Грамматические категории глагола в русском и казахском языках - Сайкиев К.М.

Автор: Сайкиев К.М.

Теги: лингвистика русский язык грамматика казахский язык

Год: 1973

Текст

Х.М.САИКИЕВ

РУССКОМ И КАЗАХСКОМ

ЯЗЫКАХ

(. м. САЙНИЕВ

ГРАММАТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ ГЛАГОЛА
В РУССКОМ И КАЗАХСКОМ ЯЗЫКАХ

(К проблеме типологических исследований)

ИЗДАТЕЛЬСТВО „МЕКТЕП“
АЛМА-АТА—1973
Книга утверждена

Коллегией Министерства просвещения Казахской ССР

Предлагаемый труд представляет собой сопоставительно-
типологическое исследование и последовательное изложение
грамматических категорий глагола в русском и казахском
языках.

Книга рассчитана па научных работников-филологов, аспи-
рантов и учителей старших классов средних школ Казахстана;
она может быть использована при изучении студентами тео-
ретического курса сопоставительной грамматики русского и ка-
захского языков на филологических факультетах университе-
тов и педагогических институтов.

ОГЛАВЛЕНИЕ 1
Введение 3 Непрошедшее время Глава первая Прошедшее время Категория лица Глада четвертая Личные глаголы 18 Категория вида Глава вторая Вид как основная грамма- Категория наклонения 57 тическая категория в Изъявительное наклонение 62 русском языке . Повелительное наклоне- О категории вида в казах- 111 162 190 *
ние 92 ском языке .... Сослагательное наклоне- Видовые значения и спо- ние .102 собы действия казах- _ ' ’ ' ского глагола Глава третья Заключение ... Категория времени . . 111 214 227 । 241

М404(07)—73

(С) «Мектеп>, 1973 г.

Халаби Мухитович Сайкиев

ГРАММАТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ ГЛАГОЛА В

РУССКОМ И КАЗАХСКОМ ЯЗЫКАХ
(на русском языке)

Редакторы М. Г. Макшакова, Г. А. Утегенова.

Худ. редактор А. Н. Вяльцев.

Техн, редактор Н. М. Мельник. |

Корректор Г. И. Дашанова. •

Сдано в набор 27/УП-73 г. Подписано к печати 30/Х1-73Г. (

Бумага тнп. № 3. 84 у Юв'/зг. Объем 7,875 печ. л. Усл. печ.

л. 13,2. Уч.-изд. л. 15,1. Тираж 7500 экз. Цена 51 коп.

Заказ № 731. Типография № 2 Главполиграфпрома Гос-
комитета Совета Министров КазССР по делам изда-
тельств, полиграфии и книжной торговли, г. Алма-Ата,
ул. Карла Маркса, 63
ВВЕДЕНИЕ

Период развернутого строительства коммунистиче-
ского общества в Советском Союзе характеризуется
дальнейшим сближением социалистических наций и до-
стижением их полного морально-политического единства.
В условиях все более интенсивного обмена материаль-
ными и духовными ценностями между народами всех
национальностей нашей Родины роль русского языка,
как языка межнационального общения, неизмеримо
возрастает.

В наше время сбылись мудрые слова В. И. Ленина:
«Мы думаем, что великий и могучий русский язык не
нуждается в том, чтобы кто бы то ни было должен был
изучать его из-под палки.»1

О роли и значении русского языка в жизни нашего
государства в Программе Коммунистической партии Со-
ветского Союза сказано: «Происходящий в жизни про-
цесс добровольного изучения, наряду с родным языком,
русского языка имеет положительное значение, так как
это содействует взаимному обмену опытом и приобще-
нию каждой нации и народности к культурным достиже-
ниям всех других народов СССР и к мировой культуре.
Русский язык фактически стал общим языком межна-
ционального общения и сотрудничества всех народов
СССР»1 2.

Русский язык стал источником обогащения нацио-
нальных языков. В большинстве языков советских наро-
дов примерно 70—80% новых научно-технических, обще-
ственно-политических, учебно-педагогических и других
терминов составляют заимствования из русского языка.
За годы строительства социализма под благотворным
влиянием русской культуры фактически образовалась
и стабилизировалась общественно-политическая и науч-

1 В. И. Ленин. Нужен ли обязательный государственный
язык? Поли. собр. соч., т. 24, стр. 295.

2 Программа Коммунистической партии Советского Союза.—
В кн.: Материалы XXII съезда КПСС. М., Госполитиздат, 1961,
стр. 407.
ио-техническая терминология казахского языка. Такой
же процесс в той или иной степени происходит и у дру-
гих наций и народностей СССР1. Более того, «сегодня
русский язык триумфально шествует по планете. Его изу-
чают во всех странах, на всех континентах. Русский язык
открывает двери и сердца для русской, советской куль-
туры и литературы»1 2.

Успешное изучение русского языка нерусскими тес-
нейшим образом связано с сопоставительным исследова-
нием разносистемных языков, например, русского (флек-
тивного) и казахского (агглютинативного).

Сопоставление как метод исследования разносистем-
ных языков и как метод обучения русскому языку
нерусских нашло положительное освещение в трудах
известных советских лингвистов и методистов В. А. Бого-
родицкого, Е. Д. Поливанова, Н. К. Дмитриева,
Н. А. Баскакова, В. М. Чистякова, С. Г. Бархударо-
ва и др.

Сопоставительное изучение русского языка с другими
языками утвердилось и за рубежом, в частности в стра-
нах социалистического лагеря3.

Сопоставление двух языков имеет немаловажное зна-
чение не только для их практического изучения (оно
заставляет вникать в самые тонкие оттенки родного язы-
ка), но и для развития теории этих языков, способствует
более глубокому анализу лингвистических явлений со-
поставляемых языков4.

Дискуссия, проведенная на страницах журнала «Рус-

1 См.: Ю. Дешериев. Русский язык — язык межнациональ-
ного общения и сотрудничества народов СССР.— Ж. «Русский язык
в национальной школе» (в дальнейшем — РЯНШ), 1962, № 1.

2 Газета «Известия» от 26 января 1972 года.

3 См.: А. Исаченко, Л. Дюрович. О сопоставительном
изучении славянских языков.— РЯНШ, 1958, № 3; М. Петер,
Г. Фирсанова. Лингвистические основы обучения русскому
произношению.— РЯНШ, 1960, № 3; А. Исаченко. Сопостави-
тельное изучение языков как особая лингвистическая дисциплина.—
В сб.: «Вопросы преподавания русского языка в странах народной
демократии». М., 1961; Э. Оливериус. Обучение звуковой си-
стеме русского языка в чешской школе.— РЯНШ, 1961, № 6;
М. Олехнович. Теоретические основы разноместности и не-
подвижности русского ударения.— РЯНШ, 1965, № 6 и др.

4 См.: Л. В. Ш е р б а. Преподавание иностранных языков
в средней школе.— В сб.: Общие вопросы методики. М., 1947; В. В и-
н о гр ад о в, С. Бархударов, В. Сухотин. Полезное по-
собие.— Газета «Известия» от 1 марта 1963 г.; В. Решетов Не-
которые актуальные вопросы изучения русского языка в националь-
ной школе.— РЯНШ, 1961, № 1.

I
।

I
в
ский язык в национальной школе»1 по вопросу сопоста-
вительного изучения, выявила, что все ее участники
положительно высказываются за сопоставление как ме-
тод исследования и как метод обучения.

Акад. В. В. Виноградов в своем докладе «Основные
итоги и задачи разработки вопросов письменности и раз-
вития литературных языков народов СССР» на конфе-
ренции, посвященной закономерностям развития литера-
турных языков народов СССР в советскую эпоху (Алма-
Ата, 20—24 ноября 1962 года), в числе важнейших
проблем назвал «создание сопоставительной граммати-
ки, фонетики, лексикологии русского и национальных
языков» и отметил: «Сопоставительное изучение разно-
системных языков в наше время широко практикуется
как в теоретических, так и практических целях. Однако
существующие сопоставительные работы далеко еще не
отвечают предъявляемым к ним требованиям. Объясня-
ется это тем, что еще не разработаны приемлемые для
лингвистических и педагогических целей принципы и ме-
тодика сопоставительного изучения структур родствен-
ных и неродственных языков. В планах научных учреж-
дений необходимо предусмотреть исследования, посвя-
щенные всем этим вопросам»1 2.

В своем выступлении на этой же конференции
проф. А. Азизов подчеркнул важность проблемы сопо-
ставительного исследования: «Нам необходимо также
обратить серьезное внимание на один из важнейших
вопросов советского языкознания — сопоставительное
изучение разносистемных языков, в первую очередь рус-
ского с каким-либо из национальных языков»3.

1 См.: Б. А. Серебренников. Всякое ли сопоставление
полезно?— РЯНШ, 1957, № 2; Ф. С о в е т к и н. К вопросу о сопостав-
лениях на уроках русского языка в национальной школе.— РЯНШ,
1957, № 4; В. Чистяков. О сопоставлениях с методической точки
зрения.— РЯНШ, 1957, Кв 4; А. Ч и к о б а в а. Сопоставительное
изучение языков как метод исследования и как метод обучения.—
РЯНШ, 1957, № 6; А. Реформатский. О сопоставительном ме-
тоде.— РЯНШ, 1962, № 5; Н Б а с к а к о в. К теоретическим основам
разработки сравнительно-сопоставительного метода.— РЯНШ, 1962,
№ 6; Д. Чантуришвили. О бинарном сопоставлении разноси-
стемных контактирующих языков.— РЯНШ, 1964, № 4 и др.

2 В. В. Виноградов, Ю Д. Дешериев,' В. В. Ре-
шетов, Б. А Серебренников. Основные итоги и задачи
разработки вопросов письменности и развития литературных языков
народов СССР.— Вопросы развития литературных языков народов
СССР в советскую эпоху. Материалы Всесоюзной конференции. Ал-
ма-Ата, 20—24 ноября 1962 года. Алма-Ата, АН КазССР, 1964, стр. 22.

3 Там же, стр. 118.
Для «сравнения двух языковых систем теоретически
безразлично, принадлежат они или не принадлежат
к одной и той же исторической семье языков»,— писал
Ш. Балли1. И в современном теоретическом языкозна-
нии, на наш взгляд, не случайно уделяется большое вни-
мание изучению грамматического строя разносистемных
языков. Особенно актуальны такие исследования в син-
хронном плане, так как они неизбежно обращаются
к проблемам, которые возникают, как говорится, «на
грани двух языков» независимо от их предшествующей
эволюции.

Проблема соотношений структурно-семантических
особенностей глагольных форм русского и казахского
языков пока что не ставилась, хотя и имеются учебные
пособия по сопоставительной грамматике этих языков,
в которых по вполне понятным причинам не были осве-
щены такие вопросы, как определение возможных границ
грамматических форм и их значений, установление мо-
мента общности или расхождений, выяснение специфики
и соотношения смысловых и структурных элементов
и т. д., что свойственно разносистемным языкам.

Сопоставительные грамматики русского и националь-
ных языков Советского Союза решали и решают лишь
узкопрактические задачи. В них главное внимание обра-
щается на моменты сходства и выявление различий в си-
стеме русского и сопоставляемых с ним национальных
языков, что дает возможность построить на таких данных
необходимые методические рекомендации, способствую-
щие повышению эффективности изучения русского языка
нерусскими.

Обычно такие сопоставления ограничиваются об-
ластью «внешних» грамматических явлений, которые за-
трагивают лишь способы передачи русских грамматиче-
ских форм в национальных языках1 2.

Следует констатировать все возрастающий интерес
к сравнительному изучению русского и национального
языков в наших научных республиканских центрах: одна
за другой выходят сравнительные грамматики русского

1 Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского
языка. Пер. с франц. М., 1955, стр. 39.

2 См.: Л. И. Ройзензон, А. Н. Тихонов. К изучению
билингвизма и полилингвизма.— Филологические науки (в дальней-
шем — ФН), 1972, № 6, стр. 75.
и национального языков в Татарии, Башкирии и Азер-
байджане’.

Сравнение и сопоставление двух языков, таким обра-
зом, осознано многими, и оно начинает давать свои поло-
жительные результаты при обучении языкам в школах
и вузах. Следует, однако, указать на относительную не-
разработанность методики составления сравнительных
грамматик русского и национального языков. Нам пред-
ставляется, что при 1Сравнении двух языков, русского
и национального, необходимо учитывать как специфиче-
ские особенности каждого из сопоставляемых языков,
так и то общее, сходное, что наблюдается между ними.
Такая методика, которая совмещает в себе учет специ-
фического и общего между сопоставляемыми языками,
далеко не всегда последовательно проводится авторами
сопоставительных грамматик1 2 * * * * *.

В свое время на страницах лингвистического журнала
отмечалось, что в исследованиях казахских языковедов
все еще слабо используются достижения в изучении дру-
гих, в особенности, неродственных языков. Ряд проблем
современного языкознания, например, проблемы дву-
язычия (лингвистический, социологический и пси-
хологический аспекты явления), проблема языков соци-
альных групп общества, остается пока не затронутым;
казахские языковеды не проявляют интереса и к новым
методам в языкознании8.

Сопоставление грамматического строя русского и ка-
захского языков должно опираться на сравнительное
изучение не отдельных разрозненных фактов, а целых
систем, имеющих сходные функции, ибо «структурная

1 См.: Р. С. Газизов. Опыт сопоставительного освещения
грамматических особенностей русского и татарского языков. Казань,
1952; Р. Н. Те ре гул о в а и К. 3. Ахмеров. Сравнитель-
ная грамматика русского и башкирского языков. Уфа, 1953;
Н. А. Р е з го к о в. Очерки сравнительной грамматики русского и
чувашского языков. Чебоксары, 1954; Сравнительная грамматика рус-
ского и азербайджанского языков. Под ред. М. А. Ширалиева
и С. А. Джафарова. Баку, 1954; А. А. Азизов. Сопоста-
вительная грамматика русского и узбекского языков. Ташкент, 1960;
Г. С. Амиров. Из сопоставительного синтаксиса русского и та-
тарского языков. Казань, 1961.

2 Это наше общее замечание, как покажет дальнейшее изложе-

ние, будет касаться книги «Сопоставительная грамматика русского и

казахского языков. Морфология». (Алма-Ата, «Наука», 1966).

* А. А. Юлдашев, К. М. Мусаев. Тюркское языкозна-

ние в Академиях наук Средней Азии и Казахстана.— Ж. «Вопросы

языкознания» (в дальнейшем — ВЯ), 1966, № 1, стр. 143.
типология по определению должна исходить из систем-
ного сравнения (т. е. из сравнения систем); в противном
случае возникает опасность сопоставления малоинфор-
мативных атомарных фактов»1.

Как известно, структурно-типологическое сопоставле-
ние ставит задачи —- определить отношения системы
одного языка к аналогичным системам другого языка
и выявить характерные черты, присущие одному языку,
и отсутствие их в другом, т. е. «выявление изоморфизма
и алломорфизма разных языков»1 2, которое дает в конеч-
ном счете — «построение общей теории языка, выявление
универсальных (действительных для любого языка) со-
отношений или черт или языковых универсалий»3.

В. 3. Панфилов отмечает, что выявление общих черт,
свойственных всем языкам мира, несомненно является
одной из основных (выявление специфических черт также
важно — X. С.), но не единственной целью типологиче-
ских исследований. Такие общие черты должны иметь
место во всех языках хотя бы уже потому, что все есте-
ственные языки выполняют одну и ту же функцию —
функцию средства осуществления абстрактного обобщен-
ного мышления и передачи абстрактной мысли4.

Акад. И. И. Мещанинов еще в 1953 году в статье «Ти-
пологические сопоставления и типология систем» писал:
«Такие выражаемые языком понятия, как субъект, пре-
дикат, атрибут, объект, и существующие между ними
отношения свойственны человеческой речи вообще.
Они выступают во всех без исключения языках и не
нуждаются поэтому ни в каких «статистических подсче-
тах»5 6. Здесь он говорит об отношениях предикативных,
объектных и атрибутивных, с чем нельзя не согласить-
ся. Однако некоторые положения И. И. Мещанинова
вызывают возражения. Так, по этому поводу В. М. Солн-
цев в своей рецензии пишет: «Я хотел бы выразить здесь
сомнение лишь по поводу утверждения автора о недо-
статочной убедительности положения И. И. “Мещанинова

1 Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М.,
1965, стр. 36.

2 Б. А. Успенский. Принципы структурной типологии. МГУ,
1962, стр. 7.

3 Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М.,
1965, стр. 11.

4 В. 3. Панфилов. Взаимоотношение языка и мышления.

М., 1971, стр. 69.

6 И. И. Мещанинов. Типологические сопоставления и типо-
логия систем. ФН, 1958, № 3, стр. 7.
о том, что «подлежащее, сказуемое, дополнение и опре-
деление являются общеязыковыми категориями». Автор
ставит под вопрос наличие этих категорий в языках,
«в которых отсутствует или слабо выражена морфологи-
зация членов предложения»* Если считать, например,
такие изолирующие языки, как китайский и вьетнамский,
языками с отсутствием или слабой морфологизацией
членов предложения, то эти языки достаточно четко об-
наруживают в членении своих предложений все пере-
численные категории. Если понимать под «членом пред-
ложения» функцию знаменательного слова в предложе-
нии, то я не вижу оснований сомневаться в возможности
обнаружения этих категорий в любом языке»1.

Заслуга И. И. Мещанинова в том, что он в своем уче-
нии о понятийной категории1 2 во многом предвосхитил
исследования по установлению языковых универсалий,
к тому же стремился выявить то общее, что характери-
зует все естественные языки. Он писал об «общем для
всех языков субстрате»3, что соответствует, по современ-
ной терминологии, установлению изоморфизма естест-
венных языков. Член-корр. АН СССР Б. А. Серебренни-
ков отмечает эту заслугу И. И. Мещанинова: «Нельзя не
признать,— пишет он,— что поиски реликтов стадий
в разных языках, особенно в области синтаксиса, фак-
тически представляли собой поиски универсалий (работы
И. И. Мещанинова)»4.

Как известно, служить средством, орудием осущест-
вления абстрактного обобщенного мышления5 как в про-
цессе общения, так и в процессе внутренней речи — та-
кова общность всех естественных языков. И эта общность
совмещается с тем, что в строе языков могут быть сущест-

1 В. М. Солнцев. «В. 3. Панфилов. Взаимоотношение языка
и мышления. М., изд. «Наука», 1971, 232 стр.» — ВЯ, 1972, № 2,
стр. 127.

2 См.: И. И. Мещанинов. Члены предложения и части ре-
чи (М.—Л., 1945). В этом труде автор ставит цель — проследить
«единый процесс языкового развития» (стр. 4), наметить принципы
построения типологической грамматики языков разных систем
(стр. 319), принципы грамматического исследования различных язы-
ков мира, принципы построения сравнительно-типологической грам-
матики (стр. 105 и сл.).

3 И. И. Мещанинов. Структура предложения. М., 1963,
стр. 7.

4Б. А. Серебренников. О лингвистических универса-
лиях.— ВЯ, 1972, № 2, стр. 8.

8 Об этом см.: В. 3. Панфилов. Взаимоотношение языка и
мышления. М., 1971, стр. 46—48.
венные различия, которые затрагивают не только план
языкового выражения, но и план языкового содержания.
Такие различия не могут быть объяснены исключитель-
но фактом разного происхождения языков, так как
сходство или различия в строе тех или иных конкретных
языков не могут совпадать соответственно с генетиче-
ской общностью или с отсутствием этой общности. Так,
например, отмечаются некоторые расхождения в строе
близкородственных языков, в частности тюркских1, или
наблюдаются факты значительной близости строя язы-
ков, не имеющих общего происхождения. В качестве
иллюстрации последнего случая можно, например, ука-
зать на язык кечуа, в котором получили развитие черты
агглютинативного строя. Язык кечуа — язык коренного
населения Перу, Боливии и Эквадора — занимает не-
сколько особое положение: в науке не раз высказывалось
предположение о его связи с тюркскими языками.

Так, Л. И. Жирков признает: «После знакомства с
работой Феррарио мы остаемся при убеждении, что ти-
пологическое сходство в морфологии между кечуа и
тюркскими языками несомненно существует; что же ка-
сается родства этих языков между собой, то это по-преж-
нему остается под вопросом»1 2. Далее автор, подчеркивая
несомненный факт типологического сходства данных
языков, отмечает: «Мы не можем указать, когда и где
эти языки, ныне разделенные громадными пространства-
ми океана, культурно соприкасались и могли влиять друг
на друга, или каким образом они могли восходить к об-
щему праязыку»3.

Известный исследователь кавказских языков
Н. Ф. Яковлев в работе «Древние языковые связи Евро-
пы, Азии и Америки» писал: «Исследуя на территории
Советского Союза две наиболее архаические группы язы-
ков — яфетическую на Кавказе и палеоазиатскую на
крайнем северо-востоке Азии, мы поражаемся наличию
в тех и других языках многих грамматических схожде-

1 См.: С. И. Джамантаева. Типология родственных и
неродственных систем (на материале аналитических конструкций с
процессуальным значением в тюркских языках в сопоставлении с анг-
лийским). Кандидатская диссертация, подготовленная под руковод-
ством проф. X. X. Махмудова и защищенная в 1973 г. в Алма-Ате.

2 См.: Л. И. Жирков. Всегда ли случайно типологическое
сходство (К вопросу о строе языка кечуа).— ВЯ, 1959, № 1,
стр. 51—54.

3 Там же, стр. 53.
ний, которые не могут быть объяснены лишь случайным
совпадением»1.

В своем докладе «Проблема субстрата» Б. А. Сереб-
ренников1 2 отметил, что в развитии структуры различных
языков возможны так называемые конвергенции, или
одинаковые явления, возникшие совершенно самостоя-
тельно. В финском и якутском языках, отстоящих на
многие тысячи километров один от другого и никогда не
соприкасавшихся, возник так называемый частный па-
деж, или партитив; вспомогательный глагол быть одина-
ково участвует в образовании аналитических прошедших
времен как в татарском, так и в литовском языках; подо-
бие изафетной конструкции иранского типа существует
в албанском языке, хотя иранский и албанский языки
развивались самостоятельно; так называемая эргативная
конструкция встречается в палеоазиатских языках и язы-
ках Кавказа.

Теоретически вполне допустимо, отмечает В. 3. Пан-
филов, предположить, что языки, которые имеют общий
источник происхождения, в ходе своего развития могут
отойти друг от друга так далеко, что в них ничего не
остается об общем происхождении. Отсюда следует, что
общность или различие в происхождении тех или иных
языков не является тем фактором, на основании кото-
рого можно было бы определить структурные сходства
или различия в строе естественных языков и закономер-
ности развития их структур. «Это дает также основание
говорить об ограниченности объяснительной силы срав-
нительно-исторического метода при исследовании законо-
мерностей развития структур естественных языков, фак-
та их сходства и различия. Тем самым обосновывается
самостоятельное значение и необходимость типологиче-
ских исследований в целях решения указанных проблем»3 * * * * 8.

Б. А. Серебренников в статье «О лингвистических
универсалиях», отметив повышенный интерес к проблеме
установления языковых универсалий, наметившийся в

1 Н. Ф. Яковлев. Древние языковые связи Европы, Азии и
Америки.— Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1946, вып. 2, стр. 141.

2 Б. А. Серебренников. Доклад на расширенном- засе-

дании Ученого Совета Института языкознания АН СССР, посвящен-

ном дискуссии по теории субстрата, состоявшемся в Ленинграде 17—

19 февраля 1955 года.— ВЯ, 1955, № 5, стр. 170; см. также:

Б. А. Серебренников. О взаимодействии языков (Проблема

субстрата).— ВЯ, 1955, № 1, стр. 9.

8 В. 3. Панфилов. Взаимоотношение языка и мышления.
М., 1971, стр. 67.
мировом языкознании, и подвергнув обстоятельному
анализу недочеты современных методов выявления линг-
вистических универсалий, пишет: «Анализ причин, лежа-
щих в основе лингвистических универсалий, приводит
к выводу, что эти причины можно выявить, применяя са-
мые обычные, традиционные методы исследования. Ко-
личество кардинальных проблем, решение которых не-
обходимо для успешных поисков универсалий, также
невелико. Необходимым признаком каждой универсалии
является показательная частотность изоморфных явле-
ний. Не менее важно установление импликативной связи
между явлениями, и, наконец, еще одна проблема состоит
в обнаружении причин существования выявленной уни-
версалии. По нашему глубокому убеждению, созданию
особой методики выявления универсалий должна пред-
шествовать огромная черновая работа в этой области,
которую, основываясь на указанных трех принципах, сле-
дует произвести во всех сколько-нибудь известных язы-
ках мира. Только в процессе этой черновой работы может
появиться необходимость в особых, специфических мето-
дах, которые со временем могли бы быть облечены
в стройную теорию. В настоящее время не сделано и со-
той доли того, что вообще предстоит сделать в этой
области»1.

В настоящее время структурная типология основы-
вается на грамматических универсалиях и, как отмечают
Ю. С. Степанов и Б. А. Успенский, имеет две основные
задачи: выявление структурных черт, общих всем язы-
кам, универсалий, или изоморфизма языков, и выявление
структурных отличий какого-нибудь отдельного языка
или целой группы языков от других, т. е. изучение алло-
морфизма1 2.

Наша задача, поставленная в работе, смыкается со
второй частью приведенного тезиса, т. е. мы ставим
целью своих исследований выявление структурно-семан-
тических отличий или схождений в системе грамматиче-
ских категорий глагола русского и казахского языков.
Таким образом, мы не стремимся установить регулярные
языковые универсалии в широком смысле этого термина.

Поскольку язык представляет единое целое, для кото-

1 Б. А. Серебренников. О лингвистических универса-
лиях.— ВЯ, 1972, № 2, стр. 10—11.

2 См.: Ю. С. Степанов. Основы языкознания. М., 1966,
стр. 138—139; Б. А. Успенский. Принципы структурной типо-
логии. МГУ, 1962, стр. 7.
рого являются общими законы развития, то отдельные
языки должны рассматриваться в виде звеньев этой об-
щей системы, т. е. как конкретные реализаторы данных
общих законов. Поэтому мы в работе уделяем главное
внимание вопросу нахождения единиц измерения типо-
логического сходства, которые определяют однознач-
ность фактов неродственных языков.

И, естественно, в поисках решения данного вопроса
мы должны были неизбежно столкнуться с тем аспектом
исследования грамматических категорий глагола нерод-
ственных языков, который находится в «плоскости» ти-
пологических явлений. Отсюда паша ремарка к основно-
му заголовку работы: «К проблеме типологических
исследований». Мы учитываем при этом, что типологи-
ческое исследование отношений между разными язы-
ковыми системами оказывается очень важным для
теоретического обоснования и уточнения методов срав-
нительно-исторического языкознания и для проверки
полученных благодаря таким методам результатов.

Б. А. Серебренников подчеркивает, что результаты
наблюдений над общими явлениями развития граммати-
ческих форм в различных языках мира, полученные на
основе применения сравнительно-исторического метода,
неизбежно заставляют прийти к одному выводу: типоло-
гические исследования должны быть необходимым про-
должением сравнительно-исторических исследований, их
естественным синтезом1.

Далее автор отмечает, что этот тезис не является ка-
ким-то откровением в лингвистической науке, ибо его
сущность предельно четко изложил А. Мейе, писавший:
«Все лингвисты, которым приходилось заниматься рас-
смотрением фонетических изменений и устанавливать
регулярные соответствия между разными языками, заме-
чали, что изменения эти следуют каким-то общим ти-
пам...»2. А. Мейе, рассмотрев определенные фонетические
явления, приходит к выводу, что такие «изменения встре-
чаются чуть ли не во всем мире, в языках самых различ-
ных семей», и замечает, что в морфологии правила не так
строги, как в фонетике, но морфология развивается по
общим формулам3.

Б. А. Серебренников. К критике некоторых методов
типологических исследований.— ВЯ, 1958, № 5, стр. 38.

2 А. Мейе. Сравнительный метод в историческом языкознании.
М., 1954, стр. 74—75.

3 Там же, стр. 79.
Итак, основную задачу типологических исследований
можно было бы определить так: выявление в различных
языках общих, типов изменений в области морфологии,
синтаксиса, а также развития значений (конечно же —
и в области фонетики)

Поиски «типовых линий развития»1 2 можно и нужно
производить и в области морфологии, например, ингрес-
сивные глаголы очень часто используются для образова-
ния аналитических форм будущего времени, 3-е лицо
единственного числа часто бывает лишено личных окон-
чаний3. В образовании будущего времени могут участ-
вовать не только ингрессивные глаголы, например, в ла-
тинском типа 1аш1аЬо «я буду ходить» будущее создано
при участии глагола быть. При образовании же другой
формы, например, ргеьеп! сопНппоиз не обязательно
присутствие глагола быть. В казахском языке также
используется «вспомогательный» глагол жату (букваль-
но— «лежать»), например: оцып жатырмын «читаю я
в данный момент»; жазып жатырмын «пишу я в данный
момент».

Типовые линии могут прослеживаться и в области
развития значения слов. Так, изучая факты различных
языков, можно заметить, что слова различных языков
могут иногда восходить к этимону с одинаковым значе-
нием. В казахском языке, например, глагол уйлену со
значением «жениться» связан со словом уй «дом». Ср. то
же самое в татарском языке — увляну, увлянимзк, ту-
рецком — еа1ептек, восходящее тоже к слову «дом»
(во); в казахском глагол жолдау, жолдамац «посылать,
отправлять» связан со значением жсл «путь», «дорога»,
то же самое и в татарском языке, в турецком — уоИатак
и в сербскохорватском упутити связаны со словом «путь»
(в турецком уо1, сербскохорватском пут). Однако таких

1 См.: Б. А. Серебренников. К критике некоторых ме-
тодов типологических исследований.— ВЯ, 1958, № 5, стр. 29.

2 Под «типовыми линиями развития» Б. А. Серебренников по-
нимает то, что общие типы изменений обладают разными свойства-
ми.— Там же, стр. 29.

3 См.: Н. Оралбаева. Аналитические формы глагола в со-
временном казахском языке. Автореферат докт. диссертации. Алма-
Ата, 1971; М. А. Г л а з м а н. Зависимость глагольной сочетаемо-
сти от лексического значения глагола. Автореферат канд. диссертации.
Алма-Ата, 1964; В. А. Герман. Опыт сопоставительного изуче-
ния структурно-семантических особенностей форм прошедшего в язы-
ках различных типов (на материале немецкого и казахского языков).
Алма-Ата, 1969.
2

примеров не очень много. Но тесные связи между совре-
менными народами, особенно в наших условиях после
Октября, ведут к заимствованию различных способов,
в том числе грамматических, способствуют образованию
различных калек1, например, в русском — телеграфиро-
вать, в казахском — телеграмм соту; заседать — мэж1л1с
Цуру, (при заседании — в русском, отырыс — в казах-
ском), наградить — наградтау (наград беру), управ-
лять — пкелей басшылыц ету, достичь успеха — табысца
жету, принять к руководству — басшылыкда алу и т. д.

Изучая проблемы семантической синтагматики,
В. Г. Гак ставит вопрос о типологии семантического
согласования и пишет, что семантическая структура вы-
сказывания остается одинаковой во всех языках и типо-
логические различия могут касаться лишь внешней фор-
мы обозначения: Она стояла неподвижно на берегу
(Паустовский)—ЕПе ё1аП йеЬои1, 1ттоЫ1е, ап Ьогс! бе
1’еаи.

Различительная черта ситуации «вертикальное поло-
жение» является обязательной для полноты передачи
информации (субъект мог бы занимать иную позицию).
Соответствующая сема выражена глаголом в русском
тексте и наречием — во французском. Разные возможно-
сти описания одной и той же ситуации лежат в основе
семантической типологии.»1 2

В. Г. Гак останавливается на интересном, с нашей
точки зрения, примере, свидетельствующем о возможно-
сти выражения одного и того же содержания в разных
языках разными языковыми средствами. Например,
громкий звук, издаваемый гнущейся мачтой, физически
отличается от звука, издаваемого человеком или живот-
ным. В русском языке это различие выражено в проти-
вопоставлении глаголов скрипеть и кричать. Последний
содержит сему «отношение к одушевленному существу»
и употребляется (в прямом значении) исключительно
с соответствующими подлежащими: птицы кричат, че-
ловек кричит и т. п. Во французском языке указанное
различие осталось невыраженным, в связи с чем глагол
сг1ег сему одушевленности не содержит и может соче-
таться как с одушевленным, так и с неодушевленным

1 См.: Вопросы развития литературных языков народов СССР.
Алма-Ата, 1964; Э. Ахунзянов. Русские заимствования в та-
тарском языке. Казань, Казанск. ун-т, 1968.

2 В. Г. Г а к. К проблеме семантической синтагматики. Пробле-
мы структурной лингвистики, 1971. М., «Наука», 1972, стр. 379.
субъектом: 1е та1 сг1е «шачта скрипит», 1ез §оги18 (1е 1а
рог(е спеп( «скрипят дверные петли» и т. д.1 Ср.: Сг1ег
а 1ие-1ё1е; сг1ег аи [ей; 1сг1ег аи ао1еиг «крыть благим
матом»; «взывать, звать на помощь при пожаре, при
краже».

В настоящей работе уделается попытка охарактеризо-
вать систему некоторых1 2 грамматических категорий гла-
гола русского языка и ггутем сопоставления с соответст-
вующей системой грамматических категорий глагола
казахского языка выявить структурно-типологические
параллели и различия между этими разносистемными
языками.

Сопоставительное изучение проводилось нами в основ-
ном при помощи чисто описательного и структурно-типо-
логического метода, что позволило более отчетливо вы-
явить структурно-семантгические особенности избранных
для сравнения грамм аттических систем языков, относя-
щихся к различным структурно-морфологическим типам.
Полагаем, что разрешение поставленных нами задач
будет способствовать разработке научно-методических
рекомендаций для осуществления практических работ,

1 В. Г. Гак. К проблеме семантической синтагматики. Пробле-
мы структурной лингвистики, 1971. М., «Наука», 1972, стр. 377.

2 В предлагаемой работе мы не касаемся неспрягаемых форм
глагола в связи с тем, что эти вопросы освещаются в диссертацион-
ных работах аспирантов, выпюлненных или выполняемых под нашим
научным руководством. Так, ’в 1968 году К. К. Биляевой была защи-
щена кандидатская диссертация «Деепричастные конструкции в рус-
ском и казахском языках»; в. настоящее время готовится диссерта-
ционная работа аспиранткой С. К- Изимбергеновой «Причастие в
русском и казахском языках»; проводится также научное исследо-
вание ст. преп. Уральского ПИ С. М. Махмудовой «Синтаксические
наблюдения над употреблением инфинитива в русском и казахском
языках».

Представляется необходимым также оговориться относительно
того, что в данном исследовании вопрос о категории залога не был
освещен по двум причинам: во-первых, эта категория, как нам ка-
жется, носит синтаксический характер, и поэтому она стоит несколь-
ко особняком в отношении к .другим грамматическим категориям гла-
гола как в русском, так и в казахском языке; во-вторых, этот вопрос
в казахском языкознании бьил освещен в монографии доктора фило-
логических наук А. К. Калыбаевой и в сопоставительном плане ис-
следуется преподавателем Кустанайского пединститута Б. О. Иса-
баевым. См.: К. Калы баев а. Казак, тйпшдеп ет!с категориясы.
Алматы, ,1951; Б. О. И с а б :а е в. «Структурно-семантические особен-
ности форм залога в русском и казахском языках»— кандидатская
диссертация, выполняемая под нашим научным руководством. Алма-
Ата, Казахский гос. ун-т.
в частности для перевода с одного языка на другой и
подготовки полноценных учебных пособий по препода-
ванию русского языка в вузе, а также в казахских шко-
лах республики.

Система грамматических категорий русского глаго-
ла — не новая тема в нашей лингвистической литературе.
Она не раз затрагивалась в различных грамматических
руководствах по русскому языку, в специальных иссле-
дованиях, отдельных статьях и диссертационных рабо-
тах. Однако в плане сопоставительного изучения с нацио-
нальным языком, в частности с категориями казахского
глагола, этот вопрос ставится впервые ( за исключением
разделов сопоставительных грамматик русского и казах-
ского языков).

К тому же, как известно, повторяемость темы не всег-
да свидетельствует о ее исчерпанности. Так, например,
некоторые утверждения, когда-то высказанные даже
авторитетными тюркологами и их последователями, при-
обрели характер утвердившихся догм (например, о кате-
гории вида в тюркских языках, в том числе казахском),
вошли в учебные и научные руководства и почти механи-
чески повторяются без критической переоценки. Вполне
понятно поэтому, что новое, высказанное здесь, может
встретить критическое отношение некоторых тюркологов.
Мы полагаем, однако, что стремление осветить тот или
иной вопрос с новой точки зрения может оказаться по-
лезным даже в том отношении, что оно может дать сти-
мул к дальнейшим поискам и находкам.

Данная работа представляет собой результат много-
летних наблюдений и является конечным итогом попыток
автора найти некоторые закономерности употребления
грамматических категорий глагола как в русском, так и
в казахском языке.
ГЛАВА ПЕРВАЯ

КАТЕГОРИЯ ЛИЦА

ЛИЧНЫЕ ГЛАГОЛЫ1

Глагол, как известно,— стержень предложения; он
выражает действие, динамику, процесс, связывает члены
предложения в одно направленное целое1 2. Выступая в
предложении сказуемым, он, кроме постоянных катего-
рий вида и залога, обладает категориями лица, наклоне-
ния и времени (в изъявительном наклонении). Эти кате-
гории создают основное качество спрягаемых форм
глагола — сказуемость. Сказуемость является главной
грамматической характеристикой любого сказуемого, а
в спрягаемых формах глагола она выражается в наличии
парадигм времени, наклонения и лица.

Действие как выражение определенной части объек-
тивной действительности может существовать во време-
ни, т. е. действие и процесс не могут мыслиться нами
иначе, как нечто протекающее во времени (отсюда — ка-
тегория времени); действие или процесс существуют
в отношении к реальности его проявления (категория на-
клонения) и к субъекту-деятелю (категория лица)3.

1 Раздел «Безличные глаголы» сюда не включили, так как он уже
был опубликован. См.: X. М. С а й к и е в. «Грамматическая кате-
гория лица и безличные глаголы».— В сб.: Преподавание русского
языка в казахских группах вузов, вып. 4—5, Алма-Ата, 1972,
стр. 88—'105.

2 См.: А. М. П е ш к о в с к и й. Глагольность как выразитель-
ное средство.— В кн.: А. М. Пешковский. Избранные труды.
М., 1959, стр. 101. Ср.: «Глагол наиболее конструктивен по сравнению
со всеми другими категориями частей речи. Глагольные конструкции
имеют решающее влияние на именные словосочетания». (В. В. В и-
ноградов. Русский язык. Грамматическое учение о слове. М.—Л.,
1947, стр. 422).

3 Термин «субъект» мы употребляем как обозначение исполни-
теля действия, имея в виду, что «...субъект — синтаксическая катего-
рия, словесное выражение которой более свободно, чем данное грам-
матическое подлежащее».— Е. С. Ист ри н а. Субъект и подле-
жащее как синтаксические термины.— Уч. зап. Казахского гос. ун-та
им. С. М. Кирова, т. XI, Русский язык, казахский язык и история,
Алма-Ата, 1946, стр. 35. Ср.: «Синтаксический или грамматический
субъект является элементом мысли вообще, представленным в грам-
матической системе в виде субъекта действия».— Т. А. Б е р т а г а-
е в. Субъект и подлежащее.— ВЯ, 1958, № 5, стр. 66.
Все сказанное в полной мере относится и к казахско-
му языку, ибо грамматические категории времени, на-
клонения, лица и т. д. присущи и тюркским языкам.
Грамматические категории сказуемости — универсаль-
ные признаки (универсалии), во всяком случае, по отно-
шению к славянским и тюркским языкам. Однако вопрос
о сущности сказуемости в научной литературе, посвящен-
ной казахскому языку, освещен недостаточно четко, хотя
этот вопрос в ряде работ затрагивается1. Термин «сказуе-
мость» используется в некоторых работах языковедов1 2
косвенно, в плане обозначения морфологических катего-
рий, например, «аффикс сказуемости», или «предикатив-
ный аффикс».

Грамматическая категория лица находится в тесной
взаимосвязи с категориями времени и наклонения, т. е.
формы времени и наклонения глагола одновременно
являются и формами лица, например: читаешь (2-е лицо
изъявительного наклонения настоящего времени), читай
(2-е лицо повелительного наклонения), читал бы ты
(2-е лицо сослагательного наклонения). В этом отноше-
нии формы казахского глагола почти совпадают с фор-
мами русского глагола, например: оцисыц (2-е лицо
изъявительного наклонения (ашыц рай) настоящего-вре-
мени (осы шак.)3, оцы (2-е лицо повелительного накло-

1 См.: М. Б. Балакаев. Современный казахский язык. Син-
таксис. Алма-Ата, 1959; С. Ж и е и б а е в. Синтаксис мэселелерн
Алматы, 1939; Н. Т. Сауранбаев жэне Р. Бегалиев. Казак
тйпнщ грамматикасы. Алматы, 1945; О. Телегенов. Епспктен
болган курдел! баяндауыш турлерн «Халык мугалгм!», 1955, № 9;
Р. Эбуханов. Казак тип. Алматы, 1960; К. А. Аханов. Т1л
бйпм!ие к1р1спе. Алматы, 1965; М. Балакаев, Т. Кордабаев.
Каз1рп казак тип. Синтаксис. Алматы, 1971; Каз1рп казак тип.
АН КазССР, Алматы, 1954. Ср.: «Не всякое содержание предикативно-
сти выражается только сказуемым, и, наоборот, сказуемое есть лишь
одна из разновидностей передачи предикативности...» — И. И. М е-
щ а н и н о в, Предикативность, сказуемость и глагольность. Вестник
ЛГУ, 1946, № 4—5, стр. 121; «...синтаксическое сказуемое во многих
случаях входит в состав предицируемой части только при наличии
определенных синтаксических условий, а нередко оказывается и за
пределами этого состава».— И. П. Распопов. К вопросу о пре-
дикативности.^— ВЯ, 1958, № 5, стр. 75.

2 См.: И. Мам ано в. Каз1рп казак т!л1. Е-пстш. Алма-
ты, 1966.

8 В «Сопоставительной грамматике русского и казахского язы-
ков» (1966) отмечается связь изъявительного наклонения только с
временными формами глагола.
пения (буйрыц рай), о^ысак, — оцысацыз (2-е лицо со-
слагательного наклонения (шартты рай)1.

В отличие от форм лица (также и форм наклонения
и времени) категории залога и вида характеризуют лю
бой глагол, например: инфинитив, деепричастие и при-
частие. То же самое наблюдаем и в формах казахского
глагола (за исключением категории вида, об особенно-
стях которого будет сказано особо).

Категория лица, как и другие категории глагола,
обобщенно отражает отношения, характеризующие дей-
ствие в реальной действительности. О грамматической
категории лица мы говорим потому, что отношение дей-
ствия к его субъекту выражено в отвлеченных формулах
языка, т. е. отношение действия к субъекту данного дей-
ствия выражено посредством специальных аффиксов или
их эквивалентов. Например, форма пишу (жазып отыр-
мын) означает не только определенное действие, но и
указывает на то, что действие — реально, что оно проте-
кает в настоящем времени, а также на то, что данное
действие совершает сам говорящий: Я (мен), а не ты
(сен) и не он (ол). Окончание -у (в казахском---мын)

является материальным признаком, который выражает
отношение действия к первому лицу. Поскольку этот
признак существует почти во всех глаголах, то законо
мерно говорить о грамматическом отношении.

Грамматическая парадигма форм лица в современном
русском и казахском языках выражается как противопо-
ложение трех специфических форм1 2, указывающих на
связь действия с субъектом. Здесь мы имеем трехчлен-
ное противопоставление (1-е, 2-е, 3-е лицо), которое
очень легко распадается на двучленные (бинарные) про-
тивоположения, а именно: противоположение 2-го лица
1-му лицу, а 1-го и 2-го лица 3-му. Таким образом, кате-
гория лица обобщенно отражает отношение действия
к субъекту, т. е. мы имеем определенную ступень абстрак-
ции. Но «самой высокой ступенью абстракции грамма-

1 Однако следует заметить, что значение и употребление форм
условного (сослагательного) наклонения казахского глагола отлича-
ются от значения форм этого наклонения в русском языке: условное
наклонение казахского глагола обозначает, что одно действие явля-
ется условием для совершения другого, главного действия, например:
Сен барсац, мен де барамын (барармын).

2 Форму 3-го лица ед. и мн. числа казахского глагола, которая
характеризуется отсутствием особых окончаний: ол(олар) отыр, та-
тар и т. д., мы рассматриваем как нулевую форму.
тического лица является не взаимное противоположение
трех форм лица, а противоположение форм, указываю-
щих на наличие субъекта (личные глаголы), и форм,
указывающих на отсутствие субъекта (безличные гла-
голы)»1.

Итак, грамматическая категория лица в своем отвле-
чении, как и другие грамматические категории, сводится
к двучленному противоположению. «Грамматическая ка-
тегория только тогда факт языка..., если она в языке
выражена грамматически...»1 2

В современном русском языке грамматическая струк-
тура категории лица, как известно, складывается из про-
стых, или синтетических, и сложных, или аналитических,
форм: во-первых, на отношение к лицу указывает спе-
циальный аффикс3: нес-ут; нес'-ош, нес’-от, нес'-ом,
нес’-оте, нес-ут; во-вторых, личное местоимение, высту-
пающее в данном случае как служебная морфема,—
«личный префикс»: я нес, ты нес, вы несли бы. Личное
местоимение играет в аналитических формах (в особен-
ности, в формах прошедшего времени) ту же роль, что
и личное окончание в синтетических формах (в частно-
сти, в формах настоящего-будущего времени), т. е. ме-
стоимение мы, например, в формах прошедшего времени
мы несли функционально не отличается от окончания -м
в формах лица настоящего времени: нес’о-м.

С этой точки зрения представляют определенный
интерес некоторые явления казахского языка. В отличие
от русского языка в казахском языке «изменяются» по
лицам не только глаголы4, но и имена, т. е. имена, как
и глаголы, могут иметь морфологические показатели ли-
ца5. Здесь наблюдается «универсализм» предикатив-
ности.

1 См.: В. М. Ни ките вич. Грамматические категории в со-
временном русском языке. М., Учпедгиз, 1963, стр. 204.

2 См.: А. А. Реформатский. Введение в языкознание. М.,
1955, стр. 199, 200, 245—248.

3 Некоторые лингвисты аффиксом называют морфологические
части слова, .кроме корня и флексии, и корень вместе с аффиксами
рассматривают как основу слова.— См.: Р. А. Будагов.- Очерки
по языкознанию. М., 1953, стр. 142.

4 Т. Кордабаев считает, что спряжение — не показатель гла-
гола как части речи, поэтому традиционное утверждение о том, что
имена склоняются, а глаголы спрягаются не выдерживает никакой
критики (Т. Кордабаев. К,аз1рп казак, тиШдег! етк'пктердщ
шак, категориясы. Алматы, 1953, стр. 45).

5 «Изменение» по лицам имен в данном случае мы не рассматри-
ваем, останавливаемся только на формах глагола.
В тюркологической литературе отмечается, что лич-
ные окончания глагола в тюркских языках по происхож-
дению являются местоимениями; например, в казахском
языке глаголы спрягаются так: мен бара-мын, сен бара-
сыц, б1з бара-мыз, с1з бара-сыз и т. д. В процессе различ-
ных звуковых1 изменений личные местоимения мен, сен,
с1з и т. д. превратились в соответствующие аффиксы.
Этот процесс проф. К. Аханов иллюстрирует схемой:
мен адам мен//мен адаммын, б1з адам 51зЦб1з адамбыз,
сен адам сен//сен адамсьщ; мен сейлеген мен//мен сей-
легенмш; сен сейлеген сенЦсен сейлегенсщ1 2. Как видно
из примеров, энклитические местоимения стали морфо-
логическими показателями лица глагола (также и име-
ни)3. Известно, сравнительное языкознание доказало, что
личные окончания глаголов по своему происхождению
являются личными местоимениями»4.

Личное окончание глагола указывает на связь дей-
ствия с субъектом. Следовательно, вполне допустимо и
закономерно употребление личных форм глагола без ме-
стоимений, оно даже более обычно в разговорной речи.
Ср. например: Пойдешь на лекцию?— Пойду. Однако
в книжной речи, по-видимому, более характерным яв-
ляется употребление личных форм с местоимением.
А. М. Пешковский по этому поводу писал: «... Присутст-
вие личных слов можно рассматривать в русском языке
как норму, а отсутствие их — как отступление от нормы,
имеющее всякий раз свои причины и свой смысл»5. Сле-
дует заметить, что сознательное, намеренное устранение
местоимений выражает разнообразные экспрессивные

1 Очень интересный материал о звуковых изменениях, приведших
к определенным фонетико-морфологическим изменениям в тюркских
языках, читатель иайдет в статье А. М. Щербака (А. М. Щербак.
О некоторых особенностях образования падежных форм в тюркских
языках.— ВЯ, 1971, № 1, стр. 85—88).

2 К. А. Аханов. Пл бйпмше к1р1спе. Алматы, 1965, стр. 449.

8 Ср.: в древнерусском языке личные окончания атематических
глаголов являются полным повторением личных местоимений: Мы
есьмы. «Различные варианты древнерусского окончания 1-го лица
множественного числа -мъ, -мы, -мо, -ме по своему корневому эле-
менту связаны с личным местоимением мы, притяжательным мой».—
Л. П. Якубинский. История древнерусского языка. М., 1953,
стр. 228.

* См.: Л. П. Я к у б и н с к и й. История древнерусского языка.
М., 1953, стр. 228—229.

* А. М. Пешковский. Русский синтаксис в научном осве-
щении. М., 1956, стр. 187.
оттенки1. В академической грамматике читаем: «... В раз-
говорной и экспрессивной речи, в повествовательных сти-
лях отсутствие подлежащего является нормой»1 2. Эта
мысль была высказана акад. В. В. Виноградовым еще
в 1938 году. Он писал: «... В обычной разговорной речи
и в повествовательном стиле простые формы 1 и- 2 лица
настоящего времени (без местоимений), по-видимому,
преобладают, во всяком случае равноправны с «префик-
сованными» формами»3.

Наличие категорий местоимений в языке помогает
человеку передать свое отношение к окружающему миру.
«Там, где существует какое-нибудь отношение,— пишут
Маркс и Энгельс,— оно существует для меня; животное
не «относится» ни к чему и вообще не «относится»; для
животного его отношение к другим не существует как
отношение... Сознание, конечно, есть вначале осознание
ближайшей чувственно воспринимаемой среды и осозна-
ние ограниченной связи с другими лицами и вещами,
находящимися вне начинающего сознавать себя инди-
вида...»4 Итак, прежде всего у человека должно возник-
нуть представление об абстрактном Я, человек должен
был осознать свое отношение к окружающему миру и,
в частности, к другим людям, к другим Я-

Приемы выражения категории лица в русском глаго-
ле основаны на противопоставлении форм настоящего
времени и повелительного наклонения инфинитиву и фор-
мам прошедшего времени. В настоящем времени и пове-
лительном наклонении формы лица выражаются, как
известно, определенными окончаниями. Но те же личные

1 Ср. речь проглоченного крокодилом человека из рассказа «Кро-
кодил» Ф. М. Достоевского: «Слушай,— начал он (Иван Матве-
ич) ...— Знаю, что завтра соберется делая ярмарка... Станут наезжать
из ... провинции... В результате — я у всех на виду, и хоть спрятан-
ный, но первенствую. Стану поучать праздную толпу... Представлю
из себя пример величия... Буду... кафедрой, с которой начну поучать
человечество. Даже одни естественно-научные сведения, которые мо-
гу сообщить об обитаемом мною чудовище,— драгоценны. И потому
не только не ропщу... но твердо надеюсь на блистательнейшую из
карьер.— Не наскучило бы?—заметил я ядовито. Все более обозлило
меня то, что он почти уже совсем перестал употреблять личные ме-
стоимения,— до того заважничал». (Ф. М. Достоевский. Со-
брание сочинений, т. 4, М., 1956, стр. 264).

2 Грамматика русского языка, т. II, ч. I. М., АН СССР, 1954,
стр. 388.

3 В. В. Виноградов. Современный русский язык. Грамма-
тическое учение о слове, вып. II. М., Учпедгиз, 1938, стр. 361.

* К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. III, 1955, стр. 29.
формы употребляются и в сочетании с личными местои-
мениями1.

В современном русском языке отмечается немало си-
туаций, когда без личного местоимения строить предло-
жения бывает невозможно, т. к. при помощи местоиме-
ния логически подчеркивается субъект и противопостав-
ляется другому субъекту, например, в таких конструкциях
как Ты часто бываешь у стариков, а он не бывает
местоимение выступает полноценным знаменательным
компонентом предложения. Такая знаменательность лич-
ного местоимения при глаголе может иметь место и в со-
четании с формами прошедшего времени: Ты часто
бывал у стариков, а он не бывал. В этих случаях, следо-
вательно, и в условном наклонении местоимения высту-
пают не только в роли «префиксов»1 2. Здесь имеет место
и знаменательное, независимое от служебной функции
употребление местоимений3.

Личные местоимения, если Они находятся в прямой
связи с обозначением лица в их отношении к говорящему,
отличаются богатством и разнообразием экспрессивных
и эмоциональных оттенков, проявляющихся в зависимо-
сти от контекста4.

Условия употребления личных местоимений при гла-
голах 1-го и 2-го лица (настоящего и будущего времени)
весьма разнообразны. Так, например, обращение, выра-
женное именем собственным, оказалось бы неполным,
лишенным логической акцептации субъекта, если устра-
нить местоимение ты в таком, например, предложении

1 См.: В. В. Виноградов. Русский язык. М.—Л., 1947,
стр. 454 и сл.

2 Формы прошедшего времени (и условного наклонения) могут
употребляться без личных «префиксов» в значении 1-го и 2-го лица:
Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Назвался груздем — полезай
в кузов.

3 Интересна оценка акад. И. И. Мещанинова, который рас-
сматривает разный субъект в предложениях Я читаю (активный
субъект) и Я болею (пассивный субъект).— И. И. Мещанинов.
Члены предложения и части речи. М.—Л., 1945.

4 Под контекстом здесь и в дальнейшем понимается тот минимум
текста, который необходим для определения значения той или иной
формы. В известных случаях для этого нужно одно предложение или
даже достаточна его часть, в других же случаях необходим более
широкий текст, из которого было бы ясно то, что нужно иллюстриро-
вать. Об авторских, индивидуальных, художественных и т. п. контек-
стах см.: X. X. Махмудов. О художественном слове. Стилисти-
ческая достаточность — недостаточность,— Ж- «Простор», Алма-Ата,
1972, №4, стр. 110—114.
Сынок! Петенька! Ты хлопочешь все, хозяин мой милый!
(Гладков).

При обращении, особенно в стихотворной речи, ме-
стоимение оказывается неотъемлемым компонентом пред-
ложения, например: Что ты ржешь, мой конь рети-
вый...? (Пушкин) ?Что ты ночью бродишь, Каин? (Пуш-
кин). Степь широкая, степь безлюдная, отчего ты так
смотришь пасмурно? (И. Никитин). И ненавидим мы,
и любим мы случайно, ничем не жертвуя ни злобе, ни
любви... (Лермонтов).

Употребление местоимения при обращении возможно
и в прозе: И ты, изменница,— думал я,— плачешь
о своих широких, раздольных степях (Лермонтов). Осо-
бенно часто это наблюдается в устной разговорной речи
последних лет; например, когда-то считавшиеся отступ-
лением от стилистической нормы русского языка такие
обороты речи (конструкции), как Иван, он пойдет...;
Мария Ивановна, она предложила и т. п. получили
широкое распространение, и едва ли кто усмотрит в них
отклонение от норм современного русского литературно-
го языка1.

Также очень продуктивны конструкции, включающие
обращение: Николай, ты вернешься? Василий, ты
обязательно пойдешь!

Наконец, следует отметить, что в диалогической речи,
когда каждый говорящий является собеседником, формы
*яица также различаются посредством личных местоиме-
ний:— Что ты делаешь по вечерам?— По вечерам
я обычно читаю.— А ты читаешь? В последнем случае
употребление личной формы без местоимения невозмож-
но. То же самое можно сказать о предложении: Выбрали
тебя — так ты нос кверху и не здороваешься?— А ты
всегда здороваешься? (Г. Николаева). Однако в некото-
рых случаях личное местоимение слабо акцентирует ло-
гическое ударение на субъекте, пропуск его к изменению
смысла предложения не ведет. Ср.: 1) Ты видишь, что он
живет прекрасно; 2) Он, ты видишь, живет прекрасно;
3) Он, видишь, живет прекрасно.

Пропуск личного местоимения придает речи динамич-
ность, ускоряет ее темп, вносит разговорный оттенок,

1 См. Русский язык и советское общество. Проспект. Институт
русского языка АН СССР. Алма-Ата, 1962; Н. Ю. Шведова.
Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М., АН СССР, 1960;
А. Н. Гвоздев. Очерки по стилистике русского языка. М., 1952,
стр. 120 и сл.
иногда подчеркивает категоричность1. Например: Разве
не видишь, что ей без тебя тяжело? (А. Островский).
Ср. Разве ты не видишь, что ей без тебя тяжело?

В грамматиках русского и казахского языков вопрос
о категории лица излагается по традиционной схеме:
изменение глагола по лицам, числам и временам — это
спряжение, которое обычно бывает связано с формами
выражения сказуемого в личных предложениях. Далее
идет указание на то, что различаются формы первого,
второго, третьего лица и т. д.

В казахском языке эквивалентом русского термина
лицо выступает слово ж а к, которое, однако, не явля-
ется точным соответствием понятия лицо в русском
языке.

Термин ж а к был принят первыми составителями
грамматик казахского языка и прочно вошел в лингви-
стический обиход* 1 2.

Проф. Л. П. Якубинский в свое время писал, что лич-
ные местоимения по своему происхождению являются
указательными местоимениями3 4. Первое лицо — это обыч-
но местоимение ближайшей степени, первой степени
«близости», таким образом, «я», «мы»— это (генетиче-
ски) ближайшее ко «мне», «нам» пространство, «здесь»,
в том числе и я, мы; «ты», «вы»— это в основе местоиме-
ние второй степени, «то», «там», где находится ты, вы.
Действительно, в некоторых языках связь между указа-
тельными и личными местоимениями совершенно ясна
и пространственно-локативная основа личных местоиме-
ний выступает с чрезвычайной очевидностью. Так, на-
пример, в японском языке личное местоимение апа1а —
«вы» еще в X в. встречается в значении «та сторона»,
госЫ1а, нередко употребляющееся в значении «я», имеет
собственное значение «эта сторона», «здесь». Так же об-

1 См.: Д. Э. Розенталь. Практическая стилистика русского
языка. М., 1965, стр. 141.

2 В казахском языке слово жак, имеет несколько значений:

1) жак; — «щека» (жак, суйек — «челюсть, «скула»); 2) жак;— «сто-

рона», «край», (он, жак, — «правая сторона», б1зд1ц жакута — «в на-

шем краю»); 3) жак; — сторона (мат.— сторона треугольника);

4) жак; — «лук» (оружие); 5) жак;—-лицо (грамм.— первое лицо 61-
Р1НШ1 жак, ит. д.); 6) жак, болу—«поддерживать чью-либо сторону»
(жак,-жак, болу — «разбиться на группы» (сторонников). Нам думает-
ся, термин жак, восходит ко второму значению указанного выше
слова.

3 Л. П. Якубинский. История древнерусского языка. М.,
1953, стр. 205—206.
стоит дело в турецком языке; ср. турецкое: Ъеп «я», зеп
«ты», Ьип «этот», «здесь», $ип «тот», «этот», «там».

Как и в некоторых других языках, нам кажется, обо-
значающий категорию лица термин жак своим значе-
нием отражает собственно значение личного местоимения
«сторона», «край»1. В этой связи напомним замечатель-
ную ленинскую формулировку: «Форма существенна.
Сущность формирована. Так или иначе в зависимости
и от сущности.. »1 2 Сущность языка, т. е. его содержание,
проявляется через форму; проявление сущности языка —
это обнаружение его содержания.

Грамматическая категория лица в казахском языке
(как и в русском) находится в тесной связи и взаимодей-
ствии с категориями ш а к и рай. Формы времени и
наклонения одновременно являются и формами лица.
Например: жазамын, журелйн (1-е лицо); жазасыц, жу-
ресщ (2-е лицо); жаз, жур (2-е лицо повелительного на-
клонения) ; жазарсыц, журерсщ (2-е лицо условно-сосла-
гательного наклонения)3.

Характеризуя исконно грамматические особенности
и своеобразие в приемах выражения категории лица
у местоимений, авторы сопоставительных грамматик рус-
ского и казахского языков отмечают, главным образом,
внешнее сходство или расхождение личных местоимений.
Так, например, указывается, что разница между личны-
ми местоимениями русского и казахского языков заклю-
чается в том, что казахским местоимением ол — «он»,
ввиду отсутствия категории рода, выражаются все родо-
вые разряды личных местоимений 3-го лица (он, оно,
она), что казахское ол (ед. ч.) можно назвать лично-ука-
зательным местоимением, т. к. кроме 3-го лица оно мо-
жет выступать в предложении и в функции указательного
местоимения в значении «тот», «то»4. Например: Ол ба-
ланьщ аты — Оразалы,— «Имя этого мальчика — Ора-

1 Выяснение этимологии грамматических терминов не входит в
нашу задачу, но в данном случае это вызвано необходимостью, т. к.
при противопоставлении грамматических явлений лица и нелица
основное лексическое содержание имени жак, может вызвать опреде-
ленную ассоциацию с категорией предметности. Каждая граммати-
ческая категория, как известно, должна иметь не только определен-
ное значение, но и определенную форму своего выражения.

2 В. И. Ленин. Философские тетради. М., 1965, стр. 129.

3 В русском языке глагол изменяется по лицам только в насто-
ящем-будущем времени, в прошедшем — не изменяется, а в казах-
ском языке по лицам изменяются все временные формы глагола.

4 См.: Сопоставительная грамматика русского и казахского язы-
ков. Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 174.
залы»; Мен ол кезде ауылда болдым.— «Я в то время
находился в ауле1».

Действительно, в казахском языке местоимение ол
занимает особое место, т. к. его значение восходит к лич-
но-указательному местоимению. «В древнетюркском язы-
ке функции предикативного показателя 3-го лица выпол-
няло лично-указательное местоимение ол... Будучи пер-
воначально указательным, местоимение ол заняло место
в одном ряду с местоимениями мэн — «я» и сэн — «ты»
довольно поздно и не получило широкого распростране-
ния в служебном использовании, как предикативный по-
казатель»,— пишет А. М. Щербак1 2.

И в русском, и в казахском языке грамматическая
категория лица глагола складывается, как отмечалось
выше, из определенных форм, а именно: личного местои-
мения и личного окончания глагола.

Группа личных и предметных местоимений, как от-
мечает акад. В. В. Виноградов3 4, обременена чисто фор-
мальными функциями, ослабляющими их лексическую
знаменательность и синтаксическую самостоятельность.
Например, личные местоимения в русском языке вовле-
чены в круг глагольных категорий и выступают в каче-
стве показателей лица в формах прошедшего времени
и сослагательного наклонения, что оказывает влияние на
употребление форм настоящего-будущего времени в со-
четании с теми же личными местоимениями.

В разговорной речи обстановка, или ситуация, в книж-
ной — контекст определяют смысл местоименных слов,
их отношение к конкретным предметам и явлениям.

В учебной и научной литературе по казахскому языку
вопрос о личных и предметных местоимениях не рассмат-
ривается, хотя грамматически следовало бы различать
категорию лица и нелица. Ср. ол жатыр: ол (бала) жа-
тыр — ол (тас) жатыр\

1 Отнесение личного местоимения ол к указательным местоиме
ниям, думается, не совсем оправдано: функция в предложении того
или иного слова является лишь одним из четырех признаков, на осно-
ве которых выделяются части речи. Ср. русское личное местоимение
в определительно-притяжательной функции: Люблю его (брата).—
Люблю брата его.

2 А. М. Щербак. О некоторых особенностях образования па-
дежных форм в тюркских языках.— ВЯ, 1971, № 1, стр. 85.

3 См.: В. В. Виноградов. Русский язык. М.—Л., 1947,
стр. 317.

4 Об указательной функции местоимения 3-го лица в разных язы-
ках см.: И. И. Мещанинов. Члены предложения и части речи.
М., 1945, стр. 224 и сл.
Однако в общей тюркологической литературе, напри-
мер, в трудах как отечественных, так и-зарубежных уче-
ных1, находим весьма ценные наблюдения над особенно-
стями личных местоимений.

В казахском языке, как и в русском, конкретное зна-
чение местоимений нередко зависит от контекста и опре-
деляется тем, с каким словом данное местоимение свя-
зано. Если взять предложение: Ол (олар) жерде жатыр,
то неясно, о ком или о чем идет речь. Обобщающий ха-
рактер местоимения 3-го лица проявляется в том, что оно
обозначает не только имена лиц, но и указывает на лю-
бой другой предмет, и «одушевленный» и «неодушевлен-
ный». Таким образом, третье лицо условно связано со
значением действующего лица — субъекта. Возьмем для
иллюстрации словосочетания: Сарайдан шыкры.— «вы-
шел из сарая», далада цалды — «остался на улице», ке-
шрден отт1 — «прошел через мост», ауылда жатыр —
«находится в ауле», где глаголы имеют форму третьего
лица, но действующий субъект остается неопределенным,
хотя каждый из этих глаголов относится к какому то дей-
ствующему лицу или «нелицу». Следовательно, и в ка-
захском языке существует противопоставление Его и
2-го лица 3-му лицу. Это противопоставление очень
рельефно выступает в вопросительных местоимениях
к!м — кто, не — что, относящихся к глаголу-сказуемому,
выраженному 3-м лицом и ед. и мн. числа, а именно:
если в русском языке кто относится к одушевленным
предметам, а что — к неодушевленным (хотя это раз-
личие в разговорной речи не столь прямолинейно), то
казахское к1м относится только к человеку, а не — ко
всем кроме человека (и одушевленным, и неодушевлен-
ным предметам).

В тюркских языках, как отмечает акад. И. И. Меща-
нинов, изменение по лицам не является особенностью
только глагола, 3-е лицо равным образом получает дру-
гую систему своего оформления, чем первые два. Оно
и здесь, в этих языках, сближается с именным отглаголь-

1 В. А. Богородицкий. Введение в татарское языкозна-
ние в связи с другими тюркскими языками. Казань, 1953; П. М. М е-
лиора некий. Краткая грамматика казак-киргизского языка.
СПб., 1894; Н. А. Баскаков. О соотношении личных местоиме-
ний в тюркских языках.— Докл. и сообщ. Ин-та языкознания
АН СССР, М., 1952; См. также труды тюркологов: О. Бётлингка,
В. В. Радлова, В. Банга, Ж- Дени, К. Грёнбека.
ным образованием. Значит и тут 3-е лицо выступает как
наименее показательная глагольная форма1.

Различие казахского (тюркских) и русского (славян-
ских) языков в системе глагола существенно затрагивает
и «план выражения».

Как указывалось выше, в формах настоящего-буду-
щего времени глагола специальными морфемами лица
в русском языке являются: для 1-го лица -—у, 2-го-ш,

3-го---т, 1-го лица мн. ч.---м, 2-го---те, 3-го---ут.

Здесь отмечаем «чистый» формант форм лица, не вклю-
чая в понятие «окончание» тематические гласные е, и,
предшествующие глагольным окончаниям1 2, т. е. эти глас-
ные не различают форм лица: как пишешь, так пилишь —
в одинаковой степени являются формами второго лица.
Точно так же формой 2-го лица ед. ч. является и берешь,
где таким своеобразным «инфиксальным» гласным явля-
ется уже не э, не и, а гласный о в позиции после мягкого
согласного: нес’ош. Тематический гласный «сопро-
вождает» значительную часть парадигм спряжения (1-е
и 2-е лицо ед. ч. и 1-е, 2-е лицо мн. ч.: трешь, трет, трем,
трете), следовательно, по своему положению этот глас-
ный близок к суффиксу. Поэтому такие гласные нельзя
относить к окончанию, и если в школьной практике такие
сочетания, как -ешь, -ет, -ем, -ете, -ишь, -ит, -им, -ите,
относят к окончаниям, то это делается по чисто методи-
ческим соображениям. То же самое следует сказать и о
постоянном «компоненте» окончания «предупредительно-
го» знака ь. В школьной практике, как правило, мы
имеем дело с орфографическими окончаниями. Однако
в отдельных случаях необходимо отличать орфографиче-
ское от фонетического окончания. Так, фонетическим
окончанием 2-го лица ед. ч. является ш. Что касается

1 И. И. Мещанинов. Глагол. М.—Л., 1949, стр. 51.

2 Ср. точку зрения Ю. С. Маслова: «Иногда бывает невоз-
можно без колебаний провести в фонетическом «теле» слова границу
между окончанием и предшествующей частью слова, так как история
языка и сравнительная грамматика вскрывают многочисленные фак-
ты переразложения, т. е. поглощения флективным окончанием какого-
то куска основы, первоначально в состав этого окончания не входив-
шего. Так, в форме четеш — «ты читаешь» с исторической точки зре-
ния мы должны разграничивать окончание -ш и предшествующий ему
«тематический гласный» -е-, относящийся к основе, но вряд ли с точ-
ки зрения современного языка такое разграничение окажется здесь
правильным...» (Ю. С. Маслов. О морфологических средствах
современного болгарского языка.— Вопросы грамматического строя
и словарного состава языка. Уч. зап. ЛГУ, т. 156, серия филологиче-
ских наук, выл. 15. Л, 1952, стр. 159—160).
«предупредительного» знака ь при нем, то в современном
русском языке он является элементом исторического на-
писания и выполняет чисто морфологическую функцию
(ср. упряжь —гараж, печь (сущ.) — меч).

Глаголы продуктивных и непродуктивных классов,
отличаясь наличием определенных тематических глас-
ных, особенностями чередования и образованием неспря-
гаемых форм (причастия и деепричастия), имеют одина-
ковые личные окончания, что свидетельствует о большой
стройности и последовательности системы личных окон-
чаний глаголов в современном русском языке.

Образование форм лица глагола в казахском языке
по сравнению с русским глаголом представляет собой
весьма сложное явление, хотя в учебной и научной лите-
ратуре данный вопрос освещается как нечто совпадаю-
щее и вполне эквивалентное1. Ближайшее знакомство
с системой личных окончаний казахского глагола и спо-
собами изменения глагола по лицам обнаруживает такие
особенности оформления, которые невозможно осветить
обычным методом сопоставления внешних признаков.

Известно, что «... глагол может в различных языках
получать самые разнообразные внешние формы, далеко
не одинаковые даже при передаче ими одного и того же
содержания»1 2.

Сопоставление таких далеких друг от друга систем
глагольного спряжения, системы спряжений русского и
казахского глаголов, оказывается в исключительной сте-
пени показательным. В казахском языке, где наблюдает-
ся строгое различие между именными и глагольными
основами, образование форм спряжения проводится осо-
быми средствами. Именные основы присоединяют лич-
ные местоимения без какого-либо промежуточного эле-
мента и дают местоименный дериват3. Глагольные же

1 Ср. «В обоих языках для форм каждого лица имеются спе-
циальные аффиксы, т. е. морфологические показатели лица, которые
называются личными аффиксами глагола... В русском языке глагол
изменяется по лицам только в настоящем и будущем времени, а в
прошедшем не изменяется. В казахском языке по лицам изменяются
все временные формы глагола».— Сопоставительная грамматика рус-
ского и казахского языков. Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 255.

2 И. И. Мещанинов. Глагол. М.—Л., 1949, стр,- 3.

3 В казахском языке аффиксы спряжения могут принимать и
имена, о чем было уже сказано. Например: Я агитатор, ты агитатор,
мы агитаторы, вы агитаторы — в казахском языке имеет форму
«спряжения», т. е. слово агитатор выступает как местоименный де-
риват: Мен агитатор-мын, сен агитатор-сыц, б1з агитатор-мыз, аз аги-
татор-сыз и т. д.
основы предварительно образуют деепричастную форму,
например: кет-е-м1н, кет-е-м1з, кет-е-сщ, кет-е-с1з и т. д.
Лишь четыре вспомогательных глагола — жур, тур, жа-
тыр, отыр («идти», «стоять», «лежать», «сидеть»)—спря-
гаются так же, как имя. Простое настоящее время этих
глаголов образуется от «голой основы»1 путем прибавле-
ния к ней местоимений в первых двух лицах, а 3-е лицо
остается неоформленным морфологически, т. е. имеет
нулевой показатель, что несвойственно глаголам, а свой-
ственно именам. Например: отыр-мын, отыр-сыц, отыр;
жатыр-мын, жатыр-сыц, жатыр; ср. мен бала-мын, сен
бала-сыц, ол бала; мен ауыр-мын, сен ауыр-сьщ, ол
ауыр2 («сижу», «сидишь», «сидит»; «лежу», «лежишь»,
«лежит»; «я мальчик», «ты мальчик», «он мальчик»;
«я тяжелый», «ты тяжелый», «он тяжелый»).

Вспомогательные глаголы (названные выше четыре
глагола), служащие, как правило, для образования
сложных форм глагола, в значительной степени обосо-
бились от других глаголов и превратились в наиболее
употребительные служебные слова, хотя они очень часто
используются для обозначения соответствующего актив-
ного процесса. Это в основном зависит от ситуации речи,
а в письменной речи — от контекста. Ср. Ол класта отыр,
балалар далада тур, б1з шоп уст1нде жатырмыз; с1з
ауылда журс1з. Эти вспомогательные глаголы, выражая
состояние и непереходное действие, сближаются с имен-
ными формами сказуемого, которые точно так же могут
передавать состояние субъекта высказывания. «В казах-
ском языке, наряду с корневыми морфемами, которые
употребляются только в составе отдельных корневых
слов, много и таких корневых морфем, которые и по се-
мантико-лексическому значению, и по функции могут
служить самостоятельными словами. В последних слу-
чаях в казахском языке значение и функция слова и кор-
невых морфем совпадают»3. Все остальные глаголы ка-

1 См.: ИИ. Мещанинов. Глагол. М.—Л., 1949, стр. 59.
Ср. спряжение нетематических глаголов в древнерусском языке, где
к глагольному корню, который выступал в качестве основы, непосред-
ственно присоединялись окончания ъмь, ъси; дамь, даси; въмь, въси;
есмь, еси (по техническим причинам вместо «ять» дан «ъ».).

2 Ср. французское: /е «им; ип Нотте, 1и е$ ип Нотте, И ез1 ип
Нотте — «я человек (мужчина)», «ты человек», «он человек»; /е
8Ш5 §гапс1, (и е$ /ггапй, И еа1 &гап<1 — «я большой», «ты большой»,
«он большой».

3 А. И. Искаков. Морфологическая структура слова и имен-
ные части речи в современном казахском языке. Автореферат докт.
диссертации. Алма-Ата, 1964, стр. 21.
захского языка имеют свои особенности в оформлении
категории лица. Они образуют; а) сложное настоящее
время при помощи указанных выше вспомогательных
глаголов и деепричастной формы основного глагола, на-
пример, мен жазып отырмын — «я пишу», где основной
глагол жазу — «писать» образует деепричастную форму
жазып, а вспомогательный глагол отыру — «сидеть»—-
спрягаемую форму отыр-мын — «сижу», в результате
образуется форма 1-го лица глагола мен жазып отыр-
мын, где показатель лица глагола не имеет даже весьма
отдаленного сходства с формой лица русского глагола,
хотя «окончания» -мын и -у (у русского глагола) кажут-
ся эквивалентными по способу образования; б) настоя-
щее-будущее время при помощи деепричастия, например,
мен жазамын — «я пишу», «я напишу», где основа жаз —
спиши» получила деепричастную форму жаз-а, к которой
рисоединяется соответствующее местоименное оконча-
ие. И этот, второй, способ образования формы лица
। корне отличается от образования соответствующей
формы лица в русском языке: в казахском языке в осно-
ву глагольного спряжения ложится деепричастная
форма.

Деепричастие выступает в оформлении категории ли-
ца в казахском языке как наиболее активный элемент,
насыщенный вербальным содержанием. Это видно из
того, что приведенная выше словоформа жазу сама по
себе вовсе не говорит о наличии здесь глагольной фор-
мы, т. к. эта словоформа может обозначать как глагол
«писать», так и имя «письмо» (как процесс писания).
Прибавляемое к глагольной основе местоименное окон-
чание -мын, -сьщ и т. д. не свидетельствует об обязатель-
ном наличии глагольной формы, потому что это оконча-
ние присоединяется и к глагольному, и к именному пре-
дикативному слову (Ср. Мен жаза-мын, мен бала-мын),
сохраняя в обоих случаях одну и ту же форму. Только
деепричастная форма указывает на глагольную форму,
в образовании которой она играет важную роль, что не-
посредственно связано с образованием форм лица1. Итак,
из настоящего изложения следует вывод, что функцио-
нальное совпадение личных окончаний глагола в русском
ч казахском языках базируется на принципиальном раз-

1 О деепричастии как специальной предикативной форме см/.
И. И. Мещанинов. Члены предложения и части речи М —Л,
1945, стр. 259 и сл.
личии этих форм: окончания -у, -ш, -т и т. д. по существу
неравнозначные элементы с казахскими -мын, -сыц,
-ды и т. д.

Образование личных форм может затрагивать самую
основу русского глагола: различного рода чередования
звуков, изменение в акцентуации и различные преобра-
зования суффиксов. Но все это, в отличие от казахского,
происходит в пределах основы глагола с единым лекси-
ко-грамматическим значением, тогда как в казахском
языке такие изменения служат задачам дифференциации
разных лексико-грамматических значений. Ср. Жуасу—
«усмириться», «стать смирным»; жуас-ый — «усмирив»,
«усмиривши»; жуас-ый-мын — «усмирюсь»; Кшйрею —
«уменьшаться»; к1ш1рей-е —«уменьшаясь»; к1шлрей-е-
М1Н — «уменьшаюсь»1. Однако глаголы в казахском язы-
ке в зависимости от контекста могут быть употреблены
в разных грамматических формах, в том числе и в форме
глагольной основы. Выступая в разных формах, в зави-
симости от лексико-грамматических значений, они во
всех случаях сохраняют общую значащую часть, т. е.
основу глагола1 2.

В русском языке многие глаголы образуют личные
формы с предшествующим окончанию йотом (]), который
отсутствует в инфинитиве, следовательно и в прошедшем
времени, например: чита-]-у, чита-]-эш, чита-]-эт и т. д.
(при чита-ть, чита-л). Поэтому принято различать осно-
вы настоящего времени и инфинитива (и прошедшего
времени)3. С суффиксом -/- образуются личные формы
глаголов 1-го, 2-го, 4-го продуктивного класса и отдель-
ных глаголов 5-го класса. В некоторых глаголах, соотно-
сительных по виду, имеющих в инфинитиве суффиксы
-ыва-1~ива- и -ова-/-ева-, форма лица образуется неодина-

1 В написании словоформ кишрею, кйшрейемш и др. применяем
элементы фонетической транскрипции, чтобы .наглядно показать
действительный звуковой состав данной формы.

2 См.: А. К. X а сенов а. Глагольные основы казахского язы
ка. Автореферат докт. диссертации. Алма-Ата, 1960, стр. 15.

3 В научной и школьной грамматиках казахского языка сущест-
вует разнобой в употреблении лингвистических терминов, связанных с
обозначением основы слова. Так, например, тубгр е т 1ст 1 к,
туынды ет1СТ1к («корневой глагол»), («производный глагол»)
и т. д., в то же время употребляются термины туб!р («основа»),
н е г 1 з («корень»), не пз п туб!р («непроизводная основа»),
туынды тубгр («производная основа»), нег1зг1 зат
е с 1 м («основное имя существительное») и т. Д. См.: Казтрп каз'ак
тип. Алматы, АН КазССР, 1954, стр. 190—191, 238, 280—281 и сл.
ково, например: 1) рассматривать, разыгрывать, 2) ата-
ковать, оборудовать. Первые сохраняют суффиксы (разы-
гр ывают, рассматривают), вторые образуют личную
форму при помощи суффикса -у- (атакует, оборудует).

Переходные глаголы с суффиксом -и- образуют лич-
ные формы без изменения самой основы: очернить
(что?)—очерню, а непереходные—с суффиксом чер-
неть — черне-уу, черне-]'-ет, черне-]-ут и т. д.

В казахском языке при образовании форм лица от
глаголов, на абсолютном исходе которых находятся так
называемые узкие гласные ы, I, например, балцы — «рас-
плавься», бек1 — «укрепись»1, с прибавлением к ним
аффикса -у, форманта инфинитива, происходит звуковое
изменение: выпадание (диэреза) узких гласных, и ука-
занные глаголы имеют форму балкуу, беку (вместо: бал-
цы-у, бек1-у). Такие глаголы утрачивают конечные глас-
ные и при образовании личных форм: балц-и-ды, бек-и-
дР. То же явление фонетического порядка в иных
случаях реализуется другими графическими средствами.
Так, например, глаголы, имеющие на конце -ю, при обра-
зовании форм лица получают иное оформление: цатаю —
«затвердеть», ую — «складывать в кучу»— личные фор-
мы от них будут: дата-я-ды, уй-е-д1, т. е. «йотированные»
буквы непоследовательно используются при орфографи-
ческом обозначении звукового состава словоформ1 2 3
(ср. также: улг-аю— «увеличиваться» — улга-я-ды; уте-
рею — «зиять» — уц1рей-е-д1).

Категория лица теоретически характеризует все гла-
голы, но не все глаголы употребляются в форме трех
лиц. В русском языке немало так называемых недоста-
точных глаголов, т. е. таких, которые не имеют всех форм
спряжения.

Недостаточные глаголы делятся на две группы:
I) глаголы, не имеющие 1-го лица ед. ч.; 2) глаголы, не

1 Таких глаголов в «Казахско-русском словаре», который, по сло-
вам составителя проф. Махмудова X. X., «охватывает почти весь
основной словарный фонд казахского языка и значительную часть его
словарного состава», имеется более 120.— X. X. Махмудов. Ка-
захско-русский словарь. Алма-Ата, Казучпедгиз, 1951.

2 Графическое обозначение этих явлений узаконено последним,
уточненным сводом орфографических правил, например, слова бал-
к,ы-й-ды. бекий-сН пишутся балкиды, бекид!, т. е. через одно и, кото-
рое в позиции после твердого-глухого согласного звучит как ы в рус-
ском языке.

3 Под словоформой здесь и в дальнейшем имеется в ви-
ду то или иное конкретное слово в одной из своих конкретных форм.
употребляющиеся в 1-м и 2-м лице ед. и мн. ч.1 К недоста-
точным глаголам первой группы относятся глаголы:
убедить, победить, дерзить, очутиться, чудить и др. Их
немного в русском языке (всего несколько десятков)1 2.

Глаголов второй группы значительно больше3. Формы
1-го и 2-го лица от таких глаголов могут быть образо-
ваны, но они практически не употребительны. Например,
от глагола осыпаться формы осыпаюсь, осыпаешься,
осыпаемся, осыпаетесь в речи не употребляются, за
исключением случаев метафоризации. Неупотребитель-
ность таких форм объясняется семантическим содержа-
нием недостаточных глаголов, потому что не все дейст-
вия или состояния равноценны в своей отнесенности
к предметам4. Так, например, есть глаголы, при которых
действующим лицом бывает только человек (думать,
разочароваться, вещать, арестовать и т. п.); есть глаго-
лы, при которых физическое лицо немыслимо, а действие
приписывается только предмету: колоситься (о злаках),
штормить (о море), клубиться (о дыме, пыли), вызвез-
дить (о небе), а также только животным: жеребиться,
ожеребиться (о кобылице), котиться, окотиться (об овце,
кошке), бодаться (о корове),ржать (о коне)5 и т. п. Одна-
ко есть действия, которые совершаются и лицом, и не-
лицом: беситься — а) о животных: болеть бешенством
(Собаки бесятся чаще других животных), б) о людях:
быть в крайнем раздражении, неистовствовать (От оби-
ды он бесится); взвиться — а) о птицах: стремительно
подняться вверх, взлететь ввысь (Орел взвился под обла-
ка), б) о предмете: подняться вверх (Над Дворцом куль-
туры взвился красный флаг)-, жалить — а) об одушевлен-
ном предмете: ранить жалом (Пчелы больно жалят),
б) о неодушевленном предмете: колоть, обжигать (Кра-
пива больно жалит); затронуть — а) о нелице: слегка

1 См.: А. Ф. Д р у ж инина. О недостаточных глаголах в
русском языке.— РЯШ, 1963, № 4, стр. 7; Ее же: Глаголы, не име-
ющие форм 1-го лица ед. ч.— РЯШ, 1962, № 4.

2 См.: Грамматика русского языка, т. 1, М., АН СССР, 1952,
стр. 466, 549, 561.

3 В процессе работы над книгой «Русский глагол и его формы» в
1958 году мы занялись подсчетом таких недостаточных глаголов по
«Толковому словарю русского языка» под ред. проф. Д. Н. Ушакова
и обнаружили в нем около двух тысяч глаголов.

4 См.: Р. С. Г а н ж а. Изучение глагольной семантики.— РЯШ,
1970, № 4, стр. 33.

Б См.: В. Г. Га к. К проблеме семантической синтагматики.—
Проблемы структурной лингвистики, 1971, М., «Наука», 1972,
стр. 367—395.
коснуться, задеть (Огонь затронул часть леса), б) о ли-
це: в изложении обратить внимание на что-то (Доклад-
чик затронул жилищную проблему) и т. д.

Таким образом, глаголы могут классифицироваться
по характеру деятеля, а именно: глаголы, которые обо-
значают: а) действие или состояние человека; б) дейст-
вия, свойственные животным, птицам, насекомым; в) про-
цессы, свойственные различным явлениям природы;
г) процессы, свойственные растениям; д) процессы, про-
исходящие в живом организме и т. д1.

Такая классификация глаголов, основанная на логи-
ческой соотнесенности с субъектом, способствует выясне-
нию лексического диапазона глагола и его грамматиче-
ских категорий, объясняет, как влияет семантика глаго-
ла на его грамматическую форму. Исходя из этого,
можно констатировать, что недостаточные глаголы обо-
значают такие действия или процессы, которые не могут
относиться к субъекту речи и его собеседнику, т. е. к ли-
цу в узком смысле этого слова. Недостаточные глаголы
могут употребляться только в 3-м лице, когда оно (ли-
цо) обозначает животных и неодушевленные предметы,
т. е. в широком смысле этого слова.

Недостаточные глаголы, обычно не употребляющиеся
в 1-м и 2-м лице и имеющие форму только 3-го лица,
можно было бы разбить на такие семантические группы,
как глаголы со значением процессов: 1) свойственных
миру животных: нестись (в значении «класть яйца»),
доиться, жеребйться, ожеребиться, телиться, котиться,
окотиться, отелиться, щениться, ощениться, линять и т. д.;
2) протекающих в растительном мире:.колоситься, зеле-
неть, отпочковаться, наливаться, зарастать, зреть и т. д.;
3) происходящих в неживой природе: звучать, звенеть,
капать, пахнуть, крапать, течь, тухнуть, потухнуть, про-
тухнуть, хрустеть, щемить, хлынуть, струиться, кипеть
и т. д.; 4) относящихся к конкретным предметам: ржа-
веть, окисляться, пригореть, рассохнуться, киснуть, ко-
робиться, горчить, чеканиться, ужариться, перевариться
(о мясе) и т. д.; 5) совершающихся в организме челове-
ка: болеть (голова болит), отняться (ноги отнялись),
зажить (о ране), гноиться (о ране), повыситься, пони-
зиться (о температуре тела), отекать (ноги отекают),
кружиться (голова кружится); 6) как компонентов

1 Многозначные глаголы, естественно, могут попасть в несколько
групп.
устойчивого словесного оборота: дело заключается в том-
то, из этого явствует следующее, параграф такой-то гла-
сит, близится час, это характеризуется тем-то; сюда же:
до свадьбы заживет, друзья познаются в беде, Москва
не сразу строилась, клин клином вышибается и т. д.;
7) полностью зависимых от дистрибуции (распредели-
тельности): перехворать (всем до одного), переглохнуть
(всем без исключения); перемерзнуть (погибнуть от мо-
роза (о многих), перепадать (упасть один за другим),
перемокнуть и перебеситься (о многих), перебодаться
(коровы перебодались), перебраниться и т. д.

Итак, формы лица в недостаточных глаголах четко
указывают на то, что категория лица и грамматическая
форма взаимосвязаны. Хотя формально можно проспря-
гать недостаточные глаголы второй группы, но это будет
«механическим» воспроизведением парадигмы глагола.

В казахском языке недостаточные глаголы также
есть, хотя все, без исключения, глаголы принимают
аффиксы лица, например, глагол жауу формально имеет
формы всех трех лиц ед. и мн. ч. Однако учтем семан-
тику1 данного глагола — он употребляется при обозна-
чении атмосферного явления (осадки в виде дождя, сне-
га, града и т. и.); формы мен жауамын, сен жауасыц, ол
жауады и т, д. носят формальный характер, спряжение
является механическим, - ибо физическое лицо не может
«идти дождем, снегом, градом». Здесь и метафоризация
мало вероятна. Единственно возможной формой являет-
ся 3-е лицо ед. числа: О л (кун, жацбыр, цар, буршащ
жауын и т. д.) жауады.

В связи с этим уместно вспомнить одну из газетных
статей, в которой писалось: «Слово трудиться можно
употреблять только, когда речь идет о человеке, а также
о живых существах (пчелы, муравьи, некоторые пти-
цы и пр.). Говорить же, например, что трактор трудится
нельзя, неграмотно. Трудится тракторист, трактор толь- 1 * * * * * * В

1 Под семантикой понимаем общепринятое значение сло-

ва, оборота речи или грамматической формы. Определенные комби-

нации, в основе которых лежат элементарные смысловые единицы,

обозначаемые терминами семантический компонент,

семантический признак, семантический мно-

житель, фигура, сема и т. д.,— здесь не используются,

поскольку эти единицы принадлежат только плану содержания и по-
тому являются одноплановыми единицами. См.: А. М. Кузне-
цов. О применении метода компонентного анализа в лексике.—

В сб.: Синхронно-сопоставительный анализ языков разных систем.
М., «Наука», 1971, стр. 257—269.
ко работает»1. Следовательно, каждое из этих слов упот-
ребляется в русском языке в своем строго определенном,
лексическом окружении. То же самое наблюдаем и в ка-
захском языке, например, ецбек ету не сочетается со
словом трактор, а цызымет ету сочетается и со словом
трактор, и со словом тракторист. Поэтому, старя вопрос
о личных формах глагола, нельзя обойти проблему лек-
сической сочетаемости слов и грамматического своеобра-
зия глагольных форм.

Глаголов, фактически не употребляемых в 1-м и 2-м
лице, в казахском языке также много. Так, только в «Ка-
захско-русском словаре»1 2, составленном проф. X. X. Мах-
мудовым, насчитывается 112 недостаточных глаголов,
в которых можно наметить следующие лексико-семанти-
ческие группы:

1) глаголы со значением действия и процессов,
свойственных животным (на вопрос не?): жусау—
«пребывать в покое» (о скоте); боталау — «принести
верблюжонка», «родить» (о верблюдице); бузаулау—
«отелиться»; цоздау — «ягниться»; тулеу — «линять»;
кржырау— «сбавлять удой молока»; арындау — «за-
упрямиться» (о лошади) и т. д.; 2) глаголы со значением
действия и процессов, присущих растительному миру:
суттену — «наливаться» (о зерне), дзндеу — «нали-
ваться» (о колосе), ег1лу — «быть посеянным» (о посеве),
жалындау — «пламенеть», «загореться», жапырылу —
«быть помятым» (о траве) и т. д.; 3) глаголы со значе-
нием процессов, относящихся к конкретным предметам:
еру — «таять» (о снеге, льде), жапалакрау — «падать
хлопьями» (о снеге), жамалу — «быть залатанным», же-
л1мдену — «быть смазанным клеем», жарцылдау — «бле-
стеть», «сверкать», желб1реу — «развеваться», жаеы-
лу — «быть зажженным», жарасу — «быть к лицу» (об
одежде), быцсу — «дымиться», «тлеть», «куриться»,
шстену — «портиться» (о продуктах), борсу — «стать
затхлым» (о пище, сене), баттасу — «слипаться», «склеи-
ваться», ан^у — «распространяться» (о запахе) и т. д.

Отдельные глаголы не употребляются в 1-м и 2-м ли-
це только в форме ед. числа, т. к. они обозначают такие
процессы, которые могут быть отнесены не к одному ли-
цу, а ко многим. Так, например,-к числу таких глаголов

1 «Литературная газета» от 14 ноября 1964 г.

2 X. X. Махмудов. Казахско-русский словарь. Алма-Ата,
относятся: агылу — «хлынуть», «появляться во множе-
стве», «идти и двигаться массой» (Алацга царай халыц
агыла бастады — «Люди непрерывным потоком начали
идти к площади»); жабылу — «дружно взяться за какое-
либо дело», «набрасываться толпой, массой» (Коп
жабылса, жоц табылады. — буквально: «Если масса возь-
мется, то потерянное найдется»); быжу — «кишмя ки-
шеть», «умножаться», «распространяться массой», «за-
полнить собой». Ср. в русском языке, например, глаголы
толпиться, концентрироваться, которые также не упо-
требляются в 1-м и 2-м лице.

Следует заметить, что в практике школьного (да и
вузовского) преподавания на эти особенности недостаточ-
ных глаголов не обращают серьезного внимания, что
предопределяет бездумное спряжение всех глаголов без
всякой дифференциации, т. е. допускается сущий форма-
лизм в подходе к важным языковым явлениям.

Как и в русском, в казахском языке глаголы, совпа-
дая частично в своих лексических значениях, могут иметь
весьма различный лексический диапазон. Лексический
диапазон глагола жабу значительно шире, чем глагола
буркеу. Глагол жабу может относиться как к человеку
(к лицу в узком смысле слова), так и к предмету.'Глагол
же буркеу относится только к человеку (или к некоторым
живым существам).

Широк семантический диапазон глагола есу:
1) «вить», «свивать», «сучить» (жйг есу — «сучить нитки»,
ар у ан есу—«вить веревку»); 2) «грести»: (ескек есу —
«грести веслами»); 3) «сильно дуть» (о ветре); 4) «рас-
полосовать», «распороть» (ножом, кинжалом). Только
третье значение этого глагола может быть приписано
предмету (нелицу), все остальные значения связывают-
ся с действующим лицом1. Напротив, все значения гла-
гола ескгру связываются только с деятелем-предметом:
еск1рген нан —«черствый хлеб», ес/арген кшм —«изно-
шенная одежда», ескгрген уй —«обветшалый дом» и т. п.

1 Очень часто в казахском языке непереходные глаголы на -у
имеют и номинативное значение; например, глагол жарысу имеет
значения: глагольные — «соревноваться», «участвовать в бегах, скач-
ках», а также номинативное (именное), т. е. употребляется и как от-
глагольное имя в значении «состязание», «соревнование» и т. д. Эти
значения в определении диапазона глагола, разумеется, не учитыва-
ются. Эти формы следует отличать от возможных омографов. Ср.
жсщтау— «заступаться за кого-нибудь», «защищать», «поддержи-
вать» и жацтау—«косяк двери, окон».
Глаголы одного семантического ряда, выступающие
в речи в качестве лексических синонимов, могут иметь
самый различный семантический диапазон. Будучи си-
нонимами, они, несомненно, совпадают в своих каких-то
значениях (основных для всех этих глаголов), но в то
же время каждый из них употребляется в своем строго
определенном лексическом значении; и поэтому данное
конкретное.значение не может найти отражение в казах-
ско-русских лексикографических работах. Например, все
9 глаголов-синонимов (корку, дидарласу, жуздесу, кез-
десу, кез1гу, душарласу, ушырасу, табысу, жолыгу)
объединяет одно значение «встретиться», «встречаться»,
что может относиться только к человеку, особенно зна-
чение первых трех глаголов. Однако из приведенных ни-
же фактов можно конкретно ощутить взаимную связь
между предметом и действием.

Егер емме тиепн ел1дей пайдасы бар 1с кез1ксе,
ен дарияны. малтып от десец1з де конемш (М. Акын).
Дидарласып, кер1с1п, цайттым Жамбыл аеадан
(Байт). Аграфиямен тацертец жуздескенде, ол кет-
кендей бейгам кескшмен емес, салцын кескшмен царап-
ты. Кездескен сайын олардыц кездер1 б1р-б1р1не 1лге-
р1 жолыгудан артынырац цадалысты. Уш цонып,
тертшш.1 кун белден асты. Ол куш алтынды уйге душар-
ласпгы. Эл1 де ушырасцан кемиймктер болса, оцу-
шылардан кеш1р1м етшиг, эл1 де тузетуге жэрдемге ша-
цырамыз. Сол жылы Гулнар да Алматыдары медицина
институтын б1пр1п, Дызылордада тпабыспац болды.
Тары да жолыцпаспын дейсщ бе,жур1лгер1 (С. Муда-
ков) *.

Исходя из конкретных значений законченных пред-
ложений, каждый глагол из семантического ряда следо-
вало бы перевести как: дидарласу — «увидеться, встре-
тившись1 2 с физическим лицом»; кершу —«видеться»,
«увидеть, встретившись»; жуздесу—«лицом к лицу
встретить кого-то»; кездесу — «встретить неожиданно, не-
взначай, ненамеренно, неумышленно»; кез1гу —«дви-
гаясь, оказаться на пути»; душарласу —«оказаться перед
кем-то», «встретить мимоходом»; ушырасу — «идя, про-

1 См.: Э. Болганбаев. Казак т1л1ндеп зат ес1мд1к сино-
нимдер!. Алматы, 1957.

2 Некоторую тавтологию допускаем сознательно, чтобы точнее
передать значение переводимой речевой единицы, хотя и ясно, что
«встретившись» уже предполагает то, что субъект действия «увидел»
объект.
ходя, встретиться»; табысу — «мириться, найти друг дру-
га». Как видно, во всех глаголах доминирующим являет-
ся значение «встретить кого-то», «встретиться с кем-то»,
и оно может быть отнесено к лицу, а все остальные зна-
чения, вытекающие из контекста,— к нелицу.

Общая понятийная зависимость процесса и его
субъекта (деятеля) будет одной и той же для всех язы-
ков, например для русского и казахского. Однако в каж-
дом конкретном языке Глагольное слово (как и слово
любой части речи) получает в соответствии со специфи-
кой данного языка разные возможности в развитии своей
семантики, своей полисемии. Поэтому типологическое
сходство по этому признаку, русского и казахского язы-
ков в частности, безусловно, не исключает и различий.

По характеру деятеля в казахском языке можно на-
метить такие классы и группы глаголов.

1. Субъектный1 класс глаголов, обозначающих
действия и состояния только лиц, например: аттану —
«выступить в поход», аудандау —«районировать», сщ-
тау — «оправдать», ацсау — «жаждать», баспалау —
«подниматься вверх по лестнице»,. бас^ару— «управ-
лять», барлау —«разбирать тщательно», баяндау —«до-
кладывать», багалау — «оценивать», багыштау — «пред-
назначать», «посвящать», белсену — «приготовиться
к схватке», болжау—«предвидеть» и многие другие.

Проведенный нами подсчет показал, что в «Русско-
казахском словаре» количество глаголов субъектного
класса очень велико1 2, диапазон категории лица этих гла-
голов самый широкий, т. к. категория лица свойственна
всем глаголам этого класса.

Изучение субъектного класса глаголов позволяет
установить обязательную сочетаемость с именами, обо-
значающими названия одушевленных субъектов, а так-
же отметить своеобразие их грамматической характери-
стики, т, е. способность этих глаголов образовывать все
формы категорий лица и иметь обобщенно-личное и не-
определенно-личное значение. Например: Не в том углу
сидишь, не те песни поешь; Дареному коню в зубы не
смотрят. То же самое можно наблюдать и в казахском
языке, например: Бул жас^а келгенше жак,сы отк1зд1к

1 Термины заимствованы у Р. С Г анж-и.— См.: РЯШ, 1970,
№ 4, стр. 30.

2 Только на буквы А и Б в словаре насчитывается более 70 гла-
голов.— См.. X. Махмудов. Казахско-русский словарь, Алма-Ата,
Казучпедгиз, 1951.
пе, жаман етк1зд1к пе, зйтеу1р б1рталай &м1р1м!зд1 етк1з-
д1к: алыстык,, жулыстык,, айтыстыц, тартысгык, — ауреий-
л1кт1 кере-кере келд1к (Абай). Можно отметить здесь
«семантические универсалии».

Совершенно справедливо утверждение казахских
языковедов, как и русских, что глаголы изменяются по
лицам. Вместе с тем парадигма лица очень часто обна-
руживает недостаточность, что связано с лексическим
значением глагола1.

2. Объектный класс глаголов, обозначающих
действия и состояния нелиц: животных, растений, явле-
ний природы, разных неодушевленных предметов.
В этом классе глаголов можно было бы выделить (как
это делается в русском языке) такие лексико-семантиче-
ские группы: а) группа бестиальных действий (лат. Ьез-
Иа — животное, зверь), т. е. действий, свойственных
животным, птицам, насекомым, эти глаголы преимуще-
ственно употребляются в 3-м лице (естественно, 1-е ли-
цо — говорящий субъект, 2-е лицо — его собеседник
должны быть исключены из парадигм спряжения):
сщсау — «хромать» (мал аксайды), бултару— «круто по-
вернуть» (мой конь круто повернул), жайылу —«пас-
тись» (мал жайылып жур), жалану—«лизать себя» и
т. п.; б) группа натуральных действий (лат. па1ига —
природа), т. е. действий, свойственных различным явле-
ниям природы: борау —«подниматься» (боран борап
тур) > СУУ — «охлаждаться, похолодать», тунеру — «обво-
лакиваться тучами», кууйындау — «вихриться», ^ылау-
лау — «идти медленно и редко» (о снеге) и др.; в) группа
граминальных действий (лат. угатеп— растение), т. е.
действий, свойственных растениям: жапыракргау—«рас-
пускать листья», гулдеу —«цвести», селу —«увядать»,
«блекнуть», туптену — «распускать побеги», п1су — «со-
зревать», «поспевать» (егш шсп) и др; г) группа мем-
бруальных действий (лат. тетЪгит — тело, часть тела)
обозначает процессы, которые происходят в живом орга-
низме: крнталау — «покрываться кровоподтеками»,
сау — «ныть», «сильно болеть», ^алшылдау — «дрожать»,
«трястись от болезни», крлтырау —«дрожать от холода»,
айну —«тошнить» (журепм айнып тур), дене ^ызу —
«температурить» и др.; д) группа глаголов, обозначающих
процессы, которые могут быть приписаны предметам оби-

1 См.: А. В. Б о н д а р к о, Л. Л. Буланин. Русский гла-
гол. Л., 1967, стр. 147.
хода (пище, одежде и т. п.): буру — «развариться» (коже
бунды), далаудау —«развеваться» (об одежде), дэмде-
ну — «сделаться вкусным», уымбаттау — «вздорожать»
и др.

Диапазон категории лица перечисленных глаголов
и им подобных самый узкий, потому что глаголы этого
класса в речи, как правило, употребляются в 3-ем лице1.
Таким образом, мы считаем, что глаголы объектного
класса по существу не изменяются по лицам, хотя тра-
диционная грамматика говорит о том, что все глаголы
казахского языка изменяются по лицам. Наши наблюде-
ния подтверждают, что способностью «спрягаться»
(в узком смысле этого слова) по лицам обладают толь-
ко глаголы субъектного класса. Это относится и к гла-
голам русского языка, хотя полного совпадения в семан-
тике понятийно тождественных глаголов в сравниваемых
языках не будет.

Вопрос о спряжении глагола нуждается в уточнении
как в отношении казахского, так и русского языков.

Спряжение (в казахском — ж 1 к т е у) — довольно
условный термин, обозначающий не менее условное по-
нятие1 2. В традиционной грамматике как русского, так и
казахского языка спряжение — одно из неясных поня-
тий. «Само понятие «спряжение», которым мы привычно
пользуемся, является довольно туманным»,— писал
А. В. Исаченко3. >

В свое время А. М. Пешковский об этом писал сле-
дующее: «Понятия «склонение» и «спряжение» никогда
не были точно определены, а взяты прямо из традиции.
Есть ли, например, «спряжение» только изменение по

1 Процесс антропоморфизации и другие приемы переноса значе-
ний в данном случае выносятся за пределы интересующего нас во-
проса. Далее, в «бранной» речи очень часто (и в русском, и в казах-
ском языке) относят к человеку глаголы со значением процессов,
свойственных животным, например, подыхать, околеть и т. п., и эти
значения оставляем за рамками нашего изложения.

2 Ср. сам термин гл а г о л некоторые языковеды предлагали
заменить каким-нибудь более понятным названием. «Термин гла-
гол есть перевод латинского слова оегЬит (греч. г/гета); вместо
славянского слова глагол по-русски следовало бы употреблять рече-
ние «слово»,— писал В. Ф. Андреев. (См.: В. В. Виноградов.
Русский язык. Грамматическое учение о слове. М.—Л., 1947, стр. 422.).

3 А. В. Исаченко. Грамматический строй русского языка
в сопоставлении с словацким, ч. II. Морфология. Братислава, 1960,
стр. 11.
лицам и числам или по временам, наклонениям и зало-
гам»1.

Вслед за акад. В. В. Виноградовым, в академической
грамматике под спряжением глагола понимается сово-
купность всех грамматических форм глагола. В ней чи-
таем: «Формы наклонения, времени, лица и числа
(а в сослагательном наклонении — формы рода), взятые
вместе, образуют спряжение глагола»2. Однако из даль-
нейшего изложения вытекает, что под спряжение все-
таки подводится изменение глагола по лицам, что лежит
в основе деления глагольных форм на спрягаемые и не-
спрягаемые. Так, в академической грамматике указы-
вается, что «неопределенная форма, причастия и деепри-
частия не изменяются по лицам (выделено нами —
X. С.) и не являются поэтому собственно спрягаемыми
формами, но они входят в систему глагола, так как име-
ют общую со спрягаемыми формами систему формо-
образования»3. В. В. Виноградов, как мы видели выше,
значительно расширяет границы спряжения и включает
в круг спряжения все грамматические формы, в том чис-
ле и причастия и деепричастия, видовые и отчасти зало-
говые варианты. Он пишет: «Слово, подводимое под ка-
тегорию глагола, обычно представляет собой сложную
систему многочисленных форм, которая образует пара-
дигму спряжения и включает в себя причастия с их видо-
изменениями, деепричастные образования, а также ви-
довые и отчасти залоговые варианты»4.

Как известно, в грамматиках XVIII—XIX вв. также
не было единства в понимании спряжения и существо-
вал разнобой в трактовке вопроса о спряжении5. В этом
вопросе не было единого мнения и в грамматиках после-
дующих лет (конец XIX в. и первая половина XX в.).
Так, например, акад. А. А. Шахматов спряжение свел
к изменению глаголов по лицам, он писал; «Признав ка-
тегорию лица наиболее характерною при определении

А. М. П е ш к о в с к и й. Методика родного языка, лингвисти-
ка, стилистика, поэтика. М.—Л., 1925, стр. 131.

2 Грамматика русского языка, т. I, М., АН СССР, 1952, стр. 465.

3 Там же.

4 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое уче-
ние о слове. М.—Л., 1947, стр. 428.

5 См.: М. В. Ломоносов. Российская грамматика. Настав-
ление четвертое, § 266. Поли. собр. соч., т. 7. АН СССР, 1959, стр. 480;
А. X. Востоков. Русская грамматика, М., 1831, стр. 82;
Ф. И. Буслаев. Историческая грамматика русского языка, М.,
1959, стр. 173.
глагола, ибо она неотъемлема от собственно глаголь-
ных (не именных) образований, мы называем изменение
глагола по лицам спряжением». В. А. Богородицкий
спряжение определял как изменение глаголов по лицам
и числам1. И только в самый последний период, т. е. с
выходом в свет новой академической грамматики, ка-
жется, вопрос о спряжении глагола ставится на прин-
ципиально новую основу1 2. Однако трактовка данного
вопроса с позиции признания и обобщенного понимания
парадигматики не решает основной, извечной проблемы,
что включать в систему спряжения3. В грамматике лишь
указывается, что «парадигматика глагола — это образо-
вание всех его форм с учетом особенностей спряжения
и словоизменительных типов»4. Нетрудно заметить, это
определение перекликается с тем, что пишет А. В. Иса-
ченко, который все разряды форм: инфинитив, личные
формы, причастие, деепричастие — относит к глаголь-
ной парадигме5 6.

При определении границ спряжения глагола следует
учитывать состав грамматических категорий и форм гла-
гола, их взаимосвязь и взаимодействие, а также степень
«слитности» грамматических категорий и форм глагола.
Так, например, в казахском языке спряжение глагола
основывается на противопоставлении положительного
и отрицательного аспектов ввиду того, что от основы
любого глагола можно образовать морфологическим пу-
тем отрицательную форму. Ср. оку («читать»)—оцы-
ма-у («не читать»); барамыз («пойдем»)—бар-ма-й-мыз
(«не пойдем»); бардык, («ходили», «были») — бар-ма-

1 См.: А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. Л.,
1941, стр. 462—467; Его же: Очерк современного русского литератур-
ного языка. М., 1936, стр. 143; В. А. Богородицкий. Общий
курс русской грамматики. М.—Л., 1935, стр. 195.

2 Грамматика современного русского литературного языка. М.,
«Наука», 1970.

3 Мы вполне разделяем мнение А. Н. Тихонова, который пишет:
«Уточнение понятия «спряжение» очень важно не только для теорети-
ческого языкознания, но и для практических нужд в преподавании
русского языка, особенно в преподавании русского языка нерусским.
Ведь не выработав чутья к слову, не научив учащегося чувствовать
границы слова и правильно изменять его, невозможно привить ему
навыки правильной речи и грамотного письма» (А. Н. Тихонов.
О границах русского спряжения.— РЯШ, 1967, № 1, стр. 57).

4 Грамматика современного русского литературного языка. М.,

«Наука», 1970, стр. 410.

6 См.: А. В. Исаченко. Грамматический строй русского
языка в сопоставлении с словацким. Морфология, ч. 2, Братислава,
1960, стр. 12, 14, 519,541.
дыц («не ходили», «не были»); жазсын («пусть напи-
шет»)— жаз-ба-сын («пусть не пишет»), жазылган
(«написанный») — жаз-ыл-ма-ган («не написанный»)
и т. д.1

В школьных и вузовских учебниках казахского язы-
ка, можно сказать, господствует узкое, обычно несколько
упрощенное понимание спряжения. Так, например,
в специальном учебном пособии по глаголу, рассчитан-
ном на студентов-филологов университетов и пединститу-
тов, понятие спряжения в плане теории совсем не
рассматривается. Автор начинает свое изложение с опи-
сания способов образования форм первого, второго и
третьего лица глагола и имени1 2, т. е. понимание спря-
жения сводится фактически к изменению глаголов по
лицам и числам, и содержание рабочего термина ж 1 к-
теу остается невыясненным, что, безусловно, затрудня-
ет понимание важнейших проблем языкознания: пробле-
мы тождества и отдельности слова, границ лексики и
грамматики, соотношения словообразования и формооб-
разования, границ и взаимодействия частей речи и т. д.3

Основное ядро спряжения русского глагола состав-
ляет изменение по лицам, и категория лица, как прави-
ло, выступает и в русском, и в казахском глаголе в не-
разрывной связи с категорией числа, следовательно,
в спряжение глагола должно входить и входит измене-
ние глагола и по числам.

Акад. В. В. Виноградов отмечает, что «с категорией
лица в глаголе неразрывно связана категория числа. Зна-
чения лица и числа в настоящем, будущем времени и по-
велительном наклонении нераздельны. Они выражают-
ся одними и теми же окончаниями»4, «органическая
связь категории числа с категорией лица выражается
и в том, что способы обозначения числа в глаголе не

1 В казахском языке отрицательная форма глагола образуется
при помощи специальных морфем -ма-]-ме-, -ба-)-бе-, -па-[-пе-; поми-
мо этих аффиксов используются вспомогательные слова емес, жок,
для образования отрицательных форм причастий, например: ал-ма-ран
и алран жор;; кер-ме-ген и керген емес (разумеется, формы с вспомо-
гательными словами выходят за пределы морфологического способа
образования).

2 См.: И. Е. М а м а н о в. Каз1рп казак тш. Епспк. Алматы,
1966, стр. 84—90.

3 См.: А. Н. Тихонов. О границах русского спряжения.—
РЯШ, 1967, № 1, стр. 57.

4 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М,—Л., 1947, стр. 471.
являются «чистыми» формами согласования, по крайней
мере по отношению к 1-му и 2-му лицу»1.

Категория рода (связанная с формой прошедшего
времени глагола) в русском языке тоже входит в спря-
жение, но она не играет сколько-нибудь существенной
роли в структуре спряжения, а в казахском глаголе
(и в языке в целом) эта категория вовсе отсутствует.
Поскольку изменение по лицам и числам всегда связано
с формами времени, ибо глагол обозначает процесс,
а процесс не может мыслиться нами иначе, как нечто
протекающее во времени и в отношении к действитель-
ности,— то формы времени являются также и формами
наклонения. Таким образом, формы грамматического
лица, числа, времени, наклонения тесно переплетаются
в своем образовании и употреблении в речи, и каждая
из них не мыслится друг, без друга. Ср. читать: чита-й-у,
чита-й-эт, чита-й, чита-й-те, чита-л (бы), чита-л-и (бы)
и т. д; в казахском о^у: ок-ы, окы-й-мын, окы-й-ды, окы-
цыз(-дао), оцы-с-ын, оцы-с-ам, окы-ды-м и т. д.* 2

При определении системы спряжения глагола учи-
тываются грамматические оппозиции, выраженные при
помощи морфологических средств, например, изменение
глагола по лицам в русском и казахском языках обяза-
тельно предполагает изменение по числам, т. к. эти грам-
матические категории выражаются при посредстве одних
и тех же морфологических средств — глагольных флек-
сий; при включении в систему спряжения форм изъяви-
тельного наклонения становится необходимым включе-
ние также форм условного и повелительного наклоне-
ния и т. д. Это особенно важно для грамматики
казахского языка, в котором глагольные формы тесно
связаны между собой и различные формы глагола обра-
зуются от одной основы, например: жаз «пиши» — ос-
нова глагола и 2-е лицо ед. числа повелительного накло-
нения; жаз-у «писать» — форма инфинитива; жаз-а-ды
«пишет», «напишет»— настоящее-будущее время; жаз-
ды «написал»— прошедшее время; жаз-са «если напи-
шет» — форма условного наклонения; жаз-ган «напи-
савший»— форма причастия прошедшего времени; жаз-
ыл-ган «написанный»— форма страдательного прича-
стия; жаз-ып «написавши»— форма деепричастия.

•В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое уче-
ние о слове. М.—Л., 1947, стр. 472.

2 В словах отмечен их звуковой состав, без учета правил орфо- Б-
графии.
Спряжение представляет собою систему взаимосвя-
занных, грамматически противопоставленных форм
глагольного слова. Таким образом, в казахском языке
спряжением можно назвать изменение форм глагола,
связанное с образованием форм лица, числа, времени,
наклонения, залога, причастий и деепричастий. В качест-
ве исходной формы сюда относится и форма инфинитива1.

Безусловно, следует различать такое изменение
форм, которое является собственно парадигматическим
(по лицам, временам), и такое, когда появляются новые
синтаксические значения (образование причастий и дее-
причастий) .

Формы спряжения в речи, в условиях контекста,
усложняют систему своих значений. Личные формы, на-
пример, могут обозначать действие, субъектом которого
может быть любое лицо. Так, в предложениях «От погас-
шего угля не добудешь огня», «Острым топором камня
не перерубишь, лишь топор испортишь» глагольные фор-
мы обозначают возможное действие лица вообще и
имеют поэтому обобщенно-личное значение. С точки зре-
ния структурной схемы предложения такой конструкции
относятся к неполной реализации форм синтаксического
индикатива.

Формы с обобщенно-личным значением распростране-
ны в пословицах, поговорках, крылатых выражениях
(афоризмах), поскольку эти конструкции представляют
собою постоянные формулы живого языка, например:
Наездом хлеба не напашешь; От смерти и под камнем
не укроешься; Плетью обуха не перешибешь; По опушке
леса не узнаешь и т. д.

Формы 2-го лица ед. числа с обобщенно-личным зна-
чением весьма употребительны в русской речи и харак-
терны именно для русского языка. В произведениях рус-
ских классиков и советских писателей весьма часты слу-
чаи, когда писатель прибегает к обобщенно-личным
предложениям, например: Чуть дверью скрипнешь, чуть
шепнешь: все слышат (Грибоедов); С этим народом не
согреша согрешишь (А. Н. Островский); Да, не каждый
удар сотрешь со щеки (Маяковский); Он был в тех му-
жицких годах, которые не определишь (Бунин); Свою
ведь землю по-настоящему поймешь на чужбине, это так
(Федин).

1 Видовые значения будут описаны в соответствующем разделе
настоящей работы, т. к. вопрос о категории вида в тюркских языках
является спорным.
Личные формы глагола с указанным значением выра-
жают возможность, невозможность, неизбежность, пред-
определенность совершения действия, например: чуть
скрипнешь, чуть шепнешь —«стоит только скрипнуть»,
«шепнуть»; С этим народом не согреша согрешишь —
«С этим народом обязательно согрешишь» (не мудрено
согрешить); Не каждый удар сотрешь —«Не каждый
удар удастся стереть» («можно стереть»); Он был в го-
дах, которые не определишь —«которые трудно опреде-
лить» («нельзя определить»); Свою землю поймешь на
чужбине —«Только на чужбине человек хорошо поймет
свою землю» и т. д.

В отдельных случаях в обобщенно-личном значении
могут употребляться формы 2-го лица с местоимением;
тогда речь приобретает особую экспрессию: Вот не дое-
дем, да и только, домой. Что ты прикажешь делать?
(Гоголь). Нетрудно заметить, что местоимение и форма
глагола в конструкциях типа Что ты скажешь! Что ты
ответишь! составляют структурную основу фразеологи-
зированного предложения1.

Обобщенно-личное значение, как правило, обнару-
живается в односоставных предложениях, поскольку в
них сообщается о действиях и состояниях безотноситель-
но к определенному лицу. Однако, иногда это значение
проявляется в двусоставных предложениях, где подле-
жащее, выраженное личным местоимением, употреб-
ляется в значении обобщенного лица1 2. Ср. известное
тургеневское описание: «Вы входите в лес. Вас сразу
охватывает прохлада. Вы медленно идете по опушке. Вы
бросаетесь на землю, вы напились, но вам лень пошевель-
нуться. Вы в тени, вы дышите пахучей сыростью; вам хо-
рошо, а против вас кусты раскаляются и словно желтеют
на солнце. Вы проходите мимо дерева — оно не шелох-
нется; оно нежится. Сквозь тонкий пар, ровно разлитый
в воздухе, чернеется перед вами длинная полоса. Вы
принимаете ее за близкий лес; вы подходите — лес пре-
вращается в высокую грядку полыни на меже».

1 См.: Г. Я. Дементьева. Семантико-стилистические осо-
бенности. фразеологических выражений в современном русском язы-
ке. Кандидатская диссертация, подготовленная под нашим научным
руководством и защищенная в 1955 г. в Алма-Ате, стр. 171 и сл.
X. М. С а й к и е в. Устойчивые сочетания слов как члены предло-
жения. Уч. зап. Казахского гос. ун-та, т. XIII, вып. 5. Алма-Ата,
1950, стр. 43.

2 См.: Н. С. В а л г и н а и др. Современный русский язык. М.,
1966, стр. 357.
Обобщенно-личное значение могут получать и формы
3-го лица множественного числа, что очень часто
встречается в пословицах и поговорках, народных изре-
чениях, например: Без музыки не танцуют; В лес дрова
не возят; В чужом кармане деньги не считают; Винова-
тому все кажется, что про него говорят. В этом же зна-
чении встречаются и формы 1-го лица мн. числа. Ср. Что
имеем — не храним, потерявши — плачем.

В формах 2-го лица мн. числа субъект действия мо-
жет также мыслиться в известной степени обобщенно:
Говорил он так, что, даже не видя его лица, вы по одно-
му звуку его голоса чувствовали, что он улыбается
(Тургенев).

Итак, формы Иго и 2-го лица ед. и мн. числа, а также
форма 3-го лица мн. числа могут иметь обобщенно-лич-
ное значение. Только формы 3-го лица ед. числа не мо-
гут выражать обобщенно-личного значения, т. к. они
обозначают действия, которые относятся к конкретному
субъекту или мыслятся безотносительно к субъекту
вообще, например, в безличных предложениях1.

Формы глаголов 3-го лица мн. числа могут выражать
неопределенно-личное значение. Любопытно, что будучи
зависимым от форм лица, неопределенно-личное значение
не зависит от форм времени — оно возможно в любой
форме времени. Ср. передают сводку погоды, передава-
ли сводку погоды, будут передавать сводку погоды.

Формы прошедшего времени, как легко в этом убе-
диться, не могут иметь обобщенно-личного значения;
указание на конкретно ограниченное время не сообра-
зуется с представлением обобщенного действия (не огра-
ниченного, как мы отметили, пи субъектом, ни временем).

Формы с неопределенно-личным значением без труда
определяются в любом контексте: Уж сколько раз твер-
дили миру, что лесть гнусна, вредна (Крылов); Кислая
и очень полезная для здоровья ягода клюква растет в
болотах летом, а собирают ее поздней осенью. (При-
швин)

Обобщенно-личное, неопределенно-личное и опреде-
ленно-личное значения в формах лица отражают ступе-
ни обобщения субъекта действия. Субъектом действия
могут быть все лица, неопределенная группа лиц и опре-

1 См.: Спрягаемо-глагольный класс структурных схем односо-
ставных предложений.— Грамматика современного русского литера-
турного языка. М., АН СССР, 1970, стр. 563.
деленное лицо (или лица). Таким образом, эти три
абстракции лица представляют собой обобщение, соот-
ветствующее реальной действительности, и личные зна-
чения отражают закономерность, свойственную и другим
глагольным формам.

В формах настоящего времени, как известно, могут
быть выделены значения вневременности, отрезка вре-
мени и момента речи. Эти значения и значения лица по
степени своего обобщения представляют полную анало-
гию. Ср. обобщенно-личное значение и значение вневре-
менности, а также определенно-личное значение и значе-
ние момента речи1.

Как и всякое слово, личные формы глагола в экспрес-
сивно окрашенной речи могут употребляться с опреде-
ленным стилистическим заданием. И тогда происходит
известный перенос их значений; каждое грамматическое
лицо, помимо своего основного, присущего только ему
значения, приобретает нечто новое: одно лицо, упот-
ребляясь вместо другого, передает это новое, не прису-
щее ему значение. Так, с грамматической точки зрения
форма 1-го лица наименее многозначна, наиболее устой-
чива в выражении как форма, связанная с субъектом
речи. Она никогда не заменяет собой другие формы ли-
ца, хотя сама заменяется довольно часто1 2. Следователь-
но, от значений лица (определенно-личное, неопределен-
но-личное и обобщенно-личное), выражающих отноше-
ния действия к его субъекту, следует принципиально
отличать само употребление форм лица. Форма лица
может употребляться в собственном (прямом) значе-
нии и в значении другого лица, т. е. в переносном зна-
чении.

В тесной связи с употреблением местоимений нахо-
дится употребление форм 1-го лица множественного
числа в значении единственного. Сюда прежде всего от-
носится так называемое «авторское» мы, используемое
обычно в научном изложении, например: В отделе о сло-
восочетании мы рассмотрим разные виды обстоятель-

1 См.: В. М. Никите вич. Грамматические категории имени
и глагола в русском языке. Алма-Ата, Казахск. гос. ун-т, 1962.

2 И. Н. Дымарская-Бабалян. Наблюдения над упо-
треблением личных форм глагола.— РЯШ, 1959, № 2, стр. 26; См.
также: В. В. Виноградов. Указ, труд, стр. 458; В. М. Никите-
вич. Грамматические категории имени и глагола в русском языке.
Алма-Ата, Казахск. гос. ун-т, 1962, стр. 213.
ства (А. А. Шахматов). Заканчивая главу, считаем
нужным подчеркнуть еще раз, что... (А. М. Пешковский).

Форма 1-го лица ед. числа очень часто заменяется
формой 1-го лица мн. числа, когда говорящий (или
пишущий) как бы скрывает свою личность из-за скром-
ности. Можно смело утверждать, что такое употребление
местоимения мы и формы 1-го лица мн. числа глагола
в научной и публицистической речи стало в наше время
общепринятой нормой. Ср. При этом используем мето-
дику всестороннего учета синтаксических параметров
единиц (А. Т. Кривоносов — ВЯ, 1971, № 1). Мы пред-
лагаем иное толкование... (А. М. Щербак—ВЯ, 1971,
№ 1). Мы не имеем в виду эллипсис в диахроническом
смысле (В. У. Дресслер — ВЯ, 1971, № 1). Приведем
еще один характерный пример, подчеркивающий суф-
фиксную специфику деривационного поля. (В. М. Ни-
китович — В Я, 1970, № 5).

В публицистической статье «Герой выбирает путь»
(«Литературная газета» от 14 февраля 1973 года) автор
А. Яхонтов неоднократно использовал форму мы. вместо
я: ... Он еще очень молод, этот Дима Соломенцев, но,
узнав его поближе, мы не удивимся задиристым словам
героя новой повести Владимира Кунина ... Героя повести
Бориса Блинова «Ищу вчерашний день», написанной
автором вместе с братом Николаем, мы встречаем на
распутье, когда он еще не знает, какой дорогой пойдет
по жизни... Попытаемся же на основании прочитанного
представить себе, приблизительно, общий портрет на-
шего молодого современника.

Под влиянием русского языка1 такой оборот широко
входит в научную и публицистическую казахскую речь.
Так, например, в предисловии к «Синтаксису письмен-
ных источников казахского языка. (На материале
XIX в)» проф. Т. Р. Кордабаев неоднократно употреб-
ляет форму 1-го лица мн. ч. вместо формы 1-го лица

1 О влиянии русского языка на казахский см.: Вопросы развития
литературных языков народов СССР. Алма-Ата, 1964, стр. .152—170;
С. К. Кене сб а ев. К вопросу о влиянии русского языка на ка-
захский — Вестник АН КазССР, № 6, 1953. Ср.: «...в Советском Сою-
зе нет такого народа, литературный язык которого не обогатился бы
достижениями русского литературного языка, не воспользовался бы
путем прямого заимствования, его лексикой, фразеологией, средства-
ми образного выражения, его словообразовательными и другими кон-
струкциями и моделями для своего усовершенствования».—
Э. Ахунзянов. Русские заимствования в татарском языке. Ка-
занск. ун-т, 1968, стр. 210.
ед. ч.1 То же самое можно наблюдать в литературовед-
ческом труде «Шешещик сездер»1 2. Таких примеров
очень много3.

В художественной литературе замена форм 1-го ли-
ца ед. числа формами 1-го лица мн. числа встречается
в основном в словах автора, и в сфере художественной
литературы такая замена не столь характерна, как
в научно-публицистической речи: ...мы, кажется, оста-
вим поручика Пирогова на том, как он расстался с бед-
ным Пискаревым и устремился за блондинкою (Гоголь);
Да когда как!— То-то и оно! За собой мы не замечаем...
(Г. Николаева).

В художественной литературе чаще встречается
употребление формы 1-го лица мн. числа в значении
2-го лица, например: Мы, кажется, улыбаемся? Будьте
добры, соблаговолите еще раз улыбнуться (Чехов).

Наиболее экспрессивной является форма 2-го лица
ед. числа, если она употреблена вместо формы 1-го ли-
ца: Ясные дни, теплые, душистые ночи, музыка Веры,—
чего мне больше? Не замечаешь, идет ли время или
стоит (Вересаев); Вано слез с дерева. Что делать? Идти
обратно бесполезно. До ближайшей деревни все равно
не дойдешь (Паустовский); Я с удовольствием смо-
трел на этого человека... На войне встречаешь раз-
ных людей... (Симонов); Я также не мог солгать челове-
ку, которого уважаешь (Леонов); С утра до ночи все
на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом
и боишься, как бы к больному не потащили (Чехов).

Грамматическая экспрессия такой формы особенно
усиливается, если эта форма находится в соседстве с
формой 1-го же лица, например: Дак брат я скорблю...
Всплакнешь да и опомнишься', а бог-то на что!... Пораз-
мыслишь эдак — и ободришься. (Салтыков-Щедрин).
Такая экспрессия создается благодаря неожиданному
переходу говорящего от привычной, закрепленной в язы-
ке грамматической формы к другой, менее обычной
форме.

1 См.: Т. Р. К о р д а б а е в. Казак жазбалары тыишц синтак-
сис! (XIX расыр жазбалары нег1з1нде). Алматы, 1966, стр. 3—6.

2 См.: Шешенщк сездер (Сила слова). Алматы, «Жазушы»,
1967, стр. 5—15.

3 См.: Докторские диссертации, написанные на казахском языке
Б. Ш. Шалабаевым (1968), X. Ж. Суюншалиевым (1969), 3. К. Каб-
доловым (1970) и др:
Иногда говорящее лицо, как отмечает В. В. Вино-
градов, пользуется формой 1-го лица мн. числа вместо
единственного, «манерно придавая своей речи экспрес-
сию величия, торжественности и авторской важности».
Однако нельзя согласиться со столь категоричной оценкой
их специфики. Как же вы живете!— спросила Ека-
терина Ивановна.— Ничего, живем понемножку,— отве-
тил Старцев (Чехов). Кто я буду? Меня тогда и рукой не
достанешь. Мы себя покажем (А. Островский). Сло-
вом, книгу с середины и начнем (Твардовский).

Форма 1-го лица ед. числа может иногда заменяться
формой 3-го лица мн. числа. Подлежащее в таких слу-
чаях обычно устраняется, и форма 3-го лица глагола по-
лучает неопределенно-личный характер. Эти формы рас-
пространены в просторечном употреблении, например:
Что ты стоишь! Тебя зовут. Тебе говорят (обраще-
ние взрослого к детям). Такое употребление встречается
и в казахском языке, например: Саган айтып тур гой!
(«Тебе же говорят!»)

Вместо формы 1-го лица ед. ч. может употребляться
форма 3-го лица ед. ч. В. В. Виноградов считает, что
подобное замещение может иметь место тогда, когда
«субъект характеризует себя со стороны как постороннее
лицо»1. Например: Варя. Это будет великолепно. Варя
соберет весь свой роскошный гардероб, и ее длинный
брат понесет ее большой чемодан к московскому поезду.
(Симонов) — Анна!громко зовет Тихон Павлович...—
Человек мучается, а она спит. (М. Горький). Употребле-
ние формы 3-го лица вместо 1-го в казахском языке встре-
чается очень часто. Приведем примеры из стихов Джам-
була: Сондыцтан Жамбыл жырлайды, Жырламай цай-
тып шыдайды, Халцына жыр сыйлайды... («воспевает»,
«терпит», «дарит»)1 2. Ел байлыгы тутасцан Жерд! цап-
тай, ерд! орай; Жамбыл цалай шыдасын Оны жыр гып
толгамай. («Как не воспеть ему»). Уместно здесь
вспомнить высказывание наших исследователей-линг-
вистов: «Отношение действия к лицу в речи в каждом
конкретном высказывании устанавливается говорящим.,..

1В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л., 1947, стр. 458.

2 Стихотворный текст не переводим на русский язык, дабы не
нарушить архитектонику стиха; переводим лишь те словоформы,
которые необходимы для сопоставления грамматических явлений.
Он выбирает ту или иную форму из имеющихся в арсе-
нале языка —именно ту, которая «соответствует его на-
мерению»1.

Как следует из изложенного выше, переносное упо-
требление форм лица в реальной речевой системе зна-
чительно обогащает языковую парадигму лица различ-
ными нюансами смысловой и стилистической экспрессии.
Важно отметить, что это явление характерно не только
для русского языка (где оно во многом изучено), но
и казахского, хотя, как это мы стремились показать,
нельзя увидеть полного совпадения в этой функции раз-
ных форм лица глагола в обоих языках.

1 А. В. Бондарко, Л. Л. Буланин. Русский глагол.
М., 1967, стр. 141.
ГЛАВА ВТОРАЯ

КАТЕГОРИЯ НАКЛОНЕНИЯ

Наклонение — это грамматическая форма выраже-
ния отдельных частных значений единой лексико-грам-
матической категории модальности. Каждое наклонение
в языке является формой выражения одного из компо-
нентов соотнесенных друг с другом частных значений
категории модальности1. Наличие специального морфо-
логического показателя — аффикса в каждом наклоне-
нии, стабильность этого показателя создают систему
грамматических средств — аффиксов для выражения
различных модальных значений этой категории и дают
возможность выявить значение каждого наклонения на
базе противопоставления в соответствующих рядах оп-
позиций.

Именной характер форм наклонения в тюркских язы-
ках приводит некоторых исследователей к выводу, что
здесь они имеют дело просто с причастием в функции
предиката. Такие выводы делаются как в отношении
форм наклонения, так и в отношении чисто временных
форм1 2.

По этому поводу Б. А. Серебренников пишет: «С этой
точкой зрения нельзя согласиться, так как она представ-
ляет типичное смешение диахронического (историческо-
го) и синхронного плана изучения языка»3. Такие формы
действительно возникли когда-то на базе предикативно-
го употребления соответствующих причастий, но этот

1 Мы рассматриваем формы и значения морфологического на-
клонения. Синтаксическое наклонение здесь не является объектом
исследования, т. к. категория синтаксического наклонения не совпа-
дает с морфологическим наклонением глагола. Система синтаксиче-
ских наклонений предложения гораздо сложнее, чем система морфо-
логических наклонений глагола, что может стать предметом Специаль-
ного исследования, особенно в казахском языкознании, где по этому
вопросу пока нет теоретических работ.

2 См.: Н. Г. А г а з а д е. К вопросу о категории наклонения и
модальности в современном азербайджанском языке. Баку, 1966,
стр. 84 и сл.

3Б. А. Серебренников. Система времен татарского гла-
гола. Казань, 1963, стр. 29.
период истории таких форм уже прошел. «Бывшее при-
частие обросло личными окончаниями и в настоящее
время является самой типичной личной глагольной фор-
мой, а не причастием в предикативной функции. Утверж-
дение того, что форма второго прошедшего килгэн, на-
пример в выражении ул килгэн — «он пришел», является
причастием в предикативной функции, было бы равно-
сильно утверждению, будто бы русские глагольные фор-
мы типа сказал, писал, ушел и т. д. являются причастия-
ми в предикативной функции. В истории русского языка
они действительно когда-то были причастиями, но сей-
час они не причастия»1.

В отличие от инфинитива, причастия и деепричастия,
спрягаемая форма определяется и как форма наклоне-
ния. В этом нас убеждает простейшее сопоставление
спрягаемых форм.

Развитие учения о наклонении в русской лингвистике
было тесно связано с учением о модальности суждения.
Грамматические формы наклонения рассматривались
как прямое отражение в языке логической категории .
модальности* 2.

Прямое отождествление грамматических категорий
с логическими неприемлемо в своей основе, ибо оно
исключает из исследования специфику грамматических
категорий в каждом конкретном языке.

Категория наклонения в русском языке лишь в своей
основе соотносительна с соответствующей логической ка-
тегорией.

Формы наклонения, различаясь между собой, в то же
время сближаются и перекрещиваются в своих грамма-
тических функциях. Если же принять во внимание, что
средства выражения отношения к действительности (мо-
дальности) далеко не ограничиваются наклонением, то
невозможность такого отождествления очевидна.

Следует упомянуть и психологическую концепцию на-
клонения А. А. Шахматова. Исходя из того, что есть
наклонения, которые «вообще не находят для себя мор-
фологического обнаружения, а некоторые, обнаружи-
ваясь в одних частях речи, не имеют внешнего обнару-
жения в других», А. А. Шахматов выделял в русском

‘Б. А. Серебренников. Система времен татарского гла-
гола. Казань., 1963, стр. 29.

2 См.: Ф. Буслаев. Опыт исторической грамматики, СПб.,
1865, стр. 38; А. И. Давыдов. Опыт общесравнительной грам-
матики, СПб., 1854, стр. 67. }
языке шесть-восемь «наклонений»1. Такая классифика-
ция наклонений вытекает из самого понимания грамма-
тической категории, которую А. А. Шахматов отожде-
ствлял, как известно, с грамматическим значением. Он
первый дал углубленный анализ модальных значений
и средств их дифференциации в русском языке, указал
на отличие эмоциональности от модальности: «привхо-
дящий элемент чувства не вносит нового значения в
установленную говорящим связь»1 2.

Немалые заслуги в изучении наклонения принадле-
жат А. А. Потебне. На основе сравнительно-историче-
ского анализа форм наклонения в славянских и других
индоевропейских языках А. А. Потебня сделал ряд бес-
спорных научных выводов. Он показал, что утрата спе-
циальных форм повелительного наклонения была возме-
щена формами желательного наклонения, которые ста-
ли выступать в функции повелительного. Образование
же сослагательного наклонения в русском языке было
связано с распадом старых форм прошедшего времени.
Аорист от вспомогательного глагола быти (плюс прича-
стие на-л®) получил значение сослагательного наклоне-
ния. Однако модальную функцию частицы бы нельзя
объяснить без сопоставления изъявительного наклонения
с «идеальными» наклонениями — сослагательным, услов-
ным, желательным.

В исследовании категории наклонения лингвисты
обращают особое внимание на проблемы взаимоотноше-
ния этой категории с некоторыми родственными ей кате-
гориями. Так, проф. А. М. Пешковский, отмечая родст-
венный характер категорий наклонения и времени, пи-
сал: «...обе категории, не обозначая отношений слов
друг к другу, обозначают отношение самого говорящего
к тем отношениям, которые он устанавливает между
словами»3.

Существует также мнение, что формы изъявительно-
го наклонения и времени представляют единую катего-
рию времени — наклонения4.

1 А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. М., 1941,
стр. 482.

2 Там же.

3 А. М. Пешковский. Русский синтаксис в научном осве-
щении. М., 1956, стр. 88.

4 См.: Н. С. Поспелов. Прямое и относительное употребле-
ние форм настоящего и будущего времени глаголов в современном
русском языке.— В сб.: Исследования по грамматике современного
Тенденцию к смешению времени с категорией накло-
нения можно наблюдать и в трудах тюркологов. Так,
проф. Н. Т. Сауранбаев по поводу значения категории
наклонения в тюркских языках писал: «Известно, что
в общее понятие наклонения входит и время соверше-
ния действия. Ведь реальность действия выступает не
только в связи действия с его носителем, но и в связи его
со временем. Признак связи действия со временем (вер-
нее, временные показатели глагола, входящие в понятие
наклонения) является основным. Совершенно непонятно,
почему автор считает, что наклонение — это одно, а вре-
мя— другое, что они должны иметь различные грамма-
тические оформления...» Далее проф. Н. Т. Сауранбаев
продолжает: «...грамматические категории времени, ли-
ца, числа, присущие глаголу, как раз и есть содержание
наклонения... Признаки времени глагола со своими спе-
цифическими особенностями и формами входят в общее
понятие в определении наклонения, и, значит, не следует
противопоставлять наклонение и время, а наоборот, сле-
дует рассматривать наклонение с точки зрения времен-
ных признаков и их грамматического оформления»1.

В вопросах о взаимоотношении временных форм и
форм наклонения и разграничения нет единого мнения
среди лингвистов. Например, в грамматиках француз-
ского языка в понимании и толковании форм на-гагз
существуют самые различные мнения. Некоторые ученые
(Э. Бурсье, Ф. Брюно, Ж. и Р. Ле-Бидуа, К. Нюроп,
А. Доза и др.) рассматривают эти формы как одну, как
условное наклонение, которое одновременно выступает
в двух модальных функциях: предположительности и
реальности (действия); другие ученые видят в таких
формах только индикативное время; представители
третьей концепции считают эти формы различными грам-
матическими категориями* 1 2.

Зыбкость грани между категориями времени и накло-
нения объясняется генетической связью этих категорий.
«Значение нереальности действия может превратиться

русского литературного языка. М.,- 1955, стр. 206. Ср. также:
Д. А. Ш т е л и н г. О неоднородности грамматических категорий.—
ВЯ, 1959, № 1.

1 Н. Т. Сауранбаев. О категории лица повелительного на-
клонения. Изв. АН КазССР, вып. 1—2, 1954, № 135, стр. 30.

2 См.: Т. Я. Гольденберг. О соотношении в современном
французском языке условного наклонения и относительного будуще-
го. Уч. зап. 1-го. Моск. пед. ин-та иностр, яз., т. XIX, 1959, стр. 146.
в значение действия, проецируемого в план будущего,—
пишет Б. А. Серебренников; ср. например, возникнове-
ние некоторых форм будущего времени на базе форм
конъюнктива в латинском языке... Пересказочное накло-
нение в целом ряде совершенно различных языков, таких
как например: болгарский, эстонский, финский, перм-
ские, марийский, мордовский, персидский, грузинский,
возникает на базе значения перфекта»1.

Взаимообусловленность значений форм будущего
времени и наклонения закономерна, ибо «связь модаль-
ных побудительных значений и значений будущего вре-
мени у модальных глаголов (особенно в форме настоя-
щего времени) коренится в свойственной им граммати-
ческой многозначности. Здесь своеобразно проявляется
та особенность модальности, что она обычно предпола-
гает свою реализацию в будущем (хотя бы в недалеком)
и тем самым как бы проецируется в будущее время.
С другой стороны, то, что мы ожидаем в будущем, всег-
да желательно или нежелательно, необходимо или не не-
обходимо, т. е. связано с модальностью»* 2.

Формы наклонения в речи имеют разную модаль-
ность: отношение действия к действительности не может
быть исчерпано системой трех основных абстракций,
присущих формам наклонения. Устанавливая отношение
действия к действительности, говорящий совершенно не-
сознательно выражает сложнейшие оттенки значений,
характеризующих действие. Эти оттенки не могут быть
выражены в их многообразии и тончайшей дифференци-
ации самими формами. Грамматические формы пред-
ставляют собой лишь грамматические основы речи.

Историческая связь форм наклонения и времени точ-
но так же прослеживается и в тюркских языках, т. к. они
образовались на базе одних и тех же причастий. По
этому вопросу азербайджанский лингвист Н. 3. Гаджиева
пишет: «Тесная связь категорий времени и наклонения
подтверждается фактами из истории азербайджанского
языка, а также родственных ему других тюркских язы-
ков. В основе образования большинства времен и на-
клонений лежат причастия. И мы часто наблюдаем
случаи, когда на протяжении истории развития'языка

‘Б. А. Серебренников. К критике некоторых методов
типологических исследований.— ВЯ, 1958, № 5, стр. 33.

2 И. П. Иванова. Вид и время в современном английском
языке. Л., 1961, стр. 47.
одни и те же причастия служат основой при образовании
форм времени и форм наклонения»1.

Такая генетическая связь форм наклонения и форм
времени прослеживается и в тюркских языках, в частно-
сти в казахском. Наличие особой системы времени и
форм наклонения казахского глагола обусловлено, по-
видимому, тем, что в казахском языке (да и в других
тюркских языках) имеются особые морфологические по-
казатели, которые в изъявительном наклонении высту-
пают в двояком аспекте: выражают свое основное зна-
чение и модальное значение достоверности-недостовер-
ности.

ИЗЪЯВИТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ

Как известно, основной и первичной функцией пред-
ложения является функция коммуникативная — функ-
ция сообщения, передачи информации о каком-то отрез-
ке действительности. Следовательно, в каждом предло-
жении говорящий в какой-то степени соотносит
высказываемое с реальной действительностью, устанав-
ливаемой говорящим, с своей точки зрения2. А. В. Иса-
ченко по этому поводу пишет: «Поскольку в любом пред-
ложении выражается то или иное отношение говорящего
к реальности (или к степени реальности) высказывания,
то модальность является неотъемлемым, имманентным
компонентом всякого предложения: вне модальности не
может быть предикации»3.

Предложение как материализованная форма мысли
и как коммуникативная единица характеризуется преж-
де всего категориями предикативности и модальности.
___________#

1 См. Н. 3. Гаджиева. Категория долженствовательного
наклонения в азербайджанском языке.— В сб.: Вопросы составления
описательных грамматик. М., 1961, стр. 201.

2 Одним из первых среди русских лингвистов нашего времени
обратил внимание на вопросы о модальных значениях и формах их
выражения в глагольных категориях изъявительного наклонения
В. М. Никитевич. См.: В. М. Н и к и т е в ич. Некоторые модальные
функции глаголов изъявительного наклонения в современном русском
языке.— В сб.: Вопросы изучения русского языка. Алма-Ата, 1955,
стр. 179—227; Его же: Об одной модальной функции форм будущего
времени совершенного вида в современном русском языке.— Изв.
АН КазССР. Серия филологии и искусствоведения, вып. 3—4, 1955,
стр. 126—'139.

3 А. В. Исаченко. Грамматический строй русского языка в
сопоставлении с словацким. Морфология, ч. II. Братислава, 1960,
стр. 470.
Эти две стороны одного и того же явления находятся в
тесном единстве.

Сущность категории модальности «Грамматика рус-
ского языка» определяет следующим образом: «Отноше-
ние сообщения, содержащегося в предложении, в дей-
ствительности — это и есть прежде всего модальное
отношение. То, что сообщается, может мыслиться гово-
рящим как реальное, наличное в прошлом или в насто-
ящем, как реализующееся в будущем, как желательное,
требуемое от кого-нибудь, как недействительное и т. п.
Формы грамматического выражения разного рода отно-
шений содержания речи к действительности составляют
синтаксическое существо категории модальности»1.

Определение это характеризует модальность как язы-
ковую категорию. Но модальность не только синтакси-
ческая категория. Функции ее значительно шире, много-
образнее, а способы ее выражения весьма различны и
сложны.

Сущность категории модальности состоит в том, что
она отражается в мысли на основе психологических фак-
торов отдельных индивидуумов как отдельных предста-
вителей человеческого общества. В этом отношении
модальность в языке характеризуется известной субъек-
тивностью.

В. И. Ленин отмечал, что «человеческие понятия
субъективны в своей абстрактности, оторванности, но
объективны в целом, в процессе, в итоге, в тенденции,
в источнике»1 2.

В составе предложений очень часто используются мо-
дальные слова, которые выражают значения возможно-
сти (невозможности), предположения, категоричности,
стремления или желания, решительности и т. д., которые
могут сопровождаться экспрессивностью или эмоцио-
нальностью и т. п. Например: «Вы, может быть, помните,
как юнцы критиковали меня за то, что я редко бываю
на объектах». (Б. Полевой). В этом предложении вы-
ражается вероятность наличия связи между лицом и его
состоянием, мыслительной деятельностью. «Он как бы
нюхал бумагу, смотрел на нее в частности и вообще, на
всю сразу и, по своему обыкновению, через' кулак, ко-
торый приставлял к правому глазу...» (В. Каверин).
В этом предложении модальность подобия выражается

1 Грамматика русского языка, т. II, ч. I. М., АН СССР, 1954,
стр. 84.

2 В. II. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 190.
в словосочетании «он как бы нюхал», в котором сравне-
ние придает и эмоциональную окраску связи между ли-
цом и его действием.

В русском языке широко представлен круг модаль-
ных слов, выступающих в предложении в качестве вспо-
могательных глаголов к сказуемому. Например: «Макар
хотел было обойтись с дедом Щукарем вежливо, хотел
толком объяснить ему, почему его не могут принять
в партию, но, вызвав Щукаря на разговор, не успел за-
пастись терпением, а потому сразу брякнул: «Ступай к
черту, старый желудь». (М. Шолохов).— (Макар хотел
было обойтись, хотел объяснить, не успел запастись);
«Борис пробовал оторвать ноги от перекладины и вы-
прямиться, но подошвы шаркнули по полу, и он неожи-
данно для всех с размаху шлепнулся на скамейку»
(Н. А. Ивантер)—(Борис пробовал оторвать, пробовал
выпрямиться); «С грехом пополам выпроводив деда
Щукаря, Давыдов решил пойти в школу и на месте опре-
делить, что еще можно сделать, чтобы школьное помеще-
ние к воскресенью приняло праздничный вид» (М. Шо-
лохов). Во всех этих примерах модальные слова
обозначают своеобразие отношений, закрепленных и вы-
раженных между компонентами словосочетаний в пред-
ложении.

Часто в современном русском языке модальные слова
относятся ко всему предложению, обозначая наличие
объективных связей, выражаемых всеми компонентами
предложения, сомнение или вывод из ранее высказан-
ных мыслей и т. п. Например: «Очевидно, на его обязан-
ности лежало провести наши корабли к месту якорной
стоянки» (Д. Н. Новиков-Прибой); «И впрямь еще лет
десять проживу» (С. Галкин); «Правда, получилось не
совсем так, как Сене хотелось в первые минуты: он не
пересел на лавку напротив, не попытался обнять девуш-
ку (как это у других ребят все легко выходит?), а сидел
на месте и курил одну папироску за другой» (А. При-
швин); «И наконец же присутствующие на испытании
наглядно убедились, что из восточных сернистых нефтей,
вопреки предсказаниям многих специалистов, можно и
надо получать высококачественное техническое масло»
(А. Медников).

Возможны, и такие варианты мысли и ее оформления
в структуре предложения: «Видимо, ты болен»; «Кажет-
ся, учитель идет»; «Признаться, Володя испугался»;
«Вероятно, мама задержалась»; «Стало быть, ты возра-
жаешь?» и т. п. Нетрудно заметить, что в таких конст-
рукциях модальные слова отражают оттенки мысли,
закрепляемой и выражаемой всем предложением, а не
отдельной его частью.

Сам термин модальность в учении о языке на-
ходит самую разнородную трактовку, т. к. модальность
очень часто рассматривается как сугубо логическая ка-
тегория. Конечно, грамматическая категория модальнос-
ти тесно связана с соответствующей категорией логики.
«Давая в суждении ту или иную характеристику пред-
мета, мы либо просто констатируем факт принадлеж-
ности (непринадлежности) указанного в предикате приз-
нака предмету, либо же уясняем также и то, является
ли указанный признак таким, который относится к пред-
мету суждения как нечто возможное или необходимое.
В соответствии с этим суждения по характеру отноше-
ния между предметом и признаком предмета делятся
на суждения: действительности, возможности, необходи-
мости»1.

Предложение, будучи языковой формой выражения
суждения, несомненно отражает в себе специфику свя-
зей и отношений членов суждения, и отражение это на-
ходит свое выражение в языковой категории модально-
сти. Однако модальность в языке своими особенностями
отличается от модальности в логике. Как известно, мо-
дальность в логике определяется характером отношения
между признаком и предметом. В языке же модальность
выступает как оценка соотнесенности всего высказыва-
ния с реальной действительностью с точки зрения гово-
рящего лица.

Наиболее ярким носителем предикации является, ко-
нечно, глагол, который характеризуется и грамматиче-
ской категорией наклонения.

Грамматическая категория наклонения глагола
показывает, как говорящий относится к своему выска-
зыванию, как он рассматривает действие по отношению
к действительности: реальность действия, желательность,
возможность, необходимость, достоверность и т. д. Эти
значения, как отмечалось, являются модальными, и от-
тенков их может быть очень много. Однако, обычно по
морфологическому выражению, грамматически, принято
различать три наклонения.

Модальность высказывания выражается в языке

1 П. В. Т а в а и е ц. Суждение и его виды. М., 1953, стр. 96.
соответственно грамматическому строю данного языка,
т. е. системой определенных грамматических средств,
присущих только этому языку.

Разумеется, модальность выражается не только фор-
мами наклонения и не только в глаголе, но и другими
средствами. Но наклонения всегда выражают модаль-
ность. Частным случаем выражения модальности и в рус-
ском, и в казахском языке, т. е. морфологической формой
выражения частных, отдельных значений единой лекси-
ко-грамматической категории модальности, является
категория наклонения.

В сопоставляемых языках имеются специальные
морфологические показатели различных модальных зна-
чений, и стабильность этих показателей создает систему
грамматических средств выражения последних. Однако
это не исключает существования частных модальных
значений, обусловленных специфическими средствами
данного языка, скажем, русского в отличие от казах-
ского.

Поскольку модальность высказывания, как правило,
выражается определенными формами глагола, то кате-
гория наклонения, естественно, тесно связана с ними.
Глагольное наклонение, выражающее модальность при
помощи своих форм, может быть рассмотрено как ка-
тегория морфологическая. Но вообще модальность
в языке носит синтаксический характер. «В то время как
модальность действия является содержанием одной из
категорий глагола как части речи, т. е. слова, и находит
выражение в изменении грамматической формы слова,—
модальность предложения присуща предложению в це-
лом, т. е. другой единице языка; к тому же она выра-
жается помимо наклонений глагола и другими средст-
вами, интонационными и лексическими. Модальность
предложения и вся совокупность средств ее выражения
изучаются синтаксисом»1.

По своим формам наклонение является морфологи-
ческой категорией, по содержанию оно тесно связано
с синтаксисом, ибо свою полную реализацию находит
только в предложении.

Изучение грамматических явлений, служащих для
выражения отношения действия и всего высказывания
к действительности, т. е. того, что составляет модаль-

1 О. И. М о ск а л ь ск а я. Грамматика немецкого языка. Тео-
ретический курс. М., 1956, стр. 282.
ность предложения, является необходимым этапом
в развитии материалистического учения о предложении
и средством всестороннего раскрытия взаимосвязи ком-
понентов и того диалектического единства, в котором,
«как в «ячейке» («клеточке») скрыты «зачатки всех эле-
ментов диалектики» (В, И. Ленин)1.

Одной из наиболее распространенных и широко упо-
требительных форм системы наклонений является форма
изъявительного наклонения1 2. Однако в грамматической
традиции, независимо от характера взглядов на катего-
рию наклонения, место изъявительного наклонения сре-
ди других наклонений неправомерно ограничивалось.
Во многих грамматических руководствах изъявительно-
му наклонению уделяется несколько строчек или дается
лишь термин, после чего рассматривается спряжение
глагола изъявительного наклонения. Это особенно ха-
рактерно для научно-практических руководств по совре-
менному казахскому языку. Так, например, в «Современ-
ном казахском языке» читаем: «Наиболее много-
образным и употребительным наклонением является
изъявительное наклонение. В этом наклонении представ-
лены грамматические формы глагола, выражающие вре-
менные отношения. Формы выражения и способы обра-
зования грамматической категории времени разнообраз-
ны. Но тем не менее в семантическом отношении все это
разнообразие представлено в рамках прошедшего, на-
стоящего и будущего времени»3. Дальше следует опи-
сание способов образования указанных форм.

1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 321.

2 Внутренняя форма прилагательного изъявительное неясна. Гла-
гол изъявить, с которым словообразовательно связан термин изъ-
явительное наклонение, в современном русском языке
употребляется только в устойчивых словосочетаниях типа изъявить
желание, изъявить согласие.

Самую раннюю фиксацию термина изъявительное на-
клонение по картотеке «Словаря современного русского литера-
турного языка» дает «Российская грамматика» (1755) М. В. Ломоно-
сова. По-вцдимому, именно М. В. Ломоносову и следует приписы-
вать создание этой кальки. Словосочетанием изъявительное
наклонение М. В. Ломоносов перевел латинский граммати-
ческий термин тос!из тсИсаИииз (лат. тсНсаНоиз — «указательный»,
«показывающий» (ср. индикатор) образовано от глагола йиНсаге —
«показывать»), Ломоносов перевел его на русский язык с помощью
прилагательного, образованного от архаичного уже в середине
XVIII в. глагола изъявить в значении «показать».— См.: РЯШ,
1968, №3.

3 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 336.
В «Сопоставительной грамматике русского и казах-
ского языков» говорится: «В обоих языках изъявитель-
ное наклонение глагола обозначает реальное действие,
где устанавливается наличие действия в прошедшем,
настоящем и будущем времени или же отрицается его
наличие. Характерной особенностью изъявительного на-
клонения в данных языках является обязательная связь
его с временами»1.

В понимании и определении изъявительного накло-
нения как в русском, так и в казахском языках особых,
принципиальных различий нет. Изъявительное наклоне-
ние трактуется как «нулевая, негативная грамматиче-
ская категория», которая служит для простого конста-
тирования, утверждения или отрицания действия в на-
стоящем, прошедшем и будущем. В нем сообщение
о действии представляется прямым отражением дейст-
вительности. Однако категория наклонения выявляет
объективно возможные отношения «содержания предло-
жения к выраженному в данном предложении отрезку
объективной действительности с точки зрения реально-
сти этого отношения, с точки зрения совпадения или
несовпадения между содержанием предложения и вы-
раженным в нем отрезком объективной действитель-
ности»1 2.

Конечно, реальность в оценке говорящего может и не
соответствовать фактическому положению вещей. К тому
же реальность с точки зрения говорящего не всегда мо-
жет совпадать с реальностью объективной действитель-
ности.

А. А. Юлдашев считает, что формы изъявительного
наклонения «служат для непосредственного (вне связи
с субъективным отношением говорящего) обозначения
настоящего, прошедшего и будущего действия»3, а дру-
гой тюрколог Н. К. Дмитриев подчеркивает относитель-
ный характер указанной объективности: «Изъявительное
наклонение служит для максимально объективной
(с точки зрения рассказчика) передачи факта»4.

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Лта, «Наука», 1966, стр. 256.

2 В. Г. А д м о н и. О модальности предложения.— Уч. зап.
Ленинградок, пед. ин-та, т. XXIV, 1956, стр. 53.

3 А. А. Юлдашев. Система словообразования и спряжения
глагола в башкирском языке. М., 1958, стр. 120.

4 Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М.—Л.,
1948, стр. 132.
В приведенных выше определениях момент оценоч-
ное™ в формах изъявительного наклонения казахского
глагола вообще не упоминается. В них главным образом
подчеркивается временная сущность этих форм.

В истории русского языкознания имело место прямое
отрицание изъявительного наклонения на том основании,
что оно не располагает особыми морфологическими
приметами. Н. П. Некрасов по этому поводу писал:
«В других языках изъявительное наклонение имеет це-
лую систему временных форм; в нашем языке нет ни
одной формы для обозначения времени»1. Здесь, думает-
ся, отрицание наличия в русском языке временных форм
непосредственно связано с. отрицанием и изъявительного
наклонения. Однако основным явилось утверждение об
отсутствии у изъявительного наклонения модальной
функции: «В современном русском языке мы имеем два
наклонения: повелительное и сослагательное... так на-
зываемое «изъявительное» не есть наклонение, потому
что не выражает ничего, что должно выражаться накло-
нением»2.

Все эти теоретические высказывания противоречили
фактам языка, и поэтому в дальнейшем изъявительное
наклонение нашло свое отражение в исследованиях
и учебных руководствах: наряду с двумя другими на-
клонениями рассматривалось и изъявительное, прав-
да, как «нулевая категория», «мнимое наклонение»
(А. М. Пешковский).

Отрицание наличия изъявительного наклонения
в русском языке не могло помешать разработке вопро-
сов, связанных с изучением времени, вида и, главное,
его модальных значений. Даже Н. П. Некрасов, стояв-
ший на сугубо морфологической позиции в понимании
всякой грамматической «категории, заметил, что «в рус-
ском языке одна и та же форма может употребляться
в разных значениях, смотря по смыслу пли обороту
речи»3.

Д. Н. Овсянико-Куликовский также отмечал, что
русский глагол «способен выражать тончайшие оттенки
действия в их течении, последовательности и взаимных

1 Н. П. Некрасов. О значении форм русского глагола. СПб.,
1865, стр. 100.

2 Д. Н. О в с я н и ко - К у л и к о в с к и й. Синтаксис русского
языка. СПб., 1902, стр. 118.

3 Н. П. Некрасов. О значении форм русского глагола. СПб.,
1865, стр. 26.
отношениях, не уступая в гибкости и выразительности
никакому другому языку»1. Приведенные им в «Синтак-
сисе русского языка» примеры показывают, что под
«тончайшими оттенками действий» он понимал довольно
широкий круг грамматических значений: видовые, вре-
менные и модальные.

Как отмечает акад. В. В. Виноградов, в течение
XVI—XVII вв. установилась терминология, которая ха-
рактерна и для современной грамматической теории
наклонения1 2.

М. В. Ломоносов в «Российской грамматике» о на-
клонении глагола пишет: «Деяния изображаются 1) про-
стым объявлением... наклонение изъявительное: пишу,
писал, напишу». К изъявительному наклонению он отно-
сил, следовательно, те глаголы, которые «изображают»
действия простым сообщением («объявлением») о том,
что эти действия происходят, происходили или будут
происходить. Важно заметить, что изъявительному на-
клонению все-таки «приписывается» значение, выража-
ющее отношение говорящего к высказываемой мысли;
это отношение автор видит в «простом объявлении ...
деяний»3.

Дальнейшее развитие учения о наклонении в основ-
ном не изменило ломоносовского представления об
изъявительном наклонении. Однако лингвистические
труды К- С. Аксакова, Н. П. Некрасова, А. А. Потебни,
Д. Н. Овсянико-Куликовского, А. А. Шахматова явились

1 Д. Н. Овсянико-Куликовский. Синтаксис русского
языка, СПб., 1902, стр. 118.

2 Термин наклонение не вполне отражает суть этой кате-
гории, но его употребление носит традиционный характер. Этот тер-
мин является буквальным переводом греческого грамматического
термина. Этим термином античные грамматики хотели выразить
«склонность» или отношение говорящего к выражаемому им словесно
действию. Известно, что до Мелетия Смотрицкого употреблялись дру-
гие термины. Например, Дмитрий Толмач в первой половине XVI в.
в своем славянском переводе (переработке) латинской грамматики
Доната в значении «наклонения» употреблял термин «чин». Термин
наклонение принадлежит Мелетию Смотрицкому (1619).
Вместо термина наклонение предлагались и термины изло-
жение, образ. Название наклонений, в частности и з ъ я в и-
т е л ь н о е, встречается уже у Лаврентия Зизания (его граммати-
ка 1596 года), повелительное, желательное сложи-
лись еще раньше, сослагательное ввел М. Смотрицкий.-—
См.: М. Смотрицкий. Грамматика Славенская (1619),
фотокопия, Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина.

3М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, М.—Л., АН
СССР, 1952, стр. 415.
важным вкладом в исследование модальной системы
русского глагола, под их влиянием сформировались
современные представления о категории наклонения.

В современном русском языке различаются три фор-
мы наклонения: изъявительное, повелительное и услов-
ное, которые являются основным средством выражения
модальных значений.

В современном казахском языке различаются четы-
ре— пять наклонений: 1) повелительное, 2) изъявитель-
ное, 3) желательное, 4) условное, 5) отглагольно-имен-
ное1; 1) изъявительное, 2) повелительное, 3) условное и
4) желательное1 2; ср. также: 1) повелительное, 2) жела-
тельное (калау), 3) условное, 4) изъявительное3.

Нетрудно заметить, что в грамматиках казахского
языка нет единого мнения не только в вопросе о коли-
честве форм наклонения, но и в понимании сущности
самой категории. Так, например, в первом источнике
отмечается наличие пяти форм наклонения, одной из ко-
торых является так называемое «отглагольно-именное».
Излишне комментировать, что в данном случае смеши-
ваются понятия грамматические и лексико-грамматиче-
ские, с одной стороны, чисто синтаксические — с другой.

Грамматическое содержание категории наклонения в
русском и казахском языках, думается, совпадает, ибо
в том и в другом языке категории наклонения носят
характер грамматической абстракции. Такие формы гла-
гола, как говорю — сейлеймш, верю — нанамын, сижу —
отырмын, лежу — жатырмын и т. д., обозначают реально
существующее действие, а формы сказал бы — айтар
ед1м, верил бы — нанар ед1м, сидел бы — отырар ед1м,
лежал бы — жатар ед1м, верь — нан, сиди — отыр,
ляг — жат и т. д. обозначают действие не реальное, а
возможное, предположительное. Следовательно, формы
наклонения по существу нужно делить на две группы:
1) формы изъявительного наклонения как формы, выра-
жающие реальное действие, 2) формы условно-жела-
тельного и повелительного наклонения как формы, выра-
жающие возможное, предположительное, желательное
действие.

1 Современный казахский язык. Фонетика и морфология. АН
КазССР, 1962, Алма-Ата, стр. 332.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Морфология. Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 256.

3 Н. Оралбаева, Г. Мадина, А. Э б 1 л к а е в. Казак, тыл.
Практикалык курс. Алматы, «Мектеп», 1964, стр. 134.
Условно-желательное наклонение и повелительное
в обоих языках объединяются общим признаком, а имен-
но: выражением действия -не реального, а предположи-
тельно-возможного. Но этот общий признак не препятст-
вует отметить и их различие, заключающееся в том, что
форма условно-желательного наклонения содержит ука-
зание на то, что действия не существовало и не суще-
ствует, например, учился бы •— ок,ыр ед1м (конечно,
здесь имеется в виду употребление вне контекста), а фор-
ма повелительного наклонения выражает побуждение
к действию кого-то со стороны говорящего, например,
учись — оцы. И если сопоставить с точки зрения грам-
матической абстракции формы условно-желательного и
повелительного наклонений, то вторые более конкретны
по сравнению с первыми. Грамматическое различие
форм условно-желательного и повелительного наклоне-
ний четко выражено и в их морфологических, формаль-
ных различиях, например: приглас-и и пригласил бы —
шацыр и шацырар ед1м и т. д. В этом отношении изъ-
явительное наклонение стоит особняком, что нуждается
в определенных оговорках.

Как указывалось выше, категория наклонения пред-
полагает противопоставление реального и нереального
действия, что, естественно, уже является выражением
отношения действия к действительности в общем плане.
Такое отношение действия к действительности в русских
глаголах отмечено специальными грамматическими фор-
мами. То же самое находим и в казахском языке. В нем
имеются формы, выражающие отношение действия
к действительности посредством специальных показате-
лей, и можно утверждать, что современный казахский
язык имеет не пять, а четыре наклонения, даже три ос-
новные формы, если принять условно-желательное на-
клонение за одно. Частная форма типа оцып алгым (ал-
сысы) келт отыр, которая обычно выделяется как осо-
бое желательное наклонение1, по существу выступает
в пределах категории условно-желательного наклоне-
ния, так как выражает определенную модальность в со-
четании с другими лексико-грамматическими разрядами
слов. Не случайно Н. Оралбаева о такой форме пишет
следующее: «Один формант может наслаиваться на дру-
гой при одном и том же знаменательном глаголе, если

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, АН КазССР, 1962, стр. 365.
они являются показателями разных категорий. В конст-
рукции «О цып алгысы келйг жур» основной глагол —
о цы —- характеризуется одновременно аналитическими
формантами трех, категорий: категории характера про-
текания действия (-п ал), категории модальности
(-ты кел) (выделено нами — X. С.), изъявительного на-
клонения, т. е. конкретного настоящего времени
(-йгжур)»'.

Определенный интерес в плане изучения особенно-
стей указанных аналитических форм представляет и дру-
гое рассуждение Н. Оралбаевой о том, что каждый ана-
литический формант состоит минимум из двух элемен-
тов — аффикса и вспомогательного глагола. Оба эти
элемента аналитического форманта потеряли само-
стоятельность и употребляются в языке как одна мор-
фологическая единица. Например, аффикс условного на-
клонения сам по себе не выражает желания, вторичный
вспомогательный глагол ед1 имеет значение прошедшего
времени, однако их сочетание в языке выражает желание
субъекта: ол келсе ед1. Точно так же сочетание аффикса
условного наклонения и вторичного вспомогательного
глагола екен выражает в языке значение желательного
наклонения, что наблюдается и в других тюркских язы-
ках. Примерно то же отмечает в своей кандидатской дис-
сертации М. Агламова1 2.

Итак, словоформы ед1, екен, восходящие к вспомога-
тельному глаголу е, вносят разные модальные оттенки
в значения условно-желательного наклонения.

Выделяемое в «Современном казахском языке» же-
лательное наклонение характеризуется следующим обра-
зом: «Желательное наклонение... выражает желание,
намерение, а иногда сомнение и колебание (в зависимо-
сти от контекста). Значение желания, намерения имеет
чувственно-эмоциональную окраску: Сырцаттан тез
айыккаймын (Да скоро будет мне выздоровление);
Улкен ж1Г1т боп оскейсщ (Да расти тебе большим джи-
гитом)... В желательном наклонении главным является
преимущественно желание, признание, чувствование не-
обходимости совершения какого-нибудь действия, безот-

1 Н. О р а л б а е н а. Аналитические формы глагола в совре-
менном казахском языке. Автореферат докт. диссертации. Алма-Ата,
1971, стр. 13.

2 М. Агламова. Способы выражения повелительности и же-
лательности в тюркских языках. Автореферат канд. диссертации.
Ташкент, 1966, стр. 25 и сл.
носительно к тому, будет ли оно совершено или нет: Мен
курортта дем алмацпын (Я собираюсь отдыхать на ку-
рорте). Мен курортта дем алрым келед! (Мне хочется
отдохнуть на курорте).

Далее отмечается, что желательное наклонение имеет
две формально-семантические разновидности: 1) жела-
тельное наклонение пассивного типа, 2) желательное на-
клонение утвердительного (или стремительного) типа.
Обе эти формы отличаются не только семантически, но
и морфологически. Примечательно то, что авторы делают
следующую сноску: «Эти русские обозначения нами при-
няты условно, т. к. в русской лингвистической термино-
логии нет особых терминов для обозначения внутренней
разновидности (выделено нами — X. С.) желательного
наклонения»1.

Так называемые «формально-семантические разно-
видности» характеризуются определенными аффиксами,
например: -гай/-гей, -цай/-кей (Мен озсаймын, сен оз-
гайсыц и т. д.); -<ы1-г1, -к1ы]-к.1 и аффиксами принадлеж-
ности -мыз]-м1з, -ц, -цыз/-ц1з, -сы1~с1 в сочетании с вспо-
могательным глаголом кел. «Таким образом,— делаются
выводы,— образуется целая синтаксико-морфологиче-
ская конструкция, которая, в конечном счете, выражает
желание определенного субъекта совершать что-нибудь,
его стремление к чему-нибудь»1 2.

Из приведенного пространного описания так называе-
мого повелительно-желательного наклонения казахско-
го глагола можно сделать вывод о том, что если в пред-
ложении как его компонент участвует тот или иной гла-
гол определенной семантической группы, то в таком
случае можно говорить об отдельном глагольном накло-
нении. Этим самым категория наклонения отождествля-
ется с самими модальными значениями. Думается, не-
даром авторы грамматики прибегли к оговорке, что су-
ществуют «внутренние разновидности желательного на-
клонения»3.

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 349.

2 Там же, стр. 350.

3 Следует заметить, что такие формы, как крбылдансын, келсш
(«пусть будет принят», «пусть придет»), выражающие пожелание или
допущение, в этой грамматике относятся к категории повелительно-
го наклонения (см. стр. 333). Однако, такие формы уместнее рассмат-
ривать в плане условно-желательного значения, т. е. здесь оттенок
«желательного наклонения» налицо, если особо выделять желательное
наклонение. Особенностью подобных форм является то, что они упо-
Далее отмечается, что существует другой, более арха-
ичный, способ выражения желательного наклонения:
основа глагола плюс аффикс -са, -се, вспомогательное
слово иг1 и вспомогательный глагол ед1 с личными окон-
чаниями — Ал-са иг1 ед1м («Дабы я взял, дабы я брал»);
Ал-са иг1 ед1к («Дабы мы взяли или брали»), Ал-са иг1
едщ («Дабы ты взял, брал») и т. д. «В отличие от дру-
гих форм желательного наклонения,— пишут авторы,—
в этой форме желание, благожелание, благословение вы-
ражается с оттенком сомнения»1. В переводе на русский
язык таких конструкций используется союз цели дабы,
который по значению совершенно далек от словоформ
ал-са иг1 ед1, ал-са иг1 ед1к, ал-са иг1 ед1м и т. д., не со-
держащих оттенка цели. Здесь наиболее подходящим
соответствием явятся, пожалуй, модальные частицы хоть
бы (Ал-са иг1 ед1 — «хоть бы взял») или пусть бы (Ал-са
иг1 ед1 — «пусть бы он взял»). В этих словоформах нет
оттенка сомнения, наоборот, говорящий подчеркивает
свое желание, точнее пожелание, чтобы данное действие
во что бы то ни стало совершилось.

Вопрос о желательном наклонении в «Сопоставитель-
ной грамматике русского и казахского языков» освеща-
ется несколько в другом плане. В отличие от русского,
говорится в этой грамматике, глагол в казахском языке
имеет особое наклонение, которое называется желатель-
ным (цалау рай)* 1 2. Желательное наклонение выражает
намерение, желание говорящего и образуется путем при-
соединения к основе глагола аффикса -ры/-г1, -к,ы1-к1,
к которому прибавляются суффиксы принадлежности со-
ответствующего лица и числа, а дальше следует вспомо-
гательный глагол келд1 — для прошедшего времени; ке-
лед1 — для будущего и кел1п тур — для настоящего вре-
мени. Таким образом, желательное наклонение глагола

требляются только в 3-м лице ед. числа (ал-сын, кел-ан, бар-сын,
жет-ан и т. д.). Думается, что здесь смешаны формы двух наклоне-
ний: ал («бери») — форма повелительного наклонения, ал-сын («пусть
берет, возьмет»)—форма условно-желательного наклонения. В пара-
дигме повелительного наклонения следует, как нам кажется, оставить
форму 2-го лица ал. бер, кел и т. д.

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 351.

2 Название наклонения к а л а у рай точнее было бы перевести
не как желательное наклонение, а как «избирательное наклонение»,
т. к. слово цалау значит «избирать», «выбирать», следовательно, сло-
во «избирательное» наиболее четко передает содержание термина.
По своему значению то, что относится к желательному наклонению,
не является таковым.
изменяется по лицам, числам и временам, и эти формы
являются продуктивными, так как они образуются почти
от всех основ глагола.

Менее продуктивной и менее употребительной счи-
тают авторы форму, образуемую путем прибавления
к основе глагола аффикса -рай/-гей, -к,ай1-кей и аффиксов
лица, например, алгаймын, алгайсыц, алрай («я намерен
взять», «ты намерен взять», «он намерен взять»).

Собственно-желательным наклонением можно счи-
тать формы глагола на -рай, -к,ай и т. д., потому что толь-
ко эти формы выражают желание говорящего лица, что-
бы совершилось данное действие; поэтому перевод на
русский язык приведенных выше словоформ («я намерен
взять», «ты намерен взять», «он намерен взять») пред-
ставляется неточным. Точнее было бы сказать: «случись
мне взять», «случись ему взять»; или в другом случае:
«хоть бы мне взять», «хоть бы тебе взять», «хоть бы ему
взять». Конечно, дело не только в переводе, но для более
адекватной передачи содержания высказывания, в кото-
ром заключено пожелание (с оттенком мольбы), данный
ряд словосочетаний наиболее подходит.

Из всего сказанного можно сделать вывод, что
в современном казахском языке желательное наклонение
представлено целым рядом разнородных по своему про-
исхождению и образованию конструкций. Формя жела-
тельного наклонения должна обозначать такое действие,
которое субъект1 хочет или желает осуществить сам или
желает, чтобы его осуществили без его участия. Однако
в рассмотренных конструкциях, относимых к желатель-
ному наклонению, не все словоформы выражают такое
значение. Некоторые из них выражают избирательность,
что может быть рассмотрено как выражение избиратель-
ного модального оттенка значения условно-желательного
наклонения.

С этих позиций словосочетание типа айт-^ы-м келт

1 Термин субъект мы употребляем как обозначение исполни-
теля действия, имея в виду, что «...субъект — синтаксическая катего-
рия, словесное выражение которой более свободно, чем данное грам-
матическое подлежащее». (Е. С. И с т р и н а. Субъект и подлежа-
щее как синтаксические термины.— Уч. зап. Казахского гос. ун-та
им. С. М. Кирова, т. XI. Русский язык, казахский язык и история,
Алма-Ата, 1946, стр. 35; учитываем также высказывание Т. А. Берта-
гаева: «Синтаксический и грамматический субъект является эле-
ментом мысли вообще, представленным в грамматической системе в
виде субъекта действия».— Т. А. Б е р т а г а е в. Субъект и подле-
жащее.— ВЯ, 1958, № 5, стр. 66).
отыр — «мне хочется высказать», рассматриваемое как
форма желательного наклонения, имеет значение «непро-
извольное хотение».

Для выражения желания в казахском языке очень
часто употребляется сочетание инфинитива с вспомога-
тельными глаголами керек ед1, например: Бару керек едг,
келу керек ед1 и т. д. При употреблении с отрицанием
такое сочетание приобретает значение сожаления, напри-
мер: Бар-ма-у керек ед1, кел-ме-у керек ед1 и т. д. («Не
надо было ходить», «не надо было приходить»),

В «Сопоставительной грамматике русского и казах-
ского языков» указано: «Иногда при форме максатты
келер шак (будущее намерения) между аффиксами
-ма^-мек, -ба^-бек, -пак^-пек и аффиксом лица вставля-
ется аффикс который не изменяет основного

значения формы, а придает действию более уверенный
характер и приближает время совершения действия: Мен
айтпакугын — «Я намерен сказать»; Мен айтпа^шымын.-—
«Я намерен (собираюсь) сказать»1.

Сопоставим приведенное положение с тем, что указа-
но в книге «Современный казахский язык»: «Неопреде-
ленное будущее время на -мак^-мек может принимать
аффикс на который наращивается личное окон-

чание. Например: сатпакуиымын, сатпакумысыц, сатпак,-
шымыз, сатпацшысыз, сатпацшы.. Аффикс при-

дает формам неопределенного будущего времени оттенок
долженствования: Осы жолы мен оран жолыцпацшы-
ымн. («В этот раз я должен его встретить»)1 2.

Из сопоставления двух определений видно, что раз-
бираемые формы глагола связываются с будущим вре-
менем (действительно, по своим значениям они выра-
жают действия в плане будущего). В то же время, нам
думается, здесь имеем не просто форму будущего вре-
мени, а форму будущего, «осложненную» значениями
условно-желательного наклонения, ибо во всех вышепри-
веденных формах изъявительного наклонения содержит-
ся дополнительный модальный оттенок предположитель-
ности, некоторой неуверенности, и форма без аффикса
-ШЫ.1-1Ш (бармак,пын, бармацсьщ) также не выражает
определенности осуществления действия. Следовате'льно,

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 282.

2 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 340.
эти модальные значения следует признать частной разно-
видностью условно-желательного наклонения.

Эти и другие факты подтверждают наше предположе-
ние о том, что так называемое желательное наклонение
представляет собой разнородные формы по своему про-
исхождению.

Времена глагола в косвенных наклонениях имеют
свою специфику, которая отличает их от глагольных вре-
мен изъявительного наклонения. В косвенном наклоне-
нии все времена имеют единую временную перспективу,
т. е. все они выражают действия, проецированные в план
будущего, тогда как каждое время изъявительного на-
клонения приспособлено и предназначено для выражения
действия определенного временного плана. Например:
отырмын — «я сижу в данный момент», отырамын —
«сяду, буду сидеть», отырдым — «я сел (сидел) в про-
шлом».

Глагольные времена в казахском языке в изъявитель-
ном наклонении представляют совокупность однородных
по происхождению личных форм, а формы косвенного
наклонения в большинстве случаев представляют собой
разнородные по происхождению формы. Ср., например,
формы и значения условно-желательного наклонения.

Грамматическая форма наклонения в русском языке
может выражать не одно, а несколько значений. Но это
не говорит о том, что в таких случаях имеется два или
несколько наклонений. Так, например, в выражении
«приехал бы к вам, если была возможность» (значение
условного наклонения) и «приехал бы к вам на отдых»
(значение желания) имеем две одинаковые грамматиче-
ские формы с разными значениями, которые возникают
только в составе предложения и не являются принадлеж-
ностью собственно самой формы. Здесь, видимо, имеем
дело с грамматической многозначностью. П. С. Кузнецов
по этому поводу писал: «Устанавливая наклонение, су-
ществующее в русском языке, мы не можем считать раз-
ными наклонениями такие формы, которые имеют одно
и то же морфологическое строение, хотя бы они и выра-
жали различное отношение действия к действительности.
В данном случае речь идет о различных значениях одно-
го наклонения»1.

В живой речи формы наклонения могут выражать са-

1 Современный русский язык. Морфология. Под ред. акад.
В. В. Виноградова, МГУ, 1952, стр. 285.
мые различные значения, следовательно, они имеют раз-
ную модальность, поэтому вполне закономерно то, что
отношение действия к действительности не может быть
полностью выражено системой трех форм наклонения.

Субъект речи, устанавливая определенное отношение
действия к действительности, почти несознательно выра-
жает сложнейшие оттенки модальности того или иного
действия, но эти оттенки не могут быть выражены фор-
мами, ограниченными тремя наклонениями. Формы трех
наклонений представляют собой только грамматическую
основу, а факты живого языка продолжают развиваться
на основе различных лексико-синтаксических средств.
Следовательно, категория наклонения тесно связана с
синтаксисом, хотя она функционирует как категория мор-
фологическая. Это можно показать на примерах как из
русского, так и казахского языков. В русском языке фор-
ма повелительного наклонения смотри (в казахском —
кара) сама по себе, без определенного словесного окру-
жения, может выражать отвлеченную абстракцию по-
буждения. В предложении эта же фраза повелительного
наклонения приобретает весьма конкретное содержание,
а именно: юна может выражать и просьбу, и предложе-
ние, и мольбу, и приказание, и повеление и т. д.

В казахском языке форма наклонения цара может
передавать: предложение совершить какое-то действие —
клтапца к^ара, категорический приказ — алдьща к,ара,
вежливую просьбу — б1зге к,ара (обрати на нас внима-
ние), фамильярно-побудительную рекомендацию с от-
тенком предупреждения — езще цара и, т. д. Всевозмож-
ные различия в значениях передаются различными
языковыми средствами.

Известно, что детализация модальности значения гла-
гольной формы проводится интонационно-синтаксически-
ми средствами, так как та или иная глагольная форма,
как правило, в предложении выступает в функции пре-
дикативного члена. Следовательно, глагол-сказуемое, ха-
рактеризуя действие субъекта-подлежащего, одновремен-
но указывает на время действия или явления и отношение
действия к действительности.

Остановимся на некоторых теоретических -положе-
ниях, связанных с трактовкой наклонения в казахском
языке. Так, в учебнике казахского языка читаем: «В со-
временном казахском языке существует специфическая
форма глагола, которая в грамматиках обозначается
термином «туйык, рай», т. е. неопределенное наклонение.
По значению она не является инфинитивом, а выступает
как имя или название действия и образуется путем при-
соединения к основе глагола аффикса -у, например: тап-
сыр-у — «вручение», сез-у — «чувствование», шацыр-у —
«вызов», буквально — «вызывание», соз-у — «продление»,
к,айт-у— «возвращение»1. Пэта форма рассматривается
как особая форма наклонения, названная здесь «отгла-
гольно-именным» наклонением1 2, хотя данная форма ни-
какого отношения к глагольному наклонению не имеет,
так как «многие глаголы в этой форме превратились
в отглагольные существительные, например: жаз-у (пись-
мо), цайна-у (кипение), боя-у (краска), ойла-у (мышле-
ние, продумывание), сайла-у (выбор, избрание)3. Здесь
можно говорить, разумеется, о модальном значении, вы-
раженном в безглагольных предложениях. Но в таких
случаях уместно говорить о синтаксической категории
модальности. В предложении брт шырты («возник по-
жар») реальность факта выражена глаголом в форме
изъявительного наклонения, а в предложении брт!—
только интонацией. И то, и другое предложение обладает
одинаковой модальностью.

Авторы «Современного казахского языка»4, выделяя
как глагольное наклонение «глагольно-именное» сочета-
ние, допускают смешение двух явлений: морфологическо-
го и синтаксического. Будучи по своей форме чисто мор-
фологической категорией, наклонение по своему со-
держанию, как и падежи имен, неразрывно связано с
синтаксисом, т. к. свою полную реализацию как способ
выражения определенной модальности наклонение гла-
гола находит только в составе предложения. Но это
отнюдь не исключает возможность модальности без гла-
гола, в номинативных предложениях. Смешение способов
выражения модальности — морфологического и синтак-
сического — недопустимо, т. к. категория наклонения свя-
зывается только с глаголом и присуща только глаголу,
и модальность действия является содержанием одной из
категорий глагола и находит выражение в изменении
грамматической формы слова, а модальность предложе-
ния присуща предложению в целом.

Как указывалось выше, одной из распространенных

1 Современный казахский язык, Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 353.

2 Там же, стр. 332.

3 Там же, стр. 353.

4 Там же.
и широко употребляемых форм системы наклонения гла-
гола является форма изъявительного наклонения. Гла-
голы изъявительного наклонения, как известно, выра-
жают реальность действия в плане настоящего, прошед-
шего и будущего времени. Глагол в изъявительном
наклонении вне контекста выражает основную модаль-
ность — модальность достоверности. «Категория накло-
нения обозначает прежде всего отношение говорящего
к той связи, которую он устанавливает при помощи форм
согласования глагола между данным признаком и дан-
ным предметом. Эту связь говорящий может представить
себе по-разному. Прежде всего он может представлять
ее себе как реальное, т. е. думать, что наблюдаемые им
предметы и явления фактически связаны в природе теми
самыми отношениями, которые он открывает в своей
мысли»1.

Кроме этой основной модальности, присущей глаголь-
ным формам, в изъявительном наклонении глаголы мо-
гут иметь самые разнообразные модальные оттенки, ко-
торые характеризуют действие с точки зрения его отно-
шения к действительности. Так, о модальных оттенках
значения изъявительного наклонения В. В. Виноградов
писал следующее: «С формами изъявительного наклоне-
ния... связаны также оттенки предположительности, по-
тенциальности, субъективной готовности к действию.
Формы 1-го лица настоящего и будущего времени в соче-
тании с особой экспрессивно-волевой интонацией служат
для выражения категорического желания, требования,
намерения или приглашения. Формы 2-го лица единст-
венного и множественного числа будущего времени ...
для выражения приказания, не допускающего ни возра-
жений, ни отказа»2. Небезынтересно сравнить это поло-
жение В. В. Виноградова с тем, что он писал по поводу
изъявительного наклонения раньше: «Изъявительное на-
клонение служит для простого констатирования действия
в настоящем, прошедшем и будущем... Выражение мо-
дальных оттенков переносится на модальные слова и
частицы»3.

'А. М. Пешковский. Русский синтаксис в научном осве-
щении. М., 1956, стр. 86—87.

2 В. В. Виноградов. О категории модальности и модаль-
ных словах в русском языке. Труды Ин-та русского языка, т. П. М.,
1950, стр'. 50.

3 В. В. Виноградов. Современный русский язык. Грамма-
тическое учение о слове. Вып. П. М., 1938, стр. 456.
Итак, В. В. Виноградов теперь уже подчеркивает
осложненность форм изъявительного наклонения модаль-
ными оттенками.

Некоторые зарубежные лингвисты формы изъявитель-
ного наклонения рассматривают вне категории модаль-
ности1. Разница между ними (между индикативом и дру-
гими формами глагола — X. С.) устанавливается в том,
что в индикативе связь подлежащего и сказуемого толь-
ко констатируется, между тем как эта связь у импера-
тива или условного наклонения определяется с точки зре-
ния субъекта речи как повелительная, желательная,
допускаемая, предположительная и т. п. Такой живой,
выражающей субъективную оценку действия, модальной
установки говорящего лица по отношению к связи подле-
жащего и сказуемого эти... лингвисты не находят в фор-
мах индикатива и выводят их за пределы категории мо-
дальности1 2. Акад. В. В. Виноградов отмечает, что такое
понимание форм индикатива объясняется «ограничением
или сужением понимания самого грамматического тер-
мина «модальность» формами субъективно окрашенных
эмоционально-волевых изъявлений»3.

Изучение модальных оттенков, в частности модально-
волевых, необходимо не только с точки зрения теории, но
и практики: оно очень нужно в практике перевода с ка-
захского на русский язык или наоборот. Например, пере-
вод с русского языка на казахский словоформы Погово-
рю требует учета того, что в данной словоформе выра-
жено не только желание о чем-то поговорить, но и
намерение субъекта речи, чтобы этот короткий разговор
прошел в возможно вежливой форме, и эта особенность
раскрывается в казахском языке при помощи модального
глагола кер — Сейлест керем1н, а не прямой личной
формой глагола — Сейлесем1н.

Отличительной особенностью глагола как части речи
является объединение в парадигме одного слова форм
с различными морфологическими и синтаксическими при-
знаками, и одной из таких форм является предикативная
форма, обозначающая, что действие совершается опре-

1 См.: Н. Г. Ага з а де. Система глагольных наклонений в со-
временном азербайджанском литературном языке. Баку, 1967.

2 В. В. Виноградов. О категории модальности и модаль-
ных словах в русском языке. Труды Ин-та русского языка, т. II., М.,
1950, стр. 44.

3 Там же, стр. 43.
деленным лицом или лицами, приурочено к определенно-
му времени и является реальным или ирреальным1 (вы-
делено нами — X. С.).

К реальным формам в основном относятся формы
изъявительного наклонения. Эти формы, не осложненные
каким-либо модальным оттенком, выражают реальность
связи между действием и его субъектом в настоящем,
прошедшем и будущем. Однако формы изъявительного
наклонения чаще употребляются как осложненные мо-
дальными оттенками. Модальность глагола изъявитель-
ного наклонения часто зависит от того, каков характер
связи между действием и его субъектом, и эта связь мо-
жет быть самой различной: реальной, возможной, жела-
тельной, необходимой.

Прежде чем перейти к вопросу о модальных оттенках
форм изъявительного наклонения казахского глагола не-
обходимо отметить, что некоторые тюркологи отрицают
наличие этого наклонения. Например, азербайджанский
лингвист С. Джафаров, рассматривая изъявительное на-
клонение как «нулевую степень категории наклонения»,
вообще приходит к выводу, что «с этой точки зрения
можно сказать, что сама форма, называемая изъявитель-
ным наклонением глагола, пока еще не может быть в пря-
мом смысле этого слова включена в систему глагольных
наклонений... Поэтому нет смысла... такую словоизмени-
тельную форму глагола называть особым грамматиче-
ским наклонением»1 2.

Надо полагать, что на лингвистов, отрицавших нали-
чие изъявительного наклонения в тюркских языках, опре-
деленное влияние оказало высказывание В. В. Виногра-
дова, который в свое время (в 1938 году) писал о том,
что изъявительное наклонение — «это нулевая, негатив-
ная грамматическая категория», что «грамматическим
фоном, на котором понимаются и оцениваются модаль-
ные значения форм русского глагола, является так на-
зываемое изъявительное наклонение»3.

В подавляющем большинстве определений изъяви-
тельного наклонения казахского глагола превалирует
указание на временную сущность форм этого наклоне-

1 Грамматика современного русского литературного языка. М.,
АН СССР, 1970, стр. 310.

2 См.: Н. Г. Аг а за де. Система глагольных наклонений в
современном азербайджанском литературном языке. Баку, 1967, стр. 9.

3 В. В. Виноградов. Современный русский язык. Грамма-
тическое учение о слове. Вып. II. М., 1938, стр. 456.
ния. В некоторых случаях констатируется совершение
или несовершение действия, тем самым отмечаются опре-
деленные значения, соответствующие видовым значе-
ниям индоевропейских глаголов, в частности русского
глагола.

В книге «Т1л б1Л1м1не вдргспе» («Введение в языко-
знание») К- Аханов изъявительное наклонение казахско-
го глагола определяет следующим образом: «Ет1ст1кт1Ц
ашык рай тур! еткен шад, осы шад, келер шад туршде
айтылган ютщ шындыд болмысда датысын б1лд1редь
Еткпктщ шад категориясы ашык райдын. кершйл, фор-
масы ретшде даралады». (Изъявительное наклонение
глагола в формах прошедшего, настоящего, будущего
времени указывает на отношение действия к действитель-
ности. Категория времени глагола рассматривается как
проявление (керппс), форма изъявительного наклоне-
ния» (перевод наш — X. С.) *.

Примерно такое же определение находим в «Сопоста-
вительной грамматике русского и казахского языков»:
«Характерной особенностью изъявительного наклонения
в данных языках является связь его с временами. Поэто-
му изъявительное наклонение в русском и казахском
языках выражается только в формах прошедшего, буду-
щего или настоящего времени»1 2.

Остановимся на определении изъявительного накло-
нения, данном еще в одном источнике — «Современном
казахском языке», в котором говорится: «Наиболее мно-
гогранным и употребительным наклонением является
изъявительное наклонение. В этом наклонении представ-
лены грамматические формы глагола, выражающие вре-
менные отношения. Формы выражения и способы обра-
зования грамматической категории времени разно-
образны»3.

Итак, грамматическая категория изъявительного на-
клонения в основном определяется отношением ее к ка-
тегории времени, иными словами — определения как та-
кового нет.

Общеизвестно, что формы изъявительного наклонения
не отражают реального действия или состояния, а служат
для выражения действия и состояния, что воспринимает-

1 К. А. Аханов. Ты бйпмше к!р1спе. Алматы, 1965, стр. 472.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, 1966, стр. 256.

3 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 336.
ся говорящим как реальное, для отрицания существую-
щих между высказыванием и объективной действитель-
ностью отношений, представляемых как реальное. Что
касается будущего времени, то следует иметь в виду, что
действие в будущем, выраженное соответствующей фор-
мой изъявительного наклонения,— это не реальность,
и не реальное действие, а ирреальное действие, пред-
ставляемое говорящим лицом как реальное.

Формы изъявительного наклонения ни в русском, ни
в казахском языке специальных морфологических пока-
зателей не имеют. Они, выступая в системе временных
форм, выражают модальные оттенки достоверности,
реальности. «... Понятие реальности явления органиче-
ски связано с понятием объективно существующего вре-
мени. Утверждая реальность сообщения, мы одновремен-
но неизбежно характеризуем его как существующее
в действительности, т. е. в реально существующем вре-
мени»1.

Изъявительное наклонение как реальное, прямое,
обычно противопоставляется косвенным наклонениям на
том основании, что формы изъявительного наклонения не
имеют морфологических показателей, в то время как
в косвенных наклонениях они обязательны. Отсутствие
морфологического показателя следует понимать как от-
сутствие значимое, т. е. нулевой показатель. А. В. Иса-
ченко отмечает: «Семантико-грамматическая оппозиция
прямого и косвенного наклонений покоится на сигнали-
зации негативного признака» и «отсутствии этого нега-
тивного признака». Косвенные наклонения сигнализи-
руют нереальность действия, между тем как в индикативе
нет никаких эксплицитных указаний на нереальность
действия. Это значит, что формы индикатива могут вы-
ражать как реальное, так и нереальное действие»1 2.

Изъявительное наклонение в казахском языке, как
и в русском, указывает, что действие, выражаемое гла-
голом, происходит, происходило или будет происходить
в действительности. Следовательно, изъявительное на-
клонение имеет три формы времени: настоящее, прошед-
шее и будущее, 'которые, естественно, являются одновре-
менно и формами наклонения. Если, например, мы встре-

1 Д. А. Ш т е л и н г. О неоднородности грамматических кате-
горий.— ВЯ, 1959, № 1, стр. 58.

2 А. В. Исаченко. Грамматический строй русского языка в
сопоставлении с словацким. Морфология, ч. II. Братислава, 1960,
стр. 474.
тим формы отырмын (настоящее время), отырдым
(прошедшее время) или отырамын (будущее время), то
каждая из них будет рассматриваться и как форма изъя-
вительного наклонения.

В употреблении форм изъявительного наклонения ка-
захского .глагола так же, как и русского, наблюдаются
некоторые особенности, свидетельствующие о богатстве
стилистических возможностей системы глагола этого
языка. В этом отношении нужно прежде всего отметить
возможность употребления форм изъявительного накло-
нения с различными модальными оттенками. Так, напри-
мер, в предложении К,уш.тщ цайда екенгн енд1 б1лд1к
цой ез1 (Ахтамов)— «Теперь только узнали, где находит-
ся (где таится) сила»— глагольная форма б1лд1к выра-
жает не только реальность действия в настояще-прошед-
шем, но и означает действие, осложненное оттенком
объективно-обусловленной возможности, неизбежности,
т. е. реализация данного действия зависит от объектив-
ных, не связанных с самим субъектом условий. В пред-
ложениях Иван Митрофанович нарыз цан сорпацды
сонда шыварады. Узац жылдар естен кетпейпн сабацты
сол жерде аласыц (Ахтанов)—«Иван Митрофанович
выжмет все соки. Там-то получишь поучительные уроки
на многие годы» (перевод наш — X. С.) — глагольные
формы шыгарады, аласыц означают «обязательно сде-
лает», следовательно указывают не на реальность, а на
обязательную возможность связи действия с его субъек-
том, поэтому в этих формах находим модальный оттенок
обязательности (возможности), который в известной сте-
пени осложняет основную модальность изъявительного
наклонения.

В русском языке подобных примеров много. Так,
в предложениях Поезд пройдет по мосту. По площади
пройдут войска глагольные формы пройдет, пройдут вы-
ражают реальность действия в будущем и не имеют,
кроме основной модальности изъявительного наклоне-
ния, каких-либо четко выраженных особых модальных
оттенков. Но тот же глагол, например, в предложении
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет
меня всяк сущий в ней язык (Пушкин) имеет особый
смысловой оттенок: глагольная форма пройдет означает
«может пройти, обязательно пройдет», следовательно
она указывает не на реальность, а на возможность связи
действия с его субъектом.

Такое модальное значение обнаруживается и в пред-
ложенйи Мы будем читать в осенние вечера разные кни-
ги, прочтем много книг, и перед нами откроется новый,
чудесный мир (А. П. Чехов). В форме глагола прочтем
имеется значение «можем прочесть», что указывает не
на реальность, а на возможность связи действия
с субъектом.

Формы глагола изъявительного наклонения могут
иметь значение объективно-обусловленной возможности
и невозможности. Глаголы с этим оттенком значения
очень часто сочетаются с модальным глаголом мочь.
Так, в чеховском тексте: «Приезжаем в Париж, там хо-
лодно, снег. По-французски говорю я ужасно. Мама жи-
вет на пятом этаже, прихожу к ней, у нее какие-то
французы, дамы... накурено, неуютно. Мне вдруг стало
жаль мамы, так жаль, я обняла ее голову, сжала руками
и не могу выпустить»— глагольные формы обняла, сжа-
ла употреблены с формами не могу выпустить, что сино-
нимично с формами не смогла выпустить, не выпустила.
Форма не могу выпустить в значении «не могла выпу-
стить» имеет модальный оттенок объективно-обусловлен-
ной возможности.

Такой же модальный оттенок обнаруживаем и в фор-
мах изъявительного наклонения казахского глагола; на-
пример, в предложении, в котором утверждается неиз-
бежность каких-то событий, глагольная форма особо
подчеркивает эту неизбежность: Ырац ел езгередц жер
взгередг (Т. Ахтанов).— «Все-таки изменятся и люди,
и земля». Здесь в форме глагола езгеред1 рельефно вы-
ступает модальное значение объективно-обусловленной
неизбежности.

Формы индикатива русского и казахского глаголов
могут быть осложнены также различными модально-во-
левыми оттенками, благодаря чему они в значительной
мере приближаются к форме косвенного наклонения,
в частности к формам повелительного наклонения. Взаи-
мосвязь форм индикатива, осложненных модально-воле-
выми оттенками, с формами повелительного наклонения
весьма ярко выступает в тех случаях, когда говорящий
выражает полную уверенность в выполнении действия;
о нем сообщается как о действии, которое непременно
совершится. Но от простого констатирования осуществ-
ления действия указанный случай отличается наличием
волеизъявления говорящего, что в устной речи обычно
получает выражение в особой повелительной интонации;
так, например, в пьесе А. П. Чехова «Дядя Ваня» Елена
Андреевна решительно заявляет: «Вы постараетесь,
вы употребите все ваше влияние, чтобы я и муж
уехали отсюда сегодня же! Слышите? Сегодня же!» Здесь
самый категорический приказ выражен формой индика-
тива.

Подобные конструкции с формой индикатива в зна-
чении повелительного наклонения обнаруживаем и в ка-
захском языке. Например, один из персонажей романа
Т. Ахтанова «Боран» говорит: «Жарайды ендеше, тац цы-
лац бере атца цонатын бол. Б1зд1ц уйге крнасыц...» («Тог-
да ладно, на заре будешь на коне. Сегодня переночуешь
у нас...»). В этом предложении глагольные формы цона-
тын бол, цонасыц выражают по существу волеизъявление
говорящего лица, его повеление, однако оно передано не
формой косвенного, повелительного наклонения, а фор-
мой изъявительного наклонения, т. е. форма индикатива
здесь имеет модально-волевой оттенок значения.

Осложненность модальным оттенком форм индикати-
ва во многих случаях зависит от лексического содержа-
ния данного глагола. Например, в словоформе жалын-
баймын («не стану упрашивать»), синонимичной с ана-
литической формой глагола жалына алмаймын («не могу
упрашивать»), обнаруживаем модальный оттенок неже-
лания. Точно так же в словоформе дэлелдемеймлн («не
доказываю»), синонимичной с аналитической формой дэ-
лелдей алмаймын («не могу доказывать»), налицо мо-
дальный оттенок субъективно-обусловленной невозмож-
ности.

Некоторые глаголы изъявительного наклонения по
своему лексическому содержанию до некоторой степени
совпадают со значением, присущим форме повелитель-
ного наклонения, например, глагол мызеу «менять поло- $
жение, передвигаться», употребляющийся в основном в
отрицательной форме мызсымау, глагол булжытпау («не
искажать», «не извращать»), употребляющийся только
в отрицательной форме, по своему значению приближа-
ются к форме повелительного наклонения; такое же зна-
чение имеют и глаголы «буйыру» («приказывать», «рас-
порядиться»), «сынату» («показать кому-нибудь для
оценки достоинств чего-нибудь»), «дациту» («заставить
стоять торчком»), «сыбандыру» («заставить кого-нибудь
засучить рукава»), «жзб1рлеу» («сильно выругать»), «ке-
зену» («вознамериться», «нацелиться») и т. п. В русском
языке подобное значение имеют такие глаголы, как:
приказывать, умолять, просить, предлагать, обязать, на-
казать, велеть, дать, запретить, заставить, приневолить,
принудить, разрешить, требовать, побудить, позволить,
уговорить, научить и т. п. Так, например, для усиления
императивности побудительного предложения, с целью
подчеркнуть важность выполнения приказания, исполь-
зуются конструкции, усиливающие просьбу, мольбу, при-
каз. Экспрессивная функция этих предложений обуслов-
лена лексическим значением глаголов, входящих в них
в качестве сказуемого: 1) Один из офицеров подошел
к подводе и сказал:—Прошу к столу (Кривощеков);
2) — Разрешите объяснить,— все так же спокойно, только
ноздри дрожат, говорит Ширяев. 3) — Я требую беспреко-
словного повиновения!— багровеет Абросимов (Некра-
сов) ; 4) — Я запрещаю тебе говорить об этом с ним, слы-
шишь?— крикнула на сына Ксения Ивановна. 5) Токарев
сердито выкрикнул: — Предупреждаю: если не наведешь
порядка в «Верном деле» — взыщем втройне. (Вирта)

Предложения такого типа употребляются в большин-
стве случаев в разговорной и эпистолярной речи. Они
используются для выражения таких видов побуждения,
как просьба, приказание, требование, совет, разрешение:
1) — Товарищ Фомичев, советую Вам впредь быть по-
осторожней,— взялась за Фомичева Анна Павловна
(Вирта); 2) — Придется Вам пойти со мной,— сказал
Андрей.— Я из Чека, Мартынов. (Васильев); 3)— При-
дется тебе самому съездить,— сказал Левинсон Бакла-
нову.— Иначе нас тут как мух прихлопают (Фадеев).

Выражение различных значений побуждения проявля-
ется в приведенных предложениях посредством глаголов
изъявительного наклонения. Лексическое содержание
этих глаголов совпадает со значениями повелительного
наклонения. В живой ткани языка эти глаголы разно-
образят модальность побуждения.

Приобретение глагольной формой того или иного мо-
дального значения во многом зависит от словесного
окружения. Так, например, в приведенном ниже отрывке
значение вопроса, выраженного вопросительной части-
цей, нейтрализовано, и вследствие этого возникло опре-
деленное модальное значение, равное значению сочета-
ния не я ли не:

Уж как я ль мою коровушку люблю!

Уж как я ль-то ей крапивушки нажну!
Уж как я ль мою коровушку люблю!
Сытна пойла я коровушке налью!
Чтоб сыта была коровушка моя,
Чтобы сливочек Буренушка дала.

(Народная песня).

Модально-волевой оттенок значения могут иметь гла-
гольные формы 2-го и 3-го лица, его можно охарактери-
зовать как оттенок нежелания. Глагольные формы с от-
тенком нежелания, кроме констатации реальности дей-
ствия, указывают на нежелание субъекта совершить
действие, например, в предложении У нас, в России,
работают пока очень немногие. Громадное большинство
той интеллигенции, какую я знаю, ничего не делает
и к труду пока неспособно (Чехов) — форма
индикатива не делает синонимична с формами
не хочет делать, не желает делать, что подчеркивает на-
личие оттенка нежелания в форме изъявительного накло-
нения не делает, в данном примере модальный оттенок
подчеркивается отрицательным местоимением ничего1.

Модальный оттенок нежелания казахского глагола
очень ярко выступает в следующем контексте: Осыдан
кешн екеу1нщ (Гусев пен Коспанныц) арасы б1раз уа-
цытца дей1н суып кетп. Гусев мунымен сейлеспейди Кор-
ее де кермеген болып журе беред1» (Ахтанов) — «После
этого дружба между ними (Гусевым и Коспаном) на не-
которое время поостыла. Гусев с ним не разговаривает
(не желает разговаривать, не хочет разговаривать). При
встрече делает вид, что не видит (не хочет, не желает
замечать)». В предложениях модальный оттенок неже-
лания присущ глагольной форме сейлеспейд1 и аналити-
ческой форме кермеген болып журе береди

Осложненность отрицательных форм изъявительного
наклонения модально-волевым оттенком нежелания ти-
пична как для русского, так и для казахского глагола
изъявительного наклонения. Ср. также в казахском язы-
ке: Ол ауру, журмейд1 («Он болен, не ходит») и Ол ауру
болган соц, журмейд1 («Он болен, поэтому не ходит»),
В первом случае глагол не ходит синонимичен сочетанию
слов не желает, не хочет ходить, во втором — не ходит
синонимично сочетанию не может ходить. Этот парал-
лелизм свидетельствует о наличии собственно-модально-

1 См.: В. М. Н и к и т е в и ч. Грамматические категории имени
и глагола в современном русском языке. Алма-Ата, Казахск. гос. ун-т,
стр. 181 и сл.
го значения и модально-волевого оттенка нежелания
в формах индикатива.

Оттенки долженствования, готовности и неизбежности
совершить действие особенно заметно выступают в гла-
голах изъявительного наклонения, используемых в газет-
ных заголовках, например: «Никогда не померкнет»
(имеется в виду—«не померкнет боевая слава фронто-
виков»), «Будет завод...», «Родина помнит»1. То же самое
наблюдаем и в казахском языке. Ср. волевой оттенок
глаголов, используемых в республиканских газетах:
«Жоспар орындалады», «Ег1ске ерекше квц1л белем1з»,
«Ел байлыны ершид1» и т. д.

Анализируя значения форм изъявительного наклоне-
ния русского и казахского глаголов, следует констатиро-
вать, что внутри наклонения между временными форма-
ми существуют различия модальных оттенков, которые
выражаются без особых дополнительных показателей
модальности в морфологической структуре глагола.

Некоторые формы времени изъявительного наклоне-
ния выступают в казахском языке выразителями двух
модальных значений: модальность категорической досто-
верности, что является «собственным» содержанием
изъявительного наклонения, и модальность с оттенками
неуверенности, сомнения субъекта или вероятности со-
вершения действия. Такая чисто «субъективная» модаль-
ность очень часто возникает в зависимости от содержа-
ния всего высказывания, независимо от того, есть или
нет в предложении «специальные» модальные слова, т. е.
в самой форме глагола изъявительного наклонения.

В формах изъявительного наклонения глаголы выра-
жают реальность действий и процессов, объективно су-
ществующих в пространстве и времени. Являясь обоб-
щенным отражением осознанной человеком действитель-
ности, глаголы передают действия и процессы в их
объективно существующих связях и отношениях. В осно-
ве грамматических значений глаголов изъявительного
наклонения лежит выражение связи между действием
и субъектом в настоящем, прошлом или будущем вре-
мени.

1 О различных функциях газетных заголовков см. диссертацию
Н. Е. Бахарева «Структурно-фуйкциональное развитие заголовков»,
подготовленную под нашим научным руководством и защищенную в
Казахск. гос. ун-те (Алма-Ата, 1972).
ПОВЕЛИТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ

В основе повелительного наклонения лежит номина-
тивное грамматическое значение, представляющее дей-
ствие, которое должно осуществиться «вторым лицом»
(слушающим) в результате волеизъявления (побужде-
ния, требования или категорической просьбы) «первого
лица» (говорящего), например: сделай, принеси, прихо-
ди; пусть сделает, пусть принесет, пусть приходит'.

Будучи словоизменительной грамматической катего-
рией, обозначающей отношение глагольного действия
к действительности и представляющей его как ирреаль-
ное действие, повелительное наклонение наиболее обо-
соблено от других наклонений. С этой точки зрения мож-
но провести некоторую аналогию между повелительным
наклонением и прошедшим временем как наиболее «силь-
ными» формами, противопоставленными «слабым»,
в частности изъявительному наклонению и настоящему
времени, т. е. формам, не имеющим особых морфологи-
ческих показателей и несколько расплывчатым по своему
грамматическому содержанию, хотя формы повелитель-
ного наклонения также не имеют единого материального
признака.

Это противопоставление прослеживается, как извест-
но, и по обозначаемому формой глагола отношению дей-
ствия к действительности: изъявительное наклонение
представляет действие как реальное, повелительное —
как ирреальное.

Повелительное наклонение в русском языке обладает
своей собственной системой форм, строго отграничиваю-
щих его от других наклонений. Морфологическая форма
повелительного наклонения выражает наиболее общее,
отвлеченное значение побуждения, которое в устной, жи-
вой речи всегда так или иначе конкретизируется опреде-
ленной, соответствующей побуждению интонацией. На-
пример, в известном пушкинском тексте Сердечный друг,
желанный друг, Приди, приди: я твой супруг!., специаль-
ная морфема -и указывает на повелительное наклонение
вообще, а соответствующий контекст и интонация при-
дают глагольной форме приди значение мольбы. В диф-
ференциации оттенков побуждения играют роль и другие
средства, например модально-волевые частицы.

То же самое можно сказать о формах повелительного

1 См.: Грамматика современного русского литературного языка.
М„ АН СССР, 1970, стр. 355.
наклонения глагола в казахском языке. Но в отличие от
русского глагола в казахском языке основа глагола
(и основа с залоговыми аффиксами) одновременно явля-
ется формой повелительного наклонения ед. числа. На-
пример, в глагольных словоформах ал-у, айт-у, кел-у,
бер-у и т. д. (брать, сказать — говорить, прийти, дать —
давать) корневые морфемы ал-, айт-, кел-, бер- имеют
императивное значение. Например: Атаца жет, айна-
лайын... цасыца Дадыржанды ал (Ахтанов) — «Нагони
деда, дорогой... с собой возьми Кадыржана». Эти явле-
ния казахского языка можно было бы сравнить с особен-
ностями состава русских императивов типа «читай»,
«играй», «бросай», «дай» и т. п., в которых конечный звук
/ относится к основе глагола и выполняет двоякую функ-
цию: с одной стороны, как показатель основы настоящего
времени, с другой — как показатель формы повелитель-
ного наклонения единственного числа.

И в казахском языке отвлеченное, общее значение по-
буждения конкретизируется определенной интонацией,
например, в предложениях С1з орынсыз ренж1мец1з,
жецгей. Дайта оз балацыздын, келешегш ойлацыз
(Ахтанов) — «Вы не огорчайтесь. Наоборот, вы думайте
о будущем сына»— глагольные формы выражают побуж-
дение к действию; такое побуждение к действию носит
несколько обобщенный характер. В высказывании кон-
статируется необходимость выполнения какого-то дейст-
вия, исполнителем которого может быть любое лицо как
определенное, так и неопределенное, устанавливаемое
контекстом, известной ситуацией, чему должна соответ-
ствовать в устной речи определенная интонация.

В казахском языке известную роль в дифференциа-
ции оттенков побуждения играют также модальные ча-
стицы. Например, частица -шы]-ш1 в приглагольном упо-
треблении смягчает степень побуждения, придает ему
стилистический оттенок фамильярной разговорности:
— Сен соны келтгрмеудщ жолын тапшы — «Ты найди-ка
пути предотвращения его пребывания».— Кун1м-ай, то-
цып цалеан шыеарсыц. Уйге журиа, белщд1 шеший
(Ахтанов).— «Солнышко мое. Войди-ка в дом, распусти-
ка пряжки».— В первом предложении налицо настоятель-
ная рекомендация, во втором — увещевание. Ср. Ступай-
ка отсюда. Дайте-ка пройти. В русском языке таких
частиц, конечно, больше. Например: — Ну поцелуй же
меня, по крайней мере, душа ты моя,— залепетал Обал-
дуй (Тургенев).
Волеизъявление выражается в формах побудитель-
ных высказываний, цель которых и в русском, и в казах-
ском языке — побудить какое-то лицо, к которому обра-
щается субъект речи, совершить желаемое действие.
Требование и необходимость выполнения желаемого гово-
рящим действия обусловлены не столько объективными
условиями, сколько волей субъекта. Поэтому такие вы-
сказывания не могут иметь 1-го лица в качестве подле-
жащего: воля одного может побуждать к действию лишь
другое лицо. Следует учитывать и факты, когда воле-
изъявление может быть выражено формами таких глаго-
лов, лексические значения которых несовместимы со зна-
чением побуждения, например: не боли у меня голова
(я бы пошел на лекцию); доведись мне его увидеть (все
бы ему рассказал)1.

Волеизъявление выражается и в формах побудитель-
но-желательных высказываний; неразличение модальных
значений в таких конструкциях приводит к смешению
разных языковых явлений в пределах одной и той же
грамматической категории. Например, в «Сопоставитель-
ной грамматике русского и казахского языков» читаем:
«В казахском языке имеются также формы повелитель-
ного наклонения первого лица. В отличие от русского
языка, где повелительное наклонение первого лица имеет
форму только множественного числа, в казахском языке
есть формы как для единственного, так и для множест-
венного числа... Форма повелительного наклонения пер-
вого лица обозначает, что говорящий осознал необходи-
мость совершения какого-либо действия им самим, что
он обязывает себя к этому действию: Мен уйрене-
шн — «Я научусь» («я заставлю себя научиться»);
Б1з уйренешк — «Мы научимся» («мы заставим себя
научиться»)»1 2. Далее, в сноске указывается, что,
«хотя по происхождению данная форма является
формой повелительного наклонения3, в современном

1 См.: Грамматика современного русского литературного языка.
М.ВЛН СССР, 1970, стр. 356.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 259, 261.

3 Многие грамматисты в многообразии значений и употреблений
повелительного наклонения видят пережиток его старинной связи с
желательным наклонением. Здесь, в «Сопоставительной грамматике»,
находим противоположное мнение. Однако известно, что формы сла-
вянского повелительного наклонения восходят к древнему желатель-
ному наклонению, способному выражать не только желание, но и
приказание и даже условие.
употреблении она выражает также желание, намерение
субъекта1.

Обратимся к примерам из произведений Т. Ахтано-
ва:-—Ал, апа, мен к1д1рмей журешн.—Атыцды мен бай-
лайын. Ата, аз бугш осында демалыцыз, мен журешн.
Жарайды... К.адыржанды крсып берешн. Осымен зцг1-
мен1 догарайык,. В первом предложении — «Ну, мать,
мне надо ехать»— глагольная форма имеет значение не-
обходимости совершения действия, во втором — «Ло-
шадь твою я привяжу»—согласие (желание) совершить
действие; в третьем — «Дед, вы сегодня отдохните здесь,
а я поеду»— значение долженствования; в четвертом —
«Ладно... сопровождающим (тебя) назначу Дадыржа-
на»— неизбежность совершения действия; в пятом —«На
этом прекратим разговор»— рекомендация, приглашение
закончить разговор.

Во всех предложениях содержится побудительная
модальность, в них говорится о действиях необходимых,
желаемых с точки зрения говорящего лица.

Побудительные высказывания, которые Т. В. Борисо-
ва дифференцирует в зависимости от различных оттен-
ков модальной сущности, могут содержать указание
говорящего на необходимость совершения определенного
действия, обусловленного не только собственным жела-
нием говорящего, но и обстоятельствами объективной
действительности. Такое побуждение может быть обра-
щено ко всем трем лицам1 2.

Самые различные интонации, лексические средства,
формы повелительного наклонения глагола составляют
систему грамматических средств выражения побудитель-
ной модальности. Причем формы повелительного накло-
нения имеют свои специфические особенности как струк-
турные, так и семантические. Так, например, в русском
языке формы несовершенного вида с отрицанием выра-
жают запрещение: Не бегай без спросу! Не лезь в окна.
(Николаева), а формы совершенного вида выражают
предупреждение: Не потеряй пакет! Очевидно, различие
побуждения в отрицательных формах зависит во многих

1 Интересно отметить, что эти значения формы повелительного
наклонения в «Современном казахском языке» (Алма-Ата, «Наука»,
1966), характеризуются как значения «самопринуждения» (стр. 333).

2 См.: Т. В. Борисова. Лексические способы выражения
модальности в современном немецком языке. Дисс. на соиск. уч. степ,
канд. филол. наук, М., 1951.
случаях от семантики глаголов. Именно этим мы объяс-
няем, что в формах не бойся, не огорчайся, не горюй, не
унывай и т. д. значения запрещения обычно отсутствуют1.

В казахском языке побудительная модальность мо-
жет иметь также разнообразные оттенки, особенно если
в структуре формы повелительного наклонения глагола
есть аффикс например: 1) Осы цаназды жол-

дасьща бере салшы («передай эту бумагу своему това-
рищу») — побуждение совершить действие, с оттенком
попутного действия, допущения, произвольности, незаин-
тересованности; 2) Ес1кт1 аша цойшы («открой-ка две-
ри»)— побуждение совершить действие, с оттенком под-
черкнутой несложности этого действия, позволяющей
выполнить его быстро, на ходу; 3) Ел аузына етек тыц-
пак, жокр айта берс1нш1 («На чужой роток не накинешь
платок: пусть говорят») — допущение совершать какие-то
действия; 4) Суймеске — симас: журе берс1нш1 («Силой
милому не быть: пусть уходит»)—действие с оттенком
крайней нежелательности; 5) &з[м1з отырып кельсешкиа.
(«Давайте совместно, сообща решим») — действие с от-
тенком доброжелательности, согласия, приглашения;
6) Соз суйектен, таяц еттен етед1 — айтпай цоя турсын-
шы («Слово — не стрела, а пуще стрелы режет—пусть
пока не говорит»)—выражение просьбы, мольбы; 7) Ше-
г1рткеден кррьищан — ег1н екпес: барып келсйиш ол
(«Волков бояться — в лес не ходить: пусть съездит
он»)—категорическое требование, с некоторым оттен-
ком приказания и т. д.

Как показал анализ предложений, для всех этих
форм на характерно значение намерения, жела-

ния, потенциальной возможности и необходимости.
Общая побудительность выступает в значении необходи-
мости, долженствования, которые обусловлены причина-
ми объективного или субъективного характера и моти-
вированы условиями реальной действительности. И кон-
струкции, приведенные выше (имеется в виду глагольная
часть), нельзя считать тождественными так же, как и мо-
дальности глагольных форм. Между ними имеется грам-
матическое различие, т. е. различие в модальности.

Таким образом, мы приходим к выводу, что указан-

1 Различие в модальных значениях запрещения и предупрежде-
ния в академической грамматике связывается с отнесенностью гла-
гола к виду: при наличии отрицания употребление глагола того или
другого вида определяется более точными условиями.— Грамматика
русского языка, т. I. М., 1953, стр. 500.
ные формы составляют известную систему граммати*
ческих средств выражения побудительной модальности
в казахском языке; это значительно расширяет наше
представление о значении форм на В граммати-
ческих сочинениях частица как правило, срав-

нивается с агглютинативной частицей -ка, присоединяе-
мой к форме повелительного наклонения русского гла-
гола, при этом значения частицы -ка в сопоставлении
с казахским языком не раскрываются. Между тем части-
ца -ка неоднозначна (конечно, учитывается и лексическое
содержание глагола, с которым эта частица употреб-
лена) ; она придает оттенки: а) увещевания, б) смяг-
чения приказания, в) умеренности просьбы, г) возник-
шего желания что-нибудь сделать, д) решимости совер-
шать какое-нибудь действие, е) дружеского обращения,
ж) приглашения, з) энергичности высказывания, и) фа-
мильярной разговорности и т. д. Поэтому с утвержде-
нием авторов «Сопоставительной грамматики русского
и казахского языков», что «значение частицы -шы1-ий
соответствует в русском языке значению частицы -ка...»1,
нельзя согласиться: есть оттенки значения, действительно
совпадающие, есть и совершенно несовпадающие.

В «Сопоставительной грамматике русского и казах-
ского языков» делается также вывод, что «основные зна-
чения глагола повелительного наклонения в русском и
казахском языках соответствуют друг другу»1 2. Несом-
ненно, некоторые значения соответствуют, но только не-
которые. О совпадении, полном или частичном, можно
говорить относительно способов образования форм по-
велительного наклонения.

Как отмечает В. В. Виноградов, категория повели-
тельного наклонения русского глагола резко отличается
от изъявительного наклонения нс только своими эмоцио-
нально-волевыми значениями, не только формами лица,
отсутствием форм времени, но и ярко выраженными
в ней чертами агглютинативного строя. И поскольку ка-
захский язык относится к агглютинирующим языкам, то
в способах образования форм повелительного наклоне-
ния русского и казахского глагола немало сходных эле-
ментов. Так, например, и в том и другом языке одна из
форм императива образуется путем «выделения» корне-

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 261.

2 Там же, стр. 261.
вой морфемы. Ср.: в русском режь, намажь, ешь и т. п.
(известно, что здесь «мягкий» знак не всегда обозначает
мягкость предшествующего согласного) и в казахском
кес, майла, же и т. п. Сюда же следует отнести случаи
образования форм императива путем «прибавления»
йота: читай, бросай, играй, гуляй и т. д., где / относится
к основе глагола, так же как в казахском языке, в кото-
ром основа глагола, отделенная от аффикса- инфинитива,
совпадает с формой повелительного наклонения. Весьма
интересное явление мы наблюдаем в формах мн. числа.
Например, берег-и-те-сь-ка (са^та-н-ыц-ыз-дар-шы), где
и в русском и в казахском каждая морфема -имеет
свое значение и, что очень показательно, образует «це-
почку» значимых единиц, присоединенных друг к другу
путем «приклеивания»,

Итак, по своему образованию формы повелительного
наклонения в русском языке характеризуются агглюти-
низмом. Они могут заключать в себе три и даже четыре
аффикса, раздельно указывающих на присущие им зна-
чения1 или особенности употребления, что имеет место
и в казахском языке.

В русской грамматической традиции (вслед за ней и
в казахской) сложилось представление об употреблении
глагола в 1-ом лице в значении повелительного наклоне-
ния, несмотря на то, что это наклонение выражает при-
казание или просьбу говорящего лица, т. е. субъекта речи.
Действительно, в 1-м лице значение повелительного на-
клонения возможно лишь во мн. числе: приказывая
кому-то что-то сделать или прося об этом кого-то, гово-
рящий сам собирается принять участие в выполнении со-
ответствующего действия, что выражается в словесной
форме.

В значении 1-го лица мн. числа повелительного на-
клонения используется обычно форма 1-го лица мн.
числа настоящего или будущего времени. Наряду с этой
формой используется особая форма, образованная по-

1 Например, аффикс -те. присоединяясь к основной форме повели-
тельного наклонения, придает ей значение 2-го лица мн. числа. Форма
на -те обозначает направленность приказания или убеждения к не-
скольким лицам или к одному, но с экспрессивным оттенком вежли-
вого, уважительного изъявления воли. Аффикс-те приклеивается и к
другой форме повелительного наклонения, совпадающей с формой
1-го лица мн. числа будущего времени, но резко отличающейся от
нее побудительной интонацией и своеобразным значением лица.—
См.: В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л., 1947, стр. 594.
средством агглютинации из формы 1-го лица мн. числа
настоящего или будущего (простого) времени и аффикса
2-го лица мн. числа -те: идем — идемте, пойдем — пой-
демте и т. д. Эта форма имеет, как известно, инклюзив-
ное («включительное») значение1.

Аффикс -те, присоединяясь к форме повелительного
наклонения, совпадающей с формой 1-го лица мн. числа
будущего времени, образует формы, которые обознача-
ют исходящий от говорящего лица призыв к соучастию
в действии, побуждение к совместному действию. Это —
формы, как отмечает В. В. Виноградов, синкретического
«двойственного», т. е. совокупного 1-го и 2-го лица ед.
числа (ср. мы с тобой), формы совместного действия.
Говорящее лицо не только изъявляет волю собеседнику,
но и само «включается» в действие1 2.

Еще Ф. И. Буслаев указывал на то, что при соучастии
в действии разных лиц «глагол полагается во множест-
венном числе и в преимуществующем лице... Совокупное
действие Его лица со 2-м ед. числа означается повели-
тельными формами: пойдем, скажем и пр. и со 2-м ли-
цом множественного числа — формами: пойдем-те, ска-
жем-те. Первые соответствуют двойственному числу, а
вторые — множественному. Поэтому из вежливости двой-
ственное изменяется на множественное, например,
вместо пойдем (т. е. я и ты) говорится пойдем-те (т. е. я
и вы) »3.

Итак, агглютинация аффикса -те придает значение
мн. числа и совместной форме: пойдем, скажем и т. д.
Ср. замечание А. М. Пешковского4 о том, что в присутст-
вии слова мы пригласительная интонация невозможна.
Нельзя сказать мы пойдем! в том смысле, в каком гово-
рится пойдем!

В «Современном казахском языке»5 и других рабо-

1 В «Сопоставительной грамматике русского и казахского язы-
ков» этот довольно сложный вопрос излагается несколько упрощенно:
«Форма повелительного наклонения первого лица иногда связывается
с формой второго лица путем присоединения к ней частицы -те и
употребляется при вежливом обращении...» (стр. 259). '

2 См.: В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое
учение о слове. М,—Л., 1947, стр. 594.

3 Ф. И. Буслаев. Опыт исторической грамматики русского
языка, ч. II. М., 1958, стр. 186.

4 А. М. Пешковский. Русский синтаксис в научном осве-
щении. М., 1956, стр. 196.

5 Современный казахский язык. Фонетика и морфология. Алма-
Ата, АН КазССР, 1962.
тах, например в «Казахском языке»1, отмечается, что
побуждение к действию в повелительном наклонении
направлено на определенное лицо, в том числе на самого
говорящего. В этих грамматиках повелительное накло-
нение рассматривается в плане всех трех лиц: и первого,
и второго, и третьего лица как ед., так и мн. числа. Одна-
ко в тюркологии нет единого мнения по данному вопро-
су. Одни тюркологи (А. А. Юлдашев, А. Н. Кононов,
Л. А. Покровская, А. А. Азизов, Д. Г. Тумашева и др.)
к системе повелительного наклонения относят только 2-е
и 3-е лицо ед. и мн. числа, другие же (Н. К. Дмитриев) —
из форм повелительного наклонения исключают форму
1-го лица ед. числа, оставляя при этом форму мн. числа,
третьи (Л. И. Харитонов, Н. Т. Сауранбаев, Г. Гуламов
и др.) — признают все три лица ед. и мн. числа в системе
повелительного наклонения. Существующие разногласия
между тюркологами касаются главным образом форм
1-го лица ед. и мн. числа. Н. Т. Сауранбаев, выступая за
признание указанной формы в качестве 1-го лица ед. ч.
повелительного наклонения, писал: «Грамматическое зна-
чение лица, числа повелительного наклонения — это не
приказ в прямом смысле слова, а обращение говорящего
к определенному субъекту в виде повеления, просьбы,
побуждения, предположения, решений...». В форме 1-го
лица ед. числа «действие обращено к самому говоряще-
му, который желает совершить действие. Здесь нет ни-
какого элемента приказания... Таким образом, общим
грамматическим значением повелительного наклонения
является обращение действия к определенному лицу
в виде желания, повеления, побуждения, решения, пред-
ложения и т. п. со стороны говорящего»1 2.

Как указывалось выше, основные значения форм по-
велительного наклонения не ограничиваются рамками
простого приказания: главное грамматическое содержа-
ние этого наклонения определяется общей и частной се-
мантикой побудительной модальности, куда входят зна-
чения повеления, побуждения к действию, просьбы, при-
каза, призыва и т. д. Сюда же относятся значения

1 Н. Орал.баев а, Г. Мадина, А. Э б 1 л к а е в. Казак
т!л1. Алматы, «Мектеп», 1964.

2 Н. Т. Сауранбаев. О категории лица повелительного на-
клонения,—Изв. АН КазССР, № 135, серия филологии и искусство-
ведения, вьш. 1—2. Алма-Ата, 1954, стр, 36—37.
желания, намерения, стремления говорящего, что предпо-
лагает наличие формы 1-го лица.

Следовательно, модальное значение повеления, вы-
раженное в формах желания, намерения говорящего,
грамматически включает и субъекта речи, т. е. 1-е лицо.
Если повеление предполагает наличие двух субъектов
действия (Его и 2-го лица) как участников коммуника-
тивного акта — говорящего или побуждающего и испол-
няющего или побуждаемого,— то значение желания,
стремления может быть обращено на самого говоряще-
го, что соответствует инклюзиву. Тем не менее форма на
-йын!-й1н (бар-а-йын, кел-е-шн) представляет собою
как бы грамматический вариант Его лица ед. ч. жела-
тельного наклонения, поэтому ее следовало бы не вво-
дить в систему форм повелительного наклонения. По
этому поводу Н. К- Дмитриев писал: «Попытки некото-
рых грамматистов слить воедино повелительное и жела-
тельное наклонения и, в частности, трактовать форму
алайым — «дай-ка я возьму!» или гелейим — «дай-ка я
приду!» как повелительное наклонение Его лица ед.
числа следует признать неудачными»1.

Говоря о модальном содержании форм повелитель-
ного наклонения, необходимо отметить, что в современ-
ном русском литературном языке формы повелительно-
го наклонения нередко входят в состав таких синтакси-
ческих конструкций, где они не выражают побуждения,
но в целом указывают на волевую обусловленность
действия. Эти формы типичны при отнесении к субъекту
Его или 3-го лица: А ведь только я сама за всем на ба-
зар побеги, за все денежки заплати, да купи, да
подай — где на этакую прорву напасешься! (Салты-
ков-Щедрин) ; ...отец Никанор, и тот с ним не связывай-
ся : в пух загоняет, да все ведь по-латински (Мельников-
Печерский)1 2.

Таким образом, сравнение формальных средств вы-
ражения побуждения в русском и казахском языках

1 Н. К. Д м м т р и е в. Грамматика кумыкского языка. М.,
1940, стр. 119.

2 На этих вопросах мы здесь не останавливаемся в связи с тем,
что академическая грамматика (Грамматика современного русского
литературного языка. М., АН СССР, 1970) выдвигает вопрос о кате-
гории синтаксического наклонения и в разделе «Формы ирреальных
наклонений» довольно 'подробно освещаются значения форм должен-
стврвателыюго, желательного, побудительного наклонения (стр. 356,
544, 578—582). В казахском языкознании данный вопрос является
предметом специального исследования.
позволяет увидеть некоторые важные параллели в по-
будительной семантике и, вместе с тем, специфику каж-
дого из сравниваемых языков, обусловленную особенно-
стями их глагольной и синтаксической структуры.

СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ

Частица бы (б) в сочетании с формой на -л оформля-
ет сослагательное, или условное, наклонение, которое
представляет собой номинативное грамматическое зна-
чение, показывающее действие как возможное, предпо-
лагаемое или желаемое. Такая форма присутствует как
в наиболее типичном случае, например, в предложении
Мой конь и доныне носил бы меня (Пушкин), так и в тех
случаях, где частица бы (б) непосредственно с глаголом
не сочетается, например: Поклажа бы для них казалась
и легка (Крылов); Я б ни за что не простил его (Пуш-
кин) *.

Частица бы (б) как бы устраняет значение реально-
сти в формах глагола на -л, с которым она сочетается,
и образует новую грамматическую форму.

В казахском языке, как и следовало ожидать, наблю-
даем нечто подобное: в нем глагольная форма, имею-
щая условно-желательное значение, также не выражает
реального действия. Например, в предложении Кореем —
айтайын глагольная форма керсем указывает на дейст-
вие не «самостоятельное», а условное или желаемое,
являющееся условием для совершения другого действия,
т. е. предполагающее другое какое-то действие.

В названной выше «Сопоставительной грамматике»1 2
отмечается, что «если в русском языке сослагательное
наклонение выражает зависимость одного действия от
другого, что часто встречается в условных сложных
предложениях, то в казахском языке оно передается
в основном формой условного наклонения». Рассмотрим
в связи с этим предложение, приведенное авторами для
подтверждения указанных положений: Если бы вы зна-

1 Термин прошедшее время глагола, который
употребляется при рассмотрении сослагательного наклонения, следует
признать условным, т. к., образуя новую сложную форму сослага-
тельного наклонения, глагольная форма на -л перестает быть в ней
формой прошедшего времени: она уже не выражает значения времени
и, входя в состав новой грамматической формы, становится лишь ее
компонентом.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 264.
ли, с Какой очаровательной дамой я познакомился
в Ялте! (Чехов) — Егер с!з мен!ц Ялтада цандай сулу
эйелмен таныс^анымды б!лген болсацыз! Действитель-
но, по формальным признакам предложение, начавшееся
с условного союза если, напоминает придаточное услов-
ное предложение. ’ Но данный пример никак не иллю-
стрирует того, что форма сослагательного наклонения
русского глагола встречается только в придаточном
условном. Ср.: В начале восклицательного предложе-
ния с глаголом в сослагательном наклонении частица
бы/б служит для выражения неисполнимого желания:
Если б он был жив!1

Вместе с тем, в русском языке, так же как и в казах-
ском, глагольная форма выражает зависимость одного
действия от другого, которая очень часто встречается
в сложных предложениях: Он очень пригодился бы се-
годня ночью, если бы не сломал себе ногу (Горький).

Это сходство особенно заметно в тех случаях, когда
условное, или сослагательное, наклонение имеет жела-
тельное значение, например: Да, пожалуй, я поел бы и
утки (Чехов).

В казахском языке особенно отчетливо выступает
значение желания в формах, образованных при помощи
вспомогательных глаголов (мы называем их «формаль-
ными глаголами»)1 2 екен и ед!, например, барсац екен,
барсац ед! («пошел бы», «надо бы пойти»). Глаголы
екен, ед! дифференцируют временное значение основных
глагольных форм: словоформа екен характеризует дей-
ствие в плане будущего, ед! — в плане прошедшего вре-
мени3. Таким образом, наличие временного значения
у форм сослагательного наклонения казахского глагола

1 Толковый словарь русского языка под ред. Д. Н. Ушакова, т. I,
1935, стлб. 837.

2 «Формальным глаголом» здесь мы называем глагольные формы
екен, ед! не только потому, что они подверглись семантическому пе-
реосмыслению, но и потому, что в составе форм сослагательного на-
клонения они утрачивают парадигму словоизменения." Ср. барсам ед!,
барсац ед!, барсац ед! и т. д. (формы сослагательного наклонения) и
барып сд!м, барып ед!ц, барып ед!к и т. д. (формы прошедшего вре-
мени глагола).

Наличие в одних случаях полной парадигмы, отсутствие ее в
других свидетельствует о том, что грамматикализация этих «фор-
мальных глаголов» еще не завершена, процесс этот еще продолжает-
ся (см. раздел о вспомогательных глаголах).

3 Ср. проф. Н. А. Баскаков, касаясь вопроса временного соот-
ношения в формах косвенных наклонений, отмечает, что желательные
и условные формы в тюркских языках «имеют формы и настоящего-
отличает их от соответствующих форм сослагательного
наклонения русского глагола.

Форма основного глагола на -л в русском языке, как
известно, сохраняет все грамматические признаки и в со-
ставе сослагательного наклонения: она имеет категорию
вида и залога (отправил бы — отправлял бы, отправился
бы — отправлялся бы), утрачивая лишь категорию вре-
мени.

Грамматическая структура форм сослагательного на-
клонения русского глагола довольно сложна, на что ука-
зывает сама терминология, существующая в граммати-
ческих сочинениях. Так, например, акад. В. В. Виногра-
дов формы сослагательного наклонения рассматривает
в разделе, названном им «условно-желательным и сосла-
гательным наклонением», и отмечает, что это — четвер-
тое «предположительное», «гипотетическое», или (чтобы
не отступить от традиционной терминологии) условное
наклонение1. Академическая грамматика указывает на
то, что сослагательное (условное) наклонение служит
для выражения действия, которое говорящий считает
предполагаемым, возможным или желаемым, предлага-
ет термин «предположительное». В этом случае все на-
званные выше значения оказались бы разновидностями
одного общего предположительного значения* 1 2. В «Со-
временном русском языке» принят как основной термин
условное3. Условное наклонение, констатируется ,в нем,
выражает прежде всего действие, которое в действитель-
ности не совершается, но могло бы совершиться при
известных условиях... Поскольку соответствующая форма
может выражать не только действие, возможное при из-
вестных условиях, для обозначения ее употребляют
и более нейтральный термин — сослагательное накло-
нение.

Итак, наряду с термином сослагательное су-
ществуют термины условное, желательное,

будущего и прошедшего времени, хотя последние обычно выража-
ются аналитически» (Н. А. Баскаков. Категория наклонения и
времени в тюркских языках.— Тезисы докладов на совещании по во-
просам категорий времени и наклонения глагола в тюркских языках. ।
Баку, 1961, стр. 6).

1 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л., 1947, стр. 602.

2 Грамматика русского языка, т. I, М., 1952, стр. 503.

3 Современный русский язык. Морфология. МГУ, 1952,
стр. 289—290.
предположительное, гипотетическое, уе-
ло в н о-ж е л а т е л ь н о е, ирреально-гипотети-
ческое.

Все существующие термины в известной степени от-
ражают основное в грамматической абстракции форм
этого наклонения. Так, грамматическая форма пошел
бы сама по себе не выражает ни условия, ни желания.
Чтобы установить грамматическое значение этой формы,
нужно сравнить ее с глагольной формой пошел. Эта по-
следняя выражает реальное действие в прошлом, и ста-
новится очевидным, что форма сослагательного накло-
нения выражает нереальное, предполагаемое действие,
которое могло бы быть в прошлом или может произойти
в будущем. Нереальность, предположительность без кон-
кретизации во времени и есть грамматическое значение
формы сослагательного наклонения.

То же самое можно отметить и в форме сослагательно-
го наклонения казахского глагола. Так, например, формы
барсам, барсац, барса и т. д. сами по себе не указывают
на какое-либо значение желания, предположения, усло-
вия. Эти формы констатируют наличие условно-жела-
тельного предположительного оттенка значения, и то
или иное значение конкретизируется в контексте. Напри-
мер: 1) Сен барсац, мен де барам. («Если ты пойдешь,
и я пойду»); 2) Сен барсац деп ед1м. («Хотелось бы, что-
бы ты пошел»); 3) Сен барсац, табарсыц. («Если ты
пойдешь — найдешь»). В первом предложении имеем
значение условия, во втором — желания, в третьем —
предположения с оттенком уверенности.

И в русском, и в казахском языках значения условия,
желания и др. дополнительно характеризуют формы со-
слагательного наклонения, не меняя, однако, их основ-
ного модального значения —- нереальности, предположи-
тельности обозначаемого действия.

Модальное содержание сослагательного наклоне-
ния — значение условия и желания — рельефно высту-
пает в контексте; например: 1) Если бы каждый человек
на куске земли своей сделал бы все, что он может, как
прекрасна была бы земля наша (Горький); Мне хочет-
ся играть... Я сыграла бы что-нибудь (Чехов). В первом
примере имеем форму сослагательного наклонения сде-
лал бы, выражающую условие, при котором осуществля-
лось бы действие, во втором та же форма выражает уже
то, что говорящий высказывается лишь о желательности
осуществления определенного действия.
Примерно то же самое обнаруживаем и в казахском
языке, где форма собственно сослагательного наклоне-
ния выражает и значение условия, и значение желания,
например: 1)Ол келсе, мен де барамын. («Если он придет,
я тоже пойду»); 2) Ол келсе деймш. («Хотелось бы, что-
бы он пришел»). В первом примере выражено условие,
при котором совершилось бы другое действие, во вто-
ром — желание говорящего, чтобы осуществилось какоё-
то действие.

Однако следует заметить, некоторые авторы в казах-
ском языке отмечают наличие различных оттенков зна-
чения в форме сослагательного наклонения; так, в «Ка-
захском языке»1 указано, что форма сослагательного
наклонения, кроме основного значения, выражает: зна-
чение времени, сравнения, противопоставления. По этому
поводу следует заметить, что авторы в данном случае
не учитывают словесного окружения глагольных форм,
благодаря которому возникают указанные значения.
Остановимся только на одном примере: Жайлауга ерте
кешсе, Керейдщ крнысын кездейпн (Эуезов)—«Если
рано перекочевали на джайляу, то метили, значит, па
угодья Керея». В этом примере форма сослагательного
наклонения «кешсе» сама по себе не имеет временного
значения. Временное значение приобретает словосочета-
ние ерте кешсе, что совершенно закономерно, так как
в нем есть временное наречие ерте («рано», «раньше»).

Определенные модальные оттенки приобретают фор-
мы сослагательного наклонения благодаря модальной
частице -шы)-ш1, которая присоединяется к глагольной
форме. Например, в 1-м лице — барсамшы, келсемиа—
выражается сожаление о том, что говорящий не смог
быть участником известного действия (в'нашем примере:
«напрасно не пошел», «не пришел»; «почему же не по-
шел», «не пришел» и т. д.); во 2-м лице — барсацшы, кел-
сециа — выражается значение просьбы, мольбы («иди
же», «приди же»; «пошел бы», «пришел бы» и т. д.); то
же самое и во мн. числе.

В специальной лингвистической литературе по казах-
скому языку обычно выделяется желательное наклоне-
ние глагола. Так, в «Сопоставительной грамматике»1 2
отмечается, что в отличие от русского языка глагол в ка-

1 Н. Оралбаева, Р. Мадина, А. Эб1лк.аев. Казак. т!л1. Алматы,
«Мектеп». 1964.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966.
захском языке имеет особое наклонение, которое назы-
вается желательным1. «Желательное наклонение отли-
чается от всех других наклонений как по значению, так
и по форме. Оно выражает намерение, желание говоря-
щего и образуется путем прибавления к основе глагола
аффикса -ры/щы, -г11-к1, к которому прибавляются аф-
фиксы принадлежности соответствующего лица и числа,
а дальше следует вспомогательный глагол — келд1 —
для прошедшего времени, келед! — для будущего време-
ни и келт тур (жур, отыр)-—для настоящего времени.
Например: Менщ театрра баррым келт тур —«Сейчас
мне хочется идти в театр», Менщ театрра баррым келе-
д! —«Мне захочется пойти в театр» («У меня будет же-
лание пойти в театр»)1 2.

Как видно из примеров, глагольные формы келд1, ке-
лед1 переводятся на русский язык словоформой «хочет-
ся». Заметим, что захочется пойти не является даже
приближенным эквивалентом словосочетания баррым
келед!. Здесь, думается, нужно учитывать то, что сло-
воформа келд/, келед/, хотя по этимологии связана с гла-
гольной формой келу («прийти», «приходить»), но в со-
ставе сложной глагольной формы она не имеет этого
лексического содержания; она стала формальным гла-
голом. Ее можно сопоставить с русской формой «смотри»
в таких оборотах речи, где, утратив лексическое содер-
жание, она может присоединяться к повелительному
наклонению другого глагола и подчеркнуто усиливать
экспрессию необходимости выполнения даваемых сове-
тов, поручений: Смотри, помни мои слова/ Смотри, учись
хорошо! Смотрите, будьте осторожны! и т. д.

Форма желательного наклонения баррым келед/
может иметь двоякое значение: в предложении Менщ
театрра баррым келед/ в зависимости от ситуации мож-
но обнаружить и значение будущего и значение настоя-
щего времени.

1 Следует, однако, заметить, что и в русском языке имеется
форма сослагательного наклонения, выражающая то же значение, что
желательное наклонение казахского глагола. Еще А. А. Шахматов
писал: «Морфологически условное наклонение выражается так же,
как желательное; это свидетельствует об их родстве и об общем их
происхождении; они могли бы быть объединены в представлении об
ирреальном наклонении».— А. А. Шахматов. Синтаксис рус-
ского языка. Л., 1941, стр. 484.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 165—166.
В учебном пособии «Современный казахский язык»1
утверждается, что «желательное наклонение по семан-
тике и по форме образования в казахском языке пред-
ставляет собой архаическое явление». С таким утверж-
дением мы вполне солидарны, ибо это наклонение в
тюркских языках носит самый различный характер, что
можно обнаружить и в системе личных окончаний, и в
степени употребительности отдельных его форм. Так, на-
пример, в башкирском языке, в отличие от некоторых
других тюркских языков, в которых это наклонение со-
хранило полностью присущие ему два времени со всеми
тремя лицами, от этого наклонения сохранились лишь
обе формы 1-го лица настоящего времени1 2. То же са-
мое можно сказать о кумыкском языке, в котором жела-
тельное наклонение «как цельная категория — не суще-
ствует... В кумыкском языке, как и в карачаево-балкар-
ском, сохранилось только 1-е лицо ед. и мн. числа; 2-е
и 3-е лицо обоих чисел не сохранилось, и грамматиче-
ская схема заменяет их соответствующими лицами пове-
лительного наклонения»3.

Как отмечает В. М. Насилов, в уйгурском языке же-
лательная форма сохранилась только в 1-м лице ед. и
мн. числа. Эта парадигма является как бы отражением
смешения форм желательного и повелительного накло-
нений4. В современном гагаузском языке имеет место
контаминация повелительного и желательного наклоне-
ний5. Наконец, в татарском языке указанное наклонение
«представлено целым рядом разнородных по своему про-
исхождению форм. Оформленным показателем жела-
тельного наклонения выступает 1-е лицо ед. и мн. числа
(алыйм, алыйц— «возьму-ка я», «возьмем-ка мы»).
Формы 2-х лиц, по-видимому, в татарском языке пол-
ностью отсутствуют»6.

1 Современный казахский язык. Фонетика и морфология. Алма-
Ата, 1962, стр. 348.

2 Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М.,
1960, стр. 165.

3 Н. К. Дмитриев. Грамматика кумыкского языка. М.,
1960, стр. 121.

4 В. М. Насилов. Грамматика уйгурского языка. М.,

1940, § 121.

6 Л. А. Покровская. Грамматика гагаузского языка. М.,
1964, стр. 207.

6 Б. А. Серебренников. Система времен татарского гла-
гола. Казань, 1963, стр. 71, 73.
Итак, система форм желательного наклонения в
тюркских языках носит довольно разнородный и смешан-
ный характер, что нашло отражение в изложении во-
проса о желательном наклонении казахского глагола1.

В казахском языке к желательному наклонению
относят, как видели выше, в основном форму с служеб-
ным глаголом келд1, келедй Эта форма наиболее упот-
ребительна: она образуется почти от всех глаголов ка-
захского языка. Малоупотребительной является форма,
образуемая при помощи аффикса -рай!-гей, -к,ай1-кей;
например: барраймын, баррайсьщ, баррай и т. д. («дабы
(кабы) пошел (я)», «дабы (кабы) пошел (ты)», «дабы
(кабы) пошел (он)»). Эта форма, являясь категориальной
формой косвенного наклонения, имеет модальное значе-
ние «условно предполагаемого», выражаемого формами
первого лица ед. и мн. числа. В примере «Мен де бар-
раймын» («И я бы оказался там») форма желательно-
го наклонения имеет модальное значение возможности
осуществления предполагаемого действия в виде оттен-
ка значения сослагательного наклонения. То же самое
и с формальным глаголом ед1, который сохраняет пол-
ную парадигму спряжения,— Мен де баррай ед1м
(«И я оказался бы там»); Сен де баррай едщ («И ты
оказался бы там») ;Б1з де баргай ед1к («И мы оказались
бы там») и т. д.

В то же время желательное наклонение на -рай/-гей
и т. д. в современном казахском языке имеет морфоло-
гически достаточно оформленную стабильную парадиг-
му всех трех лиц и двух чисел; например: барраймын,
баррайсьщ, баррай, барраймыз, баргайсыз, баргайсыз-
дар и т. д. Эти формы употребляются как в живой (уст-
ной) речи, так и в литературном языке.

При разграничении условного и желательного накло-
нения следует, очевидно, учитывать то, что семантика
желательного наклонения базируется на субъективной
модальности, т. к. это наклонение преимущественно ука-
зывает на субъективное отношение говорящего лица

1 В самой терминологии, используемой для обозначения жела-
тельного наклонения, нет полного единства. Так, например, в учебном
пособии для вузов «Казак т1Л1» (1964) желательное наклонение
обозначается термином к а л а у рай, т. е. «избирательное накло-
нение»; в нем различаются две разновидности: е р 1 к т 1 калау
рай, т. е. «свободно-избирательное наклонение», и т 1 лект 1 ка-
лау р а й, т. е. «увещевательно-избирательное наклонение».
к действиям, которые могут быть осуществлены, реали-
зация которых намечена, но пока что в плане желайия
субъекта.

Как указывалось выше, желательное наклонение в
казахском языке соответствует русскому условно-жела-
тельному, или сослагательному, с двумя значениями
(условное и желательное). Однако выделить и опреде-
лить основные модальные значения форм желательного
наклонения казахского глагола и установить их соотне-
сенность с различными модальными оттенками можно
лишь на основе анализа всех случаев употребления как
отдельных форм, так и особенно в их сочетании с други-
ми лексическими единицами, в составе наиболее харак-
терных синтаксических конструкций (в пределах уста-
новившихся в языке норм). Но это-—задача особых
исследований глагольных форм в казахском языке.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

КАТЕГОРИЯ ВРЕМЕНИ

НЕПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ

В природе и обществе все находится в состоянии не-
прерывного движения и изменения, непрерывного обнов-
ления и развития, где всегда что-то возникает и разви-
вается, что-то разрушается и отживает свой век. Все эти
изменения происходят в пространстве и во времени.

«Основные формы всякого бытия суть пространство
и время; бытие вне времени есть такая же величайшая
бессмыслица, как бытие вне пространства»1. Время, как
и сама реальная действительность, существует объек-
тивно и независимо от нашего сознания: «...наши раз-
вивающиеся понятия времени и пространства отражают
объективно-реальные время и пространство»1 2.

Будучи обобщенным отражением осознанной челове-
ком реальной действительности, глагольные формы, как
и другие классы слов, передают действия и процессы
в их объективно существующих связях и отношениях.
Глагол обозначает действие и процесс, которые не мо-
гут мыслиться нами иначе, как нечто, протекающее во
времени. Следовательно, глагольные грамматические ка-
тегории, лежащие в основе этих связей, также не могут
не носить объективного характера. Однако «человече-
ские представления о пространстве и времени относи-
тельны»3, и, следовательно, грамматические формы вре-
мени не могут не фиксировать относительный характер
наших представлений.

Категория времени глагола показывает отношение
действия к моменту сообщения о действии (к моменту
речи); установление временных границ между настоя-
щим, прошедшим и будущим проводится через отноше-
ние к моменту речи. Так, мы можем говорить о настоя-
>8 щем — действие совпадает с моментом речи, прошед-
шем — действие предшествует моменту речи и будущем
времени —- действие следует за моментом речи. Это так

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. сочинений, т. 20. М.,
1961, стр. 51.

2 В. И. Ленин. Поли, собр соч., т. 18, стр. 183.

8 Там же, стр. 181.
называемое абсолютное время, и установление абсолют-
ного времени зависит от того, как сам говорящий опре-
деляет отношение высказывания к моменту речи1.

Об' особенностях категории времени в свое время
А. М. Пешковский писал следующее: «Категория буду-
щего времени обозначает, очевидно, не просто будущую
деятельность подлежащего, а деятельность, которая на-
ступает после того, как о пей говорят. Категория на=
стоящего времени обозначает деятельность, совершаю-
щуюся в то самое время, когда о ней говорят. Категория
прошедшего времени обозначает деятельность, которая
совершается прежде, чем о ней станут говорить. И зна-
чит, категория времени вообще обозначает не просто
время деятельности предмета, а отношение времени
деятельности его ко времени речи»1 2.

Итак, значение времени обусловлено понятием мо-
мента речи. Противоречит ли такая обусловленность
объективности категории времени? Нет, не противоре-
чит, т. к. значение времени в своей основе выступает не
как результат субъективного восприятия лица, а как
результат объективного, независимо от воли субъекта
речи существующего времени, определенного в его отно-
шении к моменту речи3.

Большинство исследователей согласно с тем, что
грамматическая категория времени показывает, как го-
ворящее лицо определяет временное отношение выска-
зывания к моменту речи4.

1 См.: Г. М. М и л е йк о в с к а я. О соотношении объективно-
го и грамматического времени.— ВЯ, 1956, № 5; Н. С. Поспелов.
Прямое и относительное употребление форм настоящего и будущего
времени глагола в современном русском языке.— В сб.: Исследования
по грамматике русского литературного языка. М., 1955; Е. К р ж и ж-
к о в а. Категория времени в современном русском языке.— ВЯ, 1962,
№ 3; А. В. Б о н д а р к о. Система глагольных времен в современ-
ном русском языке.— ВЯ, 1962, № 3.

2 А. М. П е ш к о в с к и й. Русский синтаксис в научном осве-
щении. М., 1956, стр. 86.

3 Это не исключает того, что в некоторых грамматических явле-
ниях может иметь решающее значение субъективное отношение го-
ворящего к действительности. Например, к субъективно-оценочным
относятся грамматические значения, выражаемые суффиксальным
способом: уменьшительное, ласкательное, уменьшительно-ласкатель-
ное, уменьшительно-уничижительное и т. п. значения. Употребление
словоформ зубик, хлебец, птичка, вещица, словцо, красненький, ми-
ленький и т. д. вместо зуб, хлеб, птица, вещь, слово, красный, ми-
лый и т. д. зависит от субъективного представления говорящего лица.

4 Г. М. Ми ле йк о век а я. О соотношении объективного и
грамматического времени.— ВЯ, 1956, № 5, стр. 75.
Введение понятия «момент речи», отмечает Р. А. Бу-
дагов, совершенно необходимо для осмысления специ-
фики грамматической категории времени в отличие от
категории времени, объективно присущей окружающе-
му нас миру. Не подлежит сомнению, что между этими
категориями имеется глубокая связь. Сознание человека
осмысляет действительность, которой органически прису-
щи и пространство и время. Не подлежит сомнению и то,
что эти категории отнюдь не обнаруживают тождества.
Между тем, стоит только отказаться от понятия «момент
речи», и грамматическая категория времени окажется
тождественной с объективным (логическим) представле-
нием о времени1.

Следовательно, категорию времени нельзя рас-
сматривать как субъективную и психологическую1 2 кате-
горию. Точно так же невозможно отрицать понятие
момента речи при разграничении временных значений3.
Нельзя согласиться с К- С. Аксаковым, который по-
лагал, что «прошедшего времени в нашем языке нет
вовсе», потому что «вместо формы глагола в прошедшем
времени встречаются у нас отглагольное прилагатель-
ное или причастие прошедшее»4. Это — так называемая
теория вневременности русского глагола. Она не только
не доказательна, но весьма и весьма далека от совре-
менных лингвистических представлений о сущности
грамматической структуры языка и противоречит обще-
признанной истине: категория времени является одной
из наиболее важных грамматических категорий глагола.
По этой причине нельзя согласиться и с тем, что «фор-
мы глагола, часто употребляемые для выражения буду-
щего, не могут называться формами будущего време-
6 ни, ибо часто употребляются и в прошедшем и в на-
стоящем»5.

Неприемлемость этих положений К- С. Аксакова оче-
видна: любая глагольная форма, как и вообще грамма-
тическая форма, как правило, не однозначна. В этом

1 См.: Р. А. Будагов. Введение в науку о языке. М., 1958,
стр. 283 и сл.

2 См.: Сергей Карцевский. Система русского глагола.
(8. Кагсеи'бк!. 8ув1ёте би уегЬе гивве. Евва! бе Пп^швНчие вупскго-
гйчие. Ргарие, 1927).

3 См.: В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое
учение о слове. М.—Л., 1947, стр. 541 и сл.

4 К- С. Аксаков. О русских глаголах. СПб., 1885, стр. 413.

6 Там же.
проявляется одна из важнейших сторон языка. Употреб-
ление в несобственной функции присуще не только фор-
мам будущего времени, но и другим формам времени1.
Следовательно, отрицать наличие постоянных форм
времени в русском языке (то же относится и к казах-
скому языку) совершенно невозможно.

Грамматическая категория времени, безусловно, тес-
но связана с грамматической категорией вида, показы-
вающей, как протекает действие во времени. Но на осно-
вании того, что в формах времени выражается вид, от-
рицать постоянные формы времени также нельзя: видо-
вая оппозиция имеет свое содержание и может выступать
независимо от временных форм, например, в инфинитиве.

Категория времени обычно рассматривается как наи-
более типичная категория глагола. «Глагол — это преж-
де всего «темпоральная» часть речи»,— говорит проф.
А. В. Исаченко2. Недаром в некоторых языках это отра-
жено в самом названии глагола. Например, в немецком
языке глагол — с1аз 7.еИхшог1, т. е. «темпоральное слово»,
буквально «время-слово», «временное слово»; в польском
языке — сгазохштк, которое ббразовано от слова сгаз,
имеющего значение «время». Отсюда ясно, что категория
времени является одной из наиболее важных категорий
глагола. Поэтому нельзя согласиться с тем, что «учение
о формах времени в традиционной русской грамматике
явно обеднено и схематизировано»3.

1 См.: Н. С. П о с п е л о в. О разграничении прямого и относи-
тельного употребления настоящего времени в русском языке.— В сб.:
Проблемы 'Современной филологии. М., 1965; Его же: О двух рядах
грамматических значений глагольных форм времени в современном
русском языке.— ВЯ, 1966, № 2; Его же: Прямое и относительное упо-
требление форм настоящего и будущего времени глагола в современ-
ном русском языке.— В сб.: Исследования по грамматике русского
литературного языка. М., 1955; Его же: Категория времени в грам-
матическом строе русского глагола.— В сб: Вопросы теории и исто-
рии языка. М., 1952; И. А. П е р е л ь м у т е р. К становлению кате-
гории времени в системе индоевропейского глагола.— ВЯ, 1969, № 5;
Я. Сафаревич. Развитие формативов времени в индоевропей-
ской глагольной системе.— В кн.: Проблемы индоевропейского язы-
кознания. М., 1964.

2 А. В. Исаченко. Грамматический строй русского языка в
сопоставлении с словацким. Морфология, ч. II. Братислава, 1960,
стр. 419.

8 В. В. Виноградов. Русский язык. М.—Л., 1947, стр. 539.
Однако со времени выхода в свет капитального труда В. В. Вино-
градова прошло много лет, и, естественно, за последние десятилетия
появилось много новых работ о временах русского глагола. См.:
А. В. Бондарко, Л. Л. Буланин. Русский глагол. Л., 1967,
стр. 186—188 (Библиография).
Ставя вопрос о грамматическом содержании глагола
и определяя грамматическую категорию времени, следу-
ет констатировать, что обозначение времени действия в
своей основе не может не соответствовать тому, что при-
нято называть объективным временем — пространство и
время как основные формы бытия, и в основе категории
времени должно, следовательно, лежать объективное
разграничение времени на настоящее, прошедшее и бу-
дущее. }

Категория времени, являясь отражением объективно-
го времени, устанавливает или отрицает наличие дейст-
вия в реальной действительности, образуя ядро изъяви-
тельного наклонения. Но вывод о том, что в русском язы-
ке имеются три времени1— настоящее, прошедшее и бу-
дущее — не вытекает из указанного логического факта,
а следует из фактов грамматики русского языка. Так,
если бы разграничение грамматического времени совпа-
дало с логическим представлением о трех планах време-
ни, то, очевидно, во всех языках мира и во все историче-
ские периоды могли бы различать указанные три формы
времени, но, однако, в действительности мы имеем совер-
шенно иную картину.

Как известно, в древнерусском языке с доисториче-
ского времени употреблялись четыре формы прошедшего
времени (изъявительного наклонения): два простых про-
шедших времени (аорист и имперфект), два сложных
(перфект и плюсквамперфект). Также различались в
древнерусском языке и настоящее время, будущее время
с двумя различными формами: первого будущего и вто-
рого будущего времени1 2. Формы прошедшего времени

1 Интересно сравнить понимание времени, данное А. А. Шахма-
товым: «Морфологически в русском языке различаются четыре вре-
мени: настоящее, прошедшее, будущее и перфект»— А. А. Ш а х-
м а той. Синтаксис русского языка. Л., 1911, стр. 486.

2 Первоначально аорист употреблялся в славянских языках для
обозначения недлительного, продолжавшегося короткое время, в не-
которых случаях — даже мгновенного действия. Но в древнерусскую
эпоху это первоначальное значение было уже забыто и аористом
пользовались (в повествовательных жанрах литературы) во всех
трех случаях, когда известное прошедшее действие нужно было
изобразить как факт, имевший место в прошлом. Имперфект пер-
воначально употреблялся для обозначения длительного, в некоторых
случаях — повторяющегося прошедшего действия, для обозначения
действия в его развитии в прошлом. Перфект употреблялся не про-
сто для констатации факта, имевшего место в прошлом (как аорист),
а для обозначения такого прошедшего действия, результат которого
продолжается и в момент высказывания. Наконец, плюсквампер-
существовали в грамматической системе древнерусского
языка до развития категории вида, затем разнообразные
формы времени постепенно распались или изменились,
образовав известные нам формы трех времен.

Следует отметить, что формы прошедшего времени в
славянских языках первоначально отличались также
большим разнообразием. Но это не имело прямого отно-
шения к видовым значениям, хотя в известной мере за-
меняло видовые формы и как бы компенсировало их сла-
бое развитие1.

В современном болгарском языке, как одном из сла-
вянских языков, категории времени и теперь представля-
ют чрезвычайно развитую систему. Особенно сложна в
этом языке структура форм прошедшего времени. Из
простых форм прошедшего времени в нем имеются им-
перфект, аорист, из сложных — перфект (прошедшее
неопределенное совершенное), второй имперфект (в от-
личие от имперфекта он выражает такое прошедшее не-
законченное действие, свидетелем которого не является
говорящий), прошедшее предварительное и две формы
давнопрошедшего времени2.

Богато развиты времена и в неславянских языках,
например, в английском и французском. В английском
языке имеется не одно настоящее время, а два — настоя-
щее длительное и настоящее безотносительное. В этих
языках также не одно прошедшее время. Так, например,
особыми формами времени может выражаться действие,
начавшееся в прошлом, но завершенное или не завершен-
ное к моменту сообщения, может быть выражено про-
шедшее, завершенное по отношению к другому прошед-
шему. Французский язык имеет возможность выразить
прошедшее и в будущем времени, благодаря различным
формам своего будущего.

В испанском языке имеются формы настоящего, бу-
дущего времени, а также имперфект, перфект, прежде-
прошедшее, преждебудущее. Если учесть, что помимо
всех этих времен в испанском языке существуют еще три

фект употреблялся для обозначения прошедшего действия, предшест-
вовавшего другому прошедшему («преждепрошедшего»), пли вообще
«давнопрошедшего» действия.— См.: П. Я. Черн ы х. Историческая
грамматика русского языка. М., Учпедгиз, 1952, стр. 211 и сл.

1 См.: П. Я. Черных. Историческая грамматика русского
языка. М., 1952, стр. 211 и сл.

2 См.: Л. Андрейчик. Грамматика болгарского языка.
М., 1949.
сложных прошедших в изъявительном наклонении, слож-
ные времена в сослагательном, то можно сказать, что по
богатству глагольных форм испанский язык превосходит
все романские языки.1

В сопоставлении с указанными языками русский язык
имеет значительно меньшее число форм времени. Но в
русском языке то, что не хватает в смысле категории
времени, восполняется категорией вида глагола. Отсю-
да — возможность характеризовать завершенность дей-
ствия, обозначенного глаголом, возможность указать, с
одной стороны, момент начала действия, а с другой —
указать момент его завершения, причем само действие
может быть как длительным, так и недлительным.

При сопоставительном изложении вопроса о грамма-
тических формах русского и казахского глагола обычно
отмечается, что в обоих языках в основном имеются три
времени: настоящее, прошедшее и будущее.1 2 Но ближай-
шее знакомство с категорией времени казахского глаго-
ла обнаруживает ряд особенностей в системе его гла-
гольных времен. Так, например, в казахском языке по
существу отсутствует в самих глагольных формах наи-
более очевидная дифференциация настоящего и буду-
щего времени: различие временных значений форм
настоящего-будущего времени глагола очень часто пере-
дается контекстом. Ср. Ол жазады «он пишет» и Ол ер-
тец жазады «Он завтра будет писать» и в русском: Он
пишет — Он завтра пишет («будет писать»).

В казахском языке в зависимости от характера дейст-
вия различают две формы настоящего времени: так на-
зываемое собственно-настоящее время (нак осы шац) и
переходное настоящее время (ауыспалы осы шак)3. Пер-
вая форма настоящего времени определяется в учебных
пособиях как форма, обозначающая действие, соверша-
емое в момент речи, или действие, охватывающее более
или менее широкий отрезок времени. Вторая форма на-
стоящего времени «в казахском языке обозначает дейст-
вие, которое происходит в настоящее время или будет

1 См.: М. В. Сергиевский. Введение в романское языко-
знание. М., 1954, стр. 199 и сл.

2 См.: Сопоставительная грамматика русского и казахского язы-
ков. Морфология. Алма-Ата, «Наука», 1966.

3 Две разновидности настоящего времени в разных источниках
называются по-разному. Ср.: «Настоящее время глагола имеет две
разновидности: настоящее время конкретное и настоящее время пе-
реходящее».— Современный казахский язык. Фонетика и морфология.
Алма-Ата, АН КазССР, 1962, стр. 337.
происходить в будущем времени. Настоящее же время
эта форма выражает в том случае, если речь идет о
действии, совершающемся постоянно, систематически, и
это действие, состояние или процесс является характер-
ным свойством данного предмета, явления и т. п. В дру-
гом случае ауыспалы осы шак обозначает действие, кото-
рое должно совершаться в будущем»1.

Значения настоящего времени казахского глагола в
известной мере напоминают два значения настоящего
времени русского глагола, где, во-первых, оно выража-
ет действие, совпадающее с моментом речи; во-вторых,
оно выражает действие, постоянно совершающееся, в лю-
бое время, а следовательно совпадающее и с моментом
речи, например: Лес и меня беспокоит, •—признался
Сергей (Бабаевский); Бывает у тебя кто-нибудь?
Читаешь ты? (Горький)1 2. Настоящее время от глаго-
ла бывать указывает на действие повторяемое, следова-
тельно не относящееся специально к моменту речи, к
которому может быть отнесено действие единичное, це-
лостное. В отрезке Читаешь ты? выражено значение во-
проса: читает ли он (она) вообще, а не о том, читает ли
в данный момент. \

Итак, количество грамматических категорий, в част-
ности форм глагольных времен, в разных языках может
быть разнообразным3.

В современном русском языке каждый глагол может
образовать парадигму из двух или трех (это зависит от
вида) форм, которые различаются значением времени,

1 См.: Сопоставительная грамматика русского и казахского язы-
ков. Морфология. Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 273.

2 Примеры заимствованы из кн.: Современный русский язык.
Морфология. МГУ, 1952, стр. 296.

3 Интересно отметить, что в современном татарском языке насчи-
тывается пять простых и четыре сложных форм. Простые времена:
1) настоящее, 2) прошедшее категорическое (или очевидное), 3) про-
шедшее результативное (или неочевидное), 4) будущее I (или пред-
положительное), 5) будущее II (или категорическое). Сложные вре-
мена: 1) прошедшее незаконченное, 2) преждепрошедшее, 3) прошед-
шее многократное, 4) будущее-прошедшее.— Современный татар-
ский литературный язык. М., 1969.

Б. А. Серебренников в современном татарском языке различает
девять времен: 1) настоящее время, 2) первое прошедшее время,
3) второе прошедшее время, 4) преждепрошедшее время, 5) про-
шедшее незаконченное, 6) прошедшее многократное, 7) первое буду-
щее, 8) второе будущее, 9) будущее. прошедшее.— Б. А. Сереб-
ренников. Система времен татарского глагола. Казань,
1963, стр. 6.
например, читаю (настоящее время), читал (прошедшее
время), буду читать (будущее время); зачитаю (будущее
время), зачитал (прошедшее время). Эти видоизменения
разных глаголов с различным вещественным содержани-
ем объединяются в единые группы, каждая из которых
представляет собой одну грамматическую форму; напри-
мер, глаголы читаю, играю, делаю, строю образуют фор-
му настоящего времени. Эти глаголы, объединяясь об-
щим значением грамматического времени, с точки зрения
грамматики, стоят ближе между собой, чем видоизмене-
ния одного и того же глагола, например, читаю, читал,
буду читать, которые различаются также значением вре-
мени. - ।

Обычно при выделении грамматических категорий со-
блюдается единство формы и содержания, что также от-
носится и к выделению форм времени глагола. Так, фор-
му глагола прочитал относят к грамматической форме
прошедшего времени не только потому, что она имеет
значение прошедшего времени, но и потому, что она
имеет постоянный формально-грамматический при-
знак, а именно: суффикс -л, который присутствует и в
других глаголах, постоянно указывая на значение про-
шедшего времени: писал, читал, играл, вел и т. д.1

В современном русском языке грамматическая кате-
гория настоящего, прошедшего и будущего времени вы-
ражается посредством определенных морфологических
средств. Однако более сложная характеристика действия
со стороны протекания времени в реальной действитель-
ности может быть дана лексическими средствами, напри-
мер, сочетанием морфологических форм глагола с наре-
чиями времени: вчера читал, сегодня читал, позавчера
читал и т. п. Здесь грамматическая форма (форма про-
шедшего времени читал) вступает во взаимодействие с
лексическими ресурсами языка. Так, в предложении
Штурман всегда точно знает, где находится корабль
обстоятельственное слово всегда указывает на отнесение
действия, выраженного глаголом, к любому времени.

Нами было отмечено, что в сочетаниях морфологиче-

1 В некоторых глаголах с суффиксом -ти в инфинитиве значе-
ние прошедшего времени выражается без суффикса -л, самой осно-
вой: нести — нес, расти — рос, пасти — пас, везти — вез, трясти —
тряс и т. д. Отсутствие суффикса -л, как специального показателя
прошедшего времени, объясняется фонетической структурой слова и
не вызывает изменения в значении.
ских форм времени глагола со словами, выражающими
различные обстоятельства, например, обстоятельства
времени, грамматические средства вступают во взаимо-
действие с лексическими возможностями языка. Поэтому
при рассмотрении вопроса о протекании времени в реаль-
ной действительности нельзя допускать смешения грам-
матики и лексических явлений, как впрочем нельзя изу-
чать одно, игнорируя другое.

С этих позиций, как нам кажется, нельзя согласиться
с тем, что в казахском глаголе отмечается значение на-
стоящего времени, заключающееся в том, что форма на-
стоящего времени «обозначает действие, охватывающее
более или менее (выделено нами — X. С.) широкий отре-
зок времени: 1. Сэбит ек1 жылдан бер1 тыц кетеру тацы-
рыбына роман жазып жатыр («Сабит уже два года пишет
роман о поднятии целины»). 2. Менщ немере 1шм Эд{л уш
жылдан бер1 совхозда кой багып жур («Мой племянник
Адил уже три года пасет овец в совхозе») *. В этих пред-
ложениях сказуемые выражены глаголом в форме насто-
ящего времени, и действительно, время действия воспри-
нимается как продолжавшееся определенно долго. Но
эта продолжительность времени нисколько не характери-
зует саму временную форму глагола, она вытекает из
значения обстоятельственных слов, поясняющих глаголы-
сказуемые; таковы в первом предложении ек1 жылдан
бер1, во втором — уш жылдан бери В примерах глаголы
настоящего времени, точнее формы настоящего времени
глагола, выражают действие постоянно совершающееся,
в любое время (поэтому совпадающее и с моментом ре-
чи) . Следовательно, такие значения настоящего времени
казахского глагола рассматривать как особые значения ,
нет надобности. Как и в русском языке, в казахском на-
стоящее время глагола может употребляться для выра-
жения различных оттенков значений.

Как указывалось выше, «момент речи» выступает как
основной признак, лежащий в основе различения времен-
ных значений, т. е. является как бы грамматической точ-
кой отсчета.

Глагольные формы, в которых значение определяется
по отношению к моменту речи, выражают абсолютное

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Морфология. Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 270, 1
время. Кроме абсолютного времени, в лингвистической
литературе различают и так называемое относительное
(релятивное) время, когда категория времени показыва-
ет отношение момента одного действия к моменту дру-
гого действия.

По относительному времени обычно различают: а) од-
новременность действш/ — время двух или более дейст-
вий совпадает в настоящем, прошедшем или будущем,
б) предвременность — одно действие предшествует во
времени другому действию, в) послевременность — время
протекания одного действия следует за совершением дру-
гого действия. Относительное время выражает усложнен-
ное временное значение, в котором отношение момента
действия к моменту речи в придаточном предложении
выражается через время другого действия, определяемое
к моменту речи с точки зрения говорящего — субъекта
главного предложения, например: Казаки все это видели,
только ни один не спустился меня искать, они, верно, ду-
мали, что я убился до смерти, и я слышал, как они броси-
лись ловить моего коня (Лермонтов).

Для выражения относительного временного значения
в некоторых языках, например во французском и англий-
ском, имеются особые формы. В русском языке глагол не
имеет специальных форм относительных времен, и при
выражении их значительную роль играет вид глагола в
той или иной временной форме. На основании возможно-
сти употребления временных форм глагола для выраже-
ния абсолютного и относительного времен принято гово-
рить о первичных функциях, или о прямом употреблении
временных форм (настоящее, прошедшее, будущее), и
вторичных функциях временных форм глагола (одновре-
менность, предвременность, послевременность)

Одна и та же форма глагола может иметь в одних
случаях значение абсолютного, в других — относительно-
го времени. Три времени русского глагола имеют прежде
всего абсолютное значение. В относительном значении
времени глагол чаще выступает в придаточном предло-
жении.

В. В. Виноградов еще в 1938 году писал: «Система
форм времени и их функций в современном русском язы-

1 Об отношениях прямого и вторичного употребления временных
форм глагола см. названные выше статьи И. С. Поспелова,
Е. Кржижковой, А. В. Бондарко и др.
ке остается до конца неуясненной»1. И лишь с выходом
его капитального труда1 2 началось изучение абсолютного
и относительного времени русского глагола. Однако надо
заметить, что данная особенность времени глагола в об-
щих чертах отмечалась в трудах лингвистов3 еще ранее.

В. В. Виноградов подробно останавливается на грам-
матических, семантико-стилистических различиях между
временными формами русского глагола. Он подчеркивает
«необходимость разграничения прямого и непрямого (у
других лингвистов — индикативного и релятивного4)
употребления форм времени». По его мнению, в прямом
(или индикативном) употреблении «всякое действие
определяется по отношению к настоящему; в релятив-
ном — по отношению к тому временному плану (прошед-
шему или реже — будущему), который сделан основным
фоном временных соотношений»5. Виноградов ставит во-
прос о соотносительном употреблении форм времени
(прошедшего) «для выражения одновременности, пред-
шествования или последовательности по отношению к
другой глагольной форме времени в составе сложного
синтаксического целого (особенно разнообразно в кон-
струкциях с союзами времени, причины, условия)»6; при
этом указывается на частные случаи соприкосновения,
пересечения и даже слияния с соотносительным релятив-
ным употреблением названных форм. Вопрос об относи-
тельном и соотносительном употреблении времен
В. В. Виноградов относит к области синтаксиса и
рассматривает соотношение видо-временных форм гла-
гола как одно из структурных свойств синтаксических
единиц. Оно и понятно, так как «в синтаксическом строе
речи, в составе глагольного предложения грамматическая

1 В. В. Виноградов. Современный русский язык. Грамма-
тическое учение о слове, вып. II. М., 1938, стр. 428.

2 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л., 1947.

3 См.: Л. П. Р аз м у сен. О глагольных временах и об отно-
шении их к видам в русском, немецком и французском языках. Жур-
нал Министерства народного просвещения (в дальнейшем — ЖМНП),
1891, май — июнь; Г. Ульянов. Значение глагольных основ в
литовско-славянском языке, ч. 2, Варшава, 1895.

4 См.: А. Белич. О ]'езичко! природи и ]'езичком развитку.

Лингвистичка испитивна. Београд, 1941, стр. 368.

6 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л., 1947, стр. 568.

6 Там же.
категория времени получает важнейшее конструктивное
значение»1.

Сам факт существенного различия между прямым и
непрямым употреблением форм времени неоднократно
отмечался исследователями. Так, А. Белич разграничил
прямое и непрямое употребление форм времени по отно-
шению к моменту речи и истолковал понятия индикатива
и релятива как основные синтаксические и общеязыко-
вые категории («языковые константы»)1 2.

Указывая на понимание А. Беличем различия между
индикативом и релятивом, Н. С. Поспелов пишет: «Раз-
личие между индикативом и релятивом в формах времени
определяется не наличием или отсутствием в предложе-
нии адвербиальных показателей времени, а наличием или
отсутствием связи с настоящим, как с непосредственным
выражением действительности в сознании говорящего».
Поэтому и «настоящее время со значением постоянного
действия, типа Земля вращается вокруг солнца, и про-
шедшее время с точным указанием даты прошлого, типа
Пушкин родился в 1799 году, и будущее время с точным
указанием даты, типа Меня будут читать в 1935 году
(Стендаль), оказываются формами времени в прямом,
индикативном употреблении не потому, что в этих фор-
мах время глагольного действия устанавливается по от-
ношению к моменту речи, а потому, что в каждой из этих
форм непосредственно выражается говорящим действи-
тельность»3.

Н. С. Поспелов, рассматривая вопрос о разграниче-
нии прямого и относительного употребления форм гла-
гольного времени, в частности настоящего, в русском
языке, пишет: «В основу разграничения прямого и отно-
сительного употребления форм глагольного времени сле-

1 Н. С. Поспелов. Прямое и относительное употребление
форм настоящего и будущего времени глагола в современном русском
языке.— В сб.: Исследования по грамматике русского литературного
языка. М., 1955, стр. 206.

2 Развернутое изложение учения А. Белича об индикативе и ре-
лятиве дано в статьях Н. С. Поспелова: 1) О значении форм про-
шедшего времени на -л в современном русском литературном язы-
ке.—-Уч. зап. МГУ, вып. 128, Труды кафедры русского языка, кн. 1,
1948; 2) Учение А. Белича о синтаксическом «индикативе» и синтакси-
ческом «релятиве»— Докл. и сообщ. филол. факультета МГУ, вып. 3,
1947.

3 См.: Н. С. Поспелов. Учение А. Белича о синтаксическом
«индикативе» и синтаксическом «релятиве».— Докл. и сообщ. филол.
факультета МГУ, вып. 3, 1947, стр. 22.
дует положить не механическое и внешнее для самого
языка различие между точками отсчета (от момента речи
или от какого-нибудь другого момента), а глубокое
внутреннее различие, коренящееся в самом характере
речи между двумя планами высказывания: планом ком-
муникации — непосредственного общения говорящего с
воспринимающим и планом односторонней информации о
тех или иных событиях, не рассчитанной на непосредст-
венное двустороннее речевое общение с воспринима-
ющим»1.

Н. С. Поспелов в своих работах, можно сказать, от-
крыл не исследованную до него область русской грамма-
тики, явившуюся базой для многочисленных работ,
посвященных изучению вопросов о грамматической ка-
тегории времени русского глагола. Однако следует отме-
тить, что до и после статьи Н. С. Поспелова появлялись
работы, в которых ставился вопрос о соотносительности
времени, в той или иной степени затрагивалась проблема
абсолютного и относительного времени глагола1 2. В них
также отмечалось, что разнообразные синтаксические
значения возникают в результате взаимодействия ряда
факторов, в частности лексико-грамматических средств, и

1 Н. С. Поспелов. О разграничении прямого и относитель-
ного употребления настоящего времени в русском языке.— В сб.:
Проблемы современной филологии. М., «Наука», 1965, стр. 220 и сл.

2 См.: В. А. Белошапкова. К изучению структурных ти-
пов сложного предложения в современном русском языке. (Времен-
ное предложение с союзом как).— Дисс. на соиск. уч. степ. канд.
филол. наук. М., 1950; М. М. Михайлова. Сложные предложе-
ния с временными придаточными в современном русском языке.—
Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук. М., 1952; Г. Ф. По з-
н и ,н а. Употребление временных форм глагола в сложноподчинен-
ном предложении (предложения причинные и условные).— Дисс. на
соиск. уч. степ. канд. филол. наук. Ростов-на-Дону, 1954; Е. А. Иван-
ми к ов а. Соотносительное употребление форм будущего времени в
современном русском языке (в слитном и сложном предложении).—
Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук. М., 1954; П. М. К Р и-
>в о р у ч к о. Соотносительное употребление временных форм ска-
зуемого в сложноподчиненном предложении с придаточным опреде-
лительным.— Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук. Киев, 1955;
Р. П. Р о г о ж н и к о в а. Условные придаточные предложения в
современном русском языке (конструкции с союзами если, ежели,
коли, раз).— Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук. М., 1952;
И. М. Абрамович. Сложноподчиненные предложения в «Путе-
шествии из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева,— Дисс. на соиск.
уч. степ. канд. филол. наук. Л., 1953; А. В. Б о н д а р к о. Насто-
ящее историческое глаголов несовершенного и совершенного видов в
славянских языках.— Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук.
Л., 1958 и др.
что соотносительное употребление видо-временных форм
глагола — один из случаев релятивности.

А. В. Бондарко говорит о «темпоральности» как поня-
тийной категории, отражающей объективное время раз-
личными языковыми средствами. «В русском языке к
средствам выражения темпоральности, помимо глаголь-
ного времени, относятся глагольные формы косвенных
наклонений и инфинитива, синтаксические и лексические
средства и вообще все элементы контекста, отражающие
временные отношения во внеязыковой ситуации»1. На не-
которые из таких средств указывал в свое время и
акад. В. В. Виноградов, выделяя понятие синтаксиче-
ской категории времен, тесно связанной, в - частности, с
глагольными формами наклонения, инфинитива, форма-
ми кратких прилагательных, категории состояния и др.
В связи с этим А. В. Бондарко отмечает, что Виноградов
рассматривает синтаксическую категорию времени «как
один из элементов предикативности, одно из средств
грамматической организации предложения»1 2. «Темпо-
ральность же не относится к чисто синтаксическому пла-
ну. Для ее характеристики важно, как отражаются в язы-
ке временные отношения, независимо от того, в какой ме-
ре то или иное средство их выражения участвует в
формировании предложения». В этой статье автор рас-
сматривает только некоторые формы проявления катего-
рии темпоральности.

В связи с проблемой темпоральности А. В. Бондарко
говорит об абсолютном и относительном времени глагола
в русском языке. Он предлагает различать внеязыковой
момент речи как элемент объективного времени и грам-
матический момент речи как отражение в языке внеязы-
кового момента речи. В зависимости от этого различа-
ется абсолютное и относительное, прямое и переносное
употребление глагольного времени. «Темпоральность же
имеет отношение к внеязыковому моменту речи»3. Следо-
вательно, необходимо четко различать, во-первых, отно-
сительное употребление времен; во-вторых, абсолютное
употребление времен «с дополнительной относительной

1 А. В. Б о н д а р к о Об относительном и абсолютном употреб-
лении времен в русском языке (в связи с вопросом о «темпораль-
ное™»).— ВЯ, 1965, № 6, стр. 44.

2 Там же.

3 Там же, стр. 47.
ориентацией», последнее автор рассматривает как одну
из форм проявления темпоральности в русском языке.

А. В. Бондарко предлагает учитывать, что при относи-
тельном употреблении глагольных форм грамматическое
значение времен сохраняется, но при этом берется за
основу не момент речи, а отношение к другому действию.
Это в противоположность тому, что предлагалось други-
ми языковедами, в частности А. И. Величем, Н. С. Поспе-
ловым и некоторыми другими. По мнению последних, при
относительном употреблении глагольные формы утрачи-
вают свое собственно-временное значение. Итак, русско-
му языку свойственны абсолютные и относительные
глагольные формы. Индикативное и релятивное, а также
соотносительное употребление временных форм прояв-
ляется лишь на синтаксическом уровне.1

Зависимость временных форм глагола от момента
речи очень ярко выступает в таком предложении: Лодки
больше не слышу!— громко и раздельно читал Гордеев...
Напишите: «Лодку не слышал- и не слышу» (Панов)1 2.
Тот, кто говорит с Гордеевым, не ограничивается повто-
рением его слов и говорит не слышу, но и не слышал,
потому что очень важно длительный промежуток реаль-
ного времени разграничить на время, которое имело ме-
сто до разговора и которое совпало с разговором. Здесь
мы имеем время абсолютное, которое свойственно глаго-
лам, как было указано выше, преимущественно в простых
предложениях. В сложных предложениях с несколькими
глаголами временное значение одного глагола может
определяться моментом речи (абсолютное время), а дру-
гого — временем данного глагола (относительное время).
Так, в предложении: И когда живое покинуло поле битвы,
над ним закружились призраки (Леонов). Форма про-
шедшего времени глагола закружились обозначает дейст-
вие, которое произошло после действия глагола по-
кинуло.

Следует иметь в виду, что наше восприятие времени в
речи (особенно письменной) может не совпадать с тем
временем, которое обозначено самой грамматической
формой. Например, в предложении Он (князь Олег) уста-

1 См.: В. П. Лунева. Из истории исследования проблемы
абсолютного и относительного времени глагола и соотносительного
употребления временных форм в русском языке.— В сб. «Некоторые
вопросы теории и методики преподавания русского и иностранных
языков», Сарат. гос. ун-т, 1968.

2 Пример заимствован у В. М. Никитевича.
навливает определенные дани,., на Новгород налагает
ежегодную денежную дань, ... после этого начинает вклю-
чать в свои владения соседние славянские племена (Гре-
ков). Формы глаголов устанавливает, налагает, начинает
должны рассматриваться как формы настоящего време-
ни с присущими им значениями, хотя реальное действие,
выраженное этими глаголами, имело место в прошлом.

Настоящее время глагола — это номинативное грам-
матическое значение’, которое представляет глагольное
действие как отнесенное в план настоящего1. Номинатив-
ное граммат1|Ческое значение рассматривается как основ-
ное, прямое значение действия, выраженного глаголом,
который, имея значение настоящего времени, не обладает
специальными формальными показателями времени и ко-
торый образует систему двух личных форм, противо-
поставленные по категории числа. Структура форм на-
стоящего времени (читаю, говорю) и настоящего-будуще-
го времени совершенного вида (почитаю, поговорю)
однообразна и совпадает, поэтому грамматическое раз-
личие межд) ними осознается на фоне видовых отноше-
ний. Нечто (Ходное наблюдаем и в формах настоящего
времени глагола казахского языка. Так, например, в так
называемом «настоящем переходящем времени», кото-
рое образуется от глагольной основы прибавлением опре-
деленных аффиксов деепричастия, обнаруживаем потен-
циально совершающееся в будущем действие, и поэтому,
видимо, гла'Олы, имеющие формальные признаки на-
стоящего, а не будущего времени, как правило, перево-
дятся на другой язык, в данном случае — на русский,
формами будущего времени: барамын «пойду», «поеду»;
барасыц «пейдешь», «поедешь» и т. д. Напомним, что эта'
форма можсГ быть употреблена в плане настоящего-бу-
дущего времени в определенных условиях контекста, на-
пример, Мд уйге барамын может иметь значения:
1) «иду домй (сейчас)», 2) «пойду домой (потом)».

Формы ^стоящего времени и в русском, и в казах-
ском языка) (иду — барамын) указывают на то, что обо-
значенное рагольной основой действие происходит в
настоящее в'емя> по это значение настоящего времени но-
сит общий 1 отвлеченный характер, и глаголы иду — ба-
рамын и т. I- являются формами настоящего времени в
том смысле что обозначенные ими действия происходят

1 См Грг1Матика современного русского литературного языка.
М., АН СССР, 970> СТР- 357-
в момент речи, что значение настоящего времени они
имеют при очевидной приуроченности действия к «мо-
менту речи». •

Между прочим В. В. Виноградов о природе настояще-
го времени писал: «Обозначение действия, осуществля-
ющегося вне ограничений времени при всяких вообще
условиях, обычно постоянно, и вследствие этого как бы
присущего, свойственного субъекту, и следует считать
основным грамматическим значением формы настояще-
го времени несовершенного вида. Например: Нужда пля-
шет, нуждй скачет, нужда песенки поет»1.

С позиций, занимаемых В. В. Виноградовым, собст-
венно настоящим временем следовало бы признать то
значение глагола, которое соответствует постоянному
действию, не ограниченному во времени, например, в та-
ких предложениях как Земля вращается вокруг своей
оси; Рыба плавает; Птицы летают; Волга впадает в Кас-
пийское море и т. д. Глаголы вращается, плавает, лета-
ют, впадает обозначают постоянное действие, а раз по-
стоянное, то, несомненно, совпадающее с моментом речи.

В. В. Виноградов совпадение действия с моментом
речи рассматривает как разновидность общего значения,
возникающую при ограничении временной перспективы
действия1 2.

В освещении вопросов о временной дифференциации
глагола казахского языка значение «действие, постоянно
совершающееся» в применении к форме настоящего вре-
мени понимается авторами грамматик казахского языка
более общо. Так, например, констатируя, что настоящее
переходящее время указывает на действие, совершающе-
еся постоянно, они дают примеры: цу с ушады— «птицы
летают», кун шыгады — «солнце всходит» и здесь же —
колхозшылар ег1н жинайды — «колхозники убирают уро-
жай», сексеу1л жацсы жанады —• «саксаул хорошо го-
рит»3.

Примерно то же находим и в «Сопоставительной грам-
матике русского и казахского языков», где авторы пишут:
«цу с ушады — «птицы летают», адам свйлед1 — «человек
говорит», балыц жузед1 —«рыба плавает», су анады —

1 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М,—Л., 1947, стр. 570-671.

2 Там же, стр. 571.

3 Н. Оралбаева, Г. Мадина, А. Эб1лк.аев. Казак тип. Алматы,
1964, стр. 338.
«вода течет»; в этих примерах глаголы ушады, сейлейд1,
жузедц агады («летает», «говорит», «плавает», «течет»)
обозначают действия, постоянно совершающиеся, и ха-
рактерные для данных существ»1.

Таким образом, нивелируется существенное различие
глагольных значений.

Как в русском, так и в казахском языке значение на-
стоящего времени значительно шире там, где имеется
обозначение действия постоянного, осуществляющегося
при всех условиях, так сказать «вневременного». В таком
значении форма настоящего времени очень часто встре-
чается в языке научных, художественных произведений,
а также в пословицах, поговорках и загадках, например:
Все планеты движутся по эллипсам, в одном из фокусов
которого находится солнце (закон, сформулированный
Кеплером), Повинную голову меч не сечет; Пашню па-
шут, руками не машут; Снявши голову, по волосам не
плачут; Из какого ковша не пьют, не едят, а только гля-
дят (Большая Медведица) и т. д.

Примеры из казахского языка: Ти, ти десем — тимей-
д1, тиме, тиме десем — тиед1 (Ерш); Б1з, б1з — б1з ед1к,
бес арбалы цыз ед1к; Кун батцанда — жиналамыз, тац ат-
шнда — тарцаймыз (Жулдыз)1 2. В этих загадках глаго-
лы тиед1 — «трогает», «соприкасается», тимейд1 — «не
трогает», «не соприкасается», жиналамыз — «собираем-
ся», тарцаймыз — «расходимся» имеют значение «вне-
временного» действия, совершающегося как бы по-
стоянно.

Разумеется, с этими случаями нельзя смешивать пере-
носное употребление форм времени, при котором одна
глагольная форма выступает в значении другой. Пере-
носное употребление является результатом развития вы-
разительных средств языка и свойственно различным
грамматическим формам настоящего времени.

Грамматическое содержание настоящего времени рус-
ского глагола выражается системой окончаний, и каждая
форма времени одновременно является формой лица,
числа изъявительного наклонения. Личное окончание,
следовательно, будучи специальным показателем лица и
числа, одновременно указывает и на время. В формах
читаю — читаем обнаруживаем грамматические катего-

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 273.

2 Из устной речи казахов Уральской области.
рии лица (1-е), числа (ед. и мн. ч.), времени (настоящего)
и наклонения (изъявительного). Изъявительное наклоне-
ние обычно служит для констатирования, утверждения
или отрицания действия в настоящем, прошедшем и бу-
дущем времени.

Как же обстоит дело с грамматическим содержанием
настоящего времени казахского глагола?— Здесь мы
обнаруживаем линии схождения и расхождения с фак-
тами русского глагола, что связано с особенностями
грамматического строя казахского языка.

Грамматическое содержание настоящего времени ка-
захского глагола также выражается системой окончаний,
но в отличие от форм настоящего времени русского гла-
гола в казахском языке временные формы глагола обра-
зуются синтетически и аналитически. Аналитические фор-
мы образуются из двух, а иногда из трех и более глаголь-
ных форм, например: «деепричастие 4- вспомогательный
глагол», «деепричастие4-деепричастие4-вспомогательный
глагол» и т. д. Для образования форм настоящего
времени используются глаголы отыр, тур, жатыр, жур
как вспомогательные, которые во всех исследованиях,
учебной литературе переводятся на русский язык соответ-
ственно полнозначными глаголами сидит, стоит, лежит,
ходит.1 Как правило, личные окончания принимают вспо-
могательные -глаголы, а основной глагол принимает фор-
му деепричастия, следовательно не изменяется.

Личные окончания, как и в русском языке, одновре-
менно указывают на категорию числа (единственного и
множественного) изъявительного наклонения.

Одно из главных формально- и лексико-грамматиче-

1 Глаголы отыр, тур, жатыр, жур в составе аналитической формы
ничего общего с содержанием соответствующих глаголов — сидеть,
стоять, лежать, ходить — не имеют и тем не менее по традиции про-
должают рассматриваться в ряду полнозначных слов, хотя известно,
что в любом языке (по крайней мере во флективных и агглютини-
рующих языках), когда знаменательные слова, в результате по-
стоянного употребления в роли служебных, становятся служебными,
потеряв свое основное лексическое содержание, дифференцируя та-
ким образом разные значения и создавая слова-омонимы. В живом
языке, как заметил в свое время А. Белич, нет идеальной системы с
однообразными, резкими и глубокими гранями между разными типа-
ми слов. Грамматические факты двигаются и переходят из одной
категории в другую, нередко разными сторонами своими примыкая
к разным категориям. Такое же сложное семантическое взаимодей-
ствие наблюдается и в кругу вспомогательных глаголов казахского
языка, в частности указанных четырех глаголов.
ских отличий образования настоящего времени казах-
ского глагола заключается в том, что в казахском языке
имеется так называемая «вежливая форма» второго ли-
ца как единственного, так и множественного числа, на-
пример, сгз жазасыз — аздер жазасыздар, с1з жазып
отырсыз — с1здер жазып отырсыздар, которая на русский
язык переводится формами настоящего времени мн. чис-
ла — Вы читаете. По существу четырем грамматическим
формам глагола настоящего времени казахского языка
соответствует одна форма в русском1.

Формы настоящего времени в русском языке могут
иметь лишь определенные группы глаголрв (глаголы не-
совершенного вида, т. к. понятие завершенности и резуль-
тативности, свойственное глаголам совершенного вида,
несовместимо с понятием настоящего времени), тогда
как в казахском языке все глаголы образуют формы на-
стоящего времени: или синтетическую, или аналитиче-
скую.

И в русском, и в казахском языках грамматические
формы времени, являясь средством обобщенного выраже-
ния реального времени и сочетаясь с многообразными
средствами контекста, характеризуют не только время
совершения действия, но могут указывать и на его дли-
тельность.

В формах настоящего времени в русском языке обыч-

1 По установившейся грамматической традиции, словоформа
аз рассматривается как форма 2-го лица ед. числа, а форма аздер —
как форма 2-го лица мн. числа. Видимо, здесь сыграл определен-
ную роль формальный показатель: возможность присоединения аф-
фикса мн. числа -дер к словоформе стз (аздер) так же, как и к
словоформе сен присоединяется тот же аффикс, используемый для
образования форм мн. числа: сен — сендер, ол — олар (здесь имеем
алломорф -ар). Однако словоформа б1з, признаваемая формой 1-го
лица мн. числа, также может принять аффикс -дер и образовать та-
ким образом дублетную форму мн. числа 1-го лица, следовательно
соответствующую глагольную форму, например, б1з отырмыз — 613-
дер отырмыз. На наш взгляд, нет оснований относить словоформу
аз и связанную с ней глагольную форму к единственному числу,
тогда как соотносительная словоформа б1з и связанная с нею гла-
гольная форма рассматриваются как формы мн. числа. Известно,
что местоимения б1з, сендер противостоят местоимениям мен, сен как
формы мн. числа к единственному числу, однако их соотношение не
такое, как у форм мн. и ед. числа существительных. Местоимение б1з
обозначает не многих или нескольких говорящих (больше одного), а
говорящего вместе с другим лицом или лицами, например, без может
обозначать мен и сен, мен и аз, мен и ол, мен и олар или мен, сен,
ол; мен, сен, олар и т. д. Точно так же местоимение 2-го лица аз мо-
жет иметь значение сен и ол, сен и олар, сендер и ол и т. д.
но различают три случая выражения длительности проте-
кания действия, которые в сопоставительных граммати-
ках не дифференцируются, а «обобщаются» понятиями
«длительность», «неопределенная длительность» и т. д.1

Как видно из сказанного, настоящее время глагола
дается в совокупности всех его значений, без выделения
различных характеров протекания действия (что, вероят-
но, определяется задачами, которые ставит учебное по-
собие).

В формах настоящего времени следует, во-первых,
различать действие, ограниченное по своей длительности
и, следовательно, совпадающее с моментом речи, что мо-
жно было бы условно назвать «настоящим момента ре-
чи»: Сова — замоскворецкая Княгиня — тут же мечется,
Летает над крестьянами, Шарахаясь то о землю, То о
кусты (Некрасов); во-вторых, действие, охватывающее
более или менее длительный отрезок времени, что можно
было бы назвать «настоящим отрезка времени»: А тут
еще у пеночки С испугу птенчик крохотный из гнездыш-
ка упал; Щебечет, плачет пеночка, Где птенчик?—не
найдет (Некрасов). Формы настоящего времени щебечет,
плачет обозначают действие, длительность которого огра-
ничена в прошлом («щебечет, плачет» с того времени,
как «птенчик крохотный из гнездышка упал»). В приме-
ре — И ворон, птица умная, Присел, сидит на дереве У
самого костра, Сидит да черту молится, Чтоб до смерти
ухлопали Которого-нибудь (Некрасов)—время глаголов
сидит, молится обозначает действие, длительность кото-
рого ограничена планом будущего («пока не ухлопают
которого-нибудь» (филина); наконец, в-третьих, действие
не ограничено по своей длительности, оно происходит
всегда, постоянно, что можно было назвать «настоящим
вневременности»: С прохладой вьется ветер майский
Средь очарованных полей, И свищет соловей китай-
ский Во мраке трепетных ветвей; Летят алмазные
фонтаны С веселым шумом к облакам; Под ними бле-
щут истуканы И, мнится, живы; Фидий сам... Жем-
чужной, огненной дугой Валятся, плещут во-
допады, И ручейки в тени лесной Чуть вьются сонною
волной... Сквозь вечну зелень. Здесь и там Мелькают
светлые беседки; Повсюду роз живые ветки Цветут и
дышат по тропам (Пушкин).

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 268.
К группе глаголов, форма настоящего времени кото-
рых выражает действие, не ограниченное по своей дли-
тельности, обычно относят глаголы с модальным оттен-
ком возможности совершения действия.1 Такие оттенки
мы постоянно находим в формах настоящего времени,
обозначающих действие не как непрерывно протекающий
процесс, а как периодически повторяющийся или сущест-
вующий в определенных условиях, например: Снявши
голову, по волосам не плачут; Спустя лето, по ягоду не
ходят; Шутка — минутка, а заряжает на час («не долж-
ны плакать», «не должны ходить», «непременно заря-
дит»). Ср. например: В доме дети плачут; дети в лес
ходят; гимнастика заряжает организм.

Формы настоящего времени с модальным оттенком и
предложения в целом, включающие эти глагольные фор-
мы, имеют свою особую интонацию, которая отличается
от обычной сообщающей интонации.

Наличие или отсутствие оттенка модальности в фор-
мах настоящего времени можно определить, сопоставив
их с другими формами. Известно, что общее временное
значение постоянности — это неосложненное значение
настоящего времени. Но в предложении Лето припаса-
ет, зима поедает — нельзя не заметить оттенка значе-
ния возможности, даже обязательности, в отличие от
обычной постоянности протекания действия. Ср. также:
Смелого пуля боится, смелого штык не берет. В этом
примере объективная обусловленность реальности дей-
ствий связана с силой, волей человека.

Выразительность одной и той же грамматической
формы определяется взаимодействием сложных лекси-
ко-грамматических средств. В одном и том же контек-
сте грамматическая форма может восприниматься по-
разному, и правильное ее понимание может оказаться
возможным при наличии определенного контекста, по
крайней мере, более, чем одно простое предложение.
Например, в предложении Сняв шляпу, пастырь кре-
стится И слушатели тож действие, обозначенное глаго-
лом крестится, может быть воспринято как постоянное

1 См.: В. М. Никите вич. Модальные функции глаголов
изъявительного наклонения в современном русском языке. Дисс. на
соиск уч. степ. канд. филол. наук. МГУ, 1953; Его же: Некоторые
модальные функции глагола изъявительного наклонения в современ-
ном русском языке.— Вопросы изучения русского языка. Алма-Ата,
1955; Иштван Пете. Окрашенное употребление временных форм
глагола в русском языке.— ПЕзеНаПопез 81ау1сае, I, Згереб, 1962,
(ибо пастырь постоянно крестится) или как конкретное
и ограниченное во времени (чему до некоторой степени
способствует имеющийся в предложении деепричастный
оборот), т. е. в предложении можно усмотреть и значе-
ние вневременности, и значение момента речи. Но
в более широком контексте (в поэме Н. А. Некрасова
«Кому на Руси жить хорошо», ч. I, гл. I) двойственное
толкование этой формы исключается, и она восприни-
мается в тексте в единственно возможном значении.

В казахском языке оттенки значения настоящего вре-
мени зависят, прежде всего, от того, с каким из четырех
вспомогательных глаголов образована аналитическая
форма времени. Так, например, русскому «настоящему
момента речи» приблизительное соответствие имеет
форма настоящего времени, образованная при помощи
вспомогательного глагола отыр, который обозначает, что
действие происходит в момент речи (о цып отыр, айтып
отыр, берт отыр). Однако вспомогательный глагол со-
четается не со всеми глаголами, следовательно, значение
«момент речи» возникает при определенных глаголах
(основных). Поскольку вспомогательный глагол отыр
восходит к глаголу отыр со значением «сидеть», то и со-
четаемость определяется семантическим содержанием
основного глагола (употребляемого в данном случае
в деепричастной форме). Так, глаголы состояния, движе-
ния и перемещения в пространстве, речи и говорения,
глаголы «увлеченности»1 и т. д. легко сочетаются
с вспомогательным отыр. Но есть глаголы, семантика
которых не допускает («отвергает») употребление в соче-
тании с отыр, к числу их можно обнести, например, гла-
голы, не связанные с деятельностью лица: жану — «го-
реть», сену — «тухнуть» (об огне); мецку — «бросаться»,
«шарахаться» (о лошади); м&щреу —«мычать» (о коро-
ве); мУцырау—«блеять» (об овце); курк1реу—«гре-
меть» (о громе) и т. д.

Вспомогательный глагол тур придает действию ха-
рактер неопределенной продолжительности, не ограни-
ченной временем, что в какой-то степени напоминает
значение русского «настоящего вневременности», на-
пример, жазып тур, о цып тур, сатып тур («пишет», «чи-
тает», «торгует», «продает»). Вспомогательный глагол

1 См.: Л. М. Аржаных. Развитие синтаксической и лекси-
ческой сочетаемости глаголов «увлеченности» в русском литературном
языке.— Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук, Красноярск, 1971.
тур генетически связан с глаголом туру со значением
«стоять», и, естественно, глагольная форма с тур выра-
жает действие, которое совершается субъектом или про-
исходит где-то в определенном положении в простран-
стве, т. е. обычно предполагается вертикальное положе-
ние производителя действия. Однако не всегда глаголь-
ная форма с тур обозначает, что «действие происходит
в данный момент и производитель действия выполняет
его стоя» (подчеркнуто нами — X. С.)1. Например, нель-
зя полагать, что в предложениях типа К,ар борап тур —
«Валит снег», Жауын жауып тур —«Идет дождь», Биыл
крсс суыр болып тур —«В этом году зима выдалась хо-
лодная» и т. п. субъект действия совершает действие стоя.
Здесь имеем значение продолжительности действия,
пространственной характеристики субъекта в отношении
к его действию. Впрочем, в примерах, приведенных в
указанной грамматике, есть предложение Сен будан
былай уйге кел1п тур —«Ты заходи домой (системати-
чески)»1 2, в котором как раз отсутствует значение «про-
изводить действие стоя», а аналитическая форма келт
тур обозначает «захаживать», «бывать».

Вспомогательные глаголы жатыр, жур восходят
к знаменательным глаголам-омонимам со значениями
«лежать», «ходить». Ср. Клтап столда жатыр («Книга
лежит на столе»)—Ол келе жатыр («Он идет»); Б1з
осында журмлз («Мы ходим здесь»)—Ол окриг жур
(«Он учится»); во вторых предложениях аналити-
ческие формы указывают на длительность, продолжи-
тельность времени действия, что также приближается
к «настоящему вневременности» русского глагола; на-
пример: Менщ атам колхозда мал ба/ып жур — «Мой
брат в колхозе пасет скот», Жазушы роман жазып жа-
тыр — «Писатель готовит (пишет) роман».

Итак, каждый из перечисленных вспомогательных
глаголов образует аналитическую форму настоящего
времени (нак осы шак), имеющую значение «совершение
действия в момент речи» или «продолжительность про-
текания действия».

Неограниченное по своей длительности действие обо-
значает форма переходящего (или переходного) настоя-
щего времени казахского глагола. Это значение совпа-

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966. стр. 270.

2 Там же, стр. 271.
дает полностью с «настоящим вневременности» русского
глагола. В русском языке эта форма широко распро-
странена, а в казахском в собственно настоящем време-
ни она встречается не очень часто, хотя в грамматике
казахского языка констатируется: «Настоящее перехо-
дящее время наиболее употребительно по сравнению
с другими временными формами. Выражая постоянное
действие, оно находит частое применение и в разговор-
ной речи, и в языке художественной литературы»1.

Это утверждение, видимо, справедливо в отношении
формы, выражающей значение «совершение действия в
будущем» (айтамын, барамын, тыцдайсыц и т. д.). Что
касается формы, выражающей значение действия, кото-
рое происходит в настоящее время, то оно вряд ли обос-
нованно. Так, например, в произведениях Абая Кунан-
баева, включенных в. первый том собрания сочинений1 2,
мы обнаружили десять с лишним случаев употребления
глаголов, имеющих значение собственно настоящего вре-
мени. Это глаголы: отырмыз (стр. 130), боздайды (167),
байцаймын (169), жур, тур (178), асайсыц (197), дей-
м1з, цайтемгз (212) и др. Форм настоящего времени,
обозначающих действие, которое будет проходить в бу-
дущем, в произведениях Абая значительно больше, на-
пример, в стихотворении «Жылаганды токтатып» таких
форм более пятнадцати.

Итак, употребление форм настоящего времени в рус-
ском и казахском языках имеет сходные и отличительные
стороны. Прежде всего следует отметить наличие в ка-
захском языке особых глаголов: отыр, -жатыр, тур, жур,
являющихся одновременно и вспомогательными, и пол-
нозначными. Ср. «К,арашада ем1р тур», «Арттаты майда
кец1л жур» (Абай). Глаголы тур, жур в этих предложе-
ниях являются самостоятельными и имеют значения:
лексическое («стоять», «ходить» в переносном употреб-
лении), лексико-грамматическое (действие продолжаю-
щееся, постоянно совершающееся), грамматическое (на-
стоящее время изъявительного наклонения). Однако
чаще они употребляются в качестве вспомогательных
и переходят поэтому в разряд служебных. В самосто-
ятельном употреблении настоящее время этих глаголов
(отыр, жатыр, тур, жур) соответствует форме настояще-

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 339.

2Абай Кунанбаев. Поли. собр. соч. (на казахском язы-
ке), т. I. Алма-Ата, 1954.
го времени русских глаголов сидит, лежит, стоит, ходит.
Употребляясь в аналитической форме настоящего вре-
мени, они теряют важнейшее свойство полнозначного
слова — номинативную функцию, сохраняя в то же вре-
мя некоторые лексико-грамматические и грамматические
значения.

В казахском языке собственно-настоящее время
имеет особую форму, которая выражает процесс, по-
стоянно протекающий, и действие, явление, которые вос-
принимаются как находящиеся в непрерывном развитии.
Эта форма образуется от инфинитива путем присоеди-
нения аффикса местного падежа и аффикса лица (аф-
фикса сказуемости, например, «Мен квп уацыттан бер1
осы 1стщ соцына тусудемш» («Я очень давно занимаюсь
этим делом»). Такая «склоняемая» форма образуется
не от всех глаголов, преобладает она в газетно-публи-
цистическом стиле речи, например: жоспарды орындау-
да («в процессе выполнения плана»), жарысты 1лгер1
жург1зуде («в развитии соревнования») и т. д. Данные
выражения мы специально перевели на русский язык
именными конструкциями, чтобы показать, что подобная
глагольная форма очень легко преобразуется в субъек-
тив.1 Следовательно, формы орындауда, жург1зуде и т. д.
в зависимости от контекста выполняют функции и гла-
гольных форм, передавая определенные предикативные
отношения, и имени в форме местного падежа, обозна-
чающего объектные отношения.

В русском языке к подобным конструкциям прибли-
жаются «эллиптические» предложно-падежные кон-
струкции, широко распространенные в газетных заго-
ловках1 2, типа «Рота — на марше», «Сев — в разгаре»,
«Соревнования — на новом этапе» и т. д.

Кроме того, форма настоящего времени, состоящая
из «инфинитива + аффикс местного падежа + соответст-
вующий аффикс сказуемости», описательно передается
в русском языке предложной формой имен, например:
в казахском Мэдениепм1з есуде — в русском «Культу-

1 Такие формы, в уйгурском языке рассматриваются в системе
имен действия. См.: К- Мел и ев. Имена действия в современном
уйгурском языке. М., «Наука», 1964, стр. 11 и сл.

2 См.: Н. Е. Бахарев. Структурно-функциональное развитие
заголовков. Диссертация на соискание ученой степени кандидата фи-
лологических наук, подготовленная под нашим научным руководст-
вом и защищенная в Казахском гос. ун-те им. С. М. Кирова (Алма-
Ата, 1972).
ра наша находится в развитии». Точно так же может быть
использована конструкция, состоящая из спрягаемой
формы глагола и инфинитива, например: Ел1м1зге шетел
цонацтары келуде, которая в русском переводе имеет
форму: «В нашу страну продолжают прибывать ино-
странные гости».

Форма собственно-настоящего времени, образуемая
аффиксом местного падежа при инфинитиве (туйык
рай), появилась в казахском языке только в последние
десятилетия и, нам кажется, под влиянием соответствую-
щих форм русского языка.

В современном русском языке глагольные двусостав-
ные предложения-заголовки (особенно в газетах) актив-
но вытесняются предложениями без глагола, в которых
конструктивно закрепленная форма выполняет одновре-
менно синтаксическую функцию второстепенного члена
и сказуемого. Одни заголовки являются предложениями,
другие не являются ими, что зависит от наличия или
отсутствия сообщаемости, апеллятивности, полемично-
сти, от наличия или отсутствия структурных или вообще
грамматических признаков предложения.

Эти явления в известной мере нашли отражение и в
построении некоторых предложений в казахском языке,
в том числе таких, в которых сказуемые выражаются
глагольными формами настоящего времени, образован-
ными указанным выше способом.

Формы настоящего, прошедшего и будущего времен
по своим значениям настолько разнообразны и экспрес-
сивно насыщены, что их сфера использования в совре-
менной речевой практике почти не ограничена. Функ-
ционируя в речи, они способны выступать в самых раз-
личных контекстных условиях, вследствие чего, кроме
основного значения, передают значения и оттенки,
обусловленные именно стилистическими1 целями.

Формы настоящего времени в языке художественной
литературы очень часто используются в функции других
времен. Так, широко распространена транспозиция зна-
чения настоящего времени в план прошлого (ргаезепз
Ыз^опсиш) или будущего, например: 1) В 1918 году
Александр Блок пишет поэму «Двенадцать». 2) Уже
черемух фимиам там в чистом воздухе струится

1 См. В. Н. Ярцева. Взаимоотношение грамматики и лексики
в системе языка.— Исследования по общей теории грамматики. М.,
1968, стр. 36.
(Баратынский). 3) У меня уже все готово, я после обеда
отправляю вещи (Чехов).

При повествовании о прошедших событиях в одном
ряду с формами прошедшего времени широко исполь-
зуются формы настоящего времени несовершенного ви-
да и будущего совершенного вида. Таким образом собы-
тия прошлого как бы переходят в плоскость настоящего,
осмысливаются с точки зрения этого настоящего време-
ни, при этом изложение приобретает живой и яркий ха-
рактер1.

Формы настоящего времени, употребленные в зна-
чении прошедшего, получили название настоящего исто-
рического (или настоящего живописного)1 2. Классиче-
ский пример употребления такого времени находим
у А. С. Пушкина в поэме «Полтава»:

И битвы поле роковое
Гремит, пылает здесь и там,
Но явно счастье боевое
Служить уж начинает нам.
Пальбой отбитые дружины,
Мешаясь, падают во прах.
Уходит Розен сквозь теснины;
Сдается пылкий Шлиппенбах,
Тесним мы шведов рать за ратью,
Темнеет слава их знамен...

Ура! Мы ломим: гнутся шведы,
О славный час! О славный вид!
Еще напор! — и враг бежит.

1 См.: Е. Прокопович. Об одной функции форм настояще-
го времени в современном русском языке.— РЯШ, 1969, № 6,
стр. 72—75.

2 Настоя щее историческое отмечено нашими и зарубежными
лингвистами: П. С. Кузнецов. К вопросу о ргаезепв Ыбйэпсшп в рус-
ском литературном языке.— Докл. и сообщ. филол. факультета МГУ,
1949, вып. 8; А В. Б о н д а р к о. Настоящее историческое глаголов
несовершенного и совершенного видов в славянских языках. Дисс.
на соиск. уч. степ. канд. филол. наук. Л., 1958; Его же: Настоящее
историческое глаголов несовершенного и совершенного видов в языке
русских памятников XV—XVII вв.— Уч. зап. ЛГПИ им. А, Герцена,
т. 173, 1958; Его же: Некоторые особенности переносного употребле-
ния времен глагола.— РЯШ, 1965, № 5; Е. П р о к о п о в и ч. Об одной
функции форм настоящего времени в современном русском языке..—
РЯШ, 1969, № 6; В. М. И в а н о в а. Переносное употребление форм
настоящего времени глагола в языке художественной лите-
ратуры.— РЯШ, 1969, № 2; Е. К р ж и ж к о в а. Некоторые проблемы
изучения категории времени в современном русском языке.— ВЯ,
1962, № 3.
И следом конница пустилась,
Убийством тупятся мечи,
И падшими вся степь покрылась
Как роем черной саранчи.

Настоящее историческое в функции живописания
очень ярко выступает в другом примере — рассказе Пи-
мена об убийстве царевича из «Бориса Годунова»
А. С. Пушкина: Пришел я в ночь. На утро в час обедни
вдруг слышу звон, ударили в набат, крик, шум. Бегут
во двор царицы. Я спешу туда ж, а там уже весь го-
род. Гляжу: лежит зарезанный царевич, царица-
мать в беспамятстве над ним, кормилица в отчаяньи
рыдает.

В первом и втором отрывках, наряду с формами на-
стоящего времени, употреблены формы прошедшего
времени глагола, что способствует переносу форм на-
стоящего в план прошлого.

Следует отметить, что такое употребление форм на-
стоящего времени издавна известно русскому языку, оно
теснейшим образом связано с живой народной речью.
Еще А. А. Потебня делал предположение относительно
употребления в Остромировом евангелии аориста вместо
греческого настоящего исторического. Он писал: «... быть
может, переводчик чувствовал, что настоящее истори-
ческое, столь обыкновенное теперь («приходит он и го-
ворит, ждет-пождет»), дало бы повествованию слиш-
ком простонародный, сказочный тон»1.

Перенос форм настоящего в план прошедшего дости-
гается и описательным способом, например, использова-
нием обстоятельственных слов: Барона можно видеть
только в трех местах: в кассе, в суфлерской будке и за
сценой в мужской уборной. Вне этих мест он не
существует и едва ли мыслим. В кассе он ночью ночу-
ет, а днем записывает фамилии получающих ложи и
играет с кассиром в шашки. Старый и золотушный
кассир — единственный человек, который слушает
барона и отвечает на его вопросы. В суфлерской
будке барон исполняет свои священные обязанности:
там он зарабатывает себе кусок насущного хлеба.
Эта будка выкрашена в блестящий, белый цвет только
снаружи: внутри же стенки ее покрыты паутиной, щеля-

1 А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. IV.
М.—Л., 1941, стр. 158.
ми и занозами. В ней пахнет сыростью... В антрактах ба-
рон торчит в мужской уборной. Новички, первый раз
входящие в эту уборную, увидев барона, хохочут и
аплодируют. Они принимают его за актера» (Че-
хов). Из текста видно, что настоящее историческое обла-
дает значительной экспрессивностью по сравнению с про-
стыми формами прошедшего времени, которые можно
было бы использовать при данном описании.. К тому же
прошедшее время четко выражает завершенность отдель-
ных действий и их последовательность, а настоящее де-
монстрирует действия в момент их совершения, порядок
же их следования улавливается только из всего содержа-
ния изображаемых происшествий.

Использование настоящего времени исторического
в современном русском языке служит и определенным
стилистическим целям. Оно является стилистически
маркированным, т. е. стилистически окрашенным1, по
отношению к формам собственно прошедшего време-
ни. Именно стилистическим целям служит «столкнове-
ние» форм прошедшего и настоящего исторического
в следующем отрывке: Чапаев уселся в сани, за ним по-
местился Потапов... Федору подвели вороного шустрого
жеребца... Кони рванулись, толпа расступилась... Так
шпалером и ехали до самой окраины Алгая. Степная
снежная пустыня однообразна... Кони идут легко и весе-
ло. Чапаев с Потаповым сидят почти спинами один к од-
ному, обдумывают предстоящее дело, готовятся к завт-
рашнему дню. В трех-четырех шагах за повозкой поспе-
вают всадники... Федор идет сбоку (Д. Фурманов).

Очень часто настоящее историческое используется
в автобиографических произведениях писателей, что, ви-
димо, обусловлено и своеобразием повествуемых воспо-
минаний. Так, например, в автобиографических произве-
дениях Л. Н. Толстого «Детство», «Отрочество»,
«Юность», А. М. Горького — «Детство», «В людях»,
«Мои университеты» очень часто встречаются формы
настоящего времени в значении прошедшего. Следует
отметить, что, говоря «употребление настоящего вместо
прошедшего», мы учитываем стилистические и смысло-
вые различия между этими формами, т. е. не находим
между ними семантического тождества. Здесь можно

1 См.: А. В. Бондарко. Некоторые особенности переносно-
го употребления времен глагола.— РЯШ, 1965, № 5, стр. 82.
(и должно) говорить о частичном совпадении зна-
чений1.

Формы настоящего времени употребляются и в зна-
чении будущего. Они указывают на такое действие, ко-
торое тесно связано с настоящим и совершится в бли-
жайшее время, поэтому формы эти получили название
ближайшего будущего. Например: Завтра Аграфена
едет на мельницу. Высылаем за тобой лошадей,
в субботу утром. Л. Н. Толстой поехал в Петербург...
Вчера повезли Л. Н. теплое пальто. Едут многие прово-
жать. Много говорят... о том, что синод и Министерство
просвещения сливаются воедино. Надо заметить, что
употребление настоящего времени в плане будущего ха-
рактерно для А. П. Чехова. Ср. примеры из его писем:
Но все же буду стараться менять жизнь по мере возмож-
ности, и уже через Машу объявил, что прекращаю в
деревне медицинскую практику. Бросаю все уездные
должности, покупаю халат, буду греться на солнце...

Такое настоящее время живописует предполагаемые
действия, переносит слушателя и рассказчика в будущее
и рисует эти действия уже совершающимися.

Вопрос об использовании форм настоящего времени
в значении прошедшего, о переносе форм настоящего
в план прошлого, имеющий теоретическое и практико-
стилистическое значение, в казахских грамматиках,
можно сказать, не поставлен и не решен1 2. Тем не менее,
в произведениях казахских классиков немало примеров
использования форм настоящего (аналитических) в пла-
не прошлого, когда в интересах живости и наглядности
изложения слушатели и читатели как бы приглашаются
представить известное положение, вообразить, что они
являются его свидетелями, участниками описываемого
события. Таково, например, широко известное стихотво-
рение Абая «Жаз» («Лето»). Описывая события летнего
джайляу (в современной терминологии — отгона), Абай
использует рифмованные формы девятнадцати глаго-

1 См.: А. В. Исаченко. Грамматический строй русского
языка в сопоставлении с словацким. Морфология, ч. 2. Братислава,
1960, стр. 416—417.

2 См.: Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР,
1962; Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, АН КазССР, 1966; Т1л бйймше к1р1спе К. А. Аханова; Со-
временный казахский язык (Словосочетание и предложение) М. Б. Ба-
лакаева; учебники и учебные пособия С. К. Кеиесбаева, А. И. Иска-
кова, А. К. Хасеновой (Калыбаевой) и др.
лов! таким образом, что создается полная иллюзия ре-
альности— в течении, развертывании действия, их рас-
пространении на тот или иной отрезок времени, в самом
► следовании действий и состояний.

В русском переводе этого стихотворения2 использо-
ваны формы настоящего исторического, но они, к сожа-
лению, не передают той живости, «выпуклости» дейст-
вий оригинала, хотя и не лишены известной динамики
и грамматической экспрессии; эти глагольные формы
(бьют, отгоняют, льнут, скачут, осеняют, ставят, возвра-
щаются, бьет ключом, просит, хнычет, одобряет, поддер-
живает, кричит, спешат, вторит), разумеется, подчиня-
ются смысловому переводу и необходимости требова-
ниям определенной рифмы. Но в оригинале имеем иные
глагольные формы, которые не во всех случаях совпада-
ют по значению с формами русских глаголов. В нем
использованы следующие глагольные формы: жалпыл-
дап—«раболепствуя», бултылдап—«ускользнуть играя»,
сылпылдап — «хлюпая», сынщылдап — «звеня тонко»,
сымпылдап — «проворно двигаясь», ыцкуялдап — «сто-
ная», цылтылдап — «едва показываясь», «высовываясь»,
шылпылдап-—«шлепаясь», жалпылдап—«выскальзывая»,
сылпылдап —«расшатываясь», цыццылдап —«капризно
прося», аьщылдап —«говоря громко», мак,улдап —«одоб-
ряя», царцылдап —«хохоча», жарцылдап —«сверкая»,
«блестя», к,утьщдап — «юлить, проявляя самодоволь-
ство». Все эти формы представляют собой деепричастия,
образованные от глагольных основ путем присоединения
соответствующего аффикса, и предполагают сочетания
с одним из вспомогательных глаголов: тур, отыр, жур,
жатыр. В стихотворении «Лето» им соответствует
«эллиптическая» описательная форма настоящего вре-
мени глаголов.

Использование форм настоящего времени в плане
прошлого чаще всего встречается в автобиографических
повестях казахских писателей, например, в повести «Ме-
нщ мектеб1м» С. Муканова.

Формы будущего времени глагола выражаются, как
известно, и синтетически, и аналитически, но их значения
не идентичны. Сложная (описательная) форма будущего
времени наиболее полно соответствует грамматической

'Абай Кунанбаев. Собр. соч. (на казахском языке), т. I.
Алма-Ата, 1954, стр. 40—41.

2 См.: Абай Кунанбаев. Лето.— В сб.: Избранное. Алма-
Ата, 1958. Перевод П Шубина, стр. 63—64.
абстракции будущего времени, ибо она обозначает
такое действие, которое совершится в будущем без ка-
кого-либо отношения к настоящему, тогда как форма
простого будущего может обозначать действие, которое
имеет место в настоящем, но результат этого действия
возможен только в будущем. Общим для этой и другой
формы является отнесение действия к будущему време-
ни, т. е. обозначение такого действия, осуществление ко-
торого в будущем говорящий признает вполне досто-
верным.

Аналитическая форма будущего времени указывает
на совершение действия в будущем, его длительность,
распространение действия на известный срок. Синтети-
ческая (простая) форма указывает на завершенность
действия, на достижение результата. Таким образом,
простые формы будущего времени подчеркивают харак-
тер протекания действия во времени, в них значитель-
ное место занимает видовое содержание, чего нельзя
сказать о форме будущего сложного: сложное будущее
выражает идею будущего времени более независимо от
вида; например, когда мы заявляем: «Сегодня буду
убираться»—это означает, что мы еще не начали убор-
ку, не приступили к уборке. Но если будет сказано:
«Сегодня уберусь»—• это значит, что мы уже кое-что на-
чали делать и уверены, что уборка будет завершена
именно сегодня.

В формах будущего сложного времени как содержа-
ние действия, так в целом и категории вида и залога
обозначены инфинитивом, а категории времени и лица —
вспомогательным глаголом буду.

Вспомогательный глагол поддерживает с инфинити-
вом только однонаправленную связь. Инфинитив не
имеет «обратной» связи с буду, он относительно само-
стоятелен, автономен1. Следует заметить, что инфинитив
первоначально не употреблялся при глаголе буду. Совре-
менное сочетание буду писать является продуктом позд-
нейшего развития языка1 2. В сочетаниях с инфинитивом
глагол быть не имеет полной парадигмы: нет, в частно-

1 Ср. имя знаменательной части, которое прикрепляется к связке
двухсторонними грамматическими отношениями, например, в предло-
жении Он был способный ученик был и ученик связаны своими
грамматическими значениями рода и числа.

2 См.: Т. П. Ломтев. Об употреблении глагола относительно
категории времени в древнерусском языке Уч. зап. МГУ, вып. 150,
Русский язык, 1952, стр. 251.
сти, форм настоящего времени, невозможны также фор-
мы прошедшего времени сослагательного и повелитель-
ного наклонения.

Указывая лексически на будущее время, сочетаясь
с инфинитивом только несовершенного вида, обладая
парадигмами лица и числа, глагольное слово быть со-
средоточивает в себе почти всю грамматическую харак-
теристику сложной формы и как бы выступает в функ-
ции морфемы, передающей грамматические отношения
глагольной основы. Глагольное слово быть, являясь
компонентом сложной глагольной формы, 'безусловно,
обладает большой конструктивной возможностью,
большей грамматической емкостью, чем собственно мор-
фема1.

Само собой разумеется, выступая в функции служеб-
ного компонента, вспомогательный глагол буду образует
с инфинитивом не обычное свободное сочетание, а одну
грамматическую форму. О прочности связи вспомога-
тельного глагола буду с инфинитивом дополнительно
свидетельствует еще одно обстоятельство: в русском
языке возможны частноотрицательные построения типа
Он будет не гулять, а трудиться. Хотя такие предложе-
ния несколько необычны, но они не чужды нормам рус-
ского синтаксиса. Обычным для такого типа построения
является препозитивное положение отрицательной части-
цы не, т. е. она должна стоять перед личным глаголом.
Ср. Мы не будем гулять; Я не буду утверждать и т. д.

Наряду с вспомогательным глаголом буду, часто
употребляются к нему близкие, на первый взгляд, вспо-
могательные глаголы начать и стать. Но они в корне
различаются, об этом свидетельствует история их упот-
ребления с инфинитивом. «Глагол буду -первоначально
не употреблялся наряду с иму, начьну и хочу в сочетании
с инфинитивом, не был с ними в соотношении, и следо-
вательно, не мог их вытеснять»,— пишет проф. Т. П. Лом-
тев1 2. Далее он отмечает, что при глаголах иму, начьну,

1 Ср. в предложениях с подлежащим, вспомогательным глаголом
и инфинитивом теоретически возможны 6 перестановок - структурно
значимых компонентов: 1) подлежащее+б</б^+инфинитив, 2) под
лежащее + инфинитив + буду, 3) буду + подлежащее + инфинитив,
4) бн/Зу+инфинитив+подлежащее, 5) инфинитив+подлежащее+бу-
ду, 6) инфинитив+буду-1-подлежащее.

2 Т. П. Ломтев. Об употреблении глагола относительно кате-
гории времени в древнерусском языке.— Уч. зап. МГУ, вып. 150, Рус-
ский язык, 1952, стр. 251.

Интересна в этом отношении полемика А. В. Исаченко с В. В. Ви-
хочу употреблялись инфинитивы совершенного и несо-
вершенного вида, а инфинитив при глаголе буду
употреблялся с самого начала только от глаголов импер-
фективных: буду писать, а не буду написать. И в совре-
менном языке глагол быть способен сочетаться с инфи-
нитивом только в форме настоящего-будущего времени
(буду, будешь, будет и т. д. читать, а глаголы прочитать,
зачитать, перечитать и т. д. исключены).

Отсюда следует, что глагол быть способен выражать
только будущее время, а глаголы стать, начать сочета-
ются с инфинитивом как в формах настоящего-будущего,
так и в формах прошедшего времени, например, стану,
начну (станешь, начнешь, станет, начнет и т. д.) читать;
стал, начал читать, при невозможности буду, был читал1.
В отличие от глагола быть, выступающего как морфема
времени, глаголы стать, начать имеют отношение не
столько к категории времени, сколько к категории вида.
Глагол быть имеет значение несовершенного вида, а гла-
голы стать, начать имеют значение совершенного вида.
Соответственно в известной степени не идентичны по
виду и их инфинитивные конструкции. Если форма буду
читать имеет неосложненное значение несовершенного
вида, то сочетания стану, начну читать, хотя и включают
в свой состав инфинитив несовершенного вида, несут
в себе оттенок, осложняющий это значение. Например,
в сочетаниях начал читать и зачитал (в значении «начал
читать»), начал петь и запел (в значении «начал петь»)
приставочные формы совершенного вида эквивалентны
по значениям сочетанию инфинитива с глаголом начал.

Сложное будущее — однозначно, т. е. его формы
никогда не выражают настоящего или прошедшего вре-
мени, за исключением некоторых случаев модального
употребления. В формах сложного будущего возможна

ноградовым, по мнению Исаченко сочетания глаголов стану, начну с
инфинитивом (стану работать, стал работать) представляют собой
аналитическую видо-временную форму глагола, но которые кроме
будущего времени выражают и другие оттенки модального значе-
ния.-— А. V. 1засёпко. О1е ги5818сЬе Зргасйе бег Се^епгуаг!, ТеП I,
НаП (8аа1е), 1962, 8. 286.

1 Ср. историю употребления в древнерусском языке сочетаний
дал был семь —-А. А. П о-тебн я. Из записок по русской грамма-
тике. СПб., 1888, стр. 256—267; Ф. И. Буслаев. Историческая
грамматика русского языка. М., 1951, ч. I, стр. 252—253; Т. П. Л о м-
т е в. К характеристике видовой дифференциации претериальных
форм глагола в древнерусском языке.— Уч. зап. МГУ, вып. 6, 137,
Труды кафедры русского языка, кн. 2.
детализация в длительности отрезка будущего времени,
которая, как правило, определяется контекстом, напри-
мер: ( удет жить у родителей и слава героев будет
жить века; этот источник будет излучать энергию
и солнце будет излучать энергию вечно; мы будем
ходить в этот магазин и мы будем ходить сюда
постоянно и т. п. Такое деление в какой-то мере напо-
минает деление на отрезки объективного времени в фор-
мах настоящего времени.

По своему основному значению будущее сложное вы-
ражает действие, которое произойдет после момента
речи о нем, но оно может уточняться, как и при формах
прошедшего времени, посредством лексико-грамматиче-
ских средств в функции обстоятельств, например: Сегод-
ня (завтра, послезавтра, через день и т. д.) буду соби-
рать своих друзей.

Формы простого будущего времени, по сравнению с
будущим сложным, обладают рядом своеобразных, отли-
чительных черт. Тут можно сослаться на предложенную
А. В. Бондарко систему видо-временных форм русского
глагола, в которой форма решу выражает два звена в
системе: «настоящее совершенное» и «будущее совер-
шенное»1.

Простое будущее, его особенности прослеживаются
в самих основах глагола, в инфинитивах, которые, как
известно, не являются формами времени. Это различие
прослеживается и между формами простого будущего
и настоящего времени. Например, противопоставление
решу — решаю и решить — решать выражает отношение
по виду как между формами настоящего-будущего, так
и инфинитивами. Это различие связано с понятием о ка-
тегории вида и подтверждается не только образованием
форм от разных видовых основ, но и их различным поло-
жением в системе форм времени, их различием в упот-
реблении и связанной с таким употреблением граммати-
ческой экспрессией. Поскольку и время, и вид глагола
обладают определенной грамматической абстракцией,
то формы настоящего и будущего простого времени вы-
ступают как синкретические по своей грамматической
структуре образования-видо-временные формы. В дан-
ном случае имеем сокращение числа категориальных
форм, совпадение означающих при различении означае-

1 А. В. Бондарко. Система глагольных времен в современ-
ном русском языке.— ВЯ, 1962, № 3, стр. 29.
мых. Однако формы решил — решал, которые относят-
ся к одному временному плану прошедшего, противо-
поставляются по виду; известно, что вид обычно выра-
жается в основе глагола, а время — во флексии (в про-
шедшем времени — в нулевой флексии и суффиксе -л.).

Как и другие грамматические категории, время,
являясь важной грамматической категорией глагола,
подымается на известную ступень грамматической аб-
стракции, поэтому становится возможным «вторжение»
одного времени в область другого, обусловленное, есте-
ственно, условиями контекста. Так, обозначая недли-
тельное или повторяющееся действие в прошлом, формы
будущего простого времени выступают в контексте
с формами прошедшего времени, например: Деревья в
лесу теперь шумели не все сразу, а поочередно:
отыграет листвой береза, за ней — по соседству —
сухо прошуршит липа, а дойдет очередь — и дуб
потрясет рыжими космами (Бубеннов).

Будущее совершенное по своему значению шире не-
совершенного (см. выше). Кроме обычного значения,
т. е. такого как и для несовершенного, оно может упо-
требляться во вневременном значении: выражать обыч-
ный результат действия; например, в пословицах и пого-
ворках такое будущее обозначает обязательность совер-
шения действия: Когда овдовеешь, тогда и жену по-
жалеешь. Кому надо собаку ударить, тот и палку
сыщет. Круто заворотишь — оглобли сломаешь. Кручина
с ног собьет, нужда и вовсе заклюет.

Простое будущее может иметь значение неизбежно-
сти действия, например: Пройдет время, и мы уйдем на-
веки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько
нас было, но страдания наши перейдут в радость для
тех, кто будет жить после нас (Чехов). Ср. также экс-
прессию, выраженную формами будущего простого,
у А. Твардовского:

Лейтенант всего лишь просит
Огоньку туда подбросить.
А уж следом за огнем
Встанем, ноги разомнем,
Что там есть перекалечим —
Переправу обеспечим...

Определенный оттенок значения повторяемости дей-
ствия может ощущаться и тогда, когда речь идет о дей-
ствиях не систематических, возможных, не частых. Ср.
отрывок из поэмы Н. А. Некрасова:

Поймал его Пахомушка, Окрепнут скоро кры-
Поднес к огню, разглядывал лышки,

И молвил: «Пташка малая, Тю-тю! куда ни езду-

А ноготок востер!

Дыхну — с ладони ска-
тишься,

Чихну — в огонь ука-
тишься.

Щелкну — мертва пока-
тишься,

А все же ты, пташка малая,
Сильнее мужика!

маешь,

Туда и полетишь!

Ой ты, пичуга малая!

Отдай свои нам крылышки,

Все царство облетим,

Посмотрим, поразве-
даем,

Поспорим— и дознаемся:

Кому живется счастливо,
Вольготно на Руси?»

В сложносочиненных предложениях такие формы
могут обозначать действия, которые предшествуют дру-
гому, иногда повторяющемуся. Ср. примеры из романа
А. С. Пушкина:

Татьяна в лес; медведь за нею;

Снег рыхлый по колено ей;

То длинный сук ее за шею
Зацепит вдруг, то из ушей
Златые серьги вырвет силой;
То в хрупком снеге с ножки милой
Увязнет мокрый башмачок;

То выронит она платок...

Ср. также: И пусть бы только косточки

Ломалися одни,— Нет! всякий раз намается,
Переболит душа (Некрасов).

В придаточных предложениях будущее простое имеет
значение действия, предшествующего другому действию:
(Фамусов): А наши старички?— Как их возьмет
задор. Засудят об делах, что слово — приговор.
(Грибоедов). Как начнет рассказывать, так живо-
тики надорвешь от смеха (Лермонтов). Когда
уронит лес последний лист сухой И, смолкнув,
станет ждать весны и возрожденья, Они останутся
холодною красой Пугать иные поколенья (Фет).
Онегин едет на бульвар, И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет Не прозвонит ему обед
(Пушкин).
В таких придаточных форма будущего простого мо-
жет выражать действие не совершившееся, но представ-
ляющееся реальным в будущем1: Одним словом, завтра
к двум часам дня я буду знать в точности адрес и фами-
лию этого молодчика и даже часы, в которые он бывает
дома. А раз я это узнаю, то мы не только завтра же
возвратим ему его сокровище, а и примем меры,
чтобы он уже больше никогда не напоминал о своем су-
ществовании (Куприн).

Формы простого будущего, обозначая краткие или
повторяющиеся действия в прошлом, выступают в кон-
тексте с формами прошедшего времени, отчего увеличи-
вается выразительность временных форм. Например:
А мы пошли с Костькой,— говорил Рыжик, захле-
бываясь... Он говорит:— Я знаю проходную дверь! Мы
к-а-кпобежим (Г. Николаева).

А. А. Шахматов считал, что если принять во внима-
ние обнаруживающиеся видовые отношения, то в русском
языке различаются следующие шесть времен: настоящее
несовершенного и совершенного вида, прошедшее не-
совершенного и совершенного вида, будущее несовершен-
ного и совершенного вида1 2.

Функцию настоящего времени, связанную с глагола-
ми совершенного вида, А. А. Шахматов определял так:
«Настоящее время от глаголов совершенного вида имеет
не только значение будущего совершенного, но также
и настоящего времени при рассказе о часто повторяю-
щихся событиях: он встанет, оденется и выйдет в сад
погулять, походит по дорожкам и вернется домой»3.

Нетрудно заметить, то, что А. А. Шахматов относит
к настоящему времени, является формой будущего про-
стого времени, которая употребляется параллельно
с формой настоящего времени в функции прошедшего,
благодаря чему достигается, усиливается грамматиче-

1 Ср. особое употребление будущего простого: будущее простое
с дополнительным оттенком условности, что вытекает из контекста,
например: С постепенным понижением хребтов и отрогов их умень-
шаются, как бы истаивают, серые пятна осыпей... Пройдем (если
пройдем) еще 15—20 километров — горы начинают расплываться
(С. Кондратьев). Здесь переносное употребление форм не только со-
здает экспрессию основного значения, но и вызывает к жизни новое
значение, которое как бы совмещается с основным и расширяет грам-
матическую наполняемость данной формы.

2 А. А. Шахматов. Очерк современного русского литера-
турного языка. М., 1936, стр. 147.

3 Там же.
ская экспрессия временных форм; например: Поддер-
живая друг друга, идут они отяжелевшею походкою;
приблизятся к ограде, припадут и станут
на колени и долго и горько плачут, и долго и вни-
мательно смотрят на немой камень, под которым
лежит их сын; поменяются коротким словом, пыль
смахнут с камня да ветку елки поправят и снова
молятся— и не могут покинуть это место, откуда им
как будто ближе до их сына, до воспоминаний о нем
(Тургенев).

Будущее совершенное в значении прошедшего вре-
мени в повествовательных произведениях о событиях
прошедшего отмечалось еще Ф. И. Буслаевым1, А. А. По-
тебней, А. М. Пешковским, В. В. Виноградовым и др.
Выяснению роли и значения настоящего исторического
посвящены и работы А. В. Бондарко, П. С. Кузнецова,
Н. С. Поспелова, Е. Кржижковой и др.

Как было показано выше, употребление простого бу-
дущего в значении прошедшего представляет собой до-
вольно распространенное явление в современном русском
языке. Поэтому трудно согласиться с замечаниями
о почти полном отсутствии употребления будущего про-
стого в значении прошедшего1 2, или о том, что такое упот-
ребление встречается в русском языке как исключение3.
Безусловно, такое будущее может приобрести значение
прошедшего только в определенном контексте: Кругом
не слышалось почти никакого шума. Лишь изредка
в близкой реке с внезапной звучностью плеснет боль-
шая рыба, и прибрежный тростник слабо зашумит
(Тургенев). Ср.: рыба заплескала, зашумел тростник.

Простое будущее может выражать отрицание дейст-
вия в настоящем или отсутствие действия: Никто теперь
подрясника Попу не подарит! Никто не вышьет
воздухов (Некрасов). И вдруг находит тишина мертвая;
ничто не стукнет, не шелохнется; ветер листком
не шевельнет (Тургенев).

Переносное употребление форм времени позволяет
использовать одни и те же языковые средства в целях

1 Ф. И. Буслаев. Историческая грамматика русского языка.
М., 1959, стр. 360 и сл.

2 А. В. Бондарко. Настоящее историческое глаголов несо-
вершенного и совершенного видов в славянских языках. Дисс. на
соиск. уч. степ. канд. филол. наук. Л., 1958, стр. 69. •

3 Е. К р ж и ж к о в а. Некоторые проблемы изучения категории
времени в русском языке.— ВЯ, 1962, № 3, стр. 26.
расширения границ языка как средства общения между
людьми. В художественных произведениях формы вре-
мени используются в качестве средств организации их
речевой структуры. Так, например, как отмечает
В. М. Иванова, в повести И. А. Бунина «Лика» автор
меняет время, хотя объективно временной план остается
одним и тем же —планом прошлого (главы 2, 3, 6, II,
13, 14, 23, 29, 30) и своеобразное ритмическое чередова-
ние в 29-й и 30-й главах повести совершается за счет
четырехкратного введения настоящего времени1.

Яркость, динамичность, живость картины, которая
как бы совершается перед нашими глазами, достигаются
в сказке М. Е. Салтыкова-Щедрина «Коняга» употреб-
лением форм будущего времени вместе с настоящим
временем: Всем своим жалким кровом вытянется
(коняга), передними ногами упирается, задними за-
бирает, морду к груди пригнет... А за сохой сам
мужичок грудью напирает, руками, словно клещами,
в соху впился, ногами в комьях земли грузнет,
глазами следит как бы соха не слукавила. Упо-
треби здесь в прямой функции формы прошедшего вре-
мени — отрывок утратил бы свою яркость, экспрессив-
ность. Сохранение временного плана при смене времен-
ных форм, гармоническое сочетание всех трех форм вре-
мени позволяют передать самые тонкие нюансы видо-
временных и модальных взаимоотношений описываемых
действий и событий.

Неразработанность данного вопроса в казахском язы-
кознании известным образом сказывается даже в отсут-
ствии единой терминологии. В одних исследованиях или
руководствах используются одни термины, в других —
другие1 2. Для обозначения трех форм будущего времени,
как правило, используются термины: б о л ж а л д ы к е-

1 См.: В. М. Иванов а. Переносное употребление форм на-
стоящего времени глагола в языке художественной литературы.—
РЯШ, 1969, № 2, стр. 83—86.

2 В грамматике АН КазССР, названной «Современный казахский
язык» (Алма-Ата, 1962), отмечается наличие в казахском языке трех
будущих форм времени: будущее продолжительное, неопределенное
будущее и настоящее будущее (стр. 339—341). (Кстати последняя фор-
ма — настоящее-будущее — не находит в книге комментария, разби-
раются только две первых формы). В «Сопоставительной грамматике
русского и казахского языков» (Алма-Ата, 1966), изданной АН
КазССР, насчитывается также три формы: предположительное
будущее, будущее ближайшего времени и будущее намерения
(стр. 277).
лер так, м а кс а т ты келер ш а к, ауыспалы
келер ш а к1. Однако и здесь находим разнобой в тер-
минологии1 2.

В казахском языке различается прежде всего форма
будущего, которая образуется, подобно настоящему пе-
реходному, из сложения деепричастия на -а, -е, -й и со-
ответствующих аффиксов лица (бар-а-мын, кел-е-млн,
сейле-й-м1н). Эта форма выражает действие, относящее-
ся к будущему, без каких-либо дополнительных оттенков.
Опа отличается от формы настоящего времени (переход-
ного настоящего) лишь функцией, которая распознается
только в контексте. Так, в предложении Мы скоро по-
едем в Ленинград, посетим Эрмитаж, ознако-
мимся с его многочисленными экспонатами вы-
деленные глаголы переводятся на казахский язык гла-
гольными словами, сходными по форме с глаголами
настоящего времени, но обозначающими действия, отне-
сенные в план будущего: барамыз, боламыз, таныса'мыз.
Как и в русском языке, такая форма выражает идею
будущего, она указывает, что действие совершится в бу-
дущем без какого-либо отношения к настоящему. Однако
такое значение формы предположительного будущего не-
однопланово. Так, например, глагол в форме предполо-
жительного будущего может обозначать обязательность
предполагаемого действия:— Мынауьщыз ет1р1к катз
болды. Они берген адамды б1з жауапца таршамыз.
(«Это оказалось подделкой. Того, кто дал эту бумагу,
мы привлечем к ответственности»)3; Бар уайымы ек1мет-
тщ мойнында болады («Всю заботу возьмет на себя
государство» (буквально: «будет на шее государства») —
из произведения Т. Ахтанова «Боран». Форма будущего
времени — болжалды келер шак, переводимая на рус-
ский язык также как «предположительное будущее вре-
мя», образуясь путем прибавления к основе глагола
аффиксов, имеющих некоторые значения категории на-
клонения, и аффиксов лица, выражает действие, которое
должно совершиться в будущем, причем осуществление

1 См.: Н. Оралбаева, Р. Мадина, А. О б 1 л к а е в.
Казак т1л1. Алматы, «Мектеп», 1964, стр. 143; С. Кеце’сбаев
К. Аханов. Казак т!л1нщ грамматикасы. Алматы, 1951, стр. 135.

2 В указанной выше «Сопоставительной грамматике» авторы
пользуются другими терминами: ш е к с 1 з келер шак, шек-
т 1 келер шак, максатты (болжалды) келер
шак (стр. 277).

3 Здесь и в других случаях приводим свой смысловой перевод
предложений, отдельных примеров.
данного действия мыслится не утвердительно, а предпо-
ложительно, с оттенком неуверенности; значение бу-
дущего времени действия осложняется элементами
условности, предположительно-желательности, например:
Эскер бастыгы емес пе, б1р аила табар (таб-ар) —
«Армейский ведь начальник, что-нибудь придумает»
(«придумает, видимо»; «наверное, придумает»; «должен
же придумать»; «придумает возможно»; «придумает,
очевидно» и т. п.). Куш ерте у булар да крйга барады
(Т. Ахтанов)—«Завтра и они пойдут к отаре».— Здесь
формой предположительного будущего выражено значе-
ние «обязательно пойдет», что соответствует в русском
языке будущему совершенному с оттенком значения не-
избежности. Такое будущее имеет значение и категорич-
ности, например: 6м1р бойы бйгпеген дауды бтрепн б1з
болармыз... (Р. Мустафин).— «Извечные споры
решим именно мы» (буквально: «окажемся мы»; «оче-
видно (бесспорно) мы решим»), что соответствует неиз-
бежности совершения действия, выражаемой формой
будущего простого, хотя в русском языке в таких
случаях оттенок условности отсутствует. Ср. С1з кв-
мектесерс1з (Р. Мустафин).— «Вы, должно быть,
поможете». Здесь имеем условно-побудительный оттенок
значения, оттенок предположения, просьбы говорящего.

Как видно из примеров, формы предположительного
будущего времени используются в общей грамматиче-
ской функции, но в то же время они выражают различ-
ные модальные оттенки возможности — невозможности,
категоричности — условности, приказания — просьбы, же-
лания — допущения, что резко отличает их от форм бу-
дущего простого (совершенного) русского глагола.

Итак, будущее предположительное обозначает дейст-
вие, долженствующее совершиться после «момента речи»
как с оттенком недостоверности, так и без этого оттенка
значения.

Свойственные этой форме будущего модальные оттен-
ки предположения, сомнения, неуверенности составляют
специфику казахского языка, хотя и в русском язы-
ке в известных случаях, обусловленных соответствую-
щим контекстом, может появляться модальное значение,
сопутствующее основному грамматическому выражению
времени действия, отнесенного в план будущего.

Модальные оттенки характеризуют действие в объек-
тивной действительности. Отдельные заметки о модаль-
ных функциях форм глаголов изъявительного наклоне-
ния имеются как в работах, специально затрагивающих
вопросы модальности, так и в некоторых общих трудах
наших лингвистов1.

Основные формы предположительного будущего в по-
словицах, поговорках и загадках, т. е. в различных устой-
чивых сочетаниях слов (несвободных), приобретают
значение действия, в осуществлении которого говорящий
не сомневается, например: Ецбек етсец, емерсщ («По-
трудишься — себя обеспечишь»); Журген аякща жергем
1л1нер (эквивалентно: «Волка ноги кормят»); Ецбек'ерж-
ке жетк1зер (смысловой перевод: «Труд доведет до сво-
боды»), В этом значении формы будущего почти совпа-
дают с формами будущего простого русского глагола,
используемыми также в пословицах и поговорках.
Ср. Кто ищет, тот найдет; Без спотычки и конь не
побежит; Без надежды, что без одежды: в теплую
погоду замерзнешь. В этой связи следует заметить,
что некоторые авторы словосочетания типа кешн
керерлйз, мумк1н жолыгармыз, жолыеып цалармыз
и т. п. неправомерно относят к устойчивым сочетаниям,
употребляющимся со значением предположения1 2. Среди
перечисленных только сочетания типа не болеанын керер-
сщ могут быть отнесены к устойчивым, так как здесь все
компоненты сочетания выступают в речи как нечто еди-
ное (ср. влипнуть в историю, влезть в душу, влезть в дол-
ги; задать жару, задать драла, задать по первое число,
задать звону, задать перцу, задать тон, задать стрекача,

1 См.: В. В. Виноградов. О категории модальности в
русском языке. Труды ин-та русского языка, т. II. М., 1950;
Е. М. Галкина-Федорук. Безличные предложения в совре-
менном русском языке. М., 1948; К вопросу о безличных предложе-
ниях.— Уч. зап. МГУ, вып. 150, 1952; В. И. Борковский. Син-
таксис древнерусских грамот. Дисс. на соиск. уч. степ, доктора филол.
наук. Львов, 1948; Т. П. Ломтев. Об употреблении глагола от-
носительно категории времени в древнерусском языке.— Уч. зап. МГУ,
1952; А. Б. Ш а п и р о. Строение предложения в русских народных
говорах. Дисс. на соиск. уч. степ, доктора филолог, наук. М., 1964;
Н. С. Поспелов. О грамматической природе и принципах клас-
сификации бессоюзных сложных предложений.— В сб.: Вопросы син-
таксиса современного русского языка. М., 1950; Его же: Категория
времени в строе русского глагола.— В сб.: Вопросы теории и истории
русского языка. М., 1952; В. М. Н и к и т е в и ч. Некоторые мо-
дальные функции глаголов изъявительного наклонения в современном
русском языке. В сб.: Вопросы изучения русского языка. Алма-
Ата, 1955.

2 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 339.
задать чесу, задать храповицкого, задать копоти й т. п.).
Поэтому сочетания мумк1н жолыгармыз, жолырып ца-
лармыз (возможно, встретимся) и т. п. не могут быть
рассмотрены как устойчивые, фразеологические сочета-
ния, выражающие в целом будущее предположительное:
в них компоненты легко «распадаются», например,
осында келйг цалармыз, слзге барып цалармыз, бугш
кет1п цалармыз, кешке дешн уйге жетш цалармыз и т. д.
(«сюда, вероятно, прибудем»; «к вам, возможно, зайдем
(заедем)»; «сегодня, очевидно, выедем (выбудем)»;
«к вечеру, видимо, доберемся до дома»), «Такие устой-
чивые выражения находят наиболее широкое употребле-
ние в разговорном языке, встречаются они и в диалогах,
и в- характеристике персонажей: К,ыс ауырлап кетсе, уй
жацтыц куш не болар деп куйзелемлз де (Мусрепов) —
«Мы мучаемся над тем, что же будет с положением
в доме, если зима будет суровой»1. В приведенном при-
мере нет устойчивых словосочетаний.

Поскольку действие будущего не является реальным
в настоящее время, то оно может мыслиться возможным,
и поэтому формы будущего предположительного выра-
жают наиболее ярко и многообразно модальные оттенки,
связанные с понятием возможности — невозможности.

Отличие форм будущего предположительного от соот-
ветствующих форм с неосложненным значением «буду-
щего переходного», или «настоящего будущего», заклю-
чается в том, что в последнем осуществление действия
в будущем мыслится непременным и не зависимым от тех
или иных условий. Ср. в русском языке: Мы сделаем
сказку былью («можем сделать»), с одной стороны,
Мы сейчас сделаем творог из простокваши («сде-
лаем»)— с другой. Говорящий здесь констатирует самый
факт действия в будущем. Ср. в казахском языке: келе-
м1з — келермлз, барамыз — барармыз, тьщдаймыз — тыц-
дармыз, оцимыз — оцырмыз, кетемлз — кетер млз и т. п.;
в этих парах второй ряд глаголов обозначает совершение
действий в зависимости от каких-то условий, а в первом
ряду формы будущего времени обозначают непременно
совершаемые, не зависимые от каких-нибудь условий
действия.

Нечто подобное предположительному времени русско-
го языка также имеет место в казахском. Например, в тех

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 339.
случаях, когда будущее действие не зависит от воли субъ-
екта, оно часто мыслится не только возможным, но и
предположительным: Да вишь какая погода: как раз
собьешься с дороги (Пушкин). Да нешто его так выта-
щишь? Нужно за голову! (Чехов).

В казахском языке, как и в русском, некоторые фор-
мы предположительного будущего используются в по-
вествовании о прошедших событиях. Таковы формы,
образуемые при помощи аффиксов -р, -ар, -ер, присоеди-
няемых к основе основного глагола, и вспомогательного
глагола ед!, например: Ол келер ед!, жайгасып отырар
ед!, сонан соц эцг!мен! бастар ед!... («Бывало он придет,
расположится поудобнее, затем начнет свой рассказ»).

Форма будущего времени на -р, -ар в сочетании
с вспомогательным глаголом ед!м (ед!ц, ед!, ед!к и т. д.)
может иметь дезидеративное значение1, т. е. выражает
желание, имеет значение желания, например: Мен барар
ед!м, ол барар ед! и т. д. Эти формы соответствуют рус-
скому прошедшему хотел бы пойти, имеющему такое же
дезидеративное значение.

Будущее предположительное образует отрицательную
форму путем замены аффиксов -р, -ар, -ер аффиксами,
выражающими отрицание, -ма!-ме, -ба)-бе, -поДпе, к ко-
торым дополнительно присоединяется аффикс -с, а затем
уже соответствующие аффиксы лица, например, бар-
ар-мын — бар-ма-с-пын («возможно, пойду (поеду)» —
«возможно, не пойду (не поеду)»; келе-р-м!з — кел-ме-с-
п!з («вероятно, придем (приедем)» — «вероятно, не приду
(не приеду)»; ал-ар-мын — ал-ма-с-пын («видимо, возь-
му — видимо, не возьмем)» и т. д.

Следует заметить, что формы предположительного
будущего с отрицанием имеют свои особенности: они от-
личаются ясностью присущих им модальных оттенков.

Модальный оттенок 4},ор'м будущего передается до-
полнительным лексическим средством, т. е. соответствую-
щими приглагольными наречиями: возможно, вероятно,
очевидно, непременно, наверно, верно и т. д. Они указы-
вают на то, что говорящий (субъект речи) не только
констатирует реальную возможность действия в буду-
щем, но и подчеркивает, что действие осуществится в си-
лу созданной теми или иными условиями возможности.
В формах будущего предположительного постоянно при-

1 Лат. (1е$1с!ега1а — желание (франц. бёзИёгаЩ — желаемое,
искомое).
сутствуют оттенки возможности или невозможности,
и эти оттенки значения яснее выявляются в формах при
отрицании. Например: Сенен артык, жан ту мае

Туса туар— артылмас. Б1р езщнен баск,ата
Ынтыкрырым айтылмас. Асыл адам айнымас, Ыр
бепнен цайрылмас. Кещл1м сенен айрылмас... Кез1м
жатца царамас, Жат та матан жарамас (Абай).
Выделенные глаголы употреблены в форме предположи-
тельного будущего с различными модальными оттенками
значений: тумас — «не родится, пожалуй»; артылмас —
«не превзойдет, видимо»; айтылмас — «не будет сказано,
конечно»; айнымас — «не изменит, наверное»; цайрыл-
мас — «не нарушит верность, несомненно»; царамас —
«не удостоит, конечно, вниманием»; жарамас — «не при-
глянется, безусловно»; айрылмас — «уж не расстанется».

Глаголы будущего предположительного времени
(унатар— унатпас), выполняя основную функцию
изъявительного наклонения, отличаются особой экспрес-
сивностью, сочетающей модальное значение возможно-
сти — невозможности реализации действия.

Наконец, следует отметить еще одну особенность бу-
дущего предположительного. Во многих языках тюркской
семьи1 эта форма имеет значение настоящего-будущего.
Следы употребления ее в функции настоящего времени,
безотносительно к моменту речи, можно отметить и в ка-
захском языке, например, в пословицах и поговорках:
Кере, кере — кесем болар, сейлей, сейлей шешен
болар («Видавший виды станет (может стать) ру-
ководителем, выступая не раз, станет (может стать)
красноречивым»).

Форма будущего времени, называемая «будущим
намерения» (мацсатты келер шак,), образуется при по-
мощи аффиксов -мак^-мек, -бак^-бек, -пак^-пек и соответ-
ствующих аффиксов лица. Она обозначает такое дейст-
вие, которое субъект намерен производить в будущем
или рассматривает совершение такого действия как по-
ставленную перед собой цель. Например: бар-мак,-пын,
кел-мек-п1н (намерен пойти (поехать), намерен прийти
(приехать)1 2. Однако такая форма не указывает ни нача-

1 См.: Современный татарский литературный язык. М., «Наука»,
1969, стр. 234.

2 Форма на -мак,Тмек широко употребляется и в других тюрк-
ских языках, например, в узбекском---мок,, (ёзмок,, билмок, — «пи-
сать», «знать»), в азербайджанском языке---маг/-мак (саймаг, бил-

мгк — «считать», «знать») и т. д. Причем в этих языках форма
ла, ни конца действия, о действии говорится лишь как о
процессе, который должен произойти в будущем. Отсюда
форма «будущего намерения» носит неопределенный ха-
рактер: она выражает сомнения, недостоверность дейст-
вия, поэтому одни авторы учебников и пособий называют
эту форму неопределенным будущим1, другие — будущим
категорическим* 1 2, настоящим-будущим3.

Категория «будущего решительного намерения», вы-
полняя основную функцию изъявительного наклонения,
в то же время является одним из средств выражения
определенных модальных значений и их оттенков.

В. В. Виноградов первый подчеркнул необходимость
признания положительного модального значения за
изъявительным наклонением. Важнейшим аргументом
этого положения является тот факт, что, «с одной сторо-
ны, глагольные предложения, содержащие индикатив,
отражая действительность и выражая отношение к ней
как к непосредственной реальности, находятся в соотно-
шении со всеми другими видами глагольных предложе-
ний; с другой стороны, эти предложения бывают семан-
тически осложнены вставкой модальных выражений,
исходящих от субъекта речи, и нередко подвергаются
интонационному преобразованию»4.

Нам кажется, что нужно признать модальный харак-
тер и казахского глагола изъявительного наклонения,
т. е. значения реальности действия.

Модальные оттенки в формах будущего времени не-
посредственно связаны с их временным значением, т. к.
будущее не является реальным в настоящее время, и,
следовательно, оно может мыслиться возможным, осо-
бенно, если идет речь о намерении совершить какое-то

на -мак^-мек является инфинитивной формой, тогда как в казахском
языке — это форма времени. Инфинитив в казахском языке образует-
ся путем присоединения аффикса -у к основе глагола, при этом обра-
зуются и собственно глагол (сегЬит), и название действия, состояния
(потей асйошз), например: жазу — «писать» и «писание», ок,у —
«читать» и «чтение».

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 340.

2 См.: Современный татарский литературный язык. М., %Наука»,
1969, стр. 234.

3 См.: А. И. Абражеев, П. А. Данилов, Р. И. Би-
гаев. Очерки по сопоставительной грамматике русского и узбек-
ского языков. Ташкент, 1960, стр. 101; А. Азизов. Сопоставитель-
ная грамматика русского и узбекского языков. Ташкент, 1960, стр. 156.

4 В. В. Виноградов. О категории модальности в русском
языке.— Труды ин-та русского языка, т. II. М., 1950, стр. 44.
действие. В предложениях Мен жазбацпын, Сен сейле-
мецсщ, Ол шьиугсщ и т. д., переводимых на русский язык
как «Я намерен писать», «Ты намерен говорить (сказать,
выступить)», «Он намерен выйти» (более адекватный
перевод: «Я имею намерение писать», «Ты имеешь наме-
рение говорить (сказать, выступить)», «Он имеет наме-
рение выйти»), совершение действия мыслится в буду-
щем, после момента речи, причем с выражением не-
уверенности, ’ отсутствия твердости, колебания, хотя
наличествует стремление и желание субъекта совершить
действие.

Форма «будущего решительного намерения», т. е.
форма на -мса^-мек, нередко сочетается со служебным
словом болып, например- Мен журмек болып сырт^а
шьиугым (Ахтанов)—«Я, намереваясь уехать, вышел во
двор». При этой форме используется и служебное
слово керек («надо»), причем оно может сочетаться не-
посредственно с формой на -мак^-мек, например: бармак,
керек, келмек керек («надобно пойти (поехать)», «прийти
(приехать)»)1, и с формой дательного падежа слов на
-мак^-мек, например: бармсиукр керек, келмек-ке керек
(«есть надобность пойти (поехать)», «прийти (при-
ехать)»). Такие сложные формы встречаются, главным
образом, в литературных произведениях классиков ка-
захской литературы (для выражения назидания и по-
учения) .

Формы на -мак^-мек могут осложняться аффиксами
которые стоят перед личными окончаниями:
ал-ма^-шы-мын, бер-мек-ий-млн («намерен непременно
взять (брать)», «намерен непременно отдать»). Такие
формы выполняют не только основную функцию — слу-
жат выразителем значения будущего времени изъяви-
тельно-желательного наклонения и значения лица, но и
выражают модальность: отличаются особой экспрессив-
ностью, сочетающей модальное значение готовности —
неготовности.

Однако значения таких глагольных форм будущего
времени в разных источниках объясняются по-разному.
Так, например, в известной грамматике казахского язы-
ка, изданной Институтом языкознания АН КазССР, чи-

1 Моторно-кратные и моторно-некратные глаголы русского языка
в казахском языке передаются без дифференциации, например:
идти — ходить (журу), плыть — плавать (жузу), лететь — летать
(ушу) и т. д.
таем: «Неопределенное будущее время на -мацГмек мо-
жет принимать аффикс -швф-ий, на который наращивает-
ся личное окончание. Например: сатпацшымын, сатпац-
шымыз, сатпацшысыц, сатпацшысыз, ол сатпсщшы.
Аффикс -шы/-ий придает формам неопределенного буду-
щего времени оттенок долженствования: Осы жолы мен
онан жолыцпацшымын. («В этот раз я должен его встре-
тить»). Сен конференцияра бармацшысыц ба? («Соби-
раешься ли ты ехать на конференцию?»)

Спрягаемые формы с -макф-мек без аффикса -шы!-ш1
(бармацпын, бармацсыц...) указывают на дальнюю цель
и поэтому не выражают определенности в осуществлении
действия. Присоединение аффикса -шы!-ш1 придает дей-
ствию оттенок обязательности, обозначает, что действие
обязательно должно совершиться: Б1з институттыц жу-
мысын тексермекиам1з. («Мы должны проверить работу
института») *.

Признавая наличие оттенка долженствования, мы в то
же время должны отметить, что так называемая «даль-
няя цель» представляет собой нечто субъективное:
аффикс -макф-мек не обозначает пространственных отно-
шений даже и в том случае, если за «дальней целью»
признать осуществление действия по истечении довольно
большого отрезка времени.

Несколько иное толкование таких форм находим
в «Сопоставительной грамматике». В ней пишется:
«Иногда при форме максатты келер шак, (будущее на-
мерения) между аффиксом -макф-мек, -бакф-бек, -пакф-пек
и аффиксом лица вставляется аффикс -шы/-ш1, который
не изменяет основного значения формы, а придает дей-
ствию более уверенный характер и приближает время
совершения действия: Мен айтпацпын; Мен айтпац-
шымын («Я намерен сказать»; «Я намерен (собираюсь)
сказать»)1 2.

Действительно, указанный аффикс привносит оттенок
значения уверенности-неуверенности в совершении дей-
ствия. Однако значения «приближения» или «удаления»
он не имеет, и глаголы с этим аффиксом не обозначают
действия как продленный или продлевающийся процесс,
во всяком случае «протянутости» во времени в них нет.

Из разбора значений форм будущего времени выте-

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 341—342.

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, АН КазССР, 1966, стр. 282.
кает вывод, что формы изъявительного наклонения в ка-
занском языке, как и в русском, выполняют не только
основную функцию наклонения — констатируют или от-
рицают факт действия в реальной действительности, но
и служат, наряду с другими .средствами модальности,
для .выражения разнообразных оттенков значений воз-
можности, необходимости, долженствования, желания,
стремления и т. п.

В связи с этим следует напомнить о высказываниях
по этому .вопросу В. В. Виноградова, который подчерки-
вал, что модальные оттенки в русском языке присущи
формам изъявительного наклонения, и отмечал ряд таких
оттенков. «С формами изъявительного наклонения,—
писал он,— связаны также оттенки предположительно-
сти, потенциальности, субъективной готовности к дей-
ствию; ... формы 1-го липа настоящего и будущего
времени в сочетании с особой экспрессивно-волевой инто-
нацией служат для выражения категорического желания,
требования, намерения или приглашения; ... формы 2 ли-
ца единственного и множественного числа будущего
времени... для выражения приказания, не допускающего
ни возражений, ни отказа»1.

Основным средством выражения модальности пред-
ложения в русском и казахском языках является морфо-
логическая категория модальности — наклонение. Буду-
чи грамматической категорией глагола, наклонение
выражает модальность действия (отношение действия к
действительности, устанавливаемое говорящим лицом)
точно так же, как категория времени выражает время
действия и категория вида (в русском языке) выражает
характер протекания действия в его отношении к дли-
тельности и .результату.

ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ

Прошедшее время существенно отличается от настоя-
щего и будущего. Как своими значениями, так и спосо-
бами их выражения, т. е. формами, прошедшее время
противополагается настояще-будущему. Между настоя-
щим и будущим, как было отмечено выше, легко выде-
ляются переходящие значения, чего нельзя сказать
о формах прошедшего времени, которые полностью от-
носят действие в план прошедшего, и, естественно, уже

'В. В. Виноградов. О категории модальности в русском
языке. Труды ин-та русского языка, т. II. М., 1950, стр. 50.
поэтому они значительно беднее в сравнении с формами
настоящего и будущего по своим возможностям выра-
жать речевую экспрессию.

По своему значению выделяются, как известно, три
формы времени, которые составляют две группы — на-
стоящее-будущее и прошедшее. И такое деление в изве
стной мере нашло свое отражение и в самом матери-
альном выражении. Так, например, суффикс -л при
образовании форм прошедшего времени присоединяется
к основе инфинитива (она часто именуется основой про-
шедшего времени, т. к. -во многих случаях эти основы
совпадают: нес-ти — нес, чцта-ть — чита-л).

В. В. Виноградов называет форму прошедшего вре-
мени глагола в русском языке «сильной грамматической
категорией»1, так как формы прошедшего времени очень
редко и с трудом поддаются субъективному переносу
в план будущего или настоящего. Для прошедшего вре-
мени, как наиболее семантически определенного в систе-
ме временных значений, не характерна транспозиция1 2.
Однако в определенных условиях могут выделяться не-
которые разновидности переносного употребления форм
прошедшего времени, например, прошедшее в контексте
будущего, прошедшее в контексте абстрактного настоя-
щего3. >

Прошедшее время, как и другие грамматические фор-
мы, обладает постоянным грамматическим значением,
свойственным ему вне контекста. Так, например, форма
прошедшего времени взял и брал всегда имеет значение
отнесенности действия к прошлому, другими словами —
к временному плану, который поедшествовал моменту
речи или времени другого глагола. Разумеется, данные
глаголы в речи (письменной или устной) выступают в
контексте, и если такой контекст конкретизирует или
уточняет грамматическое значение формы, то йы можем
говорить о прямом употреблении этих форм; например:
Взял вещи на комиссию — Брал вещи на комиссию.

В тех случаях, когда наблюдается расхождение меж-
ду грамматическим значением формы и значением, кото-

1 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л.. 1947, стр. 543.

2 Грамматика современного русского литературного языка. М.,
1970, стр. 358.

3 См.: А. В. Бондарко, Л. Л. Буланин. Русский гла-
гол. Л., 1967, стр. 99 и сл.; А. Н. Гвоздев. Очерки по стилистике
русского языка. М., 1952, стр. 147 и сл.
рое исходит от контекста, можем говорить о переносном
употреблении формы. Такова, например, форма прошед-
шего времени в предложении Теперь, думал я, обязатель-
но должны прийти красные. Если они не придут, мы про-
пали (Беляев). Конечно, грамматическое значение фор-
мы прошедшего времени не утрачивается под влиянием
контекста, оно сохраняется, но в измененном, преобразо-
ванном виде. Так, в нашем примере (... мы пропали...)
форма прошедшего времени глагола пропали продол-
жает выражать прошедшее время, но оно не реальное
прошедшее: действие выражено так, как будто оно про-
изошло, но на самом деле оно произойдет в будущем.
Этим самым будущее время изображается как уже осу-
ществившееся, субъективно пережитое1.

Основная же функция форм на -л — использование их
в повествовании о событиях, происходивших в далеком
и близком прошлом. В свое время Л. П. Размусен отме-
тил, что формы на -л несовершенного вида, широко пред-
ставленные в описаниях прошедших событий, теснейшим
образом связаны с воспоминаниями о прошлом. И это
не случайно: ведь при употреблении русского прошедше-
го времени несовершенного вида говорящее лицо, обра-
щая внимание только на время самого действия или
состояния, останавливается на созерцании этого дейст-
вия или состояния и старается особенно рельефно выста-
вить его на вид с материальной стороны его; показать,
как оно тогда происходило. Особенно часто это бывает,
следовательно, в воспоминаниях1 2.

Прошедшее время русского глагола может иметь ряд,
так сказать, «подзначений». Так, можно говорить о давно
прошедшем времени и о прошедшем, которое еще про-
должается в настоящем. Формы прошедшего времени
также различны по экспрессивной насыщенности и сфере
использования в современной речевой практике. Функ-
ционируя в речи, в различных контекстных условиях, они,
кроме основного (морфологического) значения, могут
передавать разнообразные дополнительные значения и
оттенки, обусловленные синтаксически3.

1 См.: В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое
учение о слове. М.—Л., 1947, стр. 544.

2 Л. П. Размусен. О глагольных временах и об отношении
их к видам в русском, немецком и французском языках. ЖМНП,
1891, июль, стр. 10.

3 См.: В. Н. Ярцева. Взаимоотношение грамматики и лекси-
ки в системе языка.— В кн.: Исследования по общей теории грамма-
тики, М, 1968, стр. 36.
Сопоставительное изучение всех этих «морфологиче-
ских» и «синтаксических» значений форм прошедшего
времени с теми же формами казахского глагола требует
выяснения коренного вопроса: каковы эти формы и их
значения в казахском языке и насколько полно они осве-
щены в имеющихся научных трудах.

Для того, чтобы дать некоторые представления о про-
шедшем времени глагола в казахском языке и особенно-
стях этой категории, мы решили обратиться к трем источ-
никам1. Так, в академической грамматике казахского
языка1 2 читаем: «Прошедшее время имеет несколько
форм: давно прошедшее время, недавно прошедшее
(окончательное) время, обычное прошедшее время и по-
вествовательное прошедшее время».

Далее отмечается, что семантика давно прошедшего
времени глагола своеобразна. Глагол в этой форме выра-
жает действие, которое могло и не совершиться, вследст-
вие чего о нем говорится лишь предположительно: Сон-
дай саясат жург1з1п-п1з («как будто такую политику
проводили мы»); Ол сондай саясат жург1з1п-т1 («оказы-
вается, он проводил такую политику»).

Недостоверность, предположительность действия в
третьем лице оформляется аффиксом -мыс!-м1с: жещпп-
м1с («якобы победил»), алыпты-мыс («якобы брал»),
жолыгыпты-мыс («якобы встретились»), цайтып кел1пт1-
м1с («якобы он возвратился»),

В отличие от давно прошедшего времени, указывает-
ся в этой книге, форма обычного прошедшего времени
носит общий, неконкретный характер и указывает лишь
на совершение действия в прошлом: ойлаган-мын («я по-
думал», «я думал»), ойлаган-быз («мы думали», «мы
подумали»), сен ойлаган-сьщ («ты подумал», «ты ду-
мал»), ол збден ойлаеан (он основательно подумал»).

Недавно прошедшее время выражает действие, ко-
торое происходило недавно, в ближайшее к моменту ре-
чи время. Кроме того, недавно прошедшее время имеет
значение законченности действия: Кер-д1-м («я посмот-
рел»); айтыс-тьщ («ты поспорил»); жец1л-д1 («он по-

1 Первым источником называем «Современный казахский язык»
(Алма-Ата, АН КазССР, 1962), вторым — «Сопоставительную грам-
матику русского и казахского языков» (Алма-Ата, АН КазССР,
1966), третьим — Казак топ (Алма-Ата, «Мектеп», 1964).

2 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 342 и сл.
бежден»); газетке жазыл-ды-м («я подписался на га-
зету») .

В «Сопоставительной грамматике русского и казах-
ского языков»1 также различаются четыре формы прошед-
шего времени: 1) ежелп еткен шак (неопределенное, или
неочевидное прошедшее время), 2) жедел еткен шак
(категорическое, или очевидное прошедшее время),
3) бурынгы еткен шак (давнопрошедшее время), 4) тия-
наксыз еткен шак (имперфект).

Формой неопределенного, или неочевидного прошед-
шего времени выражается действие, происшедшее дав-
ным-давно. При этом сам говорящий не был очевидцем
данного действия, а узнал о нем из каких-то источников.
Эта форма часто употребляется в сказках, поговорках и
загадках, например: Ертеде б1р бай болыпты, терт
тул1г1 сай болыпты («Жил-был в старину один бай,
у него было четыре вида скота» (обычный зачин сказки).
Эта форма прошедшего времени употребляется во всех
трех лицах. При этом достоверность действия, выражен-
ного первым и вторым лицом, с одной стороны, и треть-
им, с другой,— неодинакова. Формой третьего лица
обычно передается более достоверный факт, чем пер-
вым и вторым лицом: Мен тогызыншы класта оцып-
пын («Я, оказывается, учился в девятом классе»); Сен
оныншы класта оцыпсыц («Ты, оказывается, учился
в десятом классе»); Ол институтка тусйгпй («Он, ока-
зывается, поступил в институт»).

Форма очевидного прошедшего времени обозначает,
что действие совершилось в прошлом, что оно вполне до-
стоверно и говорящий в этом не сомневается: Оцушы к1-
тап оцыды. («Ученик читал книгу»); Жоспар орындал-
ды («План выполнен»); Сен цаладан келд1ц («Ты
приехал из города»); Ол жиналыста сойлед1 («Он го-
ворил (выступил) на собрании»).

Давнопрошедшее время выражает действие, совер-
шенное до момента речи; между моментом речи и совер-
шением данного действия истек некоторый промежуток
времени. Но здесь по сравнению с очевидным прошедшим
временем выражается действие, которое действительно
совершилось в прошлом и в достоверности которого го-
ворящий не сомневается, например, Есен институтты 61-
пйрген («Есен (давно уже) окончил институт»). Сол

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, АН КазССР, 1966, стр. 285 и сл.
кун1 сен канона баркансыщ («В тот день ты ходил в
кино»). Мен сенщ сезще сенбегенм1н («Я не поверил
(тогда) твоим словам»).

Имперфект (тиянаксыз еткен шак) образуется
двояко: 1) из формы прошедшего времени причастия и
вспомогательного глагола ед1, который принимает аф-
фикс лица: баркан ед1м, келген ед1м; баркан едщ, келген
едщ\ баркан ед1, келген ед1 и т. д.; 2) из формы деепри-
частия на -п, -ып!-1п и вспомогательного глагола ед1, ко-
торый также принимает аффиксы лица: барып ед1м, жа-
зып ед1м, барып едщ, жазып едщ, барып едг, жазып
ед1 и т. д.

Теперь обратимся к третьему источнику — практиче-
скому курсу казахского языка, рассчитанному на сту-
дентов филологических факультетов вузов, в котором
утверждается, что «по своим значениям прошедшее вре-
мя глагола делится на три: жедел еткен шак,, бурынгы
еткен шак, ауыспалы еткен шак»1.

Первая форма прошедшего времени (жедел еткен
шак.) выражает действие, совершенное недавно (в самое
ближайшее время): Мен келд1м; Сен келдщ; Ол келд1
(«Я пришел»; «Ты пришел», «Он пришел»).

Вторая форма (бурынгы еткен шак) выражает дейст-
вие-состояние, которое совершено до момента речи (бук-
вально: со времени сообщения говорящим о действии-
состоянии прошло значительное время): Смена б1ткен
сон, барып, десятник тауыпты («Только после окончания
смены десятник обнаружил»).

Как и в других источниках, в «Практическом курсе»
говорится о двух способах образования «преждепро-
шедшего» времени — путем присоединения к основе гла-
гола аффиксов причастия, деепричастия и личных окон-
чаний; бар-ып-сьщ; кел-1п-т1, кал-ып-сыз и т. д.; кел-ген-
б1з, бар-кан-мын, цайтщан-сьщ, б1т-кен и т. д.

При образовании третьей формы (ауыспалы еткен
шак) также используется деепричастная форма глагола,
но значение прошедшего времени передается через лич-
ные окончания: керет1н-м1н, сейлейт1н-м1н, сыйлайтын-
мын и т. д.

Вопрос о формах прошедшего времени казахского
глагола не является чем-то новым в нашей лингвистиче-
ской литературе: он не раз затрагивался в различных

1 Н. О рал б а ев а, Р. Мадина, А. Эб1лка.ев. Ка-
зак Т1Л1. Алматы, 1964.
грамматиках казахского языка, в некоторых исследова-
ниях и отдельных статьях. И надо сказать, что мнения о
количестве прошедших времен и закономерностях их
употребления часто весьма противоречивы, это* нетрудно
заметить из приведенного- обзора: в первых двух источ-
никах насчитывается четыре времени, в последнем — три.
При этом в первом источнике, кроме указанных, отмеча-
ются еще так называемые «сложная форма прошедшего
времени», «незаконченное прошедшее время», «форма на-
мерения», «сослагательная форма», т. е. категория про-
шедшего времени по существу сливается с категорией
наклонения, и поэтому раздел, посвященный прошедшему
времени глагола, заканчивается изложением вопросов о
желательном наклонении1.

Иногда авторы грамматик казахского языка касают-
ся только отдельных сторон вопроса и не. дают представ-
ления о системе прошедшего времени в целом, и вполне
понятно поэтому, что в номинации различных форм про-
шедшего времени нет единства: языковые факты одного
порядка называются по-разному, и каждый автор вкла-
дывает в используемый им термин новое содержание.
Например, во втором источнике есть термин импер-
фект. Если имперфект в применении к индоевропей-
ским языкам — это видо-временная форма глагола, обо-
значающая действие (состояние, процесс) как продол-
жавшееся, то приведенные примеры для иллюстрации
имперфекта в казахском языке не во всех случаях ука-
зывают на это значение. Больше того, термин т и я н а к-
с ы з, использованный для обозначения этой формы, не
считаем удачным: тиянацсыз — значит «непостоянный»,
«неустойчивый».

Такая форма глагола есть и в других тюркских язы-
ках. Например, подобную форму прошедшего времени в
башкирском языке Н. К. Дмитриев называет давнопро-
шедшим временем, или плюсквамперфектом. «С морфо-
логической стороны,— пишет он,— давнопрошедшее (лат.
термин плюсквамперфект, т. е. «более, чем про-
стое прошедшее») слагается из двух прошедших эле-
ментов: прошедшего причастия алган и слова инем.
В дословном переводе получается: «я был (инем) таким,
который взял (ал-ган)». При синтетическом переводе

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АП КазССР, 1962,
стр. 347—348.
этого, так сказать, «прошедшего в квадрате» по-русски,
употребляются дополнительные слова: «прежде, раньше,
заранее, когда-то» и т. д. Таким образом, алган инем по-
русски означает: «Я ещё раньше брал (взял), я заранее
(предварительно) взял» и т. д. Давнопрошедшее время
употребляется лишь в таком контексте, который предпо-
лагает другое прошедшее, более близкое к моменту ре-
чи: «когда я пришел (простое прошедшее), все уже было
кончено» (давнопрошедшее). Таким образом, давнопро-
шедшее время по-башкирски, как и в целом ряде других
языков различных групп, является как бы декорацией, на
фоне которой происходит другое действие. Иначе говоря,
динамика рассказа выражается особым прошедшим вре-
менем, чаще всего прошедшим законченным, а давно-
прошедшее указывает лишь на явления статического по-
рядка, уже перешедшие из действия в состояние, посколь-
ку «действенность» давнопрошедшего относится к очень
далеким временам. При переводе на русский язык со-
вершенно безразлично, каким видом русского глагола
его передавать: совершенным или несовершенным. Таким
образом, алган инем может одинаково обозначать: 1) я
когда-то брал и 2) я когда-то взял»1.

Сложность этого вопроса видна из того, что разные
тюркологи решают его по-разному. Так, диаметрально
противоположную мысль тому, что утверждалось
Н. К- Дмитриевым, находим в работе другого известного
тюрколога А. А. Юлдашева, который по этому поводу
пишет: «Как прошедшее время рассматриваемая форма
выражает действие в прошлом, не приуроченное к опре-
деленному времени и не связанное с настоящим, причем,
что особенно характерно, выражает оно это в виде не-
посредственного воспроизведения... Непосредственно изо-
бразительная, репродуктивная сторона значения и свя-
занное с ней широкое применение данной формы в
повествовательной речи послужили, по-видимому, пово-
дом к тому, что форму на -ган ине башкироведы и неко-
торые другие тюркологи называют давнопрошедшим вре-
менем и, отождествляя ее с индоевропейским плюсквам-
перфектом, предлагают обычно положение, согласно
которому данная форма употребляется только в контек-
сте, содержащем другое прошедшее, более близкое к мо-
менту речи. Нужно заметить, что, во-первых, данная

’ Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М.—Л.,
1948, стр. 159.
форма прошедшего времени обозначает только действие,
очевидцем которого был сам говорящий. Это уже исклю-
чает возможность выражения ею действия, относящегося
к очень далеким временам...; во-вторых, рассматриваемая
форма выступает как выразитель предыдущего действия
исключительно с помощью контекста (причем не чаще,
чем другие формы прошедшего времени)...

Итак, ни предшествование, ни многократность не со-
ставляют значения рассматриваемой формы. Основным
значением ее нужно считать непосредственно изобрази-
тельный, репродуктивный характер выражения действия,
совершенного в прошлом, которое не приурочено к опре-
деленному времени и не имеет непосредственной связи с
настоящим»1

При употреблении в казахском языке вспомогатель-
ного глагола ед1 значение основного глагола как бы про-
ецируется в план прошлого, благодаря чему и рождают-
ся оттенки значения: обычность, регулярность, постоян-
ство и даже повторяемость действия в прошлом.

Вспомогательный глагол ед1 имеет форму екен, кото-
рая, употребляясь с основным глаголом, также может
проецировать его значение в план прошлого. Ср. баркан
ед1 — баркан екен; келген ед1 — келген екен; берген
ед1 — берген екен; кеткен ед1 — кеткен екен; алкан ед[ —
алкан екен и т. д. Формы на -кан/-ген, -к,ан/-кен — это
причастия прошедшего времени. Следовательно, к ним
легко присоединяются личные окончания, например, бар-
кан-мын, баркан-сын,; келген-м1н, келген-сщ и т. д. То же
самое имеем при спряжении вспомогательных форм
ед1-м, ед1-ц, екен-мш, екен-сщ и т. д.

Однако словоформа екен может употребляться и с
формой настоящего-будущего времени, например, бара-
ды екен, келед1 екен; бармак, екен, келмек екен и т. д.

Возможность выражения сочетанием типа баркан ед1
действия, происходившего в прошлом, очевидна, но эта
форма обозначает действие, не давшее ожидаемого ре-
зультата. В примерах Мен алкан ед1м, Сен алкан едщ,
Б1з алкан ед1к и т. д. («Я брал (взял) когда-то»; «Ты
брал (взял) когда-то»; «Мы брали (взяли) когда-то»)
изображено действие, имевшее место в прошлом, но для
полноты своего значения, предполагающее еще какое-то

1 А. А. Юлдашев. Система словообразования и спряжения
глагола в башкирском языке. М., 1958, стр. 149.
действие, как, например, и в русском языке «взял, но...»,
«брал, но...» Однако отдельные примеры употребления
данной формы не дают полной картины сущности этого
прошедшего времени.

В казахском языке эта форма прошедшего времени,
которое мы, вслед за Б. А. Серебренниковым, называем
преждепрошедшим, образуется от деепричастия или при-
частия и вспомогательного глагола ед1: алып ед1м, алган
ед1мх.

Преждепрошедшее время в современном казахском
языке употребляется с одной целью — обозначить дейст-
вие, предшествовавшее другому действию или вообще
происходившее в какой-то определенный момент прошло-
го, что, безусловно, без соответствующего контекста не-
возможно установить, ибо по своему внутреннему со-
держанию это прошедшее является ярко выраженным
релятивным прошедшим.

Относительно формы на -ран А. А. Юлдашев пишет:
«Основным значением прошедшего на -ран является обо-
значение действия, которое имело место в прошлом и
очевидцем которого говорящий не был. Остальные формы
прошедшего времени не имеют указания на этот модаль-
ный оттенок («заглазность»). Поэтому он является для
формы на -ган наиболее характерным. Следовательно,
наиболее подходящим ее названием будет «прошедшее
неочевидное», а не перфект, как это предполагается от-
дельными тюркологами, тщетно стремящимися найти
здесь тождество с индоевропейским перфектом, т. е. с
законченным прошедшим (совершенным), результат
которого продолжает существовать в настоящем. Трак-
товка данной формы как перфекта возможна разве толь-
ко с помощью логизирования, ибо, во-первых, существо-
вание результата действия, обозначенного этой формой,
не переходит рамки самого действия; во-вторых, сочета-
ние формы на -ран с аффиксом сказуемости представляет
собой не делимый на составные части комплекс, обозна-
чающий прошедшее неочевидное, а не комбинацию «эле-
ментов прошедшего времени с элементами настоящего
времени, один из которых ( ран) освещает действие со

1 Б. А. Серебренников. Система времен татарского гла-
гола. Казань, 1963, стр. 34.
стороны прошлого, другой (аффикс сказуемости)—вво-
дит его в план настоящего»1.

Совершенно иной точки зрения придерживается
Н. К- Дмитриев. В своей «Грамматике башкирского язы-
ка» он пишет: «Обратимся к морфологическому анализу
формы алганмын. Здесь мы имеем причастие прошедше-
го времени алган и аффикс сказуемости (настоящего
времени -мын). Таким образом, со стороны структурной
здесь налицо комбинация элементов прошедшего време-
ни с элементами настоящего времени. Это и выражается
термином прошедшее-настоящее. Разбираемая
форма представляется, таким образом, как особое комби-
наторное время, лежащее на стыке двух временных пло-
скостей (прошедшего и настоящего). Аналитический пере-
вод формы алганмын имеет примерно такой вид: «Я есмь
(-мын) тот, который взял (брал)». Исходя из настояще-
го момента, я констатирую, что я в прошлом что-то брал
(взял) и в настоящее время выступаю именно как взяв-
ший. Что же обозначает форма в синтезе? Поскольку о
своем прошлом акте «взятия» я говорю в аспекте настоя-
щего (в отличие от простого алдым, где о прошлом факте
и трактуется в аспекте прошлого), очевидно, что основ-
ным для меня является здесь именно настоящий момент,
с точки зрения которого я и трактую свой прошлый по-
ступок.

Трактовать же о прошлом в аспекте настоящего можно
только по линии причинной связи прошлого с настоящим.
Иными словами: определенный факт, совершенный в
прошлом, трактуется в настоящем с точки зрения того
следствия (или результата этого факта), которое ощу-
щается или не ощущается в настоящем. Когда башкиры
говорят Ул улгэн (Он умер), то главное внимание обра-
щено здесь не на самый факт его умирания (в прошлом),
а на следствие этого факта (в настоящем). Для нас те-
перь существенно не то, что он умирал или умер, а то,
что сейчас его уже нет. Подобным же образом Ул кил-
гэн (Он пришел) означает не то, как он приходил или
пришел, а то, что в данный момент он находится здесь»1 2.

Далее читаем: «Если посмотреть на другие языки ми-
ра, то подобного рода время (переходное от прошлого к
настоящему) встречается во многих из них. Это будет

1 А. А. Юлдашев. Система словообразования и спряжения
глагола в башкирском языке. М., 1958, стр. 138 и сл.

2 Н. К. Д м и т р и е в. Грамматика башкирского языка. М.—Л.,
1948, стр. 157—158.
латинский регГесШш, конкретнее регГескпп 1од1сиш, ар-
мянское и персидское прошедшее-настоящее (как оно
называется в грамматиках, написанных по-русски) и т. д.
С этой точки зрения мы предлагаем и башкирское алган-
мын обозначать по-русски как прошедшее-настоящее или
перфект»1.

Исходя из контекстуальных значений преждепрошед-
шего времени, в казахском языке можно отметить неко-
торые случаи употребления этой формы. Так, например,
преждепрошедшее время может указывать на то, что
связь действия, которое было совершено когда-то в прош-
лом, с другим действием имеет характер противопостав-
ления: Мен саган келт ед1м, сен уйде жоц екенсщ.

В «Современном казахском языке» (первый источ-
ник) этот факт трактуется с чисто синтаксических пози-
ций: «Если форма прошедшего времени употреблена в
качестве сказуемого простого предложения, т. е. не ука-
зано последующее действие или факт, то предложение
носит незаконченный характер и требует, чтобы дальше
в тексте было введено пояснение»1 2.

Интересно некоторое совпадение выраженных такими
глагольными формами значений в русском и казахском
языках. Как известно, в современном русском языке
очень часто используются формы будущего времени со-
вершенного вида глагола в рассказах о прошедших со-
бытиях, иногда в сочетаниях с формой бывало или с ча-
стицей как и отрицанием не. Хотя по своей природе эти
формы являются народно-разговорными, они широко ис-
пользуются в художественной литературе. Например:
А играет — убей меня гром, коли на свете кто-нибудь так
играет! Проведет, бывало, по струнам смычком —
и вздрогнет у тебя сердце, проведет еще раз —
замрет оно, слушая, а он играет и улыбается... (Горь-
кий). В контексте, повествующем о событиях, имевших
место в прошлом, указанные формы теснейшим образом
связаны друг с другом, одно действие вызывает как бы
другое действие. Так возникает известная соотнесенность
их друг с другом. Такие факты, встречающиеся в слож-
ных синтаксических построениях, А. А. Потебня связывал
с определенной экспрессией и считал, что они употреби-

1 Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М.—Л.,
стр. 158—459.

2 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 345.
тельны в разговорной речи1. Ср. такую же соотнесенность
форм глагола совершенного вида с усилительной части-
цей как (как крикнет, как двинет, как стукнет, как уда-
рит, как кинет и т. д.). Обычно такие значения прошедше-
го времени русского глагола в казахском языке переда-
ются глагольными формами, состоящими из форм дее-
причастия или причастия и вспомогательного глагола едй

Преждепрошедшее время может обозначать действие,
завершившееся раньше другого действия, которое совер-
шилось в прошлом, что в русском языке передается ре-
лятивным прошедшим в составе условно-временных при-
даточных предложений: Ол кезш аищанда, тац атцан ед1
(«Когда он, проснувшись, открыл глаза, уже совсем рас-
свело»), Оно часто употребляется для обозначения дейст-
вия, совершенного в прошлом, о котором в данный мо-
мент вспоминается: Уйдщ алдындагы агаш крршауды ез
крлымен 1степ ед1 (Ахтанов) («Штакетник перед домом
был сделан его руками»). Это значение в русском языке
выражается формой прошедшего времени как совершен-
ного, так и несовершенного вида: возможны варианты Он
делал собственными руками штакетник и Он сделал соб-
ственными руками штакетник.

Преждепрошедшее время употребляется для обозна-
чения действия, которое совершилось в определенный мо-
мент. И этот момент в речи может быть точно или при-
близительно указан: Жацылдыц тун ортасы аутанда кез1
й/йнт кеткен ед! (Ахтанов) («Жаныл удалось вздремнуть
после полуночи»). Такое значение преждепрошедшего
казахского глагола в русском языке обычно передается
формой прошедшего времени в составе деепричастной
конструкции или глаголом с временными обстоятельст-
венными словами, чаще — с наречиями, реже с именами
существительными с предлогами.

Эта форма прошедшего используется в речи, когда
время действия соотнесено с определенным событием
прошлого, когда указана дата прошедших событий. Мо-
мент совершения действия может быть весьма отда-
ленным от момента речи. Например: Абай 1845 жылы
туган ед! («Абай родился в 1845 году»).

Преждепрошедшее может иметь значение перфекта,
обращенного в прошлое. Форма перфекта, как известно,

1 А. А. По тебя,я. Из записок по русской грамматике, т. IV.
М.—Л., 1941, стр. 112 и сл.
обозначает действие, которое произошло в прошлом, но
его результаты ощущаются в настоящем. Например, в
предложении Бул уй согыстан бурын салынган (салы-
нып) ед1 («Этот дом был построен еще до войны») рас-
сказчик повествует о прошлом, относя действие к опре-
деленному моменту, но в то же время желает особо от-
тенить или особо подчеркнуть результаты действия,
сохранившие свое значение и в данный момент речи.

Указанным значениям формы прошедшего времени
казахского глагола соответствуют значения прошедшего
же времени русского глагола. Так, например, в русском
языке часто выделяются формы прошедшего времени со-
вершенного вида со значением перфекта, состоящим в
том, что факт действия, совершившегося в прошлом, мы-
слится как пребывающий в настоящее время безотноси-
тельно к длительности (А. С. Пушкин родился в 1799
году. В Алма-Ате построили Дворец культуры).

Следует отметить, во всех приведенных примерах мы
имеем соотнесенные, частные грамматические значения,
которые совместно с некоторыми другими грамматиче-
скими значениями сопутствуют лексическому содержанию
слова. К основе, которая выражает основное лексическое
содержание слова, агглютинативно присоединяются раз-
личные грамматические аффиксы, каждый из-которых,
как правило, выражает одно какое-нибудь грамматиче-
ское значение. Так, в словоформах барганмын ед1м нахо-
дим целое русское предложение — я бывало ходил,— т. к.
словоформа состоит из корневой морфемы бар со значе-
нием иди (идти), которая составляет лексическую осно-
ву; этому значению сопутствуют грамматические значе-
ния, выраженные аффиксами -кан- (со значением
2 предположительно-утвердительным), -мын- (с грамма-
тическими значениями первого лица единственного чис-
ла) и, наконец, ед1 — вспомогательный глагол1. Следо-

1 Следует заметить, что словоформы ед1 (каз.), иди, имиш
(азерб.), иде (тат.), ине (башк.) и т. п. в тюркологии трактуются по-
разному: то как вспомогательные глаголы, при помощи которых обра-
зуются сложные временные формы различных наклонений (3. И. Б у-
д а г о в а. К вопросу о категории времени глагола в современном
азербайджанском языке.— Тезисы докладов совещания по вопросам
категорий времени и наклонения, в тюркских языках. Баку, 196.1,
стр. 19; Т. А. Эфендиева. К вопросу о категории прошедшего
времени в современном азербайджанском литературном языке. Там
же, стр. 25), то как вспомогательные глаголы, при помощи которых
образуются сложные формы того или иного наклонения, выражающие
значение прошедшего времени с определенными оттенками, связанны-
вательно при определении значений преждепрошедшего
нельзя не считаться с этой особенностью грамматическо-
го строя тюркских языков, в частности казахского. Здесь
полного соответствия значений, выражаемых формой
преждепрошедшего времени русского глагола, не может
быть: целое простое предложение русского языка может
найти свое выражение, можно сказать, полный эквива-
лент, в казахском языке в глагольной словоформе. Имен-
но поэтому определение значений, данное в грамматике
казахского языка, не может считаться вполне исчерпы-
вающим: «Сложная форма прошедшего времени выража-
ет такое действие, которое предшествует другому дейст-
вию или факту, совершавшемуся тоже в прошедшем вре-
мени и находившемуся с ним в логической связи. При этом
последующее действие или факт содержат указание на
следствие, противопоставление, результат или вывод из
того, о чем сообщалось в предшествующем действии»1.

Нетрудно заметить, что довольно пространное опре-
деление не носит стройной системы: в нем лексическое и
грамматическое настолько перемежаются, что трудно
определить, что относится к категории времени как грам-
матической категории, что — к области лексики, что,
несомненно, оказывает известное влияние на грамматиче-
ское значение, в частности на рельефность выражаемых
глагольными формами грамматических значений прошед-
шего времени. Например, что может обозначать утверж-
дение: «... действие, которое предшествует другому
действию или факту, совершавшемуся тоже в прошедшем
времени и находившемуся с ним в логической связи»2
(выделено нами — X. С.) — Получается, что «факт» тоже
«совершается» в прошедшем времени.

Глагольная форма на -ган1-к1ан, -ген!-кен, -ып1-1п, об-
разуемая присоединением словоформы ед1, представляет
ми с прямым и косвенным повествованием (М. Гусейнзаде. Современ-
ный азербайджанский язык. Баку, 1961, стр. 140), то как модальные
формы и частицы (А. Н. К о н о н о в. Грамматика современного ту-
рецкого языка. М.—Л., 1956, стр. 250; Н. А. Баскаков. Система
спряжения или изменения слов по лицам в языках тюркских групп.—
В сб.: Исследования по сравнительной грамматике тюркских языков,
т. II. Морфология. М., 1956, стр. 303} А. А. Юлдашев. Система
словообразования и спряжения глагола в башкирском языке. М.,
1958, стр. 186), то как аффикс (Н. Г. А г а з а д е. К вопросу о ка-
тегории наклонения и модальности в современном азербайджанском
языке. Баку, 1965, стр. 22).

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1902,
стр. 345.

2 Там же.
собою грамматическое явление, имеющее большое рас-
пространение в языке, но частотность его употребления
нуждается в специальных исследованиях.

Формы прошедшего времени казахского глагола, как
и в русском языке, разнообразны по своим значениям,
различны по экспрессивной насыщенности и сфере упо-
требления и использования в современной речевой прак-
тике. Выступая в различных контекстных условиях, они,
кроме основного, морфологического значения, могут пе-
редавать разнообразные дополнительные значения и от-
тенки значений, обусловленные употреблением в различ-
ных синтаксических построениях. Так, например, пред-
ставим себе разговор между говорящим и слушающим:
Мен сендерге былтыр айтып ед1м. Кателеспеген екенмш.
Биыл да осы облысца жумысца келд1к («Я вам, пони-
маете, говорил в прошлом году. Оказывается, не ошибся.
Мы опять приехали на работу именно в эту область»).
Здесь говорящий напоминает своим собеседникам, что
он уже раньше говорил им примерно то же самое, о чем
говорит в данное время.

Глагол с аффиксом в сочетании со служеб-

ным глаголом ед1 образует сложную форму прошедшего
времени, которая указывает на действие, происходившее
в прошлом неоднократно, например: барушы ед1м (едщ,
ед1, ед1к, едщгздер, едщдер, ед1); келуиа ед1 (ед1м, едщ1з,
ед1к, едщдер, едщгздер, едГ) и т. д.

Примерно такое же значение может передавать и дру-
гая аналитическая форма, которая образуется путем со-
четания формы причастия на -атын, -епн, -йтын, -йпн и
служебного слова ед1, например, баратын ед1 (ед1м, едщ,
едщ1з, едак, еддцдер, едпцздер); келетш ед1 (едхм, едщ,
едщ1з, ед1к, едщ1здер, едщдер) и т. д.

Приведем несколько примеров из произведений
Т. Ахтанова: 1) Бурын ауданда ондай адам барын 61л-
меуиа ед1. («Доселе не знал (не знавал) о существо-
вании в районе такого человека»). 2) Кроган да кйикен-
тай кезшде тентек болыппын деуий ед! («В детстве
тоже был баловнем,— говорил (говаривал) Коспан».)
3) 6з1нде б1р кулкшщ 1з1 туратын едБ («На лице его
постоянно оставались какие-то следы приятных улыбок).
4) Жаппасбай осы кецсеге талай келепйн ед! («Жап-
пасбан много раз бывал в этой конторе (хаживал в эту
контору»).
Эти значения аналитических форм прошедшего вре-
мени казахского глагола до некоторой степени совпада-
ют со значениями давнопрошедшего времени русского
глагола. Формы давнопрошедшего времени в русском
языке занимают несколько обособленное место и отли-
чаются от других форм тем, что, образуясь от многократ-
ных глаголов несовершенного вида, не имеют соотноси-
тельных форм настоящего и будущего времени. Так, на-
пример, от инфинитива ходить образуются все три формы
времени (хожу, ходил, буду ходить), но от инфинитива
хаживать можно образовать только одну форму — фор-
му прошедшего времени (хаживал). Разумеется, такого
различия в структурном плане в казахском глаголе нет,
но то, что формы давнопрошедшего времени в русском
языке, как правило, указывают на нерегулярную повто-
ряемость действия в прошлом, в известной мере сближа-
ет значение давнопрошедшего времени в русском и ка-
захском языках.

Формы давнопрошедшего времени в современном
русском языке образуются от ограниченного круга глаго-
лов; в такой форме в основном употребляются глаголы
сказать, говорить, сидеть, ходить, видать (видеть) и не-
которые другие. Если нет специального экспрессивно-
стилистического контекстного момента, то обычно формы
давнопрошедшего времени заменяются описательными
оборотами, включающими обстоятельственные слова:
давно, когда-то, часто, много раз и т. д. (хаживал —
«когда-то (много раз) ходил»).

В казахском языке как давнопрошедшее рассматри-
вается глагольная форма на -п+личное окончание гла-
гола (барып-пын, барып-пыз, барып-сыз и т. д.). Но се-
мантика данной формы глагола несколько своеобразна и Б-
в самом казахском языке: эта форма может обозначать
и такое действие, реальность совершения которого берет-
ся говорящим лицом под сомнение, особенно в тех слу-
чаях, когда данная глагольная форма осложнена аффик-
сом -мыс!-м1с, например: барып-ты-мыс, кел1п-т1-м1с и т. д.
Вследствие всего этого действие, отнесенное в план про-
шлого, причем давнего прошлого, рассматривается как
ирреальное

Данная форма прошедшего времени в казахском язы-
ке, как и в русском, может употребляться в сочетании с
обстоятельственными словами: былтыр (в прошлом го-
ду), кеше (вчера), еткен заманда (в прошлые времена)
ИТ. д.
Следует заметить, что в казахской грамматике, в част-
ности сопоставительной, к давнопрошедшим относят дру-
гие формы, например, формы на -ран)-ген, -к1ан1-кен: кет-
кен, келген, барран, алран и т. д. В ней отмечается, что
эти формы выражают действия, которые «действительно
совершились в прошлом и в достоверности которых гово-
рящий не сомневается»1. Эти формы выражают действия,
совершенные в прошлом, но без обстоятельственных слов
сами по себе не соответствуют понятию «давнопрошед-
шее». Если они употребляются при словах, обознача-
ющих временной отрезок, то имеют значение давнопро-
шедшего времени, и тогда в известной мере совпадают со
значениями давнопрошедшего времени русского глагола.

В современном русском языке категория давнопро-
шедшего времени подвергается постепенному распаду,
что нетрудно заметить, если сравнить употребительность
этих форм в раннюю эпоху и на современном этапе в
языке художественной литературы. Этот процесс связан
с сужением круга глаголов, принимающих аффиксы
«многократности» с соответствующими чередованиями
корневого гласного (о/а). В казахском языке глаголы
такой особенностью не обладают, и употребление любо-
го глагола в форме давнопрошедшего времени теорети-
чески нисколько не ограничено. Однако указать какие-
либо довольно точные условия или правила употребления
так называемого давнопрошедшего времени в казах-
ском языке фактически не представляется возможным.
Говорящий может эмфатически выделить и особо под-
черкнуть то или иное действие, происходившее в про-
шлом, может и не выделять. Точного критерия, как в рус-
ском языке, здесь нет, т. е. очень многое зависит от кон-
текста.

В современном русском языке давнопрошедшее время
главным образом образуется при помощи глагольной
связки бывало, этим и подтверждается, что синтетиче-
ская форма давнопрошедшего времени в нем идет на
убыль.

Сложная форма со связкой бывало употребляется в
некоторых случаях параллельно с синтетической формой,
например, хаживал по этим знакомым с детства местам
и ходил бывало по этим знакомым с детства местам.
Однако в большей части глаголов несложная форма дав-

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, 1966, стр. 288.
непрошедшего времени становится неупотребительной, а
в определенной части глаголов,, как отмечалось, она во
обще исключена.

Глагольная словоформа бывало употреблялась также
для обозначения прошедшего времени, регулярно изме-
няясь когда-то по родам и числам. Так, для сложного
прошедшего с был известно несколько примеров из былин
Гильфердинга: никогда не наглядел тут был; сказал был;
эти королю были речи не понравились1.

С большой проницательностью А. А. Потебня заметил,
что формы подобного рода как архаизмы существуют
«в простонародных говорах местами, вероятно, и те-
перь».1 2 Формы сложного прошедшего с был указаны пре-
имущественно в северных говорах. Мы знаем их в говоре
бывшего Холмогорского уезда: пошол был; воротилась
была; заболела была3.

Как отмечает В. И. Чернышев, большое внимание на
эти формы обратил В. Мансикка в статье «О говоре Шен-
кур. у.» В ней он приводит много примеров на формы дав-
нопрошедшего времени: которая вода набралась была во
времё страшной качки; земля была высохла, но опеть
промокла; все засохло было в то времё; два раз обгорали
были и под. Он же отмечает подобные формы в статье
«О говоре с.-в. части Пудож. у».: зимой умёрла была; ру-
ка припухла была; был осталсы от отця и под. То же от-
мечено им в говоре б. Никольск, у.: товару был заводил;
припухла была рука и под4.

В произведениях древнерусского народного творче-
ства, в частности в былинах, нередко встречаются формы
давнопрошедшего времени, например: Я ведь был-то хо-
дил-то по синю морю...; Аи Морянин-от Моряночку миня
слушал был...; А когда уехал — был Добрынюшка Ники-
тич млад — Тому времени прошло да три-то годичька
(Марков)5.

В современном русском языке сложная форма давно-

1 В. И. Чернышев. Описательные формы наклонений и вре-
мен в русском языке. Труды Ин-та русского языка, т. I. М.—Л., 1949,
стр. 218.

2 А. А. П о т е б н я. Из записок по русской грамматике. Харь-
ков, 1888, стр. 267.

3 В. И. Чернышев. Описательные формы наклонений и вре-
мен в русском языке Труды Ин-та русского языка, т. I. М.—Л., 1949,
стр. 218.

4 Там же.

5 См.: Труды Интта русского языка, т. I. М.—Л., 1949, стр. 219.
прошедшего времени обладает большим преимуществом
по сравнению с простой формой, т к. связка бывало,
утратив способность согласования по роду и числу, со-
четается с различными глаголами и не знает каких-либо
формообразовательных ограничений: она позволяет
выразить значение повторяемости в глаголе любой сло-
вообразовательной структуры и семантики. Эта особен-
ность сложной глагольной формы до некоторой степени
перекликается со значениями преждепрошедшего и дав-
нопрошедшего казахского глагола, употребленного с
вспомогательным глаголом ед1. «...при анализе структуры
преждепрошедшего времени вспомогательный глагол иде
может выполнять двоякую функцию: а) он может ото-
двинуть обозначенное данной глагольной формой дейст-
вие в более далекий ретроспективный план, т. е. в план
прошлого; б) он может особо выделить данное действие
из ряда ему подобных».1

Важно отметить, что связка бывало может сочетаться
с формами всех трех времен основного глагола бывало
приходил, бывало приходит, бывало придет. Все эти фор-
мы выражают время прошедшее, но они тождественны
между собой и показывают различия, существующие ме-
жду прошедшим и другими простыми глагольными фор-
мами, употребленными в функции прошедшего времени,
например: проходил я вчера — прохожу я вчера; прохо,-
жу бывало — проходил бывало.

Связка бывало очень часто используется для перено-
са в план прошлого нескольких глаголов в формах не-
прошедшего (настоящего, будущего) времени, причем
связка* не повторяется при каждом глаголе, а использует-
ся один раз и выполняет, таким образом, функцию слож-
ного компонента всего контекста. Например: Бывало,—
зайдет солнце, прольются в небесах огненные реки и
сгорят, ниспадет на бархатную зелень сада золотисто-
красный пепел, потом все вокруг ощутимо темнеет, ши-
рится, пухнет, облитое теплым сумраком (Горький).
Здесь формы будущего времени сопровождаются связ-
кой-частицей бывало1 2, которая указывает на повторяе-

1 Б. А. Серебренников. Система времен татарского гла-
гола. Казань, 1966, стр 47.

2 В отличие от связки буду, сохраняющей изменение по лицам,
связка бывало указывает лишь на форму среднего рода. Недаром
А. А. Потебня в обороте пошел было слово было считал бывшим
некогда безличным предложением.— А А. Потебня Из записок по
русской грамматике. Харьков, 1888, стр. 268. Однако слово бывало
мость совершенного в прошлом действия и создает ту
экспрессию, которая отсутствует в синтетических формах
прошедшего времени.

Формы прошедшего времени как русского, так и ка-
захского глагола могут иметь оттенки значения объек-
тивно-обусловленной возможности или невозможности,
достоверности или недостоверности, побудительности,
желательности и т. д., т. е. такие оттенки значения, кото-
рые характеризуют модальность как понятийную кате-
горию со значением отношения говорящего к содержа-
нию высказывания и отношения содержания высказыва-
ния к действительности (отношения сообщаемого к его
реальному осуществлению), выражаемую различными
грамматическими и лексическими средствами, такими,
как формы наклонения, модальные глаголы, интона-
ция и т. д.

Однако у грамматистов, изучающих казахский язык,
оценочный момент в характеристике изъявительного на-
клонения вообще отсутствует; они ограничиваются ука-
занием на временную сущность форм глагола изъявитель-
ного наклонения, видимо, полагая, что глаголы в этом
наклонении не могут иметь значения субъективно-воле-
вого отношения к действию* 1.

Правда, в определении и понимании изъявительного
наклонения как в индоевропейских, так и в тюркских
языках принципиальных различий нет. Изъявительное
наклонение трактуется как «нулевая, негативная грамма-
тическая категория», служащая «для простого констати-
рования, утверждения или отрицания действия в на-
стоящем, прошедшем и будущем. В нем сообщение о
действии представляется прямым отражением действи-
тельности. В формах изъявительного наклонения никак

в составе всей парадигмы не изменяется, поэтому о среднем роде
следует говорить условно. Знаменательность категории рода в нем
утрачена, и родовые различия, присущие формам прошедшего вре-
мени, передаются семантически основным глаголом. Также нейтраль
но оно относится и к лицу, т. к. значение лица передает аналитически:
Я бывало читал, ты бывало читал и т. д. Связка по отношению к ка-
тегории лица представляется безличной, поэтому с грамматической
точки зрения «бывало»— более связка, чем «буду». Следовательно,
обозначение их различными терминами (буду — «связка», бывало —
«частица») носит условный характер.

1 См.: Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР,
1962, стр. 348 и сл.; Сопоставительная грамматика русского и казах-
ского языков. Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 256; Казахский язык.
Алма-Ата, 1964, стр. 134 и сл.
не выражено эмоционально-волевое отношение субъекта
к действию. Формы изъявительного наклонения «объек-
тивны».1

Однако, говоря о формах прошедшего времени изъ-
явительного наклонения глагола, нельзя игнорировать
точку зрения говорящего лица, его субъективное вос-
приятие отношений между высказыванием и объективной
действительностью. Так, например, наличие оттенков
значения возможности или невозможности в формах про-
шедшего времени зависит от их отношения к объективно-
му плану времени. Поскольку прошлое действие так же,
как и будущее, не существует в данное время, то и оттен-
ки косвенной модальности в формах будущего и прошед-
шего времени имеют относительно общую основу.

Модальный оттенок значения возможности-невозмож-
ности закрепляется за теми формами глаголов прошед-
шего времени, которые обозначают, что реализация дей-
ствия или нереализация его в прошлом были обусловле-
ны объективными причинами. Таким образом, отличие
форм прошедшего времени с оттенком возможности или
невозможности от соотносительных форм с неосложнен-
ным «изъявительным» значением состоит в том, что в по-
следних .констатируется факт действия в прошлом незави-
симо от его отношения к возможности или невозможно-
сти осуществления: 1) Башкирец с трудом шагнул
через порог... (Пушкин). 2) Ты знаешь, я была в курят-
нике судьей, Утратила в делах здоровье и покой,
В трудах куска не доедала. Ночей не досыпала:
И я же за то под гнев подпала, А все по клеветам
(Крылов). Очень часто модальный оттенок усиливается
модальными словами, употребленными при глаголах
(первый пример), а формы прошедшего времени с отри-
цанием, в силу своей модальной специфики, не имеют та-
ких поддерживающих модальный оттенок слов (см. по-
следний пример). Касаясь этого вопроса, В. В. Виногра-
дов писал, что «сочетания модальных слов и частиц с
разными формами изъявительного наклонения выража-
ют множество модальных оттенков высказывания. Воз-

1 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое уче-
ние о слове. М.—Л., 1947; А. М. Пешков с кий. Русский синтак-
сис в научном освещении. М., 1960; Д. Н. Ш т е л и н г. О неодно-
родности грамматических категорий.— ВЯ, 1959, № 1; см. также
грамматики Н. П. Дыренковой, А. Н. Кононова, Н. К. Дмитри-
ева и др.
никает ряд модальных конструкций аналитического ти-
па, В них изъявительное наклонение приближается по
оттенкам своих значений к другим наклонениям гла-
гола».1

Итак, в русском языке глаголы в изъявительном на-
клонении имеют свои особенности, связанные с выраже-
нием ими модальных значений «сверх» модальности ин-
дикатива. Эти значения, реализуясь главным образом в
контексте, как правило, сохраняют свою основную, «соб-
ственную» модальность, например, достоверность, реаль-
ность, приобретая, однако, значение ярко выраженной
субъективно-волевой оценки. В отдельных случаях эти
формы частично или полностью теряют основную сущ-
ность индикатива, трансформируясь в значении косвен-
ных наклонений с присущим им общим значением ир-
реальности; например, формы глаголов прошедшего
времени с оттенками значения объективно-обусловлен-
ной невозможности обозначают, что действие не совер-
шилось или не совершалось в силу объективных условий.
Ср. «чистую», т. е. неосложненную модальность изъяви-
тельного наклонения в формах прошедшего времени: хо-
лодно, замерз; в лесу заблудился, там болото, завяз,—
где просто констатируется реальность действия в про-
шлом.

Несколько по-иному выражаются модальные оттенки
форм прошедшего времени в глаголах казахского языка.
Изъявительное наклонение в казахском глаголе, как
было отмечено выше, представлено довольно богато вре-
менными формами, которые, кроме временных отноше-
ний, способны сами, непосредственно своей морфологи-
ческой структурой, выражать различные оттенки субъек-
тивной модальности. Так, например, в русском языке
формы изъявительного наклонения, констатируя нечто
реальное, достоверное, благодаря наличию специальных
индикаторов -— модальных слов «вероятно, кажется, дол-
жно быть»— выражают оттенки модальности вероят-
ности, что изменяет характер достоверной модальности.
Наряду с модальными словами значительную роль в этом
отношении в русском языке играют также и модальные
частицы, такие как авось, вряд ли, едва ли, пожалуй, чуть
было и т. п., которые выражают и уточняют отношение
к достоверности высказывания, т. е. устанавливают

1 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое уче-
ние о слове. М.—Л., 1947, стр. 587.
«действительно ли, достоверно ли явление, о котором го-
ворится в предложении»1.

В казахском языке формы прошедшего времени гла-
гола, благодаря морфологическим особенностям своей
структуры, указывают на оттенки модальности без до-
полнительных модальных индикаторов, выраженных мо-
дальными словами. Например, в словоформах барып-пыз
(«мы, кажется, ходили (были) где-то»), бармсщшы ед1
(«должен был пойти») модальные оттенки предположи-
тельности, долженствования выражены аналитическо-
синтетическими способами образования глагольных форм
(форм прошедшего времени).

В казахском языке некоторые формы прошедшего
времени изъявительного наклонения выступают как бы в
качестве соотносительных пар, в которых две временные
формы, находясь в одном и том же временном плане, вы-
ражают две различные модальности: основное модальное
содержание индикатива, т. е. обычную, неосложненную
модальность объективной, безусловно-категорической до-
стоверности совершения действия в прошлом, и эту же
модальность, но существенно осложненную оттенками
сомнения, вероятности, неуверенности, предположитель-
ности, долженствования и т. д.

При этом основная сущность модальности изъяви-
тельного наклонения не меняется, и такая форма остает-
ся в системе изъявительного наклонения, но основная мо-
дальность может как бы скрываться за различными от-
тенками чисто субъективной модальности, которые в
казахском языке могут не зависеть от отдельных модаль-
ных слов, вводимых в предложение для выражения
субъективной модальности в русском языке. Такая «на-
слоенная» модальность выражается самой формой гла-
гола на фоне определенного контекста. Эти модальные
оттенки наиболее четко выступают при сопоставлении с
теми формами, которые как бы противостоят данным
формам, относящимся к изъявительному же наклонению,
они образуют своего рода оппозиционно-семантические
ряды форм. К таким временным формам можно отнести
формы прошедшего времени, которые принято называть:
прошедшими очевидными — неочевидными, давнопро-
шедшими— недавно прошедшими (окончательными),

1 См.: Грамматика русского языка, т. I. М., АН СССР, 1952,
стр. 648.
обычно прошедшими — повествовательными прошедши-
ми и др.

И формы очевидного прошедшего и неочевидного
прошедшего времени по своему основному грамматиче-
скому значению — значению времени протекания дейст-
вия по отношению к моменту речи — относятся к одному
временному плану, т. е. выражают прошедшее время.

В «Сопоставительной грамматике русского и казах-
ского языков»1 значения прошедшего очевидного и не-
очевидного определяются так: формой неочевидного вре-
мени «выражается действие, происшедшее давным-дав-
но. При этом сам говорящий не был очевидцем данного
действия...»1 2. Форма очевидного прошедшего времени
«обозначает, что действие совершилось в прошлом, что
оно вполне достоверно и говорящий в этом не сомне-
вается»3.

Нетрудно заметить, что и в первом, и во втором опре-
делении общим является отнесение совершения действия
в план прошлого и факт очевидности и неочевидности
отмечается как бы в качестве дополнения, уточнения к
основному определению значения этих форм. Однако
принцип выделения очевидности и неочевидности должен
строиться на признании наличия определенной модаль-
ности в высказывании, в котором используются слово-
формы прошедшего времени. Надо полагать, что под
«очевидностью действия» нужно подразумевать действие,
при осуществлении которого говорящий присутствовал,
был, так сказать, свидетелем протекания действия или
убежден в совершении этого действия так же, как если бы
он принимал участие в нем. Следовательно, категорич-
ность, достоверность и реальность соотношения выска-
зывания с действительностью не вызывают сомнения, что
в свою очередь исключает возможность предположения.

Под «неочевидностью действия» нужно подразуме-
вать такое действие, при котором «засвидетельствован-
ность» протекания действия не играет особо важной роли.
Формы, выражающие «незасвидетельствованное» дейст-

1 Поскольку, как было указано выше, в использовании термино-
логии нет единства, то сопоставление значений прошедшего времени
с оттенками модальности проводим по принятым к руководству учеб-
никам для вузов (Грамматика современного казахского языка и Со-
поставительная грамматика русского и казахского языков, изданные
АН КазССР).

2 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков,
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 285.

3 Там же, стр. 286.
вие, могут выражать и «засвидетельствованное» дейст-
вие, следовательно они разноплановы, и поэтому такие
формы характеризуются более широкой возможностью
иметь модальные оттенки значения.

В «Сопоставительной грамматике» указывается: «Не-
очевидное прошедшее время употребляется, во всех трех
лицах. При этом достоверность действий, выраженных
первым и вторым лицом, с одной стороны, и третьим
лицом, с другой, неодинакова. Формой третьего лица
обычно передается более достоверный факт, чем первым
и вторым лицом: Мен тогызышиы класта ок,ыппын — «Я,
оказывается, учился в девятом классе»; Сен оныншы
класта сщыпсыц—«Ты, оказывается, учился в десятом
классе»; Ол институтка тусйгт1 — «Он, оказывается, по-
ступил в институт»1.

Нетрудно заметить зыбкость грани, проводимой авто-
рами между 1-м и 2-м лицом и 3-м лицом, ибо и то и дру-
гое «воспринимается» как чье-то сообщение о факте, раз-
ница разве только в том, что в одном случае говорится
«указанное от других», в другом — «узнанное из других
источников». Здесь не учитывается возможность модаль-
ных оттенков значенияг а именно: основной функцией
форм прошедшего времени глаголов (оцыппын, ок,ыпсьщ,
тусйгп) изъявительного наклонения является констата-
ция самого факта действия в прошлом, которое сопро-
вождается еще «дополнительным» оттенком значения —
«незасвидетельствованности» действия, что уже относит-
ся к области выражения определенной модальности.

Когда формы прошедшего времени выражают дейст-
вие или состояние, осуществление которых не «засвиде-
тельствовано», т. е. говорящий не был свидетелем проте-
кания действия-состояния и он знает о нем из других
источников, тогда характер модальности — достовер-
ность, недостоверность, сомнение, неуверенность, пред-
положение и т. д.— определяется отношением говорящего
лица к источнику высказывания, его оценкой соотнесен-
ности данного высказывания с реальной действитель-
ностью.

В «Современном казахском языке» давнопрошедшее
и недавно прошедшее время разграничиваются так: се-
мантика давнопрошедшего времени своеобразна. Глагол
в этой форме выражает действие, которое могло и не со-

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, «Наука», 1966, стр. 265—266.
вершиться, вследствие чего о нем говорится лишь пред-
положительно.

Недостоверность, предположительность действия в
третьем лице усиливается еще аффиксом -мыс!-м1с: алып-
ты-мыс, цайтып келыт-мк (якобы брал; якобы он
возвратился).

Недавно прошедшее время выражает действие, кото-
рое происходило недавно, в ближайшее к моменту речи
время. Кроме того, недавно прошедшее время имеет
значение законченного действия: кердьм (я посмотрел);
айтыс-ты (он поспорил); тусш-дщ бе? (понял ли ты?),
ол тусш-д1 (он понял)»1.

Однако деление прошедшего времени глагола по при-
знаку близости или дальности выражаемого им действия
не совсем оправдано, т. к. если в отдельном употреблении
словоформы «бардым», «кердгм» (ходил, видел — смот-
рел) действительно выражают более близкое время, то
в некоторых случаях эти временные формы выражают
более дальнее время по отношению к моменту речи. Это
во многом зависит от контекста; например, одна и та же
словоформа «бардым» в словосочетаниях «кеше бар-
дым», «былтыр бардым», «жаца гана бардым» и т. п.
имеет разную отнесенность к моменту речи, хотя во всех
примерах действие отнесено к прошлому в одинаковой
степени.

В казахском и русском языке формы времени неотде-
лимы от категории модальности, несмотря на различия
в распределении модального содержания между разны-
ми формами. Это тем более очевидно, если принимать во
внимание описательные средства.

При определении временных значений и особенностей
выражения их нельзя не учитывать того, что существуют
категории морфологического и синтаксического времени.
Морфологическое значение времени присуще формам
глагола как слова. Форма глагола строго однозначна,
т. е. она имеет только одно значение: самое отвлеченное
и обобщенное значение той или иной точки на абстракт-
ной шкале времени. То, что определяется как употребле-
ние (функции) форм времени, относится не к морфоло-
гии, а к синтаксису; например, одна и та же форма про-
шедшего времени, выступая в предложении как носитель
синтаксического прошедшего времени, в определенных

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 342, 343.
условиях контекста может обозначать и собственно про-
шлое безотносительное к моменту речи (примеры см. вы-
ше) , и совпадение с другим моментом в прошлом, и дли-
тельность в плане прошлого. Те же значения могут быть
обнаружены и в предложениях, в которых настоящее вре-
мя обозначается отсутствием глагольного слова, а про-
шедшее и будущее — введением форм глагола быть.

Морфологическое время — это одно из значений фор-
мы слова (глагола), формально выражающееся средст-
вами морфем, а синтаксическое время — это категория
уровня предложения, имеющая свои собственные фор-
мальные средства выражения.1

1 См.: Грамматика современного русского литературного языка.
М„ АН СССР, 1970, стр. 543 и сл.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КАТЕГОРИЯ ВИДА

ВИД КАК ОСНОВНАЯ ГРАММАТИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ

В РУССКОМ ЯЗЫКЕ.1

Для русского глагола одной из наиболее специфиче-
ских категорий является вид. Видовая характеристика
действия в той или иной степени охватывает все гла-
гольные формы в отличие от таких, например, категорий,
как лицо и время, которые присущи лишь части гла-
гольных форм.

Общее содержание вида определяется как выраже-
ние «внутреннего предела» действия. Однако пока что
не удалось объяснить, что именно следует иметь в виду
при употреблении термина «внутренний предел» и опре-
делить то «главное различие, которое рассекает русский
глагол на две равные части: совершенный и несовершен-
ный виды»1 2.

В конкретном содержании глагол указывает на
законченность, результативность, ограниченность во вре-
мени действия (скосить, накосить, покосить) и соответ-
ственно — незаконченность, нерезультативность, дли-
тельность или повторяемость во времени соответствую-
щего действия3 (скашивать, накашивать, искашивать)4
или вообще никак не определяется с этой точки зрения
(косить). Таким образом, в русском языке эти и некото-
рые другие различия подводятся под общую абстрак-
цию оппозиции по виду — совершенному и несовершен-
ному,— которая распространяется на подавляющую
часть глагольной лексики.

Видовая абстракция как наиболее типичное отноше-
ние между соотносительными членами видовой корре-

1 Глава дана в значительном сокращении в связи с ограничен-
ным объемом книги.

2 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М.—Л., 1947, стр. 493.

8 Здесь не принимаются во внимание супплетивные формы.

4 При присоединении имперфективирующего суффикса сущест-
венно изменяется конец глагольной основы: изменяются ее фоноло-
гическая и морфематическая структура. (Шт. П е ц и а р. Типы ви-
довых альтернаций в словацком языке.— В сб.: Исследования по
славянскому языкознанию. М., «Наука», 1971, стр. 218).
ляции выражается типичными для русского языка изме-
нениями самих глагольных основ, однако при образо-
вании видовой корреляции не должно подвергаться
изменению основное лексическое значение. Таким будет
противопоставление глагольных пар высказать — выска-
зывать, прогулять — прогуливать, распаковать — распа-
ковывать, указать — указывать, выдумать — выдумы-
вать, затронуть — затрагивать, усвоить — усваивать
и т. д., где при помощи видообразующего суффикса
-ыва-(-ива-) создается форма несовершенного вида от
различных приставочных глаголов совершенного вида.

Выяснение сущности грамматической категории вида
является одним из самых сложных и спорных вопросов.
Этот вопрос исследовался на протяжении почти полуто-
ра веков отечественными и зарубежными языковедами;
литература, посвященная ему, огромна. Тем не менее
детальный разбор существующих как у нас1, так и за
рубежом1 2 точек зрения на категорию вида глагола мы
не считаем возможным. Поэтому ограничиваемся лишь
некоторыми замечаниями относительно грамматической
сущности данной категории3.

Трудность проблемы вида прежде всего объясняется
исключительной сложностью и к тому же неоднород-
ностью как частных, так и более общих грамматических
абстракций, которые связаны с данной категорией.
Трудность проблемы в целом вытекает из закономерно-
сти: «Познание есть отражение человеком природы. Но
это не простое, не непосредственное, не цельное отраже-
ние, а процесс ряда абстракций, формирования, образо-
вания понятий, законов е4с...»4.

Дополнительная трудность возникает вследствие тес-
нейшего взаимопроникновения видовых и временных
значений русского глагола. И история изучения видо-
временных .значений знает немало примеров смешения
вида и времени. Пример такого смешения разнородных
явлений .можно найти у Ф. И. Буслаева, который за ос-

1 См.: Б. А. Серебренников. Категории времени и вида
в финно-угорских языках пермской и волжской групп. М., 1960,
стр, 12—26.

2 См.: Ю. С. Маслов. Вопросы глагольного вида в совре-
менном зарубежном языкознании,— В сб.: Вопросы глагольного ви-
да. М., 1962, стр. 7—32.

3 Что касается казахского языка, то следует подробно остано-
виться на этих вопросах, что будет сделано в последующих разделах.

4 В. И. Левин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 163—164.
нову видовой классификации принимал: «...продолжение
действия; например дую, стою, иду» (продолжительный
вид — X. С.); «совершение, однократность и мгновен-
ность действия, например, дуну, стану, приду. Сюда же
принадлежат краткие формы: хвать, глядь и др; много-
кратность, а также отдаленность действия, например,
бывал, говаривал, знавал» (многократный вид — X. С.)1

В самом деле категория вида русского глагола мно-
гогранна и сообщает глаголу исключительную гибкость
и выразительность. Так, значение несовершенного ви-
да — длительность и повторяемость действия, и обычно
со значением длительности совмещается значение неза-
конченности действия, однако это бывает не всегда; на-
пример, глаголы несовершенного вида в прошедшем
времени могут выражать лишь констатацию того, что
действие совершалось без указания на законченность
или незаконченность: Ты читал «Анну Каренину»?—
Читал.

«Первичные» формы несовершенного вида такие, как
играть, решать, ходить, обычно нейтральны по своей сти-
листической окраске.

Формы с приставками по-, за- и суффиксами -ыва-,
-ива- имеют оттенок нерегулярной повторяемости или
некоторой ослабленности действия: покашливать, посту-
кивать, захаживать. Они употребляются преимуществен-
но в разговорной речи. Окраску непринужденной разго-
ворности имеют и бесприставочные формы несовершен-
ного вида с суффиксами -ыва-, -ива-. Они выражают
многократно повторявшееся в прошлом действие и имеют
оттенок архаичности: сиживать, игрывать, говаривать.

Длительность с оттенком интенсивности действия в
разговорной речи может выражаться повторением гла-
гола: «А я тебя искал, искал...» (Гайдар).

Глаголы совершенного вида с приставкой по-, указы-
вающей на то, что действие не было ни особенно длитель-
ным, ни особенно интенсивным, свойственны разговор-
ной речи: пописать, попеть, порисовать.

Глаголы совершенного вида, оформленные с по-
мощью суффикса -ну-, со значением однократности дей-
ствия (стукнул, крикнул, каркнул), обычно стилистиче-
ски нейтральны. В непринужденной разговорной речи
употребляется также суффикс -ану-, подчеркивающий

1 Ф. И. Буслаев. Историческая грамматика русского языка.
М, 1959, стр. 355—356.
интенсивность однократного действия: сказанул, руба-
нул, дерганул, резанул, крутанул, маханул.

Различные оттенки значения глаголов совершенного
вида обычно связаны с теми или иными префиксами.
Отсюда возможны такие соответствия: возгордиться
(книжн.)—загордиться (разг.); изгнать (книжн.) —
выгнать, прогнать (нейтр.); возлюбить (книжн.) — полю-
бить (нейтр.) и т. п.

Разговорно-бытовую окраску значения имеют глаго-
лы с двойными, тройными приставками повы-, навы-,
напри-, пона-, пооб-, пораз-, понавы-: повызнать, повы-
дергать, повыискать, навыискивать, напридумать, пораз-
мыслить, понавыдумывать’.

Приведенные примеры дают основание не согласиться
с Ф. Ф. Фортунатовым, который считал, что в глаголах
совершенного вида «явление обозначается по отношению
к ограниченному времени (недлительному или длитель-
ному) в его развитии», в глаголах же несовершенного
вида «явление рассматривается без отношения к како-
му-либо определению времени в его развитии»1 2. Дейст-
вительно, отношение «к какому-либо определению вре-
мени» в большинстве бесприставочных глаголов отсут-
ствует (например: идти, говорить, нести), но в них в
такой же мере отсутствует отношение и к обозначению
характера протекания действия; эти глаголы сами по се-
бе не образуют видовых корреляций, и их принадлеж-
ность к несовершенному виду поддерживается невыра-
женностью в них признаков совершенного вида и всеоб-
щим противопоставлением по виду приставочных
глаголов.

Приставочные глаголы несовершенного вида, высту-
пая как производные формы видообразования, могут
более определенно указывать на отношение ко времени
протекания действия, чем их корреляты совершенного
вида (например, в парах типа рассказать — рассказы-
вать). В этом случае они являются сильными (марки-
рованными) членами видовых отношений3.

Совмещение в видовых парах двух различных планов
характеристики действия было подчеркнуто А. А. Потеб-

1 См.: Т. П. Крестинская, С. В. Петров. Как поль-
зоваться словом. Пособие для учителей. Л., 1968.

2 См.: В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое
учение о слове. М,—Л., 1947, стр. 496.

3 См.: В. М. Ни ките вич. Грамматические категории в со-
временном русском языке. М., 1963, стр. 120 и сл.
ней. С одной стороны, эта характеристика складывается
из указания на «совершенность» и «несовершенность»
действия, с другой — на «степень длительности».
А. А. Потебня отметил и нерасторжимость,
единство этого типа отношений в глагольном слове:
«...Совершенность и несовершенность не исключает сте-
пеней длительности»1.

Раздвоение в содержании грамматической абстрак-
ции вида приобретает 'Сложный характер в сймих" фор-
мах вида. Одни из основ в зависимости от семантики,
словообразовательной структуры выражают отчетливо
значения в плане длительности — недлительности (одно-
кратность, многократность, ограничение во времени),
другие — в плане совершенности — несовершенности
(или, в более широком понимании, результативности —
нерезультативности).

Стремление найти единое основание в определении
вида приводило обычно или к противоречивой класси-
фикации видов, или к той или иной односторонней осно-
ве в определении категории вида, или к смешению раз-
нородных признаков в детализации видов.

В лингвистической литературе широкое распростра-
нение получило представление о том, что несовершенный
вид выражает действие или состояние без указания на
его предел, а совершенному виду, напротив, свойственно
понятие предела. В. В. Виноградов считал, что основная
функция совершенного вида — это ограничение или
устранение представления о длительности действия, со-
средоточение внимания на одном из моментов процесса
как его предела, а передача действия в его течении, не
стесненном мыслью о пределе процесса — основное зна-
чение несовершенного вида1 2. Вслед за Виноградовым
проводится такое мнение3 почти во всех учебных руко-
водствах.

И все же, несмотря на большое число концепций
о сущности видового противопоставления, нельзя счи-

1 А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. IV.
М., 1941, стр. 62.

2 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое уче-
ние о слове. М.—Л., 1947, стр. 493.

3 См.: Современный русский язык. Морфология. М., МГУ, 1952;
Е. М. Галкина- Федору к и др. Современный русский язык.
М., 1958; Н. С. В а л г и н а и др. Современный русский язык. М., 1966;
А. М. Финкель и Н. М. Баженов. Курс современного русского
литературного языка. Киев, 1960; Грамматика современного русского
литературного языка. М., «Наука», 1970 и др.
тать выясненным и вполне объясненным, что же «рас-
секает русский глагол на две части»— совершенный
и несовершенный виды. Вероятно, поэтому и сейчас де-
лаются попытки «определить семантическое содержание
видов как совокупность их функциональных возможно-
стей», как их «семантический потенциал»1. Заметим, одна-
ко, что предлагаемый А. В. Бондарко довольно интерес-
ный «набор» дифференциальных, различительных при-
знаков, т. е. таких, по отношению к которым виды
отличаются друг от друга — целостность, процессность,
повторяемость, длительность, наступление, одновремен-
ность, последовательность,— не создает, как кажется, яс-
ной картины видовых отношений, т. к. эти признаки слиш-
ком разнородны для проведения сопоставления в каком-
нибудь едином семантическом плане. «Устанавливая
иерархию признаков, автор считает преобладающими
целостность (для совершенного вида) и процессность
(для несовершенного вида), однако... затруднительно
связать с ними такие признаки, как длительность, одно-
временность, последовательность, которые, по А. В. Бон-
дарко, должны «обнаружить зависимость доминирую-
щих признаков»,— пишет В. В. Гуревич1 2. Далее он
отмечает, что указанная зависимость не обнаруживает-
ся потому, что все названные признаки не объединяются
каким-либо инвариантным значением. Что же является,
по мнению автора статьи, инвариантным значением,
которое бы объединяло видовые значения? Прямого
ответа на этот вопрос в статье не находим. В. В. Гуре-
вич считает, что «обнаружить самый «инвариант» видо-
вого значения можно, изучая только такие характеристи-
ки вида, которые не зависят от «частных случаев» и
обладают постоянством проявления»3. Нетрудно понять,
что здесь речь идет не об «инварианте» как таковом4,
а о способах обнаружения видовых значений. Действи-
тельно, такая характеристика обнаруживается и отме-
чается она всеми исследователями, но «лишь в качестве
частного функционального признака».

1 См.: А. В. Бондарко. Значения видов русского глагола.—
РЯНШ, 1970, № 1, стр. 21—31.

2 В. В. Гуревич. О значениях глагольного вида в русском
языке.— РЯЩ, 1971, № 5, стр. 73—79.

3 Там же, стр. 74.

4 Если понимать инвариант эму как элемент абстрактной систе-
мы в отвлечении от ее конкретных реализаций. См.: О. С. Ахма-
нова. Словарь лингвистических терминов. М., 1966, стр. 176.
В статье В. В. Гуревич говорит о признаках, которые
разграничивают употребление видовых форм. Это —•
способность совершенного вида выражать цепь сменяю-
щихся последовательных действий, что составляет осс
бенность, не присущую несовершенному виду. Эту сущ-
ность значения совершенного вида автор условно назы-
вает секвентностью (восходящее к латинскому
зедиепИа — «следование»). Этим термином автор обозна-
чает «свойство форм совершенного вида, помимо на-
звания действия, выражать еще и его связь с предыду-
щим и последующим действием (моментом времени),
откуда и вытекает способность совершенного вида
представлять действие как звено в цепи других последо-
вательных действий». Соответственно отсутствие такого
признака в формах несовершенного вида он называет
несеквентностью. По мнению автора, категория
вида в данной интерпретации служит для обозначения
действий в развивающейся, динамичной ситуации — сме-
не событий (совершенный вид) и действий, не связан-
ных с такой динамикой, «отрицательно относящихся»
к развитию ситуации (несовершенный вид).

Итак, перед нами еще один своеобразный подход
к решению проблемы сущности вида русского глагола.

Несомненный интерес вызывает постановка вопроса
об обозначении действий «в развивающейся динамич-
ной ситуации» и действий, не связанных с такой дина-
микой. Однако секвентное значение, в конечном итоге,
связано с определенной ситуацией: «Наиболее полно
секвентное значение совершенного вида проявляется
при обозначении одного из звеньев последовательной
цепи, ср.: Он встал, оделся и вышел на улицу. Посколь-
ку такое звено в цепи всегда ограничено внешними вре-
менными пределами (предшествующим и последующим
действиями), то в секвентное значение уже включены
значения предшествования и следования»1.

Если совершенный вид маркирован видовым значе-
нием, а несовершенный вид представляет какой-то общий
фон, на котором выделяется маркированный совершен-
ный вид, то, очевидно, совершенный вид включает в се-
бя полную информацию, содержащуюся в несовершен-
ном виде, плюс секвентпость; тогда, как решить вопрос
в тех случаях, когда члены видовых оппозиций встаю —

1 В. В. Гуревич. О значениях глагольного вида в русском
языке.— РЯШ, 1971, № 5, стр 74.
встану и буду вставать — встану 'бывают и омонимич-
ными? У этих языковых знаков формально совпадают
десигнаторы, но они выражают разные десигнаты: в пер-
вом случае указанная форма выражает понятийное бу-
дущее, связанное (не разобщенное) с настоящим; во
втором — будущее, но разобщенное (не связанное) с мо-
ментом речи. Глагольные формы встану, оденусь мы
употребляем и по отношению к действию, которое уже
протекает (встаю, одеваюсь), и по отношению к дейст-
вию, .которое в момент речи, может быть, еще не нача-
лось (буду вставать, буду одеваться).

Видовые корреляты имеют несовпадающую темпо-
ральную значимость. Совершенный вид (встал, встану)
понятийно отмечен большей (положительной) мерой
времени, чем противопоставленный ему несовершенный
вид (вставал, встаю, буду вставать). В парах вставал —
встал, встаю—встану, буду вставать — встану совпада-
ют и темпоральные и аспектуальные значимости корре-
лятов. Временной сдвиг сопровождает перфективацию
любых временных форм глагола1.

Развивая свое понимание секвентности, В. В. Гуревич
пишет: «Однако если в контексте последовательной
цепи оба эти значения (значение предшествования и сле-
дования— X. С.) выражены нерасчлененно (совокупно),
то в определенных специфических контекстах одно из
них может выступать на первый план (значение начина-
тельное и значение результативное)»1 2.

В. В. Гуревич делает вывод, что частные значения
совершенного вида реализуются в контекстах «разор-
ванной», остановленной цепи, причем в зависимости от
места разрыва («снизу» или «сверху») проявляются
значения последующего действия (начинательное зна-
чение) или предшествующего (результативное). Эти
значения вытекают, подчеркивает автор, из общего сек-
вентного значения3.

Предложенное выше противопоставление ,по призна-
ку секвентности — несеквентности не характеризует
сущности видового значения, а указывает .на воз-

1 См.: М. Г. Сейфуллин. Проблема значения в современ-
иой аспектологии. Дисс. на соиск. уч. степ. канд. филол. наук. Алма-
Ата, Казахск. гос. ун-т, 1968.

2 В. В. Гуревич. О значениях глагольного вида в русском
языке — РЯШ, 1971, № 5, стр. 74.

3 Там же.
можное проявление того или иного значения в контексте
(не широком), причем для этого привлекаются и лек-
сические средства, например, наречия типа внезапно,
вдруг, неожиданно и т. п., с одной стороны, обстоятель-
ственные слова типа к этому времени, уже, только что
и т. п.— с другой.

Развивая мысль А. М. Пешковского, А. А. Шахмато-
ва, некоторые зарубежные лингвисты1 квалифицировали
совершенный вид как положительный, семантически
маркированный и вместе с тем как «интенсивный» член
видового противопоставления. В. В. Гуревич, автор на-
званной выше статьи, также отмечает «интенсивность»,
назвав это явление «развивающейся, динамичной ситуа-
цией».

Эрвин Кошмидер выявил кроме того ряд закономер-
ностей использования видовых форм в определенных
контекстах и «ситуационных типах»; так, например, на-
ступление события на фоне «предшествующей длитель-
ности» или «в «цепи» других наступлений выражается
совершенным, а действие, сопровождающее его «фон»—
несовершенным видом1 2. Таким образом, «способность
совершенного вида представлять действие как звено
в цепи других последовательных действий» отмечалось
и другими исследователями.

Секвентность — несеквентность, как нам кажется, не
представляет собой обобщения всех частных видовых
значений, и возможно рассмотрение более независимых,
необусловленных, наименее контекстуально обусловлен-
ных значений, например, при абсолютной несочетаемо-
сти форм совершенного вида со словами, обозначающи-
ми начало, продолжение и конец действия.

Для определения грамматической сущности разли-
чия между совершенным и несовершенным видом, преж-
де всего, следует установить, чем отличаются между
собой соотносительные формы вида. И новую попытку
найти такую «грань» находим в работе И. Г. Кошевой,
которая пишет: «...Мы не считаем возможным согласить-
ся с мнением акад. В. В. Виноградова о том, что совер-

1 См.: Ханс Кристиан Серенсен. Вид и время в сла-
вянских языках; Франтишек Конечный. Основы чешского
синтаксиса.— В кн.: «Вопросы глагольного вида», М., 1962, стр.
184—209.

2 Эрвин Кошмидер. Очерк науки о видах польского гла-
гола. Опыт синтеза.— В кн.: «Вопросы глагольного вида», М., 1962,
стр. 105—167.
шенный вид выражает действие, связанное с указанием
на предел, а несовершенному виду понятие предела не
свойственно»1.

Анализ конкретного языкового материала позволяет
нам установить, что система форм русского глагола выра-
жает не столько факт наличия или отсутствия предела,
который, по сути, теряет в ней свое реальное каче-
ство, сколько акцентирует внимание на его достигнуто-
сти, в связи с чем глаголы совершенного и несовершен-
ного видов различаются наличием или отсутствием ука-
зания на достигнутость предела, что строго определяется
их морфологической формой1 2.

Выдвинутое положение о «достигнутости» и «недостиг-
нутости» предела представляет некоторый интерес, осо-
бенно в практическом плане — методики преподавания
категории совершенного и несовершенного видов нерус-
ским.

Однако, чтобы говорить о «достигнутости» или «недо-
стигнутости» предела, необходимо выяснить вопрос: что
собой представляет так называемый предел. Ведь
известно, что «предел — это граница действия» (X. К- Се-
рвисен), граница «начальная и конечная» (Е. А. Бахму-
това)3. Например, указание на начало действия Гром за-
гремел; Загремели пушки и конец действия Гром отгре-
мел. Слава отгремела.

В приведенных примерах значимости терминов «на-
чало» и «конец» весьма прозрачны: они выявляются
в предполагаемой цепи «загреметь»— «греметь»—«от-
греметь». Если понимать под термином предел на-
чало и конец действия, что играет видоразличительную
роль, то это не имеет достоверной связи со значением
совершенного вида. Для сравнения возьмем формы:
заиграть—«начать играть» (Оркестр заиграл марш);
заиграть —«часто исполняя что-то, сделать банальным,
избитым, надоевшим» (Эту пьесу наши театры совсем
заиграли).

Достигнутость — недостигнутость предела, рассмат-
риваемая И. Г. Кошевой как основной критерий разли-

1 И. Г. Кошевая. Типологические структуры языка. Сфера
видо-временных отношений. Киевск. ун-т, 1972, стр. 33.

2 Там же.

3 X а н с Кристиан Сервисен. Вид и время в славян-
ских языках.— В кн.: Вопросы глагольного вида. М., 1962, стр. 184—
196; Е. А. Бахмутова. Развитие видовой соотносительности в
русском языке. Казань, 1962.
чения совершенного и несовершенного видов русского
глагола, тоже не является чем-то совершенно новым.
Так, например, Ф. Диц в 70-х годах XIX в., сопоставляя
видовые формы (и значения, конечно) русского глагола
с явлениями романских языков, отмечал, что у глаголов,
«предполагающих конечную цель», их действие рас-
сматривается как обязательно достигающее эту цель
(сделать что-то). Вот этого значения обязательного «пе-
ресечения критической точки», обязательного достиже-
ния, «достигнутости» предела и нет у романских (и гер-
манских) глаголов с теми же лексическими значениями.
Они выражают направленность действия к пределу, к
решающей точке, к цели и т. д., но ничего не говорят
о том, был или будет этот предел достигнут (выделено
нами — X. С.) или не был и не будет»1.

Таким образом, еще Ф. Диц говорил о достигнутости
предела, правда, он касался только переходных глаго-
лов. Тем не менее его наблюдения не утратили, как ви-
дим, свою актуальность и сейчас.

Если признать в качестве основного критерия со-
вершенного вида достигнутости, несовершенного вида —
недостигнутость предела, учитывая, что «достигнутости
предела не означает законченности действия» (II. Коше- ,
вая), и согласитися с тем, что действие, выраженное,
например, формой бросить, обозначает нечто такое, что
достигло предела, а в форме бросать предел не выражен,
все-таки возникает вопрос, о достигнутости какого пре-
дела можно говорити в формах типа погулять, попеть,
загреметь, добрести, завидеть, лязгнуть и т. п., т. е. в тех
случаях, когда имеем дело с глаголами реДесДуа 1ап-
1шп, число которых чрезвычайно велико.

Таким образом, выдвигаемый II. Г. Кошевой крите-
рий достигнутости— недостигнутости предела при ха-
рактеристике видовых различий ничего нового в тра-
диционное определение, нам кажется, не вносит. К тому
же В. В. Виноградов еще в 1938 году писал о глаголе
совершенного вида как «достигшем предела». Разбирая
взгляды проф. А. Мазона на виды русского глагола,
В. В. Виноградов отметил: «Однако и он должен был
признать в современном русском языке наличие особых
разрядов глаголов совершенного вида, в которых дей-
ствие воспроизводится как составной или сложный про-

1 Рг. В1ех. СгаттаНк йег готашзсйеп ЗргасЪеп, III Тей, Вопп,
1872, 8. 203.— В кн.: Вопросы глагольного вида, М., 1962.
цесс, достигшим предела путем постепенного разверты-
вания... отдельных проявлений»1.

А. В. Бондарко отмечает1 2, что есть определение, вос-
ходящее к определениям А. Достала, А. В. Исаченко,
наиболее подробно аргументированное затем Ю. С. Мас-
ловым. Таково определение, согласно которому совер-
шенный вид обозначает действие как неделимое целое,
тогда как несовершенный вид не содержит в своей се-
мантике указания на целостность действия. Однако и
это определение нельзя считать достаточным, замечает
А. В. Бондарко.

Таким образом, думается, стремление дать опреде-
ление, охватывающее все случаи употребления видовых
форм, не совсем оправдано, так как самая сущность
детерминизма, присущего и языковым явлениям, позво-
ляет говорить о самых различных значениях видов гла-
гола, вытекающих из предположения о том, что в каж-
дом случае, в зависимости от ситуации и контекста,
видовые нюансы могут меняться3. Если учесть, что глаго-
лов совершенного вида в русском языке более 250 (бес-
приставочных), несовершенного вида более 22004, то
возможность изменения такого практически бесконечно-
го многообразия видовых значений трудно заключить
в узкую рамку определения, могущего охватить все эти
формы.

Следует заметить, что детерминизм как учение о не-
обходимой связи всех событий и явлений, и их причин-
ной обусловленности предполагает категории необходи-
мости и случайности, возможности и действительности,
т. е. естественный ход вещей в мире подчинен закономер-
ности, причинности. Следовательно, воля и поступки
человека детерминированы, т. е. обусловлены, вызваны
определенными причинами. С этих позиций глагольные
действия, приписываемые субъекту (лицу и нелицу),
должны выражать необходимость следствия, возмож-
ность или невозможность и т. д. И в категории видов

1 В. В. Виноградов. Современный русский язык, вып. II.,
М.—Л., 1938, стр. 393—394.

2 См.: А. В. Бондарко. Значения видов русского глагола.—
РЯНШ, 1970, № 1, стр. 21; Его же: Вид и время русского глагола.
М., «Просвещение», 1971.

3 См.: Д. Н. Шмелев. О значении вида в повелительном на-
клонении.— РЯШ, 1959, № 4; К. А. Соколовская. Употребление
видов глагола в инфинитиве.— РЯНШ, 1972, № 4.

4 См.: А. А. С п а г и с. Парные и непарные глаголы в русском
языке. М., 1969.
русского глагола определенным образом находят свое
выражение детерминированные явления. Например, лю-
бой глагол, оформленный совершенным видом, можно
воспринять как выражающий причину, с необходимо-
стью порождающую действие нового качества. Если мы
употребляем глагол построил, то он неизбежно выража-
ет необходимость соответствующего действия строил.
Глагольная форма поиграл неизбежно 'свидетельствует
о том, что за данным действием обязательно следует
любое другое действие.

Глаголы несовершенного вида могут выражать воз-
можность следствия, также и возможность вероятную,
а не достоверную, например, употребление глаголов
вписывать, записывать, дописывать переписывать, припи-
сывать, прописывать, списывать еще не свидетельствует
об обязательном наступлении следующего действия,
т. к. возможность Следствия может и не быть реали-
зованной по причине какого-то непредвиденного вмеша-
тельства. Точно так же глагольная форма писать не оз-
начает, отнюдь не обусловливает смену событий. Если
и наступит следующее действие, то оно может быть
рассмотрено как событие случайное, вероятное. Глагол
совершенного вида вскинуть выражает такое действие,
которое можно характеризовать как действие, выражаю-
щее подлинную причину наступления иного действия
вследствие того, что этот глагол исключает возмож-
ность дальнейшего пребывания действия в указанном
качестве, а глагол несовершенного вида вскидывать не
имеет сколько-нибудь выраженной перспективы перехо-
да к действию нового качества1.

Семантическое содержание видов как совокупность
их функциональных возможностей, как их «семантиче-
ский потенциал», выяснению которых посвятил специ-
альную статью А. В. Бондарко1 2, заслуживает, конечно,
пристального внимания. Интересными являются и рабо-
ты Ю. С. Маслова3, посвященные вопросам о сущности

1 Подробнее об этом см.: М. Г. Сейфуллин. Проблема
значения в современной аспектологии. Дисс. на соиск. уч. степ. канд.
филол. наук. Алма-Ата, Каз. гос. ун-т, 1968.

2 А. В. Бондарко. Значения видов русского глагола.—
РЯНШ, 1970, № 1.

3 См.: Ю. С. Маслов. Морфология глагольного вида в совре-
менном болгарском литературном языке. М., 1963; Его же: Роль так
называемой перфективации и имперфективации в процессе возникно-
грамматической категории вида в славянских языках,
в частности в русском и болгарском.

При изучении вопросов глагольного вида очень су-
щественным оказалось еще одно понятие — понятие об
одной языковой категории, занимающей как бы проме-
жуточное положение между способом действия и видом.
В советском языкознании эта категория получила на-
звание предельности — непредельное™, — отмечает
Ю. С. Маслов1.

В понимании предельности — непределыюсти наши
лингвисты, как нам кажется, исходят из известного по-
ложения В. В. Виноградова, выдвинутого им почти пол-
века назад в труде «Современный русский язык. Грам-
матическое учение о слове»2. Останавливаясь на взглядах
Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматова на виды русского
глагола, он писал: «Остается не отмеченным признак
предельности, достижения цели, «пресечения действия»,
свойственный категории совершенного вида». При этом
он указывал на то, что еще Л. П. Размусен отмечал
значение «предельности».

Итак, вопрос о «предельности» значения совершен-
ного вида, подмеченной Л. П..Размусеном в конце XIX в.,
а еще раньше, в 70-х годах XIX .в., Ф. Дицем, все еще
привлекает внимание исследователей, и по выражению
И. Г. Кошевой, категория предельности получила «права
гражданства».

Ю. С. Маслов отмечает, что рассматриваемая кате-
гория довольно поздно и не сразу была выявлена в нау-
ке, т. к. предельность — непредельное™ не получила
нигде в языке прямого и непосредственного граммати-
ческого выражения. Далее он констатирует, что предель-
ность бывает связана с наличием глагольной приставки,
но есть немало предельных глаголов без приставки и,
наоборот, непредельных с приставкой. Предельность —
непредельность проявляет себя косвенно, во взаимодей-
ствии с другими категориями и через это взаимодейст-

вения славянского глагольного вида.— В сб.: Исследования по сла-
вянскому языкознанию. М., 1961; Его же: Заметки о видовой дефек-
тивности.— В сб.: «Славянская филология». ЛГУ, 1964; Его же: Гла-
гольный вид в современном болгарском литературном языке.— В сб.:
Вопросы грамматики болгарского литературного языка. М., 1959.

1 Ю. С. Маслов. Вопросы глагольного вида в современном
зарубежном языкознании.— В кн.: Вопросы глагольного вида. М.,
1962, стр. 13—14.

2 В. В. Виноградов. Современный русский язык. Грамма-
тическое учение о слове, вып. II. М., 1938, стр. 395.
вне1. Ю. С. Маслов подчеркивает, что предельность —
непредельность существует и в славянских языках, хотя
она и скрыта в них под покровом видового противопо-
ставления: совершенного — несовершенного вида; пре-
дельность— непредельность не имеет здесь прямых
грамматических показателей, но проявляет себя косвен-
но, через явление видовой дефективности1 2.

По единодушному определению исследователей, пре-
дельные3 глаголы обозначают действие, в той или иной
мере имеющее характер процесса, хотя сам процесс раз-
вивается только до момента достижения своего основ-
ного внутреннего качества. Глаголы, обозначающие дей-
ствия или состояния, развертывающиеся как процесс,
не имеющий такого внутренне выраженного ограниче-
ния, являются непредельными4.

Предельность и непредельность глагольного дейст-
вия, не осложненная никакими дополнительными оттен-
ками, представляет лишь частный случай. В действи-
тельности предельность и непредельность глагольного
действия часто осложнены дополнительными характе-
ристиками, составляющими с ними одно целое5 6. Так, пре-

1 Ю. С. Маслов. Вопросы глагольного вида в современном
зарубежном языкознании.— В кн.: Вопросы глагольного вида. М.,
1962, стр. 16.

2 Здесь, видимо, имеется в виду то, что непредельные глаголы
имеют неполную парадигму, т. е. образуют только формы одного ви-
да — несовершенного, тогда как предельные глаголы имеют обычно
соотносительные парные формы обоих видов.

В грамматике русского языка уже давно, со времени Н. II. Гре-
ча и А. X. Востокова, отмечалось наличие «недостаточных», «несоот-
носительных», «непарных» по виду глаголов, т. е. таких, которые
сейчас принято называть «регГесНуа 1ап1ит и трегГесИха 1ап1нт».

3 Ю. С. Маслов отмечает, что наиболее удобными термина-
ми — интернациональными обозначениями для ее членов — были бы
терминативиость и атерминативность (либо л и-
митативность — а л и м и т а т и в н о с т ь), но в зарубеж-
ных работах принята иная номенклатура: герминативные и курсивные
глаголы (X. Педерсен, А. Нурен и др.), целевые и нецеле-
вые глаголы' (Г. Г эр ей), конклюзивные и неконклюзивные глаго-
лы (О. Есперсен), категория линеарности (И. П о л ь д а у ф)
и т. д. Иногда в этом же смысле говорят о детерминированности —
индетерминированностп (пли детерминатпвности — индетерминатив-
ности)—Ю. С. Маслов. Вопросы глагольного вида в современ-
ном зарубежном языкознании.— В кн.: Вопросы глагольного вида.
М., 1962, стр. 14.

4 См.: И. Г. Кошевая. Типологические структуры языка.

Киев, 1972, стр. 11.

6 См.: Б. А. Серебренников. Категория времени и вида
в финно-угорских языках пермской и волжской групп. М., 1960,
стр. 21.
дельность действия может быть связана с наличием
результативности: действие закончилось, но его резуль-
тат сохраняется в настоящем времени. Факт завершен-
ности действия в этом случае осложняется его дополни-
тельной характеристикой — наличием результата, на-
пример: Студенты построили кошару; студент вернулся
(возвратился) из экспедиции.

В 60-е годы нашего века лингвисты предложили по
данному вопросу нечто новое. Среди многочисленных
аспектологов можно было бы указать имена Ю. С. Мас-
лова1, А. В. Исаченко1 2. Они полагают, что вид —грам-
матическая категория, т. е. не словообразовательная
и не лексико-грамматическая. При этом они стремятся
дифференцировать основные, ведущие значения видово-
го противопоставления, которые могут осуществляться
в парадигме одного слова, например -„кончить — кончать,
дать — давать, исправить — исправлять, решить — ре-
шать, бросить — бросать, победить — побеждать, ли-
шить — лишать, пасть — падать и т. п.

Поскольку речь идет об осуществлении видового про-
тивопоставления в парадигме одного слова, то естест-
вен их вывод о том, что глагол может изменяться по
видам так же, как он изменяется по временам, лицам,
числам и т. д. Однако лексическое значение не каждого
глагола совместимо с значениями обоих видов (Ср. су-
шить, спать, скучать, служить и т. д.— молвить, ринуть-
ся, очутиться, воспрянуть, встрепенуться, грянуть,
очнуться и т. д.)3. Нельзя не отметить, что каждая гла-
гольная форма относится к какому-либо виду, но не
каждый глагол «изменяется» по видам.

Ю. С. Маслов и А. В. Исаченко к формам одного

1 См.: Ю. С. Маслов. Морфология глагольного вида в со-
временном болгарском литературном языке. М., 1963; Его же: Роль
так называемой перфективации и имперфективации в процессе воз-
никновения славянского глагольного веда.— В сб.: Исследования по
славянскому языкознанию. М., 1961; Его же: Заметки о видовой
дефективности.— В сб.: Славянская филология, ЛГУ, 1964; Его же:
Глагольный вид в современном болгарском литературном .языке.—
В сб.: Вопросы грамматики болгарского литературного языка. М.,
1959.

2 А. В. Исаченко. Грамматический строй русского языка в
сопоставлении с словацким. Морфология, ч. II. Братислава, 1960; Его
же: О грамматическом значении.— ВЯ, 1961, № 1; Его же: Глаголы
движения в русском языке.— РЯШ, 1961, № 4.

3 В глаголах этимологически выделяемые аффиксы в данном
случае не приняты во внимание, т. к. они не меняют существа иллю-
стрируемого явления.
глагола (образования совершенного и несовершенного
вида) относят такие словоформы, которые обладают
тождественными значениями и различаются между со-
бой отсутствием или наличием специального суффикса
имперфективации, т. е. о видовых формах одного гла-
гола они говорят в том случае, если формы несовершен-
ного вида являются суффиксальными производными от
форм совершенного вида типа: пустить — пускать, ре-
шить — решать, родиться — рождаться, ступить — сту-
пать, бросить — бросать и т. д.1 Отсюда следует, что тра-
диционно выделяемые пары типа кричать — крикнуть,
дергать — дернуть, блестеть — блеснуть, глядеть — гля-
нуть и т. п.1 2 не составляют форм одного слова, т. к. меж-
ду членами этих пар нет лексического тождества. Они
представляют собою очень близкие синонимы, имеющие
разные оттенки значения. Этой же точки зрения придер-
живаются Ю. С. Маслов и Л. В. Исаченко.

Только в единичных случаях традиционно выде-
ляемые пары, состоящие из бесприставочного глагола
несовершенного вида и соответствующего приставочного
глагола совершенного вида (типа делать — сделать),
выражают почти тождественное лексическое значение.
Эти примеры не снимают сомнений по поводу сущест-
вования «чистовидовых» приставок и не опровергают
убеждений вышеназванных лингвистов, что следует
отказаться от очень многих соответствий (видовых пар),
проводимых в грамматиках, словарях и специальных ис-
следованиях3.

Соотносительные формы с разными приставками раз-
личаются как по виду, так и лексическими оттенками..
Это легко проверить, подобрав к приставочным глаголам
вторичные производные глаголы с этими же приставка-
ми. Так, глаголы списать, прочитать образуют вторичные
производные формы без изменения приставок — спи-
сывать, прочитывать. Эти производные формы и явятся
точным видовым соответствием к своим производящим

1 Ср. о «чистовидовой» функции приставок в словацком языке:
III т. Пециар. Типы видовой альтернации в словацком языке.—
В кн.: Исследования по славянскому языкознанию. М., «Наука»,
1971, стр. 216.

2 См.: А. А. С п а ги с. Парные и непарные глаголы в русском
языке. М., 1969, стр. 205—213.

3 См.: Т. Н. Молошная. О категории вида русского глагола
в работах Ю. С. Маслова и А. В. Исаченко.— Лингвистические ис-
следования по общей и славянской типологии. М., «Наука», 1966,
стр. 237.
основам. Поэтому «чистыми» видовыми парами можно
считать только списать — списывать, прочитать — про-
читывать. Внутри этих пар между их членами нет ника-
кого лексического различия. Тот лексический оттенок,
который отличает приставочную форму списать от
бесприставочной писать, не различаем в формах спи-
сать — списывать, так как он присущ им обеим.

Соотносительная форма совершенного вида к глаго-
лу писать должна была выражать результативность, за-
вершенность данного действия. Между тем глагол
списать не только указывает на результативность и за-
вершенность, но и обозначает «написать, снять в извест-
ной мере копию; переписать, т. е. сделать копию с како-
го-нибудь текста». Это новое содержание свойственно
обоим сочленам лишь в паре списать — списывать, и,
следовательно, различие только между последними сво-
дится к чисто видовому содержанию1.

Учитывая, что в паре типа писать — списать чисто
видовое противопоставление возникает в определенных
условиях, следует признать, что для видового противо-
поставления характерна возможность абсолютного тож-
дества действий, обозначаемых противопоставленными
формами, при этом каждый член видовой пары выра-
жает один и тот же факт действительности. Правда,
и здесь немало языковых явлений, подведение которых
под видовую пару сопряжено с рядом особенностей;
например, беспрефиксальный глагол несовершенного ви-
да (делать) и префиксальный глагол (сделать) состав-
ляют видовую пару, если префикс (с-) не вносит нового
значения в глагол, т. е. становится показателем совер-
шенного вида, грамматикализуется (потеть — вспотеть,
терзать — растерзать)1 2. Но префиксов, способных пол-
ностью грамматикализоваться, в русском языке не очень
много. Характерно, что еще в 1938 году В. В. Виногра-
дов к числу «грамматикализованных» префиксов с чисто
видовым значением, создающим корреляцию видовых
форм, образующих формы одного и того же слова, от-
носил о-(об-), по-, с-3. И в грамматике современного
русского литературного языка в качестве префиксов,

1 См.: В. М. Н и к и т е в и ч. Грамматические категории в со-
временном русском языке. М., 1963, стр. 123—124.

2 См.: Грамматика современного русского литературного языка.
М„ АН СССР, 1970, стр. 339.

3 В. В. Виноградов. Современный русский язык. Вып. II.,
М, 1938, стр. 420—422.
способность которых к грамматикализации особенно ве-
лика, отмечены те же префиксы (о-, по-, с-). Следова-
тельно, эволюция глагольных префиксов в сторону грам-
матикализации, движение их по пути к «опустошению»
незначительны1. Это со всей очевидностью подтверж-
дается академической грамматикой: «...ни одного пол-
ностью грамматикализованного префикса в русском язы-
ке нет; ни один префикс не служит только и исклю-
чительно грамматическим средством перфективации
глагола; так, например, префикс с- грамматикализован
в глаголе сделать, но семантически значим в глаголе
спрыгнуть».1 2

В префиксально-суффиксальных глагольных образо-
ваниях основной морфемой, которая выражает видовые
различия, является суффикс. Он различает совершенный
и несовершенный вид и в приставочных (загореть — за-
горать, оглушить — оглушать), и в бесприставочных
(бросить — бросать, пустить — пускать) глаголах. Гла-
гольный суффикс, как правило, указывает на характер
протекания действия во времени или в пространстве, не
изменяя при этом лексического содержания глагола.
Сочетание разных приставок с одной и той же основой
дает группу производных глаголов обычно с новым лек-
сическим значением или с новым оттенком значения:
пасть, впасть, выпасть, напасть, отпасть, подпасть, по-
пасть, припасть, пропасть, совпасть, спасть и т. д.3.

В связи с этим возникает вопрос, с помощью каких
грамматических морфем выражается видовое значение
в грамматической форме. Таковыми, можно сказать,
являются особые видообразующие приставки и суффик-
сы. Это не вызывает сомнения, когда речь идет о суф-
фиксах имперфективации (-ыва-, -ива-, -ева-, -ва-, -а-)4.

1 Показательно, что соотносительные предлоги о, по, с тоже пе-
реживают в русском литературном языке некоторый распад своей
лексико-семантической структуры, теряя способность выражать вре-
менные отношения.—См.: X. М. Сайки ев. Предлоги в русском
языке. Алма-Ата, 1957.

2 Грамматика современного русского литературного языка. М.,
АН СССР; 1970, стр. 340.

3 См.: П. С. Щетинин. Словообразовательная функция при-
ставки без- в современном русском литературном языке. Кандидат-
ская диссертация, выполненная под нашим научным руководством.
Алма-Ата, 1963 (Раздел «Образование глаголов при помощи при-
ставки без-»).

4 Наиболее живым типом видообразования в современном рус-
ском языке является образование форм несовершенного вида с суф-
фиксом -ыва- (-ива-). Формы несовершенного вида в этом случае
Но остальные суффиксы и приставки, по мнению
Ю. С. Маслова и А. В. Исаченко, являются словообра-
зовательными средствами; уже поэтому они не могут
считаться морфемами вида* 1.

Однако поскольку словообразовательные приставки
и суффиксы одновременно могут нести в себе значение
совершенного вида, с их помощью во многих случаях
можно различать формы совершенного и несовершенно-
го видов; например, наличие суффикса -ну- сигнализи-
рует о совершенном виде глагола (хотя не всегда, ср.
киснуть, сохнуть, мокнуть и т. и.), наличие приставки за-
может говорить о совершенном виде (гладить — загла-
дить, вязать — завязать, готовить — заготовить). И все
же не всегда можно распознать по наличию или отсут-
ствию этих словообразовательных аффиксов (при учете,
конечно, их дополнительной ' грамматической «нагруз-
ки») значения совершенного или несовершенного вида,
т. к. приставка за- может быть и в форме несовершенно-
го вида (двигать — задвинуть — задвигать; вязнуть —
завязнуть — завязать).

Грамматическая сфера вида в целом объективно су-
ществует в системе глагольных суффиксов, поэтому, есте-
ственно, мы должны принимать во внимание все
взаимоотношения, которые устанавливаются в пределах
одной основы противопоставлением суффиксов. Следо-
вательно, надо интересоваться не только парами типа
бросить — бросать, глядеть —глянуть, где отношение
основано на противопоставлении вида, но и парами
типа тащить — таскать, садить — сажать, сидеть — си-
живать, читать — читывать, где такого противопостав-

указывают на длительность и повторяемость действия. Суффиксу не-
совершенного вида -ыва- (-ива-) противопоставлена целая группа
суффиксов совершенного .вида: -и-, -а-, -е-, -ну-.

1 Ср. мнение П. С. Кузнецова, который в своей работе «О прин-
ципах изучения грамматики» (МГУ, 1961) отмечал, что, опираясь на
чисто грамматические критерии в разграничении форм словоизмене-
ния и словообразования, мы должны признать члены любой пары
глаголов совершенного и несовершенного видов разными словами.
Значение законченности или незаконченности действия характеризует
глагол данной формы сам по себе, независимо от того, с каким дейст-
вующим лицом п в составе какого предложения он выступает. Зна-
чения и формы совершенного и несовершенного вида свойственны и
инфинитиву, который представляет собою просто название действия,
независимо от того, к какому действователю относится соответству-
ющее действие. В этом отличие формы вида от формы времени, не-
смотря на тесную связь той и другой. Поэтому форма вида является
формою словообразования.
ления по виду нет: в них глаголы соотносятся в преде-
лах одного вида.

Изменение видового значения при образовании ново-
го слова зависит от характера производящей основы1.
Одни основы при образовании новых слов обязательно
меняют и вид, например, рвать — взорвать, стлать —
застлать; другие же не меняют, например, катить — ка-
тать, накоплять — накапливать, заготовлять — заготав-
ливать, отучать — отучивать, совать — высовывать,
достичь — достигнуть, прочесть — прочитать.

В процессе глагольного словообразования, разумеет-
ся, происходит одновременный процесс самого видообра-
зования. Но эти процессы не тождественны: при видо-
образовании производная форма меняет вид, но сохра-
няет первоначальное лексическое значение, что возможно
даже в условиях префиксации (щадить — пощадить,
нравиться — понравиться, ссорить — поссорить; вдо-
веть — овдоветь, радоваться — обрадоваться, креп- р
нуть — окрепнуть, печалить — опечалить).

Глагольные формы, образованные их последователь-
ным усложнением основы, при котором каждая глаголь-
ная словоформа является производящей основой после-
дующей, одновременно различаются и по виду, напри-
мер: бросить (сов.), выбросить (сов.), выбрасывать
(несов.), повыбрасывать (сов.) и т. п. Но это различие
по виду только в одном случае является следствием
видообразования (выбросить — выбрасывать). В осталь-
ных случаях вид изменяется в результате образования
нового слова (бросить — выбросить).

Из этого следует, что постановка вопроса о том,
имеем ли мы дело при образовании видовых форм со

1 Ю. С. Маслов различает в славянских языках видовую
основу, которая является носителем видового значения. Видовой
основой он считает часть глагольной формы, которая остается после
отбрасывания всех словоизменительных морфем, кроме суффиксов
имперфективации, т. е. после отбрасывания личных и родовых оконча-
ний, аффиксов времени, наклонений и неличных форм, а также те-
матических гласных, или аффиксов, служащих показателями при-
надлежности глагола к классу спряжения; например: в формах гла-
гола работать, работаю, работал и т. д. выделяется видовая основа
работ-', в глаголах весить, вешу, весил и т. д. выделяется видовая
основа, выступающая в двух вариантах вешУвес-. Итак, в состав
видовой основы включаются все словообразовательные аффиксы
(суффиксы производных глаголов, суффиксы способов действия,
приставки). См.: Т. Н. Молошная. О категории вида русского
глагола в работах Ю. С. Маслова и А. В. Исаченко.— В кн.: Лин-
гвистические исследования по общей и славянской типологии. М.,
1966, стр. 240.
словообразованием или формообразованием, не вполне
оправданна. Мы имеем здесь и то и другое. При образо-
вании видов разбитие видовых парадигм не затрагивает
смысловой структуры слова, а образование нового сло-
ва, хотя и не образует видовой парадигмы, но может
изменить значение вида.

Кроме суффиксов, в различении соотносительных
форм вида участвуют и некоторые другие средства, спо-
собные выражать грамматические значения в русском
языке. Так, например, весьма примечательным фактом
является способность категории вида привлекать в арсе-
нал своих выразительных средств такое чисто фонети-
ческое явление, как чередование звуков.

Как известно, чередования звуков не выражают
обычно грамматических различий. Мы не можем считать,
что чередование согласных, например, к — ч, м — мл,
б — бл, выражает эти различия в формах глагола пеку,
печет, люблю, любит и т. д. Эти чередования появляются
лишь в строго определенных фонетических условиях и
возможны в разных частях речи. Ср.: пекарь — печь,
земной — земля и т. д.

Между тем в видовых парах некоторых глаголов
функцию различительной морфемы выполняет чередо-
вание согласных или «беглый» гласный. Ср., в частности:
собирать — собрать, посылать — послать, избегать —
избежать.

Чередование гласных (в суффиксах) может сопро-
вождаться дополнительным чередованием согласных:
породить — порождать, заявить — заявлять, истре-
бить — истреблять. В этом случае чередование соглас-
ных не может рассматриваться специальным средством
выражения видовых различий, так как эти различия
уже выражаются суффиксами. Но, по всей вероятности,
придется согласиться с тем, что такие дополнительные
чередования не безразличны к дифференциации видов.
Они усиливают акустическую (звуковую) самостоя-
тельность видовой формы. Отсюда становятся понятны-
ми факты усиленного развития чередований гласных,
охвативших видовые пары русского глагола с определен-
ного периода XIX в. Гласный о в глаголах совершенного
вида чередуется с а в глаголах несовершенного вида:
затронуть — затрагивать, задобрить —задабривать и т. д.1

1 См. подробнее: Шт. П е ц и а р. Типы видовых альтернаций
в словацком языке.— В сб. Исследования по славянскому языкозна-
нию. М., 1971, стр. 216—227.
В русском языке вид, являясь весьма сложной и раз-
витой грамматической категорией, во многом определяет
специфику всей грамматической системы русского гла-
гола. Однако имеются языки, где вид выражен значи-
тельно слабее, чем в русском, а в тех языках, в которых
отношение в характере протекания действия во времени
представлено недостаточно четко и, главное, передается
или лексически, или посредством других неспециальных
средств, вид как грамматическая категория отсутствует.
В таких случаях можно говорить лишь о передаче видо-
вых противопоставлений, а такое противопоставление
в той или иной степени может иметь .место в каждом
языке. Так, например, в отличие от русского языка, где
префиксальный глагол является сочленом видового про-
тивоположения, выраженного самой основой (улететь —
улетать), во французском1 существует одна, как бы не-
расчлененная по этому признаку основа, которая может
иметь значение как совершенного, так и несовершенного
вида: 8/епуо1ег (или з'есйаррег); то же самое в глаголь-
ных парах украсить — украшать: отпет (или рагет); по-
сетить — посещать: у1зИег; покрыться — покрываться:
8е сопупг; в суффиксальных (несовершенных) и бес-
суффиксных (совершенных) дать — давать: йоппег;
кончить — кончать: асйсуег (или Ппи).

Однако поскольку глаголы выступают в определен-
ном контексте, то, несомненно, видовой характер дейст-
вия в каждом отдельном случае может определяться
контекстом. Контекст может придавать глаголу оттенки,
не свойственные ему «по природе», например: «11 Ггарра
р1и81енг8 То18».

Тем не менее французские глаголы, хотя в большин-
стве своем не имеют четких формальных средств, выра-
жения вида, как глаголы русского, славянских языков

1 Среди лингвистов нет единого мнения о наличии или отсутствии
категории вида во французском языке. Но многие из них употребляют
термин аяреЫ и отмечают видовые оттенки различных временных
форм —- законченность, неограниченную длительность и т. п. Напри-
мер: Р. Вгипо1. Ьа репзёе е! 1а 1апщ1е. Рапз, 1922, р. 467—468; С. е!
К. В16015. 8уп1ахе би 1гапда15 тойегпе, 1. I, 1935; Р. Вгипо! е! СЬ.
Вгипеаи. Ргёс1з бе ^гатта1ге ЫвЬэпцие, 3-е ёб., Рапз, 1949, р. 389—
393. Для сравнения приведем выводы Р. Вгипо! е! СЬ. Вгипеаи: «Фран-
цузские времена имеют тенденцию выражать только понятие време-
ни. Понятие вида стало исключением, вследствие изменения мышле-
ния французского народа; в тех редких случаях, когда оно представ-
ляет интерес для говорящего, оно стало передаваться описательными
оборотами, которые к тому же более выразительны». (Там же,
стр. 394).
вообще, также не представляют однородной массы, т. к.
действия, которые они обозначают, могут быть различ-
ными по характеру своего протекания. Одни глаголы в
самой своей семантике содержат указание на конечную
«цель», на достижение некоторого результата, тем са-
мым — на естественный предел протекания действия, на-
пример: глаголы (огпЬег, опупг, четг, арегсссои и т. п.

Другие глаголы выражают действие, не предполагаю-
щее никакого результата, никакого естественного преде-
ла, действие, развитие которого продолжается до тех
пор, пока не будет прервано каким-либо другим дейст-
вием или сознательно, волей субъекта, например: глаго-
лы аггпсг, ёсопШг, айепбге, тагсйег и т. д.1 Ср. также:
асЬе1;ег -— «купить» и «покупать», атепег — «привести»
и «приводить», сЬап^ег — «сменить» и «менять», цпИ-
1сг -— «покинуть» и «покидать».

Во всех парах объединяются «... оба члена в одну
лексическую единицу, которую относим к категории гла-
голов, выражающих действия, направленные к какой-то
цели. Эта цель выступает как достигнутая в перфектном
времени и как потенциальная во времени имперфект-
ном»,— пишет Говард Б. Гэрей1 2.

Значительно слабее развита категория вида, по срав-
нению с русским, и в некоторых славянских языках, на-
пример в болгарском. Это подтверждается отчасти недо-
статочно четкой зависимостью от вида форм времени. Так,
например, формы аориста возможны и от глаголов несо-
вершенного вида, формы же имперфекта — и от глаголов
совершенного вида. Формы будущего времени образуют-
ся одинаково от глаголов .обоих видов (ще чета — «будет
читать», ще прочета — «прочитает»). Различия кратности
и некратности в болгарском языке выражены лишь в не-
которых глаголах3.

Отсутствие вида как строго унифицированной грам-
матической системы или недостаточная его развитость не

1 Подробнее см.: Н. М. Штейнберг. Так называемое буду-
щее предварительное во французском языке. Вопросы грамматическо-
го строя и словарного состава языка, ч. I. — Уч. зап. ЛГУ, № 156,
серия филологических наук, вып. 15, 1952, стр. 265—281; Е. А. Ре-
феровская. Категория вида во французском глаголе.— Изв.
АН СССР. Отделение литературы и языка, вып. 5, М., 1948.

2 Г о ® а р д Б. Гэрей. Глагольный вид во французском язы-
ке.— В кн.: Вопросы глагольного вида. М., 1962, стр. 349.

8 С. Б. Бернштейн. Учебник болгарского языка. М., 1946,
стр. 114; см. также: И. К. Бунина. История глагольных вре-
мен в болгарском языке. М., 1970.
исключает наличия в том или ином языке определенных
закономерностей в изменении глагольных основ при
передаче видовых или близких к ним отношений. Так,
в казахском языке понятие многократности может пере-
даваться специальным аффиксом -к1ыла1~гыла, -к1ле!-г1ле:
ат («стреляй»)—атцыла («постреливай»); соз («тя-
ни»)— созгыла («растягивай неоднократно»)1. Эти фак-
ты, лингвистическая сущность которых коммуникативно
соответствует видам и способам действия русского гла-
гола, можно назвать видовым значением1 2 глагола, но не
видовой характеристикой как грамматической катего-
рии, т. к. в казахском языке грамматическая категория
вида полностью не оформлена, не имеет достаточно спе-
цифических средств своего выражения.

О КАТЕГОРИИ ВИДА В КАЗАХСКОМ ЯЗЫКЕ.

Казахские языковеды Н. Т. Сауранбаев, И. Е. Мама-
нов, И. К. Уюкбаев стоят на позиции признания катего-
рии вида в тюркских языках. Н. Т. Сауранбаев выделяет
три вида, И. Е. Маманов, И. К. Уюкбаев — два вида.

И. К- Уюкбаев в своей книге3 отмечает, что в казах-
ском языке виды глагола выражаются определенными
суффиксами и вспомогательными глаголами, но он не
дает определения, что такое «вид глагола», какое содер-
жание имеет термин вид, обозначенный в казахском
языке словом к е р 1 н 1 с, которое является наиболее
подходящим эквивалентом словосочетаний «внешний
вид», «явление».

Если говорить о полном соответствии русскому тер-
мину вид, то, думается, принятый Р. Н. Терегуловой
и К- 3. Ахмеровым термин тер (по-казахски — тур)
в большей степени отражает содержание понятия в и д4.

1 См.: X. X. Махмудов. Краткий очерк грамматики казах-
ского языка. Казахско-русский словарь. Алма-Ата, 1954, стр. 533.

2 Термин «видовое значение» в лингвистике не является новым.
Он употребляется как в зарубежной, так и в советской романистике.

3 И. К- Уйыкбаев. Каз1рп казак Т1л1ндег1 епспктщ керппстерь
Алматы, 1958, стр. 3 и сл. См. также И. К. Уюкбаев. Выступле-
ние на координационном совещании по проблемам глагольного вида и
сложноподчиненного предложения в тюркских языках, состоявшемся
24—27 сентября 1956 года — Вопросы грамматики тюркских языков.
Алма-Ата, 1958, стр. 6.

4 Р. Н. Терегулова и К- 3. Ахмеров. Сравнительная
грамматика русского и башкирского языков. Уфа, 1953.
В «Сопоставительной грамматике русского и казахского
языков» термин вид переводится как с и и а т1.

Таким образом, грамматическая категория вида, чет-
ко представленная в структуре славянских языков, «при-
писывается»1 2 глаголам казахского языка.

И. К. Уюкбаев утверждает, что вид выражает харак-
тер прохождения действия во времени. Главным крите-
рием, по которому в глаголах следует выделять виды,
являются, по мнению автора, результативность и не-
результативность или ограниченность и неограниченность
протекания действия3. Этим самым видовое значение он
отождествляет «о значением ограниченности или неогра-
ниченности действия. Разберем примеры, приведенные
автором: Бармагын т1степ Б1ркелер цала берд1. Бала
цаищан крянды цуа беред1 (Кобеев). Нетрудно заметить,
что в первом примере глагольные формы выражают
прошедшее время, во втором — будущее время, т. е. вре-
менное различие рассматривается как видовое; собст-
венно видового противопоставления здесь нет. И. К- Уюк-
баев, усматривая семантическое различие между огра-
ниченным и неограниченным значением глагола в приве-
денных примерах, склонен признать ограниченность
лишь в глаголах прошедшего времени или, в лучшем слу-
чае, в глаголах с лексическим значением ограниченности
и вовсе не склонен признавать ограниченным действие,
выраженное глаголом будущего времени.

В выступлении на совещании И. Уюкбаев утверждал:
«Подвидами законченного вида являются законченность,
быстрота, попутность, притворство, безразличие, одно-
кратность, направленность, начало и прерванность дей-

1 Сопоставительная грамматика русского и казахского языков.
Алма-Ата, 1966, стр. 245. Следует заметить, что термин с и п а т в
казахском языкознании употребляется как эквивалент термина х а-
р а к те ри стик а. См.: А. Хасенова. Епстгктщ лексика-
грамматикалык сипаты, Алматы, 1971; ср.: «Русские с полным правом
дали категориям своего глагола название «виды» (от лат. уИеге —
видеть).— Герман Я к о б з о н. Из рецензии на книгу Якоба
Вакернагеля. «Лекции по синтаксису»— В сб. Вопросы глагольного
вида. М., 1962, стр. 39.

2 Уместно вспомнить высказывание Л. В. Щербы на 1-м тюрко-
логическом съезде в 1926 году: «Не надо искать в каждом языке те
категории, которые имеются в русском, латинском, немецком и т. д.
Виды в русском языке есть такие, каких нет во французском и не-
мецком и не надо их там искать».— Л. В. 1Ц е р б а. Избранные
работы по русскому языку. М., 1965, стр. 54.

3 И. К. Уюкбаев. Выступление на совещании.— В сб.: Во-
просы грамматики тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 70.
ствия, а незаконченный вид характеризуется такими под-
видами, как незаконченность, многократность, нараста-
ние, попутность и готовность к совершению действия»1.
Беглое знакомство с характеристикой так называемых
подвидов, с названиями этих подвидов — «притворство»,
«безразличие», «попутность», «нарастание», «готовность
к совершению действия» и т. д.— не оставляет сомнения
в том, что И. Уюкбаев категорию вида глагола понимает
настолько широко, что теряется грань между категорией
вида и модальными значениями глагольных образова-
ний. Отсюда выходит, сколько значений в конструкциях
«деепричастная форма плюс вспомогательный глагол»,
столько видов и подвидов.

Нечто схожее находим и в работе И. Е. Маманова.
По его мнению, сочетание деепричастий с вспомогатель-
ным глаголом сал — «класть», «положить» в казахском
языке имеет значение действия, совершенного попутно,
причем действующее лицо относится безразлично к со-
вершаемому им действию, например: Керек болар деп
б1раз барцыт ала салдым («На всякий случай купил не-
много бархата»)1 2.

Как явствует из примера, отношение субъекта к дей-
ствию рассматривается как видовая категория. Однако
сочетания деепричастий с вспомогательными глаголами
в казахском языке, иногда являясь эквивалентами
средств выражения видовых значений русских глаголов,
как правило, имеют очень глубокие отличия от русских
глагольных форм3, о чем, между прочим, пишет сам
И. Е. Маманов. Он признает, что сочетания деепричастий
с вспомогательным глаголом бар в казахском языке во-
все не соответствуют глаголам несовершенного вида
в русском языке. Эти сочетания указывают, что действие
в данный момент нарастает, например: ... куннен кунге

1 И. К. Уюкбаев. Выступление на совещании.— В сб.: Во-
просы грамматики тюркских языков, стр. 70.

2 И. Е. Маманов. Вспомогательные глаголы в казахском
языке. Алма-Ата, 1949, стр. 51.

3 Авторы рассматриваемых работ о видах в казахском языке мо-
гут сказать, что мы стремимся подвести грамматическую категорию
вида в казахском языке под грамматическую категорию вида в рус-
ском языке. Но, не отвергая специфику казахских глаголов, мы не
можем не считаться с общеизвестным фактом: общие признаки, ко-
торые служат основанием для выделения какой-то грамматической
категории, в языках должны быть. К тому же работы наших языко-
ведов написаны не без влияния учения русских грамматистов, в чем
легко убедиться, прочитав любое число страниц указанных работ, не
говоря уже о прямом заимствовании грамматических терминов.
кушешп барады —... «день ото дня становятся сильнее»1.
И здесь характеристика действия с точки зрения интен-
сивности или неинтепсивности (в приведенном примере —
с точки зрения нарастания или угасания) нисколько не
равнозначна видовой характеристике действия.

Без достаточно научно аргументированных доказа-
тельств И. К. Уюкбаев утверждает, что видовые оттенки
целесообразно объединить вокруг двух видов: закончен-
ного и незаконченного, что вид казахского глагола «про-
является в форме словообразования глаголов», что «ка-
тегория времени является дериватом глагольных видов»
(выделено нами — X. С.), что «категория времени исто-
рически происходит от категории вида», что «сложные
временные формы казахского глагола имеют видовые
оттенки» и т. д.* 2. Например, связь категории времени и
категории вида И. Уюкбаев видит в том, что сложные
глаголы типа жазып отыр («пишет»)—настоящее время,
жазып отырды («писал») — прошедшее время, жазып
отырар («будет писать»)—будущее время, несмотря на
различия во времени, выражают незаконченный вид.
Сложные глаголы типа к,уып жетп («догнал»), цуып
жетед1 («догоняет»), к,уып жетер («догонит») независи-
мо от временного различия выражают законченный вид3.
При этом автор не замечает, что в примерах жазып оты-
рар, цуып жетер, кроме временных значений («будет пи-
сать», «догонит»), есть еще и модально-предположитель-
ный оттенок значения, что выходит за рамки видового
значения.

Касаясь грамматикализации некоторых лексических
единиц, И. Уюкбаев пишет: «Некоторыедглаголы в зави-
симости от употребления в качестве вспомогательных
глаголов постепенно абстрагируются от своего первона-
чального конкретного значения. Они, отвлекаясь от лек-
сического значения, приобретают абстрагированное
грамматическое значение. Таким образом, происходит
грамматикализация вспомогательных глаголов и в ре-
зультате — грамматическая категория вспомогательных
глаголов»4. В подтверждение выдвигаемых положений

• И. Е. Маманов. Вспомогательные глаголы в казахском
языке. Алма-Ата, 1949, стр. 64.

2 И. К. Уюкбаев. Выступление на совещании.— В сб.: Во-
просы грамматики тюркских языков, стр. 71.

3 Там же.

4 Там же.
автор приводит высказывание В. В. Виноградова:
* «... многие сочетания инфинитива с глаголами вроде
стать, начать или кончить, перестать, бросить выражают
видовые значения... Конструкции ю инфинитивом, служа-
щие для аналитического выражения видовых значений
и оттенков, возмещают и пополняют круг морфологиче-
ских средств, выражающих видовые значения»1. Однако
автор не замечает, что цитата из труда В. В. Виноградова
не подтверждает и не может подтвердить того, о чем сам
он пишет, а именно: результатом грамматикализации
вспомогательных глаголов явилась «грамматическая ка-
тегория вспомогательных глаголов». Здесь скорее всего
мы имеем дело с терминологическим конгломератом.

Грамматическая категория вида глагола предпола-
гает, прежде всего, определенную- видовую семантику,
скажем, «внутренний предел действия» (В. В. Виногра-
дов) , и понятия «притворство», «попутность», «быстрота»,
«прерванность», «нарастание» действия, которыми опе-
рирует И. Уюкбаев, конечно, не охватывают и не могут
охватить общей абстрактной семантики вида: они, види-
мо, свойственны определенным способам действия казах-
ского глагола.

И. Е. Маманов устанавливает наличие двух видов —
совершенного и несовершенного. Отмечая наличие совер-
шенного и несовершенного вида глагола, он не говорит
о том, что составляет основу видовой категории как грам-
матической категории —об оппозиции совершенного ви-
да несовершенному виду, и поэтому все дальнейшее
изложение вопроса сводит к описанию лексико-грамма-
тических значений конструкций, компонентами которых
выступают деепричастные формы и вспомогательные
глаголы2.

«... В казахском языке всеохватывающими видами
являются совершенный и несовершенный. В казахском
языке нет глаголов, которые не характеризовались бы
с точки зрения совершенности и несовершенности. В этом
отношении не составляют исключения глаголы, выра-
жающие многократность, повторяемость действия»3,—

1 В. В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое уче-
ние о слове. М. -— Л., 1947, стр. 528.

2 И. Е. М а м а н о в. Доклад «Глагольные виды и их выраже-
ние в казахском языке», прочитанный на совещании по проблемам
глагольного вида и сложноподчиненного предложения в тюркских
языках, состоявшемся 24—27 сентября 1956 г.— В сб.: Вопросы грам-
матики тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 31—44.

3 Там же, стр. 32.
замечает И. Е. Маманов. Здесь автор, желая подчеркнуть
особенность глагольных форм, выражающих многократ-
ность, повторяемость и т. д., вопреки своему убеждению,
согласился с тем, что в казахском языке глаголы выра-
жают не длительное действие вообще, а длительность,
осложненную каким-то дополнительным оттенком значе-
ния, что уже выходит за пределы видового значения.

Понимание категории вида в казахском языке доволь-
но обстоятельно изложено И. Е. Мам а новым в книге
«Современный казахский язык»1, написанной коллекти-
вом авторов. Однако и здесь, говоря о том, что «глаголь-
ные виды в казахском языке выражаются сложными
глагольными основами...», он не дает определения того,
что является предметом научного обобщения и что лежит
в основе такого абстрактного языкового явления, как ка-
тегория вида глагола1 2.

И. Е. Маманов утверждает, что «простые глаголы
(глаголы-основы) по своей природе нейтральны к вы-
ражению вида. Они выражают лишь понятие о дейст-
вии»3. Заметим, что эта «нейтральность» не абсолютна.
Многие глаголы, которые по традиции принято считать
нейтральными в видовом отношении, на самом деле, при
проверке на текстовом материале оказываются одно-
значно охарактеризованными как глаголы либо закон-
ченного действия, либо незаконченного4. Ср., например,
КуШ-тун1 журу, &м1р бойы уйде отыру, где инфинити-
вы, безусловно, имеют дуративное значение, которое
нельзя смешивать со значением несовершенного вида
(ходить, сидеть).

В выражении глагольных видов в казахском языке,
отмечает И. Е. Маманов, участвуют основные и вспомо-
гательные глаголы. Но, оказывается, не всякое аналити-
ческое образование глагола является формой выражения

1 Современный казахский язык. Фонетика и морфология. Алма-
Ата, АН КазССР, 1962, стр. 274—287.

2 Характерно, что И. Е. Маманов в своем докладе «Глагольные
виды и их выражение в казахском языке» остановился на понимании
категории вида Н. К. Дмитриевым, А. К. Боровковым, Н. А. Бас-
каковым, А. А. Юлдашевым, А. И. Харисовым, Н. Т. Сауранбаевым,
И. К. Уюкбаевым, не дал собственного определения вида.— В сб.:
Вопросы грамматики тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 32—33.

3 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 274.

4 См.: А. А. Юлдашев. Принципы составления тюркско-
русских словарей. М. «Наука», 1972, стр. 355 и сл.
вида. В передаче глагольных видов участвуют «специаль-
ные» вспомогательные глаголы.

В самой оговорке автора о том, что «не всякое ана-
литическое образование глагола является формой выра-
жения вида» (выделено нами-—X. С.), уже допущено
произвольное толкование формы слова, поскольку вспо-
могательный глагол в глагольном сочетании, который
дает значение совершенного или несовершенного вида,
он считает «специальным» вспомогательным глаголом
в функции вида.

Между тем можно было бы утверждать, что вспомо-
гательные глаголы жат, кет, шык, являются показателя-
ми вида только при условии, если они выражают видо-
вые различия в любых сочетаниях (или в большинстве из
них) с основным глаголом.

По мнению автора, в примерах «Агаш жанып кетт1»
и «Асан «Ленинийл жас» газепн о цып шыцты» «есть
указание на то, что был какой-то момент времени, когда
действие достигло предела, прекратилось». Термин «пре-
дел» здесь, можно априорно предположить, употреблен
для выражения бытового представления о конце дейст-
вия, что смыкается со значением прошедшего времени,
но отнюдь не-для выражения того, что ...внутренний
предел1 определенным образом ограничивает действие,
представляя собой такой момент, при достижении кото-
рого действие заканчивается в силу исчерпанности, сле-
довательно, дальше развиваться не может. Такое распре-
деление глаголов находим в русском языке; например,
к числу предельных можно отнести глаголы типа упасть
(пасть), падать, сушить, строить, ломать, открывать,
описать и т. д., поскольку лексическая направленность
этих глаголов выражает действия внутренне ограничен-
ные, т. е. эти глаголы имеют герминативное значение;
к непредельным можно отнести глаголы типа чувство-
вать, жить, идти, понимать, смотреть, любить, глядеть,
уважать, ненавидеть и т. д., так как семантически глаго-
лы этого типа передают процессы, не лимитированные и
не «стесненные» мыслью о пределе,. т. е. имеющие так
называемое дуративное значение. Подобные глаголы

1 Как известно, родоначальником научного изучения того явления,
которое получило в языкознании название «предельность», был
Франц Диц, и сейчас ставится и в известной мере решается вопрос о
грамматической категории предельности — непредельности. См.: Во-
просы глагольного вида. М., 1962, стр. 27 и сл.; И. Г. Кошевая.
Типологические структуры языка. Киев, 1972, стр. 25 и сл.
есть и в казахском языке; например, сою («зарезать»),
болдыру («выбиться», «устать»), босану («освободить-
ся», «рожать»), елу («умереть»), кебу («высохнуть»)
и т. д.— глаголы предельные; айтысу («полемизиро-
вать»), бурмалау («искажать», «извращать»), желб1реу
(«развеваться»), кулу («смеяться»), тарту («тянуть»)
и т. д.— глаголы непредельные.

«В казахском языке отсутствует аффиксальное выра-
жение глагольного вида. Как показатель глагольных ви-
дов осознается только совершенность и несовершенность
действия»1. Это утверждение, которым автор подчерки-
вает, что в казахском языке не наблюдается аффиксаль-
ное выражение вида, является лучшим доказательством
того, что как грамматическая категория в .казахском язы-
ке вид вообще отсутствует.

Указывая на то, что существуют большие расхожде-
ния в объяснении вопроса о категории вида в тюркских
языках, автор вполне логично должен был бы придти
к отрицанию этой категории в тюркских (в частности,
в казахском) языках. Он должен был бы согласиться
с точкой зрения Б. А. Серебренникова, из доклада кото-
рого приводит выдержку: «В тюркских языках нет кате-
гории глагольного вида. Существуют лишь некоторые
группы или классы глаголов, обладающие так называе-
мым видовым значением. У одних из этих классов носи-
телем видового значения является суффикс, другие
классы представлены образованиями, состоящими из
деепричастия основного глагола и спрягаемых форм
вспомогательного глагола. Утверждение многих тюрко-
логов о наличии в тюркских языках грамматической ка-
тегории вида лишено каких-либо оснований»1 2.

Призывая не делать выводов на основе фактов дру-
1 того языка, сам автор как раз делает такой вывод, ориен-
тируясь на индоевропейский язык (русский). Весьма
любопытно, что И. Е. Маманов обращается при этом
к категории числа: «... При изучении грамматической ка-
тегории одного языка нельзя делать выводы на основа-
нии фактов другого языка и оставлять без внимания
грамматические и стилистические особенности изучаемо-
( го языка. Например, русские предложения: В магазине

1 И. Е. Маманов. Вспомогательные глаголы в казахском
языке, Алма-Ата, 1949, стр. 275.

2 Б. А. Серебренников. Проблема глагольного вида в
тюркских языках. Доклад на совещании.— В сб.: Вопросы граммати-
। ки тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 12—30.
продают тетради; В саду много яблок переводятся на
казахский язык соответственно: Магазинде дэптер сатып
жатыр; Бауда алма кеп. В казахских переводах слова
дэптер и алма (в форме ед. числа) воспринимаются как
во множественном числе (тетради, яблоки). Но на осно-
вании этого мы не можем говорить, что в казахском язы-
ке отсутствует грамматический показатель множествен-
ного числа. Такое употребление является стилистической
особенностью казахского языка»1.

Однако правомерно перед автором поставить вопрос:
мог бы он утверждать, что в казахском языке есть грам-
матическая категория числа, если бы в нем не было
аффиксов множественности (-лар, -лер, -тар, -тер и т. д.).

Употребление в приведенных выше примерах имен
дэптер, алма как форм множественного числа объясняет-
ся не «стилистической особенностью казахского языка»,
как полагает автор, а их лексико-грамматическими осо-
бенностями. Так, например, в предложениях Колхозда
уй салып жатыр и Колхозда уйлер салып жатыр формы
единственного и множественного числа дифференцируют
грамматические понятия «единичность» и «множествен-
ность». В казахском языке практически к любому имени
(и конкретному, и абстрактному) могут быть присоеди-
нены аффиксы множественного числа, однако это не
означает, что образованная таким способом форма мно-
жественного числа обозначает множественность. Следо-
вательно, необходимо иметь в виду, что понятия единич-
ности и множественности не адекватны понятиям «един-
ственное» число и «множественное» число.

Проводя параллель между способами обозначения
форм числа имен и глагольными формами, И. Е. Мама-
нов пишет:

«То же самое допустимо сказать и в отношении гла-
гольных видов в казахском языке. Русские предложения
Я читал эту книгу или Я прочитал эту книгу можно пере-
вести на казахский язык одной конструкцией: Мен мына
кктапты о^ыдым. Здесь глагол о^ыдым в форме прошед-
шего времени не обозначает завершенность или незавер-
шенность действия, а лишь сообщает о факте, происхо-
дившем в прошлом. Между тем языковые факты
подтверждают, что в казахском языке существуют грам-
матические показатели, выражающие завершенность и

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, АН КазССР, 1962,
стр. 284. *
незавершенность действия. Такими показателями явля-
ются специальные вспомогательные глаголы, которые,
сочетаясь с деепричастием на -и, образуют граммати-
ческую категорию глагольного вида»1. Заметим, что зна-
чения завершенности и незавершенности существуют в
любом языке, однако категории вида нет в немецком,
французском и других языках1 2.

Если следовать русской грамматике, то мы найдем
в казахском языке (как и в любом другом) все «спосо-
бы» действия. Но в русском языке способы действия вы-
ражаются в основном аффиксацией (точнее префикса-
цией)3, а в казахском языке они могут быть выражены
иными средствами.

Наконец, приведем еще один отрывок из разбираемо-
го раздела книги «Современный казахский язык». «Если
основной компонент сложной глагольной основы обозна-
чает физическое действие (человека или животного), то
вспомогательный глагол к,ал вносит дополнительный от-
тенок мгновенности, внезапности, например: туртт ца-
лу — «толкнуть», теу1п к,алу —«лягнуть», «топнуть».

В составе сложной глагольной основы совершенного
вида выступает переходный глагол, вторым компонен-
том, т. е. в роли модификатора, выступают вспомогатель-
ные глаголы: бол — «быть», к, ой — «поставить», шик, —
«выйти», таста — «бросить», сал— «класть», ж1бер—

1 Современный казахский язык. Алма-Ата, 1958, стр. 284.

2 Так, например, русский совершенный вид указывает у глаголов
«моментального» значения на то, что действие объективно «момен-
тальное» и рассматривается как моментальное {схватить и т. д.),
у глаголов, «предполагающих конечную цель», их действие рассмат-
ривается как обязательно достигающее эту цель (сделать что-то).
Вот этого-то значения обязательного достижения, «достигнутости»
предела и нет у романских (и германских) глаголов с теми же лек-
сическими значениями. Они' выражают направленность действия к
пределу, к решающей точке, к цели и т. д., но ничего не говорят о
том, был или будет этот предел достигнут или не был и не будет.
Отсюда и возможность их смыслового соответствия как совершенно-
му, так и несовершенному виду (реализуется каждый раз в зависи-
мости от контекста).— См. сб.: Вопросы глагольного вида. М., 1962,
стр. 13 и сл.

3 С категорией вида тесно связана особая группировка глаголов,
в основе которой лежит семантика глаголов: значение временного
предела (начинательность, окончательность, ограниченность), коли-
чецтвенность действия (однократность, многократность), интенсив-
ность действия и т. д. Это глаголы одновидовые (совершенного вида
и несовершенного вида), но могущие вступать в видовые оппози-
ции.— См.: Грамматика современного русского литературного языка.
М., «Наука», 1970, стр. 339.
«отпустить». Такого рода сложные глагольные основы,
выражающие совершенный вид-, указывают на завершив-
шееся, достигшее предела действие. Сложная глагольная
основа совершенного вида с вспомогательным глаголом
бол (быть) обозначает действие завершенное, достигшее
своей полноты, например: К,оянды уш кунде зорга сойып
болдым (Диваев).—«В течение трех дней закончил
резать зайца»1.

Многозначность и различные лексические значения
вспомогательных глаголов, их экспрессивные значения
как раз указывают, что они, выражая различия завер-
шенности — незавершенности, не являются специальными
показателями категории вида.

В заключение следует сказать, что постановка вопро-
са о виде в казахском языке была, по всей вероятности,
связана с осознанием внешних аналогий между фактами
русского и казахского языков. Внимание исследователей-
казаховедов привлекали, конечно, главным образом пре-
фиксальные русские глаголы, в которых префиксация
очень часто вносит или подчеркивает значение предель-
ности.

Видовых различий, как грамматическую категорию,
казахские глаголы не имеют, так же как, например, в не-
мецком, где видовые оттенки действия или вовсе не су-
ществуют, или выражаются описаниями, так что одно
1гауеп заменяет нам «нести», «носить», украинское «но-
шати», «ношувати», русское «нашивать»1 2. В казахском
языке точно так же значения «нести», «носить» переда-
ются или глаголом тасу, или однокоренными тасылу, та-
сымалдау, и эти глагольные формы не могут быть при-
знаны полными эквивалентами русских «нести», «носить».
Поэтому при переводе и прибегают к различного рода
описаниям, например, нести — алып келу, носить — та-
сып журу и т. п., в зависимости от контекстов, способст-
вующих выявлению и уточнению различий в значениях
этих глаголов.

Категории вида и времени отражают различные
аспекты протекания действия во времени. Но в тех язы-
ках, где грамматическая категория вида не существует,

1 И. Е. Маманов. Вспомогательные глаголы в казахском
языке. Алма-Ата, 1959, стр. 278.

2 А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. IV.
М,—Л., 1941, стр. 47. •
видовые оттенки в случае необходимости выражаются
лексическими средствами1.

Проф. А. Ш. Шабанов также отмечал, что в азер-
байджанском языке не выделяется категория глагольных
видов. Однако глаголы также могут обозначать закон-
ченность, однократность или многократность действия.
Но характер вида глагола азербайджанского языка рез-
ко отличается от соответствующего явления в русском
языке. В последнем вид является одним из основных
свойств глагола и сохраняется во всех формах одного
и того же глагола: писать, пишу, писал и т. д. В азер-
байджанском. языке пе все глагольные формы обозна-
чают понятие вида. Корень глагола (он же форма пове-
лительного наклонения 2-го лица единственного числа)
не выражает какого-либо видового значения, например:
;аз —«пиши» и «напиши»1 2.

Некоторые исследователи считают, что в татарском
языке будто бы первое прошедшее имеет вполне опреде-
ленное видовое значение, пишет Б. А. Серебренников
и отмечает, что распространению такого мнения в значи-
тельной мере способствовал Н. К. Дмитриев, который,
рассматривая аналогичное время в башкирском языке,
утверждал, что оно обозначает действие законченное3.
В доказательство он приводит такие примеры: алдым
переводится как «я взял» (а не «брал», что передается
другой формой), алдык,— «мы взяли» (а не «брали»),
килдец—«ты пришел» (а не «приходил») и т. д.4.

Однако, по мнению А. А. Юлдашева, форма прошед-
шего времени в видовом отношении нейтральна5.

Н. К. Дмитриев и те, кто разделяет его мнение, види-
мо, полагают, что если в языке есть формы, которые вы-
ражают незаконченное действие, то должны быть и фор-
мы, обязательно выражающие противоположное, закон-
ченное действие6.

1 См.: В. Г. Га к. К проблеме семантической синтагматики.—
Проблемы структурной лингвистики. 1971. М., «Наука», 1972, стр. 391.

2 А. Ш. Шабанов. Учет особенностей родного языка при
обучении русскому языку в азербайджанской школе.—-Вопросы
улучшения преподавания русского языка. Баку, 1962, стр. 107—108.

3 Н. К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М.—Л.,
1948, стр. 143.

4 Б. А. Серебренников. Система времен татарского

глагола. Казань, 1963, стр. 10.

6 А. А. Юлдашев. Система словообразования и спряжения
глагола в башкирском языке. М., 1958, стр. 145.

6 См.: Б. А. Серебренников. Система времен татарского
глагола. Казань, 1963, стр. 11.
Следует сказать, что такое противопоставление не
всегда обнаруживается в лзыке. Например, в казахском
языке формы типа мен бардым и мен барып ед1м,
выражая нечто противоположное по способу протекания
действия, не являются видовыми корреляциями.

Существование категории вида немыслимо без нали-
чия противопоставления одного вида другому.

В. И. Ленин писал, что изучение любого явления
должно вестись в плане открытия в нем разделения еди-
ного на взаимоисключающие противоположности, изуче-
ния взаимодействия между ними, ибо «тождество
противоположностей... есть признание (открытие) про-
тиворечивых, взаимоисключающих, противоположных
тенденций, во всех явлениях и процессах природы
(и духа и общества в том числе)»1.

Категория вида отчетливо выступает только в том
случае, если ей противостоит какой-то другой вид или
другие виды. Однако отсутствие вида как строго унифи-
цированной грамматической системы или недостаточная
его развитость не исключает наличия в том или ином
языке определенных закономерностей в изменении гла-
гольных основ при передаче видовых или близких к ним
отношений1 2.

Понимание сущности -категории вида русского глаго-
ла обусловливалось той системой форм, которая была
свойственна русскому языку, и в связи с этим русская
система видообразования стояла перед исследователями
казахского глагола как своего рода классический обра-
зец. Одним словом, «будучи в плену у русской формы
видообразования», они навязывали такую структуру ка-
захскому языку.

Необходимо уметь отвлекаться от грамматических
норм одного языка при рассмотрении иных норм совсем
другого, неродственного языка, в частности агглютина-
тивного, казахского, чтобы не оказаться в плену так на-
зываемых «индоевропейских очков»: нормы данного язы-
ка нельзя рассматривать с привычных позиций (сквозь
очки) совсем другого индоевропейского языка, как спра-
ведливо замечает И. И. Мещанинов3. Следовательно,
о категории вида в казахском языке можно было бы

1 В. И. Лени и. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 316—317.

2 См.: X. X. Махмудов. Краткий очерк грамматики казах-
ского языка. Казахско-русский словарь. Алма-Ата, 1954, стр. 533.

3 И. И. Мещанинов. Члены предложения и части речи.
М., 1945, стр. 197.
говорить лишь после того, если бы было установлено,
что определенные его форманты системно охватывают
все или большинство глаголов.

Категория вида — это грамматическая категория. Это
подтверждается тем, что различия по виду свойственны
самим глагольным основам, следовательно, они имеют
чисто морфологический характер. По виду различаются
уже сами исходные формы глаголи — инфинитивы. Инфи-
нитиву несовершенного вида, например, скрывать, соот-
ветствует инфинитив совершенного вида — скрыть. Каж-
дый инфинитив объединяет круг форм одного вида.
Инфинитив скрывать объединяет формы несовершенного
вида (скрываю, скрывал, скрывающий, скрывая), инфи-
нитив скрыть — совершенного (скрою, скрыл, скрывший,
скрыв). Таким образом, одно и то же значение вида по-
следовательно характеризует все формы с одним и тем
же признаком основы.

Вид является общей категорией по отношению к лицу,
времени и наклонению, так как он охватывает как спря-
гаемые формы, имеющие лицо, время и наклонение, так
и неспрягаемые формы (инфинитив, причастие, деепри-
частие) , полностью или частично не имеющие этих кате-
горий. Глагольная форма всегда является формой вида,
но не всегда является формой лица, времени и наклоне-
ния. Однако взаимосвязь между категорией вида и кате-
гориями лица, времени и наклонения очень велика. Фор-
мы времени, например, находятся в прямой зависимости
от форм вида. Каждый член видовой пары образует
свою собственную парадигму (систему) форм времени.

ВИДОВЫЕ ЗНАЧЕНИЯ И СПОСОБЫ ДЕЙСТВИЯ
КАЗАХСКОГО ГЛАГОЛА

В казахском языке грамматической категории вида1,
сходной с русской, нет. В то же время было бы непра-
вильно отрицать то, что существуют определенные типо-

1 То, что отстаивал когда-то казахский языковед И. Уюкбаев,
что «... в казахском языке мы признаем два вида: законченный и не-
законченный. Каждый из этих видов имеет подвиды... Подвидами за-
конченного вида являются законченность, быстрота, попутность,
притворство, безразличие, однократность, направленность, начало и
г.рерванность действия, а незаконченный вид характеризуется такими
подвидами, как незаконченность, многократность, нарастание, попут-
ность и готовность к совершению действия» (Сб. Вопросы граммати-
ки тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 70), опровергнуто современ-
ной аспектологией, объектом рассмотрения которой является не толь-
логические схождения, в частности наличие некоторого
видового значения1 законченности или незаконченности
у очень многих глаголов, хотя «законченность» и «неза-
конченность» сами по себе не являются характеристикой
грамматической категории вида по той простой причине,
что «законченность» не всегда означает завершенность
действия. Само определение — совершенный вид пере-
дает законченные действия, а несовершенный — незакон-
ченные — является в корне неверным, неточным. Напри-
мер, в предложениях Я читал эту газету, Мы уже обеда-
ли (ужинали), Только что передавали по радио новости
дня, Мы вчера ходили в театр и т. д. глаголы несовер-
шенного вида передают ли незаконченные действия?
Конечно, нет. Эти примеры свидетельствуют о неправо-
мерности утверждения, что несовершенный вид обозна-
чает незавершенное действие. Значение незавершенного
действия свойственно ограниченной группе глаголов не-
совершенного вида, оно определяется лексическим содер-
жанием слова и проявляется не во всяком контексте.
В предложении Занятие продолжалось глагол передает
действие как незавершенный процесс. Если же необхо-
димо указать на повторяемость действия, то этот же гла-
гол будет обозначать и завершенное действие: На этот
раз занятие продолжалось в течение двух часов без
перерыва.

Категория вида в русском языке пронизывает все
глагольные формы и обусловливает особенности глаголь-
ной парадигмы и в известной степени употребление гла-
гольных форм в речи, например, употребление времен,
наклонений и т. д.

Очень многие русские глаголы обладают одновремен-
но значением и совершенного и несовершенного вида,
а часть глаголов бытует только в сфере совершенного
или же несовершенного вида: глаголы того и другого
вида могут иметь супплетивные формы.

Категория вида в казахском языке как грамматиче-
ская не сформировалась. Для выражения различий гла-

ко «собственно вид», но и те языковые категории, значения которых
в разное время в славянском и неславянском языкознании предлага-
лись как семантическая основа видового противопоставления. См.:
Вопросы глагольного вида. М., 1962; Грамматика современного рус-
ского литературного языка. М., 1970 и др. новейшие работы, опубли-
кованные на страницах научных и научно-популярных журналов.

1 См.: М. Б. Балакаев. Выступление на совещании.— В сб.:
Вопросы грамматики тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 62—65.
голов по виду в языке используются разные средства,
но наиболее четкое и последовательное противопостав-
ление значений совершенности и несовершенности долж-
но проявляться в соотносительных видовых корреляциях.

Сочетание «деепричастие+вспомогательный глагол»
выражает определенную предельность действия, на-
пример, саргайып кету («пожелтеть»), тусш кету
(«выпасть»), сешп уалу («погаснуть»), уулап уалу
(«упасть»), тартып уалу («дернуть») и т. д., следова-
тельно, осмысляется как совершенный вид. Однако те
же сочетания, использованные в плане будущего време-
ни, уже утрачивают видовое значение, например: сар-
гайып кетед! — саргайып кетер («пожелтеет»—«пожел-
теет (возможно, видимо»); тусш кетед! — тусш кетер
(«выпадет»-—«выпадет (возможно, видимо»); сешп ка-
лады — сешп калар («погаснет» — «погаснет (возможно,
видимо»); тартып калады— тартып калар («дернет»—
«дернет (возможно, видимо»).

Для выражения различий глаголов по виду в языке
используются разные средства, по наиболее четкое и по-
следовательное противопоставление значений совершен-
ности и несовершенности должно проявляться в соотно-
сительных видовых корреляциях.

Поэтому здесь не приходится говорить о бинарности
противопоставлений грамматических значений совершен-
ности — несовершенности как одном из основных показа-
телей грамматической категории вида.

Кроме того, противопоставленность глаголов по виду,
изменение видового значения достигается, как правило,
путем определенных, в известной степени регулярных,
типичных модификаций глагольных основ, предполагаю-
щих тождественность лексического значения и различие
только по виду. Так, например, в глаголах типа запи-
сать — записывать, обгореть — обгорать и т. д. соотноси-
тельные пары отличаются только видовыми значениями.
Такая корреляция в русском языке наиболее формали-
зирована и унифицирована, чего нет в казахском языке.

При выявлении категории вида невозможно исходить
исключительно из семантики глаголов, предполагающих
наличие в казахском языке так называемых подвидов
«нарастания», «попутности» и пр. (И. Уюкбаев), связан-
ных в конечном итоге с контекстом, с различными «кон-
кретизаторами» глагольных действий, например, гла-
гольные формы сапырыстыр (-ыстыр), 1здест1р (~ст1р),
уарастыр (-стыр) («взбалтывай», «перемешивай»; «разы-
сживай»; «просматривай») в зависимости от контекста
можно передать в качестве информации глагольными
формами: перемешай, разыщи, просмотри; то же самое
наблюдаем и в сложных глаголах: Ахмет институтка
келе кетпй («Ахмет попутно зашел в институт»).
Нетрудно понять, что принимаемое И. Уюкбаевым за
подвид значение «попутности действия» является не чем
иным, как значением «конкретизатора», выраженного
наречием в русском языке, самой деепричастной формой
в казахском, т. к. то же деепричастие в форме прошед-
шего времени может выражать уже иное отношение, на-
пример: «Ахмет институтка кел1п кетт1» («Ахмет был в
институте» (т. е. уже ушел).

Известно, что в казахском языке сочетание дееприча-
стия на -ып!-1п с вспомогательным глаголом кет (бук-
вально: «уходи») может обозначать такое действие, кото-
рое направлено в сторону от говорящего, например, кщ-
шып кетп («убежал», «сбежал»), алып кетп («забрал»,
«увел»), жуз1п кетт1 («уплыл», «отплыл») и т. д. Назвать
это сочетание законченным видом, как считает И. Уюк-
баев1, нельзя, т. к. удаление от предмета или приближе-
ние к предмету (алып кел, жузйг кел, цашып кел) не
может быть признано видовой характеристикой действия.
Последняя отсутствует и в тех случаях, когда вспомо-
гательные глаголы кел, кет употребляются в сочетании
не с глаголами движения, а, скажем, с глаголами, пока-
зывающими становление качества, которое понимается
как длящийся процесс, например: цызарып кетп («по-
краснел»), кщрайып кетп («почернел») и т. д. Формы,
выражающие интенсивность проявления признака, также
не могут относиться к видовой характеристике. Ср к,ы
зарып, царайып келед1 (форма настоящего времени).

Некоторые суффиксы, которым приписывается видо-
вое значение, например, -ыцк1ыра1-щк1ре и т. п., в гла-
голах, обычно образующихся от прилагательных и обо-
значающих становление качества, понимаемое как про-
цесс, выражают интенсивность проявления признака,
которая также не является признаком категории вида.

Итак, здесь т. Уюкбаев смешивает способ действия
и виды. Способ действия указывает, как протекает дейст-
вие или состояние, а значение вида совершенно не совпа-

1 И. Уюкбаев. Выступление на совещании.— В сб: Вопросы
грамматики тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 74—75.
дает с ним, хотя способ действия и вид характеризуется
взаимодействием.

Известно, что категория вида и категория времени
русского глагола в отдельных случаях пересекаются,
обнаруживают взаимную связь и зависимость. Так, со-
вершенный вид глагола соотносителен с временем; на-
пример, образовать настоящее время от глагола совер-
шенного вида невозможно. Если возникает необходи-
мость выразить однократность действия, завершившегося
в данный момент, глагол совершенного вида всегда де-
формируется, формально превращаясь в глагол несовер-
шенного вида. Сравним такие примеры, как Он неожи-
данно открыл счет и Он неожиданно открывает счет
(в игре в футбол, баскетбол и т. п.), где глагол совер-
шенного вида открыть сменяется глаголом несовершен-
ного вида открывать, при этом глагол осложнен суффик-
сом «многократности» -ыва-. В казахском языке такой
деформации вообще быть не может, т. к. глагольные
формы, выражающие однократность совершения дейст-
вия, например, салып ^алды («ударил»), не могут без
всяких изменений значения употребляться в значении
настоящего времени. Ср. совершенно новые структурно-
семантические особенности аналитических форм салып
^алады («ударит быстро, неожиданно»), салып к,алып
отыр («быстро, неожиданно ударив, остановился», бук-
вально: «сидит»); точно так же, как в русском языке,
нельзя образовать от глагола, содержащего суффикс
многократности -ыва- или -ива- (выписывать, обмени-
вать), совершенный вид, не подвергая изменению сам
глагол.

Быстрота и краткость действия обозначаются путем
присоединения к основному глаголу вспомогательного
глагола к,ал (цалды— цалады), например: урып, сотым,
тартып, басып, цагып и т. я. + цалды, цалады (ударил
(-ит), стукнул (-нет), дернул (-нет), хлопнул (-нет).
В значениях этих сочетаний можно уловить такие момен-
ты, как «протечение» действия «между прочим», как бы
вперемежку с другими действиями и в малой мере, по-
немногу1.

Б. А. Серебренников, классифицируя видовые образо-
вания, отмечает: «К первой категории мы относим собст-
венно виды, т. е. такие образования, показатели которых

1 Ср. нечто подобное в мордовском языке.— Д. В. Б у б р и х.
Эрзя-мордовская грамматика минимум. Саранск, 1947, стр. 50.
имеют тотальное распространение. Ко второй категории
относятся образования, показатели которых имеют ви-
довое значение, но не имеют тотального распростране-
ния. Их распространенность может иметь различные
степени, начиная от недостаточной полноты и кончая
крайне недостаточной степенью распространения, не пре-
вышающей иногда одного десятка глаголов. Образова-
ние этого типа мы называем видовыми классами»1.
Видовые классы, названные «своего рода оско-
лочными видами», которые, не имея тотального распро-
странения, явно тяготеют к образованию лексического
порядка. Если не находим глубокого объяснения причин
«осколочности» этих явлений, то не вызывает возраже-
ния объяснение того, что в языке иногда бывают и та-
кие явления, которые нелегко объяснить простым ме-
тодом,— в поэтому считаем правильным рассуждения
Серебренникова о том, что «видовые классы — это ре-
зультат капризной игры закона избирательности в грам-
матике, когда характеристика глагольного действия у не-
значительного числа глаголов почему-то получает грам-
матическое выражение, а у остальных не получает»* 2..

Применительно к .казахскому языку мы, соглашаясь
с приведенной выше трактовкой, признаем в казахском
глаголе наличие видовых значений, т. к. у этих категорий
нет отчетливого противопоставления форм; кроме того,
их значения могут выражаться и лексически. Ср. кездес-
Т1рпле — сан рет кездеспр («повстречай» — «не раз
встречай»); созгыла — тынбастан соз («порастягивай»—
«растягивай, не переставая») и т. д.

В зависимости от значения глагольного корня к нему
присоединяются различные вспомогательные глаголы;
например, в глаголах, имеющих аналитические формы,
различаются оттенки способов действий, например, дейст-
вие, состоящее из нескольких актов, или действие, растя-
нутое во времени или повторяющееся. Это присуще не
только казахскому языку, но и другим тюркским языкам,
в частности — татарскому. Для выявления этих особен-
ностей мы обратились к «старому» словарю3, составлен-
ному еще в 20-х годах XX столетия, и обнаружили, что

’Б. А. Серебренников. Категория времени и вида в
финно-угорских языках пермской и волжской групп. М., 1960, стр. 24.

2 Там же.

3 Полный русско-татарский словарь. Книгоиздательское т-во
«Гасръ». Казань, 1920.
русские глаголы совершенного вида переводятся в основ-
ном аналитическими формами глагола, включающими
в состав вспомогательные глаголы (в зависимости от
лексического содержания), например,

выгореть —

выгрести —

выдвинуть —
выделить —

выжарить —

выжать —

выклевать —

вымазаться —
зачихать —

зачитать —

догнать —

довершить —

^У

Окончательное формирование вида глагола и его
развитие как некоей грамматической категории происхо-
дит при условии, если принцип противопоставления1 осу-
ществляется на более высоком уровне видового абстра-
гирования.

Если подойти к вопросу о.соверщешюм — несовершен-
ном виде глагола с чисто теоретических позиций, то,
несомненно, нужно говорить о наличии двух видов абст-
ракции: наибольшей и наименьшей абстрагированности
от лексического значения глагола.

В русском языке категория совершенности — несо-
вершенности относится к первому виду абстракции и
предполагает определенное грамматическое оформление.

В предисловии к «Русско-казахскому словарю» отме-
чено: «Видовые значения русских глаголов составители
словаря старались передать при помощи казахских вспо-
могательных глаголов. Надо сказать, что казахский
язык в отношении глагольных видов располагает опреде-
ленными возможностями: это— казахские вспомогатель-
ные глаголы, которые используются для передачи на ка-
захский язык видовых различий русских глаголов. На-
пример: Остановить — токкату, останавливать — токугата
туру.

Значения приставочных глаголов тоже передаются
при помощи вспомогательных глаголов. Например: хо-
дить — журу, заходить — журе бастау, приходить — ке-
лт жету, захаживать — келт туру»1 2.

Позднее один из составителей этого словаря
(X. X. Махмудов), выступая па совещании тюркологов,
окажет: «Нужно считать, что грамматической категории
вида в тюркских языках нет, но есть различные способы
выражения протекания способа действия... Назвать
можно по-разному. Есть видовые значения в русском
языке, а в казахском — выражение способа, характера
протекания действия»3.

1 Несмотря на обилие мнений и концепций о сущности видового
противопоставления, видимо, все еще нельзя считать этот вопрос
«закрытым». См. библиографии в кн.: В. В. Виноградов.
Русский язык. Грамматическое учение о слове. М., 1938; Его же: Рус-
ский язык. Грамматическое учение о слове. М.—Л., 1947; А. В. Бон-
дарко, Л. Л. Буланин. Русский глагол. Л., 1967; Сб. Вопро-
сы глагольного вида. М., 1962; И. П. Мучник. Грамматические
категории глагола и имени в современном русском литературном
языке. М., 1971 и др.

2 Русско-казахский словарь. Составители: А. Искаков, X. Махму-
дов, Г. Мусабаев. Под общей редакцией проф. Н. Т. Сауранбаева.
М., 1954, стр. 6.

X. X. Махмудов. Выступление на совещании.— В сб.: Во-
просы грамматики тюркских языков. Алма-Ата, 1958, стр. 67.
Таким образом, X. X. Махмудов хотя и не сформули-
ровал принципиальное отличие вида и способа действия
глагола, но заметил, что есть основание утверждать, что
казахские глаголы могут выражать различные способы
действия. Впоследствии способы действия глагола стали
объектом исследования аспектологов как в нашей стра-
не, так и за рубежом1.

В работах аспектологов выделяются понятие вида
(аспекта) и противоположное ему понятие — способ дей-
ствия (для обозначения последнего обычно употребляют
термин, восходящий к немецкому АкНопзаг!, который
некогда использовался в смысле «вид»; собственно вид
обозначается интернациональным термином, восходя-
щим к французскому азрес1)

Изучение семантических группировок глаголов, что
по нынешней терминологии относится к области собст-
венно аспектологии, имеет давнюю научную традицию,
созданную трудами русских лингвистов А. X. Востокова,
Г. П. Папского, Н. П. Некрасова, А. А. Потебни,
Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматова, В. В. Виноградо-
ва и др.1 2. Из современных лингвистов Ю. С. Маслов рас-
крыл и обосновал сущность и Своеобразие категории
вида и способов действия па материале болгарского
и русского языков.

А. В. Исаченко в своей книге «Грамматический строй
русского языка в сопоставлении с словацким» различает
«совершаемость» и «характер глагольного действия»3.
Он считает, что отсутствие соотносительных глаголов
другого вида и выражение определенной общей особен-
ности лексического значения внешними (формальными)
средствами —приставками или суффиксами — это при-
знаки совершаемое™; характер действия — это те общие

1 В течение последних 30—35 лет литература по вопросам гла-
гольного вида, или в международной терминологии, аспекта, разрос-
лась чрезвычайно, и учение о виде, разрабатываемое на материале
как славянских, так и ряда неславянских языков, выделилось в осо-
бую специфическую область грамматической науки, так называемую
аспектологпю. (См.: 10. С. М а с л о в. Вопросы глагольного вида в
современном зарубежном языкознании.— В сб.: Вопросы глагольного
вида. М.. 1962, стр. 7).

2 См.: А. В. Бондарко, Л. Л. Буланин. Русский гла-
гол. Л., 1967, стр. 12.

3А. В. Исаченко. Грамматический строй русского языка в
сопоставлении с словацким. Морфология, ч. II. Братислава, 1960,
стр. 209 и сл.
значения глаголов, которые не выражаются приставками
и суффиксами1.

В русском языке способами действия принято считать
«семантические (отчасти словообразовательные) группи-
ровки глаголов, выделяемые на основании общности ти-
па протекания действия. Ср., например, такие глаголы,
как разбушеваться, размечтаться, разболеться — разба-
ливаться и т. п., или глаголы состояния (стоять, дремать,
гордиться, злорадствовать и т. п.)»1 2.

В казахском языке, в отличие от русского, способы
глагольного действия выражаются при помощи вспомо-
гательных глаголов, присоединяемых к деепричастной
форме основного глагола3; например: начинательный
способ действия — значение начала действия выражает-
ся вспомогательным глаголом баста: оки бастау, журе
бастау и т. д.; усилительно-интенсивный способ дейст-
вия — значение особой, иногда чрезмерной силы, актив-
ности, интенсивности выражается вспомогательным гла-
голом кет: шырып кетт1, сотый. кетт1, тасып кетт1 и т. д.;
инхоативный способ действия — значение постепенного
перехода в какое-либо состояние передается вспомога-
тельным глаголом бар: ^ызарып барады, цатып барады;
то же самое и кел: цызарып келед1, кртып келед1 и т. д.;
финитивный способ действия — значение прекращения
действия выражается вспомогательным глаголом шьщ;
оцып шыкры, жазып шыкры, кррап шык,ты и т. д.

И. Е. Маманов хотя и не называет такие явления
способами действия, но приводит весьма показательный
случай, когда вспомогательные глаголы служат средст-
вом выражения различных способов действия; например,
в разделе «Глаголы, выражающие различные характе-
ристики действия» он пишет: «Глаголы, обозначающие
продвижение предмета, как-то: бару («прибыть туда»),

1 См. критические замечания к этой теории проф. А. В. И с а-
ч е и к о.— В кн.: А. В. Бондарко, Л. Л. Буланин. Рус-
ский глагол. Л., 1967, стр. 13 и сл.

2 А. В. Бондарко, Л. Л. Буланин. Русский глагол,
стр. 11.

3 Однако это не значит, что в казахском языке вовсе отсутствуют
аффиксальные образования, обозначающие способы протекания
действия глагола. Так, например, многократный способ действия мо-
жет быть выражен при помощи суффикса -цыла (-шла), -к1ле (-гые)
и т. п. (тартцыла, со^ыла, кеайле, т1лг1ле); суффикса -ла(-ле),
-та(-те) и т. п.: жулмала, термеле, баргышта, келгйите-, интенсивный
способ действия — при помощи суффикса -ыц/^ыра (-1нк1ре), -црыра
(~цк1ре), например: тартыцк,ыра, экелщйре, тарац^ыра и т. д.
келу («прибыть сюда»), кету («уходить»), шыгу («выхо-
дить»), журу («идти»), туру («стоять»), в роли служеб-
ного слова могут сочетаться с глаголами в форме дее-
причастия на -а (-е, -й). Такие сочетания представляют
одно целое по смыслу, хотя в них оба компонента слож-
ного глагола не утрачивают своего лексического значе-
ния. Сложная глагольная основа в этих случаях показы-
вает, что действующее лицо, продвигаясь в определенном
направлении, совершает попутное действие, Например:
ала бар —- «отнеси (попутно)», ала кет — «унеси (попут-
но) », ала кел — «принеси (попутно)», ала шыц — «вы-
неси (попутно)», ала жур — «понеси (попутно)», ала
цайт — «принеси (попутно) »*.

Образование моделей сложных глаголов, выражающих
различные способы действия можно показать в таблице1 2

Казахский язык. Сложный глагол

Русский язык. Соответствие

1. Деепричастие (в дальней-
шем — Дп) -{-вспомогатель-
ный глагол (в дальнейшем —
Вг): отыр, жат, тур, жур.

2. Дп + Вг: бег, бтр

а) /$азып б 1т (бтр)

б) желт 61т (бтр)

3. Дп+Вг: шыц, шыгар
а) оцьт шык,
б) бояп шык,
в) бояп шылар

. Дп+Вг: кел
а) к,агьт кел
б) к,аеа кел

5. Дп+Вг: ет

а) к,арап ет

б) согып ет

Личные формы глагола настояще-
го, прошедшего, будущего про-
стого и сложного времени.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы3, выражающие исчерпан-
ность действия

То же.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы, выражающие попутное
действие.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы, выражающие ограничи-
тельные действия.

1 Современный казахский язык. Фонетика и морфология. Алма-
Ата, АН КазССР, 1962, стр. 284—285.

2 В казахском языке насчитывается около тридцати вспомога-
тельных глаголов, но мы взяли только наиболее употребительные.

3 Термин словоформа здесь' употреблен для того, чтобы
указать на возможность использования и неспрягаемых форм глаго-
ла, например, краткие и полные формы страдательного причастия, со-
четания с инфинитивом.
6. Дп+Вг: жазда
а) цу лай жазда
б) тола жазда

7. Дп+Вг: ед1 (екен)
а) жазып ед1
б) жазган ед!

8. Дп+Вг: ал
а) сурап ал
б) керш ал

9. Дп+Вг: кет
а) цайтып кет
б) айта кет

10. Дп+Вг: баста
а) жаза баста
б) сейлей баста

11. Дп+Вг: цой
а) салып цой
б) сала цой

12. Дп+Вг: цал
а) согып цал
б) жайыла цал
в) кере цал

13. Дп+Вг: сал
а) айтып сал
б) айта сал
в) келе сал

14. Дп+Вг: таста
а) шауып таста
б) желт таста

15. Дп+Вг: ж1бер
а) согып ж1бер
б) цагып млбер

16. Дп+Вг: бер
а) кес1п бер

акелСп бер

б) кесе бер
акеле бер

17. Дп+Вг: бол
а) кест бол
б) акел1п бол

18. Дп + Вг: тус
а) царап тус
б) жуг1ре тус
в) царай тус

Личные формы глагола совершен-
ного и несовершенного вида в
сочетании с «конкретизаторами»
суть, чуть было, едва, еле.

Личные глагольные формы совер-
шенного вида прошедшего вре-
мени.

Личные формы глагола совершен-
ного вида.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные словофор-
мы с начинательным значением.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы со значением действия
чрезмерной быстроты.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы со значением внезапного
совершения действия, выполня-
емого обычно в один прием.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы с комитативным (сопро-
водительным) значением.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы с финитивным значением.

Личные формы глагола. Глаголь-
ные словоформы, выражающие
одноактное, обычно мгновенное
действие.

Личные формы глагола совершен-
ного и несовершенного вида.
Глагольные словоформы, выра-
жающие эволютивпое значение
(значение развития).

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы с общерезультативным
значением.

Личные формы глагола совершен-
ного вида. Глагольные слово-
формы со значением интенсив-
ности, усиления действия.
19. Дп+Вг: бак,
а) журт бак,
б) сейлеп бак,

20. Дп+Вг: кер
а) зкел1п кер
б) сейлеп кер

21. Дп+Вг: бар

а) жуг1рт бар

б) даярланып бар

в) ала бар

Личные формы глагола совершен
ного вида. Глагольные слово
формы с модально-императив
ным значением.

Личные формы глагола совершен
ного вида. Глагольные слово
формы с оттенком значения «не
множко», «слегка», «несколь
ко», «понемногу».

Личные формы глагола совершен
ного вида. Глагольные слово
формы со значением направлен
ности действия.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

I. 1. Действие как выражение определенной части
объективно?! действительности существует во времени,
т. е, действие и процесс не могут мыслиться нами иначе,
как нечто протекающее во времени, в отношении к ре-
альности проявления действия и к субъекту-деятелю.
Все это характеризует оба языка, и грамматические ка-
тегории сказуемости — универсальные признаки, во
всяком случае, по отношению к славянским и тюркским
языкам.

2. Категория лица обобщенно отражает отношения
действия к его субъекту, которое выражено в отвлечен-
ных формулах языка, т. е. грамматически.

Грамматическая парадигма форм лица в современ-
ном казахском и русском языках выражается как про-
тивопоставление трех специфических форм, указываю-
щих на связь действия с субъектом; здесь налицо трех-
членное противопоставление, которое легко распадается
на двухчленные (бинарные) противопоставления.

3. В казахском языке, в отличие от русского, «изме-
няются» по лицам не только глаголы, но и имена, т. е.
имена, как и глаголы, могут иметь морфологические по-
казатели лица.

Грамматическая категория жак. в казахском языке,
как и в русском, находится в тесно?! связи и взаимодей-
ствии с категориями шак., рай, т. е. формы времени и на-
клонения одновременно являются и формами лица.
Здесь усматриваем универсализм «предикативности».

4. И в русском и в казахском языке грамматическая
категория лица глагола складывается из определяющих
глагольную семантику единиц: личного местоимения
и личного окончания глагола. Группа личных и предмет-
ных местоимени?! обременена в русском языке чисто
формальными функциями, ослабляющими их лексиче-
скую знаменательность и синтаксическую самостоятель-
ность. То же самое наблюдается и в казахском языке,
особенно там, где личное окончание глагола является
«повторением» форм личных местоимений.
В грамматике казахского языка' вопрос о личных и
предметных местоимениях не затрагивается; мы, рас-
сматривая этот вопрос, выделяем в казахском языке ка-
тегорию лица и нелица.

5. Образование форм лица глагола в казахском
языке по сравнению с русским глаголом представляет
сложное явление. Исследуя систему личных окончаний
казахского глагола и способы изменения по лицам
русского глагола, мы обнаружили такие особенности
оформления, которые невозможно уяснить простым
сопоставлением внешних признаков, хотя в учебной и
научной литературе данный вопрос освещается как не-
что вполне эквивалентное. Образование личных форм
русского глагола может затрагивать самую основу: раз-
личного рода чередования звуков, изменение в акцентуа-
ции и преобразование суффиксов. В казахском языке
такие изменения служат задаче дифференциации разных
лексико-грамматических значений.

6. Категория лица теоретически характеризует все
глаголы, но не все глаголы употребляются в форме трех
лиц. В русском языке немало так называемых недоста-
точных глаголов. В казахском языке такие глаголы тоже
имеются, хотя все они, без исключения, принимают аф-
фиксы лица.

В казахском языке мы наметили три лексико-семан-
тические группы недостаточных глаголов и выявили их
семантический диапазон. По характеру деятеля опреде-
лили такие классы глаголов как субъектный, объект-
ный, в которых выделили группы бестиальных, натураль-
ных, граминальных, мембруальных действий.

II. 1. Наклонение глагола рассматриваем как грам-
матическую форму отдельных, частных значений единой
лексико-грамматической категории модальности. Каж-
дое наклонение в языке является формой выражения
одного из компонентов соотнесенных друг с другом
частных значений категории модальности. Наличие спе-
циальных морфологических показателей — аффиксов
для выражения различных модальных значений этой ка-
тегории и дает возможность выявлять значение каждого
наклонения на базе противопоставления в соответствую-
щих рядах.оппозиций.

2. Формы наклонения в речи имеют разную модаль-
ность: отношение действия к действительности не может
быть исчерпано системой трех основных • абстракций,
присущих формам наклонения. Устанавливая отношение
действия к действительности, говорящий совершенно не-
сознательно выражает сложнейшие оттенки значений,
характеризующих действие. Эти оттенки в их много-
образии и тончайшей дифференциации не могут быть
выражены только формами наклонения.

3. Модальность высказывания выражается в языке
соответственно грамматическому строю данного языка,
т. е. системой определенных грамматических средств,
присущих только этому языку. Она выражается не толь-
ко формами наклонения, но и другими средствами. Но
наклонения всегда выражают модальность.

4. Наличие особой системы времени и форм наклоне-
ния казахского глагола обусловлено, по-видимому, тем,
что в казахском языке (да и в других тюркских языках)
имеются особые морфологические показатели, которые
в изъявительном наклонении выступают в двояком
аспекте: выражают свое основное значение и модальное
значение достоверности — недостоверности, реально-
сти — нереальности.

5. Грамматическое содержание категории наклоне-
ния в русском и казахском языках совпадает, ибо в том
и в другом языке категории наклонения носят характер
грамматической абстракции.

6. Категория наклонения предполагает противопо-
ставление реального и нереального действия, что, есте-
ственно, уже является выражением отношения действия
к действительности в общем плане. Такое отношение
действия к действительности в русских глаголах отме-
чено специальными грамматическими формами. То же
самое находим и в казахском языке. В нем имеются
формы, выражающие отношение действия к действи-
тельности посредством специальных показателей, и мож-
но утверждать, что современный казахский язык имеет
не пять, а четыре наклонения, даже три основных фор-
мы, если принять условно-желательное наклонение за
одно, где функционирует частная форма типа ок,ып ал-
гым (алгысы) кел1п отыр. Такая форма обычно выделя-
ется как особое желательное наклонение.
Желательное наклонение, представленное целым ря-
дом разнородных по своему происхождению и образо-
ванию грамматических форм, должно обозначать такое
действие, которое субъект хочет или желает осуществить
сам, или чтобы его осуществили без его участия. Однако
в рассмотренных глагольных формах, отнесенных к же-
лательному, не все словоформы выражают такое значе-
ние. Некоторые из них показывают избирательность, что
может быть рассмотрено как выражение избирательно-
го модального оттенка значения условно-желательного
наклонения.

7. Времена глагола в косвенных наклонениях имеют
особую специфику, которая отличает их от глагольных
времен изъявительного наклонения. В косвенном накло-
нении все времена имеют единую временную перспекти-
ву, т. е. все они выражают действия, проецированные в
план будущего (сослагательное наклонение) и в план
прошедшего: Если бы он не опоздал..., тогда как
каждое время изъявительного наклонения приспособле-
но и предназначено для выражения действия разного
временного плана.

Глагольные времена изъявительного наклонения в
казахском языке представляют совокупность однород-
ных по происхождению личных форм, а формы косвен-
ного наклонения в большинстве случаев — это разнород-
ные по происхождению формы, например, формы и зна-
чения условно-желательного наклонения.

Грамматическая форма наклонения в русском языке
может выражать не одно, а несколько значений. Но это
не говорит о том, что в таких случаях имеется два или
несколько наклонений.

8. Формы изъявительного наклонения ни в русском,
ни в казахском языке специальных морфологических по-
казателей не имеют. Они, выступая в системе временных
форм, выражают модальные оттенки достоверности —
недостоверности, реальности — нереальности и т. д.

Изъявительное наклонение как реальное, прямое,
обычно противопоставляется косвенным наклонениям на
том основании, что оно не имеет морфологического
показателя при наличии его в косвенных накло-
нениях.

Изъявительное наклонение в казахском языке, как и
в русском, указывает, что действие, выражаемое глаго-
лом, происходит, происходило или будет происходить
в действительности. В употреблении форм изъявительно-
го наклонения казахского и русского глагола наблю-
даются некоторые особенности, свидетельствующие о бо-
гатстве стилистических возможностей системы глагола
этих языков.

9. Анализируя значения форм изъявительного накло-
нения русского и казахского глагола, заключаем, что
внутри наклонения между временными формами суще-
ствуют различия модальных оттенков, выражаемых без
’ особых дополнительных показателей модальности в мор-
фологической структуре.

10 Повелительное наклонение, будучи словоизмени-
тельной грамматической категорией, обозначающей от-
ношение глагольного действия к действительности и
представляющей его как ирреальное действие, наиболее
обособлено от других наклонений. С этой точки зрения
проводим некоторую аналогию между повелительным
наклонением и прошедшим временем как наиболее
«сильными» формами, противопоставленными «слабым»,
в частности изъявительному наклонению и настоящему
времени, т. е. формам, не имеющим особых морфологи-
ческих показателей и несколько расплывчатым по свое-
му грамматическому содержанию (заметьте: формы по-
велительного наклонения также не имеют единого мате-
риального признака.)

Это противопоставление прослеживается и по обозна-
чаемому формой глагола отношению действия к дей-
ствительности: изъявительное наклонение представляет
действие как реальное, повелительное — как ирреальное.
Здесь особенно обнаруживается типологическое сходство
обоих языков.

11. Категория повелительного наклонения русского
глагола резко отличается от изъявительного наклонения
не только своими эмоционально-волевыми значениями,
не только формами лица, отсу гствием форм времени, но
и ярко выраженными в нем чертами агглютинативного
строя; и казахский язык, являющийся агглютинирую-
щим, в способах образования форм повелительного на-
клонения имеет немало сходных, совпадающих элемен-
тов: например, формы повелительного наклонения в
русском языке могут заключать в себе три и даже четы-
ре аффикса, раздельно указывающих на присущие им
значения или особенности употребления, что имеет
место и в казахском языке. Сравнение формальных
средств выражения побуждения в русском и казахском
языках позволило увидеть некоторые ва-жчые параллели
в побудительной семантике и специфику каждого из
сравниваемых языков.

12. И в русском и в казахском языках значения уело
вия, желания дополнительно характеризуют формы со-
слагательного наклонения, не меняя, однако, их основно-
го модального значения — нереальности, предположи-
тельности обозначаемого действия.

13. Желательное наклонение в казахском языке со-
ответствует русскому условно-желательному или сосла-
гательному с двумя значениями (условным и желатель-
ным). Однако выделить и определить основные модаль-
ные значения форм желательного наклонения казахского
глагола и установить их соотнесенность с другими раз-
личными модальными оттенками можно лишь на основе
учета всех случаев употребления как отдельных форм,
так и в их сочетании с другими лексическими единицами,
в составе наиболее характерных синтаксических конст-
рукций. Но это — задача отдельных исследований гла-
гольных форм в казахском языке, в частности так назы-
ваемого желательного наклонения.

III. 1. Глагольные формы, как и другие классы слов,
передают действия и процессы в их объективно сущест-
вующих связях и отношениях, обозначают действие и
процесс, которые не могут мыслиться нами иначе, как
нечто, протекающее во времени. Следовательно, глаголь-
ные грамматические категории, лежащие в основе этих
связей, не могут не носить объективного характера. Одна-
ко, «... человеческие представления о пространстве и вре-
мени относительны» (В. И. Ленин), и, следовательно,
грамматические формы времени не могут не фикси-
ровать относительный характер наших представ-
лений.

2. Значение времени обусловлено понятием момента
речи, и оно констатируется не как результат субъектив-
ного восприятия лица, а как результат объективно, не-
зависимо от воли субъекта речи, существующего време-
ни, определенного в его отношении к моменту речи.

3. При сопоставительном изложении вопроса о грам-
матических формах времени русского и казахского гла-
гола обычно отмечается, что в обоих языках в основном
имеются три времени: настоящее, прошедшее и будущее.
Однако ближайшее знакомство с категорией времени
казахского глагола показывает, что в простых глаголь-
ных формах дифференциация настоящего и будущего
времени по существу отсутствует: различие временных
значений форм настоящего-будущего времени глагола
очень часто передается контекстом. .

Значения настоящего времени казахского глагола
в известной мере напоминают два значения настоящего
времени русского глагола, где, во-первых, оно выражает
действие, совпадающее с моментом речи; во-вторых, вы-
ражает действие, постоянно совершающееся, в любое
время, следовательно совпадающее и с моментом
речи.

4. Структура форм настоящего времени (читаю, гово-
рю) и настоящего-будущего времени совершенного вида
(почитаю, поговорю) однообразна и совпадает, поэтому
грамматическое различие между ними осознается на фо-
не видовых отношений. Нечто сходное наблюдаем и в
формах настоящего времени казахского глагола: в так
называемом «настоящем переходящем времени», которое
образуется от глагольной основы прибавлением опреде-
ленных аффиксов деепричастия, обнаруживаем потен-
циально совершающееся в будущем действие.

5. Формы настоящего времени и в русском, и в ка-
захском языках указывают на то, что обозначенное гла-
гольной основой действие происходит в настоящее время,
но это значение настоящего времени носит общий и от-
влеченный характер, например, глаголы иду — журмлн,
сижу — отырмын и т. п. являются формами настоящего
времени в том смысле, что обозначенные ими действия
происходят в момент речи, что эти глаголы значение на-
стоящего времени имеют при очевидной приуроченности
действия к «моменту речи».

Как ,в русском, так и в казахском языке обнаружива-
ется больший диапазон значений настоящего времени,
когда глагол обозначает действие постоянное, осуществ-
ляющееся при всех условиях, так называемое «вневре-
менное». В таком значении форма настоящего времени
очень часто встречается в языке научных, художествен-
ных произведений.

6. Грамматическое содержание настоящего времени
русского глагола выражается системой окончаний, и каж-
дая форма времени одновременно является формой ли-
ца, числа изъявительного наклонения. Личное окончание,
следовательно, будучи специальным показателем лица и
числа, одновременно указывает и на время.

Грамматическое содержание настоящего времени ка-
захского глагола также выражается системой окончаний,
но, в отличие от форм настоящего времени русского гла-
гола, ,в казахском языке временные формы глагола обра-
зуются синтетически и аналитически.

Аналитические формы образуются из двух, а иногда
из трех и более глагольных форм, например, «дееприча-
стие Ч-вспомогательный глагол», «деепричастие+деепри-
частие+в1спомогательный глагол», «деепричастие+дее-
причастие+деепричастие+деепричастие + вспомогатель-
ный глагол» и т. д.

7. И в русском, и в казахском языках грамматиче-
ские формы -времени, являясь средством обобщенного
выражения реального времени и сочетаясь с многообраз-
ными средствами контекста, характеризуют не только
время совершения действия, но могут указывать и на его
длительность.

8. К группе глаголов, форма настоящего времени ко-
торых выражает действие, не ограниченное по своей
длительности, обычно относят формы с модальным оттен-
ком возможности совершения действия. Употребление
этих форм чаще всего определяется стилем речи. Мо-
дальные оттенки значения возможности мы находим
в формах настоящего времени, обозначающих действие
не как непрерывно протекающий процесс, а как процесс,
который периодически повторяется или существует в
определенных условиях.

Глагольные формы настоящего времени с модальным
оттенком и предложения в целом, содержащие в составе
эти формы, получают свою особую интонацию, которая
отличается от обычной сообщающей интонации.

Наличие или отсутствие оттенка модальности в фор-
мах настоящего времени можно определить, сопоставив
их с другими формами. Известно, что общее .временное
значение постоянности — это неосложненное значение на-
стоящего времени. Но в таких предложениях, как «Лето
припасает, зима поедает», нельзя не заметить оттенка
значения возможности, даже обязательности, в отличие
от обычной постоянности протекания действия.

В казахском языке различные оттенки значения на-
стоящего времени зависят, прежде всего, от того, с каким
из четырех вспомогательных глаголов образована анали-
тическая форма времени.

9. Вопрос об использовании форм настоящего време
ни в значении прошедшего, о переносе форм настоящего
в план прошлого, имеющий теоретическое и практико-
стилистическое значения, в казахских грамматиках, мож-
но сказать, не поставлен и не решен. Тем не менее, в про-
изведениях казахских классиков встречается немало
примеров использования форм настоящего (аналитиче-
ских) в плане прошлого. В качестве иллюстрации можно
сослаться на известное стихотворение Абая «Жаз»
(«Лето»),

10. Как и другие грамматические категории, время,
являясь важной грамматической категорией глагола, по-
дымается на известную ступень грамматической абстрак-
ции, поэтому становится возможным «вторжение» одного
времени в область другого, обусловленное, естественно,
условиями контекста. Так, обозначая незначительное
или повторяющееся действие в прошлом, формы буду-
щего простого времени выступают в контексте наряду
с формами прошедшего времени.

11. Терминология, используемая для сопоставления
форм будущего в казахском с теми же формами в рус-
ском языке, не носит идентичного характера. В одних
исследованиях или руководствах встречаются одни тер-
мины, в других — другие, т. е. отсутствует единство тер-
минов.

12. Модальный оттенок значения возможности — не-
возможности закрепляется за формами будущего време-
ни, которые обозначают действие, обусловленное теми
или иными причинами. Отличие этих форм будущего от
соответствующих форм «будущего переходного», или «на-
стоящего будущего», заключается в том, что в последнем
осуществление действия в будущем мыслится непремен-
ным и не зависимым от тех или иных условий.

13. Мы признаем модальный характер самого значе-
ния изъявительного наклонения. Независимо от противо-
поставления повествовательных предложений другим ви-
дам предложений и осложнения модальными словами
или модальной интонацией сами формы изъявительного
наклонения выражают модальность действия.

14. Из разбора значений форм будущего времени вы-
текает вывод о том, что формы изъявительного наклоне-
ния в казахском языке, как и в русском, выполняют не
только основную функцию наклонения — констатируют
или отрицают факт действия в реальной действительно-
сти, но и служат для выражения разнообразных оттен-
ков значений возможности, необходимости, долженство-
вания, желания, стремления и т. и.

15. Основным средством выражения модальности
предложения в русском и казахском языках является
морфологическая категория модальности — наклонение
Будучи грамматической категорией глагола, наклонение
выражает модальность действия точно так же, как кате-
гория времени выражает время действия и характер
протекания действия в его отношении к длительности и
результату.

16. Формы настоящего и будущего времени отлича-
ются от форм прошедшего довольно резко. Между на-
стоящим и будущим легко выделяются переходящие зна-
чения, в то время как формы прошедшего времени
полностью относят действие в план прошедшего, поэтому
формы прошедшего времени по своим возможностям
выражать речевую экспрессию значительно беднее форм
настоящего и будущего. По своему значению выделяют-
ся, как известно, три формы времени, которые состав-
ляют две группы — настоящее-будущее и прошедшее.
И такое деление в известной мере нашло свое отражение
и в самом языковом материальном выражении. Прошед-
шее время глагола, как и другие грамматические формы
глагола, обладает постоянным грамматическим значе-
нием, не зависящим от контекста.

17. Сопоставительное изучение всех этих «морфоло-
гических» и «синтаксических» значений форм прошедше-
го времени русского и казахского глагола потребовало
выяснения коренного вопроса: каковы эти формы и их
значения в казахском языке и насколько полно они осве-
щены в имеющихся научных трудах.

Вопрос о формах прошедшего времени казахского
глагола не является новым в нашей лингвистической
литературе: он не раз затрагивался в различных грамма-
тиках казахского языка, в некоторых исследованиях и
отдельных статьях.

Авторы грамматик казахского языка касаются трлько
отдельных сторон вопроса и не дают представления
о системе прошедшего времени в целом, и вполне понят-
но поэтому, что в номинации различных форм прошед-
шего времени нет единства: языковые факты одного по-
рядка называются по-разному, и каждый автор вклады-
вает в используемый им термин новое содержание.

18. Формы прошедшего времени казахского'глагола,
как и русского, разнообразны по своим значениям, раз-
личны по экспрессивной насыщенности и сфере употреб-
ления в современной речевой практике. Функционируя
в речи, используясь в различных контекстных условиях,
они, кроме основного, морфологического значения, могут
передавать разнообразные дополнительные значения и
оттенки значений, обусловленные употреблением в раз-
личных синтаксических построениях. Эти значения ана-
литических форм прошедшего времени казахского гла-
гола до некоторой степени совпадают со значениями
форм давнопрошедшего времени русского глагола, зани-
мающих несколько обособленное место.

Формы давнопрошедшего времени русского глагола
отличаются от других форм тем, что, образуясь от много-
кратных глаголов несовершенного вида, не имеют соот-
носительных форм настоящего и будущего времени.
Разумеется, такого различия в структурном плане в ка-
захском глаголе нет, но то, что формы давнопрошедшего
времени в русском языке, как правило, указывают на
нерегулярную повторяемость действия в прошлом, в из-
вестной мере сближает значение давнопрошедшего вре-
мени в русском и казахском языках. Формы давнопро-
шедшего времени в современном русском языке образу-
ются от ограниченного круга глаголов. Если нет
специального экспрессивно-стилистического контекстного
момента, то формы давнопрошедшего времени обычно
заменяются описательными оборотами, включающими
обстоятельственные слова.

В казахском языке как давнопрошедшее рассматри-
вается глагольная форма на -п+личное окончание
глагола. Но семантика данной формы глагола несколько
своеобразна: эта форма может обозначать и такое дей-
ствие, действительность совершения которого берется
говорящим лицом под сомнение, особенно в тех случаях,
когда она осложнена аффиксом -мыс (-м!с).

19. В современном русском языке категория давно-
прошедшего времени подвергается постепенному' распа-
ду, о чем свидетельствует ограниченное употребление ее
в языке современной художественной литературы. Этот
вопрос связан с сужением круга глаголов, принимающих
аффиксы «многократности» с соответствующими чередо-
ваниями корневого гласного. В казахском языке глаголы
такой особенностью не обладают, и употребление любого
глагола в форме давнопрошедшего времени потенциаль-
но нисколько не ограничено. Однако указать какие-либо
довольно точные условия или правила употребления так
называемого давнопрошедшего времени в казахском
языке фактически не представляется возможным. Гово-
рящий может эмфатически выделить и особо под-
черкнуть то или иное действие, происходившее в про-
шлом, но может и не выделять. Точного критерия, как
в русском языке, здесь нет: очень многое зависит от кон-
текста.

20. Формы прошедшего времени как русского, так
и казахского глагола могут иметь оттенки значения
объективно-обусловленной возможности или невозмож-
ности, достоверности или недостоверности, побудитель-
ности, желательности и т. д., т. е. такие оттенки значе-
ния, которые характеризуют модальность как понятий-
ную категорию со значением отношения говорящего
к содержанию высказывания и отношения содержания
высказывания к действительности (отношения сообщае-
мого к его реальному осуществлению), выражаемую раз-
личными грамматическими и лексическими средствами
(формы наклонения, модальные глаголы, интонация
и т. д.)

21. В русском языке глаголы в изъявительном накло-
нении имеют свои особенности, связанные с выражением
модальных значений «сверх» модальности индикатива.
Эти значения, реализуясь главным образом в контексте,
как правило, сохраняют свою основную, «собственную»
модальность, например, сущность достоверности, реаль-
ности, приобретая, однако, значение ярко выраженной
субъективно-волевой оценки. В отдельных случаях эти
формы частично или полностью теряют основную сущ-
ность индикатива, трансформируясь в значение косвен-
ных наклонений с присущим им общим значением ирре-
альности; например, формы глаголов прошедшего време-
ни с оттенками значения объективно-обусловленной не-
возможности обозначают, что действие не совершилось
или не совершалось в силу объективных условий.

Несколько по-иному модальные оттенки форм про-
шедшего времени выражаются в глаголах казахского
языка. Изъявительное наклонение в казахском глаголе
представлено довольно богато временными формами,
которые, кроме временных отношений, способны сами,
непосредственно своей морфологической структурой вы-
ражать различные оттенки субъективной модальности.
Формы прошедшего времени глагола, благодаря морфо-
логическим особенностям структуры, выражают.оттенки
модальности без дополнительных модальных индикато-
ров, выраженных модальными словами. .

22. В казахском языке некоторые формы прошедшего
времени изъявительного наклонения выступают как бы
в качестве соотносительных пар, выражающих различ-
ные модальные оттенки: с одной стороны, основное
модальное содержание индикатива, т. е. модальность
объективной, безусловно-категорической достоверности
совершения действия в прошлом, и с другой — модаль-
ность, осложненная еще оттенками сомнения, вероятно-
сти, неуверенности, предположительности, долженство-
вания и т. д.

23. При определении временных значений и особен-
ностей их выражения нельзя не учитывать того, что су-
ществуют категории морфологического и синтаксическо-
го времени. Морфологическое значение времени присуще
формам глагола как слова. Форма глагола строго одно-
значна, она имеет только одно, самое отвлеченное и
обобщенное значение той или иной точки на абстрактной
шкале времени.

IV. 1. Относительно вида славянского глагола обще-
признанным является мнение, что категория вида носит
грамматический характер, хотя есть и другие точки зре-
ния: вид рассматривается или как лексико-грамматиче-
ская категория, или как лексическая категория.

При сопоставительном исследовании категории вида
мы придерживались положения, что вид является грам-
матической категорией, и рассматривали его как языко-
вую категорию, присущую только славянским языкам.

2. В казахском языке грамматической категории,
сходной с русской, нет, но в нем существуют определен-
ные типологические схождения: имеются некоторые видо-
вые значения законченности и незаконченности, хотя
«законченность» и «незаконченность» сами по себе не
являются характеристикой грамматической категории
вида.

3. Отсутствие вида как строго унифицированной
грамматической системы или недостаточная его разви-
тость не исключают наличия в казахском языке опреде-
ленных закономерностей в изменении глагольных основ
при передаче видовых или близких к ним значений.

4. При установлении и определении категории вида
нельзя исходить исключительно из семантики глаголов,
например, признания так называемых подвидов «нара-
стания», «попутности», «интенсивности» и пр., связан-
ных в конечном счете с контекстом, с различными «кон-
кретизаторами» глагольных действий.

5. В работе ставится вопрос о способах действия ка-
захского глагола, которые выражаются при помощи
вспомогательных глаголов, присоединяемых к деепри-
частной форме основного глагола.

252

51 К.