Автор: Горький М.  

Теги: русская литература   художественная литература   пьесы   собрание сочинений  

Год: 1963

Похожие

Максим Горький. Полное собрание сочинений. Художественные произведения в двадцати пяти томах. Том 19. Пьесы, сценарии, драматические наброски. 1917—1935

Максим Горький. Полное собрание сочинений. Художественные произведения в двадцати пяти томах. Том 13. Пьесы, сцены, наброски. 1907—1917

Собрание сочинений. Том 16. Пьесы 1901 – 1906

Собрание сочинений. Том 18. Литературные портреты

Текст 
                    и
А
№
О

КЛАССИКОВ
ЛИТЕРАТУРЫ

М.ГОРЬКИЙ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ВОСЕМНАДЦАТИ
ТОМАХ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВ ВИНОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ

'I.ГОРЬКИЙ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
том
17
ПЬЕСЫ
1908—1935
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВ ЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ



ПОСЛЕДНИЕ
ПЬЕСА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Иван Коломийцев.
Я к о в — его брат.
Софья — жена Ивана.
Александр — 26 лет.
Надежда — 23 лет.
Любовь — 20 лет.
Петр — 18 лет.
Вера — 16 лет.
Г-жа Соколова.
Лещ — муж Надежды.
Я к о р е в — околоточный надзиратель.
Федосья — няня, очень старая, полуглухая.
Горничная.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Уютная комната; в левой стене — камин. У задней стены — ширмы, за ни-
ми видна односпальная кровать, покрытая красным одеялом, и узкая бе-
лая дверь. Большой книжный шкаф делит комнату на две части, правая
больше левой. Шкаф обращен дверьми направо, спинка его завешена ков-
ром, к ней прислонилось пианино; напротив — широкий темный диван и
маленькое окно; в глубине этой комнаты дверь в столовую. Там светло.
Если к пианино поставить стул — он закроет проход в столовую. У ками-
на в глубоком кресле сидит Яков — седой, кудрявый, бритый, лицо мяг-
кое, читает книгу. Сзади кресла на письменном столе высокая лампа под
абажуром из зеленой бумаги. У стола, тоже в кресле, сидит Федосья,
в руках у нее длинное серое вязанье, на коленях большой клубок шерсти,
она все время что-то бормочет. В столовой бесшумно ходит, накрывая
стол к обеду, горничная; там же Софья—она моложава, лицо
бледное, глаза малоподвижны, всегда смотрят вдаль, пристально и тре-
вожно. Яков мешает угли в камине, она прислушивается к шуму, медлен-
но идет в комнату Якова, за шкафом нерешительно останавливается,
Софья. Я не помешаю?
Яков. Конечно, нет! (Встречает ее улыбкой.)
Софья. Мне казалось — ты занят...
Яков (снимая пенсне). Чем?
Софья. Я хочу спросить тебя,— госпожа Соколова, мать
того, который стрелял в Ивана, просит принять ее,— как ты
думаешь, принять?
Яков (нерешительно). Не знаю... Как мать, она имеет
право на твое внимание... хотя — зачем ей обращаться имен-
но к тебе, а не к Ивану?
Федосья (тихо и не поднимая головы, бормочет). Ждем-
пождем да опять пойдем...
Софья. Ты веришь, что стрелял этот?
Яков. Видишь ли — я думаю, террористы не лгут, заяв-
ляя, что он не принадлежит к их партии...
Софья. Мне тоже кажется...
7

Яков. Ты что не сядешь?
Софья (опуская голову). Не хочется...
Яков. У тебя утомленное лицо.
Софья (негромко). Когда я сажусь — меня одолевает
слабость. (Тише.) Извини, но я снова принуждена просить у
тебя денег.
Яков (торопливо, сконфуженный), В левом ящике сто-
ла— пожалуйста! Верхний ящик, не заперто...
Софья. Как это тяжело — обирать тебя...
Яков. Э, полно, Соня...
Федосья (бормочет). Бери, бери у него деньги-то! Умрет
скоро... куда ему!
Из столовой идет Любовь. Она горбата и — чтобы скрыть свое урод-
ство — всегда носит на плечах шаль или плед. Теперь на ней большая
желтая шаль. Остановилась у пианино.
Софья (задумчиво). Переехали мы в твой дом, а тебя,
больного, загнали куда-то в угол...
Яков (смущенно). Полно, Соня...
Софья. Я взяла сто...
Любовь ставит к пианино стул и тихо играет.
Яков. Послушай, я хочу предложить тебе...
Софья. Мне нужно идти, после обеда скажешь — хоро-
шо? (Идет )
Яков (берет книгу). Когда хочешь...
Федосья (тихо напевает на мотив колыбельной песни).
Эх, Яшенька, Яша. Горька судьба наша... (Дальше слова не-
понятны, но все время старуха бормочет, точно баюкая ре-
бенка.)
Софья (останавливается перед дочерью, не замечающей
ее, ждет несколько секунд). Пусти меня, Люба.
Любовь. Я уже мешаю?
Софья. Но как же пройти?
Любовь. Мама, где я могла бы не мешать никому?
Софья (ставит ногу на диван и так обходит стул доче-
ри). Ну, не злись...
Любовь (вскакивая). Ты прыгаешь, чтобы потом полу-
чить право упрекнуть меня за свой прыжок?
Софья (уходя, тихо). В чем, когда я упрекаю тебя...
Любовь встает и входит в комнату Якова.
Яков (тихо). Как ты легко раздражаешься...
Любовь (спокойно). Это все говорят. Все жалуются на
меня, точно я зимний холод или осенний дождь...
Федосья (поет). А вот пришла Люба... А чего ей надо...
Любовь (громко). Перестань, няня!
Федосья. Чего? (Чешет спицей голову и улыбается, гля-
дя на Любовь.)
8

Яков. Ты преувеличиваешь, Люба...
Любовь. Холод и слякоть осени тоже нечто преувели-
ченное, ненужное, враждебное людям... Скажи, сколько мама
взяла денег?
Яков. Сто рублей... А что тебе?
Любовь. Почему ты не хочешь дать сразу много, чтобы
ей не просить часто? Ведь это унизительно — просить, разве
ты не понимаешь?
Яков (смущен). Ах, боже мой! Конечно, понимаю. Я и
хотел сейчас предложить ей...
Любовь, (как бы напоминая). Ведь ты богат...
Яков (улыбаясь). Был. Алюминий разорил меня...
Любовь. Зачем тебе понадобился этот алюминий?
Яков (виновато). Я думал, видишь ли, что было бы хо-
рошо, если бы люди получили красивый металл. Железо —
тяжело и мрачно, медь — такая жирная всегда...
Любовь (вздохнув). Какой ты смешной!
Федосья. О господи, господи... помилуй нас, грешни-
ков...
Любовь. Ты часто ошибался?
Яков (усмехаясь). Необходимо, должно быть, чтобы иные
люди делали ошибки...
Любовь (заглядывая ему в лицо). Я знаю одну твою
ошибку.
Яков (беспокойно). Да?
Любовь. Ты должен был жениться на маме...
Яков (испуган). Люба!.. Это слишком сложно для тебя,
пожалуй! Я не решился бы так говорить об этом на твоем
месте.
Любовь. А где оно — мое место?
Яков (опуская голову). Странно ты говоришь, право...
Любовь (настойчиво). Почему я никогда не могу рас-
сердить тебя? Я всех могу вывести из себя, а тебя — нет!
Почему?
Яков. Бог мой, я не знаю...
Любовь. Маме было бы лучше с тобой, чем с отцом, ко-
торый пьет, играет...
Яков. Милая Люба, зачем ты так говоришь?
Любовь. Народил больных и глупых детей и вот оставил
их-теперь нищими на шее мамы...
Федосья (уловив слово «нищие», поет). Нищая братия,
богова забавушка...
Яков. Так нельзя говорить об отце! Няня, молчи, пожа-
луйста!
Федосья. Ась?
Любовь. Почему? Мне не нравится быть дочерью чело-
века, который приказывает убивать людей...
Яков (тоскливо). Как резко, Люба...
9

Любовь. И бегает, как трус, когда в него стреляют за
это...
Яков. Он старый, нездоровый человек, уставший...
Любовь. Разве болезнь оправдывает? Ведь он болен от-
того, что много кутил.
Яков (неприятно пораженный). Откуда ты знаешь?
Любовь. Это говорит доктор Лещ. Он тебе нравится?
Яков (возится в кресле). Твои слова могут услышать...
Любовь. Доктор Леш... Тюремный врач... Какая честь
быть в родстве с таким... Ты что — хочешь в столовую?
Яков. Я не могу больше слушать...
Любовь (пожимая плечами). Сиди... Куда тебе с твоим
сердцем! A-а, вот пришли любимчики... твои, мамины, всего
света.
Яков. Но ведь и твои...
Любовь (задумчиво). Любовь к жалкому — это, я ду-
маю, нездоровая любовь...
Яков. Ты даже себе самой говоришь колкости!
Вера (из столовой, за нею Петр). Дядя!
Федосья (громко). А вот мои последние... детки мои по-
следние... (Перестает вязать и смотрит на всех с улыбкою на
темном лице.)
Вера. С каким интересным человеком мы познакомились!
Яков. Это ты все время катался на коньках, Петр? Смот-
ри, тебе вредно!
Петр (задумчиво). Пустяки!
Вера. Понимаешь, к нам на улице привязались какие-то
трое — наверное, из черных сотен...
Петр. Три пьяных идиота — идут за нами и говорят гнус-
ные вещи...
Вера. Я им крикнула: мы дети Коломийцева...
Любовь. На колени! Шапки долой...
Петр исподлобья смотрит на Любовь.
Вера (Любови). Мы испугались, нужно же было сказать
им, кто мы!..
Любовь (с улыбкой). А они, узнав это, начали ругаться
еще сильнее, да?
Петр (подозрительно). Почему ты знаешь?
Вера. Да, Люба, это верно! Я не понимаю — как же?
Ведь они должны уважать властей? Это революционеры обя-
заны не уважать, а они — почему?
Яков (поучительно, но мягко). В России никто никого не
уважает...
Любовь. Что же дальше?
Вера. Вдруг навстречу нам идет молодой человек. Я уже
хотела ударить одного из них коньками, того, который был
ближе, но этот человек...
10

Петр (усмехаясь). Верка действительно хотела драться...
Вера. Этот господин крикнул им — прочь!
Федосья чему-то беззвучно смеется.
Они зарычали и — на него! Вот было страшно! Тут он вынул
револьвер... (Смеется.) Как они побежали!
Федосья (вслушивается, смеется). Ах вы, мои милые,
ах, веселые...
Петр. Ломаными линиями, чтобы не попала пуля.
Любовь (негромко). Вот так же бежал отец, когда в
него стреляли...
Вера. Что?
Любовь. Наверное, так же...
Петр (строго). Зачем ты это сказала?
Любовь. Просто так...
Вера. Что такое она сказала?
Петр. Ничего... Продолжай!
Вера. Он очень красивый...
Петр (задумчиво). Хороший голос и такая простая речь...
Вера. Брюнет, с острой бородкой,— мечтательные глаза...
Я думаю — он пишет стихи...
Любовь. А твой револьвер, Петр?
Петр (хмурясь). Не буду я таскать его с собой... Я не
люблю таких вещей...
Вера. Он — трусишка!
Яков. Вот что, дети, давайте скроем от мамы этот слу-
чай, чтобы не волновать ее...
Вера (разочарованно). Да? Я бы хотела рассказать и ей!
Яков. Потом, после — хорошо?
Вера. Да...
Петр (задумчиво). Мы с ним долго гуляли... Мне хоте-
лось пригласить его к нам...
Вера. Вот хорошо, Петька!
Любовь. Ты думаешь, он пришел бы?
Петр. А почему нет?
Надежда (входит). Зачем это все набились сюда? Они
тебе мешают, дядя?
Яков. Нисколько! Ведь каждый день перед обедом все
сходятся ко мне...
Надежда. Знаете, этот мерзавец, который стрелял в па-
пу, заболел.
Все смотрят на нее, становится тихо.
Муж говорит, что он не притворяется.
Петр (беспокойно). Почему его так долго не судят?
Надежда. Он все еще не сознается...
Петр. Мне кажется, что он где-то близко...
Вера. Что такое?
11

Любовь. Где же?
Петр. Тут... за дверьми...
Надежда. Какой вздор!
Петр. Стоит и ждет, чтобы его простили...
Надежда. Не глуп, однако...
Софья (входит. Тревожно). Кто ждет прощения?
Надежда. А этот, который стрелял в отца...
Софья (оглядывая всех). Кто это знает?
Яков (успокаивая). Это Петр сказал, Соня! Ему кажет-
ся, что этот человек где-то около нас и ждет, чтобы мы ему
простили.
Софья (странным тоном). Революционеры считают себя
правыми...
Любовь. Как все властолюбцы...
Петр незаметно уходит. Вере скучно, она стоит сзади кресла няньки, при-
крепляя ей на голову бумажные цветы с абажура лампы. Любовь смотрит
на всех из угла неподвижным взглядом. Надежда все время охораши-
вается, тихонько напевая.
(Серьезно, Вере.) Цветы ей не идут.
Вера. Разве?
Софья. А где Александр? И Павел Дмитриевич?
Надежда. Муж только что пришел, переодевается. Это
он сказал, что убийца заболел...
Софья (тревожно). Заболел? Чем?
Надежда. Сходит с ума, кажется. (С иронией.) Тебе его
жалко, мама?
Софья. Я не сказала этого...
Любовь (усмехаясь). Потому что боишься?
Надежда. Эта мама становится какой-то чудачкой!
Вера. Не обижайте ее, а то она не купит мне новые
коньки.
Любовь (матери). Скажи, ведь тебе его жалко?
Софья. Мне надоело все это злое. Тюрьмы, суды, каз-
ни — противны.
Яков (вздыхая). С каждым днем их все больше...
Надежда. Это необходимо, чтобы люди могли жить спо-
койно.
Любовь. Даже индусы перестают верить, что покой есть
счастье...
Софья (неожиданно для всех). Террористы заявили, что
он не участвовал в покушении.
Все смотрят на нее. Любовь стоит, закрыв глаза книгой, и через нее смот-
рит на всех подстерегающими глазами.
Надежда (не сразу). Разве можно верить революционе-
рам? Как это наивно, мама!
Виновато улыбнувшись, Софья садится на стул и как бы вдруг стареет,
мякнет, опускает голову.
12

Александр (в столовой, кричит). Послушайте, эй! Поч*
та была?
Надежда. На этажерке в гостиной лежит письмо тебе...
Вера, иди причешись, ты ужасно растрепана.
Вера. Ой, мне не хочется!
Надежда. Ну, не кривляйся. (Ведет ее за собой.) Ты
становишься небрежной; имей в виду, что мужчины терпеть
этого не могут...
Вера. Господи! Опять мужчины! Маленькую меня пугали
чертями, выросла — пугают мужчинами...
Яков (тихо). Что с тобой, Соня?
Софья (вздрогнув). А? Я задумалась...
Александр. Обед скоро?
Софья. Да... сейчас...
Александр (идет, насвистывая). Маленький митинг?
По вопросу о финансах, или — внутреняя политика, а?
Любовь. Как это остроумно!
Александр. Как ты горбата!
Софья (укоряя). Александр!
Александр (не глядя на мать). Mon cher oncle1, как
здоровье ваших ножек?
Любовь (уходя в дверь за ширмой). Выгони его, мама!
Александр (прищуриваясь). Э? Что я слышал? Оскор-
била и спряталась, точно жиденок-революционер.
Софья (просит). В самом деле, Александр, иди в сто-
ловую.
Александр. Да, maman? Вы — командуете?
Софья (печально). На тебя неприятно смотреть...
Александр. Нет, что я слышу? Вы, maman, кажется,
наконец хотите заняться моим воспитанием?
Яков. Довольно, Александр! Как ты можешь?
Александр. Bien...2 Я имею маленькое дело к тебе,
дядя.
Софья. Он не даст денег.
Александр. Вы это знаете наверное?
Софья. Я просила его не давать.
Александр. Да, дядя? Она просила?
Яков. Конечно, если она говорит.
Александр (злится). Вот рыцарский ответ! «Конечно,
если она говорит!» Я это запомню. Но — что же вы, дядя?
Как вы отнеслись к ее просьбе?
Яков (смущенно). Я? Я дал слово, что исполню ее
просьбу.
Александр. Весьма похвально!
Яков (мягко). Ты извини меня, Саша, но такая жизнь,
как твоя... эти ночные кутежи...
1 Дорогой дядюшка (франц.).
2 Хорошо... (франц.)
13

Александр. Кто же устраивает кутежи днем?
Софья. Ты посмотри, какое у тебя лицо. И ты уже лы-
сеешь...
Александр. Лицо энергичного человека, а лысина при-
дает ему солидность. Я бледен, потому что утомлен ежеднев-
ными поисками куска хлеба... Мои родители произвели меня
на свет, но не позаботились обеспечить средствами для при-
личной жизни...
Софья (тихо). Я прошу тебя перестать...
Александр. Почтенный папаша много брал взяток в
городе, но мало в клубе за карточным столом...
Яков (тоскливо). Какой цинизм, Саша...
Софья (спокойно и убито). Ты понимаешь, что гово-
ришь?
Александр. Вполне. И вот, благодаря неудачной игре
отца, я оказался в полном проигрыше.
Яков. Ужасно, Александр, ужасно! Будь милосерден,
уйди. За что ты мучаешь мать?
Александр. Cher oncle, двадцать пять рублей, и— я
уйду!
Яков. Возьми, пожалуйста... на столе под прессом. Но —
я спрашиваю — неужели тебе не жалко мать?
Александр (искренне). А кто пожалеет распутного мо-
лодого человека — кандидата в помощники полицейского при-
става? Мне предстоит бить морды человеческие, брать взят-
ки понемногу и — получить в живот пулю революционера...
Как вам нравится эта блестящая карьера? (Насильственно
смеясь, уходит.)
Яков (не сразу). Как он похож на своего отца!
Софья. Я не знаю, как надо говорить с ним, что сказать
ему! Зачем ты дал ему денег? Он снова будет пить всю ночь.
Яков. Но что же делать? Надо же было, чтобы он ушел!
Софья. Мы тебя ограбим, Яков... Зачем ты с нами?
Яков. Оставь, дорогая Соня. Я хочу быть полезен тебе
и сумею, ты увидишь! Вот приедет Иван...
Софья. Твоих денег ненадолго хватит...
Яков. Но разве только деньги, Соня...
Софья. Нам ничего не нужно, кроме денег...
Федосья. Сонюшка, Андрюша-то Рязанов — жив ли?
Софья (громко). Умер, няня. Я тебе говорила.
Федосья (качая головой). Да, да... Застрелили его... да...
Софья (равнодушно). Это Бородулина застрелили...
Федосья. Да, помню, помню... Андрюша-то... тоже мой
выкормок... Много их...
Софья (взглянув на старуху). Ты знаешь, что Рязанов
сек крестьян в ее деревне... может быть, родственников своей
няньки.
Яков. Почему ты говоришь об этом?
14

Софья. Не знаю... Так...
Федосья. Да... мно-ого!
Яков (тихо просит). Я хочу поговорить с тобой о Любе.
Можно?
Софья (подозрительно). Что такое?
Яков. Мне кажется, она что-то чувствует... чего-то ищет...
Софья,. Все теперь чего-то ищут.
Яков. С нею обращаются грубо...
Софья. Я?
Яков. О, нет, конечно! Ты только... менее внимательна к
ней...
Софья. Она тоже нехорошо относится ко мне... Впрочем,
она со всеми одинакова...
Яков (тихо, намекая). Кроме меня, Соня...
Софья (помолчав). Нет! Она не может знать! (С силою.)
И — не должна знать, Яков! (Порывисто, тихо.) Я мучитель-
но люблю это несчастное существо, я люблю... Но моя лю-
бовь— трусливое чувство виноватой; я боюсь, что вскроется
моя вина перед нею, и — люблю ее издали, не смею подойти
к ней, говорить с нею...
Яков. Это напрасно, Соня. Скажи ей, скажи...
Софья. Не могу...
Яков. Потом, не сейчас, но — скажи!.. Теперь ты слишком
мрачно настроена... это проклятое, безумное время подавляет
тебя...
Софья. Я тоже ищу. Я хочу понять, что мне делать?
Ведь дети мои погибают, Яков! Я спрашиваю себя: где ты
была до этой поры? Чем вооружила детей для страшной
жизни?
Яков. Голубушка — спокойнее! Кто же знал...
Софья. Я спокойна — господи боже мой! Я все думаю,
думаю, но я — спокойна!
Яков. Нет, Соня! Это глупое покушение на жизнь Ивана
и затем его отставка ошеломили тебя, ты растерялась — по-
нятно! И к тому же дикий вой газет... они клевещут, сочи-
няют...
Софья. Ты говоришь по совести — они клевещут?
Яков (не глядя на нее). Они преувеличивают... Иван, ко-
нечно, не очень... он слишком...
Софья. Нет, будем правдивы. Мы знаем, что газеты не
клевещут...
Яков. Ах, Соня... Это, должно быть, страшно трудно —
остаться честным, имея пятерых детей...
Софья. Не говори так! Ты сам себе не веришь...
Яков (сконфужен). Всё против человека в нашем обще-
стве, вот что я хотел сказать! Невозможно быть самим собой...
Софья (все время ходит по комнате, сняла цветы с голо-
вы няньки, бросила их в угол). Человека, имеющего пятерых
15

детей, мы знаем лучше газет. Нам известно, что этот человек
кутила и развратник; он устроил игорный дом рядом с комна-
тами, где спали его дети. Какие женщины бывали у него! Он
оскорблял свою жену непрерывно десять лет — сколько лю-
бовниц имел он! Разве не он развратил Александра? А поче-
му я не умела помешать этому? Он пьяный уронил Любу на
пол, сделал ее уродом — как я могла допустить? Поздно ду-
мать об этом? Поздно, да, я знаю...
Яков (качая головой). Как ты ошиблась однажды...
Софья. Я это знаю... Ты — мягок... да, с тобой было бы
спокойнее жить... Ты честный человек. Мне было тридцать
пять лет, когда я догадалась об этом, а Любе уж было десять.
Десять лет я не думала о тебе... забыла про тебя и вспомнила
в год, когда Иван, помещик, дворянин,— пошел служить в по-
лицию. Ты застрелился бы, но — не пошел! И вот десять лет
пытки и унижений и для меня и для него... Как он быстро раз-
вратился, прогнил... Когда в него стреляли — мне стало жалко
его, я готова была простить ему все, что можно... Но он вел
себя так унизительно, трусливо...
Из столовой идет доктор Лещ, человек средних лет, с больным желтым
лицом. Он шагает осторожно, прислушивается, предупредительно кашляет.
Лещ. Если помешал — приношу извинения! Вам сказала
Надя о том, что подозреваемый в покушении заболел?
Софья. А зачем я должна знать это?
Лещ (поучительно). Человек этот не может быть безраз-
личен для вас; странно вы говорите! Вы непосредственно за-
интересованы в том, чтобы он понес должное наказание,—
как же иначе? (Считает пульс Якова, глядя в потолок.) Как
спали?
Яков. Плохо.
Л е щ. А сердце?
Яков. Замирает...
Софья. Он не сознается?
Лещ. Нет! Аппетит?
Яков. Плохой. Ванны меня ослабляют...
Лещ. Я это предвидел, разумеется.
Софья. Может быть, действительно не он стрелял?
Лещ. Не знаю. Меня это не касается. Ванны надо про-
должать.
Федосья (улыбаясь). Доктор, полечил бы ты меня, а?
Полечи-ка! (Тихонько смеется, точно торжествуя.)
Лещ (солидно). Далее — Александр может получить
должность помощника пристава, но это будет стоить пятьсот
рублей.
Софья. Надо дать взятку?
Л е щ. А как же? Разумеется.
Софья. У нас нет денег.
16

Лещ. Несомненно. Но я думаю, дядя Яков понимает на-
сущную необходимость всей семьи...
Софья. У него тоже нет денег...
Лещ (пристально глядя на нее). Сенсационно. И — стран-
ный тон — как будто эту взятку требую у вас я сам!
Яков (торопливо). Это не совсем верно, Соня, я могу дать
пятьсот...
Софья (зятю). Вам кажется, что Александр будет на ме-
сте в полиции?
Лещ. Я, как вам известно, человек правдивый, и скажу
прямо: полиция — это единственное учреждение, где ваш сын
может служить. Я отношусь к нему отрицательно и не скры-
ваю этого даже от него. Разумеется, в нем есть и добрые чув-
ства, но в общем — это анархист, человек, лишенный внутрен-
ней дисциплины, существо, с расшатанной волей... недоучив-
шийся юнкер...
Софья. Когда вы осуждаете людей, вы говорите охотно,
но ужасно длинно.
Лещ (любезно). Тут виновато обилие недостатков в лю-
дях...
Софья (Якову). Мне не хочется, чтобы Александр слу-
жил в полиции...
Яков (бормочет). Что же делать?..
Л е щ. Не вижу, где бы он мог служить кроме, положитель-
но не вижу. У него есть некоторая военная выправка, он был
вольноопределяющимся, имеет какой-то чин. Я думаю, он бу-
дет недурным полицейским... для провинции, разумеется!
Яков (осторожно). Главное, Соня, он уйдет из дома, и
дети избавятся от его влияния... Ты позволь мне дать эти
деньги...
Софья (пожимает плечами). Я не понимаю, что надо де-
лать.
Яков. Деньги — кому?
Л ещ. Я дал слово, что не назову имени лица, которое же*
лает получить деньги.
Яков (смущенно). Конечно... понимаю...
Лещ. Не очень приятное поручение давать взятки... Что,
скоро обед?
Софья. Идемте. (Помогая Якову встать.) Вот я и про-
дала сына...
Лещ (наставительно). Продавая — получают деньги...
Софья. На душе у меня — нехорошо...
Яков (тяжело двигая ногами). Что делать! Без взяток не
работает машина нашей жизни...
Лещ (идя за ними). Без денег — невозможна личная не-
зависимость...
Из столовой навстречу им идет Надежда.
Ты ЧТО?
17

Надежда. На минуту, Павел... (Ведет его назад в ком-
нату Якова. Тихо.) Получил?
Лещ (недовольно). Как это неосторожно и некорректно...
точно я спрячу эти деньги от тебя, фу!
Надежда (целуя его). Милый Пашка, не сердись! Пять-
сот! да? А ты получишь — двести?
Лещ. Тише!
Надежда. И купишь мне крест из гранат, помнишь, ты
обещал? Ты должен подарить мне этот крест: ведь план —
мой!
Лещ. Я, разумеется, сдержу слово! Идем же! Там садятся
за стол... Что за шум?
Прислушиваютс
Надежда (удивленно). Приехал отец!
Лещ. Гм... неожиданно!
Иван (в столовой). Почему меня никто не встретил?
Софья. Кто же знал, что ты приедешь сегодня...
Иван. Но я послал вам телеграмму!
Софья. Не кричи...
Лещ. Подождем здесь, пока он остынет.
Надежда (вздыхая). Ах, этот комик папка!
Иван (в дверях столовой). Вы боитесь проехать по улице
рядом с человеком, которого злодеи осудили на смерть, хотя
человек этот ваш отец, да?
Софья. Садись, ешь, Иван...
Иван (идет в комнату Якова). Я не хочу ваших объедков!
Надежда, почему меня никто не встретил?
Надежда. Мы не знали!
Иван. Неправда! А, господа! Я понимаю вас! С того дня,
как я не служу,— цена мне упала в ваших глазах...
Лещ. Вы бы поздоровались прежде...
Иван. Что? Здравствуйте...
Лещ. Преступник, который...
Иван. Который поднял безумную руку на меня,— что он?
Лещ. Заболел острым расстройством нервов...
Иван. Это его не оправдает, нет, шалишь!
Лещ. Ну да, но его нельзя судить...
Иван. Почему? (Он опускается на диван.)
В дверях столовой стоят Петр, Вера, Софья, потом Александр.
Из двери за ширмами в комнату Якова входит Любовь, останавливает-
ся у кресла няни, задумчиво гладит рукой ее щеку, старуха что-то бор-
мочет, тихонько смеется, кивая головой. Лещ и Надежда около Ивана.
В столовой — горничная.
Это поразительно! За то, что я не позволил застрелить себя —
меня бесчестят газеты и даже принуждают уйти со службы...
а извергам, убийцам — мирволят, потому что у них, видите ли,
18

слабые нервы! И называют это — конституцией! Как жить,
спрашиваю я вас, как жить?
Софья (уходя в столовую). Садитесь за стол!
Иван. Разве пойдет мне кусок в горло!
Александр. А ты выпей водки, и он пойдет.
Иван. Почему ты не встретил меня на вокзале?
Александр. Ну, брось это!
Иван (почти искренне). Нет, мне обидно... Разве я не за-
служил вашего внимания, дети, а?
Яков (из столовой). Да перестань же, Иван...
Любовь (подходит к отцу, холодно). Вы скоро кончите
эту жалкую сцену?
Иван (встает). Жалкую? (Ко всем.) Так она говорит об
отце своем, который на службе престолу и порядку...
Любовь (спокойно). Пропустите меня, я хочу есть...
Иван. Чей хлеб ты идешь есть, горбатая дрянь?
Яков (кричит). Иван! Ах, боже мой...
Любовь (спокойно, громко). Я буду есть хлеб вашего
брата.
Софья. Иван, ты бы постыдился хоть горничной...
Иван (оглядываясь). Как? Что такое?
Любовь. Вы не смеете говорить мне грубости...
Иван (растерянно оглядываясь). Это — это новость...
Яков (поддерживаемый под руку Петром, взволнован-
ный, тихо). Что вы? Вы с ума сошли! Иван!.. Иди... иди!
Иван (уходя). Я не буду есть, если она сядет за один
стол со мной...
Все идут за ним; Яков, Петр и Любовь остаются одни.
Яков (тихо). Что с тобой, Люба?
Любовь (тихо). А как ты думаешь?
Под ее взглядом он наклоняет голову. Петр подозрительно смотрит на них.
Иван (в столовой, горестно). Откуда мог явиться в моей
семье этот злой дух вражды?
Александр. Твое здоровье, папа!
Яков и Петр молча идут к столу. Любовь осталась одна, оглядывается,
кутаясь в свою шаль.
Федосья (наклоняясь в кресле, смотрит на нее с улыб-
кой, манит к себе и шепчет). Поди сюда, Любушка, поди сю-
да... Что он кричит, воевало-то наш?
Лещ (в столовой). С приездом... и за осуществление всех
желаний нашей тесной семьи!
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Часть столовой — скучный угол со старинными часами на стене. Солидный
буфет и большой стол, уходящий наполовину за пределы сцены. Широкая
арка, занавешенная темной драпировкой, отделяет столовую от гостиной;
гостиная глубже столовой, тесно заставлена старой мебелью. В правом
углу горит небольшая электрическая лампа; под нею на кушетке Вера
с книгой в руках. Между стульев ходит Петр, точно ищет чего-то.
В глубине у окна Любовь, она встала коленями на стул, держится за
спинку и смотрит в окно.
Петр (тихо, упрямо). Мне нужно знать правду...
Любовь (оборачиваясь к нему). Ты не рассказывай ма-
ме о твоей ссоре.
Петр (подозрительно). Почему?
Вера (с досадой). Как ты мне мешаешь, Петька!
Любовь. Зачем волновать ее?
Петр (упрямо). А если он был прав, Максимов-то?
Вера (горячо, упрекая). Как тебе не стыдно, Петр! Ты не
смеешь думать о папе скверно!
Петр (задумчиво). Молчи, Верка, ты глупая...
В е р а. А ты — зазнаешься...
Петр (настойчиво). Почему ты не отвечаешь, Любовь?
Вера. Познакомился с интересным человеком и зади-
раешь нос...
Любовь (сходит со стула). Что я тебе отвечу!
Петр. Ты старшая, ты должна знать... Он кричал, что
папа взяточник и трус, и...
Вера (вскакивая). Не смей повторять при мне эти гнус-
ности, а то я скажу маме...
Петр (пытливо смотрит на нее). Иди скажи! Ну?
Вера (бежит). И пойду! Думаешь — нет?
Любовь (обеспокоена). Вера, не надо! Это — плохо,
Петр!
20

Петр. Да, плохо, когда про отца так говорят... Любовь,
правда, что он приказал избить арестованных и двое умерли?
И что этого не нужно было делать?.. Правда?
Любовь (не вдруг). Послушай, Петр, я не уверена, что
нужно говорить правду...
Петр. Мне?
Любовь. Всем здесь...
Петр. Почему?
Любовь. Мне кажется — это бесполезно.
Петр (недоверчиво). Правда — бесполезна! Не пони-
маю...
Любовь. Если ты станешь сеять хлеб на болоте — разве
он созреет?
Петр (подумав, обиженно). Ага, ты считаешь меня ни-
чтожеством, да? Ты — злая, ты злишься на весь мир за свой
горб...
Любовь (усмехаясь). Если бы тебе сказал правду кра-
сивый человек красивыми словами — ты, может быть, пове-
рил бы ему, а мне ты не поверишь — я горбата. Кассандра,
наверное, была уродом, вот почему ей не поверили...
Петр (вдумчиво). Не путай, это не нужно мне. Все равно
я узнаю. (Помолчав, печально.) И прости меня... мне — нехо-
рошо... я тоже злюсь...
Любовь (тихо). Тебя — жалко.
Петр (угрюмо). Но я... не хочу лгать — мне, кажется, ни-
кого не жалко! (Идет.)
Любовь (серьезно). Ты думаешь, молчание — ложь?
П е т р. А что же? Конечно — ложь.
Любовь стоит среди комнаты, лицо *у нее суровое, брови нахмурены. По
столовой идет Надежда в капоте, с распущенными волосами.
Надежда. Верка здесь? Вот дрянь девчонка — раста-
скала все мои шпильки. Что это у тебя такое совиное лицо?
Любовь. Да?
Надежда. Мне страшно подумать, что будет из этой
Верки! По-моему, она опасная девочка, так своенравна. Не
понимаю, чего смотрит мама. И ты тоже становишься какой-
то ненормальной. Впрочем, ты всегда такая была. Ты ничего
не делаешь, это вредно! Вот помогала бы маме следить за
Верой, право, это нужно...
Любовь. Отец лег спать?
Надежда. Как всегда. А я начала одеваться на вечер
к прокурору, да рано еще.
Любовь (улыбаясь, осматривает ее). Тебе не скучно
жить, Надя?
Надежда. Н-но! С таким красивым телом, как мое?
Скучают только ненормальные люди.
Л ю б о в ь. Это говорит твой Лещ?
21

Надежда. У меня есть свой язык.
Любовь. А — мысли?
Надежда. Не трудись напрасно, меня не уколешь...
Ага, вот Верка! Ну, я ей покажу, как хватать чужие вещи.
(Надежда быстро уходит.)
Из двери справа идет Федосья.
Федосья. Любушка, милая! Александр, озорник, вя-
занье у меня спрятал куда-то,— поискала бы ты...
Любовь (берет с дивана вязанье и дает няньке). Вот
оно.
Федосья. Ишь бездельник. Нянчила, гадала — бога-
тырь растет, вынянчила — миру захребетника... Вот этак-то
и все мы, няньки. Еще ладно, когда дурака вынянчишь, а то
всё жулики.
Любовь (усмехаясь). Это верно, няня, не удались тебе
питомцы... не удались.
Федосья. Ась? (Оглядывается, садится у стола, распу-
тывая свое вязанье, и, как всегда, что-то шепчет.)
По столовой, разговаривая, проходят Петр и Софья, потом Софья
садится на кушетку, Петр на пол, к ее ногам. Затем вбегает Вера,
садится рядом с матерью, поправляя растрепанную прическу.
Петр (задумчиво). Мы пили чай, и он говорил, что на-
станет время, когда люди будут летать по воздуху так же лег-
ко и просто, как теперь ездят на велосипедах...
Софья. А о политике вы с ним не говорили?
Петр. И о политике. Он обо всем говорит удивительно
интересно.
Софья (настойчиво). А что он говорил о политике?
Любовь (иронически). Эх, мама, мама! Жена полицей-
мейстера.
П е тр (вспоминая). Я позабыл... Это тоже было хорошо.
У него такие умные глаза. Но, мне кажется, он не жалеет лю-
дей — он сказал: погибнут сотни сильных, тысячи слабых...
Софья (тревожно). Отчего — погибнут?
Петр (улыбаясь). Не помню... или, скорее, не понял я...
Софья (осторожно). Тебе не кажется, что он — револю-
ционер?
Петр (протестуя). Нет, мама, что ты!
Софья (вздохнув). Они хитрые, Петя...
Вера (матери). Ты поругала Петьку?
Софья (торопливо). Да, да... Ну, рассказывай...
Петр. Потом пришла барышня, Наталья Михайловна, и
стала говорить о книгах...
Вера (ласкаясь). Мама, пусти меня к нему! Ведь вот у
него бывают барышни...
Софья. Это неудобно. Я не знаю его.
22

Любовь. А ты находишь удобным для Веры знакомство
с Якоревым?
Софья. Якорева знает отец.
Любовь. Разве это делает его приличнее?
Софья. Подожди, Люба... (Петру.) Он знает, что ты сын
Коломийцева?
Петр (не сразу). Ну конечно! (Встает, отходит прочь,
сердито бормочет.) Сын Коломийцева... Ты говоришь об этом,
как о заразной болезни...
Вера. Слышишь, мама? Вот дрянь Петька!.ЛМама, при-
гласи его к нам, хорошо?
Софья. Я подумаю.
Вера. Ах, господи, у нас так скучно! Ходят одни полицей-
ские, притворяются военными...
Иван вошел в столовую, заложил руки за спину, посмотрел на часы и
погрозил им пальцем. Открыл буфет, налил вина, выпил, покачал головой
и, расправляя усы, заглянул в гостиную.
Федосья. Софьюшка, ты бы женила Александра-то! Ве-
рочке замуж пора... Детей-то сколько будет, а? (Беззвучно
смеется.)
Петр остановился перед ней, смотрит хмуро.
Иван. Тут есть кто-нибудь?
Софья. Дети.
Иван. А ты?
Софья. Что я?
Иван. Ты с ними?
Софья. Ну да...
Иван. Так ты должна была сказать: я и дети. Почему так
темно? Вы знаете, что я люблю свет, огонь!
Федосья (бормочет). В поле выехали, горе выманили,
а огнем его печь, востры саблями сечь...
Петр зажигает все лампы; Софья смотрит печально, Вера робко, Любовь
насмешливо.
Иван (медленно шагает по комнате и важно жестикули-
рует). Вынужденное безделье утомляет того, кто привык ви-
деть вокруг себя людей, занятых серьезным государственным
делом. Ты почему не учишь уроки, Петр?
Петр (внимательно рассматривая отца). Я уже кончил.
Иван. Вероятно, врешь. А завтра тебя, как болвана, оста-
вят без обеда в классе, и отец будет страдать от стыда. Меня
удивляет, как вы живете,— никто ничего не делает.
Любовь. Научи нас работать.
Иван. Х-хе! Работать! Что ты можешь?
Любовь (спокойно). Я недурно рисую и могла бы, на-
пример, делать фальшивые деньги.
Иван (шагает к ней). Я тебя... (встречая ее взгляд,
23

кончает мягче) прошу выйти! Петр и Вера — тоже марш! Мне
нужно поговорить с матерью.
Вера и Петр уходят быстро; Любовь идет медленно, в столовой конец ее
шали зацепился за стул, она останавливается. Федосья поднимает голову,
смотрит на Ивана, он замечает ее.
А эта старая сова зачем здесь торчит? Ей в богадельню пора,
я говорю!
Софья. Оставь, Иван...
Иван (.громко). Нянька — уйди! Слышишь?
Федосья (поднимаясь). Слышу, чай... Не из дерева сде-
лана... (Идет в столовую.)
Иван. Вот что, Софья, я решил заняться благоустройст-
вом дома...
Софья. Чужого.
Иван (строго). Это дом моего брата! А когда Яков ум-
рет— дом будет мой. Не перебивай меня глупостями. Итак,
мне, я* вижу, необходимо лично заняться благоустройством до-
ма и судьбою детей. Когда я служил, я не замечал, как отвра-
тительно они воспитаны тобой, теперь я имею время исправить
это и сразу принимаюсь за дело. (Подумав.) Прежде всего,
нужно в моей комнате забить окно на улицу и прорезать
дверь в коридор. Затем, Любовь должна работать,— замуж
она, конечно, не выйдет — кто возьмет урода, да еще злого!
Любовь уже распутала шаль; при словах Ивана о ней она делает движе-
ние, видимо, хочет идти в гостиную, тихий голос матери останавливает ее.
Софья. Не забывай, по чьей вине она горбата...
Иван (негромко). Я помню, помню-с! Вы двадцать тысяч
раз упрекали меня этим. (Tuuie.) Ты, может быть, сказала ей,
и потому она так злится на меня? Сказала?
Софья (озлобляясь). Нет, я не говорила... я не знаю —
нечаянно ты уронил ее или бросил нарочно, из ревности. Но
нянька... она видела, знает.
Иван (грозит). Раз и навсегда — молчать об этом! Я не
знаю, кто уронил ее.
Софья. Ты,— пьяный.
Иван (тихо, наклоняясь к ней). А почему не ты? Как ты
докажешь, что не ты? Ага! Ты не бывала пьяной? И прошу не
забывать: я не уверен, что Любовь моя дочь, а не племянница.
Софья (в лицо ему). И потому ты бросил ее тогда, да?
Иван. Молчать!
Софья. Какое ты имеешь право говорить о моей невер-
ности?.. У тебя были десятки связей...
Иван. Право? Я — мужчина! Я мог — вот мое право!
Я — хотел!
Софья. А я? Я не могла?
Иван. А ты — не смела! Но... будет! Любовь должна ра-
ботать, сказал я, пусть она возьмет место учительницы где-
24

нибудь в селе. Дома ей нечего делать, и она может дурна
влиять на Веру, Петра... Дальше. Ковалев не прочь женить-
ся на Вере, но говорит, что ему нужно пять тысяч.
Софья (испуганно). Ковалев? Развратный и больной?
Иван. А где я тебе возьму здорового и нравственного
зятя? Ты нашла мужа Надежде? Она сама нашла его.
А Верка не может, глупа. Но она слишком бойка. Ковалев
энергичный малый, он скоро будет помощником полицей-
мейстера или исправником... Ты должна убедить Якова, что-
бы он дал эти пять тысяч... и нам, на расходы по свадьбе...
(С усмешкой.) Он не может отказать тебе... (Тревожно.)
Ты что... что ты так смотришь? Что такое?
Софья (тихо). Потемнело в глазах.
Иван (успокаиваясь). Лечись!
Софья (испуганно, тоскливо). Я не вижу...
Иван (с досадой). Говорю — лечись! Ведь доктор — свой.
Софья (тихо, оправляясь). Господи... как страшно...
Иван (оглядываясь, угрюмо). У меня тоже темнеет
в глазах, когда я выхожу на улицу. Ведь бомбисты убивают
и отставных, им все равно... это звери! (Вдруг говорит мягко
и искренне.) Послушай, Соня, разве я злой человек?
Софья (не вдруг). Не знаю...
Иван (усмехаясь). Прожив со мною двадцать семь лет?
Софья. Теперь все изменилось, стало непонятно и угро-
жает. О тебе говорят ужасно... Ты хуже, чем злой.
Иван (презрительно). Газеты! Черт с ними...
Софья. И люди. Газеты читают люди... (Тоскливо.) За-
чем ты приказал бить арестованных?
Иван (тихо). Неправда! Их били до ареста... они сопро-
тивлялись...
Софья. И дорогой в тюрьму — били!
Иван. Они сопротивлялись, пели песни! Они не слушали
меня. Ты же знаешь, я горяч, я не терплю противоречия...
Ведь это буйные, распущенные люди, враги царя и поряд-
ка... Их вешают, ссылают на каторгу. Почему же нельзя...
нужно было заставить их молчать.
Софья. Двое убиты... двое...
Иван. Что значит двое? Это слабые, истощенные безра-
ботицей люди, их можно убивать щелчками в лоб... Солдаты
были раздражены... (Замолчал, развел руками, говорит иск-
ренне.) Ну, да, конечно, я отчасти виноват... но — живешь
в постоянном раздражении... Другие делают более жестокие
вещи, чем я, однако в них не стреляют.
Софья. Мы говорим не то, что нужно... нужно о детях
говорить в это страшное время... ведь оно губит больше всего
детей. Те, двое убитых, тоже были еще мальчики...
Иван (пожимая плечами). При чем тут дети?
Софья. А если они осудят?
25

Иван (возмущен). Они? Они мне судьи? Дети, кровь
моя? Черт знает, что ты говоришь! Как же они смеют упрек-
нуть отца, который ради них пошел служить в полицию?
Ради них потерял... очень много и, наконец, едва не лишился
жизни...
Лещ (из столовой). Можно?
Иван. Пожалуйста...
Лещ (осматривая обоих). Пришел Ковалев.
Иван (жене). Иди к нему! Я сейчас! Будь э-э... любез-
нее с ним и вообще — понимаешь?..
Софья молча уходит. Лещ улыбается.
(Недружелюбно.) Что? Вам весело?
Лещ. Я тоже понимаю.
Иван (строго). Да? Послушайте, почтеннейший, я дол-
жен вам сказать, что ваши поступки могут скомпрометиро-
вать меня и... очень!
Лещ (поднимая брови.) О? Это любопытно.
Иван. Скажите, вы сколько дали по делу об устройстве
Александра на службу?
Лещ. Триста.
Иван. Но вы у брата взяли пятьсот!
Лещ. Факт.
Иван. И где же двести?
Лещ молча хлопает себя по карману на груди.
Но это — неудобно!
Лещ. Для меня?
Иван. Вообще... Представьте — брат узнает!
Л е щ.. Кто ему скажет?
Иван. Да вот я, например, могу проговориться...
Лещ (серьезно). А вы будьте осторожнее! Забудьте этот
случай.
Иван (смущенно, но с сердцем). Однако вы таким тоном
говорите...
Лещ. Забудьте, как, примерно, забыли доплатить мне три
тысячи приданого за дочерью.
Иван (мягче). На что вам деньги? Ведь есть, достаточно.
Лещ. Надя находит, что еще недостаточно.
Иван. Гм... Да... Кстати, нет ли у вас... двадцати рублей?
Лещ. Это совсем некстати. И — много.
Иван (удивленно). Почему много?
Лещ. Двадцать рублей — это двадцать процентов.
Иван (хочет рассердиться). Вы... вы нто говорите, мило-
стивый государь?
Лещ. Я вам дам десять — извольте! Не нужно? Как хо-
тите. Должен сообщить вам новость: дочь рассыльного Федя-
кова предъявляет к вам иск на содержание ребенка.
26

Иван (возмущен). Вот подлая! Да чем же она докажет,
что ребенок мой?
Лещ. Разумеется. Это — недоказуемо. Но будет еще
скандал.
Иван. Какое свинство!
Лещ. А курьер Трусов думает жаловаться на вас...
Иван. И он, скотина!
Лещ. Да. У него лопнула барабанная перепонка от удара.
Иван (подумав). Помните, есть басня — раненый лев, ко-
торого лягают ослы? Вот это я — лев!
Л е щ. ^Возможно.
Иван (искренне). Да, да! Они там боятся, что я снова
буду служить, и вот хотят оскандалить меня — дьявольский
план завистников... Это — люди!
Лещ (протягивая деньги, серьезно). Горе побежденным!
Иван (принимая бумажку). Еще посмотрим! Вы, дорогой
мой, должны помочь мне в этих случаях; вы, я знаю, все мо-
жете! У вас великолепная голова.
В столовой появляется Надежда, очень нарядная, декольте, с крестом
из красных камней на голой шее. Стоит и слушает.
Услуга за услугу — завтра в клубе я познакомлю вас с Му-
ратовым, знаете — купец, либерал?
Лещ. В чем дело?
Иван. У него в тюрьме племянник, за какие-то брошюры,
знакомства... Нужно дать этому племяннику свидетельство
о болезни, чтобы его выпустили... я его знаю, славный па-
рень! А брошюры — случайность.
Лещ (серьезно). Если славный малый, надо ему помочь.
Иван. Дядя его любит и боится за него. Он не пожалеет
рублей трехсот...
Лещ. Мало! Это — политика.
Надежда (входит). Нам пора идти, Павел...
Иван (крутя усы). Какая дама, а? Семьсот чертей!
Лещ (уходя). Я на секунду загляну к дяде Якову...
Иван (вслед ему). Вы посмотрели бы на жену, она жа-
луется на свои глаза... А ты, Надина, все хорошеешь!
Надежда. Оттого, что нет детей...
Иван (вздыхая). Да, Надя, они старят, они уродуют нас,
родителей. Дети... как много в этом слове... Из пятерых —
только ты радуешь мое сердце.
Надежда (осторожно ласкаясь). Бедный мой папка!
Тебе стало плохо жить. Раньше ты дарил своей Надине раз-
ные хорошенькие штучки, а теперь стал бедненький и не мо-
жешь порадовать свое сердце подарком любимой дочурке.
Иван (огорченно). Да, черт возьми, не могу.
Надежда. Знаешь что? Ты возьми денег у дяди...
Иван. Это испробовано!
27

Надежда. И подари мне дюжину чулок, помнишь, ты
покупал мне шелковые чулки.
Иван. Помню... Эх, Надя...
Лещ (входит), Я готов. (Ивану, негромко.) А дела дяди
Якова — швах...
Иван (тихо). Да ну?
Лещ. Сердце у него очень плохо, очень!
Иван (озабоченно). Ум...
Надежда. Ты, папа, должен бы поговорить с ним.
Иван. Поговорить... О чем же? Наследник у него один—я!
Лещ (многозначительно). Вы уверены? Идем, *Надя...
Надежда (подставляя отцу щеку для поцелуя). До сви-
данья!
Иван (целуя ее). Желаю веселиться, милая! Иди с бо-
гом... (Оставшись один, он задумчиво подходит к буфету, на-
ливает стакан вина, выпивает и бормочет.) Поговорить? Н-да...
В гостиную справа входит Петр, садится в кресло, закрыв глаза и за-
кинув голову. Иван смотрит на часы, открывает дверцу, переводит стрел-
ку. Часы быот восемь. Петр открывает глаза, оглядывается. Иван, насви-
стывая «Боже царя храни», стоит посреди столовой, хмурый и озабочен-
ный. Петр решительно идет к отцу.
Петр (взволнованно). Папа!
Иван. Ну?
Петр. Я хочу спросить тебя...
Иван. Что такое?
Петр. Это очень тяжело и страшно...
Иван (присматриваясь к нему). Не мямли!
Петр. Может быть, это даже гадко... но — будь ласков со
мной... позволь мне быть искренним...
Иван. Ты всегда должен быть искренним с твоим отцом.
Петр. Я хочу поговорить с тобой как человек с чело-
веком...
Иван (удивлен). Ка-ак? (Вдруг — догадался, схватил
сына за плечо, тряхнул его и говорит упрекающим шепотом.)
Ты — заболел? Уже заболел, скверный мальчишка, а? Ах, раз-
вратная дрянь,— уже?
Петр (возмущен). Оставь меня... ты не понимаешь... я
здоров!
Иван (отпуская его). Врешь?!
Петр (тихо). Прошу тебя, папа, оставь!
Иван (досадливо). Так что же ты тут городил, дура-
чина? Ну, говори, в чем дело!
Петр. Потом... я уже не могу сейчас...
Иван. Без фокусов, ну?
Петр (быстро идет в гостиную). Не могу!
Иван (строго). Стой! Я говорю — стой!.. (Смотрит на
часы и успокаивается.) Жаль, что нет времени поймать тебя...
Держась за стену и стулья, идет Яков.
28

(Смотрит на брата, с сожалением чмокая губами.) Что, брат,
плохо служат ноги, а? Да, брат, старикашки мы с тобой! Так
сказать — два воина, уставшие от битв...
Яков (очень взволнован; говоря, он заикается). Послу-
шай... я вышел на твой голос...
Иван (извиняясь). Да, я тут крикнул. Нельзя, знаешь,—
отец! Ты — сядь. Ты помнишь,— два гренадера... (Растро-
ганно, но фальшиво поет.)
Во-о Францию два гренадера
Из русского плена брели...
И об-ба они...
(Забыл слова.) Да-а... Но, извини, Яша, я ухожу...
Федосья (идет). Чего ты, Яша, ходишь один, упадешь
еще... ах ты...
Яков. Пожалуйста, останься — я прошу!.. Мне нужно по-
говорить с тобой...
Иван (взглянув на часы). Не могу, дружище! Мне необ-
ходимо нужно идти, да...
Яков. Это важно... Я хочу говорить о Любе...
Иван (нахмурясь). Гм... Ты так слаб сегодня. Мне тоже
нужно о многом говорить с тобой... о детях... и еще разное
там... (Решительно.) Но — не сегодня! Завтра, Яков! Да,
завтра, друг мой! (Уходит, прежде чем брат успевает ска-
зать ему.)
Яков (вслед). Иван, может быть, завтра я... (Махнув ру-
кою, идет к себе.)
Федосья. Опять пошел вокруг себя! (Идет, вязанье та-
щится за нею.) Прожил век камнем — ни росту, ни семени —
чего искать теперь? Клады ищут — по полям рыщут...
А я гляди за вами... стереги да береги... (Уходит.)
В гостиную быстро вбегает Вера, она тащит за руку Я к о р е в а. Это
молодой человек в форме околоточного, красивый. Следом за ними идет
Петр, угрюмый и нервный.
Вера. Садитесь и продолжайте.
Я ко рев. Вам не боязно?
Вера. Все героическое немножко страшно, но — так и
следует!
Я ко ре в. Верно. Ну-с, так, значит, он выстрелил в меня,
я тотчас же ответил ему из моего нагана и бросился на
землю, чтобы лежа лучше стрелять, и стараясь попасть ему,
pardon \ в живот, чтобы нанести тяжелую рану. После треть-
его выстрела один из нападавших, впоследствии оказавшийся
учеником художественной школы Николаем Уховым, был
мною ранен легко в колено...
1 Извините (франц ).
29

Вера (махая руками). Не так, не так!
Якорев (удивленно). Помилуйте, что вы? Сличите с про-
токолом... я вам принесу копию!
Вера (убежденно). Не надо говорить так, как в прото-
коле! Не надо, понимаете?
Якорев (усмехаясь). Но если отступить от него, тогда
будет неправда!
Вера (топая ногой). Ах, какой вы! Петр, объясни ему,
как надо рассказывать страшное...
Петр (недовольно). Тебе, Якорев, пора бы перестать об
этом...
Якорев. Почему же? Странно.
Петр. Нечем тут гордиться...
Вера. Неправда, Петька!
Якорев (обижен). Как нечем? Я подвергал жизнь опас-
ности, и ты, дворянин, должен понимать...
Петр. А я — не понимаю. Не хочу. А если пойму, так,
может быть, не подам тебе руки...
Вера. Петька, что такое?
Якорев (вставая). Ты стал зазнаваться, Петр. Если ты
гордишься тем, что кончаешь гимназию, а меня исключили,
то я считаю себя оскорбленным...
Вера (радостно). Браво! Вот видите, Якорев, вы можете
говорить, как настоящий герой, благородно, горячо...
Якорев (повышая тон). Твое поведение я называю свин-
ством.
Вера. Ай, не надо ругаться!
Петр (равнодушно). Иди ты к черту! Очень мне нужно
знать, как ты думаешь о моем поведении... Перестрелял ка-
ких-то мальчишек — а стрелял со страха...
Вера. Врешь, Петька!
Якорев (возмущен). Я? Со страха?
Петр (лениво). Конечно. Испугался и давай палить без
всякой надобности...
Якорев (угрожая). Это, мой друг, слова серьезные.
Петр (сестре, насмешливо). Его под суд надо отдать, а ты,
дура, восхищаешься — герой!
Вера (растерянно). Да, герой... он — герой, только не
умеет рассказывать...
Якорев. Я ухожу, Вера Ивановна! С тобой, Петр, я пого-
ворю после! Я тоже — дворянин...
Петр (усмехаясь). Дуэль, что ли?
Вера (в тихом восторге). Нет? Якорев, неужели дуэль?
Петя, милый!
Якорев (многозначительно). Я посмотрю... подумаю...
(Идет.)
Вера (провожая его). Прекрасно, Якорев, вы — благород-
ная душа! Это правда — Петька загордился. Он познакомился
30

с каким-то господином, может быть — революционером, и с той
поры...
Уходят. Петр подходит к буфету, наливает водки, пьет. Из своей комнаты,
торопливо, как только может, идет Яков.
Яков. Дай мне воду, Петя.
Петр. Это — водка.
Яков. Водка? Зачем ты пьешь?
Петр. Так. Должно быть, от зубной боли.
Яков. Э-эх, Петя! Дай скорее воды...
Петр (подавая воду). Кто-нибудь плачет?
Яков. Да.
Петр. Мама?
Яков (уходя). Люба...
Петр. Давай, я снесу воду...
Яков. Нет. Ты не ходи туда...
Петр (грубовато). Я не собираюсь...
Входят Софья и г-жа Соколова — седая дама с измученным
лицом, держится прямо, говорит негромко, с большой внутренней силой,
и невольно внушает уважение к себе.
Соколова. Вы понимаете, зачем я пришла?
Софья (не знает, как себя держать). Я получила ваше
письмо... Петя, пожалуйста, оставь нас...
Пристально глядя в лицо Соколовой, Петр подвигается к ней, она тоже
смотрит на него. Петр, поклонясь, хочет протянуть ей руку, Софья ста-
новится между ними.
(Суетливо.) Прошу тебя, Петя! Пожалуйста, садитесь..,
Петр уходит.
Соколова (не села. Говорит сначала твердо, под конец
не может сдержать волнения, но голос ее звучит властно).
Я пришла сказать, что мой сын не виновен, он не стрелял
в вашего мужа — вы понимаете? Мой сын не мог покушаться
на жизнь человека... он не террорист! Он, конечно, револю-
ционер, как все честные люди в России...
Софья (повторяет, ударяя на слове «честные»). Как все
честные люди?
Соколова. Да. Вам это кажется неправдой?
Софья (не сразу). Я не знаю.
Соколова. Супруг ваш ошибся, указав на него. Ошибка
понятна, если хотите, но ее необходимо исправить. Сын мой
сидит в тюрьме пятый месяц, теперь он заболел — вот почему
я пришла к вам. У него дурная наследственность от отца,
очень нервного человека, и я,— я боюсь, вы понимаете меня?
Понятна вам боязнь за жизнь детей? Скажите, вам знаком
этот страх? (Она берет Софью за руку и смотрит ей в глаза.)
Софья растерянно наклоняет голову, несколько секунд обе молчат,
31

Софья (с напряжением). Мы получили заявление терро-
ристов... они отрицают участие вашего сына...
Соколова. И этого, я думаю, достаточно для порядоч-
ного человека, чтобы признать свою ошибку...
Софья (тихо). Не говорите со мною... так строго!
Соколова (не сразу). Я прошу извинить меня.
Софья (вздыхая). Мне кажется, мы можем говорить
иначе...
Соколова (наклонясь к ней). Да, как две матери...
Ведь я не ошибаюсь, чувствуя, что вы убеждены в ошибке
вашего мужа, что у вас есть желание помочь мне?
Софья (волнуясь). Да! Да, я хотела бы... очень хочу!
Я не верю, что стрелял ваш сын, я и раньше сомневалась,
но теперь — вижу вас — не верю!
Соколова (жмет ей руку). Вы — мать, вы не можете
ошибаться, когда речь идет о судьбе сына...
Софья (пугливо, недоверчиво). Не могу ошибаться, я?
Соколова (просто). Мать всегда справедлива, как
жизнь...
Софья (болезненно усмехаясь). О, это неверно! Это...
красиво сказано, но, боже мой, я — справедлива?
Соколова (настойчиво). Мать справедлива, как жизнь,
как природа... Все дети близки ее сердцу, если это здоровое
сердце...
Софья (грустно). А! Вот видите — здоровое сердце...
Соколова. Мать — враг смерти. Вот почему вы хотите
помочь мне спасти сына...
Софья (тоскливо). У меня — тоже дети, и они — тоже хо-
рошие, поверьте мне! Я первый раз вижу ваше лицо, но мне
кажется — я давно знаю вас... Это странно, но я чувствую
вас, как сестру...
Соколова (просто). Мы все сестры, когда нашим детям
грозит опасность.
Софья (сильно волнуясь). Как странно вы говорите...
Вы — сильная.
Соколова Я — мать...
Софья. О! Я хочу спасти вашего сына... Может быть, это
научит меня помочь моим детям... Но — могу ли я? Су-
мею ли?
Соколова. Я приду послезавтра утром — хорошо? Убе-
дите вашего мужа выслушать меня спокойно...
Софья. Убедить мужа? (Тихо.) Что вы думаете об этом
человеке? Это — очень дурной человек, да?
Соколова (спокойно). По всему, что я знаю о нем,—
да, очень...
Софья (виновато улыбаясь). Мне сорок пять лет — я
смешна и жалка, правда? Так спрашивать о человеке, с ко-
торым прожила всю жизнь,— глупо? У меня взрослые дети..
32

Соколова (мягко). Но давно ли вы почувствовали себя
матерью?
Софья. О, мне было восемнадцать лет, когда...
Соколова. Я говорю о чувстве духовного родства с
детьми...
Софья испуганно смотрит в лицо ей и отрицательно качает головой, ви-
димо не понимая слов Соколовой.
(После паузы.) Простите меня, я расстроила вас...
Софья (тихо). Нет, не то...
Соколова (идет). Один вопрос: ваш сын хотел поздо-
роваться со мной, мне показалось — вы помешали этому...
зачем?
Софья. Не знаю... Может быть, побоялась. Люди всегда
так охотно обижают друг друга...
Соколова. Какие грустные глаза у него...
Обе уходят. В столовой появляется Петр, возбужденный, смотрит вслед
им. Входит Александр, в форме и в шапке,
Александр (сердито). Отец дома?
Петр. Уехал в клуб.
Александр. Где мать?
Петр. Зачем тебе?
Александр (кричит). Что за вопрос?
Петр (с досадой, но мягко). Ну, не ори! Какой ты
странный...
Александр. Что?
Петр. Зачем казаться хуже, чем есть?
Александр. Что за дерзости?! Я тебе уши надеру, осел!
Петр (отступая). Александр, послушай...
Софья (быстро входит). Оставь!
Александр (возмущенный). Он говорит мне дерзости!.
Софья (взволнованно). Ты не имеешь права драться!
Петр. Он, мама, хочет набить себе руку для практики по
службе.
Александр. Слышите? Если вы не умеете воспитывать
его, отцу нет времени, так должен я, по старшинству... Сту-
пай вон, ты!
Петр (уходя, с усмешкой). Иду, брат мой... милый мой
брат...
Александр. Поговори еще!.. Послушайте, мамаша, вы
поставили меня в идиотское положение: я должен угостить
товарищей, отпраздновать свое вступление в их среду, а где
же деньги? Где деньги, спрашивается?
Федосья (идет). Сонюшка, иди-ка...
Софья (тихо и мягко). Саша, денег нет! Все, что можно
было заложить,— заложено...
Александр. Но вы должны понять, что не могу же я
2 М. Горький, т. 17
33

брать взятки с первых дней службы!.. Вы обязаны избавить
меня от этой необходимости, а не толкать к ней...
Софья (тихо, с тоской). Что же мне делать, что? Голуб-
чик Саша...
Федосья. Сонюшка, там Люба плачет.
Александр. Мне надоели жалкие слова, я говорю
серьезно!
Федосья. Ты, басурман, сними шапку-то! Перед матерью
надо как перед иконой стоять... а ты — ишь выпялился!
Александр (срывая шапку). Уйди ты к...
Софья. Ты говоришь плохо, Александр! Ведь перед то-
бою — мать!
Александр. Нужно помнить не то, что вы моя мать, а
что я — ваш сын — имею право на вашу помощь. Неужели вам
непонятна ваша обязанность помочь мне встать на ноги? Не-
обходимо по крайней мере двести рублей; от этого зависит ход
моей службы, карьера, достойная дворянского имени и чести.
Софья (усмехаясь). Ты — умный, Саша! Ты очень убеди-
тельно говоришь...
Александр (возмущаясь). Нет, вы бросьте эти fagons
de parler...1 Мне нужны деньги, а все остальное, pardon, ко-
медия!
Софья. Александр! Опомнись же... Где я возьму денег?
Александр. У дяди, это ясно!
Софья. Мы его обобрали уже... Мне стыдно просить.
Александр (со злой иронией). Как стойко вы защи-
щаете интересы дяди Якова! Parole d’honneur 2 — это может
показаться подозрительным кому-нибудь...
Софья. Что? Что ты говоришь?..
Александр. Э, полноте! К чему тут драматический ше-
пот? Я — не мальчик...
Софья (с ужасом, тихо). На что ты намекнул?!
Александр. Какие там намеки! Я знаю — дядя не мо-
жет отказать вам.
Софья. Почему? Саша, почему?
Александр (чувствуя, что он зарвался). Ну, вы это
знаете...
Софья (вдруг, твердо). Тебе сказал отец? Неужели он
сказал тебе?
Александр (успокоительно). Ну, да! Вы знаете — папа
болтлив. Но ведь ничего страшного нет во всем этом... Какая
женщина не увлекалась?..
Софья (гневно). Молчать!
Александр испуганно встает. Он впервые видит гнев матери и удивлен.
Твой отец... ты понимаешь...
1 Церемонии... (франц.)
2 Честное слово (франц.).
Л

Александр. Это мне не интересно..,
Софья. Ты понимаешь — кто твой отец?
Александр (уходя). Нет, вы меня избавьте... у меня
есть свои задачи...
Софья (стоит, точно каменная, с ужасом на лице смот-
рит в угол и спрашивает тихо). Это ты, господи? Твоя все-
сильная рука? За что же? За что?
Федосья. Чего он расходился, а? Сонюшка!
Софья (тихо и точно ребенок). Няня... няня...
Федосья. Зачем бишь я пришла, Сонюшка... Вот, по-
следненький мой...
Идет Петр. У него лицо светлое, удивленное, он как-то выпрямился.
Петр (осторожно подходя к матери). Мама, прости меня,
я слышал, что говорила эта женщина... не все, но слышал...
ты не сердись...
Софья (глухо). Подожди...
Петр (не замечая состояния матери, ходит по комнате,
возбужденный). Какая она величественная, а? Вот — мать, да!
Софья. Как? Что ты сказал?
Петр. Вот мать, сказал я. Точно из другого мира.
Софья (тихо). Это упрек мне?
Петр (быстро). Нет, мама, ей-богу, нет! Это я... так,
просто...
Софья. Ты меня любишь?
Петр (просто, думая о чем-то другом). Конечно, мама!
Софья (громко). За что?
Петр (так же). Люблю, а за что — как это скажешь?
Но какая она удивительная, не правда ли? Она — гордая,
мама! Мама, познакомь меня с нею, мне так хочется быть
знакомым с хорошими, с другими людьми.
Софья (печально). С другими, с хорошими?
Федосья. Не люблю я его, Александра-то!
Петр (сконфужен). Ты, мама, неверно поняла... я не о
тебе думал...
Софья. Милый мой мальчик — я заслужила... Куда вы?
Что такое?
Любовь ведет под руку Якова, лицо у нее суровое, усталое. Яков
взволнован, он умоляюще смотрит в лицо Любови. Видя их, Софья не-
вольно встает.
Яков (тихо). Тише, Люба, дорогая моя... ты оцени этот
момент... ты задумала, я не знаю, право, что это будет... Вот,
Соня, она ведет меня... Петя, голубчик, на минуту уйди,
прошу тебя...
Федосья. Опять этот выполз, ах какой! Сонюшка,
Люба-то все плачет, вот я зачем пришла...
Петр (уходя, хмуро). Идем, нянька...
2*
35

Яков. Мы должны поговорить... решить один вопрос,
извини... Соня, она все знает, Люба... я говорил тебе — она
все поняла...
Софья (села. Глухо). Ну, что же, Люба... Ты... Чего ты
хочешь...
Любовь (тихо). Мама, он мой отец?
Яков (тоже тихо). Нужно ответить, Соня.
Любовь. Это мой отец?
Софья (опуская голову, тихо). Я не могу сказать... ни —
да, ни — нет...
Все трое молчат. Любовь опустилась на пол, положила голову на колени
матери. Яков стоит, держась за спинку стула. Потом говорят все время
тихо, как будто в доме кто-то умер.
Я только так скажу: были в моей жизни светлые, чистые
дни — это дни твоей любви, Яков...
Яков. Нашей любви...
Софья. Только однажды я была человеком, свободным
от грязи,— во дни твоей любви.
Яков. Соня, нашей любви!..
Софья. Разве я тебя любила, если не пошла с тобой,
когда ты звал? Я променяла любовь на привычку — вот я на-
казана за это...
Любовь (твердо). Мама, мой отец — он! Я это знаю.
Яков. Да, Соня. Она — знает!
Софья (осторожно лаская дочь). Пусть так... но что же
дальше?
Молчат.
Федосья (улыбаясь, смотрит на них). Вот и побеседуйте
дружненько...
Любовь (тихо, с отчаянием). Мама, зачем я урод?
Яков (ласково и грустно). Ты не должна бы помнить об
этом в святую минуту, когда воскресла умершая любовь...
Любо’вь (холодно). Нет минуты, когда бы я не чувство-
вала своего уродства, отец!
Софья (медленно). И у меня нет теперь такой минуты...
Любовь. И разве это любовь воскресла, отец? Нет, это
обнаружилась ошибка, может быть, и...
Яков (умоляюще). Не будь жестокой, Люба!
Софья. Ты думаешь, она не выстрадала права на это?
Любовь (тихо, печально). Мама, мама... как мне тебя
жалко!
Подавленно молчат.
Федосья. А ты бы, Яша, смешное что рассказал... Пом-
нишь, как, бывало, вы с Андрюшей Рязановым комедию
играли... и Сонюшка тоже... еще тогда Люба не родилась, а
Надя корью болела... а полковник Бородулин, крестный-то
ее, в ту пору...
Занавес

действие третье
Столовая, большая неуютная комната. На столе остатки завтрака, вокруг
стола беспорядочно разбросаны стулья. Иван, в тужурке, ходит по ком-
нате, Софья моет чайную посуду, Федосья убирает ее в буфет.
Иван. Что — она приличная женщина, эта Соколова?
Софья. К ней чувствуешь уважение.
Иван (скептически). Ну, уважение! (Подумав.) Однако
надо будет надеть новый мундир.
Софья. Он в ссудной кассе.
Иван. Ф-фу, черт! Вы скоро и меня туда стащите!
Софья (спокойно). За нас с тобой там не дадут ни гроша.
Иван. Без иронических шуток! Кто разорил меня? Твои
наряды и капризы!
Софья (сдерживаясь). А также твоя игра, твои любов-
ницы и кутежи...
Иван (останавливаясь, смотрит на нее, пожимает плеча-
ми, говорит спокойно). Я не хочу споров; мне нужно встретить
эту женщину вполне корректно, моя беседа с нею, вероятно,
будет известна всему городу, а если бы не это, ты, моя милая
(грозит ей пальцем), услышала бы несколько теплых слов...
Федосья (бормочет). Зарычало воевало...
Иван. Характер у тебя становится невыносимым. Ты
груба, как прачка, и зла, как черт, которому прижали хвост.
Я слишком устал для того, чтобы терпеть твои выходки, я
требую покоя! Я должен беречь свои силы для детей...
Софья (холодно). Ты погубил детей!
Иван (грубо). Не смей говорить так!
Софья (вздыхая, твердо). Мы с тобой погубили детей,
да! Посмотри, как они несчастны...
Иван. Ага, твоя горбунья! Но мои дети — уважают
меня!
Софья. В Петре зреет отвращение к нам... Надежда —
чувственное животное, без ума и сердца...
.37

Иван. Как ты. Ты была такой же!
Софья. Александр развращен тобой, Вера — бедная, глу-
пая девочка...
Иван. Ты не умела воспитать их, ты!
Софья. Я знаю, в чем я виновата.
Иван. Чего ты хочешь от меня, скажи, чего?
Софья (бросая полотенце). Слушай, ты десять лет бо-
ролся против детей...
Федосья. Ну, вот, начали...
Иван (усмехаясь). Что такое?
Софья (сильнее). Обыскивал, хватал, сажал в тюрь-
мы — кого?
Иван (изумлен). Это—либерализм, что ли? Ты бредишь!
Старуха, не смеши меня!
Федосья. Сто лет ругаетесь... уж пора бы устать...
Софья (тоскливо). Ты убивал мальчиков. Одному из
убитых было семнадцать лет. А девушка, которую вы застре-
лили во время обыска! Ты весь в крови, и все это кровь де-
тей, кровь юности, да! Ты сам не однажды кричал: они маль-
чишки! Помнишь?
Иван (испуган, недоумевает). Софья, что с тобой? Это
ужасно!
Софья. Да, ужасно!
Иван. Ты собрала всю клевету и ложь... да разве только
одни молодые идут против порядка? Наконец, ты говоришь
опасные вещи! Если тебя услышит Петр или Вера...
Софья. Из трусости или со зла — ты сделал подлость...
Иван (теряется). Софья, я — дворянин, я не позволю...
Софья. Ты указал на юношу, который будто бы стре-
лял в тебя... ты знаешь, видел — это стрелял он? Он?
Иван. А, понимаю! Тебя настроила его мать...
Софья. Ты скажешь по чести, вот здесь, перед образом,
мне в глаза, что он стрелял?
Иван (гневно). Довольно! Я все понял! Я ей — покажу!
Федосья. Охо-хо... Разбодрился кум, растерявши ум...
Софья (подошла к мужу). Иван, ты должен сказать
жандармам, что ты ошибся, не этот юноша стрелял в тебя —
ты скажешь!
И в а н (испуган ее тоном). А... если не скажу?
Софья. Скажешь! Христа ради прошу...
Иван. Это отвратительно! Но если я уверен в его вине?
Софья. Неправда! Я не к сердцу твоему обращаюсь —
бесполезно кричать в пустоту,— я говорю тебе: или ты созна-
ешься в своей ошибке, или я расскажу о тебе Петру и Вере...
Ради детей, Иван!
И в а н (колеблется). Это насилие надо мной! Это безумие!
Софья (слабея). Сделай, как я говорю,— ты сам себе
покажешься лучше, честнее...
38

Иван (отмахиваясь отнес). Довольно! Мне, конечно... да
черт с ним, с этим прохвостом. Действительно, я не уверен,
что он стрелял... но ведь кто-нибудь стрелял же! Я, наконец,
допускаю — не он! Но все-таки устраивать мне такую сцену
из-за пустяков — это безумие, Софья!
Софья (утомлена напряжением, тихо). Вся моя жизнь —
безумие... и твоя тоже...
Федосья (бормочет). Нянчила-водила, всю силушку
убила...
Петр идет.
Иван (пожимая плечами). Откуда это у тебя? Гм... Что
тебе нужно, Петр?
Петр. Ничего.
Иван. Гм... Почему ты не в гимназии?
Петр. Не пошел туда. А вы — ссорились?
Иван (вскипая). Ты смеешь так спрашивать?..
Софья (слабо). Петя, не надо...
Петр (спокойно). А почему не смею, папа?
Иван. Видишь, Софья? Ага!
Петр (грустно улыбаясь). Разве мне все равно, как
живут мои мать и отец?
Иван (не знает, как ему отнестись к сыну). Во-первых,
ты — еще мальчик...
Петр. И так далее... Скажите, правда, что Веру решено
выдать замуж за Ковалева?
Иван (изумленно). Постой... тебе какое дело?
Софья. Это еще не решено, Петя.
Петр. А Верка плачет, бедная!
Иван (пожимая плечами). Я ничего не понимаю!
Петр. Папа, ты называл Ковалева мерзавцем...
Иван. Я? Когда?
Петр. Не однажды.
Иван (смотрит на жену и сына). Это — что? Допрос?
Отцу? Мне? Нет, господа, до этого я... вы не доросли...
(Уходит.)
Федосья (усмехаясь). Ну, все высыпал, пошел еще
копить...
Петр (помолчав). Детям не принято отвечать на их во-
просы, я забыл...
Софья (задумчиво). Тут, я думаю, есть... некоторый
смысл...
Петр. Я хотел бы спросить отца — честный ли он че-
ловек?
Софья (тревожно). Не говори так, Петя, не го-
вори!
Петр. Почему? Потому, что это мучает тебя? Мама, ведь
бесполезно мучить людей, не правда ли?
39

Софья (быстро). Да! О, да! (Подумав и тише.) А может
быть, нет...
Петр (мягко). У тебя да и нет живут удивительно друж-
но: они всегда вместе! Это — удобно?
Софья (тихо). Мучительно и страшно, Петя!
Петр. Мне тоже кажется, что мучительно... Я, мама,
больше не пойду в гимназию...
Софья. Но как же? Надо же учиться!
Петр. Но чему же, мама, учиться? Самое ценное, что я
узнал там до сей поры, это про отца... о нем я уже знаю до-
статочно... достаточно для того, чтобы...
Софья. Петя, ради бога! Молчи!
Петр. Хорошо! Хотя — бог... Что такое бог, мама? Ты
знаешь?
Софья (с отчаянием). Я ничего не знаю... ничего, род-
ной мой!
Петр (помолчав). Все это странно. Ты не любишь отца,
не уважаешь его, но ты останавливаешь меня, когда я хочу
сказать о нем то, что думаю. Почему? Почему так, мама?
Ведь ты же сама рассказывала мне о нем!
Софья. Я не должна была делать этого!..
Петр. Чтобы не мучить меня? Как мы, однако, жалеем
друг друга! Но, мне кажется, наша жалость — самое плохое,
что можно выдумать, мама.
Софья (тихо). Может быть, ты прав, мой друг... да!
Петр. Твой друг? Первый раз слышу это... (Помолчав —
Федосье.) Няня, ты смерти боишься?
Федосья. А тебе какое дело?
Петр. Боишься?
Федосья. А тебе что? Не твое это дело!
Петр. Мне хочется знать...
Софья. Петя, перестань...
Федосья. Бояться мне нечего — я смерть не обидела, ни-
кого не обидела. А ты не заигрывай, молод еще шутки
шутить...
Софья. О, боже мой...
Петр (тихо). Ты, мама, скажи отцу, что я не буду хо-
дить в гимназию. Мне говорить с ним... трудно, мы плохо по-
нимаем друг друга... Скажи — я дал пощечину Максимову,
когда он назвал отца зверем и подлецом... Теперь я понимаю,
что незаслуженно обидел этого мальчика... Хотя он не прав —
какой же зверь отец? (Медленно и задумчиво.) Какой он
зверь...
Софья. Это несчастный, слабый человек...
Петр. Который всю жизнь командовал людьми, говорит
дядя Яков. Оставим это, а то мне хочется говорить о жизни,
в которой командуют несчастные слабые люди... и о людях,
которые позволяют командовать собой... и — как назвать
40

таких людей?.. Я спрошу об этом у Кирилла Александ-
ровича.
Софья (думая о чем-то другом). Кто это?
Петр Я говорил тебе о нем... еще ты назвала его воздухо-
плавателем, помнишь? Я тоже хочу быть воздухоплавате-
лем— летать мимо воздушных замков... -Верка идет... Смотри,
мама, какое у нее смешное лицо.
Вера (возбужденно). Мама, было бы тебе известно — я
убегу из дому, но замуж за этого болвана не пойду!
Софья. Ведь ничего еще не решено, Вера... Я не успела
поговорить с отцом.
Петр подошел к буфету, налил себе вина и пьет; этого не замечают, он
стучит стаканом, крякает.
Вера. Не успела! И'не успеешь! И он тебя не будет слу-
шать...
Софья. Ты напрасно горячишься!.. Петя, зачем?
Вера. Напрасно? Благодарю вас! Мне приказывают: Ве-
ра, будь женой краснорожего, лысого, с большим животом и
зелеными усами,— а я что же? Должна сказать — merci да
поцеловать папину ручку?
Иван (в мундире, с орденами). Что? Жаловаться при-
скакала? Не поможет! Я решил...
Вера (сквозь слезы). Вы, папа, заметили, что у него зе-
леные усы?
Иван. Ну, не шали! Будь умной. Смотри: муж Надежды
тоже некрасив, а она — счастлива! Это серьезно,— брак!
Вера. Да, да, усы, серьезно, зеленые! Вы подарили бы ему
своей краски для волос...
Иван. Моей... Что такое?
Вера. У вас хоть лиловая, это оригинальнее...
Иван (тихо, но грозно). Ты с кем шутишь, девчонка, а?
Петр (выходя из комнаты). Мама, возможен трагический
балаган?
Иван (кричит). Софья, черт возьми! Ты должна наказать
ее! Что вы — издеваетесь надо мной?
Федосья (ворчит). Заорали! Заплакали! Ах, неугомон-
ные! (Идет прочь.)
Вера (плачет). Это ты издеваешься надо мной! Ну, зачем
тебе Ковалев, зачем? Ведь достаточно одного Леща, чтобы
все в доме было противно!
Софья. Вот ты говорил, что дети любят тебя...
Вера. Да, папа, мы тебя любим... но мы не полицейские
солдаты...
Иван (растерянно смотрит на всех). Прямо заговор, заго-
вор против отца!
Любовь (входит). Мама, тебя зовет отец... Что с тобой,
Вера?
41

Вера. Ты знаешь...
Иван (удивлен). Отец? Какой отец?
Любовь. Ты напрасно плачешь, Вера...
Иван. Прошу не поучать ее! Вера, марш отсюда! Нет, ты
останься, Любовь... да...
Любовь. Что вам угодно?
Иван. Дай мне сообразить...
Смотрят друг на друга; Иван— видимо, не понимая, зачем он ее оста-
новил, Любовь — спокойно ожидая.
Ты сказала — отец... Это кто же?
Любовь. Мой отец.
Иван (растерянно). Ага-а... да! Значит, мы с тобой —
чужие?
Любовь. Мы не были родными.
Иван. Да, ты относилась ко мне враждебно!
Любовь. Я немного умнее других.
Иван. Ты... ты удивительно злой человек!
Любовь. Как все уроды.
Иван (возбуждаясь, с пафосом). Это ты привила моим
детям дух противоречия, ты научила их не уважать меня... и
даже мать довела почти до безумия... несомненно—ты! Те-
перь все ясно, я вижу всю твою мстительную руку...
Любовь. У вас похоже на мелодраму.
Иван (убеждая сам себя). Я долго думал — где зло?
Любовь. Вы бы давно могли найти его, если бы однажды
взглянули на себя серьезно...
Иван. Нет, подожди...
Любовь (спокойно). Послушайте, нам не о чем говорить.
Иван (озабоченно). Но что же теперь будет?
Любовь. Я уйду отсюда.
Иван. Уйдешь? Гм... Куда?
Любовь. Это уж мое дело. Нам не за что благодарить
друг друга, не так ли? (Идет.)
Иван (смотрит вслед ей, грустно качает головой и искрен-
не бормочет). Какая злоба, а? О, боже мой... Вот где находит
пищу анархия и прочее... Вот оно... Как я одинок, боже мой!
Как я одинок, господи!
Надежда (входит). Ты здесь, мой милый воевода? Что
это ты бормочешь? Молишься?
Иван. Эх, Надя, Надя! Не смейся над этим.
Надежда (весело). Молись, отец! Тебе есть за что бла-
годарить бога.
Иван (грустно). Он меня забыл...-
Надежда. Представь — нет еще!
Иван (задумчиво). Ты что-нибудь знаешь?
Надежда. Кажется, тебе дадут место исправника...
42

Иван (гордо ударив себя в грудь). Я, Коломийцев, поли-
цеймейстер,— в исправники? Никогда!
Надежда. Ах, папа, какой ты, в сущности, ребенок!
Иван. Надежда,— ни за что!
Надежда. Милый, гордость — прекрасна, но надо же ку-
шать! И как это вкусно — кушать с гордостью заработанный
кусок хлеба...
Иван. Я всегда так ел мой хлеб!
Надежда. И выкормил им твою Надю... Знаешь что?
Сделай так, как делали какие-то рыцари,— шаг назад...
Иван (соображая). В исправники... гм...
Надежда. И сразу — два шага вперед!
Иван. Два? Два — вперед?
Надежда. Ну, да — два!
Иван. Это, знаешь, идея! Ого! В наше время, когда энер-
гичный человек — все, это возможно!
Надежда. Не глупо, папка?
Иван (вздыхая). Д-да! Ты — просто прелесть! Счастли-
вец этот Лещ, будь ему неладно!
Надежда. Зачем желать ему дурного? Он так старается
для тебя.
Иван (весело). Ну-ну-ну! Ты что — серьезно влюблена в
него?
Надежда. Это мой секрет.
Иван (подмигивая). А ведь он рожа, между нами говоря!
Надежда (притворяясь обиженной). Папка!
Иван. Сазан какой-то, а не мужчина. Скажи, у тебя нет
маленького желания наставить ему рога, э?
Надежда. Разве можно говорить с дочерью о таких
грешных вещах? (Закрывает уши.) Я не хочу слушать.
Иван (берет ее за руки). А может быть, уже?
Надежда. Оставь меня, безнравственный отец мой!
Иван (хохочет). Нет, ты скажи, сазан с рогами, а?
Надежда, смеясь, вырывается из его рук.
Александр (входит, немного выпивший). Здесь смеют-
ся? Поражен! Bonjour, papa!1 Сестренка, ручку!
Иван (любуясь сыном). Ты посмотри, какой бравый
молодец!
Надежда (становясь рядом с братом). Мы — недурная
пара, папа?
Иван (растроганно). Да, ребята, да! Только вы двое уте-
шаете меня — здоровые, веселые, простые...
Надежда (брату). Знаешь, отец, наверное, получит
место исправника.
1 Здравствуй, папа! (франц.)
43

Иван (подмигивая, как о решенном деле). На время... как
ступеньку, с которой я шагну куда-то повыше, повыше!..
Александр. Факт, Надя?
Надежда. Прокурор обещал мужу.
Александр. Ей-богу, этот Лещ — наш добрый гений!
Иван. Сазан? Он молодец-рыба!
Александр. Ты, папа, возьми меня в помощники себе.
И в а н. А что ты думаешь? Здоровенная идея!
Александр. Вдвоем мы устроим там рай земной. Ма-
ленький этакий городишко, бабенки, купчишки, и над ними
боги и цари — рёге et fils! 1 Идиллия в прозе!
Надежда (качая головой). Представляю, что вы там
наделаете!
Александр. Ба! Разве мы хуже других!
Лещ (идет). Могу принять участие в вашей беседе?
Александр; Вот — гений дома!
Иван (пожимая руку Леща). Надежда сказала мне...
Лещ (недоволен). Ну, разумеется! Она всегда на месте
преступления за полчаса до убийства.
Надежда (игриво). Пашка!
Александр. Как вы весело острите!
Лещ (Ивану). Вам надо съездить к товарищу прокурора
Лепелетье, поблагодарить его за дело о рассыльном.
Иван (радостно). Уже? Мой друг, спасибо вам, спасибо!
Надежда. Папа, красивая фамилия — Лепелетье?
Иван (смотрит на нее). Лепелетье? Конечно... (Вдруг до-
гадался о чем-то, смеется.) Ле... Лепелетье? Ну да...
Лещ (сухо). Не понимаю причины смеха!
Надежда. Не плакать же от радости!
Иван (сдерживаясь). Я... я рад, дружище! Все идет пре-
красно, ия — рад!
Лещ. Вам, разумеется, надо быть готовым произвести
затрату некоторой суммы... Имейте в виду—при поступлении
на службу нужно будет рублей семьсот, лучше — тысячу...
Иван (становясь серьезным). Ого! Мм... это трудно...
Александр. И двести мне...
Вера (заглядывая в дверь). Надежда, поди сюда...
Надежда. Что тебе нужно?
Вера. Тебя...
Надежда. Ну, подожди... Я занята!
Иван. Надя, пойди поговори с нею о Ковалеве! Девчонка
не понимает смысла дела...
Надежда. Иду. Приятно будет кутнуть на ее свадьбе.
Лещ (настойчиво). Итак—о деньгах!
Иван (вздыхая). Где их достать?
Александр. Почему не заложить этот дом?
1 Отец и сын! (франц.)
44

Иван. Но ведь это дом брата!
Лещ. Разве для дяди Якова не существует родственных
отношений? Сколько я знаю — он не эгоист, и к тому же дни
его жизни, как говорится, сочтены...
Александр. Логично.
И в а н. А потом — мы возвратим ему деньги! Ведь я навер-
няка получаю место?
Лещ. Разумеется. У вас — имя, хорошее прошлое по служ-
бе. Все эти... недоразумения ваши — уже заглаживаются...
Но, примите во внимание, нужно держаться твердо! Времена
анархии проходят, правительство чувствует себя в силе вос-
становить должный порядок—оно требует от своих агентов
крепкой руки...
Александр (солидно). Да, наконец они опомнились там,
в Петербурге!
Иван. Держаться твердо? Это я могу! Но вот что, доро-
гой мой, — посоветуйте, что мне делать?
Л е щ. Достать поскорее денег.
Иван. Гм! Это так, я знаю. А вот ко мне сегодня явится
Соколова, мать того...
Лещ (строго). Зачем?
Иван. Она, видите ли, хочет, чтобы я заявил, что ошибся...
что я не уверен, кто стрелял...
Александр (усмехаясь). Едва ли это будет остроумно!
Лещ. Что же вы хотите сделать?
И в а н. Да я... гм... я не решил еще! Я вот думаю — удобно
ли мне теперь, ввиду назначения на службу, путаться с этой
историей, а? Исправник — и вдруг... заявляет: я ошибся! Не
произвело бы это дурного впёчатления?
Лещ (уверенно). Разумеется, произведет!
Александр. Папа, помни о жандармах!
Лещ. Нет, уж вы сентиментальности бросьте... это ниже
действительности. В какое положение вы поставите жандар-
мов? Сообразите-ка!
Иван (колеблется). Н-да... Полковник — прекрасный
человек...
Александр. И твой партнер в винт...
Иван. Но — черт их знает — этот ли стрелял?
Лещ. Ведь кто-то стрелял же! А все эти стрелки — друзья
между собой. Вообще, я нахожу этот разговор излишним.
Главное же, если вы хотите не упустить момент,— достаньте
денег. Предупреждаю, что Ковалев тоже точит зубы на это
место.
Иван (сквозь зубы). Ковалев? Скотина этакая...
Александр. Требуется быть твердым, папа!
Иван. Какую сцену закатит мне Софья, если я... Прокля-
тый мальчишка! Уж лучше бы он ранил меня...
45

Лещ (кивая головой). Легкая рана была бы полезна для
вас! Это очень подвигает человека вперед по службе.
Иван (кисло улыбаясь). Если не свалит его в могилу!
Александр (глядя на часы). Однако, папа, ты бы шел
к дяде!
Иван (Лещу). А что, Павел Дмитриевич, вы не поможете
мне в этом?
Лещ. Считаю долгом.
Александр. А я жду и верю в успех! (Ходит, насвисты-
вая, потом, задумавшись, стоит у буфета.)
Входят Надежда и Вера, обнявшись; они сначала не видят его.
Надежда (уговаривая). Ты просто глупа...
Вера (досадливо). А ты врешь!
Надежда. Не будь грубой, дура! Я желаю тебе добра...
Вера. Ты говоришь гадости! Ты сама не веришь в это...
Надежда (отталкивая ее). Я говорю гадости?
Вера. Я не хочу иметь любовников!
Надежда (презрительно). Скажите пожалуйста! Вот
дрянь!
Вера. Разве ты изменяешь своему мужу?
Александр. А ну-ка, отвечай, Надя?
Вера. Ты знаешь, Надя говорит, что муж — все равно
кто,— он только для того, чтобы иметь любовников!
Надежда. Не верь ей, она ничего не поняла!
Александр. Я ведь слышу: она говорит, точно перево-
дит с французского. Верка, ты должна слушать сестру!..
Вера. Не хочу! (Быстро убегает.)
Надежда. Удивительно своенравная девчонка!
Александр. Славненький чертенок!
Надежда. Глупа... упряма...
Александр. Принесет ей Ковалев коробку конфет, без-
делушку— и все пойдет как по маслу! Скажи, деньги под за-
лог этого дома дает твой муж?
Надежда. Не знаю. Мне хотелось бы иметь этот дом;
для всей семьи он тесен, но нам было бы удобно. Муж скоро
будет врачебным инспектором, и свой дом — это очень хорошо
для престижа.
Александр. После смерти дяди все будет наше.
Надежда. Конечно. Но нас много. Имея закладную, мы
с Павлом оставим дом за собой...
Александр. Ловко! Ты умеешь устраиваться.
Надежда. Это все Павел.
Александр (обнимая ее). Не скромничай! Нравишься
ты мне!
Надежда. Так нравлюсь, что тебе хочется попросить у
меня денег?
46

Александр (усмехаясь). До того, что я готов взять у
тебя все деньги!
Надежда. Это уже почти страсть! Идем ко мне, я хочу
показать тебе одну вещь...
Александр (идя за нею). А подарить мне ничего не хо-
чешь?
Надежда. У женщин не просят подарков.
Александр (смеясь). Это предрассудок!
Уходят. В дверь заглядывает Вера, возбужденная, машет рукой.
Вера (шепотом). Идите скорее!
Входит Я к о р е в.
Я ко рев (недовольный). Что такое?
Вера (тихо). Вас видел кто-нибудь?
Я ко ре в (понижая голос). Прислуга. А что?
Вера (оглядываясь). В этом доме негде спрятаться... Вот
глупый дом! Как жаль, что теперь не лето,— вы могли бы
выпрыгнуть в окно!
Я ко рев (изумлен). В окно? Зачем?
Вера. Так нужно. Слушайте, решено выдать меня замуж
за Ковалева...
Я коре в (разочарованно). Н-ну? Эх... Поздравляю..«
Вера. Вы должны спасти меня!..
Я ко ре в. Спасти? Какое тут спасение!
Вера (быстро, требовательно). Вы — героический харак-
тер, вы должны! Я уже составила план... Вы меня спрячете
где-нибудь, потом придете сюда и скажете им горячую речь...
скажете, что они не имеют права распоряжаться судьбою де-
вушки и что вы не позволите насиловать ее сердца. Вы не лю-
бите меня, но готовы отдать жизнь за мою свободу. Вы ска-
жите им все, что нужно, уж там догадаетесь — что! Они тогда
заплачут, а вы будете моим другом на всю жизнь, поняли?
Я кор ев (улыбаясь). Они меня—в шею!
Вера. Якорев, не притворяйтесь грубым!
Я кор ев (соображая). Ковалев без приданого не возь-
мет...
Вера. Они дают ему за меня пять тысяч.
Якорев. Пя-ять тысяч? Однако! Верно?
Вера. Это не имеет значения!
Якорев. Пять-то тысяч не имеют значения?
Вера. Какое вам дело до них?
Якорев (соображая). Мне? Д-да... Ковалев не уступит
вас!
Вера. Кому?
Якорев. Никому. Пять тысяч не пустяк!
Вера. Я не понимаю, что вы говорите? Вы согласны с
моим планом?.
47

Якорев (думая вслух). Я? Что же.. Я еще молод... оши-
бусь — успею поправиться...
Вера. Скорее же!
Якорев (решительно). Рискую, Вера Ивановна!
Вера. Я знаю вас лучше, чем вы сами,— видите?
Якорев. Действуем! Что я проиграю? Жутко, а — за-
манчиво! Вера Ивановна, поцелуйте для храбрости!
Вера. Вот вам моя рука.
Якорев. Рука! Что рука? Вы уж как следует! (Быстро
обняв ее, целует в губы.)
Вера (вырываясь). Ай... какой вы! От вас пахнет по-
мадой!
Якорев (смеясь). Это не помада, а бриллиантин на усах.
Вера (толкая его к двери). Идите, я провожу вас черным
ходом, чтобы никто не видел. Вот, если бы лето было, вы бы
выпрыгнули из окна в сад...
Якорев (за дверью). Зачем же прыгать, я не понимаю.
Входит Соколова. Прошла на середину комнаты, остановилась, смот-
рит вокруг. Вбегает Петр, смущенно кланяется, хватает стул.
Петр. Вы к папе? Пожалуйста, садитесь... я позову его!
(Бежит.)
Соколова не садится, ходит. Из комнаты Якова появляются Иван и
Александр, позднее Петр.
Иван (старается держаться внушительно, руку подать не
решился). Мое почтение, сударыня! Дети мои... Александр,
Петр... Вы... э... ничего не имеете против их присутствия?
Соколова. Это вам надо решить.
Иван (не сразу). Петр, уйди, да... Очень нервный маль-
чик, сударыня, впечатлительная натура... что-с?
Петр быстро уходит. Соколова молча смотрит на Ивана.
Петр (за дверями кричит). Мама, мама, иди сюда...
Иван (тихо, не сдержав досады). А... мальчишка! Шумит!
Саша, скажи ему — не надо... (Откашливаясь.) Мне известны,
сударыня, мотивы вашего визита... Моя жена сообщила мне
вашу просьбу...
Соколова (спокойно, холодно). Я не прошу, а предла-
гаю вам исправить вашу ошибку...
Иван (озадачен ее тоном). Да-с... конечно! То есть... Ну,
да это все равно! Но — почему ошибка? Странно! Чем вы до-
кажете, что я ошибаюсь?
Соколова. Я не буду доказывать...
Иван. Вы и не можете!
Соколова (строго). Значит, вы утверждаете, что именно
мой сын стрелял?
Иван (волнуясь). У него заметная фигура....
48

Соколова. Вы видели его однажды только — это было
на другой день после покушения, у жандармов. Вы отрицае-
те это?
Иван (с пафосом). Сударыня! Не оскорбляйте старика,
подозревая его...
Соколова. Я спрашиваю: вы утверждаете, что стрелял
тот юноша, которого вам показали жандармы?
Иван (бодрясь). Уверен ли? Но если я узнал его...
Соколова. У вас нет мужества сознаться в своей
ошибке?
Иван (возбуждая себя, кричит). Вы не имеете права го-
ворить со мной в этом тоне, милостивая государыня. Ваш сын
революционер, у него нашли...
Соколова. Вы не отвечаете на вопрос — мой сын стре-
лял или нет?
Иван (продолжая кричать). Оставьте меня в покое! Мне
дела нет до вашего сына, я тоже имею детей!.. Я повторяю:
ваш сын — революционер!
Соколова (идя). Это не оправдывает вас.
Иван (следуя за нею). Позвольте! Что вы хотите делать?
Что вы сказали?
Соколова (за дверью). Я сказала: это не оправдывает
вас!
Иван (остановись, негромко). Перед кем? (Стоит, дергает
себя за усы, тупо глядя в дверь.)
Входит Софья, за нею Яков, его ведет под руку Петр; потом вбе-
гает Вера и являются на шум Александр с Надеждой.
Софья. Она уже ушла?
Иван (устало). Это какой-то дьявол! Она меня замучила!
Софья. Ты отказал ей?
Иван (мягко). Послушай, Соня...
Софья (сильно). Ты обещал признать свою ошибку, ты
обещал мне это, Иван!
Иван (успокаиваясь). Да... подожди! Я не могу теперь...
мое положение изменилось...
Софья (в ужасе). Это принесет нам несчастье! Это при-
несет горе нам!..
Петр (пораженный). Папа, что ты говоришь? Папа, разве
можно так!
Иван. Пошел прочь! Яков, ты спокойный и разумный
человек...
Вера. Петька, успокойся...
Иван (брату). Помоги мне успокоить ее, объяснить ей...
Яков (слабым голосом). Иван, нужно воротить эту жен-
щину!
Софья. Петя, иди! Беги — зови ее...
Иван (с отчаянием). Что вы делаете? Вы губите меня!
49

Яков. Нет... мы... ты подумай...
Софья. Ради детей, Иван, ради твоей старости!.. Бога
ради! Нужно сознаться — иначе это погубит нас...
Иван (мечется). Я окончательно разбит, меня замучили!
Надежда, что мне делать? Саша, говори! Скажи им...
Надежда (берет отца за руку). Спокойнее, папа!
С другой стороны к нему подходит Вера, она ничего не понимает,
смотрит на всех поочередно испуганными глазами, вертится.
Александр. Послушайте, мама...
Яков. Иван, тут не о чем говорить...
Александр. Вы не знаете положения дела...
Надежда (Александру). Короче говори, а то она придет,
эта...
Софья (с тоской). Надя...
Александр. Отцу обещано место исправника; если он
заявит, что ошибся с этим выстрелом, место может ускольз-
нуть от него. Нужно избежать дурного впечатления и потому...
Яков (брезгливо). Довольно! Ты говоришь скверно...
Александр (обиженно). Тише, дядя, тише...
Надежда (солидно). Он говорит в интересах семьи!
Вера (растерянно). Мама, кто придет? Кого ждут?
Софья. Молчи...
Иван. Саша, но если я не удовлетворю эту даму, Яков
тогда откажет...
Александр (смущенно). Эх... я позабыл об этом!
Вот чертовщина!
Надежда (горячо). Я дам денег! Муж даст! (Отцу.)
Вы не смеете рисковать, вы не должны — у вас есть обязан-
ности...
Александр. Браво, Надя!
Петр (вбегая). Она уже уехала, я не догнал...
Иван (облегченно). Ну, слава богу!
Яков, опустив голову, сиди г на стуле, около него убитая страхом Софья;
рядом с нею Петр, задыхающийся; в углу Любовь, спокойной зритель-
ницей. У стола Александр и Надежда. Иван сел. Вера, стоя сзади, лас-
ково гладит его плечо и смотрит на всех круглыми глазами.
Надежда (негромко и недовольно). Я, кажется, поторо-
пилась выскочить...
Иван (устало). Вера, дай мне вина. Спасибо, Надя! Вот
у меня даже ноги дрожат... Но теперь — кончено...
Софья (бормочет). Не кончено, нет!
Иван (раздражаясь). Ну, ты — молчи! Ты меня всадила
бы в историю, как я вижу...
Надежда (упрекая). Да, мама! Вы ужасно... непрактич-
ны, ужасно!
Федосья вошла, остановилась у буфета и, качая головой, что-то
бормочет.
50

Софья. Яков, что же это?
Иван. Ну, будет! Я весь дрожу!
Любовь (Якову). Уйдем отсюда!
Яков (напрягая силы). Мне стыдно назвать тебя братом,
Иван. Мне страшно за твою судьбу, за детей... я боюсь, что
они назовут тебя...
Надежда (громко). Вы не уполномочены говорить от
нашего имени!
Иван (встает). Что ты, брат? Разве я поступил так плохо?
Что ты? Ты ошибаешься!
Любовь (Якову). Иди! Нет слов, которые разбудили бы
совесть этих людей, их мертвую совесть...
Александр (гримасничая).
А Кассандра, обняв Александра,
Под чинарой сосет пеперменты...
Петр протянул руки к отцу, желая что-то сказать, и тихо опускается на
пол в обмороке.
Иван (тревожно). Что с тобой? Что с ним?
Любовь (спокойно). Вы убьете и этого мальчика...
Софья (в страхе). Да! Иван, да! И его — тоже...
Надежда (отцу). Это простой обморок, папа! Он бегал,
ему нельзя бегать. Уйдите отсюда, вам нужно успокоиться!,
Александр (берет его под руку). Идем, отдохни!
Ф е д о с ь я. Вот — задавили ребенка...
Иван. Подожди... Что он?
Яков. Уйди... прошу тебя!
Иван. Конечно — дом твой, и ты имеешь право гнать
меня... Но дети мои, я тоже имею право...
Надежда. Ах, да иди же!
Александр. Ну, нервы же у всех здесь!
Федосья. Экая склока... экие несуразные...
Иван, Надежда и Александр уходят.
Иван (уходя). Бедный мальчик... Его гоняют за какими-
то там...
Яков. Вот, Соня, видишь? Ребенок и подлец...
Софья (поднимая Петра). Не говорите ничего, ради
бога! Помоги мне, Люба... Вера, помоги же...
Федосья. Ha-ко вот... берегла всех пуще глаза...
Любовь. Таких детей надо держать в больницах, а под-
лецов в тюрьмах...
Вера (кричит). Не смей так говорить о папе! Он не ре-
бенок и не подлец! А вот ты — злая кошка!
Яков. Вера, голубушка моя...
Вера (горячо). Ты, дядя, тоже злой! Ты всю жизнь ниче-
го не делал, только деньги проживал, а папа — он командовал
51

людьми, и это очень трудно и опасно: вот, в него даже стре-
ляли за это! Я знаю — вы говорите о нем дурно,— что он
развратник и пьяница и все, но вы' его не любите, и это не-
правда, неправда! Развратники и пьяницы не могут управ-
лять людьми, не могут, а папа — мог! Он управлял и еще бу-
дет,— значит, он умный и хороший человек! Никто не позво-
лил бы управлять собою дурному человеку...
Федосья (смеясь). И эта кукует — глядите-ка!
Петр (поднимаясь на ноги). Вера, наш отец — дурной че-
ловек...
Вера (с большой силой). Ты — не понимаешь! Он — ге-
рой! Он рисковал жизнью, исполняя свой долг! А вы... что вы
делаете? Какой долг исполняете? Вы все живете неизвестно
зачем и завидуете отцу, потому что он имеет власть над
людьми, а вы ничего не имеете, ничего...
Федосья. Детки мои, детки!.. Охо-хо...
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Комната Якова; он полулежит в кресле, ноги окутаны пледом. Ф е-
лосья, с вязаньем в руках, сидит в глубине комнаты, на фоне ширмы.
Ива н, возбужденный, ходит. В камине тлеют угли, на столе горит лампа.
Говорят тихо. В соседней комнате у пианино стоит Любовь.
Иван. Это твое последнее слово?
Яков. Да.
Иван (искренне). Изумительно жестокий человек ты,
Яков! Это ты испортил мне жену, она была мягка, по-
датлива...
Яков. Пощади себя! Ты стоишь на позиции унизительной!
Федосья. Вот когда так говорят, дружно, тихонько, так
и слушать приятно голоса-то человеческие...
Иван. Не учи, я старше тебя...
Яков. Я сказал, что не могу считать тебя порядочным че-
ловеком, а ты просишь у меня денег!
Иван (почти искренне). Да, ты меня оскорбил, а я прошу
у тебя денег! Да, ты был любовником моей жены, а я вот пол-
заю перед тобой! Не думай, что мне это весело, не думай, что
я не хотел бы отомстить тебе,— о-о!
Яков. Да не говори же ты пошлостей!
Иван (с пафосом). Но ты болен — это защищает тебя!
А я — нормальный, здоровый человек, и я — отец! Ты не по-
нимаешь душу отца, как русский не может понять душу
жида... то есть — наоборот, конечно! Отец — это святая роль,
Яков! Отец—начало жизни, так сказать... Сам бог носит ве-
ликое имя отца! Отец должен жертвовать для своих детей
всем — самолюбием, честью, жизнью, и я — жертвую! Испол-
няя этот долг, я попираю мое самолюбие — иду в исправ-
ники... бывший полицеймейстер! Исполняя его, я слушаю
оскорбления родного брата, и не я ли подставлял грудь мою
пулям злодеев, исполняя великий долг мой!
53

Федосья. Этот уж закричал... не может потерпеть, у!..
Не глядела бы... (Встает и уходит.)
Яков. Забудь это... Пойми, несчастный человек, что ты
погубил своих детей... Где Вера?
И в а н. Ее найдут! Она воротится, дрянь...
Я к о в. А Петя? Ты ему душу разбил!
Иван. Это болезненный мальчик, ему нужно лечиться!
Его нужно отвести от вас — вот главное! Вы мне испор-
тили его!
Яков (обессилев). Я не могу говорить... до твоей души
ничего не доходит.
Иван (снова впадая в высокий стиль). Душа моя одета
в панцирь правды, стрелы твоей злобы не коснутся ее, нет!
Я — тверд в защите моих прав отца, хранителя устоев жизни!
Иван Коломийцев непоколебим, если дело идет о его праве
быть верным самому себе!
Любовь (входит). Прости, отец, я должна вмешаться и
кончить эту беседу, тебе вредно волноваться. Иван Данило-
вич, отец уже сказал вам, что он не даст денег, я прибавлю:
он не мог бы дать, если бы даже и хотел. Деньги отданы гос-
поже Соколовой на залог за ее сына.
Иван (всплеснув руками). Какая злая ирония! Эх, Яков!
Любовь (с насмешкой). Если бы вы заявили о вашей
ошибке, деньги попали бы к вам...
И в а н. А место исправника — Ковалеву? Вы напрасно вы-
скочили, Любовь Яковлевна, вы еще молоды для того, чтобы
понять всю сложность жизни и мою мученическую роль в ней!
Любовь. Хорошо, но отцу — вредно...
И в а н. А мне полезно слушать ваши дерзости? У меня,
должно быть, нет сил убедить тебя, брат! Что же я буду
делать? Ты погубишь меня, Яков, если не дашь денег... и
меня погубишь, и Софью, и детей...
Любовь (холодно). Дети ваши уже погибли...
Иван. Молчите вы... птица! Яков, судьба моя и всей
семьи моей зависит от тысячи двухсот рублей... пусть будет
ровно тысяча!.. Ты мягкий, не глупый человек, Яков; сегодня
решается вопрос о моем назначении — Лещ поехал дать это-
му делу решительный толчок... Как только меня назначат, мне
сейчас же понадобятся деньги! Я ухожу, оставляя тебя лицом
к лицу с твоею совестью, брат мой! (Подняв голову, уходит.)
Яков со страхом смотрит ему вслед, Любовь усмехается.
Яков (тоже слабо усмехаясь). Кошмар какой-то, а не че-
ловек! Ты видишь — он ужасно нравится себе! В молодости
он играл на любительской сцене, и — смотри, в нем еще не
исчез актер на роли героев... (Помолчав.) Он заставит меня
дать ему эти деньги!
54

Любовь (глухо). Я не могу себе представить человека
вреднее, противнее, чем этот...
Яков (беспокойно). Люба, дорогая моя, как ты резко...
зачем?
Любовь (тихо и холодно). Скажи — что мне делать?
Яков (не сразу). Я не умею ответить тебе... Все это слу-
чилось так вдруг и раздавило меня. Я. жил один, точно крот,
с моей тоской и любовью к маме... Есть люди, которые обре-
чены судьбою любить всю жизнь одну женщину... как есть
люди, которые всю жизнь пишут одну книгу...
Л ю б о в ь. И напишут плохо...
Яков (искренне и просто). Да! Желая скрыть свое ничто-
жество, они прячутся в ничтожный труд и обольщают себя
сомнительным утешением: я весь в одном!
Любовь (задумчиво). Ты искренен... но это лишнее...
Яков (тихо). Тебе не жаль меня?
Любовь (тихо двигаясь по комнате). Мне горько и обид-
но, что я ничего не могу делать! Я хотела бы вытащить от-
сюда Веру и Петра, но я не знаю —как? Не умею...
Я к о в. В тебе есть что-то страшно холодное!
Любовь. Вероятно, злоба на свое бессилие... (Помолчав.)
Зачем ты отдал меня в эту яму пошлости и грязи?
Яков. Не спрашивай меня! Ты знаешь, Соня не хотела
сознаться, что ты моя дочь...
Любовь (усмехаясь). Однако вы, отцы и матери, ужасно
легко и просто играете детьми.
Я к о в. Не будь жестокой...
Любовь (холодно). Да... это бесполезно!
Софья (входит, убитая). Я не нашла ее... ничего не
узнала...
Яков. Какая ты бледная, страшная...
Софья (думая о другом). Там Якорев пришел. Сегодня
он почему-то груб и дерзок.
Любовь. Мне кажется, он должен знать что-нибудь в
этой истории с Верой...
Софья. Что будет с нею? Это бог мстит мне за тебя,
Любовь...
Любовь. Глупости, мама! Какое дело богу, природе,
солнцу — до нас? Мы лежим на дороге людей, как обломки
какого-то старого, тяжелого здания, может быть — тюрьмы...
мы валяемся в пыли разрушения и мешаем людям идти... нас
задевают ногами, мы бессмысленно испытываем боль... иног-
да, запнувшись за нас, кто-нибудь падает, ломая себе кости...
Яков (тихо). Не говори так безнадежно!
Софья (стонет). Где она может быть, Вера?
Яков. Надежда тоже ищет?
С о ф ь я. И Александр и зять... Какой скандал!
Любовь. Это хуже, чем скандал, мама!
55

Софья. Я знаю, знаю... Я ведь говорила: нас постигнет
несчастие...
Шумно идет Иван, он тащит за руку Я к о р е в а. Околоточный смот-
рит исподлобья, но спокоен.
Иван (с яростью). Поздравьте — это мой новый зять!
Каков мерзавец, а?
Я к о р е в. Вы не ругайтесь!
Иван. Да я тебе рожу разобью!
Софья. Вы... Вера у вас?!
Я к о р е в. Я знаю, где она...
Иван (грозно). Сейчас же подай ее сюда, прохвост!
Софья (умоляя). Отдайте ее... У вас ничего нет, ее ждет
нищенская жизнь, она ведь ничего не умеет делать... вам
нужно не такую жену...
Якорев (опуская голову). Но она уже... мы женились...
Софья (падая на стул). Да?
Иван (хватая Якорева). Ты лжешь! Ты не сказал мне
этого... Она не могла, не смела...
Я к о р е в. Не трогайте меня... дайте сказать...
Яков. Оставь, Иван!
Любовь. Горячиться поздно. (Якореву.) Вы — ее муж?
Правда?
Якорев молча опускает голову.
Иван (кричит). Он лжет! С лица земли сотру...
Якорев. Дайте объясниться...
Яков. Пусть он расскажет...
Иван. Говори, собака!
Якорев. Если вам дорога ваша дочь, не обращайтесь со
мною грубо...
Иван. Ты мне грозишь... Мне?
Якорев. Вера Ивановна сама предложила мне увез-
ти ее...
Иван. Лжешь!
Якорев. А теперь послала сказать вам, что если уж слу-
чилось это — надо уступить ее желанию. Вы обещали дать
за нею Ковалеву пять тысяч,— мы с вас возьмем четыре...
А когда вы будете исправником, то возьмете меня к себе в
уезд приставом...
Иван (неопределенно). Ах, бестия! Каково?
С о ф ь я. О, боже мой!
Яков (торопливо, заикаясь). Надо уступить им! Это ра-
зумнее твоего плана, Иван, видишь? Я дам денег, и все будет
хорошо! Если они любят друг друга — не ломайте их любви!.
Нужно охранять любовь... это хрупкий цветок, редкий цве-
ток... и только раз в жизни цветет он, только раз!.
56

Любовь (холодно). Перестань! Тебе вредно... Пора брать
ванну, идем!
Яков. Нет, подожди...
Любовь (помогая ему встать). Пора! И тебе не сле-
дует вмешиваться в это дело — пойми, здесь бесполезно
все, а тем более твоя лирика... (Уводит его через дверь
в углу.)
Иван (Якореву, удивленно). Но как ты смел? Как ты ре-
шился?
Якорев (скромно). Если мне выпадает хороший случай,
я должен им воспользоваться...
Иван. Случай! Софья, а? Наша дочь только случай для
околоточного!
Софья неподвижно смотрит перед собою, пальцы ее рук дрожат и щиплют
платье.
Якорев (философски). Я начинаю околоточным, кто
знает, чем я кончу?
Иван. Острогом! Каторгой, скотина!
Якорев. Иван Данилович, не кричите! Ведь я все-таки
теперь родня вам... (Видит Веру; она быстро и бесшумно
идет к отцу.) Вы! Зачем же вы...
Иван (рычит). Позор мой... прочь!
Вера. Папа!
Иван. Убью!
Софья (не вставая). Вера... (Протягивает к ней руки.)
Вера (твердо). Папа, я глупая девчонка, я получила
за это жестокий урок. Не одна я виновата в том, что
глупа...
Иван. Ага, Софья! Вот, слышала? Она понимает, кто ви-
новат!.. Продолжай, ну...
Софья (тихо). Вера, зачем ты сделала это?
Вера. Якорев, вы уйдите... идите в гостиную!
Якорев (покорно идет). Хорошо... Только я не понимаю,
что вы делаете?
Иван. Она командует! Да понимаешь ли ты, что опозо-
рила меня?
Вера. Папа, я согласна выйти замуж за Ковалева,
слышишь?!
Иван. Теперь? Да разве порядочный человек возьмет
тебя теперь?
Вера (ласково, с горечью). Но, папа, ведь Ковалев мер-
завец, ты говорил!
И в а н. А ты — распутная!
Софья (встает, с угрозою). Молчи!
Иван. Так? Ну и делайте, что хотите!
Вера. Ты, папа, тоже будешь делать, что я’хочу!
Иван (прислушиваясь). Я?
57

Вера. Ты сегодня же пригласишь Ковалева, все осталь-
ное — мое дело!
Иван (подозрительно). А где приданое? Где ты возьмешь
пять тысяч, а?
Вера. Это не нужно...
И в а н. Не нужно? Гм...
Вера. Ковалев богат. Ему нужна я, а не деньги... Денег
он сам наворует...
Иван (искренне, с ужасом). Как говорит эта девчонка!
Софья. Оставь нас на минуту...
Иван (идет, рад уйти). Да, я уйду... Я готов бежать от
вас на край света, безумные люди! (Уходит.)
Вера (смотрит на мать и говорит растерянно, грустно).
Вот, мама, что со мной случилось...
Софья молча обнимает ее.
Софья. Дитя мое! Неужели ты его любишь?
Вера (усмехаясь). Это такой маленький, жалкий тру-
сишка.
Софья. Но как же ты могла?..
Вера (пожимая плечами.) Так... Дурной сон! Я думала —
все это выйдет иначе. Разве нет честных мужчин, мама?
(Вздрогнув, она тихо плачет, смотрит на свое отражение в
зеркале и говорит сквозь слезы.) Бедная Верка, нос у тебя
красный, лицо жалкое, и вся ты — как побитая собачонка...
Мама, иди и пошли мне моего героя! Героя, мама! И не го-
вори мне ничего, прошу тебя. Потому что ты ведь тоже вино-
вата не меньше меня в этой истории, да, мама... И за эти три
дня я уже наговорила сама себе таких вещей, что никто мне
не скажет ни хуже, ни больнее... Я вдруг стала маленькой
старушкой, сердце у меня задохнулось... Это на всю жизнь,
мама! Ведь сердце умирает сразу, с первого удара! (Смотрит
на мать и говорит беззлобно, но жестко.) Я буду холодная и
злая, как Любовь... Ах, господи, я тоже буду с радостью му-
чить людей, только попадись мне кто-нибудь! Такая дрянь эти
люди, мама, такая жалкая дрянь! Иди, зови его!
Софья уходит, Вера остается одна, схватывается руками за голову и не-
сколько секунд смотрит в пространство широко открытыми глазами, губы
у нее шевелятся. Слышит шаги Я к о р е в а, оправляет волосы, лицо ее
становится спокойно, деловито.
Я кор ев (укоризненно). Что же это вы делаете? Начали
вполне серьезно и — вдруг — явились сюда! Вы должны были,
как условлено, сидеть и ждать, когда я добьюсь согласия на
брак, и я уже почти добился... а теперь — я даже не по-
нимаю...
Вера (спокойно). Я раздумала. Решила выйти за Ко-
валева.
58

Якорев (не сразу, зло). Правда?
Вера. Да.
Якорев. Ну, это вам не удастся!
Вера (сдерживая задор). Почему?
Якорев. Я не позволю!
Вера (задорно). О! Неужели? Серьезно?
Якорев. Как нельзя более... Только попробуйте!
В е р а. И — что же?
Якорев. Немедленно ославлю на весь город. Вы пони-
маете? Не то что Ковалев — лакей из трактира не возьмет
вас! Я шутить с собой не позволю... я не женщина...
Вера (улыбаясь). Вы меня так испугали, что я когда-ни-
будь умру...
Якорев (возмущен). Вы не шутите! Какое безобразие!
Сама же затеяла всю историю, а потом...
Вера (спокойно). А когда увидела, что вы мелкий трус,
воришка и взяточник...
Якорев (яростно). За эти слова я тебя заставлю много
плакать...
Вера (строго). Молчать, хам!
Якорев (вздрогнув, вытянулся и изумленно осмотрелся,
как будто поискал, где спрятано начальство, затем с угрозою).
Хорошо!
Вера (подходя к нему). Послушай, околоточный: той де-
вушки, которая ночевала у тебя две ночи и одну из них — про-
тив воли своей — с тобой,— этой девушки больше нет.
Якорев (предчувствуя что-то опасное для себя, бормо-
чет). Конечно...
Вера. Ты поймешь это не сейчас. Глупая девчонка умер-
ла, и родилась женщина, которой нечего бояться, некого жа-
леть. Ты хочешь опозорить меня, но ведь ты уже лишил меня
стыда, и позор мне не страшен. Что такое позор? Это когда
будут говорить, что я жила с тобой? (Смеется сухим смехом.)
Пусть скажут. Я сама это знаю! Ну, что же? Теперь вот я
буду жить с Ковалевым, по закону, но не желая этого, как не
хотела жить с тобой... не все ли мне равно? Ты хочешь этому
помешать? Ты, сделав меня бесстыдной, думаешь испугать
меня? Чем же? Тем, что расскажешь об этом людям. А какое
мне дело до людей? Ты, такой ничтожный, ничего не можешь
сделать... Не всякий подлец вреден, иной только жалок... Сту-
пай вон!
Якорев (слушает ее сначала со злой усмешкой, но слова
ее звучат все тише и крепче, они пугают его, наконец он гово-
рит, смущенно пожимая плечами). Вы, однако... вы забыли,
что первая начали дело...
Вера (спокойно). Ступай вон, я говорю!
Якорев (огорченно). Если бы я знал, что вы такая...
Вера. То... что?
59

Якорев (соображая). Не связывался бы... Вы, в сущ-
ности, обманули меня... Повредить мне для вас легко, я это
понимаю. Отец и брат — оба в полиции... да если еще муж...
конечно, меня загрызут... Я готов дать вам честное слово...
Вера (кричит). Уйди прочь!
Он быстро уходит. Софья бежит, Вера бросается встречу ей.
Софья (испуганно). Что ты кричишь? Он был груб
с тобой?
Вера (задыхаясь от возбуждения). Он вел себя, как ры-
царь, мама! Я сказала ему: дорогой мой, я тебя люблю...
С о ф ь я. Ты говорила — не любишь...
Вера. Подожди, мама!.. На пути нашем к счастью, ска-
зала я, неодолимые препятствия... Я всё уничтожу или умру,
ответил подлец... го есть — герой, мама! Мы говорили долго,
красиво, и оба плакали от восторга друг перед другом, две
чистые, две пылкие души...
Звезды ясные, звезды прекрасные
Нашептали цветам сказки чудные...
и обманули одну маленькую девочку... Но, говоря о любви,
мама, он употребляет слишком много вводных предложений...
это всегда противно, и я сказала ему: уйди прочь!
Софья. Родная моя, дитя мое...
Вера. Нет, я закричала, потому что мне сделалось больно,
нестерпимо больно! Моя милая мама, как это все случилось?
Ведь я шутила, играла,— скажи мне, разве нельзя шутить,
нельзя верить в хорошее?
Софья. Что я тебе скажу?
Вера (помолчав, серьезно). Я никогда не решусь иметь
детей, это страшно!.. Я тоже не понимаю, ничего не понимаю
и не могла бы сказать им ничего...
В столовой голоса Надежды и Александра.
Брат и сестра идут... спрячь меня! Они меня тоже искали?
Не пускай их ко мне... не нужно!
Софья уводит ее через дверь в углу.
(На ходу.) Мама, ты тоже верила в хорошее, когда была де-
вушкой?
Софья. Тоже...
В ер а. А может быть, все герои — лгуны?..
В столовой раздаются голоса.
60

Александр. Я надаю ей пощечин!
Надежда. Ах, дура, дура...
И в а н. Но каково это отцу!
Надежда (заглядывая в комнату Якова). Здесь
нет ее.
Иван. Удар за ударом падает на мою голову!
Александр. Надо скорее выдать ее за Ковалева!
Надежда. Ну конечно...
Иван. Да, если он ее возьмет!
Н а д е ж д а. Не беспокойся, возьмет!
Голоса стихают, видимо перешли в гостиную. Идет Петр, бледный, на
лице пьяная улыбка, садится в кресло, закрывает глаза. Из маленькой
двери выходит Софья; она наливает в стакан воды из графина на сто-
лике у кровати Якова.
Петр. Опять кто-нибудь плачет?
Софья. Ты пришел? Где ты был?
Петр. Кто это плачет?
Софья. Вера...
П е т р. А, она вернулась...
Софья (подходя к нему). Да.
Петр (усмехаясь). Отсюда не уйдешь... не-ет! И пробо-
вать не стоит...
Софья (тихо). Петя, ты выпил?
Петр. Чуть-чуть, мама! Совсем немножко...
Софья. Зачем? Ведь это для тебя самоубийство!
Петр. Самоубийство— глупость! Ужасно дрянно, когда
люди моих лет стреляются.
Софья. Господи! Как страшно ты говоришь! И — где
ты был?
Петр (усмехаясь). У Кирилла Александровича. Но я
больше не пойду к нему и вообще в ту сторону. Там — строго!
Там от человека требуют такую массу разных вещей: пони-
мания жизни, уважения к людям и прочее, а я... как пустой
чемодан. Меня по ошибке взяли в дорогу, забыв наполнить
необходимыми для путешествия вещами...
Софья. Тебя там и напоили?
Петр. Боже сохрани! Там пьют чай с философией и вся-
кими другими премудростями, но... даже варенья не дают!
Нет, я зашел в трактир. Вот это хорошо!
Софья. Иди к себе и ляг...
Петр (задумчиво). И лежать... А вместе с тобой ляжет
такая холодная, тяжелая тоска... Какие средства ты знаешь
против тоски?
Софья. Я ничего не знаю. Я боюсь говорить. Если бы все
мы лгали — это было бы лучше...
Петр. Молчать — лгать, говорить — лгать... Ну, иди, оти-
рай слезы... Неси воду... Это — Вере?.
61

Софья (идет). Да... Я позабыла... (В двери сталкивается
с Любовью и Яковом.)
Любовь (Якову). Теперь — легче?
Яков (хрипло). Да... немного...
Любовь. Очевидно, что ванны вредны тебе...
Яков. Пожалуй, так... Но Лещ этот...
Л ю б о в ь. Я приглашу другого доктора...
Яков. Неудобно... Лещ обидится...
Петр (вставая). Извиняюсь... я занял ваш трон!
Яков (усмехаясь). Сиди, сиди. Я лягу на постель... мне и
сидеть трудно!
Петр (Любови). Ты видела Веру?
Любовь (устраивая Якова). Пришла?
Яков. Ну, что? Как она?
П е т р. Я не видел.
Любовь (Петру). Побудь здесь, я пойду к ней...
(Уходит.)
Яков. Нестерпимо жалко бедную девочку...
Петр. Разве человеку легче, если ты польешь уксусу на
рану его?
Яков (удивленно). Ты точно Люба...
Петр. Люба? Она всегда видит больше других и оттого
такая злая... О, вот идут люди разума...
Яков (с гримасой). Они станут кричать здесь, эх...
Надежда (входит). Вы куда это спрятали Веру?
Александр. Как глупо!
Петр. Она с мамой...
Надежда (присматриваясь). Ты что такой трепаный?
(Уходит в маленькую дверь.)
Александр. Как вы чувствуете себя, mon oncle?
Яков. Неважно... неважно...
Александр. Сердце? Helas...1 Закурим...
Я к о в. Я бы попросил тебя...
Александр. Ах, pardon! При сердце табак вреден, а
также вино, женщины и все остальное!
Петр. Какой он остроумный, дядя!
Яков (грустно). Да...
А л е к с а н д р. А ты зачем здесь?
Петр. Дядя, один гимназист — ужасный комик — однаж-
ды сказал:
Чтобы не повредить покою своему,
Не спрашивай людей — зачем и почему...
Александр. Му-му-му — какие-то телячьи стихи!
Надежда (выскакивает* возмущенная), Любовь просто
сГезумела от злости!
1 Увы... (франц.)
62

Александр (закуривая). Что еще?
Надежда. Дядя, вы имеете на нее влияние, вы должны
укротить ее, она развращает Веру...
Яков (волнуясь). Развращает? Люба...
Надежда. Что за идеи у нее!
Яков (Александру). Я вас просил не курить здесь...
Александр. О, pardon!
Яков (слабо). Я не могу спорить, Надя,— мне худо... Но
говорить так о Любе... прошу... не надо...
Надежда. Она внушает Верке мерзости!
Иван (идет). Гм... а Леща все нет...
Маленькая дверь с шумом растворяется, выскакивает Вера, за нею идут
Софья и Любовь.
Вера (горячо, с тоскою). Вы обе — и ты и мама — оши-
баетесь! Папа, ты честный, хороший человек!
Иван (торжественно). Несчастная! Тебе ли сомневаться
в этом?
Петр (грустно усмехаясь). Эх, Верка...
Вера. Папа, не говори так... с жестами! Пусть я дурная,
пусть грязная, но ведь я — дочь тебе, я кровь твоя!
И в а н. О да, к несчастию...
Петр. Какой прекрасный комик пропадает!
Вера. Папа, скажи мне, отвечай!
Яков (его не слышат). Уйдите... здесь не место...
Иван (отталкивая Веру). Ты не имеешь права спраши-
вать меня!
Вера. Не имею?
Иван (идя к Петру). Ты что сказал?
Александр (удерживая его). Стой, отец, я надеру ему
уши.
Софья (спокойно). Не смей!
Петр (выступая из-за ее плеча). Хочешь драться, по-
лицейский?
Иван. Вот! Вот, Надя...
Вера (с отчаянием). Папа, я тебя прошу...
Петр (бледный, трясется). Отец, она имеет право требо-
вать у тебя ответа, она не знает — кто ты? Мы оба спраши-
ваем,— впрочем, я не буду, но ей, чтобы жить, нужно знать —
честный ли человек ее отец?
Иван (поражен). Что? Что?
Надежда. Петька, замолчи!
Софья (тихо, внушительно). Пусть они говорят!
Петр. Я думаю, отец, что нечестные люди, больные —
вообще, нехорошие люди — не имеют права родить детей...
Александр (усмехаясь). Вот осел! Разве это делается
по праву?
Петр (пьянея от возбуждения). Отец, я так думаю!. Разве
63

дети для того, чтобы стыдиться своих отцов? Разве они для
того, чтобы оправдывать и защищать все, что сделано их ро-
дителями? Мы хотим знать, что вы делаете, мы должны пони-
мать это, на нас ложатся ваши ошибки!
Иван. Что он говорит? Продолжай, дрянь...
Петр. Ты дал мне жизнь, ты воспитал меня — почему же
я дрянь? Я твоя кровь, отец!
Вера (жалобно). Петя, молчи!
Яков (тихо). Люба! Скажи им, что я не могу...
Любовь не слышит его.
Петр. Отец, ты честный человек?
Вера (требует). Мама, проси его, чтобы он ответил,
проси!
Иван (растерянно). Послушай, скверное животное...
Петр. Вот, Вера, слушай!
Иван (впадая в обычный, фальшивый тон пафоса). Слу-
шай и ты, развратная девчонка...
Софья. Молчи, Иван, не губи себя до конца! (Вдруг опу-
скается на колени.) Простите меня!
Надежда. Что за комедия? Мама, стыдитесь!
Иван. Ф-фу, черт возьми!..
Софья. Я могу только это. Простите меня, дети, за то,
что я родила вас,— вот что я могу сказать...
Любовь (бросаясь к ней). Встань, мама, это бесполезно!
Софья (мужу). Проси у них прощения, это все хорошее,
что мы можем сделать...
Иван. Ты... ты понимаешь, что ты делаешь? (Бежит из
комнаты и орет.) Вы меня хотите с ума свести!
Надежда (матери). Вы убиваете уважение к себе!
Петр (грустно). Мама, вот это и есть — трагический ба-
лаган!
Вера (горячо). Она — искренна!
П е т р. Не все ли равно?
Яков (тихо). Люба... Соня... (Он делает попытку встать,
опрокидывается, хрипит, и рот у него открывается, точно для
крика.)
Софья. Я виновата перед вами, перед всеми, перед каж-
дым! Что с вами будет?
Петр (увидел лицо дяди, вздрогнул, подошел к нему и,
посмотрев, торжественно говорит). Дядя Яков — умер...
Все на момент оцепенели, молчат, потом медленно, осторожно подходят
к мертвому.
Любовь (тихо). Только так можно уйти из этого дома...
Одна дорога...
64

Петр. Другая — смерть души...
Софья (подавленно). Это мы его убили...
Вера (смотрит на всех). Почему я не боюсь?..
Надежда (уходит). А мужа дома нет... ах, боже мой!
Иван (в столовой). Ага-al Теперь я буду говорить иначе!
Да, теперь...
Любовь. Скажите им, чтобы не кричали...
Никто не идет,
Иван (при входе встречает Надежду). Эй, вы! Я назна-
чен... что? (Входит в комнату Якова.) Умер... (Вытягиваясь
на носках, смотрит в лицо брата через головы Софьи и де-
тей.) Умер... Как же это? Надо доктора! Позовите Леща, он
пришел...
Лещ (входит). Почему же нет радости, так естественной
в этом случае?
Надежда (тихо). Шш! Дядя умер...
Лещ. Н-но? (Подходит, берет руку Якова.) Н-да... Этого,
разумеется, нужно было ждать каждый час... но все же смерть
никогда не является в пору... гм...
Все молчат, как будто ждут чего-то. Александр вошел, понял, что
случилось, и лицо у него стало довольное. Иван тревожно оглядывается,
переминаясь с ноги на ногу, покашливает тихонько, на минуту закрыл
глаза и начинает говорить сначала- мягко, почти искренне, потом снова
впадает в фальшивый, напыщенный тон.
Иван. Дети, друзья мои! Здесь, окружая дорогое нам
тело умершего, пред лицом вечной тайны, которая скрыла от
нас навсегда — навсегда... э-э... и принимая во внимание все-
примиряющее значение ее... я говорю о смерти, отбросим
наши распри, ссоры, обнимемся, родные, и всё забудем! Мы —
жертвы этого ужасного времени, дух его все отравляет, все
разрушает... Нам нужно все забыть и помнить только, что
семья — оплот, да...
Петр осторожно и бесшумно закрывает ширмами постель дядя и печально
смотрит на отца.
Федосья (идет и бормочет). Скончался, тихий...
Иван. Семья — вот наша крепость, наша защита от всех
врагов...
Софья (тихо). Перестань...
Иван надулся, готовый крикнуть, но оглянул всех и, гордо подняв го<
лову, уходит, громко топая ногами. За ним выходят Лещ, Надежда,
Александр. Остальные окружают мертвеца. Вера сжалась в комочек и
беззвучно плачет. Петр слепыми глазами смотрит на мать. Любовь смот-
рит сурово и неподвижно. Софья блуждающими глазами осматривает
детей, как бы молча спрашивая их.
3 М. Горький, т. 17
65

Федосья (за ширмами). Царица небесная, прими раба
твоего жалкого...
Петр (глухо). Если бы я веровал в бога — ушел бы в мо-
настырь...
Софья. Господи! Великий господи! Такая страшная
жизнь и смерть в конце ее... за что?
Любовь (как в бреду). Жизнь и смерть — две подруги
верные, две сестры родные, мама.
С о ф ь я. Я не знаю... ничего не знаю...
П е т р. В чем я виноват? И Вера? Все мы?
Любовь. Смерть покорно служит делу жизни... Слабое,
ненужное — гибнет...
Федосья бормочет.
Занавес
1908



ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Константин Мастаков.
Елена.
В у к о л Потехин.
Николай Потехин.
Ольга.
Медведева.
Зина.
В а с я Т у р и ц ы н.
Самоквасов.
Саша.
Таисья.

ЗАМЕТКА ДЛЯ АРТИСТОВ
Мастаков — в каждый данный момент искренен. Увлекаясь — гово-
рит очень просто, без пафоса, без аффектации и смотрит неотрывно в
лицо собеседника. Раздраженный — беспомощен и слегка комичен. Кра-
сивые жесты, гибкое тело. Кокетлив, но — бессознательно. Слушая речи
людей — склоняет голову набок и смотрит на них одним глазом, как
птица.
В укол Потехин — как будто потерял нечто, но не хочет, чтобы
люди заметили это. Его балагурство—назойливо; под желанием смешить
людей скрыто старческое равнодушие к ним. Чувствует себя одиноким
и при удобном случае мстит за это окружающим его. Но когда его
слушают, доволен вниманием людей, молодеет, становится проще, симпа-
тичнее.
Николай Потехин — тяжел, груб, к людям относится безучаст-
но, любит подавлять их, рисуясь своей угрюмостью. Считает себя глубо-
кой натурой. Вульгарен. От избытка самолюбия он не способен любить;
его отношение к Елене слагается из чувственного увлечения и зависти
к Мастакову. В последней сцене искренен, как побитый.
Самоквасов — добрый, бесхарактерный человек, надоел сам себе,
ищет, кто бы взял его в руки. Ни на минуту не забывает своего прош-
лого, и ему неловко среди людей, которых он впервые видит близко и
неясно понимает. Доктор Потехин внушает ему антипатию, близкую к
физическому отвращению. Держится как военный, часто слишком под-
черкивая это.
Вася — прищуривает глаза, в надежде казаться умнее и
острее.
Елена — беззаветно и честно любит мужа, убеждена, что в ее по-
зиции нельзя себя вести иначе. Знает также, что в этой игре она рано
или поздно окажется проигравшей все. Ее сдержанность — внешняя, а
внутри она все время жарко горит. Очень пластична, одета просто и
изящно.
69

Ольга — ей за тридцать лет. Авантюристка, которая торопится найти
что-нибудь прочное. Слишком много испытала для того, чтобы верить
людям и огорчаться неудачами. Теряется перед Еленой, потому что не
понимает ее способа самозащиты. Торопливость мешает ей быть более
стойкой, разгадать тактику Елены. Отнюдь не вульгарна. Эффектнее Еле-
ны и, конечно, опытнее ее.
Зина — человек, который не смеет быть самим собой. Очень мила и
красива.
Саша — строгое, даже несколько суровое лицо человека, видевшего
много горя и нужды.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Дача в сосновой роще; сквозь редкие стволы видно стену дома, два окна,
затянутые марлей, дверь и невысокую террасу. На первом плане стол,
устроенный вокруг ствола большой сосны, кресло-качалка, плетеные
стулья. Висит гамак. Поздний вечер, лунный свет. Когда поднимают за-
навес, среди деревьев видно серую фигуру доктора Потехина, он в
шляпе, широком пальто. Прислушивается, глядя в сторону дачи, и, по-
жимая плечами, уходит не спеша налево. Через несколько секунд на тер-
расу выходят Мастаков и Ольга, идут наискось и направо.
Мастаков (вполголоса, весело целуя руку Ольги). Ка-
кая добрая, милая...
Ольга (оглядываясь). Ш-ш! Кто-то ходит...
Мастаков. Никого нет. Николай в городе, Елена у Мед-
ведевых... Дома только землемер, но он ищет противоречий,
и все ему чуждо, кроме них. (Целуя щеку Ольги.) Вот ты уви-
дишь— я напишу пресмешной рассказ о нем...
О л ь г а. Ну — я иду... Не провожай...
Мастаков. Подожди! Посиди со мной. Мне хочется рас-
сказать тебе...
Ольга (пытливо). Нас могут заметить, ты не боишься?
Мастаков. Мне хорошо, легко с тобой... Не хочется,
чтобы ты уходила...
Ольга. Ага-а! Ты сколько времени не замечал, что я тебя
люблю? Теперь я тоже начну бегать от тебя...
Мастаков. Господи, как все это просто, легко и кра-
сиво...
Ольга (освобождая руку). Ну, до свиданья... до завтра!
Мастаков. Нет, подожди... дай мне сказать...
Ольга. Тише! Что ты кричишь?
Они прошли направо, их не видно. Из-за угла дома смотрит вслед им
горничная Саша. Мастаков возвращается, учыбаясь, мягко жести-
кулируя. Слева идет Потехин, надвинув шляпу на брови, держа руки
за спиной.
71

Потехин (подозрительно). Кого это ты провожал?
Мастаков (подумав, с улыбкой). Не знаю.
Потехин. И целовал?
Мастаков (смущен, смеясь). Целовал! Друг мой —
разве об этом спрашивают?
Потехин (настойчиво). Мне показалось...
Мастаков (быстро). Тебе часто кажется... странное! Ты
только сейчас из города? Что там нового?
Потехин. Ничего, конечно.
Мастаков. Ав газетах?
Потехин. Есть две статьи о тебе...
Мастаков. Хвалят?
Потехин (с улыбкой). Н-ну... не очень... Больше ругают,
пожалуй...
Мастаков (садясь в гамак). Значит — можно не читать.
Потехин (скучно). Ты читаешь только похвалы?
Мастаков. Если ругают — неприятно читать, а хвалят —
вредно. Похвалы внушают эдакие (вертит пальцами над го-
ловой) вредные идеи. Когда меня впервые назвали талантли-
вым, так я, брат, такой безобразный галстух купил себе, что
жена (вздохнув) осмеяла меня беспощадно.
Потехин. Она где?
Мастаков (оглядываясь). Пошла к Медведевым. Же-
ниху Зины плохо...
Потехин. Умрет он.
Мастаков. Вероятно. И ты умрешь, со временем.
Потехин (думая о чем-то другом). Ну, мы с тобой не
скоро. А он — скоро. Молодому неприятно умирать.
Мастаков (с легкой досадой). Кажется, я уже слышал
однажды этот афоризм.
Потехин (так же/Особенно неприятно умирать... остав-
ляя невесту...
Мастаков. Ты это испытал? Ух, скучный ты... странный
ты человек! Юноша знает, что ему не жить, но — ведь он не
стонет, не жалуется, он умеет скрыть свою тоску... и это бла-
городное уменье, эта прекрасная сдержанность как будто
раздражают тебя... и других! Вы ходите вокруг него и вор-
чите— умирает, умрет...
Потехин (усмехнулся). Ты —слеп! Или, по обыкнове-
нию, сочиняешь.
Мастаков. Право, если бы этот Вася умер со смехом,
с радостью, ты, пожалуй, возненавидел бы его!
Потехин (ворчит). Что за чепуха...
Мастаков (настойчиво). Уж наверное ты сказал бы, что
он сошел с ума...
Потехин (небрежно). Зина когда была здесь?
Мастаков (устало). Часов в пять... около этого.
72

Потехин (глядя в землю). Елена Николаевна пошла
с нею?
Мастаков. Да.
Потехин. И не возвращалась?
Мастаков. Нет.
Потехин. Так! Гм! Значит, ты... (Тихо.) Константин, мы
с тобой старые товарищи...
Мастаков (отмахнувшись). Иди отдохни, старый това-
рищ. Ты устал. Береги себя. Твоя культурная деятельность...
Потехин (угрюмо). Не дури!
Мастаков. Иди, иди. Знаю я тебя! Ты хочешь говорить
о задачах литературы, о сострадании...
Потехин. Слушай, это серьезно... Оставим литературу.
Мастаков. Все прочее — неинтересно. Вот твой отец...
Вукол Потехин в короткой куртке, шляпе и высоких сапогах стоит
на террасе и, подняв голову, смотрит в небо.
Куда это вы собрались? На луну?
Вукол. Перепелов ловить. (Идет к ним.)
Мастаков. Что за деятельная натура! Преклоняюсь
пред вами, землемер. Как это ловят перепелов?
Вукол. Перепелов ловят сетью, во ржи, а человеков —
на противоречиях.
Мастаков. Браво! Вы владеете афоризмом превосходно.
Николай, учись! И книга в кармане?
Доктор раскуривает сигару, зажигает спички, стараясь незаметно осве-
тить лицо Мастакова, пристально наблюдает за ним. Раскурив, уходит
направо в рощу; плечи приподняты, голова наклонена.
Вукол. И книга. На рассвете выкупаюсь, лягу на роси-
стую траву и — часок почитаю,— хорошо, а?
Мастаков. Чудесно! Особенно для вашего ревматизма.
Вукол. Будут петь птицы, выполняя закон природы...
(хлопая по книге ладонью) а человек будет рассказывать мне
утешительные сказки про святую Русь, а?
Мастаков смеется, болтая ногами.
О бессребрениках инженерах, о святом квартальном, о ниги-
листах, великих простотою души своей, о святых попах, бла-
городных дворянах и — о женщинах, о мудрых женщинах!
Как приятно читать эти сказочки в наше-то темное, безна-
дежное время, а?
Мастаков (с интересом). Нравится он вам, автор?
Вукол. Великий сочинитель! Сердце у него иссохло от
тоски и отчаяния, но — он утешает ближнего! Читаю и
ласково улыбаюсь ему: ах, милый! (Подмигивая.) Знаю я,
что все это — выдумка и утешительного ничего нет, но —
приятен душе человек, который, видя всюду зверей, скотов
73

и паразитов, сказал себе: давай-ка я напишу им образы при-
мерно хороших людей...
Мастаков (серьезно, задумчиво). Да? Вот как вы?
Это — интересно...
В укол. Разорвал душу свою на тонкие нити и сплел из
них утешительную ложь... (Подмигивая, усмехается.) Думал
ободрить меня, русского человека... Меня? Промахнулся,
бедняга!
Мастаков. Промахнулся? Почему?
В укол (подняв руку, точно клянется). Не верю!
Мастаков. Ах вы, старый нигилист!
В укол. Не верю! Храм сей, скверно построенный и полу-
разрушенный, Русью именуемый,— невозможно обновить
стенной живописью. Распишем стены, замажем грязь и роко-
вые трещины... что же выиграем? Грязь — она выступит, она
уничтожит милые картинки... и снова пред нами гниль и вся-
кое разрушение.
Мастаков (серьезно смотрит на него, склонив голову,
точно птица). Так...
В укол. Не верю! Но — умиляюсь, когда человек говорит
против очевидности, в добрых целях утешить и ободрить
ближнего. Ведь в конце концов мы живем не по логике, а —
как бог на душу положит. Вот и вы тоже, как он, противоре-
чите действительности...
Мастаков. Я?
В у кол (подмигивая). Ну да, вы! Ведь тоже — выдумы-
ваете праведных-то людей, нет их на Руси вживе, а?
Саша сходит с террасы, стоит у деревьев. Лицо у нее печальное, она
смотрит на Мастакова с упреком.
Мастаков (спрыгнув на землю). Это — неверно. Вы за-
пираете жизнь в клетку какого-то обобщения, думая, что так
она будет понятнее вам... И это — неверно! (Увлекаясь.) Ни-
чего нельзя выдумать, и — не надо выдумывать...
В у кол (смеясь). Нельзя? Не надо?
Мастаков. Я верю, что победит светлое, радостное —
человеческое... я ищу вокруг себя этих явлений... жизнь —
щедра, она мне их дает!
В укол. Дает? Грошики, копеечки, а?
Мастаков (горячо.) Мне нравится указывать людям на
светлое, доброе в жизни, в человеке... Я говорю: в жизни
есть прекрасное, оно растет,— давайте любовно поможем ро-
сту человеческого, нашего! Человеческое — наше, нами
создано... да!
В у кол. Не поверят вам... Русский — не любит верить,
вера — обязывает. Русский любит подчиняться обстоятель-
ствам,— он лентяй. Мы любим сказать: ничего не поделаешь,
против рожна не попрешь... мы живем шесть месяцев в году...
74

а остальные полгода мечтаем на печке о хороших днях... о
будущем, которого не будет для нас...
Мастаков (снова влезая в гамак, заметил Сашу). Вы
что, Саша?
Саша (вздрогнув). Барыня приказали предложить вам
чаю...
Мастаков (тревожно). Она пришла?
Саша. Нет. Она сказала, уходя, чтобы в десять часов я
предложила вам чай.
Мастаков. Пессимист, чаю хотите? Принесите сюда два
стакана, Саша. И — хлеба.
By к о л. Как супруга-то заботится о вас!
Мастаков (тихо). Да-а...
В у кол. Превосходнейшая женщина!
Мастаков (оглядываясь). Возьмите меня перепелов
ловить!
В укол. Вот это хорошо! Идемте-ка!
Мастаков. Кажется, Самоквасов интересный человек?
В укол. Мы все интересные люди...
Саша принесла поднос с чаем.
Мы все для вас должны быть интересны.
Мастаков (простирая руки над головой Вукола). За-
клинаю вас — будьте!
В у кол (усмехнулся, пьет чай). Да, Самоквасов... заблу-
дился он... Офицер, командовал ротой, необходимо было по-
мочь сестре,— пошел служить в полицию... В девятьсот пятом
году бросил эту службу, говорит — противно стало. А теперь
вот жалеет, что бросил...
Мастаков (с интересом). Жалеет?
В укол. Видимо. Очень много говорит о своей глупости...
Идет он.
Самоквасов (в тужурке военного покроя, офицерской
фуражке, высоких сапогах. На плече перепелиная сеть, в ру-
ках клетка в холщовом чехле. Раскланялся с Мастиковым).
Добрый вечер! Отличное время выбрали мы с тобой, земле-
мер. Газеты читал?
В у кол. Я же не люблю их.
Самоквасов. Победи. И я не люблю, а отравляюсь ими
ежедневно...
В укол. Ну, тебя немцы беспокоят, а меня — никто!
В немцев я не верю, в японцев тоже...
Мастаков (очень любезно). Вы хотите чаю? Саша!
Саша молча уходит в дом.
Самоквасов. Благодарю! Вы тоже международной по-
литикой не интересуетесь?
75

Мастаков (улыбаясь). Я? Нет. О ней пишут скверней-
шим языком.
Вукол. И всегда — прозой. (Мастакову, указывая на Са-
мдквасова.) Он очень боится немцев, японцев и, кажется,
женщин. Ты ведь и женщин боишься, Мирон, а?
Самоквасов. Я не боюсь, а... мне думается, что шутить
не время... Нам, русским, пора бы посмотреть серьезно, на
наше положение в Европе... (Несколько возбуждаясь.) Ни-
когда еще Россия не стояла в такой безнадежной, в такой
опасной позиции... И мне странно слышать, что вы, литера-
тор, вы, так сказать, духовная охрана страны...
Мастаков, улыбаясь, смотрит, склонив голову набок, в лицо ему,— это
смущает и несколько раздражает Самоквасова.
Вы должны знать все беды, грозящие родине вашей...
Мастаков (улыбаясь Вуколу). Вот еще долг мой —
видите?
Самоквасов (горячо). Можно ли шутить, когда из нас
снова хотят сделать заслон против монголов? Европа при-
крывается нами с востока, а когда мы окончательно истощим
силы в борьбе с желтой расой, Германия отнимет у нас
Польшу, Прибалтийский край, выйдет через Балканы в Эгей-
ское море...
Вукол. Захватит Марс, Венеру, Полярную звезду...
Самоквасов. Если бы ты следил...
Вукол. Привык ты следить и командовать! Раньше —
управлял движением извозчиков, а теперь — на государства
посягаешь... брось!
Самоквасов. Чудак, ты пойми...
Вукол. Брось политику и — купи гитару. Играй на ги-
таре. Это очень меланхолично и не нарушает тишины.
Приятно будет видеть, как этакий бравый, усатый молодчина,
сидя под окном, в час заката наигрывает чувствительно на
грустном инструменте...
Мастаков. Браво, землемер! Это очень мило!
Самоквасов (грустно). Эх, господа...
Вукол. И по щеке, на длинный седой ус, тихо сползает
тяжелая слеза одиночества...
Мастаков смеется.
Самоквасов. Когда мы будем серьезными людьми?
Вукол. А вот когда начнем перепелов ловить.
Мастаков (Самоквасову). Вы знаете, что я с вами иду?
Самоквасов. Приятно знать. А все-таки, господа, нем-
цы— требуют нашего внимания...
Ala ст а ко в. Да? А вы знаете, что европейцы упрекают
нас в злоупотреблении серьезными разговорами?
76

В укол. Дамы идут...
Самоквасов. Это вас, литераторов, упрекают...
Слева входят Елена и Зина. Самоквасов кланяется, не протягивая
руки.
Зина. Не бойтесь... давайте вашу лапу... я незлопамятна.
В укол. К тому же вы ссорились не в последний раз.
Зина. Конечно.
Самоквасов (смущен). Я— рад! Сердечно рад...
Елена тихо подходит к мужу, он, виновато улыбаясь, как бы невольно
протягивает ей руку.
Мастаков. Как ты долго!
Еле н а. Скучал?
Мастаков. Вот эти двое обижают меня политикой, фи-
лософией, астрономией и всяческой мудростью... (Видит в
руке у нее связку ключей на кольце и перчатку, нахмурился.)
Что это у тебя... чье это?
Елена (внешне безразлично). Вероятно — Ольги Влади-
мировны. Я подняла на дороге, попало под ноги мне... Она
была?
Мастаков. Да. Она была. Землемер, мы скоро
пойдем?
В укол (смотрит на часы). Через... через полчаса.
Мастаков (уходя). Пойду оденусь.
Самоквасов (Зине). Мне это простительно... я иногда
не понимаю значения слов... Вот, например, часто встречается
слово — фикция. Что такое?
Зина (устало). Фикция? Это вы.
Самоквасов. Нет, серьезно.
Зина. Серьезно. Вы.
Самоквасов. Но... как же я... если женский род?
Зина (смеется). Ах... Лена, послушай...
Самоквасов (вспыхнув). Да... я понимаю, что когда
мужчина за сорок ставит детские вопросы... это смешно обра-
зованной девушке... в двадцать лет. (Быстро отходит в сто-
рону.)
Елена (задумчиво позванивая ключами). Что такое?
(Тихо.) Он, кажется, снова рассердился?
В укол. Барышня назвала его фикцией. Его!
Зина (улыбаясь). Разве это обидно?
Елена (Вуколу, мягко). Надо ли, чтобы он чувствовал
себя чужим среди нас?
В у кол. Ба! Мы с ним друзья почти... Вы уж очень...
тонко!
Елена (улыбаясь). А. вы не слишком ли просто относитесь
к нему?
77

В укол. Это — не я! Это вон кто дразнит его всегда.
Елена не спеша идет к Самоквасову.
Вот, я получил выговор из-за вас.
Зина молчит.
Что, как ваш больной?
Зина (сердито). Ведь вам неинтересно это?
В у ко л. Почему?
Зина. Потому, что вы человек холодный, черствый.
В укол (удивленно). Вот тебе раз!
Зина (несколько сконфужена своей выходкой). Вам
скучно жить, и вы...
В укол. Милое мое дитя! В мои годы всем живется не-
весело, но это в порядке вещей, а вот что вам в двадцать
лет скучно...
Зина. Мне не скучно, а у меня устали нервы!
В укол. Тоже непохвально.
Зина (раздражаясь). Вы не понимаете... убить так много
сил и два года времени на борьбу за свободу человека, изму-
чить мать, и... и вот он изломан, полумертв... Испытали ли
вы это в двадцать лет?..
Потехин идет.
Испытали?
В у ко л. Гм...
Зина (доктору). Ну, что?
Потехин. Спит. Температура упала... Это кто там ходит?
Зина. Елена и Самоквасов.
Потехин (безразлично), А батька, по обыкновению,
злил вас?
Зина. Я, кажется, была невежлива с ним.-
В у кол (успокоительно). Э, не беспокойтесь этим... нервы
у меня не очень чуткие. (Отходя,) Мирон, пора идти!
Потехин (тихо). Отец иногда бывает тяжел для собе-
седника.
Зина. Мне кажется, что все люди играют роли. Он — ми-
зантропа.
Потехин (прислушиваясь к голосу Елены). Фамилия у
него веселая — Потехин, а человек он — скучный.
Самоквасов. Такой жизни я не понимаю!
Потехин (усмехаясь). Однако в старину прозвища не
зря давали.
Елена. Немножко доброго внимания друг к другу, и все
станет понятным.
Мастаков (идет). Ну, что же? Перепела или филосо-
фия? (Жене,) Иду! Ты не беспокойся!
Елена (удивлена), О чем?
78

Самоквасов. Ну-с, пошли!
Мастаков (неловко). Как — о чем? Обо мне, конечно!
(Целует руку.) До свиданья!
Елена. До рассвета?
Мастаков. Да.
Все трое идут направо. Елена, словно смущенная лаской мужа, тихо
опускает руку, глядя на нее со странной улыбкой. Потехин, дымя сигарой,
следит за игрой ее лица. Задумчиво покачиваясь на стуле, Зина тихонько
напевает что-то печальное. Издали долетает смех Мастакова.
Потехин. Славная ночь. Тепло как...
Елена. Да. Хорошо.
Потехин (глухо). Я третью ночь сплю на воздухе... на
террасе под окном...
Елена. Комары не кусают?
Потехин. Нет. (Вздохнул, оглянулся.)
Саша мелькает среди деревьев, все время следя за Еленой. Ее не
замечают.
Зина (не вставая). Пойду домой. Лень идти. А — на-
добно...
Елена. Хочешь, мы с доктором проводим тебя?
Зина (позевывая). Если вы хотите... не трудно вам...
Потехин (живо, неловко). Что вы! Приятно.., мне, ко-
нечно...
Зина. Вот неожиданный взрыв любезности!
Потехин. Какая же тут любезность? Просто спать не
хочется.
Зина (кланяясь). Да? Извините мне ошибку...
Елена (улыбаясь). Бедный доктор, он даже покраснел.
А знаете, этот Самоквасов интересный человек... Ему среди
нас неловко...
Потехин. У него есть что-то общее с моим отцом.
Зина (насмешливо). Скучают оба. Ничего не делают и
скучают. От скуки думают о сложных вопросах...
Елена. Мы все, Зина, скучные немножко. И все от скуки
думаем.
Потехин. На даче — отдыхают... Отдых сам по себе не-
веселее занятие.
Они ушли. Саша убирает посуду со стола, взяла в руки ключи, перчатку,
с отвращением швырнула их на стол, побежала вслед за Еленой и кричит.
Саша. Елена Николаевна! На минуту... воротитесь...
(Скрывается за деревьями и вскоре выходит вместе с Еленой,
говоря ей торопливо, со слезами и обидой в голосе.) Про-
стите меня... я вас люблю, но я лучше уйду... мне тяжело...
Елена (стараясь скрыть тревогу). Что такое? Говорите
прямо, Саша... вас обидел кто-то?
79

Саша. Ах, нет... я не знаю, как это сказать... Вы научили
меня смотреть на Константина Лукича так хорошо... и вот...
я боюсь сказать...
Елена. Меня боитесь?
Саша (подбежав к столу, схватила ключи и бросила их
к ногам Елены). Видите? Это она... это ее ключи... она за-
была их здесь...
Елена (глухо). Нет. Неправда. Это я принесла их. Я на-
шла на дороге...
Саша (подавленная, тихо). Все равно. Она была здесь...
они целовались... мне стыдно сказать, что я видела... они...
Елена (прислонясь к дереву, выпрямилась и говорит
тихо, с гневом и гордостью). Ступайте прочь! Между мною и
моим мужем вы, девчонка... как вы смеете? Ложь!
Саша (умоляя). Это не ложь... вы же знаете! Ведь вы
знаете!..
Елена. Я ничего не хочу знать... идите!
Саша (опустясь на стул, плачет). Господи боже мой...
Господи!
Елена (несколько секунд смотрит на нее, подходит и
кладет руку на голову ей). Простите меня, Саша... это я от
стыда... от слабости... Я знаю, простите... Мне ударило в го-
лову, и я немного обезумела... Это глупо — гордость перед
вами...
Саша. Что это, господи? Зачем он? Разве она лучше
вас? Такой хороший человек...
Елена. Будем молчать об этом... что тут скажешь, что?
Как нехорошо, что я обидела вас...
Саша. Ах, вы никого не обидели! Вас обидели!
Елена. Мне трудно верить... не хотелось убедиться...
Саша. Ведь не могла я не сказать вам...
Елена. Да, милая девочка...
Саша (тоскуя). Зачем это он сделал?
Елена. Не будем говорить об этом... Я несколько... рас-
терялась...
Саша. Вы — видели?! Отчего вы не помешали им?..
Елена. Я? Оставим это, Саша... Не могу говорить...
дайте мне воды... и шаль.
Саша быстро ушла. Елена ходит, как слепая, и говорит тихонько.
Ты ведь ждала этого... что же? Ты знала, да...
Слышен тихий свист — она выпрямилась и сурово смотрит встречу звука.
Из-за деревьев выходит Мастаков; быстро подходя к жене, он гово-
рит ласково и радостно.
Мастаков. Гуляешь? Одна? Чудесно! Давай посидим,
я немножко устал.
Елена делает движение в сторону от него, он не замечает.
80

Я убежал от них, не могу. Один всюду видит злые козни
Германии, другой — изнемогает от желания сказать что-то
значительное, оригинальное... оба они — маньяки, и — черт их
побери! (Взял за руку и ведет жену к скамье, не замечая ее
слабых сопротивлений,) Шел полем и думал о тебе...
Елена (тихо). Обо мне? Да?
Мастаков. О том, какая ты хорошая.
Елена. Послушай, не надо...
Мастаков. Почему? Нет, надо! Иногда мне хочется
осыпать тебя всеми нежными словами, какие знаю...
Елена (заглядывая в лицо ему, со страхом). Зачем ты
говоришь это?
Мастаков. Мне так хочется, и ты не мешай!
Елена (тревожно). Ты хочешь сказать что-то? Да? По-
дожди... прошу тебя! Или нет — лучше скажи... говори скорее!
Мастаков (играя ее пальцами). Конечно, я буду гово-
рить. Я тебя люблю, видишь ли, такой хорошей, спокойной
любовью.:, как мать, люблю я тебя иногда, хотя ты одних лет
со мной... Это — странно? Это — правда, Лена!
Елена (готовая к удару). Да... ну, что же?
Мастаков. Сядь, а я лягу и положу голову на колени
тебе...
Елена (бессильно опускаясь на скамью). Подожди... я
помогу тебе сказать...
Мастаков. Ничего, не беспокойся, мне хорошо. Кто это
топает?
Саша изумленно останавливается со стаканом воды в руках,
Елена. Саша... Дайте, пожалуйста... идите!
Мастаков. Превосходная девушка эта Саша! Изящная,
умненькая и точно фарфоровая. Ты прекрасно сделала, по-
ставив ее близко к себе... у нее так быстро растет сознание
своего достоинства,— а это драгоценно! Мне хочется говорить
ласковые слова всему миру, я чувствую себя страшно бога-
тым... Ты капаешь на лицо мне, Елена, точно слезы падают..,
Елена. Извини...
Мастаков. Да, так я шел и думал о тебе, вдруг — сло-
жился недурной рассказ. (Смеется радостно.) Слушай: живет
старуха, она — умная, она видит, что все кругом ее — рабы.
Но — у нее есть вера в лучшее... смутная вера... и есть у нее
комические черты. Ее муж — тоже раб. Дочь — молчаливая,
религиозная, углубленная в себя. В селе является человек с
возмущенной душой, какой-то бродяга, бездомный батрак,
но — яркий, точно огонь. Он нравится старухе, она видит, что
он — не раб, не просто озорник, нет, он — тоскует о чем-то...
и она говорит дочери — смотри, к нам пришел хороший чело-
век. (Мастаков вскочил, сел и смотрит перед собой, жестику-
лируя; говорит, как в бреду.) Такая прямая старуха, темное
81

лицо, высохшая грудь, тонкие губы и немножко зеленые гла-
за — видишь, какая? Ей кажется, что дети ее дочери и этого
человека будут настоящими людьми, смелыми и гордыми...
Она предлагает бродяге жениться на ее дочери. Ее муж про-
тив, конечно, и этот человек тоже не хочет связывать свою
свободу,— не хочет, а девушка задела его душу. Тогда ста-
руха — помолясь богу — пойми это! — разрешает ему и
дочери жить не венчаясь. Это я сумею рассказать... да!
Ночью она стоит на коленях, умоляя бога возложить на нее
грех дочери: «Господи! да не унизится образ твой и подобие
твое да не будет оскорблено в человеке»... не этими словами,
Лена, но — эта мысль! Любит бога и не может без скорби
и гнева видеть, как в человеке попирается божественное...
это — я знаю! Эти чувства я знаю! Да... Потом — просту-
пок дочери становится известен отцу — он хочет бить де-
вушку... «Не смей! — говорит старуха,— здесь я, мать, ви-
новата! Я, мать, не хочу, чтобы дочь моя — моя плоть —
рождала людей ничтожных... Я — мать!..» Это хорошо,
Лена?
Елена (тихо). Да, хорошо.
Мастаков. И — возможно?
Елена (тихо, убежденно). Да. Нужно, чтобы это было
возможно в жизни.
Мастаков. Мать! О ней мало говорят, Лена... позорно
мало! Матери Гете — не поняты. А ведь каждая женщина —
мать — почти символ... Я буду много писать о матерях... Ты
знаешь, что в твоем отношении ко мне есть материнское?
Я это иногда чувствую удивительно ясно и сильно... Иногда
ты бываешь слишком серьезна... это немножко скучно... знаешь
ли! Ты мало смеешься, Лена. Но зато с тобой так спокойно,
просто... ах, спасибо, Лена! Тверда и непоколебима земля,
по которой ты ходишь...
Елена (задыхаясь от радости и горя). Слушай... ради
бога! Ради твоей души — говори мне всегда всю правду...
всегда всю правду! Ложь — это такая пошлость... так не идет
к тебе!
Мастаков. Правда? Иногда она такая дрянь... точно
летучая мышь,— кружится, кружится над твоей головой,
серенькая, противная... Зачем они нужны, эти маленькие
правды, чему они служат? Никогда я не понимал их на-
значения... Ну, вот—моя старуха,— это ложь, скажут мне,
уж я знаю, что скажут. Таких старух нет, будут кричать.
Но, Лена, сегодня — нет, а завтра — будут... Ты веришь —
будут?
Елена. Да. Помоги им быть, и — они будут! Не о той
правде я говорила... Может быть, иногда ты не хочешь ска-
зать мне чего-то, жалея меня... Ради красоты, которую ты
так любишь,— не жалей меня! Это унизительно..,
82

Мастаков (задушевно). Я тебя не жалею... нет! (Снова
ложится на колени ее.) Милая моя Лена, сегодня я удиви-
тельно близок тебе...
Елена (тревожно). Сегодня? Почему именно сегодня —
скажи!
Мастаков (закрыл глаза). Не знаю... Не скажу... хотя,
может быть, догадываюсь... Как славно, живо бьется твое
сердце...
Елена. Хочешь, я помогу тебе? Скажу за тебя?
Мастаков (сквозь дрему). Подожди... мне хочется мол-
чать... Как это хорошо... тишина... и бьется хорошее, предан-
ное мне сердце... Думая о тебе... я всегда нахожу что-то
новое... новую тему... мысль... удивительно, Лена... (Он за-
дремал.)
Саша идет с белою шалью в руках.
Саша (громко). Простите — я забыла...
Елена (шепотом). Ш-ш... Спит!..
Саша, видя его позу, опустила голову.
Елена (нахмурив брови). Прикройте ему ноги... ти-
хонько... (Улыбаясь невольно.) Смотрите, какое лицо... милое...
Саша медленно идет прочь. Елена тихонько покачивает на коленях го-
лову мужа. Потехин выходит с левой стороны, увидал людей на
скамье, присмотрелся и, выпрямившись, угрюмо идет к дому, шаркая
ногами.
(Беспокойно.) Тише...
Потехин круто обернулся, точно крикнуть хочет, и, махнув рукой, быстро
уходил прочь.
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Вечер. Заходит солнце. У стола под сосной — Елена, перед нею пяльцы.
Зии а. Вася — в кресле, окутанный пледом. Мастаков — с рукописью
в руках. Прислонясь к дереву, стоит доктор Потехин, он курит. За
Еленой — Саша, в руках у нее шитье, она точно прячется, согнулась,
иногда, смотрит через плечо Елены на Мастакова. Как всегда, лицо у нее
печальное, взгляд — укоризненный.
Мастаков (похлопывая рукописью по столу, взволно-
ванный, смотрит на всех по очереди с улыбкой). Ну — судите!
Вася. Я, как осужденный, говорю последним. Это мое
право.
Зина (с гримасой). Ой-ой! Как ты весело шутишь! (Ма-
стакову.) Мне очень нравится. Особенно — дочь!
Саша (тихонько). А мне — старуха!
Мастаков (рад). Конечно, вы сами — старая ведьма!.
(Доктору.) Остался — ты! (Наклонив голову.) Руби, злодей!
Потехин (неохотно). Ты знаешь, я плохой ценитель
искусств.
Мастаков. Судя по началу — попадет мне!
Потехин. Сказки меня не волнуют.
Елена (тихо). Почему же — сказки?
Мастаков. Лена — ты молчи, тебе нельзя говорить... Ну,
Николай, терзай меня...
Потехин. Не торопи! Я, твой читатель, не торопил тебя
писать.
Зина. Господи, какой мрачный тон!
Вася. Доктор намерен отнестись к делу серьезно... (Ма-
стакову.) Очевидно, вы опасно болеете... Чем он болен, ува-
жаемый доктор?
Потехин (усмехаясь). Слабое зрение.
Вася. Угрожает слепота?
Зина. Подожди!
84

Потехин. Знаешь что, Константин,— отец, пожалуй,
прав, когда он говорит о вас, литераторах! (Внезапно с го-
речью, почти со злобой.) Обманываете вы читателей, да, да!
Вы не хлеб насущный даете нам, а сладкие пряники...
Вася. Вы, кажется, сердитесь, доктор?
Потехин (сильно). Желая возбудить надежды, вы при-
водите к тяжелым разочарованиям... однажды вы уже изо-
бразили народ, ожидающий пророков правды и добра...
пророки поверили вам и пошли, и были преданы, были
убиты!.. Но вы еще раз сделали это снова, обманули тех, кто
верил вам... вместо могучего народа, о котором вы пели, нас
встретил старый, темный зверь...
Зина (возмущена). Доктор, вы на границе пошлости!.,
Вася (удерживая ее). Подожди... терпение...
Потехин (несколько опомнился, провел рукою по лицу).
Не беспокойтесь... и не грубите! Я ведь предупредилэто
не мое мнение... это мнение отца.
Вася. Однако вы с такой силой излагаете чужие мне-
ния... интересно бы слышать ваши!
Потехин (угрюмо). У меня нет своих мнений... я не хочу
скрывать этого, как теперь делают многие. Я не умею выду-
мывать наскоро... Мне надоели комедии с переодеваниями
нигилистов в фанатиков и фанатиков в нигилистов.
Вася. Как англичанин анекдота — вы не настолько бо-
гаты, чтобы шить свое платье у плохого портного?.. По-
хвально!
Зина (Елене). Беседа принимает несколько истерический
характер.
Елена останавливает ее взглядом.
Мастаков (подавлен). Первый раз вижу тебя таким.,
что с тобой?
Потехин. Надоело мне все! Не хочу никакой лжи... ни-
каких утешений и обманов! Не хочу и того, что так весело и
беззаботно возвещаешь ты, Константин... не верю в эту твою
сказку о матери...
Саша (пугливо). Ой, господи... как это можно!
Вася (насмешливо). Это вы от себя уже говорите?
Потехин (тяжело). Да, это говорю я, Николай Потехин!
(Он вдруг взглянул на Елену — согнувшись над пяльцами,
она спокойно вышивает. Ему точно ушибло голову, он при*
поднял плечи и — пошел прочь, говоря.) Если грубо вышло.,
извините... я ведь этого не хотел.
Вася (усмехаясь). Увы... Разваливается колосс на глиня-
ных ногах... эх, родина моя!
Елена (взглянув на него, потом на мужа). Знаете, чье
мнение здесь ценнее всего? Сашино!
Саша (прячется). Ну, что это...
85

Елена. Она выросла в той среде, о которой сейчас рас-
сказано нам...
Вася (Зине, негромко). Рассказ из быта готтентотов
может оценить только готтентот.
Зина (протяжно). Не надо-о!
Вася. Шатобриан посылал рукопись Аталы индейцам, и
только когда они сказали ему: все верно! — решился напе-
чатать книгу.
Мастаков (ласково и мягко). Разве я лгу? Я? Никогда!
Елена. Нужно ли объяснять?
Мастаков. Мне просто до боли жалко людей, которые
не видят в жизни хорошего, красивого, не верят в завтраш-
ний день... Я ведь вижу грязь, пошлость, жестокость, вижу
глупость людей,— все это не нужно мне! Это возбуждает
у меня отвращение... но — я же не сатирик! Есть еще что-то —
робкие побеги нового, истинно человеческого, красивого,—
это мне дорого, близко... имею я право указать людям на то,
что люблю, во что верю? Разве это ложь?
Вася (улыбаясь, поучительно). Ну да, это обычная ваша
мысль... вы часто говорите об этом. Но — вы забываете, что
есть нечто неотразимое... пред ним все наше человеческое, и
доброе и злое,— ничтожно, осуждено на гибель.
Мастаков. Боже мой... надоели мне эти слова!
Вася (иронически). Надоели? Не более того?
Мастаков. Вам известен обычай омывать тело покой-
ника? Давайте омоемся от пошлости и лени при жизни! Пусть
все человечество в свой последний час предстанет гибели чи-
стым и прекрасным... пусть оно погибнет с мужественной
простотой, с улыбкой!
Вася. О, романтизм! Не всели мне равно — как умереть?
Мастаков (уныло). Да? Все равно вам?
Елена (спокойно). Разве не лучше умереть красиво?
Вася. Я не романтик. Нет.
Зина (почти с отчаянием). Да оставьте вы этот похорон-
ный разговор! Только что слышали такой задушевный рас-
сказ... право, стыдно перед автором!
Вася. Писателей не стыдятся. Писатель должен быть му-
жествен... особенно когда он проповедует... веселый стоицизм!
(Смеется.) Каково словцо?
Самоквасов идет с букетом цветов: видя Васю, остановился, хмурит-
ся, дергает себя за ус.
Елена (живо). Добро пожаловать!
Самоквасов. Мое почтение... (Делит букет, цветы па-
дают на землю.) Позвольте предложить вам... и вам... (Скон-
фузился.) Становлюсь стар и неловок...
Мастаков встал, отошел в сторону и, глядя в небо, тихо посвистывает.
Вася тоже встал и уходит прочь. Самоквасов, видя это, еще более те-
ряется.
86

Елена. Саша, поставьте в воду, пожалуйста.
Зина (идет вслед за Васей). Спасибо вам! Чудесные
цветы. (Васе.) Тебе нравятся ирисы?
Вася (тихо). Мне нравится отставной полицейский.
Он влюбился в тебя — ты понимаешь?
Зина. Василий! Зачем ты это говоришь?
Вася. Он, наверное, сделает тебе предложение...
Зина. Перестань!
Вася. И когда я умру... ты выйдешь за него замуж...
Они уходят. Елена все время что-то говорит Самоквасову с доброй улыб-
кой, оживленно.
Самоквасов. Да... но, видите ли...
Елена (громче). Вы преувеличиваете! Люди гораздо бо-
лее глупы, некультурны, чем злы...
Самоквасов. Я все-таки прожил сорок лет, и обидно,
когда люди, еще не жившие, третируют тебя...
Медведева (идет). Добрый вечер! А где же мои?
Елена (оглядываясь). Тут где-то.
Медведева (садясь). Пора бы домой! Ему запрещено
гулять после заката, а он нарочно ходит.
Самоквасов (крякнув). Гм... Почему же нарочно?
Медведева. Да уж так... вижу я эту игру! (Грозит
пальцем.) Я простая женщина, а все вижу...
Мастаков (подходя к ней). А вы не сердитесь... Ведь
вы добрейшая душа!
Медведева. Не могу, батюшка! Мать я, и у меня по-
гибает дочь... да! Вы — милый человек, хороший вы человек,
ну а материнское — вам неведомо и непонятно. Мук моих вы
не знаете, слез не видите, думушки мои бесконечные неве-
домы вам... Сына потеряла, теперь — дочь теряю... каково это?
Самоквасов мрачно нахмурился и отходит прочь.
Мастаков. Дочь теряете? Почему же?
Медведева (грубовато). Да что вы — не видите, как
она измоталась, устала, изнервилась вся? Ночами — не спит,
плачет... А он ей — все о смерти, все о том, что вот он, моло-
дой, умирает, а она будет жить...
Мастаков (удивленно). Он? А я думал — он... не так...
Медведева. Разве такая она была? Спокойная, креп-
кая, веселая! Бывало — целый день смеется, поет...
Мастаков. Мне казалось, что у него очень развито чув-
ство человеческого достоинства и он... не станет...
Медведева. Не станет! Как же! Эдакий-то самолюб да
стеснялся бы? Он же первое лицо на свете... ведь из его ре-
чей выходит, что когда он помрет — и мир весь помереть
должен, и солнце погаснет... вишь какой лакомый! Да еще
87

целует ее иной раз, о господи! Вдруг заразит, а? Ведь это
что же? За что?
Самоквасов (рычит). Это... я вам скажу... это уж я
не знаю...
Медведева. Ну, батюшка, тоже и все вы, мужчинки,
хороши...
Елена (предостерегая). Не слишком ли жестко говорите
вы? (Указывает глазами на Самоквасова.)
Медведева (изменяя тон). Да. Забылась, пожалуй.
Мать! Не за себя ожесточаюсь — за дочь... мне что себя жа-
леть? А дитя свое я обязана хранить... и больно мне видеть,
как отравляют душу ее смертной тоской... да!
Самоквасов (Мастакову). Вот положение, а? Вот —
как тут, что вы скажете? (Взволнованно отходит прочь.)
Мастаков (негромко). Не смеет умирающий тащить
в свою могилу живого...
Самоквасов. А вот видите — тащит! Ненавижу я этого
Васю. Иронический он человек, но — ничтожный!
Медведева. Водицы бы мне, что ли...
Саша (из-за деревьев). Сейчас!
Медведева. Сердце горит. О господи... милосердный
господь наш!.. Сохрани и помилуй юность... одари ее радо-
стями от щедрот твоих!
Все замолчали, поникли. Саша приносит воду. С террасы, позевывая,
идет Вукол Потехин.
Вукол (подходя). Я спал — одиннадцать часов подряд!
Лег — в восемь, встал в семь. (Оглядывает всех.) Я думал,
вы чай пьете. (Медведевой.) Почему, премудрая, у вас такое
свирепое лицо?
Медведева (встает). Да так... Пришла к чужим людям,
нажаловалась, наскрипела... Простите... пойду домой.
Елена. Посидите с нами!
Вукол. Эге, да все вы чего-то... не в духе как бы?
Медведева (покорно). Нет, пойду... Зина одна там...
Вукол. А жених где же?
Ему не отвечают. Самоквасов смотрит на него сердито.
Ничего не понимаю! Заспался. (Самоквасову.) Тебе, хМирон,
я чувствую, хочется пива выпить холодного.
Самоквасов. Мне? (Решительно.) Да, идем... мне очень
хочется... вообще... (Быстро уходит.)
Вукол (идя за ним). Стой! Куда ты?
Елена (Медведевой). Посидите с нами, а?
Медведева. Точит он ее там... нет, я пойду! Вы про-
стите... может, нехорошо говорила я...
Елена. Не мы будем осуждать вас за это.
88

Медведева. Ой, родная вы моя, тяжело бабой быть!
Вы еще не знаете этого, у вас вон дитя взрослое (кивает на
Мастакова), а вот, погодите, когда народится много, да нач-
нутся их юные годы...
Ушли. Мастаков, посвистывая, смотрит на часы. Возвращается Елена.
Мастаков. Какая симпатичная старуха-то, а?
Елена. Очень. Русская.
Мастаков (оглянулся, тихо). Лена, как ты думаешь,
могла бы она, из любви к дочери, к юной жизни,— совершить
преступление? Возможно ведь, а?
Елена (улыбаясь). Думаю — возможно.
Мастаков (горячо). Великолепно! Ах, Лена, как это ве-
ликолепно! Нет ничего лучше возможностей, и нет им гра-
ниц, а?
Елена. Я не думаю, чтобы именно она могла — пойми!
'Но — бывало, что матери делали преступления ради счастья
детей,— ты это знаешь!
Мастаков (задумчиво). Но... мне хотелось бы, чтоб и
она могла... например—дать яду этому Васе. Она такая слав-
ная! Вот тема, а? Только матери умеют думать о будущем —*
йедь это они родят его в детях своих... (Задумался ) Что та-
кое? Да, мне надо идти...
Елена взглянула в лицо ему и идет к дому. Он хмуро смотрит вслед ей.
(Вполголоса, неохотно.) Ты не хочешь спросить, куда
я иду?
Елена (не оборачиваясь). Нет. Зачем? Ты сам сказал бы,
если это нужно знать мне.
Мастаков. Я? Сказал бы?.. Подожди минутки две.
Елена (возвращаясь). Ни больше ни меньше?
Мастаков (уныло). Знаешь — я разорву этот рассказ... а?
Он — плох.
Елена (с оттенком строгости). Почему плох?
Мастаков. Да вот... скажут — фантазия, выдумка... не-
правда, скажут! Зачем я читал им? Какие тяжелые люди!..
Николай чем-то заряжен...
Елена (подошла близко к нему, говорит сдержанно,
с большой силой). Что тебе мнение этих людей?’ Это люди,
не добитые судьбой, они осуждены на гибель своей духовной
нищетой, своим неверием,— что тебе до них? Изучай их, и
пусть они будут для тебя темным фоном, на котором ярче
вспыхнет огонь твоей души, блеск твоей фантазии! Ты должен
знать, что они тебя не услышат, не поймут — никогда, как
мертвые не слышат ничего живого. И не жди их похвал, они
похвалят только того, кто затратит свое сердце на жалость
к ним... любить их нельзя!
89

Мастаков (обняв ее, заглядывает в глаза ей). Когда,
Лена, ты говоришь так... ты, добрая и нежная... мне даже
немного боязно... Откуда у тебя эта... эта сила, Лена?
Елена. Из той веры в будущее, которую ты внушил мне.
Мастаков (радостно). Я? Это правда? Значит — я могу
передать другим мою веру?
Елена. О да!
Мастаков. Это меня... радует! (Оглядывается и — тихо.)
Знаешь — иногда мне кажется, что вся Россия — страна недо-
битых людей... вся!
Елена (тревожно, с укором). Что ты говоришь? Стыдись!
Это — не твое!
Мастаков (снова смотрит в глаза ее). Да-а... ты — ве-
руешь! Без колебаний!.. И я тоже могу так... Но — не всегда..<
Порой я живу в плену этих впечатлений и пока не одолею
их — теряю себя, не вижу, где я, что отличает меня от этих
людей. (Обнял ее за плечи и тихо идет.) Они входят в душу
мне, точно в пустую комнату, сорят там какими-то увядшими
словами и маленькими мыслями, тяжелыми, точно камни...
Я начинаю чувствовать осень в груди — и ничего, никого не
люблю! Осень — это красиво, ярко, да...
Елена. Но это — не твое!
Мастаков (оглядываясь). Нет, не мое, Лена... Знаешь —
мы плохо устроились, дешево, но — плохо! Живем, точно на
улице... Глухо, никто не приезжает к нам... уже больше двух
недель я не видел ни одного литератора...
За деревьями появляется доктор.
Только ты одна... ты, моя умница..<
Саша идет.
Елена (нерешительно). Хочешь — уедем?
Мастаков. Куда? И где у нас деньги?
Саша. Вам записка.
Мастаков (смущен, ворчит). О, злая фея!
Саша (уходя, тихо). Я — не злая.
Мастаков (вертит в руках конверт. Елена не смотрит
на него. Он — грустно). Да... Лена... вот...
Елена (поспешно, точно не желая слушать мужа). Это
вы, доктор?
Потехин (выходя). Я. Не помешал?
Елена. О нет! Чему же?
Мастаков (комически). Чему ты можешь помешать, по-
чтенный друг? (Сует конверт в карман и роняет его на землю.)
Потехин видит это, надвигается вперед, желая, чтобы Мастаков отступил
перед ним.
Потехин. Я, собственно, очень угнетен.
90

Мастаков. Судя по лицу — ты не преувеличиваешь.
Потехин. Давеча я тут говорил... Все это можно было
сказать иным тоном, конечно. Мне будет тяжело, если ты
подумаешь... что я враждебно настроен против тебя как лич-
ности...
Елена (усмехаясь). Полноте, доктор! Может ли он...
Мастаков. Прошу не мешать оратору!
Потехин. Да. Так вот. Я, собственно говоря, все сказал.
Ты, пожалуйста, не думай...
Мастаков. Не могу. Я всегда думаю. Профессиональ-
ная привычка, друг мой.
Потехин (угрюмо). Очень рад, что ты шутишь.
Мастаков (отступая и кланяясь). Лорд! Я вижу ра-
дость вашу и наслаждаюсь ею.
Потехин (наступив ногой на конверт, улыбается). Чудак
ты все-таки!
Мастаков. Да, все-таки... (Задумался, отирает платком
лицо.) Все-таки... странное слово, а? Лена... я пойду... Хочешь
со мной?
Елена (твердо). Нет.
Мастаков. Почему?
Елена. Мне нужно сходить к Медведевым.
Мастаков (опустив глаза). Может быть, я зайду к Ольге
Владимировне... хочешь?
Елена. Нет.
Мастаков (кашлянул). Ну, твоя воля! (Идет не торо-
пясь, точно ожидая, что его остановят.)
Елена смотрит вслед ему. Потехин поднял конверт, взглянул, и лицо его
расплылось в широкую улыбку.
Елена (взглянув на него). Чему это вы рады?
Потехин (взмахивая рукой). А вот... (Не решился ска-
зать.) Сейчас придут отец, Медведева, Самоквасов — будем
играть в карты.
Елена (уходя). К...
Потехин. Послушайте..,
Елена. Что?
Потехин. Вы часто встречали людей, которые не лгут?
Елена. Нет, не часто. (Присматривается к его руке.)
Потехин. А как вы думаете — Константин...
Елена (сухо). Простите, что это за письмо у вас?
Потехин (протягивая ей конверт). Я поднял здесь... это
ему адресовано...
Елена (взяла письмо). Да? Вы при нем подняли?
Потехин (смущен). Да... то есть... нет... он ушел уже...
Елена. Почерк, кажется, Ольги Владимировны. (Зовет.)
Саша! Едва ли это что-нибудь важное...
91

Потехин (угрюмо). Не знаю... Как я могу знать? Про-
читайте..
Саша идет.
Елена (ласково). Саша, голубчик, догоните мужа и от-
дайте ему это... он потерял, забыв прочитать.
Саша бежит. Елена уходит, не взглянув на доктора.
Потехин (грозит вслед ей пальцем и шепчет). Дура..,
Подожди ты! Благородные комедии, а-а? Подожди, заплачешь!
Идут Вукол и Самоквасов, оба выпивши.
В у кол. Если ты мечтаешь поймать хорошего перепела..-
Самоквасов (добродушно). Это ты перепил...
Вукол. Нет, слушай... Для этого нужна превосходней-
шая самка... а у тебя она — безголосая дрянь. Это противо-
речит...
Самоквасов. У тебя все всему противоречит.
Вукол. Это, брат, и забавно! Это и любопытно! Ты поду-
май— люди мучились, стараясь спрятать все углы, скрыть
все шероховатости... вдруг родился Вукол Потехин, посмот-
рел и говорит...
Самоквасов. Ерунду...
Вукол. Нет! Посмотрел, все обнажил, все раскрыл и го-
ворит— это обман! Это — нас унижающий обман!
Потехин (резко). Я не буду играть в карты.
Самоквасов. Почему же?
Потехин. Голова разболелась. (Уходит.)
Вукол и Самоквасов молча смотрят друг на друга.
Самоквасов (обижен). Как хочешь, а — это недели-
катно! Сам же пригласил... сейчас придет Медведева... ты
пойди скажи ему, что это нехорошо!
Вукол (неохотно идет). Он упрям.
Самоквасов. Он вообще... плохой партнер!
Вукол (ворчит). Голова болит... в тридцать лет...
Самоквасов снял фуражку, отдувается, отирает платком лицо.
Идет Саша.
Самоквасов. Куда вы, ласточка?
Саша. К Медведевым.
Самоквасов. Скажите старой барыне, что партия не
состоится... Да вот они идут! (Оправляется, молодцевато идет
навстречу.) А знаете, Матрена Ивановна...
Медведева (слушая, что шепчет ей Саша, идет в дом).
Сейчас, батюшка... подождите!
Самоквасов (Зине). Почему такая озабоченность? Что-
нибудь случилось?
92

Зина (скучно). Какое у вас смешное лицо!
Самоквасов. С-смешное-с? Мне кажется... у всех муж-
чин за сорок лет смешные лица... да-с!
Зина. Да? Я не знала этого... Вы не обижайтесь!
Самоквасов. Эх... как вы говорите со мной!:
Зина. Как?
С а м о к в а с о в. Сверху... с некоторой недосягаемой вы-
соты... А я... а я, когда ваша мама рассказывала о том, как
этот Турицын мучает вас...
Зина (изумлена). Что такое? ЛАама... вам?
Самоквасов (испугался, обижен, рубит сплеча). От-
равляет вас, прекрасную, смертной тоской...
Зина (возмущена). Как вы... смеете... кто вам позво-
лил? Вы просто дикарь... или — полоумный!.. (Присматри-
вается к нему и говорит мягче.) Что с вами? Зачем вы это
сказали?
Самоквасов (тяжело отодвигаясь, бормочет). Прости-
те... Конечно — я не имею права... темная личность... и так
да^ее...
Зина (негромко). Не потому... а это жестоко... это гад-
ко — говорить так о больном...
Самоквасов. Ваша мама говорила... Позвольте мне
объяснить... Я — не злой, я не гадкий человек, я просто —
русский человек, несчастный человек! Не знаю меры добра
и зла... ничего не знаю... разбросал лучшие силы души и —
вот, никуда не гожусь... дурацкая жизнь! Очень стыдно,
поверьте слову! Вот — познакомился с вашим кругом... жизнь
чистая, серьезная... добрые намерения и бескорыстный ин-
терес к людям... Это новое для меня, человеческое... осве-
жает душу... И — вдруг вижу, что вы приносите себя в
жертву...
3 и н а (строго). Я не позволяю вам говорить так!
Самоквасов. Выслушайте меня, ради создателя! Я ви-
дел множество бесполезных жертв...
Зина (более мягко). Поймите меня — не могу я, не буду
слушать, если вы... Что вы хотите сказать?
Самоквасов. Уйдемте отсюда... дайте мне несколько
добрых минут!
Зина согласно кивает головой, она очень заинтересована и слушает его
с большим вниманием.
Я — вдвое старше вас, знаю жизнь и хочу сказать вам — це-
ните себя дороже! У нас так мало честных, здоровых людей..,
людей хорошей крови...
В у кол (выходя на террасу). Мирон!.. Полицейский!..
Самоквасов (уходя). Сейчас, подожди...
В укол (ворчит). Ну... теперь этот сбежал! Черт вас по-*
бери!
93.

Ольга (выходит справа, очень возбуждена, старается
скрыть это). На кого это вы рычите?
Вукол (игриво). Прекрасная соседка — я не видел вас
лет шестьдесят и...
О л ь г а. И? Не вышло комплимента!
Вукол. Вы не дали кончить. Рычу, потому что озабочен
не хуже любого министра — партии не могу составить.
Ольга. В преферанс? Вы превосходно шутите — ориги-
нально, тонко... Ваши дома?
Вукол. Кто именно? Сын?
О л ь г а. И другие.
Вукол. Не знаю. Сын дома. Голова у него болит... это
молодежь! Все другие, кажется, в разброде.
О л ь г а. И писатель?
Вукол. Этот всегда в разброде!
Ольга. Браво! Вы растете, серьезно! Становитесь всё
остроумнее.
Она видит Мастакова в левой стороне за деревьями, Вукол не за-
мечает его.
Попросите, пожалуйста, доктора... пусть он даст мне... кни-
гу, которую взял у меня... пожалуйста!
Вукол (уходя). Готов служить... всегда готов.
Ольга знаками зовет к себе Мастакова. На террасу выходят Елена и
Медведева, им не видно Ольги за углом и деревьями.
Медведева. Как подумаешь о наших, бабьих делах —
сердце замирает!
Елена (видит мужа, не может скрыть радость). Ты уже...
воротился?
Мастаков (медленно проходя мимо). Да... то есть — нет
еще... Я похожу.
Елена. Хочешь чаю?
Мастаков. Нет.
Ольга (шепчет). Почему ты так долго? И такой скуч-
ный — почему?
Мастаков (беспокойно). Идемте...
О л ь г а. На вы? Что это значит?
М а с т а к о в. Мне трудно... я несколько устал.
Ольга. Да? Только?
Уходят,
Потехин (выходит на террасу, видит Елену, Ольгу и
Мастакова, уходящих вправо, и громко, торжественно гово-
рит). Какую книгу спрашиваете вы, Ольга Владимировна?
Я не брал у вас книг. Может быть, это ты брал, Константин?
(Взглянул в сторону Елены и ушел, спрятав голову в плечи.)
94

Елена (судорожно оправляя платок на груди). Какой
неприятный голос... у доктора!
Медведева. Ох, не люблю я этих семинаристов! Гру-
бияны, зазнаишки...
Елена (с преувеличенным интересом). Разве он семина-
рист?
Медведева. Он ведь у дяди воспитывался, у попа.
Землемер-то смолоду в ссылке был, далеко где-то, в Си-
бири...
Елена (прислушиваясь). Вот как? (Остановилась.) Вам
не кажется...
Медведева. Что?
Елена (прижимаясь к ней). Смеются? Кто-то смеется.
Медведева (не сразу). Нет, не слышу будто. Кому бы
тут смеяться? Только Ольга Владимировна и умеет...
Елена. Да?
Медведева. Приятная женщина, право! Злая как будто,
а — приятная...
Елена. Чем же приятная?
Медведева. Да вот — веселая. Легкая. Даже наш же-
них, когда она придет, зубы свои зеленые оскаливает. Пытал-
ся было грусть на нее нагнать — знаете ли, говорит, что все
мы, люди, на смерть осуждены? А она — ни за что, говорит,
не помру раньше срока...
Елена. Она... не очень легкомысленна?
Медведева. Есть это в ней. Да ведь тяжелые-то мысли,
серьезные-то, не всякой бабе по сердцу. А так она ничего, ум-
ная. Своего не упустит... И мужчине цену знает!
Зина устало выходит с левой стороны, бросается в кресло, смотрит па
мать и Елену, криво улыбаясь.
(Тревожно.) Что ты? Что ты какая, бог с тобой?
Зина. Устала...
Медведева. Ох, убьет он тебя!..
Зина. Не он, мама! И вы... совершенно напрасно кричите
о нем при чужих людях! Лена, поздравь меня, я победила
сердце Самоквасова.
Елена (искренне). Ой... несчастный!
Медведева. Ну, уж я скажу — даже этот и то лучше...
хоть здоровый!
Зина. И — деньги есть, мама! Ты подумай! Не знаю,
Лена, кто более несчастен, он или я. Как он удивительно гово-
рил... Стоял на коленях... предлагая деньги, чтобы отправить
Васю на юг. С доктором, сестрой милосердия... И плакал, точ-;
но ребенок...
Медведева (ворчит). Они все мальчишки, когда любят.
Знакомо! Ты что же ему сказала?
95

Зина (мечется). Мама! Можно ли спрашивать?
Тяжелое молчание.
Елена (задумчиво). Он очень несчастный человек... од-
нажды он рассказал мне свою жизнь... даже страшно было
слушать! Добрый — а делал ужасные вещи... жил точно во
сне. Иногда — просыпался, ненавидел себя и — снова делал
гадости. О женщинах говорит так задушевно, с уважением,
а — жил с ними, как зверь... Странные люди... безвольные,
бесформенные... когда же они исчезнут?
Медведева. Вот, Лена, и ты говоришь, как я! Душат
они!
Зина (тоскуя). Дорогие мои, милые мои — что же мне де-
лать? (Со страхом, понижая голос до шепота.) Ведь я не
люблю Васю... разлюбила я его...
Медведева (благодарно). Слава тебе господи!
Зина. Молчи, мама! Это — плохо... ты не понимаешь!
Елена (сухо). Это понятно.
Зина. Мне его жалко... нестерпимо жалко! Но я — не
могу... эти холодные, липкие руки... запах... мне трудно ды-*
шать, слышать его голос... его мертвые, злые слова... Лена —•
это ужасно: жалеть и — не любить, это бесчестно... оскорби-
тельно!.. Он говорит... и точно это не он уже... говорит злые
пошлости... Он ненавидит всех, кто остается жить... Что он
говорит иногда, боже мой! И это тот, кого я любила! (Пла-
чет.) Я уже не могу... Я вздрагиваю, когда он касается меня
рукой... мне противно!
Медведева. Дочка моя... и мне его жалко... да тебе-то,
тебе-то жить надобно!
Зина. Ах, боже мой, боже мой... как хорошо было лю-
бить... как хорошо, когда любишь!..
Елена (наклоняется к ней, сдерживая рыдания). Да.,
когда любишь... когда мы любим — нас нет...
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Дом подвинут ближе к зрителю. Серый, облачный вечер. На террасе, в
плетеном с высокой спинкой кресле, сидит, читая книгу, Вукол Поте-
хин. Ноги его —на сиденье другого кресла. Сквозь окпо, закрытое мар-
лей, видно доктора — он ходит по комнате и курит.
Вукол (подняв голову, шевелит губами, зевает). Ни-
колай!
П о т е х и н. А?
Вукол. Что такоге фатализм?
Потехин (скучно). Фатализм... ну — фатум... рок...
Вукол. Что ты мне слова говоришь? Слова я сам знаю
все... ты — понятие обнажи!
Потехин. Отстань, пожалуйста! Что чудишь? Скучно!
Вукол. Это, брат, не чудачество, а старость. (Помолчав.)
Тебе нравится Савонарола, а?
Потехин. Кто?
Вукол. Савонарола!
Потехин. Нет. Не нравится.
Вукол (вдумчиво). Почему?
Потехин. Да... черт его знает!
Вукол (удовлетворенно). И мне не нравится. Впрочем —
я мало читал о нем. А ты?
Потехин. Ничего не читал.
Вукол. Да... Вообще ты мало читаешь. Непохвально..
(Повертывая книгу в руках.) Странная вещь — книга... Беспсн
койная вещь. Вот — Шиллер. В юности я его любил. А теперь
взял... вспомнил твою мать. Мы вместе с нею читали «Песнь
о колоколе»... она тогда была еще невестой моей. Мы были
красные с нею, думали о судьбах человечества... и — кричали.
Ты тоже, лет пять тому назад, кричал на всех... и на меня
4 М. Горький, т. 17
97

кричал. (Удовлетворенно.) А вот теперь — молчишь. Выдох-
ся, выкричался, брат! Почему так быстро, а?
Потехин выходит из комнаты со шляпой в руках.
Ты куда?
Потехин. К больному. К Турицыну.
Вукол. Ияс тобой. А то — скучно мне одному... Поли-
цейский мой что-то увял...
Потехин. Он идет сюда.
Вукол. A-а... Ну, тогда я останусь.
Потехин недоверчиво смотрит на отца и возвращается в комнату.
Так! Конечно... (Вукол, усмехаясь смотрит вслед ему.) по-
нятно... Что, полиция? Какие козни затеяны немцами против
нас?
Самоквасов (отмахнулся). Э, бог с ними!
Вукол. Кончено с Германией? Быстро! Кого ж ты теперь
ругать будешь? До девятьсот пятого года ругал правитель-
ство — бросил, потом революционеров стал ругать — бросил,
немцев начал поносить — и это кончено! Кого ж теперь, чем
жить будешь?
Самоквасов (уныло). Сам себя ругать буду...
Вукол. Безобидное дело — не утомляет. Просто — и не
обязывает ни к чему.
Самоквасов. Осёл я, кажется...
Вукол. Уже начинаешь? (Поучительно.) Заметь, однако,
что ослы оклеветаны,— это очень неглупое и полезное живот-
ное, осел...
Самоквасов (заглядывая в окно). Рассказал бы я тебе
историю...
Вукол. Расскажи... Садись-ка!
Самоквасов (тихо). Пойдем куда-нибудь.
Вукол. Можно. Хотя мне будет сопутствовать ревма-
тизм... точит он меня!
Самоквасов (на ходу). А меня стыд... И тоска.
Вукол (прихрамывая). Тоска? Это наша историческая
подруга, а стыд — ты, брат, выдумал. Фантазия! Когда же мы
стыдились? Сказано — «стыд не дым, глаза не ест» — и все
верят этому.
Идет Елена, на голове цветной шелковый шарф, в руках зонт. Молча
кланяется.
Привет! Что с вами? Нездоровится?
Елена. Почему? Нет, я здорова.
Вукол. А личико —• бледное, и глазки эдакие...
Елена (оправляясь, улыбнулась). Вам кажется...
Вукол. Рад, что ошибся. Приятные ошибки столь же
редки, как веселые люди.
Самоквасов. Ну и болтаешь ты сегодня!
98

В укол. Ревматизм понуждает к философии... это, брат,
неодолимо! Здоровому человеку философствовать нет причин...
Потехин (вышел из комнаты, догоняет Елену), На ми<
нутку... пожалуйста!
Елена молча, вопросительно смотрит на него.
Мне необходимо... я буду краток... два вопроса... Войдемте ко
мне, прошу вас!
Елена. У вас так тяжело пахнет сигарами.
Потехин. Сигарами? Хорошо... все равно...
Елена. Чем вы так взволнованы?
Потехин (тихо). Я? Послушайте... ведь вам известно?..
Елена (сухо). Да, известно.
Потехин. Что он изменил вам...
Е л е н а . Я сказала — известно!
Потехин. Вы — спокойны? Что же вы думаете делать?
Неужели это не оскорбляет вас? Вас— гордую? (Задыхается.)
Елена (с легкой усмешкой). Вот сколько вопросов! Я не
хочу знать — почему вы спрашиваете... но я вам отвечу... мо-
жет быть, это успокоит вас. Я отвечу вам еще потому, что вы,
в свое время, относились к мужу дружески.
Потехин. Я и сейчас...
Елена. Оставьте... Вы знаете, что я его люблю.
Потехин. Не понимаю... не могу понять...
Елена (мягко). Это — ваша печаль. Так вот, я его люб-
лю... вы не забывайте об этом!
Потехин (грубовато). А он вас топчет в грязь... с пер*
вой же красивой и доступной...
Елена (бледнея, строго). Мой муж не полюбит дурную
женщину.
Потехин. О, черт возьми! Вы сумасшедшая, что ли?
Елена. Если вы позволите себе продолжать в этом тоне...
Потехин. Нет... я молчу! Но — объясните же мне! Я че->
ловек... я вас люблю, я имею право просить...
Елена. Я говорила уже вам: работа мужа важнее и
ценнее моего счастья женщины, моей любви и жизни моей.
Не улыбайтесь. Вы сами высоко ставили его... еще не так дав-
но... когда — извините, я скажу прямо,— когда вы не увлека-
лись мною и вообще были более цельным человеком.
Потехин. Это я разбился о ваше каменное сердце...
Елена. Ох... какие жестокие фразы! Вот что — на эту
тему я говорю в последний раз с вами... я просила бы вас
понять меня! Я теряю Константина... может быть... но я знаю
себе цену, чувствую себя человеком, нужным ему... нужным
просто как человек! (Тепло и убедительно.) Я люблю весь
строй его дум и чувств... его живую душу люблю... когда он
говорит о презрении к страданиям, о силе человека и красоте
жизни, я — любуюсь им и готова молиться: господи, благо-
4*
99

слови путь мужа радости и победы! Я знаю жизнь больше, чем
вы, и горя видела больше... но я научилась презирать горе,
понимаю его ничтожность...
Потехин. Слова... его слова! Не верю... чужие слова!
Елена. Его слова — не чужие мне... Я знаю, как привыч-
но горе и любимо нами,— да, любимо, потому что делает нас
значительнее в своих глазах... (С тревогой.) И когда мне ка-
жется, что к нему подходит, его хочет коснуться горе,— я
боюсь! Он — хрупкий... он неустойчив...
Потехин (возмущенно). Все это — фантазии! Выдумали
вы человека и стали рабыней его. Вы создали идола, хозяина
вашей души... Вам просто скучно с ним, он глупее вас... вы
создаете для себя, для развлечения — роль жертвы!
Елена (снисходительно). Я повторяю вам ваши слова
о нем — три года тому назад вы сказали: «Когда я вижу, слу-
шаю его — я молодею, всему верю, жизнь кажется мне легкой
и простой». Вы говорили это?
Потехин. Ошибался... как вы теперь...
Елена. А однажды вы предупреждали меня: «Дорогой
друг, старайтесь как можно меньше стеснять его свободу, он
до могилы останется юношей!» Вот ваш совет... совет друга
и честного человека. Где этот человек?
П о т е х и н. Вы его смертельно ранили и теперь добиваете.
Елена (усмехаясь). Откуда у вас такие слова? (Задум-
чиво.) Мало мы понимаем друг друга. Сейчас, говоря с вами,
я, мне кажется, говорю женщинам... может быть, хочу не-
множко оправдать себя перед ними... хочу сказать им, что
в моем поведении я не чувствую ничего, унижающего чело-
века... хотя это трудно для женщины... Что ж? Да — трудно!
И еще мне хочется сказать, как надо беречь и любить хоро-
шего, честного мужчину...
Потехин (бешено). Который смеется над вами!..
Елена Нет. Этого он не сделает никогда.
Потехин. Он сделал!
Елена. Физическая измена... это не насмешка еще... Это
можно объяснить десятком причин... И можно изменить, не
теряя уважения.
Потехин. Слушайте... вы не человек! Вы мозг... отвле-
ченная мысль... без плоти, без сердца...
Елена. Вам следует сказать еще, что во мне нет зверя...
красивого, благородного зверя... и прочее, что принято гово”
рить для того, чтобы опьяненная словами женщина давала
вам больше страсти... (Выпрямляется и говорит с большой си-
лой, тихо.) А представьте... что все это есть во мне—и зверь,
и страсть...
Потехин. Не дразните меня... за что же? И зачем вы
ломаете себя?
Елена. Разве я не ясно сказала?.
100

Потехин. Что ваши слова! Все это поза, роль!
Елена. Думайте как вам угодно. Пусть я рисуюсь, пусть
играю... (Точно пьянея.) Проиграю я — выиграет жизнь через
его радость.
Потехин. Будь он проклят... и вся эта дурацкая жизнь!
Елена. Ужасно режут ухо эти ваши странные тирады и
проклятия!.. Где вы их берете? Давайте кончим, мне пора идти...
Потехин. Все это — ужасно! В этом нет женщины!
Елена. Вот видите! Давайте же кончим, я вас прошу.
Все сказано. Вы больше не будете говорить со мной о муже
моем и о вашей любви... не будете, да? (Улыбаясь.) Разве я
годна для романа? Такая рассудочная...
Потехин. Ну... а если б... я хочу понять вас! Если б ваш
ребенок не умер?
Елена. Я думала бы так же. Дети без меня ведь только
мешали бы ему... он, конечно, отдал бы их мне...
Потехин. Нет! Не верю я вам! Вы хотели скрыть ваше
унижение, ваше отчаяние, и — ничего вы не скрыли... Вам —
трудно!
Елена. Разве я говорила, что легко?
Таисья (прислуга Медведевых, бежит и еще издали зо-
вет). Доктор... скореечка, батюшка!..
Потехин (отталкивая кресло). О, черт... Что там?
Таисья. Вдруг плохо сделалось... кровь горлом...
Елена (устало). Идите же!..
Потехин молча уходит.
Таисья (идя за ним). Шляпочку-то забыли надеть...
Елена опускается в кресло и точно спряталась за спинку другого. Саша
идет по террасе с газетами и письмами в руках, видит Елену, испуганно
остановилась.
Саша. Вы не ушли? Вам нехорошо?
Елена (не вставая). Это почта? Мне — ничего?
Саша. Только доктору. (Положила почту на подоконник.
Робко.) Может быть, вы пойдете к себе?
Елена. Нет. Здесь хорошо.
Саша. Елена Николаевна... я боюсь! Что же с вами будет?
Елена. Не беспокойтесь, Саша, ничего... Устала... не хва-*
тает сил у меня... Господи — помоги! Не хватает сил...
Саша (прислушалась). Ой... идут... идет она...
Елена (привстала и снова бессильно опустилась в кресло»
точно в обмороке). Уйдите, Саша... прошу вас... я приду...
Слышен негромкий, обиженный голос Ольги. Она и Мастаков идут
с правой стороны.
Ольга. И это говорит мужчина... влюбленный мужчина!
Стыдитесь!
М а с т а к о в. Но — как же так... сразу?
101

Ольга. А чего ждать? Пусть все знают, что ты меня лю-
бишь... Разве я не имею права гордиться этим?
Мастаков. При чем тут все? Странно! (Он растерян, в
нем есть что-то слегка комическое. Жестикулирует нервно,
растрепан и неловок.)
Ольга — возбуждена, в голосе ее звучат досада и тревога.
Ольга. Я не люблю тайн!
Мастаков. Дай мне подумать!
Ол ьга. О чем?
Мастаков. Я, право, не знаю... не представляю... как это
я скажу ей!
Ольга (возмущена). Послушайте — что же это такое? Вы
говорили, что любите меня? Это была шутка? Да?
Мастаков (уныло). Какая же шутка, когда вот... Я со-
вершенно не думал, что это так сложно все... Что ж? Я пой-
ду... скажу ей! Скажу в двух словах, а там уж... Вы, если
можно, не уходите... я скоро вернусь...
Ольга. Хорошо... я буду в роще.
Мастаков, решительным жестом поправив шляпу, идет на террасу. Елена
встала навстречу ему. Она спокойна.
Мастаков (остановился, снял шляпу и, размахивая ею,
не глядя в лицо жены, говорит). Вот, Лена... я пришел ска-
зать... хотя — совершенно не подготовлен... и — вообще... ты,
пожалуйста, не сердись... пойми...
Елена (подходя к ступеням террасы, зовет Ольгу). По-
слушайте...
Ольга остановилась.
Мастаков (испуган). Она — не виновата, честное слово!
Елена (сдержанно). Ты — перестань! Оставь нас... Пред-
ложи Ольге Владимировне сказать мне все, что она находит
нужным, а сам — уйди...
Ольга (медленно подвигается к террасе. Смущена, но
храбрится. Смотрит на Елену удивленно и подозрительно).
О чем же говорить? Вы, кажется, поняли... значит, все ясно...
Мастаков. Видишь ли, Лена... это случилось неожидан-
но... (Он умоляюще складывает руки и просит.) Не надо оби-
жать друг друга, а? И не надо драм! Вы обе такие... (Не до-
говорив, он махнул рукой и ушел в комнаты.)
Елена на верхней ступени террасы, Ольга на земле, держится за перила.
Молчание.
Ольга (улыбаясь). Ну-с... вы молчите? Могу идти?
Елена (мягко). Зачем торжествующие .улыбки? Мы обе—
женщины, не забудьте это. Сегодня я стою перед вами в смеш-
ном положении... уверены ли вы, что завтра, через неделю...
Ольга. Не пугайте... это излишне! Понятно, что вы зли-
тесь, презираете меня..,
102

Е л е н а. Я? Нет! Почему бы?
Ольга. О, я знаю, вам известно, что это не первый мой
роман...
Елена (удивлена, не поняла). Зачем говорить об этом?
Ольга (воодушевляясь). Вы должны знать, что на меня
смотрели более жестко, с большим торжеством, чем я на вас.
Беру маленький реванш! Не скрою — мне приятно, что вас,
такую умницу, оценили дешевле меня. (На секунду задума-
лась, странно улыбаясь.) Видите, какова жизнь? Не думайте,
что я чувствую себя виноватой перед вами... Право, неясно по-
нимаю— зачем я говорю все это... Вы меня, кажется, задели
немного...
Елена (быстро). Я не хотела этого! Чем же?
Ольга (пытливо). О, я не в дурном смысле... Мы обе
женщины — сказали вы... Это вышло у вас... очень уместно...
я едва не сказала — ловко! Мне можно идти, я думаю?
Елена (спускаясь к ней). Уж если вы заговорили так..
Ольга (подозрительно). Как — так?
Елена. Так просто.
Ольга. А! К чему же мудрствовать? Все ясно.
Елена. Вы думаете?
Ольга. Конечно!
Елена (твердо). Вы считаете отношение Константина к
вам серьезным, глубоким, да?
Ольга (иронически). О, какой вопрос! А зачем вам знать,
что я думаю?
Елена (тихо, ласково). Согласитесь, что его жизнь не
безразлична для меня.
Ольга (слегка смущена). Ах, вот что... его жизнь! Это
занимает вас? Но — об этом вы спросите его... он должен
знать, насколько серьезно...
Елена. Он — не знает.
Ольга (подозрительно смотрит на нее). Позвольте не по-*
верить вам... и спросить вас — чего вы хотите от меня?
Елена. Представьте, что с вами говорит его мать или
старшая сестра...
Ольга (с улыбкой). Представить вас его старшей сест-*
рой... это было бы возможно... но—вы были его женой... и
человеку, который обижен,— нельзя верить!
Елена (сухо). Я говорю в ваших интересах...
Ольга. Весьма благодарна... вам не кажется, что это ко-
мично?
Елена. Нет, не кажется. Я хотела предупредить вас... он
плохо знает себя, он живет — играя...
Ольга (скрывая тревогу). Я тоже люблю так жить...
Елена. Ненавидит все тяжелое, неприятное, но когда оно
близко к нему — теряется...
Ольга. Что же... следует отсюда?
103

Елена. Подумайте.
Ольга (нервно смеется). Я, вероятно, очень грубо отве-
тила бы всякой другой женщине... (С намерением задеть.) Но
вас — мне жалко! (Ждет ответа.) Вы хотите запугать меня...
я удивляюсь, почему вы не говорите ничего о таланте Кон-
стантина Лукича, о его обязанностях пред обществом, служе-
нии искусству и так далее...
Елена (спокойно). Я не нашла нужным говорить об
этом... уж если вы становитесь рядом с ним,— значит, вы уве-
рены, что сумеете поддержать в его душе ту светлую силу,
которая увлекла вас. Вы убеждены, конечно, и в том, что с
вами ему будет во всех отношениях лучше, чем со мной...
Ольга (волнуясь). Я совсем не хочу брать на себя задач
надзирательницы за ним, я не синий чулок! Вы рисуете его
ребенком? О, la, 1а! Знаю я этих ребят!.. (Все более сбива-
ясь с тона.) Вот, вы смотрите на меня так, точно я вытащила
у вас кошелек из кармана... Я кажусь вам вульгарной... ко-
нечно! (Ждет ответа.) Вы сделали со мной что-то дурное... вы
запутали меня в чужих мне мыслях... чего вы хотите? Разве
я виновата в том, что случилось?
Мастаков является в дверях.
Я не встречала людей таких, как он... не могла представить,
что есть человек, который так необходим для меня...
Е л е н а. А вы — для него?
Ольга (почти кричит). Это не ваше дело! Вы не смеете
допрашивать меня!
Елена (вспыхнула, холодно). Я не нуждаюсь более в
этом...
Ольга бешено смотрит на нее, хочет что-то сказать.
(Жестко.) Вам нехорошо?
Ольга, закрыв лицо руками, быстро идет прочь. Елена провожает ее гла-
зами— лицо у нее суровое. Оборотись — видит мужа, он бледен, удивленно
и боязливо следит за нею.
(Твердо, почти грубо.) Если бы она была хуже или лучше,
она была бы сильнее меня...
Мастаков. Черт побери, Елена... черт побери... какая
ты! Кто ты такая?
Елена (проходя мимо него). Женщина, которая любит!
(Уилла в комнаты.)
Он проводил ее глазами, потирает лоб, быстро сходит с террасы и тотчас
снова взбегает назад.
Мастаков (бормочет). Нет--- сначала необходимо...
Елена!
Елена выходит,
Подожди... куда ты?
Елена. К Медведевым,
104

Мастаков. Слушай... я, честное слово...
Елена (вспыхнув). Ты, мальчишка, оставь меня!
Мастаков (хватаясь за голову). Вот! Начинается тра-
гедия... Послушай, успокойся немного...
Елена (с тоской). Это — дико... это — пошло! Ты, такой
ясный и чистый, ты мог увлечься... Она тебя отравит, погубит...
Мастаков (с отчаянием). О, черт, да разве я знал, что
это так серьезно?..
Елена (спокойнее). Для таких людей, как ты, женщи-
ны — ступени, по которым вы идете куда-то выше... но она —
ниже меня, пойми это! И не она для тебя, ты — нужен для
нее! Вот чего я не допущу! Чтоб ты — ты! — служил развле-
чением... нет!
Мастаков. Ах, ты рассуждаешь... но какой же черт...
Елена. Да, я рассуждаю!.. И — за двоих: за себя, чтобы
не мешать тебе, и за тебя, потому что ты живешь не думая...
Мастаков. Во всем всегда вес и мера!.. Это невыносимо!
Елена. Но ведь ты не взвешиваешь, не измеряешь, а это
необходимо среди живых людей, которые чувствуют боль и
причиняют ее друг другу. Я должна рассуждать и взвешивать,
чтобы оградить тебя от всего ненужного, от всего, что может
нарушить строй твоей души... ты думаешь, это легко мне? Не
это ли сушит мою душу? Не это ли убивает во мне смех и ра-
дость? И вдруг я вижу... это может убить! Я поняла бы тебя,
если б ты увлекся Сашей... это такой чистый, светлый, осве-
жающий душу человек...
Мастаков (ворчит). Саша... ну что за фантазия!.. Елена,
человек нуждается в свободе... а я — человек...
Елена. Предположи на минуту, что и я тоже человек...
Мастаков. Ты иногда — точно старый монах, а я —
твой послушник... впрочем, может быть, это неверно, я ведь не
знаю, как живут монахи... Честное слово — все это гораздо
сложнее, чем я думал, и совсем не весело! Я не люблю драм...
а тут — и ты и она — обе недовольны...
Елена (не сдержав улыбки). Какой ты смешной маль-
чишка! Подумай — что ты говоришь? Разве можно играть
людьми?
ЛАастаков. Право же, Елена, у меня в груди нет места
для всех этих серьезностей и... длинных монологов... (Вооду-
шевляясь.) Я ужасно рад, что живу и что вот — вокруг меня
гудит,волнуется Россия, такая милая, славная страна... мель-
кают эти смешные, страшно близкие душе, русские человечьи
рожи... дети какие-то.особенные растут — ты замечаешь? И —
русские матери... и эти старые чудаки, такие трогательные в
своей ненужности... душа полна хорошей, необидной жалостью
к ним. Страшно приятно жить, Лена, честное слово! Дого-
рают огни, но уже вспыхнули другие... хочется писать стихи,
поэмы, хочется говорить светлые, задушевные слова... и
105

подмигивать людям глазом — «ничего, братья! живем!» И ко-
гда думаешь, говоришь об этом — тот, кто сидит рядом с то-
бой, незаметно делается так близок тебе, дорог и мил, что
решительно все равно, кто он и как одет — мужчиной или
женщиной...
Вукол (идет, прихрамывая). Эй, господа!..
Елена (вздрогнув). Подожди... Что там? Плохо?
Вукол. Идите... Все растерялись... плачут...
Мастаков. Вот видишь, Лена...
Она быстро уходит.
Мне тоже надо идти туда?
Елена (издали). Нет... не надо!
Вукол. Ну, как же нет? Конечно, идите.
Мастаков. Но зачем же?
Вукол. Гм... знакомый умирает... долг вежливости, что
ли... Потом — вы писатель, вам все надо видеть... это ваш
долг.
Мастаков (вздохнув). Ну... пойдемте...
Вукол (на ходу). Да, вот и еще одним человеком мень-'
ше! Люди — уходят, а противоречия — остаются... вот, напи-
шите-ка аллегорию на эту тему!
Мастаков (ворчит). Очень нужно! Терпеть не могу ал-
легорий...
Ушли.
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Ночь. Палисадник перед дачей Медведевых. Акация и сирень скрывают
маленький, в два окна, домик, с крыльцом из стеклянных рам. Окно с пра-
вой стороны крыльца завешено простыней или скатертью. Сквозь откры-
тые двери на ступени крыльца падает полоса света — в прихожей горит
лампа. На ступенях — Самоквасов и Зина, доктор ходит мимо
них и курит. Из дома доносится возня — двигают мебель, стучат посудой.
Зина (негромко). Сегодня утром он говорил, что ему
лучше...
Потехин (угрюмо). Все фтизики так говорят перед
концом.
Самоквасов (убедительно). У меня сестра — чудесней-
шая женщина! — всю жизнь ухлопала на это... положим, ее
муж болел другой болезнью... но все равно ведь! Девять лет
она ухаживала за ним... вы подумайте,— всю молодость, всю
силу женщины отдать капризам больного! Ужас! В тридцать
лет она была полуседая... овдовела — на руках пятилетний
мальчик, невыносимо нервозный, слабенький...
Потехин (подходит). И вы тоже караете слабых?
Самоквасов. Нисколько...
Потехин. Уж вам-то не к лицу!
Самоквасов (задет). Но, позвольте!
Потехин идет прочь. На крыльцо вышел Вукол.
Я ничего не говорил...
Потехин (издали). Опоздали вы с этими теориями... они
уже не в моде...
Самоквасов (Зине). Что с ним? Чего он злится?
Зина (встает, идет в дом). Не знаю. Устал, я думаю...
Вукол. Обижает тебя потомок .мой? (Садится рядом,
охая.) Ноет у меня ножка... Вот, Мирон, судьба очистила тебе
дорогу...
Самоквасов (болезненно). Брось это... что ты!
107

Вукол (тихо). Ты думаешь, она в глубине души не рада?
Хе! Я, брат, знаю женщин...
Самоквасов. Полно, Вукол! Ничего мы с тобой не
знаем. (Подумав.) У меня, например, никогда не было жела-
ния— понимаешь? — упорного, страстного желания что-либо
знать. А оказывается, это необходимо...
Вукол. Гм... это ты о чем говоришь?
Самоквасов. А о том, что вот мне сорок два года, и я
не понимаю человека, который моложе меня, не понимаю его
мысли и жизнь... Слов даже не понимаю! И это — в сорок
лет! Хороша страна, где все чужды друг другу... Представь
себе европейца...
Вукол (позевывая). Чепуха! Европейцев ты не знаешь...
ты их в кутузку сажал? Нет. И не надо говорить об европей-
цах, думая о женщинах...
Потехин (подходит). Нет ли спичек, отец?
Вукол (дает). Возврати. А то ты возьмешь коробку и—•
пропал! А я с больной ногой хожу, ищу — где спички?
Потехин. Если у тебя ревматизм — иди и ляг в постель.
Это лучше, чем сидеть ночью на воздухе. (Уходит, забыв от-
дать спички.)
Вукол (толкнув Самоквасова). Видишь? Женись скорее.
В семьдесят лет у тебя будет сын доктор, культурный чело-
век... Очень удобно! Отберет у тебя спички, а ты... да-а...
(Помолчав.) Заметь, какой странный язык у нас: мы гово-
рим — сидеть на воздухе. Какие легкие люди, подумаешь!
Или — пройти курс университета. (Кивая головой в сторону,
куда ушел сын.) Вот — он прошел, насквозь прошел... и это не
особенно задело его...
Самоквасов (неохотно). Какой ты...
Вукол. Болтун?
Самоквасов. Нет... как это? Мизантроп...
Вукол (с некоторой гордостью). Я, брат, не мизантроп,
а — скептик... Мало у нас скептиков. Это признак, что мы не-
достаточно умны...
Самоквасов (усмехаясь). Ты вот говоришь, а я не по-
нимаю — зачем?
Елена и Зина выходят. Самоквасов встал, давая им дорогу.
Елена. Господа, пожалуйста, помогите Константину пе-
ренести сундуки.
Самоквасов. Иду! Ты бы сидел, скептик.
Вукол (идя за ним). Сыро... Потомок прав.
Елена (лаская Зину). Ляг иди, может, уснешь.
Зина. Нет, не хочу... я боюсь, что усну.
Елена. Боишься?
Зина. Мне — стыдно. Я не чувствую горя, утраты... я так
странно, стыдно спокойна! Развязалась петля... я могу не
108

лгать, не насиловать себя.,, мне не надо казаться нежной и
любящей... Это хорошо и — нехорошо...
Елена (улыбаясь). Вот — слышал бы тебя Константин...
Зина. Нет, не говори ему! Я не хочу, чтобы он считал
меня бесчувственной... я так уважаю его!
Потехин (подходя). Вам необходимо свидетельство о
смерти, я сейчас напишу. (Проходит в дом.)
Зина. Как он это сказал!.. Когда он подходит близко ко
мне, я ощущаю прикосновение какой-то тяжести... Лена, я не
кажусь тебе бессердечной?
Елена. Перестань об этом. Тебе двадцать лет.
Мастаков (в дверях). Елена, иди сюда! (Когда она по-
дошла, он возмущенно шепчет.) Слушай, какого черта Нико-
лай рычит на меня? Стоит под носом и сверкает белками... что
ему нужно?
Елена (уходя). Я сейчас, Зина.
Мастаков (идя за нею). Возмутительно!
Зина утомленно потянулась, наклонила к лицу ветку дерева, обоняет ее
запах. Вздрогнула, взглянув на занавешенное окно, пугливо отряхает
руки.
Самоквасов (с шалью в руке). Возьмите-ка, сыро!
Зина. Спасибо! Какой вы заботливый.
Самоквасов (расцветая). Ну... это не я... это ваша
мама велела мне. Хорошая у вас мама!
Зина (кивая головой). Да.
Самоквасов (волнуясь). Вообще, женщины — самое
лучшее... Особенно теперь, когда наш брат... несколько рас-
кис. Знаете, мне можно поверить,— я женщин видел! Я очень
плохо, очень грубо жил... немногое могу вспомнить без стыда
за себя... и, если было что хорошее, чистое в моей жизни,—
это были вы... женщины... Готов молиться: да сохранит их
господь бог, ибо нет у него среди русского племени ничего
лучше женщин!
Потехин (выходя). Ого! Вот как?
Самоквасов (оборачиваясь к нему). Ах... это вы! Ко-
нечно — не согласны? Желаете спорить?
Потехин. Не время и не место.
Самоквасов (горячо). Ироническим возгласам — ме-
сто, а правдивому свидетельству — не место? Почему-с?
Потехин (проходя мимо него). Вы, точно влюбленный,
вспыхиваете... что с вами, а?
Самоквасов. Ничего особенного, благодарю вас! Вы
как себя чувствуете? Вот, Зиночка, посмотрите: вчера он при-
зывал народ — вперед, на бой с судьбой, а сегодня, извольте
видеть,— разочарованному чужды все обольщенья прежних
дней!
Зина. Не надо сердиться!
109

Самоквасов. Но ведь это же... это обман... это — игра
людьми...
Потехин (раскуривая сигару). Чего вы так волнуетесь?
Попросите, и — вам снова дадут место в полиции. (Отходит.)
Зина (болезненно). Ой, доктор... что это вы!
Самоквасов (задыхаясь). Вот... культурный человек...
а? Благородно, а?
Зина. Он... может быть, он нездоров?
Самоквасов. Да-с... паралич души у него... Нет, изви-
ните... мы все — злые, грубые... и ничего не любим... ни друг
друга, ни себя самих, ни родину... У нас в жилах течет дур-
ная, холопья кровь... мы еще не пережили крепостного права...
мы — изнутри рабы...
Вукол (выходит — Зине). Вас мать зовет. Ты что, Мирон?
Самоквасов (показывая кулак). Сын твой...
В у кол. Ага!
Самоквасов. Когда-нибудь я его...
Вукол (глядя в темноту). Никто не любит моего потомка.
Самоквасов. А он? Он кого любит? Умеет ли любить?
Вукол. Не знаю. Не спрашивал.
Самоквасов. Спроси... да!
Потехин подходит. Самоквасов,. фыркнув, ушел в комнаты.
Вукол. Ты что обижаешь людей?
Потехин. Давай походим, отец.
Вукол. Нога не позволяет ходить.
Потехин. Ах, да... Вот что — я уезжаю... С поездом в
пять пятнадцать. (Вынимает бумажник.) Вот деньги. Потом
еще пришлю... если будут.
Вукол. Значит, надолго... А служба?
Потехин. Брошу.
Вукол. Ты, может, на Кавказ собрался?
Потехин. Почему на Кавказ?
Вукол. Бывало, люди в твоем положении на Кавказ
ездили.
Потехин. Не понимаю.
Вукол. Влюбился?
Потехин (хмуро поглядел в лицо отца и усмехнулся).
Н-ну?
Вукол. Безнадежно?
Потехин, Далее!
Вукол (принимая деньги). Ты лучше в Сибирь поезжай.
Потехин. Зачем?
Вукол. Наживешь денег. Когда люди противны — необ-
ходимо иметь много денег.
Потехин. Скажи тут всем этим, что я получил телеграм-
му... спешно вызвали в город к больному.
Вукол. А зачем лгать?
ПО

Потехин. Верно. К черту! Прощай.
Вукол. Давай обнимемся...
Потехин (обнимая). Прощай! Трудно жить, старик.
Вукол. Не удался ты у меня!
Потехин. И ты тоже не очень удался.
Вукол. Ну, всего доброго! Стреляться не думаешь?
Потехин (усмехаясь). До этого не дошло еще.
Вукол. То-то! Ты — в брюнеток влюбляйся, у них боль-
ше темперамента, и они быстрее решают...
Потехин. Брось! Не балагурь.
Вукол. Я — серьезно. Я это наблюдал. Женись на ев-
рейке — самое спокойное дело. Они — плодовитые, хозяйство
любят... пойдут у тебя дети, и завертится тихонько эдакое
колесо...
Потехин (усмехаясь). Все сказал?
Вукол (отпуская его руку). Не плохо говорю! Прощай...
Потехин уходит. Старик садится на ступени, качая головой, и что-то
шепчет вслед сыну. Выходит Медведева, усталая.
Медведева. Закусить хотите? Там самовар готов. Спать
никто не ложится. Где доктор-то? Устал он...
Вукол. Да, устал. Рановато несколько, а вот — устал...
Медведева. Ну, вы всегда двоесмысленно говорите.
Вукол. Уехал он. Просил кланяться всем. В Сибирь
уехал.
Медведева. Вы что, батюшка, бредите?
Вукол (махнув рукой). На Кавказ.
Медведева. Еще куда?
Вукол. Не знаю;
Медведева (вздохнув). Эх вы, чудаки! Поглядишь на
вас — так станет жалко всех! Туда же, шутки шутят, будто
им весело... притворяются умными да будто гордыми... сове-
стясь друг пред другом слабостей своих... А вам бы просто
сойтись дружненько, да поговорить, да поплакать над собой,
не стыдясь... нечего роли-то играть... публика-то разошлась
уж... одни вы остались... одни!
Вукол. Я в спектакле не принимал участия... я сам —
публика.
Медведева. Каждый поодиночке тоскует смертно, сты-
дится всяко... а на людях — пыжится, серьезное лицо делает...
куда уж! А вы — поближе друг ко другу, поближе...
Вукол. Премудрая — довольно! Это меня не касается.
А вот что, добрая баба-яга... ведь сын-то у меня в самом деле
исчез...
Медведева (равнодушно). Куда?
Вукол. Может быть — в Африку, может — ко всем чер-
тям...
111

Медведева (недоверчиво). Фокусничаете вы с ним, ба-
тюшка... Идите-ка чай пить.
Идет с ним в дом — навстречу им Мастаков и Зина.
Слышали—доктор-то? Уехал!
Мастаков. И прекрасно! Нужды в нем ни у кого нет.
(Зине.) Мы походим немножко, да?
Зина. Пожалуйста. Очень душно, и голова кружится.
Мастаков (не зная, о чем говорить). Может, вам нужно
принять каких-нибудь капель?
Зина (улыбаясь). Каких же?
Мастаков. Не знаю. (Вздохнул.) Елена никогда не при-
нимает лекарств. А вот Ольга Владимировна пьет какие-то
капли. Иногда от нее пахнет чем-то оглушающим... вроде
эфира. И духи у нее... убийственно крепкие...
Зина (с интересом). Вам нравится она?
Мастаков. Она? Гм... Д-да... как сказать? Не всегда, я
думаю... (С оживлением — но искусственно.) Эх, какая хоро-
шая ночь! Так бы и запел!
Зина (с упреком). Что вы? Здесь?
Мастаков. Это действительно... глупо сказал я... Да-я
и не умею петь... (Стараясь попасть в тон.) Конечно... люди
рождаются и умирают... днем и ночью...
Зина (невольно улыбнулась). Вы так сказали... точно
упрекаете их за это.
Мастаков (смущен). Да? Вот видите... черт возьми!
(Просто.) Это, должно быть, потому, Зина, что я не знаю...
как следует говорить, когда в доме покойник... Я столько про-
читал ужасов о смерти, все они так плохо написаны, что у
меня нет уважения, нет интереса к этой теме... О смерти ска-
зано больше, чем следовало... она стала похожа на актрису,
которую перехвалили. Очень однообразная актриса, но — кри-
чат— ах, она гениальная! (Увлекаясь, он берет Зину под
руку.) Конечно, однажды надо будет умереть... в один пре-
красный день. Но, милая девушка, до того дня я проживу
тысячи прекрасных дней... тысячи — вы понимаете! И каждый
день — новые лица, новые движения души, новые цветы и
солнце. (Серьезно.) Знаете ли вы, что солнце каждый день
новое? Вы читали что-нибудь о Хорее, боге солнца, и дочерях
его, хорсалках, иначе — русалках? Вы любите мифологию?
Зина. Я ее не знаю.
Мастаков. О, это надо знать! Это изумительно красиво...
и, как все детское,— просто, мудро, невыразимо трогательно.
Вам это необходимо знать, вы сами такая русалочка... Я ино-
гда смотрю на вас и думаю — как счастлив будет человек,
которого вы полюбите... Представляю себя на его месте... это
ужасно хорошо и полно самых капризных неожиданностей...
112

Зина (смущенно). Послушайте... уместно ли...
В палисадник входит Ольга с букетом цветов в руках. Она одета в
темное, стоит за кустами и слушает.
Мастаков (увлечен). Если бы вы знали — какая это
счастливая особенность представлять себя чем хочешь! Коро-
лем, трубочистом, паяцем! Живешь десятками жизней, чувст-
вуешь все радости и печали мужчин и женщин... скучные, тя-
желые думы стариков и милую, радужную путаницу детской
души...
Зина. Это удивительно интересно...
Ala ст а ков. Недалеко отсюда лежит камень-валун... та-
кой старый, серьезный камень, весь в морщинах... я знаю, что
он был когда-то вершиной горы и звезды были ближе к нему,
чем теперь,— он это помнит, и ему скучно... Понимаете? Об
этом камне я мог бы рассказать в четырех строках... только
четыре строгие строки! Видите? Так живешь... Вдруг— полю-'
бишь вас и думаешь о вас целый день... носишь ваш образ в
сердце 2воем, и вы поете мне такие славные, чудные песни...
Зина (отнимая у него руку). Что вы говорите? Разве
можно говорить со мной об этом... сегодня!
Мастаков (удивлен). Нельзя?
Она быстро идет прочь от него.
Но... когда же можно... странная девушка!
Ольга (выходит, иронически). Вы — поторопились!
Мастаков (тревожно). Ты — снова... Послушай — Елена
тоже здесь!
Ольга. Вот почему вы не приходите ко мне! Это и есть
та работа, которой вы так заняты?
Мастаков (тревожно, тихо). Если вы встретитесь — я
не знаю, что буду делать...
Ольга (стараясь сохранить спокойствие). Не знаете? Да?
Мастаков. Честное слово...
Ольга. Честное слово и — вы?
Мастаков. Когда люди смотрят друг на друга свире-
пыми глазами — мне стыдно, я... я чувствую себя совершенно
лишним...
Ольга. Вы отдаете себе отчет?..
Мастаков. Ах, отчет! Конечно... я всегда делаю глу-
пости!
Ольга. Не притворяйтесь!
Мастаков. Ш-ш! Зачем же кричать?
Ольга. Что это такое? Ваш способ обратить в шутку
отношение ко мне, да? Вы плохо, вы пошло придумали!
Мастаков. Ах, зачем ты говоришь этим тоном? Что я
тебе сделал? Ведь ты — не девушка... и я не могу жениться
на тебе немедленно... это смешно! Ей-богу — это смешно!
113

Ольга (тише). Не смейте издеваться надо мной! Я тре-
бую объяснений! Я не знаю... это, наконец, жестоко... это —
грязно! Послушайте, проповедник добра и красоты, или как
вас там зовут...
Из дома выходит Елена.
Мастаков (раздражаясь). Я же объясняю вам русским
языком...
Ольга (видит Елену). А, милостивый государь, теперь я
вам сделаю небольшой скандал... вам все-таки будет неловко...
Мастаков. Что же это будет! Чего вы хотите?
Ольга (бросив цветы). Елена Николаевна... позвольте
вам напомнить ваши слова... мы обе женщины...
Елена (кутаясь в платок, тихо говорит, подходя ближе).
Пожалуйста, уйдемте отсюда.
Ольга. Но вы — умнее меня... вы устроили как-то так,
что... я, кажется, с ума схожу!
Елена. Константин, ты плохо выбрал место...
Мастаков (почти грубо). Я ничего не выбирал! И ни-
чего не понимаю! Что требуют от меня? Чтобы я немедленно
венчался? «Исаия ликуй»? Еще раз — «ликуй Исаия»?
Ольга. Что за пошлая шутка! Послушайте, он сейчас
объяснялся в любви Зине...
Мастаков (удивлен). Я?
Ольга. Он носит ее образ в сердце своем... говорил он ей...
Мастаков. Послушайте! Что за глупость?
Ольга (мечется, взбешена). Это не глупость, это носит
другое имя! Авантюризм, распущенность... Мне — стыдно, со-
знаюсь— я никогда не бывала в таком смешном, дурацком,
унизительном положении... о да, сознаюсь!
Мастаков (смотрит на них обеих по очереди). Доволь-
но! Говорите что вам угодно, делайте что хотите, а я — я уеду!
Я не позволю тащить меня на веревке даже и в рай... Ничего
дурного я не сделал, и никто не страдает, это я страдаю!
Ольга (Елене). Какова наглость?
Елена (спокойно). Не надо сильных слов... они ничего
не объясняют.
Мастаков. Вам угодно, против всякой очевидности, счи-
тать меня виновным в проступке, который... в котором и вы
принимали участие, как я помню... Позвольте! Я осужден?
Очень рад! Я уезжаю, Елена... я иду уложить чемоданы... вы
уж доконайте меня в моем отсутствии!
Ольга. Что за дикая выходка! Неужели это нормальный
человек? Или очень ловкий? Не понимаю!
Мастаков (горячится). Перестаньте болтать! Я уезжаю!
Я не могу так жить — у всех на меня какие-то вассальные
права... и — при чем тут Зина? Ты же сама, Елена, просила
меня развлечь эту вдовую девицу! (Спокойнее и проще.)
114

Если я действительно виноват — я извиняюсь... совершенно
искренно, да! Но я скажу, что правда, великая правда ска-
зана о женщинах словами... я забыл эти слова... вы заставите
все забыть! (Он быстро уходит из палисадника.)
Ольга растерянно смотрит вслед ему. Елена сумрачно задумалась,
Ольга (тихо). Он действительно уедет?
Елена. Не думаю.
Пауза.
Ольга (подавленно). Вот мы снова друг против друга...
Вы действительно поставили меня в смешное положение...
ведь это вы, да?
Елена (тихо). Нет, не я...
Ольга, Гм... Мне надо уходить...
Елена молчит.
Послушайте, вы так много говорили о женской солидарно-
сти и высоких идеях... но — как же вы можете прощать ему
это... эти выходки... распущенность эту?
Елена. Прошлый раз я, должно быть, говорила недоста-
точно ясно и виню себя за это теперь...
Ольга (издеваясь). Слышали бы вы, какой говорил Зине
о своей любви!
Елена. Завтра он может повторить это другой девушке
или вам...
Ольга (зло). О нет! Я-то уж не позволю издеваться над
собой!
Елена. Я сказала вам — он как во сне живет и верит в
свои сны...
Ольга. Лечите его! Посадите в больницу! Привяжите на
цепь!
Елена. Не надо быть грубой! Вы любите его рассказы?
Ольга. Теперь они будут напоминать мне... только мое
унижение! Вы счастливы слышать это?
Елена молча взглянула на нее.
Странный вы человек... трудно вам поверить! (Задумчиво.)
Я считала его таким чистым, честным...
Елена. Он таков и есть...
Ольга (усмехаясь). Таков? Но — как же это? Неужели
вы не чувствуете оскорбления... впрочем, это не мое дело!
Елена. Не будем говорить обо мне... Если он или я сде-
лали вам больно — я готова просить у вас извинения за него
и за себя...
Ольга (поражена, не верит). Вы, женщина, просите у
меня прощения, у меня... которая... я вам не могу верить, не
могу! Это — христианское смирение, что ли? Великодушие?
Что это?
115

Елена. Я — женщина, но — рассудочный человек...
Ольга. Не верю... вы говорите необычно... Он вас свел с
ума, этот... паяц! Иногда мне кажется, что вы — человек иск-
ренний... и, честное слово, в эти минуты — мне больно за вас!..
(Задумываясь.) Должно быть, потому больно, что мы, жен-
щины, действительно близки друг другу... Но я тоже сойду с
ума, если буду продолжать такой фантастический разговор!
Прощайте. (Идет, но тотчас возвращается и говорит серьезно,
просто.) Послушайте, мне захотелось сказать вам... кажет-
ся — это необходимо сказать, но — почему?.. Я не понимаю!
Легкое сумасшествие... во всяком случае — я далека от рас-
каяния... Видите ли, я кокетничала с ним... я очень хотела того,
что называется победой над мужчиной... Не знаю, зачем нуж-
но было мне это... может быть, хотелось встать рядом с вами
и выше вас... уж очень раздражало меня это ваше велико-
лепие, ваше спокойствие... то, что вы сами называете рассу-
дочностью... вероятно, это какой-то новый род бабьей хитро-
сти... прием, незнакомый мне! (Говорит как бы сама с собой.)
Он долго не замечал моих атак... вы знаете, конечно, к чему
это приводит нас, женщин? Он все рассказывал мне какие-то
сказки... об индусах, березах, о Калевале, русских мужиках...
удивительно он говорит иногда! Точно не человек... Ну, я ка-
жется, увлеклась им серьезно... и, желая поскорее выиграть
партию, вот—проиграла! (Она растерялась, ей мучительно
неловко, и она хоче? скрыть это бойким тоном, небрежными
словами.) Я поняла это... очень скоро... и особенно ясно —
после разговора с вами... Вы гораздо убедительнее говорите
тоном и глазами... а ваши слова... они мне не всегда понят-
ны... эти ваши странные слова... (Усмехнулась.) Вы моложе
меня, но у вас уже отцветает душа... знаете это? Я не хочу
сделать вам больно... но — честное слово! — вы иногда вызы-
ваете досадное чувство! Разве можно так относиться к муж-
чине? Это даже смешно, наконец... Нет, каков этот фантазер!
Точно угорь... он ловок, знаете! Да, да... он неглуп... И, ка-
жется, недурной актер. В нем есть какая-то незнакомая мне
гибкая, но крепкая пружина... он довольно хитрый. Иногда он
бывает невыносимо комичен... мне думается — это его способ
самозащиты... да? (Очнулась.) Что? Я слишком разболталась!
Елена (тихо). Спасибо вам.
Ольга (комически и зло). За что же? Тогда уж... руку,
товарищ! Надеюсь, что однажды и вы будете так же побиты,
как вот я! (С жарким любопытством спрашивает.) Трудно
жить с таким скользким дьяволом? Но — должно быть, инте-
ресно? До безумия, да?
Елена (как бы ослабев на секунду, отвечает так же го-
рячо). О да...
Ольга (отшатнулась). A-а... Вот какая вы?.. Ну, тогда...
он — глуп, конечно!.. Прощайте! Вы удивительно запутанная
И 6

женщина!.. Я тоже... сглупила... Ну, я уеду! Вам хочется, что-
бы я уехала?
Елена (усмехаясь, смотрит на нее). Что может изменить
ваш отъезд?
Ольга. Ого!.. Ну, все-таки... спокойнее!
Елена (с гордостью, не без боли). Он останется всю
жизнь таким... он не изменится никогда!
Ольга (долго смотрит в лицо ей). Нет... я вас не пони-
маю... не могу понять!.. (Медленно уходит.)
Елена устало садится на скамью в тени. С крыльца выглядывает Медве-
дева, нерешительно идет, садится рядом с нею и гладит волосы ее.
Елена (тихо). Тяжело это... вы слышали?
Медведева. Ничего... пройдет. Говорила она очень уж
громко. Вукол уши навострил, заулыбался всеми улыбками,
старый леший. Я уж разговор затеяла, чтобы помешать ему
подслушивать, а Самоквасов догадался, помог мне. Деликат-
ный человек... Зина, слава богу, уснула. Спит на диване, оде-
тая... (Толкнув Елену.) А Самоквасов-то комаров отгоняет от
нее... а? Эх, люди, люди! Милые вы мои люди!.. (Задумалась.)
Это она цветы принесла? Лилии, гвоздики... хорошие цветы!:
Бросила на землю... зачем это? (Поднимая.) Тоже, видно, не
очень счастлива бабеночка, хоть и бойкая. Бесприютная, вид-
но... и голодна душой-то... вот-те и богатство! Не кормит оно
душу... Очень горячилась она... слышно было... Куда ей про-
тив тебя, Лена! Глупенькая она... Лет, чай, на восемь, на де-
сять старше... а тоже... Чу! Идет кто-то... Твой идет...
гляди-ка!..
Мастаков (шляпа на затылке, растрепан, мрачен, па-
лец на левой руке обмотан платком. Показывает его жене и
угрюмо сообщает). Вот, Елена, я прищемил палец.
Елена. Покажи... сядь...
Мастаков (убежденно). Саша — злая, сонная дура! Не-
приятнейшая личность! Ничего не понимает... в ней есть что-
то кошачье... Мы разругались.
Медведева (встала, улыбаясь). У меня примочка есть...
вот я принесу ее.
Елена. Пожалуйста.
Мастаков. Осторожнее, Лена... я не каменный.
Елена. Что ты там делал?
Мастаков. Что? Укладывался... чемоданы и все... Я же
не могу жить там, где со всех сторон мне кричат в уши —
ты мой, наш!
Елена (хмуро). Не притворяйся, пожалуйста, я тебе ни-
чего подобного не говорила.
Мастаков. Все равно! У тебя тоже инстинкты рабовла-
делицы... (Помолчав.) Я уже все с моего стола уложил в че-
модан... только туда пролился одеколон, и надо было снова все
117

вынуть. (Насвистывает.) Чернила тоже пролились... на диван.
А Саша опрокинула рыжую вазу... она, конечно, обвиняет
меня! Я рад, что ваза разбилась, мне не нравятся рыжие
вещи... и люди. (Искоса смотрит на жену.) Тебе — ничего, что
я уезжаю? Это тебя не беспокоит?
Елена молчиг.
Я не могу работать, когда вокруг меня черт знает что творит-
ся! Все — мрачно улыбаются... Николай убийственно рычит:
«Твоя жена — святая!» Это ты — святая... да! Он — филин,
этот доктор... и я ведь знаю, что он влюбился в тебя... нечего!
Отсюда все и произошло... (Благородно.) Я вовсе не хочу ни-
кому мешать, и ты не услышишь от меня никаких упре-
ков...
Елена (тихо). Пожалуйста, не выдумывай глупостей!..
Мастаков (не сразу). Вы поругались... ты и она?
Елена. Она уезжает.
Мастаков (живо). Честное слово?
Елена. Да.
Мастаков (облегченно). Это — хорошо! Это — очень хо-
рошо, Лена, право! Пусть она поедет куда-нибудь... да, да!
Она — очень хорошая женщина... и сердце у нее доброе... но —
она нестерпимо деспотична!
Елена (тихо, с горечью). Неужели тебе не стыдно так го-
ворить о человеке, которого ты оскорбил... ведь ты обидел ее,
понятно это тебе?
Мастаков (пристально смотрит на Елену). Ее? Ты гово-
ришь— ее обидел я? (Помолчав, тепло и просто.) Слушай,
Лена... мне очень стыдно перед тобой... я ведь знаю, что вино-
ват! Я не умею себя вести — вот в чем дело... мне некогда
думать о тебе, да и о себе тоже... У меня в груди — большая
дорога, и по ней непрерывно проходят маленькие мыслишки,
пестрые человечки, толкаются, шумят, живут... и я забываю
про тебя... Это нехорошо, да... но я, право, не могу иначе, не
умею!.. Вот, какое у тебя лицо! Ты, конечно, сердишься...
осуждаешь меня и... вообще...
Елена (просто). Разве я жалуюсь? Обвиняю тебя?
Я только хотела бы просить — относись осторожнее к людям,
чужим тебе... Не помогай несчастным и слабым быть злыми,
они не станут ни сильнее, ни счастливее от этого...
Мастаков. Видишь ли... если она уезжает — я останусь
лучше, а? Я не хочу встретиться с нею в пути!
Елена (невольно улыбаясь). Разве один путь?
Мастаков (обиженно). Ты хочешь, чтобы я уехал? Вот,
Лена, наши желания всегда расходятся — видишь?
Елена (берет его за руку). Не надо так говорить... это
неискренно, и ты — немного паясничаешь... да! Выслушай
меня внимательно и поверь, что я никогда более не повторю
118

тебе того, что скажу сейчас! Я не хочу мешать тебе ни в чем,
что может увеличить красоту твоей души... Клянусь богом —
это правда!
Мастаков (серьезно). Я — верю! Я верю тебе всегда...
Понимаю, что сделал тебе больно, но... это вышло нечаянно —
иногда очень трудно понять, где кончается человек и начата
женщина!.. Елена — это случилось, и бесполезно об этом го-
ворить— словами не излечишь боль в сердце... я знаю!
Елена (тревожно, горячо). Пойми — я боюсь... я — боюсь,
когда к тебе подходит, тебя касается будничное и пошлое...
Мастаков (смеясь, тихонько целует ее^руки). О, не бой-
ся, я — хитрый! Очень трудно жить не притворяясь... Часто
я играю роль блаженного и дурачка, который не понимает
своих поступков,— это очень помогает мне отталкивать от
себя разные пошлости и мелочи... Иногда я бываю смешон...
помимо моей воли — я знаю это! Знаю... И когда замечаю,
что смешон, то пользуюсь этим тоже в целях защиты... да, это
нехорошо? Может быть... может быть... но — это охраняет от
пустяков... (Задумался на секунду.) Жизнь — интереснее,
честнее людей... Удивительно прекрасна эта наша человече-
ская жизнь, и — хорошо быть каплей росы, в которой на рас-
свет отражен луч солнца! Мне кажется, Лена, друг мой,
хороший мой друг, что все люди, все, вокруг нас с тобой,—
живут вторые, третьи жизни, они родятся стариками, и жить
им — лень! Стариками они родятся, а я — родился впервые,
ребенком, я счастлив тем, что молод... и — безгранично люблю
все это... все живое!
Медведева с аптечной склянкой в руке вышла на крыльцо, посмот-
рела на них и, улыбнувшись, бесшумно ушла.
Я рад, что живу, пьян от радости жить, и мне хочется расска-
зывать всем, впервые рожденным, о счастье моем... ты пони-
маешь меня, Лена?
Елена. Да.
Мастаков. Не прощай мне, но — забудь... хорошо?
Елена. Да!
Зан авес
1910



ЗЫКОВЫ
СЦЕНЫ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Зыков, А н т и п а Иванов, лесопромышленник.
Софья, сестра его, вдова.
Михаил, сын.
Целованьева, Анна Марковна, мещанка,
Павла, дочь ее.
Муратов, лесничий.
X е в е р н, компаньон Зыкова.
Шохин.
Тараканов.
С г е п к а, девчонка-подросток,
П а л а г е я,

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
У Целованьевых. В скучной комнате небогатого мещанского дома посре-
дине приготовлен стол для чая, у стены между дверью в кухню и в ком-
нату Анны Марковны другой стол с вином и закусками. Направо у стены
маленькая фисгармония, на ней рамки с фотографиями, засушенные цве-
ты в двух вазах; на стене много открыток и акварель: Павла в костюме
монастырской клирошанки. Два окна на улицу, в палисадник. Цело-
ва ньев а, чистенькая, гладкая женщина за сорок,— у чайного стола;
она заметно взволнована, часто смотрит в окна, прислушивается, ненужно
передвигает чашки. Софья задумчиво ходит по комнате, в зубах — по-
гасшая папироса.
Целованьева (вздыхая). Загулялись...
Софья (взглянув на часы в браслете). Да...
Целованьева. А что же это вы, Софья Ивановна, за-
муж не выходите?
Софья. Человека нет по душе. Найдется — выйду.
Целованьева. В глухом нашем месте — мало интерес-
ных мужчин...
Софья. Интересные-то нашлись бы! Серьезного человека
трудно встретить...
Целованьева. У вас у самой, извините, характер серь-
езный, вроде бы — мужской; вам бы взять мужчину тихого...
Софья (нехотя). А на что он, тихий? Мышей ловить?
Целованьева смущенно улыбается, видно, что ей неловко с этой женщи-
ной, она не знает, о чем беседовать с нею.
(Хмурясь, спрятав руки за спину, исподлобья смотрит на
нее.) Кто это, скажите, пустил про Пашу слух... что она —
блаженненькая?
Целованьева (торопливо, негромко, оглядываясь).
А это все покойник муж... ну, и я тоже поддерживала, чтобы
не очень интересовались люди. Пашенька всегда была пря-
мая такая, что думает, то и говорит,— кому это может
123

нравиться? Ну, вот... а он, муж-то, подозрение имел, что
Паша не его дочь...
Софья. Разве?
Целованьева. Как же! Это ведь всем известно; он, бы-
вало, выпивши, везде кричит... Ревновал он меня к одному...
сектант был тут...
Софья. Отец Шохина?
Целованьева. Вот и вы знаете.
Софья. Без связи с вашим именем. Просто знаю — был
сектант, человек гонимый.
Целованьева (вздыхая). Ну, уж где, чать, без связи!
(Тихонько.) Гонимый... (Быстро взглянув на Софью.) Он, по-
койник...
Софья. Шохин?
Целованьева. Муженек мой... Он, бывало, глядит-гля-
дит на нее да вдруг и зарычит: «Не моя дочь! Я — человек
подлый, ты — это я — баба глупая,— не моя это дочь!»
Софья. Кривлялся немножко?
Целованьева. Бог его знает...
Софья. Бил вас?
Целованьева. Уж конечно! Да я — что? А за Пашу
очень боязно было. Ведь это я кое-как обошла его, в мона-
стырь-то спрятала ее, Пашу... Ведь у меня, кроме ее, никаких
надежд...
Палагея (в двери из кухни). Идут!
Целованьева. Ой, что ты, бес, пугаешь! Недруги, что
ли, идут? Чего тебе?
Палагея. Нести самовар?
Целованьева. Скажут, когда надо. Ступай!
Михаил (чуть-чуть выпивши, разморен жарой, на безбо-
родом лице усталая улыбка). Ты что, баба, заткнула дверь?
Убери свои окрестности.
Ущипнул ее — Палагея ахнула. Михаил смеется всхлипывающим смехом;
Целованьева обиженно поджала губы; Софья около фисгармонии, нахму-
рясь, смотрит на племянника.
(Идя к столу.) Жарко, нареченная мамаша!
Целованьева (бормочет). Ну — где же еще... какая же
мамаша? (Громко.) Палагея у нас придурковата...
Михаил. Кто?
Целованьева. Женщина эта.
Михаил. Ага! Только она, одна? Это я запомню. (Идет
к столу с закусками.)
Софья пробует фисгармонию в басах.
Целованьева (беспокойно). Зачем же запоминать?
Софья. Он — шутит, Анна Марковна.
Целованьева. Ох, плохо я понимаю шутки...
124

Пала гея. (из кухни). Мужик верхом приехал...
Софья. Это — Шохин. Анна Марковна — это ко мне...
Шохин (в двери). Шохин пришел.
Софья (строго). Я бы вышла к тебе, Яков!
Шохин (кланяясь). Ничего! Доброго здоровья.
Целованьева (отходит к окну). Вы не стесняйтесь...
Софья (Шохину). Ну, что?
Шохин. Велел сказать, что напишет письмо.
Софья Больше ничего?
Шохин. Ничего.
Софья. Спасибо. (Записывает что-то в книжечку на
поясе.)
Михаил, подмигивая на Анну Марковну, наливает Шохину стакан водки;
тот, украдкой, выпивает, морщится.
Михаил. Отчего ты, Яков, всегда такой угрюмый?
Шохин. Жалованья мало получаю. Софья Ивановна,
у меня к тебе слово есть.
Софья. Что такое?
Шохин (подходя). Лесничий этот вчера говорил машини-
сту нашему, что-де всех нас, за наше хозяйство, под суд са-
жать надо, дескать, от нас реки мелеют и вся земля портится...
Софья. Ну, — иди...
Михаил. Иди, раб!
Целованьева. Это он про лесничего говорил?
Софья. Да.
Целованьева. Строгий господин. Со всеми — ссорит-
ся, со всеми — судится, а сам всегда выпимши и, кроме карт,
никаких удовольствий не признает. Холостой, должность хо-
рошая— женился бы! Не любят теперь семейной жизни.
Михаил. Как — не любят? А — я? Вот я женюсь...
Целованьева. Вы — конечно... Вам—папаша велел.
(Невольно вырвавшееся слово смутило ее, она невнятно бор-
мочет что-то и быстро идет в кухню.)
Софья (Михаилу). Ты ведешь себя совершенно непри-
лично.
Михаил. Ну? Не буду больше. Тебе нравится невеста?
Софья. Девушка красивая, простая... доверчивая. А тебе?
Михаил. Мне даже немножко жалко ее,— какой я ей
муж?
Софья. Это ты — серьезно?
Михаил. Не знаю. Кажется — серьезно.
Софья. Вот и хорошо! Может быть, она заставит тебя
подумать о себе самом,— пора!
Михаил. Да я ни о чем кроме и не думаю...
Софья. Дуришь ты много, играешь...
Михаил. Это свойственно человеку. Вон и невеста моя
играет на простоту, доброту...

Софья (пристально смотрит на него). Что ты говоришь?
Она действительно доверчива...
Михаил. И кошка будто бы доверчива, а попробуй, об-
мани кошку!
Софья. При чем здесь — обманы?
Михаил. Знаешь что? Пусть бы лучше отец женился на
ней, а меня в отставку!
Софья. Какая чушь!
Михаил (с усмешкой). Все равно — сейчас не женится —
после отобьет. Она — доверчива...
Софья. Перестань! Что за гадости лезут в голову тебе!
(Взволнованно отходит прочь.)
Михаил (тихонько смеется, наливая вина в рюмку, и
декламирует).
Я хотел поймать в воде
Отражение цветка,—
Но зеленый ил один
Подняла моя рука...
Софья. Это — что значит?
Михаил. Ничего не значит. Шутка.
Софья. Ой, Миша, смотри, жизнь серьезна!
Из прихожей входит Антипа Зыков, мужчина лет под пятьдесят, в
бороде с проседью, кудрявый, черные брови, с висков — лысоват; Пав-
ла — в голубом платье, очень простом, без талии, как ряса, на голове и
плечах — голубой газовый шарф.
Павла. Я всегда говорю правду...
Антипа. Ну? Поглядим.
Павла. Увидите. А где же мама?
Целованьева (из кухни). Иду, иду...
Антипа идет к столу с закусками; Павла, улыбаясь, к Софье,
Софья. Устали?
Павла. Жарко! Пить хочу...
Софья. Вы сами платье шили?
Павла. Сама. А что?
Софья. Идет к вам.
Павла. Я люблю, чтоб все было свободно...
Антипа (сыну). Гляди, лишнее пьешь, сконфузишься...
Михаил (дурашливо). Жених должен показать себя со
всех сторон...
Антипа, взяв его за плечо, что-то строго говорит ему, Михаил усмехается.
Софья (Павле, вдруг, негромко). Который красивее?
Павла. Старший...
Антипа (резко). Цыц!
126

Софья (тихо). Антипа, что с тобою?
Павла жмегся к ней.
Антипа (смущенно). Ты извини, Павла Николаевна, это
для тебя же лучше...
Павла. Что?
Антипа. А — вот... этот сударь... (Мычит.)
Целованьева (с блюдом в руках, на блюде — куле-
бяка). Пожалуйте закусить, прошу вас...
Павла (Антипе). Надо быть добрым, а то я буду боять-
ся вас...
Антипа (ласково усмехаясь). Ты все про свое, про доб-
ро... Эх, дите ты мое... (Говорит ей что-то, понизив голос.)
Михаил (хотя и выпивший, чувствует себя лишним, бро-
дит по комнате, усмехаясь, на ходу говорит тетке). Тесно, как
в курятнике...
Целованьева (волнуясь, следит за всеми, подходит
к Софье). Пожалуйте к столу-то! Зовите, а то меня не слу-
шает никто...
Софья (задумчиво). Нравится мне ваша дочь...
Целованьева. О? Дай-то господи! Посмотрели бы вы
за ней, поучили ее...
Софья. Да, конечно. Наше, бабье дело везде — общее...
Павла (удивленно). А как же люди?
Антипа. Что — люди?
Павла. Что ж они подумают?
Антипа (с жаром). Да мне — пес с ними! Пускай, что
хотят, то и думают. Люди! Чем я обязан им? Горем да оби-
дами. Вот она, рука, которой я жизнь свою возводил,— это
моя рука! Что мне люди? (Выпил водки, вытер рот салфет-
кой.) Вот ты моя будущая... дочь, скажем; ты все говоришь —
ласково надо, добром надо! Четвертый раз я тебя вижу,
а речи твои всё одинаковы. Это — оттого, что жила ты в мо-
настыре, в чистоте... А поживи-ка на людях — другое загово-
ришь, душа! Иной раз так бывает — взглянешь на город, и
до смерти хочется запалить его со всех концов...
Павла. Тогда и я сгорю...
Антипа. Ну, тебя я... ты не сгоришь!
Целованьева. Вы что, Михаил Антипович, не выпьете,
не закусите?
Михаил. Папаша не велит...
Антипа. Что-о?
Михаил. И невеста не угощает.
Павла (краснея, кланяется). Пожалуйте^ я налью...
Михаил. И себе...
Павла. Не люблю я...
Михаил. А я — очень люблю водку...
Павла. Говорят — вредно это...
127

Михаил. Врут! Не верьте. Ваше здоровье!
Ан тип а. Слабоваты здоровьем люди становятся, Анна
Марковна, а?
Целованьева. Отчегоже? Пашенька у меня...
Ан тип а. Я — не про нее, конечно. А вот, хоша бы мой:
много ли выпил, а и глаза мутные, и рожа оглупела.
Софья. Ты бы вслушался в то, что говоришь.
Целованьева (смятенно). Сынок ваш молодой...
Анти па (сестре). Я — правду говорю! Анна Марковна
знает, как раньше пили, у нее благоверный неделями качал...
(Целованьевой.) А что молодой — это еще не велико дело,
это — проходящее мимо, молодость...
Настроение — напряженное, все ждут чего-то, присматриваются друг к
другу. Софья настороженно следит за братом и Павлой; Михаил курит,
тупо, пьяными глазами глядя на отца; Павла пугливо оглядывается. Ан-
типа — у стола с закусками, Павла сняла чайник с самовара, мать ее
суетится около стола.
Целованьева (шепчет). Ой, Пашенька, жутко мне...
Софья (брату). Не много ли пьешь?
Анти па (угрюмо). Ну, не знаком я тебе...
Софья. Все-таки — следи за собой...
Ан тип а. Не мешай! Знаю, что делаю.
Софья. Знаешь ли? (Смотрят в лицо друг друга.) Ты
что затеял?
Антипа. Разве он ей пара? Его — не исправим, а ее —
погубим зря...
Софья (отступая). Послушай, неужели ты решишься?..
Антипа. Стой, не подсказывай! Хуже будет...
Михаил (усмехаясь). Сговор, а — не весело! Все шеп-
чутся...
Антипа (встрепенулся). Это все твоя тетка серьезни-
чает... Эх, жаль, народу мало!
Павла. Вот и сказалась нужда в людях...
Антипа. Поддела! Упряма ты в мыслях твоих, Павла
Николавна... Что ж! Это так и надо женщине: держись за
одно супротив всего...
Павла. А мужчине...
Антипа. Мужчина? Он — сам по себе. Он — дикой.
Его схватит за сердце — так он тут, как медведь,— прямо
на рогатину... куда хочешь, да! Ему жизнь дешевле,
видно...
Целованьева. Пожалуйте чайку-то...
Антипа. Теперь бы холодненького чего...
Михаил. Шампанского советую...
Антипа. Первый совет слышу твой умный! Иди, найди...
Михаил. Могу... (Идет в кухню покачиваясь, зовет.)
Женщина! Красавица...
128

Антипа (подмигивая Павле). Видишь? А я — втрое боле
его выпил. И таков я во всем — больше людей.
Павла. А чего вы боитесь?
Антипа (удивлен). Я —боюсь? Как это —боюсь?
Софья оживленно, тихонько говорит с Целованьевой, но вслушивается
в слова брата.
Павла (заметив это, весело говорит). Вы зачем же кон-
фузите моего жениха?..
Антипа. Чем я его конфужу? Он мне — сын... я помню...
Павла (тише). Что вы на меня так смотрите?
Антипа. Под одной крышей будем жить,— узнать хочу —
с кем? Вот, ты говорила — в монастыре хорошо, тихо... У нас
тоже будто монастырь... Разве иной раз Софья буянит...
Павла. А ведь вы — добрый...
Антипа (хмурясь). Ну... не знаю! Со стороны, конечно,
виднее. Ты все о своем... занимает это меня! Нет, я, пожалуй,
добротой не похвастаюсь. (Вспыхнул.) Может, и было и есть
в душе доброе, хорошее, да куда ж его девать? Его надо
к месту, а нет в жизни места для добра. Некуда тебе сунуть
хороший твой кусок души, понимаешь ты — некуда! Нищему
что хошь дай — все пропьет! Нет, Павла, не люблю я людей...
У меня дома один хороший человек — Тараканов, бывший по-
мощник исправника...
Софья. Спасибо!
Антипа. Ты? Ты — молчи! Ты — чужая... ты — другая...
Бог тебя знает, кто ты, сестра! Разве ты — добрая? Мы ведь
про доброту говорим, а ты не добрая, не злая...
Софья. Хорошо ты меня рекомендуешь!..
Антипа. Не плохо, Софья! Вот, Анна Марковна,— она
меня моложе почти на два десятка, а в тяжелый час я к ней,
как к матери, хожу.
Софья. Что это ты... разговорился? Странно...
Антипа. Стало быть — так надо! Да. Тараканов... его за
доброту со службы прогнали — это верно! Он умный, знаю-
щий, а — не способный ни к чему. На него только смотреть
хорошо... как на забавную вещь. В старину его бы шутом
домашним сделали...
Софья (улыбаясь). Выдумал! Почему — шутом?
Антипа. Так мне видится. А ты — ты уж не нашего,
Зыковых, гнезда, ты шесть лет за дворянином замужем была,
в тебе барская кровинка есть...
Софья. Перестал бы ты, Антипа...
Антипа. Нет, погоди! Ты — умница и всякому делу хо-
зяйка: так ведь ты — женщина, птица вольная, снялась да и
полетела. А я — остался один! И мужчина не всегда знает,
чем он завтра будет, а женщина твоего характера и подав-
но — это уж так!
5 М. Горький,
17
129

Целованьева. А Михайло Антипыч?
Антипа (угрюмо). Сын? Что ж... Хорошего про него я
мало знаю, коли правду говорить, а мы — честное дело зате-
ваем,— тут — вся правда нужна. Мало Михаил хорошего на-
копил... вот — стишки складывает, на гитаре играет...
Училище реальное — не окончил, не хватило уменья.,. А
уменье — это терпенье... Положим — терпеньем и я не по-
хвастаюсь...
Павла (взволнованно). Что же вы про меня думаете,
говоря так о сыне вашем, моем женихе?
Антипа (негромко, как бы про себя). Правильно спро-
сила...
Целованьева (беспокойно). Милые мои, послушайте
меня, мать...
Софья (строго). Ты обдумал то, что делаешь?
Антипа (встал на ноги, внушителен). Размышлять—не
умею! Пускай кто хочет размышляет, а я — знаю, чего хочу...
Павла Николавна, встань, выдь со мною на минуту...
Встали все три женщины; Павла, как во сне, улыбаясь, идет в комнату
рядом с кухней, Антипа, тяжело и угрюмо, за нею. Дверь не затворили,
слышен возглас Антипы: «Садись... погоди, соберусь с мыслями!»
Целованьева (опускаясь на стул). Господи! Чего он
хочет? Софья Ивановна, что же это?
Софья (взволнованно ходит). Ваша дочь — очень умная
девушка... если я верно понимаю... (Закуривает, ищет гла-
зами, куда бросить спичку.)
Целованьева. Ведь это он сам хочет...
Софья. Позвольте...
А п типа (в комнате). Какой он тебе муж? Годами ты ему
ровесница, душою — старше. Иди за меня! Он меня старее,
он — дряблый! Это я тебя буду молодо любить, я! В ризы
одену, в парчу! Трудно я жил, Павла, не так, как надо... Дай
мне иначе пожить, порадоваться чему-нибудь хорошему, при-
слониться душою к доброму —ну?
Софья (волнуясь). Слышите? Хорошо говорит! Зрелые
люди любят крепко...
Целованьева. Ничего я не понимаю... Богородица все-
милостивая— на тебя вся надежда моя: пожалей дитя мое,
пощади от горя; мною все горе испытано, и за нее, за дочь,
испытано!..
Софья. Вы — успокойтесь! Я — тоже поражена... Хотя
это в его характере... что же теперь сделаешь? И ваша дочь,
видимо, не против...
Целованьева. Не знаю вас никого! Приехали сва-
тать сына, племянника,— вдруг — что такое стало? (Идет
в комнату, где дочь и Антипа.) Я желаю слушать, я — мать...
я не могу...
130

Антипа. Ты мне на дороге богом поставлена... Анна
Марковна — слушай!
Закрыли дверь, Софья, кусая губы, ходит по комнате; в окне лицо ЛА у-
р а г о в а — насмешливое, под глазами — отеки, острая бородка, лысоватый.
Софья (сама с собою). Ах, боже мой...
Муратов. Приветствую!
Софья. Ой... что это вы?
Муратов. А что? Мне ваш Личарда, Шохин, сказал,
что вы здесь, и я счел долгом засвидетельствовать...
Софья. Через окно?..
Муратов. Ба! У нас нравы простые, как вы знаете...
Софья. Вы все опрощаетесь?
Муратов. Ирония? Да, все опрощаюсь. А вы — сва-
таете?
Софья. Уже — известно?
Муратов. Конечно! Известно, что и невеста не вполне
при своих мозгах...
Софья. Вы, разумеется, слышали о моем якобы романе
с вами?
Муратов. Слышал. Люди предупреждают события...-
Софья. Вы не опровергали этот слух?
Муратов. Зачем? Я горжусь им...
Софья. А вы не сами пустили его?..
Муратов. Вот что называется — воткнуть вопрос иглой
в око... Но, когда со мною говорят в этом тоне, я становлюсь
нахалом...
Софья. Я все-таки попрошу вас уйти из-под окна.
Муратов. Ну, что ж? Ухожу. В воскресенье можно
к вам?
Софья. Пожалуйста. Но можно и не приезжать..
Муратов. Я лучше приеду! Почтительно кланяюсь. Вся-
ких удач и успехов... всяких!
Софья. Не забудьте моей просьбы о копиях описи...
Муратов. Я ничего не забываю...
Михаил (входит). Нельзя достать шампанского в этом
чертовом углу. Кого вижу!
Муратов. Ты что же путешествуешь одиноко, жених?
Михаил (делает ему рукой прощальный жест). Вечером
увидимся.
Муратов. Надеюсь! За тобой — мальчишник!..
Михаил. Конечно...
Муратов исчез.
А где же все?
Софья (пристально смотрит на него). Там, в той ком-
нате...
Михаил. Меня — исключают? Да, что ли? Я ведь слы-
шал отцово красноречие...
5*	131

Софья (почти с презрением). Ты, кажется, везде будешь
лишним...
Михаил. Я тебе говорил, что этак будет лучше... Но —
зачем было тревожить смирного мальчика? Вот те и маль-
чишник! Тетя Соня — тебе скучно?
Софья. С вами? О да! С вами — больше чем скучно...
с вами — ужасно!..
Входят Павла и Антипа, Анна Марковна в слезах.
Антипа (торжественно). Вот, сестра Софья... видишь
ты... Решили мы, что... (Схватывается рукой за сердце.)
Павла. Софья Ивановна — поймите меня, простите...
Софья (обнимает ее). Не знаю, что сказать вам... Не
понимаю вас...
Антипа. Михайло... ты, того... не обижайся! Ты — мо-
лод, невест — много...
Михаил. Я очень рад... Честное слово! Павла Нико-
лаевна— я сказал, что очень рад,— вы не сердитесь! Я ведь
знаю — не пара я вам!
Антипа. Ну, вот, Анна Марковна, видишь, я говорил...
Павла (Михаилу). Мы будем дружно жить...
Михаил (кланяясь). О, конечно... (Тихонько, пьяно
смеется.)
Антипа. Анна Марковна — будь спокойна! От моей
вины — богом тебе клянусь — дочь твоя ни одной слезы не
прольет...
Целованьева (опускаясь перед ним на колени). У тебя
мать была, любила тебя... добрый человек — вспомни свою
мать! Матери твоей ради — пожалей дочь мою!
Антипа, Павла — поднимают ее; Софья отвернулась к стене, отирает гла-
за платком; Михаил — взволнован и пьет рюмку за рюмкой.
Павла. Мамочка, полно, все будет хорошо!
Антипа. Ну — я тебе слово дам, какое хочешь... Все
зароки беру на себя — встань! Двадцать пять тысяч кладу
в банк на ее имя — ну, ладно!
Софья. Довольно, господа! Миша, налей чего-нибудь!
Анна Марковна, я с вами в матерях, хоть и молода для та-
кого бородатого сына. (Антипе.) Ты что трясешься, точно
тебя под суд отдали?
Целованьева. Милая моя... (Обняла дочь и плачет
беззвучно.)
Антипа. Мне — сесть да помолчать хочется, как делают
перед дальним путем...
Софья. Вот что: здесь душно! Павля, ведите всех в сад...
Павла (Антипе, матери, беря их за руки). Идемте...
Михаил. А — выпить хотели?
132

Софья. Потом, оставь! Эх, ты... дитятко! (Обняла его за
плечи, гладит голову.) Ну, что?
Михаил. Ничего, тетя Соня... Право же —мне все
равно!..
Софья. Идем в сад...
Михаил. Не пойду...
Софья. Почему?
Михаил. Не хочу...
Софья (заглядывая в глаза ему, тихо). Значит—не все
равно, а?
Михаил (усмехаясь). Неловко как-то — за огца. Такой
он красивый мужик, такой — литой, цельный... Ему ли пря-
ники есть?..
Софья (уходя, с улыбкой). Что делать? Человеку всегда
хочется немножко счастья... немножко!..
Михаил (подошел к столу, наливает вина, бормочет).
Зачем же — немножко? Немножко — скучно...
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
В саду у Зыковых. Слева — широкая терраса барского дома, против нее,
под липой, за столом Павла вышивает что-то, Михаил с гитарой,
Тараканов — длиннобородый старик, одетый в парусину, очень стран-
ный, смешной. В глубине сада, у конца террасы Целованьева варит
варенье, около нее девочка-подросток — Степка.
Тараканов. Это все оттого, что образовалось смятение
понятий и никло не знает точно — где его место...
Павла (задумчиво повторяет). Смятение понятий.
Тараканов. Именно.
Михаил (перебирая струны). Вы бы, Матвей Ильич,
рассказали что-нибудь из жизни и без философии...
Тараканов. Без философии — ничего нет, ибо во всем
скрыт свой смысл, и его надобно знать.
Михаил. Зачем?
Тараканов. Как это — зачем?
Михаил. А если я не хочу ничего знать?
Тараканов. Этого нельзя.
Михаил. А я — не хочу...
Тараканов. Каприз юности.
Павла. Вы не спорьте, вы говорите просто...
Тараканов. Тебе скажут — посторонись, а ты не пой-
мешь...
Михаил. Ну?
Тараканов. Ну, и сшибут с дороги.
Михаил. Посторониться, Матвей Ильич, я всегда сумею,
я — брезглив...
Павла (мельком взглянув на него). Не надо сердиться...
В сердцах всего чаще ошибаются...
Тараканов. Не понимаю — что значит брезглив?
Целованьева. Перестаньте вы тоску-то сеять! Павля,
хочешь пенок?
134

Павла. Нет, спасибо! Ты лучше вели сделать мне блин-
чики- к ужину...
Михаил. Почему же только вам? Я тоже люблю блин-
чики, может быть...
Павла (вздыхая). Пьющие — сладкого не любят.
Михаил. Это называется афоризм.
Павла. Что?
Михаил. То, что вы сказали.
Павла. Почему — афоризм?
Михаил. Черт его знает...
Тараканов. Странный ты человек, Миша...
Михаил. Все люди — странные, и понять ничего в них
нельзя. Вы тоже странный, вам надо бы служить, взятки
брать, а вы — философствуете.
Тараканов. Мне взятки брать ни к чему, я человек
одинокий.
Павла. А я слышала — сын у вас есть?
Тараканов. Я от него отрекся...
Павла. Совсем? За что?
Тараканов. Окончательно. За то, что он Россию не
любит...
Павла (вздохнув). Не понимаю.
Михаил. Матвей Ильич сам ничего не понимает.
Целованьева. Со стариками-то как нынче говорят!..
Михаил. Старики сами сознаются, что живут в смяте-
нии понятий. Значит — подождите учить!
Целованьева. Разве я учу? Бог с тобою!.. (Идет на
террасу.)
Степка, оглянувшись, насыпает в карман себе сахар.
Павла. Да не обижайтесь вы друг на друга! Зачем?
Тараканов. Для развлечения больше.
Михаил. Вот именно...
Павла. Миша, сыграйте вашу песенку про девушку...
М и х а и л. Не хочется...
Павла. Ну, пожалуйста...
Михаил (взглянув на нее). Родителей надо слушаться.
Настраивает гитару, Тараканов набивает трубку, раскуривает.
(Говорит речитативом, аккомпанируя тихонько на гитаре.)
Полем девушка тихо идет.
Я не знаю — кто она?
Не ее ли мое сердце ждет,
Грустью околдовано?
Тараканов. Что же это за девушка?
Павла (с досадой). Не мешайте! Эго — мечта.
135

Тараканов (вздыхая). Вообще, значит, девушка. По-
нимаю. Но в этом случае — надобно жениться...
Павла. Ах, да не мешайте же!
Во время чтения на террасе явился Муратов, в костюме для верхо-
вой езды, с хлыстом в руках. Слушая Михаила, он иронически морщится.
Муратов (сходя в сад). Какая поэтическая картина: ва-
ренье варят, сладкие стихи читают... Добрый день, Павла
Николаевна, вы все хорошеете! Отставной проповедник правды
и добра— приветствую! Здравствуй, Миша...
Его встречают молча, он садится рядом с Павлой; она жмется, отодви-
гаясь от него. Тараканов, молча поздоровавшись, уходит в глубь сада,
угрюмо оглядываясь на лесничего.
Прошел насквозь весь дом — пусто!
Павла. Тетя Соня дома...
Муратов. Потом услыхал тихий звон гитары... Чьи это
стихи,— твои, Миша?
Михаил. Мои... А — что?
Муратов. Плоховато. Впрочем, для домашнего употреб-
ления, вероятно, и это годится.
Павла. Позвать тетю?
Михаил (усмехаясь). Сиди, я позову...
Павла. Лучше я...
Муратов. Почему же — лучше?
Павла. Не знаю. Ну, пускай Миша...
Михаил идет, оставив гитару; Муратов взял ее, наклонил голову к Павле.
Муратов. Хорошо быть военным писарем,— это очень
смелые люди — они прекрасно ухаживают за барышнями и
дамами. Как вы находите?
Павла. Я не знаю, не видала.
Муратов. Писаря — и парикмахеры тоже — очень любят
играть на гитарах.
Павла. Да?..
Муратов. Вы — плохая Ева, у вас мало любопытства...
Вас не интересует, почему я стал так часто бывать здесь, а?
Павла (смущенно). Нет... не интересует...
Муратов. Очень сожалею. Хотелось бы, чтобы вы поду-
мали об этом...
Павла. Вы — старый знакомый тети Сони...
Муратов. Знакомый я старый, но душа у меня молодая,
и ее влечет к молодому, как вас, например, к Мише, очень
глупому парню...
Павла (волнуясь). Он — вовсе не глупый...
Муратов. Я его знаю лучше, чем вы... Он же постоянно
пьянствует со мною...
136

Павла. И меня вовсе не влечет...
Муратов (тихо напевает). «Старый муж, грозный муж...»
Павла (встала). Это — неправда!
Муратов. Что — неправда?
Павла. Все! Все, что вы говорите! И я не хочу с вами...
Вы нарочно меня...
Муратов. Что — нарочно?
Павла. Я не знаю, как сказать. Вы надо мной смеетесь...
(Быстро идет прочь.)
Муратов (вынимая портсигар, следит за нею, вздыхает).
Дурочка... (Тихонько бьет кончиком хлыста по струнам ги-
тары.)
Из-за угла террасы выглянула Целованьева и — спряталась. Из дома
выходит Софья, остановилась на верхней ступени, глубоко вздохнула.
Софья. День-то какой прекрасный...
Муратов (вставая встречу ей). Жаркой пыльно... Здрав-
ствуете?
Софья. Вы чем Павлу расстроили?
Муратов. Я?
Софья. Ну, ну, не играйте, не поверю ведь...
Муратов. Она меня очень забавляет.
Анна Марковна у жаровни. Степка около нее.
Что — скоро идиллия превратится в драму?
Софья (строго). Не говорите пустяков! Вы привезли на-
конец бумаги?
Муратов. Нет. Мой письмоводитель такой лентяй!
Софья. Ну и вы тоже трудолюбием не отличаетесь.
Муратов. Я — принципиально ленюсь. С какой стати я
буду трудиться для диких людей, которые не способны оце-
нить значение моего труда?
Софья. Это вы говорили не однажды...
Муратов. Значит — я говорю это серьезно.
Софья. А не ради оригинальности?
Муратов. Я живу среди людей бесчестных, ленивых,
некультурных... и не хочу, нахожу бесполезным делать для
них что-либо... Это — понятно, надеюсь?
Софья. Понятно, но — не лестно для вас...
Анна Марковна, взяв Степку за ухо, ведет ее куда-то.
Муратов. Да? Что ж делать! Кстати, этот ваш Хеверн...
Софья. Не станем говорить о нем...
Муратов. Почему?
Софья. Я не хочу...
Муратов. Чтоб я говорил о нем?
Софья, Да.
137

Муратов. Вот как? Гм! А я отчасти затем и явился,
чтобы сообщить вам об этом господине...
Софья (спокойно). Этого господина зовут Густав Егоро-
вич, и я его очень уважаю...
Муратов. А если окажется, что он — жулик?
Софья (встала, твердо и гневно). Вам что угодно?
Муратов (немножко испугался). Позвольте...
Софья. Я только что сказала вам, как я отношусь к этому
человеку...
Муратов. Но — ведь можете же вы ошибаться!
Софья. За ошибки мои я расплачусь сама. И я чувствую
людей не хуже, чем вы...
Муратов. Моего отношения к вам вы, однако, не чув-
ствуете.
Софья. Это — неправда! (Усмехнулась.) Вы, я знаю, не
верите мне, не уважаете меня...
Муратов (вздохнув). О! Как вы ошибаетесь...
Софья. Да не — о!.. И — не ошибаюсь. Я для вас — куп-
чиха, бывшая замужем за помещиком, испорченная и утом-
ленная им. Женщина богатая, хитрая, в мыслях грешная,
но — трусливая. И — глупая; ведь это в расчете на глупость
вы рисуетесь предо мною цинизмом?.. Да?
Муратов. Я не циник, а скептик, как все неглупые люди...
Софья. Я хорошо помню ваши первые атаки, тогда еще,
при жизни мужа... (Вздохнула.) Знали бы вы, как я тогда
нуждалась в участии, в честном отношении ко мне...
Муратов. Я относился к вам честно, как умею...
Софья. Ну, вы плохо умеете! И вы тогда нравились мне:
вот, думала я, хороший, умный человек...
Муратов. Я тогда был глупее, чем теперь...
Софья. Я вам не уступила, и на время это зажгло ваше
самолюбие, ваше упрямство.
Муратов. Не упрямство, а — страсть!
Софья. Ах, полноте! Вы — и страсть...
Муратов. Мы, кажется, ругаемся?..
Софья. Да, я горячусь, извините...
Муратов (кланяясь). Ничего! Я готов слушать и дальше.
Какой-то такой разговор должен был быть между нами...
Софья. Да? И мне тоже кажется.
Муратов (оглянувшись). Так продолжайте.
Софья (смотрит на него). Однажды я едва не поверила
в ваше чувство...
Муратов. Когда?
Софья. Это все равно для вас. (Встает, ходит.)
Муратов (помолчав). А хотел бы я знать, что вы обо
мне думаете?
Софья. Нехорошо я о вас думаю.
Муратов. Ну — начистоту! И если попадете в сердце...
138

Софья. То — что будет?
Муратов. Как сказать? Что-то будет...
Софья (подумав). Знаете, ведь вы вашим якобы роко-
вым чувством ко мне пользуетесь, чтоб прикрыть вашу лень,
оправдать вашу плохонькую жизнь...
Муратов. Для начала—недурно.
Софья. Вы очень нечестный человек...
Муратов (встает, усмехаясь). Позвольте, однако...
Софья (подходит близко к нему). Нечестный. Честный
человек не может всем пользоваться, ничего не платя, ничем
не отвечая за то, что берет...
Муратов. Не помню, что я взял у вас.;.
Софья. Говорят — вы строгий законник, а я думаю, что
вы преследуете людей только потому, что не любите их,
скучно вам с ними, и вы мелко и злобно мстите им за то, что
вам скучно... Властью, данной вам, вы пользуетесь, как пья-
ница или как мой покойный муж, больной человек... Плохо
я говорить умею, всё какие-то не свои слова на языке. Но —
я очень чувствую все и — скажу по душе: жалко мне вас...
Муратов. Не благодарю...
Софья. Ужасно вы живете...
Муратов. Да?
Софья. Никого и ничего не любя...
Муратов. Да, я не люблю людей...
Софья. И дело ваше вы не любите.
Муратов. И дело не люблю. Охранять леса? Нет, это
меня не забавляет. Далее!
Софья. А ведь вы этому учились — охранять леса.
Муратов. Именно этому.
Софья. Как же так?
Муратов. Ошибся. Что ж, это обычная ошибка русского!
Русский человек стремится прежде всего уйти из своей род-
ной среды, а — куда, каким путем — это все равно! С тем нас
возьмите. Вы все сказали, что хотелось?
Софья. Да.
Муратов. Какой же вывод?
Софья. Сделайте вывод сами.
Муратов. Может, вы надеетесь, что я, после сей фило-
софической беседы, застрелюсь? Нет, я не застрелюсь. Таких,
как я,— тысячи, и жизнь — наше поле, сударыня! Таких, как
вы, — единицы, десятки; вы совершенно лишние люди в жизни
сей. И девать вам себя—некуда. Раньше вы в революцию
ходили, но революция никому больше не нужна, и — сделай-
те-ка отсюда вывод!
Софья (усмехаясь). Я, кажется, попала-таки в сердце вам.
Муратов. В сердце? Нет!
Софья. Но — мы кончили?
139

Муратов (глядя на нее исподлобья). Вы — умнее, чем
я думал. Удивляюсь, как вы можете терпеть все это... эту
пошлость вокруг вас... (Вздохнув.) Все-таки есть у меня к вам
нечто в душе...
Софья. Совершенно ненужное ни вам, ни мне...
Муратов. Простенько вы смотрите на людей, сударыня;
очень уж несложно!
Софья (пылко). Ах, оставьте вы эту сложность, постыди-
тесь ее, наконец! Ведь вы за нею скрываете только ложь и
разврат.
Муратов. Вы сердитесь? Ухожу. Я люблю сам сердить-
ся, но когда другой — особенно женщина — отдает себя на-
слаждению злостью, это мне не нравится... (Не торопясь
идет в дом, на ступенях террасы остановился.) А я не счи-
таю, что мы поссорились,— можно?
Софья (негромко). Как хотите...
Муратов. Не считаю. До свидания, более приятного
для меня.
Софья, оставшись одпа, ходит, пожимает плечами, усмехаясь.
Степка (выглядывает). Софья Иванна, меня бабушка
за ухи оттрепала...
Софья (не глядя на нее). А ты что сделала?
Степка. Сахарку немножко взяла...
Софья. Надо было попросить.
Степка. Так ведь не дала бы она...
Софья. А ты у меня спроси.
Степка. А тебя не' было!
Софья. А ты бы подождала меня...
Степка. Разве что так! Дура я...
Софья (гладя ее волосы). Конечно — дурочка...
Степка. А когда я умной-то буду?
Софья. Подожди, будешь... Ступай посмотри, кто приехал.
Степка (убегая). Гляди — немец твой...
Софья (усмехается, заглядывает за угол террасы). Анна
Марковна, вы что прячетесь?
Целованьева. Беседовали вы тут... У меня вон ва-
ренье-то прикипело. Девчонку эту напрасно вы ласкаете, она
сахар ворует...
Павла (с террасы). Тетя Соня — там приехали!
Софья. Знаю, иду... Ты что грустная?
Павла. Миша рассказывал про училище...
Целованьева. Охо-хо...
Софья. Нужно приготовить холодного чего-нибудь, на-
верное, спросят. (Ушла в дом.)
Целованьева. Ох, Павленька, напрасно мы домишко
свой продали!
Павла. Пустяки, мамочка...
140

Целованьева. Свой угол — никогда не пустяки!.. (По-
низив голос.) Софья-то тут лесничего отшивала, ай, какая
смелая женщина! Видно, решила за немца выйти...
Павла (задумчиво). Она — хорошая...
Целованьева. Все хороши, да — не наши!
Павла. И умная она...
Целованьева. Ну, уж это довольно глупо, ежели жен-
щина всегда умна. Ты бы вот не часто с Мнхаилом-то...
Павла. Мамаша, оставьте это! Как вы можете напоми-
нать!.. Фу, как скучно с вами! Вы стали злая. На кого зли-
тесь? Удивительно, право...
Целованьева. Ну, ну... На себя обернись... Погляди,
какая сама-то стала... (Скрылась за угол.)
Павла раздраженно толкает гитару. С террасы сходит Шохин, в руках
пакеты.
Павла. Вам кого?
Шохин. Никого. Сахар принес.
Павла. Вы — Шохин?
Шохин. Шохин. Старшой объездчик.
Павла (тихо). Это вы убили человека?..
Шохин (не сразу). Я-с.
Павла. Господи! Ах вы несчастный...
Шохин (тихо). Меня оправдали.
Павла. Разве это не все равно? Ведь вы сами-то себя
пе оправдаете... Как это вы...
Шохин (сердито). Топором... обухом...
Павла. Ой, я не про то...
Шохин. Ну... Куда это положить? (Кладет пакеты на
стол и вдруг говорит поспешно, резко.) Они в седьмом году —
чего делали? Приедут — лес рубят чужой...
Павла. А вы — били их?
Шохин. На то нанят...
Павла. Ах, боже мой! Разве можно из-за этого убивать!..
Шохин. И за меньше убивали...
Павла (смотрит на него и жалобным, ребячьим голосом
зовет). Мамочка!
Шохин (тихо и обиженно). Вы — напрасно это... Я ведь
ничего...
В доме шум, он оглядывается, скрывается быстро. Выходит Антипа,
усталый, пыльный.
Антипа (оглядывая сад). Это кто убежал?
Павла. Шохин...
Антипа. Чего он?
Пав л а. Я не знаю.
Антипа. А Михайло где?
Павла. У себя, должно быть...
141

Антипа (сошел, обнял ее за плечи). Почему грустная, а?
Павла. Шохин этот...
Антипа. Ну?
Павла. Он ведь человека убил...
Антипа (хмуро). Как же... убил, дурак! Я адвоката ему
нанимал, отсудили. Теперь он — собачка верная моя... А если
хочешь — могу прогнать...
Павла. Ой, не надо! Тогда он меня...
Антипа. А ты — полно-ка!
Павла. Ну, другого кого... Не надо!
Антипа. Эх ты... Гляжу я на тебя... большие слова
в душе ворочаются, а сказать — не умею... Кабы ты поняла!
Без слов...
Павла (робко). Я — пойму, подождите...
Антипа. Жду. (Вздохнул.) Только — гляди: времени
у меня мало. Я человек короткой жизни. И люблю, чтобы все
сразу открывалось мне...
Павла. Вон, про вас говорят, что переменились вы...
Антипа (хмуро). Я? Как это — переменился? Отчего?
Павла. Не знаю отчего...
Антипа. Кто говорит-то?
Павла. «Люди.
А н т и п а. «Лю-уди! (Свистнул.)
Павла. Дела забросили...
Антипа (усмехаясь). Мои дела: хочу — брошу, хочу —
нет... (Присматривается к ней, обняв за плечи.) Удивительно
слышать это от тебя,— ребенок ты, а туда же —дела!
Павла (негромко, оглянувшись). А еще говорят, что все
хозяйство забирает в свои руки тетя Соня...
Антипа (вспыхнув, сердито). Ну, если я узнаю, кто это
говорит,— башку сверну! Да. И ты этих пакостей не повто-
ряй— это я тебе приказываю! Слышишь? Меня с сестрой ни-
кому не поссорить — дудки! (Оттолкнул ее тихонько.) Скажи
пожалуйста,— куда метят!..
Павла (обиженно и медленно отходит прочь). Вот уж
вы и рассердились... А еще просите — говори со мной обо всем,
что думаешь...
Антипа (порывисто схватил ее за плечо). Погоди,— ты
и говори, все говори! Не обижайся,— это я так,— досадно мне!
А ты —говори! Только —свое говори, а не людское... Люд-
ское— это от злости больше, от зависти. Несчастливы люди,
малосильны, оттого завистливы и слабы...
Павла. Миша и слаб, а — не злой и не завистник.
Антипа (отшатнулся от нее). Что такое? Зачем ты
про него?
Павла. Затем, что неверно вы говорите о людях.
Антипа. Неверно? Потому что — сын... да, вот как
вышло...
142

Павла (беспокойно). Вы, пожалуйста, не думайте...
Антипа (пристально смотрит на нее, торопливо). Про
что не думать?
Павла (смущенно). Про то, о чем в четверг говорили...
Нисколько он мне не интересен...
Антипа (снова обняв ее, смотрит в глаза). Я— не про
это, ей-богу! Я тебе верю... Сказала — ну, и кончено! Спасибо.
Люблю я тебя, Павла... так, что даже задыхаюсь от этого,
от силы. Идем к пруду... идем, я те поцелую там...
Павла (тихо). Ну, что это, днем — нехорошо...
Антипа (уводя ее). Хорошо будет! Иди, милая... иди,
вечера моего заря ясная...
Ушли. На террасу выходит X е в е р н, прищурился и смотрит вслед им.
Степка приносит серебряное ведерко со льдом и бутылками в нем.
Софья (выходит). Ну-с, продолжайте...
Хеверн. Вы сегодня очень весело настроены, и это меня
стесняет...
Софья. Да-а? Вам больше нравятся унылые женщины?
Хеверн. О, вы знаете, кто мне нравится...
Софья (с улыбкой). Будь вы богаче, я говорила бы с вами
серьезнее — не обижайтесь!
Хеверн (чуть поморщился). Это очень драгоценная ваша
черта — сказать всегда прямо. Но — я буду богаче! Я уже
есть богаче! Я хорошо понимаю, что нигде не нужно так быть
богату, как в России, где только деньги дают независимость
и почтение. И я знаю, что в сорок лет я буду иметь сто ты-
сяч,— мне тридцать четыре года.
Софья. Слишком много арифметики вводите вы в жизнь.
Хеверн. А! Это — необходимость. Нужно уметь считать,
хотя бы для того, чтоб в пятьдесят лет не жениться на два-
дцатилетней девушке. Это никогда не составит семьи и может
очень вредить делу.
Софья (холодно). Вы думаете?
Хеверн. О, я уверен! Поздние браки в России всегда
неудачное дело. Когда человек торопится домой — дело те-
ряет. От этой торопливости могут пострадать интересы
третьих лиц.
Софья. Мои, например...
Хеверн. И ваши. А также — мои...
Вышел Михаил, молча поздоровался с Хеверпом, налил стакан вина,
сел на верхней ступени, рассматривает вино на свет. Хеверн смотрит на
него сверху вниз, Софья курит и следит за ним.
Утром ловили окуней, Миша?
Михаил. Ловил.
Хеверн. И — что же?
143

ЛА и х а и л. Поймал.
X е в е р н. Много?
ЛА и х а и л. Одного.
X е в е р н. Большой?
Михаил. Около фунта...
Хеверн. Очень плохо! Ничто не берет так много время,
как ловля рыб. (Софье.) Вчера я разговаривал с вашим пред-
водителем дворян — это очень странное лицо!
Софья. Да? Почему же?
Хеверн. Очень! Бывал в Европе, интересуется искус-
ством, посетил музеи — и ни однажды не был в рейхстаге!
Он не понимает, что социализм — явление историческое, и
смеется над тем, что нужно изучать. Один голый инстинкт
собственника-индивидуалиста не может победить социализм,—
чтоб успешно бороться, нужно знать врага,— так!
Софья (задумчиво). Я — тоже не интересуюсь социа-
лизмом.
Хеверн. О, для женщины это не обязательно! Да, стран-
ный человек предводитель... Он так... с яростью говорил о чест-
ных заслугах дворян перед Россией — очень красиво! Но, если
ему предложить две с половиной тысячи рублей,— он без
усилия покривит себе душу...
Софья (смеясь). Почему именно две с половиной?
Хеверн. Так, для примера...
Софья. Вы предлагали?
Хеверн (строго). Н-но, зачем! (Михаилу.) Вы живете
дружелюбно с Павлой Николаевной, да?
Михаил. Она очень хороший человек — честный и
добрый...
Хеверн. Да? Это приятно. Но — многие русские, мне ка-
жется, добры только по слабости характера?
М и х а и л. Не знаю... Вам — виднее.
Из сада идут Антипа, Павла, порознь, оба притихшие. Все молчат,
видя их.
Антипа (ворчливо, угрюмо). Когда сердце не горит, а
тлеет только — это, брат, еще не жизнь... Ты погоди рассуж-
дать...
Павла (устало). То вы говорите, что я глупая, то — не
рассуждай...
Антипа (с досадой). Эх, да ты пойми — о разном гово-
рю!.. (Увидал сына, выпрямился, строго спрашивает.) Ведо-
мость готова?
Михаил. Нет еще.
Антипа. Отчего? Ведь я сказал...
Михаил. Счета Чернораменской дачи не доставили мне...
Антипа. Как не доставили? Врешь!
Софья. Счета у меня, не кричи! Их нужно проверить...
144

Антипа (входя на террасу). Ну, ты всегда заступаешь-
ся... где не надо! Проверить... что ж он сам — не может?
Софья что-то строго шепчет ему, он мычит.
X е в е р н (Павле). Как поживаете?
Павла. Благодарю вас, хорошо...
X е в е р н. Я очень рад.
Павла. Это вы — серьезно?
X е в е р н. Что именно?
Павла. Вас серьезно радует, когда людям хорошо?
Хеверн (удивлен). О, конечно! Как же иначе? Несомнен-
но. Когда всем хорошо вокруг меня — я выигрываю.
Павла. Как это просто и верно...
Хеверн. О, я очень люблю все простое, оно именно—-
верно!
Антипа (Хеверну). Идем плап-то смотреть...
Хеверн. Пожалуйста...
Антипа. Иди-ка ты с нами, Михаил! Софья, купили мы
лсс-то у предводителя — знаешь?
Софья. Нет, не знаю...
Антипа (Хеверну). Ты что ж, не сказал компаньонке-то?
Хеверн (хмурясь). Я был уверен...
Софья (брату). Сколько?
Антипа. Двадцать три...
Софья. Ты не хотел давать больше восемнадцати?
Антипа. Не хотел, а пришлось дать.
Софья. Почему же?
Антипа. Конкурент явился новый. После расскажу.
Идемте... Михайло — иди!
Уходят. Хеверн идет сзади. Софья, задумчиво покуривая, наблюдает за
ним. Павла, прислонясь к перилам, стоит, опустя голову.
Софья. Ты что грустишь?
Павла. Устала.
С о ф ь я. О чем беседовали?
Павла. Да... все о том же... Он все говорит, как любит
меня... Я же знаю ведь это! А он — все говорит, говорит...
Софья. Поди ко мне. Эх ты... птица!
Павла. Нет, право, ну — люблю, люблю... нельзя же все
об этом только! /
Софья (грустно). Дитя мое, это очень худо, если нельзя
говорить только об этом...
Павла. Да и все мужчины... Как он странно смотрит на
тебя!
Софья. Кто?
Павла. Густав Егорович.
Софья. А! Он на все так же смотрит. Хозяин.
145

Павла. Нравится он тебе?
Со.фья. Ничего, мужчина крепкий. С ним хорошо по же-
лезным дорогам ездить — нигде не опоздаешь...
Павла. Не понимаю. Это ты шутишь?
Софья. Многого ты, дружок, не понимаешь...
Павла (грустно). Да. Все не так, как я думала...
Софья. Скажи ты мне — зачем ты вышла замуж за
брата?
Павла. Я думала — иначе будет. Видишь ли — я очень
боюсь всего... Все чего-то жду... До двенадцати лет — отец пу-
гал, потом—пять лет — в монастыре. Там тоже все в страхе
живут; сначала боялись, что ограбят,— в тревожный год ка-
заки стояли у нас и каждую ночь свистели все. Пьяные, песни
поют. Монахинь — не уважали, и все было нехорошо как-то.
Все грешат против устава, злые все и друг друга боятся.
Бога — тоже боятся, а не любят. Я и подумала: нужно мне
встать под сильную руку — не проживу я одна как хочется...
Софья (задумчиво). Ты думала — Антипа сильный?
Павла. Он сам сказал. Мише — ничего не нужно, он чу-
жой всем. А прежде сватались всё какие-то жадные...
Софья (лаская ее). А я подумала о тебе плохо, Павля...
Сначала, помнишь?
Павла. Да. Нет, я плохого не люблю, я боюсь его. Ты
очень строго, бывало, смотрела на меня, и я от этого плакала
в уголках... Хотелось подойти к тебе, сказать: я — не плохая,
не жадная,— а смелости не хватило...
Софья. Ах, девочка, девочка, господь с тобою... Трудно
тебе будет...
Павла. Мне уж Стало трудно! Тут — Шохин ходит. Убил
человека и — ничего, ходит!
Софья. Ты его оставь, не бойся! Он — не злодей, а не-
счастный...
Павла. А я думала пожить тихо, чтобы все вокруг были
добрые, улыбались бы и верили, что ты никому зла не хо-
чешь...
С о ф ь я. В это — не поверят, нет...
Павла. Отчего же, отчего?
Софья (встала, ходит). Не поверят... Ты очень хорошо
сказала: чтобы все улыбались...
Павла. Как перед праздником: уже все сделано, убра-
лись, устали и с тихой радостью ждут светлого дня.
Софья. До праздника — далеко, дружок! И сделано для
праздника — мало...
Павла. Ах, господи! Тетя Соня — научи меня!
Софья. Чему?
Павла. Как лучше жить с людьми...
Софья. Сама не знаю... не знаю! Жизнь проходит в пу-
стяках, в тумане...
146

Павла. Чего тебе хочется?
Софья. Мне? (Остановилась, говорит негромко, с боль-
шой силой.) Мне хочется нагрешить, набуянить, нарушить все
законы, всё спутать, а потом, как взойдешь высоко над людь-
ми,— броситься под ноги им: милые люди, родные мои люди!
не владыка я вам, а низкая грешница, ниже всех, и — нет вам
владык, и не нужно вам владык...
Павла (испуганно, тихо). Зачем это? Что ты?
Софья. Чтобы освободить людей от страха друг пред
другом... Некого бояться! А все — напуганы, подавлены, жи-
вут в страхе — ты сама видишь это! Никто не смеет сказать
до конца свое слово...
Антипа стоит в дверях, прислушиваясь.
Павла. Это... я не понимаю! Ведь так погубишь себя?..
Софья. Людей ради — бог погиб, говорил отец Шохина.
Антипа. О чем толкуете?
Павла. Ой!
Антипа (подходя к ней, обиженно). Чего же испугалась?
Не виновата — не бойся. Про что говорили?..
Павла. Так — разное...
Антипа (сестре, грубовато). Говорить надо меньше...
Софья ходит, не глядя на него, скрывая волнение.
Павла (ласково). Кричать меньше надо... вы вот всё кри-
чите, это не нужно...
Антипа (мягко). Я — не со зла, а... просто такой голос
грубый. Надо бы чайку попить, а, хозяйка? Поди-ка, снаряди...
Здесь накрыть вели. И — закуску... Иди, милая!
Павла уходит; проводив ее глазами, он говорит сестре обиженным топом.
Портишь ты мне ее...
Софья молча прошла мимо.
(Он повторяет настойчиво.) Портишь ты мне жену-то, говорю!
Софья (вдруг, резко). Молчи!
Антипа (отшатнулся). Постой... что ты?
Софья. Ну — хорошо тебе—спокойно, сладко — с мо-
лодой?
Антипа (опускается в кресло, тихо). Она — жаловалась?
Софья (успокаиваясь). Нет. Поверь мне—нет! Извини
меня, я дурно настроена... тяжело на душе у меня... извини!
Антипа (тихо). Испугался я. Господи помилуй! Я, брат,
так люблю ее... сказать не могу!
Софья (снова ходит). Счастья это не дает ни тебе, ни ей...
Антипа. Ну... ты погоди еще! (Молчание.) Соня?
Со ф ь я. Что?
Антипа. А... как она с Михаилом — ничего?
147

Софья (останавливаясь пред ним). Ты это брось — слы-
шишь? Не внушай’этой мысли ни себе, ни кому! Хеверн где?
Антипа (махая рукой). Там... в планы залез. Ну его...
надоел!
Софья. Ты для него становишься слишкОхМ выгодным
компаньоном...
Антипа (настораживаясь). Как это?
Софья. Так. Не разевай рта.
Антипа (ухмыляясь). Во-он что! А я думал, у тебя с
ним...
С о ф ь я. Не о том думаешь...
Антипа (вздохнув). Трудно тебя понять, Соня!
Софья. При Павле на Мишу орать не надо — понимаешь?
Антипа. Ну, ну... Досаден парень... беда как! Что жи-
вет, чего ради?
Софья. О себе подумай...
Антипа (задумчиво). Павлу я не обижу...
Софья. Над матерью ее не смейся...
Антипа. Не люблю бабу эту...
Софья (прислоняясь к перилам). Устала...
Антипа (вскочил, подходит к ней). Что ты? Воды дать?..
Софья (прислоняясь к нему). Нехорошо...
Антипа. Отчего? Ах ты, господи!.. Соня — в чем дело-то?
Софья. Подожди... О, боже мой...
Антипа (обнял ее). Эх ты, головушка! Пойдем, ляг, от-
дохни... (Уводит ее.)
Из сада выходит Тараканов; на террасе — Михаи л, остановился
у стола, наливает вина, пьет.
Тараканов. Уехал немец-то?
Михаил. Он — швед. Или — грек.
Тараканов. Это все равно — чужой. Уехал?
Михаил. Останется ужинать...
Тараканов. Гм... Удивительно!
Михаил. Что?
Тараканов. Неужто никто не слышит, что от него жу-
ликом пахнет?
Михаил. Ну-у... У вас все жулики!
Тараканов. Не все, а — девять, десятый— дурак... Где
Софья Ивановна? Она все видит...
Михаил. Не знаю я... не знаю! (Садится на ступени, за-
куривает.)
Тараканов, жестикулируя, что-то бормочет, уходит. Из дома выходи i
Павла, улыбаясь, останавливается сзади Михаила и концом шарфа
щекочет ему шею.
(Не оборачиваясь, грубовато.) Смотрите, отец увидит — шум
будет...
148

Павла (с гримасой). Уж и пошутить нельзя... Я — моло->
дая, мне скучно...
Михаил. Всем скучно...
Павла. Есть же где-нибудь веселая жизнь!
Михаил. Поищите...
Павла. Пойдемте в сад...
Михаил. Мне — в контору нужно. Докурю и пойду зара-
батывать хлеб мой, в поте лица...
Павла (сходя по ступеням). Ну, я одна... Вот пойду так
и буду идти неделю, месяц — прощайте!.. Вам будет жалко
меня?
Михаил. Мне давно вас жалко...
Павла. Это — неправда... Не верю я... (Идет. Обернулась»
грозит ему пальцем.) Неправда!
Михаил угрюмо смотрит вслед ей, гасит папиросу, встает, сзади его —
отец.
Антипа. Куда?
Михаил. В контору...
Антипа. Про какую это неправду говорила она?..
Михаил. Не знаю... не понял я...
Антипа. Не понял? (Смотрит на сына хмуро, видимо, хо-
чет что-то сказать — отмахнулся от него.) Иди!
Опустив голову, медленно идет за Павлой, из-за угла выглядывает Анна
Марковна, грозит ему кулаком.
Занавес

действие третье
Просторный кабинет, большой письменный стол, направо — камин, нале-
во— две двери: одна маленькая — в спальню Софьи, другая — во внут-
ренние комнаты. В задней стене два окна и дверь на террасу. Софья
с бумагами в руках стоит у стола; Муратов, собравшийся ухо-
дить, бьет себя по ноге измятой шляпой. Осенний серый день смотрит
в окна, за стеклами качаются голые сучья.
Софья (задумчиво). Еще один вопрос...
Муратов (наклоняя голову). Хоть десять!
Софья. Скажите мне, просто и прямо, что побудило вас
собрать эти бумаги?
Муратов. Мое чувство...
Софья. Оставим чувства в покое...
Муратов. Ну — что же я скажу тогда? (Пожал плечами,
усмехается.) Уж очень вы строги со мною — терпенья нет!
Я даже и не назвал — какое чувство...
Софья. Ревность, что ли?
Муратов. Представьте — нет!
Софья. Желание причинить мне неприятность, да?
Муратов. Тоже — нет. Боюсь, что не сумею объяснить
вам так, чтоб это не рассердило вас и чтоб вы поняли. (По-
думав.) Не поймете, наверное; я сам плохо понимаю, в чем
тут дело...
Софья. А все-таки?
Муратов (вздохнув). Есть между нами некий спор,—
есть, как вы думаете?
Она молча кивает головою, присматриваясь к нему.
Ну так вот эти бумаги — доказательство, что прав — я, а вы
ошибаетесь.
Софья (вздохнув). Уклончиво.
Муратов. Позвольте откланяться...
150

Софья (оглядывая его). Прощайте. Отчего вы так легко
одеты? Ветер, может пойти дождь...
Муратов (тихонько смеется). О, не беспокойтесь!
Софья. Почему вы смеетесь?
Муратов. Есть причина... есть, уважаемая женщина!
Я — ушел.
Софья. Извините — не провожаю. Вы зайдете в контору?
Пожалуйста, пошлите ко мне Тараканова... (Бросив бумаги
на стол, вытирает руки платком, потом крепко прижала паль-
цы ко глазам.)
В дверь из сада входит Антипа, нездоровый, встрепанный, в толстом
пиджаке, без жилета, ворот рубахи расстегнут, на ногах валяные туфли.
(Вспыльчиво.) Надо спрашивать — можно ли войти!
Антипа (равнодушно). Ну, вот еще... новости!.. Что я —
чужой', что ли?
Софья. Что тебе нужно?
Антипа. Ничего. (Осматривает комнату.)
Софья (присматриваясь к нему, мягче). Ты что шляешь-
ся растрепой таким?
Антипа (садясь в кресло у камина). Умру — нарядишь.
Софья. Н-но, здравствуйте!
Антипа. Не люблю я старых этих барских домов. Не
дома — гроба! И запах даже особый, свой. Напрасно я к тебе
переехал. Чужой стал я всему...
Софья. Перестань, пожалуйста... Не время мне слушать
этот вздор.
Входит Тараканов, она протягивает ему толстую папку со стола.
Матвей Ильич, отберите, пожалуйста, все счета и документы
по Чернораменской даче и по Усеку. Здесь и сейчас... (Садится
к столу, пишет.)
Тараканов пристроился за столиком у камина, надел очки; Антипа смот-
рит на него, улыбаясь.
Антипа. Что в газетах пишут?
Тараканов (мрачно). Китай ополчается...
Антипа. Противу кого?
Тараканов. Против нас. По наущению немца.
Антипа. Не любишь ты немцев!
Тараканов. Нисколько не люблю.
Антипа. За что?
Тараканов. Они нас умнее.
Антипа. Умных надо уважать.
Тараканов. Я уважаю. Только не люблю.
Антипа. Чудак ты, брат...
Тараканов. У нас все, кто поумнее, чудаки...
Антипа. Это, пожалуй, верно! (Подумав.) Хоша — ты
вот и не больно умен, а тоже чудак.
151

Тараканов. Это неверно.
Антипа. Сказывай! А зачем мундир снял, службу бро-
сил?
Тараканов. Объяснял я это.
Антипа. Объяснял, да не объяснил.
Тараканов. Отойди, сказано, ото зла и сотворишь
благо...
Антипа (ударив ладонью по ручке кресла). Дудки! Ни-
чего не сотворишь, отойдя ото зла, ничего, таракан! Нет, ты
иди в самое во зло, в сердце ему бей, вали его наземь, топчи,
уничтожь, а не поддавайся ему, не давай одолеть тебя — вот
как надо! Верно говорю, Софья?
С о ф ь я. Верно. Не мешай мне...
Тараканов. Это — просто один крик, слова, барабан-
ная дробь. Погоди, навалится на тебя злое — сам побежишь
прочь...
Антипа. Я? Нет, я не из таких. Я, брат, знаю: жизнь
наша — кулачный бой! Я — не убегу.
Тараканов. Поглядим.
Степка (из двери налево). Антип Иванович, мужики
пришли.
Антипа. Какие?
Степка. Каменские...
А н т и п а. Вот я им задам, прохвостам!
Софья. Подожди, они не виноваты! Я знаю — это Хеверн
приказал им...
Антипа. Ну? Верно?
Софья. Верно, верно...
Антипа (уходя). Бестолковая немчура...
Тараканов. Потолковее нас...
Степка. Софья Ивановна, дай мне книжку...
Софья. Спроси у Миши.
Степка. Он меня прогнал. Он молодой хозяйке в ухо
поет...
Софья. Это что такое?
Степка. Сидят на диване рядышком, а он ей песню поет.
Софья. Ну — иди, иди! И не болтай пустяков.
Степка. Я — только тебе! (Ушла.)
Тараканов (ворчит). Молодая хозяйка... Какая она хо-
зяйка?
С о ф ь я. Вы давно знаете Муратова?
Т а р а к а н о в. Я? Лет десять.
С о ф ь я. А как вы о нем думаете?
Тараканов (глядя на нее через очки). Раньше —дав-
но— думал хорошо. Затевал он тут весьма много полезного
по своей части, по лесной, новые насаждения и все такое. Хво-
рост крестьянам давал, много очистил леса, осушил. Потом —
вдруг, словно ударился обо что,— ослеп и озлился. Теперь —
152

очень неприятное лицо. Люди у нас — соломенные: вспыхнет,
сгорит, дыму — не мало, а — ни света, ни тепла.
Софья (внимательно слушает, облокотясь на стол). А что
в нем неприятно вам?
Тараканов. Мне? Да то же, что и всем... не любит он
никого, злит всех, ссорит... Сплетник... ну, и по женской части
нечистоплотен... А — умный ведь...
Павла (входит). Можно к тебе?
Софья. Конечно!
Павла. Холодно везде...
Софья. Вели затопить камин.
Тараканов (подавая пачку бумаг). Извольте-ка... Могу
идти?
Софья. Благодарю вас. Пошлите, по дороге, Степу. И —
Мишу...
Павла. Почему ты такая нарядная?
Софья. Гостя жду.
П а в л а. А Миша опять стихи сочинил.
Софья. Хорошо?
Павла. Да. Про сосны.
Софья. Он выпивши?
Павла (вздохнув). С утра.
Целованьева (в двери). Конечно — мальчик должен
пить мертвую.
Софья. Почему же должен?
Целованьева. А — обидели!
Софья. Мало ли обиженных!
Целованьева. Все и пьют. А вы думаете — отчего
пьют? И отец твой от обиды пил: он был умный, а никто за
ним этого не признавал. Он и стал ум свой озорством дока-
зывать, вот — как лесничий! Его, конечно, судить, а он того
пуще озорует. Много ли человеку надо? Душа человечья —
детская, душа недотрога... Зачем бишь я пришла? Да, Софья
Ивановна, вы Степке желтую ленту подарили?
Софья. Подарила, а что?
Целованьева. Ну, тогда — ничего. А то она запутала
в мочало свое ленту и пялится на кухне перед зеркалом...
Павла. Бросьте это, мамочка!
Целованьева. Да мне что? Свое добро береги, а чу-
жое — вдвое...
Степка входит.
Вот она, красавица...
Степка. Звали меня?
Целованьева (уходя). Конечно, звали. Какая без тебя
жизнь!
Софья. Затопи камин, Степа...
Степка (убегая). Ух, не любит меня бабушка... страсть
сердитая!..
153

Софья. Славная девчоночка...
Павла. Одна она в доме веселая. Только дерзкая очень.
Софья (подходя к ней). Скажи-ка ты Антипе, чтоб он
тебя в Москву свозил...
Павла. Зачем?
Софья. Посмотришь, как живет столичный город.
Павла (равнодушно). Хорошо, я скажу.
Софья (положив руку на голову ей). Тебе этого не хо-
чется?
Из внутренних комнат вошел Михаил, посмотрел на них и опустился
тихо в кресло. Почти невидный за портьерой, сидит и дремлет.
Павла. Ехать? Нет. Мне — уснуть хочется на год, на
три... а проснусь — и чтобы все было другое...
Софья. Это — ребячество, Павля! Надо учиться самой
строить свою жизнь. Нельзя ждать, что другие сделают необ-
ходимое тебе.
Павла. Не сердись на меня, пожалуйста!
Софья. Ты — молодой человек, сердце у тебя доброе,
людей тебе жалко,— да?
Павла. Я знаю, что ты хочешь сказать. Право же, Миша
мне вовсе не нравится, просто я люблю, когда он говорит.
Софья (удивленно отклонилась). Я не про это! Но, уж
если ты сама начала, так я скажу — ты плохо ведешь себя
с ним! Он — не ребенок, и это может кончиться худо для тебя.
Павла. Ах, мне так скучно! Что же мне делать? Он та-
кой занятный...
Софья. Уезжай с Антипой, а я без вас устрою Михаила.
Павла. А может, лучше с мамашей?
Софья. Тебе тяжело с мужем?
Павла молча жмется к ней.
(Поднимая голову ее, смотрит в глаза.) Милая, я это пони-
маю... Я говорила тебе, что у меня муж тоже был...
Степка (вбегает). Софья Ивановна — немец приехал,
нарядный — ужасти!
Софья. Вот... (провела рукой по лицу.) Ну, Павля, ты
оставь меня...
Павла (вскакивая). Ах, господи... как я желаю тебе...
Софья. Спасибо, милая!.. Скажи, Степа, что я прошу
его... (Оставшись одна, прикрыла книгой бумаги на столе,
оправляет волосы перед зеркалом, увидала в кресле Михаи-
ла.) Миша! Ты — давно здесь?
Михаил. Давно...
Софья. Слышал, что мы говорили?..
Михаил. Слышал что-то... Немец приехал. Монашка
что-то сочиняла...
Софья. Сочиняла?
154

Михаил. Ну конечно. Она же всегда сочиняет... Она все
еще живет в куклы играя. И я для нее — кукла, и отец, и ты...
Она на всю жизнь такой будет.
Софья. Знаешь — это, пожалуй, верно!
Михаил. Зачем ты меня звала?
Софья. Теперь не нужно уже. Иди, пожалуйста... Я по-
том позову тебя.
Михаил (вставая). Пошел. Выходи-ка ты замуж за
этого немца и гони всех нас к чертям в болото... всех, вместе
с романическим папашей и его второй молодостью...
Софья. Ах, да иди же!
Михаил. Ш-ш! Тебе нужно быть в полном обладании
всеми чувствами... Здравствуйте, цивилизация и культура!
Хеверн (одетый очень парадно, бриллиант в галстуке и
на пальце левой руки. Молча здоровается с Михаилом, це-
лует руку Софьи, идет за нею к столу). Вы, вероятно, дога-
дываетесь, почему я просил вас принять меня сегодня...
Софья (садясь). Кажется — догадываюсь...
Хеверн. Это очень приятно мне...
Софья. Да?
Хеверн. Это устраняет лишние объяснения. Можно ку-
рить?
Софья. Как всегда. (Пододвинула ему пепельницу,
спички.)
Хеверн. Я несколько волнуюсь...
Софья. Дать воды?
Хеверн. О нет! Это волнение естественно...
Софья. У вас очень внушительный вид сегодня...
Хеверн. Если б и мысли мои внушили вам доверие
ко мне...
Софья. А вот — познакомьте меня с ними.
Хеверн. Такова и есть цель моего визита! (Раскуривает
сигару.) Вы знаете, что я очень уважаю ваши идеи, они
вполне отвечают моим задачам.
Софья. Весьма лестно слышать это.
Хеверн (кланяясь). Да. Я говорю искренно. Вы, конеч-
но, не откажете мне в знании России и русских людей — я
умею видеть много и хорошо! Я восемнадцать лет среди рус-
ских, я изучил их, и мой вывод есть такой: Россия страдает
прежде всего недостатком здоровых людей, умеющих ставить
себе ясные цели. Вы — согласны?
Софья. Далее.
Хеверн. Да. У вас очень редки люди, уверенные в себе,
в своих силах. У вас очень много метафизики — мало мате-
матики...
Софья. Вы говорили это не раз...
Хеверн. Я так думаю! Теперь — вы: вы женщина сумом
и характером.
155

Софья. Благодарю вас...
Хеверн. Это — правда! Я даже думаю о вас аллегориче-
ски: Софья Ивановна — это новая, здоровая душою Россия,
которая, в условиях, достойных ее, может делать всякое дело,
может делать очень много культурной работы.
Софья. Вы меня захвалите...
Хеверн, Это все совершенно серьезно! И потому союз
со мной, который я вам предлагаю, имеет очень глубокий
смысл. Это — более, чем просто брак, да! Моя энергия и
ваша —о!— это будет колоссально! Когда два сильных лица
понимают свои задачи, это очень... важно, особенно для Рос-
сии, в те дни, когда она должна наконец, бросив всякие эти...
мечтания, взяться за простое дело жизни, поставить себя на
крепкую ногу... Ваш брат увлечен семейной жизнью, он стал
плохо работать, как я имел честь не однажды указать вам,
заботясь о ваших интересах...
Софья. Вы впервые объясняетесь в любви?
Хеверн (несколько смущен). Позвольте — теперь вопрос
не этот! О чувствах я говорил вам — четыре раза.
Софья. Четыре? Так ли?
Хеверн. Так. Я — помню! Первый раз — в саду предво-
дителя дворян, на именинах его, когда был дождь и вы про-
мочили ноги. Второй — здесь, на берегу пруда, па скамье.
Вы тогда смутили меня, сказав шутливо о лягушках, что они
тоже квакают—про любовь...
Софья. Третий и четвертый я помню.
Хеверн. Это. конечно, верно, о лягушках, но — изви-
ните— это была несвоевременная шутка! Когда сердце чело-
века жадно хочет...
Софья. Давайте прекратим эту беседу, Густав Егорович...
Хеверн (удивлен). Почему?
Софья. Нужно ли объяснять?
Хеверн (встал, обиженно). О, конечно, нужно объяснить,
когда кто-нибудь не понимает... Я сочту себя оскорбленным,
если вы откажете...
Софья. Вот как? Хорошо! (Встала, ходит.) Вы предла-
гаете мне спасать Россию вместе с вами...
Хеверн. Это — утрировано!
Софья. Ну, вы предлагаете что-то в этом роде. Я — не
считаю себя способной к делу столь трудному. Это — первое.
Второе: вас я тоже не могу признать достойным этой роли...
Хеверн. Позвольте — какой роли?
Софья. Ну, скажем, роли культурного работника.
Хеверн (с улыбкой). О! Почему?
Софья. Потому что вы мелкий хищник.
Хеверн (изумлен больше, чем обижен). Позвольте! Это
уже... это я не ожидал! И это — я не понимаю...
156

Софья. Я говорю обдуманно. На столе у меня лежат до-
кументы, уличающие вас в целом ряде поступков нечестных...
Хеверн (сел, грубо). Таких документов не может быть!
Софья (стоит за столом; спокойно, веско). У меня копия
вашего договора, с буяновскими мужиками. Мне известна
ваша сделка с предводителем...
Хеверн (пожимая плечами). Это — коммерция...
Софья (тише, с усилием). Вы убеждали Тараканова со-
ставить фальшивую опись...
Хеверн. Тараканов — психически больной...
Софья. А Шохин, которого вы пытались подкупить,—•
тоже больной?
Хеверн. Все это искажено...
Софья. Вы все бесцеремонней и глубже залезаете в кар-
ман моего брата,— по-вашему, эта деятельность необходима
в России?
Хевери (отирая лицо платком). Вы можете выслушать
мои объяснения?
Софья (ходит, усмехаясь). Ну, сударь мой, какие же тут
объяснения могут быть? Все ясно!
Хевери (аккуратно гасит сигару). Значит, вы меня счи-
таете человеком нечестным и недостойным вашей руки?
Софья (остановилась удивленная, потом смеется). Ну,
знаете, вы очень наивный человек!
Хеверн (улыбаясь, разводит руками). Если я и допу-
стил... что-нибудь излишнее, то это потому, что я был уверен
в вашем доброжелательном отношении ко мне...
Софья. Не понимаю...
Хеверн. Мне казалось, что вы считаете меня своим дру-
гом, мое дело — вашим!
Софья. Ах, вот что! Ну, вы ошиблись...
Хеверн. Ошибки нужно извинять. Я думал, что, видя,
как ваш брат ведет дела, вы меня не только не осудите, но
моя предусмотрительность...
Софья (подходит к нему; тихо, но твердо). Ступайте вон!
Хеверн, вспыхнув, делает движение к ней, она схватила что-то со стола;
несколько секунд они стоят друг против друга молча.
Хеверн (отступая). Вы — очень грубая женщина! Вы —
смешная, да! (Быстро идет к двери, надев шляпу еще в ком-
нате.)
Софья, присев на край стола, одной рукой прикрыла глаза, другой — креп-
ко трет колено.
Степка (в двери, смотрит на нее, вздыхает). Печку-то
затопить?..
Софья (глухо). Не нужно... Впрочем — затопи...
Степка. Шохин к тебе просится...
157

С о ф ь я. Ах. пусть подождет...
Степка. Ему в лес ехать надо...
Софья. Отстань! Ну, зови... Скорее!
Степка убежала, в двери столкнулась с Антипой.
Антипа. Эк тебя беси носят!.. Соня —что такое? Немец
в зале наскочил, зеленый весь, шипит, не попрощался...
Софья (грубовато). Он тебя за этот год обобрал тысяч
на десять...
Анти п а. Ну-у? Молодец, не зевает... Эхма, люди!.. А Пав-
ла говорит — надо быть добрым; люди, говорит, соскучились
по сердечному доверию к ним. Павла-то где — не знаешь?
Софья. Ты бы поехал куда-нибудь...
Антипа. Вот еще... зачем?
Софья (прячет в стол бумаги). Обленился ты, Антипа...
Смотреть на тебя неприятно... Оставь-ка ты меня... что ты це-
лый день бродишь?
Антипа (уходя, грубо). Место себе ищу...
Софья ходит по комнате, оправляя волосы. Степка с пучком лучины,
в двери — Шохин; Софья смотрит на него и молчит.
Ш о х и н. Шохин пришел.
Софья. Да. Ну, что, Яков? Скорее!
Шохин. Рассчитай меня. Отпусти...
Софья. Хорошо... Постой — почему это?
Шохин. Так. Есть причина.
Софья. Ну, что ж... Очень жаль...
Шохин. И мне жаль.
Софья. Обидел кто-нибудь?
Шохин. Нет...
Степка. Врет он, его святенькая обижает, монахинька
эта, святоша...
Шохин. Прогони Степку.
Степка. Сама уйду... (Убежала.)
Шохин. Причина та, что не могу я при молодой хозяйке,
боюсь ее...
Софья. Что такое?
Шохин. Жмет она меня... все глядит эдак жалостно...
ну,— я не хочу! Конечно, человек я виноватый... однако — не
каждый день судить меня, это уж не суд, а мука будет!.. Во-
шла она в дом и вроде как песку насыпала в машину нашу...
Нехорошо с ней. Вон и ты извелась...
Софья (смотрит на него, не слушая, тихо говорит). А гла-
за такие славные, мягкие...
Шохин. У нее? Ты глазам не верь — делу верь! А дела
от нее не будет хорошего...
Софья. Это я не про нее сказала...
158

Шохин. Эти, которые тихие, они близко подползают —
метко жалят. Змея — тиха.
Софья. Ну, ладно, оставь...
Шохин. Немцу —тоже не верь. Чужой человек и бес-
стыдный... А насчет этого... усопшего, насчет жены, детей...
его...
Софья. Ладно, не беспокойся... Куда же ты пойдешь?..
Шохин. В город. А там — не знаю.
Софья. Жалко мне тебя...
Шохин. И мне тебя. Одна ты тут... Хозяин-то без вина
пьян. Дай тебе бог во всем удачи!.. Прощай, Софья Ива-
новна!
Софья. Прощай... (Подает ему руку, он взял и держит,
глядя на нее исподлобья.) Может, передумаешь?
Шохин. Нет. Я лучше вернусь, когда она помрет.
Софья. Кто-о? Зачем ей умирать?
Шохин. А жить зачем?’ И жить ей тоже незачем... Про-
щай... (Уходит, пятясь задом.)
Софья (смотрит вслед ему, трет глаза руками и бормо-
чет). Кошмар какой-то! (Видит в. зеркале, что Павла, проходя
с Михаилом мимо двери, играючи прижалась к его плечу;
тихо, испуганно зовет: «Павла!»)
Они входят рядом, Михаил смущенно улыбается.
Михаил. А, огонь! Это — славно!
Павла. Ты что какая хмурая?.. (Обнимает ее.) Ты послу-
шай-ка, что Миша сочинил...
Софья (заглядывая в лицо ей). Дитя мое, еще недавно,
сегодня я говорила тебе...
Михаил. Ой, серьезный разговор!..
Софья. Я тебя попрошу уйти...
Михаил (садясь на пол к огню). Нет, не уйду...
Софья (устало). Вы, кажется, с ума свести меня хотите...
право!
Целованьева (входит). А я вас ищу везде... Вы бы не
прятались, а то хозяин сегодня совсем не в уме... орет на
всех...
'Софья. Анна Марковна, мне нужно поговорить с ними
один на один.
Целованьева (обиженно). Хорошо, матушка, я уйду...
Хотя и мать...
Михаил. Тетя Соня, право же, не о чем говорить... ни-
чего нового нет! Ты, в самом деле, послушай-ка вот, что я
сочинил...
Павла (смотрит на Софью, приицурив глаза, покачиваясь
на ногах). Я тоже не хочу говорить ни о чем...
Софья (осматривает всех, идет к столу). Ну, хорошо...
Давайте посидим молча, успокоимся...
159

Павла. Миша, да читай же...
Михаил. Готов, маменька...
Павла. Опять? Я же просила не называть меня так!
Михаил. Это — законный титул.
Софья (нетерпеливо). Читай, Михаил...
Михаил (усмехаясь). Сейчас... дай припомнить...
Павла. А я — помню...
Целованьева (из двери громко шепчет). Отец идет —
перестаньте!
Софья. Анна Марковна, зачем вы...
Целованьева. Опять не угодила...
Павла жмется к Софье; Михаил, сидя на полу, хмурится, отодвигаясь
в тень.
Антипа (входит, угрюмо смотрит на всех, опустив руки,
шевеля пальцами). Отчего же перестать надобно? Ну — со-
брались все в одну комнату... стихи, разговор... что ж такое?
Ничего ведь нет такого... (Внезапно, с тоской.) Да не бойтесь
вы меня, черт вас возьми, ведь такой же я человек, как
все!..
Софья. Тише, Антипа...
Антипа. ЛАолчи! Что ты все останавливаешь меня? Что
все бегут меня? Зверь я, что ли? Ну? Это когда человек один
оставлен — он звереет, конечно...
Миха и л. Папаша!
Антипа. Ну?
Михаил. Прибавьте жалованья Шохину, Якову!
Антипа (медленно). Это — что такое? Насмешка?
Михаил. Ей-богу — нет! Просто — он веселее будет!
Антипа. Это что, Софья?
Софья. Так, дурит Миша! Шохин уходит от нас.
Антипа. Уходит? Куда?
Софья. Не знаю...
Павла. Вот — хорошо... Боюсь я его...
Антипа. Ты — всего боишься... И — напрасно... (Заду-
мался.) Так — уходит Яков? Дела... Что это он?
Михаил. Я не знал этого...
Антипа. А что ты знаешь? Отец — лесом торгует, а
сын — стишки стряпает. Довольно смешно...
Михаил. Начинается...
Все молчат. Павла что-то шепчет Софье.
Антипа. При людях будто не шепчутся...
Софья (с тоской). Делали бы вы что-нибудь! Ели бы
хоть, пили!.. Анна Марковна — устройте вы чай, что ли...
Целованьева. Чай пить рано еще...
Софья. Миша, нужно проверить счет Хеверна...
160

Михаил. Сейчас?..
Софья. Да!
Михаил. Это ты выдумала, чтобы разогнать всех. За-
няла самую лучшую комнату в доме и не любишь, когда
у тебя сидят...
Софья. Фу, какой вздор...
Михаил. Не вздор...
Антипа (Павле). Ты что молчишь?..
Целованьева. Вот извольте! Пошепталась — нельзя,
молчит— нельзя...
Антипа. Баба — цыц!
Целованьева. Ой, батюшки... Пашенька!
Антипа. Что ты все мутишь тут, а?
Софья. Антипа, опомнись!
Антипа. Молчи, сестра! Я все вижу, ты слепая...
Павла (негромко, очень твердо). Антипа Иванович, я
прошу вас не кричать на мамашу!..
Антипа. Не рассыплется она от моего крика.
Павла (пододвигаясь к нему). Вы — нехороший, злой че-
ловек! Я вас не люблю... Я — боюсь вас!
Антипа. Павла, Павла, господь с тобой...
Софья. Подожди! Слушай, Павла...
Павла. Нет, вы меня послушайте... Я люблю Мишу...
Михаил. Н-ну!.. (прячется еще дальше в тень.) Не верь
ей, отец, это она выдумала от скуки...
Антипа сел в кресло, молча смотрит на жену, страшен.
Павла (вздрагивая). Ну, да... ну, господи же!.. Убейте
меня за это... все равно! Я знаю,— Миша меня не любит...
я знаю... что же? А я — люблю его... он лучше всех... Ну —
убейте меня!
Целованьева. Пашенька — зачем ты говоришь?..
Софья. Анна ЛАарковна, я прошу вас уйти!..
Антипа. Эх, Павла... уйди! Уйди скорее... Сестра... уведи
ее... Скорее!..
Софья молча обнимает Павлу, ведет ее вон; за ними, тенью, бесшумно,
Целованьева. Михаил прижался за камином, на полу.
(Сидит окаменевший, быком смотрит в пол, бормочет.) Вот
как... Вот, брат, как... старик... да...
Возится в кресле, расстегнул ворог рубахи, взял линейку со стола, сломал
ее, швырнул в камин. Книгу взял, взглянул на нее, бросил на пол. Нашел
маленький револьвер, усмехнулся и, прищурив глаз, смотрит в дуло.
Лицо его становится спокойнее, серьезней, положил руку с револьвером
на колено и, схватившись другой рукою за бороду, замер, закрыл глаза.
Михаил испуганно, тихонько идет к нему, схватил револьвер, но не успел
вырвать.
(Вскочив на ноги.) Ты?
6 М. Горький, т. 17	/67

Михаил. Слушай, отец...
Антипа. Уйди... прочь!
Михаил (отошел к двери), Я не виноват. Мне ничего не
надо. Ты — слышал, она сама сказала... Не верь ей...
Антипа. Все едино... все едино...
Михаил. Я эти мысли знаю...
Антипа. Какие?
Михаил (указывая на оружие). Вот эти...
Антипа (швырнул револьвер на пол, к двери). Дурак...
ты думаешь, я из-за тебя решусь... Эх, пьяница!.. Иди вон!
Михаил. Не думай обо мне плохо. Я знаю — я человек
бесполезный, больной, мне стыдно пред тобою, пред всеми...
Честно говорю тебе — ничего я не ищу у мачехи...
Антипа (ревет, рычит). Отойди, убью ведь! Забуду, что
ты сын мне... (Вдруг бросился, схватил сына за горло, встря-
хивает.) Вот какие мысли в башке твоей поганой...
Михаил. Это — не мои, твои мысли...
Антипа. Что-о?
Михаил. Я тебя старше душою... Я не повинен ни в чем...
Антипа. Ты у меня сердце вынул...
Софья (вбегает). Пусти! Ну? Миша — беги!
Михаил выбежал, поднял револьвер.
Антипа (слепо ткнулся к сестре, обнял). Софья... скорее,
матушка! Гони всех... Ее — спрячь... Мишка — пусть едет, уез-
жает! Софья — около меня великий грех ходит... Делай что-
нибудь!.. Сердце мое... не дышит...
Софья, усадив его в кресло, запирает двери.
Убило меня...
Выстрел в доме. Антипа вскочил, смотрит на пол, не может ничего сказать.
Софья (взглянув на стол, бросается к дверям, на ходу).
Он взял со стола револьвер!..
Антипа (шатаясь). Это — Михайло... сын...
Занавес

действие четвегtoe
Та же комната. В кресле, у камина, Антипа, точно пьяный. Сзади
его тихо шагает Муратов, курит, задумчив.
Антипа. Что доктор-то говорит?
Муратов. Я же не знаю,— ведь мы сейчас только при-
ехали...
Антипа. Сейчас? Да...
Муратов (опасливо взглянув на него). Он, вероятно,
еще не успел осмотреть...
Антипа. Меня Софья вытурила оттуда. (Помолчав.)
А ты зачем приехал?
Муратов. Я же говорю: доктор у меня сидел, прискакал
Шохин...
Антипа. Шохин? Он тоже вот человека убил.
Муратов. Я и поехал с доктором... Может быть, ока-
жусь полезен...
Антипа. Ты?
ЛА у р а то в. Ну да...
Антипа. А — Шохин где?
Муратов. В город послали, за лекарствами...
Антипа. Так. Все можно объяснить...
Муратов. Тут и объяснять нечего...
Антипа. Ну — нечего! (Усмехнулся.) А что, барин, не
любишь ты меня?
Муратов (на секунду остановись). Пожалуй, теперь не
время о любви говорить...
Антипа (повторяет медленно). О любви говорить не вре-
мя... Слова-то какие... А я вот не боюсь сказать, что никого
не люблю. Софью только... очень уважаю... (Помолчал.)
А сказать — люблю... это очень опасно... Доктор-то — пьяный?
Муратов. Не сильно... Как всегда...
Антипа. А не повредит он Михайле?,
6*
/65

Муратов. Н-но... вы же знаете, что он хороший доктор...
Антипа. Да. Он и человек хороший. Только вот споил
ты его... Всех ты тут повредил... Михаила тоже... вредное ты
лицо... Стой! (Испуганно приподнимается с кресла.)
Софья (входит торопливо, рукава засучены). Ну, рана —
не опасна... слышишь, Антипа?
Антипа. Верно? Не опасна?
Софья. Конечно — верно...
Антипа (опускаясь в кресло). Спасибо тебе...
Софья (прошла в свою комнату, на ходу сказав Мура-
тову). Не пускайте его никуда...
Л4у ратов (кивнув головою, обращается к Антипе). Вот,
видите...
Антипа. Она тебе что шепнула?
Софья (выходит со свертком в руках). Я сказала, чтоб
ты не выходил пока отсюда...
Антипа. Чего ж ты ему говоришь, а не мне?..
Софья (уходя). А, пустяки...
Муратов. Выздоровеет Миша...
Антипа. А я — до смерти заболел.
Муратов. Э, все пройдет...
Антипа. Когда помрем. Ты мне ничего не говори, не
надо. Утешенья мне не добыть... (Молчит.)
Муратов остановился, искоса смотрит па него.
Ты вот учился, законы знаешь... Скажи, отчего это: я человек
здоровый, до дела — жадный... от большого здоровья, может,
и плохо мне... а вот сын у меня — слабый, ни к чему не при-
вязан— это отчего, ну? Какой тут закон?
Муратов (неохотно, неуверенно). Что ж... одно поко-
ление работает... а другое устает... то есть рождается устав-
шим...
Антипа. Не понимаю...
Муратов. Должно быть, на детях сказывается усталость
отцов, в соках переданная...
Антипа. Поколение... слова всё какие-то... намекающие...
Муратов. Какие же тут намеки...
Антипа. Да, вот — одни работают, другие от безделья
поколевают... Нехорошо выходит...
Муратов. Вы, смолоду-то, много пили?
Антипа. Я? Нет. Отец — пил. Жена выпивала... она из
пьяной семьи... Скушно ей было со мной... я ведь дома-то
почти и не жил... От нее всегда мятой, а то сухим чаем пахло...
это она винный дух заедала... Михайлу — Софья испортила,
он у нее жил... приучила его книги читать... стишки сочинять...
Маятник, говорит, как медная секира, срубает головы ми-
нут— смешно: минуты с головами. Вроде муравьев, что. ли?
164

А'.может, и нет тут ничего смешного... (Закрыл глаза, будто
задремал.)
Софья, в двери, делает знаки Муратову; он, взглянув на Антипу, под-
ходит к ней.
Софья. Миша хочет видеть его; я увела оттуда Павлу,
но она может прийти, идите к ней, задержите ее; не нужно,
чтоб она встретилась сейчас с Антипой,— понимаете?
Муратов. Конечно! Но на какие пустяки тратите вы
себя — это ужас!
Софья. Ну, идите...
Муратов. Подумайте, однако, вам ли...
Софья (сухо). Вы — идете?
Муратов, поклонясь, ушел. Софья следит за ним, глядя в зеркало.
Антипа (чуть подняв голову). Зачем он тебе?
Софья. Он мне не нужен.
Антипа. То-то! Лучше нищими жить али в разбой пойти,
чем с эдакими вот...
Софья (подходя к нему). Слушай-ка...
Антипа. Соня? Как же так? Отец работал, я работал,
накопил добра на тысячу человек, а девать его — некуда. Для
чего всё? Михайло — мертвая душа... Ты — бездетна.
Софья. Время ли теперь говорить об этом!..
Антипа. Ha-ко вот! А лесничий сказал: время ли про
любовь говорить...
Софья. Нашел с кем о любви беседовать, чудак!
Положила руку на плечо его, он взял и рассматривает ее пальцы.
Антипа. Рука-то маленькая, а — твердая... Тебе бы не
сестрой, женой моей быть, эх...
Софья (отняв руку). Вот что — Миша хочет видеть тебя...
Антипа (отшатнулся, привстал). Это — сам он захотел,
али ты внушила?
Софья. Сам...
Антипа. Ей-богу?
Софья. Ну, вот еще, божиться я буду...
Антипа (встал). Тяжело мне будет видеть его.
Софья. Идем!
Антипа. Мне всегда было тяжко смотреть на него.
А в чем я виноват перед ним, а? Он — устал, а я—не устал.
Эта —там?
Софья. Нет. Она ни в чем не виновата.
Антипа. Знаю. Они все, эдакце-то, ни в чем не виноваты.
Это мы виноваты во всем, такие вот. Соня, что она... кто она,
Павла эта?
Софья. Поздно спрашиваешь... Просто она — молодая
девушка... живет во сне своей юности...
165

Антипа. Нашел я счастье... отдых...
Софья. Счастье стоит не дешево.
Антипа. Маленькое-то!
Софья. Оно всегда маленьким кажется, пока его в руках
держишь, выпусти — узнаешь, как велико и дорого... (Тороп-
ливо.) Это не про твой случай...
Антипа. Ладно уж... Я думал — дети будут...
Софья. Это ты теперь выдумал...
Антипа. Нет, думал, ждал... Женщина без детей — ка-
кая это радость?..
Софья хотела что-то сказать, но, махнув рукою, отвернулась.
Ты что?
Софья. Я — жду. Идешь?
Антипа. Иду. Соня, отчего бабам всегда тошно со мной
было, скушно? И любит будто, а души не открывает,— отчего?
Софья. Перестань ныть!
Антипа. Разве я — ною? Я был красивый...
Софья. Ты был для женщин всегда половинкой человека.
Антипа. Врешь...
Софья. Подумай, увидишь, что правда...
Антипа (смотрит на стенные часы), А что я буду гово-
рить Михаилу-то?
Софья. Найди...
Антипа. Маятник, как секира... Мне ведь не жалко его.
Мне только за себя стыдно... себя жалко — зря изломался.
Софья задумалась, молчит.
Ну, ЧТО Ж? Идем..;
Софья (решительно). Нет, не ходи, не надо!
Антипа. А как же?..
Софья. Я скажу, что нездоров ты... задремал...
Антипа. А то — я пойду...
Софья (строго). Я сказала — не надо!
Антипа. Тогда я — через часок зайду... пусть уляжется
в душе... У меня, Соня, все мысли — пьяные, все — одичали...
Игра у меня в душе — страшная...
Софья. Говоришь ты много! (Уходит спешно.)
Антипа (прошелся по комнате, подошел к столу, пере-
бирает на нем бумаги, бормочет, протянув руку к двери). Ты,
брат, тоже не все понимаешь... нет! (Читает какой-то лист,
бросил его, нахмурился, снова взял и читает, ворча.) Так... по-
стой? (Усмехается.) Э-э... ах, Соня! Вот оно что...
Шохин осторожно входит с пакетами в руках, видя хозяина — делает
движение назад.
Это кто?
Шохин. Шохин пришел. С лекарством.
Оба несколько секунд молча смотрят друг на друга.
166

Антипа. Вот, Яков, и я человека убил...
Шохин. Тут — того и гляди...
Антипа. Да еще сына... а?
Шохин (угрюмо). Теснота. Не видать — кто чей...
Антипа. Ты, слышь, уходишь?..
Шохин. Я— не из обиды...
Антипа. Вот — идем вместе...
Шохин. Куда?
Антипа. А ты куда собрался?
Шохин. Не знаю еще.
Антипа. Ну, и я с тобой...
Шохин. Коли вправду, так я подожду. Дела-то—на
Софью Ивановну?
Антипа. А что? Она — справится...
Шохин. Конешно.
Антипа. По богомольям пойдем...
Шохин. Молельщик я плохой...
Антипа. За тебя — отец старался...
Шохин. Видно — так. Куда это девать?
Антипа. Лекарство? Неси туда...
Шохин. Боюсь, будто...
Антипа. А бывало, ничего не боялся.
Шохин. Все — до разу.
Антипа. Трудно, Яков, с людями жить...
Шохин. Людей-то и не видно, всё — судьи да подсуй
димые.
Антипа. Значит — решили, идем?
Шохин. Что же? Коли вы взаправду — я ничем не
связан...
Степка (вбегает). Ты чего тут? Лошадь,— давай скорей
лекарства-то... (Увидала хозяина — охнула и исчезла.)
Антипа. Видал? Вот какой я страшный.
Шохин. Глупая она. Однако — хорошая...
Антипа. А хороших пугать — надо ли?
Шохин (уходя). На что их пугать!
Оставшись один, Антипа несколько секунд смотрит на портрет над столом
Софьи, потом прикручивает огонь лампы и снова прибавляет.
Павла (вбежала). Софья Ивановна... (Увидав Антипу —
подалась назад, стоит, наклоня голову.)
Антипа (медленно подошел к ней, коснувшись ладонью
лба, откинул голову ее, смотрит в глаза). Ну? Что?
Павла (тихо). Бейте...
Антипа. Ах ты, змея кроткая...
Павла. Не мучьте вы меня, бейте...
Антипа. За что бить? (Поднимает кулак.)
Павла. Скореегосподи!
167

Антипа. За что бить?
’Павла. Не знаю я... За то, что молода... за то, что ошиб-
лась,— думала — вы не такой... за то, что не люблю вас... (За-
крыла лицо руками.)
Антипа (схватил кисти рук ее, открыл лицо и, не выпу-
ская ее, хрипит). Уйди... иди прочь!.. Что ты со мной сде-
лала? Что?
Павла (опускаясь на пол). Ничего я не сделала...
Антипа (выпустил руки ее, она упала, он медленно при-
поднимает ногу, как будто собираясь ударить Павлу, но —
присел на пол и, положив голову ее на колено себе, гладит
голову Павлы, шепчет). Дитё мое — не бойся... Я — не тро-
ну— очнись! Дите мое милое...
Софья (за дверью). Перестаньте говорить вздор...
Муратов. Но — что же будет с вами?!
Софья (вошла, бросается к брату). Что ты сделал?
Муратов (испуганно попятился). Черт возьми...
Антипа. Тише...
Софья (ощупывая Павлу). Обморок?
Антипа. Не знаю...
Муратов. Сейчас я доктора позову...
Софья. Скорее, он во флигеле у Тараканова...
Павла (очнулась, оглядывается, Антипе). Уйдите...
Соня — уведи меня.
Антипа. Ладно. (Отошел в тень к двери на террасу,
стоит спиной ко всем.)
Софья. Что такое случилось?..
Павла. Он меня хотел прибить...
Софья (брату). Ты — уйди, пожалуйста...
Антипа. Не хочу!
Павла (стоит, держась за Софью). Антипа Иванович, вы
знаете, я хотела любить вас...
Антипа. Не говори про это...
Павла. Я хотела, чтоб вы были добрее...
Антипа. Н-да...
Павла. Но вам никого не жалко, вы никого не любите.
За что вы не любите сына? Зачем вы ревнуете его ко мне и
гоните его? Он — больной, несчастливый — виноват он в
этом?
Антипа. А я — виноват, что здоровее его? Виноват, что
никудышных людей — не жалко мне? Я — дело люблю, я
люблю работу! На чьих костях жизнь строена, чьим потом-
кровью земля полита? Не такие люди этому служили, как он
да ты! Может он мой труд на себя принять?
Софья. Довольно...
Антипа. От моей да отцовой работы сотни людей сыты
живут, в гору пошли. А он — что? Я — грех сделал, так ведь
я же и дело делаю, я! Вас, добрых, послушать — всякое дело
168

перед кем-то грех... Неверно это! Отец мой говаривал: коли
бедность не убить — греха не избыть, вот это — верно!
Павла. Про вас везде нехорошо говорят...
Антипа. Ну, так что? Говори! Из зависти говорят, бога-
тый я! И все должны быть богаты, все должны в силе быть —
чтобы друг другу не служить, не кланяться... Будут люди
жить независимо, без зависти — хороши будут; не достигнут
до этого — пропадут в низости своей... Это — Софьины слова,
верные слова!
Софья внимательно смотрит на брата.
Павла. А — Миша?
Антипа. Что ж я тут сделаю? Ничего не могу я... Не
вижу вины моей пред ним! (Тише.) Может, вот перед тобой
виновен... ну, увидал, понравилась... захотелось порадоваться
с тобой, отдохнуть... али я отдыха не заслужил?
Павла. Господи! Неужели нельзя жить в тихом мире,
любя друг друга, всех любя?
Софья задумчиво отходит от нее.
Ведь надо же иначе жить!
Антипа (угрюмо). Начни... начинай...
Павла. Милые мои — ведь нельзя так... нельзя жить, не
любя никого, никого не жалея... Дорогие мои люди — не-
ужели все — враги друг другу?..
Молчание.
Боже мой, боже!.. Есть же что-нибудь неоспоримое... есть же
правда где-нибудь!
Антипа. Не приготовили ее для тебя...
Павла. Ведь надо же думать о правде, надо ис-
кать ее...
Софья (негромко). Правду — не выдумаешь, ее надо вы-
работать. Работать нужно, Паша, а не искать... Ничего не
найдешь,— ничего не потеряно...
Антипа (угрюмо). Покой души потерян...
Софья. Покой — не правда...
Павла (тоскливо). Не понимаю я вас... ничего не по-
нимаю...
Целованьева вводит Михаила, он идет довольно бодро, держась
одною рукой за плечо Анны Марковны, улыбается, примирительно протя-
нув другую руку вперед.
Софья (тревожно подхватывая его). Зачем ты встал?
Как вы позволили?
Целованьева. Просится он...
Павла. Ах, господи! Что вы делаете, мамаша?
169

Целованьева. Ведите, говорит, меня, хочу отца ви-
деть...
Михаил. Ничего, тетя Соня...
Целованьева. Он, говорит, сам-то не придет.
Павла. Но разве вы не понимаете...
Целованьева. Ты много поняла! Кричи больше на
мать-то...
Михаил. Постойте... не шумите... Это все я виноват...
Софья усадила его в кресло.
Антипа (подходит, быком глядя на сына, глухо говорит).
Это напрасно ты... я бы пришел, погодя... Я и хотел идти... да
вот тут... говорили мы...
Михаил. Слушай, отец...
Софья. Тебе вредно говорить...
Михаил. Молчать — вреднее...
Антипа. Больно поранился?
Михаил. Ты меня прости...
Антипа. Эх, брат... Ладно! Чего там? Неизвестно, кто
виноват...
Михаил. Я знаю кто..,
Павла. Кто же? Кто?
Целованьева. Уж конечно, люди беззащитные...
Софья. Вы, Анна Марковна, напрасно...
Целованьева. Нет уж, матушка, вы меня не
троньте!..
Антипа. Стряпуха божья! Помолчи, Христа ради, а
то я те...
Софья. Антипа — перестань!
Антипа (отдуваясь). Ф-фу... Вот ржавчина!
Михаил. Подожди, отец, не волнуйся... Ведь все это —
не страшно, больше — смешно...
Антипа. Ты — скажешь! Смешно... Эх, Михайло... Нехо-
рошо все... нехорошо!..
Михаил. Не тронь себя...
В дверях — Муратов делает знаки Софье, она подходит к нему, нервно
разговаривают.
Софья. Неужели?
Муратов. Да. Все, говорит, вздор и пустяки, это они
с жиру бесятся. И —уехал!
Софья. Как же быть? Пожалуйста, пошлите вслед за
ним Шохина, верхом...
Муратов, сморщив лицо, уходит,
Антипа (сыну). Ну, что смеешься?..
ПО

Михаил. Хочется сказать тебе, отец, что-то хорошее,
от души...
Антипа (смущен). Вот еще... Зачем? Ты — помалкивай...
отдыхай...
Михаил. Видишь ли — ведь я понимаю тебя... я даже
тихонько, издали как-то — нередко любовался тобою... любо-
ваться— это уж значит любить...
Антипа (удивлен, не верит). Софья,— чу? Вон, что го-
ворит...
Павла (Софье). Ведь ему вредно говорить!
Софья останавливает ее жестом.
Михаил. Ты — топор в руке божьей... в чьей-то великой,
строящей руке... И ты, и тетя Соня. Она еще тебя острее...
А я вот и все такие, как я,— ржавчина... Я хочу сказать,
отец,— я много думал над этим — бесполезных людей нет,
есть только люди вредные... Ты — не казни себя...
Антипа (тронут, наклонился, поцеловал сына в лоб; вы-
прямился). Ну, господь с тобой... Спасибо, брат! Это мне —
хорошо... Помоги тебе бог за то, что сказал так... Отец... отец,
брат Михайло, это тоже ведь не просто — мясо, это — живой
человек с душою, он тоже — любит! Ведь нельзя не любить-то!
Нельзя — все радости в любви...
Павла (тихонько плачет). Господи... не понимаю я...
Антипа (ей, торжествуя). Видишь? (Сыну.) Ведь я
тебя — как знаю? Когда ты еще языком не владал — я уж
боялся за тебя, сын... я думал про тебя: вот будет человек
самый близкий мне, вот это он и возьмет на себя и труды и
грехи мои, возьмет, оправдает всю мою жизнь...
Михаил (очень взволнован). Нечем взять... Мне нужно —
тетя Соня...
С ним — обморок. Софья бросается к нему, Павла испуганно отскочила,
Антипа опустился на колени, Целованьева около дочери, в дверях —
Муратов.
Павла (громким шепотом). Скончался!
Софья. Перестань.
Целованьева. Доконали...
Антипа. Что с ним, а? Софья? Где доктор-то?
Софья. Доктор уехал..> Дайте воды...
Павла (мечется). Вот... ну разве цельзя было прийти
к нему? Ах, жестокие!..
Муратов (негромко). Вы бы не шумели!
Павла (сердито). Ах, оставьте... Что вам нужно?
Не люблю я вас...
Муратов (кланяясь). Это меня почти не огорчает...
Михаил (очнулся). Положите меня...
171

Софья (брату, Муратову). Берите его!
Михаил. Ничего, я могу...
Отец и Муратов ведут его.
(Усмехаясь.) Вот в каком я почете...
Павла (останавливая Софью). Что мне делать, что?
Скажи...
Софья. Подожди, нужно к Мише...
Павла. Я тоже, кажется, умру,— скажи, что же,
куда же я?
Софья. Подумай сама... Антипе ты — не жена, Ми-
хаилу— не сестра...
Целованьева. Говорила я тебе — не надобно прода-
вать свой-то угол!..
Павла. Оставь, мама!..
Целованьева. Куда теперь спрячешься?..
Софья. Ты, Павла, много говоришь о любви, но — лю-
бить не умеешь еще. Когда любят — все ясно: куда идти, что
делать... все делается само собою, и никого, ни о чем не надо
спрашивать...
Целованьева. Вот, вот!.. Без спроса живи... да! Очень
хорошо учат тебя...
Софья. В солнечный день не спрашиваю! — отчего светло?
А в твоей душе, видно, не взошло еще солнце-то...
Целованьева. Не слушай, Павла, речи эти, ой, не
слушай!
Софья. А вы, Анна Марковна, много вреда приносите до-
чери вашей...
Целованьева. Еще бы те! Кто больше матери вреден?
Нет, матушка, уж вы позвольте...
Софья (уходя). Я знаю, что с вами бесполезно говорить
об этом,— простите, сорвалось...
Целованьева. Иди, беги к любовнику-то скорее!..
Павла. Это — неправда! У нее нет любовника.
Целованьева (спокойно). Нет, так будет...
П а в л а(ходит по комнате). Не взошло солнце...
Целованьева. А ты — верь ей! Не про солнце надо
думать, а про себя — как самой прожить тихо и с удоволь-
ствием... Все хотят жить с удовольствиями. Разбойника этого
надобно тебе оставить, и барыня эта не подруга тебе — она
тоже воровой породы. А мы — люди тихие. Деньги у тебя
есть свои — двадцать пять тысяч... И еще найдутся... Со своими
деньгами можно жить как хочешь: свой целковый — родного
брата дороже... Мне в этом доме — тоже не привольно, а мне
пора отдохнуть — сорок три года мне!.. Кто я тут?
Павла. Не про то вы говорите, не то! Зачем я вышла из
монастыря?
Целованьева. Со своим капитальцем и в монастыре
172

барыней проживешь. И я бы с тобой... Нет "подружки верней
родной матери... она все понимает, все прикроет...
Павла. Стойте... идет кто-то...
Целованьева. Уйти бы нам, а? Гляди, полиция скоро
приедет.
Павла. Зачем?
Целованьева. А как же? Я послала...
Муратов входит.
Павла. Ну, что он?
Муратов. Устал, дремлет...
Павла. Он ведь не умрет?..
Муратов. Со временем непременно умрет...
Павла. Когда? Не сейчас?
Муратов. Точно не знаю когда...
Целованьева. Вы бы, батюшка, не издевались над про-
стодушием нашим...
Павла. Оставьте, мама! Ведь рана не опасная?
Муратов. Револьверишко — слабый, пуля маленькая,
скользнула по ребру и вышла в боку — это безопасно...
Павла. Ах, слава богу, слава богу!.. Василий Павлович,
кажется, я сказала вам давеча дерзко...
Муратов. О, не беспокойтесь! Я знаю христианские
ваши чувства...
Павла. Я даже и не помню, что сказала...
Муратов. Пустяки... уверяю вас...
Целованьева. Встрепана ты очень, Паша...
Павла (взглянув в зеркало). Ой, ужас! Что ж вы
раньше-то не сказали?
Целованьева. Время не было...
Павла. Вы — извините, я уйду...
Муратов. О, пожалуйста...
Павла. Так что — Миша скоро встанет?
Муратов. Не знаю... Доктор сказал, что организм его.
очень истощен пьянством и распутством...
Павла. Ой, как вы...
Целованьева. А ты иди-ка, иди! Не тебя это касается...
Муратов садится в кресло у стола, согнулся, схватил голову руками, имеет
вид человека, которому очень тяжело. Входит Софья, при виде Мура
това ее усталое лицо становится суровым. Он поднял голову, медленно
выпрямился.
Софья. Вы, вероятно, устали?..
Муратов. А вы?
Софья. Да, немножко...
Муратов. Нужно отдохнуть. Я сейчас уйду. Но — прежде
позвольте мне поставить один вопрос?
Софья (не сразу). Ставьте.
Муратов. Я хочу подать прошение о переводе во
173

Владыкинское лесничество — вы знаете, там лесничий застре-
лился...
Софья. Да, знаю...
Муратов. Но если б я остался здесь — мог ли бы я рас-
считывать...
Софья (ударив чем-то по столу, решительно). Нет!
Муратов. Позвольте, вы не дослушали! Я хотел спро-
сить— могу ли я рассчитывать, что ваше отношение ко мне
изменится...
Софья. Я поняла вопрос.
Муратов (встал, усмехаясь). Шохин убил человека, но,
право, вы относитесь к нему милостивее, чем ко мне.
Софья (не сразу). Может быть... вероятно... Что такое —
Шохин? Он — честный зверь, он думал, что это его долг —
убивать людей, которые крадут добро его хозяина. Но — он
понял, что сделал, и всю жизнь не простит себе этого, теперь
он относится к людям иначе...
Муратов. Вы — ошибаетесь... как всегда...
Софья. В вашем лесничестве за семь лет ваши Шохины
убили и изувечили несколько десятков человек...
Муратов. Ну, не так много...
Софья. А сколько посажено в тюрьмы, сколько разорено
семей из-за вязанки хвороста! Вы это считали?
Муратов. Нет, конечно. И какое вам дело до этой ста-
тистики? Сударыня — все это романтизм! Как бы вы прика-
зали поступать с ворами?
Софья. Не знаю, но — не так! Ведь вот у нас — не во-
руют...
Муратов. Н-но! Это — не факт, а только видимость, как
говорит доктор, тоже романтик.
Софья. Нам нужно кончить этот разговор,— он возни-
кает с каждой встречей...
Муратов. Вы совершенно напрасно спорите со мною...
Софья (встала). Послушайте, Василий Павлович: да, вы
для меня хуже Шохина, хуже любого пьяного мужика — му-
жика можно сделать человеком,— вы — что-то безнадежное...
Л1не не очень легко сказать вам это...
Муратов. Не идет к вам романтизм, хозяйка!..
Софья. Нелегко видеть вас таким, каков вы есть. Умный,
образованный человек без любви к людям, без желания ра-
ботать,— это меня отталкивает. Я видела, как вы гасли, как.
вы быстро теряли себя, развращали других.
Муратов. Пять минут назад я слышал, как Анна Мар-
ковна мудро сказала: все хотят жить с удовольствиями! Это
очень верно. Что стоят все эти якобы развращенные мною
люди вместе с вашим племянником? Я раздавлю их, кто-то
другой или они сами медленно передавят друг друга — не все
ли равно?
174

Софья. Быть Мефистофелем в уездном городе — это
очень легко, вы бы попробовали быть честным человеком!
Лауратов. Недурно сказано! Но что значит — честный
человек?
Софья. Нам не о чем говорить.
Муратов. То есть — вы не можете ответить. Ужасно
одиноки вы... одиноки и бессильны!
Софья. Это неправда! Есть где-то люди, которые чув-
ствуют жизнь так же, как я. Ведь ничего нельзя выдумать,
можно только принять в душу свою то, что есть в жизни.
В моей душе есть светлое,— значит, оно есть и вне моей
души; в моей душе есть вера в возможность иной жизни,—
значит, она есть в людях, эта благая вера! Я многого не по-
нимаю, я плохо образованна, но я чувствую: жизнь — благо,
и люди — хороши... А вы всегда лжете на людей... и даже —
на себя...
Муратов. Я всегда говорю правду...
Софья. Это правда ленивых, самолюбивых, обиженных,
что-то злое, гнилое. Это — издыхающая правда!
Муратов. До сего дня она считалась бессмертной.
Софья. Нет,— живет и растет другая... Есть другая Русь,
не та, от лица которой вы говорите! Мы — чужие люди...
Не попутчица я вам, и — мы кончили, надеюсь?
Муратов (взял с камина шляпу). Увы, но я уверен, что
по пути к этой другой правде вы сломите себе шею,— pardon!1
Бросьте-ка вы все эти фантазии и примите мою руку — руку
человека интересного — э?
Софья молчит, смотрит на пего.
(Отступая к двери.) Подумайте! Мы поехали бы в Европу,
в Париж — это гораздо забавнее города Мямлина. Вы — мо-
лодая, красивая, в Европе очень умеют ценить красивых жен-
щин— сколько наслаждений ждет вас! Я же — не ревнив,
ваши маленькие шалости будут даже приятны мне... Мы бы
прекрасно сожгли жизнь, э?
Софья (вздрогнув, тихо, с отвращением). Ступайте...
Муратов. Это меня огорчает...
Антипа (сзади его, в дверях). Ну-ка, посторонись...
Муратов. Н-ну-с? Прощайте...
Антипа. Прощай! (Сестре.) Уснул Михайло-то... Хорошо
мы с ним поговорили... (Присматривается к ней, обернулся
к двери.) Опять этот, бес зеленый, наплел чего-нибудь? На что
ты его привечаешь?..
Софья. Давно... лет шесть тому назад, человек этот нра-
вился мне...
Антипа. Молода была... Уйти мне, что ли?
1 Извините! (франц.)
175

Софья. Подожди... Как хочешь...
Антипа (помолчав). Может, Михайло-то теперь меньше
пить будет... а, Соня?
Софья. Что?
Антипа. Ну, ладно! Думай свое, я пойду...
Софья. Что ты спросил?
Антипа. Миша-то, мол, может, меньше пить станет...
Софья. Не думаю. Едва ли. Ты — не трогай его, оставь
его мне...
Антипа. Я готов все тебе оставить... А как же... с этой?
Софья. Отпусти ее...
Антипа (тихо). Куда это?
Софья. Куда хочет...
Антипа сел, молчит.
(Подошла к нему.) Что ты придумаешь иначе?
Антипа (угрюмо). Не в нашем это быту — с женами раз-
водиться!
Софья. Какая она жена тебе? Ведь только мучиться бу-
дешь с ней...
Антипа. Нет, это не годится... Лучше я сам уйду. Брошу
все на тебя и уйду куда глаза глядят... Не для чего теперь
жить мне... Эх, горько, что ты бездетна!
Софья (отошла, сурово). Кто меня за умирающего за-
муж выдал?
Антипа. Ну — я! Ладно уж. Зато — богатая ты, первая
в уезде. Сильнее всех дворянишек... А дети... они нс только
от мужей бывают...
Софья. Милостив ты, да — поздно!
Антипа. Эх, Соня, Соня...
Софья. Что — эх? Никуда ты не уйдешь, вздор это!
Антипа (задумчиво). Стыдно стало мне. Не так всё...
не то! Греха — не боюсь; печаль — не люблю я... А меня —
печаль одолевает, с ней — не жить, не работать...
Софья. Мне — не легче твоего, и печаль моя горше твоей,
а я — не прячусь... Знал бы ты, как мучительно потерять ува-
жение к человеку, как от этого сердце болит... Знал бы ты,
как я искала хороших людей, как верила — найду! Не нашла...
Поищу еще... да...
Антипа. Несчастливы мы с тобой, Софья. Враги всё
около нас.
Софья. Кабы — умные! Умный враг — всегда хороший
учитель...
Антипа. Чему — учитель?
Софья. Сопротивлению. Вот — муж мой враг был мне,—
а я его уважаю... многому он научил меня!.. (Подо-
шла к брату, положила руку на голову его.) Ну, довольно!
Остались мы с тобой одни и будем жить — одни. А может,
176

придут хорошие люди, поучат, помогут! Ведь есть же хоро-
шие люди?..
Антипа (задумчиво). Коли себя хорошим не покажешь —
не найдешь хорошего. Это — твои же слова...
Софья. Вот и покажи! Ты — встряхнись. Вспомни: когда
ты уступал, кому? Надо ли горю уступать? Не надо уступать!
Антипа (встал, расправил плечи, смотрит на сестру, усме-
хаясь). Просто все у тебя, Софья, откуда это у тебя, господь
с тобой? Давай-ка обнимемся, единая ты моя... спасибо тебе!
Обнялись, Антипа смахивает слезы.
Ну, давай жить, давай спорить! Эх, начну же я теперь де-
лами ворочать — земля поколеблется...
Софья. Вот это — больше на тебя похоже! Теперь ты —
уйди... Мне надобно побыть одной... иди, милый! Мы с то-
бой— друзья, это хорошо!
Антипа. Не говори — зареву...
Шохин (в двери). Исправник приехал с понятыми.
Антипа (сердито). Что? Зачем?
Софья. Кто звал?
Шохин. Анна Марковна Василия посылала...
Антипа. Ну, я ж ее...
Софья. Стой, я сама устрою все! Не вмешивайся в это—•
не ходи туда...
Антипа (порываясь). Нет, я ее — в окошко выкину,
с дочкой вместе...
Шохин широко улыбается.
Софья. Шохин, не пускайте его. Слышишь? Сиди спо-
койно...
Антипа (мечется по комнате). Полицию позвали... на-ко
вот, а? Ты чего рожу растянул?
Шохин. Ничего...
Антипа. То-то! Думаешь, я и вправду пойду с тобой?
Нет, уж пускай другие отступят, а я останусь на своем месте...
Полицией пугают!.. (Остановился против Шохина.) И тебе
идти некуда — брось это! За тобой грех пред людьми, на лю-
дях и оправдай его...
Шохин. Да ведь теперь я тоже останусь... Теперь, чай,
не мне уходить...
Антипа. Ну, вот... Шататься — стыдно! Вон — хозяйка-
то наша, Софья-то Ивановна, как себя держит... а ведь —
женщина!
Павла (вбегает). Антипа Иванович, там пришли...
Антипа (жестом останавливая ее). Знаю! Полиция там...
Ты — иди, с богом! Тебе бояться нечего, это твоя же мать
позвала полицию. Ты — иди себе!.. Уходи...
177

Павла (с тревогой). Куда?
Антипа (отвернулся). Это — твое дело... Прощай...
Павла. Куда же?..
Антипа. Мать — укажет... Прощай...
Павла медленно уходит, Шохин уступает ей дорогу; наклонив голову,
Антипа идет к двери на террасу, остановился там, прислонясь лбом к
стеклу, Шохин тяжело вздохнул,
(Не оборачиваясь, глухо.) Прощай!
Занавес
1913

СТАРИК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Мастаков, Иван Васильевич.
Павел, его пасынок.
Т а т ь я н а, его падчерица.
Захаровна.
Степаныч.
Софья Марковна.
Харитонов.
Яков, его племянник.
Каменщик.
Старик.
Девица.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Кирпичная стена трехэтажного дома, окруженная лесами, перед нею—=
группа деревьев с поломанными ветвями, бревна, доски, бочки, как всегда
на постройке. Под деревьями скамья со спинкой. Налево — забор сада,
в нем калитка, дальше — сторожка, у двери тоже скамья. Направо —
деревья, кустарник.
Воскресенье, летний полдень. Около постройки толпятся каменщики, перед
ними стоит Мастаков, крепкий мужчина, темноволосый, с проседью
в бороде и усах. У калитки — Харитонов, рыжий, суетливый челове-
чек. Яков, его племянник,— щеголь. Павел, неуклюжий парень, угрю-
мый. Татьяна, одетая очень модно и крикливо. Захаровна,
Степаныч.
Харитонов (кричит каменщикам). Тише, стадо!
Мастаков (укоризненно взглянув на него). Погоди, кум!
Ну, вот, ребята, одно дело вы, слава богу, кончили, с поне-
дельника другое начнем. Работали вы споро, честно; надо,
чтобы я вам спасибо сказал; вот я и говорю: спасибо, братцы!
Харитонов (Павлу). Вяло говорит, невесело! Эх, я бы
сказал!
Мастаков. Обиды не было вам от меня?
Камен шик и. Нету... И мы благодарствуем... Не было...
Мастаков. Так. Еще скажу вам, что трудились вы не
только для меня — для себя тоже. В училище этом будут
учиться ваши дети, ваши внуки. Все дела наши остаются для
будущих людей...
Харитонов (Якову). Это его полковница настроила, ее
мысли!..
Яков. Понимаю...
Таня. Не мешайте!..
Мастаков. Ежели справедливо говорить — работа всегда
дороже денег. Я сам из простых вышел, знаю цену всякой
работе. (Он говорит все более неуверенно, подыскивая слова,
останавливаясь.)
Харитонов. Кончил бы — разве они поймут?
181

Мастаков. Вот — построили мы техническое училище...
дай бог, чтобы наши дети жили умнее, счастливее нас! Что
там ни говори, а счастливый человек больше несчастного до-
стоин помощи божией.
Харитонов. Это все полковница!
Таня. Не мешайте, пожалуйста.
Захаровна. О, господи, батюшко!
Мастаков. А теперь, ребята, идите обедать, выпейте за
успех дела, и — поздравляю вас с благополучным окончанием.
Каменщики (хором, оживленно). Покорно благодарим,
Иван Васильевич! Тебе спасибо! Айда, ребята! Стой, погоди...
Спасибо, хозяин!
Мастаков. Кроме того, полагается вам по трешнице на
брата, в благодарность.
Каменщики (еще более весело). Эх ты... Благодарим!..
Ну, айда! Да — погоди! Спасибо!
Старый каменщик. Стойте, тише! И я тебе слово ска-
жу, Иван Васильев. Хорошо ты придумал это — обед. Другой
бы дал на чаишко по целковому, да и — ступай, стадо, куда
надо. А ты все иначе делаешь, по-новому, однако — хорошо.
Обыкновенно по-новому-то неважно выходит, а у тебя — ни-
чего! На такого хозяина и работать приятно. Кабы все эдак-
то поступали — меньше бы досады было. А народ праздники
любит. Ну, стало быть, мы тоже очень довольны и благода-
рим, кланяемся. Кланяйся, ребята.
Низко кланяется, каменщики бормочут: «Спасибо! Дай тебе господи удачу!
Очень благодарны!» Какой-то молодой чахоточный парень встал — явно
в насмешку — на колени и поклонился в землю.
Таня (улыбаясь). Вот глупый!
Харитонов. Экой подлец!
Мастаков. Нехорошо шутишь, паренек! Ну, идите с бо-
гом. Никита Семенов, коли чего не хватит — у Захаровны
спроси.
Каменщик. Ладно, не беспокойся!
Рабочие идут на постройку. За ними — Харитонов, Павел, Яков, Захаров-
на. Таня, поставив ногу на скамью, завязывает туфлю.
Харитонов (молодежи). Идем, поглядим, как они жрать
будут.
Мастаков (каменщику). Тебя я особо поблагодарю.
Каменщик. Ну-ну, ладно...
Мастаков. Ты что ухмыляешься?
Каменщик. Приятно глядеть на тебя. Множество людей
видел я, а на тебя глядеть приятно...
Мастаков. Ну, будь здоров!
Каменщик. Все ты строишься, стараешься... Талан у
тебя есть... Только — спешишь ты очень, гляди — устанешь
скоро.
182

Мастаков. Однако наказано, чтобы таланта в землю не
зарывать...
Каменщик. Кем наказано?
Мастаков. В евангелии, Христом.
Каменщик. Ну, тогда конечно! А все-таки, кто не спе-
шит, тот меньше грешит, а кто торопится, за тем бес охотится.
До свиданья. Значит — с понедельника начинаем?
Мастаков. Да.
Каменщик. Час добрый! (Идет к постройке.)
Мастаков устало оглядывается.
Таня (подходя к нему). Идем пирог есть!
Мастаков. Ты что ж тут одна?
Таня. Они пошли смотреть, как мужики есть будут,— это
неинтересно.
Мастаков (тихо). Все ты у меня одна да одна! Нехо-
рошо.
Таня. Славно ты сказал им! И старик этот славный.
Мастаков. Болтун несколько, а — умный. Знающий...
Таня. Я не люблю мужиков, но некоторые нравятся мне.
а ст а ков. За что их не любить Я — тоже мужик.
За деревьями — Павел.
Таня. Ты — купец. Какой же ты мужик?
Мастаков. У нас — все одинаковы, все мужики, только
разно одеты да речь разная. Людей надо не по словам, не по
одежде различать, а по работе. Кто умеет работать, тому и
честь... А вот ты у меня лентяйка — это почему?
Таня. Не знаю. Разве я лентяйка?
Мастаков (задумчиво). Мужик я — самый настоящий
мужик...
Таня. Почему я лентяйка?
Мастаков. Себя спроси. Тебе Яков — нравится?
Таня. Иногда — нравится, иногда — нет.
Мастаков. Г мм... Надо бы, чтобы всегда нравился... Вот
он тебя замуж просит — как ты ответишь?
Таня. Я уже ответила — пусть подождет.
Мастаков. Чего?
Таня. Так... Не знаю. ААожет быть... Почему Софья Мар-
ковна не приехала?
Мастаков. Она сказала, что запоздает к молебну. Тебе
на что ее?
Таня. Она ужасно хорошая.
Павел исчез. Идет Захаровна,
Мастаков. Подруг у тебя мало, Танёк.
Таня. Почему ты грустный сегодня?
Мастаков. Грустный? Нет, я ничего.
183

Захаровна. Обедать пора!
Мастаков. Пора, так зови. Ha-ко вот денег, это чаевые
каменщикам, Никите отдай. Идем, Таня.
Степаныч (около сторожки с ружьем в руках, напе-
вает).
Сидит Ваня — между прочим —
В распроклятой растюрьме...
Захаровна. Ты что это среди бела дня с ружьем?
Степаныч. Боюсь — украдут. Тут все темный какой-то
шляется, про хозяина выспрашивает, кто он, откуда...
Захаровна. А чего ему надо?
Степаныч. Не сказывает. Наверно — сыщик воровской,
ворами подослан.
Захаровна. Ты с им зря-то не болтай!
Степаныч. Зачем? Я уж хозяину доложил про него.
Захаровна. Зови Харитоновых обедать.
Степаныч. Сами идут — вот они...
Харитонов (Павлу и Якову). Учитесь, как надо дела
крутить.
Захаровна. Обедать пожалуйте, Яким Лукич!
Харитонов. Жалую. Вокруг его дела хороводом ходят,
а у меня — то забастовка, то кредит на дыбы...
Яков. Ему полковница помогает!
Харитонов. Глупости! В делах баба — не помощница.
Павел. Обирает она его. Он ей на пасху серебра подарил
на семь сот да на именины браслет с яхонтом.
Харитонов. А ты все считаешь?.. Ишь ты!
Степаныч (подмигивая вслед им). Вынянчила ты вол-
чонка.
Захаровна. И у родной матери не всегда дитя свято...
Степаныч. Бойкая ты у нас старушка, веселая.
Захаровна. Я свои печали давно оплакала. Где ни по-
селюсь — веселюсь.
Павел (из калитки). Степка, вотчим где-то там счета
оставил, ступай — найди!
Захаровна. Экой ты грубый! Какой он тебе Степка?
Павел. Убирайся к черту, нянька!
Захаровна. У, дурачок. (Уилла в сад.)
Павел присел на скамью, закурил, прислушивается, глядя в кусты. Голос
Софьи Марковны.
Софья Марковна (за сценой). Не распрягай, я скоро.
(Выходит из кустов, раздвигая их зонтиком. Ей за тридцать,
одета просто, но кокетливо.) Вы мне, кажется, кулак показы-
вали, да? Или — нос?
Павел (смущен). Вовсе я ничего не показывал!
Софья Марковна. Серьезно?
184

Павел. Я глядел из-под руки — кто едет?
.Софья ЛАарковна. Честное слово?
Павел. Я же говорю!
Софья Марковна. Неужели вы не понимаете, что я
шучу?
Павел молчит.
Много у вас гостей?
Павел. Только Харитоновы.
Софья Марковна. А вы что делаете здесь?
Павел. Ничего.
Софья Марковна (берет его под руку). Мало...
Павел. Вы со мной, точно с собачкой, играете.
Софья Марковна. Неужели? Ах, бедный... Ну, идемте!
Степаныч (с бумагами). Вот, нашел! Здравствуйте,
барыня.
Софья Марковна. Здравствуйте, барин! (Уходит, уво-
дя Павла.)
Степаныч садится на скамью, улыбаясь смотрит вслед ей. Из-за сторожки
выходит Каменщик.
Степаныч. Ты куда?
Каменщик. Шумят ребята...
Степаныч. Такое дело!
Каменщик. А мне — нездоровится. Старость грызет.
Степаныч. Гмм...
Каменщик. Хороший купец Иван Васильев. Хорош. Де-
ятель! Он откуда родом?
Степаныч (усмехаясь). Чудное дело! Да что — земля,
что ли, такая тайная есть, откуда хорошие люди приезжают?
А своих хороших — нет у нас? Право, ей-богу...
Каменщик. Земли такой нет.
Степаныч. То-то и оно. Тут один какой-то тоже все вы-
спрашивает—откуда хозяин да как разбогател.
Каменщик. Богатеют от ума. Дурак богат не будет.
Зачем он спрашивает?
Степаныч. А ты — зачем?
Каменщик. Я? Из любопытства.
Степаныч. Вот и он тоже.
Каменщик. Ага!.. Это — тоже глупость наша, любо-
пытство-то.
Степаныч. Тебе лучше знать.
Каменщик. Глупость... Это кто идет?
Степаныч. Хозяин с полковницей.
Каменщик. Я пойду в сторожку к тебе, а то — хороши
гости — из дому, а воевода — издали!
Ушел, Степаныч за ним. Из калитки сада идут Мастаков и Софья
Марковна, Мастаков взволнован.
185

Софья Марковна. А не напрасно вы ушли из-за стола?
Мастаков. Ничего, Яким — свой человек. А вы сказали,
что торопитесь. Присядемте на минутку!
Софья Марковна (улыбаясь). Работа у вас медленно
идет.
Мастаков. Яким кирпич задержал, описали у него кир-
пич. Софья Марковна!..
Софья Марковна. Что скажете? Вы сегодня — не нра-
витесь мне... И говорите как-то невразумительно, и вообще...
Мастаков. Есть причина... Такое дело, что не знаю, как
сказать.
Софья Марковна. Сразу говорите. Ну-с? (Присела на
скамью, Мастаков стоит, все более волнуясь.)
Мастаков. Вот уж больше десяти лет я живу вашим
разумом — и денежно вы мне помогали, и душевно много сде-
лали для меня...
Софья Марковна. Вы — сядьте! (Смотрит, улыбаясь,
на часы, потом на него.) И — ближе к делу. Итак?
Мастаков. Видите ли... Не могу сказ.ать! Трудно...
Софья Марковна (оглядывая его, серьезно). Вы меня
удивляете! Вы — такой спокойный, уверенный в себе человек.
Мастаков. Это — видимость. Я человек несчастный...
(Возмущенно.) Даже — смешно! Почему я — несчастлив, я?
Я — честный человек, люблю работать, я не жаден...
Софья Марковна. Послушайте, что такое? Что с ва-
ми? О чем вы?
Мастаков. Я так... предан вам, привык к вам, что еже-
ли... Годы я жил бирюком, в страхе пред людьми, вы отличили
меня, сделали значительным человеком...
Софья Марковна. Все это лишнее говорите вы.
Мастаков. Я вас так уважаю...
Софья Марковна. Прекрасно, спасибо! Но — что же
вы хотите от меня?
Мастаков (бросился на колени перед нею). Милости
вашей прошу... помощи прошу...
Софья Марковна (вскочила, оглядывается). Да вы с
ума сошли! Встаньте, живо! Вы бы еще на базарной площади
вздумали объясняться в любви! Юноша какой...
Мастаков (вставая). Послушайте... Я знаю — вы не су-
дья людям, вы — добрая к ним...
Софья Марковна. Довольно! Я ведь не девушка. Я
понимаю, что нравлюсь вам. Человек я прямой и даже, пожа-
луй, грубоватый. Вы тоже нравитесь мне,— довольно с вас?..
Больше об этом я не могу говорить сегодня, вы очень плохо
выбрали время для такой беседы.
Мастаков (робко, глухо). Софья Марковна, я хотел...
Софья Марковна. Сегодня в семь я еду в деревню, а.
когда вернусь — мы поговорим. Я вернусь дня через три...
186

Мастаков. Не уезжайте, пожалуйста! Я вас прошу!
У меня вся жизнь... все качается!
Софья Марковна. Ну, это, извините меня, глупости!
Мастаков (почти с отчаянием). Послушайте же...
Софья Марковна. Тише! Кто-то идет. Стряхните пыль
с колен!
Мастаков (бормочет). О, господи!
Харитонов (выпивший). Полковница — лапочку!
Софья Марковна. Да ведь вы только что здоровались
со мной!
Харитонов. Это ничего не значит! Вас всегда приятно
видеть, как кредитный билет. Кум, ты чего угрюм?
Мастаков (кивая на стройку). Запаздываем.
Харитонов. Брось! У тебя, брат, всегда хорошо будет,
ты — счастливый! Полковница, помогите мне, между прочим,
уломать его! Иван Васильев — отдавай падчерицу за Якова,
а? И себе развяжешь руки несколько, и мне бы польза была.
Мастаков. Не время об этом...
Харитонов. Девицу замуж выдать всегда время. Кроме
постов, разумею. Полковница, дело дешевое — расходимся на
двадцати тысячах — срам!
Софья Марковна. Торгуйтесь...
Харитонов. Я — готов, а он ни бэ, ни мэ, ни кукареку...
Что значат двадцать тысяч в наши распутные дни? Горшок
сметаны, не более того. А между прочим, Яков у меня дейст-
вительный жених. Литой. Как племенной бычок. Тигр, а не
жених!
Мастаков (угрюмо). Ограбишь ты его.
Харитонов. Это — дело будущее... В економическом во-
просе — ни родства, ни дружбы.
Мастаков (сердясь). Велика больно ярость твоя на
деньги.
Харитонов. Ярость? Ну, понял же ты меня, ай-яй!
Софья Марковна. Да вы сами-то себя — понимаете?
Харитонов. Насквозь! Ярость, а?
СофьяМарковна. Мы пойдем смотреть постройку?
Мастаков. Да.
Харитонов. И я с вами. Ярость! Я на пасхе девять ты-
сяч проиграл в железку — глазом не моргнул, а вы, а — ты...
Мастаков. Выпил ты, Яким...
Харитонов. Выпил! Потому что жизнь моя — юрунда.
Человек я неказистый, женщины меня иначе как за деньги —
не любят, жить мне скушно, вот я и пыо, играю...
Мастаков. Доиграешься.
Харитонов. Торной дорогой всяк пройдет, а я люблю —•
по жердочке, над омутом, чтобы подо мной гнулось да кача-
лось, чтобы каждую минуту думать: устоишь, Яким, али свер-
зишься? Вот оно в чем удовольствие жизни!.
187

Софья Марковна. Вы сегодня в ударе, хорошо гово-
рите.
Харитонов. Я. бы лучше заговорил, ежели бы меня хо-
рошая женщина любила. Эх, полковница, красоты вам отпу-
щено— на все двенадцать лихорадок, ей-богу! Вот бы вам
полюбить меня, эх, как бы я...
Мастаков (вдруг грубо). Да перестань ты, паяц!
Софья Марковна. Что с вами? Опомнитесь!
Харитонов (испугался). Что такое?..
Мастаков. А зачем он поганым языком...
Софья Марковна берет его за руку.
Прости, Яким... Я — думал, а ты тут...
Харитонов. Думал? Ну, думай... Черт, как фыркнул!
Полковница, вы не боитесь его? А я иной раз боюсь, между
прочим...
Ушли на стройку. Из калитки вслед им смотрит Павел; в саду — голос
Захаровны. Таня идет.
Таня (Павлу). Пусти!
Павел. Не толкай, невежа...
Таня. За кем подглядывал?
Павел. Не твое дело.
Таня. Фу, какой злой! Почему ты всегда злишься?
Павел. Потому.
Таня. Сам не знаешь почему!
Захаровна (ворчит). Жалуешься — голова болит, а
сама ходишь по жаре.
Таня. Отстань! Софья Марковна уехала, Павел?
Павел. Не знаю.
Таня. Я забыла сказать ей...
Захаровна. Не забывала бы! Куда пошла? Там — му-
сор, ногу свихнешь. Баловница! Жених скучает, а она...
Таня. Я тебе сказала — нет у меня жениха!
Захаровна. Ну и врешь!
Таня. Нет!
Захаровна. Да ты что кричишь? Жених — не бородав-
ка, коли нет его — хвастать нечем.
Таня. Ты зачем меня дразнишь?
Захаровна. Сегодня праздник. А ты меня — зачем?
Павел. Вот дурехи!
Таня. Молчи, умник! Захаровна, сходи, посмотри —
уехала она.
Захаровна. Так и сказала бы! Самой-то лень идти...
Таня. Ах, господи. Да ведь ты же не велела!
Захаровна. А гы меня не слушай, из уважения к ста-
рости моей...
Таня. Ты — ужасная!
188-

Степаныч (идет, крича). Захаровна — чаевые давай!
Захаровна. На, на, не ори! Танюша, ты бы вот сама и
раздала на чай каменщикам — им приятно будет из твоих
ручек.
Таня (уходя). Вот еще выдумала!
Захаровна (идет за ней). Эх ты, непонятливая...
Яков (из сада). Куда они?
Павел. Деньги на чай раздавать.
Яков. Много?
Павел. Не знаю. Больше ста.
Яков. Вот бы мне кто-нибудь сотняжку на чай дал!
Павел. Иди в лакеи — дадут!
Яков (закуривая). Ляпнул! У меня знакомый есть сту-
дент— в смешных журналах стихи пишет, так он сказал:
Служи народу — ты не барин!
Служи ему и — примечай:
Народ особо благодарен,
Когда ему дают на чай...
Вот как шутят! А ты — точно палкой по голове!
Павел. Кому он это сказал?
Яков. Вообще, всем. Кури!
Павел. Не хочу. Не люблю я шуток.
Яков. Яшуток не любишь, а —Машуток любишь?
Павел (смеется). Экий ты... черт!
Яков. То-то. Едем сегодня к нашим барышням?
Павел. Неохота. (Вдруг нахмурясь.) Как же ты — соби-
раешься жениться на моей сестре, а сам зовешь меня к де-
вушкам?
Яков (удивлен). Чего? Да что я — первый раз зову тебя
к ним? А -в то воскресенье ты где был?..
Павел (угрюмо). Вотчим хочет сплавить меня в коммер-
ческое училище.
Яков. И хорошо! Будешь жить один, сам себе хозяин...
Павел. А он без меня женится на этой...
Яков. Он и при тебе женится... Чем ты можешь помешать
ему? Ты — брось это, черт с ним! Пускай женится на ком хо-
чет. Только бы выделил тебя...
Павел. Да-а... как же, выделит он!
Яков. Идем в поле, погуляем. Таню захватим...
Павел. Пойдем... что же! (Идут к постройке.) Ты бы с
ней почаще говорил о полковнице-то...
Яков. Я говорю, не беспокойся.
Павел. Поссорить бы их...
Яков. Уж очень Татьяна Петровна доверчива к ней...
Павел. Глупа еще. ААякиш...
Захаровна (встречу им). Поплыли селезни! А дядю
твоего, Яков Савелыч, так развезло на жаре-то — лыка не
189

вяжет, а слова такие говорит, что кирпичам стыдно. Вы бы
Таню-то увели от него. (Ушла в сад.)
Павел и Яков скрылись за деревьями. Через минуту в кустах является
Мастаков, смотрит на постройку, отирая лоб платком. Угрюм и по-
давлен, Остановился, бормочет громко.
Мастаков. Не догадалась... не поняла! (Постояв, реши-
тельно подходит к скамье и, вынув из кармана бумажник,
пишет на колене, записку. Кричит.) Степаныч, эй!
Степаныч (из-за сторожки). Здесь...
Мастаков. Запряги Красотку и поезжай в город, к
Софье Марковне. Если догонишь ее в дороге...
Степаныч. Не догнать...
Мастаков. Домой поезжай к ней, а дома нет—на вок-
зал, она с семичасовым в деревню едет. Обязательно найди!
Живее собирайся!
Степаныч. А кто же тут...
Мастаков. Иди! Никита поглядит за ребятами, я скажу...
Степаныч. Не подожгли бы...
Мастаков. Иди, говорю!
Степаныч спешно уходит.
(Бормочет.) Господи! Помоги... Ведь не виноват я, ты знаешь,
господи... Знаешь... (Сидит, схватив голову руками, покачи-
ваясь.)
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Там же, в тот же день. Часов пять вечера. За постройкой, в поле, гармо-
ника наигрывает «Последний нонешний денечек». Каменщик Никита
сидит на скамье у сторожки, подремывает. Из кустов идут Павел,
Яков, Таня с букетом полевых цветов в руках.
Яков (подмигивая на Никиту). Хотите, я его испугаю?
Павел. Он не спит.
Таня, Не надо!
Яков. Смешно будет! (Идет к Никите, пристально и строго
разглядывая его.)
Каменщик (встает). Ты что, сударь?
Яков. А ведь я тебя знаю!
Каменщик (улыбаясь). Меня тут все знают.
Яков. Я тебя да-авно знаю!..
Каменщик. И я тебя.
Яков. Ты — кто такой?
Каменщик (все улыбаясь). Как же это — знаешь, а
спрашиваешь?
Яков (строго). Я с тобой не шучу! Я, брат, про тебя такое
знаю...
Каменщик (серьезно). Чего про меня знать? Про меня
нечего знать.
Яков (понижая голос). Ты в третьем году, в марте, что
делал? Помнишь?
Каменщик (напряженно). В марте? Третьего года?
Яков. Ага! Вспоминаешь?
Каменщик. Погоди...
Яков. Ты где тогда был, ну-ка, скажи?
Каменщик (смущенно). Стой... Дай бог памяти!.. В боль-
нице я лежал будто.
Яков. Будто? Ну, а — по совести скажи?
Каменщик (испуганно). Постой-ка, ты — что, брат? А?
Яков. Нет, ты вспомни! Ты что тогда сделал?
191

Каменщик. Да что ты, господь с тобой! (Снял картуз,)
Мне вспоминать нечего... Что такое?
Таня смотрит па старика, улыбаясь, Павел смеется. Взглянув на них,
Никита надел картуз и сердито отмахивается.
Поди ты к богу! Я думал — взавправду что-нибудь. Экой безо-
бразник! Я втрое старше тебя... (Гневно ушел в сторожку,)
Яков (торжествуя). Видали?
Павел. Ловко!
Таня. Странно! Чего он испугался?
Яков (с гордостью, оживленно). Я могу испугать кого хо-
тите! Любому человеку уставлюсь в глаза и начну: «А что я
про вас знаю, что слышал!» Конечно, я ни черта не знаю, но
человек обязательно испугается — ведь у каждого есть что-
нибудь, что он скрывает, ну, а я веду себя так, будто мне все
тайны известны! Понимаете?
Павел. И дураки же люди...
Яков. Особенно с барышнями удается это. Я любую ба-
рышню в полчаса могу до слез довести.
Таня. Это — гадость! Вам не стыдно?
Яков. Да ведь я шучу! Чего же стыдиться?
Таня. Это очень стыдно — издеваться над девушками.
Яков. А вы как издеваетесь над нами? Ага! И вообще —
ведь вам понравилось, когда старик испугался?
Таня. Вовсе нет!
Яков. А зачем улыбались?
Таня. Я не улыбалась.
Павел. Не спорь — понравилось. Это он ловко сделал.
Вы здесь будете? Я пойду рубашку сменить, вспотел.
Яков. Сядемте, а?
Таня. Не хочу.
Яков. Не сердитесь на меня! Послушайте: лягушку, жи-
вотное болотное, склизкое, тиская — получаем ощущение от-
вращения!
Таня (удивленно). Что такое, как?
Яков (повторив). Это называется — бонмо!
Таня (смеясь). Фи, какая гадость! И еще — бонмо! Это
вы сами выдумали?
Яков. Сам.
Таня. Неправда!
Яков. Честное слово! Смешно ведь?
Таня. Нисколько.
Яков. А вы смеялись! Какая вы капризная — ужас!
Несколько секунд сидят молча.
(Уныло.) А один актер сказал: «Лучше иметь небольшой ум,
чем большой чирей». Нравится вам?
Таня (улыбаясь). Вы удивительно глупый!
192

Яков (весело). Лишь бы удивить вас, а чем — все равно!
Нет, какая вы капризница! Вот уж, наверное, приказчики в
магазинах не любят вас!
Таня (обиженно). Я вовсе не желаю, чтобы меня любили
приказчики.
Яков. Почему же? Среди них такие красавцы есть...
Таня. Ах, оставьте, пожалуйста!
Яков. Ф-фу... Замучили вы меня!
Таня (вставая). Идемте чай пить... мученик!
Яков. Идите... Я сейчас приду. (Показывает кулак вслед
ей, потом высунул язык.)
Таня (обернувшись). Я устала очень.
Яков (вскочив). Эх, жаль! (Бормочет.) Погоди, милая,
ладно!
В саду голос Мастаков а: «Лег бы ты, уснул!»
Харитонов (в калитке). Спать не хочу, я говорить хочу.
Мастаков. Ну, о чем говорить?
Харитонов. А вот сядем на любимое твое место... Не
жаль было тебе рощу вырубать?
Мастаков. Жаль.
Харитонов. То-то! Вон сколько от нее осталось — в зу-
бах поковырять нечем. Садись! Слушай — что ты сегодня ка-
кой — нехороший, неласковый, а?
Мастаков. Ну, полно...
Харитонов. Думаешь — если я выпил, так ослеп? Вы-
пивши, я все насквозь вижу, между прочим. Все ты суешься
из угла в угол, оглядываешься, а?
Мастаков. Ну, что там? Так это. Думается о разном.
Я вот строиться люблю — строение украшает землю. З.емля
у нас — бедная...
Харитонов. Неправда! Ба-агатая земля! Грабят ее, гра-
бят, а ограбить никто не может!
Мастаков. И люди непрочные...
Харитонов. И купец грабит, и чиновник, и всяк живой
человек, а — Россия живет, слава те господи! И будет жива
во веки веков. Нет, почему ты октябрем ходишь, хоть шубу
при тебе надевай, а? Полковница требуется? Что ж, дама она
такая, что каждому желанна... Венчаешься?
Мастаков (угрюмо). Не пара мы. Не знаю...
Харитонов. Отчего? Ведь она — по мужу важна, а
сама, говорят, из простых... Певица, что ли, какая-то... И во-
обще,— хороша Анненька, а прошлое — дрянненько!
Мастаков (строго). Прошлое не должно касаться нас.
Харитонов. Ну, ежели оно в костях...
Мастаков. Как это — в костях?
Харитонов. Ну, в душе, что ли. Наше прошлое — не де-
готь на воротах, его не выскоблишь... нет, брат!
7 М. Горький, т, 17
193

Мастаков (вставая). Ты извини, кум, я пойду... мне
надо подумать об одном деле.
Харитонов (вслед ему). О падчерице подумай! До-
вольно уж канители, пора за дело...
Никита выглядывает из сторожки.
Это кто там?
Каменщик. Я... (Выходит.) Я пожаловаться тебе, Яким
Лукич...
Харитонов. Жалуйся. Ну?
Каменщик. Племяш твой — озорник...
Харитонов. В молодости и курица озорует. Ну?
Каменщик. Давеча начал он мне угрожать...
Харитонов. А ты — не бойся! Он угрожает, а ты — не
бойся, только и всего. Понял?
Из-за сторожки выходит странник — Старик, с котомкой на спине, с
котелком и чайником у пояса. За ним — Девица, тоже с котомкой;
у нее неподвижное лицо, большие мертвые глаза. Девица кланяется.
Старик стоит неподвижно.
Здорово. Давно ждали...
Каменщик. Откуда?
Старик. От Стефания.
Харитонов. Дочь?
Старик. Сестра по духу.
Харитонов. Молода будто сестренка-то!
Старик. Не все в один год родились.
Харитонов. Верно.
’Девица (Каменщику). Чего это строят?
Каменщик. Училище.
Харитонов. Девица?
Старик. Девица.
Девица. А не завод это?
Каменщик. Завод — дальше, версты за три.
Харитонов. А детей сколько имела?
Старик. Был один, да тоже дурак.
Каменщик. А то—другой скоро начнем строить...
Харитонов. Дурак? (Встает, идет в сад, остановился.)
Ты что же подаяния не просишь?
С т а р и к. В свой час — попрошу.
Харитонов. Гмм... Пойду чайку попью...
Д е в и ц а. А кто строит?
Каменщик. Мастаков, Иван Васильев.
Старик. Здешний?
Каменщик. Само собой.
С т а р и к. И родился здесь?
Каменщик. А тебе на что знать?
Девица. Здешние-то, сказывают, добрые...
194

Каменщик. Всякие есть.
Старик. Давно он здесь живет?
Каменщик. Лет с двадцать. (Спохватился, подозри-
тельно оглядывает Старика.) Да разве я тебе сказал, что он
не здешний? Я этого не говорил!
Девица. Добрый человек, слышно...
Каменщик. Когда добер, а когда и нет. Пустых людей
не любит.
Старик. Это каких —пустых?
Каменщик. А вот которых ветер по дорогам гоняет,
туда-сюда.
Девица. Идемте, братец!
Старик. Куда? Погоди, отдохнем. Торопиться мне не-
куда, меня никто не ждет.
Каменщик. А не похож ты на странника божьего.
Старик. Не похож? На кого же я похож?
Каменщик. Не знаю. Для странника — речь у тебя не та.
Старик. Всякая птица по-своему поет...
Каменщик. Не та речь... Коли вы за подаянием, идите
во двор, вот сюда, кругом.
Старик. Дай отдохнуть! Али я тебе мешаю?
Каменщик. Не мешаешь, а торчать тут ни к чему. За-;
куришь, спичку бросишь...
Старик. Не курю.
Никита ушел в сторожку.
(Оглянувшись, Девице, негромко.) Ты — гляди, Марина, при-
мечай все, слушай! А ежели почуешь что плохое для меня,
сейчас беги в город, к Илье.,
Девица. Знаю.
Старик. А он бы тотчас объявил полиции — так и так,
мол! Поняла?
Девица. Ну-ну!
Старик (оглядываясь). Ишь как застроились, псы! И не-
бушка не видать. Всё от бога отгораживаются, собаки! В кир-
пич да в камень душевную гнусь свою прячут, беззаконники...
Девица (негромко). Гляди — идут!
Идут Яков и Таня,
Яков. Ну, расскажите, пожалуйста...
Таня. Постойте! Где же он? (Кричит.) Папаша!
Яков. Успеем, найдем! Расскажите!
Таня. Когда я рассказываю, мне делается скучно.
Яков. А слушать любите?
Таня. Интересное — люблю. Папаша!
Яков. Сплетни всегда интересны.
Таня. Да.
7
195

Яков. Иной раз так расскажут про человека, точно наиз-
нанку вывернут его.
Девица кланяется им.
Таня. Вот странники много знают...
Яков. Смотрите — какая деревянная! Сейчас я его ис-
пугаю.
Таня. Не стоит!
Яков. Увидите, как забавно будет. (Присматриваясь к
Старику.) Ба, кого я вижу!
Старик смотрит на него молча и спокойно.
Яков. Давно ли здесь?
Старик. Недавно.
Яков. А назад — в острог — скоро?
Старик. Вместе с тобой.
Яков. Как это — со мной?
Старик. Так. Ты когда в острог собираешься?
Яков. Мне там делать нечего!
Старик. Там дело найдут для тебя.
Яков (смущен). Позволь — как ты смеешь...
Таня (удерживая его за плечо). Оставьте его, он
дерзкий.
Я ков (отходя от него). Небоязлив, бродяга.
Девица. Барышня, подайте странниим людям, Христа
ради! Накормите, напоите бездомных, несчастных...
Таня. В кухню идите, вон туда... Где же папаша?
Яков. Придет!
Т а и я. Удивительно скучный день сегодня, хоть бы что-
нибудь случилось.
Я к о в. Вы любите пожары?
Таня. Нет, я боюсь. Мне иногда так скучно бывает, что
даже несчастия хочется.
Яков. Выходите замуж за меня!
Таня. Я серьезно говорю. Софья Марковна сказала:
«Я не знаю, что такое скука». Как можно не знать этого?
Даже собаки скучают. Вам нравится урюк?
Яков. Мне нравитесь вы!
Таня. Ах, перестаньте!
Яков. Ей-богу, я вас люблю! В самом деле — выходите за
меня замуж, будет очень весело. Автомобиль купим.
Таня. Я ведь сказала —дайте подумать!
Яков. Уж очень вы долго думаете. Замуж выйти — не в
винт играть, тут особенно долго думать незачем. Я человек
свободомысленный, не стесняющий и веселый. Притом же бед-
ный. Значит, я буду вам верный друг. Честное слово! И будет
вам всякая свобода от меня.
Таня. А на что мне свобода? Я и так без призора живу.
196

Яков. Теперь вы девица и стеснены в симпатиях ваших,
потому что наш брат — жулик и девичья неопытность для
нас — конфета! А будете дамой — оцените свою свободу,—
вон как Софья Марковна живет! У нее роман за романом.
Таня (грустно). Зато какие гадости рассказывают
про нее!
Яков. Не всякий разговор на аппетит действует. Кроме
того — Павел! Он — жадный, грубый, никого не любит...
Таня (улыбаясь). Ошибаетесь, он в Софью Марковну
влюблен...
Яков. Да что вы? Павел?
Таня. Да, да! Я сама видела, как он перчатки ее цело-
вал...
Яков. Ах, черт возьми!
Таня. Она забыла у нас перчатки...
Яков. А он — целовать их? Вот дурачина! А — знаете—•
она обязательно пройдет в мачехи вам!
Таня. Это — хорошо!
Яков (уныло). Ну, разве можно так рассуждать?
Таня (задумчиво). Была бы около меня умная женщина,
с ней можно и о костюмах посоветоваться, и обо всем. При
ней и дом перестроили бы, а то у нас тесно.
Харитонов (идет). Эй, голуби! А где Иван Васильев?
Яков. Не нашли мы его.
Харитонов. Там архитектор приехал.
Таня. Ах, надо идти... Он такой интересный!.. (Поспешно
уходит.)
Харитонов. Ну, что, балбес?
Яков (уныло). Ничего. Она такой мякиш.
Харитонов. Ты сам мякиш! Другой бы на твоем месте...
Яков (с досадой). Да что ж, насильно, что ли...
Харитонов. А хотя бы насильно? Девицы смелость лю-
бят. Болван! У меня бы давно уж Исаия ликовал...
Яков. Попробуйте — женитесь на ней сами!
Харитонов. Цыц! С кем говоришь? Вот как я вылечу
в трубу да останешься ты нищим...
Яков. Тише, вы... Тут кто-то ходит, наверно — Иван Ва^
сильич...
Харитонов (оглянувшись, вынул из кармана серебря-
ный рубль, громко). Видал — кружочек маленький, а на
нем — вся жизнь! Это надо понять! Какой цветок краше, ка-
кой порох сильней? К деньгам надо уважение иметь, а не
швырять их зря... (Прежним тоном.) Ты что врешь, шарла-:
тан? Никого нет...
Яков. Я шаги слышал за сторожкой.
Харитонов. Шаги слышал! Ты мне сегодня это дело кон-
чай... Иди, ходи за ней неотвязно!
Яков (идет). Да если она глупа...
197

Харитонов. Для тебя же легче, дубина!..
Ушли. От постройки медленно идет Мастаков, подавлен, глядит в
землю. Из-за сторожки — Старик, он усмехается, остановился, опираясь
на палку обеими руками.
Старик (негромко). Здорово, Гусев.
Мастаков (так же). Здравствуй, Антон.
Старик. Я теперь не Антон, а — Питирим. Переделался,
как и ты. Ну, только я могу и Антоном жить, по-старому. Ты
что на меня не взглянешь?
Мастаков. Видел я тебя.
Старик. Где видел? Когда?
Мастаков. В соборе, на паперти... а сейчас — со строй-
ки... ты по дороге шел с женщиной...
Старик. Значит — ждал ты меня?
Мастаков молчит.
Коли признал, значит — ждал!..
Мастаков (угрюмо). Там, на паперти, по глазам я тебя
узнал.
Старик. Так... Ну, что же,— зови меня в гости!..
Мастаков (устало). Вот что, Антон... ты — умный, ты
понимаешь — что значит для меня... приход твой... Так ты го-
вори сразу — чего тебе надо?
Старик (усмехаясь, тряхнул головой). Разве эдак мож-
но? Я в гости пришел к тебе, старому дружку... мы с тобой
страдали вместе, а ты — чего мне надо!
Мастаков. Я могу дать немало, ежели...
Старик. Денег? А куда мне деньги? Я — старенький,
помру скоро.
Мастаков. Женщина эта с тобой...
Старик. Девица. Она — умная. Она мной крепко взнуз-
дана...
Мастаков. Знает про меня?
С т а р и к. А как ты думаешь?
Мастаков (хватая его за плечо). Не шути, черт!..
Старик (ловко присел и вывернулся из-под руки). Эй, эй!
Ты не груби!..
Из-за деревьев вышла Девица.
Ты меня не пугай, я все страхи видел уж...
Мастаков. Чего тебе надо?
Старик. Поговорить с тобой желаю...
Мастаков. О чем?
Старик. Мало ли!
Мастаков (помолчав). Разошлись наши пути, Антон...
Старик. Так ведь вот — опять сошлись!
Мастаков. Сказал бы прямо — чего хочешь?
Старик. Я немалого хочу, гляди!
198

Мастаков. Ну?
Старик. Мне за все года страданья моего жалованьипь
ко получить надо...
Мастаков. Сколько?
Старик. Не сосчитал еще...
Мастаков, спрятав руки за спину, смотрит на него с ненавистью.
Что глядишь?
Мастаков. Помню я твой характер.
Старик. Помнишь? Спасибо.
Мастаков (с тоской). Чего тебе надо, Антон?
Старик. Испугал я тебя? Жизнь-то наша, Гусев,— ка-
кова? Ты тут строишься, топыришься во все стороны, а я ти-
хонечко иду, иду...
Мастаков. Что худого я сделал тебе? Не помню.
Старик. Ия не помню этого.
Мастаков. Я тебя жалел тогда...
Старик (усмехаясь). И жалеть надо с умом. Очень
умеючи жалеть надо!.. А ты как думал?
Мастаков. Что же... Ты мне зла желаешь?
Старик (прислушиваясь). Я те после скажу, чего желаю.
Будто идет кто-то и по дороге едут—чу? Слышишь? Я прой-
ду на кухню, а вечерком ты меня прими — ладно?
Мастаков кивает головой, из сада Захаровна.
Захаровна. Иван Васильич, батюшка, где же ты? Тебя
ищут, ищут...
Мастаков (угрюмо). Проводи его на кухню, накорми...
Захаровна. Время ли сегодня...
Мастаков. Ну! Делай, как велят!
Захаровна. Там ждут тебя... (Старику.) Иди!
Старик. Строговат, хозяин-то...
Захаровна. А ты знай — помалкивай...
Старик. Ой, да и ты сердита! Давно не бита?
Захаровна (обернувшись к нему). Да ты что?..
Мастаков (грозит ей. Оставшись один, в ужасе бормо-
чет). Да не можег быть, не может быть... господи! (Идет к по-
стройке, встречу ему Софья Марковна. Взволнована.)
Софья Марковна. Что за чепуху вы мне написали?
Это — невероятно! Это же сказка!.. Вы в своем уме? Вы —
были на каторге? (Хватает его за руку.) Да говорите же!
Мастаков (глядя в сторону). Был. На четыре года осу->
ДИЛИ.
Софья Марковна. За что?
Мастаков. Два года пять месяцев был... потом — ушел...
бежал...
Софья Марковна. Не смейте говорить так! Смотрите
мне в глаза. За что вас судили? Фальшивые деньги, да?
199

Мастаков. Убийство.
Софья Марковна (отталкивая его руку). Вы — убий-
ца? Невероятно... Как это случилось?
Л4 а с т а к о в. Не знаю.
Софья Марковна. Да придите же вы в себя! Когда
так страшно — нельзя теряться, нельзя! Как это случилось,
ну? Скорей...
Мастаков. Не знаю. Так я и на суде говорил — не
знаю! Мне двадцать лет было тогда. Гулял я, рекрут был.
Кто-то зарезал прасола... я был пьяный и не видел его, не
помню, какой он. Никого не убивал. Сложилось так, что су-
дить некого было—ну, осудили меня. Кровь нашли на мне...
СофьяМарковна. Чью?
Мастаков. Не знаю. Рекрута дрались, и я тоже...
Софья Марковна. Ведь это правда? Да? О, боже мой,
конечно — правда! Вы не могли... нет! Но — почему именно
сегодня... почему вы раньше не сказали мне?
Мастаков (убито). Явился человек, с которым я на ка-
торгу шел и жил там. Он давно тут искал меня, подсылал
кого-то. Я его в четверг на соборной паперти видел, узнал...
Софья Марковна. Ах, надо было тогда же сказать
мне! Ведь я же, я... верю вам!
Мастаков. Я сегодня утром пытался, да вы не догада-
лись...
Софья Марковна. Сегодня? Так, значит... Как я глупо
вела себя!.. Ведь я думала... Как глупо! О милый, простите...
Мастаков. Я давно собирался рассказать вам все...
духа не хватало! Боязно. Нет у меня никого, кроме вас... а вы
мне — и сестра и всё...
Софья Марковна. Чего хочет этот человек?
Мастаков. Не пойму. Погубит он меня.
Софья Л4 а р к о в н а. Нельзя говорить так! Где он?
Мастаков. На кухне. Он — злой! Софья Марковна —
помогите мне, на всю жизнь рабом буду вашим! Я — жить
хочу!
Софья Марковна. Нет, я не допущу гибели вашей.
Мастаков. Я думал — сделаю все, как она хочет, а по-
том скажу: «Вот я кто! На душе моей — нет греха. Вы на*
учили меня доброму... до вас я смысла в жизни не видел...»
Софья Марковна. Перестаньте! Все это не нужно
сейчас.
Мастаков. Верите вы мне?
Софья Марковна. Глупо спрашивать. Вы когда бу-
дете говорить с ним?
Мастаков. Вечером.
Софья Марковна. Сделайте так, чтобы я слышала
вашу беседу, я останусь здесь... И чтобы дети не знали ни-
чего — понимаете?
200

Мастаков (усмехаясь). Павел узнает — обрадуется.
Софья Марковна. И главное — говорите с ним спо-
койно.
Мастаков. А вдруг он и вас запутает? Что тогда будет?
Софья Марковна. Меня? Глупости! Идемте в дом!
Мастаков. Софья Марковна...
Софья Марковна. Ну, что? Возьмите же себя в руки!
Мастаков. Боюсь я...
Софья Марковна. Это вам не поможет!
Мастаков. Вашего суда боюсь.
Софья Марковна. Но ведь вы не виноваты? Да?
Ведь это — несчастье?
Мастаков. Да! Клянусь...
Ушли. В кустах появилась Девица и тупо смотрит вслед им, почесывая
подбородок.
Занавес

действие третье
Большая комната, посреди нее письменный стол, три кресла. На столе
горит лампа, затененная синим абажуром. В углу, за ширмами, видно
изголовье кровати. В другом углу — изразцовая печь, около нее кушетка
и дверь, прикрытая тяжелой драпировкой. Около двери — большой шкаф.
Другая дверь — перед зрителем. Мастаков на кушетке, полулежит.
В среднюю дверь стучат.
Мастаков (вставая). Ну?
Захаровна. Проснулся.
Мастаков. Зови.
Захаровна. Чаю просит.
Мастаков. Пусть напьется, тогда приведешь.
Захаровна. Иван Васильич — ты его не привечай, не-
добрый это старик...
Мастаков. Ладно. Иди.
Захаровна. Все он выспрашивает про тебя — как до-
лотом долбит.
М а стаков. Выспрашивает?
Захаровна. И как ты живешь, и какие дела твои, и про
Софью Марковну...
Мастаков. И про нее?
Захаровна. Да, да, и про нее! Как будто он все знает,
а выспрашивает только для виду... Так вот и долбит, как
судья все равно.
Мастаков. Как судья?
Захаровна. Совсем как судья!
Мастаков. Он знал меня, когда... я беден был. Вместе
жили...
Захаровна. Мало ли кого в жизни знавали мы.
Мастаков (ходит). Софья Марковна у Тани?
Захаровна. У нее.
202

Мастаков. Позови поди... Вежливо. Скажи — прошу на
минуту.
В дверь стучат, Захаровна хочет открыть, Мастаков, хватает за руку ее.
Стой — кто это?
Захаровна. Ну, что ты, батюшка, кто, кроме своих!
Мастаков (негромко, гневно). Я тебе говорю. Дура...
Софья Марковна. Вам бы на себя надо крикнуть хо-
рошенько...
Мастаков. Иди, Захаровна.
Захаровна. Сама знаю, что надо уйти... (Выходит из
комнаты.)
Софья Марковна. Ну, что? Как вы?
Мастаков. Плохо. Тошно мне.
Софья Марковна. Какой же вы мужчина, если так
трусите?
М а с т а к о в. Велика беда.
Софья Марковна. Беда еще не ясна...
Мастаков. Я знаю его.
Софья Марковна. Вот посмотрим, поговорим с ним,
дадим ему что спросит, а потом я начну осторожно хлопотать
о помиловании. Наймем лучшего адвоката. За деньги всего
можно добиться! Говорят — плохо это, но — если нет дру-
гой силы?
Мастаков. Не знаю, как я буду говорить с ним.
Софья Марковна. Ведь вы не чувствуете себя пре-
ступником? Чего же бояться?
Мастаков. Мало вы знаете людей.
Софья Марковна. А вот увидим. Где я буду?
Мастаков. Не надо бы этого!
Софья Марковна. Я сяду вот здесь, за шкафом... и
прикроюсь драпировкой. (Улыбается.) Думала ли я, что буду
принимать участие в такой удивительной истории?
Захаровна (входит, угрюмо). Не хочет он чаю. Звать?
Мастаков. Зови.
Софья Марковна. Видите — она меня не заметила...
Вы смотрите же, не горячитесь!
Мастаков. А вдруг и вы попадете со мной в капкан этот?
Что тогда будет?
Софья Марковна. Молчите! (Спряталась.)
Мастаков, вздохнув, смотрит в ее сторону. Она выглядывает из-за
драпировки, улыбаясь.
Мастаков (с усмешкой). Забавно?
Софья Марковна. О да... и жутко чуть-чуть! Шш...
Идут!
Стучат в дверь. Захаровна, пропуская Старика и Девицу,
глухо ворчит. Старик крестится, глядя в угол, где кровать, потягивает
воздух носом.
203

Мастаков (кивая на Девицу), А эту зачем привел?
Старик. Она везде со мной, как глупость моя.
Мастаков. Пусть уйдет, я при ней не стану говорить
с тобой.
Старик (усаживаясь в кресло у стола, спокойно). Как
это — не станешь? Станешь. Ты ее не опасайся, она, подобно
земле,— немая; хоть бей ее, хоть топчи — не закричит. А еже-
ли меня начнут бить — закричит!
Мастаков (исподлобья смотрит на Девицу; она, любо-
пытствуя, оглядывает комнату, щупает спинку кресла). Сядь!
Старик. Садись, Марина, ничего. (Подпрыгивает в кре-
сле.) Стулья-то какие мягкие у тебя, как перина. А — темно.,
темновато. Больше нет свету?
Мастаков. Нет.
Старик. Темно живешь. Хорошо, сыто, мягко, а — темно!
Девица. Дух хороший какой, будто ребячьим потом пах-
нет...
Старик. Сними колпак с лампы!
Мастаков. Зачем?
Старик. Светлей будет. Это глупость — свет прикры-
вать. Ну, вот... А чем угостишь?
Мастаков. Водки хочешь?
Старик (смеясь). Э, нет! Водочку я не стану пить, нет!
Хитрый ты, Гусев...
Мастаков (ударив ладонью по столу). Ну, давай гово-
рить!
Старик (вздрогнув). Ты не стучи зря-то! Ишь словно из
пистолета выпалил... Эти окошки куда выходят? Марина,—
взгляни!
Мастаков.. Ну, чего же тебе надо, Антон?
Старик (следя за Девицей). На двор, что ли?
Д е в и ц а. На двор. Черное крыльцо сбоку...
Мастаков. Чего ты хочешь?
Старик. А чего бы мне, старичку, хотеть?.. Не знаю.
Мастаков. Говори сразу. Не издевайся, Антон, не серди
меня...
Старик. А то — что будет?
Мастаков (вставая). А то я...
Старик (откачнулся в кресле). Ну, ну...
Девица. Вы не кричите, купец, тут — люди везде у вас,
это вам нехорошо. Вы отодвиньтесь.
Мастаков. Молчи, девка!
Старик. Молчи, Марина, ничего! Я его знаю, он хоть го-
ряч, да отходчив... Он добрый.
Мастаков. Что тебе надо, Антон?
Старик. А я еще не надумал. Ты — потерпи, я исподволь
придумаю...
Мастаков. Злой ты человек!.
204

Старик. Мы все одного завода кони, только разной
масти.
Пауза.
(Начинает говорить негромко и жалобно, но — быстро перехо-
дит в тон насмешливый и властный.) Вот, Митрий, сидим мы
с тобой друг против друга, оба — грешники, только я — от-
страдал за грехи мои смиренно, по закону, а ты — бежал
страдания-наказания. Я — высох до костей, а ты — распух в
богатстве, на мягких стульях сидя. И вот — встретились мы.
Я тебя семь годов искал — была у меня вера, что ты жив-здо-;
ров и в добром порядке. Да...
Мастаков. Говори скорее.
Старик. Не торопись, обожжешься!.. Знаешь — как де--
тишкам за столом говорят, когда щи горячие поданы? Не то-
ропись— обожжешься! Так вот — искал я тебя. Любопытно
мне было поглядеть на смелого человека, который через за-
кон перешел. Христос за чужие грехи отстрадал, а ты за
свой — не восхотел. Ты — смелый!
Мастаков. Я тому греху не причастен, я ошибкой
осужден...
Старик. Все мы так говорим пред земным судом, друг
пред другом, это я знаю! Я сам так говорил, в свое
время...
Мастаков. Я жил доброй жизнью в эти годы...
Старик. Ишь ты что! Нет, Гусев, это не годится! Эдак-
то всякий бы наделал мерзостев земных да в добрую жизнь
и спрятался. Это — не закон! А кто страдать будет, а? Сам
Исус Христос страдал, древний закон нарушив. Закон был —
око за око, а Христос повелел платить добром за зло.
Мастаков. Я добра людям не мало сделал...
Старик. Не видать этого. Люди живут, как жили, в
нужде да бездолье, во тьме греховной... И всё, будто, хуже
живут люди-то,— замечаешь, Гусев?
Мастаков. Ну, что же тебе надо от меня? Что?
Девица. Вы не перебивайте его, не мешайте, он этого не
любит...
Мастаков. Антон!
Старик. Зовут меня — Питирим. А чего мне надо — сам
догадайся. Ведь я одинаковых костей с тобою, однако я две-
надцать лет муки мученской честно-смиренно отстрадал, а
ты — отрекся закона...
Мастаков. Что же ты, донести хочешь на меня? Чтобы
схватили меня?..
Старик. Я тебе не сказал, чего хочу.
Мастаков. Ну, предашь ты меня суду, разоришь мою
жизнь,— какая в этом польза тебе?
Старик. Мое дело.
Мастаков. Жить тебе — недолго.
205

Старик. Зато хорошо поживу.
Мастаков. Работать ты не можешь.
Старик. Ты для меня заработал, мне хватит.
Мастаков. Оставь меня, Антон, какой ты мне судья?
Старик. Тебе всякий человек — судья. Зачем бежал? За-
чем страдания не принял?
Мастаков. Жить хотел я, работать.
Старик. Страдание святее работы.
Мастаков (гневно). Зачем оно? Какая от него польза?
Кому? Кому? Ну, говори, дьявол!
Старик. Не лайся, я смолоду облаян! Ты у меня весь
в горсти, как воробей пойман. Мне ведь не страшно, что ты
хорошей жизни достиг, любовницу себе завел барыню...
Мастаков (яростно). Цыц! Не смей! (Бросается на
него.)
Девица (бежит к окну). Батюшки!..
Старик (падая на пол, за стол). Бей стекла!
Софья Марковна (выскочив из угла, отталкивает Де-
вицу к столу, хватает Мастакова за руку). Уйдите! Вы, де-
вушка, тоже — вон отсюда!
Старик (встал, испуганно озирается). Ишь ты, как под-
строено... а?
Девица (прижимаясь к нему). Что это, господи... а еще
хорошие люди считаются...
Мастаков (мечется по комнате). Эх, Софья Марковна,
не входите вы в это дело, бога ради!
Софья Марковна. Идите отсюда! Девушка — вы
тоже...
Старик. Она не пойдет!
Девица. Я не пойду-с!
Софья Марковна. Иван Васильевич, выведите ее!
А вы, старичок, сядьте, я хочу поговорить с вами.
Старик (угрюмо). Не желаю. Вы — кто такая? Не знаю
я вас.
Софья Марковна. Познакомимся.
С т а р и к. Я тоже уйду.
Софья Марковна. Ну-ну, без глупостей! Иван Ва-
сильевич, я вам сказала — уходите! Скажите вашей спутнице,
чтобы она ушла...
Старик (помолчав). Выдь, Марина, за дверь... Недале-
ко, смотри! Только, госпожа, меня испугать нельзя.
Софья Марковна. О, я знаю! Я не хочу пугать вас.
(Заперев дверь за Мастаковым и Девицей, села в кресло про-
тив Старика.) Ну, в два слова: вам чего надо?
Старик (оправляясь). А— как вы думаете, барыня, чего?
Софья М а р к о в н а. Вы хотели помучить человека, да?
Вас мучили, и вы хотите помучить — так?
Старик молчит, разглядывая ее.
206

Вам обидно, что бывший товарищ ваш нашел для себя на
земле место и дело, а у вас — нет этого?
Старик (усмехаясь). Ты все время подслушивала?
Софья Марковна. Ну, вы достаточно жестоко пому--
чили его — довольно!
Старик (насмешливо). Довольно? Так. Очень просто.
Софья Марковна. Теперь вспомните все обиды, все
горе, испытанное вами, всю вашу тяжелую жизнь и — спро-
сите себя: не пора ли отдохнуть, пожить спокойно, приятно?
Старик. Вот что-о! Ну, на это ты меня не поймаешь, ба-
рынька, нет!
Софья Марковна. Послушайте, я понимаю, как глу-<
бока обида ваша, как вам хочется отомстить.
Старик. А я думал, у тебя другие слова есть — поумнее,
потяжеле... Бойка ты, барынька, а не великого ума...
Софья Марковна. Ведь вы мстите не тому, кто вино-
ват пред вами...
Старик. А если я так понимаю, что все виноваты друг
пред другом? Тогда — как?
Софья Марковна. Это неверно, несправедливо!
Старик. А по-моему — справедливо.
Софья Марковна. Но ведь вы несправедливо стра-
дали, вы?
Старик (не сразу). Ну?
Софья Марковна. Зачем же, чувствуя и зная неправ-
ду страдания, увеличивать его для других?
Старик. Та-ак! Гусев твой согрешил, а хочет в рай? Это
не для него, рай! Это для меня, для таких, как я, несчастных.
Так полагается. Закон. А насчет Гусева: коли я — в горе, так
ему — вдвое!
Софья Марковна. За что? Какой вы злой!
Старик. Ты, барынька, видно, замуж собираешься за
него? За любовника не стала бы стараться эдак. Любовник —
прохожий человек, сегодня — рыжий, завтра — черный. Эх,
вы, бабье! Утопить бы вас всех надо, да поганого болота нет.
Софья Марковна молча ходит по комнате.
(Глядя на нее с усмешкой.) Что же еще скажешь?
Софья ДАарковна. Иван Васильевич — хороший чело-
век, он делает много полезного...
Старик. Училище строит? Так... Строить надо не учили-
ща, а странноприемные дома. Народ странствует — при-
ткнуться ему негде.
Софья Марковна. Неужели вам будет приятно раз-
бить чужую жизнь, чужое счастье?
Старик. Вот ты и выдохлась вся! А ведь какой птицей,
орлом влетела,’ подумаешь! Счастливых я не люблю, счасгли-
207

вый — он гладкий, за него не ухватишься, выскользнет, как
мыло. Нет, барынька, не одолеешь ты меня!
Софья Марковна (задумчиво, с тоской). Что же надо
сделать, чтобы смягчилась ваша душа, что?
Старик (усмехаясь). А вот — выходи за меня замуж, це-
луй меня, ласкай...
Софья Марковна. Вы — мерзавец!
Старик. Может, я мягче стану после того. А что я мер-=
завец — говорили мне это. И это для меня хорош чин, и с ним
доживу.
Софья Марковна. Какой ужас... Какая злоба...
Старик. Не согласна? Брось все это, барыня: волка са-;
харом не накормишь. Давно обрыдли, опротивели мне люди,
а такие вот, чистенькие,— особо противны.
Софья Марковна (почти кричит, задыхаясь). Послу-
шайте— ведь есть же в душе у вас что-нибудь человеческое?
Старик. Обязательно есть. Ищи! Нет, не можешь ты
найти, не найдешь. Чем тебе утихомирить меня? Никаких си-
лов нет у тебя! Жить мне осталось немного, да и то стариком,
без радостей. Молодое мое время я потратил в наказании, там
осталась вся сила моя. Ты думаешь, для меня женщина не
сладка была? А я — двенадцать лет не касался груди жен-
ской, все на тебя работал да на голубчика твоего. Что ме-
чешься, а? Жгется правда?
Софья Марковна. Вы не тому мстите, кто исказил
вашу жизнь, не тому! О, господи!
Старик. Мне виноватых искать некогда... А Гусев — он
вот где у меня, как воробей зажат. Он своего сроку-страда-
ния не дотерпел — почему? Я — дотерпел до конца. Судья ли
я для него? Законный, непощадный судья. Вы меня замучили,
а хотите мириться? Нет мира вам и не будет! За каждую
слезу мою я с вас по пуду золота не возьму... Выпусти меня
отсюда... слышь? Будет... поговорили!
Софья Марковна. И ничего — ничего доброго не ос-
талось в сердце у вас?
Старик. Будет, говорю, довольно! Ничего ты не до-
бьешься. Для меня жизнь безжалостна была. (Идет к двери,
остановился.) Нет, как ты влетела, а? Я думал — ну, кончено!;
Эта сомнет меня... (Смеется.)
В двери Мастаков и Девица.
Устал я, Гусев, отдохнуть надо мне, иди,‘укажи где! В кухне
у вас старушка больно зла — мешает мне...
Девица. Идите, братец, спанье приготовлено.
Старик. Хороша у тебя защита, Гусев, редко хороша!
На суде не поможет, а — хороша! Что ж, барынька, когда он
снова в Сибирь пойдет, и ты с ним, поселенкой? Не пойдет она
208

за тобой, Гусев! В трудный час баба не друг... Эх вы, узники
божии... глядеть на вас жаль! (Ушел.)
Мастаков (негромко). Уезжайте домой, Софья Марков-^
на, а то...
С о ф ь я Мар ко вн а. Молчите! Какой ужасный человек...
до чего довели! Я поеду в город, посоветуюсь... прокурор —
мой хороший знакомый... Я завтра же вернусь. Нет, лучше вы
приезжайте... прямо ко мне. Вы слышите? Вам надо уйти от-*
сюда. Это — дьявол! Боже мой, боже мой, как он смотрит, ка-
кие глаза! Вы говорили с его девицей?
Мастаков. Да. Она — как машина.
Софья Марковна. Глупая?
Мастаков. Мертвая какая-то... Ничего не будет, Софья
Марковна, ничем не поможешь. Человеческий суд... злобно су-
дит человек ближнего! Бывало — читаешь жития святых —
приятнейшие книги — умиляешься: сколько было грешников
во святых! Утешало это, думалось: вот и я как-нибудь покрою
грех... прощен буду...
Софья Марковна. В чем — грех? Ведь вы же гово-
рите...
Мастаков (усмехаясь). Да уж я теперь сам не знаю...
Неповинен я, не убивал, не грабил... А вот он, этот... Может, я
в чем другом грешен? Не знаю...
Софья Марковна. За что его судили?
Мастаков. За насилие над несовершеннолетней...
Софья Марковна (вздрогнув). Вот как... Приведите
ко мне эту девицу!
Мастаков. Не надо бы...
Софья М а р к о в н а. Приведите! Необходимо удержать
его язык дня на два...
Мастаков. В случае чего вы, пожалуйста, Таню к себе
возьмите...
Софья Марковна. Ах, перестаньте вы...
Мастаков. Она беспомощная...
Софья Марковна. Идите за девицей.
Мастаков (идет). Лишнее... Противен я себе...
Софья Марковна, оставшись одна, ходит по комнате, взволнована. Дверь
около печи тихо отворяется, выглядывает Захаровна, и шепчет.
Захаровна. Софья Марковна! (Ее шепот не слышен
Софье Марковне.) Барыня, матушка...
Софья Марковна (изумленно). Как? Вы были там?
Вы слышали?
Захаровна (со слезами в голосе). Я сразу, как при-
шел он, почуяла недоброе, на Ивана Васильича глядя.
А вскоре слышу — говорит он девице своей: «Мы, говорит, с
тобой большими кораблями поплывем отсюда».
209

Софья Марковна (с недоверием). Он сказал это, да,
сказал?
Захаровна. Сказал. «Гляди, говорит, дура, здесь сча-
стье твое!»
Софья Марковна (волнуясь). Вы не ошиблись—вы
слышали это?
Захаровна. Ну, да... Господи! Я боюсь его, тенью пол-
заю за ним, все слышу...
Софья Марковна (обрадовалась). A-а, вот как! Зна-
чит, это он только цену набивал? О, какой мерзавец!
Захаровна. Софья Марковна...
Софья Марковна. Приведите ко мне девицу эту!
Захаровна (тихо). Лучше бы старичка-то как-нибудь
своим средством...
Софья Марковна. Что? Каким средством?
Захаровна. Я бы достала... У меня есть...
Софья Марковна (с досадой). Что такое? Какое
средство?
Захаровна. От мышей...
Софья Марковна (изумленно). Мышьяк, да?..
Мышьяком?
Захаровна, утирая глаза, утвердительно кивает головой.
(В страхе, тихо.) Но — послушайте! Это невозможно... это...
Захаровна. Уж я сама сделаю...
Софья Марковна. Но это же преступление, убийство,
грех!
Захаровна (вздохнув). Грех!
Софья Марковна. И вы, такая милая, решаетесь?..
Это — безумие!
Захаровна. А как иначе с ним? Ведь ограбит он, разо-
рит все гнездо... Не уступит он — знаю я таких! Они, правед-
ники, богу ябедники...
Софья Марковна. И вы думаете, что я соглашусь на
такое? Или вы испытать меня хотели?
Захаровна. Полноте, матушка, как я могу пытать вас,
что вы?
Софья Марковна. Но тогда... Неужели выдумаете,
что Иван Васильевич способен отравить?
Захаровна. Я бы сама уж...
Софья Марковна (испуганно). Господи, боже мой!..
Не понимаю ничего!
Захаровна. Вы — умница, ученая... неужто вы допусти-!
те, чтоб червяк этот...
Софья Марковна (почти плачет). Но поймите — это
убийство!
Захаровна. А куда денутся дети, если это случится?
210

Срам-то какой будет для Тани! И Павел — ведь он пропадет!
Ведь им — жить надо! А вы — как?
Софья Марковна. Непостижимо! Слушайте... я вам
запрещаю даже думать об этом. Поняли? А мышьяк — дайте
мне сейчас же...
Захаровна. Не сумеете вы...
Софья Марковна (возмущена). Идите вон! Вы сума-
сшедшая... Вы не смеете подозревать меня в этом!.. Вы из
ума выжили, старуха!
Захаровна стоит молча.
(Спокойнее.) Вы всех погубите... вашими фантазиями... Позо-
вите девицу! Слышите?
В дверь стучат. Мастаков вводит Девицу.
(Ему.) Идите сюда! (Отводит его в сторону, шепотом.) Смот-
рите за этой глупой старухой — она предлагает отравить ста-
рика, у нее есть мышьяк — вы поняли?
Мастаков. Час от часу не легче!
Софья Марковна. Уходите! Уведите ее...
М а с т а к о ь(уходя). Идем, Захаровна...
Софья Марковна (Девице). Садитесь.
Девица. Ничего.
Софья Марковна. Садитесь, я вас прошу.
Девица, улыбаясь, садится в кресло, ощупывает его.
Послушайте! Ваш... покровитель...
Девица. Братец. Старец.
Софья Марковна. Он хочет погубить хозяина этого
дома. Вы знаете это?
Девица. Знаю. Как же...
Софья Марковна. А вы — тоже хотите этого?
Девица. Мне — что? Мне здешний хозяин чужой че-
ловек...
Софья Марковна. Вам не жалко его?
Девица. Родных не жалеют, не то что...
Софья Марковна. Вы — женщина?
Девица. Девица я. А что?
Софья Марковна. Вы — молодая, вам долго жить..
Девица. Как бог даст.
Софья Марковна (вскочив, ходит по комнате, в от-
чаянии шепчет). Не умею... не могу! О, боже мой... Не могу!
Девица (с улыбкой). Платьице-то на вас какое... И са-
пожки тоже...
Софья Марковна (подошла к ней). Я хочу просить
вас — уговорите вы старика не делать зла человеку!
211

Девица. Несговорчив он...
Софья Марковна. Какая вам польза разрушать
жизнь? Разве вы судья людям? Разве мы судьи друг другу?
Девица. А — как же? Судим. Меня судили...
Софья Марковна (упавшим голосом). Да? За что?
Девица. За ребеночка. Я в коровнике родила, а холода
были в ту пору, он и задохся на морозе... Сказали — я сама
удушила... засудили.
Софья Марковна снова ходит по комнате.
Вы скорее говорите, что надо, а то старец не любит, когда я
отхожу...
Софья Марковна (подходя к ней, разбитая, жалоб-
но). Я все сказала вам,— мне нечего говорить. Я — не умею!
Я прошу у вас помощи — уговорите старика не делать зла
здесь! Я дам за это денег сколько хотите!
Девица (недоверчиво). Мне?
Софья Марковна. Да, да,— вам!
Девица. Отнимет он.
Софья Марковна. Уйдите от него!
Девица. Куда? Он найдет. Он — упрямый. Нет, уж коли
вы мне дадите деньги-то, тогда надо иначе что-нибудь делать...
Софья Марковна. Вы — женщина...
Девица. Девица я.
Софья Марковна. Вы должны пожалеть человека!..
Будьте же доброй...
Девица. Ой, барыня, больно дорого нашей сестре доб-
рота обходится! Была я разок добра — девятый год кляну
себя за это, дуру...
Софья Марковна. Мы все несчастны...
Девица (оглядывая ее). Ну, не все... Где же все? (Ду-
мает вслух.) Конешно, если секрет ваш в моих руках, вы меня
не обидите... Хоша... (Пристально, с улыбкой смотрит на нее.)
Окормить можно...
Софья Марковна (нетерпеливо). Кого?
Девица. Всякого. Хоша — с деньгами можно далеко
уйти... Я бы ушла. А он — пожил на свой пай, старец-то...
Софья Марковна. Он плохо обходится с вами?..
Девица. Ну... разно!
Софья Марковна. Вы ему — чужая?
Девица (вздохнув). Собака я ему. Пристала по дороге
собака, идет. Нужна—ласкают, надоела — бьют. Все добры
по нужде, а по своей воле — звери. Хозяин-то — любезный
ваш?
Софья Марковна. Он — хороший человек.
Девица. Все хороши, когда просят. Ну, что ж, надо мне
идти!
212

Софья Марковна. Вы мне поможете, да?
Девица. Видно, надо помочь.
Софья Марковна. Я была уверена, что у вас доброе
сердце!
Девица. Баба, ну, и сердце бабье. Пойду... Надо со ста-
рушкой вашей потолковать...
Софья Марковна (беспокойно). Вы с ней... осто-
рожно! Она — не совсем в своем уме.
Девица. В старости все так. Она — хорошая старушка,
однако... Барыня, что я попрошу вас!
Софья Марковна. Что такое? Пожалуйста!
Девица (нищенски). Нет ли у вас платьишка, обносочка
какого? И сапожки бы! Платьишко-то особо хорошо бы
мне — вроде бы того, что на вас. Очень уж ловконькое...
Софья Марковна (изумленно). Да ведь вы... ведь
вам... Хорошо, я найду для вас платье, не одно... И бо-
тинки...
Девица. Во-от! Уж я так-то благодарна буду...
Таня (входит). Эта зачем здесь?
Софья Марковна. Подожди, Таня!
Девица. Дочь его?
Софья Марковна. Да.
Девица. А кудрявый — сын?
Таня. Что ей надо?
Софья Марковна. Молчи, Таня, прошу тебя!
Девица. Вот как — сын да дочь! Ой, барыня, не легко,
чай, тебе! Видно, бабье сердце и у тебя плохо свою выгоду
понимает. (Ушла.)
Таня (удивленно). Что такое? Что такое она говорит?
Она гадала вам?
Софья Марковна (торопливо). Да, да, гадала! Что с
тобой? Ты взволнована?
Таня (растерянно). Я не знаю что, я боюсь! Захаровна
бормочет о каком-то несчастии...
Софья Марковна (испуганно). О несчастии? Каком?
Таня. Ах, я не знаю... Она всегда дразнит меня, пугает...
Здесь жить нельзя... Павел влюбился в вас...
Софья Марковна. Не говори чепухи!
Таня. Конечно! Оттого он и злится. Влюбленные всегда
злятся. Он целует ваши перчатки... Вы бы надрали уши
ему.
Софья Марковна. Подожди... Какая путаница!
Таня. Нет... Я ничего не понимаю, сегодня такой день —-*
ужасно! Это удивительно — я училась в гимназии и ничего не
понимаю, а Захаровна — неграмотная, а все понимает! О ка-
ком несчастии говорит она?
Софья Марковна (гневно). Она глупая старуха!
Я сейчас скажу ей это! (Идет к двери.)
213

Таня. Не уходите! Я хочу спросить... Убежала... Так не
солидно. (Перебирает вещи на столе, напевая.)
Он прискачет на белом коне,
Стукнет шпагой в окно ко мне...
Павел. Где вотчим?
Таня. Не знаю. Паша, отчего у нас сегодня так беспо-
койно?
Павел. Дремать тебе мешают? Ведь ты не живешь, а
дремлешь.
Т а н я. А что значит — жить? Целовать дамские перчатки?
Павел. Это кто целует перчатки?
Таня. Ты.	*
Павел. Дура!
Таня. Не смей ругаться!
Павел. Тебя бить надо!
Таня. Ступай вон!
Павел. Сама убирайся к черту!
Таня (сквозь слезы). И уйду... Дрянь!
Павел. Клякса! Мякиш! (Оставшись один, сердито ходит
по комнате, закуривает. Вдруг — остановился, вслушиваясь,
осторожно подвигается к окну.)
Старик (за окном). Ласкам ихним не верь. Всяк мило-
стив будет, коли его за горло взять.
Павел, оглядываясь, растерянно улыбается, ерошит волосы, снова слушает.
Я его знаю, он и молодой таков был...
Мастаков (входит, смотрит на Павла, идет к нему, тот
не слышит шагов. Кладет Павлу руку на плечо). Ты что?
Павел (отскочив). Ничего...
Смотрит на отчима со страхом и идет к двери. Мастаков выглянул в окно,
быстро оборачивается к нему, протягивая руку.
Мастаков. Павел... Паша...
Павел ушел, громко хлопнув дверью.
Знает!.. Ну что ж...
Занавес

действие четвертое
Лунная ночь, очень светло. Задний фасад старого дома. На ступенях чер-
ного крыльца сидят Захаровна и Таня, выше — в двери — Девица,
она что-то жует. Налево решетка сада, с калиткой в ней. Слева от крыль-
ца освещенное окно кухни, справа — окна комнаты Мастакова, под ними
широкая скамья.
Таня. Ну?
Захаровна. Ась?
Таня. Рассказывай!
Захаровна. Задумалась я чегой-то... Вот, значит, лю-
била я трех...
Таня. Троих.
Захаровна. Ну, ладно, троёх. И так можно сказать, от
этого не прибудет, не убавится. Мужа я тоже любила, очень
жалела! Омману его с кем, и так-то ли жалко станет му-
жика,— беда! Даже — плакала. Бывало — думаешь: «Ах ты,
милый мой, ты мне веришь, ты меня любишь, а я тебя омма-
нула, с другим поиграла...» — и так-то ли залюбишь, заласка-
ешь его...
Таня. Разве это хорошо?
Захаровна. Погоди, сама узнаешь.
Таня. Все так делают?
Захаровна. Поди — все, которые побойчее. Я бойкая
была.
Таня. А кто у тебя первый был?
Захаровна. Землемер, межевщик. Гладенький такой,
как мышь. А у меня двое братьев было, строгие. Как он меня,
девушку, испортил, повезли они его рыбу лучить, да и уто-
пили...
Таня (задумчиво). Как ты говоришь... не страшно..,
Захаровна. Чего?
Таня. О страшном говоришь, а — не страшно.
Захаровна. Я не о страшном, а про любовь.
215

Таня. Жалко тебе было его?
Захаровна. Кого?
Таня. Ах! Землемера, конечно.
Захаровна. Ревела. ЛАолода еще была, жалостлива.
Наше бабье дело жалостливое — назначено нам мужиков лю-
бить, ну, и любим. Иной раз — не любовь, а казнь, ну —
иначе нельзя! Одного — жалко, другого — боязно, третий —
хорош удался, всех и любишь.
Павел (в двери, сзади Девицы), Опять ты, старая
ведьма, разговоры эти завела? А тебе, Татьяна, не стыдно?
Ну — погодите! (Исчезает.)
Захаровна (шутит). Ой, напугал! Во всех углах он,
как нечистый дух. Опять про это! А — про что мне? Я — не-
ученая, кроме своей жизни, ничего не знаю...
Таня. Меня стыдит, а у самого любовница в городе.
Девица. Сами стыд творят, а нас судят за это.
Захаровна. Спит бродяжка твой?
Девица. Лежит.
Таня (Девице). Ты гадаешь?
Девица. Это как? На картах?
Таня. Я не знаю — на картах, по руке...
Девица. Что ты, барышня, это грех! Я ведь не цыганка.
Таня. А как же давеча Софье Марковне гадала?
Девица. И не думала!
Захаровна (тревожно). Это они так — беседовали...
Таня. Неправда! Мне сама Софья Марковна сказала.
Вы что-то скрываете от меня...
Захаровна. Ну, полно-ка, господь с тобой! Что от
тебя, умненькой, скроешь? Ты сама обо всем догадаешься.
Старик (вышел на крыльцо). О чем беседа?
Захаровна. Бабьи погудки, курицы да утки, как коров
доить, как парней любить...
Старик. Стара ты будто для шуток этих.
Захаровна. Я смолоду шутливо живу.
Таня. Что он тут распоряжается? Удивительно!
Старик. И девицу не хитро учишь, слышал я речи твои
поганые...
Захаровна. Девушка не цыган, зачем ей хитрость? Ей
не лошадями торговать...
Таня. Ты что тут распоряжаешься, скажи, пожалуйста?
Захаровна. Ты бы, строгий, рассказал нам чего-ни-
будь...
Старик. Я до сказок не охоч.
Захаровна. А ты — правду!
Старик. Правда — не забава. (Сходит с крыльца, оста-
новился, поглядел в небо, идет вдоль решетки сада.)
Таня. Противный какой! Распоряжается, как дома...
Захаровна. Танюша, поди, милая, спать, а? Пора уж!
216

Таня. Не хочу!
Захаровна. Ну... принеси мне шаль, а то— холодно
старухе! Сходи, Таня, пожалуй!
Таня. Ладно... лиса! (Ушла.)
Захаровна (тихо Девице). Ну — как же?
Девица. Уж больно много сулите вы...
Захаровна. Кто это — мы? Кроме меня, и знать ни
душа не будет.
Девица. А — барыня? Она тоже просила об этом.
Захаровна (испуганно). Просила? Полно-ка!
Девица. Да уж так!
Захаровна (беспокойно). Ах ты, господи... Послушай,
ведь в этом счастье твое... Ты слушай меня, старуху...
Павел (выходит из кухни). Не слушай ее, молодых
слушай!
Девица. Молодым верить погодим.
Павел. Пойдем в сад со мной?
Девица. Боюсь я тебя.
Павел. Чем я страшней других?
Девица. Кудряв больно.
Павел. Идем, ну?
Девица. Что ж, можно...
Захаровна. О, господи... И ничего не можешь, ничем
не помешаешь...
Старик (идет, заглядывая в сад). С кем это она?
Захаровна. С хозяйским сыном.
Старик. Мм... Лошадь! Чего не спишь?
Захаровна (вставая). А ты?
Старик, не ответив, присел на лавку под окнами. Захаровна, сердито по-
смотрев на него, ушла в кухню.
Мастаков (в окне). Антон!
Старик (вздрогнул, но не встал, не обернулся). Чего?
Мастаков. Что же будет?
Старик (не глядя на него). Сотряс я твою жизнь, Гусев,
во прах сотряс, а?
Мастаков. Чему радуешься, подумай!
Старик. Ты — года гнездо каменное строил себе, а я —
в один день все твое строение нарушил!.. Кто сильнее — ты,
богач, аль я — бездомный бродяга, кто?
Мастаков. Чего тебе надо, чего? Неужели только каз-
нить меня?
Старик. А ты вот тресни меня по голове, сверху-то тебе
ловко это...
Мастаков. Подумай — около меня до трех тысяч чело-
век кормится...
Старик. И тебя не будет — прокормятся! Народ хозяина
найдет!
217

Мастаков. Я — значительный человек...
Старик. Это — в людях. А перед богом — значителен?
Мастаков. О том богу судить, а не тебе.
Старик. И не тебе тоже.
Мастаков. Чего ты хочешь?
Старик. Дай подумаю... потом скажу. Вон — приятель
твой идет, пьяница этот...
Харитонов (заспанный, измятый, идет из сада, увидав
издали Мастакова в окне). А я прилег вздремнуть в беседке,
да и — того. Вдруг слышу голоса... м-да... Открыл глаза,
гляжу на часы, а уж около полуночи! Стало быть, я здесь
ночую...
Мастаков исчез.
Вежливо! (Присел на крыльцо, позевывая.) Ну, что же,
старче, ходишь, бога хвалишь, кур воруешь?..
Старик. В похвале нашей бог не нуждается, ему покая-
ние нужно.
Харитонов. Покаяние? Гмм.... А ежели мне не в чем
каяться?
Старик. Врешь!
Харитонов (рассердился). Ты что как говоришь, ста-
рый пес? Я с тобой вежливо, а ты...
Старик (встал и идет на крыльцо). Пусти... Ну!
Харитонов (невольно отодвигаясь). Постой, да ты
чего это...
Старик прошел мимо него, задев его полой.
(Встряхиваясь.) Ах ты, негодяй, а?
Павел идет из сада оживленный, за ним — Девица.
Что это за старичишка дерзкий явился тут у вас?
Павел. Он вотчима давно знает...
Харитонов. Ну, так что? И я его давно знаю!
Павел. Еще в молодости...
Харитонов. В молодости? Ну?
Пав ел. Приятелями были...
Харитонов (задумчиво). Так... Мм... Это он сам сказал?
Павел. Она вот...
Харитонов (присматриваясь к Девице). Она? А отчего
это не спят все?
Павел. Яков спит.
Харитонов. Где?
Павел. У меня.
Харитонов (помолчав). Квасу бы выпить или чаю...
Павел. В столовой самовар кипит.
Харитонов. В полночь-то? Гм...
Встал, идет в кухню, манит Павла за собою, Павел неохотно следует за
ним. Девица стоит у крыльца, мечтательно улыбаясь. Из кухни выглянула
Захаровна.
218

Девица. Поди-ка сюда!
Захаровна. Что?
Девица. Посиди со мной..,
Захаровна. Спать пора.
Девица. Ничего, посиди! (Помолчав.) Паренек-то этот...
Захаровна (тревожно). А что?
Девица. Хорош. Ласковый.
Захаровна. Он что тебе говорил?
Девица. Так, разное...
Захаровна. А все-таки?
Девица. Ну, сама знаешь, что девицам говорят.
Захаровна. О, господи Исусе... Да ты... (Сдержалась.)
Ты с ним много не болтай про вотчима-то...
Девица. Больно мне нужно.
Захаровна. То-то!.. Он еще глуп...
Девица (вздохнув). Молоденький...
Павел (кричит из дома). Захаровна!
Захаровна. Иду... Эх, досадушка моя...
Старик (из окна). Марина!
Девица. Чего?
Старик. Ты тут?
Девица. Ну да.
Старик (вышел на крыльцо, оглядывается). О чем с пар-
нем говорила?
Девица. Имя спрашивал, сколько лет мне, откуда я..,
Слушай-ко...
Старик. Ну, что?
Девица. Брось-ка все это...
Старик (настораживаясь). Бросить? Зачем?
Девица. Возьми с них денег побольше, да и ладно! А то
запутают они нас.
Старик (помолчав). Тебе жалко их, что ли?
Девица. И жалко. Они — смирные. Живут — хорошо, все
есть... Три коровы, лошади, до полуста кур, гуси... Свиньи
тоже...
Старик (спокойно). Дура!
Девица (помолчав). Слушай-ко..,
Старик. Еще что?
Девица. У тебя сила на них, вот ты бы велел хозяй-
скому-то сыну замуж меня взять... Я бы с ним жила, а ты —
при нас. Я тебя не обижу...
Старик. И опять дура!
Девица. Что ты заладил — дура да дура? Гляди — сам
не дурак ли. Вот они дадут тебе порошок выпить, ты и кон-
чишься.
Старик (оживленно). А хотят дать?
Девица. Это я к примеру сказала. Я не знаю, кто чего
хочет. А извести человека — трудно ли?
219

Старик (ухмыляясь). Больше ничего нет у них против
меня. Нечем отбиться им, нечем! Тут — цепь, на цепи они!
Звено за звеном! Грех — плодовит... Ага-а?
Девица. Бросить бы все, да взять с них рублей тыщу...
А то — десять тысяч, а? Слушай-ко...
Старик (весело). Значит — извести меня хотят они?
Решили?
Девица. Разве я это говорю? Я этого не сказала.
Старик. И не говори, не надо! Это — барынькина затея!
Ишь ты, змея! Ох, вредная она... (Строго.) Ты у меня —
гляди! Слова ихнего не забывай! Перемигнутся — и то за-
помни!
Девица. Запутают они... Их — много. Старушка тут.,
старушка тоже догадливая... Она — умная...
Старик. Молчи, идут! Подь-ка сюда... (Уводит ее за угол
дома.)
На крыльцо выходят озабоченный Харитонов и Захаровна,
растерянная.
Харитонов. И здесь нет его... Куда ж это он скрылся,
жулябия, а?
Захаровна. Не надо эдак... Бог даст, обойдется...
Харитонов. Что — обойдется?
Захаровна. А старичок этот...
Харитонов. Старичок? А — кому надо, чтоб он обо-
шелся?
Захаровна. Всем надо, Яким Лукич.
Харитонов. Постой, постой! Мне, например, не надо,
мне — черт его дери!..
Захаровна. Ну, как же не надо? Ходит злой человек...
Харитонов. Злой? Слушай, старуха, что такое проис-
ходит у вас, а?
Захаровна. Не знаю я..<
Харитонов. Врешь!
Захаровна. Не обижай меня, Яким Лукич, я — старая,
глупая...
Харитонов. В старости и врут больше всего.
Захаровна. Поговорил бы ты с Иваном-то Васильичем
по душам. Ты — мужчина...
Харитонов. Нет, ты мне скажи...
Из-за угла идут Мастаков и Софья Марковна, одетая в дорогу.
Это вы куда собрались на ночь глядя?
Софья Марковна. Я еду домой, а Иван Васильевич
провожает меня.
Мастаков. До экипажа только. Не убегу,
Харитонов (негромко). Кум...
Мастаков. Что?
220

Софья Марковна. Идемте. До свиданья, Аким Лукич.
Харитонов (загораживая ей дорогу). Погодите, полков-
ница! Вам известно, что я Ивану многим обязан и вообще —
благодарен... Что случилось, а? Ведь я вижу...
Мастаков (глухо, с усмешкой). А случилось, Яким...
Софья Марковна (с досадой). Ах, боже мой! После
скажете...
Мастаков. После чего? Был у меня в молодости....
Софья ЛА ар к овна. Несчастный случай..,
Мастаков. Был я в молодости осужден и сослан... на
поселение, а оттуда — бежал...
Харитонов (изумлен). Ты? Шутишь! Шутит он?
Мастаков. Настоящая фамилия моя Гусев, а зовут
меня—.ЛАитрий...
Харитонов. Да не может быть!.. Ну, брат, это... уж я
не знаю что...
Мастаков. Старик этот знал меня в то время...
Харитонов. Вот оно что! Ч-черт! Что же... Много про-
сит старик, а?
Мастаков. Ничего не просит. Донести он хочет на меня.
Харитонов. Донести? Ого...
Софья Марковна. Аким Лукич, я убедительно прошу
вас молчать об этом....
Харитонов (подавлен). Господи — я же не дурак...
Софья Марковна. Ведь вы не захотите поссориться
со мной—да?
Харитонов. Эх, полковница...
Софья Марковна (значительно). Итак — вы молчите?
А я завтра же начну хлопотать по этому делу...
М а с т а к о в. О чем тут хлопотать?
Харитонов. Н-ну, история...
ЛА а ст а ко в. Скажи, Яким,— можно меня простить?
Харитонов. Да ведь я... что же я...
Мастаков. Веришь ты в невиновность мою?
Харитонов. Если бы я решал... Простить... я же ничего
не знаю, не понимаю! И, главное, не я тут решаю, а мно-
жество людей! Газеты, знаешь... Ежели одному простить —
все взвоют: а мы? Вот в чем дело!
Софья ЛА ар к овна. Ну, довольно, Аким Лукич. (Ма-
стакову.) Идемте!
Мастаков. Сейчас...
Харитонов. Вы не сердитесь, полковница. Разве я что-
нибудь разрешаю? Я просто хочу сообразить. Все заорут:
и нас простите... Тогда такая юрунда начнется... Вы меня
в город не возьмете?
ЛА а ст а ко в. Ты хотел остаться ночевать?
Харитонов. Могу и ночевать... что же? Где это Яков?..
Яша! (Поспешно идет в кухню.)
221

Софья Марковна. Зачем вы сказали ему, зачем? Ведь
я убеждала вас!
Мастаков. Хочу в мыслях моих утвердиться. Вот — ви-
дели? Кум, приятель, а — как испугался, а? Да еще я ему
про каторгу не сказал...
Софья Марковна. Пустой человек. Если он... он не
может сделать ничего дурного вам!
Мастаков. Потому, что у вас его векселя? Захочет —
сделает. Бывший друг — злейший враг.
Софья Марковна. Ну, довольно! Завтра утром вы
приедете в город, завтра же сделаем заявление прокурору...
Мастаков. Что мне прокурор? Мне — перед вами стыдно.
Софья Марковна. Оставьте это! Вы должны помнить,
что я люблю вас, люблю и буду защищать...
Мастаков молча целует руки ей.
У меня есть связи, есть деньги, а главное — с вами мое сердце.
Я не отдам вас этому старику на истязание. Он считает себя
мстителем, он — страдал! Ненавижу страдание. В нем нет
правды, нет! Дорогой мой,— больше спокойствия, и верьте
в меня. Не отдам вас... Вы слышите?
Мастаков. Вышло так, что я обманывал вас, самого
близкого человека...
Софья Марковна (сердито). Довольно же! Надо
больше, верить в людей...
Мастаков. Я знаю их лучше вас.
Софья Марковна. Они добрее, чем вы думаете...
Мастаков. Все меряют жизнь своим горем, все к чу-
жому глухи. Все живут обидами, и каждый ищет — кому
отомстить за обиду свою... Нет, я пропал! Я спокойно го-
ворю— я пропал!
Софья Марковна. Дайте руку... На счастье! Милый,
мы победим...
Мастаков. Софья Марковна — поцелуйте меня, Хри-
ста ради!
Софья Марковна. Что за глупости? При чем тут —
Христа ради?
Мастаков. Господи... как бы любил я вас... Как бы
жили мы...
Обнялись крепко. Из кухонной двери на них смотрят Харитонов и
Яков, очень испуганный.
Софья Марковна. Ну — я еду! Держите себя в руках,
милый! Завтра — увидимся. Помните о Захаровне, не спу-
скайте глазе нее — понимаете? Это — удивительный человек...
Ну, проводите меня до лошадей. Милый мой — я понимаю,
как вам трудно, но — надо уметь защищаться. Помните: вас
222

ждет счастье. Я это знаю, это в моих руках, клянусь вам!
Ведь вы любите меня, да? Да?
Мастаков. Сердце вы мое милое...
Софья Марковна. Старик — замучен, он больной, бо-
лен от злобы, неизлечимо болен. Он может только страдать,
он ни на что не способен, кроме этого; страдание для него
профессия, мастерство. О, таких людей много! Они любят
страдание, потому что оно дает им право мстить, право
портить людям жизнь. Нет людей самолюбивых более, чем
несчастные...
Мастаков. Так ли? Не знаю. Вот я — несчастен. А разве
я люблю себя? Не умею. Нет, бросьте все это, не говорите.
Прощайте! Какой радостью были вы для меня!
Софья Марковна. Была? Почему же была? Разве вы...
Уходят. Харитонов с Яковом тихо спускаются с крыльца.
Яков. Значит — теперь Павел хозяин?
Харитонов. Иди, ищи лошадь! Надо скорей уехать...
Яков. А может, с Павлом я скорей сойдусь насчет
Татьяны...
Харитонов (задумчиво), Н-нда?.. Попробуй! Теперь, по
случаю срама, приданого можно взять гораздо больше — по-
нял? Нет — каков случай? Ф-фу! И вдруг меня коснется что-
нибудь, а? Ну, чего торчишь? Иди, ищи лошадь... (Ходит по
двору, закуривает, что-то говорит про себя.)
В окне кухни — Павел, осматривает двор.
Павел. Яким Лукич...
Харитонов (негромко). Ну, что?
Павел. Странника нет на дворе?
Харитонов. Нет.
Павел. И здесь нет. Куда же он пропал?
Харитонов. Черти утащили. Подь-ка сюда...
Павел (выходя на крыльцо). А полковница уехала?
Харитонов. Слушай, Пашук... Гмм... Конечно, пасынок
вотчиму, как и сын отцу,— не воевода...-но, однако, ежели
дело касается економического вопроса, тут — уж ни родства,
ни дружбы не соблюдается. Это вроде игры в стуколку...
Гмм... да, так вот — ты понимаешь, что в доме у вас небла-
гополучно?..
Павел (насторожился). А что?
Харитонов. Вообще — чувствуешь?
Павел (подозрительно). Вы о чем?
Харитонов. Например — о старике этом, о страннике...
Павел. Ну, так что?
Харитонов. А вот что: ты на моих глазах рос... и все
такое прочее... Значит — я имею к тебе чувства... заботит
меня твоя судьба...
223

Павел (усмехаясь). Первый раз слышу.
Харитонов. Первый? Н-да... Ну, когда-нибудь надо же
начало положить!.. Я старше тебя, лет эдак на двадцать
пять... я могу тебя поучить...
Павел. Поучите... что же...
Харитонов. Ты не усмехайся... погоди! Я, может, такое
скажу тебе, что у тебя ноги подогнутся...
Павел. Про вотчима?
Харитонов. Видишь ли — все мы одного плетня колья..«
и, значит, должны друг друга поддерживать — так?
Павел. Ну, так!
Харитонов (прислушиваясь). Стой... Татьяна идет... Ей
эти дела не надо знать! Пойдем-ка в сад, поговорим.
Из кухни идут Таня и Захаровна. Харитонов оглядывается на них.
Запоздал я, заспался, а у меня завтра в городе рано утром
дела... (Ушел.)
Захаровна. Ну, куда ты? Спать пора!
Таня. Никто не спит — видишь? Нянька, скажи мне — что
такое делается у нас?
Захаровна. Ничею не делается.
Таня. Неправда!
Захаровна. Ночь светлая, вот и не спит никто.
Таня. Неправда!
Захаровна. Как это — неправда? Сама видишь — никто
не спит, и ты не спишь...
Таня. Ты думаешь — ты хитрая?
Выстрел за садом.
Таня. Ой, что это? Ты слышишь!.. Вот — я чувствовала...
Захаровна (с досадой). Да что ты чувствовала? Сте-
паныч воров пугает, а ты...
Таня. Воров? А чему Павел радуется? Это нехорошо,
если Павел веселый,— уж я знаю!
Из-за угла дома поспешно идет Старик.
Старик. Кто это стреляет?
Захаровна. Сторож.
Старик. Стрелять — нельзя!
Захаровна. У нас — можно, мы за городом живем...
Таня (строго, но все-таки тревожно). И — это не твое
дело, кто стреляет!
Старик. Ты, девушка, моих дел не знаешь. А узнаешь —
восплачешь...
Захаровна (торопливо, примирительно). В постройке
ночуют босяки, жулики разные — вот он и стреляет, чтоб они
знали...
Таня. Ты как смеешь, старичишко...
224

Степаныч (бежит, задыхаясь). Эй, идите... Захаровна —
скорее... Иван Васильич убился!
Таня (кричит). Вот! Вот—видишь?.. (Бежит в дом.)
Захаровна (за ней). Стой!.. Господи...
Степаныч. Захаровна — воды надо, полотенцев...
Старик (бегая по двору). Марина — где ты?.. Марина-а!
Павел (бежит из сада). Нянька, скорее! Степаныч, в го-
род, за доктором...
Старик (убежал в кухню). Марина...
Харитонов (из сада). Как это он?
Степаныч. Нечаянно. Взял у меня ружье — что ты, го-
ворит, не почистишь его, ржавое все? Отошел несколько, а
оно и выстрелило, да прямо в рот ему...
Харитонов. В рот? Ох...
Степаныч. Так всю голову и снесло, одна шея осталась,
ей-богу...
Павел. Запрягай...
Степаныч (бессильно опускаясь на крыльцо). Да чего
же тут—какой тут доктор!
Харитонов. Павел — идем! Где Яков?
Павел. Я боюсь... Идем, Степаныч...
Степаныч. Да чего же... куда же уж... Вот те и хозяин!
А какой ведь был человек...
Павел. Попадет тебе за ружье...
Степаныч. Ну... чего уж... пускай!
Ушли. Из кухни выбегает Старик с палкой и котомкой в руках, за
ним Девица, тоже с котомкой.
Старик (бормочет). Ах ты, глупый, ах, хитрый...
Девица. Я тебе говорила...
Старик (трясется). Надень котомку мне... Ах, еретик!
Девица. Что теперь будет с нами?
Старик. Уходить надо, изобьют! В город надо. Там — не
найдут. Живее, ты! Все ли взяла?
Девица. Чего брать-то? Говорила я — запутают они!
Старик. Молчи! Струсил... испугался он...
Девица. Не так надо было...
Старик. Молчи, говорю...
Захаровна и Таня с полотенцем и ведром воды.
Захаровна (кричит). Ну, что, старый пес, казнил че-
ловека?
Таня. Его задержать надо!
Захаровна. На что? Полно-ка!
Убежали.
Девица (со слезами). Да возись ты скорее! Какая вы-
года нам? А взять бы с них...
8 М. Горький, т. 17
225

Старик. Идем, Маринушка, идем!
Девица. Зря вышло... Перемучил ты его, перемучил,
вот...
Старик. Господь лучше нас знает, что вышло! (Крестясь,
идет в сад.) Там дыра есть в заборе, мы с тобой в дыру...
Девица. Догонят они нас...
Старик. Не до того им! Ну, идем с богом, скоренько...
Ах, еретик, а? Покарал господь, ага! (Грозит палкой дому.)
Насорил вас господь на земле, окаянных, насорил червей...
Сметет он вас в геенну рукою моею, сорье... хлам червивый!
Девица (толкая его). Иди-и уж! Тоже — праведник!
Обманул меня...
Старик. Ты — погоди!.. Ты...
Девица. Прежде чем божьи-то дела устраивать, свои
бы устроил, старый пес...
Старик. Маринушка...
Девица. Обманул ты меня... «Большими кораблями по-
плывем отсюда»... Вот — поплыли! Эх ты-и...
Старик (бешено). Молчи, девка!
Девица. Чего орешь? Не боюсь я тебя!
Старик. Гляди!
Девица. Чем ты меня удержишь теперь? Иди уж, пес!
Дура я... послушать бы мне добрых людей... Эх, дура!
Старик (бормочет). Господи! Господи!
3 ан аве с
1915

ЯКОВ БОГОМОЛОВ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Яков Сергеич Богомолов.
Ольга Борисовна, его жена.
Никон Букеев, землевладелец, похож на актера,
бритый, ленивый.
Нина Аркадьевна, вдова инженера.
О н к л ь 1 Жан.
Борис Ладыгин, молодой человек со средствами.
Верочка Трефилова, родственница Букеева.
Дуняша, горничная.
Стукаче в, лакей,
1 Дядя (франц, oncle),

I ДЕЙСТВИЕ
Хутор Букеева. Большая комната — часть задней стены ее вся из стекол,
выходит на террасу, тоже застекленную. В правой стене две двери в ком-
наты Якова и Ольги, в левой — комнаты Букеева. В правом углу — фо-
нарь, он, обрезав террасу, выходит в сад. В нем стоят широкие тахты,
низенькие столики для кофе и табака,— небрежная претензия на восточ-
ный стиль. На стенах большой комнаты много картин, этюдов, разные
полочки, на них статуэтки, вазы, фарфор и тут [же] образцы различных
горных пород. Всего много, но все размещено безвкусно, неумело. Мебель
разнообразна, немало дачной, плетеной. Комната служит столовой,— по-
среди ее большой овальный стол. В левом углу письменный стол.
Утро, только что взошло солнце. Сквозь стекла террасы видны рыжие
холмы на горизонте, тополя и кипарисы в саду. На террасе сидит в плете-
ном кресле Верочка Трефилова, закутана в серую шаль. Она вста-
ет, смотрит сквозь стекла, приложив к ним лицо и ладони, уходит влево
по террасе. Затем в двери террасы является Богомолов, отпирает
дверь, торкается в дверь столовой. Он одет элегантно, легко и красиво
движется, у него остренькая бородка, большие глаза задумчивы и на-
смешливы. Разговаривая, он всегда смотрит прямо в лицо собеседника.
Но на всем, что он делает, есть налет какого-то комизма или чего-то дет-
ского. Из правой двери выходит Верочка, отпирает дверь.
Богомолов. Спасибо. Уже встали или еще не ложи-
лись?
Верочка. Не ложилась.
Богомолов. Бессонница? (Снимая перчатки.)
Верочка. Жалко было спать в такую ночь. А Ольга Бо-
рисовна осталась в городе?
Богомолов. Да, она с Букеевым и компанией.
Верочка. А вы — верхом, один?
Богомолов. Один.
Верочка. Я видела вас в степи.
Богомолов. Да?
Верочка. Я всю ночь сидела на террасе.
Богомолов. Не холодно? После полуночи дул ветер.
А что — нельзя сварить кофе?
Верочка. Я сейчас сварю. (Быстро уходит.)
229

Богомолов. Позвольте, зачем же вы? Вероятно, Ду-
няша уже встала?
Верочка (невидимая). Ничего.
Богомолов (смотрит вслед ей, насвистывая, озабоченно
думает вслух). Очень милая девушка... Утром очень хорошо
встретить такую... сама — точно утро. (Ходит, разглядывая
картины, напевает.)
Стукачев (входит, кланяясь). Доброе утро;
Богомолов. Стукачев? Что вы?
Стукачев. Намерен комнаты убирать.
Богомолов. Намерение, вполне достойное своей цели.
Желаю успеха. Вы — женаты?
Стукачев. Не имею счастья, но вскорости хочу.
Богомолов. Все, не имеющие счастья, жаждут тако-
вого. Я вам мешаю?
Стукачев. Помилуйте.
Богомолов. Милую. (Уходит на террасу.) Вы стихов
не пишете?
Стукачев (ухмыляясь). Зачем же-с?
Богомолов. Ясно, что не пишете,— те, которые пишут,
не спрашивают — зачем.
Стукачев. У нас повар был — он писал. Смеялись
над ним.
Богомолов. Смеялись?
Стукачев. Весьма. Даже до свирепости доводили его.
А Никон Васильич однажды ударили его по затылку палкой...
Верочка (вносит кофе). Вы слышите — едут!
Богомолов. Благодарю вас, милый человек... Но —
глаза у вас покраснели от бессонной ночи и лицо бледное...
Верочка. Умоюсь — пройдет. (Уходит поспешно, по пути
заглядывая] в зеркало.)
Стукачев (осторожно). Они плакали, вот отчего глаза
у них... Я иду через кухню, а они стоят у окна и — плачут.
Богомолов. Девушки часто плачут беспричинно.
Стукачев. Скука, главная вещь. Пойду встречу...
Богомолов (помешивая кофе, напевает).
Сегодня и завтра...
На террасу шумно входят Ольга, Нина, Букеев, Ладыгин,
дядя Жан.
Ладыгин (Нине). Мы, спортсмены, на все смотрим с чи-
сто физической точки зрения...
Букеев. Седьмой час, а уже начинается жара.
Ольга. Это вы воображаете.
Букеев. Не люблю юг...
Нина. А кого вы любите?
Дядя Жан. Не скажет. Но я знаю кого.
230

Букеев. Ты все знаешь, кроме того, что должен знать.
Дядя Жан. Не сердись, Юпитер.
Ольга (мужу). Давно дома?
Богомолов. Несколько приятных минут.
Ольга. Что ты делал?
Богомолов. Здесь? Беседовал со Стукачевым — реши-
тельно умный человек. А теперь пью кофе. Хочешь?
Ольга. Молока. Никон Васильевич, скажите, чтоб дали
холодного молока.
Букеев уходит в дверь направо.
Ладыгин. Холодное молоко — вчерашнее. Выпейте пар-
ного.
Ольга. Это противно. Стукачев, позовите Дуняшу ко
мне. (Идет в свою комнату,)
Нина (Богомолову), Почему вы сбежали от нас, ученый?
Богомолов. Камо бегу от лица твоего?
Нина. Борис Петрович, ученый перешел со мной на ты!
Ладыгин. Поздравляю вас!
Дядя Жан. Это он по рассеянности, не больше.
Ладыгин (Жану), Вы — купаться? Я тоже...
Нина. Мы утомляем вас своим легкомыслием? да?
Богомолов. Внимание дамы не может утомлять.
Ладыгин. Ого! А если ей — за сорок?
Нина. Бухнул! Идите в море и не мешайте нам. Я страш-
но люблю беседовать с Яковом Сергеичем, ни за что не пой-
мешь, шутит он или серьезно говорит.
Дядя Жан. Вот жизнь, она тоже...
Ладыгин. Идемте, философия не удается вам.
Нина. Знаете,— ваша супруга зверски кокетничает с Бу-
кеевым.
Богомолов. Да? Зверски?
Нина. О! Страшно!
Богомолов. Это кому — Букееву страшно?
Ольга (входя), Я очень извиняюсь, но мне лень переоде-
ваться,— ничего? Я напьюсь .молока и лягу спать... А ты?
Богомолов. Пойду купаться.
Ольга. Ну, а что ж твоя вода?
Богомолов. Вода будет, найду.
Ольга. Вот — смотрите: он только что убил три года
жизни на то, чтоб бороться с сыростью,— осушал болота в
Рязанской губернии, а теперь лет пять будет разводить сы-
рость здесь.
Богомолов. Подожди, когда Букеев построит курорт...
Ольга. Мне вовсе не интересно, что и где намерен
строить Букеев...
Нина. Однако вы с ним так кокетничаете, что у него
даже уши становятся синими.
231

Ольга. Уши у него — как у пуделя, без хрящей... точно
блинчики. Но — кокетничать я люблю.
Нина. Яков Сергеич, это плохо — кокетничать?
Богомолов. Это — хорошо или дурно, глядя по тому,
насколько умело кокетничает женщина. Если она проявляет
свое обаяние в формах изящных, если каждое слово, движе-
ние, взгляд дает мне, мужчине, ощущение таинственной силы
ее пола — это прекрасно. В такие минуты весь напрягаешься,
точно солдат на параде пред любимым вождем, чувствуешь
себя готовым на подвиг...
Нина.- Господи! Целая лекция...
Ольга. Вы думаете, он действительно может чувствовать
что-нибудь подобное? О нет, он обо всем интересно говорит,
но чувствовать — это не его специальность.
Богомолов. Хорошо она рекомендует меня?
Нина. Не верю! Слова рождаются чувствами. Продол-
жайте, Яков Сергеич, она может идти спать.
Ольга. Ты что же, водопроводчик, не предлагаешь мне
кофе? Сам — пьет, а...
Богомолов. Но ведь ты хочешь молока.
Ольга. Эгоист...
Буке ев (вх[одя]). Прислуга еще дрыхнет. Я там всех
распек, и Анну Васильевну тоже. Хозяин давно на ногах,
мало того — ночь не спал...
Нина. В трудах великих...
Буке ев. А вы думаете, легко сделать жизнь приятной?
Н и н а. Ой, как печально сказано.
Дуняша вносит молоко.
Богомолов. Никон Васильевич, мне сегодня нужно бы
побеседовать с вами...
Буке ев. О делах? Успеем, время есть, мы с вами, ба-
тенька, много наделаем разного...
Богомолов. Есть один сложный вопрос.
Буке ев (махая рукою). Их — сотни, сложных вопросов.
Вы лучше с дядей Жаном поговорите — если дело идет о
земле и воде.
Богомолов. Хорошо.
Нина (Букееву). Вы устали?
Буке ев. Да. Лет пятнадцать назад тому.
Н и н а. Что с вами?
Букеев. Да вот—устал...
Нина. Отчего?
Букеев (идя на террасу, всматривается в даль). Не знаю.
Ольга (мужу). О чем мечтаешь?
Богомолов. Так, ни о чем...
Ольга. Почему ты ушел от нас?..
232

Богомолов. А меня этот заинтересовал... студент,— уди-
вительный пессимист.
Ольга. Расскажи мне о нем.
Богомолов. А спать когда будешь?
Ольга. Я не хочу спать.
Богомолов (барабаня пальцами), О студенте не много
скажешь. Меня заинтересовало его невежество и удивитель-
ная самонадеянность.
Ольга. Ты найдешь здесь воду?
Богомолов. Конечно.
Ольга. Скоро?
Богомолов. Думаю — да!
Ольга. И все здесь оживет, да?
Богомолов. Разумеется. В этом цель моих работ.
Ольга. Будут парки, сады...
Богомолов. Бесплодней почвы — нет, и Сахару можно
сделать плодородной, если работать упорно, с любовью. Зем-
ля— как человек, требует внимания, любви. И чем беско-
рыстнее любовь, тем богаче дары ее. Ты посмотри: когда че-
ловек чувствует, что его любят,— как расцветает его душа в
свете любви! Влюбленные и любящие всегда талантливы,
ярки. Если ты полюбишь даже бездарного человека и он су-
меет почувствовать твою любовь...
Ольга (усмех[аясь\). Не попробовать ли мне полюбить
бездарного, а?
Богомолов (гладя ее плечо). Ты уже однажды сделала
это, полюбив меня.
Ольга (вздохнув), Ох, ты, к сожалению, не бездарен.
Богомолов (смеясь). Как ты сказала это...
Ольга (вздохнув). Ты наивен, как дитя,— но ты дарови-
тый человек.
Богомолов. И это тебя огорчает...
Ольга (серьезно). Может быть.
Богомолов. Не понимаю...
Ольга. Очень жаль. Послушай,— ты видишь, что этот
Букеев относится к тебе снисходительно?
Богомолов. Вижу.
Ольга. Тебя это не шокирует?
Богомолов. Да ко мне почти все так относятся... и ты
и даже этот Ладыгин.
Ольга. Он бездарен, не правда ли? (Улыбаясь, смотрит
на мужа.)
Богомолов (убежденно]). О да! Чрезмерно!
Верочка (входит). Здравствуйте!
Ольга. Здравствуйте, Верочка. Почему бледная та-
кая?
Верочка. Пришел машинист с артезианского колодца,
просит вас.
233

Богомолов. Иду. Вероятно, бурильщики отказались ра-
ботать,— ужасно кормят их! (Вере.) Вы не знаете, где дядя
Жан?
Верочка. Пошел в оранжерею. (Хочет идти.)
Ольга. Почему вы такая усталая, бледная, Верочка?
Верочка. Не знаю.
Ольга. Посидите со мной, мне скучно.
Верочка. На террасе Никон Васильевич с Ниной
Аркадьевной.
Ольга (хмурясь). Вам не хочется посидеть со мной?
Верочка. Нет, почему же? (Присела.)
Ольга. У вас такой вид, как будто вы влюбились в Ла-
дыгина.
Верочка (натянуто усмехаясь). Именно в Ладыгина?
Ольга. Ав кого же еще можно влюбиться здесь?
Букеев (идет с террасы). Ольга Борисовна, как мы про-
ведем сей день, его же сотвори господь? Возрадуемся и воз-
веселимся снова, да?
Ольга. Откуда вы знаете столько церковных слов?
Букеев. А у меня служил в сторожах расстрижен-
ный дьякон, пьяница и лентяй, я очень любил беседовать
с ним.
Нина. Около вас всегда удивительно забавные люди.
Верочка встает, уходит. Ольга задумчиво смотрит вслед ей.
Букеев. Н-ну, где же они?
Нина. А дядя Жан?
Букеев. Да,— он, конечно... (Ольге.) Вы знаете,— он был
моим репетитором, готовил меня в политехники. Мне тогда
было двадцать два года. О чем вы задумались?
Ольга. Я слушаю.
Букеев. Но мы гораздо усерднее изучали кафешантаны,
чем науки. Потом он поехал со мной за границу, и вот уже
двадцать четыре года мы надоедаем друг другу. Он тоже
лентяй.
Нина. Разве вы — лентяй?
Букеев. Конечно. Я человек ленивый, жирный и лири-
ческий.
Нина. Вы клевещете на себя.
Букеев. Я люблю печаль. Но и печаль у меня тоже мас-
леная какая-то, жирная.
Ольга (оглядываясь). Какие у вас неинтересные кар-
тины.
Букеев. Я ничего не понимаю в живописи.
Ольга. Зачем же покупаете это?
Букеев. Пристают. Жан говорит: «Богатый человек дол-
жен поощрять искусство». Я и поощряю*
234

Нина. Расскажите еще что-нибудь про себя.
Букеев. Да я же про себя и говорю. Больше ни о чем
не умею.
Жан на террасе с букетом цветов. Увидев Нину, прячет букет за спиной,
исчезает и входит уже без букета.
Нина. Нет, вы что-нибудь интимное...
Жан. Для интимных бесед природой предназначены ве-
чера и ночи, утром же свободные люди наслаждаются при-
родой, а трудолюбивые трудом. Почему вы сидите здесь, а не
на берегу, не в саду? Шли бы на воздух, там земля пахнет
пряником, море шелковое, жаворонки поют «Коль славен».
Нина. А где Ладыгин?
Жан. Лежит голый на песке и дремлет. Выкупался, про-
делал гимнастику...
Букеев. Он просто живет.
Нина. Как и следует.
Жан. Совершенно верно.
Ольга. А кто вам мешает просто жить?
Букеев. Не знаю. Вероятно — лень.
Ольга. Мне кажется, вы немножко кокетничаете.
Букеев. В моем возрасте этим не занимаются.
Нина. Уж будто бы!
Жан. А где наш высокоученый?
Ольга. К нему там кто-то пришел жаловаться, что рабо-
чих плохо кормят, они не хотят работать.
Букеев (сконфужен). Не может быть. Жан, как же
это, а? Второй раз...
Жан. Сию минуту распоряжусь, чтоб им нажарили кот-
лет де-воляй и прочего, соответственно.
Букеев (Ольге). Вы так сказали... вас интересуют ра-
бочие?
Ольга. Нисколько.
Нина. Но вы говорили так сердито.
Ольга. Разве? Извиняюсь. Мне спать хочется. (Встала,
идет к двери в свою комнату, остановилась и проходит в фо-
нарь.)
Нина (тихо). Капризная женщина. И не очень воспи-
танна.
Букеев молчит, исподлобья наблюдая за Ольгой.
Вы замечаете, что Ладыгин волнует ее?
Букеев. Это неправда. (Встал.)
Нина. Она пошла смотреть на него...
Букеев. Пойдемте, погуляем.
Нина. О, с удовольствием.
Уходят через террасу. Ольга в фонаре, курит и тихонько напевает.
Входят Жан и Богомолов.
.235

Жан. Дорогой мой, я тоже — идеалист, уверяю вас! Я по-
нимаю все это: рабочий вопрос, социальная справедливость и
прочее... Конечно же, о господи! Мы наделали законов для
наших знакомых, а сами обходим законы стороной,— чтобы
не задевать их, знаете.
Богомолов. Тем более, уж если вы понимаете это.
Жан. Да — понимаю же! Но — все-таки необходимо
иногда приказывать людям. Или — так, или — до свидания!
Богомолов. Приказывать я не умею, могу только сове-
товать или убеждать.
Жан. Всего убедительнее — страхи. Государство дер-
жится страхами,— это факт! Вы рассуждаете, как социалист,
как человек преждевременный. Жизнь — поверьте мне —
очень запутанная, штука, кто в этом виноват — неизвестно.
В поисках виноватого хватают богатого, но — ведь это только
потому, что он виднее.
Богомолов. Забавно вы говорите.
Жан. А, боже мой! Я знаю жизнь, и она меня знает!
Богомолов. И многое у вас очень метко...
Жан. Так вот, дорогой мой, вы не беспокойтесь,— все
устроится, все будет по-хорошему... Мы, идеалисты, понимаем
друг друга с двух слов. Сейчас я распоряжусь насчет улуч-
шения харчей.
Богомолов. К завтрему я составлю смету.
Жан. Да вы не торопитесь... [(Уходит.)]
Богомолов, допивая остывший кофе, .хмурится, бормочет что-то.
Ольга. Ты что говоришь?
Богомолов (заг[лядывая] в фонарь). Я думал, здесь
никого нет.
Ольга. Твоя привычка разговаривать с самим собой
когда-нибудь поставит тебя в неловкое положение.
Богомолов. Ты думаешь? Впрочем — возможно. Ты что
не спишь?
Ольга. Мечтаю.
Богомолов. О чем?
Ольга. О тебе.
Богомолов. О? Разве?
Ольга. Удивительный у меня муж, черт возьми, думаю
я... с восторгом. Я целую ночь где-то кутила и вообще веду
себя веселой вдовой, а он — спокоен. Он так уверен в моей
любви... Спасибо ему.
Богомолов, опер[шись] на угол стола, задумчиво слушает, покручивая
бородку.
Он упивался мечтами, она шампанским, и все шло благопо-
лучно,— так начала бы я рассказ, если б умела писать,
Богомолов. Попробуй.
236

Ольга (вых[одит\ из фонаря, подход[ит\ к нему, кладет
руку на плечо). А что бы ты сказал, если б я полюбила дру-
гого?
Богомолов (серьезно, вдумчиво). Что бы я сказал?
Не знаю. Никогда не думал об этом.
Ольга. Подумай.
Богомолов. Зачем же? Разве...
Ольга. Все может быть.
Богомолов. Ты шутишь, Оля.
Ольга. Да.
Богомолов. Шутишь, я уверен. Хотя...
Ольга. Что — хотя?
Богомолов. Не умею сказать.
Ольга. Если сказано — хотя, так, значит, ты не очень
уверен... Не очень! Ну... это хорошо. Спасибо. Поцелуй
меня.
Богомолов. За что же спасибо?
Ольга. Пойми. (Уходит, смеясь.)
Богомолов (вслед ей). Желаю тебе хорошенько отдох-
нуть, а то у тебя, кажется, нервы не в порядке.
Ольга. О, конечно, нервы... (Уходит.)
Дуняша н Верочка.
Верочка. Ольга Борисовна легла спать? Вот ей цветы
от Никона Васильевича. Подайте, Дуняша.
Богомолов (трет лоб). Мне нужно о чем-то спросить
вас... забыл!
Верочка. Жалею. (Идет в угол к письменному столу.)
Богомолов (за ней). Да! О чем вы плакали утром?
Верочка. Я? Как вы знаете?
Богомолов. Мне Стукачев сказал.
Верочка. Не все ли вам равно?
Богомолов. О, боже мой. Вот не ожидал, что вы так
ответите.
Верочка. А чего вы ожидали?
Богомолов. Не знаю. Меня это поразило. Такое пре-
красное утро, все так ярко, празднично, вы такая юная, кра-
сивая, так ласково встретили меня, и вдруг является лакей и
говорит с улыбкой дурака: «А она плачет!» Ужасно нелепо.
Верочка (уфиехаясь]). Никто, кроме вас, не заметил
бы этой нелепости.
Богомолов. А меня, представьте, целое утро угнетают
эти ненужные слезы.
Верочка (тронута). Какой вы добрый, мил^й.
Богомолов. Добрый? Нет, не думаю. Просто мне всегда
хочется видеть людей спокойными, весело деятельными.
Верочка (сели, смотрит на него, облокотись о стол). Да,
это я понимаю...
237

Богомолов. Мне всегда хочется видеть всех счастли-
выми, а главное — уверенными в себе. Это органическая по-
требность у меня. О чем же вы плакали?
Верочка. Глупые девичьи слезы.
Богомолов. Вам полюбить хочется, да?
Верочка (вспыхнув, шутливо). Какой вопрос!
Богомолов. Послушайте — любите! Не ждите с этим,
это самое лучшее в жизни, поверьте мне. Только любя, мы
живем. Вот — полюбите Ладыгина.
Верочка (почти истер[ически] смеется). О, господи...
вы... удивительный! Вы такой чудак...
Богомолов. Нет, серьезно! Вы не смущайтесь пред-
рассудками, не думайте о последствиях, последствия любви
всегда одни и те же — новый человек! Я говорю не о ребенке,
а о людях, которые любят, ведь это чувство обновляет душу,
делает людей иными, лучше, красивее... Вы понимаете...
Верочка (вставая). Уйдите от меня! Оставьте Лады-
гина для...
Богомолов (испуган). Почему?
Верочка (быстро уходя на террасу). Извините... я не
могу...
Богомолов (недоумевая). Почему?
Л а д ы г и н (входит с террасы). Что это — завтрак еще не
готов? А мне зверски есть хочется. Вы чего такой?
Богомолов, не отвечая, уходит.
(Ворчит.) Невежа...

И ДЕЙСТВИЕ
Лунная ночь. В саду, под группой деревьев, стол, на нем большая чаша
для крюшона, бокалы. Плетеная мебель. В нишах кустарника удобные
скамьи. У стола Букеев и Жан. Оба выпивши. Букеев возбужден.
Жан настроен лирически.
Жан. Да-а, Ольга Борисовна — женщина, достойная ге-
роических усилий. Ты прекрасно выбрал, Никон!
Букеев. Я — выбрал? Это черт выбирает для нас. Если б
ты знал, как я хочу ее... эх!
Жан. Это, брат, видимо, последняя твоя женщина. По-
следняя женщина, как сороковой медведь для охотника,—
опаснейшее приключение! Держись твердо!
Букеев. Это не приключение, а — быть или не быть?
Жан. Я понимаю. Хотя я и скептик, но сердце у меня
есть, и я, брат, умею чувствовать и дружбу и любовь.
Букеев. Что же делать с этим дураком?
Жан. Не торопись. Придумаем.
Букеев. Иногда мне убить хочется его.
Жан. Ну-ну, зачем так грубо? Можно найти другой
прием. Ты вот что пойми: красивая женщина или распутна,
или глупа, таков закон природы. Ольга Борисовна не глупа,
значит, она должна быть...
Букеев. Заврался ты...
Жан. Друг мой, я — скептик, я не могу иначе. Для скеп-
тиков, как известно, нет ничего святого.
Стукачев несет кофе.
Давай выпьем кофейку. Стукачев, притащи-ка еще финьшам-
пань— живо. И земляники. Это, знаешь, специально для дам.
(Смеясь.) Мы подольем сюда бутылочку, и — дамам будет
весело, а когда дама весела...
Букеев (ухмыляется). Ты — жулик.
239

Жан. Таковыми же создал господь и всех прочих людей.
Я, брат, скептик, я знаю: все мы притворяшки. Один притво-
ряется умным, другой честным и т. д. По натуре своей и тот
не честен и этот не умен, но — привыкли играть роль и — ни-
чего! — иногда играют довольно удачно. Да. Добро, честь и
прочие марципаны — все это, брат,— литература и хуже лите-
ратуры,— это так называемые навязчивые представления.
Букеев. Черт знает что ты говоришь,— ерунду какую-то.
Жан. Нисколько... Есть даже книга такая «О навязчивых
представлениях», ученый психиатр написал. Ты, брат, прочи-
тай. Это, знаешь, вроде сумасшествия.
Букеев. Не едут.
Жан. Приедут. Нёминуемо.
Букеев. Замечал ты в глазах у нее тревожное такое?
Жан. Как же! Я все замечаю.
Б у ке е в.. Тревога и печаль. Я люблю печаль, это самое
человеческое настроение.
Жан. Ну, знаешь, быки и собаки тоже иногда очень пе-
чально смотрят в небеса...
Букеев. Перестань. Отчего она печальна?
Жан. С таким болваном, как ее супруг... Тсс! Он и еще
кто-то.
Букеев. Вера.
Жан. Вера? Гм... Уйдем!
Букеев. Зачем это?
Жан. Иди сюда... Послушаем, что он говорит... Ну,
скорее...
Букеев. Глупо...
Жан. Напоить бы его до чертиков, а? (Скр[ываются] в
кустах,)	Богомолов и Верочка.
Богомолов. Нигде я не видал таких бездельников, как
здесь, и сам никогда не чувствовал себя таким бездельником.
Здесь никого нет? Огонь, вино... Сядемте? А где же люди?
Верочка. Ваша жена с Ладыгиным и Ниной Аркадьев-
ной катаются на лодке.
Богомолов. Знаете — я впервые на юге, и мне кажется,
это люди здесь, точно ленивые, сытые пчелы, висят в воздухе,
тихо кружатся над каким-то невидимым цветком.
Верочка. Невидимый цветок? Как хорошо сказали
вы это!
Богомолов. И сам я тоже повис в воздухе над ним.
Верочка. Но — что же это? Какой цветок?
Богомолов. Может быть — любовь или мечта о чем-то
недостижимом.
Верочка. Как странно, что вы романтик.
Богомолов. Почему странно? Все люди романтики.
У меня есть приятель, он называет себя реальным политиком
240

и убежден, что через двадцать пять лет — в России будет не-
что вроде земного рая. Это тоже романтизм.
Верочка. Вы так много работаете — целые дни!
Богомолов. Я люблю работать, работа повышает ува-
жение к себе самому, и — знаете: земля должна быть огра-
нена трудом людей, как драгоценный камень. Я думаю, что
те, кто говорит о муках творчества,— не правы, надо говорить
о радостях творчества.
Верочка. Ольга Борисовна так же думает?
Богомолов. Ольга? (Помолчав.) Она из тех людей,
для которых то, что они поняли, становится неинтересным.
Верочка. А — вы...
Богомолов. Что?
Верочка. Нет, я не то хотела спросить.
Богомолов (смеясь). Вы хотели спросить — поняла ли
она меня?
Верочка (сму[щенно}). Я не имею права... так не спра-
шивают...
Богомолов. Почему же? Обо всем можно и должно
спрашивать... (Очень сердечно и просто.) Послушайте — вы к
ней относитесь несправедливо, и это потому, что вы не-
множко увлекаетесь мной. Правда?
Верочка смущена, молчит.
Правда?
Верочка. Не знаю... может быть...
Богомолов. Милая девушка,— мной нельзя увлекаться,
я совершенно не гожусь для романа — уверяю вас.
Верочка. Не говорите так... грубо...
Богомолов. Это не грубо.
Верочка. Неловко так...
Богомолов. Жена говорит про меня, что я хладнокров-
ный болтун,— это верно, вы знаете? У меня в мозгу неустан-
но во все стороны двигаются какие-то колесики. (Показы-
вает] руками.) И так, и так, и эдак. Я люблю думать обо
всех людях, о судьбе каждого, мне хочется для всех чего-то
хорошего... каждому по желанию его и — больше желания.
Вероятно, я мог бы изменить жене, если б это понадобилось
для кого-то другого,— если б я почувствовал, что могу дать
счастье человеку.
Верочка. Вы сами — счастливы?
Богомолов. Да. (Подумав, решительно кив[ает] голо-
вой.) Да. Я очень люблю все — всю жизнь. И людей, конечно.
Люди кажутся мне детями, даже когда у них седые бороды.
В сущности, все они удивительно интересны. Неинтересных]
людей нет.
Верочка (негромко, грубовато). Вы знаете, что здесь
вас считают каким-то блаженным?,
241

Богомолов. Это — везде! Везде. Вы посмотрите, как
относятся ко мне рабочие: я, очевидно, кажусь им ребенком.
«Сергеич,— говорят они,— ты не беспокойся, мы тебя не оби-
дим,— все будет хорошо!» Они положительно боятся обидеть
меня. Это — трогательно.
Верочка. Я знаю людей, которые не боятся этого.
Богомолов. О, конечно, есть и такие. Мы все очень не-
брежно относимся друг к другу. Мы совершенно не умеем
любоваться человеком, а — что на земле значительнее его,
прекраснее, что более сложно и загадочно, чем он?
Верочка. Боже мой, боже!
Богомолов. Что с вами?
Верочка. Ничего... Не обращайте внимания. (Вдруг с
неожиданной силой, страстно.) Послушайте, вы — я не пони-
маю вас... Я восхищаюсь вашими словами, но — мне жалко
вас до тоски, до отчаяния. Как можете вы — такой ясный,
добрый и мягкий,— как вы можете быть слепым? Вы гово-
рите, что человеком надо любоваться,— вы не смеете не ви-
деть, как унижают вас...
Богомолов (усм[ехаясь\). Меня? Кто?
Верочка. Все! Жан — издевается над вами, мой дядя —
ах господи! — он же хочет отбить у вас Ольгу Борисовну,—
неужели вы не видите этого?
Богомолов. Чудак!
Верочка. Ольга Борисовна,— я нехорошо делаю, говоря
это,— но ведь все видят ее отношения с Ладыгиным.
Богомолов (ласково). Довольно, Верочка. Есть вещи,
которые не надо видеть,— вы понимаете? То, чего вы не ви-
дите,— не существует. Нас мучает то, что мы слишком при-
стально рассматриваем.
Верочка. Но — поймите! — вы не смеете, не имеете
права позволять, чтобы вас унижали.
Богомолов. А если я не чувствую унижения...
Верочка. Тогда вы действительно...
Богомолов. Дурак?
Верочка. О, господи... нет, это невозможно... это — кош-
мар... (Вскочила, быстро идет прочь.)
Богомолов (пожим[ает\ плечами, бормочет). Психоло-
гическая девушка... (Пьет крюшон, морщится.) Яд... азотная
кислота какая-то... (Вытирает рот платком.) Да...
Жан (из кустов, рожа сияет, едва удерживается от
смеха). Яков Сергеич, дорогой... (смеется) ...с кем вы бесе-
дуете?
Богомолов. Сейчас здесь Вера Павловна была.
Жан. Слышал ее голос...
Богомолов. Философствует девица, знаете.
Жан (смеясь). Это она... философствует?
Богомолов. И я тоже, конечно...
242

Жан. Ах вы... дорогой мой! Давайте глотнем за идеа-
лизм...
Богомолов. Я уже глотнул и, кажется, сжег себе пи-
щевод...
Жан. Ну, я один! Сейчас наши приедут, лодка уже у
берега.
Богомолов. На море, вероятно, сыро.
Жан. Даже реки обладают этим недостатком, не говоря
о болотах.
Богомолов (смеется). Остроумны вы...
Жан. А Ладыгин неутомим, демонстрируя дамам свои
мускулы.
Богомолов. Человеку свойственно хвастаться лучшим,
что есть у него.
Ж а н. Браво!
Букеев (медленно идет). Жан,— ужинать надо здесь,
распорядись.
Жан. Могу.
Букеев (садясь). Жарко.
Богомолов. Да? А по-моему — прохладно.
Букеев. Нет, жарко. Я замечаю — вы не очень любите
общество дам?
Богомолов. Да их здесь только две.
Букеев (тяжело смотрит). А вам сколько надо?..
Богомолов (смеясь). Самое большее — одну.
Букеев. Нет, серьезно,— вас не интересуют женщины?
Богомолов. Я — женат, как видите...
Букеев. Да. А я вот часто думаю: что такое женщина?
Богомолов (неохотно). Поскольку можно исчерпать
понятие словами... (сразу увлекается) ...это стержень нашей
жизни, ось бытия, вокруг женщины вращаются все солнца и
звезды нашей поэзии, все лучшее наше — для нее, от нее —
все племена и народы, для нее посеяны на земле все цветы,
ее ради созданы искусства, и ради ее пребудет вовеки все
прекрасное. Она несет с собой невидимый цветок, над кото-
рым кружится весь мир, жаждущий счастья.
Букеев (вздохнув). Хорошо вы говорите, великий вы
краснобай... Вот бы мне немножко этого дара.
Богомолов. Для женщин?
Букеев (кив[нув] головой). Конечно.
Богомолов. Почему вы не женились?
Букеев (мах[нув] рукой). Пробовал. На третий год—
развелся.
Богомолов. Она ушла?
Букеев. Выгнал. Хотите выпить?
Богомолов. Нет. Спасибо.
Букеев (вор[чливо]). Благочестивый вы человек: не
пьете, не курите. И в карты, наверное, не играете?
243

Богомолов. Не играю.
Букеев. Скучно?
Богомолов. Нет, ничего, живу.
Букеев. А я вот пью, курю, играю и вообще — развле-
каюсь всячески, но — скучно мне.
Богомолов. Попробуйте работать.
Букеев. Непривычен.
Богомолов. Положение безвыходное.
Букеев (в упор смотрит на Богомолова). Посмотрим.
Может, и нет еще.
Смех и голоса. Ладыгин, Ольга, Нина.
Богомолов. Приехали. (Идет встречу.)
Букеев, тяжело подняв руку, показ[ывает] ему кулак.
Стукачев и Дуняша накрывают на стол.
Букеев. Шампанское похолоднее.
Стукачев. Слушаю.
Букеев (вставая). Болван ты, Стукачев.
Стукачев. Почему же-с?
Букеев. Не твое дело.
Стукачев. Обидно-с, ежели без дела ругаете!
Букеев. Мне нужно кого-нибудь обругать...
Стукачев. Дуняшу бы, она моложе меня...
Букеев. Ну, молчи... (Уходит.)
Стукачев. Пьян.
Дуняша. За что это меня ругать надо?
Стукачев. А меня за что?
Дуняша. Вы дольше моего служите здесь.
Стукачев. Тс...
Жан и Ольга входят.
Дядя Жан. Ну, вы, живее! Марш отсюда... Устали, бла-
годатная? Присядьте, прошу.
Стукачев и Дуняша уходят.
Ольга. Мне надо переодеться...
Жан. Минуточку! Позвольте сказать десяток слов от
души...
Ольга (разгляд[ывая] его). Да? Что такое?
Жан. Послушайте, божественная! Я — романтик.
Ольга. Серьезно?
Жан. Вполне! Я... мне тягостно видеть страдания людей,
а если мучается близкий человек — я совершенно впадаю в
отчаяние. И вот, будучи душевно предан Никону, я умоляю
вас: обратите на него внимание, приласкайте ребенка! Он
страдает с Тамбова...
Ольга. Откуда?,
244

Жан. С Тамбова, с первого дня знакомства с вами..*
Ольга. Вы много выпили?..
Жан. Обыкновенно... Позвольте — вы, кажется, это иро-
нически спросили?
Ольга. Нет, серьезно...
Жан. Несравненная, будьте великодушны...
Богомолов [(входит)]. Вот она где.
Ольга. Ты меня искал?
Богомолов. Я не видел, как ты сошла на берег.
Жан (уныло). Как богиня!
Ольга. Слышал — как?
Богомолов. Устала?
Ольга. Нет. Ты что делал?
Богомолов. Закончил схему водоносного] горизонта,
потом гулял с Верочкой, беседовал.
Жан (смеется). Извините,— смешное вспомнил!
Ладыгин, Нин а; Жан идет встречу им.
Ладыгин. Скоро ужинать? Я голоден*
Нина. Это у вас хроническое.
Ладыгин. Я человек здоровый...
Подошел Букеев, угрюмый.
Ольга. О чем же вы беседовали?
Богомолов. Знаешь,— она милая девушка.
Ольга. Да?
Богомолов. Очень. Только — она нетактична, на мой
взгляд... Например, она сказала, что надо мной здесь не-
множко издеваются, считают меня чудаком..;
Ольга. Вот как?
Богомолов. Да.
Ладыгин. Позвольте,— мой брат, офицер гвардии,
дрался на дуэли трижды...
Богомолов. Я ей советовал влюбиться в Ладыгина, а
она сказала, что он очень ухаживает за тобой.
Ольга. Вы и обо мне беседуете?
Богомолов. Она обо всем говорит довольно реши-
тельно.
Ольга. А ты, по обыкновению, очень откровенно, да?
Богомолов. Ты сердишься?
Ольга. Полно,— какие у меня причины сердиться! Ну, а
еще о ком сплетничала она?
Ладыгин (Ольге). Посмотрите, до чего Букеев мрачен
сегодня. Это даже нелюбезно. Ах, извиняюсь, я помешал вам?
Богомолов. Нет, ничего...
Ладыгин. Сейчас будем ужинать. Букеев пробирал за
что-то Верочку — гудел, гудел над ней! В сущности, он очень
скучный человек... Вы знаете — Нина Аркадьевна думает, что
245

я трус. Я — оскорблен. Спортсмен не может быть трусом.
У меня брат, гвардейский офицер... (Заметив, что его не слу-
шают.) Я, кажется, лишний?
Ольга. Вы уже спрашивали об этом.
Ладыгин. Да? Забыл. А хорошо здесь! Море, холмы, за
холмами степь. Нужно бы еще лес — это идеально... Ужасно
утомляет ожидание.
Богомолов. А вы чего ждете?
Ладыгин. Ужина. Я часа два работал веслами...
Букеев подходит.
Богомолов (жене). Между прочим, я сказал ей, что
здесь люди, точно пчелы, кружатся над каким-то цветком, не-
видимым для них.
Ольга. Ты умеешь сказать...
Ладыгин. А что это за цветок?
Букеев (угрюмо). Я слышал краем уха вашу беседу;
мне показалось, что вы объясняетесь Вере в любви...
Богомолов смеется.
У вас странная манера говорить со всеми обо всем.
Ольга. Это выговор тебе,— ты понимаешь?
Букеев. Что вы, Ольга Борисовна. Просто я так... ска-
зал... Ведь в самом деле для Якова Сергеича как будто нет
запретных] вопросов. Он... удивительный. Веру этот разговор
расстроил, ну... вот я и говорю. Она ведь очень нервная...
Ладыгин. Заставьте ее делать гимнастику, плавать, и —
все пройдет!
Жан. Господа! Посмотрите, как красиво рыбаки развели
костер на берегу, и — посмотрите! Великолепие.
Все нехотя идут.
(Удерж[ивает] Бунеева.) Ника, я перекинулся с ней парочкой
слов насчет тебя. Конечно, она и так и эдак и — ничего осо-
бенного не сказала, но — поверь моему опыту! Терпение, дру-
жище!
Букеев (уходя, махая рукой). Ты пьян, брат!
Жан (пожимая плечами). Я двадцать лет пьян... Странно!
Нина. Куда они пошли?
Жан. На берег.
Нина. Опять? Я так устала. Почему Никон Васильевич
не в духе?
Вера осматривает стол, накрытый для ужина.
Жан. Все ваша сестра виновата.
Нина (оглядываясь). Неужели он серьезно увлекается
ею? Это было бы ужасно.
246

Ж а н. Да, не очень весело. А вот вы рискуете проворонить
кусок.
Нина. Фу, как грубо! Что с вами?
Жан. Я, Нина Аркадьевна,— циник! Уверяю вас. Ия —
огорчен! Черт бы взял водопроводчика и супругу его,— вот
что я говорю! Если случится...
Нина (тревожно). Вы думаете, что у него серьезно, да?
Жан. Последняя женщина,— вот что я думаю! А вы...
Нина. Пожалуйста, оставьте меня в покое! Что за топ
у вас?
Жан. Я сказал — я циник, и — кончено!
Нина. Но — как же Ладыгин?
Жан. Уж не знаю как. Это меня не интересует... Ни-
сколько!
Нина. Так откройте] ему глаза.
Жан. Не угодно ли вам взять на себя это приятное
дельце?
Нина. И возьму!
Жан. И возьмите!
Нина. Жанчик, вы знаете, как я отношусь к вам,— вы не
должны допускать...
Жан. Эх, что там! Если б моя воля, я завтра же под-
строил бы ей такую пакость, что — слоны ахнут!
Нина. Я говорю вам — вы не должны.
Жан. Оставьте. Знаю я, что должен и чего не должен.
Воспитывать человека чуть не тридцать лет, а тут вдруг яв-
ляется герцогиня из Чухломы... и — пожалуйте!
Верочка (глядя к морю). Дядя Жан, ужин готов.
Жан. Прекрасно. Идемте, позовем их.
Верочка садится на скамью за кустами. Идут Ольга и Ладыгин.
Ладыгин. Я не понимаю этого.
Ольга. Чего вы не понимаете?
Ладыгин. Я вас люблю, я страстно желаю вас, а вы
капризничаете.
Ольга (смеясь). Вы называете это — каприз, и только.
Ладыгин. Ну да, а — как же? Уверяю вас, что я
вообще очень нравлюсь женщинам,— они меня любят, а тут
вдруг...
Ольга. А вы умеете любить, да?
Ладыгин. Господи,— какой странный вопрос. Я не маль-
чишка, не старик.
Ольга (смеется). Вы очень просто понимаете любовь,
удивительно просто!
Ладыгин. Я же не., этот, не... как это?
Ольга. Не — кто?
Ладыгин. Ну, вы знаете! Я забыл слово... имя.
Ольга. Робинзон Крузо?
247

Ладыгин. Нет,— при чем тут Робинзон Крузо, если дело
идет о женщине. Другое.
Ольга. Вильгельм Телль?
Ладыгин. Это — сказка. Ну — все равно.
Ольга. Гамлет? Ловелас?
Ладыгин. Я — честный человек, а Ловелас, кажется,
был негодяй.
Ольга. Кто же?
Ладыгин. Вы смеетесь надо мной — за что? За то, что
я вас искренно люблю. Поверьте, я люблю вас не как других
любил,— честное слово.
Ольга. Бросьте это. Ваша любовь — на две недели скуч-
ных будних дней — не более. В вашей любви не будет празд-
ника...
Ладыгин. Ну, уж извините! Вы не можете знать...
Ольга. Вы — почти дитя, хотя и красивый мужчина. Вы
очень — извините! — сильное животное, но мало человек,
очень мало!
Ладыгин. Человек — прежде всего — физика... (Де~
л[ает] поп[ытку] об[нять] ее.)
Ольга. Ну, это грубо, и я больше не стану говорить с
вами. (Почти с тоской.) Как скучно здесь! Хоть бы кто-ни-
будь пел, хотя бы немножко музыки... Все живут, точно
во сне...
Ладыгин. Вот — идут все эти! Ольга Борисовна, дайте
мне возможность поговорить с вами после ужина... Умо-
ляю вас!
Ольга. Я подумаю.
Ладыгин. Умоляю.
Ольга. Тише!
Букеев (пристально смотр[ит] на Ольгу). Хорошо сей-
час один рыбак сказал: «Ежели, говорит, все от ума делать,
так это тоже глупость будет!» Вы согласны?
Ольга. Не знаю, право.
Ладыгин, Я — совершенно согласен. Не люблю умных
людей.
Букеев. Вам не холодно?
Ольга. Немножко...
Ладыгин. У меня дядя математикой занимается и все
о теории вероятностей говорит,— нестерпимо скучно.
Букеев. Даме холодно — скажите, чтоб ей принесли плед
или шаль.
Ольга. Платок у меня в комнате, Дуняша знает.
Ладыгин, недовольный, уходит, насвистывая.
Букеев. Надоел он вам?
Ольга. Почему?
Букеев молча целует ей руку.
248

Что это значит?
Букеев. Так. Это не обижает вас, надеюсь.
Ольга. Нет. Но — удивляет.
Букеев. Не удивляйтесь. У меня душа наполнена чув-
ством благодарности к вам.
Ольга. За что?
Букеев. За то, что вы есть, вот такая неотразимо власт-
ная, такая красавица, за то, что я имею счастье знать вас.
(Торопливо и тяжело бормочет.) Благодарю вас...
Ольга смотрит на него.
(Усмехаясь.) Там, на берегу, вы стояли, задумчивая такая,
в сторонке от всех, и уж не знаю почему — но очень тронуло
меня это.
Ольга. Что именно?
Букеев. Да вот — что в стороне от людей... вы стоите.
Ольга. Вы ошибаетесь, если думаете, что я избегаю лю-
дей. Особенно я люблю веселых людей.
Букеев. Жаль, что я не умею быть веселым!
Ольга. Что же вам мешает?
Букеев. Да так... не знаю что...
Ольга. Вы богатый, независимый человек.
Букеев. Независимых] людей нет, я думаю.
Ольга. Вот как? Почему?
Букеев. Ну... например: если чего-нибудь хочешь, так
уж зависишь от предмета своих желаний.
Ольга. Желайте возможного.
Букеев. Все кажется возможным, а полное счастье не-
достижимо.
Ольга. Удовлетворитесь неполным.
Букеев. Обидно. Человек жаден.
Ладыгин несет шаль, за ним Ж а н.
Жан. Давно пора ужинать.
Ладыгин. Да! Пора. Извольте.
Ольга. Спасибо.
Жан. Но все разбрелись, а Яков Сергеич на ступ[еньках]
террасы рассказывает Верочке, Нине Аркадьевне о каких-то
чудесах науки,— не рассказ, а мед и перец! Удивительный
муж у вас, Ольга Борисовна! Его даже камни могут слушать.
Ладыгин. Был такой проповедник, который тоже...
«Аминь! — ему грянули камни в ответ».
Жан. Это было в хрестоматии.
Ладыгин. Не знаю, может быть. Позвольте, хрестома*
тия — это сборник стихов, книга?
Жан. То — книга, а то — остров в Тихом океане.
• Ладыгин. Никогда не слыхал. Будемте ужинать, а?
249

Букеев. Жан — зови! (Предлагая] Ольге руку.) Позво-
лите?
Ольга. Спасибо.
Ладыгин. «Аминь! — ему грянули камни в ответ». Это
очень хорошо сказано. А вообще я не люблю стихов,—
ужасно трудно читать их! Запятые не на месте, и слова пере-
ставлены нелепо. А вам, Ольга Борисовна, нравятся стихи?
Ольга. Хорошие — да. (Вз[дохнув].) Как хочется музыки
послушать!
Букеев. Можно послать в город, там есть старичок один.
Ольга. Нет, не беспокойте старичка. Ваша племянни-
ца — не играет?
Букеев. Верочка? Не знаю... Она у меня недавно живет,
еще года нет...
Ольга. Сирота?
Букеев. Да. Сестра моя умерла, Вера осталась с вотчи-
мом, а он такой авантюрист, гуляка...
Ладыгин. Вот авантюристов я люблю, интересные люди!
Жан. Прошу за стол!
Идут Нина, Верочка, Богомолов.
Богомолов. Каждый из нас чувствует себя творцом
или рабом некой «истины», и каждый стремится укрепить ее
в жизни.— вбить свой гвоздь в мозг ближнего. Это глубоко
отвратительное] стремление...
Букеев. Ваш супруг неутомим.
Ладыгин. Какая-то думающая машина.
Ольга (оглядываясь на него). Вы очень откровенны.
Букеев. Н-да...
Ладыгин. Виноват! Это я нечаянно сказал...
Ольга. Яков!
Богомолов. Да?
Ольга. Сядь рядом со мной.
Богомолов. Прекрасно!
Жан. Усаживайтесь, синьоры!

Ill ДЕЙСТВИЕ
Комната первого действия. Пасмурный вечер. Сквозь стекла террасы вид-
но, как под ветром качаются тополя. В углу налево Богомолов и
Верочка играют в шахматы. За большим столом Ладыгин раскла-
дывает пасьянс. В фонаре на тахте полулежит Ольга с книгой.
Верочка. Так я возьму у вас коня.
Богомолов. А я — так!
Верочка. И так возьму.
Богомолов. Да? Гм... Что же мне делать?
Верочка. Вы сегодня играете очень рассеянно...
Л а д ы г и н. Рассеянность — признак влюбленности.
Ольга смотрит на него через книгу.
Верочка. Шах королеве.
Богомолов. Уже? Что такое? Действительно, я играю,
как теленок.
Ладыгин. Сравненьице не лестное, но...
Ольга. О чем вы гадаете?
Ладыгин. Конечно, о том, любит ли она меня.
Ольга. Она — купчиха?
Ладыгин. Почему?
Ольга. Мне так кажется.
Ладыгин. Вы сегодня злая. (Смотрит на часы.)
Ольга. Я не бываю доброй.
Верочка. Вы проиграли. Шах королю... Видите.
Богомолов. Вижу. Странно.
Ладыгин. Ужасно медленно тянется этот день...
Богомолов (встал). Вот надпись для часов:
Мы временем владеть не можем,
Минуты счастья не умножим,
Но если день наполнен горем,
Работой ход часов ускорим.
251

Верочка. Это чье?
Богомолов. Мое. Сам сочинил.
Ольга. Когда?
Богомолов. Не помню.
Ольга. Я впервые слышу.
Верочка. Вы пишете стихи?
Богомолов. Писал. И всё почему-то грустные. Потом—>
стало стыдно — бросил.
Верочка. Чего же стыдно?
Богомолов. Не умею сказать. Так как-то, знаете...
взрослый человек, с бородой, гидротехник и вдруг — пишет
стихи! Да еще лирические.
Ладыгин. Да, это — нелепо! Борода и стихи...
Верочка. Очень многие поэты носили бороды...
Ольга (ир[онически]). Да что вы?
Л а д ы г и н. Вообще борода — нелепость... (Мешает кар-
ты.) Когда дяди Жана нет дома — здесь скучно, как в мона-
стыре.
Верочка, собрав шахматы, уходит на террасу.
Ольга. Вы очень любезны.
Ладыгин. Я — откровенен. Не умею кривить душой.
Богомолов (Ольге). Он — прав. Здесь скучно. По-
моему, источником скуки является владыка здешних мест,—
в нем неиссякаемый запас эдакой каменной скуки.
Ольга. Ты сплетничаешь.
Богомолов. Что это за книга?
Ольга (смотрит на титул). Поль Адан.
Богомолов (целует руку ее). Пойду схожу на работы.
Ольга. Скоро вернешься?
Богомолов. Скоро... Утром эти звери опять сломали
бур... И кто-то украл ремни. [(Уходит.)]
Ладыгин (оглянулся, не видит Верочку, прошел в
фонарь, садится на тахту, обнимает Ольгу). Пойдем
к тебе.
Ольга. Нельзя.
Ладыгин. Почему? Пойдем!
Ольга. Перестаньте! Я не хочу...
Ладыгин. Как ты меня мучаешь, это ужас, ты неве-
роятно капризна. Ну, поцелуй меня крепко..-
Ольга. Здесь не место.
Ладыгин. Тогда — пойдем к тебе.
Ольга. Я же сказала...
Ладыгин. Но, черт возьми... Вы издеваетесь надо мной,
что ли?.. Я не могу так... Если я люблю, то — надо меня
любить. Ты так ласкова с мужем,— это неприятно волнует
меня.
Ольга. Неужели?
252

Ладыгин. Конечно! Надо, моя милая, ясно знать, на
какую лошадь ставишь, как говорят англичане.
Ольга. Это они в подобных случаях так говорят?
Верочка идет с террасы.
Ольга (усмех[аясь]). Вы — удивительный! Не думала я,
что существуют такие упрощенные люди.
Ладыгин (обнимает ее). Во всех случаях!
Верочка, садясь у стола, двигает стул, открывает] ящик.
(Вскочил на ноги, выглянул и, смущенно улыбаясь, идет на
террасу, говоря.) Ах, вы здесь?..
Ольга встает, выходит в комнату, молча смотрит па Веру, та встала и тоже
смотрит в лицо Ольге. Немая сцена.
Ольга. Вы хотите сказать мне что-то?
Верочка. Нет.
Ольга (после паузы). Но, может быть, скажете?
Верочка. Нет. (Идет к двери налево.)
Ольга. Желаете остаться немым судьей?
Верочка (горячо). Я ничего не желаю... я никого не
хочу осуждать...
Ольга (иронически). Благодарю вас!
Верочка. Но — разве это любовь?
Ольга. Ага, все-таки вы заговорили...
Верочка быстро уходит.
(Постояв несколько секунд, закрывает лицо руками, потом
бормочет.) Боже мой — что я делаю?.. Боже мой...
Жан [(входит).] Вот мы и приехали! Вы одна здесь, бо-
жественная? (Садится.) Устал! Никон зол, точно голодный
волк. Ветер. В городе пылища. Что с вами, богиня? А? Вы
бледненькая и опрокинутая — что такое?
Ольга. Ничего. Нервы. Пойду отдохну.
Жан (прот[ягивает] руку). Минуточку, минутку. Позволь-
те мне еще раз побеседовать с вами.
Ольга. Бесполезно.
Жан. Милости прошу, а не жертвы! Присядьте.
Ольга. Благодарю вас. (Ходит.)
Жан. Ольга Борисовна! Я — циник!
Ольга. Кажется, вы недавно называли себя роман-
тиком?
Жан. Обмолвился. Нет, я — циник! Я смотрю на вещи
просто: вы — красавица и заслуживаете божеских почестей.
253

Вам необходимо вставить себя в раму, достойную вашей кра-
соты. Жить с водолеем...
Ольга. Я прошу вас...
Жан. Нисколько не хочу обижать Якова Сергеича. Но я
вижу, что вы ему не нужны,— ему вообще ничего и никого
не нужно. Это человек преждевременный, отвлеченнейшип
мечтатель, поэт и тому подобное. Да здравствует! Но — при
чем здесь вы? Не понимаю!
Ольга. И что же дальше?
Жан. Дальше — Никон.
Ольга. Вы знаете, как называется ваша профессия?
Жан. Знаю — приживал, паразит.
Ольга. Нет, хуже.
Жан. Знаю — сводник.
Ольга. И — все-таки?
Жан. И все-таки! Я циник, но я по-своему люблю Никона
и желаю ему счастья. Счастье — это вы. Всё — вам, всё —
для вас. Жизнь — ну, жизнь пустяки, но — состояние — это
уже не пустяки, а около шести миллионов! Ольга Борисов-
на,— дело стоит так: лично мне невыгодно, чтоб эта комби-
нация осуществилась, ибо я знаю, войдя в дом Никона, вы
меня — фюить.
Ольга. Извините, но мне кажется, что вы или пьяны, или
с ума сходите!
Жан. Да — почему? Речь идет о деле, и повторяю вам —
невыгодном для меня. Но в дружбе я — рыцарь, да-с, рыцарь,
не менее того... Ольга Борисовна, пред вами — всё, сзади
вас — одни словесные бубенчики и пустота!
Ольга. Не смейте говорить так.
Жан (струхнул). Не буду. Не стану. Фу... Ведь экая вы...
женщина! Понять нельзя какая. Но — клянусь!—действи-
тельная женщина.
Ольга. Послушайте... это Букеев просил вас говорить со
мной?
Жан. Ни-ни! Ничего похожего! Я — сам, за свой страх из
чувства рыцарской дружбы, ей-богу! Знаю, что есть риск
получить пощечину, но — иду на вы!
Ольга. Что вы за люди все? Вы, Букеев, Ладыгин?
Не понимаю.
Жан. И не надо, не понимайте! Мы сами ни черта не по-
нимаем, ей-богу. Живем вплоть до смерти, а для чего? Не-
объяснимо. (Серьезно.) Послушайте, Никон несчастный па-
рень. Он только однажды искренно любил, но возлюбленная
оказалась с премией — у нее был туберкулез, к она умерла в
Давосе. Он — хороший парень... А что касается Нины Аркадь-
евны, то это не более как шутка, знаете, от скуки... Ну, на-
пример, один купец московский, говорят, слоненка у себя
в комнате держал. Ах, да что там! Ольга Борисовна, поду*
254

майте... Я ухожу,— топают на лестнице... Ольга Борисовна,—
прошу вас! Это очень серьезно!
Входит с террасы Нина.
Нина. Какой прот[ивный] ветер! (Огля[дывает\ их.) Вы —
ссорились?
Жан. Мы?
Нина. У вас такой взъерошенный вид.
Жан. Это — вдохновение посетило меня. Я расск[азал]
Ольге Борисовне историю, дррр-аму, которую видел в сине-
матографе.
Ольга уходит к себе.
Нина. В чем дело?
Ж а н. А что?
Нина. Отчего она такая?
Жан. Мамочка, я ей сейчас наговорил столько, что —
знаете — удивительно, как она на ногах устояла! Разоблачил,
так сказать! И о Ладыгине и — вообще! Говорю — лучше вы,
сударыня, того — цюрюк, цюрюк! То есть — пожалуйте назад.
Авантюристок, говорю...
Нина. Врете!
Жан. Я? Когда это?
Нина. Всегда! Вы меня надуть хотите, сударь!
Жан. Господи! Я — вас?
Нина. Смотрите, друг мой! Я вашу дипломатию пони-
маю...
Жан. Ах, как вы несправедливы ко мне!
Нина. Я насквозь вижу вас.
Жан. Гм!
Нина. Да, да! Вы из тех, кто всегда идет за победи-
телем..
Жан. Таковы все люди...
Нина. Но — еще неизвестно, кто здесь победит...
Верочка входит с ключами.
Жан. Там покупки из города привезены, будьте любезны
принять. Никон просит к ужину оленью ногу..я
Верочка. Хорошо.
Нина. А где Никон Васильевич?
Верочка. У себя.
Жан (уходя). Какой сегодня нервный день!
Нина. Верочка!
Верочка. Да?
Нина. Присядьте на минуту. Я хочу спросить вас — вы
ничего не замечаете?
Верочка молчит, играя ключами,
255

(Наклонясь] к ней.) Не правда ли, эта Ольга Борисовна
охотится за Никоном Васильевичем?
Верочка (удивленно). Нет!
Нина (взволнованно]). Однако — это так. Вы — девушка,
человек неопытный, вам непонятны наши женские хит-
рости.
Верочка. Да... я ничего не понимаю...
Нина. Но вы должны понять, что эта авантюристка угро-
жает вашим интересам...
Верочка. Мне? Моим интересам?
Нина. Да, конечно! Ведь если она вотрется в доверие
Никона Васильевича, заберет его в руки... тогда ваше бу-
дущее...
Верочка. Какое мне дело до этого?
Нина. Но — как же? Вы девушка, вам нужно выйти за-
муж, для этого необходимо приданое...
Верочка. Нина Аркадьевна, мне ничего не нужно.
Мне нужно уйти отсюда... Вы говорите, кто-то за кем-то
охотится. Здесь все охотятся друг за другом, а — жизни
нет.
Нина. Вы, конечно, понимаете, что я говорю вполне бес-
корыстно...
Верочка. Только Яков Сергеич — один он...
Нина. Ах, он глуп.
Верочка. Нет, неправда! Он — слепой, потому что
честный.
Нина. Поверьте мне, это — дурак и болтун.
Верочка (возмущенно). Это прекрасный] человек.
Нина. Вы увлекаетесь им,— да?
Верочка. Да!
Нина. О, боже мой! Но, милая моя, это смешно!
Верочка. Пусть будет смешно...
Букеев (входит). Что — смешно?
Верочка поспешно уходит.
Что такое? Чего она убежала?
Жан на террасе прячется за дверь.
Нина. Я с ней беседовала о Якове Сергеиче.
Букеев. Да. Ну, так что же?
Нина. Мне кажется, она увлекается немножко..
Букеев (кивая на дверь Богомолова). Им?
Нина. Да.
Букеев. Гм... (Задумался.) А — он?
Нина. Что?
256

Букеев. Он тоже увлекается Верой?
Нина. Вам это интересно?
Букеев. Нет... но...
Нина. Но?
Букеев. Все-таки — племянница, родственница...
Нина. Это ли интересует вас?
Букеев. А что ж еще?
Нина. Может быть, нечто другое? Или — некто дру-
гой?
Букеев. Ну... кто — другой?
Жан (с террасы, озабоченно). Вы не видели учено-
го, а?
Букеев. Нет.
Жан. В какую щель земли провалился он?
Нина (подозрительно]). Зачем вам его?
Жан. Там пришли с работ.
Нина. Вы где были сейчас?
Жан. Я? Везде! Ника, надо бы, дорогой мой, решить во-
прос о плотине для пруда и о барражах в овраг, а? Наш во-
допроводчик очень беспокоится...
Нина. Вы будете говорить о делах?
Жан. Немножко.
Нина. Тогда я уйду...
Букеев. Чего же тут решать? Пусть строит.
Жан (дождавшись ухода Нины). Вовремя я при-
шел?
Букеев. Что?
Жан. Она, кажется, начинала кислый разговор?
Букеев. Похоже. Скучная женщина. Да, так пускай
строит... что ж...
Жан. Ничего не нужно строить,— к чему тебе вся эта ка-
нитель с водой, если ты решил продать имение? Ведь у тебя
цель — удержать здесь его жену, и только для этого затеял ты
орошение и всю чепуху?
Букеев. Ну, не совсем для этого. С водой за имение до-
роже дадут.
Жан. На кой тебе черт —деньги!
Букеев. Денег мне не нужно, это верно.
Жан. Вот видишь! Уговаривайся с нею и махай за гра-
ницу...
Букеев (расхаживая). С ней так нельзя... нельзя,
брат!
Жан. Отчего? Почему?
Букеев. Ты не понимаешь. Я, брат, серьезно влюбился.
кажется...
Жан. Когда ж ты влюблялся несерьезно?
Букеев. Ты сам говорил, что последняя женщина — как
сороковой медведь...
9 М. Горький, т. 17
257

Жан. Мало ли что я говорю! А ты — не верь. Я, брат, не
хуже водопроводчика могу говорить на все темы, потому что
я человек вдохновенный и фантастический. Водопроводчик
говорит, что жизнь есть непрерывное движение и все мы не-
счастны, потому что не чувствуем этого, а всё стараемся
остановить движение, уцепившись за что-нибудь, укрепив
себя...
Букеев (задумчиво). Опоздал я укрепиться.
Жан (не слушая его). Это он верно говорит. Пускай все
движется, дело и мысли. Я не знаю, что сделаю завтра, но
сегодня я хочу хорошо пожить...
Ладыгин и Богомолов с террасы.
Ладыгин. Ну и ветер!
Жан. Стремление, движение...
Богомолов (с досадой). Дядя Жан, когда же привезут
бетонные трубы?
Жан. Едут трубы!
Богомолов. Послушайте,— это не годится! Мы тратим
бесполезно такую массу времени и денег... Никон Василь-
евич,— вы бы распорядились построже.
Букеев (кивая на Жана). Это вот все он...
Богомолов. За два месяца с лишком мы ничего не сде-
лали... Если на днях не будет труб, я должен буду прекра-
тить] бурение...
Ж а н. Беспокойный] вы человек, Яков Сергеич!
Богомолов. Да вы поймите — скоро пойдет вода.
Жан. И прекрасно.
Богомолов. Вы шутите?
Букеев. Ты бы, Жан, того... в самом деле...
Ладыгин. Хорошо бы чаю выпить!
Жан. Сейчас распоряжусь...
Богомолов (смеясь — Букееву). Если смотреть со сто*
роны, так вся эта затея — чужое дело для вас...
Букеев. Н-да... Чужое дело? Вот вы, батенька, обо всем
думаете... и говорите... А вот — скажите мне: что значит —
моя жизнь? То есть не моя, Букеева, жизнь, а вообще когда
человек,— вы, например,—говорите: моя жизнь!
Богомолов. Позвольте — не понимаю.
Букеев (слегка раздражаясь). Ну — как не понять?
Я говорю: моя жизнь, а — что в ней мое? Вот у меня имуще-:
ство, о нем заботиться надо, а мне — лень. Или — племянни-
ца— о ней тоже надо заботиться, а я не умею... (Раз-
драженно].) Вообще — что в моей жизни — мое? Ничего нет,
кроме забот!
Ладыгин (смеется). Курьез! Да вы раздайте имение
нищим...
258

Букеев. Я говорю серьезно!
Ладыгин. И я тоже.
Букеев (Богомолову), Ну-с? Как же?
Богомолов. Вы сегодня дурно настроены. А вот когда
эта огромная ваша земля будет орошена, когда везде вокруг
насадят сады, парки, возникнет образцовый курорт, первый
в России, и когда весной все зацветет, заиграет на солнце,
появятся в аллеях и около куртин цветов женщины, дети,—
тогда вы скажете: это мною сделано...
Букеев. И — только? Ну-у... Это будет через двадцать
пять лет. А я хочу сейчас чего-нибудь... для себя, для одно-
го себя, вот этого, такого вот.
Ладыгин. Очень верно! Что вы скажете, философ?
Богомолов. Ничего не скажу. Но — если вы серьезно
говорите,— это несчастие.
Букеев. То-то вот и есть, что серьезно.
Богомолов (убежд[енно]). Тогда — вы несчастный че-
ловек. Для счастия необходимо чувствовать радость труда,
творчества...
Букеев. Мужик трудится всю жизнь, а радости — не ви-
дать в нем.
Богомолов. Потому что его труд изнурителен, подне-
волен и ничтожен по результатам. Он съедает всю свою ра-
боту, и это не дает ему возможности чувствовать себя исто-
рической личностью, человеком, украшающим землю для ра-
достей будущего.
Букеев. Радости будущего! Какое мне дело до
них?
Ладыгин. Совершенно верно! Мы люди сегодняшнего
дня, и — только!
Букеев (упрямо встр[яхивает] головой). Нет, батенька,
ваша философия — не для всех. Вот бог — для всех. Но
в бога мы не верим... то есть не то что не верим, а забы-
ваем о нем. И получается у нас не жизнь, а так себе что-то...
И лучше не философствовать...
Ладыгин. Да. Это никого не приводит к добру.
У меня был роман с курсисткой, она тоже занималась
спортом, но — такая странная! — ужасно любила рассуж-
дать.
Богомолов (смеясь). Как вы рассказываете!
Ладыгин. Это — правда, уверяю вас! Бывало, в самые
неподходящие моменты она вдруг спрашивает: «А почему
ты меня любишь?» Я говорю ей: «Потому что ты жен-
щина...»
Букеев. Да. Конечно. (Усмех[ается].)
Ладыгин. Но ей этого мало: «Есть, говорит, много
женщин и мужчин, но почему ты любишь меня, а я — тебя?»
и так далее! Ужас! Я потерпел эту философию месяца
9*
259

три и написал ей: «Прощай, Ирочка! В любви не философ-
ствуют, а кто занимается этим, тот — глуп!» Страшно оби-
делась!
Богомолов (хохочет). Да—неужели?
Ладыгин. Уверяю вас! Книжки ужасно портят их...
Букеев (усмех[аясь]). Простой ты человек, Борис, очень
я люблю тебя за это. В Харькове был жеребец — Гамиль-
кар, кажется,— двести тысяч за него заплатили. Издох. Он,
я думаю, был похож на тебя...
Ладыгин. Ну, брат,— сравнил!
Богомолов смеется.
(Вдруг.) Я считаю ваш смех неуместным.
Богомолов. Почему же?
Ладыгин. Так. Мне он не нравится.
Богомолов. Очень жаль, но иначе смеяться я не
могу.
Ладыгин. Я прошу вас не смеяться.
Богомолов. Никогда?
Ладыгин. Прошу...
Букеев. Полно, Борис! Ты с ума сошел...
Ладыгин. Нет, позволь...
Ольга (являясь в двери комнаты). Что за крик?
Букеев. Спорят.
Ольга. Яков! Ты споришь?
Богомолов. Нет.
Ольга (Букееву). Вы?
Букеев. Вот он...
Ольга. С кем же?
Богомолов. Сам с собой, очевидно.
Ольга. Не понимаю.
Ладыгин. Видите ли, я...
Ольга. Да?
Ладыгин. Я не допускаю, когда надо мной издеваются.
(Вст[ает], ух[одит\.)
Ольга (нахм[урилась\, удив[ленно]). Что такое?
Богомолов. Никон Васильевич сравнил его с жереб-
цом.
Букеев. Ну... не стоит говорить об этом. Я его сейчас
успокою... Чудак тоже... [(Уходит.)]
Ольга. Что было здесь?
Богомолов. Да — ничего! Я говорю: Букеев уподобил
его жеребцу, это было так неожиданно, я засмеялся, а он
рассердился на меня и заговорил со мной эдаким, знаешь,
дуэльным тоном...
Ольга (под[авляя] тревогу). И — только?
Богомолов. И только!
260

Ольга. Он такой спокойный.
Богомолов. Как бык.
Ольга (после паузы). Яков, мне нужно поговорить с то-
бой сегодня.
Богомолов. Чудесно. Поговорим.
Ольга (глад\ит\ его волосы). Ты свободен вечером?
Богомолов. Да я весь день свободен. Здесь не рабо-
тают. Вообще здесь... странно! Я думаю, и ты тоже чувст-
вуешь это. Тебе неудобно здесь?
Ольга. Нет, ничего. Хотя... я, может быть, уеду...
Богомолов. Что стесняет тебя, скажи?
О л ь г а. А как ты думаешь?
Богомолов. Букеев?
Ольга. Почему?
Богомолов. Он смотрит на тебя, как жаждущий на ис-
точник свежей воды... Какой неуклюжий человек, какой не-«
нужный. Богат, богатство — сила, а в его руках оно — ни-
что! Ничего не делает, ничего не любит. И даже, кажется,
себя не умеет любить.
Дуняша [(входит)]. Пожалуйте к чаю...
Ольга. Мне не хочется идти туда...
Богомолов. Попроси, чтобы тебе принесли.
О л ь г а. А ты идешь?
Богомолов. Хочешь — останусь с тобой...
Ольга. Дуняша,— принесите нам сюда.
Дуняша. Слушаю...
Богомолов. Вот и поговорим,— да? Давно я нс бесе-
довал с тобой...
Ольга. Да. Ты не очень ищешь этого.
Богомолов. Здесь не хочется серьезно говорить,—
честное слово. Это — шуточная жизнь, ее делает дядя Жан,
шутник. (Остановился.) Знаешь, что нужно, Ольга? Нужно,
чтоб люди поняли, как они одиноки во вселенной,— только
тогда их воля устремится к познанию друг друга и свяжет
их единым чувством близости. Только сознавая трагизм бы-
тия, глубоко чувствуя его тайны, мы все обернемся друг к
другу, ибо тогда нам станет понятно, что для человека нет
и не может быть ничего ближе и дороже человека. Человек
делает бессмертными мертвые вещи, может быть, он со вре-
менем...
Ольга. Господи! Как ты прав, когда сказал, что здесь,
в этом доме, не место серьезной мысли.
Богомолов. Мы поставлены в мире так оскорбительно,
так иронично, что нам надо отвернуться от этой иронии.
Ольга. Кто понимает ее?
Дуняша вносит поднос с чаем.
Люди — неразумны.
261

Богомолов. О, это неправда!
Ольга. Ты слеп, люди—неразумны.
Богомолов. Это так кажется, потому что разум каж-
дого обращен на самого себя и мелкое, а не — в мир и на
великое его...
Ольга. Во мне живет неразумная сила. Я хочу бунто-
вать. Мне трудно. Мне всегда чего-то не хватает. Я не могу,
не умею жить...
Богомолов. Странно ты говоришь, Ольга, это ново для
меня.
Ольга. Разве ты меня знаешь? Ты — тоже непонятен
мне. Ты вызываешь у меня желание спорить с тобой, не со-
глашаться. Я хочу стащить тебя на землю, чтоб ты был бли-
же ко мне... ах, я не знаю, чего хочу!
Богомолов (смотрит на нее). Может быть, ты...
Ольга. Влюбилась, да? Это ты хотел спросить, да? Нет,
я не влюблена, но... слушай, Яков, я изменила тебе.
Богомолов. Нет. Не верю...
Ольга. Да.
Богомолов. Здесь?
Ольга. Это все равно...
Богомолов. Наверное — не здесь...
Ольга. Почему?
Богомолов. Ну — с кем же здесь? (Ходит, опустя го-
лову.)
Ольга. Что ты молчишь?
Богомолов взглянул па нее молча.
Говори же...
Богомолов (тихо). Что же я скажу тебе, друг мой,
что? Я не знаю, что сказать.
Ольга. Разве тебе не больно?
Богомолов (пож[имая] плеч[ами\). Ты хочешь, чтоб я
кричал? (Трет лоб.) Как, должно быть, это неудобно к про-
тивно— отдаваться двоим... наверное, один из них возбуж-
дает брезгливость...
Ольга (почти кричит). Что ты говоришь?
Богомолов. Тебе неприятно? Извини... с тобой я при-
вык говорить обо всем, что думаю. И вот, неожиданно, я
вспомнил жалобы проституток.
Ольга (вскочив). Противный головастик, у тебя нет
души, у тебя только мозг, бессердечное насекомое...
Богомолов. Что ты? Друг мой,— что ты...
Ольга. Уйди прочь!
Богомолов. Неужели ты думаешь, что я хотел оскор-
бить тебя? Пойми, что это невозможно. Я столько пережил
с тобой хорошего, я так благодарен тебе за это, и — ведь
262

я тебя люблю! За что ты сердишься? (С улыбкой,) Это я
должен сердиться,— ведь ты изменила мне, если это не вы-
думка!
Ольга. Нет! Это правда! (В отчаянии.) Боже мой, я ни-
чего не понимаю!
Богомолов. Ну, хорошо, это правда, ты изменила мне,
коварная женщина.
Ольга. Как ты можешь шутить, как ты смеешь?
Богомолов. Успокойся, Ольга, не кричи... В чем
дело?
Ольга. Но — разве это не оскорбляет тебя?
Богомолов. Не будем говорить обо мне... (Подошел},
положил руку на плечо ей.) Ольга,— ведь это не серьезно,
да? Ведь если бы ты полюбила кого-то... ты вела бы себя
иначе? не так ли? Забудем же об этом, Ольга, если это
ошибка...
О л ь г а. А если это моя месть тебе?
Богомолов. За что?
О л ь г а. За то, что ты далеко от меня...
Богомолов. И ты решила уйти еще дальше? Нет,— я
думаю — это не так. Я ведь знаю — ты меня любишь, я это
чувствую.
Ольга. Как трудно с тобой! Ты точно издеваешься.
Богомолов. Ольга, я понимаю, что быть красивой
женщиной — это иногда большое несчастие. Она — сокрови-
ще, отовсюду к ней тянутся завистливые, жадные и часто
грязные руки, все хотят обладать ею... я понимаю, как
легко потерять себя в этой ядовитой атмосфере вожде-
лений.
Ольга (в тоске). Кто говорит со мной? Человек, имею-
щий право любить меня, умная книга или какая-то непонят-
ная мне идея? Я с ума сойду!
Богомолов. Послушай же, дитя мое! Ведь я не виню
тебя ни в чем...
Ольга. Обвини! Оскорби!
Богомолов. Не будем говорить глупостей... Ты оши-
баешься, думая, что я не страдаю. Нет, по-своему — я ос-
корблен,— не тобой, а — пошлостью события, прости меня —
случилось пошлое. Это не страшно, но мучительно, именно
потому, что пошло...
О л ь г а. О, боже мой...
Богомолов. Ты знаешь — я люблю любить, люблю
самое чувство любви и умею любоваться им,— ты это зна-
ешь. Помнишь?
Ольга. Да. Это было...
Богомолов. Это всегда со мной. На всю жизнь жен-
щина— ты — останешься для меня владычицей мира, сущест-
вом, от которого все племена и народы, силой, побеждающей
263

смерть и уничтожение. Тебя ради возникло на земле
все прекрасное, от тебя вся поэзия жизни, всё для тебя —
преступления и подвиги,— всё! Любовью к тебе насыщена
жизнь, и пусть теперь формы любви несовершенны, грубы,
по — настанет время, когда это лучшее чувство наше насы-
тится религиозным сознанием и мы будем любить, обожая
друг друга...
Ольга (сквозь зубы). Проклятый сказочник...
Богомолов. Если на земле возможно счастье, оно на-
станет тогда, когда мы поймем величие женщины.
Ольга. Живет в тебе какой-то тихий дьявол... Я не
знаю — можно верить твоим словам?
Богомолов. Надо верить, Ольга! Из всех иллюзий
жизни вера самая лучшая.
Ольга. Всегда, за всем, что ты говоришь, я чувствую
глубоко скрытую иронию. Во что ты веришь?
Богомолов. В тебя. Верь и ты в свое назначение —
одарять мир любовью, лаской, счастьем... Что есть лучше
этого? Что?
О л ь г а. Я не знаю.
Богомолов. ААы все очень бедные люди, друг мой, и
нам необходимо делиться друг с другом всем, что мы
имеем... (Обнимает ее.) Ну, ты успокоилась немножко?
Ольга. Да. Ты заговорил меня... Ты точно с ребенком
говоришь со мной.
Богомолов. Я тебя люблю...
Ольга. Я чувствую, что тебе жалко меня... О, господи!
Где же любовь?
Богомолов. Перестань!
Ольга. Почему, почему ты не спросишь, зачем я сде-
лала это?
Богомолов. Если хочешь — скажи.
О л ь г а. А тебе — безразлично?
Богомолов. Не могу же я просить тебя — покайся!
Ольга. Если б ты любил...
Богомолов. Ну, хорошо,— я сам стану рассказывать
о тебе. Ты хотела попробовать, не разбудит ли любовник
страсть мужа, да?
Ольга. Если бы так?
Богомолов. Ну,— тогда это поступок отчаяния, кото-
рый вызван моей небрежностью к тебе.
Ольга. Знаешь — ты... тебя все считают наивным чело-
веком...
Богомолов. Проще говоря — дураком. Милая, давай
прекратим - это... Ведь ты не Верочка, которая так любит
психологические разговоры...
Ольга. И с которой ты кокетничаешь... Она тебе нра-
вится?
264

Богомолов. Мне все люди интересны, но я люблю
только одного человека — тебя. Может быть, я непонятно
люблю, но — лучше не умею... Вот я с наслаждением смот-
рю, как ты внутренно растешь, и не хочу мешать росту
самого прекрасного] на земле, что я знаю. Мы помири-
лись?
Ольга молча смотрит на него.
Да?
Ольга (обнимая). Ты умеешь успокоить душу... да, ты
умеешь это... Но — твоя любовь? Нет, я не чувствую ее... не
чувствую!
Богомолов. Что же мне делать? Побить тебя, как
бьют мужики баб... хочешь? (Крепко об[нимает\ ее.)

IV ДЕЙСТВИЕ
Та же комната. Поздний вечер. В фонаре горит лампа, над столом —
люстра. Верочка в углу за столом пишет. Н и н а в кресле, Ладыгин
ходит, хмурый.
Нина. Я вхожу, а у них нежная сцена. Ах, извините!
Ладыгин. Целов[аться] в проходной комнате, это —
пошлость!
Нина. Он нисколько не смутился, представьте!
Ладыгин. Дурак... А она?
Нина. Что?
Ладыгин. Она — смутилась?
Н и н а. У нее было счастливое лицо.
Ладыгин. Не понимаю.
Нина. Чего же не понимать? Когда женщину ласкает
любимый человек, она счастлива.
Ладыгин. Гм... Предоставьте мне судить об этом...
Н и н а. То есть? Что вы хотите сказать?
Ладыгин. Ничего.
Нина (Верочке). Ах, Веруня, я забыла, что вы здесь...
Вы так тихо скрипите, точно мышка. Вам неприятен этот
разговор?
Верочка. Почему? Мне безразлично.
Нина. Вы ведь немножко увлекаетесь Богомоловым.
Верочка. Вы уверены в этом?
Нина. Ах, деточка, это так заметно.
Ладыгин. Я, например, ничего не замечал.
Нина. То—вы, а то мы, женщины. Мы искреннее муж-
чин и всегда сразу выдаем себя...
Ладыгин вынул револьвер из кармана, играет им.
Ай, что это у вас! Спрячьте, спрячьте,— видеть не могу..
Ладыгин. В нем один патрон...
266

Нина. Все равно! Я вас прошу...
Ладыгин. Извольте! Но это очень смешно...
Нина. Пускай будет смешно! Я не вы[но]шу этих глу-
пых вещей. Вот так на моих глазах один кадет, дальний
родственник мой, играл револьвером, да в ладонь себе —
бац!
Л а д ы г и н. В ладонь? Это надо уметь!
Нина. В ладонь левой руки! У него потом пальцы не
сгибались от этого. Вы знаете, Борис, сегодня утром я име-
ла курьезную беседу с Богомоловым. Я сказала ему, что он
очень интересный и я скоро, кажется, влюблюсь в него.
Лады г"и н. Есть во что!
Нина. Вы слушайте! Он почти испугался, во всяком слу-
чае был очень смущен и вдруг говорит м[не], что совершенно
не способен на роль любовника.
Ладыгин (усм[ехаясь]). Так и сказал?
Н и н а. Ну да.
Ладыгин. Вот болван.
Нина. И вслед за тем начал хвалить вас.
Ладыгин. Меня? Он?
Нина. И как еще! Вы и простой, несложный человек,
у вас честное лицо...
Ладыгин (хохочет). Нет — серьезно? Честное ли-
цо— а?
Нина. Как странно вы смеетесь.
Ладыгин. Нет... знаете... это — трюк! Я — несложный...
черт его возьми!
Жан (вход[ит]). Как приятно — здесь смеются! Вера
Павловна,— вас просит Никон.
[Верочка уходит.]
Вы знаете — сегодня у нас будет музыка, приедет из города
этот... ну, известный, как его?
Нина. Затея Ольги Борисовны, конечно?
Ж а н. Не могу знать...
Нина. Ну, вы-то знаете...
Ладыгин. Дядя Жан,— я сегодня стрелял по бутылкам
на пятьдесят шагов и попал из семнадцати тринадцать раз.
Жан. Поздравляю. Хоть в цирк! (Садится.)
Дуняша входит, что-то говорит Нине.
Нина. Хорошо, идите, я сейчас. Господа, Никон Василье-
вич просит валериановых капель.
Ладыгин (хохочет). Он?
Жан. Вероятно, для Веры.
Нина (уходя). Ну, конечно, для нее.
Жан. Н-да-а. Начинаем плакать.
267

Ладыгин. Глупости. Надо переменить мысли, как го-
ворят французы.
Жан. Это водопроводчик вызывает слезы.
Ладыгин. Удивляюсь, как его терпит Букеев.
Ж а н. На то есть своя причина.
Ладыгин. Ольга?
Жан. Что это вы так фамильярно?
Ладыгин. Мое дело.
Жан. Неужели можно поздравить, а?
Ладыгин молча усмехается.
Вот как. Значит, иногда и спорт полезен.
Ладыгин. Спорт, батенька, всегда полезен, этим вы
не шутите.
Никон входит хмурый, молча оглядывается.
Жан. Кого ищешь?
Букеев. Никого не ищу. (Кивая на дверь Богомолова.)
Он дома?
Жан. Гулять ушел.
Л а д ы г и н. С женой?
Ж а н. Да. В саду сидят, вероятно.
Ладыгин идет на террасу, смотрит в сад.
Букеев (глядя вслед Ладыгину). Вера нервничает.
Жан. Что с ней?
Букеев. Замуж пора.
Жан. Нина Аркадьевна говорит...
Букеев. Знаю, что она говорит... Я, брат, тоже, кажет*
ся, уеду куда-нибудь...
Ж а н. А как же Ольга Борисовна?
Букеев. Так же. С ней ничего не выйдет.
Жан. Да ты сначала попробуй. Вот Ладыгин — он не
дремлет! Сейчас похвастался мне успехом у нее...
Начало 1910-х гг.

СОМОВ
и ДРУГИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Сомов.
Анна — его мать.
Л и д и я — его жена.
Яропего в.
Богомолов.
Изотов.
Дуняша — горничная.
Фекла — кухарка.
Т р о е р у к о в.
Лисогонов.
Силантьев.
Титова.
Арсеньева — учительница.
Дроздов.
Терентьев.
Людмила.
К р ы ж о в.
Китаев.
Семиков.
Миша.
Сомов — инженер, лет 40, говорит суховато; под его сдержанностью
чувствуется сильное нервное напряжение, в сценах с матерью — резок и
даже груб, в сцене с женой, обнаруживая свое честолюбие, откровенен
не потому, что говорит искренне, а потому, что проверяет себя.
Анна — его мать,— лет 60, женщина бодрая, хороших «манер».
Лидия — лет 27, ленивые движения, певучий голос, жить ей одиноко
и скучно; Арсеньева оживляет воспоминания юности ее, и потому она
тянется к ней.
Яропего в — лет 40—42,— школьный товарищ Сомова, человек, ко-
торого Лидия объясняет правильно.
Богомолов — лет 60, обижен, обозлен.
Изотов — лет 55, картежник, любит поесть, выпить.
Троеруков — неудавшийся авантюрист, человек, способный на все
из мести за свои неудачи.
Титова — лет 45,— толстая, пошлая, неглупая.
Арсеньева — лет 30, человек, увлеченный своим делом.
Терентьев — лет 35 —рабочий, директор завода, добродушен.
Дроздов — лет 30,— красив, суров, недоверчив.
Китаев — лет 30.
К р ы ж о в — за 60 лет.
Семиков — лет 25—23,— вялый парень.
Миша — лет 20.
Дуняша — той з.
Людмила — 18—20 лет,
Фекла — за 60 лет.
Лисогонов — тоже.
Силантьев — лет 45.

П ЕРВЫИ АКТ
Новенькая, деревянная дача. Терраса; у стола — Анна Сомова,
в капоте, пенсне; читает газету; пред нею — кофейный прибор.
Дуняша. Спекулянт масло принес.
Анна. Во-первых: надо говорить — частник, а не спе-
кулянт.
Дуняша. Мы так привыкли.
Анна. Спекулянт — обидное слово, обижать людей —
дурная привычка. Во-вторых: где Фекла?
Дуняша. Ушла куриц покупать, что ли...
Анна. Пусть Силантьев подождет.
Дуняша. Он денег хочет.
Анна. Просит, а не — хочет.
Д у н я ш а. Не хотел бы, так не просил.
Анна. Вы говорите много лишнего. Пусть придет сюда.
(Сердито, через газету смотрит вслед Дуняше. Отшвырнув
газету, подходит к перилам террасы.)
На лестнице Силантьев, мужик лет 45.
Здравствуйте, Силантьев!
Силантьев. Доброго здоровья, Анна Николавна.
Анна. Ну, что у вас, как — дочь?
Силантьев. Плохо.
А н н а. Не помогает доктор?
Силантьев. Нет. Да ведь какой она доктор, извините...
Анна. Что ж она говорит?
Силантьев. Да ведь что ей говорить? Она не ее,
она —меня все лечит. Не так, видишь ты, думаю я, не ее
мыслями. Я ей говорю: «Ты —брюхо лечи, а не душу, душу
лечить — дёло не твое! Ты, говорю, себе душу-то полечи».
Анна. Очень жаль, что Маша захворала, я так привык^
ла к ней.
271

Силантьев. Новая-то у вас бойка больно.
Анна. Да, вот до чего дожили мы, Силантьев!
Силантьев. Не говори! Дышать нечем. Комсомол этот,
Мишка: «На Кавказ, говорит, надобно Марью-то». Это — в
старину солдат на Кавказ посылали, а она девка.
Сомов вышел, стоит у стола, разбирая газеты, прислушивается.
Учит меня: «Ты, говорит, богатый, а для дочери денег жа-
леешь».
Анна. Они — завистливы на чужое богатство.
Силантьев. Ну да! Понимают, что человек без де-
нег — как птица без крыльев...
Анна. А все, что у нас отняли,— промотали...
Сомов. Надо бы кофе...
Анна. Ах, ты здесь? Позвони...
Сомов. Не действует звонок. Вы уж сами...
Анна. Идите в кухню, Силантьев, я там расплачусь
с вами.
Силантьев. Дрова тут возил я вам. Да за двух
зайцев... [(Силантьев уходит.)]
Анна. Хорошо, хорошо! (Подходит к двери, звонит.)
Звонок действует.
Сомов. Не одобряю я эти твои беседы.
Анна. Ах, вот почему не звонит звонок! Ты что же,—
хочешь, чтоб я онемела, когда все кругом возмущены?
Сомов. А ты организуешь возмущение, да?
Анна. Мне кажется — с матерью не следовало бы гово-
рить иронически! И даже не поздоровался.
Сомов. Прости. Но твои «беседы с народом», вроде это-
го торгаша, Лисогонова и...
Анна. Ты считаешь глупыми? Нет, уж ты разреши мне
это! Ты живешь с умниками, а я привыкла жить с глупыми,
по честными...
Сомов. Я должен сказать, что мне особенно не нравит-
ся этот, хотя и полуумный, но подозрительный учитель
пения...
Анна. Он — учитель историк, а пению учит по нужде.
Ты ведь знаешь, что теперь в России истории нет...
Сомов. Послушай, мама...
[Входит Я р о п е г о в.]
Яропего в. Бонжур \ мадам! Николай, у тебя в спаль-^
не мухи есть?
Сомов. Есть.
Яропего в. Советую: бей мух головной щеткой!
1 Добрый день (франц, bon jour).
272

Сомов. Нелепая у тебя привычка начинать день глу-
постями!
Яропего в. Это — не глупости, а ценное открытие. Я
вчера, ложась спать, перебил щеткой несколько десятков
мух. Кстати — об открытиях: Иваненко сообщает, что от-
крыл богатейшие залежи полиметаллической руды. Везет со-
ветской власти!
Анна. А — кто везет? Это — вы, вы везете! Страшно по-
думать, что вы делаете... (Возмущена почти до слез, уходит,
говоря.) Только и слышишь: там открыли, тут нашли... Ужас!
Яропего в. Боевое настроение мамаши все повы-
шается...
Сомов. Здесь это еще более неуместно, чем в городе.
Я р о п е г о в. Ты хотел весной отправить ее и Лидию за
границу?
Сомов. Неудобно было хлопотать.
Дуняша вносит кофе.
Яропего в. Как спали, Дуня?
Дуняша. Лежа, Виктор Павлович.
Яропего в. А что во сне видели?
Дуняша. Ничего не видала, я сплю закрыв глаза.
Я ропегов. Браво!
[Дуняша уходит.]
Сомов. Дерзкая девчонка.
Яропего в. Очень милая курочка!
Сомов. Я смотрю на нее не с точки зрения петуха.
Я р о п е г о в. Ты что сердишься? Не выспался?
Сомов. Вчера Терентьев наговорил мне комплиментов,
с этим, знаешь, чугунным его простодушием. И кончил так:
«Замечательный, говорит, вы работник, товарищ Сомов, лю-
буюсь вами и думаю: скоро ли у нас свои такие будут?»
Яропего в. Ну, и — что ж? Чувствует, что мы не това-
рищи, а или гуси, или свиньи.
С о м о в. Ты все шутишь, Виктор, грубо и неумно шу-
тишь. Смазываешь себя жиром шуточек, должно быть, для
того, чтоб оскорбительная пошлость жизни скользила по
твоей коже, не задевая души.
Яропего в. Какой язык!
Сомов. И забываешь о том, что нам необходимо полное
доверие с их стороны.
Яропего в., Я склонен думать, что пользуюсь таковым.
Сомов. Ты! Доверие необходимо нам всем, а — не еди-
нице! Против нас—масса, и не надо закрывать глаза на
то, что ее классовое чутье растет. Ты читаешь им что-то та-
кое, ведешь беседы по истории техники, что ли... они прини-
мают это как должное...
273

Яропегов (смеется). Они лезут ко мне в душу, точно
в карман, где лежат их деньги. Говоря правду — мне это
нравится.
Сомов. То есть тебя это забавляет, но ты ошибаешься,
думая, что они относятся к тебе лучше, более доверчиво, чем
ко мне, Богомолову.
[Входит Фекла.]
Фекла. Николай Васильич...
Сомов. Что вам нужно?
Фекла. Анна Николаевна спрашивает: придет к зав-
траку кто-нибудь?
Сомов. Да. Двое.
Ф е к л а. А что готовить?
Сомов. Ну... Все равно!
Яропегов. Что у вас есть?
Фекла. Курочка есть хорошая.
Яропегов. Опять курочка! Побойтесь бога...
Фекла. Нет уж, покорно благодарю, боялась, да пере-
стала! Телятина есть.
Яропегов. Фекла Петровна,— неужто бога-то не
боитесь?
Фекла. Нет, Виктор Павлыч, веселый человек, не бо-
юсь! Я — старушка неверующая, мне бог столько судьбы-
жизни испортил,— вспомнить горестно! Так чего же гото-
вить? Мозги есть.
Яропегов. Мозгов у нас своих избыток.
Ф е к л а. А — не хватает завтрак заказать.
Сомов. Послушайте, идите к жене...
Фекла. Почивает еще.
Сомов. Ну... Вы мешаете нам!
Фекла. Так я — ушла. А опоздает завтрак, уж не моя
вина. [(Уходит.)]
Сомов (раздражен). Удивляюсь, как ты можешь бол-
тать с этой дурой!
Яропегов. Это, брат, замечательная старуха! Жизнь
ее — сплошная драма, но она рассказывает ее в юмористи-
ческом тоне!
Сомов. Ах, пошли ты ее к черту!
Яропегов. Нет, ты попробуй, вообрази драму в юмо-
ристическом тоне...
Сомов. Послушай, ты нарочно дразнишь меня?
Яропегов. Тебя вот оцарапало простодушие Терентье-
ва, и ты уже — готов! Воспринимаешь жизнь трагически.
Сомов. Брось болтать чепуху, Виктор.
Яропегов. У тебя, брат, кислая дворянская закваска,
а у меня: дед — дьякон, отец — унтер-офицер...
Сомов. Ах, не говори пошлостей...
274

Яропего в. Ну, брат, классовая заквасочка — не по-
шлость, это ты бухнул зря!
Пауза.
Сомов. Геологи чересчур много открывают. Рентабель-
ность этих открытий весьма сомнительна. Протасов сравни-*
вает геологов с девицами, которые, торопясь выйти замуж,
слишком декольтируются.
Яропего в. То есть хотят угодить властям? Я слышал,
что последний доклад его — насквозь антисоветская пропа-
ганда.
Сомов. Чепуха! Просто он — как всегда — грубовато
говорил...
Яропего в. Вообще у вас тут атмосферочка ядовитая.
Это — что? Воздействие шахтинского процесса?
Сомов. Ядовитости — не замечаю. а «самокритика»
сильно растет. Ну, разумеется, и шахтинское дело нельзя
забыть. Кроме того, разлад в Кремле...
Яропего в. Возбуждает надежды?
Сомов. Говорит о том, что товарищи трезвеют.
Яропего в. Гм? Так ли? По-моему, лучшие из них —
неизлечимые алкоголики от идеологии. Идеологии у них —
девяносто процентов.
Арсеньева (входит на лестницу). Лидия Борисовна
дома?
Сомов. Да. У себя. Пожалуйста...
Яропего в. Это — что?
Сомов. Учительница, подруга жены по гимназии.
Яропего в. Какая... гм! Партийка?
Сомов. Не знаю, не знаю! Слушай, Виктор, к завтра-
ку приедет Богомолов...
Яропего в. Настраиваюсь благоговейно.
Сомов. Он, вероятно, начнет говорить о фабрике Лисо-
гонова, о ее восстановлении, расширении и так далее. Я—•
решительно против этого. Не вижу смысла реставрировать и
обогащать мелкие предприятия туземцев. Ты знаешь мою
точку зрения: ориентация на европейца, на мощность... Со-*
ветская власть должна вернуться к концессиям, иначе...
Яропегов (закуривая). И так далее. В общем — ге-
ниально.
Сомов. У Богомолова — личные причины, какая-то ста-
рая связь, даже, кажется, родство с Лисогоновым.
Гудок автомобиля.
О, черт! Кто это?
Яропегов. Терентьев. И этот, новый, его заместитель.
Сомов. Не очень приятная фигура.
Яропегов. Интересный парень, кажется.
[Входят Терентьев и Дроздов.]
275

Терентьев. Почтение строителям!
Дроздов молча пожимает руки.
Сомов. Добрый день, Иван Иванович...
Терентьев. День — хорош, да вот из Москвы — наго-
няй нам. Читали?
Сомов. Нет. Где?
Т е р е н т ь е в. А — вот!
Я ропегов (Дроздову). Курите?
Дроздов. Спасибо.
Яропего в. Охотник?
Дроздов. Балуюсь. А — как вы догадались?
Яропего в. Видел вас в лесу с ружьем.
Дроздов. Ага! (Отходит в дальний угол террасы.)
Сомов. Ну, это пустяки!
Терентьев (вздыхая). Самокритика, конечно...
Сомов. Да, загибают...
Лидия, Арсеньева — выходят из комнаты.
Лидия. Может быть, ты позовешь товарищей к себе?
Сомов. Да. Пожалуйте, Иван Иванович.
Терентьев (пристально и удивленно смотрит на Ар-
сеньеву, зовет). Борис — идем!
Трое ушли. Яропегов остался, сидит на перилах.
Лидия (звонит). Да, очень скучно! В городе все недо-
вольны, живут надув губы, ворчат, сплетничают на партий-
цев, рассказывают старые московские анекдоты.
Арсеньева. Город затхлый.
Лидия. И ни одной шляпы, к лицу нельзя найти.
А р с е н ь е в а. А ты сама сделай.
Яропегов. Зато — легко потерять лицо.
Лидия. Вы зачем тут подслушиваете? Знакомьтесь: Вик-
тор Павлович Яропегов, Екатерина Ивановна Арсеньева.
Яропегов. Весьма рад!
Лидия. Я — не умею делать шляп. И вообще ничего
не делаю.
Яропегов. Это — лучше всего гарантирует от ошибок.
Лидия. Жалкая ирония. Вот вы, инженеры, делаете и
всё ошибаетесь, и вся ваша деятельность — ошибка.
Яропегов. Совершенно так же думает Анна Николаев-
на. С ее политико-эстетической точки зрения в сельском пей-
заже церковь гораздо уместнее, чем фабрика.
Дуняша — в дверях.
Лидия. Кофе, Дуняша, кофе! И хлеба. Вы ужасно мед-
ленно спешите на звонки.
276

Дуняша. Наверху была. [(Уходит.)]
Яропегов. Вы, я слышал, учительница.
Арсеньева. Да.
Яропегов. Совершенно не похожи.
Арсеньева. Это — порицание или комплимент?
Яропегов. Комплименты говорить вам я не решаюсь,
да и времени для этого много требуется.
Арсеньева. Мне приятно, что вы дорожите временем.
Лидия. Ты, Катя, осторожнее с ним, он отчаянный уха-
жер, как теперь говорят.
Дуняша приносит кофе.
Сомов (кричит). Виктор!
Яропегов. Пардон! [(Уходит.)]
Арсеньева. Кто это?
Лидия. Приятель мужа, был женат на сестре его, овдо-
вел. Очень талантливый, забавный, пьяница, немножко —
шут, нахал и бабник. Вот, если хочешь замуж...
Арсеньева. Нет, спасибо! После такой характеристи-
ки — расхотелось.
Лидия (смеется). Ты удовлетворена жизнью?
Арсеньева. Нет, конечно. Я даже и не представляю,
как можно быть удовлетворенной в наше время.
Лидия (подумав). Это ты сказала что-то серьезное, я не
понимаю!
Арсеньева. Очень просто понять. Людей, для которых
жизнь была легка и приятна,— не может удовлетворить то,
что она разрушается, а те, кто разрушает,— не удовлетворе-
ны, что разрушается она не так быстро, как хотелось бы.
Лидия. Вот какая ты стала... философка! И тебе ис-
кренне хочется, чтоб старая жизнь скорее разрушилась?
Арсеньева. Да.
Лидия. Как просто! Да, к — все! Но ведь ты сказала,
что не партийка?
Арсеньева. Я сочувствую работе партии.
Лидия (вздохнув). Ты была такая... независимая! Не
понимаю, как можно сочувствовать, когда все против
партии.
Арсеньева. Все, кроме лучших рабочих. И ведь вот
муж твой и его друг...
Лидия. Ну-у, муж!.. Он скрепя сердце, как говорится...
Арсеньева. Разве?
Лидия. А Яропегов, он, знаешь, едва ли вообще спосо-
бен чувствовать, сочувствовать. Он такой, знаешь... пустой!
Вот он — независим. Сочувствовать — значит уже немножко
любить кого-то, а любовь и независимость не соединяются,
нет!
Арсеньева. Ты замени кого-то чем-то.
27.7

Лидия. Не понимаю! И — вообще — что случилось?
Фабрики всегда строили.
Арсеньева. Строили, да — не те люди и не для того,
для чего теперь строят. Вот тебе нравится независимость, но
она будет возможна для одного только тогда, когда все бу-
дут независимы.
Лидия. Это и называется — утопия? Кстати: ты купа-
лась?
Арсеньева. Да.
Лидия. Удивительно ты говоришь — да! Вот идет Миша.
Миша. А, черт...
Лидия. Он всегда ругается.
Миша. Вовсе не всегда.
Лидия. Надо сказать: здравствуйте, а он говорит: черт!
Миша. Китайские церемонии! А у вас тут гвозди торчат,
взяли бы молоток да забили.
Лидия. Не хочу забивать гвозди! Садитесь, кофе дам.
Миша. Не хочу. Товарищ Арсеньева...
Лидия. Знаешь, товарищ Арсеньева, Миша влюблен в
меня.
Миша. Я? В вас? Ну, уж это — дудочки! Вы даже и не
нравитесь мне.
Лидия. Серьезно?
Миша. Ну конечно!
Лидия. Я очень рада, если так.
Миша. Да уж так! А радоваться — нечему. И — не-
правда, что вы рады. Интеллигенты любят нравиться, все
равно кому...
Лидия. Вы успокоили меня, Миша!
Миша. Успокоил? Эх вы... Чем это я вас успокоил?
И вовсе вы ничем не беспокоились. Мешаете только...
Лидия. Я — молчу.
Арсеньева. Вы, Миша, не в духе?
Миша. Да что же, товарищ Арсеньева!.. Бюрократ этот,
Дроздов, доски для эстрады запретил брать на стройке, как
же мы расширим эстраду? Китаев — разрешил, а он — нельзя!
Тоска! И тоже все шуточки шутит, как будто интеллигент ка-
кой-нибудь.
Арсеньева. Дроздов — здесь, я поговорю с ним.
Лидия. Пейте кофе, Миша!
Миша. Ладно. То есть — спасибо! И потом к занавесу
надобно два полотнища пришить, а он говорит — это пустяки!
Флаги истрепанные; и мало флагов... И, говорит, вы должны
действовать самообложением, а — каким чертом мы само-
обложимся?
Лидия. Ох, Миша...
Миша (успокоительно). Ну, ничего! Вы сама тоже поди-
ка здорово ругаетесь, это и по лицу видно. Без этого — не
278

проживешь... Мы и так за месяц утильсырья сдали на сорок
семь рублей да на укреплении плотины заработали семьде-
сят три, так ведь на ремонт избы-читальни да по ликбезу...
Терентьев, Дроздов, Сомов*
Терентьев. Значит — так: вы едете на фабрику, я по-
бегу взглянуть, что делают на стройке.
Арсеньева Можно вас на пару слов?
Дроздов. Всегда готов!
Идут, Миша за ними.
Сомов. Хотите кофе, Иван Иванович?
Терентьев (глядя вслед уходящим). С удовольствием.
С удовольствием.
Сомов. До свидания. (Ушел.)
Терентьев. Погода-то, Лидия Петровна, а? Отличная
погода!
Лидия. Очень хорошая погода.
Терентьев. Именно! Это... эта женщина—кто такая?
Лидия. Учительница в Селищах, подруга моя.
Терентьев. Та-ак. Что же это я ее не видал раньше?
Лидия. Да она здесь только с осени и недавно вороти-
лась из Москвы...
Терентьев. А вы... давно знаете ее?
Лидия. В гимназии учились вместе.
Терентьев. В каком городе?
Лидия. В Курске.
Терентьев. Ага! Вот оно что!
Лидия. Что это вас обрадовало?
Терентьев. Тут... случай такой! Черносотенный городок!
Я был в нем при белых.
Лидия. Ужасные дни!
Терентьев. Да, на войне страшновато. Особенно —
ежели отступать. Наступать — это очень легко.
Арсеньева (возвращается). Ну, Лида, мне нужно идти
в село.
Терентьев. Погодите-ко, позвольте... то есть — изви-
ните! Ведь вы — дочь доктора Охотникова?
Арсеньева. Да. Но я вас не помню...
Терентьев. Ну — где же помнить! Однако это я самый
лежал у вас, в квартире, в Курске, раненный...
Арсеньева. Федор... забыла как! Узнать вас трудно.
Терентьев. Еще бы! Почти восемь лет прошло. К тому
же я тогда был Степан Дедов, а настоящее имя мое Иван
Терентьев. И растолстел, все в автомобилях живу. Вот види-
те — встретились, а? Черт знает что! Учительствуете?
Арсеньева. Да.
Терентьев. Так. В партии?
279

Арсеньева. Нет.
Терентьев (несколько огорчен). Почему?
Арсеньева. Сразу не расскажешь.
Терентьев. А я думал, что вы, после того — в партию!
Ваше поведение...
Арсеньева. Ну, какое же поведение!
Терентьев. Однако — риск!
Арсеньева. Тогда не одна я рисковала.
Терентьев. Нашли бы меня у вас — пуля вам или —
вешалка... Ну, а отец?
Арсеньева. Его, как врача, мобилизовали белые, а на
другой день какой-то пьяный офицер застрелил его...
Лидия. Как ты... спокойно!
Терентьев. Та-ак! Хороший был человек! (Лидии.)
«Вы, говорит, желаете жить? Ну, так делайте, что вам велят!»
(Смеется.) Вот история! И — дает рыбий жир. Противная
жидкость, да и команда эдакая: делай, что велят! А я с де-
вятнадцати лет делал, чего не велят, и мне уже было два-
дцать семь. В тюрьме сидел, в ссылке был, бежал, работал
нелегально, считал себя совсем готовым человеком.
И — вдруг: делай, что велят, пей рыбий жир! Положим, кроме
рыбьего жира, питаться нечем было. (Арсеньевой.) Его ведь
звали Иван Константинович? Что ж, Катерина Ивановна,—
по всем правилам нам следует возобновить знакомство?
Арсеньева. Я — не прочь.
Терентьев. Чудесно! (Лидии.) Заговорили мы вас?
То есть это я заговорил...
Лидия. Нет, что вы! Мне интересно... Хорошо встрети-
лись вы...
Терентьев. Хорошо? Да, бывает.
Дроздов (за террасой). Катерина Ивановна — ждем!
Ваня всегда с дамами.
Терентьев. Это — с больной головы на здоровую.
Дроздов. Ты, Ваня, с Катериной Ивановной осторожно,
она — человек враждебный нам.
Терентьев. Не верю!
Арсеньева. Не нам, а — вам, товарищ Дроздов. До сви-
дания, Лида.
Лидия. Ты вечером придешь?
Арсеньева. Нет.
Лидия. Приходи!
Арсеньева. Не могу, дело есть. (Идет с Дроздовым.)
Так вы не забудете?
Дроздов. Всегда готов служить вам.
Арсеньева. Не мне, а ликбезу. Я в услугах ваших не
нуждаюсь.
Дроздов. Строго.
[Арсеньева и Дроздов уходят.]
280

Терентьев (задумчиво глядя вслед им). Ну, пойду и я.
До свидания.
Лидия одна, позванивает чайной ложкой по графину с водой.
Дуняша [(входит)]. Лисогонов пришел...
Лидия. Вы знаете, что Николай Васильевич уехал. Пусть
он идет к Анне Николаевне.
Дуняша. Он вас спрашивает.
Лидия. Я не могу принять его.
[Входит Лисогонов.]
Дуняша (усмехаясь). А он уж кругом обошел, ста-
рый черт...
Лисогонов. Разрешите, уважаемая...
Лидия (встает). Что вам угодно? Я чувствую себя плохо.
Лисогонов. Все, все плохо чувствуют себя! Местность
нездоровая, болото близко,— местность эта не для интелли-
гентных людей... Рабочие, конечно...
Лидия. Вы именно ко мне, да?
Лисогонов. Именно-с! Вот вы на спектакле сожаление
выразили, что теперь нельзя достать кружев старинных.. Дей-
ствуя по симпатии, все можно достать! И вот-с мамаши моей
кружева желал бы преподнести...
Лидия. Простите, я должна... распорядиться... [(Уходит.)]
Лисогонов (прячет кружева, ворчит). Дура, дур-ра...
(Надулся, покраснел.)
Анна Сомова, Титова.
Анна. Здравствуйте, Евтихий Антонович!
Лисогонов. Нижайшее почтение!
Титова. Чего в карман прячешь, Евтихий, человек тихий?
Л и с о г о и о в. Платок.
Титова. Двадцать лет человека знаю и — хоть бы что!
Замариновался, как гриб в уксусе.
Лисогонов. В слезах замариновался.
Титова. Чужих слез ты много пролил, это известно!
Лисогонов. Любишь ты, Марья Ивановна, насмешки..*
Титова. А что мне любить осталось?
Анна. Лидия сказала — кружева продаете?
Лисогонов. Я? Нет. То есть я хотел... но могу и продать.
Анна (рассматривает кружева). Русские...
Лисогонов. Не знаю-с. (Титовой.) Нам, обойденным
людям, смеяться друг над другом не следовало бы.
Титова. Разве я со зла смеюсь? Я — от удивления.
Гляжу вот на тебя, сома, и — смешно: как это сом допустил,
что ерши на сухое место загнали его и стал он ни рыба, ни
свинья?
281

Анна; Марья Ивановна грубовато говорит, такая у нее
манера, а говорит она всегда умно.
Лисогонов. За это, за ум и прощается ей...
Титова (рисуясь). И на пролетариев смотрю — удив-
ляюсь! Ах ты, думаю, пролетариат, пролетариат, и куда ты,
пролетариат, лезешь?
Лисогонов. Н-да... Величайшие умы и силы, от Христа
до Столыпина, пробовали жизнь по-новому устроить...
Анна. Надолго испортили жизнь.
Титова. А бывало, придешь к частному приставу, дашь
ему кусочек денег, скажешь: «Ах, какой вы чудный!» Верит,
идиот, и способствует.
Анна. В полиции офицера гвардии служили...
Лисогонов. И все были сыты...
Титова. И везде, на всех видных местах, благожелатель-
ные идиоты сидели.-..
Анна (обиженно). Но — почему же идиоты?
Титова. Так уж теперь считают их, а они, конечно,
просто благожелательные были. Я хорошо людей знаю, у меня
ведь магазин модный был и отделеньице наверху для малень-
ких удовольствий. Посещали меня всё богачи да кокоточки,
генералы да ренегаты...
Анна. Позвольте,— какие ренегаты?
Титова. Ну, эти... как их? Деренегаты.
Анна. Дегенераты?
Титова. Вот, вот! Попросту — выродки...
Анна. Смешная вы.
Титова. Я — добрая, я никого не хаю, все люди кушать
хотят и удовольствия немножко.
Лисогонов. И уж не так жадны, брать — брали, да—•
не всё! А поглядите, до чего теперь жадно стали жить!
Анна. Да, да! Всякую дрянь собирают, какое-то утиль-
сырье, это в России-то! Какой стыд перед Европой!
Титова. А что им Европа? Они вон мордву грамоте на-
учили...
Дуняша — выглянула с половой щеткой в руке.
Анна. Пойдемте в лес, посидим там.
Т итова.
На песочке, над рекой,
Где приволье и покой.
Лисогонов. Земля у нас золотом плюется, так сказать...
Анна. Как ваши дела?
Лисогонов. Да — что же? Вокруг — строятся, а мой за-
водик стоит, как был. Случится что-нибудь... переворот жизни,
например,— у всех прибыло, всем — пристроено, а я окажусь*
как есть, в нищих...
282

Титова: Врешь, Евтихий! Деньжонки у тебя есть...
Лисогонов. Какие? Где?
Титова. Золотые. Спрятаны.
Анна. Сколько же вы хотите за кружево?
Лисогонов. Да... как сказать? Кружево редкое.
Ушли. Дуняша вышла, убирает со стола, напевая. Метет.
[Входит Фекла.]
Фекла. Ты что это, Дунька, замерзла? Скоро час, а у тебя
не убрано.
Дуняша. Не хулигань, старуха! Вон тараканы-то только
что выползли отсюда.
Фекла. Титова-то бо-огатая была! Дом свиданий дер-
жала в Москве.
Дуняша. Это что за дом?
Фекла. Вроде публичного для замужних.
Дуняша. Старик тут о перевороте говорил.
Ф е к л а. А о чем ему говорить? Они все тут кругом только
об этом и говорят. (Взяла два куска сахара.) Без стыда, без
страха. Вон они уселись, три мухомора.
Дуняша. Ты бы сахар-то не брала.
Фекла. Ничего, я — не себе, а ребятишкам сторожа.
(Смотрит в деревья.) Ты на кого сердишься?
Дуняша. Рабочая, крестьянская власть, а господа оста-
лись,— вот на кого.
Фекла. Не сердись, они — старенькие, помрут скоро!
Глупые. В старости надобно бы хорошо жить, в старости —
ни жарко ни холодно, ничему не завидно.
Дуняша. Замолола!
Фекла. Верно говорю! В молодости живешь — беспо-
коишься, в кого влюбиться да — как нарядиться, я вот все это
исполняла, да дурочкой и осталась.
Дуняша ушла.
(Фекла, позевнув, дремлет.) А скоро мне, Феклуше,— каюк!
Вот эдак-то и с тобой будет, Дунька... Значит — учись! Все
учатся... гляди-ко! Не будешь учиться,— проживешь как
мышь... в погребе...
Лидия, Богомолов [выходят] из комнат.
Лидия (Фекле). Вы что тут делаете?
Фекла. Помогаю Дуняшке.
Лидия. А там дверь открыть некому...
Фекла (уходя). Дверь открыть — просто.
Лидия (Богомолову). Прислуга совершенно несносна.
Богомолов. Да, рассуждает. Все, знаете, рассуждают.
Мы — работаем. Работаем и получаем за это возмездие, на-
пример, в форме шахтинского процесса, понимаете...
283

Лидия. Яропегов говорит, что в этом случае инженеры
действительно шалили.
Богомолов. Он это говорил? Кому?
Лидия. Мне.
Богомолов. Шалили?
Лидия. Да.
Богомолов. Это он... посмешить вас хотел! Он вообще...
любит шуточки, словечки.
Лидия. Кажется,— Николай едет.
Богомолов. Да, да, он! Яропегов, эдакий, понимаете,
вроде старинного нигилиста. Ни в чох ни в сон — не верит.
Ну и мы ему верить не должны, так?
[Входит Сомов.]
Сомов. Извините, Яков Антонович,— опоздал!
Богомолов. По-ожалуйста!
Сомов. Завтракаем, Лида?
Лидия. Все готово...
Сомов. Прошу к столу! А где мать?
Лидия. Идет.
Сомов. Водочки?
Богомолов. Водку хорошо пить с Яропеговым,— да вот
и он! Здравствуйте, дорогой!
[Входит Яропегов.]
Яропегов. ААое почтение.
Богомолов. Я вот только что, знаете, сказал, что вы,
умея вносить во всякое дело остроту, эдакую, понимаете...
легкость...
Яропегов. Водку пью легко?
Богомолов. Что и делает ее приятней. Даже, знаете, не-
кролог Садовникова вы написали несколько...
Яропегов. Покойников некрологи не интересуют.
Богомолов (смеется). Да ведь некрологи-то не для них
и пишутся, а — для нас.
Анна [(входит)]. Здравствуйте, Яков Антонович!
Богомолов. Мое почтение, уважаемая.
Анна. Ф-фу! Посмотрели бы вы на реке — ужас! Муж-
чины, женщины, совершенно голые...
Богомолов. Да, да! Как в раю...
Анна. Как в аду... это — вернее!
Сомов (подвигая стул матери). Садись, мама!
Богомолов. Эх, замечательная водка была в наше время!

ВТОРОЙ АКТ
У Терентьева. Тоже новенькая дача с небольшой террасой, на террасу
выходит дверь и два окна: с нее до земли четыре ступени. Сад: четыре
молодые елки, они — полузасохли; под каждой — клумба для цветов, но —
цветов пет, клумбы заросли травой. Две окрашенные в зеленую краску
скамьи со спинками. У забора — кегельбан, начинается он небольшим по-
мещением, в котором стоит койка, стол, два стула. В двери и окнах
мелькает фигура Людмил ы, племянницы Терентьева. На террасе играют
в шахматы Китаев и Семиков.
Китаев. Не видишь? Шах королеве!
Семиков. Ах ты... Скажи пожалуйста!
Китаев. Тебе, Семиков, на шарманке играть, а не в
шахматы.
Семиков. Не Семиков, а Семи-оков! В «Известиях» на-
печатано о перемене фамилии. Семик — языческий праздник,
суеверие,— понял?
Китаев. А ты — играй, двигай!
Семиков. Вот я и вставил оник: Семи-о-ков! Пустой кру-
жочек, а — облагораживает.
Китаев. Да ты — играй! Ну, куда полез? Шах ко-
ролю!
Семиков. Какой несчастный случай!
Китаев. Ну тебя к чертям! Неинтересно с тобой. (Заку-
ривает.)
Вышла Людмила, взяла стул, ушла. Оба смотрят вслед ей, потом друг
на друга. Семиков складывает шахматы в ящик. Доносится пение скрипки.
Семиков. И под стихами приятно подписать: Семи-
оков.
Китаев. А все-таки как ловко ни играй на скрипке,—
гармонь преобладает ее.
Семиков. Теперь стихи легко у меня текут.
285

Китаев. Как слюни. Я, брат, творчество твое — не люблю,
жидковато оно.
Семиков. Ты не понимаешь, а Троеруков...
Китаев. Он тебя хвалит, потому что — запуганный интел-
лигент. Хотя — башковатая личность... Правильно говорит:
конечно, говорит, существует масса, но — без героев история
прекращается. Это — верно: ежели я себя не чувствую ге-
роем, так меня вроде как и нет совсем. Тут можно дать такой
пример: построили судно, так допустите его плавать, а ежели
оно все на якоре стоит,— так на кой черт его нужно?
Семиков. Да, это верно!
Китаев. Или пошлют человека в болото — плавай!
А — куда по болоту поплывешь? Вот, примерно, я...
Людмила. Китаев, ну-ка поди сюда, помоги.
[Китаев уходит.]
Семиков вынул книжку из кармана, читает, шевелит губами.
[Входит Миша.]
Миша. Ты чего тут делаешь?
Семиков. В шахматы играл.
Миша. Спевка — здесь, в семь?
Семиков. Да.
Миша. Арсеньеву — не видал?
Семиков. Была, занавес чинить ушла.
Миша. Стихи читать будешь?
Семиков. Могу.
Миша. Старые?
Людмила в дверях.
Семиков. Нет, вчера написал:
Года за годами бегут,
А людям жить все трудней,
И я понять не могу
Бешеный бег наших дней.
Куда они мчатся, куда?
Миша. Ну, ты это брось! Кому интересно, чего ты не
понимаешь?
Людмила. Как это, Ванечка, в башке у тебя заводятся
такие скушные слова? Пахинида какая-то...
Семиков. Говорят — панихида, а не пахинида.
Людмила. Ну — ладно, сойдет и пахинида! Сбегай-ко
в клуб, там, наверное, дядя, скажи — обед давно готов.
И Арсеньеву зови, если она там...
Семиков обижен, уходит.
286

(Людмила садится на стул.) Знаешь, как Саша Осипов про-
звал его? Стихокрад; он, говорит, чужие стихи ворует, жует
их и отрыгает жвачку, как теленок. Ой, Мишка, надоело
мне хозяйничать! Учиться хочу, а — как быть? Уговариваю
дядю — женился бы! А я — в Москву, учиться! Ежели здесь
останусь — замуж выскочу, как из окна в крапиву.
Миша (солидно). Замуж тебе — рано!
Людмила. Много ты понимаешь в этом! Не бойся, за
тебя не пойду.
Миша. Да я бы и не взял эдакую...
Людмила. Ох, ты... барашек! Нет, серьезно, Мишка,
ты — умный, ты послушай: дядю оставить на чужого чело-
века— тоже не годится, работает он, как пятеро хороших,
пить-есть ему — некогда, обшить, обмыть его — некому, о себе
подумать — не умеет.
Миша. Ты с Арсеньевой посоветуйся..,
Людмила. Советовалась. Она решает просто — учиться!
А мне дядю-то жалко, он меня на ноги поставил. Начала от
скуки цветы сажать. Ну,— люди из сил выбиваются, а я —
цветочки поливаю. Стыдно.
Миша. Да уж... Смешновато.
Людмила. Костю Осипова не видал?
ААиша. Нет. Не понимаю, где он увяз? Третьего дня по*
шел в Селище, в сельсовет...
[Арсеньева входит.]
Арсеньева. А я вас ищу, Миша! Вот вам парусина,
краски, кисти, лозунги ликбеза, идите-ка, намалюйте их по-
скорее, получше.
Миша. Дело знакомое. Людка, у тебя — можно?
Людмила. Иди, только не очень пачкай там.
Миша. Ладно. Буду — не очень.
Арсеньева. Почему у тебя мордочка скучная?
Людмила. Все потому же...
Арсеньева. Слушай-ка, у Сомовых работает кухарка,
Людмила. Знаю, Фекла, забавная старуха...
Арсеньева. Не нравится ей там. Вот, давай пристроим
ее к дяде. Человек она хороший, честный и неглупа.
Людмила. Поговорить бы с ней. Кто это?
Крыжов идет, осматриваясь.
Вам кого, дедушка?
Крыжов. Иван Терентьев здесь живет?
Людмила. Здесь.
Крыжов. Ну вот, я к нему. Дочь, что ли?
Людмила. Племянница.
287

К р ы ж о в. А это — жена?
Людмила. Нет еще.
К рыж о в. Невеста, значит.
Людмила. Тоже нет.
Арсеньева. Знакомая, в гости пришла.
Крыж о в. Ну, это ваше дело! Умыться бы мне, девушка,
да — испить водицы, а? Запылился старик.
Людмила. Идите сюда.
[Людмила и Крыжов уходят.] Арсеньева идет в кегельбан, садится к столу,
развязывает узел, в нем — потрепанные флаги, щелкает ножницами, на-
чинает шить. Идут Дроздов, Терентьев.
Дроздов (угрюмо). Есть песок в машине, есть!
Терентьев. Старые рабочие очень замечают это.
Дроздов. А откуда песок сыплется — непонятно.
Терентьев. Вот, сегодня должен бы старик один прийти,
могу сказать,— учитель мой...
Арсеньева. Он уже пришел.
Терентьев. Ага, Катерина Ивановна! Рад.
Дроздов. Я тоже рад.
Терентьев. Он — в горницах, старик?
Арсеньева. Да.
[Терентьев уходит.]
Дроздов. Мы с вами, Катерина Ивановна, встречаемся
всегда в хорошие дни.
Арсеньева. Это вы — о погоде?
Дроздов. О ней. Не помню, чтобы встречал вас в дождь,
в пасмурный день!
Арсеньева. Редко встречаемся мы.
Дроздов. Значит — надобно встречаться чаще,— верно?
Арсеньева (смеясь). Ловкий вы...
Дроздов. Ничего, парнишка — не промах! И всегда,
встречая вас, я чувствую...
Арсеньева. Зависимость погоды от моей личности, да?
Дроздов. Вот — именно! Благодарить вас хочется.
Арсеньева. Не беспокойтесь.
Дроздов. Даже — поцеловать готов.
Арсеньева. А я к этому не готова.
Дроздов. Приготовьтесь.
На террасу вышел Терентьев с куском хлеба в руках, стоит, прислу-
шивается, хмурясь, пятится в дверь.
Арсеньева. Вам не кажется, что вы немножко нахал?
Дроздов. Нет, не кажется! Есть песенка:
Ты, говорит, нахал, говорит,
Каких, говорит, немало...
288

Арсеньева. Не продолжайте, дальше — неверно!
Терентьев исчез.
Дроздов.
Но, говорит, люблю, говорит,
Тебя, говорит, нахала...
Арсеньева. Борис Ефимович! Вы бы попробовали от-
нестись ко мне серьезно, а?
Дроздов. Вы — обиделись?
Арсеньева. Попробуйте! Может быть, это будет более
достойно и вас и меня.
Дроздов. Не сердитесь, не надо! Честное слово... у меня
к вам — большая симпатия! Работница вы у нас — что надо!
А если я шучу...
Арсеньева. Шутить надобно умеючи, не надоедая. Вы,
кажется, у Яропегова шутить учитесь?
Дроздов. Почему — у Яропегова?
Арсеньева. Не идет это к вам. Человек вы, я знаю, не
плохой...
Дроздов (серьезно). А — чем плох Яропегов?
Идут Терентьев, Крыжов, за ними Людмила.
Людмила. Товарищ дядя! Скажи толком — обедать-то
будем?
Терентьев. Отстань! Мы с Борисом закусили, Кры-
жов— не хочет. Погоди, еще двое придут...
Людмила. Что ж ты не сказал мне? Ведь не хватит.
Терентьев. Иди к чертям, Людмила! Борис...
Крыжов. Порядка-то у вас нет?
Терентьев. Ну-ко вот послушай, Борис... Давайте, ся-
дем на солнышко.
Арсеньева собирает флаги, хочет уйти.
(Сухо.) Вы не мешаете нам.
Людмила (Арсеньевой). Давай помогу.
Крыжов (набивая трубку). История, братья-товарищи,
такая: приехала к нам на завод компания, чтобы, значит,
реконструировать, расширить и так и дальше. Завод действи-
тельно заслужил этого, еще до революции износился, и под-
лечить его давно следовало; мы, старье, три года этого, как
милостыню, просили. Ну, началась работка!. Двигается все
туда-сюда, не торопясь, того — нет, этого — не хватает. Ко-
мандовал старик, моих лет, а раньше — Богомолов приезжал,
тоже старик.
Дроздов. Яков Антонов?
Крыжов. Кто это?
Дроздов. Богомолов-то?
Крыжов. Не знаю. Детали рассказывать не буду, а
прямо скажу: устроили так, что раньше болванка из кузницы
10 М. Горький, т. 17
289

ко мне шла четыре часа, а наладили дело — идет семь часов.
И так и дальше все. У меня — записано. Я к говорю стари-
кам: как будто чего-то неладно вышло, братья-товарищи?
Видим, говорят, однако — может, так и надо.
Китаев на террасе, мрачно жует что-то.
Все-таки решили поговорить с директором, он у нас — литей-
щик с Лысьвенского завода, партизан, красным командиром
был, по армии скучает. «Вот, говорим, Демид, брат-товарищ,
какие штуковины наблюдаются».— «Вы, говорит, старики,
неправильно считаете, и вообще, говорит, специалист, как
паук, свое дело знает». И так к дальше. Успокоил.
Китаев ушел, потом вынес бутылку пива, сел, пьет. Постепенно начинает
вслушиваться в рассказ, встает, подходит к скамье. Людмила шьет, ти-
хонько напевая, Арсеньева, не переставая шить, внимательно слушает.
Успокоил, ну — не меня! Я погодя немного в завком. Там —
тоже успокаивают. Ну, тут я поругался, эх, говорю, братья-
товарищи, так вас и разэдак. Н-да. Погорячился. Какие,
говорю, вы хозяева? И так и дальше. Вызывают в ГПУ, там
у нас хороший парень сидит, однако и он тоже: «Ты, гово-
рит, товарищ, разлад в работу вносишь!» А молодежь начала
и высмеивать меня. В стенгазету попал: склочник, бузотер.
Н-да. Только рабкор один, комсомолец Костюшка Вязлов,
на моей стороне, ну — ему веры нет, он у меня на квартире
живет. Даже внука моя, тоже комсомолка, и та — против.
Ну, ладно! Однако я все считаю, записываю и вижу — нет,
моя правда: нехорошо сделано! Стало так туго мне, что огор-
чился, выпивать начал. Девятнадцать лет сверлил, тридцать
четыре на заводе, все знаю лучше, чем дома у себя. Понял,
что дело мое — плохо, пожалуй, и пить привыкну на старости
лет. Ну и решил, скрепя сердце рассчитался и — в Москву!
Вдруг тебя, Иван, вижу на станции. И вот я вам, братья-то-
варищи, прямо говорю: там дело нечисто, поврежденное дело!
У меня кетрадка есть, в ней сосчитано всё, все часы, вся
волокита...
Дроздов. Можно взглянуть?
Крыжов. На то и писано, чтоб читали. Разберешь ли?
Писатель я — не Демьян... победнее его буду...
Дроздов. Разберу.
Крыжов (Арсеньевой). Ты что глядишь на меня? По-
нравился?
Арсеньева. Очень.
Крыжов (толкая Терентьева локтем). Слыхал? Хо-хо!
Вон оно что! У меня дочь старше тебя, только — дурой вы-
росла. Ребят — родит, а — больше ничего не умеет. Вот внука,
так эта — что надо! В Свердловск поехала, учиться. Ты —
партийка?
290

Арсеньева. Нет.
Крыжов. А чего делаешь?
Арсеньева. Ребят учу.
Дроздов. Иван!
Крыжов. Вам, молодым, надобно в партию записывать-
ся, круче дела-то загибать. Я вот ехал сюда — горой, водой,
лесом, парусом,— как говорится, гляжу: тут — строят, там
строят, инде — выстроили, ух ты, мать честная! Бойко взя-
лись за дело, крепко! Конечно, я и по докладам, по газетам
знал, ну, а когда своим глазом видишь, это уж другой номер!
Дроздов и Терентьев, сидя на другой скамье, рассматривают книжку,
Терентьев. Склочником он не был.
Дроздов. Да, не похож! А цифры — нехорошо поют.
Китаев. А ты — в партии?
Крыжов. Я — нет. Мне — не надо, я и без того — при-
родный пролетар. До Октября, до Ленина, я даже и понимать
не хотел партию. Думал — так это, молодежь языки чешет.
И дело у меня — строгое, требует всех сил. А заседать я —
не мастер, да и грамотой не богат. Года три тому назад хо-
тели меня в герои труда произвести, ну — я чинов-званий не
любитель, упросил, чтобы не трогали.
Китаев. Это — напрасно! Коллектив знает, что делает,
ему герой — нужен...
Крыжов. Герой, голова с дырой...
Дроздов. Видишь?
Терентьев молча кивает головой.
Зови-ко его в комнаты.
Китаев. Куда же ты едешь?
Крыжов. Вот сюда приехал.
Людмила. Что же обедать — завтра будем? Никто не
идет.
Терентьев. Отвяжись! Подь-ка сюда, Крыжов.
Крыжов (идя). Порядка у тебя, видать, нет насчет
обеда-то? Остался ты, видно, как был,— беспорядочный, а?
(Хлопает Терентьева ладонью по спине.) Приятно мне, что
встретились!
Людмила (около Арсеньевой). Бестолочь какая!
И так — почти каждый день.
Арсеньева. Какой интересный старик!
Людмила. Молодые — интереснее. Дроздов, например,
а? Замечаешь, как он присматривается к тебе?
Арсеньева. У него такая служба...
Людмила. Обыкновенная — мужская. А мне инженер
нравится.
Арсеньева. Который?
Людмила. Яропегов, конечно! Он в клубе читал лек--
10*
291

цию по истории земли, по металлам,— интересно! Веселый,
черт!
Арсеньева. Что ж он — ухаживает за тобой?
Людмила. Заговаривает. Смешит. Я—люблю веселых!
Арсеньева. Ты бы лучше со своим с кем-нибудь весе-
лилась.
Людмила (вздыхая). Свои, свои... Вон Китаев просит
записаться с ним.
Арсеньева. Неприятный парень.
Дроздов (с террасы). Катерина Ивановна! Можно вас
на минутку?
Арсеньева идет.
Помогите нам расчетец сделать — ладно? Папироску хо-
тите?
Арсеньева. Не курю. Бросила.
Дроздов. Отчего?
Арсеньева. Ребятам дурной пример.
Дроздов. Резонно.
Ушли. Людмила шьет.
Китаев. Скушно по воскресеньям!
Людмила. Тебе и в будни скушно.
Китаев. Так — как же? Сходим, запишемся, а?
Людмила. От скуки?
Китаев. Зачем — от скуки? От любви.
Людмила. У тебя на пиджаке — капуста.
Китаев. Капусту я не ел.
Людмила. Ну, тогда что-нибудь из носу.
Китаев. Ты очень грубая барышня.
Людмила. Вот видишь! А приглашаешь меня в загс.
Силантьев стоит за углом террасы.
Китаев. Потому что влюбился. От любви и скучаю.
Людмила. А что чувствуют, когда влюбляются?
Китаев. Это — в зависимости от девушки.
Людмила. Все-таки?
Китаев. Ну... примерно, как в опере «Деймон» — желаю
видеть вечной подругой жизни...
Людмила. А — она?
Китаев. Она, конечно, смеется. Любовь — дело веселое,
игристое дело!
Людмила. Ух, какой ты глупый, даже страшно!..
(Убежала.)
Силантьев [(входит)]. Здравствуйте, товарищ Китаев!
Я — к вам.
Китаев. Ну?
292

Силантьев. Доски у меня взяли, те самые...
Китаев. Кто взял?
Силантьев. Мишка-комсомол.
Китаев. Так просто — пришел и взял?
Силантьев. Нет, конечно, за деньги, только он платить
стесняется.
Китаев. Почему?
Силантьев. Нету денег у него, погоди, говорит! А мне
нужно, я — бедный человек...
Китаев. Ты — не человек, а кулак.
Силантьев. Какой же я кулак? У кулака пальцы сжа-
ты, а у меня — вот они — растопырены, потому — держать
мне нечего.
К и т а е в. От тебя водкой пахнет.
Силантьев. Ну, так что? Водку и немец пьет.
Китаев. Немец — пиво! У тебя в кармане бутылка.
С и л а н т ь е в. Она мне не мешает.
Китаев. Ну, ступай! Доски меня не касаются.
Силантьев. Так ведь вы заведуете клубом и всем этим...
устройством. Ведь я вам за них...
Китаев. Ступай, ступай! Доски получишь... Водку пьете,
черти...
Силантьев. Эх, трудно с вами, товарищи! Не деловой
вы народ! (Уходит.)
Троеруков навстречу; мимоходом — перешептываются. Крыжов
вышел с бутылкой нарзана, прошел в кегельбан, прилег на койку, курит,
Китаев. Устал, старик?
Крыжов. Есть немножко.
Китаев. Что там у вас,— вредители работают?
Крыжов не отвечает.
Много вокруг нас чужого народа.
Крыжов. Выметем.
Троеруков смотрит на часы, щелкнул крышкой.
Китаев. А, учитель! Ты — что?
Троеруков. Спевка у меня.
Китаев. Почему — здесь?
Троеруков. Эстрада не готова.
Китаев (щелкнув пальцем по бутылке нарзана). Аш
два о! — Вода, значит. (Отводит Троерукова в сторону.)
Стишки мои прочитал?
Троеруков. Как же...
Китаев. Ну — что?
Троеруков. Правду сказать?
Китаев. Обязательно!
293

Троеруков. Стишки — дрянь, но — от души.
Китаев. То есть — как это?
Троеруков. Очень просто, вы — не обижайтесь, това-
рищ Христофор. По форме они — дрянь, но по искренности —
неплохи.
Китаев мычит.
Видите ли: одно дело слова, другое — мелодия. Мелодия —
подлинная песня души, то есть — самое настоящее, самая глу-
бокая правда человека,— ваша правда...
Китаев. Угу! Да...
Троеруков (оглядываясь, вполголоса). Например —
«Интернационал» можно петь церковно, на третий глас, на
шестой. (Поет,)
Отречемся от старого мира.
Китаев (удивлен). Ах, черт! В самом деле. Это —
смешно...
Троеруков. И многие, когда поют «Интернационал»,
так не отрекаются от старого мира, а взывают к воскресению
его; новый-то им уже надоел, понимаете...
Китаев. Верно! Поют некоторые! Ах ты щучий сын!
Замечаешь!
Троеруков. Теперь, возвращаясь к вашим стишкам...
Китаев. Ты смотри, никому не говори, что я сочиняю!
Троеруков. Я— помню! Ни-ни, никому! Так вот, стиш-
ки... В чем их недостаток? В том, товарищ Христофор, что
вы взялись не за свое дело. По натуре вашей вы — разруши-
тель, вам разрушать надо, а вы — строите и воспеваете строй-
ку, казенное, не ваше дело. Поэтому слова не совпадают у
вас с мелодией души, с настоящей вашей правдой,— вашей!
Понимаете?
Китаев. Верно! Ей-богу, это — верно! Ах, черт! Дейст-
вительно... Я и сам чувствую — не идет у меня! Не то
пишу!
Троеруков. Вот видите!
Китаев (воодушевляясь). Ты — сам посуди: я — кто?
Боец! Партизан. Я в армию пошел, потому что — конюх, смо-
лоду лошадей люблю, скакать люблю. У меня — натура есть,
понимаешь! А меня мотали, мотали да — вот, наблюдай, как
поселок строят!
Троеруков. Ну да!
Китаев. Я, бывало... Да я... поголовно истреблял... как
собака тараканов! Хлеба не давать? Так я ж их поголовно!
Как в сказке: ахну, к — нет ничего, только пыль, брызг и
сапоги! Вы — кто? Помещики, дворянство, буржуазия или
294

просто — люди? Да я вас так, что от всей вашей массы толь-
ко одни уши останутся... А теперь вот...
Троеруков. Время не для вас, не для героев!
Китаев. Понимаешь? Теперь я — кто?
Дроздов (вышел на террасу, оглянулся, идет в сто-
рону Крыжова, мимоходом). В самом деле, товарищ Китаев,
вспомни-ко,— кто ты...
Китаев. Я помню!
Дроздов. Не забывай. (Троерукову.) Вы что тут?
Троеруков. Спевка будет здесь.
Китаев и Троеруков скрываются за углом дачи. Дроздов, посмотрев на
Крыжова, идет к террасе. Встречу ему Терентьев.
Терентьев. Ну, что он?
Дроздов. Спит.
Терентьев. Значит: решили — завтра в Москву его?
Дроздов. Ну да. Ты Китаева хорошо знаешь?
Терентьев. Вовсе не знаю. Он сюда недавно прислан.
Дроздов. Дурак он, кажется.
Терентьев. А что?
Дроздов. Чего он возится с этим учителем пения?
Терентьев. Учитель-то, похоже, полуумный. Кстати,
Дроздов, ты за Арсеньевой ухаживаешь...
Дроздов. А кому это вредно?
Терентьев. Ты ведь это так, для развлечения...
Дроздов (усмехнулся, напевает).
Эх ты, моя белая,
Что ты со мной сделала?
Терентьев. Погоди, я — серьезно! Она мне вроде как
бы жизнь спасла...
Дроздов. Рассказывал ты. Тогда они еще плохо пони-
мали нас, потому, изредка, и спасали.. Если ты серьезно,
так — гляди, не ошибись...
Терентьев. Я, брат, года три бредил о ней... даже вот
не женился. Может быть, это достойно смеха... Ты, конечно,
моложе меня, красивый.
Дроздов. Ну, ладно...
Терентьев. Так что... вот! Понимаешь эту штуку?
Дроздов. Ладно, понял. Человек она как будто хоро-
ший, работница на все руки...
Терентьев. Образованная.
Дроздов. Все это так! Но не нравится мне приятель ее,
этот учитель пения, малосольная морда.
Терентьев. Он ей — не приятель, и говорит она о нем —
нехорошо.
Дроздов. А что — нехорошо?
Терентьев. Ты лучше сам спроси ее.
295

Дроздов. Мы живем среди хитрого народа, словам надо
верить осторожно.
Людмила вышла, ставит на стол две бутылки пива, стаканы.
Людмила. Вы что же — откупорили бутылки, а — не
пьете? Испортится.
Терентьев. Это — да!
Дроздов. Вчера у Сомова был большой буржуазный
выпивон и разъедон. Жена его, эдакая — просят руками не
трогать — в платье сопливенького цвета. Какая-то толстуха
в красном... как мясная туша. Троеруков на скрипке пилил,
рояль балабонила. Я шел мимо около полуночи, эх, думаю...
Терентьев. Пускай веселятся, лишь бы честно рабо-
тали...
Дроздов. Честно! Сие последнее есть самое главное,
как говорил один товарищ у нас в кружке... лет пятнадцать
тому назад...
Терентьев. Тебе — сколько?
Дроздов. Тридцать три. Шахтинский процесс...
[Входит Миша.]
Миша. Товарищ Дроздов,— за Селищами раненого
нашли...
Людмила. Сашу Осипова?
Миша. I Неизвестно еще...
Дроздов. / Почему ты думаешь, что Осипова?
Людмила. Он говорил мне, что грозят избить его...
Дроздов. Кто?
Людмил а. Да — не знаю я!
Дроздов. Ну, надо ехать...
Людмила. Наверно, наверно, Сашу Осипова...
Терентьев. Не кричи! Еще не установлено.
Людмила. У вас — все не установлено! И кто клуб
поджигал, и кто Маше Валовой голову проломил.
Миша. Я— с вами, товарищ Дроздов,— можно?
Китаев (идет). Почему шум?
Людмила. Осипова Сашу избили.
Китаев. Хулиганил, наверно...
Людмила. Врете!
Крыжов проснулся, слушает, набивая трубку.
Китаев. Почему — вру?
Людмила. Он про вас в стенгазете писал, вот по-
чему!
296

Китаев. Кто под пулями гулял, тому стенгазета — муха!
Крыжов. Убили кого-то?
Терентьев. Рабкора ранили.
Крыжов. Эта мода и у нас есть. У нас сразу видно: кто
рабкора считает врагом, доносчиком,— значит, это чужой че-
ловек, не наш.
Людмила. Ай, как хочется мне туда!
Крыжов. На покойника поглядеть?
Людмила. Да — не покойник...
Крыжов (с упрямством старика). В покойнике ничего
интересного нету. (Китаеву.) Дремал я тут, слышал, экую
чепуху городил ты, парень!
Китаев. Ты — стар, тебе моих мыслей не понять!
Крыжов. Где понять! Глупость — трудно понять. А этот,
который с тобой балагурил,— поп, что ли?
Китаев (отходит). Не любишь молодых-то?
Крыжов. Зачем? Молод да умен — два угодья в нем.
Осердился. Вот теперь, отдохнув, я бы поел...
Терентьев. Идем.
Людмила. Ну вот, нашли время...
Уходят. Китаев пьет пиво. Появляется Троеруков.
Троеруков. Опаздывают певцы.
Китаев. Придут. Петь — не работать, придут!
Троеруков. Вы, товарищ Китаев, шофером были?
Китаев. Кто тебе сказал?
Троеруков. Не помню.
Китаев. Ну, а если — был, так — что?
Троеруков. Правда, что шофер так может срезать
человека крылышком автомобиля, что никто не заме-
тит?
Китаев (пристально разглядывая его). И человек этот—.
не заметит?
Троеруков. О нем — речи нет.
Китаев. Так. А... зачем ты спрашиваешь?
Троеруков. Чтобы знать. ДАеня ловкость интересует.
И — не верю, что это можно сделать безнаказанно.
Китаев (не сразу). Ты — чему учишь? Петь?
Троеруков. Да.
Китаев. Ну и — учи! Автомобиль тебя не касается.
Троеруков. И — хорошо! А то — коснется крылышком,
и — нет меня!
Китаев (смотрим на него). Это... какая же мелодия в
башке у тебя?
Троеруков. Это просто любопытство. Вот, начинают
собираться наконец!. Товарищи! Сильно опаздываете...
Идут: Дуняша, еще две девицы, двое рабочих.
297

Китаев (посмотрев на них, берет бутылку nuea).V\^^
лагаю выпить! Кто — за? Кто — против? Воздержавшихся —
нет? Принято единогласно... (Наливает, пьет)
Собрались певцы. Дуняша и Людмила запевают:
Вдоль да по речке,
Вдоль да по Казанке
Серый селезень плывет.
Китаев подошел и тоже поет. На террасе — Крыжов, хохочет, притопывая
ногой. Терентьев, Арсеньева, глядя на него, тоже смеются.
Эх, мать честная! Здорово, ребята! (Кричит.)
А мы его по макушке
Бац, бац, бац!

ТРЕТИЙ АКТ
У Сомовых. Та же терраса. Поздний вечер. Луна. Лидия — в кресле.
Яропегов — шагает мимо нее.
Яропегов. Допустим, что ты говоришь правильно...
Лидия. Говори мне — вы! Тут свекровь ходит.
Яропегов. Несет дозорную службу.
Лидия. И вообще — довольно! Всегда говори со мной
на вы!
Яропегов. Слушаю. Итак — допустим, что ты — пар-
дон, вы — рассуждаете правильно. Но у меня другой рисунок
души, и я совершенно не выношу драм.
Лидия. У тебя — нет души.
Яропегов. Решено говорить на вы...
Лидия. Тише!
Дуняша подает Лидии стакан молока.
Спасибо. Теперь вы свободны... Вот у Дуняши — есть душа.
Она презирает всех нас.
Яропегов. Разве душа — орган презрения?
Лидия. Орган честных чувств. Дуняша честная с
людьми.
Яропегов. Какой-то писатель проповедовал честность
с собой. Это что-то вроде собаки,— собаки, которая водит
слепого.
Лидия. А вы — не честный.
Яропегов. Спасибо. Н — Сомов?
Л ид ия. Вы — все!
Яропегов (закуривая). Виноваты предки. Черт их на-
учил избрать местом жительства этот идиотский земной шар!
Представьте огромный арбуз, намазанный маслом. Страшно
неудобно человеку стоять на нем,— скользишь направо, на-
лево, вперед, назад.
Лидия. Вы глупо шутите!
299

Яропегов. Может быть. Но — безобидно.
Лидия. С вами не стоит говорить о серьезном.
Яропегов. Это — верно, ибо: что есть истина?
Лидия. Я думаю, вы кончите самоубийством.
Яропегов. Н-ну... едва ли!
Лидия. Или — сопьетесь.
Яропегов. Это — возможно.
Лидия. Вы вообще несчастный человек.
Яропегов. Не чувствую себя таковым.
Лидия. Ложь.
Яропегов. Но может случиться, что я пойду к какой-
нибудь Дуняше и скажу ей: «Дуня — перевоспитай меня...»
Лидия. Удивительно пошло и лживо.
Яропегов. Напрасно рычите, Лида, я говорю... от души.
В эту весну я особенно близко присмотрелся к рабочим, к
мужикам. Рабочий довольно быстро перешивает мужичка на
свою колодку, и вообще... дьявольски интересно жить в этой
среде! Много свирепого, немало глупого, но все, что поня-
то,— понято отлично! Чувствовал я себя там... весьма молодо...
Лидия. Не верю я тебе, ни одному слову не верю!
(Идет к лестнице.)
Яропегов (следуя за нею, касается плеча ее). Послу-
шай,— что значит все это? Откуда, вдруг...
Лидия (стряхивая его руку). Не — вдруг! Тупой чело-
век... Я... не знаю... я не могу понять... (Молча смотрит в лицо
ему.) Скажи мне — в двух словах — что такое фашизм?
Яропегов. В двух словах? Н-ну, это... трудно...
Лидия. Не хочешь сказать, да?
Яропегов (пожав плечами). Почему — не хочу? Н-ну...
Ты—знаешь: жизнь — борьба, все пожирают друг друга,
крупные звери — мелких, мелкие — маленьких. Фашисты —
мелкие звери, которым хочется быть крупными, а маленькие
зверьки тоже хотят вырасти. Крупный зверь заинтересован
в том, чтоб мелкий был жирнее, а мелкий — в том, чтоб ма-
ленький жирел. Для этой... доброй цели необходимо... именно
то, что существует, то есть полная свобода взаимного пожи-
рания, а для свободы этой необходима частная собствен-
ность,— зверячий порядок. Вот большевики и пытаются уни-
чтожить основу зверячьего быта — частную собственность...
Понятно?
Лидия молча идет с лестницы.
(Вздохнув.) Ничего нового в фашизме — нет, это очень дрях-
лая и скверненькая катавасия... Зачем понадобилось тебе
знать это?
Ушли. На террасу выходят: Сомов, Богомолов, Изотов. Сомов
несет миску с крюшоном, Изотов стаканы. Затем Сомов плотно закрывает
дверь и окна в комнату. Богомолов отирает платком лицо и шею. Изотов —
закуривает.
300

Богомолов. Дышать нечем.
Изотов. Н-да. Хлеба — горят.
Богомолов. Думаете — неурожай будет?
Изотов. Говорят.
Богомолов. Недурно бы, знаете, а? (Сомову.) Мы—•
одни?
Сомов. Да. Но — кажется — мы переговорили обо всем?
Богомолов. И установлено: оборудование — накоп-
ляется, а строительство, понимаете, задерживается, насколь-
ко это возможно.
Изотов. Это — как аксиома.
Богомолов. Затем: людей, которым наши планы не
ясны...
Изотов. Или — ясны, но — не нравятся...
Богомолов. Или — слишком ясны,— людей этих, по-
нимаете, сдерживать в их стремлении отличиться пред това-
рищами.
Изотов. Переводить с практической на канцелярскую
работу.
Богомолов. И другими, знаете, приемами. Вообще—•
сдерживать!
Изотов. Правильно.
Сомов. Нужно ли повторять все это?
Богомолов. Не мешает, знаете, не мешает. (Изотову.)
Вы, Дмитрий Павлович, несколько того... понимаете, несколь-
ко чрезмерно обнаруживаете ваш пессимизм, тогда как мы
должны показывать себя оптимистами, верующими, понимае-
те, фантазиям товарищей...
Сомов. Они — не глупы, у них есть чутье. И не всё у них
фантазии.
Богомолов. Именно?
Сомов. Разговоры о пятилетке, социалистическое сорев-
нование...
Изотов. Карьером — далеко не ускачут.
Богомолов. Но надо нахлестывать, знаете,— нахлесты-
вать! Поощрять фантазии одних, развивать скепсис — других,
понимаете... А пессимизм — неуместен в нашем положении.
Изотов. Я не пессимист, но, когда рискуешь головой...
Богомолов (возбуждается). Головы, знаете, не имеют
особой ценности, ежели они служат для того, чтоб по голо-
вам били дикие люди,— да-с! Головы, понимаете, надобно
держать выше, чтоб кулак дикаря не доставал до них! На-
добно, понимаете, помнить, что руководство промышленным
прогрессом страны — в наших руках-с и что генштаб культу-
ры— не в Кремле сидит-с, а — именно в нашей среде должен
быть организован,— понимаете! За нас — история, вот что
надобно усвоить,— история! Пред нами безграничные
301

возможности. Довольно адвокатов у власти, власть должна
принадлежать нам, инженерам,— понимаете?
Изотов. Да, во Франции адвокаты командовали и ко-
мандуют бездарно.
Сомов. Командует — капитал...
Богомолов. Далее вы скажете, что правительство слу*
жит промышленникам и так далее, сообразно догматике то-
варищей. Но — забастовка адвокатов — ничего не может
изменить, а если забастовка инженеров? Как вы думаете? То-
то! Вы, дорогой, немножко, знаете, заражены нигилизмом
Виктора Яропегова.
Изотов. Неприятный мужчина.
Сомов. Он — талантлив.
Богомолов. Н-но!
Изотов. Ему бы фельетончики писать в газетах това-
рищей.
Богомолов. Он, понимаете, как раз из тех, кого надоб-
но сдерживать. Таких, знаете, следует сажать на бумажки,
пришпиливать к бумажкам...
Сомов. Вы забываете, что такие — грамотны и умеют
считать...
Богомолов. Н-ну, мы будем пограмотнее. Мы — по-
хитрее...
Сомов. Тише говорите, здесь — гуляют.
И з о т о в. В будни-то!
Сомов. За решеткой — дорога к реке. Сегодня снова
приходил Лисогонов.
Богомолов. Был и у меня. Все спрашивает, когда бу-
дет пущена его фабрика.
Изотов. Дрянь фабрика. Старье.
Богомолов. Не брезгуйте, не брезгуйте! На нее можно
затратить миллиона три. Можно и больше.
Изотов. Ага! Вы — с этой точки зрения? Ну, омерщвлять
капитал такими порциями — длинная история!
Богомолов. Но, между прочим, знаете, и это полезно.
Между прочим! Мелочи — незаметны, но туча комаров—•
одолевает медведя, знаете!
Сомов. У Лисогонова — диабет. Он умрет скоро, наслед-
ников не имеет.
Богомолов. Найдутся!
Изотов. Сын есть.
Богомолов. Сын — помер. Диабет, знаете, и у меня
есть. Доктора запретили вино, природа — запретила женщин,
осталось одно удовольствие — карты...
Сомов. Яропегов идет.
Изотов. Пьяный?
[Входит Яропегов.]
302

Богомолов, Ну, нам — пора! Виктор Павлович! Совер-
шили прогулочку под луной?
Яропегов (выпивши). Именно. И даже — с девицей.
Богомолов. С хорошенькой? Счастливец! Вчера я видел
вас тоже... кажется, с племянницей директора завода?
Яропегов. Именно с ней.
Богомолов. Демократ вы! Что ж? Мы все — демократы.
Яропегов. Из принципа: «С волками жить, по-волчьи
выть».
Богомолов. Всегда он скажет что-нибудь такое, знае-
те... остренькое! Дивная привычка! Н-ну, пошли! Да,— чуть
не забыл! Виктор Павлович,— дорогой! Заключение ваше по
поводу изобретения этого молодого человека... как его?
Яропегов. Которого? Кузнецова или Зибера?
Богомолов. Первого. Оптимистическое заключение!
Сосчитали вы — неверно. Слишком оптимистично. Уж—про-:
стите! Но в комиссии я буду возражать.
Яропегов. Это — ваше право. И — обязанность.
Богомолов. Да, да,— буду против!
Яропегов. Поспорим.
Богомолов. Ну — всех благ!
Идут. Сомов провожает. Яропегов пьет крюшон.
Сомов. Не знаешь, где жена?
Яропегов. На берегу, с Арсеньевой, Терентьевым. Там
комсомольцы рыбу неводом ловят.
Сомов. Терентьев, кажется, ухаживает за учительницей?
Яропегов. Мужчины вообще любят ухаживать за жен-
щинами.
С о м о в. А ты все пьешь?
Яропегов. Ая все пью.
Сомов (шагая по террасе). Тебе не кажется, что учи-
тельница эта дурно действует на Лидию?
Яропегов. На нее безделье дурно действует. Ты бы
посоветовал ей заняться чем-нибудь, вот хоть ликвидацией
безграмотности.
Сомов. Посоветуй ты...
Яропегов. Я для нее не авторитет. О чем беседовали
с Яковом?
Сомов. Так... Вообще о делах.
Яропегов. Сдается мне, что он хочет похерить изобре-
тение Кузнецова.
Сомов. Странное подозрение! Какая у него может быть
цель?
Яропегов. Удовлетворение злобы.
Сомов. Ты куда?
303

Яропегов. В гости приглашен, к Троерукову. (Ушел.)
Сомов ходит по террасе, остановился, прислушивается. Вошел в комнату,
открыл окно. Идут: Терентьев, Лидия, Арсеньева, Миша
и Дуняша.
Терентьев. Мира — нет, Лидия Петровна, мира и не
будет до поры, пока весь рабочий народ всемирной массой
своей не обрушится на врага.
Лидия. Вы... верите в это?
Терентьев. Ну, еще бы не верил! Разве это можно —
не верить в то, для чего живешь — работаешь?
Арсеньева. Идите, Миша, выпейте водки...
Миша. Да я — не пью!
Арсеньева. Грудь и ноги разотрите, а то простудитесь.
Миша. Никогда в жизни не простужался...
Д у н я ш а. А ты — иди! Не форси...
Миша. Ух, надоели! Что я — барышня?
[Миша и Дуняша уходят.]
Лиди я. Какой славный мальчик!
Терентьев. У нас — сотни тысяч таких козырей. Не-
давно одного кулаки подстрелили, в правую сторону груди
насквозь. В больницу его без сознания привезли, а пришел
в себя — первое слово: «Долго хворать буду?» Он, видите,
К приему на рабфак боится опоздать,— вот в чем штука!
Молодежь у нас отличной продукции. Конечно, есть и брак,
так ведь «в семье не без урода», а семейка-то великовата!
Лидия. Сыро становится. Катя, ты не зайдешь ко мне?
Арсеньева. Нет. В шесть утра еду в город, надо кое-
что приготовить, там районная конференция учителей.
Терентьев. А мне пора к дому. Будьте здоровы!
Лидия. Доброй ночи. Ты — надолго?
Арсеньева. Дней на пять.
Терентьев. Вы, Катерина Ивановна, штучку эту раз-
берете мне?
Арсеньева. Да. Я уже сделала это.
Терентьев. Отлично!
(Арсеньева и Терентьев уходят.] Лидия села на скамью у террасы, вынула
папиросу, но, изломав ее, швырнула прочь.
Сомов (через перила). Сыровато, ты бы шла домой.
Лидия. Принеси мне шаль.
Идут Анна Сомова, Титова.
Титова. Ведь они — как действуют? Тут у одного мужи-
ка, вдовца, дочь заболела...
Анна. Да, да, у Силантьева, знаю!
304

Титова. Так они ее просто похитили и увезли — будто
бы в санаторию...
Анна. Ужас!
Титова. Положим, она — комсомолка.
Анна. Полный произвол... Это вы, Лидия?
Лидия. Как видите — я.
Анна. Николай — дома?
Сомов бросает шаль из окна.
Титова. Здравствуйте, строжайший человек!
Сомов. Мое почтение.
Анна. Пойдемте ко мне, сыграем.
Титова. С удовольствием. Чайком угостите?
Анна. Конечно, если горничная соблаговолит. Вы знаете,
мы зависим от прислуги...
[Анна и Титова уходят.]
Сомов (жене). Иди сюда, упрямая! Сыро же!
Лидия идет.
(Сомов — встречает ее на террасе, обнял.) Ты была с Те-
рентьевым и Арсеньевой? Добродушный мужик. Что он го-
ворил?
Лидия. Так много, что половины я не поняла, а другую
не помню. Там Дуняша и его племянница пели — «Потеряла
я колечко»,— смешные слова, но очень грустная песня.
Сомов. Глупая песня. А что такое эта Арсеньева — в
конце концов?
Лидия. Она удивительно просто и веско говорит — «да!».
И «нет» — тоже веско.
Сомов. Ну, это ты что-то из забытых пьес Ибсена! Ска-
жи, ты не чувствуешь, что она плохо влияет на тебя?
Лидия. Плохо? Почему?
Сомов. Ну... Наводит грустные мысли —и вообще...
Лидия. Нет, я этого не чувствую. А грустные мысли...
Вот зеркало наводит их на меня.
Сомов. Это — чепуха. Ты нисколько не изменилась, даже
стала красивее.
Лидия. Спасибо! Но мне кажется, что «потеряла я ко-
лечко...».
Сомов. И это — чепуха. Я тебя люблю не меньше. Я очень
люблю тебя.
Лидия. Я — не о любви, а о том колечке, которое связы-
вает с жизнью...
Сомов. Ну, вот! Вот это — несомненно, от Арсеньевой...
Лидия. Как... торопливо ты сказал, что очень любишь
меня.
305

Сомов. Ох, ты опять впадаешь в этот твой новый тон!
Знала бы ты, как это неуместно! Нет, тебя необходимо
поскорее отправить за границу. Я думаю сделать это
осенью...
Лидия. Ая — хочу за границу?
Сомов. Это тебя развлечет. Даже если и не хочешь —
нужно ехать. Это удобнее.
Лидия. Для кого?
Сомов. Для тебя. Я же говорил тебе, что возможны
крупные события. Это — между нами, и ты, пожалуйста, не
откровенничай на эту тему с учительницей...
Лидия. А — на другие темы?
Сомов. Вообще я прошу тебя держаться с ней осторож-
но, особенно в тех случаях, если она начнет что-нибудь вы-
спрашивать. Она выспрашивает?
Лидия. Она рассказывает, выспрашиваю я.
Сомов. О чем?
Лидия. О пионерах, комсомольцах, о ликвидации без-
грамотности...
Сомов. Тебе это интересно?
Лидия. Я не понимаю — какие радости находит в этом
молодая, красивая женщина? Арсеньева — находит.
Сомов. Это — радость нищих духом, Лида.
Лидия. А я — не нищая?
Сомов. Что за вопрос? Конечно — нет!
Лидия. Приятно знать. Но — каким скучным голосом
сказал ты это!
Сомов. Оставь этот... нелепый тон!
Анна (из комнат). Коля, ты не помнишь кличку собаки
вице-губернатора?..
Сомов. Что такое?
Анна [(входит)]. Ах, прости! Как ты кричишь! Я забыла
кличку собаки Туманова, которую ты так любил.
Сомов. Джальма! Джальма...
Анна. Мерси. Вы, кажется, ссоритесь?
Сомов. Ничуть. С чего ты взяла?
Анна. Очень рада, если ошибаюсь. Вы оба так нервни-
чаете последнее время. Это — нездорово. (Ушла.)
Сомов сердито закуривает.
Лидия. Продолжай.
Сомов. Да. Так вот — неизбежны крупные события...
Лидия. Война?
Сомов. Может быть...
Лидия. И — снова революция?
Сомов. Почему — революция? Переворот, хочешь ты
сказать...
Лидия. Ну да,— революция назад. Контрреволюция?
306

Сомов. Это пустое слово — контрреволюция. Я говорил
тебе: жизнь — борьба за власть... за прогресс, культуру...
Лидия. Да, да я помню. Ты говорил это, когда мы были
близки...
Сомов. Не выдумывай! Ты мне все так же близка.
Лидия. В спальне.
Сомов. Ты хочешь понять меня?
Лидия. О, давно хочу!
Сомов. Ну, так — пойми! Рабочие захватили власть, но —
они не умеют хозяйничать. Их партия разваливается, массы
не понимают ее задач, крестьянство — против рабочих. Во-
обще— диктатура рабочих, социализм — это фантастика,
иллюзии,— иллюзии, которые невольно работой нашей под-
держиваем мы, интеллигенты. Мы — единственная сила, ко-
торая умеет, может работать и должна строить государство
по-европейски,— могучее, промышленное государство на осно-
вах вековой культуры. Ты — слушаешь?
Лидия. Конечно.
Сомов. Власть — не по силам слесарям, малярам, тка-
чам, ее должны взять ученые, инженеры. Жизнь требует не
маляров, а — героев. Понимаешь?
Лидия. Это — фашизм?
Сомов. Кто тебе сказал? Это... государственный социа-
лизм.
Лидия. Фашизм — это когда у власти маленькие звери,
чтоб ими питались крупные? Нужно, чтоб мелкие звери были
жирные?..
Сомов. Что за чепуха! Откуда это?
Лидия. Виктор сказал.
Сомов. Виктор? Черт... Но — ты же видишь: он — чело-
век пьяный, он морально разрушается, он уже ничего не по-
нимает в действительности...
Лидия. Ты — крупный?
Сомов. Что?
Лидия. Ты — крупный зверь?
Сомов. Послушай, Лидия,— что ты говоришь? Что
с тобой?
Лидия. Я— не знаю. Как ты побледнел, и какие злые
глаза у тебя...
Сомов. Я спрашиваю... Я должен знать—что с тобой?
Лидия. Я — сказала: не знаю. Но мне кажется, что ты...
двоедушен и что этот противный старик, и волосатый Изотов,
и горбун — вы все двоедушные... Подожди, не хватай меня.
Я должна бы говорить иначе, но у меня нет сильных слов,
нет сильных чувств.
Сомов. Ты становишься истеричкой — вот что! Это — по-
тому, что у тебя нет детей.
Лидия. Детей не хочешь ты...
307

Сомов. И потому, что ты уже не любишь меня... я —
знаю!
Лидия, Ничего не знаешь! Ни-че-го! Всегда бывает так:
когда я говорю с тобой как с человеком — ты ведешь меня
в спальню.
Сомов. Неправда!
Лидия. И во всех романах — так: она заговорила с ним
как с другом, а он сказал: раздевайся!..
Сомов. Стой, Лидия! Довольно! Слушай и — пойми. Ты...
не глупа, ты должна понять. Молчи!.. Я двоедушен? Да!
Иначе — нельзя! Невозможно жить иначе, преследуя ту ве-
ликую цель, которую я поставил пред собой. Я — это я!
Я — человек, уверенный в своей силе, в своем назначении.
Я — из племени победителей...
Лидия. Крупный зверь?
Сомов. Роль побежденного, роль пленника — не моя
роль! Богомолов — старый идиот...
Лидия. Ты хочешь быть вождем, Наполеоном? Очень
крупным?
Сомов. К черту...
Лидия. Не кричи...
Сомов. Лидия! То, что ты сказала, имеет для меня...
огромное значение... Тебе надули в уши... Тебя хотят сделать
врагом твоего мужа...
Лидия. Нет, Николай, ты — не крупный...
Сомов. Не смей шутить!
Лидия. Да — не кричи же!
Сомов. Ты должна подумать... Может быть, эта
Арсеньева...
Лидия. Тише! Кто-то идет...
Пение за сценой. Оба слушают. Сомов закуривает папиросу, дрожат руки.
Он отходит от жены, глядя на нее изумленно и тревожно.
Сомов. Как могло случиться, Лидия, что ты, вдруг...
Слышно, что поют двое, Яропегов и Троеруков, на голос «Интернационала»:
Любовь считал он чистым вздором,
Тра-та-та-та! Тра-та-та-та-а!
Вдруг пред его ученым взором
Она предстала как мечта.
Вот — слышишь? Вот — Виктор...
Яропегов, Троеруков, за ними — Лисогонов, все трое сильно
выпивши.
Яропегов. Чета супругов при луне... Учитель — катай!
Троеруков. О, как завидно это мне!
Лисогонов, пытаясь подняться, сел на лестнице.
308

Яропегов. Браво, каналья! Лидочка — извини! Благо-
даря бога мы — выпили! Мы так весело выпили, что... вооб-
ще... выпили! Учитель истории... композитор — пой! На тре-
тий глас! Никола, слушай! Учитель — раз-два!
Троеруков.
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног.
Сомов. Прошу прекратить!.. Виктор — ты понимаешь...
Яропегов. Ни черта не понимаю! Страшно рад! Не
хочу понимать!
Лидия (смеясь). Виктор! Вы сума сошли!
Яропегов. Вот именно! Страшно рад. И почему нельзя
петь? Разве кто-нибудь дрыхнет?
Сомов. Я прошу тебя...
Троеруков. Простите... Позвольте мне объяснить, я —
учитель пения, пре-пода-ватель! Я говорю молодежи: слова —
чепуха! Смысл всегда в мелодии, в основной музыке души,
в милой старинной музыке... бессмертной...
Яропегов (Сомовым). Это он — ловко! Это — не без
ума! Это, брат, такая ракалья...
Троеруков. Хорошо, говорю я, церковь мы ликвиди-
руем, но идея церковности, соборности, стадности... она —
жива! (Смеется.) Жива! Я учу владеть голосами... го-ло-
со-вать. Голое — совать, совать голое слово! Я учу молодежь.
Сомов. Послушайте! Довольно!
Яропегов. Нет, он — хитрая бестия! Ты — пойми: со-
вать в жизнь пустое, голое слово, а? Замечательно придумал,
негодяй! Учитель! Ты — негодяй?
Т роеру ков. Да!
Яропегов. Видишь — сам понимает! Самосознание,
брат... Черт знает как интересно! Лида — интересно?
Лидия. Страшно интересно!
Троеруков. Я — негодяй, да! Я не гожусь в рабы
д-дикарей...
Лидия хохочет.
Сомов (Троерукову). Вон отсюда! Пьяный дурак!
Анна идет.
Троеруков. Н-нет, не дурак! И — меня нельзя оскор-
бить...
Анна (строго). Господа! Вы слишком шумно веселитесь...
Яропегов. Одолевает радость бытия...
Троеруков. Вот — Анна Николаевна, она знает, что я
не оскудел! Троеруков — не оскудел! Он может бороться, он
способен мстить... Его стиснули — он стал крепче! Трагиче-
ское веселье, Анна Николаевна. Веселье глубокого отчаяния.
309

Анна. Я понимаю, но не забывайте, что мы живем в окру-
жении врагов.
Сомов. Я прошу тебя, Виктор,— уведи этого шута!
Яропегов. Слушаю. Я — тоже шут! Беспризорные, за
мной! Учитель — шагом марш! Пой.
Троеруков. Я очень прошу...
Яропегов. Никто, брат, ни черта не даст! Пой! (Поет.)
Отречемся от старого мира
И полезем гуськом под кровать.
Троеруков. Саша Черный сочинил, гениальный Саша,
талантливейший! Аверченко... Гениальный! «Сатирикон» — а?
Где все они, где? Никого нет, ничего! Все погибло...
Яропегов. Пой, чертова шляпа! Лисогонов, вареный
идиот,— шагай!
Идут вдвоем, поют в темпе марша.
Черный, гладкий таракан
Тихо лезет под диван.
От него жена в Париж
Не уедет, нет — шалишь!
(Орет.) Браво!
[Яропегов и Троеруков уходят.]
Сомов (жене). Пойдем, Лидия...
Лидия. Нет, я не хочу...
Анна. Это — кто? Ах, это — Лисогонов. Вам — плохо?
Лисогонов (опускаясь на колени). Дорогие...
Анна. Что с вами? Зачем вы?
Лисогонов. Любимые... Работайте! Покупайте. Снаб-
жайте! Как я буду благодарен вам...
Лидия. Чего он хочет?
Сомов. Просто — пьян! Нам нужно кончить, Лида...
Лидия. Что — кончить? Подожди...
Анна. Встаньте!
Лисогонов. Не могу. Мне запретили пить, но я — вот...
выпил! Тоска! Один! Сын был... Подлец и негодяй...
Анна. Николай, помоги ему!
Лисогонов. Пошел служить им... против отца и народа!
Издох, как пес... заездили! От чахотки. Он смолоду был
чахоточный. Жена — первая... его мать, дворянка, тоже чахо-
точная... Вот как! Николай Васильевич... прошу вас Христом-
богом...
Лидия. Какой гнусный человек!
Анна. Нужно понять: он — страдает!
Лидия (мужу). О чем он просит тебя?
С о м о в. Ты же видишь, он — пьян!
ЗЮ

Лидия. А — трезвый?
Анна. Николай, да помоги же мне...
Сомов. Ну, вы! Вставайте...
Анна. Как грубо! Сведи его с лестницы.
Сомов. Идите... Эх вы...
Лисогонов. Родной мой — фабричку-то, фабричку...
Об... оборудуйте, пора! Везде — строят, всем — покупают...
Лидия смеется.
Анна. Какой неуместный, какой жестокий смех! Какая
жесткая душа у вас, Лидия. Люди сходят с ума...
Лидия. Вообразите, что я — тоже... (Ушла в комнату.)
Анна (грозя пальцем вслед ей, бормочет). Подожди!
Смеется тот, кто смеется последний.
Сомов (идет). Где Лидия?
Анна. Бедный мой Николя! Какая жизнь...
С о м о ь(шипит). Что вам угодно? Это всё ваши... ваши
приятели... (Убежал в комнаты.)
Анна. Боже мой... я не узнаю сына. Боже мой...

четвертый акт
Там же, у Сомовых. Поздний вечер. На террасе — Семиков, сидит,
пишет, шевелит губами, считает, загибая пальцы; рядом с ним на полу —
сверток чертежей. Из комнат выходит с подносом чайной посуды
Дуняша.
Дуняша. Ты все еще ждешь, франтик?
Семиков (бормочет). К своей какой-то темной цели...
Дуняша. Сочиняешь? Ты бы частушки сочинил на Ки-
таева, на дурака.
Семиков. Китаев — грубый, а не дурак.
Дуняша. Ну, много ты понимаешь в дураках! Вот со-
чини-ка что-нибудь смешное.
Семиков. Я смешное не люблю.
Дуняша (показав ему язык). Мэ-э! Тебе и любить-
то — нечем. Туда же — не люблю...
Лидия вышла.
Лидия. Кого это?
Дуняша. Вот — сочинителя. (Ушла.)
Семиков. Лидия Петровна, вы эту книжку читали?
Лидия (взяла книгу). «Одеяние духовного брака». Нет.
Что это значит — духовный брак?
Семиков. Тут — вообще... о боге...
Лидия. Вы верующий?
Семиков. Нет,— зачем же! Но он говорит: хоть не ве-
ришь, а — знать надо.
Лидия. Кто это — он?
Семиков. Учитель пения.
Лидия. Он, кажется, чудак? И пьет?
Семиков. Нет, он очень серьезный... Образованный. Я в
этой книжке ничего не понял. Тут предисловие Метерлинка,
так он прямо говорит, что Рейсбрук этот писал пустынными
словами.
312

Лиди я. Вот как!
Семиков. Да. Я вот записал: «Созерцание — это зна-
ние без образов, и всегда оно выше разума». Это, по-моему,
верно. Мысли очень мешают творчеству, сочиняешь и все ду-
маешь, чтобы хорошо вышло. А он говорит, что хорошо будет,
если не думать, а только слушать музыку своей души, тогда
и будет поэзия. В жизни — никакой поэзии нет.
Лидия. Это — вы говорите или он?
Семиков. Он. Но он верно говорит, по-моему. Только я
никак не могу без образов. Я вот пишу:
И, в облаках погребена,
Чуть светит бледная луна,
И темной массой идут ели
К своей какой-то тайной цели.
Лиди я. Что же? Кажется,— это не плохо.
С о м о ъ(выбежал). Э, голубчик, что же вы пришли, а не
сказали?
Семиков. Я сказал Дуняше...
Сомов. Давайте чертежи... Дуняша! Вы не для Дуняши
работаете. Можете идти! Впрочем — подождите!
Лидия. Вы — скоро?
Сомов. Да. Сейчас. (Ушел.)
Семиков. Я выписал еще вот: «При посредстве разума
высказывается многое о начале, которое выше разума. Но
постижение этого начала гораздо легче при отсутствии мысли,
чем при ее посредстве».
Лидия (рассеянно). Да...
Семиков. Но — как же без мысли-то? Ведь вот заметно,
что и собаки о чем-то думают.
Лидия (потирая лоб). Видите ли, Семиков...
Семиков. Я переменил фамилию, на Семиоков. Так —
лучше для творчества. А то — Семиков, Кузнецов, Горшков,—
какая тут поэзия?
Выходят: Изотов и еще двое, один — толстый, другой — сутулый; они
прощаются с Лидией почтительно и молча.
Изотов. Могу прислать вам масла.
Лидия. Спасибо, у нас есть...
Изотов. Анна Николаевна сказала — нет. А мед — есть?
/Логу прислать. Отличный мед!
Лидия. Я спрошу свекровь.
Изотов. Имейте в виду: товарищи организуют пищевой
голод...
Лидия указывает глазами на Семикова.
Я, конечно, подразумеваю мужика, он сам все ест. Он рас-
сердился на город и ест масло, яйца, мясо — все ест!
313

Дразнит нас, скотина. Вы, дескать, хотите без мужика жить?
Гвоздей, ситца не даете! Так я тоже ни зерна не дам! Хо-хо!
Ну, до свидания!
Лидия. В город?
Изотов. Нет, мы здесь ночуем, у Богомолова. Винтить
будем. Старик у нас — азартнейший винтер. Его — маслом
не корми, но — обязательно — винт! Всех благ!
Лидия. Вы сегодня веселый.
Изотов. Дела идут хорошо. Отлично идут дела! (Ушел.)
Семиков. О рыбах я тоже выписал...
Лидия. Что? О рыбах?
Семиков. О гом, что чешуя у рыб — разная и что люди
тоже не могут быть одинаковы. Но ведь чешуя-то — одежа,
вроде пиджака или толстовки...
Сомов, Богомолов.
Сомов. Слушайте-ка, голубчик, вы небрежно работаете!
Напутали там черт знает как! Можете идти.
Семиков быстро исчезает.
Богомолов. Чистенький какой парнишка...
Сомов. Глуповат. Стихи пишет, ну и...
Богомолов. В его возрасте глупость, знаете, только
украшает...
Лидия. Чаю выпьете?
Богомолов. Нет, спасибо! Н-да, молодежь... Большой
вопрос. Конечно, она получит право носить брюки и галстуки
каких угодно цветов, н-но многие потребуют столыпинских
галстуков, а?
Лидия. Вы очень... мрачно шутите...
Богомолов. Живем в эпоху мрачных шуток-с! Да, кста-
ти: Яропегов — писал вам?
Сомов. Один раз.
Богомолов. Ну, как он? Поправился?
Сомов. Вероятно.
Богомолов. Странный случай, а? Ну, я удаляюсь! Ста-
рик, болтлив стал... Доброй ночи! (Идет.)
Дуняша [(входит)]. Самовар подать?
Лидия. Да. Пожалуйста. Кто это ходит там?
Дуняша. Катерина Ивановна с Феклой. [(Уходит.)]
Лидия (зовет). Катя, иди чай пить...
Арсеньева. Спасибо. Минут через десять.
[Арсеньева и Фекла уходят.]
Сомов (проводив Богомолова). Зачем ты позвала ее?
Лидия. Чай пить.
Сомов. Ты как будто избегаешь оставаться глаз на глаз
со мною после той истерической сцены...
314

Лидия. Мы условились не вспоминать о ней...
Сомов. Не избегаешь, нет?
Лидия. Как видишь.
Сомов. Должен сознаться, Лида, что все-таки тот вечер...
очень болезненно ушиб меня! И я продолжаю думать, что эта
Арсеньева...
Анна (входит). Ты — об Арсеньевой, да? Она хочет быть
любовницей увальня Терентьева и, кажется, уже добилась
этого, об этом все говорят!
Лидия. Например — Титова.
Анна. Это — пошловатая, но очень умная женщина! Мы,
конечно, поставлены в необходимость вести знакомство со вся-
кой швалью, но, Лида, я совершенно отказываюсь понять, что
интересного находишь ты в этой сухой, глуповатой учитель-
нице и — возможно — шпионке?
Лидия. Вы все еще не оставили надежду воспитать
меня?..
Сомов. Продолжая в этом тоне, вы поссоритесь, как
всегда.
Лидия. Я никогда ни с кем не ссорюсь.
Анна. Но тебе все более нравится раздражать меня...
Лидия. Не ссорюсь и начинаю думать, что это один из
моих пороков.
Сомов. Довольно, Лида! Вы, мама, тоже...
Анна. Ты лишаешь меня права...
Сомов. Тише! Идет эта... Куда ты, Лидия?
Лидия. Я пройдусь с нею к реке.
Сомов. Надеюсь,— не до полуночи?
[Лидия уходит.] Дуняша вносит самовар.
Анна. Вы, Дуня, сегодня снова устроили в кухне базар..,
Дуняша. Что же нам — шепотом говорить?
Анна. Нет, конечно, но эти ваши... дикие песни!
Дуняша. Кому — дикие, а нам — приятны. Вы — отпу-
скайте меня вовремя, вот и будет тихо. Я работаю не восемь
часов, а тринадцать. Это — не закон! (Ушла.)
Анна (заваривая чай). Разрушается жизнь. Все разру-
шается.
Сомов стоит у перил, смотрит в лес.
Как хочешь, Николай, но ты неудачно выбрал жену! Я пре-
дупреждала тебя. Такое... своекорыстное и — прости! — нич-
тожное существо. Ужас! Ужас, Николай... Вообще эта семья
Уваровых — морально разложившиеся люди. Отец ее был ли-
берал... дядя — тоже, хотя — архиерей. Архиерей — либерал!
Ведь это... я не знаю что! И вот теперь ты, такой сильный,
умный, талантливый... Боже мой!
Сомов. Вы кончили, да?
315

Анна. Не так зло, Николай! Не забудь, что говоришь с
матерью.
Сомов. Послушайте меня молча, если можете... Я не од-
нажды говорил вам, что в моем положении всякие... пустяки...
Анна. Я надеюсь, что мать — не пустяк?
Сомов. Нет, но она занимается пустяками, которые мо-
гут компрометировать меня. Ваше поведение... весьма забав-
но, но — я не могу относиться к нему юмористически.
Анна. Я не желаю слушать! Ты не имеешь права огра-
ничивать...
Сомов. Не говорите фразами из учебника грамматики...
Фекла идет.
Анна. Что вам нужно?
Фекла. Спекулянта-то нашего заарестовали, Анна Нико-
лаевна...
Анна (перекрестилась маленьким крестом, почли неза-
метно). Вот видишь? Это был честный, разумный человек. На-
верное, это ошибка, Фекла...
Фекла. Да, ошибся, говорят; доски на стройке воровал,
что ли. Это, конечно, его дело, да он сегодня должен был до-
ставить разное для кухни...
Анна. Ну, что же! Найдите другого поставщика... Идите!
Фекла (задумчиво). Тут есть одна баба, тоже кулачиха,
да уж очень стерва.
Анна. Прошу не ругаться!
Сомов. От кого вы узнали об аресте?
Фекла. Мишутка-комсомол сказал.
Анна. Идите, идите... Договоритесь с кем-нибудь...
Фекла. Ну, хорошо! Я уж с этой... стерлядью. Других-то
нету. (Ушла.)
Анна. Вот, Николай, как уничтожают людей! Силантьев
был влиятельный мужик. Он, рабочий Китаев, Троеруков...
Сомов. Вор, дурак и пьяный шут, но они могут втянуть...
могут поставить вас в положение очень глупое...
А н н а. За всю мою жизнь я никогда не была в глупом по-
ложении. Ты должен понять, что с тобою говорит не только
женщина, которая родила тебя, но — одна из тысяч женщин
нашего сословия, оскорбленных, униженных, лишенных права
на жизнь,— одна из тысяч!
Сомов. Да, да, хорошо! Я говорил вам... вы знаете, что
страна переживает тяжелый кризис...
Анна. Ты со мной не говоришь, ты мне приказываешь. Со
мной говорит Яков Антонович, человек, которого ты дол-
жен бы...
Сомов (изумлен). Богомолов? Что же он?
Анна. Я — все знаю, Николай! Я знаю героическую его
работу, его жизнь подвижника, он — святой человек, Николай!
316

А около тебя этот Яропегов, и ты так наивно, так детски
доверчив с ним... Яков Антонович — в ужасе! Он боится, что
Яропегов предаст и тебя и...
Сомов (с тихой яростью). Богомолов... старый идиот...
болтун... мелкий взяточник, вот—Богомолов! Что он го-
ворил?
Анна. Николай! Ты с ума сходишь!
Сомов (схватил ее за плечи, встряхнул). Молчите! Это
вы сошли с ума! Запру в сумасшедший дом! Понимаете? Не
смейте говорить с Яковом! И — ни с кем — слышите? Этого...
учителя — не принимать!
Анна. Николай! Что ты делаешь? Опомнись! (Плачет.)
Сомов (оттолкнул ее). Завтра вы переедете в город.
Анна. Ты делаешь дурное дело! Служить большевикам...
ты, которого...
Сомов (резко поднял ее со стула). Идите к себе. Зав-
тра — в город! Слышите?
Анна. Пусти меня! Пусти... (Идет. В двери — огляну-
лась.) Ты внушаешь мне страшную мысль,— проклясть тебя!
С о м о в. Не разыгрывайте трагикомедии... Довольно! (Ша-
гает по террасе. Закуривает. Спички ломаются. Остановился,
прислушивается. Бросил коробку спичек за перила.)
Троеруков (на лестнице, с палкой в руке, прихрамы-
вает). Добрый вечер.
Сомов. Что вам угодно?
Троеруков. Спички. (Протягивает коробку.)
Сомов. Что?
Троеруков. Спички упали.
Сомов. К черту! Что — вам — угодно?
Троеруков. Записка от Якова Антоновича.
Сомов (взял, читает, смотрит на него). Садитесь. (Взгля-
нул на записку.) Ну-с, что же? Богомолов предлагает взять
вас на место Семикова... Вы это знаете?
Троеруков. Да.
Сомов. Вы... преподавали историю?
Троеруков. Чистописание, рисование. Невеждам говорю,
что преподавал историю.
Сомов. Вот как? (Не сразу.) Сидели в тюрьме, да?
Троеруков. Два раза. Четыре месяца и одиннадцать.
Сомов. За убеждения, конечно, да? То есть за болтовню?
Троеруков молчит. Смотрят друг на друга.
Мало. На месте ГПУ я бы вас — в Соловки. Лет на десять.
Троеруков. Вы шутите или оскорбляете?
Сомов. А — как вам кажется?
Троеруков. Кажется — хотите оскорбить.
Сомов. Ну и что же?
317

Троеруков. Это — напрасно. Я так отшлифован оскорб-
лениями, что от них не ржавею. Вы дадите мне работу?
Сомов. Нет.
Троеруков. Можно спросить — почему?
Сомов. Спросите, но я не отвечу.
Троеруков. До свидания. (Встал.) Так и сказать Якову
Антоновичу?
Сомов. Так и скажите... Впрочем — постойте! Вы способ-
ны говорить откровенно?
Троеруков. Зависит от того — о чем и с кем.
Сомов. О себе. Со мной.
Троеруков. Зачем?
Сомов. Вот как? Таким я вас не представлял. Любопыт-
но. Вы давно знаете Богомолова?
Троеруков. Пять лет.
Сомов. И... что же вы о нем думаете? Можно узнать?
Троеруков. Старый человек, не очень умный, обозлен-
ный и — неосторожный...
Сомов молча смо грит на него. За террасой голоса Арсеньевой, Лидии.
Могу уйти?
Сомов. Нет. Пойдемте-ко ко мне... Вы как будто... чело-
век неглупый, а?
Троеруков. Не имею оснований считать себя дураком.
Сомов. И не плохой актер?
Троеруков. Все люди — актеры.
Ушли. Входят женщин ы.
Арсеньева. Не знаю, как я могла бы помочь тебе.
Лидия. И я не знаю.
Арсеньева. Уж очень ты слабовольна.
Лидия. Вот это я знаю. Будем пить чай?
Арсеньева. Да. И детей нет.
Лидия. Он — не хочет. Да и — какая я мать?
Арсеньева. Он очень эгоистичен?
Лидия. Он — честолюбив. И — черствый. Он вообще...
мало похож,— совсем не похож на того человека, каким я
видела его до замужества.
Арсеньева. Ты — сильно влюбилась?
Лидия. Да. Впрочем — не знаю. Может быть, я просто
хотела скорее выйти замуж. Отец ненавидел революцию, ра-
бочих и все... И меня тоже. Он стал такой страшный. Мы
жили в одной комнате, иногда мне казалось, что он хочет
убить меня. Он говорил: «Если б не ты, я бы дрался с ними».
Ты помнишь его?
Арсеньева. Смутно.
Лидия. Ночью он молился, рычал: «Господи, покарай,
покарай!» Я не могла уснуть, пока он сам не уснет. Утром
318

проснусь, а он сидит на диване и смотрит на меня — так, что
я не могу пошевелиться.
Арсеньева. Разведись, Лида, поживи со мной; у меня
есть мальчик, приемыш, беспризорный, удивительно забав-
ный, талантливый.
Лидия. Я такая... дрянь! Знаешь, мне даже противно ви-
деть себя в зеркале. Такое ненавистное, чужое лицо...
Арсеньева (гладит ее плечо, голову). Перестань.
Лидия. Особенно гадко вспомнить себя... ночью. Он лю-
бит, чтоб в спальне горел огонь, понимаешь? Он такой... чув-
ственный и заражает меня. Потом — думаешь: какое несча-
стие, какой позор быть женщиной!
Арсеньева. Мне очень... грустно с тобой...
Лидия. Грустно? И только?
Арсеньева. Ты была такая... прозрачная, правдивая,
так серьезно училась, думала.
Лидия. Аяи тогда вижу себя ничтожной. Теперь стала
хуже... глупее, нечестной.
Арсеньева. У меня, Лида, нет... мягких слов, я не умею
утешать.
Лидия. Ты всегда была такой.
Арсеньева. Я преданно... искренно люблю людей, кото-
рые — вот видишь — строят новую жизнь. И все другие, кро-
ме их, мне уже непонятны. Я даже и себя, иногда, не пони-
маю. Мне стыдно вспомнить, что я могла думать и чувство-
вать иначе, не так, как теперь.
Лидия. Как горячо ты...
Арсеньева. Люди, как Дроздов, Терентьев, действитель-
но — новые люди. Они — в опасном положении, у них гораздо
больше врагов, чем друзей.
Лидия. Рабочие так страшно упрощают все.
Арсеньева. Они упрощают правду...
Лидия. Кто-то идет?
Яропегов (в охотничьих сапогах, с двустволкой за пле-
чами, с чемоданом в руке). Пардон, медам! Я, кажется, втя-
пался в лирическую сцену? Чай? О, дайте мне скорее чаю! Из
оперы «Князь Игорь» — не замечаете?
Арсеньева. Как ваша голова?
Яропегов. Работает—как всегда: гениально!
Лидия. А болит еще?
Яропегов. Немножко. Скорее—из вежливости, чем по
необходимости.
Лидия. Где ты... где вы были?
Яропегов. Чертова глушь. Шестьдесят три километра от
ближайшей станции. Леса. Бурелом, валежник, гниль и вооб-
ще все прелести лесов, где никто, кроме лешего, не хозяйничал.
Проводят ветку — адова работа, но — весело! Николай дома?
(Рассказывая, он снимает ружье, ставит его в угол; вынул из
319

кармана револьвер, положил его на подоконник, прикрыл
шляпой.)
Лидия. Кажется, вы чем-то встревожены?
Яропегов. И сам себе — зубы заговариваю,— как вы
любите выражаться?
Арсеньева. Ну, Лида, я пойду!
Лидия. Посиди еще немножко.
Яропегов. Это не я спугнул вас?
Арсеньева. О нет, я не пуглива.
Лидия. Посиди!
Яропегов. А я пойду взгляну, где Николай. (Ушел.)
Арсеньева. Какой он жизнерадостный.
Лидия. Нет, это только слова у него такие, а он — несча-
стный и притворяется. Я его знаю. Он чем-то встревожен. Он
притворяется, но не умеет. И лгать не умеет.
Арсеньева. Его очень любит молодежь.
Лидия. Он всегда заговаривает зубы себе и всем. Он был
женат на двоюродной сестре мужа, а она ушла с каким-то
англичанином в Сибирь и там умерла. У тебя муж — кто был?
Арсеньева. Плохой человек.
Лидия. Тоже?
Арсеньева (смеясь). Ах ты... Дитя ты еще! Муж мой
был журналист, после Октябрьской революции он показал
себя так, что мы разошлись...
Лидия. Он — где?
Арсеньева. Убит в гражданской войне. Он--белый,
корниловец.
Троеруков (поспешно вышел из комнаты, схзатил
палку). Извините! (Сбежал с лестницы.)
Лидия. Вот противный человек.
Арсеньева. Да. Очень.
Сомов (из комнаты). Лида!
Лидия. Что?
Сомов. На минуту!
Лидия (ушла, быстро возвращается). Пойдем ко мне
наверх...
Арсеньева. Мне пора домой...
Лидия. Нет,— пойдем! Ты так хорошо говорила со мной
сегодня!
А р с е н ь е в а. Далеко я живу.
Лидия (ведет ее). Да, очень далеко от меня, далеко! Но
мне так хочется побыть с тобой.
Ушли. Через минуту Сомов — вышел, за ним — Яропегов.
Сомов. Здесь удобнее.
Яропегов. Чем? (Наливает чай.)
Сомов. Всегда видишь, кто идет...
320

Яропегов. Есть такой балет: «Тщетная предосторож-
ность». (Ожег руку.) А, черт...
Сомов. Ты ничего не говорил жене?
Яропегов. Я вскочил на террасу и при этой учительнице
заорал, как мальчишка-газетчик: «Попов приехал из-за гра-
ницы и на вокзале арестован...»
Сомов (ходит). Выхватывая из нашей среды таких, как
он, товарищи обезоруживают себя. В конце концов — всё про-
тив них.
Яропегов. Ты думаешь? Гм...
Сомов. Богомолов будет... встревожен...
Яропегов. Дуреет старик. Загнал фабрику в трущобу,
а можно было построить километров на тридцать ближе к
путям и на сухом месте. Вообще работу он ведет не очень
грамотно и спустя рукава. Пристыдят его товарищи, когда
разберутся. А они скоро начнут понимать, из их среды уже
появляются весьма остроумные парни.
Сомов. Не замечаю.
Яропегов. Ты из-за проектов и бумаг людей не видишь.
(Пауза.) Напрасно меня выдернули вы из живого дела. На
практической работе я чувствовал себя лучше и пил меньше.
У вас тут атмосфера низкого давления и какая-то... все чи-
хать хочется, а чихнуть — некуда.
Сомов. Виктор! Когда автомобиль свалил тебя...
Яропегов. Числа — не помню.
Сомов. Я не об этом. Шофер не возбуждает у тебя ника-
ких подозрений?
Яропегов. Подозреваю, что он был пьян, идиот. Трез-
вый не поедет с погашенными фонарями.
Сомов. Странно, что ты не заметил шофера и кто сидел
с ним...
Яропегов. Когда на человека налетает автомобиль, так
человек прежде всего замечает машину, затем — столкновение
машины с его брюхом, далее он замечает, что его швырнуло
на панель и что башка его неприятно стукнулась о какое-то
твердое тело. После этого человек утрачивает на некоторое
время способность замечать что-либо. А очухавшись, деловито
соображает, насколько он испорчен. При всем этом — нет вре-
мени знакомиться с шофером.
Сомов. Это забавно, Виктор, но...
Яропегов. Почему ты вспомнил этот случай?..
Сомов. Видишь ли, ты — извини! Но мне кажется, что
автомобиля вообще не было, а просто ты упал...
Яропегов. Будучи в пьяном виде? На этом и согла-
симся.
Сомов. Тут все время ищут шофера, этот... товарищ Дро-
здов, должно быть, подозревает хулиганство и, может
быть...
11 М. Горьк
17
321

Яропегов. Мне следует заявить, что это я сам, в пьяном
виде, наскочил на автомобиль? Что ж, можно и заявить. Но
гражданин, который поставил меня на ноги...
Богомолов (идет поспешно, с зонтиком под мышкой,
говорит негромко, задыхаясь, заикается). Виктор Павлович...
Действительно — Попов, а?
Яропегов. Именно — он.
Богомолов. Странно как, знаете? И — почему, а?
Яропегов. Сие — неизвестно. Что вы — с зонтиком?
Богомолов. От собак. Я думал — палка. Как же это...
случилось?
Яропегов. Очень просто: его встретили люди, которые
в таких случаях встречают...
Богомолов. В каких случаях?
Яропегов. Ну, вот — в этих, когда человека арестовать
надо...
Сомов. Не так громко, Виктор...
Богомолов. Надо? Надо... мотивы иметь!
Яропегов. Вероятно, у них есть и мотивы.
Богомолов (озлобляясь). Вы шутите! Вы всё шутите...
Яропегов. Привычка. Свыше мне дана.
Сомов. Яков Антонович, мне надобно сказать вам не-
сколько слов...
Богомолов. Сейчас, подождите! (Яропегову.) Ну, встре-
тили и... что же?
Яропегов. И повели.
Богомолов. Сказали что-нибудь?
Яропегов. Не слышал.
Богомолов. Портфель у него? Багаж?
Яропегов. Да — что я? Багажный кондуктор? Я видел,
что Попова любезно ведут, а он... идет! И это — все!
Богомолов. Любезно! Ой, как нехорошо говорите вы!
У вас... коллегиального чувства нет-с! Вы... не понимаете—•
кто арестован! Кто!
Яропегов. Я сказал: арестован — Попов, вы знаете его,
да? Ну, вот. И — чего вы кричите на меня? По какому
праву?
Богомолов. Право старшего товарища... Иду, Сомов,
иду! Не возмущаться такими актами бесправия...
Сомов шепчет в ухо ему.
Да... Иду! Вы извините, Виктор Павлович, но... я — старый
человек и — возмущен, знаете! Николай Васильевич — надо
сказать Изотову...
Сомов. Да, но мне некого послать...
Богомолов. Подождите... Тут должен быть..» (Кричит.)
Кирик Валентиныч, вы — где? (Сбежал с лестницы.)
Из-за деревьев — Троеруков, шепчутся. Яропегов изумлен. Сомов, на-
хмурясь, следит за ним.
322

(Богомолов — возвратился.) Идемте! Какие волнения... На
старости лет...
[Богомолов и Сомов уходят.] Яропегов протер пальцами глаза, щупает
затылок, крутит бородку, бормочет что-то, берет чемодан, ружье.
Фекла [(входит)]. Здравствуйте, Виктор Павлыч,— при-
ехали?
Яропегов (как сквозь сон). Очевидно... приехал! Как
живем, премудрая?
Фекла. Стряпаю да кормлю, вот и все житьишко! Денег
надобно, а взять не у кого, старшая хозяйка — заперлась, не
допускает до себя, молодая — пищей не интересуется... По-
правились от ушиба-то?
Яропегов. Вполне. Хоть жениться могу...
Фекла. Жениться вам — самое полезное дело. И жени-
тесь— на молодой, вы — веселый, с вами и молодая скучать
не станет.
Яропегов (хочет идти). Так я и сделаю...
Фекла (собирая посуду со стола). А у нас тут всё скан-
далы, всё аресты. Шпекулянта Силантьева арестовали, Кита-
ева, они, слышь, материал со стройки привыкли красть. Ведь
вот какая это дурная привычка — воровать! Ну, Силантьев —
пес его возьми! А рабочему-то воровать не надо бы! Подумал
бы: у кого ворует? Сам у себя ворует.
Яропегов (поставил чемодан на пол). Правильно! Кита-
ева, говорите, зацапали?
Фекла. Да, да! И слышно, что будто бы он пьяный хва-
стался, что на человека наехал,— не он ли это на вас?
Яропегов. Не-ет... Мало ли таких... которые наезжают.
Фекла. Задумчивый вы нынче.
Яропегов. Устал, должно быть.
Фекла. Ну — отдыхайте, отдыхайте... (Несет посуду в
комнату.)
Яропегов уступает ей дорогу, а из двери, оттолкнув Феклу, бежит
Богомолов.
Богомолов (задыхаясь). Нет-с, это невозможно. Я —
протестую! Это — ваше дело, а — не мое! Это — ваш план!
Возражаю! Это вы... перешагнули за рубеж... географический
и разума-с!
Сомов. Разрешите напомнить, что Яропегов не посвя-
щен...
Богомолов. Не верю-с! Хладнокровием рисуетесь? И в
хладнокровие не верю-с! Вот как, Виктор Павлович? Шуточ-
ки — шутили? Ловко!
Яропегов. В чем дело, Николай?
Сомов. Как видишь — Яков Антонович в панике^
11*
323

Богомолов. Я? В панике? Ложь! Я — возмущен. Я —
стар, в старости — ничего не боятся! (Плачущим голосом.)
В старости... нечего те.рять... нечего, да!
Яропегов. Ясно, что в этой интимной беседе третий че-
ловек — лишний.
Сомов. Давайте обсудим спокойно...
Богомолов. Спокойно? После сказанного вами? Нет,
знаете...
Сомов. Вы сделали целый ряд глупостей...
Богомолов. Я? Да — что вы? Вы... Наполеоном себя
считаете? Позвольте... черт возьми! Это — не пройдет!
Сомов. Подождите.
Богомолов. Мне ждать от вас нечего...
Сомов. Не от меня... Молчите... Слышите?
Богомолов. Что такое? Что... слышать?
Сомов — быстро сунул руки в карманы и — сквозь зубы негромко рычит.
Богомолов, выпрямляясь, качается на ногах. На террасу входят четверо
агентов ГПУ.
Агент (очень вежливо). Николай Васильевич Сомов?
Сомов. Это — я.
Агент. Вы арестованы. Выньте руки из карманов. А вы —
кто?
Богомолов. Яков... Богомолов. Яков Антонович... Бого-
молов...
Агент. Вы — тоже арестованы. Здесь живете, нет?
Богомолов. Я... случайно. То есть — пришел в гости.
Этот арест... явное недоразумение...
Агент. Здесь должен быть еще... Яропегов, Виктор
Павлов.
Яропегов (в двери). Вот он.
Агент. Подлежите аресту и вы.
Яропегов. Неприятно.
Агент (усмехаясь). Никогда не замечал, что этот акт при-
ятен для тех, кого арестуют.
Яропегов. Не замечали? Странно.
Агент (Сомову). Ваш кабинет?
Сомов. Я не держу здесь бумаг.
Агент. Все равно, мы должны произвести обыск.
Сомов. Пожалуйста. (Садится на подоконник.)
Агент. Вы не желаете показать, где ваш кабинет?
Сомов. Вы же будете обыскивать всю дачу, кабинет —
в ней. (Нащупал револьвер под шляпой Яропегова.)
Агент. Хорошо. При обыске отказываетесь присутство-
вать? Товарищи, займитесь там. (Сел к столу, вынимает бу-
маги из портфеля.)
Количество агентов постепенно увеличивается.
324

Яропегов (схватил Сомова за руку). Ну, ну, это, брат,
не игра! (Вырывает револьвер.) И нельзя стрелять, не под-
няв предохранитель.
Одип из агентов берет у него оружие.
Не подумайте, что он хотел стрелять в вас.
Агент (за столом). Нет, мы этого не подумаем, будьте
спокойны.
Богомолов — сидит, у него поза человека, который дремлет или крепко
задумался. Около Сомова два агента. Яропегов, сидя на перилах, закури-
вает, наблюдая всех.
Сомов (Яропегову). Ты... свинья!
Яропегов (спокойно). Потому что не признаю за тобой
права самоликвидации? Нет, это их право...
Из комнат выходят Анна, Арсеньева, Лидия, их сопровождает
агент.
Анна (на слова Яропегова). Что, Николай? Я говорила
тебе, я говорила!
Агент. А что, собственно, говорили вы?
Сомов. Это — моя мать... она психически ненормальна.
Анна. Николай! Что ты сказал!
Богомолов встал и тоже порывается вперед, хочет сказать что-то, но, мах-
нув рукой на Сомова, снова сел.
Лидия (негромко). Николай... Это — серьезно?
Сомов. Не беспокойся.
Лидия. Нет... Виктор — что это значит?
Яропегов. Я думаю — ликвидация малограмотности...
Анна. Балаганный шут...
Лидия хочет схватить со стела револьвер Яропегова, Арсеньева удержи-
вает ее руку, агент — оружие.
Яропегов (испуган). Что ты, что ты! Ты же не умеешь
стрелять!
Л и д и я(кричит). Я хочу... я должна убить себя... Я — ма-
ленький зверь... Имею право...
Анна. Не притворяйтесь,— вы! Истеричка!
Арсеньева (агенту). Можно увести ее?
Сомов. Веди себя прилично, Лидия!
Лидия. Нет, Николай... Я не могу больше... не могу...
Агент (товарищу). Уведи ее в комнату, останься там.
Лидия. Катя,— не оставляй меня...
Навстречу ей и Арсеньевой — Фекла, Дуняша, агент.
Фекла. Ба-атюшки, народу-то сколько! Здравствуйте, то-
варищи!
325

Дуняша (агенту). Не толкайся! Я — не арестованная!
Агент. Нечаянно...
Фекла. Виктор Павлыч,— ох! Неужто и вас заарканят?
Яропегов. Уже.
Фекла. Ну, вас, наверно, по пьяному делу!
Агент. Не шуми, старушка!
Фекла. Да — разве я шумлю? Я тоже не арестованная.
Дуняша. Наша власть, а — толкаетесь. Неучи!
Фекла. Зря это — рычите вы, товарищ.
Дуняша. Прислуга за господ не отвечает...
Агент. Довольно!
Фекла. Ну, давай молчим, Дуняшка...
Агент, с чемоданом в руке, вводит на террасу Троеруков а. Бого-
молов, видя его, поднимается со стула, качаясь на ногах.
Агент. Гражданин этот бежал куда-то с чемоданом...
Троеруков. Я его нашел в лесу...
Богомолов. Этот... чемодан... этот человек...
Агент. Гражданин, не волнуйтесь!.. Мы разберем, кто
этот человек и что в чемодане...
Богомолов, всхрапнув, падает.
Фекла. Ой, глядите, старичок-то...
Анна (крестясь). Вот...
Сомов (с надеждой, почти с радостью). Умер?
Возня вокруг Богомолова. Троеруков сделал какой-то знак Сомову, тот—
усмехнулся. Погас огонь.
Агент. Кто погасил? Света! Что с ним?
Яропегов. Должно быть — удар.
Агент. А где арестованный с чемоданом?
Двое агентов вводят на террасу Троеруков а, один из них гово-
рит: «Гражданин этот хотел бежать».
Троеруков. Неправда! Просто,— я в темноте упал че-
рез перила...
Агент. Ловко падаете! Послать машину за доктором, и
авто Скорой помощи. Есть на фабрике такое авто? Живо! Что
там с обыском? (Троерукову.) Ваше имя, гражданин? Род
занятий?
Троеруков. Кирик Валентинов Троеруков, учитель
пения.
1931

ЕГОР БУЛЫЧОВ
И ДРУГИЕ
СЦЕНЫ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Егор Бул ы чо в.
Ксения — его жена.
Варвара — дочь от Ксении.
Александра — побочная дочь.
Мелания — игуменья, сестра жены.
Звонцов — муж Варвары.
Тятин — его двоюродный брат.
Мокей Башкин.
Василий Д о с т и г а е в.
Елизавета — жена его.
Антонина!
л	„	> дети от первой жены.
Алексеи I
Павлин — поп.
Доктор.
Труба ч.
Зобу нова — знахарка.
Пропотей — блаженный.
Глафира — горничная.
Таисья — служка Мелании.
Мокроусов — полицейский.
Яков Лаптев — крестник Булычова.
Донат — лесник.

первый акт
Столовая в богатом купеческом доме. Тяжелая громоздкая мебель. Широ-
кий кожаный диван, рядом с ним — лестница во второй этаж. В правом
углу фонарь, выход в сад. Яркий зимний день. Ксения, сидя у стола,
моет чайную посуду. Глафира, в фонаре, возится с цветами. Входит
Александра, в халате, в туфлях на босую ногу, непричесапная, во-
лосы рыжие, как и у Егора Булычова.
Ксения. Ох, Шурка, спишь ты...
Шура. Не шипите, не поможет. Глаша — кофе! А где
газета?
Глафира. Варваре Егоровне наверх подала.
Шура. Принеси. На весь дом одну газету выписывают,
черти!
Ксения. Это кто — черти?
Шура. Папа дома?
Ксения. К раненым поехал. Черти-то — Звонцовы?
Шура. Да, они. (У телефона.) Семнадцать — шестьде-
сят три.
Ксения. Вот я скажу Звонцовым-то, как ты их честишь!
Шура. Позовите Тоню!
Ксения. До чего ты дойдешь?
Шура. Это ты, Антонина? На лыжах едем? Нет? Почему?
Спектакль? Откажись! Эх ты,— незаконная вдова!.. Ну,
хорошо.
Ксения. Как же это ты девушку-то вдовой зовешь?
Шура. Жених у нее помер или нет?
Ксения. Все-таки она — девушка.
Шура. А вы почему знаете?
Ксения. Фу, бесстыдница!
Глафира (подает кофе). Газету Варвара Егоровна сама
принесет.
Ксения. Больно много ты знаешь для твоих лет. Гляди:
меньше знаешь — крепче спишь. Я в твои годы ничего не
знала...
329

Шура. Вы и теперь...
Ксения. Тьфу тебе!
Шура. Вот сестрица шествует важно. Бонжур, мадам!
Комман са ва? 1
Варвара. Уже одиннадцать, а ты не одета, не при-
чесана...
Шура. Начинается.
Варвара. Ты все более нахально пользуешься тем, что
отец балует тебя... и что он нездоров...
Шура. Это ты — надолго?
Ксения. А что ей отцово здоровье?
Варвара. Я должна буду рассказать ему о твоем по-
ведении...
Шура. Заранее благодарна. Кончилось?
Варвара. Ты — дура!
Шура. Не верю! Это не я — дура.
Варвара. Рыжая дура!
Шура. Варвара Егоровна, вы совершенно бесполезно
тратите энергию.
Ксения. Вот и учи ее!
Шура. И у вас портится характер.
Варвара. Хорошо... хорошо, милая! Мамаша, пойдемте-
ка в кухню, там повар капризничает...
Ксения. Он — не в себе, у него сына убили.
Варвара. Ну, это не резон для капризов. Теперь столько
убивают...
Ушли.
Шура. А если бы у нее красавца Андрюшу ухлопали, вот
бы взвилась!
Глафира. Зря вы дразните их. Пейте скорее, мне здесь
убирать надо. (Ушла, унося самовар.)
Шура сидит, откинувшись па спинку стула, закрыв глаза, руки — на за-
тылке рыжей, лохматой головы.
Звонцов (с лестницы, в туфлях, подкрался к ней, обнял
сзади). О чем замечталась, рыжая коза?
Шура (не открывая глаз, не шевелясь). Не трогайте меня.
Звонцов. Почему? Ведь тебе приятно? Скажи — да?
Приятно?
Шура. Нет.
Звонцов. Почему?
Шура. Оставьте. Вы — притворяетесь. Я вам не нравлюсь.
Звонцов. А хочешь нравиться, да?
На лестнице — Варвара.
Шура. Если Варвара узнает...
1 Как дела? (франц. Comment да va?)
330

Звонцов. Тише...- (Отошел, говорит поучительно.) Н-да..
Следует взять себя в руки. Надобно учиться...
Варвара. Она предпочитает говорить дерзости и пускать
мыльные пузыри с Антониной...
Шура. Ну и пускаю. Люблю пускать пузыри. Что тебе —
мыла жалко?
Варвара. Мне жалко — тебя. Я не знаю — как ты бу-
дешь жить? Из гимназии тебя попросили удалиться..<
Шура. Неправда.
Варвара. Твоя подруга — полоумная.
Звонцов. Она хочет музыке учиться.
Варвара. Кто?
Звонцов. Шура.
Шура. Неправда. Я не хочу учиться музыке.
Варвара. Откуда же ты это взял?
Звонцов. Разве ты, Шура, не говорила, что хочешь?
Шура (уходя). Никогда не говорила.
Звонцов. Гм... Странно. Не сам же я выдумал это! Ты,
Варя, очень сердито с ней...
Варвара. А ты слишком ласков.
Звонцов. Что значит — слишком? Ты же знаешь мой
план...
Варвара. План — это план, но мне кажется, что ты по-
дозрительно ласков.
Звонцов. Глупости у тебя в голове...
Варвара. Да? Глупости?
Звонцов. Сообрази сама: уместны ли в такое серьезней-
шее время сцены ревности?
Варвара. Ты зачем сюда спустился?
Звонцов. Я? Тут... объявление одно в газете. И лесник
приехал, говорит: мужики медведя обложили.
Варвара. Донат — в кухне. Объявление — о чем?
Звонцов. Это, наконец, возмутительно! Как ты говоришь
со мной? Что я — мальчишка? Черт знает...
Варвара. Не кипятись! Кажется — отец приехал. А ты
в таком виде.
Звонцов поспешно идет вверх, Варвара — встречать отца. Ш у р а в зеле-
ной теплой кофте и в зеленом колпаке бежит к телефону, ее перехватил
и молча прижал к себе Булычов, за ним идет поп Павлин, в лиловой
рясе.
Булычов (сел к столу, обняв Шуру за талию, она гла-
дит его медные, с проседью, волосы). Народа перепортили
столько, что страшно глядеть..
Павлин. Цветете, Шурочка? Простите, не поздоро-
вался...
Шура. Это я должна была сделать, отец Павлин, но папа
схватил меня, как медведь...
331

Булычов. Стой! Шурка, смирно! Куда теперь этот на-
род? А бесполезных людей у нас и до войны многовато было.
Зря влезли в эту войну...
Павлин (вздохнув). Соображения высшей власти...
Булычов. С японцами тоже плохо сообразили, и полу-
чился всемирный стыд...
Павлин. Однако войны не токмо разоряют, но и обога-
щают как опытом, так равно и...
Булычов. Одни — воюют, другие — воруют.
Павлин. К тому же ничто в мире не совершается по-
мимо воли божией, и — что значит ропот наш?
Булычов. Ты, Павлин Савельев, брось проповеди... Шу-
рок, ты на лыжах бежать собралась?
Шура. Да, Антонину жду.
Булычов. Ну... ладно! Не уйдешь, так я тебя — минут
через пяток — позову.
Шура убежала.
Павлин. Выровнялась как отроковица...
Булычов. Телом—хороша, ловкая, а лицом—не удалась.
Мать у нее некрасива была. Умная, как черт, а некрасива.
Павлин. Лицо у Александры Егоровны... своеобразное...
и... не лишено привлекательности. Родительница — откуда
родом?
Булычов. Сибирячка. Ты говоришь — высшая власть.,
от бога... и все такое, ну а Дума-то — как? Откуда?
Павлин. Дума, это... так сказать — допущение самой
власти к умалению ее. Многие полагают, что даже — роковая
ошибка, но священно-церковно-служителю не подобает вхо-
дить в рассуждение о сих материях. К тому же в наши дни
на духовенство возложена обязанность воспламенять дух бод-
рости... и углублять любовь к престолу, к отечеству...
Булычов. Воспламенили дух да в лужу и — бух...
Павлин. Как известно вам — убедил я старосту храма
моего расширить хор певчих, а также беседовал с генералом
Бетлингом о пожертвовании на колокол новостроящегося
храма во имя небесного предстателя вашего, Егория...
Булычов. Не дал на колокол?
Павлин. Отказал и даже неприятно пошутил: «Медь,
говорит, даже в полковых оркестрах — не люблю!» Вот вам
бы на колокол-то хорошо пожертвовать по причине вашего
недомогания?
Булычов (вставая). Колокольным звоном болезни не
лечат.
Павлин. Как знать? Науке причины болезней неведомы,
В некоторых санаториях иностранных музыкой лечат, слы-
шал я. Тоже и у нас существует пожарный, он игрой на трубе
пользует...
332

Булычов (усмехаясь). На какой трубе?
Павлин. На медной. Говорят, весьма большая труба?
Булычов. Ну, если — большая... Вылечивает?
Павлин. Будто бы успешно! Все может быть, высоко-
почтеннейший Егор Васильевич! Все может быть. В тайнах
живем, во мраке многочисленных и неразрешимых тайн. Ка-
жется нам, что — светло и свет сей исходит от разума нашего,
а ведь светло-то лишь для телесного зрения, дух же, может
быть, разумом только затемняется и даже — угашается.
Булычов (вздыхая). Эко слов-то у тебя сколько...
Павлин (все более воодушевленно). Возьмите, примерно,
блаженного Прокопия, в какой радости живет сей муж, ду-
рачком именуемый невегласами...
Булычов. Ну, ты опять, тово... проповедуешь! Прощай-
ко. Устал я.
Павлин. Сердечно желаю доброго здоровья. Молитвен-
ник ваш... (Уходит.)
Булычов (щупая правый бок, подошел к дивану, вор-
чит). Боров. Нажрался тела-крови Христовой... Глафира!.. Эй...
Варвара. Вы что?
Булычов. Ничего. Глафиру звал. Эк ты вырядилась!
Куда это?
Варвара. На спектакль для выздоравливающих...
Булычов. И стеклышки на носу? Врешь, что глаза тре-
буют, для моды носишь...
Варвара. Папаша, вы бы поговорили с Александрой,
она ведет себя отчаянно, становится совершенно невыносимой.
Булычов. Все вы — хороши! Иди! (Бормочет.) Невыно-
симы. Вот я... выздоровлю, я вас... вынесу!
Глафира. Звали?
Булычов. Звал. Эх, Глаха, до чего ты хороша! Здоро-
вая! Каленая! А Варвара у меня — выдра!
Глафира (заглядывая на лестницу). Ее счастье. Будь
она красивой, вы бы и ее на постелю себе втащили.
Булычов. Дочь-то? Опомнись, дура! Что говоришь?
Глафира. Я знаю — что! Шуру-то тискаете, как чужую...
как солдат!
Булычов (изумлен). Да ты, Глафира, рехнулась! Ты что:
к дочери ревнуешь? Ты о Шурке не смей эдак думать. Как
солдат... Как чужую! А ты бывала у солдат в руках? Ну?
Глафира. Не к месту... не ко времени разговоры эти. За-
чем звали?
Булычов. Доната пошли. Стой! Дай-ко руку. Любишь
все-таки? И хворого?
Глафира (припадая к нему). Горе ты мое... Да — не хво-
рай ты! Не хворай... (Оторвалась, убежала.)
Булычов хмуро улыбается, облизывает губы. Качает головой. Лег.
333

Донат. Доброго здоровья, Егор Васильевич!
Булычов. Спасибо. С чем прибыл?
Донат. С хорошим: медведя обложили.
Булычов (вздохнув). Ну, это... для зависти, а не для
радости. Мне теперь медведь — не забава. Лес-то рубят?
Донат. Помаленьку. Людей нет.
Входит Ксения, Нарядная, руки в кольцах.
Булычов. Ты что?
Ксения. Ничего. Ты бы, Егорий, не соблазнялся медве-
дем-то, куда уж тебе охотиться.
Булычов. Помолчи. Нет людей?
Донат. Старики да мальчишки остались. Князю полсотни
пленных дали, так они в лесу не могут работать.
Булычов. Они поди-ко с бабами работают.
Донат. Это — есть.
Булычов. Да... Баба теперь голодная.
Ксения. Слышно — большой разврат пошел по де-
ревням..
Донат. Почему разврат, Аксинья Яковлевна? Мужиков —
перебили, детей-то надобно родить? Выходит так: кто пере-
бил, тот и народи...
Булычов. Похоже...
Ксения. Ну уж, какие дети от пленных! Хотя, конечно,
ежели мужчина здоровый...
Булычов. А баба — дура, так ему от этой бабы детей
иметь неохота.
Ксения. У нас бабы — умные. А здоровых-то мужиков
всех на войну угнали, дома остались одни... адвокаты.
Булычов. Народу перепорчено — много.
Ксения. Зато остальные богаче жить будут.
Булычов. Сообразила!
Донат. Цари народом сыты не бывают.
Булычов. Как ты сказал?
Донат. Не бывают, говорю, цари народом сыты. Своих
кормить нечем, а все хотим еще чужих завоевать.
Булычов. Верно. Это — верно!
Донат. Нельзя иначе понять — для какого смысла воюем?
И вот бьют нас, за жадность.
Булычов. Правильно говоришь, Донат! Вот и Яков, кре-
стник, тоже говорит: «Жадность всему горю начало». Он —
к ак там?
Донат. Он — ничего. Умный он у вас.
Ксения. Нашел умника! Дерзкий он, а не умный.
Донат. От ума и дерзок, Аксинья Яковлевна. Он там, Его-
рий Васильевич, дезертиров подобрал человек десяток, по-
ставил на работу, ничего — работают. А то они воровством
баловались.
334

Булычов. Н-ну, это... Мокроусов узнает — скандалить
начнет.
Донат. Мокроусов — знает. Он даже рад. Ему — легче.
Булычов. Ну, смотри...
Звонцов сходит сверху,
Донат. Медведя, значит...
Булычов. Медведь — твое счастье.
Звонцов. Разрешите предложить медведя Бетлингу!
Вы знаете, он оказывает нам...
Булычов. Знаю, знаю! Предлагай. А то — архиерею
предложи!
Ксения (усмехаясь). Вот бы поглядеть, как архиерей
в медведя стреляет.
Булычов. Ну, я устал. Прощай, Донат! А что-то нехо-
рошо все, братец мой, а? Как я захворал, так и началось
неладное...
Донат молча поклонился, уходит.
Аксинья, Шурку пошли мне. Ты чего мнешься, Андрей? Го-
вори сразу!
Звонцов. Я по поводу Лаптева..,
Булычов. Ну?
Звонцов. Мне стало известно, что он связался с... небла-
гонадежными людьми и на ярмарке в Колосове говорил му-
жикам противуправительственные речи.
Булычов. Брось! Ну какие теперь ярмарки? Какие му-
жики? И что вы все на Якова жалуетесь?
Звонцов. Но ведь он как бы член нашей семьи..,
Шура вбегает.
Булычов. Как бы... Не очень-то вы его.., своим счи-
таете. Он вот и обедать по воскресеньям не приходит... Иди,
Андрей... После расскажешь...
Шура. На Якова ябедничал?
Булычов. Это — не твое дело. Сядь сюда. На тебя тоже
все жалуются.
Шура. Кто — все?
Булычов. Аксинья, Варвара...
Шура. Это еще не все.
Булычов. Я серьезно говорю, Щуренок.
Шура. Серьезно ты говоришь — не так.
Булычов. Дерзкая ты со всеми, ничего не делаешь..,
Шура. Если ничего не делаю, так в чем же дерзкая?
Булычов. Не слушаешь никого.
Шура. Всех слушаю. Тошно слушать, рыжий!
Булычов. Сама — рыжая, хуже меня. Вот и со мной го-
воришь... неладно! Надобно тебя ругать, а не хочется.
335

Шура. Не хочется, значит — не надо.
Булычов. Ишь ты! Не хочется — не надо. Эдак-то жить
легко бы, да .нельзя!
Шура. А кто мешает?
Булычов. Всё... все мешают. Тебе этого не понять.
Шура. А ты — научи, чтобы поняла, чтобы мне не ме-
шали...
Булычов. Ну, этому... не научишь! Ты что, Аксинья?
Что ты все бродишь, чего ищешь?
Ксения. Доктор приехал, и Башкин ждет. Лександра,
оправь юбку, как ты сидишь?
Булычов (встает). Ну, зови доктора. Лежать мне вредно,
тяжелею от лежанья. Эх... Улепетывай, Шуренок! Ногу не
вывихни, гляди!
Доктор. Здравствуйте! Как мы себя чувствуем?
Булычов. Неважно. Плоховато лечишь, Нифонт Гри-
горьевич.
Доктор. Нуте-ко, пойдемте к вам...
Булычов (идя рядом с ним). Ты давай мне самые злые,
самые дорогие лекарства: мне, брат, обязательно выздороветь
надо! Вылечишь — больницу построю, старшим будешь в ней,
делай что хочешь...
Ушли. Ксения, Башкин.
Ксения. Что сказал, доктор-то?
Башкин. Рак, говорит, рак в печенке...
Ксения. Ух ты, господи! Что выдумают!
Башкин. Болезнь, говорит, опасная.
Ксения. Ну конечно! Всякий свое дело самым трудным
считает.
Башкин. Не вовремя захворал! Кругом деньги падают,
как из худого кармана, нищие тысячниками становятся,
а он...
Ксения. Да, да! Так богатеют люди, так богатеют!
Башкин. Достигаев до того растучнел, что весь неза-
стегнутый ходит, а говорить может только тысячами. А у Егора
Васильевича вроде затмения ума начинается. Намедни гово-
рит: «Жил, говорит, я мимо настоящего дела». Что это значит?
Ксения. Ох, и я замечаю — нехорошо он говорит!
Башкин. А ведь он на твоем с сестрой капитале жить
начал. Должен бы приумножать.
Ксения. Ошиблась я, Мокей, давно знаю — ошиблась.
Вышла замуж за приказчика, да не за того. Кабы за тебя
вышла — как спокойно жили бы! А он... Господи! Какой озор-
ник! Чего я от него не терпела. Дочь прижил на стороне да
посадил на мою шею. Зятя выбрал... из плохих — похуже.
Боюсь я, Мокей Петрович, обойдут, облапошат меня зять
с Варварой, пустят по миру...
336

Башкин. Все возможно. Война! На войне1—ни стыда,
ни жалости.
Ксения. Ты — старый наш слуга, тебя батюшка мой на
ноги поставил, ты обо мне подумай...
Башкин. Я и думаю...
Звонцов идет.
Звонцов. Что, доктор — ушел?
Ксения. Там еще.
Звонцов. Мокей Петрович, как — сукно?
Башкин. Не принимает Бетлинг.
Звонцов. А сколько надобно дать ему?
Башкин. Тысяч... пяток, не меньше.
Ксения. Экий грабитель! А ведь старик!.
Звонцов. Через Жанну?
Башкин. Да уж как установлено.
Ксения. Пять тысяч! За что? А?
Звонцов. Теперь деньги дешевы.
Ксения. В чужом-то кармане...
Звонцов. Тесть согласен?
Башкин. Вот, я пришел узнать, согласен ли...
Доктор (вышел — берет Звонцова под руку). Ну-с,
вот что...
Ксения. Ох-, порадуйте нас...
Доктор. Больной должен лежать возможно больше. Вся-
кие дела, волнения, раздражения — крайне вредны для него.
Покой и покой! Затем... (Шепчет Звонцову.)
Ксения. А мне почему нельзя сказать? Я — жена.
Доктор. О некоторых вещах с дамами говорить не*
удобно. (Снова шепчет.) Сегодня же вечером и устроим.
Ксения. Что это вы устроите?
Доктор. Консилиум, совет докторов.
Ксения. Ба-атюшки...
Доктор. Это — не страшно. Ну-с, до свидания! (Уходит.)
Ксения. Строгий какой... Туда же! За пять минут пять
целковых берет. Шестьдесят рублей в час... вот как!
Звонцов. Он говорит — операция нужна...
Ксения. Резать? Ну, уж это — нет! Нет, уж резать я не
позволю...
Звонцов. Послушайте, это — невежественно! Хирургия,
наука...
Ксения. Плевать мне на твою науку! Вот тебе! Ты тоже
невежливо говоришь со мной.
Звонцов. Я говорю не о приличиях, а о вашей темноте..,
Ксения. Сам не больно светел!
Звонцов, махнув рукой, отошел прочь.
Глафира бежит.
337

Ксения. Куда?
Глафира. Звонок из спальни..,
Ксения идет вместе с ней к мужу.
Звонцов. Не вовремя заболел тесть.
Башкин. Да. Стесняет. Время такое, что умные люди,
как фокусники, прямо из воздуха деньги достают.
Звонцов. Н-да. К тому же революция будет.
Башкин. Это я не одобряю. Была она в пятом году. Бес-
толковое дело.
Звонцов. В пятом был — бунт, а не революция. Тогда
крестьяне и рабочие дома были, а теперь — на фронтах.
Теперь революция будет против чиновников, губернаторов,
министров.
Башкин. Если бы так — давай бог! Чиновники хуже кле-
щей, вцепятся, не оторвешь...
Звонцов. Царь явно не способен править.
Башкин. Поговаривают об этом и в купечестве. Будто
мужик какой-то царицу обошел?
Варвара на лестнице, слушает.
Звонцов. Да. Григорий Распутин.
Башкин. Не верится в колдовство.
Звонцов. А — в любовников — верите?
Башкин. На сказку похоже. У нее — генералов — сотни.
Варвара. Глупости какие говорите вы.
Башкин. Все так говорят, Варвара Егоровна. Я все-таки
полагаю, что без царя — нельзя!
Звонцов. Царь должен быть не в Петрограде, а — в го-
лове. Кончился спектакль?
Варвара. Отложили. Приехал какой-то ревизор,— вече-
ром эшелон раненых будет, около пятисот. А места для
них нет.
Глафира. Мокей Петрович, вас зовут.
Башкин ушел, оставив на столе теплый картуз.
Варвара. Что ты с ним откровенничаешь? Ты же знаешь,
что он шпионит за нами для матери! Картуз этот он лет де-
сять носит, жадюга! Просален весь. Не понимаю, почему ты
с этим жуликом...
Звонцов. Ах, оставь! Хочу занять у него денег на взятку
Бетлингу...
Варвара. Но я же тебе сказала, что все это устроит
Лиза Достигаева через Жанну! И обойдется — дешевле...
Звонцов. Надует тебя Лизавета...
Ксения (из комнаты мужа). Уговорите вы его, чтобы
лежал! Он там ходит и Мокея ругает... Ах, господи!..
338

Звонцов. Поди ты, Варя...
Булычов (в халате, в валяных туфлях). Ну, и что еще?
Несчастная война?
Башкин (идя за ним). Кто же спорит?
Булычов. Для кого несчастная?
Башкин. Для нас.
Булычов. Для кого — для нас? Ты же говоришь: от
войны миллионы наживают? Ну?
Башкин. Для народа... значит...
Булычов. Народ — мужик, ему—все равно: что жить,
что умирать. Вот какая твоя правда!
Ксения. Да — не сердись ты! Вредно тебе...
Башкин. Ну, что вы? Какая же это правда?
Булычов. Самая настоящая! Это и есть правда. Я го-
ворю прямо: мое дело — деньги наживать, а мужиково — хлеб
работать, товары покупать. А какая другая правда есть?
Башкин. Конечно, это — так, а все-таки...
Булычов. Ну, а что — все-таки? Ты о чем думаешь,
когда воруешь у меня?
Башкин. Зачем же вы обижаете?
Ксения. Ну, что ты, Варя, глядишь? Уговори его! Ему
лежать велено.
Булычов. Ты — о народе думаешь?
Башкин. И — при людях обижаете! Ворую! Это надо
доказать!
Булычов. Доказывать нечего. Всем известно: воровство
дело законное. И обижать тебя — незачем. От обиды ты не
станешь лучше, хуже станешь. И воруешь — не ты — рубль
ворует. Он, сам по себе, есть главный вор...
Башкин. Это один Яков Лаптев может говорить.
Булычов. Вот он и говорит. Ну, ступай. А взятку Бет-
лингу не давать. Довольно давали, хватит ему на гроб, на
саван, старому черту! Вы что тут собрались? Чего ждете?
Варвара. Мы ничего не ждем...
Булычов. Будто — ничего? Когда — так, идите по своим
делам. Дело-то у вас — есть? Аксинья, скажи, чтоб у меня
проветрили. Душно там, кислыми лекарствами пахнет. Да —
пускай Глафира квасу клюковного принесет.
Ксения. Нельзя тебе квасу-то.
Булычов. Иди, иди! Я сам знаю, чего нельзя, что можно.
Ксения (уходя). Кабы знал...
Все ушли.
Булычов (обошел вокруг стола, придерживаясь за него
рукой. Смотрит в зеркало, говорит почти во весь голос). Плохо
твое дело, Егор. И рожа, брат, у тебя... не твоя какая-то!
Глафира (с подносом, на нем стакан молока). Вот вам
молоко.
339

Булычов. Тащи кошке. А мне — квасу. Клюковного.
Глафира. Квасу вам не велят давать.
Булычов. Они не велят, а ты — принеси. Стой! Как по-
твоему— умру я?
Глафира. Не может этого быть.
Булычов. Почему?
Глафира. Не верю.
Булычов. Не веришь? Нет, брат, дело мое — плохо!
Очень плохо, я знаю!
Глафира. Не верю.
Булычов. Упряма. Ну, давай квасу! А я померанцевой
выпью... Она — полезная. (Идет к буфету.) Заперли, черти.
Эки свиньи! Оберегают. Похоже, что я заключенный. Аре-
стант... вроде.
Занавес

второй акт
Гостиная Булычовых. Звонцов и Тятин — в углу, за маленьким круг-
лым столом, на столе бутылка вина.
Звонцов (закуривая). Понял?
Тятин. По чести говоря, Андрей, не нравится мне это...
Звонцов. А — деньги нравятся?
Тятин. Деньги, к сожалению, нравятся.
Звонцов. Ты — кого жалеешь?
Тятин. Себя, разумеется...
Звонцов. Есть чего жалеть!
Тятин. Все-таки, знаешь, я сам себе — единственный друг.
Звонцов. Ты бы не философствовал, а — думал.
Тятин. Я — думаю. Девица она избалованная, трудно
будет с ней.
Звонцов. Разведешься.
Тятин. А деньги-то у нее останутся...
Звонцов. Сделаем так, что у тебя будут. А Шурку я бе-
русь укротить.
Тятин. По чести сказать...
Звонцов. Так, что ее поторопятся выдать замуж и при-
даное будет увеличено.
Тятин. Это ты... остроумно! А какое приданое?
Звонцов. Пятьдесят,
Тятин. Тысяч?
Звонцов. Пуговиц,
Тятин. Верно?
Звонцов. Но ты подпишешь мне векселей на десять.
Тятин. Тысяч?
Звонцов. Нет, рублей! Чудак!
Тятин. Мно-ого...
Звонцов. Тогда — прекратим беседу.
Тятин. А ты... все это серьезно?
341

Звонцов. Несерьезно о деньгах только дураки говорят...
Тятин (усмехаясь). Черт возьми... Замечательно при-
думано.
Входит Достигаев.
Звонцов. Рад, что ты, кажется, что-то понимаешь. Тебе,
интеллигенту-пролетарию, нельзя в эти лютые дни...
Тятин. Да, да, конечно! Но — мне пора в суд.
Достигаев. Чем ты расстроен, Степаша?
Звонцов. Мы — о Распутине вспомнили.
Достигаев. Вот — участь, а? Простой, сибирский му-
жик— с епископами, министрами в шашки играл! Сотнями
тысяч ворочал! Меньше десяти тысяч взятки — не брал!
Из верных рук знаю — не брал! Вы что пьете? Бургонское?
Это винцо тяжелое, его за обедом надо пить, некультурный
народ!
Звонцов. Как вы нашли тестя?
Достигаев. А — чего же его искать,— он не прятался.
Ты, Степаша, принес бы стаканчик мне.
Тятин не торопясь уходит.
А Булычов, надо прямо сказать, в плохом виде! В опасном
положении он...
Звонцов. Мне тоже кажется, что...
Достигаев. Да, да! Это самое. И при этом боится он
умереть, а потому — обязательно умрет. И ты этот факт —
учти! Дни нашей жизни такие, что ротик разевать нельзя,
ручки в карманах держать — не полагается. Государственный
плетень со всех сторон свиньи подрывают, и что будет рево-
люция, так это даже губернатор понимает...
Тятин [(входит)].Егор Васильевич в столовую вышел.
Достигаев (берет стакан). Спасибо, Степаша. Вышел,
говоришь? Ну, и мы туда.
Звонцов. Промышленники, кажется, понимают свою
роль...
Идут — Варвара, Елизавета.
Достигаев. Московские-то? Еще бы не понимали!
Елизавета. Они пьют, как воробушки, а там Булычов
рычит — слушать невозможно!
Достигаев. Почему Америка процветает? Потому, что
там у власти сами хозяева...
Варвара. Жанна Бетлингова совершенно серьезно ве-
рит, что в Америке кухарки на рынок в автомобилях ездят.
Достигаев. Вполне возможно. Хотя... наверное, вранье.
А ты, Варюша, все с военными? Хочешь быть подполков-
ником?
Варвара. Ух, как старо! Вы о чем мечтаете, Тятин?
342

Тятин. Да... так, вообще...
Елизавета (перед зеркалом). Вчера Жанна рассказала
мне анекдот изумительный! Как цветок!
Достигаев. А ну, а ну — какой?
Елизавета. При мужчинах — нельзя.
Достигаев. Хорош цветок!
Варвара что-то шепнула Елизавете.
Елизавета. Муж! Ты тут будешь сидеть до дна бу-
тылки?
Достигаев. А — кому я мешаю?
Елизавета (Тятину). Вы, Степочка, знаете псалом:
«Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути
грешных не ста»?
Тятин. Что-то такое помню...
Елизавета (берет его под руку). Вот эти, все — они
и есть нечестивые грешники, а вы тихий юноша для луны,
любви и прочего, да? (Уводит.)
Достигаев. Экая болтушка!
Варвара. Василий Ефимович, мать и Башкин вызвали
тетку Меланью.
Достигаев. Игуменью? У-у, это зверь серьезный! Она
будет против фирмы Достигаев и Звонцов, она — против! Она
за вывеску — Ксения Булычова и Достигаев...
Звонцов. Она может потребовать деньги из дела.
Достигаев. Маланьиных денег — сколько? Семьдесят
тысяч?
Звонцов. Девяносто.
Достигаев. Все-таки это — куш! Личные или монастыря?
Варвара. Как это узнаешь?
До с т и г а е в. Узнать — можно. Узнать — все можно! Вот —-
немцы, они знают не только число солдат у нас на фронте,
а даже — сколько вшей на каждом солдате.
Варвара. Вы бы серьезно что-нибудь сказали...
Достигаев. Милая Варюша, нельзя ни торговать, ни
воевать, не умея сосчитать, сколько денег в кармане. Про Ма-
ланьины деньги узнать можно так: имеется дама Секлетея
Полубояринова, она — участница нощных бдений владыки —
Никандра, а — Никандр — всякие деньги любит считать.
Кроме того, есть один человек в епархиальном совете,— мы
его оставим в резерве. Ты, Варюша, возьми переговори с По-
лубояриновой, и ежели окажется, что деньжата — монастыр-
ские, ну,— сами понимаете! Куда это красавица моя ускольз-
нула?
Глафира. Просят в столовую.
Достигаев. Спешим. Нуте-с, пошли?
Варвара (будто бы зацепилась подолом за кресло).
Андрей, помоги же!—Ты ему веришь?
343

Звонцов. Нашла дурака.
Варвара. Ах, какой жулик! С теткой я придумала не-
плохо. А что с Тятиным?
Звонцов. Уломаю.
Варвара. С этим надо торопиться.
Звонцов. Почему?
Варвара. Да ведь после похорон — нужно будет долго
ждать. А у отца — и сердце слабое... Кроме того, у меня есть
другие причины.
Ушли. Навстречу Глафира, смотрит вслед им с ненавистью, собирает
посуду со столика. Лаптев входит.
Глафира. А вчера был слух, что ты арестован.
Лаптев. Да ну? Это, должно быть, неверно.
Глафира. Все шутишь.
Лаптев. Есть — нечего, да — жить весело.
Глафира. Свернешь башку на шуточках-то.
Лаптев. За хорошие шутки не бьют, а хвалят, стало
быть, попадет Яшутке за плохие шутки.
Глафира. Мели, Емеля! Там, у Шуры, Тонька Дости-
гаева.
Лаптев. Брр, ее — не надо!
Глафира. Позову Шуру — сюда, что ли?
Лаптев. Дельно. А как Булычов?
Глафира (гневно). Какой он тебе Булычов! Он — отец
крестный твой!
Лаптев. Не сердись, тетя Глаша.
Глафира. Плохо ему.
Лаптев. Плохо? Постой, постой! Голодно живут прия-
тели мои, тетя Глаша, не достанешь ли муки, пуда два, а то
и мешок?
Глафира. Что же — воровать у хозяев буду для тебя?
Лаптев. Да ведь уже не первый раз! Все равно —
и раньше грешила, грех —на мне! Ребятам, ей-богу, кушать
охота! Тебе же в доме этом за труд твой принадлежит
больше, чем хозяевам.
Глафира. Слыхала я эти сказки твои! Завтра утром До-
нату будут отправлять муку, мешок возьмешь у него. (Уходит.)
Лаптев. Вот спасибо! (Сел на диван, зевнул до слез,
отирает слезы, осматривается.)
Ксения (идет, ворчит). Бегают, как черти от ладана...
Лаптев. Здравствуйте...
Ксения. Ой! Ох, что ты тут сидишь?
Лаптев. А надо — ходить?
Ксения. То — нигде нет его,то вдруг придет! Как в прятки
играешь. Отец-то крестный — болеет, а тебе хоть бы что...
Лаптев. Заболеть надо мне, что ли?
344

Ксения. Все вы с ума сошли, да и других сводите. По-
нять нельзя ничего! Вон, слышь, царя хотят в клетку поса-
дить, как Емельку Пугачева. Врут, что ли, грамотей?
Лаптев. Все возможно, все!
Глафира. Аксинья Яковлевна, на минутку.
Ксения. Ну, что еще? Покоя нет... о, господи... (Ушла.)'
Шура (вбегает). Здравствуй!
Лаптев. Шурочка, в Москву еду, а денег нету — вы-
ручай!
Шура. У меня тридцать рублей...
Лаптев. Пятьдесят бы, а?
Шура. Достану.
Лаптев. Вечером, к поезду? Можно?
Шура. Да. Слушай: революция будет?
Лаптев. Да она же началась! Ты — что, газет не чи-
таешь?
Шура. Я — не понимаю газет.
Лаптев. Спроси Тятина.
Шура. Яков, скажи честно: что такое Тятин?
Лаптев. Вот те раз! Ты же почти полгода ежедневно
видишь его.
Шура. Он честный?
Лаптев. Да... ничего, честный.
Шура. Почему ты говоришь нерешительно?
Лаптев. Мямля он. Мутноватый такой. Обижен, что ли.
Шура. Кем?
Лаптев. Из университета вышибли со второго курса. Ра-
ботает у брата, письмоводителем, а брат...
Шура. Звонцов — жулик?
Лаптев. Либерал, кадет, а они вообще жуликоваты.
Деньги ты Глафире передай, она доставит.
Шура. Глафира и Тятин помогают тебе?
Лаптев. В чем?
Шура. Не финти, Яшка! Ты понимаешь. Я тоже хочу по-
могать, слышишь?
Лаптев (удивлен). Что это ты, девушка, как будто
только сегодня проснулась?
Шура (гневно). Не смей издеваться надо мной! Ты —
дурак!
Лаптев. Возможно, что и дурак, но все-таки я хотел бы
понять...
Шура. Варвара идет!
Лаптев. Ну, я ее не желаю видеть.
Шура. Идем... Скорей.
Лаптев (обняв ее за плечи). В самом деле — что с
тобой?
Ушли, затворив за собой дверь.
345

Варвара (слышит, как щелкнул замок двери, подошла
к ней, повертела ручку). Это ты, Глафира? (Пауза.) Там есть
кто-нибудь? Таинственно... (Быстро уходит.)
Шура тащит за руку Доната.
Донат. Ну, куда ты меня, Шурок...
Шура. Стой! Говори: отца в городе уважают?
Донат. Богатого везде уважают. Озоруешь ты все...
Шура. Уважают или боятся?
Донат. Не боялись бы, так не уважали.
Шура. А — любят за что?
Донат. Любят? Не знаю.
Шура. А — знаешь, что любят?
Донат. Его? Как сказать? Извозчики — как будто любят,
он с ними не торгуется, сколько спросят, столько и дает.
А извозчик, он, конечно, другому скажет, ну и...
Шура (притопнув ногой). Ты смеешься?
Донат. Зачем? Я правду объясняю.
Шура. Ты стал злой. Ты совсем другой стал!
Донат. Ну, где уж мне другим быть! Опоздал я.
Шура. Ты хвалил мне отца.
Донат. Я его и не хаю. У всякой рыбы своя чешуя.
Шура. Все вы — врете.
Донат (понурясъ, вздыхая). Ты — не сердись, сердцем
ничего не докажешь.
Шура. Уходи! Слушай, Глафира... Ну, кто-то лезет...
(Спряталась в драпировку.)
Входит Алексей Достигаев, щеголь, в галифе, шведской куртке,
весь в ремнях и карманах.
Алексей. Вы все хорошеете, Глаша.
Глафира (угрюмо). Приятно слышать.
Алексей. А мне — неприятно. (Встал на дороге Гла-
фиры.) Не нравится мне хорошее, если оно не мое.
Глафира. Пропустите, пожалуйста.
Алексей. Сделайте одолжение. (Позевнув, смотрит на
часы.)
Входит Антон и н а, несколько позднее — Тятин.
Шура. Ты, кажется, и за горничными ухаживаешь?
Антонина. Ему — все равно, хоть за рыбами.
Алексей. Горничные, если их раздеть, ни в чем не усту-
пают барыням.
Антонина. Слышишь? Он теперь всегда говорит такое,
точно не на фронте жил, а в кабаке...
Шура. Да, раньше он был такой же ленивый, но не та-
кой храбрый на словах.
346

Алексей. Я — ина деле.
Антонина. Ах, как врет! Он — трус, трус! Страшно бо-
ится, что его соблазнит мачеха.
Алексей. Что ты сочиняешь? Дурочка!
Антонина. И отвратительно жадный. Ты знаешь, я ему
плачу рубль двадцать копеек за тот день, когда он не скажет
мне какой-нибудь гадости. Он — берет!
Алексей. Тятин! Вам нравится Антонина?
Тятин. Да. Очень.
Ш у р а. А — я?
Тятин. Говоря правду...
Шура. Ну да, конечно, правду!
Тятин. Вы — не очень.
Шура. Вот как? Это правда?
Тятин. Да.
Антонина. Не верь, он сказал, как эхо.
Алексей. Вы бы, Тятин, женились на Антонине. Мне
она надоела.
Антонина. Какой болван! Уйди! Ты похож на беремен-
ную прачку.
Алексей (обняв ее за талию). Ох, какая аристократка!
Не гризе па ле семиачки, се моветон1.
Антонина. Оставь меня!
Алексей. С удовольствием! (Танцует с ней.)
Шура. Может быть, я совсем не нравлюсь вам, Тятин?
Тятин. А зачем вы хотите знать это?
Шура. Надо. Интересно.
Алексей. Ты что мямлишь? Она замуж за тебя напра-
шивается. Теперь все девицы торопятся быть вдовами героев.
Ибо — паек, ореол и пенсия.
Антонина. Он уверен, что это остроумно!
Алексей. Пойду по своей стезе. Тонька, проводи меня до
прихожей.
Антонина. Не хочу!
Алексей. Мне нужно. Серьезно, идем!
Антонина. Наверное, какая-нибудь глупость.
Шура. Тятин, вы — правдивый человек?
Тятин. Нет.
Шура. Почему?
Тятин. Невыгодно.
Шура. Если вы так говорите,— значит, вы правди-
вый. Ну, теперь скажите сразу: вам советуют свататься
ко мне?
Тятин (закуривая, не сразу). Советуют.
Шура. А вы понимаете, что это плохой совет?
Тяти и. Понимаю.
1 Это дурной тон (франц, c’est mauvais ton).
347

Шура. Да, вы... Вот не ожидала! Я думала, вы...
Тятин. Скверно думали, должно быть?
Шура. Нет, вы... замечательный! А может быть, вы—•
хитрый, да? Вы играете на правду? Чтобы околпачить меня?
Тятин. Это мне — не по силам. Вы — умная, злая, озор-
ная, совсем как ваш отец; по совести говоря — я вас боюсь.
И рыжая вы, как Егор Васильевич. Вроде пожарного факела.
Шура. Тятин, вы — молодец! Или — страшная хитрюга...
Тятин. И лицо у вас — необыкновенное...
Шура. Это — о лице — для смягчения удара? Нет, вы
хитрый!
Тятин. Думайте как хотите. По-моему, вы обязательно
сделаете что-нибудь... преступное! А я привык жить кверху
лапками — знаете, как виноватые кутята...
Шура. В чем виноватые?
Тятин. Не знаю. В том, что кутята, и — зубов нет, уку-
сить не могут.
Антонина (входит). Дурак Алешка страшно больно
дернул меня за ухо. И деньги отобрал, как жулик! Знаешь,
он сопьется, это — наверное! Мы с ним такие никчемушные,
купеческие дети. Тебе — смешно?
Шура. Тоня,— забудь все плохое, что я тебе говорила
о нем!
Антонина. О Тятине? А — что ты говорила? Я не помню.
Шура. Ну, что он свататься хочет ко мне.
Антонина. Почему это плохо?
Шура. Из-за денег.
Антонина. Ах, да! Ну, это — свинство, Тятин!
Шура. Жаль, не слышала ты, как он отвечал на мои во-
просные слова.
Антонина. Варумные слова. Помнишь «Варум»1 Шу-
берта?
Тятин. Разве Шуберта?
Антонина. Варум очень похоже на птицу марабу, такая
мрачная птица... в Африке.
Шура, Что ты сочиняешь?
Антонина. Я все больше люблю страшное. Когда
страшно, то уже — не скучно. Полюбила сидеть в темноте и
ждать, что приползет огромный змей...
Тятин (усмехаясь). Это — который был в раю?
Антонина. Нет, страшнее.
Шура. Ты — занятная. Всегда выдумываешь что-нибудь
новое, а все говорят одно и то же: война — Распутин — цари-
ца — немцы, война — революция...
Антонина. Ты будешь актрисой или монахиней.
Шура. Монахиней? Ерунда!
«Отчего» (нем. «Warum»).
348

Антонина. Это очень трудно быть монахиней, нужно
играть всегда одну роль.
Шура. Я хочу быть кокоткой, как Нана у Золя.
Тятин. Вот как вы говорите! Ф-фу!
Шура. Мне — развращать хочется, мстить.
Тятин. Кому? За что?
Шура. За то, что я — рыжая, за то, что отец болен... за
все! Вот когда начнется революция, я развернусь! Увидишь.
Антони н а. Ты веришь, что будет революция?
Шура. Да! Да!
Тятин. Революция — будет.
Глафира. Шура, приехала мать Л^елания, Егор Василь-
евич хочет принять ее здесь.
Ш у р а. Ух — тетка! Бежим ко мне, дети! Тятин,— вы очень
уважаете вашего брата?
Тятин. Он мне — двоюродный.
Шура. Это не ответ.
Тятин. Кажется — родственники вообще мало уважают
друг друга.
Шура. Вот это — ответ!
Антонина. Бросьте говорить о скучном.
Шура. Вы очень смешной, Тятин!
Тяти н. Ну, что ж делать?
Шура. И одеваетесь вы смешно.
Ушли. Глафира отпирает дверь, скрытую драпировкой. В дверях, куда
ушла молодежь,— Булычов. Медленно и важно входит игуменья Me*
лания, с посохом в руке. Глафира стоит, наклони голову, придерживая
драпировку.
Мелания. Ты все еще здесь трешься, блудодейка? Не
выгнали тебя? Ну, скоро выгонят.
Булычов. Ты тогда в монахини возьми ее, у нее — день-
ги есть.
Мелания. A-а, ты — здесь? Ой, Егор, как тебя перевер-
нуло, помилуй бог!
Булычов. Глаха, закрой двери да скажи, чтоб сюда не
лезли. Садись... преподобная! Об каких делах поговорим?
Мелания. Не помогают доктора-то? Видишь: господь
терпит день, терпит год и век...
Булычов. О господе — после, давай сначала о деле.
Я знаю, о деньгах твоих говорить приехала.
Мелания. Деньги не мои, а — обители.
Булычов. Ну — все едино: обители, обидели, грабители.
Тебя чем деньги беспокоят? Боишься — умру — пропадут?
Мелания. Пропасть они — не могут, а не хочу, чтоб в
чужие руки попали.
Булычов. Так, вынуть хочешь из дела? Мне — все рав-
но — вынимай. Но — гляди — проиграешь! Теперь рубли пло-
349

дятся, как воши на солдатах. А я — не так болен, чтобы уме-
реть...
Мелания. Не ведаем ни дня, ни часа, егда приидет
смерть. Завещание-то духовное-то написал?
Булычов. Нет!
Мелания. Пора. Напиши! Вдруг — позовет господь...
Булычов. А зачем я ему?
Мелания. Дерзости свои — оставь! Ты — знаешь, слу-
шать их я не люблю, да и сан мой...
Б у л ы ч о в. А ты — полно, Малаша! Мы друг друга знаем
и на глаз и на ощупь. Деньги можешь взять, у Булычова их —
много!
Мелания. Вынимать капитал из дела я не желаю, а век-
селя хочу переписать на Аксинью, вот и — предупреждаю.
Булычов. Так. Ну, это — твое дело! Однако в случае
моей смерти Звонцов Аксинью облапошит. Варвара ему в
этом поможет...
Мелания. Вот как ты заговорил? По-новому будто?
Злости не слышно.
Булычов. Я злюсь в другую сторону. Вот, давай-кс, по-
говорим теперь о боге-то, о господе, о душе.
Смолоду много бито, граблено,
Под старость надобно душа спасать...
Мелания. Ну... что ж, говори!
Булычов. Ты вот богу служишь днем и ночью, как, при-
мерно, Глафира — мне.
Мелания. Не богохуль! С ума сошел? Глафира-то как
тебе по ночам служит?
Булычов. Рассказать?
Мелания. Не богохуль, говорю! Опомнись!
Булычов. Не рычи! Я же просто говорю, не казенными
молитвами, а человечьими словами. Вот—Глафире ты ска-
зала: скоро ее выгонят. Стало быть, веришь: скоро умру.
Это — зачем же? Васька Достигаев на девять лет старше
меня и намного жуликоватее, а здоров и будет жить. Жена
у него — первый сорт. Конечно, я — грешник, людей обижал
и вообще... всячески грешник. Ну — все друг друга обижают,
иначе нельзя, такая жизнь.
Мелания. Ты не предо мной, не пред людьми кайся, а
перед богом! Люди — не простят, а бог — милостив. Сам зна-
ешь: разбойники, в старину, как грешили, а воздадут богу бо-
гово и — спасены!
Булычов. Ну да, ежели украл да на церковь дал, так ты
не вор, а — праведник.
Мелания. Его-ор! Кощунствуешь, слушать не буду!
Ты — не глуп, должен понять: господь не допустит — дьявол
не соблазнит.
350

Булычов. Ну — спасибо!
Мелания. Это что еще?
Булычов. Успокоила. Выходит, что господь вполне сво-
бодно допускает дьявола соблазнять нас,— значит, он в греш-
ных делах дьяволу и мне компаньон...
Мелания (встала). Слова эти... слова твои такие, что
ежели владыке Никандру сказать про них...
Булычов. А — в чем я ошибся?
Мелания. Еретик! Подумай — что лезет тебе в нездоро-
вую-то башку? Ведь — понимаешь, ежели бог допустил дья-
вола соблазнить тебя,— значит, бог от тебя отрекся.
Булычов. Отрекся — а? За что? За то, что я деньги лю-
бил, баб люблю, на сестре твоей, дуре, из-за денег женился,
любовником твоим был, за это отрекся? Эх ты... ворона поло-
ротая! Каркаешь, а — без смысла!
Мелания (ошалела). Да что ты, Егор? Обезумел ты?
Господи помилуй...
Булычов. Молишься день, ночь под колоколами, а —
кому молишься, сама того не знаешь.
Мелания. Егор! В пропасть летишь! В пасть адо-
ву... В такие дни... Все разрушается, трон царев качают
злые силы... антихристово время... может — Страшный суд
близок...
Булычов. Вспомнила! Страшный суд... Второе прише-
ствие... Эх, ворона! Влетела, накаркала! Ступай, поезжай в
свою берлогу с девчонками, с клирошанками лизаться! А вме-
сто денег — вот что получишь от меня — на! (Показывает
кукиш.)
Мелания (поражена, почти упала в кресло). Ох, него-
дяй...
Булычов. Глафира — блудодейка? А — ты? Ты кто?
Мелания. Врешь... Врешь... (Вскочила.) Мошенник! Из-
дохнешь скоро! Червь!
Булычов. Прочь! Уходи от греха..,
Мелания. Змей... Дьявол...
Булычов (один, рычит, потирает правый бок, кричит).
Глафира! Эй...
Ксения. Что ты? А Меланья-то где?
Булычов. Улетела.
Ксения. Неужто опять поссорились?
Булычов. Ты надолго уселась тут?
Ксения. Дай же ты мне, Егор, слово сказать! Ты совсем
уж перестал говорить со мной, будто я мебель какая! Ну, что
ты как смотришь?
Булычов. Валяй, валяй, говори!
Ксения. Что же это началось у нас? Светопреставление
какое-то! Зятек у себя, наверху, трактир устроил, с утра до
351

ночи люди толкутся, заседают чего-то; вчера семь бутылок
красного выпили да водки сколько... Дворник Измаил жа-
луется— полиция одолела его, все спрашивает: кто к нам
ходит? А они там всё про царя да министров. И каждый
день — трактир. Ты что голову повесил?
Б ул ы ч о в. Валяй, валяй, сыпь! Молодой, я — любил в
трактире с музыкой сидеть.
Ксения. Малаша-то зачем приезжала?
Булычов. Врать, Аксинья, ты — не можешь! Глупа для
этого.
Ксения. Чего же это я соврала, где?
Булычов. Здесь. Маланья приехала по уговору с тобой
о деньгах говорить.
Ксения. Когда же это я уговаривалась с ней, что ты?
Булычов. Ну — ладно! Заткни рот...
Оживленно входят Достигаев, Звонцов, Павлин.
Достигаев. Егор, послушай-ко, что отец Павлин из Мо-
сквы привез...
Ксения. Ты бы лег, Егор!
Булычов. Ну, слушаю... отец!
Павлин. Хорошего мало рассказать могу, да, по-моему,
и хорошее-то — плохо, ибо лучше того, как до войны жили,
ничего невозможно выдумать.
Достигаев. Нет, протестую! Не-ет!
Звонцов шепчется с тещей.
Ксения. Плачет?
Достигаев. Кто плачет?
Ксения. Игуменья.
Достигаев. Что же это она?
Булычов. Идите-ко, взгляните, чего она испугалась?
А ты, отец, садись, рассказывай.
Достигаев. Интересно, от какой жалости плачет Ма-
ланья.
Павлин. Великое смятение началось в Москве. Даже
умственно зрелые люди утверждают, что царя надобно сме-
стить, по неспособности его.
Булычов, С лишком двадцать лет способен был.
Павлин. Силы человека иссякают от времени.
Булычов. В тринадцатом году, когда триста лет Рома-
новы праздновали, Николай руку жал мне. Весь народ радо-
вался. Вся Кострома.
Павлин. Это — было. Действительно — радовался народ.
Булычов. Что же такое случилось? Вот и Дума есть...
Нет, дело — не в царе... а в самом корне...
Павлин. Корень — это и есть самодержавие.
352

Булычов. Каждый сам собой держится... своей силой...
Да вот сила-то — где? На войне — не оказалось.
Павлин. Дума способствовала разрушению сил.
Елизавета (в дверях). Вы, отец Павлин, исповедуете?
Павлин. Ну, что это, какой вопрос.
Елизавета. А где мой муж?
Павлин. Был здесь.
Елизавета. Какой вы строгий сегодня, отец Павлин.
(Исчезла.)
Булычов. Отец...
Павлин. Что скажете?
Булычов. Всё — отцы. Бог—отец, царь — отец, ты—
отец, я — отец. А силы у нас — нет. И все живем на смерть.
Я— не про себя, я про войну, про большую смерть. Как в
цирке зверя-тигра выпустили из клетки на людей.
Павлин. Вы, Егор Васильевич,— успокойтесь...
Булычов. А — на чем? Кто меня успокоит? Чем? Ну—"
успокой... отец! Покажи силу!
Павлин. Почитайте священное писание, библию, на-
пример, Иисуса Навина хорошо вспомнить... Война — в
законе...
Булычов. Брось. Какой это — закон? Это — сказка.
Солнце не остановишь. Врете.
Павлин. Роптать — величайший грех. Надобно с тихой
душой и покорно принимать возмездие за греховную нашу
жизнь.
Булычов. Ты примирился, когда тебя староста, Алексей
Губин, обидел? Ты — в суд подал на него, Звонцова адвока-
том пригласил, за тебя архиерей вступился? А вот я в какой
суд подам жалобу на болезнь мою? На преждевременную
смерть? Ты — покорно умирать будешь? С тихой душой, да?
Нет,— заорешь, застонешь.
Павлин. Речи такие не позволяет слушать сан мой. Ибо
это речи...
Булычов. Брось, Павлин! Ты — человек. Ряса — это кра-
ска на тебе, а под ней ты — человек, такой же, как я. Вот
доктор говорит — сердце у тебя плохое, ожирело...
Павлин. К чему ведут такие речи? Подумайте и устра-
шитесь! Установлено от веков...
Булычов. Установлено, да, видно, не крепко.
Павлин. Лев Толстой еретик был, почти анафеме предан
за неверие, а от смерти бежал в леса, подобно зверю.
Ксения. Егор Васильевич, Мокей пришел, говорит: Яко-
ва ночью жандармы арестовали, так он спрашивает...
Булычов. Ну, спасибо, отец Павлин... за поучение!
Я еще тебя... потревожу. Позови Башкина, Аксинья! Скажи
Глафире — пусть каши принесет.. И — померанцевой.
Ксения. Нельзя тебе водку...
12 М. Горький, т. 17
353

Булычов. Все — можно.* Ступай! (Оглядывается, усме-
хаясь бормочет.) Отец... Павлин... Филин... Тебе, Егор, надо
было табак курить. В дыму — легче, не все видно... Ну, что,
Мокей?
Башкин. Как здоровье, Егор Васильевич?
Булычов. Все лучше. Якова арестовали?
Башкин. Да, ночью сегодня. Скандал!
Булычов. Одного?
Башкин. Говорят — часовщика какого-то да учительни-
цу Калмыкову, которая Александре Егоровне уроки давала,
кочегара Ерихонова, известный бунтарь. Около десятка
будто.
Булычов. Все из тех — долой царя?
Башкин. У них это... различно: одни царя, а другие —
всех богатых, и чтобы рабочие сами управляли государством...
Булычов. Ерунда!
Башкин. Конечно.
Булычов. Пропьют государство.
Башкин. Не иначе.
Булычов. Да... А — вдруг — не пропьют?
Башкин. А что ж им делать без хозяев-то?
Булычов. Верно. Без тебя да без Васьки Достигаева —
не проживешь.
Башкин. И вы — хозяин...
Булычов. Ну, а как же? И я. Как, говоришь, они
поют?
Башкин (вздохнув). Отречемся от старого мира...
Булычов. Ну?
Башкин. Отрясем его прах с наших ног...
Булычов. По словам — на молитву похоже.
Башкин. Какая же молитва? Ненавидим, дескать, ца-
ря... дворец...
Булычов. Вон что! Н-да... черти драповые! (Подумал.)
Ну, а тебе чего надо?
Глафира принесла кашу и водку,
Башкин. Мне? Ничего.
Булычов. А зачем пришел?
Башкин. Спросить, кого на место Якова поставить.
Булычов. Потапова, Сергея.
Башкин. Он тоже в этих мыслях — ни бога, ни царя..,
Булычов. Тоже?
Башкин. Позвольте предложить — Мокроусова. Он—
очень просится к нам. Человек грамотный, распорядительный.
Глафира. Каша простынет.
Булычов. Полицейский? Воряга? Чего же он?
Башкин. Теперь в полиции опасно служить, многие
уходят.
354

Булычов. Так. Опасно? Ах, крысы... Ладно, пришли
Потапова. Завтра утром. Ступай... Глаха — трубач при-
шел?
Глафира. В кухне сидит.
Булычов. Съем кашу—веди его сюда. Что это — как
тихо в доме?
Глафира. Наверху все.
Булычов (пьет водку). Ну — и ладно. Ты что... при-
уныла?
Глафира. Не пей, не вреди себе, не хворай ты! Брось
все, уйди от них. Сожрут они тебя, как черви... заживо со-
жрут! Уедем... в Сибирь...
Булычов. Пусти, больно...
Глафира. В Сибирь уедем, я работать буду... Ну—что
ты здесь, зачем? Никто тебя не любит, все — смерти
ждут...
Булычов. Перестань, Глаха... Не расстраивай меня. Я—1
все знаю, все вижу! Я знаю, кто ты мне... Ты да Шурка, вот
это я — нажил, а остальное — меня выжило... Может, еще вы-
здоровлю... Зови трубача, ну-ко...
Глафира. Кашу-то съешьте.
Булычов. Черт с ней, с кашей! Шурку позови... (Остался
один и жадно пьет рюмку за рюмкой.)
Входит Трубач, Он смешной, тощий, жалкий, за плечами — на рем-
нях— большая труба в мешке.
Трубач. Здравия желаю вашему степенству.
Булычов (удивлен). Здорово. Садись. Глаха, затвори
дверь. Вот какой ты...
Трубач. Так точно.
Булычов. Н-ну... неказист! Рассказывай, как лечишь?
Трубач. Лечение мое простое, ваше степенство, только
люди привыкли питаться лекарствами из аптеки и не верят
мне, так что я деньги вперед прошу.
Булычов. Это ты неплохо придумал!. А вылечи-
ваешь?
Трубач. Сотни вылечил.
Булычов. Не разбогател, однако.
Трубач. На добром деле не богатеют.
Булычов. Вон как ты? От каких же болезней вылечи-
ваешь?
Трубач. Все болезни одинаково происходят по причине
дурного воздуха в животе, так что я ото всех лечу...
Булычов (усмехаясь). Храбро! Ну-ко, покажи трубу-то.,
Трубач. Рубль заплатить можете?
Булычов. Рубль?. Найдется. Глаха —есть у тебя? Полу-
чи. Дешево берешь,
12*	355

Трубач. Это — для начала. (Развязал мешок, вытащил
басовую трубу.)
Шура прибежала.
Булычов. Самовар какой... Шурок,— хорош целитель?
А ну-ко, подуй!
Трубач откашлялся, трубит, не очень громко, кашляет.
Булычов. Это и —все?
Трубач. Четыре раза в сутки по пяти минут, и — готово!
Булычов. Выдыхается человек? Умирает?
Трубач. Никогда! Сотни вылечил!
Булычов. Так. Ну, а теперь скажи правду: ты — кем се-
бя считаешь — дураком или жуликом?
Трубач (вздохнув). Вот и вы не верите, как все.
Булычов (посмеиваясь). Ты — не прячь трубу-то! Гово-
ри прямо: дурак или жулик? Денег дам!
Шура. Не надо обижать его, папа!
Булычов. Я не обижаю, Шурок! Тебя как звать,
лекарь?
Трубач. Гаврила Увеков...
Булычов. Таврило? (Смеется.) Ох, черт... Неужто —
Таврило?
Трубач. Имя очень простое... никто не смеется!
Булычов. Так — ты кто же: глупый или плут?
Трубач. Шестнадцать рублей дадите?
Булычов. Глаха,— принеси! В спальне... Почему шест-
надцать, Таврило?
Трубач. Ошибся! Надо было больше спросить.
Булычов. Значит — глупый ты?
Трубач. Да нет, я не дурак...
Булычов. Стало быть — жулик?
Трубач. Да и не жулик... Сами знаете: без обмана — не
проживешь.
Булычов. Вот это — верно! Это; брат, нехорошо, а —
верно.
Шура. Разве не стыдно обманывать?
Трубач. А почему стыдно, если верят?
Булычов (возбужденно). И это—правильно! Понима-
ешь, Шурка? Это — правильно! А поп Павлин эдак не ска-
жет! Он — не смеет!
Трубач. За правду мне прибавить надо. И — вот вам
крест! — некоторым труба помогает.
Булычов. Верю,— двадцать пять дай ему, Глаха. Давай
еще. Давай все!
Трубач. Вот уж... покорно благодарю... Может, по-
пробуете трубу-то? Пес ее знает... как она, а ей-богу — дей-
ствует!
356

Булычов. Нет, спасибо! Ах ты, Таврило, Таврило! (Сме-
ется.) Ты... вот чю, ты покажи, как она... Ну-ко — действуй!.
Да — потолще!
Трубач напряженно и оглушительно трубит. Глафира смотрит на Булычова
тревожно. Шура, зажав уши, смеется.
Сади во всю силу!
Вбегают Достигаев ы, Звонцовы. Башкин, Ксения.
Варвара. Что это такое, папаша?
Ксения. Егор, что ты еще затеял?
Звонцов (Трубачу). Ты пьяный?
Булычов. Не тронь! Не смей! Глуши их, Таврило! Это
же Гаврило-архангел конец миру трубит!..
Ксения. Ой, ой, помешался...
Башкин (Звонцову). Вот видите?
Шура. Папа, ты слышишь? Они говорят — с ума сошел
ты! Уходите, трубач, уходите!
Булычов. Не надо! Глуши, Таврило! Светопреставление!
Конец миру... Труби-и!..
Занавес

ТРЕТИЙ АКТ
Столовая. Все в ней кажется сдвинутым со своих -мест. На столе неубран-
ная посуда, самовар, пакеты из магазина, бутылки. В углу чемоданы, один
из них разбирает монастырская служка Таисья в острой шлычке, около
нее — Глафира, с подносом в руке. Над столом горит лампа.
Глафира. А надолго мать Мелания к нам?
Таисья. Не знаю я.
Глафира. Почему она у себя на подворье не остано-
вилась?
Таисья. Не знаю.
Глафира. Тебе сколько лет?
Таисья. Девятнадцать.
Звонцов на лестнице.
Глафира. А ничего не знаешь! Что ты —дикая какая?
Таисья. Нам с мирскими не велят говорить.
Звонцов. Игуменья пила чай?
Глафира. Нет.
Звонцов. Возьми, подогрей самовар, на всякий случай.
Глафира уходит, взяв самовар.
Что там вас — солдаты напугали?
Таисья. Солдаты-с.
Звонцов. Чем же они напугали?
Таисья. Корову зарезали, пригрозили поджечь мона-
стырь. Простите. (Ушла, унося груду белья.)
Варвара (из прихожей). Слякоть какая! Ты тут с мо--
пашенкой беседуешь?
Звонцов. Присутствие игуменьи в нашем доме неудоб-
ная штука, знаешь ли?	%
Варвара. Дом еще не наш... Что, Тятин согласился?
358

Звонцов. Тятин — осёл или притворяется честным.
Варвара. Подожди. Кажется, отец кричит... (Слушает
у двери в комнату отца.)
Звонцов. Хотя доктора к утвержда-ют, что он — в своем
уме, но после этой дурацкой сцены с трубой...
Варвара. Он и не такие сцены разыгрывал, хуже бы-
вало. Между Александрой и Тятиным наладились, кажется,
приятельские отношения?
Звонцов. Да, но — ничего хорошего я в этом не вижу.
Сестрица твоя хитрая штучка, от нее можно ожидать... весь-
ма серьезных неприятностей.
Варвара. Жаль, что ты не сообразил этого, когда она
кокетничала с тобой. Впрочем, это тебе было приятно.
Звонцов. Кокетничала она со мной, чтобы позлить тебя.
Варвара. Ты огорчен? Ну, Павлин лезет. Повадился!
Звонцов. Духовенства — избыток у нас.
Входят, споря, Елизавета, Павлин, затем—М о к е й.
Павлин. Газеты же, по обыкновению, лгут! Добрый
вечер!
Елизавета. А я вам говорю, что это неправда!
Павлин. Установлено вполне точно: государь отказался
от престола не по доброй воле, а под давлением насилия,
будучи пойман на дороге на Петроград членами кадетской
партии... Да-с!
Звонцов. Что же отсюда следует?
Елизавета. Отец Павлин — против революции и за
войну, а я — против войны! Я хочу в Париж... Довольно во-
евать! Ты согласна, Варя? Помнишь, как сказал Анри-катр:
«Париж лучше войны». Я знаю, что он не так сказал, но —
он ошибся.
Павлин. Не настаиваю ни на чем, ибо все колеблется.
Варвара. Нужен мир, мир, отец Павлин! Вы видите,
как ведет себя чернь?
Павлин. Ох, вижу! А что наш больной? Как с этой
стороны? (Прижимает палец к переносью.)
Звонцов. Доктора не нашли признаков расстройства.
Павлин. Это — приятно! Хотя доктора безошибочно на-
ходят токмо одни гонорары.
Елизавета. Какой вы злой! Варя, Жанна приглашает
нас ужинать.
Башкин. Арестованных выпустили, а полиция страдает.
Павлин. Да, да... Удивительно! Чего хорошего ожида-
ете вы от событий, Андрей Петрович, а?
Звонцов. Общественные силы организуются закономер-
но и скоро скажут свое слово. Под общественными силами
я разумею людей, которые обладают прочным экономиче-
ским...
359

Варвара. Слушай-ко, Жанна приглашает нас... (Отво-
дит его в сторону, шепчет.)
Звонцов. Ну, знаешь, это меня ставит не очень удобно!
С одной стороны — игуменья, с другой — кокотка...
Варвара. Да — тише ты!
Башкин. Андрей Петрович, тут — Мокроусов,— знаете,
помощник пристава?
Звонцов. Да. Что ему надо?
Башкин. Он службу бросает по причине опасности и
просится к нам, в лес.
Звонцов. Удобно ли это?
Варвара. Подожди, Андрей...
Башкин. Очень удобно. Лаптев теперь загнет хвост и
бунтовать будет. Донат — сами знаете — человек неподходя-
щий и тоже сектант, все о законе правды бормочет, а уж
какая тут правда, когда... сами видите!
Звонцов. Ну, это чепуха! Мы присутствуем именно при
начале торжества правды...
Варвара. Да подожди же, Андрей.
Звонцов. И справедливости.
Варвара. Вы чего хотите, Мокей?
Башкин. Я — чтобы нанять Мокроусова. Егор Василье-
вичу я предлагал.
Варвара. Что же он?
Звонцов, нахмурясь, отошел прочь.
Башкин. Определенно не высказался.
Варвара. Возьмите Мокроусова.
Башкин. Может — взглянете на него?
Варвара. Зачем же?
Башкин. Для знакомства. Он — здесь.
Варвара. Ну, хорошо...
Башкин идет в прихожую. Варвара пишет что-то в записной книжке.
Башкин возвращается с ДА о к р о у с о в ы м; это — человечек кругло-
лицый, брови удивленно подняты, на лице — улыбочка, но кажется, что
хочет крепко выругаться. В полицейской форме, на боку — револьвер,
шаркает ножкой.
Мокроусов. Честь имею представиться. Глубоко благо-
дарен за честь служить.
Варвара. Очень рада. Вы даже в форме, а я слышала,
что полицию разоружают.
Мокроусов. Совершенно верно, в естественном виде
нам по улице ходить опасно, так что я — в штатском пальто,
хотя при оружии. Но сейчас, по случаю возбуждения неосно-
вательных надежд, чернь несколько приутихла, и потому...
без шашки.
360

Варвара. Когда вы думаете начать службу у нас?
Мокроусов. Мысленно — я уже давно покорный ваш
слуга. В лес готов отправиться хоть завтра, я одинок и...
Варвара. Вы думаете, надолго это — этот бунт?
Мокроусов. Полагаю — на все лето. Потом наступят
дожди, морозы, и шляться по улицам будет неудобно.
Варвара (усмехаясь). Только на лето? Едва ли рево-
люция зависит от погоды.
Мокроусов. Помилуйте! А как же! Зима — охлаждает.
Варвара (усмехаясь).Вы — оптимист.
Мокроусов. Полиция — вообще оптимисты.
Варвара. Вот как!
Мокроусов. Именно-с. Это от сознания силы-с.
Варвара. Вы служили в армии?
Мокроусов. Так точно. В бузулукском резервном ба-
тальоне, имею чин подпоручика.
Варвара (подавая руку). Ну, желаю вам всего хоро-
шего.
Мокроусов (целуя руку). Сердечно тронут. (Ушел,
пятясь задом, притоптывая.)
Варвара (Башкину). Кажется, он — дурак?
Башкин. Это — не грех. Умники-то — вон они как...
Им дай волю, так они землю наизнанку вывернут... Как —
вроде — карман.
Павлин (Башкину, Елизавете). Духовенству обяза-
тельно нужно дать право свободной проповеди, иначе — ни-
чего не получится!
Глафира, Шура выводят под руки Булычова. Все замолчали,
смотря на нею; он хмурится.
Булычов. Ну? Что молчите? Бормотали, бормотали...
Павлин. Поражены внезапностью...
Булычов. Что?
Павлин. Зрелище человека ведомого...
Булычов. Ведомого! Ноги у человека отнимаются, вот
его и ведут! Ведомого... Мокей — Яшутку освободили?
Башкин. Да. Всех арестантов освободили.
Звонцов. Политических.
Булычов. Якову Лаптеву свобода, а царя — под арест!
Вот как, отец Павлин! Что скажешь, а?
Павлин. Неискушен в делах этих... но — по малому
разумению моему — сначала осведомился бы, что именно
намерены говорить и делать эти лица...
Булычов. Царя выбирать. Без царя — перегрызетесь
вы все...
Павлин. Воодушевленное лицо у вас сегодня, очевид-
но— преодолеваете недуг?
361.

Булычов. Вот, вот... преодолеваю! Вы, супруги, и ты,
Мокей, оставьте-ко нас, меня с Павлином. Ты, Шуренок, не
уходи.
Башкин ушел в прихожую. Звонцовы и Достигаевы — наверх. Минуты че-
рез две Варвара, сойдя до половины лестницы, слушает.
Шура. Ты — ляг.
Булычов. Не хочу. Ну что, отец Павлин, ты насчет
колокола — что ли?
Павлин. Нет, заглянул в надежде увидеть вас в луч-
шем положении, в чем и не ошибся. Но, конечно, памятуя
щедрые и великодушные в прошлом деяния ваши, направ-
ленные к благолепию града сего и храма...
Булычов. Плохо ты молишься за меня, мне вот все
хуже. И неохота платить богу. За что платить-то? Плачено не-
мало, а толку нет.
Павлин. Жертвы ваши...
Булычов. Постой! Есть вопрос: как богу не стыдно?
За что смерть?
Шура. Не говори о смерти, не надо!
Булычов. Ты — молчи! Ты — слушай. Это я — не о себе.
Павлин. Напрасно раздражаете себя такими мыслями.
И что значит смерть, когда душа бессмертна?
Булычов. А зачем она втиснута в грязную-то, тесную
плоть?
Павлин. Вопрос этот церковь считает не токмо празд-
ным, но и...
Варвара — на лестнице — смеется, прижав платок ко рту.
Булычов. Ты — не икай! Говори прямо. Шура,— тру-
бача помнишь, а?
Павлин. В присутствии Александры Егоровны...
Булычов. Это — брось! Ей — жить, ей — знать! Я вот
жил-жил, да и спрашиваю: ты зачем живешь?
Павлин. Служу во храме...
Булычов. Знаю я, знаю — служишь! А ведь придется
тебе умирать. Что это значит? Что значит — смерть нам,—
Павлин?
Павлин. Вопрошаете... нелогично и бесплодно! И — про-
стите! Но уже не о земном надо бы...
Шура. Не смейте так говорить!
Булычов. Я — земной! Я — насквозь земной!
Павлин (встает). Земля есть прах...
Булычов. Прах? Так вы, мма... Так вы это, что земля —
прах, сами должны понять! Прах, а — ряса шелковая на тебе.
Прах, а — крест золоченый! Прах, а — жадничаете...
Павлин. Злое и пагубное творите в присутствии отро-
ковицы...
362

Булычов. От рукавицы, от рукавицы...
Варвара быстро ушла наверх.
Обучают вас, дураков, как собак на зайцев... Разбогатели от
нищего Христа...
Павлин. Озлобляет вас болезнь, и, озлобляясь, рычите,
подобно вепрю...
Булычов. Уходишь? Ага...
Шура. Напрасно ты волнуешься, от этого хуже тебе.
Какой ты... неугомонный...
Булычов. Ничего! Жалеть — нечего! Ух, не люблю этого
попа! Ты — гляди, слушай, я нарочно показываю...
Шура. Я сама все вижу... не маленькая, не дура!
Звонцов на лестнице.
Булычов. Они, после трубача, решили, что я с ума со-
шел, а доктора говорят: врете! Ты ведь докторам веришь,
Шура? Докторам-то?
Шура. Я тебе верю... тебе...
Булычов. Ну, то-то! Нет, у меня разум в порядке! Док-
тора— знают. Действительно, я наткнулся на острое. Ну, ведь
всякому... интересно: что значит — смерть? Или, например,
жизнь? Понимаешь?
Шура. Не верю я, что ты сильно болен. Тебе надо уехать
из дома. Глафира верно говорит! Надо лечиться серьезно.
Ты — никого не слушаешь.
Булычов. Всех слушаю! Вот знахарку попробуем.
Вдруг — поможет? Ей бы пора прийти. Грызет меня боль...
как тоска!
Шура. Перестань, милый! Не надо, родной мой! Ты —
ляг...
Булычов. Лежать — хуже. Лег — значит — сдался. Это —
как в кулачном бою. И — хочется мне говорить. Мне надо
тебе рассказать. Понимаешь... какой случай... не на той улице
я живу! В чужие люди попал, лет тридцать все с чужими.
Вот чего я тебе не хочу! Отец мой плоты гонял. А я вот...
Этого я тебе не могу выразить.
Шура. Ты говори тише, спокойнее... Говори, как, бывало,
сказки мне рассказывал.
Булычов. Я тебе — не сказки, я тебе всегда правду гово-
рил. Видишь ли... Попы, цари, губернаторы... на кой черт
они мне надобны? В бога — я не верю. Где тут бог? Сама
видишь... И людей хороших — нет. Хорошие — редки, как...
фальшивые деньги! Видишь, какие все? Вот они теперь за-
путались, завоевались... очумели! А — мне какое дело до них?
Булычову-то Егору — зачем они? И тебе... ну, как тебе с
ними жить?
363

Шура. Ты не беспокойся обо мне...
Ксения (идет). Александра, к тебе Тоня с братом при-
шла и этот...
Шура. Подождут.
Ксения. А ты — иди-ко! Мне с отцом поговорить надо..
Булычов. А мне — надо?
Шура. Вы — не очень много — говорите...
Ксения. Учи, учи меня! Егор Васильевич — Зобунова
пришла...
Булычов. Шурок, ты потом веди их сюда, молодежь-то...
Ну, давай Зобунову!
Ксения. Сейчас. Я хочу сказать, что Лександра подру-
жилась с прощелыгой этим, с двоюродным братом Андрея.
Сам понимаешь: это ей не пара. Одного нищего приютили
мы, так он — вон как командует.
Булычов. Ты, Аксинья, совсем... как дурной сон,— право!
Ксения. Бог с тобой, обижай! Ты бы запретил ей амур-
ничать с Тятиным-то.
Булычов. А еще что?
Ксения. Мелания у нас..
Булычов. Зачем?
Ксения. Несчастие с ней. Солдаты беглые напали на
обитель, корову зарезали, два топора украли, заступ, связку
веревок, вон что делается! А Донат, лесник наш, нехороших
людей привечает, живут они в бараке, на лесорубке...
Булычов. Заметно, что ежели какой человек приятен
мне, так он уж никому не приятен.
Ксения. Ты бы помирился с ней...
Булычов. С Маланьей? Зачем?
Ксения. Да — как же? Здоровье твое...
Булычов. Ладно. Давай... помирюсь! Я ей скажу:
«И остави нам долги наша».
Ксения. Ты — поласковее. (Ушла.)
Булычов (бормочет). «И остави нам долги...» «Яко же
и мы оставляем...» Кругом вранье... Ох, черти...
Варвара. Папаша! Я слышала, как мать говорила
о Степане Тятине...
Булычов. Да... Ты — все слышишь, все знаешь...
Варвара. Тятин — скромный человек, он не потребует
большого приданого за Александрой и очень хорошая пара
для нее.
Булычов. Заботливая ты...
Варвара. Я присмотрелась к нему...
Булычов. О ком ты заботишься? Эх вы... черти домаш-
ние!
Идут Мелания, Ксения, в дверях остановилась служка Таисья.
Ну что, Малаша? Помиримся, что ли?
364

Мелания. То-то. Воин! Обижаешь всех... ни за что ни
про что...
Булычов. «И остави нам долги наша» — Малаша!
Мелания. Не о долгах речь. Не озоруй! Вон какие
дела-то начались. Царя, помазанника божия, свергли с пре-
стола. Ведь это — что значит? Обрушил господь на люди
своя тьму смятения, обезумели все, сами у себя под ногами
яму роют. Чернь бунтуется. Копосовские бабы в лицо мне
кричали, мы, дескать, народ! Наши мужья, солдаты — народ!
Каково? Подумай, когда это солдаты за народ считались?
Ксения. Это вот все Яков Лаптев доказывает...
Мелания. Губернатора власти лишили, а на место его
нотариус Осмоловский посажен...
Булычов. Тоже толстый.
Мелания. Вчера владыко Никандр говорил: «Живем
накануне происшествий сокрушительных; разве, говорит,
штатская власть возможна? От времен библейских народами
управляла рука, вооруженная мечом и крестом...»
Варвар а. В библейские времена кресту не поклонялись...
Мелания. А ты помолчи, умница... евангелие-то в одном
переплете с библией. А крест есть — меч! Туда же! Владыко-
то лучше тебя знает, когда чему поклонялись. Вы, често-
любцы, радуетесь падению престола. Не обернулась бы ра-
дость в горькие вам слезы. Егорушко, мне с тобой надо бы
глаз на глаз поговорить...
Булычов. Эдак — опять поругаемся мы с тобой? Одна-
ко— можно и поговорить, ну — после! Сейчас лекариха при-
дет. Выздороветь хочется мне, Малаша!
Мелания. Зобунова — лекариха знаменитая. Докто-
рам— далеко до нее! А потом ты бы с блаженным Проко-
пием поговорил...
Булычов. Это — которого мальчишки Пропотеем зовут?
Жулик он, говорят?
Мелания. Ну, что ты, что ты! Как это можно! Ты при-
ми-ко его...
Булычов. Можно и Пропотея. Мне сегодня что-то
лучше... Только вот ноги... Веселее будто. Все что-то смешно...
смешным кажется! Зови знахарку, Аксинья.
Ксения ушла.
Мелания. Эх, Егорий... много еще в тебе... осталось!
Булычов. Вот то-то и есть, что много...
Ксения [(входя)]. Она говорит, чтобы все ушли...
Мелания. Ну, надо уйти...
Все ушли. Булычов, усмехаясь, гладит бок, грудь. Входит Зобунова.
Незаметно, однако так, чтобы было замечено, опа, кривя рот, дует в пра-
вую сторону от себя, правая рука прижата к сердцу, а ладонью левой,
как рыбьим плавником, отмахивается. Остановилась, провела правой рукой
по лицу.
365

Булычов. Это ты — чертям молишься?
Зобунова (певуче). Ой вы, злые недуги, телесные пе-
чали! Отвяжитесь, откачнитесь, от раба божия удалитесь!
В сей день, в сей час, отгоняю вас по всю жизнь крепким
моим словом во веки веков! Здравствуйте, благомилостивый
человек, по имени Егорий!..
Булычов. Здравствуй, тетка! Это ты чертей отгоняла?
Зобунова. Что ты, роженый, разве с ними можно дело
иметь?
Булычов. Надо, так можно! Богу — попы молятся, а
ты — не поп, ты должна — чертям.
Зобунова. Ну, что это какие страхи ты говоришь! Про
меня только глупые рассказывают, будто я с нечистой силой
знаюсь.
Булычов. Ну, тогда у тебя, тетка, толка не будет! Попы
богу за меня молились, бог — отказался, не помогает мне!
Зобунова. Это ты шутишь, дорогой человек, это ты по-
тому, что не веришь мне.
Булычов. Я бы поверил, если бы ты от чертей пришла.
Ты ведь, конечно, знаешь, слышала: я распутный, с людь-
ми— жестокий, до денег — жадный...
Зобунова. Слыхала, да не верю, что ты пожалеешь
дать мне добрую денежку.
Булычов. Я, тетка, великий грешник, и богу дела нет
до меня. Отрекся бог от Егора Булычева. Так что, если ты
с чертями не знакома,— иди, выкидыши девкам делать!
Это — твое ремесло, так?
Зобунова. Ой, верная слава про тебя, что ты — напо-
ристый, озорной человек!
Булычов. Ну? Чего соврать хочешь? Валяй!
Зобунова. Врать не обучена. Ты скажи-ко мне: что у
тебя болит, как болит, где?
Булычов. Живот. Сильно болит. Вот здесь.
Зобунова. Видишь ли... только ты не говори никому,
ни-ни!
Булычов. Не скажу. Не бойся.
Зобунова. Есть недуги — желтые и есть — черные.
Желтый недуг — его и доктор может вылечить, а — черный —
ни поп, ни монах не замолят! Черный — это уже от нечистой
силы, и против него — одно средство...
Булычов. Сразу: пан или пропал? Так?
Зобунова. Средство это — дорогое!
Булычов. Конечно! Понимаю.
Зобунова. Тут действительно с нечистой силой надобно
дело иметь.
Булычов. С самим сатаной?
Зобунова. Ну, не прямо с ним, а все-таки...
Булычов. Можешь?
366

Зобунова. Только ты — никому ни словечка...
Булычов. Иди к чертям, тетка!
Зобунова. Погоди-ко...
Булычов. Иди прочь, а то ушибу...
Зобунова. Ты послушай-ко...
Глафира (из прихожей). Тебе сказано — уходи!
Зобунова. Что это вы какие...
Булычов. Гони ее, гони!
Глафира. Туда же, ведьмой притворяешься!
Зобунова. Ты сама — ведьма! Ишь рожа-то... Эх вы...
Ни сна вам, ни покоя!
Ушли.
Булычов (оглядывается, вздыхает). Ф-фу...
Входят Мелания, Ксения.
Мелания. Не понравилась Зобунова, не угодила?
Булычов молчит, глядя па нее.
Ксения. Она—тоже нравная. Захвалена, зазналась.
Булычов. Малаша,— как думаешь: убога живот болит?
Мелания. А ты — не дури...
Булычов. У Христа, наверное, болел. Христос рыбой пи-
тался...
Мелания. Перестань, Егор. Что ты меня дразнишь?
Глафира. Она денег просит за беспокойство.
Булычов. Дай, Аксинья! Ты, Малаша, извини, я — устал,
пойду к себе. С дураками — хуже всего устаешь. Ну-ко,
Глаха, помоги...
Глафира уводит его. Возвратилась Ксения, вопросительно смотрит
на сестру.
Мелания. Притворяется он сумасшедшим. Притво-
ряется...
Ксения. Ой ли? Где уж ему...
Мелания. Это — ничего! Пусть играет. Это против него
же обернется, если духовное-то завещание судом оспаривать
надо будет. Таисья будет свидетельницей, Зобунова, отец
Павлин, трубач этот, да мало ли? Докажем, что завещатель
не в своем уме был...
Ксения. Ох, уж не знаю, как тут быть...
Мелания. Вот я тебя и учу! Эх ты... Выскочила замуж!
Я тебе говорила — выходи за Башкина.
Ксения. Ну..с Когда это было! А он то какой был орел...
Ты сама завидовала.
Мелания. Я? Ты что? Очумела?
367

Ксения. Ну, что уж вспоминать...
Мелани я. Господи, помилуй! Завидовала! Я?
Ксения. Как — Прокофья-то? Может — не надо?
Мелания. Почему это — не надо? Призвали, уговори-
лись и — вдруг не надо! Ты — не мешай мне! Иди приготовь
его да приведи. Таисья!
Таисья выходит из прихожей.
Ну, что?
Таисья. Ничего не узнала я.
Ксения ушла.
Мелания. Почему?
Таисья. Не говорит она ничего.
Мелания. Как это — не говорит? Ты должна была вы-
спросить.
Таисья. Выспрашивала я, а она — фыркает, будто —
кошка. Ругает всех.
Мелания. Как ругает?
Т а и с ь я. Жуликами.
Мелания. За что же она?
Таисья. С ума, говорит, хотите свести человека...
Мелания. Это она тебе сказала?
Таисья. Нет, Пропотею, блаженному-
Мелания. А он — что?
Таисья. Он все прибаутки говорит...
Мелания. Прибаутки?.. Ах ты... лапоть! Он — блажен-
ный, прорицает, дура! Сядь в прихожей, не уходи никуда...
В кухне был еще кто-нибудь?
Таисья. Мокей...
Мелания. Ну, ступай. (Подходит к дверям комнаты Бу-
лычова, стучит,) Егорий, блаженный пришел.
Идет, сопровождаемый Ксенией и Башкиным, Пропотей, в лап-
тях, в длинной, до щиколоток, холщовой рубахе, со множеством медных
крестов и образков на груди. Страховиден: густые, встрепанные волосы,
длинная, узкая, редкая борода, движения резки и судорожны.
Пропотей. Ух, накурено! Душа задыхается...
Ксения. Тут, батюшка, никто не курит.
Пропотей гудит, подражая зимнему ветру.
Мелания. Ты — погоди, дай выйти...
Булычов (его ведет под руку Глафира), Ишь ты, ка-
кой... явился!
Пропотей. Не бойся. Не страшись. (Гудит.) Все тлен,
все пройдет! Жил Гриша, лез выше, стукнулся в потолок,—
черт его и уволок.
368

Булычов. Это — про Распутина, что ли?
Пропотей. Вот — низвергнут царь, и погибает царство,
иде же царствует грех, смерть и смрад! Гудит метелица, гу-
дит распутица. (Гудит. Указывая посохом на Глафиру.)
Дьявол во образе женском рядом с тобой — отгони.
Булычов. Я те отгоню! Болтай, да знай меру. Маланья,
это ты, что ли, обучила его?
Мелания. Что выдумываешь? Разве безумного можно
научить?
Булычов. Похоже, что можно...
С лестницы бежит Шура, за нею Антонина, Тятин. Постепенно
сверху спускаются Звонцовы, Достигаев ы. Пропотей молча чер-
тит палкой в воздухе и па полу. Стоит задумчиво, опустив голову.
Шура (подбегая к отцу). Это что еще? Что за представ-
ление?
Мелания. А ты — молчи!
Пропотей (как бы с трудом). Не спит еретик, а часи-
ки— тик да тик!.. Кабы — бог... да — кабы мог... да я — нс
плох, да, да! А — чья беда? Играй, сатана, тебе — воля дана!
Стукнула полночь... спел петух ку-ка-ре-ку... тут—конец ере-
тику...
Булычов. Складно тебя научили...
Мелания. Не мешай, Егор, не мешай!..
Пропотей. Что делать будем?.. Что скажем людям?
Антонина (с сожалением). Он — не страшный... Нет!
Пропотей. Убили гниду—поют панихиду. А может,
плясать надо? Ну-ко, спляшем и нашим и вашим! (Притопты-
вает, напевая, сначала — негромко, затем все более сильно,
и — пляшет.) Астарот, Сабатан, Аскафат, Идумей, Неумней.
Не умей, карра тили — бом, бом, бейся в стену лбом, лбом!
Эх, юхала, юхала, ты чего нанюхала? Дыб-дыб, дым, дым!
Сатана играет им! Згин-гин-гин, он на свете один, его ведьма
Закатама в свои ляжки закатала! От греха, от блуда не де-
нешься никуда! Вот он, Егорий, родился на горе...
Шура (кричит). Прогоните его!
Булычов. Вы что... черт вас... испугать меня хотите?
Звонцов. Надо прекратить это безобразие...
Глафира подбегает к Пропотею, он, не переставая кружиться, замахнулся
на нее палкой.
Пропотей. Их, эх, ох, ах! ух-чух, злой дух...
Тятин вырвал палку из руки Пропотел.
Мелания. Да ты — что? Да ты — кто?
Шура. Отец, прогони всех... Что ты молчишь?
369

Булычов (машет руками). Погоди... погоди...
Пропотей сел на пол, гудит, взвизгивает.
Мелания. Его — нельзя трогать! Он — в наитии... в вос-
торге!
Достигаев. За такие восторги, мать Меланья, по шее
бьют.
Звонцов. Вставай и уходи... живо!
Пропотей. А — куда? (Гудит.)
Ксения плачет.
Елизавета. Как это он ловко... в два голоса!
Булычов. Идите... прочь, все! Нагляделись...
Шура (топая на блаженного). Уходи, урод! Степа — вы-
гоните его!
Тятин (берет Пропотел за шиворот). Идем, святой...
вставай!
Таисья. Он сегодня не больно страшно... он гораздо
страшнее умеет это делать. Кабы ему вина дали...
Мелания. Ты — что болтаешь? (Бьет ее по щеке.)
Звонцов. Как вам не стыдно?
Мелания. Кого? Тебя стыдно?
Варвара. Успокойся, тетя...
Ксения. Господи... Ну, что же это?
Шура и Глафира укладывают Булычева на диван, Достигаев внимательно
рассматривает его. Звонцовы уводят Ксению с Меланией.
Достигаев (жене). Едем домой, Лиза, домой! Булы-
чов— нехорош! Весьма... И демонстрация идет... Надобно
примкнуть.
Елизавета. Как это он гудел, а? Ничего подобного не
воображала...
Булычов (Шуре). Все это—игуменья придумала...
Шура. Тебе нехорошо?
Булычов. Она... Вроде панихиды... по живому...
Шура. Скажи — нехорошо тебе? Послать за доктором?
Булычов. Не надо. А насчет царства паяц этот от
себя махнул... Кабы — бог да кабы мог,— слышала? Не
может!
Шура. Все это надобно забыть...
Булычов. Забудем! Ты взгляни — как, что они там..,
Глафиру не обидели бы... Чего на улице поют?
Шура. Ты не вставай!
Булычов. И погибнет царство, где смрад. Ничего не
вижу... (Встал, держась за стол, протирает глаза.) Царствие
370

твое... Какое царствие? Звери! Царствие... Отче наш... Нет...
плохо! Какой ты мне отец, если на смерть осудил? За что?
Все умирают? Зачем? Ну, пускай — все! А я — зачем? (По-
качнулся.) Ну? Что, Егор? (Хрипло кричит.) Шура... Глаха —
доктора! Эй... кто-нибудь, черти! Егор... Булычов..» Егор!..
Шура, Глафира, Тятин, Таись я,— Булычов почти падает
навстречу им.
За окнами — густо поют. Глафира, Тятин поддерживают Булычова.
Шура — бежит к окну, открывает его, врывается пение.
Булычов. Чего это? Панихида... опять отпевают! Шура!
Кто это?
Шура. Иди сюда, иди... смотри!
Булычов. Эх, Шура...
Занавес
1931



ДОСТИГАЕВ
И ДРУГИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Достигаев.	Рябинин.
Елизавета.	Бородатый солдат.
Антонина.	Кузьмин.
Алексей.	Поп Иосиф.
Павлин.	Зыбин — помещик.
Звонцов.	Губин.
Варвара.	Нестрашные — отец и сын Виктор.
Ксения.	Троеруков.
Дона т.	Цело ваньев.
Глафира.	Лисогонов.
Таисья.	Мокроусов.
Мелания.	Б е т л и н г.
Шура.	Жанна.
П р о п о т е й.	Чугунова.
Тятин.	Константин 1
Л а п т е в.	,	У дети ее. С о ф р о н	|
Калмыкова.	

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Купеческий клуб. Солидно обставленная гостиная, против зрителя портрет
Александра Третьего во весь рост и в шапке,— тучная, черная фигура на
голубоватом фоне, за нею — какие-то колонны, они напоминают ленин-
градскую биржу. В глубине сцены широкие двери в двухсветный зал,
видно эстраду, на ней — стол, покрытый красным сукном, за столом,
на стене — золотая рама, портрет Николая Второго вынут из рамы,
в раме торчат два красных флага. Перерыв заседания, в зале остались и
беседуют несколько маленьких групп, они постепенно тают, выходя в го-
стиную, а из нее — в двери налево, в буфет. Направо — дверь в карточную.
В уголке, около нее, сидит на краешке мягкого стула, свертывая козью
ножку, старичок Иосиф, поп, в мужицких сапогах, ряса выцвела, остро-
носый, лысоватый, в очках. Из зала выходят: Павлин, Порфирий
Петрович Нестрашный, бывший городской голова и председатель
местного союза Михаила Архангела, он — с палкой, прихрамывает; Кузь-
ма Лисогонов, фабрикант.
Лисогонов. Ты, отец Павлин, погоди рассказывать, я
пойду чайку спрошу. (Остановился, смотрит на портрет царя,
вздохнул.) Что, ваше величество, сынка-то у тебя — рассчи-
тали? Эхе-хе...
Нестрашный (садясь к столу, угрюмо). Есть у меня
догадочка, что Лениным да большевиками кадеты пугают нас.
Расчетец у них такой — пугать.
Павлин. Боюсь, что в этом случае — ошибаетесь вы.
Ленин — воплощение материализма, злого духа,— земной,
грубейшей, диавольской мудрости...
Нестрашный. А ты, когда во Второй думе эсером был,
небесную мудрость воплощал?
Павлин. Ирония ваша едва ли уместна. Во Второй думе,
если помните, духовенство было представлено весьма обиль-
но, и в этом сказалась воля народа...
Нестрашный. Н-да... Пошли попы вприсядку,...
Павлин. Взглянув же углубленно, мы увидим, что эсер-
ство, отказавшееся от террора, вполне способно к слиянию с
375

кадетизмом, а сей последний является наименьшим злом и —
как видим — заключает в себе дальнейшее тяготение направо.
Подходят и присаживаются к столу: Целованье в, хозяин городских
боен, и Троеруков — мукомол, человек лет 50, очень похожий на Алек-
сандра Третьего; о своем сходстве с царем Троеруков знает. В дверях
зала Василий Достигаев беседует с Мокроусовым; Мокро-
усов— в штатском, он — заведует хозяйством клуба. Так же как и Дости-
гаев, он мелькает на сцене в продолжение всего акта. Достигаев — стар-
шина клуба — ручки в карманах, прислушивается ко всем разговорам,
вступает во все беседы, оставаясь один, задумчиво посвистывает.
Целованье в. О чем беседа?
Павлин. Вот, Порфирий Петрович говорит, что кадеты
нарочно пугают нас Лениным с братией его; пугают, как я
понимаю, того ради, чтоб торговое сословие подалось влево,
к ним, кадетам, в их власть...
Целованье в. А ты, отец Павлин, разве не кадет?
Павлин. Никоим образом и никогда не склонюсь.
Я вообще...
Достигаев (подошел). Да, вообще-то вот — как?
Павлин. Казалось бы, ежели царствующая персона
признана несоответствующей значению своему и делу,— избе-
рите другое лицо. У нас еще сохранились и благоденствуют
потомки Рюрика, удельных князей дети...
Лисогонов возвратился, официант несет стакан чаю и — в чай-
нике — коньяк.
Достигаев. Потомки, пустые котомки...
Троеруков. Во сне живем...
Лисогонов. В буфете Звонцова ругают — любо слушать!
Целованье в. Н-да... комиссар Временного правитель-
ства, вроде губернатора нам...
Троеруков (лениво). А давно ли он в конторе у меня
сидел, дожидался смирно, когда я его позову?
Нестрашный. Что скажешь, Достигаев?
Достигаев. Слушаю.
Нестрашный. Хитришь все.
Достигаев. Учусь.
Нестрашный. Нельзя понять — куда ты метишь!
Достигаев. А ты, Порфирий Петров, куда?
Нестрашный молчит. Все смотрят на него, ждут. Не дождались.
Павлин. Между прочим, гражданин Звонцов в речи
своей коснулся — и весьма обидно — церкви. Среди многих
обычных и легкомысленных поношений, коими господа интел-
лигенты привыкли обременять духовенство, указал он и на то,
что, дескать, нужно устранить из богослужения древнесла-
вянский язык, дабы сделать глас божий более вразумитель-
ным душе пасомых — наивной душе народа нашего.
376

Нестрашный (угрюмо). Наивная! Тоже, сказал! По-
ложи-ка палец в рот ей, наивной... сукиного сына дочери!
Целованье в. С войны-то бегут и бегут.
Лисогонов. Вся Россия дезертирует...
Павлин (возбуждаясь). Причиною чего служит злокоз-
ненная проповедь о свободе мысли, воле народа и прочем...
Нестрашный. А во время второй Думы ты все-таки с
эсерами обнюхивался и сам все это проповедовал.
Павлин. Утверждение — голословное. Возвращаясь к
речи господина комиссара Звонцова, должен сказать: мнение
его о языке ниспровергается тем фактом, что католическая
церковь пользуется в службе богу языком латинским.
Поп Иосиф, свернув козью ножку, закурил.
Однако ж крепость и сила римской церкви от сего не стра-
дает, и даже удары еретиков, подобных Лютеру...
Нестрашный. Брось, отец Павлин! Речами накормлены
мы вполне достаточно, даже до тошноты.
Троеруков. Погодите, дайте послушать.
Нестрашный. Сколько ни глотай воздух, сыт не бу-
дешь...
Павлин (сердито). Вы, почтеннейший Порфирий Петро-
вич, равно как и все сословие ваше, волею грозной судьбы
ввергаетесь в область политики, опаснейшую для неискушен-
ных в ней. А потому вам необходимо знать, что все понятное
обнаруживает себя как вреднейшая людям глупость, истин-
ная же и святая премудрость скрыта в непонятном и недо-
ступном ухищрениям разума...
Лисогонов. Верно. Ох — верно!
Троеруков. Как во сйе живем. Черт-те что...
Павлин (напористо). Религия есть оружие против
соблазнов и козней диавола...
Нестрашный. Я против религии не спорю.
Павлин. И как всякое оружие защиты, религия подле-
жит развитию и совершенствованию. Посему: если мы лиши-
лись светского главы — необходимо оную заменить духовной.
В Москве поднят вопрос об избрании патриарха...
Нестрашный. Ты скажи, что нам делать, нам?
Лисогонов. Нам, друг дорогой, хоть сатану давай,—
был бы порядок, вот как дело-то стоит.
Троеруков (грустно). Что-то, друзья, будто не то де-
лается нами! Всё беседуем. А вот — бабы... им революция не
мешает. Они свое дело не бросают... Огурцы — посолили, ка-
пусту— заквасили, грибы...
Достигаев. Губин идет...
Павлин. Встреча с этим... лиходеем нежелательна! (Бы-
стро идет к двери направо, заметил Иосифа.) Ах, это вы, отец
Иосиф, махорку курите? Как же это вы здесь — махорку, а?
377

Иосиф. Нечего покурить-то, нечего!
Павлин. Воздержитесь! Здесь — не трактир.
Нестрашный (толкая его к двери). Иди, а то скандал
будет...
Павлин, Нестрашный ушли, за ними Лисогонов, неплотно притворив дверь,
выглядывает в гостиную. Губин идет из зала — тяжелый, толстый че-
ловек с оплывшим лицом и наглыми глазами. Его сопровождает Алек-
сей Достигав в.
Губин. Вот это и есть — она?
Алексей. Да.
Губин. Рыжая, в платье сопливенького цвета?
Алексей. Да, да... Жанна Густавовна.
Губин. Ничего, заметная стервоза! Вот эдакие бабенки
вредных лет...
Алексей. Вы хотели сказать: средних лет?
Губин. Я говорю как хочу. Вредных лет, значит — меж-
ду тридцатью и сорока. Самые интересные. Понял?
Алексей. Не совсем.
Губин. Отец умнее тебя, хотя... тоже не Бисмарк!
Ну, айда шампань лакать, баболюб.
Иосиф. Достопочтенный Алексей Матвеевич...
Губин. Чего?
Иосиф. Богом вас прошу — заплатите за гусей, коих вы
перестреляли...
Губин. Ага! Это — ты? Так я же тебе сказал: подавай
в суд.
Иосиф. Нет на вас суда, кроме божия...
Губин. Врешь, есть! Пошел прочь. И — подавай в суд.
Не подашь — приеду другой раз, еще кого-нибудь застрелю...
понял?
Иосиф. Я, Алексей Матвеевич, в газету пожалуюсь
на вас.
Губин. Валяй! В газету! Архиерею! Валяй... (Ушел в
буфет.)
Иосиф вынул кисет, свертывает папиросу, вспомнил, что нельзя курить
махорку, и, спрятав кисет, огорченно махнул рукой, снова сел в угол.
Целованье в. А боится Павлин Губина!
Троеруков. Кто его, черта, не боится!
Нестрашный вышел.
Лисогонов. Подставили ему ножку попы-то.
Целованье в. Положим, это вот Порфирия Петровича
тяжелая лапка вышибла его из городских-то голов.
Нестрашный. При чем тут я? Архиерей это действо-
вал, после того как Губин дьякона во время обедни за во-
лосья оттаскал.
Троеруков. Его в сумасшедший дом...
378

Нестрашный. Теперь для сумасшедших города
строить надобно.
Лисогонов. Чу, шумят в буфете! Пойду, взгляну.
Все ушли. Остался Троеруков, осаниваясь, поглаживая бороду, смотрит
на портрет царя и в зеркало на себя. Налил коньяку, встал, пьет, крякнул.
Иосиф. На доброе здоровье.
Т роеруков (подумав). Да ведь я не чихнул.
Иосиф. Тогда — простите, ослышался!
Троеруков. Ты откуда?
Иосиф. Из слободы, из Комаровой.
Т роеруков. Ага... А... чего ждешь тут?
Иосиф. Игуменью, мать Меланию ожидаю, по ее при-
казу. Обещала быть здесь.
Т роеруков. Она — здесь. Коньяк — пьешь?
Иосиф. Где уж нам! Самогонцу бы, да и того не сы-
щешь! Ох, разоряется Русь!
Т роеруков. На-ка, выпей!
Иосиф. Спаси вас Христос! Будьте здоровы. Ух... Ка-
кая... неожиданная жидкость!
Троеруков (удовлетворенно). Ожегся? То-то. На еще...
Из буфета выходят- Б е т л и н г, за ним Достигаев и Мокро-
усов; перед ним, забегая то справа, то слева,— Лисогонов.
Бетлинг (пренебрежительно и ворчливо). Вы — не пры-
гайте! Вы — спокойно...
Лисогонов. Взволнован честью беседовать с вашим
превосходительством...
Бетлинг. Позвольте, я сяду. И вы — сядьте! Ну, что же
вам угодно?
Лисогонов. Мудрый совет ваш, ваше...
Бетлинг. Вы — короче, без титула...
Лисогонов. Говорят, что большевик этот — Ленин —
выдуман для устрашения нашего...
Бетлинг. Как это — выдуман?
Мокроусов. Разрешите сообщить: Ленин, после ареста
его шайки, бежал в Швецию. Он — лицо действительное.
Из буфета, из зала выходят люди, окружают Бетлипга, смотрят на него.
В толпе, у стены — Тятин. Вышла Мелания, села в кресло. К ней
подходит поп Иосиф, кланяется, подает бумагу, беседует. Мелания уводит
его в зал. Через некоторое время попик быстро пробирается в буфет.
Бетлинг. Ну да! И, конечно, Швеция выдаст его нам.
Вот вы, член городской управы, увлекаетесь политикой, а в
городе по улицам нельзя на автомобиле ездить. Видите? На-
поминаю вам, что для политики у нас есть Временное прави-
тельство...
Лисогонов. Простите! Конечно, мы — дикари, и кому
надо верить — не знаем.
379

Бетлинг. Вот вы снова вскочили и... мелькаете, пры-
гаете...
Лисогонов. Утверждают, что большевики завелись
даже в нашем городе.
Бетлинг. Нельзя придавать значения болтовне каких-
нибудь базарных торговок.
Лисогонов. Это жена комиссара Звонцова говорит.
Бетлинг. Что? Не верю. Я знаю ее, она благоразумная
женщина.
Мокроусов. Осмелюсь доложить: большевики в городе
есть.
Бетлинг. Есть?
Мокроусов. Так точно.
Бетлинг. Гм... Ну и что же они?
Мокроусов. Проповедуют социализм, так же как и со-
циалисты-революционеры.
Бетлинг. Ну, ну, милейший, у нас всегда что-нибудь
проповедуют... Большевики... В Петрограде их арестовали, а
что же у нас? Надо арестовать!
Мокроусов. Спрятались, ваше превосходительство.
Достигаев. Некоторые из нас, граф, сомневаются в
силе Временного правительства.
Бетлинг. Почему? Ведь вот оно арестует, ловит! Водво-
ряет порядок...
Нестрашный. Вопрос — кто ловит и для чего? Ло-
вят— адвокаты, профессора, интеллигенты и вообще всякая
нищая братия.
Бетлинг (утомлен). Но — почему же так резко? Там
есть почтенные люди, например — князь Львов и этот... как
его?
Достигаев. Князь-то он Львов, да львы-то у него — как
будто ослы.
Бетлинг (насильно улыбаясь). Это остроумно... но за-
чем же так? Мы должны доверять Временному правитель-
ству...
Нестрашный. Иные называют его — беременное; будто
бы социалисты изнасиловали его.
Бетлинг (беспомощно). Я так не думаю...
Целованьев (Нестрашному). Ну, к здорово Достигаев
срезал графа.
Нестрашный. Н-да... Ловок и на язык и на руку.
Целованьев. А-яй, здорово!
Бетлинг (Достигаеву). А как здоровье компаньона ва-
шего, Булычова?
Достигаев. Он помер с месяц тому назад.
Бетлинг. Ах да, я забыл! Сожалею. Умный человек,
своеобразный.
Лисогонов. Не так умен, как дерзок.
380

Целованье в. К нам, в родовое купечество, он вскочил
из приказчиков.
Н е ст р а ш н ы й. На дуре женился, а у нее — деньги. Вско-
чил в наш круг, возгордел счастием, начал показывать свои
качества, да и оказался самодуром, вроде Алексея Губина.
Б е т л и н г. Ах, вот как?
Нестрашный. Вообразил, что лучше его — нет людей и
весь свет на нем клином сошелся...
Бетлинг (с тоской). Почему же не начинают заседание?
От него постепенно отходят, гостиная пустеет. Он сидит, глядя на портрет
царя, отирая рот платком. Оглядываясь на людей, подходит Троеруков,
говорит вполголоса.
Троеруков. Позвольте узнать, ваше превосходитель-
ство, верно, что портрет на меня похож?
Бетлинг. Да, есть некоторое...
Троеруков. Ваше превосходительство, вы наш почет-
ный староста, прошу вас: поддержите ходатайство мое...
Бетлинг. Но — позвольте: что же я могу?
Троеруков. Вы — можете! Пустяки, ваше превосходи-
тельство! Вы, как патриот, намекните, что если сына убрали,
так и отцу неприлично тут висеть. А я бы взял его себе, пере-
красил одежду на штатскую, на купеческую...
Бетлинг (возмущен). Извините, но вы... вы — с ума со-
шли? Вы... фантазер! (Встал, идет к дверям буфета.)
Троеруков испуганно скрывается в комнату направо. Навстречу Бетлингу
из буфета: Жанна, Елизавета, Д о с т и г а е в, Зыбин.
Жанна (говорит с акцентом). Нужно покупать автомо-
били. Ах, ты — здесь? Я тебя искала.
Бетлинг. Послушай...
Жанна. Немножко мольчи! Я говорю: нужно делать шик,
это удивляет простые люди. Богатство — удивляет, не правда?
Зыбин. И рабочий народ живет спокойно, довольствуясь
удивлением.
Жанна. Вы всегда делаете иронию, это плохое дело! Ты
все сидел здесь, как этот...
Зыби н. Орел на скале.
Жанна. Нет — куриса! Он ужасно много сидит.
Елизавета. И что же — высиживает?
Жанна (грозит ей пальцем). Н-но!
Бетлинг (раздраженно). Ты обещала прийти через две
минуты. А меня взяли в плен эти... коммерсанты, один не-
трезвый, другой— сошел с ума, остальные грубияны.
Жанна. Вот, он снова сидит! Лиза — что вы смеетесь?
Бетлинг. Политика, политика! Все точно грибами отра-
вились. Что они могут понимать в политике, эти монстры?
Я — устал!
Зыбин. Теперь дяже рабочие, солдаты воображают...
381

Бетлинг. Ах, перестаньте, друг мой!
Елизавета. После заседания будут танцевать?
М е л а.н и я(вышла, садится в кресло у дверей в зал). На-
шла время для пляски, умница!
Елизавета (весело). Почему же? Старики поговорят,
разойдутся, а мы бы...
Варвара (из буфета). Лиза — не видала, где Андрей?
Мокроусов. В маленькой гостиной,
Жанна. Ты — расстроена, Барбиш?
Варвара. Я? Нисколько.
Зыбин. Варвара Егоровна, добрый вечер! Что, вы уже
решили отрубить мне голову?
Варвара. Я — нет! Это Нестрашный и его черная сотня
решает.
Жанна. Я не хочу политики! Я не хочу, чтобы ты,
Варья, рубила голову мосье Зыбин. За что? Он — веселая го-
лова... Ты — умная голова, а русский народ — добрый! Он не
хочет рубить голови своим дворьяне.
Звонок в зале.
Бетлинг. Наконец! Идем, Жанна.
Жанна. Я всегда думаю, когда говорью — дворьяне.
Я дольго говорила: дворники, дворнягьи — маленьки собачки.
Это очень смешно!
Идут в зал. Проходя мимо Мелании, Елизавета не поклонилась ей.
Мелания. Здравствуй, Лизавета!
Елизавета. Ах, извините! (Проскользнула в зал.)
Мелания. Варвара — подожди.
Варвара. Я вам нужна, тетя?
Мелания. Зову, значит — нужна! Чего это муженек-то
твой городил насчет церкви, болван? Ты что не учишь его?
Училась-училась, а учить не умеешь! Политики! Без церкви-
то всем вам башки оторвут.
Варвара. Вы не поняли! Андрей говорил о приближении
церкви к народу, о том, что богослужение нужно сделать
проще, но эффектнее...
Мелания (пристукивая посохом). Страшнее надо,
страшнее, угрознее! Еффекты для театров оставьте.
Варвара. Простите, мне нужно мужа...
Мелания (отмахиваясь). Иди, иди! Другого бы по-
искала мужа-то, поумнее. Беги! Добегаетесь, смутьяны!
(Встала, хочет идти в зал.)
Нестрашный и Мокроусов выходят из буфета.
Мокроусов. Подходящего человека не успел найти,
Порфирий Петрович.
Мелания остановилась, слушает,
382

Нестрашный. Будучи у меня, в союзе Михаила Архан-
гела, везде успевал, а теперь — не успеваешь? Странно,
брат...
Мокроусов. Народ ненадежен очень.
Нестрашный. Сам-то надежен ли?
М о к.р о у с о в. Оскорбляете, Порфирий Петрович! Он —
осторожный человек, прячется...
Мелания. Как же это, где же он прячется, ежели на ми-
тингах каждый день орет?
Мокроусов. Я разумею — по ночам. И один никогда не
ходит.
Нестрашный. Ну, ладно! Ты все-таки... Ты — патриот,
не забывай!
Мелания (Нестрашному). Присядь-ка на минутку.
Сели за стол у двери направо, шепчутся.
Нестрашный. Следует. Только людишки-то у меня в
союзе рассеялись. Теперь — такое время: всякому до себя.
Мел а н и я. Ну, много ли надо?
Звонцов выглянул из двери и быстро скрылся.
Нестрашный. Да, конечно, сделаем. Ну, кажись, начи-
нается говорильня. Идешь?
Пошли. Из дверей зала — Тятин; Мелания и Нестрашный смотрят
вслед ему. Он сел за стол, вынул блокнот, пишет. Выскочил Звонцов,
отирая лицо платком, попятился.
Тятин (встал). Любезный братец...
Звонцов. Некогда мне!
Тятин. Ничего, успеешь совершить подвиги ума и чести.
Звонцов. Это что за тон?
Тятин. Ты пустил слух, будто бы я научил Шуру похи-
тить какие-то деньги у отца и деньги эти спрятаны мною...
Звонцов. Не смей., трогать... меня... трясти! Скандал
устроить хочешь?
Тятин. Правду говоря, не плохо бы! Да я тебя и оскан-
далю...
Звонцов. Не напечатают! Выгонят из газеты.
Тятин (оттолкнув его). Экая ты дрянь!
Звонцов. Я не знаю, кто выдумал эту сплетню, но я ее
не повторял. Деньги! Чего теперь стоят деньги? Я не скрою,
твоя позиция неожиданна для меня. Ты так искусно прятал
твои убеждения.
Тятин. Это не относится к делу.
Звонцов. И — вдруг... Странно! Ты — интеллигент... Мы,
интеллигенты...
Тятин (усмехаясь). Они — интеллигенты!,
383

Звонцов. Мы являемся законными преемниками вла-
сти этих быков...
Тятин. Агитируешь?
Звонцов. Мы, люди, которым самодержавие идиотов
было так мучительно...
Тятин. Брось! Я не играю в дураки. И оставь Шуру в
покое. Вы там травите ее. Смотри, я — смирный человек, но
до времени. (Идет в буфет.)
Звонцов (отирая лицо платком). Негодяй!
Варвара и Достигаев очень быстро выходят из зала.
Варвара. А как же тетка Мелания?
Д ост и гаев. Подумай — сама догадаешься, умница.
(Быстро прошел в буфет.)
Звонцов. О чем он?
Варвара. Это тебя не касается. Почему ты не позвал
меня на совещание по продовольствию?
Звонцов (сухо). Не нашел.
Варвара. А — искал?
Звонцов. Поручил Мокроусову, но, очевидно, этот
болван...
Варвара (зловеще). Пытаешься действовать самостоя->
тельно? Андрей, твое выступление было неудачно. Очень.
Пойми: большевики — это уже не «ослы слева», и знамя их
не «красная тряпка», как сказал о них и о знамени Милю-
ков, нет, это уже знамя анархии...
Звонцов. Ты страшно горячишься. И — говори тише,
кругом — люди. И почему нужно говорить сейчас? Начинает-
ся заседание.
Варвара. Слушай: мы между двух анархий, красной
и черной.
Звонцов. Ну да, да! Я понимаю это, знаю...
Варвара. Нет! Ты не понимаешь ни трудности нашей
позиции, ни выгод ее...
Звонцов. Ах, боже мой! Как ты любишь учить! Но я
именно так и говорил о большевиках.
Варвара (страстно.) Нет, не так! Надо было резче.
Надо бить по черепам каменными словами. Твое ликование
по поводу неудачи большевиков в Петрограде — неуместно и
бестактно. Лозунг «Вся власть Советам» — вот чем ты дол-
жен действовать на толстую кожу...
Звонцов. Ты ужасно настроена!
Варвара. Красивые речи твои...
Звонцов. Удивляюсь! Чего ты боишься?
Варвара (шипит в лицо ему). Ты — глуп! В тебе нет
классового чувства...
384

Звонцов. Позволь! Черт возьми! Что я — наемник
твой? И — при чем здесь классовое чувство? Я — не мар-
ксист... Какая дичь!
Быстро идет в зал, Варвара изнеможенно садится на стул, бьет кулаком
по столу, Елизавета идет навстречу Звонцову из зала.
Елизавета. Дрюдрюшечка, солененький мой, как я
люблю тебя!
Звонцов (сердито). Позволь... В чем дело?
Варвара. Ведешь ты себя, Лиза...
Елизавета. Ай! Ты — здесь? Да, Варя, я плохо веду
себя. «Жизнь молодая проходит бесследно», и — очень
скучно все! Но ты — не бойся. Я Андрея не отобью у тебя,
я его люблю... патриотически... нет, как это?
Звонцов (хмуро). Платонически. Пусти меня!
Елизавета. Вот именно — протонически! И — комиче-
ски. Андрюша, после всей этой чепухи — можно танцы, а?
В а р в а р а. Ты с ума сошла!
Елизавета. Милые губернаторы! Вы всё можете! Да-»
вайте устроим...
Звонцов (строго). Это невозможно. (Освободился,
ушел.)
Елизавета. Выскользнул... Ну... устроим маленький
пляс у Жанны. Варя, приглашаю! Бог мой, какое лицо! Что
ты, милая? Что с тобой?
Варвара. Уйди, Елизавета!
Елизавета. Дать воды?
Варвара. У-уйди...
Елизавета бежит в буфет. Варвара несколько секунд стоит, закрыв глаза.
Мелания и Павлин — из зала. Варвара скрывается в дверь направо.
Мелания. Жарко. Тошно. Надоело все, обрыдло, ух!
Сильную бы руку на всех вас...
Павлин (вздохнув). «Векую шаташася языцы».
Мелания. Говорил с Прокопием?
Павлин. Беседовал. Натура весьма разнузданная и
чрезмерно пристрастен к винопитию...
Мелания (нетерпеливо). Для дела-то годится?
Павлин. Ничем не следует пренебрегать ради просве-
щения заблудившихся, но...
Мелания. Ты — прямо скажи: стихи-то подходящи?
Павлин. Стихи вполне пригодны, но — для слепцов, а
он... зрячий...
Мелания. Ты бы, отец Павлин, позвал бы к себе ста-
рика-то Иосифа, почитал бы стихиры-то его да и настроил
бы, поучил, как лучше, умнее! Душевная-то муть снизу
13 М. Горький, т. 17
385

поднимается, там, внизу, и успокаивать ее, а болтовней этой
здесь, празднословием — чего добьемся? Сам видишь: в ку-
печестве нет согласия. Вон как шумят в буфете-то...
Павлин (прислушиваясь). Губин бушует, кажется. Из-
вините — удаляюсь.
Открыл дверь в зал, оттуда вырывается патетический крик: «Могучая
душа народа...» Из дверей буфета вываливаются, пошатываясь, Губин,
Троеруков, Лисогонов, все выпивши, но — не очень. Мокроусов,
за ним старичок официант с подносом, на подносе стаканы, ваза
печенья.
Губин. Чу, орут: душа, души... Душат друг друга реча-
ми. И все — врут. Дерьмо! А поп огорчился коньяком —
даже до слез. Плачет, старый черт! Я у него гусей пере-
стрелял.
Троеруков. Сядем здесь под портретом...
Губин. Не желаю. Тут всякая сволочь ходит.
Лисогонов. Скажите, Лексей Матвеич...
Губин. И не скажу. Больно ты любознателен, поди-ка
все еще баб щупаешь, а?
Троеруков хохочет, Мокроусов открыл дверь направо, официант прошел
туда.
Лисогонов. Лексей Матвеич — вопрос: помиримся с
немцами или еще воевать будем?
Троеруков (печально). Царя — нет. Как воевать?
Губин. Воевать — не в чем. Сапог нет. Васька Дости-
гаев с Перфишкой Нестрашным поставили сапоги солдатам
на лыковых подошвах.
Ушли в гостиную направо. Мелания — крестится, глядя в потолок. Из зала
выходят Нестрашный, Целованьев, затем Достигаев.
Нестрашный. Наслушался. Хватит с меня. Мать Ме-
лания, ты тоже не стерпела?
Мелания. Я отсюда речи слышу, душно там. Что де-
лается, Порфирий Петрович, а?
Нестрашный. Об этом — не здесь говорить. Ты бы
заглянула ко мне. Завтра?
Мелания. Можно. Послал господь на нас саранчу эту...
Нестрашный. Надо скорее Учредительное собрать.
Мелания. На что оно тебе?
Нестрашный. Мужик придет. Он без хозяина жить
не может.
Мелания. ЛАужик! Мужик тоже бунтовать научен. Тоже
орет, мужик-то.
Нестрашный. А мы ему глотку землей засыпем. Дать
ему немножко землицы, он и...
386

Достигаев. Допустим, Перфиша, что глотки мы за-
ткнули, живот мужику набили туго, а — что делать с теми,
у кого мозги взболтаны? Вот вопрос.
Нестрашный. Это ты, фабрикант, опять про рабочих
поешь?
Достигаев. Вот именно! Я — фабрикант, ты — судо-
владелец, кое в каких делах мы компаньоны, а видно все-
таки, что медведи—плохие соседи.
Нестрашный. Перестань... Все знают, что ты прибаут-
ками богат.
Мелания. В шестом-седьмом годах показано вам, как
надо с рабочими-то... Забыли?
Нестрашный. Достигаев, кроме себя, ничего не по-
мнит...
Достигаев (с усмешкой). Никак это невозможно — о
себе забыть. Даже святые — не забывали. Нет-нет да и на-
помнят богу, что место им — в раю.
Мелания. Заболтал, занесся! Научился кощунству-то у
Егора Булычева, еретика...
Достигаев (отходя). Ну, пойду, помолчу, язык поточу.
Нестрашный. Иезуит. Ходит, нюхает, примеряется,
кого кому выгодней продать. Эх, много такого... жулья в на-
шем кругу!
Мелания. Сильную руку, Порфирий, надобно, железную
руку! А они — вон как...
Выходит Губин, за ним Троеруков, Лисогонов.
Троеруков. Не ходи...
Губин. Идем, я хочу речь сказать. Я им скажу, бол-
ванам...
Увидал Нестрашного, смотрит на него молча. Тот стоит, спрятав руки
с палкой за спину, прислонясь спиною к стене. Несколько секунд все мол-
чат, и слышен глухой голос в зале: «Могучие, нетронутые, почвенные
силы сословия, которое...»
(Как бы отрезвев.) А-а-а... Порфирий? Давно не встреча-
лись! Что, брат? Вышиб меня из градских голов, а теперь и
тебя вышибли? Да и кто вышиб, а?
Мелания. Лексей Матвеич, время ли старые обиды
вспоминать?
Губин. Молчи, тетка! Что, пес, смотришь на меня?
Боишься?
Нестрашный. Я дураков не боюсь, а на разбойников
сила найдется...
Губин. Не боишься? Врешь!.. Помнишь, как Егор Бу-
лычов по морде тебя...
Нестрашный. Поди прочь, пьяница... (Замахнулся
палкой.)
13;
387

Мелания. Одумайтесь...
Губин (орет). Ну, ладно! Давай мириться, Перфишка!
Сукин сын ты... ну, все равно! Давай руку. (Вырвал палку у
Нестрашного.)
Выскочил Мокроусов. Из двери буфета выглядывают люди, из зала
вышел какой-то человек и строго: «Господа, тише!» Троеруков, сидя у
стола, самозабвенно любуется портретом. Нестрашный хотел уйти в зал,—
Губин схватил его за ворот.
Не хочешь мириться? Почему, а? Что я — хуже тебя? Я, Лек-
сей Губин, мужик самой чистой крови-плоти, настоящая
Россия...
Нестрашный. Пусти, собака...
Губин. Я тебе башку причешу!
Мокроусов (хватая Губина за руку). Позвольте... Что
же вы делаете!
Мелания (людям в дверях буфета). Разнимите их, не
видите, что ли?
Губин (оттолкнув Мокроусова), Куда лезешь? На кого
руку поднимаешь, а?
Нестрашный пробует вырваться из руки Губина — безуспешно. На шум из
зала, из буфета выходят люди, в их числе — Достигаев с какими-то
бумагами в руке. Из зала поспешно проходит Бетлинг под руку с
Жанной, она испугана.
Елизавета (как всегда, веселая, подбежала к мужу,
спрашивает.) Неужели дерутся?
Оп машет на нее бумагами. Мокроусов ударил кастетом Губина снизу
по локтевому сгибу.
Губин (охнув, выпустил Нестрашного, орет). Это — кто
меня? Кто, дьяволы? Губина? Бить? (Его хватают за руки,
окружают, ведут в буфет, он рычит.) Подожгу... Жить не
дам...
Из зала сквозь толпу появляется Ольга Чугунова, древняя старуха,
в темных очках, ее ведут под руки сын С о ф р о н, лет за 50, и другой,
Константин, приблизительно такого же возраста. Оба в длинных, ниже
колен, сюртуках, в нагольных сапогах. На публику эти мрачные фигуры
действуют подавляюще.
Мелания. Здравствуй, Ольга Николаевна!
Чугунова. А? Кто это? Мелания, кажись? Стойте, дети!
Куда пошел, Софрон?
С оф р он. Кресло вам, маменька.
Чугунова. Константин подаст, я тебе не приказывала.
Что, мать Мелания, а? Делается-то — что? Гляди-ко ты: но-
тарусы да адвокаты купечеству смирненько служили, а
388

теперь даже и не в ровни лезут, а командовать хотят нашим-
то сословием, а? Воеводами себя объявляют... Что молчишь?
Ты у нас бойкая была, ты — умная, хозяйственная... Не чу-
жая нам плоть-кость...
Мелания (хрипло). Что я скажу?
Елизавета (мужу). Какая противная старушка-то...
Мелания (очень громко). Говорила я, говорю...
Достигаев. Ее, старушку эту, весь город боится.
Чугунова. Кричи! Криком кричи! В колокола ударить
надо. Крестный ход вокруг города надо...
Елизавета. Глупости какие! Идем?
Достигаев (берет ее под руку). Пошли... Ох, Лизок1
Взглядов нет, взглядов!
Чугунова. Все кричите... Всем миром надо кричать.
Мелания. А где он — мир? Нет—мира...
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
В доме Булычова. Поздний вечер. Столовая. На столе — самовар. Гла-
фира шьет рубаху. Таисья перелистывает комплект «Нивы» в переплете.
Таисья. Это в сам-деле есть такой город Александрия
или только картинка придумана?
Глафира. Город есть.
Таисья. Столица?
Глафира. Не знаю.
Таисья. Ау нас — две столицы-то?
Глафира. Две.
Таисья. Богатые мы. (Вздохнув.) А — какие сволочи!
Глафира (усмехаясь). Сердитая ты девица...
Таисья. Я-то? Я — такая... ух! Я бы всех людей спута-
ла, перепутала сплетнями да выдумками так, чтоб все они
изгрызли, истерзали друг друга.
Глафира. Это зачем же надо?
Таисья. Так уж... Надо!.. Картинки-то вот выдумывают
хорошие, а живут, как псы собачьи.
Глафира. Не все люди — одинаковы, не все на твою
игуменью похожи.
Таисья. Для меня — одинаковы.
Глафира. Тебе, Таисья, учиться надо, надо книги чи-
тать.
Т а и с ь я. Не люблю я читать.
Глафира. Есть книжки очень хорошие, про хозяев, про
рабочих.
Таисья. Я — не рабочая, да и хозяйкой не буду,— кто
меня замуж возьмет? А девицы — не хозяйствуют. Читать
меня — боем учили. И розгами секли, и по щекам, и за воло-
сы драли. Начиталась. Псалтырь, часослов, жития... Еван-
гелье— интересно, только я в чудеса не верю. И Христос не
нравится, нагляделась я на блаженных, надоели! (Пауза.)
390

Ты что скупо говоришь со мной?. Боишься, что я твои речи
игуменье перенесу?
Глафира. Я не боязлива. Я — мало знаю, оттого и мол^
чу. Ты бы вот с Донатом поговорила.
Таисья. Какой интерес, со стариком-то...
Донат (с топором в руке, с ящиком плотничьих инстру-
ментов под мышкой). Ну, починил. А на чердаке — что?
Глафира. Дверь скрипит. Звонцовым спать мешает.
Донат. Фонарь давай. В кухне Пропотей торчит, чего он?
Глафира. Игуменью ждет.
Донат. Ты бы угостила его чаем, поесть дала бы, голода
ный поди-ка...
Глафира. Видеть его дикую рожу не могу.
Донат. Ты не гляди на рожу-то, а поесть — дай. Ты—*
послушай меня, не зря прошу! Позову его, ладно?
Глафира. Твое дело.
Донаг ушел.
Таисья. Вот, говоришь, Донат — хороший, а он — с об-
манщиком водится, с жуликом.
Глафира (режет хлеб). Донату от этого плохо не будет.
Тятин (одет солдатом, голова гладко острижена, на
плечах старенькая шинель). Шура — дома?
Глафира. У себя. Калмыкова там...
Тятин (берет кусок хлеба). Картинки смотришь, Тая?
Таисья (смущенно улыбается, но говорит грубо, задор-
но). Чего только нет в книге этой, а поди-ка выдумано все
для забавы?
Тятин. А вот горы, Альпы, тоже, по-твоему, выдуманы?
Таисья. Ну, уж горы-то сразу видно — придуманы.
Вон — снег показан на них, значит'—зима, а внизу — де-
ревья в цвету, да и люди по-летнему одеты. Это — дурачок
делал.
Тятин. Дурачка этого зовут — природа, а вы, церковни-
ки, дали ему имя — бог. (Глафире.) Яков придет, так ты,
тетя Глаша, пошли его ко мне, на чердак.
Таисья (глядя вслед ему, вздохнув). С виду — тихий, а
на словах — озорник. Бога дураком назвал — даже страшно
слушать!
Глафира. Нравится он тебе?
Таисья. Ничего. Хороший. С волосами-то красивее был.
Хороший и без волос. И говорит обо всем очень понятно.
(Вздохнула.) Только все не так говорит.
Глафира. Разговаривай с ним почаще, он тебя добру
научит.
Таисья. Ну, я не дура, знаю, чему парни девок учат.
У нас, в прошлом году, две послушницы научились — забе-«
ременелщ
391

Глафира. И тебе, девушка, этого не миновать. Любовь
людям в корень дана.
Таисья. Про любовь-то в песнях вон как горько плачут.
Побаловал да убежал, это не любовь, а собачья забава.
Глафира. Характерец у тебя есть, ума бы немножко.
Таисья. Ума с меня хватит.
Донат и Пропотей — в деревенской сермяге, в лаптях, подстригся,
неотличим от простого мужика, угрюмо озирается.
Донат. Садись.
Таисья. Преобразился как! Фокусник.
Пропотей. При девке этой не стану говорить, она игу-
менье — наушница.
Таисья (озлилась). Я— не девка, жулик! И — не уйду!
Выслушаю все и скажу игуменье, скажу! Она тебе задаст...
Донат. Ты, девушка, будь умницей,— уйди! И ты,
Глаха...
Глафира (строго). Идем, Таисья.
Таисья. А я — не хочу. Мне велено за всеми присматри-
вать, все слушать. Выгоните меня,— я ей скажу: выгнали,
значит — секреты были против нее.
Донат (ласково). Милая! Чихать нам на твою игу-
менью. Ты — сообрази: люди — царя прогнали, не побоялись,
а ты их игуменьей стращаешь, дурочка! Иди-ко...
Глафира. Не дури. Ты — что? Для игуменьи живешь?
Таисья. А — для кого? Ну, скажи? Вот и сама не
знаешь?
Лаптев в дверях.
Пропотей. Мала змея, а — ядовита.
Донат. А вот и Яша! Ну — попал в свою минуту! Вот,
человек этот...
Лаптев. Как будто я его знаю...
Пропотей. Знать меня — не диво. Я, как пес бездом-
ный, семнадцать лет у людей под ногами верчусь...
Донат. Это — Пропотей...
Лаптев. Блаженный? Та-ак... Ловко, дядя, ты ерунду
сочиняешь!..
Пропотей. Это — не я. Это — один попик из пригоро-
да, пьяница. Осипом звать. Гусевод — знаменитый...
Лаптев. Ну, наверно, и сам сочинял?..
Пропотей. Сначала — сам, да не больно грамотен я.
С голоса учился... стихам-то. В ночлежках, в монастырях...
Донат. А чем раньше занимался, до блаженства?
Лаптев. До дурачества?
Пропотей. Коновалом был. И отец у меня — коновал.
Его во втором году харьковский губернатор засек... выпо-
роть велел, у отца на пятый день после того — жила в киш-
392

ках лопнула, кровью истек. Я-то еще раньше, года за три,
во святые приспособился. Вот что... не знаю, как вас на-
звать?
Донат. Люди.
Лаптев. Граждане.
Пропотей. Вы — беды мне не сделаете?
Донат. Ты—не сомневайся, рассказывай!
Пропотей. Мне бродяга один, дьякон-расстрига, посо-»
ветовал: «Люди, говорит, глупы, к ним на боге подъезжать
надобно, да понепонятнее, пострашней, они за это и кормить
и поить легко будут». Ну... Оказалось — верно: глупы люди,
да так, что иной раз самому за них стыдно бывало. Да и—•
жалко. Живешь сыт, пьян, нос в табаке, копеечки в руке, а
вокруг — беда! Когда брюхо полно, так все — все равно.
(Говорит все более густо и угрюмо.) Однако ж все-таки...
совесть-то скорбит. Я всю Россию из края в край прошагал,
и везде беда, эх какая! Льется беда, как Волги вода, на ты-
сячи верст по всей земле. Облик человечий с людей смывает.
А я, значит, блаженствую, стращаю. Столкнешься с кем по-
умнее, говоришь: что ж ты, мать твою... извините!
Лаптев. Ничего! Дуй, словеса знакомые.
Пропотей. Привык с мужиками. Говаривал нередко:
долго терпеть будете? Жги, дави все вокруг! Теперь вот на-
чинается что-то. И надоело мне блаженным быть.
Лаптев. Так.
Донат. Стращал, стращал людей, да и сам испугался.
Пропотей. Вроде этого. Хоша бояться мне как будто
нечего, я — битый козырь, на мне уж не сыграешь. А они —
хотят сыграть. Вот я к тебе... к вам пришел (Донату.) Меня
сейчас очень привлекаете вы доверчивостью вашей к людям.
Я на кирпичном заводе два раза беседу вашу слышал. И вас,
товарищ, слышал на мельнице Троерукова, на суконной у
Достигаева, в городском саду. Замечательно внятно говорите
с народом. Ну, и господ слушал...
Л а п т е в. А они — как? Нравятся?
Пропотей. Что скажешь? Конечно, может, и господам
стыдно стало. Однако они свои сапоги на мои лапти не про-
меняют.
Лаптев. Это —едва ли! Ну, а какое у тебя дело к нам?
Донат. Дело у него есть. Ну-ка прочитай...
Пропотей (встал, согнулся, достает бумагу из-за ону-
чи, развернул, читает нараспев и не глядя на бумажку).
Люди смятенные,
Дьяволовы пленные,
На вечные муки осужденные!
Выслушайте слово,
От чистого сердца,
От божьего разума сошедшее к вам...
393

Это — вроде как запевка будет, а дальше — другой распев,
(Откашлялся, понизил голос, гудит.)
На три города господь прогневался:
Он Содом, Гоморру — огнем пожег,
А на Питер-град он змею послал,
А и та ли змея лютая,
Она хитрая, кровожадная,
Прозывается революция,
Сатане она — родная дочь,
А и жрет она в сутки по ста голов,
Ох, и по ста голов человеческих,
Все народа православного...
Лаптев. Ну — будет!
Пропотей. Тут еще много.
Лаптев. За эту песенку тебе рабочие голову оторвут.
Пропотей. Об этом я и беспокоюсь... Вы-то как? От
вас что мне будет?
Лаптев. Посмотрим. Это зависит от тебя.
Пропотей. Да ведь я — что же?
Лаптев. Дай-ка бумажку-то. (Взял. Донату.) Тятин —
был?
Донат. Он здесь.
Ксения (идет). Ба-атюшки! Кто это, ой! Пропотей! Да...
как же это ты посмел? Яков, побойся бога! Донат—что же
это?
Лаптев. Не кричите, мамаша. В чем дело?
Ксения. Да что вы таскаете в дом разных... эдаких?
Каждый день кто-нибудь торчит! И — неизвестно кто, и не-
ведомо— зачем? Как в трактир идут. Ведь он, Пропотей, отца
крестного твоего уморил... забыл ты?
Пропотей (ворчит). Уморил... Я многих купцов стра-
щал — не умирали.
Ксения. И — не ворчи, не смей... Врешь все, обманщик,
врешь. (Грозит пальцем.)
Пропотей. А кто врать учил? Сестра твоя учила.
Донат. Чего делать, Яша?
Лаптев. Иди в кухню... нет, лучше ко Глафире! Я сейчас
приду с Тятиным.
Донат и Пропотей ушли.
Ксения. Поп всенощну — бегом служил, видно, в карты
играть торопился. Пришла домой — дома песни рычат. Ох,
Яков, строго спросит с тебя господь!
Лаптев. Вот что, мамаша...
Ксения. И не хочу тебя слушать! И не мамаша я тебе.
Александру ты с Тятиным совсем разбойницей сделал.
394

Лаптев. Тятин — он может разбойников воспитывать!
Это — любимое его дело.
Ксения. То-то вот!
Лаптев. Хотя Шура и до Тятина была озорная девица.
Вот что, вы — добрая душа...
Ксения. Глупая, оттого и добрая. Умные-то — вон они
как, Звонцовы-то...
Лаптев. Обещали вы отдать мне ружья отцовы и оде-
жонку его...
Ксения. Да — возьми! Возьми, покуда Варвара не про-
дала. Она все продает, все...
Лаптев. Вы все это Глафире сдайте — ладно? Звонцо-»
вы-то где?
Ксения. У Бетлингов. Варвара-то в Москве думает
жить. Бетлинг с любовницей туда едут, ну и она...
Лаптев. Та-ак! Ну, я — иду...
Ксения. Погоди, посиди со мной. Сестрица-то моя—•
слышал? С архереем поссорилась. Говорят — выгнал он ее,
ногами топал...
Лаптев. Топал? Ногами? А-яй-яй! Из-за чего же это?
Ксения. Уж — не знаю.
Лаптев. Страшные дела! До свиданья...
Ксения. Да погоди!.. Убежал. (Оглядывается.) Лю-
дей— много, а я — одна. Будто — кошка, а не человек.
Глафира вошла, сердито схватила самовар.
Вот как ты... все — с треском, с громом! Не подогревай, не
хочу я чаю-то. Поела бы я чего-нибудь... необыкновенного.
Да погоди, куда ты? Рассольника бы с потрохами, с огур-
чиками солеными. А потрохов — нет! И — ничего нет!
Глафира моет чашки.
Денег много, а пищу всю солдатам скормили. Как будем
жить? Умереть бы мне, а умирать не хочется. Ты что мол-
чишь?
Глафира. А что я скажу? Мало я понимаю для того,
чтобы вслух говорить.
Ксения. И я — ничего не могу понять. Я и думать-то
ни о чем не умею, кроме домашнего. Ты-то врешь, что не
понимаешь. Ты — умная, за это тебя и любил покойник Егор.
Глафира. Опять вы про это...
Ксения (вдумчиво). Да-а... Про это. Вот — была ты лю-
бовницей мужа моего, а у меня против тебя — нет сердца.
Глафира (страстно). Разломать, раздробить на мелкие
части надо все, что есть, чтобы ахнули, завыли бы все, кто
жизни не знает, и все жулики, мучители, бессовестные под-
лецы... гадость земная!
395

Ксения (испуганно). Ой, да что ты? Что ты озверела?
Слова тебе сказать нельзя...
Глафира. Да не на вас я, не на вас! Вы — что? Вы—•
безобидная. Из вас тоже душу вытравили. Разве вы по-че-
ловечески жили?
Ксения. Ну, уж извини! Жила — как все люди...
Глафира. Не о том я говорю! Вот Таисья... До чего
обозлили девчонку! Изувечили... На всю жизнь...
Ксения. Кто это по-человечески-то живет? Звонцовы,
что ли? Они только об одном думают, как бы тебя из дома
выгнать, да как бы Шурке навредить, да к настоящим гос-
подам присосаться...
Глафира. Эх... всё — не то, не о том! (Схватив самовар,
ушла.)
Ксения (оглядываясь). Обозлилась как!.. Всё не на
своем месте. Как перед праздником — уборка. (Встала, идет
к себе.) Или на другую квартиру переезжать собрались.
Донат и Рябинин, человек лет за 40, лысоватый, был кудрявым.
Говорит не торопясь, с юмором. Всегда или курит, или свертывает «козью
ножку», или же держит в руках какую-нибудь вещь, играя ею.
Господи,— опять, Донат, привел ты какого-то...
Рябинин. Здравствуйте, хозяйка! Я — водопроводчик.
Ксения. Днем приходил бы...
Донат. Некогда было ему днем-то.
Рябинин. Я только взгляну — в чем дело, а работать
завтра буду.
Ксения (уходя). В воскресенье-то? Неверы! Безбож-
ники!
Рябинин. Сердитая! Значит — решили: часов в шесть
утра посылай наших солдат, они заберут муку и отвезут по-
ловину— себе, половину — на фабрику, прямо в казарму.
Бабы сразу увидят, что большевики не только обещают, а и
дают. Ясно, леший?
Донат. Понял. Тебя, слышно, прогнали сегодня с ми-
тинга-то?
Рябинин. Был такой случай. Силен эсер в нашем го-
роде!
Донат. Изобьют тебя когда-нибудь.
Рябинин. Это — не исключается.
Донат. Помириться-то с ними — нельзя?
Рябинин. Никак. Вот вышибем из Совета, ну, тогда,
может быть, они сами захотят мириться.
Донат. Трудно мне понять ваши дела.
Рябинин. Вижу. Тебе, малютка, следовало бы эсером
быть, ошибочно ты с нами.
Донат (сердито). Моя ошибка — не твое дело.
Рябинин. Не мое? Мм... Ну, ладно. Что же — чайку-то?
396

Донат. Сейчас.
Рябинин. И — поесть. Аппетит у меня — очень хоро-
ший, а поесть — нечего.
Донат в двери столкнулся с Шурой, она остановилась, улыбаясь
смотрит на Рябинина.
Донат. Это товарищ Петр...
Шура. Я — знаю. Здравствуйте!
Рябинин. А я — слышал про вас. Вот вы... какая...
Шура. Рыжая?
Калмыкова — скромно одета, лет 30—35.
Рябинин (отвернулся от Шуры). Я тебя, Галочка, це-
лый день ищу...
Калмыкова. Слушай-ка, Петр... (Отводит его в сторо-
ну, шепчутся.)
Лаптев (входит, к Донату). Ну, с блаженным я кончил!
Тятин статейку напишет о нем.
Донат. Ты расскажи-ка Петру про него.
Лаптев. Все-таки он — жулик, блаженный-то.
Донат. Привычка.
Лаптев. И, наверно, шпион...
Глафира вносит самовар.
Шура (Лаптеву). Яков, послушай.
Лаптев. Подожди... (Отошел к Рябинину и Калмыко-
вой).
Шура нахмурилась, закусила губу.
Глафира. Игуменья приедет ночевать.
Шура. Да? Это... неудобно! Кто сказал?
Глафира. Таисья. Ты бы поговорила с ней, прила-
скала.
Шура. Я — не ласковая.
Глафира. Она — злая, навредить может.
Шура. Кому?
Глафира. Всем.
Калмыкова. Ну, до свиданья, Шурок, иду...
Шура (вполголоса). О чем вы шептались?
Калмыкова. Дела такие,— секретные.
Шура (заносчиво). У вас всегда будут тайны от меня?
Калмыкова (строго). Ты снова об этом?
Шура. Я спрашиваю: всегда?
Рябинин (громко Лаптеву). Это вы оба наерундили!
Калмыкова. А я спрашиваю: ты способна серьезно
отнестись к великому и опасному делу, к великим мыслям,
ко всему, что пред тобой открывается? Это тебе нужно
397

решить сразу и навсегда. Наступают решительные дни. Поду-
май. Не способна — отойди.
Шура. Мне обидно, Галина!
Рябинин прислушивается.
Калмыкова. Что — обидно?
Шура. Чувствовать себя чужой...
Калмыкова. Переломи свое, детское самолюбие, пора!
Шура. Я хочу скорее понять все и работать, как ты.
Калмыкова. То, что я понимаю, я понимала почти
двадцать лет. И — не скажу, что уже все поняла. Я преду-
преждала: тебе будет трудно. Ты мало читаешь и вообще...
плохо учишься. У меня складывается такое впечатление: ты
хочешь идти не с пролетариатом, а впереди него*
Шура. Неправда!
Калмыкова. Боюсь, что правда. Впереди пролетариа-
та— позиция Ленина и подобных ему. Подобных — немного,
единицы, и каждый из них прошел долголетнюю школу тю-
рем, ссылок, напряженной учебы...
Шура. Не сердись. Мне кажется, что ты и Яшка смот-
рите на меня как на временную полезность.
Калмыкова. Ну... Все — временно! Прощай, я тороп-
люсь. Подумай о себе, Шурка. Ты — хороший, волевой че-
ловек, ты можешь быть очень полезной, но — нужно обра-
зумить волю. Иду.
Глафира. Выпили бы чаю...
Калмыкова. Спасибо, Глаша, некогда. Вот — булку
возьму. И — сахару.
Шура. Возьми весь.
Калмыкова (усмехаясь). Не великодушничай. (Ушла.)
Рябинин. Значит — так: стишки — к чертям собачьим!
Сам сообрази: зачем печатать вредную ерунду, если можно
ее не печатать? И никаких статеек об этом блаженном бол-
ване— не надо. Так и скажи Тятину. Беги. Ну-с, теперь
хлебнем чайку... (Шуре.) Угощайте!
Шура. Пожалуйста...
Глафира. Вот — поешьте сначала. Водки выпьете?
Рябинин. Очень выпью! Редчайшая жидкость. И —
даже ветчина? И горчица? Вполне Валтасаров пир!
Шура взволнованно ходит. Рябинин, взглянув на нее, подмигивает Глафире,
та неохотно усмехается.
Глафира. Кушайте. (Пошла за водкой.)
Рябинин. Нацеливаюсь. Вот докурю и начну. (Шуре.)
Хороший старикан — Донат! Прозрачный старикан. Проду-
мал, пропустил сквозь себя кучу вреднейшей ерунды и — до-
стиг настоящей правды. Во Христа веровал, в хозяев и ца-
398

рей, во Льва Толстого. «Для бога жил — толка не вышло,
говорит, теперь попробую для бедных людей жить». Простой
егерь, испытал власть помещика. Воля у него была к прав-
де, и взнуздал он волю отлично!
Шура подошла к столу, села. Глафира принесла водку.
Хорошо он с молодежью говорит, с рабочими. Самые трудные
мысли от него легко входят в людей. (Указывая пальцем на
Глафиру, Шуру, на себя.) Ты —сработал, я —купил, ей —
продал, кто нажил? Я нажил! Ловко?
Шура. Этому учит Маркс.
Рябинин. Не только этому и не совсем так, но — имен-
но это надобно понять прежде всего.
Глафира (вполголоса). Таисья идет.
Шура. Ах... черт!
Глафира. Вы при ней поосторожнее.
Рябинин. Соображаю.
Таисья. Темно как!
Рябинин. Мы освещаемся мыслями, беседуем.
Т а и с ь я. А вы кто будете?
Рябинин. Водопроводчик. Молодая хозяйка чай пить
пригласила меня.
Таисья. Александра Егоровна не хозяйка, хозяйка-то—•
Варвара, старшая сестра ее.
Шура. Нижний этаж — мой и матери.
Рябинин. Так. Значит, ошибся я? Ну, что же? Теперь,
заметно, молодежь собирается хозяйничать везде, вот я и
ошибся.
Таисья. Это — которая развращенная молодежь-то,
у которой ни бога, пи царя.
Рябинин. Вот что-о? А вы, значит, в бога верите?
Таисья. Конешно. А ты — нет, что ли?
Рябинин. Я как-то так... Неудобно как-то верить, бог
у нас... сомнительный! Незаконнорожденный будто...
Шура усмехается.
Таисья. Ну, что это ты говоришь!
Рябинин (размышляет.) Выдали девушку за старика
Иосифа, а родила она как будто от архангела Гавриила...
Таисья. От бога-отца — что ты!
Рябинин. Да ведь он — бесплотен, бог-отец-то! Мы о
Христе говорили, о боге, который пил, ел, по земле ходил.
В местах, откуда я родом, на незаконнорожденных нехорошо
смотрят. А у вас как?
Шура хохочет, Глафира шьет, наклонив голову.
399

Таисья (ошеломлена, переходит на вы). Лысый вы, а...
какое еретическое говорите!
Рябинин. Ну, что же особенное сказал я? Думаешь, ду-
маешь... Все твердят: бог, бог,— а друг на друге верхом
ездят.
Таисья. Бог... незаконнорожденный! Страшно слушать.
В такое лютое время...
Рябинин. По-моему, в такое время надобно бесстраш-
ным быть.
Таисья. Страшные вы все! Даже и старики. Будто не
русские. Русские-то смирные.
Глафира. Это — смирные перетряхнули монастырь-то
ваш?
Таисья. Там — солдаты были, они — с голода!
Рябинин. А если б голодные рабочие были?
Таисья. У рабочих-то ружей нет.
Рябинин. Значит — за малым дело, за ружьями? Так
что, если голодный народ достанет ружья да потревожит
сытых, богатых...
Таисья. А — мне что? У меня ничего нет. И не будет.
Тятин (входит). Игуменья приехала.
Шура. Чего же вы испугались?
Тятин. Я сообщаю неприятную новость.
Таисья быстро уходит.
Рябинин. Это — знаменитая Меланья?
Глафира. Да.
Рябинин. Может — мне уйти, а?
Шура (горячо). Почему?
Глафира. Таисья скажет игуменье...
Шура. Ну, и что же?
Рябинин. Что — скажет? Я — водопроводчик.
Тятин. Это — для детей. Она, вероятно, видела вас где-
нибудь.
Рябинин. Значит — исчезнуть надобно? Эх, черт... А До-
нат сказал, что у вас ночевать можно...
Шура. Можно, можно! Глаша — на чердаке, да?
Глафира. Там — хорошо, только не топлено.
Рябинин (Шуре.) Ну, решайте: уходить или оста-
ваться.
Шура. Оставаться! Послушайте, вы — замечательный!
Я не думала, что вы такой хитрый, веселый... такой про-
стой... как шар! Я...
Рябинин (Тятину). Расхвалила, точно покойника...
Шура. Страшно рада, что вы такой!
Рябинин. И я рад, что не хуже.
Глафира. Пойдемте. Я вам кушать туда принесу.
400

Рябинин. Минуточку. Товарищ Тятин,— листовку вы
написали слишком мягко да и вычурно! Ведь это — не для
студентов. Надо писать так, чтоб малограмотный понял и
безграмотному смог все точно рассказать. Чуете? И — вот
что. Этот ваш — Любимов, что ли? — дрянь! Он — кто? Сту-
дент?
Тятин. Коммерческое училище кончил.
Рябинин. Дрянь. На лесопилке какой-то попик, замух-
рышка, выступал, очень злой, так ваш приятель...
Т я т и н. Он не приятель мне.
Рябинин. Ну,— все равно! Он предложил мне пристре-
лить попа. Спрашиваю: зачем? Для возбуждения храбрости,
говорит. Вот — свинья! Для возбуждения храбрости, идиот!
Вы его отшейте, нам таких — не надо! Обязательно — к чер-
ту! К эсерам... Ну, я готов на чердак... (Уходит с Глафирой.)
Шура. Какой... милый! Вот — настоящий!,
Тятин. Готово.
Шура. Что? Что готово?
Тятин. Опьянение восторгом.
Шура. Что это значит?
Тятин. Это значит, что отец ваш был сумасброд.
Шура. Не смейте об отце!
Тятин. И сумасбродство отца передалось вам.
Шура. И что же?
Тятин. Вы избалованная, капризная девица.
Шура. Купеческая дочь. Ну-с?
Тятин. Вы не хотите серьезно учиться...
Шура. Это мне уже говорили сегодня. Еще что?
Тятин (махнув рукой). Бесполезно говорить. До сви-
данья.
Шура. Тятин,— становитесь на колени.
Тятин. Что?
Шура. Станьте на колени.
Тятин. Зачем? Что такое?
Шура. Станьте. Живо! А то — начну посуду бить, за-
ору на весь дом и вообще... наделаю ужасов. Ставай!
Тятин. Конечно, вы можете наскандалить...
Шура. Ставай на колени, Степан Тятин! (Толкает его.)
Тятин (опускаясь). Напрасно выделаете из меня шута...
Шура. Повторяйте за мной: «Шура, я тебя люблю...»
Тятин (угрюмо). Перестаньте дурить. Уеду я из этого
проклятого города!
Шура. Повторяйте: «Я люблю тебя, Шура, дефективная
купецкая дочь, взбалмошная девица...»
Тятин (хочет подняться). Да перестаньте же... с ума вы
сошли!
Шура (с яростью). «Люблю, но жульнически боюсь ска-
зать тебе это!» (Толкает его в плечи.) Не сметь подниматься!
401

Повторяй: «Я благодарю тебя за то, что ты меня заста-
вила...»
Тятин. Идите вы к черту!
Шура. Сейчас начну бить посуду! Считаю до трех. Раз...
Шум в прихожей, кто-то запнулся.
(Уходя, грозит кулаком.) Это не кончено! Это повторится.
Достигаев (в двери). Ты что это, Степаша, ползаешь?
Тятин. Потерял...
Достигаев. Что — потерял?
Тятин. Н-не знаю. Вынул платок, а оно упало. В об^
щем — чепуха...
Достигаев. Похоже. Да, да,— если карман полон — не
знаешь, что теряешь. Как живем? Жарок у тебя, темпера-
турка?
Тятин. Голова... немножко... В общем — ничего...
Достигаев. Немножко голова-то? Ну, это — пройдет.
Раньше ты по правде да по чести говорил, а теперь все го-
воришь в общем. Новеньким присловьем обзавелся. А — в
чем, в общем? Мы все будто в общем живем.
Тятин (угрюмо) .Чаю — хотите?
Достигаев. Благодарствую. Самовар-то холодный.
Павлин рассказывает, что в Петрограде неладно,— ты ни-
чего не слыхал?
Тятин. Нет.
Достигаев. Наверно, слышал, да сказать не хочешь.
Мелания — приехала? (Тятин кивает головой.) Имею жела-
ние видеть Меланию. А ты, Степаша, к большевикам при-
способился, к пр-ролетариям? Ну — как? Удобно с ними?
Тятин. Подите вы к черту!
Достигаев. Зачем сердиться, душа моя? Сам — к про-
летариату, а меня — к черту? (Идет.) Рыба ищет — где глуб-
же... селедка — где солонее...
Тятин (стоит, окаменев. Бормочет). Дурак ты, Степан...
До слез дурак... (Сел к столу, налил чаю в стакан, захлоп-
нул «Ниву».)
Таисья (идет нерешительно, бесшумно, подошла). Мож-
но вас спросить?
Тятин (вздрогнув). Спросите.
Таисья. Лысоватый этот — кто таков?
Тятин. Человек.
Таисья. Я— знаю. Теперь, слышно, многие переодева-
ются, не в своем виде живут...
Тятин (сердито). Это кому интересно: игуменье или —
вам?
Таисья. Мне. Я про него игуменье не сказала.
Тятин. А узнав, кто он, скажете? Вы бы, Таисья, броси-
ли шпионство. Это дело — не похвальное. И — на кой дьявол
402

нужна вам эта... волчиха, игуменья? Она вас по щекам хле-
щет, а вы служите ей, как собачка... на задних лапках.
Она купчиха, дисконтерша, ростовщица... вообще — гади-
на! Неужели вы не видите, не чувствуете, как издеваются
над... вами? Уйдите от игуменьи... пошлите ее ко всем
чертям!
Т а и с ь я. А — куда я денусь?
Тятин. Найдете место, работу...
Таисья. А чего делать?
Тятин. Дела — много. Вам учиться надо. Вот — Глафи-
ра, почти вдвое старше вас, а — читает, учится.
Таисья. Учится, а сама говорит: ничего не знаю.
Тятин. Узнают — не сразу. Что вы на меня смотрите...
так?
Таисья. Глаза у вас очень грустные.
Тятин. Ну, это... Голова болит...
Глафира (вбежала, тревожно). Степан Николаич,—
Петр, должно быть, уборную искал и наткнулся на игуменью,
прямо в приемную к ней влез, а там Достигаев,— слышите,
как кричат?
Тятин. Н-ну... что же делать?
Таисья. Ой... Задаст она мне...
Глафира. Молчи, ты... Сюда идут.
Таисья. Спрячусь... (Убежала.)
Рябинин, за ним — Мелания, Достигаев.
Рябинин (спокойно). Вам, тетка...
Мелания (бешено, задыхаясь). Я тебе не тетка.
Рябинин. Вам приказано защищать власть торгашей,
ростовщиков, да вы и сама из этой шайки...
Мелания. На мне — чин ангельский, дура-ак. Шайка!
Слышал, Василий, а?
Рябинин. А вот мы должны уничтожить бесчеловечную
власть.
Достигаев. Это вам — кем же приказано?
Мелания. Кто приказал? Безумец — кто тебе прика-
зал, кто?
Рябинин. История. Классовое, революционное сознание
рабочих...
Мелания. Ленин приказал? Слуга диавола?
Достигаев. Дьявола можно оставить в стороне, а вот —
немцы как?
Рябинин (Тятину). Заплутался я. Как тут выйти, куда?
Достигаев. Позвольте... Минуточку! Прошу слова. Да*
вайте побеседуем тихо. Спокойно, мать Мелания, спокойно.
Ругаться — просто, ругаться — легко, с этим — всегда
успеем...
403

Мелания. Не ругаться надо, а...
Рябинин. Драться. Правильно, мамаша. Стенка на
стенку. Ну-с?
Достигаев. Я вас, товарищ Рябинин, слушал на ми-
тингах и — уважаю!
Рябинин (Тятину). Кажется, вот в таких случаях гово-
рят: благодарю, не ожидал!
Достигаев. Нет, давайте серьезно. Сознание рабочих?
Допустим. Ну, а — мужичок? Как мужичок-то насчет созна-
ния? Вот вопрос!
Рябинин. Интереснейший вопрос. И — что же вы от-
ветите?
Достигаев. А — вы? Это — к вам вопросец. Вот-с, ви-
дите, эсеровская газетка «Серая шинель» — знаете? Вот —
в ней карикатурка на Ленина, на Красную гвардию. И о не-
мецких деньгах пишется...
Рябинин. Глупость да подлость еще не убиты, живут.
Подлость на глупости растет.
Мелания. Ну, чего ты с ним говоришь? Что он может
понимать, разбойник? Вломился ко мне. Кабы тебя, Василий,
не было...
Рябинин (Тятину). Вон она куда загибает...
Тяти н. Идем.
Достигаев. Тихо, Степаша, тихо! Оставим вопрос, то-
варищ Рябинин, пусть он стоит. А вот ответ — какой? На
чем мужичок с помещиком помириться может? На земле?
Трудно. Как вы думаете?
Рябинин. Трудновато.
Достигаев. А — рабочий с фабрикантом? Тут как буд-
то иное дело, а? Как будто легче, а?
Рябинин. Так, так, так! Интересно придумано.
Достигаев. Я, конечно, шучу.
Рябинин. Понимаю. Любопытно шутите!
Достигаев. Я веселый, уживчивый. А вы меня хотите
бесповоротно уничтожить.
Рябинин. Именно так. Вас и всех, иже с вами.
Достигаев. Ну — и куда же мы?
Рябинин. Ваше дело. Пошли?
Достигаев. Минуту! Однако надо же и нас к месту
определить! Правительства содержат для негодных людей...
Мелания. Тюрьмы, арестантские роты...
Достигаев. Больницы, сумасшедшие дома...
Рябинин. Наверное, вот ей, игуменье, да и многим из
вас, вроде Нестрашного, придется в тюрьме посидеть.
Достигаев. Весьма прельстительное будущее у нас,
мать Мелания!
Мелания. Ах, зверь, ах ты, зверь адский...
404

Достигаев. Трудно будет вам, товарищ Рябинин, хо-
зяйствовать без помощи опытных людей.
Рябинин. Найдутся. Ваши же, кто поумнее, станут
честно работать с нами. Ну, довольно! Побеседовали.
Глафира. Черным ходом идите, парадное крыльцо за-*
колочено.
Рябинин, Тятин ушли с Глафирой. Таисья выглянула из двери, скрылась.
Мелания. До чего дожили! И арестовать нельзя...
Достигаев. Н-да. Нельзя. (Задумался.)
Мелания. О, господи! За что?
Достигаев (соображает). Которые поумнее, спасутся,
значит... Это все-таки утешение... для дураков!
Мелания. Ходит разбойник у всех на глазах, а схва-
тить его — запрещено. Что же это?
Достигаев. Схватить — нельзя! Свобода.
Мелания. Будь она проклята отныне и до века!
Достигаев (ходит, ручки в карманах). Н-да... Хва-
тать— запрещается. И — бесполезно. В июле хватали, а
оно — снова вылезло! И даже как будто гуще. Ежели эдаких
Рябининых найдется тысяч пяток, десяток... А их может ока-
заться и больше... Н-да. Не схватишь. А вот, если ножку им
подставить на крутом-то пути... на неведомой дороге?
Мелания. Эх, Василий! Не то вы делаете...
Достигаев. Хуже. Мы ничего не делаем.
Мелания. Солдат поднимать надо.
Достигаев. Не по силам тяжесть.
Мелания. Царю было по силам и бессильному!
Достигаев. Черт его, дурака, вогнал в эту войну! Нам
с немцами надо в мире жить, учиться у них... Ума у царя не
было, да — был хлеб! А у нас — ни ума, ни хлеба. Сожрала
война хлебец-то. Иди-йоты!.. Мир надо заключить с немца-
ми, а этот скопец, адвокатишко Керенский, ярится!..
Мелания. С ума ты сошел! Как это — мир! С немца-
ми-то!
Достигаев. Сначала — мир, а потом... Ага, хозяйка
прибыла!
Мелания. Что это у тебя, Варвара, в доме? Притон ка-
кой-то! Большевики ходят...
Варвара. Что такое?
Достигаев. А где муж, Варя?
Варвара. На дворе с Алешей, там кто-то чужой...
Достигаев. Рябинин гуляет...
Варвара. Нет? Ну, это, конечно, штучки Шуры и Тя-
тина. Конечно,— присутствие Тятина в доме — гарантия от
разных неожиданностей со стороны его товарищей, но... Во-
обще, в доме черт знает что делается! Александра страшно
405

компрометирует меня и Андрея... Я не знаю, что делать с
ней...
Глухо звучит выстрел, второй.
Боже мой... Андрей... (Бежит.)
Мелания (крестясь). Кого это?
Достигаев (держится за спинку стула). Ну, опять, как
в феврале... защелкали!
Варвара и Алексей Достигаев ведут Звонцова, он — в из-
неможении, задыхается. В руке Алексея — револьвер.
Звонцов. Я был вынужден... на меня бросились.
Варвара. Ранен?
Звонцов. Нет... Стрелял — я... Состояние самообороны...
понимаешь?
Мелания. В кого стрелял-то?
Достигаев (сыну). Ты положи пистолет в воду.
Звонцов. Я был вынужден... Это естественно...
Варвара. Дайте воды!
Мелания. Да — кто бросился-то на тебя?
Достигаев (сыну). Я тебе говорю — положи пистолет!
Вон — в полоскательную чашку положи!
Звонцов. Оставь меня, Варя... Подожди!
Мелания. Ничего не понимаю...
Варвара. Это был — Рябинин, да?
Звонцов. Ах, я не знаю... темно.
Рябинин ведет Тятина, за ними Таисья, схватив руками свою го-
лову. Глафира принесла воды.
Рябинин. Вы, гражданин Звонцов, что же это?..
Звонцов (вскочил, в руке — стакан с водой). Я имел
право... был вынужден. Вы сами схватили его, когда он бро-
сился на меня.
Тятин. Чепуха, Андрей...
Рябинин. Врете вы! Никто на вас не бросался. Впере-
ди шел — я, а Тятин — сзади, сбоку. Сморкались вы из ре-
вольвера— в меня...
Алексей. Это — верно, вы — поторопились.
Достигаев дергает сына за рукав.
Тятин. Глаша, дайте что-нибудь перевязать руку.
Глафира рвет рубаху, которую шила. Рябинин снимает с него пиджак.
Достигаев сердито шепчет сыну, Мелания — Варваре.
Рябинин. Эх вы... стрелок!
Алексей. Это можно понять: темнота, неожиданность.
Рябинин. Трусость тоже...
Шура (в пальто, в шапочке). Что случилось? Тятин,
что это?
Варвара. Ничего опасного!
406

Достигаев. Пустяки, Шурок! Видишь, он — на ногах.
Рябинин. А вам, пожалуй, веселее было бы, если б он
протянул ноги-то, а?
Тятин. В общем — чепуха! Даже не больно...
Глафира. Идемте отсюда. Ко мне идемте. Доктора
надо. Таисья, беги наискосок, дом девятнадцать, доктор
Агапов.
Таисья отрицательно мотает головой.
Варвара (Глафире), Прошу... не распоряжаться. Как
зы смеете!
Глафира. Ну, ну-у! Не ори... барыня!
Шура. Это — мой дом! Идите вон отсюда!
Тятин (через плечо). Не надо волноваться...
Рябинин (уходя). Простить все надо? Простить... Эх,
Тятин-мамин... кисель!
Глафира увела Тятина, Шура — бежит за доктором, Варвара за ней
в прихожую.
Варвара. Подожди! Нужно уговориться... Что ты ска-
жешь доктору?..
Шура. Иди прочь...
Рябинин (воротился, подошел к столу, взял револьвер).
Штучку эту я возьму себе, вам, граждане, она не годится,
не умеете обращаться с ней. (Идет.)
Достигаев (сыну, вполголоса). Отними!., дубина!..
Алексей идет за Рябининым нерешительно.
Мелания (Звонцову). Ну, что... раскис? Стыдился бы.
Не убил ведь. А если б и убил — господь простил бы. Нет,—•
Шурка-то какова, дрянь, а? Вон гонит. Кого? Тетку род-
ную, а?
Таисья (вдруг подскочила к ней). Ты... Ты — стерва!
И-их, ты... падаль!
Мелания. Таиска... Да что ты?..
Таисья. Ну, бей! Не боюсь! Бей..,
Из прихожей на крик теснятся в столовую Варвара, Алексей, сзади
всех — Рябинин.
Варвара (изумлена). Ах ты дрянь!..
Мелания (орет, топая ногами)., Диаво-ол! Цыц... Я
тебя...
Звонцов. Алеша, да выгони же девчонку!
Таисья. Старая собака! Волчиха! (Нашла слово удов-
летворяющее.) Волчиха...
Мелания (в полуобмороке). Прокляну...
Рябинин. Браво, девушка! Так ее... Браво, умница!
Таисья. Волчиха-а...
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
У Достигаева. Вечер. Большая, неуютная комната в задней половине дома,
окна ее выходят на двор или в сад. Камин, на нем горит спиртовая лампа,
освещая мрачную репродукцию с Беклина: пузатые морские жители ловят
морских девиц. Перед камином — карточный стол, Алексей, посвисты-
вая, раскладывает пасьянс. По обе стороны камина двери в тяжелых дра-
пировках; комната за левой дверью освещена слабо, за правой — совсем
не освещена. Мягкая старинная мебель, на полу — ковер, в одном углу —
рояль, в другом — полукруглый диван, за ним — фикус, перед ним — круг-
лый стол, на столе незажженная лампа. Рядом с диваном.— маленькая
дверь, оклеена обоями, теми же, как и стена, эту дверь почти не заметно.
Из нее выходит Антонина с книгой в руке.
Антонина. Какой холодище... До чего все бездарно!
Начали революцию в феврале и все еще не могут кончить.
А уже наступает ноябрь... Что?
Алексей. Я ничего не сказал.
Антонина. В штатском ты — жалкий. Похож на поли-
цейского чиновника, выгнанного со службы за взятки и ку-
тежи... (Зажигает лампу.) Ты не помнишь — сколько време-
ни французы делали революцию?
Алексей. Не помню.
Антонина. Все надо делать быстро и красиво или —
ничего не надо делать. (Смешала карты.)
Алексей (не сердясь). Свинья.
Антонина. Знаешь, я, кажется, застрелюсь.
Алексей. Это не ты взяла у меня револьвер?
Антонина. До чего противно пьян явился ты ночью...
ф-фа!..
Алексей. Д-да... Выпили. Офицерство жутко пьет.
Знаешь, почему не выходит газета? Нестрашный перехватил
вагон с бумагой и где-то спрятал его. Говорят, что, как толь-
ко откроется Учредительное собрание, он устроит погром
большевикам, Совету рабочих. У него будто бы есть люди,
и это они укокали блаженного Пропотея.
408

Антонина (закурив папиросу). Все это интересно...
Шуре...
Достигаев (из комнаты слева). А где Лизавета?
Алексей. Пошла с Виктором наверх смотреть пожар...
Достигаев. Иди, спроси ее... позови! Да принеси ко
мне в кабинет словарь на букву Д. (Оглядывается.) На кой
пес рояль, если на ней никто не играет? Тут биллиард дол-
жен быть,—самая холодная комната! Зря послушал я Лиза-
вету, купил этот дурацкий барский дом...
Антонина. Ты, папон, напрасно обижаешь Лизу...
Достигаев (собирая карты). Играли?
Антонина. Это Алексей, пасьянс. Лиза Виктору не ин-
тересна, Виктор женщинами сыт.
Достигаев. Удивительно,— в кого ты родилась такой
бесстыдницей?
Антонина. Лиза понимает, что Виктор охотится за
моим приданым, и дразнит его, а он боится, что она его
скомпрометирует в твоих и моих глазах...
Достигаев (тасуя карты). Нет, ей-богу — замечатель-
но! Никаких взглядов у тебя нет, а людей ты видишь го-
лыми...
Антонина. У меня, папон, есть взгляд:
Прозябает человек,
Заедает чужой век,
А зачем он прозябает —
Он и сам того не знает...
Достигаев. Все — стишки, шуточки, опереточки! А отец
должен — понимаешь: дол-жен! — сопоставлять, соображать,
приспособлять, да! И вот ходишь ты перед отцом твоим с па-
пиросой в зубах, и... ничего дочернего нет в тебе. Ничего нет!
Поразительное дело! Тоже и Сашка Булычова... Не ночевала
сегодня?
Антонина. Не ночевала.
Достигаев. Жаль — помер Егор, пощипала бы дочка
печенку-то ему! Хотя... черт его знает, как бы он взглянул на
этот фокус! Вон — оказалось, что у него даже к не печенка
была, а... другое какое-то. Н-да, Шурочка!.. К большевикам
приспособилась. Сестра из дома выгнала. Ну,— хорошо, ты —
на время — приютила ее, а дальше что? Куда она?
Антонина. Вероятно, дальше с большевиками.
Достигаев. До тюрьмы, до ссылки? Кстати,— не знаешь,
почему ее товарищи как будто притихли, а?
Антонина. Не интересовалась.
Достигаев. Поинтересуйся, спроси ее, узнай.
Елизавета (из левой двери). Ой, какую вы тоску зеле-
ную развели!
409

Виктор Нестрашный (весь новенький, в смокингеt
говорит докторально). Разрешите закончить...
Достигаев. Разрешаю, валяй!
Виктор. Я развиваю простую мысль: нигде в мире не
читают так охотно, как у нас, можно сказать, что книга и
водка — главное питание страны...
Достигаев (раскладывая пасьянс). Гм... Хотя и врешь,
но — продолжай.
Виктор. У нас огромный книжный рынок, но нет изда-
тельства, которое широко понимало бы социально-воспита^
тельную роль книги...
Достигаев. Социально? По-оехали с горы!
Виктор. Которое догадалось бы монополизировать изда-
тельское дело и взяло бы на себя,— конечно, при финансовой
помощи и указаниях правительства,— обязанность бороться
против социалистической и вообще против антигосударствен-
ной литературы, всех этих Марксов и так далее. Очень
странно, что перед войной, когда наша промышленность ожи-
вилась...
Достигаев. Так, так, так...
Виктор. Вы — иронизируете?
Достигаев. Я? Не туда сунул валета и — наказан за
это. (Мешает карты.)
Алексей — возвратился, шепчется с мачехой, она отрицательно качает
головой.
Виктор (несколько обижен). Я совершенно убежден, что
право идеологического питания страны должно принадлежать
тому слою общества, в руках которого сосредоточена про-
мышленность и торговля...
Достигаев. Право сажать на диету, значит? Например:
ешь одну телятину? Читай только жития святых? Эх, Виктор,
Виктор,— твоими бы устами да бордо пить, тепленькое, сант-
эстеп, ласковое такое винцо!
Елизавета. Принести?
Достигаев. Виктор — по-русски значит победитель?
Просто все у тебя, ясно и — правильно: монополия — полезна,
социализм — штучка вредная, сухая трава — сено. Однако на-
добно соображать не только о качестве, но и о количестве...
Вот есть такие доктора, ядами лечат,— понимаешь? — ядами!
Берут каплю наисильнейшего яду, распускают ее в бочке
чистейшей воды и дают больным воды этой по одной капле
в сутки...
Виктор (неохотно). Это вы... очень остроумно..,
Достигаев. Ну, положим, не очень. И это — не я, а —
доктора. А рассуждаешь ты — без учета болыневичков...
Виктор. Учредительное собрание раздавит их...
Достигаев. Ой ли?
410

Виктор. Неизбежно уничтожит.
Достигаев. Та-ак! Но — ежели уничтожим всех мух—•
из чего слонов будем делать?
Елизавета. Ох, Вася, не люблю, когда ты говоришь,
как сумасшедший. Вино — сюда или в столовую?
Достигаев. В столовую. (Смотрит на Виктора, Алек-
сея, дочь.) Ну, вы тут идеологически пожуйте чего-нибудь,
а в столовой выпьем... Лизавета, погоди-ка... (Ушел вслед за
женой.)
Виктор. До чего... живой человек Василий Ефимович!
Алексей (угрюмо). Поживи с ним,— узнаешь, до чего!
Виктор. Вам нравится моя идея?
Антонина. Идея? Какая?
Виктор. Монопольного книгоиздательства?
Антонина. Разве это — идея? Это — торговля. Вы соби-
раетесь торговать книгами, книгами торгуют так же, как са-
погами, утюгами...
Виктор. А вы все мечтаете о высоких целях? Я допу-
скаю, что — с какой-то высшей точки зрения — торговля кни-
гами вульгарное дело. Но высшая точка только потому по-
лезна, что, падая с нее, мечтатели разбиваются насмерть.
Антонина. Эта сентенция мне знакома. Не помню, у кого
я прочитала ее.
Алексей. Не злись, Антошка!
Антонина. Я не злюсь. ЛАне холодно. (Ушла в малень-
кую дверь.)
Виктор. Дьявольски избалованы купеческие дочери.
Алексей. Не все.
Виктор. Наиболее интересные.
Алексей. То есть — богатые.
Виктор. Ты — проиграл вчера?
Алексей. Да... черт! И платить — царскими. А где я
возьму царских? Мачеха — не дает.
Виктор (закуривая). Офицеры играют в карты подозри-
тельно счастливо.
Алексей. Напился я... Кто-то снял с меня часы, подарок
отца. И револьвер пропал...
Виктор. Как думаешь: Антонина выйдет за меня?
Алексей. Конечно. Куда же ей еще?
Виктор. Тебе не кажется, что Александра Булычова
дурно влияет на нее?
Алексей. Едва ли... Антошка тянет куда-то в другую
сторону.
Глафира. Просят в столовую.
Виктор (удивлен). А эта зачем у вас?
Алексей. Ее Звонцова тоже выгнала, а у нас прислуга
разболталась. Мачеха сманила Глафиру тотчас же после
смерти Булычова. Что, тебе твоя новая мадам — дорого стоит?
411

Виктор. Не дешево. Но — хороша, не правда ли?
Алексей. Да. Идем?
Виктор. Чрезвычайно искусная любовница.
Алексей. Слушай: зачем отец твой газетную бумагу
спрятал?
Виктор. Ты знаешь, что дела моего родителя не интере-
суют меня. А вот твой эпикуреец «папон» шутит ветхозаветно
и утомительно. И эта его манера прятаться в ерундовых сло-
вах всем известна, никого не обманывает...
Ушли. Одновременно: из правой двери — Глафира, из левой — Елиза-
вета, в руке — ваза с яблоками.
Елизавета. Вы что, Глаша?
Глафира. Может — убрать нужно что-нибудь?
Елизавета. Все в порядке. Вот, несите в столовую, я
сейчас приду. (Идет к двери в комнату Антонины, дверь за-
перта, стучит.)
Антонина. Это — ты? Что?
Елизавета. От Виктора запираешься? Вот болван, а?
Уверен, что я готова открыть ему объятия, гусь копченый!
Ты что все прячешься, Антошка? Нагрузились вы с Шурой
книжками и живете... безрадостно, как мыши! Брали бы
пример с меня: глупая, а живу легко, и все прощается
мне...
Антонина. Должно быть — не все, вон как утром отец
кричал и топал ногами на тебя.
Елизавета. Но ведь простил же! (Взяв падчерицу за
плечи, встряхивает ее.) Ой, Антошка, если б ты видела этого
полковника Ермакова! Вот мужчина! Он и в штатском —
воин! Глазищи! Ручищи! Знаешь, эдакий... настоящий, для
зверского романа! Убить может! Когда я его вижу — у меня
ноги дрожат... Нет, ты — вялая, холодная, ты не можешь по-
нять... Василий Ефимович, конечно, должен ревновать, он —
муж! Должен!
Антонина. Должен. В слове этом есть что-то общее
с глаголом — лгать. Долг, долгался...
Елизавета. Ну вот, началась философия! Это ты уотца
научилась словами играть. Но ведь он играет... для того,
чтобы всех обыгрывать. А тебе бы, Антоня, послать все гла-
голы к черту, да и жить просто, без затей! Ах, Тонька, кого
я понимаю, так эго Екатерину Вторую, царицу, вот умела
выбирать собачек ко двору! (Прислушалась.) А отец... ты его
не ценишь, не понимаешь..,
Достигаев — за портьерой в темной комнате.
(Потише, но с жаром.) Он — милый, с ним легко. Первый
умник в городе, да! Он... как это? Еропукеец, что ли?
412

Достигаев. Епи-ку-реец! Эх ты, изверг невежества!..
Что вы тут делаете?
Елизавета. Тебя хвалим.
Достигаев. Это вы и при мне можете, я — не стыдлив.
Ты, лиса, иди-ка в столовую, там черт попа принес неведомо
зачем. Говорит поп, что в Совете рабочих получены какие-то
важные вести из Петрограда... будто бы случилось что-то
чрезвычайное. Тебе, Антошка, Булычова-то не говорила, что
затевают большевики?
Антонина. Вы второй раз спрашиваете меня об этом.
Достигаев. И третий спрошу. Куксишься все, дуешься,
а — на кого? Выходила бы замуж за Виктора-то... за победи-
теля! Парень в меру глуп и крепко богат,— чего еще надо?
Вертела бы км, как Варька Булычова Андрюшкой. Варька-то
целится на эту, на француженку... как ее? Читал в словаре
вчера... забыл! Голову ей отрубили? Ну?
Антонина. Мадам Ролан.
Достигаев. Ну да. Учитесь, а ничего не знаете. А то
еще была... Рекамье, на кушетке лежит. Время требует, чтоб
к нему... приспособлялись. Ну... ладно! Пожар со спиртного
завода на лесной двор перемахнул, зарево — огромное! Ставни
у нас с улицы закрыты, а все-таки в зале на полу красные
полосы лежат неприятно! И в столовой неуютно. Поди-ка,
Антошка, распорядись, чтобы все сюда шли... подальше от
Улнцы!	Антонина ушла.
Ну, что, лиса?
Елизавета (искренне). Я тебе — не лиса, я с тобой —
честная.
Достигаев (шлепая ее ладонями по щекам). Ду-ура!
Иной раз и честно, да неуместно.
Елизавета. Я тебе, Вася, прямо говорю, и не первый
раз: с тебя — хватит, а мне — мало!
Достигаев (сел). Ну... до чего же ты, подлая, бес-
стыдна!
Елизавета. И не подлая, и не бесстыдная! Я правду
говорю — ты умный, ты знаешь — правду!
Достигаев. Да... черт тебя возьми вместе с правдой
этой! Глупа ты... до святости, изверг естества! Ты — солги, да
чтоб приятно было! Обидно мне или нет, что я — стар для
тебя? Слышишь, как я с тобой говорю? Видишь, ну?
Елизавета. Вижу. Все вижу. И — понимаю. А лгать
тебе — не стану. Солгу — ты поймешь, к разрушится наша
дружба, а твоя дружба мне дороже, чем твоя любовь...
Достигаев. Эх, Лизка...
Елизавета. Я от тебя никуда не отойду, и никто меня
не сманит, никто! Я — знаю, другого такого, как ты, нет!
Глафира — с подносом, на нем две бутылки, бисквиты в вазе, яблоки.
413

Достигаев. Ну... ладно! Молчи. И — вот что: Павлина —•
не дразни, оставь эту глупую твою привычку. Вообще —
дразнить никого не надо, не такие дни. Лишнего не болтай.
И пора бы тебе иметь взгляды. Оглядываться надо. Время
опасное...
Елизавета. Не умею я учиться, Вася! Да я и без науки
ничего не боюсь, как та девица, которая поет:
Трижды замуж выходила,
Не боялась ничего,—
И четвертый выйду — тоже
Ничего не побоюсь...
Достигаев. Ты — не шути, не время для шуток! Взяла
бы словарь, почитала. Вот, примерно, Дарвин, англичанин,
он проводит такой взгляд: надо приспосабливаться! Все жи-
вет, потому что приспособилось, а не просто: родилось, вы-
росло и живет... беззащитным дураком!
Антонина — с тарелками.
Тебя с Антошкой надобно посадить на идеологическое пита-
ние... на диету! Почему не идут сюда?
Антонина. Там спор с Павлином.
Достигаев. Э, болваны... (Идет.)
Елизавета — под руку с ним.
Глафира (из темной комнаты). Шура прислала това-
рища сказать, что она и сегодня не ночует здесь и не беспокои-
лись бы вы. А если хотите видеть ее — товарищ проводит вас.
Она — в Совете. Очень желает видеть вас.
Антонина. Нет, не пойду. Такая слякоть, холод. Придет
же Шура завтра... послезавтра? Ну — когда-нибудь? (Гла-
фира молчит.) Начинается что-то серьезное, Глаша?
Глафира. Мне неизвестно.
Антонина. Вы тоже уйдете к ним, да? А мне вот некуда
идти. Ни с вами, ни против вас... не способна.
Глафира (грубовато). Может — ошибаетесь вы? Посмот-
рели бы поближе на людей, которые верят и решают...
Антонина. Мне верить — нечем. У меня нет этого, чем
верят. Я говорю, конечно, не для того, чтоб вы пожалели меня.
Глафира. Я понимаю, что жалость мою вы за обиду себе
приняли бы. Нет, я не жалею. А трудно мне понять — как это,
почему? Жил человек свободно, читал книги какие хотел...
Антонина. И оказался ни к чему не способен, да?
Глафира. Вы... не одна такая, много таких...
Антонина. Это вы — утешаете?
Глафира. Нет, зачем же?
414

Антонина. А где эта смешная монашенка?
Глафира. Она свое место найдет...
Антонина. Ну, прощайте, Глаша!
Глафира (удивлена). Я ведь не сегодня ухожу.
Антонина. Скажите Шуре... нет, лучше я напишу ей...
Глафира. Сейчас?
Антонина. После. (Ушла к себе.)
Глафира, нахмурясь, смотрит вслед ей, делает движение к двери, но от-
махнулась и пошла в комнату налево; уступает дорогу Павлину,
Алексею, Виктору.
Павлин (возмущенно). Прискорбно, весьма прискорбно,
молодые люди, что вы так легкомысленно, с кондачка относи-
тесь к слухам, столь грозным.
Виктор. Но — объясните: где же Керенский, войска?..
Алексей. Министры?
Павлин. Объяснить я ничего не могу. Но верю в самое
невозможное...
Виктор. Нуда, это верование — ваша профессия...
Павлин. О, боже мой, боже! Что приходится слышать!
Повторю вам, да подумаете: разумом наделены мы от бога
не для упражнений в бесплодном высокоумии, хотя подобает
нам и ереси знать, да искуснейшими явимся противу ере-
тиков...
Достигаев (входит с бутылкой в руке). Значит: в Пет-
рограде образовалось новое правительство, рабочее? Ну,
что ж? Деды и прадеды наши из рабочих вышли, отцы с ра-
бочими жили — трудились, почему же и мы не сумеем?
Павлин. Ох, Василий Ефимович, как неприятно шу-
тите вы...
Достигаев. Открой вот эту бутылочку, Алешка, да не
взболтай, винцо нежное! (Обнимает Павлина за талию, ходит
с ним.) Ты чего боишься, пастырь душ наших?
Павлин. Помилуйте,— что за вопрос? Власть над Рос-
сией захвачена неизвестными людями, из коих большинство —
инородцы, иноверцы, а вы...
Достигаев. А я не верю в это и ничего не боюсь!
Павлин. Не может быть, чтоб не боялись, противуестест-
венно это...
Достигаев. Подожди,— в чем дело? Жили мы шутя, за
счет дураков, ну вот: перебили дураков на войне, а которые
остались — поумнели и просятся к нам в долю, в ком-
паньоны.
Павлин. Дразните вы меня, Василий Ефимович.
Достигаев. Нет, ты — сообрази... Например — немцы.
Чем немец силен? Тем, что по Дарвину живет...
Павлин. Ох, полноте! Давным-давно опровергнут Дар-
вин этот!
415

Виктор. Совершенно верно.
Достигаев. Опровергнут? Не слыхали об этом. Ну,
пускай он опровергнут, а привычка к нему все-таки осталась,
и немцы отлично... приспособляются. Немец социалиста не
боится, он и социалисту кушать дает. И — что же мы видим?
У нас в шестом году кадеты уговаривали народ: не плати
царю налогов, не давай солдат! Народ и ухом не повел... да!
А вот, немецкие рабочие, социалисты, в четырнадцатом году,
глазом не моргнув, дали денег на войну.
Павлин. Позвольте... невразумительно это!
Виктор. Я тоже не понимаю: что общего видите вы...
Достигаев. Ага? Вот видите? Нет общего-то!
Виктор. Но каков же смысл вашего примера?
Павлин. Постойте... что такое?
Шум, возня где-то в доме.
Алексей. Это — в кухне. Пришел кто-то.
Павлин (встревожен). Вот видите... вламываются!..
Виктор — спокоен.
Достигаев (сыну). Иди, взгляни, кто там?
Павлин. Я говорю — всего можно ожидать.
Достигаев. Для гостей — не поздно.
Павлин. Кто теперь в гости ходит? О, господи! Векую
оставил нас еси?
Елизавета (вбегает, вполголоса, тревожно). Вася —
представь: Порфирий Петрович и — Губин.
Достигаев (удивлен). Гу-бин?
Елизавета. Да, да!
Павлин. Разрешите удалиться, ибо считаю безумием
риск встречи...
Достигаев. Постой, дай сообразить..,
Елизавета. Ввалился, как слон.
Павлин. И, конечно, нетрезвый. Нет, уж я...
Достигаев. Ты, Павлин Савельев, посиди, не сожрет он
тебя! Нет, ты останься...
Елизавета (берет попа под руку). Я буду защи-
щать вас...
Входят: Губин, Нестрашный, Алексей.
Губин. A-а, Павлин... Ну, ладно, не бойся... Не до тебя.
Здорово, Василий...
Достигаев. Вот не ожидал! Рад... очень рад...
Губин. Ну, где там — рад? Чему — рад?
Нестрашный. Для радости, Василий Ефимович,—
поздно! Здравствуй-ко!
Губин. Ты, Перфил, начинай сразу.
416

Достигаев. В чем дело, а? Что это вы... не щадя себя,
так сказать...
Нестрашный. Говори ты, Алексей Матвеич, я — сейчас!
(Отводит сына в сторону.)
Достигаев. Ночью... обеспокоились, а?
Губин. Пришли... на поклон хитрости твоей... хитро-
умию...
Нестрашный (сыну). Лошадь — у ворот. Езжай, скажи,
чтоб вагон с бумагой гнали тотчас, знаешь — куда? По доку-
ментам в вагоне — сода. Наборщики готовы? Действуй. Я до-
ждусь тебя здесь. Один по городу не езди, возьми кого-
нибудь. Иди. Осторожно.
Губин (тяжело, угрюмо). Слухи оказались — верны.
И чем хуже слух, тем боле в нем правды... всегда так было...
всегда и все на худой конец живем!
Павлин. Глубоко правильно...
Губин. Ты все-таки молчи, Павлин!
Нестрашный (звонко). Ну, слышал? Правительство —
арестовано, солдаты с рабочими разграбили и подожгли Зим-
ний дворец, Керенский — бежал...
Губин. А что нам делать?
Достигаев. Ай-яй-яй! Что же это происходит, гра-
ждане, а? Отец Павлин — каково? И... и все бегают! То — один,
то — другой. Нашалит и — бежать! Звонцов-то, губернатор
наш, в Москву удрал...
Губин. Ты — не юли, не вертись...
Нестрашный. Мы пришли посоветоваться... Ты у нас
впереди смелых числишься. К твоим словам люди внима-
тельны.
Павлин. Присоединяюсь к сей оценке! Вас, Василий
Ефимович, послушают, за вами пойдут...
Губин. Нет... ты, поп, молчи!
Елизавета пробует открыть дверь в комнату Антонины. Манит пальцем
Алексея. Он отмахнулся, не подошел.
Достигаев. Я, конечно... очень благодарен за доверие...
Что же предполагаете вы начать? Ты, Порфирий Петров, ста-
рый воевода — сколько лет командуешь союзом-то Михаила
Архангела?
Нестрашный. Время ли старые года и заслуги счи-
тать? Мы тебя спрашиваем: что это за комитет безопасности
организовали в Москве? И кто здесь, у нас, комитет этот
представляет? Ты, что ли?
Губин. Ио какой, чьей безопасности речь идет?
Нестрашный. С нами ты или с кадетами?
Достигаев. Вопросов-то сколько, отец Павлин!
Елизавета быстро ушла, захватив с собой Алексея.
14 М. Горький, т. 17	417

Губин. Не тяни за душу, Василий!
Достигаев. Считаю так, что основной вопрос: с кем я?
Ответить — просто: ни с кем, только с самим собой.
Губин. Врешь!
Достигаев. И о безопасности своей сам забочусь, не
полагаясь на комитеты, я — сам себе комитет! Я — не Вар-
вара Звонцова,— партию не представляю...
Павлин. Но, простите, вопрос, насколько я могу понять,
касается вообще... верований ваших...
Достигаев (обозлился). Верую в бога, но — предпочи-
таю коньяк. Это сказал один полковник,— очень хорошо ска-
зал! И что значит — вообще? Сарай, что ли, куда всякую
дрянь складывают за ненужностью ее? Вообще!.. С кем—«
вообще? Для чего — вообще? Вы просите у меня совета?
По какому делу? Вы что намерены делать?
Губин. Отсиживаться. Обороняться.
Достигаев. Люди есть у вас для этого?
Губин. Вот — Перфил... говори ты, Перфил.
Нестрашный. Офицера есть. Люди — найдутся.
Достигаев. В каком числе? И — кроме количества,—
качество надо знать!
Губин. Он — выспрашивает, а сам ничего не гово-
рит.
Достигаев. Заметно, что около вас Мокроусов крепко
трется, а всем известно, что он — жулик.
Губин. Честного дешево не купишь.
Нестрашный (решительно). Ну, вот что, Василий Ефи-
мов, довольно вертеть хвостом...
Елизавета (вбегает, останавливается и смотрит на всех
молча, определяя: как, каким тоном сказать то, что она знает?
Она — подавлена, но не очень огорчена и не испугана. Гово-
рит негромко, как бы с трудом). Вася... Василий Ефимыч...
Нет... это — невозможно!
Достигаев (сердито). Что? Ну, что такое?
Губин (Нестрашному — ворчит). Подстроено что-то... фо-
кус какой-то... Я те говорил...
Елизавета. Тоня умирает...
Д о с т и г а е в. Ты — что? Бредишь?
Нестрашный. Разве она хворала?
Павлин. Но — позвольте! Как же это? Полчаса тому
назад... она...
Губин. Видал? Даже Павлин... не верит...
Елизавета. Застрелилась.
Достигаев. Антонина? Не... может быть!
Елизавета. Еще дышит... Алексей... за доктором...
Достигаев. Где? (Бежит в темную комнату.)
Елизавета. В угловой... (Идет за Достигаевым, огляды-
ваясь на всех.)
418

Нестрашный (Елизавете), Какая же причина? Надо
причину объяснить...
Губин. Нет — каково? Я тебя, Перфил, предупреждал —
толку не будет!
Павлин. Не могу не сказать: весьма... необычное собы-
тие! Вполне здоровая девица...
Нестрашный. Ну, положим, она была взбалмошная,
капризная...
Губин. Ах, Васька, Васька... Вот как, Павлин, а? Все,
брат... лопается...
Павлин. Высокоумие, атеистическая мечтательность —
причины таких и подобных фактов.
Губин. Ну, что ж будем делать здесь, Перфил?
Нестрашный. Подождем. Надо посмотреть.
Губин. На дочь-то? (Налил вина, пьет.) Я — не пойду,
не хочу. Не люблю я покойников в доме.
Нестрашный. Кто их любит...
Губин. Надо так: помер, и сразу неси его в церковь, пу-
скай там стоит. Верно, Павлин?
Павлин. Допустимо.
Губин (вздохнув). Фальшивый ты человек все-таки! Все
вы, попы, ябедники богу на нас, грешных.
Нестрашный (думает вслух). Как же это произошло?
Жили-жили, строили дома, города, фабрики, церкви... и — ока-
зались чужие всем. И даже — друг другу.
Губин. То-то вот. Жаден был ты на власть, на славу...
Нестрашный (тоскуя). Армию поили-кормили, чинов-
ников, судей, губернаторов... полиции сколько...
Губин. А — попов? Попов развели, будто — крыс. Мы,
старообрядцы, беспоповцы... Впрочем... ладно! Не обижайся,
Павлин, давай выпьем!
Павлин молча кланяется, чокнулись, пьют.
Нестрашный. А помнишь, Лексей Матвеев, как мы в
шестом году забастовщиков смяли? Как отрезвел народ?
Меня сам губернатор слушался. Я тут всех властей взнуздал...
Губин. Да-а... размахнулся ты широко... Большую обна-
ружил ярость.
Нестрашный. Теперь — понял? А тогда орал на меня
в городской думе, человекоубийцем называл.
Губин. Ну... Ладно. Было, прошло, да — снова пришло.
С каторги-то всех воротили.
Павлин. Справедливость жестокости доказывается биб-
лией... Идут...
Достигаев (в одной руке платок, в другой — конверт).
Надо милицию, Лиза... Засвидетельствовать надо.
Елизавета. Глаша побежала.
14*
419

Достигаев. Скончалась дочь моя... Порфирий Петро-
вич... Да. Освободите меня. Не в силах я беседовать о делах
посторонних...
Нестрашный. Посторонних? Та-ак...
Губин. Видал, Перфил? Вася и на покойнице играет...
Идем, брат.
Достигаев. Что болтаешь, Губин, дикое чудовище? Что
значит — играет? Поставь себя, Порфирий Петров, на мое
место,— подумай, что Виктор твой погиб.
Губин. Ну, чего там? Идем!
Елизавета (вбегает). Солдаты!
Нестрашный (угрюмо). Это — наши. Это Виктор за
мной прислал.
Елизавета шепчет о чем-то мужу.
Достигаев (громко). Однако — позволь! Как же это?
Как же ты, Порфирий Петров, призываешь солдат в чужой —
в мой дом, какое у тебя право?
Нестрашный. Теперь правами не стесняются.
Павлин незаметно скрылся в темную комнату.
Достигаев (возвышая голос). Что это значит: ваши
солдаты? Чьи — ваши? Для чего?
Губин. Трусишь, Васька? Хо-хо...
Достигаев. Вы явились ко мне с-с-с фантазиями, кото-
рые я отказался даже выслушать, чему есть свидетель отец
Павлин...
Нестрашный, стукнув палкой в пол, медленно встает, выпрямляется, изум-
лен; а Губин хотел встать и — развалился, расплылся в кресле, глядя на
всех по очереди непонимающими, вытаращенными глазами. В этой позе
он остается до поры, пока его уводят, лишь изредка громко всхрапывая,
как бы желая сказать что-то и не находя сил. Яков Лаптев стоит
в правой двери, с револьвером в руке. Рядом с ним Бородатый сол-
дат, лет 40, с винтовкой, две гранаты у пояса, он в лаптях. Вперед Яко-
ва протискивается молодой рабочий, смазчик вагонов или маслен-
щик, чумазый, выпачканный нефтью, маслом, тоже с винтовкой. Несколько
секунд молчания. Достигаев, приложив платок к лицу, оперся плечом на
Елизавету.
Нестрашный (сначала бормочет, потом визжит). Сви-
детель? А-га-а... Значит, ловушка? Ловушку ты устроил мне,
Васька, Иуда, сукин сын, а? Ло-овко...
Достигаев (тоже визжит). Я тебя — звал? Звал я тебя?
Ты сам пришел! Павлин — знает! Где он? Лиза!
Лаптев говорит что-то Бородатому, тот счастливо ухмыляется, кивает
головой.
Нестрашный. Губин! Верно ты сказал, тут что-то под-
строено... Даже не поймешь — как?
420

Лаптев. Вы, Порфирий Петров Нестрашный,— аресто-»
ваны.
Нестрашный. Чего-о? Кем это? Ты кто? Какая власть?
Лаптев. Это вы узнаете там, куда вас отведут.
Елизавета (быстро). Яков Егорович, подумайте, какое
несчастье у нас: Антонина застрелилась!
Нестрашный (усмехаясь, Губину). Слышишь? Власть-
то Достигаевым знакомая...
Лаптев (удивленно, не веря). Как это? Случайно?
Елизавета. Нарочно, письмо есть для Шуры Булычов
вой, не знаете — где она?
Нестрашный. Всё — свои...
Лаптев (Елизавете). Позвольте... Это — потом. Губин
Алексей Матвеев тоже подлежит аресту...
Нестрашный. А — Достигаев? Он — тоже купец, хо-
зяин...
Лаптев. Товарищ Кузьмин, позовите конвой,— троих.
Нестрашный. Все-таки ты кто же? Кем поставлен
в командиры?
Лаптев. Ну, вы — не притворяйтесь, вы знаете, кто я.
В списке людей, которых вы решили завтра уничтожить, я —
на шестом месте. Сын ваш и Мокроусов — арестованы, нам
все известно. Разговоры здесь излишни, завтра поговорите.
Нестрашный (грузно сел). Так... Завтра? Ладно.
(Кричит.) Ну—арестовал, ну? А... а еще что? Каким судом
судить будешь?
Бородатый. Ты — не ори! Мы на тебя не орем. Суд
у нас будет правильный, не беспокойся. Ты поди-ка не пом-
нишь меня? А я тебя с седьмого года помню...
Нестрашный. Конюх... Харя...
Бородатый. Вот те и харя! И — конюх!
Нестрашный. Все-таки... Лаптев... Я все знаю... Крест-
ник Булычева. Все-таки — за что?
Входят Кузьмин и три солдата.
Лаптев (пожимая плечами). Будет вам дурить! Вы
подготовили вооруженное нападение на Совет рабочих,
крестьянских и солдатских депутатов... Ну, теперь удовле-
творены?
Бородатый. Он, видишь, не знал этого! Делать — де-
лал, а — не знал, дитё! Он — как дитё, играет, а чем? Того
не понимает.
Достигаев. Так вот с каким делом пришел ты ко мне,
Порфирий Петров? Вот в какое преступление против народа
хотел ты втянуть меня?
Губин (встал, бормочет). Ну, вот, Перфил, добился ты
своего... Погубил меня... окончательно!
14*М. Горький, т. 17
421

Кузьмин. А ну, дядьки, идемте! Где одежонка ваша?
Шагайте бодро... собачьи дети!
Нестрашный (толкнув Губина). Дурак! Ты —пьян.
Ничего нам не сделают. Не посмеют!
Бородатый. Любит орать... Эхе-хе...
Лаптев. Где письмо Антонины?
Достигаев подал письмо, прикрыл глаза платком.
(Покосясь на него, читает.) «Прощай, Шура. Ни о чем
не жалею. Только с тобой, иногда, мне было тепло и ла-
сково». (Помолчал.) Шурке об этом письме прошу не гово-
рить. Я передам его Шуре, когда найду это удобным. Гла-
фира — у вас?
Елизавета. Когда пришел Нестрашный, я послала ее
к вам в Совет, к Тятину, она еще не возвратилась.
Достигаев изумленно мигает, глядя на жену,
Лаптев. А где... Антонина?
Елизавета. Идемте...
Ушли. Достигаев стоит у стола, потирая лоб, щеки, точно хочет стереть
улыбку с лица. Бородатый солдат щупает драпировку.
Бородатый. Замечательной крепости материя! Вот из
эдакой солдатам шинели не строят!
Достигаев. Теперь будут шить из материи и получше
этой.
Бородатый. Шинели не станут шить, мы воевать не
желаем.
Достигаев. И не надо.
Бородатый. Мы решили уговорить все народы: долой
войну, братья-товарищи!
Достигаев. Вот это — правильно!
Бородатый. Ну, то-то! Вот, даже и вы понимаете,
что — правильно! Мы капиталистов передушим и начнем все-
мирную, братскую жизнь, как научает нас Ленин, мудрый
человек. А Нестрашным — конец! Это — кровожадный чело-
век! Он в седьмом году так зверствовал... Однако, как вы
тоже здешний, то сами знаете, какая он стерва...
Достигаев. Да...
Бородатый. А вот вокруг вашей фамилии скандаль-
ного тогда не слыхать было. Хоша бывает и так, что живет
человек тихо, а вреда от него больше, чем от разбойника...
Достигаев. Винца стаканчик не выпьешь?
Бородатый. Не-ет, нельзя! Я вроде как на часах при
вас нахожусь.
Достигаев (тревожно). Разве я арестован?
422

Бородатый. Это неизвестно мне. Ну, однако я — ста-
рый солдат и свое дело знаю. Которая застрелилась,— она
кто будет вам?
Достигаев (не сразу). Она?.. Дочь...
Бородатый. До-очь?
Достигаев. Да... Вот как... молодежь-то.
Бородатый. Молодежь... решительная! В дураках жить
не желает. Дескать, отцы-деды пожили дураками, а мы,, да-,
вайте, попробуем иначе...
Лаптев молча увел солдата из комнаты.
Достигаев. Ушел. Даже башкой-не кивнул...
Елизавета. Очень нужен тебе его поклон. Что-о? Пере--
пугался?
Достигаев (лирически). Ах, Лизок... умница ты моя!
Как ты все это... замечательно! Как своевременно все... И про
Антонину, и...
Павлин (выходит из темной комнаты). Да, Елизавета
Михайловна, я тоже исполнен восхищения пред умом вашим.
Достигаев. Это... как же ты? Где ты был?
Павлин. А я — удалился. Сказано: «Отыди ото зла и
сотворишь благо». Я — не прятался, но сан мой — обязывает...
Если б кто заглянул за портьеру, то увидал бы, что я — тут.
Елизавета. Вы, отец Павлин, ночуйте у нас.
Павлин. Благодарствую! Хотел просить вас о ночлеге.
Еще повторю: замечательно вы о покойнице-то...
Елизавета. Не будем говорить о ней...
Достигаев. Да. Что скажешь? Неспособная была...
(Наливает вино в стакан.) Ну, что ж? Значит — власть рабо-
чих, а?
Павлин. О, господи! И горько и смешно...
Е л и з а в е т а. Ты, Вася, не беспокойся.
Достигаев (соображает). Тятин, Лаптев, Шурка...
Елизавета. И — не мешай мне...
Павлин. Все — молодежь...
Достигаев (соображая). Рябинин... Вот Рябинин этот..,
в каком количестве?
Елизавета. Все пойдет хорошо! Ведь все — очень про-
сто! Очень просто, Вася...
Достигаев. Умница моя! Твое здоровье.
Павлин. На многие лета!
Бородатый (идет). Выпиваете?
Елизавета (удивлена). Вы — что, товарищ? Зачем?
Бородатый. А мы, некоторые, останемся тут, на случай,
если придет кто в гости к вам... Ну, чтобы и сами вы... ни туда
ни сюда! Вон, у вас священник оказался... Надо поглядеть—•
может, еще кто есть?..
Елизавета (возмущенно). Никого у нас нет!)
14**
423

Бородатый. А вдруг — окажется?.. Ведь вот он, свя-
щенник-то, его будто бы не было, а он — тут! Как с небеси
спрыгнул. Так что мы тут походим, поглядим... Может, еще
какие чудеса окажутся...
Павлин медленно, машинально направляется в темную комнату.
(Весело.) Куда, куда, ваше священство? Не-ет, вы уж все
посидите тут, а я вас покараулю.
Елизавета. Вы не смеете издеваться!
Бородатый. Чего это? Да я этого и не умею, издевать-
ся-то, и даже не люблю. Это я — шутю, как будучи очень
веселый... Вы... не того, не тревожьтесь, сидите смиренько!
Вот — винца похлебайте... Дело — легкое, вам знакомое...
Начинается обыск.
Занавес
1932

ВАССА ЖЕЛЕЗНОВА
ВТОРОЙ ВАРИАНТ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Васса Борисовна — лет 42, кажется—моложе,
Сергей Петрович — 60 лет, был капитаном, плавал в Черном море,
потом служил на речных пароходах.
Прохор Борисович Храпов — 57 лет, брат Вассы,
Наталья—18 лет 1	~
_	> дочери Вассы.
Людмила — 1о лет J
Рашель — сноха, под 30 лет.
Анна Оношенкова — за 30 лет, секретарша и наперсница Вассы,
Мельников — член окружного суда.
Евгений — сын его.
Гурий Кротких — управляющий пароходством.
Лиза 1
Поля НОр,'ИЧНЫе-
Пятеркип — лет 27—30, бывший солдат и матрос речного пароходства,
на голове у него — чалма густых, жестких волос, холеные усы.

ПЕРВЫЙ АКТ
Большая комната, угол дома; здесь Васса прожила лет десять и прово-
дит большую часть дня. Большой рабочий стол, перед ним легкое кресло
с жестким сиденьем, несгораемый шкаф, на стене обширная, ярко раскра-
шенная карта верхнего и среднего течения Волги — от Рыбинска до Каза-
ни; под картой — широкая тахта покрыта ковром, на ней груда подушек;
среди комнаты небольшой овальный стол, стулья с высокими спинками;
двойные стеклянные двери на террасу в сад, два окна — тоже в сад. Боль-
шое кожаное кресло, на подоконниках — герань, в простенке между окна-
ми на полу в кадке — лавровое дерево. Маленькая полка, на ней — сереб-
ряный жбан, такие же позолоченные ковшички. Около тахты дверь в
спальную, перед столом — дверь в другие комнаты. Утро. Через дверь и
окна комната очень весело освещена солнцем конца марта. Вообще комна-
та очень просторная, светлая, веселая. Входят Васса, Кротких.
Васса. Три с полтиной за тысячу пудов — тридцать пять
сотых копейки с пуда, это, конечно, маловато для грузчиков
товаро-пассажирских пароходств — им приходится таскать
грузы и за двадцать сажен и дальше. Вырабатывают они в
среднем целковый в сутки, а едят много и без мяса — не жи-
вут. Вот вам бы на это обратить внимание, статеечку в газеты
заказать, найти человечка, чтобы с грузчиками потолковал.
Найдете такого?
Кротких (весело). Найдем!
Васса. Ну вот! Надобно крупные пароходства прижать,
а наше хозяйство — мелкое, и груз — мелкий, у нас свои ма-
тросы перебрасывают его с парохода на пристань, грузчиками
пользуемся изредка, как вы знаете.
Кротких. Это не совсем так. Матросам два рубля с ты-
сячи — мало!
В асе а. А за что больше-то? Вот вы устройте, чтоб «Кав--
каз-Меркурий» и прочие до пятишницы с тысячи пудов цену
подняли, тогда наши пароходики охотнее грузиться будут,
ну и мы прибавим матросам. Так-то! Уж извините,— записоч-*
ку эту вашу я бракую.
427

Кротких (морщится). Видите ли, Васса Борисовна..,
Васса. А вот вы потолковали бы с гончарами, с мелкими
мельниками, вообще — с кустарщиной, сделали бы им усту-
почку, чтобы они нам грузы давали, вот это полезно было бы...
Кротких (не без гордости). Прошлый год кончили хо-
рошо, прибыль солидная!
Васса. Что же это: все хорошо да хорошо? Надобно еще
лучше, а то скучно жить будет все только в хорошем. Ну,
будьте здоровы! На меня дела плывут.
Кротких молча кланяется, уходит.
(Прислушивается.) Ашота!
Входит Анна.
На-ка вот, сними копии живенько! Ворчит Гурий?
Анна. Да, недоволен.
Васса. Что сказал?
Анна. Не разобрала. Что-то о консерватизме.
Васса. Конечно. Социалист, видишь ли! А ему социа-
лизм, как Прохору — бог: по привычке молится, а душой —
не верит. Ты краснобайству его не верь... О чем вчера бесе-
довали?
Анна. Рассказывал о сотрудничестве немецких социали-
стов с королем ихним.
Васса. Гляди, как бы он тебе брюхо не натискал социа-
лизмом своим.
Анна. Нет, уж я выучена! Он за Натальей Сергеевной
ухаживает.
Васса. Знаю. Ну, Натка не глупа.
Анна. Он и за Людочкой...
Васса. Видишь, какой... разносторонний.
Звонок по телефону.
Да, я. Пожалуйста. Жду. Это квартирант — Мельников.
(Отпускает ее движением руки. Стоит у стола, раздумывая,
перебирая бумаги и переставляя вещи, хмурится, глядя
вперед.)
Мельников (из комнаты Анны). Доброе утро, много-
уважаемая.
Васса. Спасибо. Притворите дверь. Садитесь. Ну, что?
Мельников. Новости невеселые. Предварительное
следствие закончено, поступило прокурору. Следователь уве-
ряет, что смягчил, как только мог.
Васса. За три-то тысячи мог бы и совсем смягчить.
Мельников. Невозможно. Я читал показание этой
бабы-сводни, она там пооткровенничала, как на исповеди.
Васса. Значит, суд будет?
428

Мель ни ков. Неизбежно.
Васса. Наказанье-то какое?
Мельников. Возможно — каторжные работы.
Васса. Как это называется у вас?
Мельников. Что именно?
Васса. Баловство это... с детями?
Мельников. Растление...
Васса. И слово какое-то... липкое! Теперь — что будет?
Мельников. Прокурор составит обвинительный акт,
вручат акт обвиняемому, арестуют его.
Васса. Всех троих? И сводню?
Мельников. Конечно.
В а с с а. А прокурор может еще... смягчить?
Мельников. Прокурор — может. Но наш метит на вы-
сокую карьеру и едва ли решится. Хотя есть слух, что со
стороны соучастников... деяния — хлопочут.
Васса. Ага! Нуте-ка, давайте похлопочем и мы. Попы-
тайтесь, прошу вас. Предложите прокурору сделку, чтобы не
заводил шума. Мне нужно похерить это дело, совсем похе-
рить! У меня — дочери.
Мельников. Васса Борисовна, при всем моем уваже-
нии к вам и при всей благодарности за великодушие ваше...
Васса. Вы — короче! О благодарности будем говорить,
когда кончим дело это мирно и прилично. Действуйте.
Мельников. Я — совершенно не в состоянии... Не могу.
Васса. Имейте в виду — мне денег не жалко... на этот
случай! Удастся — векселя ваши возвращаю вам. Могу до-
бавить еще тысячи полторы. Будет пять. Довольно?
Мельников. Да, но... все-таки я...
Васса. А вы — смелее!
Мельников. Лучше, если бы вы сами...
Васса. Ну, это слишком жирно будет для прокурора,
чтоб я ему кланялась. Платить — согласна, а кланяться —
нет! К тому же я — человек грубый, прямой. У меня — не
выйдет. Вы сегодня же, пожалуйста! Потом позвоните и ска-
жите цифру. Желаю успеха. Ну-с?
Мельников. Разрешите откланяться... Спешу в суд.
Васса. Да, да, спешите! (Сидит, закрыв глаза. Выдви-
нула ящик стола, чего-то ищет. Нашла коробочку, рассмат-
ривает содержимое, помешивая его вставкой пера. Шум за
дверями. Быстро спрятала коробочку в карман.)
Входит Людмила.
Людмила. Здравствуй, мама Вася! Милый мой, удиви-
тельный сон видела я, удивительно красивый...
Васса (целуя ее). Для тебя, Людок, и явь хороша.
Людмила. Нет, послушай...
Васса. За обедом расскажешь.
429

Людмила. Там Натка смеяться будет, или еще кто
помешает, или я забуду. Сны ужасно легко забываются.
Ты здесь послушай.
Васса. Нет, Людок, иди! И пришли мне Лизу живенько.
Людмила. Ах, боже мой! Какая ты сегодня недобрая!
Васса (одна, ворчит). Недобрая... Эх, дурочка...
Лиза пришла.
Брат жалуется, что ты не слушаешь его, замки не смазала.
Лиза. Васса Борисовна, не успеваю я. Одна для всех,
на весь дом... Трудно мне! Дайте помощницу, девчоночку ка-
кую-нибудь...
Васса. Этого — не жди! Терпеть не могу лишних людей
в доме. Тебе помогают барышни. Получаешь — хорошо, ста-
райся.. Меньше спи. Брат — дома?
Лиза. Нет.
Васса. Сергея Петровича позови ко мне. (Стоит среди
комнаты, думает, щелкает пальцами, щупает карман.)
Железнов — в халате, растрепанные курчавые волосы, щеки, подборо-
док давно не бриты, толстые седые усы.
Только что встал или спать собираешься?
Железнов. Что тебе надо?
Васса (плотно притворяя дверь в комнату Анны Оно-
шенковой). Не кричи. Не страшен.
Железнов возвращается к двери.
(Обошла его, притворила и эту дверь.) Обвинение твое утвер-
дил прокурор.
Железнов (схватился за спинку стула). Не верю!
Врешь.
Васса (спокойно). Утвердил.
Железнов. Я ему, подлецу, девять тысяч в карты про-
играл. Я намекал ему... Еще одиннадцать дал бы...
Васса. На днях получишь обвинительный акт, после
этого арестуют тебя, в тюрьму запрут.
Железнов. Пожадничала ты, пожадничала! Мало сле-
дователю дала. И Мельникову, видно, мало. Сколько дала,
скажи?
Васса. За растление детей полагается каторга.
Железнов (сел, мотает головой, говорит глухо). А ты —
рада?
Васса. У тебя дочери — невесты. Каково для них будет,
когда тебя в каторгу пошлют? Кто, порядочный, замуж
их возьмет? У тебя внук есть, скоро ему пять лет минет.
430

Лучше бы тебе, Сергей, человека убить, чем пакости эти
содеять!
Железнов. Тебя убить следовало, вот что! Убить, же-
стокое сердце твое вырвать, собакам бросить. Замотала ты
меня, запутала. Ты...
Васса. Не ври, Сергей, это тебе не поможет. И — кому
врешь? Самому себе. Не ври, противно слушать. (Подошла
к мужу, уперлась ладонью в лоб его, подняла голову, смот-
рит в лицо.) Прошу тебя, не доводи дело до суда, не позорь
семью. Мало о чем просила я тебя за всю мою жизнь с то-
бой, за тяжелую, постыдную жизнь с пьяницей, с распутни-
ком. И сейчас прошу не за себя — за детей.
Железнов (в страхе). Что ты хочешь, что тебе надо?
Что?
Васса. Ты знаешь.
Железнов. Не быть этому! Нет...
Васса. Хочешь, на колени встану? Я! Перед тобой!
Железнов. Отойди. Пусти! (Пробует встать.)
Васса (нажала руками плечи его, втиснула в кресло).
Прими порошок.
Железнов. Уйди...
Васса. Подумай — тебе придется сидеть в тюрьме, по-
том— весь город соберется в суд смотреть на тебя, после
того ты будешь долго умирать арестантом, каторжником,
в позоре, в тоске — страшно и стыдно умирать будешь!
А тут — сразу, без боли, без стыда. Сердце остановится, и —
как уснешь.
Железнов. Прочь... иди! Пускай судят. Все равно.
В а с с а. А — дети? А — позор?
Железнов. В монастырь попрошусь. Пускай постригут.
В схимники. Под землей жить буду, а — буду!
Васса. Глупости говоришь. Прими порошок!
Железнов (встает). Не... не приму. Ничего от тебя
не приму...
Васса. Прими добровольно.
Ж е л е з н о в. А то — что? Отравишь?
Васса. Сергей, вспомни о дочерях! Им жить надо. За
пакости отцов дети не платят.
Железнов. А за матерей?
Васса. Бессмысленное сказал. Пойми, Сергей, я на суде
молчать не стану. Я расскажу, как ты привозил в мой дом
гулящих девок, как распутничал с ними, показывал гулящим-
то Наталью с Людой, скажу, как учил их вино пить...
Железнов. Врешь! Это Прохор, брат твой, учил,
Прохор.
Васса. Людмилку напугал, и оттого она вроде слабоум-
ной, учиться не может, ни к чему не способна.
431

Железнов. А Наталья — вся в тебя, вся!
Васса. Так вот знай: все скажу суду и людям!
Железнов (встал, рычит). Отойди! Страшно глядеть
на тебя. Пусти. (Оттолкнул ее, идет к двери.)
Васса (за ним). Прими порошок, Сергей...
Железнов. Нет!
Вышли. В двери — Лиза, в руках ее — поднос, па нем несколько штук
разнообразных замков. За нею — Прохор Храпов с большим амбар-
ным замком в руке.
Прохор (угрюмо). Из-за чего грызлись?
Лиза. Не знаю. Слышала только, что она уговаривала
его порошок принять.
Прохор. Какой порошок?
Лиза. Наверное — лекарство?
Прохор. Какое лекарство?
Лиза. Откуда мне знать — какое?
Прохор. Ну, и дура! Сергею никаких лекарств не тре-
буется. Он здоров, как верблюд. Мы с ним до четырех утра,
всю ночь девятку ловили и коньяком питались.
Лиза. Содовый порошок, может быть.
Прохор. Еще раз — дура! Коньяк соды не требует. Чего
торчишь? Поставь замки на стол. Ничего не видишь, не
знаешь. За что тебе подарки дарю?
Лиза. Подарили вы мне! Скоро всем виден будет пода-
рок ваш.
Прохор. Лучше — я, чем Пятеркин. Передвинь кожаное
кресло, от солнца кожа портится, а ему шестьдесят пять
рублей цена.
Лиза. Солнцу?
Прохор. Креслу, подарок мой сестре. Солнце ничего не
стоит. Погоди-ка! Ты что это? Шутки шутить? Ты не забы-
вайся, однако! Солнцу! Избаловала тебя сестра, как старая
девка — кошку. Ступай к чертям! (Разглядывает бумаги на
столе, чихает. Поет на «шестый глас».)
Под вечер осенью ненастной
В пустынных дева шла местах
И тайный плод любви несчастной
Держала...
Наталья (входит). Какой хороший день...
Прохор. Еще ничего не известно, день только начался.
Ты что росомахой такой бегаешь? Не причесана... растрепа!
Наталья. Знаешь — решили судить отца.
Прохор (испуганно). Кто сказал?
Наталья. Евгений Мельников.
Прохор (сел). Ах, черт... Не отвертелся капитан. Вот
те и Железновы! Вот те и Храповы, старинна честная фами-
432

лия! Дожили! Довел капитан наше судно. Ой, будет срама?
По смерть всем нам срама хватит.
Наталья. Может, оправдают?
Прохор. Не в этом дело! Дело в суде, в позоре. И, на-
верное, засудят. Теперь такая мода: ежели богат, значит —
виноват. Несчастные люди — богатые! Ты пойми — не столь-
ко капитана Железнова судить будут, сколько нас, Храповых..
Наталья. Ничего нельзя сделать?
Прохор. В Америку бежать, куда все жулики скры-
ваются.
Наталья. А — подкупить суд?
Прохор. Делали. Сестра не одну тысячу посеяла, чтобы
скандал этот погасить. Полиции дано, следователю — дано.
Не вышло, значит. Теперь мне городским головой — не быть,
тебе с Людмилой женихов своего круга — не найти, даже и
с приданым вашим. Запачкал вас папаша — сукин сын, про-
ходимец! Эх, идиётка...
Наталья. Мать?
Прохор. Ну да.
Наталья. Она — не идиотка.
Прохор. А на кой черт лезла замуж за капитана этого?
Почти на двадцать лет старше ее.
Наталья. Вы уговаривали. Он приятель ваш.
Прохор. Я, я? Я — человек... не от мира сего! Да, я —
добродушный. Артист в натуре. Я, молодой, мечтал в оперет-
ке комиков играть. А он... по морям плавал! Эка важность!
Мало ли дерьма по морям-то плавает!
Наталья. Она его любила?
Прохор. А поди ты к черту! Это не любовь, ежели от
своего стада девка отбивается. Это — безумство! Ежели дво-
ряне на цыганках, на актрисах женились — это нашему со-
словию не пример, не указ!
Васса [(входит)]. Кто это тебе не указ?
Прохор. Мы тут с Натальей...
Васса. Вижу, что тут и с Натальей.
Прохор. Как Сергей-то?
Васса. Ничего. На сердце жалуется. Ната, скажи, чтоб
чаю дали мне.
Наталья. Сказали бы прямо, что мешаю...
Васса. Да. И — мешаешь. А чай я еще не пила. Ты чего
кричал?
Прохор. Закричишь! Суд-то не удалось отвести.
Васса. С девицами подожди говорить об этом. Сама
скажу.
Прохор. Наталья знает. Она и сказала мне.
Васса. А ей — кто?
Людмила тихонько входит.
433

Прохор. Сын Мельникова. Напрасно девицы принима-
ют его.
Людмила. Он интересный, а нам — скучно! Подруги
всё хворают, не ходят к нам.
Васса. Ты, Люда, поди-ка помоги Лизе убраться в ком-
натах.
Людмила. Я хочу с тобой побыть. Что ты меня все тол-
каешь куда-нибудь?
Васса. Дела, Людок, хозяйство.
Людмила. Хозяйство, хозяйство! А для дочери и нет
время, ни минутки!
Васса. Вот, буду чай пить — придешь, поговорим, а те-
перь— иди!
Людмила. Плакать хочется от этого. Я ведь з.наю—•
ты будешь дядю Прохора ругать за то, что он папу распут-
ным зовет, знаю!
Васса (гладя голову дочери, провожает ее к двери).
Распутный, это... не обида. Распутный — распутывает. Кто-
нибудь напутал, а он распутывает. Вот я — всю жизнь рас-
путываю путаницы разные...
Людмила. Это ты шутишь! Я ведь знаю, что такое рас-
путный! Вот — дядя Прохор.
Васса хочет закрыть дверь за ней — не удалось.
(Выскользнув из-под руки матери.) Распутный. Лизу бере-
менной сделал. Папу ругает, не любит его.
Прохор. Сочиняешь! А вообще старики на любовь скупы.
Людмила. И ты, мама, не любишь?
Васса. Ну полно, полно!
Людмила. Почему не любишь? Дядя — тоже пьяница,
так его — любишь... Пьянство — болезнь. Женя Мельников...
Прохор. Источник премудрости... к черту!
Людмила. Вроде... колик, какая-то...
Лиза вносит маленький самовар, за ней — Н а т а л ь я с подносом по-
суды. Васса, обняв дочь, ходит по комнате, как бы прислушиваясь к чему-
то. Возбуждена, но скрывает возбуждение. Остановилась, рассматривает
замки.
Васса (брату). Все еще балуешься, не надоело?
Прохор. Баловство недорогое. А может быть, и не ба-
ловство?
Васса. Ну, а что же?
Прохор. Да — как знать? Никто замки старые не соби-
рает, а я собираю. И выходит, что среди тысяч рыжих один
я — брюнет. Н-да. Замок — это вещь! Всё — на замках, всё —
заперто. Не научились бы запирать имущество, так его бы и
не было. Без узды — коня не освоишь.
434

Васса. Ишь ты как! Даже не глупо. Наталья, разли-
вай чай.
Прохор, (следит за ней). Ты говоришь, зря деньги трачу,
а я вот за этот амбарный замок семь целковых дал, так мне
за него уже двадцать пять дают. Соберу тысячу замков —
продам в музей... тысяч за двадцать.
Васса. Ну ладно, ладно! Дай бог нашему теляти волка
поймати. (Людмиле неожиданно и громко.) Отца полюбила
я, когда мне еще не минуло пятнадцати лет. В шестнадцать—-
обвенчались. Да. А в семнадцать, когда была беременна Фе-
дором, за чаем в троицын день — девичий праздник — облила
мужу сапог сливками. Он заставил меня сливки языком сли-
зать с сапога. Слизала. При чужих людях. А нашу фамилию
Храповых — люди не любили.
Людмила. Ой, Вася! Зачем ты рассказала?
Наталья все время следит из-за самовара за матерью.
Васса. Он — веселый был. Забавник.
Людмила. Шутил?
Васса. Наталья, помнишь, как ты коловоротом дырку
в переборке просверлила и забавами отца любовалась?
Наталья. Помню.
Васса. А потом прибежала ко мне, в слезах, и кричала:
«Прогони их, прогони!»
Наталья. Помню. Это вы домашний суд устраиваете?
Прохор. Ох, язва какая!
Васса. Значит—помнишь, Наталья? Это — хорошо! Без
памяти нельзя жить. Родила я девять человек, осталось —
трое. Один родился — мертвый, две девочки — до года не вы-
жили, мальчики — до пяти, а один — семи лет помер. Так-то,
дочери! Рассказала я это для того, чтобы вы замуж не торо-
пились.
Людмила. Ты никогда не рассказывала... так.
Васса. Времени не было.
Людмила. Почему все помирали, а мы живы?
Васса. Такое уж ваше... счастье. А помирали оттого,
что родились слабые, а слабые родились потому, что отец пил
много и бил меня часто. Дядя Прохор знает это.
Прохор. Н-да, бивал! Это — было. Приходилось мне от-
нимать ее из капитановых рук. Он людей бить на матросах
учился, так что бил... основательно!
Людмил а. А ты почему не женатый?
Прохор. Я — был. В оперетке одной поется:
Жениться нам весьма легко,
Но трудно жить вдвоем...
Людмила. У тебя все песни на один мотив.
435

Прохор. Так проще, лучше слова помнишь. Я с женой
четыре года жил. Больше — не решился. Спокойнее жить
одному — сам себе хозяин. Зачем свои лошади, когда лихачи
есть?
Наталья. Федор* будет жить с нами?
Васса. Вылечится — будет, конечно.
Наталья. И — Рашель?
Васса. Ну... а как же? Жена.
Людмила. Какая хорошая она, Рашель!
Наталья. После суда над отцом — будут жить?
Васса (вспыхнув). Много спрашиваешь, Наталья! И лю-
бопытство твое нехорошее.
Людмила. Не сердись, не надо!
Лиза (испуганно). Васса Борисовна... Сергей Петрович...
Васса (как будто пошатнулась, но спокойно). Что?
Зовет?
Лиза. Они, кажется, померли...
Васса (сердито). С ума сошла! (Быстро ушла.)
Людмила за ней. Наталья встала на ноги, смотрит на дядю, он —расте-
рянно — на нее.
Прохор. Даже... ноги трясутся! Иди, Натка, иди! Что
там... такое?
Наталья. Если помер, значит, судить некого?
Прохор. Ид-ди, говорю! (Остался один, пьет холодный
чай. Бормочет.) Вот так... черт! Ух...
Лиза (вбегает, говорит испуганно, вполголоса). Прохор
Борисыч, как же это? Он совсем здоровый был...
Прохор. Что — как же? Был и — нет! И может, это об-
морок?
Лиза. Совсем здоровый... Прохор Борисыч... давеча, по-
рошок-то...
Прохор (ошеломленный). Что-о? Это ты... (В ярости
схватил ее за горло, трясет.) Если ты, дикая рожа, не забу-
дешь... если ты... ах ты, змея! Что выдумала, а? Как ты
смеешь? (Оттолкнул ее, отирает пот с лысины.)
Лиза. Вы же сами приказали все говорить вам...
Прохор. Что говорить? Что видела, слышала, о том—>
говори! А — что ты видела? Ты — выдумала! Вы-ду-ма-ла, а
не видела. Пошла вон, идиётка! Я те всыплю... порошок!
Слово это забудь... (Выгнал. Мечется по комнате, подходит,
к двери и как будто не может шагнуть дальше.)
Входят Васса, Людмила, за ними П я т е р к и н.
Что, Вася, как? Действительно?
Васса. Да. Кончился.
Людмила. Мама, я возьму лавр?
436

Васса. Да. бери.
Пятеркин выкатывает кадку с лавром. Людмила взяла с подоконников
цветы, уходит, тотчас возвращается.
Прохор. Удивительно, как это он? Вполне... здоров был.
Мы с ним до четырех утра...
Васса. Коньяк пили.
Прохор. Верно. Мне сейчас вот Лизавета сказала — по-
рошок ты ему...
Васса. На изжогу жаловался. Соды попросил.
Прохор (обрадовался). Сода? Ага!
Людмила. Дядя Прохор, ты ужасный! Папа скончался,
а ты улыбаешься... Что это?
Прохор. Ничего, Людок...
Васса (у телефона). Шесть — пятьдесят три. Да. Спа-
сибо. Кто? Вы, Яков Львович? Пожалуйте к нам. Нет, сейчас,
немедля. Да, Сергей Петрович скончался. Нет, был вполне
здоров. В одночасье. Никто не видел как... Пожалуйста.
Прохор (тихо, с восхищением). Богатырь ты, Васса,
ей-богу!
Васса (изумленно). Это что еще, что ты плетешь? Опом-
нись! Дурак...
Занавес

второй акт
Через несколько месяцев. Та же веселая комната. Васса сидит в кожа-
ном кресле. На тахте — Людмила, Наталья, Анна, Евгении
Мельников. Отпили чай, самовар и посуда еще не убраны. Вечер, го-
рит огонь, но в комнате мягкий сумрак. В саду луна, черные деревья.
Васса. Ну вот, рассказала я вам старинные свадебные
обряды, рассказала, как в старину мужья с женами жили...
Анна (тихо). Страшно жили.
Наталья. И глупо очень.
Людмила. А почему люди несчастны, Вася?
Евгений. По глупости и несчастны.
Васса. Почему несчастны — я не знаю, Людка. Вот Оне-
гин с Натальей знают — по глупости. Но говорят — да я и
сама видела — умные-то несчастней дураков.
Евгений. Если принять, что богатые умнее бедных...
Васса. Богатые, конечно, умнее, а живут дрянно и
скудно. И никогда богатый не веселится так от души, как
бедный.
Анна. Это верно.
Наталья. Значит, нужно жить в бедности.
Васса. Вот, вот. Именно — так. Ты попробуй, Натка, ис-
пытай. Выходи замуж за Онегина и поживи. Он будет подпо-
ручиком в пехоте, ты — полковой дамой, есть такие. Прида-
ного я тебе не дам, и жить будете вы на сорок целковых
в месяц. На эти деньги: одеться, обуться, попить, поесть и
гостей принять да покормить. Детей заведете на эти же
деньги, да...
Наталья. Я детей родить не стану. Зачем несчастных
увеличивать?
Васса. Это, конечно, умно. Зачем, в самом деле? Так
вот, Онегин, впереди-то у тебя сорок целковых и денщик,
438

каждый день будет котлеты жарить из дешевого мяса
с жилами.
Евгений (мрачно). Я, может быть, во флот перейду...
Людмила. Я тоже не пойду замуж, страшно очень!
Я лучше путешествовать буду, ботанические сады смотреть,
оранжереи, альпийские луга...
Наталья. Все это переделать надо — браки, всю жизнь,
все!
Васса. Вот и займись, переделай. Гурий Кротких на-
учит, с чего начать.
Наталья. Я без него знаю — с революции!
Васса. Революция вспыхнула, да и прогорела — один
дым остался.
Анна. Это вы — про Государственную думу?
Васса. Ну хоть про нее. Там головни-то шипят. Сырое
дерево горит туго. А Гурий Кротких — научит. Он за двести
целковых в месяц меня хозяйствовать учит, а тебя рублей за
пятнадцать будет учить революцию делать. Полтина за урок.
Пришел ко мне служить — штаны были мятые, а недавно,
в театре, гляжу — на жене его золотишко кое-какое блестит.
Так-то, девицы! В матросы, значит, Онегин?
Евгений. Это не решено. И почему вы зовете меня Оне-
гиным?
Васса. Решай. Тебе пора юнкером быть, а ты все еще
кадет. А Онегиным я тебя называю...
Наталья. Он не похож на Онегина.
Васса. Разве? А такой же — надутый... Ну, ладно! Ко-
нечно, тебе, Ната, лучше знать, на кого он похож.
Наталья. Ни на кого.
Васса. Из людей?
Евгений (обиженно). Я совершенно не понимаю, когда
вы шутите, когда говорите серьезно. Странная манера!
Васса. А ты не сердись, не обижайся, ты — понимай. Вот
я тебе расскажу: когда у нас в затоне забастовка была и
пришли солдаты,, так слесарь Везломцев и сказал подпору-
чику: «Вы, говорит, ваше благородие, сорок целковых полу-
чаете, а я зарабатываю семьдесят пять, могу догнать и до
ста. Так как вы, говорит, служите богатым, а я богаче вас,
так кричать на меня, богатого, вам будто не следует».
Евгений. Не вижу в этом ничего... интересного.
Наталья. Мать любит дразнить людей.
Васса. В этом грешна. Я людям — недруг.
Людмила. Неверно это, Вася!
Васса. Нет, верно. Недруг. Ну, ладно! Поговорили, по-
баяли — идите-ка, девушки, к себе, а я поработаю... по хозяй-
ству. Ты, Анна, останься. Ну, пошли, пошли! За ужином уви-
димся. (Анне.) Ну что, верно — вписался отец Евгения в
«Союз русского народа»?
439

Анна. Верно.
Васса. Это он, дурак, из-за сына. Женьку-то хотят вы-
гнать из кадетского корпуса. Боюсь, испортит мне девку
хлыщ этот.
Анна. По-моему, Наташа от скуки занимается им.
Васса. Злым — скука не знакома.
Анна. После смерти Сергея Петровича она очень мрач-
ная стала. И, конечно, слухи эти...
Васса. А слухи живут?
Анна. Да.
Васса. А ты слухам — веришь?
Анна. Нет. Меня только самоубийство Лизы смутило.
Не могу понять — почему? Такая славная. Жила у вас с дет-
ства, все любили ее.
Васса. Это Прохорово дело. Он ее чем-то запугал.
Анна. Она жила с ним?..
Васса. Заставил. А разве не верят, что Лизавета в бане
угорела?
Анна. Не многие верят.
Поля входит.
Васса. Чего тебе надо? Ну, чего мнешься? Говори.
Поля (негромко). Там женщина.
Васса. Какая? В эту пору?
Поля. Трудное имя... Моисеевна.
Васса. Кто-о? (Быстро идет, остановилась, Анне.) Не го-
вори ничего девицам, я им сюрприз сделаю. Не пускай ко мне
никого. (Поле.) Убери самовар, вскипяти маленький. (Уилла.)
Анна. Ну как — привыкаешь?
Поля. Трудно. Я думала, что мне только девицам слу-
жить, а у хозяйки своя будет горничная. Прохору Борисо-
вичу— лакея надо, я за ним ухаживать не могу.
А и н а. Пристает?
Поля. Такой бесстыдник — невозможный! Вот сейчас гу-
ляет в одной нижней рубахе и поет, поет все. одно какое-то.
Вчера все уже легли спать, а он гремит железом и поет. Та-
кая тоска от него. Что это он, Анна Васильевна?
Анна. Ненормальный. Алкоголик, то есть пьяница.
Поля. Я очень благодарная вам, дом хороший.
Анна. А люди — плохие, хочешь сказать?
Поля. Я людям не судья, сама — судимая, хошь и оправ-
дали, а все-таки в тюрьме сидела. К тому же рассказывают,
что до меня горничная повесилась в бане.
Анна. Это — ложь. Она угорела в бане. Готовила баню и
угорела. Была опа беременная.
Поля. Вот видите, и — беременная!
Людмила (в руках круглая скамейка, за нею Пятер-
кин несет кадку с каким-то растением). Вот сюда, ему
440

нужно много солнца. Неправильно поставил, передвинь на
середину.
Пятерки н. Слушаю. Так? (Он спрашивает, стоя на од-
ном колене.)
Людмила. Хорошо. Какие у тебя волосы ужасные.
Жесткие, должно быть?
Пятерки н. Даже нисколько, пощупайте.
Людмила (проводя рукой по его гриве). Точно у льва.
Пятерки н. Вот это верно. Это все говорят.
Людмила. Кто — все?
П я т е р к и н. Знакомые. И — вообще — люди.
Людмила. Что же ты на коленях стоишь?
Пятерки н. Приятно мне на коленях перед вами.
Людмила. Ну уж... сочиняешь! Я бы никогда на колени
перед мужчиной не встала.
Пятеркин. Вам это не требуется, он сам пред вами
встанет... Вы с мужчиной можете делать, что угодно вашему
любопытству.
Людмила. Ая ничего не хочу. И не буду.
Пятеркин. В этом ваша воля.
Людмила. Подождите, я спрошу садовника, что взять
отсюда... (Ушла.)
Анна (из своей комнаты). Не по своей силе, Пятеркин,
дерево ломишь.
П я т е р к и н. А ты не ревнуй. Как знать? Все может быть,
все надо пробовать.
Анна. Если Васса узнает о твоих разговорчиках...
Пятеркин. От кого узнает?
Анна. Вылетишь из дома в минуту.
Пятеркин. Ты — не скажешь, а Людмилка тогда пой-
мет обстоятельство игры, когда уже поздно будет. Ты только
не мешай. Мешать мне — у тебя расчета нет. Ты свой барыш
аккуратно получаешь, а меня, может, завтра выгонят. Ну,
тогда и твои дела пошатнутся...
Анна. Мне — что? Однако видеть тебя в числе хозяев —
как будто и обидно...
Людмила (возвратилась). Иди, Пятеркин, больше ни-
чего не надо.
Пятеркин. Желаю вам счастья на сей день и до конца
века. [(Уходит.)]
Людмила. Услужливый какой.
Анна. Да.
Людмила. А — пляшет как! Удивительно!
Анна, Все-таки ты, Люда, осторожнее с ним.
Людмила. А что он мне сделает?
Анна. Ребенка может сделать.
Людмила, Фу, какая гадость!
Анна. Ребенок-то?
441

Людмила. Ты, ты гадость говоришь! (Уходит.)
Анна (вслед ей). Так я — о ребенке!
Васса (широким движением руки изгоняет Анну и Полю).
Рашель — под тридцать лет, одета изящно, но просто,, строго, эффектно
красивая.
Ну-ка, ну, Рашель, садись, рассказывай, как это ты явилась,
откуда?
Рашель. Из-за границы.
Васса. Ну да, понятно. Пустили?
Рашель. Нет, я приехала в качестве компаньонки с му-
зыкантшей.
Васса. С чужим паспортом — значит? Смелая ты. Мо-
лодчина. И — еще красивее стала. С такой красотой, да...
Ну — ладно! Как — Федор? Правду скажи.
Рашель. Скрывать правду — не мое дело. Федя, Васса
Борисовна, безнадежен. Угасает. Доктора говорят — месяца
два, три осталось ему жить.
Васса. Сгорел, значит, сын капитана Железнова.
Рашель. Да. Худой, почти прозрачный. Понимает, что
приговорен. Но все такой же веселый, остроумный. А как
мой Коля?
Васса. Сгорел Федор Железнов. Наследник мой. Голова
всего хозяйства.
Рашель. Коля — спит?
Васса. Коля-то? Не знаю. Наверно — спит.
Рашель. Можно взглянуть на него?
Васса. Нельзя.
Рашель. Почему?
Васса. Его нет здесь.
Рашель. Позвольте! Вы... что это значит?
Васса. Ничего плохого не значит. Коля в деревне жи-
вет, в сосновой роще. Песок там. Там — хорошо. В городе
ему вредно жить, у него гланды. Родители плохим здоровьем
наградили его.
Рашель. Далеко это?
Васса. Верст шестьдесят.
Рашель. Как же мне туда съездить?
Васса. А тебе не надо ездить туда. Ну-ка, Рашель, давай
сразу и ясно — поговорим!
Рашель. Умер?
Васса. Тогда и говорить не о чем, одним словом все ска-
зано. Нет — жив, здоров и хороший, детеныш умный. Он тебе
зачем нужен?
Рашель. Я решила его отправить за границу. Там се-
стра моя замужем за профессором химии, детей у них нет.
Васса. Так я и думала: Рашель, наверно, ребенка пота-
щит в свой круг. Нет, не дам я тебе Кольку-то! Не дам!
442

Рашель. Как это? Я — мать!
Васса. А я — бабушка! Свекровь тебе. Знаешь, что та-
кое свекровь? Это — всех кровь! Родоначальница. Дети мне —
руки мои, внучата — пальцы мои. Поняла?
Рашель. Позвольте... Я не понимаю вас. Это вы серьез-
но? Это... допотопное что-то... Вы же — умная, вы не можете
так думать.
Васса. Чтобы не говорить лишних слов,— ты молчи и
слушай. Колю я тебе не дам.
Рашель. Этого не может быть!
Васса. Не дам. Думай, что ты можешь сделать против
меня? Ничего не можешь. Для закона ты — человек несу-
ществующий. Закон знает тебя как революционерку, как бег-
лую. Объявишь себя? Посадят в тюрьму.
Рашель. Неужели вы воспользуетесь моим положением?
Не верю! Вы не сделаете этого. Вы отдадите мне сына.
Васса. Пустяки говоришь. Все это лишнее — твои слова.
Я сделаю, как решила.
Рашель. Нет!..
Васса. Не ори! Спокойно. Колю я тебе не дам. Ему дру-
гая судьба назначена.
Рашель. Да — что вы — зверь?
Васса. Я говорю — не ори! К чему это — крик? Я—ле
зверь. Зверь выкормит детеныша, и — беги, сам добывай хлеб
себе, как хошь. Хочешь куриц ешь,, хочешь — телят. Конечно,
речь идет не о зайцах, а о серьезном зверье. А ты вот своего
детеныша на свободную добычу не пускаешь. И я внука своего
не пущу. Внук мой — наследник пароходства Храповых и Же-
лезнова. Единственный наследник миллионного дела. Тетки
его — Наталья и Людмила — выделены будут в малых
частях, тысяч по пятьдесят, им и того — много. Все осталь-
ное ему.
Рашель. Вы ошибаетесь, если думаете этим подкупить
или же утешить меня,— ошибаетесь. Это — невозможно!
Васса. Зачем тебя подкупать, зачем утешать? Ты, Ра-
шель, знаешь — я тебя врагом не считала, даже когда видела,
что ты сына отводишь от меня. На что он мне годен, больной?
Я с ним неласкова была и видела — ты его любишь. И я тебе
сказала тогда — люби, ничего! Немножко радости и больному
надобно. Я даже благодарна была тебе за Федора.
Рашель (вспыхнула). Все это — ложь! Это... отврати-
тельно. Я — поверить не могу... Это... зверство!
Васса. Не веришь, а ругаешься. Ничего, ругай. Ру-
гаешься ты потому, что не понимаешь. Ты подумай, что ты
можешь дать сыну? Я тебя знаю, ты — упрямая. Ты от своей...
мечты-затеи не отступишься. Тебе революцию снова раздувать
надо. Мне — надо хозяйство укреплять. Тебя будут гонять по
тюрьмам, по ссылкам. А мальчик будет жить у чужих людей,
443

в чужой стороне — сиротой. Рашель, помирись — не дам тебе
сына, не дам!
Рашель (спокойней, презрительно). Да, в конце концов
вы можете это сделать, я понимаю. Вы даже можете выдать
меня жандармам.
Васса. И это могу. Все могу! Играть — так играть!
Рашель. Чем можно тронуть дикий ваш разум? Звери-
ное сердце?
Васса. Опять звериное. А я тебе скажу: люди-то хуже
зверей! Ху-же! Я это знаю! Люди такие живут, что против
их — неистовства хочется... Дома ихние разрушать, жечь все,
догола раздеть всех, голодом морить, вымораживать, как та-
раканов... Вот как!
Рашель. Черт вас возьми... Ведь вот есть же у вас,
в этой ненависти вашей, что-то ценное...
Васса. Ты, Рашель, умная, и, может быть, я неодно-
кратно жалела, что ты не дочь мне. Кажись, даже говорила
это тебе! Я ведь все говорю, что думаю.
Рашель (глядя на часы). Ночевать у вас можно,
что ли?
Васса. Ну а как же? Ночуй. Не выдам жандармам-то.
Девчонки будут рады видеть тебя. Очень рады будут. Они
тебя любят. А Колю я тебе не дам! Так и знай.
Рашель. Ну, это... увидим!
Васса. Выкрасть попробуешь? Пустяки...
Рашель. Нет, я больше не буду говорить об этом. Уста-
ла, изнервничалась, да еще вы ошарашили. Страшная вы
фигура! Слушая вас, начинаешь думать, что действительно
есть преступный тип человека.
Васса. Все есть! Хуже ничего не придумаешь, все уж
придумано.
Рашель. Но не много жизни осталось для таких, как вы,
для всего вашего класса — хозяев. Растет другой хозяин,
грозная сила растет,— она вас раздавит. Раздавит!
Васса. Вон как страшно! Эх, Рашель, кабы я в это по-
верила, я бы сказала тебе: на, бери все мое богатство и всю
хитрость мою — бери!
Рашель. Ну, это вы... врете!
Васса. Да — не верю я тебе, пророчица, не могу поверить.
Не будет по-твоему, нет!
Рашель. А вы жалеете, что не будет? Да?
Васса. А вдруг — жалею? А? Эх ты... Когда муженек
мой все пароходы, пристани, дома, все хозяйство — в одну
ночь проиграл в карты,— я обрадовалась! Да, верь не верь,—
обрадовалась. Он, поставив на карту последний перстень,—
воротил весь проигрыш, да еще с лишком... А потом, ты
знаешь, начал он безобразно кутить, и вог я полтора десятка
лет везу этот воз, огромное хозяйство наше, детей ради,—
444

везу. Какую силу истратила я! А дети... вся моя надежда, и
оправдание мое — внук.
Рашель. Сообразите: насколько приятно мне слышать,
что мой сын предназначен для оправдания ваших темных де-
лишек... в жертву грязного дела...
Васса. Неприятно? Ничего, я от тебя тоже кое-что кис-
ленькое слышала. Давай-ка чай пить. При девицах — сохра-
ним вежливость,— так, что ли?
Рашель. Не надо им говорить, что я приехала нелегаль-
но. И спор наш — не следует знать им. Они ведь ничего не
решают.
Васса. Понятно — не надо!
Поля в двери.
Зови девиц. Кадета — скажи им — не надо. Тихо скажи, чтоб
он не слышал. Самовар подашь. Иди. Вот как встретились мы,
Рашель!
Рашель. Неприятная встреча.
Васса. Что делать? Приятно — только дети живут, да и
то недолго.
Рашель. Мне все-таки кажется невероятным все это.
Васса (толкает ногой стул). Ну, как это неверо-
ятно?
Людмила (вбегает, за ней идет Наталья). Ой, кто, что?
Рашель... Рашель!
Наталья. Не телеграфировала — почему?
Васса. Натка спрашивать любит. Ей скажут: «Здрав-
ствуй», а она спрашивает: «Почему?»
Рашель. Ты, Люда, не изменилась, все такая же милая,
даже как будто и не выросла за эти два года.
Людмила. Это — плохо?
Рашель. Конечно — нет! А вот Ната...
Наталья. Постарела.
Рашель. О девушке не скажешь — возмужала, но имен-
но такое впечатление.
Наталья. Говорят — созрела.
Рашель. Это иное!
Девицы обрадованы встречей, Рашель говорит устало, почти не отводя
взгляда от Вассы. Сестры усаживают ее на тахту. Васса спокойна, сидя
у стола, готовит чай.
Людмила. Садись, рассказывай.
Наталья. Как Федор? Выздоравливает?
Рашель. Нет, Федор — плох.
Наталья. Зачем же ты уехала от него?
Рашель. За сыном, за Колей.
В а с с а. А я его не даю за границу.
Людмила. Раша, милая, какой он стал прелестный,
445

Коля! Умный, смелый... Он в лесу живет, в Хомутове. Заме*
нательное село. Там такой сосновый лес.
Наталья. Разве его перевезли из Богодухова?
Людмила. Богодухово — тоже замечательное! Там —
липовая роща, пасеки...
Рашель. Оказывается, вы и не знаете — где он?
Васса. Идите к столу-то.
Рашель. Расскажи, как ты живешь?
Людмила. Я — удивительно хорошо. Вот видишь —
весна, мы с Васей начали работать в саду. Рано утром она
приходит: «Вставай!» Выпьем чаю и — в сад. Ах, Раша, ка-
кой он стал, сад!
Анна вошла, молча здоровается с Рашелью, говорит что-то Вассе.
Обе вышли.
Войдешь в него, когда он росой окроплен и весь горит на
солнце... как риза, как парчовый,— даже сердце замирает, до
того красиво! В третьем году цветочных семян выписали
почти на сто рублей,— ни у кого в городе таких цветов нет,
какие у нас. У меня есть книги о садоводстве, немецкому
языку учусь. Вот и работаем, молча, как монахини, как не-
мые. Ничего не говорим, а знаем, что думаем. Я — пою что-
нибудь. Перестану, Вася кричит: «Пой!» И вижу где-нибудь
далеко — лицо ее доброе, ласковое...
Рашель. Значит, счастливо живешь, да?
Людмила. Да! Мне даже стыдно. Удивительно хорошо!
Р а ш е л ь. А ты, Ната?
Наталья. Я! Я тоже удивляюсь.
Прохор (выпивши, с гитарой). Б-ба! Р-рахиль!.. (Поет.)
«Откуда ты, прелестное дитя?» Ой, как похорошела!
Рашель. А вы — все такой же...
Прохор. Ни лучше, ни хуже. Остаюсь при своих козырях.
Рашель. Веселитесь?
Прохор. Именно. Ремесло мое. Главное качество — про-
стодушная веселость. Это у меня от природы естества моего.
Капитан Железнов — помер, так я для славы семейства и хо-:
зяйства — за двоих теперь гуляю.
Рашель. Он — давно хворал?
Прохор. Это — верно, давно пора.
Людмила смеется.
Рашель. Я неправильно спросила — долго хворал?
Прохор. Капитан? Он — не хворал. Он — в одночасье —
пафф! И — «со святыми упоко-о-ой».
Наталья. Дядя, перестаньте! Это — безобразие!
Прохор. Со святыми — безобразие? Ты, девка, не учи
меня, молода учить! Откуда же ты явилась, разрушительница
жизни? Из Швейцарии? Федор-то жив?
446

Рашель. Жив.
Прохор. Плох?
Рашель. Да, плох.
Прохор. Нестойко потомство Железнова, мы, Храповы,
покрепче будем! Впрочем, сын твой, Колька, хорош, разбой-
ник! Приметливый. Как-то мы с Железновым поругались за
обедом. На другой день я здороваюсь: «Здравствуй, Коля!»
А он: «Пошел прочь, пьяная рожа!» Убил. А утро было, и я
еще трезвый... Что же вы тут делаете? Чай пьете? Чай только
извозчики пьют, серьезные люди утоляют жажду вином...
Сейчас оно явится. Портвейн, такой портвейн, что испанцы
его не нюхали. Вот Наталья знает... (Идет.)
Васса навстречу.
Васса. Что там в клубе случилось?
Прохор. В клубе? А ты откуда знаешь?
Васса. По телефону.
Прохор. В клубе — драка на политической почве. Очень
просто.
Васса. Снова о тебе в газете напишут?
Прохор. Почему — обо мне? Я один раз ударил. Он —•
на Думу лаял, ну, а я его — по морде.
Васса. Послушай, Прохор...
Прохор. Сейчас приду. И буду слушать, как (поет):
«Не искушай-ай меня без нужды-ы...»
Людмила. Какой смешной, правда? Он все больше пить
стал. И Наташу учит...
Наталья. Уже научил.
Рашель. Это — серьезно, Ната?
Наталья. Да. Мне очень нравится вино. И опьянение
нравится.
Васса. Ты прибавь: а бить меня — некому!
Наталья. А бить меня — некому.
Васса. Наталья! Не балуй.
Наталья. Вы велели прибавить, я прибавила.
Васса. Счастье твое, что у меня времени не хватает чер-
та выгнать из тебя!
Людмила. Ната — очень дерзкая с мамой, видишь,
Раша. По-моему, это плохо.
Васса. Замахиваешься по-благородному жить... Интелли-*
гентно. А сама — свинья!
Наталья. Свиньи хороших пород очень ценятся.
Васса (гневно). Вот так и живем, Рашель.
Рашель. Плохо живете, но лучшего и не достойны. Эта
обессмысленная жизнь вполне заслужена вами.
Васса. Мной? Врешь!
Рашель. Не только вами лично, сословием вашим,
классом.
447

Васса. Ну вот, поехала!
Рашель. Там, за границей, также скверно живут. Мо--
жет быть, даже и сквернее, потому что спокойнее и меньше
мучают друг друга, чем вы.
Наталья. Это верно? Или — для утешенья?
Рашель. Верно, Наташа. Я не из тех, которые утешают.
Мир богатых людей разваливается, хотя там они—крепче
организованы, чем у нас. Разваливается все, начиная с семьи,
а семья там была железной клеткой. У нас — деревянная.
Васса. Рашель!
Рашель. Да?
Васса. Живи с нами. Федор умрет, сама говоришь. До-
вольно тебе болтаться... странничать, прятаться! Живи с нами.
Сына будешь воспитывать. Вот — девочки мои. Они тебя лю-
бят. Ты — сына любишь.
Рашель. Есть нечто неизмеримо более высокое, чем наши
личные связи и привязанности.
Васса. Знаю. Дело есть, хозяйство. Но... вот что выходит:
и взять можно, и положить есть куда, а—иной раз — не хо-
чется брать.
Рашель. Это вы... не от себя говорите.
Васса. Как это — не от себя?
Рашель. Может быть, иногда, вы чувствуете усталость
от хозяйства, но чувствовать бессмысленность, жестокость его
вы — не можете, нет. Я вас знаю. Вы все-таки рабыня. Умная,
сильная — а рабыня. Червь, плесень, ржавчина портят вещи,
вещи — портят вас.
Васса. Премудро. Но едва ли верно! Я тебе скажу, чего
я хотела, вот при дочерях скажу. Хотела, чтоб губернатор за
мной урыльники выносил, чтобы поп служил молебны не угод-
никам святым, а вот мне, черной грешнице, злой моей душе.
Рашель. Это — от Достоевского и не идет вам.
Наталья. Мать Достоевского не знает, она книг не чи--
тает.
Васса. От какого там Достоевского? От обиды это. От
незаслуженной обиды... Вот — девчонки знают, я сегодня рас-
сказывала им, как меня...
Прохор (две бутылки вина в руках). Вот оно! Нуте-ка,
давайте отнесемся серьезно. Вася, разреши угостить? Не по-
жалеешь. Редкая вещь...
Васса. Давай! Давай! Девчонки, садитесь к столу... Что,
в самом деле? Сноха... явилась! Давай, Прохор. Кого ты
избил?
Прохор. Квартиранта Мельникова по роже. Еще кого-
то... Ерунда! Заживет!
Васса. А знаешь — Мельников-то в «Союз русского на--
рода» вписался.
448

Прохор. Ну, так что? Важность какая! Я вот в телефон*
ной книге вписан, а — не горжусь. Рюмки!
Звонок телефона.
Васса. Это меня. (У телефона.) Кто это? Да, я. Какой
пароход? Почему? Идиоты! Кто это грузил? В Уфе? Те-*
рентьев? Рассчитать болвана! Мое присутствие — зачем?
Арестовали всю баржу? А еще что? Кроме кожи... О, дьяволы!
Санитарная комиссия — там? Инспектор — тоже? Сейчас
приеду. (Бросила трубку.) Ну, вы тут... подождите, смирно.
У меня — скандал: арестовали баржу, идиот приказчик по-:
грузил кожу без санитарного осмотра, без клейм. А на бар-
же— еще овчины, лыко, мочало. Поеду. (Ушла, взглянув на
Рашель, поймав ее взгляд.)
Прохор. Поехала речной полиции взятку давать. У нас
речная полиция — разбойники. И сухопутная — тоже. Однако
к черту все это. Наливаю. Наталочка,— это будет получше
твоего любимого. (Поет на «шестый глас».)
Наливай, брат, наливай,
Все до капли вы-ди-вай...
За навес

ТРЕТИЙ АКТ
Тотчас после ухода Железновой. Прохор курит сигару. Людмила
увлеченно ест бисквиты, макая их в блюдце с вареньем. Наталья —
рядом с Рашелью, в руке — рюмка, Рашель — задумчива.
Прохор. Вот так и живем, Рашель,— беспокойно живем.
Полиция обижает. (Хохочет.)
Рашель. Вы — уже городской голова?
Прохор. В мечтах побывал на этом пункте, а потом со-
образил — на кой черт мне нужна обуза сия? Поживу лучше
вольным казаком...
Наталья. Неверно это! Казак вы — не вольный. И от
выборов отказались из трусости.
Прохор. Ужас, до чего Наталья любит обижать меня.
И вообще— всех... Молодая, а уже — ведьма. Очень похожа...
Мм-да! Однако она верно сказала — я человек осмотритель-
ный. После смерти капитана...
Наталья. После смерти отца пошли слухи, что он отра-
вился... Даже что мы отравили его, чтобы не позориться на
суде.
Людмила. Глупости какие!
Прохор (беспокойно). Вот именно — глупости! И дело-то
это паскудное прекращено было прокурором...
Наталья. За недоказанностью обвинения... А дядя испу-
гался слухов, подумал — не выберут его в головы.
Прохор. Довольно, Натка!
Наталья. А следовало идти против слухов, против лю-
дей...
Прохор. Она — всегда вот так,— против!
Рашель (гладя руку Наталье). Так и надо!
Наталья. Рашель, если обвинение не доказано, это ведь
еще не значит, что обвиняемый не виноват?
450

Рашель. Да, не значит.
Людмила. Разве так — против всех надо, Рашель? Раз-*
ве нельзя жить...
Наталья. Дурой, как Людмила Железнова.
Людмил а. Напрасно ругаешь, ведь я не рассержусь! Ой,
Рашель, я как не люблю все это... злость и всякое такое...
Наталья. Она бисквиты с вареньем любит!
Людмила. А тебе завидно, что люблю? Ты злишься по*
тому, что у тебя аппетита нет. Ела бы побольше, так не сер-
дилась бы!
Прохор (поет). «Я не сержусь, хоть больно ноет грудь».
Кроме бисквитов и всяких сладостей, Людмилка обожает что-
нибудь военное и чтобы — с перьями, как у индейцев.
Людмила. И вовсе это неправда.
Прохор. Вот что,— давайте-ка пошлем к чертовой ма-
тери все это: семейность, прошлое и — все вообще. Сочиним
маленький кавардак, покуда хозяйки нет! Я тебе, Рахиль,
плясуна покажу, эх ты! Ахнешь! Ну-ка, Люда, зови Пя-
теркина...
Людмила. Вот это хорошо!
Прохор. С гитарой! (К Рашели.) Когда к сыну поедешь?
Рашель. Он далеко?
Прохор. Двадцать три версты, двадцать пять. Утешный
человечек. Здоровьишко слабое, а — хорош!
Рашель. Бабушка не хочет отдавать его мне.
Прохор. Это она — правильно! Тебе сын — ни к* чему,
при твоей беглой жизни.
Р а ш е л ь. А ты как думаешь, Ната?
Наталья. Требуй, чтоб отдала. Не будет отдавать — вы-
кради!
Прохор. Ого!
Наталья. Да, да — выкради, увези, спрячь. Ты — ви-
дишь, какие мы все! Ты же видишь...
Рашель. Выкрасть... Увезти. Это я не могу сделать.
Наталья. Почему?
Рашель. У меня есть другое дело, более серьезное.
Наталья. Серьезнее сына? Да? Зачем же ты родила,
если у тебя есть дело серьезнее? Зачем?
Рашель. Да, это моя ошибка!
Наталья. А — какое дело? То, о котором ты говорила...
два года тому назад. Я — помню... Очень помню.
Рашель. Но — не веришь?
Наталья. Не верю.
Рашель. Это потому, что не понимаешь. А для меня—•
нет жизни вне этого дела. И пусть я потеряю... никогда не
увижу Колю...
Прохор. Постой! Выкрасть — это дело! Это, Раха, за-
мечательно! Ух, сестре — вилка в бок! Рашель, действуй! Мы
451

с Наткой поможем тебе, честное слово. У меня есть Пятер*
кин — он все может.
Рашель. Перестаньте!
Прохор. Алешка Пятеркин? Да он — архиерея украдет,
не то что мальчика!
Рашель. Играть моим сыном...
Прохор. Вот он, Пятеркин, храбрый воин — в обозе слу-
жил! Лешка, «птичку божию» делаем! Для заграницы, для
Европы — понял? Чтобы — безупречно! (Прохор берет из рук
Пятеркина гитару, пробует строй.)
Людмила принесла бубен и балалайку, бубен дала сестре.
Девицы, с тихой грустью! Особенно — бубен! Он гудит, а не
бухает...
Людмила. Знаем.
Прохор. Начали. (Запевает, как всегда, на «илестый
глас», Людмила, Пятеркин — вторят.)
Птичка божия не знает
Ни заботы, ни труда.
Птичка жить нам не мешает
Никак и никогда!
Долгу ночь на ветке дремлет,
Солнце красное взойдет —
Птичка гласу бога внемлет,
Встрепенется и поет:
— Барыня, барыня!
Сударыня барыня!
Ты скажи нам, барыня,
Чего тебе надобно?
Лешка! Дергай! Делай! Зверски делай! Дико! И — эх ты-и!
Шла барыня из Ростова
Поглядеть на Льва Толстого,
А барыня из Орла —
Неизвестно куда шла!;
Барыня...
Пятеркин пляшет «барыню» отлично и смешно. Людмила поет увлеченно.
Прохор — в восторге. Наталья механически бьет в бубен и смотрит на
Рашель. Рашель сидит, как во сне.
У барыни есть дела,
За границу ездила.
В славном городе Париже
Ей француз попался рыжий.
Барыня...
452

Наталья. Довольно!
Прохор. Почему?
Наталья. Не хочу.
Людмила. Фу, какая капризная!
Рашель встала, отошла прочь; Наталья не спеша — за ней; остановились
у окна.
Н атал ья. Ну что?
Рашель. Ужасно.
Наталья. Я бы убила сына, но не оставила здесь.
Рашель (обняла ее за плечи). Не могу я увезти его... за
границу без помощи Вассы Борисовны.
Наталья. Дядя устроит. Он рад чем-нибудь ударить
мать. Выкрадет — спрячем. Потом переправим к тебе.
Рашель. Куда? Я не знаю, где буду жить. Если удастся
вернуться в Швейцарию — проживу там несколько недель...
Мне нужно жить в России. У меня нет возможности вос-
питывать Колю. А там, в Лозанне, у сестры — хорошо
было бы...
Прохор (остановил Пятеркина, кричит). Не понрави-
лось?
Рашель. Нет.
П р о х о р. Не чувствуешь искусства!
Р а ш е л ь. И поете вы нестерпимо...
Прохор. Виноват. По линии выпивки, а также игры в
преферанс — почти непобедим, но к пению — не приспособ-
лен природой. Душа — мягкая, а горло — сухое, хрустит. Пя-
теркин — ступай вон, бездарная личность, не понравились
мы! Рашель, идем ко мне, я тебе коллекцию замков покажу.
Р а ш е л ь. Я видела ее.
Прохор. Когда? Ты теперь посмотри! У меня тридцать
семь амбарных, четыре крепостных, сорок два сундучных с
музыкой. Этого ты нигде не увидишь. И — кроме того, идем!
Два слова скажу... Важных. (Берет ее под руку, уводит, она
следует за ним неохотно.)
Наталья (посмотрев на сестру). Ты что?
Людмила. Ничего. Спать хочется.
Наталья. Иди.
Людмила. Скучно. Плакать хочется.
Наталья. Иди, ляг, поплачь и усни.
Людмила. Так всегда бывает. Дождусь Васи, я не люб-
лю, когда ее дома нет.
Наталья. Ты все чаще ее называешь Васей.
Людмила. Потому что люблю, а ты не любишь.
Наталья. Ая — не люблю.
Людмила. Она это знает.
Наталья. Да, еще бы не знать.
Людмила. А ты на нее похожа, похожа!
453

Н а т а л ь я. За то мы и не любим друг друга.
Людмила. Она тебя любит.
Наталья. Мучить любит.
Л ю д м и л а. Ты сама ее мучаешь.
Н а т а л ь я. Ну и я.
Людмила. Какая ты... глупая! И дядя тоже глупый —
советует украсть Колю.
Наталья. Ты об этом не говори матери.
Людмила. Конечно — скажу.
Наталья. Зачем?
Людмила. Нет, не буду расстраивать, не скажу.
Наталья (вздохнув). Блаженная ты у нас... Выродок.
Ни на кого не похожа.
Васса (входит). Что это — ругаетесь?
Людмила. Нет, просто разговариваем.
Васса. Крупно разговариваете. Прохор сигару курил—1
сколько раз просила не курить сигар у меня. Наталья, кажет-
ся, слишком выпила.
Наталья. Еще держусь на ногах.
Васса (наливая портвейн). Чай холодный? Налейте мне.
Наталья наливает.
Семьсот рублей как в печку бросила. Везде — взяточники.
Продажные души. Что вы тут делали?
Наталья. Чай пили.
Людмила. Пятеркин плясал. Дядя уговаривал Рашель
украсть Колю.
Васса. Ишь какой забавник! А — она что?
Людмила. Не согласилась. Она стала скучная. Хуже
стала, чем была. Неприятная. Умные — все неприятные.
Васса. Так. А я, по-твоему,— дура?
Людмила. Ты — не дура, не умная, а просто человече-
ская женщина.
Васса. Уже и не знаю, что это значит? Хуже дуры? Ну,
пусть будет так — человеческая женщина. Отнеси самовар,
скажи, чтобы подогрели. Наталья — хочешь за границу съез-
дить?
Наталья. Да, хочу. Вы это знаете.
Васса. Можешь. Возьмешь Анну
Наталья. С Анной — не поеду.
Васса. Почему?
Наталья. Она мне и здесь надоела.
Васса. Одну — не пущу. Эх, девка...
Наталья. Да.
Васса. Нет у меня времени поговорить с тобой.
Наталья. А Кольку воспитывать — найдете время?
Васса. Ему — мало надо.
Наталья. Нет, больше, чем мне.
454

Васса. Поезжай с Анной, Федора увидишь.
Наталья. Это меня не соблазняет.
Васса (орет). Дьявол! Молчать!
Наталья. Хорошо... Молчу.
Рашель (входит). Что это вы?..
Васса. Да, да — зря крикнула. Зря. Разволновали меня,
даже сердце колет... Ну что, Рашель? Прохор предлагал
украсть Колю?
Рашель. Он выпивши.
Васса. Он и трезвый — может... Вы, девицы, шли бы
спать, поздновато, а?
Людмила. А — ужинать?
Васса. Про ужин я забыла. Пить хочу. Пить, горячего
чаю. Ну, идите, пусть накрывают на стол. Что, Рашель,
как?
Рашель. Слушайте-ка, Васса Борисовна, отдайте сына,
я его отправлю за границу...
Васса. Снова, значит, спорить хочешь? Нет, не отдам!
Рашель. Я совершенно не могу себе представить, что вы
будете делать с ним? Как воспитывать?
Васса. Не беспокойся, сумеем. Мы люди оседлые. У нас
деньги есть. Наймем самых лучших учительниц, профессо-
ров... Выучим.
Рашель. Выучите не тому, что должен знать честный
человек. Жить Коля будет в этом доме с балалайками, с
гитарами, с жирной пищей, полупьяным Прохором Храпо-
вым, с двумя девицами: одна — полудитя, другая — слишком
озлоблена. Васса Борисовна, я неплохо знаю ваш класс и
здесь, в России, и за границей,— это безнадежно больной
класс! Живете вы автоматически, в плену хозяйств, подчи-
няясь силе вещей, не вами созданных. Живете, презирая, не-
навидя друг друга и не ставя перед собой вопроса — зачем
живете, кому вы нужны?.. Даже лучшие, наиболее умные
люди ваши живут только из отвращения к смерти, из страха
перед ней.
Васса. Все пропела? Ну — отдохни, послушай меня. Чего
не понимаю я в тебе — так это вот чего: как это выходит, что
смелый твой умишко и слеп и хром, когда ты о жизни гово-
ришь? Класс, класс... Милая, Гурий Кротких — управляющий
пароходством моим — насчет класса лучше твоего понимает:
революции тогда законны, когда они этому дурацкому классу
полезны. А ты о какой-то беззаконной революции толкуешь...
о надземной какой-то. У Кротких — дело ясно: социалисты
должны соединить рабочих для интереса промышленности,
торговли. Вот как он предлагает, и это — правильно! Он не
дурак... в этом, а вообще в делах еще глуп.
Рашель. Его фамилия — Кротких? Ну вот, сообразно
его фамилии он и проповедует воспитание пролетариев
455

кроткими. Он — не один такой. Такие — весьма часто встре-
чаются. И, как верным рабам вашим, вы позволяете им
подниматься довольно высоко...
Васса. Ты пойми — мне, Вассе Храповой, дела нет до
класса этого. Издыхает, говоришь? Меня это не касается,
я — здорова. Мое дело — в моих руках. И никто мне поме-
шать не может, и застращать меня ничем нельзя. На мой век
всего хватит, и внуку очень много я накоплю. Вот и весь мой
разговор, вся премудрость. А Колю я тебе не отдам. Давай —
кончим! Ужинать пора. Устала я.
Рашель. Не буду я ужинать. Противен мне хлеб ваш...
Где я могу отдохнуть?
Васса. Иди. Наталья укажет. (Поднимается со стула с
трудом. Снова села, зовет.) Анна!
Ответа нет.
Хлеб мой противен ей... Кто посмел бы сказать мне этак?
Ух... язва! (Звонит.)
Поля. Вы звонили?
Васса. Черт из-под печи. Где Анна?
Поля. У барышень.
Васса. Позови. (Сидит, прислушиваясь к чему-то, щу-
пает шею, покашливает.)
[Входит] Анна.
Что тут было без меня?
Анна. Прохор Борисович предложил выкрасть Колю.
Васса. Сам предложил?
Анна. Да. Сначала сказал: «Правильно — тебе сын ни к
чему», а потом вдруг обрадовался: «Это, говорит, сестре вил-
ка в бок».
В а с с а. А как Наталья?
Анна. Это она предложила выкрасть...
Васса. Путаешь! Врешь!
Анна. Я — не путаю, так было: когда Рашель Моисеевна
сказала, что вы Колю оставляете за собой, Прохор Борисо-
вич сказал: «Правильно», а когда Наташа предложила: «Вы-
кради», так и он тоже...
Васса. Так. Ему — только бы укусить меня. Хоть за пят-
ку, да укусить.
Анна. «У меня, говорит, Пятеркин не то что ребенка —
архиерея украсть может».
Васса. Вредная собака — Пятеркин этот...
Анна. Совершенно гнусный раб! Ни чести, ни совести.
И — такой дерзкий, такой жесткий...
Васса. Смягчим.
Анна. Нездоровится вам?
456

Васса. А — что?
Анна. Лицо такое.
Васса. Дочери — ничего не заметили в лице. Ладно. За
границу поедешь, Анна.
Анна (изумленно). Я?
Васса. Ты. С Натальей. А может, и одна.
Анна. Господи, как я рада! Даже и благодарить вас...
нет слов!
В а с с а. И не надо. Ты — заслужила. Ты никогда не врешь
мне?
Анна. Никогда.
Васса. Ну то-то... Федору письмо отвезешь. Наталье
письмо — не показывай. Тотчас напишешь мне — как Федор.
Врачей спроси. Немецкий язык помнишь?
Анна. Да, да, помню.
Васса. Ну вот... Если Федор плох — дождешься конца.
Впрочем, после поговорим об этом, обо всем. А теперь — вот
что: пойдешь в жандармское управление, спросишь полков-
ника Попова. Обязательно его найди! Чтобы вызвали. Ска*
жи — спешное и важное дело.
Анна. Васса Борисовна...
Васса. Ты — слушай! Скажешь ему, что ко мне приехала
из-за границы Рахиль Топаз, эмигрантка. Он знает — кто это.
Он ее арестовывал. И что если нужно снова арестовать ее,
так пусть арестуют на улице, а в мой дом — не приходят. По-
няла?
Анна. Да, только... как же?
Васса. Ты — слушай, слушай! Если придут в дом, так бу-
дет ясно, что выдала ее ты. Или — я. И не хочу я, чтоб снова
по городу слухи дурацкие пошли. Ну, поняла?
А н н а. Я — не могу...
Васса (удивлена). Не можешь? Почему?
Анна. Не могу решиться.
Васса. Жалко? А Колю — не жалко? Ее все равно аре-
стуют, не завтра, так послезавтра. Что ж ты отказываешься
услужить мне? Странно! И — не верю!
Анна. Да — нет же, господи боже мой! Я за вас жизнь
отдам! А за что я буду жалеть еврейку эту? Вы знаете — она
меня презирала.
Васса (подозрительно). Чего же ты бормочешь, а? Не
понимаю!
Анна. Боюсь я ночью идти к ним, к жандармам.
Васса. Ну, вот глупости какие... Что они — сожрут тебя?
(Смотрит на часы.) А пожалуй, верно — время позднее. По-
пов где-нибудь в карты играет. Ладно. Ты это завтра утром
сделаешь. Пораньше — часов в семь. Настоишь, чтобы раз-
будили его.
Анна. Вот —уж благодарю вас... (Хватает руку, целует.)
15 М. Горький, т. 17
457

Васса (отирая руку об юбку). Дуреха, даже вспотела,—
капает с лица-то у тебя...
Анна вытирает лицо.
Рашель все пугает меня, квакает: класс, класс! Какой класс?
Это я — класс! Меня она и ненавидит. Да. Меня. Сына увела,
как цыган — коня. Ну — а сына не получит, нет! (Замолчала,
думает.) Что-то мне нездоровится. Устала, что ли... Завари
малины!
Людмил а. Вася, ужинать!
Васса. Любишь ты поесть...
Людмила. Да, люблю! Очень.
Васса. А я тебе приятное приготовила... Не для еды, а
для жизни.
Л юд м и л а. Ты — всегда...
Васса. Решила: покупаю у старухи Кутушевой дом —
вот садик-то наш разрастется, а?
Людмила. Мамочка, ой, как хорошо!
Васса. То-то! Молодой князек, видно, в карты проиг-
рался...
Людмила. Хорошо как! Господи...
Васса. Спешно продает княгиня. Завтра задаток внесу.
Вот тебе и праздник.
Людмила. Когда ты это успеваешь? Идем, идем ужи-
нать.
Васса. Я— не хочу, нездоровится мне. Сейчас напьюсь
малины и лягу. Ужинайте без меня!
Людмила. А — чай?
Васса. Да, самовар подайте сюда, пить хочу. Рашель там?
Людмила. Заперлась в желтой комнате, тоже не хочет
ужинать. Какая она неприятная стала. Важная!
Васса. Ну иди, Людка, иди... (Осталась одна. Двигается
по комнате осторожно, как по льду, придерживаясь за спинки
стульев, покашливает, урчит.) Дела... Растут дела... (Хочет
сесть, но не решается. Стоит спиной к двери.) Доктора, что
ли, позвать?
Пятеркин, выпивший, встрепанный еще больше, волосы — дыбом, по*
называет хозяйке язык, делает страшную рожу. Взял гитару, задел басо-
вую струну.
(Вздрогнув.) Ох... Что это? Кто... Чего тебе?
Пятеркин. 3-за гитарой...
Васса. Пошел вон, черт...
Пятеркин. Иду. А как же?.. Я — не собака, в барских
комнатах не живу.
Васса. Дурак... какой... черт... (Грузно садится на тахту,
хочет расстегнуть ворот кофты, валится на бок.)
Несколько секунд тишина.
458

Анна (поднос в руках, на подносе—чайник, чашки).
В спальню отнести? (Постояла, ожидая ответа. Поднос в ру-
ках ее дрожит, дребезжит чашка. Осторожно поставила под-
нос на стол, наклонилась, взглянула в лицо. Моментально
выпрямилась, громко шепчет.) Господи, господи... Васса Бо-
рисовна... Вы — что? (Прислушалась, бросилась к рабочему
столу, открыла один ящик. Роется, нашла деньги, сует за па-
зуху себе. Открыла шкатулку на столе, там тоже деньги,
прячет их, нашла ключи, прячет их в карман, крышка шка-
тулки звучно хлопает. Анна бежит прочь из комнаты.)
Пауза. Наталья быстро входит, за ней — Прохор. Постепенно яв-
ляются: Анна, П о л я, П я т е р к и н.
Наталья (щупает рукой лицо матери; ненужно громко
говорит). Умерла.
Прохор. Ух ты... Железнов — в одночасье, теперь —
она! Опять начнет город чепуху молоть... Ф-фу... Вот уж...
Черт...
Наталья. Молчите!
Прохор. Что там молчать! Ната, нужно за Анной сле-
дить. Ключи нужно. Ключ от сейфа. Она все знает, Анна!
Погляди в кармане юбки, нет ли ключа...
Н а т а л ь я. Не хочу. Уйдите.
Прохор. Ну да, уйду, как же!
Анна (в слезах). Наталья Сергеевна — Людочка в об-
мороке...
Наталья. Позвони доктору...
Анна. Позвонила. Господи, что делать будем?
Прохор. Ключи — где? От сейфа ключ?
Наталья. Рашель — сказали?
Анна. Надо ли говорить ей, Наталья Сергеевна?
Наталья. Вы... сволочь! (Быстро ушла.)
Анна (всхлипнув). За что-о?
Прохор. Ну, ты... не тово, не раскисай! Ключ от сейфа!
Где?
Анна. Прохор Борисович, я — не забудьте — тринадцать
лет, верой, правдой... (Шарит в юбке Вассы.)
Прохор. Получишь сколько стоишь...
Анна. Всю молодость мою отдала вам. Вот он, ключ!
Прохор (идет к сейфу, говоря Пятеркину). Лешка, не
пускай никого... Постой... Что такое? (С явной радостью.) Да
ведь я опекуном несовершеннолетних буду! Черт те взял!
Чего же это я? А? (Усмехается, глядя на Анну.) Пошла вон,
Анка! Конец твоей кошкиной жизни! Иди к чертям! Завтра
же! Надоела ты мне, наушница, надоела, стервоза!
Анна. Прохор Борисович, покаетесь! Напрасно вы это...
Прохор. Иди, иди! Ты свое получила, наворовала — до-
вольно! Марш!
15*
459

Анна. Нет, позвольте! Я имею кое-что...
Прохор. Да, да! Имеешь, знаю! О том и говорю...
Рашель, Наталья.
Рашель (Прохору, который роется в бумагах на столе).
Воруете?
Прохор. Зачем? Свое — берем.
Поля ведет Люд м и л у.
Людмила (вырвалась, бросается на тахту). Мама! Ма-
ама!
Рашель. Свое! Что у вас — свое?
3 а н а в е с
1935

ДРАМАТУРГИЯ ГОРЬКОГО
Еще задолго до того, как Горький стал драматургом, он уже был го-
рячим и страстным зрителем. Идея активного вмешательства в жизнь,
решающая у Горького, сказалась даже здесь. «Я пережил нечто неописуе-
мое,— вспоминал он, например, о первом спектакле, который пришлось
ему увидеть (а видел он «Иудушку Головлева», и было ему тогда пятна-
дцать лет),— хотелось бежать на сцену и убить это воплощение мерзости,
я чуть не плакал от бешенства...» 1 А уже взрослым зрителем, в 1898 году,
писал Чехову по поводу «Дяди Вани»: «Смотрел и — плакал, как баба,
хотя я человек далеко не нервный...» 2
Впечатления переполняли Горького, быть только зрителем уже его не
удовлетворяло, и вот в «Самарской газете» и «Нижегородском листке» по-
являются его статьи и рецензии о театре. Тяга к театру становится все
более властной, и когда летом 1897 года Горький попадает в село Мануй-
ловка, он организует там театр для крестьян и сам выступает в качестве
актера. Так Горький вплотную подошел к сцене, все еще не решаясь, од-
нако, взять в руки перо драматурга.
Весной 1900 года К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко,
недавно перед тем основавшие Московский Художественный театр, обра-
тились к Горькому с просьбой написать для их театра пьесу. «Горький,
пришедший к нам от земли, был нужен театру»3,— говорил Станислав-
ский, а Немирович-Данченко вспоминал: «Нас, зачинателей молодого те-
атра, сейчас же должно было охватить желание подбить Горького писать
для этого театра пьесу»4. И Горького «подбили». Так появилась первая
пьеса Горького «Мещане».
1 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 14, стр. 139—140.
2 Т а м же, т. 28, стр. 46.
з К. С. Станиславский, Собр. соч., т. I, «Искусство», М. 1954,
стр. 252.
4 Н. Эфрос, «На дне». Пьеса М. Горького в постановке Московско-
го Художественного театра, Госиздат, М. 1923, стр. 15,
461

Почему прославленному уже тогда театру нужен был Горький? По-
тому что, как кратко сформулировал Станиславский, на сцене ждали
«героя, смело говорящего правду». Кто же мог показать такого героя, вло-
жить в его уста героические слова? Прежде всего Максим Горький. Он
писал: «Вокруг нас закипает жизнь, пробуждается новое сознание, нарож-
дается новый‘человек, он же читатель... Этот читатель требует ответа на
коренные вопросы жизни и духа, он хочет знать, где правда и где справед-
ливость. где искать друзей и кто враг» L Театр стал для Горького той трибу-
ной, обращаясь с которой к широкой массе он мог обсуждать коренные
вопросы «жизни и духа».
Творчество Горького охватывает самую драматическую эпоху в исто-
рии России — всю первую треть XX века, являющуюся поворотной и во
всемирной истории. Это время — от активного выступления на политиче-
ской арене русского пролетариата до победы социалистического строя в
нашей стране — и определило собой и содержание и форму его драм.
Горький разворачивает в них социальную панораму эпохи, представ-
ляя все слои общества — богатейшее разнообразие типов и личностей от
самых низших, с самого «дна жизни», до высших ступеней,— показывая
столкновения «низов» и «верхов», многообразие их борьбы и одновременно
давая осмысление этой социальной действительности: тут художник и фи-
лософ дополняют друг друга.
Соответственно строится и драматическая форма. Определяющим для
действия драмы, ее завязок, развязок и перипетий является судьба наро-
да, от которой зависит и судьба личности; поэтому индивидуальные кол-
лизии уступают первенствующую роль столкновениям общественных групп,
социальных лагерей, судьба самого общества становится основным источ-
ником драматического интереса. И второй принципиальный мотив — соче-
тание чувства и мысли, их синтез, при этом ведущая роль предоставлена
мысли. Столкновение людей — это столкновение мировоззрений. Тут важно
учесть, что представитель той или иной точки • зрения не обязательно явля-
ется ее сознательным носителем, но если не он ведет идею, то идея ведет
его, без этого условия нет действия, нет и характера в горьковской драме.
Процесс развития действия пьесы — это процесс размышления, размышле-
ния вслух: размышляет автор, размышляют его герои. Эта особенность горь-
ковской драмы выразила собой потребность в осмыслении жизни со сто-
роны самих широких масс в эпоху, когда решались ее исторические судьбы.
Пьесы Горького писались, так сказать, на злобу дня, они очень акту-
альны для времени их появления, но они продолжают волновать и сей-
час, через много лет после того, как отошли в прошлое их герои и время,
о котором идет речь. Объясняется это тем, что в каждой из пьес ставят-
ся и разрешаются общечеловеческие проблемы. Взаимопроникновение
двух начал, «философического» и «житейского» (конечно, говоря услов-
но), двуплановость характера и сюжета при руководящем и определяю-
щем значении «философского» отличают драматургию Горького.
4 «Нижегородский листок», 1899, № 329.
462

1
Чем примечательна пьеса «Мещане»? В ней ведущим героем впервые
выступает рабочий, сознательный пролетарий. На сцене в разные эпохи
появлялись протестанты, обличавшие мир зла и провозглашавшие прекрас-
ные идеалы. Но вот с обличениями и протестами выступил представитель
того класса, которому суждено было историей реально осуществить эти
идеалы. В этом значение пьесы «Мещане» в истории драмы.
Горький работал над пьесой в те годы, когда актуальным был во-
прос— каков же герой, которому предстоит взять в свои руки руль исто-
рии? Писатель ответил на него, сделав героем пьесы паровозного маши-
ниста Нила: герой — рабочий класс. Важную линию пьесы составляет спор
о том, кто должен быть «хозяином дома», занятого Бессеменовым. Дом
этот можно рассматривать в более широком плане, до известной степени
символически, как русское общество, Россию, хозяином которой пока что
является Бессеменов и чье хозяйское право решительно оспаривает Нил.
Тетерев, который, по его собственному признанию, есть «вещественное
доказательство преступления», прямо бросает в лицо Бссссменову: «Вся
жизнь — твой дом... И оттого — мне негде жить, мещанин!» Нил опирается
на реальность «вещественных доказательств преступления», когда высту-
пает против Бессеменова, и для полной точности поясняет, на чем осно-
вано предъявляемое им право на «дом»: «Хозяин тот, кто трудится...
Бессеменов поражен заявлением Нила: «Ка-ак? Хозяин? Ты?», он возму-
щен и озадачен, и неизвестно, чего в нем больше,— гнева или удивления.
Заявления Нила приводили в замешательство также и буржуазную
критику. Нилу готовы были аплодировать за его лозунг «Я этого поряд-
ка — не хочу!», имея в виду порядок самодержавия, как лозунг, отвечаю-
щий актуальным интересам всей страны накануне буржуазно-демократиче-
ской революции. Однако то обстоятельство, что этот лозунг провозглашал
пролетарий и что он, а не кто-либо другой, возглавлял протестантский
лагерь в доме Бессеменова, и, наконец, его афоризм «Хозяин тот, кто тру-
дится»,— породили нотки опасения в признании буржуазной критики.
В нем чувствовалось беспокойство: а не претендует ли в самом деле Нил
и представляемый им класс на .руководящую роль в деле разрушения ста-
рого порядка? И больше того — не придает ли он понятию «старого»
слишком широкого толкования? А Нил всем своим поведением — и тем,
что он говорил, и тем, чего недоговаривал,— подтверждал эти опасения.
Социальная идея пьесы опиралась на определенные философские
принципы. Горький выступает здесь со своей фундаментальной идеей—
чтоб продолжить ее в следующих пьесах,— направленной против собствен-
нического мировоззрения. Поэтому пьеса и названа «Мещане». Речь идет
не столько о сословии мещан, сколько об определенном мировоззренче-
ском принципе: «мещанское», по Горькому, аналогично «собственниче-
скому». Писатель противопоставляет два понимания жизни — потребитель-
ское и творческое (первое было стержнем старого мира, второе станет
краеугольным камнем нового). Потребительское понимание жизни это
психология и идеология собственника п эксплуататора, в мещанине оно
получает свое наиболее показательное, саморазоб/|ачительное выражение
463

Вот характерные высказывания Горького: мещанин «способен видеть и
принять только правду факта, и ему чужда и непонятна правда челове-
ческого стремления к творчеству фактов» Ч А вот другая мысль: «И со-
знаю, что побеждают не те, которые берут плоды победы, а только те,
что остаются на поле битвы... Смысл жизни — вижу в творчестве...»1 2
В чем глубинное содержание этих мыслей?
«Верхи» общества, как известно, не способны были согласовать эти
два начала. Они «брали плоды», предоставляя «низам» добывать их. Но
победят не те, кто их берет, а те, кто их добывает. Герои не покидают
поля битвы не только потому, что они заинтересованы в «фактах», но и
потому, что их влечет «творчество фактов», результат и процесс у них
взаимосвязаны. Герои сражаются, чтобы «плодами» пользовались произ-
водители, а не их присвоители; но, достигая каждый раз этой цели, они
не собираются покидать поля битвы, под которой здесь понимается беско-
нечное и беспрерывное созидание и творчество. «Смысл жизни — вижу в
творчестве»,— говорит Горький.
Таким образом, потребительское отношение к жизни есть стремление
к результату, оторванному от созидания, это психология приобретатель-
ства, философия обладания, паразитизм — идеал собственника. Для того,
кто придерживается творческого принципа, труд, доведенный до степени
творчества,— есть благо. Вот что разделяет Нила с Бессеменовым —
конфликт их принципиальный, и примирение здесь невозможно.
Нилу нравится ездить на своем паровозе — плохенький паровоз, что
и говорить, и ездить приходится в непогоду, в осеннее ненастье,— что же
тут может нравиться, склонен изумиться Бессеменов. А то, утверждает
Нил, что мчишься на всех парах, одолевая пространства; в этом одолении,
вопреки ненастью и метели, наперекор им, есть, говорит он, «прелесть» и
радость жизни. Горький подбирает для Нила целый ряд аналогичных
аргументов. Нил с восхищением рассказывает, что любит ковать железо:
оно сопротивляется, плюет в тебя злыми, огненными плевками, а ты все-
таки покоряешь его и делаешь из него то, что задумал,— и тут важен не
только результат (не о результате говорит Нил), а самый процесс этого
деяния, творческий процесс.
Тут важно понимание труда как второй природы человека. И жизнь
общества для Нила тоже поле творческой деятельности. «На все средства
души» своей, утверждает Нил, он будет вмешиваться «в самую гущу
жизни», «месить ее так и так и эдак... тому — помешать, этому — помочь...»
И снова повторяет, что в этом радость жизни! Стало быть, общественная
деятельность не просто долг и обязанность, а потребность души,— и тут
творческое начало.
Одновременно с «Мещанами» задумывалась и вскоре появилась на
сцене вторая пьеса — «На дне», вызвавшая к себе громадный интерес во
всем мире. Персонажи этой пьесы резко отличались от обычных театраль-
ных героев, с какими испокон веку встречалась публика. Зрители при-
выкли видеть на сцене дворян, например в пьесах Шиллера, купцов в
1 М. Горький, Собр. соч., т. 23, стр. 366.
2 I а м же, т. 5, стр. 367.
464

пьесах Островского, интеллигентов в пьесах Чехова. А сейчас появились
люди, которые хоть известны были в литературе, но неохотно допуска-
лись на театральные подмостки, поскольку считались несценическими,— и
вдруг они, против ожидания, завладели вниманием публики. Однако вы-
зывало удивление даже не столько их появление на театре, сколько их
трактовка. Обычно эти персонажи (так же как их авторы) не претендо-
вали на то, чтоб быть, чю называется, героями. Скорее они выглядели
жертвами и должны были вызывать к себе жалость и сострадание.
Не удивительно, что в таком плане толковали горьковских персона-
жен филантропически настроенные рецензенты. Дескать, вы, обретающиеся
наверху, пожалейте, помогите им, очутившимся на дне. Однако горьков-
ские герои решительно отметали подобную унижающую их снисходитель-
ность, не нужна была им подачка, им требовался целый мир, и выступали
они не как просители, а как обвинители. Вели они себя с чувством до-
стоинства, слова: «Человек — это звучит гордо» — впервые прозвучали в
пьесе «На дне». И были сказаны именно ими. Они даже не просили, чтоб
задумались над их судьбой, над их жизнью,— они сами задумывались над
нею, над тем, в чем правда и где ее найти.
Спор о правде и составляет философский сюжет пьесы. В чем суть
этого спора? В ответе на вопрос, как следует поступать человеку перед
лицом враждебной ему жестокой действительности. В споре обнаружи-
ваются три точки зрения (они, естественно, не носят наглядно прямоли-
нейного характера, это не простое столкновение тезисов, спор течет под-
спудно, и важно к нему прислушаться).
Одна утверждает:
— Мы видим — что видим — неприглядную жизнь и ничего сверх
этого. Не будем обольщаться тем, чего ист и что, уверяют нас, может
появиться. Но и не станем спасаться от жизни в мире красивых грез.
Примиримся с «низкой истиной», откажемся от «возвышающего обмана».
— Нет,— настаивает другая точка зрения,— это жестокое отношение
к человеку, а его пожалеть надо: он видит перед собой глухую стену бе-
зысходности, бьется об нее головой, и если этой стены убрать нельзя, то
лучше утешить человека, отвлечь, увести в благодатный мир обмана.
И этому должны послужить — и мораль, и искусство, и религия.
Обе эти точки зрения опровергает третья — «правда творчества фак-
тов»: есть завтрашний, лучший день, скрытый в недрах сегодняшнего, за
него надо бороться и он наступит,— благодаря человеку. «Все — в чело-
веке, все для человека!»
«Низкую истину» наиболее убежденно и последовательно проповедует
Бубнов, направляя ее против своего соперника — Луки, идеолога «воз-
вышающего обмана». Лука каждому несчастному и пострадавшему хочет
найти утешение, дать выход, пусть в воображении, а не в действительно-
сти, зато поддерживающий человека и дающий ему возможность сущест-
вовать. Спор Луки и Бубнова особенно разгорается в третьем акте.
Проститутка Настя живет в мире красивых романов и уверяет себя
и других, что именно с нею происходили вычитанные в книге изящные и
благородные любовные приключения. И Лука поддерживает в ней эту
«спасительную» от грязи, от неприглядности жизни ложь: дескать, лучше
465

в воображении жить недоступной красавицей, чем в действительности со-
знавать, что ты проститутка.
И вот Настя, «закрыв глаза и раскачивая головой», бредит наяву о
«настоящей любви». Она возводит свои воздушные замки в присутствии
посторонних, и эта откровенность, на которую не так легко решиться, по-
рождена отчаянием: ей нужно, чтоб ей поверили, нужны свидетели, «лже-
свидетели», так сказать. И вот, если «Лука уже спешит к ней со своими
одобрениями и помогает ей строить эти замки, то Бубнов, исходя из своей
позиции, разрушает их. (Это разрушение не лучше этого возведения: ни-
чего, кроме руин,, Бубнов не предлагает; правда Бубнова так же бесплод-
на, как ложь Луки.)
«Драгоценная моя любовь»,— говорит Настя. Бубнов издевательски
переспрашивает: «Хо-хо! Драгоценная?» Настя: «Незабвенный друг мой...
Рауль... Бубнов: «Чего-о? Как? Краул?» Лука, напротив, сочувствует:
«Рассказывай, девушка, ничего». Бубнов как бы передразнивает поощряю-
щие слова Луки: «Раскрашивай, ворона, перья... «Настя закрывает лицо
руками и беззвучно плачет». «Лука, улыбаясь, гладит голову Насти». Буб-
нов хохочет: «Ах... чертова кукла!» Лука, словно обозревая воздушные
замки Насти, говорит: «Я знаю... Я — верю!» Бубнов: «И чего это... чело-
век врать так любит?»
Лука прибегает к сильнейшему своему аргументу: к рассказу о чело-
веке, который верил в существование праведной земли и веру которого
разрушил ученый. ...Знал я одного человека,— начинает Лука,— который
в праведную землю верил... Бубнов недоуменно переспрашивает: «Во
что-о?» Лука передает слова человека: «...Брошу всю эту жизнь и — уйду
в праведную землю... Пепел, который, подобно другим ночлежникам,
страстно слушает рассказ Луки, допытывается: «Ну? Пошел?» Но Бубнов
начеку: «Куда? Хо-хо!» Луке важно поддержать Пепла, Бубнову важно
его уронить. Ученый объявляет человеку, что «праведной земли» нет. «Ну?
Нету?» — огорчается Пепел. Бубнов удовлетворенно хохочет,. злорадно:
«Хо-хо! Праведная земля! Туда же! Хо-хо-хо!» И так со всеми: даже го-
родовому Медведеву, играющему в шашки, он говорит со зловещей дву-
смысленностью: «Пропала твоя дамка», а имея в виду Пепла, надеюще-
гося на выход, с той же двусмысленностью констатирует: «А ниточки-то
гнилые».
Сатин, который отражает позицию автора, направляет свои реплики и
против бесперспективной философии Бубнова, и против утешительства Луки.
Горький был недоволен своим изображением Луки. Он считал, что
допустил ошибку, сделав его привлекательным, располагающим к себе.
По-видимому, Горький опасался, как бы субъективное доброжелательство,
бескорыстное стремление Луки помочь человеку не скрыло объективного
вреда его отношения к жизни. Ведь без реального искоренения зла и мо-
раль добра, и сами добрые поступки не способны существенно изменить
судьбу человека. Зло, которое пытаются обойти, вместо того чтобы его
уничтожить, посмеется над подобным донкихотством и лишний раз утвер-
дит свою власть. Вот почему Горький в статье «О пьесах» писал, что
утешитель должен быть показан как фигура отрицательная, вызывающая
к себе вражду и сопротивление своей проповеди.
466

Почему же Горький, уделив в свое время такое внимание Луке,
позднее отверг созданный им образ, самый принцип его изображе-
ния?
Фигура Луки была характерной для России тех лет. Замечания
Ленина, о Толстом помогают увидеть почву, на которой вырос и Лука.
«1905-й год был началом конца «восточной» неподвижности. Именно по-
этому этот год принес с собой исторический конец толстовщине, конец
всей той эпохе, которая могла и должна была породить учение Толсто-
го— не как индивидуальное нечто, не как каприз или оригинальничанье,
а как идеологию условий жизни, в которых действительно находились
миллионы и миллионы в течение известного времени» Лука вовсе не яв-
ляется сознательным носителем идей Толстого — Лука мог не знать о су-
ществовании Толстого и его произведений, зато Толстой «знал» Луку, как
определенное явление, которое и отразил в своем творчестве.
Идеология людей, подобных Луке,— это «идеология условий жизни».
Лука, появившийся в пьесе накануне 1905 года, который принес конец
этому периоду, а с ним толстовщине, появился в этом историческом смы-
сле в последний раз: время его кончилось. Вот откуда Лука у Горького
и почему автор упрекал себя в недостатке критики, вложенной им в этот
образ. Тем не менее категоричность, с какой Горький отвергал свою пьесу
в целом, не может быть признана основательной.
Несмотря на проповедь Луки и вызываемые им симпатии, в пьесе
явно чувствуется противоборствующая утешительству, непротивленчеству
и примиренчеству тенденция. Она выражена и в бодром, оптимистическом
горьковском тоне пьесы, и в развитии сюжета, и в монологах Сатина, в
его убежденности в способность человека строить свою жизнь: «Все — в
человеке, все для человека!» Показательно, что если у Луки преобладает
момент моральный, то у Сатина—деяния, действия, созидания. И в этой
пьесе и с еще большей силой Горький утверждает принцип творческого
назначения человека. Сатин говорит: «Работать? Для чего? Чтобы быть
сытым? (Хохочет.) Я всегда презирал людей, которые слишком заботятся
о том, чтобы быть сытыми... Не в этом дело, Барон! Не в этом дело!
Человек — выше! Человек — выше сытости!..» Иными словами, «сытость»
есть лишь средство, а не цель, условие, а не смысл достойной человека
жизни. И говорит так не «сытый», нет, говорит так голодный человек, и
слушают его голодные люди, а слушают они с одобрением. Говоря, что
человека уважать надо, Сатин объясняет (а в этом объяснении — соль),
почему уважать надо, за что именно уважать надо и чего сам человек
должен добиваться, чтоб вызвать к себе уважение. По мнению Сатина,
по горьковскому мнению, в людях заложена потребность творчества, спо-
собность к творчеству. Имеется в виду не только художник, поэт — а про-
стой, рядовой человек, трудящийся человек, «заурядный» человек, такой,
как столяр или сапожник. Вот почему Сатин одобрительно вспоминает
слова Луки: «А — для лучшего люди-то живут, милачок! Вот, скажем,
живут столяры, и все — хлам народ... И вот от них рождается столяр...
такой столяр, какого подобного и не видала земля,— всех превысил, и нет
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр., 31—32.
467

ему во столярах равного. Всему он столярному делу своп облик дает.,
и сразу дело на двадцать лет вперед двигает...»
Обратим внимание на эту почти сегодняшнюю оценку человека с точки
зрения того, что он дело «вперед двигает». Творческая способность живет
в каждом человеке и ищет себе выхода, который и надо ей дать,— вот
революционная мысль пьесы. И в самом деле — задача времени и назре-
вавшей в России революции и состояла в том, чтоб сбросить с народа
сковывающие его цепи частнособственнического строя и дать выход жи-
вущим в нем силам и возможностям.
Наконец, сюжет пьесы развивается таким образом, что показывает
оборотную сторону утешительного обмана, крушение тех воздушных зам-
ков, которые так старательно и добросовестно воздвигал Лука на протя-
жении всей пьесы. Он никого не спас из тех, кого старался спасти по
своему рецепту: Пепла сажают в тюрьму; Наташа изуродована своей сест-
рой; Актер кончает самоубийством; Настя близка к этому же. Рецепты,
которые Лука давал ночлежникам, может быть, сами по себе и прекрасны,
но логика жизни сильнее их. И тот, кто в зрительном зале заворожен был
проповедью Луки и сам разделял его заблуждения, убеждался, к чему
ведет этот путь, и был наказан за свою наивность, за свою опрометчи-
вость. Поэтому предпринимаемая в свое время некоторыми театрами по-
пытка заведомой компрометации Луки, толкование его в отрицательном
духе не увенчались успехом, не говоря уже о том, что материал пьесы
сопротивлялся такой насильственной операции.
Народный артист И. М. Москвин, в советское время продолжая иг-
рать роль Луки, не только отказался от примитивного разоблачительства,
по еще больше подчеркивал осознанность добра Луки, его доброжела-
тельство; артист оказался правым в своей концепции. Законно сказать,
что чем дальше будет жить на советской сцене пьеса Горького, тем боль-
ший акцент падет на идею доброжелательства, потому что методы Луки,
отброшенные жизнью, все больше приобретают значение историко-позна-
вательное, сама же идея доброго отношения к человеку, мысли о ценно-
сти всякого человека получают наконец реальную поддержку у жизни и
становятся очень актуальными.
После «На дне» появляются одна за другой пьесы «Дачники», «Вар-
вары», «Дети солнца», которые можно назвать пьесами об интеллигенции,
поскольку почти исключительно ее представители заполняют в этих пьесах
сцену. Однако не следует думать, что в них затрагиваются лишь вопросы,
касающиеся только жизни интеллигенции и не связанные с жизнью страны.
«...А интеллигенция потому и называется интеллигенцией, что всего созна-
тельнее, всего решительнее и всего точнее отражает и выражает развитие
классовых интересов и политических группировок во всем обществе» L В та-
ком широком плане и следует рассматривать цикл Горького об интелли-
генции — анализ «Дачников» подтверждает плодотворность такого подхода.
Еще в «Мещанах» между студентом Петром и учительницей Та-
тьяной, с одной стороны, и студентом Шишкиным и учительницей Цветае-
вой, с другой, возник спор, отражавший развитие классовых интересов во
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 7, стр. 30.
468

всем обществе. Если говорить о политической основе этих позиций, то у
одной стороны она буржуазно-либеральная, а у другой — пролетарско-ре-
волюционная. Заканчивался спор предостережением Шишкина: «Когда-
нибудь мы с тобой, Петр, разговоримся... навсегда!» Этот момент насту-
пил, революционная атмосфера накалялась (премьера «Дачников» состоя-
лась в петербургском театре Комиссаржевской 11 ноября 1904 года), спор
перешел в ссору, в разрыв, и вот картину этого разрыва мы наблюдаем
в «Дачниках».
Пьеса служит свидетельством того, что наряду с интеллигенцией, ко-
торая остается верной революционно-демократическим традициям служе-
ния народу, есть интеллигенция, порывающая с этими традициями и пе-
реходящая на службу буржуазии. Показательна в пьесе фигура писателя
Шалимова. Под предлогом того, что он устал и хочет отдохнуть (оттого
он подобно другим — «дачник») — а устал он от своего гражданского прош-
лого,— Шалимов просит, чтоб его «оставили в покое». Наказание, чув-
ствительное для него, состоит в том, 4T0j приобретая вожделенный «по-
кой», он теряет читателя. Он и спешит обвинить читателя, в то время как
виноват писатель. Перед ним нелицеприятно ставят вопрос: «Чего он хо-
чет? Чего ищет? Где его ненависть? Его любовь? Его правда? Кто он:
друг мой? враг?» Характерно, что Шалимов уклоняется от ответа: боится
сказать «враг» и не решается сказать «друг»,— и тем самым дает ответ,
предъявляя, сам не подозревая этого, доказательство своей эволюции,
раздраженный тем, что она обнаружена. Его друзья «дачники», которые
пошли дальше его, советуют ему не стыдиться своего перерождения, обе-
щая взамен нового читателя. Этот «читатель» представлен в пьесе под
именем инженера Суслова. Суслов не только не стесняется своей пере-
стройки на мещанский лад, напротив, приветствует ее. Его называют обы-
вателем,— он не обижается, даже не спорит,— напротив, соглашается,
больше того, гордится, наконец, хвастает тем, что он обыватель. Он при-
дает этому слову не отрицательное, а положительное значение. «Да, я
обыватель!» — восклицает он. Другие дачники ссылаются на «объектив-
ные обстоятельства», вынудившие их к эволюции, и обвинения по их
адресу переадресовывают к жизни: она-де во всем виновата. Поэтесса
Калерия печально и красиво возвещает в своих стихах, что жизнь непрео-
борима. Горький показывает, что декадентство, меланхолическая поэзия
заломленных рук и горестных воздыханий, превозносившаяся как прояв-
ление возвышенной «красоты духа», была на деле низменным выраже-
нием страха перед жизнью. Суслов приветствует эти требования и назы-
вает вещи своими именами, когда превозносит «сытость» (против чего
ополчался в «На дне» Сатин), иными словами, потребительский идеал
жизни. Не удивительно, что это его утверждение есть оборотная сторона
его отрицания,— а отрицает он «идеи». На этой почве возникает его
столкновение с Марией Львовной. Итак, с одной стороны Суслов со своей
циничной программой буржуазного перерождения, с другой — Мария
Львовна со своей воинствующей идеей демократии.
Горький сознательно сталкивает обе крайности, чтобы резче обрисо-
вать конфликт, чтоб не оставлять места для лазеек, для компромиссов, на
которые рассчитывают «дачники» и на сцене и в жизни.
469

Результаты этого столкновения можно обнаружить даже в рецензиях
на пьесу и спектакль. Одни писали: «Мы осуждаем то, что осуждает
писатель, мы презираем жизнь, которую ведут эти вечные дачники. Прочь
от этих людей, которые только портят землю! Довольно мы молчали,
довольно терпели, мы громко взываем теперь!» Другие посылали актерам
театра Комиссаржевской анонимные письма: «Первый нож в бок Мак-
симу, второй — вам!» Враждебная атмосфера в вечер премьеры достигла
такого накала, что Горькому, казалось бы, лучше было уехать из театра,
чтоб избавиться от неизбежных наскоков со стороны задетых им мещан.
Однако, напротив, Горький вышел перед занавесом и, сложив руки на
груди, спокойно глядел на беснующихся у его ног «дачников».
В следующей пьесе «Дети солнца» (написанной в Петропавловской
крепости, куда после событий 9 января был заключен Горький) драматург
ставит вопрос, всегда волновавший его,— вопрос об отрыве интеллигенции
от народа. Название «Дети солнца» носит двоякий смысл: оно и уважи-
тельное и ироническое. Уважительное — поскольку люди науки и искус-
ства несут свет, ироническое — когда эти люди видят солнце только над
своей головой. Протасов — главное лицо пьесы — химик, мечтает о боль-
ших открытиях и, по видимому, находится на пути к ним. (В. И. Качалов,
игравший эту роль в Художественном театре, видел прообраз Протасова
в знаменитом ученом-физике Лебедеве.) Он говорит о величии науки,
постигающей тайны природы, однако за пределами лаборатории, где вос-
ходит солнце его открытия, он ничего не замечает и, так сказать, зажи-
мает уши, чтоб не слышать звуков внешней жизни, но она, помимо его
желания, врывается в лабораторию. Горький доказывает на этом примере,
что замкнутость, которой ищут Протасовы, видя в ней условие для пло-
дотворной работы, приносит ущерб и ей, интеллигенции, и той работе,
которой они себя посвящают. Протасов, сам того не желая, теряет связь
с рабочим Егором, а с другой стороны, невольно приближается к пре-
успевающему купцу Назару Авдесвичу, который ждет момента, чтоб
прибрать к рукам изобретение Протасова вместе с самим изобретателем.
Утопия независимости от денежного мешка выглядит в этой пьесе как
поучительный и своевременный урок.
Совершенно другой тип интеллигенции выведен в пьесе «Варвары».
Тут уже не «дети солнца», тут «варвары», хотя они видят свою миссию
в борьбе с варварской отсталостью России. Поначалу герой пьесы инже-
нер Черкун способен подкупить читателя, и автор допускает на время эту
иллюзию. И в самом деле, Черкун не похож на своих предшественников
в жизни и литературе, для него тургеневские «лишние люди» и чеховские
мечтатели лишь малопочтенные предки. Черкун силен не только словами
и вовсе даже не словами,— нет, он уже человек дела,— он практик.
Черкун — путеец, строит железную дорогу, заявляя, что железо —
сила, которая разрушит глупую, деревянную патриархальную жизнь. До-
рога построена, однако самодовольство Черкуна нарушается скептической
репликой одного из скромных героев пьесы: «Дороги строят, а идти че-
ловеку некуда». Выясняется смысл пьесы (написанной в разгар револю-
ции 1905 года, когда вопрос, кто должен быть руководителем этой рево-
470

ЛЮЦИИ — буржуазия или пролетариат,— стоял в центре исторической по-
вестки дня): претензии буржуазии неосновательны, и патриархальное
варварство сменяется варварством капиталистическим.
Фигура Черкуна по мере развития пьесы уступает центральное место
Надежде Монаховой, многозначительному, до известной степени символи-
ческому образу. Между Черкупом и Монаховой под оболочкой любовных
отношений завязывается идеологический конфликт. Луначарский метко оце-
нил эту символическую роль Монаховой: ...живут «надежды» в глубине
деревянной России...»1 Действительно, сквозь облик горьковской героини
как бы видится образ страны, ждущей того, кто принесет ей освобождение.
Окружающие Монахову мещане говорят с насмешкой (не замечая,
как эта насмешка разоблачает их самих), что она помешана на герое, на
ожидании героя, на мечте о герое. В то же время они сами претендуют
быть ими, то есть предлагают себя в качестве героев, которых ждет
Монахова. Она отвергает их жалкие попытки. Наконец ей кажется, что
долгожданный освободитель явился: это Черкун — сильный, энергичный,
смелый. Любовь их, однако, не состоялась, он «испугался». «Как вы мо-
жете любить, если он не может? Он! Он испугался... сам он! Никто не
может меня любить... никто. Никто не может любить меня...» — говорит
Монахова глубоко многозначительно. Черкун не может, не в состоянии
полюбить ее, то есть не способен стать героем. Доктор Макаров объяс-
няет Надежду: она «как земля, богата силой творческой». Мысль пьесы
заключена в том, чго разбудить эту творческую силу, оплодотворить эту
богатую землю не в состоянии капитализм, навязывающий себя в герои
и спасители России. Таков символический подтекст пьесы, без проникно-
вения в который пьеса и в чтении, а тем более на сцене может прозву-
чать лишь как бытовая картина нравов. (Так она звучала не раз, пока
театры не прислушались и не дали выражения сложному замыслу автора.)
Стало уже традицией русской литературы, когда героиня воплощает
в себе нечто большее, чем тот конкретный образ, в котором она в дан-
ном случае выступает. Как правило, она носительница большой мечты,
через нее говорит сама жизнь, намекает, предугадывает, требует, проро-
чит. Эта женщина ждет героя. Пушкинская Татьяна, «русская душой»,
ждет и ищет героя, но героем он не оказывается: Онегин не может ее
любить, она обманулась в нем. И Катерина в «Грозе» Островского ищет
героя, так же как женщины Тургенева или Толстого, Достоевского, Че-
хова. К этого рода героиням принадлежит также Надежда Монахова.
Борьба, за которой мы следили в предыдущих пьесах, приобретает
широкий масштаб и осмысление в пьесе «Враги», этом классическом об-
разце политической драматургии: здесь и сложная расстановка общест-
венных сил, и стратегия борьбы враждующих лагерей, и то, что можно
назвать общеклассовой физиономией при богатой индивидуализации от-
дельных фигур, и многообразие событий, введенных в строгие, суровые
рамки исторического единства,— короче, взгляд на эпоху в целом. Горь-
кий писал пьесу в 1906 году, по горячим следам революции и ее пора-
жения; осмысление этого опыта, выводы и перспективы даны во «Врагах».
1 А. В. Луначарский, Статьи о Горьком, М. 1938, стр. 42.
471

Особенность пьесы в том, что здесь выступают не только, как обычно,
отдельные личности, представляющие собой класс, к которому они при-
надлежат, но выступают классовые группы. Это отразилось на построении
пьесы, на движении ее сюжета, выразилось и в том, что зритель, испы-
тывая симпатии и антипатии, озабочен не только судьбой отдельных инди-
видуальностей, но и судьбой социальных коллективов.
Сюжет пьесы в том, что оба лагеря, пролетариат и буржуазия, в
процессе своих взаимоотношений осознают себя как классы, идет станов-
ление и самоопределение классов, вокруг которых и к которым так или
иначе тяготеют все без исключения герои пьесы. Происходит их разме-
жевание, их объединение, и в этом направлении надо следить за пьесой,
чтоб заметить ее движение.
Клеопатра решительно заявляет: «Я хочу видеть всех людей опреде-
ленными, я люблю знать, чего человек хочет!» (Подчеркнуто мной.—
Ю. Ю.) В свою очередь, и Надя, которая становится на сторону рабочих,
тоже категорически решает: «Надо чем-нибудь быть, надо!» (Подчерк-
нуто мной.— Ю. Ю.) Становится понятным заявление Якова Бардина,
принадлежащего, по его словам, к «третьей группе»: «Пока мы стояли вне
скучной суеты, нами любовались... Но суета становится все более драма-
тической... Кто-то кричит: «Эй, комики и забавники, прочь со сцены!..» Су-
ета становится все более драматической, общество раскалывается на два
больших лагеря, и можно состоять либо в том, либо в другом лагере —
третьего не дано.
Четыре фигуры в пьесе привлекают наибольшее внимание автора.
С одной стороны, фабрикант Скроботов, выражающий контрреволюцион-
ные устремления буржуазии, и либерал Захар Бардин с его лицемерным
демократизмом, а с другой — рабочий из крестьян Левшин, знамение ос-
вобождения отсталых масс от влияния либералов, и революционер Син-
цов, играющий руководящую роль в деле организации пролетариата.
Особо занялся автор противопоставлением Захара Бардина и Лев-
шина. По мере приближения пьесы к развязке Захар Бардин все замет-
нее убирает со Своего лица «демократический» грим (такова сквозная ли-
ния образа). И это происходит не только под влиянием все более непри-
миримого отношения рабочих к политике либералов, но и в результату
оценки либерализма со стороны более «сознательных» собратьев Бардина
по классу,— со стороны Скроботова. Скроботов требует от Бардина «опре-
деленности», считая его расплывчатую, «демократическую» позицию на
данном, открыто реакционном этапе больше уже не актуальной. В резуль-
тате Бардин «уступает», приобретая требуемую классовую определенность.
Важное место уделено автором образу Левшина. Речь Левшина сви-
детельствует о его патриархально-крестьянском прошлом и связанных с
этим иллюзиях, показывает путь, какой прошел Левшин. И можно ска-
зать, что если форма (имея в виду внешний облик, характер рассужде-
ний Левшина) здесь еще старая, то содержание уже новое, меняющееся*
Горький показывает различные типы в пролетарском лагере: это и
Акимов, чувство классовой вражды у которого еще во многом инстинк-
тивно и стихийно; и Ягодин, для которого забрезжил свет политической
сознательности; и Левшин, расстающийся со своими иллюзиями; и соз-
472

нательный рабочий Греков; и, наконец, Синцов — руководитель рабочего
класса.
Пьеса не ограничивается статическим выражением различных ступеней
классового самосознания, но показывает его в движении — показывает
процесс развития сознания. Рабочий Акимов в момент гневной вспышки
убивает Скроботова. Этот поступок не только объясняется («Не тот убил,
кто ударил, а тот, кто злобу родил»), но и оценивается (отрицательно),
и не только Синцовым, но уже и Левшиным («Что сделаешь убийством?
Ничего не сделаешь. Одного пса убить — хозяину другого купить... вот и
вся сказка!..»). В пьесе рассказывается о настроениях среди некоторых
рабочих, готовых сжечь завод, и эти настроения не только объясняются
(«...Народ темен — огонь любит. Обозлились»), но также оцениваются
(«...зачем жечь? Сами же мы строили, и отцы наши и деды...»). Настроение
еще не осознанной, не организованной борьбы есть проходимый этап в раз-
витии классовой борьбы пролетариата. «Враги» написаны были Горьким
в момент спада революционной волны: рабочие терпят в пьесе пораже-
ние— их вожаки арестованы, буржуазия и жандармерия берут верх. Но
самый характер действия утверждает, что и поражение и победа времен-
ные и что неминуемая развязка впереди,— подобное проникновение в за-
кономерность движения порождает ее оптимистический тон. И в этой
пьесе Горький поднимает общефилософские темы, например тему индиви-
дуализма, характерную для буржуазного сознания, и коллективизма, свой-
ственного пролетарскому мировоззрению. Солидарность буржуазии перед
лицом ее классового врага не способна устранить ее разобщенности и
эгоцентризма, и тут выясняется, что источник этого индивидуализма в при-
роде собственника, общность же пролетариата не устраняет индивидуаль-
ности у его представителей.
2
Пьесой «Враги» заканчивается первый этап творчества Горького-дра-
матурга. Второй обнимает время между двумя революциями — период
реакции. На этом этапе характер драматургии Горького меняется. Откры-
тое и непосредственное столкновение социальных групп уступает место
взаимоотношениям опосредствованным, скрытым, так сказать, «подполь-
ным» — они отражают время, для которого показательны были «подготов-
ка и собирание сил, а не их непосредственное, не их решительное выступ-
ление» Ч Массовые сцены с большим количеством действующих лиц усту-
пают место картинам, ограниченным более тесными камерными рамками.
Становится ведущим проблемный, философский мотив, что опять-таки
показательно для этого периода временного затишья в массовой борьбе.
Весной 1909 года выходит сборник «Вехи», ставший манифестом бур-
жуазной интеллигенции, которая откровенно, без особых стеснений и не-
ловкостей и, так сказать, «угрызений совести» и как-то даже щеголяя
своим ренегатством, отреклась от всех традиций русского революционного
движения, холуйски склонив голову перед временно победившей реак-
1 В. И, Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 184,
413

цией. И Горький пишет пьесу «Чудаки», в которой разоблачает «вехов-
цев» под именем Потехиных (самим этим именем высмеивая их). Поте-
хины объявляют деятельность русской революционной интеллигенции
заблуждением и бесцельной затратой сил и одновременно пытаются дока-
зать, что народ, на сознание и самодеятельность которого возлагали на-
дежды революционеры, оказался «темным, диким зверем», нуждающимся
в обуздании. Меняя вехи и словно замаливая свои былые «прегрешения»,
они с особенно старательным и злобным цинизмом провозглашают отход-
ную революции.
Поэтому они нападают на писателя Мастакова (здесь основной кон-
фликт пьесы) за то, что он верит в «завтрашний день» России, считает, что
хотя «догорают огни» (то есть огни революции), «но уже вспыхнули'дру-
гие», и что по этой причине важно выращивать «побеги нового», то есть
способствовать новому революционному подъему. В пьесе говорится, что
в- Мастакове живет «светлая сила», эта сила даже больше, чем аргумен-
тация Мастакова, раздражает его противников, и Потехины стремятся
погасить ее. Попытки их могут, предупреждает пьеса, увенчаться успехом.
На выручку Мастакову приходит его жена, Елена (через нее полнее чем
через кого-либо другого в пьесе выражает свои взгляды автор). Елена ре-
шительно провозглашает свою, как она сама определяет, «веру в будущее»,
и эта твердая позиция привлекает и в конце концов подчиняет себе Маста-
кова, склонного порой поддаваться оппортунистическим влияниям. Сам.
Мастаков верно характеризует Елену, когда говорит с уважением, что ее
позиция «без колебаний». «Впечатлительность», «неустойчивость» Мастако-
ва в личных отношениях служит своеобразным намеком на склад его ха-
рактера вообще (и не только в психологическом плане); тот факт, что после
своих временных «увлечений» он остается с Еленой, отказываясь от дру-
гих «склонностей», приобретает более широкий, иносказательный смысл.
Сборник «Вехи» служил Потехиным теоретическим обоснованием их
эволюции. В этом сборнике, названном Лениным «энциклопедией буржу-
азного ренегатства», Потехины искали и находили ответы на все нужные
им вопросы. «Вехи» проповедовали «покаяние», «смирение», «борьбу с гор-
дыней интеллигента», «послушание», «простую, грубую пищу старого мои-
сеева десятисловия», борьбу «с легионом бесов, вошедших в гигантское
тело России» 1.
Против подобных взглядов направлены были пьесы Горького «Зы-
ковы» и «Старик».
Образом Павлы («Зыковы»), бывшей монастырской послушницы,
Горький развенчивает идею смирения. Поначалу Павла привлекает своим
протестом против «жадности» и требованиями «добра», добрых, а не злых
отношений между людьми. Она вызвала к себе, например, симпатию у
Антипы Зыкова, который признается, что хочет прислониться душой к
добру, а кругом нет места для добра. Однако по мере развития действия
выясняется, что, с точки зрения Павлы, «жадность» и «деятельность» вза-
имосвязаны, что всякая деятельность в этом мире роковым образом при-
водит ко злу и что, следовательно, для того чтоб утвердить «добро»,
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 113,
414

следует отказаться от деятельности, жить в пассивной бездеятельности,
в смирении, в верности христианским заповедям. Антипа, у которого от-
крылись глаза на то, какой ценой Павла пытается добиться добра, то
есть ценой уступки злу, говорит Павле: «Вас, добрых, послушать — вся-
кое дело перед кем-то грех...» Даже дело, направленное против греха, то
есть борьба со злом, с этой точки зрения тоже зло. Павла тем и опасна,
что своей кротостью и душевностью и, конечно, своей искренностью может
привлечь неопытные, жаждущие добра сердца и завести в болото, откуда
им не выбраться.
Есть в пьесе и другой персонаж, на первый взгляд полярный Павле,—
коммерсант Хеверн. Он, напротив, проповедует дело и поминутно демон-
стрирует свою энергию и предприимчивость. Он убежден, что этими каче-
ствами завоюет сердце Софьи Зыковой, сестры Антипы. Если Антипа ищет
добра, то Софью привлекает также и дело, и вот Хеверн рекомендует себя
в качестве героя, какого ищет Софья. «Софья Ивановна,— говорит Хе-
верн,— это новая, здоровая душою Россия... И потому союз со мной, кото-
рый я вам предлагаю, имеет очень глубокий смысл. Это — более чем про-
сто брак, да!» «Очень глубокий смысл» состоит, оказывается, здесь в том,
что «новая Россия» должна вступить в прочный капиталистический брак,
«наконец, бросив всякие эти... мечтания», если она, Россия, хочет обрести
счастие. Но Софья, которая поначалу увлекалась им, так же как Антипа
увлекался Павлой, отвергает его.
Таким образом, и Павла и Хеверн, вначале как будто враждебные и
отрицающие друг друга, по ходу сюжета пьесы все более сближаются,
словно показывая обе стороны одной монеты,— если на одной стороне
написано «смирение», то на другой «порабощение», идея смирения служит
делу порабощения — таков политический эквивалент веховщины, раскры-
тый в пьесе Горьким.
Брат и сестра Зыковы, которые отправились на поиски истины, не
нашли ее там, где она, казалось им, должна была быть: Антипа расхо-
дится с Павлой, а Софья с Хеверном, оба пути, оба рецепта спасения Рос-
сии— «добра» Павлы и «дела» Хеверна — несостоятельны.
Зыковы не способны ни по своему социальному положению, ни по
уровню своего сознания решить дилемму «греха» и «дела», «добра» и
«зла», которую ставит пьеса. Но важный мотив их поведения заключается
в том, что привычная деятельность купцов перестает их удовлетворять, а
это симптом того, что деятельность их теряет свое объективно-историче-
ское значение.
Глубокий анализ философии смирения и терпения дается в пьесе
«Старик». Старик, отбывший наказание на каторге за изнасилование мало-
летней, проникает в дом своего бывшего товарища по каторге несправед-
ливо осужденного Мастакова, который бежал с каторги и благодаря своей
энергии выбился на поверхность. Мастаков увлечен строительными плана-
ми, в полном согласии со своей натурой он утверждает, что человек позна-
ется в работе. Старик придерживается другой позиции: жизнь не в деятель-
ности, а в смирении, радость не в созидании, а в отречении. Страдание —
закон мира, его нельзя преступить, напротив — надо поддержать. Христос
страдал, говорит Старик, и нам велел. Мастаков избежал страдания, уйдя
475

с каторги, и тем нарушил закон божий, согласно которому все одинаково
виноваты, а стало быть, все должны равно страдать и страданием своим
искупить вину свою или чужую. Вот этот нарушенный закон и призван
восстановить Старик. Конечно, он не прочь нажиться и материально на
своей тайне, но ему важнее, «слаще» вознаграждение другого порядка —
«духовное». Он хочет, чтоб и Мастаков пострадал, чтоб принял его фило-
софию страдания. Страдание Мастакова — радость Старика, несчастие
Мастакова — счастье Старика.
Существенная мысль пьесы в том, что гибель Мастакова вызвана не
только силой Старика, но и слабостью Мастакова, больше того, слабость
Мастакова придает силу Старику, тому реакционному началу, которое
представляет Старик. Мастаков — человек из народа, применение своим
силам нашел в том, что, «выбившись в люди», стал купцом. И хотя работу
он ценит выше денег и гордится тем, что он мужик, а не купец, неза-
висимо от своих желаний и устремлений, он реально стал в ряды того
класса, который не в состоянии побороть Старика, так же как в «Зыко-
вых» Антипа не в состоянии побороть Павлу.
Эта мысль связана и с образом Софьи Марковны, друга Мастакова.
Софья Марковна любит Мастакова, но при всем своем желании не спо-
собна помочь ему. Правда, поначалу она настолько рьяно выступила про-
тив Старика, что даже испугала его, но Старик вскоре приходит в себя
и разражается злорадным, торжествующим смехом. Почему испугался
Старик? Почему оказалась беспомощной Софья Марковна? Почему Ста-
рик оправился от страха и торжествует над ней?
Политический смысл пьесы можно кратко сформулировать следующим
образом: метод действия Софьи Марковны не революционный, а реформи-
стский. Она думает договориться со Стариком, уговорить его, в надежде,
что, убежденный ею, он сам откажется от своих «прав», от «наказания»
Мастакова, от своей «высшей правды». Однако добиться от Старика
уступки можно только одним путем — заставить его, ибо в данных истори-
ческих обстоятельствах цель может быть достигнута не убеждением, а
принуждением. Эта опасность и почудилась Старику сначала в речах
Софьи Марковны, однако он тут же раскусил ее, поняв ее слабость, раз-
глядев неопасные для него методы ее борьбы, и посмеялся над ней. Смех
Старика — смех над иллюзиями Софьи Марковны. Рассеять их — задача
пьесы. Единственный выход — решительно уничтожить Старика, и в пьесе
это понимает одна старуха Захаровна. Она предлагает «извести» Старика,
как «вредное насекомое». В ее словах ответ — принципиальный, иноска-
зательный, обобщающий — ответ на вопрос, в котором запутались герои.
Более подробно мы остановимся сейчас еще на одной пьесе того вре-
мени, но не законченной автором и опубликованной уже после его смерти
(что не мешает ей, особенно в последнее время, привлекать к себе при-
стальное внимание театров). В пьесе «Яков Богомолов» как бы ведется
дискуссия, тему которой можно сформулировать следующим образом: в
чем человеческое счастье, в чем идеал человеческого счастья? Яков Бого-
молов формулирует свой тезис словами: «Для счастия необходимо чувст-
вовать радость труда, творчества». Его противники выступают с противо-
положным тезисом, с потребительским тезисом мещанства, имеющим в
476

лице Жана своего философа, в лице Ладыгина своего практика, в лице
Букеева свою жертву. Для них счастие — все то, что за пределами труда,
трудового процесса, с их точки зрения труд есть лишь средство, а не
цель, лишь условие, неизбежное и обременительное. Поэтому они предо-
ставляют трудиться тем, кому ничего иного не остается, а себе оставляют
лишь «труд» присваивания результатов чужого труда, выдавая, таким
образом, и происхождение и содержание своего идеала.
Спор между Богомоловым и другими состоит, однако, вовсе не в том,
что он отстаивает трудовую жизнь, а они нетрудовую. Противники Бо-
гомолова понимают, что без труда не было бы благ, которыми они поль-
зуются, оттого они готовы отдать должное труду. Но буржуазия по своей
эксплуататорской природе не усматривала и не могла усматривать на-
грады в самом труде и в высшей степени принципиально противопостав-
ляла друг другу «горькие корни» и «сладкие плоды». Противники Бого-
молова считают себя, пользующихся трудом, счастливыми и находят
несчастными тех, кто эти блага производит. Не потому несчастными, что
те не пользуются или мало пользуются благами, но потому, что они их
производят, создают блага, работают. Они поэтому и считают счастли-
выми себя — освобожденных от труда.
Вопрос о перераспределении благ, то есть о том, чтоб ими пользова-
лись те, кто их производит, не обсуждается, но подразумевается пьесой.
Ясно, что если бы и осуществился принцип «кто не трудится, тот не ест»,
то противники Богомолова посчитали бы, что счастье в том, чтоб «есть»,
а не в том, чтобы «трудиться» (таково мещанское понимание коммуни-
стического идеала).
Поэтому если допустить на минуту, что они согласились бы с требо-
ванием справедливого распределения благ и даже — представим себе и
это — с законностью и справедливостью преобразования общества в этом
направлении (притом, конечно, чтоб они сами не оказались в убытке), то
только в осуществлении этой потребительской цели усматривался бы ими
смысл преобразования общества. Они охотно поддержали бы лозунг бу-
дущего «каждому по потребностям», поелику сами будут допущены к пи-
рогу, но рассматривали бы его как компенсацию за неизбежную обязан-
ность «от каждого по способностям». В этом-то и расхождение действую-
щих лиц пьесы. Жан, отрицая благо, заключенное в труде, не различает
труда — «средства к жизни» от труда — «потребности жизни». Для него
понятия труда и творчества полярны. Что касается творчества, то это по-
нятие он ограничивает сферой искусства, эстетического начала вообще, од-
нако и здесь лишь в той мере, в какой оно поддерживает его принцип
потребительски-паразитического пользования жизнью, а не ее деятельно-
творческого освоения. Сторонники точки зрения «для счастья необходимо
чувствовать радость труда, творчества» считают, что радость «потребле-
ния благ» ущербна, если она оторвана от труда и не проникается творче^
ским, одухотворяющим началом. «Плоды» при таком пользовании ими,
отрезанные от питающих их корней, вянут, теряют свой вкус и аромат.
К такого рода «плодам», а они бесконечно разнообразны, так же как
и сама жизнь,— можно отнести природу, искусство, любовь и т. д. Их
освоение для Жана есть голопотребительский, а для Богомолова — твор-
477

ческий акт. И когда Букеев невольно признается Богомолову, что при всех
наслаждениях жизни, которые он доставляет себе по рецептам своего вос-
питателя и учителя дяди Жана, он испытывает гложущую скуку и тоску
(тоску по тому, что составляет назначение человека), в то время как Бо-
гомолов, возможности которого по сравнению с Букеевым оставляют
желать много лучшего, испытывает радость, то он тем самым признает
крах «философии счастья», которую исповедовал. Букеев не в силах скрыть
своего разочарования в этой философии, что независимо от его признания на-
глядно сказывается в его подавленном настроении и приводит его к ощу-
щению совершенной им ошибки, а о ней с самого начала толкует пьеса.
Букеев ищет выхода из этой изнуряющей и опустошающей его скуки,
из состояния, при котором наслаждение приносит отвращение, однако
ищет выхода в тех же наслаждениях, и в результате то, от чего он ста-
рается избавиться, только усиливается в нем. Когда он наконец обра-
щается к Богомолову с просьбой указать выход из трагически заколдован-
ного круга, в котором, как это и ему очевидно, он найдет только свою
гибель, Богомолов отвечает ему кратко и внушительно: «Работа»,— вкла-
дывая в эту реплику и бытовой и философский смысл. Букеев сознается,
что эта область ему «недоступна», и тогда Богомолов со всей серьезно-
стью и, следует добавить, проницательностью отвечает, что в таком слу-
чае у Букеева «положение безвыходное» и что это «несчастье». Филосо-
фия счастья дяди Жана имеет, таким образом, свою изнанку в тревож-
ном беспокойстве Букеева, так же как и в утробном самодовольстве Ла-
дыгина; поэтому-то Жан суетится, чтоб оправдать Ладыгина и утихоми-
рить Букеева. Беспокойство и неудовлетворенность Букеева выражается,
в частности, в его влюбленности в Ольгу, жену Богомолова, на которую
отраженно падает свет личности Богомолова. Стремление Букеева к этому,
свету выдает его с головой Богомолову, доказывая несостоятельность
Букеева в конфликте с Богомоловым. Вспоминая слова Богомолова о «не-
видимом цветке», к которому тянутся люди, как поэтической аллегдрии
желаемого и отсутствующего счастья, Букеев говорит (имея в виду
Ольгу): «Тридцать лет я искал этот цветок... вот нашел». Здесь «тридцать
лет» сказано в том же смысле, в каком впоследствии скажет Булычов,
жалуясь, что «тридцать лет» «на чужой улице живет». И Букеев, предше-
ственник Булычова, жалуется, что на «чужой улице» он не мог найти
«цветка». Жан пытается унять эти рискованные, бесцельные мечтания, но
Букеев не отступает от Ольги, испытывая зависть к Богомолову. Зависть
в данном случае чувство сложное. Оно вызвано не только тем, что Ольга
«досталась» Богомолову, а не ему, Букееву, и что он не имеет у нее ус-
пеха. Тут присутствует момент тайного соревнования. Ольга, сама по себе,
есть олицетворение того, что безнадежно утерял Букеев (в более широком
плане) и чего он «не может выразить», точно так же как не мог выразить
то, что его обуревает, Булычов в разговоре с дочерью Шурой.
Богомолов близко подходит к объяснению душевного состояния Бу-
кеева, когда говорит: «Богат, богатство — сила, а в его руках оно — ни-
что!» Это не только индивидуальная характеристика; весь класс Букеевых
не в состоянии справиться с богатством, которое пока что еще находится
в его обладании и которое, чтоб не загнить, должно перейти в другие, до-
478

стайные творческие руки. Жан насмешливо (и это его единственное уте-
шение) называет Богомолова «человеком преждевременным», желая этим
сказать, что идеи, проповедуемые Богомоловым, еще дело далекого буду-
щего. Однако собственная философия Жана, которая всегда казалась ему
прочной, точной, проверенной тысячелетним опытом существования его
общества, уже уходит в прошлое. И он тем более настойчиво и даже от-
чаянно отстаивает ее, чем больше чувствует, как шатается под ним почва.
Свое беспокойство, опасение и страх Жан пытается скрыть за балагур-
ством, надеясь отшутиться от того, что ему угрожает. Один Ладыгин ни-
чего не хочет замечать, полагая, видимо, что на его век хватит. (Не
только на его век, заметим, ибо он есть та косная мещанская сила, с ко-
торой в будущем, когда восторжествует мысль Богомолова, еще долго при-
дется бороться, прежде чем ее окончательно одолеют.)
Букееву принадлежит огромное имение; Богомолов мечтает обводнить
его и превратить в цветущий сад. Букеев относится к этому равнодушно:
будет ли сад, нет, ему безразлично, ему чужд и непонятен преобразова-
тельский энтузиазм Богомолова. В пьесе специально подчеркнуто, что Бу-
кеев не ищет выгоды (денег у него хватает, а наследников нет). Но вы-
года — это единственное, что им способно двигать,— а раз нет выгоды,
стало быть, и незачем интересоваться этой землей.
Богомолов обстоятельно разъясняет свою философию жизни.
Он сравнивает потребность в труде с потребностью в любви (она
более известна). Богомолов делает такое сопоставление и из педагогиче-
ских соображений (для наглядного выражения своей мысли), и принци-
пиально. С его точки зрения, природа любви и природа творчества тож-
дественны. «Влюбленные и любящие всегда талантливы...» — говорит он.
Талантливость есть высшее проявление творческой способности, а она до-
ступна каждому, кто влюблен или любит, причем Богомолов имеет в виду
не только любовь к женщине, или к мужчине, или к ребенку, но и лю-
бовь ко всему тому, что достойно любви, что способно вызвать любовь.
Богомолов не говорит здесь о матерях и материнстве (столь дорогой Горь-
кому мотив), но и эта тема была бы вполне уместна в его монологах.
«Бесплодной почвы нет, и Сахару можно сделать плодородной»,— говорит
он. Речь тут не только о том, что обводнение Сахары не является фан-
тастическим планом,— есть тут иносказание: подобно тому как нет бес-
плодной земли, нет и бездарного человека. Бездарность есть отклонение
от нормы, патология; одаренность же — норма, стало быть, остается ее
осуществить. Сахара всегда будет считаться бесплодной, а человек без-
дарным, если не извлечь из них того, что в них скрыто, что в них зало-
жено. В Сахаре можно развести сад, в человеке вырастить талант; то и
другое —реальное будущее, когда восторжествует идея творческого труда.
Ощущение счастья, которым гордится Богомолов, и «несчастливость», ко-
торую испытывает Букеев, заключает в себе оценку обоих и, если угодно,
суд над ними. И здесь, в конечном итоге, причина зависти Букеева к Бо-
гомолову, хотя первый и не совсем отдает себе отчет в источнике этого,
задевающего его самолюбие и приводящего к растерянности чувства. Фи-
лософия пьесы была бы неполной, если бы пьеса не предостерегала от
индивидуалистического истолкования принципа творчества.
413

«Богомолов. ...Когда весной все зацветет, заиграет на солн-
це, появятся в аллеях и около куртин цветов женщины, дети,—
тогда вы скажете: это мною сделано...
Букеев. И — только? Ну-у... Это будет через двадцать пять
лет. А я хочу сейчас чего-нибудь... для себя, для одного себя, вот
этого, такого вот.
Ладыгин. Очень верно! Что вы скажете, философ?
Богомолов. Ничего не скажу. Но — если вы серьезно гово-
рите,— это несчастие».
Этот диалог полон глубокого смысла. Идея творчества Богомолова
связана с идеей коллектива, в то время как паразитизм Букеева связан
с его индивидуализмом. Однако и в ту пору, когда Букеев, условно го-
воря, был еще Гордеевым, то есть в пору своего относительно прогрессив-
ного созидательства, он тоже воодушевлялся идеей «для себя», «для
одного себя». И даже в лучшие свои минуты, когда, вопреки своим стяжа-
тельским стимулам, Гордеев был «просто человек, охваченный неукроти-
мой страстью к работе», то и тогда радость его носила исключительно
личностный характер, утверждала его в ощущении одного лишь себя,
своей силы, своей энергии, своей созидательности. Букееву свойственно
только чувство индивидуалистического освоения мира, и ему совсем неве-
домо, чуждо чувство коллектива.
Время действия пьесы, так же как до известной степени и характер
главного героя, не дают возможности широко развернуть авторскую
идею о характере творчества. Однако уже и в пьесе, в пределах представ-
ленного в ней мира, Богомолов, говоря о женщинах и детях, которые бу-
дут гулять среди цветов обводненной им земли, отмечает новый характер
творчества. Мысль Горького состоит здесь в том, что радость от превра-
щения пустыни в сад неполноценна, ущербна и является пережитком ин-
дивидуализма, если она не вдохновлена идеей служения людям. Творче-
ство и народ — это две половины одного и того же цельного мировоззре-
ния, они взаимно оплодотворяют друг друга.
3
Третий этап драматургии Горького — «исторический» — составляют
пьесы, написанные им в советское время. В них Горький осмысляет за-
кономерность и неизбежность Октябрьской революции. Можно говорить
о задуманном, хотя и не реализованном до конца цикле из пяти пьес
на эту тему.
Пьеса «Егор Булычов и другие» охватывает период конца империа-
листической войны и канун февральской революции; «Звонцов и дру-
гие» (неосуществленная) —от февральской революции до переломного
момента революции — июльских дней, разгрома буржуазией мирной де-
монстрации рабочих и солдат на улицах Петрограда; «Достигаев и дру-
гие»— от июльских дней до Октябрьского переворота; «Рябинин и дру-
гие» (неосуществленная) — послеоктябрьский период становления и ут-
верждения власти Советов; «Сомов и другие» — вредительство группы
буржуазных специалистов-инженеров.
480

Ленин писал: «Лишь тогда, когда «низы» не хотят старого и когда
«верхи» не могут по-старому, лишь тогда революция может победить» *.
Горький словно проникает в стан врага, в лагерь эксплуататоров и по-
казывает в своих пьесах противоречия и конфликты, происходящие вну-
три буржуазно-дворянского общества, возникающие не только на почве
того, что низы не хотят, но и потому, что верхи сами не могут. Еще
на предыдущем этапе Горький пишет пьесы «Последние» и «Васса Же-
лезнова» (в первом варианте; второй вариант был закончен Горьким в
1935 году), показывая неспособность дворянства в первой пьесе и не-
способность буржуазии во второй к их дальнейшему исторически про-
грессивному действию. Горький подмечает многочисленные признаки
симптомы разложения и упадка правящих классов. Бесперспективность
отцов обнаруживается в бессилии тех, кто их должен сменить, в детях.
Дети приходят к состоянию деградации, физического вырождения и мо-
рального распада и не могут продолжать «дело» отцов. А в пьесе «Зыко-
вы» Антипа смотрит в горестном раздумье на своего сына Михаила и
спрашивает, что произошло, почему у него, сильного и здорового, по-
явился сын, который никуда не годен. Он так прямо и спрашивает; «Ка-
кой тут закон?» А закон этот есть — закон заката класса, историческая
миссия которого исчерпана. Сам Михаил Зыков-сын откровенно и с го-
речью признается, что он ни к чему не способен, что он «ржавчина». Но
эта. ущербность имеет не патологическое, а социальное происхождение.
В «Вассе Железновой» Васса рассказывает, что всю жизнь работала
«детей ради», ради наследников, которым собирается передать свое дело,
а наследников-то и не оказывается. Они — либо физические, либо мо-
ральные уроды, потерявшие желания и даже способность продолжать
дело отцов. Остался лишь малолетний внук, мать которого революцио-
нерка Рашель. И Васса правдой или неправдой пытается оставить за
собой внука. Она борется за наследников, способных продолжать и ук-
реплять «дело» — дело буржуазии.
В «Булычове» и «Достигаеве» мы наблюдаем это вырождающееся
поколение, которое устами Антонины Достигаевой заявляет: «Мы такие
никчемушные купеческие дети». Основная черта этой молодежи — пара-
зитизм, которым определяется содержание их морали, их психики, их
идеологии, их быта. Они лишь способны проживать накопленное отца-
ми, потребительский подход к жизни и есть их принцип жизни; единст-
венное «действие», доступное им (как это видно в «Последних» и в «До-
стигаеве»): в рядах контрреволюционеров расправляться с народным
движением. «Закон», о существовании которого догадывался и которого
пугался Зыков, касается, очевидно, не только детей, но и «отцов», ибо
сами «отцы» — в основном те первонакопители, которые закладывали ос-
новы капиталистической России,— чем дальше, тем больше испытывают
на себе роковое действие этого закона. Антипа Зыков хотя и упрекает
в бездействии сына, но и сам страдает апатией, равнодушием к своим
делам, выполняет их больше по привычке, механически, не испытывая
к н-им прежнего рвения, прежнего удовлетворения, не говоря уже об
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 65.
481

удовольствии. Васса Железнова жалуется, что без особого желания, и даже
против желания, везет свой, как она выражается, «воз» хозяйства, она
тащит этот воз автоматически, подчиняясь инерции, воз ее подталкивает,
а не она его. Но причины этой апатии, этого тревожащего и изнуряю-
щего ее безразличия (она не может без дела, а дело валится из ее рук),
она не в силах себе объяснить. Рашель пророчит Вассе неизбежную
гибель ее класса,— объясняет ей то, чего она сама себе объяснить не
умеет, да и боится этого объяснения, боится заглянуть исторической
правде в глаза. Однако слова Рашели настолько задели ее, коснувшись
самого больного места, что Васса отвечает неожиданным взрывом искрен-
ности, полная тоски и отчаяния: «Эх, Рашель, кабы я в это поверила, я
бы сказала тебе: на, бери все мое богатство и всю хитрость мою — бери!»
Она говорит так не потому, что «не хочет» старого (хотя это старое и
дало себя знать на ее женской, материнской судьбе), а потому, что «не
может по-старому». Но из того, что она не может по-старому, еще не сле-
дует, что она добровольно подчинится «закону» и уступит место новому
классу, она — хозяйка дела, капиталистка, вот почему, несмотря на свой
искренний порыв, Васса отдает Рашель в руки жандармов.
Спор, который происходит в пьесе «Егор Булычов и другие» между
Булычевым и «другими», состоит в том, что в то время, как «другие»
заверяют, что они могут жить и управлять по-старому, Булычов ут-
верждает, что на это они не способны. Характерное слово, которое как
лейтмотив проходит через пьесу (оно излюбленное у Булычова), слово
«сила»: есть сила или нет ее—историческая, экономическая, обществен-
ная, потенциальная, творческая. «Силы нет» — вот что устанавливает
Булычов; Башкины, Звонцовы, Достигаевы — то есть «другие» — убеж-
дены, что наступающая февральская революция (а действие в пьесе
происходит накануне февраля 1917 года) сметет остатки феодальных от-
ношений, стесняющих капиталистическое развитие России, и вот тогда-
то она, буржуазия, по-настоящему развернется. Они утверждают, что
все дело в самодержавии. Булычов отвечает: «Дело не в царе, а в са-
мом корне»,— самый корень, некогда плодоносный, загнил, и буржуазия
не способна к тому, на что она претендует, не способна управлять и
руководить жизнью России. «Силы нет»,— снова и снова повторяет Булы-
чов, а действие пьесы, развиваясь, подкрепляет его диагноз.
Булычов — представитель этой израсходованной силы, словно заду-
мавшись о ее исторической преемственности, приходит к отрицанию сво-
его класса как мнимой и показной силы и невольно обращает свой взгляд
в сторону Лаптевых. Хотя Булычову кажется нелепой сама идея, что ра-
бочие могут управлять государством и стать хозяевами, они, дескать,
«пропьют государство», у него возникает сомнение: «А — вдруг — не про-
пьют?»— и эта неожиданная мысль появляется при виде тех, кто считает
себя хозяином, цену которым, хозяйскую цену, «силу» их, он-то, Булы-
чов, как раз хорошо знает.
Пьеса «Егор Булычов» полна философскими размышлениями. Поль-
зуясь образом Булычова, Горький ставит, например, вопрос о смерти.
Любовь человека к жизни находится в противоречии с неизбежностью
смерти. Эта дилемма заострена до степени парадокса, и Булычов — об-
482

разное воплощение этих враждующих начал. Жадный к жизни, к труду,
к деятельности вообще, к молодости, к веселью, к женщине, Булычов
носит в себе смерть. «Земной, насквозь земной», он должен покинуть
землю. «За что смерть?» — вопрошает он. «Как богу не стыдно?» — не
стыдно обречь человека на смерть? На всем протяжении пьесы Булычова
терзает эта угнетающая и возмущающая его мысль. Он с ней не рас-
стается. Все вопросы, с которыми он обращается к «другим» или к са-
мому себе (даже как будто ничем не связанные с вопросом о смерти),
сопровождаются этой мыслью. Занятый тем, чтоб обнаружить несправед-
ливость и резко бичевать ее, он поднимается последовательно до выс-
шей несправедливости — смерти. В неизбежности, а тем более законно-
сти смерти его не могут убедить ни воля бога, ни ученость врачей, ни
бессилье знахарей — страсть к жизни не позволяет ему подчиниться это-
му приговору. Умирая, он говорит: «Все умирают? Зачем? Ну, пускай —
все! А я зачем?» «А я...» — человеческий штрих, который подчеркивает
всю глубину предсмертного страха обреченного на гибель человека. Одна-
ко инстинкт самосохранения не унижает Булычова, он облагорожен сво-
им богоборческим протестом. «А я зачем?» — это он говорит в минуту
слабости. Главное, что его волнует (и что подчеркивал в своей игре в
театре им. Вахтангова артист Б. Щукин), это вопрос — почему, вопрос —
за что: «Все умирают? Зачем?»
Тема смерти как враждебного человеку начала издавна занимала
Горького. Еще в сказке «Девушка и Смерть» любовь побеждает смерть.
Высшее проявление человечности — любовь должна покорить смерть, ко-
торая никому не подчиняется. В период писания «Булычова» Горького
занимали теоретические вопросы человеческого бессмертия. Не случайно
он горячо интересовался работой Института экспериментальной медици-
ны, не случайна и его дружба с академиком Сперанским, занимавшимся
проблемами долголетия человека. Практически Горький ставил вопрос о
продлении человеческой жизни, но по сути его мечта шла гораздо
дальше...
Действие в «Достигаеве» относится к тому периоду между июлем
и октябрем 1917 года, когда, по замечанию Ленина, «всякие надежды
на мирное развитие русской революции исчезли окончательно» *. Контр-
революционная буржуазия, которую откровенно представляет Варвара
Звонцова, об руку с черной сотней (Нестрашный, Меланья), привлекая
эсеров и меньшевиков, готовится к сокрушению революции; с другой сто-
роны, виден поднимающийся на зашиту революции народ. Присутствие
большевика Рябинина, появляющегося только в середине действия, ощу-
щается, однако, с первых страниц пьесы. Он вырастает с каждой новой
волной событий, можно сказать, что эта фигура видна с различных, са-
мых отдаленных точек пьесы. Спокойствие, твердость, понимание логики
событий характеризует поведение Рябинина. Горький показывает, как ра-
бочие, солдаты, крестьяне, «низы» общества — все веками недовольное
и неудовлетворенное, все сейчас разбуженное и разгибающее спину, все
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 25, стр. 158,
483

задумавшееся, несогласное и протестантское, многоликое и множествен-
ное— устремляется с надеждой к Рябинину. Многочисленные и невидимые
нити связывают с Рябининым и Доната, и Бородатого солдата, и Глафи-
ру, и Таисью. Важный вопрос, поднимаемый пьесой,— отношение к кре-
стьянству.
Буржуазно-помещичий лагерь пьесы живет надеждой, что крестьян-
ство не пойдет за рабочим классом и с помощью эсеров и меньшевиков
будет отколото и противопоставлено пролетариату. Достигаев допыты-
вается у Рябинина: «Сознание рабочих? Допустим. Ну, а — мужичок?
Как мужичок-то насчет сознания? Вот вопрос!» Пьеса отвечает на «ин-
тереснейший вопрос» о сознании мужика показом наиболее стойкого, кон-
сервативного типа, демонстрируя, какие капитальные изменения происхо-
дят в «сознании мужика». Сектант Донат одно время находился под
влиянием эсеров, да и сейчас прислушивается к ним, а они тем более,
отчаянно ведут за него борьбу («Силен эсер в нашем городе!» — свиде-
тельствует Рябинин). Однако Донат поворачивается, хоть и медленно, к
большевикам: внешне молчаливый, по-крестьянски недоверчивый, погру-
женный в безостановочную пытливую думу, он настороженно внимает
каждому, кто обещает правду,— пьеса показывает этот трудный для До-
ната процесс изменений в его сознании. «Помириться-то с ними — нель-
зя?»— спрашивает Донат насчет эсеров. «Никак»,— отвечает Рябинин.
«Тебе, малютка,— полушутя, полусерьезно говорит он Донату,— следовало
бы эсером быть, ошибочно ты с нами». Донат сердито отвечает: «Моя
ошибка — не твое дело». Он сердится, что Рябинин еще «не признает» его,
в то время как он уже признает Рябинина, хотя и тащит к нему свой
эсеровский «груз». Рябинин активизирует в нем этот процесс отмежева-
ния— всякое примирение и компромисс гибельны для Донатов: «груз»
потащит их обратно в болото, откуда они с таким трудом выкарабкива-
ются. Время требует решительного расхождения: «всякие надежды на
мирное развитие русской революции исчезли окончательно»,— и Донат по-
шел за Рябининым. Последний так резюмирует решение Доната: «Проду-
мал, пропустил сквозь себя кучу вреднейшей ерунды и — достиг настоя-
щей правды». А Донат испытывает сейчас страстную потребность поде-
литься этой правдой с другими, такими же, как он, Донатами, или еще
более темными. Донат приводит к Лаптеву Пропотея — Горький берет
еще более трудные, можно сказать, самые упорные и застарелые случаи
этого рода. Пропотей — тип утешителя «из нижних этажей жизни», тем-
нотой которого пользуется черносотенная клика, наставляя его под видом
бедняка-крестьянина вести контрреволюционную пропаганду. Пропотей
поначалу покорно выполняет данные ему инструкции, в духе которых он
сам, по сути дела, думал и чувствовал раньше. Деятельность Рябинина и
Лаптева, с которыми он сталкивается, производит сильное волнение в его
душе, добираясь до ее, казалось бы, навсегда заглушенных струн; влия-
ние Доната, которому Пропотей больше доверяет, да и больше понимает
его, сыграло здесь важную роль. Когда Лаптев спрашивает его, что он,
дескать, о господах думает, слушая их речи,— Пропотей отвечает, что
бог его знает, может, и господам стыдно стало, раз они за народ рас-
пинаются; однако при всем том, умозаключает он, господа во всех слу-
484

чаях «свои сапоги на мои лапти не променяют». Он, следовательно, при-
ходит к пониманию своей классовой противоположности господам.
В дальнейшем Пропотей отказывается служить пославшим его, путает
их планы, и они, опасаясь его дальнейшей эволюции, а может быть, и
разоблачения их махинаций, убивают его...
В образах Глафиры и Таисьи представлены несколько иные харак-
теры, чем в лице Доната и Пропотел. Если последние, мучительно одо-
левая глубокие предрассудки, подходят к правде революции, то у Гла-
фиры и Таисьи этот переход происходит бурно, непосредственно. Сте-
пенная крестьянка Глафира, вероятно, и сама не подозревала, сколько
гнева и протеста скопилось в ее душе. И достаточно было прикоснове-
ния к большевистской правде, чтоб все это рванулось из нее. Глафира
безоглядно пошла навстречу революции, и сразу стало видно, что ни-
какие угрозы, никакие мольбы не остановят ее. Она до дна исчерпает
все, что заложено в ней. Взрыв обнаруживается даже в смиренной, вер-
нее — усмиренной, послушнице Таисье. Все закабаленное и задавленное
господами, видевшими в Донатах, Глафирах, Таисьях и Пропотеях сво-
их верных рабов,— все это изменяет им, освобождаясь от гипноза их
власти, их обмана, превращается в их врагов, поднимается против них.
Низы не хотят по-старому.
Венчает эти фигуры образ Бородатого солдата — безымянная, «эпи-
ческая», по выражению Горького, фигура, символизирующая многомил-
лионные народные массы. Бородатый солдат провозглашает: «Мы капи-
талистов передушим и начнем всемирную, братскую жизнь, как научает
нас Ленин, мудрый человек».
Когда Достигаев злобно спрашивает Рябинина, кто ему «приказал»
свергнуть Достигаевых или, по словам Рябинина, «уничтожить бес-
человечную власть», Рябинин отвечает: «История. Классовое, революци-
онное сознание рабочих... Таков ответ и самого автора на вопрос о
том, чем он руководился при создании своего исторического цикла,—
история является главным действующим лицом в этих пьесах.
В пьесе «Сомов и другие», написанной под впечатлением процесса
Промпартии, Горький прощупывает социально-психологическую подклад-
ку политического вредительства буржуазных специалистов, отплативших
черной неблагодарностью за оказанное им доверие. Горький обнаружи-
вает у Сомова индивидуалистический комплекс «героя и толпы», ставку
на личность. Сомов уподобляется Самгину, который «свел задачу своей
жизни к воспитанию в себе качеств вождя, героя», и это активизировало
его против масс в период революции 1905 года; Сомов, выращивавший
в себе те же качества, становится наймитом отечественной и зарубежной
буржуазии, которая поощряла в нем иллюзию «свободной», «независи-
мой» личности, чтобы вернее сделать его покорным слугой. Он высоко-
мерно заявляет, что он принадлежит к «племени победителей». Он де-
лит человечество на победителей и побежденных — это его формула
«героя и толпы», он отождествляет «личность» с победителем, а массы
с побежденным. Здесь все точки поставлены над «Ь>.
Если инженер, вредитель Сомов занимается разрушением заводов,
го поддерживающий его учитель Троеруков выполняет аналогичную
485

работу, разлагая человеческие души. Он пытается восстанавливать инди-
видуалистические стимулы у тех, у которых они было заглохли под влия-
нием социалистического строительства и коллективистической самодея-
тельности масс.
В числе прочих Троеруков избирает объектом своего духовного вре-
дительского эксперимента молодого парня Китаева с явно анархически-
кулацкими пережитками, до некоторой степени угасающими, но все
еще живущими в нем. Троеруков незаметно закладывает ядовитые зер-
на в душу Китаева, осмотрительно, применяясь к данному случаю, рас-
тит эти зерна не без риска и срывов, встречая поначалу бессознатель-
ное сопротивление своей жертвы, пока наконец плод не созревает — в
финале пьесы мы узнаем, что Китаев принимал участие во вредитель-
ском акте L
Драматургия Горького — это новая глава мировой драматической
литературы, подготовленная всем предшествующим развитием ее истории.
Борьба народа со старым миром, сопровождающаяся его революцион-
ным самопознанием,— таков драматический нерв, драматическая жизнь
горьковских пьес. Судьба народа, самостоятельно вершащего свою волю,
есть исходная позиция драматургической системы Горького. «Историю
делают люди» — этот принцип, осуществленный в творчестве пролетар-
ского писателя, был величайшим завоеванием человеческого разума и че-
ловеческой гордости не только в том смысле, что люди поняли, что исто-
рия делается не помимо них, а через них, но еще в том, что от них
самих, овладевших законами истории, зависит ее дальнейшее движение.
Жизнь в ее революционном развитии — есть источник творчества
Горького и всей подлинной литературы социалистического реализма.
Ю. Юзовский
1 Естественно, что в кратком очерке автор не в состоянии сколько-ни-
будь исчерпывающе проанализировать данную пьесу (впрочем, как и все
другие), поэтому интересующихся предметом отсылает к своей книге
«Максим Горький и его драматургия», М. 1959,

СОДЕРЖАНИЕ
Последние ................................. 5
Чудаки. Сцены .............................67
Зыковы. Сцены ............................121
Старик ...................................179
Яков Богомолов............................227
Сомов и другие............................2G9
Егор Булычов и другие. Сцены .............327
Достигаев и другие........................373
Васса Железнова ..........................425
10. Юзовский. Драматургия Горького .......461

Алексей Максимович Горький
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ, ТОМ 17
★
Редактор Е. Малинина
Художественный редактор И. Жихарев
Технический редактор М. Позднякова
Корректор Д. Э т к и н а
Сдано в набор 24 |Х 1962 г.
Подписано к печати 14|ХП 1962 г.
Бумага 60х92М1в. печ. л. 30,5, уч.-изд. л. 28,192.
Тираж 340 500 экз. Заказ № 3481.
Цена 1 р. 10 к.
Гослитиздат,
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19
★
Первая Образцовая типография
имени А. А. Жданова
Московского городского совнархоза.
Москва, Ж-54, Валовая, 28.