание*. Гаусс небрежно
перебирал разбросанные по столу газеты. Но вот его взгляд
остановился на листе «Тан». Он прочел несколько строк под
крупным заголовком и, ударив пальцем по листу, воскликнул:
— Именно об этом я и говорю!
— Что такое?
— Разговор Молотова с каким-то французом.
— Знаю...
— Все же послушай,—сказал Гаусс и прочел:
301
«Ш а с т е н э. Какова позиция советского правитель-
ства в настоящем международном кризисе? Не считает ли оно,
что военная реоккупация левого берега Рейна, позволяя Гер-
мании построить линии укрепления вдоль французской гра-
ницы, имеет, прежде всего, целью предоставить Германии
большую свободу для наступления на Востоке?
Молотов. Ремилитаризация Рейнской области несо-
мненно усилила угрозу для стран, находящихся к востоку от
Германии, и, в частности, для СССР. Не видеть этого было бы
неправильно. Тем не менее ввод германских войск в Рейнскую
область, пограничную с Францией и Бельгией, и создание ук-
реплений вдоль франкц-бельгийской границы, в нарушение
известных международных договоров, означает угрозу, прежде
всего, в отношении западных соседей, Франции и Бельгии.
В связи с этим нам понятно особое беспокойство во Франции
и Бельгии.
Ш а с т е н э. Поскольку из этого ясно вытекает, что инте-
ресы Советского Союза и Франции в настоящем международ-
ном кризисе в известной степени одни и те же, возникает
вопрос о том, как действовать перед лицом этого кризиса и
какова по отношению к нему позиция советского правитель’
ства?
Молотов. В связи с вашим вопросом я могу сослаться
на опубликованную сегодня в газетах речь тов. Литвинова
в Лондоне. Она бросает яркий свет на политику Советского
правительства в отношении теперешнего международного
положения и освещает это положение в целом, что освобо-
ждает меня от подробного развития этой темы.
Шастенэ. В случае, если бы Германия предприняла на-
падение на западе, и в случае, если бы Польша осталась ней-
тральной, какую помощь мог бы СССР практически оказать
Франции? Вопрос имеет немного стратегический характер.
Повидимому, помощь со стороны СССР означала бы помощь
через Румынию и Чехословакию. Нейтралитет Польши,
однако, в значительной степени затруднил бы действия СССР.
Как практически могла бы быть осуществлена советская по-
мощь Франции?
Молотов. Для того, чтобы ответить на этот вопрос,
нужно было бы знать конкретную обстановку, в которой при-
шлось бы его решать. Вся помощь, необходимая Франции
в связи с возможным нападением на нее европейского госу-
дарства, поскольку она вытекает из франко-советского до-
говора, который не содержит никаких ограничений в этом
отношении, Франции была бы оказана со стороны Советского
Союза. Помощь была бы оказана в соответствии с этим
договором и политической обстановкой в целом».
302
Гаусс поверх газеты вопросительно посмотрел на Нейрата.
— Тебе не кажется, что именно там, в России, следует
искать решения всей этой путаницы?
— Никакой путаницы нет,— отрезал Нейрат.
— Я говорю о том, что в этой игре нас может ожидать
много неожиданного.
— Мы стараемся предусмотреть, что можно.
— И ты серьезно думаешь, что русского медведя можно
обложить, не опасаясь получить от него смертельный удар?
— Фюрер и рейхсканцлер думают именно так.
— Меня до сих пор воротит, когда эти два слова произно-
сят вместе,— с отвращением сказал Гаусс.— Я с молоком
матери всосал уважение к званию канцлера Германской
империи.
Нейрат с насмешливой миной развел руками:
— И тем не менее...
— «Фюрер, фюрер»! В конце концов, можешь ты хоть
мне-то сказать твое собственное мнение?
— Мое собственное мнение?..— Нейрат пожевал губами
и, словно сожалея о чем-то, покачал головою.— Послушайся
совета старого друга...
- Ну-с!
— Постарайся ни от кого не добиваться «собственного
мнения». Особенно от тех, к кому хорошо относишься. Тебе
следует понять: только имея во главе Гитлера, мы добьемся
того, чего хотим. Такова обстановка... Так думают и наши
друзья там...— Нейрат неопределенным взмахом указал
куда-то в угол комнаты.— Там, за каналом, и еще дальше,
за океаном.
— Первый раз в жизни я чувствую себя чем-то вроде ла-
кея у торговца ножевыми изделиями.
— Чемберлен — человек воспитанный.
— Ты думаешь, англичане не дадут нам понять, что мы
занимаем положение слуги?
— Во всяком случае, до тех пор, пока мы будем им
нужны.
— Все-таки может стошнить.
— Настоящая работа никогда не делается в белых перчат-
ках. Во всяком случае, наши сомнения оказались напрасными:
ефрейтор получил обратно Рейн. Завтра мы ставим вопрос
о Мемеле и Данциге. А там вернем себе и колонии...— Ней-
рат помолчал.— Сказать тебе правду, я чувствую себя, как
старый конь, отвыкший от хорошего ездока и вдруг снова
почувствовавший твердую руку.
— Я всегда предпочитал быть ездоком,— сказал Гаусс.
— Если нельзя взять приз в седле, то нужно участвовать.
303
скачке хотя бы под седлом. Правда, мундштук довольно
противно режет рот. Зато я знаю, барьеры будут взяты.
Croyez moi, ecuyer parviendra a son butl1
— Если он свернет себе шею на банкете, я не заплачу.
Flo беда в том, что в таких случаях и лошадь ломает себе хре-
'бет. А в данном случае лошадь...
— Est-ce moi?1 2— рассмеялся Нейрат.
— Malheureusement I’Allemagne!3 — резко сказал Гаусс.
— Mais non! II gagnera son jeu.4
Гаусс засунул худой палец между дряблою шеей и ворот-
ником на том месте, где торчал конец ленты с большим кре-
стом ордена. Он скорчил гримасу и потянул воротник так,
словно он стал ему вдруг тесен.
— Если ты заедешь ко' мне в министерство, я дам тебе
прочесть один документ...— сказал Нейрат.
- Да!..
— На днях Гитлер беседовал в моем присутствии с Гали-
факсом. Лорд говорил от имени Чемберлена.
— И что же?
— Деликатное прощупывание того, как бы мы отнеслись
к широкой сделке с Англией и Францией.
— Ты не думаешь, что это вранье?
— Почему же? Консерваторы на этот счет довольно после-
довательны. Галифакс прямо сказал, что в известных кругах
Англии фюреру отдают должное, как человеку, уничтожив-
шему коммунизм в Германии и преградившему ему путь на
запад.
— Пожалуй, это единственное, что их устраивает.
— Ты поверхностно смотришь на вещи,— с укоризной
•сказал Нейрат.— Галифакс намекнул: изменение европейского
порядка должно произойти и рано или поздно произойдет за
счет Данцига, Австрии и Чехословакии.
— Он так и сказал: «Чехословакии»?
Нейрат приложил палец к губам:
— Беседа была строго доверительной!
— Значит, в Англии понимают, что без этого нельзя схва-
тить за горло Россию?
— Когда фюрер сказал Галифаксу, что Еврбпа должна
-быть организована без участия Советской России, Галифакс
с ним вполне согласился.
Гаусс сделал несколько медленных движений кистями рук,
«словно намыливая их.
1 Поверьте мне, наездник добьется своего!
2 Это я?
3 К сожалению, Германия!
4 Нет, нет! Он выиграет игру.
304
— Что же... дай бог... Значит, остается одна Аме-
рика...— проговорил он мечтательно.
На широком, с грубыми чертами лице Нейрата появилось
выражение самодовольства. Он откинулся в кресле и сложил
руки на животе, словно то, что он знал, позволяло ему раз
и навсегда предаться полному покою.
— Ну, что ты еще знаешь? — нетерпеливо спросил Гаусс.
— Несколько дней тому назад у меня был Буллит. Он
меня спросил... Заметь,— Нейрат поднял палец,— не я
его спросил, а он меня: «Скоро ли будет покончено с Ав-
стрией?»
— Что это значит? — удивленно спросил Гаусс.
— Те, от чьего имени он говорит, хотят, чтобы мы стали
там твердою ногой.
— Удивительно... просто удивительно.
— Ничего удивительного. Альпине-Монтан — это Тиссен,
а Тиссен — это деньги Ванденгейма, и так дальше...
— Да, это меняет дело... Да, да... И что же ты ему отве-
тил?
— Насчет?..
— Насчет Австрии.
— Что мы видим две существенные причины к тому,
чтобы не очень спешить. Муссолини мобилизовал войска на
австрийской границе...
— И Буллит?..— с интересом спросил генерал.
— Заверил меня, что мы спокойно можем сбросить дуче
со счетов!
— Вот дуралей! Он же знал, что Муссолини будет
серьезно драться в случае нашего вторжения в Австрию.
— Если верить Буллиту, известные круги Америки не по-
зволят господину макаронному диктатору и пальцем двинуть
против нас!
— Дай бог!.. Дай бог!.. Тьь меня очень обрадовал этим
сообщением. По такому поводу мы с тобой можем* даже вы-
пить... Главное во всем этом: мы можем быть спокойны за
позицию американцев.
— Если удастся выбить из игры Рузвельта. ’
— Вот с кем нужно было бы давно покончить! — гневно
крикнул Гаусс.— Он поопаснее Барту.
— В Штатах есть уже наши люди... Киллингер — надеж-
ный парень.
— Настоящий убийца!
— Такие там и нужны.
— Если бы он мог убрать кое-кого...
— Посмотрим... Если бы репутация Папена не была так
подмочена в глазах американцев из-за его собственной глу-
20. Поджигатели.
305
пости, — вот человек, которого следовало бы опять послать
в Штаты,— сказал Нейрат.
— Ф-фа! — пренебрежительно воскликнул Гаусс,, выпуская
облако дыма.— Я простил бы ему его глупость. Беда в дру-
гом...
Нейрат вопросительно посмотрел на умолкнувшего прия-
теля. После некоторого раздумья Гаусс продолжал:
— Беда в том, что мы больше не можем ему верить.
— С чего ты взял, Вернер? — с некоторой опаской вос-
кликнул Нейрат.
— Он уже дважды струсил. Тогда с этим фальшивым за-
вещанием президента-фельдмаршала: нужно было быть маль-
чишкой или последним трусом, чтобы согласиться прочесть
его с трибуны рейхстага, зная, что все это написано собствен-
ной рукой паршивого хромоножки! Это раз... А два...
Гаусс волновался. Нейрат смотрел на него с иронической
усмешкой на губах, но не перебивал его, и только когда Гаусс
вдруг оборвал свою речь на полуслове, он тоном дружеской
иронии поощрил:
— И два?..
— Самороспуск католического центра — это тоже его дело.
Единственной партии, которая могла бы что-то сделать в но-
вом рейхстаге!
Нейрат рассмеялся так, что этот смех можно было даже
принять за искренний. Отмахиваясь обеими руками, словно,
смех мешал ему говорить, он наконец выдавил из себя:
— Я же говорю: вы, генералы,— форменные мальчики
в коротких штанишках там, где дело касается политики.—
И внезапно став серьезным:—Вспомни-ка, канцелярия папы
немедленно одобрила этот шаг. Ватикан заявил, что рад отда-
лению немецких католиков от политики.
— Чушь!
Нейрат движением руки заставил его замолчать.
— Папа, вернее — его статс-секретарь, почтеннейший гос-
подин Пачелли, знал то, чего не знаешь ты, мой милый: само-
роспуск партии центра был условием конкордата, который
Гитлер обещал Ватикану. И, как известно, обе стороны выпол-
нили договор: папа прогнал немецких католиков из гитлеровс-
кого рейхстага, а Гитлер заключил с ним конкордат, нечта
вроде союзного договора.
Некоторое время Гаусс в раздражении молча шагал по
комнате. Он не очень-то любил бывать в дураках, а за послед-
нее время все чаще случалось, что он убеждался в своей
полной беспомощности там, где дело касалось каких-либо
политических комбинаций. «Мальчик в коротких штанишках».
Да, верно, именно мальчик. Хорошо еще, что Август удержав
306
его от официального шага, вместе с кардиналом Бертрамом,
когда Гитлер, для вида, поприжал немного немецких еписко-
пов, чтобы выжать из Ватикана то, что ему было нужно..
Хорошо, что в личном деле Гаусса нет еще и этого пункта:
протест против политики «фюрера и канцлера» в области
церковных дел... Интересно знать: какого чорта эта лиса
Папен не предупредил его о двойной игре?.. Впрочем, Папещ
может быть, и прав: все знали, что Гаусс никогда не принимал
сколько-нибудь близкого участия в делах партии центра... Да,
так значит — «мальчик в коротких штанишках». Теперь это
показалось ему смешным. Подойдя к Нейрату, он ударил его
по плечу и рассмеялся.
— А все-таки у господина «фюрера» еще будут хлопоты
с католиками. Когда подходишь к границе Австрии, нужно^
спросить благословение папы или хотя бы кардинала Инит-
цера.
— Могу тебя уверить,— спокойно произнес Нейрат: — и
то и другое уже у нас в кармане.
Гаусс, опешив, медленно отвел руку от плеча Нейрата..
— В кармане?..
— Ты удивляешься нашей предусмотрительности или их.
сговорчивости?
— Я уже утратил понятие о том, чему следует уди-
вляться.
— Важно то, что от Америки до Ватикана — все пони-
мают: не покончив с Австрией, мы не можем задушить чехов.
А не выбив их из игры, мы не сможем вплотную подойти
к вопросу о России.
— Это главное!.. Но у меня свое мнение насчет очеред-
ности этих дел.
— Тут-то ефрейтор и понадобится больше, чем где-нибудь^.
— Не знаю, право, не знаю! — помрачнев, сказал’Гаусс.—
Может быть, достаточно будет того, что он подведет нас:
к русским границам. Там начнется слишком серьезная работа,,
чтобы ее можно было доверить всей этой ораве дилетантов^
которые трутся вокруг него... Их торопливость и легкомыслие?
могут обойтись нам дорого.— И он снова, как прежде, потя-
нул воротник мундира. Словно поймав себя на какой-то нелов-
кости, поспешно сказал:— Бокал шампанского, старик, а?...
Не риббентроповской бурды, а честного французского вина!
На звонок Гаусса вошел денщик.
— Вели подать бутылку сухого... и мой «Рафаэль».
— Эх, ты, вегетарианец! — с дружеским пренебрежением*
сказал Нейрат и фамильярно ударил генерала по твердой, как.
доска, спине.
— Мой милый,— ответил Гаусс,— я непременно хочу*
20*.
307
.дожить до немецкой Европы. Ради этого стоит отказаться от
'стакана шампанского!
Вино уже было налито, и Нейрат сделал несколько глот-
ков, когда Гаусс вдруг отставил рюмку со своим лечебным
«Рафаэлем» и обеспокоенно сказал:
— Послушай, Константин, а ты не боишься, что в конце
концов за всю помощь, которую мы получаем от американ-
цев, они спустят с нас штаны?
Нейрат беззаботно рассмеялся:
— Пей свое «вино для желудка» и ни о чем не думай...
Ты не понимаешь игры, которую мы ведем.
— Не слишком ли хорошо я ее понимаю? — с горечью
спросил Гаусс.— Мне не хотелось бы остаться нищим;
— Смысл игры и заключается в том, что по всем вексе-
лям, которые мы выдаем и выдадим впредь под большую
войну, с Америкой должны будут расплатиться Англия и
Франция и... может быть, еще кто-нибудь, с кого американцы
сумеют получить. Только не мы!
— Мне думается... этот кредитор не из тех, кто простит
хоть цент...
— И дай ему бог здоровья, пусть снимает с англичан хоть
последнюю рубашку.
— Но мы-то, мы?! — воскликнул Гаусс.— Мы же тоже бу-
дем голы! И если Европа будет работать на американцев..
— Глупости, Вернер! Как не стыдно! На нашу долю оста-
!нутся сотни миллионов покоренных людей. Они нас кое-как
.прокормят!
И, чокнувшись с Гауссом, Нейрат допил шампанское.
Несколько минут в комнате не было слышно ничего, кроме
•ударов маятника больших часов в углу. Эти удары отдавались
:в деревянном футляре громким гудением.
Собеседники молча курили. Гаусс поднялся и, пройдясь по
комнате, остановился перед Нейратом. Негромко спросил:
— Честно, как старый приятель: ты не боишься России?
Нейрат пожал плечами и опустил взгляд на свои скрещен-
ные пальцы.
— Странный вопрос,— проговорил он наконец.— А разве
ты...
Гаусс молча кивнул, и его длинная фигура снова замая-
чила по кабинету..
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Сравнить предателя не с кем и не с чемь.
Я думаю, что даже тифозную вошь сравне-
ние с предателем оскорбило бы.
М. Горький
1
По соображениям конспирации Роу никогда не делал тай-
ны из своей жизни в Берлине. Он не снимал, подобно мно-
гим журналистам, частных квартир и не жил в пансионах.
Жизнь в отеле его вполне устраивала. Там каждый иностра-
нец находился как бы под стеклянным колпаком, окружен-
ный соглядатаями тайной немецкой полиции. Именно это, как:
справедливо казалось Роу, и должно было отводить от него»
излишнее внимание немецкой секретной службы и позволяло
ему дезориентировать ее агентов.
Все же жизнь в больших.отелях на континенте надоела
Роу. Поэтому в Лондоне, во время своих не слишком частых,
наездов туда, он раз навсегда избрал один из небольших ча-
стных отелей на'Блумсбери-сквер.
Роу взглянул на часы и с удовольствием потянулся в низ-
ком кресле, где он просидел, отдыхая, почти весь день. Вета •
вать и одеваться не хотелось. Но если не отменять назначен-
ное свидание, то пора было собираться.
Роу был уже одет, оставалось выбрать булавку для галс-
тука, когда ему доложили о посетителе, не пожелавшем на-
звать себя.
Посетитель, показавшийся в дверях, заставил Роу сму-
титься. Но смущение было столь кратким, что вошедший едва
ли мог его заметить. В следующее мгновение Роу неприну-
жденно воскликнул:
— О, Реджи! Входи.
Посетитель вошел и огляделся.
. — Ты один? —спросил он.
Роу сделал, вид, будто несложный процесс втыкания бу-
лавки в галстук поглощает все его внимание. Но в глубине
309
его души копошилось подозрение, что притворство напрасно:
только обстоятельства исключительной важности могли заста-
вить секретную службу послать своего человека к нему в отель.
Роу уже составлял в уме фразу, которой должен будет по
телефону отменить обед с одной из своих приятельниц. Его
спасения почти тотчас же оправдались.
— Шеф велел раздобыть тебя немедленно.
Шефом на их жаргоне назывался помощник начальника
секретной службы — джентльмен, известный весьма ограни-
ченному кругу лиц. Свидание с шефом — случай нечастый.
Нагоняй за какую-нибудь грубую ошибку?.. Роу быстро пере-
брал в памяти события последних недель. Ошибок как будто
не было. Новое задание, достаточно срочное, чтобы послать
к нему Реджи, и слишком секретное, чтобы передать что-ни-
будь через него?
Через несколько минут Роу мрачно восседал в автомобиле.
Он так и не поймал свою приятельницу по телефону и раз-
мышлял теперь о том, как дать ей знать, что обед отме-
няется.
Автомобиль некоторое время кружил вокруг Блумсбери,
затем выехал на Оксфорд-стрит и по Бейсуотер помчался мимо
Кенсингтонских садов. На недозволенной скорости пересек
Темзу и остановился в одной из полутемных аллей Ричмонда.
Оставив Роу в автомобиле наедине с догадками, Реджи
нырнул в калитку. Через несколько минут из нее вышел шеф.
Он был один.
— Реджи не поедет,— сказал он.— Довезете? — Заметив
поспешность, с которой Роу перебрался за руль, шеф пробор-
мотал:— Не торопитесь..Нам понадобится время, чтобы по-
говорить.
И уселся на заднее место.
Когда Роу тронул машину, шеф, повидимому, наклонился
вперед, потому что Роу почувствовал за спиною его локти.
Автомобиль медленно катился по плохо освещенной улице.
За спиною послышался голос шефа:
— А знаете, старина, ваши сведения о Канарисе подтвер-
дились.
— Очень рад.
— Вы будете и впредь пользоваться этим источником?
- Да.
— Это даст нам возможность держать немцев под двой-
ным прожектором.
Роу молча кивнул. Говорить не было смысла. Он доста-
точно знал шефа, чтобы догадаться, что тот вызвал его на
свидание не для этой болтовни. О том, что Канарис — агент
британской секретной службы, Роу знал и без сообщения
310
шефа,— он был одним из тех троих, кто знал эту тайну на-
чальника немецкого абвера.
Несколько минут ехали молча. Потом Роу снова услышал
голос шефа:
— Есть очень важное задание. Службе предложено осу-
ществить его как можно точнее, но без шума. Уайтхолл хочет
быть в стороне. Дело очень деликатное... Придется прервать
отдых... Нет, нет, пока еще не возвращение в Берлин! Герма-
ния — котел, где копится пар для взрыва, но разводить огонь
нужно не в котле, а вокруг него.
— Вполне справедливо,— неопределенно пробормотал Роу,
не понимая, к чему клонит шеф.
— Мнение хозяев известно, слушайте. Нам нужен жаркий
огонь, настоящий костер, а стоит подбросить несколько по-
леньев, и вместо пламени они испускают только вонючий дым.
Находится миллион добровольных пожарных, готовых зали-
вать пламя под котлом войны, которая, как припарка, нужна
Европе на востоке.
— Кажется, я улавливаю, сэр: чтобы пар из немецкого
котла ударил на восток, огонь нужно разводить на западе.
Шеф утвердительно кивнул головой.
— Рождение Народного фронта во Франции, республика
в Испании, рабочие волнения в Италии, нескончаемые за-
бастовки у нас — это уже не сырость, мешающая гореть костру,
а океан, грозящий затопить и нас самих.— Шеф проговорил
с ударением: — Нужны неотложные и самые энергичные меры.
Наши друзья во Франции бессильны. Сколько ни трать на
создание кабинетов, они разваливаются, как карточные до-
мики. Все они — от Тардье до Блюма —одинаковы: как огня,
боятся улицы.
— Может быть, Блюм надежнее других. Хотя бы потому,
что он изворотливее,— заметил Роу.
— Такой же трус, как остальные! — пренебрежительно от-
ветил шеф.— Петэн или Вейган — вот кто мог бы навести во
Франции порядок, который нам нужен.
— Значит, вы хотите, чтобы я побывал во Франции?
Шеф заставил его подождать ответа.
— Нет!.. Мы не должны прямо лезть в эту кашу!
В Европу следует войти с черного хода. Вы поедете в Испанию.
— Испания в июле?
— Придется потерпеть жару, старина! — с шутливым со-
чувствием сказал шеф.—Это дело нельзя больше отклады-
вать. Нельзя! Там, за Пиренеями, начинается совсем неподхо-
дящее дело. Еще немного, и, мне кажется, Испанская рес-
публика повернет налево так, что ее уже не остановишь. Если
этого не сделает само правительство, народ его заставит. О.ч
311
просыпается, старина. Глядя на него, и французы поймут, что
Народный фронт — это всерьез. Тогда тут заварится нечто
посерьезнее дела с Барту. Одним-двумя выстрелами не обой-
дешься.
— У вас дурное настроение, сэр!
— Нет, кроме шуток: если мы не покончим с Испанской,
республикой — крышка многим нашим комбинациям на конти-
ненте. Одним словом: вам пора туда. Потом мы дадим вам
возможность отдохнуть от жары. А теперь напишите-ка кому-
нибудь из ваших берлинских друзей поболтливей: пусть там
думают, что ваш отпуск продолжается. Завтра утром вы вы-
летите на Канарские острова. Кто может, помешать вам про-
вести отпуск там?
— Пожалуй...
— Утренний самолет унесет бездельника, которому пришла
идея погреться на пляже Лас-Пальмас. Было бы, конечно,
совсем хорошо, если бы вы нашли себе спутницу. Но боюсь,
не успеете это устроить, а?.. Впрочем...— Шеф сделал пау-
зу.— Не стану называть имени, но, кажется, вы дружны с
миссис?.. Если хотите, можете не отвечать.
Роу рассмеялся. Он отлично понимал, что шеф не ну-
ждается в его справках. Рассмеялся и шеф.
— Вы не должны на меня сердиться,— сказал он тоном
доброго приятеля.— Потому я и спешил повидаться с вами
прежде, чем вы поедете в Палас.
Вместо ответа Роу поднял к его лицу руку с часами.
— Что ж, поторопимся,— сказал шеф.— После того, как
отвезете ее домой собираться, увидимся еще раз: получите
деньги, инструкции и явки... Вы ведь знаете Зауэрмана?
— Разве вы не получили моего донесения о том, что он
является резидентом абвера на Канарах?
— Я знаю, что говорю, дружище.
Как и все остальное, шеф произнес это спокойным тоном
немного скучающего человека. Но Роу понял, что не должен
был упоминать о своем донесении: если шеф назвал Зауэрмана,
зная, чтр тот состоит на жалованье в гитлеровской развед-
ке,— значит, так нужно; если старик попросту забыл об этом
обстоятельстве, то тем более не следовало ему напоминать о
подобном упущении. Да, чорт возьми, видно, только к седым
волосам научишься быть таким скучным сфинксом, как этот
старый сухарь!..
Роу и не подозревал, какое неудовольствие доставил шефу
невольно вырвавшийся вопрос. Он напомнил второму человеку
в секретной службе империи, что он именно второй, и только
второй, что существуют тайны, в которые вышестоящий руко-
водитель не считает нужным посвящать даже его. Хотя внеш-
312 .
не то задание, которое он только что изложил Роу, выглядело
совершенно так же, как сотня других, каждый день даваемых,
по приказанию «Икса» и по своей собственной инициативе, но
тонкий нюх старика чуял тут что-то, чего не договорили даже
ему. На этот счет у него были свои подозрения: является ли
«испанская комбинация» самостоятельной идеей британских
дельцов и политиков? Не играют ли здесь значительную роль
американские интересы? Шеф ничего не имел против того, что<
иногда британская Интеллидженс сервис выступала в качестве
соучастницы в делах богатого заокеанского дядюшки. Никогда
не вредно заработать, а американцы, как известно, платили
хорошо. Но опытному разведчику начинало казаться, что все
чаще эта «кооперация» с американцами становится похожа на
простое оказание услуг за деньги. А позволить секретной
службе империи выродиться в обыкновенное пинкертоновское
бюро — не значило ли это утратить главное, чем она облада-
ла: положение одного из китов, поддерживающих хрупкое
здание заморской империи?
Шеф, конечно, понимал, что интересы Британии в Испании
очень велики. Никак нельзя было позволить республиканцам
проделать короткий путь, оставшийся им до установления
у себя порядков, чертовски смахивающих на то, что наблю-
дается в Советском Союзе. Но... ему не нравилось, что на
испанскую операцию было отпущено больше долларов чеками
на американские банки в Испании, чем привычных фунтов. Не
смахивали ли эти чеки на гонорар за таскание для Америки
каштанов из испанского костра?.. У него еще не было опреде-
ленных данных на этот счет, а то бы он, разумеется, и в части
своих личных интересов в Испании взял надлежащий
курс... Время от времени его мысль возвращалась к необ-
ходимости разгадать этот секрет «Икса» и портила ему на-
строение.
— Разрешите ехать по Пиккадили? — спросил Роу.
— Через Фульхем,— проворчал шеф.— Высадите меня
где-нибудь возле госпиталя. Впрочем, я забыл: мы же без
шофера. Сойдете вы. А я как-нибудь доберусь сам на этой
колымаге.
По дороге шеф еще сказал: *
— Знаете что?.. Зачем связываться с рейсовыми самоле-
тами? Пришлось бы во Франции пересаживаться на аппарат
Люфт-Ганзы. Лучше этого избежать...— Он потер лоб.— Да,,
лучше устроить так: в Кройдоне вас будет ждать наша ма-
шина. Каждый джентльмен имеет право заказать специальный
рейс, чтобы его дама не попадалась на глаза кому не следует.
Не обращайте внимания на то, что на самолете будут не бри-
танские знаки...' Эй-эй! Вы проехали госпиталь, старина!..
313
Шеф уселся за руль, и машина влилась в поток автомо-
билей, стремившихся к Пиккадили.
На следующий день, 10 июля 1936 года, самолет с опозна-
вательными литерами немецкой гражданской авиации прибли-
жался к острову Гран-Канария, в группе принадлежащих
‘Испанской республике Канарских островов. Солнце уже пере-
валило за полдень. Летчик опустил зеленую шторку на перед-
нем стекле пилотского фонаря, чтобы рассмотреть береговую
полосу северо-восточного конца острова. Поскольку он вел
сухопутную машину, то и подошел к острову не со стороны
открытого океана, а с северо-востока.
Сделав круг над Лас-Пальмас, самолет сел. Из него вышел
Роу с дамой и зарегистрировался у жандарма испанской стра-
жи как немец-турист, прилетевший лечить чахоточную жену.
Жандарм пожелал сеньоре скорейшего выздоровления и
заверил, что лучшего места для чахоточных нет на свете. Он
тут же вручил Роу карточку отеля, где рекомендовал остано-
виться. Роу не стал спорить и отблагодарил его несколькими
-песетами. Жандарм поймал, щедрую подачку с ловкостью
-официанта и проводил гостей до автомобиля.
В отеле было пусто и скучно. Время тянулось необычайно
медленно — особенное, тягучее испано-африканское время.
Роу вышел в сад. Лениво прохаживаясь под шелестящею
листвою лавров, он перебирал в памяти наставления шефа.
‘Ему нравилось, что начальник откровенно сказал ему на про-
щанье:
— ...Можете не церемониться — испанец получает деньги
и должен исполнять то, что ему прикажут.
— Но деньги-то он получает от немцев,— заметил Роу.
Шеф со вздохом ответил:
— Увы, даже пройдя через немецкие руки, они остаются
английскими... Одним словом — каудильо именно тот, кто нам
нужен. Нам уже некогда искать другую Madchen fur alles,
жак говорят наши друзья немцы... С коммунистами пора
кончать!
— Не сомневаюсь, сэр.
— Вот и желаю вам удачи.
Роу был уверен в успехе. Он уже не в первый раз пре-
вращался из разведчика—собирателя секретов — в активного
(политического диверсанта. Сознание этого немного льстило
*ему,— было только жаль, что не удалось перед отлетом
из Лондона связаться с Монтегю, чтобы дать ему сигнал
о необходимости обратить внимание на Испанию. Значит,
’материальный эффект этой поездки будет равен нулю.
314
Если, конечно, потом не удастся примазаться к спекуляции
Монти...
Под напором морского ветра упруго поскрипывали толстые
листья бананов. Этот мерный звук, похожий на скрип корпу-
са парусного корабля, ночью, когда ничто не заглушает го-
лосов обшивки и набора, нагонял сон. Роу с усилием стрях-
нул с себя истому и поглядел на часы. Пора!..
Роу шел, не расспрашивая о дороге. Он полагался только
на память и тщательно изученный план местности. Скоро он
выбрался из квартала отелей. Асфальт кончился,— Роу,по-
чувствовал под ногами неровные камни разбитой мостовой.
Дома делались ниже. Тени деревьев резко ложились на их
белые стены. Потянулись каменные изгороди виноградников.
Сухие листья винограда казались высеребренными светом
луны.
Роу отсчитал нужное число переулков и свернул в узкий
проход между неприглядными хижинами. За оградой из плит-
няка несмело тявкнула собачонка. «Сейчас поднимется обыч-
ный в таких случаях концерт»,— подумал Роу. Но все было
тихо. Собака полаяла и умолкла. Едва слышный шорох листвы
смешивался с отдаленным рокотом прибоя, и трудно было
разобрать, какой И31 этих шумов производят листья и какой
вода. Роу выбрался на шоссе, тянувшееся параллельно берегу,
перешел на сторону, укрытую тенью деревьев, и зашагал
вдоль решеток садов. Одни из них были увиты ползучими ра-
стениями и цветами, за другими смутно" виднелись плотные
стены подстриженного самшита и тамариска. Из-за решеток
лилось то дыхание табака, то пряный аромат роз, то едва уло-
вимый запах лимона. Роу вглядывался в узорчатый чугун
оград. Наконец он увидел то, что ему было, нужно: два мра-
морных грифа сидели на каменных столбах по бокам высокой
глухой калитки. Сквозь ограду, густо оплетенную зеленью, не
было видно дома. Едва Роу остановился, как за калиткой по-
слышался лай. Это уже не было робкое тявканье, какое он
слышал из-за жалкой стены придорожной хибарки. Свире-
пый басистый лай сопровождался рычаньем еще нескольких
псов. Роу с невольной поспешностью отыскал розетку звонка
и нажал ее условным образом. Прошло немало времени, пока
послышался чей-то голос, успокаивавший собак. Калитка от-
ворилась. Роу вошел без приглашения. Калитка захлопнулась,
и яркий луч фонаря ударил Роу в лицо.
— Я привез партию рейнских вин,— по-немецки ска-
зал Роу.
— Вот как!
315
— Полтора ящика старого «Иоганнисбергера».
Тот, кто, не опуская фонаря, освещал Роу, сказал в
темноту:
— Подержи собак, Гейнц! — и пошел в глубину сада, све-
тя под ноги. ' !
Роу видел только маленькое пятно сверкающего, словно
серебряного, песка и изредка мелькающий каблук немца. Так
они дошли до ступенек дома.
— Подождите здесь,— сказал провожатый и скрылся за
дверями.
Роу зажмурил глаза, чтобы дать им привыкнуть к темноте.
За своей спиной он чувствовал присутствие второго немца
н слышал дыхание нескольких собак. Это заставило его стоять
неподвижно. Роу открыл глаза, почувствовав, что в лицо ему
снова ударил свет. Дверь в дом была отворена и ярко осве-
щена. Роу вошел. Перед ним стоял человек, в котором он по
фотографии, показанной ему шефом, сразу узнал Зауэрмана.
Немец вопросительно смотрел в лицо Роу. Тот, так же не
стесняясь, еще раз мысленно проверил сходство оригинала
с портретом. Только тогда он назвал пароль. Зауэрман кивком
головы пригласил Роу следовать за собою. Они вошли в боль-
шую столовую. За длиннейшим столом, в огромном, как трон,
кресле с непомерно высокою спинкой сидел маленький челове-
чек с очень темным лицом. Но это была не природная смуг-
лость местного уроженца, а загар европейца, долго пробыв-
шего на солнце. Иссиня-черные волосы, пронизанные редкими
нитями седины, были обильно нафиксатуарены и зачесаны на
лысину. Темнокарие глаза навыкате, тяжелый крючковатый
нос. На человечке был китель испанского генерала.
При входе Роу генерал приподнялся, опершись о стол ма-
ленькими пухлыми ручками, еще более темными, чем его лицо.
Не кланяясь, он молча уставился на Роу.
Зауэрман достал рюмку из такого же огромного и неуклю-
жего, как все в этой комнате, буфета и пододвинул англича-
нину поднос с бутылками.
Роу рассеянно кивнул. Зауэрман поймал его взгляд, на-
стороженно ощупывавший углы комнаты.
— Тут можно говорить свободно,— сказал он.
Роу взглянул на маленького генерала.
— Генерал дон Франсиско Франко-и-Багамонде,— пред-
ставил Зауэрман.
Франко все так ‘же молча поклонился и сел.
Не считаясь с риском показаться невежливым, Роу внима-
тельно оглядел испанца — он знал его только со слов шефа.
Чорт возьми, лошадка, на которую ставила Англия, не произ-
водила впечатления своими статями, но... Лондону видней!
316
Что ж, присутствие Франко у Зауэрмана угГрощало дело: для
•свидания именно с ним Роу и прилетел сюда. Поручение ше-
фа будет выполнено на целые сутки раньше. Роу без преди-
словий сказал Франко, глядя на него холодными глазами:
— Вы больше не должны откладывать свое путешествие
в Африку, генерал.
Франко быстро оглянулся на Зауэрмана, прислонившегося
к буфету с рюмкой в руках. У немца был вид человека, со-
вершенно не заинтересованного происходящим.
Франко перевел взгляд на Роу.
— Там еще не все готово...
— Поэтому вам и следует быть там! — жестко сказал Роу.
— Я вполне доверяю моим людям. Если они...
Роу перебил:
-— Вы сами должны быть там.— Он перегнулся через
стол.— Больше ждать нельзя!
На этот раз Франко повернулся к немцу всем корпусом и
заговорил по-испански. Он выбрасывал слова раздраженно,
с необыкновенною быстротой. Зауэрман слушал, не поднимая
глаз. Можно было подумать, что и это его не касается. Впро-
чем, почти так оно и было. С тех пор как здесь появился пред-
ставитель британской секретной службы, Зауэрман перестал
себя чувствовать резидентом абвера: англичане платили За-
уэрману больше, чем немцы. По логике людей, привыкших .
торговать собою, хозяином в этой комнате был сейчас англи-
чанин — за него платила Англия.
Роу не знал испанского и без церемонии перебил Франко:
— Мой самолет ждет вас сегодня ночью.— И, видя, что
Франко снова хочет заговорить, добавил: — Вы, Зауэрман,.
проводите генерала до Тетуана.
— Отлично,— ответил немец.— А что делать в Тетуане?
— Сдадите поручение коммерции советнику Лангенгейму.
Перед уходом Роу еще раз обернулся к Франко:
— Сегодня десятое июля?
Франко молчал..
За него ответил Зауэрман:
— Уже десятое.
— Не позже семнадцатого мы хотим услышать условный
сигнал: «Над всей Испанией безоблачное небо».
Франко продолжал сердито молчать, но, увидев, что Роу
пошел к двери, не выдержал, протестующим жестом остановил
Роу и тоном, в котором тот сразу уловил страх, выкрикнул:
— Я не могу принять ваше предложение!
Роу остановился и с насмешливым удивлением спросил:
— .Какое... предложение? Это приказ, сеньор.
Роу видел, как под загаром, покрывающим лицо генерала.
317
отливает кровь и лицо делается светложелтым, даже, как ка-
залось Роу, зеленоватым.
— Но ведь по этому сигналу генерал Санхурхо вылетит
из Португалии в Испанию,— быстро проговорил Франко.—
Он глава хунты. Он будет руководить движением. Есть бла-
гословение... святого отца.
— Мы хорошо знаем, что вы добрый католик, генерал, и
поэтому заранее согласовали все. Его святейшество папа при-
шлет вам свое благословение.
— Вы не знаете Санхурхо!.. Вы ручаетесь за мою жизнь?
— За вашу?.. Да. Единственный каудильо — вы.— И Роу
едва не улыбнулся, вспомнив слова шефа: «Madchen fiir
alles», и ободряюще сказал: — Есть старая испанская посло-
вица, генерал: «Мир дрожит, когда шевелится Испания». Не
вам ли суждено ее расшевелить?
Франко поднялся и, закинув голову, без тени иронии на-
пыщенно проговорил:
— Я заставлю мир дрожать!
2
В Советском Союзе произошло событие, привлекшее к себе
восторженное внимание народов всего мира. Все прогрессив-
ное и передовое в рядах человечества напряженно следило за
развитием этого исторического события. Но были на земле, на
пяти шестых ее поверхности, и такие люди, которым хотелось
закрыть глаза, заткнуть уши, спрятать голову под подушку и
сделать вид, что в мире ничего не произошло. Им хотелось так
поступить, но они не решались. Как бы ни пытались они убе-
дить друг друга в обратном, но каждый из них вынужден был
сознаться самому себе, что событие, которое, по их мнению, не
должно было иметь никакого влияния на ход истории западно-
европейских стран,— прежде всего, потому, что оно произошло
на востоке Европы, во-вторых, потому, что оно имело, по их
мнению, чисто внутренний характер, в-третьих, потому, что во
всем капиталистическом мире были приняты все допустимые и
недопустимые меры, чтобы извратить истинный смысл этого со-
бытия,— все же вопреки всему, это событие оказывало огром-
ное и непосредственное влияние на жизнь всей Европы, все-
го мира. Людьми, не желавшими это признать публично, но с
горечью и страхом признававшимися в этом самим себе, бы-
ли правители и правые политические деятели большинства
европейских стран. Событием этим было опубликование про-
екта новой Конституции СССР, великой хартии осуществлен-
ных прав трудящегося человека, хартии победы социализма
318
в СССР. Это был еще только проект, он еще только обсуж-
дался всею страной, но его революционизирующее действие
уже сказывалось на жизни народов далеко за пределами Со-
ветского Союза.
Это событие было с энтузиазмом встречено и демократиче-
ской общественностью Франции. Оно придало новые силы<
французскому пролетариату, ведомому коммунистической пар-
тией Франции, в активной и последовательной борьбе с реак-
цией. Движение, закончившееся оформлением Народного*
фронта и образованием правительства Народного фронта,,
г наибольшей мощью проявило себя в традиционной демон-
страции 14 июля, посвященной историческому дню взятия1
Бастилии в 1789 году. Никогда еще, на всем протяжении ее
бурной истории, французская столица не видела манифестации
такой силы и такой сплоченности: миллионы парижан шагали-
по ее улицам и бульварам, митинговали на ее площадях и пе-
ред ее дворцами. И ни одна фашистская шавка не смела вы-
сунусь морду из подворотни. В этот день народ показал, что*
он стоит сплоченным фронтом и не уступит своих позиций и
готов переломить хребет пробирающемуся во Францию фа-
шизму. Почти миллион парижан принес в этот день клятву
верности делу народа. Трудовая Франция все отчетливее пони-
мала, что ее злейший враг — фашизм. Французы поняли, что*
в Германии и Италии фашизм мог прийти к власти только
потому, что в результате подлой политики социал-демократов-
рабочий класс оказался политически расколотым и разоружен-
ным -в самый критический момент. Все меньше оставалось
французов, которые не поняли бы уже, что фашизм — это бе-
шеная реакция, что фашизм — это война. У всех перед гла-
зами был урок Германии. Все видели, что германский фашизм
является зачинщиком нового крестового похода против Совет-
ского Со$оза. Миллионные массы трудящихся всех стран все-
отчетливее сознавали, что «хозяева» буржуазных государств,,
все эти «тысячи», «сотни» и «десятки» «семейств» банкиров и-
промышленных королей ненавидят СССР лютой ненавистью,
потому что Советская страна — это светлое будущее всего-
человечества. Борьба против антисоветских замыслов была
для каждого народа борьбой за свои собственные, кровные
интересы. Простые люди всех стран все яснее сознавали свои
силы и понимали, что не за горами время, когда они приведут
эти силы в действие. Тогда наступит конец всем тысячам, сот-
ням и десяткам «династий» кровососов. И чем больше эти
простые люди присматривались к происходящему в мире, тем
яснее им становилось, что залог успеха борьбы — единство.
Первое, что ну?кно было сделать,— создать единый фронт,
установить единство действий рабочих на каждом предприя-
319
тии, служащих — в каждом учреждении, всех вместе — в каж-
дом районе, в каждой стране, во всем мире. Единство дей-
ствий трудящихся в национальном и международном масш-
табе— вот могучее оружие, которое сделает трудовой люд
способным не только к успешной обороне, но и к наступлению
против фашизма, против войны.
Чем дальше шло дело объединения народных масс вокруг
лозунгов Народного фронта, тем многочисленнее становилась
аудитория, перед которой выступали коммунисты. Народ хо-
тел их слушать, народ тянулся к правде, которую они несли.
Когда на митинге 14 июля Торез привел в своей речи цитату
из Ленина, кто-то из толпы крикнул:
— Повторите!.. Мы должны это запомнить!
Торез громко и раздельно, чтобы было слышно самым
дальним, прочел еще раз:
— «Жизнь возьмет свое. Пусть буржуазия мечется, злоб-
ствует до умопомрачения, пересаливает, делает глупость, за-
ранее мстит большевикам и старается перебить (в Индии,
р Венгрии, в Германии и т. д.) лишние сотни, тысячи, сотни ты-
сяч завтрашних или вчерашних большевиков: поступая так,
буржуазия поступает, как поступали все осужденные исто-
рией на гибель классы. Коммунисты должны знать, что буду-
щее во всяком случае принадлежит им, и потому мы можем
(и должны) соединять величайшую страстность в великой
революционной борьбе с наиболее-хладнокровным и трезвым
учетом бешеных метаний буржуазии».
Сто тысяч рабочих, стоявших перед Торезом, вслушивались
в каждый шорох усилителя...
Это происходило в Париже за три дня до того, как в
эфире послышалось:
«Над всей Испанией безоблачное небо... Над всей Испа-
нией безоблачное небо...»
На рассвете 17 июля 1936 года радиостанция Мелильи,
в Испанском Марокко, посылала в эфир условный сигнал.
Африканские владения Испании и протектораты Ифни>
Рио де Оро и Фернандо-По, Канарские и Балеарские остро-
>ва, за исключением Менорки, оказались в руках мавров и
иностранного легиона.
«Над всей Испанией безоблачное небо...»
Восемнадцатого сигнал был принят в Севилье, где воен-
ным губернатором был предатель, вечно пьяный генерал-
«социалист» Кейпо де Льяно. Он вывел на улицу войска гар-
низона и поднял мятеж. Он роздал оружие фалангистам,
<нова у всех на глазах напялившим зеленые шапки.
32о
«Над всей Испанией безоблачное небо...» — повторяла
Мелилья.
Офицеры-изменники выводили на улицы солдат в городах
южной Испании: в Кадиксе, Гренаде, Кордове.
На севере генерал-изменник Эмилио Мола возглавил мя-
теж в гарнизонах Бургоса, Памплоны, Сарагоссы, Сала-
манки.
Организованный британской секретной службой, с ведома
французской разведки, на американские деньги, щедро раз-
даваемые руками немецких разведчиков, мятеж начался’.
Заносчивые испанские гранды в генеральских мундирах и
во фраках дипломатов превратились в простых агентов ино-
странных разведок. Этим изменникам, утративший право на-
зываться испанцами, в качестве награды за победу над
народом было обещано то, что и в прежние времена да-
валось шайкам наемников: города и села на поток и раз-
грабление.
Совершенно так же, как в те «добрые» времена, отозвался
на события и святейший отец из Рима. «Наместник Христа,
преемник святого Петра», Пий XI прислал своей черной армии
в Испании апостольское благословение на войну с наоодом.
Священники пятидесяти тысяч католических церквей и монахи
пяти тысяч католических монастырей Испании должны были
шпионить, предавать, стрелять из-за угла в республиканцев,
разлагать их тыл.
Но, несмотря на все это, несмотря на широкую помощь ме-
ждународного капитала, несмотря на активную поддержку
1ермано-итальянского фашизма, просчеты мятежников следо-
вали один за другим, начиная с первого дня восстания. Гар-
низоны многих городов остались верны республике; флот и
авиация почти вовсе не откликнулись на изменнический при-
зыв мятежных генералов. Мятеж гарнизонов в наиболее
крупных городах с сильною прослойкою рабочего населения
был подавлен в первые же часы.
Одно из самых тяжелых сражений пришлось выдержать
рабочим Мадрида у Инженерной казармы Ла Монтанья. В ней
собралось большое число офицеров и несколько тысяч солдат.
Уверяя солдат в том, что «красные» убивают всех военных,
офицеры пытались повести их в бой. Однако вопреки реакцион-
ной военной теории, говорившей, что почти не вооруженные
рабочие, наспех организованные в военные дружины, ничего
не смогут поделать с отлично оснащенными войсками, засев-
шими на возвышенности за толстыми стенами, вопреки бур-
жуазному «здравому смыслу» казармы были взяты.
Севильские рабочие; у которых не было никакого оружия,
четыре дня боролись с наступавшими мятежниками, отстаивая
21. Поджигателя.
321
квартал за кварталом, пуская в ход свое единственное сред-
ство защиты —ножи и кипящее масло. Женщины кипятили
масло и под градом пуль несли его в кувшинах своим мужьям
и братьям, забаррикадировавшимся в домах. Безоружные ра-
бочие лежали на крышах, на подоконниках и лили масло на
головы фашистов.
В Барселоне рабочие разгромили мятежников и перебили
их вожаков. Так было и в Малаге, в Картахене, Бильбао, Ва-
ленсии, Аликанте.
Испанский народ давал своему демократическому прави-
тельству время понять, что коммунисты были правы, когда
предсказывали мятеж и требовали вооружения народа. Мятеж
генералов, рассчитанный на быстрый «переворот», провалил-
ся, превратившись в затяжную войну генералов с народом.
В Испании началась первая общеевропейская битва второй
мировой войны, затевавшейся мировой реакцией.
И едва ли не с первых же дней этой битвы народные массы
европейских стран, разбуженные призывами, доносившимися
из Москвы, поняли, что их правительства, вплоть до так назы-
ваемых «социалистических кабинетов», идут на помощь не
жертве восстания — законному правительству Испанской рес-
публики, а мятежникам. Фашистские правительства Германии
и Италии старались замаскировать свою военную помощь мя-
тежникам, которые после первых неудач оказались в крити-
ческом положении. Но Гитлер и Муссолини были с такою
наглядностью разоблачены Советским Союзом, что всему ми-
ру стало ясно: происходит не что иное, как самая наглая,
самая циничная военная интервенция с целью установить фа-
шистский режим на Пиренейском полуострове.
Как только это обнаружилось, международная солидар-
ность трудового люда привела в движение огромные людские
массы во всех странах мира. Всюду — от Китая до Мексики, от
Болгарии до Канады — началось движение солидарности
с испанским народом. Сотни и тысячи антифашистов жажда-
ли вступить в ряды армии Испанской республики. Через де-
сятки границ пробирались они на помощь своим испанским
братьям. Бойцы, из которых потом был сформирован баталь-
он Домбровского, сумели поодиночке и небольшими группа-
ми проехать через враждебную Германию, через Францию,,
правительство которой уже выступило в роли организатора
«невмешательства». Люди десятков национальностей шли
исполнять свой долг.
Началось великое сражение демократии с фашизмом..
*322
3
Зинна угнетало вынужденное безделье. Было совестно си-
деть в Москве, когда долг революционера и бойца звал его
в Испанию.
События в Испании нарушили радость его пребывания
в СССР. В Севилье бои, баррикады в Барселоне, огонь в Мад-
риде, а он здесь. На помощь республиканцам едут доброволь-
цы со всех концов мира, а он здесь. Ездит по клубам и поет!..
Рукоплескания, которыми москвичи встречали «Болотных сол-
дат» и «Красный Веддинг», доставлявшие прежде столько
творческой радости, перестали его удовлетворять.
События уже показали, что мятеж Франко и Мола не про-
стой офицерский бунт, а тщательно подготовленный поход
международного фашизма на демократию. Он вызвал в
Испании гражданскую войну, грозившую затянуться. Место
Зинна было там, на полях сражений Андалузии и Каталонии,
на боевых рубежах Кастилии, Наварры и Астурии. Все звало
ею туда. Неожиданная задержка с французской визой выво-
дила его из себя.
Что же привлекло его в этот душный вечер в театр, да еще
прямо ко второму акту? Только название пьесы: «Салют,
Испания!..»
Широкая дверь театрального фойе отворилась. В сад хлы-
нула публика. Зинн не заметил, как к нему подошел неболь-
шого роста крепыш с круглым добродушным лицом, словно
освещенным сиянием веселых, немного лукавых глаз. Человек
этот положил на плечо Зинну небольшую крепкую руку с ко-
роткими сильными пальцами. На хорошем немецком языке
сказал:
— Товарищ Зинн грустит?
Это было сказано с тем особенным задорным добродушием,
ио которому Зинн сразу и 1 безошибочно узнал Иштвана Бар-
тока, старого знакомца, венгерского коммуниста,. ставшего
теперь популярным советским писателем.
— Я думал, тебя давно нет в Москве,— сказал Барток,
подсаживаясь к Зинну.
Зинн с досадою рассказал о затруднениях с визами.
— Я мог ждать чего угодно, но не того, что встречу пре-
пятствия со стороны французского посольства.
— Чем оно лучше других? — с усмешкою спросил Барток.
Зинн сердито посмотрел на него.
— Я не хочу, чтобы сейчас меня лишали права драться за
свободу испанских рабочих, как я дрался за свободу наших
немецких рабочих, как готов драться на любых баррикадах,
81».
323
где будет итти бой с реакцией! Не хочу, чтобы мне мешал
кто бы то ни было, во имя чего бы то ни было...
Барток взял Зинна под руку и повел в боковую аллею, где
не было публики.
— Я тебя не только люблю, Гюнтер, но и знаю. Поэтому...
поступай так, как тебе подсказывает совесть революционера.
Иди туда, куда она тебя зовет.— Барток заглянул ему в гла-
за.—Вот там-то мы с тобой и встретимся!
— Ты... ты шутишь?!
Вместо ответа Барток кивнул в сторону театра, откуда
доносился звонок.
— Антракт окончен!
Взволнованный разговором с Бартоком, Зинн не очень
внимательно следил за спектаклем. Ему не сразу удалось
взять себя в руки.
Генерал на сцене отдал приказ:
«Выставить живую баррикаду!»
Фашисты схватили женщин и построили их в одну линию
во главе с матерью молодой героини Люсии.
Фашистские солдаты стали за этой живой преградой.
Смолкли выстрелы республиканцев...
Тогда старая мать крикнула:
«Стреляйте, братья! За нами стоят фашисты. Я благо-
словляю пулю, которая пронзит меня!.. Стреляйте...»
С этого момента Зинн уже не мог оторваться от сцены.
‘Забыл все, кроме того, что видел перед собою: простой испан-
ский народ, истекающий кровью, пылающий негодованием и
беспощадной ненавистью к фашизму, благородный и свободо-
любивый испанский народ...
Шествие с останками юной Лю£ии приближалось к рампе.
Звуки траурного марша стихали.
Мать: «Прощай. Я уже все сказала, провожая тебя... Если
бы я имела четвертую дочь, я сказала бы ей, как когда-то
тебе, Люсия: теперь иди!»
Пасионария обнимает старую мать и восклицает:
«Я хотела бы быть твоей четвертой дочерью!»
Зинн вскочил. Он больше не мог сидеть; он хотел туда —
на каменное плато Гвадаррамы.
Занавес опущен, но рукоплескания не умолкали. Сквозь
них прорвался откуда-то из задних рядов крик:
— Салют, Испания!
324
И сквозь непрекр задающийся плеск ладоней хор голосов
подхватил:
— Салют, салют!.. Смерть Франко!..
И вдруг крики смолкли. Пробежав между рядами, двумя
большими прыжками миновав трап над оркестром, Зинн выбе-
жал к рампе. Широкоплечий, крепкий, с мужественным ли-
цом, он стоял, подняв сжатый кулак приветствия Красного
фронта. Это был большой, тяжелый кулак рабочего.
Над залом пронесся крепкий хлещущий сталью гнева и
боевого накала баритон Зинна:
Марш, фронт народный,
В бой за край свободный!
В наших рядах не дрогнет ни один...
Скрипка в оркестре неуверенно подхватила мотив. Потом
флейта, рожок, фортепиано. Через минуту весь оркестр уве-
ренно аккомпанировал певцу, все стоявшему со сжатым кула-
ком и посылавшему в зал слова страстного призыва:
Вместе с рабочим, крестьянин, шагай,
Вместе иди на врага,
Мы от фашистов очистим свой дом,
Церкви и замки на воздух взорвем...
Все дружней и уверенней зал отзывался на клич певца:
Смело, товарищ, добудем в бою
Счастье свое и свободу свою...
Снова взвился занавес, и актеры — одни уже в пиджаках,
другие еще в театральных костюмах, наполовину разгримиро-
ванные,— построились за спиною Зинна, подхватили песню...
Когда Зинн сошел со сцены, Барток взял его за руку:
— Ты тот же, что и был. Ты настоящий парень!
Зинн отер вспотевшее лицо.
— Идем же,— сказал Барток,— выпьем, как старые сол-
даты, за то, чтобы ты и там пел так же!
— Там я буду драться!
Барток тряхнул головой:
— Хорошая песня стоит винтовки! .
— Винтовка, прежде всего винтовка, Иштван'
— Песня и винтовка. А вот я... я должен буду оставить
перо тут. На войне нельзя быть писателем и солдатом... Или
можно?.. Я еще не знаю.
Зинн удивленно посмотрел на него.
— Куда ты меня тащишь?
— Я же сказал: по стакану вина.
— Сначала я должен послать телеграмму Руди Цихауэру.
Ты его, кажется, не знаешь.
325
— Нет.
— Отличный малый. Он должен быть там же, где и мы.
— Смотри! Лишние люди.
— О, это настоящий человек. И какой художник! Смо-
три-ка: писатель, художник и певец!
— Писателя можешь вычеркнуть, он останется здесь.
— Так три солдата.
— Это пойдет!
И, усевшись за столик под открытым небом, подальше от
веранды с оркестром, Барток приказал подать вина.
— Пью за тебя,— сказал он, поднимая стакан.— За на-
стоящего немца и настоящего коммуниста.
— Здесь поднимают тосты? — послышалось вдруг рядом
с их столиком.
Возле них стоял человек маленького роста, со впалой
грудью. Зинн не отыскал в нем ни одной характерной, при-
метной черты, на которой можно было бы остановиться, чтобы
описать его наружность. Глаза воровато прятались за боль-
шими очками. Их-то, вероятно, и нельзя было бы не запо-
мнить, не будь они спрятаны за стеклами,— столько в них
было хитрости и самоуверенной наглости.
Не спрашивая разрешения и не представившись Зинну,
человек подсел к столику. Он говорил много, громко и быстро,
не скрывая удовольствия, которое испытывал сам от того, что
говорил. С Бартоком он обращался, как старый приятель, но
Зинну казалось, что только добродушие Иштвана заставляет
его отвечать в том же тоне. Когда разговор коснулся Венгрии
и Будапешта, человек в очках развязно сказал:
— Вас ждет жемчужина Дуная! Столица красивых жен-
щин! Лучшая в мире кухня! Город любви и цыганской музы-
ки. Приезжайте к нам!..
Барток опустил глаза, и лицо его потемнело. Зинн видел,
что его другу неприятен этот развязный разговор о его родной
стране. Пусть это и правда, что Хорти и его компания готовы
за несколько лишних долларов превратить Венгрию в публич-
ный дом, но не следует задевать национальное чувство такого
человека, как Иштван Барток. Внезапная неприязнь к незна-
комцу взяла в Зинне верх над привычной вежливостью, и он
без стеснения бросил Бартоку:
— Нам с тобой нужно поговорить с глазу на глаз.
Незнакомец поднялся и отошел.
Зинн спросил:
— Кто это?
— Приятель, журналист,— добродушно сказал Барток,
словно хотел сгладить неприятное впечатление, произведенное
его знакомым.
326
— Журналист он или нет — не знаю,— зло сказал Зинн,—
но то, что он тебе не друг, скажу наверняка! Ты когда-нибудь
заглядывал ему за очки?.. Как его зовут?
— Михаэль Кеш.
— Неужели мадьяр?
— Он с детства жил в Штатах. Его отец троцкист.
— A-а...— протянул Зинн.— Тогда многое ясно. Но это
не меняет дела.
— Каждый хороший человек — лишний боец в наших
рядах.
— Ас чего ты взял, что этот твой Кеш — хороший? Откуда
ты знаешь, что и сам он не троцкист?
— Я бы знал об этом.
— Чорта с два! Тайный троцкист — такая гадина, что
нужно очень тонкое чутье, чтобы его распознать.
— У него давно отобрали бы партийный билет.
— А ты думаешь, кое-кто из них не ходит еще с партий-
ным билетом, сохраненным обманным путем, всякими лжи-
выми покаяниями и очковтирательством?.. Нет, если бы ты
сразу сказал мне, что Кеш из такой среды, да еще из Аме-
рики...
— Я вовсе не так прекраснодушен, как ты рисуешь, но
я не вижу оснований подозревать Кеша.
— Честный человек и сын. своей страны не мог бы гово-
рить о ней так, как этот твой Кеш. Это импортный товар —
презрение к стране отцов, к отчизне, давшей тебе свое имя.
Этот товар ничего общего не имеет с нашим интернациона-
лизмом, это самый отвратительный вид космополитизма, без-
родности, которую Троцкий пытался воспитать в дураках и
негодяях, каких ему удалось поддеть своей брехней. Знаем
мы эту «левизну», выгодную тем, кто ищет диверсионной
агентуры в рядах всякой швали без рода и без племени, без
огня любви к отечеству в груди! Ведь ты сам и здесь, на со-
ветской земле, чувствуя себя советским человеком...
— До мозга костей!
—...ты не перестал быть венгром, ты не перестал с благо-
говением произносить имя твоей родины?
— Подумай, что ты говоришь, Гюнтер!
— Не мне тебя учить. Каждый из нас отвечает за своих
друзей.
— Да, каждый из нас, Гюнтер. И с каждого из нас спро-
сится за его друзей. -
— Должно спроситься! Однако идем: нужно же телеграфи-
ровать Цихауэру. Итак, назначаю ему свидание в Париже.
Барток дружески, взял Зинна под руку:
— На сборы тебе дается один день. И вот что: вместе
327
с писателем Иштваном Бартоком здесь остается и его псевдо-
ним. Он снова становится Тибором Матраи! — Шагая по
дорожке развалистой походкой старого кавалериста, он ти-
хонько запел:
Мы мчались, мечтая
Постичь поскорей
Грамматику боя,
Язык батарей...
— О Иштван! Русские,— какой это удивительный народ.
Барток, будто не слыша его, напевал:
Новые песни
Придумала жизнь...
Не надо, ребята,
О песнях тужить.
£ Не надо, не надо,
Не надо, друзья.
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!..»
Вдруг он остановился посреди аллеи и, схватив. Зинна за
плечи, сильно потряс:
— Viska la Rusia!
— Es tebe... Moskau!1 — ответил Зинн.
4
По мере того как выяснялись военные перспективы испан-
ского предприятия, настроение генерала Гаусса улучшалось.
Ему нравилось, что эта операция, задуманная как чисто поли-
тическая, которая должна была бы завершиться в какую-
нибудь неделю, разрасталась в настоящую войну с примене-
нием всех родов оружия. Испания обещала стать интересным
полигоном для обучения немецких войск и для испытания.,
в боевых условиях, новых видов вооружения. Это было для
Гаусса куда интереснее Китая, где проходили боевую школу
всего несколько десятков немецких офицеров под видом вся-
кого рода инструкторов и наблюдателей. Пока еще Гаусс не
спешил давать военно-политическую или стратегическую
оценку испанским планам, но в перспективе ему чудилось
осуществление того, что еще не было предусмотрено немец-
кими штабами: Иберийский полуостров обещал стать одним из
плацдармов для (борьбы с Францией. Это могло изменить всю
европейскую игру. Если, конечно, Франция и Англия во-время
1 Да здравствует Россия! Да здравствует Москва!
328
не придут в себя и не поймут, чего им будет стоить их
нынешняя «страусовая» политика.
Гаусс приходил к заключению, что в конце концов ефрей-
тор и не так уж плох, как ему раньше казалось. Маньяк-то
он маньяк, но, признаться, маньяк на месте! Хотя, если поду-
мать, то наглость, с которой были проведены крупнейшие
мероприятия по возрождению армии, (объявление всеобщей
воинской повинности и восстановление военно-воздушного
флота), нахальство, с каким произошло вторжение в Рейн-
скую область, с каким был захвачен Саар и с каким Гитлер
готовился проглотить Мемель и Данциг,— все это станови-
лось чересчур очевидным, грубым, шумным. К чему этот
шум? Ведь никто же ему и так не мешает. Наоборот, все еще
помогают с видом «добрых соседей». Пожалуй, это и ведет
к беде: ефрейтор стал слишком много о себе воображать.
Этак, чего доброго, на долю генералов ничего и не останется
от славы.
В те все более редкие минуты, когда можно было по-ста-
ринке вытянуться на диване с сигарою в зубах и когда никто
не торчал перед глазами, Гаусс частенько возвращался мыслью
к истории своих отношений с -господином «национальным
барабанщиком». Перебирая встречи с Гитлером и его прибли-
женными, Гаусс вынужден был сознаться, что никаких суще-
ственных расхождений между ними не осталось. Может быть,
Гаусс действительно преувеличивает, не будучи в состоянии
отказаться от того, чтобы видеть в Гитлере мелкого шпика
мюнхенской разведки рейхсвера? С тех пор кое-что пере-
менилось!..
Он потянулся к пепельнице. Французский роман соскольз-
нул с его живота на пол,- но Гауссу было лень нагнуться
за ним. Мысль вертелась все вокруг того же: спор с Гитле-
ром о том, какое иэ направлений удара является первоочеред-
ным— восточное или западное, вовсе не принципиален. Это
расхождение—лишь результат различного понимания тактики
предстоящей борьбы. Гаусс убежден, что склонность к реше-
нию военных задач в первую очередь на востоке, о чем снова
твердит в последнее время Гитлер,—результат того, что
у него нашелся советник. Гаусс надеялся, что, отправив-
Шверера в Китай, он избавился от подозреваемого им воен-
ного помощника Гитлера по русским делам. Теперь нужно
было постараться, пользуясь отсутствием Шверера, снова втол-
ковать Гитлеру, что поход, на Россию должен начинаться
с нападения на Францию.
Гаусс сел на диван, далеко отставив руку с сигарой...
А что, если поступиться самолюбием и поискать союзника
в толстопузом Геринге? Они сумеют понять друг друга. Геринг
329
принимает горячее участие в том, чтобы, как говаривал
Бисмарк, «приставить горчичник к затылку Франции» со сто-
роны Пиренейского полуострова. А кроме того, пузатый раз-
бойник мечтает увидеть свою будущую воздушную армаду
перелетающей Ламанш и ставящей на колени «этих» англи-
чан...
Раздумывая над этим, Гаусс положил сигару на край
пепельницы и снова опустился на диван. Просунув руку между
кожей диванной подушки и щекой, он блаженно закрыл
глаза.
В кабинете было тихо. Денщик на цыпочках вошел и по-
смотрел на Гаусса. Глаза генерала были закрыты, и губы
издавали тихое бульканье. Денщик поправил туфли у дивана
и погасил верхний свет. Дверь кабинета снова тихонько за-
творилась.
Лрошло не больше получаса.
”аусс проснулся и позвонил.
Когда денщик, поднял шторы, генерал с удивлением уви-
дел, что за окном солнце, день, жизнь. А он спит!.. Разве ему
осталось так много жить, чтобы с юношеской расточитель-
ностью терять свои часы? Спать, когда можно работать, рабо-
тать, работать... Нет, это никуда не годится! Гауссу пока-
залось, что с этого момента все должно измениться. Он
больше не должен спать перед обедом. Пусть врачи говорят,
что им угодно. Он полон сил и энергии!
Генерал выпростал ноги из-под пледа и увидел, что в этот
прекрасный августовский день на нем теплые носки. Кто тут
в доме вообразил, будто он настолько состарился? К чорту!
Гаусс принялся медленно расхаживать по кабинету. Он не
любил напоминаний о старости. Сегодня же мысль о ней бы-
ла ему просто смешна.
Гаусс остановился перед столиком между окнами, занятым
огромным военным атласом. Генерал наизусть знал номера
листов, в которые чаще всего заглядывал,— Франции, Гол-
ландии, Бельгии, стран Восточной и Юго-Восточной Европы.
Но сегодня пришлось провести пальцем по оглавлению: Пире-
нейский полуостров...
Щурясь от попадающего в глаза дыма сигары, Гаусс долго
стоял над картой Испании. Картины операций, которые можно
разыгрывать на просторах этого великолепного полигона,
увлекли его воображение. Ему рисовались жирные стрелы
обходов, охватов и атак; пунктиры маршей; флажки штабов
и изогнутые гребенки обороны. Все роды войск, все виды
нового вооружения могут быть испытаны на такой просторной,
разнохарактерной местности. Огромные пространства долин и
плоскогории для столкновения войсковых соединений; широкие
330
реки для упражнения понтонеров; заманчивые дефиле; отлич-
ные дороги для движения механизированных частей; гряды
хребтов, где горные дивизии испробуют пригодность людей и
снаряжения к действиям под огнем современной артиллерии,
под ударами авиации.
Недаром старый приятель Нейрат сказал:
— Можешь спокойно заниматься в Испании любыми ви-
висекциями. Времени сколько хочешь. Поверь мне: ни англи-
чане, ни французы и пальцем не двинут, чтобы помочь рес-
публике. Мы имеем основания быть спокойными за их поли-
тику. Они сами помогут нам завязать узел на шее испанцев,
а следовательно и своей собственной, так, что потом уже ни-
кто не распутает.
— А русские? — спросил тогда Гаусс.
— Русские?..— Нейрат подумал.— Сложный вопрос.
Если дело обстояло так, то Гаусса вполне устраивало нето-
ропливое развитие операций в Испании. Он даже ничего не
имел против того, чтобы итальянцы испытали на себе разок-
другой, что такое настоящая война. Это посбавит спеси гене-
ралам дуче, уже вообразившим себя настоящими вояками.
Пусть им немного помнут бока. Немцам некуда торопиться!
Выпуклый голубоватый ноготь Гаусса звонко щелкнул по
карте в том месте, где кончик Пиренейского полуострова был
окрашен в цвета британских владений. Гибралтар!.. Вот где
немцы подберутся к самому горлу Британской империи.
Гаусс, как завороженный, глядел на эту оконечность
Европы, и ему хотелось крикнуть, что господа островитяне уже
сейчас могут выкинуть в помойное ведро свой ключ от путей
в Индию и Австралию. Чемберлен, конечно, не помешает нем-
цам забраться на Иберийский полуостров. А тогда уже
немецкие батареи упрут свои дула в спину этой «твердыни».
Британские корабли будут проходить Геркулесовы столбы под
дулами немецких дальнобойных пушек и под угрозой торпед
немецких подлодок!..
Но... молчок! Молчок, молчок! Пусть Нейрат и Риббен-
троп делают, что хотят, но англичане и французы должны
верить, будто немцы преследуют в Испании единственную
цель — задушить «красных».
Гаусс с треском захлопнул атлас. От дуновения воздуха
пепел сигары упал и рассыпался тонким серым налетом по
зеленому переплету.
Держа сигару в вытянутых пальцах, словно это была свеча,
которою он освещал себе путь, Гаусс шел по квартире. В зале,
граничившем с кабинетом, стоял уже полумрак. Неверными
силуэтами выделялись в простенках накрытые белыми чех-
лами стулья.
331
Гаусс прошел в зал, не поднимая головы, и остановился на*
по<роге гостиной. В сумерках нельзя было разобрать ничего,,
кроме огромного контура рояля. По стенам темнели квадратьп
многочисленных картин. При виде этих темных четырехуголь-
ников волна любопытства, как при встрече с полузабытыми*
друзьями, поднялась в Гауссе. Он повернул выключатель и
окинул взглядом стену — тут были его французы. Гаусс сунул*
сигару в рот, расставил ноги и, заложив руку за спину, тща-
тельно вставил в глаз монокль.
Вот его последний фаворит Маркэ.
Да, чорт возьми, если нюх ему не изменяет, он пра-
вильно вкладывал деньги! Тут уже собралось картин на*
несколько сотен тысяч марок. И будь он проклят, если «лягу-
шатники» не поплатятся за все неприятности, которые ему
доставляют споры с Гитлером! Он и не подумает заплатить,
им хотя бы пфенниг за то, что возьмет когда-нибудь,
в Париже!..
Созерцание сокровищ было нарушено появлением лакея.
— Прикажете подавать?
Гаусс хмуро проследовал обратно по тем же комнатам,,
е которых лакей предупредительно зажигал свет, и вошел
в столовую. Огромная комната мореного дуба, освещенная
люстрой и несколькими канделябрами, все же производила
впечатление темной. Длинный^ стол, за которым свободно-
можно было провести военную игру целого корпуса, казался
бесконечным. На его черном просторе затерялись два прибора..
У одного иэ них, положив руки на спинку стула, стоял Отто.
Гаусс посмотрел на его постную физиономию и мысленно
усмехнулся: «Ничего, пусть поскучает!» Гаусс не был намерен
обрекать себя на обеды один на один с тарелкой. Не болтать
же с лакеем! А именно за едой к нему нередко приходят
лучшие мысли. Если бы Отто не был глуп, то записывал бы-
все, чго слышит от патрона. Когда-нибудь это будет иметь
цену! Но Отто, кажется, не из тех, кто способен ценить что бы
то ни было, кроме девчонок.
Сегодня еда доставила Гауссу необычайное удовольствие.
Он с наслаждением обрывал мясистые лепестки артишока.
Тщательно помакав их в соус, бережно выдавливал зубами*
мякоть. Отто исподтишка поглядывал на генерала, удивляясь,
что тот дает ему спокойно есть, не требуя реплик. Обычно,,
сидя над нетронутыми блюдами, Гаусс засыпал его брюзгли-
выми вопросами.
Только за кофе Гаусс наконец заговорил:
— Скоро в Париж?
— Если позволите, через неделю.
— Отец раскачался на покупку лошади?
332
Хотя скаковая лошадь и не была куплена отцом, а полу-
чена от Кроне в награду за услуги, Отто ответил:
- Да.
— После Парижа побывай в Ницце. Если займешь там
классное место, можешь рассчитывать на Англию.
Разговор о лошадях оживил Гаусса. Вспомнились времена,
^огда он сам был непременным участником офицерских скачек.
— Доволен лошадью? — спросил он.
— Еще не понял.
— А ты покажи ее мне! Разобраться в статях коня не та-
’кое простое дело,— самодовольно сказал Гаусс.— Но уж я-то
скажу тебе, чего он стоит!
Он встал и, жестом разрешив Отто оставаться на месте,
несколько раз прошелся по столовой. Ленточка сигарного
дыма тянулась от его левой щеки. Гаусс ходил молча. В гул-
кой тишине комнаты было слышно только осторожное позвя-
кивание серебра, убираемого лакеем. Отто незаметно катал
хлебный шарик,— кадетская привычка, от которой не могли
отучить нотации отца. Внезапно генерал остановился:
— Может быть, из Франции тебе придется проехать
в Испанию.
Отто насторожился, но генерал умолк и вернулся в гости-
ную, к французам. Некоторое время он стоял у окна, доку-
ривая сигару. Ему было видно, как на освещенный подъезд
вышел Отто и спустился к ожидавшему его автомобилю.
Из автомобиля высунулась женщина. В свете электричества
генерал увидел лицо с сочными губами большого рта.
Дверца захлопнулась за Отто, и автомобиль уехал.
Гаусс поймал себя на том, что его лоб крепко прижат
к стеклу. Не хотел ли он поближе рассмотреть женщину? Чего
доброго, если бы не стекло, он бы вовсе высунулся из
окна!..
Он с удовольствием крякнул и громко щелкнул сухими
пальцами.
5
На одной из тихих улиц Берлина, населенной скромным
-чиновным людом и торговыми служащими, стоял большой дом,
ничем не бросающийся в глаза среди других доходных домов.
На третьем этаже этого дома была квартира с медною до-
шечкой на двери: «Доктор Зеегер. Нервные болезни». И под
нею — другая, поменьше: «Прием только по рекомендации».
Когда раздавался звонок, доктор Зеегер набрасывал халат
•и сам отворял дверь. У него были основания избегать «нере-
комендованных» пациентов.
333
В это сентябрьское утро доктор Зеегер стоял на пороге
балконной двери и курил. Опущенная над балконом маркиза
оставляла в тени всю комнату и скрывала самого доктора от
глаз тех, кто мог бы видеть его из окон дома на противопо-
ложной стороне улицы.
Наблюдая со своей позиции за улицей, доктор, не обора-
чиваясь, разговаривал с сидевшим в комнате полковником
Александером.
. — Вы дурно произносите русские имена, доктор,— сказал
полковник, сидевший в глубине комнаты.
— Да, с русским у меня неважно,— сознался Зеегер.
— Нужно заняться... В ваше ведение я передаю троцкист-
ское хозяйство и в России.
— Оо! — Зеегер оторвался от наблюдения за улицей.—
Довольно беспокойное хозяйство!
— И вы говорите это, получая его готовым! Когда-нибудь
исследователи отметят это дело Секта.
— Вас всегда интересует широкий план,— с чуть заметной
насмешливостью проговорил Зеегер,— а я давно уже склонен
к восприятию реальностей такими, каковы они сегодня.
— Если бы я поверил, что это так, то немедленно выкинул
бы вас из игры, дорогой доктор,—внезапно нарушая друже-
ский тон, в котором велась беседа, резко проговорил Алек-
сандер.— Работник вашего ранга должен понимать: наша
служба вышла из фазы простого подбирания чужих секретов.
Когда пятнадцать лет назад, с согласия Секта, я впервые пе-
редал Троцкому четверть миллиона марок, то я платил не за
сведения о нескольких десятках устаревших самолетов Крас-
ной Армии. Мы хотели делать политику и делали ее для да-
лекого будущего. И это, заметьте, при ограниченных возмож-
ностях того времени! Когда нам нехватало государственных
ассигнований, мы находили средства в частных руках.
— Кажется, я...
— Знаю и ценю. Именно вам мы обязаны связью с Симен-
сом. Но тут вы получили и свой куртаж.
— Упрек?..
— Только дружеское напоминание о том, что мы оплачи-
ваем всякую услугу.
— Заметьте, полковник,— хвастливо произнес Зеегер,—
будучи социал-демократом, я рисковал больше других.
— Ну, положим! Риск не очень-то велик, когда чувствуешь
за спиною нашу руку.
— А вы бы сами попробовали когда-нибудь пройтись на
рабочее собрание под страхом разоблачения в любую минутуГ
— Это ваша функция, а не моя. Ведется большая полити-’
ческая работа, доктор, а вы живете масштабами этой комнаты^
334
— Размер комнаты не определяет масштаба дел.
— Теперь нам больше, чем когда-либо, понадобятся со-
циал-демократы. Все ваши друзья в Англии и Франции, в Ис-
пании и Китае. Все, что у вас еще осталось в России...
— Жалко смотреть!
— Один шпион во вражеском тылу лучше, чем ни одного!
Но вы-то и должны сделать так, чтобы их было тысячи.
—• В России?!
— Ив России.
Зеегер скептически пожал плечами:
— Что за фантазия!
— Если нужно будет, вы сами отправитесь туда,— не-
ожиданно грубо отрезал Александер.
— В Россию?! — Зеегер испуганно обернулся.
— Да! — Полковник сделал паузу и со вкрадчивостью, от
которой стало не по себе даже привычному ко многому Зее-
геру, проговорил: — Вы обязаны понять: не может быть иных
стремлений, кроме направленных на увеличение пирамиды»
первый камень которой положен Сектом.
Он помолчал, ожидая реплики доктора, но тот тоже молчал.
— Троцкисты разлагают ряды французских революционе-
ров; троцкисты отлично действуют в Испании, где сейчас со-
средоточено столько наших интересов,— продолжал полков-
ник.— Вы имеете право рассматривать каждого троцкиста как
своего человека.
— Да, я могу требовать от них всего, что вы сочтете нуж-
ным.
— Но события последних дней показывают, что состав на-
шего центра в Москве грозит стать текучим. На провал Зи-
новьева и Каменева нельзя смотреть как на случайный эпизод.
— У них там неладно с конспирацией.
— Этот вопрос вы должны тщательно изучить и как мож-
но скорей: иначе мы рискуем растерять там все.
— До этого не дойдет.
— Что вы видите отсюда?! А если в той цепи есть не-
годные звенья?
— Кого вы имеете в виду?
— Не мое дело давать вам уроки. Но я вас предостерегаю:
смотреть на троцкизм как на политическое явление — грубая-*
ошибка.
— А что же это, по-вашему, коммерческое предприятие»,
что ли? — впервые теряя равновесие, сердито спросил Зеегер.
— В своем роде. Вглядитесь в их деятельность всюду, гд&
они есть: в политике они выполняют лишь функции, поручае-
мые им иностранными разведками. При этом1 самыми различ-
ными, а не только нашей.
335
— Я...— Зеегер запнулся и не очень уверенно прогово-
рил: — Я считаю себя политическим деятелем. Именно так,
Александер усмехнулся и пожал плечами.
— Если это вас утешит, то готов выдать вам любой атте-
стат в этом смысле. Но ваши «дети» продают нас, где могут.
Я могу вам доказать, что ряд ваших людей одновременно
работает на британскую, французскую, американскую, япон-
скую, даже на румынскую и польскую разведки. Иногда даже
иа несколько сразу.
Зеегер обиженно надулся.
— Такие вещи нужно уметь доказать,— сказал он.
Александер, прищурившись, оглядел собеседника.
— Мой милый старый друг,— сказал он тоном беззабот-
ной шутки,— если бы у меня было 'время для развлечения, то
не позже, чем через неделю, вы получили бы из Мексики теле-
графный приказ за подписью самого Троцкого обслуживать
любую разведку мира, кроме русской, конечно, но... Мне не
до шуток, Зеегер! Вы меня достаточно знаете... Мы должны
-быть трезвыми людьми, доктор. Когда подобная группа окой-
чательно теряет местные корни, она вынуждена ориентиро-
ваться исключительно на иностранные службы, конечно секрет-
ные. Рано или поздно эта группа из политической группиров-
ки перерождается в обыкновенную резидентуру.
— Вы говорите о мелюзге, а у нас на службе...
— Э, милый доктор, и троцкистские кандидаты в бона-
парты, начиная с самого Леона первого, не составляют исклю-
чения! Правда, на этот раз они наши кандидаты.
Заметив легкое движение Зеёгера, полковник умолк, давая
ему возможность высказаться. Но возражений не последова-
ло. Александер продолжал:
—’ Из этого вам не следует делать вывод, будто не нужно
поддерживать в них огонь политической, именно политической
борьбы! Если среди них есть еще идиоты, способные смотреть
на себя как на политических деятелей,— тем лучше. Такие
обходятся дешевле. Но их главари сами уже поняли, что пре-
вратились в шпионскую хунту, борющуюся за власть отнюдь
не во имя высоких политических идей, а по поручению тех,
кто им за это платит.
— Вы... удивительный циник, полковник!
— Учитесь смотреть жизни в лицо, хотя бы когда находи-
тесь наедине с собою... Я не в счет,— я тень.
— Домой я не ношу отсюда ничего.
— Если бы это не было связано с опасностью для госу-
дарственной тайны, я потребовал бы, чтобы вы делились
-своими мыслями с женой, втолковывали свои взгляды детям
.вместо вечерней молитвы.
336
.. — Я не могу вас больше слушать!
— Однако время бежит, перейдем к делу.— Александер
с минуту подумал.— Нам нужно совершить некоторое теоре-
тическое вмешательство в дела троцкистов. За последнее время
их московские организации ослабили внимание к литератур-
ной деятельности своих философствующих членов. Нужно
оживить бухаринский тезис о Мирном врастании в социализм.
Если этого нельзя сделать в советской прессе, используем за-
граничную— на всех языках. Понадобятся деньги—дадим...
— Ах, троцкисты в России! — раздраженно сказал Зее-
гер.— Они чувствуют, что под ними горит земля!
— Мне наплевать на их чувства, Зеегер! — Тон Алексан-
дера снова стал резок.— Договор Троцкого с Гессом есть
договор. Мы платим Троцкому и хотим/чтобы его шайка ра-
ботала, а не рассказывала о своих чувствах.
— Договор договором, а люди все-таки люди.
— Они мои агенты. Прошу не путать понятий. Пусть
эти ваши «философы» займутся той философией, за которую
я им плачу.
— Лучше уж я сам...— уныло сказал Зеегер.
— Может быть, вы считаете, что мы должны вам запла-
тить за эту работу больший гонорар?
— Не нуждаюсь.
— Достанете сколько угодно денег и без меня? Даже за
пределами Германии?
— Я не прибегал к таким источникам...
— Потому что боитесь. И вы правы: я не пощажу...
А ведь англичане охотно купили бы вас...
— Кажется, у вас нет оснований...
— Пока нет! Вы работаете честно ради спасения своей
головы. Именно поэтому я вам и верю: в игре со мною вы не
станете рисковать такою ставкой.— Подумав, Александер про-
должал:— Газеты, пресса — этого мало. Внушайте своим лю-
дям: они должны лезть во все щели, какие только окажутся
доступными. Даже искусство — платформа, с которой они не-
заметно и действенно могут влиять на душу русского народа.
Пусть попробуют лишить людей веры в себя, в свое дело,
в своих руководителей, во все самое ясное и светлое, что у них
когда-нибудь было. Нужно постараться сделать так, чтобы
люди там, в России, забыли свой род и племя. Путайте все,
нее понятия. Что вы улыбаетесь? В искусстве это легче, чем
где-либо. Пусть со сцены, со страниц романов русские полу-
чают то, чего ваши троцкисты не могут сказать на столбцах
газет, в открытых речах.
— Вы, дорогой полковник, повидимому, забыли, что наши
кадры разгромлены и в искусстве.
22. Поджигатели.
337
— Может быть, кое-что еще осталось...
— Слишком мало для серьезной работы. У большевиков
зоркие глаза.
— Пусть ваши люди закрывают их розовой вуалью. Пусть
не боятся замазывать рты любым сиропом. Если это делать
ловко, то русские далеко не сразу сумеют отличить нужный
нам узкий национализм от обыкновенного патриотизма.
Нужно иметь сотню зорких глаз, чтобы поймать одного такого
агента. Ксендз или критик, троцкист или священник, мусуль-
манин или православный, иудей или католик — все вам го-
дятся. Да, чорт возьми, зачем я вас учу? Как будто вы исами
не знаете, как нужно без шума залезть в чужой дом!
— Мало влезть, нужно еще суметь не вылететь с шу-
мом.— Зеегер метнул на полковника сердитый взгляд.— Увы,
мы не успеем закончить этот интересный разговор,— прогово-
рил он.— Он идет...
Полковник поднялся, мягким движением и направился
в соседнюю комнату.
— Имейте в виду, Зеегер, это один из самых продажных
типов в вашей коллекции.
Зеегер тщательно задернул за ним портьеру.
Раздался звонок. Зеегер пошел отворять.
За дверью стоял Кеш.
— Вы хотели, чтобы я вновь показался перед отъездом
в Париж...
6
Сун Хо-шин еще раз подышал на носки ботинок и бархат-
кой навел на них последний лоск. Поставив ботинки так,
чтобы на них не падали горячие лучи солнца, он прикрыл
обувь от пыли и взялся за платье. Чистил его старательно,
оглядывая каждый сантиметр ткани. Тряпочкой протер пуго-
вицы, даже подул на золотой галун генеральского отличия...
Хотя Сун и числился денщиком немецкого военного совет-
ника фон Шверера, на нем была простая белая куртка и та-
кие же белые брюки — одежда обыкновенного боя.
В данный момент этот белый наряд Суна был прикрыт
фартуком из голубой бязи. Сун снял его, покончив с чисткой
генеральского костюма, стряхнул и, тщательно сложив, спря-
тал в шкафчик.
Все движения Суна были быстры и точны, как если бы он
их заранее рассчитал или заучил. Впрочем, именно так оно
и было. В школе разведки Квантунской армии в числе прочих
уроков, пройденных поручиком Харадой, были и обязанности
боя. Став в силу служебного долга китайским боем, Суном
338
Хо-шин, поручик Харада точно воспроизводил все то, что
усвоил в школе. Только таким образом можно было, по сло-
вам устава японской секретной службы, не сделать ошибки
и соблюсти необходимую конспирацию, даже находясь в та-
,кой дали от своих начальников и делая вид, будто являешься
патриотом ненавистного Китая, подчиняясь презираемым
китайцам и чистя ботинки белому недочеловеку...
Закончив чистку платья, Харада-Сун тихонько, словно по
воздуху, приблизился к двери генеральского кабинета и за-
глянул в замочную скважину: Шверер сидел за письменным
столом.
Перо Шверера бегало по бумаге, выстраивая ряды высо-
ких, прямых, тесно прижавшихся друг к другу букв.
Перо бегало быстро, буквы теснились в выровненных, как
по линейке, строчках.
«...несколько раз я пытался беседовать с Чан Кай-ши, но
старый разбойник под всякими предлогами уклонялся от раз-
говора. Он старая, неблагодарная лиса. После того как я
сформировал ему пятнадцать дивизий по лучшему немецкому
образцу — почти двадцать процентов всех войск, сформиро-
ванных для него немецкими офицерами,— этот старый плут
сунул меня на «почетное место» главного советника к Янь
Ши-фану. Вместо того чтобы получить оперативное влияние
на все дела армии, я очутился на изолированном и притом
самом тяжелом участке.
Генерал Янь оказался ленивым и хитрым. Он думает
только о том, как бы выручить еще несколько долларов от
продажи риса, предназначенного солдатам. Если предста-
вляется такая возможность, он с легкостью отдает приказ об
уменьшении рациона, выдумывая для этого всякие предлоги,
вплоть до исторических примеров: побеждать легче с пустым
желудком. Лишь узнав об этих операциях, я разгадал при-
чину бережливости, с которой он относится к жизни своих
солдат. Рис отпускается по числу живых. Говорить о том,
чтобы пополнить убыль в людях мобилизацией на месте, не
приходится, а центральное правительство не присылает ни
одного солдата. Так что для Яня потеря каждого солдата —
потеря пайка.
Я установил контакт с нашими офицерами, находящимися
при японском штабе. Фактически мы проводим маневры,
в которых офицеры наших двух групп — китайской и япон-
ской — соревнуются между собою. К сожалению, полковнику
Люде, возглавляющему японскую группу, приходится труднее
моего, так как он лишен возможности распоряжаться япон-
скими войсками и изменять планы японского командования,
как делаю это я с китайцами. Японцы не терпят вмешатель-
22*.
339
ства в свои дела и оставляют Люде роль наблюдателя. Нам
с Люде пришлось договориться о том, чтобы время от вре-
мени обмениваться офицерами, чтобы все наши люди могли
пройти через активную штабную работу на моей стороне.
Некоторое удовлетворение доставляет то, что на протяже-
нии нескольких месяцев мне почти неизменно удается одер-
живать верх над японцами. Может быть, они поймут в конце
концов, что им следует подпустить Люде к делам штаба.
Я возлагал большую надежду на операцию у высоты 216.
Ключевая позиция на перешейке между болотами давала мне
возможность атаковать японцев прямо в лоб, отказавшись от
нашего традиционного охвата. Эта операция нужна была мне
как наглядный урок нашим офицерам, к каким потерям ведет
лобовой удар даже при успешном конце. Проиграть бой я не
мог и даже поспорил с Люде на дюжину шампанского, что
выкину японцев с их позиции, не применяя обхода. Постра-
дать должен был один Янь — много пайков он терял 'безвоз-
вратно... Кто мог думать, что проклятый Янь так перехитрит
меня: мое имя скомпрометировано, карьера в Китае закон-
чена. А на то, что позиция осталась в руках японцев, Яню
наплевать!..»
Шверер оторвал взгляд от тетради и посмотрел на часы,
висящие против стола. Подходило время завтрака.
Шверер дописал строку, запер тетрадь в стол и с биноклем
подошел к окну. Взгляд его сквозь линзы бинокля пробежал
над тянувшимися вдаль полями. Они были истоптаны, колосья
поломаны ногами людей и лошадей, вдавлены в землю коле-
сами повозок. Полегшие хлеба темнели широкими полосами.
В уцелевших рядах колосья стояли наклонившись, отягощен-
ные вызревшим, никем не собираемым зерном. Дальше, где
кончались хлеба, шли заросли гаоляна. Он был потравлен
меньше хлебов. Его толстые высокие стебли стояли упрямо,
распушив длинные листья. Сквозь их стену ничего не было
видно.
Шверер с удовольствием отметил, что войска приучаются
к маскировке, используя эти заросли. Вон только левее одино-
кой сопки видны желтые полоски свежеотрытых окопов.
Сопка! Швереру даже не удалось найти на карте ее от-
метку. И подумать только, что овладение кучей этой глины
уже стоит Яню полторы тысячи пайков и обойдется еще во
столько же, если Шверер не откажется от идеи лобового
штурма. А он от нее не откажется, так как этот урок нужен его
офицерам...
Размышления Шверера были прерваны докладом Суна
о приходе неожиданного гостя:
— Вас желает видеть мистер Паркер.
340
— Журналист? Что ему нужно?
Шверер с неприязнью посмотрел на входящего американца.
Он хмуро слушал болтовню Паркера, стараясь разгадать
истинную цель его визита.
— Побывав у японцев и у вас, я намерен теперь посмотреть,
что делается у коммунистов,— сказал Паркер.
— Вы едете к красным?
— Вот именно.
— Дальний путь.
— Напротив!
— О них нет еще никаких сведений.
— Они рядом!
Бровь Шверера недовольно поднялась.
— Наша разведка...
Паркер громко рассмеялся:
— Не верьте ни слову китайского разведчика! Откуда вы
знаете, на кого он работает? Я дольше вашего в этой стране,
но очень смутно представляю себе душу желтого человека.
— Сложный механизм,— согласился Шверер и взял со
стола книжку в пестром переплете.— Прочел половину и не
могу разобраться в пружинах, заставляющих героев совершать
те или иные поступки.
— О, «Цин пин мей», история Си Мен-чена и шести его
жен1 Забавные приключения.
— Европейские герои поступали бы как раз обратно тому,
что делают эти,— с досадою сказал Шверер.
— Не все то, что делают европейцы, можно считать образ-
цом, генерал.
— С китайской точки зрения?
— Иногда и сточки зрения белого. Американцы, например,
не всегда могли бы понять то, что происходит в Германии.
— Но мы оба одинаково понимаем происходящее здесь!
— Я, например,— ответил Паркер,— не могу понять, по-
чему белый человек до сих пор не наведет здесь порядка. По-
купательная способность китайцев падает с каждым днем.
И мы и вы рискуем потерять рынок, даже выгнав с него ан-
гличан.
— Не думаете же вы, что можно иметь твердый рынок там,
где есть несколько миллионов коммунистов?
— Меня беспокоят и японцы,— сказал американец.
— Было бы умнее, если бы Чан открыто действовал вме-
сте с японцами против красных. На месте вас, американцев,
я давал бы ему деньги и снаряжение только при условии
борьбы с коммунистами.
— С ними будет покончено в свое время.
Паркер посмотрел на часы.
341
— Мне пора...
И на прощанье дружески сказал:
— Мы, белые люди, должны помогать друг другу. У вас
немного не ладится дело со старым разбойником?
— Откуда вы знаете?
Паркер рассмеялся:
— Вы не понимаете местных условий: когда вам понадо-
бится что-нибудь от Чан Кай-ши — поговорите с его женой.
— И по военным делам?
— Даже по плану операции!
Шверер задумался.
Американец исчез.
Что означает этот странный совет?.. Уж не хотел ли аме-
риканец поставить его в глупое положение перед Чан Кай-ши?
Может быть, это происки японского агента?
Шверер схватил со стола большой черный веер и стал об-
махиваться нервными, быстрыми движениями.
А что, если американец сказал правду и все дело в том,
что Шверер обошел мадам Чан Кай-ши?.. Вот попробуй разо-
браться!
Он сердито сложил веер.
В дверь заглянул Сун:
— Кушать подано, генерал!..
7
< Голова Кеша трещала от выпитого накануне, но он по-
боялся проглотить таблетки, предложенные полицейским офи-
цером.
Тщательно продумав все, что он помнил из ночного при-
ключения, Кеш решил, что его привезли сюда i по ошибке.
Ошибка разъяснится, и его отпустят, извинившись. В самом
деле, стоит вспомнить все по порядку.
Он пришел на свидание с Дорио. Частная квартира. Хо-
зяин поручился за надежную конспирацию. Кеш уже встре-
чался с ним в прошлые приезды во Францию, когда привозил
поручения троцкистских главарей Седову. Его и раньше До-
рио сводил с Седовым.
Вторым человеком, которого он вчера видел, был Седов.
Так как в комнате было довольно темно, то, введя Седова, До-
рио включил яркий свет,— всего на минуту, необходимую
Кешу, чтобы убедиться, что перед ним действительно сын
Троцкого. И тотчас Дорио выключил свет и вышел. Седов про-
был недолго. Ровно столько, сколько нужно было, чтобы пере-
дать Кешу установки отца на дискредитацию испанских ком-
342
мунистов и предупредить о том, что в дальнейшем, возможно,
♦придется помочь фашистской агентуре в уничтожении вождей
испанской революции. В заключение Седов передал Кешу явки
в ПОУМ1 и, в частности, к ее главарю, сообщнику Троцкого,
Андресу Нину. После ухода Седова вернулся Дорио. Распили
бутылку вина, и Кеш распростился.
Он отлично помнил, что зашел в какой-то кабачок и выпил
еще бутылку вина. Затем был в кабаре и, кажется, снова пил.
Познакомился с какой-то девчонкой. Поехали... Тут-то и на-
чалось. В комнату ворвался тип, назвавшийся мужем девицы.
Кеш сунул ему десять франков, но тот устроил скандал и, вы-
кинув Кеша на улицу, не отставал и там. К нему присоедини-
лись еще два таких же странных субъекта. Затеяли драку.
Подвернувшаяся тут же, словно она только этого и ждала,
парочка ажанов тотчас свезла их всех в префектуру. Ни про-
тесты Кеша, ни его иностранный паспорт, который он не по-
стеснялся предъявить, не помогли. С отвратительной бесцере-
монностью его пальцы намазали краской и оттиснули на кар-
точку, словно он был карманником. Пытались составить про-
токол об оскорблении женщины, но Кеш, помнится, отказался
его подписать. Кешу теперь казалось: не будь он пьян, попросту
заплатил бы полицейскому комиссару и давно был бы дома.
А он сглупил: угрожал, требовал, чтобы звонили в посольство.
Чорт знает что! Только этого нехватало, чтобы в посольстве
узнали о таком происшествии.
Уж поскорее бы пришел какой-то «начальник», который мо-
жет, по словам полицейского, закончить дело. Поскорее от-
сюда — и прочь из Парижа! Пора в- Испанию.
Кеш брезгливо отбросил одеяло. Спасибо еще, что его не
посадили в клоповник с уголовной шпаной! Нужно послать за
папиросами.
Кеш постучал в дверь. Она отворилась с подозрительною
быстротой: оказалось, что долгожданный «начальник» прибыл
и готов его принять.
Кеш оправил костюм, попытался придать приличный вид
измятому воротничку, с отвращением посмотрел на грязные
руки и, спрятав их за спину, вышел.
За столом рядом со вчерашним полицейским комиссаром
стоял капитан Анри.
Кешу показалось, что он уже где-то видел это смуглое лицо
с иссиня-черными, словно лакированными, волосами, расчесан-
ными на необыкновенно точный пробор.
Комиссар еще раз предложил Кешу подписать протокол, и
Кеш еще раз отказался. Комиссар не настаивал. Кеш вздохнул
1 ПОУМ (POUM) — организация троцкистов в Испании.
343
с облегчением: сейчас все будет кончено. Действительно, ко-
миссар поднялся и покинул комнату. Однако Кешу не сказал»,
что он свободен. Место комиссара за столом занял Анри.
Он делал вид, будто просматривает протокол вчерашнего до-
проса.
Кешу хотелось курить. Он с завистью смотрел, как Анри,
не глядя, достает из пачки сигарету, не спеша закуривает. Кеш
не выдержал и протянул руку к пачке.
— Позволите?
Анри поднял на него взгляд темных глаз и, ничего не отве-
тив, опять стал просматривать протокол. Его смуглые пальцы
придвинули к себе пачку сигарет и легли на нее. Кеш' мысленно
обругал его хамом и, стараясь придать себе как можно более
•независимый вид, вытянул ноги и откинулся на спинку стула.
Молчание продолжалось. Анри старательно погасил окурок
в пепельнице. Грубо спросил:
— Член партии?
- Да...
— Какой?
— Сами знаете.
— Выражайтесь точнее,— резко сказал Анри.
Кеш вспылил:
— Прошу вас держаться ближе к делу!
Он даже было приподнялся от возбуждения, но Анри окри-
ком заставил его поспешно опуститься на место:
— Сидеть! Чтобы не терять времени на пустую болтовню,
скажу прямо: мы знаем о вас все.
Силясь сохранить спокойствие, Кеш все же почувствовал,
что слюна делается отвратительно вязкой: сейчас этот негодяй
будет угрожать тем, что он сообщит посольству о ночных по-
хождениях... Но какого чорта им от него нужно?
Анри достал из стола конверт, перетянутый красной резин-
кой. Сняв резинку, оц вынул из конверта несколько фотогра-
фий и развернул их, как карты, лицом к себе. Выбрав одну,
выбросил ее на стол. Кеш взял ее двумя пальцами, но, увидев,
что на ней изображено, испытал нечто очень близкое к обмо-
року. В ногах появилась отвратительная слабость. Лишь сде-
лав над собою усилие, он, как в тумане, снова увидел на кар-
точке комнату Дорио, где был вчера вечером, увидел самого
себя, здоровающимся с Седовым.
Не давая Кешу опомниться, Анри одну за другой выбрасы-
вал фотографии. Перед Кешем проходили прежние встречи
с Дорио и Седовым. Вот Булонский лес — кто видал в нем
Кеша? Деревья?.. Вот кафе «Дю Круассон», вот Севастополь-
|ский бульвар, где он встретился с Седовым в прошлый приезд...
Но, значит, за ним тут следили уже несколько лет, в каждый
344
приезд! Следили, чтобы вот так, однажды, предъявить все это,
когда он им понадобится. Хорошо, пусть Булонский лес, Сева-
стопольский бульвар, рестораны,— там он мог прозевать шпи-
ков. Но вчера! У Дорио не было никого постороннего...
И вдруг он вспомнил: яркая вспышка лампы!
...Так вот в чем дело! Значит, сам господин Дорио?.. Зна-
чит, его выдал полиции сам вождь французских троцкистов,
личный друг Троцкого?!.
При воспоминании об этом имени у Кеша вспотела шея »
перед глазами поплыли желтые круги.
Анри видел против себя бледную маску с испуганными гла-
зами, с безвольно отвисшей челюстью. Опыт Второго бюро
говорил, что из таких политических проходимцев можно по-
полнять ряды шпионов и провокаторов всех категорий. Анри
вполне устраивало, что троцкизм был на деле не чем иным, как
шайкой, организованной по всем правилам гангстеровских
банд,— шайкой наемных диверсантов, убийц и шпионов, ра-
ботающих по заданиям зарубежных нанимателей, стремящихся
к подрыву политической и военной мощи советского государ-
ства, к разрушению его хозяйства, к физическому уничтоже-
нию его государственных деятелей.
Однако главного-то капитан Анри все же не знал: что Кеш—
агент немецкой разведки.
Кеша пугала не гнусность предложения, которое последует
за шантажей,— он уже знал, что за предложение это будет,—
его пугало совсем другое: если французской службе нужны от
него только какие-нибудь случайные сведения, она завтра же
выкинет его в корзину. Советским властям станут известны все
его дела.
Впрочем, едва ли такая «тяжелая .артиллерия», как плоды
многолетней слежки за ним, была бы пущена в ход по пустякам.
По мере того как эти соображения приходили на ум Кешу,
его растерянность проходила. Он рассмеялся в лицо Анри и
непринужденно сказал:
— Зачем вся эта комедия? Сказали бы прямо, чего вы хо-
тите!
Неожиданно для Анри формальная сторона вербовки про-
шла быстро и легко. Правда, заполнение подробной анкеты и
собственноручная подпись — это было больше, чем Кеш хотел
бы оставить тут, но выхода не было.
В заключение Анри сказал:
— Вашей кличкой будет: Люк Моро. Каждый, кто назовет
нас так,— наш человек. Его приказания для вад обязательны.
На этот раз Кеш без стеснения придвинул к себе пачку си-
гарет капитана Анри и, щелкнув его же зажигалкой, развяз-
но закурил.
345
8
Леганье быстро потер друг о друга розовые ладони. Такие
удачи, как сегодняшняя, бывали не часто! Он вообще замечал,
что группка Дорио начала проявлять большую услужливость,
чем могло рассчитывать Второе бюро. Французские троцкисты
уже оказали Леганье неоценимые услуги по линии заграничной
разведки.
Леганье волчком пустил пенсне по зеркальной поверхности
стола.
Он поймал пенсне и водрузил его на нос в тот момент,
когда в кабинет вошел вызванный капитан Анри.
Анри, заступившему место Годара, приходилось нелегко:
«хозяйство» покойного майора оказалось весьма обширным.
Анри, не обладавшему способностью Годара вербовать деше-
вых осведомителей, приходилось довольствоваться едва одною
третью его агентуры. В числе сохраненных агентов был чело-
век, сидящий в редакции «Салона». Леганье очень дорожил
этим источником сведений об информации, текущей из Берлина
в Лондон по линии связи Роу. Анри не знал, что в стремлении
генерала удержать одну из нитей британской разведки сообра-
жения пользы Франции занимали Очень небольшое место. Го-
раздо важнее было знать каждый шаг Роу лично самому Ле-
ганье, такому же агенту Интеллидженс сервис, каким был
и Роу.
Руководствуясь собственным опытом, Леганье плохо дове-
рял своим офицерам. Он справедливо считал, что каждый из
них может оказаться -на том же пути, по которому шел он сам:
любого из его офицеров мог соблазнить блеск английского
золота.
Когда Анри вошел в кабинет, ему понадобилось полмйнуты
на то, чтобы сосредоточиться на вопросе об Испании, интере-
совавшем генерала. По-последним сведениям, в Берлин при-
летел, в сопровождении немецкого коммерсанта Лангенгейма,
являющегося резидентом абвера в Тетуане, уполномоченный
генерала Франко, генерал Маранья, своего рода разъездной
'агент штаба мятежников. Маранья имел свидание с адмиралом
Канарисом и полковником Александером. Первый из них возил
испанцев к Герингу, второй — к Гессу. Вскоре Геринг отдал
распоряжение о срочном формировании эскадрилий истребите-
лей, бомбардировщиков и военно-транспортных самолетов для
Испании. Адмирал Канарис добился личного приказа Гитлера
о создании секретного штаба «Ве» во главе с генералом авиа-
ции Вильбергом, которому была поручена забота о всех видах
материального снабжения и посылка людей. Был отдан приказ
немецким военным кораблям конвоировать к испанским портам
346
пароходы, зафрахтованные от имени туристского общества
«Сила через радость», для перевозки немецких солдат, танков
и артиллерии. Далее: адмирал Канарис совершил полет в Рим,
чтобы договориться с начальником овра генералом Роатта
о совместной работе немецкой и итальянской разведок в Ис-
пании.
— И, наконец, мой генерал...— тут Анри на мгновение за-
мялся. Он не знал, в какой форме следует сделать эту послед-
нюю часть доклада, касающуюся деятельности верховного ко-
миссара Французского Марокко Пейрутона, направленной
к поддержке испанских мятежников. У Анри были основания
предполагать, что между Леганье и Пейрутоном существует
секретная связь.
Предположения Анри были верны: . Леганье связывали
с Пейрутоном не только старые дружеские отношения, но и
общие интересы коллег по фашистской организации де ла Рок-
ка. Тем не менее Леганье слушал Анри с таким видом, словно
для него было новостью, что Пейрутон снабжает Франко день-
гами, что через формально закрытую риффскую границу идут
эшелоны с зерном; что из Меццаны в Чечауэн и из Берканы
в Мелилью то и дело отправляются транспорты с припасами
для франкистских мятежников; что вербовщикам Франко от-
крыт доступ во Французское. Марокко.
Все это отлично знал Леганье, но он не предполагал, что
это известно и сотрудникам французской разведки.
Леганье переместил пенсне с носа на палец и многозначи-
тельно помолчал.
— Если бы мы с вами могли разгадать источник информа-
ций этого Роу, а? Сведения настолько точны и идут так глу-
боко, будто информатором является... сам Канарис.
— О-о!..— произнес пораженный Анри. Такое предполо-
жение в отношении начальника абвера казалось ему абсурд-
ным. Его не стоило даже отрицать.— Это была, вероятно, про-
сто шутка?
— Вот именно,— согласился Леганье.— Это была простая
шутка. А теперь дело. По моим данным, из Советского Союза
в Испанию выехал некий венгр по имени Барток с намерением
вступить в армию республики. Необходимо не выпускать его
из виду. Этот человек в Париже. К сожалению, я не знаю, под
какой фамилией он едет. Но вы его без труда найдете сегодня
па велодроме. Там состоится митинг коммунистов, на котором
выступит эта испанка Ибаррури. Там же вы увидите этого гос-
подина... Ну, того самого, которого вы заагентурили вчера.
— Кеша, мой генерал?
— Вот именно... Он приколет к шляпе Бартока красную
гвоздику.
347
9
Зинн с жадностью следил за каждым движением Долорес.
Теперь он видел не актрису в костюме Пасионарии, а живую
Долорес Ибаррури. На ней действительно было такое же про-
стое черное платье, как тогда на актрисе. Она действительно
была олицетворением пламенной энергии. Пасионария!.. Ды-
шащее благородством, подвижное лицо испанки отражало вла-
девший ею нервный подъем. Ее волнение передавалось всем,
кто ее видел, не говоря уже о тех, на ком хотя бы случайно
останавливался ее взгляд.
Стараясь казаться спокойной, хотя это ей плохо удавалось,
Долорес двигалась сквозь толпу журналистов. Иногда она
улыбалась,— когда задаваемые ей вопросы казались слишком
наивными. На дерзкие вопросы правых газетчиков она отве-
чала пренебрежительным молчанием. То и дело перед ее лицом
вспыхивали ручные лампы фотографов.
Зинн, вместе с Матраи сидевший в ложе у самой трибуны,
с нескрываемым восхищением смотрел на Долорес. Он пред-
ставлял себе чувства, которые она должна была испытать се-
годня. Здесь, в колыбели французской революции, в столице
Народного фронта, в городе старых пролетарских традиций,
она имела право рассчитывать на сочувствие. Сердца парижан
не могли не откликнуться на призыв испанского народа. Зинн
понимал, что Ибаррури ехала сюда с законной уверенностью
в успехе своей миссии. Если ей и не удастся, так же как не
удалось дель Вайо, пробить брешь в стене так называемого
«невмешательства», то братская рука французов должна будет
помочь республике. Правительство французских социалистов
должно будет хотя бы сделать вид, что ничего не видит, если
оно не захочет само помочь испанским братьям. Иначе не мог-
ло быть!
Зинн взглянул на Матраи. Тот казался спокойным, хотя
Зинн отлично знал, что такая же буря, какая бушует в его
собственной груди, клокочет и в груди его друга. Просто че-
ловек умеет держать себя в руках. У Иштвана... то есть у Ти-
бора, железный характер, несмотря на добродушную физионо-
мию и ласковые глаза. Это настоящий человек!
Долорес прошла совсем близко от ложи. Зинн услышал
ее сильный грудной голос. Она говорила какому-то журна-
листу:
— Я спешу уехать. На родине разыгрывается трагедия
моего народа. Мне хотелось бы, чтобы она скорее кончилась,
но для этого нужна помощь. Помощь всех, кто ненавидит фа-
шизм... А мое место в Испании, меня там ждут. У меня очень
мало времени.
348
Когда Пасионария появилась на трибуне и ее стало видно
всему велодрому, овация возникла, как внезапный ураган. Ка-
залось, рукоплескания и крики опрокинут стены. Слушатели
вскакивали на скамьи и тянулись к испанке, словно желая за-
ключить ее сразу в несколько тысяч братских объятий. Это
был рабочий Париж — Париж предместий и заводов, Париж
простых людей.
Долорес стояла с гордо поднятой прекрасной головой —
живое олицетворение народной Испании. Испанские флаги,
вперемежку с французскими, спускались за спиною Долорес к
ее голове. Цветные полотнища шевелились, как если бы до
них доходило взволнованное дыхание толпы.
На велодроме становилось тише. Рукоплескания короткими
шквалами проносились над трибуной. Наконец все стихло.
Патетический голос Пасионарии сразу же захватил толпу:
— Мы пришли к тебе, народ Парижа, к тебе, овладевшему
Бастилией и сражавшемуся за дело Коммуны...
Она сделала паузу, как бы давая слушателям время вспо-
мнить, что они — потомки санкюлотов, сыновья и внуки па-
рижских коммунаров.
Пасионария говорила о мужестве испанцев, о героизме
бойцов, не имеющих подчас иного оружия, кроме храбрости и
преданности свободе. Она говорила о разрушенных городах,
о тысячах расстрелянных, о замученных пленных, об изнасило-
ванных женщинах, о растерзанных стариках, о детях, вздетых
на штыки марокканцев. Слезы текли по лицам не только жен-
щин. Голос Пасионарии звучал негодованием и уверенностью
в победе:
— Испанский народ победит, ибо сражается за свои идеа-
лы. Но испанский народ, ценя симпатии и солидарность фран-
цузского народа, с горечью узнал, что правительство Француз-
ской республики не идет навстречу законному правительству
демократической Испании. Надо прийти на помощь испанско-
му народу! Он борется на фронте свободы и отстаивает своею
кровью дело мира против фашизма и зачинщиков второй ми-
ровой войны.
С трибуны раздался призыв:
— Самолетов для Испании! Пушек Испанской республике!
Голос Долорес гремел все громче:
— Дайте нам самолеты! Весь народ Испании поднялся на
защиту республики, но ему нужно оружие. Дайте нам оружие!
— Оружие Испании! — подхватили на скамьях.
А Долорес:
— Народ демократической Франции, народ, боровшийся -за
свободу и права человека, берегись! Сегодня мы, а завтра
твой черед! Пусть ваши мужчины дадут нам оружие. Мы не
349
просим бойцов, нам нужно только оружие. Винтовок, пушек,
самолетов бойцам свободы! Дайте же нам самолеты! .
У нее был могучий голос оратора, но и его не стало слыш-
но. Слушатели вскакивали с мест.
— Оружия Испании!..
Толпа устремилась к трибуне. Перескакивая через скамей-
ки, слушатели спускались с амфитеатра. Пасионария стояла
с поднятыми руками. Скоро ее не стало видно, но вот она
снова появилась над толпою, поднятая на руках людей. Ее
несли к выходу с криками:
— Самолетов Испании! Дайте Испании оружие!
Испанские флаги с трибуны исчезли. Через минуту они
реяли над головами толпы, хлынувшей с велодрома.
Зинн тронул Матраи за плечо:
— Пойдем?
Матраи вздрогнул, словно его неожиданно вывели из за-
думчивости.
— Дадим схлынуть народу... Мне нужно поговорить
с Ибаррури.
Матраи подошел к барьеру ложи, стараясь взглядом оты-
скать Пасионарию.
Протискиваясь сквозь толпу, к ложе приближался Кеш.
Он помахал шляпой, и Зинн заметил заткнутую за ее лен-
ту красную гвоздику.
— Как вам это нравится, какой успех, а?! —крикнул Кеш
Зинну, словно старому знакомому, и хлопнул по плечу Мат-
раи.— У тебя недостаточно праздничный вид для такого
дня! — Он выдернул гвоздику из-за своей ленты и воткнул ее
за ленту на шляпе Матраи.— Вот твоя кокарда. Кокарда ре-
волюции, мой генерал! — И, шутовски отдав честь, он нырнул
в толпу.
Зинну показалось, что несколько типов в сдвинутых на ухо
синих беретах — форме деларокковцев — наблюдали за этой
сценой. Шум за ложей отвлек его внимание: у выхода синие
береты затевали драку с группой рабочих. Зинн подался было
телом в ту сторону, но на его плечо легла тяжелая рука Ма-‘
траи.
— Теперь идем!
Зинн с удивлением посмотрел на его встревоженное лицо.
— Что случилось?
— Телеграмма: Ирун пал.
— Когда мы наконец поедем?
— Сейчас сговорюсь с Долорес. Завтра увидимся с тобою.
Он исчез в направлении выхода.
И тотчас парни в синих беретах стали протискиваться сле-
дом за Матраи. Зинн увидел в воздухе руку с кастетом. Одним
350
движением он перебросил свое тело через барьер ложи и устре-
мился к этой руке.
Визгливый выкрик пронизал шум толпы:
— Долой республику, да здравствует Франция!
Еще несколько рук с кастетами появились над головами.
Навстречу им поднялись тяжелые кулаки рабочих.
— Да здравствует республика, долой кагуляров!
— Долой, фашизм и фашистов! Оружия Испании!..
10
Они подошли к театрику, у которого должны были встре-
тить Даррака.
— Здесь,— сказал Цихауэр.
Зинн скептически просмотрел афишу.
— Не думаю, чтобы твой Даррак нам подошел,—‘ска-
зал он.
— Почему? У Луи чистая душа!
Цихауэр хотел еще что-то прибавить, но его отвлек пробе-
гавший мимо газетчик. Зинн жадно схватил листок.
— Вот! — Зинн с негодованием ударил по первой странице,
пересеченной огромным заголовком: «Пьер Кот — убийца! Пьер
Кот — война!» — Эти сволочи забрасывают грязью единствен-
ного члена кабинета, который еще говорит как француз.
— Не понимаю.
— Он осмелился сказать, что если министры не хотят быть
честными французами, то должны быть хотя бы честными куп-
цами: нужно отдать Испании оружие, заказанное до войны.
Зинн смял газетку и швырнул на землю.
Из дверей театра вышел худощавый человек и осторожно
притронулся к плечу Цихауэра. В руках у него был скрипич-
ный футляр. Зинн понял, что это и есть Даррак. Пока друзья
перебрасывались первыми фразами, Зинн исподтишка рас-
сматривал музыканта. Пожалуй, Цихауэр прав — у этого пар-
ня славное лицо, хорошие, действительно «чистые», как сказал
Цихауэр, глаза, прекрасный лоб.
Обняв француза за плечи, художник подвел его к Зинну.
— Пойдем куда-нибудь поболтать,— сказал Цихауэр.
— Нам нужно о многом серьезно поговорить,— сказал
Зинн, подчеркивая слово «серьезно», и посмотрел на"часы.
— .Брось, Гюнтер,— сказал Цихауэр.— Нельзя всю жизнь
быть серьезным!
Зинн натянуто рассмеялся.
— Мой друг хочет выставить меня в ваших глазах суха-
рем,— сказал он Дарраку.
351
Большие глаза Луи ласково остановились на лице Зинна.
— Тот, кто слышал ваши песни...
— Твой поклонник слишком хорошего мнения о тебе! —
весело воскликнул Цихауэр. И спросил Даррака: — Куда
пойдем?
— В Клиши есть местечко, куда забегает простой люд. Са-
хара придет туда, хотя это место и не для нее...
— Кто это? — спросил Зинн.
— Вы и вправду не знаете?—Даррак удивленно смотрел
яа Зинна.— Не знаете Тересу Сахару?
— Ах, певица! — Зинн нахмурился.— Что ей нужно?
Даррак укоризненно сказал:
— Она же испанка.
Луи повел их к Эйфелевой башне. Они спустились в метро
я поехали.
Простая мраморная стойка, старый оркестрион, толстяк-
кабатчик. У стойки и за столиками — люди в кепках.
Даррак прошел к столику в углу.
— Два перно,— сказал он гарсону, зябко потирая ладони
худых рук.
Он поймал удивленный взгляд Зинна и, словно извиняясь,
сказал:
— Не могу без горячего! Проклятый подвал! Когда выси-
дишь в нем целый вечер, чувствуешь себя так, словно вылез
из склепа.
Зинн ясно различил на щеках Луи тот особенный румянец,
который появляется на лицах чахоточных. И если минуту тому
назад Зинну нужно было заставлять себя улыбаться француз-
скому скрипачу, то теперь в его глазах появилось выражение
искренней симпатии и даже некоторой виноватости.
— Вы, наверное, очень устаете на этой работе? — спросил
Зинн.
— Мучит холод. Даже летом.— Даррак неожиданно рас-
смеялся. И в его смехе, как и во всех словах и движениях,
было столько задушевности, что и Зинн невольно улыбнулся.—
Но теперь я, наверно, отогреюсь... там!
— Решили ехать?
— Безусловно.
— А здоровье?
— Пустяки. Я ведь был солдатом.
— Там нужны не только солдаты.
— Но солдаты больше всего.
— Не знаю. Может быть, вы как артист...
Луи досадливо отмахнулся:
352
— Я не хочу презирать самого себя. Ехать туда, чтобы...—
он не договорил и щелкнул по футляру скрипки.— Это мы
оставим женщинам... Вот и Тереса! — Он поднялся навстречу
входящей девушке. Смуглость и длинный овал лица, узкий
разрез карих глаз сразу выдавали в ней креолку.
Лицо девушки, озабоченный взгляд, брошенный ею на Луи,
и теплый свет, который излучали в ответ его глаза,— все гово-
рило Зинну: любовь. Зинну стало неожиданно тепло и уютно.
Он велел запустить оркестрион и повлек Тересу танцовать.
Ему не мешал народ, заполнивший тесное помещение бистро.
Все это были рабочие вечерних смен. Они приходили сюда, как
на условный сборный пункт, где можно было к тому же и «под-
крепиться перед предстоящей бессонной ночью. Никто из них
не намерен был итти домой. Сейчас они отправятся в зал близ-
лежащего кинотеатра на смену сидящим там товарищам. Вот
уже сутки, как рабочие занимают все места в кино, чтобы не
дать возможности «Боевым крестам» провести назначенный
там на завтра митинг солидарности с Франко. Поговаривали,
что на митинге выступит сам де ла Рокк. Рабочие вели себя
смирно. Они только и делали, что сеанс за сеансом терпеливо
смотрели одну и ту же картину. Это тоже было не так легко
после дня работы.
Зал быстро был наполнен голосами и смехом рабочих. Те,
кто не мог себе позволить горячего, жевали сухие булочки,
скупо проложенные ломтиками вареной говядины. Тема разго-
воров была одна: Испания. Британский флот проявлял стран-
ную «нейтральность», угрожая пушками своих линкоров кораб-
лям республики, пытавшимся осматривать торговые суда, шед-
шие в порты мятежников'. Всем было ясно, на чьей стороне
симпатии английского адмиралтейства и его первого лорда,
пресловутого Семюэля Хора.
Старый рабочий с седыми усами, покрасневшими от повис-
ших на них капелек вина, угрюмо говорил:
— Можно подумать, что наши министры глупее нас: как
будто они не понимают, что будет, если порты Испании и Се-
верной Африки станут базами итальянского и немецкого фло-
тов... Скажите, кто из нас идиот: я или члены кабинета?
Слушатели смеялись. Они с добродушною досадой подтал-
кивали локтями снующих между •столиками танцоров.
— Нашли время!
И вдруг, когда умолк нестройный гул оркестриона, на сто-
лик, к которому после танца возвращались Зинн и Тереса,
вскочил Луи. Он движением руки потребовал тишины и заго-
ворил, не поднимая головы, словно для одного себя:
— Когда-то я вообразил, будто я очень талантлив... Но
хозяева вышибли из меня эту фантазию. Мне так же хотелось
Поджигатели.
353
есть, как всем остальным.— Он поднял голову и обвел взгля-
дом слушателей.— Но сегодня у меня праздник. Да, да, боль-
шая радость: я освобождаюсь! — Луи вскинул длинные руки
и распахнул полы пиджака.— Я ухожу из холодного подвала,
от танцев, от пьяных зрителей. Но это значит, что я ухожу и
из Парижа, из этого бистро, от вас... Позвольте мне, господа,
в этот последний вечер сыграть только для вас. Один раз
в жизни не то, что мне заказано, а то, что хочется... Это бу-
дет импровизация. Я посвящаю ее...— он на мгновение за-
крыл глаза рукою, словно отгоняя от них какое-то видение,—
нашей с вами Франции, Франции простых французов!
Хозяин на цыпочках подошел к двери и запер ее. Осторож-
но опустил шторы на окнах.
Луи заиграл.
Зал был недвижим.
Зинн смотрел в лучистые глаза Тересы. Ее взгляд был
устремлен на скрипача...
...Луи опустил скрипку.
Если бы зал разразился рукоплесканиями, Зинн мог бы
подумать, что скрипача слушали из вежливости. Но скрипка
давно умолкла, а в ресторане продолжала царить благоговей-
ная тишина. Не стучали стаканчики. Не хрустели сандвичи.
Сидевшая неподалеку от Зинна высокая, худая работница
поднялась и при общем настороженном внимании прошла
к краю стойки, вырвала из стоявшего там горшка цветок и,
даже не дав себе труда отряхнуть с корней землю, поднесла
его скрипачу.
Только тогда, как бочка с ракетами, взорвались рукопле-
скания. За их грохотом хозяин не сразу услышал удары, сы-
павшиеся на входную дверь. В зал вбежало несколько взвол-
нованных рабочих.
— «Кресты» блокируют кинематограф. В зал нельзя по-
пасть!
— К чорту молодчиков де ла Рокка!
— Долой фашистов!
Один из прибежавших крикнул:
— Полиция охраняет негодяев!
— К чорту Кьяппа! — пронеслось в ответ.
За столиками никого не осталось.
На стол вскочил молодой рабочий; его голос звучал как
горн:
— Порядок, товарищи!.. Стройте ряды!.. Порядок!
Зинн притянул Луи за лацкан пиджака и напел ему в ухо
короткую мелодию.
зм
Прежде чем Луи успел ее повторить на скрипке, Зинн был
уже на стойке буфета.
Марш левой! Два-три!
Марш левой! Два-три!
Встань в ряды, товарищ, к нам,
Ты войдешь в наш единый рабочий фронт,
Потому что рабочий ты сам.
Покрывая чужие немецкие слова, о смысле которых дога-
дывались по знакомому всем мотиву, рабочие цодхватили
песню по-французски.
Шел не Веддипг, а Клиши. Шли на бой с фашистами сыны
рабочего Парижа, многие из которых собирались покинуть
Францию, чтобы драться за Испанскую республику.
11
Еда всегда настраивала Монти на благодушный лад. Хотя
соус, поданный сегодня в клубе к телячьим котлетам, и оста-
влял желать лучшего, но яблочный пирог загладил эту неуда-
чу повара. В целом завтрак можно было считать прием-
лемым. Монти не стал задерживаться в клубе: нужно было
ехать в Грейт-Корт, чтобы повидать Бена, последнее время
почти не показывавшегося в Лондоне. В министерстве говори-
ли, будто он болен, но по голосу Маргрет, когда Монти позво-
нил в Грейт-Корт, нельзя было понять, правда ли это.
Монти подошел к стоянке таксомоторов и велел ехать на
Феникс-стрит, где помещалась контора его адвокатов. Нужно
было уточнить юридическую сторону сделки с первым испан-
цем, клюнувшим на предложение агентов Мелани. От адвока-
тов Монти поехал на вокзал Чаринг-Кросс.
Однадо, еще прежде чем автомобиль обогнул Националь-
ную галлерею, Чаринг-Кроссрод оказалась эабитой-таким ко-
личеством народа, что шофер остановил машину. Монти вы-
сунулся из автомобиля и спросил полицейского о причине та-
кого скопления людей.
— Требуют оружия для Испании, сэр!
В его тоне Монти почудилось неуместное сочувствие, но он
считал ниже своего достоинства вступать в объяснения с про-
стым полицейским. Он велел шоферу свернуть на Пиккадили,
чтобы подъехать к вокзалу со стороны Пэл-Мэл. Поезд уходил
ровно в шесть. Однако выбраться из толпы было уже невоз-
можно. Монти вылез из машины и стал пробираться пешком.
Он держал'сложенный зонтик перед грудью, словно это был
меч. Но пройти удалось недалеко. Монти оказался прижатым
zr
355
к стене дома. Отсюда ему был хорошо виден оратор, за спи-
ною которого хмурилась морда льва.
С площади доносились крики множества голосов:
— Открыть границы Испании!.. Оружия республиканцам!
Нет, чорт побери, это было совсем не то, что хотел слышать
Монти. Видя, что выставленный вперед зонтик не помогает, он
попробовал было работать локтями. Но после нескольких
крепких пинков в бока и не очень вежливых замечаний по его
адресу Монти оставил попытки выбраться из толпы. А через
несколько минут ему стало ясно, что он и вообще-то не волен
распоряжаться своими движениями: как щепку, его несло
туда, куда двигались волны людского моря.
Но вот движение этих волн прекратилось. Люди останови-
лись. Толпа как бы замерла, и над нею повисло насторожен-
ное молчание. Откуда-то издали, как из другого мира, доноси-
лись гудки автобусов, пробиравшихся соседними улицами.
Монти увидел, как оратор, говоривший у колонны, вдруг
исчез, словно потонул. Казалось, прошло бесконечно много
времени, как ораторское место оставалось пустым, но толпа не
проявляла признаков нетерпения. На миг у Монти возникла
надежда, что все уже кончилось, сомкнувшаяся вокруг него
масса тел сейчас расступится и он получит свободу,, спокойно
проследует к такси. Но эта надежда тотчас и погасла: по гра-
нитному подножию колонны не спеша, уверенными движе-
ниями поднимался кто-то, к кому были прикованы взоры всех
собравшихся. Это был плотный мужчина, среднего роста,
с очень широкими, как показалось Монти, плечами. Черты его
лица, хорошо видного с того места, где стоял Монти, показа-
лись ему знакомыми. Но, попытавшись было припомнить, где
он видел этого человека, Монти тут же понял, что не видел его
никогда и нигде и в то же время наблюдал постоянно и
всюду,— это было лицо англичанина, каким его изображают,
когда хотят показать «типичного» британца: энергичные черты,
крепкий подбородок с плотно сжатым ртом; сосредоточенный
взгляд серых глаз из-под тяжело нависших густых бровей.
Жесты нового оратора были сдержанны, но очень энер-
гичны. Как будто этими жестами он стремился не усилить
смысл своих слов, а скорее ограничить огромную силу того,
что говорил. Словно опасался, что брошенные в толпу его не-
торопливые, ясные фразы, отделенные друг от друга паузами,
могут взорвать ее спокойствие раньше, чем его дослушают.
И действительно, внутренний смысл каждого его слова, тако-
го простого, обыкновенного, в его устах приобретал неожидан-
ную мощь. Он говорил о том, что люди уже не раз слыхивали
на этой площади, у этой колонны; это были слова, родиною
которых каждый англичанин считал свои острова,— слова о
356
демократии и уважении к человеку; о его . священных правах
на свободу и неприкосновенность; о незыблемости Великой
хартии и Habeas corpus act’a.
Может быть, у слушателей хватило бы терпения не боль-
ше, чем на пять минут, если бы тысячу раз слышанные ими
слова в устах этого оратора не приобретали совершенно ново-
го удивительного смысла. Из того, что он говорил, с неопро-
вержимой ясностью выходило: фикция, фикция, фикция! Фик-
ция все: от царства воображаемой демократии в самой Англии
до воображаемой демократичности англичан; законы—фикция,
свобода — фикция, порядок — тоже фикция; фикция — чест-
ность в отношениях между англичанами и в отношениях ан-
гличан с другими нациями. Все, чем шестьсот лет гордились
англичане, все, во что они верили и что любили, не больше,
чем изношенная маска. Сквозь дыры этой маски видна отвра-
тительная рожа беззакония, рожденного жаждой наживы и
власти.
— ... Друзья мои! Повсюду имя, которое, мы в юности с
гордостью воспринимаем от своих родителей,— «британец» —
равноценно клейму насильника и грабителя; слово «англича-
нин» почти во всем мире—синоним бесчестия и предательства,
корыстолюбия и жестокости, рождаемой презрением к чужой
свободе и жизни... Люди в глухих джунглях не знают, что не
всякий британец — угнетатель, что есть англичане, дерущиеся
за них, за их право на жизнь, на труд, за свободу и националь-
ную независимость трудящегося индуса, малайца, кафра, всех
наших братьев по труду, независимо от цвета их кожи!..
Над головами слушателей, как легкий порыв ветра, про-
несся вздох. Монти подумал: вот наконец-то люди откажутся
слушать этого человека и буря протеста заставит его замол
чать, уйти, исчезнуть!.. Непрошенный разоблачитель всего' во
что верит эта толпа, что держит ее в повиновении!
И действительно, в следующий миг гневный вопль взлетел*
над толпой. Он был похож на рычание многоликого гиганта.
Монти ждал, что оратор в-страхе бросится прочь с трибуны.
Но вместо того говоривший приветственно взмахнул шляпой,
и улыбка одобрения пробежала по его лицу. Монти ничего не
понимал. Он отказывался понимать. Ему понадобилось усилие
мысли, чтобы поверить: гнев, заключенный в вопле десяти
тысяч собравшихся на площади, был обращен не против ора-
тора, а против тех, кто был виновником всеобщего презрения
и ненависти к самому имени британца. Это было невероятно,
по это было так.
Холодок, пробежал по спине мистера Грили. Он быстро
оглянулся на своих соседей слева и справа, будто боялся, что
вот сейчас, сию минуту, они признают в нем одного из винов-
357
ников этого позора.-Но взоры окружающих были попрежнему
прикованы к оратору.
Монти тихо спросил соседа:
— Кто этот человек?
— Поллит! — коротко, не оборачиваясь, бросил тот таким
тоном, что Монти понял: вопрос был глуп. Повидимому, ора-
тора знал здесь каждый. Хорошо, Монти не будет больше
спрашивать. Ни о чем. Пусть говорят, что хотят,— он не
боится...
Но при следующем единодушном возгласе толпы ему при-
шлось крепче сжать губы, чтобы не выдать их предательской
дрожи.
Еще никогда в жизни ему не приходилось так близко ви-
деть столько лиц тех, кого он привык объединять общим презри-
тельным термином «чернь». Не смешиваться с «чернью» было
жизненным правилом круга, в котором он родился, воспиты-
вался и жил; считаться с «чернью» лишь как с темною силой,
испокон веков требующей чего-нибудь сверх того, что ей да-
вали «хозяева»; принимать ее в расчет лишь как сумму голо-
сов, нужных во время выборов,— таковы были правила его
круга. ' •
Впервые в жизни Монти так ясно почувствовал — еще не
понял, а только почувствовал: эта масса, которую он привык
считать темной и более или менее послушной, живет незави-
симо от воли его, Грили, класса и управляется своими, не-
знакомыми ему, Грили, законами. Так же он почувствовал, что
в жизни «толпы» заключена столь огромная сила, о которой
он и не подозревал, что законы этой жизни, пожалуй, един-
ственное, что этот Поллит способен был бы назвать не фик-
цией, ибо это законы, управляющие движением миллионов.
Миллионы!..
. При этой мысли озноб снова свел лопатки Монти.
— ... величайшим позором ложится на нас политика, кото-
рую от нашего имени британское правительство проводит
в испанском вопросе: Вековой, несмываемый позор на наши го-
ловы! — Поллит обвел взглядом слушателей, и его большой
крепкий палец вдруг указал на кого-то в их рядах.— Вы не
забыли, что ваш брат, ваш «славный малый» Джонни, служит
наводчиком на крейсере его величества? Под его охраною ко-
рабли мошенников различных национальностей, и английских
в том числе, подвозят оружие и амуницию изменникам, вос-
ставшим против законного правительства Испанской респуб-
лики. Ага, вы краснеете, дружище... Это хорошо! — Поллит
снова сделал паузу и, указав на кого-то другого, сказал: —
Помните, в прошлую пятницу вы жаловались мне, что фирма
выжимает из вас каждый пенни на расценках обточки снаря-
358
дов. Вы хотели поднять вопрос о повышении расценок. А если
я скажу вам, что ваша фирма продает снаряды Франко и
каждый сделанный вами снаряд — это кровь республиканского
солдата? Это кровь человека, защищающего наше с вами дело,
нашу с вами жизнь?.. Что тогда?.. Расценки? Нет. Ни^ одного
снаряда изменнику Франко — вот ваш лозунг. Снаряды рес-
публиканской Испании — вот ваше требование! — Поллит под-
нял руку с фотографической карточкой.— Вот фотография,
которую не приняла ни одна из «больших» газет, но которую
вы увидите завтра в «Дейли уоркер». Эта женщина с видом
помешанной держит в руке... ручку своего ребенка! — Он вы-
крикнул это почти угрожающе.— Они стояли в очереди за
молоком — мать и ребенок. Осколок бомбы, сброшенной с само-
лета фашистским мерзавцем, сделал то, что вы здесь видите:
мертвое дитя, сумасшедшая мать!.. Кто из вас, свободных
английских рабочих, изготовил эту бомбу для своих испанских
братьев? Кто?..— Поллит как бы перевел дух и спросил: —
Рассказывать дальше?..— В ответ на грозный ропот толпы
согласно кивнул головой: — Хорошо, не буду вас мучить, но
обязан сказать: сыны республиканской Испании, такие же
простые люди, как мы с вами, рабочие и художники, писатели
и инженеры, миллионы честных испанцев дерутся не только за
свою, но и за нашу с вами свободу. Там, на плоскогорьях пре-
красной страны, разыгрывается первый акт большой между-
народной битвы за мир и свободу народов, за жизнь и труд, за
национальную независимость и за право строить такое госу-
дарство, какого хочет народ, какое нужно не кучке эксплуата-
торов и тунеядцев, а миллионам простых людей. Таких, как мы
с вами.— Голос Поллита стал еще глубже, еще проникновен-
ней. Казалось, звуки приобретали в его устах вещественную
Осязаемость и падали в толпу горячими, источающими кровь
или пламя, проникающими прямо в сердца людей.— Това-
рищи!.. Если мы пока еще не в силах остановить бесчестных
англичан, которые вооружают палачей испанского народа, если
мы не можем во всю силу своего голоса сказать: «Руки прочь
от Испании!», то давайте, товарищи, сделаем хотя бы то наи-
меньшее, к чему призывает нас священный долг международ-
ного братства рабочих людей: дадим испанским братьям ору-
жие, столько оружия, сколько можно купить на наши скромные
трудовые гроши... Если в каждой стране каждый рабочий по-
ступит так же, как сделаем сейчас мы, испанцам будет чем
защищать свою и нашу свободу, свою и нашу жизнь от их
собственных и наших врагов!.. В этом единении рабочих всего
мира, всех национальностей — залог победы нашего дела, залог
нашего освобождения. В этом единении наша сила, такая сила,
которой не-сможет противостоять ничто!..
359
Поллит высоко поднял свою шляпу тульей вниз и на глазах
у всех опустил в нее голубой билет. Привычный глаз Монти
сразу узнал: фунт!
Поллит передал шляпу ближайшему рабочему, и она пот
шла по рукам. С того места, где стоял Монти, можно было
проследить ее движение по легкому волнению рядов митингую-
щих. Но вот движение прекратилось. Волна пробежала обратно
к колонне, где стоял Поллит. Несколько человек поднялось на
подножие колонны, высоко держа уже не одну, а несколько
перевернутых шляп. Эти люди о чем-то совещались с Полли-
том. Потом один из них потянулся к флагу, висевшему над
головой оратора, и снял его. Это был испанский республикан-
ский флаг. Монти видел, как из шляп высыпали деньги в рас-
тянутое полотнище флага. Потом четыре человека взяли его
за углы и снова спустились в толпу. Ряды присутствующих
расступились, давая проход широко растянутому полотнищу.
Забыв обычную сдержанность, Монти поднялся на цыпочки.
Он готов был даже взобраться на плечи соседей, чтобы лучше
видеть. Он с трудом верил своим глазам: в огромной толпе не
было человека, рука которого не бросила бы денег на флаг.
Иная рука, не разжимаясь до последнего момента, словно
в смущении опускала несколько пенсов. Монти видел, как руки
всех, кто был поблизости от него, шарили по карманам, соби-
рая все, что там есть.
Те четверо с флагом шли по рядам. Они приблизились
к месту, где стоял Монти. Он видел, как руки его соседей в не-
терпении сжимают деньги — несколько монет, которые удалось
найти в карманах.
Монти уже ясно видел четверых, несших флаг. У них были
хмурые лица очень усталых людей. По темным следам несмы-
ваемой угольной пыли, въевшейся в морщины у их глаз, Монти
узнал горняков. Почему они очутились здесь, в Лондоне, эти
люди? Разве в Лондоне есть угольные шахты?.. Или этот
митинг собрал людей со всего королевства, чтобы их устами
провозгласить солидарность английских рабочих с испанскими
республиканцами, преграждавшими путь к обогащению Монти?
Если так, то значит и все эти люди такие же враги его, Грили,
как испанцы, пытающиеся отнять у него право распоряжаться
недрами Пиренейского полуострова!
Он исподлобья, быстрым взглядом окинул лица окружаю-
щих, и ему почудилось, что все взгляды устремлены на его
руки, до сих пор вместо денег судорожно сжимавшие зонтик.
Чорт возьми, уж не воображают ли эти субъекты, что и он
бросит свою лепту? На флаг Испанской республики! Лепту на
приобретение оружия, которое обратится против его собствен-
ных интересов? Как бы не так!
360
Он прижал ручку зонтика к губам и опустил глаза. Теперь
он не видел ничего, кроме порыжевшего сукна на спине стояв-
шего впереди рабочего. -Но ему продолжало казаться, что со^ни
взглядов попрежнему направлены на его руки, на карманы его
пальто, на его лицо. Его воображению очень ясно рисовалась
угроза, даже ненависть, горящая в каждом из этих взглядов.
Разумеется, эти люди не могли не видеть в нем врага. Так же,
как он видел своих врагов в них... А что они сделают, если он
не бросит денег на флаг? Ведь им достаточно сдвинуть ряды,
и он будет раздавлен этой страшной, враждебной массой тел.
Никакая полиция никогда не узнает, что тут случилось...
Может быть, безопаснее будет швырнуть им несколько ме-
дяков, как бросил вон тот оборвыш в замасленном кепи или та
женщина в дырявом пледе на плечах — она ведь тоже опусти-
ла на трехцветное полотнище всего несколько мелких монет...
А четверо с флагом приближались.
Все ближе к Монти расступались ряды.
Четыре сборщика шагали медленно, тяжелой поступью
усталых людей. Их лица были сосредоточены. Монти отчет-
ливо видел каждую их черту, и его сознание фиксировало эти
черты, как фотографический аппарат. О, Монти узнал бы их
теперь через тысячу лет, среди тысяч!.. Какие суровые лица,
какие чужие!..
Еще несколько шагов этой беспощадной четверки, и флаг
будет около Монти...
Рука его скользнула по зонтику и опустилась в карма^.
Пальцы судорожно перебирали в кармане мелочь, а взгляд
все был прикован к лицам сборщиков: что, если, увидев, как
он бросает на флаг свою мелочь, эти люди остановятся? Они
же не могут не знать, что в его бумажнике — чековая книжка
и много длинных голубых и белых банкнот. У этих людей та-
кие глаза, что, наверно, проникают сквозь сукно его пальто,
сквозь кости его черепа. Может быть, они читают его мысли,
угадывают его ненависть к ним, ко всей окружающей толпе,
к их словам и .делам?!.
Страх метался в черепе Монти и колким ознобом спускался
к коленкам, заставляя их вздрагивать мелкой-мелкой трусли-
вой дрожью; страх стекал к пальцам, копавшимся в кармане.
Этот большой широкоплечий мужчина с головою Зевса был
сейчас так переполнен страхом, что с каждою секундой все
больше утрачивал контроль над собой и представление об
окружающей действительности. Воспаленное страхом вообра-
жение твердило ему, .будто у всех десяти тысяч человек, со-
бравшихся на площади, через несколько секунд, необходимых
(борщикам для того, чтобы прровняться с Монти, не будет
иного желания, как только знать размеры его лепты. Боязнь
361
толпы привела его к вздорной мысли, будто на его особе
сосредоточено сейчас все внимание, вся ненависть собравшихся
к классу хозяев, и его, Монти, маленькая ошибка приведет
к взрыву этой ненависти, ион, Монтегю Грили, падет ее жерт-
вой тут же, немедленно! Такою ошибкой могли оказаться не-
сколько мелких монет, зажатых в его потной руке... Что же,
что должен он сделать, чтоб отвести от себя нависшую угрозу
катастрофы? Как избежать взрыва ненависти этих молчали-
вых, страшных людей?
Сознание Монти почти не участвовало в том, что делали
дальше его руки. Словно посторонний, невнимательно наблю-
давший за неким Монти Грили со стороны, он с трудом вспом-
нил потом, как дрожащие руки этого большого человека в се-
ром пальто и таком же сером котелке выпустили на землю
зонтик. Кажется, зонтик упал... Да, упал, и никто не нагнулся,
чтобы поднять его из-под ног толпы. А дрожащая рука боль-
шого вспотевшего мужчины сама полезла во внутренний кар-
ман пиджака. Она достала бумажник, судорожным движением
выдернула из него банкнот, с опаской, осторожно опустила
в медленно проплывавший мимо Грили испанский флаг рыжую
бумажку в полфунта...
Лицо Зевса искривила виноватая улыбка, и Зевс угодливо
приподнял котелок... Кажется, он откупился!..
Но если он не ошибается, сборщики даже не замедлили
шагов, когда на растянутое полотнище, колыхаясь на лету, как
опавший вялый лист, упала кредитка Монти. Кажется, даже
не повернули в его сторону лиц, не посмотрели на него и ни-
когда не узнают его. Но зато он еще раз, навсегда запечатлел
их черты — изможденные черты усталых людей, со следами
угольной пыли в морщинах.
И на следующий день Монти приехал на станцию часом
позже, чем условился с Маргрет. Автомобиля уже не было.
Первым, кого Монти увидел на платформе, был Нед. Нед
предложил итти пешком, но прогулка в две мили не устраи-
вала Монти, он предпочел позвонить в Грейт-Корт и подо-
ждать, пока оттуда снова пришлют автомобиль. В ожидании
его братья расхаживали по садику около станции.
— Ты читал опровержение мисс Беннет по поводу того, что
ее патрон напечатал в своих газетах?
— Не знаю ни Беннет, ни ее патрона,— пренебрежительно
пробормотал Монти.
— Херст сфабриковал телеграмму «от своего московского
корреспондента», будто советское министерство иностранных
дел заявило о намерении решительно вмешаться в дела Ис-
пании.
При слове «Испания» Монти проявил интерес:
362
— И что же?
Нед расхохотался:
— Оказалось, что единственная корреспондентка Херста
в Москве, эта самая Беннет, никогда не посылала подобной
телеграммы.
— Что же тут смешного? — недовольно проговорил Мон-
ти.— Можно только пожалеть: от Херста следовало ждать
чего-нибудь поумней.
— От берлинского воздуха поглупел не только Херст.
— Кого ты имеешь в виду?
— Тебя, Монти!
Монти смотрел на Неда с нескрываемым возмущением.
— Мне надоело то, что ты суешь нос не в свои дела!
— Народ прав: нужно помочь Испанской республике.
----- Никогда!
— Тогда вы должны будете открыто признать свою соли-
дарность с фашистами, открыто заявить, что вы заинтересо-
ваны в их победе в Испании, а с нею и во всей Европе.
— Франко — это тот порядок, какой нужен нам. А ты хо-
тел бы, чтобы миллионы фунтов, вложенные в испанские дела,
стали достоянием черни?
— Испанская республика — государство народа! — вос-
кликнул Нед, и, резко повернувшись, пошел прочь. *
Монти продолжал расхаживать взад и вперед. Вскоре ему
показалось, что по шляпе стукнула дождевая капля. Он по-
смотрел вверх. Действительно, небо, хмурившееся с утра, было
затянуто тучами. Монти раскрыл зонтик, хотя дождя еще не
было. Когда машина подошла, Монти оглядел садик, ища Не-
да, но тот уже ушел пешком.
Монти приехал в Грейт-Корт раньше, чем дошел Нед. При
входе в холл Монти брезгливо потянул носом: пахло мокрой
шерстью и грубой кожей. Он сразу понял, что этот неприят-
ный запах исходит от нескольких понурых фигур, разместив-
шихся на стульях вдоль стены. Эти люди сидели боком к входу,
и Монти бросилось в глаза: они все, как один, несмело при-
мостились на кончиках стульев; все, как один, держали руки
на коленях, как обычно снимаются простые люди. У каждого
возле стула, на полу, лежала мокрая шляпа.
Все это Монти охватил сразу, одним взглядом, прежде чем
посмотрел на лица странных посетителей. Он подумал было,
что это рабочие, приехавшие для отделки нового свинарника
Бена, но тут же сообразил, что тогда им незачем было бы си-
деть тут и отравлять воздух этим отвратительным запахом,
бедности. Мимоходом он поднял взгляд на лица молчаливых
гостей и тотчас остановился как вкопанный. Его охватило не-
что большее, чем простое удивление или даже изумление:
363
перед ним были сборщики пожертвований на оружие испан-
цам! Да, да, те самые четверо угрюмых людей, что держали за
углы испанский флаг, наполненный деньгами!.. Он не оши-
бался: те же угрюмые взгляды, те же складки усталости и
вот — угольная пыль, въевшаяся в морщины у глаз. Это
были они!
После короткого замешательства он быстро миновал холл
и, найдя Маргрет, спросил, почти крикнул:
— Кто эти люди?!
У него был такой испуганный вид, что. Маргрет в удивле-
нии отпрянула.
— Что с вами?
— Что им нужно?
— Это делегация с наших копей в Лоу-Уотере...
— Они требуют денег для Испании?
— При чем тут Испания?.. Они хотят объясниться с Бе-
ном.— При этом Маргрет презрительно подняла плечи.—
Будто на наших шахтах не принимается мер против обвалов
или взрывов... Что-то в этом роде... .
Поняв, что появление тут этих людей — случайность, Монти
овладел собою. Противный холодок в спине исчез.
— При чем же тут Бен?! — возмущенно воскликнул он та-
ким тоном, словно дело шло о его собственных копях. Обычная
уверенность быстро возвращалась к нему.— Пусть убираются?
В этих делах должна разбираться горная инспекция. Гоните их
прочь!
— Что с тобой?.. Можно подумать, что...
Но он не дал ей договорить:
— К чорту! Это нетерпимая назойливость! — крикнул он,
сознавая, что здесь не.митинг, здесь нет десятитысячной толпы,
в которой он чувствовал себя как кролик. Если он и не был
хозяином Грейт-Корта, то все же здесь он был в своей среде,
под защитою законов своего общества, под охраною дворец-
кого и целой оравы слуг. Зевс мог себе позволить кричать так,
чтобы каждое слово было слышно в холле «этим четырем».
— Гнать этих нахалов!.. Если каждая шахта будет посы-
лать сюда... таких, они превратят ваш дом в конюшню. Тут
уже нечем дышать! — И негромко спросил: — Что сказал им
Бен?
Маргрет презрительно скривила рот:
— Бен?.. Сидит себе в свинарнике и предоставляет мне
разделываться, как знаю. ♦
Тогда Монти крикнул опять во весь голос:
— Если они не уберутся тотчас, я позвоню в полицию.
— Совершенно лишнее,— спокойно и негромко сказала
Маргрет.— Они приходят уже третий раз. Посидят и уйдут,
364
когда поймут, что им нечего ждать.— И уже совсем
тихо добавила:— Мы не хотим скандала вокруг этого
дела...
Она взяла Монти под руку и повела в 'буфетную, но на
полпути он спохватился:
— Необходимо узнать их имена! Их внесут в такой список,
понимаете: никто никогда не возьмет на работу ни одного
из них!
Он воскликнул это так, словно сделал радостное открытие.
Мгновение Маргрет смотрела на него, как бы не понимая,
потом так же оживленно сказала:
— Один из них, что-то вроде их предводителя, назвал себя
Ноксом... Да, именно так: Гемфри Нокс... Сейчас я узнаю,
как зовут остальных.
И она поспешила к двери, ведущей в холл.
Монти нагнал ее и прошептал ей в ухо:
— Гемфри Нокс?.. Который из них?
Чуть-чуть приоткрыв дверь, она показала:
— Вот тот, крайний... Видите, в рыжем костюме... Ну, да
-я сейчас подойду к нему... следите за мной.
И она исчезла за дверью. Монти плотно притворил створки
дверей и, присев на корточки, прильнул к замочной скважине.
Ему было видно, как навстречу Маргрет поднялся высокий,
худой мужчина лет сорока, с широкими, но сутуло сдвину-
тыми плечами и как-то странно, будто особенно устало вися-
щими руками. Гемфри Нокс!.. Предводитель?.. Да, это один из
тех, что вчера несли испанский флаг с деньгами на оружие,
которое обратится против него, Монти, союзника генерала
Франко... Гемфри Нокс!.. Ну что же, эти глубоко сидящие
глаза с темными полосками на веках уже знакомы Монти.
О, он их запомнил еще вчера!.. Посмотрим, какое выражение
появится в них, когда мистер Нокс поймет, что внесен в чер-
ный список!..
Когда Маргрет вернулась, совершенно успокоившийся
Монти спросил:
— А где Бен?
— В свинарнике.
— Можно за ним послать?
— Нет.
— Если бы вы знали причину моего приезда, Мэгги!
— Но вы же знаете Бена... У одной семьи врачи нашли
острую форму тубёркулеза.
— У семьи или у свиньи?*
— У семьи свиней.
365
— Нужно добиться, чтобы на следующем заседании Коми-
тета по невмешательству он непременно присутствовал: он дол.
жен помешать русским! Если они добьются эффективного кон-
троля над портами мятежников, положение будет чертовски»
осложнено.
Маргрет лукаво подмигнула:
— А вы уже заинтересованы и в испанских делах?.. Вот
Нед доберется...
— Нед?! Хорошо, что напомнили. Сейчас же сплавьте этих
шахтеров куда хотите. Нед идет со станции. Если он встретится
с этими в холле, скандал обеспечен!
— Пожалуй, вы правы! — Маргрет озабоченно потерла ви-
сок и, оставив недопитую рюмку, поспешно вышла. Но, едва
переступив порог холла, она увидела, что опоздала. Нед стоял,
окруженный горняками. С полей его шляпы еще падали капли
воды.
Маргрет всегда была уверена, что хорошо относится к Неду.
Он был для нее чем-то вроде домашнего медвежонка, скорее
смешного, чем опасного, затевавшего драки с гостями, которых
ему подсовывали на потеху другим. Если он скалил зубы, это*
не принималось всерьез. Маргрет никогда еще не испытывала
чувства, внезапно овладевшего ею сейчас, когда она при входе
в холл увидела Неда,— может быть, потому, что она никогда
не видела его в ином окружении, чем ее собственные гости.
В их обществе несколько большая свобода костюма и резкая
манера Неда говорить и держаться казались не чем иным, как
занятной экстравагантностью. Но сейчас, когда она увидела
его в таком же дешевом, вымокшем костюме, какие были на
рабочих, в этой немодной широкополой шляпе с обвисшими от
воды полями, Нед показался ей чужим, одним из «этих».
— Где Бен? — спросил ее Нед.
— Его нет дома.
— Он нам нужен.
Если бы Нед не произнес этого «нам», Маргрет, может
быть, ответила бы иначе, но теперь она резко сказала:
— Я уже говорила этим господам: лорда Крейфильда нет
и не будет.
На мгновение ей показалось, что Нед сейчас, вот сию се-
кунду, потеряет самообладание. Его лицо, с которого еще не
сошел легкий загар, вспыхнуло.
Нед повернулся к шахтерам:
— Я переговорю с сэром Бенджаменом и сообщу вам!
Горняки потянулись к выходу, убежденные в том, что их
дело в шляпе.
Так же твердо была уверена в своем и Маргрет: когти мед-
вежонка не могут быть опасны домашним!
366
Когда не было посторонних, в доме Крейфильдов не соблю
дался обычай оставлять после обеда мужчин одних. Маргрет
наравне с ними подсаживалась к камину с рюмкой и с папиро-
сой и принимала участие в беседе. А сегодня у нее и подавно
не было намерения оставлять Бена с братьями. В этот после-
обеденный час Беном овладевает сонливость, ему делается без-
различно все на свете, кроме разве его свиней, и он может дать
опрометчивые обещания. Может обещать Монтегю «выздоро-
веть» и явиться на заседание Комитета по невмешательству,
тогда как Маргрет считает, что именно этого-то и не следует
делать. Председатель комитета сказал ей, что не будет соби-
рать комитет без Бена. А для успеха франкистов больше ни-
чего и не нужно! План снабжения оружием Франко, о котором
рассказал толстяк Маранья, показался ей великолепным.
Итальянское и немецкое оружие будет теперь грузиться в раз-
личных портах, не исключая английских, под видом продоволь-
ствия и других товаров. Для этого уже зафрахтованы суда под
самыми разнообразными флагами — до греческого и норвеж-
ского включительно. О каждом таком судне будет точно из-
вестно Франко. Его военные корабли будут задерживать эти
суда и отводить в свои порты в качестве призов с военной
контрабандой. Во-первых, при таком способе ни немцев, ни.
итальянцев нельзя будет винить в посылке оружия; во-вторых,
при известном искусстве, можно будет повернуть дело против
русских, якобы пытающихся этим путем оказать помощь своим
испанским друзьям. Чем больше времени будет в распоряже-
нии франкистов, тем лучше. Чем дольше не соберется комитет,
которому рано или поздно все это станет известно, тоже тем
лучше.
А Нед? Чего он хочет от Бена? Чтобы тот дал средства на
улучшение шахт? Пусть убирается со всеми своими горняками!
Охрана труда в шахтах и так уже стоит достаточно дорого. Ни
пенни больше того, что требует закон!
Она решительно стукнула ножкой рюмки по каминной дос-
ке и сквозь пелену табачного дыма посмотрела на братьев.
Бен с усилием разжал сцепленные пальцы и прикрыл зе-
нок. При всем желании он не мог заставить себя вслушаться
в разговор и думал о своем: заболела его лучшая йоркширская
самка Мадонна.
12
Серая каменистая пустыня Новой Кастилии подавляла
Зинна своею суровостью. Ему, привыкшему к немецким пейза-
жам, плоскогорье представлялось библейски величественным.
Даже теперь, прохладными осенними днями, его пугало это
367
высокое солнце, не прикрытое облаками, и звонкая твердость
почвы, лишенной растительности.
Никогда прежде Зинн не соприкасался так близко с буд-
ничной, повседневной жизнью пехотной части. Теперь он акку-
ратно приходил сюда в часы строевых занятий. Он искал до-
воды, достаточно убедительные для всех этих хороших, серьез-
ных и храбрых людей, пришедших сюда так же, как и он сам,
защищать республику, что их нужно часами гонять по полю,
требуя умения ходить в ногу и ровнять ряды. Не то, чтобы он
сам не понимал значения дисциплины и значения военного обу-
чения, но ему было как-то неловко перед добровольцами. Как
помощник комиссара, именно он должен был внушать система-
тически и упорно, что дисциплина и военное обучение — залог
стойкости бригады.
Однажды Зинн внимательно следил за тем, как пожилой
капрал из батальона Тельмана — все обличало в этом чело-
веке бывалого солдата,— шагая рядом с бойцами, показывал
им, как следует крепить фляжку, чтобы она не ударялась на
ходу о лопату и не издавала шума.
— Шум может дорого стоить каждому из нас в отдельно-
сти и всему батальону в целом,— говорил капрал.
Какое маленькое дело и какой большой в нем смысл!
Зинну было приятно, что этот бывалый солдат — немец. Од-
нако поймав себя на этой мысли, Зинн поморщился, словно
в ней было что-то постыдное для политического комиссара ин-
тернациональной бригады. Он перешел на другую сторону
плаца, где обучался батальон Домбровского.
Назначение Зинна комиссаром было для него самого не-
ожиданностью, большой и приятной. Не только потому, что
оно означало доверие командования и партии, но и потому еще,
что в такой бригаде, как эта, комиссаром можно было назна-
чить только человека, пользующегося безусловной популяр-
ностью среди бойцов и офицеров. Значит, Зинн обладал этой
популярностью. Он понимал, что она — результат не только
военных талантов и партийной безупречности, но и его песен.
Только здесь он увидел, что песни, певшиеся им в Герма-
нии, находили отклик далеко за ее рубежом. Имя Зинна и
его голос, оказывается, знали рабочие Австрии, Венгрии,
Франции, Чехии, даже Болгарии, даже Италии, где слушание
их было сопряжено с опасностью для жизни. Такая популяр-
ность и обрадовала Зинна, потом и несколько испугала.
— Меня это радует,— сказал генерал Матраи, прочитав
приказ о назначении Зинна.
— Я даже не могу сказать, что рад: это для меня праздник.
— Мы с тобою почти в одном положении...— Добродуш-
ное лицо Матраи сделалось необыкновенно серьезным, даже,
368
как показалось Зинну, грустным.— Банда Хорти якшается
с Муссолини и Гитлером. Одного этого было бы достаточно,
чтобы в глазах простых людей всего мира сделать позорным
слово «венгр». И вот,— гордость зазвучала в голосе Матраи,—
я почувствовал себя здесь человеком, который должен дока-
зать, что венгры, честные венгерские люди, такими и остались!
— Я тебя понимаю,— сказал Зинн.
Да, да. Матраи прав.
Трудная задача!
Не случайная московская встреча свела здесь генерала Ма-
траи и певца Зинна. Это было закономерностью дружбы, вели-
кого единства лучших людей, всего передового человечества.
Все они знали, зачем идут сюда и на что идут. Не было слу-
чайностью и то, что в батальонах интернациональных бригад
было много посланцев народов, задавленных игом фашист-
ской деспотии. Тут были немцы и итальянцы, болгары и сербы,
венгры-и сыны многих южноамериканских народов. Все они
пришли на помощь испанскому народу, своему брату, такому
же великодушному, как их собственные народы, такому же
храброму и вольнолюбивому. Народу хлебопашцев и пастухов,
моряков и зодчих, художников и певцов. Кто знает, быть мо-
жет наступит время, когда бригады иностранных доброволь-
цев, сражавшихся в Испании, придут в свои собственные
страны в ррли освободителей? А пока надо было выполнять
свой долг здесь. Интербригадовцы были гордостью бойцов
среди массы испанцев, взявшихся за оружие, чтобы защищать
свою страну; друзья Матраи понимали, что они только по-
сланцы мировой семьи народов, борющихся за свободу. Но они
несли своим братьям испанцам боевую дружбу трудящихся
всех стран; они несли испанцам свой военный опыт. Тут,
на полях и в горах Испании, они плечо к плечу с самими ис-
панцами дрались против общего врага — фашизма.
Адъютант генерала Матраи, испанец, поэт Хименес Руис,
сказал:
— Одно из двух: мы победим — и снова расцветут города
Испании и земля покроется посевами и садами, или победят
они — и тогда еще на век над историей Испании будут витать
зловещие тени Филиппа Второго и Торквемады.
— Филипп будет итальянского происхождения, а на заду
Торквемады, под штанами, окажется метка: «Сделано в Гер-
мании»,— смеясь, ответил Матраи.
Руис усмехнулся. '
— Вероятно, вы правы, генерал, но и это будет не самое
страшное.
*21. Поджигатели.
369
— По-моему, хуже трудно придумать! — возразил Зинн.
Руис покачал головой.
— Не кажется ли вам, что гораздо опасней для нас, испан-
цев, и для всего мира, если окажется, что, потерев марку «Сде-
лано в Германии», вы вдруг обнаружите под нею нечто совер-
шенно неожиданное...— Он интригующе помолчал и закон-
чил:— «Сделано в Англии или в Америке».
Послышалось несколько восклицаний.
— А что, по-вашему,— продолжал Руис,— случайность,
что в первые же дни мятежники захватили не Мурсию, не Ва-
ленсию, не Каталонию и даже не Новую Кастилию с Мадри-
дом, который им очень нужен? Нет, они заняли именно Анда-
лузию, чтобы избавить от всяких случайностей рудники Рио-
Тинто и опереться спиною на скалу Гибралтара; именно
Галисию с Эль-Ферролем и Виго, чтобы иметь открытый выход
в Бискайю, куда хорошо знают дорогу английские корабли?
Молча сидевший в уголке Арчибалд Крисс, высокий, худой
начальник связи, осторожно, сразу всеми пятью пальцами,
чтобы она не развалилась, вынул изо рта размахровившуюся
сигару.
— К чорту такие разговоры, Руис!
— Я не о таких англичанах, как ты, Арчи!
— А таких, как я, миллионы!
— Но этими миллионами командует несколько десятков
таких, которые владеют Рио-Тинто, и Тин-Беральд, и Альмоде-
ной, и...
— К чорту!
— Вот об этом я и говорю,— сказал Руис.
Бела Варга, командир разведывательного эскадрона, ма-
ленький, круглый и черный, с кудрявой гривой волос, отошел
от стола, за которым перерисовывал кроки.
Остановившись напротив Руиса, Варга расставил короткие
крепкие ноги, и, держа на отлете дымящуюся сигару, громким
и хриплым, будто простуженным, голосом воскликнул:
— К чорту в первую очередь всех негодяев всех националь-
ностей, будь то венгры, англичане, кто угодно,— тех, кто впился
в тело испанского народа и сосет его кровь вместе с его соб-
ственными испанскими пиявками! Но пусть мне теперь члено-
раздельно объяснят, почему нас держат в резерве?
— Нашу бригаду, Бела?
— Нашу бригаду, Хименес! Нашу отличную бригаду!
Писавший за столом у окна начальник штаба, немец Люд-
виг Энкель, искоса посмотрел на генерала, внимательно сле-
дившего за спором своих офицеров.
— Мне, ему, ему,— все более горячась, говорил Варга, ука-
зывая коротким пальцем на окружающих офицеров,— Испа-
370
ния дороже, чем всем этим типам из мадридских дворцов, хо-
тя мы и не испанцы!
Генерал поднялся из-за стола, и, встав между Варгой и
Руисом, обнял обоих за плечи.
— Весь вопрос именно в этом,— сказал он: — кому дорога
Испания.
Руис задумчиво произнес:
— Да, в этом все дело. Вы можете мне не поверить, но ро-
дина еще никогда не была мне так дорога, как теперь, когда я
очутился с вами... Это даже странно.
— Ничего странного,— сказал Матраи.— Разве наша сила
не в железном единстве антифашистского фронта всех наро-
дов?
Медленно покачиваясь, Руис произнес:
— Не знаю, была ли еще у какого-нибудь народа такая
трудная история? Пролил ли еще какой-нибудь народ столько
своей крови, как испанцы, в слепом подчинении королям и
церкви?
—. Да, чорт побери,— проворчал Крисс,— ваша испан-
ская церковь была страшна.
— Была! — в гневе воскликнул Руис.— Если бы только
была! Посмотрите на нее сейчас,— это же клоака, в которой
шипят и беснуются рептилии. Инквизиция перестала действо-
вать открыто, она научилась маскироваться, но так же, как и
во времена Торквемады, она гонит людей в тюрьмы и на плаху.
Она не сжигает их посреди площадей, но разве попасть в под-
вал какого-нибудь Примо де Ривера или Франко — это лучше,
чем сгореть на костре? Инквизиторы не заседают больше в ка-
мере пыток, но посмотрите, что делают с людьми в застенках
немецкого гестапо, польской дефензивы, итальянской овры! И
кто загоняет туда жертвы? Попы! Кто провожает их на эшафот
с крестом в одной руке и с веревкой в другой, совсем как три-
ста лет назад? Попы!
— Успокойся, мальчик,— ласково проговорил Матраи.—
Скоро все это будет только материалом для какой-нибудь исто-
рической поэмы о «великих инквизиторах», в назидание гряду-
щим поколениям. Но эти поколения никогда уже не увидят
ничего похожего на то, о чем ты рассказываешь, никогда не
услышат стона жертв. Наша с тобою кровь, если ей суждено
пролиться,— последняя, которая будет отдана в борьбе за
освобождение человечества от черных пут поповщины.
— Ах, генерал, как я хочу вам верить! Как я верю!..—
11оэт подбежал к Матраи и схватил его руку двумя своими тон-
кими загорелыми руками.— Когда я слушаю вас, мне всегда
кажется, что все мы пишем какую-то новую страницу истории,
большую и очень важную. И это так замечательно, что именно
У1*
371
вы, и он, и он, и он,— Руис поочередно указывал на офице-
ров,— сыны народов, казавшихся далекими от нас, стоите
здесь, в одном ряду с испанцами. Это так прекрасно, генерал!
Л^не хотелось бы написать об этом замечательные стихи, такие
замечательные, каких я никогда не смогу написать...
— Напишешь, Руис,— сказал Матраи и, освободив свою
руку из горячих ладоней юноши, положил ее ему на плечо.—
Ты напишешь их потому, что твоя душа полна самых прекрас-
ных стихов, самых прекрасных идей и чувств, какие могло по-
родить сознание человека,— чувств братства народов, идей
единства и веры в победу нашего дела — самого правого, са-
мого замечательного дела, за какое когда-либо дрались сол-
даты. Разве мы с вами не продолжаем то, что русские начали
в семнадцатом году? Разве мы с вами здесь не идем под знаме-
нем, которое развернул над головами солдат революции Ленин?
— Ленин... Ленин...— мечтательно повторил Руис.— Вот
имя, которое звучит, как музыка, имя, которому место в поэмах.
— И оглянись вокруг себя, мальчик,— продолжал Ма-
траи,— посмотри на них всех: чье слово привело их сюда, чья
воля вдохновляет их на битву с фашизмом, чей гений руково-
дит нами всеми?.. Кто с нами, как живой Ленин, как живое
воплощение его идей?.. Кто?..
— Я знаю, о ком вы говорите, генерал,— понизив голос до
шопота, проговорил поэт.— Знаю... Об этом-то и хочется на-
писать стихи: Сталин всюду с нами, Сталин всегда среди
нас!
— Он учил нас, тогда таких же иностранцев для России,
какими мы пришли сегодня сюда, и научил: дело русских ра-
бочих стало делом революционеров всего мира. Так и теперь:
ваше дело — дело рабочих всего мира. Испанцы сами делают
свою историю, а наша маленькая задача — написать здесь, на
полях Испании, своею кровью: весь рабочий мир свами. Ваше
дело — наше дело.
— Это как большой праздник,— мечтательно проговорил
поэт.— Наш общий праздник... И именно теперь, когда наш
народ впервые по-настоящему взялся за создание своей исто-
рии, фашисты хотят перерезать нам глотку?
— Сначала они должны будут перерезать глотки нам.
— Вы говорите об интернационалистах, генерал?
Маленькой, крепкой, как железо, рукой Матраи сжал плечо
адъютанта:
— Руис, милый мой поэт! Я говорю и о нас, интернациона-
листах, и о вас, испанских патриотах. Мы — это значит все
честные люди, взявшиеся за оружие, чтобы помочь испанскому
народу отстоять свое право на такое государство, какое он хо-
чет иметь... Я хорошо понимаю, Руис: наши силы, всех нас,
372
собравшихся сюда с разных концов света, может быть, и не
так уж велики по сравнению с силами самого испанского на-
рода. Но он должен знать, и весь мир должен знать: мы здесь
для того, чтобы отстоять вашу испанскую свободу, которая
является частью нашей — венгерской, польской, французской,
болгарской, китайской свободы,
И, словно продолжая мысль Матраи, Зинн вполголоса
запел:
Франко и Гитлер, плох ваш расчет!
Мы защищаем испанский народ...
И офицеры дружным хором подхватили:
Все планы Франко
Мы в прах разрушим...
Вестовой подошел к Руису и шопотом что-то доложил.
— Пусть входит,—сказал Руис и негромко доложил гене-
ралу: — Новый товарищ...
Матраи кивнул и направился к столу, за которым все с тою
же сосредоточенностью продолжал писать Энкель. Генерал
был на половине пути к столу, когда дверь отворилась и в
комнату вошел Кеш.
Матраи подбежал к нему, схватил за плечи, сильным дви-
жением повернул к свету.
— Не может быть?.. Михаэль!
Повидимому, свет лампы ослепил Кеша после черноты
улицы. Он снял очки и осторожно прикрыл пальцами глаза.
— Поздравляю, генерал,— сказал Кеш.
— С чем?
— Завтра вы выступаете!
Матраи радостно поднял стакан.
— Друзья!..
Он ничего больше не сказал, только оглядел своих офице-
ров и осушил стакан.
Варга и Руис чокнулись.
Энкель посмотрел из-под очков на генерала и, подумав,
стал аккуратно складывать разбросанные по столу бумаги. Че-
рез полчаса дом погрузился в темноту.
После полуночи, как было условлено, Зинн зашел за Мат-
раи, чтобы вместе обойти расположение бригады. Подойдя
к незавешенному окошку, Зинн заглянул в него, прежде чем
стукнуть в стекло. У стола все так же сидел Людвиг Энкель.
Его рука с пером все бегала по тетрадке. Это, конечно, была
не книжка приказов, а личная тетрадь писателя Энкеля. В нее
он ежедневно, пользуясь каждой свободной минутой, записы-
вал свои наблюдения для романа, над которым не переставал
373
работать ни при каких обстоятельствах, к добродушной зави-
сти генерала.
Матраи сидел в дальнем углу, на походной койке, закинув
руки за голову. Глаза его были закрыты, брови насуплены. Ко-
гда Зинн осторожно стукнул в окошко, Матраи поднял голову
и посмотрел на зажатый в руке листок, потом вокруг себя.
Можно было сказать с уверенностью, что мысли его вернулись
издалека. Он быстро встал и, надев фуражку, вышел к Зинну.
Стоя на крыльце, он достал бумажник и бережно вложил
в него листок, который все еще держал в руке.
— Мои только что вернулись из Беликов,— смущенно по-
яснил он, словно было что-то стыдное в том, что он хотя бы на
короткое мгновение отдался личному.
Зинн знал, что в Беликах, деревне на Полтавщине, Матраи,
уезжая в Испанию, оставил на лето жену и дочь.
Они молча шагали по каменистой дороге. Сдержанный
вздох Матраи как бы дал Зинну понять, что с личным покон-
чено...
Когда они вернулись в штаб, Энкель поднялся из-за своего
стола и торжественно вручил генералу бланк депеши.
„Копия
Мадрид.
Центральному Комитету Коммунистической Партии
Испании. Товарищу Хосе Диас.
Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг,
оказывая посильную помощь революционным массам Испании.
Они отдают себе отчет, что освобождение Испании от- гнета
фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а —
общее дело всего передового и прогрессивного человечества.
Братский привет!
Ц. Сталин».
Матраи дважды прочел текст. Помолчав, он обернулся
к Зинну и с сияющими глазами протянул ему депешу.
13
Монти отпустил таксомотор у министерства внутренних дел
и нырнул под арку Кинг-Чарльз-стрит, чтобы кратчайшим пу-
тем выйти к тому месту, где надеялся перехватить Флеминга.
Он знал, что Флеминг всегда проходит вдоль решетки Сент-
Джеймского парка. Место казалось Монти удобным, чтобы по-
374
говорить с проклятым упрямцем, чье влияние на Бена прояви-
лось вдруг с такою силой. Кто бы мог думать, что все советы
Маргрет будут так легко забыты Бенбм и ни одно обещание,
из данных им Монтегю, не будет исполнено под влиянием на-
шептываний какого-то чинуши, неизвестно откуда взявшегося!
Впрочем, тут Монти кривил душой. Он отлично знал, что ми-
стер Флеминг как бы заимообразно дан военным министер-
ством министерству иностранных дел на время работы Коми-
тета по невмешательству. Попытки Маргрет уговорить мужа
отказаться от Флеминга наталкивались на сопротивление Бена.
Монти не хуже самого Бена знал причину его упрямства. Фле-
минг был на редкость расторопный человек. Ему было далеко
за сорок, и вообще это был вполне солидный мужчина, имею-
щий за спиною, два тома научных трудов о бабочках Новой
Гвинеи. Когда стало известно, что секретарь комитета — энто-
молог, Монти решил, что, купив ему сачок и коробку для соби-
рания бабочек, он овладеет душою и телом простака. Но про-
стак оказался вовсе не так прост. Отличный знаток канцеляр-
ских порядков, Флеминг сразу же завоевал подступы к сердцу
председателя тем, что содержал делопроизводство комитета
в идеальном порядке. Любая справка могла быть получена
в течение нескольких минут; стенографические отчеты заседа-
ний, аккуратно отпечатанные и изящно переплетенные, быстро
рассылались послам — членам комитета. Бен блаженно улы-
бался, выслушивая комплименты. Но и это удовольствие было
сущим пустяком по сравнению с тою пользой, какую Флеминг
приносил в процессе самих заседаний комитета. Привыкнув
улавливать подаваемые шопотом советы секретаря, Бен обна-
ружил неожиданную для всех способность принимать решения,
не съездив домой.
Именно это-то и противоречило планам Монтегю. Помимо
того, что Монтегю удалось задешево купить в Испании участок
с богатыми запасами олова, он еще взял на себя проведение
очень выгодной операции с переотправкой франкистам боль-
шой партии оружия из Гамбурга. Способ доставки в Испанию
оружия, рассказанный ему Маргрет, оказался великолепным.
Два парохода уже были «конфискованы» Франко.
Наведя справки о Флеминге, Монти с достоверностью уста-
новил, что никаких доходов, кроме министерского жалованья,
у того не было. Жалованья ему могло хватать на са'мую скром-
ную жизнь. Научная работа энтомолога не давала Флемингу
ничего,— напротив, его сбережения ушли на издание двух книг.
Третья, по мнению Флеминга самая ценная, до сих пор не была
опубликована. Одновременно Монтегю узнал и то, что именно
издание работы о Troides (ornithoptera) meridionalis Rothsch
является своего рода навязчивой идеей чиновника-энтомолога.
375
На этом-то пункте Монти и решил построить свою атаку: он
поможет Флемингу издать книгу, потом подсунет ему пакет
второсортных испанских*бумаг — и Флеминг будет у него в
руках, а с Флемингом и Комитет по невмешательству...
А ничего не подозревавший объект его происков, мистер
Флеминг, размеренным шагом шел вдоль ограды Сент-Джейм-
ского парка. Мелкий дождь шуршал по его раскрытому зон-
тику. Скатывавшиеся на спину капли собирались в струйки и
стекали по плащу на брюки. Но мистер Флеминг не думал ни
о дожде, ни о намокших брюках. Его мысли были далеко. Они
витали в насыщенных парной духотой зарослях Новой Гвинеи,,
где он провел лучшие годы жизни и собрал коллекцию бабочек,
доставившую ему звание корреспондента Королевского обще-
ства. Взгляд его машинально скользил по деревьям по ту сто-
рону ограды, но вместо их серых, уже наполовину оголенных
ветвей перед его умственным взором проплывала густая зе-
лень далекого острова. В этот получас между вокзалом и мини-
стерством, еще принадлежавший ему, он имел право отдаться
тому, что было подлинным смыслом его существования на про-
тяжении последних лет,— мечте об акклиматизации на Бри-
танских островах великолепной гвинейской бабочки. Флеминг
искренне полагал, что появление огромной черно-зеленой кра-
савицы в садах Англии было бы событием.
По мере того как за сеткой дождя вырисовывались контуры
правительственных зданий, служебные мысли начинали вкли-
ниваться в приятные размышления о бабочках. И, раз уже пе-
реключившись на мысль о службе, Флеминг не возвращался
к бабочкам. Он был исполнительный чиновник и старательно
относился ко всякому делу, порученному ему начальниками.
Попав недавно в комитет, Флеминг без труда понял, что
истинной целью представленных в нем правительств, кроме
советского, является такое ведение дел, которое не мешало бы
генералу Франко одержать победу над республикой. Франция
и Англия не составляли исключения, несмотря на все давление,,
какое массы этих стран оказывали на свои правительства.
Все это быстро стало ясно Флемингу. Стало ему ясно и то„
что в отношении Испанской республики все это было действи-
тельно вопиющей несправедливостью. Но ведь его послали
сюда вовсе не для того, чтобы бороться за справедливость. Его
обязанностью было создать порядок в громоздкой канцелярии
комитета. И только. Даже если бы в душе его шевельнулось
желание чем-нибудь помочь республиканцам, он легко подавил
бы его. Впутываться в дела, которые его не касались — за
испанцев или против них,— значило рисковать служебной
карьерой, а следовательно, и возможностью хотя бы приватно
заниматься бабочками...
376
Монти поймал мистера Флеминга уже совсем недалеко от
подъезда. Ему пришлось даже сделать несколько быстрых
движений, чтобы пересечь Флемингу дорогу. Монти радостно
хлопнул себя по лбу, словно неожиданное появление Флеминга
заставило его кое-что вспомнить.
— Как кстати я вас встретил!
Флеминг с равнодушным видом складывал зонтик.
— Да, это чрезвычайно удачно! — повторил Монти.—
Кто-то говорил, будто вы занимались в колониях чем-та
таким...— Монти щелкнул пальцами, вспоминая ускользнув-
шее слово: — Энтомологией, о!
— Совершенно верно! — Флеминг с недоумением посмо-
трел на Монти: не думает же он, что бабочек можно разво-
дить с целью дохода?!
— У вас есть труды по этой части? — спросил Монти.
- Да.
— Я имею в виду неизданные труды.
- Да.
— Я начинаю издательское дело... такая, знаете ли, серия:
«Богатства фауны Британской империи».
В глазах Флеминга снова загорелся свет, погасший при
приближении к служебному порогу.
— Да?
— Мы можем купить вашу рукопись! Вы слышите: мы по-
купаем ваш труд, мы платим деньги!
— Это интересно,— рассеянно произнес Флеминг.
Монти удивленно посмотрел на него. Он первый раз
в жизни видел человека, который при слове «деньги» думал о
чем-то другом. Теряя терпение, он сказал:
— Несите вашу рукопись — и завтра же чек!
— Да, да... Это очень интересно.
Флеминг приподнял шляпу и исчез в подъезде.
Завернув за угол, Монти остановился. Совершенно новая
идея пришла ему на ум: чек Флемингу он, конечно, выпишет
завтра же, но рукопись... да, рукопись он не станет печатать:
он ее законсервирует. Это будет отличный способ воздейство-
вать на Флеминга! Может быть, даже не понадобится дарить
ему испанские бумаги.
14
Один из добровольцев, здоровый, крепкий детина, лежав-
ший слева от Даррака, с интересом, в котором сквозило легкое
презрение, следил за тем, как Даррак в третий раз принимался
устраивать себе прикрытие. Француз делал это, подтягивая
377
к себе кирпичи и аккуратно складывая их в дыре, пробитой
в стене снарядом.
— Послушай, Луи,— сказал доброволец,— ты, верно, во-
ображаешь, что это коробки с шоколадом?
Добровольца звали Айком Стилом. Он был американцем,
когда-то строительным рабочим, потом авиационным механи-
ком, превратившимся теперь в пехотного солдата, так как у рес-
публики было слишком мало самолетов, чтобы использовать
около них всех, кто умел с ними обращаться. Не было ничего
мудреного в том, что он лучше скрипача знал, как нужно
обращаться с кирпичом.
Айк боком подполз к Дарраку и, сдвинув вместе два боль-
ших обломка стены, устроил надежный бруствер.
— Можно подумать, что вы занимались этим всю жизнь,—
вежливо проговорил Даррак.
— Отец мне всегда толковал, что никакая наука не пропа-
дет даром. А этому я научился двадцать лет назад, когда нас
приволокли в Европу такими же цыплятами, как ты сейчас.
Вот и выходит, что мой старик был прав...
Гулкий удар мины под самою стеной заглушил конец фра-
зы Стила. Все прижались к полу.
Стил стряхнул с себя осыпавшуюся со стены известку.
— Все это было бы пустяками, если бы эти мародеры не
стреляли по нас из американских минометов!
— Хорошо, если бы только из минометов...— проворчал
кто-то рядом.— Говорят, у них все иностранное: от пушек до
рубашек. А раз так, наверно, уж не дали маху ни ваши аме-
риканские, ни какие-нибудь другие торгаши.
Даррак молча слушал, глядя поверх бруствера на небо, на
видневшиеся впереди деревья Каса дель Кампо и на разва-
лины домов между этими деревьями и тем строением, которое
занимала их собственная рота.
Вероятно, еще недавно тут помещалась факультетская би-
блиотека. Вороха книг с шорохом и стуком сыпались за спи-
нами бойцов при каждом близком разрыве. Шкафы разва-
ливались от сотрясения; ни в одном из них давно не было
стекол.
— Мир — удивительная штука, — сказал англичанин
Крисс.— Идет оживленная торговля всем, чем можно: на аме-
риканские деньги покупают немецкое оружие для франкистов;
французы делают к этим пушкам снаряды, чтобы стрелять
в нас же, французов.
— Уж это ты брось,— послышался голос эльзасца
Лорана,— французы не станут делать снаряды для этой сво-
лочи!
Стил протяжно свистнул.
378
— Чем французский фабрикант лучше нашего. Одна шай-
ка. Одна во всем свете. Особенно эти, которые делают оружие!
— Только не французы,— упрямо заявил из своего угла
Лоран.
— Да что они тебе дались, словно у тебя самого оружей-
ная фабрика!—со смехом крикнул боец, устраивавший себе
ложе из книг.
— Честное слово, Лоран, ты меня удивляешь,— терпеливо
сказал Стил.— Ты что, приехал сюда как адвокат фашистов?
— Я приехал, чтобы еще раз набить морду бошам. Вот и
все,— сказал Лоран.
— Тогда тебе предстоит еще очень многое понять. Но
ты не...
— Да ты не отчаивайся, Лоран,— со смехом перебил но-
вый боец,— тут ты все скоро поймешь. Ребята из разведки
говорили, что вчера напоролись на склад снарядов у батареи
башибузуков. Снаряды имели клеймо Шнейдера.
— Крезо? — недоверчиво спросил Лоран.
— А то какого же?
Лоран все еще недоверчиво покачивал головой:
— К немецким пушкам?..
— По маленькому открытию каждый день...— начал Стил.
— ...и ты уедешь отсюда профессором,— закончил другой
боец.
— Хотел бы я знать,— в раздумье произнес Лоран,— ка-
кого чорта они тянут там, в Комитете по невмешательству.
— Он для того и создан, чтобы тянуть,— вставил замеча-
ние Даррак.
— Ты был там? — насмешливо спросил Лоран.— А я был
в Париже, когда Блюм предложил его, это самое невмеша-
тельство. У него были честные намерения.
— Как у всякой шлюхи,— сказал Стил.
— Но, но! Блюм все-таки наш социалист.
— Банкирский сынок-то? Знаем мы этих социалистов.
Вроде лейбористов из лордов... Знаем,— веско проговорил
англичанин, до сих пор слушавший молча.— Скажи, дружище,
сам ты кто, из рабочих?
— А то кто же,— обиженно ответил Лоран,— жестянщик
я и, говорят, не из последних... Только не везет мне в жизни,
давно сижу без работы.
— Не по пути тебе с Блюмом, товарищ, послушай лучше
коммунистов,— сказал Крисс.
Новый разрыв заглушил ответ Лорана. Это уже была не
мина. Снаряд разорвался, ударившись в стену следующего
дома
379
— Наше счастье, что они стреляют, как сапожники. А то
с их запасом снарядов...
Звук резкий, свистящий и очень быстро удаляющийся снова
пронизал пространство. Так же мгновенно, как возник, он раз-
решился хлещущим, отрывистым ударом разрыва где-то сзади.
— Удивительно,— сказал Стил.— К этому времени они
обычно уже стелют кроватки для послеобеденного отдыха,
а тут... Они что-нибудь затевают!
Огонь фашистов усиливался. Над головами бойцов снова и
снова слышался скрипучий, вибрирующий свист пролетавших
снарядов.
— Двухсотдесятимиллиметровки,— сказал Стил.
Остальные молчали, инстинктивно склонив головы. Почти
все они прежде были солдатами. Их нельзя было удивить ору-
дийным обстрелом, но то, что начиналось сегодня, происходило
тут в первый раз. В пролом стены, за спинами бойцов, было
видно, как на склоне холма, где расположились резервы интер-
национальной бригады, дымные облачка разрывов сливались
в сплошную тучу. Она меняла окраску, шевелилась, как живое
существо, то вспухая, то брызжа в стороны длинными черными
лучами, то выбрасывая вверх стремительные фонтаны желтого
или белого дыма. Пламя пронизывало тучу то золотистыми
стрелами, то языками — красными и яркими, как ленты начи-
щенной меди...
Даррак видел такое впервые. Так же, как и Лоран.
Тяжелый снаряд, пронизав угол дома, обдал всех дождем
кирпичных обломков. Обгоняя их, истерически завизжали
осколки снаряда. Один из них со скрежетом царапнул стену
над Дарраком и врезался в паркет торчком, как матросская
свайка. Он еще дрожал и гудел подобно камертону, когда
Даррак с любопытством потянулся к нему, но под общий смех
бойцов тотчас испуганно отдернул руку: рваные края осколка
обожгли ему пальцы, как зубья раскаленной пилы.
— Когда такая штука попадает в человека, она распары-
вает его, как мешок с требухой,— проворчал кто-то.
Даррак с недоверием посмотрел на осколок. Он был не бо-
лее трех-четырех дюймов в длину. Но его зазубренные края
действительно выглядели зловеще.
— Да,— сказал Стил,— представить себе это может или
тот, кто тут побывал, или сумасшедший.
— Эти .могут всё,— рассмеялся кто-то.
— Мы с вами, ребята, тоже можем всё,— уверенно сказал
Стил.— Ну-ка, скажите мне, чего мы не можем?
— Знать, для какого чорта они затеяли сегодня эту ку-
терьму.
— Небось, Матраи уже догадался.
380
— Это верно,— отозвалось сразу несколько бойцов.— Наш
генерал наверняка уже знает все, что нужно!
— Я проторчал в окопах всю ту войну,— задумчиво про-
говорил пожилой боец,— но, убейте меня, не видел такого ге-
нерала. Да и не думал, что такие бывают.
— Говорят, в России...
— В России. Мало ли что есть в России и чего мы никог-
да не увидим!
— .Л может быть, и увидим, а? — мечтательно проговорил
боец помоложе.— За что же мы сейчас и воюем, как не за то,
чтобы увидеть наконец то же, что увидели русские?
— Пожалуй,— согласился пожилой боец.— Ты сказал
именно то, что я не знал, как выразить.
Даррак закрыл глаза и прижался лбом к прикладу вин-
товки. Он, кажется, понемногу привыкал ко всему: к жужжа-
нию пуль, к реву снарядов, к бессоннице, к грязи, даже к тому,
что он давно уже не видел свою .оставленную в ротном обозе
скрипку. Он привык даже к тому, что его пальцы, длинные
тонкие пальцы скрипача, были черны от многодневной грязи
и покрыты ссадинами. Ему казалось, что он привык уже ко
всему. Ко всему, кроме одного: он не мог привыкнуть к ране-
ным. Да, это было, пожалуй, единственным, к чему еще не мог
тут привыкнуть Даррак.
Послышался голос Стила:
— Мы должны с этим покончить.
— Чтобы покончить с этим, нужно покончить с Герма-
нией! — непримиримо крикнул Лоран.
— Милитаризм — это не только Германия,— сказал Стил.
— Но сегодня его зовут «Германия»!
— Я вам скажу, ребята,— проговорил Крисс:—наши бри-
ла некие лорды в этом отношении немногим лучше немцев.
— И американские «короли» и их прихлебатели!
— Пожалуй.
— А французы, те и вовсе.
— Может быть, это и так,— возразил Стил,— но во. всех
этих странах еще есть и люди, способные протестовать и бо-
роться против того, что их делает пешками в этой проклятой
игре.
— И они должны победить, непременно должны! — сказал
Даррак.
— Кого? — спросил кто-то.
— Фашистов.
- Этого мало. Победить нужно не только фашистов,
л войну. Войну как таковую, чорт ее побери! А для этого нужно
свернуть шею хозяевам фашистов,— тем, кто стоит за фаши-
стами!
381
— Ради этого мы и здесь,— снова сказал Стил.
— И попомните мое слово, ребята,— сказал англичанин: —
драться нам придется не только здесь!
— Верно, Крисс,— со спокойным кивком подтвердил
Стил.— Здесь, в Испании, мы даем первый открытый бой
всей международной шайке. А когда-нибудь,— и в его голосе
послышалась мечтательность,— соберемся опять вместе, все,
-всей бригадой, но тогда в ней будет уже не десять тысяч, а де-
сять миллионов штыков, и окончательно загоним в могилу всю
шайку...
— Хватит! — испуганно сказал Лоран.
— С тебя уже хватит! Вот блюмовская школа! — насмеш-
ливо произнес американец.— Нет, эльзасец, когда мы покон-
чим с этим здесь, нам придется еще немало драться. Может
быть, даже у себя дома.
— Со своими? — спросил Лоран.
— Иначе их не приведешь в чувство,— сказал Крисс.
— Ты прав,— сказал Стил,— настолько-то мы с тобою
знаем собственных сволочей.
— Эй, эй, глянь-ка, ребята! — крикнул пожилой боец.
Он высунулся было в окно, но пули франкистов тотчас за-
ставили его отползти обратно. Следом за ним и все стали
смотреть на небо, которое было хорошо видно в дыру, зиявшую
на месте стеклянного купола библиотеки.
— Проклятое воронье,— сердито проговорил пожилой
боец.— Всегда так, десять на одного... Заклюют!
— Не заклюют! — сказал молодой.— Смотри, как он дает
им жару.
Истребитель с республиканскими знаками на крыльях от-
бивался от десятка насевших на него итальянских «Фиатов».
Он уже сбил одного; второй, дымя, поспешно уходил в свое
расположение. Но силы были слишком неравны. Дело кончи-
лось тем, что республиканский самолет загорелся, волчком за-
вертелся в воздухе, начал штопорить. Вот от него отделился
падающий летчик. Через несколько секунд над его фигуркой
брызнула струя белого шелка, а еще через мгновение- рас-
крылся парашют.
Затаив дыхание, бойцы следили за тем, как ветер несет
летчика к зданиям Университетского городка. Им казалось,
что летчик упадет прямо на железные стропила разбитого
купола библиотеки.
Но случилось нечто худшее: летчик упал между позициями
своих и франкистов. Из окопов фашистов тотчас поднялся бе-
шеный пулеметный огонь. Они стреляли со всех точек, с кото-
рых могли достать до места падения летчика свинцовыми
струями своих пулеметов.
382
Потом между летчиком и франкистской позицией разо-
рвалось несколько ручных гранат. Но они до него не до-
летали.
— Его счастье,— с облегчением проговорил пожилой
боец.— Ночью ему удастся переползти к нам.
— До ночи они добьют его из минометов,— заметил
Даррак.
— Так или иначе, они до него доберутся,— сказал моло-
дой боец.— А впрочем... впрочем, мы им не дадим. Верно,
ребята?
— Что ты хочешь сделать?
— Мы должны его вытащить.
Стил в сомнении покачал головой:
— Разве только когда стемнеет,-
— Я об этом и говорю,— подтвердил молодой.
— Верно, друг,— согласился Крисс.— Как только стем-
неет, мы должны его вытащить.
— Непременно вытащим! — послышалось несколько го-
лосов.
Стил согнул из железного листа нечто вроде рупора, чтобы
предупредить летчика. С ним пробовали заговорить на всех
языках, какие были известны бойцам, но он не откликнулся
ни на один.
Последним сделал попытку окликнуть летчика Лоран.
— Поговори-ка с ним по-немецки,— предложил кто-то.
К всеобщему удивлению, летчик на этот раз действительно
отозвался. Он оказался чехом.
Повидимому, франкисты разгадали намерение республикан-
цев. Через короткий промежуток времени из их окопа послы-
шалась немецкая речь. Франкисты обратились к летчику с пред-
ложением выбирать: с наступлением темноты переползти к ним
или быть сожженным из огнемета, который сейчас будет до-
ставлен в франкистский окоп.
Добровольцы молча переглянулись...
Сумерки сгущались.
В неприятельском окопе былГо заметно движение. Вскоре
о ггуда крикнули на испанском и немецком языках, что немец-
кие огнеметчики прибыли, огнемет установлен.
— Что делать? — спросил пожилой доброволец.— Не мо-
жем же мы им позволить сжечь этого парня... Послушай, Ло-
ран, крикни, чтобы он попробовал переползти поближе к нам.
— Не нужно! —. Стил остановил Лорана.— Еще слишком
светло. Скажи ему только, что мы постараемся ему помочь.
Некоторое время летчик молчал. Потом удалось с тру-
383
дом разобрать его ответ: он ранен в ногу, он не может дви-
гаться.
— Ранен в ногу? — сказал пожилой боец.— Ну что же,
придется его оттуда вынести.
Стил оглядел небо. На его потемневшем фоне разрывы
снарядов становились все ярче.
— Через полчаса будет темно!—сказал Стил, и все поняли,
что это значит: через полчаса они должны спасти чеха.
Переползая от простенка к простенку, Стил перебрался
в соседнюю комнату, где находился командир роты. Посовето-
вавшись, они вызвали по телефону батальон и сообщили о по-
ложении летчика. Через пять минут из батальона позвонили и
сообщили, что точно засекли огнемет. Командир батальона обе.
щал ровно через полчаса выпустить по нему из своей един-
ственной пушки пяток снарядов. Большего он обещать не мог.
С этой вестью Стил вернулся к своим. Пулеметчики дали
несколько коротких пристрелочных очередей, чтобы попы-
таться, когда наступит момент, заткнуть глотку пулеметам
франкистов. Стрелки приладили винтовки. Каждый выбирал
себе точки поприметней, чтобы не тратить зря патронов, когда
станет темно.
В библиотеке воцарилась тишина.
Затихли и фашисты.
Однако они молчали недолго. Вскоре послышался глухой
выкрик из мегафона:
— Эгей, летчик! Даем тебе пять минут, чтобы собраться
в дорогу... либо к нам, либо на тот свет.
Как бы для придания веса своим словам, немцы выбросили
короткую струю, мгновенно воспламенившую несколько сре-
занных снарядами пней между позициями. Они сгорели бы-
стро и ярко, как ракеты.
Даррак еще никогда не видел действия огнемета.
— Боже мой! — вырвалось у него.
— А ты думал, шутки! — усмехнулся пожилой солдат.
— Вот мерзавцы,— пробормотал Лоран.— Какие мерзав-
цы, о господи!
Стил посмотрел на часы.
— Придется поспешить. ’
Он послал бойцов позвонить командиру батальона, чтобы
вызвать огонь на огнеметную точку немцев не через полчаса,
как было условлено, а через пять минут.
— По первому же выстрелу пушки начнем вылазку,— ска-
зал Стил.
Глядя на опытных бойцов, Даррак тоже снял с себя лиш-
нее снаряжение и примкнул штык. Но Стил сказал:
— Это не для музыкантов.
384
Даррак промолчал, но по его взгляду Стил понял, что не
должен был этого говорить.
— Я вовсе не хотел тебя обидеть. Мне просто жалко те-
бя... именно как музыканта.
Даррак опять ничего не ответил и отвернулся*
— Ладно, иди! —сказал Стил и подумал: «Как бы не при-
шлось вытаскивать двоих вместо одного».
Под прикрытием темноты и редкого, отвлекающего огня
своих стрелков участники вылазки спустились по стене. Ломая
ногти в кровь и раздирая ладони, Даррак сполз следом за дру-
гими на груду битого кирпича. И странно, как только он пере-
стал чувствовать перед собой стену, отделявшую его от про-
тивника и как бы заключавшую его в одну коробку с товари-
щами, он сразу утратил то чувство беспомощности, которое
постоянно держало его в тисках какой-то зависимости от
остальных. Темнота защищала его от взглядов более опытных
бойцов. Именно потому, что никто, кроме его собственной со-
вести не контролировал сейчас его действий, он решил дей-
ствовать так, как действовал бы на его месте самый опытный,
самый мужественный и сильный солдат. Больше всего ему хо-
телось первым добраться до летчика, спасти его. Даррак не
думал о том, под силу ли ему это. Сейчас ему было под силу
то, ради чего он приехал в Испанию,— подвиг. Сейчас для
Даррака в незнакомом ему чешском летчике сосредоточилось
все: Испанская республика, силы антифашизма, победа над
Гитлером, Муссолини и Франко, победа над войной.
Повидимому, заподозрив в замеченном движении интерна-
ционалистов что-то более серьезное, чем спасение летчика,
франкисты открыли беглый огонь из ручного оружия. За спи-
нами Стила и его спутников, на том рубеже, который они уже
успели миновать, стали одна за другою глухо рваться мины.
Через одну-две минуты высоко над их головами звонко разор-
вались первые шрапнели и послышался посвист разлетаю-
щихся пуль.
Даррак полз, ничего не замечая, не думая ни о чем, кроме
(’пасения чеха. Он в первый раз остановился и инстинктивно
прижался всем телом к земле только после близкого разрыва
гранаты, когда на него посыпался дождь камней и ком земли
ударил ему в лицо.
Когда Дарраку показалось, что он уже должен был доползти
до места, где лежал летчик, он поднял голову и огляделся.
Он Обрадовался тому, что вспыхнувший в вышине яркий
<’вст ракеты позволил ему все увидеть. Но удар по каске за-
ставил его снова прижаться к земле. Послышался сердитый
голос Стила:
— Молодец, Луи, но не сходи с ума!
ШГ Поджигатели.
385
И Даррак понял, что взводный все время был рядом с ним.
Но теперь он не испытывал неловкости от этого соседства.
Только еще большая уверенность в своих силах овладела им.
— Я не вижу чеха,— сказал он Стилу.
— Вперед и вправо... метров пять. Только осторожно, ко-
гда ракета будет уже у земли.
Даррак посмотрел в указанном направлении, но ничего не
увидел. И он понял, что одному ему ничего не удастся сде-
лать. Как только ракета погасла, он снова услышал голос
Стила:
— Давай за мной!
Отчаянно работая локтями, Даррак пополз за едва разли-
чимым в темноте Стилом.
Через минуту они оба лежали в воронке рядом с летчиком.
— Меня зовут Купка... Ярош Купка,— сказал чех.
15
Сидя в автомобиле, присланном из резиденции Чан Кай-
ши, Шверер торопливо перебирал в уме события последних
недель. Он еще раз пытался найти тот единственно верный
ход, который бы мог спасти игру, проигранную им в Китае.
Несмотря на совет Паркера, несмотря на то, что знакомство
с китайской литературой и каждый новый шаг в этой стране
убеждади его в неприменимости топорного немецкого мышле-
ния к жизни здесь, Шверер никак не мог заставить себя по-
верить тому, что его выводы, составленные по всем правилам
немецкой логики, никуда не годятся.
Было противно сознавать, что ничего не понимающий в со-
временном военном искусстве и ленивый Янь Ши-фан мог по-
ставить его в столь унизительное положение. Не сказав ни
одного резкого слова, даже, скорее, наговорив ему компли-
ментов, он все же дал понять Швереру, что тот — неисправи-
мый тупица и похож на слона, попавшего в фарфоровую лавку..
Кончилось тем, что Шверер решил использовать .совет
Паркера и написал мадам Чан Кай-ши, прося свидания. Ви-
зит был назначен. Он ехал к ней.
Автомобиль остановился у резиденции главного разбойни-
ка, как Шверер называл Чан Кай-ши. Пока Сун Хо-шин от-
ворял дверцу автомобиля, Шверер успел оглядеть дом. Его
поразило великолепное сияние бирюзовых изразцов крыши.
Голубизна глазури казалась столь естественным продолжением
неба, что, войдя в холл, Шверер невольно взглянул вверх,—
царивший в холле полумрак был неожиданным. Не менее
удивительным показалось и внутреннее убранство дома. Два
386
мира, столь не похожих друг на друга, сошлись тут вплотную.
Тяжеловесная старомодность китайского быта смешалась с
ультрасовременным комфортом. Чья-то рука соединила их
в пропорциях, создавших впечатление органической целостно-'
сти этих разных миров. Это было удивительно. Шверер заранее
проникся почтением к искусству той, чья рука хозяйничала
здесь.
Китаец в строгом черном костюме лондонского дипломата
долго занимал Шверера разговором, прежде чем отворилась
дверь и ему предложили войти.
Шверер никогда прежде не видел жены главнокомандую-
щего, но если правда все, что ему рассказывал Паркер, то
эти глаза, окинувшие Шверера таким жестким оценивающим
взглядом и тотчас же с поразительной естественностью об-
лившие его лучами мягкой приветливости, могли принадле-
жать только госпоже Чан Кай-ши. Шверера поразила ее внеш-
ность. Он думал увидеть молодящуюся, утомленную интригами
и своеволием старуху, а перед ним предстала женщина, пол-
ная грациозной женственности, с необыкновенно подвижным
лицом.
Хозяйка быстро пресекла попытки Шверера. заговорить о
том, ради чего он приехал. Она овладела тонкой нитью беседы
и разматывала ее клубок, как ей хотелось. Ее тон был дру-
жески ласков; несколько раз она даже дотронулась до колена
Шверера пальцем с остро отточенным миндалевидным ногтем.
Шверер все больше выпячивал грудь, совершенно забыв,
что на нем не генеральский мундир, а скромная черная ви-
зитка. Напрасно пытался он отвести от себя захлестывавший
его поток любезностей и комплиментов. Дама все говорила и
говорила. Подали чай, а запас ее слов все еще казался не-
исчерпаемым.
Но вот был окончен и чай. Хозяйка ни словом не обмол-
вилась ни об интересовавшем Шверера деле, ни о том, что
визит окончен. Но по новому, совершенно неожиданному, по»
несходству с прежним, выражению, которое промелькнуло у
нее в глазах, Шверер понял, что ему остается одно — под-
пяться. Он встал и откланялся. Удаляясь, он почти физи-
чески ощущал на спине взгляд хозяйки. Если бы он в этот
момент оглянулся, то понял бы, что ему лучше всего подобру-
поздорову убраться с пути этой женщины.
В холле Шверер столкнулся с Паркером.
— Ага! Послушались-таки моего совета! — крикнул аме-
риканец.
Но, повйдимому, при всем желании Шверера сохранить
достоинство, его лицо достаточно ясно говорило об оконча-
тельном поражении. Паркер рассмеялся и, сделав привет^
26*
387
ственный жест, прошел во внутренние комнаты. Он держался
тут, как свой человек.
Около автомобиля, придерживая отворенную дверцу,
стоял Сун Хо-шин. Глаза его были опущены и лицо бесстра-
стно. Всякий, кто взглянул бы на маленького слугу, тотчас ре-
шил бы, что того не занимает сейчас ничто, кроме желания
помочь генералу сесть в автомобиль. Впрочем, такая догадка
была бы, пожалуй, и верна: поручику Харада предстояло за-
хлопнуть дверцу за немецким советником, раз и навсегда по-
кидающим штаб Чан Кай-ши.
Предположение, что он чем-то мешает тут не только аме-
Ёиканцам, но и японцам, не приходило в голову генералу
Звереру. Но зато он подумал о другом: не вызван ли его
«отъезд происками именно этого американца?
И тут он был близок к истине.
Если бы генерал Шверер был способен более глубоко
анализировать события, он понял бы, что тут дело вовсе не
в личной антипатии к нему этого краснолицего американца,
который, кстати говоря, решительно ничего не имел против
самого Шверера. Паркер выполнял задание своих началь-
ников, ведших большую и сложную игру не только в Европе,
но и в Азии. А они считали, что пришло время подумать об
изгнании из Китая всех иных потенциальных завоевателей
и продавцов, кроме самих янки.
Шверер был одной из незаметных жертв этой новой фазы
сложной игры мистера Ванденгейма, который ради завоева-
ния в будущем китайского рынка считал необходимым по-
мочь Чан Кай-ши не чужими немецкими руками, а своими
собственными американскими долларами.
16
Гаусс ничего не имел против штатской одежды, когда ви-
дел ее на другом. Но в применении к самому себе он испыты-
вал к партикулярному платью чувство более острое, чем пре-
зрение. Ведь в конце концов вполне порядочным можно счи-
тать только того, на ком мундир немецкого офицера.
Даже в стране со столь дурно организованным тылом, как
Испания, соображения безопасности не могли заставить его
снять мундир, как он не снял бы его, отправляясь в любую
из немецких колоний. К сожалению, этих колоний пока не
было... Единственное, на что он пошел, уступая просьбам ди-
пломатов не привлекать взоров многочисленных иностранных
журналистов во франкистском тылу,— надел поверх мундира
штатское пальто. Впрочем, монокль в глазу, спина, как в кор-
388
сете, и окружающая Гаусса свора непрерывно щелкающих каб-
луками «штатских» субъектов не могли бы обмануть даже
самого недогадливого журналиста.
Хотя Гаусс и приехал сюда с правом командовать и рас-
поряжаться, он не хотел, до времени, принимать участие к
военных решениях франкистов. Он не раз внутренне усмехал-
ся, читая распоряжения испанских генералов. Миновав Бургос,,
он из Виго приехал прямо в Сеговию, на участок генерала
Мола, руководившего операцией по наступлению на Мадрид
с севера. По расчетам Мола, падение Мадрида должно было,
произойти к 7 ноября.
Операция развивалась для франкистов успешно. Уже бы-
ли взяты Вальдеморо, Торрехон, Пинто. Уже несколько дней
шли бои в Карабанчеле и в Университетском городке, которые
можно было считать боями в самом Мадриде. Французский
мост уже несколько раз переходил из рук в руки; марокканцы?
однажды перешли на восточную сторону Галисийского моста,,
к самому Северному вокзалу. Падение республиканской сто-
лицы казалось вопросом нескольких дней. На 7 ноября был:
разработан церемониал вступления франкистов в Мадрид..
Мол должен был въехать на Пуэрта дель Соль на белом коне
и произнести самую короткую и самую выразительную речь„
какую когда-либо произносил, победитель: «Я здесь».
Столица была обещана марокканцам и Иностранному ле-
гиону на три дня. На запертых дверях домов представителей
пятой колонны уже появились охранные грамоты многочис-
ленных иностранных посольств и консульств. За закрытыми
ставнями этих домов готовились флаги и букеты для встречи?
победителей.
Перед радиоагитаторами политической службы франки-
стов росли вороха иностранных газет, соревнующихся в пред-
сказании часа вступления франкистов в Мадрид. Исключения
нс составляла и французская пресса. И не только реакцион-
ная. Французские социалисты во главе с Блюмом вторили
крайним правым, даже опережали их в изобретении способов
удушения Испанской республики. Английская пресса, всегда
славившаяся пронырливостью, давала сообщения из автори-
тетных источников о том, что Мадрид падет уже пятого, но
официальный въезд Мола состоится седьмого.
Цена всем этим предсказаниям была равна нулю. Если бы
правительство Испанской республики подняло голос, весь
мир, мир простых людей, миллионами глаз вглядывавшихся
в строки телеграмм, понял бы, что победный шум франкистов
рассчитан главным • образом на тех, чьи биржевые дела
зависят от успехов «каудильо». Но правительство Ларго
Кабальеро хранило молчание.
389
Какое значение могла иметь, на взгляд европейской реак-
ции, решимость патриотов оставаться на месте и защищать
обреченный город?! Призыв вождя компартии Испании Хосе
Диаса драться за Мадрид до последней капли крови?!
Пламенные речи Пасионарии?!
Курсы испанских бумаг, на биржах Парижа и Лондона
ползли вверх.
...Гаусс сожалел, что массив гигантского парка Каса дель
Кампо делает невозможным визуальное наблюдение за наи-
более интересующим его участком. Гаусс уже дважды менял
наблюдательный пункт. Он счел себя вправе пренебречь все-
ми предосторожностями адъютантов и, вместо того чтобы
возиться с картами в кабинете, самому влезть на колокольню.
Это еще не был тот фронт, где рвутся снаряды и свистят
пули,— на таком фронте он не был никогда в жизни и, веро-
ятно, не побывает. Но все же это была полоса, откуда отчет-
ливо слышались залпы батарей и видны были разрывы снаря-
дов и клубки шрапнелей.
Гаусс приказал дать разведсводку со схемой расположения
противника.
Он посмотрел на карту. Его интересовало, какие, респуб-
ликанские части обороняют район парка и Университетского
городка. Там значилась интернациональная бригада. Своим
правым флангом она примыкала к группе анархистов.
— А ПОУМ?.. Где милиция ПОУМ? — воскликнул Гаусс.
Это было сказано таким недовольным тоном, словно сто-
явшие рядом с ним офицеры распоряжались дислоцированием
частей и по ту сторону фронта. Офицеры переглянулись, как
бы спрашивая: «Кто из нас допустил такую грубую ошибку,
что ни один участок республиканского фронта не был занят
милиционерами Нина?»
Затянутым в перчатку пальцем Гаусс ткнул в то место, где
жирная красная черта, проведенная у края Каса дель Кампо,
обозначала расположение интернациональной бригады.
— Эти наделают хлопот.
Пробежав всю линию фронта, палец остановился на пра-
вом фланге франкистов.
— Только идиоты могли ослабить этот фланг.
— Тут у красных бригада Листера, она очень потрепа-
на,— сказал Отто.
Гаусс поднял палец так, точно хотел постучать по лбу
адъютанта.
— Учись смотреть не только на номера частей, но и на
имена их командиров... Своих и вражеских!
Он повернулся и стал спускаться с колокольни.
Сквозь кожу перчатки Гаусс чувствовал холодную шеро-
390
ховатость каменной стены. Он осторожно ступал со ступеньки
на ступеньку. Они были крутые и высокие, с обтертыми до
блеска краями.
На середине лестницы генерал вдруг приостановился и,
не оборачиваясь, сказал Отто:
— Сейчас же поезжай к тому из наших офицеров, кто на-
блюдает за этими...— он нервно потер висок.— Одним сло-
вом: на участках против интернациональной бригады и этого,
как его... Листера пустить в ход наши новые огнеметы. Иначе
там будет много хлопот!
Когда Отто уже повернулся было, чтобы итти исполнять
приказание, генерал вдруг окликнул его:
— Постой-ка! Скажи там, чтобы ни артиллерия, ни бом-
бардировщики не вздумали повредить телефонную станцию
в Мадриде.
— Слушаю-с.
Гаусс пожевал губами и, глядя в глаза адъютанту, доба-
вил:
— М-мм... Эти дураки там, у Мола, чего доброго, не по-
нимают, что станция будет нужна им самим! — Он махнул
рукой и неожиданно сердито бросил: — Иди!
Гауссу показалось, будто в глазах Отто мелькнула усмеш-
ка, хотя генерал был уверен: здесь никто не знает, что пакет
акций Мадридской телефонной компании, по дешевке скуп-
ленных у испанцев, лежит у него в кармане. Он, нахмурив-
шись, неприязненно посмотрел в удаляющуюся спину адъю-
танта и стал осторожно, по-стариковски подрагивая колен-
ками, спускаться с колокольни.
17
Цихауэр не был в бригаде с того самого дня, как она
прибыла в Мадрид. Он как будто даже забыл, что взял на
себя обязанности художника бригадной газеты, и целыми сут-
ками напролет бродил по Мадриду, жадно разглядывая
прекрасный город.
Чем дольше он бродил по улицам, тем больше убеждал-
ся в том, что не имел никакого представления об испанской
культуре. Оказывалось, что сокровища Прадо, знакомые ему
по копиям и репродукциям и тщательно спрятанные теперь
республиканцами в подвалы от фашистских бомб, далеко не
исчерпывали испанского искусства в том величии, в каком
оно, живое, встало теперь перед художником. Оно было
огромно и прекрасно! ’Ему казалось, что недостаточно всей
жизни, чтобы успеть впитать все богатства, открывавшиеся
ему в каждой таверне, в каждом дворце, в каждом камне мо-
391
стовой. Сначала он боялся, что все это будет разрушено
фашистскими бомбами прежде, чем он успеет увидеть. Но чем
дольше он ходил по улицам, тем больше убеждался, что бом-
бы, падающие с немецких и итальянских самолетов, чаще
всего разрываются в самых людных местах: возле летучих
митингов и собраний, рядом с очередями женщин, ждущих
молока или мяса, на площадках для детских игр.
Цихауэр перестал думать о сне и пище. Вместо живопис-
ных руин памятников искусства, его карандаш неутомимо
заполнял страницы альбома уличными сценами, где на первом
плане всегда были дети. Дети играли в садах, на площадях,
на зеркальном асфальте проспектов и древних камнях узких
проулков. В эти дни маленькие мадридцы жили своею соб-
ственной жизнью. И, словно угадывая, что они самое дорогое
из всего, что было в стенах осажденного города, итало-немец-
кие летчики охотились за детьми В них бросали бомбы, их
расстреливали из пулеметов длинными заливистыми очере-
дями.
Цихауэр перебегал от площади к площади, рискуя попасть
под пулеметные очереди, и жадно зарисовывал детей. Он де-
лал это с лихорадочной поспешностью, как если бы кто-ни-
будь у него на глазах топтал нежные цветы, единственные
в мире, прекрасные и неповторимые.
Так и увидела его однажды Тереса Сахара — склоненным
над телом девочки, похожей на куклу с пробитым фарфоро-
вым лбом. Тересе не сразу удалось увести его к себе в отель.
Она заставила его сбрить неопрятную трехдневную щетину
и поесть. Впрочем, он сопротивлялся лишь до того момента,
как его голова коснулась спинки кресла. Слова начатой им
фразы оборвались.
Несколько мгновений Тереса стояла над ним в ожидании
продолжения. Ей еще никогда не доводилось видеть, чтобы че-
ловек засыпал так внезапно. Может быть, ему нехорошо?
Нет, дыхание художника было спокойным; вместо об-
морочной бледности на щеках проступал румянец. Это был
сон.
Тереса подошла к столу и налила себе вина. Задумавшись,
она пила медленно, глотками. Нет, не так представляла она
себе эту поездку с Луи!.. Не думалось, что в первый же день
она должна будет расстаться с ним, не думалось, что ее не
пустят туда, где дерутся... Тереса не спорила: работать в са-
нитарном отряде тоже нужно и, может быть, даже ’очень
почетно, но она представляла себе все это совсем иначе. Она,
конечно, читала в газетах о зверствах фашистов, но разве
можно себе представить по газетам, что такое бомба, упавшая
среди играющих детей?
392
Тереса нервно повела плечами и сделала еще несколько
глотков. Остро, как боль, переживала она возвращение на
родину. Сколько лет не имела она возможности ступить на ее
землю — на свою землю, на землю своего отца, за которым
последовала в изгнание! Теперь она вернулась, чтобы про-
должать его дело, полная гордости и любви.
Она любила Мадрид. Это был ее город. Каждый стук
каблука по мостовой отдавался в сердце праздничным звоном.
Каждый шаг по улицам, полным воспоминаний, был радостью..
На рынке ли с тесными рядами пахучих лотков, на нарядной
ли Калле де Алкала или в.темных переулках — везде окру-
жали ее тени воспоминаний. Тем более милых, что они были
воспоминаниями о радостной юности.
Но не для этих воспоминаний она приехала в родной
Мадрид, а для того, чтобы защищать его, чтобы прогнать от
него фашистов. Правда, она поняла, что мечты взять в руки
винтовку наивны. Но неужели это значит, что она должна
оставаться в тылу, спать в гостинице, обедать в ресторане?
Нет, она отлично помнит, что еще там, в парижском бистро,
этот немец, что танцовал с нею,— кажется, его зваЛи Зин-
ном,— говорил, что песня на войне тоже оружие. Она пом-
нит испанские песни своей юности — песни прекрасного,
свободолюбивого, гордого и мужественного народа. Так что
же она сидит тут, почему она с этими песнями не там, где
Луи, где этот Зинн, где все, кто защищает республику?..
Ее рука легла на телефон, и палец набрал номер, который
дал ей Луи на тот случай, если ей понадобится помощь. Это
был номер одного из уцелевших домов Университетского
городка, где расположилась интернациональная бригада.
И номер телефона бригады, и место расположения было
военной тайной. Как мог Луи сообщить их Тересе?! Но
Тереса над этим не задумывалась. Ее палец набрал нужные
цифры. Едва умолк первый гудок, как на том конце провода
сняли трубку. Мужской голос сказал, с трудом выговаривая:
испанские слова:
— Хризантема слушает.
— Какая хризантема? — удивилась Тереса.— Мне нужна
интернациональная бригада! •
После короткого молчания, похожего на паузу удивления,
голос спросил:
— Кто это говорит?
— Мне нужен Луи Даррак. Вы слышите?.. Боец Луи
Даррак. .
Матраи знал в лицо всех своих солдат. При имени Дар-
рака он сразу вспомнил француза с задумчивым бледным ли-
цом и удивленными глазами большого ребенка. В мозгу гене-
393
рала быстро промелькнули простые соображения: в этих разва-
линах до штаба бригады действительно помещался французско-
бельгийский батальон Жореса. Боец батальона Даррак имел
•сношения с городом — это могло иметь очень дурной смысл.
— Прошу вас, одну минутку. Я найду Даррака.
Тереса слышала в трубке близкие разрывы снарядов, звон
разбитого стекла, заливистый лай пулеметов. Под конец все
это покрыл грохот прошедшего под стеной дома танкового
взвода.
Вбежавшие, запыхавшись, в комнату Зинн и Луи увидели
у телефона улыбающегося генерала. Он протянул трубку
Дарраку:
— Вас!
И отвел Зинна -в угол. От его улыбки не осталось и следа.
Короткими ясными фразами Матраи изложил Зинну свою
точку зрения на происшествие.
Зинн с досадой сказал:
— Я говорил Цихауэру...
Но прежде чем он успел договорить, Даррак положил
трубку.
— Тереса Сахара — вы знаете, певица — сейчас приедет
сюда. Она надеется найти в городе автомобиль.
Матраи переглянулся с Зинном.
— Зачем? — спросил Зинн.
— Петь для солдат.
Зинну казалось, что он понял генерала: тот боялся, как
бы эта особа не упорхнула.
— Это очень мило с ее стороны...— проговорил Зинн.
— Может быть, лучше съездить за нею? — спросил гене-
рал.— Она едва ли найдет в городе автомобиль.— И, словно
отдавая служебное приказание, добавил: — Позвоните: пусть
ждет вас. Вы поедете за нею сами.
— Хорошо,— нерешительно проговорил Луи,— это займет
не много времени.
Через несколько минут Зинн и Луи сидели в автомобиле.
«Неужели верны опасения генерала?» — подумал Зинн. Увы,
они слишком естественны для Мадрида этих дней. И теперь
Зинн должен позаботиться, чтобы эти двое не ускользнули
ют него.
Войдя в номер Тересы, Зинн увидел Цихауэра. Так, значит,
юн не убит, не ранен, не пропал без вести! Попросту дезер-
тировал и... Почему он тут?
Тереса молча пододвинула к Зинну лежавший на столе
•альбом Цихауэра. Зинн, не раскрывая, сунул его подмышку
и вопросительно посмотрел на певицу. Она быстро собиралась.
Зинн заметил, как дрожат ее пальцы.
394
Тереса взяла с кресла большую кружевную мантилью.
— Я готова.
Зинн тронул Цихауэра за плечо.
Открыв глаза, художник некоторое время с удивлением
смотрел на Зинна. Потом поднялся и, не задав ни одного
вопроса, пошел к двери.
Молча спустились к автомобилю, поехали.
Цихауэр как ни в чем не бывало взял свой альбом из-под
руки Зинна и стал перелистывать.
— Для бригадной газеты это покрепче батальных сцен! —
сказал художник.
Зинн отвел взгляд. Как он мог подумать о друге, будто
тот...
Когда они повернули за ипподром, через разбитые по-
стройки колонии де Бельяс Вистас стали видны разрывы сна-
рядов в Университетском городке. Клубки низких шрапнелей
с визгливым треском возникали над кущами Каса дель Кампо.
Зинн почувствовал, как вздрогнула сидевшая рядом с ним
Тереса.
Автомобиль остановился на краю пустыря. Дальше про-
странство просматривалось противником. Мужчины вылезли.
Тереса колебалась. Ее смуглое лицо побледнело. Зинн не
видел ее глаз под опущенными ресницами.
Потом она с профессиональной легкостью, словно на сце-
не, выпрыгнула из автомобиля и вопросительно посмотрела
на Луи. Тот, пригнувшись, первым побежал вдоль остатков
стены Горного училища. Тереса двинулась за ним. Зинн был
последним.
Недавние подозрения казались теперь смешными и обид-
ными. Впрочем, смешными — нет. Ничто не было смешным в
таких обстоятельствах. Ни для кого не было секретом, что
восемь тысяч фашистов, заключенных в мадридской тюрь-
ме,— не что иное, как собранный воедино кулак пятой колонны.
Ни для кого не было секретом, что пятая колонна готовится
к встрече Франко. Нет, ничто не могло быть смешным, кроме
беспечности!
— Нужно отговорить сеньориту от выступления в око-
пах,— сказал Матраи.
Тереса сердито сдвинула брови:
— Вы хотите, чтоб я перестала считать себя дочерью
своего народа?
— Можно транслировать ваши песни по радио.
— Для этого я приехала сюда?
Зинн отлично понимал, что ее появление среди бойцов
интернациональной бригады могло дать не меньше, чем самые
395
жаркие речи комиссаров. Но он не мог себе представить, как>
поведет ее по окопам Каса дель Кампо.
Он еще раз пробормотал что-то насчет пластинок.
— Конечно,— сказала она,— у меня есть и пластинки. Мы*
их захватили. Я буду дарить их бойцам, чтобы они вспоми*
нали меня. Вы меня понимаете?
Он ее понимал. Он сам был артист.
Он посмотрел на прямую морщинку, прорезавшую ее от-
крытый выпуклый лоб от переносицы почти до самых волос.
Волосы, черные и блестящие, были тщательно прибраны. И на
затылке торчал высокий черепаховый гребень, словно она гото-
вилась к выступлению на эстраде.
— В конце концов это здорово: певица в окопах,— ска*
зал он Матраи.
— Пожалуй...
Было уже совсем темно, когда они двинулись. Зинн оста-
новился было в разрушенном доме, служившем убежищем ре-
зерву. Но Тереса сказала:
— Дальше.
— Дальше опасно.
Она молча взяла чемоданчик с пластинками и пошла.
— Это безумие! — крикнул Зинн.
— По-вашему, там впереди — безумцы?
— Я не могу рисковать вашей жизнью.
— Отвечают они,— и она махнула в сторону противника..
Понадобился еще час, чтобы добраться до окопов, разре-
завших аллеи и холмы Каса дель Кампо.
Над парком слышались шуршание и вой вражеского сна-
ряда; деревья трещали, и разрыв глухо, волною прокатывался*
по парку.
Зинну казалось, что он физически ощущает, каким напря-
жением воли Тереса заставляет себя двигаться, говорить и со-
вершать то, что казалось смелым даже им, солдатам, привык-
шим к этой обстановке.
Он привел ее на пункт, где был установлен микрофон аги-
таторов. Она с удивлением огляделась.
— Но здесь нет солдат!
— Там, где они, нет микрофонов.
Пока Луи вынимал из футляра скрипку, Тереса щелчком'
проверила микрофон. Прежде чем Зинн успел ее остановить,
она сказала в него несколько слов. Всего несколько слов, но»
таких, что бойцы ее, вероятно, сразу поняли. Под конец она
сказала: пусть каждый батальон пришлет делегата. Она пода-
рит ему на память свою пластинку. Как иначе она сможет-
оставить им свои песни? А она хочет, чтобы ее песни были*
с ними долго, так долго, как придется драться с этими про-
396
'клятыми волками по ту сторону линии. Конечно, солдаты ее
поняли, все: венгры, чехи, итальянцы, негры.
Она начала петь.
Зинн, державший контрольный наушник, слышал, как дре-
•безжит мембрана от разрывов снарядов.
Тереса исполняла песню за песней. Повидимому, их знали
не только по эту. сторону фронта. Там тоже проснулись.
И, может быть, именно потому, что фашисты угадали в пере-
даче живой голос живой певицы, такой теплый и обаятельный,
что, вероятно, его и там слушали, затаив дыхание, франкист-
ская артиллерия получила приказ нащупать агитпункт и пре-
кратить концерт.
После очередного, очень близкого разрыва, бросившего
в микрофон горсть песку, Тереса попросила вина.
. — Им не^ поможет, даже если они попадут в самый микро-
фон! — сказала она и запела снова.
Сначала ей аккомпанировал на скрипке один Луи, и, пожа-
луй, никто, кроме самой Тересы, не заметил, как к скрипке
присоединился осторожный, мягкий перебор гитары. Это был
Варга. Его темперамент не позволил ему оставаться в окоп-
чике, где сидели спешенные кавалеристы.
Стоявшие у входа в блиндаж потеснились, чтобы пропу-
стить первого делегата, приползшего за пластинкой. Перед
Тересой вытянулся огромный негр.
— Абрахам Джойс, мэм... Батальон Линкольна, мэм!
Он взял под козырек.
В свете фонаря на его большой черной руке розовеЗти ногти.
Тереса потянулась было за пластинкой, но вдруг обняла
негра за шею и поцеловала его. Поцелуй пришелся в широкий,
небритый подбородок.
Огромная фигура, казавшаяся в темносинем комбинезоне
такою же черной, как лицо, гордо выпрямилась — настолько,
насколько позволял низкий свод блиндажа. Потом негр тор-
жественно опустился на одно колено, взял руку певицы и
прикоснулся к ней осторожным поцелуем. Когда он поднял
на певицу голубые белки своих глаз, Зинну показалось, что
негр силится удержать слезы.
Джойс подошел к микрофону:
— Хэлло, старички!.. Я несу вам пластинку и... поцелуй
сестры!
Зинн почувствовал прикосновение к своему плечу и огля-
нулся.
— Пусть не отрывают людей ради этих пластинок,— ска-
зал ему на ухо вошедший генерал Матраи.— В батальонах
•страшный ажиотаж. А теперь еще с этим поцелуем...
Зинн направился выполнять приказание, но у входа его
397
остановил оглушительный удар в потолок, воющий скрежет
металла. Что-то с гулким стуком упало на землю. Зинн бы-
стро обернулся. Он увидел Тересу, словно пригвожденную к
стене, с раскинутыми руками и бледным лицом. Он посмотрел
по направлению взгляда ее обезумевших глаз. Луи все так же
сидел на корточках, прислонившись спиною к каменной стене
блиндажа, но в его фигуре чувствовалась какая-то мертвая
неподвижность. Скрипка с перебитым грифом лежала на зе-
мле. Тереса вскрикнула и бросилась к музыканту.
18
Телефон не работал. Зинн пошел к тельмановцам. Они, как
всегда, занимали один из самых ответственных участков на
фронте бригады. По мере того как серая полоса' рассвета за
спиною тельмановцев делалась шире, разгорался и огонь фа-
шистов, словно они своими громами хотели испугать солнце
и загнать обратно за далекий горизонт.
Серовато-бурый склон холма, в который врылись тельма-
новцы, был еще в густой тени. Разрывы шрапнелей кудряви-
лись яркими клубками на фоне темного леса. И их: черные
клочья освещались короткими - вспышками, султаны желтой
земли тянулись к небу и медленно оседали. С визгом неслись
осколки новых снарядов. Они срезали ветки, со звоном вон-
зались в стволы деревьев. Когда большой осколок врезался
в кучу камней, служившую бруствером, раздавалось скрежета-
ние, будто большое тупое сверло сверлило скалу.
Бойцы сидели, прислонившись к передней стенке окопа.
По обычаю, принятому у испанцев, они кутались в одеяла. Хотя
уже почти рассвело, бойцам казалось, что пронизывающий
холод ночи все еще сидит у них в костях. Они знали: так
будет, пока не поднимется солнце. Тогда холод сменится жгу-
чим зноем и одеяла придется растягивать на штыках.
Когда Зинн вошел в окоп, бойцы, прижавшись друг
к другу, слушали звуки песни, летевшие из репродуктора, ко-
торый был врыт в стенку окопа и огражден козырьком от
осколков.
Слушали все. Их слух бережно вылавливал каждый вздох
певицы в привычном хаосе звуков.
— Как дела? — спросил Зинн.
Повидимому, в полутьме окопа его не узнали. Кто-то с
досадой махнул ему рукой: молчи!
Так же, как другие, Зинн приткнулся к каменистой стенке'
окопа. Возле него опустился высокий человек, снял пилотку
и обтер ею лоб. Зинн пригляделся и узнал Крисса. То ли ан-
398
гличанин очень устал, то ли был поглощен пением Тересы,—
он даже не взглянул на Зинна.
С тельмановцами Крисса связывала старая дружба. Он был?
тоже из тех, что пришли сюда первыми — оператором, снимав-
шим для военного министерства хронику фронта. Но в аппа-
рат его угодила пуля — подлая разрывная пуля из немецко®
винтовки. Камеру разнесло. Крисса хотели отправить в тыл за
новым аппаратом, но он не поехал, а остался в бригаде. С тех
пор он и командует взводом связи.
' Когда певица умолкла, кто-то негромко сказал:
— С этим можно полезть в любое пекло!
— Да, песня — это...
Все ждали продолжения, но говоривший замолчал.
— А не дурно бы иметь жену-певицу,— произнес кто-то.
Крисс поднял голову:
— Ты думаешь?
— Ха, эти киношники знают все на свете! Можно поду-
мать, что он всю жизнь прослужил в опере,— огрызнулся
капрал.
— Или, по крайней мере, был женат на певице,— ото-
звался еще кто-то.
Зинн локтем почувствовал, как содрогнулся англичанин.
— Клянусь небом: это было худшее время моей жизни!
— Видно, ты угадал,— сказал немец тому, кто пошутил^
насчет жены.— Наверно, она выла, как кошка. Уж такие они^
певицы, англичанки!
— Но ты-то не угадал,— все так же спокойно сказал
Крисс.— Она была немка!
Все рассмеялись, но тут снова запела Тереса, и смех
затих.
Зинн колебался: как сказать этим людям, что они не дол-
жны итти к ней? Однако приказание оставалось приказанием*
и он передал его.
— Что ж,— решил капрал,— поручим дело Криссу. Ему
все равно итти туда. Он и возьмет для нас пластинку.
— Что скажешь, Арчи?
Англичанин молча кивнул и, аккуратно свернув одеяло,,,
положил его в нишу, перекинул за спину винтовку и двинулся*
к ходу сообщения. Зинн пошел за ним.
— Нам по пути.
Согнувшись чуть не пополам, Крисс шагал по траншее.
Это была мелкая канава, выбитая в каменистом склоне-
ходма. Но скоро кончилось и это укрытие, дальше нужно было,
двигаться'по склону,, покрытому пнями сбитых деревьев и за-
валенному их расщепленными стволами.
399
— Давайте закурим, — сказал Крисс, ложась под защитой
доваленного дерева.
Зинн вытащил папиросы. Крисс увидел коробку с изобра-
жением черного силуэта всадника на фоне голубой горы. Он
взял ее у Зинна и повертел в руках.
— Мне кажется, что в испанцах, простых испанских ребя-
тах, много сходства с русскими... Честное слово! — сказал
Крисс.
— Да, хороший народ.
— Ведь верно? Те и другие...— Крисс щелкнул пальцем
по крышке «Казбека».— Если бы они понимали значение
здесь такой вот коробки, они сделали бы ее из стаяли, чтобы
она могла переходить из рук в руки, через тысячу рук... Уди-
вительная страна!
- Да.
— Бывали в России?
— Да.
— Ну?
— Это грандиозно!
— Стройка?
— Душа народа!
— Да, нам на западе это нелегко понять...
— Прежде я думал так же.
—• А теперь?
— Понимаю.
— До конца?!
— Ну, может быть, и не совсем...
— То-то!
— Да, я немножко похвастался.
— И что, по-вашему, в них самое удивительное?
— То, что чем больше их узнаешь, тем больше удив-
ляешься.
— Наши еще не понимают, что такое Россия и что она
значит для всех нас. Но когда-нибудь поймут...— Крисс под-
нялся.— Пошли?
Зинн тоже приподнялся и машинально почистил колени.
С той стороны, где оборону занимал батальон гарибальдий-
цев, к путникам подполз итальянец. Он был уже не молод и
тяжело дышал. Синий комбинезон не сходился на животе,
а рукава и брюки были подвернуты.
Толстенькие пальцы итальянца без церемонии подняли
крышку папиросной коробки Зинна и зацепили папиросу. Зинн
дал ему огня.
— Вы куда? — спросил Зинн.
— А разве вы не за пластинками?
— До вас не дошел приказ не ходить?
400
'Итальянец посмотрел с удивлением.
— Нет, вот покурим и пойдём.— Он вопросительно посмо-
трел на обоих.— Только немного полежим, правда?
— А тем временем эти скоты перебьют там все пластин-
ки? — сказал Крисс. 4
И, словно в подтверждение его слов, над их головами про-
неслась пулеметная очередь.
— Обратно ничего не донесешь! — пробормотал итальянец.
Крисс перевалился через древесный ствол, служивший им
прикрытием, и пополз к следующему ходу сообщения.
— Может быть, не так быстро,— задыхаясь, пробормотал
итальянец, и подозрительная бледность разлилась по его
тщательно выбритым щекам.
Вверху прошуршал и разорвался где-то впереди снаряд.
Итальянец снял очки и заботливо уложил-их в футляр.
Перед тем как начать спуск к агитпункту,, они снова оста-
новились.
— Что же она замолчала? — сказал итальянец.
— Что у нее, по-вашему,— горло певицы или железная
свистулька? — сердито спросил Крисс.
— Могу вас уверить, я не хуже вас знаю, что такое горло
артиста,— и итальянец бережно притронулся двумя пальцами
к своей шее. Стараясь заглянуть в лежащий впереди окоп,
он высунул голову. Тотчас засвистели пули. Он поспешно втя-
нул голову в плечи, совсем как черепаха. Заодно, казалось,
втягивались в тело и его коротенькие ручки и ножки.
Крисс вскочил и несколькими прыжками достиг окопа.
Зинн подождал, пока до окопа добрался итальянец, и
тогда перебежал сам.
Они остановились в дверях блиндажа, и первое, что бро-
силось в глаза всем троим, был черный диск пластинки, вра-
щавшийся на ящике патефона, стоявшего в патронной нише
бруствера.
— Ловко нас разыграли,— засмеялся Крисс.— А мы-то...
Тут его взгляд, так же как и взгляд Зинна, упал на лица
делегатов некоторых других батальонов. Они стояли в ряд
вдоль стенки блиндажа и молча смотрели в землю.
— Да что вы все, онемели, что ли? — громко сказал
Крисс.— Попадись мне этот черный врун Джойс...
— Помолчи...— бросил кто-то из бойцов и показал гла-
зами в угол блиндажа. В полутьме Крисс увидел огромного
негра Джойса из батальона Линкольна. Рядом с ним сидел
на земле командир конных разведчиков Варга. .Джойс сидел,
охватив голову огромными ручищами.
Когда Варга услышал голос Крисса, он приподнял край
серого солдатского одеяла. Зинн, Крисс и итальянец увидели
2С. Поджигатели.
401
смятую кружевную мантилью и разломанный надвое большой
черепаховый гребень. Увидели лицо певицы. Загар словно со-
шел с него, и. оно стало светложелтым, почти белым. Круглый
открытый лоб прорезала упрямая морщинка от переносицы до
самых волос — черных, блестящих.
Крисс шагнул было к телу, но попятился и провел рукою
по лицу.
Итальянец на цыпочках подошел к микрофону и оборвал
провод адаптера, еще стоявшего на пластинке.
— Мне очень жаль, сеньоры, что здесь нет... шарманки,
обыкновенной шарманки. Но я все же попробую...— Он кив-
нул Варге: — Прошу вас.
Варга послушно взял гитару.
В окопах и между линиями из микрофонов полился про-
стуженный тенор итальянца:
С дальней родины мы ничего не взяли,
Только в сердце ненависть горит.
Но отчизны мы не потеряли:
Наша родина теперь — Мадрид...
19
План операции предусматривал одновременный удар рес-
публиканцев на нескольких участках мадридского фронта обо-
роны. Удар бригады Матраи и трехтысячного отряда анархи-
стов имел целью выбить франкистов, засевших на западной
границе Каса дель Кампо, и бросить их под удар сильной
группы Барсело, наступавшей в более выгодных условиях со
стороны Посуэло де Аларкон. Анархисты были поставлены
рядом с интернациональной бригадой Матраи потому, что не-
надежность первых страховалась стойкостью вторых. Одно-
временно с Матраи полковники Листер и Буэно должны были
ударом на правый фланг франкистов подготовить обходный
маневр большой ударной группы, направленной на треуголь-
ник Лос-Анжелос — Хетафе — Леганес, где закрепились вто-
рая, третья, пятая и шестая резервные колонны франкистов.
Все это, вместе взятое, должно было заставить главные силы
мятежников вытянуться из клина по линии аэродром Хета-
фе — Леганес — Алькоркон — аэродром Куатро Бентос. В пер-
спективе была возможность отрезать от главных сил левое
крыло мятежников, состоявшее из первой и четвертой ударных
колонн. Для этого от Посуэло де Аларкон и Боадилья дель
Монте должен был ударить Барсело своими силами, состояв-
шими из 3-й испанской и 11-й интернациональной бригад.
Силы Мятежников были значительно многочисленнее рес-
402
публиканских, и на их стороне было огромное преимущество
в артиллерии и прочей технике, не говоря уже о том, что рес-
публиканцы должны были беречь каждый снаряд.
Судьба сражения в большой мере зависела от слаженности
и интенсивности первого удара фланговых групп: правой —
интернациональной бригады генерала Матраи и анархистов и
левой — полковника Листера.
Сначала было Матраи не придал значения тому, что про-
изошло на участке тельмановцев. Он спокойно слушал доклад
Зинна. Но, еще прежде чем Зинн договорил, со стороны перед-
него края донесся многоголосый крик «ура» и тотчас отве-
тившие ему лихорадочные очереди многочисленных пулеметов.
Так встречают неожиданную атаку.
Не дослушав Зинна, Матраи бросился в ход сообщения,
ведущий к командному пункту.
Энкель был уже там. Одною рукой он неторопливо пово-
рачивал стереотрубу, другою прижимал к уху телефонную
трубку. Из спокойных, отрывистых реплик начальника штаба
Матраи понял, что началась атака его бригады. Она началась
почти на целый час раньше, чем следовало, из-за того, что
над лесом взвились три цветные ракеты. Они были пущены
именно в той комбинации, которая должна была служить сиг-
налом к атаке бригады Матраи. Кто их пустил?.. Не рука ли
врага подняла его бригаду, чтобы нарушить весь план респу-
бликанского командования?..
Впрочем, сейчас было не до рассуждений: интернациона-
листы уже оставили окопы, их фигуры то мелькали в стреми-
тельной перебежке, то, приникая к земле, исчезали в пыли,
поднятой ногами бойцов и разрывами снарядов. Первой
мыслью Матраи было: «Остановить людей». Но он тут же по-
нял, что сделать это уже невозможно. Не поддержать теперь
порыв атакующих значило рисковать всей операцией. Матраи
схватил телефонную трубку. ’
— Карутти!
Если анархисты не двинутся сейчас же, правый фланг
Матраи окажется открытым.
— Карутти, от тебя зависит...
Еще немного, и трубка, казалось, будет раздавлена в руке
Матраи: анархисты еще не были готовы.
— Карутти!..
Карутти обещал сделать, что можно, хотя...
Матраи бросил трубку. Подошел к перископу: цепь ата-
кующих исчезла за холмом, прикрывавшим позицию мятежни-
ков? Матраи знал: за этим холмом проволока. По плану ее
должны были прорвать республиканские танки, а пехота по-
шла одна... Если люди залягут под проволокой...
26»
403
Матраи соединился с начальником артиллерии.
На том конце провода раздался сердитый голос:
— Интенсивный огонь?., из двадцати-то орудий? При
боекомплекте в двадцать снарядов на орудие?!
Матраи отодвинул перископ и оттолкнул руку Руиса, тя-
нувшего его назад. Энкель что-то крикнул, но генерала уже
не было в окопе. Он стоял за бруствером, прижавшись боком
к остаткам большого платана, и смотрел вперед, туда, где
перебегали его бойцы... Чем поддержать атаку, если артилле-
рия не может? Ведь на севере все еще не слышно стрельбы.
Значит, Карутти еще не поднял своих анархистов. Нельзя,
нельзя дать захлебнуться атаке!
Матраи быстро оглянулся, чтобы позвать адъютанта, и
увидел Руиса рядом с собою: адъютант не сводил с него
восхищенных глаз.
Генерал с разбегу, одним прыжком перемахнул через свой
наблюдательный пункт.
— Генерал!
— Лошадь! Скорей!
Сделав усилие, Руис опередил генерала. Под холмом, в
полуразрушенном подвале, стояли верховые лошади штаба.
Матраи всегда держал их наготове. В условиях действий в
лесу он считал их надежней автомобиля.
Напрягая все силы, чтобы добежать до подвала раньше ге-
нерала, Руис уже представлял себе бешеную скачку по лесу,
под огнем противника, вдогонку за передовыми цепями ата-
кующей бригады. Но генерал поскакал совсем в другом напра-
влении — вдоль западной опушки Каса дель Кампо, к иппо-
дрому. Единственной мыслью Руиса было теперь: не отстать!
Это было нелегко, имея перед собою такого наездника, как
Матраи. Генерал не давал себе труда объезжать препятствия:
на полном карьере он заставлял коня перепрыгивать через
остатки стен, через нагромождения кирпича и балок, через по-
валенные деревья. Руис с восхищением увидел, как конь пере-
носит Матраи через поваленный ствол, зацепившийся комлем
за высокий, почти в рост человека, пень. Руису хотелось за-
жмуриться: барьер был слишком высок! Он видел, как ощипан-
ные пулями ветви ударили по брюху лошади генерала, и да-
же услышал хлещущий звук этого удара... В следующий миг
ровный, звонкий поскок генеральского коня музыкой отдался
в ушах адъютанта. Этот звук и прыжок генерала были по-
следними, что слышал и видел поэт Хименес Руис. Конь адъю-
танта, словно обезумевший от бешеной скачки несущегося
впереди коня Матраи, тоже взвился над поваленным стволом.
Ничего другого он сделать и не мог. Разве только разбиться
об него грудью. Руис даже не расслышал легкого, едва уло-
404
вимого, но такого характерного стука копыт своего коня, за-
девших за барьер.
Мгновение — и конь лежал со сломанным позвоночником,
придавив своим телом ногу Руиса.
Увидев накрытые ветвями танки, Матраи соскочил с коня.
Танки! Эти неподвижные стальные громадины представи-
лись Матраи олицетворением спокойной уверенности, которая
выведет его разноплеменную бригаду на путь победы. Маши-
ны стояли перед ним, как могучая, действенная сила его пар-
тии — великого организатора побед борцов за свободу. Пар-
тия! И тут, в тягчайших условиях, она сумела протянуть ему
свою руку, всегда такую твердую, всегда такую родную!
В танках — молодые экипажи. Их боевой путь еще очень
короток, но они уже успели закоптиться в сражениях за рес-
публику. Пусть их всего четыре, этих танков, но это именно
то, что сейчас нужно Матраи!
Матраи готов был броситься на шею выбежавшему на-
встречу ему командиру.
Через несколько минут командирская машина уже чихала и
стреляла застывшим мотором. Когда она двинулась, командир
головного танка не сразу заметил, что за башнею, на броне,
ухватившись за край люка, стоит на коленях Матраи. Генерал
едва успевал нагибаться, чтобы его не сбило сучьями ломае-
мых деревьев. Командир хотел придержать машину, чтобы
спустить генерала на землю, но тот крикнул что было сил:
— Вы меня едва не забыли!
И повел на него такими налитыми кровью глазами, что
командир только крепко выругался и втащил генерала в баш-
ню. Там было слишком тесно для двоих — люк поневоле
остался полуоткрытым.
Генерал с трудом вытащил карту и молча нацелился в
слово «Умера». Толчки машины, переваливающейся через пни,
ныряющей в канавы и воронки, не сразу позволили попасть
пальцем в это слово. Командир кивнул головой и сильным на-
жимом на плечо заставил Матраи скрыться в люке.
Все четыре машины с ходу прорвали проволоку и две ли-
нии окопов противника и, выскочив из лесу, понеслись к де-
ревне Умера, где были сосредоточены резервы левого крыла
мятежников. Пользуясь тем, что командир занят управлением,
Матраи высунулся из башни и увидел, что атакующая пехо-
та его бригады осталась уже позади.
. — Тише!.. Не отрывайтесь! — кричал он в ухо танкисту,
но* тот не слышал, и. машины продолжали нестись по откры-
тому полю. Впереди, сбоку, сзади взвивались черные фонтаны
405
земли: мятежники пытались отрезать танкам путь к деревне
и назад, к своим. Генерал понял, что нельзя ни замедлить ход
машин, ни развернуться. Оставалось одно — вперед, только
вперед.
Франкистские снаряды беспорядочно ложились по сторонам.
Танки ворвались на улицу Умеры. Матраи видел, как изо
всех домов выбегали солдаты и строились вдоль улицы. Тут
были «регулярес», легионеры и много марокканцев.
Танки докатились до маленькой площади, где легионеры
торопливо строились в ряды. Было видно, как широко разе-
вают рты офицеры, выкрикивая команды. Слов не было слыш-
но: моторы ревели, лязгали гусеницы, все грохотало.
От колонны легионеров отделился офицер и побежал на-
встречу танкам. Танк замедлил ход. Офицер сорвал шлем и
закричал, покраснев от натуги:
— Виска итальяно!
Его крик восторженно подхватила вся площадь.
Командир танка нагнулся в люк:
— Вперед!.. Огонь!..
Брызнули огнем стволы танковых пулеметов. Охнула
пушка.
Танк грохотал. В стене двухэтажного дома напротив мгно-
венно образовалась дыра, медленно затянувшаяся белым* об-
лачком известки. Снаряды рвались, разбрасывая выстроив-
шихся вдоль стен легионеров.
Танк обогнул площадь, давя гусеницами прижимавшихся
к стенам солдат. Слышен был скрежет стали по камню. Обой-
дя площадь, танк двинулся дальше по улице. Его встретил
организованный огонь франкистов. Они успели попрятаться в
дома. Изо всех окон сверкали выстрелы. Матраи отчетливо
слышал, как стучат по броне пули.
Впереди появились марокканцы. Они пытались втащить
пушку в ворота дома. Пушка застряла. Танк прибавил ходу,
правою гусеницей наехал на марокканцев, на пушку — и дви-
нулся дальше.
Окраина деревни. Танк остановился. Матраи попытался
в перископ рассмотреть, что делается между Каса дель Кампо
и Умерой. Было похоже, что атака остановилась, пехотных це-
пей не было видно, но разрывы франкистских гранат ложи-
лись полукругом, огибая Умеру. Такою же размашистой ду-
гой вспухали в воздухе пушистые дымки шрапнелей. Матраи
склонился к уху танкиста: нужно окончательно парализовать
резервы в Умере, чтобы не дать им контратаковать бригаду;
нужно вернуться к бригаде и заставить подняться залегшие
цепи. Бригада должна итти вперед, только вперед!
Танкист развернулся и двинулся обратно по деревне тем
406
же путем. Улица опустела. Мостовая была залита кровью. Стре-
ляли изо всех окон домов. Впереди был виден не успевший
развернуться второй танк. Чтобы дать дорогу командиру, он
стал пятиться.
Легионеры на руках вытащили пушку на плоскую крышу
дома и успели дать два выстрела по пятившемуся танку. Вто-
рой выстрел сбил у него пулемет. Матраи показал командиру
на пушку, стоявшую на крыше. Танк остановился. Его пушка
замерла и, словно подумав, дала выстрел. Снаряд прошел под
карнизом и разорвался. Крыша, пушка на ней, легионеры —
все провалилось внутрь дома. Но в тот же момент эта пушка
успела послать свой последний, шальной снаряд, и гусеница
второго танка взлетела над роликами и со звоном упала на
мостовую. Подбитый танк яростно повернулся вокруг собствен-
ной оси и замер, отстреливаясь из пушки. Командир осторож-
но обогнул его на тесной площади и остановился. Прежде чем
Матраи понял, в чем дело, он увидел командира на мостовой
набрасывающим цепь на крюк подбитого танка. Танки мед-
ленно двинулись прочь от площади, трещавшей выстрелами.
Вслед им дробно зазвенел церковный колокол от угодившей
в него пулеметной очереди.
Матраи осмотрелся. Он увидел, как из окон дома, слева,
оставляя за собою черный дымный след, полетели в танк бу-
тылки с бензином, обмотанные ватой. Над дверью этого дома
Матраи увидел вывеску: «Аптек а».
Горящий бензин разливался по броне и огненными струй-
ками стекал в смотровую щель, под щиток. Становилось нечем
дышать. Матраи потянулся к люку, чтобы откинуть крышку, но
артиллерист схватил его за руку. На крышку люка упала бу-
тылка. Огонь потек в башню.
Осмелевшие марокканцы высовывались из окон и кидали
бутылки в медленно ползущие танки.
Взвыл мотор. Все в танке загремело так, что Матраи втя-
нул голову в плечи. Мотор ревел на предельных оборотах.
Если бы не танк, взятый на буксир, они быстро выбрались бы
яз деревни.
Матраи закрыл лицо руками от невыносимого жара.
Сквозь пальцы посмотрел в щель. Два отставших танка дер-
жали под огнем выход в поле, не давая франкистам высунуть
нос из домов. Теперь танки повернулись к деревне и при-
крывали отход, горящих машин.
Матраи выскочил из. своего танка и послал два уцелев-
ших на поддержку своей залегшей бригаде. Еще издали он
увцдел далеко влево перебежку: наконец-то атаковали люди
Карутти.
Танки повернули вдоль франкистских окопов второй линии.
407
под проволокой которых залегли интербригадовцы. Матраи
ясно видел на желтой, изрытой темными воронками земле си-
ние пятна комбинезонов своих бойцов. Он увидел знакомые
лица тельмановцев, линкольновцев, гарибальдийцев.
Добежав до воронки, он бросился на землю и распластал-
ся рядом с кем-то, толкнувшим его в углубление воронки.
На Матраи глядели большие смеющиеся глаза Варги. Его широ-
кое загорелое лицо стало почти черным от грязи. Матраи при-
поднялся и увидел чей-то коротко остриженный затылок. Этот
затылок мерно вздрагивал в такт пулемету, из которого стре-
лял доброволец. Но Матраи не слышал выстрелов. Он ниче-
го не слышал — в ушах все еще стоял гул танка. Он притя-
Hv.n к себе голову Варги:
— Где Энкель?
Варга понял, что Матраи ничего не слышит. Венгр жеста-
ми показал, что начальник штаба далеко сзади. Милый, пе-
дантичный Энкель! Но, честное слово, Матраи не мог посту-
пить иначе! Может быть, ему простят...
Он взял у Варги бинокль и оглядел фронт атаки.
— Я на КП! — крикнул он Варге и выскочил из воронки.
Варга увидел, как он, пригнувшись, делал длинные перебеж-
ки в сторону Каса дель Кампо.
А Матраи казалось, что вслед ему несется напев атакую-
щих:
Несем свободу
На дулах ружей —
Но пасаран, но пасаран!
Всякий раз, поднимаясь с земли, он должен был застав-
лять себя не повернуть вслед этой песне, а бежать назад, в
поисках своего начальника штаба.
Все планы Франко
Мы в прах разрушим —
Но пасаран, но пасаран!..
К вечеру стало ясно: операция увенчалась успехом. Но
одновременно стало известно и другое, совсем не такое обо-
дряющее событие: правительство Ларго Кабальеро покинуло
Мадрид. Министры-коммунисты хотели остаться в осажденном
городе, чтобы выполнить решение своего Центрального коми-
тета защищать столицу до последнего вздоха. Но и они дол-
жны были последовать за премьером под угрозой, что нару-
шение его приказа послужит сигналом к срыву единого фрон-
та демократических партий. В наскоро набросанном приказе
Кабальеро передавал оборону Мадрида заботам также наско-
ро образованного совета. Но душою обороны стала коммуни-
408
стическая партия во главе с Хосе Диасом и Долорес Ибарру-
ри. Член ЦК компартии Педро Чека получил директиву под-
готовить все к переходу в подполье. Коммунисты решили не
сдаваться, даже если мятежникам удастся ворваться в столицу.
Была уже ночь, когда Матраи поехал в город, чтобы по-
бывать в Центральном комитете. Нужно было поговорить с
Диасом и Ибаррури.
Выбравшись пешком за пределы Университетского городка
и госпиталя, он задержал первый попавшийся автомобиль и
приказал отвезти себя в центр. Минуя здания министерств, он
замечал следы их поспешной эвакуации: груды бумаг, ящики,
горы мешков с документами. Но нигде ни одного чиновника.
Приблизившись к военному министерству, Матраи с удивле-
нием увидел, что в зеркальных окнах великолепного фасада
зажегся яркий свет. Матраи остановил автомобиль: недосмотр
или злой умысел? Свет в окнах сейчас, когда фашистские бом-
бардировщики не оставляют город в покое?..
Свет в окне не погас. Он загорался и в других окнах.
Матраи поспешно взбежал по ступеням подъезда. Дверь
в вестибюль была распахнута. Два старика швейцара сидели
по сторонам входа. Матраи с удивлением смотрел на них: ни-
когда еще они не выглядели так торжественно и никогда еще
на них не было столько позументов!
Старики вытянулись при появлении Матраи и низко по-
клонились, ничуть не удивившись его появлению, как если бы
он был тут уже не первым посетителем.
— Что значит этот парад?
Они поклонились еще раз, но ничего не ответили.
Матраи взбежал по мраморной лестнице и повернул вы-
ключатель огромной люстры. Сияние хрустальных блесток
растаяло в наступившей темноте. Матраи бросился в зал. Он
перебегал от выключателя к выключателю, и сверкающие под
потолком сигналы пятой колонны гасли один за другим. Но
Матраи заметил, что по мере того, как он гасит свет, там,
впереди, в других комнатах свет загорается. Матраи устре-
мился вперед, на ходу вынимая пистолет. Стук его шагов
гулко отдавался под высокими сводами пустых комнат. Заго-
ревшийся было в конце анфилады свет тотчас погас. Матраи
показалось, что у дальней стены он заметил маленькую фи-
гуру человека. Не раздумывая, он выстрелил несколько раз.
Грохот выстрелов прокатился по залам оглушительным эхом.
Изтза этого грохота Матраи не слышал, как захлопнулась
дверь за тем, в кого он стрелял. Не слышал он и негромкого
стона после своих выстрелов.
Матраи с разбегу больно ударился в темноте о дверь. За
нею темнел провал внутренней лестницы. Матраи постоял
409
в раздумье и вернулся к подъезду. Швейцары попрежнему
стояли по сторонам входа. Лица их были равнодушны.
Через несколько минут после того, как Матраи ушел из
военного министерства, из его бокового подъезда вышел не-
высокий человек в темном костюме и больших роговых очках.
Он побежал вдоль стены к деревьям бульвара, придерживая
правой рукой беспомощно висящую левую.
Позднее, когда Матраи вошел в кабинет Пасионарии, он
встретил там Михаэля Кеша. Левая рука журналиста висела
на перевязи. При входе Матраи он как раз рассказывал До-
лорес, как был ранен в то время, когда утром наблюдал за
атакою листеровцев на правое крыло франкистов.
— Эти трусы бежали, как крысы... фашистская сволочь! —
с пафосом воскликнул Кеш.
Брови Долорес сошлись, и она опустила взгляд, чтобы
скрыть появившееся в нем выражение недоверия.
В ночь с 6-го на 7 ноября 1936 года Франко дал приказ
своим войскам — взять Мадрид. Генеральный штурм города
должен был начаться на рассвете 7-го.
’ К утру несколько свежих таборов марокканцев, поддержан-
ных итальянскими танками, прорвали линию обороны в Каса
дель Кампо и стали продвигаться к восточной окраине парка.
Им на помощь подходили все новые батальоны. Иностранный
легион и итальянская бригада «Стрела», с трудом преодоле-
вая упорное сопротивление республиканцев, ворвались в Ка-
рабанчель. Бахо, и командовавший франкистской колонной
Баррон послал кавалерийскую бригаду в обход Карабанчеля,
чтобы отрезать путь отходящим республиканцам.
К штабу командующего дивизией мятежников Варела при-
был огромный автомобиль-фургон, доставивший генералу Мола
подарок наваррской организации рекетистов — белого коня
для въезда в Мадрид. Но задуманный фарс не состоялся.
Республиканский Мадрид был готов к отпору. Город уже
был опоясан окопами, перегорожен баррикадами. Траншеи
изрезали ''площади и парки. Рабочие дружины сливались в
бригады. На фронт шли новые и новые пополнения. Уже сра-
жались первые бригады регулярной республиканской армии,
возникавшей под огнем. На улицах Мадрида, прилегающих к
скрещению проспекта Алкала с Авеню Прадо и Авеню Сво-
боды, собиралась демонстрация. Невзирая на усилившийся
артиллерийский обстрел города и налеты немецких «Юнкер-
сов» и итальянских «Капрони», простой народ Мадрида стя-
гивался к площади Кастеляр, на которой была воздвигнута
скромная трибуна.
410
Около девяти часов утра, когда Матраи повернул свою на-
ступающую бригаду к югу и ударил во фланг маврам, ворвав-
шимся в Каса дель Кампо, когда пятый полк бегом подоспел
к восточной окраине Карабанчеля и остановил африканскую
конницу Баррона, когда соединения «Капрони», окруженные
«Фиатами», бомбили республиканские позиции у Хетафе, когда
агенты пятой колонны нацеливали «Юнкерсы» на военные
объекты в городе,— в эти минуты на трибуну площади Касте-
ляр поднялись члены Центрального комитета коммунистиче-
ской партии Испании — Хосе Диас, Долорес Ибаррури и Педро
Чека. Оркестр приветствовал их республиканским гимном. Хосе
Диас поднял руку, призывая собравшихся к молчанию. Но
прежде чем он успел что-либо сказать, ряды демонстрантов
раздались — из-за деревьев с бульвара, окружающего военное
министерство, беглым учебным шагом приблизилась небольшая
колонна бойцов в синих комбинезонах. Они бежали по-трое
в ряд: средний с флагом, двое по бокам, как ассистенты
у знамени. Они приблизились к трибуне: бежавший впереди
комиссар, с красною повязкой на рукаве, вбежал на трибуну
и. отдав честь членам ЦК, крикнул собравшимся на площади:
— Мадридцы, вам шлют свой боевой привет солдаты два-
дцати одной национальности, собравшиеся под знаменем интер-
национальной бригады генерала Матраи для защиты свободы
Испании. Бригада ведет бой в Каса дель Кампо, у нас нет
времени присутствовать на вашем параде. Мы вручаем вам
эти флаги и снова идем в бой. Да здравствует Испанская рес-
публика, да здравствует свобода, да здравствует передовой
отряд испанского трудового народа — партия коммунистов!
Его спутники поставили перед трибуной двадцать один
флаг. На каждом было написано наименование батальона,
приветствующего мадридцев, и короткий лозунг на языке той
национальности, которая посылала флаг. Их было восемь —
восемь батальонов бригады Матраи: батальоны Тельмана,
Гарибальди, Жана Жореса, Домбровского, Линкольна, Рако-
ши, Андре и Пасионарии. Представителями бойцов двадцати
одной национальности в этих батальонах на двадцати одном
языке был начертан лозунг: «Не пройдут!» — по-немецки, по-
английски, по-польски, по-итальянски, по-голландски, по-фла-
мандски, по-венгерски, по-шведски, по-сербски, по-болгарски,
по-норвежски, по-испански. Были буквы, которых народ на
площади не мог разобрать: греческие, армянские, еврейские,
китайские, арабские. Но не было языка, не было букв, кото-
рые могли бы сделать непонятными для собравшихся слова,
начертанные на полотнище каждого флага: «Слава коммуни-
стической партии, слава Сталину!» Это имя одинаково радо-
стно и победно звучало на всех языках.
411
Когда последний флаг был поставлен перед трибуной, ко-
миссар отдал честь народу и вернулся к своим спутникам,
стоявшим шеренгой перед трибуной:
— Налево!.. В бой, бегом... Марш!
Маленькая колонна солдат в синих комбинезонах быстрым
шагом удалилась к бульвару, за деревьями которого ее жда-
ли грузовики. Над площадью неслось:
— Смерть фашистам!.. Они не пройдут!..
Хосе Диас взял микрофон.
Он говорил, пересиливая шум авиационных моторов: над
цирком, над госпиталем Сан Хуан де Диос, над вокзалом Ар-
гандэ, даже над парком эль Ретиро шел ожесточенный бой
между фашистскими самолетами, рвавшимися к демонстра-
ции, и отгонявшими их республиканскими истребителями.
Истребители были маленькие, тупоносые. В бездонной синеве
неба они сверкали как залог конечной победы, той победы,
которая рано или поздно будет взята в боях, победы, при
мысли о которой уста всех борцов за республику шептали с
надеждою и благоговением:
— Сталин!.. Виска Сталин!
20
Нед должен был себе признаться: он заблудился. Именно
из-за того, что послушался француза, советовавшего забрать
как можно ближе к побережью, чтобы обойти район фран-
кистских аэродромов, где легко могли сбить. Не зря Нед всю
жизнь не верил французам. Легкомысленный народец!.. Вот,
извольте: никто его не сбил, но он должен садиться в распо-
ложении франкистов из-за того, что нехватило горючего. Ему
никогда не доводилось летать над горами,— повидимому, пу-
таный рельеф ввел его в заблуждение. Лететь бы напрямик —
и он был бы уже у республиканцев.
Нед с беспокойством посмотрел на бензоуказатель послед-
него бака. Стрелка подрагивала рядом с нулем. Дай-то бог,
чтобы хватило времени выбрать место для посадки. Дело не
только в том, чтобы не поломать «Моль», айв том, чтобы не
взлететь на воздух самому: на кой чорт он взял эту коробку
с капсюлями, когда вся машина набита взрывчаткой!..
Нед вполоборота посмотрел на заднее сиденье, где, поджав
длинные ноги и надвинув на глаза шляпу, спал его спутник.
— Эй, Нокс!.. Гемфри!..— крикнул Нед, но, повидимому,
шум мотора настолько заглушал его голос, что Нокс даже не
пошевелился. Между 1ем багажник, где лежали проклятые
капсюли взрывателей, был расположен за спинкой заднего
412
сиденья, и выбросить их с пилотского места не было никакой
возможности.— Гемфри, проснитесь!
Углекоп не шевелился.
Тогда Нед, пошарив в кармане, отыскал шестипенсовик и
запустил им в пассажира.
Гемфри отодвинул шляпу с лица и, удивленно мигая, огля-
делся.
Нед поманил его к себе движением пальца и крикнул ему
в самое ухо:
— Капсюли!.. Понимаете: капсюли!.. Нужно выкинуть,—
и жестом пояснил свои слова.— Возможна плохая посад-
ка... Поняли?
Нокс ответил кивком головы и действительно тут же полез
в багажник. Нед успокоился и сосредоточил все свое внима-
ние на управлении самолётом. Поэтому он уже не видел, как
Нокс, достав из багажника жестянку с капсюлями, вместо
того чтобы выбросить ее в окошко, сунул себе за пазуху.
После некоторого размышления он снова нагнулся к Неду:
— Будете садиться? — И, получив его утвердительный ки-
вок: — Где мы?
Нед пожал было плечами, но потом ответил:
— Внизу — франкисты.
Нокс откинулся на своем стуле и после короткого размыш-
ления достал из багажника несколько небольших жестянок
с динамитом. Быстрыми умелыми движениями опытного от-
палыцика приладил к динамиту запалы и готовые заряды рас-
совал по карманам. После этого спокойно облокотился
у окошка и принялся наблюдать за проносившейся под са-
молетом землей.
Солнце скрылось за горизонтом, и все просветы, между
горами были заполнены темносерой мутью. Самое трудное
освещение, когда исчезают тени.
Нед увидел серпантин дороги. Ленточка распрямилась и
побежала прямо. Значит, там было ровное место.
Нед стал плавными кругами спускаться в долину, сжатую
горами. Стоило перебрать немного, крена, и тот «Джипси»,
что оказывался наверху, начинал зловеще чихать.
Дорога была пуста. Может быть, еще удастся выкараб-
каться из переделки?.. Только бы раздобыть бензин, а взле-
теть-то он сумеет и с чайного блюдца! Лишь бы сесть, спа-
сти самолет и самих себя. Они еще пригодятся республикан-
цам.! Недаром же он выдержал столько издевательств на
последнем французском аэродроме. Не будь он англичанином,
его бы, наверно, и не выпустили... Но хорош он будет тут, в
тылу франкистов, с республиканским пропуском, с письмами
дель Вайо, с кабиной, набитой взрывчаткой!
413
Нед криво усмехнулся и осторожно дал от себя.
«Моль» тянула над самой дорогой.
Она предательски вяло реагировала на движения рулей.
«Ну, ну, милочка, только не проваливаться. Осталось со-
всем немножко».
Выровненная машина теряла остатки скорости.
Нед рефлекторно убрал сектора, хотя карбюраторы и так
были, вероятно, сухи. Даже выключил контакты.
«Ну, маленькая! Теперь чуть-чуть на себя... Прекрасно,
дорогая! Очень хорошо... ты у меня умная старушка!»
«Моль» сделала несколько мягких прыжков. Костыль
проскрежетал по щебенке шоссе. Нажим на тормоза. Машина
остановилась.
Нед не спеша стащил перчатки и размял пальцы. Перчат-
ки он заботливо засунул сбоку сиденья, чтобы не искать при
вылете. Аккуратно перекрыл все краны. Приподнялся на си-
денье и пощелкал пальцем по главному баку. Бак зазвенел,
как пустая бочка. Крылья глухо отозвались.
Только бы раздобыть бензин!
Нед отворил дверцу и, насвистывая, соскочил на землю.
Нед любил свое ремесло и любил полеты. Он был уверен,
что воздух — это и есть та самая настоящая единственная
сфера, где он чувствует себя самим собою. Без всяких «но».
А вот ведь стоит ступить снова на землю — и... *
Нед рассмеялся, нагнулся к земле и похлопал по ней ла-
донью. Теплая мягкая пыль клубком взлетела из-под руки.
Из самолета, неуклюже выпростав длинные ноги, вылез
Нокс. Он потянулся, как человек, у которого затекли все
члены, и широко зевнул.
— Что дальше? — спросил он у Неда.
— Нужно раздобыть бензин.
Нокс недоуменно огляделся:
— Не вижу лавки...— И уже совершенно серьезно: — Вы
уверены, что мы у франкистов?
— Буду рад, если они сами не поспешат доказать
нам это.
— Значит... нужно добывать бензин поскорее?
- Да.
— Что там, на вашей карте: какое-нибудь селение, что-
нибудь в этом роде?
Нед покачал головой:
— Соваться в селение?.. Лучше поищем дорожную ко-
лонку. Моя «Моль» как-нибудь переварит несколько галлонов
автомобильного бензина... Пофыркает, но дотянет.
— Тогда вы побудьте здесь, а я схожу на поиски,— ска-
зал Нокс, ощупывая карманы с динамитными патронами.
414
— Только, пожалуйста, осторожней,— сказал Нед и про-
тянул углекопу свой пистолет.
— А вы? — спросил тот.
— Мне с «Молью» все равно не спрятаться. Если уж они
нас обнаружат, то, наверно, явятся целой дивизией.
— Я быстро,— сказал Нокс и зашагал по дороге.
— Эй, Гемфри,— крикнул ему вслед Нед,— а деньги-то
у вас есть?
— Что?
— Говорю: деньги?
— А-а1 — вместо ответа неопределенно крикнул Нокс, и
Нед увидел, как вспыхнула спичка, на миг ярко осветив лицо
углекопа.
— Вы неважный разведчик, Гемфри! — насмешливо крик-
нул Нед.
— Папироса может мне понадобиться.
Нед уже не мог видеть, как с этими словами Нокс вынул
из кармана динамитный патрон и поудобнее зажал его в ку-
лаке. Силуэт углекопа быстро исчез на темносером фоне гор.
Нед огляделся — кругом было уже довольно темно. Что
же, так и оставить «Моль»? А если кто-нибудь, кто будет
ехать по дороге без света, врежется в самолет?.. Впрочем,
своими силами Нед все равно не сможет его откатить с
дороги.
Он отошел на несколько шагов, сел в траву и закурил.
Трава была мокрая и холодная. Как тут холодно! Навер-
но, высоко... Он даже не взглянул на альтиметр. Впрочем,
неважно. Брр! Даже после холода наверху — ни малейшего
потепления.
Нед не заметил, как голова его опустилась на руки и не-
докуренная папироса выпала иэ разжавшихся пальцев, заши-
пела в заиндевевшей траве и погасла.
Он очнулся от пробравшего его озноба. Брр, какой холод!
Нужно взять в кабине самолета термос. Чертовски хочется
хлебнуть горячего!
Однако сколько же он тут спал? Почему еще нет Гемф-
ри?.. Бедняге тоже, наверно, не жарко в его пиджачке!..
С этой мыслью Нед упругим движением поднялся на ноги
и замер в изумлении: перед ним стояли двое. Они были бо-
родаты, оборваны. Оба держали наведенные на него ружья.
«Кто?»
На всякий случай Нед дружелюбно рассмеялся и протя-
нул йм папиросы. Те опустили ружья и осторожно взяли по
одной. Нед старался найти в них какие-нибудь признаки, ко-
торые позволили бы определить, к какому лагерю принадле-
жат бородачи. На них были рваные мундиры и до того из-
415
мятые кепи, что нельзя было определить их форму. Но как
только солдаты заговорили между собой, сомневаться было
уже не в чем: то были итальянцы, значит — франкисты.
Нужно было что-то придумать.
Нед ткнул себя в грудь и весело сказал:
— Германо.
Один из бородачей вложил в рот пальцы и пронзительно
свистнул. Через несколько мгновений Нед был окружен груп-
пой людей, бесшумно возникших из-за лежащих вокруг кам-
ней. У них были обычные лица солдат отступающей армии,
измотанных голодовками и бессонницей.
После первых же слов Нед понял, что ни один из них не
знает по-немецки. Нед же не зиал по-итальянски.
Пока Нед рассматривал эту группу, несколько других
итальянцев с жадностью завзятых мародеров рылись в са-
молете.
Двое первых сидели по сторонам Неда, снова опустивше-
гося на землю, и молча курили его сигареты. Потом тот, что
распоряжался, велел всем итти за ним.
Он остановился в сотне шагов от дороги, за огромным
камнем. Нед вдруг увидел отсвет пламени на его серой по-
верхности. Он быстро оглянулся, и яростное проклятие
сорвалось с его уст: на дороге ярким костром пылала «Моль».
Нед с поднятыми кулаками бросился к самолету, но удар
приклада повалил его на землю. Ему тут же скрутили 31а спи-
ною руки. Нед не намерен был сдаваться без боя, но италь-
янцев было слишком много.
Он не мог понять, что происходит. Или они не поверили
тому, что он немец? Потащат теперь в какую-нибудь комен-
датуру. Только бы там нашелся кто-нибудь понимающий по-
английски!
Нед ни на минуту не терял хладнокровия, но было чер-
товски досадно, что все так глупо вышло.
Вдали на шоссе мелькнул сноп белого света.
Автомобиль! Ну, старина, теперь держись! Прежде всего
нужно заявить, что ты британец!..
Автомобиль остановился неподалеку от горящего само-
лета. Из машины вышел человек небольшого роста. Итальян-
цы окружили его.
Нед слышал их взволнованные голоса и спокойный голос
автомобилиста. Он не был итальянцем,— он то и дело загля-
дывал в словарь.
Нед поднял голову и крикнул:
— Послушайте!
Тот обернулся, посмотрел на Неда
— Подойдите-ка! — крикнул НедЛ
416
Но автомобилист отвернулся и стал просматривать бума-
ги, отобранные итальянцами у Неда.
Нед терял терпение.
— Эй, вы, послушайте!..— Если он не знает английского,
то уж по-немецки-то или по-французски наверняка говорит!
Но проезжий только еще раз молча посмотрел на Неда. Нед
готов был дать голову на отсечение: он слышал и понял все,
что кричал Нед,— каждая черточка его лица, вплоть до глаз,
прикрытых большими очками, была отчетливо видна Неду
в ярком свете горящей «Моли». Но какого же тогда чорта?
— Эй, вы!.. Чорт вас побери, идите же сюда!
Но вместо ответа автомобилист положил в карман бумаги
Неда — Нед это отлично видел — и что-то сказал итальянско-
му капралу. К Неду подошло несколько итальянцев. Они под-
няли Неда на ноги и подвели к скале. Нед прислонился к ней
спиною, но итальянцы повернули его к камню Лицом...
Неду показалось, что он слышит в горах звонкое эхо
взрыва. Будто' один за другим рвались динамитные патроны.
Нед хотел обернуться, но то же горное эхо подхватило и
понесло, умножая, одинокий винтовочный выстрел...
Старший из итальянцев передернул затвор винтовки, заго-
няя в патронник новый патрон.
Маленький человек в очках курил, прислонившись к сво-
ему автомобилю.
Старший итальянец опустился возле него на дорогу.
— Ну?
— Все сделано, как вы приказали, сеньор...
Проезжий уселся в свой автомобиль.
— Извините, сеньор,— робко сказал итальянец,— если
меня спросят, кто приказал расстрелять летчика... Я хотел бы
знать ваше имя, сеньор.
— Люк Моро.
Солдат козырнул вслед отъезжающему автомобилю, и
скоро свет фар исчез за поворотом.
21
Катастрофа разразилась так, как разражаются обычно все
катастрофы,— неожиданно, хотя ее жертвы, горняки с копей
лорда Крейфильда, не раз предупреждали о ее приближении.
При своем последнем посещении хозяина они решительно за-
явили, что считают несчастье неизбежным. Но, вероятно,
им'ённо поэтому леди Маргрет столь же решительно запре-
тила Бену тратить Хотя бы фартинг на техническое улучшение
шахт, назвав шахтеров дрянными вымогателями.
17 Поджигатели.
417
И вот, изволь теперь расхлебывать газетную шумиху!
Бен не мог понять, за каким чортом рабочие лезли в эти
проклятые шахты, если знали, что дело так плохо. В шахте
похоронено четырнадцать человек, и еще до тридцати спаса-
тельная партия не может докопаться, а он виноват.
Если бы это могло помочь делу, Бен готов был внести что-
нибудь в фонд помощи пострадавшим, который собирал проф-
союз. Но как' это сделать? Не может же он официально
послать свой взнос, чтобы стать потом посмешищем всей
прессы.
Эти мысли тоскливо текли в мозгу Бена, пока он разгля-
дывал кружева вокруг шеи королевы Виктории на портрете,
висевшем прямо против председательского места.'.. Эта на-
стойчивая старушка умудрилась провести восемьдесят три
войны так, что на острове заметили только одну из них...
А теперь — каждый пустяк... Никто не жалеет человеческих
нервов...
Бен отвел глаза от Виктории и автоматически кивнул го-
ловой Флемингу, закончившему чтение протокола. Бен не дал
себе труда вслушаться в то, что читал секретарь, даже не
слышал заключительной фразы. Привычное ухо реагировало
лишь на заключительную интонацию Флеминга.
— Джентльмены...— машинально произнес Бен.
— Господин председатель!..
Бен таким же автоматическим кивком предоставил слово
португальскому послу, но тут же удивленно вставил в глаз
монокль: почему этот субъект лезет вперед?.. Бен привык
к тому, что Португалия — лишь черный ход в Испанию, ключи
от которого всегда лежали в английском кармане. Англичане
привыкли к тому, чтобы португальцы держали руки по швам —
в вот, извольте! Откуда у этого господина столько развязности?
Неужели Англия и там уступает свои вековые позиции немцам?
Однако лицо Бена, тем и знаменитое на все министерство,
что на нем никогда ничего нельзя было прочесть, не отража-
ло его мыслей. Он чуть-чуть приподнял бровь, и монокль
упал в подставленную ладонь.
Сеньор Франсиско де Калейрес э Менезес говорил с пафо-
сом, иногда картинно ударяя себя указательным пальцем
в грудь. При этом Бен машинально делал кивок, хотя и не
давал себе труда слушать португальца.
Взгляд Бена вернулся к королеве. Некоторое время они
смотрели друг на друга — он и Виктория. Потом Бен оглядел
лица других знаменитых британцев, украшавших стены Ком-
наты Послов.
Когда эту комнату отвели для заседаний комитета, Бен
даже обиделся: тут никогда не собирали конференции первого
418
сорта. Но потом смирился, поняв, что роль его комитета в том
и заключается, чтобы по первому классу похоронить невмеша-
тельство и превратить его в едва замаскированную помощь
франкистам... Бог знает, сколько возни! А во всем виноваты
французы — затеяли такую суету. Хотя вот этот Корбэн —
вполне пристойная личность.
Бен осторожно покосился на французского посла. Кор-
ректная фигура старофранцузской дипломатической школы.
Никакой вертлявости. Вполне, вполне корректен. Хоть и счи-
тает себя республиканцем, но в его посольстве никогда не
встретишь даже члена палаты общин. А журналистов боится,
как чумы...
Португалец в последний раз, с особенною силой, стукнул
себя по манишке и умолк.
— Джентль...—монотонно начал было Бен, но Риббен-
троп заговорил прежде, чем он успел досказать слово. Дурно
воспитанный тип! Такого уж не пустишь ко двору. Он спосо-
бен и там вытянуть лапу и завопить: «Хайль Гитлер!» Новей-
ший тип джинго немецкой формации. Всё в лоб, никаких цере-
моний.
. Бен отвел от Риббентропа глаза. Но голос германского
посла был так резок, что от него не было возможности от-
влечься. И, конечно, как всегда, полное отрицание очевидных
фактов нарушения невмешательства, доказанных на прошлом
заседании Майским. А вот начинаются и обычные выпады
Риббентропа против советского посла: грубость прусского
юнкера пополам с развязностью коммивояжера.
Наверное, сейчас вылезет Гранди. Этот будет поддержи-
вать своего немецкого коллегу. Начнет все валить на про-
паганду марксистов. Интересно: при слове «марксист» над
переносицей Гранди вспухает короткая жилка.
А теперь, конечно, очередь Майского. Сейчас советский
посол с цифрами и фактами в руках докажет, когда и сколько
ящиков с немецкими ружьями выгружено в Лиссабоне или
миновало португало-испанскую границу; сколько немецких
аэропланов проследовало в порт Виго; сколько шведских пу-
шек разгружено в Ла Корунье. Майский расскажет, сколько,
немецких солдат высадилось в Кадиксе и какие итальянские-
части прибыли в Мадрид. В этом человеке огромный запас
энергии! Ну, так и есть: в глазах Майского светится злой
смех... Дипломатия совершенно новой школы — ничего обще-
го ни с одним из сидящих за столом.
— ...мы должны быть благодарны господину итальянскому
пойлу за то, что он располагает столь свежей информацией
с фронта, которой нет даже в газете,— слышится высокий
голос Майского.
27*
419
— Новости есть: ваших друзей бьют! — кричит Гранди.
Майский сдержанно улыбнулся:
—' Rira bien, qui rira le dernier1, господин посол. Я повто-
ряю: итальянский посол располагает информацией непосред-
ственно от генерала Франко...
Риббентроп издает возглас:
— Р-р-р!
Это звучит, как рычание овчарки. Бен внутренне улыбается.
— Почему у итальянского посла такая тонная и такая
ранняя информация? — невозмутимо продолжал Майский.—Да
потому, что связь между итальянским правительством и
испанскими мятежниками непосредственна и крепка.
— Прропаганда! — крикнул в бешенстве Риббентроп.
Бен машинально стукнул карандашом по столу.
— ...Великий водораздел нашего времени,— говорит Май-
ский,— идет по линии «война — мир».
— Прропаганда! — в этом слове у Риббентропа всегда
несколько «р».
Гранди порывисто поднялся:
— Никакая пропаганда не поможет господину советскому
послу и его друзьям в Испании. До полной победы генерала
Франко ни один итальянский солдат не покинет Испании!
«Ага, попался! — весело подумал Бен.— Сейчас Майский
в него вцепится».
Действительно.
— Значит ли это, что итальянское правительство отказы-
вается от вывода своих «волонтеров»? — с живостью спросил
Майский.
Бен вставил монокль и с интересом посмотрел на опешив-
шего Гранди.
— Итальянское правительство не готово к ответу.
Позвольте, ведь это же сказал не Гранди, а Риббентроп.
Ага, суфлер! Да, вот теперь Гранди, как попугай, выкрикнул
и сам:
— Итальянское правительство не готово к ответу! — и
опустился в кресло.
Ну что же, каждый имеет право на своего Флеминга!
Однако почему до сих пор молчит его суфлер-секретарь?
Бен покосился на Флеминга. Тот сидел, откинувшись в кресле,
и исподлобья смотрел на Майского. Бену показалось, что он
поймал в глазах Флеминга нечто большее, чем простой инте-
рес,— это было сочувствие!
Бен торопливо ухватился за цепочку часов.
— Джентльмены!.. Ленч!
1 Хорошо смеется тот, кто смеется последним.
420
В перерывах между заседаниями Бен всегда совершал про-
гулку от министерства к Пэл-Мэл и обратно.
Сегодня, едва войдя в столовую клуба, он сразу заметил
Монти.
— Разве ты завтракаешь в это время?
— Иногда,— неопределенно пробормотал Монти. Он не
хотел признаться, что его беспокоило поведение Флеминга.
Разговор, происходивший при вручении Флемингу чека за
рукопись, не удовлетворил Монти: у Флеминга что-то на уме!
Рукопись рукописью, а может быть, следует попросту убрать
его из комитета?.. Однако нужные слова не приходили на ум.
Братья позавтракали почти в полном молчании.
Вместе с сигарой Бену подали телеграмму.
Сначала Монти не обратил было на это внимания, но
странное выражение лица брата заставило его насторо-
житься.
Бен вторично прочел телеграмму от начала до конца и бес-
смысленно, с полуоткрытым ртом уставился на Монти. Монти
неспокойно заерзал на стуле. Он заметил на бланке слово
«Мадрид», и неприятная мысль обожгла сознание: скандаль-
ное разоблачение какой-нибудь испанской махинации Монти!..
Чорт побери, не подложил ли ему свинью Нед?.. Так и есть:
губы Бена, словно скованные холодом, неясно произнесли:
— Н-н-нед...
Монти выхватил телеграмму из пальцев Бена.
Уф, слава богу! Совсем не то... Дель Вайо сообщал
о смерти Эдварда Грили, расстрелянного франкистами.
— Нужно скорее кончать со всем этим! — прошептал Бен.
Монти понял, что мысли брата как раз противоположны
его собственным, и не на шутку испугался: в таком настрое-
нии Бен и без нашептываний Флеминга может натворить глу-
постей. Нужно как можно скорее сообщить обо всем Маргрет
и убрать Флеминга!
Когда брат ушел, Монти вызвал по телефону Грейт-
Корт.
А Бен, не подозревая, что его особа служит предметом
оживленного телефонного разговора между Лондоном и Грейт-
Кортом, медленно шагал по Пэл-Мэл. Он был так расстроен,
что даже забыл раскрыть зонтик. Да, он любил Неда... Бед-
ный мальчик, бедный мальчик!.. Какая гнусность: всюду
убийства, кровь, смута. Отвратительное время! В самом деле,
они правы, Маргрет и Монти, с этим нужно кончать! А по-
чему Флеминг так смотрел на Майского?.. Нужно поговорить
с секретарем.
Но он- так и не поговорил с Флемингом. Зато с Флемингом
говорил Монтегю. Он окончательно убедился в том, что ни-
421
какого толка из затеи с рукописью не выйдет. Этот энтомолог
оказался хитрой бестией. Он вообразил, будто Монти действи-
тельно намерен печатать его пачкотню о бабочках, но вместе
с тем наотрез отказался от какого бы то ни было сговора от-
носительно своих советов Бену. С непроницаемой миной он
заявил Монти, что председатель имеет право высказывать
собственные мнения и секретарь не может за них отвечать.
Даже если бы лорду-председателю вздумалось вдруг выска-
зать сочувствие республиканцам Испании.
Монти сердито стукнул зонтиком в стекло дремавшего на
углу шофера такси.
Когда Монти, переодевшись к обеду, спустился вниз, ему
доложили, что его спрашивает дама.
— Миссис Фрэнсис Флеминг, сэр.
«К чорту! — мелькнуло было в уме Монти.— А впрочем...»
— Просите в кабинет.
Несколько мгновений Монти молча разглядывал гостью.
Крупная, загорелая женщина. Ее нельзя было назвать краси-
вой, ее черты не отличались правильностью, но в лице было
что-то такое... И глаза глядят на Монти так пристально,
словно изучают его.
Монти пододвинул ей кресло, но она продолжала стоять,
положив руку на край стола.
— Мистер Флеминг просил меня взять его рукопись.
— Такие дела делают мужчины.
— Мистер Флеминг болен.
— Вот что! — Чтобы дать себе время подумать, Монти
отошел к камину и, став к нему спиной, стал греть руки.— Вы
имеете в виду... труд мистера Флеминга?
— Нашу работу «Troides meridionalis».
— Вы... тоже энтомолог?
- Да.
— Вы были с ним на Новой Гвинее?
— Я там родилась.
— Вот что!
Монти, помолчав, сказал:
— Мистер Флеминг знает: рукопись продана мне.
Миссис Флеминг положила на стол несколько банкнот.
— Вот ваш аванс.
— Рукопись куплена мною и останется у меня.
— Видите ли, мистер Грили, это единственный экземпляр
нашей последней работы.
— Тем лучше для меня.
Монти достал из стола рукопись и перекинул несколько
страниц с тщательно . раскрашенными изображениями ба-
бочек.
422
— Рукопись принадлежит мне,— повторил он и поднял
глаза на женщину, но поспешно перевел их обратно на рисун-
ки, не выдержав ее презрительного взгляда.
— Я принесла деньги и считаю...
— Деньги могут остаться у вас, так как рукопись оста-
нется у меня... Впрочем, можете передать вашему мужу: если
он хочет найти выход, устраивающий нас обоих, я буду ждать
его завтра.
— Мистер Флеминг не захочет с вами встретиться.
— Что вы сказали?
Некоторое время она молча смотрела на него исподлобья,
потом решительно сказала:
— Мистер Флеминг не может выходить за круг своих обя-
занностей.
«Она знает! Только этого нехватало!»
— Рукопись останется у меня, или... или...— он не ре-
шился досказать того, что подумал. Он схватил рукопись и
швырнул ее в камин. Бумага вспыхнула, прежде чем женщи-
на подбежала к камину.
Взгляд Монти,— он сам растерялся от того, что сделал,—
следил еще за тем, как загибались вспыхивающие листы и
языки пламени взвивались над рукописью, когда он почув-
ствовал удар по лицу.
Миссис Флеминг тяжелыми шагами вышла из комнаты. •
В холле хлопнула дверь. В доме повисло гулкое молчание.
22
Взятие Бриуэги прошло гораздо легче, чем предполагал
генерал Матраи. Ее судьба решалась занятием окружающих
высот, и итальянцы, продолжавшие откатываться вдоль Вален-
сийского шоссе, очистили Бриуэгу почти без сопротивления.
В местечке осталось даже немало целых стекол, не говоря уже
о домах. А каково было ликование жителей, когда они уви-
дели наконец людей в синих комбинезонах!
Вторые сутки, пока отдыхала бригада, Матраи ходил как
именинник: в победе республиканцев под Гвадалахарой ин-
тернациональная бригада сыграла не последнюю роль. Гене-
ралу редко доводилось отдыхать, но зато, освободившись от
дел, он даже танцовал. И как танцовал!
— Все-таки ты врешь, Тибор!—сказал ему один подвы-
пивший старый крестьянин.— Ты родился в Испании.
‘— Нет,- я мадьяр, самый настоящий мадьяр!—со смехом
воскликнул Матраи.
423
— Как же ты можешь тогда так танцевать?.. Клянусь
Иисусом, 'в тебе не меньше огня, чем в испанце! '
— Это большая похвала., старина, однако ты ошибаешься,
если думаешь, что в жилах венгров течет вода.
Старик почесал затылок, совершенно так же, как это де-
лали диды в Беликах. Глядя на него, Матраи расхохотался
еще веселее. Но старик, словно обрадовавшись новому дово-
ду, остановил его:
— И все-таки врешь...
— Может быть, ты не веришь, что в ком-нибудь, кроме
испанцев, течет настоящая кровь?
— О нет, Тибор... Разве мы не видели, как льется кровь
кругом?.. Подлая кровь разбойников-итальянцев и благород-
ная кровь наших солдат. Нет, нет! Я о другом...
— Ну, ну! Смелей!
— Скажи-ка правду: ведь ты не генерал?
Матраи схватил старика за плечи и увлек его в таком
стремительном танце, что у того голова пошла кругом.
— Пор диос! Так не пляшут даже в Испании!..
Крестьянин, обессиленный, опустился на скамью и восхи-
щенными глазами следил за Матраи. Вот это генерал! Пер-
вый генерал, который разговаривал с ними, пил иэ одного
стакана и, уж конечно, первый и последний, который не велел
величать себя доном. Необыкновенный генерал! Даже не ве-
рилось, что такие бывают.
Крестьяне глядели на Матраи горящими от восторга гла-
зами. Старики подходили к нему с просьбой отведать из их
поррона. И подумать только: он .ни разу не отказался — за-
прокидывал голову, и струя била ему прямо в рот. И ни капли
мимо, честное слово! Поищи второго такого неиспанца!
А потом, когда бриуэгцы спели свои песни, Матраи тоже
запел. Он пел родные венгерские песни. В них и вправду бы-
ло ничуть не меньше хмеля, чем в испанских. Иисус и Ма-
рия! Что это были за прекрасные песни!
— Слушай...— сказал старик, расхрабрившись.— Вот го-
ворит народ, солдаты твои говорят, будто... ты из Москвы.
— Да.
— И будто ты жил там долго.
- Да.
— А ведь я им не верил!
— Разве они тебя в чем-нибудь обманули?
Старик испуганно замахал руками:
— Твои солдаты... Матерь божья!
— Так поверь им и в этом,— сказал Матраи.
— Так ведь они, небось, шутят...
—„Смелей, отец!
424
— ...Будто ты видел Сталина!
Генерал положил руку на плечо старика и посмотрел ему
в глаза, окруженные сетью морщин, таких темных и глубоких,
что они казались рубцами многочисленных шрамов. И кре-
стьянину показалось, что из сияющих глаз генерала на него
льется теплый свет. Такого света он еще никогда не видел
в человеческих глазах. Откуда здесь, в Испании, взяться ра-
дости, способной породить такой свет?..
— Я очень счастлив, старик,— сказал Матраи.— Я его
действительно видел.
— По всему выходит,— сказал старик,— что русские знают
о нас.
— Знают? Они даже песни о вас слагают!
Генерал взял из рук юноши гитару и протянул ее Варге:
— Ну-ка, Бела!
И запел под аккомпанемент Варги:
Далеко от Москвы до Мадрида.
Но сильней и сильней каждый час
Плач испанских детей, как обида.
Отзывается в сердце у нас...
Когда он кончил, никто не захлопал. Крестьяне молча смо-
трели на генерала, пока кто-то переводил слова песни на
испанский язык.
— Значит... знают,— сказал наконец старик.
Матраи обнял старика за плечи.
— Как ты похож на наших полтавских дидов, старик!
— Полта...
— Полтавщина... Есть такая советская страна, Украина.
Вроде вашей Андалузии. Такая же зеленая и прекрасная, та-
кая же солнечная и плодородная. И с таким же замечатель-
ным — храбрым, честным, трудолюбивым — народом.
— Постой-ка, ты сейчас сказал: у нас на...
— На Полтавщине.
— Вот-вот! А то говорил будто ты мадьяр.
— Правильно, диду! И Венгрия моя, и Полтавщина моя.
Две родины у меня — обе любимые и дорогие. За обе эти ро-
дины мы с тобой и выпьем!
И Матраи сам подхватил поррон и поднес по очереди
каждому гостю.
А утром генерала увидели на коне. Он объехал лагерь
бригады, чтобы удостовериться, что она хорошо отдыхает, и
успел побывать в тылу, чтобы взять свою почту. Письма он
прочел наедине. Прочел — и долго сидел, задумавшись. Писем
было два: покороче —от дочки, длинное — от жены.
425
Под вечер, когда начальник его штаба, молчаливый Люд-
виг Энкель, закончив дела, уселся писать свой аккуратный
немецкий дневник, Матраи взял свечу и ушел в дальний угол.
Там он пристроил на столе блокнот, а сам сел на ящик из-под
патронов. И тоже стал писать.
Матраи хотел побыть несколько минут просто человеком —
мужем и отцом. Всего полчаса за два месяца, ведь наутро
снова в поход...
«...и как я вам благодарен 31а то, что вы улыбались при
прощании. Такими я вас вижу и буду видеть до конца,
каков бы он ни был. Как прекрасно, что в моем тылу так
хорошо! Еще бы, мой тыл — вы. Я горжусь вами обеими —
вы настоящие. Такими и должны быть жена и дочь комму-
ниста.
...Здесь часто приходится «переступать через собственное
сердце», но я убежден, что жертвы, которые мы приносим за
дело этого народа, дадут чудные плоды. Здесь наша родина
очень популярна. Которая? Конечно, великая и прекрасная,
которая меня так великодушно усыновила».
Перо Матраи остановилось: вошли два солдата с большим
бочонком вина и поставили его на табурет. Матраи досадливо
покосился: он не умел писать на людях ни романов, ни писем.
Это происходило от смущения и неуверенности в себе, хотя он
и казался всем железным человеком.
Солдаты потоптались -и вышли. Матраи покусал конец
ручки.
«...Сейчас мне напомнили: сегодня день моего рождения.
Наверно, я случайно назвал эту дату кому-нибудь из офице-
ров,— если б ты знала, что это за удивительный народ! —
и вот готовится целый праздник. Они хотят пить за мое здо-
ровье. Какие удивительные друзья! Подумай, в какой обста-
новке они об этом не забыли. Значит, сегодня поднимем
бокалы. Первый, конечно, за тебя, моя светлая, второй за
нашу девчурку и, может быть, третий за меня, новорожденно-
го, которому, конечно, придется «агукать» — новорожденный
есть новорожденный. Смешно и приятно до слез... А знаешь,
ведь я все прошлое вижу через наши Белики. Полтавщина для
меня все-таки лучшее место... Ах, кстати, ты спрашиваешь, где
наша паевая книжка РЖСКТ? Посмотри в верхнем левом
ящике письменного стола, непременно там. Смотри, не поте-
ряй ее — она еще станет для меня актуальным вопросом, как
только вернусь...»
Ему так ясно представился письменный стол, квартира,
Москва... Он зажмурился и отложил письмо. Взял другой
листок:
«Дорогая моя доченька!
426
Прежде всего о выборе профессии, который тебя так бес-
покоит...»
Перо бежало легко, и на губах играла ласковая усмешка.
Последние две строчки написались не так, как хотел: при-
сутствие людей мешало ему — комната стала наполняться
командирами, собиравшимися, чтобы отпраздновать день его
рождения.
23
Сидя за рулем, Кеш перебирал в уме события последних
дней. Не было ничего удивительного в том, что именно теперь
Зеегер напомнил ему о себе. Поражение итальянцев под
Гвадалахарой заставило заволноваться всех, кто делал ставку
на испанский фашизм. Кещ не видел ничего удивитель-
ного и в характере полученного им задания: убить генерала
Матраи.
Стрелка часов, мягко светившихся на приборной доске
автомобиля, подходила к одиннадцати. Не опоздать бы
к условленному часу. Кеш нажал акселератор. Вскоре с до-
роги, вьющейся по склону горы, стали видны силуэты Бриуэги.
Кеш сбросил газ на повороте и придержал-машину: послед-
ний поворот к деревне. Патруль остановил автомобиль.
Кеш предъявил пропуск и спросил, где дом генерала.
Через несколько минут он вошел в комнату с чемоданом
в руке. При виде его Матраи удивленно спросил:
— По какому случаю ты сегодня с таким багажом?
— Видишь ли...— Кеш снял очки и старательно протер
толстые стекла.— Видишь ли: целую неделю я нигде не могу
приткнуться, чтобы проявить кучу нащелканной пленки.
— Так что же, у тебя там лаборатория, что ли?
— Все, что нужно!
Кеш принялся распаковывать чемодан и достал красный
фонарь и целую груду пленок.
— Сначала ты выпьешь с нами,— решительно сказал
Матраи.— Сегодня мы дали волю воспоминаниям. Мечтаем
о своих вторых профессиях. Даже я, как старый павлин, рас-
пушил свой пестрый писательский хвост: мечтаю о том, какой
роман напишу после войны...
Но Кеш стал собирать свои фотографические принадлеж-
ности.
— Брось все это,— Матраи почти силой вернул его
к столу.— Еще стакан, друзья! За большой успех!
.Кеш снова пристально взглянул на него:
— Непременно за большой?
— Непременно.
427
— А по мне — после стольких месяцев поражений хоть бы
какой-нибудь...
— У нас не было ни одного поражения!—горячо восклик-
нул Матраи.
— А все отходы, отступления?
— А кто тебе сказал, что отступление непременно пора-
жение?
— Так говорит азбука военного дела. На войне движение
назад — поражение, вперед — победа.
— Узко и... не очень грамотно,— безжалостно отрезал
Матраи.
— Хочешь скрыться за какой-нибудь софизм?
Только те, кто близко знал Матраи, могли заметить, какой
огонек вспыхнул в его глазах, но ничем другим он’ не выдал
своего раздражения.
— Мы не признаем шор, мешающих нам самим, своими
глазами смотреть на мир и понимать события так, как мы их
понимаем.
— Браво, Матраи! — крикнул Зинн.
— Отступление подчас — путь к победе,— сказал Матраи.
— К примеру?
Матраи на минуту задумался.
— ...Кутузов.
— Фью! — насмешливо свистнул Кеш.
— Напрасно так думаешь. Более богатой школы, чем
история, мы не имеем.
Я не такой знаток военной истории, чтобы сразу тебя
опровергнуть, но думаю...
— То, что говорит генерал, опровергнуть нельзя,— по-
слышался вдруг сухой, размеренный голос Энкеля.— Это
истина. So!
Зинн с удивлением смотрел на Энкеля: от этого штабиста
трудно было ожидать такого поворота от традиционной не-
мецкой догмы: «Побеждает тот, кто наступает».
Но оказалось, что Энкель сказал еще не все, что хотел.
— Что касается именно нас, офицеров революционных
армий, то, кроме опыта военной истории, который изучают
буржуазные военные, нас должен интересовать,— он настави-
тельно поднял палец и строго взглянул на Кеша,— должен
особенно интересовать опыт гражданской войны.
— В ней меньше всего сказывается искусство военных
профессионалов,— возразил Кеш.
— Но больше всего гений народа!—сказал Матраи.—
Творческий гений, помноженный на непреклонную волю
к победе.
— So.— проговорил Энкель и, расшнуровав свою тща-
428
тельно завязанную папку, перелистал тетрадь.— Я должен
напомнить замечательные слова нашего великого учителя:
«...школа гражданской войны не проходит для народов даром.
Это — тяжелая школа, и полный курс ее неизбежно содержит
в себе победы контрреволюции, разгул озлобленных реакцио-
неров, дикие расправы старой власти над мятежниками и т. д.
Но только отъявленные педанты и выжившие из ума мумии
могут плакаться по поводу поступления народов в эту мучи-
тельную школу; эта школа учит угнетенные классы ведению
гражданской войны, учит победоносной революции... » — И он
еще строже посмотрел на Кеша.
— Забыть это — значит испугаться первого отступления,—
сказал Матраи.— Верно, Людвиг? А мы их не боимся...
Отступать сегодня, чтобы завтра обратить противника в бег-
ство,— в этом больше смысла, чем очертя голову нестись впе-
ред сегодня, чтобы завтра бежать. Должен сознаться, что
сейчас, когда Людвиг напомнил нам эти ленинские слова,
кое-что представляется мне совсем в ином свете. Пребыванию
здесь нас, горстки иностранных добровольцев, я придавал
больше значение моральное, как знаку международной соли-
дарности трудового человечества, чем значение реальной воен-
ной силы. Но ведь если вдуматься: добровольцы-интернацио-
налисты— люди с наиболее богатым боевым прошлым среди
сотен тысяч испанцев, впервые взявших в руки оружие;
значит, наши добровольцы для них не просто надежные сол-
даты, а и более опытные боевые друзья. А для самих интер-
националистов те несколько человек, за плечами которых опыт
гражданской войны в России,— тоже не просто еще несколько
революционных солдат, это же учителя. Вот почему мы и
должны иногда учить.
— Хватит,— недружелюбно пробормотал Кеш.— Я при-
ехал сюда не для исторических изысканий и теоретических
дискуссий. Мне нужны картинки для газеты. Истина пусть
подремлет до более благоприятной обстановки.
— Ой-ой, Михаэль! — крикнул Матраи.— Истина нетерпе-
лива!.. Погоди, куда же ты?
— Пора.— Кеш озабоченно посмотрел на часы.— К полу-
ночи я должен знать, что у меня на негативах. У тебя тут
найдется чулан?
— Чулан?
— Впрочем, не нужно... Я видел чердак. Это меня устроит.
Кеш вставил за красное стекло фонаря свой карманный
фонарик.
• Зинн, нахмурившись, следил за лицом Кеша. Спокойствие
покидало его всякий раз, как появлялся этот человек. Зинн и
сам не знал, в чем тут дело...
429
В дверях Кеш лицом клицу столкнулся с бойцом, который
ввел высокого человека с широкими, сутуловато сведенными
плечами. При ярком свете лампы человек этот растерянно
замигал: это был Нокс.
Сопровождавший его боец доложил адъютанту Матраи:
— С той стороны пробился товарищ, вот его документы...
Кеш было остановился, с любопытством прислушиваясь, но
тут же, поймав на себе настороженный взгляд Зинна, поспешно
вышел.
В сенях Кеш включил фонарик, нащупал перила лестницы,
ведущей на чердак, и стал подниматься.
Наверху было тесно и грязно. В разбитое слуховое оконце
врывался холодный ветер горной ночи. Кеш задел головою за
стропила и чихнул от посыпавшейся пыли.
Он взглянул в оконце: были видны неверные силуэты гор,
со всех сторон обступивших Бриуэгу. Далеко за ними, на
северо-западе, то и дело вспыхивали безмолвные зарницы
артиллерийских залпов. По тому, что не было слышно кано-
нады, можно было судить о том, как далеко успели уже
прогнать итальянцев.
Снизу, из комнаты, где сидели офицеры, донесся крепкий
баритон Зинна:
Хочу проснуться
В лучах зари,
Чтоб в небе летчик
Не парил.
Не слышать бомбы.
Гранаты воя к
И разговоров
О нас, героях...
Кеш усмехнулся и высунулся в разбитое оконце. Черепич-
ная крыша была во многих местах проломлена. Кеш дотя-
нулся до ближайшей дыры, прикрыл ладонью алое стекло
фонаря и опустил в пролом. Аккуратно установил его так,
чтобы стекло глядело вверх.
Осторожно ступая, стараясь, чтобы не скрипнули ступень-
ки, Кеш спустился в сени и выскользнул на улицу. Прислу-
шался к тому, что делалось в доме. Зинн больше не пел...
У Зинна испортилось настроение. Петь не хотелось. Чтобы
не нарушать общего веселья, он незаметно вышел. Горы
дохнули ему в лицо холодом ущелий. Над головою несмело
дрожали звезды. Они то и дело прятались за набегавшими
облаками. Какая тревожная ночь!
Порыв ветра растрепал Зинну волосы. Вернуться за шап-
кой?.. Не стоит. Вероятно, у него не очень веселый вид,—
зачем портить настроение товарищам? А все из-за этого про-
тивного Кеша.
430
Зинн зашагал прочь от дома. Скоро он вышел на пригорок.
Пригорок был невысокий, ниже окружающих гор, но Бриуэга
была как на ладони. Среди темных кварталов смутно серела
лента шоссе. Зинн оглядел деревню, окрестности, где располо-
жилась на отдых бригада. Эти люди имели право на отдых!
Пусть спят батальоны Гарибальди, Домбровского, батальон,
носящий такое дорогое и славное имя — Тельман!.. Тель-
ман... Уже три года в тюрьме...
Зинн отогнал печальные мысли, и его взгляд побежал
дальше по испанской деревне, проверяя, не демаскировал ли
себя какой-нибудь батальон полоской света. Ведь фашисты
повадились теперь летать и по ночам.
Зинн вздрогнул: что значит этот яркий красный огонек
посреди Бриуэги?.. Кто мог!.. И тут же вспомнил: фотогра-
фический фонарь Кеша!
Зинн шагнул было и замер... Прислушался... Не вери-
лось: неужели стоило только подумать о сатане — и он тут
как тут? Да, он не может ошибиться: это звук самолета. Оди-
нокий, пока еще такой неясный, что даже не скажешь, с ка-
кой стороны он идет... Самолет, фонарь!..
Зинн большими скачками спускался к Бриуэге, минуя тро-
пинку, прямо по склону, прыгая через камни, канавы...
Гул самолета вырвался из-за горы и сразу стал громче.
Самолет шел низко, над самыми вершинами гор. То затухаю-
щий, то снова усиливающийся, как завыванье приглушенной
сирены, хорошо знакомый голос немецкого бомбардиров-
щика.
Сердце разрывалось в груди Зинна от бега. Он хотел опе-
редить самолет, добраться первым к красному фонарю в цен-
тре Бриуэги.
Зинн был уже у подоФвы холма, когда сверкнули первые
выстрелы зенитных пулеметов. Они заливались, торопливо
перебивая друг друга. За их очередями не стало слышно
самолета.
Зинн был уже на улице. Он издали увидел высыпавших на
выстрелы офицеров.
— Фонарь!.. Красный фонарь! — что было сил крикнул
Зинн.
Но вибрирующий звук падающей бомбы заглушил его
крик. Яркий всплеск пламени ослепил Зинна, и тугой удар
воздуха отбросил его на стену дома.
«Матраи?!»
Развалины дома Зинн увидел только через несколько
минут, когда пришел в себя. Первой мыслью было: «Матраи?!»
Подбежавший офицер протянул Зинну выпачканный в глине
зеленый сафьяновый бумажник. Он был немного изогнут,
431
словно слепок груди, на которой пролежал много лет. Зинн
сразу узнал: это был бумажник Матраи. Из него и сейчас
еще торчал незапечатанный конверт неоконченного письма.
— Что с генералом?
— Ранен... Врач говорит — тяжело, но не смертельно.
Зинн поднялся на ноги и огляделся. Неподалеку от горя-
щего дома генерала сидел Цихауэр и при свете пожара тороп-
ливо работал карандашом в альбоме.
Словно пытаясь утишить звон, которым была наполнена
голова, Зинн крепко провел рукою по волосам, сделал не-
сколько шагов и вдруг остановился, как пораженный ударом:
устроившись на отброшенном взрывом вьюке, сидел. Кеш. Его
перо быстро бегало по раскрытому блокноту. Заметив Зинна,
Кеш взмахнул блокнотом:
— Послушайте-ка... По-моему, я начал здорово. «Подлая
фашистская бомба едва не вырвала из наших рядов...»
Зинн отогнал промелькнувшую было мысль: «Это дело
трибунала». Его рука, послушная порыву сердца, извлекла из
кобуры пистолет и послала пулю в переносицу самодовольно
ухмыляющегося Кеша.
Зинн сунул пистолет в кобуру и носком сапога брезгливо
отбросил блокнот Кеша в угли пожарища
Щ1А(СТ1Ь ЧЕТВЕРТАЯ!
иии|""^"и^^““^££ет"и|вив1|ии||и"и,^^и|
Совершение ясно, что Европой, ее трудовым
народом, правят люди обезумевшие, что нет
преступления, на которое они не были бы спо-
собны, нет такого количества крови, которое
они побоялись бы пролить.
М. Горький
1
Хотя Гаусс не был моряком и не занимал здесь никакого
официального положения, он все же оставался генерал-пол-
ковником. Его присутствие не могло не стеснять офицеров и
командира линейного корабля «Дейчланд». Было вполне есте-
ственно, что командир втайне желал поскорее ссадить этого
угрюмого пассажира на берег и вернуться в испанские воды.
Гаусс сидел в шезлонге на юте и наслаждался одиноче-
ством. Погода благоприятствовала переходу, и путешествие
больше походило на поездку на курорт, чем на возвращение
из военной экспедиции.
Раскрытая книга лежала на коленях Гаусса. Не читалось.
Достаточно было смотреть на воду, убегающую из-под кормы
двумя расходящимися пенными косицами; на поразительно
глубокое и не по-немецки синее небо; на темный силуэт испан-
ского берега, в виду которого поднимался к северу «Дойч-
ланд», как всегда сопровождаемый эсминцами.
Отто сидел в пяти шагах от генерала, чтобы быть у него
на виду, но ничем не напоминать о своем присутствии.
На баке послышалась трель боцманских дудок. Забегали
матросы. С орудий снимали чехлы.
Гаусс не-вмешивался в дела корабля. Командир ценил
по и сам являлся доложить новости. Так было и на этот раз.
Красный миноносец пытается досмотреть транспорт.
Ней транспорт?
. Хм... Он несет греческий флаг.
К командиру подошел флаг-офицер:
. Миноносец вызывает по радио береговую авиацию.
А-а...— Гаусс побарабанил пальцами по ручке шез-
лонга. - И что же?
UH | 10/1Ж III 11ТГ.1И
433
Командир корабля притронулся к козырьку фуражки:
— Если вашему превосходительству угодно наблюдать
«спектакль» — попрошу в боевую рубку.
Гаусс молча кивнул головой и последовал за командиром.
Через две минуты одно из орудий левого борта — «сто пять-
десят», определил Гаусс — сделало выстрел. Снаряд взметнул
столб воды на курсе миноносца. Гаусс отлично видел в би-
нокль этот пенный султан. Через полминуты последовал
второй снаряд. Миноносец изменил курс. Тем временем пре-
следуемый им транспорт на всех парах мчался к «Дейчланду».
Броненосец тоже изменил курс и прибавил оборотов, чтобы
поскорее оказаться между транспортом и миноносцем. Теперь
Гаусс понял, зачем миноносец вызвал авиацию: повидимому,
его командир не был новичком в такой игре и знал, что немец
не даст досмотреть транспорт, успевший тем временем без
зазрения совести переменить греческий флаг на итальянский.
Отто показал Гауссу на две быстро увеличивающиеся точки
в небе: самолеты стремительно приближались от берега.
Вскоре они были над транспортом и сбросили по его курсу
первую бомбу. Это было требование остановиться. Неужели
республиканский миноносец решится досматривать транспорт
на виду у немецких военных кораблей? Но почти тотчас Гаусс
вздрогнул от неожиданного удара — затрещали зенитки «Дейч-
ланда». Все небо между линкором и транспортом покрылось
рваными хлопьями черных дымков.
Один из самолетов закачался, метнулся на крыло и, оста-
вляя за собою длинный шлейф густого черного дыма, с кру-
тым снижением пошел к берегу.
Но второй самолет не уходил. Он снизился к транспорту.
Генерал не мог бы сказать, что произошло дальше: страшный
толчок воздуха, казалось, столкнул с курса даже махину
«Дейчланда». На месте транспорта осталось только море
огня, извергающего к небу обильные клубы черного дыма.
Республиканский миноносец, как веретено буравя воду,
стремительно уходил на юг. К Гауссу подошел командир
корабля.
— А второй-то самолет все-таки удрал! — сказал Гаусс.—
Наверно, на свой аэродром?
— Полагаю.
Гаусс смерил взглядом расстояние до берега, где видне-
лись белые постройки городка.
— Мне кажется, что аэродром расположен там?
— Совершенно верно.
— Расстояние не так велико.— Гаусс пожевал губами.—
Я плохо разбираюсь в ваших морских делах, но будь это на
суше...
434
Командир оживился:
— Вы полагаете?.. М-м... Город заслоняет аэродром.
— Заслоняет? — Гаусс неопределенно пожал плечами и
навел бинокль на ’ группу белых домиков.— Мог бы и не
заслонять.
Командир рассмеялся и отдал команду.
Через минуту Гаусс с болезненной гримасой прижал руки
к животу, ощутив в нем тупую боль от залпа орудий главного
калибра.
Над городом почти мгновенно, вместе с черными столбами
разрывов, появилось пламя пожара. Оно было отчетливо видно
даже простым глазом. Однако через десять минут все это
надоело Гауссу. Барабанные перепонки болели от непривычной
перегрузки. Он уже подумывал, не попросить ли командира
прекратить огонь, как тот и сам догадался дать отбой. Гаусс
в последний раз навел бинокль туда, где недавно уютно белел
городок. Над грудами беспорядочных серых развалин кру-
жился дым и взлетали тучи пепла.
Подошел командир «Дейчланда».
— Разрешите просить к столу?
— Что же, к столу так к столу,— весело сказал Гаусс.
Он уже давно не чувствовал такого аппетита.
2
Весна в 1938 году выдалась ранняя и теплая. Вечера
в Уорм Спрингс стояли тихие и ясные. Но, несмотря на это,
в кабинете коттеджа, который президент в шутку называл
«маленьким Белым домом», пылал камин. Собственно говоря,
эго сооружение, такое же простое, как и все в этом доме, даже
нельзя было назвать камином: несколько грубо отесанных
камней и незамысловатая решетка, ниша, прикрытая листом
меди,— вот и все. Это был простой очаг. Он топился теперь
целыми днями. Не ради президента, который чувствовал
себя хорошо, как всегда после лечебного курса на водах
Уорм-Спрингс, а из-за того, что его главный секретарь и
самый близкий поверенный, Гоу, был болен. Он с утра до
вечера сидел в кресле, кутаясь в плед. Озноб тряс его, не
нггихая.
Поставив ногу на решетку очага и опершись локтем о ко-
лено, Додд не спеша поворачивал щипцами поленья и слушал
еще более медленную, чем обычно, речь Гоу:
. — Все это для нас не тайна, профессор. Хозяин отдает
себе отчет в том, где таится опасность для всех его начинаний.
— Это справедливо, Гоу, и...— Додд немного подумал и,
Л*
435
не выпуская из рук щипцов, придвинулся к собеседнику.—
Честное слово, мне иногда обидно за президента!
— А что он может сделать? — Гоу с трудом выпростал
из-под пледа руку и сделал ею слабое движение, как бы под-
тверждая бессилие президента.— Они делают все, что хотят.
— И он это знает?
Гоу молча кивнул головой.
Додд с раздражением бросил щипцы, и они загремели на
медном листе перед очагом.
— Но чего вы хотите, Додд? — Было видно, что Гоу трудно
говорить.— Что он может? Если бы шайка Ванденгейма была
в состоянии, она уничтожила бы всех нас... всех...
— Однажды они уже пробовали.
— И нельзя быть уверенным, что не попробуют еще.
— Теперь-то уж нет! Народ не позволит.
— Народ...— с горечью произнес Гоу.— Если бы средний
американец не так легко поддавался обману!.. Газеты одна
за другою скупаются банками. Скоро президенту негде будет
сказать американцам то, что он думает.
— Это уж вы хватили через край,— рассмеялся Додд.—
Не нацизм же у нас, в самом деле.
— Пока еще нет...
Гоу произнес это таким тоном, что можно было за него
докончить: «Но скоро, повидимому, будет».
Он помолчал и все с тою же грустью сказал:
— Наши мероприятия проваливаются одно за другим. Нам
не удалось даже провести законопроект об огосударствлении
производства электроэнергии.
— Вы слишком многого захотели.
— А это был наш главный козырь.
— Знаете что,— с добродушной усмешкой сказал Додд: —
наш президент порой кажется мне фантазером, а иногда хит-
рецом, его не сразу поймешь... Впрочем, оставим это. Хочу
сказать вот что. Чем дольше я сидел в Германии, тем больше
убеждался: нацистов нельзя остановить никакими полумерами.
Эта преступная шайка — Геринг, Гитлер, Геббельс — может
пойти на любую дикую выходку.
— Они пять раз оглянутся, прежде чем прыгнуть в без-
дну!— возразил Гоу.— Уроки истории обязательны для всех.
Тоном нескрываемого презрения Додд заявил:
— В том-то и беда, Гоу, что у них психология убийц. А тут
уже не до истории, даже если ее знаешь!
— Это ужасно! Просто ужасно...— Гоу откинулся на спин-
ку кресла. Он часто и тяжело дышал. Его бледное до прозрач-
ности лицо отражало душевное страдание.
-- Могу я вам чем-нибудь помочь? — сочувственно спро-
436
сил Додд, растерянно перебирая склянки с лекарствами, кото-
рыми был заставлен весь курительный столик.
Гоу, не открывая глаз, отрицательно покачал головою.
После долгого молчания он прошептал:
— Где же выход?.. Выход?!
Он с трудом поднял веки и исподлобья следил за Доддом,
молча рассматривавшим модели кораблей, расставленные
вдоль стены кабинета.
Любуясь искусно сделанным клипером, Додд рассеянно
проговорил:
— Мне кажется, что на свете нет ничего более распола-
гающего к раздумию, чем вот такой чудесный маленький
парусник. Как вы думаете?
Гоу болезненно улыбнулся:
— Я прежде всего думаю, что вы не это хотели сказать.
— Я всегда говорил президенту, что дипломат я плохой...
Скажите-ка ему, пусть держит подальше от себя Буллита.
Он слишком доверчивый человек, наш ФДР. Мне рассказы-
вали кое-что об интригах Буллита в Москве,— совсем нечест-
ная была игра... Впрочем, не нужно и рассказов, достаточно
того, что я слышал от него своими ушами. А как это было
отвратительно, когда он из кожи лез, чтобы доказать фран-
цузам, будто соглашение с Россией равносильно безумию.
Он так поносил советскую армию, так отзывался о платеже-
способности Советов...
— Могу себе представить, что этот молодец будет проделы-
вать на посту нашего посла в Париже!
— Неужели Хэлл не может убедить хозяина убрать Бул-
лита?
— Буллит как раз и есть первый, но довольно яркий обра-
зец резидента Ванденгейма на официальном посту американ-
ского посла.
Додд отошел от моделей и вплотную приблизился к Гоу.
- То, что я вам хочу сказать, всегда лучше говорить
с глазу на глаз.
Гоу приподнялся было в своем кресле.
- Нет, нет, лежите, лежите.— Додд склонился к его
уху. - Я не стал бы спорить, если бы кто-нибудь сказал мне,
чн) видел имя Буллита в списке агентуры Гиммлера и Риб-
бентропа.
Гоу взглянул на него испуганными глазами:
Это уж слишком!
Путем несложных софизмов можно прийти к выводу,
чк/ нет никакой разницы — получать ли деньги непосред-
। ничто от Ванденгейма или через руки Гиммлера,—с усмеш-
кой сказал Додд.
437
Гоу снова сделал попытку приподняться в кресле, но без
сил упал обратно. Его взгляд выражал почти ужас, когда он»
жадно ловя ртом воздух, через силу проговорил:
— Профессор... мой дорогой... вы понимаете, что гово-
рите?.. Ведь это же посол Соединенных Штатов!
Додд поднялся, сделал несколько шагов и с таким видом,
как будто почувствовал себя на профессорской кафедре, про-
говорил:
— Мое преимущество перед вами, Гоу, состоит в том, что
я, как историк, уже научился относиться ко всему более или
менее спокойно. Так, как если бы происходящее было только
рассказом о давно минувших временах...
Гоу умоляюще протянул к послу дрожащую руку:
— Умоляю вас, замолчите!.. Ни слова хозяину. Да, да,
Додд, пожалейте его!
— Пока я не буду иметь в руках точных доказательств,
я ему ничего не скажу. А я их, вероятно, уже не получу,
поскольку никогда больше не вернусь в Германию.
— А именно о том, чтобы вы туда вернулись, президент
и хочет вас просить.
— С меня довольно! Даже самый нормальный человек
может сойти с ума, если его долго держать среди одержимых.
Нет, с меня довольно! Пусть кто-нибудь другой...
— Он вам очень верит и любит вас.
— Я был бы рад ему помочь, если бы это было воз-
можно,— серьезно произнес Додд,— но в Германии нужен
только американский наблюдатель, если мы намерены и
дальше равнодушно смотреть, как наци готовятся пустить под
откос мир.
— Мир?
— Для них война — дело решенное. Уже сейчас.
— У них еще ничего нет.
— Скоро будет все. Наши им помогут.
— Не говорите об этом так громко даже тут!
Дверь отворилась, и, тяжело опираясь на две палки, мед-
ленно вошел Рузвельт.
— Вы видите, дорогой Уильям,— грустно произнес он»
поздоровавшись с послом,— мы поменялись местами с бед-
нягою Гоу!
Рузвельт кивком головы позвал с собой Додда и вышел
на веранду.
— Я в совершенном отчаянии,— негромко сказал он,—
врачи ничего не могут поделать. Бедняга тает у нас на глазах.
Я чувствую себя так, словно уходит половина меня самого...
Врачи ничего не понимают... а человек умирает!
— Просто плохо верится.
438
— Я сам не верил, пока не понял сердцем: он умирает...
А мы с ним еще почти ничего не сделали.
— У вас еще все впереди, президент!
— Хотел бы я знать, когда право на жизнь перестанет быть
тем, что нужно вырывать друг у друга из рук.
— Если судить по истории — никогда.
— Знаю, вы пессимист, Уильям, но если бы я так подходил
к делу, то должен был бы считать, что покойный президент
Кливлэнд был прав...
— В чем?
— Говорят, когда отец привез меня ребенком в гости
к Кливлэнду, тот будто бы сказал: «Желаю тебе, молодой
человек, того, чего не пожелает никто: никогда не стать пре-
зидентом».
Додд взял руку Рузвельта.
— К счастью для Штатов, его пожелание не оправдалось!
Рузвельт долго держал руку Додда в своей и, прежде чем
выпустить, крепко пожал.
— Вы же знаете, Уильям, как важно удержать этих людей
от безумства, к которому они идут. Это может сделать только
честный и умный человек.
Додд грустно покачал головой:
— Благодарю, президент, но... честное слово, я уже не
верю в возможность предотвращения войны.
— А вы понимаете, что пожар не ограничится Европой?
— К сожалению, это так,— согласился Додд.— С тех пор
как Токио присоединилось к этой «оси», джапы потеряли
голову.
— Положим, эти господа потеряли ее давно и без помощи
Гитлера. Я знаю: нам не удастся остаться в стороне от того,
что начнется в Европе.
— Может быть...— неопределенно проговорил Додд, и по
его тону было видно, что старый посол и сам не верит такой
возможности.
Но, словно спеша досказать свою мысль, президент продол-
жал, несколько возбуждаясь:
— Вскармливая Марса своими долларами, наши хитрецы
воображают, будто им удастся спокойно и безмятежно глядеть
отсюда, как европейцы будут истреблять друг друга оружием,
на котором с полным правом могло бы стоять клеймо:
«Сделано в США».
-г- Пока дело не дойдет до русских. Те предпочитают соб-
ственные марки.
-— Может быть,— негромко сказал Рузвельт и повторил: —
Может быть... А ведь и для наших все дело сводится к тому,
чтобы столкнуть лбами запад и Россию...
439
— Речь идет о Германии, президент,— заметил Додд. —
Только о ней.
Рузвельт кивнул головой:
— Мы-то с вами понимаем друг друга... Ужас в том,
Уильям, что жадность ослепляет наших. От нетерпения снять
золотую жатву...
Додд с усмешкой перебил:
— Я бы назвал ее кровавой...
— ...они не любят заглядывать за кулисы... Я говорю: их
нетерпение грозит вовлечь нас в трудные дела. Кое-кому из
американцев придется платить за эту жатву головами.
— Речь может итти только о простых американцах.
— О них я и говорю,— с раздражением сказал Рузвельт.
— А разве в них дело?
— Fie прикидывайтесь циником, Уильям! Мы-то с вами
знаем, чьи руки нужны, чтобы строить жизнь.
— Но ванденгеймам уже нет до этого дела.
— А мне есть! Есть дело, Уильям.— Рузвельт стукнул
палкой по перилам балкона.— Американскому кораблю пред-
стоит бурное плавание. Я не могу в него пускаться с одними
пассажирами вроде Ванденгейма. Мне нужны и простые
матросы. Я вынужден думать и о простом матросе, Уильям,
без которого все мы должны будем варить суп из бумажных
долларов... Одним словом: я должен смотреть дальше своего
носа. А между тем мне мешают на каждом шагу. Наш глав-
ный противник тут, Уильям. Прежде всего тут! И вы нужны
мне в Берлине, чтобы видеть, что происходит здесь, пони-
маете?
Рузвельт поймал на себе испытующий взгляд старого
историка.
— Если мне удастся вернуться к занятию историей,— ска-
зал Додд,— а я надеюсь, удастся, то одной из самых трудных
фигур для меня будет тридцать второй президент. •
Рузвельт рассмеялся:
— Ничего загадочного, Уильям, ничего!
— А объяснить сущность «социального ренегата», дума-
ете, так просто? — спросил Додд.— Наши дураки с Пятой
авеню не понимают, что вы не ренегат, а их самый верный за-
щитник. Хотя, видит бог, они не стоят этой защиты!
Поднявшись с кресла, Рузвельт подошел к перилам, откуда
открывался обширный вид на окрестность, и указал Додду
в сторону светящихся вокруг озера огней.
— К сожалению, пока это единственное, что мне удалось
сделать по-настоящему. И то только потому, что я не претен-
довал тут ни на чьи средства, кроме своих собственных. Они
думали, будто я затеял коммерческое дело, и. не хотели мне
440
мешать: надо же и президенту иметь свой бизнес. Этот курорт,
может быть, единственно хорошее, что останется от меня аме-
риканцам. Мало! Почти ничего!.. Словно я не президент, а ла-
вочник средней руки из квакеров.
Додд в задумчивости смотрел на мерцающие огоньки ку-
рорта, и пальцы его нервно отстукивали что-то по перилам
балкона.
— Честное слово, президент, если бы я хоть на йоту верил
в смысл своей миссии в Германии, я отдал бы себя вам.—
Он помолчал и, наклонившись к президенту, проговорил:— Но
я не верю в смысл такой миссии.
— Ну, все равно, по рукам,— весело сказал Рузвельт.
— Я уже стар, президент.
— Хэлл старше вас, а, смотрите, стоит на правом фланге.
Вы знаете, что нам удалось наконец провести закон, воспре-
щающий перевозку оружия франкистам на американских
судах? Это в десять раз меньше того, что я хотел бы сделать,
если бы меня не держали за руки.
— Не очень большое завоевание, президент! — с невольно
прорвавшейся иронией сказал Додд.— А не боитесь ли вы,
что наше эмбарго сыграет роль как раз обратную той, какую
вы хотели бы ему дать?
Рузвельт пристально смотрел в глаза старому послу.
Некоторое время помолчал. Потом с оттенком раздражения
проговорил:
— По-вашему, я не понимаю, что этот запрет окажется
односторонним?
— Именно это я имел в виду.
— Увы, Уильям! — Рузвельт покачал головой.— Я знаю
больше: никакие, слышите, никакие наши меры не помешают
нашим оружейникам вооружать того, кого они хотят видеть
победителем в испанской войне... Они сумеют доставить Франко
оружие не только в обход, через всяких там иностранных спе-
кулянтов. У них хватит нахальства везти его почти открыто,
па глазах нашей собственной полиции. Я все понимаю, ста-
рина...— Он умолк, словно не решаясь продолжать. Потом,
положив руку на плечо собеседника, быстро закончил: — Ви-
дит бог, это уже не моя вина! — и хотел снять свою руку, по
Додд задержал ее и понимающе сжал своими сухими, стар-
ческими пальцами.— Иногда, Уильям, я завидую... лошади,
идущей в шорах...— тихо проговорил Рузвельт.
— И после этого вы уговариваете меня вернуться на пост
посла?
* — А- что же делать, старина!.. Вот и я... С одной стороны,
я именно только президент, и нельзя требовать от меня
большего,- нежели в моих силах... А с другой... Ведь я именно
441
президент, и имею ли я право не заботиться о том, что поду-
мают о нас, американцах, в остальном мире? Отказаться
от эмбарго — значило открыто, понимаете, цинически открыто
помогать фашистам!
— Но ведь всякий, кто соображает на йоту больше зайца,
поймет: такой декорум, как эмбарго,— удар по Испанской
республике! — воскликнул Додд.
Рузвельт всем корпусом повернулся к собеседнику, и, как
ни поспешно он отстранился от яркого света, упавшего ему
на лицо сквозь стекла балконной двери, посол увидел: краска
заливала щеки -президента.
— Я не имею права превращаться в фантазера,— без
прежнего раздражения, но с заметной резкостью, словно бы
нарочно подчеркнутой, говорил Рузвельт.— Вы должны это
понять. Просто обязаны понять, не только как дипломат, но и
как американский историк. Сидя на моем месте и зная деся-
тую долю того, что творится за моею спиной, нельзя со-
хранять иллюзии. Я недавцо узнал, что у меня под носом
состоялась большая конференция главных боссов Уолл-стрита
с немцами.
— Здесь?
— Да, около Нью-Йорка.
На лице Додда появилось выражение смятения.
— Все те же — Дюпон и весь эскадрон Моргана?
— Конечно, и наш старый приятель Ванденгейм тут как
тут...— Рузвельт сердито стукнул палкою по перилам.— Что
придумали!.. Самым откровенным образом вооружают нем-
цев. Дюпон двойным ходом, через «Дженерал моторе» и
Опеля, занялся уже самолетостроением для наци — купил
немецкие заводы Фокке-Вульф.
К удивлению Рузвельта, Додд вдруг рассмеялся:
— А я-то ломал голову: на какие деньги немцы расширили
это дело? Оно стало расти, как на дрожжах. Это как раз та
фирма, которая доказала преимущество своих боевых самоле-
тов в Испании.
Рузвельт развел руками:
— Ия ничего не в состоянии поделать: все внешне совер-
шенно прилично. Не могу я в конце концов лезть в частные
дела предпринимателей!
— И, конечно, как всегда, все через эту лавочку Шрей-
беров?
— Разумеется. Эта старая лиса Доллас обставил их дело
так, что пока не разразится какая-нибудь паника, к ним не
подступишься.
— На вашем месте, президент, я велел бы обратить вни-
мание на очень подозрительную компанию немцев, свившую
442
себе гнездо в Штатах. Среди них есть такие типы, как этот
Киллингер — самый настоящий убийца.
— Я уже говорил Говеру...
Додд быстро взглянул на Рузвельта и опустил глаза.
— Говер? — в сомнении проговорил он.— Я бы на вашем
месте, президент, создал что-нибудь свое.
— Свою разведку? — Рузвельт повернулся к нему всем
телом, не в силах скрыть крайнего удивления.
— Говер Говером,— негромко сказал Додд,— а лучше бы
что-нибудь свое. Поменьше, но понадежней.
— Да, не во-время болеет Гоу,— проговорил Рузвельт
«осле паузы.— Мне очень нужны люди!
— Ничего, он еще встанет.
Рузвельт покачал головой.
— Нет... Он уже заставил и меня привыкнуть к мысли,
что я должен буду обходиться без него!
— Мужественный человек.
— Но в последнее время сильно сдал. Форменная мания
преследования.— Рузвельт через силу усмехнулся, но усмешка
вышла горькой.— Совершенно как у Шекспира: норовит
обменяться со мной стаканами, тарелкой. Не верит никому...
Пойдемте к нему, Уильям. Бедняга любит сыграть вечерком
роббер бриджа.
Рузвельт поднялся при помощи Додда и пошел с балкона.
— Гоу, старина, готовьтесь-ка к хорошей схватке! — крик-
нул он с порога.— Додд вам’сейчас покажет, что такое про-
фессорский бридж...
Он не договорил: Гоу лежал, вытянувшись в качалке.
Плед сбился к ногам, пальцы рук судорожно вцепились в ворот
рубашки, словно стремясь его разорвать. Голова Гоу была
откинута назад, и на мертвом лице застыла гримаса страдания.
3
Голые деревья стояли ровными шеренгами, как аре-
станты,— безнадежно серые, унылые, все на одно лицо.
Сквозь строй стволов была далеко видна темная, влажная
почва. Она была уже взрыхлена граблями. Следы железной
гребенки тянулись справа и слева вдоль дорожек Тиргартена
От влажной земли поднимался острый запах. Из черной
неровной поверхности куртин лишь кое-где выбивались пер-
вое, едва заметные травинки.
Шагая за генералом, Отто старался думать о пустяках.
Глупо! Все то легкое и приятное, что обычно составляло
тему его размышлений во время предобеденной прогулки,
443
сегодня не держалось в голове. Чтобы заглушить мысли о пред-
стоящем вечере, он готов был думать о чем угодно, даже
о самом неприятном,— хотя бы о вчерашней ссоре с отцом.
Старик не дал ему ни пфеннига. Придется просить у Сюзанн,
Но вместо Сюзанн представление о надвигающейся ночи ассо-
циировалось с чем-то совсем другим, неприятным. Избежать,,
увернуться?.. Чорта с два!..
Узкая длинная спина Гаусса вздрагивала в такт его дере-
вянному шагу. Сколько раз Отто казалось, что старик должен
сдать хотя бы здесь, на прогулке, когда вблизи не бывало
никого, кроме него, адъютанта Отто. Вот-вот исчезнет вы-
правка, согнется спина, ноги перестанут мерно отбивать шаг, и,
по-стариковски кряхтя, генерал опустится на первую попав-
шуюся скамью. Может быть, рядом с тою вон старухой
в старомодной траурной шляпке. И попросту заговорит с нею
о своей больной печени, о подагре... Или около того инвалида,
с таким страшно дергающимся лицом. И с ним Гауссу было бы
о чем потолковать: о Вердене, где генерал потерял почти
весь личный состав своего корпуса, или о Марне, стоившей
ему перевода в генштаб... Как бы не так! Голова генерала?
оставалась неподвижной. Седина короткой солдатской стрижки
поблескивала между околышем и воротником шинели. Одна
рука была за спиною, другая наполовину засунута в карман
пальто. Всегда одинаково — до третьей фаланги пальцев, ни
на сантиметр больше или меньше. Перчатки скрывали синие
жгуты склеротических вен. Непосвященным эти руки должны
были представляться такими же сильными, какими всегда
казались немцам руки германских генералов.
Все было, как всегда. Все было в совершенном порядке.
Прогулка!.. Старик нагуливал аппетит, а ему, Оттог
кажется, предстояло из-за этого вымокнуть. Совершенно оче-
видно: через несколько минут будет дождь. Уж очень низко
нависли тучи. Кажется, этот серый свод прогнулся, как пару-
сина палатки под тяжестью скопившейся в ней воды, и вот-вот
разорвется. И польет, польет...
В прежнее время, даже вчера еще, Отто, не стесняясь, ука-
зал бы генералу на угрозу дождя. Разве это не было обязан-
ностью адъютанта? Так почему же он не говорил об этом
сегодня? Почему сегодня каждая фраза старика, каждый
взгляд заставляли его вздрагивать?
Отто поймал себя на том, что, вероятно, впервые за четыре
года своего адъютантства шел за генералом именно так, как
предписывает устав: шаг сзади, полшага влево. Уж не боялся
ли он попасть старику на глаза? Нет, генерал и не думал на
него смотреть. Он уставился в землю, предпочитая видеть жел
тый песок аллеи и попеременно появляющиеся перед глазам»
444
носки собственных сапог. Идя так, не нужно было отвечать
на приветствия встречных.
Это называлось у Гаусса «побыть в одиночестве». Доста-
точно было не смотреть по сторонам. Ноги сами повернут
налево, вон там, у памятника Фридриху-Вильгельму. Корот-
кий почтительный взгляд на бронзового короля. От него двести
•семьдесят шесть шагов до статуи королевы Луизы. Затем —
к старому Фрицу. Здесь голова генерала впервые повер-
нется: дружеская усмешка, кивок королю. Точно оба знали
секрет, которого не хотели выдавать. Кажется, король-капрал
даже пристукивал бронзовой тростью: смотри не про-
говорись!
Но вот и Фридрих остался влево. На повороте генерал
оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на него. Теперь — вдоль
последнего ряда деревьев. Сквозь них чернел асфальт Тиргар-
тенштрассе. Тут нужно было поднять глаза: на улице шумел
поток автомобилей. Полицейские уже обменялись коротким,
отрывистым свистком. Тот, что торчал посреди асфальта, под-
нял руку, но за рулями сидели неизвестные штатские. Нужно
было глядеть в оба.
Одиночество кончилось. Голова генерала была поднята. Он
смотрел перед собою поверх прохожих, поверх автомобилей.
Для немцев, сидящих в машинах, этот старик был армией.
Отто шагал за ним также с поднятой головой. Вот бы ввести
правило: гражданские лица приветствуют господ офицеров
снятием головного убора...
Скотина, а не шуцман! Опустил руку, как только генерал
ступил на тротуар, и поток автомобилей ринулся вдоль улицы.
Вот и церковь святого Матфея. Кривая Маргаретен-
штрассе. Почему, собственно говоря, генерал предпочитал ста-
рый неуютный дом казенной квартире? Или он не был уверен
в прочности своего положения? Может быть, он чуял что-нибудь
старческим носом? Ерунда! Разве он не был одним из тех,
кому армия обязана примирением с наци?..
Первые капли дождя упали, когда до подъезда оставалось
несколько шагов. В прихожей, сбросив шинель на руки весто-
вому, Гаусс в упор посмотрел на Отто:
— Ты мне не нравишься. Что-нибудь случилось?
— Никак нет.
— Может быть, дома что-нибудь?
— О, все в порядке!
— Что отец?
Стоило ли отвечать? За шутливой приветливостью Гаусса
была скрыта непримиримая вражда к Швереру. Отто знал:
Гаусс не мог простить Швереру отказ присоединиться к груп-
пировавшимся вокруг него недовольным. Гаусс считал Шве-
445
рера трусом. Сразу по возвращении из Китая его запихнули
в академию — читать историю военного искусства.
— Старая перечница! — усмехнулся генерал.— Не хочет
понять главного: за эти двадцать лет русские выросли на два
столетия.
Отто не слушал. Он знал наперед все, что скажет Гаусс.
Знал, что тот кончит фразой: «Я бы предпочел оставить этот
орешек вашему поколению!» Может быть, он еще постучит
согнутым пальцем по лбу Отто: «Если у вашего брата здесь
будет все в порядке».-
Отто не слушал генерала. Хотелось одного: улизнуть. У него
были дела поважнее.
Генерал подошел к барометру и ногтем стукнул по
стеклу.
— Ты не забыл о сегодняшнем вечере? — спросил он.
— Никак нет.
— Надо присмотреть, чтобы не попал никто, кроме при-
глашенных.
— Так точно.
Генерал покосился на Отто.
— Заплесневел ты тут со мною. Поезжай-ка обедать куда-
нибудь, где собираются офицеры.
— М-мм...
— Сидишь на мели? — усмехнулся Гаусс.— Ну, ну, я же
понимаю. Небось, и я не родился с этой седою щетиной.
Генерал посмотрел в каминное зеркало и провел рукою по
стриженной бобриком голове.
— Н-да-с, позавидовать нечему.— Он с улыбкой обер-
нулся к Отто.— Небось, глядишь на меня и думаешь: «Какого
чорта пристал ко мне, старая образина?» Не воображай, буд-
то и ты ^будешь вечно вот таким петухом.— И вдруг резко
оборвал: — Иди!
Отто отказался от казенной машины. Таксомотор он отпу-
стил, не доезжая цели. Целью этой был уединенный дом в од-
ном из кварталов Вестена. Плотные шторы делали его окна-
слепыми. Ни вывески на карнизе, ни дощечки на дверях. Не-
многие жители могли бы сказать, кем был занят дом. Отто
уверенно нажал кнопку звонка.
Он знал каждую черточку в лице человека, который сейчас
отворит дверь и молча пропустит его мимо себя. Он знал,
в какой позе будет сидеть Кроне; знал жест, которым тог
подвинет ему сигары. В этом жесте уже не будет любезности,
с какою Кроне предложил ему первую сигару четыре года
тому назад. Да, с тех пор Кроне порядочно измейился. Одни
только раз он был так же обворожителен, как на первом сви-
дании: при встрече после своего выздоровления.
446
Гаусс лежал, не включая свет. В тишине было слышно,
как поскрипывала кожа дивана под его большим телом. По-
груженный в темноту кабинет казался огромным. Отсвет улич-
ного фонаря вырвал одно единственное красное пятно на тем-
ном холсте портрета. Определить его форму было невозможно.
Но генерал хорошо знал: это был воротник военного сюртука.
Он отчетливо представлял себе и черты лица над этим ворот-
ником. Ленбах изобразил это лицо именно таким, каким
запечатлела его память Гаусса. Живым Гаусс видел этого
человека всего несколько раз. Гаусс был тогда слишком
молод и незначителен, чтобы иметь частые встречи с генерал-
фельдмаршалом графом Мольтке. Тому не было дела до
молодого офицера, только что поступившего в академию.
Если бы старик знал, что этот офицер сидит теперь в глав-
ном штабе, он, может быть, глядел бы на него со стены не так
сурово!
Гаусс угадывал в темноте холодный взгляд старческих
глаз; сердитая складка лежала вокруг тонких выбритых губ;
прядь легкой, как пух, седины колыхалась между ухом и краем
лакированной каски.
Генерал услышал дребезжащий голос Мольтке:
— Затруднения надо преодолеть. Главенство армии должно
быть сохранено.
— Боюсь, что я не родился с талантом организатора, ваше
высокопревосходительство,— скромно ответил Гаусс.
Мохнатые брови Мольтке сердито задвигались.
— Талант — это работа. Извольте работать. Вы полагаете,
что я победил в семьдесят первом году так, между делом?
Нет-с, молодой человек, я полвека работал для этой победы.
Один из ваших товарищей, полковник Шлиффен, сказал верно:
«Славе предшествует труд и пот».
Мысль Гаусса вдруг раздвоилась, и в то время как одна
ее половина продолжала следить за словами Мольтке, другая
поспешно рылась в памяти: «Кто-то еще говорил о славе нечто
подобное. Кто же?.. Кто-то из французов: «Слава — это непре-
рывное усилие».
— Бывает, что ни одно из положений стратегии неприме-
нимо,— робко заметил Гаусс.
Мольтке медленно обернулся куда-то в темноту:
— Послушайте, молодой человек. Скажите этому капи-
тану, что всякий, желающий достигнуть решающей победы,
должен стать над законами стратегии и морали. Нужно
решать: к^кие из этих условностей можно нарушить, чтобы
обмануть противника, и какие должно использовать, чтобы
связать его свободу.
Голос ТПлйффена ответил из темноты:
447
— Позвольте мне повторить слова вашего высокопревосхо-
дительства: «Стратегия представляет собою умение нахо-
дить выход из любого положения». Вот и все... Извольте про-
снуться!
Гаусс почувствовал легкое прикосновение к плечу.
— Извольте проснуться!
— Да, да...— Генерал быстро сел и опустил ноги с дивана.
Ноги в красных шерстяных носках беспомощно шарили вдоль
дивана.
Денщик нагнулся и придвинул туфли.
—. Телефон, экселенц.
Генерал, шаркая, подошел к столу.
— Август?.. Да, да... Отлично... Через четверть часа?..
Жду, жду.
Он потянулся: «Я, кажется, умудрился видеть сон?» Он
силился представить виденное и не мог. Но взглянув на порт-
реты Мольтке и Шлиффена, вспомнил все.
Он вышел в зал и повернул выключатель. Со стен на
него смотрело несколько поколений руководителей армии.
Гаусс мог напамять восстановить каждую деталь старых
полотен.
Зейдлиц, Дерфлингер... Дальше Шарнгорст, Гнейзенау.
Вот снова победитель при Кенигреце и Седане, по сторонам
ют него — старый разбойник Бисмарк и Вильгельм I, приве-
денный: им к воротам Вены и во дворец французских королей.
Генерал не любил этого портрета. А вот и младшие: Фаль-
кенгайн, Макензен. Эти ловкачи ускользнули от необходимости
расхлебывать заваренную ими кашу. Нагадили всему свету,
а расплачиваться «молодым людям» вроде Гаусса!
«Славе предшествуют труд и пот!» Гаусс усмехнулся:
«Наивные времена! В наши дни славе сопутствует риск полу-
чить пулю в затылок...»
Генерал сердито выключил свет. Полководцы послушно
исчезли.* Сразу хоп — и нет никого. Направо кругом! Если бы
его так же слушались в жизни! Но жизнь не то. Вот она
течет там, за окнами,— темная и не всегда понятная.
Даже его родная Маргаретенштрассе казалась таинствен-
ной в этой мокрой черноте. А ведь здесь прошла почти вся
жизнь Гаусса. Он помнил еще те времена, когда улицу пере-
гораживала большая вилла с парком, там, где теперь прохо-
дит Викториаштрассе. Это были милые, тихие времена. Он
приезжал домой кадетом, потом юнкером и молодым офице-
ром. Большая квартира, всегда немного пахнувшая скипида-
ром и воском и еще чем-то таким же старомодным. Холодные
камины; скользкий паркет; тусклый свет даже в солнечные
дни. Отец не считал нужным прорубать широкие окна, ломать
448
стены и лестницы, как делали другие. По его мнению, дом
и так не был худшим на этой старой улице.
Но вот снесли дом в конце Маргаретенштрассе, и она сде-
лалась сквозной. Старые дома стали ломать один за другим.
На их месте вырастали новые. Архитекторы изощрялись в их
украшении. Церковь святого Матфея перестала быть гордо-
стью квартала. В новые дома приходили чужие, непонятные
люди. Это не были крупные чиновники или помещики, приез-
жавшие на зиму из своих имений, чтобы побывать при дворе.
Промышленники средней руки и коммерсанты явились, как
равные. Среди них многие разбогатели во время мировой
войны. Только в ту часть улицы, что прилегает к Маттеикирх-
штрассе, шиберы не решались некоторое время совать нос.
Но вот и на скрещении этих улиц появились новые люди.
Великолепная вилла Ульштейна стала резиденцией Рема. Он
облюбовал этот дом, похожий на старинный французский
замок, под штаб-квартиру своей коричневой шайки. Наступили
шумные времена. День и ночь сновали автомобили. Ярко
горели фонари, освещая подъезд и сад с бронзой Функа и Шил-
линга. О том, что творилось в роскошных залах и глубоких
подвалах виллы, осторожно шептался Берлин...
Преломляя свет далеких, еще не видимых Гауссу автомо-
бильных фар, дождевые капли крупными светящимися бусин-
ками скатывались по черному стеклу. Одна за другою, пооди-
ночке и целыми рядами, появлялись они из-за рамы. «Словно
солдаты в ночной атаке, выталкиваемые из своих окопов и бес-
следно исчезающие в траншеях врага»,— пришло в голову
Г ауссу.
У дома остановилась машина. Из-за руля вылез корена-
стый человек. В подъезде вспыхнул свет. Генерал узнал брата
Августа.
Тот вошел, немного прихрамывая.
— До сих пор не могу привыкнуть к твоему штатскому
костюму,— сказал генерал, заботливо усаживая гостя.
— Прежде всего прикажи-ка дать чего-нибудь...— Август
прищелкнул пальцами и предупредил: — Только не твоей ле-
чебной бурды!
— Прошлые привычки уживаются с твоим саном?
— Профессия священника — примирять непримиримое.
— Я хотел с тобою посоветоваться.
— В наше время священник не такой уж надежный совет-
чик,—насмешливо ответил Август.— Речь идет о церкви?
— Нет, о войне. Теперь уже ясно: мы сможем начать
войну.
В глазах священника загорелся веселый огонек.
— Ого!
И). Поджигатели.
449
— Да, наконец-то!
— Немцы оторвут вам голову...
Генерал отмахнулся обеими руками и, видимо, не на шутку
рассердившись, крикнул:
— Не говори пустяков!
— Ты же сам хотел посоветоваться.
— Не думаю, чтобы такова была точка зрения церкви. Она
всегда благословляла оружие тех, кто сражался за наше дело.
— Тут ты, конечно, неправ. Церковь во многих случаях
благословляла оружие обеих сторон!
— Раньше ты не был циником,— с удивлением произнес
генерал.
— Это только трезвый взгляд на политику.— Август по-
тянулся к бутылке.— Позволишь?
— Наливай сам,— скороговоркой бросил генерал и раз-
драженно продолжал: — Что дает тебе основание думать, буд-
то мы не сможем повести немцев на войну?
Август расхохотался:
— Ты же не дал мне договорить! Я хотел сказать, что
немцы поддержат вас во всякой войне...
— Вот, вот! •
— Кроме войны с коммунистами.
— А о какой другой цели стоит говорить?.. Именно по-
тому, что эта цель является главной и определяющей все
остальные, мы и обязаны относиться к достижению ее с вели-
чайшей бережностью. Мы недаром едим свой довольно чер-
ствый хлеб,— с усмешкой сказал генерал.— Мы начнем с Ав-
стрии. Это будет сделано чисто и быстро: трик-трак!
— Ты воображаешь, будто никто не догадывается, как это
будет выглядеть? Перебросками поездов вы создадите иллю-
зию движения миллионной армии, которой нет!
— Для проведения аншлюсса нам не нужны такие силы.
— Что вы будете делать, если не удастся взорвать Австрию
изнутри?
— Воевать!
— Зачем ты говоришь это мне, Вернер?
— Потому, что это так.
— Я же не французский или английский дипломат, чтобы
дать себя уверить, будто вы способны воевать хотя бы с Ав-
стрией!
— Ты не имеешь представления об истинном положении.
Август посмотрел на брата сквозь стекло рюмки.
— Напрасно ты так думаешь, Вернер. Мы знаем...
— Кто это «мы»?
— Люди... в черных пиджаках, заменяющих теперь сутаны.
— И что же, что вы там знаете такого?
450
— Все.
— Сильно сказано, Август. Время церкви прошло! Ее ак-
ции стоят слишком низко.
— Ты заблуждаешься, Вернер. Просто удивительно, до че-
го вы все ограниченны!
— Ограниченны мы или нет — реальная сила у нас,— и,
вытянув руку, генерал сжал кулак. Синие вены склеротика на-
дулись под белой нездоровой кожей. Август рассмеялся.
— Вот, вот! Вы сами не замечаете того, что кулак этот
состарился. А другие замечают. В том числе и церковь!
— Битвы выигрываются пушками, а не кропилами!
— Кто же предлагает вам: «Откажитесь от огнеметов и
идите на русских с распятием»?.. Но мы говорим: прежде чем
пускать в ход огнеметчиков, используйте умных людей. В та-
ком вот пиджаке можно даже прикинуться коммунистом.—
Август пристально посмотрел в глаза брату.— Если вы этого
не поймете во-время, то будете биты.
— Ни одного из вас большевики не подпустят к себе и на
пушечный выстрел.
Лицо Августа стало необыкновенно серьезным.
— Нужно проникнуть к ним. Иначе...— Август вырази-
тельным жестом провел себе по горлу.
— Э, нет! — протестующе воскликнул генерал.— Уж это-то
преувеличено.
— Нужно, наконец, взглянуть правде в глаза, Вернер.
— В чем она, эта твоя правда?
— В том, что мы одряхлели.
— Меня-то ты рано хоронишь, себя — тем более.
— Я говорю о нашем сословии, может быть даже больше,
чем о сословии,— о тех, кто всегда управлял немецким наро-
дом, обо всех нас. Ваша, военных, беда в том, что у вас нет
никого, кто мог бы трезво проанализировать современное по-
ложение до конца, во всей его сложности.
— Разве мы оба не признали, что конечная цель — пода-
вить Россию — является общей для нас?
— Поэтому-то и хочется, чтобы вы были умней.
Август достал бумажник и из него листок папиросной бу-
маги. Осторожно развернул его и поднес к глазам недоуме-
вающего генерала.
— Что ЭТО?’
Генерал взял листок. По мере того как он читал, лицо его
мрачнело:
<<..мы спрашиваем верующих: не имеем ли мы все обще-
го врага — фюрера? Нет ли у всех немцев одного великого
долга — схватить за руки национал-социалистских поджигате-
лей войны, чтобы спасти наш народ от страшной военной
451
угрозы? Мы готовы всеми силами поддержать справедливую
борьбу за права верующих, за свободу вашей веры. В деле
обороны от грязных нападок Розенберга и Штрейхера мы —
на вашей стороне...»
Генерал поднял изумленный взгляд на брата:
— Тут подписано: «Центральный комитет коммунистиче-
ской партии Германии».
— Приятно видеть, что ты не разучился читать.
— Этого не может быть! — воскликнул Гаусс.— Никаких
коммунистов в Германии больше нет! Это фальшивка.
— Фальшивка? Нет! — Август рассмеялся.— Это подлин-
но, как папская булла.
— Открытое письмо верующим Германии?.. Откуда ты это
взял?
— Разве это не адресовано в первую очередь именно нам,
служителям церкви?
— Я ничего не понимаю, Август. Ты, фон Гаусс, ты, офи-
цер, наконец, просто священник — и с этою бумажкой в ру-
ках! Это не поддается моему пониманию: протягивать руку
чорт знает кому...
— А ты предпочел бы, чтобы паства шла к ним без нас?
— К этим большевикам?.. Верующие? — Гаусс деланно
рассмеялся.
— Они уже идут.
— Но...— Генерал растерянно развел руками и снова по-
смотрел на листок.— Я не могу понять, куда же это ведет?
— Прямо к ним! К коммунистам... Налей, пожалуйста,
рюмку, тебе ближе!
Пока генерал наливал, Август бережно спрятал листок.
— Дай его мне,— сказал генерал.
— Чтобы ты провалил все дело? Нет, пока оно нам нару-
ку, мы вас в него не пустим!
— «Мы, мы»,— раздраженно передразнил Гаусс.— Мне
совсем не нравится это «мы», словно ты уже там, с ними.
— Я должен «понять свои заблуждения» и от католиков
перейти к коммунистам.
— Какая мерзость!
— Милый мой, ты, повидимому, никогда не читал Лойолы!
— Признаюсь.
— И напрасно: «Если римская церковь назовет белое чер-
ным, мы должны без колебаний следовать ей». Ad majorem
Dei gloriam.1 Я, собственно говоря, заехал сказать тебе, что-
бы ты не удивлялся, если когда-нибудь услышишь, что я «рас-
каялся и стал «красным».
1 К вящей славе бога (лат.).
452
— Август! — в испуге произнес генерал.
— Этого могут потребовать тактические соображения: про-
браться в среду коммунистов. Разве тебе не было бы интерес-
но узнать, что там творится? Вижу, вижу: у тебя заблестели
глаза! Увы, старик, это только мечты! Так далеко я не надеюсь
пролезть, но кое-что мы все-таки сделаем. Может быть, тебе
придется еще когда-нибудь спасать от рук гестапо своего
«красного» брата.— И Август рассмеялся.
Глядя на него, улыбнулся и генерал.
— А теперь говори, зачем ты меня звал? — спросил Ав-
густ. ।
— Ты меня заговорил...— Генерал потер лоб.— Вопрос
прост: чтобы подойти к главной задаче — покончить с Россией
раз и навсегда, нужно решить много предварительных
задач.
— Это верно,— согласился Август.— Чем важнее цель,
тем больше задач возникает на пути к ней. *
— Вот здесь-то, на этом пути, у нас и возникли существен-
ные разногласия.
— С кем?
Несколько мгновений Гаусс исподлобья смотрел на брата,
будто не решался договорить. Потом сказал отрывисто:
— С Гитлером.
— Вот что!
— Да. Они там не хотят понять...
— Кто?
— Гитлер и его дилетанты, Иодль и другие,— с досадой
отмахнулся генерал,— не хотят понять, что нельзя бросаться
на Россию, не покончив сначала с Францией и Англией.
— А ты?
— Я считаю, что сначала нужно очистить свой тыл, нуж-,
но поставите на колени Англию, Францию и других...— Гаусс
сделал пренебрежительный жест.
Август задумался.
— Ты об этом и хотел меня спросить?
— Это очень важно.
— Для всего дела?
— И лично для меня.
— Тогда я тебе скажу: не спорь.
Лицо генерала побагровело:.
— Я не боюсь...
— Дело не в этом...— Август вскочил и в волнении про-
шелся по комнате.
'— Говори же! — нетерпеливо сказал Гаусс.
— По-моему, они правы.
— Начинать с России?
453
- Да.
— Драться с нею, имея за спиною непокоренную Фран-
цию, неразбитых англичан? Вы все сошли с ума!
— А не кажется ли тебе, что именно неразбитая Франция,
именно враждебная Англия не только наш спокойный тыл,
но и лучший резерв?
— Англия не успокоится, пока мы не будем уничтожены!
Она спит и видит, как бы столкнуть нас с Россией.
— В этом-то и горе! А нужно втолковать англичанам, что
все вопросы, все споры могут быть решены за счет России.
Пусть нам дадут Украину, Донбасс и прибалтийские про-
винции — и мы отдадим англичанам Африку на вечные вре-
мена!
— Значит, ты считаешь, что они правы? — не скрывая
огорчения, спросил Гаусс.
— Да! Лучше иметь в тылу англо-французского союзника
со всеми его ресурсами, чем ломать себе зубы до драки с рус-
скими. В этой драке пригодится каждый зуб!
— Тут какой-то заколдованный круг. Мы в нем вертимся
вот уже сколько лет!
— Рано или поздно мы столкнемся с Россией, и тогда все
станет на свои места.
— Дай бог, дай бог,— сказал генерал.
— От него зависит совсем не так мало, как ты думаешь,—
весело проговорил Август.
— От кого? — удивленно спросил генерал.
— От бога, господин генерал, от господа-бога!
— Я никогда не был его поклонником.
— А между тем я мог бы тебе сказать нечто, что заста-
вит тебя об этом пожалеть: американцы вступают в тесней-
шие сношения со святым престолом.
— Что? Бизнес с богом? — И генерал рассмеялся.
— Это вовсе не так смешно, Вернер,— наставительно про-
изнес Август.
— Ну, что касается наци, то они, кажется, никогда не были
поклонниками Христа.
— Дело не в Христе, а в папе. Наци уже знают, сколько
дверей может открыть комбинация из креста и свастики.
А скоро увидят и новую комбинацию: доллар и крест.
Генерал поморщился:
— Мы с тобой болтали, как двое старых громил, нехва-
тает только заговорить об отмычках.
— Время, Вернер, время! Кстати о времени.— Август
озабоченно посмотрел на часы.— Мне пора, старик!
— Послушай, Август, если все это серьезно, насчет этих
«комбинаций»...
454
— Которых, Вернер?
— Ну, я имею в виду Ватикан и Америку. Это ведь, на-
верно, могло бы сильно облегчить нам задачу на западе?
— Если бы вы сговорились с католиками?
- Да!
— Разумеется, умный ход мог бы дать тебе в одной Евро-
пе армию в двести двадцать миллионов католиков!
— Ого! — воскликнул генерал.— Мне, признаться, нико-
гда не приходило в голову заняться такою статистикой.
— Иметь союзников на том самом западе, который тебя
сейчас так интересует,— союзников верных, дисциплинирован-
ных, организованных и, главное, послушных слову святого от-
ца,— это кое-чего стоит!
— Пожалуй, над этим действительно стоит подумать.
— Ты помнишь Пачелли? — спросил Август.
— Кардинала? Конечно! Нас познакомили на каком-то
приеме. Он мне понравился. Те, кто знавал его в Мюнхене,
считают его умнейшим человеком.
Август согласно кивнул.
— Иначе он не забрал бы в руки и все католические дела
и самого папу.
— Ты полагаешь, что нынешний статс-секретарь — истин-
ный хозяин Ватикана?
— И можно почти с уверенностью сказать: когда не ста-
нет святейшего отца, Пачелли — единственный кандидат на
престол Петра.
— Какое отношение все это имеет к нашей теме?
— Самое прямое: если Пачелли согласится положить
столько же стараний на то, чтобы привести вам Францию с
веревкой на шее и в коричневой власянице кающегося фаши-
ста, сколько он положил на то, чтобы поставить итальянцев
на колени перед Муссолини, испанцев — перед Франко, порту-
гальцев — перед Салазаром, поляков — перед Рыдз-Смиглы и
Беком, то можете быть спокойны: французские генералы не
ударят вам в спину.
— Что же, по-твоему, нужно, чтобы так расположить к нам
Пачелли?
— Твердо стоять именно на той позиции, на которой стоят
Гитлер и его покровители: Россия — вот враг! Тут нам будет
по пути не только с англичанами и американцами/ но и со
святым престолом.
— Но ведь все его прежние «крестовые походы» против
коммунистической России провалились?
* — Воинствующая римская церковь не устанет их органи-
зовывать вновь и вновь. Ее не могут обескуражить временные
неудачи. Она не привыкла спешить.
455
— Все, что ты говоришь, чертовски напоминает мне один
давнишний разговор, свидетелем которого я был.
Заметив, что старший брат вдруг умолк, словно спохва-
тившись, что сболтнул лишнее, Август ободряюще сказал:
— Ну, ну, можешь быть спокоен: дальше меня не пойдет
ничто.
— Я был однажды вызван Сектом, чтобы присутствовать
при его разговоре с неким приезжим из Советской России.
— Это было давно?
— Еще в двадцатые годы, в трудный для рейхсвера пе-
риод. Мы думали тогда, что удастся вместе с Польшей и при
поддержке деньгами и техникой со стороны бывших союзни-
ков России ударить по большевикам, прежде чем они встанут
на ноги. Тот человек, о котором я говорю, был, так сказать,
полномочным эмиссаром Троцкого. Он тоже болтал тогда о
планах, рассчитанных на покорение всего мира, но готов был
уступить его нам, отдав впридачу и добрую половину России,
лишь бы мы поскорее вторглись в СССР и помогли бы им
как-нибудь захватить власть.
— Милый мой, во-первых, Пачелли умнее Троцкого, во-
вторых, у него не жалкая шайка политических ренегатов,
а отлично организованный аппарат, офицерский корпус в сот-
ню тысяч священников с многовековым опытом работы во
всем мире и немало подданных, способных ради того, чтобы
попасть в рай, перерезать горло родному брату здесь, в этом
мире юдоли и суеты.
— Пожалуй, стоит подумать о том, чтобы использовать
эту силу не так глупо, как это пробовали сделать Брюнинг и
Папен. Не думаешь ли ты, что мы могли бы сговориться с
вашими руководителями о предоставлении нам опытных свя-
щенников, прежде всего в России, для ведения разведыва-
тельной и диверсионной работы?
— Для этого вам могут пригодиться далеко не однй только
священники. У нас существуют и тайные ордены мирян, ко-
торые выполняют любой приказ Рима так же беспрекословно,
как священники.
— Вопрос о том, во что это может нам обойтись?
— Тут вы найдете общий язык со святым престолом. Толь-
ко советую иметь дело непосредственно с Пачелли. Он так не-
навидит коммунистов, что сделает вам большую скидку, а мо-
жет быть, организует для вас хорошую разведку даже даром.
Только пообещайте ему повесить всех, кого он включит в свой
черный список.
— О, это мы ему обещаем охотно! Это куда дешевле, чем
с нас брали троцкисты. Те были чертовски жадны на деньги...
456
Спасибо тебе за отличный совет, Август... Хорошо бы действи-
тельно повидаться с этим Пачелли.
— Это можно устроить.
— На нейтральной почве, конечно,— поспешно прибавил
Гаусс.
Август протянул брату руку.
— Я не предлагаю тебе благословения, старина, но уда-
чи .пожелаю! Да, от всего сердца. А главное: не ошибись. Не
стоит спорить из-за деталей, если ты согласен с Гитлером в
главном. Подумай, прежде чем решать.
Гаусс, не без некоторого смущения, произнес:
— Видишь ли, Август...— он замялся.— Вероятно, я дол-
жен был тебе сказать это раньше, но как-то не было случая...
— Что еще у тебя там?
— Времена быстро меняются. Обеспечением нашего со-
стояния уже не может служить земля, и мне кажется, что.
нужно подумать о другом — о вложении капитала в промыш-
ленность, даже ценою продажи земель.
— Это, может быть, и было бы верно, если бы у нас
были шансы получить в промышленности те места, какие
должнц нам принадлежать. Но ты же сам понимаешь: мы
опоздали!
Впервые за все время свидания Гаусс рассмеялся, негром-
ко и скрипуче:
— Вот, вот, мальчуган! — Он похлопал Августа по пле-
чу.— Поворотливость — вот что нам нужно. Должен сознать-
ся, что, будучи в Испании, я очень выгодно приобрел дирек-
торский пакет одной горнорудной компании.
Он запнулся, раздумывая: стоит ли говорить, что этот
пакет он захватил уже тогда, когда у него выработался аппе-
тит к легкой наживе на покупке акций Телефонного общества
в Мадриде. Но прежде чем он решил для себя вопрос — гово-
рить или нет, брат уже перебил его.
— Ага! — воскликнул Август.— Ты, я вижу, вовсе не так
безнадежен, как мне казалось! Это и есть путь, на который
должны стать наши военные!
— Для этого им нужно побывать в таких обстоятельствах,
в каких я был в Испании! ?
— Наци им эти обстоятельства дадут!
— Дай бог!
— Можешь быть уверен. Да, да, это и есть верный путь:
личная заинтересованность каждого из вас в том деле, которое
он делает. Это верно понял Геринг.
— А ты не думаешь, что о нем больше врут, чем...
— Врут?..— Август расхохотался.— Могу тебе сказать
с полной достоверностью: именно сейчас идет грызня за акции
457
Альпине-Монтан между Герингом и Тиссеном! И, пожалуйста,
закрой глаза на такую ченуху, как дурное воспитание ефрей-
тора. Он, друг мой, идет по правильному пути. Если он и
дальше будет шагать так же твердо и правильно, то церковь
обеспечит ему свою поддержку!
— Я уже сказал тебе,— в некотором раздражении прогово-
рил Гаусс,— он намерен начинать не с того конца.
— Важна главная цель.
— Тут-то мы сговоримся.
— Тогда — да поможет вам бог!
4
Часы на церкви святого Матфея пробили одиннадцать.
.Маргаретенштрассе была погружена во мрак. Горел каждый
третий фонарь: магистрат стал экономен. Редкие пятна света
дробились в лужах. В воздухе еще пахло недавним дождем.
На углу, у подвала молочной, привычно устанавливалась оче-
редь к утренней раздаче молока. Люди приходили в дождеви-
ках. В этот вечер жители квартала делали уже третью попытку
установить обычную очередь. Каждый приходящий с .радостью
•обнаруживал, что на этот раз он оказался первым: если при-
везут молоко, он его наверняка получит. Однако радость ока-
зывалась недолгой. От стены отделялась молчаливая тень
тупо. Полицейский тихо, но безапелляционно говорил:
— Псс... домой!
— Мне нужно молоко.
— Идите спать.
— Я постою.
— Мне вам долго объяснять?.. Убирайтесь!
Маргаретенштрассе была тиха и пустынна. Несмотря на
ранний час, она казалась погруженной в глубокий сон. Окна
были закрыты шторами. Шупо внимательно следили за тем,
чтобы в этих шторах не появлялось щелок.
Шупо прохаживались по мостовой. Их шаги глухо отдава-
лись на мокром асфальте. Полицейский офицер, стоя на про-
тивоположном тротуаре, смотрел на темные окна дома Гаусса.
По ту сторону дубовых дверей подъезда была тишина, хотя
вестибюль и был залит ярким светом. Несколько солдат стояли
•вдоль стены, у парадной двери и у подножия лестницы.
Караульный офицер медленно поднялся до верхней пло-
щадки. Прошел по комнатам второго этажа. У дверей комнат
тоже стояли солдаты.
Офицер дошел до дверей генеральского кабинета. Попы-
тался прислушаться к тому, что делалось по ту сторону. Но
458
дверь была слишком толста. Офицер пошел обратно: по ком-
натам, вниз по лестнице между рядами молчаливых солдат...
•В генеральском кабинете Мольтке глядел со стены сквозь
голубые облака сигарного дыма. В креслах, на диванах были
одни генералы,— ни одного офицера рангом ниже, если не счи-
тать Отто, устало прислонившегося к стене. Он следил глазами
за своим шефом. Гаусс стоял спиною к карте, закрывавшей всю
стену позади письменного стола. Совещание должно было ре-
шить многое: лично для Гаусса, для армии, для страны. Одни
горячо поддерживали Гаусса, другие резко возражали. При-
глашенные расселись на две стороны, как парламентские фрак-
ционеры: одни справа, другие слева.
Никто лучше бывших штабных офицеров Людендорфа не
знал, во что обошлась Германии война с Россией, поход Эйх-
горна, экспедиция фон дер Гольца, вылазка Вермонта.
Генералы сопоставляли простые на первый взгляд вещи:
на востоке — Россия с 21 миллионом квадратных километров
территории, с 170 миллионами населения, с огромным расстоя-
нием от границы до центра страны — Москвы; на западе —
Франция с 40 миллионами населения и с Парижем, уже видев-
шим в своих стенах пруссаков. Для 80 миллионов немцев вто-
рой противник заманчивей. Ресурсы запада вдвое меньше ре-
сурсов нападающего, ресурсы востока вдвое больше. Выбор
казался несложным. Особенно теперь, когда испанская история
показала не только неспособность, но и нежелание Франции
сопротивляться,— теперь, когда к ее затылку вот-вот будет
приставлен пистолет Франко.
Генеральный штаб понимал, что фронт наибольшей длины
и глубины, каким является восточный фронт в войне с СССР,
представляется для современной армии прорыва гораздо менее
выгодным, чем неглубокий французский фронт.
Генеральный штаб боялся и повторения роковой ошибки —
войны на два фронта. Он делал все возможное, чтобы отложить
план Шверера — Гофмана на вторую очередь, до тех пор, пока
не будет покончено с западом.
Все эти соображения подкреплялись тем, что говорили
о французской армии сами французы. Кому из немецких гене-
ралов не была известна книжка Шарля де Голля? Недаром же
немецкий перевод «Наемной армии» был издан самими нем-
цами. Гаусс не знал, сколько тысяч марок заплатили де Голлю
за право этого издания, но любой расход был оправдан тем,
что писал этот тип. Он убедительно .доказывал, что Франция
неспособна воевать. Французы не были готовы к войне. Чего
"же было еще желать? Разве в евангелии нацизма рукою Гит-
лера не было написано, что начинать нужно со слабейшего?
Разве того же самого не говорили когда-то Гауссу и Гесс и сам
459
Гитлер в приложении к планам овладения Австрией? Так где
же был здравый смысл тех, кто пытался навязать генеральному
штабу идею первоочередности войны с Россией?
Однако казалось, что действительность опережала лучшие
намерения генштабистов. Новая установка наци была ясна:
значение Франции как военной державы будет сведено на нет,
прежде чем возникнет война с нею. Приставленный к ее затылку
«испанский горчичник» рано или поздно окажет свое действие.
Лишенная поддержки Англии, Франция будет забаррикадиро-
вана с юга и юго-востока Испанией и Италией. В ближайшем
будущем Франция лишится всякой поддержки в Восточной и
Юго-Восточной Европе. Она сама разрушала там свои союзы.
Балканские и Дунайские страны либо включатся в орбиту влия-
ния Германии, либо попросту станут частью ее территории.
Североафриканские колонии французов отпадут, так как очень
скоро коммуникации Франции с Африкой станут фикцией.
Франция перестанет существовать не только как великая дер-
жава, но даже как политическая сила, могущая хоть как-ни-
будь влиять на судьбы Европы. Войны с Англией следовало
избежать. Нужно было втянуть ее в'борьбу с Россией на сто-
роне Германии. Пока имелись шансы обмануть бдительность
британцев посулами дележа мира за счет «третьих государств»,
фланг Германии был свободен. Вся тяжесть удара могла быть
обрушена на Россию.
Но Гаусс решительно отстаивал свою точку зрения. Его
речь не оставляла сомнений в том, чего он хотел.
— Мы не можем согласиться на преждевременную войну
с Россией, результатом которой будет гибель германской ар-
мии. Я готов бороться. И предлагаю всем, кто не хочет остать-
ся без армии, итти со мной! — проговорил Гаусс.
Отто молча стоял у окна. Время от времени он вынимал
часы; нажав репетир, подносил их к уху. Сыграв куплет из
наивной старой песенки, часы мелодично отзванивали положен-
ное число ударов. Час... час тридцать... два... два три-
дцать...
По мере того как время подходило к трем, Отто чаще выни-
мал часы. Он зажал их в руке, с трудом сдерживая ее дрожь.
В три без десяти раздался стук в дверь. Караульный офи-
цер сказал Отто на ухо, что на Маргаретенштрассе появился
полицейский броневик.
Отто кивнул, словно знал это и без офицера. Перескакивая
через несколько ступенек, он сбежал с лестницы.
— Отоприте! — крикнул он солдатам у входа.
В дом вошли эсесовцы. Они двигались уверенно, как если
бы расположение комнат было им заранее известно.
В кабинете продолжали совещаться, когда отворилась дверь
460
« в ней появился бригаденфюрер СС. На его щеке ярко белел
шрам в виде двух сходящихся полумесяцев. Именно в этот мо-
мент на столе Гаусса звякнул телефон; гестаповец взял трубку,
вежливо отстранив руку хозяина.
— Все готово, господин группенфюрер... Да, да, уже сде-
лано... Слушаю... Будет исполнено, господин группенфюрер!—
Гестаповец повернулся к генералам:— Вам придется просле-
довать за мной на заседание к одному важному лицу. Всего
несколько минут ожидания, господа, пока будут поданы ма-
шины...
Через четверть часа Отто стоял у окна кабинета и, присло-
нившись лбом к стеклу, смотрел на улицу. Он видел, как к до-
му подъезжали автомобили. Шторки в них были опущены.
Отто видел, как сопровождаемые эсесовцами участники со-
вещания один за другим садились в машины. Дверцы захлопы-
вались, и машины исчезали во тьме.
Отто опустил штору. Не зажигая света в тихих комнатах,
прошел в столовую. Нащупал дверцу буфета и вынул бу-
тылку...
Маргаретенштрассе опустела. В холодном сумраке жались
у подвальчика молочной робкие тени. Их никто теперь не гнал.
Хвост очереди нарастал.
Ждать открытия лавки оставалось недолго: каких-нибудь
три часа.
5
Двое суток Отто не появлялся дома. Если генералу Шве-
реру удавалось поймать его по телефону, Отто отговаривался
крайним недосугом и вешал трубку. Ночевал он у Сюзанн.
Беспокойное любопытство грызло Шверера. Он просматри-
вал газеты опытным глазом человека, привыкшего читать
между строк смысл сводок, не изображенный печатными зна-
ками. Повидимому, наци собирались преподнести какое-нибудь
новое достижение. Военная печать трубила об успехах в строи-
тельстве вооруженных сил империи. Все было неопределенно.
Но Шверер готов был поклясться: надвигались большие собы-
тия. А он оставался в стороне и был попрежнему забыт. Ни
•одного визита, хотя бы телефонный звонок кого-нибудь из
прежних друзей. Ничего! Как будто он виноват в этой неле-
пой китайской истории.
Преодолевая самолюбие, он пытался вызвать по телефону
кое-кого из служащих военного министерства. Одних нельзя
<было поймать, телефоны других просто не отвечали. Наконец,
к это самое неприятное, люди помельче, до которых он дока-
тился, довольно откровенно торопились отделаться от Шверера.
461
Он понял, чю теряет остатки своего достоинства в глазах этой
шушеры.
Шверер лег спать, так ничего и не добившись.
Около часа ночи его поднял телефонный звонок. Автомат
настойчиво посылал сигналы в темноту. Шверер спросонок не
мог найти выключатель. Наконец снял трубку. В ней послы-
шался голос Пруста. Дружески просто он просил разрешения
посетить Шверера.
— С восьми утра к твоим услугам,— сухо ответил Шверер.
— Было бы удобнее сейчас.
Искушение назначить свидание именно завтра, вопреки
просьбе Пруста, было велико. Но Шверер быстро оценил мно-
гозначительность ситуации: Пруст просит о свидании глубокой
ночью. Это неспроста. Шверер злорадно улыбнулся трубке и
согласился на свидание немедля.
Что могло случиться?
Что бы ни случилось, Пруст нуждался в нем, осмеянном
«авторе сумасбродных проектов».
Шверер торопливо одевался. Он не желал предстать перед
Прустом в мятой пижаме. Он, конечно, не станет надевать па-
радный мундир, но рабочая тужурка с ленточкой в петлице все
же нужна. Когда войдет Пруст, Шверер будет сидеть за пись-
менным столом над рукописью «Марша».
Но все произошло не так, как представлял себе Шверер.
Пруст появился уже через несколько минут и застал Шверера
в генеральской тужурке, но еще в полосатых панталонах
пижамы.
Не обращая внимания на хмурый вид хозяина, Пруст дру-
жески расспрашивал о семье. Его интересовало здоровье фрау
Эммы, работы Эгона, карьера Отто, ученье Эрнста... Ах, он
давно уже не учится? Вот как! Бросил? Напрасно. Мальчику
нужно было получить диплом.
Скупо отвечая на вопросы гостя, Шверер не стремился по-
догреть неожиданный интерес того к делам семейства. Все его
внимание было сосредоточено на том, чтобы в потоке словг
являющихся не чем иным, как артиллерийской подготовкой^
не прозевать выстрела, означающего начало атаки.
И вот Пруст, словно невзначай, спросил, как подвигается
разработка плана восточного похода, скоро ли будет окончена
рукопись «Марша». Тут-то Шверер своим острым носом и уга-
дал начало атаки. Несколько усилий с его стороны — и гостю
пришлось выложить главное. Спасая собственные головы и го-
ловы остальных участников ночного совещания, Гаусс и Пруст
должны были поклясться, что отныне самым серьезным обра-
зом займутся вопросами подготовки большой войны, войны
против России! Да, да, войны, которую они еще неделю тому
462
назад считали преждевременной и называли «свинячьим бре-
дом Гофмана — Шверера».
Шверер был так поражен, что даже не выразил радости.
То, что выглядело простым и ясным на страницах «Марша»,
представилось теперь таким бесконечно большим и сложным,
что ему показалось, будто под этим грузом подгибаются его
колени. Он ощутил непомерную тяжесть. Хотелось сесть и не
шевелиться.
А Пруст сказал:
— Завтра же поедем к главнокомандующему. Нужно тебя
представить. Ты увидишь: иногда он производит впечатление
совершенно нормального человека. К тому же он не любит
вдаваться в детали. У него главное — масштаб. Остальное он
предоставляет нам. Глядя на него, я начинаю думать: и не
лучше ли, когда во главе дела стоит ефрейтор?
Пруст собрался уже уходить, когда Шверер решился на-
конец задать вопрос, волновавший его все эти дни.
— Послушай, Берни,— его голос был при этом почт»
вкрадчив,— ты не знаешь, что случилось с Гауссом?
— А что?
— Куда он девался?
— Он... получил новое, очень важное задание.
— Ты что-то хитришь, Бернгард,— и Шверер шутливо по-
грозил пальцем.
Пруст раздул усы, и на его лице отразилось искреннее не-
доумение:
— Я тебя не понимаю, Конрад.
— Так вдруг не исчезают из-за нового назначения.
Пруст громко расхохотался:
— Кажется, я тебя понял. Неужели же ты вообразил?..
— Был слух...
— Не воображаешь же ты, что между ними может пробе-
жать черная кошка? Так, маленький серый котенок! Различ-
ное толкование одной и той же идеи.
— Я не вполне понимаю.
Пруст вернулся к креслу и, откинувшись в нем, сцепил
пальцы на животе.
— Если ты действительно понимаешь не все до конца, то,
пожалуй, лучше сейчас же поставить точку над «i», до твоего-
свидания с фюрером. Все дело... было в Австрии. В различном;
отношении к аншлюссу.
Шверер с недоверием посмотрел на Пруста.
— Гаусс, как я понимаю, был полностью «за».
, — Да, но представлял себе аншлюсе как укрепление на-
шего тыла,— не сморгнув, продолжал тот,— а фюрер рассма^
463
тривает его как мост к Чехии, к дальнейшему походу на во-
сток.
— Ив этом все дело? — с облегчением спросил Шверер.
— Разумеется.
— А я-то вообразил...
— Значит, до завтра? — И Пруст снова поднялся.
— Да. Еще минуту...
- Да?
— А что поручено теперь Гауссу?.. Не секрет?
Пруст на минуту задумался.
— Разумеется, секрет. Впрочем, не от тебя... Видишь ли,
поскольку он был настроен против восточных планов как воз-
можного начала решительного наступления, а фюрер вовсе не
хочет с ним ссориться и верит в его способности, он поручил
Гауссу разработку совсем другого направления.
— Не имеющего отношения к России?
— И да и нет.
— То есть?
— Все происходящее в Европе и даже в мире имеет теперь
«отношение к России.
— Значит, ты имеешь в виду...
— Южный театр — и только!
— Ты меня очень успокоил.
Они расстались до следующего дня, когда поезд увез их
® Берхтесгаден.
Прием был назначен на утро.
Ночь генералы провели в одном из отелей.
Давно прошли те времена, когда приезжающие на виллу
Вахенфельд находили приют в частной гостиничке «Цум Тюр-
<кен». Теперь во всем районе вокруг «Волшебной горы» едва ли
можно было найти хотя бы одного жителя, который не был
бы эсесовцем или агентом СД, наблюдающим за этим эсе-
•совцем.
Наутро к отелю был подан закрытый автомобиль с двумя
эсесовцами на переднем сиденье.
Автомобиль направился к Бергофу, но вдруг резко свернул
у перекрестка, которого неопытный глаз даже не приметил бы.
Автомобиль взбирался извилистой дорогой, пролегавшей по
склону горы. Шверер на глаз определил ее высоту примерно
в две тысячи метров.
Попрежнему вокруг не было ничего, кроме густого леса.
Внезапно совершенная темнота стеною встала перед глазами
Шверера. Вспыхнули фары. Машина въехала в глубокую пе-
яцеру и остановилась. Эсесовцы предложили генералам выйти.
Их провели в глубину пещеры и усадили в стальную коробку,
«освещенную призрачным отраженным светом. Бесшумно за-
464
хлопнулась дверь. Шверер почувствовал легкое давление снизу.
Лифт начал подъем. Движение все ускорялось. Кабина оста-
новилась не скоро. Дверь распахнулась, и в лицо Швереру уда-
рил ослепительный луч ничем не затененного горного солнца.
Шверер не сразу заметил, что находится не на открытом воз-
духе, а в просторном холле здания, построенного, казалось,
целиком из стекла. Сквозь прозрачную стену открывалась па-
норама окружающих гор.
Шверер понял, что он у Гитлера.
Растерянность не покидала Шверера в начале беседы с Гит-
лером. Гитлер нехотя отвечал на вопросы. Почти не говорил
сам. Можно было подумать, что его тяготит присутствие не-
кстати явившихся генералов. Время от времени он поднимал
сразу обе руки и, морщась, тер виски. Шверер решил, что
лучше всего будет поделиться с фюрером своим кредо, и при-
нялся популярно излагать свои взгляды на стратегию, на пер-
спективы предстоящего движения на восток.
По мере того, как он говорил, тема все больше захватывала
его самого. А Гитлер слушал все с тем же скучающим видом.
Шверер решительно не понимал, как мог оставаться равно-
душным этот человек с неряшливой черной прядью на покатом
лбу, с пустыми глазами, бессмысленно уставившимися куда-то
мимо собеседника.
Но Шверер решил все же говорить,— если даже не для
Гитлера, то для тех, кто окружал его. Они не могли не оце-
пить идеи беспощадной войны на русском востоке.
Вдруг Гитлер порывисто откинулся на спинку кресла и
резко перебил Шверера на полуслове:
— Комплекс нашего жизненного пространства — Европа.
Вся Европа. Тот, кто ее завоюет, запечатлеет свой знак в ве-
ках. Я предназначен для этой цели. Если это мне не удастся —
и погибну, мы все погибнем, но с нами погибнут и все народы
Европы. Если вы хотите работать со мной, то должны иметь’
в виду: старые границы Германии меня не интересуют. Рестав-
рация довоенной Германии не является задачей, могущей
оправдать наш переворот. Чтобы воевать, нужно быть силь-
ным; чтобы выиграть войну, не начиная ее, нужно быть вдвое
сильней.
Он говорил еще о том, что могущество Англии миновало
навсегда; пояснил свое отношение к Италии: «Германия пала
г»ы слишком низко, если бы в решительный момент положи-
лась, па такую страну, как Италия».
В заключение он сказал, глядя куда-то поверх головы Шве-
рерд:
•,/WWa м
прерванную Вх'т^^яч*
1|/>джигателн. /
я заключается в том, чтобы довести войну,
тьсот восемнадцатом году, до побе-
доносного конца. Если я сумею это сделать, все остальное по-
падет в мои руки в силу простой исторической закономерно-
сти.— Он простер перед собою руку.— Позади нас позор
Компьена, но впереди — торжество на востоке!
Если бы Гитлер не сказал ничего больше, то Шверер после
одной этой фразы понял бы, что им по пути. Да, чорт возьми,
если Пруст и оказался не совсем прав в том смысле, что Гит-
лер вовсе не произвел на Шверера впечатления вполне вменяе-
мого человека, то насчет масштабов он не ошибся. То, что
Шверер услышал сегодня, превзошло все его ожидания. Его,
Шверера, воображение не позволяло себе таких прыжков в
фантастическое будущее, какой совершил этот ефрейтор с
блуждающими глазами. Да, пусть-ка заносчивые снобы из вер-
ховного командования попробуют теперь косо посмотреть на
«выскочку» Шверера. Им придется иметь дело с соавтором
самого фюрера! Шлиффен перевернется в гробу от зависти,
увидев, в какие клещи они с Гитлером возьмут Россию! Это
будут Канны! Такого объятия она не переживала за все вре-
мя своего существования.
Шверер выбросил руку в нацистском приветствии и торже-
ственно произнес:
— Мой фюрер! Под знаменем, которое вы понесете, мы
двинемся на восток и завершим свою задачу на просторах
России.
Гитлер был доволен, даже улыбнулся и покровительственно
положил руку на плечо генерала. Но пустой взгляд его по-
прежнему уходил куда-то в сторону от ищущих его восторжен-
ных глаз Шверера.
Вдруг, так поспешно, как будто он вспомнил что-то очень
важное, Гитлер схватил Шверера за плечо и быстро прогово-
рил:
— У вас есть часы, обыкновенные карманные часы?..—
И, не давая Швереру ответить:— Берегите их, слышите? Скоро
они станут величайшей редкостью.— И, понизив голос до шо-
пота: — Сейчас мне пришла совершенно неповторимая гениаль-
ная идея нового аппарата для счета времени. Современные
часы пойдут на свалку. Сегодня ночью я составляю оконча-
тельный проект аппарата.— И тут же, без всякого перехода,
приняв величественную позу, торжественно воскликнул:— Ра-
ботайте, Шверер, работайте над тем, чтобы в любой момент,
когда я призову вас, быть готовым. Когда я решу сделать свою
ставку в России, то ничто не помешает мне совершить еще один
резкий поворот и напасть на нее. Вы поняли меня?
Шверер склонил голову. Ему хотелось на цыпочках выйти
из комнаты.
466
6
В ту тревожную весну 1938 года, когда большая часть За-
падной Европы была охвачена смертельным страхом войны, во
многих ее столицах можно было встретить бледное лицо Фо-
стера Долласа.
Где бы Доллас ни был — на улице ли, в автомобиле,— он
то и дело снимал котелок и проводил по голове платком, сти-
рая росинки пота. Потливость была его бичом. Потели руки,
шея, голова. Потели при малейшем волнении. Прежде чем по-
дать кому-нибудь руку, он должен был незаметно в кармане
обтирать ее. Иначе даже самый выдержанный человек спешил
отстраниться от его холодной мокрой ладони.
Март застал Долласа в Париже. Конференция, переговоры
следовали друг за другом; свидания, явные и тайные, проис-
ходили изо дня в день,— в посольствах, банках, кабаках, гар-
соньерках разведчиков и в салонах депутатов. Доллас был не-
утомим. Казалось, его не занимало ничто: ни весеннее париж-
ское солнце, ни зелень бульваров, ни по-весеннему четкий стук
женских каблуков по тротуарам. Дело, дело, дело — это было
единственным, о чем он говорил, о чем способен был думать.
В мартовское утро, если можно считать утром время, ко-
гда солнце подошло к зениту, Доллас отпустил таксомотор
у Йенской площади. Заложив руки за спину и наклонив голову,
словно боясь, что, глядя на прохожих, может отвлечься от
своих мыслей, он мелкими шажками устремился к улице Шейо,
где помещалось американское посольство. Дойдя до угла
улицы Фрейсинэ, откуда был виден подъезд посольства, он за-
метил хорошо знакомый ему автомобиль посла. Это показалось
Долл асу странным: ведь они условились с Буллитом именно
на это время. И беседа вовсе не должна была быть краткой.
Доллас на мгновение остановился, отер вспотевшую голову,
держа котелок на отлете и помахивая им. Потом засеменил
еще быстрее.
Буллит не дал ему даже поздороваться:
— Не раздевайтесь,— прямо садимся и едем к одному мо-
ему другу. Будем есть простоквашу и любоваться прелестной
женщиной.
— Странная комбинация,— проворчал Доллас.
— Ее муж — нечто среднее между пресвитерианским про-
поведником и Зигфридом. Забавный малый. Безобиден, как
теленок.
— Вероятно, именно это вас больше всего и устраивает,—
язвительно заметил Доллас.
Буллит расхохотался и вместо ответа выразительно подмиг-
нул. Доллас достаточно знал своего спутника, чтобы понять:
зо« 467
его влечет не странный хозяин дома и уж, во всяком случае,
не простокваша.
Адвокату было совсем не по душе ехать куда-то ради того,
чтобы занимать загадочную личность, пока посол будет флир-
товать с женой этой личности. Он недовольно спросил:
— Быть может, встретимся в другой раз?
— Не дурите, Фосс,— Буллит дружески ударил его по
колену.— Если я скажу вам, как зовут этого малого, то что-
бы только иметь возможность с ним поговорить, вы побежите
за моим «каделлаком».
Доллас исподлобья подозрительно посмотрел на Буллита:
— Ну?
— Не будьте любопытной бабой,— отмахнулся Буллит.—
Увидите сами.— С этими словами он нагнулся и поднял стекло,
отделявшее пассажирскую кабину от сиденья шофера. Не-
смотря на эту предосторожность, он все же заговорил, заметно
понизив голос: — Новости знаете?
Острые глазки Долласа быстро забегали по лицу собесед-
ника, словно на нем-то и были написаны эти новости, ради ко-
торых нужно было принимать такие предосторожности. Но
черты Буллита, казавшиеся за минуту до того такими откры-
тыми, даже добродушными, не отражали теперь ничего, кроме
упрямства и жестокости, сквозивших, казалось, в каждой
складке кожи.
— Вчера у меня был человек Киллингера,— сказал Бул-
лит.
Доллас беспокойно заерзал, и все лицо его мгновенно по-
крылось крупными каплями пота.
— Промах,— едва слышно проговорил Буллит.
Глазки Долласа испуганно скользнули по видневшейся за
стеклом спине шофера, но Буллит успокоил его движением
руки:
— Гоу выпил то, что предназначалось Тридцать второму.
— Киллингер осел! — вырвалось у Долласа громче, чем
нужно, и он сразу перешел на шопот:— Пустая похвальба вся
эта их немецкая система.
Буллит покачал головой:
— Нет, они свое дело знают. Киллингер велел передать
мне, что ничего страшного нет. Это только первый промах в
бактериологической войне, которую они объявляют Тридцать
второму.
— Вы совсем передоверили это им?
— Не могу же я толковать о таких вещах от своего име-
ни! — с укоризной проговорил Буллит.
— Ах, дураки, дураки! — в смятении пробормотал Дол-
лас.— Пока жив Рузвельт, сближение с Германией не удастся
468
сделать популярным в Америке. А оно с каждым днем стано-
вится все более необходимым. Настоятельно необходимым!
— Поэтому я и хочу, чтобы вы познакомились с одним
моим другом...
— Тот, к кому мы едем?
— Пока я не вижу надобности афишировать нашу близость.
Но со временем... У него4 дьявольский ум, Фосс! Он принесет
нашему делу большую, очень большую пользу.
Но Доллас плохо его слушал. Его мысли вертелись
вокруг неудачи с отравлением президента. Следуя им, он
сказал:
— Но как вы думаете, Уильям, они сумеют, этот Киллин-
гер и другие?
Буллит досадливо повел плечами:
— Если они окажутся неспособными покончить с ФДР,
мы пустим в ход свою собственную машину. Не хочется только
подвергать такому риску Говера.
— Нет, нет, что вы! — испуганно воскликнул Доллас.—
Президент верит ему и должен верить до конца!
— А Говер мог бы. У него отлично работающая машина,—
мечтательно проговорил Буллит.
Глазки Долласа испуганно ощупали лицо Буллита: мог ли
этот человек знать, что и первое неудачное покушение на Руз-
вельта в 1933 году тоже было делом рук Говера?
— Вы чертовски легкомысленный человек, Уильям,— недо-
вольно пробормотал Доллас, чтобы переменить разговор.—
Всякому встречному болтаете первое, что придет в голову.
Европа теперь очень болезненно относится к проявлению ка-
ких бы то ни было симпатий к немцам.
— Не к немцам, а к наци,— поправил Буллит.
— Один дьявол!
— К сожалению, далеко не так. Когда дойдет до настоя-
щего дела, я не поставил бы ни цента даже на многих из тех,
кто носит свастику в петлице, а об остальных нечего и гово-
рить. У фюрера вовсе не так много поклонников в Германии.
Там его знают лучше, чем за границей.
— Тем больше смысла в том, что я вам только что говорил:
не слишком осторожно для посла Штатов якшаться чорт знает
с кем. Скандал, которым это кончилось для вас в Москве, не
должен повториться.
— Париж не Москва.
— Но люди, кажется, начинают кое-что понимать и тут.
— Пока они поймут все, мы завернем их в такие
пеленки...
— В такой игре предпочтительнее саван,—Доллас немного
помолчал.— Однако русские меня беспокоят все больше и
469
больше. Та ужасающая гласность, которой они уже успели пре-
дать чешские дела, может привести к полному провалу. Мир
слишком насторожился. Мы вынуждены следить за каждым
своим шагом, выбирать каждое слово.
Буллит рассмеялся:
— Ага! Теперь вы понимаете, как утомительно быть ди-
пломатом! — весело сказал он.— Привыкли дома при свете дня
хватать за глотку всякого, кто стоит на вашем пути. Да, вы
правы: мир насторожился, тот мир, который мы с вами не лю-
бим принимать в расчет. И тут уже ничего нельзя поделать.
Не мы, а нас могут схватить за глотку при первой ошибке, и
тогда уж...
— Нокаут?
- Да.
Доллас резко, всем телом повернулся к Буллиту. На его
лице появилось выражение неприкрытой угрозы.
— Вы удивительный осел, Уильям! Отдаете себе отчет
в том, к чему может привести неосторожность, а ведете себя
здесь, как рекетир в Штатах... Повторяю от имени Джона:
если провалитесь и тут — мы выкинем вас на помойку.
Но Буллит и тут скрыл смущение за деланным смешком и
отшутился:
— Не воображаете ли вы, Фосс, что моя голова мне менее
дорога, чем вся ваша лавочка?
— Должен сознаться,— проворчал Доллас,— что нас-то
интересует именно наша «лавочка», а не ваша голова.
— Однако мы приехали! — воскликнул Буллит и остановил
автомобиль перед небольшим садиком, за едва зазеленевшими
деревьями которого виднелись белые стены уютного домика.
На его крыльцо вышел высокий молодой человек и, сбежав со
ступенек, зашагал навстречу гостям.
Доллас, как всегда, настороженно ощупал зоркими глазами
крепкую, стройную фигуру и лицо незнакомца, с большим улы-
бающимся ртом, в котором ярко белел ряд крепких зубов. Го-
лова его была покрыта светлыми с сильным рыжеватым оттен
ком волосами.
Доллас подозрительно смотрел, как Буллит дружески тряс
руку хозяина, поглядывая через плечо на крыльцо. Адвокат
не спеша вылез из автомобиля и, осторожно ступая, будто
дорожка была посыпана колючками, вошел в калитку.
— Скорее, Фосс! — с наигранной веселостью, придавая
своему лицу прежнее добродушное выражение, крикнул Бул-
лит.— Знакомьтесь: герр Отто Абетц.
— Абетц?!
Доллас торопливо сунул руку в карман, чтобы стереть с ла-
дони мгновенно выступивший пот...
470
7
Гаусс не скоро пришел в себя после «фокуса», который был
проделан ночью в его доме по приказу Гитлера и Геринга.
Слава богу, что они деликатно назвали это «совещанием» у фю-
рера! Было все же некоторое утешение в мысли, что он, Гаусс,
поддался доводам разума, а не простому страху, когда перед
ним совершенно недвусмысленно был поставлен ультиматум:
полное и безоговорочное подчинение директивам фюрера и его
военного кабинета, без каких бы то ни было уклонений в сто-
рону собственных мнений и намерений, или...
Гауссу даже не хотелось думать о том, что они, собственно
говоря, подразумевали под этим многозначительным «или». Не
намеревались же они, в самом деле, расправиться с десятком
генералов так же, как расправились с бандой Рема?.. А впро-
чем... впрочем, разве заодно с Ремом не отправили на тот свет
Шлейхера? Да и не одного Шлейхера.
Сколько ни пытался Гаусс уверить себя в том, что смотрит
сверху вниз и на Гитлера и на Геринга, и в том, что ему совер-
шенно наплевать на то, как к нему относится этот боров, вооб-
разивший себя генерал-фельдмаршалом, сегодняшнее пригла-
шение к Герингу заставило его волноваться. И старик сильно
покривил бы душой, если бы сказал себе, что в этом волнении
не было оттенка некоторой радости по поводу того, что это
приглашение могло означать только одно: ликвидацию кон-
фликта.
Правда, его заставили долго ждать в приемной, но сегодня
Гаусс не мог заподозрить в этом намерение оскорбить его. Он
отлично знал, в каком критическом положении находились от-
ношения с Австрией, и знал о важной роли Геринга в этих
событиях.
Через приемную то и дело шныряли адъютанты, военные,
чиновники министерств. С озабоченным видом, не заметив
Гаусса, быстро прошел Нейрат. Он пробыл у Геринга недол-
го и вышел с сияющим видом. Гаусс поднялся ему навстречу.
Они отошли в дальний угол. Нейрат сел, испустив вздох об-
легчения.
— Хвала господу, кажется, все устраивается как нельзя
лучше!
— Удастся обойтись без вторжения?
— Напротив,— в радостном возбуждении воскликнул Ней-
рат,— вторжение неизбежно!
— Не понимаю, что ты видишь в этом хорошего. Как бы
меня ни убеждали в противном, я не считаю нас способными
сейчас «а большую войну.
Нейрит дружески похлопал его по острой коленке.
471
— Сколько раз тебе говорить: о большой войне не может
быть и речи. Наши войска пройдут по Австрии парадным мар-
шем, после того как все будет сделано изнутри людьми Зейсс-
Инкварта.
— А державы?
— Вопрос ясен: руки у нас развязаны. Готовьте оркестры!
На пушки можете надевать чехлы.
— А сами австрийцы? Ты думаешь, они не будут сопротив-
ляться?
— От имени фюрера Геринг уже издал приказ: всякий со-
противляющийся должен уничтожаться на месте. К завтраш-
нему утру Австрия должна стать частью рейха! Президент
Миклас еще колеблется, но я не понимаю, на что он рассчиты-
вает...
— А уверены вы в том, что Муссолини...
— Ему уже дали понять, что французы тотчас наступят
ему на хвост, если он пошевелится.
— Но ведь это же неправда!
— Пусть он попробует установить, правда это или нет.
Французы ведут такую игру, что сами в ней запутались, а Дру-
гому и подавно не разобраться. Буллит сдержал свое слово.
Нейрат обеими руками сильно потер щеки, словно хотел
привести самого себя в чувство.
— До сих пор не могу опомниться: так блестяще, так уди-
вительно все идет!.. А ты здесь зачем?
— Еще сам не знаю.
— Не упускай случая выступить хотя бы в последнем акте!
Гаусс пожал плечами:
— Это же не последний спектакль!
— Не знаю, пройдет ли еще что-нибудь так изумительно
легко... Не зевай, старина, не зевай.
Нейрат дружески протянул ему руку и исчез.
Через несколько минут адъютант щелкнул шпорами перед
задумавшимся Гауссом и повел его за собой.
К удивлению генерала, они миновали знакомый ему огром-
ный кабинет Геринга, в котором на этот раз царила полная
тишина. Не было слышно даже их собственных шагов, заглу-
шаемых толстым ковром. Слабый свет нескольких канделяб-
ров, отражавшийся от золотой обивки стен, наполнял комнату
полумраком. В углу на диване Гаусс заметил молчаливые чер-
ные фигуры офицеров СС.
Еще две или три такие же пустые и тихие, погруженные
в такой же полумрак комнаты, и послушно следовавший за
адъютантом Гаусс очутился в огромном зале, который в пер-
вый момент принял было за картинную галлерею. Рассечен-
ные на правильные квадраты дубовые панели сГен были
472
сплошь завешаны полотнами. Невидимые лампы источали свет
в отдельности на каждое из них, оставляя в тени все остальное
пространство зала. Поэтому Гаусс в первое мгновение и не
увидел ничего, кроме оленей, зубров, лошадей над барьерами
и красных фраков охотников, изображенных на картинах. Но
вот откуда-то снизу послышался хриплый голос Геринга.
И стоило Гауссу обратить взгляд по направлению этого голоса,,
как он увидел нечто, что воспринял как личное оскорбление:
в небольшом золотом бассейне-ванной, едва прикрытая слоем
воды, желтела безобразная туша голого Геринга.
Первым порывом Гаусса было повернуться и уйти. Но он
тут же заметил, что не одинок в этом странном салоне. Не-
сколько генералов, высших чиновников министерства иностран-
ных дел, генералы и офицеры СС сидели в креслах или просто
стояли у барьерчика, окружавшего бассейн. Среди них Гаусс
увидел и Пруста. Раздувая рыжие усы, тог кричал в телефон
так громко, словно командовал на плацу батальонным уче-
нием:
— Повторяю: генерал-фельдмаршал приказал придвинуть
части к границе настолько, чтобы завтра на рассвете они могли
быть в Вене... Да, сигнал будет дан сегодня же. Действовать
молниеносно, чтобы австрийцы были вынуждены складывать
оружие. Обходить, окружать, обезоруживать!.. Сопротивле-
ние? Его не будет. Ну, а если окажутся дураки, расстреливать
напоказ остальным.— Пруст подул в усы и крикнул: — Вот и
все! Донесения по телефону сюда, в ставку генерал-фельдмар-
шала! — И, выпучив глаза, повел ими в сторону бассейна, где
Геринг, лежа на опине и выставив вверх огромный живот,
вполголоса разговаривал с Кроне.
Не прерывая разговора, Геринг кивнул Прусту и продол-
жал, обращаясь к Кроне:
— Но вместо глупых щитов с гербами, которые могут
тешить только американского выскочку, я решил сделать вот
это...— и он повел мокрою рукою в сторону картин.— Сна-
чала я хотел было сделать бассейн в библиотеке... Как вы
находите?
— Это было бы здорово; вся мудрость мира по стенам,
а в центре...
— В центре — я.
— Вот именно,— со странной усмешкой подтвердил Кроне.
— Но потом мне показалось это скучным. Картины заста-
вляют немного отвлекаться от дел, а книги — это скучно!
— Это тоже верно. Только я предпочел бы другие сюжеты.
— Знаю...— Геринг рассмеялся.— Правильно! Погодите,
покончим сегодня с этой возней, и завтра я позову вас на
вечерок.
473
К бассейну подбежал адъютант с телефонной трубкой, за
которой тянулся длинный шнур.
— Вена, экселенц!
— Какого чорта?..— недовольно отозвался Геринг.
— Доктор Зейсс-Инкварт у аппарата.
Геринг лениво перевалился на бок и потянулся было мок-
рой рукой к трубке, но передумал:
— Нет... Дайте сюда микрофон и включите усилитель.
У меня нет секретов от господ...— И он величественным же-
стом указал на обступивших ванну посетителей.
Пока адъютанты торопливо устанавливали возле ванны
микрофон и усилитель телефона, Геринг продолжал непри-
нужденно болтать с Кроне. Наконец, когда все было готово,
Геринг, погрузившись по горло в воду,, крикнул в микрофон:
— Господин доктор?.. Мой шурин у вас?
В усилителе послышался голос Зейсс-Инкварта:
— Его тут нет.
— Как ваши дела? — спросил Геринг.— Вы уже вручили
заявление об отставке или хотите мне сказать еще что-нибудь?
3 е й с с: — Канцлер отложил плебисцит на воскресенье и
поставил нас в затруднительное положение. Одновременно
с отсрочкой плебисцита были приняты широкие меры по обес-
печению безопасности, например запрещение выходить на
улицу, начиная с восьми часов вечера.
Геринг: — Я не считаю мероприятия канцлера Шушнига
удовлетворительными. Отсрочка плебисцита — простая от-
тяжка. Впрочем, позовите к телефону самого Шушнига.
3 е й с с: — Канцлер пошел к президенту.
Геринг: — Берлин ни в коем случае не может согласить-
ся с решением, принятым канцлером Шушнигом. Вследствие
нарушения им Берхтесгаденского соглашения Шушниг потерял
здесь доверие. Мы требуем, чтобы национальные министры
Австрии немедленно вручили канцлеру свои заявления об от-
ставке и чтобы они взамен потребовали от него также выхода
в отставку. Если вы не свяжетесь с нами сейчас же, мы будем
знать, что вы больше не в состоянии звонить. Это значит, что
вы вручили свое заявление об отставке.
Кроме того, я прошу вас послать потом фюреру телеграм-
му, которую мы с вами обсудили. Разумеется, как только
Шушниг уйдет в отставку, вам немедленно будет поручено
.австрийским президентом формирование нового кабинета...
Шушниг не вернулся?
3 е й с с: — Нет, мне сейчас сообщили, что он пошел к пре-
зиденту, чтобы вручить ему отставку всего кабинета.
Геринг: — Значит ли это, что вам поручат формирова-
ние нового правительства?
474
3 е й с с: — Я буду иметь возможность сообщить об этом
несколько позднее.
Геринг::— Я категорически заявляю, что это одно из на-
ших обязательных требований помимо отставки Шушнига.
3 е й с с: — Господин Глобочник из германского посольства
просит разрешения взять трубку.
Геринг: — Пусть возьмет.
Глобочник: — Канцлер Шушниг заявляет, что техни-
чески невозможно распустить кабинет в такой короткий срок.
Геринг: — Новый кабинет должен быть сформирован
в течение полутора часов! Нет, даже в течение часа. Зейсс-
Инкварт еще там?
Глобочник: — Нет, его здесь нет, его вызвали на сове-
щание.
Геринг: — Каково его настроение?
Глобочник: — По-моему, у него есть свои сомнения
в необходимости вызова в Австрию партийных отрядов, нахо-
дящихся сейчас в империи.
Геринг: — Мы говорим не об этом. Командует ли он,
собственно, положением сейчас?
Глобочник: — Да, сударь.
Геринг: — «Да, сударь, да...» Говорите же, чорт возьми!
Когда он сформирует новый кабинет?
Глобочник: — Кабинет... О, возможно, часов через
пять.
Геринг: — Кабинет должен быть сформирован через час!
Глобочник: — Слушаю, сударь.
Геринг: — Государственный секретарь Кепплер послан
мною для этой цели.
Глобочник: — Докладываю дальше: отряды СА и СС
уже мобилизованы в качестве вспомогательной полиции.
Геринг: — Вот как! Гм... В таком случае нужно также
потребовать, чтобы партии немедленно разрешили действовать
легально.
Глобочник: — Слушаю, сударь. Будет сделано.
Геринг: — Это должно быть сделано. Со всеми ее орга-
низациями — СС, СА и союзом гитлеровской молодежи.
Глобочник: — Слушаюсь, господин генерал-фельдмар
шал! (Тут голос в усилителе сделался умоляющим.) Мы про
сим вас, господин генерал-фельдмаршал, об одном: не возвра-
щать сейчас сюда отрядов, эмигрировавших в империю.
Геринг: — Хорошо, они прибудут лишь через денек-
другой.
Глобочник: — Зейсс-Инкварт имеет в виду, чтобы они
прибыли лишь после плебисцита.
Геринг свирепо рявкнул:
475
— Что?!
Глобочник: — Он полагает, что выдвинутая после это-
го программа будет осуществлена Гитлером.
Геринг: — Во всяком случае, назначенный Шушнигом
плебисцит на послезавтра должен быть отменен.
Глобочник: — О да! Он уже отменен. Это уже не под-
лежит сомнению.
Геринг: — Учтите, что новый кабинет должен быть без-
условно национал-социалистским кабинетом.
Глобочник: — Слушаю, сударь. В этом также нет ни-
каких сомнений.
Геринг: — Через час вы доложите мне, что кабинет
сформирован. У Кепплера есть список лиц, которые должны
быть в него включены.
Глобочник: — Слушаю, сударь. Простите меня, сударь,
но Зейсс-Инкварт хотел просить об одном: чтобы эмигрировав-
шие отряды прибыли в Австрию не сейчас, а позже.
Геринг: — Мы обсудим этот вопрос позднее.
Г-лобочник: — Благодарю вас, господин генерал-фельд-
маршал.
Геринг: — Послушайте, нет никаких недоразумений в от-
ношении легализации партии?
Глобочник: — О нет! Этот вопрос совершенно ясен.
На этот счет не может быть никаких сомнений.
Геринг: — Со всеми ее формированиями?
Глобочник: — Да, со всеми отрядами здесь, в Ав-
стрии.
Геринг: — В форме?
Глобочник: — В форме.
Геринг: — Тогда все в порядке.
Глобочник: — СА и СС уже полчаса как дежурят. Не
беспокойтесь об этом.
Геринг: — Что же касается плебисцита, то мы специаль-
но пошлем к вам кого-нибудь, чтобы он передал вам, какого
рода плебисцит должен состояться.
Глобочник: — Значит, торопиться незачем?
Геринг: — Незачем. Что подразумевал Зейсс-Инкварт,
когда говорил, что отношения между Германией и Австрией
будут развиваться на новой основе?
Глобочник: — Что он подразумевал под этим? Он счи-
тает, что независимость Австрии останется незатронутой. Не
так ли? Но все, что здесь делается, будет осуществляться
национал-социалистами.
Геринг: — Мы еще посмотрим. Теперь слушайте. В инте-
ресах самого Зейсс-Инкварта получить абсолютно надежные
отряды, которые будут целиком в его распоряжении.
476
Глобочник: — Зейсс-Инкварт обсудит с вами этот во-
прос.
Геринг: — Да, он может поговорить со мной об этом.
Глобочник: — Слушаю, сударь. ‘
Геринг: — Я забыл упомянуть Фишбека. Он должен по-
лучить портфель министра торговли и промышленности.
Глобочник: — Ну конечно. Это само собой разумеется.
Геринг: — Кальтенбруннер получит органы безопасности,
а Лор — армию. Сейчас на время Зейсс-Инкварт пусть сам
возьмет армию. С министерством юстиции уже решено. Вы
знаете кто?
Глобочник: — Да, конечно.
Геринг: — Назовите мне имя.
Глобочник: — Это ваш шурин, не так ли?
Геринг: — Он. Слушайте, будьте осторожны. Всех работ,
ников печати следует немедленно удалить, наши люди должны
стать на их место.
Глобочник: — Слушаю, сударь. А лицо, о котором вы
упомянули в связи с министерством безопасности...
Геринг: — Кальтенбруннер? Конечно. Он получит порт-
фель. Примите все меры предосторожности в отношении работ-
ников печати — и давайте!
Глобочник: — Генерал-лейтенант Муфф просит разре-
шения поговорить с вами.
Геринг: — Пусть подождет. Я не могу тут мокнуть це-
лый час.
Глобочник: — Мокнуть?
Геринг: — Это к вам не относится, пусть Муфф подо-
ждет.
По знаку Геринга камердинер подбежал к ванне и помог
ему вылезти из воды. Не стесняясь присутствующих, Геринг,
отдуваясь, пошел к дивану и подставил плечи под мохнатую
простыню. В усилителе было слышно нетерпеливое покашли-
вание Муффа. Можно было подумать, что Геринг вовсе забыл
о Вене. Только усевшись на диване, он проворчал в поднесен-
ный адъютантом микрофон:
— Алло, Муфф! Что там у вас?
Муфф: — Разрешите еще раз упомянуть о том, чтобы пар-
тийные отряды были возвращены из эмиграции лишь по тре-
бованию отсюда.
Геринг: — Да, но фюрер хочет... Впрочем, фюрер лично
обсудит этот вопрос с Зейссом. Это лучшие, наиболее дисци-
плинированные отряды, которые будут находиться под не-
посредственной командой Зейсса. Это его наилучшее обеспе-
чение.
Муфф: — Да, но впечатление за границей...
477
Геринг: — Без глупостей, Муфф! Внешняя политика бу-
дет формулироваться исключительно в самой Германии. Впро-
чем, Зейсс и фюрер обсудят этот вопрос позднее. У вас боль-
ше нет вопросов?
Муфф: — Никак нет! У телефона ваш шурин, доктор Гюбер.
Геринг: — Это ты, Франц? Что нового?
Гюбер: — Я как раз собирался сообщить тебе кое-что
о себе.
Геринг: — Слушай, Франц, ты возьмешь министерство
юстиции, а по настоятельному желанию фюрера примешь так-
же на время министерство иностранных дел. Позднее мы най-
дем кого-либо другого для этой цели.
Г юбер: — Еще одно: Фишбек хочет поговорить с фюре-
ром, прежде чем согласится окончательно со своим новым на-
значением.
Геринг: — Нет, этого не следует делать. В этом нет сей-
час необходимости.
Гюбер: — Я также против этого. Пусть вызовет тебя.
Геринг: — Да, пусть он вызовет меня попозже. Сейчас
не время для этого. И пусть он не придумывает никаких от-
говорок. Пусть он обнаружит хоть немного чувства ответствен-
ности в такой исторический момент и действует надлежащим
образом. Из министерских постов пусть он оставит за собой
торговлю и промышленность. Кальтенбруннер получит службу
безопасности, ты — министерство юстиции и на некоторое
время — иностранных дел.
Гюбер: — Знает ли он уже об этом?
Геринг: — Нет, я скажу ему сам. Пусть он немедленно
составляет кабинет и не прилетает сюда, потому что кабинет
должен быть сформирован через час. Иначе все изменится,
и нам придется пересмотреть все наши решения.
Гюбер: — Я немедленно выполню все, что ты ска-
зал мне.
Геринг: — Да, есть еще один важный пункт, о котором
я забыл упомянуть и который должен быть выполнен безого-
ворочно: возможно более быстрое разоружение красных, ко-
торые успели вчера вооружиться, и, конечно, без всяких неж-
ничаний. Пусть Кальтенбруннер позвонит мне по номеру
125224.
Гюбер: — Зейсс-Инкварт пришел.
Геринг: — Скорее передай ему трубку.
Зейсс: — Положение представляется сейчас в следующем
виде: президент Австрии принял отставку, но он придержи-
вается той точки зрения, что только канцлер ответствен за
Берхтесгаденское соглашение и его последствия. Он хотел бы
вручить канцлерство такому человеку, как доктор Эндер. Наши
478
люди сейчас у него — Глобочник и другие, они пытаются объ-
яснить ему положение дел.
Геринг: — То, что вы сообщили мне, меняет всю картину.
Скажите президенту или кому-нибудь еще, что эта информация
коренным образом отличается от той, которую нам сообщили
ранее. Глобочник докладывал мне по вашему приказу, что вы
уже назначены канцлером.
Зейсс:— Я— канцлер? Когда он сказал это?
Геринг: — Час тому назад. Он сообщил, что вы назна-
чены канцлером и что партия легализована. Отряды СА и СС,
заявил он, выполняют обязанности вспомогательной полиции.
Зейсс: — Все это ложь. Я предложил президенту, чтобы
он назначил меня канцлером, но у него, как обычно, это зай-
мет часа три-четыре. Что же касается партии, то мы еще не
в силах восстановить ее. Но отряды СА и СС уже получили
распоряжение взять на себя полицейскую службу.
Г е р и н г: — Послушайте, так нельзя действовать! Пусть
кто-нибудь скажет президенту, чтобы он немедленно назначил
вас канцлером и чтобы он согласился с кабинетом в том со-
ставе, в каком мы его наметили, с таким расчетом, чтобы вы
получили канцлерство и армию.
Зейсс: — Господин генерал-фельдмаршал, Мюльман при-
шел, он уже здесь. Может ли он доложить вам?
Геринг: — Да, пусть подойдет.
Мюльман: — Президент все еще упрямится и продол-
жает отказываться. Он потребовал, чтобы империя предпри-
няла официальный дипломатический демарш. Мы, трое на-
ционал-социалистов, пытались поговорить с ним лично и втол-
ковать ему, что положение таково, что ему ничего не остается,
кроме как согласиться на наши требования, но нас даже не
допустили к нему. Таким образом, он, повидимому, не намерен
уступить.
Геринг: — Гм... (Краткая пауза.) Дайте мне снова
Зейсса-Инкварта.
Зейсс: — Алло!
Геринг: — Слушайте. Немедленно отправляйтесь вместе
с нашим военным атташе генерал-лейтенантом Муффом к пре-
зиденту. и поставьте его в известность, что если он не примет
наших требований — а вы знаете, в чем они заключаются,—
то войска, сосредоточенные вдоль всей границы, выступят и
Австрия прекратит свое существование. Генерал-лейтенант
Муфф пойдет с вами и настоит на том, чтобы вас тотчас же
приняли. Сообщите мне немедленно, как реагирует на это
Миклас. Скажите ему также, что мы получили ошибочные до-
несения, но если дела пойдут так, как сейчас, то вторжение
в Австрию начнется сегодня вечером вдоль всей границы. Если
479
мы получим сведения о том, что сейчас же вы назначаетесь
канцлером, то приказ о выступлении будет отменен и войска
останутся по нашу сторону границы. Вам лучше всего издать
декрет о немедленном восстановлении партии со всеми при-
мыкающими к ней организациями, с тем чтобы национал-
социалисты возвратились в города во всей стране. Вызовите их
повсюду на улицы. Генерал-лейтенант Муфф пойдет с вами
к Микласу. Я сам дам Муффу указания на этот счет. Если
Миклас не смог понять смысл создавшегося положения в тече-
ние четырех часов, то ему придется понять его сейчас за четы-
ре минуты.
3 е й с с: — Хорошо, понятно.
Усилитель умолк. Минуту или две Геринг сидел, уперев
кулаки в жирные колени. Потом с кряхтеньем растянулся на
диване и закрыл глаза, как будто собирался спать. Находив-
шиеся в комнате генералы и чиновники растерянно перегля-
дывались.
Гауссу хотелось возмущенно крикнуть, топнуть ногою, пре-
кратить унижение, которому подвергали его — генерал-пол-
ковника Вернера фон Гаусса. Но вместо этого глаза его опу-
стились, руки вытянулись по швам и ноги словно приросли
к полу плотно сдвинутыми каблуками лакированных сапог. Он
был рад, когда в усилителе раздался голос:
— Алло, алло, у аппарата Кепплер.
— Пусть говорит,— ответил Геринг.
Кепплер: — Я только что говорил с Муффом. Его де-
марш шел параллельно моему, и я ничего о нем не знал. Он
только что виделся с президентом, но тот снова отказался.
Я позвоню наверх, чтобы узнать, не захочет ли президент по-
говорить теперь со мной.
Геринг: — Где сейчас Муфф?
Кепплер: — Муфф снова спустился вниз. Его демарш не
увенчался успехом.
Геринг: — А что сказал президент?
Кепплер: — Что он не пойдет на это.
Геринг: — В таком случае Зейсс-Инкварт должен сме-
стить его. Идите наверх и скажите этому дураку напрямик,
что Зейсс-Инкварт вызвал национал-социалистскую гвардию
и что не пройдет и пяти минут, как я дам приказ войскам о вы-
ступлении. Дайте мне тотчас же Зейсса.
Кепплер: — Он здесь как раз. Сейчас он будет говорить
с вами.
3 е й с с: — Зейсс-Инкварт слушает.
Геринг: — Как дела?
3 е й с с: — Простите меня, господин фельдмаршал, я не
слышу вас...
480
Геринг: — Как идут дела?
Зейсс: — Президент еще не изменил своего мнения. Он
ни на что не решился.
Геринг: — Как вы думаете: решит ли он что-либо в те-
чение ближайших минут?
Зейсс: — Я думаю, что это займет не больше шести-десяти
минут.
Геринг: — Теперь слушайте. Я согласен подождать еще
несколько минут. Вы должны сделать все живо и энергично.
Я не могу взять на себя такую ответственность, мне нельзя
ждать ни одной лишней минуты. Если за это время ничего не
произойдет, то вы прибегнете к силе. Понятно?
Зейсс: — Если он станет угрожать?
Геринг: — Да.
Зейсс: — Доктор Шушниг хочет объявить по радио, что
германское правительство предъявило Австрии ультиматум.
Геринг:— Да, я слышал об этом.
Зейсс: — Нынешний кабинет добровольно вышел в от-
ставку. Генерал Шилавский принял командование армией и
отдал приказ об отводе австрийских войск с границ. Здешние
господа решили сидеть и ждать вторжения.
Геринг: — Другими словами, вам не поручили составить
новый кабинет?
Зейсс: — Нет.
Геринг: — Но вас отстранили?
Зейсс: — Нет. Никого не отстранили, но кабинет, так ска-
зать, сложил с себя все обязанности и предоставил все само-
теку.
Геринг: — И вы не назначены? В вашем назначении отка-
зано?
Зейсс: — Да. На это они никогда не согласятся. Они дер-
жатся той точки зрения, что события и без того назреют,—
я имею в виду вторжение. Они полагают, что когда произой-
дет вторжение, исполнительная власть автоматически перейдет
еще к кому-либо.
Герин г:— Теперь все ясно. Я тотчас же отдам войскам
приказ о выступлении. Вы сами должны взять власть в свои
руки. Известите всех руководящих деятелей о том, что я вам
сейчас скажу: всякий, кто окажет сопротивление, будет пере-
дан затем нашим судам — военным трибуналам войск вторже-
ния. Ясно?
Зейсс: — Да.
Геринг: — Невзирая на положение и ранг. В том числе
и руководящие лица.
Зейсс: — Да. Но они уже отдали приказы об отказе от
сопротивления.
31. Поджигатели.
481
Геринг: — Не имеет значения. Президент не назначил
вас — это тоже есть сопротивление.
Зейсс:—Ах, вот как?!
Геринг: — Теперь все в порядке. Вы получили официаль-
ные директивы?
Зейсс: — Да, сударь.
Геринг: — Повторяю: мы считаем, что нынешний каби-
нет вышел в отставку-. Но сами вы, Зейсс-Инкварт, ведь не по-
дали в отставку. Следовательно, вы продолжаете осуществлять
свои функции и должны принимать все нужные меры офи-
циально, от имени австрийского правительства. Вторжение
произойдет тотчас же. Отряды австрийских национал-социа-
листов, эмигрировавшие в Германию, присоединятся к нашим
войскам в любой момент, или, вернее, выступят вместе и под
прикрытием наших регулярных войск. Вам, Зейсс, надлежит
следить за тем, чтобы все шло гладко. Тотчас же возглавьте
правительство. Да, да, сформируйте его и быстро доведите дело
до конца. А для Микласа было бы лучше всего, если бы он сам
ушел в отставку.
Зейсс: — Он этого не сделает. Мы только что пережили
драматическую сцену. Я говорил с ним минут пятнадцать, и он
заявил мне, что не уступит силе, несмотря ни на что, и не на-
значит новый кабинет.
Геринг: — Значит, он не уступит силе?
Зейсс: — Да.
Геринг: — Что ж это значит? Что его придется фактиче-
ски устранить?
Зейсс: — Я полагаю, что он будет настаивать на своем.
Геринг: — Отлично. Уберите его к дьяволу. Пусть будет
так. И скорее формируйте правительство. Передайте трубку
Кепплеру.
Кепплер: — Докладываю о происшедших событиях. Пре-
зидент Миклас отказался делать что бы то ни было. Кабинет
министров, однако, перестал выполнять свои обязанности,
распорядившись, чтобы австрийская армия не сопротивлялась
ни под каким видом. Таким образом, перестрелки не будет.
Геринг: — Очень хорошо, но все это не имеет значения.
Теперь слушайте меня: самое главное сейчас в том, чтобы
Зейсс-Инкварт принял на себя все функции правительства,
обеспечил бы возможность пользоваться радио и прочее. Затем
запишите: «Временное австрийское правительство, образован-
ное после отставки кабинета Шушнига, считает своим долгом
восстановить- в Австрии законность и порядок, для чего на-
стоятельно просит германское правительство способствовать
ему в этом деле и помочь избежать кровопролития. Исходя из
этого, оно просит германское правительство послать в Австрию
482
возможно быстрее немецкие войска». Вот текст телеграммы,
которую мы должны получить.
Кепплер: — Слушаю.
Геринг: — Да, еще одно. Зейсс должен закрыть границы,
с тем чтобы нельзя было вывозить деньги из страны.
Кепплер: — Слушаю.
Геринг: — Прежде всего он должен взять на себя мини-
стерство иностранных дел.
Кепплер: — Но у нас еще нет никого для занятия этой
должности.
Геринг: — Не имеет значения. Пусть Зейсс возьмет это
на себя и пригласит пару лиц себе в помощь. Ему нужно вы-
брать из тех, кого мы предложим. Теперь совершенно неважно,
что подумает об этом президент.
Кепплер: — Слушаю, сударь.
Геринг: — Сформируйте временное правительство но
плану Зейсса и известите остальные страны.
Кепплер: — Слушаю, сударь.
Геринг: — Зейсс сейчас единственное лицо в Австрии,
располагающее какой-либо властью. Наши войска перейдут
границу сегодня же.
Кепплер: — Слушаю, сударь.
Геринг: — Отлично. И пусть он поскорее пришлет теле-
грамму. Скажите ему также, что мы хотели бы... Впрочем,
пусть он не посылает телеграмму. Пусть он только скажет, что
послал ее. Вы понимаете меня? Все в порядке. Для доклада об
этом вы позвоните мне к фюреру или прямо ко мне. Теперь
идите. Хайль Гитлер! Впрочем, постойте! Еще одно: немед-
ленно арестуйте Шушнига и доставьте сюда.
Зейсс: — Шушниг бежал.
Геринг: — Как бежал?.. Куда бежал?.. Так схватите
его жену, детей. Шушниг должен быть у меня. Его бегство счи-
таю предательством. Да, да, это предательство! Теперь меня
не интересует, что они приказали своим войскам не сопротив-
ляться. Поздно! То, что президент не утвердил вас канцлером,
и то, что Шушниг бежал, я считаю сопротивлением!.. (Геринг
снова перешел на крик.) Уполномочиваю вас действовать. Вот
н все. Приказываю от имени фюрера... Наши войска перейдут
границу до полуночи. Они в вашем распоряжении. Можете
действовать со всей решительностью. Никакой пощады сопро-
тивляющимся! Довольно!
Геринг решительно отвернулся от адъютанта, изображав-
шего подставку для микрофона, и, поддернув спадающие шта-
ны пижамы, пошел к выходу.
У двери он наткнулся на окаменевшую фигуру Гаусса.
31»
483
— А, генерал!.. Хорошо, что вы пришли. Нам нужно по-
говорить о важной операции.
— Насколько я понял, операция «Отто» уже осуществи-
лась.
— Да, и без единого выстрела! — весело воскликнул Ге-
ринг.
Он взял Гаусса под руку и повел впереди толпы почти-
тельно следовавших за ним офицеров.
— Фюрер в восторге от того, как идут дела! На очереди —
«Зеленый план». Пора браться за чехов. Мы скрутим их в два
счета! Мы не очень полагаемся на Шверера в практических
делах. Хотите взяться за эту операцию?.. За глотку чехов, а?..
В 22 часа 25 минут 11 марта телефонная станция имперской
канцелярии произвела запись следующего разговора Гитлера
с принцем Филиппом Гессенским, германским послом в Риме.
Филипп: — Я только что вернулся из Палаццо Венеция.
Дуче воспринял новости весьма благоприятно. Он шлет вам
свои наилучшие пожелания. Он сказал, что слышал историю
с плебисцитом непосредственно из Австрии. Шушниг расска-
зал ему об этом в прошлый понедельник. На это Муссолини от-
ветил, что такой плебисцит представляет собой явную бес-
смыслицу, невозможность, блеф и что нельзя поступать подоб-
ным образом. Шушниг ответил, что он ничего уже не может
изменить, так как все теперь обусловлено и организовано. То-
гда Муссолини заявил, что если это так, то австрийский вопрос
его больше не интересует.
Гитлер: — Передайте Муссолини, что я никогда этогоне
забуду. •
Филипп: — Слушаю, мой фюрер.
Г итл ер: — Никогда, никогда, никогда. Что бы ни произо-
шло. Я готов также подписать с ним любое соглашение.
Филипп: — Да, я уже сообщил ему об этом.
Гитлер: — Поскольку австрийский вопрос разрешен, я
готов теперь пройти вместе с Муссолини сквозь огонь и воду.
Все это для меня сейчас безразлично.
Филипп: — Слушаю, мой фюрер.
Г и т л е р: — Послушайте, подпишите с ним любое согла-
шение, какое он пожелает. Я уже не чувствую себя в том
ужасном положении, в каком мы находились еще совсем не-
давно, с военной точки зрения. Я имею в виду возможность
вооруженного конфликта. Передайте ему еше раз, что я сер-
дечно благодарю его. Я никогда не забуду этого. Никогда, ни-
когда!
Филипп: — Слушаюсь, мой фюрер.
484
Г итлер: — Я никогда не забуду этого. Что бы ни произо-
шло, я никогда его не забуду. Когда бы ему ни случилось по-
пасть в нужду или в опасность, он может быть уверен, что я
окажусь подле него. Что бы ни произошло... Если даже весь
мир восстанет против него, я сделаю все, что смогу... Не за-
буду никогда, никогда.
И, наконец, еще через день произошел телефонный разговор
между Герингом и находившимся в Лондоне Риббентропом.
Геринг: — Вы уже знаете, что фюрер поручил мне руко-
водство правительством, и я решил позвонить и дать вам всю
необходимую информацию. Восторг в Австрии неописуем.
Риббентроп: — Это прямо фантастично, не правда ли?
Геринг: — Конечно. Это событие полностью затмило наш
последний поход — занятие Рейнской области, особенно в от-
ношении народного ликования... Фюрер был глубоко тронут,
когда я говорил с ним прошлой ночью. Вы должны понять,
ведь он впервые вернулся на родину. Но я хочу рассказать вам
о политических делах. Разумеется, история о том, что мы
предъявили Австрии ультиматум,— чепуха... Фюрер пола-
гает, что вы, поскольку вы уже в Лондоне, могли бы рас-
сказать англичанам, как, по-нашему, обстояли дела, и осо-
бенно внушить людям, что если они думают, будто Германия
предъявила Австрии ультиматум, то они введены в за-
блуждение.
Риббентроп: — Я уже сделал это во время своей про-
должительной беседы с Галифаксом и Чемберленом.
Геринг: — Я только прошу вас еще раз сообщить Гали-
факсу и Чемберлену следующее: Германия не предъявила ни-
какого ультиматума Австрии. Все это ложь. Поясните, что
Зейсс-Инкварт, а не кто-либо иной, просил нас послать войска.
Риббентроп: — Мои совещания здесь, в Лондоне, под-
ходят к концу. Если я буду болтаться здесь без уважительных
причин, то могу оказаться в смешном положении. Между про-
чим, Чемберлен произвел на меня наилучшее впечатление.
Геринг: — Рад слышать это.
Риббентроп: — Я имел с ним недавно длинную беседу.
Я не хочу повторять ее по телефону, но у меня сложилось бес-
спорное впечатление, что Чемберлен честно старается сбли-
зиться с нами. Я сказал ему, что сближение между Англией и
Германией окажется гораздо легче после разрешения австрий-
ского вопроса. Я полагаю, что он того же мнения.
Геринг: —Хорошо. Теперь послушайте. Поскольку вся
эта проблема разрешена и ликвидирована всякая опасность
волнения или возбуждения — ведь это и был источник всякой
реальной опасности,— люди в Англии и всюду должны быть
благодарны нам за очистку атмосферы.
485
Риббентроп: — Совершенно верно. Если эта перемена
и повлечет за собой некоторое возбуждение, то это пойдет лишь
на пользу англо-германскому сближению. Под конец нашей
беседы я сказал Галифаксу, что мы честно стремимся к сбли-
жению. На это он ответил мне, что несколько обеспокоен отно-
сительно Чехословакии.
Геринг: — Нет, нет. Об этом не может быть и речи.
Риббентроп: — Я говорил ему время от времени, что у
нас нет ни интересов, ни намерений предпринимать что-либо
в этом направлении. Я заявил ему, что если с нашими немцами
там будут прилично обращаться, то мы, безусловно, придем
к соглашению и никогда не покусимся на Чехословакию.
Геринг: — Правильно, я тоже уверен, что Галифакс
весьма благоразумный человек.
Риббентроп: — Мои впечатления от обоих — Гали,
факса и Чемберлена — превосходны. Галифакс полагал, что
в данный момент здесь могут возникнуть некоторые затрудне-
ния в связи с тем, что в глазах общественного мнения все про-
исшедшее покажется решением, навязанным силой, и прочее.
Но у меня сложилось такое впечатление, что. каждый нормаль-
ный англичанин, человек с улицы, спросит себя: какое дело
Англии до Австрии?
Геринг: — Разумеется. Это совершенно ясно. Есть дела,
которые касаются народа, и другие, которые его не касаются...
Риббентроп: — Знаете ли, когда я последний раз бесе-
довал с Галифаксом, у меня сложилось впечатление, что он не
возражал бы ни на какие мои аргументы.
Геринг: — Отлично. Мы встретимся здесь. Я очень хочу
повидать вас. Погода здесь, в Берлине, чудесная. Я сижу, за-
кутанный пледом, на балконе, на свежем воздухе, и пью кофе.
Вскоре мне предстоит выступать. Птицы кругом поют... Это
грандиозно!
Риббентроп: — О, это чудесно!
8
Бережно, методически Энкель брал из папки лист за ли-
стом и, держа его за угол, поджигал от поленьев, догоравших
в полуразвалившемся очаге пастушьей хижины. Это был по-
следний привал бригады, до которого ей удалось довести свой
транспорт. Дальше — через перевалы и пропасти Пиренеев —
предстояло итти пешим порядком: в баках автомобилей не
осталось ни литра бензина. Разведывательный эскадрон Варги
был спешен, кони расседланы. В самодельные люльки уложены
раненые...
486
Нелегко было жечь собственное сочинение, плод походных
раздумий и бессонных ночей, но рука Энкеля не дрожала и
черты его лица сохраняли обычное выражение спокойной со-
средоточенности. Он не торопился и не медлил, прежде чем
взять очередной лист. Он совершенно точно знал, сколько вре-
мени есть еще в его распоряжении, чтобы уничтожить свое де-
тище,— на то он и был бессменным начальником штаба
бригады.
По мере того как бригада пробивалась к северу, ее движе-
ние становилось все трудней. С момента выхода в Каталонию
она дралась, чтобы выполнить решение о выводе из Испании
иностранных добровольцев, не складывая оружия к ногам
франкистов, пытавшихся отрезать им выход. В то время, когда
бригада стремилась вырваться из окружения, борьба на фрон-
тах Испании продолжалась с неослабевающей силой, и ее ко-
нечный результат все еще не был ясен, несмотря на усилия ми.
ровой реакции помешать защите республики.
По соглашению, достигнутому в лондонском Комитете по
невмешательству, ни одному из уходящих из Испании ино-
странных добровольцев республиканской армии не угрожали
репрессии фашистов, но все отлично знали, что ни испанцы, ни
подданные «дуче» и «фюрера» — будь то итальянцы, немцы,,
мадьяры или новые «возлюбленные дети» Гитлера — австрий-
цы — не избегнут тюрем и концлагерей. Поэтому для людей
семнадцати национальностей из двадцати одной, входивших
в состав бригады, этот поход был не столько борьбою за их
собственную жизнь, сколько битвою солидарности, битвою за
свободу товарищей. Батальоны Чапаева, Андрэ, Ракоши, Лин-
кольна, Жореса и Домбровского совершали тяжелый горный
поход к французской границе во имя боевой дружбы с батальо-
нами Тельмана и Гарибальди.
Энкель понимал, что на нем лежит ответственность за то,
чтобы все эти люди благополучно достигли французской гра-
ницы. Там им будут обеспечены неприкосновенность жизни и
свобода, дружеский прием, пища и кров.
Лично для себя он не предвидел ничего хорошего и во
Франции. Там у него не было ни близких, ни друзей, ни воз-
можности получить какую бы то ни было работу,— ведь он не
знал французского языка. Что такое литератор, не знающий
языка страны, в которой живет?!
Листы его сочинения, с таким нечеловеческим спокойствием
сжигаемого на огне, который Энкелю, быть может, в послед-
ний раз удалось развести на испанской земле, были для него
едва ли не самой большой личной жертвой.
Он был старым солдатом и знал, на что идет; он не соби-
рался цепляться за жизнь. Но мог ли он подумать, что не
487
сумеет сдержать слово, данное генералу Матраи,— довести до
последнего дня повесть — дневник бригады,— сделать то, на
что сам генерал не считал себя вправе тратить время?..
Огонь осторожно лизал листы, нехотя сворачивал их
в трубку, словно не желая показать писателю, как закипают
чернила написанных им слов, как исчезают, сливаясь в одну
черную рану, строки.
Один за другим сгоревшие листы либо уносились комком
в черный зев очага, либо, выброшенные обратно порывом
ветра, опадали прозрачными, красными, как раскаленный ме-
талл, лепестками. Энкель притрагивался к ним концом штыка,
и они распадались в прах. Он не хотел, чтобы врагу, если он
придет сюда, досталось хоть одно слово.
Ветер пронзительно взвизгивал над крышей и постукивал
грубо сколоченной дверью. В хижине было темно. Только
огонь очага бросал красные блики на черные от копоти стены,
на серое одеяло в углу, мерно вздымавшееся от дыхания ле-
жавшего под ним человека. Когда вспыхивал очередной лист,
блики делались ярче, потом тускнели, укорачивались, гасли.
Так до следующего листа.
Энкель был уверен, что лежащий в углу командир штабного
эскадрона, ставшего теперь, как и вся бригада, пешей коман-
дой, спит. Он не знал, что Варга внимательно следит за каж-
дым его движением. Не видел, каким негодованием горят глаза
мадьяра, не видел, как сдвинуты его брови, как сердито топор-
щатся знаменитые на всю бригаду гусарские усы Варги.
Когда распался пепел последнего листа, Энкель взял пере-
плет и после секунды раздумья аккуратно переломил его на
четыре части и тоже бросил в очаг. Не глядя на то, как огонь
охватывает картон, он застегнул походную сумку и перекинул
ее на ремне через плечо. При свете последних языков пламени
посмотрел на часы.
— Не тужи, Людвиг,— неожиданно послышалось за его
спиною.— Я верю, что настанет день, когда мне удастся вер-
нуться в Венгрию и ты приедешь ко мне!
— Если буду к тому времени жив.
— Будешь,— уверенно бросил Варга и, поднявшись на
локте, принялся скручивать сигарету.— Я отведу тебе комнату
наверху, с окном на виноградник, за которым видны горы. Ты
будешь смотреть на них, потягивать вино моего изделия и,
слово за словом, вспоминать все, что сжег сегодня!
Энкель слушал с сосредоточенным лицом. Он редко улы-
бался, и даже сейчас, когда слова Варги доставили ему искрен-
нее и большое удовольствие, он не мог воспринять их иначе,
как с самым серьезным видом.
Подумав, он сказал:
488
— Это неверное слово, Бела: «вспоминать». И я и ты то-
же — мы оба, наверно, будем думать о том, что происходит
здесь. Ибо мы уходим отсюда, но сердца наши остаются здесь,
с этим замечательным народом.
Варга с удивлением посмотрел на всегда холодного немца:
слово «сердце» он слышал от него в первый раз.
— Хорошо, что ты так думаешь, Людвиг. Если испанцы бу-
дут знать, что все мы, побывавшие здесь, душою с ними, им бу-
дет легче.
— А разве они могут думать иначе? Какой залог мы им
оставляем: прах наших товарищей — немцев, и венгров, и бол-
гар, и итальянцев, и поляков — лежит ведь в испанской земле.
Я верю, Бела, мы еще когда-нибудь вернемся сюда, чтобы воз-
ложить венок на их могилы. И не тайком, а с развернутыми
знаменами.
— Да будет так!—торжественно воскликнул Варга.
— Мы уходим, но это не значит, что прогрессивное челове-
чество бросает испанскую революцию на произвол судьбы.
Помнишь? Гражданская война — это «тяжелая школа, и пол-
ный курс ее неизбежно содержит в себе победы контррево-
люции, разгул озлобленных реакционеров...» Временные побе-
ды! — Энкель по привычке поднял палец.— Временные, Бела!
Конечная победа непременно будет за нами. So!
— Я никогда не отличался терпением.
— Тот, кто делает историю, должен видеть дальше зав-
трашнего утра.
— Может быть, ты и прав, ты даже наверно прав, но я все-
гда хочу все потрогать своими руками. Я думаю, что мы будем
свидетелями полной победы над фашизмом.
— А ты мог бы усомниться в этом?
Варга не ответил. Они помолчали.
— А Зинна все нет...— Варга обеспокоенно взглянул на
часы.— Куда он мог деться?
— Он с Цихауэром ищет скрипача,— помнишь, того, что
аккомпанировал певице.
— Француз, которому оторвало пальцы?
— Они хотят держать его ближе к себе, чтобы не поте-
рялся в горах.
— Надо пойти поискать Зинна. Вокруг нашего лагеря все-
гда шныряет разная сволочь. Того и гляди, пустят пулю
в спину!
Варга сбросил одеяло и с неожиданною для его полного
тела легкостью поднялся на ноги. Словно умываясь, чтобы
разогнать сон, потер щеки ладонями. Раздался такой звук,
будто по ним водили скребницей.
— У тебя, видимо, нет бритвы? — спросил Энкель,
489
— Не буду бриться, пока не попаду в Венгрию!
И Варга рассмеялся, потому что это показалось ему самому
до смешного неправдоподобным, но Энкель не улыбнулся и
тут.
Поддев штыком уголек, Варга старался прикурить от него
сигарету.
— Проклятый климат,— ворчал он между затяжками.—
Или пересыхает все до того, что мозги начинают шуршать от
каждой мысли, или отсыревает даже огонь... А у нас-то.
в Венгрии...— мечтательно проговорил он.
Сигарета затрещала и выбросила пучок искр.
Варга в испуге прикрыл усы и рассмеялся.
— Все фашистские козни... Петарды в табаке!
И рассмеялся опять. В противоположность Энкелю он мог
смеяться постоянно, по всякому поводу и в любых обстоятель-
ствах.
— Пойду поищу Зинна,— повторил он, когда наконец
удалось раскурить сигарету, и, подобрав концы накинутого на
плечи одеяла, вышел.
Его коротенькая фигура быстро исчезла из поля зрения
Энкеля, стоявшего у хижины и молча смотревшего на север,
стараясь восстановить в памяти сложный рельеф тех мест, по
которым предстояло итти бригаде. Он был ему хорошо знаком
по карте.
Ветреная и не по-весеннему холодная ночь заставила его
поднять воротник и засунуть руки в карманы. Он стоял, слу-
шал рокот горного потока, доносившийся так ясно, словно вода
бурлила вот тут, под самыми ногами, смотрел на звезды и Ду-
мал о печальном конце того, что еще недавно рисовалось им
всем, как преддверие победы. Они думали, что многое про-
стится их несчастной родине за то, что они, тельмановцы, во-
друзят свое знамя рядом с победным стягом Испанской рес-
публики... Тельмановцы! Сколько человеческих жизней!
Неповторимо сложных в своей ясности и простоте. Сколько
больших сердец! Тельман! Для многих из них он был олицетво-
рением самых светлых мечтаний о жизни, которая придет за
их победой,— он, носитель идей, завещанных Лениным, идей
Сталина... Он, знаменосец, которого они мысленно всегда
представляли себе идущим впереди их батальона...
В темноте послышались шаги, стук осыпающихся камней.
Энкель хотел было по привычке окликнуть идущего, но услы-
шал перебор гитары и хриплый голос Варги:
Товарищи, мы обнимаем вас,
Прощаемся с испанскими друзьями.
490
Возьмите наше боевое знамя,
Шагайте с ним в сраженье в добрый час
Во имя братства, что связало нас...
Из темноты вынырнул силуэт Варги.
— Посмотри-ка, что за инструмент.— И Варга придвинул
к самому лицу Энкеля гитару, на которой тускло поблескивала
инкрустация из перламутра.
...Два жарких года схваток и побед!
Мы с вами честно шли сквозь смерть и пламя.
В сердцах боев жестоких выжжен след.
И где могил любимых братьев нет!
Так жили мы, так умирали с вами...
Варга умолк, прислушиваясь к утихающему звону струн.
Негромко повторил:
И где могил любимых братьев нет!..
И Энкель так же тихо:
И горе у живых в груди теснится,
Нам незачем сегодня слез стыдиться...
А Варга неожиданно резко:
— Слез нет!.. Нет, и не будет!..
— Нет... не будет... А где Зинн и другие?
— Тащат своего цыпленка.
Варга исчез в хижине и через минуту сквозь звон гитары
весело крикнул:
— А ты знаешь, Людвиг, моего эскадрона прибыло! Они
ведут сюда еще и того чешского летчика Купку, которого, пом-
нишь, вытащили из воронки...— Он расхохотался.— Бедняга
тоже безлошадный, как и я. Говорит, что, как только вырвется
отсюда, раздобудет новый самолет и перелетит обратно
в Мадрид... Вообще говоря, неплохая идея, как ты думаешь?
— Вопрос о выводе добровольцев решен,— размеренно
произнес Энкель,— и мы не можем...
— Ты не можешь, а мы можем! — нетерпеливо крикнул
Варга.— Чорт нам помешает!.. Вернемся — и больше ни-
чего... Плевать на все комитеты! Только бы вывести отсюда
немцев, а там, честное слово, вернусь в Мадрид! Непременно
вернусь!
— Верхом? — иронически опросил Энкель.
— Чех возьмет меня с собою на самолете.
Пальцы Варги проворней забегали по струнам.
— Эх, нет Матраи!.. Без него не поется.
Из темноты хижины до Энкеля донесся жалобный гул от-
брошенной гитары. Он пожал плечами и сказал:
— Пожалуйста, минуту внимания, майор... Я изменяю
491
порядок движения бригады. Твои люди поведут лошадей с
больными.
В дверях выросла фигура Варги.
— Мы условились: эскадрон отходит последним. Мы при-
крываем тыл!
— Нет,— голос Энкеля звучал сухо,— последними идут
немцы.
— А что, по-твоему, мои кавалеристы...— начал было
Варга, однако Энкель, не повышая голоса, но так, что Варга
сразу замолчал, повторил:
— Последними идут тельмановцы... So!
Варга шумно вздохнул.
— «So», «so»! — передразнил он Энкеля.— Значит мы...
госпитальная команда?!
Он хотел рассмеяться, но на этот раз не смог.
Это был уже третий пограничный пункт, к которому фран-
цузские власти пересылали бригаду, отказываясь пропустить
ее через границу в каком-либо ином месте. И вот уже третьи
сутки, как бригада стояла перед этим пунктом. Полосатая
балка шлагбаума была опущена; в стороны, насколько хватал
глаз, тянулись цепи сенегальских стрелков, виднелись свеже-
отрытые пулеметные гнезда. Вдали, на открытой позиции, рас-
положилась артиллерийская батарея.
Истомленные горными переходами, лишенные подвоза про-
вианта, в износившейся обуви, ничем не защищенные от ноч-
ного холода, даже без возможности развести костры на без-
лесном каменистом плато, бойцы бригады с недоуменной гру-
стью смотрели на ощетинившуюся оружием границу Франции.
У сенегальцев был совсем нестрашный вид: забитые, жал-
кие в своих шинелях не по росту, в ботинках с загнувшимися
носами и в нелепых красных колпаках, они часами неподвижно
стояли под палящим солнцем. В их глазах было больше удив-
ления, чем угрозы.
Даррак, Лоран и другие французы пытались вступить
с ними в переговоры, но африканцы только скалили зубы и по-
спешно щелкали затворами. С испугу они могли и пустить
пулю...
Энкель и Зинн третьи сутки напрасно добивались возмож-
ности переговорить с французским комендантом. Он передавал
через пограничного жандарма, что очень сожалеет о задержке,
но еще не имеет надлежащих инструкций.
Солнце село за горы. Энкель, упрямо поддерживавший
в бригаде боевой порядок, лично проверил выдвинутые в сто-
роны посты сторожевого охранения. А на утро четвертых суток,
едва край солнца показался на востоке, посты, расположенные
к северо-востоку, донесли, что слышат приближение самоле-
492
тов. «Капрони» сделали три захода, сбрасывая бомбы и рас-
стреливая людей из пулеметов.
Не обращая внимания на ухавшие с разных сторон разрывы
и визг осколков, Варга подбежал к Зинну. Багровый от негодо-
вания, с топорщившимися усами, венгр крикнул:
— Посмотри!..
И показал туда, где на открытой вершине холма стояла
французская батарея. Зинн навел бинокль и увидел у пушек
группу французских офицеров. Они все были с биноклями в ру-
ках и, оживленно жестикулируя, обсуждали, повидимому, зре-
лище бомбежки бригада. Со всех сторон к этому наблюдатель-
ному пункту мчались верховые и автомобили.
— Знаешь,— в волнении произнес Варга,— мне кажется,
это они и вызвали «Капрони»!
— Все возможно.
— Посмотри, они чуть не приплясывают от удовольствия
после каждой бомбы! Если бы здесь могли появиться еще и
фашистские танки, те сволочи были бы в полном восторге.
— Ты не считаешь их за людей?
— Люди?!.— Варга плюнул.— Вот!.. Если бы они были
людьми, республика имела бы оружие. От них не требовалось
ни сантима,— только открытая граница. Они продали фаши-
стам и ее. Проклятые свиньи! Ты мне не веришь, я вижу. Идем
же...— И он увлек Зинна к группе бойцов, прижавшихся
к земле между двумя большими камнями.
Когда Зинн спрятался за один из этих камней, первое, что
он увидел, были большие, удивленно-испуганные глаза Дар-
рака.
— И эти негодяи называют себя французами! — сквозь зу-
бы пробормотал Даррак.
За его спиною раздался неторопливый, уверенный басок
каменщика Стила:
— Посмотри на их рожи — и ты поймешь все.
Увидев комиссара, Даррак поспешно сказал:
— Прошу вас, на одну минутку! — и потянулся к биноклю,
висевшему на груди Зинна. Он направил бинокль на ту же
группу французов, на которую показывал Зинну Варга. Он
смотрел не больше минуты.
— И это французы... это французы!..— растерянно по-
вторял он, опуская бинокль.
Лоран бидел, прижавшись спиною к камню и молча глядя
прямо перед собой.
Все так же неторопливо раздался голос Стила:
— А тебе, Лоран, это еще один урок: теперь ты видишь, что
если в Испании фашизм официально и носил итало-германскую
этикетку, то, содрав ее, ты мог бы найти еще довольно много
493
других названий — от французского до американского! Фа-
шизм, дружище,— это Германия Гитлера и Тиссена, Франция
Фландена и Шнейдера. Это Англия Чемберлена и Мосли...
Это, наконец, Америка Дюпона и Ванденгейма!..
— Тошно!.. Помолчи!..— крикнул Лоран.
— Эх ты, простота! Дай нам попасть во Францию...
— Я мечтаю об этом, мечтаю, мечтаю! — кричал Лоран.—
Дай нам только пробраться за эту проклятую полосу с черно-
мазыми — и ты увидишь, что такое Франция, ты увидишь...
В волнении он было поднялся, но Стил сильным рывком по-
садил его за камень.
Зинн перебежал к единственной палатке, сооруженной из
одеял. Здесь было жилище и штаб командующего бригадой.
Энкель стоял у палатки во весь рост и, что удивило Зинна,
тоже внимательно разглядывал в бинокль не удаляющиеся
итальянские самолеты, а .все ту же группу офицеров на фран-
цузской земле.
— Смотри,— сказал он, увидев Зинна,— они спешат
к холму даже на санитарных автомобилях, но ни одну из этих
машин они не подумали послать сюда!
Но Зинн его не слушал, он спешил организовать помощь
бойцам, раненным во время налета.
— Что я говорил? Ага! Что я говорил?! — услышал Энкель
торжествующий возглас Варги и, взглянув по направлению его
вытянутой руки, увидел на дороге, ведущей к пограничной за-
ставе, колонну конницы. Накинутые поверх мундиров бурнусы
развевались, подобно сотне знамен, за спинами всадников.
— Стоило им дождаться спектакля, который сами же они
и устроили,— захлебываясь, говорил Варга,— как они, пови-
димому, готовы открыть границу и выразить сожаление, что
опоздали на полчаса. О, это они сумеют сделать! Скоты, про-
клятые скоты!
— Меня интересует другое,— проговорил Энкель.— Чтобы
задержать нас, они не решились поставить на границе ни од-
ного французского пехотинца. Смотри: сенегальцы и спаги. Я
не удивляюсь, если следующих, кто идет за нами, здесь встре-
тит иностранный легион.
Между тем автомобиль, мчавшийся впереди конной колон-
ны, подъехал к пограничному столбу. Прибежал жандарм и при-
гласил Энкеля для переговоров с французским комендантом.
Переход мог состояться только на следующий день.
— Помяни мое слово,— сказал Варга.— Сегодня вечером
опять прилетят «Капрони»!
Энкель не спорил. Он отдал приказ рассредоточить людей
и надежно укрыть раненых.
Но оказалось, что на этот раз ошибся Варга. Вечером при-
494
летели не «Капрони», а «Юнкерсы». Они точно так же проде-
лали три захода и ушли безнаказанно, провожаемые прокля-
тиями добровольцев.
На следующее утро, ровно в десять тридцать — время, на-
значенное французами,— первые солдаты интернациональной
бригады (это были раненые французы из батальона Жореса)
ступили на землю нейтральной Франции. Собственно говоря,
про них нельзя было сказать, что ojih ступили на землю ро-
дины, так как ни один из них не был способен итти. Их носилки
лежали на плечах товарищей.
У пограничного столба даже самые слабые раненые при-
поднимались и сбрасывали к ногам французского офицера ле-
жавшую рядом с ними в носилках винтовку.
Офицер отмечал в списке имя солдата.
Рядом с ним стоял другой француз, небольшого роста,
с гладко зачесанными черными волосами на обнаженной го-
лове. Словно нечаянно отбившаяся прядка спускалась на висок,
почти скрывая резкий белый шрам.
Этот человек был в штатском. Он держал другой описок и
ставил в нем крестики. Он поставил крестики против имен Ци-
хауэра, Варги, Энкеля, Зинна и всех других немецких комму-
нистов...
И вот границу перешел последний солдат бригады — ее вре-
менный командир и начальник штаба Людвиг Энкель. Шлаг-
баум опустился. Французы приказали добровольцам по-
строиться побатальонно. По сторонам каждого батальона вы-'
тянулась конная цепочка спаги. Сверкнули обнаженные сабли.
Растерянные и злые добровольцы запылили по горячей дороге.
Теперь первым шел Людвиг Энкель. За ним, судорожно
ухватившись за ус, тяжело шагал кривыми ногами Варга. Про.
шло довольно много времени, пока он смог выдавить из себя
первую шутку. Но и она была больше похожа на старческую
воркотню.
Ехавший рядом с Варгою спаги ткнул его концом сабли
в плечо и что-то крикнул. Молодые добровольцы не поняли его
слов, но догадались, что говорить и смеяться воспрещается. А
те из старых солдат, кто нюхал порох двадцать лет назад, ра-
зобрали слова спаги:
— Tais toi, tu lai.. Moscovite!
И сразу перестало казаться удивительным то, чему они
удивлялись до сих пор: и сенегальцы, и колючая проволока, и
даже «Капрони» с «Юнкерсами». Их встречала не Франция
Жореса, имя которого было написано на знамени одного из ба-
тальонов бригады, а Франция Шнейдера и Боннэ, Петэна и
де ла Рокка...
Тут были люди двадцати одной национальности. Они
495
видели ремовских штурмовиков и эсесовцев Гиммлера; они ви-
дели карабинеров и чернорубашечников Муссолини; они видели
полузверей из румынской сигуранцы и польской дефензивы;
хеймверовцев и куклуксклановцев; они побывали в сотнях тю-
рем и концлагерей. Здесь они поняли еще, что такое фран-
цузские гардмобили.
Лагерь, в котором третью неделю содержали бригаду —
офицеров и солдат всех национальностей, здоровых и раненых,
молодых и старых,— представлял собою каменистый пустырь
без всякой растительности. Единственным, чего правительство
Франции не пожалело для своих вольнолюбивых гостей, была
колючая проволока. Она трижды обегала пустырь,— три вы-
соких ряда кольев, густо перевитых проволокой. Между этими
рядами расхаживали все те же гардмобили — существа в мун-
дирах и касках, утратившие человеческий образ и дар речи.
Они только рычали и угрожающе просовывали сквозь прово-
локу дула карабинов по малейшему поводу.
В лагере не было пригодного для больных жилья. Чтобы
укрыть от ночного холода раненых, офицеры отдали свои
одеяла.
В лагере не было воды. Чтобы наполнить котелки из мут-
ного ручейка, пересекавшего угол загородки, две тысячи чело-
век с утра до вечера стояли в очереди.
В лагере не было дров. Не на чем было сварить фунт го-
роху, выдававшегося на день на каждых четырех человек.
— Ну что, простота, ты все еще ничего не понял? — ирони-
чески спрашивал Стил Лорана каждое утро, когда они, раздев-
шис£, пытались вытряхнуть песок из складок одежды, куда он
набивался под ударами пронзительного ветра. Песок был везде:
в платье, в обуви, в волосах, в ушах, во рту. А так как воды
едва хватало для питья, то уже через несколько дней этот пе-
сок был настоящим бедствием. Он закупоривал поры, разъедал
кожу. Единицами насчитывались люди, у которых глаза не
были воспалены и не гноились.
Лорана, который уже многое понял, удивляло теперь дру-
гое.
— Ну, хорошо,— грустно говорил он,— я понимаю, что со
мною, французским подданным, они могут делать, что хотят...
— Ты еще не знаешь до конца, чего именно они хотят! —
вставлял Стил.
— Я понимаю, что они могут безнаказанно издеваться над
тельмановцами, за которых некому заступиться, над гарибаль-
дийцами, которым не с руки обращаться к Муссолини, но вы-то,
американцы, англичане, мексиканцы, швейцарцы, поляки и все
остальные?.. У каждого из вас есть родина. Америке, напри-
мер, стоило бы сказать слово...
496
Стил рассмеялся:
— А я, брат, вовсе не уверен, что это было бы за слово. Мо-
жет быть, и лучше, что она молчит.
Энкель и Зинн неутомимо писали во все организации, кото-
рые казались им мало-мальски подходящими адресатами: от
Красного креста до Комитета по невмешательству включи-
тельно. Но письма их и телеграммы оставались без ответа.
И они даже не знали, идут ли письма куда-нибудь дальше
французской комендатуры.
Издевательски медленно тянулась процедура, которую в ко-
мендатуре называли опросом желаний. Добровольцев по од-
ному вызывали в канцелярию и заставляли заполнять длинную
и бесцеремонно подробную анкету.
Только на исходе пятой недели у ворот лагеря появились
первые грузовики. Они забрали часть раненых и больных.
На следующий день, и через день, и еще несколько дней подряд,
пока грузовики и санитарные фургоны увозили больных, в ла-
гере происходила тщательная сортировка людей. Комендатура
делала вид, будто отбирает их в зависимости от того, куда
они хотят отправиться, но добровольцы заметили совсем
другое: немцев, австрийцев, итальянцев, часть венгров и саар-
цев — всех, в чьих анкетах значилось подданство стран фа-
шистской оси, комендатура отделяла от общей массы эвакуи-
руемых. Это вызывало подозрения. Зинн и Энкель протесто-
вали, но комендант даже не дал себе труда посмотреть в их
сторону. Тогда Зинн высказал свои опасения добровольцам.
По лагерю пробежал тревожный слух о том, что немецких и
итальянских товарищей намерены выдать фашистским властям.
В ту ночь бригада не спала. А утром в лагере вспыхнуло
восстание.
Нары нескольких жалких бараков оказались разобранными
на колья и доски; решетки окон превратились в железные
прутья. Под командою своих офицеров добровольцы атаковали
караулки. Беспорядочно отстреливающиеся мобили были мгно-
венно выброшены за ограду, и колонны добровольцев, словно
план сражения был разработан заранее, принялись за по-
стройку баррикад вокруг доставшихся им нескольких пулеме-
тов. Сунувшиеся было к лагерю отряды мобилей и жандармов
были быстро обращены в бегство восставшими интернациона-
листами. Двинутый против восставших полк сенегальцев залег
на подступах к лагерю, и когда политработники бригады объяс-
нили черным солдатам смысл событий, полк отказался стре-
лять в добровольцев. Растерявшиеся французские власти пре-
кратили попытки силой овладеть лагерем и вступили в пере-
говоры с восставшими. Из переговоров сразу же выяснилось,
что восстание не имеет никаких других целей, кроме гаранти-
S2. Поджигатели. 497
рования политической неприкосновенности всем добровольцам,
без различия национальности и партийной принадлежности.
В таких условиях открытие настоящих военных действий про-
тив тех, кто лицемерно был объявлен «гостями Франции», было
бы политическим скандалом таких масштабов, что на него не
решились даже французские министры. Из Парижа примча-.
лись «уполномоченные» правительства с заданием любою це-
ной замять дело. Они добились этого: сносная пища, медика-
менты для больных и гарантия честным словом правительства
личной неприкосновенности — это было все, что требовали ин-
тернированные.
Вокруг лагеря в один день вырос городок палаток, зады-
мили походные кухни. В ворота потянулась вереница окрест-
ных крестьян, женщин из ближних городов и даже парижанок,
несших добровольцам подарки — пищу, одежду, белье, книги.
Каждый нес, что мог.
На следующий же день наново началась процедура отбора.
На этот раз она протекала с лихорадочной быстротой.
В комендатуре снова появился маленький брюнет в штатском,
с белым шрамом на виске, которого писаря почтительно назы-
вали «мой капитан», но род службы которого знал только ко-
мендант, именовавший его наедине господином Анри.
На этот раз Анри привез с собою уже проверенные списки
немцев.
Он лично наблюдал за тем, как подали закрытые фургоны
и погрузили в них первую партию добровольцев. Среди них
были почти все офицеры: Энкель, Зинн, Цихауэр, Варга и де-
сятка три других.
Колонна машин с этой партией уже запылила по дороге на
север.
Нахмурившийся Лоран долго смотрел ей вслед покраснев-
шими глазами. Может быть, они и не были краснее, чем у дру-
гих, но Стилу показалось, что эльзасцу не по себе.
— Ну вот,— сказал каменщик,— теперь-то ты понял, не-
бось, все.
— Да,— тихо ответил Лоран и провел заскорузлой рукой
по лицу.— Пожалуй, я действительно все понял... Все до
конца!
9
Эгон Шверер отложил газеты и посмотрел на часы. Сомне-
ний не было: курьерский Вена — Берлин опаздывал. Это вос-
принималось пассажирами как настоящая катастрофа. Правда,
поезд мчался теперь так, что кельнеры, пронося между столи-
ками чашки с бульоном, выглядели настоящими эквилибри-
498
стами, «о лучшие намерения машиниста уже не могли помочь
делу. Всю дорогу поезд двигался, как в лихорадке. То он ча-
сами стоял в неположенных местах, то несся, как одержимый,
нагоняя потерянное время. Пресловутая пунктуальность импер-
ских дорог — предмет подражания всей Европы — полетела ко
всем чертям с первых же дней подготовки аншлюсса. Южные
линии были забиты воинскими эшелонами. На станциях
неистовствовали уполномоченные в коричневых и черных курт-
ках. Нервозная суета сбивала с толку железнодорожников,
терроризированных бандами штурмовых и охранных отрядов,
бесчисленными агентами явной и тайной полиции. Царили
хаос и неразбериха. Только у самой границы, в зоне, занятой
войсками, сохранялся относительный порядок.
Находясь в Вене, Эгон не предполагал, что все это приня-
ло такие размеры. Профаны могли поверить тому, что Третья
империя действительно намеревалась воевать за осуществле-
ние аншлюсса.
Эгон расплатился и перешел из ресторана в свой вагон.
Его сосед по купе сидел, обложившись газетами. Это был
чрезвычайно спокойный, не надоедавший разговорами адво-
кат, ехавший так же, как Эгон, от самой Вены. Его звали Алоиз
Трейчке. Он был специалистом по патентному праву и имел
бюро в Берлине. Очень деликатными намеками Трейчке дал
понять, что если Эгону понадобятся какие-либо справки по па-
тентам, по промышленности и тому подобным делам,— он все-
гда к его услугам. Установленная теперь связь с Веной позво-
лит ему ответить на любые вопросы. Эгон спрятал карточку
адвоката в карман.
При входе Эгона Трейчке молча подвинул ему часть своих
газет, и Эгон так же молча взял одну из них. Он и не заметил,
как заснул с газетою в руках.
Его разбудили толчки на стрелках. Мимо окон мелькали
дома. Внизу, по блестящему от недавнего дождя асфальту,
сновали автомобили,
Эгон без обычной радости окунулся в шумную толчею
вокзала.
Берлин казался особенно неприветливым после Вены, еще
не утратившей своей легкомысленной нарядности.
Эгон ехал с надеждой, что никого, кроме матери, дома не
будет. Но, к своему неудовольствию, попал прямо к завтраку.
Все оказались в сборе.
Эрнст сокрушался, что ему так и не удалось принять уча-
стие в «завоевании» Австрии. Генерал был тоже недоволен:
австрийский поход его не удовлетворял даже как обыкновен-
ные маневры. Не удалось испробовать ни одного вида воору-
32* 499
жения. С таким же успехом Австрию могли занять кухарки,
вооруженные суповыми ложками.
Эгон пробовал отмолчаться, но генерал интересовался,
как реагирует на аншлюсе средний австриец — интеллигент,
бюргер.
— Как всякий немец,— вставил свое слово Эрнст.— О том,
что происходит в Австрии, если это тебе самому недостаточно
известно, я дам тебе более точные сведения, чем наш уважае-
мый господин доктор.
— Ты был там? — иронически спросил генерал.
— А ты не слышал по радио музыку, сопровождавшую
триумфальное шествие фюрера?
— Каждая дивизия располагает, по крайней мере, тремя
оркестрами. Силами одного корпуса можно задать такой кон-
церт, что мертвые проснутся! — рассмеялся генерал, к очевид-
ному неудовольствию младшего сына.— Расскажи, Эгон, от-
кровенно, что видел.
Еще минуту назад Эгон не собирался поддерживать опас-
ную тему, но бахвальство Эрнста его рассердило.
— Если бы вы не ввели в Австрию своих полков, фюрер
никогда не вернулся бы на свою родину.
— Не говори глупостей, Эгон,— недовольно возразил ге-
нерал.— Австрия завершила свой исторический путь, вернув-
шись в состав великой Германской империи.
— Ни в одном учебнике истории не сказано, что Берлин
был когда-нибудь столицей этой империи.
— Не был, но будет,— запальчиво сказал Эрнст.— До-
вольно этих марксистских намеков!
— Мария-Терезия никогда не возбуждала подозрений
в причастности к марксизму,— сказал Эгон.— Между тем эта
дама во время войны тысяча семьсот восьмидесятого года за-
метила, что опасность, угрожающая Австрии, заключается не
столько в неблагоприятном для Австрии исходе войны, сколь-
ко в самом факте существования «прусского духа», который
не успокаивается, пока не уничтожает радость бытия там, где
он появляется. Она писала дословно так: «Я глубоко убежде-
на, что для Австрии самым худшим было бы попасть в лапы
Пруссии».
— Мой милый Эгон,— наставительно произнес генерал,—
эта старуха была не так глупа, как ты думаешь, а только
жадна. Тогда еще мог возникать вопрос: кто из двух—Австрия
или Пруссия — будет носительницей германизма. Живи она на
полтораста лет позже, этот вопрос для нее уже не возник бы.
— А мне кажется, что если бы оба ее последних канцлера
не были слизняками,— заметил Отто,— Австрия и теперь оста-
валась бы Австрией.
500
— Это зависело от Вены гораздо меньше, чем от Лондона,
Парижа и Ватикана,— возразил Эгон.
— К счастью, и там начали понимать, что им нужна силь-
ная Германия,— сказал Эрнст.
— Когда речь заходила о борьбе с Россией, Австрия .и
Пруссия тотчас забывали свои споры! — заключил генерал.—
Кто бы из нас двух ни спасал друг друга от напора славян-
ства — Австрия ли нас, или мы Австрию,— важно, что на
этом фронте мы должны быть вместе!
— Зачем же тогда нужен аншлюсе?
— Чтобы вдохнуть в австрийцев новый дух — дух новой
Германии! — сказал генерал.— Мое сознание и, я надеюсь,
сознание всякого порядочного немца уже не отделяет Вену от
Германии!.. А что думают венцы?
— Я был там слишком мало,— уклончиво начал было
Эгон, но неожиданно закончил: — Впрочем, достаточно, чтобы
понять: большинство нас ненавидит!
Генерал вздохнул:
— Да, это делается не сразу! Но Вена, небось, веселится:
концерты, опера?.. О, этот Штраус! Та-ра-рам-пам-пам...
— Венская консерватория закрыта. Музыканты перебиты
или сидят в тюрьмах. Бруно Вальтер вынужден был спастись
бегством, оставив в наших руках жену и дочь...
— Бруно Вальтер?.. Бруно Вальтер? — удивленно бормо-
тал генерал.
— Подчиняться его дирижерской палочке считали за ра-
дость лучшие оркестры мира,— пояснил Эгон.
— Мне стыдно слушать эту галиматью, папа! — резко ска-
зал Эрнст.— Пусть господин доктор не разводит здесь комму-
нистической пропаганды! Народу сейчас не до капельдудок!
Эгон не мог больше сдержаться.
— Народ! Какое право имеешь ты говорить о народе?..
Вы тащите народ на бойню, вы!..— Он задыхался.— Вас не
интересует искусство? Ладно. А венская медицинская школа?
Она дала миру такие имена, как Нейман и Фукс. Ее уничто-
жили. Те из деятелей, кто не кончил так называемым само-
убийством, сидят в концлагерях. Впрочем, что я тебе говорю
о Фуксе! Для тебя и это такой же пустой звук, как Вальтер!..
Но, может быть, ты знаешь, что такое крестьянин? Так вот,
австрийские крестьяне вилами встречают наших инспекторов
удоя. Они отказываются понять, как наше крестьянство до-
пустило введение наследственного двора.
— Мы им поможем стать понятливее! — сказал Эрнст.
— Ах, крестьянин тебя тоже не интересует? Это всего лишь
«сословие питания»? Его дело давать хлеб и мясо для ваших
отрядов и молчать? Так посмотри на промышленность,— нет,
501
нет, не на рабочих, а на самих фабрикантов. Чтобы подчинить
их себе, мы должны были снять австрийское руководство про-
мышленностью. Мы импортировали туда таких молодчиков,
как ты.
• Эрнст выскочил из-за стола.
— Я жалею, что не нахожусь там и не скручиваю их в ба-
раний рог!
— Еще бы, ты ведь боялся, что вам могут оказать сопро-
тивление! Конечно, лучше было сидеть пока здесь!
— Я не могу этого слушать! -
— Эрнст, мальчик, успокойся.— Фрау Шверер погладила
своего любимца по рукаву.— Эгги больше не будет! — Дро-
жащей рукой она протянула Эгону корзинку с печеньем.—
Это, конечно, не знаменитые венские булочки, но ты любил
мое печенье, сынок.
Эгон рассмеялся:
— Венцы, мама, вспоминают о своих булочках только во
сне.— Они снабжаются стандартным хлебом по таким же кар-
точкам, как берлинцы.
— Какой ужас! — вырвалось у фрау Шверер, но она тут
же спохватилась и испуганно посмотрела на Эрнста.
Эрнст решительно обратился к генералу:
— Мне бы очень хотелось, отец, чтобы Эгон не разводил
в нашем доме этой нелепой пропаганды. Если ты можешь
приказать это доктору — прикажи. Иначе мне придется поза-
ботиться об этом самому!
Фрау Шверер не решалась перебить Эрнста. В роли миро-
творца выступил генерал. Он увел Эгона к себе в кабинет и,
усадив в кресло, сказал:
— Давай условимся: гусей не дразнить. Особенно когда
они молоды и задиристы.
Генерал был с Эгоном ласковее, чем обычно. Старику хо-
телось поговорить откровенно. На службе такая возможность
была исключена. Дома говорить было не с кем. С тех пор как
Отто, покинув службу у Гаусса, стал его собственным адъютан.
том, генерал, в интересах дисциплины, прекратил обычные
утренние беседы с ним. Эрнст как собеседник ничего не стоил.
Эмма?.. При мысли о жене генерал насмешливо фыркнул.
Одним словом, он рассчитывал на разговор по душам со
старшим сыном, но вместо того, после первых же слов Эгона,
жестоко обрушился на пацифизм сына, назвал его трусом.
— Когда речь идет о войне, я действительно становлюсь
трусом,— согласился Эгон.— Самым настоящим трусом. Я же
знаю, что такое война!
— Будто я знаком с нею хуже тебя,— сказал генерал.—
Но я не устраиваю истерик, не кричу, как полоумный: «Долой
502
войну!» Только пройдя через это испытайие, немцы добьются
положения народа-господина.
— Народу этого не нужно. Дайте ему спокойно работать.
Наше поколение слишком хорошо знает, чего стоит война.
— Я тоже был на двух войнах!
— Таких, как ты, нужно держать взаперти! — вырвалось
у Эгона.
Шверер был потрясен: сын оскорблял его!
Старик нервно передернул плечами, точно его знобило.
— Странное поколение! У нас не было таких противоре-
чий... Вы разделились на два непримиримых лагеря. Когда вы
встретитесь, это будет хуже войны... А ведь вы — родные
братья. Почему это, мой мальчик?
— Я и Эрнст? Мы же как люди разных веков. В мое время
Германию трясла лихорадка войны и в ней загоралось пламя
революции. В такой температуре открываются глаза на мно-
гое. А он не знает ничего, кроме трескотни господина «нацио-
нального барабанщика»! Это для него лучшая музыка в мире.
Генерал остановил его движением руки:
— Договорим после обеда.
Стрелка хронометра подошла к делению, когда, как обыч-
но, открылась дверь кабинета и Отто доложил, что машина
ждет. Отто хорошо знал свое адъютантское дело. Школа Гаус-
са не пропала даром. Правда, с отцом нужно было быть еще
более пунктуальным. Между ними не осталось прежних дру-
жеских отношений,— они стали строго официальными, но Отто
это не пугало. У него были основания мириться с неудобства-
ми своего положения.
Еще раз кивнув Эгону, генерал в сопровождении Отто по-
кинул кабинет.
Эгон остался один. Он пробовал понять отца и не мог.
Решил пойти к матери, чтобы расспросить об отце.
В столовой ее не было. В примыкающей к столовой гости-
ной тоже царила тишина. Ступая по ковру, Эгон ощущал
успокаивающую беззвучность своих шагов. Дойдя до дверей
спальни, Эгон остановился. Через приотворенную дверь, прямо
против себя, он увидел большое зеркало и в зеркале Эрнста.
Молодой человек не мог его заметить. Эгон видел, как Эрнст
торопливо подошел к туалету фрау Шверер и открыл шкатул-
ку. Эгон знал, что в этой шкатулке мать’ хранила драгоцен-
ности. Порывшись в ней, Эрнст что-то взял и опустил себе
в карман.
Не помня себя, ничего не видя перед собой, Эгон шагнул
в спальню. Но через мгновение, когда он снова обрел способ-
ность видеть и соображать, Эрнст уже спокойно закуривал
сигарету.
503
— Ты тоже к маме, господин доктор? — спросил он
Эгона.— Ее нет дома. Кури!..
Эгон с отвращением оттолкнул протянутую Эрнстом ко-
робку и поспешно вышел.
Эрнст нагнулся и спокойно собрал рассыпавшиеся по ковру
сигареты.
10
Всю дорогу от Берлина Эгон не мог отделаться от ощуще-
ния физической нечистоты. Стоило закрыть глаза, как встава-
ла фигура Эрнста в тесной рамке зеркала.
Он неторопливо вышел на вокзальную площадь Любека.
Вещи были сданы комиссионеру для доставки в Травемюнде.
Эгон был свободен.
Вокзальная площадь в Любеке невелика, но Эгону показа-
лось, что здесь необычайно много воздуха и света. Он любил
ее, как и весь этот старый город. Каждый раз, проезжая его,
Эгон воображал себя за пределами Третьей империи. Он хо-
рошо понимал, что это ложное впечатление случайного проез-
жего, не заглядывающего за двери домов, не задающего вопро-
сов прохожим. Но с него было достаточно того, что внешне
эти узкие, темные улицы сохранили неприкосновенным облик
его любимой старой родины. Он нарочно не задумывался над
тем, что делалось за толстыми стенами домов. Глаз берлинца
отдыхал на благородных готических фасадах города, накры-
тых высокими шатрами черепичных крыш.
Было хорошо итти, не думая о том, почему так тихи и
пустынны улицы, не замечая очередей у продовольственных
лавок, нищих на паперти кафедрального собора, молчаливых
групп безработных на скамейках набережной против соляных
амбаров...
Миновав темную арку крепостных ворот, Эгон вошел
в просторный квадрат рынка. Можно было не обращать внима-
ния на то, что вывески на большинстве лавок унифицированы
и принадлежат одной и той же фирме. Хотелось видеть только
вот такие, как этот сапог, протянутый чугунным кронштейном
на середину тротуара. Правда, их осталось совсем мало. Но
какие-то упрямые последыши потомственных ремесленников,
видимо, решили умереть на постах предков, пронесших свое
дело через восемь веков вольного города. Крупным фирмам не
сразу удавалось сломить упорство мелкого торгового и ремес-
ленного люда.
Эгон зашел в пивной зал. Из-за толстой кованой решетки
пивной была видна приземистая аркада и круглые высокие
шпили старой ратуши. Но пиво стало плохим; за резною
504
перегородкой с цветными стеклышками, разделявшей пив-
ную на две комнаты, слышались полупьяные выкрики, слиш-
ком хорошо знакомые всякому подданному коричневого госу-
дарства.
Эгон с досадою расплатился и пошел на Хольстенштрассе.
Там .находилась небольшая лавка старого Германна: кон-
торские принадлежности, открытки, книги, табак.
На дребезжащий звонок медного колокольчика вышла
фрау Германн. Эгон был здесь не совсем обычным покупате-
лем и знал, на какой прием может рассчитывать, особенно
после длительной отлучки. Но с первых же слов хозяйки о»
уловил неладное. Разговорчивая и веселая старушка была
необычно сдержанна. Когда Эгон спросил о здоровье ее мужа,
она расплакалась:
— Тсс... тсс, господин доктор! С ним очень плохо... Вы
напрасно зашли сюда!
Вопросы были лишними. Эгон понял все: хозяин арестован.
За лавкой наблюдают. Он действительно зря зашел. Здесь,
в Любеке, не так много приезжих, чтобы их нельзя было сразу
отличить от своих. Но раз уж он был здесь...
— Эльза?!
— Она на работе.
Ну, если после ареста отца Эльзу не уволили с авиацион-
ного завода, значит дело не так уж плохо. Эгон попробовал
утешить старушку. Но трудно было найти слова для человека,
который не хуже его знал, что такое гестапо.
Эгон понимал, что едва ли можно выбраться отсюда так,
чтобы никто не видел. Он никогда не занимался конспирацией,
но знал, что если есть наблюдение, то ведется оно за всеми
входами. Не в его интересах было войти в одну дверь и выйти
в другую.
Стараясь казаться спокойным, он купил ящик сигар, пачку
почтовой бумаги. Фрау Германн не поверила. глазам, когда
Эгон отложил себе несколько открыток с портретами фюрера
и министров и выбрал целую серию фашистских брошюр. Она
была в курсе дел своего бедного мужа и знала, что тот по
секрету снабжал доктора Шверера заграничными книжками.
О, это были только романы немецких писателей, раньше сво-
бодно продававшиеся в каждом киоске! Но теперь их приходи-
лось получать через матросов, возвращавшихся из заграничных
плаваний. Это всего лишь книги Генриха Манна, Бруно
Франка, Бруно Фрея, но раз их запретили продавать — значит,
запретили. Сколько раз она говорила мужу: брось это дело.
Вот и расплата... Старик хотел заработать несколько лишних
марок. Так трудно стало жить! Мало кто покупает эти пор-
треты и брошюры в коричневых обложках. Чего доброго, люди
505
•от безденежья скоро перестанут курить! Чем же торговать,
-окажите, пожалуйста? Разве это уже такое преступление, что
старик купил у матросов несколько томиков немецких рома-
нистов? Ведь их авторы — немцы!
Слезы фрау Германн падали в ящичек конторки, когда она
•отсчитывала Эгону сдачу. Он вышел на улицу, держа на виду
незавернутые книжки в коричневых переплетах.
Дома Эгон долго стоял под душем. Ему казалось, что если
юн хорошенько не смоет с себя нечто невидимое, но клейкое п
нечистое, видение Эрнста в рамке зеркала не оставит его
никогда.
Среди накопившейся почты Эгон нашел короткое письмо
без подписи. Он машинально взглянул на него, не собираясь
читать, но то, что он увидел, было так оглушающе страшно,
что он в бессилии упал в кресло и просидел неподвижно, пока
не вошла экономка.
Экономка таинственно сообщила, что какой-то мужчина
несколько раз справлялся об Эгоне. Незнакомец не назвал себя
и даже — голос экономки упал до едва различимого шо-
пота — просил не говорить о том, что был.
— Когда он приходил? — спросил с напускным спокой-
ствием Эгон, хотя ему стало не по себе.
— Всегда вечером, когда бывало уже темно.
Экономка многозначительно подняла жидкие брови. Эгону
.мучительно хотелось расспросить подробней, но что-то удер-
живало его. Он не знал за этой женщиной ничего дурного, и
тем не менее все в ней отталкивало его. Ему казалось, что под
ее внешним благообразием скрывается существо злое и
враждебное. Он и сам не мог бы точно сказать, откуда в нем
эта неприязнь, но она была и оставалась непреодолимой, не-
смотря на доводы разума. Глупо было бы, в самом деле, до-
пустить, что он, взрослый и уравновешенный человек, ненави-
дел старуху только за то, что видел однажды, как она меняла
чепец на аккуратно причесанных волосах парика, держа его
на коленях. С -оголенным, желтым и блестящим черепом,
остроносая и морщинистая, она выглядела злым сказочным су-
ществом. Кружево воротника вокруг жилистой шеи делало ее
похожей на грифа.
Эгон с неприязнью посмотрел на экономку.
— И вы не помните, как он выглядел?
— Я говорю вам, господин доктор: он приходил по ночам.
Она обиженно подобрала злые, тонкие губы.
Эгон понял: Германн давал показания. Интерес к эмигрант-
ской литературе мог дорого обойтись клиентам старика.
Как только удалось отделаться от экономки, Эгон перерыл
книжные полки и отобрал всю сомнительную литературу.
:об
Когда стемнело, он вынес пачку книг и бросил в Траве.
На видных местах он разложил коричневые книжки, куп-
ленные у фрау Германн.
Было около одиннадцати вечера, когда появилась экономка.
— Он пришел...
— С ним кто-нибудь есть?
— Пока никого,— многозначительно ответила она.
— Ну что же, впустите.
— Он не желает снимать пальто.
— Если таковы его привычки...
Посетитель вошел и тотчас затворил за собою дверь, оста-
вив за нею разочарованную экономку.
Воротник пальто был у гостя поднят. Поля шляпы опущены
на лицо. Прежде чем Эгон мог разобрать его черты, гость вы-
глянул за дверь и строго сказал экономке:
— Не ближе десяти шагов от двери, уважаемая. Понятно?
Ну, раз-два!
Голос был хорошо знаком Эгону. Эгон радостно крикнул:
— О, это вы, Франц!.. Знаете, за кого я вас принял?
Лемке приложил палец к губам и негромко сказал:
— Франца Лемке пока не существует. Я — Курц!
При виде разложенных всюду коричневых книжек Лемке-
Курц рассмеялся:
— Вы думаете обмануть их этим? Если бы кошки были так
наивны, мышки могли бы спать спокойно.
— Чашку кофе, Франц? Может быть, поесть?
— С удовольствием,— сказал Лемке, но тут же спохва-
тился: — Для ужина нужны услуги экономки? Тогда отставить.
— Кажется, в ее представлении вы — полицейский агент.
— Это хорошо!
Эгон собрал ужин из того, что было под рукой.
— Картофельный пудинг будете есть?
— Почему бы нет?.. Для фюрера это плохая шутка исто-
рии: опять кригскартофель!
— Наше поколение знает, чем это кончится... Давно здесь?
— Не очень.
— Появление здесь связано с риском?
— У меня за кормой чисто. Посещая вас, я могу испортить
себе репутацию.
— Посещая меня?
— Если дядюшка Германн скажет больше, чем нужно.
Эгон положил Лемке руку на плечо:
— Как хорошо, что вы здесь!
— Если б вы не были в отлучке, мы увиделись бы давно.
Вы принесли бы нам пользу...
— Кому «вам»?
507
— Нам... Вы сами понимаете!
При этих словах Эгон испуганно посмотрел на дверь и хо-
тел выглянуть в коридор. Лемке остановил его и приотворил
дверь сам. Все было в порядке: экономка не решилась подслу-
шивать.
— С полицией шутки плохи! — Лемке кивнул на висящий
на спинке стула пиджак Эгона: — Вот что было нам нужно.
Эгон не понял.
— Отличная почтовая сумка,— пояснил Лемке.
— Она к вашим услугам!
— К сожалению, поздно, доктор! Мне пора исчезнуть.
— Куда?
- В Берлин.
— Плохое место.
— Да. Очень сильно проветривается. Можно схватить на-
сморк...
— Без вас я не могу быть тут полезен?.. Хотя бы в каче-
стве почтовой сумки?
— Теперь вы не слишком надежный почтальон. Именно по-
этому-то я к вам и пришел, рискуя дурным знакомством. Лучше
вам куда-нибудь уехать!
— Я только что из Австрии.
— Знаю.
— При желании, конечно, я мог бы туда вернуться.
— Гиммлер там, как дома. Вам полезно на некоторое время
убраться за пределы нашего рая.
— Едва ли осуществимо.
— Ваша фирма посылает экспертов в Чехословакию. Я бы
советовал вам как можно скорей...
— Мне что-нибудь угрожает? — спросил Эгон.
— Что может угрожать читателю нелегальных романов?
На вас заведут карточку. Вы утратите чистоту репутации. А
она-может нам пригодиться.
— Я рассчитывал немного отдохнуть...
Лемке состроил лукавую мину и многозначительно сказал:
— Вы были бы там с фройлейн Германн.
— С Эльзой?
Лицо Эгона говорило больше, чем если бы он стал выражать
свое отношение к этому предложению словами самого гнев-
ного возмущения. Наконец он с отвращением проговорил:
— И обязанности фройлейн Эльзы заключались бы в
наблюдении за мной.
От неожиданности Лемке сел и молча уставился на Эгона.
— Фройлейн Эльза работает в этом почтенном учрежде-
нии,— повторил Эгон.
— Такие вещи не сообщаются случайным знакомым.
508
Эгон долго сидел неподвижно, опустив голову. Потом до-
стал из стола конверт и бросил перед Лемке. Тот с удивлением
прочел анонимное письмо, разоблачавшее Эльзу Германн как
агента гестапо при Эгоне.
Лемке ласково тронул Эгона за плечо и попытался сказать
несколько слов утешения. Но тут он увидел, что они звучат во-
все неубедительно: если в анонимке сказана правда — она от-
вратительна. Франц постарался переменить разговор.
— Что бы вы сказали, доктор, если бы я попросил от вас
услуги, требующей большого мужества?
— Не думайте, Франц, что я перестал быть мужчиной...
— Товарищи вас знают.
— Вы преувеличиваете, Франц.
— Если в те тяжелые годы капитан Шверер мог не выдать
своего механика Лемке, то можете ли вы не быть мне другом
теперь? Настали трудные времена для Германии, доктор.
На стороне разбойников в черных мундирах—сила государствен-
ного аппарата. Это так, но не нужно это переоценивать. Наша
задача — помочь народу в борьбе против наци, как бы трудна
она ни была.
— Она еще не кажется вам безнадежной? — спросил Эгон.
— Мы не так легко теряем надежду, доктор!
— Но ведь ваша партия потерпела .поражение, она пере-
стала существовать.
— Уйти в подполье еще не -значит быть разгромленным.
Эгон в сомнении покачал головой:
— Боюсь, что наименее сознательная масса переходит на
сторону других вождей.
— Нельзя закрывать глаза на то, что мы имеем дело с очень
ловким врагом. Еще одна-две таких бескровных победы, как
Рейнская область, как Австрия, и Германия повернет за Гитле-
ром. Мы готовы к этому.
— На что же вы надеетесь?
— Кто же поверит, что народ, родивший Маркса и Энгель-
са, Либкнехта и Тельмана, безнадежен? Он может заболеть...
— Длительно и тяжело,— вставил Эгон.
— Но как бы ни была ужасна бездна, в которую Гитлер
ввергнет Германию, кризис и выздоровление наступят!
Было уже поздно, когда Лемке собрался уходить. Перед тем
как проститься, он спросил:
— Вы помните мою профессию, доктор?
— Бывало вы так часто повторяли мне, что ваша мечта —
вернуться к фрезерному станку... Забыть это просто невоз-
можно,— с добродушной усмешкой сказал Эгон.
— Нет, нет! — поспешно перебил его Лемке.— Я говорю
о той профессии, которой обучила меня война.
509
— Когда-то вы были самым исправным шофером в Герма-
нии,— улыбнулся Эгон.
— И вы могли бы рекомендовать меня кому-нибудь?
Лемке посмотрел в глаза Эгону.
— Охотно, но кому?
— Мне хотелось бы работать у вашего отца.
— Вы не хуже меня знаете, какому просвечиванию под-
вергнется человек, желающий возить генерала фон Шверера.
— Я никогда не решился бы просить, если бы не был уве-
рен в том, что не могу вас скомпрометировать. Я уже сказал
вам: за кормой у Бодо Курца чисто, как у самого густопсово-
го наци.
Эгон молча протянул Лемке руку.
Уходя, Лемке увидел экономку в прихожей. Она мирно
спала на стуле.
— Заприте дверь, тетушка. И вот что... Я еще зайду кое
о чем с вами потолковать. Но,— голос его сделался строгим,—
смотрите, ни звука о том, что я был. Понятно?
Только когда сигара стала жечь губы, Эгон очнулся. Злоб-
но швырнул окурок и налил себе вина. Выпил все, что оста-
лось в бутылке. Эльза?! А это не может быть клеветой?.. Он
не может, не хочет поверить! Нет, он не верит!.. Эльза! Какой
бред!..
Он решил больше не думать об этом, но и сам не заметил,
как через минуту мысли вернулись к тому же. Зачем Эльзе
быть с ними? Она разумная девушка.
Эгон с треском отбросил крышку рояля и ударил по кла-
вишам. Бурю листовского отчаяния сменил экстатический ритм
равелевского «Болеро». Эгон любил его. Кто пляшет его теперь
на окровавленных полях Андалузии, на руинах Мадрида? Не
служит ли знойное пение флейт маршем для мавров, бредущих
по выжженным плоскогорьям Кастилии? Эта музыка должна
быть им понятна... Об африканских песках, о шаге караванов,
о тенистой ласке оазисов поют флейты под мерный аккомпане-
мент барабана... За звоном струн рояля Эгон слышит оркестр.
Пальцы ударяют все медленней. Танец становится маршем
варваров... Мавры идут расстреливать Европу! Европа!1
Эльза!.. Эльза!..
Францу Лемке так редко удавалось бывать дома, что те-
перь, во время этого приезда в Любек, он не без труда прино-
равливался к жизни, которую приходилось вести его жене.
Из типографии она приходила поздно ночью, а иногда и под
утро, если цензура «наводила порядок» в полосе объявлений. Все
510
содержание открытой немецкой прессы было давно и доста-
точно надежно «унифицировано» ведомством Геббельса, и>
единственным местом, где немцы могли дать свободу своему
перу, была последняя полоса газеты: на ней печатались объ-
явления. Но именно эта-то полоса и доставляла больше всего
хлопот наборщице Кларе Буш, так как даже в объявлениях
цензура искала подвоха и заставляла переделывать их по де-
сять раз.
Иногда у Клары даже нехватало сил хорошенько вымыть
на работе руки, и она приходила домой с пальцами, перепач-
канными краской и пахнущими скипидаром. Но это не мешало
Францу с нежностью подносить ее руки к губам и ласково
гладить ей пальцы, пока Клара отдыхала в старом, потрепан-
ном кресле те несколько минут, что закипал электрический'
чайник. Потом Франц доставал тщательно завернутую в бу-
магу, для сохранения тепла, кастрюльку с ужином и заботли-
во, как нянька, ухаживал за усталой женщиной.
Было бы ошибкою думать, что сам он бывал в это время
свеж и полон сил. Ночные передачи «Свободной Германии»,
утомительные путешествия в окрестности Любека, где был
скрыт передатчик, постоянное напряжение нервов из-за
слежки — все это требовало огромных душевных и физических
сил. Только такой крепкий человек, как Франц, мог после всего-
этого терпеливо сидеть над книгою, в ожидании, пока вернет-
ся жена, готовить ужин, заниматься домашними делами.
Частенько он откладывал книгу, и мысли его вертелись во-
круг того, что предстояло завтра: получение через жену неле-
гальной информации от руководящего партийного центра, не-
легкая и опасная задача хранения этой информации до вечера,
поездка в лес под Любеком, радиопередача... Передачи не
были обычной партийной нагрузкой Лемке. Их поручили ему
вести по той причине, что заболел товарищ, работавший с Кла-
рой. Работа эта нравилась Францу, и он охотно променял бы-
ла нее беспокойную, в постоянном движении жизнь, которую*
ему приходилось вести до того. Товарищ, через которого он
теперь поддерживал связь с руководством подполья, сказал
Лемке, что, по всей вероятности, ему теперь придется вплот-
ную заняться «Свободной Германией». Но из этого вовсе не
следовало, что удастся побыть с женой: ведь именно теперь-то
и пришло время перебросить передатчик в другое место, чтобы*
не дать фашистам запеленговать его. Лемке был старым сол-
датом партии, и вопросы личных интересов и желаний давно
уже стали для него вопросами второй очереди. Не так было
в те времена, когда партия была легальной! Да, в те времена
открытой партийной работы, открытой борьбы счастливо со-
вмещалась партийная деятельность с личной жизнью.
511
Лемке отлично знал, что Кларе не легче, чем ему, хотя
никогда не слышал от нее ни одной жалобы, не замечал
тени недовольства. Вот только худела она не по дням, а по
часам...
Услышав, что в двери повернулся ключ, Франц включил
электрический чайник и пошел навстречу жене.
Он одним взглядом охватил всю ее фигуру, лицо. Боже мой,
как хорошо он знал это маленькое, такое хрупкое на вид, но
полное такой необыкновенной силы тело! Как он любил ка-
ждую черточку этого бледного, худого лица с такими большими
и такими синими глазами, что в каждый из них можно было
глядеть, как в бездонную глубину целого неба! Как он любил,
положив ей на затылок руки, почувствовать в них теплоту туго
заплетенных в косы волос! Он любил всю ее: от кончиков паль-
цев, наверно жестоко прозябших в плохоньких перчатках, до
этого вот такого прямого, такого белого и такого милого про-
бора на голове, который он сейчас поцелует... Лемке не могла
обмануть улыбка, которую Клара поспешила изобразить на
своем лице, едва завидев его. По глубокой морщине вокруг
рта, по всем ее движениям он угадывал усталость. Как всегда,
усадив жену в кресло, он держал ее руку в своей, предоставив
ей медленно выкладывать новости, которые удалось узнать на
работе.
Несмотря на то, что коммунистическая партия была загнана
гитлеровцами в глубокое подполье, несмотря на жестокие ре-
прессии, угрожавшие каждому, на кого падало подозрение
в принадлежности к ее рядам, коммунисты ни на день, ни на
час не прерывали борьбы. Больше того, партия крепла органи-
зационно; ее люди закалялись, они приспосабливались к тя-
желым условиям подпольной работы, под постоянным при-
стальным наблюдением тысяч шпиков и доносчиков. В лицо
и по имени члены партии знали только тех нескольких товари-
щей, которые составляли их группу, но от этого связь между
организациями не ослабевала, информация оставалась регу-
лярной, директивы от подпольных центров руководства были
точны, ясны и своевременны.
Клара Буш была одним из тех звеньев партийной связи,
через которые поступала информация для подпольного пере-
датчика «Свободная Германия». Поэтому она почти всегда
была в курсе жизни партии, в курсе очередных задач, которые
нужно было решать в борьбе с гитлеровской пропагандой чело-
веконенавистничества, с нараставшими усилиями фашистских
банд разжечь вторую мировую войну. Это были задачи огром-
ной политической важности, и скромная наборщица Клара
Буш чувствовала всю ответственность, лежавшую на ее пле-
чах, перед партией, перед всем трудовым народом Германии.
512
Пока Клара, с неохотой очень усталого человека, ела и
пила чай, Лемке рассказал ей о визите к Эгону Швереру.
— Мне очень хотелось бы восстановить его душевный
мир,— сказал он в заключение,— ио я не знаю, как это сде-
лать.
Клара, подумав, ответила:
— Надеюсь, мне удастся установить, действительно ли
Эльза Германн доносчица. У нас есть свои люди на заводе.
— Я был бы тебе очень благодарен.
— Этот Шверер нужен нам?
— Он мой старый знакомый и вполне честный человек.
— Ах, не верю я в друзей... с того берега.
— В том-то и дело, что он не на том берегу.
— На нашем? — она усмехнулась.— Не поверю.
— Он — между берегами.
— Значит, утонет!
— Его нужно вытащить, и вытащить к нам.
— Подумаешь, ценность! Интеллигентский путаник!
— Поможем ему распутать путаницу...
— Разве я возражаю!.. Хорошо, я узнаю все про Эльзу
Германн.— С этими словами Клара встала из-за стола, и ее
взгляд остановился на лежавшей на краю его книге в дешевом
стандартном переплете евангелия. В глазах Клары мелькнуло
беспокойство.— Зачем ты ее вынул? — И она с еще большим
беспокойством перевела взгляд на угол пола: там был тайник,
в котором она хранила кое-какую литературу.
— Потому, что, во-первых, мне захотелось это перечитать,
а во-вторых, тебе не следует держать это дома, и, в-третьих,
я беру это с собой.
— Мне не следует хранить, а тебе можно взять с со-
бой? — Она покачала головой.
Франц поднял переплет евангелия и скользнул взглядом по
заглавию: «Анри Барбюс. Сталин». Потом перебросил листки
до заложенного места и, удерживая его пальцем, сказал:
— Сегодня утром мы с тобою говорили о том, что .можно
противопоставить крикливому вранью Геббельса, когда речь
заходит о так называемых «национальных» интересах Герма-
нии. Я убежден, что народ и сам скоро разберется в том, кто
с ним, кто против него. Не верить в это — значит не верить
в творческие способности масс. И могу тебя уверить: эти твор-
ческие способности родят идеи — ясные и безошибочные, ко-
торые укажут народам путь: вперед, только вперед, с нами!
— Я очень боюсь, что тем временем может разразиться
война.
— Устами Барбюса передовая Франция говорит: «Если раз-
разится война, СССР будет защищаться,— он будет защищать
33. Поджигатели.
513
себя и все будущее человечества, представителем которого он
является. Война эта охватит весь мир и в очень многих пунк-
тах из империалистической превратится в революционную, в
гражданскую. Это не столько политическая заповедь партии,
сколько историческая необходимость».
— Да, это верно,— проговорила Клара.— Каким счастьем
было бы, если бы и мы могли от имени всей трудовой Герма-
нии так же сказать: мы знаем свое место в предстоящей схватке.
— Да, это было бы счастьем,— согласился Франц и, по-
дойдя к Кларе, обнял ее за плечи,— тогда мы могли бы пря-
мо смотреть в глаза всему миру. Но что бы ни таило в себе
для нас будущее, мы в нем уверены. Победим мы, комму-
нисты,— с нами Сталин!..
11
На другой день, приехав на завод, Эгон с головой ушел
а дела. Отчет о поездке в Австрию занял несколько дней. Те-
перь дирекция не скрывала, что вопрос о передаче австрийского
авиационного завода немцам был решен задолго до оккупации.
Эгон не заглядывал в проектное бюро, чтобы не встретиться
с Эльзой. Она напрасно задерживалась там на лишние полчаса.
Придя на работу, он здоровался с нею таким же сдержан-
ным кивком, каким приветствовал остальных сослуживцев.
К тому времени, когда служащим было положено расходиться,
его уже не бывало в комнате. Эльза опять ждала напрасно.
О том, чего стоило Эгону это упорство, знал только рояль.
Внезапно Эгон закрывал инструмент и садился за письменный
стол. От нот — к интегралам. От симфоний — к теории упруго-
сти. Зарывался в расчеты. Работал с ожесточением...
Экономка подала письмо. Городская почта. Почерк Эльзы.
Эгон почти со страхом бросил конверт на стол. Попытался
снова уйти в работу. Он прижал верхний лист расчета лога-
рифмической линейкой. Пальцы ласкали белизну ее граней,
такую .же гладкую и прохладную, как клавиши.
Потянуло к роялю. Эгон встал. На глаза попался конверт.
Эгон взял его, подержал, выдвинул корзину для бумаги и...
вскрыл письмо.
Эльза была обеспокоена его отдалением. Она была огор-
чена. Она плакала. Каким жестоким нужно быть, чтобы так
вести себя. Она думала, что догадалась: он завел себе в этой
Австрии другую девушку!..
Эгон с трудом разбирался в овладевающих им чувствах.
Ложь, цинизм шпионки? Или он совершил ошибку, поверив
грязной анонимке? Так легко позволить разбить свою веру
в любимую девушку!
514
«Если ты не придешь завтра вечером, я буду знать, что де-
лать. Я не могу пережить нашу любовь».
Нашу любовь, нашу любовь!..
Он напрасно пытался понять, как это могло случиться
с Эльзой...
Эльза тоже ничего не понимала в происходящем. Вся ее
жизнь спуталась,— с того самого времени, как на их заводе
появился доктор Шверер. Серьезный, но живой человек, так
мало похожий на ее прежних знакомых, он очень нравился ей.
Эльзе хотелось принарядиться, а денег не было. Торговля от-
ца шла все хуже. Служба на заводе едва кормила.
Доктор Шверер стал ухаживать за нею. Шаррфюрер завод-
ской нацистской организации, заметив ее близость со Швере-
ром, предложил ей помощь: она не должна быть плохо одетой,
когда за ней ухаживает видный специалист. Организация даст
ей денег на личные расходы. Пусть она сблизится с доктором
Шверером и получает свое счастье. Шаррфюрер поставил
единственное условие: доктор Шверер не должен и подозре-
вать, что Эльза получает деньги от организации.
Эльза не сразу поняла, что шаррфюрер Шлюзинг выпыты-
вает у нее такие подробности жизни Эгона, которые могут
интересовать только полицию. Заподозрив дурное, она на-
отрез отказалась шпионить за Эгоном. Эльзу пытались
припереть к стене угрозами написать Эгону, что она сотруд-
ница гестапо.
У нее нехватало мужества самой сказать ему обо всем. Узел
запутывался. Арестовали отца за распространение нелегаль-
ной литературы...
Все это было выше ее сил. Промучившись несколько дней,
Эльза пришла к решению: как только Эгон приедет, сказать
ему все. Но когда он вернулся, Эльза с первого взгляда по-
няла: он не тот, что был, он не хочет ее знать. Но истинная
причина перемены не приходила ей в голову. Наконец она ре-
шилась написать Эгону.
И вот ее письмо, с буквами, расплывшимися от слез, в ру-
ке Эгона. Медленно, через силу разорвал он его, сложил клоч-
ки и снова разорвал. Клочки бумаги, как хлопья снега, усы-
пали пол вокруг кресла...
Дни шли тяжелые, длинные, томительные. Как только кон-1
чалась работа, Эгон спешил домой. Вечерами он не выходил,
боясь, что Лемке может прийти и не застать его. Видеть
Лемке стало главным желанием Эгона.
Наконец однажды вечером экономка с прежней таинствен-
ностью сообщила:
— Он!..
Едва поздоровавшись, Лемке первый заговорил об Эльзе1:
33*
515
— То, что я узнал, нужно проверить еще и еще раз, но
надеюсь, что так оно и есть: анонимка — ложь, она послана
Шлюзингом. Пока я еще не знаю, зачем это ему понадоби-
лось, но узнаю и это...
Эгон молча отвернулся и отошел к окну. Лемке сделал вид,
•что очень занят раскуриванием отсыревшей папиросы.
Эгона с нетерпением ждали на заводе. Из Берлина приехал
начальник снабжения воздушных сил генерал Бурхард с на-
чальником своего штаба полковником Рорбахом, в сопровож-
дении военных и технических экспертов. По растерянному ви-
ду директора Эгон угадал неладное. Ему с трудом удалось
вытянуть полупризнание директора: по мнению высшего ко-
мандования, выпуск нового типа пикирующего бомбардиров-
щика слишком затягивается. Бурхард требовал немедленной
демонстрации бомбардировщика. Доводы, что машина еще не
закончила цикла заводских испытаний, не возымели действия.
Генерал настаивал на своем.
Эгон знал, что сам генерал мало понимает в авиационной
технике. Бесполезно было втолковывать ему что-либо. Эгон
попробовал апеллировать к инженерам-экспертам. Те пожали
плечами, боясь высказывать свое мнение.
Эгон решил не возражать. Он был уверен в своей машине
несмотря на тяжесть предъявленных требований. В небывало
короткий срок он создал легкий бомбардировщик нового типа.
Эгону казалось, что он справился с задачей. Он даже гор-
дился своим новым произведением. Но если комиссия захочет,
то в несовершенстве опытного экземпляра можно увидеть ор-
ганические недостатки конструкции, даже злой умысел кон-
структора. При желании можно было придраться к чему угодно.
Эгон с тяжелым сердцем ехал на аэродром.
Генерал Бурхард пригласил его к себе в автомобиль. Когда
они остались вдвоем, отделенные от шофера стеклом, Бурхард
отбросил свою неприступность. Он дружески расспросил Эгона
о работе, о жизни. Оказалось, что он хорошо знал, что Эгон
сын генерала фон Шверера. Наконец, как бы невзначай, Бур-
хард задал вопрос, в котором Эгон сразу угадал главное: как
сам Эгон относится к новому бомбардировщику? Ведь он, на-
сколько известно, не только прекрасный конструктор, но и
опытный летчик. Его мнение особенно ценно...
Эгон криво усмехнулся:
— Бюрократическая инерция вашего военного аппарата
губит дело. Когда машина выходит на опытный аэродром —
это самолет сегодняшнего дня. Но его так долго проверяют,
так боятся в нем каждой новой мелочи, что когда наконец
516
решаются дать на него заказ, он оказывается уже устарев-
шим. А заказ у нас, как правило, бывает большой, изготов-
ляется долго. Пока завод не сдаст его военному ведомству,
никто не решится заикнуться, что самолет устарел.
— Значит, фабриканты сами не видят недостатков своей
продукции?
— Какой смысл промышленнику говорить о ее несовер-
шенстве, когда у него запущена серия в несколько сот штук?—
откровенно сказал Эгон.— Заводчик не враг своему карману!
Бурхард нахмурился:
— Я говорю об обороне, а вы — о коммерции.
— Для директоров это одно и то же.
Генерал ударил себя снятою перчаткой по колену.
— Вот что, доктор,— решительно сказал он,— мы избрали
ваш бомбардировщик объектом эксперимента. Технические
условия, предъявленные этой машине, на мой взгляд, соответ-
ствуют самолету, необходимому для работы в горных мест-
ностях. В ближайшем будущем нам предстоит провести ма-
невры в Богемии...
— Позвольте,— воскликнул Эгон,— это же за пределами
империи!
Бурхард не обратил внимания на его возглас.
— Исходной позицией будут горные цепи вдоль границ
Саксонии, Баварии и Австрии. Я говорю с вами откровенно,
доктор Шверер, потому что хочу, чтобы вы ясно представляли
себе задачу вашей новой машины.
Эгону пришлось взять себя в руки, чтобы казаться спо-
койным.
— Район операций не определяет их характера, генерал.
— Наступление. Бомбардировка.
— Объекты?
— В основном — узкие цели, узлы сопротивления — форты,
батареи: бетон, сталь, земля... Возможны и населенные
пункты.
Эгон боялся верить ушам. То, что говорил Бурхард, озна-
чало войну. Ни больше, ни меньше. А война с Чехословакией
означала и войну с ее союзниками — европейскую войну.
Бурхард испытующе смотрел на растерянного Эгона.
— Ваше мнение?
Эгон впервые с такой реальностью ощутил, что делает
не елочные игрушки. С ним еще никогда так просто и ясно
не говорили о намерении сбрасывать при помощи его само-
летов бомбы, уничтожать города, убивать людей. Цель эго
работы скрывалась за туманом отвлеченностей, символизи-
рованных цифрами и сложной терминологией технических
требований.
517
— Я слишком давно отошел от практики полетов,— не-
определенно сказал он.
— Мне очень неприятно сообщать вам, но у правитель-
ственного инспектора завода создалось впечатление, что про-
цесс сдачи вашей машины затягивается. Слишком затяги-
вается! Скажем так.
Бурхард видел, как шеки Эгона залились краской.
Эгон вспылил:
— Он так и сказал?
Бурхард предостерегающе поднял руку:
— Я говорю с вами совершенно конфиденциально.
— Что же, он подозревает меня в умышленном затягива-
нии? — сердито спросил Эгон.
— Недостаток рвения^ Скажем так... Может быть, вино-
ват кто-либо из ваших сотрудников, ну, хотя бы тот, кто ведет
испытания?
Эгон молчал.
— Вы никого не имеете в виду? — спросил Бурхард.—
Мне говорили о какой-то Эльзе Германн...
Эгон уверенно проговорил:
— Не нахожу в ее работе ни одного пробела, который
можно было бы считать хотя бы ошибкой. Если кого-нибудь
нужно обвинить в недостатке энтузиазма, пусть это будет
главный конструктор группы.
— Вы?
— Вот именно.
— Никогда не будьте слишком уверены в себе, господин
доктор.
— Я достаточно уверен в своей машине.
Автомобиль остановился. Видя, что к ним подходят офи-
церы, генерал сказал:
— Разговор закончим в другой раз...
Эгон сам изложил экспертам недочеты, замеченные в ма-
шине. Представив свое детище со всех сторон, он устранился
От выводов.
Когда комиссия закончила работу, Эгон не знал, радоваться
ему или огорчаться: эксперты признали, что, помимо основ-
ного назначения корабельного бомбардировщика, его самолет
пригоден для работы в условиях горной войны. Он должен
был быть, как можно скорее подготовлен к пуску в серию в
сухопутном варианте. Эгон без объяснений понял, что это
значило: Рудные горы, Судеты. Может быть, склоны Малых
и Больших Карпат.
Что они затевают? Руками таких, как он, собираются пере-
краивать карту Европы? Им мало Австрии? Значит, очередь
за Чехословакией. А что за нею? Может быть, Швейцария?
518
Почему Боденское озеро до сих пор не целиком германское?
А Скандинавский полуостров? И там война будет горной, и
там его машина окажется на месте. А Балканы? Чорт возьми,
почему господа инженеры и доктора математики считают себя
глубоко мирными людьми? Ведь если бы не они, генералам
нечем было бы воевать! Сами генштабисты не могут выду-
мать простой зажигалки, не говоря уже о порохе. Какую эво-
люцию возвращения к древности должно было бы совершить
военное искусство, если бы господа военные не опирались на
инженеров!..
Перед отъездом Бурхард сказал Эгону:
— Мы поручим вам ответственную задачу: нужно поду-
мать над машиною совершенно нового типа. Для начала по-
говорим о «москитах»...
— «Москиты»? — спросил Эгон.— Никогда не слышал!
— Когда будете в Берлине, заезжайте ко мне. Я вам кое-
что покажу. А пока — это между нами...
12
Когда стало известно благоприятное заключение комиссии,
Эльза, не выдержав нервного напряжения, расплакалась у
всех на глазах. Она не решилась подойти к Эгону, когда его
поздравляли другие сотрудники. С завистью смотрена она,
как Эгон взял под руку Пауля Штризе и, дружески беседуя с
ним, повел в бюро.
Молодой инженер, появившись на заводе, быстро завоевал
симпатию Эгона умением схватывать на лету его идеи. Он был
исполнительным помощником и способным организатором.
Мало-помалу к нему перешла часть работы, мешавшая Эгону:
распределение обязанностей между инженерами бюро, наблю-
дение за выполнением заданий. Эгон и не заметил, как Штрч-
зе стал его фактическим помощником.
В личных отношениях Штризе привлекал Эгона кажущей-
ся непосредственностью. Он не стеснялся выражать свои мне-
ния. Когда Штризе критиковал существующие порядки, Эгону
нечего было добавить. Но зато очень часто вслед за этими
суждениями следовали другие, резко противоположные взгля-
дам Эгона.
Эгон искренне удивлялся: в голове молодого инженера точ-
ные технические идеи уживались с очевидным абсурдом,
преподносимым министерством пропаганды. Когда Эгон ри-
совал Паулю картину того, что было бы с Германией, если бы
ее западные соседи взялись за оружие, Штризе со смехом воз-
ражал:
519
— Но ведь не взялись же!
При всем том Штризе знал свое место. Он был скромен, не
лез на глаза, вносил в дело свою долю помощи незаметно.
Узнав, что Штризе играет на скрипке, Эгон несколько раз
звал его к себе и охотно ему аккомпанировал.
Эльза ревниво следила за развитием их отношений. Она не
любила Штризе и, пока была близка с Эгоном, делала все,
чтобы помешать этой дружбе. Может быть, теперь Эгон на-
рочно подчеркивал свое расположение к Штризе, чтобы доса-
дить ей? Чувствуя свое бессилие, Эльза могла только нервни-
чать и плакать по ночам. Матушка Германн приписывала
исчезновение Эгона боязни поддерживать отношения с семь-
ей арестованного книготорговца. Сидя по ночам у постели до-
чери, старушка бранила трусливого доктора Шверера.
От утешений матери Эльзе становилось еще тоскливей, но
она не смела возражать.
Через несколько дней после отъезда комиссии, когда Эльза,
понурая и одинокая, шла к автобусу, к ней подошел блоклейтер.
— Тебя ждет Шлюзинг.
Она попыталась ускользнуть, но блоклейтер ухватил ее за
руку и повел в бюро Шлюзинга. Эльза не скрывала испуга и
отчаяния. Она упала на стул перед столом Шлюзинга Ji, не дав
ему произнести ни слова, сквозь рыдания, сбивчиво и путан-
но объяснила, что не может быть полезной.
К ее удивлению, Шлюзинг не закричал, как обычно, не за-
стучал кулаком, не затопал ногами.
— Вы глупая курочка,— сказал он, пряча от Эльзы ма^
ленькие колючие глазки.— Мы вовсе не собирались разбивать
ваше счастье. Только помочь вам, понимаете? Помочь!
Но и это доброе слово звучало в его устах, как страшная
угроза.
Шлюзинг помолчал. Эльза сидела, уронив голову на руки.
— Шверер знает о том, что вы работали у нас,— сказал
Шлюзинг.
При этих словах Эльза содрогнулась. Так вот в чем раз-
гадка охлаждения Эгона!
Блоклейтер должен был подать ей стакан воды. Ее зубы
стучали по стеклу.
Как сквозь сон, она услышала окрик Шлюзинга:
— Да перестаньте же наконец! Мы хотим, чтобы вы были
счастливы. Мы даже поможем вашему счастью, но... вы
должны будете нас отблагодарить: сообщать нам все, что го-
ворит доктор Эгон.
— Никогда! — горячо вырвалось у Эльзы.
Шлюзинг сбросил маску любезности. Эльза рыдала, уткнув
лицо в платок. Шлюзинг обрушился на блоклейтера:
520
— Ты подсунул мне эту дуру! Убери ее ко всем чертям, и
чтобы я ее больше не видел!
Блоклейтер схватил обессилевшую Эльзу, вытащил в при-
хожую и вернулся к Шлюзингу. Тот быстро успокоился и ко-
ротко бросил:
— Эта дура вернется к Швереру, или я спущу с тебя шкуру.
— Понял, начальник,— прошептал блоклейтер, бледнея.
Крепкий влажный ветер дул с моря, силясь сорвать с
Эльзы незастегнутое пальто. Она брела, как пьяная, попадая
ногами в лужи. Долго шла молча. Ранние сумерки обволокли
город промозглой темнотой. Редкие шары фонарей расплыва-
лись в холодном тумане. Усадив Эльзу на скамейку, блоклей-
тер сказал:
— Ей-богу, Шлюзинг хороший парень. Он хотел выдать
тебя замуж за Шверера.
Эльза откинулась на спинку скамьи.
— Я понимаю,— сказал он,— ты втрескалась в Шверера и
думаешь, что он с другой.
Она отчаянно замотала головой и стиснула зубы.
— Это чепуха,— сказал блоклейтер.— Глупости. Он тебя
любит, да, да, очень любит. И ты вернешься к нему. Все забу-
дется.— Помолчав, он добавил: — У вас будет ребеночек...
Эльза вскочила. Он схватил ее за руки. Она рванулась, но
у нее не было сил. Он усадил ее, стараясь скрыть торжество.
Ведь он вовсе не был уверен в том, что сказал, а Эльза вы-
дала себя.
Она бормотала, глотая слезы:
— Убирайся, или я закричу. Слышишь, я буду звать на
помощь!
Он наклонился к ней:
— Я позабочусь о том, чтобы Шверер не забыл, что он —
отец.
Эльза закричала:
— Ты не смеешь! — Она заплакала.— Не ходи к нему, я
прошу тебя. Он ничего не должен знать,— жалобно бормо-
тала она.
— Дура, это же в твоих интересах! И послушайся моего
совета: не ломайся. Ведь он женится на тебе, когда узнает,
что у тебя будет ребенок.
Эльза сидела неподвижно и слушала, что говорил гитлеро-
вец. Слова его заглушал свист ветра в ветвях еще оголен-
ных деревьев. Ветер делался все холодней. Он гнал с бухты
соленую сырость. Эльзу трясло, она слышала, как стучат ее
зубы.
521
Вскоре после этого к подъезду дома Эгона подошел Лемке.
Мокрый клеенчатый плащ блестящими складками висел на
его широких плечах. Прежде чем позвонить, он оглянулся по
сторонам.
При виде Лемке лицо экономки расплылось в угодливой
улыбке. Она поманила его к себе и шопотом выложила все,
что успела подсмотреть и подслушать' со времени его послед-
него посещения.
Эгон несказанно обрадовался Францу.
Франц сказал:
— Условимся: если вы получите от меня открытку, где
будет сказано, что Эльза ни в чем не виновата,— значит
это так.
После этого Лемке попросил написать рекомендательное
письмо к генералу.
Разговаривая, друзья не услышали звонка в прихожей. Зво-
нок был очень короток и чуть слышен. Перед экономкой стоя-
ли двое. Один из них был Шлюзинг. Его спутник придвинулся
к экономке, молча отвернул лацкан пальто и показал значок
гестапо. Экономка прошептала что-то на ухо Шлюзингу.
— Инспектор? — Шлюзинг поднял брови.— Какой инспек-
тор?
— Тот, который наблюдает за господином доктором. Я уже
давала ему сведения о жизни господина доктора.
Шлюзинг и полицейский переглянулись. Полицейский
быстро обшарил карманы плаща Лемке, оставленного на ве-
шалке. В них ничего не оказалось.
— Стреляный воробей,— сказал он Шлюзингу.
Растерянная экономка получила строгий приказ: ни слова
мнимому инспектору об их посещении!
Шлюзинг быстро зашагал по улице, а шпик нырнул в во-
рота дома напротив. Закурив папиросу, он приготовился
ждать. Дом Эгона был ему хорошо виден.
Выйдя от Эгона, Лемке благодаря опыту и постоянной на-
стороженности быстро заметил слежку. Это было неприятное
открытие, но если «они» и напали на его след, то еще не мо-
гли знать, кому он принадлежит.
Франц понимал, что сколько бы он ни плутал по улочкам
городка, шпик не отстанет. У фонаря Франц взглянул на руч-
ные часы: ночной автобус в Любек уже ушел. Осталось два
часа до последнего поезда. Если он с ним не уедет, то не по-
падет на утренний берлинский.
Франц быстро зашагал по дороге к Реннау. Через пятна-
дцать минут он вошел в подъезд одиноко стоявшего дома.
На лестнице было темно. Франц ощупью взобрался на второй
этаж и постучал. За дверью поднялась испуганная возня.
522
Долго не открывали. Франц слышал, как отворилась входная
дверь внизу. Вспыхнула спичка. Франц увидел полицейского.
— Да открой же скорей, дядя Крауш,— нетерпеливо про-
шептал Франц.
— Это ты, а мы думали бог знает кто!
— Ну, ну, все в порядке!..— Франц поспешно затворил
за собою дверь.— Вы бы шли спать, матушка Крауш. Мне
нужно переброситься с вашим стариком несколькими словами.
Спите спокойно!
Крауш неловко топтался под недовольным взглядом жены.
— Давай-ка потолкуем на лестнице,— сказал он и взялся
было за ручку двери. Лемке едва успел его удержать. Они
прошли в кухню, и Франц рассказал о неожиданно замечен-
ной слежке.
Высокий, тощий Крауш долго чесал седую щетину небри-
тых щек. Франц включил свет и посмотрел в окно.
— Пусть убедится, что я здесь. Это заставит его подо-
ждать.
— Я ду^ал, ты хочешь спрятаться.
Лемке отстранил его от окна.
— Тебя ему незачем видеть! Принеси-ка мой плащ и
шляпу.
Франц задернул занавеску и недовольно покачал голо-
вою, слушая, как устало шаркает ногами Крауш.
— Ты не мог бы ступать пободрей, отец? — спросил он,
когда старик вернулся.
Крауш вытащил трубку и стал набивать ее крупным та-
баком.
— Если тебе на шестом десятке придется посидеть год без
работы, то и ты тоже не станешь прыгать, как лань...
— Примерь-ка мой плащ и шляпу!
Крауш отогнал ладонью облако табачного дыма.
— Зачем?
— Может быть, сойдешь за меня.
— Так бы сразу и говорил! — Крауш накинул плащ и на-
двинул на уши шляпу.— Хорош?
Франц оглядел старика:
— А ну, пройдись!
Крауш послушно сделал несколько шагов.
— Поднимай ноги, не шаркай,— командовал Франц.^
Так! Еще разок в мою сторону... Так! Все в порядке!.. Теперь
слушай, отец.— Франц положил руку на плечо Крауша.—
Завтра я должен быть в Гамбурге. Видишь, я не боюсь тебе
это сказать. Я тебе верю.
При этих словах Крауш пустил густую струю дыма и часто
замигал.
523
— Ну, ты меня знаешь, Францле... Если бы я не был та-
кой развалиной, ты же понимаешь, где бы я был.
— Знаю. Потому и пришел!
.Крауш вышел из кухни. Через минуту он вернулся со ста-
рой брезентовой курткой и фуражкой для Франца.
— А тебе придется научиться шаркать ногами. Попробуй...
Что ж, в темноте сойдешь за меня... Я рад, что ты зашел,
Францле. Чертовски трудно жить, когда знаешь, что дело, на
которое ушла вся твоя жизнь, кончилось.
— Это в тебе говорят твои старые социал-демократические
дрожжи, Крауш. Мы еще поживем, поборемся!
— Какая уж тут борьба, если знаешь, что ты один!
— Именно этогто и есть величайшая чепуха, Крауш. Нас
загнали в подвал, но от этого мы не стали одиночками. Пока
мы живем и дышим, им приходится держать ухо востро.
На улице, идя впереди шпика, неотступно следовавшего за
ними, они условились о дальнейшем плане действий.
— Мы расстанемся у «Брауне-хютте», Крауш. Ты зайдешь
туда хлебнуть пивца. Задержи инспектора на часок, пока не
отойдет поезд.
— Будь покоен!
Скоро они поровнялись с домом гостиницы, на фронтоне
которой висел щит с изображением орла, держащего в лапах
свастику. Через несколько шагов они расстались у дверей
пивной «Брауне-хютте». Когда Франц жал на прощанье руку
Краушу, шпик был почти рядом с ними. Шаркая ногами
Франц пошел дальше и свернул на дорогу к Гневерсдорфу.
Из-за угла он посмотрел, вошел ли полицейский за Краушем
в пивную. Все было в порядке. Быстро, почти бегом, Франц
обошел квартал и вернулся к вокзалу. Едва он успел взять
билет, как послышался шум поезда, подходившего со стороны
Штранда...
Прильнув к стеклу вагонного окна, Франц внимательно
наблюдал за платформой: он был единственным пассажиром,
севшим в этот поздний поезд на Любек.
Поезд громыхал на стыках.
Франц задремал.
Он очнулся, почувствовав, что поезд стоит. Неужели про-
зевал? Подскочил к окну.. За стеклами было темно. Где-то
впереди горел одинокий фонарь. В пятне света виднелся угол
кирпичного домика станции и вывеска «Папендорф». Франц
успокоился. До Вальдхуэена оставалось еще несколько минут.
Поезд снова тронулся. Как только он прошел станцию, Франц
524
•стал на лавку и вывернул лампочку. Открыл дверь и сошел
на продольную ступеньку для кондукторов.
Струи дождя сразу пронизали старенькую куртку Крауша.
Франц съежился от холода, держась за поручни окостенев-
шей рукой. Он напряженно вглядывался в темноту. Не было
ни одного огонька вокруг. Невозможно было определить мест-
ность. Вот поезд прогрохотал по мостику над ручьем. Значит,
до Вальдхузена осталось несколько сот метров. Франц что
было силы прыгнул вперед, подбирая ноги...
13
Промокший до нитки Лемке вошел в редкий лесок. Тут
луж было меньше, но он дважды упал, натыкаясь на пни.
Среди деревьев показались неясные контуры хибарки.
Франц прислушался: кругом царила тишина. Он негромко
свистнул. Было слышно, как стукнула задвижка и слегка скрип-
нула дверь домика. После некоторого молчания послышалось:
— Франц?
Рупп?
Франц вошел в дом и отряхнулся.
Стоя на коленях в углу, Рупп склонился над какими-то
банками.
— Мы опаздываем,— сказал он.
Франц рассказал про слежку.
— Худо,— сказал Рупп.— А я принес новый аккумулятор.
Ребята зарядили на совесть.
— Давай начинать!
Рупп подошел к очагу и отодвинул заслонку. Пока он
включал и настраивал передатчик, Франц разделся и, лязгая
зубами от холода, выжал мокрую одежду.
Нити ламп едва краснели в темноте. Верещал разрядник.
Франц достал из очага микрофон.
— Слушайте, слушайте! Здесь передатчик «Свободная Гер-
мания». Сегодня мы говорим с вами последний раз перед не-
которым перерывом. Слушайте, слушайте... Дорогие друзья!..
Рупп с удивлением Следил за передачей. Когда Франц
кончил, он резко спросил:
— Почему перерыв?
— Есть указание партии. Мне нужно уехать.
— Я-то остаюсь!
Лемке взял его за руку.
— Ты больше не придешь сюда.
— Но я же могу вести передачу!
— Ни в коем случае!
525
— Объясни, почему.
— Ты провалишься.
После минутного размышления Рупп повторил:
— Я должен работать!
Франц рассердился. Его голос звучал сухо:
— Запоминай хорошенько: ты придешь сюда в последний
раз завтра, чтобы разобрать передатчик. Все уложишь в от-
дельности для перевозки... Будь готов по. первому требованию
выехать с тем, кого я пришлю за передатчиком.
— Куда ты едешь, Франц?
Франц подумал.
— Вот приедет товарищ за станцией...
Рупп обиженно отвернулся.
— Будь здоров, Рупп! — Франц двумя руками потряс руку
Руппа.— Спасибо!
— Я так рад, что мог поработать... Неужели мне больше
не придется?
— Придется, еще не раз придется!
— Мы увидимся?
— Аккумуляторы вылей, просуши и спрячь.
— Мы их не возьмем?
— Куда же тащить такую тяжесть? Достанем на месте.
— А ребята так старались, заряжая.
— Кланяйся им. Пусть слушают нас через неделю. Вый-
ди-ка посмотреть, все ли спокойно.
Рупп вышел, и вскоре снаружи послышался свист.
В лесу царил серый полумрак. Мокрый весенний рассвет
пробирался среди деревьев. С моря тянуло холодом.
— Обратно в Травемюнде? — спросил Рупп.
— Сяду здесь в первый утренний,— ответил Лемке. Он
протянул Руппу руку.— Ну, и еще раз спасибо, друг!..
Вода захлюпала под ногами Франца. Тропинки не было
видно. Франц оглянулся и помахал рукой.
Когда домик исчез за деревьями, Франц резко изменил
направление и в обход леса вышел на дорогу к станции Дэниш.
Дождь прекратился, но ветер пронизывал до костей. Весна
была здесь неприветлива.
Надев резиновый фартук, Лемке старательно протирал
замшею сверкающий глянцем кузов. То, о чем он мог только
мечтать, как о почти несбыточном, сбылось. Эгон устроил его
на службу к генералу Швереру. Теперь зависело от самого
Франца удержаться на этом месте, дававшем столько преиму-
ществ, неоценимых в его положении. Он не имел права прене-
брегать такою службой. И он ухаживал за генеральским «мер-
526
седесом», как за капризной дамой. Он мыл и тер его не толь-
ко после каждой поездки, но и перед выездом со двора.
Черный лак автомобиля блестел на солнце. Лемке повесил
кусок замши на гвоздь и начал старательно мыть руки, когда
в дверях кухни появился однорукий полотер Ян Бойс, с кото-
рым они уже стали приятелями; два старых солдата быстро
нашли общий язык, хотя они не знали друг о друге ничего,
кроме того, что один был полотером, другой шофером и оба —
отставными солдатами.
Появление полотера в столь неурочный час удивило Лемке.
— Ты что это сегодня так поздно? — спросил он.
— Пришлось ехать к клиенту в Нойбабельсберг... У одного
адвоката были вчера вечером гости и исцарапали пол,
а он...— полотер наставительно поднял палец,— он любит та-
кой паркет, чтобы, глядя в него, можно было бриться!
— Из-за какого-то адвоката ты позволяешь себе опазды-
вать к нашему генералу?
Бойс виновато развел руками.
— Понимаешь, никак не мог не поехать к адвокату...
Я предупредил фрау Шверер по телефону.
Лемке взглянул на часы и отвязал фартук.
— Ты куда?
Бойс посмотрел на небо, словно там было расписание его
визитов.
— Поеду к Штеттинскому вокзалу.
— Через часок я буду там же,— сказал Лемке.— Не будь
автомобиль генеральским, я бы подвез тебя.
— Я не в обиде,— усмехнулся Бойс.— Да через час мне
и поздно.— Я туда—сейчас же!
Он тщательно встряхнул зеленую суконку, завернул в нее
щетку и протянул Лемке руку.
— Нам бы с тобою посидеть вечерком за кружкой...
— Почему же нет?
— Ты как насчет ската?
— Можно и в скат...
— Позвоню на днях.
Бойс приподнял шляпу и направился к воротам, а Лемке
принялся чистить свою синюю форму.
Ему и в голову не могло прийти, что, выйдя из подземки
у Штеттинского вокзала, Бойс, прежде чем отправиться нати-
рать полы к смотрителю Дома инвалидов, с видом прогуливаю-
щегося бездельника завернет на кладбище и, дважды пройдясь
мимо памятника Эйхгорну, чтобы убедиться в том, что он один
в аллее, начнет с интересом разглядывать надгробие незадач-
ливого «покорителя» Украины. Когда он уйдет, в щели между
гранитом постамента и бронзовою доской останется лежать
527
коробка из-под сигарет,— та самая, ради которой часом
позже Франц Лемке явится изучать знакомый ему до мелочей
памятник.
Расклеив крышку коробки надвое, Лемке узнает, что осуще-
ствление плана бегства четырех товарищей из концентрацион-
ного лагеря — Варги, Энкеля, Зинна и Цихауэра — назначено
на такой-то час такой-то ночи. Он узнает и то, что организация
рассчитывает на генеральский автомобиль, которым распола-
гает Лемке. Одним словом, он узнает все, что нужно. Он
только не будет знать ни имени адвоката Алоиза Трейчке, от
которого придет приказ, ни того, что этот приказ доставил
в «почтовый ящик Эйхгорна» однорукий полотер Ян Бойс...
Сидя за рулем генеральского «мерседеса», Лемке выехал
из ворот и плавно затормозил у подъезда, готовый в любую
секунду распахнуть дверцу перед Шверером, который должен
был вот-вот появиться в дверях.
14
Улица представляла собою сплошную лужу. Из воды вы-
ступали желтые края колеи, пробитой в глинистой почве. Ко-
лея тянулась из конца в конец улицы, как-рельсы.
Вдоль нее не было видно следов копыт,— ни на улице,
ии на пустыре, куда выходила колея.
Пространство между колеями было вытоптано людьми.
На глине виднелись следы разных форм и размеров: широ-
кие — от тяжелых армейских сапог; узкие — от городского бо-
тинка; узорный отпечаток самодельной туфли с подошвой из
шпагата; даже след босых ног попадался нередко. Было ясно:
проезжавшие здесь повозки тянули люди, много людей.
На углу улицы стоял столб с надписью: «Проспект Ели-
сейских полей».
С первого взгляда низкие постройки, вытянувшиеся стро-
гими рядами вдоль Елисейских полей, можно было принять за
ярмарочные балаганы. Их фасады были разрисованы. Это
была не рыночная мазня и не упражнения дилетанта: сочность
красок, глубина перспективы, прозрачность воздуха, запол-
нявшего промежутки между деревьями и прятавшимися за
ними домами панорамы,— все говорило о высоком мастерстве
художника.
Художник воспроизвел летнюю картину Елисейских полей.
На первом плане неслись нарядные автомобили, в боковой
аллее — всадники, целая веселая кавалькада. На скамьях си-
дели парочки. Беззаботная жизнь праздной толпы Елисейских
полей.
528
Все это было бы радостно и красиво, если бы не один
штрих, варварски яркий и грубый, разбивший все усилия
живописца. Над дверью барака красовалась вывеска, исполо-
сованная государственными цветами Третьей империи. Она
была точно шлагбаум, преграждающий путь в мир, вдохно-
вивший художника,— «Тринадцатая рота».
Весеннее солнце с одинаковой заботливостью золотило и
нежные тона нарисованной сказки и полосатую эмблему дей-
ствительности. Под его лучами вспыхнули окна барака. Теперь
ясно можно было видеть в них переплет железной решетки.
Дверь барака распахнулась. Человек в серой холщовой
одежде вышел на улицу. Это был Зинн. Он прыгнул в лужу и
побежал, разбрасывая брызги. Рядом с ним были дощатые
мостки, но заключенный не имел права ступить на их сухие
доски, предназначенные для эсесовцев, несущих охрану ла-
геря. Вот он добежал до будки на углу и исчез в ее дверях.
Это было отхожее место, носившее здесь название «пивной».
Название не было случайным. Чистку отхожих мест произво-
дили наиболее ненавидимые охраной заключенные. Им не да-
вали ведер. Им давали по пивной кружке,— обыкновенной
фаянсовой кружке емкостью в пол-литра.
При всем желании эту работу нельзя было проделать
быстро. Администрации же только это и было нужно.
На эту грязную работу уходили целые ночи. В такие ночи
зловоние растекалось по всей округе.
Зато «пивные ночи» были праздником для остальных за-
ключенных: зловоние выгоняло стражу с улиц лагеря, охран-
ники отсиживались в караулках.
Выйдя из «пивной», заключенный поискал было взглядом
места посуше, но, не найдя его, нехотя сошел в воду. Холод
снова заставил его бежать. Но даже движение не вызывало
краски на сером, изможденном лице. В нескольких шагах от
двери своего барака заключенный увидел охранника. Заклю-
ченный обязан был стать во фронт.
Роттенфюрер медленно приближался. На его лице была
написана злая скука. Он посмотрел на вытянувшегося Зинна,
в серой куртке, в серых штанах, концы которых были под-
вернуты, чтобы не мокнуть в воде. Роттенфюрер остановился
и внимательно оглядел заключенного с ног до головы. И так
же медленно — с головы до ног. Заключенный стоял в воде.
Судорога озноба пробежала по его спине, свела шею, дерну-
ла за локоть.
Охранник молчал. Молчал и заключенный. Спрашивать не
полагалось. Если начальство найдет нужным, оно пояснит
само. Заставив Зинна простоять еще с минуту, охранник
ласково проговорил:
84. Поджигатели.
529
— Штанишки, детка, штанишки!..
Зинн расправил подвернутые штаны. Концы их погрузи-
лись в воду.
— Пшел!
Охраннику надоело. Подав команду, он повернулся и за-
топал по мосткам.
Добравшись до двери барака, Зинн с трудом переступил
окоченевшими ногами через порог.
— Ты знаешь,— сказал он Цихауэру,— вот теперь я, пожа-
луй, был бы способен убить того скота, который отобрал у
меня на французской границе ботинки.
Цихауэр усмехнулся:
— А помнишь, как ты тогда, на границе, пытался убедить
меня, будто на этих французов не следует сердиться, что
они-де не ведают, что творят... О, они тогда уже отлично зна-
ли, чего хотят!
— Да, упрятать нас как можно дальше! Ловушка была
подстроена довольно ловко.— Зинн криво усмехнулся.— Ни-
какие уроки в жизни не пропадают даром.
— Ты уверен, что мы еще будем жить? — Цихауэр в сом-
нении покачал головой.
— Глупости,— твердо произнес Зинн,— все подготовлено.
Цихауэр снова покачал головой.
— Ты что... сомневаешься? — с беспокойством спросил
Зинн.
— Я все больше убеждаюсь в том, как трудно, почти не-
возможно бежать.
— Ты... просто боишься!
После короткого раздумья Цихауэр ответил:
— Может быть.
— Ты хочешь, чтобы я ушел один? Это невозможно...
Бросить тебя?!
— Да, это невозможно... одному не уйти...
— Что же делать? Оставаться здесь я не могу. Смотри:
они уже покончили с Австрией. Завтра наступит очередь сле-
дующего.
— А что значим в этой игре мы с тобой?
— Партия лучше знает.
Во все время этого разговора, происходившего чуть слыш-
ным шопотом в дальнем углу барака, возле маленькой чугун-
ной печки, Зинн оттирал свои окоченевшие ступни. Едва он
почувствовал, что они снова обрели способность двигаться, как
барак наполнился оглушительным трезвоном сигнального
звонка. Начиналась работа — бессмысленная работа после
короткого перерыва на обед. Такая бессмысленная, что труд-
но было себе представить, как люди могли ее придумать.
530
Каждый заключенный был «хозяином» большой бочки, на-
полненной водой, и у каждого из них было по ведру. Бочки
стояли на расстоянии десятка шагов одна от другой. Заклю-
ченные должны были, зачерпнув ведром воду в своей бочке,
перелить ее в бочку соседа. Трудность заключалась в том, что
в доньях ведер были проделаны дыры и вода выливалась,
пока ее несли. Когда одна из бочек пустела, обоим заключен-
ным назначалось какое-нибудь наказание, причем «хозяину»
опустевшей бочки доставалось сильнее — «за нерадивость»...
«Детка», как они прозвали надзиравшего за ними охран-
ника, особенно ненавидевший Цихауэра за то, что тот был не
только коммунист, но еще еврей и интеллигент, собственно-
ручно пробил в дне его ведра вторую дырку штыком.
Не желая подвергать друга двойному наказанию, Зинн
нарочно замедлял свое движение между бочками, чтобы они
опустошались одновременно.
Когда Детка видел, что бочки пустеют медленнее, чем ему
хотелось, он заставлял Цихауэра ставить ведро на землю и
проделывать какое-нибудь гимнастическое упражнение, пока
вода не вытекала совсем.
Если Детка бывал в хорошем настроении, он вместо гим-
настики вынуждал Цихауэра выслушивать поучения.
Пока из ведра, стоявшего на земле, вытекала вода, он, не
торопясь, говорил:
— Вот видишь, детка, как нехорошо быть непослушным.
Рисовал бы ты себе голых баб, и не пришлось бы тебе теперь
стоять передо мною. Впрочем, это далеко не худшее, что тебе
предстоит,— до смерти переливать воду между этими бочка-
ми. Может случиться что-нибудь похуже... Понял? Но я тебе
обещаю: если ты будешь вести себя хорошо в течение бли-
жайшего годика, то я поручу тебе нарисовать еще какую-
нибудь картинку. Мы позовем самого тонкого знатока, чтобы
он ее оценил. Если она будет хороша, ты ее соскоблишь и'
примешься за новую. А если она будет плоха... Ну, если она
будет плоха, тебе не позавидует даже повешенный за ноги.
Понял, детка?
Детка бросал взгляд на ведро и, если оно успевало вытечь,
командовал:
— За работу, господин доброволец!
И все начиналось сызнова.
Не так давно Цихауэр сказал Зинну:
— Скоро я сойду с ума.
— Ну, ну, держись!
Зинн и сам был готов ударить ведром по голове Детку. Но
он держался. Он ждал известий из-за проволоки. Он был уве-
рен, что рано или поздно они придут. Он был убежден, что
34».
531
партия не может о них забыть и сделает все для их освобо-
ждения.
— Таких, как мы, тысячи, десятки тысяч,— с недоверием
говорил Цихауэр.— Ты думаешь, всех их можно освободить?
— Может быть, и не всех, но тех, кто держится крепко,
можно.— И чуть менее уверенно заканчивал: — Можно попы-
таться освободить...
И верил он не напрасно: весть пришла. Зинну было дано
знать, что в одну из ближайших ночей будет совершена по-
пытка организовать их побег.
До этой ночи оставались сутки...
Ведра уже не казались им такими тяжелыми, лившаяся из
них на ноги ледяная вода такою холодной.
Предстоящий побег делал осмысленной даже бессмыслен-
ную работу: отвести глаза Детке, сделать вид, будто ничего
не случилось.
Час за часом они черпали воду и бегом таскали ее к дру-
гой бочке.
Сегодня они даже перестали считать перелитые ведра, как
делали это обычно. Теперь это не имело значения. Так или
иначе, им придется сегодня чистить «пивные». Даже если бы
их бочки остались полными до краев, роттенфюрер найдет,
к чему придраться, чтобы не дать им пропустить очередную
«пивную ночь».
И они бегали и бегали, чтобы не дать ему заподозрить
воскресшую в душах надежду.
Судя по положению солнца, до конца рабочего дня остава-
лось уже немного, когда вдруг весь лагерь наполнился оглу-
шительным трезвоном. Это была тревога.
— Смирно! — послышалась команда надзирателей.— Руки
на затылок!.. Оставаться на месте!.. Не оглядываться!
Заключенные поняли, что это значит: кто-то бежал.
«Безрассудство,— подумал Зинн.— Ведь еше совсем
светло. Кому могло прийти в голову такое безумие?.. До-
вели... довели до отчаяния... Проклятое зверье!..»
Непрекращающийся трезвон, вой сирены, несколько вы-
стрелов — и все стихло.
Где-то у ограды слышался лай собак.
Едва заключенные вернулись в бараки, их снова выгнали
на плац. В сгущавшейся темноте свет прожекторов, брызнув-
ший поверх голов, казался особенно ярким. В этом свете с не-
обычайной отчетливостью выступала каждая деталь серой
арестантской одежды, каждая черта изможденных серых лиц.
Заключенных выстроили двумя длинными шеренгами
поперек всего плаца. Дрожащий голубой свет прожекторов
заливал перемешанную тысячью ног грязь. По деревянным
532
мосткам, за спинами заключенных, прохаживались надзира-
тели. За тринадцатою ротой прогуливался Детка.
— Чтобы вам не было скучно, детки, пока заседает суд,
вам покажут забавный спектакль...
Трусивший следом за ним помощник блокфюрера угодливо
хихикал.
Заключенные стояли неподвижно. Не было даже тайного
перешептывания. Они уже знали, что изловили двоих. Но
кого именно —не знали. Кто бы они ни были, эти двое от-
чаявшихся,— это их товарищи по несчастью.
Шеренги арестованных тянулись, словно два серых забора
из поставленных в ряд изношенных шпал. Бесформенной бы-
ла мешковатая одежда, бесформенными казались одутлова-
тые лица.
Стоять заставили долго. Ноги каменели в холодной грязи,
но люди не шевелились. Кроме шагов надзирателей и брани,
не было слышно ни звука.
Наконец в конце живого коридора показалась небольшая
группа: охранники вели одного из пойманных беглецов.
— Ага! — весело воскликнул Детка.— Неофициальная
часть начинается!
Когда Зинн разглядел лицо арестованного, шагавшего
между конвоирами, он сразу понял, что бегство инсцениро-
вано тюремщиками, пожелавшими разделаться с нена-
вистным им арестантом-коммунистом.
Между палачами шел Энкель. Да, тот самый Людвиг Эн-
кель, писатель-солдат, самый аккуратный начальник штаба,
какого когда-либо видел Зинн. Всегда спокойный, обладаю-
щий железною выдержкой, Людвиг не мог совершить такой
глупости, как бегство при свете дня. Его не могли вывести
из равновесия никакие пытки, никакие издевательства тюрем-
щиков. Нет, Зинн не поверит тому, что Людвиг совершил та-
кую глупую попытку бежать!.. Сомнений быть не могло, его
воображаемая «поимка» была подстроена эсесовцами, чтобы
на глазах у остальных уничтожить одного из самых стойких
товарищей.
Людвиг шел с поднятою головой. Едва заметным движе-
нием глаз он отвечал на взгляды товарищей.
Встретившись с ним взглядом, Зинн понял: Людвиг знает
о том, что это конец. И, как ни привык Зинн к тому, что ка-
ждый день совершалось тут на его глазах, он нервно повел
плечами.
Зинн старался не гадать о том, что будет. Один иэ охран-
ников надел на шею Энкелю высокий воротник из толстой
кожи и накрепко затянул его ремнем.
533 *
Никто из заключенных не знал, что готовится. Такое они
видели впервые. Если бы не окрики расхаживавших за их
спинами тюремщиков, то и дело покрикивавших: «Но, но, вы!
Не опускать головы!», «А ну, ты, там, не гляди в сторону!» —
все головы опустились бы. Но правила лагеря предусматри-
вали и это: арестанты не имели права не смотреть на экзе-
куцию.
— Вот,— сказал Детка, когда ошейник Энкеля был за-
стегнут,— теперь он может показать, как умеет бегать!
Распорядитель экзекуции подал сигнал. Энкеля толкнули
в спину:
— Беги!
Но он остался неподвижен. Он предпочитал не доставлять
тюремщикам последнего удовольствия.
— Ты побежишь или нет?!
Сквозь строй заключенных продрался Детка и с размаху
ударил Энкеля по лицу.
— Ну, побежишь?..
Энкель продолжал стоять. Кровь из рассеченной скулы
текла по щеке.
— Ах, вот как! — в бешенстве прохрипел Детка и, обер-
нувшись к охранникам, крикнул: — Пускайте!..
Рычание и лай собак сразу объяснили заключенным все.
Между шеренгами показалась свора лагерных овчарок.
— Теперь-то ты побежишь! — крикнул Детка.
Стражники выдернули поводки, и собаки, визжа от нетер-
пения, устремились к одиноко стоявшему Энкелю. Он вздрог-
нул, сделал было движение, как бы действительно собираясь
бежать, но усилием воли заставил себя остаться неподвиж-
ным. Детка бросился было к нему, намереваясь стукнуть его
штыком в спину, но испугался приближавшихся собак и спря-
тался за спины заключенных. Налетевшие собаки сбили Эн-
келя с ног...
Так вот для чего был нужен кожаный воротник: чтобы
натренированные на ловле беглецов овчарки не прокусили не-
счастному горло, чтобы не покончили с ним слишком быстро...
Когда Зинн шел через плац к своему бараку, он уви-
дел у дверей лагерной конторы маленького коренастого
Варгу.
От его былой полноты не осталось и следа. Темная кожа
складками висела по сторонам подбородка. Бывшие когда-то
такими лихими, черные усы свисали седыми косицами. Сегодня
они были розовыми от крови, которую то и дело сплевывал
Варга. В нескольких шагах от него стоял Детка. Морщась и
534
зажмурив один глаз, он наблюдал за тем, как лагерный сто-
ляр снимал с Варги мерку стальною лентой рулетки.
— Ты не суетись, идиот,— лениво говорил Детка.— Оши-
бешься меркой — яс тебя шкуру спущу. Гроб должен быть
точка в точку.
А Варге, изо всех сил старавшемуся удержаться на ногах,
Детка с обычной издевательской ласковостью говорил:
— Не гнись, не гнись! Небось, мертвый-то вытянешься во
весь свой свинячий рост.— И столяру: — Идиот! Что ты де-
лаешь? За каким чортом ты прикладываешь мерку к его
голове?
— Чтобы знать длину гроба.
— Разве тебе не сказано: это будет официальная экзе-
куция?
— Было сказано.
— Господи! — Детка картинно сложил руки, словно
в мольбе.— Что можно втолковать этим животным?.. Офи-
циальная.— Детка провел пальцем по шее Варги у затыл-
ка: — Меряй отсюда.
Он расхохотался, довольный шуткой...
Зинн не мог уснуть. Он лежал, закрыв глаза, и ему мере-
щилось измученное лицо Варги.
Пэ крыше стучал усилившийся дождь, и Зинну казалось:
тарахтят пулеметы, стучат колеса испанских обозных телег,
рокочут барабаны на параде в Мадриде... И снова пулеметы,
и лай собак, и пронзительный вой лагерной сирены... Зинн
в испуге открывал глаза и видел мечущихся на тесных нарах
товарищей, слышал их тяжелое дыхание, храп, бормотанье
во сне...
Под утро дежурный по бараку поднял Зинна и Цихауэра
и сказал, что их требуют в канцелярию.
— Кажется, вы оба были в приятельских отношениях
с этим венгром... Так вот, можете получить удовольствие.
Ящик нужно отвезти и закопать.— Детка толкнул дверь в по-
мещение, где Зинн увидел гроб, стоящий на двух табуретках.
Гроб был неестественно короток.
Зинн и Цихауэр подняли гроб и поставили на тачку.
Цихауэр накинул на плечо лямку, Зинн поднял тачку за
ручки.
Если бы сбоку не шагал по мосткам Детка, Зинн закричал
бы в полный голос или, может быть, даже завыл бы, как выли
иногда истязаемые заключенные. Но присутствие Детки за-
ставляло Зинна с каждым шагом все крепче стискивать зубы.
Так крепко, как было нужно, чтобы заставить себя молчать.
535
Молчать во что бы то ни стало! Как молчал Энкель, когда
на него выпустили овчарок. Как молчал, наверно, и Варга,—
веселый, мужественный Варга, командир эскадрона развед-
чиков.
Когда Зинн и Цихауэр вернулись в тот день от своих бо-
чек, в бараке царил уже густой полумрак. Часть заключенных
лежала, забившись в свои темные щели. Другие сидели, под-
жав ноги, на полу в проходе.
— Детка опять не в духе,— сказал Зинн.
Кто-то ответил:
— Не выспался. Вся свора ходила смотреть на казнь
Варги.
— Да, сегодня он на нас отыграется,— заметил Цихауэр
и, обращаясь в темное пространство барака, крикнул: — Кто
одолжит мне на сегодня резиновые сапоги в обмен на зав-
трашний обед?
— Жри сам это дермо,— послышалось из темноты.
Но другой голос задал вопрос:
— Ты их отмоешь?
— Возвращаю чистенькими.
— Обед и ужин!
— А сапоги крепкие?
— Как от Тица.
— Ладно, давай.
Когда с сапогами в руках Цихауэр пришел на свое место,
Зинн прошептал:
— Нечестно, Руди.
— Пусть не спекулирует на чужих ужинах... Споем на
прощанье.
— Товарищи, не спеть ли? — громко спросил Зинн.
— Детка шляется под окнами,— опасливо сказал кто-то.
— Я буду петь один... Небось, сегодня меня не пихнут
в карцер, чтобы не лишить удовольствия чистить ямы, а зав-
тра еще посмотрим, что будет...
Зинн вышел в проход.
Топь, болото, торф проклятый —
Здесь и птица не живет.
Мы болотные солдаты,
Осушители болот.
Цихауэр подхватил:
Болотные солдаты
Шагают, взяв лопаты,
Все в топь.
Когда Зинн умолкал, можно было слышать дыхание двух
536
сотен грудей. Песню слушали, как богослужение. В ней знали
каждое слово, каждую интонацию певца. Сотни раз они слы-
шали этот мужественный баритон, крепкий и упругий, как
сталь боевого клинка.
Но не век стоит запруда,
И не век стоит зима:
День придет — и нас отсюда
Вырвет родина сама.
Болотные солдаты
Швырнут тогда лопаты
Все в топь.
— Тише, товарищи, тише! — говорил Зинн.
Голоса затихали, слышно было только жужжание напева:
Ах, чорт возьми, как это хорошо! Зинн пел вполголоса,
чтобы не дать угаснуть мотиву. Его глаза были полузакрыты
и мысли унеслись далеко. На короткий, самый короткий миг.
Но в этот миг перед ним успела пронестись далекая-далекая
картинка, которая давным-давно исчезла из памяти и возник-
ла сегодня в первый раз за многие годы... Пивная неподалеку
от завода, где он молодым токарем начинал свою партийную
работу. Шум, споры, доносящиеся со всех сторон сквозь сизые
клубы табачного дыма... В этой пивной он впервые запел на
людях, чтобы . обучить рабочих мотиву «Интернационала».
В следующий вечер еще раз... Потом со сцены рабочего
клуба... И так, как-то незаметно для самого себя, он из рабо-
чего превратился в- певца. Его песни стали оружием партии.
И вот...
Барак был погружен в полную темноту. Едва обознача-
лись решетки в окнах.
Вдоль прохода простучали тяжелые шаги. Подкованные
сапоги были только у капрала роты, доктора Зуммера. Все
знали, что он бежит, чтобы повернуть выключатель. Зуммер
нарочно топал, чтобы предупредить поющих: сейчас будет
светло.
537
В конце барака вспыхнул луч. Яркий, прямой и острый,
как лезвие кинжала. Фонарь автоматически поворачивался.
Разрезая темноту, луч шел по нарам,— выхватывал фигуры
людей и гас. Ровно через минуту он снова вспыхивал, снова
резал барак слева направо. И так всю ночь. Каждую минуту
он напоминал заключенным, что за ними наблюдают, что вся-
кий, кто подойдет снаружи к окну барака, может осмотреть
все углы помещения.
Но ведь можно было петь, не раскрывая рта: не обяза-
тельно же произносить слова. Важно было знать, что рядом
с тобой поют еще две сотни людей наперекор лагерному
уставу, наперекор стражникам, уставившимся в окна, напере-
кор притаившимся на нарах фискалам.
Голосов становилось все больше. Пел почти весь барак.
Одну за другой заключенные пели песни рабочего Берлина.
Простые, непримиримые слова подразумевались в мотиве, вы-
ходящем из уст учителей, трамвайных кондукторов, студентов,
рабочих. Даже крестьяне и мелкие лавочники, кто на свободе
никогда не поверил бы тому, что способен затянуть эту бунтар-
скую песню, вкладывали всю душу в бессловесный напев.
Ненависть висела в воздухе, черном, густом от испарений,
то и дело разрезаемом сумасшедшим метанием фонаря.
— Довольно, ребята,— сказал капрал.— Тебе не сдобро-
вать, Зинн, и тебе, Цихауэр.
— Наплевать мне на всю коричневую банду! — истериче-
ски крикнул Цихауэр и поспешно вылез из своей норы.
Барак умолк. Зинн схватил Цихауэра за руку, потянул
к себе:
— Не надо, Руди, не надо сегодня...
Зинн уговаривал его, как ребенка. Гладил по спине. Он
чувствовал сквозь холст, как дергается его худая спина. Ци-
хауэр стонал, вцепившись в рукав Зинна.
Зинн схватил художника за плечи и потащил к выходу.
Нарушая все правила, он вывел его на свежий ночной воздух.
Мало-помалу Цихауэр пришел в себя.
Снова прогрохотали капральские сапоги Зуммера. До вы-
зова на чистку «пивных» осталось несколько минут. Зуммер
втолкнул художника обратно в барак:
— Отдохни...
Капрал надел большие роговые очки и, отставив на вытя-
нутую руку список, выкликал фамилии. Обязанностью докто-
ра Зуммера, философа и публициста, было распределение
арестантов на чистку отхожих.
— Сегодня мы работаем с Руди, папаша Зуммер,— ти-
хонько подсказал Зинн.
Капрал кивнул головой и назвал номер уборной.
538
Им досталась «пивная», расположенная на краю лагеря,
у самого пустыря, превратившегося в море холодной воды.
Вскоре после полуночи к «пивной» Зинна и Цихауэра по-
дошел Детка.
— Трудитесь, детки? Полезно, полезно...
Его голос звучал невнятно сквозь респиратор, висящий, как
намордник.
Детка заметил, что сделано мало.
— Вы что же? Дурака валяете? — Он обернулся к Зин-
ну.— Это ты, сволочь! А ну-ка, спустись в яму, там тебе бу-
дет удобней. Не стесняйся, детка, здесь неглубоко, немного
выше колен...
У Цихауэра начала судорожно дергаться борода.
Детка приблизился к Зинну по доске у края ямы, выста-
вив перед собою приклад карабина.
— Слезай, а не то я тебе помогу!
Детка замахнулся карабином. Зинн поймал приклад и
дернул. Охранник, расставив руки, выпустил оружие и, по-
теряв равновесие, полетел в яму. Зинн изо всех сил ударил
его прикладом по голове. Роттенфюрер не издал ни
звука!
Несколько секунд они прислушивались. Было тихо,- Из
ямы слышалось слабое бульканье задыхающегося в своем
респираторе охранника. Зинн быстро надел башмаки и, под-
хватив карабин, бросился прочь. За ним побежал Цихауэр.
Он на ходу натягивал резиновые перчатки, которые ему не
без труда удалось раздобыть у санитаров. Если удастся сде-
лать проход в электрическом заграждении, все будет в по-
рядке. Только бы не наделать глупостей, не спешить. Раньше
утра их не хватятся. Доктор Зуммер заявит о побеге только
на поверке. Все будет в порядке.
— Тише, Руди, не порви перчатки.
Зубы художника стучали.
На мостках вдоль ограды послышались шаги. Зинн нич-
ком бросился в воду, сжимая в руках карабин.
Охранники приближались. Луч фонарика скользнул по
воде, прошелся у самой головы окунувшегося в грязь Цихауэ-
ра. Шаги удалились.
До проволоки оставалось несколько метров. Только бы
перебраться сквозь электрическое заграждение! Все остальное
было предусмотрено.
Цихауэр работал. Нужно было снять два-три провода
с изоляторов. Не дай бог оборвать. Замыкание или обрыв
вызвали бы пронзительный трезвон в дежурке.
Руки не слушались художника. Зинн передал ему карабин
и, надев перчатки и резиновые сапоги, взялся за дело. Он дер-
539
жал проволоку, пока пролезал Цихауэр. Теперь перед ними
была каменная ограда с битым стеклом наверху.
— Лезь, Гюнтер,— прошептал Цихауэр и подставил това-
рищу худую спину.
— Не валяй дурака!
Зинн решительно взял у него карабин и пригнулся. Ци-
хауэр вскарабкался ему на плечи.
Художник лег животом на осколки стекла, вмазанные в це-
мент стены, и подал Зинну руку. Из груди у него невольно
вырвался хрип, когда Зинн схватился за его руку, искромсан-
ную стеклом. Но он думал только о том, чтобы не выскольз-
нула рука Гюнтера.
Было тихо и темно. Сплошным тяжелым пологом неслись
тучи. С высоты стены Зинн увидел лагерь, ряды бараков. В их
окнах мигали вспышки контрольных ламп.
Едва друзья успели спуститься с ограды, как в лагере
раздался пронзительный звон.
— Детку нашли!..
Навстречу беглецам из леска, по ту сторону стены, спе-
шили люди. Они схватили художника под руки и повлекли
к автомобилю.
Когда Цихауэр пришел в себя, автомобиль уже несся без
огней по дороге.
Сидящий рядом с Цихауэром человек протянул ему термос:
— Хлебни, товарищ, согрейся!..
15
Гаусс заметил, что Гитлер не знает, куда девать руки. Он
проделывал ими ряд ненужных движений: своей жестикуля-
цией он не только не подтверждал того, что говорил, но не-
ожиданность движений иногда казалась противоречащей
смыслу его слов, и без того достаточно громких, чтобы дойти
до самого невнимательного слушателя.
— Я полагал, что достопочтенный лорд прибывает, чтобы
торжественно заявить мне о намерении англичан начать войну
в защиту Чехословакии, и, разумеется, я приготовился заявить
ему, что это меня не остановит.
Геринг рассмеялся.’
— И вместо того?..
Гитлер не дал ему договорить и крикнул еще громче:
— Надеюсь, что этот осел вернулся в Лондон, совершен-
но убежденный в том, что Судеты должны быть моими!
— Мой фюрер,— с обычной для него развязной уверен-
ностью, не переставая покачивать закинутою за колено ногою»
540
сказал Риббентроп,— сегодняшние донесения Дирксена ясно
говорят о том, что Лондон не окажет нам никакого сопроти-
вления!
Гитлер порывисто вскинул обе руки, и лицо его налилось
краской, будто он поднимал тяжелый камень, который соби-
рался метнуть в Риббентропа.
— Ничего менее приятного старый дуралей сообщить не
мог. Военное вторжение в Чехию — вот единственное, что мо-
жет коренным образом решить вопрос! — Он угрожающе при-
ближался к Риббентропу.— Это будет ужасно, если англича-
не вынудят чехов проявить уступчивость; мы утратим предлог
для войны! Вы обязаны, слышите, Риббентроп, обязаны теперь
же принять меры к тому, чтобы англичане и французы угово-
рили чехов не итти на удовлетворение моих требований!
— Но, мой фюрер,— нога Риббентропа перестала качать-
ся, и редко покидавшее его лицо выражение самодовольства
сменилось растерянностью,— поняв, что он не может рассчи-
тывать на поддержку Англии и Франции, Годжа идет реши-
тельно на все уступки!
При этих словах Риббентроп попытался отодвинуться от
продолжавшего наступать на него Гитлера. Гитлер двигался,
как во сне. Гауссу начинало казаться, что фюрер не видит ни
Риббентропа, ни остальных.
— Вы все должны знать, что я не отступлю нй на шаг!
Если чехи выполнят требования Хенлейна, я прикажу ему вы-
ставить новые. Так до тех пор, пока Бенеш не откажется их
выполнять. Тогда я пойду в Судеты, а за Судетами в Чехию!..
Я сказал уже венгерскому и польскому послам, что они могут
готовить свои требования чехам. Если чехи уступят нам в во-
просе с Судетами, пусть венгры потребуют Закарпатскую
Украину, поляки должны захотеть взять Тешин. Рано или
поздно я найду что-нибудь, чего Бенеш и Годжа не захотят
или не смогут выполнить!..
Он еще долго выкрикивал угрозы по адресу чехов, русских,
англичан — всех, кого только мог вспомнить. Казалось, он был
неутомим в брани. Только время от времени он закрывал гла-
за, и его руки застывали в воздухе. Потом все начиналось
сызнова. Наконец, когда ему, повидимому, уже некому было
больше угрожать и некого бранить, он бросился в кресло и
долго сидел, уставившись на лежавшую у его ног овчарку.
Склонился к ней, стал ее гладить, чесал у нее за ухом. Мож-
но было подумать, что он забыл о сидящих вокруг него гене-
ралах, о Риббентропе, даже о Геринге и Гиммлере, тоже ни-
чем не нарушавших молчания.
Вдруг Гитлер порывисто вскинул голову и крикнул:
— Забыл, совсем забыл! Это касается вас, Риббентроп:
541
я решил арестовать несколько чехов, из тех, что живут в Гер-
мании. Ну, человек двести-триста, может быть больше.— Он
ткнул пальцем в сторону Гиммлера.— Это могут быть купцы,
ученые, врачи — кто угодно, но не какая-нибудь мелочь.— Он
резко повернулся всем корпусом к Риббентропу.— Дайте
знать Праге, что я буду держать этих чехов заложниками за
моих людей, которых Бенеш поймал при перевозке оружия.
По моему приказу Гиммлер будет расстреливать десять чехов
за каждого немца, которому у Бенеша вынесут обвинитель-
ный приговор.
— Мой фюрер,— проговорил Риббентроп,— они еще ни-
кого не расстреляли...
Гитлер замахал руками, не желая слушать.
— Это меня не касается, не касается!.. Вы слышите, Гим-
млер: десять за одного! Идите, Риббентроп, я и так вас за-
держал. Если в министерстве есть новости из Праги, сейчас
же, сейчас же...— и он, не договорив, склонился к собаке.—
Слушайте, Госсбах, скажите, чтобы Вотану переменили ошей-
ник, этот давит ему шею. Геринг, мне говорили, что у вас но-
вые собаки.
— Борзые, мой фюрер.
— Я знаю, ваша жена любит борзых. Никудышные соба-
ки, бесполезные.
— На охоте они приносят пользу.
— Охота! У вас есть время заниматься охотой? — насмеш-
ливо проговорил Гитлер.— Ах, жаль, ушел Риббентроп. Мы
бы спросили его, кого из англичан нам следует теперь при-
гласить поохотиться в Роминтен.
— Вы все коситесь на мои охоты, а я вот могу вам доло-
жить, что в результате трех дней, потраченных на охоту с ге-
нералом Вийеменом — правда, он больше охотился на вина
и на мой кошелек, чем на оленей,— и в результате того, что
я показал ему все лучшее, чем располагают наши воздушные
силы, он позавчера уже сделал Даладье вполне устраиваю-
щее нас заявление... вполне!..
Гитлер сердито уставился на замолкшего Геринга.
— Что вы интригуете нас?
— Он сказал, что не видит никакой возможности драться
в воздухе иначе, как только призвав всех летчиков резерва...
чтобы бросить их на уничтожение нашим истребителям. Своих
летчиков действительной службы он считает нужным сохра-
нить до тех пор, пока у Франции будут хорошие самолеты.
— Разумная точка зрения,— разочарованно сказал Гитлер.
— Но на Даладье она подействовала, как холодный душ.
Он поверил тому, что Франция в воздухе небоеспособна. Боннэ
получил еще один хороший довод в пользу соглашения с нами.
542
Гитлер хрипло рассмеялся:
— Что ж, это не так глупо: предоставить нам истребить
всех летчиков резерва. И французы воображают, что у них
будут потом самолеты для летчиков действительной службы?
— Им хочется так думать.
— Пусть воображают... Пусть воображают... Пусть во-
обра...— бормоча себе под нос, Гитлер снова занялся овчар-
кой. Потом воровато покосился на дверь: — Риббентроп
ушел? — И сам себе ответил: — Ушел... Ему это совсем не-
зачем знать... Слушайте, Гиммлер...
Тут Гитлер поднял голову и, проверяя, кто остался в ком-
нате, обвел взглядом лица присутствующих.
— Было бы жаль, если бы погиб Эйзенлор. Я приказал
Александеру организовать покушение на нашего посла в Пра-
ге.— Он хихикнул, сморщив нос и лукаво прищурившись.—
Пусть-ка чехи попробуют тогда сказать, что готовы воскре-
сить моего посла... Чемберлен думает, что он умнее всех.
— Мне было бы приятно, мой фюрер,— прохрипел Ге-
ринг,— если бы такого рода приказы вы отдавали через меня.
Я должен быть в курсе дела.
Впервые оживился и Гаусс:
— Поскольку результатом такого мероприятия должна
была бы явиться военная акция...
Гитлер судорожно вытянул в его сторону руку:
— Вот!.. Он меня понимает.
— ...постольку подобные приказы должно знать наше ко-
мандование,— сухо чеканил Гаусс.— К тому же позволю се-
бе заметить, что смерть дипломата не может произвести на
армию должного впечатления.
Гитлер с нескрываемым интересом посмотрел на Гаусса
и с расстановкой повторил:
— Смотрите! Он меня понимает... Он прав: армии нужен
непосредственный импульс!
— Ваш приказ — величайший импульс, которого мы мо-
жем желать,— произнес Гаусс.
— Справедливо, справедливо! — воскликнул польщенный
Гитлер.— Но то, что вы придумали...
— Я еще ничего...— начал было Гаусс, но Гитлер перебил:
— Не скромничайте, я вас отлично понял. Кто вам боль-
ше нужен: Пруст или Шверер?
— Они работают вместе.
— Но кого вы предпочли бы лишиться?
— В каком смысле?..
— Ваша мысль мне понравилась,— повторил Гитлер.—
Покушение на генерала должно иметь большее влияние на
армию, чем убийство дипломата.
543
— Мой фюрер!
— Было бы смешно пытаться разжечь пожар щепками.
Если бросать в костер, то уж полено. Которое из них вам
менее жалко?
Гаусс стоял в замешательстве.
— Как вам будет угодно.
— Не виляйте, Гаусс! — Гитлер сердито топнул ногой.—
Кого из них можно бросить на это дело?
— Шверер лишен практического опыта, мой фюрер.
— Значит, Шверер?
— Но он отлично знает Россию.
— Тогда Пруст?..— Носок сапога Гитлера нетерпеливо
постукивал по полу.— Шверер или Пруст?.. Послушайте,
Гаусс! Не гадать же нам на спичках! Пусть скажет Геринг.
— Оба старые гуси,— сердито пробормотал Геринг.— Но
уж если выбирать, я предпочитаю Пруста.
— Слышите, Гиммлер? — крикнул Гитлер в дальний угол,
где, утонув в глубоком кресле, сидел не проронивший зг весь
вечер ни слова начальник тайной полиции. — Организуйте по-
кушение на Пруста!
Геринг рассмеялся:
— Вот это было бы здорово! Я имел в виду, что именно его
лучше оставить для дела. Если уж убирать, то Шверера.—
И он расхохотался еще веселей.
Ни у кого из собравшихся тут не шевельнулась мысль о том,
чтобы применить к Чехословакии вариант открытого вторже-
ния. Урок Испании был еще слишком свеж. Народные массы
Испанской демократической республики сумели оказать актив-
ное и длительное сопротивление франкистским мятежникам.
Учебный полигон воинствующего фашизма, который гитле-
ровцы рассчитывали превратить в плац для парадного марша
своих банд, оказался театром затяжной и жестокой войны.
Правда, благодаря помощи британского и французского пра-
вительств положение республики стало критическим, но Гит-
лер боялся еще раз увязнуть в такой же истории, особенно так
близко к границам Советского Союза. При той накаленности,
которой достигла политическая атмосфера в Европе, при той
настороженности масс, которая обнаруживалась во многих
странах, фашизму пришлось сочетать запугивание слабонерв-
ных чешских политиков танками и авиабомбами с организа-
цией взрыва изнутри. Гитлер мог рассчитывать на победу лишь
в том случае, если чехословаки сложат оружие по приказу пре-
дателей из рядов правительства, из церковников, из промыш-
ленной и аграрной верхушки. В том, что он предпринимал
с этой целью, нельзя было различить, где кончается подкуп и
начинается шантаж; какая разница между увещеванием и
. 544
угрозой; уже 'невозможно было провести границу между про-
пагандой и провокацией.
Даже самые военные действия против чехословаков, на тот
случай, если их придется вести, планировались военным коман-
дованием как провокационная диверсия. Все было направлено
к тому, чтобы напугать чехов воображаемой силой натиска
«вермахта». Геббельс наполнял печать сказками о необычай-
ной проходимости массы механизированных войск, танков и
осадной артиллерии, якобы способной обрушить сокрушающий
удар на пояс долговременных фортификационных сооружений,
прикрывающих чехословацкую границу. Под панический акком-
панемент купленных Геббельсом подвывал из французской и
английской желтой прессы «унифицированные» немецкие га-
зеты расписывали ужасы, ждущие красавицу древнюю Прагу
при первых же налетах бомбардировочных эскадр Геринга.
Одним из немногих, близко стоявших к делу и веривших
в мощь задуманного удара, был сам Гитлер. Как часто бы-
вало и на прежних совещаниях, он, увлеченный собственным
воображением, и сегодня совершенно забыл, что пригласил
Гаусса, чтобы в последний раз поговорить о препятствиях чи-
сто военного свойства, которые встанут на пути «вермахта» при
военном вторжении в Чехословакию; чтобы уточнить данные
о чехословацких укреплениях, об их артиллерии, бронесилах,
авиации и прочих военнотехнических факторах обороны Судет.
Вооруженный таблицами и справочниками, пачками разведы-
вательных сводок, планами укрепленных районов и схемами
фортов, Гаусс напрасно ожидал, когда ему позволят загово-
рить. К его удивлению, Гитлер, обведя всех сердитым взглядом
и прервав движением руки все разговоры, заговорил вдруг сам:
— Когда все эти приготовления будут закончены, пусть не
вздумает кто-нибудь пугать меня мощностью чешской обороны!
Я знаю все и все взвесил. Для меня нет тайн в Судетах:
каждый дюйм бетона и стали, каждую огневую единицу
я изучил. Я ощупал их вот этими руками, я измерил их точным
глазом архитектора...
И, к удивлению присутствующих, Гитлер принялся быстро,
едва переводя дыхание, сыпать цифрами. Он называл калибры
пулеметов и пушек каждого форта и капонира, указывал распо-
ложение батарей; казалось, ему были известны марки стали,
из которой была изготовлена броня тех или других танков и
броневиков; его голова была заполнена данными о мощности
моторов тягачей и понтонов, о проходимости автомобилей и
мотоциклов, о запасах продовольствия в укрепленных районах.
Он .знал фамилии всех командиров чешских корпусов, дивизий
и даже полков. Сотни и тысячи данных сыпались на слушате-
лей, как нескончаемая пулеметная очередь.
35. Поджигатели.
545
В первые мгновения этой тирады Гаусс вместе с осталь-
ными поддался внушительной убедительности данных Гитлера.
Но по мере того как тог говорил и чем подробнее и внешне
убедительнее становились его цифры, тем ближе сходились
к переносице брови Гаусса. Он поймал себя на том, что еще
мгновение — и у него выпадет монокль. Гаусс расправил мор-
щины и быстрыми, точными движениями перебросил несколько
страниц лежавшего перед ним досье с описанием чехословац-
ких укреплений. Сопоставив то, что так уверенно выкрикивал
Гитлер, со своими данными, Гаусс внутренне усмехнулся.
На лице генерала не дрогнула ни одна черта, но с этого момента,
следя за речью фюрера и сравнивая то, что тот говорил, с точ-
ными данными, Гаусс мысленно предавался такому веселью,
какого не испытывал еще никогда в жизни. Чего бы ни каса-
лось дело: пушек или пулеметов, танков или фортов, пехоты
или конницы — все, решительно все, что Гитлер выкладывал
перед своими безропотными слушателями, было чепухой. Абсо-
лютной, полной чепухой! Набором слов, первых попавшихся
слов, какие пришли на ум нахалу, не имеющему представления
о предмете, в котором он хотел выставить себя знатоком.
Гаусс методически листал свои таблицы и справочники. Его
острый синий ноготь торжествующе резал бумагу на полях
там, где расхождение данных было анекдотически вздорным.
При всей своей выдержке Гаусс боялся оторвать взгляд от
бумаг и поднять его на оратора, чтобы не выдать переполняв-
шего его чувства насмешливого негодования.
Заметил ли наконец Гитлер, что Гаусс следит за его речью
по своим материалам, или внезапно понял, что, забравшись
в область авиации, рискует вызвать какое-нибудь замечание
Геринга, не отличающегося тактичностью и могущего поставить
своего фюрера в глупое положение перед остальными, Гитлер
внезапно оборвал свою речь на полуслове и исподлобья оглядел
слушателей. Казалось, он силился понять, разгадал ли кто-
нибудь, что все его «познания» в области чешских вооруже-
ний — пустой блёф.
Так же неожиданно, как умолк, он вдруг вскочил с кресла
и, не оглядываясь, выбежал из комнаты.
Прошло несколько минут удивленного молчания. Гесс, по
своему обыкновению, принялся рисовать в блокноте. Гаусс стал
было наблюдать за тем, как из-под его карандаша один за
другим, во множестве, появлялись ушастые зайчики. Гесс-рисо-
вал их с удивительной ловкостью и быстротой. В любую ми-
нуту мог вернуться Гитлер и продолжить совещание о чешских
вооружениях. Гаусс аккуратно разложил перед собою бумаги
в том порядке, как намеревался докладывать, в надежде, что
ем!у все-таки дадут возможность высказаться Но, так же
546
внезапно, как здесь происходило все, дверь, ведущая в личные
комнаты Гитлера, распахнулась и появившийся на пороге Гос-
сбах торжественно провозгласил:
— Совещание окончено!
16
Франц Лемке, называвшийся теперь шофером Курцем, тща^
тельно прикрыл штору перед радиатором генеральского «мер-
седеса», но пронзительный ветер выдувал из-под капота
остатки тепла. Франц терпеливо ждал. Ему не приходило в го-
лову справиться, почему его заставляют так долго стоять, хотя,,
задай он такой вопрос швейцару, тот не выразил бы удивления.
Его превосходительство генерал фон Шверер был синонимом
точности. В штабе не помнили случая, когда он заставил бы
ждать себя хотя бы пять минут, а не то чтобы час.
Наконец сухая, маленькая фигура Шверера мелькнула
мимо швейцара. Не ответив, как обычно, на поклон, не приняв
салюта часовых у подъезда, генерал нырнул в распахнутую
дверцу лимузина.
Лемке тронул машину. Он не повернул головы, не сделал
ни одного лишнего движения. Оставалось двести метров до
того места, где Лейпцигерштрассе упирается в площадь. Авто-
мобиль набирал скорость. Франц все не поворачивал головы.
Генерал молчал. Лимузин миновал Лейпци1герплатц. Остава-
лись секунды, чтобы решить, в какую из четырех улиц, идущих
от Потсдамерплатц, свернуть. Генерал молчал. Франц не по-
ворачивал головы. Сбросить газ и замедлить скорость значило
задать безмолвный вопрос генералу. Он не хотел его задавать.
Изредка трубя фанфарой, автомобиль промчался мимо насто-
роженных шуцманов и вонзился в Бельзюштрассе. Слева от
генерала мелькнул желтый купол маяка в асфальте, и автомо-
биль углубился в тень Тиргартена. Франц включил большой
свет. Стволы деревьев мелькали по сторонам. Почти не замед-
ляя хода, не обращая внимания на красные огни светофоров,
Франц вырвался на Шарлоттенбургское шоссе и, не ожидая
приказания, резко повернул влево. Автомобиль заскрипел бал-
лонами на повороте и помчался по прямой, как стрела, просеке.
На повороте генерала прижало в угол лимузина. Он не издал-
ни звука. Он радовался тому, что по недоразумению или в силу
необъяснимой догадливости, но Курц делал именно то, что
хотелось ему самому,— мчался в пространство без определен-
ной цели, с единственным намерением набрать побольше ско-
рости.
Шверер опустил стекло, с удовольствием ловя врываю-
щуюся струю воздуха. Ветер ударил Лемке в затылок. Франц
ЗЕ*.
547
понял это по-своему: генерал хочет воздуха. Сколько угодно!
Франц сильнее нажал акселератор. Шуршание баллонов пере-
шло в пронзительный свист.
Мимо неслись уже последние дома Бисмаркштрассе. «Сей-
час мы будем на Кайзердамме», — подумал генерал. Но, во-
рвавшись на площадь Софии-Шарлотты, Лемке сделал двой-
ной зигзаг, чтобы избежать столкновения с ошеломленным
шофером такси, и резко повернул влево. Они были в узкой
Витцлебенштрассе. Вправо осталась площадь. Несколько кру-
тых поворотов, от которых у генерала закружилась голова, и
перед ним стрела автомобильной дороги вдоль Кронпринцесс-
инвег. Генерал схватился за фуражку, точно ее могло унести
ветром. От Ванзее веяло холодом и сыростью. По сторонам
стояли деревья Грюневальда, декоративно яркие в свете фар,
сливающиеся в две сплошные полосы в бешеном беге машины.
Упрямо не закрывая окна, генерал поднял воротник шинели.
Оставалось несколько сот метров до конечной петли.
— Благодарю, Курц... можно домой.
Лемке сбросил газ. Задние баллоны угрожающе заскри-
пели на кривой. Генерала опять прижало в угол кабины. Нос
автомобиля повернулся к Берлину. Светлое зарево встало над
лесом.
Выходя из автомобиля, Шверер оказал:
— Прекрасная поездка, Курц.
— Рад стараться, экселенц... Если позволите, я бы вос-
пользовался машиной, чтобы съездить на часок по своим
делам. I
Лемке медленно ехал по улице, ища сигнальный глазок
телефона общего пользования. Разговор был краток. Лемке
вышел из будки удовлетворенный. Оглядел улицу. Не было
видно даже шупо. В этих кварталах жизнь затихла на не-
сколько часов. Не многие из обитателей фешенебельных квар-
тир сидели сейчас дома: около полуночи они разъезжались по
клубам и локалям. Только под утро они начнут возвращаться.
В эти ночные часы улицы Вестена были пустынны. В арках
ворот шупо флиртовали с горничными. Изредка слышались не-
торопливые шаги ночного сторожа в сапогах, подбитых кау-
чуком. Его шаги не должны были беспокоить хозяев особняков,
когда те спят. Быстрым движением проходил луч карманного
фонаря по замкам чугунных калиток. Едва слышно звякали
ключи в руке, проверяющей.запоры.
Лемке миновал линию кольцевой дороги и пересек Вед-
динг. Тут тоже было тихо. Но совсем по-другому, чем в Ве-
стене. Шупо здесь уже не шептались в воротах с горничными.
Они были настороже — держались парочками на перекрест-
ках, так, чтобы видны были насквозь сразу две улицы. Веддинг
548
оставался красным даже в коричневом Берлине. Он жил слов-
но на осадном положении.
Лемке пересек почти весь город и свернул по узкой Унгерн-
штрассе.
Улица дугой огибала темневшие слева деревья Шиллер-
парка. Здесь не было уже ни прохожих, ни шупо. Темно и
пустынно. На одном из перекрестков аллей в свете фары по-
явилась фигура одинокого пешехода. Точно не замечая авто-
мобиля, он остановился на мостовой и стал закуривать. Лемке
затормозил. Погасил фары. В темноте был слышен стук за-
хлопнувшейся автомобильной дверцы. Автомобиль покатился
дальше.
Лемке сунул руку в карман кржаного пальто и достал
радиолампу. Он протянул ее человеку, сидевшему на заднем
сиденье.
— Сдала генераторная,— сказал Лемке.— Надо заменить.
Тот, другой, перегнулся с заднего сиденья за лампой.
В слабом свете, падающем от приборов, можно было разли-
чить 'резкие черты лица Зинна.
Он откинул спинку сиденья, отодвинул переборку, отделяю-
щую пассажирское помещение от багажника.
Все делалось быстро и ловко.
— Аккумуляторов хватит? — спросил он через плечо.
— Зарядились на совесть! — В голосе Лемке послышался
смешок. — Я катал его превосходительство.
Автомобиль остановился. Зинн включил передатчик. Лемке
вышел и закинул провод антенны на ближайшее дерево. Потом
вернулся к автомобилю и поднял капот, делая вид, будто ко-
пается в моторе. Из-за плотно прикрытых дверец был едва слы-
шен голос Зинна:
— Слушайте, слушайте, говорит передатчик «Свободная
Германия»...
«Починка мотора» продолжалась уже довольно долго, когда
в темноте послышались шаги.
Лемке прислушался. Шаги приближались. Едва успев обо-
рвать и отбросить антенну, Лемке приотворил дверцу и, просу-
нув руку, включил дальний свет. Ослепительный луч прожекто-
ров залил улицу. В яркой полосе показались двое полицейских.
Они замахали руками, ослепленные ярким светом фар.
— Свет!.. Выключить свет!—крикнул один из них и по-
бежал к машине.
— Что за машина? — спросил он. В его руке сверкнул
тоненький луч фонаря, скользнул по Лемке, по машине, по фи-
гуре Зинна и остановился на флажке, бессильно повисшем на
тоненькой никелированной штанге. Второй шупо грубо дернул
маленькое полотнище. Оно затрещало.
549
— Осторожно, вахмистр,— спокойно сказал Лемке.— Вам
придется сообщить мне свою фамилию, чтобы я мог сослаться
на вас, требуя новый флажок.
Вместо ответа полицейский протянул руку:
— Ваши документы!
Но шупо, тот, что с фонарем, уже разглядел военный фла-
жок. Он примирительно спросил:
— Что-нибудь с мотором, дружище?
— Чья машина? — угрюмо повторил его товарищ.
— Его превосходительства генерал-лейтенанта фон Шве-
рера.
Шупо переглянулись и молча, притронувшись к козырькам,
продолжали путь.
— Сволочи, сорвали передачу на самой середине! — сказал
Зинн.
Лемке долго молчал в раздумье. Потом сказал:
— Что, если попробовать с моего двора? Шум мы заглу-
шим: Рупп будет мыть машину из шланга.
— Придется попробовать. Нужно во что бы то ни стало
предупредить о готовящихся погромах.
Лемке включил мотор, и они поехали.
Когда генерал Шверер вернулся домой, фрау Эмма, сдер-
живая слезы, рассказала ему, что она давно уже заметила про-
пажу одной из своих драгоценностей. Она никому не сказала
об этом, думая, что потеряла ее сама. Но с тех пор исчезли еще
две вещи. А сегодня утром она обнаружила кражу нескольких
золотых монет, лежавших в шкатулке на туалете.
Генерал кисло поморщился.
— Золото давно изъято из обращения...
- Поэтому я его и хранила!
— Надеюсь, ты никому не говорила об этом?
— Кроме Эрни, никто не знает.
— Напрасно ты впутываешь его в такое дело.
У фрау Шверер сделалось виноватое лицо.
— Я не вижу ничего дурного в том, что Эрни пригласил
•полицию.
— Они уже были здесь? — нахмурился генерал.
— По крайней мере, все выяснилось: виновата Анни.
—- Анни?!
Генерал побагровел. Он не допускал мысли, что его люби-
мица-горничная могла быть виновницей кражи. Дочь его ста-
рого фельдфебеля? Почти его воспитанница?! Нет!
— Глупости! Ничего подобного она не могла сделать! —
сердито сказал он.
550
— Эрни сказал, что это доказано.
• Позови ее сюда!
Фрау Эмма окончательно смутилась.
— Ее нет дома... Ее увезли в полицию,— едва слышно
проговорила она.
На лбу Шверера вздулась вена.
— Эрнста ко мне!
- - Он уехал... с нею...
Воротник душил генерала. Он резко повернулся и пошел
к себе.
— Но, Конрад,— растерянно крикнула Эмма,— ведь Эрни
же знает, что он делает!
Генерал не обернулся.
17
Эгон подъезжал к Берлину.
Когда поезд уже громыхал над домами, Эгон решил не оста-
навливаться у родителей. Он взял у кондуктора список гости-
ниц й, раскрыв его наугад, попал на букву К. Бросилось в глаза
набранное жирным шрифтом: «Кайзерхоф». К чорту! Он не
желает швырять деньги ради сомнительного удовольствия про-
вести два дня в обществе всеимперского «хайляйфа». Если это
прежде было стеснительно, то теперь, вероятно, просто невыно-
симо. Дальше: «Город Киль», Миттельштрассе, 22. Два шага
от вокзала, самый центр. Пусть будет «Город Киль»!
То малозначащее обстоятельство, что Эгон остановился
в гостинице, сделало вдруг его отношения с домом более про-
стыми и легкими. Даже не без радостного чувства он набрал
на диске номер отцовского телефона. Генерала не было дома.
Эгон сказал матери, что заедет вечером.
Потом (позвонил Бельцу и выразил желание повидаться.
Бельц назначил свидание в погребке Роммеле на Шарлоттен-
штрассе.
Эгон понял,, почему Бельц избрал именно это место: студен-
тами они провели там немало хороших часов! Много воды уте-
кло с тех пор. Интересно знать, какими путями пошла жизнь
остальных товарищей по университету? Кто из них нашел свое
место в нынешней жизни?
Эгон пришел в подвал Роммеле первым. Самого дядюшки
Роммеле уже не оказалось в живых. Его дочь с трудом под-
держивала заведение, с тех пор как ввели принудительную
сдачу крестьянами продуктов государству, фройлейн Роммеле
не может предложить посетителям даже простой отбивной кот-
леты, не говоря уже о ливерных сосисках, создавших когда-то
заведению славу среди студентов.
551
— Увы, господин доктор, картофель — единственный нату-
ральный продукт, который я могу предложить!
— Запах масла, запах говядины, морковного гарнира, пече-
ных яблок! Всё запахи, одни запахи! — насмешливо прогово-
рил Эгон.— Поройтесь-ка хорошенько. Кладовая как женское
сердце: если покопаться, всегда окажется местечко для более
осязаемого, чем запахи! Да не забудьте приготовить ваш кар-
тофельный салат.
— Да, конечно, господин доктор: картофельный салат!
— Он сопутствовал нашей юности. Но мы сдабривали его
надеждами на жизнь. А нынешняя молодежь имеет перед со-
бою только прямую дорогу к смерти.
— Хайль Гитлер!:— громко раздалось у дверей.— Кому это
предстоит шествовать в пропасть небытия, чорт побери?!
Фройлейн Роммеле замерла в испуге. Эгон, узнав Бельца,
расхохотался.
Друзья радостно поздоровались.
Когда сели за столик, Бельц наклонился к Эгону:
— Ты напрасно пускаешься в откровенности.
— Кому это здесь интересно?
— Теперь, дитя мое, в Берлине не существует мест, где бы
что-нибудь кого-нибудь не интересовало. Хотя бы эту старую
козу... Фройлейн! Парочку светлого и картофельный салат.
— А мы пытались изобрести что-нибудь изысканное, пола-
гая, что салат тебе будет не по нутру.
— Когда хочешь снова стать на часок молодым... Впро-
чем, я свезу тебя в одно местечко, где нам подадут такое!..—
Бельц причмокнул.— Останешься доволен. Кстати, почему ты
без орденских ленточек?
— Я, друг мой, человек глубоко штатский.
— Тот, кого учили убивать, никогда не разучится делать
это...
— К счастью, это неверно. Что за таинственный кабак, куда
надо ходить в орденах?
— Не кабак, а казино! Точнее говоря, ложа военного ор-
дена.
Приняв от фройлейн Роммеле салат, Бельц подождал, пока
она удалилась.
— Часть, где я служу, ничего общего не имеет с армией
в обычном смысле. Я не просто командир эскадры, я что-то
вроде магистра ордена. Ты еще ничего не слышал о «птенцах
Манфреда»? Ты, видимо, действительно далек от армии.
— К счастью, да.
— Не советую говорить так. Даже мне.
— Есть люди, которым, вероятно, хочется верить, даже
зная, что верить нельзя никому.
552
— У меня такой веры в людей нет.
Бельц задумался, сдувая в сторону пивную пену. Он не
спеша отпил и облизал губы.
— Какая разница с тем, что думали мы все тогда! — вос-
кликнул Эгон, грустно покачав головой.— Помнишь, как мы
торопились жить, когда со дня на день ждали: завтра позовут
и нас!..
— Чего ты хочешь? Чтобы в таком положении, когда чело-
век знает, что девяносто девять из ста за то, что его размелют
на котлеты, он занимался самоусовершенствованием, изучал
Канта, что ли?
— Кроме Канта, существует...
— Э, брось! В такие дни существует одно — жадность.
Успеть отведать всего, прежде чем ты’ стал покойником.
— В общем все это было довольно противно,— неожиданно
проговорил Эгон.— Я стараюсь не думать над такими вещами.
— А мне за последнее время пришлось кое над чем заду-
маться. Меня назначили командиром одной специальной
эскадры.
— Этих самых «птенцов Манфреда»?
— Вот именно! — Бельц постучал ножом по тарелке. —
Давай-ка расплатимся. Повторять салат даже ради студенче-
ских воспоминаний нет никакого смысла.
Эгон расплатился. От него не ускользнула жадность, с ко-
торою фройлейн Роммеле взяла деньги. Если вспомнить, как
в этом же самом подвальчике отец нынешней хозяйки откры-
вал кредит студентам!..
Приятели с чувством облегчения вышли на свежий воздух.
— Где ты остановился? — спросил Бельц.
— На Миттель. Два шага отсюда.
— Сделай одолжение, зайдем! Ты вденешь в петлицу лен-
точки. «Железный крест» у моих рыцарей все-таки котируется.
— Можно подумать, Ульрих, что ты огбрчен отсутствием
возможности угробить еще десяток человек в промежуток
между двумя войнами.
— Мне, ты знаешь, жаловаться не приходится. Тот, кто ра-
ботал в «цирке» Рихтгофена, имел достаточно полный мешок.
— Нашел чем хвастать.
— Даже поваренок мнит себя героем, потому что умеет кос-
как прирезать петуха. Почему же не гордиться человеку, кото-
рый может с ручательством сунуть в мешок всякого, встречен-
ного на воздушной дороге, а?—самодовольно воскликнул Бельи.
По дороге домой Эгон узнал кое-что любопытное о так назы-
ваемых «москитах», о которых ему вскользь сказал когда-то
генерал Бурхард. Основным отличием «москитов» от обычных
истребителей было то, что они, помимо пушечного вооружения,
553
имели торпеду, укрепленную под фюзеляжем. Для безошибоч-
ного поражения противника © бою «москит» должен был сбли-
зиться с ним на дистанцию торпедного выстрела, производи-
мого, в сущности, в упор. Девять шансов из десяти было при
этом за то, что и сам «москит» должен погибнуть в такой атаке.
«Москиты» считались Герингом ударной «безошибочной»
силой. Имелось в виду со временем заменить в них живых лет-
чиков управляемыми по радио пилотами-роботами.
Своеобразие «москитных» частей заставило формировать их
иэ добровольцев. Нагромождение ритуально-мистических фоку-
сов сделало то, чего не могли бы достичь шовинистические ло-
зунги. Патроном ордена числился барон Манфред фон Рихт-
гофен, а великим магистром — «воздушный маршал» Третьей
империи Геринг.
Командование первою «москитной» эскадрой было вверено
полковник-лейтенанту Ульриху фон Бельцу.
Своему другу Бельц по секрету признался, что не оболь-
щается храбростью своих «птенцов».
Пока Эгон переодевался у себя в номере, Бельц спро-
сил, что он предпочитает: доехать до цели на автомобиле или
лететь.
— Я давно перестал быть энтузиастом воздушных путеше-
ствий, но если это далеко...
— Шестьдесят километров.
— Давай слетаем. По крайней мере, не задавая вопросов,
я буду знать, куда меня везут.
— Пари на пару «Купферберга» — ты не определишь даже
направления полета.
— Если бы ты не был старым приятелем, я счел бы это
оскорблением!
Пронизав город по стреле Фридрихштрассе, таксомотор обо-
гнул колонну на Бель-Альянсплатц и стал кружить в закоул-
ках, застроенных новыми неуютными домами. Скоро он оста-
новился у ворот Темпельгофа. Бельца здесь знали. Друзья ми-
новали гражданский аэропорт, не предъявляя пропуска. Только
у последнего ангара, на вид ничем не отличающегося от осталь-
ных, но отгороженного от них забором из медной сетки, их
остановили. Эгон с первого взгляда оценил назначение сетки;
электрическая изгородь. Это было ему знакомо по аэродромам
военных заводов. Повидимому, здесь начинались владения Ге-
ринга. Из ангара выкатили самолет. Хотя и помеченный зна-
ками гражданской авиации, он был достаточно хорошо изве-
стен Эгону как скоростная военная машина одной из последних
моделей. Через минуту Эгон и Бельц были в кабине.
Самолет стремительно побежал по бетону дорожки и, со-
вершив короткий разбег, оторвался от земли.
554
Увлеченный наблюдением за машиной, Эгон не заметил, как
Бельц отдал пилоту какое-то приказание. Эгон только с удивле-
нием увидел: вместо того чтобы лечь на определенный курс,
пилот начал рыскать из стороны в сторону. Стрелка альтиметра
перед глазами Эгона полезла вверх. Показания счетчиков обо-
ротов обоих моторов подходили к красной черточке максималь-
ного режима. К басистому реву двигателей примешалась новая
певучая нотка. Эгон узнал звук нагнетателя. Он испытывал
такое ощущение, точно его поддели лямкой гигантских шагов
и стремительно тащат вверх. В ушах звенело. Перед глазами
вместо ничем не ограниченного простора неба проходила пят-
нистая муть земли. Петля... Вторая... Третья!.. Эгон дога-
дался: Бельц решил выиграть шампанское. Эгона хотели «ука-
тать» до такого состояния, чтобы он перестал что-либо сооб-
ражать. Самолет сделал полубочку. Еще. Немыслимо было
уловить что-либо в мешанине парков, дорог, озер. Вот машина
выровнялась. Она начала вибрировать от бешеного напряже-
ния моторов и перешла в свечу, отвесно полезла в небо. И вдруг
облака, голубые просветы, все начало вращаться, словно уно-
симое гигантской каруселью. Пилот начал новую фигуру...
Это было нечестно со стороны Бельца! Эгон решил тоже
схитрить. Он сделал вид, что ему плохо, и откинул голову на
спинку кресла. Но при этом, не поворачиваясь, следил за мест-
ностью. Сомнения не было: они летели над уродливыми баш-
нями Адлерсгофа. Под самолетом прошла цепь озер. Он летел
вдоль Одерского канала и вышел на автостраду Берлин —
Познань.
Через десять минут пилот пошел на посадку.
— Шампанского ты не получишь! —сказал Эгон Бельцу.—
Дай карту, и я покажу тебе, где мы!
Бельц провел Эгона через несколько кабинетов казино
«москитной» эскадры, библиотеку, читальный и спортивный
залы. Нигде не было ни души. Мертвящая тишина. Очевидно,
эти помещения не пользовались большой популярностью у «мо-
скитов». Они предпочитали ресторан.
После обеда перешли в гостиную, где по стенам, вдоль кар-
низов, светились аргоном слова надписей. Они шли непрерыв-
ной чередой. Лозунги повторялись, настойчиво лезли в глаза,
как прописи учебника.
Над всем господствовали портреты Гитлера и Рихтгофена.
Бельц познакомил Эгона с офицерами. Ленточки на пид-
жаке Эгона произвели впечатление. Около него собрался кру-
жок. Разговор перешел на войну, авиацию, воздушный бой.
Эгон с интересом вглядывался в летчиков.
555
Вот юный лейтенант. На его губе пробился первый пушок.
Прилизанный проборчик, упитанная физиономия,— типичный
маменькин сынок; повидимому, из богатой семьи, судя по го-
вору — баварец. Можно сказать с уверенностью, что он не от-
дает себе отчета ни в том, на каком пути стоит, ни куда этот
путь его приведет. А папаша-фабрикант, наверное, обещал
своей супруге, что в случае войны сумеет вытащить сынка из
мясорубки.
А вот тот ганноверец, в погонах ротмистра? На груди у не-
го орденский знак «Германского орла». Вероятно, побывал
в Испании.
Слушая одним ухом беседующих, ротмистр следил за
шахматной доской. Его противник, худой капитан-лейтенант
с испитым до прозрачности лицом, терял фигуры одну за дру-
гой. Время от времени ротмистр ловко пускал несколько колец
сигарного дыма. Капитан-лейтенант недовольно морщился, от-
гоняя дым рукой.
Увлеченный наблюдениями, Эгон плохо следил за разгово-
ром. Он бессознательно улавливал, что беседа переходит в
спор. Голоса повышались. Юный лейтенант с азартом доказы-
вал, что «москитная» часть могла быть создана лишь в Гер-
манской империи.
— Перестань горячиться, мой мальчик,— сказал юноше
бледный капитан-лейтенант.— Стоит ли ломать копья из-за
того, что случится через сто лет и, бог даст, без нашего уча-
стия...
— Как можно это говорить! Мы существуем для битвы! Ты
хочешь лишить меня лучшей надежды!—воскликнул лейтенант.
— Э, мой друг, карась, лежащий на сковороде, понимает,
что значит быть зажаренным,— сказал ротмистр.— Смерть —
это серьезно.
— Так говорят живые! Я ни разу не слышал подтвержде-
ния этой версии от мертвеца,— возразил капитан-лейтенант.
Ротмистр рассмеялся:
— Когда дойдет до дела, Грау, вот тогда я хотел бы вас
послушать.
— Здесь, в нашем ордене, правильный взгляд на вещи:
сначала ты живешь, живешь всем существом, тебе ничего не
страшно; потом ты перестаешь жить, ты мертв, и тогда тебе
тоже на все наплевать. Правильный взгляд на вещи.
— Браво, Вилли! — воскликнул лейтенант.— Ты прекрасно
доказал это!
Все время, пока говорил капитан Грау, ротмистр, прищу-
рившись, смотрел на лейтенанта. Эгон обратил внимание на то,
как тяжел взгляд серых глаз ротмистра, полуприкрытых тем-
ными, почти синими веками. Эгону показалось, что ротмистр
556
не видит стоящего перед ним юноши, а может быть, и никого
из офицеров. При возгласе лейтенанта ротмистр очнулся и
нервно передернул плечами.
Ротмистр спросил лейтенанта:
— Вы были в чистилище? — Лейтенант покраснел и оби-
женно отвернулся. .Ротмистр настойчиво повторил: — Я спра-
шиваю: вы прошли чистилище?
— Вы считаете меня трусом?
— Может быть.
— Это оскорбление?
— Возможно...
— Я готов сейчас же спуститься туда вместе с вами.
Эгон подошел к Бельцу.
— О каком чистилище идет речь?
— Советую посмотреть. Это забавно,— ответил тот.
Бельц проводил Эгона в подвальный этаж, где помещался
тир. В передней части, у приспособлений и приборов для
стрельбы, было разложено оружие — от карманных пистолетов
до пулемета.
— Счастье маменькиного сынка, что Кольбе пьян,— сказал
Бельц.— В Испании ротмистр поневоле научился стрелять.
Плохо пришлось бы юнцу!
Лейтенант проверил электрический фонарик, врученный
ему смотрителем тира.
— Вам выбирать оружие, мой дорогой храбрец,— насмеш-
ливо проговорил ротмистр.— Хотите пулемет?
— Я бы на вашем месте, Кольбе, ограничился револьве-
рами,— сказал Бельц.
Лейтенант пошел к мишеням. Ротмистр осмотрел парабел-
лум.
Когда юнец дошел до мишеней, тир погрузился в тем-
ноту.
Бельц прошептал Эгону на ухо:
— В распоряжении ротмистра три минуты и три выстрела.
В течение этого времени лейтенант обязан трижды дать свет
своего фонарика.
— Я тебя не понимаю...
— Задача ротмистра — подстрелить того; потом они пере-
менятся местами.
— И ты не прекратишь это безобразие?!
— Мужественные забавы поощряются уставом ордена!
Лейтенант включил фонарик на едва уловимое мгновение.
Ротмистр рассмеялся и не выстрелил.
Эгон никогда не думал, что время может тянуться так то-
мительно долго. Три минуты, наверное, уже подходят к концу,
они и без того тянутся безмерно долго.
557
— Почему не зажигают свет?
Но вместо света темноту прорезал удар гонга и прозвучал
хриплый голос Грау:
— Минута!
«Только минута? Этого не может быть!» — подумал Эгон.
В следующий миг он вздрогнул и вцепился в барьер: у ми-
шени мелькнула короткая вспышка. Грянул выстрел ротмист-
ра. Послышался стон. Свет фонарика вспыхнул и больше не
угасал. Ротмистр выпускал по нему пулю за пулей. Две... три...
четыре... Ротмистр сошел с ума! Он же стреляет по лежащему
на земле человеку!.. Повидимому, лейтенант, падая, включил
фонарь. Он ранен, может быть убит!
Капитан Грау завопил:
— Свет! Дайте же свет!
Грохнул последний выстрел ротмистра, разбивший фонарик.
В тире вспыхнуло электричество. Ротмистр стоял, присло-
нившись к барьеру. Глядя в сторону мишеней потускневшими,
теперь уже откровенно пьяными глазами, он бессмысленно
улыбался. А в дальнем конце тира стоял лейтенант, уткнув
лицо в угол, и, охватив голову руками, истерически рыдал.
Отброшенный им фонарик лежал в другом углу.
18
— Госпожа генеральша фон Шверер просила уведомить
ее, как только вы придете,— сказал портье Эгону, когда тот
вернулся в гостиницу.
Эгон вызвал мать по телефону. Он слышал, как она всхли-
пывала у аппарата, умоляя его приехать.
Мать встретила Эгона слезами. Из ее сбивчивых слов он
не сразу понял, что речь идет о проступке горничной Анни.
Фрау Эмма недолюбливала красивую, умную девушку. Ее
присутствие в доме она считала угрозой нравственности Эрни.
Эгон с неприязненным чувством смотрел на растерянные глаза
матери, на ее лицо, густо покрытое слоем пудры, в .котором
слезы промыли темные дорожки.
— Подождите, мама,— прервал он ее.— В чем деЛо? В чем
вы обвиняете Анни?
— В спальню никто, кроме своих, не входил... а пропали
мои драгоцецности.
Эгона словно ударили. Он даже прикрыл глаза.
— Вещи были в шкатулке? Она стояла на туалете?
— Да, да... Откуда ты знаешь?
— Когда пропала первая вещь?
558
— Я очень хорошо помню: вот в тот день, когда ты вер-
нулся из Австрии.
— Кто вам сказал, что воровка — Анни?
— Эрни.
— Он сам сказал это?
Голос Эгона стал хриплым.
Фрау Эмма, принимая его гнев и волнение за возмущение
преступницей, поспешно добавила:
— Он привез знакомого следователя гестапо, и тот подтвер-
дил, что Анни воровка.
— По-вашему, гестапо занимается такими делами, как
кража брошек?
— Но ведь это случилось у нас в доме, Эгги?
— Я хочу поговорить с Анни.
— Ее увезли...
— Вы позволили увезти ее в гестапо?! — в ужасе восклик-
нул Эгон.
— Так распорядился Эрни.
— Ваш Эрни — негодяй!
Фрау Эмма в ужасе отшатнулась:
— Как ты можешь!
— Где отец? Я хочу с ним поговорить...
Генерал обнял сына. Этого не случалось уже много лет.
Эгону бросилась в глаза усталость, сквозившая в каждой чер-
те лица старика. Эгон не решился сразу сказать о своих по-
дозрениях. Генерал тоже не заговаривал о краже. Он прежде
всего сказал, что слышал от Бурхарда хороший отзыв о новой
машине Эгона и искренне порадовался успеху сына. Он под-
вел Эгона к карте и стал объяснять, какую большую роль в
развитии будущей кампании могут сыграть операции в скан-
динавских фиордах и в финских шхерах. Вопросом жизни для
Германии будет свобода мореплавания — снабжение шведской
рудой, финляндским лесом, продовольствием из балтийских
стран. В свою очередь, Германии будет очень важно держать
под контролем все иностранное мореплавание в Балтике и в
северных водах. Особенно мореплавание враждебной сторо-
ны — русских...
— То, что ты сам не будешь летать на боевой машине,
с лихвой окупится военной ценностью твоих конструкций. Ты
будешь больше любого из летчиков содействовать нашей по-
беде, Эгги! А Германия не забывает тех, кто способствует ее
величию.
— Как я был бы рад, отец,— задумчиво сказал Эгон,—
если бы речь действительно шла о величии и счастье герман-
ского народа, а не об интересах кучки авантюристов!
Генерал испуганно оглянулся:
559
— Тсс... Ты с ума сошел! Кто вбил тебе в голову эти глу-
пости?
— Неужели ты думаешь, что подобные вещи можно «вбить
в голову»? — Эгон усмехнулся.— Ты хочешь, чтобы я ослеп и
оглох, а я не могу жить чужим умом, не умею! Я привык раз-
мышлять!
— Ия вижу, в своем деле размышляешь неплохо! Хочешь
ты или нет, но там, где доходит до настоящего дела, ты на
нашей стороне. Твои машины — наше оружие!
Генерал умолк, и мелкими шажками пробежался по каби-
нету. Он обдумывал, как половчее подойти к тому, чтобы убе-
дить сына перейти на работу к Винеру, которому предстояли
большие дела в Чехословакии. Командованию было очень
важно содействовать успеху опытов фирмы Винера. Нужно
было дать этому предприимчивому субъекту надежного и та-
лантливого конструктора. Вдвоем они могли бы обеспечить
Германии новое оружие, которого не имела еще ни одна армия
мира,— нечто среднее между управляемым на расстоянии ра-
кетным самолётом и летающей торпедой. Всю телемеханиче-
скую часть обеспечивал Винер, аэродинамика должна была
лечь на плечи Эгона.
Генерал долго и, как ему казалось, убедительно говорил на
эту тему. Он рисовал сыну блестящие перспективы, большие
доходы, полную независимость. Единственное, о чем он не ре-
шился сказать,— что сам был материально заинтересован в ус-
пехе винеровского предприятия. Ведь оно стояло на очень проч-
ных ногах с тех пор, как Винер сумел связаться через Опеля с
американцами. И кто, как не сам Шверер, ставший тайным
компаньоном Винера, обеспечивал, его военными заказами.
Эгон нахмурился.
— Ты ставишь передо мною более трудный вопрос, чем
думаешь.
Генеоал притянул к себе сына за лацканы пиджака.
— Слушай, мальчик, я тоже кое-что вижу! Мало ли что
мне не нравится, но интересы империи я ставлю выше этих
мелочей. Дай срок, и мы будем сидеть верхом на Европе!
— Боюсь, сидеть будет довольно неспокойно...
— Тот, кто так думает, плохой немец!
— А Эрнст, по-твоему, хороший немец?
Генерал развел руками:
— Конечно, они могли бы быть повоспитанней, но что де-
лать... Таково время, сынок.' Трудное время!
Эгон решился:
— Хочешь узнать... кое-что об Эрнсте?
— Кажется, я знаю уже достаточно...— проговорил гене-
рал, но все же вопросительно уставился на сына.
560
Эгон коротко рассказал отцу о том, что видел в зеркале
в спальне матери. Генерал сидел как каменный. Сухие старче-
ские пальцы впились в потертую кожу подлокотников. Глаза
были устремлены на лицо Эгона.
Эгон кончил. Генерал продолжал молчать. Его взгляд был
все так же неподвижен. Эгон испугался:
— Папа!..
Генерал решительно поднялся и пошел прочь из комнаты.
Он миновал коридор и толкнул дверь в комнату Эрнста.
На шум прибежала испуганная фрау Шверер.
Генерал молча рылся в вещах Эрнста, обшарил письмен-
ный стол, рылся в карманах висевшей в шкафу-одежды.
Эгон и фрау Эмма стояли молча. Они не решались ни по-
могать генералу, ни мешать ему. Теперь Эгону хотелось, что-
бы обыск кончился ничем: было жаль старика.
Истерический вскрик матери вывел его из задумчивости.
Он поднял голову и увидел генерала, подносящего к самому
носу жены блестящий золотой.
— Твой Эрнст не только воришка... Самое страшное то,
что он дурак!..
Будильник задребезжал над ухом Эрнста, как всегда, в во-
семь. Эрнст хотел было повернуться на другой бок, но вспом-
нил, что до отъезда отца на службу следует показать ему соста-
вленный Золотозубым протокол, якобы изобличающий Анни
в краже драгоценностей. Он позвал мать и отдал ей документ.
Фрау Эмма долго стояла перед дверью генеральского каби-
нета, прежде чем решилась постучать. Узнав о протоколе, Шве-
рер приоткрыл дверь и выхватил лист из рук жены. Прочитав
протокол, он распахнул дверь. Фрау Эмма в страхе попятилась.
— Эрнста! — прохрипел генерал.
Эрнст пошел к отцу в пижаме, с бледным, помятым лицом,
тщетно пытаясь вызвать в нем выражение независимости. Его
губы кривились в смущенную усмешку, глаза беспокойно бе-
гали, уклоняясь от встречи со взглядом генерала.
В отчаянии охватив голову руками, генерал пробежался по
кабинёту.
— Идиот, совершенный идиот! — крикнул он.— Не пони-
мает того, что в руках этих скотов Анни выболтает все, реши-
тельно все!
— Она ничего не знает.
— Идиот, боже мой, какой идиот! — повторил генерал.—
Иметь с ними дело каждый день и не понимать того, что они
выколотят из Анни правду, доберутся до истинного вора!
— Если они этого захотят,— пробурчал Эрнст, но Шверер,
36. Поджигатели.
561
не слушая, ткнул протоколом в лицо Эрнста так, что тому
пришлось отдернуть голову.
— Можешь использовать это в клозете! — крикнул генерал.
— Я тебя не понимаю...
Генерал побагровел.
— Врешь!
— Если ты будешь так разговаривать, я уйду.
— Попробуй! — заорал Шверер.
— Папа...
— Анни должна быть здесь сегодня же!
— Это немыслимо!
— А мыслимо, что все мои враги начнут болтать, что сын
Конрада фон Шверера вор? Это мыслимо?
— Кто смел сказать такую ложь? — Возмущение Эрнста
выглядело почти естественно. Он сделал отчаянную попытку
перейти в наступление: — Анни созналась! Для правосудия
этого достаточно!
— Правосудие! А где гарантия, что ваше «правосудие» не
будет держать этот камень за пазухой против меня?..
Генерал потер лоб и сказал:
— Если дело сегодня же не будет ликвидировано и Анни
не будет здесь, я...— Он замялся, не зная, что сказать. Не-
ожиданно для самого себя крикнул: — Тогда ты освободишь
от своего присутствия мой дом!
Это не входило в планы Эрнста.
— Мое дыхание отравляет здесь воздух? — с кривой ус-
мешкой пробормотал Эрнст.— Не то, что тихая жизнь любим-
чика ‘Отто... А ты уверен, что он не приставлен к тебе для
того же, для чего был приставлен к Гауссу?..
Прежде чем Эрнст успел оценить эффект своих слов, гене-
рал схватил его за грудь. Тяжелая пощечина звоном отдалась
в ухе Эрнста. Шверер толкнул сына так, что тот, ударившись
о стол, полетел на пол.
Эрнст тотчас сообразил, что переборщил. Неосторожное со-
общение об Огто может стоить ему головы! Гестапо не про-
стит болтливости. Он может быть кем угодно — вором, убийцей,
шантажистом — только не болтуном! Прежде всего нужна
удержать старика от разговора с Отто. Чем?.. Чем?.. Анни!..
Ставка была велика — собственная голова. Эрнст решил не
жалеть красок. Не поднимаясь на ноги, пополз к отцу; по ще-
кам его текли слезы.
— Если хоть одна душа узнает о том, что я сказал... ты
понимаешь... они меня не пощадят. Я сделаю все, что ты хо-
чешь... Заставлю их вернуть Анни, хотя бы мне пришлось взять
вину на себя...
Генерал холодно перебил:
562
— Дурак! Только этого нехватало!
— Все, что хочешь,— слезливо бормотал Эрнст.— Только
обещай: ты никому не скажешь про Отто...
Генерал молчал.
Но Эрнст видел, что отец сдался.
С видом побитой собаки Эрнст поднялся и, согнувшись, по-
плелся прочь. Но мысли текли уже холодно и ровно. Пока
старику хватит о чем думать и без него: Отто!.. А там будет
видно...
19
Пруст сидел и смотрел на вращающийся диск пластинки.
Шверер стоял у стола, отбивая ногою такт. Шпора на его са-
поге негромко позвякивала. Он тихонько напевал, вытянув
губы:
Германское оружие па-а-бе-дит весь мир...
Германское оружие — священный мой кумир.
— Это и есть то, о чем мечтает «мир»? — послышался
у дверей насмешливый голос Эгона.
— А, господин доктор,— дружески приветствовал его
Пруст.— Я еще не успел поздравить тебя с успехом послед-
него произведения!
— Бывают произведения, которые подчас хотелось бы уни-
чтожить собственными руками,— ответил Эгон.
— Ты считаешь конструкцию неудачной? — На красном
лице Пруста отразилась тревога, усы беспокойно задви-
гались.— Будь откровенен. Мне это важно знать!
— В этом смысле дитя вне подозрений.
— Ты еще не знаешь? — с гордостью сказал Шверер Пру-
сту.— Бурхард поручает Эгону разработку нового самолета.
Мой сын не подведет, в этом я уверен! Ему самому захочется
дать нам лучшее, на что он способен.
— Если мне чего-нибудь и хочется, отец,— негромко про-
изнес Эгон,— то прежде всего забыть слово «война».
— Еще один любитель музыки! — проворчал Пруст.
Шверер поставил новую пластинку с шумным маршем. Он
не хотел продолжать и этот разговор. Он заговорил о «моски-
тах». Эгон живыми красками нарисовал картину своего визита
в дивизию Бельца.
— Ты не веришь в их мужество? — удивился Шверер.
Ему уже приходилось слышать мнения о том, что «моски-
ты» — блёф. Пожалуй, своевременно сказать Эгону, что пред-
положение поручить ему с Винером создание управляемого по
радио «москита»-робота, который заменит «рыцарей», утвер-
ждено командованием.
36*.
563
К удивлению генерала, Эгон принял сообщение без всякого
восторга. Он даже позволил себе сказать, что хотел бы укло-
ниться от такого поручения.
— Чего же ты, наконец, хочешь? — рассердился Пруст.
— Остаться в стороне.
Пруст вспылил:
— Желающие остаться-зрителями будут наблюдать за со-
бытиями из ложи с решеткой!
Эгон стоял, глубоко засунув руки в карманы. Черты его
лица были напряжены, серые глаза сощурились. Вот он, фа-
терланд, олицетворенный двумя парами генеральских погон.
Он не стал менее страшным оттого, что эти погоны на плечах
близких людей. Оба они любят Эгона. И оба наступают на
него, хотят лишить его покоя. А он хочет именно покоя, только
покоя! Пусть не толкают его на борьбу эти люди, над голо-
вами которых не просвистела пуля...
Издалека, точно из другой комнаты, донесся до Эгона голос
Пруста.
— Перестань дурачиться,— ласково сказал он.— Ты гово-
ришь о покое? Мы дадим тебе его! Понимаешь: деньги, свобо-
ду, покой — все, что вправе иметь человек, исполнивший свой
долг. Но... только в обмен на знания, на талант конструктора,
не иначе! На другое мы не имеем права.
— Бернгард прав,— сказал Шверер.
Неужели нельзя купить покой иначе, как отдав еще одну
из своих идей?.. Откуда они узнали его сокровенные мысли?
То, что он сам ощущает еще как неясную конструктивную идею,
представляется им заманчивой реальностью: самолет-робот, не
требующий пилота. Автомат, который не ошибется, не струсит,
не изменит, несущий смерть в любом направлении, любому про-
тивнику... Но кто мог выдать генералам мысли Эгона?
Эльза?.. С нею он не говорил об этих своих планах. Бельц?
Он ничего не знает... Кто же тогда? Ах, не все ли равно! Не
это сейчас важно. Нужно добиться хорошей платы. Эту свою
идею Эгон должен продать дорого:.цена — покой. Благополу-
чие и покой. Уехать подальше. В какую-нибудь страну, вроде
Швейцарии. Нет! Швейцария — это слишком близко, лучше
в Норвегию, в страну фиордов и угрюмых скал, куда не дотя-
нется коричневая лапа нового фатерланда.
— О чем же ты думаешь, мальчик? — Шверер осторожно
тронул Эгона за плечо.— Нервы, я вижу, никуда не годятся.—
Он ласковым движением усадил сына в кресло, и рука
его легла на голову Эгона. Эгон чувствовал, как дрожит
эта рука. Сухие старческие губы прикоснулись к его уху.—
Держись, сынок,— ласково прошептал генерал.— Все будет
хорошо.
564
Эгон близко увидел морщинистое лицо отца. Синие жилки
тонкой сеточкой покрывали крылья носа, разбегались по ску-
лам около выцветших глаз. Он читал в этих глазах ласку, та-
кую же, какая бывала в них много-много лет тому назад, когда
мать грозила наказанием расшалившемуся маленькому Эгону,
а отец брал его под свое покровительство и шептал на ухо:
«Ну, ну, держись, сынок, беги в кабинет». Эгон знал, что там
он может открыть боковой ящик стола и взять приготовленную
для таких случаев шоколадку с картинкой. Потом в кабинет
войдет отец. Посадит перепачкавшегося шоколадом мальчуга-
на на колени и будет рассказывать про войну, про пушки, про
лошадей, про все самое интересное...
Эгон поднялся; теперь он должен добиться своей шоколад-
ки в обмен на конструкцию «москита»-робота!
— Когда, по-вашему, будет проработана телемеханическая
часть такой машины? — спросил он Пруста.
Тот перевел вопросительный взгляд на Шверера.
— Об этом точно скажет Винер.
— Противно, что мне придется работать с... этим типом!—
неприязненно сказал Эгон.
— Что ты имеешь против него?
Эгон пожал плечами:
— Ничего определенного... Но когда я вижу этого миллио-
нера в дурно сшитом костюме, я всегда вспоминаю, что на
свете есть жулики.
Лицо генерала Шверера покрылось краской.
— Тем не менее тебе придется с ним сработаться.
Несколько мгновений Эгон был в нерешительности, йотом
тихо, словно обессилев, проговорил:
— При условии, что вы отдадите мне Бельца.
— На кой чорт он тебе? — удивился Пруст.— Он не инже-
нер.
— Зато отлично знает, что нужно истребителю! — ответил
Эгон и поспешно, не простившись, вышел.
В поезде между Берлином и Любеком Эгона нагнала фото-’
грамма Бельца. Он сообщал о полученном им приказе сдать
эскадру «москитов» и отправиться в распоряжение «господина
доктора инженера фон Шверера».
Почему Ульрих взял его в кавычки? Обиделся? Может быть,
следовало запросить его о согласии, прежде чем говорить с ге-
нералами? Впрочем, все это пустяки. Важно было вырвать
Бельца из сумасшедшего' дома — «москитной» эскадры,
а Эгону — получить опытного консультанта.
565
— Старички торопятся,— сказал Эгон через два дня, здо-
роваясь с приехавшим в Любек Бельцем.
Действительно, подполковник передал ему предписание
штаба отложить все работы и форсировать новое задание.
Эгон думал, что придется неволить себя, занимаясь проек-
том «москита». Задание тяготило его. Он не мог заглушить
мысль о том, что эта работа ему навязана. Но с приездом
Бельца все изменилось. Сначала поддаваясь настояниям Бель-
ца, а потом словно увлекаемый какой-то инерцией, Эгон все
настойчивее искал решения конструктивных форм машины.
Будущий самолет представал его взорам как прекрасное реше-
ние трудной инженерной задачи.
Бельц взял на себя организационное руководство работой.
Твердый характер, опытность командира помогли ему подчи-
нить себе Штризе. Молодой "инженер стал верным помощником
Бельца в деле ограждения Эгона от всяких помех. Штризе го-
тов был день и ночь сидеть за расчетами. Бельц рылся в спра-
вочниках, писал запросы своим бывшим товарищам-летчикам,
составлял карточки и таблицы.
Вскоре схема летающего снаряда, или истребителя-робота,
начала вырисовываться в уме Эгона. Он уже знал, что самолет
явится невиданным до сих пор сочетанием высоких скоростей —
горизонтальной и вертикальной — и будет совмещать в себе то,
что не удавалось соединить еще ни одному конструктору: ско-
рость полета с маневренностью, с необычайным диапазоном
скоростей. Когда все будет выверено, он преподнесет прияте-
лям готовый сюрприз. А пока — молчок!
Эгон не принимал никого, кроме Бельца и Штризе. Но и
у них он быстро отбивал желание говорить о посторонних
вещах и радовался, когда они уходили. Иногда он, по-
тихоньку ото всех, садился в автобус и доезжал до конца
Штранда. Дальше он шел пешком вдоль берега, минуя виллы
и купальни.
Там было пустынно. До конца сезона оставалось мало вре-
мени. Серо-голубые волны Балтики были уже слишком холод-
ны и слишком крепко били в берег, чтобы привлечь купаль-
щиков.
Когда Эгону надоедал однообразный шум прибоя, он воз-
вращался к курортному саду и погружался в тишину аллей.
На клумбах неслышно копошился садовник. Милый старик!
Он так старательно ползал в своих кожаных наколенниках,
точно кому-нибудь было дело до маргариток, которые выра-
стали благодаря его трудам. Это был уголок, каких, наверно,
уже немного осталось в Третьей империи.
Однажды, сидя в саду и наблюдая за неторопливой рабо-
той старика, Эгон заметил на одной из скамей фигуру, пока-
566
завшуюся ему знакомой. Человек делал вид, будто читал га-
зету, но Эгон уловил пристальный взгляд, направленный на
него из-за раскрытого листа. Не этот ли щупающий взгляд он
поймал на себе на-днях, неожиданно выйдя на кухню и застав
там экономку, шепчущуюся с каким-то человеком?
Эгон решительно поднялся и подошел к незнакомцу.
— Напрасная трата времени — шляться за мной! — грубо
сказал Эгон.— Понятно?
И пошел прочь.
Широко шагая по берегу, он заметил, что далеко ушел от
Травемюнде, только тогда, когда промокли ботинки. Огля-
нулся и увидел: он был совершенно один на берегу. Отошел от
воды и сел на сырую скамью. Неожиданно, сразу, подошло
самое главное. Он вынул записную книжку и набросал не-
сколько формул. Все складывалось именно так, как он пред-
видел... Эгон поднялся, собираясь вернуться домой, но потом
передумал. Хотелось быть одному, совершенно одному. Не ви-
деть Бельца и Штризе!
Эгон решил не возвращаться домой. Пусть побеспокоятся,
поищут!
Ему стало весело и жутко, как набедокурившему маль-
чишке. Он пробежал вдоль берега,— просто так, потому что
хотелось бежать и никто не видел этого.
Он остановился, тяжело дыша: не так это просто — со-
рваться и побежать, забыв о том, что ты доктор механики,
что тебе за сорок. Колотилось сердце, стучало в висках.
Отдышавшись, он медленно побрел берегом.
Тени стали длинными, когда он добрался до Бротена. Уста-
лый, но в приподнятом настроении, он толкнул дверь под пер-
вой попавшейся вывеской деревенской гостиницы. В зале си-
дело несколько рыбаков, сумерничавших за кружкою пива. Они
с любопытством уставились на Эгона: он пришел пешком, но
за плечами у него не было рюкзака. Эгон потребовал комнату
и хороший ужин. Появились жена и дочь хозяина. Они пошли
показать Эгону номер.
В коридоре царила тишина. Воздух был пропитан тем осо-
бенным запахом, какой держится только в приморских дере-
венских гостиницах: аромат сосны смешивался со смолистым
запахом дорожки. Этот запах напоминает о корабле, особенно
когда в открытые окна врывается соленый ветер и слышен при-
бой. Лакированные перила лестницы на точеных столбиках,
легкий скрип ступеней, даже начищенная медная лампа — все
показалось мило Эгону.
Эгон выбрал комнату с окнами на море.
Хозяин принес толстую книгу постояльцев. Вписав в графу
567
«цель приезда» слово «отдых», он заискивающе попросил
какой-нибудь документ. Ничего, кроме заграничного паспорта,
приготовленного для поездки в Чехословакию, у Эгона не было’
а эту книжку он не хотел здесь предъявлять. Он испытующе
поглядел на хозяина, соображая, можно ли предложить ему
вместо паспорта десять марок. Внешность владельца гости-
ницы не свидетельствовала о процветании заведения. На хо-
зяине был сильно поношенный залатанный во многих местах
костюм. Десять марок могут иметь значение.
— Не сможет ли это заменить паспорт?
Эгон протянул десятимарковый билет.
— А что ждет меня за постояльца, о котором не сообщено
в полицию? — со вздохом сказал хозяин и взял деньги.
20
Далеко за полночь Эгон поднялся из-за стола. Комната
была полна табачного дыма. Голова кружилась.
Он вышел на улицу. Деревня спала. Все окна были темны.
Эгон пошел к морю. Волны нехотя лизали песок и с легким
шипением сбегали обратно. Облака медленно плыли по небу.
Они были длинные и тощие, будто истомленные долгим стран-
ствием. Края их висели неровными темными лохмотьями, по-
хожие на поля изношенной шляпы. Вереницы облаков ползли,
как усталые мысли, подгоняемые какою-то неведомой силой,
беспорядочные, цепляющиеся друг за друга. Эгон стоял на
мягком песке, широко расставив ноги и закинув голову. Он так
долго смотрел на небо, что заболела шея и стало рябить в гла-
зах. В голове беспорядочным, расстроенным хором, точно пере-
путанные зубчатки часов, бежали, цеплялись друг за друга
разрозненные формулы, цифры...
Когда месяц выглядывал в окна между облаками, море ста-
новилось белесым, как жидкое молоко. Самый невзыскатель-
ный художник назвал бы его сейчас безобразным, но Эгон
жадно смотрел на него и думал, что, может быть, видит его
в последний раз. Теперь, когда в голове совершенно созрел
проект, он должен был как можно скорей убраться за пределы
Германии.
Уехать из Германии?.. Чепуха!.. Он же не политик. Ему
будет отлично и здесь. Ему дадут много денег. Ему дадут на-
конец покой, долгожданный покой! Он сможет наслаждаться
им сколько угодно. С утра до вечера, ежедневно, летом и зи-
мой. И не будет ему никакого дела до того, что произойдет за
его спиной. Война?.. Ну, что же, может быть, и война: все-
европейская, мировая,— какая угодно! Германия с ее морями
568
и реками, горами и лесами, со всеми немцами останется на
месте.
Ах, чорт побери, опять он в воде! Второй раз за сегодняш-
ний день. И на этот раз ботинки мокры насквозь.
Да, так, значит, все немцы останутся на месте. Ну, конечно,
куда им деться? Никуда они не уйдут, кроме разве тех, кто
окажется в армии, и тех, кто будет в концлагерях, и тех, кто
в тюрьмах, и тех, кто... Постойте, постойте, дорогой доктор, вы
зарапортовались: если дальше так считать, то ведь на своем
месте не останется ни одного немца!
А что вы, собственно, доктор, подразумеваете под «своим
местом»? И кто, собственно, имеет право определить это
место для народа, как не сам народ?
Каков же вывод? Значит, за теми, кто обещает ему благо-
получие и покой в обмен на конструкцию нового истребителя,
Эгон не признает права определить место народа в жизни?
Значит, то, что он сейчас делает, он делает не для народа,
распорядителя жизни, а против народа? Он должен себе это
прямо и честно сказать. Ну и что же, он не должен делать
истребитель, не должен брать из рук наци в награду деньги
и покой?..
Эгон медленно пошел к деревне. Над нею, без видимой при-
чины, вдруг пронесся одинокий лай, ему ответили собаки на
разные голоса в разных концах деревни. На минуту все сли-
лось в безобразном концерте и вдруг оборвалось так же вне-
запно. Еще разок-другой тявкнула где-то зачинщица и, не по-
лучая ответа, замолчала.
Таинственные шорохи, которые принято называть тишиной,
слышались вокруг. Ни одного огонька, кроме окна Эгона. Оно
одиноко светилось в ночи...
Почему не бывает на свете чудес? Почему, придя сейчас
в свою комнату, он не застанет в ней Эльзы?..
Эгон подошел к приемнику и повернул выключатель.
Из ящика завывали саксофоны джаз-банда. Англия танцовала.
В Париже пели шансонье.
Эгон поискал в эфире. Фокстроты, скрипки, скабрезные пе-
сенки и церковные службы. Всяк спешил развлечься на свой
лад перед тем, как мир утонет в новом море крови.
Вот Эгон услышал: «Дорогие друзья, как мы обещали, на-
чинаем сегодняшнюю передачу в час по среднеевропейскому
времени...» Немецкий язык — сейчас начнется очередное
вранье. Но почему Эгону так знаком этот голос? Что-то хоро-
шее, дружески теплое звучит в этом баритоне.
Эгон протянул руку, чтобы повернуть выключатель радио.
«Слушайте, слушайте! Дорогие друзья, говорит передатчик
«Свободная Германия».
569
Так вот чей это голос, вот почему он так знаком Эгону —
это говорит Лемке!
«Дорогие товарищи, закройте двери, опустите шторы на
окнах. Сейчас вы услышите голос нашего певца. Он вырвался
из концлагеря, чтобы снова петь для вас. Итак...»
Голос исчез за дробным треском помех. Треск был методи-
чен и резок. Он врывался в тишину ночи, как стук пулемета,—
это была работа мешающей станции.
Эгон с досадою выключил приемник.
Ну что же, из-за чего Эгон так волнуется? Почему у него
вдруг задрожали руки? Лемке? Что до него Эгону? Он же все
решил: путь ясен. Если в уравнении и остались неизвестные, то
основной показатель открыт: деньги и покой!
Вот здесь, на столе,— цена богатства и покоя: листки, испи-
санные формулами.
Эгон еще раз проверил записи и сложил в ящик стола. По-
тушил лампу и повалился в постель. Усталость разливалась
теплой истомой. Эльза...
Эгон проснулся рано. Где-то под окном пела птица. От бе-
рега, из светлоголубого простора, доносился неустанный шопот
моря. Ломая горизонт зубцами коричневых парусов, выходила
в море флотилия рыболовов.
И сегодня работа спорилась.
Ко второму завтраку Эгон спустился в зал. Он был един-
ственным посетителем.
Дочка хозяина прислуживала, хлопотливо постукивая дере-
вянными башмаками. Чорт возьми, города еще как-то дер-
жатся. В них не было так заметно обнищание. А ведь такие
деревянные башмаки носили раньше в этих краях только ры-
баки, да и то не при гостях.
К концу завтрака прикатил на велосипеде хозяин. У него
был хмурый вид, но, увидев Эгона, он заулыбался и еще по ту
сторону двери резко выбросил руку:
— Хайль Гитлер!
Эгон, не вставая, ответил:
— Здравствуйте.
— Все устроилось как нельзя лучше! — сказал хозяин, по-
тирая руки.— Вы останетесь у меня, сколько вам будет
угодно!
— Завтра вечером я уеду.
— Как это грустно, да, да, очень грустно.
— Но ведь я же вам сказал: три дня, только три дня!
— Я думал, если все устроится с регистрацией, вам будет
приятно отдохнуть у нас... Такой воздух. И тишина. Вы, как
570
король, на всем Штранде. Можете предаваться вашим науч-
ным мыслям.
Эгон удивился:
— С чего вы взяли, что меня интересует наука?
— Разве же это сразу не видно? — Хозяин смешался и от-
вел глаза.
Во второй половине дня он заглянул в комнату Эгона и,
кланяясь еще ниже, чем прежде, сказал:
— Осмелюсь просить господина доктора... Нам было бы
приятно... Это, собственно, даже не мое желание...
— Говорите прямо, прошу вас!
— Моим дамам очень хотелось бы сбхранить на память
о первом постояльце этого сезона фотографию: господин док-
тор в кругу нашей семьи!
Эгон усмехнулся.
— Значит, сегодня налета не будет?
— О чем вы, господин доктор?
— Карточка не будет готова раньше завтрашнего дня.
— Ну конечно!
— И только завтра к вечеру вы сможете доставить ее в по-
лицию?
— Господин доктор!.. Господин доктор!..
Хозяин приткнулся головою к притолоке и заплакал. Его
спина согнулась под пиджаком, непомерно широким, лосня-
щимся от многих лет службы. Эгон протянул ему стакан воды.
— Все идет своим порядком!
Хозяин громко глотал воду.
— Ах, господин доктор, господин доктор! Смотреть в глаза
хорошему гостю и знать, что сам, своими руками делаешь так,
чтобы он больше никогда к тебе не приехал... Вы думаете, так
легко самому вить веревку, на которой тебя повесят? Разве я
не понимаю, что в конце концов немцы перестанут ездить на
курорты! Когда постоялец обнаруживает, что рылись в его
чемодане, у него нет желания вторично заезжать в ту гости-
ницу.
— Вы лазили в мой стол? — сказал Эгон.— Вы видели
мои расчеты?
— Но я ничего в них не понял!.. Я им сегодня так и ска-
зал: алгебра, а я никогда ее не любил... Мой отец и мой дед
держали эту гостиницу. У нас была прекрасная репутация.
И вот теперь я сам, вместе с женой и дочкой, разрушаю свое
дело. "
— Будьте честны с собой и со своими гостями. Это все-
таки надежней — не запутаетесь.
— Простите, господин доктор...— хозяин подыскивал сло-
ва.— А как же с карточкой? Скоро зайдет солнце...
*571
Во время съемки Эгон был весел и любезен с дамами.
Он тут же, в гостинице, купил плитку шоколада для фрой-
лейн. Пообещал хозяйке приехать через месяц для продолжи-
тельного отдыха. Потом немного прошелся по берегу. Возвра-
щаясь, увидел хозяина за конторкой. Старик стоял в жилете,
зеленом переднике и шапке с галуном — настоящий портье.
Дергая носом, чтобы удержать сползающее пенсне, он стара-
тельно скрипел пером.
Когда Эгон кончил работу, на деревенской кирхе пробило
одиннадцать.
Итак, все готово! За эту пачку листов дорого дал бы гене-
ральный штаб любой страны. Здесь был залог его будущего:
цена свободы!
В окно тянуло влажной прохладой взморья. Эгон потушил
лампу и сел на подоконник. Море было видно на большое рас-
стояние. Где-то на горизонте то появлялся, то снова исчезал
едва заметный огонек. Судно шло. из Любека.
Эгон и не заметил, как наступил «полицейский час».
Из отеля вышло несколько подвыпивших рыбаков. Громко пере-
говариваясь, они исчезли в стороне деревни. Хозяйка захлопнула
дверь гостиницы. Но через несколько минут дверь снова отво-
рилась. Вышел хозяин. Он катил перед собой велосипед. По-
дойдя к скамейке, он неловко, с кряхтением, взлез на машину,
оттолкнулся ногой и покатил к деревне. Его силуэт быстро рас-
таял в темноте.
Утром Эгон снова ушел к морю. На этот раз он сунул в
карман все листки своих расчетов: до самой Чехословакии их
не увидит ни одна душа, даже Штризе и Бельц! Теперь он
знает себе цену. Мечта стала реальностью.
Когда он вернулся в гостиницу, сумерки выползали уже из
углов комнаты, но Эгон не зажег огня. Он лег в постель и за-
ложил руки за голову. Хотелось лежать и ни о чем не думать.
Может быть, простых и ясных дней в его жизни будет не так
уж много.
Шум мотора заставил его очнуться. Одним прыжком он
очутился у окна: возле гостиницы остановился автомобиль.
Слабого света, падающего сквозь стекла двери, Эгону было
достаточно, чтобы сразу распознать хорошо знакомые фигуры
Бельца и Штризе, вылезающих из машины.
Так вот оно что! Его хотят взять врасплох! Эгон не помнил,
чтобы когда-нибудь прежде в нем поднималось такое жгучее
чувство протеста. Оно захлестнуло его сознание, как внезапный
пожар. После стольких размышлений, потраченных в течение
целых лет на поиски оправдания тому дурному, что он сам ви-
дел в своей работе на нацистское государство; после стольких
572
терзаний, казавшихся ему глубокими и тонкими, он вдруг в одно
мгновение понял, что все это пустяки, выдуманные им, чтобы
порисоваться перед самим собою, пустяки, явившиеся резуль-
татом дурной привычки философствовать там, где все было
ясно без всякой философии. Кратких мгновений сейчас оказа-
лось вдруг достаточно, чтобы увидеть себя в роли убийцы. Да,
убийцы, пытающегося найти своему преступлению оправдание
в том, что он совершает его таким утонченным, таким высоко-
научным способом, что имеет возможность не видеть жертв,
даже точно не знать, когда они умирают, сколько их умирает,
кто они! В качестве интеллектуально одаренного убийцы он мог
совершенно отвлеченно, с высоконаучной точки зрения интере-
соваться действительностью пущенных им в ход орудий смерти.
И самое главное, что внезапно предстало перед ним, как на-
смешка над всей философской жвачкой, которую он разводил
вокруг этого дела, было желание не знать, что совершаемые им
преступления направлены против него самого, против таких,
как он сам, против всего разумного и честного, что преграждав!
путь царству тьмы, сопутствующему нацистам. Эта мысль не
раз и прежде приходила ему в голову, но неизменно отверга-
лась из-за туманных соображений о его личной надпартийно-
сти, о том, что он выше происходящего вокруг. Но сейчас эта
мысль предстала ему в таком обнаженном безобразии, что он
ощутил ее почти вещественно. Он протянул руки в страстном
желании схватить и уничтожить ее навсегда. Он со стоном от-
вернулся от окна, и через мгновение пачка листов с его расче-
тами была в камине. Эгон сорвал с лампы горелку, выплеснул
керосин на скомканные Листки. Спичка... Огонь...
За те секунды, что пламя охватило бумагу, перед Эгоном
промчалось все, что было на ней написано. Он почувствовал,
что лоб его покрыт испариной. Нечеловеческих усилий стоило
отчетливо вспомнить каждую цифру расчета, пока пылали
листки. Но теперь уж он не забудет их никогда! И никто не
сможет прочесть их.
Керосиновый чад еще висел в воздухе, когда в номер по-
стучали. Эгон повернул ключ. С порога улыбались Штризе и
Бельц.
Эгон, нахмурившись, надел шляпу.
Как только Эгон переступил порог своего дома в Любеке,
экономка прошипела:
— Вас ждет дама.
«Эльза»,— пронеслось у него в голове.
Чтобы успокоиться и принять верное решение, он с наро-
573
читой медлительностью снял пальто. При этом на глаза ему
попалась лежащая на подзеркальнике открытка. Он жадно
схватил ее... Лемке писал: «Все отлично. Она ни в чем не
виновата...» Эгон отбросил открытку и бегом устремился
в гостиную. Все в нем радостно пело: «Эльза, Эльза!»
Однако вместо Эльзы навстречу ему поднялась со стула
маленькая фигурка старушки. Эгон с трудом узнал под
вуалью фрау Германн.
— Эльзхен просит вас приехать к ней по очень важному
делу,— проговорила фрау Германн, опустив глаза.— Эльзхен
давно не встает с постели,— едва слышно добавила старушка.
Она посмотрела на него, и Эгону стало стыдно: может
быть, она считает его простым ловеласом, разбившим жизнь
ее дочери?
Губы фрау Германн зашевелились, но Эгон ничего не мог
разобрать. Он должен был нагнуться к ее лицу, чтобы услы-
шать:
— Нужно ехать теперь же, немедленно! — И старушка за-
плакала.
Увидев Эльзу, он испугался. Глаза — вот все, что он видел
на ее лице. В них было столько страха, что он готов был по-
верить всему, что она скажет.
Эльза не плакала и ни в чем его не упрекала. То, что она
говорила, было просто и ясно. Эльза была беременна. Прежде
ей и в голову не приходило ничего дурного, но когда она
узнала, какие надежды возлагает на ее беременность гестапо,
то прямо от Шлюзинга она поехала к акушерке. Аборт был
сделан неудачно. Эльза заболела. Здесь она не могла даже
лечиться: об этом немедленно узнал бы Шлюзинг. Эльза про-
сила Эгона помочь ей выбраться из Любека,— куда-нибудь,
все равно куда, лишь бы подальше от Шлюзинга.
И еще одно: мама ничего не должна знать.
— Зачем же ты это сделала? — с трудом проговорил Эгон.
— Чтобы они не могли больше шантажировать ни меня, н»
тебя. Не думай больше ни о чем, только помоги мне уехать.
Я сама виновата во всем. Одна я...
Он думал, что она сейчас заплачет, но глаза ее оставались
сухими. Они стали еще глубже, еще синее,— как кусочки голу-
бого льда.
На следующий день рано утром Эгон позвонил Штризе.
— Фройлейн Эльза Германн едет с нами в Чехословакию.
Пусть выправят ей паспорт.
— Вы же сами велели вычеркнуть ее из списков! — сказал
удивленный Штризе.
574
— Слушайте то, что вам говорят! — крикнул Эгон. Он еще
никогда не говорил со своим помощником таким тоном.— Ее
заграничный паспорт передадите мне. Она будет нас ждать
в Берлине.
Когда Штризе передал об этом разговоре Шлюзингу, тот
едва не подпрыгнул от радости:
— О, молодец, молодец девчонка!
21
В доме Винера, ныне «коммерции советника фон Винера»,
царило оживление. Давно уже хозяина дома не видели в та-
ком хорошем настроении. Пожалуй, с тех самых пор, как ему
удалось благодаря помощи Опеля спасти свою фирму от по-
сягательства англичанина Грили. Но никто не догадывался
об истинной причине этого прекрасного настроения Винера,—
Шверер взял с него слово, что он не проговорится о выдан-
ной ему политической тайне: со дня на день, может быть зав-
тра или послезавтра, в Берлине произойдут большие еврей-
ские погромы..
Винер решил вложить все свободные деньги в то ценное,
что можно купить у евреев. Не может быть, чтобы они не про-
нюхали о предстоящем бедствии. У них не было основания не
верить слухам. Можно было с уверенностью сказать, что они
пожелают обратить в наличные деньги все, что может гореть,
ломаться, все, чего нельзя положить в банковский сейф. А уж
Винер знает, что покупать!.. Недаром он слывет одним из вид-
нейших любителей живописи. Его испанцами не побрезговал
бы сам герцог Альба! Неплох был и французский уголок.
Будь то испанец, француз или фламандец, старый или но-
вый,— трубка длиною в метр — и солидная сумма устойчивой
валюты в кармане!
Оставалось только использовать дни до отъезда в Чехо-
словакию, чтобы пополнить коллекцию. Момент был удачным.
У ван Димена, говорят, появились полотна, каких торговцы
картинами не показывали уже много лет.
Винер пометил в книжечке, что необходимо посетить гал-
лерею Хальберштока. Не забыть бы заехать и в аукционный
зал Лепке. Там тоже стало появляться кое-что заслуживаю-
щее внимания. Вообще жизнь стала занятной: одни спешили
обратить свои картины в деньги, а он, Винер, готов менять
их на картины.
— Спроси мать, не хочет ли она поехать со мной в галле-
рею? — сказал он Асте, сидевшей напротив него за утренним
завтраком.
575
Аста поднялась, лениво потягиваясь:
— Опять принять участие в какой-нибудь комбинации?
— Аста! Откуда это?
— Общество чистокровных наци дурно влияет на мои
манеры, но зато не может испортить политической репута-
ции.
— Ты ходишь над пропастью, детка!
— Падение в пропасть мне не грозит. Я брожу по ее дну.
— Аста! — закричал Винер.
— Так обстоит дело, папа.— Аста пожала плечами и не
спеша закурила.
— Труда! Ты слышишь, что она говорит? — Винер выбежал
из комнаты.— Что она говорит!..
Он вернулся в столовую, сопровождаемый испуганной фрау
Гертрудой.
— Аста, Аста!.. Да куда же ты девалась?
— Фройлейн Аста пошла к себе и просила ее не беспо-
коить,— сказала горничная.
— Это сумасшедший дом! — воскликнул Винер.
Он пронесся мимо горничной, выхватил у лакея шляпу и
трость и уехал.
По мере того как машина катилась по освещенным солн-
цем улицам, спокойствие возвращалось к Винеру. Аста рас-
пустилась, но в Чехии он ей покажет!..
С приближением к Курфюрстендамм Винеру бросилось
в глаза оживление на улицах. Люди штурмовали киоски газет-
чиков и тут же нетерпеливо разворачивали листы полуденных
выпусков.
Винер приказал шоферу купить газету.
С первых страниц на него глянули ошеломляющие заго-
ловки. В Мюнхене погромы. Банды штурмовиков разгромили
еврейские магазины. За магазинами пришла очередь квартир.
Власти издали приказ: всем евреям в недельный срок покинуть
Баварию.
Кто же поверит, будто у германской полиции нехватило
силы справиться с бандой погромщиков? Она заодно с ними!
Официальная версия о том, будто погромы являются резуль-
татом возмущения, вызванного убийством евреем Грюншпа-
ном дипломата Рата,— выдумка, к тому же не слишком удач-
ная. Мюнхен — только начало. Может быть, завтра то же са-
мое произойдет здесь, в сердце Германии? Нельзя упускать
такой момент! Сегодня богатые евреи будут продавать цен-
ности, которые нельзя спрятать от погромщиков; завтра пой-
дут в ход портфели акций — вот где начнется главное, вот что
имел в виду Шверер, предупреждая его о конъюнктуре! Винеру
предстоит поработать за них обоих.
576
Винер приказал ехать к Хальберштоку. Если правда, что
фактическим владельцем галлереи является Блюмштейн,
скромно именующий себя управляющим, то нюху этого госпо-
дина надо отдать должное. Он во-время сообразил, что еврею
нужно избавиться от сокровищ.
Здороваясь с Винером, управляющий галлереей Блюм-
штейн старался казаться спокойным, но Винер сразу почуял,
что сегодняшние новости потрясли его.
— Мне удалось получить сокровище, которое вы увидите
первым,— сказал Блюмштейн и повел Винера в одну из боко-
вых комнат. У дверей сидел служитель. Широкое окно было
забрано решеткой.
— Ого, святая святых! — воскликнул Винер.— Давненько
мы сюда не заглядывали!
— Не часто случается получить вещь, стоящую того, чтобы
держать ее здесь.— Управляющий знаком велел дать свет.
Пока поднимали шторы, Винер успел разглядеть, что два
небольших полотна висят на противоположных стенах ком-
наты. В середине комнаты возвышалась скульптура, накрытая
чехлом.
Когда ровный, мягкий свет проник сквозь матовые стекла
большого окна, Блюмштейн сам стал снимать покрывало со
скульптуры с такой осторожностью, будто под холстом скры-
вались хрусталь и воск.
— Сальватор Кармона,— благоговейно прошептал Блюм-
штейн. ,
— Где вы это взяли? — так же тихо спросил Винер.
— Поручение одного испанского гранда...
Уже не благоговейным шопотом, а в полный голос Винер
небрежно сказал:
— Это меня не интересует! Скульптуры я не покупаю.
Ей место, в Национальной галлерее!
— Пусть ее туда и берут! — В голосе Винера послышалась
насмешка. Он хорошо знал, что на предметы искусства
у Третьей империи нет ни пфеннига. Ей не до скульптуры,
будь то хотя бы Пракситель.
— Покажите,— Винер без стеснения ткнул шляпой в за-
вешенные картины.
— Зулоага и ранний Пикассо.
Винер мельком взглянул на Пикассо и отвернулся. Оп
слишком давно охотился за этим мастером, чтобы выдать свой
интерес. «Сценка из крестьянской жизни» Зулоаги вознагра-
дила его за необходимость не смотреть в сторону Пикассо. Это
он понимал: какая сила красок! А лица! Каждое — целая био-
графия. Да такое полотно заинтересовало бы его, даже если бы
37. Поджигатели.
577
это не был Игнасио Зулоага. А Зулоага тем более: это
валюта.
Винер знал, что сегодняшние известия из Мюнхена заста-
вят Блюмштейна поспешить с распродажей. Когда управляю-
щий назвал цену, Винер рассмеялся ему в лицо.
— А вчера вы сколько хотели?
— Клянусь вам! — воскликнул Блюмштейн.
— Придется уступить. Серьезно уступить, господин упра-
вляющий. В Мюнхене уже громят!
Управляющий ничего не ответил.
Когда шофер уже собирался захлопнуть за Винером дверцу
автомобиля, из подъезда выбежал швейцар.
— Господина советника просят в контору к телефону.
Оказалось, что его вызывает к себе генерал Шверер — не-
медленно и по важному делу.
Длинные тихие коридоры штаба подействовали на Винера
угнетающе. Здесь никому не импонировала сто замечательная
борода.
Шверер сидел где-то в недосягаемой дали огромного ка-
бинета. В рамке затененного шторой окна он казался таким
же портретом; как висевшие на стенах вокруг. Кое-кого из
этих строго глядевших сверху господ Винер мог узнать?
Мольтке, Бисмарк, Гинденбург...
Винер сразу почувствовал, что перед ним сидит не тог
Шверер, которого он знал в домашней обстановке. То же сухое
лицо с острым, словно принюхивающимся носом, та же седая,
стриженная бобриком голова, а в целом — совсем другой чело-
век. Что-то неуловимое заставило Винера пройти блестящее,
как каток, пространство до генеральского стола, ступая на
носки.
— Вам пора ехать в Чехословакию, если не хотите прозе-
вать все,— без всякого вступления сказал Шверер и сердито
сбросил очки на лежавшие перед ним бумаги.— События раз-
виваются быстро. Ваши коллеги, во главе с доктором фон Шве-
рером, уже выехали из Травемюнде. Дальше они поедут вместе
с вами.
Шверер резко встал из-за стола. За гигантским столом,
заваленным грудой бумаг, он казался совсем маленьким. Он
обошел стол и протядгул Винеру руку.
— Спешите, иначе найдутся ловкачи, которые вырвут ку-
сок у вас изо рта,— сердито проворчал он на прощанье. Винер
понял, что только то, что стены кабинета могли иметь уши,
помешало Швереру сказать, что он так же боится за тот кусок,
на который разинул уже рот и сам как секретный компаньон
Винера.
Сейчас же домой! Предупредить Гертруду, укладываться?
578
Но, сидя в автомобиле, Винер передумал и велел вернуться?
к Хальберштоку. Жадность не позволяла ему упустить и этот*
кусок. У Хальберштока он лихорадочно просмотрел коллекцию*
и отобрал много картин.
— Одно условие: через два часа все должно быть у
меня.
Блюмштейн не помнил себя от радости.
— Будет исполнено, господин доктор! Но боюсь, что се-
годня я уже не успею получить по вашему чеку, время опера-
ции кончается.
— Учтете завтра,— небрежно ответил Винер, пряча глаэа^
так как знал, что завтра еврею, будет не до чека.
От Хальберштока он поехал в аукционный зал и забрал*
у Лепке все, что заслуживало внимания. Хозяин зала не сразу
решился показать Винеру только что привезенное собрание
картин Людвига Кирхнера — художника, доведенного фаши-
стами до самоубийства. Винер сморщился.
— Когда-нибудь картины этих самоубийц будут дороге*
стоить, но теперь с ними ничего, кроме неприятностей, не на-
живешь.
Он критиковал полотна Кирхнера, чтобы сбить цену. Купил
почти все. Чек был выписан на большую сумму и помечен?
завтрашним днем.
Он вернулся домой к вечеру, когда уже темнело. Доложили;,
что его спрашивает портной Фельдман.
— К чорту! — заорал Винер.
— Вольфганг,— строго сказала фрау Гертруда,— ты же?
понимаешь, как ему важен теперь каждый пфенниг.
— Отдай ему деньги, и пусть убирается!
Фрау Винер велела впустить портного. Фельдман вошел?
в зал, где Винер снимал последние картины, работая наравне
с прислугой. В одной жилетке, с растрепанной бородой, он?
карабкался на стремянку.
Фельдман стоял молча. Винер делал вид, что не заме-,
чает его.
— А ну-ка, помогите! — скомандовал он вдруг, снимая се*
шнура очередную картину.
Фельдман послушно принял из рук Винера полотно и бе-
режно приставил его к стене.
— Господин советник...— Фельдман прижал руки к впа-
лой груди. Он изогнулся, стараясь заглянуть в лицо стоявшему
на стремянке Винеру.— Мне нужно сказать вам несколько»
слов...
Випер нетерпеливо махнул рукой:
— Отложим, давайте отложим. Я знаю, все знаю!
Фельдман с трудом сдерживал дрожь губ’
37*.
579
— Уверены ли вы, господин советник, что это не может
случайно коснуться и вашего дома, как дома любого бер-
линца?
— Моего дома? — произнес Винер и даже притопнул тяже-
лой ногой.— Вы сошли с ума! Они собираются громить евреев,
а не «любых берлинцев».
— В таком случае я прошу вас, доктор... прошу за детей!
— Что за глупости вы там говорите?! — все больше раз-
дражаясь, крикнул Винер.
— Господин советник, вас просит отец.— Голос портного
звучал торжественно.— Мне некуда деваться.— Заметив, что
Винер с досадой поморщился, Фельдман поднял руку.— Гос-
подин доктор!.. Я прошу убежища не для себя!
Винер спустился со стремянки и, расставив ноги, стоял
перед портным. Он собрал в кулак бороду и нетерпеливо мот-
нул головой:
— Покороче — здесь не синагога.
Фельдман снова поднял руку.
— Я прошу за своих детей!
Винер с раздражением дернул себя за бороду.
— Какого чорта вам от меня нужно? — грубо крикнул он.
— /Моим детям нужно совсем немножко места в подвале.
— Подвал уже занят, там картины!
— Детей можно спрятать в сыром уголке, куда вы не ре-
шитесь поставить картины.
— Не просите, Фельдман, это невозможно!
Фельдман умоляюще протянул к Винеру руки:
— Моих детей!
Винер подбежал к двери и, распахнув ее, крикнул:
— Уходите, сейчас же уходите.
Вошла фрау Гертруда.
— Послушай, Вольфганг, мы должны это сделать.
Винер с изумлением смотрел на жену.
— Но ведь если они узнают, что здесь есть евреи, в доме
не пощадят ничего. Ты это понимаешь?
— Я все понимаю, о, я очень хорошо понимаю! Прежде
всего я понимаю, что все эти страхи, все эти слухи — ерунда.
Немцы никогда не сделают того, в чем вы их подозреваете.
— Но Мюнхен, Мюнхен! — в отчаянии крикнул Фельдман.
Гертруда подняла голову:
— Так ведь это же баварцы!
— Вот, вот, послушайте,— заторопился Фельдман.— От-
сюда они повезли штурмовиков в Мюнхен, чтобы они громили
баварских евреев. Из Мюнхена они повезли штурмовиков
в Дессау. Из Дессау везут сюда. Вот как они это делают.
— Какая бессмыслица! — гневно воскликнула фрау Гер-
580
труда.— Но не в этом сейчас дело. Ты должен спрятать его
детей, Вольфганг!
-г- Ага, у Винера есть дом! Почему же им не воспользо-
ваться? Там столько места! — истерически закричал Винер.—
Но ведь у Винера есть еще и деньги. Может быть, вам нужны
и его деньги? — Он выхватил бумажник и размахнулся, как
бы намереваясь швырнуть его к ногам Фельдмана, но вместо
того снова сунул его в карман.— Убирайтесь, пока я не по-
звонил в полицию!..
22
Эгон заехал домой проститься с матерью и неожиданно
застал там отца. Генерал не хотел показать, что приехал
раньше обычного ради сына. Сидя в будуаре жены, он молча
слушал ее жалобы на покинувших ее детей. Даже Эрни, ее
маленький Эрни, совсем забыл свою старую мать!.. При
воспоминании о любимце нос Эммы покраснел.
Это выглядело слишком глупо, чтобы сердиться.
Не обращая внимания на жену, генерал увел Эгона в каби-
нет и стал расспрашивать о работе.
Он слушал Эгона с нескрываемым интересом. Сегодня он
гордился сыном. Настоящее швереровское семя. Молодец, мо-
лодец Эгон!
Генерал не мог усидеть на месте. Он вскочил и пробежался
по кабинету. Он и себя-то почувствовал бодрее, моложе!
— Молодец, малыш! Брось бредни о покое и прочей че-
пухе! — Маленький, подтянутый генерал остановился перед
Эгоном и хлопнул его по плечу.— Твоя машина не послед-
ний козырь в колоде, которой будет играть Германия! Кое-кто
будет кричать, что колода крапленая. Нас будут обвинять
в нечистой игре. Но пусть кричат! Мы доведем игру до конца.
До конца! — Он рассмеялся.— Значит, и ты наконец понял,
что Германия должна стать Европой? В нее должно собраться
все. И тебе перепадет оттуда кое-что!..
Раздражение Эгона поднялось сразу. Он хотел уехать из
Германии, оставив ее родной и любимой, а тут ему говорят
бог знает что!
— Ты помнишь условие? — спросил Эгон.— В обмен на
машину — свобода.
— Да, да! Ты будешь богат и сможешь жить в любом!
месте Германии.
— Басня о соловье в золотой клетке,— раздраженно ска-
зал Эгон.
Сухие старческие пальцы Шверера впились в плечо Эгона.
581
5В голосе старика послышалась страстность, которой Эгон еще
«икогда не слышал.
— Ты хочешь сказать, что намерен уйти за пределы родной
страны? Ты — единственный Шверер!
Генерал порывисто привлек его к себе и, поднявшись на
цыпочки, поцеловал. Он не мог достать до лба Эгона — мок-
рый старческий поцелуй пришелся в переносицу.
Эгон стоял молчаливый и угрюмый. Ему хотелось вытереть
«лажную переносицу. Он чувствовал, как рвется нить, связы-
вавшая его с отцом, со всем, что его окружало, с этим
ломом.
Первый раз в жизни они переменились ролями. Эгон указал
»тцу на стрелку часов, напоминая об отъезде.
Генерал опустил голову, сгорбился.
Он стоял маленький, старый. Совсем старый и жалкий.
Так прошло несколько мгновений. Наконец Шверер поднял
голову, выпрямился и, посмотрев сыну в глаза, протянул ему
руку.
Эгон с облегчением переступил порог отцовского кабинета.
Как казалось ему — навсегда.
Он велел позвать Лемке.
Франц пришел подтянутый и строгий.
— Прощайте, Франц. Может быть, мы никогда не уви-
димся.
Лемке огляделся.
— Здесь не место торчать шоферу. Вытребуйте меня у ге-
нерала на час раньше. Автомобиль — самое подходящее место
для разговоров.
— Отец, наверно, и не подозревает, что его автомобиль
превратился в конспиративную квартиру на колесах.
— К счастью, нет!
Через четверть часа они сидели в автомобиле. Вместо того
чтобы ехать на вокзал, Лемке кружил по городу.
— Выкиньте из головы ваши сомнения! Где бы вы ни были,
оставайтесь сыном своего народа.
— Мне надоело,— резко сказал Эгон.— Все твердят на
разные лады: служи Германии, будь немцем!
— Нет, доктор, все мы говорим о разном. Просто «быть
немцем» — это вовсе не то, что я от вас хочу. Быть честным —
вот что нужно.
— То есть... быть с вами?
— Да!.. А то, что мы все говорим о Германий, должно вам
доказать, что она не перестала существовать, хотя каждый
из нас и вкладывает свой смысл в слово «Германия».
— Той Германии, о которой говорите вы, Франц, больше
не существует. Они перекраивают ее на свой лад. Теперь,
582
когда между Гитлером и генералитетом нет разногласий, наци
крепче, чем когда-либо.
— А вы уверены, что между ними все ладно? Рейхсвер
снес это тухлое яйцо — Гитлера. А такая курица, как рейхс-
вер, не сможет примириться с тем, что ею командует ее же
цыпленок. Генералы хотят стоять на горе и командовать.
А там стоит ефрейтор с шайкой штатских купцов.
— Вы — моя совесть, Франц,— грустно сказал Эгон,—
а от совести-то я и хочу скрыться.
Лемке вынул из кармана конверт.
— Передайте Цихауэру,— сказал он.
— Сумка снова пригодилась? — улыбнулся Эгон.
Автомобиль остановился перед вокзалом.
В подъезде вокзала Эгона ждали Бельц и Винер.
Через несколько минут Винер, Эгон и Бельц были в купе.
Штризе и Эльза ехали отдельно, в третьем кла се.
Стук колес становился все более частым. Он гулко отда-
вался в обшитом деревом вагоне третьего класса. Мимо окон
мелькали дома Шенеберга. На стрелке Эльза едва удержалась
на ногах. Держась за стенку, она прошла в купе.
Штризе предупредительно очистил ей место у столика.
Она молча уставилась в окно. Штризе предложил ей жур-
налы. Она взяла их, но, не раскрыв, уронила на колени.
Поезд набирал ход. Движение вагона становилось все
более плавным. Его больше не швыряло на стрелках.
За окнами прошли увенчанные сиянием неона радиомачты Ке-
< I игсвустергаузена.
Но вот и эти огни исчезли. Берлина больше не было.
Неужели правда, что она вырвалась? Живая? Эльза сдер-
живалась, чтобы не заплакать. Может быть, в чужой, свобод-
ной стране ей удастся вылечить тело и душу?
Эльза оторвалась от окна. За стеклом осталась только
пустая темнота ночи. Изредка мелькали огни, от быстрого
движения поезда сливавшиеся в сверкающие полосы.
В дверях купе показался Эгон.
— Я за вами! Идемте ужинать,— приветливо сказал он
молодым людям.
Эльза колебалась. Она чувствовала себя плохо, но соблазн
побыть с Эгоном был слишком велик.
Штризе вел Эльзу по коридорам раскачивающихся ваго-
нов.
Бельц весело помахал им рукой из-за столика. Рядом
с Бельцем гордо топорщился черный клин бороды Винера.
— Сюда, Пауль, сюда! — крикнул Бельц.
583
Для этих двух не происходило ничего особенного.
Через месяц или через год, но те же огоньки за окном будут
для них мелькать в обратном направлении. Они это знали и
были спокойны.
Бельц подул в кружку, чтобы отогнать пену, сделал глоток
и громко сказал:
— Пильзен! — Он обвел спутников взглядом.— Я пью за
Пильзен, господа! Честный немецкий Пильзен. К чорту
Пльзень. Мы покажем чехам их настоящее место. Прозит,
господа!
Штризе высоко поднял свою кружку.
— Да здравствует немецкий Пильзен!
Остальные молчали. Винер натянуто улыбался. Эльза
смотрела в черную пустоту окна. Эгон уставился в карту
кушаний.
23
Едва успев поздороваться с вошедшим в номер Роу, Монти
быстро проговорил:
— Вы должны меня выручить, Уинн!
— Постойте, не так поспешно.
— Вы не понимаете, Уинн, мне дорога каждая секунда.
Мы...
— Кто это «мы»?
— Я и Бен... Ну, Бен и я...
— Зачем вы здесь, и притом вместе?
— Мы — миссия... Миссия доброй воли!
— Добрая воля — и вы? — Роу расхохотался.
— Правительство его величества хочет избежать войны
в Чехословакии.
— Правительство его величества всегда хочет избежать
маленькой войны, чтобы дать возможность вспыхнуть боль
шой...
— Пусть, пусть так.— Монти умоляюще взглянул на
Роу: — Выслушайте же меня!
— Выкладывайте.— Роу поудобнее устроился в кресле.—
Только имейте в виду: каждое слово, которое вы тут произне-
сете, будет известно немцам.
— Что же делать? — растерянно спросил Монти.
— Не говорить.
— Но мне очень нужно! •
— Тогда взять две подушки и одною накрыть телефон,
другою — вон ту вентиляционную решетку.
Пока Монти торопливо выполнял это указание, Роу ста-
рательно набивал трубку.
584
— Теперь, пожалуйста, по порядку... Итак: вы с Беном
в Берлине...
— Проездом в Чехию... Правительство его величества
желает умиротворения чехов, которые могут потерять голову
и начать защищаться от притязаний Гитлера.
— Так. Это понятно.
— Бен сейчас на приеме у рейхсканцлера. Они консуль-
тируют...
— Это тоже понятно: «консультируют». Гитлер пугает
лорда Крейфильда тем, что свиноводство того пострадает, если
чехи не отдадут Гитлеру Судет.
— Боже мой, вы неспособны быть серьезным в такой
момент! Вы должны разузнать, зачем едет в Чехию самолет-
ный фабрикант Винер.
— Вероятно, за тем же, зачем там копошатся уже тысяч»
немецких коммерсантов: прибрать к рукам что можно!
— Кажется, интересы Винера столкнулись с моими.
— Тем хуже для вас. Винор — это генералы.
— Напротив, он с ними в ссоре.
— Был.— Роу многозначительно поднял руку с труб-
кой.— Теперь он не только работает на них, но они попросту
являются его компаньонами.
— Кто?
— Шверер и Пруст.
— Я должен их опередить. Нам очень важно получить
Вацлавские самолетостроительные заводы в Чехии.
— Кому вам?
— Мне и Мелани.
— А при чем тут я?
Монти на минуту смешался.
— Я всегда считал вас другом...
— Милый Монти,— Роу поднял глаза к потолку,— даже
древние знали, что для предохранения дружбы от ржавчины*
ее следует покрывать золотой амальгамой.
Монти стоял перед Роу, удивленно моргая.
— Не хотите же вы сказать...
Роу со смехом перебил:
— Именно это, Монти: принять участие в деле! Но только
не в том, которое вы предлагаете.
— Это блестящее дело! — оживляясь, воскликнул Монти.—
Самолеты нужны чехам, как воздух, а когда туда придуг
немцы, они будут нужны вдвое!
— Немцы туда уже пришли. Они уже сидят на Вацлав-
ском заводе.
Монти поник головой.
585
— Вы меня убиваете, Уинн! Просто убиваете. Я рассчи-
тывал дешево перехватить заводы.
— Поскольку их уже перехватили, не будем тратить слов.
— Это было такое верное дело!
— Паника в Чехии не ограничится этими заводами.
— Но в остальной военной промышленности хозяйничают
французы.
— Пополам с Герингом, дорогой.
— Да, пополам с Герингом. Об этом я и говорю.
— Не Приходите в уныние. Найдем что-нибудь другое.
Немцы не остановятся в Судетах. Вы не успеете опомниться,
как они ворвутся в Чехию. Они уже сейчас болтают о Юго
•сяавии, Греции, Болгарии... Неужели мы не возьмем своего^
— Так нужно не зевать!
— Вам давно нужно было обратиться к старым друзьям,
а не путаться с пустыми девками, вроде вашей Мелани.
— У нее отличные связи, Уинн. Хорошие связи всюду.
— Значит, вы предпочитаете ее? — иронически произнес
Роу.
Монти взмахнул обеими руками:
— Что вы, что вы, Уинн! Давайте работать вместе. Жаль,
•что мы с Беном должны сегодня выехать в Чехию.
— Уже сегодня?
— События развиваются стремительно.
— Да, стремительнее, чем нужно. Как бы нам не остаться
в дураках.
— Вы же говорили...
— На этот раз я имею в виду не нас с вами, а всю
Англию, то, что вы изволите называть «правительством его
величества»,— Бена и других ослов.
— Уинн! Опять? Вы же трезвы. Мы едем вместе с одним
«з немецких генералов,— сказал Монти.
Роу встрепенулся. х
— С кем?
- Такой маленький, похожий на старую злую ворону.
•— Шверер?
— Вот, вот!
— Дайте мне подумать...— Роу вскочил и пробежался по
«комнате. Мимоходом, будто машинально, потрогал подушку,
лежавшую на телефонном аппарате.— Со Шверером?! — по-
вторил он и искоса посмотрел на стоявшего у окна Монти.
Он старался охватить умом неожиданно создавшуюся ситуа-
41ию и ее возможные последствия: англичане поедут со Шве-
рером!.. По своим агентурным данным Роу знал, что на
Шверера немцы подготовили провокационное покушение. Что
будет, если вместе со Шверером, якобы от руки чехов, погибнет
586
я британская миссия?.. Роу поспешно перебрал возможные
варианты далеко идущих последствий: если широкие круги
Британии поверят тому, что покушение совершено чехами,
англичане убедятся в их непримиримости и агрессивности
в отношении «миролюбивого» Гитлера, а ведь именно в этом-то
и старается уверить англичан Чемберлен. Но если в престу-
плении будет раскрыта немецкая рука, англичанам станет
ясна грязная политика нацистов. Тогда они потребуют от
Чемберлена стать на сторону чехов...
Роу старался взвесить все.
Вдруг он хлопнул себя по лбу и облегченно вздохнул: как
же это не пришло ему в голову раньше! Ведь он же послал
уже в Лондон донесение о подготовленной немцами прово-
кации с убийством Шверера! Значит, если все-таки решили
отправить Бена и Монти именно в обществе Шверера, значит
там, в Лондоне... санкционировали все: и то, что «чехи» убьют
немецкого генерала, и то, что вместе с этим генералом отпра-
вятся на тот свет два англичанина,— все!
Он быстро обернулся к Монти.
— Вы сами навязались в спутники к Швереру?
Монти возмущенно поднял плечи:
— Вы в уме? Риббентроп предложил эту поездку через
Лирксена.
— Значит, Лондон знал?
— Конечно!.. Почему это вас так заинтересовало?
— А вы непременно должны сопровождать Бена?
— Разумеется. Он наверняка будет интересоваться там
только свиноводством. Было бы здорово, если бы вы могли
поехать с нами!
— Очень здорово! — усмехнулся Роу.
— Я это мгновенно устрою,— обрадовался Монти.— Вы
будете единственным журналистом...
— Нет, Монти! Я буду ждать от вас известий тут! — твердо
сказал Роу.
Медленно спускаясь по лестнице «Адлона», он снова по-
думал о том, что если Лондон послал братьев именно со
Шверером, значит Лондону нужно было доказательство дур-
ного поведения Праги... И вдруг он остановился посреди
лестницы. Новая, блестящая мысль осенила его: что, если
бы удалось выдать убийство Шверера за происки чешских
коммунистов, за руку Москвы, протянувшуюся к границе
Судет?!.
Перепрыгивая через три ступеньки, он устремился вниз:
Чемберлен озолотит того, кто даст ему в руки такой
козырь!
587
24
Билеты были взяты до Хемница, но сойти следовало
раньше. Это должно было ввести в заблуждение полицию,
если бы она напала на след беглецов и дала телеграфное
поручение в Хемниц схватить их.
Поезд, которым выехали из Берлина Зинн и Цихауэр, был
ночной. Пассажиров в нем было мало.
Зинн и Цихауэр сошли во Флеха.
Становилось холодно. Цихауэр поднял воротник плаща и
псежился от неприятного прикосновения холодной клеенки
к шее.
Прислонясь к стене, Цихауэр смотрел на присевшего на
скамью и задремавшего Зинна.
Когда открыли кассу, Цихауэр взял новые билеты до
Аннаберга. Так условлено: там к ним присоединится местный
товарищ, знающий, где и как перейти границу. Взяв билеты,
художник вернулся под навес, где дремал Зинн.
Гор еще не было видно, но присутствие их чувствовалось
по их дыханию, долетавшему до платформы. То ветер при-
носил струю, холода, заставляя Зинна ежиться во сне, то нака-
тывалась волна теплого воздуха, сохранившегося где-то в
ущелье.
Когда подошел местный поезд Хемниц — Визенталь, Циха-
уэр и Зинн пошли к предпоследнему вагону, чтобы занять
в нем места. Это тоже было условлено еще в Берлине.
Доезд тронулся. Полоса света от станционного фонаря
прошла по купе. Цихауэр достал из рюкзака бутылку и молча
протянул ее Зинну. Тот так же молча взял ее и отхлебнул
из горлышка. В купе запахло коньяком.
— Кажется, я никогда не отосплюсь после пансиона этого
проклятого Детки,— сказал Зинн и, забившись в угол купе,
снова закрыл глаза.-
Ехали в молчании. Был слышен стук колес на стыках. Он
делался все размереннее — поезд шел в гору. Железные кре-
пления старого вагона жалобно дребезжали.
Силуэты гор за окном становились отчетливей. Небо
между вершинами отсвечивало едва заметным розоватым сия-
нием. Это еще не был рассвет — солнце было внизу, за гори-
зонтом. Первыми узнали о его' приближении облака над
погруженными в сонную мглу вершинами гор.
Приблизив лицо к стеклу, Цихауэр следил за тем, как река
терпеливо прокладывает себе путь в горах. Поезд послушно
следовал ее прихотливым извивам.
Внизу показались огни, бледные в полусвете начинающе-
гося утра.
588
— Вероятно, Цшопау,— сказал Цихауэр и тронул Зинна
за плечо. — Скоро остановка, — повторил он, — могут
войти...
В долине Земы показались большие группы построек. Это
был Аннаберг.
Зинн встряхнулся и снял с крючка рюкзак.
— Мы не подождем товарища? — спросил Цихауэр.
— А если он сразу даст знак выходить?
Художник послушно потянулся за своим мешком.
В дверях показалась голова кондуктора.
— Э, да это целый город! — с наигранным разочарованием
громко проговорил Цихауэр.
— Прекрасный городок,— ответил кондуктор.
— Нам хотелось более тихого местечка.
— Тогда можно проехать до Нижнего Визенталя,— ска-
зал кондуктор.— Дальше пока нельзя: Верхний Визенталь
пока еще чешский.
— Пока? — спросил из своего угла Зинн.— А потом?
— Можно будет, — с готовностью пояснил кондуктор, —
как только заберем Богемию. Однако вы не пожалеете, если
поживете и в Визентале: горный воздух, тишина... Я дам вам
адресок: светлые комнаты, горячая вода, а таких обедов не
получите во всей Германии.
— Успеем ли мы взять в Аннаберге билеты? — в сомнении
спросил Цихауэр.
— Если господам угодно, я это сделаю.
Зинн дал кондуктору кредитку.
— Два билета до Визенталя. Посмотрим, чем эта дыра
отличается от других.
Когда дверь за кондуктором затворилась, Цихауэр спро-
сил Зинна:
— А что, если наш провожатый поедет вовсе не до Визен-
таля? Если нам придется сойти тут же, в Аннаберге? Что
подумает кондуктор?
— Что на его пути встретились еще два бездельника, не
знающие сами, чего хотят.
Поезд подошел к Аннабергу. Фонари на платформе уже
были погашены. Ярким пятном выделялся в ясном утреннем
воздухе сигнальный кружок в руке начальника станции. Он
поднял его, и с паровоза уже послышался свисток, когда,
расталкивая служащих, на платформу выбежала девушка.
У нее за спиной покачивался высокий короб, пристегнутый
наподобие ранца. Девушка устремилась к хвосту уже двигав-
шегося поезда. Несколько мгновений она бежала рядом
с вагоном, в котором сидели Зинн и Цихауэр. Художник
589
поспешно распахнул дверь и протянул ей руку. Она сделала*
отчаянное усилие и вспрыгнула на ступеньку.
Тяжело дыша, она стояла посреди купе. Короб мешал ей*
сесть. Она позволила Зинну отцепить его.
— Еще немного, и я бы опоздала.
— Глотните-ка,— Цихауэр протянул ей бутылку.
Девушка сделала глоток и закашлялась. Вытерев высту-
пившие слезы, она всмотрелась в лицо художника.
— Как удачно, что я попала прямо в ваше купе.
Цихауэр удивленно поднял брови.
- - Для меня или для вас?
Девушка молча показала на яркую булавку в виде трилист-
ника, торчащую в его галстуке.
— Вы правы! А я и забыл,— сказал Цихауэр.
В дверях купе показалась голова кондуктора. Увидее
девушку, он вошел.
— Вы сели на ходу! Придется уплатить штраф.
Он повернулся к Цихауэру и, коснувшись козырька, вру-
чил ему купленные билеты и сдачу.
— Вот вам пять марок за хлопоты и пять марок штрафа.—
С этими словами Цихауэр взял кондуктора за плечи и, повер-
нув, подтолкнул к двери купе.
Приглядевшись к девушке, Цихауэр увидел, что она хороша
собой. Но на ней было пальто, переделанное из мужского и
слишком ей широкое; на ногах — грубые ботинки с низкими
подкованными каблуками. Разглядывая новую спутницу,
Цихауэр не сразу отдал себе отчет, что в ее наружности пока-
залось ему таким привлекательным. Бледная кожа, впалые
щеки и необычайно усталые глаза. Впрочем, может быть,
в этих-то глазах и было все дело...
Между тем поезд сбавлял ход. Рельсы все круче под-
нимались в гору. Горы теснее сдвигались к железной дороге.
Как огромные раны, зияли провалы каменоломен. На их
светлых выработках темнели фигуры рабочих. Подвешенные
на веревках, они долбили отвесную стену скалы. Светложелтая
пыль поднималась под ударами кирки и, расплываясь в воз-
духе, как дым, оседала в лощине.
— Визенталь,— сказала девушка и встала, потянувшись
за своим коробом.
Когда они сошли с поезда, к ним подошел кондуктор.
— Прекрасные места,— сказал он и порылся в своей
сумке.— Нигде в Германии не получите такого обеда! — И,
уже вскакивая на подножку тронувшегося вагона, протянул
Цихауэру карточку: — Нигде в Германии!..
Художник взялся было за огромный короб спутницы.
590
— Чтобы на нас показывали пальцами? — сказала она и?
ловко вскинула ношу на плечи.
На платформе было несколько крестьян. Они сидели на
екамьях, кутаясь в пальто и плащи. Около каждого стоял-
такой же огромный короб.
— Что в них? — с любопытством спросил художник.
— Игрушки. Мы возим их в Аннаберг.
— И вы тоже?
Она прервала его:
— Вы приехали на похороны вашего дяди... Сегодня мы,
хороним отца. Меня зовут Рената Шенек.
— Рената. Рени?.. Я не забуду.
На площади перед вокзалом тоже сидели люди с коро-
бами. Их было много. У всех был одинаково измученный вид,
хотя день еще не начинался.
— Смотрите-ка, молодая Шенек уже ' вернулась,—с за-
вистью сказала старуха, сидевшая с краю, прямо на земле.
— Мы сегодня хороним отца, матушка Зельте,— на ходу
ответила Рени.— Вы придете?
— Иди, иди,— проворчала старуха.— Кому надо, тот и*
придет.
Сначала они шли дорогой, потом свернули на тропинку,,
круто поднимающуюся в гору. Когда им встречались крестьяне,
Цихауэр первый снимал шляпу.
— Грюсс гот! — говорил он.
— Грюсс гот!..— хмуро отвечали они, отводя глаза.
Мужчины попадались все реже. Откуда-то из кустов
неожиданно появлялись детишки и старухи, сгибавшиеся по®
тяжестью вязанок хвороста.
Цихауэр приподнимал шляпу:
— Грюсс гот!
Но никто ему уже не отвечал. Дети пугливо шарахались,
в кусты, старухи угрюмо отворачивались, опираясь на палки
и сходя с тропинки, чтобы пропустить незнакомцев.
Чем дальше они шли, тем труднее было Цихауэру скрыть
утомление, тяжелое дыхание выдавало его.
Рени поставила короб и опустилась на камень. Она сняла
шляпу, и Цихауэр увидел, что ее волосы закручены в тяжелый
узел на затылке. От этого голова ее уже не казалась такой
маленькой, но незатененное полями шляпы лицо выглядело
еще более усталым. Цихауэр отвел от нее взгляд и посмотрел
на восток. Солнце уже поднялось над хребтом. Далеко впе-
реди, окруженная грядою темных скал, возвышалась могучая
гора. Она стояла величественная и тяжелая, распустив зеле-
ный подол подножия до самой долины. Вершина ее, корич-
невая, изрытая глубокими складками, была накрыта высоким
591
«серебряным чепцом снега. Белые фестоны, как кружево, спу-
скались на ее широкие серые плечи.
Рени взглянула туда.
— Там уже нет наци, — сказала Рени, указывая на
горы.
Оба ее спутника кивнули головами и с интересом посмо-
трели на ту землю, где «не было наци».
Зинн поднялся первым.
— Идемте...
— Теперь сюда,— сказала Рени и свернула направо.
За поворотом сразу открылась деревня. Поднявшись к ней,
они вошли в последний дом, выходивший на дорогу глухой
стеной двора. В лицо им ударила густая струя смрадного пара,
в котором смешались запахи распаренного дерева, клея, деше-
вых красок. В комнате царил полумрак.
Неприятный запах исходил и от игрушек, сушившихся на
нескольких полках, опоясавших огромную печь, занимавшую
всю середину комнаты. Здесь был целый зоологический сад,
вырезанный из дерева.
Куча фигурок, белевших свежеоструганным деревом, была
свалена на полу большого стола, вокруг которого сидела вся
семья. Дети наравне со взрослыми клеили и раскрашивали.
Когда вошла Рени, дети обступили снятый ею короб. Рени
«извлекла из него несколько пакетиков. Один из них — пачку
печенья — она тут же вскрыла и дала детям .по круглому
бисквиту. Это было самое дешевое печенье, но дети ели его,
причмокивая от удовольствия.
Вскоре сели завтракать. На столе стояли две плошки.
В одной был картофель, в другой — льняное масло. Каждый
брал себе картофелину, макал ее в масло и, придерживая
ломтиком хлеба, нес ко рту. Зинн достал из своего мешка и
положил на стол банку консервов и несколько булочек. Дети
жадно уставились на консервы, но мать Рени сказала:
— Это оставим на поминки.
— Мы тоже пойдем хоронить? — спросил Цихауэр у Рени.
— Иначе вам не пройти к кладбищу,— тихо ответила она.
— Нам туда непременно нужно?
— Там — граница...
Рени пересела в угол комнаты, где стояла детская кро-
ватка. Цихауэр заглянул через плечо Рени и увидел мальчика
лет шести. Его заострившееся личико было очень бледно, тон-
кие прозрачные ручки лежали поверх одеяла.
— Ваш братишка?—спросил Цихауэр.
— Нет, сын...
— А я думал...
— Я вдова,— просто сказала Рени.
592
Зинн опустился на табурет возле кроватки и посмотрел на
больного ребенка.
— У вас нет никакого музыкального инструмента?
Рени сняла с печки игрушечную гармонику. Она была еще
сырая от свежих красок. Зинн растянул мехи. Инструмент
издавал хриплые, неверные звуки. Пальцы Зинна побежали по
ладам, и он запел:
Спи, сынок, молчи, дружок.
В папу вовсе не стреляли,
Дяди только попугали.
Папа вышел на лужок.
Спи, сынок, молчи, дружок.
Цихауэр видел, как напрягаются черты лица Рени, словно
она силилась удержать слезы, а голос певца, всегда звучавший
сталью, становился все мягче:
Ничего здесь не случилось,
Это все тебе приснилось.
Спи, сынок, молчи, дружок.
Я молчу — молчи и ты.
Слышишь, вновь трубят горнисты?
Если правду скажешь ты,
И тебя убьют фашисты.
Зинн опустил гармонику и без аккомпанемента тихонько
повторил:
Спи, сынок, молчи, дружок.
Рени опустила голову на руки, ее плечи слегка вздраги-
вали.
— Я пойду на воздух,— сказал Цихауэр.
Рени взяла с постели две подушки и повела друзей в ко-
ровник.
— В сарае для соломы было бы лучше, но он занят, —
сказала она и отворила дверь сарая, чтобы набрать для них
соломы. Они увидели стоявший там гроб.
Скоро Рени разбудила их и попросила помочь внести гроб
в дом. Гроб был тяжелый, из толстых дубовых досок. Его
поставили на стол, около которого попрежнему высилась груда
свежевыструганных игрушечных зверей.
На скамье вокруг печи, подрядами пестрых игрушек, сидела
вся семья и соседи. Только вдова стояла у стола, молча,
с каменным лицом, уставившись на покойника.
Пастор читал молитву.
Дверь широко распахнулась, и на пороге появился здоро-
венный детина. На нем была форменная фуражка с кокардой.
Это был правительственный инспектор. Из-за его спины выгля-
дывал стражник сельской полиции.
38. Поджигатели.
593
— Хайль Гитлер!
Пастор захлопнул молитвенник и, не ответив, отошел
в сторону.
— Я еще не давал разрешения на погребение,— сердито
сказал инспектор матери Рени.— Где свидетельство о том,
что рот покойника осмотрен, что в нем нет золота?
Вдова дрожащими руками рылась в ящике того • же
стола, на котором стоял гроб. Инспектор откинул простыню,
закрывавшую покойника до подбородка, и осмотрел его
пальцы.
— А обручальное кольцо?
Вдова покорно протянула инспектору тоненький золотой
обруч.
Он поставил в углу свидетельства печать и весело сказал:
— Можете ехать!
Прежде чем уйти, он окинул взглядом комнату и остановил
его в углу за печкой, где стояла кроватка больного мальчика.
Проследив за его взглядом, Цихауэр увидел лежащий пе-
ред кроваткой самодельный коврик из разноцветных лоскут-
ков. В середине лоскутки образовали яркую красную звез-
дочку.
Инспектор медленно подошел к коврику, подкинул его
носком сапога и обвел взглядом молча сидевших крестьян.
Все угрюмо потупились.
— Возьми! — приказал инспектор стражнику и сказал па-
стору: — Теперь можете молиться. А с тобой,— он обернулся
к Рени,— мы еще встретимся.
— Послушайте!..— проговорил Цихауэр, но прежде чем
он успел продолжить, Зинн схватил его за руку.
Инспектор и стражник ушли, громко хлопнув дверью.
Зинн чувствовал, как дрожит локоть Цихауэра.
— Выйдем-ка,— сказал он.
Деревня была уже окутана густыми сумерками. Зажига-
лись огни. Было очень тихо. Они стояли и молча курили.
За их спинами неслышно выросла фигурка Рени.
— В Верхнем Визентале вас уже ждут.
Она еще постояла в нерешительности и пошла к дому.
— Через десять минут вынос,— не оборачиваясь, сказала
она с порога дома.
Гроб несли на плечах вдоль деревенской улицы. Из домов
выходили жители. Завидев процессию, они наскоро сбрасы-
вали фартуки, облепленные стружкой, и присоединялись
к хору крестьян. Некоторые выходили с фонарями и занимали
места по сторонам процессии. Вскоре она была окружена
цепочкой огней.
594
Последнее прибежище визентальцев не было уютным. Его
обвевали ветры со всех сторон. Выветренные камни могиль-
ных плит стали шероховатыми, как руки лежащих под ними
бедняков.
Было уже совсем темно, когда гроб отца Рени опустили
в могилу. Она была неглубокой и узкой. Фонари крестьян
освещали острые камни, торчавшие по ее краям. Опускаясь,
гроб стукался о них. Еще громче стучали по его крышке
каменья, заменявшие здесь горсть земли, бросаемую в могилу
провожающими.
Рени отвела Зинна в сторону.
— Видите вон ту гору?
Зинн зажмурился, чтобы привыкнуть к темноте.
— Идите на нее,— сказала Рени.— Все время по гребню.
Не спускайтесь в долину, там кордон. В пятистах метрах вас
ждут друзья.
— Мы вам очень обязаны, товарищ Шенек,— сказал
Зинн.
А Цихауэр взял руку Рени и, подержав в обеих своих,
бережно поднес к губам.
— Мне пора,— сказала Рени, мягким усилием освобождая
свою руку.
— Нижний Визенталь, Рената Шенек... Рени...— сказал
Цихауэр едва слышно.
Она подняла «а него глаза, но только повторила:
— Мне пора... Вам тоже...
Через минуту ее силуэт расплылся в темноте.
По примеру Зинна Цихауэр опустился между могилами и
больно ударился при этом плечом о каменное надгробие.
Перед глазами Цихауэра качалось что-то большое, темное,
похожее на дерево с плоской, растрепанной ветром кроной.
То, что он принял за дерево, качнулось, и Цихауэр почувство-
вал нежное прикосновение к лицу. Он поднял руку и нащупал
цветок. Цветок был маленький и, кажется, белый, с тонким
стеблем, легко обломившимся под пальцами художника.
Цихауэр бережно воткнул цветок себе в петлицу.
Лежать было неудобно. Острые камни резали- колени и
грудь. Но Цихауэр боялся повернуться, чтобы не произвести
шума. На кладбище царила уже мертвая тишина. Было
видно, как вдали спускаются к деревне точки фонарей.
Скоро туман скрыл деревню и окутал гребень горы и клад-
бище. Сквозь него Зинну не было видно ни луны, ни горы, на
которую велела итти Рени.
— У тебя нечего хлебнуть? — шопотом спросил Цихауэр.
— Помолчи!
— Пора итти.
38*.
595
— Туман может подняться.
— Пятьсот метров — пять минут.
После некоторого молчания Зинн сказал:
— Хорошо,— и поднялся из-за своего камня.
— Постой! — спохватился вдруг Цихауэр и опустился на
колени.
— Что еще? — недовольно спросил Зинн.
— Пустяки... Сейчас...— смущенно пробормотал Цихауэр,
вынув из петлицы цветок и бережно. пряча его в шляпу. —
Вот и пошли!
ЧАС ТПв И Я ТАЯ
———— 1 1 1
И вот эти — едва ли уже люди — готовят
новую войну. Наделано очень много пушек,
ружей, пулеметов и прочего,— пора снова
убивать людей, иначе — для чего работали?
Насверлили пушек не для того, чтобы упо-
треблять их в качестве водопроводных труб.
М. Горький
1
На этот раз плавание «Пирата» было обставлено с осо-
бенной пышностью. О его появлении в виду берегов Ривьеры
газеты подняли такой шум, словно яхта прибыла не из
Америки, а по крайней мере с Марса. Подробные описания
пути были разосланы редакциям газет вместе с расписанием
балов и развлечений, предоставляемых на борту «Пирата»
гостям Джона Ванденгейма Третьего.
«Пират», как видение, появлялся то тут, то там; от него
отваливал катер, забиравший на берегу почту, и яхта снова
исчезала в синеве горизонта.
В газетной шумихе, поднятой вокруг яхты по приказу Ван-
денгейма, существенным обстоятельством, о котором не по-
дозревал ни один из репортеров, было то, что самого Джона
на борту «Пирата» не было. В то самое время, когда все счи-
тали, что он наслаждается прелестями Средиземного моря,
Джон расхаживал по апартаментам парижского отеля
«Крийон», в книгу которого был записан под именем Горация
Ренкина, представителя адвокатской конторы «Доллас и Дол-
лас». Ради сохранения тайны совещаний, происходивших у
него каждый день с крупнейшими представителями француз-
ской политики, промышленности и банков, чуть ли не каждое
из них созывалось в новом месте. Министры и послы, бан-
киры и промышленники приезжали в кабинеты дорогих ресто-
ранов, в загородные виллы и в салоны кокоток, не доверяя
ни секретарям, ни советникам, ни адвокатам истинного смыс-
ла и цели своих свиданий с Ванденгеймом. Когда могли,
они старались остаться неузнанными. Они знали, что раз-
глашение интриги, затеянной Джоном, не угрожая ему ни-
чем, кроме расхода в несколько десятков тысяч долларов
597
на затычку рта газетам, было бы для' любого из его фран-
цузских сообщников равносильно политическому самоубий-
ству.
С одними из своих контрагентов, такими, как барон Шней-
дер, барон Ротшильд или де Вандель, Ванденгейм вынужден
был разговаривать вежливо и, в случае их упрямства или
чрезмерной жадности, срывать потом гнев на Долласе. На
других, вроде министра Боннэ, полковника де ла Рокка,
Буллита или Абетца, он кричал так, как если бы они были
его провинившимися лакеями.
Его приводила в бешенство неповоротливость французского
кабинета в чешском вопросе. Вместо того чтобы взорвать
франко-чехословацкий пакт и решительно отказаться от вся-
кой возможности сотрудничества с СССР, министры-радикалы
юлили перед общественным мнением. Они тряслись над сво-
ими портфелями, воображая, будто волка можно накормить,
сохранив овец.
Ванденгейм вовлек в игру Боннэ, параллельно с обязанно-
стями министра иностранных дел Третьей республики, много
лет занимавшего должность главного юрисконсульта в бан-
кирском доме «Братья Лазар». Джон пригрозил министру-
юрисконсульту, что немецкая банковская группа «Д» лишит
«Братьев Лазар» функций своего тайного представителя, если
Боннэ немедленно не примет решительных мер к дискреди-
тации пропаганды за сохранение франко-чехословацкого
пакта.
На следующий день Боннэ прислал ему текст проклама-
ции:
«Француз!
Тебе внушают, будто непроходимая пропасть отделяет
требования Гитлера от уже достигнутых соглашений. Это
ложь. Единственное разногласие —. в вопросе о процедуре:
должны ли немецкие войска вступить в Судетскую область,
бесспорно признанную немецкой, до или после определения
ее границ.
Ты хочешь, чтобы вороны клевали твои кости из-за этого
«разногласия»?
На наш взгляд — вся Чехия не стоит костей одного
пуалю».
Текст понравился Ванденгейму, но он назначил Боннэ
свидание и новыми угрозами заставил его собственной рукой
переписать прокламацию под предлогом нескольких мелких
поправок. Получив этот документ, делавший министра его
рабом, Джон переслал копию де ла Рокку вместе с чеком и
с приказом: не позже, утра «Боевым крестам» оклеить стены
Парижа сотнею тысяч таких прокламаций. Когда это было
598
исполнено, он, даже не дав себе труда поговорить с Боннэ,
передал через Долласа, что господину .министру предостав-
ляется выбор: пресечь всякую попытку Франции оказать со-
противление немецкому вторжению в Чехию или увидеть
расклеенным на стенах столицы и факсимиле его провокацион-
ного сочинения.
Боннэ исполнил все — ив тот же день получил через
«Братьев Лазар» «тантьему» в полмиллиона франков и уве-
домление об удвоении его юрисконсультского оклада.
Боясь скомпрометировать Даладье личным свиданием,
Ванденгейм поручил его попечениям Долласа и Буллита.
Он обещал барону Шнейдеру, главе оружейных заводов
в Крезо, что знаменитые чешские заводы Шкода перейдут
в его полную собственность в тот день, когда немцы вступят
в Чехию, и в качестве гарантии депонировал пакет собствен-
ных акций этого -предприятия. Но в тот же день он дал своим
маклерам приказ играть на понижение акций Шкода на
всех биржах Европы и скупать их в любом количестве. Они
были ему нужны для дальнейшей игры: заводы Шкода были
крупной приманкой, на которую он собирался поймать еще
одну акулу.
Благодаря придуманным комбинациям и французский хи-
мический трест «Кюльман» и британский «Империел кемикл»
пришли к .выводу, что они заинтересованы в том, чтобы не-
мецкая «ИГФИ» как можно скорее стала хозяином чешской
химической промышленности.
Одних Джон связывал общими интересами, других стал-
кивал лбами. Но не без удивления он видел, что, несмотря на
все эти усилия, несмотря на то, что французские министры
готовы были послать Гитлеру ноту с приглашением вступить
в Судеты, дело все же нельзя было считать полностью обес-
печенным: миллионы французов громко протестовали против
подлости, которую собиралось совершить их правительство.
Ванденгейм приказал Долласу покупать прессу. Секретные
«фонды» Боннэ тотчас оказались утроенными. Боннэ раздавал
налево и направо свои знаменитые конверты, набитые на этот
раз уже не дешевыми франками, а полноценными долларами.
Успех Гитлера обеспечивали налогоплательщики далекой
заокеанской республики. Журналисты всех мастей — от шан-
тажистов «Гренгуара» до «социалистических» зубров типа
Блюма — стали скрипеть перьями из американского золота.
Чтобы .подбодрить жадных, но трусливых парижских пи-
сак и заставить биржи мира прислушиваться к их истериче-
скому визгу, Джон сумел из Парижа инспирировать высту-
пление британских газет в том же духе. От Долласа к Абетцу,
от Абетца к Вельчеку, от Вельчека к Дирксену — по этой
599
цепочке с быстротою дипломатической депеши пропутеше-
ствовал чек на имя издателя лондонской «Дейли мейл», и
в ней тотчас появилась статья, произведшая на мир более
ошеломляющее впечатление, чем если бы бомбы Геринга ра-
зорвались на Площади Звезды в Париже. Взгляды правящей
верхушки Британии целиком совпадали с планами Джона, и
сам лорд Ротермир писал: «Нам нет никакого дела до Чехо-
словакии. Если Франции угодно обжечь там пальцы, то это
ее дело». Ротермир, смакуя, повторял гнусные слова Боннэ,—
по-английски они оказались звучащими ничуть не менее
зловеще, чем по-французски: «Кости одного французского
солдатика стоят больше, чем все чехословаки, вместе взятые».
— Англия думает о наших пуалю.— Парижане ути-
рали слезы умиления, забывая о следующих строках Ротер-
мира, где он сводил на нет -всю прежнюю политику Франции,
направленную на создание дружественного ей и сильного
чехословацкого государства. Ротермир называл Чехословац-
кую . республику государством, созданным недальновидной
политикой, и откровенно выражал надежду, что «с приходом
к власти национал-социалистского правительства, под энер-
гичным руководством этой партии, Германия сама найдет
способ исправления несправедливостей. В результате Чехо-
словакия... может в одну ночь прекратить существование».
Но Джону казалось мало и этого. Доллас продолжал дей-
ствовать, и к полному восторгу Ванденгейма .в «Таймсе», ко-
торый лондонские биржевики раскрывали по утрам, как еван-
гелие, появилась передовая, откровенно предлагавшая Гитле-
ру захватить Судеты.
Ванденгейм закусил удила,— он уже не мог остановиться:
американские миллиарды, вкладываемые в немецкую про-
мышленность, росли, как на дрожжах, им было тесно в гра-
ницах Третьего рейха, они требовали новых завоеваний.
Предостерегающий голос «Юманите» раздавался во
Франции, перекрывая бесовский хор, рожденный чеками
Джона. Трудовой французский народ не верил в необходи-
мость капитуляции перед Гитлером, рисовавшимся правящей
кликой Франции чуть ли не спасителем ее миллионов, вло-
женных в Чехию. Но рантье уже колебались: что будет, если
на твердость Франции немцы ответят войной?
Нет, нет, война не для Франции! И из-за чего, из-за ка-
ких-то там Судетских гор, которые не всякий француз спосо-
бен найти на карте! Чорта с два! Если чехи не хотят прими-
риться с потерей этих гор, так пусть сами за них и воюют...
Вся Чехословакия не стоит костей одного пуалю!
В «Гренгуаре» афоризм Боннэ трансформировался
в столь же лаконический, но, пожалуй, еще более гнусный
600
аншлаг, перепоясавший первую страницу этого органа погром-
щиков: «Хотите ли вы умереть за Чехословакию?»
«Спасителем нации» был объявлен некий профессор Жо-
зеф Бартелеми, который по заказу Долласа написал для
«Тан» статью, «доказавшую, как дважды два», что франко-
чехословацкий договор о взаимной помощи давным-давно
утратил силу, поскольку Гитлер денонсировал Локарнский
договор.
В сорок тысяч франков обошлось Ванденгейму то, что
статья журналиста, разоблачавшего продажность Бгртелеми,
не появилась в печати.
— Запомните, Фосс,— наставительно проговорил Джон
Третий, обращаясь к Долласу,— и не уставайте повторять
тем, кто этого не понимает: вышибить из этой игры Фран-
цию — значит выиграть всю партию, потому что этим, быть
может, нам удастся выбить из игры Россию. А это для нас
важнее Англии и Франции, вместе взятых.
Удовлетворенный результатами своей деятельности, Ван-
денгейм собирался уже покинуть окутанный осенней мглою
Париж, когда к нему явился встревоженный Доллас.
— Дурные вести из Германии, хозяин!
Он съежился было под свирепым взглядом Ванденгейма,
но все же решился договорить:
— В кругу близких людей Гитлер проговорился, что
боится провала с Судетами.
Ударом ноги Джон в бешенстве отбросил китайский сто-
лик со стоявшим на нем чайным сервизом.
Господь-бог наказал нас этим идиотом!
— Не столько бог, сколько Генри Шрейбер,— лукаво за-
метил Доллас.
— К дьяволу ваши гнусные остроты! — рявкнул Джон.
Отбросив обломки столика и топча осколки фарфора, он
прошелся по комнате.
— Помните того малого, что был нами приставлен к Ге-
рингу?.. Мак?.. Мак?..— силился вспомнить Джон.
— Мак-Кронин?
— Надо связаться с ним!
После некоторого колебания Доллас сказал:
— Эти сведения от него и идут.
— Так, значит, Гитлер говорил это Герингу?
— Герингу и Геббельсу.
— Ну, Геббельс...— Джон пренебрежительно махнул.
— Его влияние на Гитлера...
— Дело не только во влиянии, айв личной заинтересо-
ванности, Фосс.—Джон неожиданно рассмеялся и крепко
ударил Долласа по плечу.— Чего стоило бы ваше влияние
601
на меня, если бы вы не были заинтересованы в успехе того
жульничества, которое провели вчера для Буллита?!
Доллас хотел возразить, оправдаться, но губы его омерт-
вели от страха: он знал, что Джон способен простить все —
ложь, измену, любую подлость, только не посягательство на
его кошелек.
— Честное слово, хозяин...— пролепетал он, овладев на-
конец способностью речи и отирая о брюки влажные ла-
дони.— Честное слово...
Ванденгейм угрожающе проговорил:
— Вы вообразили, что если вы ведаете моей разведкой,
а не я вашей, то я уже ничего не знаю о проделках за моею
спиною?.. Как бы не так! Каждый ваш шаг, каждое слово...—
Он стоял страшный, как идол, и Долласу уже чудилось, что
десяток рук багрового страшилища обвивают его в смертель-
ном объятии, чтобы выжать все, что он успел нажить. Он
смотрел на Джона остановившимися от ужаса глазами. Если
бы не бешеные удары сердца и не холодные струйки пота, ка-
тившегося по рукам, по лицу, по всему телу, он поверил бы
тому, что страх способен мгновенно убивать.
Глядя на него, Ванденгейм презрительно усмехнулся:
— Нельзя быть таким трусом, Фостер.
— Я не боюсь ничего на свете...—заплетающимся язы-
ком промямлил Доллас и поднял руку, чтобы отереть мокрое
лицо.
— В общем это пустяки. Я на вас не сержусь! — заявил
Джон.— Смотрите только, чтобы вас не надул Буллит в той
спекуляции, которую вы с ним затеяли.
— Буллит меня? — Доллас рассмеялся скрипучим долгим
смехом.
— Приглядывайте за ним. Этот лягавый из тех, что норо-
вят таскать дичь из-под носа хозяина... Президент это скоро
почувствует.
Неожиданно Ванденгейм спросил адвоката:
— Вы передали Буллиту последний чек?
— Разумеется.
— Без удержаний?..
Доллас пожал плечами и обиженно отвернулся.
— Нужно дать ему деликатное поручение... Впрочем,
лучше не впутывать в это дело Буллита,— сказал Джон.—
Ведь вы и сами близки теперь с Абетцем?
ф— Более или менее.
— Мне нужно встретиться с Герингом.
— Такое дело требует времени.
— Его-то у меня и нет.
— Абетцу придется ехать в Германию.
602
— Пусть летит завтра же!
— Прием у Геринга, говорят, расписан на месяц вперед.
Ванденгейм резко остановился посреди комнаты и про-
говорил:
— Он должен принять меня не позже следующей недели.
2
Шверер был раздосадован: намеченный отъезд в Чехо-
словакию вдруг отложили. Гаусс объяснил ему эту отсрочку
тем, что англичане, с которыми должен был отправиться
Шверер, отложили свой выезд.
— Не я должен был ехать с англичанами, а англичане со
мной,— сдерживая раздражение, сказал Шверер. Ему показа-
лась обидной эта зависимость от англичан.
— Весьма любезно было со стороны англичан пригласить
вас в качестве немецкого наблюдателя в их комиссию,— воз-
разил Гаусс.
Шверер недовольно фыркнул: опять наблюдатель! Опять
партикулярный пиджак, опять зависимость от каких-то штат-
ских субъектов, которых он заранее презирал. Он уже знал
по опыту, что значит быть «наблюдателем». Положительно,
ему не везло. Не ради же удовольствия хотел он побывать
в Чехословакии, где ему предстояло воевать и одержать
победу над передовым западным отрядом ненавистного сла-
вянства — чехами. Ему не терпелось осмотреть театр военных
действий, которому суждено стать мостом к восточному про-
странству, мостом, по которому он, Конрад фон Шверер, по-
ведет полки германцев!
Не подозревая того, что Геринг именно его назвал в каче-
стве жертвы провокации, задуманной Гитлером, Шверер не-
терпеливо стремился навстречу собственной смерти. Он был
далек от мысли заподозрить что-либо недоброе в том, что
Гаусс пригласил его к себе и заставил в своем присутствии
передать Прусту все дела, не исключая и далеко идущих
планов подготовки восточной кампании. Ему не приходило
в голову, что все его слова Гаусс воспринимал как своего
рода предсмертную исповедь. В мерно покачивающемся носке
лакированного сапога Гаусса, в блеске его монокля было
столько спокойствия, что предположение о его участии
в плане убийства Шверера не пришло бы в голову даже тому,
кто и знал о предстоящей провокации.
Инициатива отсрочки отъезда Шверера, давшей. Гауссу
возможность передать военную часть заговора против Чехо-
словакии из рук Шверера Прусту, не исходила от Гаусса, и
603
тем не менее именно он был ее виновником. Вот как это слу-
чилось.
В последний день пребывания миссии лорда Крейфильда
и Монтегю Грили в. Берлине британский посол Невиль Ген-
дерсон устроил в их честь прием. Тут-то Гауссу и представи-
лась редкая возможность проверить в личной беседе с француз-
скими и британскими дипломатами то, что он уже не раз слы-
хивал из уст Риббентропа и от Нейрата, но что все же пред-
ставлялось ему почти невероятным. Здравый смысл Гаусса
отказывался признать за англичанами и даже за французами
ту меру безрассудства, граничащего с безумием, какою нужно
было обладать, чтобы дать возможность немецким дипломатам
с уверенностью утверждать, будто у Германии в чешских делах
руки развязаны так же, как они были развязаны в вопросе
с Рейнской областью и с аншлюссом Австрии. Гаусс отлично
знал, что он не является единственным немецким генералом,
у которого чешутся руки затеять драку в Судетах и отхватить
хотя бы часть чешских земель. Но он хорошо знал и то, что
не одинок в желании соблюсти некоторую осторожность и от-
ложить авантюру до времени, когда немецкая армия будет го-
това к серьезным боям.
В минуты острых сомнений он, подобно многим своим кол-
легам-генералам, готов был пойти даже на арест Гитлера во
имя спасения серьезных военных планов реванша от преждевре-
менного провала. Однако он хорошо знал и то, что для ареста
Гитлера нужно выбрать момент острейшего политического кри-
зиса, угрожающего Германии бедами или крупным провалом
на международной арене. Такой политический кризис мог
возникнуть в Европе вследствие попытки захвата Судетской
области. Многие из генералов до сих пор были убеждены, что
если не Англия и Франция вместе, то уж во всяком случае
Франция, а следовательно, и СССР выступят. Тогда могло
произойти то, чего генералы боялись как огня,— быстрый раз-
гром не готовой к войне германской армии и крах всех их
планов.
Случилось так, что прием в британском посольстве совпал
с моментом, когда Гаусса терзали сомнения. Именно в этот
день стало очевидным, что для развертывания немецкой армии
недостает офицеров и унтер-офицеров.
Словно нарочно, чтобы подзадорить генералов, Гитлер со-
брал их в тот день на совещание и, в ответ на осторожный до-
вод о некомплекте командного состава, побагровев, хрипло
прорычал:
— Машина пущена, я не намерен тормозить!.. Кому
со мною не по пути — прошу! — и резким движением указал
на дверь.
604
Никто из генералов, в том числе и поставивший вопрос
Гаусс, не поднялся и не вышел.
В течение нескольких секунд Гитлер налитыми кровью гла-
зами оглядывал присутствующих, потом крикнул:
— Выступит Франция или нет, Геринг уже получил отмени
приказ: по первому знаку обрушиться на Чехословакию всеми
силами моей авиации. Генеральный штаб выразил желание
начать движение наземных частей в шесть часов утра. Так и
будет!
— Но прогноз погоды может быть дан не дальше чем на
два дня,— заметил Гаусс,— а до конца сентября еще далеко.
Гитлер повел на него злыми, с красными прожилками гла-
зами, но вместо ответа проговорил, обращаясь к остальным:
— Я пригласил вас, господа, не для споров. Здесь присут-
ствуют рейхсминистры фон Риббентроп и доктор Геббельс.
Они желают знать, какого рода нарушения международного
права им придется защищать перед так называемым обще-
ственным мнением, когда вы двинетесь вперед.
Генералы переглянулись: они ничего не имели против того,
чтобы обусловить себе свободу от законов ведения войны.
Сидевший несколько поодаль, откинувшись в кресле и выста-
вив вперед огромный живот, Геринг весело крикнул:
— Великолепно, мой фюрер! Ослепительно! Пусть Риббен-
троп заранее составит ноту с оправданием того, что мы не-
чаянно разбомбим британское и французское посольства
в Праге... Думаю, вы, мой фюрер, не станете возражать про-
тив такого «недоразумения»?
Гитлер рассмеялся и вопросительно посмотрел на Риббен-
тропа. Тот с поспешностью, угодливо улыбнулся:
— Нет ничего проще!.. Британское посольство располо-
жено вблизи объектов, которые мы не можем не бомбардиро-
вать. Известить же англичан о предстоящей бомбардировке
мы не сможем вследствие «порчи телефонов» в их посольстве.
Только Хенлейн должен позаботиться о том, чтобы телефоны
у них действительно не работали. Вот и все!
— Отлично! — воскликнул очень довольный Геринг.—
Ослепительно! Вы дали нам изумительную идею, мой фюрер!
— Теперь вы понимаете, чего я от вас хочу? — И Гитлер
снова оглядел генералов.
В Прусте проснулся артиллерист.
— Нужно дать нам возможность стрелять химическими
снарядами. ч
Гитлер поблагодарил его улыбкой и обернулся к сидевшему
у его левого плеча Геббельсу:
— Что скажете?
Геббельс ответил, не задумываясь:
605
— Сегодня же подготовим сообщение для радио: «К на-
шему командованию поступило донесение передовых частей
о том, что чехи пустили в ход отравляющие газы,— мы были
вынуждены ответить газовыми снарядами». Если впоследствии
не удастся доказать, что чехи нарушили законы войны, то
всегда можно найти офицера, который в боевой обстановке
послал это неверное донесение. Можно будет даже примерно
наказать его.
Геринг тяжело поднялся с кресла.
— Я тут больше не нужен, но хочу еще сказать Риббен-
тропу, что моим летчикам, вероятно, придется не раз и не два
пролетать в Чехословакию над польскою территорией.
— Липскому уже сказано, что Бек может предъявить пре-
тензию на Тешин. За эту плату поляки охотно пропустят весь
ваш воздушный флот,— сказал Риббентроп.— Летайте хоть
каждый день.
— Кстати о поляках...— Гитлер говорил негромко, однако
его хриплый голос сразу заставил всех умолкнуть.— Мы не
должны больше откладывать работу над планом разгрома
Польши. Как только будет покончено с Чехословакией, я не-
посредственно займусь Данцигом, и война с Польшей станет
неизбежной.
Гаусс ничего не имел против этих необузданных планов,
которые для него, как и для всех присутствующих, были логи-
ческим завершением всей их «деятельности». Но легкомыслие,
с которым Гитлер определял сроки и формулировал будущую
политическую обстановку во всей Европе, раздражало его и
пугало.
Он приехал на прием в британское посольство, находясь
под влиянием этого заседания. По-своему расценивая между-
народную ситуацию и предвидя возможность непоправимых
последствий в случае, если еще не подготовленная армия не-
обдуманно влезет в чешскую авантюру без абсолютных гаран-
тий безучастности англичан и французов, он решил использо-
вать редкую возможность поговорить с Гендерсоном и присут-
ствовавшим на приеме послом Франции Франсуа Понсэ.
На прямые вопросы неискушенного в дипломатии генерала
опытный и ловкий француз, прогерманские настроения кото-
рого были достаточно широко известны, давал тем не менее
витиеватые и туманные ответы, заставлявшие седую бровь
Гаусса высоко выгибаться над моноклем.
— Современная внешняя политика — не что иное, как
компромисс,— чаруя слушателей приветливой улыбкой, гово-
рил Понсэ.— Франция не может и не захочет осуществлять
свои желания в области международной политики изолиро-
ванно от желаний других заинтересованных держав.
606
— Следует ли это понимать как желание Франции согла-
совать свои действия с намерениями, скажем, Германии, или
дружественные отношения с Чехословакией заставили бы
французов более сочувственно прислушиваться к тем выдум-
кам о наших кознях, которые распространяет Прага? — спро-
сил Гаусс.
— Мы готовы прислушаться к каждой мысли, имеющей
конструктивный характер. Вашему превосходительству, чьи
слова и поступки подчиняются прямым и ясным велениям от-
крытого сердца солдата, трудно себе представить сложность
извивов, которыми идет современная дипломатия.
— В нашем деле тоже далеко не все так просто, как вам
кажется, господин посол,— усмехнулся Гаусс.
— О, разумеется,— с полной готовностью поспешил согла-
ситься Понсэ. Но он был прямо заинтересован в успехе нем-
цев, в чью промышленность были вложены его деньги. По-
этому в его интересы вовсе не входило оставлять немецких
генералов в неуверенности относительно уже совершенно ясной
для него позиции французского кабинета, готового итти на все
уступки Гитлеру. Он поспешил заявить: — В качестве примера
сложности узла, который мы с вами призваны совместно раз-
вязать...
— Мы с вами? — удивленно переспросил генерал.
— Я имею в виду судетскую проблему.
— А-а...— неопределенно промычал Гаусс.
— Чтобы дать вам ясное представление о положении дел,
я рискнул бы из дружеских чувств к вашей армии и ее вождю,
всеми нами уважаемому канцлеру, выдать вам маленькую
служебную тайну...— Понсэ принял таинственный вид. Гауссу
оставалось только щелкнуть под креслом шпорами и движе-
нием руки подтвердить, что дальше него тайна Понсэ пойти не
может. Удовлетворенный этой наивной игрой, француз пони-
зил голос до полушопота: — Не так давно господин Боннэ про-
сил парижского коллегу нашего милого хозяина, сэра Эрика
Фипса, получить у лорда Галифакса ясный ответ на вопрос,
сформулированный примерно так: «Если немцы атакуют Чехо-
словакию и если Франция обратится к Великобритании с за-
явлением: «Мы выступаем», что ответит Лондон?»
Понсэ сделал многозначительную паузу.
Бровь Гаусса оставалась на этот раз неподвижной, и лицо
его окаменело в напряженном внимании. Не мешая послу, но
и не поощряя его, генерал ждал того главного, ради чего и
затеял этот разговор.
— Вот что ответил лорд Галифакс.— Голос Понсэ стал
еще таинственнее.— Стараюсь вспомнить для вас почти до-
словно, мой генерал: «Дорогой сэр Эрик, вы справедливо
607
заметили Боннэ, что вопрос сам по себе, несмотря на кристаль-
ную ясность формы, не может быть оторван от обстоятельств,
в которых будет задан, а именно они-то в данный момент и
являются гипотетическими».
Француз посмотрел на генерала так, словно хотел спросить:
«Неужели тебе еще не вое ясно? Не хочешь же ты, чтобы
я прямо сказал тебе: действуй, действуй, наше дело сторона!»
Именно этот смысл он вложил в рассказ о Фипсе и хотел,
чтобы немец понял его до конца, чтобы немец не боялся ника-
ких подвохов со стороны правительства Франции, которому
только собственное общественное мнение мешало открыто на-
бросить петлю на шею Чехословакии, чтобы привести ее Гит-
леру в качестве своей доли при новом дележе мира. Понсэ
очень хотелось намекнуть генералу, что он советует вспомнить
позицию англо-французов в инциденте с Рейнской зоной,
в австрийском, абиссинском и испанском вопросах. Но он
боялся: в случае провала интриги или поворота в политике,
вызванного давлением общественного мнения, ему, старому
дипломату, не простили бы такой неосторожности. Кэ д’Орсэ
сквозь пальцы смотрело на его закулисные денежные связи
с немцами, очень похожие на прямую измену Франции, но
болтливость, связанная с публичным скандалом, могла ока-
заться роковой для его дипломатической карьеры. А в том, что
не существует бесед, которые оставались бы тайною, даже если
они ведутся с глазу на глаз в укромных уголках чужого по-
сольства, француз был уверен. Это удерживало его от полной
откровенности с Гауссом. Гаусс решил проверить себя и побе-
седовать с кем-нибудь из англичан и был рад, когда ему
удалось увлечь в зимний сад лорда Крейфильда, о кото-
ром было достаточно хорошо известно, что он является не
только доверенным лицом Галифакса, но и личным дру-
гом британского премьера. От этого флегматичного бри-
танца Гаусс рассчитывал вытянуть что-нибудь более опре-
деленное. На откровенность с Беном генералу давало право
их старое знакомство. С англичанином он говорил еще более
прямо.
— Вопрос о нашем праве на Судетскую область больше
не вызывает сомнений,— решительно проговорил он и умолк
в ожидании, когда Бен устроится в плетеном кресле под сенью
пальмы.
— Правительству его величества вопрос действительно
ясен,— охотно согласился Бен.— Но, к сожалению, он вовсе
не представляется таким ясным среднему англичанину.
Гаусс пренебрежительно сжал сухие губы.
—: Там, где мы не хотим путаницы, среднему человеку
не должно быть места.
608
— К сожалению, нам при наших порядках,— не скрывая
неудовольствия, ответил Бен,— не всегда удается исключить
его из игры.
— Это должно вас лишний раз убедить в том, что англий-
ские порядки мало пригодны для эпохи, требующей быстрых
и категорических решений... Вестминстерская система отжила
свой век.
Бен с удивлением взглянул на генерала, хотел было ска-
зать, что Гаусс, повидимому, просто ничего не понимает в ан-
глийской государственной системе, но воздержался и только
еще плотнее сжал губы.
А Гаусс, не получив реплики, продолжал:
— Даже нам, при полной свободе нашего руководства
в вынесении любых решений, было нелегко избрать вариант
овладения Судетами.
Бен непонимающе взглянул на него.
— Я имею в виду выбор одного из уже испробованных
способов,— пояснил Гаусс.— Можно было пойти на «саар-
ский вариант» с плебисцитом, но фюрер отверг его, не будучи
уверен в результатах голосования.— Генерал сделал презри-
тельный жест и добавил: — Происки чехов могли испортить
дело... Нам известен уже и «испанский вариант», когда мя-
теж происходит изнутри и остается только ему помочь...
Он снова умолк и вопросительно посмотрел на лорда. Но
Бен молчал, прикидывая в неповоротливом мозгу значение
реплик, какие он мог бы подать.
— Возможен был бы и молниеносный захват австрийского
образца,— продолжал между тем Гаусс,— но для этого нужно
было бы иметь полную уверенность в том, что Англия и Фран-
ция не вмешаются.
На этот раз Бен не выдержал и сказал генералу то, чего
не решился высказать Гауссу Понсэ:
— На этот счет у вас был уже опыт Рейнской зоны и той
же Австрии.
Тут он спохватился, что ни премьер, ни Галифакс не упол-
номочивали его на ведение каких бы то ни было переговоров,
и недовольно умолк. Да, кажется, он сильно продешевил, выки-
нув даром то, что дорого стоит. Глупо, глупо!
От раздражения Бен задул дыханием свечу, когда закури-
вал сигару. И тут же обнаружил еще одну неприятность:
откуда ни возьмись, вынырнул лакей и зажег свечу снова.
Значит, этот тип мог слышать и его реплику? Глупо, удиви-
тельно глупо! Надо перевести разговор на более интересующие
его вопросы свиноводства. Кажется, у Гаусса есть большое
поместье в Восточной Пруссии, не может же там не быть
свиней!
39. Поджигатели.
609
Бен уже раскрыл было рот, чтобы спросить генерала
о свиньях, но то, что он услышал, заставило его насторожиться.
— Это я имею честь совершенно доверительно сообщить
вам от лица значительной группы моих коллег, в руках кото-
рых практически находится армия...— настороженно прогово-
рил Гаусс и вопросительно умолк.
Занятый своими мыслями, Бен прослушал начало фразы,
но в тоне генерала он уловил что-то такое, что заставило его
ободряюще кивнуть и с готовностью пробормотать:
— Конечно, конечно! На правах нашей дружбы!
Он сам не знал, зачем прибавил эти слова, но они возы-
мели свое действие, и Гаусс, придвинув свое кресло к лорду,
понизил голос:
— Мы решили от него избавиться. В день его возвращения
“с нюрнбергского съезда он будет арестован.— Генерал,
подумав, убежденно закончил: — И если понадобится... вовсе
убран.
Признание ошеломило Бена, как неожиданный выстрел
над ухом, лишило способности соображать и действовать.
Впоследствии он даже не мог хорошенько вспомнить, по-
прощался ли с генералом. О свиньях-то не поговорил во вся-
ком случае.
А Гаусс ехал домой, довольный собою и всем, что произо-
шло. Он рассчитывал на то, что, посвятив англичан в заговор,
готовящийся против Гитлера, он делал для них ясной свою
позицию в игре, которая велась вокруг чешского вопроса. Если
намек англичанина на невмешательство был только диплома-
тической игрой и если англичане в действительности ведут под-
готовку к отражению немецкого натиска силами континенталь-
ных государств от Франции до Польши включительно, то те-
перь они должны будут понять, что имеют дело с диктатором,
приговоренным к смерти. Они могут топнуть ногой — Европа
встрепенется, и животный страх заставит страдающего манией
величия, но трусливого Гитлера отказаться от нападения на
чехов. Это не только явится для генералов отличным момен-
том, чтобы арестовать выскочку, но и спасет их от преждевре-
менного разгрома еще не окрепшей военной машины Германии.
«Если же англичане всерьез намерены умыть руки в чеш-
ских делах, то,— думал Гаусс,— избавившись от Гитлера,
генералы присвоят себе в глазах немецкого народа всю славу
победы над Чехией».
Но, к своей беде, старый генерал, несмотря на весь жизнен-
ный опыт, не учитывал, что предлагает выбор между гитлеров-
ской и военной диктатурой в Германии английскйм политикам,
среди которых едва ли нашелся бы хоть один, не связанный
теснейшими деловыми узами с промышленными кругами конти-
610
мента и в том числе — Германии. Он не представлял себе, что
потомственному бирмингамскому дельцу Чемберлену нужен
в лице Германии не только участник интриг, но и объект
для приложения капиталов, нужен рычаг для влияния на фи-
нансовые и промышленные судьбы всего континента.
При всей его ограниченности в качестве политика Бен от-
лично понимал значение признания, сделанного ему генералом.
Он тут же распорядился отменить назначенный на завтра
отъезд в Чехословакию и наутро вылетел в Лондон. Он
не решился доверить даже дипломатической почте то, что
сказал ему Гаусс, и намеревался передать это Чемберлену из
уст в уста.
Гаусс же, снесшись с Гиммлером по вопросу о том, следует
ли отправить Шверера одного, получил разъяснение, что лучше
подождать возвращения лорда, ибо таким способом будут
убиты сразу два зайца.
Генерал рад был такому решению. Возможность уничто-
жить лорда Крейфильда з«сдно со Шверером была бы весьма
кстати. Мертвый свидетель рискованной откровенности всегда
приятнее живого.
Тем временем Бен, прибыв в Лондон, прямо с аэродрома
отправился на Даунинг-стрит и наедине с Чемберленом пове-
дал ему тайну немецких генералов. Но премьер сдержанно
выразил ему благодарность за интересное сообщение и пред-
ложил вернуться в Германию и осуществить поездку в Чехию.
Премьер, несмотря на! личную дружбу с Беном, не счел нуж-
ным посвящать его в свои планы. Он, Чемберлен, предпочи-
тал иметь дело с немецким ефрейтором, которым командуют
капитаны промышленности, нежели с немецкими генералами.
3
Эгон лежал в траве, закинув руки за голову. Он с насла-
ждением вдыхал терпкий аромат окружавшего его осеннего
леса, смешивавшийся с доносимым ветром запахом сена, стога
которого виднелись далеко внизу, на лугах. С холма были
видны работающие на уборке люди, но их голоса не долетали
до Эгона. Это придавало движениям людей какую-то особен-
ную спокойную Прелесть. Слева доносился перезвон колоколь-
цев далекого стада, словно перекликались под сурдинку церкви
округи.
Панорама завода и городка, раскинувшихся по обоим бере-
гам реки, напоминала скорее вид курорта, чем большого про-
мышленного предприятия. Домики были уютно белы, крыши
их алели черепицею, до блеска вымытой дождями. Эгону
19*.
611
нравилась атмосфера настойчивого труда, пронизывающая всю
жизнь здешнего народа. Ему была по сердцу любовь, которую
большинство чехов питало к своей стране, к своему заводу,
к обычаям, крепко вошедшим в трудовую, отмеченную культу-
рой и достатком жизнь.
В первые дни после приезда в Чехословакию Эгон не мог
отделаться от чувства, будто прибыл сюда подышать свежим
воздухом гор, а совсем не для работы, направленной к тому,
чтобы разрушить этот покой и разбить тишину.
Сначала ему казалось, что жизнь течет здесь особенно
безмятежно, без треволнений и политической борьбы, отравляв-
ших его существование в Германии. Но скоро он понял, что
ошибается. Его иллюзии были развеяны первою же дракой
в'пивной, где на мирно распевавших свои песни чехов напала
банда хенлейновских головорезов. Вместо коричневых рубашек
нацизм явился сюда в белых чулках, но это был он, стопроцент-
ный гитлеризм. Те же погромные лозунги, те же замашки
громил и такие же тупые физиономии. Белочулочники го-
товы были избивать всякого, кто не поднимет руку в нацист-
ском приветствии, не завопит «зиг хайль» или «хайль Гитлер».
Хорошо знакомый каждому немцу арсенал средств воздейст-
вия — пистолеты, стальные прутья, кастеты — был тут как тут.
Да, это были его соотечественники, это были немцы. Фа-
терланд шествовал за ним по пятам. И Эгон не мог не созна-
вать, что и он сам является одним из тех, кого этот фатерланд
послал прокладывать дорогу через Судеты. Лишь тогда,
когда удавалось с головою уйти в работу, Эгон забывал, для
кого и ради чего он ее выполняет.
И все-таки здесь было лучше, чем дома. Хотя бы потому,
что не чувствовалось на каждом шагу почти неприкрытой
слежки. Здесь можно было надеяться, что хоть кто-нибудь
говорит с тобою не для того, чтобы выведать твои мысли и
донести в гестапо.
Эгон потянулся, намереваясь встать, но поблизости хруст-
нули ветви под чьими-то шагами. Он снова опустился в траву.
Ему не хотелось ни с кем встречаться. Шаги приблизились и
замерли рядом. Эгон еще некоторое время полежал тихо, по-
том осторожно выглянул из-за кустов и увидел Рудольфа
Цихауэра, рисовальщика из его собственного конструкторского
бюро. Он знал, что Цихауэр — немец и антифашист,— не то
такой же полубеглец, как он сам, не то попросту эмигрант.
Во всяком случае — человек, с которым можно было пого-
ворить, не боясь доноса.
Эгон молча следил за тем, как Цихауэр раскинул на коле-
нях альбом и взялся за карандаш.
— Пейзаж кажется вам привлекательным? — спросил Эгон.
612
— Вероятно, на свете есть более красивые места, но мне
хочется зарисовать это на память.
— Вы намерены уехать?
— Едва ли наши дорогие соотечественники будут интересо-
ваться моим желанием, когда придут сюда.
— Вы уверены, что это случится?
— Так же, как в том, что они с удовольствием отправили
бы меня обратно в Германию... Но мне-то этого не хочется!
За минуту до того Эгон думал о своем отечестве ничуть
не более нежно, но ему было неприятно слышать это из уст
другого. В душе поднималось чувство протеста, смешанное
с чем-то, похожим на стыд.
— Можно подумать, что вы не немец,— с оттенком обиды
проговорил он.
— А разве вы сами, доктор, не бежали сюда?
— Это совсем другое дело.
— А мне сдавалось, что и вас тошнило от Третьего рейха.
Эгон пожал плечами. Он не знал, что ответить. В душе он
был согласен с художником, но повторить это вслух!.
Цихауэр принялся точить карандаш. Бережно снимая то-
ненькие стружечки, насмешливо цедил:
— Вам не нравится, что, ложась спать, вы не боитесь быть
разбуженным кулаком гестаповца, вам скучно без концлаге-
рей? — И он протянул руку, указывая на мирную панораму
завода.— Будет, милый доктор, все будет. И очень скоро!
— Этому я не верю! — ж,иво возразил Эгон, поднимаясь
с травы. Волнение не позволяло ему больше оставаться непо-
движным.— Объясните мне: почему я должен бороться здесь
против всего немецкого? Я этого не понимаю.
— Если вы не понимаете, то...
— Что же?
— ...сами погибнете вместе с ними, с этими негодяями, изо-
бражающими себя носителями некоей «германской идеи», а
на самом деле являющимися отъявленными грабителями и
убийцами. Именно из-за того, что болото «не поняло» во-время,
что грозит ему на пути с Гитлером, оно и пошло за ним.
Вместе с ним оно и исчезнет!
Машинально сплетая гибкие прутики, Эгон слушал.
— Все это не так просто,— сказал он в раздумье.— Может
быть, есть доля правды в том, что говорит патер Август...
— Август Гаусс?
Цихауэр покосился на Эгона. Но тот не заметил этого
взгляда и продолжал:
— Он говорит, что теперь, когда Гитлер делает общенемец-
кое дело...
— Это говорит Август Гаусс, тот самый патер Гаусс? —
613
Цихауэр захлопнул альбом и поднял лицо к собеседнику,—
Вы совершенно забыли Лемке?
— Ах, Цихауэр! — почти в отчаянии воскликнул Эгон.—
С чужой земли все это выглядит иначе. Может быть, я не-
много запутался...
— Я понимаю, доктор: человека не так легко перевоспи-
тать. Но сейчас нужна ненависть, всепоглощающая, сжигаю-
щая за собою все мосты!
— Но вы ведь тоже не ездите отсюда в Германию с бом-
бами за пазухой,— усмехнулся Эгон.
— Мы посылаем бомбы почтой,— сказал художник и
в ответ на удивленный взгляд инженера перекинул несколько
страниц своего альбома. Эгон увидел целую серию шаржей и ка-
рикатур, заготовленных для подпольного издания «Роте фане».
— Да,— в раздумье произнес Эгон,— у вас есть основание
бояться их прихода.
— Дело не в этом, мы их вовсе не боимся! Мы просто
должны сделать все, что можем, чтобы они здесь не очутились!
— Что это может изменить?
— Если бы народы окружили нацизм огненным кольцом
ненависти и непримиримости, он, как скорпион, умертвил бы
себя собственным ядом.
— Я не вижу этой непримиримости вокруг,— неуверенно
произнес Эгон.
— Вы многого не видите! — воскликнул Цихауэр.— Пой-
мите: те, кому это наруку, усыпляют в народах бдительность.
— Не понимаю, о чем вы?
— Узнаю немецкого инженера. Расчеты, формулы, немного
биржевых бюллетеней,— остальное да минует меня!
— Уезжая с родины, я искал прежде всего покоя.
— И нашли?
Эгон долго в задумчивости смотрел на темнеющие по скло-
нам гор массивы лесов. Вместо ответа грустно покачал го-
ловой.
— Скребет вот здесь? — и Цихауэр с улыбкой показал себе
на грудь.— Значит, не все потеряно!
4
Эгон шел, отгоняя назойливые мысли: не ради этих раз-
мышлений он приехал сюда. Его мысли должны принадлежать
проекту, производству, за руководство которым он получает
деньги.
С некоторых пор на завод стали поступать непрерывные
рекламации на самолеты, сдаваемые по заказу чехословацкой
6J4
армии. Обнаруживались странные неполадки, мешавшие ста-
вить самолеты в строй. Причину этих неполадок следовало
искать где-то между заводским летчиком, благополучно сда-
вавшим самолеты военному приемщику, и отделом отправки.
Когда Эгон поручил Штризе найти причину неполадок, тот
сделал вид, будто в один день закончил расследование. Он
высказал убеждение, что прямым виновником, притом винов-
ником злостным, является пилот Ярослав Купка, единственный
сохранившийся еще на заводе летчик-чех. По словам Штризе,
именно Купка портил самолеты после их официальной сдачи
в воздухе. Штризе высказал предположение, что Купка —
шпион, может быть польский, может быть венгерский. Он не
советовал поднимать вокруг этого дела шум, а немедленно
удалить Купку и на том покончить.
Все это казалось Эгону странным: не кто иной, как именно
Купка указал Эгону на повреждения. Было просто удиви-
тельно, что шпион донес на самого себя. Эгон решил расска-
зать обо всем директору завода доктору Кропачеку.
Кропачек энергично восстал против предположения Штризе.
Он слишком хорошо знал Купку, он потребовал у Эгона дока-
зательств. Тот не был уверен, что они есть и у самого Штризе.
Поэтому он решил устроить встречу Кропачека со Штризе и
направился теперь к директору, жившему на уединенной
вилле неподалеку от завода.
Кропачек был симпатичен Эгону. Живой, энергичный тол-
стяк с приветливым розовым лицом, розовою лысиной и такими
же пухлыми, как весь он, розовыми руками, он обладал весе-
лым и покладистым нравом. Его суждения отличались ясно-
стью и прямотой, от которых Эгрн успел уже отвыкнуть на ро-
дине. Как делец, Кропачек был полной противоположностью
Винеру, раздражавшему Эгона мелкой скаредностью, подозри-
тельностью и нетерпимостью к людям. Винер неизменно и на-
стойчиво требовал одного: служения его — и только его — ин-
тересам. Эгон сразу увидел, что эта пара не сможет срабо-
таться.
Кропачек, как всегда, приветливо встретил Эгона. Усадив
его в кресло и пододвинув к нему коробку с папиросами, дирек-
тор заговорил быстро, взволнованно:
— Чем больше я думаю об этой истории, тем неприятней
она мне представляется.
— Нужно ее распутать.
— Мне, старому патриоту завода, пятно на его репутации
кажется непереносимым! Но пусть меня покарает господь,
если я соглашусь уцепиться за первый попавшийся предлог,
чтобы свалить вину на того, кто виноват не больше нас
с вами.
615
— Штризе уже расследовал дело.
— О, я его знаю: этот тянуть не любит!
— Говорят, он уже раньше работал здесь?
Кропачек ответил не очень охотно:
— Да, он учился в Чехии. Карьеру инженера начал на моем
заводе.
— Говорят,— осторожно начал Эгон,— будто он прихо-
дится вам родственником.
— Очень дальним, по жене.
Было заметно, что Кропачеку не хочется поддерживать эту
тему.
— Этого вполне достаточно, чтобы вы могли ему безого-
ворочно доверять,— заметил Эгон.
— Пауль сильно изменился,— уклончиво проговорил тол-
стяк.— Он перестал понимать нашу жизнь.
В это самое время Штризе сидел на заводе, в застекленной
клетушке механика по выпуску Фрица Каске — небольшого
вертлявого человека с яркорыжей головой и измятым лицом.
Каске не пользовался на заводе популярностью. Когда он по-
являлся, когда слышался его злобный фальцет, большинство
рабочих, и далеко не одни только чехи, пренебрежительно от-
ворачивались, не желая вступать с ним в ссору. Но чем крепче
становилась на ноги судетская поросль национал-социализма,
тем увереннее чувствовал себя Каске, тем громче и грубее де-
лались его окрики.
Пауль Штризе был едва ли не единственным человеком на
заводе, при виде которого Каске мгновенно умолкал. В данный
момент рыжий механик почтительно стоял перед инженером и,
насколько мог внятно, стараясь скрыть сильную шепелявость,
говорил:
— Даю вам слово, я сумею обвинить Купку.
— Ваш способ выводить из строя самолеты никуда не го-
дится.
— Мне кажется...— робко начал было Каске, но Штризе
оборвал его:
— Пусть вам кажется только то, что кажется мне! Нужно
найти такой способ выводить из строя сданные самолеты,
чтобы ничего не было заметно. Они должны разваливаться
в воздухе при первом полете в чешской воинской части. Тогда
каждая авария не только будет выводить из строя машину, но
будет гибнуть и летчик... Поняли, Каске?
— Вполне, господин Штризе, но ведь если это будет обна-
ружено... В стране чрезвычайное положение...
616
Брови молодого инженера угрожающе сошлись.
— Уже поджали хвост?! Вы, что же, представляли себе ра-
боту для фюрера как забаву, за которую на вас будут сы-
паться только награды?
— Я готов служить фюреру.
— Он требует не готовности, а службы! — строго сказал
Штризе.
— Понимаю, господин Штризе!
— И заодно уже запомните: я для вас не Штризе, а госпо-
дин штурмбаннфюрер! — По мере того как инженер говорил,
руки Каске все послушнее вытягивались по швам.— Завтра
доложите мне, что вы придумали для вывода самолетов из
строя в воздухе.— Забыв, что он находится в каморке Каске,
Штризе крикнул: — Все, можете убираться!
Каске послушно повернулся кругом и вышел.
Через пятнадцать минут Штризе входил в кабинет Кропа-
чека. В прежнее время жизнерадостность Пауля всегда зара-
жала Эгона. Теперь же он думал, что здесь, в Чехии, у Штризе
появилась излишняя самоуверенность, даже развязность, ко-
торой не было в Германии. Мысленно Эгон определил это так:
«Стал похож на завоевателя».
Эгон настороженно прислушивался к его голосу. У моло-
дого инженера не было доказательств виновности Купки.
Кропачек был доволен. Разговор перешел на частные темы.
— Мне говорили, вы любите музыку,— с интересом осве-
домился Кропачек.— Это необыкновенно кстати! Да, мы мо-
жем составить отличное трио: вы, Пауль и моя виолончель! Это
будут отличные вечера... Вы должны чувствовать себя здесь
как дома. Да, да, именно так: у нас все чувствуют себя как
дома, говорю вам прямо!
Он несколько раз тряхнул руку гостя, и его усы задорно-
весело топорщились, когда он смотрел на него поверх старо-
модных золотых очков.
— Нам по дороге,— сказал Эгон Штризе, но Кропачек
удержал молодого человека.
— Ты мне нужен.
Когда Шверер ушел, Кропачек несколько раз пробежался
по комнате, быстро перебирая коротенькими толстыми нож-
ками, словно катаясь на маленьких колесиках. Так он под-
катился к письменному столу, побарабанил по нему пухлы-
ми пальчиками и, резко обернувшись к Штризе, поднял очки
на лоб.
— Ты меня сильно огорчаешь! крикнул он, но при этом
тон его был почти веселым.— Да, да, именно огорчаешь! Го-
ворю тебе прямо. Пожалуйста, не смотри на меня глазами
изумленного ангела: я все заметил, решительно все...— Он
617
понизил голос почти до шопота и таинственно проговорил:—
Ты якшаешься с этим рыжим Каске. Брось! Он дрянь. Это я
тебе прямо говорю, настоящая дрянь. Я его непременно вы-
гоню с завода!
Штризе насторожился:
— Что вы против него имеете, дядя Януш?
— Где бы ни появилась эта рыжая пиявка — крик, ссоры.
Да, да, ты не поверишь: он устраивает даже настоящие
драки.— Кропачек угрожающе поднял свой розовый кула-
чок.— Пусть отправляется туда, где хотят видеть хенлей-
новских башибузуков. Мне они не нужны. Не нужны, это я
прямо говорю.
— И совершенно напрасно! — проговорил Штризе.
Директор удивлённо вскинул на него глаза:
— Что ты сказал?
— Кое-что следует держать про себя.
— Ах, вот что: держать про себя! Только этого еще недо-
ставало: бояться у себя дома говорить правду. Когда и где это
было видано, чтобы я боялся говорить правду, а? — Он под-
бежал к Штризе, приподнялся на цыпочки и погрозил: — Смот-
ри, не начни и Ты вилять хвостом, как вся эта дрянь в белых
чулках!
— Дядя!..
— Знаю, знаю, что ты не такой. Потому и говорю: дер-
жись. Честный человек может жить р открытыми дверями и
всем смотреть в глаза.
Штризе пристально посмотрел в живые глаза толстяка.
— Именно так я и делаю,— сказал он.
— Каске тебе не компания,— успокоился Кропачек.— По-
слушай-ка, Паулюш, вот о чем я хочу, тебя спросить...— И
вдруг замахал руками: — Нет, нет, ничего, иди. Вечером ждем
к чаю.
Пауль поглядел на него испол юбья.
— Что у вас там такое?
— Да, да, именно «такое». Хотел сказать, а теперь не
скажу!
— Интригуете? — натянуто улыбнулся Штризе.
— Интригую, именно интригую! — Кропачек подпрыгнул
на носках и щелкнул Пауля в лоб.— Эх, ты!..— Он повер-
нул его за плечи к двери и ласково шлепнул по спине.— Вече-
ром потолкуем. О, я старый интриган! — и рассмеялся.
Он долго еще смотрел на затворившуюся дверь, словно
ждал, что она снова отворится и он услышит то, о чем хотел
спросить Штризе. Его вывело из задумчивости появление же-
ны, пани Августы, большой дородной женщины с еще краси-
вым моложавым лицом, увенчанным тщательно сделанною
618
прической из высоко, по-старомодному, взбитых и завитых се-
дых волос.
— А, королева! — радостно приветствовал ее Кропачек.—
Ты умеешь появляться в тот момент, когда мне именно тебя-то
и недостает.— Он с нескрываемым удовольствием поцеловал
ее полную руку и немного виновато продолжал: —А я ведь так
и не решился заговорить с Паулем... Тебе бы следовало са-
мой, а? В конце концов, он твой племянник или мой?
— Мой племянник?! — Слегка подрисованные брови пани
Августы грозно шевельнулись.— Может быть, ты скажешь, что
и Марта моя дочь, а не твоя?
Кропачек стремительно описал по комнате круг и с разбегу
остановился перед женой. В его голубых навыкате глазах
не осталось ни капли веселости.
— Да, да, именно это я и хотел сказать! — решительно
крикнул он.— Прямо говорю тебе: будь она женой Яроша, все
было бы уже в порядке!
— Так! — Пани Августа величественно опустилась в кресло
с высокою спинкой, стоявшее за письменным столом, и взяла
в руки большой костяной нож. Постукивая им по столу,
от чего на синем сукне оставались прямые длинные бороздки,
она внушительно проговорила:
— Вы, пан Януш, повидимому, предпочли бы видеть свою
дочь несчастной, чем поломать немного вашу директорскую
голову над тем, как помочь ей в беде?
Пан Януш виновато опустил глаза. С напускною небреж-
ностью пробормотал в усы:
— Мне больше не над чем ломать голову, как только над
любовными делами девчонки...
— Вот это отец! — в голосе пани Августы прозвучал пафос,
и она ножом указала кому-то невидимому на мужа.— Так вот
что: Купка девочке не пара!
Кропачек, начавший было снова прохаживаться по ком-
нате, остановился как вкопанный и, моргая, уставился на
супругу.
— Не смей так смотреть на меня! — крикнула пани
Августа.— Не смей смотреть!.. Я не сказала никакой глу-
пости.
С неожиданною решительностью директор сделал несколько
быстрых шагов к столу и так же громко крикнул:
— Глупость, именно глупость! Ярош — это и есть настоя-
щая пара для нее! И ты, моя милая, была того же мнения,
пока не вернулся из Германии этот твой Пауль. Именно тут
и пошло все кувырком. Да, да, да, я прямо говорю!
Пани Августа пренебрежительно молчала, величественно
откинувшись в кресле и играя ножом для бумаги.
619
— Я сам спрошу дочь, что она нашла в твоем Пауле,—
решительно сказал он.— Как будто любовь — это так...
Сегодня Ярош, завтра Пауль, а там не знаю, кто еще... может
быть, Каске!
Нож с треском опустился на бювар:
— Януш!.. Речь идет о счастье девочки, о ее жизни.
— Только об этом я и думаю.
— Она не может быть женой Яроша!
— Это еще почему? — Кропачек даже приподнялся на
цыпочки, хотя ему вовсе не нужно было смотреть на нее снизу
вверх, когда она сидела.— Это почему же?
— В наше время...
— Время как время, не вижу ничего особенного! — Он
с наигранной наивностью пожал плечами.
— Не говори глупостей! Сейчас никто не позволит,
чтобы девушка с немецкой кровью в жилах вышла замуж за
чеха!
И она тотчас же пожалела, что эти слова сорвались у нее
с языка. Лицо Кропачека побагровело, и пани Августа испу-
ганно вскочила, отбросив нож.
— Что ты сказала?.. Что ты сказала? — раздельно, но
очень тихо повторил он, продолжая машинально то припод-
ниматься на носках, то снова опускаться.— Что... ты... ска-
зала?
Она подошла к нему и тоном ласкового убеждения быстро
заговорила:
— Нельзя же, Янушку. — Она попыталась взять его
за руку, но он вырвал руку и спрятал за спину.— Сейчас, когда
такое... это было бы ошибкой. ,
— Ага!.. Теперь я понимаю: брак с чехом ошибка, значит,
и то, что Марта дочь чешского мужика, тоже ошибка?
— Послушай же...
— И твой брак с чехом, вероятно, тоже ошибка...— Он
неторопливым движением снял очки и, совершая ими какие-то
неопределенные движения, словно писал в воздухе, продолжал
бормотать: — И вообще все, что здесь происходит, тоже одна
ужасная, огромная ошибка.
Пани Августа обняла мужа за плечи и, припав лицом к его
плечу, заплакала. Он продолжал стоять с вытянутою рукой,
в которой поблескивали очки. Потом он их выпустил, и
очки неслышно упали на ковер. А рука его легла на голову
плачущей жены и стала растерянно гладить по сбившимся
волосам.
— Боже мой,— прошептал он, припадая губами к ее
лбу,— откуда все это?.. Хотел бы я знать, откуда это?
620
5
В Германии Кроне забыл, что такое чувство опасности,
привыкнув сознавать себя настоящим немцем и полнокровным
наци и чувствуя свою полную безнаказанность. Тем более
трудно было ему признаться себе теперь, что ощущение
постоянного присутствия за спиною чего-то постороннего есть
не что иное, как самый обыкновенный подлый страх. Здесь,
на чуждой ему славянской земле, он всем своим существом
ощущал собственную враждебность не только людям, но,
казалось, и самой природе. А сохранившееся чувство реаль-
ности говорило ему, что единственной правильной реакцией
на эту его ненависть ко всему здешнему может быть только от-
ветное неприятие его самого, как темной и враждебной силы,
пришедшей предавать и разрушать. Порой он пытался дока-
зать себе, что чехи не должны питать неприязни к нему, аме-
риканцу, мистеру Мак-Кронин. Но эти утешительные мысли
быстро тонули в трезвом сознании того, что он давно уже
даже в сокровенных тайниках своей души не’ чувствует себя
частицею собственного народа, природному здравому смыслу
которого и доброй воле он, Мак-Кронин, противопоставлен.
Он не пытался анализировать силы, по воле которых оказался
враждебен и собственному народу. Наличие в его жизни сил
ванденгеймовского золота и власти Говера стало чем-то
столь же органическим, как для верующего божественная
воля. Лишиться этих движущих сил было бы для него равно-
сильно тому, чтобы очутиться в безвоздушном пространстве.
/Атмосфера нравственной чистоты, бывшая для миллионов
людей кислородом, явилась бы для него чем-то вроде углекис-
лоты, в которой он должен был бы задохнуться.
Мысль о принадлежности к американской нации показа-
лась самому Кроне несостоятельной, почти вздорной. Разве
сам он мог отделить свое американское «я» от второго —
благоприобретенного, немецкого? Это второе, немецкое «я»
давно уже перестало для него быть маской. Оно гармонично
и полно сливалось с его природою американского разведчика.
Не существовало никакой разницы в целях, которые он пре-
следовал как агент Ванденгейма — Говера и как гестаповец.
А это было главное — цель, цель его хозяев и его собственная.
Они совпадали.
Да, в Чехословакии Кроне испытывал чувство обыкновен-
ного страха. Страх следовал за ним неотступно. Кроне сде-
лал открытие: он трус.
Прохаживаясь по лесной тропинке с Августом Гауссом,
которого он вызвал на свидание, Кроне крепко сжимал ку-
лаки, засунутые в карманы. Страх подкрадывался к нему
621
из-за каждого дерева. Враждебными казались эти деревья,
лесная темень. Закрадывалось чувство зависти к той без-
заботной легкости, с которою держал себя Август.
— Мы должны получить в свои руки и Зинна и Циха-
уэра,— мрачно ответил Кроне.— Оставить их здесь — значит
иметь удовольствие не сегодня — завтра снова услышать голос
«Свободной Германии».
— В первый же день, как Судеты станут немецкими, мы
накроем всю компанию.
— Вы должны помочь мне теперь же!
— Я не могу компрометировать себя. А такая игра не
осталась бы тайной,— возразил Август.— Потерпите, потер-
пите, Кроне. И лучше будет, если вы не станете меня таскать
на эти любовные свидания. Это может дорого обойтись нам
обоим.
Кроне в задумчивости потрогал носком ботинка светив-
шуюся возле пня гнилушку, молча пов’ернулся к Августу спи-
ной и пошел прочь.
Он ждал, что за спиной его послышится смешок патера,
и знал, что тогда он обернется и крикнет что-нибудь грубое,
чтобы сорвать накопившееся раздражение и прикрыть боязнь
всего окружающего. Но Август не только не издал ни звука —
он даже не взглянул в сторону Кроне. Как ни в чем не бывало
он стал закуривать сигару.
Кроне шел, вздрагивая от каждой хрустнувшей под ногой
ветки, и все крепче стискивал зубами папиросу. Прежде чем
постучать в дверь показавшегося среди деревьев домика, он
обошел его кругом, прислушался, посмотрел на все окна. Он
боялся засады даже здесь, в жилище Каске, служившем кон-
спиративной квартирой агентуре гестапо.
Когда Кроне вошел, Штризе сидел за столом и, разгляды-
вая потрепанный альбом, потягивал пиво. Он тотчас откупо-
рил новую бутылку, но Кроне с гримасою сказал:
— Нет ли тут чего-нибудь крепкого?
Штризе рассмеялся:
— У вас такой вид, словно на улице мороз.
Кроне и вправду едва удерживался от того, чтобы
не лязгнуть зубами, и нервно повел лопатками.
— Действительно... холодно!
Штризе, распоряжаясь, как дома, обыскал буфет Каске и
налил полстакана анисовой водки. Кроне медленно выцедил
ее и некоторое время сидел, прижав ладонь к глазам. Нако-
нец, не отнимая руки от лица, негромко пробормотал: .
— Что у вас там?
Штризе никогда не видел его таким.
— У меня?.. Вы же сами хотели меня видеть.
622
Кроне отнял руку, и на лице его отразилось напряжение
мысли. Он медленно проговорил:
— Нам нужны заложники, чехи.
— Мы держим кое-кого на прицеле.
— Их нужно... туда! Фюрер желает иметь их под рукою.
Могут понадобиться расстрелы.
— Прежде чем мы войдем сюда? — удивился Штризе.
— Именно для этого. Может быть, нужно будет вызвать
чехов на'Эксцессы.
— А-а...— Штризе понимающе кивнул.— Много нужно?
— Мелюзга не нужна. Ьы должны перебросить в Герма-
нию Кропачека.
Пауль удивленно моргнул и переспросил:
— Директора Кропачека?
— Поскорее, и без шума. Лучше всего, чтобы он поехал
сам, по каким-нибудь делам, что ли...
На лице Кроне появилась гримаса усталости.
— С семьей? — спросил Штризе.
Кроне подумал.
— Кого-нибудь из двух — дочь или жену. Другая пусть
остается тут.
Пауль понимающе кивнул.
Они помолчали.
Кроне, нахмурившись, с неприязнью смотрел на молодого
инженера. Почему и Штризе и патер Гаусс — оба чувствуют
себя здесь, как рыба в воде? Они не боятся или научились
скрывать страх?
Чтобы нарушить возбуждающее зависть спокойствие
Штризе, Кроне сердито спросил:
— Все поняли? Дело должно быть сделано. Я не потерплю
никаких отговорок.
— Все, что смогу...
— К чорту! Я должен знать: когда Кропачек вылетит
в Германию?
Штризе пожал плечами:
— К сожалению, пока еще директор тут он, а не я.
— Если вы будете так работать, то вам не видать дирек-
торского кресла, как своих ушей. «Все, что смогу...» — пере-
дразнил он.
Крепко сжатые кулаки Штризе лежали на столе по сторо-
нам пивной кружки. От его лица отхлынула краска, брови
сдвинулись, подбородок угрожающе выпятился. Можно было
подумать, что он удерживается от искушения схватить тяже-
лую кружку и опустить ее на голову собутыльника. Но
на Кроне его угрожающий вид не произвел никакого впечатле-
ния. Ему были страшны не такие, не свои, не немцы. Он боялся
623
темноты чешского леса, закоулков чешских городов, загадоч-
ной глубины чешских глаз...
— Проводите меня до отеля,— сказал он, не заботясь
больше о том, как поймет это приглашение Штризе. Но, поду-
мав, как бы невзначай прибавил: — В этих трущобах я
не найду дороги до городка.
Он старательно застегнул пальто, переложил пистолет
в наружный карман и кивком головы приказал Штризе по-
гасить лампу.
6
Корт был окружен пожелтевшими буками. Совсем неда-
леко, за деревьями, слышался шум набухшей от осенних
дождей реки. Возгласы играющих не нарушали, а еще больше
подчеркивали тишину, заполнявшую уединенный уголок парка.
Это не была звонкая, горячая тишина лета, состоящая из
неуловимого жужжания насекомых, шороха трав и неугомон-
ной возни птиц, а усталый покой увядающего леса, уже не
сопротивляющегося приближению неизбежного октября.
Быстрые движения белых фигур игроков то и дело проре-
зывали яркую желтизну площадки. Игра Марты была ничуть
не менее стремительной и точной, чем удары ее противника.
Ослепительный смэш, данный ею к самой сетке, заставил
Яроша сделать длинный прыжок. Но зато и ей пришлось,
в свою очередь, мчаться что было сил, чтобы взять коротко
срезанный мяч. Она приняла его и с возгласом торжества
послала противнику, но, прежде чем успела опомниться, отра-
женный молниеносным драйвом мяч прочертил по песку и
плоско ушел за линию, едва не заставив Марту растянуться
в бесплодной попытке отрезать ему путь.
— Два — один! — негромко, словно смущаясь своего выиг-
рыша, крикнул Ярош.
Марта сбросила козырек.
— Только, пожалуйста, не делай вида, будто это само
собою разумелось.
Он улыбнулся.
— Хочешь реванш?
— Пауль возьмет его за меня,— сказала она, устало опу-
скаясь на скамью.
Веселость Яроша сняло как рукой. Он хмуро осмотрел
ракетку и стал с ненужной старательностью укладывать ее
в чехол. Прошло еще несколько мгновений тишины. Ярош
наконец не выдержал:
— Сказать правду, это перестало доставлять мне удо-
вольствие....
624
Она посмотрела исподлобья на его нахмуренное лицо.
— Все Пауль и Пауль...— пробормотал он.
— Право, ты рискуешь стать смешным! — Она заку-
рила.— Я всегда думала, что такого рода чувства у мужчин
принято держать про себя.— И, посмотрев ему в глаза: —
Разве это не наша женская привилегия — вцепляться в волосы
сопернице?
— Именно из-за того, что у нас делают любезную мину
там, где следует дать в зубы, эти господа и лезут во все щели.
— Пауль все-таки мой двоюродный брат!
— Я говорю вообще о хенлейновцах.
— При чем же тут Пауль? Я никогда не видела его в бе-
лых чулках.
Ярош присвистнул:
— Вот в чем дело! Может быть, ты по-своему и права: он
действительно не совсем такой, как здешние громилы.
— Ярош! — Марта сердито смяла сигарету.— Ведь тут его
родина! Он поэтому и вернулся.
— Именно таких они и посылают сюда.
— Зачем думать нехорошее, если...
Он не дал ей договорить:
— ...если некоторым наивным чешкам хочется видеть
сврих в тех, кто явился только для того, чтобы убивать и раз-
рушать?
— Разрушать свою родину? — В ее голосе прозвучал
испуг.
— Да, разрушать страну, давшую им жизнь, вскормившую
их. Все это для них жалкие условности!
— Ты... ревнуешь.
— Конечно.
— Пауль стал трезвее смотреть на вещи — вот и все. Он
вернулся, наученный жизнью.
— Этих молодцов учила не жизнь, а их атаман, которого
они называют фюрером. Пауль не тот, что был. Это совсем
другой человек. С другой душой, с другой психологией. Он
еще улыбается, он еще прячет когти, но недалек день, когда
он выпустит их!
— Ты говоришь глупости!
— И тогда ты узнаешь настоящего гитлеровца. Такого,
каких мы видывали в Испании. Их там и дрессировали.
— Не смей! Не смей так говорить о Пауле. Он был там
совсем не за тем.
— Я-то знаю, зачем он был там!
— Я не хочу тебя больше слушать.
Марта отвернулась и стала собирать рассыпавшиеся
волосы. Взяла сумочку и посмотрела в зеркало. Да, вот здесь
40. Поджигатели.
625
и вся разгадка. Самая обыкновенная ревность! Именно
поэтому наших молодых петухов будет труднее примирить, чем
самых яростных политических противников. Впрочем, Марте
это только льстит.
Она из-за сумочки украдкой взглянула на Яроша:
— Ну... отошел?
Он молчал, насупив брови.
— Не делай из мухи слона. Ты сходишь с ума от какой-то
необъяснимой ненависти.
— Да, от этой ненависти действительно можно сойти
с ума! Только она вовсе не необъяснима. Я и все мы отлично
знаем, за что ненавидим эту проклятую гитлеровскую саранчу.
Она пожрет все, что посеял чешский народ.
Марта резко отстранилась от него.
— Ты, наконец, забываешь: я тоже наполовину немка.
— Но между тобою и Паулем большая разница. Он
из тех, кому не должно быть места на чешской земле!
Он опустился на соседнюю скамью. Закурил.
— Давай переменим тему,— неохотно сказал он.
— Так-то лучше!
Они сидели, глядя на багровеющее закатом осеннее небо.
Тени деревьев изрезали песчаную плоскость корта. В ветвях
осторожно суетились птицы, устраиваясь ко сну. Время
от времени они стайками перелетали с дерева на дерево. Когда
^стихали шум крыльев и возня на ветвях, становилось слышно
отдаленное дыхание завода. Это не был ясный, определенный
звук, а лишь ритмический гул, который нельзя было назвать
иначе, как симфонией большого промышленного предприятия,
слишком сложной и монолитной, чтобы в ней можно было
выделить звучание отдельных инструментов. Впрочем, ухо
Яроша не было ухом дилетанта: прислушиваясь к донося-
щимся из долины голосам завода, он отчетливо представлял
себе их происхождение. Его связь с заводом не ограничива-
лась теми пятью годами, которые он провел тут летчиком-
испытателем. Все его детство прошло в домике отца — маши-
ниста силовой станции Вацлавского завода. И здесь же, на
заводе, протекали месяцы его ежегодных студенческих практик.
Ярош не мог представить себе жизнь вне завода... И если
уж говорить откровенно — без Марты. А ведь Марта — дочь
здешнего управляющего. Доктор Ян Кропачек пришел сюда
вместе с первым заводским машинистом Яном Купкой. Зна-
чит, и старый инженер так же неотделим от завода, как сам
он, Ярош.
Ему кажется, что старый управляющий так же хорошо,
как он сам, понимает, зачем появилась на заводе эта группа
немцев во главе с бородатой жабой Винером. Очень жаль,
626
что Марта не хочет серьезно отнестись к тому, что перестало
быть секретом для кого бы то ни было из желающих смотреть
правде в глаза. Что это — простая девичья беспечность или?..
В калитку, соединявшую корт с парком, вошел Луи Даррак.
— Все философствуешь? — с улыбкою сказал француз.
— Вот, вот,— воскликнула Марта,— с ним невозможно
говорить!
— Сейчас я его расшевелю! Новости, Ярош!
— Ты никогда не приносишь хороших.
— Да, тяжелая рука,— Луи как бы в подтверждение этого
поднял было худую руку с узкой длинной кистью музыканта,
но тут же смущенно спрятал ее за спину. Он все еще не мог
привыкнуть к тому, что на ней нехватало трех пальцев.
Именно на левой руке и именно тех, которые больше всего
нужны скрипачу.— Сегодня на витрине булочной старухи
Киселовой появился плакат: «Немцы покупают хлеб только
у немцев».
— Подумаешь, новость! — сердито проворчал Ярош.
И на пивной Неруды и на колбасной Войтишека тоже.
- Негодяи!
— В этом, конечно, нет ничего неожиданного, но странно:
полиция не позволила нам сорвать эти плакаты!
— Наши полицейские? Они не позволили?..
Казалось, Ярошу нехватало воздуха.
— Говорят, чехословацкое правительство обещало Англии
не давать немцам никаких предлогов...
— Предлоги! — воскликнул Ярош.— Это называется у них
предлогами! Когда с нас будут стаскивать рубашку, когда
нас будут бить сапогами по животу, мы тоже будем избегать
предлогов?
— Еще год таких порядков, и немцы будут чувствовать
себя тут как дома,— пожимая плечами, сказал Даррак.
— Год?! — Ярош расхохотался.— Это случится через
месяц! Не больше, чем через месяц, Пауль Штризе будет бить
чехов по морде только за то, что они чехи. И его нужно будет
называть господином штурмбаннфюрером... через месяц!
Он в бешенстве отшвырнул ракетку, порывисто поднялся
и пошел прочь.
— Ярош! — крикнула Марта.— Ярош!..
Ярош не обернулся.
— Он невыносим! — сказала Марта, стараясь казаться
рассерженной, но в действительности едва сдерживая слезы.
Луи пожал плечами:
— Он не может не принимать это близко к сердцу.
— Я поверю чему угодно,— в отчаянии воскликнула де-
вушка:— тому, что Гитлер хочет проглотить наши Судеты,
40*.
627
даже тому, что говорят, будто он хочет пробить себе сквозь
Чехию дорогу на юг, к Балканам, но этим глупостям насчет
уничтожения славян поверить нельзя, нельзя!
— У хенлейновцев уже заготовлены списки тех, кто дол-
жен будет покинуть завод.
— Когда?
— Как только придут немцы.
— Я вас не понимаю!
— Туг не останется чехов.
— Какие глупости! — Марта пренебрежительно пожала
плечами.
Быстро собрав ракетки й мячи, она пошла к дому.
Луи молча глядел ей вслед.
Когда фигура девушки скрылась между деревьями, Луи
вышел с корта и медленно побрел в глубину парка. Он долго
шел, задумавшись, когда вдруг увидел среди деревьев сидя-
щего на земле Яроша. Он подошел к другу и, присев рядом,
положил ему руку на плечо.
Ярош молча указал в сторону запада, где над синими
силуэтами гор еще пылало зарево заката.
— Да,— сказал Луи,— как пожар!
— Он идет на Чехию,— негромко проговорил Ярош.
— Кто его остановит?
— Если нужно будет — мы, грудью! — Ярош вскинул го-
лову. Его голос звучал твердо.— Мы зальем его своею
кровью!
— Своею кровью? — В ласковых больших глазах Луи
блеснул гнев.— Нет, мы будем заливать его кровью нац?'
— А!.. При чем тут ты?! — в раздражении воскликнул
Ярош.
— Можно подумать, будто ты забыл, где мы с тобою
встретились!.. Тогда ты поехал к испанцам, теперь они при-
едут помогать сюда.— И немного смущенно добавил:—
Вообще все мы...
Ярош грустно улыбнулся:
— Опять интернациональная бригада?
— Если будет нужно...
— Я знаю,— уверенно сказал Ярош,— нам на помощь
придут славяне: сербы, болгары, словенцы, черногорцы.
— На пилсудчиков не надейся,— скептически проговорил
Луи.
Ярош в нерешительности посмотрел на француза:
— Но, может быть, придут и русские. Даже наверно
придут.
— Русские? — Луи подумал.— А ты знаешь, в этом нет
ничего невероятного. Только бы Даладье не довел свою под-
628
дую игру до того, что сорвет и для русских возмож-
ность выполнить обязательства в отношении вашей респуб-
лики.
— Впрочем, ведь речь идет о Чехословакии,— продолжал
Ярош,— и заботиться о ней должны мы сайй. Никто не поле-
зет в пекло ради нас! Молодцы русские: они никогда не пола-
гаются на других!
Луи хотел ответить, но его внимание привлек звук прибли-
жающегося по лесной дороге автомобиля. Из-за деревьев
вынырнула маленькая, похожая на серую черепаху «татра».
За рулем сидел худощавый брюнет с подвижным лицом, моло-
жавость которого резко контрастировала с седыми висками.
Затормозив, он поспешно выскочил из-за руля. Заметив его
возбуждение, друзья в один голос крикнули:
— Что с вами, Гарро?
Он смотрел на них с удивлением:
— Как, вы ничего не знаете?! Чемберлен торгуется с нем-
цами. Для отвода глаз он послал сюда какого-то лорда.
— На кой нам чорт этот лорд! — гневно воскликнул Ярош.
— Он «изучает положение».
— Послушайте, капитан,— проговорил Луи,— не с ведома
ли Даладье Чемберлен торгуется с немцами?
— О, Даладье! — воскликнул Гарро.— Это хитрый кабат-
чик! И этот его длинноносый Боннэ, тоже.
— Тоже жулик первой статьи,— зло проговорил Луи.
— Но, но! Вы увидите: эти двое проведут и Гитлера и
англичан.
— Или нас с вами... Это скорее!
— Да, расплачиваться-то, повидимому, будут все же на-
шею шкурой,— с горечью сказал Ярош.
— Перестаньте, Купка! — Гарро с жаром ударил себя
в грудь.— Когда запахнет порохом, вы увидите, где будут
французы.
— В воздухе уже попахивает этим снадобьем,— сказал
Даррак и вопросительно посмотрел на своего соотечественника,
как будто ожидал от него разъяснений.
Как член французской военной миссии, прикомандирован-
ный к Вацлавскому заводу, Гарро располагал данными, кото-
рых не было и не будет в печати.
— Я заехал к вам,— сказал он,— с совершенно мирными
намерениями: вы обещали отвезти меня в Либерец, на демон-
страцию независимости.
— Сейчас сговорюсь с Мартой, послезавтра мы едем,—
отозвался Ярош.
— Стоит ли? — с сомнением произнес Луи.— Граница,
немцы...
629
Но Ярош уже не слушал, он бежал к дому. Одним
прыжком взлетел на веранду и уже открыл было рот, наме-
реваясь позвать Марту, но слова замерли у него на устах:
развалившись в шезлонге, перед ним сидел Штризе с книгой
в руках.
Оживление Яроша погасло.
— Где Марта?
Пауль подвинул ему кресло.
— Садись...
— Мне нужна Марта.
Штризе отбросил книгу и поднялся.
— Ты не можешь ее видеть.
Не'сдерживая себя, Ярош крикнул:
— На этот счет меня интересует мнение Марты, а не
твое!
Он шагнул к двери, ведущей в дом, но Штризе загородил
ему путь.
— Ты не можешь ее видеть,— повторил он.
Яроша одолевало желание ударить его. Охрипшим от яро-
сти голосом он сказал:
— Сойди в сад!..
Пауль с усмешкой пожал плечами.
— Тебе действительно лучше сойти и... больше никогда
сюда не подниматься.
Не помня себя, Ярош бросился к Паулю и поднял руку.
Он не заметил, как Штризе сунул руку в карман и на его
пальцах блеснула сталь кастета.
Дверь за их спинами распахнулась, и на балкон выбе-
жала Марта. Она в испуге остановилась между молодыми
людьми. Оба сразу, как пр команде, приняли, насколько могли,
непринужденный вид. Ярош напрасно пытался придать своему
голосу спокойные интонации, когда обратился к Марте:
— Як тебе. Послезавтра мы едем в Либерец.
Штризе не дал ему договорить:
— Марта не поедет! — И добавил, стараясь придать своим
-словам как можно более обидную окраску:— С тобой она
никуда не поедет!
Гнев снова залил сознание Яроша. Он шагнул к Штризе,
но Марта загородила Пауля собою.
— Ты с ума сошел!
— Ты дала ему право распоряжаться собою?
Марта покраснела и опустила голову.
Ярош ждал. Наконец он хрипло спросил:
— Уйти?
Она продолжала стоять с опущенною головой и молчала.
Ярош медленно повернулся и, шаг за шагом, спустился
630
по ступеням веранды. Отойдя немного, он пристановился в раз-
думье, но удержался от желания обернуться и, подняв голову,
быстро пошел, глядя прямо перед собой.
Марта так и стояла с опущенной головой. Слезы стекали
по ее подбородку, и темные пятнышки отмечали их падение
на полотне блузки.
— Ты не должен был...— нерешительно проговорила
она.
— Вот еще! — воскликнул Штризе.— Пора все привести
в ясность!
Он стукнул кулаком по барьеру веранды. Кастет, все еще
надетый на его пальцы, издал громкий звук.
— Что это? — спросила Марта, боязливо притрагиваясь
к стальным шипам.
Пауль коротким ударом расщепил край балюстрады.
Марта в ужасе передернула плечами.
— Ты... ты мог бы...
Он взял ее за руку и сильным движением посадил в
кресло.
— Поговори с отцом, пусть он уберет его отсюда.
— Яроша?.. Он же работает здесь с детских лет!
— Ему здесь не место... Ему и всей этой банде!
— Банде?
— Чехам.
— Но это же чешский завод!
— В прошлом!
— Папа тоже чех...
— Тем хуже для него!
— Ты держишься так, словно ты тут хозяин.
— Да! Если дядя Ян хочет избавиться от неприятностей,
он должен уехать... И как можно скорей!
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Тебе нечего и понимать. Пусть уезжает завтра же.
— Можно подумать, что мы не у себя дома...
Он нагнулся к ее лицу.
— Я хочу добра тебе и всем вашим, ты же знаешь!
Марта не могла смотреть ему в лицо, когда он говорил.
— Тут может произойти такое, чего не сумею отвратить
ни я, ни кто-либо другой. Потом, когда все уляжется, отец вер-
нется и все пойдет по-старому. Мы найдем ему место и дело..
Ты же знаешь, чем я ему обязан. Неужели я оставлю его!
Но теперь он пусть уезжает. Если ты его любишь, уговори
его.
Он испытующе вглядывался в ее помертвевшее лицо.
— А мама? Она не оставит его.
— Я достану пропуска им обоим.
631
— Я знаю: папе нужно было во Францию, у него там
много разных дел.
— Пусть летит во Францию! — обрадованно сказал
Пауль.— Он получит пропуск через Австрию.
— Как странно!—прошептала она, оглядываясь так,
словно смотрела на все, что окружало ее, в последний раз.—
Нужно уходить из дому... Не* понимаю, как могла бы я уйти.
Мне, чешке, уйти из Чехии?
— Ты чешка?! — в деланном ужасе Штризе всплеснул
руками.— Сколько тебе твердить: забудь, забудь, забудь! Ты
рождена немкой. Пойми свое предназначение, Марта! Пойми
высокую миссию, которую возлагает на тебя наш великий
народ и наш фюрер.
— Я не знаю его, я не хочу его знать,— в страхе прошеп-
тала она.
— Тебе дано стать проводником наших идей в этой стране,
нашим передовым бойцом. Мы пойдем с тобою рядом.
— Я не могу! — крикнула она, сбрасывая его руку
со своей.— Я не могу оттолкнуть папу!
— Человек нашей крови может все!
— Мой отец — чех.
— Забудь его, отрекись от него.
Она вытянула руки, защищаясь от его слов.
— Пауль!
— Иметь отца славянина! Это достойно жалости. Кровь
твоя должна возмутиться. Я не был бы тут с тобой, если бы
не знал, что ты можешь стать нашей, забыть свое чешское
прошлое! — Он торжественно поднял руку.— Я верю: наше
великое северное начало возьмет верх над тем низким, что
вошло в тебя с кровью славянина.
Он постарался скрыть раздражение, когда Марта, покачав
головой, сказала:
— Папа не бросит заводов.
— Он предпочтет, чтобы его вывезли на тачке?
— Он не верит тому, что немцы придут сюда.
— А кто им помешает? — спросил Штризе заносчиво.
— Русские.
Сказала — и сама испугалась.
Пауль смотрел на нее с удивлением.
— Кто распространяет такие сказки?
— Папа верит русским.
— Вот когда большевики повесят дядю Януша, он будет
знать, как им верить! А они его непременно повесят, если при-
дут сюда.
— Он им ничего не сделал!
— Он директор завода, инженер... Этого достаточно. ,
632
— Я поговорю с папой...
Он с облегчением рассмеялся.
— Пойми же, мне было бы легче сидеть спокойно, ни о чем
не заботясь, но я люблю тебя!
Ей так хотелось верить этому...
7
Деревья проплывали в свете фар ажурными золотыми баш-
нями. Несмотря на холодную осень, листва еще только .начи-
нала опадать. Лемке казалось, что густой аромат ее увядания
проникает даже к нему в кабину автомобиля. Лемке любил
осень, любил ее запах, любил эти глухие уголки Грюневальда.
Но сейчас его внимание было сосредоточено на том, чтобы
не пропустить условленное место встречи. Он напряженно
следил за поворотами, в которых мог разобраться только чело-
век, хорошо знающий эти места.
Перекрестки были донельзя похожи один на другой, л
в Лемке уже несколько раз закрадывалось сомнение: не про-
пустил ли он тот перекресток, где следовало повернуть, чтобы
выбраться в самую заброшенную часть леса? — Нет, этого
не могло быть! Слишком долго он ждал этой встречи, слиш-
ком хотел ее, чтобы... Но снова червь сомнения заставлял
его придерживать ход машины, чтобы дать себе время при-
глядеться к подробностям лесного пейзажа.
Нет, он не ошибался! Рука уверенно повернула штурвал, и
машина углубилась в узкую темную просеку. Лемке погасил
большие фары и включил только одну горную, дававшую
короткий, широкий пучок света. Лемке нужно было видеть
обочины дороги.
Наконец-^о! Наконец Клара! Его Клара! Он сразу раз-
личил ее маленькую фигурку, прижавшуюся к стволу огром-
ного дерева/
Первым движением Лемке было нажать тормоз, выскочить
из машины и бежать к жене, сжать ее в объятиях. Ведь он
не видел ее столько времени! С того самого дня, как оставил
в Любеке на таком опасном посту...
Но он тут же пришел в себя: молодец Клара! Она даже
не пошевелилась у своего дерева. Только он, знавший, что она
его тут ждет, и мог различить серую фигурку в мгновенно
промелькнувшем луче фары. Никто другой и не заметил бы.
Молодец, молодец Клара,— ни одного движения, серый плащ,
серый платок на голове... Лемке погасил свет и, проехав еще
несколько шагов, остановился. Когда его глаза привыкли
к темноте, он еше несколько времени приглядывался к дороге,
633
потом постоял и прислушался. Наблюдение могло быть и
за ним и за нею. Ни один из них не должен был подвести дру-
гого. Но за ним можно было бы уследить только на автомо-
биле, значит с этой стороны все спокойно. А у нее?
Смешно! Разве Клара остановилась бы тут, разве стала бы
его ждать, если бы допустила хотя бы малейшее подозрение,
что за нею следят?!
Лемке смело пошел в ту сторону, где он заметил ее фигуру.
Это было их личное свидание. Это был их час. Один час
после месяца разлуки и перед расставанием неизвестно
на сколько времени.
Только когда они, обнявшись, подошли к автомобилю,
Лемке решился сказать, что из плана Клары увидеться еще
разок, прежде чем ей придется ехать дальше, на запад, куда
партия перебрасывает ее для подпольной работы,— что из
этого чудесного плана... ничего не выйдет.
— Завтра утром я уезжаю в Чехию.
Она ни о чем не спросила, только подняла на него взгляд —
такой лучистый, что казалось, глаза светились даже в лесной
тьме.
Лемке сказал сам:
— Везу генерала Шверера.
— А ты не мог отделаться от этой поездки? — спросила
она. И, заметив, что он пожал плечами, пояснила: — Ведь для
работы тебе, наверно, лучше быть здесь?
— Я не могу вызвать и тени подозрения, что мне это
нужно,— сказал он.— А без каких-нибудь веских причин
генерал меня не оставит.— И со смехом прибавил: — Он меня
очень любит... Я его лучший шофер.
— Я боюсь этой любви, Франц,— тихо проговорила она.—
И твоего генерала -боюсь. Всех Швереров боюсь...
— Ну, ну...— неопределенно пробормотал он.— Наверно,
мы скоро вернемся. Вряд ли наци решатся на военный поход
против чехов... По крайней мере сейчас.
— От этих разбойников можно ждать чего угодно.
Клара подставила циферблат ручных часиков слабому лучу
месяца, прорвавшемуся сквозь облака и вершины деревьев.
— Ого!.. Пора!
Франц привлек ее к себе и после долгого поцелуя сказал:
— Садись рядом со мною...
Она -в испуге отпрянула:
— Что ты!
— Я хочу довезти тебя.
— В этом автомобиле?!
— Тем в большей безопасности ты будешь эти десять
яинут. Кому придет в голову...
634
Она, не слушая, перебила:
— А если придет, если уже пришло?.. Если кто-нибудь
узнает меня на первом же светлом перекрестке?..— Клара
заметно волновалась.— Позволить им поймать меня в твоей
машине? Допустить твой провал из-за нескольких минут моего
страха?!. Ты подумал о том, какой опасности подвергаешь
себя, свое место, эту явку, которую так ценит партия?!.
Лемке опустил голову, как провинившийся ученик, взял
руку Клары и прижал к губам.
Она ласково погладила его по волосам.
— Мне хотелось... еще несколько минут,— виновато ска-
зал он.
— Знаю, все знаю, Франц...— прошептала она.— Верь
мне, все будет хорошо, очень хорошо... Мы будем вместе,
всегда вместе...
Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы.
— Иди!
И сама отворила ему дверцу автомобиля.
... Лемке ехал, ссутулившись за рулем, как если бы был
очень утомлен. Вокруг его рта лежала глубокая-глубокая
морщина.
Но вот автомобиль выехал на ярко освещенную аллею —
и снова за рулем сидел прямой и крепкий человек, с сухим
лицом, не отражавшим ничего, кроме профессионального вни-
мания. Это был снова товарищ Лемке, которого партийные
руководители считали образцом выдержки и человеком, осо
бенно пригодным для конспиративной работы. Они были
совершенно уверены, что у товарища Лемке не существует
личного «тыла», может быть даже не существует понятия
семьи в том смысле, как это принято у менее целеустремлен-
ных и менее дисциплинированных людей...
А по темным аллеям Грюневальда, бессознательно оття-
гивая минуту — неприятную, но неизбежную, — когда нужно
будет появиться в полосе яркого света, на улицах, где снуют
чужие и часто враждебные люди, где на углах торчат шупо
и где на каждом шагу может привязаться шпик, по аллеям
Грюневальда пробиралась маленькая худенькая женщина
с усталым лицом. На этом лице ярко, так ярко, что казалось,
они светились в ночи, горели большие синие глаза...
Клара сняла с головы серый платок и повязала его ко-
кетливым жгутиком вокруг тугого узла пепельных волос.
Да, волосы ее были совсем-совсем серые и в лучах редких
фонарей казались серебристыми, как седые. В тридцать
лет?..
635
Завидя впереди синий свет у входа в подземку, Клара
приостановилась, будто собираясь с силами. Глубоко вздох-
нула и, кинув последний взгляд на оставшуюся за спиною
темную массу деревьев, решительно зашагала по пло-
щадке...
Лемке, как всегда спокойно и уверенно, вел свой автомо-
биль на юг.
Пелена удушливого дыма от выхлопов стояла над доро-
гой, стекала с насыпи и голубоватыми полосами повисала
над полями, застревала среди деревьев.
Насколько хватал глаз, по дороге тянулись машины: авто-
мобили — легковые, грузовые и бронированные; тягачи и
транспортеры; моторизованная артиллерия и зенитные пушки.
Все, что стояло на резиновом ходу, шуршало баллонами по
асфальту. Сотни фургонов, покрытых причудливыми пятнами
камуфляжа, тащились, похожие на злых насекомых.
Без всякой видимой причины все это останавливалось,
выдыхало тучи синего зловония и снова, неожиданно рванув-
шись, устремлялось на юг. Под хлопающими на ветру брезен-
тами виднелась плотная серо-зеленая масса солдат: глубокие
стальные каски, винтовки между коленями, гранаты у пояса,
ранцы и скатки — все, как на образцовых маневрах.
За стенками бронетранспортеров, словно ряды поставлен-
ных доньями вверх котлов, виднелись шлемы мотопехоты.
Заглушая шорох шин, гудки автомобилей и крики'солдат,
лязгали гусеницами тянувшиеся по обочинам танки и тяже-
лые пушки.
Все двигалось, грохотало, все устремилось на юг.
На юг, на юг!..
Там вставал мираж еще невидимых, но вожделенных мас-
сивов Богемского леса. На юг, на юг!
— Вы видите,— в восторге воскликнул Шверер,— это не-
преодолимо!
Лицо лорда Крейфильда не отразило ни малейшего удо-
вольствия. Ему был отвратителен этот грохот, и эта вонь, и
вид людей, словно сросшихся с массой некрасивого, неуклюже
склепанного, уродливо раскрашенного железа.
Бен считал войну весьма полезным и действенным сред-
ством в руках правительства его величества. Но это относи-
лось к тем случаям, когда в войне можно было столкнуть
другие страны с таким расчетом, чтобы плоды победы любой
из них достались Соединенному королевству. Да, тогда Бен
считал войну положительным явлением в жизни народов. Так
же, как голод и некоторые эпидемии. Война в Южной Африке,
636
голод в Индии, холера в Бирме — все это были факторы,
полезно влияющие на состояние Сити и на могущество Бри-
танской империи. Но непременным условием своего благоже-
лательного отношения к войне Бен считал то, что она должна
была протекать за пределами достижения его, лорда Крей-
фильда, зрения и слуха.
Бен отдавал себе ясный отчет в целях своей нынешней
миссии: оценить все «за» и «против» в большой игре, которую
сел премьер. Прежде всего надлежало сказать, представляет
ли немецкая военная машина силу, способную справиться
с чехами, если тем взбредет в голову ослушаться рекомен-
даций своих могущественных друзей — Англии и Франции —
и оказать сопротивление Гитлеру. Знать это было необходимо,
чтобы не очутиться в глупейшем положении, когда вдруг ока-
залось бы, что потерявшие терпение чехи нокаутировали
фюрера, на которого была сделана главная ставка министров
его величества. Такой оборот дела мог бы иметь для Англии
еще более далеко идущие последствия: неожиданное усиление
континентальных позиций Франции. И, наконец, произошло
бы то, о чем Бену доверительно рассказал Гаусс, — приход
к власти в Германии генералов, которые с их фетишизацией
планов и отработкой деталей еще отодвинут военное столкно-
вение с Советами.
А ведь к этому столкновению Германии с Советской Рос-
сией и сводился для Англии весь смысл сложной и опасной
игры. Правда, некоторая поспешность в натравливании нем-
цев на русских заключала в себе риск провала, но ведь риско-
вали-то немцы, а не англичане,— тут можно было и риско-
вать. Если немцев побьют, можно будет наскоро поставить их
на ноги и снова пустить в дело.
Да, Бен сознавал значение своей поездки, но то, что ему
пришлось нос к носу столкнуться со всеми этими железными
принадлежностями войны, от соседства с которыми у него раз-
болелась голова, вывело лорда из равновесия.
По восторженному виду Шверера и по тому, с какой уве-
ренностью тот называл ему номера корпусов и дивизий, назва-
ния специальных частей и их назначение, Бен догадался, что
его нарочно потащили в эту гущу войск. Он решительно
ничего не понимал и не поймет в их истинной ценности; он
даже не в состоянии был ответить себе на вопрос: много ли
тут войск или мало? Являются ли они последним словом тех-
ники или военной архаикой? Но чем дальше его везли, чем
больше войск они со Шверером и Монти обгоняли, тем силь-
нее разбаливалась у него голова, тем подавленней делалось
настроение и тем легче он готов был поверить, что разговоры
о военных приготовлениях Гитлера не были пустыми сплет-
637
нями. Он готов был согласиться с тем, что нацистская армия
способна раздавить несчастную Чехословакию и, если прика-
жет фюрер, через сутки вступить в Прагу.
А Шверер, стремясь подавить англичанина зрелищем не-
преодолимой мощи германского оружия, сам приходил
в восторг и, забывая о спутниках, то и дело приказывал Лемке
остановиться, чтобы с часами в руках проверить прохождение
контрольных пунктов теми или другими частями. Он приходил
в раздражение от того, что «дурацкий балахон», как он назы-
вал штатский пиджак, лишает его возможности стать
на сиденье автомобиля и обратиться к войскам с восторженным
приветствием, какого заслуживали, по его мнению, эти серо-
зеленые колонны. Он гордо вздергивал голову, видя, как
час в час, минута в минуту войска проходили пункты, наме-
ченные им самим в тиши берлинского кабинета. Да, всю
жизнь ему не везло, не повезло и тут: чего доброго, наступле-
ние начнется раньше, чем он успеет вернуться из Чехослова-
кии. Прусту достанутся лавры подготовленной им, Шверером,
победы. Усатый негодник Пруст родился в рубашке. Всегда-то
ему достаются плоды чужих трудов!
Шверер с таким же искренним восхищением отмечал чет-
кость отрегулированной им гитлеровской машины убийства,
с каким «мэтр Пари» проверял, вероятно, остроту ножа гильо-
тины. По мнению Шверера, нужно было быть совершенным
трусом или истерическим пессимистом, чтобы утверждать,
будто в Европе есть сила, способная остановить эту машину
войны, когда она двинется на восток.
— Трум-туру-рум... трум-туру-рум... Германское оружие,
ты победишь весь мирр... германское...
Он поймал себя на том, что напевает в присутствии англи-
чан. Покосился на Бена и почувствовал облегчение: тот был
погружен в свои мысли и не обращал на него внимания.
Генерал перевел взгляд на Отто, сидевшего вполоборота рядом
с Лемке и, повидимому, с таким же удовольствием, как отец,
наблюдавшего движение войск. Смешно сказать: еще недавно
Шверер готов был заподозрить этого отличного офицера чуть
ли не в измене по отношению к армии. А за что?.. Да, будем
смотреть правде в глаза: только за то, что тот раньше своего
старого недальновидного отца определил политическую ситуа-
цию. Именно так: Отто раньше его понял, что нужно веку.
Генерал даже не стал задавать сыну лишних вопросов.
М отлично сделал! Допустим, что Эрнст не врал и Отто дей-
ствительно сообщал кое-куда подробности жизни своего отца
и шефа,—допустим! Так пусть уж лучше это делает его соб-
ственный сын, чем какой-нибудь посторонний лоботряс!
По крайней мере, Отто знает, что вся его будущая жизнь
638
связана с карьерой генерала; он не так глуп, чтобы рубить
сук, на котором сидит.
Да, жизнь становится все сложней. Она заставляет во
всем — вплоть до собственной семьи — пересматривать старые
нормы. Уж не раз Швереру приходило в голову, что он был
несправедлив и к Эрнсту. Конечно, тяжело обнаружить в своем
доме вора в лице собственного сына! Неприятно знать, что
воришка сваливает вину на его любимицу Анни. Но, пожалуй,
еще неприятней было б выдерживать косые взгляды сослу-
живцев, если бы Эрнст не сумел свалить вину с себя. К тому
же он, как отец, должен был тогда же принять во внимание
все обстоятельства, вызвавшие дурной поступок Эрни: у парня
не было денег на жизнь, соответствующую его положению.
Старый колпак! Разве не узостью было с его стороны
не понять, что мальчишке хочется лишний раз кутнуть с при-
ятелями из его организации? А он раскипятился из-за каких-то
отживших понятий о честности, с которой теперь не зарабо-
таешь и лейтенантской звездочки!..
Да, в конце концов он не смеет забывать, что является
отцом трех молодых немцев. Впрочем, Эгона можно не счи-
тать,— тот уже достаточно твердо стоит на своих ногах. Но
Эрнст и Отто — это же молодые немцы, идущие в славянские
земли открывать новую эру в истории великой Германии!
Не должен ли он поставить их на такие места, где вместе
с внешним блеском на их долю выпадет нечто более реальное?
Как никак, а ведь одною из задач созданной им армии
является утверждение прав германцев на «жизненное про-
странство». Согнать с земли славян, сесть на эту землю и
заставить остатки побежденных служить себе — вот ради чего
движется эта стальная махина. И он, Конрад фон Шверер,
чей род успел растерять свои земли в Германии, он, ставший
парией в среде немецких генералов из-за своего оскудения,
теперь за себя и за своих сыновей отрежет такой кусок сла-
вянской земли, чтобы не стыдно было взглянуть в глаза вну-
кам. В одну из ближайших ночей должно родиться новое
племя германских владетельных баронов, чьи земли, завоеван-
ные огнем и железом, будут тянуться по просторам всей Юго-
Восточной и Восточной Европы!
Унесшись мечтой в беспредельные русские просторы, где
ему мерещились будущие гигантские латифундии Швереров,
он забыл о присутствии англичан. Неожиданное обращение
впервые заговорившего Бена вернуло его к действительности.
— Не кажется ли вам, что было бы приятнее проехать
какою-нибудь другой дорогой?
— Другой дорогой? — не понял Шверер.— Что вы имеете
в виду?
639
— Весь этот шум! — И Бен, презрительно скривив рот,
ткнул пальцем в сторону движущихся войск. Потом он стра-
дальчески дотронулся пальцем до лба: — Еще я имею в виду
мою голову...
Генерал повернулся ко второму спутнику, чтобы узнать его
мнение на этот счет, но увидел, что Монти крепко спит.
Стараясь скрыть обиду, вызванную необъяснимым на его
взгляд отношением лорда-инспецтора к лучшему, что создано
богом — к немецкой армии, он отдал приказание Отто найти
объезд.
По мере приближения к границе дорога, выбранная Отто
по карте, становилась все хуже: недавнее прохождение по ней
многочисленных войск давало себя знать выбоинами и ко-
леями. Шверер не без злорадства косился на Бена, морщив-
шегося от толчков, и с удивлением видел, что Монти продол-
жает спать, как убитый.
Лес ближе подходил к дороге, подъемы и спуски делались
все круче. На смену моторизованным колоннам появились
горно-стрелковые части. Появилось много конных запряжек.
Послышался привычный, милый сердцу Шверера стук обоз-
ных фур, звон передков, перебирающихся через каменные ложа
потоков. Наконец на смену повозкам пришли и вьюки. Войска
подтягивались к истокам небольшой реки, проложившей себе
путь в теснинах Лужицких гор. Движение войск делалось все
медленней. Крупы лошадей, повозки, брезент санитарных фур
и амуниции людей — все было мокро, все блестело, как лаки-
рованное. Дождь моросил непрерывно, затягивая серой пеле-
ной лежащие впереди горы, прогалины леса, всю долину реки,
в которую спускалась убегающая из-под автомобиля дорога.
Войска двигались в молчании, и солдаты угрюмо погля-
дывали на штатских, перед которыми должны были сходить
<с дороги.
Рука Шверера по привычке то и дело тянулась к го-
лове. Лишь коснувшись полей шляпы, он вспоминал о ци-
вильном одеянии, в котором не мог достойно приветствовать
войска.
В конце концов и Шверер с облегчением подумал о близ-
ком ночлеге. Но из-за того, что они свернули с главной дороги,
пришлось остановиться не там, где предполагалось. Вместо
подготовленного к их встрече замка они очутились в скромной
деревенской гостинице, где их вовсе не ждали. Бен удивленно
причмокивал, вытянув губы, пробуя поданное ему крестьян-
ское вино. Шверер краснел, хмурился и вздохнул с облегче-
нием, когда Отто увел англичан в предназначенные им ком-
наты.
Монти зашел к брату, чтобы вместе выкурить вечернюю
640
сигару. Он выспался в пути и, в отличие от Бена, был в пре-
красном настроении.
— Ну, что скажешь?
Бен состроил страдальческую мину:
— У меня невозможно режет в желудке от этой немецкой
кислятины, которую мы пили за ужином.
— Это тебе пришла фантазия свернуть с главной дороги?
— Я больше не мог выносить вони этих скрежещущих
колесниц.
— Да, в кинематографе это выглядит гораздо привлека-
тельней!
Бен раздраженно пожал плечами.
— Удивительно! — сказал он, с болезненным видом поти-
рая висок.— Хорошие идеи приходят тебе, когда они уже бес-
полезны. Нужно было послать сюда кинооператора, и мы
могли бы все увидеть, не выходя из комнаты. Я уверен, будь
тут Флеминг...
— ...было бы кому сформулировать твое мнение о виден-
ном?
— Всегда получается какая-нибудь глупость, если я по-
слушаю тебя.
Бен в отчаянии опустился на постель и принялся расшну-
ровывать ботинок. Он, конечно, доедет до Праги, но — все-
вышний свидетель! — он не взглянет больше ни на одну воен-
ную машину и не станет разговаривать ни с одним генералом.
Все ясно и без того: немцы справятся с чехами и, судя
по всему, готовы броситься в эту авантюру.
— Послушай, Монти,— Бен с досадою рванул запутав-
шийся шнурок (только этого еще нехватало: самому развязы-
вать ботинки!),— найди мне бумагу и перо!
— Уж не собираешься ли ты писать донесение?
— Мне все ясно!
Монти расхохотался.
— А Флеминг?.. Ты же напишешь нивесть что!
— Лучше всего будет, если ты пойдешь спать,— резко
сказал Бен и, когда дверь за Монти затворилась, уселся
за стол.
«Дорогой премьер-министр!
Вы, конечно, поверите тому, что мне решительно безраз-
лично, будет ли Судетская область и вся Чехословакия при-
надлежать рейху или нет, но, поскольку я проникся, с ваших
слов, уверенностью, что такой дар Гитлеру является един-
ственным, что может примирить его с нами и послужить осно-
ванием для дальнейшего укрепления дружественных отноше-
ний, а может быть, и союза между Англией и Германией, все
мои мысли направлены к тому, чтобы этот дар был сделан
4,1. Поджигатели.
641
от нашего лица и без затрат для нас. С этих именно позиций
я и подходил к решению той тяжелой задачи, которую вы, мой
дорогой премьер-министр, поставили передо мной. Мой вывод
совершенно ясен: немцы не только решили взять себе то, что
им нравится, но они имеют для этого достаточно людей и...»
Бен на мгновение задумался. Его познания в военном деле
не были так велики, чтобы дать в письме представление о зна-
чительности немецкого вооружения. Хотелось вставить какое-
нибудь специфически военное слово, что-нибудь лаконическое,
но в то же время достаточно внушительное. Он в мучительном
раздумье потер висок и быстро дописал:
«...холодного и горячего оружия. Считаю необходимым
особенно подчеркнуть: если мы не поспешим с нашим даром,
немцы возьмут его сами. В этом я убежден. Я решаюсь ска-
зать: поспешите с осуществлением намерения, в которое вы
столь великодушно посвятили меня при расставании: поез-
жайте к фюреру и вручите ему Судеты, а если нужно, то и всю
Чехословакию, как дар его величества. Да укрепит вас все-
вышний в этом великодушном намерении! Вспомните пример
вашего великого отца, более полувека тому назад предвидев-
шего необходимость усиления Германии как военного государ-
ства, способного выполнить наши планы на востоке Европы.
К нашему счастью, теперь в Германии нет человека, подобного
Бисмарку, не пожелавшему без всяких условий сделать Гер-
манию «гончей собакой, которую Англия натравливает на
Россию». Когда вы увидите Гитлера, вы сможете повторить
слова старого Рандольфа Черчилля: «С вами вдвоем мы можем
управлять миром». Я разгадал эту фигуру: он на это пойдет».
Бен уже сложил было листок, намереваясь вложить его
в конверт, но тут ему пришло на память признание, сделанное
Гауссом. Он подумал, что все планы премьера, клонящиеся
к тому, чтобы пустить историю Европы по рельсам, которые
надолго уведут ее в сторону от опасности натиска народных
масс на существующий порядок, могут вылететь в трубу, если
в один прекрасный день Гитлер будет вдруг убит. Чорт их
знает, этих генералов,— каково будет с ними сговариваться
и захотят ли они драться с Россией, не обезопасив себя с тыла
от коварства Англии, попросту говоря, не покончив с нею?
У них может оказаться не такая короткая память, как
у Гитлера, забывшего заветы «железного канцлера» и уроки,
полученные «королем Фрицем» от русских.
Бен снова развернул листок и написал постскриптум:
«Я не советовал бы передавать фюреру содержание извест-
ной нам беседы, ради которой я недавно возвращался в Лон-
дон. Этот выход необходимо резервировать для нас самих на
случай провала нашей чехословацкой комбинации. Рекомендую
6.42
вам назначить фюреру свидание с таким расчетом, чтобы?
по окончании нюрнбергского съезда он не возвращался в Бер-
лин и пробыл, по возможности, в отсутствии до самого мо-
мента победоносного вступления его войск в Чехословакию».
Бен заклеил конверт и спрятал на груди. Он надеялся, что
уж завтра-то они остановятся в заранее назначенном месте,
где его встретит сотрудник британского посольства в Праге.
Послезавтра с рассветом письмо будет лежать в сумке дипло-
матического курьера, летящего в Лондон.
Успокоенный этими мыслями, Бен надел снятые было очки;
поставил ногу на стул и принялся терпеливо развязывать
запутавшийся шнурок ботинка. В маленькой сельской гости-
нице царила мертвая тишина. Бену показалось, что пружины
старого матраца зазвенели, как бубны, когда он улегся в по-
стель. Он заснул, мечтая о том, что завтра сможет уже спо -
койно заняться изучением свиноводства в Чехии.
8
Так же как старый Шверер и как лорд Крейфильд, Отто
сразу после ужина улегся в постель. Он порядком устал ш
не видел никакого смысла в том, чтобы одиноко торчать в ма-
леньком зале гостиницы за стаканом кислого вина или та-
щиться в какое-нибудь место, где развлекались офицеры про-
ходящих войск.
Хозяину гостиницы пришлось трижды постучать ему/
в дверь, прежде чем Отто проснулся.
— Господина майора просят к телефону.
Уверенный в том, что тут он никому не может понадобиться^
Отто хотел было послать хозяина ко всем чертям, но, оконча-
тельно очнувшись, сообразил, что в тревожное предвоенное;
время может произойти любая неожиданность, и, шлепая туф-
лями, поплелся к телефону. Однако его слипающиеся глаза*
сразу открылись и сон вылетел из головы при первых же зву-
ках голоса, который он услышал в телефонной трубке.
— Шверер?.. Мне нужно вас видеть.
— Как вы меня разыскали? — вырвалось у Отто.
— За одно то, что мне пришлось вас разыскивать, вместе?
того, чтобы получить от вас самого сообщение об изменении
маршрута англичан, с вас следовало бы снять голову,— сер-
дито ответил Кроне.
— Где мы увидимся?
— Разумеется, не у вас. Приезжайте сейчас же...— По-
молчав, Кроне назвал перекресток дорог в десятке километров?
от гостиницы и в заключение повторил: — Сейчас же, слышите?
643
Через несколько минут, разгоняя мощными фарами дождли-
вую мглу, Лемке осторожно вел генеральский «мерседес» изви-
листой горной дорогой.
Повидимому, Кроне переоценил возможность езды в такую
погоду на мотоцикле. Стук его мотора послышался лишь ми-
нут через десять после того, как Лемке достиг условленного
места.
— Включите малый свет и поднимите внутреннее стекло!—
приказал Отто Лемке и, подняв воротник, вылез на дождь.
— Можем говорить в вашем автомобиле? — спросил Кроне,
пряча свой мотоцикл в кусты.
— Вполне. Кабины разделены двойным стеклом.— Ottg
поспешно распахнул дверцу «мерседеса», так как ему было во-
все не по душе стоять под дождем, забиравшимся за воротник
плаща. Он сказал Лемке: — Поезжайте потихоньку, с тем чтобы
через полчаса вернуться к этому же месту.
Усевшись на место, где обычно сидел генерал, Кроне осмо-
трел стекло между кабинами шофера и пассажиров и задернул
на нем шторку.
Лемке не нужно было объяснять значение этих приготовле-
ний. Он понял, что происходящее за спиною — не для его ушей,
й под ласковое воркованье мощного мотора мягко тронул ма-
шину, приготовившись сосредоточить все внимание на трудно-
стях горной дороги. Но каково было его удивление, когда из
маленького раструба переговорной трубы, расположенного
возле самого его уха, ясно послышался голос подсевшего к ним
незнакомца. В первый момент Лемке подумал, что это обра-
щаются к нему с каким-нибудь приказанием, но в следующий
миг понял, что в прошлую поездку генерал попросту не заткнул
переговорную трубку резиновой пробкой. Значит, будет слышно
каждое срюво, произнесенное незнакомцем, а может быть, и
ответы Отто...
Из рупора слышалось:
— Похоже на то, что вашему воинственному родителю ско-
ро удастся размять кости.
И реплика Отто:
— Кажется, он больше всего боится, как бы дело не кончи-
лось миром.
— К сожалению, и такая возможность не исключена.
— Не вижу предмета для сожалений.
— Непременно протелеграфируйте ваше мнение фюреру.
— Разве он...
— А вы ив самом деле не понимаете, за каким чортом
сюда тащатся эти английские селедки?
— Я не занимаюсь политикой,— кисло пробормотал
Отто.
644
— Я всякий раз забываю, что вы конченый человек,— на-
смешливо произнес Кроне.— Вы могли вообразить, что все это
снаряжение вытащили к границе только для того, чтобы про-
демонстрировать каким-то двум англичанам? Подумаешь,
много толку в том, что испугается какой-то лорд, которого хо-
рошая свинья интересует больше всей Чехословакии.
— Откуда вы знаете?
— Мы должны во что бы то ни стало опередить этих идио-
тов, стремящихся поднести фюреру Чехословакию в.шоколад-
ной бумажке.
— Мы и так уже у границы.
— А должны быть за нею раньше, чем англичане и фран-
цузы окончательно запугают чехов и те поднимут руки. Поняли?
— Не совсем.
— Одним словом, вы здесь не для того, чтобы спать и?
вкусно обедать с лордами.
— Об этом я догадываюсь. Но отец пока только востор-
гается войсками и не говорит ничего... такого.
— Пусть восторгается на здоровье. Пока дело не в нем.
— Но я дурно понимаю по-английски.
— Не нужно изъясняться, как Уайльд, чтобы отправить
двух английских тупиц на тот свет.
Лемке поймал себя на том, что нога его сильнее нажала
акселератор.
В автомобиле воцарилось молчание.
Вот снова говорит Кроне:
— Не стройте из себя нервную девицу и поймите, что если:
бы чехи убили наших английских гостей, мы без долгих разго-
воров вошли бы в Чехословакию и Бенешу пришлось бы рас-
проститься не только с Судетами, а и с Прагой.
Почему же не слышно голоса Отто? Впрочем, и того, что
говорил Кроне, было достаточно, чтобы раскрыть страшный за-
мысел нацистов, связанный с поездкой генерала Шверера.
Чем дальше Лемке слушал, тем страшнее становились де-
тали плана, излагаемого Кроне.
— Не распускайте слюни, Шверер, вам не из чего выби-
рать. Да, по существу, у вас нет и особых причин волноваться..
Поверьте мне: если бы жизнь вашего отца понадобилась англи-
чанам в качестве предлога для вторжения, они не задумались
бы поручить его убийство вам самому.
Лемке хорошо расслышал испуг в возгласе Отто:
— Вы с ума сошли!
— Я не вкладываю пистолет вам в руку и не говорю: по-
мните, Шверер, как вы стреляли в Висзее в спину одного чело-
века?
В машине наступило короткое, но выразительное молчание.
645
Может быть, дело было в той угрожающей интонации, кото-
рую Лемке уловил в голосе Кроне и от которой неприятный
холодок пробежал у него по спине.
Теперь голос Кроне зазвучал насмешливо:
— Вам очень не хочется, чтобы я называл это имя. Пожа-
луйста, но постарайтесь, чтобы ваша память работала, как хо-
роший фонограф: следующий ночлег приготовлен вам по ту сто-
рону границы, в Рейхенберге... вот тут... смотрите на карту.
— Англичане собирались быть завтра в Праге.
— Нам удобнее убрать их в Рейхенберге, на чешских кар
тах он называется Либерец. Значит, ваше дело — сделать так,
чтобы «миссия» застряла там. По соседству есть великолепное
свиноводство. Можете свозить туда этого кретина лорда. Но-
чевать вы должны в отеле «Золотой лев». Гутенбергштрассе,
три. Запомните: «Золотой лев». Комнаты англичан и гене
рала — в бельэтаже, рядом... Подождите, не перебивайте
меня. Никто из них не станет возражать: отличные апарта-
менты, зелень под окнами, вид на старинный замок...
— Я не могу поместить отца рядом с комнатами, в кото-
рых...
— Вы чего-то не договорили?
— Позвольте мне поместить отца в другом этаже!
— Нет.
• — Хотя бы в другом конце коридора.
— Нет.
— Зачем вам это нужно?
— Неужели я должен называть все своими словами?
В голосе Отто послышалось отчаяние:
— Честное слово, я не понимаю.
Наступила пауза.
Снова заговорил Кроне:
— Убийство англичан — хорошо, но если добавить к ним
немецкого генерала — будет отлично... Ну, ну, спокойно, Шве-
рер, спокойно! Я уже предупредил: нам не до сентиментов.
Лемке содрогнулся, с трудом удерживая руки на руле. Он
отлично понимал, что теперь его собственная жизнь зависит
юг того, заметят ли те двое, что переговорная трубка не закрыта.
Если заметят — выстрел в затылок, и все. А он боялся теперь
гне только за собственную жизнь: он стал обладателем тайны
провокации, от предупреждения которой зависело, быть может,
спасение Чехословакии. Выбить предлог для вторжения из рук
Гитлера — вот что он обязан теперь сделать.
Отто продолжал молчать.
Говорил один Кроне:
— Я знал, что не могу в этом деле положиться на вас с ва-
шими бабьими нервами. Все произойдет почти без вашего уча-
646
стия. Завтра в Рейхенберг приедет иностранная журналистка,
француженка.— Кроне громко рассмеялся.— Вы неблагодар-
ный свинтус: я предусмотрел для вас даже то, чтобы вы могли
провести приятную ночь с вашей курочкой.
— Сюзанн?! — послышался возглас Отто.
— А вы не верите в мою любовь к вам... Однако слушайте
дальше: француженка приедет, чтобы проинтервьюировать ге-
нерала и англичан. Вы должны устроить это свидание. Она
«забудет» в комнате одного из них свой дорожный несессер.
Если хватятся и будут искать владелицу, ваше дело сделать
так, чтобы он все-таки остался на месте. Этого будет совершен-
но достаточно, чтобы разнести в клочья половину отеля.
— А... остальные? Мы... я?
— Неважно, это деталь. А вас там не будет. Вы будете
у своей подруги, в другом отеле, по официальной версии —
«чтобы вручить ей проверенный текст интервью». Понятно?
Чем вы будете заниматься в действительности — ваше дело.
Советую при этом не терять времени, так как в тот момент,
когда раздастся взрыв, вы будете обязаны застрелить Сюзанн
из этого вот маленького дамского «вальтера». Держите же, он
не кусается, обыкновенный пистолетик чешского изготовления.
Не вздумайте стрелять ей в спину, как... Не нужно и в заты-
лок, как вы стреляли Шлейхеру. Она должна иметь вид само-
убийцы. Лучше всего — в висок. Пистолет вложите ей
в правую руку. О последствиях не беспокойтесь... Кажется, я
еще не сказал, что несессер Сюзанн устроен так, что после
взрыва от него должна остаться деталь, ясно обличающая
для любого профана, что это была не столько принадлеж-
ность дамского обихода, сколько адская машина чешского
происхождения. Вот и все. Не забудьте: не следует слишком
афишировать, что журналистка прибудет под именем францу-
женки: в подкладке ее чемодана будет спрятан паспорт на
имя чешки.
Лемке мучительно думал над тем, как скрыть от пассажи-
ров то, что он слышал все... Он резко затормозил и, поспешно
выскочив из автомобиля, распахнул дверцу пассажирской по-
ловины, чтобы предупредить возможное желание Отто на-
гнуться к трубке.
— Не могу ли я просить господ выйти? Я должен достать
инструмент из-под сиденья.— Лемке чувствовал, как дрожали
его руки, когда он поднял подушку и, доставая первый попав-
шийся ненужный ему инструмент, мимоходом заткнул перего-
ворную трубку.— Господа могут занять места. Ровно через
минуту мы поедем.
Повозившись для виду под капотом, он поспешно сел
на свое место и тронул автомобиль. Теперь ему было важно,
647
чтобы дальнейшие указания Отто отдал ему именно по пере-
говорной трубке.
Когда Отто потянулся к ней, Кроне встревоженно остановил
его:
— Тут трубка? Какого же чорта вы не предупредили?
— Он не слышал ни звука.
— Это нужно проверить! — Кроне приблизил губы к са-
мому раструбу, из которого торчала медная крышка пробки:—
Алло, шофер!
Лемке не отзывался.
Кроне позвал еще громче.
— Кажется, в порядке, — сказал он, успокоившись, но че-
рез некоторое время, когда они уже ехали обратно, неожидан-
но крикнул в закрытый раструб: — Стоп!.. Немедленно стоп!
Автомобиль продолжал катиться.
Кроне окончательно успокоился: шофер действительно ни-
чего не слышал.
9
Кажется, никому, кроме Винера, переезд в Чехословакию
не доставлял столь полного удовлетворения.
Гертруда с Астой, не заезжая на завод, проследовали
из Берлина в Карлсбад. Винер мог пользоваться своим време-
нем как хотел — вплоть до возможности в любой день отпра-
виться в Прагу, где можно было недурно «встряхнуться».
Но первым делом надо было обеспечить движение дел на за-
воде в том направлении, какое было указано Берлином.
А вторым... вторым делом Винер определил для себя развед-
ку: у кого из чехов и евреев есть картины и какие? Он даже
побывал у председателя местной еврейской общины и внес
ему некоторую сумму на тот случай, «если, не дай бог, про-
изойдет что-нибудь, что заставит евреев быстро сниматься с
места и продавать художественные ценности». Свой взнос он
сопроводил списком того, что он готов был приобрести.
— Из чисто благотворительных целей,— добавил он, по-
глаживая черно-синюю бороду,— во имя сострадания к вашему
несчастному народу.
Одним словом, все складывалось самым приятным образом.
Единственным «но» было то, что Берлин до сих пор не пересы-
лал ему контрольного пакета вацлавских акций, как было обе-
щано. Это было тем более удивительно, что скупка их в охва-
ченных паникой чешских деловых кругах не могла предста-
влять затруднений. Впрочем, он и эту задержку приписывал
какой-нибудь случайности, так как пока еще не имел предста-
вления об истинном положении вещей на бирже, где шла спе-
648
куляция чешскими бумагами, скупавшимися по поручению Ван-
денгейма. Это делалось умело, осторожно. Самый тонкий бир-
жевой нос не мог бы почуять американскую руку за комбина-
циями французских, английских и немецких компаний, опле-
тенных путами ванденгеймовских картельных соглашений или.
прямо являвшихся его собственностью.
Джон Третий, зная конечный смысл игры, ведущейся между
Лондоном и Берлином, намеревался захватить в Чехии все, чта
можно, прежде чем туда придут немцы. Чем дальше шло дело,
тем меньше ему нравился тон гитлеровской банды. Начиная
чувствовать под собой твердую почву, она, кажется, намерева-
лась вести самостоятельную игру. Нужно было или дать ей по
рукам, или крепче затянуть на шее Германии ошейник амери-
канских вложений. Во всяком случае, Ванденгейм не намере-
вался уступать кому бы то ни было — будь то немцы, англи-
чане или французы — ни крошки из того, что останется от ру-
шащегося чехословацкого государства. А в том, что оно обру-
шится, Ванденгейм имел все основания не сомневаться. Он
знал все, что должно было произойти на европейской сцене„
как актер-кукольник, дергающий за веревочки, знает, что про-
делают его куклы. Веревки, за которые дергал Ванденгейм,.
были прочными, свитыми из золотых нитей.
То, что Винер не имел представления об истинном смысле-
махинаций на европейских*биржах и пока еще не знал, что он
сам является не больше как пешкой в руках американца, де-
лало настроение господина генерального директора отличным..
Этого не могли о себе сказать другие, прибывшие с ним из Гер-
мании, вплоть до Эгона.
Эгона с каждым днем раздирали все большие сомнения по<
поводу ценности доводов, которыми он пытался оправдать свое
пребывание в Чехии. Словно в нем поселились два существа.
Одно из них при'встречах с такими людьми, как Цихауэр и
Зинн, пыталось опровергнуть их пораженческие настроения,
лжепатриотическими фразами; другое при встречах со Штризе
отстаивало то, что первое только что опровергало.
Кроме того, его мучили отношения с Эльзой. Привезя ее
сюда с твердым намерением начать с нею новую жизнь, он
убедился, что сделать это не так-то легко. Оба они продолжа-
ли жить обособленно и даже не очень часто виделись.
Попав в Чехословакию, Эльза недолго наслаждалась иллю-
зией свободы. Предположение, что, бежав от Шлюзинга, она
вырвалась из пут гестапо, оказалось пустой мечтой. Как только
Штризе огляделся на новом месте, он дал ей понять, что пора
браться за дело. В выражениях, хорошо ей знакомых по обще-
нию со Шлюзингом, Пауль посоветовал выбросить из головьй
сентиментальные глупости и поставил ей столь же ясную, сколь
649
я неожиданную задачу: добиться дружбы Марты, войти к ней
в доверие и добыть данные, которые позволили бы ему цели-
ком взять Марту в руки.
— И прошу иметь в виду: если я не услышу от Марты, что
«ы самая симпатичная из девиц и что она обожает вас, вы пой-
мете: Шлюзинг был всего лишь неповоротливым и мягкотелым
малым... Запомните это хорошенько!
Если бы при этом Эльза не видела глаз Штризе, она, мо-
жет быть, и не оценила бы до конца его слов. Но эти глаза!..
'При воспоминании о них мороз пробегал у нее по спине.
Все это стало источником новых затруднений для Эльзы,
испытывавшей к Марте теплое чувство, как к попавшей в беду
младшей сестре. Со слов самой Марты она знала о ее сомне-
ниях, порожденных отношениями с Паулем, но не имела права
^предупредить ее о том, что с его стороны нет ни тени чувства —
одна игра, рассчитанная на то, чтобы сделать Марту залож-
ницей за отца.
Снова Эльза, как некогда в Любеке с Эгоном, не знала ни
дня душевного покоя. Она решилась, хотя и осторожно, предо-
стеречь Марту. Увы, она недооценивала силу влияния, которое
.Штризе имел на девушку. Даже отдаленный намек Эльзы на
«нечестность Штризе в его отношении к Марте вызвал со сто-
роны той резкий отпор. Поссорившись с Эльзой, она все рас-
сказала Штризе.
В тот же вечер Пауль ласково взял Эльзу под руку и по-
тел в лес.
Они шли долго. Пока была вероятность, что их могут видеть,
Пауль говорил о пустяках, улыбался. Почувствовав себя вне на-
блюдения, он перестал улыбаться и замолчал. Эльза напрасно
пыталась подавить нервную дрожь в локте, который крепко
держал Пауль. И чем больше она старалась совладать с этой
дрожью, тем яснее оШущала ее и знала, что чувствует ее и он.
Лес становился гуще, темней, а Пауль шел. Эльзе делалось
«се страшней, но она не смела остановиться или хотя бы за-
медлить шаг. Она спотыкалась о корни, ветви хлестали ее по
лицу, и она в испуге закрывала глаза.
Наконец он остановился и выпустил ее локоть. Она почув-
ствовала необходимость опереться спиной о ствол дерева, что-
бы не упасть. И в тот самый момент, когда она ощутила сквозь
ткань жакета неровность коры, голова ее мотнулась в сторону
•от пощечины. Она не вскрикнула, не сделала попытки защи-
щаться или хотя бы закрыть лицо. Пауль ударил ее по другой
яцеке.
— Паршивая, глупая курица!— крикнул он.— Забыла, что
я тебе обещал? — Он крепко схватил ее левою рукой за ворот-
ник блузки у самого горла.
650
Она молчала. Он еще и еще раз ударил ее по лицу.
— Вместо того чтобы благодарить меня за то, что я изба-
вил тебя от необходимости следить за твоим милым, решила
предать меня? — Он несколько раз тряхнул ее за воротник так,
что голова ее билась о дерево. Но бна не чувствовала боли,
словно все в ней вдруг опустело и нечему стало болеть. У нее
нехватило сил поднять руку и оттолкнуть его. Все ее тело об-
мякло, стало чужим. Присутствие Штризе было единственно
реальным — таким огромным и страшным, что не было смысла
ни искать защиты, ни оправдываться, ни хотя бы плакать.
Реакция наступила внезапно, и именно тогда, когда Штризе
думал, что уничтожил волю Эльзы, унизил ее настолько, что
она уже не посмеет больше сопротивляться даже в мыслях.
Вспышка произошла после того, как он сказал:
— Если ты не сумеешь восстановить отношения с Мартой,
я заставлю тебя заняться Эгоном. И уж у меня те данные, ко-
торые ты будешь приносить, не пропадут,— я сумею обратить
их против твоего гуся!
— Не буду, ни слова не буду тебе говорить! Никому из вас!
• Ни об Эгоне, ни о Марте... Будьте вы все прокляты!
Она с такой силой ударила его кулаком в лицо, что он
на мгновение опешил, но в следующий миг она лежала на зем-
ле, и удары ногою заставили ее корчиться от боли и ужаса.
Пауль понял, что на этот раз она добита.
Тяжело дыша, не столько от физических усилий, сколько от
переполнявшего его бешенства, он закурил и сказал лежавшей,
сжавшись в комок, девушке:
— Не думай, что тебе удастся нас провести. Если бы я мог
это предположить, уже пять минут тому назад из тебя вылетел
бы дух! И запомни: ты доведешь до конца дело с Мартой, и
тогда я не буду мешать твоему «счастью» со Шверером, либо
тебе придется помочь мне затянуть петлю на его собственной
шее. Вот и все.— Он смял недокуренную папиросу и совер-
шенно спокойным тоном, словно заканчивал обычный разговор,
произнес: — Завтра я должен знать, как Марта выполнила мое
поручение относительно Кропачека... И довольно мелодрам.
Отправляйся домой. Но так, чтобы никто тебя не видел.
С минуту он стоял, глядя на нее сверху вниз, потом молча
повернулся, чтобы уйти. Эльза медленно поднялась.
— Никогда... ни одного слова! — хрипло выкрикнула она.—
Я ненавижу тебя... ненавижу всех вас!
Она собрала силы, словно намереваясь нанести удар, и плю-
нула ему в лицо. Сквозь застилавшие взгляд слезы она смутно
видела, как Штризе поднял руку, но, вместо того чтобы нане-
сти ей смертельный удар, которого она ждала, он только расте-
рянно вытер лицо.
651
Эльза, шатаясь, побрела прочь.
И все время, пока она удалялась от него, ей казалось, что
вот сейчас, прежде чем она сделает следующий шаг, горячий
удар пули в спину швырнет ее лицом вперед... Только горячий
удар в спину — ничего больше... Говорят, что пуля долетает
раньше, чем звук выстрела.
Но не было ни пули, ни выстрела.
10
На следующий день, сидя за рулем, Лемке не мог думать
ни о чем другом, кроме слышанного ночью.
Что было делать?.. Что делать, что делать? Открыть все
генералу? Он сочтет его за сумасшедшего, а Кроне немедленно
отправит его, Лемке, к праотцам и организует новое покуше-
ние. Сделать сообщение чешским властям? При его положении
генеральского шофера, при том, что у него в кармане паспорт
на имя Курца? Чешские власти откроют все англичанам. Они
постараются оградить себя от возможных случайностей с этою
проклятой сумочкой. А как только его, Лемке, участие в этом
деле будет открыто, он простится с местом возле генерала, на
которое его поставила партия и которое уже никогда не удаст-
ся занять ни одному ее члену...
Предоставленный себе в таком неожиданном и необычном
де^е, чувствуя огромную ответственность, которая свалилась на
него, Лемке искал выхода. Самым правильным было бы свя-
заться в Либереце с коммунистической организацией и посове-
товаться о дальнейших действиях. Дело было большим,
политическим,— он не должен был действовать изолиро-
ванно от партии. Но как быть и тут с его нелегальным по-
ложением? Пожертвовать и поставить крест на возвращение
в Германию?
По прибытии в Либерец он бросился на поиски местного
комитета коммунистической партии Чехословакии. Но нашел
его помещение опечатанным: руководство партии в погранич-
ных районах, приготовившись к приходу немцев, ушло в под-
полье. Искать его в положении Лемке было бы безнадежным
занятием. Приходилось действовать в одиночку.
Лемке в подавленном настроении возвращался в гостиницу
«Золотого льва», когда увидел впереди себя двух мужчин. Не-
которое время он шел вслед за ними, машинально разглядывая
их спины. Но чем больше он смотрел на фигуру небольшого
коренастого крепыша, тем увереннее мог сказать, что он его
знает. Лемке прибавил шагу и, поровнявшись с крепышом,
узнал в нем Августа Гаусса, с которым встречался в Берлине
652
как с участником антигитлеровского подполья. При виде Лемке
патер было смутился, но быстро оправился и сказал:
— Сама судьба посылает мне вас!
А его спутник остановился, глядя на часы.
— Мне пора,— сказал он и, сделав приветственный жест,
исчез за углом.
По манерам Роу Лемке сразу определил в нем иностранца
и подозрительно спросил Августа:
— Кто это?
Английский товарищ.
—- Антифашист?
- Прогрессивный журналист. Надеется разоблачить здесь
двойственную политику британского кабинета в отношении
Чехословакии.
Лемке уже почти не слушал патера. Он лихорадочно сооб-
ражал: присутствие здесь левого английского журналиста в тот
•момент, когда будет раскрыта махинация Кроне, могло бы при-
нести пользу. Но сказать ли обо всем патеру или только намек-
нуть?.. Он решился:
— Мне нужно вам кое-что сказать.
— Любое кафе...— начал было патер, но Лемке перебил:
— Нет, нет, сядем где-нибудь на бульваре... Дело, знаете
ли, такое...— Он настороженно огляделся.
Через несколько минут они сидели в уединенной аллейке
парка. Лемке, с трудом скрывая волнение, поделился «своими
подозрениями» о том, что, «как ему кажется», может быть уст-
роено покушение на англичан и Шверера. Он не ожидал, что
его слова произведут на патера такое сильное впечатление:
Август изменился в лице, он даже не пытался скрыть, что оза-
дачен. После короткого размышления он предложил встре-
титься вечером в гостинице, причем обещал привести с собою
нескольких местных друзей. Попрощавшись, он поспешно уда-
лился.
Сидя в дешевом ресторанчике, Лемке из разговоров мест-
ных жителей узнал, что неподалеку расположен Вацлавский
самолетостроительный завод — тот самый, на котором служили
Зинн и Цихауэр. Какая досада! Как мог он не взглянуть на
карту!
Лемке помчался на телеграф. Неужели было упущено
время, чтобы связаться с товарищами и до прихода террорист-
ки вызвать их сюда? Зинн и Цихауэр! Вот кто нашел бы путь
к местным товарищам по партии, вот с чьею помощью была
бы предотвращена ужасная провокация!
Телеграмма, посланная Лемке, была лаконична, но друзья,
достаточно хорошо знавшие его спокойствие, должны были по-
нять необычную тревожность ее тона и, бросив все, примчаться
653
сюда. А что, если их нет дома или на заводе? Что, если... Их
было столько, этих коварных «если», что, рассуждая хладно-
кровно, нечего было и надеяться на приезд друзей.
Время шло. Лемке поспешил в гостиницу, чтобы не пропу-
стить прихода Сюзанн. Он не боялся ошибиться, так как хо-
рошо знал француженку: ему приходилось возить ее с Оттф
в генеральском автомобиле.
Вскоре приехал лорд Крейфильд. Он был в отличном рас-
положении духа: осмотренная им свиноводческая ферма пре-
взошла ожидания и постановкой дела и породами свиней.
— Просто не ожидал, что эти чехи так понимают дело,—
с удивлением сказал он брату.
— Не знаю, что они понимают в свиньях, но в собственных
делах их министры понимают не больше свиней! — раздра-
женно проговорил Монтегю, только сегодня узнавший, что нет
никакого смысла ехать на Вацлавские заводы: немцы перехва-
тили их у него под носом и уже хозяйничали там.
Бен, блаженно улыбаясь и не слушая брата, продолжал:
— Быть может, я даже не поеду завтра в Прагу. Я купил
тут изумительную пару. Она словно сошла с полотна Рубенса.
Ты представляешь себе эту прелесть?
А Лемке не отходил от окошка своей маленькой комнатки
в третьем этаже. Его взгляд был прикован к подъезду
«Золотого льва». Кто появится раньше: Зинн и Цихауэр или
Сюзанн?
К своему удивлению, он увидел, что напротив гостиницы
появился Роу и стал прохаживаться от угла и до угла корот-
кого квартала. А еще через несколько минут появился и патер
Гаусс. Он казался идущим в одиночестве, но Лемке тут же по-
нял, что те четверо, что следовали парами в некотором отдале-
нии от него, и есть его друзья. Следом за патером они исчезли
в подъезде гостиницы. Но странно: патер и его друзья не под-
нимались к Лемке... Неужели Зинн и Цихауэр не приедут?
Лемке сам не знал, что именно, но что-то ему все больше не
нравилось в поведении патера. Если бы Август не знал уже
всего, Лемке предпочел бы теперь сохранить тайну про себя и
действовал бы один.
Лемке глянул поверх крыш на видневшуюся вдали башню
магистрата с часами: могут ли еще приехать Зинн и Цихауэр?
Едва его взгляд вернулся к улице перед гостиницей, он по-
нял: все кончено. По той же стороне, где прогуливался Роу,
шла рыжеволосая Сюзанн. Но что это? Почему Роу с такой
нарочитой внимательностью рассматривает витрину? Почему
француженка с таким подчеркнуто безучастным видом отвер-
654
нулась от журналиста? Неужели они знают друг друга? Что
все это значит?
Новое сомнение вползло в сознание: не кроется ли тут под-
вох? Ведь если его втянут в какую-нибудь историю, гестапов-
цам останется только докопаться до того, что он вовсе не Курц-
Можно себе представить, какой шум они поднимут тогда во-
круг всего дела: «Коммунисты убили британских эмиссаров и.
немецкого генерала!» Чтобы избежать этого, он готов был от-
казаться от участия в деле... Но нет, его долг — сделать все
для предотвращения провокации!
Лемке выбежал в коридор и сразу встретился взглядом
с пятью парами устремленных на него внимательных глаз. Па-
тер и все его спутники тотчас вскочили. Август проворно взбе-
жал по лестнице.
В конце коридора послышался шум, отворилась дверь
в комнату Отто, и он вышел, предшествуемый Сюзанн.
— Угодно вам начата с генерала или вы сначала пройдете
к англичанам? — громко проговорил он.
Но прежде чем француженка успела ответить, Лемке был*
перед нею и повелительно проговорил:
— Ваш зонтик и несессер!
Он видел испуг на ее лице, слышал возглас удивления па-
тера, заметил растерянную физиономию Отто. Едва сдерживая
себя, чтобы не выхватить смертоносный снаряд, он осторожно,
но настойчиво потянул изящную кожаную сумку из рук Сю-
занн. Растерянность ее была так велика, что она остановиласо
и испуганно посмотрела на Отто. Но и тот не знал, что следует
делать, так как не понимал, чему приписать странное поведе-
ние шофера. У Отто мелькнула трусливая мысль, что заговор
Кроне открыт какой-то другой секретной службой, представи-
телем которой является Курц. Что мудреного в том, что, ска-
жем, Александер или кто-нибудь еще, о ком он,’Отто, не имеет
и представления, держит возле отца секретного агента в лице
шофера?
Прежде чем Отто нашелся, что сказать или сделать, Лемке
сбежал по лестнице, сопровождаемый четырьмя молчаливыми
спутниками патера. На какое-то мгновение он задержался
в вестибюле, не зная, куда девать снаряд, но, вспомнив, что
патер собирался отвезти его в лес, решил именно так и сделать.
Прямо против дверей гостиницы стоял таксомотор. Но когда
вышел Лемке, шофер не сделал обычного в таких случаях дви-
жения, чтобы услужливо отворить дверцу, пока вслед за Лемке
не выбежали те четверо. Только тогда шофер распахнул дверцу,
и Лемке почувствовал, как его втолкнули в машину. Это было
сделано с тою профессиональной ловкостью и силой, по кото-
655
рой можно было сразу угадать гестаповцев. В следующее мгно-
вение двое из них сидели по сторонам Лемке и платок с хлоро-
формом был прижат к его губам...
Роу недоуменно посмотрел вслед такси и пошел следом
за вышедшим из подъезда гостиницы патером.
— Что за чертовщина? Мне показалось, что они увезли
«бомбу.
Патер раздраженно повел плечами:
— Все провалилось!
От неожиданности Роу даже остановился.
— Что вы сказали?
— В дело вмешались коммунисты.
— Коммунисты? Эти молодцы с такси были больше похо-
жи на агентов гестапо!
— Ах, это какая-то невозможно путанная история. Я ничего
не могу понять,— в отчаянии проговорил Август.— Давайте
выпьем по кружке пива, а то у меня от досады перехватило
горло.
— Вечная история,— недовольно пробормотал Роу.— Стоит
вам взять дело в свои руки — и оно блистательно провали-
вается. Все-таки немецкая служба ни к чорту не годится!
Август дипломатично молчал. Он пытался решить для са-
мого себя: которой же из двух секретных служб принадлежит
большая часть его самого? Но тут же он вспомнил, что, кроме
англичан и Кроне, он служит еще Александеру и ватиканской
журии. Было бесполезным занятием разбираться в том, кото-
рой из четырех разведок он принадлежал,— каждая имела на
него ту долю прав, какая определялась числом серебреников,
за которые он продавал ей интересы трех других...
Двумя часами позже, когда Зинн и Цихауэр подошли
к подъезду «Золотого льва», перед ними стоял хорошо знако-
мый им обоим генеральский «мерседес».
— Только не очень афишируй свое знакомство с Фран-
цем,— сказал Зинн ускорившему шаги Цихауэру.
— Просто попрошу огонька,— ответил Цихауэр, заранее
улыбаясь при мысли о встрече с другом. Но улыбка застыла у
него на губах: за рулем «мерседеса» сидел незнакомый человек.
Однако отступать было уже невозможно.
— Не найдется ли огонька, приятель? — И, когда папироса
затлелась, тихонько: — Недавно на этой машине?
— А тебе что? — подозрительно спросил шофер.
— Да ничего... Просто видел на ней утром другого води-
теля.
656
Шофер подозрительно оглядел Цихауэра и передел взгляд
на Зинна.
— А вам, друзья, не нужен ли часом Бодо Курц? —
И прежде чем Цихауэр нашелся, что ответить, шофер крикнул
в растворенную дверцу гостиницы:—Тут двое спрашивают
Курца!
Из подъезда поспешно выскочил субъект, с которым
ни Зинну, ни Цихауэру не нужно было быть знакомым, чтобы
сразу опознать в нем гестаповца.
— Вот эти двое,— пояснил шофер.
— Заходите, ребята, в отель,— с подозрительной любез-
ностью предложил агент, но, видя, что они не намерены при-
нять его приглашение, сказал: — Ладно, подождите минутку,
я сейчас позову Курца,— и поспешно скрылся в подъезде.
Зинн и Цихауэр переглянулись. Им не о чем было даже со-
ветоваться: Лемке тут не было. Оставалось только поскорее
исчезнуть.
11
Цихауэр с увлечением работал над портретом Марты. Этот
неожиданный заказ был для него не только подспорьем к зара-
ботку на заводе, но и отдыхом. Сангвина отлично передавала
золотисто-коричневое освещение осеннего парка, на фоне кото-
рого деЪушка стояла, опершись о балюстраду веранды.
Сегодня, прежде чем взяться за работу, художник долго
вглядывался в лицо Марты. Неужели он так непозволительно
проглядел в ее чертах выражение озабоченности, граничащей
с растерянностью? Не может быть! Этой горечи в них прежде
не было. Совсем иными стали и глаза.
Вы нездоровы? — спросил он.
Она взглянула на него с испугом.
— Что вам вздумалось?
— Глаз художника — глаз врача.
Марта опустила голову.
— Это скоро пройдет.
Она боялась взглянуть на художника: он угадает, что она
лжет. Не могла же она признаться Цихауэру, что не знает по-
коя от непрестанных атак Пауля! Все, что до сих пор было со-
держанием ее жизни, он называет ошибкой, чуть ли не пре-
ступлением. Он хотел, чтобы она перестала любить тех, кого
любит, верить тому, что было для нее святым, забыла родной
язык! Пауль стремился разрушить светлый мир ее молодости
и заставить ее построить что-то новое, смутное и мрачное.
Скажи ей все это кто-нибудь другой, она сочла бы его сума-
сшедшим, но ведь это был Пауль!
42. Поджигатели.
657
В его .устах истерические выкрики о мировом господстве
расы господ, утверждаемом огнем и железом, звучали для нее
мужественным кличем войны. Она сознательно закрывала
глаза на то, что Пауль иногда откровенно проговаривался
о желании захватить место ее отца, делала вид, будто не слы-
шит или не понимает этого. Когда Пауль был рядом, говорил,
держал ее руку, ей казалось невероятным, что она могла ко-
гда-нибудь сомневаться в его правоте.
Ярош?
При воспоминании о Яроше она терялась.
Был ли Пауль умнее Яроша? Нет. Красивей? Нет. Может
быть, мужественней, сильней? Тоже нет.
И все же Пауль был Паулем,— тем, кем он был.
Шло время, влияние Пауля вытесняло все остальное из ее
сознания. Марта и сама не могла бы уже сказать, действи-
тельно ли такой вздор утверждение, будто Пауль призван гос-
подствовать над чехами, даже над ее собственным отцом. Уж
не совершила ли ее мать и в самом деле ошибки, выйдя замуж
за чеха, что сделало ее, Марту, только наполовину немкой?
Мысль о чешской крови, текущей в ее жилах, начинала пресле-
довать ее, как кошмар. Чем дальше, тем менее странными и
страшными становились для нее напоминания Пауля:
— Забудь о своей чешской крови!
Было даже приятно слушать, когда он иногда милостиво
бросал:
— К счастью, ты все-таки дочь немки — значит, больше
немка, чем чешка!
Ей и в самом деле начинало представляться счастьем не то,
что ее мать — это мать, какою она знала ее и беспредельно лю-
била с детства, а то, что пани Августа — немка...
— Или вы перестанете думать о том, что у вас на душе,
или мне придется начинать новый портрет,— донесся до нее
откуда-то из бесконечной дали голос Цихауэра.
— Разве у вас не бывает дум, от которых вы не можете
уйти? — спросила она.
— Но я не могу вложить в один портрет два внутренних
мира!
Марта подошла к мольберту и вгляделась в свое изобра-
жение. С картона на нее глядело ее беззаботное прошлое, то,
чего уж не было и никогда не будет. Портрет той Марты,
какой она была теперь, нужно было писать сызнова.
— Может быть, вы и правы. Лучше вернуться к началу.
Она хотела сказать это твердо и весело, как всегда говорит
Пауль, но слова прозвучали такой тоской и жалобой на невоз-
можность возврата к потерянному, что Цихауэр отодвинул
мольберт.
658
Может быть, потому, что Цихауэр сумел проникнуть во
внутренний мир Марты, а может быть, и потому, что после
ссоры с Эльзой у нее не осталось никого, кому она могла бы
сказать хоть несколько откровенных слов, она рассказала ему
кое-что. Разумеется, далеко не все, но достаточно, чтобы по-
нять происходящее с нею. О том, кто такой Штризе, он знал
от рабочих завода. «Слава» тянется за .людьми, подобными
Штризе, как темный шлейф. Короче говоря, Цихауэр вместе
с вацлавскими рабочими знал о нем почти все, что было из-
вестно и рабочим далеких немецких заводов в Травемюнде.
После разговора с Мартой сеансы приняли новый характер:
Цихауэр решил объяснить Марте, кто такой Штризе и на кого
он работает.
Но так же, как в случае с Эльзой, Марта и тут подвела
своего возможного спасителя. Кое-что в ее словах навело
Пауля на мысль об их разговорах с Цихауэром. Как бы слу-
чайно, пришел он на один из сеансов. От него не укрылось,
что художник умолк на полуслове. Некоторое время Штризе
сидел молча, наблюдая за его работой. Пытаясь казаться лю-
безным, спросил:
— Вы недавно приехали из рейха?
— Хотел поглядеть на чужие края,— небрежно ответил
Цихауэр, хотя отлично понимал, что этот человек знает все
обо всех, приехавших из Германии. Художника заинтересова-
ло: не захочет ли Штризе поиграть с ним, как кошка с мышью?
Но Штризе напрямик спросил:
— Вы антифашист?
Не будь Цихауэр так уверен, что Штризе заранее выяснил
все, что ему нужно, вплоть до того, что художнк прибыл сюда
почти прямиком из Заксенгаузена, он, вероятно, не ответил бы
так, как ответил:
— Разумеется!
Штризе посмотрел ему в глаза и тоном того же любезного
безразличия сказал:
— Даже коммунист?
Было очевидно, что он не ждет возражений, и Цихауэр
в тон ему ответил:
— Даже.
— Кто-то говорил мне, будто вы дрались добровольцем
в интернациональной бригаде на стороне Испанской респуб-
лики.
Цихауэр так же без запинки ответил:
— К сожалению...
Штризе глянул на него с удивлением:
— Значит, все-таки сожалеете?
— О том, что меня там уже нет!
42»
659
— A-а...— несколько растерянно протянул Штризе.
На следующий сеанс Марта не пришла. Вместо нее явился
Штризе. Он вручил художнику конверт с сотней крон от имени
директора Кропачека и тоном хозяина заявил, что сеансы за-
кончены и портрет дописываться не будет.
Цихауэр понял, что наступил конец не только его встречам
с Мартой, но и пребыванию на Вацлавских заводах. Когда он
рассказал об этом происшествии Зинну, тот согласился, что
увольнение художника с завода состоится не сегодня — завтра,
и предложил ему принять участие в организации тайной стан-
ции «Свободная Германия». Прежде всего нужно было поды-
скать надежное убежище для передатчика. Предложенную
Цихауэром заброшенную сторожку лесника пришлось оста-
вить. Местность была наводнена бандами хенлейновцев, произ-
водившими военные учения и маневры под видом туристиче-
ских похрдов. Посещение такою бандой одинокого домика
в лесу не сулило бы ничего хорошего. Не лучше оказался и
проект использовать развалины какого-то здания в окрестно-
стях завода. В первый момент Зинну показалось заманчивым
устроиться в подземелье уединенных руин, в достаточном уда-
лении от человеческих глаз и в полной безопасности быть услы-
шанными. Но рано или поздно кто-нибудь должен был бы об-
ратить внимание на частое посещение друзьями заброшенных
развалин.
Как часто бывает, решение пришло неожиданно.
Зинн снимал комнату у отца Яроша — механика силовой
станции Вацлавских заводов, старого Яна Купки. С тех пор
как его сын окончательно перебрался на завод, старика томило
одиночество. Он был рад жильцу. Ян сразу увидел, что в лице
Зинна имеет дело не с одним из этих крикливых молодцов, ко-
торые частенько являются теперь с той стороны границы, чтобы
вместе с белочулочниками дебоширить на судетской земле.
Между хозяином и новым жильцом вскоре возникло даже
нечно вроде своеобразной дружбы сдержанных людей. Пригля-
девшись к Зинну, Купка обнаружил, что у того светлая голова
и золотые руки, а уже то, что он из «своих», старик понял
давно. Он предложил Зинну работу на своей силовой станции.
Зинн без колебаний принял предложение: заведование акку-
муляторной с заманчивой простотой решало вопрос о питании
его передатчика. Кроме того, чулан около аккумуляторной и
был тем убежищем для передатчика, которое они с Цихауэром
тщетно искали. Работа генератора Купки послужит отличным
прикрытием, которое спутает нацистские радиопеленгаторы, а
постоянный монотонный гул, стоящий на силовой станции, от-
лично замаскирует небольшой шум разрядника и голос дикто-
ра «Свободной Германии».
660
12
Роу не привык находиться в состоянии неизвестности, в ка-
ком оказался из-за неопределенных ответов Августа Гаусса.
Раз провокационное убийство было санкционировано британ-
ской секретной службой, то Роу хотел, чтобы либо оно совер-
шилось, либо ему стали ясны причины провала. Поведение же
отца Августа наводило его на мысль о нечистой игре. Он
не собирался падать в обморок от неожиданности, если бы обна-
ружилось, что патер является сотрудником не только британ-
ской службы. Включись Август в работу и немецкой разведки
для пользы секретной службы его величества, это было бы за-
писано в его послужной список как заслуга. Но в таком случае
об этой двойной службе должен был бы знать шеф. А Роу по-
дозревал, что шеф этого не знает, иначе он предупредил бы
его, Роу, во избежание ложных положений, подобных тому,
в котором он очутился теперь. На кого же в действительности
работал патер?
Роу пришло в голову, что объект несостоявшегося покуше-
ния, лорд Крейфильд, может оказаться источником каких-ни-
будь данных об этом деле, и, несмотря на поздний час, он от-
правился в гостиницу «Золотой лев». Роу был уверен, что лорд
примет его если не в качестве журналиста своей страны, то
как старого знакомого.
Действительно, Бен не только не заставил его ждать, но
встретил так, словно появление Роу было большою радостью:
— Уинн, старина, вы как нельзя более кстати. Монти уго-
ворил меня отказаться от услуг Флеминга, а сам бросил меня
на произвол судьбы.
Бен растерянно порылся в стопке бумаг на столе.
— Что мне делать? — спросил он, протягивая листок теле-
граммы.
Роу, сдерживая усмешку, посмотрел на лорда: ведь Чем-
берлен не мог не знать о плане убийства Бена. Шеф навер-
няка получил его согласие. Что же означает этот вызов: отмену
плана или желание премьера подчеркнуть свою непричастность
к нему?..
— Что мне делать? — переспросил Бен.
— Вас смущает полет?
Бен с досадою проговорил:
— Я не могу разорваться: быть в Берхтесгадене и наблю-
дать тут за отправкой Сусанны. Я уже выписал для нее само-
лет из Праги.
— У нее много багажа? — спросил Роу.
— Ах, какой там багаж! — с досадою воскликнул Бен.— Я
говорю о свинье, которую купил сегодня.
661
Роу расхохотался, а Бен совершенно серьезно сказал:
— Боровок отлично выдержит перелет, а вот дама, дама—
она же супоросая. Послушайте, Уинн, вы не могли бы оказать
мне услугу и взять это на себя?
— Полет в Берхтесгаден?
— Нет, сопровождать свиней в Лондон.
— К сожалению, сэр...
— Что вам стоит?
— Вам же нужен секретарь, сэр,— проговорил Роу.— Я
не могу вас покинуть.
Убедил ли Бена тон Роу, или он действительно чувствовал
себя беспомощным, но он, видимо, колебался. Роу поспешил
ei*o успокоить:
— Что касается ваших свиней, то мы поручим их лучшим
специалистам.
— Что дало вам блестящую идею насчет секретарства, Уинн?
— То, что произошло тут с вами, сэр.
— Со мной? — Лицо Бена отразило искреннее недоуме-
ние.— Ах, да, я вас понял: затруднительное положение со
свиньями...
Оказалось, что он не имел никакого представления о поку-
шении, жертвою которого едва не стал. Услышав осторожные
намеки Роу на якобы прошедший слух о готовившемся поку-
шении, он еще охотнее согласился на то, чтобы- Роу сопрово-
ждал его в Оберзальцберг.
— Это меня только лишний раз убеждает в том, что чехи —
настоящие варвары,— сказал Бен.— Премьер глубоко прав,
решая передать их в управление немцам.
— Речь идет не о них,— осторожно заметил Роу, полагав-
ший, что Бен по своему обыкновению все перепутал.— Герма-
нии передается только Судетская область, населенная немцами,
а не чехами.
— Пока, Уинн, пока,— убежденно возразил Бен.— Чтобы
не раздражать нашу оппозицию. А пройдет немного времени —
и мы отдадим Гитлеру всю Чехословакию.
— Это решено?
— Абсолютно, мой мальчик, абсолютно... И вот что, Уинн:
пусть они непременно дадут мне телеграмму, когда операция
будет закончена, непременно.
— Операция занятия Судет?
— Ах, господи! Очень меня беспокоят эти Судеты! Пусть
дадут телеграмму в Берхтесгаден, когда свиньи будут отправ-
лены, и об их прибытии в Лондон тоже. Непременно! Теперь
над каналом стоят туманы, я буду волноваться. Как вы ду-
маете, Уинн, мы сможем в Берхтесгадене знать состояние по-
годы над каналом?
662
— Это я беру на себя, сэр,— с готовностью проговорил
Роу. Обрадованный тем, что он сможет проникнуть в святая
святых ГитЛера, Роу готов был обещать что угодно, лишь бы
Бен не раздумал взять его с собою.
Но Бен этого уже и в мыслях, не имел. Он был в восторге
от того, что было на кого переложить отправку свиней, которая
заботила его значительно больше собственного путешествия.
Занятый мыслжми о своей покупке, он даже ни разу не поду-
мал как следует о том, зачем мог понадобиться премьеру. Быть
может, тот на правах стар’ой дружбы — как никак они были
товарищами по колледжу — хочет неофициальным образом
посоветоваться с ним, прежде чем принять какое-нибудь реше-
ние? Бен искренне воображал, будто кто-нибудь может серьез-
но относиться к его дипломатическим способностям и знаниям.
Ему и в голову не приходило, что премьер отправил его в по-
ездку по Чехословакии потому, что был уверен: у Бена не мо-
жет сложиться собственного впечатления о том, что он увидит,
и благодаря своей лени и хорошо всем известной ограниченно-
сти Бен вообще ничего не увидит. Все это, вместе взятое, позво-
лит Чемберлену и Галифаксу получить подпись лорда Крей-
фильда под любым документом, какой им будет нужен. И они
заранее знали, что это будет за документ: заготовленный в ми-
нистерстве иностранных дел, он уже Хдал возвращения «мис-
сии» Крейфильда. Больше того: когда премьер решил лететь
в Берхтесгаден, Галифакс передал это готовое «мнение миссии
Крейфильда» одному из советников, сопровождавших Чембер-
лена, и Бену, таким образом, оставалось его только подписать.
Для этого его и вызвали. Советоваться с ним Чемберлену было
не о чем. Все нужные советы, он уже получил в Лондоне и
не собирался от них отступать: почва для соглашения с Гит-
лером за счет Чехословакии должна была быть найдена.
В то самое утро, когда специальный самолет увез из Либе-
реца в Лондон погруженных под наблюдением Роу свиней Бена,
несколькими часами раньше, чем покинул этот город сам лорд
со своим новоявленным секретарем, двухмоторный «Локхид-
Электра» взлетел с Кройндонского аэродрома в Лондоне, увозя
на материк семидесятилетнего британского премьера, спешив-
шего пожать руку Гитлеру, прежде чем тот перестанет ну-
ждаться в этом ободряющем жесте. В 12.30 «Электра» спусти-
лась на мюнхенский аэродром Визенфельд, но, к удивлению
дряхлого премьера, пожать его склеротическую длань явился
не фюрер, а всего лишь развязный, как всегда, Риббентроп.
Не дав дряхлому гостю возможности прийти в себя после
качки, испытанной в самолете, Риббентроп усадил его в бро-
нированный вагон и помчал в Берхтесгаден. Только там, в при-
готовленных для него апартаментах «Гранд-отеля», Чемберлен
663
смог наконец сунуть зябнущие ноги в теплые туфли и протя-
нуть их к камину. Премьер с наслаждением растянулся
в кресле, мысленно восхваляя себя за жертву, приносимую
отечеству этим утомительным путешествием. Его веки сомкну-
лись. Горбоносая голова склонилась на грудь.
Премьер уснул.
Но торжествовавший свою победу Риббентроп не пощадил
его и тут. Словно издеваясь над сединами высокого гостя, он
отпустил ему на сон всего лишь десять минут.
— Десять минут! — в ужасе воскликнул Чемберлен вече-
ром, рассказывая об этом Бену.— Вы понимаете, Бенджамен,
дорогой,— десять минут на сон! Этот негодяй мстил мне за
унижения, которые ему пришлось претерпеть в Лондоне. Но
должен вам сказать: я решил снести все... все ради славы и
величия нашей родины и его величества короля!
Он сидел перед Беном — долговязый, тощий, судорожно
вцепившийся в подлокотники, словно боялся свалиться с кресла.
— Бенджамен! Вы видите перед собой Даниила, вышед-
шего из берлоги льва. Да, да, кто из глав правительств решал-
ся на то, на что пошел я? Посмеют ли потомки это забыть?
— Еще бы, еще бы, дорогой Невиль! — заражаясь его вол-
нением, воскликнул Бен.— Поколения будут воздавать славу
вам, умиротворителю Европы и создателю мира и счастья на-
родов.
Чемберлен слушал с нескрываемым удовольствием. Его го-
лова моталась на тонкой шее взад и вперед, как у истрепан-
ной тряпичной куклы.
— Да, мой друг,— промямлил он,—я решил снести все и
не жалею, совсем не жалею. Не жалею даже о том, что не по-
вернулся и не ушел, когда этот невоспитанный чурбан фюрер
заставил меня подниматься по лестнице дворца, не дав себе
труда сойти больше чем на три-четыре ступени. Да, да, я очень
хорошо помню: именно четыре ступени! Представьте себе эта-
кого коротконогого уродца в черных бриджах и в чем-то напо-
минающем коричневую куртку грума. Дрянной выскочка гля-
дел на меня сверху вниз все время, пока я взбирался по этой
проклятой лестнице!
Чемберлен возмущенно поднял руку, как бы показывая
на стоящего где-то под потолком Гитлера.
— Да, да, Невиль, это отвратительно,— сочувственно про-
говорил Бен.— Ужасно иметь дело с некорректными людьми.
— Я снес все, все! — трагически повторил премьер.— И я
вознагражден, стократ вознагражден: план, который я ему
предложил, был для фюрера очевидной неожиданностью.
— Как! — удивленно воскликнул Бен.— Он не имел наме-
рения взять Судеты?
664
— Но он собирался сделать эт.о с грохотом, с битьем по-
суды и натворить бог знает что. Мне пришлось уверить его, что
нет никаких препятствий к тому, чтобы приступить к делу те-
перь, и без драки. Мне кажется, я убедил его: нет никакого
смысла тратить на это порох, который пригодится для дел бо-
лее важных.
— Тут я вас не вполне понимаю, дорогой Невиль.
— Мы с ним приблизились к пониманию наиболее суще-
ственных пунктов основных требований немцев в отношении от-
странения СССР от решения судеб Европы.
— Это великолепно, Невиль! Просто великолепно!
— Да, да, Советскому Союзу нечего делать там, где мы мо-
жем все устроить путем двусторонних переговоров!
— Правильный путь, Невиль, совершенно правильный
путь!
— Я куплю этого коротышку ценою пустячной подачки —
Чехословакии. Это не для печати, Бенджамен,— я даже велел
выбросить это из записи беседы, но я дал Гитлеру слово: если
он потерпит полгода, за Судетами последует вся Богемия.
Пусть только он теперь же даст публичную клятву, будто ни-
чего не хочет, кроме Судет.
— Как умно, как умно, Невиль! — умиленно воскликнул
Бен.— Общественное мнение Англии будет успокоено.
— А тогда мы увидим, как устроить и вторую часть по-
дарка. Даю вам слово Чемберлена, мы проведем коротышку,
как волка: вместо жирного теленка, подсунем ему чешскую
мышь. Не пройдет и года, как он станет нашим союзником.—
Чемберлен сложил руки на впалом животе и мечтательно устре-
мил глаза к потолку.— Представьте себе Европу, где в центре
формируется такой стальной кулак, как Германия, на юге си-
дит Муссолини, на востоке Польша Бека...
— Ну, Бек — приобретение сомнительное,— покачав голо-
’вою, произнес Бен,— этот господин способен нас продать.
• — Прежде чем он соберется продать нас, мы продадим
•его,— скрипуче рассмеялся премьер и весело поиграл старо-
модной цепочкой, перепоясывавшей жилет.— Да, да, клянусь
всевышним. На востоке — Польша полковников, а на том
конце земного шара — японцы. Россия в клещах!
— Вы забыли Америку, Невиль.
— Америка?.. Ах, да, Америка! Пустяки! Штаты будут
с нами. Душой Рузвельт с нами, поверьте, Бенджамен.
— Надеюсь, сэр, надеюсь.
— Могу вас уверить, Бен,— вы позволите мне называть
вас этим юношеским именем, словно бы мы снова студенты?..
Я говорю: последствия реализации моего плана выйдут далеко
за пределы нынешнего кризиса.
665
— Еще бы, они могут произвести настоящий переворот
в международной обстановке.— И вдруг, вспомнив: — Кстати,
Невиль, какова была сегодня погода над каналом?
— О, я чувствовал себя молодцом.
— Не было ли тумана или чего-нибудь в этом роде? — бес-
покоился Бен.
— Не знаю, Бен, я, кажется, вздремнул.
— Полеты над каналом теперь опасны.
— У нас отличный пилот — мастер своего дела.
— Я очень взволнован...
— Обратно мы полетим вместе, и вы будете чувствовать
«себя, как если бы плыли на пароходе. Сказать вам откровенно,
Бен, я, кажется, ни за что не решился бы на такое путешествие,
не позвони мне Даладье из Парижа и не посоветуй эту по-
ездку.
— Я же первый предложил вам ее в своем письме,— озабо-
ченно проговорил Бен.
— В письме?.. Ах, да, отлично помню, как же, как же,
6 письме...
— Я еще сообщал вам... гм-гм...— Бен огляделся и до-
говорил полушопотом: — Я уведомил вас о заговоре гене-
ралов.
— Ах, вот что!— Премьер опять закивал головой.— Помню,
помню! Что же вы мне сразу не сказали? Отлично помню...
Бен понял, что премьер притворяется, будто все забыл, и
подробно повторил, ради чего прилетал в Лондон. Только то-
гда Чемберлен «вспомнил» все.
— Дорогой мой,— сказал он,— я с этим несогласен, со-
вершенно несогласен. Нет оснований сейчас убирать этого на-
хала. Это от нас никогда не уйдет. А сейчас мы с ним сгово-
римся. Он нам пригодится, вполне пригодится... вполне...
вполне...
Премьер спал. Его голова была откинута на спинку кресла,
и кадык ритмически двигался под морщинистой кожей непо-
мерно длинной старческой шеи.
Бен некоторое время сидел в нерешительности, потом осто-
рожно кашлянул. Чемберлен вскинул темные веки и поглядел
на него мутными, усталыми глазами.
— Я вам больше не нужен, сэр?
— Ах, это вы, Бен. Извините... мне показалось, что я вас
перебил, продолжайте, пожалуйста...
— Я могу итти, сэр?
— Пожалуйста, не обижайтесь, Бен, но я вам должен ска- ,
зать: Сити совершенно не удовлетворено вашей поездкой в Че-
хию, совершенно.
— Я сделал больше, чем мог,— обиженно проговорил Бен.
666
— Ах, вы меня не поняли, совершенно не поняли. Кто смеет
думать, что можно было сделать больше! Кто, я вас спраши-
ваю? — Он с трудом поднес руку к лицу и подергал себя
за жалко обвисший ус.— Попросту они хотят, чтобы там по-
бывал более близкий им человек, их человек... Они просили
меня еще раз послать туда вашего брата.
— Этого недотепу?! — недоброжелательно проговорил
Бен.— Хорошо будет выглядеть миссия его величества! Он
прикарманит там одно-другое дельце — вот вам и вся миссия.
На лице премьера появилась болезненная гримаса.
— Вы и в юности были склонны распылять внимание на
мелочи, Бен. Да, да, именно так: на мелочи. Я очень хорошо
помню, очень... помню... в юности...
На этот раз голова Чемберлена упала на грудь, словно под-
резанная, и Бен услышал тонкий пронзительный храп. Дрожа-
щий палец испуганного Бена коснулся пуговки звонка, и он
молча указал вошедшему камердинеру на премьера, полагая,
что тому плохо. Но слуга не выказал ни малейшего беспокой-
ства. Он приподнял за подбородок голову старика и одним
ловким движением снял с него высокий крахмальный воротни-
чок. Вместе с галстуком он бережно опустил его в кожаный
ларец, оклеенный изнутри бархатом.
Бен не смог удержаться от вопроса:
— Что вы делаете?
— Воротничок размок на сэре Невиле во время свидания
с Гитлером, сэр,— важно, деревянным голосом ответил камер-
динер.— Сэр Невиль полагает, что это будет исторической ре-
ликвией империи, сэр.
Бен благоговейно покачал головой и на цыпочках вышел
из комнаты.
Он вернулся к себе в отличном настроении.
— Завтра мы летим домой вместе с премьером,— весело
сказал он Роу.
— Последнее . сообщение Гендерсона, сэр,— Роу протя-
нул ему листок.
«...я подчеркнул в разговоре с Герингом, что главы наших
правительств согласились подождать результатов переговоров
до их следующей встречи. На это он мне заявил в весьма агрес-
сивном тоне: «Германия подождет еще этой второй окончатель-
ной встречи, но вообще она тянуть не намерена. Если Англия
начнет войну против Германии, то трудно представить исход
войны. Одно только совершенно ясно: до конца войны не много
чехов останется в живых и мало что уцелеет от Лондона».
Бен со смехом отбросил листок.
— Поверьте мне, Уинн,— весело заявил он,— мы обведем
этих немецких тупиц вокруг пальца, как малых ребят. И их
667
невоспитанного коротышку, и этого кровожадного толстяка. Да,
да, Уинн, это так и будет... Спать, спать, Уинн. Сегодня мы
честно потрудились.— И вдруг спохватился: — Стойте! Не-
ужели нет депеши об их прибытии в Лондон?
— В дипломатической почте ее не было, сэр.
13
Когда автомобиль Гарро въехал на вокзальную площадь
городка, выросшего вокруг Вацлавских заводов, сидевшие
в машине увидели огромное скопление народа. Все новые и но-
вые группы людей подходили с разных сторон. У многих были
в руках корзиночки с провизией. В Либерец уезжали на целый
день. Туда стекалось на демонстрации столько народу, что не-
чего было и думать прокормить всех. Надежнее было ехать
со своей едой. Скоро должны были подойти поезда, специаль-
но подаваемые в такие дни для доставки манифестантов. Всех
волновал вопрос: как-то пройдет этот день? Что-то выкинут
белочулочники? Чешский и немецкий говоры сливались
в оживленный гул, висевший над толпою.
Чем больше белых чулок появлялось на улицах чехословац-
ких городов, тем многолюднее делались либерецкие сборища.
Все шире становились слои общества, посещавшие эти демон-
страции единства народов, населявших республику. К неудо-
вольствию Хенлейна, по мере усиления террора, которым ёго
люди старались убить в судетских немцах всякую мысль о воз-
можности сопротивления гитлеризму, число немцев, приезжав-
ших в Либерец, тоже росло из года в год.
Толпа задержала автомобильчик Гарро; людей скопилось
слишком много, они запрудили шоссе. Бывало Гарро выезжал
в Либерец в форме французского офицера. Сегодня он не ре-
шился ее надеть. Но почти весь городок знал его в лицо. Ему
приходилось то и дело раскланиваться. Иные снимали шляпы
при виде колодки хорошо знакомых французских орденов,
украшавшей грудь Гарро. Многие чехи все еще готовы были
видеть в нем представителя прекрасной Франции — великого
друга чехословацкого народа. Здесь популярность Франции
была еще больше потому, что французским консулом был чех,
пользовавшийся всеобщим уважением доктор Кропачек. Так
или иначе, при появлении Гарро большая часть чехов привет-
ливо махала шляпами. Только кое-кто из немцев хмуро отво-
рачивался или, наоборот, с нарочитой любезностью уступал
дорогу автомобилю француза.
Тем не менее маленькая «татра» безнадежно застряла
в людском месиве. Кончилось тем, что пассажиры покинули ма-
668
шину, решив переждать, когда поезда увезут часть людей
с площади. Но сегодня поезда почему-то задерживались. Же-
лезнодорожники, с полным правом гордившиеся точностью
своей службы, должны были отшучиваться от нападок согра-
ждан. Им приходилось то и дело бегать к начальнику станции,
чтобы узнать, где застряли поезда для манифестантов. Но он
также ничего не знал.
Дожевывая пирожок, он вышел на балкон станционного
здания и попробовал шутить. Сначала толпа отнеслась к этому
благодушно, но скоро стало ясно, что она ждет не шуток, а по-
езда.
Толпа начинала сердиться.
Может быть, начальнику станции самому хотелось поско-
рее попасть на праздник, а может быть, <он уже знал, что та-
кое недовольство нескольких тысяч сограждан. Во всяком слу-
чае, он послал дежурного на телеграф...
Толпа притихла, словно боясь заглушить слова, бежавшие
по проводам. Взоры людей были устремлены на балкон, где
доевший пирожок начальник станции не спеша вытирал усы.
Наконец появился телеграфист и передал начальнику депешу.
Начальник лукаво подмигнул толпе и вооружился очками. Но
по мере того как он читал, выражение его лица становилось
все более растерянным.
От толпы не укрылась нерешительность, с которою началь-
ник станции топтался на балконе.
— Эй, эй, давайте поезда!.. Скоро ли будут поезда? — по-
слышалось снизу.
Начальник станции крикнул телеграфисту:
— Эй, Вацек, принеси мою шапку!
Тот исчез и через минуту вернулся, бережно неся обшитую
галунами форменную фуражку. Начальник станции встряхнул
се и провел по тулье рукавом. Может быть, он сметал с нее пы-
линки, которых не было видно с площади, а может быть, про-
сто старался протянуть время. Потом он надел фуражку и, по-
дойдя к перилам балкона, поднял руку. Вокруг его шеи все еще
•была повязана салфетка. Крики утихли., Начальник повернул
телеграмму текстом к толпе, словно с площади можно было
разобрать хотя бы одну букву. Над толпою пронесся ропот.
Тогда начальник снова надел очки и, не глядя на бланк,
громко, прерывающимся от волнения голосом сказал:
— Поездов в Либерец не будет. Таково распоряжение пра-
вительства! Либерецкий митинг отменен.
Над площадью было слышно дыхание нескольких тысяч
людей. Неожиданно к нему примешался отдаленный гул.
Скоро он сделался таким сильным, что покрыл дыхание толпы.
Приближался поезд. Он не остановился, только сбавил ход,
669
чтобы принять жезл, и помчался дальше, в сторону Либереца.
Все ясно увидели в окнах вагонов каски полицейских.
Гул негодования пронесся над толпой.
Начальник станции поспешно нырнул в балконную дверь и
через какую-нибудь минуту появился на площади. На голове
его, вместо фуражки с галунами, была шляпа — такая же, как
на тысячах мужчин, заполнявших площадь. Все поняли, что он
превратился из должностного лица в частного гражданина,
чтобы иметь возможность принять участие в обсуждении уди-
вительного события: правительство запретило собрание в Ли-
береце; правительство послало в Либерец поезд с полицей-
скими, чтобы помешать собранию!
Голоса, обсуждавшие происшествие, делались все громче.
Толпа разбилась на группы. Многие требовали посылки теле-
граммы президенту. Кто же, как не Бенеш, должен стоять на
страже интересов демократии, кто, как не он, ответствен за их
нарушение?! Уж не выдумали ли и это новшество английские
лорды и французские министры, чтобы угодить ублюдку Гит-
леру?
Кое-где раздавались голоса, пытавшиеся доказать, что от-
мена праздника — простая мера предосторожности, имеющая
целью избежать столкновения с белочулочниками. А к чему
могло бы привести такое столкновение. в городе, расположен-
ном у самой границы, должно быть ясно всякому благоразум-
ному человеку.
Но благоразумных, желающих выслушивать эти убежде-
ния, нашлось немного. Голоса протеста раздавались все громче.
Тут распахнулось окно пивной, выходившее на площадь, и на
подоконнике появился радиоприемник. Голос диктора бес-
страстно бросал слова, заставившие толпу притихнуть. Все
лица обратились к репродуктору. Повидимому заканчивая на-
чатое ранее сообщение, диктор проговорил:
«...Чехословацкое правительство вновь обращается к бри-
танскому и французскому правительствам с последним призы-
вом и просит их пересмотреть свою точку зрения. Оно делает
это, веря, что защищает не только свои собственные интересы,
но также и интересы своих друзей, дело мира и дело здорового-
развития Европы. В этот решительный момент речь идет
не только о судьбе Чехословакии, но также и о судьбе других
стран, и особенно Франции».
Диктор умолк. Из репродуктора слышалось только моно-
тонное гудение.
Кто-то в толпе крикнул:
— Браво, Бенеш! Долой капитуляцию! Да здравствует
свободная и независимая Чехословакия!
670
— Да здравствует независимая республика! — крикнуло
сразу несколько голосов.
Им ответили другие:
— Долой Чемберлена!
— Позор Франции!
Эти возгласы покрыли все остальные.
Но вот чья-то рука подвинула рычажок настройки, и дик-
тор заговорил громче:
«...вкратце смысл британского ответа на ноту нашего пра-
вительства сводится к абзацу британской ноты, который мы
передаем полностью и без комментариев: «Правительство его
величества просит чехословацкое правительство спешно и
серьезно взвесить все последствия, прежде чем оно создаст
ситуацию, за которую правительство его величества не могло
бы принять на себя ответственность».
Голос диктора был покрыт криками с площади:
— Мы не хотим никаких величеств!
— Чехословакия не нуждается в няньках]
Но, как живой человек, воспользовавшийся минутной пау-
зой, диктор начал свое сообщение, заставившее мгновенно
умолкнуть даже самых крикливых:
«Полностью публикуем депешу Москвы советскому послу
в Праге: «Первое: на вопрос Бенеша, окажет ли СССР, со-
гласно договору, немедленную и действительную помощь
Чехословакии, если Франция останется ей верной и также
окажет помощь, можете дать от имени Правительства Совет-
ского Союза утвердительный ответ.
Второе: такой же утвердительный ответ можете дать и на
другой вопрос Бенеша,— поможет ли • СССР Чехословакии,,
как член Лиги наций, на основании статей 16-й и 17-й, если
в случае нападения Германии Бенеш обратится в Совет Лиги
наций с просьбой о применении упомянутых статей.
Третье: сообщите Бенешу, что о содержании нашего от-
вета на оба его вопроса мы одновременно ставим в извест-
ность и французское правительство».
Рядом с лакированным квадратом репродуктора появилось,
возбужденное лицо человека с седыми усами. Все сразу
узнали в нем начальника станции. Высоко держа шляпу, о»
крикнул:
— Теперь Даладье некуда деваться. Слава Москве!:
Сталину на здар!
И толпа дружно прогремела:
— ...здаррр!.. здаррр!..
— Нас предают в Лондоне!
— Нас предают в Париже!
— Мы хотим защищаться!
671
— Пусть нам дадут оружие!
— Пусть нам дадут оружие, мы будем защищаться!
Опираясь о плечо начальника станции, на подоконник взо-
брался такой же седоусый человек и, потрясая кулаком, про-
кричав:
— Мы будем защищать Чехию, мы будем драться за рес-
публику. Пусть нам дадут оружие! — Он кричал по-немецки,
он был немец. Его знали тут все. Толпа ответила ему радост-
ным приветствием.
Но вот в толпе послышался смех, громкий, истерический.
Он был так пронзительно громок, что его услышали во всех
концах площади, и словно мгновенный испуг заставил всех
затихнуть.
Хохот оборвался и сменился задыхающимся воплем:
— Защищаться?.. Одним против всех —против Гитлера,
Чемберлена, Даладье, против всей сволочи всего мира? Нет,
это наш конец.
Кричавший так же истерически-громко разрыдался.
Прежде чем толпа успела выразить свое отношение
к этому неожиданному заявлению, на балконе станции по-
явился Гарро.
Его встретили пронзительными свистками, единодушным
криком:
— Долой Францию!.. Позор французам!
Гарро стоял бледный, вцепившись в перила, и ждал, когда
стихнут крики. Наконец ему дали говорить.
— Друзья мои, чехи и немцы, я вместе с вами кричу:
позор! Позор предателям чести Франции, позор изменникам
•слову! Но клянусь вам словом солдата: Франция невиновата
в этом позоре. Виноваты те, кто предает ее в целом так же,
как каждого из вас. Ваш позор — позор всех честных фран-
цузов, ваше несчастье — несчастье Франции.— Гарро пере-
гнулся через перила и, казалось, готов был прыгнуть в толпу.
•Он с возрастающим возбуждением прокричал: — Старый
•французский солдат, сражавшийся рядом со многими из вас
за честь Франции и за свободу вашей республики, я хочу
сохранить право называться французом, хочу сохранить
право на ваше рукопожатие; я буду с вами до конца, что
бы ни случилось, хотя бы сам Даладье пришел сюда вместе
с Гитлером. Моя пуля будет первой, которая пронзит грудь
ренегата. Клянусь вам, друзья мои, тысячи французов станут
в ваши ряды, как они стали недавно в ряды бойцов Испан-
ской республики, вопреки воле наших продажных и глупых
министров. Да здравствует незыблемая дружба наших вели-
ких народов, да здравствует верность и честь! — Он отогнул
лацкан своего пиджака и, показывая толпе вдетую в петлицу
672
розетку почетного легионера, крикнул: — Пусть это будет за-
логом моей верности клятве, которую я даю сейчас Чехо-
словацкой республике.— С этими словами он отколол крас-
ную розетку, поднес к губам и бросил в шляпу. За нею зеле-
ную ленточку с пальмовыми ветвями — знак военного креста,
а там следующую и следующую — все ленточки своей разно-
цветной колодки. Он поднял шляпу над головою, чтобы ее
видели все.— Я возвращаю это правительству Франции как
знак презрения к нему.
Через! минуту он появился на крыльце. Сотни рук тяну-
лись к нему с выдернутыми из петлиц ленточками француз-
ских орденов. То были боевые ордена, заработанные чешскими
солдатами на полях сражений Европы. На глазах некоторых
стояли слезы, но они все же бросали свои ленточки в шляпу
Гарро. Красные, зеленые, бело-синие.
Гарро глазами отыскал в толпе Кропачека и подошел
к нему через* расступающуюся толпу.
— Прошу вас как французского консула принять это.
И он высыпал содержимое шляпы к ногам ошеломленного
чеха.
Несколько мгновений толстяк смотрел на разноцветную
кучу, закрывшую носки его башмаков, потом в испуге
отступил.
— Что вы, что вы, господа!.. Я не могу, я никак
не могу... Господа, я слагаю с себя обязанности консула Фран-
ции... Я не могу, никак не могу, господа, исполнять эти
обязанности... Представлять господина Боннэ и прочих?.. Нет,
господа!
Он снял шляпу и поклонился толпе.
Толпа аплодировала.
Внезапно шум смолк. Все лица обратились к одной
из улиц, выходивших на площадь. Оттуда слышался ритмиче-
ский шаг идущих в строю людей. И тут же снова заговорил
репродуктор:
«Гитлер призвал полтора миллиона резервистов».
И все.
Слышалась дробь тяжелых шагов из улицы: рррах, рррах...
рррах, рррах...
Словно аккомпанемент к сообщению радио.
Рррах, рррах...
Вот достойный ответ проклятому крикуну Гитлеру: он еще
только призвал своих башибузуков, а чешские солдаты уже
подходят к границе!
Рррах, рррах...
.Покраснев от усилия, Кропачек взобрался на тумбу и,
раздувая светлые усы, крикнул:
43. Поджигатели.
673
— Славной чешской армии на здар!
— Здаррр... здаррр... здарр!..— бурею пронеслось над
площадью и вдруг оборвалось: из улицы показался отряд.
Ряды ног в белых чулках, с голыми коленками поднимались,
как одна, и с треском обрушивали на мостовую подкованные
подошвы: рррах, рррах... рррах, рррах...
Навстречу ему, из противоположной улицы, донесся такой
же угрожающий стук: рррах,.. рррах...
Приближался второй отряд.
Кропачек недоуменно озирался со своей тумбы, повора-
чивая голову то к одной, то к другой колонне^ фашистов. Он
понял, что сейчас произойдет то, чего правительство хотело
избежать в Либереце. Повидимому, хенлейновцы давно го-
товились к этому дню. В руках у них виднелись стальные
прутья и резиновые дубинки. Но прежде чем он сообразил,
что же, собственно, следует сказать или сделать, кто-то сильно
дернул его за рукав, и он должен был спрыгнуть, чтобы
не упасть.
— Сейчас же уезжайте,— повелительно бросил Цихауэр.
— Да, да, живо домой, дядя Януш,— подтвердил выныр-
нувший тут же Ярош.— Здесь будет жарко.
Он рассмеялся, показав все зубы, и, махнув рукой на про-
щанье, побежал за Цихауэром.
Они с трудом прокладывали себе путь к пивной, где по-
явился вытащенный на улицу столик. Столик был мрамор-
ный, на тонких железных ножках. Он угрожающе раскачи-
вался при каждом движении взобравшегося на него грузного
чеха. Чех что-то с натугою кричал, но его никто не слушал.
Все взоры были обращены на появившихся с двух сторон
хенлейновцев.
Возле самой пивной Цихауэр и Купка нагнали Зинна, так
же усиленно, как они, работавшего локтями.
В это время грузный чех, убедившись, вероятно, в том,
что его все равно никто не слушает, неловко спрыгнул со сто-
лика. Вместо него, на столике сразу появился другой оратор.
Едва увидев его, Цихауэр остановился как вкопанный: он
узнал Золотозубого.
— Это гестаповец,— сказал он Ярошу и толкнул локтем
Зинна, чтобы тот посмотрел на оратора. Зинн тоже сразу
узнал щуплого немчика в помятом дорожном плаще, мутным
взором кокаиниста обводившего толпу, и тоже сказал Ярошу:
— Это гестаповец.
Ярош с двойным усердием заработал локтями, но когда
ему оставалось преодолеть всего несколько рядов людей у са-
мого столика, он почувствовал на себе чей-то пристальный
взгляд. Посмотрел в том направлёнии— и сразу узнал
(574
Штризе. Прежде чем Ярош сообразил, что происходит,
Штризе одним прыжком оказался у столика и, спихнув с него*
обезумевшего от страха Золотоэубого, погнал его толчкам»
в сторону. Можно было подумать, что он беспощадно изби-
вает немчика, но Ярош отлично видел, что Штризе старается
поскорее увести Золотозубого к улице, где стояли, пока еще
недвижимые, ряды хенлейновцев. Ярошу, вероятно, так и
не удалось бы пробиться к Штризе, если бы на помощь не
пришел Зинн.
— Разве вы не видите? — крикнул он.— Немец спасает
провокатора.
Толпа расступилась, и Ярош очутился рядом со Штризе,,
но тот, бросив на произвол судьбы Золотозубого, поспешно»
кинулся к хенлейновцам и исчез в их рядах. Отдал ли он
какую-нибудь команду, или все было условлено заранее, но»
белочулочники тотчас ринулись на площадь.
Зинн вскочил на шаткий мраморный столик. Вокруг него
сгрудилось несколько человек. Через минуту к ним присоеди-
нился и Гарро.
Из распахнувшихся окон пивной послышались звуки раз-
битого пианино. Звонкий баритон Зинна, усиленный микро-*
фоном, полетел над площадью:
Тяжелые тучи над чешской землей,
И вороны кружат над Прагой,
И чешский народ на решающий бой
Выходит с безмерной отвагой.
По мере того как напев доходил до возбужденной толпьи,
голоса подхватывали его:
Ни шагу назад, ни шагу,
Смелее, смелее вперед!
Да здравствует древняя Прага,
Да здравствует чешский народ!
Песня вацлавцев все более мощным напевом неслась вслед
отступившим в улицы хенлейновцам:
И пусть нас железным охватят кольцом,—
Кто вольного к рабству принудит?!
Не будет народ под нацистским ярмом,
И Прага немецкой не будет!
Радостно и грозно гремел припев:
Ни шагу назад, ни шагу,
Смелее, смелее вперед!..
Все чаще слышались крики:
— Дайте нам оружие!
— Оружия!.. Оружия!..
43*
675
Вокруг площади звенели стекла витрин, трещали двери.
Из окон в хенлейновцев полетели стулья, кастрюли, тарелки.
Ярко вспыхивало на выглянувшем солнце стекло бутылок,
которые женщины швыряли в гитлеровцев.
— Оружия!
С этим криком толпа, сминая хенлейновцев, чулки кото-
рых давно перестали блистать белизной, устремилась к ра-
туше.
— Пусть Бенеш даст нам оружие!.. Смерть врагам рес-
публики!.. Позор Франции! Долой Чемберлена!.. Судеты
должны быть чешскими!
Старинная низкая дверь, выходящая на маленький балкон
ратуши, отворилась. Опираясь на костыль, на балкон вышел
бургомистр, рослый старик в старомодном черном сюртуке.
Он поднял костыль и торжественно расправил длинные седые
усы. Когда крики стихли настолько, что можно было слышать
его голос, он крикнул:
— Дорогие сограждане... чехи! Правительство объявило
дополнительный призыв. Многих из вас отчизна призывает
в ряды армии.
Громкое «ура» прокатилось по улицам.
Бургомистр снова поднял костыль, и его надтреснутый
старческий голос бросил в толпу первые слова национального
гимна. Одни подхватили его, другие неистово кричали:
— Позор Парижу! Позор Лондону!
— Не будет народ под нацистским ярмом, и Прага немец-
кой не будет...
— И Тешин тоже... Тешин должен быть чешским!
И, словно угадывая то, что происходило в этом малень-
ком пограничном городке, пражское радио спокойным голосом
диктора посылало в эфир:
«...если бы войска Польши действительно перешли гра-
ницу Чехословацкой республики и заняли ее территорию,
Правительство СССР считает своевременным и необходимым
предупредить правительство Польской республики, что на
основании статьи второй пакта о ненападении, заключенного
между СССР и Польшей 25 июля 1932 года, Правительство
СССР, ввиду совершенного Польшей акта агрессии против
Чехословакии, вынуждено было бы без предупреждения де-
нонсировать означенный договор».
Репродуктор на секунду умолк и затем сказал:
«Мы передавали ноту Советского правительства прави-
тельству Польши».
Гарро порывисто обнял стоявшего рядом с ним Кропачека
и восторженно заявил:
— Неужели Париж капитулирует и после этого?!
676
14
Рузвельт опустил книгу на укутанные пледом колени и от-
кинулся на спинку шезлонга. Вокруг царил такой мир, что не
хотелось даже читать. Желтые листья с едва уловимым шо-
рохом падали на землю. Сквозь наполовину оголенные ветви
деревьев виднелись белые колонны дома.
Эти колонны! Он помнил их столько же, сколько самого
себя.
Да, были ведь времена, когда он пробирался сквозь кусты
и молодую поросль деревьев, воображая, что не может быть
ничего более огромного, чем этот парк, боясь заблудиться
в «джунглях» и не найти вот этих самых белых колонн род-
ного дома. С тех пор молодые деревья шестьдесят раз теряли
листву и одевались новою. Они стали большими и тенистыми,,
иные даже высохли, и их спилили, а на их месте посадили
новые. Он смотрел на дом, где родился, на парк, где рос »
играл, и ему казалось, что решительно ничего не изменилось
в мире и он, Рузвельт, попрежнему, как маленький мальчик,
боится заблудиться в зарослях. Оттого, что он стар и сед,
ему не менее страшно, чем было, и он еще больше боится не
найти дорогу к дому с белыми колоннами.
Его веки сомкнулись сами собою, и голова откинулась на
изголовье. Длинные пальцы лежали, бледные и неподвижные,
на зеленых клетках пледа. Этот плед был единственным
ярким пятном посреди усыпанной желтыми листьями поляны.
Гопкинс сразу увидел Рузвельта и свернул с дорожки.
Рузвельт сквозь дрему слышал его приближающиеся шаги
и узнал их. Но ему не хотелось возвращаться из мира да-
леких, грустных воспоминаний в суету деловой действитель-
ности. Эта действительность вставала вокруг него темным
лесом, наполненным неожиданностями; и этот лес был страш-
нее воображаемых джунглей раннего детства. Президент
слышал, как Гарри присел рядом, как сунул под себя заше-
лестевшую пачку бумаг, щелкнул .зажигалкой. Ему казалось,
что он слышит даже мысли Гарри, размышляющего над тем:
будить ли президента из-за срочных депеш?
Рузвельт упрямо не поднимал век, хотя от мечтаний уже
не осталось следа. С шелестом бумаг в мозг ворвались мысли
о тысяче препятствий, которые нужно было преодолевать
каждый день, чтобы провести сквозь бури корабль Штатов,
не утопив его вместе с грузом золота, в котором есть и его
собственная доля.
Он был из тех капитанов, что являлись пайщиками в де-
ле,— капитанов, которые терпели тяготы своей профессии не
за жалованье, а потому, что боялись доверить кому-нибудь дру-
677
гоМу драгоценный груз. Не было бы ничего легче, чем сдать
бразды правления недовольным, подсиживающим его на каж-
дом шагу. Но что случится, если он им уступит? Они доведут
команду до бунта — и тогда пиши пропало. Матросы подни-
мут красный флаг, не признавая ни авторитета хозяев, ни их
прав на корабль. Офицеров выкинут за борт. Пайщики пре-
вратятся в таких же нищих, обыкновенных людей без двор-
цов и дивидентов, как сами матросы. И первым лишится
всего капитан: и паев, и корабля, и его золотого груза.
Нет, не ради такого финала стал он за руль корабля Аме-
рики!
Не дать офицерам погубить груз, не дать взбунтоваться
команде!
Что же, пожалуй, нужно возвращаться к водовороту евро-
пейских дел, в который непременно будут втянуты Штаты,
если начнется буря...
Он чуть-чуть раздвинул веки и, не шевелясь, взглянул на
Гопкинса. Тот сосредоточенно курил и смотрел куда-то в глу-
бину парка, словно забыв под действием окружающего покоя,
зачем пришел. Рузвельт осторожно потянул к себе книгу,
намереваясь подшутить над Гарри, но тот заметил это дви-
жение и приветливо улыбнулся:
—'Так сладко спали, что не хотелось будить...
Спал?! Хорошо, пусть Гарри думает, что он спал.
— А на свете опять случилось что-нибудь, что не дает вам
сидеть спокойно? — с улыбкой спросил Рузвельт.
— В этой Европе все время что-нибудь случается,— не-
приязненно сказал Гопкинс.— Право, Франклин, они совер-
шенно не умеют жить.
— Нечто подобное приходило мне в голову о моих роди-
телях, когда я лет шестьдесят тому назад сидел в самодельном
вигваме, среди этих вот самых деревьев, и удивлялся отцу,
который предпочитал скучную фетровую шляпу боевому убо-
ру команчей.
— А сейчас мы смотрим, раскрывши рот, как европейцы
размахивают томагавками.
— В общем, все живут как умеют, и всем кажется, что
они живут недурно,— заключил Рузвельт,— пока в их дела
нё начинают путаться посторонние.
— У каждого должна быть своя голова.
— Вы же сами жаловались, Гарри, что Ванденгейм по
уши залез в немецкое болото и что из-за этого расквакались
лягушки в Европе.
— Я и не беру своих слов обратно. Но мне кажется, что
Европа из тех старушек, которым не прожить без полнокров-
ного и богатого друга дома.
678
— Кое у кого на том материке есть тоже шансы разбо-
гатеть.
— Я знаю, Франклин, на кого вы намекаете, но, честное
слово, если дело идет о соревновании с Советами, то я на
стороне Джона.
Президент посмотрел в глаза другу.
— Мне что-то подозрительна защита, под которую вы
вдруг взяли этого разбойника.
Он захлопнул все еще лежавшую на коленях книгу и от-
бросил ее на стул.
— Какую еще гадость вы принесли там? — Рузвельт по-
тянул за угол пачку бумаг, на которых сидел Гопкинс.
— Если верить Буллиту...
— Самое неостроумное, что мы с вами можем сделать,—
г неудовольствием перебил Рузвельт.
— ...Гитлер не отступает ни на шаг от своих требований,
и англо-французы не выказывают намерения удержать его от
вторжения в Чехию.
Рузвельт сделал усилие, чтобы сесть, плед упал с ног;
Гопкинс заботливо поднял его и положил обратно. Рузвельт
потянулся было за палкой, но тут же с раздражением мах-
нул рукой.
— Все еще не могу привыкнуть к тому, что лечения в
Уорм-Спрингс мне хватает уже не больше чем на два-три
месяца... Какая дрянная штука старость, Гарри.— И тут же
улыбнулся: — Чур, это между нами.
Он откинулся на спинку и сделал несколько беспокойных
движений рукой. Такое волнение находило на него редко и
никогда на людях. Единственным, перед кем он всегда оста-
вался хамим собою, был Гопкинс. Но даже в его присутствии
минуты несдержанности бывали краткими. Рузвельт быстро
брал себя в руки. Подавляя вспышку раздражения, он сказал:
— Меня поражает близорукость англичан и французов.
Неужели там не понимают, что тигра нельзя ублаготворить
мышиным хвостом? И Ванденгейм и остальные должны пони-
мать, что война не будет изолированной европейской,— она
втянет нас, как водоворот, потому что не может не втянуть
Японию.
— Они рассчитывают взять свое в драке.
— В конце концов, есть же среди нас люди в здравом
рассудке! — в возмущении воскликнул президент.— Нужно
быть совершенными кротами, чтобы, подобно нашим изоля-
ционистам, воображать, будто чаша может нас миновать, если
она перельется через край.
— Они этого и не воображают,— осторожно заметил Гоп-
кинс.—Они только хотят уверить в этом других.
679
— Тем подлее и тем глупее с их стороны воображать,
будто среди полутораста миллионов американцев не найдутся
такие, которые выведут их на чистую воду.
— Это одна сторона глупости, есть и другая — более опас-
ная: втянуть нас в игру в первом тайме, Франклин!
— Кто же, по-вашему, Гарри, должен начать игру?
— Думаю, что начнут ее все-таки немцы, несмотря ни
на что.
— Ас той стороны?
— Может быть, для начала, чехи, может быть русские —
не знаю. Да и не в этом дело. Важно, чтобы мы могли всту-
пить в игру только в решающий момент, когда ни у кого
из них уже не будет сил довести дело до конца.
— А что вы считаете концом игры?
— Порядок... относительный порядок в мире. Когда
можно будет хотя бы на пятьдесят лет вперед уверенно пред-
сказать, что революций не будет. И я считаю, что это станет
возможно только при одном условии: мы вступаем в игру
только в решающий момент и забиваем решающий мяч. Мы
должны выйти из игры такими, словно только разминали ноги.
— Чтобы снова драться?
— Драться-то будет не с кем. Наше дело будет тогда
только присматривать, чтобы выдохшаяся команда не отды-
шалась раньше, чем это будет нужно нам.
— Нет, Гарри,— решительно воскликнул Рузвельт,— вы че-
ресчур оптимистически смотрите на вещи. Есть еще Англия.
Черты Гопкинса отразили недоумение.
— Вы думаете, ее нельзя заставить разумно смотреть
на вещи?
— Только до тех пор, пока вы не станете посягать на це-
лостность империи.
— Не может быть и речи, чтобы англичане могли вечно
сидеть на половине глобуса, присосавшись, как спрут, ко всем
материкам,— с решительным жестом сказал Рузвельт.
Опершись подбородком на руку, он, нахмурившись, смо-
трел в сад и, казалось, забыл о Гопкинсе, но вдруг ожи-
вился:
— Послушайте, Гарри, мне кое-что пришло в голову:
принесите-ка вчерашнюю папку Кордэлла, я ее так и не про-
смотрел. Он говорил, что там есть подробное политическое
донесение Керка.
— Я Знал, что это вас заинтересует.
Гопкинс привстал и вытащил из-под себя бумаги. Отобрав
одну из них, протянул президенту, остальные положил на
траву.
— Керк пишет, что позиция Советов остается попрежнему
680
ясной и твердой. Они готовы к выполнению своих обяза-
тельств в отношении чехов.
;— Так что же еще нужно Даладье? —начиная раздра-
жаться, спросил Рузвельт.
— Одно единственное: не позволить советским войска
войти в Западную Европу.
— Я их понимаю... я их понимаю,— машинально по-
вторял президент, пробегая глазами бумагу.— Но не думают"
же они, что дело дойдет до войны, если Гитлеру будет ясно
сказано, что вместе с французами выступят русские.
— Вероятно, они именно этого и боятся. А предоставить
Красной Армии роль освободительницы Европы...— Гопкинс
пожал плечами.
— Д-да...— Рузвельт почесал бровь.— Ну, до этого дело-
не дойдет, не может дойти. Я достаточно понял шакалью
природу Гитлера: он подожмет хвост от настоящего окрика.
Только не нужно перед ним расшаркиваться,— это опасно,
так как открывает всю игру.— Он задумался и как бы про
себя повторил: — Только не расшаркиваться... Знаете что...
Гопкинс ждал, но президент молчал. Он продолжал на-
пряженно думать, наконец медленно проговорил:
— Вот что, Гарри: если ни Париж, ни Лондон не хотят
понять, как нужно действовать, им покажет Вашингтон.
Гопкинс сделал протестующий жест.
Президент улыбнулся и успокоил его движением руки.
— Мы сделаем это, не дразня гусей, а Гитлер получит*
то, что нужно. Возьмите-ка перо, Гарри...— И, подумав,
продиктовал:—«Президенту Калинину, Москва. Мистер пре-
зидент, по мнению правительства Соединенных Штатов, по-
ложение в Европе является столь критическим и последствия
войны были бы столь гибельны, что нельзя пренебречь ни-
каким демаршем, могущим содействовать сохранению мира.
Я уже обратился в срочном порядке с призывом к канцлеру
Германии, президенту Чехословакии...» — Рузвельт остано-
вился и подумал.— Одним словом, Гарри, пусть Кордэлл
сам ставит там все, что нужно по смыслу, а в заключение на-
пишет: «Правительство Соединенных Штатов полагает, что
если бы глава СССР или советского правительства счел необ-
ходимым немедленно обратиться с подобным же призывом от
собственного лица,— собирательный эффект такого выражения^
общего мнения даже в последнюю минуту мог бы повлиять
на развитие событий».— Рузвельт снова сделал небольшую,
передышку.— Пусть Кордэлл сам все это отредактирует.
— Й все-таки, Франклин, я не облекал бы этого в форму?
вашего личного послания президенту Калинину.
Рузвельт удивленно посмотрел на Гопкинса.
681
— Вы же понимаете, что речь идет обо всем нашем ко*
рабле,— проговорил он.— Его нужно спасать от глупых
•претендентов в капитаны.
Молчание длилось долго. Оба думали о своем. Наконец
Гопкинс, стараясь скрыть раздражение, спросил:
— Значит, телеграмма Керку?
Рузвельт посмотрел ему в глаза и усталым движением
поставил в углу листка свои инициалы. Заметив, что Гопкинс
достает новую бумагу, Рузвельт закрыл глаза.
— Нельзя ли отложить, Гарри?.. Завтра мы уезжаем
из Гайд-парка, и тогда я в вашем распоряжении.
Гопкинс молча собрал бумаги и, ступая на цыпочки, вы-
шел на дорожку. Дойдя до секретарской, он тотчас передал
телеграмму на аппарат, а сам прошел в кабинет президента.
Но еще прежде чем телеграфист начал передачу, дверь ком-
наты распахнулась и в ней показался высокий жилистый муж-
чина в черном кителе, с золотыми нашивками адмирала флота
на рукавах. С морщинистого, словно измятого лица адмирала,
•из-под собранных в маленькие, но высоко торчащие мохнатые
кустики бровей глядели колючие глаза ястреба. Губы неболь-
шого старушечьего рта были поджаты, высоко над ними гор-
бился короткий, хищно-крючковатый нос, скривленный вправо,
словно был сворочен на сторону в кулачном бою.
— Депешу президента! — бросил он с порога, протягивая
руку.
— Сейчас приступаю к передаче, сэр,— сказал телегра-
фист.
— Дайте сюда,— резко приказал адмирал.
Телеграфист послушно подал лист.
Некоторое время он выжидательно смотрел на дверь, за-
хлопнувшуюся за адмиралом, готовый при его появлении
вскочить и принять депешу к отправке. Но время шло, а дверь
оставалась затворенной, адмирал не приходил. Телеграфист
принялся за другую работу.
На дорожке, неподалеку от места, где лежал в шезлонге
президент, снова заскрипел песок. Гопкинс осторожно прибли-
зился к Рузвельту и, убедившись в том, что тот не спит, про-
тянул ему бумагу.
— Что такое? — с очевидной неохотою спросил Рузвельт.
— Леги внес маленькое изменение в вашу телеграмму,
Фрэнк.— Что-тд похожее на улыбку искривило бледное лицо
Гопкинса.— Совсем незначительное...
— В какую телеграмму, Гарри?
— Президенту Калинину.
682
— A-а...— неопределенно протянул Рузвельт.
— Сейчас я прочту вам это изменение.— С этими словами
Гопкинс развернул было лист, но президент отвел взгляд и
сделал усталое движение рукой. Вернее даже, это было сла-
бое движение одних только пальцев, и лишь такой человек,
как Гопкинс, привыкший с полуслова и с одного жеста уга-
дывать желания Рузвельта, мог понять, что тот не хочет слы-
шать слов, вписанных адмиралом.
— Не стоит,— негромко проговорил Рузвельт.— Если так
сделал Леги, значит это хорошо...
И Рузвельт опустил веки, чтобы не встретиться взглядом
со своим самым верным советником и самым близким чело-
веком, с тем, кого вся Америка, и не без оснований, считала
«вторым я» президента Штатов. Будучи великим мастером
притворства, Рузвельт все же не был уверен в том, что глаза
не выдадут его именно этому человеку. Это изменение вовсе
не было выдумкой Леги. Просто-напросто адмирал лучше пом-
нил то, что было заранее обусловлено и решено между ними,
а сам Рузвельт, диктуя депешу, пропустил эти несколько слов.
А может быть, он пропустил их намеренно?
Рузвельт мысленно усмехнулся: как знать! Может быть,
именно так... Разве не лучше, чтобы из Белого дома по всему
свету расползся слух о том, что он, самый либеральный и
самый миролюбивый из всех президентов, прошедших пред
глазами американцев за двести семь лет, продиктовал ясную
и целеустремленную депешу Калинину, а уж там, в его кан-
целярии, другие люди добавили к ней слова, вытравили зву-
чавшую в ней решимость удержать агрессора... Конечно,
именно так и должно быть: другие, другие, а не он сам,
должны сводить на нет попытки умиротворения Европы, если
уж такая политика неизбежна. Хотя, видит бог, ему очень хо-
телось бы избежать потрясений, с какими будет связана война.
Даже если она разгорится на той половине земного шара.
Кто знает, к чему все это может привести? Кто знает, че
кроется ли страшная правда в словах человека, владеющего
умами простых людей мира? Несколько лет тому назад
Сталин говорил о том, что нет никаких оснований предпола-
гать, что война может дать действительный выход. По его
мнению, она должна еще больше запутать положение... Что
же, весьма вероятно, что так оно и будет, и очень жаль, что
американские политики не хотят разобраться в этом. Впрочем,
не говорит ли уже опыт истории нескольких войн, что прав
именно он, Сталин, не развяжет ли и эта новая война все силы,
враждебные установившемуся порядку вещей? Не приведет
ли война к революции?.. Быть может, так оно и будет. Но,
как ни парадоксально, именно это соображение не дает права
683
им, американским политикам, отгораживаться от дел осталь-
ного мира. Только дураки могут воображать, будто им удастся
спрятаться от последствий войны и революции за гнилым за-
бором изоляционизма. Именно для того, чтобы избежать
краха, следует теперь же, не оттягивая дела ни на один день,
вмешаться, самым решительным образом вмешаться в евро-
пейские дела. Наступали новые времена. США были до сих
пор великой державой, теперь они могут стать мировой. Но
не теми путями, которые пробует Ванденгейм... Нет, он груб
и нетерпелив и, видит бог, может все испортить... Чересчур
откровенен, от глупости и жадности, и все хочет себе, себе...
Да, чорт возьми, нужно же в конце концов втолковать ослам
из Капитолия, в чем заключается подлинная американская по-
литика: отгородиться нужно не от дел мира, а от нежелатель-
ных последствий. А для этого необходимо вмешательство, самое
решительное вмешательство, но без последствий, без револю-
ций... Только миссурийские мулы могут этого не понимать!
Когда шаги Гопкинса затихли вдали, Рузвельт нагнулся и.
пошарив рукою под шезлонгом, нащупал книгу. Он открыл
ее наугад, перекинул несколько страниц. Края их были уже
достаточно потрепаны. Было видно, что книгу часто листают.
На полях виднелись пометки карандашами разного цвета —
первыми, какие попадались под руку.
Найдя интересовавшее его место, Рузвельт углубился
в чтение. Все в этой книге было ему знакомо донельзя, но он
ье уставал ее читать. Глаза его сузились, и на губах по-
явилась усмешка — тонкая, лукавая усмешка самого умного
президента Штатов со дня смерти Авраама Линкольна.
Солнечный луч, пробившийся сквозь листву деревьев,
зажег алым светом потрепанный красный коленкор переплета.
Когда-то, видимо, золотые, полустертые буквы заглавия по-
зволяли с трудом прочесть: «Мехен. Влияние морской силы
на историю».
Телеграфист прикасался к клавишам, внутри телетайпа
раздавался легкий стук, совершалось какое-то невидимое дви-
жение. Все было, как нужно, как рассчитано конструкторами
и строителями аппарата, привычно для телеграфиста. Ему
в голову не приходило анализировать сложный процесс, про-
исходивший в аппарате, в проводах, соединявших Гайд-парк
с Вашингтоном. Телеграфиста не интересовало то, что проис-
ходит в этот момент в телеграфной комнате Белого дома, та-
кой же, как эта, только гораздо больше, не с одним, а
со многими телеграфистами. Они тоже прикасались к клавишам
аппаратов, связывавших резиденцию президента с государ-
ственным департаментом и с главным телеграфом в Нью-
684
Йорке, откуда в воду океана уходила толстая свинцовая
кишка трансатлантического кабеля. Единственно, что зани-
мало телеграфиста,— стопка депеш, лежавших перед ним.
Эта стопка, казалось ему, убывала слишком медленно, мед-
леннее, чем следует для того, чтобы ему не нужно было за-
держиваться, когда закончится его дежурство. Сегодня это
было бы чертовски некстати — у телеграфиста были свои дела.
Ему казалось, что его личная жизнь не имела ничего общего
с тою, что протекала в этом доме Гайд-парка.
Следя взглядом за строками лежавшей перед ним депеши,
телеграфист машинально, не вдумываясь в передаваемые
слова, трогал клавиши телетайпа.
Внезапно, прямо напротив него над дверью кабинета
вспыхнула лампочка. Телеграфист выключил аппарат и под-
бежал к двери, но она уже отворилась и вошел адмирал.
Телеграфист напряженно вглядывался в его лицо, пока
адмирал еще раз внимательно перечитывал депешу, прежде
чем протянуть ее телеграфисту с лаконическим:
— На аппарат.
— Да, сэр.
Кажется, адмирал еще что-то хотел сказать, но из-за не-
плотно притворенной двери кабинета послышался голос Гоп-
кинса:
— Хэлло, Уильям!
— Иду...
Адмирал скрылся за дверью.
Телеграфист положил перед собою лист новой депеши, и
его пальцы заходили по клавишам.
Размышляя о том, что теперь-то ему уж непременно
придется задержаться на добрых четверть часа сверх вре-
мени, положенного дежурством, телеграфист, не вдумываясь
в смысл, передавал слово за словом приписку, сделанную по-
черком Леги, к депеше, написанной Гопкинсом:
«Высказывая вышеизложенную мысль, правительство Со-
единенных Штатов отнюдь не формулирует тем самым своего
мнения по существу возникшего спора».
15
Раньше, чем слова, отстуканные телеграфом в Гайд-парке,
пройдя через государственный департамент в Вашингтоне,
отредактированные и окончательно приглаженные, достигли
Москвы и были прочтены поверенным в делах Соединенных
Штатов Керком, они, зашифрованные личным кодом адмирала
Леги, настигли Ванденгейма в пути из Парижа в Берлин.
685
Джон лежал на диване в заказном салоне, прицепленном
к экспрессу Париж — Берлин, и, покряхтывая от удоволь-
ствия, просматривал веселенький парижский журнальчик,
когда секретарь положил перед ним расшифрованный текст.
Джон нехотя оторвался от картинок и небрежно пробежал
депешу. Но тут же, забыв о журнале, он вторично внима-
тельно, слово за словом, перечитал ее.
— Где мы? — бросил он через плечо секретарю.
Тот топтался в нерешительности: патрон был трезв — как
же он мог забыть, что находится в вагоне экспресса, мчащего
его в Берлин?
— Сколько мы отъехали?—рявкнул, выходя из себя,
Джон.
Секретарь поднял телефонную трубку и через минуту
назвал маленькую станцию, находившуюся на незначительном
расстоянии от Парижа.
— Шляпу и трость!
— Поезд тут не останавливается, сэр.
— Шляпу и трость!
Джон подошел к стенке вагона и потянул ручку тормоза.
Поезд еще скрипел тормозами и на полу вагон-ресторана
гремели слетевшие со столов тарелки, а с антенны поездной
радиорубки уже несся приказ приготовить в Бурже скоростной
самолет, чтобы доставить в Берлин никому не известного
мистера Горация Ренкина.
К вечеру того же дня Ванденгейм пересел в Берлине
в ожидавший его автомобиль Геринга и помчался в замок
Роминтен, куда этот «никому не известный американец» был
приглашен «Наци номер два» для охоты на коз.
Джон, воображавший, что охота является лишь тради-
ционной формулой Геринга для тайных переговоров, был ис-
кренне удивлен, увидев генерал-фельдмаршала в зеленой кур-
точке, с животом, стянутым широчайшим кожаным поясом,
на котором болтался охотничий нож. Голые колени с жиро-
выми натеками виднелись между шерстяными чулками и ко-
роткими панталончиками. Все еще не принимая этого маскара-
да всерьез, Джон с неохотою взял предложенное ему ружье и
уселся в маленький автомобиль, все заднее сиденье которого бы-
ло занято тушею хозяина. Но когда он увидел, что среди скал,
где остановился автомобиль, их ожидает несколько егерей
с запасом ружей разных калибров, американец не выдержал:
— Не можем ли мы обойтись без этих молодцов?
Наступила очередь Геринга удивляться. Он не представлял
себе, что может найтись смертный, который, попав в Ромин-
тен, не пожелает полюбоваться редким зрелищем его просла-
вленной охоты. Это было то, в чем он рассчитывал перещего-
686
лять Джона Третьего. Он-то мог себе сделать золотую ванну
Ванденгейма, а пусть-ка тот устроит себе второй Роминтен!..
Удобно устроившись на краю высокой скалы, Геринг с не-
охотою отпустил егерей. Коллекцию ружей он сложил около*
себя, выбирая всякий раз другое, в зависимости от расстоя-
ния, на каком появлялась выгоняемая егерями коза.
Все это мало занимало Джона, и он проклинал в душе
спектакль, мешавший овладеть вниманием хозяина. В конце
концов он решил не стесняться и раздраженно проворчал:
— Может быть, мы сначала поговорим, а потом вы будете
тут стрелять хоть до страшного суда.
Дерзость потрясла Геринга настолько, что он пропустил
очередную козу и остолбенел, молча глядя на американца.
Тот даже заерзал на своем месте, опасаясь, не хватит ли этого*
борова удар, прежде чем он успеет от него чего-либо до-
биться. Это было бы ужасно: во всей гитлеровской шайке
Геринг был самым подходящим субъектом для сделки, кото-
рую хотел заключить Джон. Ему нужен был человек, способ-
ный сломить колебания Гитлера, который, несмотря на все
англо-французские поощрения, уже готов был итти на попят-
ный в чешском деле и который может еще больше испугаться,,
узнав об американо-советском демарше. Чтобы покончить
с колебаниями самого Геринга, Ванденгейм привез ему в по-
дарок огромный портфель, набитый шкодовскими акциями, и,
кроме того, собирался гарантировать «ИГФИ», пайщиком
которой состоял Геринг, овладение всей химической промыш-
ленностью Чехии, прежде чем англичане и французы успеют
сообразить, что произошло.
Джон без стеснения выложил все это так, как если бы
перед ним был *не крупнейший вельможа империи, а обыкно-
венный биржевой жук.
Решительность и прямота натиска заставили Геринга за-
быть все свои чины, и он принялся торговаться без всяких
церемоний.
Через час все было закончено. Ванденгейм поднялся уве-
ренный в том, что ненасытный толстяк не даст теперь оста-
новиться немецкой военной колеснице, даже если бы Гитлер
распластался перед нею собственною персоной. «Наци номер
два», не сморгнув, задавит «Наци номер один»! Со своей сто-
роны, Ванденгейм заверил Геринга, что нет на свете таких
сил, которые заставили бы британское и французское прави-
тельства ослушаться его, Ванденгейма, директив. Больше
того: прощаясь с хозяином, Джон фамильярно похлопал его
по коленке. ...
-fl Йроделдй^как.следует этот первый шаг, и не больше
чем /через пол^^^в^Чехи-ябудет у вас в кармане.
J- - 687 "
— У меня или у вас?—с усмешкой спросил Геринг.
Чтобы ничего не отвечать, Джон громко рассмеялся. Он
.допускал, что этот толстопузый хитрец знает о его прямой
заинтересованности и в Стальном тресте, и в «ИГФИ», и
во всех других могущественных немецких объединениях,
стремившихся ворваться в Чехословакию, но у него не было
желания подтверждать это самому.
— Можете держать с Рузвельтом пари на миллион дол-
ларов: раньше, чем закончится осенний листопад, Судеты
‘будут нашими,— сказал Геринг.
— Вашими или моими? — спросил Джон.
Геринг раскатисто заржал и несколько раз тряхнул крас-
ную ладонь Ванденгейма. .
16
Стоя у окна своего кабинета, генерал Леганье задумчиво
-следил за движением пешеходов и автомобилей на пере-
крестке. Волны пешеходов сливались и снова растекались; ве-
реницы автомобилей перемешивались, подобно струям разно-
цветных жидкостей. И все это было обрамлено пылающей
осенней листвой каштанов.
Но генерал сейчас не думал ни о прохожих, ни о маши-
нах, словно это были пылинки, суетящиеся в солнечном луче
и не мешающие ему смотреть на что-то, видимое за ними ему
одному. В его памяти одна за другою проходили прежние
встречи с нынешним генерал-инспектором армии Гамеленом.
Первая относилась к давним временам, когда один из них
был полковником, а другой всего лишь капитаном. С тех пор,
продвигаясь по службе, Гамелен не забывал своего растороп-
ного начальника дивизионной разведки, и вот Леганье очу-
тился там, где стоит сейчас,— на посту начальника Второго
бюро. У него не было никаких оснований опасаться последо-
вавшего сегодня приглашения высокого начальника. Их отно-
шения давно приобрели характер, который французские гене-
ралы любят с декоративной скромностью именовать «друж-
бой старых солдат». Со стороны Гамелена эта дружба носила
форму немножко менторского, но благожелательного покрови-
тельства.
Все это было так. И тем не менее на душе Леганье не
все было спокойно. Он знал за собою достаточно много
грешков, которые генерал-инспектору могли, пожалуй, пока-
заться настоящими грехами, выходящими за пределы допу-
стимой гибкости, которую должен проявлять разведчик. Оба
они принадлежали, разумеется, к тому лагерю, который про-
поведовал твердый порядок в стране и армии; оба придержи-
688
вались мнения об опасности тесных отношений с Советским
Союзом и его армией, могущих завести дальше, нежели это
необходимо для маневрирования в сложной политической об-
становке внутри и вне Франции. Оба они одинаково призна-
вали формулу «лучше с Гитлером против Народного фронта,
чем с Народным фронтом против Гитлера». Оба хотели одного:
чтобы при любых обстоятельствах, хотя бы на короткое время,
была исключена возможность комбинации «Гитлер против
Гамелена». Но много лет барахтавшийся в грязном болоте
секретной службы Леганье знал, что его бывший дивизионный
превратился в кабинетного стратега, воображающего, будто
сведения о противнике, которые кладутся ему на стол в виде
чистенькой сводки, доставляются ангелами небесными, не же-
лающими ни есть, ни пить, ни строить виллы. Да, чорт побери,
Гамелен может не понять, что вилла, недавно купленная Ле-
ганье в окрестностях Севра,— всего десятая доля того, что
стяжал бы на его месте другой!
Леганье взглянул на часы и через несколько минут сидел
за рулем своего «рено» и лавировал в потоке машин, а через
час входил в штаб-квартиру Гамелена в Венсенне.
Начальник Второго бюро сразу определил, что шеф сохра-
нил прежнюю привычку не смотреть на собеседника. На-
градив гостя приветливой улыбкой, когда здоровался, Гамелен
тотчас отвел взгляд и стал слушать внимательно, сосредото-
ченно, как умел, пожалуй, слушать он один. Это дало Ле-
ганье возможность рассмотреть его и найти, что он отлично
сохранился: почти нет морщин, в светлых, рыжеватых воло-
сах незаметно седины; такие же, как прежде, небольшие,
тщательно подстриженные светлые усики, все те же светлые
внимательные глаза, готовые ежесекундно насторожиться, но
остающиеся спокойными и избегающие взгляда собеседника.
Реплики генерал подавал лаконические, негромкие, такие же
точные и аккуратные, как и все в нем — от пробора до
складки на брюках.
Когда Леганье закончил свой обстоятельный доклад, в ком-
нате несколько мгновений царила такая полная тишина, что
отвыкшему от нее в парижском шуме Леганье она показалась
многозначительной. Ему чудилось, что именно сейчас, после
этой длинной паузы, Гамелен заговорит о главном. Поэтому
он был приятно разочарован, когда Гамелен произнес своим
неизменно ровным голосом:
— Что вы скажете о ситуации в целом, мой друг?
И в ответ на довольно общие фразы начальника Второго
бюро добавил:
— Меня занимает вопрос о том, что сказали бы французы,
если бы мы без особых околичностей отвергли предложение
44. Поджигатели.
689
русских о переговорах наших генеральных штабов на случай
осложнений в Чехии.
— Французы?.. Они вышли бы на улицу,— уверенно про-
говорил Леганье.— Это удивительно, мой генерал, но, ока-
зывается, французы еще помнят, как в семидесятом году,
когда все друзья Франции показали ей спину, чешская депу-
тация в венском парламенте протестовала против присоеди-
нения Эльзаса и Лотарингии к Германии.
— Значит, по-вашему, нужно продолжать «делать вид»?
— Безусловно, мой генерал.
—. Ваше мнение совпадает с тем, что я слышал на днях
от одного писателя.— Леганье насторожился, но генерал так
и не назвал имени.— Он убежден, что кипучая деятельность,
которую развили немцы, внушает опасения. Многим начинает
казаться, будто речь идет вовс.е не об одной Чехословакии.
— Это и я могу подтвердить, мой генерал.
— Вы согласны со мною, Леганье, что если мы во-время
и с надлежащей тщательностью приведем в движение нашу
военную машину, то можем выйти победителями из схватки
с Германией?
— Вполне, мой генерал.
— Но вам ясно и то, что если мы дадим Германии уси-
литься за счет Чехословакии, Польши и Прибалтики, а сами
лишимся союзников в Южной и Восточной Европе, наши
карты можно считать битыми?
Леганье не знал, какого ответа ждет генерал, и потому
предпочел смолчать. Гамелен заговорил снова, с очевидною
неохотой:
— А можете ли вы мне гарантировать, что никто ни в ка-
бинете министров, ни в кругах, стоящих за ним, не строит
такого рода планов?
— Это было бы ужасно!
— Не можете ли дать мне более конкретный ответ?
— Мне просто не верится, мой генерал!
Первый раз за всю беседу светлые глаза Гамелена остано-
вились на лице собеседника. Этот взгляд был коротким, но
никто не назвал бы его теперь ни добрым, ни невнимательным.
Голос генерал-инспектора прозвучал необычно твердо,
когда он спросил:
— В ком из министров я наживу врага, если на прямой
вопрос правительства, можем ли мы выступить, отвечу «да»?
Леганье сделал вид, будто не понял Гамелена, и тот по-
яснил:
— Если я скажу: мы можем выступить и победить.
Леганье стало очевидно, что Гамелен знает больше, чем
следовало. Нужно было не попасть впросак: не показаться
690
нерадивым дураком, но и не сказать лишнего. После корот-
кого раздумья он проговорил тоном, которому стремился при-
дать интонацию неуверенности:
— Если бы в состав кабинета входил Фланден...
Гамелен перегнулся через ручку кресла и снова посмотрел
ему в глаза:
— А поскольку его там нет?
— Может быть... Боннэ? — промямлил Леганье.
Гамелен откинулся в кресле, и его взгляд ушел в сторону.
— Вот мы и поняли друг друга, мой дорогой Леганье.
Леганье, испугавшись, что совершил ошибку, сказав про
Боннэ, поспешно добавил:
— Хотя должен доложить, что в довольно узком кругу,
где ему не было нужды скрывать свои мысли, Боннэ в связи
е вопросом о Суэце решительно заявил, что ни дюйма фран-
цузской территории не будет уступлено ни при каких обстоя-
тельствах.
— Это хуже, чем если бы он прямо заявил, что готов не
только Гитлеру, но и Муссолини отдать все, что тем нравится.
Из-за того, что он держит и Чехословакию в уверенности, буд-
то мы безусловно исполним свои договорные обязательства,
Бенеш может пойти на какой-нибудь неверный шаг и... дом
загорится с двух концов.
— Не думаю, мой генерал, чтобы Бенеш еще сохранил
какие-нибудь иллюзии.
— Он предпочитает итти с русскими против немцев, чем
отдать эти Судеты,— брезгливо проговорил Гамелен.
— Даже если мы совсем отступимся?
— Появление русских по эту сторону Карпат сейчас же
вызвало бы крестовый поход против них всей Европы, а зна-
чит...
— И против нас?
— Увы!.. Все это очень грустно, дорогой Леганье, очень
грустно.— Гамелен в задумчивости побарабанил ногтями по
мрамору пресспапье, которое перед тем внимательно рас-
сматривал.— Ужасно, но, повидимому, это так: мы должны
пожертвовать своею южной линией Мажино в Судетах, чтобы
спасти Европу от вступления Красной Армии. Тут больше
ничего не придумаешь.— Он взмахнул прессом, как бы предо-
стерегая Леганье от реплики.— Насчет Боннэ, мой друг...
На днях, на заседании кабинета, он так исказил мою доклад-
ную записку о готовности вооруженных сил, что создалось
впечатление, как раз обратное тому, которого я хотел достичь.
Вместо того, чтобы убедиться в нашей готовности драться и
победить, министры остались при мнении, что мы обречены
на поражение.
44*
691
— Если угодно, мой генерал, мы можем доставить мате-
риал, который позволит вам опровергнуть слова Боннэ.
— Что вы, что вы, Леганье! Как можно! Такое опровер-
жение станет известно англичанам, и у Чемберлена создастся
^впечатление, будто мы намерены действовать одни. Мы с вами
ие должны вмешиваться в дела дипломатов. К тому же, мой
друг, какие бы опровержения вы мне ни доставляли, я уже ни
за что не решусь в присутствии Боннэ сделать ни одного от-
кровенного доклада.
— Не слишком ли далеко идут ваши подозрения, мой
генерал?
— Какое там далеко! — с неожиданной резкостью про-
говорил Гамелен.— Вы знаете, что мне сказал премьер?
«Я не поручусь за то, что любой ваш доклад, сделанный в при-
сутствии Боннэ, не станет на другой же день известен
немцам». Вы, Леганье, должны были бы знать это раньше
премьера.
— Принимаю ваш упрек, мой генерал,— делая огорченное
лицо, смиренно проговорил Леганье.
Тон генерала стал снова мягким, как всегда:
— Не принимайте мои слова близко к сердцу. Все, что
меня сегодня интересует насчет Боннэ,— его спекуляции на
фондовой бирже.
— Простите, мой генерал?..
— Да, да, вы не ослышались: его биржевая игра, успех'
которой зависит от наших уступок Гитлеру,— вот и все.
С этими словами Гамелен стукнул прессом по столу и под-
нялся в знак того, что прием окончен.
На следующее же утро, как только закончилось совещание
начальников отделов, Леганье приказал майору Анри задер-
жаться и изложил ему деликатное поручение: офицер при-
командировывался к министру иностранных дел с задачей
информировать бюро о каждом слове господина Боннэ:
— Но предлог, мой генерал? Как смогу я проникнуть
в штат господина Боннэ?
— Ему нужен секретарь. Я обещал прислать человека.
Леганье не стал добавлять, что при этом он предупредил
Боннэ о том, что посылаемый им человек является офицером
секретной службы и что донесения этого офицера он, Леганье,
должен будет докладывать Гамелену.
— Генерал-инспектор особенно интересуется вашими сдел-
ками на фондовой бирже,— сказал тогда Леганье Боннэ.
— Ах, старый «молчальник»! — со смехом воскликнул
министр и почесал карандашом кончик длинного носа.—
692
Теперь я понимаю, кому обязан последней потерей на пакете
«Чешских анилиновых». Старый хитрец! Ну, подожди же!
В присутствии нового секретаря патриотические фразы
лились из большого рта Боннэ нескончаемым потоком. При
этом министр был уверен, что каждое его слово делается
достоянием Второго бюро. Он не подозревал, что большая
часть его’усилий пропадает напрасно: донесения Анри Второ-
му бюро были кратки и бессодержательны. Исчерпывающие
же доклады обо всем, что Анри слышал от чиновников Бон-
нэ — а слышал он от них такое, что господин министр вовсе
не был намерен предавать гласности,— Анри каждое утро
перед отправлением на службу отдавал человеку, приносив-
шему ему завтрак из ресторанчика, который был одним
из многочисленных пунктов связи разведывательной сети,
раскинутой по Парижу Абетцем.
17
Отлет Бена в Лондон освобождал Роу от каких бы то ни
было забот. Самому Роу необходимо было задержаться
в Оберзальцберге. Секретная депеша шефа, полученная через
редакцию «Телеграфа», требовала сведений о предстоящих
встречах Гитлера с венграми и поляками. Поляки не беспо-
коили Роу: связи в польском посольстве в Берлине у него
обширные и прочные. Он был уверен, что в случае надобности
мог бы за невысокую цену завербовать и самого посла
Липского, которому не было большого смысла разыгрывать
невинность в ведомстве министра, заведомо состоявшего
на службе если не в трех разведках сразу, то уж в двух-то
наверняка — немецкой и французской.
Хуже обстояло дело с венграми. В их государстве англи-
чане не считали нужным держать обширную сеть секретной
службы. Но Роу надеялся, что три дня, оставшиеся до сви-
дания Гитлера с Хорти,— срок достаточный, чтобы можно
было сварить кашу с таким темпераментным народом, как
мадьяры. Так оно и случилось. Через три дня перед Роу уже
лежали два плоских футлярчика, похожих на изящно перепле-
тенные записные книжки. Каждый футляр содержал миниа-
тюрный звукозаписывающий аппарат. Благодаря хорошо
оплаченной любезности поляка и венгра аппараты эти, нахо-
дясь в их карманах, записали каждое слово, произнесенное
во время свидания Гитлера с главою фашистской Венгрии
Хорти и с польским послом Липским.
Роу не рисковал возить такие вещи на немецких самоле-
тах, поэтому английский летчик ждал его на мюнхенском
аэродроме.
693
Бен, сидевший у Галифакса как раз в то время, когда при-
несли этот материал, просмотрел его без особого интереса, но,
едучи домой, подумал, что прочитанное может пригодиться
на завтрашнем обеде у Маргрет. Для общества, которое у нее
соберется, такого • рода сообщение — сущий клад. Не говоря
об Уэллсе — может быть, даже для толстяка Черчилля это
явится новостью!
Когда Бен рассказал Маргрет о «гвозде», припасенном
на завтра, она со свойственной ей экспансивностью даже по-
трепала его за ухо.
— Уверяю вас, дорогой, если я приложу некоторые усилия,
из вас получится ничуть не худший министр, чем свиновод.
— Умоляю, дорогая, не раньше, чем окончится вся эта
кутерьма с Чехословакией.
— Вы думаете, тогда наступит рай?
— Премьер уверяет: на полстолетие по крайней мере...
— Перестаньте болтать чепуху! — неожиданно раздался
над головою Бена пронзительный, скрипучий голос, заставив-
ший его вздрогнуть и испуганно оглянуться. •
Маргрет расхохоталась.
— Разве не прелесть? Меня уверяли, что ему триста лет.
Бен скептически оглядел попугая.
— За триста лет можно было научиться чему-нибудь бо-
лее умному.
— Я прикажу незаметно внести его перед десертом, когда
всем будут угрожать снотворные сентенции Уэллса.
— Старик действительно становится скучноват.
Супруги не виделись до следующего вечера, так как Бен
уехал в Грейт-Корт посмотреть на свиней и вернулся только
к обеду. Обычно он равнодушно относился к обедам Маргрет,
иногда даже досадовал на то, что приходится тратить усилия
на поддержание разговоров, которые его мало занимали. Слу-
чаи, когда удавалось поговорить о свиньях, он мог перечислить
по пальцам, а политика, искусство, жизнь общества — ото
всего этого его только клонило ко сну.
Сегодня совсем иное дело. У него есть новость, которая
заставит позеленеть от зависти даже милейшего Черчилля,
всю жизнь подтрунивавшего над его неповоротливостью.
Бен с трудом сдерживал нетерпение, когда отворялась
дверь и дворецкий докладывал о приходе нового гостя. Краем
уха слушал он рассказ Уэллса, недавно вернувшегося с юга
Европы, и с беспокойством косился на Маргрет, способную
сесть за стол и без .Черчилля. Багровая громада Ванденгейма,
которого Маргрет демонстративно называла «дядей Джо-
ном»— он был троюродным братом ее матери,— давно запол-
нила добрую половину диванчика у камина, и его громкий
694z
голос покрывал сдержанные реплики министра государствен-
ных имуществ Горация Нельсона.
Наконец, едва дворецкий успел скороговоркой произнести:
«Мистер Уинстон Черчилль», толстяк стремительно влетел
в комнату, сверкая розовым глянцем широкого лица, широки-
ми лацканами смокинга, широкими шелковыми лампасами
брюк, лаком ботинок. Все в нем блестело и лоснилось от са-
модовольства и уверенности в себе. Сильно выдвинутая впе-
ред челюсть, маленькие глазки, свирепо блестевшие из-под
сдвинутых бровей, немного наклоненная голова — все прида-
вало ему сходство со старым бульдогом. Нехватало только
обнаженных клыков и свирепого рычания. Впрючем, оно не за-
медлило послышаться, едва Черчилль увидел поднявшегося
ему навстречу хозяина:
— Об успехе вашей миссии говорит весь Лондон!
Неожиданный комплимент заставил Бена растеряться. Он
поспешно искал в нем скрытый смысл, так как не мог допу-
стить, что Черчилль способен сказать что-либо действительно
приятное.
Бен обратил на оскалившегося в улыбке бульдога расте-
рянно-умоляющий взгляд, но после короткой паузы по-
следовало новое рычание, такое громкое, что его услыша-
ли все:
— Говорят, ваше дипломатическое приобретение в Чехии
весьма удачно: от его скрещивания с йоркширами можно
ждать отличных результатов.
И, не обращая внимания на оторопевшего Бена, еще
больше выпятив челюсть, Черчилль устремился к Маргрет.
Обед начался в напряженном ожидании следующего бро-
ска бульдога. Но он пережевывал пищу, старательно двигая
массивной челюстью, хмурился и молчал. Бену стало невмо-
готу удерживать просившуюся наружу сенсацию. При первом
удобном случае, как только речь зашла о политическом поло-
жении в Европе, он сказал:
— На днях Гитлер пригласил польского посла для секрет-
ного разговора.
По тому, как на миг перестала двигаться челюсть Черчилля,
а маленькие глазки метнулись в его сторону, Бен понял, что
попал в точку: бульдог еще не имел этих сведений. Бен заго-
ворил смело:
— Полякам очень хочется, чтобы война между Германией
и Чехословакией произошла, потому что они рассчитывают
стащить кость во время драки.
— Из-за этого желать европейской войны? — возмущенно
проговорил Уэллс.— Да ведь это значит утратить остатки
морали!
695
— Насколько я понимаю, речь идет не о героях вашего
социального романа, а о Гитлере и Беке,— насмешливо про-
ворчал Черчилль в топорщившуюся у его подбородка накрах-
маленную салфетку, но так, что могли слышать все.
Приняв это за неожиданную поддержку, Бен еще более
оживился:
— Канцлер подчеркнул, что если Польша сама откроет
военные действия из-за Тешина, Третий рейх ее тотчас под-
держит.
— Боннэ скорее умрет со страха, чем позволит полякам
предпринять что-либо подобное,— заметил Нельсон.
При этих словах Ванденгейм нагнулся над столом так, что
его салфетка окунулась в соус. Он хотел видеть говорившего.
Там, где дело шло о Боннэ, он был кровно заинтересован.
Дело Боннэ поддержать в поляках задор, а не мешать им.
Свои страхи он может спрятать в карман! За это Джон пла-
тил наличными!
Не обращая внимания на спрашивавшую его о чем-то Мар-
грет, Джон тут же сделал заметку на манжете: «Телегр.
Долл. Б». Это значило, что следует, не откладывая, послать
телеграмму Долласу с требованием прочистить мозги фран-
цузскому министру.
Бен поспешил продолжить свое сообщение:
— Гитлер решительно заявил Липскому, что если Чембер-
лен не заставит чехов удовлетворить его, Гитлера, требова-
ний, то он не остановится и перед вооруженным нападением
на Чехословакию.
— А если мы их удовлетворим? — спросил Нельсон.
— Похоже на то, что именно этого он и не хочет.
— Следует ли это рассматривать как желание этого вар-
вара зажечь европейскую войну во что бы то ни стало? —
спросил Уэллс.
— Война позволила бы ему коренным образом решить
вопрос о Юго-Восточной Европе, которая стоит на его пути на
восток,— словно это было его собственное мнение, заявил Бен.
— Вполне разумное желание,— сказал Нельсон.— Нельзя
же, в конце концов, не понимать, что Германия не успокоится
до тех пор, пока не получит своего.
— Если мы не даем Гитлеру колоний, то нельзя ему отка-
зывать в расширении за счет Европы,— вставила Маргрет.—
Это нам ничего не стоит и ничем не угрожает.
— Речь идет кое о чем большем, нежели простой захват
куска земли,— глубокомысленно заявил Бен.— Прибалтика,
Польша, Чехия, Венгрия, Румыния — это барьер, который
Гитлер хочет водрузить между Европой и большевиками.
— А раз так, у кого поднимется рука мешать ему? —
696
послышался громкий голос Ванденгейма, и он обвел сидящих
за столом налитыми кровью глазами.
Все головы повернулись к нему.
— При всем том, что я никогда не вкладываю в Европу
ни одного цента, который не приносит сто процентов дохода,
я не пожалел бы ничего на цемент для надежного барьера
против русских,— сказал Джон.
— Вы хорошо знаете Советскую Россию? — негромко спро-
сил Уэллс, и все же при этом вопросе за столом наступила
тишина.
— Да,— безапелляционно заявил Джон.
— Вы бывали там?
— И не собираюсь.
— На месте американцев я попытался бы спасти мир,
прокламируя идеи Сталина, а не загораживаясь от них.
— На месте американцев?! — крикнул Ванденгейм.— По-
чему англичане не попробуют привить коммунистическую
бациллу самим себе?
Уэллс покачал головой и отодвинул тарелку.
— Потому, что мы не можем себе представить никакой
другой системы, кроме той, которую в течение семисот лет
создавали своими руками на этом острове. Мы слишком ста-
ры для новых идей. В этом наша беда.
— Наше счастье! — сердито бросил Черчилль.
Уэллс взглянул на него с сожалением.
— Из-за этого заблуждения мы и погибнем. А Америка
молода, она...
Джон прервал его на полуслове:
— Ну, что касается нас, то мы не собираемся погибать и
не нуждаемся ни в каких прививках.
— Вы так уверены? — насмешливо спросил писатель.
— Америку оставьте в покое,— отрезал Джон.
Уэллс снова покачал головой.
— Вам не избежать общей участи.
Ванденгейм выдернул из-за жилета салфетку и, комкая ее,
сказал еще громче, почти крикнул:
— Так беритесь же за дело, или придем мы!
— Беремся, и притом довольно крепко,— сказал Бен, тоже
повысив на этот раз голос так, чтобы на него не могли не об-
ратить внимания.— Линия правительства ясна: миром долж-
на управлять твердая рука. Сэр Гораций лучше меня изло-
жит вам нашу точку зрения.
Все повернулись к Нельсону. Было достаточно широко
известно, что он является ближайшим советником Чемберлена
и что в действительности многое иэ того, что большинство
считало идеями премьера, было подсказано ему именно Гора-
697
цием Нельсоном. Но так же хорошо была известна и молча-
ливость этого истинного кормчего британского кабинета.
Не оставляя вилки и продолжая маленькими кусочками
класть себе в рот лососину, Нельсон негромко и как бы с не-
охотою неторопливо проговорил:
— Мистер Уэллс прав в одном: если не будет наведен
порядок, мир быстро придет к своему концу. Война и хаос, пол-
ное опустошение земель и обнищание народов ждет Европу,
если мы немедленно не возьмемся за ее оздоровление...
— Это непосильно для одной нации, хотя бы такой вели-
кой, как наша,—сказал Бен.
— Вы правы,— меланхолически согласился Нельсон.—
Особенно учитывая ужасающую раздробленность Европы
на десятки мелких государств-карликов.
— Это ужасно,— живо откликнулся Бен.— На вопросах
свиноводства можно ярко показать, что...
Но Маргрет без стеснения прервала его:
— Бен, здесь никто, кроме вас, в этом не разбирается!
Бен обиженно замолчал.
— Сэр Гораций, — пригласила Маргрет,— вы говорили
о государствах-карликах...
— О карликах, которые вносят только беспорядок во вся-
кую попытку упорядочить дело. Всякие там Чехии, Румынии и
тому подобные рассадники беспорядка, вообразившие, будто
вопрос о фикции, которую они называют национальным сувере-
нитетом, должен нас беспокоить больше, чем забота о рынках.
— Проблема рынков действительно очень осложнилась
с тех пор, как Россия объявила монополию внешней тор-
говли, £ в Китай все глубже проникают японцы,— глубоко-
мысленно заметил Бен.
— Слишком глубоко лезть мы им не позволим,— возразил
Джон.
— Если вопросы России и Китая как наших рынков не
будут разрешены в течение ближайшего десятилетия, мы за-
дохнемся,— сказал Бен.
— Нас спасут колонии,— сказала Маргрет.— У нас их
теперь больше, чем когда-либо.
Челюсть бульдога выпятилась так, что обнаружила ряд
зубов. Это были, правда, не желтые клыки, а белые, как снег,
фарфоровые изделия дантиста, но выражение лица Черчилля
стало все же крайне угрожающим.
— Мне не нужны даже три четверти мира, пока суще-
ствует Россия! — прорычал он.
— Тем скорее вы должны признать правоту правительства,
стремящегося в первую голову покончить именно с ней,—1
ехидно вставил Нельсон.
698
Черчилль фыркнул так, что взлетел конец заправленной
за его воротник салфетки. Складка на его затылке налилась
кровью.
— Мистер Чемберлен еще в колледже страдал недостатком
логики. Чтобы уничтожить Красную Армию, ее следовало
бы именно сейчас стравить с немцами.
— Не смеем не отдавать должного вашему опыту в деле
борьбы с Красной Армией, но мы вынуждены считаться и
с тем, что немцы не готовы,— вкрадчиво ответил Нельсон.—
Русские снова могли бы выйти победителями.
— Вашим делом было бы не допустить нашего вторично-
го провала.
— Ваш личный опыт должен вам подсказывать, что* тут
опять можно просчитаться,— с еще большим ехидством ска-
зал Нельсон.
Черчилль прорычал что-то грозное, но неразборчивое.
Нельсон же невозмутимо продолжал:
— А какова была бы реакция всего мира, если бы русские
оказались спасителями Европы? Можно себе представить, как
бурно расцвели бы в ней коммунистические идеи!
— В Англии этого никогда не могло бы случиться,— про-
ворчал Черчилль.— Да и вообще вы неверно представляете
себе картину. Россия могла бы прийти к победе только
в состоянии полной обескровленности, экономической разрухи
и политического развала. В таком виде она не была бы
страшна никому.— Он энергично ткнул в воздух вилкой.— Ни
она, ни ее идеи!
— Годы не умерили вашего оптимизма,— усмехнулся
Нельсон.
Черчилль в бешенстве оттолкнул тарелку.
— Чтобы бросить Германию на Россию, нужно оставить
кое-какие приманки про запас, а вы, кажется, решили выдать
Германии все авансом. Это ошибка.
— Иначе Гитлер бросится на нас прежде, чем мы заста-
вим его повернуть на восток.
— Если речь идет о том, чтобы успокоить Германию,—
с тревогой проговорил Уэллс,— то я предпочел бы отдать ей
всю Чехословакию, нежели кусочек Британской империи.—
Он обвел всех взглядом выцветших усталых глаз.— Тем
более, что все это имеет очень временное значение. Мир идет
к концу. И не все ли равно, как он к нему придет.
— Так шли к упадку великие цивилизации Азии и на их
месте появлялись колонии Европы,— громогласно произнес
Джон Третий.— Так идет к своему упадку Европа, чтобы
стать колонией Америки.
Дворецкий наклонился к уху Бена. Бен поднялся:
699
— Прошу прощения джентльмены: премьер у телефона,
В течение нескольких минут, что отсутствовал хозяин,
в столовой царило настороженное молчание. Было слышно
только позвякиванье сменяемой лакеями посуды. Когда Бен
наконец вошел, все взглянули на него с нескрываемым любо-
пытством. Он остановился в дверях, интригующе оглядывая
гостей.
— Послу его величества в Праге предложено предъявить
Бенешу условия капитуляции Чехословакии.
Пальцы Уэллса, барабанившие • по столу, на мгновение
замерли, потом он испуганно поднес руку к губам.
А Бен, сделав рассчитанную на эффект паузу, сказал:
— Ньютон сделает свой демарш вместе с французским
послом. Они заявят Бенешу, что если он не примет англо-
французских условий, то весь мир признает его виновником
неизбежной войны.
— Неизбежной войны...— едва слышно прошептал пи-
сатель.
— Послы скажут президенту, что если чехи объединятся
с русскими, то война примет характер крестового похода про-
тив большевиков.
Уэллс поднял руку к глазам.
— Закат Европы начинается...
— Правительства Англии и Франции не смогут остаться
в стороне от такого похода,— закончил Бен.— Они должны
будут выступить.
— На чьей стороне?! — в страхе воскликнула Маргрет.
— Разумеется, немцев,— успокоил ее Нельсон.
— И да благословит их тогда господь-бог! — с облегче-
нием воскликнула Маргрет.
— Аминь,— торжественно провозгласил Ванденгейм.
Оттуда, где стоял высокий буфет, послышался пронзитель-
ный, скрипучий крик:
— Перрестаньте боллтать чепухху!
18
Второй день они сидели на аэродроме. Больше других
доставляла Ярошу хлопот пани Августа. Она не переставала
досаждать и Кропачеку, находя все новые и новые поводы для
слез и упреков. Слушая ее, можно было подумать, что добро-
душный директор виноват даже в том, что Вацлавские заводы
оказались в спорной зоне, и уж во всяком случае его ви-
ною было то, что гитлеровцы не желали оставить его дирек-
тором.
700
Сдерживая бешенство, осунувшийся и даже похудевший,
Кропачек бегал из угла в угол тесной каморки, снятой
за большие деньги у аэродромного сторожа. Располагая этой
комнаткой, Кропачеки могли считать себя счастливцами. На-
сколько хватал глаз, вокруг всего огромного аэродромного
поля, защищенные от холода только забором, прямо на раз-
мокшей от дождя земле ютились толпы беженцев. Тысячи
лихорадочно горящих глаз завистливо следили за изредка взле-
тавшими самолетами. Подавляющему большинству этих лю-
дей разум давно должен был подсказать, что ждать на аэро-
дроме совершенно бесполезно: на борт отлетающих за гра-
ницу машин попадали почти исключительно иностранцы.
Французы, англичане и американцы, чьи правительства бы-
ли истинными виновниками огромного несчастия чешского
народа, спешили первыми покинуть страну, которой угрожа-
ло нашествие гитлеровцев. Они суетились у самолетов, нагру-
женные чемоданами и картонками, боясь поднять глаза,
чтобы не встретиться с ненавидящими взглядами тысяч не-
счастных, предательски покидаемых ими на произвол гитле-
ровских орд.
Но что было делать беженцам, когда поезда проходили че-
рез городок, уже набитые людьми до отказа? Итти пешком?
Сотни километров? Это были первые беженцы от гитлеровских
орд. Люди еще не знали, что настанет время и в их собствен-
ной стране и во многих других странах Европы, когда детские
коляски и тачки будут продаваться за бешеные деньги, как
•единственные средства для перевозки домашнего скарба. Они
еще не знали, что придется ходить пешком с мешком за пле-
чами — и ходить при этом быстро, не по асфальту шоссе, а по
грязи обочин и лесным тропам, чтобы не сделаться жертвой
немецких летчиков, из чисто спортивных побуждений охотя-
щихся за беглецами.
Люди еще не видели этого в прошлом и не угадывали
в будущем. Они сидели на своем тяжелом скарбе, наивно во-
ображая, что самолетов и поездов должно хватить для всех
желающих покинуть родные места. Должно!.. О чем они ду-
мают там, в Праге?
По сравнению с ними Кропачек мог чувствовать себя сча-
стливцем. Не только потому, что над его головою была кры-
ша, но главным образом потому, что он был уверен: его ждет
самолет, он улетит во Францию, куда немецкие власти обе-
щали пропустить его через территорию Австрии. И в самом
деле, было бы просто смешно, если бы ему, директору Вацлав-
ских заводов, не удалось резервировать для себя самолет,
просто смешно. Удивительно было, конечно, что ему не уда-
лось получить для своего самолета бензин, но этот товар
701
перестал продаваться, а мальчишка, посланный на завод
к Штризе с запиской Кропачека об отпуске бензина из завод-
ской кладовой, как сквозь землю провалился.
Наконец он вернулся, но вместо разрешения на бензин
принес записку Марты, написанную по-немецки. Кропачек от-
казался взять ее в руки.
— Девчонка хочет лететь с нами? — спросил он жену.
— А ты разучился читать?
— По-немецки? Разучился,— решительно заявил он.—
И никогда больше не научусь. Клянусь господом-богом.
— Сумасшедший, настоящий сумасшедший!
Воздев руки к небу, пани Августа взяла записку. Марта
просила улетать как можно скорее.
Пани Августа просительно проговорила:
— Может быть, ты сам пойдешь поговоришь с нею?
А, Янушку?.. Нам было бы лучше остаться здесь.
— Остаться здесь? — Кропачек остановился перед же-
ной,— Остаться здесь?..
Он больше ничего не мог выговорить.
— Пойди поговори с девочкой,— робко попросила жена.
— Говорить с нею?—Маленькая фигурка Кропачека, утра-
тившая всю свою жизнерадостность, стала олицетворением
злобного отчаяйия.— Говорить?.. О завтрашней погоде?..
Может быть, о модах?..
— Сумасшедший! Настоящий сумасшедший!
— Я не хочу, ни о чем не хочу с нею говорить, пока она не
придет сюда и не скажет, что желает остаться честным чело-
веком, что она остается моею дочерью, чешкой... Да, да,
именно так: остается чешкой. Чешкой, чешкой!..
Он продолжал, как одержимый, твердить одно и то же и,
охватив голову руками, прислонился к раме маленького окна,
за которым тускнел осенний день.
Пани Августа оглядела его согнутую спину, на которой об-
вис ставший непомерно широким пиджак.
— Так я пойду одна,— как ей казалось, решительно, но
в действительности жалко проговорила она.
Он не обернулся.
— Я пойду и скажу нашей девочке, что у нее нет больше
отца, что...— и она прижала к губам платок.
— Открой, ей такую Америку.— Кропачек через силу рас-
смеялся.— Как будто не сама она заявила нам это.
— Но ты же видишь, девочка хочет нам добра.
— Я не нуждаюсь в помощи гитлеровцев.
— Янек!
— Мне помогут мои руки и моя голова.
— Ах, Януш, Януш!..— Августа покачала головою.— Ты
702
стал таким непримиримым. Пауль тоже хочет нам добра. Кто,
кроме Пауля, может теперь нам помочь?
— Пусть Марта оставит его помощь себе. Так и передай
ей: мне ничего не нужно ни от нее, ни от этого ее негодяя.—
И крикнул вслед, приотворив дверь сторожки: — Имей в виду:
каждую минуту может найтись бензин, и мы немедленно вы-
летим... Ведь правда, Ярош?
— Да,— сумрачно отозвался Ярош.
— Но вы же можете подождать еще час... Можешь ты по-
жертвовать один час твоему ребенку?! — с негодованием вос-
кликнула Августа, но Кропачек не ответил и с треском за-
хлопнул дверь за женой.
Некоторое время царило молчание, потом дверь осторожно
приотворилась и в сторожку заглянул старый Ян Купка — ме-
ханик силовой станции.
— Здравствуй, сынок,— сказал он, обращаясь к Ярошу.—
Пришел узнать, уж не надумал ли и ты улетать?
— Что вы, отец?! —И Ярош обиженно пожал плечами.
— То-то!
Взволнованно шагавший по сторожке Кропачек остано-
вился как вкопанный.
— Может быть, ты, старый приятель,— с оттенком не-
приязни сказал он механику,— думаешь, что и мне не следует
покидать Чехию?
Старик усмехнулся.
— Чтобы узнать мой ответ, пан директор, вам достаточно
было бы посчитать чемоданы, с которыми я сюда пришел.—
И он широко расставил пустые руки.
Кропачек невольно покосился на груду своего багажа, на-
валенного в углу сторожки. Механик поймал его взгляд и рас-
смеялся.
— Не смущайтесь: не вы первый, не вы последний.
— Ты говоришь это так, словно... укоряешь нас.
— Укоряю?..— Старик пожал плечами.— Стоит ли, ди-
ректор? Чему это поможет, что поправит? Разве от моих уко-
ров что-нибудь стало бы на место? Если я кого-нибудь и ста-
ну укорять, так только самого себя.
— Уж ты-то ни в чем не виноват, старина!
— В том-то и беда, директор, что виноват, крепко виноват!
Пойми я несколько лет тому назад, где настоящая правда, не
бывать бы тому, что происходит.
— Ишь ты! — насмешливо проговорил Кропачек.— Доста-
точно было бы одному такому орлу, как Ян Купка, взяться
за дело — и...
— Не смейтесь, пан директор,— с укоризною проговорил
механик.— Вы, небось, понимаете, что я говорю не об одном
703
себе. Таких старых ослов, как я, оказалось, к сожалению, очень
много. Но вам не к лицу смеяться. Всю жизнь вы провели
среди рабочего люда и ничего не поняли в происходящем. Это
простительно мне, простому механику, а не такому образо-
ванному человеку, как вы, пан директор.
— Куда ты клонишь, старина? — настороженно спросил
Кропачек.
— Оба мы не углядели настоящей дороги, по которой сле-
довало итти, чтобы не стать дермом, которое Хенлейн теперь
топчет ногами. Вспомните-ка, директор, время, когда мы с
вами покидали социал-демократическую партию. Что говорил
тогда нам обоим он? — При этих словах механик кивком ука-
зал на молча сидевшего Яроша.— Эх, сынок, сынок, стыдно
тебе, небось, за своего старика!
— Перестань, Ян! — Кропачек сердито топнул ногой.— Не
хочешь же ты сказать, будто раскаиваешься, что не пошел
с коммунистами?
— Да, директор, именно это-то я и считаю своей виной.
Вам-то, конечно, было бы со мною не по пути...
— Что ж, старина,— Кропачек обиженно надулся,— зна-
чит, теперь наши дороги разошлись. А ведь когда-то... когда-
то мы с тобою были социал-демократами...
Механик прервал его протяжным свистом:
— Фью-ю! О тех временах я и думать не могу, не краснея.
Да и немудрено покраснеть, вспоминая, что всю жизнь ты,
как баран, на веревочке ходил по указке жуликов, уводивших
тебя от настоящего дела.
— Кажется, ты не можешь пожаловаться на то, что плохо
поработал в своей жизни.
— Поработал-то я не хуже других, но все в чужую пользу.
— Мы с тобою трудились на одного хозяина! — не без
гордости произнес Кропачек.
— Этого-то мне и стыдно. Вот этими руками всю жизнь
подкидывал кроны в карман каких-то акционеров, которых
даже в глаза не видел.
— Ну, в этом-то отношении мы с тобою в одинаковом по-
ложении.
— Не совсем, уважаемый пан директор, не совсем. Вы-то.
по крайней мере, были участником в деле.
Кропачек насторожился.
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что вы за свою службу получили от хозяев
хорошую пачку акций, а я вот что,— и старик состроил ком-
бинацию из трех пальцев.— Да я тужу не об этом. Мне мно-
гого и не нужно. Ярош в наследстве не нуждается, у него своя
голова. А вот плохо, что, работая на толстосумов, я забыл
704
о своем настоящем рабочем деле, о том, что я не единственный
рабочий на свете. Вот что, директор!
Кропачек с усмешкою положил руку на плечо Яроша:
— Вижу — твоя работа! Хорошо, что я в своем доме запре-
тил тебе говорить о партийных делах. А то бы ты и меня рас-
пропагандировал так, что, чего доброго, и я стал бы коммуни-
стом.
— Может быть, и плохо, что этого не случилось, дирек-
тор! — сказал старый Купка.— Не бежали бы вы теперь
из своей страны, как крысы с тонущего корабля.
— Но, но, ты, старина, полегче! Тебе-то на меня грех жа-
ловаться.
— Если не считать того, что вы всех нас крепко обманы-
вали.
— Ты в уме? — Кропачек побагровел от негодования.
— Всю жизнь вы толковали нам, что мы работаем на нашу
республику, а вот теперь мы вдруг узнали, что дело не столько
в нашей Чешской республике, сколько в американских бирже-
виках, которые сцапали контрольный пакет Вацлавских за-
водов.
— Кто сказал тебе такую чепуху? — крикнул Кропачек, но
в голосе его звучало больше смущения, чем решительности.
— Уж кто бы ни сказал...
— Тоже, может быть, господа коммунисты?
— Может быть, и коммунисты,— с улыбкою ответил ме-
ханик.
— А если бы это и было правдой, так что тут плохого? —
подбоченясь, спросил Кропачек.
— А что хорошего, ежели чешскими заводами распоря-
жаются янки?.. Сегодня заводы, завтра банки, послезавтра
парочка-другая министров, а там, глядишь, и вся Чехослова-
кия окажется в кармане иностранных торгашей. Может быть,
так оно уже и вышло. Оттого и очутились мы теперь -в таком
положении, что сами себе не принадлежим, а?
Кропачек сумрачно молчал, отведя взгляд от собеседника.
Тут впервые подал голос Ярош. Он говорил негромко, со-
средоточенно глядя себе под ноги.
— Нет, отец, тут ты неправ. Сколько бы усилий ни прила-
гали иностранцы к тому, чтобы захватить нашу страну, она ни-
когда не будет им принадлежать. Ее единственным законным
хозяином всегда был, остается и будет во веки веков чешский
народ.
Старый Купка лукаво покосился в сторону Кропачека.
— И те, кто бросает родину в эти дни, они тоже будут хо-
зяевами? — спросил он.
Ярош молча покачал головой.
45 Поджигатели.
705
— Я тоже так думаю, сынок,— сказал механик.— И убей
меня бог, ежели я поверю, что праздник будет «а их улице.
Никакие американцы, ни кто бы то ни было другой, кто заин-
тересован в наших нынешних делах своим карманом, не по-
может им спасти свои шкуры. Уж это как пить дать. Верно,
сынок?
Ярош ответил таким же молчаливым кивком, и в сторожке
наступила .напряженная тишина, в которой отчетливо слыша-
лось сердитое сопение Кропачека.
Внезапно дверь порывисто распахнулась, и на .пороге по-
явился Гарро. Он сумел сохранить не только бодрость духа, но
и вид человека, уверенного в себе, в будущем, в жизни. Его
смуглое сухое лицо не отражало даже усталости, хотя именно
на его долю выпали все хлопоты с визами и пропусками друзей.
Он вошел в сторожку, потрясая над головой пачкою бумаг.
— Я вам говорил: все будет в наилучшем порядке.
— Французская виза? — бросился к нему Кропачек.
— Я ни минуты в ней не сомневался.
— Еще бы! — сразу приободрясь, воскликнул Кропачек.—
Мое имя достаточно известно деловой Франции.
— К сожалению, нет времени, чтобы достать визы для иного
пути, как только через Австрию.
— Полетим хотя бы через ад.
— Мне такой путь не очень нравится,— усмехнулся Гар-
ро.— Я предпочел бы отправить вас кружным путем.
— Не имеет значения, не имеет значения...— твердил Кро
пачек, рассматривая документы.— Ярош! Как быть с бензи-
ном?
— Бензин есть,— сказал Ярош,— сейчас заправим.
Он поспешно вышел, чтобы не оставить директору времени
для вопросов. Пришлось бы признаться, что бензин он решил
перекачать из собственной машины, которая должна была
перенести самого Яроша в Прагу. Пришлось бы сказать, что
ему вообще не нужно лететь в Прагу, так как он остается
здесь, записавшись добровольцем в армию, которой предстояло
защищать родные горы. Он остается вместе с товарищами, ко-
торые стали ему ближе всей родни, ближе дяди Яна и даже...
да, даже ближе и дороже Марты. Это были Гарро, Даррак и
Цихауэр, уже оформившие переход в чехословацкое поддан-
ство ради того, чтобы иметь право сегодня же вечером явиться
на армейский сборный пункт.
Выйдя из сторожки, Ярош по привычке оглядел серый го-
ризонт и в сомнении покачал головой: погода не внушала до-
верия. Тем не менее самолеты садились и взлетали. Ярош на-
правился к своей машине. Через полчаса бензин был перека-
чан, и Гарро повез к самолету на своей «татре» Кропачека
7С6
с грудою чемоданов. От возбуждения лицо директора раскрас-
нелось, усы растрепались. Сопя и смешно семеня короткими
ногами, он помогал грузить багаж. Ярош вместе с пилотом
в последний раз осматривал машину.
.— Можете прогревать моторы! — крикнул Кропачек лет-
чику в крайнем возбуждении.
— А пани Кропачек? — удивился пилот.
Кропачек сделал решительное лицо:
— Я ей сказал: один час.
— Не хотите же вы сказать...— в нерешительности начал
было Ярош, но директор перебил его:
— Именно это я и хочу сказать! Да, да, не смотри на меня,
как на сумасшедшего.
Кропачек пытался закурить сигару, но руки его так дро-
жали, что он только раскрошил ее и раздраженно бросил.
Тут раздался испуганный возглас пилота:
— Кто-то выкачал масло из моего бака! .
Ярош побежал к зданию склада. Вернувшись, он, не обра-
щая внимания на протянутый Кропачеком бумажник, обра-
тился к Гарро:
— Кладовщик предлагает масло в обмен на вашу «татру».
Кропачек возмущенно закудахтал, но Гарро вскочил в ав-
томобиль и умчался с Ярошем. Они вернулись с маслом в за-
пломбированных бидонах. За рулем «татры» сидел немец с на-
литой кровью физиономией — такою же красной, как шарф
вокруг его шеи. Как только бидоны были вынуты, он, не ска-
зав ни слова, угнал автомобиль. Гарро добродушно расхохо-
тался:
— Даже не извинился в том, что ограбил нас.
— Вы так и не сказали мне, сколько стоит ваша «татра»?—
обеспокоенно проговорил директор, все еще держа в руках бу-
мажник.
Гарро беспечно отмахнулся:
— Рассчитаемся, когда я приеду в Париж.
Ярош давно уже не следил с таким трепетом за стрелками
приборов, как в те минуты, когда пилот грел моторы. Привыч-
ные прикосновения к рычагам управления казались Ярошу пол-
ными нового смысла: быть может, он касается их последний
раз в жизни... И кроме того... кроме того, в душе его еще не
угасла надежда на то, что пани Августа вернется с Мартой.
Марта улетит с родителями прочь от всего, что может ждать
ее тут, прочь от ненавистного Пауля. Марта придет!..
Она не сможет не прийти!
На аэродроме послышались шум и крики. Толпа беженцев
заволновалась. В .ней -замелькали каски полицейских. Из уст
в уста передавалась невероятная весть: власти очищают аэро-
•45*.
707
дром от чехов. Таково требование англо-французской комис-
сии. Сюда будут садиться только ее самолеты. Отправлять от-
сюда будут только иностранцев.
Беженцы яростно сопротивлялись полицейским, выкидывав-
шим их чемоданы за забор. Женщины пускали в ход зонтики,
мужчины — палки и кулаки. Людей было слишком много,
чтобы полиция могла что-нибудь сделать. В распахнувшиеся
ворота въехали грузовики с войсками. Но когда солдаты уз-
нали, зачем их привезли, они принялись со свистом и бранью
ударами прикладов выгонять полицейских с аэродрома. Бе-
женцы в восторге приветствовали солдат. Ярош понял, что
нужно спешить.
— В вашем распоряжении считанные минуты,— сказал он
Кропачеку. — Что делать с пани Августой?
Кропачек, еще несколько минут тому назад уверявший, что
не станет ждать ни одной секунды сверх назначенного часа,
теперь совершенно растерялся. Его пугали не опасности, кото-
рым мог бы подвергнуться он сам, оставшись здесь. Нет,
страшно было подумать, что могут остаться неулаженными все
дела, связанные с переходом завода к немцам, нарушиться его
связи с французскими деловыми кругами. Он растерянно смо-
трел то на Яроша, то на Гарро и, бессмысленно суетясь, бегал
вокруг самолета.
Внезапно он преобразился. Растерянность как рукой сняло.
Он широко расставил коротенькие ножки, заложил руки
за спину и с видом победителя уставился в поле.
— Один час и ни секундой больше!—торжествующе вос-
кликнул он к общему удивлению.— Прошу готовиться к старту.
Но стоило Ярошу посмотреть в направлении его взгляда,
как он понял все: по грязи поспешно шагала Августа. Тут и
Ярош едва не вскрикнул от радости: за матерью следом шла
Марта... Значит, Марта летела с родителями!
Когда женщины подошли к самолету, винты уже медленно
вращались под мелодичное позванивание моторов. Избегая
устремленного на него взгляда дочери, Кропачек сам приста-
вил к борту стремянку и протянул руку, намереваясь помочь
жене войти. Но Августа решительно повернула его лицом
к Марте.
Отец и дочь стояли друг против друга, опустив головы.
— Ну же, Марта,— сказала Августа.
— Пауль сказал, что...— начала было Марта.
Но отец не дал ей говорить:
— Пауль сказал?! — Он едва не задохнулся от гнева.—
Пауль сказал! Передай, что он может убираться ко всем чер-
тям. Я даже не хочу знать, что он сказал.— Он в отчаянии
схватился за голову. Шляпа покатилась в грязь. Махнул рукой
708
жене: — Садись! — Видя, что она колеблется, гневно повто-
рил: — Садись же! — И, обернувшись к пилоту: — Старт!..
Прошу старт!
Он схватил за руку Августу и потянул ее к стремянке, но
она вырвалась и, рыдая, прильнула к Марте.
— Ты должна лететь... ты должна лететь...— бормотала
она, захлебываясь слезами.
Марта стояла неподвижно, устремив пустой взгляд в про-
странство— мимо отца, мимо самолета, мимо стоявшего около
него Яроша. А Ярош едва сдерживал желание схватить ее и
бросить в отворенную дверцу. Он никогда не представлял себе,
что человек может являть собою такое яркое олицетворение
душевного опустошения, каким была стоявшая перед ним
Марта.
Наконец она нерешительно потянулась к отцу.
— Прости меня...
И заплакала.
Ярош привык видеть Марту сильной, уверенной в себе,
иногда даже немного высокомерной. Ему было невыносимо
смотреть, как она стоит с протянутой, словно нищенка, рукой
и слезы текут по ее ввалившимся побледневшим щекам. И он
с удивлением подумал: как это может Кропачек стоять и смо-
треть на нее и не протянуть ей руки?
Впрочем, Кропачек недолго сумел выдержать суровый вид.
Он обеими руками схватил голову дочери и прижал к своему
плечу... Плечи его вздрагивали, так же как плечи Марты.
Он взял Марту под руку, подвел к лесенке и подтолкнул
к самолету. Его губы дрожали, и он только мог прошептать:
- Ну...
— Я не должна, не должна...— лепетала она, вцепившись
в поручни.
Не помня себя, Ярош подхватил Марту сзади и втолкнул
в пассажирскую кабину. Судорожно всхлипывая, протиснула
в дверцу свое грузное тело и пани Августа. Последним про-
ворно взбежал Кропачек.
— Вот так, вот так...— бормотал он, сквозь слезы улы-
баясь Ярошу.
Ярош захлопнул дверцу и махнул пилоту. Тот дал газ и
медленно зарулил к старту.
Но еще прежде чем он вырулил на бетонную дорожку,
дверца самолета отворилась и из нее выпрыгнула Марта. Она
упала, сделала попытку подняться, чтобы отбежать в сторону,
но пилот уже дал газ. Поднятый винтами вихрь грязи ударил
Марту, она снова упала. Самолет побежал.
На секунду вихрь брызг скрыл от Яроша и удаляющийся
самолет и распростертую на земле, рыдающую Марту.
709
19
Чемберлен сидел усталый, равнодушный. Его длинное ху-
дое тело так глубоко ушло в кресло, что голова оказалась много
ниже высокой готической спинки. Ему было неудобно, хотелось
откинуться, но прямая спинка мешала. От этого он совершал
головой странные, беспомощные движения. Взгляд бесцветных
старческих глаз был устремлен прямо на желтое лицо Фле-
минга, но тот не мог бы сказать с уверенностью, что премьер
его видит. Временами голос Флеминга повышался, тогда во
взгляде Чемберлена мелькало что-то вроде испуга и выраже-
ние его лица делалось несколько более осмысленным, но по
мере того, как снова затихал голос секретаря, черты лица
премьера принимали прежнее отсутствующее выражение.
Премьер старался сдерживать одолевавшую его нервную
зевоту. Насколько хватало сил, он внимательно слушал нового
секретаря, которого ему подсунул Бен. Бен уверял, будто, имея
рядом с собой этого человека, можно отказаться от собствен-
ной памяти. Будто бы однажды сказанное при Флеминге или
прочитанное им может быть воспроизведено им в любой мо-
мент и в точном контексте.
Перед тем как отправиться на совещание, Чемберлен хотел
освежить в памяти все, что относилось к чехословацкой про-
блеме, восстановить содержание переговоров и тексты реше-
ний, предложений и нот, посланных чехам и полученных
от них.
— Слава всевышнему! Сегодня этой возне со строптивым
народцем будет положен конец!
Взгляд Чемберлена равнодушно скользнул по массивной
фигуре Флеминга, по его большому, с нездоровой желтой ко-
жей лицу с резко выдающимися скулами и темными мешками
под глазами.
— Вы нездоровы, Флеминг? — ни с того ни с сего спросил
премьер, прерывая доклад, от которого ему неудержимо хоте-
лось спать.
— Тропическая лихорадка, сэр.
— Где вы ее подцепили?
— На Новой Гвинее, сэр.
— Стоило ездить этакую даль за таким товаром.
— Я привез еще отличную коллекцию бабочек, сэр.
При этих словах взгляд Чемберлена заметно оживился, и
он выпрямился в кресле.
— Вы говорите: бабочки?
— Совершенно удивительные экземпляры, сэр.
— С Новой Зеландии?
— С Новой Гвинеи, сэр.
710
Чемберлен посмотрел’ мимо уха Флеминга на видневшуюся
за высоким окном светлую голубизну осеннего баварского неба.
Он мечтательно улыбнулся.
— Я вам признаюсь, Флеминг: в раннем детстве я любил
бабочек.
— В этом нет ничего предосудительного, чтобы делать из
этого тайну.
— Да, но понимаете,— Чемберлен бессмысленно хихик-
нул,— мне тогда казалось, что мальчику должно быть очень
стыдно носиться по полям с сачком и потом восхищаться кра-
сотой насаженных на булавки крохотных разноцветных су-
ществ... Честное слово, из-за этого стыда я отказывал себе
в удовольствии ловить бабочек. Это было моею тайной, нико-
гда не удовлетворенной страстью, хе-хе... А вы их много на-
ловили?.. Да вы садитесь, почему вы стоите?
— Благодарю, сэр. Отличную коллекцию. Когда я препод-
носил ее в дар Ботаническому музею, то мне сказали, что
у них никогда еще не бывало такого экземпляра Troides meri-
dionalis Rothsch.
Чемберлен приставил ладонь к уху:
— Как вы сказали?
— Troides meridionalis Rothsch, изумительный вид.
Чемберлен оживился и заерзал в кресле.
— Очень интересно, Флеминг, чрезвычайно интересно!
— Если это вас действительно интересует, сэр, я буду рад
поднести вам мою печатную работу о бабочках Гвинеи.— Фле-
минг скромно потупился.— Она удостоена Малой бронзовой
медали Королевского общества.
— Это все необыкновенно интересно! — Чемберлен сделал
попытку приподняться с кресла.— Как только мы покончим
с этими скучными делами и вернемся в Лондон, вы непременно
должны показать мне вашу работу.
— Вы очень любезны, сэр.
— Может быть, я займусь еще бабочками, а? Как вы ду-
маете, Флеминг?
— Это очень увлекательно, сэр.
— Действительно, что может мне помешать заняться тем,
что мне нравится?.. Жаль, что у меня не будет времени побы-
вать на Новой Гвиане.
— Гвинее, сэр.
— Я и говорю: Гвинее, у вас неладно со слухом... Но я ду-
маю, что при удаче и в Англии можно поймать недурные эк-
земпляры. Я видел бабочек даже в Ричмонде... Я вам очень
благодарен, Флеминг, вы вернули меня в далекое детство...
Он не договорил: без доклада, как свой человек, вошел
Нельсон.
711
— Несколько слов, сэр.
— Прошу, Гораций, прошу.
Нельсон повел глазами в сторону Флеминга.
— Вы свободны, Флеминг,— послушно промямлил премьер.
— Прилетел господин Даладье,— сказал ' Нельсон, когда
Флеминг вышел.— Я передал ему ваше желание повидаться
в частном порядке, прежде чем начнется конференция.
— Я выражал такое желание?
— Сегодня утром.
— Ну что же... это очень умно, очень.
— Кому прикажете присутствовать, сэр?
— Нет, нет, Гораций. Никаких секретарей, никаких запи-
сей, совершенно частная и доверительная встреча.
— Если позволите, я проведу Даладье сюда так, что
о встрече, кроме нас троих, никто не будет знать...
— Именно так, Гораций, именно так... Вы одобряете мою
идею, Гораций?
Чемберлен беспокойно заерзал в кресле.
— Мне нужно несколько минут, чтобы переменить ворот-
ничок. В последнее время у меня стала потеть шея.
— Вы уже говорили мне,— с досадою, морщась, сказал
Нельсон.— Я советовал вам поговорить с врачами...
— С врачами? Прекрасная идея. Пусть врач придет, я дол-
жен с ним поговорить. Это отвратительно: вечно мокрый ворот-
ничок.
Нельсон терпеливо ждал, когда он кончит болтать, потом
невозмутимо сказал:
— Через пять минут я приглашу господина Даладье.
— Даладье? Ах, да, Даладье, а я думал — вы о враче.
Когда Нельсон вернулся с Даладье, на Чемберлене был
свежий стоячий воротничок необыкновенной вышины, казав-
шийся все же слишком низким для его морщинистой желтой
шеи.
Даладье старался придать значительность выражению сво-
его неприветливого мясистого лица, которое считал похожим
на лицо Наполеона. Каждое движение его тяжелого, грубо
срубленного тела было исполнено сознанием важности миссии,
определенной ему историей.
Едва обменявшись с ним несколькими словами приветствия,
Чемберлен заговорил о беспокойстве, которое ему внушает
предстоящее свидание.
— Что еще может выдумать Муссолини?
— Какие бы предложения он ни сделал,— меланхолически
заявил Даладье,— я заранее с ним согласен.
— Давайте условимся,— несколько оживившись, сказал
Чемберлен: — обещаем дуче принять всякое его предложение.
712
А в дальнейшем будет видно, что из наших обещаний стоит
выполнить.
— Выполнить придется все, без чего нельзя умиротворить
Гитлера,— с важностью произнес Даладье.
— Да, да, именно так: умиротворить его, умиротворить
во что бы то ни стало. Я совершенно убежден: если мы не до-
стигнем соглашения, он завтра откроет военные действия.
— И вместе с тем я верю в искренность его желания уста-
новить твердый порядок в Средней Европе, что вовсе не про-
тиворечит и нашим намерениям. Твердый порядок!
— А возражения чехов?
Морщины, собравшиеся вокруг рта и носа Даладье, превра-
тили его лицо в безобразную маску. У французского премьера
это называлось улыбкой.
— Известен ли вам в юридической практике случай, когда
суд спрашивал у приговоренного согласия быть обезглав-
ленным?
Но Чемберлену было не до шуток. Ему не давал покоя
страх, испытываемый перед реакцией английского народа
на происходящее. Ведь с этой реакцией ему придется столк-
нуться по возвращении в Лондон. Он не был уверен в том,
что рядовой англичанин, воспитанный на парламентско-демо-
кратической фразеологии, простит ему преступление, замыш-
ляемое сегодня против Чехословакии.
— Канцлер не понимает, что я не могу вернуться в Лондон
с решением, которое хотя бы внешне не будет приемлемо для
общественного мнения Англии,— пожаловался Чемберлен.—
Гитлер не хочет этого понять. Он требует все больше и боль-
ше,— ворчливо проговорил он.— И я вынужден уступать и
уступать, не считаясь ни с чем.
— Надеюсь, в этом смысле дуче будет на вашей стороне.
Я восхищен его идеей собрать нас тут, в Мюнхене, для реши-
тельного разговора.
— Я все же сожалею,— сказал после некоторого молчания
Чемберлен,— что Гитлер не пригласил сюда ни одного чеха,
с которым можно было бы посоветоваться в случае затруд-
нения.
— Никаких затруднений нет и не должно быть.— Даладье
разрубил воздух решительным движением смуглой, • поросшей
черными волосами руки.— Если мы скажем «да», то о чем же
спрашивать чехов?
— Речь идет о важнейших укреплениях в Судетских горах!
Отдав их немцам, мы делаем чехов совершенно беззащитными.
— Эти укрепления были нужны нам не меньше, чем чехам.
Недаром же французы называли их «южной линией Мажино».
И если я решаюсь отдать их, при чем тут чехи? — Даладье
713
высоко поднял толстые, словно набитые ватой, плечи. Он поше-
велил в воздухе короткими волосатыми пальцами, как будто
•пытаясь ухватить ускользавший от него довод.— Разве мы не
были правы тогда, в деле с Испанией, когда вас меньше всего
интересовало мнение самих испанцев? — Он исподлобья по-
смотрел на Чемберлена, но, не дождавшись ответа, продол-
жал: — Мы с вами до сих пор не были бы уверены, что испан-
ский вопрос исчерпан, если бы стали слушать Альвареса дель
Вайо и других... Не хотите же вы повторения такого спектакля
и с этими... с чехами!.. Все складывается чрезвычайно
удачно: дело можно, повидимому, закончить — трик-трак! — И
он, как фокусник, прищелкнул пальцами:—Трик-трак!
— Прага может заупрямиться. Бенеш в отчаянии может
броситься в объятия русских.
— К счастью, аграрии достаточно сильны, чтобы не допу-
стить такого оборота дел.
Даладье встал и прошелся, без стеснения потягиваясь. Он
остановился напротив британского премьера, расставил тол-
стые ноги и, засунув одну руку сзади под пиджак и без цере-
монии почесывая поясницу, другою похлопал себя по губам,
желая показать, как ему скучно от этих разговоров.
— Будем откровенны,— с развязностью проговорил он.—
Важно, чтобы все было решено как можно быстрей, прежде
чем чехи действительно успеют сговориться с русскими.
— Вы правы: главное — как можно быстрей,— согласился
Чемберлен.
— Нужно отдать Гитлеру Судеты, прежде чем он приду-
мает еще какие-нибудь требования, которым мы уже не смо-
жем уступить.— И Даладье снова решительно рубанул воздух.
20
Капли падали с бетонного свода с угнетающей размерен-
ностью, как будто где-то, там, в многометровой железобетонной
толще купола, был запрятан точный прибор, отмеривавший их
секунда за секундой. Хотя от места, куда падала вода, до из-
головья было сантиметров десять, Ярошу казалось, что капли
ударяют ему в самое темя. Вообще ему было трудно привык-
нуть к жизни в каземате форта. Легко ли летчику, вместо сво-
бодного простора неба, оказаться в подземелье, на глубине не-
скольких метров, вместо жизни птицы влачить существование
крота! Пусть он пошел на это добровольно, пусть все они, кто
сидит в этой норе, поклялись, что форт «Ц» достанется наци-
стам только с трупами его защитников,— все это не скраши-
вало неприглядности непривычного жилья. И, право, не будь
714
около Яроша старых товарищей по испанской войне, он, на-
верно, не выдержал бы — ушел бы на поверхность, проситься
обратно в воздух. Жаль, что с ним нет еще и Зинна, не всту-
пившего в отборный гарнизон форта, чтобы не бросать своего
передатчика.
Люди нервничали. Большая часть их сумрачно молчала,
сбитая с толку поведением французов и англичан. Но кое-кто
ворчал. Ярош — больше других.
— Что за идиотизм! — говорил он сквозь сжатые зубы.—
Построить чудесные форты, набить их замечательными ору-
диями, снабдить самыми совершенными пциборами — и за-
быть о людях, которым предстоит приводить все это в дей-
ствие.
— Люди! — насмешливо проговорил телефонист, сидевший
в дальнем углу каземата.— Цена солдату — десять граммов
свинца. Тесно, сыро? Подумаешь! Солдат не барышня.
— Со всем этим я готов примириться,— сказал Ярош,—
но вот эта проклятая капля... Я сойду с ума...
— Перестань,— остановил его Цихауэр.— Посмотри на
Даррака.
И он кивком головы указал на скрипача, лежавшего
на койке, закинув ногу на ногу, и сосредоточенно читавшего
нотную тетрадь. •
— Луи?!—воскликнул Ярош.— Ему хорошо. Вокруг него
всегда тот мир, который он пожелает создать. Вон посмотри:
воображает себя в волшебном лесу или, быть может, в хижине
горного короля... А я не могу не думать о том, что, вероятно,
сейчас мои товарищи на мною испытанных самолетах идут
в воздух...
— Брось философствовать,— перебил Цихауэр.— Ты уже
сказал себе, что ты простой пехотный солдат,— и баста.
— Да,— согласился Ярош,— это так... Если бы только не
эта проклятая капля.
Луи оторвался от нот.
— Ты надоел мне со своею каплей.— Он размял отсырев-
шую сигарету.— Капля — это, в конце концов, напоминание о
том, что мир не кончается у нас над головою, что над нами есть
еще что-то, кроме железа и бетона, пушек и пулеметов, мин и
колючей проволоки...— Он привстал на койке и поймал в при-
горшню несколько капель, упавших со свода.— Не суп, не
водка, а самая честная вода. Оттуда, где под ногами пружинит
засыпанная осенними листьями земля, где щебечут птицы...
Одним словом, вода из того мира, который еще существует и
который безусловно опять будет нашим. Может быть там
дождь шуршит сейчас по ветвям деревьев и ручьи звенят все
громче...
715
— Или светит солнце,— мечтательно проговорил Ци-
хауэр,— и высоко-высоко над вершинами кедров, так высоко,
что невозможно изобразить кистью, висят легкие мазки облач-
ков...
Он спустил ноги с койки и оглядел товарищей.
— Даже удивительно думать, что где-то голубеет небо и
есть, наверно, люди, которые не думают о возможности войны.
— В Чехии таких нет,— раздраженно сказал Ярош,—
Чехи хотят драться. Мы не хотим, чтобы нацистские свиньи
пришли на нашу землю. Да, я буду драться за то, чтобы ни
один кусочек моей земли не принадлежал коричневой сволочи.
— Все будет именно так, как ты хочешь,— уверенно про-
говорил Цихауэр.— Не думаешь же ты, что все правительство
покончит самоубийством?
— Я не знаю, капитулируют ли наши министры и гене-
ралы,— сказал Ярош,— но народ будет драться.
Луи в сомнении покачал головою.
— Воевать без министров трудновато, а уж без генералов
и вовсе нельзя.
— Если взамен выкинутых на помойку негодных не явятся
такие, которые пойдут с народом и поведут его,— сказал Ци-
хауэр.
Каптенармус, рыхлый человек с пушистыми черными усами,
закрывавшими половину розовых щек, оторвался от губной
гармоники, из которой неутомимо извлекал гнусавые звуки.
— Ну, нет, брат,— сердито сказал он,— ты такие раз-
говоры брось. Делать революцию, когда враг у ворот,— за это
мы оторвем голову.
— Дело не в революции, а в защите нашей страны от вра-
гов, кто бы они ни были — немцы или свои,— проговорил те-
лефонист.
— Верно, друг! — воскликнул Цихауэр.— Вооруженный
народ сумеет отстоять от любого врага себя и свое государ-
ство, которое создаст на месте развалившейся гнилятины.
Несколько мгновений в каземате царило молчание, в кото-
ром были отчетливо слышны удары капель, падающих с бетон-
ного свода.
— Не понимаю я таких политических тонкостей,— провор-
чал каптенармус.— По мне государство — так оно и есть госу-
дарство. Мне во всяком государстве хорошо... Только бы оно
не было таким, о котором толкуют коммунисты.
— Вот что! — Телефонист протяжно свистнул.— Дрожишь
за свою бакалейную лавку.— И сквозь зубы зло добавил:—
Шкура!.. А впрочем...— задумчиво продолжал он,— я пола-
гаю, что на этот раз неправ и Руди Цихауэр: если французы
не помогут нам сдержать проклятых гитлеровцев — крышка!
716
Всем нам крышка! И тем, что сидят на горе в Праге, и наше-
му брату — простому люду. Гитлер вымотает из нас кишки!
— Да что вы, в самом деле, заладили похоронные раз-
говоры? — рассердился Даррак.— Французы одумаются, они
заставят своих министров понять, что капитуляция перед Гит-
лером — смерть для них самих.
— Чорта с два! — огрызнулся телефонист.— Одумались
они с Испанией?.. Капитулировали — и стригут себе купоны
как ни в чем не бывало. Видели мы, как они «одумываются».
Господа Даладье и Гамелены могут сдать Гитлеру и Париж.
— Никто не посмеет даже в мыслях пустить немцев
к сердцу Франции! — запальчиво воскликнул Луи.— Народим
не позволит!
Телефонист расхохотался:
— Уж не ты ли им помешаешь?
— Нас миллионы.
— Тошно тебя слушать. Прежде чем вы успеете сообра-
зить, немцы будут маршировать под Триумфальной аркой.
— Молчи! Ты не смеешь об этом и думать.
— Бросьте ссориться,— вступился Цихауэр.— Каждый
прав по-своему: настоящие французы не могут об этом даже
думать, но сумеют ли они предупредить катастрофу, которая
идет к ним из-за Рейна?
— Скажи откровенно, Руди,— спросил Луи,— ты прези-
раешь французов?
— Я дрался рядом с батальоном Жореса.
— Почему же ты так говоришь?
— Я презираю ваше правительство.
— А говорят: каждый народ имеет, то правительство, ка-
кого заслуживает,— усмехнулся телефонист.— И не будут ли
сами французы достойны презрения, если станут терпеть пра-
вительство, которое продает их на каждом шагу?
— Кому это? — спросил каптенармус.
— Тем же немцам... Хотел бы я знать, откуда у этих нем-
цев столько денег? Еще недавно они были голы и босы, а те-
перь, глядите, покупают правительства налево и направо.
— Видно, у них нашелся дядюшка с деньгами,— сказал
Луи.— Но нынче дядюшки даром ничего не дают.
— Ясно, что не даром... Может статься, Германия не
единственная фигура в этой темной игре? — Телефонист хитро
подмигнул.
— А кто же еще, по-твоему? — с недоверием спросил
каптенармус. <
— Американский дядюшка нашелся у фрица.
— Скажешь тоже!
— А что же тут невероятного? Народ правильно толкует:
717
кто боится Испанской республики?.. Те, у кого денежки пла-
чут, если народ власть возьмет. А чьи там денежки? Знающие
люди говорят: английские да американские... А что этот голо-
штанник Гитлер без богатых дядюшек? Пшик — и нет его!..—
И с нескрываемой ненавистью закончил:—Мало что палач,
так еще за чужой счет... А тем-то, американцам, такие и
нужны!.. И среди чехов ищут таких же скотов: нельзя ли кого
купить, да подешевле?.. Чтобы чужими руками Чехию в аме-
риканский карман сунуть...
— Что бы ни случилось там, наверху, наше дело дер-
жаться,— сказал Цихауэр.— Мы пост номер семнадцать —
инженерное обеспечение склада боеприпасов форта «Ц». Я ста-
раюсь, чтобы мои мозги работали сейчас в таком масштабе.
— Это потому, что ты еще слишком немец,— сказал
Ярош.— Небось, не был бы так спокоен, если бы за спиною,
вместо Праги, стоял Берлин.— Поймав на себе укоризненный
взгляд Цихауэра, Ярош смутился.— Не сердись. Это я так,
от ярости. Знаю: ты весь тут. Так же, как Луи, как я, как все
мы, настоящие чехи.
— Всё: чехи, чехи, чехи!..— неожиданно раздалось
из черной пасти, которою начиналась потерна. Там уже некото-
рое время стоял Каске и слушал разговор, присходивший
в каземате.— Как будто мы здесь не для того, чтобы защи-
щать свое отечество. Ну, что же вы замолчали?.. Чужой я,
что ли?
Ответом Каске было общее молчание.
— Молчите...— обиженно повторил он.— Словно вошел не
такой же солдат, как вы.
— С чего ты взял, мы вовсе не замолчали,— сконфуженно
проговорил каптенармус.— Честное слово, Фриц, мы тут пис-
чего такого не говорили... просто поспорили немножко. Ты все
где-то пропадаешь, мы даже и забыли про тебя.
— Вот, вот,— стараясь казаться добродушным, что ему,
однако, плохо удавалось, проговорил Каске,— про меня всегда
забывают. Каске что-то вроде старого сапога: надели на ногу
и забыли.
— Ты о себе довольно высокого мнения,— иронически
бросил Цихауэр, который с особенным удовольствием пользо-
вался теперь, тем, что солдатский мундир уравнял его с деспо-
тичным механиком.
Все засмеялись. Каске оглядел их, одного за другим*
исподлобья злыми глазами и остановил взгляд на вошедшем
в каземат священнике.
Отец Август Гаусс осенил солдат быстрым, небрежным
крестом и притронулся пальцами к фуражке военного капел-
лана.
718
— Все спорите, ссоритесь,— сказал он укоризненно и npiF
сел на койку Яроша.— Разве теперь время разбирать, кто не-
мец, кто чех?
— Этому всегда время,— хмуро проворчал телефонист.
— Каске — немец и должен им оставаться для себя, для
всех нас. В душе и в делах,— наставительно произнес священ-
ник.— Разве деды господина Каске не жили в этих горах, не
обрабатывали их, не содействовали их процветанию, не ели
честно заработанный хлеб, забывая о том, что они немцы, тру-
дясь бок о бок с чехами?
— Именно,— не сдерживаясь, выкрикнул телефонист,—
бок о бок, всегда с плеткой в руках; всегда либо в шапке жан-
дарма, либо с тростью помещика. Мы их хорошо помним — и
наших «королевско-императорских» немцев и мадьяр великой
двуединой импёрии славных Габсбургов.
— По-вашему, чтобы быть честным человеком, нужно
перестать быть немцем? — Август покачал головой.— Словно
немцы не такой же народ, как все другие.
— Тут-то и зарыта собака! — горячо воскликнул Дар-
рак.— Вопрос в том, о каких немцах идет речь. Из-за того>
что некоторые из них возомнили себя особенным народом, все
и пошло кувырком. Вот и приходится теперь выбирать: назы-
вать ли кого-либо немцем или честным человеком? Разве я не
прав, Руди? Ты сам был немцем...
Цихауэр вскинул голову.
— Немцем я не только был, но и остался. И всегда оста-
нусь. Но именно немцем, а не гитлеровской швалью.
Каске посмотрел на него злобно горящими глазами, но*
смолчал.
— Послушайте-ка, ребята,— вмешался каптенармус,—
бросьте вы ссориться. Политика не для нас с вами.
— Заткнись ты, Погорак! — крикнул телефонист.— Сейчас
опять заговоришь о Сыровы. Слышали мы его речи: «Идите
по домам и доверьтесь правительству». К чорту правительство,
которое поджимает хвост при одном виде немецких псов!
— Я тоже умею браниться, ребята,— вдруг повышая голос
и как бы сразу превращаясь из священника в офицера, прого-
ворил Август.— Не воображайте, что вы одни были солда-
тами и никто, кроме вас, не сумеет постоять за себя. К чорту
такие разговорчики! С чего вы взяли, будто немец не может
понять того, что надвигается на Судеты? Именно потому, что
мы с Каске немцы, мы здесь, в этом форте, и не уйдем из него
даже тогда, когда уйдете все вы. Не одним вам тесно на этом
свете с Гитлером.
— Пусть сам Бенеш придет сюда и скажет: «Каске, оставь
свой пост» — я не уйду,— сказал Каске.
719
— А знаете, ребята, мне это нравится! — воскликнул Дар-
рак.— Так и должен рассуждать солдат.
— Да,— раздельно и громко сказал Цихауэр.— Если он...
провокатор.
Каске подскочил к художнику.
— Что ты сказал?
Цихауэр спокойно выдержал взгляд механика. Он знал, что
Каске дрянь, ни на грош не верил ни его разглагольствовани-
ям, ни проповедям отца Августа. Больше того, он подозревал
их в способности предать, но раз власти нашли возможным
включить их в состав гарнизона, не его дело спорить.
Он только сказал:
— Солдат, даже самый храбрый, должен понять, что один
несвоевременный выстрел на границе может окончиться тра-
гедией для всей Чехословакии. Вы, Каске...
— Господин Каске,— сердито поправил механик.
— Вы, Каске,— упрямо повторил художник,— знаете, что
Гитлеру только и нужен такой провокационный выстрел на
границе, чтобы вторгнуться сюда всеми силами и захватить
уже не только Судеты, которые так любезно предлагают им
господа Чемберлены, а все, что ему захочется.
Повелительным движением Август заставил спорщиков за-
молчать.
— Послушайте, Цихауэр, вы еще новичок в таких делах,
а я вам скажу: если чехи отдадут без боя эти прекрасные
укрепления на оборонительном рубеже, созданном для них са-
мою природой, то чешское государство будет беззащитно, как
цыпленок.
— Правительство знает это не хуже вас.
— Знает или нет, но у него не будет больше естественной
линии для обороны против наступления гитлеровцев и, по-
верьте мне, не будет времени, чтобы создать новые форты. Это
говорю вам я, старый солдат, видевший Верден. У чехов один
выход: ни шагу назад, что бы ни толковали политики.
— Мы дали клятву слушаться офицеров.
— Бог дал мне власть разрешать клятвы... Умереть
на этих фортах — вот задача честного защитника республики.
Если будет бой, мы будем драться. Если бой будет про-
игран — взорвем форт. Вот и все,— решительно закончил
Август.
— Нет, не все, господин патер! — возразил Цихауэр.—
Есть еще одна возможность.— Он на мгновение умолк и
с видимым усилием договорил:— Капитуляция, приказ отойти
без боя.
— Отойти без боя? — Август рассмеялся.— Сразу видно,
что вы не прошли школу немецкой армии.
720
— В Германии мне довелось побывать в школе, от которой
отказались бы и вы.
Август с любопытством посмотрел на Цихауэра, но тот
промолчал. Священник продолжал тоном наставника:
— Вы — семнадцатый пост, и не мне вас учить тому, что
это значит.— Он положил руку на маленький пульт с рубиль-
ником, прикрытым запломбированным щитком. После не-
которого молчания он, прищурившись, посмотрел сначала
на Яроша, потом на телефониста.— Или вы боитесь? Скажите
мне прямо: отец, мы хотим жить,— и я помогу вам перенести
это испытание... Ну, не стыдитесь, говорите же, перед вами
священник.— Он снова притронулся к маленькому рубиль-
нику.— Если вам страшно, я останусь тут.— В его голосе
появились теплые нотки: — Понимаю, друзья мои, вы все мо-
лоды. Я понимаю вас. Хорошо, идите с миром, я останусь тут,
как если бы господь судил испить эту чашу не вам, а мне.—
Он исподтишка наблюдал за впечатлением, какое производят
его слова на солдат. Но ни выражение их лиц, ни взгляды,
которыми они избегали встречаться с глазами Августа, не го-
ворили о том, что его речи доходят до их сердец. Один только
Каске, стараясь попасть в тон священнику, с напускной отва-
гой сказал:
— Нет, отец мой, не ваше это дело — взрывать форты.
Пусть уходят отсюда все. Каске включит рубильник и
взлетит на воздух вместе с фортом. Ни одна пушка, ни
один патрон не достанутся врагу. В этом вы можете быть уве-
рены.
Август издали осенил его размашистым крестом так, чтобы
видели все.
Ярош стукнул кулаком по краю койки.
— Никто из вас не прикоснется к рубильнику без моего
приказа. Здесь ваш начальник я, и делать вы будете только
то, что прикажу я.
— Но, но, господин унтер-офицер,— усмехнулся Каске.—
Никто не оспаривает вашего права приказывать, но даже вы
не можете мне приказать быть трусом.
— Так я тебе скажу,— крикнул Ярош: —тот, кто протянет
руку к рубильнику без моего приказа, получит пулю!
И в подтверждение своей решимости расстегнул кобуру
пистолета.
— Тут не о чем спорить,— примиряюще сказал патер Ав-
густ,— именно так и должен держать себя начальник, кото-
рый отвечает за исполнение приказа старших начальников.—
Он сделал паузу и состроил загадочную мину.— Весь вопрос
только в том, чтобы там, среди этих старших офицеров, не...
не оказалось предателей.
46. Поджигатели.
721
Ярош вскочил с койки. Его губы вздрагивали от негодо-
вания.
— Кто дал вам право так думать? Там, наверху, сидят
чехи.
— А вы думаете, среди чехов не может быть предателей?
— Когда речь идет о родине...
— Люди суть люди, господин Купка. Разве полгода назад
любой чех не счел бы меня сумасшедшим, если бы я сказал,
что не верю в честность французов или англичан?
— Франции и Англии или французов и англичан? — за-
пальчиво крикнул Даррак.
— А это не одно и то же? — насмешливо спросил свя-
щенник.
— Да, мы, побывавшие в Испании, научились отличать
правительство Англии от ее народа,— сказал Даррак.
— Ах, вот как! И вы побывали там? И тоже, может быть,
в качестве «защитника республики»?
— Иначе я постыдился бы об этом упоминать.
— Браво, Луи! — воскликнул Цихауэр.— Ты научился раз-
говаривать по-настоящему.
— А вы знаете, что это очень сильно смахивает на пропа-
ганду русских большевиков? — насупившись, сказал патер Ав-
густ.— Тех самых большевиков, что отступились сейчас от
своих обязательств защищать Чехословацкую республику от
Гитлера.
— Это ложь! — с возмущением крикнул Цихауэр.— Мы
знаем, что происходит в действительности: Советы заявили
о своей готовности выступить в защиту Чехословакии.
— Это Годжа и Сыровы не пожелали, чтобы за нас засту-
пился Советский Союз,— сказал Ярош.— Сами побоялись, или
же не позволил английский дядюшка.
— И правильно сделали,— попробовал вставить Август.—
Приди сюда русские, вся Чехия стала бы красной.
Но Цихауэр перебил его:
— Да, министры побоялись заключить трехсторонний до-
говор и ограничились отдельными договорами с Францией и
СССР, обусловив советскую помощь выступлением французов.
— Кто же знал, что наши министры окажутся такими под-
лецами,— заметил Даррак.
— Опять за старое! — недовольно проговорил каптенармус
Погорак. Он достал из-под койки банку консервов и большую
флягу.— Благословите, отец!
Но прежде чем Август успел сделать движение простертою
рукой, в глубине потерны вспыхнул яркий свет ручного фонаря
и послышалось звонкое эхо торопливых шагов. Все замерли
с вилками в руках. В каземат вошел Гарро.
722
— Садитесь с нами...— начал было каптенармус, но за-
пнулся, увидев взволнованное лицо француза.
— Чемберлен, Даладье и Муссолини прилетели к Гитлеру
в Мюнхен,— быстро проговорил Гарро.— Они открыли, кон-
ференцию, на которой решают судьбу Чехословакии без уча-
стия чехословацких представителей.
— Этого не может быть,— тихо проговорил Даррак.—
Они не посмеют... не посмеют!
Гарро опустился на край его койки.
Молчание нарушил Август.
— Пансион для нервных барышень!— Он придвинул к себе
консервы, отвинтил крышку фляжки и бережно налил ее до
краев. Прежде чем выпить, насмешливо оглядел остальных.
Следующим налил себе Каске. Он заметно волновался, но*
старался делать все, как священник. Глядя на них, ткнул вил-
кой в банку и каптенармус. Когда Ярош потянулся к фляжке,,
она была уже наполовину пуста. Он сделал глоток и передал
ее телефонисту.
— Может быть, вы и правы,— сказал Гарро.— Иначе дей-
ствительно тут можно повеситься, пока эти господа заседают
в Мюнхене.
Но на его долю во фляжке уже ничего не осталось.
— Жаль,— сказал он.— У тебя, Ярош, ничего нет?
— Нет...
Каске полез в свой ранеп и, достав две бутылки коньяку,
с торжествующим видом поднял их над головой.
21
Гарро взглянул на часы.
— Странно, должны бы уже быть какие-нибудь известия.
Все, словно сговорившись, поглядели на телефон.
Гарро потянул к себе лежавшую на постели Даррака
раскрытую книгу. Пробежав глазами с полстраницы, он ска-
зал с усмешкой:
— Если бы старик знал, что ему придется принять участие
в обороне и этих фортов, тоже предаваемых французскими
министрами!..
— В этом и сила Гюго,— сказал Луи:—сказанное им со-
храняет смысл на долгое время.
Он взял книгу из рук Гарро и прочел вслух:
— «Вы, потомки тевтонских рыцарей, вы будете вести позор-
ную войну, вы истребите множество людей и идей, в которых
нуждается мир. Вы покажете миру, что немцы превратились в
вандалов, что вы варвары, истребляющие цивилизацию». —
--.б*
723
Луи торжественно простер руку.— «Вас ждет возмездие, тев-
тоны. История произнесет свой приговор...»
— И привести его в исполнение суждено нам! — крикнул
Ярош. Он был возбужден, его глаза блестели.
— Если бы форт мог передвигаться, подобно танку, он
перешел бы сейчас в атаку,— насмешливо проговорил Август.
— Неужели еще ничего неизвестно?
Гарро вопросительно посмотрел на телефониста. Тот, на-
хмурившись, постучал рычагом, подул в трубку, осмотрел ап-
парат, проводку, недоуменно пожал плечами и несколько раз
крикнул:
— Алло!.. Алло!..
Центральный пост не отзывался.
Гарро провел ладонью по вспотевшему лбу.
— Этого не может быть...
Август злорадно ухмыльнулся:
— Все, все может быть там, где люди не знают своего
долга.
— Отец мой, вы прекрасно сделаете, если пройдете в дру-
гое помещение,— резко сказал Гарро.
Ему только сейчас пришло в голову, что не следует оста-
влять в каземате ни этого попа, о котором давно ходят слухи,
не располагающие в его пользу, ни подозрительного Каске, чьи
пронацистские симпатии были известны всему заводу.
Гарро отрывисто бросил:
— Рядовой Каске! — В голосе его звучали нотки, заставив-
шие механика; вскочить и вытянуть руки по швам.— Вы пой-
дете со мной.— И пока Каске брал винтовку и надевал шлем,
Гарро пояснил Ярошу: — Мы дойдем до центрального поста,
узнаем, в чем там дело. Оттуда я позвоню сюда.
Август молча поднялся и последовал за ними. Скоро и,х
шаги смолкли в черном провале бетонного тоннеля, и в казе-
мате снова не стало слышно ничего, кроме звонкого падения
капель. Четверо солдат, как зачарованные, глядели на молча-
щий телефон; пятый — каптенармус,— отяжелев от коньяка и
еды, клевал носом, сидя на койке, потом приткнулся к изго-
ловью и заснул.
Ярошу казалось, что там, на земле, поверх многометровой
толщи брони, изрытой норами казематов и ходами потерн,
уже произошло что-то, что решило их судьбу, судьбу страны,
народа, может быть всей Европы. Ему ни на минуту не
приходило в голову, что молчание телефона могло быть
простой случайностью. Маленький аппарат представлялся ему
злобным обманщиком, злорадно скрывавшим от них. заточен-
ных тут, важную, может быть роковую, тайну мирового зна-
чения.
724
Цихауэр то и дело подносил к уху карманные часы, словно
движение секундной стрелки было недостаточным доказатель-
ством того, что они идут.
Прошло с четверть часа. Гарро давно должен был достичь
центрального поста. Луи переводил взгляд с телефона на часы
Цихауэра и обратно.
Телефонист несколько раз в нетерпении снимал трубку и
дул в нее.
Ярош настороженно следил за действиями телефониста.
Когда тот в отчаянии бросил немую трубку на рычаг, Ярош
спросил Цихауэра:
— Ты думаешь, что уже началось?
Цихауэр сердито повел плечами*.
— Если война начинается с того, что в фортах перестает
работать связь, то...
— Ну?.. Что ты хочешь сказать? — нетерпеливо спраши-
вал его Луи.
— ...поздравить нас не с чем.
— А как ты думаешь, Руди,— спросил телефонист,— они
действительно такие негодяи или просто дураки?
— Ты о ком?
— Мюнхенские продавцы.
— Мне кажется, что Чемберлен — старый подлец. У него
простой расчет: заткнуть Гитлеру глотку за счет Фран-
ции.
— А французы? Дураки или предатели?
— А французы?.. Одни из тех, кто согласился на Мюн-
хен,— дураки, другие — чистой воды предатели,— не задумы-
ваясь, сказал Цихауэр.
— Господи боже мой! — в отчаянии воскликнул телефо-
нист.— И всегда-то одно и то же: чем больше у людей денег,
тем меньше у них совести. Словно золото, как ржавчина, ест
человеческую душу.
— Пожалуй, ты не так уж далек от истины, дорогой фило-
соф,— сказал Ярош.
— Да, жизнь частенько оказывается неплохим учителем.
Какая книга может так открыть глаза на правду, как жизнь? —
спросил Цихауэр.
— Тому, кто хочет видеть.
— Таким, как мы, незачем ходить по земле с завязанными
глазами,— сказал телефонист.
— А именно этого-то и хотели бы те — «хозяева» жизни,—
сказал Цихауэр.
— Это верно, — согласился телефонист.— Если бы мы
могли на них работать без глаз, они ослепляли бы нас при са-
мом рождении.
725
— Договорились, — неприязненно бросил проснувшийся
каптенармус.— Тебя послушать—выходит, что ежели у чело-
века завелось несколько тысчонок, так он уже вроде зверя.
— А разве не так? Разве все эти типы, там, наверху, не
хуже зверей?! Разве они знают, что такое честь, патриотизм,
честность?! — гневно воскликнул Ярош.— Разве для них оте-
чество не там, где деньги? Не готовы ли они продать Чехо-
словакию любому, кто обеспечит им барыш? — Ярош кивком
указал на телефониста: — Он верно сказал: всюду одно и то
же. Все толстобрюхие заодно с этой шайкой — в Англии,
в Германии, у нас. Всюду фабрикант — фабрикант, всюду по-
мещик — помещик. Кровь для них — деньги. Честь — барыш.
Наши чешские ничем не xj/же остальных.
— И что самое обидное,— проговорил сквозь зубы теле-
фонист,— каких-нибудь двадцать жуликов вертят двадцатью
миллионами таких олухов, как я. Взяв пример с русских, и
мы ведь можем наконец стукнуть кулаком по столу: а ну-ка,
господа хорошие, не пора ли и вам туда же, куда послали
своих кровососов русские?!. Ей-ей, и мы ведь можем, а?
— Это зависит от нас самих,— заметил Даррак.
— Луи, ты становишься человеком! — с улыбкой повторил
Цихауэр.
Француз подбежал к рубильнику.
— Пора сорвать пломбу, Ярош! — быстро и взволнованно ’
проговорил он.— Я чувствую, что случилось что-то нехорошее:
телефон молчит, и Гарро не звонит, и Каске не возвращается...
Что, если наверху уже немцы?
— Не говори глупостей.— Заметив, что Даррак тянется
к пломбе, Ярош вскочил и оттолкнул его руку.
— Что-нибудь случилось с Гарро,— встревоженно прого-
ворил Луи.— Позволь мне, капрал, сходить на пост.
Ярош одно мгновение в нерешительности смотрел на него,
потом перевел взгляд на Цихауэра.
— Пойдешь ты! — И, подумавг прибавил: — С телефони-
стом, все равно он тут не нужен.
Цихауэр вытянулся, щелкнул каблуками и, выслушав при-
казание Купки, тихонько сказал:
— Проводи меня немного.
Они отошли так, чтобы их не могли слышать оставшиеся
в каземате.
- — Дай мне слово, Ярош, что ты не позволишь тут наде-
лать глупостей.
— Иди, иди, Руди... тут все будет в порядке.
Ярош помахал рукою удалявшимся Цихауэру и телефони-
сту и пошел обратно к каземату. Навстречу ему бежал капте-
нармус.
726
— Господин капрал, господин капрал! — Усач задыхался
от волнения.— Они там... рубильник...
Вбежав в каземат, Ярош увидел Луи, склонившегося
над пультом. Крышка была уже поднята. Были открыты и ру-
бильник и аварийная подрывная машинка, которую следова-
ло привести в действие в случае нарушения главной сети. Ли-
цо Даррака отражало крайнюю степень нервного напряжения,
на лбу его выступили крупные капли пота.
— Назад!.. Луи!..— крикнул Ярош с порога, но, увидев
Луи, понял, что за несколько минут его отсутствия тут произо-
шло нечто чрезвычайное: глаза Луи, стоявшего с телефонной
трубкой, казались безумными. Он 'пробормотал:
— Они приняли условия капитуляции!
— Соединись с комендантом.
— Он уже оставил форт. Лишним людям приказано выхо-
дить наверх.— С этими словами Луи отбросил трубку и поло-
жил руку на рубильник.
— Послушай, Луи, не будь девчонкой,— просительно про-
изнес Ярош.— Ты же не Каске, ты понимаешь, чем это грозит.
Нет, француз уже ничего не понимал. Он едва слышно про-
бормотал:
— Сдать им форты? Разве ты не помнишь, как нас надули
после Испании? Ты веришь им еще хоть на полслова?
— Довольно! — крикнул Ярош и резким движением пере-
двинул на живот кобуру.— Рядовой Даррак, три шага назад!
Луи засмеялся.
Ярош медленно потянул пистолет из кобуры.
Его взгляд был прикован к расширенным глазам Луи, гла-
зам, которые он так хорошо запомнил с того дня, когда впер-
вые увидел француза склонившимся над ним, там, в Испании,
когда этот француз вместе с американцем Стилом вытащил
его из воронки. В тот день он понял, что готов сделать все для
этого молодого скрипача с большими глазами мечтательного
ребенка... И вот...
Ярош вынул пистолет.
За спиной Яроша послышались поспешные шаги и голос
запыхавшегося Каске:
— Комендант приказал всем отсюда... один остается,
чтобы взорвать форт.
Ярош боялся оторвать взгляд от руки Даррака, лежавшей
на рубильнике. Не оборачиваясь, спросил Немца:
— Где Цихауэр?
— Почем я знаю...
Ярош не обернулся, хотя эти три слова значили для него
гораздо больше, чем подозревал Каске: это значило, что Каске
не был в центральном посту, что он передавал чей угодно при-
727
каз, только не приказ коменданта. Если бы он шел оттуда, то
не мог бы разминуться с Цихауэром. Значит, нужно дождать-
ся возвращения Руди... Но куда же девался Гарро?
Сбитый с толку, Каске несколько неуверенно произнес:
— Комендант при мне передал сюда приказ по телефону.—
И крикнул Дарраку из-за спины Яроша: — Слышишь? Испол-
няй же приказ: включай пятиминутный механизм — и все мы
успеем отсюда выбраться... Ну?!
Ярош видел, как дрогнули пальцы француза, и поднял пи-
столет.
Но прежде чем Ярош решился спустить курок, его цепко
охватили длинные руки Каске. Только когда раздался крик
немца, приказывавшего Дарраку включить рубильник, Ярош
до конца понял, что целью Каске была катастрофа во что бы
то ни стало. Он понял и провокационное значение этой ката-
строфы, и смысл сегодняшнего появления патера Августа, и
коньяк Каске — все.
Ярош сделал усилие освободиться из объятий Каске и вме-
сте с немцем упал на пол. Пока они боролись, в поле зрения
Яроша несколько раз попадала лампочка под потолком казе-
мата. Он видел, что свет ее делается все более тусклым, как
если бы напряжение в сети падало по мере уменьшения числа
оборотов динамо. Охваченный страхом, что в темноте, которая
должна вот-вот наступить, Луи включит рубильник, он крикнул:
— Луи... помоги мне!..
Он поймал взгляд Луи, видел, как тот оторвал руку от
пульта, сделал шаг в их сторону, но тут наступила полная
темнота — в тог самый момент, когда Ярошу удалось ру-
коятью пистолета нанести Каске удар по руке, заставивший
того разжать объятия.
— Луи!
Француз молчал. Потерявший в темноте ориентировку,
Ярош не представлял теперь, с какой стороны находится пульт.
— Луи! — повторил Ярош.
— Не подходи, не смей приближаться!.. Я буду стрелять.
Вот как?! Повидимому, бедняга окончательно утратил кон-
троль над собою.
— Луи!
— Пойми же: иначе нельзя. Немцы не должны захватить
все это. Я не могу иначе, не могу...
Очевидно, говоря это, француз продолжал на ощупь
отыскивать пульт, так как Ярош слышал шум падающих
вещей.
— Эй, Луи, ты обязан мне повиноваться!
— Это не должно достаться немцам!..— твердил Даррак.
— Приказываю тебе не шевелиться!
728
— Нас предали дважды и предадут еще раз, если мы бу-
дем им повиноваться. Собственная совесть — вот кого я обязан
слушать. Никого больше.
— Ты не имеешь права решать за наш народ...
— Ваш народ? — Француз истерически расхохотался. —
Ваш народ должен перевешать министров, которые капитули-
руют, и защищать свою страну!.. Народ? Я тут потому, что
верил в него, но больше не верю. Никому не верю. Не мешай
мне, если не хочешь, чтобы я убил тебя...
И в доказательство того, что он намерен осуществить
угрозу, Даррак передернул затвор винтовки.
Ярош вскинул пистолет и выстрелил в кромешную черноту
каземата. И тотчас же с непостижимым для такого солдата,
как Луи, проворством в лицо Ярошу сверкнула вспышка вин-
товочного выстрела.
Слившийся воедино грохот двух выстрелов потряс низкий
свод каземата и оглушил Яроша. Но, словно боясь, что реши-
мость оставит его, он один за другим разрядил патроны туда,
где за секунду до того видел вспышку выстрела. Ярош думал
теперь лишь о том единственном, о чем обязан был думать:
взрыв форта должен быть предотвращен.
И он стрелял, стрелял до последнего патрона.
Обойма была пуста.
Ярош понял, что не сможет сменить обойму. Его рука, сжи-
мавшая пистолет, дрожала мелкой неудержимой дрожью.
Тихо, словно боясь нарушить наступившую тишину, он про-
шептал в черное пространство.
— Луи!..
Он не мог себе представить, что одна из его восьми пуль
сделала свое дело, хотя за минуту до того только этого и же-
лал.
— Луи!..— в отчаянии крикнул он, уже понимая, что
друг не может ему ответить.
Прежде чем он сообразил, что должен теперь делать,
в потерне послышался топот бегущего человека. В каземат
вбежал, светя перед собою ручным фонарем, Цихауэр.
— Сюда! — крикнул Ярош.— Посвети скорее сюда!
Он растерянно осматривал распростертое на полу тела
француза.
— Пусти,— сказал Цихауэр, опускаясь на колено и нащу-
пывая пульс Луи.
Он хотел было спросить Яроша о том, что тут случилось,
но, увидев его глаза, молча снял со стены и развернул носилки.
Они положили на них Луи и, обойдя распростертого у входа
в потерну Каске, углубились в тоннель. Немец был мертв. Одна
•из пуль Луи, видимо, попала в него.
729
Шаги их гулко отдавались под бетонными сводами. Они
шли длинными подземными переходами, через залы казарм,
мимо казематов со сложными механизмами управления, мимо
складов с запасным оружием, где на стеллажах поблескивали
желтою смазкою длинные тела орудий и ребристые стволы пу-
леметов.
Вдруг вспомнив, Ярош спросил:
— А куда девался Гарро?
— Мы нашли его без сознания в потерне.
— Каске!
Цихауэр сделал такое движение, словно хотел пожать пле-
чами, но ему помешала тяжесть носилок.
Свет фонарика Цихауэра дробился на стальных решетках,
то и дело перегораживавших путь.
Вокруг не было ни души. Все было мертво и молчаливо.
Маленькие электровозы застыли на рельсах с прицепленными
к ним вагонетками, полными снарядов. Ящики консервов и
заиндевевшие мясные туши виднелись сквозь растворенные
двери холодильника; шанцевый инструмент чередовался в ни-
шах с запасными винтовками и ручными пулеметами, с яркою
медью пожарных принадлежностей. Все было готово к бою,
к упорному, длительному сопротивлению.
Но вот наконец впереди показалась полоска слабого света.
Это был серый сумрак леса, затянутого пеленою мелкого осен-
него дождя. Сквозь него пробивался рассвет рождающегося
дня — первого дня октября 1938 года.
22
Флеминг прислушивался к ровному голосу Нельсона и не-
торопливо помешивал ложечкой в чашке. Это была десятая
чашка кофе, которую он выпивал за этот вечер.
Он прихлебывал кофе и старался Hg смотреть на сидевших
в уголке чехов — посла в Берлине Мастного и референта Ма-
саржика, вызванных для того, чтобы доставить чехословацкому
правительству решения мюнхенского сборища. Он видел, как
этих двух людей везли с аэродрома под охраною гестаповцев,
словно они были не представителями свободной и независимой
страны, а уголовными преступниками. Он слушал теперь, как
Нельсон с видом снисходительного превосходства объяснял им
точку зрения англо-французских делегатов, скучающе-нудным
голосом повторяя на разные лады одно и то же:
— Этот план и карта с обозначением зон эвакуации
являются окончательными. Никакие отступления от них не мо-
гут быть допущены.
730
— Позвольте,— в десятый раз восклицал Мастный,— план
неприемлем ни с какой точки зрения. Он должен быть пере-
смотрен. Отторжение некоторых районов нарушает жизнен-
ные интересы нашей страны, оно парализует транспорт,
обессиливает индустрию, делает невозможной оборону гра-
ниц.
Нельсон демонстративно в десятый раз взглядывал на часы
и, не уставая повторять одно и то же, начинал:
— План принят британской делегацией. Если вы его не
примете, то будете улаживать ваши дела с Германией в пол-
ном одиночестве.
— Быть может, оно и не будет таким полным, как вы по-
лагаете,— выходя из себя, сказал Масаржик.
— Я бы предпочел не слышать этого намека,— высоко-
мерно ответил Нельсон,— чтобы не давать ответа, который
вам, может быть, еще и неизвестен, но уже совершенно сло-
жился у правительства его величества.
— Мы будем апеллировать к Франции! — воскликнули чехи
в один голос.
Нельсон кисло улыбнулся:
— Быть может, французы и будут выражаться более изы-
сканно, но могу вас уверить, что они так же приняли план,
как мы.
Чехи растерянно переглянулись, но не успели больше ни-
чего сказать, так как Нельсона вызвали из комнаты.
Флеминг видел, что чехи сидят в состоянии полной пода-
вленности. Мастный то свертывал полученную от Нельсона
карту, то снова расправлял ее. Оба непрерывно курили.
Не меньше получаса прошло в совершенном молчании.
Флеминг налил себе новую чашку кофе. Он поймал при
этом жадный взгляд, брошенный на кофейник Масаржиком,
и вспомнил: за двенадцать часов, проведенных чехами в этой
комнате, он не заметил, чтобы кто-нибудь предложил им
поесть.
Он выжал в кофе половинку лимона и налил виски, так как
чувствовал приближение приступа лихорадки. Вот уже полчаса,
как ему приходилось стискивать зубы, чтобы не дать им сту-
чать от начинавшегося озноба. Но он не мог позволить болезни
свалить его, прежде чем он увидит финал трагедии.
В дверь просунулась голова одного из секретарей Чембер-
лена:
— Мистер Флеминг, проводите чешских делегатов в зал
конференции.
До слуха Флеминга эти слова дошли сквозь уже заполняв-
ший голову горячий звон, но он отчетливо слышал, как кто-то
из чехов с горькой иронией сказал:
731
— Нас еще называют делегатами...
Когда они втроем вошли в зал конференции, ни Гитлераг
ни Муссолини там уже не было. Даладье сидел вполоборота
к вошедшим и ни на кого из них не посмотрел. Чемберлен жег
то и дело прерывая речь широкими зевками, сообщил делега-
там, что дальнейшее существование Чехословацкой республики
в границах 1918 года противоречило бы решению конференции
глав правительств Великобритании, Франции, Германии и
Италии.
Мастный стоял смертельно бледный, с опущенной головой,
как если бы ему читали его собственный смертный приговор.
Масаржик же со вспыхнувшим лицом порывисто обернулся
к продолжавшему сидеть спиною к чехам французскому
премьеру:
— Вы ждете декларацию нашего правительства?
Но Даладье и тут не обернулся к чехам и сделал знак
стоявшему возле него Леже.
Леже сделал шаг вперед и с аффектацией произнес:
— Главы четырех правительств, заседавших тут,— Герма-
нии, Италии, Великобритании и Франции...— при этом Леже
отвесил по глубокому поклону пустым креслам, в которых
раньше сидели Гитлер и Муссолини, бесцеремонно покинувшие
конференцию, как только стало ясно, что ни Англия, ни Фран-
ция не помешают фашизму по-своему разделаться с Чехосло-
вакией. Поклонившись во вторую очередь дремлющему Чем-
берлену и широкой спине Даладье, Леже продолжал: — Вы-
сокие главы этих правительств не имеют времени ждать от вас
какого бы то ни было ответа. Да он и не нужен. В пять часов,
утра,— он перевел взгляд на большие стенные часы и указал
на них,— через два с половиною часа чехословацкий делегат
должен быть на заседании международной комиссии в Берлине.
Предупреждаем: она тоже не будет ждать его приезда, чтобы
приступить к определению последовательности, в какой немец-
кие войска будут занимать территорию, отданную Германии.
Вступление немецких вооруженных сил начнется в шесть часов
утра, ни минутою позже.
Он сделал поклон и отошел за кресло Даладье.
— И это нам говорят французы! — едва сдерживая рыда-
ния, воскликнул Масаржик. — Чехи никогда этого не забу-
дут... Вы поймете, что наделали, но будет поздно.
Он закрыл лицо руками и побежал к выходу. Мастный шел
следом, со взглядом, устремленным в пол.
Совершенно машинально, так^ словно и его звали сюда для
того, чтобы выслушать приговор, Флеминг повернулся и вышел
вместе с чехами.
732
23
В лесу царила тишина. Изредка слышался стук прикладов,
звяканье штыка о штык да чваканье многочисленных ног в
грязи.
Солдаты неохотно строились в полутьме пронизанного мел-
ким дождем леса. Их лица были сумрачны. Шеренги выравни-
вались медленно.
Из-за бронированной двери командного пункта показался
полковник. За одну ночь широкое лицо его стало усталым и
серым, как будто он тяжело заболел. Следом за ним, выбирая
места посуше, шагали два английских офицера. Один из них,
худой и высокий, с аккуратно подстриженными светлыми
усами, на каждом шагу ударял себя стеком по ярко начищен-
ному желтому голенищу. Другой держал подмышкой крепкую
походную трость. Рядом с хмурым и бледным полковником они
казались особенно розовыми и довольными собою. Они были
такие же добротно-крепкие, как их защитные пальто, как са-
поги с необыкновенно толстыми подошвами, как плотные пер-
чатки, как каждая пуговица, которая, казалось, тоже была
довольна собой и своими хозяевами.
Полковник подошел к выстроившемуся гарнизону форта.
Англичане остановились поодаль и с нескрываемым любопыт-
ством рассматривали солдат. Один из них вынул пачку сигарет,
оба закурили и громко, не стесняясь, перебрасывались замеча-
ниями.
Никто, кроме полковника, не понимал их языка, но все
отчетливо сознавали, что замечания англичан относятся именно
к ним, незадачливым защитникам великолепного форта, кото-
рый сдавался немцам, не сделав ни одного выстрела. Всем
казалось, что англичане посмеиваются над чехами, безропотно
выполняющими решение конференции, на которой такой же
довольный собою и уверенный в своей правоте и неприкосно-
венности англичанин с легким сердцем продал Гитлеру неза-
висимость маленькой республики в обмен на что-то, о чем
никто из солдат еще не знал, но что безусловно существовало,
•не могло не существовать и что было, повидимому, англичанам
нужнее, нежели независимая Чехословакия. Может быть, это
было спокойствие, которое в обмен на Чехословакию обещал
англичанам Гитлер, может быть что-нибудь другое. Солдаты
не знали.
Полковник остановился перед строем и, словно через силу
подняв взгляд, медленно обвел им своих солдат.
— Солдаты!.. Чехи!..— Каждое слово стоило ему труда.
Голос его звучал негромко, но казалось, в лесу притихли даже
птицы, чтобы дать возможность всем услышать каждое слово.
733
Солдаты подняли лица и ждали, что он скажет. В эту ми-
нуту их держала в строю не дисциплина, а неосознанное, но
крепкое чувство солидарности с офицером, грудь которого
была расцвечена длинною колодкой орденских ленточек. Они
верили тому, что приказ о сдаче форта, о котором они уже
знали, для него так же нестерпим, как для них; они верили и
тому, что его более богатый жизненный опыт подскажет сейчас
те настоящие слова, которые они хотели услышать, чтобы по-
нять страшный смысл происходящего и убедиться в неизбеж-
ности и правильности его. Но вместо того чтобы услышать эти
единственно правильные слова, которые должны были сохра-
нить в солдатах веру в правительство, в генералов, в самих
себя, они увидели, как, закусив седую щетку усов, полковник
старался сдержать дрожь губ. Он так ничего и не сказал, от-
вернулся и махнул рукой майору. Солдатам казалось, что
спина, и поникшие плечи полковника вздрагивают.
Стоявший на правом фланге гарнизона майор сделал
было шаг вперед и раскрыл уже рот, чтобы отдать команду,
но солдаты не захотели его слушать. Они не хотели его слу-
шать сегодня именно потому, что у него была немецкая фами-
лия, потому, что они знали: в частной жизни он говорит по-
немецки.
Гул солдатских голосов покрыл его слова.
— Нельзя бросать форт! — кричали солдаты.
— Или драться, или взорвать!
Мы не хотим вооружать немцев своими пушками!
Полковник резко повернулся. Все видели, что глаза его
красны, но голос его звучал теперь твердо.
— Наше правительство приняло условия четырех держав...
— Позор Чемберлену!
— К чорту Даладье!
Полковник повысил голос:
— Будьте же благоразумны, чехи!
— Позор!.. Позор!..
— Мы должны сдать сооружения неповрежденными! —
крикнул полковник, но ему ответил дружный крик:
— Защищаться или взорвать!
Хотя англичане не понимали чешских слов, но смысл их
стал им, повидимому, ясен. Они перестали прогуливаться вдоль
опушки. Длинный сердито отбросил сигарету и крепко ударил
себя стеком по голенищу.
— Скажите этим ослам,— крикнул он полковнику: — если
они позволят себе не подчиняться условиям передачи, Англия
оставит их на произвол судьбы!
Но полковник даже не обернулся в его сторону и только
поднял руку, требуя у солдат молчания.
734
— Нарушение условий, принятых правительством, будет на
пользу немцам,— сказал он.— Они только и ждут, к чему бы
придраться, чтобы подвергнуть нашу несчастную родину еще
большим несчастьям и позору. Будьте же благоразумны...
Солдаты, братья, дети, заклинаю вас священным именем ро-
дины: исполняйте приказы офицеров!
В конце шеренги, на ее левом фланге, врач закончил пере-
вязывать Луи Даррака. Раненый лежал на здоровом правом
боку и своими большими, всегда удивленными глазами смо-
трел на выстроившихся солдат. Некоторых из них он знал до
службы. Это были рабочие Вацлавских заводов. Но Луи ни-
когда не видел у них таких сосредоточенных лиц. Словно все
они смотрели в эту минуту куда-то внутрь себя, боялись про-
пустить что-то очень, очень важное, что совершалось в их
душах. И странно: взгляды солдат были опущены к земле.
Луи тоже посмотрел на нее и не увидел ничего особенного: это
была обыкновенная лесная почва, влажная, покрытая слоем
темнеющих листьев. Странно! Он еще раз обвел взглядом лица
солдат, и на этот раз от него не ускользнуло, что по некоторым
из них катились слезы. Тогда он понял, почему плачут солдаты:
это была их родная земля, и с нею они расставались без боя.
Луи жадно втянул воздух и ощутил запах намокшего чер-
нозема, гниющих листьев и набухшего от дождя валежника.
И он понял, что именно этой земли, так же как чехи, не
увидит и он до тех пор, пока не отвоюет ее обратно у гитле-
ровцев. Может быть, драться за нее нужно будет вовсе не
здесь, но драться придется, и он будет драться.
Он выпростал из-под одеяла здоровую руку и дотронулся
ею до земли. Земля была прохладная и мягкая. Луи показа-
лось, что все его горящее в лихорадке тело прильнуло к ней.
Стало так хорошо, что он закрыл глаза. Его пальцы впились
в землю, и он поднял влажный комок. Стыдясь того, что кто-
нибудь может заметить, он поспешно втянул руку с землею
под одеяло.
Санитары подняли его носилки и понесли к автомобилю.
Ярош шел рядом. Он ждал, что Луи спросит его о чем-нибудь,
но тот отводил взгляд и молчал. Тогда Ярош сказал сам:
— Ты должен меня простить. Я не мог поступить иначе.
— Да, если бы я был на твоем месте, я непременно сделал
бы то же самое, но... гораздо раньше.
Санитары вкатили его носилки в автомобиль, где уже лежал
раненный чем-то тупым в голову Гарро.
Солдаты рассаживались по грузовикам. Полковник про-
шел вдоль колонны, прощаясь с солдатами. Он оставался,
чтобы передать форт немцам с рук на руки, в присутствии
британских наблюдателей. Но в то время, когда майор, кото-
735
рый должен был вести колонну, уже уселся в свой автомобиль,
из-за леска вылетело несколько мотоциклистов. За мотоцикли-
стами показался броневик. Он стал поперек дороги, по которой
должны были уехать чешские грузовики. Из него не спеша
вылез немецкий офицер. Он небрежно козырнул полковнику.
— Что это за транспорт?
— Гарнизон ‘моего форта,— через силу сохраняя спокой-
ствие, ответил полковник.
Англичане приблизились и издали приветствовали выгля-
нувшего из-за стальной дверцы броневика французского офи-
цера. При виде англичан он смело выскочил и тоже подошел
к разговаривающим.
Немец отчеканил:
— Оборонительные сооружения сдаются в неповрежденном
виде со всем вооружением и инвентарем.
' Полковник молчаливым движением пригласил его убе-
диться в целости форта, но немец сделал протестующий жест.
— А эти автомобили? — и показал на грузовики с сол-
датами.
— Пешим порядком мои люди не успеют покинуть зону
к обусловленному сроку,— ответил полковник.
— Меня это не касается. Автомобили — имущество
форта.— Немец вынул опись и ткнул в нее пальцем.
Англичане и француз заглянули в нее и согласно заки-
вали.
Они пошептались, и длинный, в желтых сапогах, сказал
полковнику:
— В случае расхищения имущества мы не сможем поме-
шать применению оружия со стороны германской армии.
Но полковник, не дослушав, показал ему спину.
— Оставить машины! — багровея, приказал он, но, видя,
как насупились солдаты, негромко прибавил: — Ребята... во
имя Чехии.
Солдаты неохотно вылезали.
Немец указал на санитарку, где лежали Даррак и Гарро.
— Это тоже останется здесь.
— У нас есть больные.
— Машина входит в опись и остается здесь,— строго
повторил немец.
Англичане снова согласно кивнули. Француз хотел что-то
сказать, но полковник показал спину и ему, как только что
англичанам.
Молодой шофер санитарной машины, выскочив из кабинки,
ткнул штыком в баллон. С шипением вырвался воздух.
Немецкий офицер поднял руку и отдал команду, мотоциклисты
вскинули автоматы.
736
— Взять его! — крикнул немец, указывая на шофера, но
солдаты-чехи уже сбрасывали винтовки, защелкали затворы.
Англичане опасливо отошли в сторону, француз поспешно
скрылся в броневике.
Полковник понял, что именно здесь, на его участке, про-
изойдет сейчас то, чего так жаждут немцы,— столкновение.
Он бросился в промежуток, разделявший чехов от немцев, и,
раскинув руки, обернулся к своим солдатам:
— Ни шагу!—Он вынул пистолет.— Помните приказ: ни
одна капля крови не должна быть пролита сегодня.
Часть чехов в нерешительности остановилась, другие про-
должали наступать.
— Жизнью своею заклинаю: ни шагу! — крикнул полков-
ник и поднял пистолет.
— Довольно предательств! — крикнул кто-то из рядов
чехов.
— Долой предателей! — повторил молодой солдат и бро-
сился вперед со штыком наперевес.
Его возглас подхватили многие. Их голоса почти заглуши-
ли слабый хлопок пистолетного выстрела, но.все увидели, как
голова полковника резко мотнулась в сторону и с нее слетела
фуражка. Несколько мгновений он, словно в раздумье, стоял,
все еще держа предостерегающе вытянутую левую руку,
потом рухнул вперед, лицом в пахучие мокрые листья, мягким
покровом устилавшие землю.
Англичане переглянулись. Длинный пожал плечами, достал
блокнот и,.посмотрев на часы, стал писать.
Немец захлопнул дверцу броневика. Ее резкий металличе-
ский стук показался особенно громким на притихшей поляне.
Чехи в оцепенении глядели на тело полковника. Его раскину-
тые руки продолжали преграждать путь к немецким машинам.
Прошло несколько минут. Солдаты положили тело полков-
ника на носилки и поставили их позади вынутых из санитар-
ки носилок Даррака и Гарро.
Немец выглянул из броневика и крикнул, держа над голо-
вою часы:
— У вас ровно столько времени, сколько нужно, чтобы
бегом достичь границы зоны эвакуации.
Чехи построились. Майор занял место впереди. Его не-
громкая команда глухо прозвучала среди деревьев. Колонна
двинулась. В голове несли трое носилок. Было отчетливо
слышно чваканье многочисленных ног по мокрой земле.
Англичанин спросил немецкого офицера:
— Кажется, все в порядке?
Немец щелкнул каблуками и, приставив два пальца к ко-
зырьку, снисходительно ответил:
47. Поджигатели.
737
— Jawohi!
Англичане молча уселись в автомобиль и выехали на
шоссе.
Поровнявшись с идущим во главе гарнизона майором,
длинный англичанин затормозил и предложил ему сесть.
Майор отвернулся и ничего не ответил. Англичанин пожал
. плечами и нажал акселератор. Брызги грязи плеснули из-под
* шин и обдали прикрытые одеялами носилки. Закусив губу,
Ярош отер грязь с лица Луи.
Деревья по сторонам дороги стояли молчаливые, серые,
печально кивая ветвями вслед уходящим чешским солдатам.
Там, где проходила колонна, лес сбрасывал с себя остатки
праздничного убранства осени и деревья оставались стоять
большие и суровые, с поникшими, словно в трауре, черными
ветвями.
24
Ян Бойс проделал перед зеркалом все двенадцать гимна-
стических упражнений, накинул на шею полотенце и, прежде
чем итти мыться, остановился перед висевшим на стене рас-
писанием. Он помнил каждую фамилию в каждой из шести
клеток, соответствующих рабочим дням недели; помнил часы
и минуты, стоявшие против каждой из тридцати фамилий.
Изменения в расписании происходили редко—только тогда,
когда Трейчке давал Бойсу какой-нибудь новый адрес. Тогда
Бойс шел к новому клиенту, и шофер или дворник какого-ни-
будь генерала или советника снабжал его папиросными ко-
робочками для Трейчке.
Итак, Бойс мог бы, и не глядя в расписание, сказать, что
сегодня ему предстоит натирать полы у Шверера, и в доме
Александера в Нойбабельсберге, и у самого Трейчке. Бойс
знал: генерал Шверер и все его сыновья в Чехии, дома одна
старая фрау Шверер, целыми днями сидевшая со своим вя-
заньем в гостиной. Тем не менее сегодня вторник, в расписа-
нии стоит: «его превосх. ф. Шверер» — значит, полы должны
быть натерты. Впрочем, Бойс все равно пошел бы к генералу:
ему необходимо повидать мойщика автомобилей Рупрехта
Вирта. Рупп должен дать ему новую коробочку для Трейчке.
Сигаретная коробка Руппа должна попасть к Трейчке со ско-
ростью самого спешного письма. Таковы были сегодня неот-
ложные дела.
Сотни коробочек перенес Бойс за годы работы связным
подпольной партийной организации. Ради этого он и таскается
по опостылевшим ему квартирам генералов и «советников».
Каждый божий день он рискует быть схваченным. Изо дня в
738
день, из месяца в месяц скучная и такая незначительная на
вид, но тяжелая работа полотера; замечания клиентов, унизи-
тельные чаевые. И ни Трейчке, ни кто бы то ни было иэ това-
рищей никогда ни полусловом не обмолвился о значении коро-
бочек, которые Бойс переносил с места на место и каждая иэ
которых могла стоить ему головы. Он не ждал ни награды, ни
благодарности. Лучшей наградой ему было сознание испол-
ненного долга, однообразного, опасного и незаметного.
Через полчаса Бойс взял в москательной лавке мастику
для полов Шверера. Это была не какая-нибудь стандартная
мастика. Прежде чем позволить намазать ею паркет, фрау
Шверер тщательно проверит ее оттенок. Генерал сразу заме-
тил бы уклонение от раз навсегда принятого образца: чуть
темнее третьего номера и светлее второго. Старый дуб паркета
должен просвечивать сквозь нее своею естественной желтиз-
ной, но и не иметь такого вида, будто его просто натерли
воском.
В десять часов, со щеткой, суконкой и банкой мастики,
прижатыми к боку протезом, Бойс входил в квартиру Шверера,
а без четверти двенадцать Вирт затворил за ним калитку.
Новая сигаретная коробочка лежала в кармане полотера.
Еще три квартиры, прежде чем Бойс сядет в поезд на
Потсдам. Три квартиры — шесть часов работы. Он как-то
подсчитал: каждую секунду — два движения ногою со щет-
кой. Сто двадцать движений в минуту. Двадцать тысяч дви-
жений на каждую квартиру! Значит, еще шестьдесят тысяч
движений, прежде чем он сдаст коробочку Вирта адвокату
Трейчке!..
Наконец-то он в вагоне электрички! Пусть его бранят, но
он не в силах натирать сегодня еще и у Александера. Он все-
го только стареющий, усталый человек. На сегодня хватит и
четырех квартир.
К тому времени, когда он добрался до домика Трейчке,
лампочка над крыльцом уже зажглась. Адвокат, как всегда,
отворил сам. Он молча пропустил мимо себя полотера и так
же молча взял у него пустую сигаретную коробочку. Но если
обычно он рассматривал трофеи Бойса после его ухода, то
сегодня, не скрывая нетерпения, сейчас же исчез в спальне
с лупой в руке.
Вернувшись иэ спальни, он схватил со спинки качалки по-
душку и бросил ее на решетку вентиляционного отверстия в
полу комнаты и даже прижал ногою. Но тут же передумав,
он поспешно поднял подушку и швырнул обратно на качалку.
Во всех его движениях Бойс видел волнение и торопливость,
столь несвойственные адвокату. После короткого раздумья
Трейчке поманил полотера движением руки и провел его через
47».
739
кухню на черный ход во двор.. На дворе было темно и тихо.
Бойс молча ждал, пока Трейчке прошел вдоль всей ограды.
Подойдя вплотную к полотеру, адвокат тихонько прогово-
рил:
— Лемке перевезут в Берлин сегодня ночью. Можете вы
принять участие в попытке спасти его? — И тут же, как будто
уже получив утвердительный ответ от молчавшего Бойса, то-
ропливо продолжал: — Ваша задача — задержать тюремный
автомобиль в районе...— чуть слышно он назвал место.—
Только заставьте его остановиться!
— А остальное? — спросил Бойс.
— Это дело других.
— Можете дать мне кого-нибудь в помощь? — спросил
Бойс, покосившись на свой протез.
— Нет.
Бойс помолчал.
— Благодарю за доверие, товарищ Трейчке,— сказал он.
В первый раз за годы общения с адвокатом он назвал его
товарищем.
— Вас могут схватить даже в случае удачи,— сказал
Трейчке.
Бойс понимающе кивнул головой и посмотрел на часы.
Трейчке сказал:
— Можете сегодня не натирать полы. Вы и так не успеете
заехать домой.
Когда они вернулись в комнаты, Трейчке взял суконку и
щетку полотера и вместе с коробкой из-под сигарет бросил
в пылающий камин.
Адвокат и полотер простились молчаливым рукопожатием.
Уже на крыльце Трейчке спросил:
— Нужны деньги на дорогу?
Бойс ответил отрицательным движением головы, припод-
нял шляпу и исчез в темноте.
Все время, пока он ехал к названному Трейчке месту в
окрестностях Берлина, он не переставал думать о той перемене,
которая произошла в его судьбе. Ощущение большого дове-
рия, оказанного ему партией, было настолько осязательно, как
если бы удостоверение об этом, с подписями и печатями, ле-
жало у него в кармане. Ему казалось, что Трейчке сделал пра-
вильный выбор. Чувство гордости заполняло его грудь тепло-
той. Но когда мысль дошла до более чем вероятного конца
всего дела — до его собственного ареста, Бойс понял, что
именно тогда-то перед ним по-настоящему, во весь рост и
встанет вопрос: достоин ли он доверия, оказанного ему пар-
тией? Ведь гестаповцы прежде всего захотят узнать, кто он и
что заставило его задержать автомобиль, кто послал его на
740
это дело... Да, именно тогда и встанет вопрос о том, оправ-
дает ли он доверие. Но ведь этого не мог не понимать и
Трейчке, когда давал ему задание. Значит, он решил именно
ему, Яну Бойсу, доверить свою судьбу, судьбу операции,
судьбу подпольной связи партии. И снова чувство гордой бла-
годарности теплою волной поднялось в полотере. Важно было
одно: остановить автомобиль.
Приблизившись к шоссе в указанном Трейчке районе, Бойс
убедился в том, что Трейчке не случайно выбрал это место,
чтобы задержать тюремный автомобиль: дорога была перего-
рожена временной изгородью, на которой светился красный
фонарь и висела надпись: «Ремонт». Для проезда оставалась
лишь левая сторона шоссе, достаточная только для одного
автомобиля.
Бойс уселся в придорожной канаве и достал из кармана
бутерброд. По существу говоря, было достаточно стать в уз-
ком проезде — и автомобиль должен будет остановиться. Да,
если бы это не был автомобиль гестаповцев...
* Бутерброд был съеден, тщательно подобраны крошки с бу-
маги. Бойс внимательно вглядывался в силуэты приближаю-
щихся автомобилей.
Так он сидел час, два.’.. Тюремного фургона все не было.
На востоке появилась полоска зари. Бойс понял: они по-
везли Лемке другой дорогой.
25
Трехдневный непрерывный допрос — без сна, без пищи, с
побоями и пытками; потом день перерыва — ровно столько,
сколько нужно, чтобы вернуть истерзанному телу чувстви-
тельность к боли, а сознанию — способность воспринимать
окружающее. После этого — снова допрос.
Лемке знал: это. называлось здесь «мельницей». Для по-
падавших в нее было только два выхода: быть «размолотым»,
то есть забитым кулаками следователей, подкованными каб-
луками надзирателей, пряжками поясов, шомполами, резино-
выми палками — всем, что попадало под руку, и умереть тут
же, в стенах тюрьмы или в камере следователя,— первый
выход и топор палача — второй.
Обычно к третьему дню допроса, а иногда и к концу вто-
рого Лемке не только не испытывал уже острых физических,
страданий, которые вначале, казалось, способны были лишить
рассудка, но даже переставал отчетливо воспринимать проис-
ходящее.
741
Чаще всего начиналось с того, что следователь предлагал
сесть. Затем протягивал сигареты. Уже потом начинался до-
прос и избиения.
По этому же расписанию все происходило и в последний
раз. Следователь показал Лемке автомобильный номерной
знак.
— Узнаете?
Лемке видел эту жестянку впервые и, как всегда с самого
ареста, ответил пренебрежительным молчанием. Но на этот
раз, к его удивлению, следователь не вышел иэ себя, а
сказал:
— Молчите, сколько влезет, мы и так знаем все.
Лемке был уверен, что это пустая похвальба гестапо.
— Этот номер вы сняли с автомобиля генерала фон Шве-
рера,— сказал следователь,— чтобы организовать бегство в
Чехию своего сообщника.
Лемке молчал. Он знал, что следователю очень хотелось
заставить его подписать протокол со всей этой чепухой, но он
мог только молчать.
— Может быть, вы скажете, что у вас не было сообщни-
ков? Вы никого не переправляли в .Чехию? — И следователь
сам себе ответил: — А патер Август Гаусс!
Он выкрикнул это с торжеством победителя и, потряхивая
в воздухе вынутым из папки листком, щурился на арестован-
ного.
— Все молчите?.. Ну что же, молчите, сколько вам вле-
зет. Вы будете, вероятно, своим дурацким молчанием отри-
цать и то, что привезли в Хонштейн патеру Августу Гауссу
это письмо? Прочтите его и попробуйте сказать, что вы тут
ни при чем.
Лемке увидел, что адресованное Августу письмо содержит
совершенно ясное сообщение о том, что он, Франц Лемке,
скрывающийся под именем Бодо Курца, направляется Бер-
линским комитетом компартии для связи с католиками и для
совместной организаций террористического акта против руко-
водителей германской армии. Под письмом стояла грубо под-
деланная подпись одного из« членов Берлинского комитета
партии, даже не ушедшего в подполье, так как его арестова-
ли до того.
Все это было настолько вздорно, что Лемке не хотелось
даже доказывать подложность документа.
— Вы и теперь попробуете это отрицать? — Следователь
угрожающе выпятил челюсть. Потом, порывшись в бума-
гах:— Так полюбуйтесь на это! — И он стал цитировать «по-
казания священника Августа фон Гаусса».
Патер Гаусс! Значит, все же верны были подозрения Лемке:
742
этот поп проник в подполье как провокатор. Вот когда геста-
повцы выдали себя! Все это неумно подстроенные попытки за-
путать его партию в покушение на Шверера. Если бы дело
происходило в публичном заседании суда, перед зрителями и
прессой,— о, тогда другое дело! Тогда бы Лемке заговорил.
Он знал бы, что говорить и делать! Разве можно было забыть
благородный пример Димитрова?! А тут? Нет смысла втолко-
вывать что-нибудь тупоголовым палачам. Достаточно того,
что он не скажет ничего и ничего не подпишет.
Еще несколько фраз следователя — и Лемке окончательно
убедился: патер Август Гаусс—предатель и провокатор.
Вероятно, он вовсе и не арестован и все его показания сфаб-
рикованы ради попытки навязать компартии то, чего она ни-
когда не делала ине могла делать, так как приписываемые ей
действия, вроде террористического акта против Шверера,
просто противоречили партийной тактике и всегда отрицались
ею. С этого момента все внимание ЛЪмке сосредоточилось на
том, чтобы не упустить какой-нибудь детали, которая поможет
понять, куда проникли щупальцы гестапо, как много знает
Август Гаусс и знает ли он что-нибудь вообще, работает ли он
один, или у него есть сообщники. Все душевные силы Лемке
были теперь сосредоточены на этом: только бы не потерять
эту нить, когда будет пущена в ход «мельница». Эта мысль не
покидала Лемке ни на первой стадии допроса, с папиросами,
с уговорами и обещаниями, ни на второй, когда его били,
а следователь кричал, брызжа слюною:
— Скажешь?! Скажешь?! Скажешь?!
Наконец пошла в ход «мельница».
И тут еще Лемке пытался сосредоточиться на мысли: «Не
забыть, не забыть главного!..» Но багровый туман боли заво-
лок сознание. Даже струя ледяной воды не могла привести
Лемке в чувство.
Следователь вошел в кабинет Кроне.
— Ничего! — устало пробормотал он.
Кроне посмотрел на него исподлобья.
— Сдаетесь?
Следователь растерянно молчал.
— Идите,— так же негромко, словно он тоже был утомлен
до крайности, проговорил Кроне.— Идите, я займусь этим сам.
— Не думайте, что я не все использовал,— оправдываясь,
поспешно сказал следователь.
Кроне раздраженно отмахнулся.
— Это совсем особенный народ, эти коммунисты,— вино-
вато сказал следователь.
— Убирайтесь... вы! — крикнул вдруг, выходя из себя,
Кроне.
743
Как заставить говорить этих коммунистов? Если бы кто-
Пибудь знал, как он их ненавидит!.. Это по их милости его
гнетет страх, выгнавший его из Чехословакии, страх, привезен-
ный даже сюда, в Германию. А что, если?.. Что, если все
его старания напрасны? Что, если победа останется за теми,
кого они тут истязают, казнят, кого они пытаются заставить
признать себя побежденными? Откуда у коммунистов такое
сознание правоты, такая несгибаемая уверенность в победе?
Откуда эта сила сопротивления, стойкость, бесстрашие? От-
куда?
Лучше не думать.
Неудача следователя с Лемке еще раз доказывала, что
для борьбы с арестованными коммунистами нужно искать ка-
кие-то особые методы. И Кроне показалось, что он придумал:
Тельман. Вот кого он использует, чтобы развязать им языки!
Он тут же протелефонировал Герингу и Гиммлеру.
— Разумно, милый Кроне, очень разумно! — ответил Ге-
ринг.— Но держитесь меры; очень прошу вас: держитесь
меры! Тельман может нам еще понадобиться.
Откровенно говоря, Кроне не знал, зачем им может пона-
добиться Тельман. Он не разделял взгляда Геринга, хотя и
понимал, что убийство Тельмана — большое и опасное престу-
пление, связанное с огромным риском для нацистов. Но лучше
пойти еще на один взрыв возмущения общественного мнения
всей Европы, всего мира, чем вечно чувствовать над головой
эту угрозу: Тельман! Неужели Геринг и компания не пони-
мают, что даже в тюрьме Тельман — как пружина гигантского
и таинственного механизма, скрытую силу которого никто из
них не в состоянии учесть? Ведь если бы тюремные власти и
работники тайной полиции не дрожали за собственные шкуры,
они довольно часто могли бы докладывать, что никакая
система изоляции — ни стены тюрьмы, ни тройная охрана —
не может помешать мыслям Тельмана проникать в мир,
словно их разносят какие-то таинственные токи. Тельман про-
должал оставаться сердцем немецкой компартии. Кровоточа-
щим, но мужественным и полным веры в победу сердцем.
Кроне знал, что чем более жестоким становился режим
нацистских застенков, тем сплоченнее становились заключен-
ные, тем меньше оставалось уверенности в надежности тюрем-
ной стражи.
— Что, если?..
Впервые, когда Кроне вернулся из Чехии, он задумался над
тем, что, может быть, далеко не все обстоит так благополучно
с прочностью нацизма, как ему казалось прежде. Когда
Кроне, напуганный народной ненавистью к нацистам в Чехии,
стал приглядываться к немцам, ему почудилось, что немало
744
немцев делает вид, будто они являются нацистами. Чем
усерднее клялся в своей правоверности немец, тем подозри-
тельнее становился он для Кроне. Не страх ли заставляет их
маскироваться под нацистов? Кроне стал внимательней вслу-
шиваться в вольные шутки высокопоставленных нацистов,
в рассказанные, как бы невзначай, антигитлеровские анекдоты,
ненароком переданные тревожные слухи. Честное слово, нужно
взять себя в руки, иначе он перестанет верить самому
себе!
Да, будь его воля, он не стал бы держать даже в подзем-
ном каменном мешке такую потенциальную силу, как Тельман.
Он втрое, вдесятеро быстрее вел бы в гестапо дела всех ком-
мунистов. Каждый день жизни каждого коммуниста — это
слово правды, просочившееся из тюрьмы, это лозунг борьбы,
призыв к сопротивлению Гитлеру и его хозяевам, среди кото-
рых главный, конечно, хозяин и самого Кроне — Ванденгейм.
Чем остановить этот поток правды, какой плотиной?
Хватит ли золота у Ванденгейма и у всех остальных — морга-
нов, Рокфеллеров, меллонов и дюпонов — на постройку такой
плотины? Неужели приходит время, когда идеи и слово начи-
нают весить больше чистого золота? Ведь если так — конец!
Конец всему, всем им!.. Кроне нервно повел лопатками:
неужели этот отвратительный страх прополз за ним даже
сюда, в самую цитадель фашизма, где он всегда чувствовал
себя так хорошо и уверенно? Кроне медленно поднял руку и
закрыл ею глаза.
Через несколько дней, когда немного оправившийся от пре-
дыдущего допроса, Лемке обрел способность воспринимать
окружающее, Кроне устроил ему очную ставку с Тельманом.
Лемке смотрел на обросшего седою бородой богатыря,
сидевшего перед ним на носилках. Да это тот же их любимый
неукротимый Тэдди. Это его глаза — прежние, умные, горя-
щие неугасимым огнем мужества глаза Эрнста Тельмана.
Поняв, что они узнали друг друга, Кроне издевательски
проговорил тоном соболезнования:
— Пока господин Лемке не ответит на наши вопросы, гос-
подин Тельман не получит ни глотка воды... хотя бы нам
пришлось уморить его жаждой.
И провел рукою по стоявшему тут же графину с водой.
Лемке видел, как судорога свела челюсти Тельмана, и
тотчас исчезло последнее сомнение: да, перед ним настоящий
Тельман. Что-то вроде улыбки тронуло бескровные губы
вождя, и он прошептал, глядя в глаза Лемке:
— Будь... как... сталь!
745
— Хорошо,— сказал Лемке Кроне,— я скажу, от кого
узнал о покушении на генерала Шверера и кто поручил мне
его предотвратить.
Следователь, сидевший рядом с Кроне, насмешливо про-
говорил:
— Не валяй дурака! Мы же знаем: именно ты и переправил
для этой цели в Чехию патера Гаусса.
Но Кроне остановил его движением руки и сказал Лемке:
— Продолжайте.
И Лемке продолжал:
— Ни я как коммунист, ни партия в целом не имели ни
какого отношения к покушению. И вы это отлично знаете.
Поэтому-то вам и хочется знать, кто вас выдал. Больше того:
я могу вам сказать, кто просил меня помочь ему в предотвра-
щении покушения на генерала...
— Кто?! — рявкнул следователь и стукнул по столу кула-
ком.
Кроне поморщился и кивнул Лемке:
— Продолжайте.
— Меня просил помочь ему майор Отто фон Шверер, сын
генерала.— Произнося это, Лемке не спускал глаз с Кроне.
Он добавил еще несколько деталей ночного разговора в авто-
мобиле, якобы переданных ему Отто Шверером.
Внимательно следя за лицом Кроне, Лемке уловил впе-
чатление, произведенное на него известием о двойной игре
Отто. Лемке понял, что нанес чувствительный удар.
Кроне сейчас же прекратил допрос и, поднимаясь, сказал
следователю:
— Он мне больше не нужен.— И с этими словами по-
спешно вышел.
Ага! Теперь он поспешит взяться за Отто. Он будет вытя-
гивать из него «признания» и звено за звеном разрушать свою
собственную цепь.
Тельман, внимательно следивший за допросом со своих
носилок, с благодарностью посмотрел на Лемке, и снова что-то
вроде бледной улыбки пробежало по его губам.
Прежде чем надзиратели увели Лемке, он успел еще раз
поймать ободряющий взгляд Тельмана. Он не слышал слов, но
это и не имело значения. «Будь как сталь!» Он знал, что
должен держаться, и был уверен, что будет держаться до
конца.
А конец?.. Лемке уже мало интересовало, что будет
дальше. Его заботило одно: дать знать на волю, что Август
Гаусс — провокатор. Осторожное перестукивание, едва улови-
мый шопот, пока санитары-заключенные переносили его из
камеры в камеру,— и известие побежало по невидимым про-
746
водам, мимо навостренных ушей надзирателей, сквозь толстые
стены камер. Оно вырвалось из тюрьмы на свободу и, превра-
тившись в сигаретную коробочку, очутилось в нише гранитного
постамента, с которого хмуро глядит на мир фельдфебелевская
морда Эйхгорна. А там... там связной, однорукий полотер
Ян Бойс, доставил эту коробку адвокату Алоизу Трейчке.
Проходит несколько дней. Трейчке докладывает об откры-
том провокаторе руководящим товарищам, ни имен, ни место-
пребывания которых не знает больше никто иэ подпольщиков.
И вот снова, в нарушение громовых указов, подписанных
«самим» Гиммлером, в обход циркуляров Гейдриха и Кальтен-
бруннера, в насмешку над строгими приказами группен- и
бригаденфюреров, мимо ушей доносчиков, над головами ры-
чащих тюремщиков, сквозь стальные двери камер, в тюрьму
несется ответный призыв к бодрости и благодарность партии
стойким борцам. Он достигает камеры Тельмана, попадает
к измученному Лемке. Смысл этого привета партии Лемке
скорее угадывает по едва уловимому движению губ арестанта,
разносчика хлеба, чем слышит; его повторяет уборщик параши,
осторожно подтверждает санитар. И эта весть звучит для
Лемке прекрасной музыкой, какой ему еще никогда не доводи-
лось слышать. Теперь он знает: партия не позволит провока-
тору проникнуть в ее ряды. Больше Лемке не о чем заботиться, •
разве только о том, чтобы выдержать до конца. Ну, а в этом-
то он не сомневается. Да, теперь он свободен, он может думать
о чем угодно. Он не может выдать своих мыслей даже во сне,
даже под действием любых расслабляющих волю составов,
хотя бы ими заменили всю кровь в его жилах.
Теперь Лемке свободно думает о том огромном и прекрас-
ном, неодолимом, как разум, как свет, что заставляет геста-
повцев скрипеть зубами от’бессильной злобы, в борьбе с чем
гитлеровцы, может быть, прольют еще реки крови, но что
победит непременно. Это всепокоряющая сила идей Маркса и
Ленина; это сила сталинского гения, несущего трудовому
человечеству свободу и мир; это железная воля Эрнста Тель-
мана...
Сколько тысячелетий существует на земле человек —
Homo sapiens, и сколько понадобилось ему времени, чтобы
достичь первой ступени познания истины, что человек человеку
перестанет быть волком, когда исчезнут классы, когда пере-
станут существовать господа и рабы, когда исчезнет эксплуа-
тация человека человеком. Лемке не знает, сколько еще тысяче-
летий тюремного заключения и концлагерей отбудут в сумме
люди, чтобы добиться осуществления этого открытия, но
дело идет к развязке. Он не знает, будет ли его голова послед-
ней на вершине гекатомбы, принесенной в жертву богу тьмы
747
и стяжания, но он гордится тем, что коммунист Франц Лемке
оказался честным солдатом партии—передового отряда чело-
вечества, штурмующего твердыню мрака. У Лемке легко на
душе: он не изменит партии ни под кнутом, ни под топором
палача. Да взрастут на его крови цветы подлинного братства
всего трудящегося человечества—свободного и счастливого!
А теперь...
Чего он хочет теперь? Заставить отлететь слабую искру
жизни, едва тлеющую в его истерзанном теле? Нет. Он еще хо-
чет немного подумать о том, ради чего жил и боролся; о том
прекрасном будущем, где будет жить идея, которую он сумел
пронести’ до конца. Бессмертная идея! Вот оно, подлинное бес-
смертие, о котором столько веков мечтает человек.
Лемке закрыл глаза.
Может быть, он лежал так сутки, может быть, всего лишь
минуту — он не знал. Его заставил очнуться звон ключей, лязг
дверного засова, тяжелые шаги в камере, у самой его го-
ловы.
Куда бы его ни поволокли, Лемке знал: он победил их.
В бессилии перед его духом они уничтожали то, что осталось
от его тела. Преступные дураки! Они думали, что вместе с ним
можно уничтожить идею, носителем которой он был, хотя бы
крошечную частичку этой идеи! Жалкие человекообразные,
разве могут они понять, что уничтожение того, что от него оста-
лось, будет еще одним шагом к окончательной победе над
ними, над их гитлерами, над их нацизмом, над тьмою средне-
вековья, к которому они пытаются вернуть человечество. Нет,
человечество не пойдет назад. Слишком ясно — с каждым
днем яснее — видит оно впереди цель: свободу, мир, счастье!
Каждое новое имя в списке жертв фашизма — призыв к со-
вести народа. Может быть, тяжким будет похмелье немцев, но
оно придет. Вон она, победа,— она уже видна впереди!..
26
Нить, по которой Цихауэр, приехав в Берлин, пытался до-
браться до источника сведений о Лемке, была тонка, как па-
утина, и грозила ежеминутно порваться.
Объявление вне закона, режим сыска и полицейского тер-
рора вынудил немецких коммунистов уйти в глубокое подполье.
Не только оставшиеся в живых руководящие работники, но и
рядовые функционеры партийного аппарата были тщательно
законспирированы. Каждый подпольщик знал не больше двух-
трех товарищей. Всякий новый человек, представлявший собою
звено цепи, которой пробирался Цихауэр, боялся увидеть в ху-
748
дожнике гестаповскую ищейку, и, в свою очередь, каждый из
них мог оказаться провокатором, завлекающим Цихауэра в за-
падню.
Можно себе представить его удивление, когда он обнару-
жил, что явка, на которой он должен был наконец ухватиться
за последнее звено цепи, привела его к дому с поблескиваю-
щей на дверях медной дощечкой: «Конрад ф. Шверер. Генерал
от инфантерии». Об этом он не был предупрежден и в нере-
шительности замедлил шаги, хотя все сходилось сданным ему
списанием: и номер над воротами, и под ним две кнопки звонка
< надписью: «Просим нажать». Возле них дощечка: «Сторож»,
«Гараж». Вот сейчас он нажмет эту верхнюю, распахнется ка-
литка и... «пожалуйте, товарищ Цихауэр».
Нет, глупости!
Они не стали бы устраивать ловушку в доме такой пер-
соны, как генерал Шверер. А с другой стороны, это просто не-
вероятно, чтобы нужный Цихауэру человек находился на том
самом месте, где провалился Лемке.
Цихауэр в десятый раз мысленно проверил данные: малей-
шее недоразумение в Берлине грозило провалом ему, приехав-
шему с паспортом музыканта Л£и Даррака. Вздумай полицей-
ский на первой же проверке сунуть ему в руки скрипку — и
никогда уже он не попадет в Париж, через который лежит
его путь в далекую Москву.
Цихауэр нажал условным образом на кнопку с надписью
«Гараж».
Было бы мало назвать удивлением то, что он испытал,
когда отворилась калитка: перед ним стоял в кожаном фар-
туке, вытянувшийся и повзрослевший Рупрехт Вирт. Цихауэр
узнал его сразу, хотя не видел, кажется, с тех пор, как они
вместе расклеивали предвыборные плакаты в тридцать третьем
году. Но, делая , вид, будто не узнает молодого человека, ху-
дожник сказал:
— Я от лакировщика...
Рупп в нерешительности потрогал пальцем темную полоску
пробивающихся усов.
— Вы маляр? — спросил он так, будто тоже впервые видел
Цихауэра.
— Нет, художник. Ведь вам нужна тонкая работа.
Рупп молча, жестом, пригласил Цихауэра войти. Не обме-
нявшись ни словом, они пересекли двор, по сторонам которого
росли старые липы, и вошли в гараж.
— Здравствуйте, товарищ Цихауэр,— с усмешкою сказал
Рупп, но, заметив, что Цихауэр хочет протянуть ему руку, по-
спешно добавил: — Нет, нет, делайте вид, будто осматриваете
царапины на краске... на левом переднем крыле... Это у нас
749
теперь постоянная история. На месте Франца — настоящий
разбойник. Генерал терпит его только потому, что его присла-
ли из гестапо.
Цихауэр коротко рассказал Руппу о телеграмме, получен-
ной от Лемке на Вацлавских заводах, о том, как они с Зинном
не успели спасти Лемке от ареста, и о подозрениях насчет
участия в этом деле патера Августа.
— Да, он окончательно разоблачен как провокатор,—
подтвердил Рупп, стоявший у открытой двери и внимательно
наблюдавший за двором.— Он провалил много наших людей,
оставшихся в Судетах после прихода наци. По нашим данным,
не сегодня — завтра произойдут трагические для чехов со-
бытия.
— Мы это чувствовали и там, но я приехал сюда спе-
циально ради того, чтобы организовать помощь Лемке.
— Помощь Лемке? — Рупп отвернулся и грустно покачал
головой.— Ни о какой помощи не может быть и речи,— не
сразу сказал он.
— Его содержат так строго?
Рупп ответил дрогнувшим голосом:
— Да...
Цихауэр почувствовал, что это далеко не все, что тот знает.
— Вы мне не доверяете?
— Просто тяжело говорить... Франц был мне очень бли-
зок.
Рупп все смотрел в сторону.
— Рупп! — осторожно позвал Цихауэр.
Молодой человек обернулся:
— Его казнили третьего дня...
И над ухом Цихауэра, делавшего вид, что он осматривает
царапины на крыле, послышался тревожный шопот Руппа:
— Мой разбойник идет!
В гараж вошел новый шофер. Делая вид, будто они гово-
рили о ремонте крыла, художник равнодушно произнес:
— Эта работа мелка и слишком проста для меня. Вам
дешевле обойдется простой маляр.
Следуя за ним под длинною аркой ворот, Рупп тихонько
проговорил:
—- Мне очень хотелось бы с вами повидаться еще разок.
— Это не удастся... Раз я тут не нужен, надо ехать.
— Да... так лучше,— подавляя вздох сожаления, сказал
Рупп.— Каждая минута здесь — риск.
— Не страшно?
Рупп пожал плечами:
— Я уже привык! У меня слишком важная явка, чтобы
партии можно было ее лишиться.
750
Цихауэр посмотрел на его усталое лицо и без страха
сказал: *
— Я уже не туда... Я в Москву...
— Счастливец!
Глаза Руппа на мгновение загорелись, и лицо разглади-
лось. Цихауэру показалось, что молодой человек сейчас улыб-
нется, но горькая складка снова появилась у его рта.
— Желаю счастья и успеха,— тихо сказал он.
— Надеюсь, увидимся.— Цихауэр снял шляпу и почти-
тельно поклонился молодому человеку; тот молча кив-
нул.
Калитка закрылась с таким же железным стуком, с каким
захлопываются двери тюрьмы. И так же звякнул за нею засов.
Грета Вирт сидела на железном табурете между двумя
стрелками подъездных путей, соединявших набережную с
угольным складом газового завода. Тяжелая железная
штанга, которой она переводила стрелки, была зажата между
коленями, так как Грета засунула руки в рукава пальто, пы-
таясь отогреть закоченевшие пальцы. Может быть, март и не
был таким уж холодным, но не так-то просто просидеть десять
часов на ветру и дожде, не выпуская из рук эту пудовую
штангу, и быть ежеминутно готовой перевести правую или ле-
вую входную стрелку перед возвращающимися в парк ваго-
нами.
Пальто давно промокло, и напитавшиеся влагой концы
рукавов не согревали застывших пальцев. Но не было сил вы-
тащить их и снова взяться за холодную штангу. Может быть,
вагоны дадут ей передышку в несколько минут: под конец ее
смены они уже не так часто сновали взад и вперед...
Грета сидела сгорбившись и думала о том, что вот уже не-
сколько дней, как она не видела сына. Рупп давно уже не жил
дома, но он отлично помнил часы ее дежурств и иногда забегал
повидаться. А вот уже несколько дней...
На сердце было неспокойно. Да и могло ли быть спокойно
на сердце женщины, которая отдавала себе отчет в том, где и
когда живет! Коричневые палачи уже отняли у нее мужа, и она
даже не знает: жив ли он, вернется ли когда-нибудь. Только
вера в справедливость и надежда на то, что дело, за которое
пострадал ее муж, не может не победить, давало силы смотреть
в глаза Руппу и никогда ничем не выдать своей мучительной
тоски и тревоги за его судьбу, за самую его жизнь. Проклятые
вешатели не шутили с такими, как ее Рупп. Далеко не всегда
они ограничивались лагерем. Все чаще доходили слухи о каз-
нях арестованных антифашистов.
751
Может быть, она как мать могла просто сказать Руппу:
«Оставь все это, вспомни судьбу отца, смирись!» И, может
быть, Рупп послушался бы ее? Ведь он всегда был послушным
ребенком... Может быть...
Может быть, она даже должна была бы как мать сказать
это своему мальчику?.. Может быть...
Грета часами, изо дня в день, думала об этом. Чем мучи-
тельнее становилось ожидание сына, чем .тревожнее делались
распространявшиеся среди рабочих слухи об арестах и казнях,
тем яснее казался ей ответ на этот вопрос: ее сын оставался ее
сыном. Но стоило Руппу появиться перед нею с его спокой-
ными движениями, с крепко сжатыми, как бывало у отца, гу-
бами и с таким уверенным и открытым взглядом карих глаз,
как вся ее решимость пропадала, и она уже не была так, как
прежде, уверена, что ее сын — только ее сын. Ей приходили на
память разговоры, которые вели в ее крохотной кухне муж и
Тэдди. Из этих разговоров было ясно, как дважды два, что нет
на свете такой черной силы, которая способна остановить дви-
жение народа вперед, к свободе. Й пособником капиталистов п
контрреволюционеров становился всякий, кто пытался мешать
этому движению, так или иначе лил воду на их мельницу. Вот
и выходило, что, заботясь о голове своего мальчика, она ока-
зывалась противницей борьбы, которую он вел, идя по следам
отца и Тэдди! А ведь она же не была их противницей! Госпо-
ди боже, какую сложную и страшную жизнь устроил прокля-
тый Гитлер!..
Грета с тоской поглядела на стрелки больших электриче-
ских часов, висевших на трамвайном столбе. Ее смена подхо-
дила к концу, а мальчика опять не было!..
Она подышала на руки, чтобы не выпустить штангу иэ
окостеневших пальцев, когда будет переводить стрелку перед
показавшимся на повороте угольным вагоном, и, занятая своим
делом, не заметила, как со ступеньки проходившего трамвая
соскочил Рупп,
Рупп не решился, как бывало, открыто подойти к ма-
тери и, взяв ее под руку, вместе отправиться к остановке
трамвая.
Рупп мимоходом бросил вздрогнувшей от неожиданности
женщине, что ждет ее в той же столовой, что обычно. И тон
его был так непринужденно спокоен, шаги так неторопливо
уверенны, что все страхи как рукой сняло. Через полчаса она
входила в столовую и, не глядя по сторонам, направилась
в дальний угол, где обыкновенно, сидел Рупп. Он поднялся при
ее приближении, бережно снял с нее промокший платок и отя-
желевшее от воды пальто и взял своими большими горячими
ладонями ее посиневшие от холода неподатливые руки, и дер-
752
жал их, и гладил, пока они не стали теплыми и мягкими. Даже,
кажется, подагрические узлы ее суставов стали меньше ныть
от его дыхания, когда он подносил к губам ее пальцы; потом
он сам взял поднос и принес с прилавка еду.
Мать смотрела ему в глаза и старалась уловить тревожную
правду в той успокоительной болтовне, которой он развлекал
ее, пока она, зажав ладонями горячую чашку, прихлебывала
гороховый суп.
Грета изредка задавала вопросы, имевшие мало общего
с пустяками, которыми Рупп старался отвлечь ее мысли. Но
разве можно было отвлечь мысли матери от опасности, кото-
рую она видела над головой сына! И тем не менее, как ни ве-
лик был ее страх, как ни мучительно было ее душевное смяте-
ние, она ни разу не сказала ему того, что так часто думала,
когда его не было рядом: может быть, довольно борьбы, мо-
жет быть, смириться на время, пока не пройдет нависшая над
Германией черная туча гитлеровщины? Словно отвечая ее
угаданным мыслям, Рупп тихонько проговорил:
— Верьте мне, мама, совсем уже не так далек тот день,
когда мы заставим рассеяться нависшую над Германией чер-
ную тучу фашизма!
— Ах, Рупхен!..
И не добавила ничего из того, что вертелось на языке.
Ведь Рупп был не только ее сыном,— у него был отец, дело
которого продолжал мальчик, у него был учитель — желез-
ный Тэдди. Она — мать. А разве не мать ему вся трудовая
Германия?!
И Грета сжимала зубы, чтобы не дать вырваться
стону тоски, когда приходила мысль: «Может быть, в
последний раз?» Она не могла не думать этого, прощаясь
с ним.
— Послушай, мальчик... Может быть, теперь тебе лучше
переехать ко мне и ходить на работу, как ходят другие?
Рупп покачал головой:
— Нет, мама. Я могу понадобиться хозяевам в любую
минуту.
Она была уверена, что дело вовсе не в хозяевах. Но если
бы знать, что мальчик только боится за ее покой, хлопочет об
ее безопасности?! Тогда бы она не стала и разговаривать,
а сама пошла бы за его вещами и перевезла их домой. Но
разве она не помнит разговоров на своей кухне, разве она не
понимает, что такое явка?..
У Руппа так и .нехватило духу сказать ей, что Франц Лемке
с честью прошел до конца, а у нее не повернулся язык спро-
сить, знает ли он об этом. Каждый решил оставить, то что
знал, при себе.
48. Поджигатели
753
Прощаясь, Рупп протянул ей маленький томик. Грета уди-
вилась, увидев дешевый стандартный переплет евангелия.
— Зачем мне?
— Я не мог ее уничтожить. Это память об одном друге.
Спрячьте ее для меня.
Она поняла, что переплет — только маскировка, и с трево-
гой взглянула на сына. Однако и на этот раз она больше ни
о чем не спросила и молча сунула книгу в карман. Только
дома, поднявши на кухне кусок линолеума, под которым
когда-то прятал свои книги муж, Грета заглянула в евангелие:
«Анри Барбюс. Сталин. Человек, через которого раскрывается
новый мир». Грета раскрыла книгу: «...Он и есть центр, сердце
всего того, что лучами расходится от Москвы по всему миру...
Вот он, величайший и значительнейший из наших современни-
ков... Люди любят его, верят ему, нуждаются в нем, сплачи-
ваются вокруг него, поддерживают его и выдвигают вперед.
Во весь свой рост он возвышается над Европой и над Азией,
над прошедшим и над будущим...»
Забыв о поднятой половице, Грета перебрасывала одну
страницу за другой: «Нашей партии мы верим,— говорит
Ленин,— в ней мы видим ум, честь и совесть нашей эпохи...»
«Не всякому дано быть членом такой партии,— говорит
Сталин.— Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, свя-
занные с членством в такой партии!»
Ее мальчик выдержит! Как отец, как Тэдди!
«Чтобы честно пройти свой земной путь, не надо браться за
невозможное, но надо итти вперед, пока хватает сил».
Ее мальчик идет вперед. У него хватит сил дойти до конца.
Как у отца, как у Тэдди, как у... Франца!..
Если бы кто-нибудь знал, как трудно ей, матери!..
Грета смотрит на последнюю страницу:
«...Ленин лежит в мавзолее посреди пустынной ночной
площади, он остался сейчас единственным в мире, кто не спит;
он бодрствует надо всем, что простирается вокруг него,— над
городами, над деревнями. Он подлинный вождь, человек, о ко-
тором рабочие говорили, улыбаясь от радости, что он им това-
рищ и учитель одновременно; он — отец и старший брат, дей-
ствительно склонявшийся надо всеми. Вы не знали его, а он
знал вас, он думал о вас. Кто бы вы ни были, вы нуждаетесь
в этом друге. И кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе
находится в руках того, другого человека, который тоже бодр-
ствует за всех и работает,— человека с головою ученого, с ли-
цом рабочего, в одежде простого солдата...»
Грета захлопнула было книгу, но снова подняла переплет,
еще раз посмотрела на первый лист: «Сталин» — и нагнулась
к тайнику под полом.
754
27
Несмотря на теплый весенний день — стоял март 1939 го-
да,— Лорану было холодно. Он был худ, желт и много дней
не брит. Воротник пиджака он поднял, чтобы скрыть отсут-
ствие под ним чего бы то ни было, кроме красного шарфа,,
обмотанного вокруг шеи. Пальто у Лорана давно не было.
Для безработного зима неуютна и в Париже. Чтобы пере-
жить ее, Лорану пришлось продать все — от часов до одеяла.
Вернувшись из Испании, он не мог удержаться ни на одном
заводе. И на заводах и в муниципалитете внимательно сле-
дили за черными списками, которые услужливо доставлялись
полицией.
Что было говорить о каком-то незаконном увольнении ни-
кому не известного эльзасца Лорана, если на всеобщую стачку
рабочих, протестовавших против покушения на их права, сам:
премьер ответил погромной речью по радио! Даладье выкинул
на улицу тысячи рабочих, сотни отправил в тюрьму и санкцио-
нировал чрезвычайные декреты Рейно, взвалившие на плечи
трудового люда бремя непосильных налогов, отменил сорока-
часовую неделю и сделал сверхурочный труд принудительным.
Всего пять месяцев назад Лоран из любопытства поехал
в Ле-Бурже встречать Даладье, вернувшегося иэМюнхена. Он
видел премьера вот также близко, как сейчас садовника. Чест-
ное слово, можно поверить рассказу, будто, выглянув из само-
лета и увидев толпу, Даладье готов был захлопнуть дверцу и
приказать лететь обратно. Говорят, он думал, что сто тысяч
парижан явились растерзать его за позор Франции, 31а преда-
тельство одной из ее вернейших союзниц. Но нет, толпа мещан
вопила: «Да здравствует Даладье!» Эти остолопы поверили
тогда россказням, будто премьер привез из Мюнхена мир для
нескольких поколений французов.
Лоран отлично помнил, как через три месяца после этого
хвастливого заявления Даладье парижане были повергнуты
в уныние известием о падении Барселоны.
Барселона! Ах, господи-боже, можно было подумать, что
это происходило в какой-то другой жизни — бригада Матраи
и батальон Жореса. Всегда веселый, беззаветно мужественный
генерал и дорогие товарищи... Лоран помнил их всех: и своего
соотечественника Даррака; и бригадного художника немца
Цихауэра, изрисовавшего груды бумаги карикатурами на
Франко, которыми они дразнили фалангистов; и долговязого
англичанина Крисса. Что-то сталось с ним?.. Ах, да, он погиб
в тот день, когда приезжала эта испанская певица! Да, да!..
А ближе всех стал тогда Лорану американец Стил, с которым
они вначале друг друга даже и не понимали. Сколько они
48*.
755
спорили, боже правый! И каким дураком казался, вероятно,
-остальным Лоран, когда он с пеною у рта защищал француз-
ских министров-социалистов. Дружище Стил, ты оказался
прав: самые продажные шкуры, а не социалисты! Всех бы их
на фонарь! Да, чорт возьми, довелись Лорану снова встре-
титься со Стилом, он знал бы, что сказать!
Лоран отлично помнил, как переживал Париж дни, когда
пала Барселона и через неделю франкисты очутились у фран-
цузской границы. Он ходил тогда с толпой к палате — требо-
вать открытия пиренейской границы, где скопились поезда
с оружием для республиканцев. Это было все, что он мог тогда
сделать, но он считал себя обязанным хотя бы крикнуть депу-
татам:
— Долой невмешательство! Оружие испанцам!
Простая трудовая Франция желала победы Испанской
республики, а Боннэ, размахивая фалдами синего сюртука,
кричал свое, и перекричал-таки всех: граница осталась закры-
той, республика осталась без оружия. И вот она истекает
кровью в неравной борьбе: не сегодня — завтра падет Мадрид,
и потоки пролитой напрасно крови станут еще обильней под
топорами фашистских палачей!
Мадрид?! Лоран хорошо помнил Университетский городок
и Каса дель Кампо, где их бригада оставила не одну сотню
своих бойцов. Может ли он забыть тот день, когда Стил с этим
беспалым скрипачом Луи притащили из воронки раненого
летчика? Кто он был, этот парень? Кажется, чех...
Луи Даррак! Славный был парень, настоящий сын Парижа!
Но кажется, и он тогда смеялся над Лораном, восхвалявшим
французские порядки? Фу, дьявол, неужели всю эту чепуху
болтал действительно он, Лоран? Будь он парижанином, ему,
наверно, давным-давно стало бы ясно все, но ведь он же, чорт
побери, всего эльзасец, по традиции двух поколений мечтавший
вернуться в лоно прекрасной Франции.
Вот и вернулся!..
Окурок обжег губы Лорана.
Он с сожалением бросил его и придавил каблуком.
— Жизнь!
Почему она казалась такой не похожей на то, что писалось
в газетах? Понадобилось попасть в чужую страну, в Испанию,
чтобы кое в чем разобраться. Что же это? Выходит, бригада
была для него настоящей школой. А кто были учителя? Люди
со всех концов света, и его главный «профессор» — каменщик
Стил. Удивительно, как здорово у коммунистов работают
мозги! И сам генерал Матраи, и Зинн — комиссар, и длинно-
ногий начальник штаба Энкель, и маленький Варга, и худож-
ник Цихауэр, можно сказать, чужие друг другу люди и даже
756
с разных концов земли, а говорят словно на одном языке! Да,
подумать противно, каким дураком он сам, наверное, выгля-
дел тогда в глазах Стила и других ребят. Тьфу!..
Лоран поднялся со скамьи и, машинально еще раз растерев
подошвой окурок, зашагал по аллее. Он старался размышле-
ниями отвлечь себя от боли, которую снова почувствовал
в желудке. Слава богу, поразмыслить было над чем. Ведь
если быть логичным, то для человека, желающего до конца по-
стичь правду жизни, открытую ему коммунистами в Испании,
не может быть ничего более правильного, чем вступить в их
партию.
Лоран остановился перед газетным киоском и пробежал
глазами крупные заголовки, видневшиеся на первых страницах
газет, приколотых над головой газетчицы.
Он вежливо приподнял шляпу:
— Что нового, мадам Жув?
Он отлично знал, что мадам Жув не читает газет, но когда-
то, в хорошие времена, он снимал у нее чердак и, как акку-
ратный плательщик, сохранил с ней добрые отношения. По-
этому, когда у него не бывало двух су на вчерашний номер
газеты, а у нее бывал часок затишья между полуденными и
вечерними выпусками, она позволяла ему тут же, около киоска,
просмотреть заголовки.
— Только, пожалуйста, сложите опять так, чтобы было не-
заметно, что газету разворачивали,— проговорила она, отка-
лывая для него отсыревший после утреннего дождя номер
«Попюлер».
— Нет, нет! — остановил ее Лоран.— Не то!
Одно мгновение она смотрела на него с недоумением:
— Ах, да! — И, оставив «Попюлер», она подала ему номер
«Юманите».
— Да кстати уж и объясните мне, что это болтают, будто
беженцам из Испании, которые в Париже, прислали пять
миллионов франков? Может статься, и на вашу долю немного
придется? Сама-то я очки дома забыла! —Это было обычным
приемом, с помощью которого она скрывала неумение про-
честь что бы то ни было, кроме заголовков газет.
Лоран быстро отыскал сообщение, гласившее, что испан-
ский посол в Париже, Паскуа, получил от советского прави-
тельства пять миллионов франков для помощи испанским бе-
женцам.
— К сожалению, мадам, на мою долю ничего не перепа-
дет,— со вздохом проговорил он.
Она критически оглядела его унылую фигуру.
—- Всё без работы?
Вместо ответа он приоткрыл ворот пиджака.
757
— А ведь вы такой же социалист, как наши министры,—
насмешливо сказала газетчица.
Лоран свистнул сквозь зубы.
— Мы разошлись с ними во взглядах.
— Ха-ха! — Она,"как мужчина, провела пальцами по своим
густым черным усикам.— Смотрите в их сторону,— и она
ткнула пальцем в мокрый лист «Юманите».— Говорят, что
в последнее время это до добра не доводит...
— Не все ищут добра, мадам. Кое-кому нужна правда.
— Если судить по спросу на «Юманите», то искателей
правды становится все больше... Где времена, когда «Матен»
была самой ходкой газетой?..— и она вздохнула.
Лоран, не слушая ее, просматривал страницы «Юманите».
— Как ни крепко завинтили крышку чехословацкого кот-
ла, а он все кипит,— сказал он и стал было складывать газе-
ту, но тут взгляд его упал на первую страницу: «Сегодня в
зале Народного дома, на площади Арколь, состоится обсужде-
ние доклада товарища Сталина, опубликованного нами во
вчерашнем номере».
— Нет ли у вас вчерашнего номерочка? — заискивающе
спросил Лоран.
Мадам Жув без особой готовности перебрала стопку газет
и протянула Лорану номер.
Он развернул газету и жадно впился глазами в первую
полосу. «Сталин докладывает восемнадцатому съезду Комму-
нистической партии».
Взгляд Лорана бегал по строкам:
«Международное положение Советского Союза... Новая
империалистическая война стала фактом... фашистские запра-
вилы, раньше чем ринуться в войну, решили известным обра-
зом обработать общественное мнение, т. е. ввести его в за-
блуждение, обмануть его.
Военный блок Германии и Италии против интересов Англии
и Франции в Европе? Помилуйте, какой же это блок! «У нас»
нет никакого военного блока. «У нас» всего-навсего безобидная
«ось Берлин — Рим», т. е. некоторая геометрическая формула
насчет оси. (Смех.)
Военный блок Германии, Италии и Японии против интере-
сов США, Англии и Франции на Дальнем Востоке? Ничего
подобного! «У нас» нет никакого военного блока. «У нас»
всего-навсего безобидный «треугольник Берлин — Рим — То-
кио», т. е. маленькое увлечение геометрией. (Общий смех.)
Война против интересов Англии, Франции, США? Пустяки!
«Мы» ведем войну против Коминтерна, а не против этих госу-
дарств. Если не верите, читайте «антикоминтерновский пакт»,
заключенный между Италией, Германией и Японией.
758
Так думали обработать общественное мнение господа
агрессоры, хотя нетрудно было понять, что вся эта неуклюжая
игра в маскировку шита белыми нитками, ибо смешно искать
«очаги» Коминтерна в пустынях Монголии, в горах Абиссинии,
в дебрях испанского Марокко. (Смех.)
Но война неумолима. Ее нельзя скрыть никакими покро-
вами. Ибо никакими «осями», «треугольниками» и «антико-
минтерновскими пактами» невозможно скрыть тот факт, что
Япония захватила за это время громадную территорию Китая,
Италия — Абиссинию, Германия — Австрию и Судетскую
область, Германия и Италия вместе — Испанию, — все это
вопреки интересам неагрессивных государств. Война так и
осталась войной, военный блок агрессоров — военным блоком,
а агрессоры — агрессорами.
Характерная черта новой империалистической войны со-
стоит в том, что она не стала еще всеобщей, мировой войной.
Войну ведут государства-агрессоры, всячески ущемляя инте-
ресы неагрессивных государств...»
Мадам Жув спросила:
— Вы еще не стали коммунистом, господин Лоран?
— Это чрезвычайно интересно, то, что здесь написано,—
взволнованно проговорил Лоран и, забыв, что газета дана ему
на несколько минут, снова погрузился в чтение.
«Чем же объяснить в таком случае систематические уступ-
ки этих государств агрессорам?
Это можно было бы объяснить, например, чувством боязни
перед революцией, которая может разыграться, если неагрес-
сивные государства вступят в войну, и война примет мировой
характер. Буржуазные политики, конечно, знают, что первая
мировая империалистическая война дала победу революции
в одной из самых больших стран. Они боятся, что вторая миро-
вая империалистическая война может повести также к победе
революции в одной или в нескольких странах...»
Лоран с азартом ударил ладонью по развернутому листу.
— Вы понимаете, мадам, этот человек глядит так далеко
вперед, как неспособны смотреть все наши министры, вместе
взятые,— прошлые, настоящие и будущие. Честное слово!
— О ком это вы?
Но Лоран так и не ответил на ее вопрос, он с увлечением
читал дальше.
«Но это сейчас не единственная и даже не главная при-
чина. Главная причина состоит в отказе большинства неагрес-
сивных стран и, прежде всего, Англии и Франции от политики
коллективной безопасности, от политики коллективного отпора
агрессорам, в переходе их на позицию невмешательства, на
позицию «нейтралитета...»
759
Мадам Жув скрутила папиросу и ловко заклеила ее тол-
стым, как баклажан, языком. Заметив, что Лоран сложил
газету не по фальцу, сердито пробормотала:
— Вы обращаетесь с газетой так, словно заплатили за
пес!
— Прошу прощения,— спохватился Лоран и тщательно
разгладил ладонью складку. Он собирался было найти место,
на котором его прервала газетчица, но она решительно ска-
зала:
— Давайте-ка ее сюда: прохожие начинают обращать на
вас внимание. Этак Люди подумают, что каждый может читать
все, что ему понравится, не заплатив ни сантима!
— Честное слово, еще одну минутку! — умоляюще прого-
ворил он.
Но она уже ухватилась за угол листа и потянула его
к себе.
— И вообще в мои интересы вовсе не входит, чтобы ажан
видел, как возле моего киоска собираются разные люди читать
«Юманите».
Но Лоран не мог вернуть газету, не дочитав страницу.
— Я заплачу вам за нее,— сказал он.— Можете записать
за мною два су.
— Платить собираетесь, когда получите работу?
Не отдавая себе отчета в том, что делает, Лоран сорвал
с шеи красный шарф и бросил на прилавок.
— Вот залог!
Он вернулся в парк, сел на скамью и нетерпеливо нашел
место, на котором остановился.
«Формально политику невмешательства можно было бы
охарактеризовать таким образом: «пусть каждая страна защи-
щается от агрессоров, как хочет и как может, наше дело сто-
рона, мы будем торговать и с агрессорами и с их жертвами».
На деле, однако, политика невмешательства означает попу-
стительство агрессии, развязывание войны........не мешать
агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Япо-
нии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским
Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европей-
ских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем
участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять
их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга,
а потом, когда они достаточно ослабнут,— выступить на
сцену со свежими силами, выступить, конечно, «в интересах
мира», и продиктовать ослабевшим участникам войны свои
условия...»
По газетному листу поплыли вдруг зеленые, красные и
желтые круги. Они расплывались, смешивались Друг с дру-
760
гом, превращаясь в огненных змей. Одновременно Лоран по-
чувствовал нестерпимую резь в желудке.
Он в страхе закрыл глаза; такого приступа не было еще
никогда. Схватка была недолгой, но когда он поднял веки,
огненные хвосты попрежнему кружили перед глазами и лоб
его был покрыт обильным потом. Он прижал пальцы к гла-
зам, и круги, вспыхнув на мгновение снопами лиловых брызг,
исчезли.
Фу, какая боль была в желудке!.. Но где же это объявле-
ние, которое ему нужно?.. Ах, да, зал «Арколь». В семь три-
дцать. Сегодня. Двенадцатого марта... Разве сегодня двена-
дцатое марта? Почему же такой собачий холод? У него зуб
не попадает на зуб... Поплотнее затянуть шарф на шее. Он
же отлично знает, что на шее. у него должен быть шарф.
Зал «Арколь», семь тридцать. Не опоздать бы... Если уж
суждено подохнуть с голоду, то он хочет знать, почему...
А может быть, дело еще' и не так плохо? Эти ребята, там,
могут показать выход. Честное слово! Если они похожи на
генерала Матраи или на Стила, то они расскажут, как свер-
нуть шею таким проходимцам, как Блюм и его друзья, да- и
не только им, а и всем, кто стоит поперек дороги настоящим
французам,— всем от де ла Рокка до Даладье. А пора, чест-
ное слово пора!
Двое проходивших по аллее мужчин видели, как Лоран
поднялся со скамьи, сделал два шага и, пошатнувшись, упал.
В одной руке у него была газета, другою он судорожно шарил
около горла, словно искал конец шарфа. Когда он упал,
пиджак его распахнулся, и прохожие увидели резко высту-
пающие, как у скелета, ребра.
Один из этих прохожих оглянулся, отыскивая взглядом
полицейского, но другой, приглядевшись к Лорану, схватил
своего спутника за рукав:
— Постойте, Гарро! Я знаю этого парня: это же эльзасец
Лоран, из батальона Жореса.
Видя, что спутник хочет поднять Лорана, Гарро спросил:
— Куда мы его денем?
— Возьмем к себе.
— Интербригада?
— Конечно же.— И он бережно вытащил из стиснутых
пальцев Лорана номер «Юманите».
Гарро побежал к воротам парка и подозвал такси. Когда
они хотели поднять Лорана, тот очнулся. Несколько мгнове-
ний он озирался по сторонам, ничего не понимая, потом, вгля-
девшись в лицо одного из них, вдруг обнял его за шею и
неловко прижался к его лицу небритой щекой.
— Я узнал тебя, Цихауэр, честное слово узнал...
761
Через день Лоран и Гарро вместе выходили с Северного
вокзала. Они расстались с Цихауэром, уехавшим в Гавр,
чтобы сесть на пароход, уходивший в Ленинград.
Лоран сказал на прощанье Цихауэру:
— Ты, Руди, непременно передай привет генералу Матраи,
слышишь? Если я ему понадоблюсь, ты теперь знаешь, где
меня найти.
В кармане Лорана лежал теперь паспорт Даррака, того
самого беспалого скрипача, с которым они когда-то служили
у генерала Матраи. На паспорте стояла чехословацкая виза,
которая позволит Лорану вместе с Гарро поехать в Прагу.
— Но вы уверены, мой капитан,— почтительно спросил
эльзасец,— что там действительно нужны такие люди, как я?
Гарро похлопал его по плечу.
— Если французы не поспешат сменить кабинет, то каж-
дый хороший солдат будет на вес золота.
— У чехов?
— Не может быть, чтобы никто так и не попытался схва-
тить Гитлера за руку,— неопределенно ответил Гарро.— Ну,
а если его схватят, он будет огрызаться.
— Вы говорите это так, словно война не доставит вам
ничего, кроме удовольствия.
— Я бывалый солдат, старина,— весело откликнулся
Гарро,— и убежден, что дела не придут в порядок, пока Гит-
леру не перешибут хребет.
— Одному ли Гитлеру нужно его перешибить? — прогово-
рил Лоран совершенно таким же тоном, каким когда-то с ним
самим говаривал Стил.
28
Приближаясь к усадьбе, Роу понял, почему шефу вздума-
лось вызвать его в место, столь удаленное от Лондона. Усадь-
ба была расположена так, что к ней нельзя было прибли-
зиться, оставшись незамеченным.
Роу пришло в голову, что будь у него на душе какой-
нибудь крупный грех против секретной службы его величества,
он, наверно, не так смело направил бы свой автомобиль по
дороге, ведущей к воротам усадьбы. Нельзя было придумать
более удачного места, чтобы без лишних глаз отделаться от
ненужного человека. Но Роу с легким сердцем нажимал на
акселератор. Он очень давно не видел шефа. С тех пор было
послано много ценной информации, проведено несколько удач-
ных провокаций. Перебирая все это в памяти, Роу на мгно-
вение споткнулся было о сорвавшееся покушение на Бена и
762
Шверера, но тут же забыл об этой неудаче: она не помешала
Чемберлену выполнить план продажи Судет за невысокую
плату недолгой покорности Гитлера. Последующие события
отодвинули это дело на задний план.
В холле Роу не встретил никто, кроме лакея, который,
приняв от него пальто и шляпу, не спеша опустил шторы и
исчез, не задав ни одного вопроса, даже не спросив Роу об
имени.
Прошло несколько минут. Роу услышал шаги и, обернув-
шись к лестнице, узнал шефа.
— Можете не делать никакого доклада,— сказал шеф
после первых же слов приветствия.— Все знаю. За хорошо
сделанное благодарю, за провал с лордом Крейфильдом не
сержусь. В конце концов дело завершилось к общему удо-
вольствию.
— Не знаю, что вы имеете в виду, сэр?
— Вы перестали читать газеты?
— Я прямо с самолета, сэр.
— Это другое дело. Просмотрите вчерашнюю речь премье-
ра в палате: правительство не в претензии на то, что Чехия
вот-вот перестанет существовать.
— В дороге мне довелось слышать другое.
— Да?
— Считают, что Гитлер оставил нас в дураках.
— Выбирайте выражения, Уинфред,— усмехнулся шеф.—
Англо-германская декларация гласит: никогда не позволить
никаким разногласиям испортить наши отношения.
По дороге в столовую Роу сказал:
— Разрешите доложить, что я считаю ошибкой службы?
— Отлично. Только прежде сделайте себе что-нибудь по-
крепче,— согласился шеф. — На мою долю не нужно, я пред-
почитаю рюмку малаги...— И, наливая вино в большой
бокал: — Не понимаю, что вы находите в этих убийственных
смесях, которые только обжигают нёбо? — Он с наслаждением
сделал несколько глотков и прищелкнул языком.— Уж ради
одного этого стоило помочь Франко навести порядок в Испа-
нии... Так чем же вы недовольны?
— Считаю ошибочным решение не продолжать начатые
мною поиски передатчика «Свободная Германия», сэр.
— Хотите, чтобы мы и это на блюдечке поднесли Гит
леру?
— Эта станция должна заботить нас больше, чем Гитлера.
— Не понимаю.
— Гитлеру в глазах Европы уже нечего терять, а нас эта
подпольная станция компрометирует, непоправимо. Что ни
день, то она посылает в эфир такие разоблачения англо-гер-
763
манских и англо-французских переговоров, от которых пре-
мьер, наверно, не заснул бы несколько ночей.
— Имеете адрес передатчика?
— Во главе дела стоит некий Зинн.
— Чех?
— Немец.
— Антифашист?
— Коммунист.
Шеф в задумчивости повертел в руке сигарету, не спеша
закурил, прищурился на дым и сквозь зубы пробормотал:
— Хм, цепкий народ... Ну, ничего, Уинн, слава богу, все
это происходит не у нас и служит нам отличною школой для
того времени, когда нам самим придется столкнуться с ними
вплотную здесь, у себя.
— Трудные будут времена, сэр.
— Тем лучше нужно к ним подготовиться.— Шеф вздох-
нул.— Запомните, Роу, на тот случай, если вам придется вести
самостоятельную работу: коммунисты чертовски крепко дер-
жатся друг за друга, не считаясь с национальностью. А все
вместе .— за Москву. Там мозг. Получается бесконечная цепь,
которую трудно разорвать.
— Но мне кажется, сэр,— почтительно прервал Роу,—
что именно в их интернационализме и заложен шанс на успех
нашей работы среди них.
Старик удовлетворенно кивнул.
— Вот мы и подошли к теме,— оживляясь, произнес
он.— Мне кажется, что мы можем взорвать международный
фронт коммунистов именно с этой стороны.
— Национализм? — проговорил Роу.
— Наша первоочередная задача в борьбе с коммунизмом —
разрыв интернациональной цепи коммунистических партий.
Если мы отыщем в ней несколько слабых звеньев, то и вся
цепь не будет нам опасна. Мы разомкнем ее тогда, когда нам
будет нужно,— Подумав, шеф добавил: — Слабые места
нужно искать на Ближнем Востоке, может быть где-нибудь на
Балканах...
Тема не нравилась Роу. Он понимал, ради чего шеф гово-
рит эти банальности: сейчас ему навяжут какое-нибудь слож-
ное поручение на Балканы. Слуга покорный! Хотя, наверно,
нигде в другом месте секретная служба его величества не
имеет такой сети, как там, на этих «задворках Европы», но
нигде в другом месте с такою легкостью и не перережут ему
глотку за несколько грошей, полученных от любой другой
разведки. Нет, с него довольно, он устал.
Роу постарался переменить разговор.
— Как же все-таки'быть со «Свободной Германией», сэр?
764
Быть может, вы прикажете перенять от меня связь, необхо-
димую, чтобы добраться до этого Зинна?
— Связь своя?
— Наполовину... Патер Гаусс.
— А, знаю... Наполовину, пожалуй, много. Дай бог,
чтобы он оказался нашим на четвертушку. Тут слишком много
акционеров.
— Пусть патер наведет на станцию самих немцев.
Шеф с живым интересом посмотрел на Роу.
— Он работает и на них?
— Почти уверен.
— Немцы не та фирма, с которою мне хотелось бы сейчас
коопер иров аться.
— Вполне справедливо, сэр,— сказал Роу, у которого уже
начинало шуметь в голове.— Но в деле с Зинном этот патер
не может быть нам вреден, а после того... его можно будет
и убрать.
— Что же, если передатчик говорит о нас лишнее...—
Шеф кивнул на пустую рюмку Роу: — Не стесняйтесь, ста-
рина, сегодня еще можно... перед довольно основательным
постом.
— Ради чего такое ужасное лишение, сэр? — улыбнулся
Роу.
— Чтобы всегда держать себя в руках, старина. Там, куда
я вас посылаю, мимикрия не удавалась еще никому.
— Вы начинаете меня пугать, сэр,— с шутливым ужасом
произнес Роу.
— Вы должны отнестись вполне серьезно к тому, что
я говорю. Я потому и остановил свой выбор на вас, что рас-
считываю на ваше умение болтать с кем угодно, на любую
тему... Кстати! Вы сможете осуществить и одно свое дельце.
Ведь вы сделали пьесу по своим «Шести шиллингам и полно-
лунию»?
— Да, сэр.
— И пока еще не поставили ее в России?
— Так вы посылаете меня в Россию?!
— У вас будет там время перевести и устроить пьесу
в театрах.
— Моя командировка так затянется?
— Ваша задача в том и будет заключаться, чтобы протор-
чать в Москве как можно дольше.— Шеф некоторое время
молчал, неторопливо прихлебывая вино.— Решено, что
премьер-министр выступит в палате с речью, где возьмет твер-
дый тон в отношении Германии. Так сказать: «довольно оста-
ваться в дураках!»
— Перемена курса?
765
— Подождите, Уинфред, не перебивайте... Через некото-
рое время премьер повторит выступление в еще более резких
тонах: чтобы обуздать поползновения Германии, правитель-
ство его величества даст гарантии против агрессии Польше,
Румынии, Греции и кое-кому еще из этой мелочи, на которую
зарится Гитлер.
— Он уже достаточно хорошо знает, чего стоит наша
гарантия,— Чехия еще шевелится у него в животе.
— Роу!
— Прошу простить сэр... Значит, Великобритания пере-
кладывает руль?
— Великобритания не перекладывает руля! — подчеркнуто
возразил шеф. — Мы только решили припугнуть Гитлера,
хотя прочное англо-германское соглашение попрежнему остает-
ся главной целью правительства.
— При верном курсе мы вполне могли бы поделить с Гер-
манией рынки всего мира, а может быть, и не только рынки.
Шеф насмешливо посмотрел на него и погрозил пальцем
левой руки, так как правая была у него занята пустою рюмкой:
— Урок старика: никогда не выдавайте чужих слов за
свои, даже когда, по-вашему, слушатели не могут догады-
ваться об их источнике.
Роу принужденно рассмеялся:
— Я перестал бы уважать самого себя, сэр, если бы взду-
мал хитрить с вами.
— Именно поэтому вы и были представлены в прошлом
месяце к производству в коммодоры.
— Вы чересчур добры ко мне.
— Чин капитана слишком незначителен для той миссии,
с которой вы поедете в Москву. Угрозы угрозами, а поведе-
ние Гитлера в отношении чехов уже показало, что пора нам
создать кое-какие позиции второй линии на случай провала
основного плана.
— О разделе мира между нами и Германией?
— В конечном счете — да. Но чем дальше, тем яснее ста-
новится, что спущенная нами с цепи собака — фашизм —
может сбеситься и... укусить хозяина.
— Нас?
— Нас и даже... янки, которых Гитлер «уважает» больше
нас, так как они его лучше кормят... Так я хочу сказать:
дрессировку Гитлера нужно довести до конца — снова натра-
вить его на Россию. Вот мы и надеемся, что фюрер станет
сговорчивей, когда узнает, что мы ведем серьезные перегово-
ры о военном соглашении с Россией.
— Серьезные переговоры, сэр?
— Да, для непосвященных они должны иметь вполне
766
серьезный вид. Вы и другие члены миссии будете тянуть это
дело, сколько позволят приличия.
— Русские — небольшие охотники тянуть дела, сэр.
— Мы будем действовать заодно с французами самым кор-
ректным образом.
— Если речь идет о военных делах, то, должен сознаться,
я довольно основательно забыл, где у корабля нос, а где
корма.
— Адмирал, при котором вы будете состоять, тоже не
очень силен в морских делах. Тем лучше: у вас будет доста-
точно поводов запрашивать Лондон о всякого рода пустяках.
К этому, собственно говоря, и будет сводиться задача миссии:
запрашивать, запрашивать и запрашивать! Когда вы познако-
митесь с остальными членами миссии, то поймете, что она не
только не будет в состоянии принять какое-нибудь решение
в Москве, но и, попросту, в чем-либо разобраться. Если мы уви-
дим, что немцы держат камень за пазухой, то пошлем к вам
в Россию людей, которые смогут быстро договориться с
Москвой... Мы не можем оставаться в одиночестве лицом
к лицу с Германией. Это означало бы крах.
— А французы, сэр?
— Кто может относиться к ним серьезно?!
— Прошу извинить, но зачем там такой человек, как я?
— Вы и еще несколько наших людей должны к отъезду
миссии из Москвы... пустить там корни.
Роу покачал головой.
— Знаю, знаю, старина,— шеф ободряюще похлопал его
по колену,— задача не так-то проста. Поэтому и посылаю вас
вместе с вашей пьесой. Нужно пустить глубокие корни... Не
мне вас учить.
— Я все понимаю, сэр, но...— сказал Роу с сомнением.
— Мне хочется, чтобы у вас не было никаких «но», ста-
рина.
— Если бы речь шла не о России...
— С некоторых пор вы начали страдать тем, что французы
называют vin triste. Поэтому я требую решительно: ни глотка
вина.
— Слушаю, сэр,— бодрясь, но все же достаточно уныло
проговорил Роу.
— Запомните, дружище: если этот ход с посылкой миссии
оправдает себя, то немцы, вероятно, поторопятся заключить
с нами соглашение. Оно позволит говорить о наличии в Европе
только одной единственной коалиции, способной диктовать
свою волю другим,— англо-германской. В таком случае все
разговоры о всяких других союзах и гарантиях будут тотчас
сданы в архив. Тогда-то уж Германия должна будет воевать
767
с Советами, как бы она этого ни боялась. И начнет она войну
не тогда, когда это будет выгодно ей, а когда мы прикажем!
— А пока мы должны таскать каштаны для немцев, сэр?
— А разве не стоит поманить их парочкой каштанов, если'
это позволит нам, в конечном счете, и их самих ткнуть голо-
вой в костер? — Шеф протянул рюмку.— Бог с вами, еще
один последний глоток перед разлукой. — Он чокнулся
с Роу.— Остается вам сказать, что на этот раз в Москве
рука об руку с вами будут работать несколько французских
офицеров Второго бюро.
— Пустой народ, сэр.
— В этом есть свое удобство: в случае провала вы смо-
жете отвести на них удар русских.
— Моя связь с ними?
— Во главе группы будет стоять генерал Леганье.
— Русские, наверняка, отлично знают это имя.
— Он поедет под чужим именем и будет изображать спе-
циалиста в области артиллерии или что-нибудь в этом роде.
— Такой же артиллерист, как я моряк?
— В этом роде.— Шеф поднялся и сделал приветственный
жест, намереваясь покинуть комнату. Роу решил сделать
последнюю попытку отделаться от этой командировки, пер-
спектива которой пугала его все больше, по мере того как
шеф развивал свои планы.
— Позвольте, сэр!.. Еще несколько слов.
Старик остановился, выжидательно глядя на своего агента,
но Роу молчал, не в силах скрыть своей подавленности.
— Какого чорта, Уинн?!—негромко проговорил шеф.
— Не может ли поехать в Россию кто-нибудь другой?
— Что вы сказали? — Шеф сделал несколько шагов
к Роу.— Я хочу, чтобы вы повторили свои слова...
Но Роу молчал, глядя в сторону.
— Тут что-то неладно,— сказал шеф.— Мне сдается, что
вы... попросту боитесь, а?
Роу пожал плечами. Это движение могло означать все
что угодно и прежде всего то, что в действительности думал
Роу. «Да, я боюсь, чертовски боюсь и не вижу в этом ничего
удивительного. Всякий, кто побывал в России в моей роли,
поймет меня».
Шеф долго испытующе смотрел на Роу. Потом спросил:
— Ну что же, значит... страх?
Это было сказано без всякого ударения, очень просто, даже
почти соболезнующе, но Роу понял, что крылось за этой
короткой фразой. В его памяти пронеслось все, что он знал
о судьбах вышедших в тираж разведчиков, и он, как бы
защищаясь от удара, поднял руку.
768
— Вы дурно поняли меня, сэр...— выдавил он из себя.
Вплотную приблизившись к Роу, шеф слегка толкнул его
в плечо, и Роу без сопротивления упал в кресло.
— Вы превратно поняли меня, сэр,— поспешно повторил
Роу.— Я хотел только сказать, что база для работы в Рос-
сии невероятно сузилась. Миссия миссией, переговоры пере-
говорами, но за пределами этого не стоит ни на что рассчи-
тывать. Связи разрушены, маскировка, поглотившая столько
наших сил и средств, раскрыта, людей нет, явок нет... Пустое
место, сэр!
— Это верно, дружище, все нужно начинать с начала. Но
я никогда не был любителем обманывать себя и теперь лучше,
чем когда-либо, понимаю: мы не можем рассчитывать на успех
в-столкновении с Россией, если не займемся ее тылом: точите,
точите дуб, если хотите, чтобы он упал.
— Мириады червей нужны, чтобы подточить такое дерево.
Л у нас — единицы.
— Послушайте, Роу,— в тоне шефа появилось что-то
вроде угрозы.— Ваши возражения мне не нужны. Национа-
лизм и религиозный фанатизм — вот наши коньки на бли-
жайшее время.— При этих словах шеф задумчиво уставился
па кончик своей папиросы и умолк. Роу тоже хранил насторо-
женное молчание. Потом старик потер висок и сказал: — Мы
еще никогда не бывали в проигрыше, когда пускали в ход
эти карты, Уинн, не правда ли?
— Полагаю, сэр,— неопределенно заметил Роу.
— И лучшим полем для их применения, мне кажется,
всегда бывал восток... Не так ли, старина?
— Вы правы, сэр. •
— Я имею в виду Ближний Восток, не так ли? Если хоро-
шенько поискать на Балканах, то всегда найдется парочка-
другая прохвостов, которых можно купить по дешевке.
Не уловив мысли шефа, Роу решился спросить:
— Извините, не понимаю связи. Балканы и Советская
Россия?
Шеф снова -осторожно потрогал пальцем висок, как бы
поощряя мысль к движению, и проговорил:
— К нашему сожалению, идея национального — в широ-
ком смысле этого слова — объединения • славян вовсе не
погасла, как это многие думают. Россия и советская не пере-
стала быть для славянских народов Балкан Россией — самой
старшей и уж безусловно самой сильной сестрой во всем
семействе. И было бы пагубной ошибкой считать, что интер-
национализм коммунистов навсегда снял с повестки этот очень
неприятный для нас вопрос. Балканские революционеры
тянутся и будут тянуться к Москве. Вот тут, в этом потоке,
49. Поджигатели.
769
мы и должны найти лазейку. Один наш человек на каждую
сотню, которым Россия даст убежище,— вот задача.
— Ненадежный народ эти балканцы.
— Ну, старина, выбор не так уж велик, когда надо
бороться с СССР. Приходится хвататься за соломинку.
Годится все, все может служить тараном, которым мы будем
долбить стену советского патриотизма, все!
— Все, за что мы сможем заплатить,— с кривой усмешкой
проговорил Роу.
— На это мы деньги найдем, а если нехватит у нас самих,
найдутся и кредиторы для такого дела.
— Боюсь, что все это именно те мечты, которых вы так
не любите, сэр.
— Там, где шуршат наши фунты, я хочу видеть дело!
А мы слишком много фунтов вложили в изучение России. Мы
изучаем ее триста лет. Не хотите же вы, чтобы мы плюнули
на то, что потеряли там? Мы возлагали слишком большие
надежды на богатства России, чтобы так легко отказаться от
них. Мы будем за них бороться и заставим бороться за них
других.
— Уж не имеете ли вы в виду немцев?
— И немцев тоже.
— Они хотят прежде всего получить кое-что для себя.
— Пусть хотят, что хотят, нам нет до этого дела. Важно
то, чего хотим мы.
— Очень боюсь, сэр, что вы не учитываете некоторых
обстоятельств,— осторожно проговорил Роу.— Я имею в виду
американские интересы в Германии, сэр.
— Как будто я о них не знаю! И уже не так уверенно,
как прежде, шеф закончил: — Пусть американцы подогревают
немецкий суп, клецки должны быть нашими.
— Сложная игра, сэр.
— Я всегда был уверен в вашей голове, Уинн,—тоном при-
мирения проговорил шеф.— Иначе нам не о чем было бы го-
ворить.
— Польщен, сэр, но...— Роу не договорил.
— Ну?
— Если бы вы знали, как трудно браться за дело, когда
видишь его...
Шеф быстро исподлобья взглянул на собеседника и угро-
жающе бросил:
— ...безнадежность?..
— О-о!..— испуганно вырвалось у Роу.— Трудность, чер-
товскую трудность — вот что я хотел сказать.
— Еще одно усилие, Уинн. Руками немцев или кого угодно
другого, но мы должны выиграть эту игру, понимаете?
770
— Иначе?..
Шеф не ответил. Он исчез, так и не сказав ничего больше
ожидавшему напутствия Роу.
Некоторое время Роу стоял неподвижно, погруженный в не-
веселые размышления. Потом подошел к столику с бутылками
и, подняв одну из них, в сомнении поглядел на свет.
— Старик еще воображает, будто, получив такую коман-
дировку, можно заснуть в трезвом виде...
Он пожал плечами и налил себе полный бокал чистого
джина.
29
События сменяли друг друга в стремительной череде. Ни-
кто не верил больше миролюбивым уверениям гитлеровской
шайки; если кто и не знал, то чувствовал: мир идет к войне.
Лучшие люди Чехословакии бились в последних попытках спа-
сти независимость своей республики, но становилось все яснее,
что не сегодня — завтра Гитлер вторгнется в ее пределы, кото-
рые он после занятия Судет цинически называл «остатками Че-
хословакии». Особенно ясно это было тем, кто жил в Судетах.
На бывших Вацлавских заводах, теперь входивших состав-
ною частью в огромный немецкий концерн «Герман Геринг»,
давно не осталось ни одного чеха. Завод с каждым днем уве-
личивал выпуск боевых самолетов для немецкой армии.
Всякая надежда на то, что ему удастся уйти от фатерлан-
да, оставила Эгона.
Он занимался проектом, заставив себя больше не думать
о его конечном назначении.
Эльза с грустью отмечала каждый новый день, проходив-
ший вдали от Эгона, словно забывавшего иногда о ее существо-
вании. Она же не решалась делать какие-либо шаги к сближе-
нию, боясь, что он примет их за новую попытку стать при нем
соглядатаем гестапо, хотя теперь она могла поклясться ему па-
мятью отца, что это не так. Одиночество Эльзы было тем тяже-
лее, что и Марта тад и не вернула ей своей дружбы. Правда,
с течением времени Марта могла бы убедиться в том, что в «на-
вете» Эльзы не было неправды, но любовь делала ее слепой.
Она продолжала закрывать глаза на то, что происходило во-
круг. Ни унижение отечества, ни страдания народа, ни разоре-
ние родного гнезда, ни откровенные приготовления к нападе-
нию на беззащитную теперь Чехословакию, происходившие и
на заводе, не оказывали на нее отрезвляющего действия. Окру-
женная немцами, не слыша чешского слова, она забывала
о том, что родилась чешкой. Она все реже вспоминала о роди-
телях, и ее перестало беспокоить отсутствие от них писем.
49а. Поджигатели.
771
Пауль, ставший директором завода, полновластно распоря-
жался не только в его корпусах, но и на вилле Кропачека. Сам
он уже никогда не заговаривал о возвращении прежнего хо-
зяина виллы, а если Марта изредка и задавала этот вопрос,
отделывался туманными рассуждениями. Однако он не забы-
вал всякий раз упомянуть, будто Кропачек знать не хочет
Марту и что тетя Августа ничего не может поделать с его
упрямым чешским характером.
Однажды — это случилось совсем недавно,— вернувшись
из поездки в Германию, Пауль преподнес Марте красивую
диадему, осыпанную драгоценными камнями.
— Дядя Януш называл твою мать королевой,— сказал
он,— теперь королевой этого дома будешь ты.
И он показал ей бумагу, в которой было сказано, что док-
тор Ян Кропачек поручает ему, инженеру Паулю Штризе, еди-
нолично и полноправно распоряжаться всем его имуществом
й делами, что отныне инженер Пауль Штризе является хозяи-
ном всех вацлавских паев Яна Кропачека.
— Теперь мы так же богаты, как были богаты твои роди-
тели.
— А они? Чем же будут жить они?
— Дядя Януш получил от меня больше, чем ему заплатил
бы кто-нибудь другой,— важно сказал Пауль.— Ты же пони-
маешь: всякий на моем месте взял бы все это безвозмездно!
Да, Марта понимала, что они с Паулем теперь богаты, и
Пауль подтверждал это подарками, которые привозил из Либе-
реца или из Германии, куда теперь часто ездил поделай. Еже-
дневными уколами, умело наносимыми ее самолюбию, он хо-
тел заставить ее почувствовать себя оскорбленной тем, что отец
отдал все нелюбимому племяннику, забыв о существовании до-
чери. Чем дальше, тем правдивее начинала выглядеть выдум-
ка Пауля, будто Кропачек запретил пани Августе не только
переписываться с Мартой, но даже произносить ее имя.
Только осознав истинное значение этого, Марта поняла, что
случилось нечто непоправимое, что хозяйничанье Пауля в доме
ее отца не приятная случайность, совпавшая с ее медовым ме-
сяцем, а трагический конец ее отчего дома.
После нескольких дней мучительных размышлений она по-
просила Пауля дать ей адрес отца.
— Напиши, я отправлю письмо,— ответил он.
— Я могу сама отправить.
— Он просил писать ему через чехословацкое посольство
в Париже,— без запинки солгал он.
— Хорошо, я так и сделаю.
;— Но если ты напишешь в чехословацкое посольство, это
может произвести дурное впечатление среди наших.
772
— Ты же посылаешь, и ничего не случается.
— Я имею на это разрешение.
— Так достань его и мне.
Пауль впервые смешался. Чтобы скрыть смущение, резко
сказал:
— Одним словом: если хочешь писать — пиши, но перешлю
письмо я!
Это был первый случай, когда у Марты родилось подозре-
ние, что, быть может, и не все обстоит так, как говорит ее
Пауль. Она написала матери и послала письмо в чехословац-
кое посольство в Париже. Очень быстро оттуда пришло сооб-
щение, что госпожа Кропачек в Париж не приезжала. Марте
стоило труда совладать с желанием броситься к Паулю и по-
требовать объяснений. Выбрав день, когда Пауль уехал на-
долго, преодолевая страх, она вошла в кабинет. Ей были зна-
комы все тайники отцовского бюро, и она без труда отыскала
то, что хотела видеть: подпись отца на той бумаге, что пока-
зывал ей Пауль, была, повидимому, настоящей, но... тут на-
чиналось страшное: подлинность руки Кропачека была засви-
детельствована берлинским нотариусом. Берлинским, а не па-
рижским!
Марта долго стояла с бумагой в руках, не в силах собрать
разбегающиеся мысли.
На всем заводе у Марты не было человека, которому она
решилась бы рассказать о случившемся, от которого могла бы
получить совет.
Но тут она вспомнила об Эльзе.
— Как, разве вы не знали, что гестапо задержала вашего
отца в Германии, чтобы заставить его подписать доверенность?
— А теперь, где же он теперь?! — в ужасе воскликнула
Марта.
Этого Эльза не знала.
Марта стояла, как оглушенная.
— Не бойтесь,— сказала она наконец.— На этот раз я не
проговорюсь Паулю...
Она закрыла лицо руками и разрыдалась в объятиях Эльзы.
На этот раз Марта действительно не проговорилась Паулю.
Впрочем, Эльза этого и не боялась. После той вспышки в лесу
она вообще не боялась Пауля: он не только не убил ее на сле-
дующий день, но трусливо избегал встреч с нею. Она была
свободна.
Через несколько дней Марта исчезла. Она стремилась в
Прагу. Отдавая себе отчет в том, что чешские власти бессильны
вырвать ее отца из рук гестапо, она надеялась на помощь
французских друзей. Нужно отыскать в Праге Гарро и
Даррака. Они французы, они могли сделать все. Они помогут!
«а*
773
Со справкой адресного бюро в кармане она отправилась на
поиски друзей. У них оказался общий адрес.
Марта отыскала улицу в Малостранской части города. Она
и не знала, что в Праге есть такие узкие, темные и неуютные
улицы. Нужный дом показался ей старым и неприветливым.
Он хмуро глядел маленькими оконцами из-под нависших над
ними каменных карнизов. Низкая дверь с тяжелым противо-
весом неохотно пропустила ее в темную нишу. Дом был чем-
то похож на склепы, какие она видела на кладбище в Либереце.
Привратница после первого же вопроса Марты спросила:
— Уж вы не из Судет ли?
И когда узнала, что это именно так, сейчас же сняла
с гвоздя ключ и стала подниматься по узкой каменной лест-
нице.
— Ни того, ни другого из господ нет дома, но это ничего
не значит, я открою вам их комнату. У меня приказ: если
приедет кто из Судет, пускать и кормить. Да теперь в Праге
всюду так. Иначе нельзя.
Привратница повела Марту на самый верх. Когда она
отомкнула дверь, Марта увидела мансарду, потолком которой
служила черепичная крыша.
Узнав, что у Марты нет никаких вещей, добродушная жен-
щина сокрушенно покачала головой и предложила ей распо-
лагаться в комнате, как дома.
— А я сварю кофейку!
Марта в изнеможении упала на стул перед маленьким сто-
лом и уронила голову на руки.
Прошло несколько минут. Когда она подняла голову, при-
вратница продолжала стоять около нее, и Марта увидела, что
по ее щекам текут слезы.
— Идите,— сказала Марта.— Мне ничего не нужно...
Я подожду прихода друзей.
Когда привратница ушла, Марта отдернула занавеску на
маленьком оконце под самой крышей и в полоске света сразу
увидела висящее над одной из кроватей изображение девушки.
Это был ее собственный портрет, сделанный когда-то Цихауэ-
ром,— тот самый, который она назвала «счастливым» и кото-
рый он не смог закончить. Горели взбитые ветром волосы,
сияла беззаботной радостью улыбка. Все было прозрачным и
легким на этом портрете. Чем больше Марта смотрела на него,
тем дальше уходили от нее мысли о сегодняшнем дне, об ужа-
се, преследовавшем ее по пятам во все время путешествия в
Прагу. Она забыла о Пауле, и беззаботные дни последних лет
проходили перед нею такие же счастливые и далекие, как
улыбка девушки, глядевшей с картона. Внезапно из-за золотой
листвы парка выглянуло и тотчас снова скрылось лицо Яроша.
774
Всего один миг видела она его широкую улыбку, открывавшую
белые зубы. Как могла она забыть о Яроше? Может быть, и
он теперь в Праге? Сейчас же навести справку!
Она подбежала к столу, чтобы написать записку францу-
зам. На столе не было бумаги. Потянула ящик и схватила пер-
вый попавшийся листок. Он оказался исписанным с обратной
стороны. Внизу стояла подпись. Она была неразборчива, но
показалась знакомой Марте. Она перевела взгляд от листка
к картону на стене: да, это была подпись Цихауэра. Письмо
начиналось: «Дорогой друг Луи...» Помимо воли глаза Марты
пробежали по строчкам. Цихауэр убеждал Даррака ехать
в Москву. Всем им нужно снова собраться в одном месте —
где-нибудь, куда не дотянется рука Гитлера. Судя потому, что
происходит в Европе, недалек день, когда все, что есть честного
в мире, должно будет стать под знамена антигитлеровской
борьбы,— снова, как когда-то в Испании. Неужели Луи еще
не понял, что нет никакого смысла ради намерения спасти
Марту подвергать себя опасности в Праге, которая не сегодня —
завтра станет добычей нацизма? Что ему Марта?.. Случайная
натура для случайного портрета?!
Марта должна была сделать над собой усилие, чтобы не
выпустить листок из задрожавших пальцев. Теперь она долж-
на была дочитать письмо:
«Разве эта особа не стала ренегаткой, не изменила родине,
своему народу, не забыла своих родителей? Если вы, Луи, слу-
шали передачи «Свободной Германии», то уже знаете, конечно,
что Штризе заманил директора Кропачека в Австрию, там он
был схвачен гестапо и отвезен в Германию. Несчастного ста-
рика истязали до тех пор, пока он не согласился подписать до-
кумент, удостоверяющий якобы добровольную продажу всего,
что он имел, Паулю Штризе. Ян Кропачек долго сопротивлялся
тому, чтобы отдать свое добро в руки ненавистного ему моло-
дого нациста. Но его сломили, подвергая пыткам на его глазах
дорогую старую «королеву...»
«...пишу вам все это для того, чтобы вы, если пропустили
эту передачу нашего друга Гюнтера, знали правду о Марте,
наслаждающейся богатством своего умершего от пыток отца!»
...Марта очнулась от боли в затылке. Она лежала на полу
мансарды.
В отворенное окно тянуло холодом. Откуда-то издали до-
носился такой шум, как если бы ветер шуршал в листве гу-
стого леса.
Марта с трудом поднялась на ноги. Ее охватило странное,
никогда раньше не испытанное состояние: рядом с нею лежала
775
на полу, поднималась, устало подходила кокошку другая, по-
сторонняя ей’женщина, а сама она глядела на нее со стороны,
с необыкновенным проникновением угадывая ее мысли и чув-
ства. Она видела, как эта, чужая ей и вовсе не похожая на
Марту, бледная и дрожащая женщина подошла к окошку, по-
стояла перед ним, как будто прислушиваясь к странному шуму,
но осталась безразличной и к нему. Отошла на середину ком-
наты и провела рукою по лицу, силясь что-то понять. Взгляд
ее упал на лежащий на полу листок письма. Она подняла его
и сунула в стол. Потом быстро приблизилась к портрету улы-
бающейся девушки и долго-долго смотрела на него.
Она глядела на портрет, и из глаз ее катились слезы, и
бессильно упавшие руки были вытянуты вдоль тела. Но в гла-
зах ее не было ни печали, ни какого-либо иного выраже-
ния— они были пусты, точно она была уже мертва.
Марта отвернулась от портрета и пошла прочь из мансарды.
Когда она проходила мимо привратницы, та посмотрела
на нее и, не сразу решившись, спросила:
— Не станете ждать?
Марта, не останавливаясь, молча покачала головой.
— Вы вернетесь? — спросила привратница.
— Нет...
— Они будут знать, где вас искать?
До ее слуха донеслось едва слышное:
- Да-
Женщина протянула руку, желая дотронуться до рукава
Марты, но только сказала:
— Лучше вернитесь...
Марта приостановилась было, закрыла глаза, но тут же за-
шагала дальше, все так же медленно и неверно, навстречу
таинственному шуму, колыхавшемуся над городом, как стон
колеблемого бурею леса.
30
Свидание происходило на немецкой стороне, в городе Ли-
берец, который вот уже полгода как носил немецкое название
Рейхенберг. Встреча была назначена в том самом «Золотом
льве», где в прошлый раз, как ему говорили гестаповцы, было
подготовлено покушение. Генерал Шверер должен был при-
знаться себе, что не без страха вторично входил в эту гости-
ницу. Он удивлялся тому, что служба охраны выбрала ее же
для такого важного и такого секретного дела, как переговоры
с руководителем обороны и премьер-министром Чехословакии
генералом Сыровы. Все должно было быть организовано так,
чтобы этот одноглазый генерал продолжал оставаться народ-
776
ным героем чехов до того времени, когда он не будет больше
нужен немецкому командованию, то есть когда немецкие вой-
ска займут всю Чехословакию, чехословацкая армия будет
разоружена и ее арсеналы взяты под немецкий караул. До тех
пор чехи не должны были подозревать, что их одноглазый ге-
рой когда бы то ни было разговаривал с немцами...
Шверер ревниво перебивал Пруста всякий раз, когда тот
пытался что-либо уточнить или сделать замечание. Он чувство-
вал искреннюю благодарность к Гауссу, который почти не при-
нимал участия в разговоре, несмотря на то, что был главою
этой секретной делегации немецкого командования.
Никаких протоколов не велось; адъютантам было запрещено
делать записи. Немцы считали, что на этот раз могут на слово
'верить предателю чешского народа. В случае нарушения им
условий, продиктованных на этом совещании, по которым Сы-
ровы должен был передать немцам чешскую армию, как спеле-
нутого младенца, немецкие части перейдут к боевым действиям
и, как несколько pasi настойчиво повторял Шверер:
— Превратят вашу Прагу в кучу камней, не оставят в жи-
вых ни одного чеха, которого застигнут с оружием в руках.
— Нас не будет интересовать, стрелял он или нет, а те на-
селенные пункты, откуда раздастся хотя бы один выстрел,
будут стерты с лица земли. Раз и навсегда! — добавил Пруст,
щурясь, как обожравшийся кот, и плотоядно раздувая усы.
Гаусс сидел несколько в стороне и, как обычно, когда мог
держаться свободно, слегка покачивал носком лакированного
сапога. Изредка он поднимал глаза на толстое лицо Сыровы
и так пристально смотрел на повязку, закрывавшую его левый
глаз, словно надеялся увидеть сквозь ее черный шелк мысли,
копошившиеся в широком черепе предателя. Но мясистые,
обрюзгшие черты чеха не выдавали его дум. Гаусс не мог даже
понять, какое впечатление произвело на Сыровы сообщение,
полученное в самый разгар переговоров о том, что немецкие
войска уже заняли города Моравска-Острава и Витковице.
— Мы были вынуждены занять Витковице, чтобы туда не
вошли поляки,— заметил Гаусс.— Разведка донесла, что они
сделали бы это сегодня.
Сыровы даже не обернулся. Можно было подумать, что ему
уже совершенно безразлично, кому достанется тот или иной
кусок его истерзанной страны.
Гаусс посмотрел на часы. До полуночи оставалось ровно
столько времени, сколько ему было нужно, чтобы попасть
в Берхтесгаден на доклад к фюреру, назначенный на 24.00. Не
заботясь о том, кто и что хотел бы еще сказать, он сбросил ногу
с колена.
— Переговоры окончены!
777
Сыровы поднялся так же послушно, как Пруст и Шверер,
словно и на нем был немецкий мундир.
Гаусс обернулся к адъютанту. Тот подал ему футляр, ко-
торый Гаусс тут же раскрыл и повернул так, чтобы Сыровы
был виден лежащий на бархате большой золотой крест «Гер-
манского орла».
— Во внимание к заслугам вашего превосходительства пе-
ред германским государством и его армией верховный главно-
командующий германскими вооруженными силами, фюрер и
рейхсканцлер награждает вас этим высшим знаком отличия
рейха.
Сыровы протянул руку, чтобы принять футляр, но Гаусс
отстранил его и сухим голосом договорил:
— Однако мы полагаем, что в интересах вашей личной без- ‘
опасности этот орден должен оставаться на хранении у нас до
того момента, пока не будет разоружен последний чешский сол-
дат и тем самым вам будет обеспечена полная безопасность.
Он захлопнул футляр и вернул его адъютанту.
Когда Сыровы вышел, Пруст весело проговорил:
— Прежде чем его повесят, он окажет нам еще не одну
услугу.
Тонкие губы Гаусса сложились в ироническую усмешку:
— Мне сдается, что чехи вздернут его на фонаре значи-
тельно раньше, чем он перестанет быть нам полезен.
С этими словами он оставил генералов и через четверть часа
сидел уже в кабине самолета, уносившего его в Берхтесгаден.
Ровно в полночь Гаусс входил в приемную рейхсканцлера,
но Гитлер заставил его прождать больше двух часов. Когда
его наконец пригласили в кабинет, там уже сидели Геринг,
Гесс и Риббентроп, готовые к приему нового чехословацкого
президента Гахи и министра иностранных дел Хвалковского.
Гитлер выслушал Гаусса без особенного внимания и не за-
дал ему никаких вопросов. Только Геринг спросил:
— Вы достаточно ясно сказали Сыровы, что если хоть один
чех выстрелит в наших солдат, я превращу Прагу в пыль?
— Мне кажется, генерал Сыровы понял это вполне от-
четливо.
— Останьтесь,— сказал Гитлер Гауссу,— вы можете мне
понадобиться при беседе с Гахой. Этот глупый старик, навер-
но, не в курсе своих собственных военных дел.— И обернул-
ся к адъютанту: — Видеман, не думаете ли вы, что нам полез-
но выпить по чашке кофе?
— Мой фюрер, Гаха и Хвалковский ждут.
— Пусть ждут,— буркнул Гитлер. И после короткой паузы
с самодовольным смехом добавил:—Можете им сказать, что
Н приму их после кофе.
778
— Не нужно раздражать Хвалковского,— недовольно про-
говорил Гесс.— Это вполне наш человек, и я хочу, чтобы ок
сначала написал свои воспоминания о том, как все это
было.
— Сначала? — спросил Геринг.— А потом?
— Можете делать с ним, что хотите. Но не раньше, чем
Геббельс получит рукопись с его подписью.
Пить кофе перешли в смежную комнату. Гитлер не торо-
пился. Он тщательно выбирал печенье, несколько раз напоми-
нал Гауссу, что тому следует хорошенько подкрепиться после
полета; просмотрел несколько телеграмм.
Наконец часы пробили три.
— Сколько времени они ждут, Видеман?
— Час сорок, мой фюрер.
Гитлер вопросительно посмотрел на Гесса. Тот кивнул.
— Давайте рюда чехов, Видеман,— бросил Гитлер. И, уже
поднимаясь, обернулся к Гауссу: — Пока я не забыл из-за этой
болтовни: завтра в двадцать три тридцать вы докладываете мне
в Пражском дворце основы плана вторжения в Польшу.
Гаусс щелкнул шпорами и молча склонил голову. Прика-
зание не застало его врасплох: план в основном был готов.
Оставалось наметить сроки.
Все перешли в кабинет. У стола с бумагою в руке стоял
Мейсснер. Статс-секретарь двух президентов, начавший свое
знакомство с фюрером с приказа не пускать его на порог пре-
зидентского замка, а ныне начальник канцелярии рейхсканц-
лера, имперский министр и генерал СС, большой и грузный,
с тупым и самоуверенным лицом, с седою щетиной ежиком
«под Гинденбурга», Мейсснер стоял в позе терпеливого лакея,
привыкшего ждать, пока окликнет взбалмошный господин.
— Что еще? — мимоходом бросил Гитлер.
— Телеграмма регента Хорти, мой фюрер.
Гитлер приостановился, и Мейсснер прочел ему:
— «Трудно выразить, насколько я счастлив тем, что тяже-
лый этап, имеющий жизненное значение для Венгрии, пройден.
Несмотря на то, что наши новые рекруты служат в армии всего
пять недель, мы вступаем в кампанию с огромным энтузиаз-
мом. Все необходимые приказы уже отданы. В четверг, 16 мар-
та, произойдут некоторые пограничные инциденты, за которы-
ми в субботу последует удар. Я никогда не забуду доказа-
тельства дружбы вашего превосходительства. Ваш преданный
друг Хорти».
Мейсснер опустил листок и вопросительно взглянул на Гит-
лера. Тот, в свою очередь, так же вопросительно посмотрел на
Геринга, потом на Гаусса. Оба молчали. Тогда он спросил
Риббентропа:
779
— Гаха знает?
— Для него это уже не может иметь значения.
— Тогда дайте по рукам Хорти, чтобы он не особенно то-
ропился. Мы еще посмотрим, что стоит отдавать ему и что
может пригодиться нам самим.
— Мы дали ему обещание.
— Пустяки,— перебил Гитлер.— Хвалковский еще три ме-
сяца тому назад обещал мне, что Прага раз и навсегда покон-
чит с политикой Бенеша. А что мы видим? Снова пустые
разговоры о независимости и национальном суверенитете...
Если они опять начнут болтать подобную чепуху, я выгоню
ИХ ВОН1
— Полагаю, мой фюрер,— поспешно проговорил Риббен-
троп,— что сегодня они будут себя вести вполне корректно.
— Так зовите их, Видеман. Не хотите же вы, чтобы я
ждал этих чехов! t
Гаха и Хвалковский вошли вдвоем. Ни их секретарям, ни
советникам не разрешили присутствовать на конференции.
Гитлер не дал себе труда встать навстречу президенту и
только молча кивнул головой, не разнимая сцепленных на
животе пальцев. Гаха ступал тяжело, волоча ноги, поддержи-
ваемый под руку Хвалковским. Казалось, что он упадет, не
дойдя до предназначенного ему кресла.
Чехи сидели как зачумленные, отделенные карантинным
пространством длинного стола, во главе которого восседало
несколько немцев, окружавших Гитлера.
Гитлер заговорил громко. Он почти кричал, временами
срываясь на неразборчивый хрип.
— Пора подвести итоги. Чем была Чехословакия?
— Она еще существует,— пролепетал Гаха так тихо, что
его не слышал никто, кроме испуганно оглянувшегося на него
Хвалковского.
— Не чем иным, как средством для достижения темных це-
лей еврейства и коммунизма, которым потакал неразумный Бе-
неш,— прорычал Гитлер.— Ваше правительство должно по-
нять, что ни Лондон, ни Париж не окажут ему никакой под-
держки. Никто не может мне помешать сокрушить то, что
осталось от вашей республики.
— Мы просим одного,— не очень громко, но так, чтобы
слышал Гитлер, проговорил Хвалковский:—терпения.
— Ага, вы опять заговорили о терпении! Я жду уже три
месяца исполнения ваших обещаний. Сам господь-бог не мог
бы проявить больше терпения, чем проявил я в вашем дёле.
У меня его больше нет!
— Еще совсем немного времени, и все обещания, данные
мною вашему превосходительству, будут выполнены самым
780
лойяльным образом. Армия будет сокращена,— робко прого-
ворил Хвалковский.
Гитлер ударил ладонью по столу.
— Перестаньте болтать! Сокращена?! Нет, теперь это ме-
ня не устраивает!
— Чего же... желает... ваше превосходительство? — Хвал-
ковский начал заикаться.
— Полного разоружения армии.
Хвалковский взглянул на молчавшего Гаху и увидел, что
тому дурно. Растерянно оглядев длинный стол, Хвалковский
увидел графин и умоляюще посмотрел на адъютантов, подоб-
но истуканам выстроившихся за креслами немцев. Ни один не
пошевелился. Хвалковский вскочил и под насмешливыми
взглядами немцев побежал к графину.
Только после нескольких глотков воды Гаха смог говорить,
но он был немногословен:
— Армия будет разоружена...
— И распущена!—подсказал Гаусс.
— ...и распущена,— как автомат, повторил Гаха.
— Силами германской армии! — в бешенстве крикнул Гит-
лер.— Приказ уже отдан. Вы окружены. На рассвете мои вой-
ска со всех сторон вторгнутся в Чехию.
Лицо Гахи стало похоже на гипсовую маску.
— На рассвете?
— Сейчас! — крикнул Гитлер.
Вода в стакане, сжимаемом Гахою, задрожала мелкой
рябью. Президент сделал попытку поднести стакан к губам,
но он выскользнул из его руки и разбился. Гаха всем телом
упал на стол, глухо стукнувшись головой.
— Врача! — крикнул было Хвалковский и тут же умоляю-
ще повторил:—Прошу врача...
После того как Гаху привели в, чувство, Мейсснер положил
перед ним текст соглашения.
Гаха напрасно пытался вчитаться в документ. Он в бесси-
лии опустил бумагу на стол и прикрыл глаза рукою. Хвалков-
ский взял соглашение и стал негромко читать.
Когда он умолк, Гаха слабым голосом проговорил:
— Если мы это подпишем, чешский народ побьет нас кам-
нями.
— С сегодняшнего дня ни один волос с вашей головы не
упадет без воли фюрера! — крикнул с дальнего конца стола
Риббентроп.— Прочтите это, и вы убедитесь в правоте моих
слов!
По его знаку один из адъютантов подал Гахе указ о вклю-
чении Чехии в состав рейха под именем «протектората Боге-
мии и Моравии».
781
— Это неслыханно,— в отчаянии воскликнул Гаха,— не-
слыханно!.. Еще никогда в истории цивилизованного мира бе-
лые люди не предъявляли белым таких условий! Я не могу
на это согласиться.
С внезапным приливом энергии он поднялся и, шатаясь,
пошел прочь от стола. Риббентроп вскочил и бросился следом
за ним, крича:
— Вы пожалеете, что родились, если сейчас же не подпи-
шете это!
Но прежде чем он догнал едва волочившего ноги чеха, тот
снова упал без чувств, на этот раз растянувшись во весь рост
на полу.
Пока возились с Гахой, Риббентроп убеждал сидевшего
в состоянии полной растерянности Хвалковского подписать со-
глашение и несколько раз, обмакивая в чернильницу перо,
пытался всунуть перо ему в руку, но тот в слепом ужасе от-
талкивал его.
Наконец Гаху снова подвели к столу и опустили в кресло.
Руки его, словно плети, упали вдоль тела. Видеман поднял их
и положил на стол. Глаза президента ввалились, он казался
похудевшим эа эти несколько минут.
— Чего от меня хотят?!.— повернулся он к Хвалковско-
му.— Чего они от меня хотят?!.— повторил он дрожащими
губами и громко всхлипнул.
Выходя из себя, Гитлер заорал:
— Существуют только две возможности: вторжение моих
войск произойдет в терпимой обстановке, чешская армия не
окажет сопротивления, гражданское население беспрекословно
подчинится всем требованиям моих офицеров. И другая: битва!
Он умолк, задыхаясь.
Послышался хриплый голос Геринга:
— Моим эскадрам бомбардировщиков нужно двадцать ми-
нут, чтобы достичь Праги. Для вылета им не нужно никаких
специальных приказов. Сигналом к бомбардировке будет слу-
жить известие о гибели одного немецкого солдата.
— Никто, слышите, никто,— Гитлер театрально поднял
руку,— не остановит меня: ваше государство должно быть
уничтожено, и я его уничтожу. От вас, господин Гаха, зави-
сит сделать карающую руку милостивой. Если вы проявите
благоразумие, я обещаю даровать чехам известную автоно-
мию в границах рейха. Если нет...
Он не договорил. В комнате воцарилось настороженное
молчание. Оно было долгим. Гитлер сидел неподвижно, впе-
рив бессмысленно расширенные глаза в пространство. Геринг
медленно потирал ладони пухлых розовых рук. Гесс, сдвинув
мохнатые брови, сосредоточенно рисовал что-то в блокноте.
782
Риббентроп в волнении вертел между пальцами зажигалку.
Гаусс сидел, выпрямив спину, ни на кого не глядя; монокль
плотно держался в его глазу, седая бровь была неподвижна.
Не опуская взгляда, словно он читал что-то начертанное
в пространстве над головами чехов, Гитлер проговорил негром-
ким голосом:
— Советую господам Гахе и Хвалковскому удалиться и об-
судить, что нужно сделать для удовлетворения требований, ко-
торые я им поставил. Им предстоит великое решение. Я не
кочу стеснять их времени. Они имеют десять минут.
— Мне необходимо посоветоваться с правительством рес-
публики,— проговорил Гаха так, будто каждое слово стоило
ему огромных усилий.
Риббентроп переглянулся с Герингом, тот сделал отрица-
тельное движение головой, и министр иностранных дел без за-
пинки солгал:
— Это невозможно. Провод с Прагой не работает.
— В таком случае мне нужно хотя бы четыре часа, чтобы
предупредить чешский народ о необходимости подчиниться без
сопротивления...
Гитлер остановил его движением руки.
— Довольно! — Он повел глазами в сторону стенных ча-
сов.— Через два часа мои войска войдут в Чехию. Военная ма-
шина пущена в ход и не может быть остановлена. Мое реше-
ние остается неизменным во всех случаях.
Гитлер сделал движение, намереваясь подняться, но Геринг
удержал его.
— Я думаю дать воздушным силам приказ бомбардировать
Прагу в шесть часов утра...— сказал он и тоже сделал вид,
«будто смотрит на часы,— то есть через два часа.
Гитлер знаком подозвал сидевшего несколько в стороне
Мейсснера. Тот поднес ему большой бювар с текстом соста-
вленного немцами соглашения. Гитлер поспешно, словно боясь,
•что кто-то ему помешает, схватил перо и поставил свою под-
пись; отшвырнув перо, он быстро потер друг о дружку ладони.
Потом все с такою же неудержимою поспешностью вскочил и
устремился вон из комнаты.
Мейсснер торжественно, как балетный мимант, изображаю-
щий церемониймейстера, направился вдоль стола к тому его
•концу, где одиноко сидели чехи.
С такой же торжественностью он опустил бювар на стол пе-
ред Гахой, обмакнул перо в чернильницу и подал президенту.
Тот сделал попытку взять перо, но оно выпало из его пальцев
я покатилось по полу. Хвалковский поспешно взял другое и, су-
вув в руку президента, сжал его безжизненные пальцы.
— Положение ясно... Сопротивление бесполезно...
783
Гауссу с его места было хорошо видно, как дрожит рука
президента, разбрызгивая чернила и с трудом выводя подпись.
Гаусс посмотрел на часы: стрелки показывали ровно четыре.
«Четыре часа утра пятнадцатого марта 1939 года,— мыс-
ленно отметил он,—Первый мост на восток возведен».
Поставив и свою подпись, Хвалковский хотел передать до-
кумент Мейсснеру, но в глазах Г ахи появилось подобие мысли.
Он слабым движением удержал руку министра.
— Еще раз... что тут... написано?
Хвалковский скороговоркой, глотая целые фразы, прочел.:
— «Фюрер и рейхсканцлер приняли чехословацкого прези-
дента доктора Гаху и чехословацкого министра иностранных
дел Хвалковского по их желанию. Во время этой встречи было
с полною откровенностью подвергнуто рассмотрению... обеими
сторонами было высказано убеждение, что целью должно быть
обеспечение спокойствия, порядка и мира в Центральной Ев-
ропе. Чехословацкий президент заявил...»
Мейсснер протянул руку над плечом Хвалковского и бе»
церемонии выдернул бумагу.
— Позвольте, я прочту,— сказал он грубо,— повидимому,
вы потеряли голос! — И громко, напирая на каждое слово, про-
чел по-немецки: — «Чехословацкий президент заявил, что с пол-
ным доверием передает судьбы чешского народа и страны
в руки фюрера германского государства...» — Мейсснер с тре-
ском захлопнул бювар.— Остальное неважно.
Не обращая больше внимания на чехов, он подошел
к группе немцев, оживленно болтавших на другом конце стола.
Гесс удовлетворенно ухмыльнулся, но тотчас же согнал усмеш-
ку с лица и с обычным хмурым видом покинул комнату.
31
Поезд остановился, не дойдя до вокзала. Все пути, на-
сколько хватал глаз, были забиты воинскими эшелонами. Где
прикрытые брезентами, где маскировочными сетками, а где и
ничем не прикрытые, громоздились на железнодорожных плат-
формах танки, броневые автомобили, пушки и гаубицы всех
калибров и назначений. Великолепная военная техника, изго-
товленная искусными руками чехословацких рабочих для за-
щиты границ их родной Чехословакии, безнадежно застряла
на путях, ведущих к этим границам,— бесполезная и беспо-
мощная, как и вся чехословацкая армия, связанная по рукам
предателями.
Ярош выскочил из вагона и огляделся. Было темно. Мокрый
снег слепил глаза, налипал на" шинель и стекал с фуражки за
784
воротник. Было четыре часа утра — тот самый час, когда пре-
зидент Гаха вывел свою подпись под документом, который его
немецкие авторы самонадеянно почитали смертным пригово-
ром Чехословакии.
Ярош думал, что увидит спящую Прагу, погруженные в тем-
ноту безлюдные улицы, а вместо того, едва он перебрался че-
рез загроможденные вагонами пути, навстречу ему стало попа-
даться все больше и больше народу. По лицам людей, по их
усталым движениям Ярош понял, что пражцы и не ложились.
Они провели на улицах всю ночь в ожидании известий от уехав-
шего в Германию президента. Они еще надеялись на чудо, ко-
торое спасет их родину; на чудо, которое избавит их от наше-
ствия ненавистных немцев.
Брошенные посреди улиц трамвайные вагоны досказали
Ярошу то, что он не мог прочесть на бледных лицах людей. Он
прибавил шагу. Прежде чем разразится катастрофа, он должен
найти Даррака и Гарро и вместе с ними выбраться из Праги.
Кто знает, сколько часов осталось в их распоряжении?!
Чем ближе он подходил к центру города, тем больше видел
на улицах людей. Они стояли вдоль тротуаров, прижавшись
к стенам домов,— бесконечными молчаливыми шпалерами.
Ярош никогда не видел ничего подобного. Лица мужчин и
женщин, старых и молодых, были одинаково сосредоточены, и
во всех глазах виднелась настороженность.
Однако с приближением к ратуше характер толпы изме-
нился; Тут люди уже двигались. Они шли медленным, разме-
ренным шагом, каким ходят на похоронах. Бесконечная оче-
редь тянулась к месту, где светилось пламя над могилой Неиз-
вестного чешского солдата. Молча, скорбным склонением
головы и снятой шляпой люди приветствовали этот символ
национального освобождения Чехии, и едва ли не каждый из
них думал о том, что в последний раз видит этот огонь, задуть
который суждено, повидимому, ее незадачливому третьему
президенту Гахе, пошедшему по пути прямой измены.
И Ярош, какой ни торопился^ стал в очередь, снял фуражку
и поклонился могиле своего неизвестного брата.
Когда он добрался до квартиры Даррака и Гарро, его
сразу же провели наверх, и он очутился лицом к лицу с Луи.
— Где Гарро?
— Пошел проводить Лорана. Мы отправляем с ним кое-
что в Париж.— Луи взглянул на часы.— Гарро должен бы
уже вернуться.
— Мне нужно поговорить с вами обоими,— сказал Ярош.
— Что за спешка?
— Я не хочу оставаться в плену у немцев. Я улетаю.
— Куда?
785
— Не знаю.
— Цихауэру удалось уехать в Москву.
Ярош грустно покачал головой.
— Завидую я Цихауэру.
— Он зовет нас.
— Всех?
— «Испанцев»... Москва даст нам приют.
— Это хорошо, мы еще можем понадобиться революции.
Вбежал Гарро и бросился на шею Ярошу.
— Я потрясен, решительно потрясен этим народом! —вос-
торженно крикнул он.— Какая выдержка, какое самообла-
дание!
— Чехи слишком хорошо знают, что такое неволя, чтобы
заниматься болтовней, теряя свободу,— с грустью произнес
Ярош.
Гарро поднял руку, приглашая всех прислушаться.
Неясный шум, доносившийся с улицы, внезапно прекра-
тился. В воздухе повисла такая тишина, что, казалось, стало
•слышно, как падающие снежинки касаются камней.
И вдруг, как по команде, все склоненные головы поднялись,
и все лица повернулись в одну сторону: в громкоговорителе,
висевшем на фонарном столбе, раздался треск,— такой негром-
кий, что его легко заглушили бы шаги одного человека. Но он
был услышан всею Прагой, потому что в этот миг в ней Не было
-ни одного человека, который не стоял бы на месте и не ждал
•бы минуты, когда заговорит наконец радио, всю ночь упрямо
хранившее тайну того, что происходило в Берхтесгадене.
Наконец они заговорили, эти черные раструбы, заставившие
шражцев простоять всю ночь в страхе пропустить первые слова
.сообщения правительства. Теперь чехам было дано узнать, что
•они являются уже не гражданами независимой и свободной
Чехословацкой республики, а подданными Третьего рейха,
живущими в «протекторате Богемии и Моравии».
Радио умолкло. Толпа оставалась неподвижной.
Ярош опомнился и бегом бросился прочь. Гарро нагнал его.
— Куда ты?
— Спроси Луи, хочет ли он лететь со мною.— Ярош взгля-
нул на часы.— Мы должны успеть захватить мой самолет.
— Тебе уже не позволят вылететь.
— Посмотрим...
Ярош нашел фуражку и устремился к выходу.
— Погоди же, мы с тобой...— крикнул Гарро,— Луи!
Улица внезапно наполнилась шумом, несмотря на то, что
толпа оставалась все такой же молчаливой. Это был странный
апум, какого еще не слышали улицы древней чешской столицы.
<3ловно тысячи огромных молотов били по камням мостовой.
786
Трое друзей, выбежав из подъезда гостиницы, остановились
в изумлении: им этот шум был достаточно хорошо знаком.
— Поезда наверняка уже не ходят,— сказал Луи.
— Я знаю, где достать автомобиль,— ответил Гарро и по-
бежал вниз по бульвару.
Они были почти уже у самого моста, когда Гарро обернул-
ся к друзьям:
— Бегом на Малую Страну, берите документы и письма.
Через пятнадцать минут я заезжаю за вами.
И почти мгновенно исчез в толпе. Она поглотила его, все
такая же молчаливая.
Только на мосту, по которому проходили Ярош и Луи,
было заметно некоторое оживление. Небольшая группа людей
стояла у перил, наблюдая за несколькими спасательными кру-
гами, быстро уносимыми стремительным течением Влтавы.
До друзей долетали обрывки фраз:
— Ее уже никто не спасет...
— Сегодня не до самоубийц...
— В день самоубийства Чехословакии...
Луи замедлил было шаги, машинально следя глазами за
исчезающими вдали белыми пятнышками спасательных кру-
гов, но Ярош тронул его за локоть, и они побежали дальше..
Нарастающий грохот железа несся им навстречу.
Из-за поворота улицы один за другим вылетело несколько
мотоциклистов. Они были в серо-зеленой немецкой форме.
Один из них остановился, с заднего седла соскочил солдат с
красным и белым флажками и стал на перекрестке.
За мотоциклами появились броневики, за броневиками по-
казались танки. Это они и наполняли Прагу железным лязгом,
немецкие танки. Башни броневиков поворачивались, и дула
пулеметов останавливались на группах чехов.
По мере того как приближались немецкие машины, чехи
поворачивались к ним спиной. Головы склонялись словно в мо-
литве, и едва слышная вначале песня взлетела вдруг к небу,
покрывая грохот железа:
И пусть нас железным охватят кольцом,—
Кто вольного к рабству принудит?!
Люди пели под наведенными на них дулами автоматов:
Не будет народ под нацистским ярмом,
И Прага немецкой не будет!
Пробежав несколько шагов, Луи и Ярош увидели нагоняю-
щий их автомобиль Гарро. Они сели в машину и понеслись, но
на повороте их остановил вылетевший навстречу мотоциклист.
Он поднял руку и заорал, свирепо тараща глаза и хватаясь
за автомат:
7>7
— Эй„ вы, в автомобиле! Отныне движение только по пра-
вой стороне!.. Запомните это хорошенько.— И, выразительно
похлопав по автомату,-понесся дальше. Следом за ним показа-
лись еще несколько мотоциклистов и, наконец, большой лег-
ковой автомобиль с развевающимся флажком на крыле. За
его опущенным стеклом были видны фигуры двух откинув-
шихся на подушки немецких генералов.
— Одного из них я знаю,— сказал Гарро.— Это Гаусс.
Генеральский шофер то и дело пускал вход пронзительную
фанфару, словно для того, чтобы обратить на своих седоков
внимание прохожих. Но чехи, завидя автомобиль, поворачива-
лись к нему спиной, и за ним, как угрожающий шум начинаю-
щейся бури, неслось:
Не будет народ под нацистским ярмом,
И Прага немецкой не будет!
К вечеру в президентском дворце, окруженном сплошною
цепью черных эсесовских мундиров, водворился гитлеровский
«протектор Богемии и Моравии» барон Константин фон Нейрат.
Тяжкий железный гул немецких танков и бензиновый смрад,
как отвратительный фашистский туман, висели над прекрас-
ною Златою Прагой, той самой красавицей Прагой, которая
скоро заставит гитлеровского протектора признать его бессилие
и бежать в Берлин; над мужественной древней Прагой, кото-
рая, задолго до того, как будет сброшено иго нацистских за-
воевателей, казнит сначала одного, палача чешского народа —
Гейдриха, а потом второго — Франка.
Черными чудищами торчали немецкие танки на враждебно
притихших улицах древней чешской столицы.
Наутро пражцы уже не видели на замке своего националь-
ного флага. Вместо него полоскалось по ветру безобразное по-
лотнище гитлеровцев. Свастика корявым черным крючком, как
эмблема четырехконечной виселицы, болталась над головами
чехов до того дня, когда, свершив великий приговор истории,
жизнь взяла свое — на башню взошли солдаты-освободители.
И снова затрепетали тогда под солнцем Праги ее националь-
ные цвета. Их принесли на своей груди верные сыны Чехии,
иробившиеся на родину сквозь пламя великой войны, плечо
к плечу с солдатами победоносной Советской Армии.
(Конец первой книги)