Объективный характер законов истории: Некоторые проблемы марксистской методологии историографии - Шафф А.

Часть первая. Марксизм и превращение историографии в науку
Глава I. Открытие Марксом закона развития человеческой истории — переворот в области историографии
Часть вторая. Критика отрицания объективного характера законов истории буржуазной историографией
Глава I. Теоретический и практический смысл отрицания буржуазной историографией законов истории
Часть третья. Некоторые методологические выводы из теории объективных законов истории
Глава I. Об отношении единичного к общему в истории в свете теории объективных законов общественного развития
Автор: Шафф А.
Теги: история философия истории марксизм история марксизма теория марксизма
Год: 1959
Похожие
Проблема формирования характера
Историческая наука и некоторые проблемы современности
Некоторые проблемы изучения упанишад
Характеры
Текст
                    POLSKA AKADEMIA NAUK
WYDZIAŁ I NAUK SPOŁECZNYCH
Adam Schaff
OBIEKTYWNY CHARAKTER PRAW HISTORII
Warszawa 1955
Państwowe wydawnictwo naukowe
Z ZAOADNIEŃ
MARKSISTOWSKIEJ METODOLOGII
HISTORIOGRAFII

Л дам UJафф
ОБЪЕКТИВНЫЙ ХАРАКТЕР
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ МАРКСИСТСКОЙ
МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИОГРАФИИ
ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО
А. П. ЕРМИЛОВА и А. А. ЯКУШЕВА
ОБЩАЯ РЕДАКЦИЯ
И ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
КАНДИДАТА ФИЛОСОФСКИХ НАУК
Д. Ф. КОЗЛОВА
Издательство иностранной литературы
Москва 195 9

Редакция литературы
по вопросам философии и психологи«

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
За последнее время как в нашей стране, так и
в некоторых других странах социалистического
лагеря появился ряд работ, посвященных
объективному характеру законов развития общества, их
познанию и использованию. В этих работах
раскрывается теоретическое и практическое значение
рассматриваемого вопроса, критикуется идеализм и
механистический материализм в понимании законов
развития общества, раскрывается объективность
этих законов, их значение для практической
деятельности людей, для науки. Для советского
читателя существенный интерес представляет
предлагаемая монография видного представителя
марксистской философской мысли Польши Адама Шаффа
«Объективный характер законов истории»,
впервые изданная ' на польском языке в Варшаве
в 1955 году. Автор работы, хорошо известный
философской общественности нашей страны по ранее
опубликованной в СССР его книге об истине \ не
ставит перед собой задачи подробно осветить все
1 А д а м Ш а ф ф, Некоторые проблемы марксистско-
ленинской теории истины, Издательство иностранной
литературы, 1953.

вопросы, связанные с темой. Как отмечается во
введении, в данной работе опущен ряд проблем
(критерий истины в исторической науке, сущность
марксистского историзма и т. д.), которые найдут
освещение в последующих работах автора. По
своему замыслу предлагаемая монография Адама
Шаффа является частью более обширного труда,
в котором предполагается рассмотреть вопрос об
истине и ее объективности в исторической науке.
На своей родине монография Адама Шаффа об
объективном характере законов истории, как не
раз отмечалось в польской печати, оказала
существенную помощь польским философам-марксистам
в борьбе против неопозитивистских тенденций и
в разработке актуальных проблем марксистской
социологии и историографии.
Научно-пропагандистское значение этой монографии, несомненно,
весьма велико.
Монография Адама Шаффа состоит из введения
и трех частей. В введении автор монографии дает
принципиальную характеристику идеологической
борьбы вокруг понимания законов истории,
показывает преломление этой борьбы в условиях
Польши, устанавливает, что достижение
объективной истины в общественных науках невозможно
без использования научной методологии
марксизма-ленинизма.
Первая часть монографии посвящена
выяснению двух взаимно связанных вопросов — вопроса
о значении революционного переворота,
совершенного марксизмом в области философии, для
историографии как науки и вопроса о практическом
значении марксистской теории законов истории для
исторических исследований.
Автор показывает, что раскрытие законов
истории, а следовательно и превращение
историографии в науку, неразрывно связано с постановкой
исторических исследований на почву исторического
материализма. Адам Шафф делает вывод о том,
что раскрыть и сформулировать объективные
законы истории, понять их специфику творцы марк-
6

сизма смогли лишь на основе принципа единства
диалектического и исторического материализма,
на основе принципа партийности философии и
учета конкретного опыта истории.
В монографии перечисляется ряд
общесоциологических законов, правильное понимание которых
является необходимым условием для
плодотворного исследования исторических процессов, — закон
об определяющей роли общественного бытия по
отношению к общественному сознанию, закон об
определяющей роли способа производства
материальных благ; закон диалектического
соответствия производственных отношений
производительным силам; закон об определяющей роли
экономического базиса общества по отношению к
общественной надстройке. В монографии выясняется
также и значение марксистской теории классовой
борьбы для исследования исторических явлений
(на опыте сопоставления анализа крестьянской
войны в Германии Энгельсом и буржуазным
историком Ранке).
Во второй части монографии дается критический
анализ взглядов некоторых представителей
буржуазной историографии на законы общественного
развития. Автор подвергает острой и убедительной
критике буржуазный идиографизм в лице Дильтея,
Виндельбанда, Риккерта, Э Мейера и многих
буржуазных историков, а также мистификацию
законов общественного развития в трудах Кроче,
М. Вебера, А. Тойнби и др.
Критическому рассмотрению в монографии
подвергнуты и некоторые идеалистические взгляды на
законы развития общества, бытующие среди
буржуазных психологов.
Автор показывает отрицательное влияние
идеалистических философских концепций на
конкретную историографию, в особенности польскую,
привлекая при этом интересный фактический
материал, мало известный советскому читателю.
В третьей части монографии Адама Шаффа
дается освещение некоторых вопросов методологии
7

истории. Наиболее обстоятельно и глубоко он
рассматривает диалектику общего, особенного и
единичного в историческом развитии и в исторической
науке.
В последней главе автор сосредоточивает свое
внимание на рассмотрении роли марксистской
теории законов развития общества в научном
предвидении. В этой связи в книге рассматриваются
такие вопросы, как предвидение и исторические
аналогии, предвидение и историческая возможность,
значение научного предвидения для деятельности
революционной партии рабочего класса.
В целом монография Адама Шаффа следует
классической традиции марксизма-ленинизма в
рассмотрении объективных законов истории,
своеобразия их познания и использования.
К. Маркс и Ф. Энгельс говорили в свое время,
что они знают, в сущности, одну науку — историю,
которая распадается на два больших класса наук:
историю природы и историю общества. История
природы является объектом изучения естественных
наук. История же общества изучается науками
общественными — историческим материализмом,
политической экономией, юридическими науками,
лингвистикой и т. д. и т. п. Между этими двумя
классами наук — историей природы и историей
общества — с точки зрения марксизма нет
непроходимой пропасти, так как общество является
специфической частью природы. В практике рассмотрения
общественных вопросов одинаково неверным
является как идеалистическое противопоставление
закономерностей развития природы и общества,
так и их метафизическое отождествление. В свое
время В. И. Ленин решительно выступал против
всяких попыток объяснить общественные явления
при помощи естественно-научных понятий. Он
писал, что «никакого исследования общественных
явлений, никакого уяснения метода общественных
наук нельзя дать при помощи этих понятий»1.
1 В. И. Л е н и н, Соч., т. 14, стр. 314.
8

Законы и категории естествознания не выражают
специфику общества и, следовательно, непригодны
для уяснения метода общественных наук.
Беспредметна поэтому клевета врагов диалектического
материализма о существующем якобы в марксизме-
ленинизме отождествлении методов исследования
природы и общества. Один из «опровергателей»
марксизма-ленинизма, западногерманский философ
Фетчер, например, спекулируя на критике культа
личности И. В. Сталина, выпустил в 1956 году
в Западной Германии книгу «Критический
комментарий к работе Сталина «О диалектическом и
историческом »материализме». Фетчер утверждает, что
диалектический материализм якобы ищет и находит
в природе подтверждение и гарантию для своих
общественно-политических убеждений. Подобное
подтверждение, пишет Фетчер, диалектический
материализм «находит только потому, что эта картина
природы первоначально получилась от перенесения
на природу общественной идеологии. Так, на
примере сегодняшнего марксизма повторяется то же
самое, что марксизм когда-то показал в своей
критике буржуазных социологов, которые пользуются
дарвинизмом». Такое «опровержение» марксизма
построено на самой грубой его фальсификации.
Цель этой фальсификации — приписать марксизму
произвол по отношению к истолкованию явлений
общественной жизни и утвердить субъективистские
взгляды в области социологии. «Не может быть
научного мировоззрения, -7- пишет Фетчер, — из-за
многочисленности возможных и «недоказуемых»
оценок и систем оценок. Из этой непостижимости
можно сделать непосредственный вывод о праве на
свободное существование и конкуренцию многих
мировоззрений».
Подлинная история марксизма-ленинизма камня
на камне не оставляет от этой «критики»
диалектического и исторического материализма.
Марксизм-ленинизм учит, что научный метод
исследований явлений общественной жизни
невозможно выработать на основе понятий, которые не
9

отражают своеобразия общества или отражают, но
однобоко и искаженно. Этот метод должен быть
адекватен самой общественной действительности.
Его можно обосновать лишь^ при помощи такой
системы законов и категорий, которая выражает
своеобразие закономерностей общества,
воспроизводит всеобщую и определяющую взаимосвязь и
взаимодействие различных сторон общественной
жизни в процессе ее исторического развития. При
помощи законов и категорий исторического
материализма диалектический материализм
распространяется на общество с учетом специфики последнего.
Это впервые дало возможность научно объяснить
явления природы и общества в их материальном
единстве и различии, понять развитие общества как
естественно-исторический процесс. Основными
понятиями исторического материализма являются
понятия способа производства материальной жизни
и общественно-экономической формации. Без этих
понятий было бы невозможно материалистическое
объяснение истории. Выработка понятия
общественно-экономической формации позволила
применить к социальной науке объективный,
общенаучный критерий повторяемости, вскрыть
действительные корни идейных побудительных мотивов
людей в их материальной практике, увидеть в
формах общественного сознания отражение
общественного бытия. Исходным пунктом в обосновании
возможности и необходимости распространения
положений философского материализма на общество
является понятие способа производства
материальных благ как основы общественного развития. Для
материалистического понимания истории понятие
способа производства имеет такое же значение, как,
скажем, периодическая система Д. И. Менделеева
для современной химии и закон прибавочной
стоимости для политической экономии капитализма.
Способ производства лежит в основе общественною
бытия людей, которое определяет их общественное
сознание. Общественное бытие — это реальный
процесс жизни людей. Подчеркивая связь положения
Ю

исторического материализма о первичности
общественного бытия и вторичности общественного
сознания с общим положением всего материализма
о первичности материи и вторичности сознания,
В. И. Ленин указывал:
«Весь дух марксизма, вся его система требует,
чтобы каждое положение рассматривать лишь (а)
исторически; (ß) лишь в связи с другими; (f) лишь
в связи с конкретным опытом истории» 1.
Законы общественного бытия людей, — учит
ленинизм, — являются объективными законами, они
существуют и действуют независимо от воли и
сознания людей. Но люди могут открыть эти законы
и, опираясь на них, использовать в своих интересах,
ограничить сферу действия одних законов, дать
простор другим.
Ленинское понимание объективных законов
истории направлено и против буржуазного
объективизма, и против субъективно-идеалистической,
волюнтаристской философии и социологии, что
глубоко и всесторонне рассматривается в монографии
Адама Шаффа.
«Из того, — писал Ленин, — что вы живете и
хозяйничаете, рожаете детей и производите продукты,
обмениваете их, складывается
объективно-необходимая цепь событий, цепь развития, независимая
от вашего общественного сознания, не
охватываемая им полностью никогда. Самая высшая задача
человечества — охватить эту объективную логику
хозяйственной эволюции' (эволюции общественного
бытия) в общих и основных чертах с тем, чтобы
возможно более отчетливо, ясно, критически
приспособить к ней свое общественное сознание и
сознание 'передовых классов всех капиталистических
стран»2.
Не случайно, что многие из попыток извратить
положение философии марксизма о первичности
общественного бытия и вторичности общественного
1 В. И. Ленин, Соч., т. 35, стр. 200.
2 Там же, т. 14, стр. 311.
U

сознания шли по линии извращения марксистского
учения о природе производственных отношений.
Именно так поступал А. Богданов, сводивший
экономические отношения к определенной области
общественной психологии!, так поступают в наше
время Э. Безе2 и некоторые другие правые
социалисты. Опровергнуть эти и аналогичные
измышления нельзя, не опираясь на учение Маркса о
зависимости производственных отношений от
производительных сил. «Точно так же, как познание
человека, — писал В. И. Ленин, — отражает
независимо от него существующую природу, т. е.
развивающуюся материю, так общественное познание
человека (т. е. разные взгляды и учения
философские, религиозные, политические и т. п.) отражают
экономический строй общества3. Таким образом,
соотношение понятий «производительные силы» и
«производственные отношения» имеет совершенно
определенное философское, методологическое
значение: оно доказывает материальность
экономических отношений, их независимость как предмета
познания от общественного сознания людей. Этот
вопрос освещен в монографии Адама Шаффа
достаточно полно и четко.
Большое философское, методологическое
значение имеют и категории исторического
материализма — базис и надстройка, которым в
монографии справедливо отведено значительное место.
Эти понятия раскрывают материальное единство
общества, что позволяет требовать от
исследования объективной оценки не только экономических,
но и политических, юридических и иных
идеологических общественных отношений.
«Законодатель...— писал Маркс, — должен смотреть на себя
как на естествоиспытателя. Он не делает
законов, он не изобретает их, а только формулирует,
1 См. А. Богданов, Из психологии общества, Спб.
1904, стр. 51.
* См. сб. «Против буржуазных и правосоциалистических
фальсификаторов марксизма», М., ИЛ, 1952, стр. 138.
8 В. И Ленин. Соч., т. 19, стр. 5.
t?

он выражает в сознательных положительных
законах внутренние законы духовных отношений.
Мы должны были бы бросить упрек законодателю
•в безграничном произволе, если бы он подменил
сущность дела своими выдумками»1.
Развитие общества происходит не вследствие
изменений в надстройке идеологической (старый
идеалистический взгляд на историю) или
политической (теория насилия) и не вследствие
противоречий между базисом и надстройкой (это нашло
отражение в теории П. Струве о конфликте между
хозяйством и правом), а вследствие
закономерностей развития самого базиса, связанного с
развитием производительных сил.
В рассматриваемой монографии много места
отведено анализу понятия исторической
необходимости. Это понятие тоже является категорией
исторического материализма, и его содержание может
быть выяснено лишь в органической связи с
другими категориями. Историческая необходимость
есть форма связи различных сторон, различных
социальных явлений, составляющих каждую данную
общественно-экономическую формацию, а также
форма связи между явлениями различных
формаций в процессе революционной замены одной из
них другой, более высокой. Историческая
необходимость характеризует закономерность
деятельности масс людей, а в классовом обществе —
классов. В. И. Ленин подчеркивал, что материалист, не
ограничиваясь указанием на необходимость
процесса, выясняет, «какой именно класс определяет
эту необходимость»2.
Как показано в монографиях Адама Шаффа,
понятие «класс» тоже имеет определенное
философское, методологическое значение. Оно позволяет
вскрыть то общее и наиболее существенное, что
имеется в общественном бытии, в социальных
условиях жизни масс людей в классовом обществе...
1 К- Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр. 162.
* В. И. Ленин, Соч., т. 1, стр. 380.
13

Наряду с понятиями «общественно-экономическая
формация», «способ производства», «базис»,
«надстройка» и т. д. понятие «классы» вооружает
исследователя общественных явлений объективным
критерием научного анализа. «Теория... классовой
борьбы, — отмечал В. И. Ленин, — потому именно
и составляет громадное приобретение
общественной науки, что устанавливает приемы... сведения
индивидуального к социальному с полнейшей
точностью и определенностью» 1.
Таким образом, своеобразие диалектико-мате-
риадиетического метода исследования
общественных явлений состоит в том, что в его уяснении
участвуют наряду с категориями диалектического
материализма и категории исторического
материализма. Система категорий исторического
материализма в применении к общественным наукам
раскрывает перед нами конкретное единство
диалектического и исторического материализма.
Отражение объективной реальности при том
способе, который использует исторический
материализм,— это «...отражение исторического
процесса в абстрактной и теоретически
последовательной форме; отражение исправленное, но
исправленное соответственно законам, которые дает сам
действительный исторический процесс, причем каждый
момент можно рассматривать в той точке его
развития, где процесс достигает полной зрелости и
классической формы»2.
Исторический материализм — это диалектико-
материалистическая теория и метод познания
общественной жизни. Предметом его являются общие
законы исторического процесса. Этим исторический
материализм отличается от частных общественных
наук, исследующих законы конкретных форм
общественного развития. Являясь всеобщей
методологией общественных наук, исторический материа-
1 В. И. Л е н и н, Соч., т. I, стр. 389—390.
2 К. Маркс иФ. Энгельс, Избранные произведения,
ГосПолитиздат, 1955, т. I, стр. 332.
14

лизм не подменяет эти науки, он опирается на все
положительные достижения других общественных
наук.
Маркс рассматривал развитие общества как
естественно-исторический процесс, то есть как
объективный процесс развития не общества вообще,
а общественно-экономических формаций. Отсюда
следует, что исторический материализм изучает
исторический процесс не как абстрактное единство,
а как конкретное единство многообразия
социальных процессов во всей их сложности,
противоречивости и неравномерности. Познание исторического
процесса не может быть исчерпано только общими
социологическими законами, раскрывающими связь
» и диалектику развития общественных форм.
Исторический материализм опирается на знание
специфических законов общественного развития,
являющихся областью изучения частных общественных
наук. Специфичность предмета исторического
материализма дает ему возможность выступать
методологической основой всех общественных наук, ибо
никакая конкретная общественная наука не может
плодотворно развиваться без научного понимания
общих исторических закономерностей.
Это легко проиллюстрировать на примере
теории государства и права. Государство и право, как
известно, образуют лишь часть всей совокупности
явлений, имеющих место в жизни общества. На
них поэтому распространяются законы,
действующие в обществе, взятом в целом,—законы
исторического материализма. Исторический материализм
выясняет наиболее общие закономерности,
свойственные всем общественным явлениям. Тем самым
он устанавливает известные черты, свойственные
также государству и праву.
Исторический материализм выясняет место и
значение различных явлений в жизни общества.
Он дает отправные пункты для понимания
важнейших особенностей государства и права как
специфических явлений общественной жизни. Так,
например, учение о классовой борьбе как движущей
15

силе общественного развития антагонистических
формаций служит исходным пунктом для
объяснения сущности государства и права как
специфических средств классовой борьбы, классового
господства. Исторический материализм дает нам ключ
к пониманию тех связей и взаимозависимостей,
которые существуют между различного рода
общественными явлениями в их развитии. Тем самым
он устанавливает, в частности, те связи, которые
существуют между государством и правом, с одной
стороны, и другими общественными явлениями —
с другой. Таково, например, учение исторического
материализма о взаимоотношениях экономического
базиса и политико-юридической надстройки.
Из сказанного следует, что без применения
общих положений исторического материализма нельзя
было бы создать правильное, научное понимание
государства и права. Вне исторического
материализма не могут плодотворно развиваться и другие
общественные науки.
* * *
В монографии Адама Шаффа советский
читатель найдет для себя много интересного и по
вопросу о своеобразии познания общественных
явлений. Хотя автор и не ставил перед собой задачи
довести свое исследование до рассмотрения вопроса
об истине и ее объективности в исторической науке,
однако материал монографии вплотную подводит
читателя к пониманию этого вопроса в целом и
некоторых его отдельных сторон. В своей трактовке
своеобразия познания общественных явлений
автор опирается на марксистско-ленинскую теорию
отражения. Плодотворность такого рассмотрения
бесспорна и очевидна. Ленинская характеристика
познания как процесса, развивающегося от живого
созерцания к абстрактному мышлению и от него —
к практике, в полной мере относится и к познанию
общественных явлений. Как и во всякой иной
области познания, в изучении общественных явлений
16

«йужно эмпирически начать с понимания,
изучения, от эмпирии подниматься к общему» К Но
общественная жизнь — это чрезвычайно сложная
область исследования и самый сложный
предмет «познания. Здесь исследователю приходится
сталкиваться с рядом специфических трудностей.
Ф. Энгельс указывал, что в сравнении с познанием
явлений природы в «...сфере общественных явлений
отражение еще более трудное дело. Общество
определяется экономическими отношениями,
производством и обменом, наряду с историческими
предпосылками» 2. Познание общественных явлений имеет
дело с отношениями между самими людьми. И
если, например, во многих областях естествознания
важную роль играет эксперимент, при котором
исследователь наблюдает явления и процессы
в разнообразных искусственно созданных условиях,
имея возможность рассматривать интересующий
его процесс в более или менее чистом виде,
многократно повторяя его, то в познании общественных
явлений эксперимент в такой форме оказывается
невозможным. К тому же познание общественных
явлений имеет дело со связями, изменяющимися
значительно быстрее, чем существенные связи в
области природы. В то же время оно особенно
глубоко затрагивает интересы людей, в классовом
обществе— интересы классов. В силу всего этого
в познании общественных явлений особое значение
приобретает абстрактно-теоретическое мышление:
возрастает роль научной методологии, значение
«мысленного эксперимента» и т. д. При анализе
общественных форм «...нельзя пользоваться ни
микроскопом, ни химическими реактивами. И то и
другое должна заменить сила абстракции»3. При
этом свои особенности имеет здесь процесс
1 В. И. Ленин, Философские тетради, Госполитиздат,
1947, стр. 172.
2Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, Госполитиздат, 1953,
стр. 327.
8 К. M арке и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. 1, стр. 409.

образования понятий. Энгельс отмечал, что к
числу особых трудностей в познании общественных
явлений относится то, что здесь приходится
«...уяснить себе косвенные, более отдаленные
общественные последствия нашей производственной
деятельности...» К
Понятия, относящиеся к общественным
явлениям, говорится в монографии,—это, как правило,
наиболее отвлеченные понятия. Они образуются
путем абстрагирования от вещей и их свойств,
непосредственно воспринимаемых нашими чувствами.
Этого не хотят понять философы-идеалисты,
которые объявляют понятия собственности,
стоимости, капитала, капитализма, монополий, трестов
и т. п. «пустыми абстракциями», «мистическими
понятиями» и утверждают, что категории
общественных наук представляют -собой лишь
выражение субъективно понимаемых «абсолютных
ценностей». Все это, конечно, попытки с негодными
средствами, против которых справедливо выступает
Адам Шафф. Научным понятиям соответствуют
объективно существующие явления. Правильное
понимание значения «силы абстракции» и
своеобразия процесса образования понятий в
познании общественных явлений нисколько не умаляет
значения живого созерцания, эмпирического
познания в изучении общественных явлений, хотя
последние также приобретают здесь известную
специфику. Г. В. Плеханов писал, что в
общественных науках, как и в науках естественных,
«...дедукция должна и (может стоять в тесной связи
с индукцией, и добытые путем вывода положения
должны быть проверены на фактах. Разумеется,
в социальной науке невозможен опыт,
составляющий такой могучий рычаг в развитии некоторых
отраслей естествознания, но история и статистика
представляют собой обширное поле для
наблюдения, играющего не менее важную роль в точных
1 Ф. Энгельс, Диалектика природы, Госполитиздат,
1953, стр. 142.
18

науках» К Не случайно, что в познании
общественных явлений особенно важно выяснение
соотношения логического и исторического. Принцип
единства логического и исторического в познании
общественных явлений находит свое наиболее яркое
выражение в требовании материалистической теории
познания рассматривать понятия, категории и
законы науки как отражение объективной
действительности.
Специфика отражения общественной
деятельности не может быть признана достаточно полно
выясненной без выяснения роли народных масс
в истории. В своей работе «Классовая борьба во
Франции с 1848 по 1850 год» К. Маркс определяет
коммунистические идеи как «ясное, разумное
выражение» потребностей масс, «еще не понятых, но
уже смутно ощущаемых ими самими»2. Смутное
ощущение массами своих потребностей — то, что
В. И. Лени« называл «зачаточной формой
сознательности» 3, это и есть по своему содержанию и
значению начальная ступень познания
общественных явлений. Переход же к теоретическому
истолкованию, рациональному объяснению сущности
общественных явлений предполагает участие в
процессе познания особого слоя людей, тех людей,
о которых Маркс говорил как о мыслителях того
или иного касса, как о его (класса) идеологах,
способных к обобщениям.
Деятельность идеологов способствует научному
познанию массами общественных явлений. Как
известно, идеи научного социализма не рождаются
в самом рабочем классе, они приносятся туда
извне идеологами, перешедшими на сторону
пролетариата.
В. И. Ленин отмечал, что даже рабочие в
условиях капитализма не могут самостоятельно
подняться до осознания общности своих интересов. Ни
1 Г. В. Плеханов, Соч., т. 1, стр. 252.
'K. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. 1, стр. 97.
» В. И. Л е н и н, Соч., т. 5, стр. 346—347.
2*
19

один теоретик, ни один идеолог, «интеллектуалист»,
не может создать положительного идеала, не
учитывая, не изучая и не обобщая практику народных
масс, не выражая их интересы. К тому же
проблема связи познания с жизнью не исчерпывается
вопросом о том, как отражается жизнь <в теории.
Идеи, теории, общественные взгляды людей не
только возникают из практики, диктуются
практикой масс, но и вновь служат жизни, воплощаются
в практической деятельности масс.
Весь этот процесс, начиная с зарождения
«смутных ощущений», «смутного сознания» и
кончая внесением разработанных идеологами идей
в сознание масс и претворением этих идей в
действительность,— это не прямолинейный процесс
чисто количественных изменений, а чрезвычайно
сложный и противоречивый процесс, в котором
последующая ступень часто представляет собой
диалектическое отрицание предшествующей.
«Известно, — говорит т. Хрущев, — что
трудовой народ тянется к социализму, еще не имея
полного представления о теории научного социализма.
Люди труда хотят избавиться от капитализма, от
его неизлечимых бедствий и пороков. Они ищут
выхода из беспросветности капитализма. И только
тогда, когда революционная партия, вооруженная
научной теорией коммунизма, правильно организует
рабочих, крестьян, интеллигенцию и ведет их на
борьбу за строительство новой жизни, марксистско-
ленинская теория становится понятной и доступной
для самых широчайших масс трудящихся»!.
Не трудно заметить, что марксистская теория
познания дана здесь не в своем общем виде, а в
своеобразной формулировке, выражающей специфику
познания общества, и притом общества,
находящегося на определенной ступени своего
исторического развития.
В связи со оказанным выше возникает вопрос
1 Н. С. Хрущев, Речь на VII съезде Болгарской комму
ннстнческон партии, Госполитиздат, 1958, стр. 11.
20

об отличиях идеологии от «обыденного сознания».
Эти шонятия имеют определенное социологическое
содержание, обозначают определенные стороны
в жизни общества. Но эти категории служат для
выражения определенных сторон в области
духовной жизни людей. «Обыденное сознание» — это
«смутные ощущения», «смутное сознание»,
«разрозненные и бессистемные» мнения масс. Идеология —
это более высокая в сравнении с обыденным
сознанием ступень познания общественных явлений.
Наконец, рассматривая процесс познания
общественных явлений, автор монографии учитывает и
то, какое место в нем занимают и какую роль
играют различные формы общественного сознания:
политические и правовые идеи, мораль, религия,
искусство, наука и философия. При этом совершенно
верно отмечается, что наибольшее влияние «а все
формы общественного сознания оказывает
политическая идеология, выражающая коренные интересы
данного класса, подчиняющая все другие формы
общественного сознания классовой борьбе.
В результате сложного и противоречивого
процесса познания общественных явлений достигается
объективная истина. Важным и необходимым
условием достижения объективной истины в познании
общественных явлений в классовом обществе
является последовательная партийность, сознательная
защита интересов передового, прогрессивного
класса. В классовом обществе нет и быть не может
теорий, раскрывающих сущность общественных
отношений и в то же время не задевающих интересы
определенных классов. В этом смысле всякая
теория общественных отношений, всякое теоретическое
обобщение знаний об общественных явлениях
в классовом обществе представляет собой
идеологию.
Буржуазные философы и социологи и вслед за
ними современные ревизионисты пытаются
изобразить принцип партийности философии марксизма
как нечто несовместимое с признанием
объективной истины, объявляя главным признаком послед-
21

ней «надклассовое^», «безразличие к различным
классовым интересам» и т. п. (Веттер, Лефевр и др.).
За всеми этими рассуждениями нетрудно
увидеть стремление лишить философию марксизма ее
величайшей действенной силы — связи с жизнью,
с практикой политической борьбы рабочего класса.
Ревизионисты, как и буржуазные идеологи,
недовольны прежде всего тем, что марксистская
философия стала непобедимым духовным оружием масс,
борющихся за социализм. Их «поправочки»,
попытки «улучшения» марксизма и пр. направлены
к тому, чтобы выхолостить «живую душу»
марксизма, преврати© это учение в одну из
обыкновенных философских школ, изучаемых в тиши
академических кабинетов. С точки зрения В. И. Ленина,
партийность исторического материализма всегда
требует строгого научного подхода к историческим
явлениям, точного анализа и правильного
понимания объективных законов общественного развития
и решительной самоотверженной, неутомимой
борьбы за коммунистическое преобразование
общества в соответствии с объективными законами
общественного развития.
В утверждениях врагов марксизма-ленинизма
смешиваются два вопроса: во-первых, вопрос о
том, что такое истина, каковы признаки
объективной истины, и, во-вторых, вопрос о том, каким
путем достигается и доказывается истинность
общественных явлений. Истина состоит в
соответствии наших представлений с объективной
действительностью. Объективной истиной является
такое содержание наших представлений, которое
не зависит от субъекта, в том числе и того или
иного класса. Обосновывая первичность
общественного бытия и вторичность общественного сознания,
марксистская философия тем самым доказывает
существование объективной истины в познании
общественных явлений. В этом состоит ее коренное
отличие от прагматизма,
субъективно-идеалистической теории, отрицающей объективную реальность
22

общественных явлений и объявляющей признаком
истины выгодность. В. И. Ленин подчеркивал,
что «исторический материализм и все
экономическое учение Маркса насквозь пронизаны
признанием объективной истины»1.
Но так как познание общественных явлений
в классовом обществе носит классовый характер,
поэтому проблема истины и заблуждений
выступает здесь в качестве вопроса о научных и
ненаучных идеологиях. Единственно возможным путем,
обеспечивающим в классовом обществе познание
объективной истины, является отражение
объективной социальной действительности с позиций
такого класса, интересы которого совпадают с
объективной действительностью, соответствуют
потребностям ее развития. Именно поэтому, оценивая ту
или иную теорию, мы ставим вопрос: «кому
выгодно?» Теория, правильно отражающая
действительность с позиций определенного класса, не
перестает, разумеется, быть идеологией. Но идеологии
бывают разные.
Ошибочно рассматривать идеологию вообще
только как ложное, искаженное миропонимание.
Когда Маркс и Энгельс говорили об идеологии как
о превратном, извращенном понимании
действительности, то они имели в виду не идеологию
вообще, а определенных представителей идеологии
эксплуататорских классов. «Идеология, — писал
Энгельс, — это процесс, -который совершает так
называемый мыслитель хотя и с сознанием, но с
сознанием ложным. Истинные побудительные силы,
которые приводят его в движение, остаются ему
неизвестными, в противном случае это не было бы
идеологическим процессом. Он создает себе,
следовательно, представление о ложных призрачных
побудительных силах» 2.
1 В. И. Л е н и н, Соч., т. 14, стр. 304—305.
3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, Гос-
политиздат, 1948, стр. 462.
2а

Идеология —не продукт субъективистского
произвола, она имеет объективные исторические
корни. С отделением умственного труда от
физического, с образованием частной собственности и
классов общественное сознание теряет свою
цельность. Вместо единого общественного сознания
проявляются идеологические воззрения различных
классов. Утрачивается тесная связь сознания с
материальной практикой, в которую оно
первоначально было вплетено. С этого момента сознание
может действительно вообразить, что оно есть
нечто иное, чем сознание существующей практики.
Классовые, корыстные интересы побуждают
идеологов эксплуататорских классов извращать
действительную связь явлений объективной
действительности, отрывать духовную жизнь общества от
материальной и «превращать» идеи в
самостоятельные движущие силы истории. Печать
идеологического извращения в течение многих столетий
лежала и на учениях о законах природы, особенно
на законах и истолковании явлений общественной
жизни. «Видимость самостоятельной истории, —
пишет Энгельс, — нормы государственного устройства,
правовых систем, идеологических представлений
в каждой области, прежде всего и ослепляет
большинство людей» !.
Но мы допустили бы грубую ошибку, если бы
не видели исторически преходящего характера
конфликта между объективной закономерностью и ее
отражением в головах идеологов эксплуататорских
классов. Идеология есть теоретическое выражение
коренных интересов, целей и задач данного класса
или общества в целом. Это теоретическое
осмысление, стремление свести разнообразные явления
к общему принципу, может быть ложным,
субъективистским, а может быть и объективно истинным.
Характер и сила воздействия идеологии на ход
общественного развития определяются объектив-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, Гос-
политиздат, 1948, стр. 462.
24

ным положением и ролью данного класса в кон-
кретно-историчеоких условиях.
В марксизме идеология впервые слилась с
наукой. Маркс и Энгельс впервые превратили
социализм из утопии в науку, создали научный
социализм — идеологию революционного пролетариата,
преодолев неотъемлемые черты старой идеологии —
метафизичность, мистику, фетишизм. Это стало
возможным потому, что пролетариат по самому
своему общественному положению не ограничен
частнособственническими интересами; его коренные
цели и задачи совпадают с объективной
закономерностью исторического развития. В этом и коренится
причина соединения коммунистической партийности
с объективной истиной. Марксизм-ленинизм
является классовой пролетарской идеологией и в то же
время выражает объективную истину,
представляет строго научную систему взглядов.
Поэтому недопустимо противопоставлять
социальную науку классовости и, следовательно,
принципу партийности. Буржуазные социологические,
философские, правовые, нравственные и другие
общественные теории (равно как и теории других
эксплуататорских классов) в силу своей классовой
ограниченности не имеют возможности достичь
подлинной научной глубины и размаха
исследований. Главные задачи этих теорий всегда были
связаны в конечном счете с укреплением
политического господства имущих классов.
Научность марксизма-ленинизма заключается
прежде всего в понимании зависимости всех теорий,
в том числе и самого марксизма-ленинизма, от
общественного бытия людей; в правильном отражении
основных законов общественной жизни; в
диалектическом рассмотрении объективной закономерности
общественной жизни в связи с революционной
практикой.
Опошление революционной пролетарской
идеологии теоретиков II Интернационала состояло
именно в том, что они целиком скатывались на
буржуазную точку зрения фаталистического пони-
25

мания законов капиталистического общества,
открытых Марксом. Это извращение шло по линии
подмены марксовой диалектики и
материалистического понимания истории софистикой, эклектикой,
позитивизмом.
Диалектический и исторический материализм
как мировоззрение является философско-теорети-
чеоким обоснованием исторической роли
пролетариата, стратегии и тактики его коммунистической
партий и вместе с тем это теория познания и метод
изучения наиболее общих законов развития
объективного мира и человеческого мышления.
Руководствуясь этим мировоззрением, советский
народ во главе с Коммунистической партией
в кратчайшие исторические сроки обеспечил
укрепление нового общественного и государственного
строя в нашей стране, совершил гигантокий скачок
от отсталости к прогрессу.
«Сила Коммунистической партии, —
подчеркнуто в тезисах доклада Н. С. Хрущева на
внеочередном XXI съезде КПСС, —состоит в ее верности
марксизму-ленинизму, в творческом применении и
развитии теории научного коммунизма». Под
всепобеждающим знаменем марксизма-ленинизма
советский народ уверенно движется к коммунизму.
Руководствуясь передовым мировоззрением
нашего времени, коммунистические и рабочие партии
уверенно идут вперед и ведут за собой рабочий
класс и всех трудящихся. Если философские
системы прошлого, отражая интересы
господствующих эксплуататорских классов, были оторваны от
народных масс, а их создатели были или
одиночками, или выступали в качестве глав небольших
философских школок, то носителем философского
учения Маркса, Энгельса и Ленина выступает
передовой класс нашего времени — рабочий класс,
советский народ, народы стран социалистического
лагеря, под руководством коммунистических и
рабочих партий творящие новую жизнь.
Международное рабочее движение сумело
разоблачить реакционное нутро современных ревизио-
26

нисгов. Декларация Совещания представителей
коммунистических и рабочих партий
социалистических стран указала, что взгляды современных
ревизионистов представляют собой капитуляцию
перед идеологией империализма, что современный
ревизионизм является главной опасностью для
международного революционного рабочего
движения.
«...ревизионизм, — указывает тов. Владислав
Гомулка, — это комплекс ошибочных и фальшивых
взглядов, которые по своему существу сводятся
к отрицанию подтвержденных жизнью
объективных закономерностей общественного развития,
к отрицанию или подрыву основного опыта
революционного рабочего движения, опыта, имеющего
всеобщее применение «а данном этапе
исторического развития» >.
В Декларации Совещания коммунистических и
рабочих партий социалистических стран особо
подчеркнуто, что теоретической основой марксизма
является диалектичеекий и исторический
материализм, научное мировоззрение, отражающее
всеобщие законы развития природы, общества и
мышления. И то положение, что марксистская философия
составляет основу практической деятельности
партий, их стратегии и тактики, их политики,
обязывает марксистов-философов развивать и углублять
философскую науку.
Общественная практика, опыт
социалистического строительства в нашей стране, в Китае, в
европейских странах народной демократии дает
богатейший материал для исследований и
обобщений, для глубокого и всестороннего научного
предвидения.
Исторический материализм непримирим по
отношению ко всем идеологическим противникам,
в какую бы одежду они ни рядились. Партийный
1 В. Гомулка, Узловые проблемы политики партии,
см. в кн. «Ревизионизм — главная опасность», Госполитиздат,
1958, стр. 371—372.
27

характер исторического материализма, о котором
с таким ужасом кричат идеологи буржуазии и
ревизионисты, обеспечивает достижение исторической
правды. Марксистско-ленинский принцип
партийности исторического материализма является
острым оружием коммунистических и рабочих партий
против буржуазной социологии, против
ревизионизма и догматизма. В этой борьбе исторический
материализм, правильно объясняя закономерности
развития общественной жизни, открыто и
последовательно, до конца отстаивает интересы рабочего
класса и всех трудящихся, обогащается и
развивается сам как философская теория и как метод
познания общественных явлений.
* * *
Этим целям служит и монография Адама
Шаффа об объективном характере законов истории.
С нашей точки зрения для советского читателя
наибольший интерес представляют две последние
части монографии, так как изложение
марксистско-ленинского положения о законах общественного
развития в (первой части дает меньше нового
материала .по сравнению с тем, что имеется в
советской философской, экономической и исторической
литературе.
Во второй же и третьей части содержится много
интересного конкретного материала, особенно
материала из истории общественной мысли Польши.
Но и в них, к сожалению, советский читатель не
найдет достаточно полного ответа на многие
волнующие его вопросы, связанные с пониманием
соотношения общесоциологических и специфических
законов, с пониманием внутренней логики
развития исторической науки, с пониманием кризиса
буржуазного историзма.
Автор монографии хотя и не обходит таких
вопросов, как вопрос о соотношении логического и
исторического, вопрос о специфике
исторического метода исследования, вопрос о своеобразии
28

законов социалистического общества и их
разбития, однако освещение их, с нашей точки
зрения, нуждается в большей полноте и
конкретности.
Критика буржуазной социологии в монографии
в известной мере обращена в прошлое, так как
в значительной степени основывается на материале
пятидесятилетней давности. Кроме этого, в
монографии имеется ряд устаревших и неточных оценок
и положений (например,оценка Гегеля).
Современного материала в монографии явно недостаточно.
Однако, несмотря на некоторые недостатки,
монография Адама Шаффа в целом представляет
значительный научный интерес. Написанная с
позиций марксизма-ленинизма, она несомненно
принесет большую пользу нашим философским
кадрам, кадрам историков, экономистов и даст
возможность многочисленным советским читателям
глубже понять объективный характер законов
истории. В нашу эпоху перехода от капитализма
к социализму, в эпоху строительства коммунизма
познание объективных законов истории и их
использование в практической деятельности
многомиллионных масс трудящихся является
исторически важным и насущным делом.
Д. Козлов

ВВЕДЕНИЕ
Вопрос о законах и объективной
закономерности в истории неразрывно связан с проблемой
объективности исторической истины, точнее говоря,
является частью этой проблемы. Подобным
образом также и детерминизм, лежащий в основе
проблемы законов, неразрывно связан с
материализмом. На позиции последовательного детерминизма
может стоять только материалист, и наоборот, кто
последовательно борется с фидеизмом и
идеализмом, как в его объективной, так и субъективной
форме, кто борется против введения антинаучного
фактора сверхприродных сил (бог, абсолютный дух
и т. п.) в нашу картину мира, кто борется против
растворения объективного мира в нашем я, тот
должен защищать позиции последовательного
детерминизма.
Именно так, связывая самым тесным образом
проблему детерминизма с материализмом,
подходит к вопросу В. И. Ленин:
«Итак, Фейербах признает объективную
закономерность в природе, объективную причинность,
отражаемую лишь приблизительно верно
человеческими представлениями о порядке, законе и проч.
Признание объективной закономерности природы
находится у Фейербаха в неразрывной связи с
признанием объективной реальности внешнего мира,
31

Предметов, тел, вещей, отражаемых нашим
сознанием. Взгляды Фейербаха — последовательно
материалистические. И всякие иные взгляды, вернее,
иную философскую линию в вопросе о
причинности, отрицание объективной закономерности, при*
чинности, необходимости в природе, Фейербах
справедливо относит к направлению фидеизма. Ибо
ясно, в самом деле, что субъективистская линия
в вопросе о причинности, выведение порядка и
необходимости природы не из внешнего объективного
мира, а из сознания, из разума, из логики и т. п.
не только отрывает человеческий разум от
природы, не только противопоставляет первый второй,
но делает природу частью разума, вместо того,
чтобы разум считать частичкой природы.
Субъективистская линия в вопросе о причинности есть
философский идеализм (к разновидностям которого
относятся теории причинности и Юма и Канта),
т. е. более или менее ослабленный, разжиженный
фидеизм. Признание объективной закономерности
природы и приблизительно верного отражения этой
закономерности в голове человека есть
материализм»1.
Ленин говорит здесь о всей природе, о ее
объективности и закономерности. Ясно, однако, что то,
что относится к целому, относится также и к
части; что относится к природе и ее развитию вообще,
полностью относится также и к развитию той
части природы, какой является человеческое
общество. Признание объективной закономерности
в развитии общества, в его истории есть
материализм; отрицание же этой объективной
закономерности означает вступление на идеалистическую,
фидеистическую позицию.
В другом месте Ленин говорит:
«Изгнание законов из науки есть на деле лишь
протаскивание законов религии»2.
1 В. И. Ленин, Материализм и эмпириокритицизм, Соч.,
т. 14, стр. 142.
2 В. И. Ленин, Еще одно уничтожение социализма, Соч.,
т. 20, стр. 182.
32

Но именно благодаря существойанию этой
неразрывной связи между вопросом об объективном
характере закономерностей и вопросом об
объективном характере истины в истории, между
вопросом о причинности и закономерности и
материализмом вся идеологическая и политическая острота
борьбы современного, то есть диалектического,
материализма против идеализма во всех его формах
имеет прямое отношение к проблеме исторического
детерминизма, к проблеме объективного характера
законов истории. Борьба по вопросу о характере
законов истории является борьбой материализма
с идеализмом. Именно поэтому проблема законов
истории, проблема их существования и
объективного характера стала в конце XIX столетия одной
из центральных методологических проблем
историографии. При этом указанная проблема имеет не
только важное теоретическое, но также
практическое и политическое значение. Это обстоятельство
еще более обострило борьбу, превратив проблему,
о которой идет речь, в сферу столкновения двух
отчетливо вырисовавшихся идеологических лагерей.
В середине минувшего столетия марксизм —
впервые в истории человеческой мысли — подвел
под историографию строго научную базу; этой
базой явилась теория исторического материализма,
примененная в качестве метода исторических
исследований.
Исторический материализм базируется на
фундаменте последовательного материализма и
детерминизма. Именно обнаружение и формулирование
с позиций материализма законов общественного
развития и применение их в процессе исторического
исследования превратило историографию в науку
в точном значении этого слова.
Противоположные такому научному пониманию
задач и метода историографии взгляды дает
буржуазная историография, и в особенности ее
теоретическая основа, то есть философия истории,
продолжающая традиции буржуазной
идеалистической философии. Прежде всего это выразилось
3 А. Шафф
33

в отрицании законов истории, в требовании
рассматривать историю как чистое описание фактов
(известный лозунг Ранке, призывающий к тому,
чтобы историк писал so, wie es eigentlich gewesen !),
как исследование случаев (Э. Мейер2), как
исследование единичного в противоположность
естественным наукам, занимающимся общим (В. Вин-
дельбанд3, Риккерт4), как исследование
единичных связей и следования «серий» в
противоположность исследованию общих законов (Сеньобос5,
Ксенополь6, в известном смысле Бернхейм7).
Эпигоны философии истории XIX века и поныне
продолжают эту линию ликвидации истории как науки,
и в этом активную помощь оказывает им
неопозитивистский минимализм (например Поппер8).
Из числа сторонников другого крыла того же
самого идеалистического лагеря и с той же целью
нападают на «номотетическую» историографию
(если воспользоваться здесь традиционной
терминологией разделения наук на номотетические и
идиографические) буржуазные школы, которые
тщательное исследование подменяют
спекулятивными конструкциями мнимых «законов развития»
(начиная от «закона трех фаз», заимствованного
Огюстом Контом у Сен-Симона, и кончая фашист-
1 L. von Ranke, Geschichten der romanischen und
germanischen Völker von 1494 bis 1514, Sämtliche Werke, Bd. 33,
Leipzig, 1885, S. VII.
* E. Meyer, Zur Theorie und Methodik der Geschichte,
Halle. 1902.
3 В. Виндельбанд, История и естествознание в
«Прелюдиях», СПБ, 1904.
4 Г. Риккерт, Границы естественнонаучного
образования понятий, СПБ, 1903; его же: Естествознание и культуро-
ведение, СПБ, 1903.
6 С п. V. Langlois i С h. Seignobos, Wstęp do
badań historycznych, Lwów, 1912.
6 A. D. Xénopol Les principes fondamentaux de
l'histoire, Paris, 1899.
7 E. Bernheim, Lehrbuch der historischen Methode und
der Geschichtsphilosophie, München, 1914.
8 K. R. Popper, The Open Society and Its Enemies,
London, 1952.
34

ской историографией и таким «светилом»
современной английской историографии, как Тойнби).
Эти мнимые «законы развития» фактически
являются лишь спекулятивными конструкциями,
созданными с целью апологии классового
капиталистического общества; вопреки формальной
видимости их научного характера эти конструкции
направлены на опровержение науки и научной
концепции законов. Ибо их авторы, конструируя свои
«законы» a priori и исходя чаще всего из
метафизических и политически реакционных
предпосылок («высшая раса», «правящие народы и вечный
пролетариат» и т. п.), создают спекулятивные
«вечные истины», прямо противоположные научно
понимаемому историзму и исторической
изменчивости.
Таким образом, буржуазная историография
в течение последних ста лет ведет фронтальную
атаку против научного подхода к историческому
исследованию и, по сути дела, является формой
опровержения истории как науки, вскрывающей
законы общественного развития и опирающейся на
эти законы. Это обстоятельство связано,
разумеется, с тем, что исходный пункт буржуазной
историографии не имеет ничего общего с наукой. Но мы
не сводим всего вопроса только к теоретическому
фактору, ибо теоретические взгляды тесно связаны
с политикой, с классовой борьбой в идеологической
области, с усиливающейся по мере развития
революционного движения реакцией буржуазной науки
на марксизм. Парижская Коммуна, революция
1905 года, наконец, Великая Октябрьская
социалистическая революция — вот те великие
революционные события, которые являются источником
сменяющих друг друга этапов усиления реакции
буржуазной науки на марксизм. Здесь отчетливо
выступает закономерность: чем острее классовая
борьба, тем в большей опасности чувствует себя
буржуазия, тем в большей степени проявляется
реакция на марксизм как на идеологию
пролетариата и научную теорию. В конечном итоге тем
3*
35

более решительной и более сознательной становится
идеологическая борьба также и в историографии.
Потрясение, которое пережила буржуазия
в связи с событиями Парижской Коммуны, нашло
отражение в области философии в виде лозунга
«назад к Канту»; именно с этим течением связан
идиографизм Баденской школы. Одной из весьма
многочисленных иллюстраций взаимозависимости
политических событий той эпохи и позиций
буржуазной историографии может служить тот
поворот, который совершил тогдашний либеральный
историк И. Бурхардт, из страха перед революцией
перешедший на крайние реакционные теоретические
позиции.
Сильным потрясением для польской
буржуазной историографии была революция 1905 года. Кто
в это время не примкнул к революции, тот
выступал не только против нее, но и вообще против
прогрессивной линии в развитии науки. Об этом ясно
свидетельствует переход на реакционные позиции
таких историков, как Корзон и Смоленский.
Однако самым сильным потрясением — и это
вполне понятно — была для буржуазных идеологов
победа Великой Октябрьской революции.
После Великой Октябрьской революции в
период общего кризиса капитализма теоретическая
и методологическая реакция в буржуазной
историографии все более усиливается и доходит до вершин
абсурда. Мутная волна субъективизма, с одной
стороны, и мистицизма и фидеизма — с другой,
захлестывает буржуазную методологию историографии.
Буржуазная историография уже не только
отрицает объективные законы развития, но и
откровенно выступает против исторического факта,
который объявляется плодом субъективного
творчества (например, Теодор Лессинг, Бирд, Беккер
и др.), она обращается к религиозному мистицизму
(например, Бердяев, Рейнхольд Нибур и др.) и
к конструированию мистифицированных «законов»,
отвечающих целям империалистической экспансии
(например. Шпенглер или в последнее время Тойн-
36

би). Теоретические линии, разумеется, старые, но
они выступают в новой и столь абсурдной форме,
что свидетельствуют о полном упадке буржуазной
науки.
Реакция буржуазной историографии на науку,
на марксизм является процессом, характерным для
всего периода последних ста лет. Но этот процесс
заметно углубляется, расширяется, усиливается по
мере развития революционного движения, по мере
вступления капитализма в империалистическую
стадию, по мере углубления кризиса и разложения
капитализма К
* * *
Такого рода проблемы, как спор о законах
исторического развития, относятся к области
идеологии. Здесь имеются в виду явления, относящиеся
к области сознания, связанные с классами, с их
интересами и борьбой, а следовательно, явления
классового характера. Идеи, взгляды, которые
выполняют служебные функции по отношению к базису,
входят, как известно, в состав надстройки;
следовательно, теории, относящиеся к историографии
(типа теории законов истории), которые служат
базису, относятся к надстройке.
Для борьбы классов, для интересов классов,
принимающих участие в этой борьбе, не
безразлично, какое теоретическое разрешение получает
проблема существования объективных законов
общественного развития, объективных законов
истории. Это подтверждает идеологическая борьба
вокруг вопроса о законах истории, о которой
говорилось выше. На признании объективных
законов общественного развития, и в особенности
на признании объективных законов развития
капиталистического общества, неизбежно
ведущих к падению капитализма и победе социализма,
основывает свою деятельность революционный
1 В настоящей работе мы не можем более полно заняться
этой исключительно важной проблематикой и вынуждены
ограничиться лишь ее общей характеристикой.
37

пролетариат. Раскрытие этих законов дает
возможность научно предвидеть тенденции общественного
развития и тем самым строить на научной основе
стратегию и тактику борьбы рабочего класса, что
гарантирует ее конечный успех. Одновременно
основанная на уяснении этих законов уверенность
в победе (Ленин подчеркивал как заслугу Маркса
тот факт, что марксистская теория дала
пролетариату уверенность в победе) составляет силу,
мобилизующую и организующую пролетариат в его
борьбе с буржуазией. И в то же время
существование этих законов направлено против буржуазии
и ее интересов — как в том смысле, что
объективная тенденция развития капиталистического
общества направлена против господства буржуазии, так
и в том, что уяснение этого факта
демобилизующим образом влияет на лагерь буржуазии.
Разумеется, классы не могут оставаться
равнодушными к вопросам, решение которых ни в коей
мере не безразлично для их стремлений и
интересов. С одной стороны, следовательно, понятно, что
пролетариат в соответствии со своими интересами
может и должен защищать научную точку зрения
в вопросе о законах истории; с другой стороны,
понятно также, что классовый интерес буржуазии
побуждает ее искажать объективную картину
действительности, то есть побуждает ее и в этом
вопросе отказаться от научной точки зрения и даже
прямо бороться против нее, поскольку существует
марксистская идеология, которая вскрывает
законы истории и делает из них идеологическое
оружие в классовой борьбе пролетариата.
Законы истории направлены против буржуазии,
против ее претензий на увековечение
капиталистического строя и собственного классового
господства, поэтому нужно отрицать их существование,
нужно искажать объективную картину
действительности — вот какой вывод отсюда делает
буржуазная историография. Этот вывод определил
основную тенденцию ее теоретических усилий в
течение последнего столетия безотносительно к тому,
38

в какой степени отдельные буржуазные ученые
отдавали себе в этом отчет. Буржуазная
историография оказалась в положении щедринского
бюрократа, который решил «закрыть» Америку. Нужно,
однако, констатировать, что эту неблагодарную
задачу «закрывания Америки» она выполняла с
серьезностью и энтузиазмом, достойными лучшего
применения. Возникли десятки «теорий», которые
различными способами пытались обосновать
положение о том, что не существует законов истории, или
же конструировали «законы», приемлемые для
буржуазии, «обосновывающие» мнимую вечность
капиталистических общественных отношений и
безнадежность революционных стремлений
пролетариата. Все эти «теоретические» усилия не
представляют никакой ценности, и в будущем наука не
испытает ни сожаления, ни чувства потери от того,
что они будут преданы забвению. Если же мы в
настоящее время занимаемся ими, то прежде всего
потому, что они еще живут в буржуазной науке и
составляют часть буржуазной надстройки; с ней
же мы должны бороться вплоть до окончательной
ликвидации ее пережитков, имеющихся и в нашей
действительности. Таким образом, это не только
теоретическая, но и политическая задача, она
является составной частью классовой борьбы,
происходящей в нашем обществе. Мы занимаемся этими
«теориями» еще и потому, что, задавая в течение
длительного времени тон исследованиям всей
буржуазной историографии, они исказили и извратили
некоторые ценные достижения в области
фактографии и материалов, от которых нельзя и нет
оснований отказываться. Это означает необходимость
переоценки и нового освещения многих фактов
и данных, почерпнутых из источников. Такую
переоценку можно сделать только сознательно, на
основе научной методологии, чтобы не утратить
в процессе критической переработки достижений
историографии прошлого ничего из того, что в них
было ценного именно в области обнаружения и
собирания фактов.
39

* * *
То, что мы сказали вообще относительно
разыгрывающейся в области историографии
методологической борьбы и политических импликаций этой
борьбы, находит своеобразное преломление в
наших нынешних польских условиях, в условиях
переходного периода от капитализма к социализму.
В переходный период, как известно, классовая
борьба обостряется; обостряются все ее формы и
проявления. Особенно острый характер
приобретает классовая борьба в идеологической области,
и прежде всего потому, что в обществе, в котором
получают все более полное развитие
социалистические производственные отношения и вместе с тем
все более расширяется сфера действия присущих
им экономических законов, объективные законы
общественного развития действуют по-новому и
фактор общественного сознания начинает играть
качественно новую роль. Тем более важной является,
следовательно, задача определения
соответствующего направления идеологической борьбы, так как
от этого направления в значительной мере зависит
ускорение или замедление общественных
процессов.
Особенное значение в наших условиях
приобретает также борьба за соответствующее
направление историографии. Это связано с общественной
функцией исторической науки. Эта функция не
является, разумеется, чем-то абсолютно новым, чем-
то таким, что появляется только при новом
общественном строе. Идеи историографии формируют
разум людей также и при капиталистическом строе,
но в условиях социалистической формации их
влияние возрастает в той мере, в какой вообще
возрастает влияние фактора общественного сознания.
Возьмем для примера такие поднимаемые нашей
историографией вопросы, как согласующееся с
исторической правдой (а в основе противоречащее
тому, что провозглашала космополитическая
буржуазная историография) указание на самобыт-
40

ность польской культуры; как согласующееся с
исторической правдой (а в основе противоречащее
«героистической» концепции буржуазной
историографии) изображение революционных движений
народных масс; как согласующееся с исторической
истиной (и направленное против
империалистической доктрины о «вечной враждебности» Запада и
Востока) подчеркивание традиций братского
сотрудничества польского и русского революционных
общественных движений; как изучение
закономерности формирования польской нации и т. д. и т. п.
Разрешение этих вопросов на научной основе,
выявление исторической правды, раскрытие
определенных тенденций развития имеет огромное
политическое значение, оказывает большое влияние на
сознание и творческую энергию масс. Именно
поэтому буржуазная историография прилагает
столько усилий для распространения исторической
лжи, именно поэтому марксистская историография
с такой энергией разоблачает эту ложь и борется
за историческую правду. Но в этом именно и
состоит суть вопроса: достижение исторической
правды неразрывно связано с научной
методологией.
Польская историография сделала большой шаг
вперед в сторону переворота в области
методологии. Большинство польских историков согласно
ныне с тем, что исследования нужно проводить на
методологических основах исторического
материализма; в большинстве случаев наши историки
стараются идти путем, указанным марксизмом. Это —
большое достижение. Но оно не означает, что на
этом дело заканчивается и что борьба
прекратилась. Ибо независимо от субъективных убеждений
и наилучших намерений отдельных ученых старая
методология сегодня еще довлеет над работой не
одного польского историка. С одной стороны, это
проявляется в тенденциях сведения исторического
процесса к действию факторов, тенденциях,
источником которых является идиографическая
концепция «чисто описательной» истории; в неправильном
41

представлении роли выдающихся личностей,
являющимся реминисценцией «героистической»
историографии; в теоретических оценках, имеющих свой
источник в толковании идеи как автоматически
действующей движущей силы истории. С другой
стороны, тяготение к старой методологии
проявляется в вульгаризировании картины исторического
процесса в духе экономизма в «социологизирова-
нии» и «модернизировании», в антиисторическом
рассмотрении фактов.
Следовательно, борьба продолжается. Она
проходит, однако, в изменившихся условиях,
благоприятных для дела прогресса в науке. Поэтому
сознательный методологический анализ приобретает
особенное значение. Дело все в большей степени
сводится к тому, чтобы показать историкам ложь
и пагубность довлеющих над ними пережитков
буржуазной методологии, противопоставляя им
научную, марксистскую методологию, а также лучшие
образцы использования ее на практике — образцы,
данные классиками марксизма.
* * *
Настоящая работа представляет собой
монографию, посвященную проблеме объективного
характера законов истории и их значения для
исторической науки. По своему замыслу она, однако, только
фрагмент более обширного труда, в котором
предполагается рассмотреть вопрос об истине и ее
объективности в исторической науке. В связи с этим
в данной работе приходится опустить ряд
проблем — таких, как критерий истины в
исторической науке, как смысл марксистского историзма
и т. д., — которые найдут освещение в
последующей части более обширного труда, хотя вследствие
отсутствия постановки этих проблем наши
рассуждения на тему об объективном характере законов
истории могут показаться неполными. Но
одновременное рассмотрение всех этих проблем непомерно
расширило бы рамки одной работы — хотя бы
42

с точки зрения ее допустимых размеров, — а кроме
того, значительно задержало бы ее издание.
Принимая во внимание первостепенное значение и
актуальность проблемы объективности законов для
методологии, я решил ограничить тему именно
этим вопросом. К рассмотрению остальных
проблем я намерен вернуться в отдельной монографии,
и тогда, может быть, окажется необходимым
объединить обе работы в одно целое.

Часть первая
МАРКСИЗМ И ПРЕВРАЩЕНИЕ
ИСТОРИОГРАФИИ В НАУКУ

Глава I
ОТКРЫТИЕ МАРКСОМ ЗАКОНА
РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ —
ПЕРЕВОРОТ В ОБЛАСТИ ИСТОРИОГРАФИИ
Выступая с речью на могиле своего великого
друга, Энгельс указал, что открытие закона
развития человеческой истории является одной из
главных заслуг Маркса:
«Подобно тому как Дарвин открыл закон
развития органического мира, так Маркс открыл закон
развития человеческой истории — тот, до
последнего времени скрытый под идеологическими
наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь
должны есть, пить, иметь жилище и одеваться,
прежде чем быть в состоянии заниматься
политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что,
следовательно, производство непосредственных
материальных средств к жизни и тем самым каждая
данная ступень экономического развития народа
или эпохи образуют основу, из которой
развиваются государственные учреждения, правовые
воззрения, искусство и даже религиозные
представления данных людей и из которой они поэтому
должны быть объяснены, — а не наоборот, как это
делалось до сих пор» *.
1 Ф. Энгельс, Речь на могиле Маркса (К. Маркс
и Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. II, Госполит-
издат, 1955, стр. 157).
47

Именно благодаря этому открытию закона
человеческой истории историография могла стать и
впервые стала наукой в точном значении этого
слова. Это объясняется тем, что наука неразрывно
связана с раскрытием и формулированием законов
в данной области исследований.
Не углубляясь здесь в подробный анализ
определения понятия науки, мы можем ограничиться
утверждением, что наука дает приведенное в
систему и проверенное на практике отражение
действительности. Проявляющиеся в действительности
объективные связи находят свое отражение в виде
законов науки. Научное познание проявляется
также только там, где мы имеем дело с
раскрытием и формулированием объективных законов, что
создает возможность научного предвидения. Это
положение, правильное по отношению к любой
науке, особенное значение имеет для
историографии. Объясняется это тем, что вопрос о законах
истории (законах общественного развития)
связан — о чем подробно будет сказано ниже — с той
сферой общественных явлений, к которой прежде
всего (и это с необходимостью, обусловливающей
само существование людей, а также определяющей
специфику этого существования) относится
повторяемость, то есть со сферой создания средств и
условий материальной жизни, со сферой
производства. Пока в истории господствовал идеализм, пока
к исследованию истории человеческого общества не
была последовательно применена
материалистическая концепция, до тех пор в ней не было места для
действительной повторяемости и для законов. В то
время историография могла быть хорошим или
плохим описанием, накоплением сырых фактов,
а случалось и так, что она была даже сводом
определенных наукообразных домыслов, но не была еще
наукой. Ибо, не отрицая научного характера
исследований, посвященных реконструкции фактов
(занятие, часто практикуемое в таких науках, как,
например, археология, палеонтология, география, а
в известных случаях и историография), мы должны
48

констатировать, что наука не может ограничиться
исследованиями этого типа. Они играют
вспомогательную роль в историографии и в этих пределах
имеют полное право гражданства. Однако
ограничить историографию работами описательного
характера, исключить из нее законы развития —
значит обречь историка на рассмотрение
исторических событий как хаоса случайностей и тем
самым перечеркнуть научный характер
историографии. Раскрытие законов истории, а
следовательно, превращение историографии в науку
неразрывно связано с постановкой исторического
исследования на почву исторического материализма.
Значение этого переворота в общественных
науках вообще, а в историографии в особенности,
переворота, связанного с открытием исторического
материализма, ясно подчеркнул В. И. Ленин в
работе «Карл Маркс»:
«Открытие материалистического понимания
истории или, вернее, последовательное
продолжение, распространение материализма на область
общественных явлений, устранило два главных
недостатка прежних исторических теорий. Во-1-х, они
в лучшем случае рассматривали лишь идейные
мотивы исторической деятельности людей, не
исследуя того, чем вызываются эти мотивы, не
улавливая объективной закономерности в развитии
системы общественных отношений, не усматривая
корней этих отношений в степени развития
материального производства; во-2-х, прежние теории не
охватывали как раз действий масс населения, тогда
как исторический материализм впервые дал
возможность с естественно-исторической точностью
исследовать общественные условия жизни масс и
изменения этих условий. Домарксовская
«социология» и историография в лучшем случае давали
накопление сырых фактов, отрывочно набранных, и
изображение отдельных сторон исторического
процесса. Марксизм указал путь к всеобъемлющему,
всестороннему изучению процесса возникновения,
развития и упадка общественно-экономических
4 А. Шафф
49

формаций... Люди сами творят свою историю, но чем
определяются мотивы людей и именно масс людей,
чем вызываются столкновения противоречивых идей
и стремлений, какова совокупность всех этих
столкновений всей массы человеческих обществ, каковы
объективные условия производства материальной
жизни, создающие базу всей исторической
деятельности людей, каков закон развития этих
условий, — на все это обратил внимание Маркс и указал
путь к научному изучению истории, как единого,
закономерного во всей своей громадной
разносторонности и противоречивости, процесса»1.
Ненаучность домарксистской историографии
объясняется принципиальными причинами, а
именно — идеалистическим характером этой
историографии. Такое положение вещей должно было служить
аргументом в пользу взглядов, провозглашающих,
что историографию нужно устранить из сферы
науки (например, Шопенгауэр). Позднее — по
вполне понятным причинам, связанным с
идеологической борьбой, — буржуазная историография,
выдвигая программное положение, что она
занимается только единичными явлениями, а не
законами, сама выступала против включения истории
в область науки. Историография якобы должна
быть отраслью искусства (точка зрения Б. Кроче,
Виндельбанда и др.). Эта точка зрения, широко
распространенная на рубеже XIX и XX столетий
в период великого спора на тему научного
характера историографии, убедительно свидетельствует
о реакционности и антинаучности позиции
буржуазной историографии.
Чтобы превратить историографию в науку,
необходимо было разбить идеалистический
предрассудок о том, что идеи определяют историческое
развитие. В связи с этим нужно было пересмотреть
существовавшие до сих пор взгляды на роль
личности в истории и с этой целью раскрыть
объективные законы, управляющие историей. Это сделал
1 В. И. Ленин, Карл Маркс, Соч:, т. 21, стр. 40—41.
50

Маркс. В известном предисловии к своей работе
«К критике политической экономии» он изложил
в сжатом виде теорию общественно-экономической
формации и законов ее развития. Эта
последовательно материалистическая теория формулирует
закон общественного развития, который стал
основой научных исторических исследований. Ленин
говорит, что до тех пор, пока эта теория не была
подтверждена проведенным Марксом в «Капитале»
анализом капиталистического общества, она
являлась только гениальной гипотезой, но такой
гипотезой, «которая впервые создавала возможность
строго научного отношения к историческим и
общественным вопросам» К Эта возможность была
создана благодаря тому, что новая теория нанесла
удар по идеализму в социологии. До сего времени
исследователи общественных явлений, не понимая
механизма общественного развития,
останавливались на поверхности явлений и рассматривали
душевные мотивы действий в качестве подлинного
двигателя развития. Находясь на идеалистических
позициях, они искажали роль личности —
носительницы идеи — и закрывали себе тем самым путь
к пониманию существа повторяемости явлений,
а следовательно, и законов развития.
«До сих пор социологи затруднялись отличить
в сложной сети общественных явлений важные и
неважные явления (это — корень субъективизма
в социологии) и не умели найти объективного
критерия для такого разграничения. Материализм дал
вполне объективный критерий, выделив
«производственные отношения», как структуру общества, и
дав возможность применить к этим отношениям
тот общенаучный критерий повторяемости,
применимость которого к социологии отрицали
субъективисты. Пока они ограничивались
идеологическими общественными отношениями (т. е. такими,
которые, прежде чем им сложиться, проходят через
1 В. И. Ленин, Что такое «друзья народа» и как они
воюют против социал-демократов? (Соч., т. 1, стр. 121).
4*
51

сознание* людей), они не могли заметить
повторяемости и правильности в общественных явлениях
разных стран, и их наука в лучшем случае была
лишь описанием этих явлений, подбором сырого
материала. Анализ материальных общественных
отношений (т. е. таких, которые складываются, не
проходя через сознание людей: обмениваясь
продуктами, люди вступают в производственные
отношения, даже и не сознавая, что тут имеется
общественное производственное отношение) — анализ
материальных общественных отношений сразу дал
возможность подметить повторяемость и
правильность и обобщить порядки разных стран в одно
основное понятие общественной формации. Только
такое обобщение и дало возможность перейти от
описания (и оценки с точки зрения идеала)
общественных явлений к строго научному анализу их,
выделяющему, скажем для примера, то, что
отличает одну капиталистическую страну от другой, и
исследующему то, что обще всем им.
Наконец... эта гипотеза впервые создала
возможность научной социологии, что только сведение
общественных отношений к производственным и
этих последних к высоте производительных сил
дало твердое основание для представления
развития общественных формаций
естественно-историческим процессом. А понятно само собой, что без
такого воззрения не может быть и общественной
науки. (Субъективисты, напр., признавая
законосообразность исторических явлений, не в состоянии,
однако, были взглянуть на их эволюцию, как на
естественно-исторический процесс, — и именно
потому, что останавливались на общественных идеях
и целях человека, не умея свести этих идей и целей
к материальным общественным отношениям)»1.
* То есть, разумеется, речь все время идет о сознании
общественных отношений и никаких иных (примечание
В. И. Ленина — прим. ред.).
1 В. И. Ленин, Что такое «друзья народа» и как
они воюют против социал-демократов? (Соч., т. 1, стр. 122—
123).
52

Мы привели столь пространную выдержку из
труда В. И. Ленина ввиду ее решающего значения
для понимания сущности переворота,
совершенного марксизмом в области общественных наук,
а следовательно, и в историографии. В. И. Ленин
развивает здесь мысль о том, что основной
социологической идеей Маркса является «идея
естественно-исторического процесса развития
общественно-экономических формаций»1. Этот же
вопрос В. И. Ленин еще раз рассматривает и
углубляет в споре со Струве. В заключение этой
полемики Ленин пишет:
«На место субъективизма было поставлено
воззрение на социальный процесс, как на
естественно-исторический процесс, — воззрение, без
которого, конечно, и не могло бы быть
общественной науки»2. *
Анализируя основные положения исторического
материализма, Ленин приходит к следующим
выводам:
а) проводя исследования общественных
явлений на материалистической основе, формулируя
основное положение о том, что общественное
бытие определяет общественное сознание, вводя
в науку об обществе категорию производственных
отношений, марксизм создает возможность
применения в области общественных наук критерия
повторяемости, без которого нельзя обнаружить
законов развития, а следовательно, нельзя вести
подлинно научных исследований;
б) проводя исследования общественных
явлений на материалистической основе, марксизм
рассматривает поступки отдельных людей как
поступки, подчиненные общим законам;
в) вследствие этого марксизм рассматривает
общественное развитие как объективный процесс,
который обнаруживает полную аналогию с есте-
1 В. И. Ленин, Что такое «друзья народа» и как они
воюют против социал-демократов? (Соч. т. 1, стр. 120).
2 В. И. Ленин, Экономическое содержание
народничества (Соч., т. 1, стр. 391).
53

ственнсьисторическими процессами (отсюда
термин: «естественно-исторический процесс»), что
делает возможным создание науки об обществе.
Таким образом, подчеркивая значение
переворота, совершенного марксизмом в области
общественных наук, переворота, выражающегося
прежде всего в том, что марксизм в
противоположность предшествовавшим ему направлениям
опирался в своих исследованиях на
последовательный, диалектический материализм, Ленин
выдвигает на первый план — как результат этого
переворота — раскрытие объективной закономерности
исторических процессов. Раскрытие этой
закономерности и сформулирование отражающих ее
сущность научных законов сделало возможным
создание науки об обществе, создание научной
историографии.
Это значение раскрытия и сформулирования
законов общественного развития для создания
науки об обществе и для превращения всех
конкретных общественных наук в подлинную науку
со всей силой подчеркивали Маркс и Энгельс.
В послесловии ко второму немецкому изданию
первого тома «Капитала» Маркс приводит
выдержки из рецензии, которую считает, как это
следует из заключительного замечания,
изложением своего метода. Следовательно, мы можем
считать, что точка зрения, изложенная в этой
рецензии, соответствует точке зрения Маркса. Автор
рецензии пишет:
«Для Маркса важно только одно: найти закон
тех явлений, исследованием которых он
занимается. И при этом для него важен не один
закон, управляющий ими, пока они имеют
известную форму и пока они находятся в том
взаимоотношении, которое наблюдается в данное время.
Для него, сверх того, еще важен закон их
изменяемости, их развития, т. е. перехода от одной
формы к другой, от одного порядка
взаимоотношений к другому... Маркс рассматривает
общественное движение как естественно-исторический про-
54

цесс, которым управляют законы, не только не
находящиеся в зависимости от воли, сознания и
намерения человека, но и сами еще определяющие
его волю, сознание и намерения...» 1
Значение открытия законов для научного
исследования общественной жизни неоднократно
подчеркивал также Энгельс. В работе «Людвиг
Фейербах и конец классической немецкой
философии» он пишет, например, что при всем различии
между природой и обществом общественными
явлениями, так же, как и естественными,
управляют определенные внутренние законы, и «все
дело лишь в том, чтобы открыть эти законы»2.
Подводя итоги теоретических исследований
марксизма и практического опыта рабочего
движения в этой области, Сталин мог написать в
работе «О диалектическом и историческом
материализме»:
«Значит, первейшей задачей исторической
науки является изучение и раскрытие законов
производства, законов развития
производительных сил и производственных отношений, законов
экономического развития общества»3.
Сталин указывает, где нужно искать закон,
управляющий ходом истории: его нужно искать
в экономике общества. Отсюда следует также, что
одной из главных задач исторической науки
является раскрытие и изучение законов
экономического развития общества. В противоположность
буржуазной историографии, которая сама себе
закрывает путь к выработке научной точки зрения,
ограничивая свои задачи описанием единичных и
неповторимых фактов, которая сама хочет быть
искусством, а не наукой, которая, наконец,
1 К- Маркс, Капитал, т. I, Госполитиздат, 1949,
стр. 17—18.
2 Ф. Энгельс, Людвиг Фейербах и конец классической
немецкой философии (К. Маркс иФ. Энгельс,
Избранные произведения, т. II, стр. 371).
3 И. В. Сталин, О диалектическом и историческом
материализме («Вопросы ленинизма», изд. II, стр. 591).
55

отрицает объективный характер исторического
познания с позиций крайнего релятивизма и
субъективизма, марксизм впервые поднял историографию
до уровня науки sensu stricto и, раскрывая законы
исторического развития общества заложил
прочные основы развития научной историографии.
Для понимания переворота, совершенного
марксизмом в области историографии, а
следовательно, для понимания дальнейшего хода
рассуждений, особенно в главах, посвященных критике
буржуазной методологии, необходимо подчеркнуть
наличие органической связи между переломным
характером марксизма и его партийностью, его
решительным разрывом с «объективистской»
позицией буржуазной науки *.
Генезис марксизма теснейшим образом связан
с классовой борьбой пролетариата, с его
потребностями. Марксизм мог возникнуть и возник на
определенном, относительно высоком уровне
развития не только человеческих знаний о мире, но
также и классовой борьбы пролетариата — класса,
который как наиболее последовательный
выразитель потребностей общественного развития
заинтересован также в ничем не ограниченном
прогрессе науки, открывающей и использующей
в интересах общества законы общественного
развития. Марксизм возник как идеологическое
отражение классовой борьбы пролетариата, как
теоретическое обобщение опыта этой борьбы; именно
поэтому он мог служить ее идеологическим
оружием. Творцы марксизма — Маркс и Энгельс,
а в последующую эпоху Ленин — это не
абстрактные теоретики, но прежде всего активные
политические деятели, вожди борющихся масс, которые
создают теорию на основе классовой борьбы
пролетариата и во имя этой борьбы. Марксизм
1 Этот важный методологический вопрос будет более
широко освещен в особой главе задуманной работы об
объективности истины в исторической науке. Данная глава будет
посвящена проблеме отношения объективности истины к вопросу
о партийности в науке. В настоящей работе мы вынуждены
ограничиться только упоминанием об этой проблеме.
56

является также заведомо классовой и партийной
теорией, он является партийной теорией и в том
смысле, что сознательно становится на почву
интересов определенного общественного класса,
а также в том, что занимает партийную,
«пристрастную», «антиобъективистскую» позицию в борьбе
лагеря прогресса с лагерем реакции в науке,
в борьбе лагеря материализма с лагерем
идеализма. И именно поэтому марксизм представляет
объективную истину. В общественных науках она
неразрывно связана с занятием классовой,
партийной позиции, выражающей интересы
революционного класса, ибо только с позиции интересов
пролетариата возможно ныне объективное,
неискаженное отражение действительности.
Ленин учил, что марксизм содержит в себе
партийность. Именно на основе этой партийности
творцы марксизма могли раскрыть и
сформулировать объективные законы истории. Потребность
в этом открытии, которое знаменует переворот
в истории общественных наук, коренилась в
практических нуждах классовой борьбы пролетариата.
Чтобы победоносно вести эту борьбу, необходимо
было научное предвидение тенденций
общественного развития и основанное на этом предвидении
научное формирование стратегии и тактики
пролетарской борьбы. Из стихийного развития
рабочего движения, из опыта его побед, а особенно
поражений вырастала потребность перехода
к высшему этапу борьбы, к этапу сознательной
борьбы. Именно здесь, в классовой борьбе
пролетариата, коренились наиболее глубокие причины
того переворота, который марксизм совершил
в области общественных наук вообще и в
историографии в особенности.
Знание существа переворота, совершенного
. марксизмом в области историографии, является
основой важного методологического вывода для
оценки работ из области общественных наук,
а особенно из области историографии. Объектив*
ное познание действительности требует занятия
57

позиции революционного класса,
«антиобъективистской» позиции. Этот вывод позволяет
рассматривать научные достижения классиков
марксизма и их учеников как следствие пролетарской
классовости и »партийности, и наоборот, он
позволяет рассматривать ошибочность работ
буржуазных ученых как следствие их классовой позиции
в науке. Этот вывод позволяет также понять новую
функцию марксистской историографии, которая,
подобно марксистской истории философии, стала,
по словам Жданова, «научным оружием в руках
пролетарских масс, борющихся за свое
освобождение от капитализма» 1.
Требование партийности и борьбы с
«объективистской» точкой зрения, вырастающее из
глубокого понимания связи методологических
положений марксизма с практикой пролетарской борьбы,
имеет для историка еще и то значение, что оно
вооружает его на борьбу против антинаучного
конструирования «законов» истории. Именно это
требование учит тому, что недостаточно формально
признать существование законов истории, но
нужно, кроме того, исследовать вопрос о том,
о каких законах идет речь, с позиций какой
партии в науке они сформулированы. Это
чрезвычайно ценное руководящее указание имеет
значение прежде всего для борьбы с идеалистической
мистификацией законов, с которой мы встретимся
в дальнейшей аргументации.
Основывая научную историографию на
законах исторического развития, марксизм
рассматривает эти законы как объективные. Научные
законы, а следовательно, и те законы, на которые
опирается историческая наука, являются
отражением необходимых связей, объективно выступающих
в исторических процессах. Рассматривая законы
экономического развития общества в качестве
1 А. А. Жданов, Выступление на дискуссии по книге
Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии»
24 июня 1947 года, Госполитиздат, 1952, стр. 12.
58

исходного момента для раскрытия
закономерности исторического процесса, марксизм
последовательно трактует законы политической
экономии как объективные законы, или, другими
словами, соответствующие научные положения он
считает отражением объективной социальной
действительности (то есть такой действительности,
которая существует вне сознания людей и
является внешним источником их общественного
сознания). Это влечет за собой далеко идущие
выводы как для теоретических проблем
историографии, так и для практических вопросов,
связанных с предвидением общественного
развития и сознательным преобразованием человеком
общественной жизни. Маркс выразил эти выводы
в теории общественного развития как есте-
ственноисторического процесса. Этот вопрос был
развит и углублен Лениным.
В работе Сталина «Экономические проблемы
социализма в СССР» получила дальнейшую
конкретизацию марксистско-ленинская теория законов
общественного развития.
Борясь прежде всего против субъективистского
искажения проблемы законов общественного
развития, Сталин дает краткий анализ самого понятия
объективности законов. Он уточняет понятия
законов объективной действительности (объективной
закономерности), а также законов науки
(отражения объективных закономерностей в головах
людей), чтобы устранить многозначность этих
понятий, на которой, между прочим, -опоткнулись
субъективисты. Мы также начнем свои рассуждения
с краткого анализа значения данных понятий.
Термин «закон» многозначен. Мы понимаем под
«законом» закон юридический, то есть законы,
распоряжения и т. п., издаваемые государственными
органами власти и ими отменяемые. Не углубляясь
здесь в рассмотрение проблемы объективной
основы юридических законов, мы должны, однако,
отчетливо отличать их от объективных законов
развития действительности. Но и в этом ограниченном
59

значении термин «закон» сохраняет двузначность.
Ибо мы говорим о законах как в там случае, когда
имеем в виду объективные закономерности
процессов, так и тогда, когда подразумеваем законы
науки, отражающие эти закономерности.
В связи с вопросом о характере экономических
законов при социализме Сталин пишет:
«Некоторые товарищи отрицают объективный
характер законов науки, особенно законов
политической экономии при социализме. Они отрицают,
что законы политической экономии отражают
закономерности процессов, совершающихся
независимо от воли людей. Они считают, что ввиду особой
роли, предоставленной историей Советскому
государству, Советское государство, его руководители
могут отменить существующие законы
политической экономии, могут «сформировать» ноаые
законы, «создать» новые законы.
Эти товарищи глубоко ошибаются. Они, как
видно, смешивают законы науки, отражающие
объективные процессы в природе или обществе,
происходящие независимо от воли людей, с теми
законами, которые издаются правительствами,
создаются по воле людей и имеют лишь юридическую
силу. Но их смешивать никак нельзя.
Марксизм понимает законы науки, — все равно
идет ли речь о законах естествознания или о
законах политической экономии, — как отражение
объективных процессов, происходящих независимо от
воли людей» К
В другом месте читаем:
«Существуют ли закономерности экономического
развития объективно, вне нас, независимо от воли
и сознания людей? Марксизм отвечает на этот
вопрос положительно. Марксизм считает, что законы
политической экономии социализма являются
отражением в головах людей объективных
закономерностей, существующих вне нас»2.
1 И. В. Сталин, Экономические проблемы социализма
в СССР, Госполитиздат, 1952, стр. 10— И.
2 Там же, стр. 198—199.
60

Эти формулировки дают нам возможность
различить с гносеологической точки зрения понятия
закона науки и закона объективной
действительности (закономерности).
Исходя из предпосылок марксистско-ленинской
теории отражения, Сталин определяет закон науки
как отражение в человеческом разуме независимо
от него существующих, объективных
закономерностей.
Положения Сталина являются конкретизацией
точки зрения Ленина, которую он сформулировал
в «Философских тетрадях». Конспектируя «Науку
логики» Гегеля, Ленин сделал на полях книги ряд
замечаний, проливающих яркий свет на
марксистское понимание законов объективной
действительности и законов науки.
Ленин подчеркивает в своих замечаниях
значение закона для познания действительности:
«(Закон есть отражение существенного в
движении универсума)»1.
А далее читаем:
«...Закон и сущность понятия однородные (одно-
порядковые) или, вернее, одностепенные,
выражающие углубление познания человеком явлений, мира
etc»2.
Из вышеприведенных замечаний вытекает, что
Ленин рассматривает закон как отражение
объективных процессов, причем отражение на высшей,
рациональной ступени познания, которое открывает
нам под поверхностью явлений их сущность.
Именно поэтому Ленин подчеркивает, что закон и
сущность — это однородные понятия, выражающие
более глубокое познание человеком
действительности.
Разрешая, таким образом, принципиальный,
с философской точки зрения вопрос об
объективном отношении закона науки, мы должны уяснить,
1 В. И. Ленин, Философские тетради, Госполитиздат,
1947, стр. 127.
2 Там же.
61

что мы понимаем под закономерностью, которую
отражает закон науки.
Задаваясь целью проанализировать здесь
значение понятия закона с марксистской точки зрения,
мы не намерены вдаваться в анализ и критику
различных толкований и классификаций,
содержащихся в буржуазной литературе, которая,
противопоставляя естественные законы законам
эмпирическим, причинные законы законам структуры и т. п.,
часто извращает и искажает проблему.^В нашу
задачу не входит также осуществление
исчерпывающего анализа этого сложного вопроса. Это —
важная проблема, слабо разработанная в нашей
литературе и требующая монографического
исследования. Мы ограничим свой анализ вопросами,
безусловно необходимыми с точки зрения
дальнейших наших рассуждений, касающихся
историографии, в особенности вопроса о законах истории.
Начнем с констатации, что мы говорим о
закономерности в отношении к процессам и явлениям.
Здесь имеются в виду необходимо повторимые
связи, проявляющиеся в этих процессах и явлениях.
Не претендуя здесь на разрешение трудной
проблемы необходимости, мы употребляем это понятие
в том значении, что в определенных условиях
данные связи не только проявляются, но и не могут
не проявиться. А следовательно, они в этих
условиях должны проявиться, что подтверждается
практикой в самом широком значении этого слова.
Понятие «закономерность» мы употребляем
в этом контексте в двух различных, хотя теснейшим
образом взаимно связанных значениях. Прежде
всего мы говорим о закономерности в значении
необходимо повторяемых связей, проявляющихся
в процессах и явлениях. Эти связи всегда входят
в состав определенных процессов и характеризуют
их как процессы, протекающие согласно данному
закону (или комплексу законов) и в этом
смысле закономерные; это относится и к тому случаю,
когда мы имеем дело с закономерностью
сосуществования, которая в свою очередь также является
62

результатом действия определенных причин и дает
характеристику состояния определенных процессов
в даиный момент. Следовательно, в известных
случаях мы говорим о закономерности процессов,
понимая закономерность в смысле особенности или
черты процессов, в которых проявляются с
необходимостью повторяемые связи.
В свете такой постановки вопроса ясно, что
понятие «закономерность» не нужно ограничивать
причинной закономерностью, то есть необходимыми
причинно-следственными связями. Этому
противоречил бы один из основных законов диалектики,
констатирующий, что причинная связь является
только частью всеобщей связи и взаимозависимости
вещей и явлений. В процессах проявляются связи,
в основе которых всегда находится причинная
связь, но которые не ограничиваются ею.
Закономерность относится ко всем типам связей и
отношений; это должны быть только необходимые связи,
то есть такие связи, которые проявляются и не
могут не проявиться в данных условиях. Поэтому мы
вправе говорить о законах причинности (например,
закон, состоящий в том, что антагонистические
противоречия между производительными силами и
производственными отношениями являются
причиной упадка общественно-экономических формаций);
о законах сосуществования (структурных),
говорящих о необходимости сосуществования
определенных вещей, явлений или особенностей (например,
социологический закон, констатирующий, что в
антагонистических обществах всегда сосуществуют
классы эксплуататоров и эксплуатируемых) ;
о функциональных законах, о законах
взаимозависимости, о других необходимых связях и
отношениях. Нельзя, следовательно, ограничивать
понятие объективного закона действительности
понятием закона причинности. Другое дело, что во всех
этих случаях закон причинности лежит в основе
другого рода законов (например, сосуществование
объясняется действием причин, вызывающих
одновременное существование именно этих вещей или
63

особенностей и т. п.), так как каждый процесс
представляет собой объективную преемственную
связь причин и следствий.
Нас интересует здесь также закон в значении
закона причинности, то есть закона,
утверждающего необходимость причинно-следственной
преемственности. Ведь на такой преемственности
основан исторический процесс, и именно с ним прежде
всего связаны законы истории. Законы
причинности можно установить только там, где объективно
проявляется причинная связь, а следовательно,
необходимость чередования следствия и причины:
закон причинности говорит о том, что всегда, когда
выступает определенный комплекс причины и
сопутствующих ей условий, выступает также
определенное следствие, состоящее в том, что
определенной причине соответствует определенное
следствие, а изменившейся причине — соответственно
изменившееся следствие.
В связи с этим, однако, все трудности,
выступающие при анализе причинности, и в особенности
при анализе понятия «причина», переносятся также
на понятие закона; ведь закон говорит о
необходимой связи между событиями (причиной и
следствием). Если, однако, причинная связь и ее
элементы являются, как нам известно из классической
марксистской литературы, плодом абстракции
и упрощением действительности, то можно ли
строить на такой основе законы, претендующие на
роль фундамента науки? Четкий ответ на этот
вопрос дает марксистская диалектика: законы
науки — как и причинная связь — являются
упрощением картины действительности, но они тем не
менее дают отражение (хотя упрощенное,
одностороннее) объективной действительности. Дело не
сводится, разумеется, только к упрощению
картины действительности; как каждая научная
абстракция, законы науки одновременно делают
возможным более глубокое познание
действительности, делают возможным обнаружение под
поверхностью явлений существенных связей. Именно
64

в этом состоит практическая ценность законоё
науки.
Ленин неоднократно подчеркивал значение
понятия законов для научного познания мира. Но
одновременно он предостерегал от абсолютизации
этого понятия, подчеркивая его ограниченность и
односторонность в сравнении с действительностью,
которая всегда является более полной, более
богатой.
Комментируя один из фрагментов «Науки
логики», который он определяет как «темный», Ле:
нин пишет:
«Но мысль живая есть, видимо: понятие закона
есть одна из ступеней познания человеком
единства и связи, взаимозависимости и цельности
мирового процесса. «Обламывание» и
«вывертывание» слов и понятий, которому здесь предается
Гегель, есть борьба с абсолютированием понятия
закона, с упрощением его, с фетишизированием
его» К
В дальнейших же замечаниях Ленин
показывает, в чем состоит эта борьба с фетишизацией
понятия закона, подчеркивая его ограниченный и
односторонний характер.
Гегель пишет:
«...царство законов есть спокойное...
отображение существующего или являющегося мира»2.
А Ленин пишет на полях:
«Закон = спокойное отражение явлений».
В выделенном же замечании он добавляет:
«Это замечательно материалистическое и
замечательно меткое (словом «спокойное»)
определение. Закон берет спокойное и поэтому закон,
всякий закон, узок, не полон, приблизителен».
А несколько дальше, соглашаясь со словами
Гегеля о том, что явление богаче закона, ибо
воспроизводит то же самое содержание, что и закон,
но в измененном виде, а следовательно, содержит
1 В. И. Ленин, Философские тетради, стр. 126.
2 Там же.
5 А. Шафф
65

ê себе закон и что-то кроме того, Ленин пишет на
полях:
« (Явление, цельность, тотальность) ( (закон =
часть))». («Явление богаче закона») К
Перейдем теперь к положению об объективном
характере законов.
Следствием материалистической точки зрения,
а следовательно, признанием объективного
существования действительности (то есть
существования ее независимо от познающего разума) является
признание объективного характера
закономерности процессов.
В противоположность всякому субъективизму
марксизм последовательно утверждает, что
объективна закономерность, а закон науки
объективен в том смысле, что он дает нам
объективно-обусловленное отражение объективных
процессов.
Закономерности — как природы, так и
общества — независимы от разума, то есть от сознания
и воли людей. Сознание мы понимаем здесь в
более узком значении интеллектуального познания.
Закономерности процессов проявляются
независимо от того, познали их люди или нет. Если же
они позиали их, закономерности проявляются все
равно независимо от воли и желания людей.
Первым выводом, который вытекает из этого
положения, является утверждение, что люди могут
познавать законы, но не могут ни
преобразовывать их, ни уничтожать, ни создавать.
Мы не создаем, не уничтожаем законов, а лишь
познаем и используем их или ограничиваем сферу
их действия. Те или иные законы исчезают и
уступают место новым законам тогда, когда
изменяются объективные условия, которые вызвали их
к жизни.
Эти положения, касающиеся объективного
характера законов, имеют не оторванное, только
отвлеченное, теоретическое, но и исключительное
1 В. И. Л е н и н, Философские тетради, стр. 127.
66

практическое значение. Сталин, показывая
практическую сторону этой проблемы, пишет:
«Конечно, люди могут открыть эти
объективные закономерности, познать их и, опираясь на
них, использовать их в интересах общества. Но
они не могут ни «создавать» их, ни
«преобразовывать».
Допустим, что мы стали на минутку на точку
зрения неправильной теории, отрицающей
существование объективных закономерностей в
экономической жизни при социализме и
провозглашающей возможность «создания» экономических
законов, «преобразования» экономических законов.
К чему это привело бы? Это привело бы к тому,
что мы попали бы в царство хаоса и случайностей,
мы очутились бы в рабской зависимости от этих
случайностей, мы лишили бы себя возможности не
то, что понять, а просто разобраться в этом хаосе
случайностей...
В конечном счете мы оказались бы во власти
произвола «экономических» авантюристов,
готовых «уничтожить» законы экономического
развития и «создать» новые законы без понимания и
учета объективных закономерностей»1.
Однако, резко и решительно выступая против
субъективизма в понимании' законов, подчеркивая
их объективный характер, Сталин одновременно
борется против преклонения перед их
стихийностью. Принимая за исходный пункт известное
положение диалектики, гласящее, что свобода есть
осознанная необходимость, Сталин указывает, что
открытие и познание законов позволяет овладеть
ими, направить их в желаемое русло, ограничить
сферу их действия. Следовательно, мы не являемся
беззащитными в отношении действия законов.
«Значит ли это, что, например, результаты
действия законов природы, результаты действий сил
природы вообще неотвратимы, что разрушительные
1 И. В. Сталин, Экономические проблемы социализма
в СССР, стр. 199—201.
5*
67

действия сил природы везде и всегда
происходят со стихийно-неумолимой силой, не
поддающейся воздействию людей? Нет, не значит. Если
исключить астрономические, геологические и
некоторые другие аналогичные процессы, где люди,
если они даже познали законы их развития,
действительно бессильны воздействовать на них, то во
многих случаях люди далеко не бессильны в
смысле возможности их воздействия на процессы
природы. Во всех таких случаях люди, познав
законы природы, учитывая их и опираясь на них,
умело применяя и используя их, могут ограничить
сферу их действия, дать разрушительным силам
природы другое направление, обратить
разрушительные силы природы на пользу общества» К
Это относится, разумеется, не только к законам
природы, но также к законам общественного
развития:
«То же самое надо сказать о законах
экономического развития, о законах политической
экономии,— все равно, идет ли речь о природе
капитализма или о природе социализма. Здесь так же,
как и в естествознании, законы экономического
развития являются объективными законами,
отражающими процессы экономического развития,
совершающиеся независимо от воли людей. Люди
могут открыть эти законы, познать их и, опираясь
на них, использовать их в интересах общества,
дать другое направление разрушительным
действиям некоторых законов, ограничить сферу их
действия, дать простор другим законам,
пробивающим себе дорогу, но они не могут уничтожить их
или создать новые экономические законы»2.
Следовательно, можно овладеть законами
природы и общества, можно их обуздать и
использовать в интересах общества. Это можно совершить
только путем познания этих законов и сознатель-
1 И. В. Сталин, Экономические проблемы социализма
в СССР, стр. 12—13.
2 Там же, стр. 14—15.
68

ного их использования. Нельзя, однако, эти
законы создать, преобразовать, а также уничтожить.
Положение о возможности овладения и
использования человеком законов общественного
развития лежит в основе их познаваемости.
Марксистская методология выступает против агностицизма
в вопросе о законах общественного развития так
же последовательно, как и против субъективизма;
впрочем, агностицизм представляет собой лишь
разновидность субъективизма. Источником и
критерием познания этих законов является, согласно
марксизму, общественная практика людей.
Люди могут использовать законы
общественного развития и овладеть ими именно потому, что
эти законы познаваемы. Отражением этих
объективных законов являются законы науки. О том,
как законы науки отражают объективную
действительность, в какой мере они являются адекватным
отражением, говорит именно общественная
практика.
В связи с вышеизложенным необходимо хотя
бы кратко остановиться на вопросе о характере
отражения объективных закономерностей
человеческим познанием в виде законов науки.
Марксистская теория учит, что познание является
процессом вечного приближения к полному,
абсолютному познанию. Ступенями на этом пути являются
частичные истины, которые могут иметь даже
исчерпывающий, а следовательно, абсолютный
характер, если они содержат ответ на соответственно
ограниченный вопрос. Но и такие частичные
абсолютные истины являются относительными, ибо они
абсолютны только в отношении к данному объему
содержания, а вне его, когда мы обращаемся к
более широким связям и зависимостям, они
утрачивают значение абсолютности. Следовательно,
абсолютным является только вечное стремление
к полному и исчерпывающему познанию. Это
вечное стремление является процессом
накопления частичных, но объективных истин. Наше
знание об объективной действительности постоянно
69

растет, хотя «никогда не достигает — и не может
достигнуть — окончательной границы.
Эти общие положения марксистской теории
познания полностью сохраняют свое значение также
по отношению к познанию законов общественного
развития. Законы эти познаваемы: мы познаем их
в процессе общественной практики. Но и в этой
области наше познание никогда не является
абсолютным — и не может быть таковым, если принять
во внимание объективность всеобщей связи и
взаимной зависимости вещей и явлений. Оно не
является абсолютным познанием даже тогда, когда,
отвечая на вопросы, ограниченные по своему
содержанию, мы получаем абсолютные истины. Ведь
остаются еще связи и зависимости, знание которых
обогащает наше познание. Законы общественного
развития составляют целое, систему. Наше
познание делает доступным для нас часть этого целого.
Чем больше этих частей мы знаем, тем богаче
наши знания и тем большие возможности для
овладения объективной действительности,
использования ее законов. Но полного, абсолютного
знания мы никогда не достигаем и не можем
достигнуть. Наше познание социальной
действительности и ее законов также является процессом,
причем процессом бесконечным. Это, однако, ни в ксем
случае не умаляет ни возможности все более
успешного воздействия на объективную
действительность, ни необходимости постоянного
улучшения и совершенствования наших знаний. Как раз
наоборот, это является высшим стимулом в борьбе
против всякого догматизма и застоя.
Вопрос об объективности законов
общественного развития тесно связан с проблемой их
специфики.
Марксизм, как мы знаем, превратил
историографию в науку, вскрывая объективную основу
повторяемости общественных процессов, создавая тем
самым почву для их изучения и, опираясь на него,
ормулирует законы общественного развития.
точки зрения своего объективного характера
?
70

законы общественного развития не отличаются от
законов природы. Поэтому Маркс так
подчеркивал естественный характер необходимости,
проявляющейся в исторических, общественных
процессах. Но одновременно законы общественного
развития имеют известные специфические
особенности, отличающие их от законов природы. На
этой специфике необходимо остановиться более
подробно.
Первым отличием, на которое указывает
Сталин, является долговечность законов природы и
относительная кратковременность действия
законов общественного развития:
«Одна из особенностей политической экономии
состоит в том, что ее законы, в отличие от законов
естествознания, недолговечны, что они, по крайней
мере большинство из них, действуют в течение
определенного исторического периода, после чего
они уступают место новым законам» К
Анализируя это высказывание Сталина, мы
ограничимся вопросом о зависимости законов от
определенного комплекса условий, в которых эти
законы действуют.
Закон, как мы знаем, устанавливает
необходимо повторяемые связи, а следовательно, не для
одного только случая и не для одного
определенного момента, но для каждого случая данного
типа, то есть не только для того случая,
который произошел в данный момент, но для каждого
случая, который происходит в любой момент,
поскольку будет дан определенный комплекс
условий.
Установление этого несомненного положения
эещей используется противниками исторического
детерминизма в качестве исходной точки для
нападок против такого рассмотрения законов
истории, согласно которому эти законы всегда связаны
с определенным периодом и говорят не о том, что
1 И. В. Сталин, Экономические проблемы социализма
в СССР, стр. 15.
71

является всегда необходимым независимо от
условий, но о том, что является необходимым в
определенный период в зависимости от конкретных
условий.
Некий д-р Карл Мус в работе «Anti-Marx.
Betrachtungen über den inneren Aufbau der Marx-
schen Ökonomik» пишет:
«В сущности законов природы лежит то, что их
значение (Geltung) имеет абсолютный характер.
Если значение (Geltung) какого-то причинно-
следственного отношения ограничивается известным
периодом, это означает извращение смысла
вообще какого бы то ни было закона, ибо тогда
закон уже не является носителем причинных сил,
управляющих действительностью и ее движением,
но развитие действительности, историческое
развитие является тем, что определяет значение
закономерностей и их устойчивости, и вместо причинно-,
сти мы имеем [само только] следствие. Между
понятием закона природы и так называемым
историческим «законом» также существует
неразрешимое логическое противоречие» К
В примечании Мус ссылается на статью Зом-
барта; в этой статье Зомбарт определяет
марксистскую концепцию законов истории как
«скверную шутку», которой он никогда не понимал, так
как закон природы должен иметь, по его мнению,
вечное значение.
Законы истории имеют различную степень
общности: есть такие законы, которые относятся ко
всякому обществу (например, закон,
констатирующий зависимость общественного сознания от
общественного бытия), но есть и такие, которые
относятся к определенной формации (например,
закон капиталистического накопления) или даже
только к известному ее периоду (например,
основной экономический закон современного
капитализма).
1 Цит. по К. К a u t s k y, Die materialistische
Geschichtsauffassung, Bd. 2, S. 678,
72

Необходимо отметить, что для конкретных
исторических исследований необыкновенно
важными с методологической точки зрения являются
не только наиболее общие законы общественного
развития, но также — и это прежде всего —
законы частные, относящиеся к отдельным
формациям и периодам. Однако все законы истории, как
наиболее общие, так и частные, ограничены во
времени: существованием человечества в случае
законов наиболее общих, существованием данной
формации, данного периода и т. д. в случае частных
законов. Разве это не противоречит требованию
о том, чтобы закон «всегда» имел силу?
Что это значит — закон «всегда» имеет силу?
Ведь закон означает постоянное и необходимое
проявление определенных связей и отношений,
характерных для определенных процессов и
определенных условий. Совершенно ясно, что это
ограничение приобретает также вид ограничения во
времени. Законы природы, относящиеся, например,
к жидким телам, на земном шаре ограничены во
времени, если истинной является гипотеза, что в
истории земли тела негазообразной консистенции
появляются относительно поздно. Во всяком
случае, это ограничение не отличается, в сущности, от
того, которому подчинены наиболее общие законы
истории, относящиеся ко всякому человеческому
обществу, но одновременно ограниченные его
существованием.
Это подчеркивал Энгельс в «Диалектике
природы»:
«Вечные законы природы также превращаются
все более и более в исторические законы. Что вода
при температуре от 0 до 100° С жидка — это
вечный закон природы, но, чтобы он мог иметь силу,
должны быть налицо: 1) вода, 2) данная
температура и 3) нормальное давление. На луне вовсе нет
воды, на солнце имеются только составляющие ее
элементы, и для этих небесных тел указанный
закон не существует... Вся наша официальная
физика, химия и биология исключительно геоцен-
73

тричны, рассчитаны только для земли... Итак, если
мы желаем говорить о всеобщих законах природы,
применимых одинаково ко всем телам, начиная
с туманности и кончая человеком, то у нас остается
только тяжесть и, пожалуй, наиболее общая
формулировка теории превращения энергии... Но
сама эта теория превращается, если
последовательно применить ее ко всем явлениям природы,
в историческое изображение изменений,
происходящих одно за другим в какой-нибудь мировой
системе от ее возникновения до гибели, т. е.
превращается в историю, «а каждой ступени которой
господствуют другие законы, т. е. другие формы
проявления одного и того же универсального
движения, — и, таким образом, абсолютно всеобщим
значением обладает одно лишь движение» К
Следовательно, законы природы также имеют
исторический характер, их действие зависит от
определенных условий; они тоже имеют
определенные границы во времени и пространстве. Но по
сравнению с законами общественного развития
законы природы имеют долговечный характер. Это
происходит просто потому, что условия, от которых
зависит действие законов общественного развития,
законов истории, более подвижны, более
изменчивы, чем те, от которых зависит действие законов
природы.
Второе отличие законов естествознания от
законов общественных наук касается классовой
подоплеки познания и использования законов
общественного развития:
«Экономический закон обязательного
соответствия производственных отношений характеру
производительных сил давно пробивает себе дорогу
в капиталистических странах. Если он еще не
пробил себе дорогу и не вышел на простор, то это
потому, что он встречает сильнейшее
сопротивление со стороны отживающих сил общества. Здесь
1 Ф. Энгельс, Диалектика природы, Госполитиздат,
1955, стр. 189—190.
74

мы сталкиваемся с другой особенностью
экономических законов. В отличие от законов
естествознания, где открытие и применение нового закона
проходит более или менее гладко, в экономической
области открытие и применение нового закона,
задевающего интересы отживающих сил общества,
встречают сильнейшее сопротивление со стороны
этих сил. Нужна, следовательно, сила,
общественная сила, способная преодолеть это сопротивление.
Такая сила нашлась в нашей стране в виде союза
рабочего класса и крестьянства, представляющих
подавляющее большинство общества» К
Затронутые здесь вопросы находятся в
непосредственной связи с проблематикой базиса и
надстройки, которая нашла освещение в работе
Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», и в
особенности с проблематикой принадлежности науки
к надстройке. Классы не могут оставаться
безразличными к тому, что провозглашает наука.
Отношение различных классов к различным областям
науки в различные периоды получает
существенное различие прежде всего в зависимости от того,
в каком отношении законы этих областей науки
находятся к классовым интересам. С этой точки
зрения возникает существенная разница между
естественными науками и науками общественными.
Законы естественных наук в принципе классово
беспристрастны, их применение связано
непосредственно с производством, а не с базисом, не с
производственными отношениями, однако нельзя
забывать, что в случае естественнонаучных
открытий крупного мировоззренческого значения или
таких, которые углубляют конфликт
производительных сил с господствующими производственными
отношениями, положение и здесь меняется (мы
видим это на примере отношения буржуазии к
мичуринской биологии или павловской физиологии).
Поэтому Сталин пишет, что открытие и применение
1 И. В. Сталин, Экономические проблемы социализма
в СССР, стр. 19—20.
75

нового закона естествознания проходит «более
или менее гладко». А законы общественных наук,
именно потому, что они непосредственно связаны
с вопросами общественного развития, с вопросами
классовой борьбы, не безучастны в классовом
отношении: они входят в надстройку. Буржуазия
в период разложения капитализма не может пойти
на объективное отображение наукой законов
общественного развития, которые указывают на
неизбежность гибели капитализма и победы
социализма и которые могут быть, следовательно,
успешно использованы только против буржуазии,
которые становятся силой, мобилизующей и
организующей массы. Поэтому буржуазная наука об
обществе искажает картину действительности в
интересах господствующих классов. Поэтому
буржуазия ликвидирует объективную науку об
обществе, (носителем которой является пролетариат, и
всячески стремится перечеркнуть возможность
существования такой науки, отрицая существование
и действие законов общественного развития,
законов истории. Понимание этого чрезвычайно
важного различия между законами естествознания и
законами общественных наук имеет значение для
осознания классового характера этих последних
и, что за этим следует, необходимости классовой
борьбы в области идеологии. Указание Сталина
в особенности вооружает нас на борьбу против
буржуазного отрицания законов истории,
стремящегося к уничтожению научной историографии,
к уничтожению научной основы исследований
общественных явлений вообще. Понимание тезиса
Сталина имеет важное значение для практической
борьбы рабочего класса, в задачу которой входит
мобилизация общественных сил, способных
сломить сопротивление классов, мешающих
использованию нового закона развития.
Мы говорили об иерархии законов
общественного развития, основанной на дифференциации
длительности их действия: есть именно такие
законы, которые действуют в течение всего существо-
76

вания общественной жизни, но есть и такие,
действие которых ограничивается пределами одной
формации или даже пределами более короткого
периода.
Законы общественного развития можно
привести в соподчиненные ряды еще с одной точки
зрения. Каждое общественное событие отличается
огромной сложностью, оно каким-то образом
связано с другими, воздействует на них и само в свою
очередь подвергается воздействию с их стороны.
Общественная жизнь составляет также одно
великое целое, бесчисленные ряды событий находятся
во взаимной связи и взаимной зависимости,
различные законы развития в своем действии
перекрещиваются и действуют одновременно. Анализ
каждого, даже самого простого, общественного
события показывает, что оно есть результат
взаимного воздействия огромного количества законов,
ибо нет изолированных событий, каждое каким-то
образом связано, находится в отношении
взаимной зависимости и взаимного воздействия с
другими событиями.
Таким образом, в общественной жизни
действует множество законов. Отдавая себе отчет в их
значении, особенно для практической
деятельности, мы должны задаться вопросом, все ли эти
законы являются законами одного порядка,
некоторым образом равнозначными, существуют ли
также между ними отношения зависимости,
иерархии. Ответ на этот вопрос можно найти в понятии
основных экономических законов современного
капитализма и социализма.
Мы говорим об основном экономическом
законе. Однако ясно — и это вытекает из положений
исторического материализма, — что в связи с
определяющей ролью экономики по отношению к
совокупности общественного развития основной
экономический закон играет определяющую роль по
отношению ко всем законам общественного
развития в различных его областях.
Что мы понимаем под основным законом?
77

Основной экономический закон — это закон,
определяющий все стороны производства, а
следовательно, закон, которому подчинены другие
экономические законы не в смысле дедуктивной их
обоснованности, а в том смысле, что основной
закон определяет общественную тенденцию всех
других законов, определяет цель производства.
Обнаружение и сформулирование основного
экономического закона данной формации имеет
огромное актуальное значение не только для
политической экономии, но и для всех наук об
обществе, в том числе и для историографии. В
результате раскрытия историческим материализмом
определяющей роли экономики во всей
общественной жизни мы обладаем решающим звеном,
ухватившись за которое можно объяснить научным
образом самые сложные общественные процессы.
Нетрудно уяснить себе, какое важное значение
имеет понятие основного экономического закона
для историка. Если из положений исторического
материализма вытекает указание о том, что,
показывая исторические процессы, мы должны
принимать за исходную точку экономику общества в
качестве основы общественного развития, то это
положение получает конкретизацию путем
указания, что основной экономический закон данной
формации определяет все развитие этой
формации.

Глава H
ПРАКТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ МАРКСИСТСКОЙ
ТЕОРИИ ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
ДЛЯ ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИИ
Мерой оценки значения переворота,
совершенного марксизмом в области историографии,
является ее развитие на новых теоретических и
методологических основах, являются достижения
научной историографии, руководствующейся в своих
исследованиях марксистским методом. Кратким
анализом этой проблемы, причем только на
практических примерах, мы закончим рассмотрение
вопроса о превращении марксизмом историографии
в науку.
Мы уже знаем, что центральной проблемой
переворота, который совершил марксизм в области
историографии, было открытие и формулирование
законов истории. Каковы, однако, эти законы
исторического процесса, о которых говорит марксизм?
Вспомним, что понятие законов истории
совпадает с понятием законов общественного развития.
Следовательно, попытка обнаружения и анализа
законов истории в марксистском толковании
означала бы необходимость анализа основных
категорий диалектики как наиболее общей теории
развития и вместе с тем метода исследования всей
действительности, а также основных категорий
исторического материализма как наиболее общей
79

теории и одновременного Метода исследования
общественного развития. Мы не намерены, разумеется,
давать здесь краткий компендиум диалектического
и исторического материализма. Речь идет лишь
о самом общем представлении характера
проблематики и о создании таким образом основы для
практической проверки эффективности
марксистского метода исследования на конкретном
примере.
Законы истории — в самом широком значении
этого слова — охватывают не только законы
развития, специфические для человеческого общества,
но также наиболее общие законы развития всей
действительности. Сюда входят прежде всего
законы диалектики, которые в качестве законов
развития всей действительности относятся также
к общественной жизни. Законы всеобщей связи и
взаимной зависимости вещей и явлений; вечности
движения, изменения и развития; перехода
количественных изменений в качественные; единства и
борьбы противоположностей являются, разумеется,
в равной мере законами общественного развития,
законами истории, как и законами развития
природы или человеческой мысли. Ввиду
зависимости метода от теории развития историк должен
•пользоваться в своей исследовательской работе
руководящими указаниями, вытекающими из этих
законов, то есть общими руководящими
указаниями диалектического метода.
Следующей ступенью в иерархии законов
истории являются наиболее общие законы
общественного развития, которые действуют во всех или по
крайней мере в нескольких
общественно-экономических формациях. Эти законы формулирует
исторический материализм — как наиболее общая
теория общественного развития — на основе
обобщения фактического материала, накопленного в ходе
развития общества. Мы не будем здесь,
разумеется, исчерпывающим образом разбирать эти
законы, мы только хотим на примерах напомнить
о наиболее важных из них. К числу таких законов
80

Необходимо откестй закон определяющей роли
общественного бытия по отношению к
общественному сознанию, закон необходимого соответствия
производственных отношений характеру
производительных сил, закон соотношения базиса и
надстройки, закон классовой борьбы как движущей
силы развития антагонистических обществ. Ввиду
зависимости метода от теории развития историк
должен пользоваться в своей исследовательской
работе руководящими указаниями, вытекающими
из этих законов, то есть общими руководящими
указаниями метода исторического материализма.
Таким образом, исследуя научным образом
историю человечества, мы должны прежде всего — как
уже об этом шла речь — заиять классовую,
партийную пролетарскую позицию в науке, мы должны
решительно отбросить метод «объективизма»,
который искажает картину действительности,
ограничиваясь констатацией фактов и как бы
абстрагируясь от реальных общественных сил,
оказывающих решающее влияние на направление развития,
и от действительной роли этих факторов; мы
должны, занимая партийную, материалистическую
позицию в науке, начинать наши исследования
с изучения экономики данного периода как основы
всего развития общественной жизни; мы должны
для понимания динамики данной
общественно-экономической формации исследовать возникающие
в ней связи между производительными силами и
производственными отношениями; мы должны
исследовать классовые силы и их борьбу, чтобы
выявить движущие силы общественного развития
и т. д.
Наконец, к законам истории мы причисляем
законы, управляющие развитием данной
формации. Историк должен здесь прежде всего принять
во внимание основной экономический закон
данной формации как закон, который, определяя цель
и характер производства, определяет все
остальные законы этой формации, в том числе законы,
подчиненные основному экономическому закону.
6 А. Шафф
81

Таковы — в самых общих чертах—типы
законов истории, законов общественного развития. На
этой основе можно также исследовать историю
отдельных областей общественной жизни, которыми
управляют вне действия общих законов
общественного развития специфические законы. Нас,
однако, в данный момент интересуют прежде
всего общие законы истории, законы
общественного развития. В свете этих законов мы
попытаемся на конкретном примере проверить
эффективность марксистского метода в сопоставлении
с методом буржуазной историографии.
* * *
За основу для сравнения мы возьмем две
версии истории крестьянской войны в Германии: одну
в трактовке Энгельса 1, другую в трактовке
Леопольда фон Ранке 2. Первая принадлежит к числу
классических трудов марксистской историографии,
вторая — к числу классических работ буржуазной
•описательной историографии. В этом
сопоставлении мы обратимся только к нескольким
избранным элементам, поставив себе целью наглядно
показать общие результаты применения обоих
сравниваемых методов и доказать превосходство
марксистского метода.
В предисловии к своему труду Энгельс ясно
определяет принятый им методологический
принцип:
«В своем изложении я пытался, рисуя лишь в
общих чертах исторический ход борьбы, объяснить
происхождение крестьянской войны, позиции,
занятые различными выступавшими в ней партиями,
политические и религиозные теории, при помощи
которых эти партии пытались уяснить себе свое
собственное положение, наконец, самый исход
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, Гос-
политиздат, 1939.
2 L. von Ranke, Deutsche Geschichte im Zeitalter der.
Reformation, Wien, 1934.
82

Ьойны — как необходимое следствие сущестьовай-
ших тогда исторических условий общественной
жизни этих классов; другими словами, я пытался
показать, что политический строй Германии того
времени, восстания против него, политические и
религиозные теории эпохи были не причиной, а
результатом той ступени развития, на которой
находились тогда в Германии земледелие,
промышленность, сухопутные и водные пути, торговля и
денежное обращение. Это—единственно
материалистическое— понимание истории было открыто не
мной, а Марксом [...]» 1
Таким образом, труд Энгельса является
историческим трудом, сознательно поставленным на
почву материализма, на почву признания
объективных законов развития и исторической
необходимости. Это произведение является партийным
как в смысле позиции, занятой в споре между
материализмом и историческим идеализмом, так
и в смысле последовательно материалистического
взгляда на исторический процесс с точки зрения
прогрессивных, революционных классов, в смысле
решительного опровержения буржуазного
псевдообъективизма. Энгельс дает в своем труде
классический пример осуществления этого требования,
предъявляемого к исследователю; в острой
партийности, в точном соединении теории с политикой
заключается одно из главных значений
«Крестьянской войны в Германии».
Энгельс пишет далее в своем предисловии:
«Параллель между германской революцией
1525 г. и революцией 1848—1849 гг. слишком
бросалась в глаза, чтобы я мог тогда совершенно
отказаться от нее»2.
На этой аналогии, к которой мы еще вернемся
в последней главе, основывается руководящая
мысль работы Энгельса. Энгельс стоит в своих
исследованиях на позициях рабочего класса и,
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, Гос-
политиздат, стр. 6.
2 Там же.
6*
83

исходя именно из этих позиций, исследует вопрос
о крестьянских движениях как о резерве
революции, освещает ошибки прошлого, старается извлечь
из этих ошибок уроки для происходящей
современной классовой борьбы. Каждый элемент
анализа Энгельс рассматривает с классовой
партийной точки зрения, как вождь и идеолог
пролетариата. Последние страницы предисловия являются
как бы посвящением своего труда шедшему тогда
в авангарде немецкому пролетариату. Таким
образом, Энгельс начинает свои рассуждения
с ясно сформулированного положения о
партийности.
Даже беглый взгляд на конструкцию
произведения показывает, что здесь идет речь не только
о декларации: Энгельс на деле реализовал свой
замысел.
«Крестьянская война в Германии» начинается
с очерка о производственных отношениях и
основанной на них классовой структуре немецкого
общества в начале XVI столетия. Затем, во второй
главе, Энгельс показывает, как классовые
отношения того периода отражаются в идеологии;
в третьей главе дается анализ крестьянских
движений на переломе XV и XVI веков, которые
предшествовали крестьянской войне; и, наконец, в
последующих главах описывается ход крестьянской
войны.
Структура работы показывает, следовательно,
что автор, руководствуясь методом исторического
материализма, объясняет общественные движения
и их идеологию — согласно с провозглашенным
в предисловии положением — развитием экономики
и вытекающей отсюда необходимостью развития.
Мы начнем с классовой структуры, анализ
которой позволяет понять движущие силы
крестьянской войны, ее ход и неизбежное в тогдашних
условиях поражение.
Отдельные сословия в Германии в начале
XVI века имеют свою историческую традицию, и
поэтому представляется возможным исторически
84

выяснить их происхождение. Энгельс видит,
однако, свою задачу — именно как историка эпохи —
не в перечислении и статической характеристике
этих сословий, а в динамическом их рассмотрении,
в показе их тенденций развития, основ их роста
или неизбежного падения. Таким образом,
материализм тесно связывается с диалектикой
в освещении отношений между сословиями
тогдашнего общества. Эти сословия являются
результатом определенных производственных
отношений. Но одновременно они были рассмотрены
Энгельсом исторически, то есть в их динамике,
развитии во взаимной связи и взаимной
зависимости.
В то время в Германии исторически
сформировались следующие сословия и слои: князья,
рыцарство, духовенство со своей аристократией и
плебейской фракцией, бюргерство, разделенное на
патрициат, а также бюргерскую и плебейскую
оппозицию, наконец крестьяне. Следовательно, это
был необычайно сложный общественный механизм,
в котором отдельные сословия и слои, борясь за
свои интересы, находились в связи с остальными
сословиями и слоями, влияли на них и сами были
от них зависимы:
«Мы видим, что в начале XVI века разные
сословия империи, — князья, дворяне, прелаты,
патриции, бюргеры, плебеи и крестьяне, —
образовывали чрезвычайно хаотическую массу с
чрезвычайно разнообразными, во всех направлениях
взаимно перекрещивающимися потребностями.
Каждое сословие стояло поперек дороги другим и
находилось в непрерывной, то скрытой, то
открытой, борьбе со всеми остальными. Тот раскол всей
нации на два больших лагеря, который имел
место в начале первой революции во Франции и
который имеет место теперь на более высокой ступени
развития в наиболее передовых странах, был при
тогдашних условиях совершенно невозможен; он
мог бы лишь приблизительно наметиться только
в том случае, если бы восстал низший, эксплоати-
85

руемый всеми остальными сословиями слой
народа: крестьяне и плебеи» 1.
При анализе процессов общественного
развития нельзя выбраться из этой путаницы событий
без применения материализма и диалектики.
Желая понять такой сложный общественный процесс,
как крестьянская война, мы должны уловить
динамику принимающих в нем участие классовых
сил, а также ее материальную обусловленность.
В Германии XV столетия мы наблюдаем
быстрое развитие промышленности, сельского
хозяйства и торговли, развитие, взрывающее рамки
феодализма. Но это развитие имеет своеобразный
характер и отличается от развития Англии и
Франции. В слабонаселенной, не так интенсивно и
равномерно развивающейся Германии возникают
промышленные и торговые центры, которые
охватывают не всю страну, а только отдельные
провинции, что приводит в результате к выделению
самостоятельных княжеств и распаду единой империи.
И вот мы имеем объяснение процесса, который
особенно ярко проявляется в период крестьянской
войны: укрепляются и растут князья, а рыцарство
и духовенство приходят в упадок.
«...Исход крестьянской войны оказался
выгодным для одних только князей. Уже в начале
нашего изложения мы видели, что недостаточное
промышленное, торговое и сельскохозяйственное
развитие Германии делало невозможным всякое
объединение немцев в единую нацию, допуская
лишь местную и провинциальную централизацию,
и что поэтому носители этой централизации в
общем расщеплении, князья, составляли
единственное сословие, на пользу которому должно было
пойти всякое изменение общественных и
политических отношений. Ступень развития, на которой
стояла тогдашняя Германия, была настолько
низка, и в то же время это развитие было на-
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии,
стр. 38—39.
§а

столько неоднородно в разных провинциях, что
рядом со светскими княжествами могли
существовать и суверенные церковные государства,
городские республики и суверенные графы и бароны; но
в то же время это развитие все же шло, хотя и
очень медленно и вяло, в сторону областной
централизации, т. е. подчинения всех остальных
сословий власти князей. Поэтому в результате
крестьянской войны могли выиграть только князья.
Так в действительности оно и случилось» К
Рыцарство нищает, поскольку развитие
военного искусства делает его бесполезным, а
экономические отношения приводят его к разорению.
Точно так же обстоит дело с духовенством:
общественное развитие делает его все более ненужным,
отнимая у него монополию на образование, а его
эксплуататорские тенденции возбуждают против
него ненависть всего общества.
Среди крестьянства нарастает революционное
брожение. Но крестьянство, несмотря на
страшный гнет, было не способно к восстанию, главным
образом вследствие своей раздробленности и
укоренившейся привычки к ярму. А экономическая
обстановка делала невозможным союз
крестьянства с другими сословиями:
«Некоторые шансы на победу мог им дать
только союз с другими сословиями: но как могли
они вступить в союз с другими сословиями, если
они в той или иной мере эксплуатировались ими
всеми?»2
Таким образом, исходя из анализа
экономической структуры тогдашней Германии, Энгельс
проводит анализ классовой структуры, показывает
возможности и тенденции развития отдельных
классов. Только на этой основе он осуществляет
анализ тогдашних идеологических течений, а также
исследует характер и возможности развития
общественных движений.
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии,
стр. 38—39.
3 Там же, стр. 38.
37

Энгельс выдвигает в предисловии положение
об исследовании идеологических течений не в
качестве причины господства определенного строя,
но в качестве его результатов. Такой метод
исследования он характеризует как
материалистический, применяя его конкретно к анализу учений
Лютера и Томаса Мюнцера. Силу и значение
этого исторического анализа можно в полной мере
оценить лишь противопоставляя его
идеалистическому анализу того же самого предмета
исследования.
Разбитые и перессорившиеся сословия
объединяются в более крупные группы на почве
идеологической борьбы. Возникают три лагеря:
реакционно-католический, лютеранский, то есть бюр-
герско-реформаторский, а также революционный,
идеологом которого был Томас Мюнцер.
Надлежащее понимание происходившей в то время
идеологической борьбы, ее характера и подоплеки
является важным элементом понимания всей эпохи
и ее общественных движений. Энгельс резко
выступал против идеалистического понимания
идеологической борьбы эпохи как исключительно
теологических споров: ведь они являлись выражением
происходившей классовой борьбы.
«И во время так называемых религиозных войн
XVI столетия вопрос шел прежде всего о весьма
положительных материальных классовых
интересах; в основе этих войн также лежала борьба
классов, как и в более поздних внутренних
кризисах в Англии и Франции. Если эта классовая
борьба носила тогда религиозный отпечаток, если
интересы, потребности и требования отдельных
классов скрывались под религиозной оболочкой,
то это нисколько не меняет дела и легко
объясняется условиями времени» х.
Энгельс разъясняет далее, почему все
общественные движения в средние века принимают
форму ересей, содержание которых зависит от
' ф, Энгельс, Крестьянская война в Германии, стр.40.
88

интересов общественных групп, являющихся их
носителями. В одежду ересей рядятся также
движения периода реформации; различным доктринам
соответствует здесь различное классовое
содержание.
«В то время как в первом из трех больших
лагерей, в консервативно-католическом, собрались
все те элементы, которые были заинтересованы в
сохранении существующих порядков, т. е.
имперские власти, духовные и отчасти светские князья,
более богатое дворянство, прелаты и городской
патрициат, под знаменем бюргерской, умеренной
лютеровской реформы собираются все
владельческие элементы оппозиции, масса низшего
дворянства, бюргерство и даже часть светских
князей, рассчитывавших обогатить себя путем
конфискации церковных имуществ и желавших
использовать удобный случай для того, чтобы
добиться большей независимости от империи.
Наконец, крестьяне и плебеи составили вместе
революционную партию, требования и учение которой
резче всего были сформулированы Мюнцером.
Лютер и Мюнцер своими доктринами,
характерами и выступлениями являются полными
воплощениями своих партий» К
Таким образом, учения Лютера и Мюнцера
представляют определенные классы, а их
создатели стоят во главе определенных партий.
Кого представляет Томас Мюнцер? Городской
плебс, который, находясь вне тогдашнего
официального общества, не обладая имуществом и
привилегиями, был предвозвестником
современного буржуазного общества. Положение плебса
объясняет, почему он должен не только бороться
с феодализмом, но также устремляться за рамки
только что рождающегося буржуазного общества,
подвергая сомнению учреждения и взгляды,
свойственные различным формам классового общества.
i К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. VIII, стр. 132,
89

А тогдашние общественные условия объясняют,
почему это забегание вперед при первых же
практических попытках должно было возвратиться в
тесные рамки тогдашнего общества. Мы находим,
таким образом, объяснение неизбежного
поражения Мюнцера — представителя плебейских
тенденций.
Последовательное применение диалектики и
материалистической интерпретации истории
позволило Энгельсу не только раскрыть сущность
идеологической борьбы периода реформации, но
также выяснить смысл тогдашних общественных
движений, взвесить их шансы и показать
неизбежность поражения тех движений, которые
представляли либо силы, принадлежащие уже к
прошлому, либо силы, слишком забегающие в
будущее, силы, для победы которых еще не созрели
условия.
Примером движения, которое потерпело
поражение, когда хотел повернуть вспять
неотвратимый ход истории, была попытка ликвидации
привилегий князей, предпринятая дворянством под
оуководством Франца фон Зиккингена и Ульриха
фон Гуттена. Стремясь к устранению князей и
секуляризации духовных имуществ, дворянство
одновременно стремилось к созданию дворянской
демократии и к объединению на этой основе
распадающегося государства. Борьба, начатая Зик-
кингеном в 1522 году, окончилась поражением, и
не могла окончиться иначе. Почему? Именно в
ответе на этот вопрос становится очевидной сила
исторического материализма, значение научного
метода для исследовательской работы историка.
Стремления дворянства были обречены на
неудачу, ибо они пришли в противоречие с
развитием производственных отношений того
периода:
«Покоящаяся на крепостной зависимости
дворянская демократия, в том виде, как она
существовала в Польше и в несколько видоизмененной
форме в первые столетия в образованных герман-
99

цами после завоевания Римской империи
королевствах, представляет из себя одну из самых грубых
форм общества и совершенно нормально
эволюционирует далее в развитую феодальную
иерархию, которая является уже значительно более
высокою ступенью. Следовательно, эта чистая
дворянская демократия была в Германии XVI века
уже невозможна. Она была невозможна уже
потому, что в Германии существовали тогда
значительные и могущественные города. Однако, с
другой стороны, был невозможен и тот союз между
низшим дворянством и городами, который в
Англии привел к превращению феодально-сословной
монархии в монархию
буржуазно-конституционную» К
Не только города не доверяли дворянству;
крестьяне также видели в нем самого заклятого
врага:
«Заставить сельское население примкнуть
к дворянству могла лишь полная отмена
крепостного права и зависимых отношений и отказ от всех
дворянских привилегий; но, подобно всякому
привилегированному сословию, дворянство не
чувствовало ни малейшей охоты добровольно
отказываться от своих прав и преимуществ, от своего
привилегированного положения и большей части
источников своего дохода.
В результате, когда, наконец, началась борьба
дворянства с князьями, оно оказалось совершенно
одиноким.
Можно было с самого начала предвидеть, что
князья, которые в течение двух столетий
отнимали у него одну позицию за другой, легко
справятся с ним и на этот раз»2.
Князья действительно одолели дворянство. Но
те же условия общественного развития, которые
вызвали поражение дворянства, обусловили
также поражение революционной партии, хотя дво-
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, стр. 78.
2 Там же, стр. 80.
91

рянство и революционные плебейские элементы на*
ходились на противоположных полюсах.
Анализируя крестьянские и плебейские
движения в период крестьянской »войны — в особенности
кульминационное их выражение, каким являлась
деятельность Мюнцера в Тюрингии после
переворота в Мюльгаузене, — Энгельс показывает,
почему это движение было обречено на гибель.
А именно, потому что для его победы не созрели
общественные условия:
«Самым худшим из всего, что может предстоять
вождю крайней партии, является вынужденная
необходимость обладать властью в то время, когда
движение еще недостаточно созрело для господства
представляемого им класса и для проведения мер,
обеспечивающих это господство. То, что он может
сделать, зависит не от его воли, а от того уровня,
которого достигла противоположность интересов
различных классов, и от ступени развития
материальных условий существования, условий производства
и средств сношения, лежащих всегда в основе
развития классовых противоречий. То, что он должен
сделать, чего требует от него его собственная
партия, зависит опять-таки не от него самого, но и не
от ступени развития классовой борьбы и лежащих
в основе последней условий: он связан своими
прежними учениями и требованиями, которые
опять-таки вытекают не из данного соотношения
общественных классов и не из данного, более или
менее случайного, состояния условий
производства и средств сношения, а от более или менее
глубокого понимания им общих результатов
общественного и политического движения. В результате
он неизбежным образом оказывается перед
неразрешимой дилеммой: то, что он может сделать,
противоречит всему прежнему его поведению, его
принципам и непосредственным интересам его партии;
а то, что он должен сделать, невыполнимо. Словом,
он вынужден отстаивать не свою партию, не свой
класс, а тот класс, для господства которого
движение уже достаточно созрело в данный момент. Он
92

Должен ö интересах самого движения отстаивать
интересы чуждого ему класса и отделываться от
своего класса фразами, обещаниями и
уверениями в том, что интересы другого класса
являются его собственными интересами. Кто раз попал
в это ложное положение, тот погиб
безвозвратно» К
Изображение Энгельсом исторической судьбы
Мюнцера и его партии является великолепным
образцом материалистического и диалектического
анализа общественных движений. В свете этого
анализа становится ясным, почему крестьянская война
протекала именно так, а не иначе, почему она
окончилась — и должна была окончиться —
поражением революционной 'партии, какое историческое
значение имел революционный взрыв этого
периода. Этот анализ объясняет, почему и как Трух-
зес мог поочередно разбивать распыленные, хотя
по своей численности значительно превосходящие
его войска силы, крестьянские войска.
Раздробленность Германии — результат тогдашнего
состояния производственных отношений — явилась,
как указывает Энгельс, причиной поражения как
революционных движений, так и восстания
дворянства под водительством Зиккингена;
одновременно она явилась причиной победы и
дальнейшего усиления власти князей. Итак,
материалистический анализ позволил Энгельсу из хаоса,
господствующего на поверхности событий, извлечь их
глубокую закономерность, а тем самым выйти за
рамки описания в сферу обобщений и научного
предвидения, которое могло позднее служить при
выработке стратегии и тактики современного
рабочего движения. Это — убедительный пример того,
как научная историография становится
действительной magistra vitae.
Проводя аналогию между революцией 1525 года
и революцией 1848 года в Германии и указывая,
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии,
стр. 111—112.
93

что в обоих случаях раздробленность и
провинциализм благоприятствовали контрреволюции,
Энгельс делает следующие выводы:
«'/Сто после обеих немецких революций —
революции 1525 г. и революции 1848 г.— и их
результатов может еще болтать о федеративной
республике, тому место лишь в сумасшедшем доме.
Но, несмотря на все аналогии, обе революции —
революция XVI века и революция 1848—1850 гг.—
все же весьма существенно отличны друг от друга.
Революция 1848 г. доказывает если не прогресс
Германии, то, по крайней мере, прогресс Европы.
Кто извлек выгоду из революции 1525 г.? —
Князья. Кто извлек выгоду из революции 1848 г.? —
Крупные государи, Австрия и Пруссия. За спиной
мелких князей 1525 г. стояло мелкое бюргерство,
привязывавшее их к себе налогами, а за крупными
государями 1850 г. — за Австрией и Пруссией стоит
современная крупная буржуазия, быстро
подчиняющая их себе посредством государственного
долга. А за спиной крупной буржуазии стоит
пролетариат.
Революция 1525 г. была местным делом
Германии. Англичане, французы, чехи, венгерцы уже
успели 'проделать свои крестьянские войны к тому
моменту, когда немцы начали делать свою. Если
Германия была раздроблена, то Европа была
раздроблена еще в гораздо большей степени.
Революция 1848 г. не была местным немецким делом,
а представляла из себя отдельный эпизод великого
европейского события. Причины, действовавшие
в течение всего ее хода, не связаны с тесным
пространством какой-нибудь одной страны или даже
одной части света. Мало того, страны, бывшие
ареной этой революции, менее всего повинны в ее
возникновении. Они представляют собою в большей
или меньшей степени бессознательный и
безвольный сырой материал, подлежащий переработке
в ходе движения, в котором теперь участвует весь
мир, движения, которое при существующих
общественных отношениях может, конечно, казаться
94

йам лишь чуждой силой, хотя в конце концов, оно
есть лишь ваше собственное движение. Революция
1848—1850 иг. не может поэтому окончиться так,
как окончилась революция 1525 г.» 1
Чего добился Энгельс в результате применения
диалектико-материалистического метода, в
результате своей партийной позиции?
Прежде всего он достиг объективной
исторической истины. Исследуемые события он
рассмотрел— в соответствии с руководящими указаниями
исторического материализма — в тесной связи
с определенной общественно-экономической
формацией, законами ее развития и
разыгрывающимися в ее лоне классовыми битвами. Благодаря
этому Энгельс мог правильно объяснить смысл
идеологических течений в их зависимости от
производственных отношений и классовых конфликтов.
Анализ мог вскрыть закономерность исследуемого
процесса, выявляя соответствующие движущие
силы исторического развития — народные массы и
их борьбу в определенных условиях.
Энгельс показывает, как нужно осуществлять
анализ развития феодальной формации в целом и
факторов ее распада на основе анализа развития
ее экономического базиса. Энгельс выясняет здесь
не только общую закономерность, но и специфику
положения Германии в XV и XVI веках. Она
состоит в том, что в Германии возникают
периферийные центры, не охватывающие всей страны, что
в результате приводит к разложению империи и
решающим образом влияет на развитие классовой
борьбы.
Энгельс показывает далее значение анализа
классов и их интересов для понимания закономерности
общественного развития. Одновременно он
выясняет специфику положения классов в тогдашней
Германии, формирующегося под влиянием
экономической и политической раздробленности страны.
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии,
стр. 127—128.
95

Энгельс анализирует значение идеологической
борьбы за разложение феодализма, дает
объяснение ее теологического покрова, объясняет, почему
антифеодальная идеология принимала форму
ересей. Одновременно он выясняет связанную с
распределением классовых сил специфику
идеологической борьбы в Германии. Разделение на три
идеологических лагеря: реакционно-католический,
лютераноко-реформаторский и революционный —
существенным образом повлияло на ход
революционной борьбы.
Наконец — и это самое важное — Энгельс
анализирует общественные силы, которые выступили
в качестве движущих сил антифеодальной
революции. Осуществленный Энгельсом анализ
положения князей, дворянства, духовенства, бюргерства,
крестьянства и 'городского плебса является
классическим для всей проблематики общественных
движений в феодальной формации. Энгельс и здесь
выявляет специфику Германии, связанную со
своеобразным положением 'бюргерства, рыцарства и
крестьянства, с положением, «которое сделало
невозможным крестьянству — решающей
революционной силе тогдашней Германии — вступить в союз
с другими классами.
В своем анализе Энгельс занимает партийную
позицию, высказываясь в пользу плебейского
движения, объявляя себя сторонником его позиций
как наиболее революционных позиций той эпохи.
Это не закрывает для него путь к пониманию
ограниченности плебейского движения, неизбежности
его гибели в тогдашних условиях. На этом фоне
ясно выступает главный для Энгельса вопрос —
вопрос о крестьянстве как о резерве революции.
И именно партийная позиция Энгельса дает
возможность для контакта между прошлым и
настоящим. Ведь Энгельс интересуется вопросом
о крестьянской войне в связи с проблематикой
новой, современной ему демократической революции.
Отбрасывая ошибочный механистический метод
вульгаризаторской аналогии, остерегаясь рассмат-
96

ривать вчерашний день через очки сегодняшнего
дня, Энгельс находит в истории прошлого силы,
анализ которых может привести к пониманию
настоящего и установлению на этой основе принципа
действий. Здесь в особенности имеется в виду
проблема союза с крестьянством. Благодаря этому его
произведение приобретает — и таково было
намерение автора — огромную актуальность: классовые
бои сегодняшнего дня получают освещение,
обогащаются опытом прошлого, и, наоборот, события
прошлого -приближаются к современному читателю
благодаря выявлению в них закономерностей,
которые в развернутой форме проявляются в
современных событиях. В результате появилось
произведение— боевое, имеющее ярко выраженный
классовый характер, произведение, которое явилось
серьезным фактором идеологической и
политической мобилизации пролетариата, теоретическим
обоснованием тезиса о необходимости соединения
рабочей революции с новым изданием
крестьянской войны.
Когда мы говорим, что «Крестьянская война
в Германии» рисует объективно правдивую
картину эпохи, мы неразрывно соединяем
объективную правдивость произведения с его партийностью.
Высокая научная ценность произведения есть
результат именно его .пролетарской партийности и
боевого духа, его объективность есть результат
решительного отмежевания от буржуазного
псевдообъективизма. И это для историка, пожалуй,
самый важный вывод из анализа произведения
Энгельса.
• * *
А теперь посмотрим на другое произведение —
на огромную, насчитывающую несколько сот
страниц, работу Ранке «Немецкая история периода
Реформации». Как рассматривает автор историю
крестьянской войны в Германии, какой метод
исследования он применяет и каких достигает
результатов?
7 А. Шафф
97

Начнем с общей характеристики. Работа Ранке
является типичным для буржуазной немецкой
литературы произведением, претендующим на
эрудицию: весьма обширным по объему, изобилующим
деталями — нужными и ненужными, — работой,
имеющей скорее повествовательный, нежели
анализирующий и интерпретирующий характер. Этот
стиль вытекает из программной предпосылки
Ранке, состоящей в том, что историю нужно писать
wie es eigentlich gewesenl (при своеобразной
интерпретации этой формулы). Нужно признать, что
Ранке обладает даром хорошего рассказчика, и его
книга местами читается (например, описание
участи Максимилиана I), как историческая
повесть.
Но каким методом пользуется Ранке, какие
факты описывает, как рассматривает их взаимные
отношения, какие делает из них выводы?
Энгельс, как мы видели, предварил овой труд
предисловием, в котором ясно изложил основы
своего материалистического метода интерпретации
истории. Ранке привел только одну
методологическую декларацию, носящую программный характер
и ограничивающую задачу историографии
описанием, изображением событий wie es eigentlich
gewesen. Исторический материализм учит нас,
однако, что нельзя доверять субъективным
впечатлениям и оценкам как классов, так и личностей, а тем
более нельзя слишком доверять тому, что эти
классы и личности сами о себе говорят. Критерием
являются их фактические поступки. А Ранке делал
нечто совершенно противоположное тому, что
провозглашал. В письме s Энгельсу от 1864 года
Маркс писал:
«То, что танцующий карлик Ранке считал
делом «духа», — собрание анекдотов и сведение всех
великих событий к мелочам и пустякам, — было
этим young men from the country строжайше
воспрещено. Они должны были придерживаться
1 Как это было в действительности (нем.). — Ред.
98

«объективного» и область духа предоставить
своему наставнику» К
Ранке провозглашал объективизм, а сам был
крайне субъективным; проповедовал надпартий-
ность, а сам занимал крайние партийные позиции
как в смысле воинствующего идеализма, так и
в смысле реакционной неприязни к народной
революции. В его интерпретации формула «wie es
eigentlich gewesen» приобретала особое значение:
она должна была служить в качестве ширмы
крайнему субъективизму в отборе фактов, в
качестве завесы для применяемого им
идеалистического метода. «Объективизм» и «надпартийность»
призваны были замаскировать вполне
определенную партийность Ранке и его школы. Ранке,
который провозглашал «чисто описательную»
историографию, использовал отрицание объективных
закономерностей для облегчения себе обычной
фальсификации истории путем сознательного отбора
соответствующих его концепции фактов. Ибо
вопреки своим заявлениям Ранке имел определенную
концепцию исторического процесса. Это была
буржуазно-юнкерская концепция, которая, опираясь
на великодержавно-германский шовинизм, пылала
ненавистью ко всякому проявлению демократии и
к народным массовым движениям. В господстве
якобинцев Ранке видел «господство дикой толпы».
Особенную ненависть он питал к революционным
крестьянским движениям. Поэтому излюбленным
его героем и «великим мужем» был Лютер, именно
ввиду его оппозиции по отношению к
революционным крестьянским движениям, оппозиции, которая
повелевала ему стать на сторону князей.
Следовательно, вопреки видимости, вопреки декларациям
Ранке понимал антифеодальный характер
крестьянской войны и именно поэтому ненавидел ее и
фальсифицировал ad usum происходящей классовой
борьбы. В качестве защитника прусской монархии,
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, М. —Л.,
1930, стр. 201.
7*
99

продолжающей в этой области бесславные
традиции романтической школы, Ранке выполнял вполне
определенные, реакционные идеологические
функции в борьбе против надвигающейся буржуазно-
демократической революции.
Итак, мы вновь имеем дело с партийной
оценкой крестьянской войны, но вместе с тем прямо
противоположной точке зрения Энгельса. Именно
в партийной буржуазно-юнкерской позиции Ранке
нужно искать более глубокие, политические корни
его извращений исторической картины, с которыми
мы столкнемся в процессе анализа.
Вопреки своим декларациям Ранке исходил
также из определенных философских
предпосылок— из субъективно-идеалистической,
гегелевской концепции духа народа, эклектически
соединенной с субъективно-идеалистической концепцией
личности как творца истории. Бго «повествующая»
история является также историей королей, князей,
идеологов, автономно понятая деятельность
которых является в толковании Ранке синонимом
истории; таким образом, с исторической арены
исчезают массы и, как мы увидим, исчезают их
движения. История Ранке есть история идей и взглядов.
Общественное бытие определяется у него
общественным сознанием. Над всем существующим
возвышается мистический «дух народа» и воля божья.
И вся эта сложная идеалистическая машина
служит простой цели: фальсификации исторической
правды во имя классовых буржуазно-юнкерских
интересов, которые защищал Ранке. Это со всей
отчетливостью проявляется именно на примере
толкования им истории крестьянской войны,
толкования, которое является обычной и бесстыдной
фальсификацией исторической правды об одной из
наиболее славных страниц истории немецкого народа.
Вот, собственно говоря, каков смысл лозунга
«объективизма», провозглашенного
идеалистической историографией. Вот несовместимый с наукой
результат, к которому приводят Ранке его
методологические установки.
100

Мы видели в предшествующем изложении,
с чего начал анализ крестьянской войны Энгельс —
согласно требованию исторического материализма
об историческом подходе: с раскрытия
экономических причин, которые вызвали определенную
динамику общественных движений, классовых битв,
а также их отражения в идеологии. Все это
составляло содержание нескольких десятков страниц,
являющихся, однако, той основой труда, без
которой понимание и интерпретация событий
крестьянской войны были бы невозможны.
Ранке посвящает более трехсот страниц
истории периода, предшествующего крестьянской войне.
Напрасно, однако, мы искали бы там каких-либо
разъяснений, касающихся экономики эпохи,
какого-либо анализа ее классовой структуры, каких-
либо 'намеков на происходящие в то время
классовые битвы и связь идеологической борьбы с этими
классовыми битвами. Ничего этого мы не найдем
у Ранке. Вместо этого мы найдем подробное
описание деятельности и жизненных перипетий королей,
пап, князей, идеологов, подробнейшие перечни
всякого рода собраний рейхстага и папских советов
и т. п. Словом, типичная идеалистическая история
королей и вождей, история, не открывающая, а
закрывающая путь к пониманию истории народа.
Мы уже видели, как Энгельс в конкретном
случае, касающемся реформации, применил основное
положение исторического материализма о том, что
общественное бытие определяет общественное
сознание, и как благодаря этому он получил
возможность вскрыть закономерности в кажущемся хаосе
событий. Ранке, как раз наоборот, рассматривает
историческое развитие как отражение и
порождение развития идеи. Это основа идеалистической
концепции истории, концепции, из которой
неизбежно вытекает толкование истории как творения
личности —носителя определенной идеи. Но тем
самым остается закрытым путь к установлению
повторяемости в исторических (Процессах, к
раскрытию их закономерностей.
101

Мы видели выше, «как Энгельс рассматривает
историю реформации: он рассматривает ее как
историю классовой борьбы, выясняя роль великой
личности как представителя и вождя масс. Лютер
и Мюнцер являются в этом толковании вождями
определенных партий, а их величие основано
именно на том, что они представляли интересы и
стремления этих партий. Ранке, совсем наоборот,
преклоняясь перед «героистичеокой» концепцией
историографии, превращает личность в
самостоятельного творца истории. Борьба классов здесь
совершенно исчезает.
Таковы исходные посылки, хотя о них не
говорится ясно и отчетливо: идея творит историю,
личность — носитель идеи — является главным
предметом исследований, история становится
коллекцией единичных событий, в которых не проявляется
какая-либо закономерность и которые могут быть
лишь описаны в своей неповторимой специфике.
И вся эта концепция пропитана гегелевским
«духом народа».
Приведем только один, но весьма характерный
пример, который показывает, как выглядит
история, написанная якобы без интерпретации — wie
es eigentlich gewesen.
Ранке, говоря о расколе народа из-за
религиозных споров, занимается вопросом об источнике
этого раскола. Утверждая, что современники —
даже если они принадлежат к католическому
лагерю — признают, что католическая церковь в то
время должна быть реформирована, Ранке
добавляет, что эта реформа была проведена
надлежащим образом. Вот аргументы, которые приводит
Ранке в защиту этого положения:
«Не принимая еще во внимание всех, более
близких определений протестантского догмата,
которые только со временем должны были получить
значение, мы должны в качестве итога тогдашнего
религиозного движения признать то, что дух
христианства, погруженный в глубь германского
существа, постепенно созревая, дошел до сознания сво-
102

его я независимо от различных случайных форм,
обратился вновь к своему источнику, к тем самым
первоначальным свидетельствам (Urkunden), в
которых непосредственно высказалась вечная связь
божества с человеческим родом, здесь убедился
в своей истине и отважился на то, чтобы
решительно отбросить не способные уже сохранить себя
теории и гнетущие притязания» К
Комментарии излишни. И это должна была
быть та объективная историография, якобы
избегающая всего выходящего за рамки описания
фактов, и как таковая разрекламированная в
буржуазной литературе. В сравнении с Гегелем,
которому он неумело наследует, Ранке действительно
был только карликом.
Но нас здесь интересует прежде всего
практический эффект метода исследования, вопрос
о том, что он дает с точки зрения творчества
историка. Поэтому от теоретических предпосылок
мы перейдем к конкретной картине
крестьянской войны, которую рисует нам Ранке. На
этой основе мы лучше всего сумеем оценить
эффективность его теоретических и методологических
предпосылок.
По этому вопросу можно в общем сказать, что
картина представляется жалкой.
Начнем с внешней стороны. В книге,
насчитывающей около тысячи трехсот страниц, глава,
посвященная крестьянской войне, занимает двадцать
страниц. Сама пропорция говорит за себя. Истории
революционных движений, предшествующих
крестьянской войне, которым Энгельс посвятил
отдельную главу своего труда, Ранке выделил ровно
одну треть страницы.
А теперь перейдем к самой истории
крестьянской войны. Прежде всего факты. Буржуазная
историография, ссылаясь на известный лозунг
Ранке, провозглашает постулат объективного
1 L. von Ranke, Deutsche Geschichte im Zeitalter der
Reformation, S. 305—306.
103

описания, который ограничивается верной подачей
фактов: so, wie es eigentlich gewesen. У Ранке, как
мы уже упоминали, этот лозунг служит ширмой
для обыкновенной * исторической фальсификации.
Ведь вопрос сводится к тому, какие факты мы
описываем, а какие обходим молчанием. Лозунг «чисто
описательной» историографии очень выгоден для
тех, которые намерены по возможности
беспрепятственно фальсифицировать историю; признание
каких-либо закономерностей развития является в этом
случае, несомненно, фактором, тормозящим
свободу действия. Достаточно ознакомиться с главой
работы Ранке, посвященной крестьянской войне,
чтобы убедиться в том, как автор использует эту
свободу движений.
Прежде всего он опускает факты, не выгодные
с точки зрения его концепции; например, вообще
обойдена молчанием роль Геца фон Берлихингена.
Затем он фальсифицирует факты путем
соответствующей их расстановки, интерпретации,
извращения. Совершенно не выяснен вопрос, каким
образом Трухзесс одержал победу над превосходящими
силами повстанцев; какую роль сыграла при
этом раздробленность повстанческих сил,
позволившая Трухзессу поочередно разбивать
отдельные отряды; какую роль сыграло обычное
мошенничество, тот факт, что Трухзесс
обманывал противников, затевал для виду переговоры,
заранее рассчитывая на обман.
Разумеется, хуже всего обстоит дело, когда мы
переходим к общей картине событий: почему они
происходили именно так, а не иначе, какие силы
здесь действовали, почему потерпел поражение Зи-
кинген и какие цели он преследовал в своей
борьбе, почему потерпел поражение Мюнцер и
какие цели он себе ставил. В этих вопросах Ранке
проявляет полную беспомощность, а за
великолепной формой его повествования скрывается
сплошная пустота содержания. Ранке не понимает этих
вопросов, капитулирует перед кажущимся хаосом
событий.
104

Возьмем, например, вопрос о восстании Франца
фон Зиккингена. Мы помним, как глубоко
объяснил мотивы этого восстания Энгельс и как на
основе анализа действовавших в то время
общественных сил он показал неизбежность его поражения.
Ранке пытается свести весь вопрос к личной ссоре
Зиккингена с архиепископом Трирским; там же,
где он указывает на общее значение борьбы
дворянства против князей, он рассматривает вопрос
чрезвычайно плоско. В результате поражение
Зиккингена рассматривается как случай, который
произошел вследствие того, что были отрезаны войска
его союзников; а когда Ранке должен был затем
объяснить, почему князья, противники Зиккингена,
поддерживали дело Лютера, — он беспомощно
разводит руками.
Столь же беспомощным он проявляет себя и
тогда, когда ему предстоит объяснить характер
движения Мюнцера. Он пытается представить его
в качестве учителя, пророка, который увлекает
массы. Однако тотчас же он вынужден признать,
что истоки движения коренились в усиливающемся
гнете крестьянских масс, но пытается направить
дело в тупик психологических исследований
причин недовольства масс благоразумными уступками,
о преобладании чувства мести и т. п. Это
становится понятным при чтении фальсифицированного
описания событий, описания, искажающего смысл
и характер крестьянской войны.
Что же в конце концов дает Ранке? Типичную
идеалистическую картину периода, основанную на
предпосылке, что личности — творцы истории,
а идеи — ее руководящая сила. Ранке не признает
законов развития. Хотя он и провозглашает
программу изображения объективных фактов без
каких-либо субъективных примесей, фактически же
его историография является субъективистской, что
обнаруживается прежде всего в способе отбора
фактов, а также в их интерпретации,
фальсифицирующей объективную картину исторических
событий. Внимательный наблюдатель без труда
105

обнаружит, что за эрудицией и гладким
повествованием скрывается теоретическая пустота и
методологическая беспомощность. Но иначе и быть не
могло: ибо кто отрицает законы развития, тот
отрицает также и науку. Лозунг Ранке писания
истории wie es eigentlich gewesen направлен против
законов истории, а тем самым против концепции
объективной исторической истины, против научной
историографии.
Спрашивается далее, где же источник этого
идеалистического извращения объективной
картины действительности? Несомненно, в политике.
С этой точки зрения работа Ранке, как мы уже
отмечали выше, является типично партийной
работой, направленной против демократии и
революционных массовых движений во имя буржуазно-
юнкерской реакции. Она имеет вопреки кажущимся
достоинствам и декларациям ярко выраженный
политический характер, и именно этой реакционной
политической цели подчинена вся ее
методология.
Труд Энгельса и работа Ранке — это два
противоположных типа исторических работ. Прежде
всего они исходят из двух прямо противоположных
политических точек зрения, защищают прямо
противоположные партийные позиции. Эта
политическая обусловленность обеих работ находит
выражение в их методологии и в проводимой в них
теоретической линии. Материализм и диалектика
первой противопоставляются идеализму и
метафизике второй; научный подход к историографии как
к исследовательской дисциплине, основанной на
объективных законах развития,
противопоставляется концепции «описательной истории»,
отрицающей эти законы. В результате Энгельс
выясняет сущность исследуемого исторического
процесса и может сделать отсюда выводы в интересах
прогрессивного развития общества; Ранке не
может и не хочет выяснить сущность
исторического процесса, фальсифицирует его картину и
протаскивает ложные выводы, которые служат реак-
106

ционной прусской монархии, союзу юнкеров и
буржуазии.
Позиция буржуазной историографии, которую
представляет Ранке, это антинаучная позиция. Эта
позиция не является донаучной, как, например,
у летописцев. В условиях, когда возникло и стало
действовать научное направление, продолжение
донаучных позиций является уже только реакцией на
научную позицию, является антинаучным. Не
изменяет положения вещей тот факт, что
произведения, написанные с этих позиций, содержат иногда
позитивные элементы, особенно в области
раскрытия фактов. Деятельность алхимиков также
содержала известные позитивные элементы с точки
зрения прогресса знаний; однако поколебался бы кто-
либо квалифицировать как антинаучную позицию
тех, кто хотел бы в настоящее время заниматься
алхимией?
Этот вопрос ныне с точки зрения науки столь
очевиден, что непризнание объективных законов
истории, а тем самым научной историографии,
можно объяснить только пристрастностью, имеющей
социальную природу, пристрастностью, которую
гибнущим классам диктует их борьба за удержание
власти. Иллюстрации этого положения
посвящаются рассуждения, содержащиеся в следующей
части настоящей работы.

Часть вторая
КРИТИКА ОТРИЦАНИЯ
ОБЪЕКТИВНОГО ХАРАКТЕРА
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ БУРЖУАЗНОЙ
ИСТОРИОГРАФИЕЙ

Глава I
ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ И ПРАКТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ
ОТРИЦАНИЯ БУРЖУАЗНОЙ
ИСТОРИОГРАФИЕЙ
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
Как это вытекает из предыдущего анализа,
марксизм превратил историографию в науку
благодаря тому, что, поставив историческое
исследование на лочву материализма, нашел объективный
критерий повторяемости общественных явлений и
раскрыл законы их развития. Принимая для
историографии в принципе те же самые основания, что
и для наук о природе, рассматривая общественное
развитие как естественный процесс (то есть как
процесс хотя и имеющий свою специфику, но,
подобно развитию природы, подчиняющийся
законам), марксизм тем самым произвел коренной
переворот в понимании характера и задач
историографии. Этот переворот, овязанный с классовым и
партийным характером марксизма, означает
полную революцию в подходе к решению вопросов об
отношении теории в практике и возможности
использования указанной теории для практики.
Ленин неоднократно подчеркивал значение
теории марксизма для революционной практики
пролетариата:
«Теория марксизма, освещенная ярким светом
нового, всемирно-богатого, опыта революционных
рабочих, помогла нам понять всю закономерность
111

происходящего. Она -поможет борющимся за
свержение капиталистического наемного рабства
пролетариям всего мира яснее осознать цели своей
борьбы, тверже идти по «аметившемуся уже
пути, вернее и прочнее брать победу и закреплять
победу» К
На этот переворот, совершившийся как в
области теории, так и в области практического ее
использования, указывает Сталин в работе «О
диалектическом и историческом материализме».
«Если мир познаваем и наши знания о законе
развития природы являются достоверным знанием,
имеющим значение объективных истин, то из этого
следует, что общественная жизнь, развитие
общества также познаваемо, а данные науки о законах
развития общества являются достоверными
данными, имеющими значение объективных истин.
Значит, наука об истории общества, несмотря на
всю сложность явлений общественной жизни,
может стать такой же точной наукой, как, скажем,
биология, способной использовать законы развития
общества для практического применения.
Значит, в своей практической деятельности
партия пролетариата должна руководствоваться не
какими-либо случайными мотивами, а законами
развития общества, практическими выводами из
этих законов. Значит, социализм из мечты о
лучшем будущем человечества превращается в науку.
Значит, связь науки с практической
деятельностью, связь теории и практики, их единство
должно стать путеводной звездой партии
пролетариата 2».
Сталин в лапидарной форме дает здесь
квинтэссенцию марксистского понимания науки об истории
общества, историографии.
Подчеркивание связи теории с практикой и
значения теории для практики указывает нам тот
1 В. И. Ленин, Соч., т. 28, стр. 456.
* И. В. Сталин, О диалектическом и историческом
материализме, стр. 109.
112

Центральный пункт, без которого нельзя пойятЬ
всей проблемы.
Марксизм является теорией революционного
пролетариата, отражающей в международном
масштабе его достижения и требования. Теоретические
лроблемы, которыми марксизм занимался и
занимается в области общественных наук, находятся
в самой тесной связи с практикой революционной
борьбы пролетариата, точнее говоря,—(практика
выдвигает эти проблемы и на ее основе они
разрешаются. Марксистская теория направляет
практическую деятельность, она является мощным
идеологическим оружием в классовой борьбе
пролетариата против буржуазии. Это относится не только
к таким проблемам, как, например, теория
классовой борьбы, теория революции, государства
и т. п., которые всегда находятся в
непосредственной связи с потребностями практики, ^политики, но
также и к тем из них, которые входят в сферу
наиболее общих научных абстракций, связь которых
с практикой — например, теории познания или
методологии конкретных наук — в силу характера
самих проблем опосредствованная. Это полностью
относится, разумеется, и к историческому
материализму— независимо от того, рассматриваем ли мы
его как теорию общественного развития или
как метод общественно-исторических исследований.
Разработка научной теории общественного
развития и опирающейся на нее научной историографии
была и есть для революционного пролетариата
делом, имеющим необычайно важное практическое
и политическое значение. Когда перед
созревающим в результате стихийного развития
капитализма пролетариатом стала задача взятия своей
судьбы в свои руки, когда благодаря
историческому опыту становилась все более и более зрелой
классовая борьба пролетариата за власть, — все
большее и большее значение должны были
приобретать и вопросы уже не только объективных,
но и субъективных условий пролетарской
революции.
8 А. Шафф
113

Необходимо было, чтобы пролетариат пришёл
к осознанию своей цели, а также к осознанию
путей и средств, ведущих к достижению этой цели.
А этого можно было достичь только посредством
научного аюзнания законов общественного
развития, которое, выявляя поступательные тенденции
развития капитализма, вооружало бы пролетариат
и его революционную партию научным
предвидением общественного развития и позволяло бы
проводить целенаправленную политику, опирающуюся
на знание существа дела К
Следовательно, развитие капиталистического
общества выявило потребность в науке об
общественном развитии и одновременно, обнажая
механизм этого развития, создало условия для ее
возникновения. «До известного периода развитие
производительных сил и изменения в области
производственных отношений протекают стихийно,
независимо от воли людей. Но это только до известного
момента, пока возникшие и развивающиеся
производительные силы успеют как следует созреть.
После того как новые производительные силы
созрели, существующие производственные отношения
и их носители — господствующие классы —
превращаются в ту «непреодолимую» преграду, которую
можно снять с дороги лишь путем сознательной
деятельности новых классов, путем насильственных
действий этих классов, путем революций. Здесь
особенно ярко выступает громадная роль новых
общественных идей, новых политических
учреждений, новой политической власти, призванных
упразднить силой старые производственные
отношения. На основе конфликта между новыми
производительными силами и старыми
производственными отношениями, на основе новых
экономических потребностей общества возникают
новые общественные идеи, новые идеи организуют
1 См. Н. С. Хрущев, О контрольных цифрах развития
народного хозяйства СССР на 1959—1965 годы; Материалы
внеочередного XXI Съезда КПСС, стр. 70.
114

и мобилизуют массы, массы сплачиваются в новую
политическую партию, создают новую
революционную власть и используют ее для того, чтобы
упразднить силой старые порядки в области
производственных отношений и утвердить новые
порядки. Стихийный процесс развития уступает
место сознательной деятельности людей, мирное
развитие — насильственному перевороту,
эволюция — революции» К
Из 'потребностей практики, потребностей
классовой борьбы пролетариата родился марксизм. На
основе этих потребностей родилась его теория
общественного развития и метод исследования
общественных явлений — исторический материализм как
мощное оружие сознательного преобразования
общественной действительности. Выявление и
формулирование законов общественного развития, так
называемых законов истории, было, следовательно,
обусловлено прежде всего потребностями
практики, потребностями классовой борьбы.
И лишь тогда, когда такая наука,
формулирующая законы общественного развития, возникла,
партия пролетариата могла руководствоваться в
своей деятельности, как говорит Сталин, «не
какими-то случайными мотивами, но законами
развития общества, практическими выводами,
вытекающими из этих законов». «...Лишь тогда борьба
пролетариата становится сознательной и успешной,
а социализм из мечты о лучшем будущем
человечества (превращается в науку».
Вместе с тем то, что определяло положительное
отношение пролетариата к раскрытию и
формулированию законов истории, являющихся основой
науки об общественном развитии, одновременно
определяло отрицательное отношение к этому делу
со стороны буржуазии и ее идеологов. Практика
классовой борьбы требовала от буржуазии занять
решительно враждебную позицию относительно кон-
1 «Краткий курс истории ВКЩб)», стр. 125—126.
8* 115

цепции законов истории, так как эти законы
направлены были против господства буржуазии и
мобилизовывали силы пролетариата в классовой
борьбе. Буржуазия заняла поэтому крайне
враждебную позицию mo отношению даже к самому
допущению существования науки об общественном
развитии. Идеологическая реакционность
буржуазии, формирующаяся исторически после появления
марксизма, — не дело случая, а необходимое
следствие протекающей в капиталистическом обществе
классовой борьбы, которая привела к тому, что
идеология борющейся против пролетариата
буржуазии стала и должна была стать реакцией на
марксизм, на последовательно научную точку
зрения. Буржуазия занимает реакционные,
антинаучные позиции в общественных науках не случайно и
не в результате «имманентных законов» филиации
и борьбы идеи, а в результате законов классовой
борьбы и в связи с ролью надстройки в этой
борьбе.
Буржуазия решительно выступила против
объективных законов истории, так как законы эти
противоречили ее интересам и действовали против
нее. А поскольку всякая наука неразрывно связана
с открытием и изучением законов данной области
действительности, буржуазия выступила против
науки о развитии общества и, как следствие,
против научной историографии.
Можно привести много примеров, которые
свидетельствуют о политической направленности
буржуазных теорий, искажающих истину,
направленности, проявляющейся иногда как нечто
неосознанное, иногда же как вполне сознательное и
целенаправленное действие. Историческое развитие
происходит таким образом, что идеологи буржуазии
свои теоретические взгляды все более и более
сознательно формируют как выражение
политической реакции. Характерно, что если в основу идио-
графизма конца XIX столетия был положен лозунг
Ранке о том, что историография не должна
выходить за рамки «объективизма», псевдонаучного
116

описания, то идиографизм после Октябрьской
революции приходит к воинствующему
субъективизму и релятивизму, провозглашает буржуазную
партийность.
Именно таков смысл «презентизма» 1 Кроче,
философского направления, которое, будучи
подкреплено в Соединенных Штатах «инструментализмом»
Дьюи, стало воинствующим в буржуазной
историографии. Это субъективистское направление не
только решительно отбрасывает (что само собой
разумеется) всякую мысль об объективной
закономерности в истории, но также высказывает ясно и
открыто то, что и в предыдущий -период было
действительным, хотя зачастую и тщательно
укрываемым, политическим смыслом теоретических
взглядов буржуазной историографии.
Для иллюстрации приведем несколько
высказываний, оговариваясь при этом, что таких
примеров привести можно не только больше, но что они
могут быть найдены и у представителей
объективно-идеалистических направлений.
Председатель Американского товарищества
историков Конъерс Рид произнес в декабре 1949 года
речь, выразительно озаглавленную: «Об
общественной ответственности историка». Рид —
воинствующий субъективист и релятивист. Его речь
была тоже апологией релятивизма в
историографии; в ней приводилась своеобразная концепция
субъективизма и отрицалось существование
объективных законов развития. Однако не этим сейчас
займемся. Нас интересует, как председатель
Американского товарищества историков атакует
расхваливаемый когда-то объективизм, как он,
открыто оперируя аргументом политики, без
обиняков провозглашает буржуазную партийность.
Рид утверждает, что мир переживает сейчас
период перехода от общества либерального к обще-
1 Термин происходит от слова «praesens» — настоящее
время; дело идет о теории истории, понимаемой как творение
современности.
117

ству плановому и дело заключается в том, что
победит: диктатура или демократическое правление.
Период либерализма, который оставляем за собой,
согласно Риду, характеризовался нейтрализмом
в отношении к целям и ценностям, какими
руководствовалось общество.
И вот это, утверждает Рид, очень плохо; нужно
отбросить нейтрализм и занять партийную
позицию.
«Мы должны открыто занять воинствующую
позицию, если хотим удержаться в жизни. От
плохой доктрины противоядием служит хорошая
доктрина, а не интеллектуальная нейтральность.
Мы должны поставить свои собственные цели,
определить свои собственные идеалы, установить
свои собственные критерии и мобилизовать все
силы нашего общества для их поддержки...
Атомные бомбы требуют быстрых решений. Уже
недостаточно занимать в отношении к общественной
эволюции позицию либерального нейтрализма,
безмятежную бихевиористскую позицию.
Тотальная война независимо от того, горячая
она или холодная, всех призывает в шеренги и от
каждого требует принять в ней участие. Историк
не более свободен от этой обязанности, чем
физик» К
«Это звучит как защита одной формы
общественного контроля против другой. Прямо говоря,
так оно и есть в действительности. Не вижу,
однако, иной альтернативы в нашем расколотом
мире. Вероятно, в любом мире, в котором правит
планирование, мы не можем быть людьми,
действующими совершенно свободно, даже если речь
идет о нашем языке и наших перьях. Важно, чтобы
мы приняли и признали такой контроль, который
имеет существенное значение для сохранения
нашего образа жизни... Это значит, что мы признаем
определенные основные ценности не подлежащими
1 С. Read, The social Responsibilities of the Historian
*The American Historical Review», vol. 55, 1950, № 2, p. 283.
118

никакой дискуссии. Эти ценности мы должны
определить возможно точнее и защищать их против
всяких атак — на плоскости исторической или
иной» К
Совершенно ясно, за какой «образ жизни» и
какие «ценности» ратует Рид, с каким контролем
он соглашается и как представляет себе
«общественную ответственность» историка, а также ясно,
каково политическое содержание его релятивизма
и отрицания объективных законов. Рид — это один
из официальных идеологов «атомных»
монополистов США, и выдвинутые им положения ярко
характеризуют политическое лицо современной
буржуазной историографии.
Политические корни этих взглядов обнажены
у Беккера. Беккер вслед за Зиммелем и Кроче
рассматривает историю как конструкцию. Он
становится в один ряд с такими буржуазными
методологами, как Лессинг в Германии, Дьюи в
Соединенных Штатах, Коллингвуд в Англии и др.
Говоря об этой проблеме в двадцатых годах, Беккер
без обиняков показывает ее кулисы.
«Наверное, не было еще такого периода, когда
историческая конструкция имела бы большее
значение для практической политики, чем наше время.
Достаточно подумать о предварительных
переговорах по вопросу мирных договоров, о новых
государственных формах Восточной Европы или
отдельных частей Востока. Историческая
конструкция представляет собой серьезный аргумент также
и в области внутренней политики, особенно в
культурной политике» 2.
Опять-таки не требуется комментария, чтобы
понять, каким политическим целям служит такая
историческая «конструкция», построенная в духе
субъективизма и релятивизма, каким
политическим целям служит — в следующей инстанции —
1 С. Read, The social Responsibilities of the Histroian,
«The American Historical Review», vol. 55, 1950, № 2, p. 284.
2 С. H. Becker, Der Wandel im Geschichtlichen
Bewußtsein.
119

отрицание объективных законов исторического
развития.
Впрочем, такой комментарий, отчетливо
показывающий политическое обличье рассматриваемых
взглядов, дает в отношении американских
релятивистов, а в особенности взглядов Конъерса Рида,
другой американский историк — Дестлер.
Подчеркивая роль исторического релятивизма
в идеологическом обосновании фашизма в Европе,
Дестлер пишет по адресу американских
релятивистов:
«Сторонники Беккера, Бирда и Рида, подобно
как раньше сторонники Кроне, Мейнекке и Хейсе,
не способны предвидеть и понять, что, делая из
своей любимой теории признанное основание исто-
рических исследований и принимая принцип
контроля, они в интересах единства взглядов
превратили историю в орудие пропаганды и уже заранее
приговорили ее на полную зависимость от каждой
господствующей группы, которая добудет
контроль над Капитолием...» 1
Независимо от либеральных иллюзий и ошибок
Дестлера его диагноз правилен. Диагноз этот тем
более ценен, что исходит он от буржуазного
историка.
Еще раз повторяем, что мы хотели лишь
проиллюстрировать примерами тезис о политической
направленности отрицания буржуазными
историками объективных законов истории и что эта
иллюстрация по самой своей природе носит
ограниченный и односторонний характер.
Период от конца прошлого столетия проходит
под знаком отчаянной борьбы буржуазной гума-
нистики против превращения историографии в
науку. Правда, велись бесконечные дискуссии и
споры на тему, является ли историография наукой
и как превратить ее в науку, каково отношение
1 См. M с. A. D е s 11 е г, Some Observations on
Contemporary Historical Theory, «The American Historical Review»,
vol. 55, 1950, № 3, p. 525.
120

историографии к социологии и т. д., но реально
усилия буржуазных историков были направлены
на борьбу с материализмом, на защиту идеализма
в том или ином его виде и прежде всего эти
усилия были направлены на отрицание объективных
законов истории и на защиту определения
функций историографии как функций чисто
описательных, художественных и т. д. — только не научных.
Буржуазные теоретики делали это самыми
различными способами, сами создавая при этом
утонченные и изящные теории, игравшие в разных
вариациях одну и ту же мелодию — мелодию
антинаучной реакции.
Таких теорий существует огромное количество,
поэтому нет смысла анализировать все их по
порядку *.
Выберем только наиболее влиятельные из них,
оказавшие то или иное воздействие и на польскую
историографию, и особенно те теории, тормозящее
влияние которых ощущается и в настоящее время.
При этом постараемся, чтобы критический разбор
этих теорий давал нам возможность изложить
положительные взгляды марксизма на
затрагиваемые вопросы, что в результате позволило бы
1 А н р и Б е р р, буржуазный методолог историографии,
следующим образом характеризует положение в этой области:
«Утверждается, что история является исследованием случаев
(Эдуард Мейер), единичных явлений (Риккерт), факторов
(Б. Кроме, Адриен Нэвилль) в противоположность законам
(Нэвилль), общему (Риккерт) или же, что она есть
исследование фактов, следующих друг за другом, в противоположность
фактам повторяющимся (Ксенополь). В отличие от науки
систематичной (Э. Мейер), теоретической и понятийной (Кроче),
теорематичной (Нэвилль), номотетической (Виндельбанд),
естественной (Риккерт), от науки, абстрактно
устанавливающей необходимые связи, а затем связи всеобщие и
постоянные, история рассматривает то, что индивидуально — как
индивидуальное, то, что новое, — так, как оно дано в
эмпирической действительности. Она может касаться только
ближайших причин. Задача истории состоит в раскрытии — в той
мере, в какой это возможно, — конкретной причинности,
причинной зависимости, а не законов и понятий» (Н. В е г г, La
synthèse en histoire, Paris, 1911, p. 24).
121

углубить нашу аргументацию, относящуюся к
центральным проблемам историографии. Прежде чем
приступим к критическому анализу буржуазных
теорий, отрицающих законы истории, разделим
эти теории на две большие группы:
а) идиографические теории, то есть теории,
которые отрицают законы истории, ограничивая
задачи историографии описанием единичных
событий;
б) теории, которые, формально признавая
существование законов истории, приходят к их
отрицанию вследствие идеалистической мистификации
законов исторического развития.

Глава II
КРИТИКА ИДИОГРАФИЗМА
ОТРИЦАНИЕ ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
В МЕТОДОЛОГИИ ИДИОГРАФИЗМА
ВЗГЛЯДЫ ВИЛЬГЕЛЬМА ДИЛЬТЕЯ
КАК ОСНОВА ИДИОГРАФИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИИ
Разделение наук на номотетические и идиогра-
фические, которое со времен Виндельбанда и Рик-
керта в той или иной форме господствует в
буржуазной науке, самым тесным образом связано
с проблемой классификации наук, находившейся
с конца XIX века в центре внимания буржуазной
гуманистики. Нас интересует здесь некоторая
специальная сторона данной проблемы: как повлияло
такое разделение наук на понимание характера
историографии и особенно как отразилось оно на
понимании и истолковании законов истории
буржуазной историографией. Рассмотрение же всей
проблемы теории гуманистики выходило бы
далеко за рамки данной работы и требовало бы
специального исследования. Тем не менее, чтобы
получить основания для дальнейших выводов в
области, непосредственно интересующей нас, мы
вынуждены сейчас изложить всю данную
проблему, хотя бы в самом сжатом виде.
В свете марксизма проблема самого общего
разделения наук на науки о природе и науки
об обществе совершенно ясна и понятна. Такое
разграничение наук вытекает из
принципиальных положений диалектико-материалистического
123

мировоззрения, и основанием его служат различия
предмета исследования: в первом случае
предметом будет объективно существующая природа и
законы ее развития, во втором — объективно
существующее человеческое общество и законы его
развития.
Такая классификация наук исходит из
материалистической точки зрения, благодаря чему она
может, сохраняя единообразие метода
исследования, основывающееся на признании объективности
существования и объективности законов развития
предмета исследования, в одинаковой степени как
наук о природе, так и наук об обществе, учесть
специфику общественной действительности.
Полностью учитывая эту специфику общественной
действительности, материалистическое понимание
общественных наук подчеркивает естественно-
необходимый характер общественного развития,
делает явным объективный характер законов
общественного развития со всеми следствиями,
вытекающими отсюда для практики, для политической
борьбы.
Именно в этом пункте проблема
классификации наук и определения их характера
переплетается с вопросом о законах общественного
развития, законах истории, а также со всей
проблематикой классово-политической обусловленности и
классово-политическим смыслом теоретических
точек зрения в данной области. Причины, которые
требовали от буржуазной науки выступить со всей
резкостью против объективных законов истории,
вынуждали ее тем самым занять такую позицию
в вопросах классификации наук, которая противо.-
поставляла бы науки о природе наукам об
истории и позволила бы трактовать историю как
явление, не подчиняющееся законам. И вот здесь-то
и находится источник пресловутой «оппозиции
против позитивизма», проявляющейся в
буржуазной гуманистике конца XIX века.
Последние три десятилетия минувшего
столетия — период, который нас здесь, собственно, инте-
124

pecyef — характеризуются громадным ростом
массового рабочего движения. Вместе с ним
возрастают авторитет и значение марксистской
идеологии. Все более отчетливо выступает организующая
и мобилизующая роль марксистской теории, ее
практическое значение для классовой борьбы.
Марксистская теория общественного развития,
теория неизбежной гибели капитализма и победы
пролетариата, стала грозной для буржуазии не
только в сфере идеологии, но и непосредственно
в области политической.
По самой природе вещей, в соответствии с
логикой борьбы, буржуазная идеология все более
явно становится реакцией на марксизм, на
диалектический и исторический материализм. Особенно
ярко это проявляется в области общественных
наук. Буржуазная гуманистика, обслуживая и
защищая как часть надстройки капиталистический
базис, над которым нависла угроза гибели,
переходит все более явно и все более решительно на
крайне реакционные и антинаучные позиции.
Теория гуманистики, представленная немецким
идеализмом, эклектически объединяющим
неокантианство с гегельянством, была в лице Дильтея, Вин-
дельбанда, Риккерта, а также их сторонников и
продолжателей выражением этой реакции. Это
была гуманистика нарождающегося империализма.
Дильтей, Виндельбанд, Риккерт и их
продолжатели выступали под лозунгом оппозиции по
отношению к позитивизму. Точно так же зачастую
характеризуют их теории и буржуазная история
философии и общественной мысли. Однако эта
характеристика совершенно ошибочна, если
пользоваться не каким-то «имманентным» критерием
филиации идей, а действительно объективным
критерием— критерием общественной функции.
Теории Дильтея, Виндельбанда и Риккерта
являются в действительности реакцией на марксизм,
на идеологию революционного пролетариата,
оппозиция же их по отношению к позитивизму была
чем-то вторичным и второстепенным. Они высту-
125

пали против позитивизма — хотя сами являются
не чем иным, как разновидностью идеализма,—
потому что позитивизм в новых условиях был уже
слишком слабой реакцией на марксизм и уже
поэтому становился опасным. Буржуазия,
напуганная развитием рабочего движения и ростом
влияния его идеологии, решительно выступила против
признания законов истории, всеми способами
отрицала их объективный характер, а в это время
какой-то там Бокль или Тэн твердят, что признают
существование законов истории, хотя, как
идеалисты, и представляют эти законы в
мистифицированном виде. Чтобы «научно» обосновать свое
отрицание законов истории, буржуазия в
классификации наук старалась противопоставить науки об
обществе естественным наукам, старалась
противопоставить равным образом как в отношении
предмета, так и в отношении метода исследования
науку истории наукам о природе, а в это время
какой-то там Милль провозглашал необходимость
распространения метода естественных наук на
общественные науки. То, что в предыдущий период
было идеологическим оружием буржуазии, в
новых условиях обращалось уже против нее
самой. Развитие событий вынуждало буржуазию
оставлять колеблющиеся и непоследовательные
позиции и переходить на позиции решительной
идеологической реакции. Знаменосцем этого
идеалистического похода против науки в области
общественных наук был Вильгельм Дильтей,
профессор философии в Берлине, специализировавшийся
в области методологии общественных наук.
Дильтей фактически отрицал законы истории,
провозглашал, что гуманистика видит
закономерность не в следовании событий, а в их структуре.
Рассуждения Дильтея о методологии гуманистики
послужили основанием для крайнего отрицания
этих законов. Это обстоятельство оправдывает
интерес к его взглядам, особенно в связи с тем,
что они заимствовались в той или иной степени
всеми реакционными направлениями буржуазной
126

гуманистики периода раннего империализма:
теорией «наук о культуре» Риккерта, теорией
«идеальных типов» Макса Вебера, иррационализмом и
«философией жизни» прагматизма и бергсониан-
ства, феноменологией Гуссерля, «наукой о духе»,
представленной теориями Шпрангера и Трольча.
В Польше теория ценности Флориана Знапецкого
ведет свое происхождение непосредственно от
Риккерта, а опосредствованно — от Дильтея. Взгляды
Дильтея, представляющие своеобразную мешанину
объективного и субъективного идеализма (столь
характерную для эпигонских направлений
философии эпохи империализма), явились исходным
пунктом для всякого рода идеалистической реакции
в гуманистике К
В своих методологических рассуждениях Диль-
тей ставит себе задачу изолировать гуманистику
от естественных наук, противопоставить науки об
обществе наукам о природе. Если позитивизм
отказывал в праве называться наукой системам, не
опирающимся на естественно-научный метод, то
Дильтей, стремясь опровергнуть этот тезис,
старается создать гуманистику как науку с
обособленным предметом и с обособленным методом.
Дильтей принимает деление наук на науки о природе
(Naturwissenschaften) и науки о духе
(Geistwissenschaften) 2.
Дильтей совершенно сознательно занимает
поочередно позиции то объективного идеализма, то
снова субъективного идеализма. Когда для него
специфическим предметом гуманистики является
мир индивидуальной психики, а психология
1 Для всякого, кто хотя бы бегло познакомился с
работами Дильтея, будет понятна совершенная ошибочность
оценки Татаркевича в третьем томе его «Истории философии»
(Варшава, 1950, стр. 187). Согласно Татаркевичу, Дильтей
пришел к новой концепции, «не являющейся ни
идеалистической, ни натуралистической». Эта оценка представляет собой
интересный пример так называемого профессорского
объективизма.
* Правда, до Дильтея были известны подобные попытки
классификации (например, Ампер ввел деление наук на
127

у неГо — описательная дисциплина, на которую
должны опираться все частные гуманитарные
науки, тогда Дильтей занимает позиции
субъективного идеализма; когда же он истолковывает
свой «дух» (Geist) в смысле гегелевского
«объективного духа», объективирующегося в
произведениях гуманистики, тогда Дильтей занимает
позицию объективного идеализма, явно примыкающего
к реакционной стороне гегелевской системы1.
Приведенное в сноске высказывание не оставляет
сомнения относительно
объективно-идеалистического характера рассматриваемой концепции. Об
этом красноречиво свидетельствует вся теория
гуманистики, рассматриваемая как объективизация
духа. С другой стороны, Дильтей выступает ' как
субъективный идеалист, прямо заявляющий об
этом: «Исходным пунктом моего произведения
служит вся совокупность исследований, занимаю-
космологические и неологические), однако система Дильтея
обладала специфическими чертами, послужившими причиной
того, что буржуазная методология гуманистики примыкает
с конца XIX века именно к его теории.
1 Это проливает яркий свет не только на оценку Татарке-
вичем взглядов Дильтея, согласно которой они якобы не
являются ни идеалистическими, ни натуралистическими, но
также делает ясным и утверждение, что «философия духа»
была позднейшим, двадцатого века, творением Шпрангера
и Трольча (W. Tatarkiewicz, Historia filozofii, t. 3,
str. 192—196). Они фактически только односторонне раздули
то, что expressis verbis было уже заложено во взглядах
Дильтея. Дильтей пишет: «А теперь мы имеем право произнести
слово Geisteswissenschaften (науки о духе). Его значение
теперь ясно. С тех пор как в XVIII столетии возникла
потребность в общем названии для этой группы наук, они
определялись как sciences morales, как Geisteswissenschaften или,
наконец, как Kulturwissenschaften (науки о культуре). Уже это
изменение названия показывает, что ни одно из них полностью
не соответствует тому, что оно должно обозначать. В этом
месте я должен сказать, в каком значении употребляю это
слово. Так вот, я употребляю его в том же самом значении,
в котором Монтескье говорил о духе законов, Гегель об
объективном духе или Шеллинг о духе римского права»
(W. D i 11 h е у, Der Aufbau der Geschichtlichen Welt in den
Geisteswissenschaften, Gesammelte Schriften, Bd. 7,
Leipzig, 1927, S. 86).
128

щихся человеком, историей, обществом. Я иду не
от предмета, не от общественно-исторической
человеческой действительности и не от отношения
познания к этому предмету. Это понятийные
абстракции, а указанная действительность — это
идеальное понятие (Idealbegriff), обозначающее
цель познания, которая никогда не может быть
полностью достигнута. Фактами (dasTatsächliche),
являющимися основанием всякой теории, будет
духовная работа (geistliche Arbeit), возникновение
которой осветит цель познания человека или
общества или же взаимного отношения этих
элементов.
Каждая такая работа обусловливает
отношение познающего субъекта и его исторического
кругозора к определенной группе фактов, круг
которых также обусловлен определенным
горизонтом. Для каждой из них предмет существует, лишь
исходя из некоторой определенной точки зрения.
Каждая из них, следовательно, является
некоторой определенной релятивной точкой зрения и
способом познания того, что составляет ее
предмет» К
Польский приверженец Дильтея—Зигмунд Лем-
пицкий — пишет в статье о Дильтее: «Исходным
пунктом Дильтея является самый высший тезис
философии: «Der Satz der Phänomenalität»,
которое утверждает, что все, что для меня существует,
подчиняется самому общему условию: оно
является фактом моего сознания. Вещь, предмет
существует только для сознания и в сознании.
Противопоставление и отделение предмета и субъекта
имеет место только в акте сознания... Дильтей не
основывает нашу веру в существование внешнего
мира на связи наших мыслей, но выводит ее из
связи нашей жизни, данной в инстинкте, чувстве,
1 W. D i 11 h е у, Einleitung in die Geisteswissenschaften.
Gesammelte Schriften, Leipzig, 1923, s. 412—413.
9 А. Шафф
129

воле, о которой говорят процессы, одинаковые
с мыслительными процессами... Убеждение в
существовании внешнего мира возникает в процессе
переживания, в котором одновременно
формируется самосознание. В этом же самом акте
сознания отграничивается наше Я и опредмечивается
смысловой образ как нечто внешнее, потому что
Я (selbst) существует для нас только в той мере,
в какой оно отличается от внешнего мира, а
название «внешний мир» имеет смысл лишь в той
степени, в какой отделяет его от Я (selbst).
Переживанием, в котором совершается это отделение,
является, по Дильтею, не представление, а прежде
всего проявление воли» (Z. Ł е m р i с k i, Wilhelm
Dilthey, Przegląd filozoficzny, R. 17, 1914, z 1, str.
104—105).
Не подлежит ни малейшему сомнению, что мы
имеем здесь дело с разновидностью субъективного
идеализма. Это подтверждается тем, что
описательная психология принимается за исходную для
всей гуманистики дисциплину:
«Самым простым материалом (Befund),
получаемым посредством анализа
общественно-исторической действительности, будет материал
психологический: именно поэтому психология
представляет собой первую и наиболее элементарную из
всех конкретную науку о духе, и в соответствии
с этим ее истины образуют основания дальнейшего
строительства... Из положения, занимаемого
психологией среди других наук о духе, следует для
нее самой то, что как наука описательная она
должна отличаться от наук объясняющих
(erklärende Wissenschaften)».
Смысл дильтеевской классификации наук
сводится, как уже говорилось, к противопоставлению
гуманистики наукам о природе. Цель этого
противопоставления у Дильтея совершенно ясна, хотя
выводы из этого были сделаны не самим Дильтеем,
а другим, особенно Виндельбандом и Риккертом.
Роль Дильтея в идеалистическом истолковании
гуманистики состояла в том, что Дильтей подвел
130

теоретическое основание под оформление
обособления Geisteswissenschaften как в отношении их
предмета, так и в отношении метода. Буржуазная
методология гуманистики считает, что за это Диль-
тей достоин славы; с точки же зрения науки это
представляет собой несомненный признак его
реакционности.
В «Einleitung in die Geisteswissenschaften»
Дильтей так называемые Geisteswissenschaften
определяет как всю целостность системы наук,
предметом которых служит общественно-историческая
действительность К На первый взгляд это кажется
совершенно справедливым. Однако достаточно
заглянуть несколько глубже в смысл этого
определения, чтобы увидеть там скрытый за паутиной слов
крайний, граничащий с мистицизмом, идеализм.
Речь идет ведь о том, что понимается под
«общественно-исторической действительностью». Это
положение можно рассматривать материалистически
как всю сумму общественных отношений (в
одинаковой степени как производственных, так и
вырастающих на их основе идеологических отношений)
в их историческом развитии. Но Дильтей не так
рассматривает общественную действительность.
Его «действительность» — это мир значений,
смыслов и ценностей, существующих каким-то
образом объективно, наподобие платоновских идей-
образцов 2.
1 W. D i 11 h е у, Einleitung in die Geisteswissenschaften,
S. 4.
2 «Природа, как мы видели, является составной частью
истории лишь постольку, поскольку она действует и поскольку
можно на нее воздействовать. Правда, то, что представляет
собой внешнее, также составляет собственную область
царства истории, но тона, которые образуют музыкальное
произведение, полотно, на котором рисуют, зал суда, в котором
оглашаются приговоры, тюрьма, в которой отбывают
наказание, из природы берут только свой материал, в то же время
каждая операция из области наук о духе, при которой
пользующаяся такими внешними фактами, имеет дело исключительно со
смыслом и значением, которые эти факты приобрели
благодаря деятельности духа; такая операция служит пониманию,
которое ухватывает в них это значение, этот смысл (Sinn).
9*
131

А эти значения, смысл и ценность в свою
очередь представляют собой дело человеческой
психики, объективизацию «жизни», «духа»]. Опять
проступает своеобразная мешанина объективного и
субъективного идеализма, в которой «слепой ведет
хромого».
Из таким образом понятого своеобразного
предмета гуманистики (который Дильтей
отождествляет с тем, что является историческим),
вытекает также своеобразный метод: «понимание».
Понимание представляет собой переживание в
индивидуальной душе того, что является созданием,
объективизацией надиндивидуального духа.
Дильтей противопоставляет науки о духе наукам о
природе также и со стороны метода: методом наук
о природе является наблюдение, а методом наук
о духе — .понимание, (понятое в указанном выше
смысле.
Нетрудно заметить, что мы имеем здесь дело
с 'необыкновенно важным пунктом идеалистической
Различие между науками о духе и науками о природе является
различием не только отношения субъекта к объекту,
различием в подходе, в методе, но акт понимания существенным
образом обоснован тем, что то, что составляет его предмет,
и является чем-то внешним, принципиально отличается от
предмета наук о природе. В них (то есть в тех внешних
фактах, которые являются предметом науки о духе. — А. Ш.)
объективировался дух, оформились дели, осуществились
ценности, и именно этот духовный фактор, который в них был
вмонтирован (das in sie hineingebildet ist), осуществляет
понимание [W. D i 11 h e у, Der Aufbau der geschichtlichen welt in
den Geisteswissenschaften, S. 118.— (Разрядка моя. — А. Ш.)\
1 Здесь раскрывается содержание «понятия наук о духе.
Сфера действия этих наук простирается так далеко, как
далеко простирается понимание, а понимание имеет свой
монолитный предмет в объективизации жизни. Что касается сферы
распространения явлений, которые входят в него, понятие
наук о духе очерчивается затем посредством
объективирования жизни во внешнем мире. Дух понимает только то, что
сам создал.
Перед этим говорилось о духе установлений, законов,
конституций. В настоящее время можно сказать, что все, в чем
объективировался дух, входит в область наук о духе»
(там же, стр. 148).
132

концепции Дильтея. Этому пункту близка так
называемая понимающая социология с Максом Ве-
бером во главе, ему родственна также теория
интуиционизма. Дело идет здесь фактически о
последовательности сведения общественной жизни к
духовным явлениям, а значит, о последовательности
крайне идеалистической позиции в общественных
науках. Если то, что является общественным,
совпадает с тем, что является духовным, тогда
общественные события не могут быть наблюдаемы как
объективная действительность, а только как
переживание, понимаемое как умственная интуиция
духовных продуктов. Понятно, что такая позиция
перечеркивает возможность создания объективной
науки об обществе.
Согласно Дильтею, в область гуманитарных
наук входит все, в чем объективировался дух.
Данная концепция представляет собой явное
продолжение гегельянства, с той только разницей, что
вместо метафизического «объективного духа»
Гегеля здесь выступает в равной мере
метафизическое и отдающее мистицизмом понятие
«объективизации жизни». Фактическое же различие состоит
в том, что если у Гегеля философия, искусство и
религия были проявлениями абсолютного духа, то
у Дильтея они являются созданием объективного
духа, который выступает при посредничестве
творческой личности. Этим путем в последовательной
системе объективного идеализма Гегеля была
сделана брешь б пользу субъективного идеализма и
в пользу так необходимой с точки зрения
интересов буржуазной реакции теории «великой
личности». Эта «заслуга» Дильтея не избавляет его от
объективного идеализма, от мистики, а только
показывает, что он является просто обыкновенным
эклектиком.
В этом свете оценка, данная Дильтею польским
популяризатором его взглядов, Зигмундом Лем-
пицким, .выглядит как издевательство «ад самым
примитивным пониманием философских понятий и
направлений:
133

«Такое представление отношения Дильтея
к Гегелю определяет его лучше, чем всякие
другие попытки показать, в чем заключается значение
философии Дильтея и что создает ему
непреходящее имя в истории философии: создание путем
положительного анализа, свободного от всяких
метафизических предпосылок, новой основы для
гуманитарных наук»1.
Речь здесь идет о Вильгельме Дильтее —
идеалисте, иррационалисте и метафизике, который
положил начало наиболее обскурантистским
направлениям буржуазной гуманистики периода
империализма. Если бы эта постановка истины на
голову не была такой грустной, можно было бы
сказать, что такая оценка смешна.
Вот и все о Дильтее и о разделении наук на
Naturwissenschaften и Geisteswissenschaften.
Это деление не ограничилось выделением
гуманистики из других наук (что имеет свое
основание), а противопоставило гуманистику другим
наукам. Это противопоставление затрагивает здесь
также понимание роли причинной связи и научных
законов. Дильтей подвел фундамент под
ненаучную и антинаучную концепцию гуманистики.
Строительство здания этой концепции закончили
Виндельбанд и Риккерт, которые, хотя и
принадлежали формально к иному, а именно
неокантианскому направлению в философии, в
принципиальных пунктах своей теории гуманистики были
согласны с Дильтеем, а что касается Риккерта, то он
совершенно откровенно опирался на Дильтея. Если
Виндельбанд продолжает дильтеевское дело
противопоставления гуманистики наукам о природе
тем путем, что вводит деление наук на номотетиче-
ские и идиографические (различие в методе), то
Риккерт делит науки на науки о природе и науки
о культуре (различие предмета и метода). Критика
этих теорий относится непосредственно к
интересующей нас проблеме законов истории.
1 Z. Łempicki, Wilhelm Dilthey, str. 114.
134

О ТАК НАЗЫВАЕМЫХ ИДИОГРАФИЧЕСКИХ НАУКАХ
(Критика концепции Виндельбанда и Риккерта)
Настоящим творцом теории специфичности
историографии — специфичности, которая, по мысли
автора, должна основываться на том, что история
как наука не знает законов, а стремится к
.познанию того, что индивидуально, — является Виндель-
банд. В известной своей ректорской речи,
произнесенной в 1894 году и озаглавленной «Geschichte
und Naturwissenschaften», он ввел деление наук на
номотетические и идиографические, которое в той
или иной форме живет в буржуазной науке и по
сей день. Его руководящей идеей является
противопоставление того, что единично, тому, что обще,
а на этой основе — наук, которые занимаются
аспектам единичного в явлениях (идиографические
науки — от idios — своеобразный и grapho — пишу,
описываю), наукам, которые занимаются аспектом
общего в явлениях, присущим им законом
(номотетические науки — от nomos — закон и thetos —
поставленный). Наш критический анализ мы и
начнем с этой центральной проблемы.
В поисках принципа деления исторических наук
Виндельбанд приходит к выводу, что он связан не
с предметом, а с методом каждой науки в
отдельности. Отыскивание в явлениях того, что единично,
или того, что обще, — вот что составляет, согласно
ему, методологический принцип деления:
«Мы имеем здесь, следовательно, чисто
методологическое разделение эмпирических наук,
основанное на определенных логических понятиях.
Принципом деления является формальный
характер познавательных целей этих наук. Одни ищут
общие законы, другие — отдельные исторические
факты; выражаясь языком формальной логики,
целью одних являются общие высказывания,
аподиктические, целью же других — положения
единичные, асерторические. Таким образом, это
различие связано с тем самым важным и имеющим
принципиальное значение отношением, которое
135

было признано Сократом за фундаментальное для
всякого научного мышления: отношением общего
к особенному. Отсюда возникает также
долголетний спор древней метафизики: Платон искал то,
что действительно, в неизменных родовых
понятиях. Аристотель это же самое искал в
развивающихся целенаправленно индивидуальных
существованиях. Современное естествознание научило
нас определять то, что существует, через
постоянную необходимость того, что с ним происходит
(dies an ihm stattfinden — den Geschehens): оно
поставило закон природы на место платоновской
идеи.
Можно сказать, следовательно: стремясь к
познанию действительного, эмпирические науки
находят либо общее — в виде закона природы, либо
единичное — в исторически определенном виде.
В первом случае они имеют дело с неизменной
формой действительного события, в другом —
с единовременным, определенным в себе
содержанием такого события. Одни являются науками
о законе (Gesetzeswissenschaften), другие —
науками о событиях (Ereigniswissenschaften). Первые
учат о том, что существует всегда, другие — о том,
что произошло только один раз. Научное
мышление является — если позволительно образовывать
искусственные неологизмы — в первом случае но-
мотетическим, во втором — идиографическим.
Придерживаясь же общепринятой терминологии,
можно говорить в таком же смысле о
противоречии между естественнонаучными и историческими
дисциплинами, имея в виду, что психология
причисляется — в этом методологическом значении —
к наукам о природе»1.
Противоречие между естественнонаучными и
историческими дисциплинами должно,
следовательно, основываться на том, что первые являются
науками о законах, вторые — науками о событиях;
1 W. Windelband, Geschichte und
Naturwissenschaften, S. 144—145 (курсив мой. —Л. Ш.).
136

первые занимаются общим и повторяющимся,
вторые — единичным и неповторяющимся.
Отождествление того, что индивидуально, с тем, что
неповторимо, играет основную роль в концепции
Риккерта; мы со своей стороны также вынуждены
будем обратить на этот момент серьезное
внимание, когда позднее займемся критикой разделения
наук на номотетические и идиографические.
Согласно Виндельбанду, различие между
науками сводится, следовательно, к «применяемому в них
методу: генерализация в одном случае,
индивидуализация— в другом. Предмет не играет здесь
решающей роли: один и тот же предмет
исследования может быть истолкован различными
способами в зависимости от того, какой метод
применяется. Во всяком случае, концепция Виндель-
банда приводит к выводу, что законы истории
логически невозможны, что само понятие законов
истории представляет собой contradictio in adiecto.
В более позднее время правильность этого вывода
убедительно подтверждает теория Риккерта.
В концепции Виндельбанда этот вывод содержится
как предпосылка. То, что должно было бы быть
доказано, оказалось принятым просто как
предпосылка, поэтому ничего удивительного нет в том,
что выводы из этого положения находятся в
согласии с замыслом авторов теории идиографиче-
ских наук. Как увидим ниже, это вовсе не
единственный логический обманный трюк, которым
пользуются идеалистические теоретики-гумани-
стики в своей борьбе против законов истории.
Зароненную Виндельбандом мысль подхватил и
развил его преемник на кафедре в Гейдельберге —
Генрих Риккерт (прежде всего в работе «Die
Grenzen der naturwissenschaftlichen
Begriffsbildung», кратким и популярным изложением
которой является работа «Науки о природе и науки
о культуре»). Риккерт объединил концепции Диль-
тея и Виндельбанда, пытаясь определить
самостоятельность гуманитарных «аук со стороны
как предмета, так и метода. Его теория наук
137

о культуре поэтому стала главной, наиболее
характерной теорией идеалистической гуманистики.
Риккерт перенял у Дильтея его
принципиальные идеи в отношении деления наук согласно их
предмету, а также в вопросе аксиологии, но
отбросил при этом как принцип деления
противопоставление Natur-Geist. Если Geist рассматривать
как индивидуальную психику, то
естественнонаучный метод в таком случае также будет относиться
к ней, так как психика находится в неразрывном
единстве с физической стороной действительности.
В более поздний период в работе «Die Probleme
der Geschichtphilosophy», когда понимание Geist
как объективного духа стало общепринятым,
Риккерт делает добавление, что и в случае такого
понимания Geist (как мира объективных значений
и смыслов) противопоставление природы и духа
не создает достаточный критерий для разделения.
Поэтому Риккерт вводит другое
противопоставление — природы и культуры, на котором
основывает деление наук на науки о природе и науки
о культуре. Культура при этом понимается крайне
идеалистически, как все то, в чем выражена
какая-либо ценность К
«...Природа, следовательно, представляет
собой совокупность того, что возникло само из себя,
что было «порождено» и развивалось благодаря
своему собственному «росту». Природе
противопоставляется культура как то, что или было
непосредственно создано человеком, осуществляющим
посредством своей деятельности цели, которые
определенным способом приобретают ценность
(nach gewerteten Zwecken), или как то, что, если
уж существует, является по крайней мере
сознательно им культивируемым (gepflegt) в
отношении имеющихся в нем ценностей... Таким образом,
предметы культуры связаны с ценностями, и
поэтому мы будем называть их благами, чтобы
1 Н. Rickert, Kulturwissenschaften und
Naturwissenschaften, S. 19—20.
138

таким образом отличить их заодно как
действительности, связанные с ценностями, от самих
ценностей, которые не являются действительностью и
от которых также можем абстрагировать.
Процессы природы не могут мыслиться как ценности,
они свободны от связи с ценностями;
следовательно, если от предмета культуры отнимем
всякую ценность, то тем самым он превратится
в обыкновенную природу»1.
Но это деление в отношении предмета является
только вступлением к собственно делению в
отношении метода. Если раньше Риккерт шел заДиль-
теем, то здесь он идет по следам Виндельбанда:
«Только это (деление согласно предмету.—
А. Ш.) для нас не достаточно. Материальный
принцип деления необходимо дополнить
формальным принципом... Противоположностью
логического понятия природы как существования вещи
в той степени, в какой она определена общими
законами, может быть понятие равным образом
логическое. Таким понятием, мне кажется,
является понятие истории в самом широком
формальном значении этого слова, так называемое
понятие одноразового события в его отдельности
и индивидуальности, которое остается в отношении
формальной противоположности к понятию общего
закона; поэтому мы будем вынуждены говорить
о различии между естественнонаучным и
историческим методами». Принцип деления согласно
предмету не совпадает с принципом деления
согласно методу; таким образом, по мнению Рик-
керта, существуют чистые естественные и
исторические науки, а кроме них, существуют также
промежуточные области.
В чем же корни специфики исторических наук?
В том, что предметом истории является культура,
которая занимается «значимой»
действительностью; поэтому, чтобы представить себе такую
1 H. R i с k е г t, Kulturwissenschaften und
Naturwissenschaften, S. 19—20,
139

действительность, мы должны пользоваться
индивидуализирующим методом отнесения к ценности К
Но и в том, и прежде всего в том, что история
ставит себе целью дать индивидуализирующее
представление действительности. Вместо
истолкования мы имеем здесь утверждение «роли»
истории — совершенно в духе идеалистической «науки»:
«Существуют науки, которые не направлены на
конструирование законов, как и вообще на
создание общих понятий; это науки исторические в
самом общем значении этого слова... Все научные
понятия являются понятиями задач, и их
логическое понимание возможно только тогда, когда на
логическую структуру их метода посмотрим
с точки зрения цели, которую они себе ставят...
История не хочет обобщать таким способом, каким
это делают естественные науки. Это решающий
пункт для логики»2.
Риккерт ссылается на Виндельбанда и на его
деление наук на номотетические и идиографиче-
ские, причем это деление принимается с одной
лишь оговоркой, что следует исключить из науки
истории не только законы, но и общие понятия.
И заключает: «Действительность становится
природой, когда мы рассматриваем ее в отношении
общего, действительность становится историей,
когда мы рассматриваем ее с точки зрения
особенного и индивидуального; и соответственно
этому я противопоставляю генерализирующему
поведению естественных наук
индивидуализирующее поведение истории»3-
Следствием из этой позиции является
решительное отрицание возможности существования
законов истории:
«Не нуж'но доказывать, что эмпирическая
историография никогда не ставит себе окончательной
1 Н. Rickert, Die Probleme der Geschichtsphilosophie,
1924, S. 74.
2 H. Rickert, Kulturwissenschaften und
Naturwissenschaften. S. 58—59.
3 Там же, стр. 60.
140

целью открытие законов в этом значении (то есть
в том смысле, что и в естественных науках.—
А. Ш.). Историк, понимающий таким образом
свою задачу, тем самым перестает быть
историком и больше не стремится к историческому
представлению о своем предмете. Таким образом,
вследствие того, что эмпирическая историография
и наука о законах как понятия взаимно
исключают друг друга, можно сказать, что понятие
исторического закона является contradictio in
adjecto...»
Так, в несколько сокращенном виде, без
осложняющих вопрос подробностей, представляется
теория идиографического характера историографии,
теория, которая сыграла такую важную роль во
всей позднейшей буржуазной науке.
Согласно этой теории, предмет историографии
составляют духовные явления. Именно как
духовные они однородны и неповторимы. Отсюда
методологический вывод: метод историографии
индивидуализирующий — историк рассматривает
индивидуальные явления, а следовательно (согласно
этой теории), неповторяющиеся, одноразовые
явления; поэтому в противоположность наукам
о природе историография не исследует законы, и
потому из этой науки необходимо исключить
законы и даже общие понятия. Данная сторона
вопроса входит в сферу наших непосредственных
интересов, и критике ее мы посвятим дальнейшие
наши рассуждения.
Чтобы получить возможность отрицать
существование законов истории, Виндельбанд, а за
ним и Риккерт выдвигают тезис, что
историография по самому своему существу должна якобы
заниматься той стороной действительности,
которая составляется из индивидуальных событий,
что, конечно, исключает возможность
исследования общих элементов, присущих большей части
событий. Историк, который решил бы заняться
исследованием общих законов, перестал бы быть
историком. Таким образом, задачей науки истории,
141

согласно Риккерту, является отыскание того, что
действительно, в том, что деталистично и
единично, и »поэтому эта наука никогда не может
предпринимать даже каких-либо попыток, чтобы
втиснуть свой материал в систему общих
понятий.
В связи с данным положением следует
рассмотреть следующие три проблемы:
а) Можно ли построить историографию как
науку о том, что единично, без общих понятий?
б) Является ли то, что единично,
индивидуально тождественным тому, что одноразово,
неповторяемо?
в) Может ли существовать чисто
описательная, не исследующая законов, наука?
Проблему отношения общего к единичному
можно последовательно разрешить только на
почве материалистической диалектики. Только на
ее основе можно также решительно
ниспровергнуть ошибочное деление наук на науки номотети-
ческие и идиографические.
Ленин, занимаясь во фрагменте «К вопросу
о диалектике» проблемой метода преподавания и
изучения диалектики, пишет:
«Начать с самого простого, обычного, массо-
видного etc, с предложения любого: листья дерева
зелены; Иван есть человек; Жучка есть собака
и т. п. Уже здесь (как гениально заметил Гегель)
есть диалектика: отдельное есть общее... Значит,
противоположности (отдельное противоположно
общему) тождественны: отдельное не существует
иначе как в той связи, которая ведет к общему.
Общее существует лишь в отдельном, через
отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе)
общее. Всякое общее есть (частичка или сторона
или сущность) отдельного. Всякое общее лишь
приблизительно охватывает все отдельные
предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее
и т. д. и т. д. Всякое отдельное тысячами
переходов связано с другого рода отдельными (вещами,
явлениями, процессами) и т. д. Уже здесь есть
142

элементы, зачатки, понятия необходимости,
объективной связи природы etc. Случайное и
необходимое, явление и сущность имеются уже здесь, ибо
говоря: Иван есть человек, Жучка есть собака,
это есть лист дерева и т. д., мы отбрасываем ряд
признаков, как случайные, мы отделяем
существенное от являющегося и противополагаем одно
другому» 1.
Метафизический метод мышления в
противоположность диалектическому методу имеет одним
из оснований то, что этот метод изолирует
предметы и явления, искусственно разрывает
взаимосвязь и взаимозависимость предметов и явлений,
в результате чего метафизика не видит связи
между противоположностями, а понятия,
выражающие эти противоположности, трактуются
только как исключающие друг друга полосы. Это,
разумеется, относится и к такой паре
противоположных понятий, как общее и единичное.
Совершенно иначе поступает диалектический метод,
который, признавая взаимосвязь и
взаимозависимость предметов и явлений исследуемой нами
действительности, видит переходы между
противоположностями и единство противоположности
в одинаковой степени как в объективных
предметах и явлениях, так и в представляющих их
отражения понятиях. Конечно, это относится и к
такой паре противоположных понятий, как то, что
общо, и то, что единично.
Согласно метафизике, общее и единичное
исключают друг друга; то, что общее, не есть и не
может быть связано с тем, что единично.
Метафизик, следовательно, трактует эти понятия как
мертвые логические творения. Это результат
абстракции, но абстракции бесплодной,
абсолютизирующей одну сторону человеческого познания,
познания того, что общее для многих вещей и
явлений, а также того, что разделяет вещи и
явления. Такая абстракция ведет к метафизике,
1 В. И. Л е н и н, Философские тетради, стр. 328—329.
143

причем либо объективно-идеалистической, когда
общее понятие принимается за реальное бытие
(платонизм), либо субъективно-идеалистической
метафизике, где понятие рассматривается как
субъективное творение разума (неономинализм).
Совершенно иначе поступает
диалектик-материалист. И он пользуется абстракцией, но
абстракцией научной. Понятие он рассматривает
как отражение действительности во всей ее
динамике. Он не превращает, следовательно, их в
мертвые, статичные, чисто формальные творения.
Диалектик-материалист усматривает и учитывает
переходы, имеющиеся между ними, их
диалектическое единство, являющееся отражением всеобщей
связи и взаимозависимости, объективно
проявляющихся в действительности. Общее и единичное,
это, по существу дела, не
взаимоисключающие противоположности, между которыми нет
переходов. Наоборот, в единичных предметах и
явлениях объектов проявляется объективное
сходство, они объективно заключают в себе общие
элементы, повторяющиеся во всех экземплярах
данного класса; классы вещей и явлений в этом
смысле имеют объективный характер, хотя класс
не является вещью. Единичное всегда содержит
в себе элементы, тождественные с другими, более
общие; познание единичного ведет, следовательно,
к познанию особенного и общего. Ленин говорит;
единичное не существует иначе, чем в той связи,
которая ведет к общему. Поясняет он это на
самых простых примерах субсумпции понятий,
таких, как, например, «Иван человек». Она
возможна только благодаря тому, что каждая
единичная вещь и явление содержат в себе общие
с другими элементы. Понятие единичного не
оторвано от понятия общего, не является искусственно
отгороженным от него, а, наоборот, связано с ним.
Эта связь двусторонняя.
«Общее, — говорит Ленин, — существует только
в отдельном и через него». Ленин цитирует
высказывание Аристотеля, что не существует дом
144

«.вообще», вне воспринимаемых (так называемых
единичных) домов. Реальное существование
(в смысле единичного существования) общего
признает только идеалистическая метафизика пла-
тонового типа. Для материалистической
диалектики общее существует лишь как тождественный
элемент единичных вещей и явлений (или как их
общее свойство, отношение или комплекс
отношений и т. д.). Таким образом, понятия общего и
единичного также взаимно перекрещиваются;
между ними не существует пропасти, а, наоборот,
отчетливо выступают переходы, четкие связи.
Только на почве диалектического разрешения
вопроса отношения общего к единичному становится
возможной борьба с метафизикой, которая,
абсолютизируя эти понятия, ведет или к мистической
концепции реального существования понятий, или
к отрицанию объективности их содержания.
При правильном, диалектическом понимании
отношения единичного к общему нет, следовательно,
почвы для того, чтобы из противоположностей
этих понятий делать вывод о существовании
каких-то принципиально противоположных наук,
наук идиографических и номотетических. В то же
время этой цели может служить и служит
метафизическое противопоставление понятий
единичного и общего. На этой метафизической
позиции стоят также сторонники теории идио-
графического характера науки истории,
провозглашающие, что историография занимается тем,
что единично, а единичное тождественно с тем, что
одноразово, неповторяемо ни в одном из своих
элементов. Из ложной концепции отношения
единичного к общему следует два очевидных порока:
во-первых, что история занимается только
единичным и, во-вторых, единичное равнозначно
неповторяющемуся ни в одном из своих элементов.
Чтобы избежать недоразумений и ответить на
часто выдвигаемый аргумент, необходимо здесь
выяснить, в каком смысле и на каком основании
мы утверждаем, что для теоретиков идиографизма
Ю А. Шафф
145

единичное равнозначно неповторяющемуся ни
в одном из своих элементов.
Виндельбанд и в особенности Риккерт
неоднократно отмечают, что историк в своих
исследованиях не должен заниматься повторяющимся, что
историческое совпадает с неповторяющимся.
Нужно ли трактовать это положение как
положение, основополагающее для характеристики науки
и говорящее о том, чем должна заниматься та или
иная наука? Можем ли мы в связи с этим
интерпретировать это положение как онтологическое
положение, говорящее о существовании или о
несуществовании закономерности исторического
процесса?
Попытка интерпретации взглядов идиографизма
исключительно как взглядов, основополагающих
для характеристики науки, является неправильной,
так как она не учитывает мировоззренческого
основания этого направления. Ход мысли здесь таков:
теоретики идиографизма ограничивают поле
зрения историографии, исключая из нее задачу
обнаружения и формулирования законов исторического
развития. Это положение в самом деле ошибочно,
однако оно ведь относится к определенному роду
субъективного отражения объективного
исторического процесса. Это положение не противоречит
тому, что в данном объективном процессе
выступают повторяющиеся события и закономерности
развития, а также и тому, что другие науки,
например социология, обязаны заниматься этими
закономерностями.
Именно в таком понимании идиографизма и
содержится ошибка. Дело в том, что с точки зрения
неокантианства, на почве которого вырос идиогра-
физм, за пределами субъективной стороны нет
ничего. Во всяком случае, утверждение, что, кроме
субъективного отражения (в виде науки истории),
существует еще какой-то объективный процесс,
который отражается, совершенно чужд доктрине
идиографизма. Ведь, согласно его теоретикам,
история является созданием историка, как это убеди-
146

тельно показал В. Зиммель, высказавший взгляды
всего направления. Таким образом, если идиогра-
фисты провозглашают, что историк должен
заниматься единичным, рассматривая его как
неповторяющееся, и что он должен устранить из своих
исследований то, что повторяется, то мы имеем здесь
дело не только с основополагающим для
характеристики науки положением, но также и с
онтологическим положением, утверждающим, что
единичное совпадает с неповторяющимся ни в одном из
своих элементов. С точки зрения здравого смысла
это выглядит парадоксально, но уж сколько раз
философы-идеалисты грешили против здравого
смысла, грешили неоднократно, сознательно и с
определенной целью. Это вступает в кажущееся
противоречие с другими высказываниями идиографи-
стов, в особенности на социологические темы, но
сколько раз философы-идеалисты попадают во
внутреннее противоречие, пробуя скрыть свои
действительные намерения. К этому вопросу мы еще
возвратимся в ходе дальнейшего изложения, когда
произведем анализ взглядов теоретиков идиогра-
физма на проблему социологических законов.
Виндельбанд, а в особенности Риккерт упорно
повторяют, что историография занимается
единичным. Для того, кто хочет провести концепцию
деления наук на номотетические и идиографические,
кто хочет показать, что понятие законов истории
является contradictio in adjecto, — это будет
единственно возможной точкой зрения. Но эта точка
зрения в то же время вызывает необычайно много
хлопот, так как ее последовательное проведение
означает необходимость отказа от общих понятий.
Ибо как возможно ограничиваться единичным и
одновременно пользоваться общими понятиями,
которые являются чем-то противоположным
единичному. Риккерт также, по существу, утверждает, что
наука истории никогда не может стремиться к тому,
чтобы заключить свой материал в систему общих
понятий. Однако раз мы уже сделали данный
вывод, то сразу же напрашивается следующий вопрос:
10*
147

как можно строить науку без общих понятий? На
этот вопрос ни Риккерт, ни его последователи не
способны дать удовлетворительного ответа.
Описание исторического события — даже самое
детальное и единичное по своему замыслу — должно,
конечно, пользоваться общими понятиями; такое
описание дается ведь в словах, а слово это уже
обобщение. Если описывающий события в дни
Октябрьской социалистической революции поставит,
предположим, перед собой задачу передать их
потомству с фотографической точностью, он не избежит
употребления таких понятий, как «государство»,
«власть», «капиталистический строй», «социализм»
и т. п., без которых его описание не имело бы
никакой ценности, и, больше того, наоборот, оно было
бы даже невозможным. Ведь этот историк тем
самым выводил бы рамки единичного. Науку,
которую постулирует Риккерт, науку без общих
понятий — никто не сумеет создать. Это, наконец, видит
и сам Риккерт, который в позднейшей своей работе
фактически зачеркивает постулирование
историографии без общих понятий, вступая тем самым
в противоречие с принципиальной предпосылкой
своей концепции, что история как наука идиогра-
фическая занимается только единичным:
«Если затем спросим, какую фактическую роль
играют в истории общие понятия, то сразу же
натолкнемся на факт, что все элементы исторических
высказываний и понятий будут общими. Они
должны быть такими хотя бы потому, что всегда
определяются в общепонятных словах, а слова являются
понятными только благодаря тому обстоятельству,
что имеют общее значение, то есть общее многим
предметам. Таким образом, история оперирует
всегда общими понятиями действительности как
последними элементами своих индивидуальных по»
нятий и только благодаря определенной
комбинации этих общих элементов получает свое
индивидуализирующее представление». Риккерт здесь
попадает на острие собственной концепции, его
собственные слова содержат признание поражения.
148

В концепции Виндельбанда и Риккерта видную
роль играют не только ссылки на единичное, как
на настоящий предмет интересов историков, но
также и отождествление единичного с одноразовым
и неповторяющимся, если останавливаем свое
внимание на данном комплексе 'свойств, выступающих
в данном месте и времени, в данной комбинации,
связях, силе и т. д. и т. п. В этом смысле
неповторяющимся и одноразовым явлением будет,
например, не только пуск в действие большой доменной
печи на металлургическом комбинате имени
В. И. Ленина, но также именно этот лист,
сорванный именно с этого дуба, именно этот пес, именно
этот человек. Каждая конкретная вещь или
конкретное событие содержат в себе элементы,
повторяющиеся также в других экземплярах
данного класса (например, капиталистические
производственные отношения как основа всех
кризисов перепроизводства при капитализме),
а также элементы неповторяющиеся, присущие
только данному экземпляру и благодаря этому
индивидуализирующие его, элементы, характерные
только для него (например, исторические
условия, сфера действия и размеры кризиса 1847 или
1929 годов).
Нельзя, следовательно, смешивать и
отождествлять неповторяемость конкретного комплекса
элементов с неповторяемостью каждого элемента в
отдельности или неповторяемостью тех или иных их
сочетаний. Нельзя также возводить какую-то
искусственную стену между повторяющейся и
неповторяющейся сторонами вещей и явлений. Такие
попытки метафизичны. Именно эту ошибку
совершают Виндельбанд и Риккерт, которые, требуя от
историка, чтобы он занимался неповторяющейся
стороной событий, фактически конструируют такое
понятие исторической единичности, которое
совпадает с неповторяемостью абсолютно во всех
элементах события. Следовательно, единичное
фактически отождествляется с тем, что tout court
неповторяемо.
149

Именно в этом отождествлении и состоит
существенный смысл идиографической концепции.
Если единичное, индивидуальное является чем-то
неповторяющимся ни в одном из своих элементов,
то оно не может быть подведено под законы,
действующие в повторяющихся явлениях; и,
следовательно, если наука истории занимается единичным,
она тем самым не может заниматься законами.
Намерение выражено совершенно ясно, но путь к цели
идет также через совершенно ясно выраженную
логическую ошибку, ибо отождествление единичного
с неповторяющимся неправомерно и продиктовано
оно скорее теистическими склонностями Виндель-
банда, Риккерта ex consortes, чем объективным
порядком вещей.
Вышеприведенное признание Риккертом
полного банкротства относительно возможности
построения науки истории без общих понятий
является фактически и признанием ошибки в вопросе
отождествления индивидуального с
неповторяющимся. Ибо, если «индивидуализирующее
представление», как говорит Риккерт, возможно только
как «определенная комбинация общих элементов»,
тогда индивидуальное не может в какой-либо мере
быть отделенным от общего и, следовательно,
благодаря этому оно содержит в себе повторяющиеся
элементы. Марксизм, чтобы раскрыть понятие
единичного, начинает с уяснения, что такое
конкретность вещей и явлений.
Во Введении «К критике политической
экономии» Маркс говорит:
«Конкретное потому конкретно, что оно есть
сочетание многочисленных определений, являясь
единством многообразного. В мышлении оно
поэтому представляется как процесс соединения, как
результат, а не как исходный пункт, хотя оно
представляет собою исходный пункт в действительности
и, вследствие этого, также исходный пункт
созерцания и представления»1.
1 К- Маркс, К критике политической экономии, стр. 213.
150

Ленин в «Философских тетрадях» пишет:
«Значение общего противоречиво: оно мертво,
оно нечисто, неполно etc. etc., но оно только и есть
ступень к познанию конкретного, ибо мы
никогда не познаем конкретного полностью.
Бесконечная сумма общих понятий, законов etc. дает
конкретное в его полноте»1.
В действительности в объективном мире
существуют конкретные вещи и события. Каждая вещь
и каждое явление, оставаясь в связи со всей
действительностью как ее часть, имеет бесконечное
число сторон и аспектов. Мы познаем всегда
объективную действительность, так называемые
конкретные вещи и события, представляющие собой
исходный пункт для нашего познания, но в
мышлении данные нам как его результат. Это
происходит потому, что процесс познания, процесс
движения познавательной мысли сложен, что мы лишены
способности мыслить без общих понятий и только
в результате их соединения приходим к
пониманию конкретного, ко все более глубокому и
полному овладеванию в познании конкретным. Таким
образом, мы лишний раз видим здесь связь
единичного с общим, связь, которая обнаруживает
ложность отождествления индивидуального с
неповторяющимся. Единичное конкретно, хотя в нем
ясно выражены повторяющиеся элементы. Каждое
историческое событие единично и конкретно
вследствие того, что оно находится во времени и
пространстве. Но всегда ему присущи общие, а
следовательно, повторяющиеся элементы. Одноразовой,
неповторяемой будет комбинация этих элементов,
но она будет комбинацией повторяющихся
элементов. И поэтому каждое конкретное историческое
событие, будучи неповторяющимся, одноразовым,
в то же время содержит в себе повторяющиеся
элементы. Проиллюстрируем это на конкретном
историческом примере. Миколайчик, как историческая
личность, представляет собой явление единичное и
1 В. И. Ленин, Философские тетради, стр. 261.
151

конкретное: он имеет индивидуальные черты, такие,
например, как внешний вид, он является
политиком, участвовал в польском, «людовском»
движении, служил на польской земле и в определенное
время американскому империализму и т. д. и т. п.
Миколайчик— это именно Миколайчик, а не Маниу
или Ференц Надь, например; в известном смысле
он — явление неповторимое, одноразовое. И
поэтому, говоря о деятельности в Народной Польше
агентуры американского империализма, мы
описываем именно Миколайчика, а не его румынских,
венгерских и прочих побратимов. Но ограничиться
только утверждением этой одноразовости,
неповторяемости было бы грубой ошибкой. Ибо, несмотря
на всю индивидуальность и конкретность, в
действиях Миколайчика проявляются определенные
общие, повторяющиеся элементы. И именно
поэтому Миколайчик не только отличается от Маниу
или Ференца Надя, но и имеет с ними общие
черты; именно поэтому мы можем подвести его
действия под определенные законы классовой
борьбы в переходный период от капитализма к
социализму. И именно поэтому мы можем на основе
раскрытых нами закономерностей оценивать
поведение врага, предвидеть его действия и бороться
с ним.
Анализ отношения единичного к общему,
представленный нами в приведенных выше
рассуждениях, носит фрагментарный характер, и он был
развит только настолько, насколько это было
необходимо для того, чтобы подвергнуть критике идио-
графизм. Более широко этот вопрос будет
рассмотрен в первом разделе третьей части данной
работы.
Таким образом, вопреки утверждениям
сторонников идиографизма мы не можем строить науку
истории без общих понятий. Вопреки их
утверждениям между естествознанием и историографией нет
никакой пропасти, в особенности же лишено каких
бы то ни было оснований разделение наук на но-
мотетические и идиографические науки. Наука
152

истории, подобно науке о природе, пользуется
общими понятиями.
Наука истории, если сравнивать ее с
естествознанием, и притом сравнивать, между прочим,
с точки зрения ее метода, метода исследования,
обладает определенной спецификой. Это, однако,
не означает, что наука истории не занимается
повторяющейся стороной явлений и не исследует
законов развития. Историография всегда исследует
конкретные явления, а не ограничивается лишь их
описанием. Тем самым мы отвечаем на третью из
поставленных выше проблем. Постулирование
«чистого описания» применительно к историографии
будет противоречить ее научности, «чисто
описательная» наука истории невозможна.
Говорить, что марксизм понимает и признает
значение научного описания, вероятно, излишне.
Само собой разумеется, что всякая наука
нуждается в регистрации и описании фактов, на
которые эта наука опирается и на которых она
возводит здание своих обобщений. Поэтому каждая
научная работа содержит в себе — в той или иной
степени — также и описание. Случается даже — мы
уже отмечали это, — что вся маучная работа
всецело бывает занята описанием (например, в
области археологии, филологии и т. д.). Однако одно
дело признавать научную важность описания,
а другое — отождествлять науку с описанием.
В этом втором случае мы имеем дело с
ошибочным отрывом и абсолютизацией одной стороны
научной работы, что именно и делает идиогра-
физм, стремясь к определенной цели — отрицанию
существования законов истории, отрицанию
научного характера историографии. Действительно,
в историографии описывание событий играет
особенно важную роль; это тесно связано с
конкретно-историческим характером данной дисциплины.
Но, во-первых, описание играет важную роль и
в естествознании, а, во-вторых, ошибочным,
неистинным будет утверждение, что историографию можно
свести только к описанию. Этот ошибочный тезис
153

устанавливается у идиографистов вследствие
определенной классовой обусловленности их теории, ее
определенного партийного характера.
В завершение критики идиографизма приведем
несколько дополнительных замечаний.
Согласно Риккерту, науки о природе
устанавливают законы вечные, которые всегда и всюду
остаются в силе; историография же занимается
реальной действительностью, тем, что «совершается
в определенных границах места и времени, во всей
своей конкретности и индивидуальности». Ставя
вопрос таким образом, что наука, исследующая
законы, должна заниматься «вечными» и имеющими
«всеобщую обязательность» законами, Риккерт
облегчает себе задачу, ибо он без труда доказывает,
что общественные науки не могут признать суще*
ствование таких законов1.
Ошибка здесь состоит в том, что в понятие
«закон» вкладывают значение «абсолютный закон»,
«вечный закон». Такие «вечные» законы были
подвергнуты самой основательной критике Энгельсом
в «Анти-Дюринге». Именно марксизм указывает,
что законы общественного развития носят
конкретный характер, что они обязательны в определенных
пространственно-временных границах, что они
изменяются и прекращают свое действие вместе с
изменением условий общественного развития.
Но утверждение, что конкретный характер
общественных, исторических явлений нисколько не
противоречит признанию закономерности
общественного развития, а как раз наоборот, правильное
1 Подобным же образом аргументирует и Адриен Нэвилль:
«Нет исторических законов. Связи, которые определяются
в высказывании, что это связи общие, являются такими
связями, которые многократно повторялись во времени и,
возможно, в разных местах пространства, но эти связи в отличие
от настоящих законов не универсальны. Это — результаты,
получение которых зависит от определенных условий и кого-
рые действительно могут быть в определенном месте и в
определенное время, а не везде и не всегда» (А. N a v i 11 е, La
notion de loi historique, «Revue de Synthèse historique», vol. 9
1904. N, 25, p. 5).
154

понимание этой конкретности возможно только
в том случае, если мы опираемся на признание
законов истории. Правильным будет установление
различия между сравнительно долго действующими
законами природы и относительно
кратковременными законами общественного развития. Однако
абсолютизирование этого различия и отрицание на
этой основе законов истории будет теоретически
ложным, причем эта ложность имеет классовую
подоплеку.
Выступая против законов истории,
провозглашая йдиографизм науки истории, Виндельбанд,
Риккерт и их сторонники выступали против
признания законов общественного развития, и это, как
мы уже подчеркивали, было настоящей целью их
теоретических спекуляций, имеющих ясно
выраженную практическую ^направленность. Но
защитники деления наук на номотетические и идиогра-
фические, ссылаясь на Риккерта, говорили также
об областях «промежуточных», «смешанных»
с точки зрения его классификации. Историография
идиографична, а социология должна быть номоте-
тической наукой. Ведь еще Дильтей говорил
о структурных законах, возражал он единственно
против законов преемственности в науках
общественных. Будет ли правомерным утверждение, что
тот, кто признает деление наук на политические и
идиографические, отрицает тем самым всякие
законы общественного развития? Может быть, правы
те, которые, провозглашая йдиографизм
историографии, ссылаются на специфику ее метода,
декларируя одновременно признание существования
законов в области таких общественных наук, как
социология?
Мы считаем, что обвинение в отрицании всяких
законов общественного развития, направленное
в адрес Виндельбанда, Риккерта и их
сторонников, полностью оправданно.
Каждое общественное явление — так же как,
впрочем, и явления природы — представляет собой
одновременно и историческое явление, ибо оно
155

находится в развитии. Нет общественных явлений,
которые не были бы динамичными,
развивающимися, а следовательно, историчными. Значит, если
историчные явления нельзя рассматривать как
закономерные, то тем самым нельзя рассматривать
как закономерные и общественные явления.
Аргумент, что могут существовать какие-то
общественные законы, относящиеся к общественной структуре,
а не к общественному развитию, основан на ложной
предпосылке, что можно исследовать
общественную структуру статически, не в развитии. Что
представляет 'собой адекватно понятая общественная
структура? Она представляет собой результат
рассечения общества во времени, статический анализ
определенных общественных отношений на данном
этапе. Исследование такого рассечения может
иметь только вспомогательное значение, как
результат абстракции, которая оставляет в стороне
то, что составляет самое важное в общественных
явлениях — изменения. Исследование такого
рассечения дает в результате описание, которое может
помочь в понимании функционирования
исследуемого предмета при условии исследования и
понимания динамики этого предмета и его законов.
Если так называемая общественная экология на
основе исследования распределения, например
преступности, формулирует какие-то «законы», то
здесь речь идет или об обычном описании с
неправомерным употреблением термина «закон», или же
действительно дается описание законов, которые,
однако, не имеют еще структурного характера,
а опираются на анализ общественного развития.
Таким образом, можно исследовать различные
типы законов, управляющих обществом, а также
в равной мере законы сосуществования важных
черт, так называемые структурные законы, но
всегда при этом следует опираться на понимание
развития общества, законов его развития. Именно
этого и стараются избежать сторонники идиогра-
физма, руководимые классовыми мотивами, о
которых речь шла выше.
156

Если сторонники идиографизма отрицают
существование законов истории, одновременно
внешне признавая наличие каких-то общественных
законов, если они заявляют, что
историография — наука идиографическая, а социология номо-
тетическая, то они просто впадают в противоречие.
Это противоречие можно разрешить двояким
образом: либо мы признаем существование
общественных законов и, следовательно, законов
общественного развития, либо отрицаем существование
общественных законов как законов общественного
развития и тем самым мы подчеркиваем
возможность самого существования научной социологии.
Другого вывода нет: либо признание науки об
общественном развитии и отрицание теории
идиографизма, либо отстаивание теории идиографизма и
отрицание науки об общественном развитии.
Концепция идиографического характера
историографии будет, следовательно, более широкой,
чем об этом заявляют ее авторы: она фактически
имеет отношение ко всей совокупности наук об
обществе. Это концепция, которая фактически
отрицает существование каких-либо законов
общественного развития. Классовый характер и
общественная функция этой концепции ясны; она
представляет собой реакцию на марксистский
материализм как на идеологию рабочего движения. Этот
классовый характер и общественная функция
защиты капитализма приводят к искажению образа
общественной объективной действительности и
законов ее развития; идиографизм вследствие своей
классовой обусловленности является вместе с тем
реакцией на научные позиции в общественных
исследованиях, антинаучной реакцией. Научное,
адекватное отражение общественной действительности
находится в противоречии с интересами буржуазии;
поэтому ее идеологические представители ведут
атаку на науку об обществе, организовывают
диверсии против науки. Ее продуктом будет, кроме
всего прочего, и теория идиографизма. Она
отрицает законы общественного развития и тем самым,
157

следовательно, возможность существования науки
об обществе. Отказ от науки, защита крайне
идеалистических, антинаучных позиций в общественных
исследованиях — вот истинное содержание теории
идиографизма, являющейся выражением
буржуазной реакции периода империализма на
революционное рабочее движение и на его марксистскую
идеологию.
Характерной чертой идиографизма будет также
отрицание каузальности и признания вместо нее
телеологии, то есть теории целенаправленного
течения исторического процесса. Эта теория ведет
прямо к фидеизму.
Данная проблема сформулирована Риккертом
в его теории «наук о культуре». Идея Риккерта
была полностью воспринята самим творцом теории
идиографизма — Виндельбандом. В статье «La
science et l'histoire devant la logique contemporaine»
Виндельбанд утверждает, что термин
«Kulturwissenschaft» лучше всего отграничивает науки
исторические (отождествляемые с науками о культуре) от
наук о природе. Понятие «культура» применяется
там, где мы имеем дело с ценностями,
являющимися целью определенного процесса. Ценности
истории имеют при этом не индивидуальный (это
относится уже к психологии), а
сверхиндивидуальный характер. «История как наука, — говорит
Виндельбанд, — как так называемая наука о культуре,
возможна лишь постольку, поскольку
существуют ценности, имеющие всеобщее значение,
ценности, лежащие в основе подбора и синтезирования
фактов» К
Эти объективные сверхиндивидуальные
ценности неокантианской аксиологии представителям
идиографизма нужны были для совершенно
определенной цели: они должны были, доставляя
критерий подбора фактов, вывести из тупика
концепцию «чисто описательной» историографии, и одно-
1 W. W i n d e 1 b a n d, La science et l'histoire devant la
logique contemporaine, «Revue de synthèse historique», vol. 9,
1904, N. 26, p. 137.
158

временно в них можно было заметить ясно
выраженную их общественную и политическую
направленность. Ведь дело здесь идет о такой
«ценности», как «цивилизаторская миссия» немецкого
народа, оправдывающая, согласно Виндельбанду,
эксплуатацию, угнетение и притеснение
колониальных народов. История, имеющая телеологический
характер, ставила своей целью реализацию именно
таких «ценностей».
И вот отсюда вытекает заключительный
методологический вывод: «Здесь невозможно
произвести анализ всех следствий, которые вытекают из
изложенных нами идей для часто разрешаемой
проблемы объективности исторической концепции;
однако совершенно ясно, что история возможна
лишь постольку, поскольку мы пользуемся
концепцией ценности, которая должна рассматриваться
как цель истории. Если науки о природе допускают
только причинные исследования, то исторические
науки возможны лишь постольку, поскольку они
руководствуются телеологической точкой зрения»1.
Один из более мелких эпигонов идиографизма,
Эрнст Мейстер, обнаруживает последовательность
в выведении следствий из занимаемой позиции:
«Естественнонаучному закону причинности
противопоставляется телеологическое изложение
события как форма познания, совершенно отличная и
в то же время равноценная... При всей их
разнородности эти формы познания — познание
причинное и телеологическое — равноценны, если дело
идет о том, чтобы в данном случае отвести им
надлежащее место в сфере бытия. В той области
действительности, в которой они имеют ценность (in
dem sie gelden), эти формы познания связаны
в одну познавательную целостность
разнородности (der Mannigfaltigkeit), которая сама по себе
хаотична» 2.
1 W. W i n d e 1 b a n d, La science et l'histoire devant la
logique contemporaine, p. 138 (курсив мой — A. Ш).
2 E. Meister, Über die Möglichkeit historischer Gesetze,
Leipzig, 1928, S. 56—57.

Таким образом, от отрицания законов истории
идет прямой путь к явному телеологизму. Это
неизбежный путь упадка буржуазной науки.
«Классическая» для буржуазной историографии
идиографическая концепция Виндельбанда нашла
много исследователей и сторонников среди
буржуазных методологов. В том или ином виде она
жива и по сей день. Очевидно, мы не можем (да
это было бы и излишним) заниматься всеми
разновидностями идиографизма. Поэтому рассмотрим
здесь только одну определенную характерную
попытку его изложения Сейпобосом и Ксепонолем
в их «теории серии», согласно которой наука
истории занимается фактами преемственности в
противоположность наукам о природе, занимающимся
повторяющимися фактами. В дальнейшем
изложении мы рассмотрим взгляды таких представителей
идиографизма, которые или занимают более
самостоятельную позицию, или же теория которых
более тесно связана с развитием исторической науки
в Польше.
ИСТОРИЯ. ПОНИМАЕМАЯ КАК СОБРАНИЕ СЛУЧАЙНОСТЕЙ
(критика концепции Мейера)
Одну из разновидностей теории идиографизма
излагает Эдуард Мейер во вступлении к своей
«Geschichte des Altertums», а также в
методологической работе «Zur Theorie und Methodik der
Geschichte» («К теории и методике истории»).
«Предметом истории является всегда
исследование и представление единичного события, того,
что мы можем лучше всего определить как «то, что
индивидуально» К
«[История] начинается с единичных фактов
действительности и такими же фактами кончается.
Каждое единичное событие реального мира, а сле-
1 Е. Meyer, Zur Theorie und Methodik der Geschichte,
S. 29.
160

довательно, и каждое историческое событие
возникает благодаря взаимодействию в одном
временном пункте бесконечно многих факторов; эта
консистенция во времени и перекрещивание причинных
рядов мы называем случаем; случай,
следовательно, представляет собой тот момент, который
господствует над всем, что дано эмпирически... Во
всех идеальных событиях человеческой жизни...
к случаю присоединяется — как другой равно
существенный момент— свободная, целеполагающая
воля» 1.
Солидаризуясь с Виндельбандом и Риккертом,
с идиографизмом, решительно выступая против
концепции законов истории, Мейер выдвигает
своеобразные аргументы, которые заставляют нас
заняться критикой его взглядов специально, тем
более что его теория косвенным образом, особенно
через его ученика проф. Валека-Чернецкого,
оказала воздействие на польскую историографию.
А именно: Мейер старается обосновать свою
поддержку идиографизма при помощи того
положения, что история представляет собой
нагромождение случайностей, а тем самым
понятие закона истории — внутренне противоречивое
понятие.
«Таким образом, если история хочет
устанавливать факты исторического становления, если, следуя
Ранке, хотят говорить, «как это действительно
было», и если одновременно всякое бытие можно
изобразить и понять только как становление, то
история далека от того, чтобы рассматривать
бытие и становление как определенную
закономерность; более того, такая мысль .противоречила бы
ее действительному существу... в мире, который она
представляет, царствует вместо того (то есть
вместо всеобщей закономерности. — А. Ш.)
каузальность случая и свободной воли»2.
1 Е. Meyer, Geschichte der Altertums, Bd. 1, T. 1,
Stuttgart, 1907, S. 182.
2 Там же, стр. 183—184.
И А. Шафф
161

Й наконец утверждает :
«В действительности в течение многолетних
исторических исследований как я сам не
обнаружил никакого закона в истории, так и ни у кого
другого не нашел такого закона»1.
Это крайнее отрицание законов истории у Мей-
ера сочетается с признанием «огромной роли»,
которую в человеческой жизни играют свободная
воля и случай.
Мейер нисколько не возражает против того, что
случайные события причинно обусловлены. Случай
должен иметь свою причину, поокольку, как
утверждает Мейер, рассмотрение всякого события
с точки зрения причинно-следственной связи
является мыслительной необходимостью. Всякое
событие необходимо, поскольку оно уже наступило;
вместо этого когда мы рассматриваем его с точки
зрения становления, то должны будем
признать роль свободной воли, которая
преобразует возможность в действительность. Таким
образом, согласно Мейеру, между необходимым и
случайным нет принципиального противоречия.
Но этот внешне объективный тезис является
только завесой, за которой скрывается положение,
что все события случайны2. Поскольку именно
в этом заключена суть всей концепции,
остановимся несколько дольше над проблемой случая и
его роли в истории, в понимании Мейера.
Согласно Мейеру, случай должен быть всегда
отнесен к причинно-следственному ряду, так как
событие случайно не само по себе, а в отношении
к причинно-следственным рядам, с которыми оно
перекрещивается.
1 Е. Meyer, Zur Theorie und Methodik der Geschichte,
S. 26.
3 Следует отметить, что Э. Мейер отнюдь не первый автор,
высказывающий подобные взгляды. Среди его
предшественников следует назвать, например, Густава Рюмелина, который
в работе «Über Gesetze der Geschichte» (Reden und Aufsätze,
Freiburg, 1881), подобно Э. Мейеру, высказывался за
отрицание существования законов истории.
162

«Теперь займемся случаем... [Всякий процесс и
всякий предмет мира мысли] кажется
необходимым, когда мы рассматриваем его с точки зрения
взаимосвязи с его собственной причинной цепью,
как ее последнее звено; конечным же он нам
кажется тогда, когда мы рассматриваем его с точки
зрения какого-то другого причинного ряда, с
которым он соприкасается во времени и пространстве и
на который он благодаря этому оказывает
воздействие. Ибо воздействие это нельзя вывести из
условий, данных в самом этом причинном ряде: он
вызывается посредством определенных внешних
действий, так называемое закономерное течение
причин и следствий в первом причинном ряде
нарушается перекрещиванием с другим причинным
рядом. С точки зрения рассматриваемого нами ряда
это нарушение будет, следовательно, случайным.
Из свойств данной линии вытекает, что когда эга
линия будет продолжена до конца, то она должна
будет пройти через определенную точку; однако из
ее свойств отнюдь не следует, что она в этой точке
перекрещивается с другой линией, хотя для этой
другой линии прохождение через данную точку
будет в равной мере необходимым. Определяя
нечто как случай, мы ни -в коей мере не утверждаем,
что это нечто в самом себе не является причинно
обусловленным и необходимым; мы утверждаем
только то, что его вторжение (Eingreifen) в иной
причинный ряд невозможно .причинно обусловить
на основании данного ряда.
Однако во всех событиях реального мира
перекрещивается между собой бесчисленное число
таких рядов, тем самым все события, все явления
действительного мира, все факты будут в
одинаковой мере как необходимыми, так и
случайными» К
Правда, Мейер далее заявляет, что когда мы
берем мир в целом, то с этой точки зрения пере-
1 Е. Meyer, Zur Theorie und Methodik der Geschichte,
S. 17—18.
11*
163

крещивание разных причинных рядов также
необходимо.
Однако он рассматривает это только как самый
общий постулат нашего мышления, в то время как
в реальном мире безраздельно царит случай 1.
«Кто не признает принципиального значения
этих фактов для исторической жизни и не хочет
устранить из истории случай и свободную волю
или хочет в них видеть только несущественные
элементы, тот не только уничтожает всю богатую
жизнь истории, все то, что образует основной
предмет интересов истории, а полностью уничтожает
существо истории и подменяет ее формулами
(такими, как типизм или индивидуализм, натуральное
или денежное хозяйство, борьба за существование
или борьба классов), формулами, лишенными
какого-либо конкретного содержания. В то же время
для истории важным является единственно и
исключительно как раз данное содержание; история
не имеет дела, как науки о природе, с водой или
воздухом вообще и с управляющими ими
законами, а с конкретным «единичным» стаканом воды
или с данным конкретным огнем и его
индивидуальным единичным проявлением»2.
Ясно, к чему идет весь этот вывод: исторические
явления случайны, они не управляются никакими
законами, и поэтому историческое развитие
является необходимым не в прямом значении этого
слова, а в более или менее приближенном3. Ведь
иначе не может быть, если случай и свободная воля
играют решающую роль в историческом развитии.
В чем заключается общественный смысл этой
теории и против чего она направлена, об этом мы
уже хорошо знаем из того, что было сказано об
общественной функции идиографизма. Но теория
Мейера требует критического анализа, учитывая
затронутые в ней проблемы необходимости и слу-
1 Е. Meyer, Zur Theorie und Methodik der Geschichte,
S. 19.
2 Там же, стр. 22.
8 Там же, стр. 27.
164

чайности, особенно ввиду того, что в ней опасным
образом смешивается истина с ложью, что
затрудняет анализ и соответствующую оценку этой
теории.
Центральную проблему критики составляет
понятие случая. Выяснение этого понятия требует
анализа отношения необходимости и случайности.
Очень часто необходимости противопоставляется
случай, тому, что необходимо, то, что случайно.
Это противопоставление, однако, требует
некоторого уточнения.
Случай представляет собой событие, причинно
обусловленное, случайные явления всегда будут
результатами каких-то причин. С этой точки
зрения случай не отличается от необходимости.
Именно этот факт привел к различным
вариантам механистической интерпретации причинности.
У французских материалистов это приобрело
характер отождествления причинности с
необходимостью, причем как раз такое отождествление
должно привести к признанию всеобщего господства
случайности. Механистическая интерпретация
причинности стала открытым отрицанием
объективного характера случайности, признания ее
категорией субъективной, отражающей наше
субъективное незнание причин какого-либо события (между
прочим, у Плеханова).
При таком подходе каждый конкретный случай
был бы событием либо непредвиденным (но
которое можно предвидеть, если бы мы в достаточной
мере знали соответственные причинно-следственные
связи), либо находящимся в противоречии с
нашими намерениями и, следовательно, имеющим
чисто субъективную отнесенность. Категория
случая здесь рассматривается на почве релятивизма
(случай будет отнесен к познающему субъекту) и
субъективизма, его объективность решительно
отбрасывается.
Отрицание объективности случая, с которым мы
ведь сталкиваемся и в повседневной жизни и
в науке, в свете диалектики будет ошибочным как
165

попытка подрыва детерминизма посредством
ссылок на случайные события.
Классики марксизма нисколько не сомневались
в том, что случайность носит объективный
характер, хотя они были последовательными
детерминистами. Об этом лучше всего свидетельствуют их
высказывания по вопросу диалектики
необходимости и случайности !.
Энгельс в письме к Иосифу Блоху определяет
случайные события как такие, внутренняя связь
которых так далека или так трудна для
доказательства, что мы можем считать ее
несуществующей и не принимать ее во внимание. Это
определение подчеркивает детерминизм исходной точки
анализа и одновременно выделяет объективный
характер случая, как события, которое находится
в настолько отдаленной связи с другим событием,
что его можно не принимать во внимание.
Подобную мысль выразил Курно, заявив, что случай
представляет собой событие, лежащее на линии
пересечения двух независимых причинных рядов.
Аналогичную позицию занимает и Смолуховский,
определяя то, что называется случаем, как особый
род причинной связи.
Для понимания проблемы случайности важное
значение имеет фрагмент письма Энгельса Штар-
кенбургу по вопросу отношения случайности к
необходимости.
«Люди сами делают свою историю, но до сих
пор они делали ее, не руководясь общей волей, по
единому общему плаиу, даже в рамках
определенного, ограниченного, данного общества. Их
стремления перекрещиваются, и во всех таких
обществах господствует поэтому необходимость,
дополнением и формой проявления которой является
случайность. Необходимость, пробивающаяся здесь
сквозь случайность, — опять-таки в конечном счете
1 Среди многих работ укажем следующие: Ф. Энгельс,
Людвиг Фейербах и конец классической немецкой
философии. К. Маркс Людвигу Кугельману, 17 апреля 1871 года.
Ф. Энгельс Г. Штаркенбургу, 25 января 1894 года.
16fi

экономическая. Здесь мы подходим к вопросу
о так называемых великих людях. То
обстоятельство, что вот именно этот великий человек
появляется в данной стране, в определенное время,
конечно, есть чистая случайность. Но если мы
этого человека устраним, то появляется спрос на его
замену, и такой заместитель находится, — более или
менее удачный, но с течением времени находится...
Точно так же обстоит дело со всеми другими
случайностями и 'кажущимися случайностями в
истории. Чем дальше удаляется от экономической та
область, которую мы исследуем, чем больше она
приближается к чисто абстрактно-идеологической,
тем больше будем мы находить в ее развитии
случайностей, тем более зигзагообразной является ее
кривая. Если Вы начертите среднюю ось кривой, то
найдете, что чем длиннее изучаемый период, чем
шире изучаемая область, тем более приближается
эта ось к оси экономического развития, тем более
параллельно ей она идет» К
Данный фрагмент касается проблемы
диалектики отношения между необходимостью и случаем,
проблемы, к которой мы еще вернемся. Эту
проблему Энгельс осветил с несколько иной стороны
в известной работе «Диалектика природы» в
параграфе, озаглавленном «Случайность и
необходимость». Из цитированного выше фрагмента
косвенно вытекают имеющие необычайно важное
значение выводы для характеристики случая;
постараемся эти выводы сделать.
Понятие случая имеет два оттенка значения,
которые нужно различать.
В первом значении этого понятия под случаем
мы понимаем событие, возникшее благодаря
пересечению двух или более независимых причинных
рядов. В этом смысле случаем будет, например,
катастрофа поезда, вызванная тем, что на него
обрушилась скала, то, что сорвалась из-за бури
прогулка, и т. д. Случай, так понимаемый, будет
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные
произведения, т. II, стр. 485.
167

причинно обусловлен перекрещивающимися
причинными рядами и не будет умещаться в рамках ни
одного из них в отдельности. Данное событие
будет результатом перекрещивания «причинных рядов
и будет случайным с точки зрения каждого из них.
В другом значении под случаем мы понимаем
сам причинный ряд, который представляет собой
систему отнесения (главный ряд). В этом случае
событие, возникшее в результате пересечения
разных причинных рядов, берется как результат
побочного ряда. Понимая случай таким образом, мы
говорим, что случаем было обрушение скалы и
катастрофа, что случайной была буря именно в
данный день и данное время, что сорвало
прогулку и т. д.
Такое понимание будет наиболее близким
интуиции разговорного языка, на нем основывается
энгельсовское определение, которое 1говорит о
вещах и событиях, имеющих настолько далекую
внутреннюю связь, что ее можно считать
несуществующей. В нашем анализе мы »примем это значение за
основное.
Что означает понимание случая как одного из
двух или нескольких независимых и
перекрещивающихся в определенной точке
причинно-следственных рядов? Это означает, что не существует
событий, случайных «в себе», случайных абсолютно,
а что они случайны всегда в отнесении к какому-
либо причинному ряду, к какой-то
необходимости, к какому-либо закону, а следовательно,
относительно К Это необычайно важный для понимания
1 Чтобы избежать недоразумений, следует оговориться,
что релятивизация понятия не имеет ничего общего с
релятивизмом. Релятивизм — это философское направление,
представляющее собой разновидность субъективизма (относит
познание к познающему субъекту и ставит его в зависимость от
этого субъекта, отрицая объективность познания). Релятиви-
зировать понятие вовсе не означает ставить его в зависимость
от познающего субъекта; это означает брать его в
определенной связи вещей или явлений, так как только в этой связи
оно приобретает смысл. Так, например, понятие движения
относительно не в том смысле, что оно зависимо от познаю-
168

существа случайности элемент, на который в
литературе обращается достаточно внимания.
Так, например, развитие революционного
крестьянского движения в XIV столетии в Англии,
которое привело к восстанию Уота Тайлера, было
необходимостью, вызванной прежде всего
экономическим развитием страны. Эпидемия 1348 года
(«черная смерть») была относительно этой
необходимости случаем, который повлиял на ускорение
революционных процессов.
В то же время совершенно ясно, что в рамках
соответствующей причинно-следственной цепи
распространение этой эпидемии, занесенной с
континента, было необходимостью.
Как раз эта мысль ясно выражена в
цитированном выше фрагменте письма Энгельса к Штаркен-
бурту. Действия людей, творящих историю,
говорит Энгельс, перекрещиваются. В результате
наряду с главным рядом экономических причин и
следствий, который будет системой отнесения
с точки зрения его роли в процессе общественного
развития, мы имеем огромное количество побочных
рядов, пересекающихся с главным, то есть с
экономической необходимостью, и связанных с
индивидуальными свойствами и стремлениями
действующих личностей, с разными явлениями природы
и т. д. Отдельные звенья этих побочных рядов,
разумеется, также причинно детерминированы, но
относительно главного причинного ряда,
относительно экономической необходимости они случайны.
Энгельс также всегда рассматривает случайное
относительно необходимого, относительно
экономической необходимости.
щего его субъекта, а в том, что движение означает всегда
движение в отношении к чему-либо, и, следовательно, всегда
требует отнесения движущегося тела к другому телу (система
отнесения). Точно так же событие будет случайным лишь
относительно другого, необходимого события, следовательно,
не само по себе. Такая релятивизация понятия предполагает
его объективность и, таким образом, противостоит
философскому релятивизму, который отрицает объективность
познания.
169

Из анализируемого фрагмента вытекает также
важный вывод, касающийся вопроса диалектики
необходимости и случайности. Этот вопрос тесно
связан с критикой концепции Мейера, в связи с
которой мы сейчас рассматриваем проблему
необходимости и случая.
Когда мы находимся в области общественных
явлений, то имеем дело с деятельностью людей' и,
следовательно, с тысячами индивидуальных
причинно-следственных рядов. Экономическая
необходимость не выступает иначе, как в этом
бесконечном числе людских действий, ибо люди сами
творят свою историю. Эта деятельность носит на себе
печать индивидуального и является в большей или
меньшей степени случайной относительно
экономической необходимости, проявляющейся в
общественном развитии. Но, будучи случайными, эти
действия совершаются на базе необходимости и
реализуют ее. Возьмем конкретный пример. Основным
экономическим законом современного капитализма
является стремление к получению
максимальной прибыли посредством усиления эксплуатации
«своего» народа, грабежа других народов и войн.
Закон этот в капиталистическом мире реализуется
деятельностью сотен тысяч капиталистов. Каждый
из них имеет свою индивидуальность:
индивидуальные цели, идеалы, стремления, психические
особенности и т. д. Среди них имеются фашисты и
либералы, люди с творческой жилкой и самые
обыкновенные бездельники, скупцы и моты, любящие
искусства и люди, интересующиеся только
деньгами, и т. д. и т. п. Индивидуальность каждого
из них сказывается на его деятельности и вызывает
те или иные случайности с точки зрения
экономической необходимости, выраженной в основном
экономическом законе современного капитализма.
Тем не менее все эти случайные действия
совершаются на общей почве — на почве экономики
империализма, а капиталистическая конкуренция
приводит к тому, что даже наиболее строптивые
индивидуальности вынуждены в своих действиях
\70

подчиняться ее законам и поступать так, как это
необходимо с точки зрения экономики современного
капитализма. Таким образом, случайная
деятельность личностей не только противопоставляется
этой необходимости, но является и реализацией ее.
Именно об этом говорит Энгельс в цитируемом
письме, заявляя, что в перекрещивании действий
личностей в современном обществе господствует
необходимость, дополнением и формой проявления
которой вовне будет случайность. Шире эту мысль
Энгельс развивает в работе «Людвиг Фейербах и
конец немецкой классической философии», в
которой, подчеркивая различие между историей
развития общества и историей развития природы,
различие, построенное на сознательном характере
человеческой деятельности, занимается вопросом
отношения случая к необходимости в общественном
развитии.
Принимая во внимание диалектику
необходимости и случайности, мы должны заявить, что
каждое конкретное событие, рассматриваемое с точки
зрения определенной области, представляет собой
единство необходимости и случайности.
Необходимость проявляется в действии основных причин,
лежащих на линии основной для данной области
явлений причинно-следственной цепи. Случайность
проявляется в том, что в каждом конкретном
событии действуют также побочные
причинно-следственные ряды, случайные по отношению к
основному ряду. Это самым тесным образом связано
с фактом, что в каждом единичном событии мы
имеем дело как с общими повторяющимися
элементами, так и с индивидуальными неповторяющимися
элементами. Существует тесная связь между общим
и индивидуальным в событии и индивидуальным и
случайным в нем. Эти вопросы более широко мы
рассмотрим в третьей части, книги.
Рассуждения о диалектике отношения между
случайностью и необходимостью особенно важны
для методологии историографии, для понимания
существа необходимости и случая в истории.
171

Проблематика отношения необходимости и
случайности в истории особенно трудна вследствие
особенно сложного характера общественных
отношений. В наших рассуждениях мы вынуждены
посредством абстрагирования производить «отпрепа-
рирование» одной частицы действительности от
какого-то факта, образующих одно целое.
Такие единые целостности в
общественно-исторических событиях необычайно многосторонни и
сложны с точки зрения своих внутренних связей,
вследствие чего подобное «препарирование»
является очень трудным делом.
И тем не менее марксизм дал нам ключ, метод,
посредством которого можно производить такие
трудные операции, дал нам основу, опираясь на
которую мы можем выделять те
причинно-следственные ряды, которые определяют движение всего
человеческого общества в целом.
Заслугой марксизма, имеющей эпохиальное
значение и сделавшей из историографии науку в
точном значении этого слова, было указание, что
способ производства представляет собой основание
общественного развития. В свете этого свой
настоящий смысл приобретает также и понятие
исторического случая, который теперь уже может быть
отнесен к определенной исторической необходимости.
Общее философское понятие необходимости и
случайности находит, таким образом, полное
применение в методологии историографии, а их более
сложный характер связан со сложным характером
области, в которой они применяются.
После беглого рассмотрения точки зрения
марксизма на вопросы необходимости и случайности
возвратимся к критике взглядов Мейера, который
обосновывает свое отрицание законов истории
пониманием истории как собрания случайных событий.
Основная теоретическая ошибка Мейера
состоит в том, что он не понимает необходимости и
случайности, то есть как раз той главной стороны
вопроса, которая так глубоко и тщательно была
исследована и изложена марксизмом. Следует при
172

этом иметь в виду, что Мейер понимает проблему
случайности гораздо глубже, чем представители
механистического хматериализма: в конце концов,
он обращал внимание на тот факт, что категорию
случайности можно понять только при
рассмотрении отношения между различными причинными
рядами и что только при таком рассмотрении она
приобретает смысл как иная категория, чем
необходимость. Несмотря на это, диалектика
необходимости и случайности в исторических событиях не
была -понята Мейером, так как он не имел
основания, опираясь на которое можно было бы обособить
необходимость общественных процессов, а
отсутствие такого основания привело к тому, что на
самом деле для него все было в одинаковой мере
случайно, если абстрагироваться от субъективного
«постулата мышления» в категориях необходимости.
В цитированном ранее обширном фрагменте из
работы Мейера находим положение, что все
события действительного мира являются и
необходимыми и случайными. В свете же марксистской
теории, как старались мы показать выше, дело ясно:
каждое событие содержит в себе как общие,
необходимые элементы, так и индивидуальные,
случайные элементы. Для каждого, кто понимает
диалектику и ее положение о всеобщей связи и взаимной
зависимости вещей и явлений, это совершенно
понятно. Какой вывод вытекает отсюда для науки
истории?
Этот вывод заключается в том, что конкретное
представление действительности раскрывает эту
двойственность событий, показывая в одинаковой
мере как то, что в них существенно, необходимо —
закономерность развития, так и то, что в них
случайно— индивидуальный и неповторяемый
характер исторических событий. Какой же вывод из
приведенного выше положения делает Мейер?
Вопреки всякой логике, вопреки собственному
заявлению о двойственном характере событий Мейер
приходит к заключению, что всякое событие
случайно, поскольку оно является результатом
173

перекрещивания различных, фактически
независимых причинных рядов. Следовательно, он признает
только одну сторону констатированного порядка
вещей, для того чтобы иметь возможность
достигнуть желанной цели — отрицать закономерность
развития. Порочность всей этой процедуры
бросается в глаза и не требует долгих рассуждений.
Что касается последнего следствия из выводов
Мейера, отрицания законов истории и признания
исследований единичных явлений за единственный
предмет историографии, то здесь критика не
отличается от произведенного уже раньше критического
разбора основного тезиса идиографизма. Попытка
обоснования идиографизма ссылкой на проблемы
необходимости и случайности представляет собой
только одну из многих разновидностей теории Вин-
дельбанда и Риккерта об исключительно
единичном и неповторимом характере исторических
событий, разновидность равно ошибочную, как и все
другие.
ОТРИЦАНИЕ ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
В ПРАКТИКЕ ИСТОРИОГРАФИИ
В предыдущих рассуждениях мы занимались на
примере отдельных авторов анализом работ
методологов, »проповедующих идиографизм. В то же
время мы не касались вопроса о том, как их
методологические принципы повлияли на практику
историографии. Однако эта проблема очень важна по
двум причинам. Во-первых, потому, что многие
историки относятся неприязненно к
методологическим вопросам; они склонны отрывать свою
конкретную работу в области исторической науки от
всякого рода теоретических проблем. Эта позиция
неправильна, но побороть ее и вместе с тем метко
ударить по идиографизму можно лишь тогда, если
на основе фактов сумеем показать, что принципы
идиографизма «и в коей мере не оставались только
в области «чистой теории», а что они влияли на
практику историографии, и влияли отрицательно.
174

Во-вторых, /потому, что в npaicîHKe историографии
никто не реализовывал и в результате не мог
реализовать принципы идиографизма в «чистом» виде.
Необходимо, следовательно, показать, хотя бы на
одном примере, каким видоизменениям эти
принципы подвергались в практике историографии и в
каком объеме они были на самом деле реализованы.
Поставленная задача не является легкой; чтобы
ее правильно решить, нужно быть одновременно и
философом и историком, кем автор данной работы,
к сожалению, не является. В оправдание
возможной неполноты в анализе автор может только
сослаться на факт, что в литературе, имеющейся по
данному предмету, отсутствуют какие-либо
образцы работ подобного типа. Это свидетельствует
самое большее о трудности задачи, но ни в коей
мере не уменьшает ее значение и необходимость ее
разрешения. Поэтому попробуем произвести такой
анализ на работах Мейера и его ученика Валека-
Чернецкого. Задача, которую в этом анализе мы
ставим перед собой, будет звучать следующим
образом: мы хотим показать, как и в какой степени
вышеуказанные историки реализуют в своих
работах принятые ими методологические принципы,
а также к каким результатам это их »приводит
с точки зрения верности исторического образа.
Однако, прежде чем мы к этому приступим,
остановимся немного на более общем вопросе — на
вопросе действительности методологических
указаний идиографизма. Наши ранее приведенные
рассуждения касались только «классиков»: Дильтея,
Виндельбанда, Риккерта, Мейера. Несколько
десятков лет, которые отделяют нас от времени их
деятельности, — это сравнительно небольшой период,
но достаточный, чтобы та или иная теория стала
историей, утратив свое актуальное научное
значение. Поэтому может возникнуть вопрос, будет ли
еще идиографизм, учитывая быстрый темп
развития общественных наук, явлением актуальным в
науке истории или же он уже потерял свое
значение? Категорически утверждая, что идиографизм
175

имеет актуальное значение, необходимо, хотя бы
кратко, обсудить два вопроса: объяснить, почему
мы в анализе ограничились «классиками», а также
указать на факты, подтверждающие положение,
что идиографизм жив также и в современной
буржуазной историографии и в ее методологии.
Что касается выяснения первого вопроса, то
следует подчеркнуть, что современные эпигоны
идиографизма не прибавили ничего нового к
«классическому» репертуару его аргументации, что
«классики» выражали свои мысли намного
солиднее и яснее, чем их современные сторонники.
Поэтому правильно будет вести критику идиографизма
на основе тех работ, которые представляют нам
аргументацию идиографизма наиболее ясно и зрело,
разумеется, при условии, если одновременно
укажем и на современных продолжателей
идиографизма, подчеркивая возможную специфику их
взглядов. Это нас приводит к другому, указанному
выше вопросу, к подтверждению фактами
положения, что идиографизм бытует и в современной
буржуазной литературе.
В практике историографии идиографизм
приобретает — в разных вариантах — вид
«описательной», «фактографической» истории. Этот
«практический» идиографизм исходит из определенных
теоретических предпосылок: либо старого
идиографизма, выступавшего под лозунгом «объективизма»,
либо его нового издания, которое после
Октябрьской революции выступает лод знаменем крайнего
субъективизма и релятивизма.
Фактически субъективизм был заложен в
основании идиографизма с самого начала. Ведь, уже
согласно Виндельбанду и Риккерту, историк
производит отбор исторических фактов при помощи
критерия «ценности», который так или иначе
устанавливается ими самими. Между прочим, эта
концепция проявилась в теории «идеальных типов» Макса
Вебера, объединяющей идеалистическую
мистификацию законов с идиографизмом; ее
субъективистская направленность выступила ясно также
176

й в доктрине ЗимМеля, который без обинякоЕ
заявлял, что история является творением историка.
Постулирование истории как «чистого описания» и
субъективизм этого описания соединяются
неразрывно.
С другой стороны, к этому самому результату
приводит неогегельянство; его видный «представитель
Бенедетто Кроче явно постулировал идиографизм.
Если неогегельянство принимает неокантианскую
концепцию идиографизма, то неокантианские
представители баденской школы, в особенности Вин-
дельбанд, заявляли о необходимости
возрождения гегельянства и в «тяжелые минуты»
прибегали к его помощи. Таким образом, концепцию
истории как развития духа, гегелевскую
концепцию, Кроче соединяет со своеобразным идиогра-
физмом, который вытекает из понимания
историографии как искусства, а также из так называемого
презентизма, трактующего исторический материал
лишь как субстрат для обработки его с точки
зрения сегодняшнего дня. К взглядам Кроче мы еще
возвратимся в следующем разделе в связи с
анализом неогегельянства. Здесь же отметим только,
что его концепция была необычайно удобна для
фашизма, который охотно ею пользовался, и что
по тем же самым основаниям она хорошо
встречается идеологами развивающейся фашизации
Соединенных Штатов. Методологичеокой базой
современного идиографизма является субъективизм и
релятивизм. Кроме того, в Соединенных Штатах
идиографизм пользуется 'поддержкой прагматизма,
в особенности инструментализма Джона Дюи,
который в борьбе с признанием объективной
закономерности в истории пользуется субъективизмом К
На этой тточве вырастает целая историческая
школа, представителями которой являются Рид, Бирд,
Беккер и др. Из методологов приведем имена в
Германии Теодора Лессинга2; в Англии Коллинг-
1 J. D е w е у, Logic, The Theory of Inquire, New Jork, 1938.
2 T h. Lessing, Geschichte als Sinngebung des
Sinnlosen, München, 1919.
12 А. Шафф
177

вуда1, Ч. Омана2, Ренье3; во Франции Р. Арона4,
Л. Хальфена5 и др.
Мы привели только наиболее известных
представителей идиографизма в новейшей литературе.
Правда, они говорят о вещах неинтересных,
повторяют старые лозунги и старые аргументы.
Например, Ренье поучает, что историка интересуют
индивидуальные события6; что как раз именно этим
отличается историк от естественника, что историк,
интересующийся общей стороной событий,
перестает быть историком7, и т. п.
Одним словом, старые, многократно
пережеванные «истины». Подобным образом обстоят дела и
у других современных представителей
идиографизма. Одни из них при этом признают
объективность исторического факта, описание которого
должно охранить нас от субъективизма
интерпретации; так, например, аргументирует Чарлз Оман.
Другие же, делая крайние субъективистские
выводы, отрицают объективность исторического факта
и считают его творением, конструкцией историка
(например, Теодор Лессинг, Коллингвуд). Так или
иначе, концепция «чистого описания»
представителей современного идиографизма направлена
против признания существования объективных
законов истории и возможности предвидения в истории,
которые они в один голос отрицают.
В этой плеяде субъективистов намечается
направление, на которое, учитывая его позицию, мы
должны обратить внимание, если хотим на
примерах обосновать, что идиографизм актуален для
современной буржуазной литературы. Этим напра-
1 R. G. С о 11 i n g w о о d, The Idea of History, Oxford,
1951.
2 Ch. Oman, On the Writing of History, London, 1950.
8 G. I. Renier, History. Its Purpose and Method.
4 R. Aron, Introduction à la philosophie de l'histoire,
Paris, 1938.
6 L. Halphen, Introduction a l'histoire, Paris, 1948.
e G. J. Renier, History, Its Purpose and Method, p. 223«
7 Там же, стр. 222.
178

влением мы должны заинтересоваться, учитывая
широкое распространение его взглядов в Польше.
Речь идет о неопозитивизме.
Неопозитивизм сравнительно мало занимался
проблематикой гуманистики. В последнее время он
также сосредоточивал свое внимание скорее на
вопросах семантики и методологии естествознания.
Однако некоторые неопозитивистские работы,
касающиеся в особенности методологии истории \
представляют собой попытку распространения
идеалистической семантики также и на исторические
исследования. Эти работы формально признают
законы в истории, но сводят их к области языкового
анализа. Однако это не единственная тенденция
неопозитивизма. Наряду с семантической
мистификацией законов истории рельефно выступает также
их отрицание, производимое в духе идиографизма.
Этим, между прочим, характеризуется позиция Поп-
пера, изложенная в работе «The Open Society and
its Enemies» («Открытое общество и его враги»).
Книга Поппера, на рассмотрении которой мы
остановимся несколько дольше, не вносит никаких
новых моментов в старую концепцию
идиографизма. Однако она достойна внимания, во-первых,
потому, что вышла из-под пера одного из самых
выдающихся неопозитивистских методологов, во-
вторых, потому, что показывает своеобразную
живучесть старых концепций идиографизма и
раскрывает их последовательно реакционную
направленность.
Поппер начинает свою книжку с установления
глубокой связи между своими теоретическими
взглядами и политикой. Говоря о генезисе своей
работы, Поппер заявляет, что ее главной целью
является защита демократии, разумеется демократии
буржуазной, против «тоталитаризма». Затем
выясняется, что Поппер отождествляет тоталитаризм
с обществом, построенным на плановом начале, и
1 С. G. H е m р е 1, The Function of General Laws in
History, cThe Journal of Philosophy», vol. 39, 1942, No. 2.
12*
179

что фактическим врагом, с которым Поппер
борется, является для него коммунизм. Поппер
борется с идеей планового, социалистического
общества, отрицая возможность исторического
предвидения. Основываясь на этих политических
предпосылках и стремясь к совершенно определенным
целям, Поппер ставит проблему возможности (или
скорее невозможности) предвидения
общественного развития как центральную методологическую
проблему общественных наук, рассмотрению
которой он и посвящает свою работу.
В связи <с этим Поппер пишет:
«Это проблема метода общественных наук,
проблема, несомненно имеющая более принципиальное
значение, нежели всякие дискуссии по поводу того
или иного частного аргумента, выдвигаемого в
подкрепление какого-нибудь исторического
пророчества 1. Тщательное изучение этого вопроса привело
меня к убеждению, что такие далеко идущие
пророчества полностью находятся вне сферы
действия научного метода. Будущее зависит от нас
самих, мы же не зависим от какой-либо
исторической необходимости»2.
Направление, которое признает возможность
предвидения будущих событий, видит задачу науки
в совершенствовании такого предвидения и
заявляет, что они открывают законы, создающие
возможность этого предвидения, — это направление
Поппер определяет как «историцизм».
Понимаемому таким образом историцизму Поппер
объявляет войну. Ведет он ее, как это видно из
приведенной цитаты, с точки зрения несовместимого
с наукой индетерминизма и волюнтаризма.
Концепция «открытого» и «замкнутого»
общества, вокруг которой вращается основная идея
работы Поппера, тесно связана с индетерминизмом
1 Поппер никогда не употребляет слов «прогноз»,
«предвидение», а всегда говорит о «пророчестве» (prophecy),
желая подчеркнуть ненаучный характер такого подхода.
2 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies,
vol. 1, p. 3 (курсив мой, — A. UI.).
180

и волюнтаризмом попперовского либерального
индивидуализма. А именно, «открытым» будет то
общество, которое опирается на индивидуальные
установления (иначе говоря, на принцип
индетерминизма и волюнтаризма); «замкнутым» —
коллективистское общество (точнее говоря, общество,
исключающее волюнтаризм). Мы здесь
абстрагируемся от бессмысленности такого деления,
предполагающего существование какого-то
«открытого» общества попперовского типа; нас
интересует здесь только ход теоретической мысли
Поппера.
Борьбу с историцизмом, то есть фактически
с концепцией, признающей существование законов
истории, Поппер ведет на широком фронте: он
атакует и Платона, и Гегеля, и Маркса. Но
фактически он нападает на Маркса и марксизм, который
Поппер определяет как вершину историцизма.
Общественный детерминизм марксизма — вот для Поп-
пера враг номер один. Как это видно из его
многочисленных высказываний, причины этой
враждебности не чисто теоретические; Поппера интересует
практическая сторона дела, деятельность,
основанная на признании детерминизма, то, что Поппер
называет Utopian engineering (утопичной для него
является деятельность, основанная на предвидении
и являющаяся вследствие этого сознательной и
целенаправленной). Не будем обременять внимание
читателей выводами Поппера, касающимися
критики марксизма. Они в конце концов не стоят
анализа; они представляют собой вершину невежества,
которая режет глаз даже с точки зрения «более
солидных» образцов буржуазной науки. Поэтому
перейдем сразу к попперовскому кредо в
проблематике истории. Это кредо содержится в XXV
разделе второго тома, этот раздел носит
многозначительное название: «Имеет ли история какой-нибудь
смысл?» За этим, как увидим, скрывается старый,
хорошо нам известный идиографизм.
Наука, говорит Поппер, подбирает факты
с определенной точки зрения. Факты же эти могут
181

служить различным целям. Обобщающие науки
(физика, биология, социология и т. д.)
заинтересованы в отыскивании и формулировании законов,
единичными фактами эти науки занимаются в виде
исключения. Исторические же науки, наоборот,
занимаются единичными фактами, а не законами.
«Так вот, те науки, предметами которых являются
специфические события и их истолкования, могут
быть названы в противоположность обобщающим
наукам историческими науками.
Этот взгляд на историю объясняет, почему так
много историков и методологов истории
подчеркивают, что их интересуют только единичные
события, а не какие-нибудь так называемые всеобщие
законы истории, так как с нашей точки зрения не
могут существовать никакие законы истории
(курсив мой. — А. Ш.). Обобщение просто лежит в
другом плане интересов, которые нужно ясно отделить
от интересов, проявляемых по отношению к
специфическим событиям и их каузальным
истолкованиям, что является делом истории. Кто интересуется
законами, тот обратится к обобщающим наукам
(например, социологии)»1.
В приведенной выше аргументации фактически
нет ничего нового, это просто повторение старой
аргументации сторонников деления наук на номо-
тетические и идиографические. Но Поппер
повторяет не только старые аргументы Виндельбанда и
Риккерта. Как это приличествует представителю
«научной» философии, он повторяет также и
старые аргументы субъективиста и релятивиста Зим-
меля. Выступая против признания существования
законов истории, он последовательно выступает и
npQTHB признания существования объективной
истинности истории: объективной истории нет, а
существует только история с определенной точки
зрения. Лозунг Ранке о задачах историографии в
новых условиях для Поппера неприемлем, поскольку
1 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies,
vol. 2, p. 264.
182

неприемлема даже видимость существования
объективной исторической истины.
«Суммируя, мы имеем право сказать, что не
может существовать история «прошлого, как она
действительно совершалась», возможны только
исторические интерпретации, причем ни одна из них не
является окончательной и каждое поколение имеет
право предложить свою собственную
интерпретацию. Оно имеет не только право, но и своего рода
обязанность давать свою интерпретацию, так как
в этом существует настоятельная потребность,
требующая удовлетворения. Мы хотим знать, в каком
отношении к прошлому находятся наши
(нынешние) заботы, и хотим видеть линию, идя по
которой мы можем прийти к разрешению того, что
чувствуем и что избираем как нашу главную задачу.
Это потребность, которая, если не удовлетворим ее
средствами рациональными и достаточными,
порождает историческую интерпретацию. Под ее
давлением историцист иа место рационального
вопроса: «Что мы должны взять как нашу самую
насущную задачу? Как она возникла и какой путь
надо избрать, чтобы ее решить?», — ставит
иррациональный вопрос, только по видимости
относящийся к фактам: «Каким путем мы идем?
Какую роль на самом деле предназначила нам
история?»1
Эта тенденция совершенно ясна, несмотря на
неопределенность и многозначность формулировок:
волюнтаризм и крайний субъективизм в вопросе об
объективной истине истории. Это подтверждает
вывод, который делает Поппер из отказа от того, что
он называет «историцизмом», что фактически
означает отказ от признания объективного характера
исторического познания:
«...Историцист не признает того, что мы
подбираем и приводим в порядок исторические факты,
а верит в то, что «сама история», или «история
человечества», определяет посредством .внутренне
1 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies,
vol. 2, p. 255.
183

присущих ей законов нас самих, наши проблемы,
наше будущее и даже нашу точку зрения...
Историцизм хочет открыть... смысл истории...
Имеет ли история смысл? Я не хочу здесь
поднимать вопрос о значении слова «смысл»;
предполагаю, что люди в общем представляют себе в
достаточной мере ясно, что имеют в виду, когда говорят
о «смысле истории», о «смысле жизни». И имея
в виду то значение, которое предполагают в уме,
отвечаю: история не имеет смысла»х.
Когда Поппер говорит о «смысле истории», то
под этим прежде всего следует понимать ее
закономерность. Поэтому он далее говорит, что история
не имеет на самом деле ни смысла, ни цели, но мы
можем придавать ей этот смысл и цель, так как
с волюнтаристской и субъективистской точки
зрения историю творит личность, творит не в смысле
деятельности, которая представляет собой элемент
объективной закономерности, а в том смысле, что
сознание личности произвольно истолковывает
факты.
«Здесь мы снова встречаемся с проблемой
природы и конвенции. Ни природа, ни конвенция не
могут нам сказать, что мы должны делать.
Никакие факты, ни естественные, ни исторические, не
могут решать за нас, не могут определять целей,
которые мы поставим. Только мы сами вносим
цель и смысл в природу и историю...»2
Таким образом, неопозитивистское отрицание
законов истории, отрицание истории как науки, есть
не что иное, как соединение старой концепции
идиографизма с субъективизмом и волюнтаризмом.
Так представляется эта «новая» —
разрекламированная как «научная» — философия, продукт
разлагающейся буржуазии.
Уже просто беглый обзор современной
буржуазной методологии истории подтверждает
правильность того положения, что идиографизм таит в себе
1 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies,
vol. 2, p. 256.
2 Там же, стр. 265.
184

для истории опасную угрозу. Таким образом,
совершенно обоснована необходимость заниматься
разбором практических следствий идиографизма
в деятельности историка.
Теперь мы попробуем показать, к каким
практическим результатам приводит историка
руководство в исследовательской работе требованиями
идиографизма и почему эти результаты плохи. Для
этой цели мы сопоставим между собой и
подвергнем анализу — в соответствии с принятым нами
методом — результаты изложения одной и той же
темы, с одной стороны, автором,
руководствующимся положениями идиографизма, с другой
стороны, автором, опирающимся на методологию
марксизма. Для этой цели мы взяли изложение
истории Александра Великого Мейером 1, как
представителем идиографизма, и А. Б. Рановичем2,
представителем марксистской методологии. Мимоходом
займемся тем, как представляет данную тему
Тадеуш Валек-Чернецкий3.
В этом выборе мы руководствовались тем
обстоятельством, что среди разрекламированных
идиографистов Мейер был, пожалуй, одним из
самых видных историков-практиков, а среди крупных
историков-марксистов Ранович будет тем, кто,
подобно Мейеру, занимался историей Александра
Великого. Кроме того, история Александра Великого
является исторически важной, теоретически
интересной и трудной. Это был переломный период
в истории Древней Греции, знаменующий новый,
важный этап в ее развитии — этап эллинизма.
Невозможно понять историю Александра
Македонского, не поняв значения эллинизма. Кроме того,
1 Е. Meyer, Alexander der Grosse und die absolute
Monarchie, в «Kleine Schriften», Halle, 1910, S. 283—333.
2A. Б. Ранович, Эллинизм и его историческая роль,
1950, стр. 10—78.
3Т. Wałek-Czernecki, Historia gospodarcza świata
starożytnego, t. 2, Warszawa, 1948, str. 118—147; его же,
Dzieje greckie в «Wielka historia powszechna», t, 2, Warszawa,
1934, str. 541-583.
185

Александр Великий, как об этом свидетельствует
хотя бы уже приставка «Великий», был в истории
действительно великой личностью, исследование
деятельности которого предполагает практическое
разрешение трудного вопроса о роли выдающейся
личности в истории, и поэтому историческое
исследование его нации и деятельности требует
методологической зрелости.
Прежде чем приступим к анализу, предпошлем
ему несколько поясняющих замечаний.
Мы хотим исследовать, как историк-идиогра-
фист, следуя принятым принципам, подходит к
исследуемому материалу и к каким результатам
он приходит. Относительно этого мы должны
сказать, что понимаем под названием «историк-идио-
графист». В «чистом» виде идиографистами, хотя
и не руководствующимися методологическими
принципами, были хронологи, которые занимались
регистрацией отдельных событий. Современный
историк в своей историографической практике не может
быть «чистым идиографистом», даже если в теории
он проповедует крайне идиографические взгляды.
Мы уже говорили о том, что не сможем писать
историю, не пользуясь общими понятиями; в
настоящее время ни один историк не может
заниматься чистыми хрониками и абстрагироваться от
всех причинно-следственных связей между
событиями. Историк-практик может заявлять о своем
признании самых крайних принципов идиографизма
или может постулировать их, но реализовать их
в чистом виде он не способен. Но является ли
идиографизм обычной методологической
спекуляцией, не оказывающей какого-либо серьезного
влияния на историков-практиков? Не обстоит ли
дело так, как все еще об этом заявляют или, во
всяком случае, думают некоторые наши историки,
что одно дело методология, а другое — ремесло
историка? Не следует ли отсюда вывод, который
упорно пытаются навязать буржуазные историки,
что теория для историка — вещь маловажная, так
как когда от теории переходим к практике, то все
186

историки оказываются именно историками и
отличаются друг от друга только талантом. Я упоминаю
об этих ошибочных теориях потому, что они
представляют собой чрезвычайно опасное проявление
натиска буржуазной идеологии на историков, что
они являются иногда сознательной, а чаще всего
неосознанной формой реакции на марксизм,
попыткой защиты буржуазной теории посредством
кажущегося отрицания роли теории в работе
историка. Постараюсь показать ошибочность таких
взглядов на примере идиографизма как раз
потому, что внешне они могут оказаться
правильными. Эта видимость создается тем, что в
действительности не существует «чистых» историков-идио-
графистов независимо от их теоретических кредо.
Прежде всего необходимо со всей
решительностью подчеркнуть, что генетически идиографизм
смыкается с историографической практикой. Было
бы верхом наивности считать, что философы Баден-
ской школы создавали идиографизм,
руководствуясь только партийным подходом к задачам
истории. Прежде чем на арене методологии
появились такие люди, как Виндельбанд и Риккерт,
целая плеяда историков применяла на практике
положения идиографизма и фрагментарно выражало
это в теории. Виндельбанд и Риккерт только
обобщили теоретически практику таких историков, как
Ранке, Дройсен, Рюмелин и др. Разумеется, это
обобщение имело свою классовую подоплеку, свою
партийную направленность. Конечно, обобщая,
можно было довести до крайности точку зрения,
выражающую буржуазное отрицание истории как
науки, отрицание, которое в определенный
исторический момент совершенно определенно становится
реакцией на марксизм. Между философской
конструкцией и практикой, из которой она выводится,
существует различие. Но это не значит, что
идиографизм не был связан с историографической
практикой, что он был оторван от нее.
Однако идиографизм связывается с
историографической практикой не только генетически, но
187

также и потому, что он действительно дал этой
практике определенную методологию и тем самым
оказал влияние на его дальнейшее развитие. Но
опять-таки было бы наивностью считать, что
десятки методологических работ, проповедующих и
по настоящее время концепцию идиографизма,
проходят без следа, не воздействуя на практику.
Ведь те из практиков, которые проходят школу
у методологов и которые сами являются четырежды
практиками в истории, — ведь они пользуются
официально признанной специальной литературой.
Нужно обладать большой самостоятельностью
в мышлении (а также большой
общественно-политической самостоятельностью), чтобы
высвободиться из-под влияния махины научной
пропаганды, вдалбливающей в голову историков ту
«истину», что «историк должен заниматься только
единичными фактами», и восхваляющей
написанные в этом плане работы. Было бы наивностью
судить, что буржуазия тратит бессмысленно массу
материальных средств и энергии на подобную
пропаганду; было бы слепотой возражать против
фактов, что существуют практические результаты
такой методологической работы в виде широко
распространенной и притом вредной исторической
литературы. Такие примеры в достаточном
количестве имеются в исторической литературе
буржуазного мира, а к рассмотрению таких примеров из
польской литературы мы еще возвратимся. Что
идиографизм, внесенный в практику
историографии, не существует и не может существовать в
«чистом» виде, это несомненный факт. Но
одновременно фактом является и то, что именно в
буржуазной историографической практике сохраняется
из идиографизма то, что составляет существо его
концепции, а именно: отрицание объективных
законов исторического процесса, а также отрицание
потребности и возможности адекватного отражения
историографией объективной закономерности исто-
рического процесса. Именно это существо
идиографизма скрывается за постулатом «чистого описа-
188

ния». Представителем такой практики
историографии является Э. Мейер, между прочим, в своей
работе об Александре Македонском.
Мейер исходит из совершенно определенных,
уже проанализированных нами, методологических
предпосылок. Исторические события имеют
случайный характер, исторический процесс не
закономерен, а представляет только нагромождение
случайностей. Вытекающий отсюда вывод — хотя
Э. Мейер не формулирует его expressis verbis —
говорит, что история есть история личностей, в
особенности великих личностей, что история
представляет собой историю их деяний. Эта концепция
неразрывно связана с признанием существования
свободной воли как «движущей» силы истории.
Таковы самые общие методологические
предпосылки взглядов Э. Мейера. Теперь мы посмотрим,
как он применяет их в своей историографической
практике.
Произведение Мейера разделяется на три почти
равные части: первая часть содержит краткий очерк
истории Александра от его вступления на трон до
смерти, вторая занимается толкованием деифика-
ции Александра в святыне Аммона, третья
описывает попытки протестов против абсолютистских
стремлений и связанную с этим смерть его давних
друзей —Пармениона и его сына Филота, Клита,
а также официального историографа Калистена.
Первая и третья части содержат чисто
описательный материал; следует лишь упомянуть, что в
третьей части мы имеем дело с эрудированной
попыткой критического рассмотрения различных версий
источников описываемых событий, то есть «смерти
прежних друзей монарха. Вторая часть по своему
характеру несколько отличается от остальных, так
как в этой главе автор, принимая за исходный
пункт интересный для историков эпизод
путешествия Александра к святыне Аммона для деифи-
кации, пускается в длинные рассуждения
относительно общих условий, в которых может
возникнуть и утвердиться абсолютная монархия.
189

Сейчас мы увидим, что автор дал в своей
работе и как подошел к материалу, и одновременно
рассмотрим, чего он не дал, хотя должен был дать.
О том, что Мейер дал в своей работе, мы уже
говорили выше. Попробуем теперь ответить на
вопрос, как он представил этот материал. Нужно
сказать, что этот материал он рассматривает точно
в соответствии с наставлениями идиографизма. Во
всей работе нет даже следа признания какой-либо
исторической закономерности. Автор, как увидим,
вообще не видит проблем, которые требовали бы
постановки вопроса о закономерности. Просто все
совершается, а поскольку каждое событие
представляет собой нечто случайное, то нужно его только
установить и зарегистрировать. И именно так
поступает Мейер: описывает для регистрации. Кто-то
выиграл битву, кто-то не соглашался с каким-то
замыслом, кто-то убил, возникло, а затем
распалось какое-то учреждение. Однако, поскольку
исключительно трудно этим ограничиться даже
в том случае, если последовательно
придерживаться требований идиографизма, поскольку трудно
ведь в конце концов ответить на вопрос «почему?»,
то Мейер прибегает к испытанному
идеалистическому трюку: ссылается на свободную волю и
характер личности, творящей историю. С точки
зрения наставлений идиографизма в его крайней
форме — это непоследовательность, так как автор
выходит здесь за рамки «чистого описания»
единичных событий и принимает определенную,
разумеется идеалистическую, общую теорию. Но эта
непоследовательность заложена в самой концепции
идиографизма, которая даже в своем
теоретическом виде дополняет постулат «чистого описания»
единичных событий телеологизмом, вытекающим из
точки зрения, что история реализует «ценности».
Мейер дополняет идиографизм концепцией героев,
и, таким образом, его теория представляет собой
описание событий, понимаемых как произвольные
творения личностей. Вследствие этого все эти
проблемы разрешаются легко и просто в том смысле,
190

что нет собственно исторических проблем, но, само
собой разумеется, такое понимание будет ложным,
искажающим исторические образы.
Центральную проблему эллинизма — мы
столкнемся с ней в связи с анализом работы Рановича —
представляет собой выяснение источников центра-
листских и экспансионистских тенденций в Греции
IV века до я. э. Эти тенденции стали намечаться
еще до Александра; их отражение находим в
тогдашней идеологии, особенно в философии и
публицистике, их выражением была как раз монархия
Александра, и она составляла существо эллинизма.
Не выяснив этой проблемы, нельзя объяснить ни
возникновения эллинизма (ошибочно толкуемого
в буржуазной литературе как явление
исключительно культурного порядка), ни его позднейшего
разложения. Эту проблему, которая должна быть
введением в научную историю Александра
Великого, буржуазная историография не сумела решить
даже в наилучших работах своих представителей,
таких, как Тарн 1 или Ростовцев2.
У Мейера же вопрос разрешается до смешного
легким способом: ссылкой на характер молодого
Александра.
Коротко и ясно. Этим достигается тот
результат, что автор не должен ломать себе голову, так
как устраняется сама проблема. Все изложение
основывается на таком примитивном способе
объяснения: этого хотел Александр, это следовало из
его характера и т. д. Разумеется, посредством
такого приема все превращается в случай, связанный
с характером или судьбами исторического героя.
Такой случайностью было возникновение империи
Александра, случайным было и то, что у
Александра был именно такой, а не другой «мир
мыслей». Такой же случайностью было позднейшее
1 W. W. Tarn, Hellenistic Civilisation, London, 1927.
2 M. Rostovtzeff, The Social and Economic History
of the Hellenistic World, vol. 1—3, Oxford, 1941.
191

разложение эллинизма, случайной была и смерть
молодого Александра, которая не дала ему
возможности закрепить свои деяния.
Вот несколько примеров.
Автор хочет разъяснить, почему после битвы
под Иссой Александр не принял мира,
предложенного Дарием, как это советовал Александру Пар-
менион.
«Но Александр был другим человеком, чем его
отец. Еще больше, чем тот, он чувствовал себя
эллином: он вел родословную не только от
Гераклита, но по женской линии и от Ахиллеса,
молодого героя, который положил жизнь в борьбе
эллинов против варваров»1.
Точно так же стремление Александра к
расширению империи уже после похода в Индию,
согласно Мейеру, объясняется тем, что «молодому
тридцатилетнему царю Македонии не могла...
прийти в голову мысль, чтобы считать в этот
момент свое дело завершенным...»2
Такое толкование отдает бесконечной
наивностью (по отношению к ученому это называется
совершенно иначе), но ведь оно представляет собой
необходимое следствие применения идиографиче-
ского метода. Без такого издевательства над
действительными историческими проблемами нельзя
уйти от проблемы объективной закономерности —
смертельного врага идиографизма.
Однако ложность и практический вред
применяемого Э. Мейером идиографического метода
выступит во всей своей полноте тогда, когда то, что
автор дал в своей работе, сопоставим с тем, чего
он не дал, хотя и должен был дать в соответствии
с требованиями науки. Чтобы уразуметь проблему
с этой стороны, сравним работу Мейера с работой
Рановича, основанной на марксистских
методологических принципах. В прекрасном исследовании
по эллинизму Ранович не только дает изложение
1 Е. Meyer, Alexander der Grosse und die absolute
Monarchie, S. 297.
2 Там же, стр. 299.
192

истории Александра Великого на базе марксизма,
но дает также критику буржуазной
исторической литературы, пропитанной в той или иной
степени духом идиографизма. Даже в лучших
буржуазных произведениях идиографизм
выступает вместе с субъективизмом и модернизацией,
вытекающими из непонимания теории
общественно-экономической формации и ее проблематики.
Общая характеристика этой литературы целиком
относится к работе Э. Мейера.
«Отрицание социально-экономических
формаций— основной порок буржуазной историографии.
Тщательность исследования при эмпирическом
рассмотрении деталей сменяется полной
беспомощностью, когда дело доходит до широких
исторических обобщений; здесь детали заслоняют целое,
которое оказывается бесцветным, лишенным
исторического своеобразия; история превращается в сумму
отдельных событий, не связанных какими-либо
историческими закономерностями. Это все равно,
как если бы сводить сложные машины различной
конструкции к сумме колес, рычагов и т. д.
Эмпиризм буржуазных ученых отнюдь не
свидетельствует только о неумении понять
исторический процесс в целом; за ним скрывается
буржуазная классовая установка — признание вечности и
неизменности социальных категорий
капиталистического общества и тем самым вечности самого
этого общества»1.
Ранович здесь обнажает классовые корни
модернизма, который уже ясно проявляется у Мейера
и до абсурда доводится у Валека-Чернецкого; в его
основании лежит тенденция к увековечению
капитализма и его категорий. Ранович также
обнаруживает, в чем состоит основная ошибка
буржуазной историографии: в отбрасывании теории
общественно-экономической формации как основания
исторического анализа.
1 А. Б. Ранович, Эллинизм и его историческая роль,
стр. 15.
13 А. Шафф
193

Делая выводы иа этой критики, Рановйч
выдвигал принцип трактовки эллинизма как этапа
в развитии античного рабовладельческого
общества, который, сохраняя некоторые черты
классического периода, обладал в то же время своей
спецификой. «Нельзя, — говорит автор, — понять
эллинизм, если не учитывать факт, что эллинизм это
не какое-то «сплетение случайностей, а что он был
исторически необходимым результатом всего
предыдущего развития античной Греции с ее
специфическими закономерностями рабовладельческого
строя» !.
Руководствуясь этим принципом, автор
затрагивает важную проблему генезиса эллинизма и на
этом фоне вскрывает более глубокие причины
походов Александра Македонского и возникновения
его мировой империи.
Мы помним, как решил этот вопрос Э. Мейер:
он сослался на характер своего героя. Таким
способом расправляется с проблемой и Валек-Чернец-
кий, все сводя в своей «Греческой истории» к
различию характеров отца и сына 2, к разнице между
Филиппом и Александром, которая должна быть
разницей «между психикой махиста и психикой
идеалиста»3, к характеру Александра, который
«был безусловным, наиболее бескомпромиссным
идеалистом во всей политической истории
человечества»4. Это мутное психологизирование явно
свидетельствует о том, что историк, стоящий на почве
идиографизма и теории героев, не способен
увидеть и поставить — не говоря уже о том, чтобы
разрешить, — центральной исторической проблемы
рассматриваемой эпохи. Тем отчетливее
вырисовывается «а таком фоне превосходство метода
марксистской историографии.
1 А. Б. Р а н о в и ч, Эллинизм и его историческая роль,
стр. 16.
2 Т. Wałek-Czernecki, Dzieje greckie, str. 544.
3 Там же, стр. 545.
4 Там же.
194

Разумеется, в наши задачи не входит
подробный обзор и анализ существа концепции Рановича.
Рассмотрим, однако, ее вкратце, чтобы
показать, какие важные следствия для того, чтобы
дать образ эпохи и понять ее проблематику, имеет
постановка и решение проблемы генезиса
эллинизма.
Отправляясь от методологических принципов
исторического материализма, в особенности же
принимая за основу анализа теорию
общественно-экономической формации, Ранович показывает, что
причины возникновения и упадка эллинизма
следует искать в коренных противоречиях
рабовладельческого строя. В греческом обществе,
раздробленном на ряд миниатюрных государств (полисов),
наблюдается неравномерное экономическое
развитие. В развитых полисах, таких, как Афины,
Коринф, Мегара, рабовладельческий строй достигает
своей высшей точки развития в V веке до н. э.,
после чего наступает период упадка. Причины
этого упадка заложены в самой основе
формации — в ее производственных отношениях,
основанных на рабском труде. Именно они уже начинают
тормозить дальнейшее развитие производительных
сил, порождая одновременно презрительное
отношение свободных к физической работе. В наиболее
развитых странах греческого мира начинается
торговый кризис, вызванный, с одной стороны,
развитием товарного хозяйства, а с другой — сужением
рынка сбыта вследствие развития производства на
местах. Наступает своеобразный конфликт между
потребностями развития производительных сил и
производственными отношениями. В тогдашних
условиях не было общественной силы, которая
могла бы разрешить это противоречие путем
революции, так как работы по разным причинам не
являлись такой общественной силой, а класс
рабовладельцев был заинтересован в защите
господствующего строя. Поэтому возникает стремление найти
выход из кризиса посредством территориального
расширения экономической базы и преодолевая
13*
195

традиционную территориальную ограниченность
полисов, которая в новых условиях являлась
препятствием для дальнейшего развития. Действие
объективных законов нашло свое отражение
в работах философов, публицистов, которые
как софист Горгий, частично Аристотель, Исо-
крат, а наиболее явно стоик Зенон, начали
пропагандировать идею объединения Греции и даже
всего мира. Эти объективные тенденции, как и
являющаяся их отражением идеология, — вот
основание эллинизма, который, согласно Рановичу,
представляет собой прежде всего экономическое
явление. Развитие рабовладельческой формации в
Греции на этом этапе требовало прежде всего
расширения рынков, освобождения от оков, какими в то
время уже была организация полиса. В то же время
классовая борьба вынуждала рабовладельцев — об
этом свидетельствуют постановления Коринфского
совета в 338 году до н. э. — искать в монархии
опоры против угрозы восстания трудящихся масс.
Развитие производственных отношений таким
образом поставило перед Грецией того периода
объективную задачу завоевать Восток, расширить
рынки, образовать централизованную монархию.
Александр Великий был гениальным реализатором
задачи, которая имела объективный характер, ибо
была выдвинута объективным общественным
развитием. Это не уменьшает значения и роли
Александра, но в то же время свидетельствует о том,
что так же, как, например, в случае с Наполеоном,
определенная общественная задача должна быть
кем-то выполнена и что, если бы не было
Александра, ее бы выполнил, безусловно лучше или
хуже, кто-либо другой, кого обстоятельства
поставили бы на это место.
Вот вкратце существо концепции Рановича.
Можно без труда усмотреть, что она позволяет
решить ряд вопросов, которые на почве идиогра-
физма и концепции истории как собрания
'случайностей неразрешимы, таинственны, прямо-таки
мистичны.
196

Посмотрим, как Ранович решает вопрос
генезиса эллинизма и его упадка.
«Эллинизм означал повторение развития
античного рабовладельческого общества на более
высокой ступени. Но возникший в результате кризиса
греческого (и восточного) рабовладельческого
общества эллинизм не разрешил и не мог разрешить
ни одного социального противоречия. Он мог
вызвать лишь некоторый подъем, главным образом
в восточных областях, но результаты его не были
и не могли быть ни продолжительными, ни
прочными. А для того, чтобы привести к замене
рабовладельческого общества более прогрессивной
общественно-экономической формацией, эллинизм не
создал достаточных условий и потому в свою
очередь пришел к кризису, который разрешился
римским завоеванием и повторением процесса на
более высокой ступени. Римское завоевание было
неизбежным результатом кризиса эллинистической
экономики, выступающего уже в конце III в. и
ставшего угрожающим во II в».
Ранович разрешает также вопрос о самой
личности Александра Великого в соответствии с
принципами марксистской методологии, решительно
борясь с идеалистической концепцией героистиче-
ской историографии.
«Самые завоевания Александра были
подготовлены в предшествующее время. Идея реванша
была политической формой, в которой выразилось
вызванное кризисом стремление к единству. Война
с Персией была решена в 337 г. на заседании
Коринфского конгресса, и уже в 336 г. Парменион и
Аттал переправились в Азию. Нет смысла строить
догадки о том, как пошли бы дела, если бы Филипп
не был убит в 336 г. и сам руководил военными
операциями или если бы не Александр, а Пердик-
ка или Антипатр оказались во главе войска. Важно
то, что задача завоевания Востока была
поставлена в порядок дня и разрешена Александром.
Другой на его месте, за исключением, быть может,
Филиппа, разрешил бы ее не так быстро и успешно,
197

и конкретные результаты были бы иные. Но
Александр сумел проявить свои способности только
потому, что материальные условия жизни
поставили перед ним грандиозную задачу» 1.
Выяснение генезиса и упадка эллинизма как
явлений закономерных, рассмотрение на этом фоне
деятельности Александра как деятельности,
являющейся выражением объективной
закономерности, не только наносит удар идеалистической ге-
роистической историографии и идиографизму, но
также открывает перед историографией новые,
широкие перспективы, доступные только научному
взгляду на исторический процесс. А мы ведь
должны помнить, что в исторической науке нельзя
ограничиваться узкими рамками отдельных
явлений, как, (например, история Александра, а нужно
смотреть шире, имея в виду исторический процесс,
фрагментом которого и будет рассматриваемый
вопрос. Следует затем сказать, что позиция Рано-
вича дает ключ к научной интерпретации
исторического процесса, когда она рассматривает
историю Александра как звено этого процесса;
позиция же идиографизма исключает возможность
понимания исторического процесса, превращая его
в хаос изолированных и случайных событий.
И как раз в этом заключается существо
вопроса. Превосходство марксистской методологии
над идиографизмом состоит не только в том, что
историк-марксист интересуется проблематикой,
которой идиографист вообще не занимается, а также
учитывает значение фактов, которые в идиографи-
ческом хаосе разрозненных событий исчезают
вообще. Превосходство марксистской методологии
состоит еще и в том, что историк-идиографист может
дать истинный образ исторического процесса, а
идиографист вследствие ограниченности своих
исходных методологических позиций не может
понять фактов, которыми располагает, сознательно
1 А. Б. Ранович, Эллинизм и его историческая роль,
стр. 23.
198

или несознательно искажает эти факты, либо
неправильно их подбирает, создавая ложный образ
исторического процесса.
Это самое тяжелое обвинение, выдвигаемое
против теории, обвинение, которое совершенно
обесценивает данную теорию в глазах историка.
Учитывая важность этого обвинения, постараемся
подкрепить его еще одним примером.
То обстоятельство, что Александр, победив Да-
рия под Иссой, не последовал за ним в глубь
Персии, а напал на Сирию и завоевал прибрежные
города, а затем Египет, представляет собой
исторический факт, который, кстати, признают все
историки. Также фактом будет и то, что (исключая
Тир) Александр не встретил сопротивления;
наоборот, не только греческие города, но также и
господствующий класс Персии фактически
перешли на сторону царя Македонии. Какое
значение имеют эти факты и как представляют их
различные историки в зависимости от своих
методологических позиций?
Э. Мейер в своей книге отводит 10 строк
проблеме освобождения Александром греческих
городов, объясняя это его миссией вождя народной
войны греков против персов. О вопросе
добровольного по своему существу перехода большинства
городов и сатрапов Малой Азии на сторону
Александра, как и сущности той исключительной
свободы, которую Александр даровал греческим
городам, Мейер вообще не вспоминает (следует
отметить, что интерпретации путешествия Александра
к святыне Аммона посвящено в этой же книге
около 16 страниц). Таким образом, мы имеем
дело с совершенным пренебрежением к тому
важному историческому факту, подобно тому как
это имеет место и в «Греческой истории», где
Валек-Чернецкий, между прочим, вспоминает об
этом вопросе, не придавая ему, однако, никакого
значения.
Но речь здесь идет не о каком-либо простом
вопросе, а о вопросе, решение которого проливает
199

яркий свет на существо эллинизма и тем самым
на историю и роль Александра.
Согласно героистической концепции идиогра-
физма, Александр выступает как культуртрегер,
как выразитель «греческого духа», который он нес
на Восток. В свете этой концепции становится
совершенно непонятным, почему народы Ближнего
Востока переходят на сторону Александра, почему
эллинизм достигает таких быстрых и
значительных успехов среди имущих классов этих народов,
находя при этом отпор со стороны народных масс
(например, в Иудее), почему сопротивление,
оказываемое Александру, растет по мере
продвижения его войск в глубь Востока. Снова история
предстает перед нашими глазами как загадочное
нагромождение случайностей, как следование
событий, лишенных всякой закономерности и
зависимых только от каприза личности. Такой
иррационализм обусловливается, однако, не самими
историческими процессами, а желанием некоторых его
интерпретаторов.
Ранович же дает рациональное объяснение всех
этих фактов, обращая серьезное внимание на
вопрос об отношениях между приморскими городами
и имущими классами Малой Азии, сложившихся
до Александра. Согласно концепции Рановича,
эллинизм представляет собой экономическое
явление, возникшее на фоне кризиса производственных
отношений в рабовладельческом обществе. Но этот
кризис проявился не только в Греции; проявился
он также в более развитых экономических странах
Ближнего Востока. То, что было экономической
необходимостью в Греции, имело место и здесь.
Поэтому тот же самый кризис, который подорвал
господство Ахеменидов, обусловил положительное
отношение имущих классов к Александру также и
в самой Персии; иначе обстояло дело в областях,
хозяйственно отсталых, расположенных далее на
восток.
«Завоевание Александром Востока было в
интересах не только Греции и Македонии, но и гос-
200

подствующего класса наиболее развитых областей
Востока. Здесь, правда, рабство не играло такой
роли, как в Греции; сохранение общины приводило
к застойности общества, движение совершалось
медленно, противоречия нарастали вялыми
темпами. Но и здесь в крупных торговых центрах
с высокоразвитым рабовладельческим хозяйством
ощущалась потребность в расширении
экономической базы. Этим, вероятно, надо объяснить
сравнительно легкое покорение Вавилона Киром, почти
не встретившим сопротивления. Хотя держава
Александра была тоже «случайным
конгломератом» народов, не спаянных, а лишь искусственно
связанных силой завоевания, как государство Ахе-
менидов, все же покорение Персии Александром
означало для нее переход на более высокую
ступень развития. Поэтому торговые города
Востока и в первую очередь богатые слои населения
быстро эллинизировались и были опорой
завоевателя» 1-
Много места Ранович отводит анализу
проблемы той своеобразной свободы, которую
Александр предоставил греческим городам в Малой
Азии. Мы не имеем возможности глубже вникнуть
в эту интереснейшую проблему, самым тесным
образом связанную с проблемой политического строя
нового государства, создаваемого Александром.
Приведем здесь только заключительный вывод из
анализа:
«Свобода» была не свободой классического
полиса с его автаркией и ограниченностью, а
свободой в смысле противопоставления восточной
деспотии, в смысле включения в качестве автономной
единицы в систему нового типа государства, до
тех пор не известного. Только о такой свободе и
может идти речь, когда Александр говорил об
освобождении городов»2.
1 А. Б. Ранович, Эллинизм и его историческая роль,
стр. 24.
* Т«м же, стр. 53.
201

Мы привели в общих чертах объяснение
важного исторического факта, которого не понимают
историки-идиографисты. Не понимают, но не
вследствие случайного неумения истолковывать факты.
Эти историки обходят эти факты как раз
вследствие ограниченности своей теоретической позиции;
не видя и не понимая этих фактов, они
неправильно их подбирают и тем самым искажают
исторический образ. Таким образом, это пример
того, как ложная теоретическая позиция, позиция
идиографизма, приводит к коренным ошибкам
в практической исследовательской работе историка,
к искажению исторической истины.
Приведем еще один пример несколько другого
типа.
Известно, что Александр казнил своих давних
друзей — Пармениона, Филота, Клита и Калисте-
на. Мейер этому вопросу посвящает почти треть
своего исследования; Валек-Чернецкий занимается
этим более подробно. Этот вопрос, конечно, не
обходит и Ранович. Но как по-разному понимают его
историки-идиографисты и историк-марксист! Мейер
приводит древние источники, авторы которых
в уста пьяного Клита вкладывают слова,
обвиняющие Александра в измене македонским обычаям,
а неприязнь императора к Калистену объясняют
тем, что последний не захотел подчиниться
восточному этикету и не стал на колени перед царем.
И только, дальше Мейер не идет. Он не связывает
эти факты даже с бунтом македонского войска
после похода в Индию, когда Александр хотел
отослать ветеранов на родину. Ранович тоже говорит
об этих фактах, но объясняет их законами
общественной борьбы. Он ставит эти факты в
зависимость от хозяйственной отсталости Македонии,
породившей неприязнь имущего класса к политике
Александра. Эта политика не отвечала интересам
македонцев, воспринимавших ее как угрозу их
правам и привилегиям. Отсюда серия заговоров,
в которых были замешаны некоторые даже
близкие соратники Александра, отсюда бунт македон-
202

ских войск. Случайные с точки зрения идиогра-
физма факты находят свое место и глубокое
истолкование как звенья в цепи закономерности
развития, так как они рассматриваются на фоне борьбы
классов античного общества.
И наконец, последний пример искажения
исторических фактов. Мейер, как об этом мы уже
вспоминали, широко распространяется о
путешествии Александра к святыне Аммона и над деи-
фикацией царя. Ранович также говорит об этом
вопросе и его истолковании в буржуазной
литературе; он соглашается с точкой зрения, что деи-
фикация Александра могла способствовать
укреплению единства империи на почве культа ее
властелина. Но Мейер идет дальше, считая, что
анализ этого вопроса выявит источники и основания
всякой абсолютной монархии, что история IV века
до н. э. объясняет нам события XVII века, что она
объясняет ее (абсолютную монархию) якобы
вечно действующим фактором культа. Мы не имеем
намерения полемизировать с этим вульгарным,
явно ложным положением. Хотим, однако,
предупредить, что идиографическая теория, отрицая
законы развития и беря события в их
изолированности, как случайные, тем самым играет на руку
аисторизму. Аисторизм, вытекающий из идиогра-
физма, представляет собой основу вульгаризован-
ного метода модернизма, так часто
встречающегося в работах Мейера и Валека-Чернецкого.
Несколько слов о работах последнего. Валек-
Чернецкий является учеником Мейера и верно ему
следует. О «Греческой истории» можно сказать,
что это классическая работа идиографизма и что
ученик здесь превзошел учителя. До такого хро-
никерства не дошел даже Э. Мейер. Что касается
его работы, то мы не можем добавить ничего
нового к анализу, проведенному на базе книги
Мейера. Однако следует упомянуть об «Истории
хозяйства». По двум причинам. Во-первых, потому,
что в этом примере особенно ярко проявляется
антинаучный характер идиографизма. Мы имеем
203

здесь дело с историей экономики, и именно поэтому
абстрагирование от всякой закономерности, от
общественно-экономической формации, от классовой
борьбы особенно отрицательно сказывается на
ценности работы. Пороки идиографизма
проявляются здесь в концентрированном виде, выступая
отчетливо, в ярко выраженном виде, доступном
даже для мало наметанного глаза. Во-вторых, эта
работа заслуживает внимания также потому, что
в ней особенно отчетливо проявляется аисторизм
идиографизма, упоминаемая уже ранее
модернизация. Модернизация — часто встречаемый грех
буржуазной историографии, особенно в области
древней истории. Но то, что мы видим у Валека-
Чернецкого, это уже доведение этого порока до
абсурда. У него нет и следа конкретного анализа
формации, производственных отношений,
классовой борьбы, но зато постоянно слышим о
капитализме, этатизме, государственном капитализме,
монополии банков и т. д. Читаем о том, что в
государстве фараонов в период диадохов развилась
«самая рациональная, самая последовательная,
самая налаженная система государственного
капитализма, какую только знает история»1, что
«завершением государственного капитализма Лепидов
была монополия банков»2 и т. д. Такие и
подобные им «открытия» являются «руководящей
мыслью» книжки, убогой не только по своей
концепции, но даже по добросовестности
информационного материала. Это поразительный пример
научного бессилия идиографизма.
Резюмируя, можем сказать, что идиографизм,
примененный в практике историографии, неуклонно
толкает ее на неверный путь. Порочная
теоретическая концепция идиографизма ведет через
отрицание объективных законов истории к искажениям
в стиле героистики и к антиисторическому понима-
1 Т. Walek-Czernecki, Historia gospodarcza świata
starożytnego, t. 2, str. 136.
2 Там же, стр. 141.
204

нию событий, рассматриваемых как изолированные
и случайные. В результате идиографическая
историография именно вследствие ограничения своих
задач «чистым описанием» единичных событий не
может научно подходить к подбору фактов, а те
факты, которые фиксируются ею, она не может
истолковать и тем самым искажает их
действительный смысл.
Острая критика идиографизма нисколько не
означает, как мы уже говорили, ни отрицания роли
исторического описания, ни отрицания роли и
значения единичных событий. Нет историографии без
описания, а историческое описание говорит о
конкретных событиях, то есть о единичных событиях,
помещенных во времени и пространстве. Это нам
объясняет, почему, несмотря на все оговорки,
можно и нужно пользоваться и материалами,
имеющимися в работах буржуазных историков,
хотя материалы эти необходимо всегда подвергать
анализу и зачастую совершенно иначе
истолковывать. Таким образом, предметом критики будет
только попытка сведения задач историографии
к «чистому описанию», что, как мы уже показали
раньше, сказывается в конце концов на
тщательности самого описания. Ибо научное историческое
описание возможно только, когда опираемся на
научную теорию общественного развития, на
познание объективных законов истории.
2
Займемся теперь следующим вопросом:
повлиял ли в какой-либо степени идиографизм на
польскую историографию и является ли он
препятствием на пути развития нашей историографии.
Это именно та практическая проблема, которая
вообще заставляет нас заниматься критикой
порочной методологии истории.
Историческая наука в Польше переживает в
данное время переломный период. 10 лет народной
власти в Польше, буржуазное развитие новой
205

жизни è области экономических, политических и
идеологических отношений — все это не могло
пройти без следа также и в области
историографии. Напротив, можно смело заявить, что
культурная революция в Польше находит свое полное
выражение и в тех переменах, которые произошли
в течение последних лет в нашей науке истории.
Подавляющее большинство польских историков
высказалось в настоящее время за марксистскую
методологию и со все большим успехом старается
применять ее на практике. Свидетельством
перелома в методологии, наступившего в среде наших
историков, была хотя бы первая методологическая
конференция польских историков в Отвоцке
(декабрь 1951 г. — январь 1952 г.). Польская
историческая наука, располагающая собственным
институтом при Польской Академии наук,
многочисленными университетскими кафедрами и
издательством, решительно вступила на путь перестройки
в духе марксизма-ленинизма своих основ. Но,
отмечая положительные достижения, нельзя,
конечно, не видеть тех трудностей, которые польская
историография встречает и не может не встретить
на своем пути. Слишком долгим и слишком
продолжительным был натиск буржуазной идеологии
на нашу науку, чтобы в такой сравнительно
короткий срок можно было бы до конца освободиться
от ее влияния. Это влияние иногда сказывается на
отдельных историках даже вопреки их
субъективным намерениям. Корни идеологии проникают
глубоко в науку, и полное выкорчевывание их
сопряжено с большими усилиями, прежде всего с
усилиями, направленными на неустанное овладение
марксистской теорией и полное уяснение смысла и
значения различных направлений и школ. Ибо
влияние чуждой, враждебной идеологии можно
преодолеть в ходе сознательной борьбы с ней,
борьбы, которая требует понимания ее
особенностей и ее вредности. Вследствие этого нейтрализм,
теоретический индиферентизм, представляют собой
вредное явление, объективно помогающее против-
206

Нику. В той ситуации, ко^да буржуазная идеологий
после периода долгого господства в нашей науке
все еще оказывает на нее серьезное влияние,
всякое пренебрежение к теории ослабляет наши силы
в борьбе и фактически продлевает сроки этого
влияния.
Так, собственно, обстоит дело с идиографизмом.
Среди историков часто можно встретиться с
недооценкой теоретической проблематики, относящейся
к борьбе с идиографизмом, поскольку Виндель-
банд и Риккерт никогда не оказывали серьезного
влияния на нашу историографию. Эта позиция не
только ошибочна, но, как проявление недооценки
теории и идеологической борьбы, и опасна. Идио-
графизм оказывал серьезное влияние на нашу
историографию, хотя бы посредством немецких
университетских семинаров, через которые прошло
много наших историков, идиографизмом были
заражены главные направления нашей
историографии XX века; идиографизм все еще накладывает
печать на работы некоторых наших историков,
представляя реальную опасность и тормоз для
развития польской историографии. Дело идет здесь не
только о будущем, но и о настоящем. Тем большей
является важность и острота этой проблемы.
Влияние каждой идеологии связано также
с длительностью ее воздействия. Поэтому почти
вся наша историческая литература второй
половины XIX века развивалась под лозунгом
отрицания объективных законов истории и так или иначе
заражена идиографизмом. К определенному
аспекту этой проблемы мы еще возвратимся, когда
будем анализировать польский позитивизм в
исторической науке. Здесь же мы ограничимся
анализом некоторых характерных направлений польской
социологии и историографии XX столетия, которые
стоят на позициях идиографизма и влияние
которых на нашу науку сказывается и по сей день.
Постараемся также указать на проявления опасности
идиографизма в историографии периода Народной
Польши.
207

* * *
Начнем с рассуждения на тему о влиянии
социологии и философской методологии на
историографию. Не потому, что вопросы эти наиболее
важные; наоборот, их роль у нас сравнительно
невелика. Однако нельзя недооценивать влияния
социологической и философской литературы на
историографию и обходить его совершенно; ведь
такие люди, как Риккерт и Зиммель, не были
историками, а тем не менее оказали огромное влияние
на развитие буржуазной историографии.
Социологическая и философская литература,
затрагивающая проблемы методологии гумани-
стики, не была у нас особенно богата. Можно
найти лишь несколько произведений, относящихся
в принципе с большей или меньшей симпатией
к точке зрения немецкой методологии гумани-
стики К В некоторых работах излагались
методологические проблемы гуманистики с позиции
семантики2. С фидеистических позиций «философией
истории» занимался Константин Михальский3.
Эта работа, однако, не оказала особенного
влияния на историографию. Остановимся поэтому
только на анализе точки зрения Флориана Зна-
нецкого. Правда, Знанецкий не пошел дальше
повторения и эклектического соединения взглядов
западноевропейской идеалистической методологии,
и, несмотря на это, он занимает особенное
положение, учитывая роль, которую он сыграл во всей
буржуазной социологии. Историография и
социология тесно связаны между собой. Прежде всего по-
1 Назовем несколько работ такого рода: Z. Ł е m р i с k i,
Wilhelm Dilthey; В. Suchodolski, Stan badań nad
metodologią nauk gumanistycznych w Niemczech; M W a 1 f i s z,
Obrona humanistyki w metodologii współczesnej.
2 Например, можно указать на следующие произведения:
SŁ Ossowski, Prawa chistoryczne» w sociologii; D. Sztejn-
barg, Zagadnienie indeterminismu na terenie nauk
humanistycznych; J. Dąmbska, O prawach w nauce; T. Kotarbiński,
Elementy teorii poznania, logiki formalnej i metodologii nauk.
3K. Michalski, Zagadnienia współczesnej filozofii
dziejów,
208

тому, что они имеют общий предмет
исследования— развитие общественной жизни. Это не
исключает, разумеется, специфики каждой из этих
дисциплин и их особенности; в то же время решает
вопрос о соединяющих их связях. Поэтому не
удивительно, что социология заняла место прежней
философии истории и стала кузницей методологии
для историографии. Во всяком случае, социологи
часто видят в этом одну из своих задач, а
историки часто обращаются к их помощи. Ни в коей
мере это не должно быть понято в смысле
непосредственного, сознательного и прямо
провозглашенного следования историков тому или иному
социологу. Иногда бывает и так, но бывает и
иначе, а именно так, что данная социологическая
школа создает некоторую «атмосферу», в которой
развиваются общественные науки, в том числе и
историография, принимающие и определенные
общепризнанные концепции общественного
развития. Осознание этого факта необходимо для
понимания влияния буржуазной социологии на
историографию. Это влияние тем сильнее и рельефнее,
чем слабее собственная методологическая
концепция историографии, а также чем более сходной
будет тенденция данной социологической школы
с существующими тенденциями историографии.
В среде наших историков не все понимают эту
проблему. Отсюда вытекает идеологическая
опасность недооценки влияния буржуазной социологии
на польскую историографию, особенно XX века,
что безусловно влечет за собой притупление
бдительности и ослабление борьбы на данном отрезке
идеологического фронта. Прежде всего это
относится к влиянию Флориана Знанецкого на
польскую историографию в период между первой и
второй мировыми войнами. Часто утверждается,
что никто из историков не ссылается на
Знанецкого, не пользуется непосредственно его
указаниями и т. д. Забывают, однако, о некоторых
«мелочах», таких, например, что Знанецкий выражал
в форме теоретических обобщений то, что факти-
14 А. Шафф
209

чески делала буржуазная историография этого
периода; что методологические концепции Хан-
дельсмана имели те же самые идеалистические
источники. Знанецкий и как наиболее влиятельный
буржуазный социолог того периода был также —
независимо от того, осознают ли это историки-
практики или нет, — методологом истории, который
несомненно влиял на ее развитие. Интересующим
нас вопросом Знанецкий занимался в ряде работ.
Сконцентрируем, однако, внимание на «Wstępie do
sociologii», где взгляды Знанецкого особенно ясно
и четко выражены.
Анализу проблемы причинности и законов
истории в системе Знанецкого следовало бы в
принципе предпослать анализ основ этой системы. От
такой обязанности освобождает нас тот факт, что
этот вопрос в последнее время поднимался
многократно в нашей литературе и в принципе можно
считать его выясненным1. Социологическая
система Знанецкого представляет собой мешанину из
субъективного и объективного идеализма. Она
выводится из различных идеалистических
источников и представляет эклектическое соединение
взглядов Дильтея, Риккерта, Макса Вебера и
«гуманизма» Шиллера. Рассматривая специальные
проблемы, особенно методологические, Знанецкий
всегда связывает их со всей идеалистической
системой.
Проблему существенных законов у Знанецкого
следует рассматривать в тесной связи с теорией
гуманистического софактора, которая сводит
действительность к субъективным переживаниям,
тем самым лишая предмет исследования
объективного характера, а также ее надо рассматривать
в тесной связи с теорией ценности и теорией фак-
1 J. С h a ł a s i ń s k i, Z. zagadnień metodologii badań
społecznych в «Myśl filozoficzna», 1951, N 1/2; J. Hochfeld,
O niektórych aspektach przeciwstawności materializmu
historycznego i socjologii burżuazyjnej, см. там же; A. Schaff,
Metoda dokumentów, osobistych a społeczne badania terenowe,
в «Myśl filosoficzna», 1952, № 3 (5).
210

торов, которые показывают, что к пониманию Зна-
нецким общественной динамики следует подходить
с позиций реализации автономно понятых целей —
ценностей.
За исходный пункт Знанецкий принимает
традиционное в буржуазной литературе деление наук
на номотетические и идиографические, указывая,
правда в примечании, родство — с определенными
оговорками —своей классификации с
классификацией Риккерта.
«...Следует различать науки, пытающиеся
рационально понять одноразовый, неповторяющийся
характер процесса становления, как то делает,
например, геология или политическая история, и
науки, ищущие законы процессов, повторяющихся
неограниченное число раз, такие, как, например,
физика или теоретическая экономия.
Первые исходят из данных результатов и ищут
факторы их генезиса, другие исходят из данного
фактора и ищут постоянных следствий его
действия. Первые науки называются историческими,
или генетическими, вторые — номотетическими»1.
Правда, Знанецкий дальше подчеркивает, что
это деление не абсолютно, то есть в науках могут
выступать одновременно оба эти элемента, однако
за основание деления следует принять тот элемент,
который преобладает. Мы потом увидим, что эта
оговорка не имеет никакого значения. Что касается
самой классификации, ее предпосылок и
допущений, то Знанецкий не вносит ничего нового по
сравнению с немецкими идеалистами, у которых
черпает вдохновение. Поэтому этот вопрос мы
можем не затрагивать, отослав читателя к
«предыдущим рассуждениям.
Знанецкий отличает проблему исторического
развития от проблемы социологических законов.
Он одерживает легкую и дешевую победу над
законами исторического развития, отождествляя
1 F. Znaniecki, Wstęp do sociologii, Posnań, 1922,
str. 306—307.
14*
211

их со спекулятивными конструкциями системы
Конта. Здесь «е стоит входить в подробности
этого вопроса и раскрывать полную
несостоятельность аргументации Знанецкого. Остановимся
только на центральном пункте рассуждений
Знанецкого, а именно — на концепции «творчества»,
являющейся своеобразным дополнением к
классическому идиографизму.
Чтобы повести атаку против концепции
законов истории, надо напасть прежде всего на
признание существования в истории причинности.
Поэтому Знанецкий поступает вполне
последовательно, когда он прежде всего приступает к
рассмотрению этого вопроса.
Его идея в этом вопросе очень проста:
установление связи исторических событий на основе
принципа причинности невозможно потому, что эти
события представляют собой результат свободного
творчества. Поэтому если бы социология даже
сформулировала законы общественных явлений, то
все равно она не смогла бы при помощи этих
законов объяснить общественную эволюцию. Из
этого ясно вытекает вопреки его предыдущим
рассуждениям, что Знанецкий даже в социологии
допускает возможность формулирования только
структурных законов, законов статических, и в то
же время полностью исключает возможность
формулирования законов развития. Предпосылкой
этого вывода ему служит волюнтаризм и выросшее
на его почве положение о «творении» как о
действии свободной воли, причинно не обусловленном.
Конечно, Энанецкий не говорит всего этого так ясно
и отчетливо, туманность, как свой принцип, он
вместе с теорией гуманистического софактора и
теорией факторов перенял у прагматизма.
Однако мы постараемся показать на основе
высказываний самого Знанецкого, что именно таков
ход его мысли.
Начинает он с общей декларации против
причинности в истории:
212

«Хотя социология имеет право искать законы
общественных явлений, нельзя надеяться, что эти
законы позволят ей выяснить общественную
эволюцию; задачи политические и задачи историко-
генетические не могут быть объединены друг с
другом. Невозможность этого имеет более глубокие
корни, чем показанное выше противоречие между
конкретностью, неповторимостью, фактической
категоричностью исторического процесса и
абстрактностью, повторяемостью, гипотетичностью, которых
требуют законы в науках. Различие между номо-
тетическим и историческим методами идет дальше,
а именно: объяснение при помощи законов
опирается на принцип причинности, тогда как
генетическое объяснение исключает этот принцип» К
Почему? Знанецкий объясняет:
«Мы не можем здесь вдаваться в детальные
исследования проблемы причинности, выделим
только ее принципиальную часть, из рассмотрения
которой следует, что принцип причинности, точно
определенный, неприложим к истории в той мере,
в какой она представляет собой появление
объективно новых явлений»2.
Так вот, новое, согласно Знанецкому, —
причинно не обусловлено, а представляет собой результат
акта творения, истолковываемого каким-то
образом в отрыве от всякой обусловленности. Эта
теория опирается на отличение фактов и сущности,
отличение темного и мутного. Однако нас
интересуют не ясность и понятность, которые трудно
отыскать у Знанецкого, а его заключительные
выводы:
«Ясно, что такое объяснение новых явлений,
исходя из принципа творчества, будет антитезой
причинного объяснения, самым существенным
стремлением которого является как раз сведение
настоящего к прошлому и к предвидению будущего,
исходя из настоящего. Принцип творчества, как
1 F. Znaniecki, Wstęp do sociologii, Poznań, 1922,
str. 333.
2 Там же, стр. 335.
213

действительно эвристический принцип,
употребляемый для объяснения событий, не является частным
случаем принципа причинности, а полностью
отличен и независим от этого последнего и дополняет
его. Он не позволяет объяснить факты, реализация
которых причинно зависима от других реальных
факторов, но зато его задачей будет, собственно,
выяснение эмпирического существа явлений,
безотносительно к условиям их осуществления. Таким
образом, оба принципа будут результатом анализа
недифференцированного метафизического понятия
причины как основы в одинаковой мере и фактов
и существа... Введение наряду с допущением
причинных влияний творчества как одного из
факторов исторического явления делает невозможным
в равной степени рациональное применение этих
двух принципов, так как творчество ex definitione
ставит под сомнение или прекращает деятельность
причин, а причинность, вынуждая трактовать
новое как необходимый результат того, что было,
препятствует учету творчества»1.
Нельзя сказать, чтобы эти формулировки
грешили ясностью и однозначностью.- В то же время
намерения Знанецкого ясны: показать, что в
истории действует «творчество», исключающее
действие причинности и законов. Такой конечный
вывод, к которому, несмотря на запутывания и
отклонения, приходит Знанецкий в результате своих
рассуждений на тему «творчества» в истории,—
вывод, находящийся, правда, в соответствии с уже
рассмотренными нами субъективистскими и
релятивистскими тенденциями современной буржуазной
методологии истории:
«Фактом будет то, что история является наукой
генетической par exellence, так как она стремится
к возможно точному воссозданию однофазового
исторического процесса. Номотетический метод
может в ней играть только вспомогательную и
второстепенную роль, ибо как наука о целостных едини-
1 F. Znaniecki, Wstęp do sociologii, Poznań, 1922,
str. 339.
214

цах история не способна открывать собственные
законы, если, как мы видели, эволюция конкретных
целостных единиц не укладывается в законы,
а должна быть разбита на элементарные факты.
В таком случае история должна черпать эти
законы, пользоваться которыми она желает, из
других наук. Но в любом случае главной ее задачей
будет обнаружение новых явлений при помощи
принципа творчества (индивидуального или
совокупного), и только там, где творчество
наталкивается на реальные границы, которые она
действительно не может 'переступить, точка зрения
причинности вступает в свои права» 1.
Знанецкий стоит на шатких и
непоследовательных позициях, когда речь идет об отдельных
формулировках. Но тенденция Знанецкого ясна — он
стремится к отрицанию законов истории. Это
отрицание вытекает из всей его идеалистической
социологической системы. Смыкаясь с идеалистической
тенденцией польской буржуазной историографии,
социология Знанецкого и вытекающие из нее
методологические выводы несомненно укрепляли
идеалистическое и в особенности идиографическое
направление в польской историографии.
* * *
Как мы уже говорили, действительные
источники идеологических влияний идиографизма на
польскую историографию следует искать в ее
собственном развитии, во взглядах ее главных школ
и направлений, особенно нынешнего столетия. Как
выражение отрицания объективных законов
общественного развития идиографизм, как мы уже
знаем, является выражением партийности
буржуазной идеологии, защищающей интересы имущих
классов. Те же самые общественные, классовые
факторы, которые лежали в основании идиогра-
1 F. Znaniecki, Wstęp do sociologii, Poznań, 1922,
słr. 342,
215

физма как общей тенденции буржуазной
методологии, полностью действовали и в Польше.
Напряженная революционная ситуация, а затем
революция 1905 года создали грозные для буржуазии
перспективы. Тем большую роль начала играть
идеология, значение которой как оружия в классовой
борьбе в это время »выступило во всей своей
полноте. Обострение идеологической борьбы вообще,
а в особенности в области историографии в
Польше, тесно связывается с обострением классовой
борьбы. Кончаются заигрывания с «научным
объективизмом», которые были характерны в XIX
столетии для позитивизма в Польше; после 1905 года
меняют свои взгляды и Смоленский, и Корзон, и
другие. Буржуазия переходит или на позиции
открытой реакции, или же старается обходить
молчанием неприятные или затруднительные для нее
проблемы. В этом разгадка тайны внезапного
спада интереса к методологическим проблемам у
наших историков XX века, на что жаловался в
1906 г. Станислав Закржевский. Если же историки
и касаются методологической проблематики, то
поступают явно в духе идиографизма, как это делает,
например, Е. К. Кохановский в очерке «Nainowsze
kierunki w historiozofii a wskazania historiografii
naukowej».
Замалчивание польской историографией
методологических проблем ни в коей мере не
свидетельствовало о ее нейтральности, индифферентности в
этом вопросе. В историографической практике
находили свое выражение совершенно определенные
методологические взгляды. В историографической
практике, которая таким путем утверждала свое
право на существование, находили свое выражение
также идиографические тенденции. А нужно
признать, что это самый важный путь, ибо это путь
к массовому потребителю. С точки зрения
идеологической борьбы это также путь наиболее опасный.
Влияние идиографизма на нашу историческую
литературу было неразрывно связано с
идеализмом и героистической теорией. Если история есть
216

творение идеи, если творцами истории являются
личности — носители этих идей, если при этом они
«творят» на основе «свободной воли», то историку
остается только одно: регистрация, описание
фактов. Идиографизм находит стимулы в этой
идеалистической концепции истории. Влияние идиогра-
физма мы найдем почти всюду: у Ашкенази
(например, «Князь Юзеф Понятовский»), у Хандельс-
мана (например, «Адам Чарторыйский»), у
Конопчинского (например, «Барская конфедерация»).
Ясно, что анализ должен ограничиться только
определенными работами, потому что их очень
много. Принимая во внимание влиятельность и
живучесть отдельных школ и направлений, считаясь
также с тем, какие из этих школ и направлений
живут еще во взглядах своих последователей,
занимающихся научной работой, учитывая
распространенность тех или иных научных работ, мы
решили подвергнуть анализу взгляды Хандельсмана
и Конопчинского, тем более что оба они были не
только историками, но и методологами, которые
оставили значительное наследство в этой области.
Нам кажется, что мы поступим правильно, если
анализ начнем с критики методологических
взглядов, изложенных самим автором, и лишь затем
будем сопоставлять плоды его методологических
размышлений с практической деятельностью в
историографии. В методологических произведениях,
которые, как это мы имеем в случае
Хандельсмана и Конопчинского, являются трудами зрелых
авторов, мы можем получить прямой ответ на
поставленный вопрос. Поэтому анализ взглядов
Хандельсмана на интересующую нас проблему мы
начнем с его «Historyki». Это было произведение,
имевшее несомненно наибольшее влияние в
области методологии историографии в Польше между
двумя войнами. «Historyka» — эклектическая
работа, на которую оказали влияние разные
направления идеалистической методологии, прежде
всего, однако, немецкое направление Kulturwissen-
217

Schäften Риккерта со всей метафизикой ее теории
ценности. Это находит совершенно отчетливое
отражение во взглядах Хандельсмана на законы
истории. В различных частях работы проблема
законов истории ставится по-разному, и это
находится в связи с эклектизмом автора. Тем не
менее острие его рассуждений всегда направлено
против теории объекгивных законов
общественного развития.
Хандельсман, с одной стороны, не желает ясно
и определенно выступить с отрицанием научного
характера историографии, с другой же стороны,
стремится к отрицанию законов истории. В
результате он мечется между телеологией и формально
признаваемым детерминизмом, вызывая у
читателя полный хаос в мыслях.
Проблемы законов и закономерности в истории
Хандельсман касается при обсуждении
существенных черт исторической действительности. Этот
раздел представляет собой своеобразный
конгломерат объективного и субъективного идеализма,
соединение идей Дильтея и Риккерта.
Историческая действительность, согласно Хандельсману,
антропоцентрична. Таким образом, эта
действительность будет миром личностей; она имеет
характер или индивидуальный, или надиндивидуаль-
ный, но всегда психический. Хандельсман, правда,
оговаривается, что тезис об автономии
психического мира не означает современной
независимости этого мира от физических явлений,
тем не менее он связывает свою теорию, хотя и
совершенно неясным образом, со «свободной
волей», со свободным выбором целей. Именно здесь
мы встречаемся с проблемой закономерности:
«Эта способность и постоянная склонность
к постановке и осуществлению целей
представляют собой характерную черту мира личностей,
и она вызывает то, что в этом мире господствует
постоянное движение с подчинением одних
целей другим, и так все идет до каждоразово-
го предметного упорядочения хаоса явлений,
218

выступающих на поверхности исторической
действительности» К
Таким образом, согласно этой
идеалистической концепции, порядок действительности не
является объективным, а представляет собой
результат выбора целей. Следовательно, не выбор
субъективных целей зависит от объективной
закономерности, а, наоборот, объективная
закономерность зависит от выбора целей.
Эту идеалистическую концепцию Хандельсман
основывает на заимствованной у Риккерта
теории ценности. «В круг целей, — говорит
Хандельсман, — мир вещей и событий вступает как мир
ценностей»2. Ценность он, однако, понимает не
как оценку, не субъективно, а объективно, как
свойство вещей и явлений. Они приобретают
характер ценности посредством отнесения их к
людям. А эти ценности существуют за субъективным
реально. Будучи отнесены к людям, системы
ценностей превращаются в системы целей.
А теперь приведем более длинную цитату, за
что заранее просим прощения у читателя, но дело
здесь идет о таком неясном вопросе, что мы не
можем взять на себя риск изложить его:
«Системы ценностей, в момент когда вещи и
события будут соотнесены с людьми, переходят в
системы целей. Неизмененные или измененные
ценности становятся целями личностей: эффективное или
потенциальное движение ценностей превращается
в эффективное движение реализации в одной
общей области человеческой деятельности. Ценности
как цели, цели, заключенные в людях,
сознательный выбор или подсознательно пришедшее
решение, складываются как элементы в мир действий,
гармонизованных в том смысле, что из действия и
противодействия, усиления, ослабления,
искривления, обращения, нейтрализации и т. п. возникает
некоторое состояние, не являющееся хаосом.
1 М. Handelsman, Historyka, Warszawa, 1928, str.266.
2 Там же.
219

Несмотря на изменчивость, фрагментарность и
феноменальность каждого такого пласта, этот мир
исторической действительности, взятый глубже,
представляет собой транссубъективно
существующий порядок, в котором наступила согласованность
действия транссубъективных ценностей
(определенного детерминизма, необходимости, вытекающей из
природы вещей и событий) и действия
человеческой воли, осуществляющей собственные цели
(свободной воли человека). А как равнодействующая
действий всех сил, которые наличествуют сегодня,
но которых еще вчера не было и уже не будет в том
самом соотношении завтра, каждый разрез (план)
исторической действительности единственен и
неповторим, является индивидуальным целым,
особого рода индивидуальностью».
Процитированный фрагмент— образец
идеалистической туманности. Но за этой неясной формой
кроется, однако, сравнительно ясное содержание,
а именно: ценности, выступающие как цели,
создают такое состояние, которое не является
хаосом. Мир исторической действительности, о
котором мы узнаем от Хандельсмана, что он является
психическим миром, — есть «траносубъективно
существующий порядок». Попросту говоря, порядок,
закономерность являются продуктом субъективного
выбора целей, психическим творением. За всей
этой мешаниной понятий скрывается обыкновенный
идеализм, наполовину объективный
(транссубъективные реальные ценности как цели), а наполовину
субъективный (совершаемый субъектом,
свободный в своем существе выбор этих ценностей как
целей). В результате получается отрицание
объективного характера закономерности.
Несколько дальше Хандельсман, как бы
чувствуя слабость своей позиции, предлагает нам на
основе анализа исследований и познаний другую
версию этой же самой точки зрения.
Предметом исследования, говорит Хандельсман,
будут всегда индивидуальные явления. Однако,
стремясь к их познанию (которое автор отождеств-
220

ляет с объяснением), мы должны будем подвести
эти индивидуальные явления под какое-либо
общее правило, подойти к ним как к проявлениям
этого правила. Но что такое закон, каким образом
мы приходим к его формулированию? Сошлемся
снова на текст:
«Всякое наблюдение и исследование будут
также индивидуальными. Но, пытаясь понять
индивидуальные явления, дать им объяснение, мы
стремимся к пониманию их как проявлений какого-то
общего правила. В мире индивидуальных явлений,
конкретных, изменяющихся, ищем постоянных
элементов, которые будут знаками, представляющими
реальные явления. Эти идеальные постоянные
элементы составляют общий субстрат, выступающий
в наблюдениях всех субъектов, наблюдающих
данные явления. Это общее и всюду выступающее
нечто, присутствующее во всех единичных явлениях,
образует идеальную сущность этих явлений, а не
обобщение, образует их «постоянное оправдание»,
постоянно повторяющееся обоснование. Идя дальше,
открываем функциональные связи между этими
постоянными идеальными элементами и
относящимися к ним изменчивыми индивидуальными
явлениями действительности и основанными на этих
явлениях индивидуальными наблюдениями. Эти
постоянные связи в науке называются законами» 1.
Попробуем прокомментировать идею этого
фрагмента. Существует некая «идеальная
сущность», проявляющаяся в отдельных явлениях; без
труда, конечно, мы распознаем в ней
аристотелевскую universalie in ге, некую разновидность
идеальных существований. Кроме того, узнаем еще, что
данный общий элемент,—это знак,
представляющий реальные явления. А закон — это связь между
«идеальной сущностью», являющейся чем-то
постоянным, и относящимися к ней изменяющимися
индивидуальными явлениями; в этом мы без труда
снова узнаем платоновскую «идею-образец» и
1 М. Handelsman, Historyka, Warszawa, 1928, str.278.
221

являющиеся ее отражением индивидуальные
явления. Однако оставим выяонение исторического
родства данной теории с той или иной разновидностью
идеализма. Для нас важно только, что вся эта
теория направлена на то, чтобы доказать, что законы
не имеют объективного характера, поскольку речь
здесь идет не о связях, имеющих место не в
объективной действительности, а о связях между какой-
то идеальной сущностью и индивидуальными
наблюдениями. Посредством этого законы
переносятся из объективной действительности в духовную
область, которая может быть истолкована или
объективно, или субъективно. Во всяком случае,
это означает зачеркивание объективного характера
законов и, следовательно, также отрицание
объективных законов истории.
Все это время мы идем по проторенному пути
идиографизма, хотя непосредственно его
положение не было еще высказано. В ходе дальнейших
рассуждений Хандельсман, однако, ставит все точки
над «и», обнаруживая тем самым, каким целям
служат его ранее приведенные идеалистические
спекуляции на тему законов. Анализируя понятие
генезиса истории, Хандельсман пишет:
«Задачей науки, следовательно задачей
истории, не являются поиски ответа на вопрос: почему
то или другое совершается на том участке
действительности, который представляет собой предмет ее
познания, — а только на вопрос: как, каким
образом совершается, в каком отношении к себе
находятся предметы этой действительности. Таким
образом, задачей науки будет описание явлений и
определение отношения между ними, их
объяснение» 1.
Правда, Хандельсман позже упоминает о
каузальных законах в истории, относя их к сфере
ценностей, но это не имеет особого значения.
Программная установка содержится в цитированном
выше фрагменте. Это программа идиографизма,
1 М. Handelsman, Historyka, str. 303.
222

подразумевающая отрицание существования
законов истории. Если чем и отличается Хандельсман
от классических представителей идиографизма, то
разве что большей неясностью доказательства и
отсутствием последовательности. Но это нельзя
назвать достоинством.
Производя анализ «Historyki», мы, однако,
должны быть готовы к ответу на следующий аргумент:
Хандельсман был выдающимся историком.
Неважно, что он писал как методолог; возможно, что
эти его взгляды ничего не стоят, но, когда он
писал как историк, его теоретические взгляды не
имели ни значения, ни влияния — тогда он был
попросту историком.
Посмотрим поэтому, как обстоит дело с
историографической практикой Хандельсмана, и
рассмотрим, какое влияние на исследовательскую
работу оказали его ошибочные методологические
взгляды.
Сразу же оговоримся, что это не будет какой-
либо попыткой дать общую оценку Хандельсмана
как историка. Это задача самих историков,
которую философия и не может и не хочет выполнять.
В особенности что касается автора данной работы,
то эта задача выходила бы не только за пределы
его компетентности, но также и за пределы целей
и задач самой работы.
Нас интересует совершенно скромный вопрос:
мы хотим проиллюстрировать примерами из
исторического творчества Хандельсмана его
собственные методологические положения в интересующем
нас вопросе; мы хотим показать, что
историографическая теория и практика Хандельсмана тесно
связаны между собой, и доказать, что идиографизм
представляет реальную опасность, угрожающую
нашей историографии, между прочим, из-за
имеющего еще место влияния школы Хандельсмана.
Анализ методологических взглядов,
изложенных Хандельсманом в «Historyka», показывает их
неопределенный и эклектический характер. Что
касается проблемы законов истории, то мы видели,
223

что Хандельсман соединяет какие-то попытки
мистифицирования законов на почве дильтеевско-
риккертовской теории ценностей с ясно
выраженным идиографизмом. Обращаясь к историческому
творчеству Хандельсмана, мы без труда можем
показать полное соответствие его теории и практики;
таким образом, обнаружится, что в «Historyka»
Хандельсман выразил свои методологические
убеждения, сознательно реализованные в практике
исследования.
В качестве примера возьмем две работы
Хандельсмана: «Rozwój narodowo ścinowoczesnej» и
«Iózef Piłsudski j ako historyk». Первая написана
в 1923 году, вторая — в 1934 году.
«Rozwój narodowości nowoczesnej»
представляет собой синтетическую работу с отчетливо
выраженным стремлением к установлению
определенных закономерностей, хотя и мистифицированных
и связанных с теорией ценностей. Национальность,
конечно, понимается в духе идеализма и прежде
всего как «совокупное сознание общности». Это
сознание представляет собой результат длительного
исторического процесса, который в различных
обществах находится на различных этапах. Но в этом
процессе выступают и определенные общие
закономерности. Поэтому автор утверждает, что «вместе
с исследованием современности, а может быть, и
перед этим исследованием следует постараться
наметить историческую схему, определить
принципиальные линии и основные понятия современного
национального движения посредством
исторического метода» К Поэтому можно уже дальше
утверждать, что «следует основываться на типичной
форме того современного процесса, каким для всей
Европы будет история Франции после 1789 года,
особенно в период революции и реставрации,
учитывая при этом необходимые отклонения,
вытекающие из территориальной раздробленности и отсут-
1 М. Handelsman, Rozwój narodowości nowoczesnej,
Warszawa, 1924, str. 7.
224

ствия полной независимости и проявляющихся
прежде всего в Италии, Польше и Германии того
периода» К Нас здесь не интересует, как
Хандельсман понимает «схему развития». Для нас важно,
что он не только не противопоставляет поиски за-
кономериостей развития задачам историка, но и
как можно более тесно связывает их. Он здесь
видит даже, что существуют классы, отмечает
значение их борьбы в возникновении «современной
национальности». В то же время весь этот вопрос
мистифицируется в теории развития нации как
реализация определенных ценностей, идеалов, так
как «всякое обоснование национального движения
должно быть связано с моральным идеалом»2.
Хендельсман пытается наметить «основные
тенденции национального движения», которыми,
согласно ему, будут стремления к единству группы,
движение за политическую самостоятельность
и т. д. Вся эта концепция идеалистична и
спекулятивна, но Хандельсман почти с программной точки
зрения ищет здесь закономерность развития.
Совершенно иначе дело представляется в
«Historykach». Например, в панегирическом очерке
о Пилсудском Хандельсман выступает как идио-
графист, который культ личности соединяет с
сознательно принимаемым историческим
интуитивизмом. Только интуиция дает возможность понять
прошлое. Источники по отношению к ней будут
чем-то побочным, так как «прошлое представляет
собой часть собственной психики, живет в ней и
дальше и только в ней может быть открыто»3.
Обе эти работы свидетельствуют, что шаткость
теоретических взглядов Хандельсмана находит
выражение в практике; в конце концов «Historyka»
появилась перед очерком о Пилсудском, а ее
главные контуры старше также «Rozwoju narodowości
>М. Handelsman, Rozwój narodowości nowoczesnej,
Warszawa, 1924, str. 7.
2 Там же, стр. 13.
3M. Handelsman, Wielki romantyk. Józef Piłsudski
jako historyk, b cHistoryce», Warszawa, 1937, str. 84.
15 А« Шафф
225

nowoczesnej». Однако решающее значение имеет
книга «Адам Чарторыйский»1 как произведение
всей жизни Хандельсмана, произведение, в
котором отчетливее всего обрисовались светлые и
темные стороны его деятельности как историка.
Мы здесь должны еще раз оговориться:
всестороннюю оценку «Адама Чарторыйокого» может
дать историк, а это можно сделать лучше всего,
написав на эту тему новую, с новым подходом
работу. Прав несомненно проф. Кеневич в своем
«Послесловии издателя», где он ставит перед молодым
поколением историков в Польше задачу дать новое
обобщение эпохи Чарторыйского, опираясь на
марксистскую методологию и материал, собранный
Хандельсманом. Мы же хотим рассмотреть эту
работу только с точки зрения интересующей нас
проблематики идиографической историографии, и
по необходимости мы вынуждены будем сделать
это лишь бегло.
Это несомненно работа выдающегося историка,
характеризующаяся как огромной эрудицией, так
и высоким искусством рассказа и литературного
изложения. Мы имеем здесь дело с типичным
примером исторической работы, которая, несмотря на
фундаментальные, искажающие историческую
истину, методологические ошибки, может и должна
быть использована исследователями-марксистами,
учитывая богатство собранного в ней материала.
В то же время это произведение является
типичной иллюстрацией того положения, что порочная
методология, в особенности идиографизм, должна
увести историка с правильного пути, уменьшая,
если не сводя к нулю, эффективность его
исследовательской работы. Для польской историографии
эта работа, кроме того, имеет еще значение
серьезного memento опасности идиографизма, как
свидетельство ошибочности мнения тех историков,
которые недооценивают проблемы теории и считают,
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. 1—3,
Warszawa, 1948—1950.
226

что проблема влияния Виндельбанда и Риккерта
никогда не стояла в Польше. И как раз «Адам
Чарторыйский» полностью подтверждает
актуальность борьбы с идиографизмом в нашей
историографии.
На вопрос: чем с методологической стороны
является «Адам Чарторыйский»— можно ответить не
колеблясь: идиографизм здесь неразрывно связан
с героистической концепцией. Раньше мы уже
подчеркивали принципиальное значение этой связи.
Отправляясь от принципов идиографизма, следует
писать героистическую историю, и наоборот, тот,
кто исходит из концепции героистической
историографии, не может избежать идиографизма.
Неважно, что здесь было первым стимулом:
идиографизм или героистическая теория. Важно здесь
то, что эти две концепции между собой неразрывно
связаны и что они обе вырастают на одном стволе
идеализма.
Именно так обстоит дело с «Адамом Чарторый-
ским». Во вступлении издатель писал: «С другой
стороны, Хандельсман всегда придерживался того
мнения, что не »переживания и деяния великих
людей, а глубокие общественные процессы
составляют смысл истории» 1. Если Хандельсман
действительно придерживался того мнения, то он грешил
против своего собственного произведения.
Принципиальная методологическая ошибка «Адама
Чарторыйского» в том, что автор, занимая
партийную позицию буржуазной методологии, не умеет
выйти за пределы «переживаний и деяний великих
людей», что он не видел, а потому и не мог понять
«глубоких общественных процессов», составляющих
существенный смысл эпохи. В результате,
несмотря на огромную затрату усилий, получилось
произведение, которое не может не искажать
исторической истины. В чем причина этого?
Разумеется, главная причина заключается
в классовой обусловленности научной позиции
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. 1, str. 9—10.
15*
227

Хандельсмана. Этот вопрос мы рассмотрим в конце
анализа. Из классовой позиции автора вытекают
его принципиальные методологические ошибки.
В ходе одной из происходивших у нас
дискуссий один молодой последователь марксистской
философии, правильно критикуя тех, которые
обстоятельные знания хотели бы подменить всякого рода
формулами, иронизировал над теми молодыми
работниками науки, уверенными в себе только
потому, что поняли зависимость общественных идей
от общественного бытия. В тех конкретных
условиях эта критика была правильной и меткой.
Однако, когда читаешь «Адама Чарторыйского»,
становится явной односторонность такого рода
обвинений. Ибо оказывается, что та кардинальная
марксистская истина, которая кажется нашим
молодым деятелям науки очевидной, не является ни
в коей мере тривиальной. Как раз на непонимании
этой принципиальной истины споткнулся Хандель-
сман, не будучи способным заметить общественную
формацию, общественные классы и их борьбу,
существенные явления эпохи. Потому он не мог
понять эту эпоху и не мог дать ее истинного образа.
Прав издатель, когда в послесловии он писал
о третьей, наиболее, впрочем, «ополитизированной»
и отличающейся то своему характеру от остальных
частей, части книги:
«На первый план своей книги он, Хандельсман,
выдвигает не общественные классы отдельных
стран, а государственных деятелей: Николая,
Наполеона III, Пальмерстона, Кавура и между
ними Чарторыйского с его соратниками. Конечно,
они все считаются с экономическими необходимо-
стями и с «общественным мнением», но в
конечном итоге судьбы истории разрешают их
честолюбие и страсти, их дипломатическая ловкость или
неловкость. Эта склонность к психологизации в
результате приводит автора к тому, что стирается
действительный смысл крымской войны» К
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t.3,ч<2,str.721.
228

Это правильно.
«Адам Чарторыйский» — книга о «герое», о его
психике и делах, рассматриваемых вне общества и
его движущих сил, вне общественных классов, а
также вопреки тому, как на первый взгляд может
показаться, вне реальной международной
обстановки с ее противоречиями и существенными
проблемами. Тот, кто не понимал значения
общественной формации, не мог ухватить и всех этих
проблем, а тем самым, кроме своего героя и его
переживаний, немного мог заметить. В результате
он находился только в кругу этих переживаний,
идиографизм появился как необходимый продукт
героистики.
Первый том работы Хандельсмана носит
исключительно биографический характер. Нельзя
возражать против необходимости такого рода
исторических исследований. Нужно также
рассматривать и такую проблематику, какую затрагивает
автор во второй главе, озаглавленной «Любовь
матери». Для понимания человека, мотивов его
поведения необходимо, конечно, и понимание его
психики, обусловивших ее специфических,
неповторимых обстоятельств. Если, например, заглянем
в такую работу, как «Талейран» Евгения Тарле, то
и там найдем подобные психологически
биографические подробности. Однако вопрос состоит в том,
что у Хандельсмана эти детали принимаются за
существо дела, что к такому пониманию проблем
сводится вся теория. Хандельсман лепит своего
героя по образу и подобию Щенсного из «Горштын-
ского» Юлиуша Словацкого: человек с двумя
душами, внутренне раздвоенный и неспособный
вследствие этого к действию. Обнаруживается здесь
в то же время дух фрейдизма: ненормальное
отношение к матери, которое парализует героя; когда
же герой освобождается от ее влияния, он уже
слишком стар — ему 47 лет. Приведем здесь in
extenso один фрагмент как особенно характерный
для всей концепции работы. Хандельсман говорит
229

о конфликте, возникшем на матримониальной
почве между матерью и князем Адамом:
«В поединке за душу между матерью и сыном
победил сын. Князь Адам до конца своей жизни
сохранил неизменную привязанность и неугасаю-
щую любовь к своей матери. Но непререкаемый ее
авторитет был подорван и развеялся навсегда.
Эта моральная независимость пришла, однако,
слишком поздно...
Долгие годы превосходства матери наложили
на его душу особенную печать. В психике князя,
обремененной, кроме того, другим еще
наследством, традицией прошлого столетия, было нечто,
что не давало ему действовать, нечто вроде
тормоза, который, будучи слишком развит, становился
препятствием при нормальном течении жизни.
Из-за неспособности принимать решения в нужный
момент, князь упустил столько открывавшихся
перед ним случаев и все, что он ни предпринимал,
обращалось в конце концов против него. Эта
особенность, вероятно врожденная и развитая на
почве ужасного комплекса XVIII, усиленного
многолетним действием комплекса матери, должна
была тем самым сильнее закрепиться под
влиянием третьего, прямо трагического комплекса —
дружбы или же психологического русского
плена»1.
О том, что данный фрагмент для Хандельсмана
не является чем-то случайным, свидетельствует
следующая глава, описывающая службу Чарто-
рыйского у царя Александра. И этот вопрос снова
целиком сталкивается на бездорожье
психологизирования и комплексов. Под этим углом зрения
будет характерным последний параграф главы,
названной автором «Русская дружба и психика
князя Адама». Рассказывая об одном эпизоде
военного парада во время царствования Павла, на
котором Чарторыйский отморозил себе пальцы,
автор заканчивает главу следующими словами:
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. 1, str. 50—51.
230

«В этом воспоминании есть что-то трагически
символичное. Служба царская минула,
бесповоротно развеялось принуждение русской дружбы,
но на всю жизнь осталась берущая из них начало
неспособность к действию»1.
Таким образом, психология и комплексы. Это
должно объяснять все содержание произведения.
Где же здесь может найтись место для классов,
формации, для влияния классовой борьбы на
международные отношения? Хандельсман
последователен—ничего или почти ничего из всего этого мы
не находим в его работе. Остается князь Адам со
своими переживаниями и комплексами. Герой и
рассказ о нем, героистика и идиографизм.
А результаты?
Попробуем на основе тех тысячи страниц,
которые Хандельсман посвятил Чарторыйскому,
ответить на простой вопрос: кого представлял Чар-
торыйский, являвшийся символом на протяжении
десятков лет определенной группировки,
определенной политической концепции?
Неизвестно. Почему окончилось неудачей
ноябрьское восстание, почему оно было обречено на
поражение? Кого и что представляли отдельные
люди и направления, выступающие в восстании?
Неизвестно. Чем был отель Ламберт в
сравнении с революционным направлением в стране? Он
дает совершенно превратное, вводящее в
заблуждение толкование этого вопроса. Достаточно
сказать, что автор, посвящающий тысячу страниц
деяниям человека, который должен по идее
представлять эпоху, совершенно не замечает крестьянской
проблемы, выдвигающейся на первый план в
общественных «конфликтах той эпохи. Однако это не
означает, что Хандельсман не говорит о данном
вопросе. Он действительно говорит об этом и тогда,
когда рассматривает ноябрьское восстание, и тогда
когда характеризует страну и эмиграцию после
восстания, а также по другим поводам. Но говорит он
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. 1, str. 119.
231

об этом для проформы, сообщает о нем, как
хроникер, совершенно не связывает его с событиями,
с Чарторыйским, его поведением. Автор ничего не
знает о революционных демократах, совершенно
не понимает характера Польского
демократического общества. Следует отметить, что имеется
только два упоминания об Эдварде Дембовском:
один раз как о «сумасшедшем Дембовском»,
который стал во главе левицы и, как и другие,
требовал «полной власти для себя, и только для себя»,
а другой раз — между прочим, — что он погиб1.
Хандельсман писал биографию Адама Чарто-
рыйского. Но такого рода историческая работа,
особенно когда речь идет о биографии вождя
определенного направления в такой важный для народа
период, не может и не должна делаться с герои-
стических позиций. Ведь кем был Адам Чарторый-
ский, можно понять только на фоне эпохи, ее
реальных конфликтов, ее нужд, общественных сил,
которые так или иначе реагировали на эти нужды.
Конечно, 'При этом следует видеть и показать
человека со всеми его чертами характера,
достоинствами и недостатками. Но тем не менее писать
историю Адама Чарторыйского — значит писать
историю эпохи.
И именно этого не сумел сделать Хандельсман
вследствие занимаемой им идиографически герои-
стической методологической позиции.
Чтобы лучше понять вопрос об идиографизме
у Хандельсмана, рассмотрим понимание одного и
того же исторического эпизода в «Адаме Чарто-
рыйском» и в «Талейране» Евгения Тарле. Речь
идет о Венском конгрессе.
Сопоставление этих работ интересно особенно
потому, что они имеют сходный
замысел—биография личности, самым тесным образом связанная
с историей эпохи, а также с точки зрения того, что
осуществляется этот замысел совершенно
по-разному. Внешне это проявляется хотя бы в вопросах
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. 1, str. 217.
232

критерия, критерия периодизации распределения
работ по главам: у Хандельсмана этим критерием
будет личная судьба Чарторыйского, у Тарле —
исторические повороты в развитии формации.
Однако это различие еще более глубокое. Хандельс-
ман в принципе дает идиографическое описание
судьбы своего героя в отрыве от существенных
»проблем общественного развития. Тарле тоже дает
биографию, но на фоне классовой борьбы эпохи и
как ее составную часть. Поэтому у Тарле мы ясно
видим общественное место и роль его героя,
ничего не теряя в живости описания и исторического
рассказа; у Хандельсмана же—только описание,
а истории не видим. Эта принципиальная
противоположность двух методов и двух типов
исторических работ выступает необычайно ярко на примере
понимания обоими авторами истории Венского
конгресса.
Хандельсман ограничивается описанием, и к
тому же описанием очень странным, в котором
наряду с фактами, политически важными, выступают
как совершенно равноценные личные дела князя
Адама, дипломатические сплетни, разные
подробности и, что самое главное, настроения и
переживания героя. Чем был Венский конгресс, какие
общественные силы выступали там, за что шла борьба
в международном масштабе — об этом ни слова.
Совершенно иначе представлен вопрос у Тарле.
Глава начинается характеристикой классовых сил,
выступающих на Конгрессе, затем дается
хронологическое описание событий. Автор не скупится и
на приведение анекдотов, сплетен и тайных
донесений. Но главная идея — обрисовка общественной
и политической функции Талейрана в развитии
ситуации — ставится определенно на первый
план.
Сравнительный анализ обнаруживает еще одну
вещь, а именно, что «чистое описание» не спасает
от тенденциозности, а является ее оружием,
что выражается в определенном подборе
фактов. У Хандельсмана Чарторыйский представлен
233

горячим патриотом, который всеми средствами
стремится спасти Польшу. Сравнивая это описание
событий с отчетом Тарле, можно заметить, что Хан-
дельсман в потоке мелких фактов топит
необычайно важные вещи, в свете которых деятельность
Чарторыйского предстает в ином виде. Взять хотя
бы вопрос долгой и упорной игры Талейрана
против Александра, ставкой в которой была
независимость Польши, поддерживаемая Францией с целью
ослабления России. Талейран после долгой и
упорной борьбы отказывается от своего плана, так как
выявилось, что позиция Александра—между
прочим, благодаря поддержке его Чарторыйским —
оказалась слишком сильной. Это интересный факт,
над которым следует подумать всем тем, кто
формальный объективизм считает основой успеха в
работе историка.
И здесь встает вопрос, который в заключение
нашего анализа мы хотели бы затронуть еще раз.
Речь идет о проблеме партийности в исторических
исследованиях. В предыдущем рассуждении мы
неоднократно касались этого вопроса, старались
показать его связь с вопросом идиографизма. Этот
вопрос еще раз возникает на основе анализа
исторических работ Хандельсмана. Лишний раз
подтверждается, что научное адекватное освещение
событий прошлого возможно только с позиций
прогресса и что последовательно-научной точкой
зрения может быть только партийная точка зрения
самого революционного класса — пролетариата; в
наше время без пролетарской партийности нельзя
дать научно объективного описания исторических
событий. И наоборот, буржуазная партийность
является препятствием в объективном отражении
действительности, искажает образ прошлого. Именно
за счет буржуазной партийности Хандельсмана
следует в конечном счете отнести его героистические
и идиографические склонности. Эта буржуазная
партийность проявляется у Хандельсмана в самых
различных вещах: И в явной симпатии к Чарто-
рыйскому— председателю тогдашнего буржуазно-
234

помещичьего либерализма; и в отрицании
революционной проблематики эпохи — проблематики, для
затушевывания которой как раз и используется
идиография; и в отдельных, так же довольно
характерных, его высказываниях.
Вот два примера:
Рассматривая причины поражения ноябрьского
восстания, автор указывает на борьбу партий и на
взаимную ненависть как на причину внутренней
слабости восстания. Не только полное
непонимание смысла тогдашней борьбы, но и неприязнь к ней
заставляют автора фактически солидаризироваться
с высказыванием Вл. Замойского о необходимости
создания сильной антиякобинской партии, которая
могла бы «держать в ежовых рукавицах
смутьянов». Автор ясно высказывается против борьбы
крайних партий, за общественный «солидаризм»,
который был лозунгом тогдашних «либералов». И
он заключает со вздохом: «А из такого положения
дел на практике возникала неустанная борьба...,
борьба за власть, распространяемая на все
области жизни...» 1
Такой «солидаризм» современного буржуазного
либерала со своими идейными предками
представляет собой партийную точку зрения, из которой не
может следовать ничего другого, кроме искажения
исторической истины.
Еще один пример, взятый из анализа того же
периода: «Начиналась война — нужно было
победить, если не хотели погибнуть.
И »в этой начинающейся за Польшу борьбе наше
общее положение было именно таким. Вступали
в войну с самой Россией, или скорее в войну с
самим царем. Верили, что с русским народом войны
нет и не может быть. А символом того, во что
верили массы и что, однако, принимали во внимание
руководящие верхи, была громадная
манифестация столицы в годовщину похорон Бестужева и его
друзей в день отречения от престола и написанный
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. I, str. 158
235

на боевых знаменах лозунг «За вашу и нашу
свободу» 1.
Отрицательное отношение к братскому
единству польских и русских 'прогрессивных сил
является не только проявлением национализма, но и
выражением страха перед революционной борьбой.
В результате в своей работе Хандельсман
совершенно замалчивает существование другой России,
ничего не желает знать о революционной борьбе за
независимость Польши, трактуя Чарторыйского,
находившегося на царской службе, как
единственного выразителя (польского патриотизма. Такое
очевидное и ярко выраженное искажение
исторической истины — неизбежный результат буржуазной
партийности автора.
Идеалистическая героистика и идиографизм,
а как их основа — буржуазная партийность—вот
что обнаруживает анализ основной исторической
работы Хандельсмана. Таковы практические
результаты идиографизма в исследовательской работе
историка. Таковы те пути, по которым влияние
идиографизма просачивается в нашу современную
историографию.
Конечно, влияние идиографизма просачивается
не только через Хандельсмана и его школу.
Просачивается оно и другими путями.
Рассмотрим здесь кратко и взгляды Конопчин-
ского. Через него идиографизм также проникает
в нашу современную историографию.
Начнем с анализа его методологических
взглядов, изложенных в «Historyce», которую Конопчин-
ский написал в конце своей жизни и оставил в
рукописном виде.
«Historyka» Конопчинского родственна работе
Хандельсмана прежде всего с точки зрения
имеющегося в ней идеологического эклектизма. Это —
идеалистическая работа, ясно выражающая идио-
1 М. Handelsman, Adam Czartoryski, t. I, str. 152—
153.
236

графические тенденции. Именно эту сторону
вопроса мы вкратце и рассмотрим.
В девятой главе «Научность истории» Коноп-
чинский расправляется с обвинениями,
выдвигаемыми теми, кто отказывает истории в праве
называться наукой, так как она занимается-де
одноразовыми фактами:
«Перед лицом таких великих задач на
историков обрушились тяжкие обвинения и требования.
Секст Эмпирик назвал историю «amethodos hyle»,
лесом без тропок или с тропками, но без
проводника. Ряд мыслителей, в большинстве своем не
знакомых с архивной пылью, отказывают истории
в праве называться наукой до тех пор, пока она
не удовлетворит их теоретических требований. Так,
Артур Шопенгауэр заявлял, что истории не
хватает самой существенной черты научного
мышления, ибо она не соподчиняет, а только
координирует факты, не создавая из них систем. Другие
философы по крайней мере выражали надежду, что
история исправится и займется чем-либо более
серьезным, чем единичные события и личности...
Историки выслушивали своих менторов покорно
и со смирением, видя, как далеко им до
философского идеала. Тот или другой в теории
соглашались с предлагаемыми улучшениями.
Г. Сеньобос признавался со стыдом, что его цех
не располагает даже упорядоченными понятиями
или точными дефинициями, и пытался сам как
можно скорее их скомпоновать. Но в конце концов
он тоже, как и все другие, писал правдивую
историю, одноразовую, а не идущую по кругу...»
Конопчинский определенно заявляет, что он
стоит на точке зрения идиографизма. В конце
концов он далее ссылается на свидетельство идиогра-
фиста Эдуарда Мейера, который утверждал, что
никогда ни он сам никакого закона не открыл, ни
у кого из своих коллег не нашел этого. В
следующих, очень неясных по своей методологии главах,
посвященных проблеме причинности, закона и
случайности в истории, Конопчинский опирается явно
237

на Мейера, который считал, что история
представляет собой собрание случайностей, так как
каждое событие случайно.
Согласно Конопчинскому, индивидуальность
входит в категорию случайности, и этим самым он
подрывает существование причинности, и в
истории перечеркивается ее закономерность.
История есть наука, заявляет Конопчинский,
поскольку она имеет свой предмет, стремится к
овладению действительностью и оперирует точными
методами. Вследствие этого, заключает он, проблему
законов развития можно исключить как проблему,
не связанную с научностью истории.
Всю эту аргументацию можно оставить в покое:
в свете данной ранее критики идиографизма не
требуется никаких дополнительных замечаний.
Отметим только, что Конопчинский в нашей литературе
совершенно открыто защищал точку зрения
идиографизма. Добавим еще, что он делал это также и
во времена уже Народной Польши, доказывая на
практике, что для определенных кругов наших
историков эта проблема ни в коей мере не означает
прошлого.
Какое отражение методологические принципы
Конопчинского находят в его работах по истории?
Ответ на этот вопрос дает его «Барская
конфедерация». В этом случае мы снова можем
проводить между ним и Хандельсманом известную
аналогию, ибо как для Хандельсмана «Адам Чарто-
рыйский», так и для Конопчинского «Барская
конфедерация» представляют собой дело всей жизни.
Кроме того, эти работы сходны в ряде отношений:
обе они являются результатом богатейшей
эрудиции их авторов; так же как и «Адам Чарторый-
ский», «Барская конфедерация» написана на основе
обширных сведений о конфедерации, которые
могут быть использованы историками для дальнейшей
обработки; «Барская конфедерация» опирается на
те же, что и «Адам Чарторыйский»,
методологические принципы и обременена такими же грехами.
Это типичная идиографическая работа со всеми
238

вытекающими отсюда следствиями. От
биографической работы Хандельсмана она отличается только
тем, что автор концентрирует свое внимание не на
судьбах одного героя, а, поскольку дает историю
движения, на судьбах многих из них. Это, однако,
не меняет идиографического и героистического
характера книги (последние обобщающие главы
имеют несколько другой характер). Мы не видим
необходимости вникать в частности и углубляться
в анализ работы по существу. Достаточно отметить
сходство теоретических взглядов с
историографической практикой Конопчинского, давая тем самым
еще одно доказательство существования опасности
идиографизма в нашей историографии.
Выше мы рассматривали опасность
идиографизма, вытекающую из влияний серьезных
исторических школ междувоенного периода на
современную польскую историографию. Это, однако, не
означает, что в иллюстрировании этой опасности
мы должны ссылаться на прошлое. Много
примеров воздействия идиографизма дает нам также
новейшая историческая литература, из которой мы
также почерпнем несколько примеров для
полноты изложения.
В опасности идиографизма наиболее
непосредственным образом, почти зримо, можно убедиться,
просматривая богатую, чисто «фактографическую»
литературу. Ее много было и раньше, перед
войной, много ее и сейчас. И хуже всего то, что миф
об «учености» подобного рода работ, миф,
заботливо поддерживаемый буржуазной
историографией, до конца так и не развеян. Речь идет здесь
об идиографизме на практике, идиографизме со
всеми его неизбежными средствами:
субъективизмом, искажением исторической истины и т. д. Это
не значит, что мы отрицаем необходимость
описательных работ и тем более описательных мест
в исторических произведениях. Мы неоднократно
подчеркивали, что не может быть науки истории
без описания, без единичных фактов. Нб как раз
это и плохо в «фактографических» работах. Дело
239

в том, что «чистое описание» авторы их
превращают в программу, которая должна служить
в борьбе против научных основ историографии.
Эти работы — практическое применение идиогра-
физма, паразитирующего на видимости эрудиции.
Этот тип литературы не исчез и у нас, а в
некоторых кругах ею занимаются с программной точки
зрения. В этих случаях мы можем смело говорить
не об опасности идиографизма, а о его
действительном существовании.
А вот ряд примеров этому.
В 1948 году Кароль Гурский опубликовал
работу «Об интерпретации и оценке в истории».
В этой работе мы читаем:
«Если бы история занималась познанием
общих понятий, она могла бы образовывать
научные законы и открывать механизм или
конструкцию, управляющую миром. Однако этого нет.
Всякие попытки создания исторических законов
вступили бы в противоречие с богатством
исторических фактов. Законы могут образовывать
социология и науки, оперирующие естественнонаучным
методом, которые отражают определенные
стороны действительности и выражают их в системе
или математических формулах. История этого
делать не может. Она, конечно, наука, но наука
неполная, с пробелом относительно общих понятий,
которых она сама из данного ей материала, чисто
историческим методом, создать не способна»1.
Это открытое провозглашение идиографизма не
единственное в нашей методологической
литературе этого периода. На VII съезде польских
историков во Вроцлаве в 1948 году Роман Лутман
в докладе «Методологические основы
историографии» высказывал подобные идеи, опираясь при
этом на неопозитивизм, соединенный с
агностицизмом. Лутман трактует понятие истории как
конструкцию и приходит к следующим выводам:
1 К. Górski, О interpretacji i wartościowaniu w historii,
Lublin, 1948, str. 6.
240

«При этих исторических конструкциях мы
попытаемся приблизиться к пониманию
исторического процесса, который прошел и оставил следы
только в виде исторических источников. Как на
самом деле выглядит эта действительность, это
недоступно нашему познанию. Поэтому нам
кажется беспредметной дискуссия на тему характера
этого исторического процесса или законов,
управляющих им или проявляющихся в нем.
Поскольку сама историческая действительность
недоступна нашему познанию, то мы не можем
сказать ничего существенного и о законах,
управляющих этой действительностью»1.
Кароль Гурский, о котором вспоминали ранее,
является не столько методологом, сколько
историком. И как раз в его исторических работах,
работах типично фактографических, отчетливо видно
влияние идиографизма со всеми его
отрицательными последствиями. Такой работой является
написанная перед войной история Поморья в период
тринадцатилетней войны2, такой же характер
носят и его послевоенные работы, предметом
которых являются история Ордена Крестоносцев3,
а также история прибалтийских земель4.
Особенно ярким примером идиографизма является
эта последняя работа: автор, описывая историю
прибалтийских земель на протяжении веков, в
потоке фактов, названий и цифр не нашел места
даже для упоминания, в какой формации
происходили те или иные события. А ведь работа
посвящена рассмотрению прежде всего
экономических вопросов. Ясно, что при таком подходе,
например, вопрос экспансии ганзейских городов и
отношения Ганзейского союза к Польше, как,
1 См. «Pamiętnik VII Powszechnego Zjazdu Historyków
Polskieh we Wrocławiu 19—22 września 1948», t. 2. z. I,
Warszawa, 1948, str. 27.
2 K. Górski, Pomorze w dobie wojny trzynastoletniej,
Poznan, 1932.
3 К. Górski, Państwo Krzyżackie w Prusach, Gdańsk,
1946.
4 K. Górski, Polska w zlewisku Bałtyku, Gdańsk, 1947.
16 А. Шафф
241

впрочем, и другие политические проблемы,
кажутся не подлежащими объяснению.
Дело осложняется еще и тем, что вокруг Ка-
роля Гурского группируются молодые ученые,
которые перенимают его приемы. Например, работа Ма-
риана Бискупа, касающаяся истории Гданьска \
выдерживается полностью в духе идиографизма.
Влияние идиографизма сказывается, однако,
в работах не только торуньского кружка. Под
сильным влиянием идиографизма находятся
работы Скалковского о Белопольском2, работы Ви-
лаума3 и Чаплинского4. До предела идиографизм
доведен в истории франко-неаполитанской войны
Я. Любича-Пахонского5.
Этот список далеко не полон. Можно было бы
во много раз больше привести таких примеров,
указывающих на существование других очагов
влияния идиографизма в нашей историографии.
О чем говорят приведенные факты?
Факты доказывают, что идиографизм не только
представлял опасность для нашей историографии
в прошлом, но что и сейчас еще сказывается его
влияние. Они доказывают, что ошибаются те
историки, которые трактуют борьбу с наследием
идиографизма как не имеющую оснований в наших
условиях и излишнюю. Конкретный анализ
обнаруживает, что влияние буржуазной методологии
не преодолено у нас до конца, что в особенности
борьба с идиографизмом остается у нас важным
участком нашего историографического фронта.
1 М. Biskup, Stosunek Gdańska do Kazimierza
Jagiellończyka w okresie wojny trzynastoletniej 1464—1466, Toruń,
1952.
2 A. M. Skałkowski, Aleksander Wielopolski w świetle
archiwów rodzinnych (1803—1877), t. 1—3, Poznań, 1947.
3 J. W i 11 a u m e, Fryderyk August jako książę warszawski
(1807—1815), Poznań, 1939.
* Wl. Czapliński, Polska a Bałtyk w latach 1632—
1648, Wroslaw, 1952.
6J. Lubicz-Pachoński, Wojna francusko-neapoli-
tańska 1798—1799 r. i udziat w niej Legionów Polskich, t. 1—2,
Kraków, 1947—1948.

Глава III
КРИТИКА ИДЕАЛИСТИЧЕСКОГО
МИСТИФИЦИРОВАНИЯ
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
Содержащаяся в предыдущих рассуждениях
критика идиографизма дала частичное
представление одного направления отрицания существования
законов истории, а именно того, который прямо
и явно отрицает существование объективной
закономерности и отражающих ее законов развития
в истории. Мы говорим о частичном
рассмотрении проблемы как потому, что
проанализировали взгляды только некоторых избранных
представителей этого направления, так и потому,
что данный анализ касался только того
направления, которое формально претендует на научность,
провозглашая тезис, что методологическая
специфика историографии состоит якобы в ее идиогра-
физме. Мы сознательно оставляем в стороне все
эти теории, которые, отдавая дань
иррационализму, трактуют исторический процесс как
«творение», основанное на «свободной воле» и в
результате ничем не детермированное (бергсо-
нианство, фашистские доктрины, экзистенциона-
лизм и т. д.).
Но, как мы уже сказали, идиографизм — это
только одно направление в отрицании буржуазной
наукой законов истории. Другим таким
направлением будет отрицание законов истории
посредством их идеалистической мистификации.
16*
243

Марксистская методология истории показала,
что научная историография неразрывно связана
не вообще с признанием законов исторического
развития, а с признанием материалистической
теории законов этого развития. Ибо объективную
закономерность исторического процесса отрицает
не только тот, кто отрицает ее прямо и
непосредственно, но также и тот, кто отрицает косвенно,
посредством ее идеалистического
мистифицирования то ли в форме понимания законов развития
истории как законов развития духа (объективный
идеализм), то ли считая, что эти законы
создаются индивидуальной психикой (субъективный
идеализм), то ли навязывая действительности
спекулятивные схемы (разновидность субъективного
идеализма), то ли видя в законах выражение
целевой деятельности провидения (религия) и т. д.
Научная точка зрения в историографии
неразрывно связана с открытием повторяемости и
объективной закономерности в исторических
процессах, а тем самым с материализмом. Идеализм
в истории фактически отрицает наличие в истории
объективной закономерности и, следовательно,
отрицает научный характер историографии
независимо от того, признает ли он формально
существование законов истории или нет.
Анализируя эти оба направления отрицания
буржуазной историографией в послемарксистский
период объективных законов истории, следует
отметить, что, несмотря на кажущиеся различия,
оба эти направления представляют собой
выражение буржуазной реакции на идеологию
революционного рабочего движения, реакцию на нее в
области исторической науки. На вопрос, какое из
этих направлений идеологически более опасно,
следует ответить, то оба они в равной степени
опасны, что буржуазия на разных этапах, в
разных условиях, среде, пользуется то одним из них,
то другим, стремясь к одной и той же цели —
отрицанию объективных законов развития
общества. Наиболее реакционные направления буржу-
244

азной идеологии, такие, как фашизм, используют
обе формы отрицания законов одновременно,
провозглашая волюнтаризм и признавая волю
великой личности, «фюрера», движущей силой
исторического развития и утверждая вместе с тем
существование «законов» крови, расы, духа народа и т. д.
Тезис о свободе историографии как идиографиче-
ской науки от методологии и тезис,
провозглашающий, например, закон исторического
превосходства нордической расы над другими; тезис,
который утверждает, что законы истории — это
фикция из разряда «идеальных типов», и тезис,
формулирующий «исторический закон» «вечного
пролетариата», или же развитие по циклу, — все
это различные, отличающиеся друг от друга
тезисы, но которые на данном этапе идеологической
борьбы имеют одну общую функцию: они
представляют различные виды одной и той же
буржуазной реакции на научную точку зрения
марксистской историографии. Анализируя
идеалистические теории в историографии, раскрывая
заложенное в них отрицание объективных законов
истории, нельзя, однако, забывать об
историческом подходе в этом анализе и критике. А именно,
иначе следует оценивать идеалистические
направления, мистифицирующие законы исторического
развития, появившиеся после Маркса, и иначе те,
которые зародились в домарксистский период.
В период после появления марксизма, во всяком
случае с конца прошлого столетия, они
представляют собой только разновидности буржуазной
реакции на марксизм; в домарксистский же период
в них под мистифицирующей оболочкой идеализма
часто скрывалось рациональное ядро. Возьмем,
например, Гегеля или Джамбаттисту Вико и их
эпигонов. Гегель был создателем теории о законах
исторического развития как о законах развития
объективного духа; неогегельянцы, а в
особенности идеологи итальянского фашизма, такие, как
Джентиле, повторяют в принципе его слова.
Тем не менее в гегелевской диалектике истории,
245

(несмотря на ее мистифицированную форму, мы
видим гениальные мысли, составляющие
рациональное зерно теории, развитой дальше Марксом;
у неогегельянцев же это не что иное, как реакция
против науки. Теория ricorso Джамбаттисты
Вико — теория идеалистическая, со всеми грехами
теории циклического развития. Тем не менее
в теории Вико были прогрессивные элементы —
попытка раскрыть закономерность истории,
посмотреть на нее «человеческими» глазами, и это
является причиной того, что эта теория сыграла
прогрессивную роль в развитии философии
истории. А уже, например, точку зрения Казимежа
Келлес-Крауза, который два столетия спустя
повторил мысли Вико, следует признать попросту
реакционной и вредной. Руководствоваться здесь
следует принципом исторического подхода к
разрешению исторических проблем. Это же явление,
та же теория в разных условиях, в разные
исторические периоды является чем-то другим — иным
становится ее смысл, ее объективное значение.
Гегелевская концепция исторического развития
давала — в мистифицированной форме — отражение
объективных законов развития; в этом состояла
ее гениальность, ее рациональное зерно. В домар-
ксов период — прежде чем возникла
последовательно научная теория общественного развития —
гегелевская теория содержала именно элементы
научного прогресса и поэтому только и могла
стать одним из идеологических источников
марксизма. С момента появления марксизма как
последовательно научной теории общественного
развития положение меняется радикально: идеи,
которые в предыдущий исторический период могли
играть относительно прогрессивную роль, в новых
исторических условиях становятся явно
реакционными. Ибо меняется мерило, которое мы
применяем при оценке данного явления.
Какой практический вывод вытекает из этих
рассуждений? Тот, что оценка отдельных точек
зрения должна быть всегда конкретной, что она
246

должна учитывать конкретные условия места и
времени.
После этой общей оговорки можно приступить
к критическому анализу точек зрения, входящих
в состав второго направления, по которому шла
идеологическая атака буржуазии против теории
объективности законов истории, — анализу
направления, мистифицирующего эти законы. На первый
взгляд и здесь имеется огромное многообразие
теорий и точек зрения. Однако после более
глубокого рассмотрения оказывается, что их можно
разделить на две отчетливо намечающиеся группы:
на те, которые исходят из принципов
объективного идеализма, и те, которые основываются на
субъективном идеализме.
Разумеется, существуют также и «смешанные»
теории, которые не удается целиком зачислить
в ту или иную группу. Но в действительности
этот принцип классификации будет правильным и
даст возможность глубже понять анализируемые
теории. Следует оговориться, что мы нисколько не
будем пытаться дать исчерпывающее объяснение
интересующих нас направлений, да и было бы
в конце концов неправильным делать это в работе,
которая имеет не исторический, а аналитико-кри-
тический характер. Ограничимся только
иллюстрированием типичными примерами указанных групп
взглядов.
ОБЪЕКТИВНО-ИДЕАЛИСТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
(Мистифицированное представление законов
исторического развития как законов
развития объективного духа)
ГЕГЕЛЬ И ЕГО ЭПИГОНЫ
Не подлежит сомнению, что исторически
наиболее влиятельным направлением среди теорий,
мистифицирующих законы истории на почве
объективного идеализма, было направление, предста-
247

вленное Гегелем. Однако если теория Гегеля
содержала рациональные и даже гениальные идеи,
то эпигоны Гегеля представляют уже только
открытую реакцию и обскурантизм.
Излагая проблему кратко, можно сказать, что
гениальность Гегеля состояла прежде всего в
открытии и формулировании законов диалектики,
которые, хотя и в мистифицированном виде,
отражали объективную закономерность процесса
развития вообще и общественной действительности
в частности; слабость и реакционность взглядов
Гегеля заключалась, между прочим, в том, что он
понимает эту закономерность и отражающие ее
законы идеалистически, как выражение
абсолютного духа.
Ключ к пониманию и оценке историографии
Гегеля лежит в понимании его диалектики; ключ
к «философии истории» следует искать в «Науке
логики». Ибо диалектика есть самая общая
теория развития всей действительности, а
следовательно, и общественной, исторической
действительности. Теория развития в частных областях для
Гегеля будет применением общей теории.
Вытекает это из того, что законы диалектики возникли
благодаря обобщению данных частных наук,
а следовательно, и истории общества. Поэтому она
и может быть применена для исследования этих
наук, может быть их общей методологией. Ошибки
и достижения диалектики Гегеля должны
находить своеобразное преломление в его понимании
частных областей науки. В этих недостатках и
достоинствах общей теории и следует искать ключ
к расшифровке конкретных проблем, поставленных
в философии истории Гегеля.
В известном послесловии ко второму
немецкому изданию первого тома «Капитала» Карл
Маркс дает самую общую, но вместе с тем
исчерпывающую оценку диалектики Гегеля:
«Мой диалектический метод не только в корне
отличен от гегелевского, но представляет его
прямую противоположность. Для Гегеля процесс
248

мышления, который он превращает даже под
именем идеи в самостоятельный субъект, есть
демиург (творец, созидатель) действительного,
которое представляет лишь его внешнее проявление.
У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное,
как материальное, пересаженное в человеческую
голову и преобразованное в ней» К
Немного дальше читаем:
«Мистификация, которую претерпела
диалектика в руках Гегеля, отнюдь не помешала тому,
что именно Гегель первый дал исчерпывающую и
сознательную картину ее общих форм движения.
У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее
поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической
оболочкой рациональное зерно» 2.
Маркс высказывает здесь простую, но
гениальную в своей простоте мысль: сильная сторона
диалектики Гегеля состоит в том, что его
диалектика впервые дала исчерпывающее и
сознательное изложение форм движения, а ее слабая
сторона — в том, что она мистифицировала это
изложение, придала ему идеалистическую форму,
поставив проблему на голову.
В чем состоит эта идеалистическая
мистификация? В том, что диалектика у Гегеля представляет
собой теорию развития понятий, идей, а развитие
действительности является якобы воплощением
этих понятий, идей. Развитие понятий становится
творцом действительности, в то время как они по
природе являются только отражением развития
объективной действительности. Вследствие этого
всякие законы, сформулированные на основе
гегелевской философии, имеют мистифицированный
характер, представляют проблематику
действительности в превратном виде.
Если учесть это, как может диалектика Гегеля
иметь какое-либо значение и заключать в себе то
«рациональное зерно», о котором говорит Маркс?
1 К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 19.
2 Там же.
249

Мистифицируя законы диалектики, Гегель тем не
менее дает изображение объективных
закономерностей мира в той мере, в какой они отражаются
в сознании, мышлении. И в той степени, в какой
теория Гегеля дает такое отражение, она и ценна;
в той же степени, в какой это отражение
оказывается мистифицированным на почве идеализма,
эта теория является порочной и реакционной.
Таким образом, будучи в принципе идеалистической,
реакционной и антинаучной, гегелевская
диалектика содержит тем не менее в себе «рациональное
зерно», которое нужно было освободить от
«мистической оболочки», ставя эту теорию с головы
на ноги, то есть рассматривая диалектику не
идеалистически как теорию развития понятий,
творящих действительность, а материалистически, и,
значит, научно, — как отражение этой
действительности.
Это основная истина марксизма в вопросе оценки
гегельянства и отношения марксистской
диалектики к гегелевской. Кто эту истину понял, тот без
труда поймет и ее конкретное применение к
конкретным областям знания, а следовательно, и
к истории философии.
«Философия истории» Гегеля является
спекулятивной и не содержит в своем позитивном
изложении много ценного; она, согласно оценке Ленина,
данной в «Философских тетрадях», устарела и ее
следует сдать в архив.
«Философии истории» присущ первородный грех
гегельянства — объективный идеализм, ведущий
прямо к фидеизму и поповщине. Все, что в
историографии Гегеля было положительного, связано
с «рациональным зерном» его идеологии, которое
с таким мастерством очистил от идеалистической
шелухи Маркс, с «рациональным зерном», которое
в свое время — в домарксов период —
представляло собой прогрессивный элемент в области
знаний об истории человеческого общества.
Философская система Гегеля была, как
известно, аристократической реакцией на французскую
250

революцию и французский материализм как
идеологию революционной буржуазии. Философия
истории, неразрывно связанная с гегелевской
философией права и государства, представляет собой
яркое выражение этой реакции. Идеалистические
спекуляции по поводу истории как выражения
саморазвития мирового духа, а также по поводу
отдельных этапов истории как выражения деятельности
духа народов — ступеней в саморазвитии мирового
духа служили для маскировки совершенно
конкретных, архиреакционных целей: апологии
юнкерского прусского государства, восхваления
милитаризма, угнетения и грабежа других народов
немцами, которые, согласно ей, являются «нацией
господ». Ничего нет удивительного в том, что на
этой почве позднее выросла идеология фашизма,
которая с большой охотой обращалась к философии
Гегеля вообще и к его философии государства
в частности. Из этого источника наперебой черпали
и все реакционные направления немецкой
исторической науки: историческая школа с ее
ответвлениями в праве и политической экономии, затем
Дильтей и ведущая от него свое происхождение
методология гуманистики, наконец,
неогегельянство, которое стало одним из серьезных
мировоззренческих элементов фашистской идеологии.
Таким образом, нет и не может быть никаких
сомнений относительно реакционного характера
гегелевской философии истории. Именно так подходили
к решению этого вопроса Маркс и Энгельс даже
еще в период своей молодости, в сороковых годах.
В «Нищете философии» как бы в заключение
своей оценки гегелевской историософии Маркс
обнажает корни идеалистической мистификации
законов истории у Гегеля:
«По мнению Гегеля, все, что происходило, и
все, что происходит еще в мире, тожественно с тем,
что происходит в его собственном мышлении.
Таким образом, философия истории оказывается лишь
историей философии и притом — его собственной
философии. Нет более истории, «соответствующей
251

порядку времени»; существует лишь
«последовательность идей в разуме». Он воображает, что
строит !мир посредством движения мысли, между
тем как в действительности он лишь
систематически перестраивает и располагает согласно своему
абсолютному методу те мысли, которые находятся
в головах у всех и у каждого» К
Эти слова мы лучше всего поймем в свете
одного фрагмента из более ранней работы Маркса и
Энгельса, фрагмента, в котором Маркс,
характеризуя точку зрения младогегельянцев,
одновременно уточняет свое отношение к философии
истории Гегеля:
«Выше мы говорили о немецком философском
понимании истории. Здесь, у святого Макса, мы
находим блестящий пример такого понимания.
Спекулятивная идея, абстрактное представление
превращается в движущую силу истории, и тем самым
история превращается в простую историю
философии... История становится, таким образом, простой
историей предвзятых идей, сказкой о духах и
призраках, а действительная, эмпирическая история,
составляющая основу этой сказки, эксплоати-
руется только для того, чтобы дать тела этим
призракам; из нее заимствуются нужные имена,
которые должны облечь эти призраки в видимость
реальности»2.
Спекулятивный характер законов,
конструируемых Гегелем и его школой, подчеркивает также
Энгельс. В послесловии к работе «Фурье о
торговле» Энгельс говорит:
«Фурье строит себе будущее, после того как
верно познал прошлое и современность; немецкая
теория строит себе сначала по своему усмотрению
прошлую историю, а затем предписывает точно
так же и будущему, какое ему принять
направление. Сравните, например, эпохи социального
движения (дикость, патриархат, варварство, цивили-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. V, стр. 363—364,
2 К- Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. IV, стр. 109.
252

зацию) и их характеристику по Фурье с
гегелевской абсолютной идеей, которая с таким трудам
протискивается сквозь лабиринт истории, чтобы
в конце концов, несмотря на четыре мировых
государства, соорудить, охая и кряхтя, некоторую
видимость трихтономии, — не говоря уже о послеге-
гелевских конструкциях. Ибо, если у Гегеля
конструкция еще имеет смысл, хотя и
противоположный его утверждениям, то у фабрикантов
теорий развития послегегелевского периода она
лишена уже всякого смысла» 1.
Маркс и Энгельс подчеркивают спекулятивный
характер гегелевской конструкции, указывая на ее
идеалистический характер как на основной порок.
Гегель воображает, что «творит мир движением
мысли», тогда как фактически только располагает,
согласно своей системе, мысли людей. Абстрактная
идея преобразуется в движущую силу истории.
В этом состоит основной элемент гегелевской
мистификации. Этот элемент мы без труда найдем
в работах Гегеля, прежде всего в «Философии
истории», а также в «Энциклопедии».
Принципиальной историософской концепцией Гегеля
будет утверждение, что история представляет собой
проявление и выражение саморазвития мирового
духа. Это объясняет закономерный характер
исторического процесса. Приведем для иллюстрации
одно из многих высказываний Гегеля по этому
вопросу:
«Итак, лишь из рассмотрения самой всемирной
истории должно выясниться, что ее ход был
разумен, что она являлась разумным, необходимым
обнаружением мирового духа — того духа, природа
которого, правда, всегда одна и та же, но который
проявляет эту свою единую природу в мировом
наличном бытии»2.
От «мирового духа» до бога только один шаг.
А именно, говоря точнее, мировой дух, всеобщий
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. V, стр. 86.
2 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 11.
253

разум и бог — это для Гегеля фактически одно и
то же:
«Философия же должна в противоположность
вышеупомянутым идеалам, способствовать
пониманию того, что действительный мир таков, каким
он должен быть, что истинное добро, всеобщий
божественный разум, является и силою, способною
осуществлять себя. Это добро, этот разум в его
конкретнейшем представлении есть бог. Бог
правит миром; содержание его правления,
осуществление его плана есть всемирная история. Философия
хочет понять этот план, потому что только то, что
из него осуществлено, действительно; то, что не
соответствует ему, представляет собою лишь
гнилое существование. Пред чистым светом этой
божественной идеи, которая не является только
идеалом, исчезает иллюзия, будто мир есть безумный,
нелепый процесс. Философия стремится познать
содержание, действительность божественной идеи и
оправдать презираемую действительность. Ведь
разум есть познание божественного творения» !.
Этот фрагмент характерен не только с точки
зрения явно выраженного в нем фидеизма. Он
проливает свет на знаменитый тезис Гегеля, что
все, что действительно, — разумно. Этой мысли
нельзя понять, не поняв того, что для Гегеля не
всякое существование будет действительным;
действительным будет только то, что является
реализацией всеобщего разума и, следовательно, по
Гегелю, — божественного плана. Всякое иное
существование является для него не действительностью,
а лишь «гнилым существованием». Эту проблему
мы затрагиваем только между прочим. Нас
интересует прежде всего отождествление мирового духа,
всеобщего разума с богом.
Сильной стороной исторической концепции
Гегеля, о которой речь впереди, является
подчеркивание закономерного характера исторического
процесса. Но, формулируя эту правильную точку
1 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 35.
254

зрения, выступая против теории случайного
характера исторического развития, Гегель сразу же
мистифицирует это свое положение. Чем вызывается
этот закономерный характер исторического
процесса? Тем, отвечает Гегель, что он является
проявлением развития, а точнее, саморазвития
духа.
Линия деления на природу и общество, по
Гегелю, определяется проблемой развития,
понимаемого как поступательное развитие. А именно, в
природе нет развития, а есть только движение по
циклу.
«При всем бесконечном многообразии
изменений, совершающихся в природе, в них
обнаруживается лишь круговращение, которое вечно
повторяется; в природе ничто не ново под луной, и в этом
отношении многообразная игра ее форм вызывает
скуку. Лишь в изменениях, совершающихся в
духовной сфере, появляется новое»1.
Благодаря этому возможно развитие как
стремление к совершенствованию. Процесс развития
Гегель принимает за основную закономерность
исторического процесса. Но откуда она берется? Гегель
ясно отвечает на этот вопрос:
«Далее, в принципе развития содержится и то,
что в основе лежит внутреннее определение,
существующая в себе предпосылка, которая себя
осуществляет. Этим формальным определением по
существу дела оказывается дух, для которого
всемирная история является его ареною, его достоянием и
той сферой, в которой происходит его реализация.
Он не таков, чтобы предаваться внешней игре
случайностей; наоборот, он является абсолютно
определяющим началом и безусловно не подвержен
случайностям, которыми он пользуется для своих
целей и которые в его власти»2.
Таким образом, для Гегеля исходным пунктом
будет понятие абсолютной идеи. Это сила, господ-
1 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 51—52.
2 Там же, стр. 52.
255

ствующая в мире природы, общества и духа.
Отсюда следует, что принцип причинной связи,
закономерности в историческом развитии представляет
проекцию того, что имманентно присуще идее,
осуществлением которой является конкретная история.
Абсолютная же идея, по словам Маркса и Ленина,
это не что иное, как абсолютизация сознания,
отделенного от конкретного человека. Принимая за
исходный пункт развитие духа, Гегель объясняет
не только общие закономерности истории мира, но
и закономерности отдельных ее эпох и периодов.
С этой целью, кроме мирового духа, он вводит еще
дух народов, который представляет ступени в
развитии абсолютного духа и должен объяснять
специфику отдельных периодов.
«...всякая ступень, как отличающаяся от другой,
имеет свой собственный определенный принцип.
Таким принципом в истории является
определенность духа — особый дух народа»1.
«Далее, следует обратить внимание и на другое
обсгоятельство, а именно на то, что определенный
дух народа сам является лишь отдельным
индивидуумом в ходе всемирной истории. Ведь всемирная
история есть выражение божественного,
абсолютного процесса духа в его высших образах, она есть
выражение того ряда ступеней, благодаря
которому он осуществляет свою истину, доходит до
самосознания. Эти ступени находят свое
выражение во всемирно-исторических духах, в
определенности их нравственной жизни, их конституции, их
искусства, религии и науки. Реализация этих
ступеней является бесконечным стремлением мирового
духа, его непреодолимым влечением, потому что
как в этом расчленении, так и в его осуществлении
выражается его понятие. Всемирная история только
показывает, как в духе постепенно пробуждается
самосознание и стремление к истине; в нем
проявляются проблески сознания, ему выясняются
1 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 61.
256

главные пункты, наконец, он становится вполне
сознательным» 1.
Эти мистифицирующие спекуляции на тему
мирового духа и духа народов ясно показывают,
какой характер имеет гегелевская философия
истории. Они являются не просто извращением истины,
идеалистической мистификацией объективного
исторического процесса, а такой мистификацией,
которая служит определенным реакционным целям.
А именно, вся эта теория является реакционной
апологией превосходства немецкой нации и
прусского государства. «Восточные народы, — пишет
Гегель,—не знали, что дух свободен, и поэтому
они не были свободны. Только германские народы
благодаря христианству осознали, что человек
свободен, и поэтому они достигли свободы»2. Таким
образом, спекуляции на тему абсолютной идеи
ведут к выводу, что она достигла самопознания и
самозавершения: теоретически — в философской
системе Гегеля, политически — в прусском
государстве, в религиозном отношении — в протестантской
религии, давшей возможность германским народам
осознать, что человек свободен.
Основой и источником всей этой мистификации
является подмена научного материалистического
анализа идеалистической схемой. Отповедь на эту
мистификацию мы находим в марксистской
критике, основанной на критике теории Гегеля схем
Прудона:
«Предположим... что действительная история,
история, соответствующая порядку времен,
представляет собой ту историческую
последовательность, в которой проявлялись идеи, категории и
принципы.
Каждый принцип имел особый век для своего
проявления. Так, например, принципу авторитета
соответствовал XI век, принципу индивидуализма —
XVIII век. Рассуждая последовательно, мы дол-
1 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 51.
2 Там же, стр. 18.
17 А. Шафф
257

жны согласиться, что век принадлежал принципу,
а не принцип веку. Другими словами, принцип
создавал историю, а не история создавала принцип.
Но если,—чтобы спасти как принцип, так и
историю,— мы опросим себя, наконец, почему же
данный принцип проявлялся в XI и в XVIII, а не в
каком-нибудь другом столетии, то мы будем
вынуждены тщательно исследовать, каковы были люди
в XI веке, каковы они были в XVIII, каковы были
в каждом из этих столетий их нужды, их
производительные силы, их способ производства, сырые
материалы их производства; каковы, наконец, были
те отношения человека к человеку, которые вытекали
из всех этих условий существования. Разве
исследовать все эти вопросы не значит написать
действительную, обыкновенную историю людей
каждого столетия, изобразить этих людей, в одно и то
же время, как авторов и актеров их собственной
драмы? Но раз вы изображаете людей как актеров
и авторов их собственной истории, вы приходите
окольным путем к истинной точке отправления,
потому что вы покидаете вечные принципы, от
которых вы отправлялись сначала»1.
Смысл этих положений Маркса простой: не идеи
определяют общественное бытие людей, а
наоборот— общественное бытие определяет идеи.
Отсюда следует, что к истории нужно подходить
не с идеалистических, а с материалистических
позиций. Отсюда, далее, вытекает, что у Гегеля
анализ поставлен на голову, и нужно его поставить
с «головы на ноги», то есть истолковать его
материалистически. Но что будет тем рациональным
содержанием, тем «рациональным зерном», которое
надлежит освободить от шелухи идеалистической
системы?
«Рациональное зерно» философии истории
Гегеля, которое ставит его выше не только
идеалистов, но также*и механистических материалистов,
представляет собой сознательное применение диа-
1 К. Маркс и Ф.Энгельс, Соч., т. V, стр. 368.
258

лектики к анализу исторического процесса. В этом
сила Гегеля. Но в то же время это
идеалистическая диалектика, и в этом ее слабость.
Классики марксизма, как мы видели, прекрасно
понимали слабую сторону философии истории
Гегеля, мистифицирующий характер его диалектики.
Однако они также понимали, что в ней содержится
«рациональное зерно». Вот что писал об этом
Энгельс:
«Преимущество способа мышления Гегеля перед
способом мышления всех других философов
коренится в том огромном историческом чутье, которое
лежало в основе первого. Несмотря на
абстрактность и идеалистичность формы, ход его мыслей
всегда развертывался параллельно ходу истории, и
последний должен был служить только проверкой
для первого.
Если действительное отношение между
мышлением и действительностью было этим представлено
в превратном виде и поставлено на голову, то все
же таким путем проникло положительное
содержание во все области философии, тем более, что
Гегель в отличие от своих учеников, не делал
добродетели из невежества, а был одним из
образованнейших людей всех времен. Он первый пытался
доказать внутреннюю связь в развитии исторического
процесса. И как бы причудливыми ни казались нам
теперь кое-какие его мысли его философии истории,
основная концепция этого произведения своей
грандиозностью может и ныне вызвать удивление,
особенно если сравним Гегеля с его
предшественниками или с теми, которые после него позволяли
себе общие рассуждения об истории. В его
феноменологии, в эстетике, в истории, в философии,—
повсюду красной нитью проходит это
величественное понимание, везде вопросы разбираются
исторически, в определенной, хотя и абстрактно
извращенной связи с исторической действительностью.
Это делающее эпоху понимание истории явилось
непосредственной теоретической предпосылкой но-
17*
259

вого, материалистического понимания истории, и
уже благодаря этому была дана точка опоры для
логического метода. Если эта забытая диалектика
уже на почве «чистого мышления» могла вести к
таким результатам, если она к тому же как бы
играючи разделалась со всей старой логикой и
метафизикой, то она во всяком случае не могла
представлять собой одну только метафизику и
буквоедство» 1.
В ней была заключена та идея, что
исторический процесс следует понимать как процесс
неслучайный, а закономерный. Именно это давало
Гегелю возможность преодолеть в одинаковой мере
как плоский эмпиризм, который задачу науки
истории усматривает в собирании фактов, так и
субъективизм периода Просветительства, который
рассматривал историю как творение личности.
Отношение мышления к бытию было у Гегеля
поставлено на голову, тем не менее, как утверждает
Энгельс, в его философию проникает реальное
содержание. Проблема объективной закономерности
исторического процесса была мистифицирована
Гегелем, тем не менее он первый подошел к ней так
созиательно и так глубоко. И именно поэтому
Энгельс мог заявить, что «это делающее эпоху
понимание истории явилось непосредственной
теоретической предпосылкой нового,
материалистического понимания истории...» Как надлежит
понимать вопрос отношения необходимости и
случайности? Гегель разъяснил этот вопрос в
«Философии истории», указывая, что необходимость
прокладывает себе дорогу в случайных действиях
людей.
«...во всемирной истории благодаря действиям
людей вообще получаются еще и несколько иные
результаты, чем те, к которым они стремятся и
которых они достигают, чем те результаты, о
которых они непосредственно знают и которых они
1 Энгельс о книге К. Маркса «К критике политической
экономии», стр. 8—9.
260

желают; они добиваются удовлетворения своих
интересов, но благодаря этому осуществляется еще
и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто
содержится в них, но не сознавалось ими и не входило
в их намерения»1.
Эта самая проблема проявляется у Гегеля в
необыкновенно глубоком анализе исторической роли
великой личности, в глубоком понимании, что
деятельность великой личности не только противоречит
исторической необходимости, а, наоборот,
предполагает ее существование. Гегель понимал проблему
объективной закономерности в истории, хотя и
мистифицировал эту закономерность. Благодаря этому
в понимании исторического процесса он стоял выше
не только предшественников и современников, но
также и большинства современных идеалистических
интерпретаторов истории. Именно поэтому Ленин,
рассматривая мистифицирующую сторону
«внутреннего духа» событий, на который ссылался
Гегель в истории, одновременно подчеркивал
положительные достижения гегелевской философии
истории:
«Этот внутренний дух»... есть идеалистическое,
мистическое, но очень глубокое указание на
исторические причины событий. Гегель подводит вполне
историю под каузальность и в 1000 раз глубже и
богаче понимает каузальность, чем тьма «ученых»
ныне»2.
Таким образом, как вытекает из нашего
изложения, гегелевская теория общественного развития
содержала в определенных условиях места и
времени «рациональное зерно», элемент развития
науки, который мог унаследовать и действительно
унаследовал марксизм.
Положение радикально изменилось с момента
появления марксизма. В новых условиях старое
содержание изменяет свой характер перед лицом
высшего уровня исторического знания; когда «рацио-
1 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 27.
2 В. И. Ленин, Философские тетради, стр. 135.
261

нальное зерно» гегелевской философии истории
нашло полное и последовательное воплощение
в марксизме, мистифицирующие конструкции
Гегеля становятся теперь только реакционными, тем
более что в руках эпигонов то, что у Гегеля было
живого, превращается в мертвую схему.
«Официальная гегелевская школа усвоила себе
из диалектики учителя только манипуляции
самыми простейшими приемами...1.
В «Святом семействе» и в «Немецкой
идеологии» Маркс и Энгельс подвергли уничтожающей
критике взгляды младогегельянцев, показав их
полную пустоту и бессмысленность. В критике,
заключенной в этих работах, прежде всего в
«Святом семействе», речь шла главным образом о
проблемах, связанных с вопросом общественного
развития и его движущих сил. Младогегельянцы взяли
из учения учителя все то, что было в нем
отсталого, реакционного, полностью потеряв его
«рациональное зерно». Признавая великую личность за
творца истории, а народные массы, «толпу», за
тормоз развития, младогегельянцы отрицали идею
закономерности в истории даже в том
мистифицированном виде, в каком она выступает у Гегеля.
Остается же у них только то, что являлось слабой
и реакционной стороной теории Гегеля: крайний
идеализм, ведущий к поповщине и мистике.
В противоположность младогегельянцам
русские и польские революционные демократы сумели,
несмотря на ограниченность своей точки зрения,
разглядеть и обнажить сильные стороны
диалектики Гегеля. Это, конечно, находилось в самой
тесной связи с их революционной практикой,
политическими убеждениями, подобно тому как
реакционность взглядов младогегельянцев в
области истории нельзя рассматривать обособленно
от занимаемых ими реакционных политических
позиций.
1 К. Маркс, К критике политической экономии, Госпо
литиздат, 1949, стр. 232.
262

Эта выступающая наружу двойственность в
отношении к гегелевской системе, даже если мы
абстрагируемся от истории формирования марксизма,
дополнительно проливает свет на существо этого
чрезвычайно влиятельного исторического
направления.
С философией Гегеля, особенно с его
философией истории, тесно связаны самые различные
направления и течения, которые так или иначе
следовали, несомненно, самой великой объективно
идеалистической системе, каким было гегельянство.
Еще до периода империализма началось явное
возрождение влияния Гегеля в виде так называемого
неогегельянства; в период нераздельного,
казалось, господства неокантианства влияние
гегелевской теории особенно отчетливо выступало в области
философии истории. Очень отчетливо проявлялось
оно также во взглядах немецких представителей
идиографизма, которые объединяли субъективный
идеализм в области отрицания законов
истории с объективным идеализмом в вопросах
аксиологии; ведь и Дильтей, и Виндельбанд, и Риккерт,
а также их сторонники в своей теории ценностей
стояли на почве гегельянства. Нельзя не признать
справедливым замечание Шпрангера, в котором он
как гарольд «философии духа» и продолжатель
Дильтея утверждает, что все идеалистические
направления последнего периода выводятся по своей
аксиологии из Гегеля 1.
Однако с точки зрения интересующей нас темы
следует прежде всего обратить внимание на
историческую школу с ее гегелевской концепцией «духа
1 Доктор Генрих Леви цитирует Шпрангера, комментируя
его с позиций неогегельянства:
«Все мы, — как когда-то выразился Шпрангер, Риккерт,
феноменологи и те, которые следуют Дильтею, — выступаем
вместе в великой борьбе за то, что вневременно, в том, что
исторично или надысторично, за царство смысла и его
историческое выражение в реализованной, конкретной культуре,
за теорию ценностей, которая, выходя за пределы
субъективного, приводит к тому, что объективно и имеет постоянное
значение (zum Objektiwen und Geltenden)... Все более отчет-
263

народа», которая оказала серьезное воздействие на
всю буржуазную историографию, в том числе и на
польскую. Корни исторической школы (Савиньи,
Пухта) лежат в романтизме, на взгляды ее
представителей повлияли между иными Гердер, Шле-
гель, Фихте и Шеллинг, но не подлежит сомнению,
что основная концепция этой школы — дух народа
как творец нравственности и права—выводится
в одинаковой мере как терминологически, так и по
содержанию из Гегеля. Влияние немецкой
исторической школы на правовую науку и политическую
экономию известно. Это влияние через историю
права проникает более глубоко в историографию,
в том числе в польскую историографию. Теория
«духа народа» как выразителя специфических черт
народа-творца и движущей силы истории народа
стала излюбленной теорией идеалистической
историографии, очень удобным добавлением к
субъективистской героистической концепции. Теория
«духа народа» обнаруживается в одинаковой мере
как в серьезных работах, так и работах, лишенных
научного значения. Поэтому буржуазия в
идеологической борьбе часто пользуется работами,
которые даже в сравнении с буржуазными образцами
не могут считаться научными. Ничего нет
удивительного в том, что призрак «духа народа» часто
проглядывает со страниц таких книг. Они не имеют
научной ценности, но было бы неправильным, если бы
из-за этого мы устранились от оценки состояния
и ценности буржуазной историографии. Как раз
наоборот, возможность появления таких работ сама
по себе чрезвычайно характерна для такой оценки.
К этому типу работ принадлежит «Дух польской
ливо... вырисовываются уже сейчас контуры новой философии
духа, которая, быть может, свое полное развитие сумеет
получить только в Германии, поскольку мы (немцы) стараемся
усвоить творчески наследство Гегеле и тем самым усвоить
самую большую и богатую полноту, к которой в наше время
дошел человеческий дух в своем понимании мира (Н. Levy,
Die Hegel-Renaissance in der deutschen Philosophie,
Charlottenburg, 1927, S. 20).
264

истории» А. Холоневского1. К этому же типу
литературы принадлежит и фантастически тупая
книжонка Евгения Брауна «Загадка исторической
Польши», второе издание которой появилось
в 1938 году в Варшаве.
Гегельянство с его системой абсолютного
идеализма не сошло со сцены даже в период
наибольшего триумфа неокантиантства. В Германии,
особенно баденская школа, опирались на объективный
идеализм Гегеля, чтобы хоть как-нибудь
подкрепить свой собственный субъективный идеализм
в аксиологии. В то же самое время гегельянство
бытует (хотя и не разрастается так буйно, как
неокантианство) в Англии (Стирлинг, Грин Брэдли,
Уорд), а также в Италии (Кроче, Джентиле).
Общей чертой эпигонов Гегеля, как и современных
им эпигонов Канта, был отказ от элементов
непоследовательности, двойственности, имеющихся
у классиков немецкой философии, в пользу откры-
1 Об этой книге Станислав Закржевский в «Ideologii
ustrojowej» (Zagadnienia historyczne, t. I, Lwów, 1936) писал,
что редко можно встретить работу, которая «содержала бы
столько преднамеренного невежества в понимании истории
Польши и истории вообще» (стр. 176), что «игнорирование
исторической истины — это характерная черта историософии
Холоневского» (стр. 179), что «смертельной, одуряющей
пустотой мысли веет от этих страниц, где одна бросающаяся
в глаза тривиальность следует за другой» (там же). В связи
с этим характерный вкус приобретает восторженная оценка
Холоневского, которую дает Вл. Конопчинский во
вступительной лекции в Ягеллоновском университете: «Холоневский ярко,
умело, местами просто захватывающе переносит на нашу
почву «идеи, за которыми будущее мира» (Wł. Konopczyński,
Od Sobieskiego do Kościuszki, Warszawa, 1921, str. 14). Это
тем более характерно, что Конопчинский заявляет о
необходимости двух наук истории: одной а 1а Холоневский — для
«маленьких», другой, строго научной, — для интеллигенции.
Конопчинский пишет:
«Но пусть наша интеллигенция, как руководитель и страж
общественного развития, смело обращается к научной
литературе за безусловной истиной, которая просвещает, вооружает
и освобождает» (там же, стр. 23). Сознательная ложь для
«маленьких» и правда — своеобразная правда!—для
интеллигенции. Ну, можно ли лучше проиллюстрировать партийность
буржуазного историка?
265

той последовательной реакции против науки.
Неокантианцы отбрасывали понятие «вещь в себе»
как опасную реминисценцию непоследовательности
в сторону материализма у Канта; эпигоны Гегеля
опять-таки нападают на рационализм Гегеля! и
даже на тезис об объективном существовании
духа («актуализм» Джентиле, представляющий
дух как акт2).
Более подробный анализ неогегельянства
требовал бы, конечно, анализа работ его главных
представителей. Однако в данном случае это
превосходит наши возможности, если учесть, что
имеется сравнительно большое число
представителей этого направления, а также большой диапазон
их взглядов. Поэтому мы вынуждены будем
удовлетвориться одним примером — анализом
историософских взглядов Бенедетто Кроче. Его теорию
мы можем считать в достаточной степени
представляющей все направление по двум поводам: во-
первых, взгляды Кроче проливают яркий свет на
действительное • отношение неогегельянцев к
Гегелю; во-вторых, Кроче оказал большое влияние
на современных буржуазных философов и
пятьдесят с лишним лет занимался проблематикой
философии истории.
Начнем с краткой характеристики взглядов
Кроче на интересующую нас проблему законов
истории. Следует сказать, что он был одним из
представителей, а в известном смысле одним из
соавторов идиографизма в историографии.
Поэтому мы сразу же поставим главную проблему,
непонятную без выяснения существа
неогегельянства: как может сторонник Гегеля стать на точку
зрения идиографизма? Гегельянец, который всю
свою концепцию основывает на идее духа, чтобы
в критический момент обратиться к идиографизму,
1 См. В. С г о с е, Ce qui est vivant et ce qui est mort de la
philosophie de Gegel, Paris, 1910.
2 См. G. G e n t i 1 e, The Theory of Mind as Pure Act,
London, 1922.
266

похож на неокантианца, который всю свою
концепцию также основывает на идиографизме, чтобы
в критический момент обращаться в своей
аксиологии к помощи Гегеля.
Бенедетто Кроче — по крайней мере в первый
период своей деятельности — старался обосновать
идиографизм посредством отождествления
историографии с искусством, что приводит к
отрицанию научного характера историографии. Правда,
это не собственное «изобретение» Кроче. В
продиктованной классовыми интересами борьбе
против научного характера историографии одним из
оружий этой борьбы была концепция, что
историография является искусством. Мысль о сходстве
историографии с искусством высказал Дильтей
еще в 1883 году, а Зиммель — в 1892 году. С
такого рода концепцией солидаризировался также
Виндельбанд. Эту мысль в 1893 году подхватил
и развил дальше Кроче в работе «La storia ri-
dottai sotto il concetto generale dell'arte»,
определенно при этом ссылаясь на своих
предшественников.
Идея Кроче такова: искусство — это интуитивное
проникновение в единичное, это знание о
единичном. Историографию интересуют конкретные
индивидуальные факты; история, говорит Кроче, имеет
только одну обязанность: «рассказывать о
фактах». Согласно этому, историография не есть
«описательная наука», так как этот термин в
применении к ней представляет собой contradictio in adjecto.
Она будет просто искусством, с той только
разницей, что искусство говорит о возможном, а
историография о том, что действительно происходило.
В 1902 году в книге «Estetika» Кроче повторяет эту
точку зрения, заявляя, что историография не
занимается отыскиванием законов, не создает понятия,
а только рассказывает.
Мы имеем здесь дело с крайним отрицанием
научного характера историографии, самым тесным
образом связанным с крайним идиографизмом.
В дальнейшем, особенно в изданной в 1909 году
267

работе «Logica», Кроче изменяет аргументацию, но
концепция остается неизменной.
Характерно, что идиографизм у Кроче
сочетается с крайним субъективизмом, который
принимает вид так называемого презентизма. Как мы
уже говорили, и в этом отношении Кроче оказал
серьезное влияние на современную историографию,
особенно в США.
Кроче решительно высказывается против
философии, ищущей опоры в естественных науках; он
утверждает, что все является историей, что
история стоит над естественными науками и
тождественна философии. С равной убедительностью он
возражал, однако, и против понятия
«трансцендентности» даже в объективно-идеалистическом
понимании его в философии Гегеля. Таким
образом, он выступал против признания существования
объективного бытия даже в его
мистифицированном виде и делал это с позиций крайне
субъективистской «философии духа». Согласно этой
концепции, существует только одна
действительность— дух, тождественный с активностью,
свободой, выражающейся в «вечном творении жизни».
Мы имеем здесь дело с концепцией «крайнего
имманентизма», которая в виде «философии
творчества» роднит Кроче с интуитивизмом Бергсона.
Исходя из точки зрения, что все есть творение духа,
равным образом и история рассматривается ими
как творение духа.
Интуитивисты в историографии лишают
значения даже исторический факт. Кроче презрительно
относится также к историческим источникам, так
как. говорит он, «они не могут быть нашей
истиной, между тем как история требует от нас истины,
почерпнутой из нашего собственного самого
глубокого опыта» 1.
Конечно, для «философии духа» понятие
причины, а следовательно, и закона в истории непри-
1 В. С г о с et Die Geschichte als Gedanke und als Tat,
Bern, 1944, S. 37.
268

емлемо. «Нельзя особенно усиленно подчеркивать
ту простую и имеющую основополагающее
значение истину, которая так трудна для многих умов,
порабощенных натурализмом и позитивизмом": что
понятие причины... чуждо истории и должно
оставаться чуждым ей, так как возникло оно в сфере
естественных наук и отвечает только их
потребностям» К Естественно, что для Кроче, когда
отпадает вопрос о каузальности, то отпадает вопрос
о предвидении в истории. Предвидение в истории
якобы противоречит человеческой свободе2.
На почве именно такой субъективистской
концепции вырастает «презентизм». История «не дана
нам извне, а живет в нас»3. События прошлого
оживают в нас под влиянием практических
потребностей, которые тесно связывают историю с
сегодняшним днем:
«Практическая потребность, на которую
опирается каждое историческое суждение, придает
истории ту особенность, что она (всегда) будет
«современной историей», так как в
действительности... она всегда будет отнесена к какой-либо
современной потребности, к какой-либо
действительной ситуации»4.
Этот субъективизм не является чем-то внешним
по отношению к идиографической концепции Кроче;
наоборот, он вырастает на той же самой почве,
что и идиографическая концепция Кроче, а
именно — из убеждения, что история представляет
собой интуитивное обозрение единичного.
Встает, однако, вполне законный вопрос: что
все это имеет общего с гегельянством? Ведь вся
эта идиографически-субъективистская концепция
противоречит положениям Гегеля, а Кроче ее явно
критикует. Однако имеется определенный пункт,
в котором Кроче сохраняет, хотя и в непоследова-
1 В. С го се, Die Geschichte als Gedanke und als Tat,
Bern, 1944.
2 Там же, стр. 58—59.
3 Там же, стр. 43.
4 Там же, стр. 41.
269

тельной форме, верность гегельянству: теория духа.
Отбрасывая то, что было рациональным зерном
диалектики Гегеля, Кроче присоединяется к
реакционным элементам гегелевской системы. Стараясь
найти хотя бы видимость спасения от крайнего и
все разрушающего релятивизма, Кроче обращается
за помощью к гегелевскому духу. Разумеется,
делает он это непоследовательно, так как
субъективистская концепция Кроче не может согласиться
с таким «трансцензусом», как гегелевский
«объективный дух». Кроче в конце концов критикует это
понятие. Но ой вынужден признать существование
чего-то вневременного в потоке исторических
изменений, чтобы в противном случае его не обвинили
в допущении хаоса и крайнего релятивизма. Этим
«нечто» вневременным будет дух, именно дух,
который, согласно теории Кроче, существует
исторически, но в то же время является вневременным,
так как в той мере, в какой он желает самого себя,
он желает и того, что всеобще. Эта теория темная
и совершенно мистическая. Не удивительно, что
она смыкается с явной поповщиной:
«Христианский бог является также и нашим
Богом, и философы, которым мы повинуемся,
называют его Духом, находящимся всегда над нами,
и в то же время всегда в нас самих. Если мы не
желаем иметь его как мистерию, то потому, чта
мы знаем, что он будет мистерией для абстрактной
интеллектуальной логики, которая неправильно
признается и чтится как «человеческая логика»; но
очевидной истиной он будет для той конкретной
логики, которую правильно будет назвать
«божественной», если определение это понимается в его
христианском значении как то, к чему человек
постоянно подымается и что, навсегда соединяя
человека с богом, делает его действительно
человеком» К
Вот, что Кроче наследует у Гегеля и вот как
1 В. G го се, My Philosophy, London, 1951, p. 47.
270

выглядит итальянское гегельянство. Следует при
этом отметить, что сам Кроче был историком,
который применял на практике принцип своей
теории и идеи которого повлияли на формирование
интуитивизма в историографии.
Осознание истинного отношения Кроче к
Гегелю дает нам ответ на вопрос, как можно стоять
на почве гегельянства и быть субъективистом и
идиографистом.
Если исходить из той интерпретации Гегеля,
которую мы находим у неогегельянцев, в этом нет
ничего удивительного: это Гегель, переделанный
в субъективиста, «очищенный» от всякой
непоследовательности, система Гегеля без «рационального
зерна» гегелевской диалектики. Такая
интерпретация Гегеля объясняет тесную связь, существующую
между неогегельянством и неокантианством,
«дополняющих» друг друга разновидностей в основе
своей одного и того же направления современного
субъективизма.
Настоящий ренессанс гегельянства наступает
после первой мировой войны, когда фашизм
обращается к наиболее реакционным элементам
гегельянства, чтобы создать себе необходимую
идеологию. В 1930 году возникает так называемый
Hegelsbund, первый конгресс которого собрался
в Гааге. Философский рынок захлестывает
неогегельянская литература *.
Действительный смысл лозунга «назад к
Гегелю», который Рикерт2 выдвинул еще в 1907, а Вин-
1 Для примера приведем несколько основных названий:
R. Kroner, Von Kant bis Hegel, vol. 1—2, Tübingen, 1921—
1924. H. Levy, Die Hegel-Renaissance in der deutschen
Philosophie. J. Cohn, Theorie der Dialektik, Leipzig, 1923.
S. Marck, Die Dialektik in der Philosophie der Gegenwart,
Tübingen, 1929. P. Barth, Die Geschichtsphilosophie Hegels
und der Hegelianer, Leipzig, 1925. W. Moog, Hegel und die
Hegeische Schule, München, 1930.
2 Лозунг этот провозгласил Риккерт на первой странице
своей «Geschichtsphilosophie».
271

дельбанд 1 в 1910 году, проиллюстрируем на основе
высказываний «вождя» немецких неогегельянцев
председателя Гегельсбунда Рихарда Кронера.
Анализируя гегелевское понимание «понятия»
и «мышления», подчеркивая, что у Гегеля
процесс мышления представляет собой процесс
саморазвития понятия, Кронер приходит к выводу, что
Гегель является иррационалистом и мистиком.
«В самом рационализме гегелевского мышления
содержится известный иррационализм: понятие
устанавливает себе границы и только благодаря
тому является понятием, что само себе
устанавливает границы, и эти установленные границы,
как установленные собой для себя, снова
устраняет...
Мышление Гегеля в одинаковой мере как
рационально, так и иррационально, надрационально
или антирационально; в равной степени оно
мышление и не мышление...
В действительности до Гегеля еще никогда не
было иррационалиста, который был бы таким
философским, таким мыслящим, таким научным, как
он: не было такого иррационалиста, который бы
считал делом возможным и нужным, чтобы тому,
что является мотивом всякого иррационализма,
придать характер мотива, столь господствующего
и непререкаемого. Гегель, несомненно, является
величайшим иррационалистом, какого только
знала история философии...» 2.
Кронер подкрепляет свои утверждения
многочисленными цитатами из Гегеля.
Это — цитаты, подтверждающие тезис, что
философия Гегеля была реакционной философией,
что идеализм Гегеля ведет к мистике и
поповщине. Нет ничего удивительного в том, что
Кронер нашел у Гегеля именно такие цитаты. Для
нас важно как раз то, что Кронер искал в теории
1 Виндельбанд в 1910 году сделал доклад под заглавием
cDie Erneuerung des Hegelianismus».
2 R. Кг о ner, Von Kant bis Hegel, Bd. 2, S. 270—271.
272

Гегеля и что из нее выбрал. Дело обстоит таким
образом, что Кронер, подобно Кроче, Джентиле и
остальным неогегельянцам, не берет у Гегеля того,
что составляло рациональное зерно его
философии, а, наоборот, пытается это рациональное зерно
фальсифицировать или замолчать. Неогегельянцы
из философии Гегеля берут все, что было в ней
с самого начала мертвого, реакционного. Вопрос,
который Кроче ставит в своей работе «Ce qui est
vivant et ce qui est mort de la philosophie de
Hegel», разрешается им, как и вообще всеми
неогегельянцами, шиворот-навыворот: то, что есть
мертвого у Гегеля — его реакционная,
идеалистическая система, его реакционная теория
государства, его национализм и т. д., —: признается
живым, отбрасывается же то, что было у Гегеля
действительно живое — рациональное зерно его
диалектики. Но именно в этом заключался
общественный заказ империалистической буржуазии,
который в идеологии выполняли неогегельянцы.
В этом смысл «возрождения» Гегеля вообще и
смысл «возрождения» его философии истории
в частности.
Мы отмечали присущую гегелевской
философии двойственность, внутреннюю
противоречивость: Гегель был также гениальным, марксизм
в какой-то степени также наследует Гегеля.
Эта двойственность характеризовала также и
философию истории Гегеля, в особенности его
теорию законов исторического развития. Наряду
с мистификацией в ней имелось зерно
гениальности и научного прогресса. Буржуазные эпигоны
Гегеля извлекли из его философии то, что было
в ней реакционного, мертвого, — реакционное
содержание гегелевской системы, отбрасывая все
то, что было в ней живого и творческого. Они
поступали так в соответствии с заказом своих
капиталистических хозяев. В результате осталась
голая мистификация. Гегельянство в форме,
приданной ему исторической школой и
неогегельянством, гегельянство как идеология итальянского
18 А. Шафф
273

и немецкого фашизма является уже только
реакцией. Реакцией на науку, реакцией на марксизм
как на идеологию революционного рабочего
движения.
ТЕОРИЯ ЦИКЛИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ
И РАЗВИТИЯ ПО ФАЗАМ
В XIX и XX веках получают развитие теории,
основанные на философии Гегеля (хотя
действуют здесь также и другие влияния — Джамбат-
тисты Вико, Конта, Спенсера) и
рассматривающие историческое развитие как циклическое
развитие, которое идет вечно с возвращением
к исходному пункту, или как развитие, подобное
развитию организма от его рождения к смерти.
Эти теории формулировали также
соответствующие «законы» исторического развития. Данные
«законы» имели явно спекулятивный характер и
формулировались в качестве законов или же
возникали в результате преждевременных, незрелых
обобщений. Общей для них чертой будет их
идеалистический характер, так как все эти «законы»
относятся к развитию какой-то идеи, сознания,
цивилизации, культуры и т. д., причем
представляют собой всегда имманентное развитие
духовного фактора, существующего каким-то образом
объективно. Объективно-идеалистический
характер всех этих теорий и формулируемых ими
«законов» не подлежит ни малейшему сомнению, так
же как нельзя сомневаться и в той общественной
функции, которую они выполняют, функции,
состоящей в «показывании» того, что современное
состояние является не только результатом
действия естественного закона, но представляет
собой одновременно окончательный этап развития,
из которого нет выхода. Теории циклического
развития имеют старые традиции. Эта концепция
в древности имелась у Платона и Полибия, в
период Возрождения — у Макиавелли, а позднее —
у Кампанеллы. Сам Вико ссылается на
свидетельство древнееврейского предания о последова-
274

тельной смене трех периодов: богов, героев и
людей. Джамбаттиста Вико в своей «Новой науке»
развивает теорию ricorsi, то есть исторического
кругооборота, который по аналогии с периодами
детства, юности и зрелости в жизни человека
необходимо проходит через три периода: богов,
героев и людей. Этот последний период
представляет собой на самом деле осуществление
идеала — буржуазного общества. Однако по
достижении этой высшей точки развития человечество
возвращается к исходному пункту, чтобы начать
цикл развития снова.
Концепция ricorsi Вико метафизична и
идеалистична. «Закон» кругооборота применяется здесь
к духу. Кроме всего, учение о подобии развития
общества развитию человека, которое с таким
удовольствием принимают теории, органически
присущие буржуазной социологии XIV века, является
совершенно ложным. Тем не менее, несмотря на
свою идеалистическую ограниченность, теория
Вико в условиях XVIII столетия имела свои
сильные стороны, наличие которых позволяло Марксу
утверждать, что в ней имеются «проблески
гениальности» 1. Сильной стороной теории Вико
является утверждение, что общественное развитие
подчиняется внутренним объективным законам,
что означает отрицание телеологической
концепции руководства общественным развитием со
стороны провидения. В определенных исторических
условиях теория Вико содержала прогрессивные
элементы.
Иначе обстоит дело с эпигонами теории
кругооборота в новейшее время, в период, когда
появилась последовательно научная марксистская
теория исторического развития. Проиллюстрируем
это положение на польском примере. Речь идет
о теории «переворотной ретроспекции» Келлес-
Крауза.
1 Маркс Фердинанду Лассалю, 28 апреля 1826 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXV, стр. 399).
18*
275

Казимеж Келлес-Крауз, следуя концепции
ricorsi Вико, на конгрессах Международного
социологического института в 1894 и 1895 годы
формулирует «закон переворотной ретроспекции»,
а в 1898 году излагает свою теорию в работе
«Социологический закон ретроспекции».
Крауз провозгласил концепцию
«моноэкономизма», признавая непосредственную зависимость
всех проявлений сознания от экономики,
дополняя свою вульгаризированную точку зрения, точку
зрения «экономического материализма»,
объективным идеализмом. Идея «закона переворотной
ретроспекции» приводит к признанию того, будто
в человеческих душах дремлют вечные факторы
индивидуализма и социализма, между которыми
идет борьба. В периоды переворотов люди
черпают свои идеи из прошлого, вызывая к жизни
один из этих факторов. Идея социализма,
согласно Краузу, возникает из реминисценции
первобытной общности; она не могла бы возникнуть
на базе идеализма. Моноэкономическая
интерпретация истории, вульгаризируя вопрос отношения
идеологии к экономическим основаниям развития
общества, делает невозможным объяснение этого
явления. Ясно, что, поскольку Крауз закрыл себе
путь к рациональному объяснению генезиса идеи
социализма в капиталистическом обществе, у него
остается одна-единственная дорога: «дополнить»
вульгарный материализм идеализмом. Это, в конце
концов, обычная и распространенная вещь —
соединять экономический материализм с
идеализмом, к которому всякая вульгаризация
материализма ведет совершенно неизбежно.
Концепция Крауза представляет собой
разновидность объективного идеализма. Крауз, следуя
за Вико и Гегелем, принимает теорию циклического
развития, кругооборот идеи. Но у мыслителей, на
которых ссылается Крауз, идеалистические теории
содержали «рациональные зерна», имели свою
сильную, прогрессивную сторону, в то время как
276

теория Крауза, созданная в новых исторических
условиях, представляет собой уже только чистую
реакцию на научную точку зрения марксизма.
Теориям циклического развития родственны
теории развития по фазам. И эти последние,
конечно, формулируют свои «законы» развития.
Авторы этих теорий многое заимствуют у Гегеля и
в то же время обращаются к теории трех фаз
развития Конта или ищут вдохновения в органицизме
Спенсера.
В качестве примера рассмотрим две
французские работы этого, типа.
В 1881 году некто Луи Бенлов издал в Париже
книгу «Les lois de l'histoire».
В этой работе развитие общества
приравнивается к развитию человеческого организма от
детства до зрелого возраста. Это развитие должно,
по мысли автора, у человека связываться с
развитием умственных функций. Автор, помещающий во
вступлении к главе, посвященной движущим
силам эволюции человечества, многозначительный
эпиграф: «Человеческая душа — мера человеческой
истории», — указывает на существование
аналогичных этим духовным изменениям человека
изменений идеалов человечества. Этими идеалами должны
поочередно, начиная от выхода человечества из
состояния варварства, быть следующие идеалы:
идеалы красоты, добра и истины. Автор не только
«открывает» абстрактный «закон» развития
истории, движущей силой которого будут данные
идеалы, но, кроме того, определяет
«эмпирическим» способом, как долго должен длиться
каждый период, подчиненный одному из этих идеалов.
Оказывается, что каждый такой период
представляет собой цикл, длящийся 1500 лет и
разделяющийся на пять других периодов по 300 лет,
каждый из которых делится в свою очередь на два
этапа по 150 лет. Можно представить себе, что
творится на страницах книжки, когда автор в
поисках «эмпирических» доказательств втискивает в
прокрустово ложе своей теории исторические
277

факты. Разумеется, все хорошо кончается, автор
«убедил» нас фактами, которые подобрал as usum
своих спекуляций. Мы же только ощущаем легкое
беспокойство при мысли о том, что находимся
в средине третьего цикла, который является
последним циклом. Возникает альтернатива: или
конец света, или начинается снова эта «человеческая
комедия».
Конечно, это несусветная чепуха. Но именно так
выглядят признаваемые буржуазией «законы»,
точнее: так выглядит мистифицирование законов
истории в буржуазной литературе.
Конечно, Бенлов не оригинален, и не
монополист в области такой мистификации. Например,
конкуренцию ему составляет некий господин Эрнст
Миллар, который в многотомной работе «Une loi
historique» старается показать, что нет такой
бессмыслицы, которую не могла бы превзойти еще
большая бессмыслица.
Миллар делит историю человечества на циклы,
которые составляются из пяти фаз по 250 лет
каждая. Автор формулирует соответствующий «точный»
«закон» и, конечно, «доказывает» его истинность
на «эмпирическом» материале. Это, разумеется,
несложно: применяя такие методы, можно
соответственно подобранными датами истории
«обосновать» все, чего душа желает. Господин Миллар
человек «ученый». Он желает не только
математически «обосновать» свой «закон», но даже вникнуть
в более глубокие, «физические» причины
общественного развития. И вот оказывается, что ритм
истории зависит от магнитных токов, которые
в свою очередь зависят от явлений на Солнце.
Воистину, какая «ученость» и какая «точность»
в формулировании «законов»!
Кое-кто, однако, может сказать: это было
возможно в прошлом столетии, но сейчас дело обстоит
иначе, в современных условиях такие теории были
бы невозможны. Поэтому перенесемся в наше
столетие и заглянем, например, в широко известную
работу одного из идеологов немецкого фашизма
278

Освальда Шпенглера. Его книга «Закат Европы»
в свое время нашумела в буржуазном мире, но,
несмотря на видимость эрудиции, она не отличается
большей оригинальностью и изобретательностью
мысли, чем «труды» Бенлова или Миллара.
На основе «эрудиционного» анализа девяти
мировых цивилизаций Шпенглер приходит к
формулированию своего «закона» развития цивилизации.
Он говорит о том, что каждая цивилизация делится
на очередные, необходимые этапы — рождения,
развития и упадка, причем каждый цикл длится 1400 лет.
Поскольку действие этого закона оправдалось на
восьми минувших цивилизациях, оно должно
оправдываться и на девятой — нашей. Упадок
западной цивилизации неотвратим.
Можно смело сказать, что для двух толстенных
томов «ученой» писанины — результат довольно
скромный. Во всяком случае, Бенлов и Миллар
достигали этого быстрее и ценой меньших усилий —
как собственных, так и читателей. В то же время
не погрязали они в тех неслыханных противоречиях,
в какие вынужден был впасть Шпенглер, стремясь
к тому, чтобы сочетать крайнее, волюнтаристическое
отрицание законов развития с признанием такого
ригористического «закона», как закон развития и
гибели цивилизации (связанный у Шпенглера в
конечном итоге с другим «законом» — законом расы).
Это пример разложения буржуазной науки и
одновременно характерная иллюстрация явления,
которое мы назвали бы мистифицированием законов.
А если кого отвращают склонности Шпенглера,
то мы для разнообразия можем предложить
новейшего представителя буржуазной «науки», «самого»
Арнольда Тойнби. Правда, нас не ждет здесь
ничего нового или интересного: в своих принципах
теория Тойнби копирует теорию своего
старшего коллеги — Шпенглера. Если подходить
формально, то Тойнби мог бы протестовать против
такой характеристики, сославшись на факт, что
он ведь отрицает связь развития цивилизации
с действием фактора расы, а также — что более
279

важно — отбрасывает проводимую Шпенглером
аналогию между развитием цивилизации и
развитием организма.
Тем не менее его имеющая принципиальное
значение концепция цикла развития цивилизации,
который начинается с рождения и заканчивается
разложением, понимание этого цикла как «закона»
развития цивилизации представляют собой
копирование теории Шпенглера. Разумеется, Тойнби
вносит в эту теорию свой «.вклад», о котором речь
будет идти дальше; Тойнби также не замыкает, как
это делает Шпенглер, свой цикл в строго
определенные временные рамки. Но все это, в конце
концов, второстепенные вопросы; первостепенным же
будет факт, что он занимает крайне
идеалистические, прямо-таки фидеистические позиции, что он
провозглашает «закон» развития по фазам, что
смысл всей его концепции — и это объясняет также
ее «принятие» буржуазным миром — сводится к
борьбе с идеологией революционного движения,
к служению империализму. Буржуазный ученый
голландский историк Питер Гейль так — и как
метко! —оценивает систему Тойнби:
«Во всяком случае, несмотря на все различия,
какие могут существовать между ним (Тойнби. —
А. Ш.) и Шпенглером, его система еще более
диаметрально противоположна историческому
материализму. Тойнби может говорить о законах, его
мозг может быть до краев наполнен научными
понятиями, из которых он постоянно черпает термины
и образы; в действительности его интересуют
прежде всего суверенность и свобода духа, а
библейские тексты для него нечто большее, чем обычное
украшение аргументации, поскольку он находит
в них выражение и подтверждение своих самых
глубоких истин. Бог, который в образе Христа стал
человеком, является для нее действительным
смыслом истории»1.
Профессор Тойнби издал в 1939 году шесть то-
: P. Geul, Toynbee's System of Civilizations, p. 12—13.
280

мов своей истории мира под заглавием «A study
of History» !, а в настоящее время подготавливает
дальнейшие тома. Тойнби ставит себе задачу
исследовать цивилизацию. Разумеется, он понимал
ее, как и его предшественники (в особенности
Шпенглер), автономично: на почве крайне
идеалистической концепции. Истинными историческими
единицами для него будут цивилизации, а не
государства и народы, к которым Тойнби относится
с величайшим презрением, отрицая, как это и
следует идеологу империализма, народное
самосознание как «национализм». Идеологией, к которой он
открыто присоединяется и от которой ждет
«избавления», будет религия. Острие его теории, как
справедливо заметил проф. Гейль, направлено
против идеологии революционного пролетариата.
Тойнби буквально из кожи лезет, чтобы «доказать», что
движущей силой истории является духовный
фактор, а материальный фактор (Тойнби говорит
о среде и о технике) не играет серьезной роли; что
творцами истории являются выдающиеся личности
и «творческое меньшинство», а не массы; что
материальное благополучие не имеет для развития
человечества значения, так как стимулом развития
являются не хорошие условия, а, как раз наоборот,
плохие; что пролетариат — это вечное явление,
поскольку всегда, как продукт общественного
разложения, возникал пролетариат «внутренний» и
«внешний»; что спасти общество от гибели может
не борьба — внутренняя борьба является
продуктом разложения, а не средством устранения его,—
а вера и обращение в нее и т. д. и т. п. С таким
идеологическим багажом Тойнби приступает к
исследованию мировой истории, посрамляя
Шпенглера своими цивилизациями, которых насчитывает
двадцать одну, тогда как Шпенглер
удовлетворяется гораздо более скромным числом. В
результате этих исследований Тойнби формулирует ряд
«законов». Следует заметить, что в этом отноше-
1 «Очерки истории». — Прим. ред.
281

нии он весьма щедр и засыпает читателя большим
количеством разнообразных «законов»: общих и
ограничивающихся определенными периодами или
типами явлений. Правда, профессор Гейль
утверждает, что попытка Тойнби найти опору для этих
законов в эмпирическом материале оказалась
совершенно порочной, так как Тойнби подбирает
только такие факты, которые подходят под его
заранее принятые теории, и отбрасывает факты, не
соответствующие этим теориям, но это неизбежная
судьба всех спекулятивных конструкций.
О каких же «законах» говорит Тойнби? Прежде
всего о «законе» трехтактного ритма развития
цивилизации: рождение, развитие, упадок (третий
член делится на три фазы: начало упадка,
разложение, разрешение). В цитированном выше
сборнике, посвященном Тойнби, Питирим Сорокин
пишет, что его (то есть Тойнби) концепция
общественного развития, «возможно, самая неудачная
из всех существующих схем смены цивилизаций»1.
Это заявляет социолог-идеалист, с точки же
зрения марксизма здесь вообще не может идти речи
о законе, а лишь о мистификации, общественный
смысл которой совершенно ясен.
В рамках этого общего «закона» развития,
согласно Тойнби, действуют частные законы. Таким
образом, формулируется закон «запроса и ответа»
(challenge and response), который должен
объяснять генезис цивилизации и ее развитие. Тойнби
старается показать, что фактором, вызывающим
развитие, будут не благоприятные, а плохие,
неблагоприятные географические условия, нападение
врагов и т. д. Этот «закон» Тойнби формулирует
следующим образом: чем больший запрос, тем
больший стимул. Другими «законами», о которых
Тойнби говорит, что они относятся к периоду
развития, является закон «одухотворения» (exherae-
1 P. A. S о г о k i п, Toynbee's Philosophy of History, в
сборнике: P. G е у 1, A. J. Т о у п b е е, P. A. S о г о k i n, The Pattern
of the Past: Can-We Determine It?, Boston, 1949, p. 12—13.
282

alisation), а также «закон упрощения аппарата и
техники». Выдвигая положение, что не существует
связи между прогрессом техники и прогрессом
цивилизации, Тойнби заявляет, что значение
фактора среды уменьшается, что находит выражение
в «законе одухотворения». Этот «закон» выступает
в различных формулировках, но особенно
характерный вид имеет следующая формулировка:
«обращение души от мира, тела и дьявола к царству
небесному» К
Достаточно этой иллюстрации смысла
«законов» Тойнби, хотя Тойнби формулирует и другие
«законы», имеющие еще более ярко выраженную
направленность: например, «закон» выделения
«внутреннего пролетариата», «закон» появления
«избавителя» etc. Подобно тому как борьба Тойнби
с национализмом, как его крикливая набожность,
так и все эти «законы» имеют явно общественное
значение, свою цель и назначение в классовой
борьбе. С наукой все это не имеет ничего общего,
что косвенно подтверждают даже буржуазные
критики типа Сорокина и Гейля, хотя они и не
скупятся также на похвалы и комплименты.
В заключение приведем еще один элемент,
характеризующий «научную» ценность обширной
писанины Тойнби. Провозглашая «закон» цикла
развития и другие подобные «законы», Тойнби
становится перед фактом неприятных следствий
собственной теории, согласно которой
капиталистическое общество находится в периоде разложения.
Тойнби защищается от пессимистических выводов
Шпенглера. И находит такой вывод: можно избежать
катастрофы посредством обращения к богу, через
исправление себя, ведущее к царству божьему.
«Цель Трансфигурации — дать свет тем,
которые пребывают в темноте... Поэтому целью
Трансфигурации будет царство божие»2.
1 Цит. по P. Geyl, Toynbee's System of Civilizations,p. 13.
2 Цит. no P. A. S о г o k i n, Toynbee's Philosophy of
History, p. 105.
283

«Произведение Духа Земли, который снует и
прядет свои нити на прялке Времени, является
преходящей историей Человека, проявляющейся
в рождении, развитии, упадке и разложении
человеческих обществ...» 1
Следует помнить, что это говорит не св.
Августин, не устаревшие Миллар или Бенлов, не
Шпенглер, а «сам» Арнольд Тойнби. Так выглядит
декаданс буржуазной науки.
СУБЪЕКТИВНО-ИДЕАЛИСТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
(Мистифицирование законов истории в виде
законов развития индивидуальной психики
или ее творений)
Мистифицирование законов в идеалистической
философской литературе выступает в виде
объективного идеализма, рассматривающего закон как
постоянную регулярность в развитии духа, идеи
и т. п.; она представляет собой только один
вариант мистификации. Другой вариант связан
также с духом, но на этот раз не с объективным,
надиндивидуальным духом, а с индивидуальным,
субъективным. Различие между этими вариантами,
объективно и субъективно-идеалистическим,
однако, относительно: объективный дух является не
чем иным, как только проекцией субъективного
духа на индивидуальную сферу, сферу абсолюта.
Нет ничего удивительного, что 'пути обеих
концепций неразрывно переплетаются между собой, а
точкой пересечения будет религия.
Из богатого набора
субъективно-идеалистических направлений возьмем для иллюстрации только
четыре: позитивистскую концепцию законов
развития сознания (на примере Бокля), теорию
«идеальных типов» Марка Вебера, психоло|гическую
концепцию (на примере Лампрехта), концепцию спе-
1 Цит. по P. A. S о г о k i п, Toynbee's Philosophy of
History, p. 105.
284

кулятивных схем (на .примере Брейсига). По мере
возможности постараемся рассмотреть взгляды
польских представителей всех направлений.
ПОЗИТИВИСТСКАЯ ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗАКОНОВ
Генри Томас Бокль в своей деятельности был
преемником Конта. Принадлежал к
позитивистскому направлению и был почти самым серьезным
пропагандистом его идей в историографии.
«История цивилизации в Англии» сыграла большую роль
в развитии буржуазной историографии XIX века,
оказав также влияние и на польскую
историографию этого периода.
Бокль заявляет о необходимости применения
метода естественных наук к науке истории,
необходимости раскрыть законы истории и основать на
них историографию.
Это была точка зрения, общая всем
позитивистам, в том числе Миллю и Тэну. Однако Бокль
наиболее настойчиво проводил ее. Основывая на
этом принципе свою «Историю цивилизации в
Англии», являющуюся, по существу, большим
введением в историографию, он в большей степени, чем
другие, оказал влияние на судьбы этой науки. Но
и у Бокля особенно ярко выступает расхождение
между декларациями и действиями. Ибо Бокль,
который с большой помпой возвещал, что он
поставит историографию на новые рельсы
посредством открытия новых законов развития истории,
не только этих законов не открыл, но,
мистифицировав их, фактически отрицал объективные законы
истории. Поэтому анализ его взглядов особенно
пригоден для того, чтобы показать
идеалистическое, мистифицирующее законы развития
существо -позитивизма.
Свою книгу Бокль начинает с атаки на хрони-
керство, которое не понимает задачи науки,
состоящей в том, чтобы давать обобщения, и которое
ограничивается сообщением фактов:
«Несчастным свойством истории человечества
285

будет то, что, хотя отдельные её части были
написаны с большим талантом, мало кто решался
составить из них одно целое и раскрыть их взаимные
связи. В каждой другой области исследования
признается всеобщая нужда в обобщении вещей и
с успехом прикладывались усилия, чтобы от
частных фактов подняться к общим, руководящим
правилам. Историки при обычном ходе вещей так
от этого далеки, что у них преобладает
удивительное мнение, что якобы их задачей является только
рассказывание о событиях, которое лишь иногда,
местами оживляется каким-либо замечанием
этического или политического характера,
показавшимся тому или иному историку более или менее
уместным или полезным» !.
Оценивая так низко историков такого типа,
Бокль определяет их как людей, которые не имели
достаточных способностей, чтобы работать в какой-
либо иной, чем история, области знания. Он не
только не признает этого рода историографию за
науку, «о, наоборот, рассматривает ее как
препятствие в собирании настоящего исторического
материала; такая историография обращает внимание
исследователя на анекдотический материал,
приводя к отсталости в областях, имеющих важное для
науки значение.
Положение в историографии Бокль оценивает
как неудовлетворительное, а причины этого он
видит в том, что историография отстает от других
наук в обобщениях. Восполнить этот пробел — вот
та почетная задача, которую Бокль ставит перед
собой:
«Маловероятно, чтобы исполнение полностью
соответствовало замыслу; все же я надеюсь, что
сделаю в области человеческой истории то, а по
крайней мере подобное тому, что другие
исследователи сделали в других областях естественных
наук»2.
1 Г. Т. Бокль, История цивилизации в Англии, стр. 3.
2 Там же, стр. 4.
286

Бокль отбрасывает как недоказанный аргумент,
что в истории нельзя установить регулярности. Эта
точка зрения, как утверждает Бокль, вытекает из
того, что историки были менее талантливы, чем
естественники, и что предмет их исследований
более сложен. Чтобы выйти из состояния застоя,
следует разрешить следующую проблему:
«Подчиняются ли действия людей, а значит, и
обществ постоянным законам либо они
представляют собой результат или случая, или же
сверхъестественных сил?» 1
Исследуя общество, Бокль приходит к выводу,
что общественное развитие подчиняется законам;
на это указывает прежде всего статистика. Бокль
различает два рода законов, действующих в
обществе и вытекающих из того, что человек является
психофизическим существом: законы духа и законы
природы. Они влияют друг на друга, взаимно
модифицируются. Встает вопрос, какие из них имеют
более важное и определяющее значение.
В ходе дальнейших рассуждений Бокль
приходит к выводу, что более важными будут законы
духовные, так как удельный вес воздействия
природы на человека уменьшается по мере развития
человеческого общества. Но, говоря о духовных
законах, мы не говорим о них как о единообразных
законах: существуют законы моральные и
интеллектуальные. Поскольку, по мнению Бокля,
моральный фактор — это статичный фактор,
интеллектуальный же фактор — фактор изменчивый,
так как последний — делает вывод Бокль — не
имеет решающего значения, а таким образом,
интеллектуальные законы, законы мышления
играют решающую роль в развитии и являются соб1
ственно присущими истории законами.
Отсюда следуют два принципиальных вывода:
во-первых, что все историческое развитие зависит
от суммы и направления знания, а во-вторых, что
действительным двигателем истории будут великие
1 Г. Т. Бокль, История цивилизации в Англии, стр. 6.
287

личности, в умах которых рождается это знание.
Таким путем мы приходим к действительному
смыслу постулата Бокля. Его «научная
историография» — это не что иное, как идеалистическая,
героистическая историография, не менее далекая
от точных наук, чем отвергаемое Боклем хрони-
керство. Бокль предлагает нам не законы, а
мистификацию законов истории.
В то же время, если подходить к вопросу
внешним образом, результаты его исследований
слишком убогие. Сформулированные им четыре
«закона» истории, абстрагируясь от того, что они не
являются законами ни по содержанию, ни по
форме, приводят к тощенькому положению, что
прогресс зависит от знания, а вмешательство
церкви и государства является тормозом прогресса.
Ничего нет удивительного в том, что Бокль
разочаровал даже своих сторонников. Вот голос одного из
позитивистских историков варшавской школы Па-
винского:
«Кто внимательно читал первые главы «Истории
цивилизации» и восстановит правильно в памяти
все те недосказанные идеи и замыслы, которые
проскальзывают во вступительных замечаниях, тот
при виде вышеуказанных результатов испытывает
известное разочарование... Существует
определенное несоответствие между замыслом и его
выполнением; такое впечатление возникает несомненно
после прочтения «Истории цивилизации» даже
у самого страстного поклонника Бокля. Следовало
действительно обогатить историю другими
законами... чтобы выпутаться из обещания, которое
Бокль дает во вступлении к своей работе, согласно
которому он обещает сделать то, что давно уже
другие ученые в различных отраслях сделали для
естественных наук» 1.
Результат исследований Бокля совершенно
понятен, если на принципы его теории посмотреть
с позиций исторического материализма. Идеали-
1 А. Раwinski, H. Т. Buckle, Biblioteka warszawska,
t. 4, 1868, str. 383.
288

стйческая мистификация законов, которая
отражение действительности в человеческой голове, а
следовательно производный фактор, превращает
в первичный фактор, в основание всего развития, не
может привести ни к какому положительному
результату. Бокль — идеолог английской либеральной
буржуазии — использует свою идеологическую
теорию как идеологическое оружие, которое должно
служить интересам этой буржуазии.
* * *
Позитивизм, особенно теория Бокля, нашел
себе последователей в основных исторических
школах в Польше во второй половине XIX века. Но это
было не простое подражание: в Польше
позитивистские теории приспосабливали к интересам
классового буржуазно-помещичьего союза. Поэтому,
перенимая идейный опыт английской либеральной
буржуазии, ее польские братья вынуждены были
многое во взглядах позитивизма изменять,
дополнять, затушевывать. В условиях ожесточенной
народной и общественной борьбы даже этот
идеологический «суп для бедных» становился для
польских имущих классов несъедобным. Прд флагом
позитивизма официально выступала варшавская
школа. Но и кракоэская школа, несмотря на все
различия, также находилась под влиянием
позитивизма и неоднократно пользовалась его
фразеологией.
Мы не собираемся здесь заниматься более
глубоким анализом генезиса польского позитивизма и
отношения эаршавской школы к краковской
в польской историографии второй половины XIX
столетия, тем более что читатель может найти
правильное в своей основе освещение этих вопросов
в интересном исследовании Целины Бобинской К
Займемся то^ко тем аспектом вопроса, который
1 С. Bobińska, Wstęp do Wyboru pism Władysława
Smoleńskiego, Warszawa, 1954.
19 А. Шафф 289

непосредственно входит в рамки нашей тематики,
останавливаясь на общих только в той степени,
в какой это необходимо.
Позитивизм в Польше появился как идеология
буржуазно-помещичьего союза, как реакция на
общественную и народную программу
революционных демократов. Таким образом, не случайно
позитивистская буржуазная историография того
времени занялась пересмотром вопроса об отношении
к народным восстаниям 1. Под этим углом зрения
характерно высказывание одного из вождей
краковской школы Я. Шуйского, который в работе
«Несколько истин из нашей истории» писал:
«Сейчас, после раскрепощения, наступило такое
положение, что конспирирование, подполье
становится абсолютно неоправданным, нормальная же
органическая работа — абсолютно оправданной.
Почему? Потому что 1863 год навсегда закрыл
эпоху, не оставляя на польской земле ни одного
порабощенного в общественном отношении
человека. 1863 год раскрепостил народ, в котором
подполье действовало как необходимое зло.
Продление существования подполья дальше 1863 года
в любой форме было бы не борьбой за
независимость, которой ни один народ в мире не получил
посредством заговоров и конспирации, не
продлением социальной революции, которая в 1863 году
уже была совершена, — за это заплатили тем, что
народ был обречен на истребление, а Москве
развязали руки в этом истреблении. Как liberum veto
после Конституции 3 мая было Тарговицей, так и
liberum conspiro после того, как народ стал бы
самостоятельным, было ею, только в более страшной
форме. Это не свобода, а социализм, это не
зависимость, а захват страны Москвой»2.
1 См. по этому вопросу исследование М. X. Серейского
«Rzut oka na historiografię polską w dobie kapitalismu do por-
zątku XX wieku», «Przegląd nauk historycznych i społecznych»,
t. 1, 1950.
2 J. Szujski, Kilka prawd z dziejów naszych, Dzieła,
seria 3, t. 1, Kraków, 1885, str. 281—282.
290

Страх перед революцией, который
проглядывает совершенно отчетливо из приведенного выше
фрагмента, заставляет Шуйского провозглашать,
«что у нас нет социального вопроса» !, и
утверждать, что в народных восстаниях социальные
вопросы преобладали над национальными.
Утверждая, что генезис позитивизма связан
с реакцией на революционный демократизм, мы,
конечно, не даем ему исчерпывающей
характеристики. Как буржуазио-помещичья идеология,
позитивизм представляет собой реакцию на теорию,
которая в данный период наиболее угрожает
господству имущих классов. Поэтому со временем он
становится реакцией на революционное рабочее
движение и его идеологию. Во всяком случае,
в восьмидесятых годах, в период деятельности
«Велькего Пролетариата», позитивизм явно
выкристаллизовывается в реакцию на марксизм. Об этом
свидетельствуют заявления самих позитивистов
(статьи Свентоховского 1878 года, направленные
против социализма), об этом свидетельствует тот
факт, что представители марксизма, влияние
которого в восьмидесятые годы значительно выросло,
такие, как Крушинский, Кршивицкий и др., острие
своей критики обращают прежде всего против
позитивизма. Понимание генезиса и исторической
эволюции позитивизма имеет важное значение для
оценки влияния позитивизма на историографию,
причем следует принять во внимание, что
варшавская школа развертывает свою деятельность в
восьмидесятых и девяностых, годах2.
1 J. Szujski, Słowo о zadaniach sejmowych, «Przegląd
polski», 1871—1872, t. 1, z. 2, str. 231.
2 Вопрос оценки позитивизма в художественной
литературе— это особый вопрос. Мы ни в коей мере не намерены
возражать, что в творчестве Пруса, Ожешко и особенно Коно-
пницкой есть прогрессивные элементы. Они проявлялись в той
степени, в какой эти великие писатели в своих произведениях
давали реалистическое отражение действительности. Но в
каком отношении это находится к их позитивизму, это уже иной
вопрос, который мы, разумеется, не можем здесь
рассматривать.
19*
291

Коротко об отношении варшавской школы
к краковской.
Эти школы, представляя в области идеологии
интересы буржуазно-помещичьего союза, выражая
общие интересы имущих классов, являясь их
реакцией на исторически формирующиеся
революционные движения, все же отличались друг от друга.
Источником этих различий было различие в той
общественной и »политической среде, которую
представляли эти две школы в историографии.
Краковская школа вырастала на почве
хозяйственно отсталой Галиции, в которой доминировал
помещичий элемент. Связанная самым тесным
образом с группой «станчиков», краковская школа
продолжала традицию К. Б. Гоффмана —
противника Лелевеля К Взгляды краковской школы явно
реакционны, историография, выдержанная в духе
католического консерватизма, ставится на службу
реакционной внутренней политики и лоялизму по
отношению к захватчикам. Краковская школа с
самого начала формировалась в оппозиции к
демократической традиции школы Лелевеля.
Принципиальным вопросом, характеризующим
эту оппозицию против демократических традиций,
был социальный вопрос. Но внешне краковская
школа цеплялась за слабые стороны лелевелевской
концепции, определяемые тем, что она иногда не
могла устоять перед натиском идеализма, в
особенности романтизма. Такие уступки идеализму,
как признание существования «духа народа»,
позволяли позитивизму нападать на проявляющуюся
в школе Лелевеля теорию борьбы классов, на
признаваемую этой школой роль масс в истории.
Позитивисты имеют в виду совершенно определенные
политические цели и так или иначе отрицают
имеющееся в теории школы Лелевеля признание
закономерности в историческом развитии.
1 См. работу Нины Ассородобрай «W sprawie kryterium
postępowości w historii historiografii», cKwartalnik ristoriczny»,
R. 60, 1953, №. 4.
292

Лелевель был демократом, революционером;
именно этого боялись и именно от этого хотели
уйти как представители краковской школы, так и
варшавские позитивисты. Они обвиняли Лелевеля
и его школу в субъективизме, в недостатке научного
объективизма. Значительно позже, в начале XX
столетия, один из представителей польской
буржуазной историографии писал о Лелевеле:
«Его выделяет не научный критический метод,
так как тогда еще не пришло его время; не
непреходящая ценность его произведений, так как они
очень быстро устарели, и не индифферентизм его
взглядов, так как Лелевель был демократическим
идеологом...
Школа, которую создал Лелевель, была очень
многочисленна, но его ученики, лишенные таланта
учителя, наследовали скорее его недостатки, чем
его многочисленные заслуги...
История рассматривалась преимущественно
с точки зрения политехнических группировок...
Обвинение в такой антинаучной партийности
тяготеет почти над всеми польскими авторами,
пишущими произведения по истории в период между
1840 и 1870 годами...»1
Что в этой «партийности» беспокоило Коханов-
ского, как и его предшественников из краковской
школы, это совершенно ясно: демократизм
Лелевеля. Против этого и был направлен их
«объективизм».
Под этим покровом легче всего было протащить
реакционную партийность «станчиков». Поэтому
представители краковской школы так громко и
кричали о своем объективизме, научной
добросовестности и культе эрудиции. В этом им вторили
буржуазные теоретики историографии XX века,
поддерживая миф об «эрудиционном объекти-
1 J. К. Kochanowski, Rozwój dziejepisarstwa
polskiego w drugiej połowie XIX wieku; Szkice i drobiazgi
historyczne, str. 34—35 (курсив мой. — А. Ш.).
293

визме» в конце концов в совершенно определенных
классовых целях К
Следует сказать, что некоторые последние по
времени исследования, посвященные позитивизму,
такие, как предисловие Серейского к «Szkolą
historyczna w Polsce» Смоленского, своим ошибочным
анализом поддерживают этот миф.
Польская буржуазная историография второй
половины XIX века, выступив против демократиче-
1 Марцелий Хандельсман в 1925 году публикует в «Revue
de Synthèse historique» (t. 39) статью «Les études d'histoire
polonaise et les tendances actuelles de la pensée historique en
Pologne». Во фрагменте из этой статьи, затрагивающей проблемы
польской историографии после 1870 года, читаем: «Полонизация
общественной жизни и обучения в Галиции сделала из этой
части Польши место интеллектуального единения всех других
провинций нашего отечества. Она надолго стала центром
научной деятельности, который с усердием новообращенного тем
более охотно противопоставил себя тенденциям, имевшимся
до 1870 года. В противоположность большим историческим
синтезам, создаваемым за границей (Франция) или в стране,
там создавали скорее только частично обоснованные
политические концепции, подогнанные к априорным идеям,
предназначенным... служить поводырями в безнадежной ситуации,
которая сложилась в Польше, новая польская школа хотела быть
прежде всего научной. Обобщению она противопоставляет
анализ, большим, всегда туманным и преждевременным
системам — документ, точность и рассудок, синтезу — эрудицию.
Она избегала всего, что напоминало предыдущую эпоху,
чтобы быть всегда в рамках метода, выученного прежде всего
в великих немецких «семинариях»... Освободившись от
политических занятий, она погрузилась в чисто научные
исследования, об одном только заботясь, чтобы, насколько это
возможно, приблизить свою дисциплину и метод к точным
наукам...» (стр. 66—67, курсив мой. — А. Ш.).
А. Дембинский в своей речи на VII международном
съезде историков в Варшаве в 1933 году заявлял: «В такой
научной атмосфере сформировалась новая «школа»,
называемая краковской. Эта «школа», однако, не имела ни общего
учителя, ни общей идеологии, так как ее основатели часто
полемизировали друг с другом даже по самым серьезным
вопросам. Но все они были связаны между собой общей
руководящей идеей, которая превратилась в психологическую
необходимость, а именно идеей основания своих решений на
действительности, на документах, на провозглашении
исторической истины вопреки всяким щекотливым вопросам и
инсинуациям (L'historiographie polonaise du XIX-me et du XX-me
siècle, Warszawa, 1933, str. 6—7).
294

ского направления в историографии предыдущего
периода, боролась прежде всего против его
демократической, народной политической тенденции.
Выступала она против его обращения к массам...
сама создавая индивидуалистическую, «героистиче-
скую» историографию. Выступала против
объективной закономерности истории, отбрасывая
теорию законов истории или мистифицируя ее в духе
идеализма. Она стремилась подорвать авторитет
старой школы, ссылаясь на свой якобы
объективизм и «критическую эрудицию».
Ясно, что для этих консервативных историков,
теснейшим образом связанных со «станчиками»,
объективизм и «критическая эрудиция» были
только прикрытием для протаскивания самой
реакционной политики. Что скрывалось под этой
захваливаемой Шуйским, Калинкой, Смолкой и другими,
а в более позднее время Хандельсманом, Дембин-
ским и т. д. завесой «научного объективизма»,
показывает реакционное содержание работ
краковской шкоХы, их явно контрреволюционная
направленность; показывают произнесенные помимо воли
слова истины, высказанные в полемике между
конкурирующими школами польской буржуазной
историографии того периода — краковской и школой
варшавского позитивизма. В атмосфере
иезуитской маскировки собственного лица польской
буржуазной историографией настоящей «бомбой» было
выступление Тадеуша Корзона против
официального ханжества краковской школы, сделанное на
II съезде польских историков во Львове в 1890 году.
Против официальной версии о «научном
объективизме» этой школы Корзон выдвигает обвинение
в политической предвзятости этой школы; против
версии о «критической эрудиции» — обвинение
в антинаучности. Выступление Корзона, конечно,
не лишено было ошибок, ведь и он принадлежал
к лагерю буржуазной историографии. Но его
выступление способствовало демаскировке
реакционной партийности и субъективизма краковской
школы. Другое дело, что взгляды самого Корзона не
295

многим отличались от представленных выше
взглядов краковской школы. Ведь это был тот самый
Корзон, который в очерках об
историках-позитивистах бранил их за устранение из истории...
провидения.
Подобную оценку краковской школы дал и
Смоленский в «Szkołach históricznych w Polsce». Он
упрекает краковскук) шйолу, что она «считает
историк) учителем жизни», что «ищет в ней
практическую науку». Существо этого обвийения состоит
в том, что историки, принадлежащие к краковской
школе, оценивают прошлое с "позиций
сегодняшнего дни и подгоняк^ эти оценки к актуальным
политическим потребностям. С^олеиский соглашается
с тем, что следует бороться со взглядами лелеве-
левской школы, «измеряющей прошлое арйшном
современного либерализма», но протестует против
замены либерализма реакцией. Анализируя
причины искажений картины прошлого в работах
историков, Смоленский следующим образом
характеризует их:
«Историческими исследованиями занимались
политики, имеющие определенные практические
цели. Наряду с другими средствами,
применяемой для реализации политических программ, они
прибегли к помощи истории. Таким образом,
история в их руках стала политическим средством, а не
научной целью»1.
Теорий варшавской школы формировались
в другой среде, в условиях относительно быстрого
развития промышленности и торговли, как
идеологическое отражение интересов и стремлений
либеральной буржуазии, занявшей рукоеоДящее
положение в буржуазно-помещичьем союзе. Это не
изменяет принципиально позиции варшавского
позитивизма в жизненно важных для имущих
классов вопросах; так, варшавский позитивизм
занимает позицию, враждебную по отношеййкЗ к на-
1 WI. Smoleński, Szkoły historyczne w Polsce, Wroc-
ław, 1952, str. 143.
296

родно-освободительной борьбе, к разрешению
революционным путем крестьянского вопроса, к
революционному рабочему движению. Но в то же
время он выступает против некоторых пережитков
феодализма, которые тормозят развитие
буржуазного общества, затрудняют буржуазии
возможность добиться полной победы над своим
помещичьим партнером. Выступает так, конечно, до тех
пор, пока борьба против феодальных пережитков
не начинает угрожать возмущением народных
масс, ростом их активности. Однако даже в этих
границах варшавский позитивизм может
поддерживать столь необходимое для развития
промышленности развитие естественных наук. Представляя
тенденции либеральной буржуазии, варшавский
позитивизм выступает против «исторического
пессимизма» краковской школы, цель которого
состояла в том, чтобы отыскать в прошлом народа
аргументы, подкрепляющие реакционную политику,
опирающуюся на идею монархии и «сильной
власти». Поэтому варшавская школа в той мере, в
какой она критикует феодальные пережитки, является
относительно прогрессивной и противостоит
краковской школе. Благодаря этому она могла
создать произведения, выдержавшие испытание
времени, например «Przewrót umyslovy w Polsce wieku
XVIII» или «Kuźnica Kollątajowska» Смоленского,
к которым мы обращаемся и сегодня и которые
даже вновь издаем. Разумеется, и эта
относительная прогрессивность имела свои определенные
исторические границы, ее элементы следует
выискивать в ходе конкретного анализа, имея в виду не
школу вообще, а каждого ее представителя в
отдельности. Следует при этом принимать во
внимание всю целостность анализируемых взглядов и
избегать искусственного выделения только
положительных элементов, в противном случае это
неминуемо приведет нас к искаженной оценке.
Признание того, что варшавский позитивизм содержал
в себе относительно прогрессивные элементы, не
меняет тем не менее того факта, что он, подобно
297

краковской школе, защищает интересы имущих
классов. Поэтому эти школы, несмотря на
имеющуюся между ними разницу, связаны между собой
в принципиальных вопросах, которые определяют
и их единый в принципе своем классовый характер.
Ибо буржуазию и помещиков в тогдашних
условиях соединяли общие классовые интересы и
общий страх перед народными массами.
Лозунг «органической работы» также был
общим лозунгом, выражающим общие интересы и
стремления обоих имущих классов. Страх перед
народными массами, а также общая база
капиталистической экономики, по пути которой пошли
польские помещики, ставили «а задний план эти
различия, которые фактически стали уже прошлым.
К. Длуский в 1898 году писал об этом:
«Тем цементом, который скреплял
несовместимые на первый взгляд элементы, камнем,
стирающим острые грани религиозных и общественных
понятий, являлись, по существу, рента и проценты
независимо от того, брались ли они в виде
отчислений галицийских «ландбанков» или же в виде
прибылей от производства товаров в Лодзи или в
Варшаве» !.
В этом свете оценка варшавской школы,
которую дает М. X. Серейский в предисловии к «Szkó-
fam historycznym» Смоленского, будет выглядеть
ошибочной. Эта оценка односторонне основывается
на прогрессивных элементах в отдельных работах
представителей варшавской школы, теряя нз виду
принципиальные проблемы классовой борьбы и
принципиальную линию идеологического
размежевания в рассматриваемый период. Здесь
проявляется тот же самый порок схематизма и аисто-
ризма в анализе историографии, который
свойствен также и работе Серейского о К. Б. Гоффмане
1 Z. Do li w а (К. DÏuski), Obyawy kapitalizmu w
Polsce, «Szkice historyczno-społeczne», Zurych, 1898.
Цит. по M. X. Серейскому: предисловие к «SzkoTam
historycznym» Вл. Смоленского, XI.
298

и на который автору указала в цитированной выше
работе Нина Ассородобрай.
В результате получается апологея варшавской
школы, что искажает представление о классовом
характере этой школы, а ее дальнейшую эволюцию
делает совершенно непонятной.
Выяснение генезиса польского позитивизма, его
классовой функции, а также взаимного отношения
двух основных школ в польской историографии
того периода позволяет нам понять позицию,
занимаемую этими школами, в решении проблемы
законов истории. Следуя формально взглядам Конта
и в особенности Бокля, польские позитивисты
только в исключительных случаях (Смоленский
в варшавской школе и Бобржинский в краковской)
полностью признают законы истории, конечно
мистифицированные в позитивистском духе. Обычно
они занимают в этом вопросе колеблющуюся и
слишком туманную позицию, перечеркивая своей
до конца последовательной героистической
концепцией в практической историографии всякую
видимость признания существования каких-то
закономерностей в истории. В конце концов как раз
анализ тогдашней историографии доказывает, что
позицию историка не определяет еще
методологическая декларация. Перу Бобржинского
принадлежат, несомненно, наиболее разумные для того
периода методологические рассуждения на тему
законов истории !, и, несмотря на это, вся его
политическая деятельность, связанная с группировкой
«станчиков», как и его работы по истории,
выдержанные в духе героистической историографии, для
которой божественное провидение представляет
решающий фактор в истории, опровергали его
методологические декларации.
Однако вообще-то в краковской школе говори-
1 Теорию, признающую законы истории, Бобржинский
защищает в работе «W imię prawdy dziejowej», а также в
полемике с Шуйским, Калинкой и Смолкой («О podziale historii
polskiej na okresy» и предисловие ко второму изданию
«Dziejów Polski w zarysie»).
299

лось о законах истории очень осторожно и скорее
отрицательно.
Господствующую в краковской школе точку
зрения на законы истории представлял не Бобржин-
ский, а Смолка. Нападая на теорию Бокля, который
в истории видит науку, исследующую законы,
управляющие человеческим обществом (это были, как
мы знаем, законы, понимаемые идеалистически,
как законы развития сознания), Смолка пишет:
«...Еще никто никогда не обнаружил, что такие
безусловные, ничем не нарушаемые законы действие
тельно управляют жизнью и развитием
человечества, никто еще не возвел этот взгляд до степени
научной аксиомы, и поэтому мы имеем совершенно
полную свободу соглашаться с ним или не
соглашаться.
...Мы не возражаем против этих законов
определенно, но признаемся, что если они и существуют,
то мы их не знаем...»1
Смолка, по существу, отрицает существование
законов истории, для него неприемлема даже
идеалистическая концепция законов, имеющаяся
у Бокля. Но он предпочитает свое отрицание
выразить в осторожной форме, сославшись на факт, что
эти законы еще не сформулированы. Что его здесь
интересует, мы можем узнать скорее из его
дальнейших рассуждений относительно роли личности.
Теория законов истории несовместима с героисти-
ческой историографией и поэтому должна быть
отвергнута. Вот истинная мысль Смолки, мысль, надо
признать, последовательная с точки зрения
занимаемых им политических и теоретических позиций.
«Цех историков, — говорит Смолка, — выступает
против теории законов истории, так как... помнит
прежде всего о громадной роли в истории
отдельных исторических личностей, которые оказали
такое серьезное влияние на развитие человечества,
помнит о событиях, которые это развитие безогово-
1 S. Smolka, Słowo о historii в Szkice historyczne, seria 1,
Warszawa 1882, str. 295—296.
300

разно направили по новым путям, хотя их генезис
и течение нельзя втиснуть в жесткие рамки
неумолимо действующих законов, управляющих
человечеством. Ибо в теории этих законов вообще не
отводится места для роли исторической личности...»1
Вполне последовательно поступает Смолка
также тогда, когда утверждает, что история — «это
общая сумма всех событий, относящихся к
определенному данному предмету, от первых признаков
его существования до момента, в который его
существование приходит к концу»2.
Прав Смоленский в своих «Исторических
школах», когда, критикуя Смолку, заявляет, что такое
сведение историографии к чистому описанию
закрывает возможность выводить из конкретного
материала общие законы, а тем самым зачеркивается
научный характер историографии. Смолка это
понимал. Он писал, что если понятие «наука»
неразрывно связано с открыванием законов, то история
является не «наукой», а скорее искусством:
«...История если и не заслуживает названия
науки, то, будучи наукой, по самой своей сути
должна быть одиозной и должна быть искусством».
Точка зрения Смолки характерна для
краковской школы. Отрицание законов истории, даже
в мистифицированной форме, тесно связано с
идеалистической концепцией творения истории
выдающимися личностями, с отрицанием роли масс в
истории, общим всем представителям краковской
школы. Общественная база, на которую опирается
эта школа, ее общественная функция защиты
интересов наиболее реакционной части общества —
все это привело к тому, что даже влияния
позитивизма выступали у ее представителей в очень
«разводненном» виде, за исключением разве Бобржин-
ского, о чем уже мы говорили.
Представители варшавской школы, несмотря на
официальное признание в позитивизме и зачастую
1 S. Smolka, Słowo о historii, str. 296.
2 Там же, стр. 304.
301

резкую полемику со взглядами краковской школы,
с колебаниями и туманно высказываются по
поводу позитивистской концепции законов истории.
Умеренные позитивисты, такие, как Корзон,
занимают позицию, подобную позиции Смолки, от
которой их взгляды отличаются в самом крайнем
случае лишь более осторожной и более
осмотрительной формой своего выражения.
В критической статье об
историках-позитивистах тот же самый Корзон, который обвинял
краковскую школу в отсутствии объективизма, писал:
«Что касается нас, то мы верим вместе с Бок-
лем, что и в мире морали и в жизни человечества
должны существовать постоянные законы; но
наряду с этим мы считаем, что исследователи имеют
еще слишком мало данных, чтобы эти законы
определить, познать их значение и условия их действия,
чтобы сделанные до этого времени тощие и
неточные выводы определить как научные аксиомы.
Детальное исследование этих законов следует
отложить на далекое, не поддающееся учету
будущее; в данное время они могут представлять собой
предмет веры, проникновения, но не знания» 1.
Поэтому Корзон не отвергает прямо законов
истории, но относит их к области веры. Если при
этом учтем, что камнем преткновения является не
правильное понимание законов развития
общественной жизни, а искусственно сочиненные
позитивистами псевдозаконы развития сознания как
якобы основания развития общественной жизни, то
фактическое положение дел определится отчетливо.
В другом месте Корзон еще яснее выражает
свое отрицание существования законов истории,
связывая исторические процессы с проявлениями
свободной воли людей. В статье, озаглавленной
«История», написанной для «Большой
иллюстрированной энциклопедии», Корзон определяет
историю как «науку о цивилизации» (обнаруживая
1 Т. К о г z о п, Historycy pozytywiści: Buckle, Draper,
Kolb, «Biblioteka warszawska», 1870, t. 3, str. 45—46.
302

таким образом близость к риккертовской
Kulturwissenschaft). Согласно Корзону, историография
отличается от естествознания тем, что ее
предмет— цивилизация — представляет собой создание
людей. Отсюда Корзон делает вывод, что... за
советом к естественникам следует обращаться только
в вопросах, относящихся к процессам природного
характера в жизни людей:
«...Но мьг не признаем всевластия физических
или механических законов природы над духовной
деятельностью человека, ибо, как бы ни была
спорной граница между областями неизбежной
необходимости и свободной человеческой воли и силы, все
же только эта вторая область принадлежит
истории, представляет собой арену замечательнейших
и актуальнейших усилий мысли, содержит в себе
все основания для суждений о моральной ценности
деяний» 1.
Мы здесь абстрагируемся еще от попыток
облегчения себе борьбы с законами посредством
представления их как механического перенесения
физических законов на духовную деятельность
человека. В то же время мы не должны проходить
мимо отождествления истории с областью
свободной воли, выпадающей из сферы действия
необходимости. К этому вопросу Корзон возвращается
в статье «Историософия» в той же
«Энциклопедии». В заключение обзора историософских доктрин
Корзон пишет: «Заканчивая на этом настоящий
отчет, прибавим к нему и ряд своих собственных
представлений о предмете, затронутом вскользь в статье
«История», а именно об отношении свободной воли
к необходимости и о господстве законов. Когда для
того, чтобы уснуть, подсчитывают число своих
вдохов и выдохов, то случается, что ошибутся, и
подсчет прекращают; однако дыхание не
прекращается из-за этого, поскольку оно представляет
собой действие, не зависящее от моей воли и
подчиняющееся только законам природы; если же
1 Т. Korzon, Historia, str. 79.
303

убийца прекращает мое дыхание посредством
удушения, то страдает моя собственная свободная
воля вместе с жизнью. Но если я встану здоровым
или же удушье пройдет, я буду пользоваться своей
свободной волей, буду подсчитывать или же кончу
подсчеты и буду пользоваться всеми благами
жизни, не заботясь о законах анатомии и
физиологии, и могу войти в историю, если сделаю что-
нибудь достойное ее в течение своей жизни, но
только если сделаю что-либо по своей воле. Не
только я, но и ты обладаешь подобной свободой
в организме, созданном без твоей воли, и таким же
путем могут обессмертить себя в Истории, и он, и
они, и все мы, если совершим какое-либо
общественное деяние» 1.
Так позитивист Корзон борется против законов
истории при помощи аргумента «свободной воли».
Чем он отличается под этим углом зрения от самых
крайних представителей краковской школы?
Адольф Павинский, принадлежащий такэке
к умеренным позитивистам, занимает несколько
иную позицию. Он отбрасывает попытку Бокля —
и правильно — как неудавшуюся, видя
одновременно в открытии законов развития собственно
задачу историка. Павинский отождествляет закон
с каузальным законом («с понятием закона
неразрывно связаны причина и следствие»2),
отбрасывая так назызаемые «эмпирические законы»
Милля. Устанавливая иерархию законов, которые
отличаются друг от друга сферой своего действия,
он различает законы высшие и низшие, более
частные и более общие. Он говорит: «Проследить как
раз эти принципиальные законы, более общие
законы — это самая высокая цель науки»3. Однако
таких законов история не знает до сих пор:
«Закономерность или единообразие в
повторяемости в определенной области общественных явле-
1 Т. Korzon, Historiozofia, str. 144.
2 А. Р a w i п s k i, H. T. Buckle, str. 377.
3 Там же, стр. 378.
304

ний по отношению к общности источника, из
которого она вытекает, будет естественным и
простым результатом.
Выискивание такого единообразия,
выражающееся в ограниченной области низшего ряда, будет
для науки мелким, малозначащим приобретением.
Поэтому в истории речь идет об общих,
принципиальных законах, которые в развитии
исторической жизни имели бы такое же значение, какое
в механике вселенной имеет закон »взаимного
притяжения» К
Наиболее решительную позицию в вопросе
законов истории занимал Смоленский. В «Szkołach
historycznych» мы читаем:
«...Наука истории, как и всякая иная наука, не
имеет другой задачи, как констатирование и
исследование природы явлений с целью открыть законы,
управляющие человечеством»2.
Смоленский не только сумел подвергнуть
критике методологические недостатки Смолки, но
находил их также и у Бобржинского. Лишь в период,
когда он явно переходит на позиции политической
реакции, Смоленский отказывается от своих
прежних методологических взглядов, отходя от теории,
признающей закономерность в истории, в сторону
субъективизма и идиографизма. Тем не менее,
когда в восьмидесятых и девяностых годах он
создавал свои самые крупные произведения по истории,
Смоленский сумел преодолеть ограниченность
позитивистской методологии. И с этим, между
прочим, связаны его достижения как историка.
ТЕОРИЯ сИДЕАЛЬНЫХ ÏHnOB» МАКСА ВЕБЕРА
Теория «идеальных типов» представляет собой
попытку дать идеалистическую мистификацию
законов исторического развития, опираясь
непосредственно на теории Баденской школы.
»А. Р a w i ń s k i, H. T. Buckle, str. 379—380.
2 Wł. Smoleński, Szkoły historyczne w Polsce, str. 144.
20 А. Шафф
305

Исходной точкой рассуждений Макса Вебера
в интересующей нас проблеме будет вопрос, на
каком основании среди всех явлений
действительности мы выбираем те, которые входят в состав
научного метода. Вебер в полном согласии с Рик-
кертом возражает против того, чтобы основанием
выбора был учет закономерности, исключение
случайности; согласно Веберу, основанием выбора
будет значение, которое имеет явление с точки
зрения его отношения к идее культурных
ценностей. Если бы мы, говорит Вебер, приступили
к исследованию действительности без этой
предпосылки, то есть не учитывая данных идей и
связанных с ними значений, то перед нашими глазами
предстал бы только хаос единичных наблюдений.
«В этот хаос порядок вносит только то
обстоятельство, что в каждом случае нас интересует и
имеет для нас значение только часть
индивидуальной действительности, так как только она
относится к идее культурных ценностей, с которыми мы
подходим к действительности. Познания достойны
только определенные стороны бесконечно
разнородных единичных явлений, а именно те из них,
за которыми мы признаем всеобщее культурное
значение, только они будут объектом каузального
объяснения» *.
Здесь все еще выступает перед нами Риккерт,
как и в том случае, когда Вебер заявляет, что,
исследуя явление культуры, которое всегда будет
«исторически индивидуальным», мы исследуем не
законы, а конкретные связи. Отход, по крайней
мере кажущийся, от концепции Риккерта
начинается тогда, когда Вебер заявляет, что возможны
общие понятия в области наук о культуре:
«Что из всего этого следует? Разумеется, не то,
что якобы в области наук о культуре не
признавалось научно равноправным познание общего, обра-
1 М. Weber, Die «Objektivität»
sozialwissenschaftlicher und sozialpolitischer Erkenntnis в «Gesammelte Aufsätze
zur Wissenschaftslehre», Tübingen, 1922, S. 177—178.
306

зование абстрактных типовых понятий, познание
закономерностей и попытки формулирования
связей, основанных на «законах». Прямо наоборот:
если каузальное познание историка представляет
собой приписывание конкретных достижений
конкретным причинам, то соответствующее
приписывание какого-нибудь индивидуального достижения
без использования «номологического» знания,
знания о закономерностях причинных связей вообще
невозможно» х.
Видимость отхода от Риккерта в сторону
признания существования закономерности
общественного развития исчезает сразу же, когда мы
поставим вопрос, как понимает Вебер общее в «науках
о культуре» и какой смысл имеет «номологическое»
знание, о котором упоминали выше. Ответ на этот
вопрос дает нам анализ теории «идеальных» типов,
представляющий «личный вклад» Вебера в
идеалистическую методологию гуманистики:
«Абстрактная экономическая теория
представляет собой пример тех синтезов, которые
привыкли называть «идеями» исторических явлений.
Эта теория дает иам идеальный образ событий на
товарном рынке при общественной организации,
основанной на меновом хозяйстве, свободной
конкуренции и строго рациональной деятельности.
Такой мыслительный образ объединяет
определенные отношения и событий исторической жизни
во внутренний непротиворечивый космос
осознанных связей. Эта конструкция по содержанию имеет
характер утопии, которую получаем посредством
мыслительного усиления определенных элементов
действительности. Этот мыслительный образ в его
понятийно-чистом виде не может быть обнаружен
эмпирически в действительности, он представляет
собой утопию. А перед исторической работой стоит
задача установить в каждом отдельном случае, как
1 М. Weber, Die cObjektiwität» sozialwissenschaftlicher
und sozialpolitischer Erkenntnis в «Gesammelte Aufsätze zur
Wissenschaftslehre», Tübingen, 1922, S. 178—179.
20*
307

близко или как далеко действительность находится
от этого идеального образа» К
Затем Вебер выясняет значение «идеальных
типов» для работы историка:
«Каждое внимательное рассмотрение
понятийных элементов представления в истории
обнаруживает, однако, что если только историк делает
попытку установления, кроме обычного
установления конкретных связей, культурного значения
простейшего единичного события, попытку
«охарактеризовать» его, то он работает и должен
работать с помощью понятий, которые, как правило,
могут быть рельефно и однозначно выражены
только в идеальных типах. Разве можно
определить со стороны содержания такие понятия, как,
например, «индивидуализм», «империализм»,
«феодализм», «меркантилизм», «конвенциональное» и
бесчисленное множество подобных понятийных
образований... посредством «не основанного на
предпосылках» описания некоторого конкретного
явления или же посредством абстрагирующего
связывания общего многим конкретным явлениям?
Идеальный тип — это мыслительный образ,
который не является исторической действительностью
и тем более не «настоящей действительностью»;
в еще меньшей степени он существует для того,
чтобы служить в качестве схемы, под которую
должна была быть подогнана действительность;
как ее воплощение, эта схема имеет значение чисто
идеального конечного понятия, с помощью
которого мы измеряем действительность, с которым
сравниваем действительность с целью
подчеркивания определенных важных составных частей ее
эмпирического содержания».
Понимаемый таким образом «идеальный тип»
Вебер распространяет на законы:
«Мы сознательно не демонстрировали проблему
конструкции, подобной идеальным типам, на самом
1 М. Weber, Die «Objektiwitäb sozialwissenschaftlicher
und sozialpolitischer Erkenntnis в «Gesammelte Aufsätze zur
Wissenschaftslehre», Tübingen, 1922, S. 193—194.
308

важном для нас примере: на Марксе... Поэтому
укажем здесь только то, что, конечно, все
специфические марксистские «законы» и схемы
развития в той мере, в какой они теоретически
безошибочны, имеют характер идеальных типов. Каждый,
кто оперировал марксистскими понятиями, знает
выдающееся, единственное в своем роде
эвристическое значение этих идеальных типов, если
употребляем их для сравнения с ними действительности,
а также их опасность, если их представляют как
имеющими эмпирическое значение я даже как
реальные, то есть, по существу, метафизические
«действующие силы», «тенденции» и т. д. и т. п.1
Теперь уже становится ясным содержание
понятия «идеальный тип» у Макса Вебера.
«Идеальный тип» — это умозрительная конструкция,
являющаяся фикцией; в самой тесной связи с
идеалистической аксиологией, с каким-то
объективно-идеалистическим миром ценностей и значений эта
фикция должна составлять идеальную меру, с которой
сравниваем и при помощи которой оцениваем
действительность. Сведение научных законов к
категории «идеальных типов», — а Вебер это делает
совершенно явно, называя законы, открытые
марксизмом, «идеальными типами», — означает
отрицание объективного характера законов, превращение
их в конструкцию ума, в фикцию, которая не имеет
объективного аналога в действительности.
Теория «идеальных типов» у Вебера тесно
связана с «проблемой отбора исторически важных
фактов. Поскольку марксистское разрешение этой
проблемы дается в третьей части работы, мы здесь
остановимся только на критике связанных с этим
вопросом выводов Вебера и сразу после этого
перейдем к основному вопросу, то есть к
выяснению роли абстракции в познании общественных
процессов.
Вебер видит, что представление об историче-
1 М. Weber, Die «Objektiwität» sozialwissenschaftlicher
und sozialpolitischer Erkenntnis в «Gesammelte Aufsätze zur
Wissenschaftslehre», Tübingen, 1922, S. 204—205.
309

ском процессе охватывает не все факты
действительности, число которых бесконечно, а лишь
часть их. На вопрос, в чем состоит критерий
отбора, Вебер отвечает: речь идет о фактах, которые
имеют значение.
Это, однако, нас нисколько не продвинуло
вперед, так как вопрос встал следующим образом:
какие факты имеют историческое значение?
Для релятивистов и субъективистов типа Зим-
меля вопрос этот не составляет трудности:
критерием отбора будут личные вкусы автора, который
является творцом представляемого исторического
процесса как такового, то есть как процесса, а не
хаотической совокупности событий. Но Вебер
хочет сохранить видимость научности и поэтому
вынужден искать то, к чему можно отнести
значения. Таковыми являются культурные ценности.
Теория ценностей Вебера ведет свое
происхождение непосредственно от Риккерта, а
опосредствованно — от Дильтея.
Речь идет здесь о мире ценностей, понимаемых
как объективные, очень близко к платонизму.
Таким образом, существуют какие-то объективные
и реальные (ни Риккерт, ни Вебер не говорят об
этом прямо, но это следует непосредственно из их
концепций) ценности добра, справедливости,
равенства и т. д. По словам Вебера, всеобщее «куль-.
турное значение» имеют явления, отнесенные к
понимаемым таким образом ценностям. Это теория,
но теория крайне метафизическая и даже
мистическая; не далее как на шаг от такого «мира
ценностей» находится небо фидеистов со всеми его
чудесами. Таким образом, это теория, но теория
явно идеалистическая (объективный идеализм),
которую мы отбрасываем как антинаучную и
обскурантистскую на основе тех общих
аргументов, которыми материализм с научных позиций
доказывает несостоятельность всякого идеализма, и
в особенности объективного идеализма.
Можно попытаться дать рациональную
интерпретацию теории значений и культурных ценностей
310

Вебера. Ибо можно было бы попытаться отбросить
объективно-идеалистическую интерпретацию
ценностей. Однако что тогда останется? «Иметь
ценность» — это означает то же самое, что «иметь
значение». Вместо объяснения, таким образом,
получаем тавтологию: нечто имеет значение тогда,
когда имеет ценность, то есть значение. А поэтому:
или признание научного банкротства вследствие
принятия объективно-идеалистической интерпретации,
или признание того же банкротства вследствие
сведения вопроса к тавтологии — вот альтернатива,
которая встает перед сторонниками теории Вебера.
Выше мы установили, что, согласно Веберу,
научные теории и законы являются «идеальным
типом», то есть конструкцией разума, играющей
роль предельного понятия, при помощи которого
мы измеряем и оцениваем действительность. Вебер
правильно подчеркивает, что образ
действительности, который мы создаем в теории, является
результатом абстрагирования (как говорит Вебер,
«мысленного усиления определенных элементов
действительности»). Хотя он сам утверждает, что
исходным пунктом абстрагирования является
действительность, результат абстрагирования он
определяет, однако, как «утопию», «фиксацию», как
нечто, что «не является исторической
действительностью». Реакционность этой концепции, ее
реакционная общественная роль совершенно ясны.
Научная критика ее требует хотя бы эскизного
изложения позиции, занимаемой в вопросе о роли
обобщения и абстракции в научном познании.
Обобщение и абстрагирование, а следовательно,
процесс образования понятий, марксизм
рассматривает как ступень познания действительности.
В отличие от чувственного наблюдения оно
является познанием, абстрагирующимся от
единичного предмета и его индивидуальных свойств и
в то же время воспройЗйоДйщим существенные
свойства, общие определенйоМу классу предметов и
вследствие этого делающими возможным познание
общего.
311

У Ленина читаем:
«Движение познания к объекту всегда может
итти лишь диалектически: отойти, чтобы вернее
попасть— reculer pour mieux sauter (savoir)»1.
A в другом месте Ленин пишет:
«Мышление, восходя от конкретного к
абстрактному, не отходит — если оно правильное (NB)
(а Кант, как и все философы, говорит о правильном
мышлении) от истины, а подходит к ней.
Абстракция материи, закона, абстракция стоимости и т. д.,
одним словом все научные (правильные,
серьезные, не вздорные) абстракции отражают
природу глубже, вернее, полнее»2.
Мы образуем понятия путем обобщения
существенных черт определенного класса предметов,
явлений, отношений и т. д., что бывает возможным
благодаря абстрагированию от разделяющих их
индивидуальных свойств, случайных с точки зрения
данного класса. Таким образом, понятие
представляет собой результат сложного процесса
абстрагирования и обобщения; оно не является чем-то
«непосредственно данным», а представляет собой
«результат мысли». Когда Вебер подчеркивает это
последнее, он прав. Но выводы, делаемые им
отсюда, ложны и реакционны.
Утверждая, что понятие является продуктом
процесса мышления, «результатом мысли»,
марксизм в то же время подчеркивает его объективную
отнесенность. Согласно марксизму, понятие
является формой отражения действительности.
Точнее: оно высшая по сравнению с чувственными
впечатлениями форма отражения
действительности; понятие, как говорит Ленин, полнее, вернее
отражает действительность, чем чувственное
восприятие.
Таким образом, понятие—это не фикидаг или
утопия, не «результат мысли», если понимать его в
смысле произвольной конструкции мыелц, понятие
1 В. Й. Ленин, Философские тетради, стр. 261л-"'
2 Там же, стр. 146.
312

имеет свой объективный аналог в виде общих
свойств определенного класса предметов, явлений,
отношений и т. д. (в этом смысле мы говорим, что
оно представляет собой отражение того, что общее
и что проявляется в единичных существованиях).
Поэтому ясно, что не существует такой вещи, а тем
более общественного процесса, имеющего высокую
степень сложности, которые бы в «чистой форме»
представляли то, что является содержанием
понятия. «Чистый капитализм», то есть строй, не
имеющий пережитков и примесей, нигде на свете не
существует. В этом смысле «чистым» может быть
только понятие, и то только вследствие мысленного
абстрагирования от всяких случайностей, от
всяких чисто индивидуальных черт, под этим углом
зрения действительность более сложна. Но
превращается ли понятие вследствие этого в
конструкцию, не имеющую объективного аналога, в
фикцию, утопию, в «предельное понятие» — словом,
в веберовский «идеальный тип»? Разумеется, нет,
«Идеальный тип» Вебера — это идеалистическая
конструкция, это порочная теория.
Смысл этой теории полностью обнаруживается,
когда Вебер разъясняет историкам, что всякая
попытка использования исторических событий должна
основываться на «утопиях» идеальных типов;
когда он старается показать, что понятия
«феодализм», «империализм» и т. п. — это фикции ума,
произвольные конструкции, а не «абстрагированная
связь общего всем многим конкретным явлениям».
К чему стремится на самом деле Вебер, мы
обнаруживаем определенно тогда, когда- он
предостерегает историка от признания эмпирического
значения законов истории в марксистском понимании,
стараясь представить их как «идеальные типы», то
есть как фикции, имеющие определенный герои-
стический смысл. Цель веберовской конструкции
следующая: отрицать объективный характер
законов истории, мистифицирорать их в духе идеализма
и в результате представить'.в ложном свете
общественную действительность, оперируя лозунгом
313

«научного объективизма». Это еще одна
разновидность идеализма б истории, еще одна попытка
мистифицирования законов истории К
ПСИХОЛОГИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ЗАКОНОВ ОБЩЕСТВА
На границе между XIX и XX веками в
немецкой историографии разбушевались страсти вокруг
Лампрехта. Общераспространена точка зрения, что
Лампрехт был поборником теории законов
общественного развития и что поэтому на него нападали.
Возможно, что для сторонников идеографизма
программное отстаивание Лампрехтом
существования законов истории было неприемлемо. И как раз
эта критика взглядов Лампрехта могла бы
поставить очень важный вопрос, а именно что Лампрехт
только на словах защищал теорию законов
истории, а на деле он защищал концепцию
мистифицированных законов. Психологистическая
мистификация законов, автором которой был Лампрехт,
может служить для нас примером еще одной попытки
диверсии со стороны буржуазной идеологии против
научной точки зрения в историографии.
Чтобы понять существо подхода к
рассмотрению законов Лампрехтом, следует прежде всего
уяснить его психологическую трактовку
исторического процесса. Вот что об этом пишет Лампрехт:
«История сама в себе — это не что иное, как
прикладная психология; поэтому понятно, что
руководящую нить к пониманию ее внутреннего
1 В связи с анализом взглядов Макса Вебера я хотел бы
указать читателю на существование близких к Веберу работ
Франца Эйленбурга, которые я здесь не подвергаю
критическому анализу. А именно, речь идет о цикле из трех статей,
опубликованных в «Archiv für Sozialwissenschaft und
Sozialpolitik» в 1910, 1911, 1912 годах под заглавием «Naturgesetze
und soziale Gesetze», а также «Über Gesetzmässigkeiten in der
Geschichte». Свидетельством того, что для современной
буржуазной исторической литературы взгляды М. Вебера имеют
актуальное значение, будет, между прочим, опубликованная
в 1950 году в Париже книжка Раймонда Арона «La
philosophie critique de l'histoire».
314

существа дает теоретическая психология. Поэтому
часто в таком смысле психологию называют
механикой наук о духе вообще и особенно истории! Но
понять это отношение еще не значит реализовать
его. Для этого необходимо, чтобы историческое
понимание дошло до наиболее глубоких
элементарных процессов — до тех процессов, которые
освещаются прежде всего психологией, а также чтобы
психология, по крайней мере психология
индивидуума, достигла в своем развитии полного
эпистемологического господства над этими процессами»1.
Свой тезис об историографии как прикладной
психологии Лампрехт может провести лишь
потому, что за предмет науки истории он принимает
«собирательную душу». Ибо народ, согласно ему,—
это «собирательная личность», исследованием
которой занимается психология общества. Психология
же общества сводится к психологии личности,
законы психологии общества — к законам
психологии личности. Таким образом, историография
занимается «душой общества» — в конечном счете
индивидуальной душой, к процессам которой, как
к элементарным процессам, и сводится история.
Таким образом, субъективный идеализм у Лам-
прехта переплетается с идеализмом объективным.
Предполагая, что предметом исторической
науки является «общественная душа», а также, что
законы, управляющие ею, суть законы психологии
индивидуума, Лампрехт вполне последовательно
ведет себя, когда он заявляет, что закономерности
исторического процесса являются
закономерностями «общественной души». Психологический
склад, исторически изменчивый и определяющий
характер эпох культуры, определяет и весь
исторический процесс. Анализируя историю Германии,
Ламшрехт выделяет пять таких эпох, зависимых от
изменений психики: эпохи символизма, танизма,
1 К. Lamprecht, Moderne Geschichtswissenschaft,
Berlin, S. 16—17.
315

конвенционализма, индивидуализма и
субъективизма. Указывая при этом точные временные
границы этих эпох, Лампрехт считает, что он открыл
«закон развития», против которого «не может
возражать любой, более глубоко видящий вещи
исследователь». Он убежден также, что открытый им
закон имеет общий характер и что он выдержал бы
испытание даже при сопоставлении с эмпирическим
материалом исторического развития других
народов. Таким образом, согласно Лампрехту,
объяснение исторического процесса его развития следует
искать в психике. Лампрехт, правда, не отрицает,
что изменения в психике в какой-то степени
зависят от экономических и общественных изменений;
однако это только декларация, так как именно эта
проблема остается у Ламетрехта вне сферы
исторического анализа. Ибо концепция Лампрехта имеет
психологический характер. Чтобы не оставалось ни
малейшего сомнения, Лампрехт явно
отмежевывается от «односторонности» исторического
материализма.
В начале этого столетия взгляды Лампрехта
подверг критике Гумплович. Критика эта не
выдвинула — и не могла выдвинуть — принципиальных
возражений против идеализма, хотя и велась
с ошибочных позиций, но все же правильно
подметила спекулятивный, мистифицирующий законы
характер концепции Лампрехта.
«По существу, историография Лампрехта — это
не наука и не искусство, а спекулятивная
философия, подобная философии Гегеля. Все то, что он
говорит нам о психических настроениях веков, не
есть и не может быть реальными истинами, а лишь
субъективные видения... Мы должны признать, что
Лампрехт обладает фантазией и ловкостью, но
признать, что он открыл, как ему кажется,
«психологические законы развития истории», мы не
можем, даже абстрагируясь при этом уже от того,
что психологические законы не являются и не
могут являться законами истории. Ибо предметом
истории будут общества, а не индивидуальные
316

души, а тем более не собирательные души,
существование которых следует еще доказать» К
Вспомним еще об ученике Лампрехта —
Вацлаве Собесском, который рассматривает взгляды
Лампрехта в статье, посвященной учителю2. Со-
бесский, с известными оговорками, высказывается
за признание существования законов в духе
Лампрехта, но его заявление раскрывает карты
учителя. Собесский рассматривает аргументы
Лампрехта против тезиса об одноразовости
исторического процесса и пишет:
«Согласно Лампрехту, правомерно будет в
человеческой истории видеть законы. В этом
отношении от него ничем не отличаются такие серьезные
исследователи истории, как Э. Мейер в Германии
или Моно во Франции. Лампрехт при этом даже не
замедлил отметить, что эта закономерность
развития не является ничем предметным, а только
категорией нашего мышления и понимания явлений»3
(курсив мой. — А. Ш.).
Комментарии излишни.
В заключение несколько слов скажем о другом
варианте психологистической мистификации,
автором которой является польский историк Коханов-
ский.
В первые годы XX столетия Кохановский
в очерке «Новейшие направления в историософии
и принципы научной историографии»
последовательно придерживается точки зрения идиогра-
физма, тесно ее связывая с индивидуалистической
трактовкой истории:
«Нормальное, то есть постепенное, развитие
духа исторических исследований целиком и
полностью оправдывает тот временный эклектизм перед
лицом иных, более точных задач, предписываемых
(в истории) принципиальными потребностями
1 L. G u m р 1 о w i с z, Historia a sociologia, str. 15.
2 W. Sobieski, Z historiozofii niemieckiej, Warszawa,
1904.
3 Там же, стр. 284—288.
317

методического обнаруживания прошлых фактов и
явлений, в рамках самого существенного присущего
им когда-то status vitae.
Эта потребность сдерживает до сих пор и будет
сдерживать историографию от заранее задуманных
и неосмотрительных вылазок в море «новых истин»,
чтобы обезопасить ее области фантастики, из
которой все отрасли науки усиленно стараются
выбраться.
Поэтому как можно сейчас соглашаться на
принятие вызванного к жизни историками-социологами
антигероистического направления, правда
являющегося естественным, показателем
преждевременного для современной историографии тезиса,
который гласит, что эволюция общественных явлений
представляет собой исключительно результаты
природных функций, вызванных силами,
заключенными в массах и управляемых постоянными
законами истории?!» 1
Здесь явно выраженная декларация,
защищающая героистическое направление и нападающая на
признание законов истории. Через несколько лет
Кохановский пишет прямо-таки странную книгу
«Echa prawieku i błyskawice praw dziejowych na tle
teraźniejszości», в которой из необычайной
путаницы понятий, переходящей даже всякие «нормы»
туманности, принятые в буржуазной
историографии, вырисовываются очертания какого-то
признания существования «законов».
О каких «законах» может здесь идти речь?
Кохановский начинает, с утверждения, что на
историю человечества воздействует природа и ее
законы, культура же как ее отражение
представляет собой нечто вторичное. Далее узнаем, что
в общественном развитии содержится какая-то
логика, в то время как идея случайности имеет
субъективный характер и отражает только наше
собственное незнание явлений...
1 J. К. Kochanowski, Najnowsze kierunki w historio-
zofii a wskazania historiografii naukowej, str. 9—10.
318

«Случай» — это только рефлекс нашего
собственного незнания данного явления, а не физический
недостаток законов природы, точных, безусловно
«логических».
Через тонкий слой нашего сознания,
покрывающий гигантские основания непознанного, почти на
каждом шагу пробиваются они тучами «случаев»,
становящихся все более многочисленными по мере
того, как мы хотим проникнуть в глубь явлений.
Доступная для большинства поверхность
жизни — это подобие зеркала таинственных вод, на
дне которых дремлет прапричина. Допустим, что
она создает множество газовых пузырьков,
направляющихся строго перпендикулярно к поверхности.
Нам известно, что каждый такой пузырек,
сталкиваясь с поверхностью, лопается и оставляет на ней
след в виде правильного круга.
Это образ логики развития, как она
воспринимается чувствами.
Почему же мы, однако, глядя на поверхность,
удивляемся и называем «случаем» то, когда один
круг, сталкиваясь с другим, превращается в
ломаную линию, а весь их легион образует мешанину
«непредвиденных» орнаментов» *.
Таким образом, становится ясным, что автор не
понимает вопроса случайности и подходит к нему
механически. Но и дальше мы еще не знаем, о
каких «законах» и о какой «логике» развития идет
речь. Однако, когда несколько дальше узнаем, что
из факта общественного развития вытекает, что
человеческие идеи как относительно постоянные
представляют собой фикции и что «вся история
человечества» в ее современном научном понимании
соответственно является историей фикций и их
воздействием на человечество2, уже начинаем
беспокоиться. Затем мы узнаем, что случай и фикция
1 J. К. Kochanowski, Echa prawieku i błyskawice
praw dziejowych na tle teraźniejszości, Warszawa, 1910,
str. 50—51.
2 Там же, стр. 54.
319

одно и то же К И наконец, следует совершенно
необыкновенное заявление: «Фикция истории: ось
всякой культуры и цивилизации существует так
давно, как существует человек. Это следует
признать за выражение и лозунг борьбы человеческого
в человеке с его же собственным всесильным
животным элементом»2-
После такого импонирующего «открытия»
становится уже возможным произвольно выдумывать
и мистифицировать законы. Кохановский делает
это с психологических позиций.
«Если человечество совершенствуется в
процессе своего развития, то только психология
годится для подтверждения правильности точки
зрения тех исследователей, которые (как Аткинсон)
говорят: «Вначале было стадо». Кажется также,
что той отраслью науки, которой дано в будущем
открыть «законы, управляющие человечеством»,
в первую очередь будет развитая более совершенно
и углубленная, более тесно, чем в настоящее время,
связанная с общественными науками — психология»3.
На такой основе Кохановский развивает свои
«законы» «центростремительного» и
«центробежного» развития «низших» и «высших» типов,
возникающих из первобытного «стада». Все это
вместе бессмысленно. Для иллюстрации приведем
цитату. Кохановский считает, что в настоящее время
мы находимся в «периоде обмана», в «периоде
лжи идеалов», который в отношении развития
будет высшим периодом:
«Но какие это идеалы? Ведь это «идеалы
стада!» — скажете... Да, ибо все мы живем еще
в его эпохе... Может быть, только на пороге ее
перелома...
И было время, когда идеалы высших типов
только во мраке ночи могли прогуливаться по
1 J. К. Kochanowski, Echa prawieku i błyskawice
praw dziejowych na tle teraźniejszości, Warszawa, 1910,
str. 57.
2 Там же, стр. 57—58.
3 Там же, стр. 97.
320

миру. Ибо только с недавних пор они кружатся —
в плащах — в дневном свете...
Ибо еще не пришло время для их
освобождения...
Ибо не пришла эра полной, искренней,
небесной симфонии, гимнов для себя...
И было так, что когда в правеке человек
искренне шел за побуждением своего я —
разрушал...
И это так, что когда сейчас идет за ним, —
может уже творить.
И так будет, что когда пойдет за ним в
чудовищно далеком будущем, — будет творить, и
только творить...
Через количественные метаморфозы произойдет
такого же качества чудо» К
Это правильная цитата, до многоточий
включительно. Вероятно, читатель спросит, что она имеет
общего с наукой. Конечно, ничего. Самое
большое — можно выразить удивление, что и у нас еще
имеются историки, которые в самом деле верят, что
Кохановский говорил о каких-то законах истории.
Между его защитой героистической историографии
и его концепцией именно таких «законов» развития
нет противоречия.
ЗАКОН КАК СПЕКУЛЯТИВНАЯ СХЕМА
На примере Курта Брейсига2 мы ниже
проиллюстрируем субъективно-идеалистический вариант
мистификации законов, основанный на признании
в качестве законов истории выдуманных и
противоречащих историческому опыту схем. Мы,
разумеется, не утверждаем, что другие мистификации,
как объективно-идеалистические, так и
субъективно-идеалистические, не носят спекулятивного
характера. Все они — начиная от Гегеля и кончая
1 J. К. Kochanowski, Echa prawieku i błyskawice
praw dziejowych na tle teraźniejszości, Warszawa, 1910,
str. 108—109.
2 K. Breysig. Der Stufen-Bau und die Gesetze der
Weltgeschichte.
21 А. Шафф
321

Лампрехтом — спекулятивны. Речь идет только
о том, что Брейсиг не прибегает к помощи
«объективного духа», «совокупной души», к
психологическому или религиозному пониманию истории,
а остается просто в рамках созданной фантазией
схемы, которая выдается за «врожденный закон»
истории.
Брейсиг не только настаивает на том, что он
открыл законы истории, но и утверждает также,
что это открытие основывается на опытном
материале, хотя еще и недостаточно обширном: «...Тем
не менее установления даже самых общих контуров
образа уже достаточно для того, чтобы открыть
определенные правила исторического процесса,
которые, безусловно, можно представить только как
временные правила, требующие, возможно,
известного ограничения или даже поправок. Однако они
могут по крайней мере иметь претензии на то, что
не опираются на абстрактную, чисто понятийную
конструкцию, в значительной степени являющуюся
результатом спекуляции, подобной закону Гегеля,
или же они не понимаются так близко и
поверхностно в отношении к исторической
действительности, как законы Бокля, которые отчасти
неудовлетворительны также и в том отношении, что имеют
понятийную форму» К
Как видим, Брейсиг высокого мнения о своих
«законах». Поэтому послушаем, о каких законах
идет речь. Брейсиг насчитал их двадцать четыре.
Не будем называть их все, ограничимся
примерами, которые проиллюстрируют некоторые типы
законов. Итак, первый закон гласит, что из
первоначального хаоса полов должна выделиться семья,
состоящая из мужчины и одной или нескольких
жен; нетрудно заметить, что уже этот первый
закон находится в противоречии с данными науки.
Второй закон говорит о необходимости
возникновения на основе семьи более широких кровных
связей. Третий закон говорит о необходимости возник-
1 К. В г е у s i g, Der Stufen-Bau und die Gesetze der
Weltgeschichte, str. 107.
322

новения государства из соединения таких кровных
связей, когда они примут определенный вид; этот
«закон» свидетельствует не только о спекулятивном
характере всей концепции, но также и об
абсолютном творчестве Брейсига в принципиальных
вопросах общественного развития. Таким путем узнаем
поочередно и об остальных «законах», по которым
общество «должно» развиваться экономически,
административно и т. д. При этом высказываются
самые различные, совершенно фантастические,
лишенные исторических оснований взгляды, как,
например, в одиннадцатом законе, который вопреки
всякой логике и фактам говорит о том, что
сильная королевская власть должна привести к
возникновению дворянства в обществе почти
бесклассовом.
Брейсиг, однако, не останавливается на своих
двадцати четырех «законах». Основываясь на них,
он приходит к законам второго ранга, которые
имеют методологический характер. Два таких
«закона» устанавливаются в законченном виде,
а именно: закон развития по последовательным
«ступеням», через которые должно пройти
общество, а также «закон» последовательного
чередования периодов «индивидуализма и
коллективизма». О других «законах» высшего ранга
Брейсиг определенно не высказывается, а выдвигает
в связи с ними ряд предположений и домыслов.
Изложение взглядов Брейсига тождественно
с их критикой: мы здесь имеем дело со
спекулятивной системой, в которой фантазия идет в паре с
невежеством. Сошлемся еще раз на свидетельство
Гумпловича: критикующих друг друга
представителей буржуазной науки никто ведь не обвинит
в «буржуазной партийности». Гумплович, изложив
концепцию Брейсига, пишет:
«Нужно ли еще высказывать суждение по
поводу брейсиговских «законов»? Поистине если
только посредством «открытия» таких законов
историография должна будет подняться до степени
«науки», то лучше уж оставить ее сфере «искусства».
21*
323

Ибо каждый историк захочет скорее быть
художником, равным поэту, живописцу,
скульптору, чем «научным» последователем по милости
брейсиговских «законов». Добавим только, что эти
двадцать четыре закона Брейсига читаются так,
как перечень вещей, содержащийся в какой-либо
истории культуры или социологии...
Но «перечень вещей», какой нам дает Брей-
сиг, — это никакие не законы, а фантазия на фоне
общественного развития, кое-где частично
проверенная» 1.
Ясно, что брейсиговская концепция «законов
истории», или, говоря точнее, их мистификация,
является не чем иным, как отрицанием законов
исторического развития.
Разумеется, такого рода спекуляций немало и
в польской исторической литературе. Для примера
приведу взгляды Феликса Конечного, фидеиста и
апологета католической церкви. Выступая против
допущения принципа причинности в общественных
науках, Конечный отрицает объективность законов
истории. При этом он пользуется старым
аргументом «философии творчества», что генезис нового
необъясним на базе признания причинных связей.
Это, однако, в то же время не мешает
Конечному заявлять о существовании «законов истории».
Историческое развитие якобы зависит от «троеза-
кония» (законы семьи, собственности и
наследования), а также от пяти духовных и телесных
принципов (добро, истина, здоровье, материальное
благополучие, прекрасное), образующих quincunx
категорий человеческого существования.
Направление общественного развития зависит от метода
троезакония и категорий существования.
Определяющим законом развития якобы
должна быть согласованность в методе:
«Из приведенных рассуждений вытекает, что
метод представляет основу объединения.
1 L. Gumplowicz, Historia a sociologia, str. 11.
324

Согласованность соизмеримости и
последовательности — это просто метод, если развитие
требует такой согласованности, и поэтому
развиваются только те объединения, которые
отражаются на каком-либо методе. Степень развития
зависит от правильности и точности метода» 1.
Куда ведет эта идеалистическая спекуляция,
маскируемая фразой о «закономерности», — это
показывает «обоснование» на ее основе
цивилизаторской роли костела 2.
Пример Конечного особенно ярко иллюстрирует
мистификацию законов истории, проявляющуюся
в отрицании их объективного характера, и
одновременно показывает политическое значение этого
отрицания.
* * *
На примере нескольких .работ мы
проиллюстрировали, в чем заключается
субъективно-идеалистическая мистификация законов истории. Из этих
рассуждений со всей очевидностью следует, что
речь здесь фактически идет о борьбе против
концепции теории законов исторического развития, об
их отрицании. Когда «законы» истории ищут
в сознании, в индивидуальной психике или в ее
образованиях, тогда проблема фактически ставится
с ног на голову и отрицается с позиций
субъективного идеализма, отрицается объективный
характер законов истории. Для исторического
материализма — теории, которая последовательно
стоит на позициях признания объективного
характера законов развития и дает в формулируемых им
законах адекватное отражение движения
объективной действительности, — изменения во взглядах,
совершающиеся в головах людей, в их сознании,
представляют собой отражение объективных
закономерностей. Поэтому исторический материализм
исключает субъективистские спекуляции, исключает
1 F. Koneczny, Polskie Logosa a Ethos, t. I, str. 14—18.
2 F. Koneczny, O wielości cywilizacyi, otr. 152.
325

концепцию «сотворения» законов развития. Против
этой концепции направлена своим острием работа
Сталина «Экономические проблемы социализма
в СССР». Сталин указывает, что законы нельзя ни
создать, ни ликвидировать, нельзя их также и
преображать; законы можно только познавать и
использовать в интересах общества. Кто возражает
против этого, кто возражает против объективности
законов, кто их мистифицирует в духе идеализма,
тот фактически выступает против законов, отрицает
их. Таким образом, субъективно-идеалистическая
мистификация законов, так же как, в конце концов,
и объективно-идеалистическая, представляет собой
только дополнение «идиографизма, выполняет
фактически ту же самую функцию в идеологической
борьбе против марксизма. В этом существо
идеалистической мистификации законов развития —
существо, осознание которого необходимо для
правильной оценки отдельных разновидностей этой
мистификации, отдельных представляющих ее теорий.
МИСТИФИЦИРОВАНИЕ ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
И СХЕМАТИЗМ И СОЦИОЛОГИЗМ
В ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ
1
Из двух направлений в отрицании объективных
законов истории —непосредственного отрицания и
мистификации — вырастают две практические
опасности для историографии: идиографизм и
схематизм, называемый .также «вульгарным
социологизмом». Обе эти опасности чаще всего соединяются,
дополняя друг друга. Историки, занимающиеся
в соответствии с требованиями идиографизма своего
рода фактографией, очень часто дополняют свою
методологическую точку зрения мистификацией
законов, впадая неизбежно в исторический
схематизм; это отчетливо выступает, например, у Эдуарда
Мейера и Валека-Чернецкого, которые, стоя на
326

почве идиографизма, обращаются к неправильным
историческим аналогиям согласно схеме теории
циклов. Хотя речь идет об опасностях,
выступающих вместе, мы анализируем их отдельно друг от
друга. О вредном влиянии .идиографизма на
историографическую практику мы говорили уже раньше.
В данное время постараемся вкратце осветить
другую сторону проблемы, то есть вредное влияние
мистифицирования законов истории, выступающего
в виде схематизма.
Все чаще среди наших историков раздаются
голоса, предостерегающие от социологизирования
как от основной опасности, угрожающей нашей
историографии. Это даже влечет за собой в
определенных случаях неправильное пренебрежение
опасностью 'идиографизма. Но в принципе это
правильный сигнал, опирающийся на наблюдение
определенных выступающих в практике извращений
в исправлении схематизма, социологизирования.
В наших условиях эти извращения чаще всего
проистекают из недостаточного усвоения историками
марксистской методологии, из ошибочного,
схематичного понимания ее принципов. Энгельс в свое
время предостерегал от превращения положений
исторического материализма в схемы, под которые
подгоняются исторические факты. Опыт исторической
науки в СССР, критика извращений, допущенных
школой Покровского, толкавшей историческую
науку в сторону вульгарного социологизма,
вооружают нас в борьбе с подобными ошибками,
показывая вместе с тем реальность грозящей опасности.
Однако было бы неправильным, если бы мы
отождествили социологизирование, схематизм в
историографии с ошибочным применением марксистской
методологии. Схематизм — это значительно
большая опасность, угроза которой возникает при
всяком ошибочном понимании законов истории.
Мы перед этим говорили о мистифицировании
законов, проявляющихся в
объективно-идеалистической и субъективно-идеалистической формах. При
327

этом мы сознательно не касались целого
направления, мистифицирующего законы общественного
развития и опирающегося на
вульгаризированную материалистическую концепцию, направления,
к которому принадлежат географические,
демографические, антропологические теории, а также так
называемый экономический материализм.
Поскольку наша критика буржуазных взглядов имеет
вид основанной на примерах, мы отказались от
рассмотрения каждой из вышеназванных теорий
в отдельности прежде всего потому, что все они
определенным способом связаны с идеалистической
мистификацией. Резко осуждая социологизирова-
ние, схематизм в истории, выступающий в виде
ложной тенденции заменить подлинно живую,
конкретную историю формулами и схемами,
пренебрегающей фактам« и их конкретной исторической
отнесенностью (аисторизм), следует, однако,
остерегаться и другой опасности — недооценки значения
теории, в особенности социологической теории для
историографической практики. Есть разные
социологии, так же как и разные философии. Есть
социология буржуазная, с которой самым тесным
образом связан порок социологизирования в
историографии. Ибо именно в буржуазной социологии
в виде «формалистических», «типологических»,
«психологических» тенденций и т. д. ярко
проявился аисторизм, который встречается и у нас в
некоторых социологических работах, изданных также
и в послевоенное время. Но существует также и
научная социология, марксистская, исторический
материализм.
Исторический материализм неразрывно связан
с историографией, но не тождествен с .ней. К этой
теме мы возратимся в третьей части работы; здесь
мы хотели бы только предостеречь от фальши, с
которой можно иногда встретиться в нашей
специальной литературе, с превращением правильной
критики вульгарного социологизирования в какую-то
неприязнь к попыткам отличить теории
общественного развития от науки истории.
328

* * *
Если на место конкретного исторического
анализа поставим схему, например исторический цикл
зарождения — развития — упадка, втискивая факты
в прокрустово ложе мертвой формулы, то,
разумеется, в результате мы не можем получить ничего
иного, кроме схематизма и антиисторического
подхода к явлениям. Такого рода «наука» должна
быть не чем иным, как фальсификацией, так как
она опирается на отвечающий схсме подбор
фактов, а одновременно »и на искажение тех специально
подобранных фактов, которым эта «наука»
неспособна найти исторически соответствующее место,
а следовательно, которые она неспособна и
истолковать. Образчиком такого извращения является
историографическая деятельность Арнольда Тойн-
би. Для примера займемся отчетливо выступающей
в работах Тойнби проблемой так называемого
внутреннего пролетариата.
Тойнби стоит на позиции модифицированной ге-
роистической концепции: историю творит
господствующее меньшинство, то есть господствующие
классы. Об их значении должен свидетельствовать
факт, что из двадцати цивилизаций, анализируемых
автором, в пятнадцати случаях господствующий
класс образовывал всеобщее государство. Если же
мы сейчас попробуем установить существо
множества примеров, почерпнутых из истории
тысячелетий, то окажется, что автор попросту утверждает
существование господствующего класса в каждом
классовом обществе.
Но специальные, интересы Тойнби
концентрируются вокруг проблемы пролетариата, который
он делит на пролетариат внутренний и
пролетариат внешний. Тойнби неоднократно употребляет
определенные современные термины в каком-то
особом, отличающемся от общепринятого
значении. Это изменение смысла слов имеет в конечном
итоге свою политическую направленность и служит
определенным целям. Подобным же образом дело
329

обстоит и с так »называемым внутренним
пролетариатом, с которым, согласно Тойнби, мы
сталкиваемся в различных столетиях, в различных частях
света, в различных общественных формациях.
Внутренний пролетариат, согласно ему, существовал и
в Греции, и в Вавилоне, и в Персии, существует,
наконец, и сейчас в «западной цивилизации». Что
же, по Тойнби, представляет собой этот пролетариат?
Вот что Тойнби пишет об этом: «...Ибо
пролетариатом— это определенное эмоциональное
состояние, а не вопрос внешних обстоятельств. Когда
мы в первый раз употребили термин
«пролетариат», то мы определили его для наших целей как
общественный элемент или группу, которая как-то
существует в данном обществе, но не принадлежит
к этому обществу (is «in» but not «of» any given
society) ни на каком этапе его истории; это
определение охватывает в одинаковой степени как
изгнанного из Спарты Клеарха и других
аристократических военачальников наемных греческих
отрядов, сражавшихся в армии Кира Младшего... так
и безработных, которые стекались в качестве
наемной солдатни под знамена Птолемея или Мария.
Действительным признаком пролетария будет ни
нищета, ни низкое происхождение, а сознание и
проистекающее из этого сознания чувство, что он
был лишен занимаемого когда-то его
предшественниками места в обществе»1. Остановимся на
препарированном таким образом определении.
Во-первых, Тойнби здесь стремится, явно фальсифицируя
действительность, к превращению пролетариата из
класса общества, существование которого связано
с частной собственностью на средства
производства и с эксплуатацией человека человеком,
в «психическую» группу «недовольных» людей.
Во-вторых, Тойнби хочет изобразить пролетариат
как группу, чуждую обществу, хотя и
находящуюся в этом обществе. Снова явная
фальсификация действительности, противоречащая всем
1 A. J. Т о у п b е е, A Study of History, p. 377.
330

историческим фактам, начиная с древности и
кончая сегодняшним днем. Тойнби, идеолог
империалистической буржуазии, явно играет здесь
краплеными картами. На фоне современной классовой
борьбы цель этой игры становится ясной. Именно
целями этой борьбы продиктовано принципиальное
положение теории Тойнби: понимаемый таким
образом внутренний пролетариат является
постоянным явлением, выступающим во всех
обществах и цивилизациях. Следовательно, это
историческая закономерность. Тойнби «доказывает» это-на
различных экзотических примерах из жизни
хеттов, майев, инков, народов Японии, Индии, Китая
и т. д. При этом он обнаруживает всю свою
ненависть и презрение к массам, рассматриваемым им
как инородное тело в обществе. В этом отношении
характерен следующий фрагмент:
«Хеттское общество — это одно из многих
разлагающихся обществ, которые были проглочены
соседями, прежде чем закончился процесс
разложения. В таких случаях будет естественной вещью,
что внутренний пролетариат смотрит равнодушно
и даже с удовлетворением на судьбу, которая
встречает господствующее меньшинство.
Классическим примером этого является поведение
внутреннего пролетариата в универсальном
государстве андов, когда внезапно в него вторглись
испанские конквистадоры. Орейоны были, быть
может, наиболее мягко управляющим
меньшинством, какое когда-либо создало разлагающееся
общество, но в дни испытаний их мягкость ни на
что не пригодилась. Человеческое стадо, о котором
они так заботились, приняло испанское завоевание
с таким же удовольствием и без сопротивления,
как и некогда Pax Incaica» l.
Здесь каждое слово дышит презрением к
массам, к «человеческому стаду». И одновременно из
этих слов вытекает мораль: не следует быть
мягкосердечным пастырем «человеческого стада», так
1 A. J. Toynbee, A Study of History, p. 381—382.
331

как это невыгодно. Мы понимаем, что острие этих
выводов косвенно направлено против
современного пролетариата, против современной классовой
борьбы, и их политический смысл совершенно ясен.
А как Тойнби понимает проблему современного
«западного» пролетариата? Оказывается, что
пролетариат в этом случае это только народ
колониальных стран, порабощенных «Западом», а также
элементы, этически чуждые, «вырванные из родной
среды». (Тойнби говорит о капитализме, и все это
согласуется со всей его концепцией
фальсифицирования общественного места и роли пролетариата.)
Существование собственного пролетариата в
западных странах Тойнби не признает. В то же
время он видит союзника пролетариата на
Западе— интеллигенцию. Интеллигенция, как мы об
этом узнаем, это люди, вырванные из родной
среды, но только духовно, а не физически.
А именно, это класс, играющий роль
«трансформатора», который должен приспосабливать жизнь
к чужому окружению. Вследствие этого
интеллигенция становится чуждой обоим обществам.
Таким образом, она «инородное тело» в обществе,
а тем самым и составная часть пролетариата:
«В этом случае интеллигенция подпадает под
наше определение двояким образом, поскольку она
существует в двух обществах, а не только в одном,
но не принадлежит ни к одному из них»1.
Тойнби ненавидит интеллигенцию так же, как
он ненавидит пролетариат. Поэтому он
утверждает, что она «ненавидима и презираема
собственным народом»2, она «выкидыш» и т. д.
Интеллигенция якобы появляется только там, где
сталкиваются две цивилизации, из^ которых одна
поглощается другою, образуя при этом внутренний
пролетариат. Тойнби пишет: «Интеллигенция
рождается, чтобы быть несчастливой» 3. К методоло-
1 A. J. Toynbee, A Study of History, p. 395.
2 Там же, стр. 394.
3 Там же, стр. 395.
332

гическим предпосылкам этих очевидных
исторических фальсификаций мы возвратимся в
дальнейших рассуждениях. Здесь установим только их
политический смысл, ненависть к революционной
интеллигенции, особенно в порабощенных странах,
к интеллигенции, которая становится бок о бок-
с пролетариатом. Отсюда желание
дискредитировать ее. Тойнби здесь говорит (в реакционной
интерпретации) об идее «двух народов»,
существующих в современном классовом обществе:
Мы еще увидим, как Тойнби истолковывает
появление современного пролетариата и его
идеологии.
В одном из фрагментов своей работы Тойнби
объясняет, как так называемый внутренний
пролетариат Китая образовал собственную религию —
махаянизм — благодаря преобразованию
философии Будды. Теперь мы узнаем, что западный
пролетариат иного происхождения — он создал себе
религию путем полной переделки марксизма,
который представляет собой, по утверждению Тойнби,
разновидность гегельянства:
«Занимаясь поисками, безуспешными до сих
пор, новой религии, которая бы отражала опыт
нашего западного внутреннего пролетариата, мы
должны припомнить, что китайский внутренний
пролетариат нашел религию в махаяне, которая
представляла собой до неузнаваемости
переделанную предшествующую ей буддистскую философию.
Марксистский коммунизм является великолепным
примером современной западной философии,
которая на наших глазах в течение одного поколения
до неузнаваемости изменилась в пролетарскую
религию, избравшую дорогу насилия и мечом
создающую основы здания своего нового Иерусалима
на равнинах России» К
Маркс, утверждает Тойнби, .был учеником
Гегеля, учеником, на которого оказывали влияние
христианство и иудейство.
1 A. J. Т о у n b е е, A Study of History, p. 399.
333

После этого «ясного» объяснения генезиса и
существа марксизма Тойнби обращается к
арсеналу троцкизма, чтобы дискредитировать
марксизм как «чисто местную разновидность
национализма», которая, идя «направо», встречается на
полдороге с идущими «налево» фашистскими и
вообще капиталистическими государствами.
Политический смысл этих выводов совершенно
ясен: это попытка дискредитировать
революционную марксистскую теорию -с помощью самого
неразборчивого вранья и фальсификаций,
достойных идеологического арсенала фашизма.
Свои выводы Тойнби заканчивает
пророчествами. Хотя внутренний пролетариат был во всех
цивилизациях элементом их разложения (это один
из сочиненных Тойнби законов), но в случае
западной цивилизации может быть иначе, так как
«живительные соки явно видны во 'всех отраслях
нашего Западного Христианства» *. Западную
цивилизацию может спасти только религиозное
возрождение, ее упадок может быть сдержан
только руками церкви. А тогда «отщепенское
Западное Христианство может быть обласкано и
может возродиться как Respublica Christiana,
бывшая когда-то его собственным и лучшим
идеалом, к которому следует стремиться». Тойнби
формулирует закон истории: во всех обществах
обнаруживаются господствующее меньшинство и
внутренний пролетариат. Абстрагируясь на время
от заключенной в анализе у Тойнби лжи и
рационально объясняя терминологию Тойнби, можно
сказать, что он устанавливает существование классов
в антагонистическом обществе; конечно, здесь нет
ничего нового, это давно уже сформулировал
марксизм. Несмотря на видимость подобия этих
взглядов, никакого действительного их сходства нет.
Исторический материализм на основе анализа
исторического материала и обобщения его
результатов формулирует тезис о существовании классов
1 A. J. Т о у n b е е, A Study of History, p. 403.
334

в антагонистическом обществе и о борьбе классов
как движущей силе развития этого общества. Это
общее, абстрактное положение, являющееся
составной частью общей теории исторического
развития. Но, формулируя закон классовой борьбы как
общий исторический закон, марксизм
одновременно провозглашает методологическое
требование конкретности истины, которое говорит о
необходимости при применении каждого положения,
каждого закона учитывать конкретные условия
места и времени. Отсюда следует, что, признавая
существование классов в каждом
антагонистическом обществе, марксизм в то же время видит их
специфику и требует от историка исследовать
именно эту специфику. Поэтому теория
общественно-экономической формации (в том числе и
теория классовой борьбы) является действительно
ценным методологическим инструментом в руках
историка. Исторический материализм противостоит
всякому схематизму, антиисторическому социоло-
гизированию, благодаря чему может быть
настоящим инструментом познания и преобразования
общества.
Как раз наоборот поступает Тойнби. Он
пользуется «сравнительным методом» и абстракцией.
Но это ложная ненаучная абстракция, дающая
в результате мертвый плод. Внутренний
пролетариат существует и в Ассирии, и в современной
Англии, в государстве инков и в нынешних
Соединенных Штатах. Учитывая это, заключает Тойнби,
внутренний пролетариат во всех обществах будет
одним и тем же, будет иметь то же самое
существо, те же самые стремления. Откуда этот
вывод? Тойнби отбрасывает постулат историзма,
постулат конкретности истины, сводя анализ только к
внешней форме отношений между людьми. Это
наиболее типичное социологизирование в стиле
формалистической школы фон Визе. Именно эта школа
программно ограничивала свои интересы общими
формами, например отношениями сотрудничества
или эксплуатации, отбрасывая всякие исследова-
335

ния содержания, носящие конкретный характер.
Тем самым эта школа лишила эти
исследования всякого значения и ценности для
исторической науки, противопоставила извращенную таким
образом социологию истории. Тойнби, применяя
свои «законы» к историческим исследованиям,
опирается на самые скверные образцы
социологизма. Результаты такого антиисторического
проведения знака равенства между общественными
отношениями в Ассирии и современной Англии,
в Вавилоне и в нынешних Соединенных Штатах
не могли не быть совершенным нонсенсом. Со-
циологизирование — это совершенно непригодный
для исторических исследований инструмент,
фальсифицирующий и извращающий их результаты.
Именно поэтому, руководствуясь интересами
классовой борьбы, Тойнби и употребил его.
Какую же ложь и чепуху преподносит с
серьезной миной Тойнби, пытаясь уверить, что это
результаты «исследований»! Мы узнаём, что
современный пролетариат — это зависимые и
колониальные народы, которые капитализм втянул
в свою орбиту как внешний пролетариат. Для
всякого историка очевидна эта историческая ложь,
сочиненная для того, чтобы замаскировать факт
существования своего пролетариата и классовой
борьбы внутри каждой буржуазной нации,
представить пролетариат как общественно «инородное
тело», как элемент разложения общества и
цивилизации. Мы узнаем также, что интеллигенция по
происхождению национальна, но по функции она
«трансформатор» чуждых влияний, а
следовательно, она «чуждое тело» в нации, «выкидыш»,
ненавидимый собственным народом и презираемый
«высшим» народом, влияние которого она якобы
передает. Это очевидная для всякого историка
ложь, сочиненная для того, чтобы ошельмовать
идеологию революционного пролетариата.
Является ли это случайными «ошибками»?
Разумеется, нет. Это результаты применения
определенного исследовательского метода, метода,
336

противоречащего существу исторических
исследований. Не является также случайным применение
этого антиисторического метода: оно продиктовано
классовой позицией Тойнби, который, как апологет
империализма, ненавидит пролетариат и его
идеологию. Цели Тойнби лучше всего обнаруживаются
в его заявлении, в котором он призывает гибнущий
капиталистический мир не стремиться к
«кажущейся победе над физической природой» и искать
спасения в «объятиях церкви».
Метод Тойнби — крайний пример социологизи-
рования. Что может дать такой метод историку,
кроме извращения исторической истины? Эта
опасность должна послужить решительным
предупреждением против социологизирования и схематизма
для каждого историка, который не настолько
отравлен ненавистью к революционному рабочему
движению, чтобы для Respublicae Christianae
принести в жертву историческую истину.
2
Опасность социологизирования и схематизма
выступала также и в польской исторической
литературе.
Опасность схематичного, антиисторического
подхода к историческим явлениям грозит прежде
всего там, где мы имеем дело с
мистифицированием законов истории. В нашей исторической
литературе типичным примером этого может быть
«Дух истории Польши» Холоневского, в которой
мертвая спекулятивная формула подменяет живое
содержание исторического процесса, извращает и
фальсифицирует его ход.
Эта опасность, однако, выступает также и в
работах, основанных на идиографизме. Вспомним
Валека-Чернецкого, который злоупотребляет
исторической аналогией, будучи определенно убежден,
что ход исторических событий повторяется с
абсолютной точностью независимо от конкретной
22 А. Шафф
337

общественно-исторической формации. Это
фактически представляет собой социологизирование,
аналогичное методу Тойнби, так как в основу
рассуждений положен подобный тип
антиисторического понимания.
Эта опасность проявляется также в работах
краковской школы, которая, злоупотребляя
представлением о функции истории как magistrae
vitae, стремясь сделать ее орудием реакционной
политики, переносила — механическим способом,
не считающимся с историческими условиями, —
выводы, вытекающие из анализа прошлых
событий, на современность, и «аоборот. Поэтому
ошибаются те, которые видят опасность социологизи-
рования и схематизма только там, где конкретный
исторический анализ пытаются подменить
механически применяемой формулой
общественно-экономической формации, взятой в отрыве от живого
материала исторических фактов, без установления
специфики данного периода и данных событий.
Подобную ошибку делают также и те, которые,
отбрасывая понятие общественно-экономической
формации, основывают свои конструкции на
внешнем подобии событий, фактически теряя из
виду их историческую конкретность, а тем самым
их специфику. Хотя отправные точки
представителей схематизма и вульгарного социологизма
в обоих упомянутых выше случаях различные, тем
не менее они приходят к одинаковым, ошибочным
выводам, так как основаниям их теорий присущ
один общий им порок — антиисторизм.
И именно поэтому, хотя это и кажется
парадоксом, антиисторизм и социологизирование очень
часто смыкаются с деятельностью «чистых
историков», борющихся с социологией и пренебрегающих
теорией, историков, которые провозглашают
принцип «бесстрашной» и «чисто описательной»
истории. Ибо историк — перефразируя здесь известное
высказывание Энгельса о естественниках — не
может безнаказанно пренебрегать философией, ему
тогда угрожает опасность попасть в объятия мод-.
338

ной, самой плохой философии — идеалистической
философии.
Отсюда, разумеется, не следует делать вывод,
что тот, кто учитывает значение теории и
методологии, автоматически обезопасил себя от этой
опасности. Этого нельзя сказать, как мы знаем из
опыта, даже о тех теоретиках, которые в принципе
перешли на позиции марксизма. А что же можно
сказать о теоретиках, сознательно стоящих на
позициях буржуазной философии? Они становятся
сознательными проводниками идеалистической
методологии в историографии, как это мы видели
на примере Хандельсмана, или же, пытаясь найти
выход из научного бесплодия, становятся рабами
собственных теоретических взглядов.
Типичным примером этому будет Буяк,
взглядами которого мы здесь займемся, учитывая оо-
циологизм и схематизм его концепции.
Франтишек Буяк написал © 1923 году работу
о синтезе в истории, в которой подверг критике
идиографизм. Это, однако, не означает, как это
может показаться на первый взгляд, что Буяк стоит
на точке зрения признания законов истории. Точка
зрения Буяка, точка зрения, известная в
литературе (особенно во французской) под названием
«исторического синтеза», еще раз свидетельствует
о том, что буржуазная наука запуталась в
неразрешимых противоречиях.
Буяк признается сам, что его взгляды—это
взгляды школы «исторического синтеза» *. Он
говорит, что его взгляды родственны взглядам
Лакомба, а также Сеньобоса, который пробовал
составить «всеобщий вопросник» общих понятий
истории. Добавим от себя, что эти взгляды
представлял также и Анри Бэрр, основатель «Revue
de synthèse historique», и что они составляют одно
из направлений мистификации законов
общественного развития.
По мнению Буяка, элементарный признак науч-
1 F. Bujak, Zagadnienie syntezy w historii, str. 1—2.
22*
339

ных исследований состоит в том, чтобы начинать
от простых понятий, от которых через сложные
понятия следует переходить к воссозданию эволюции
целого. Положение о том, что историография
должна заниматься исследованием однородны*
фактов и отличаться этим от других наук, Буяк
считает ошибочным. Критикуя Риккерта, он
показывает, что тезис об одноразовости исследуемых
явлений можно с успехом отнести и к
естественным наукам. Все они в известном смысле
исторические науки. Большой роли не играет также и
факт, что в историческом явлении мы имеем дело
с сознательностью, так как исторические процессы
можно исследовать с точки зрения их течения
независимо от целей, которые люди себе ставят.
Буяк делает из этих рассуждений следующий
вывод:
«...Для того чтобы история могла давать
указания для жизни (а таков смысл и цель всякой
науки, а следовательно, и истории), она должна,
безусловно, уподобиться другим наукам, то есть
должна приняться за классификацию явлений и
за обнаружение закономерностей их проявления
и течения» К
Казалось бы, что мы имеем здесь дело с
интересным случаем понимания научного характера
историографии теоретикомннемарксистом.
Послушаем, однако, что он говорит дальше, и окажется,
что мы говорим на разных языках.
Подчеркивая, что такие науки, как география
или биология, несмотря на индивидуальность
исследуемых фактов, не ограничиваются только их
описанием, а устанавливают также управляющие
ими закономерности, Буяк предъявляет это же
самое требование и к истории.
Однако вот каким образом он обосновывает
это требование:
«Ввиду этого встает вопрос, почему история
трактует исследуемые ею явления, отказываясь от
1 F. Bujak, Zagadnienie syntezy w historii, str. 12.
340

их сравнения и обобщения. Ведь и историки не
могут возражать против того, что исторические
явления—это явления сосуществования и
взаимодействия людей, вытекающие из психики, которая
в принципе одинакова, ибо все люди мыслят,
чувствуют и действуют в принципе одинаково, как
образующие один биологический вид»1.
Мы, следовательно, находимся на почве
психологии, а исторический процесс определяется как
идеальный. Отсюда следуют в свою очередь
дальнейшие выводы:
«Для целей общей территории следует
ограничиваться пользованием индивидуальной
психологией в установлении причинных связей и вместо
того, чтобы давать ответ на вопрос почему,
поставить акцент на ответ на вопрос как, в каких
условиях, при участии каких факторов следовали факты.
Эта позиция более скромна, но зато и более
состоятельна в историческом и философском
плане, потому что установление истинных, более
глубоких причин является очень трудной задачей,
и задачей, слишком часто совершенно произвольно
разрешаемой или вообще неразрешаемой.
Причинность, даже если оставить в стороне все теоретико-
познавательные принципиальные сомнения,
трактуемая на почве индивидуальной психологии,—
это тупик для историографии» 2.
Дальнейший вывод Буяка состоит в том, что
следует создать словарь определенных
исторических понятий и на их базе строить науку, которая
будет «биологией человеческих обществ,
следовательно, в известной мере будет социологией,
с исторической точки зрения организованной»3.
Существует русская поговорка, которая в
подобных случаях говорит: «Начал за здравие,
кончил за упокой». Буяк начал с критики идиогра-
физма и с постулирования научной историографии,
исследующей закономерности общественного раз-
1 F. Bujak, Zagadnienie syntezy w historii, str. 17.
2 Там же.
3 Там же, стр. 21.
341

вития, кончил же на идеалистическом извращении
исторического процесса, на рассмотрении его как
психологического процесса, на отказе от
причинности в истории и на постулировании идиогра-
физма: не на исследовании причин (почему?),
а только на их описании (как?). Сверх того, он
формулирует это требование в таком слабом
теоретически тезисе, что сам чувствует необходимость
в его оправдании. Требование составления словаря
понятий до исследования конкретного материала
представляет собой следование самым плохим
спекулятивным традициям. Попытки составления
словарей понятий, как это требует Буяк,
оказались полностью бесполезными. Анри де Турвилль
в 1885 году составил такую nomenclature des faits
sociaux, содержащую около трехсот терминов; ему
наследовала группа исследователей,
объединившаяся вокруг Эдмонда Демолина в журнале
«La science sociale»; подобную попытку
предпринял и Сеньобос. Кончилось все это фиаско,
которое нетрудно было предвидеть. Концепция Буя-
ка, следовательно, не вносит ничего нового. Она
представляет только еще одну попытку
теоретического обоснования социологизма в исторической
науке.
Встает вопрос: почему Буяк обнаружил такую
неустойчивость, почему возвратился с полдороги?
При чтении его работ создается впечатление, что
автор увидел некоторую перспективу и сам ее
испугался, отказываясь от занятой точки зрения.
Речь здесь идет о явлении несомненно сложном и
в научном и в политическом отношениях.
Оно определенно свидетельствует о том, что
без диалектического и исторического материализма
проблему научности историографии разрешить
невозможно, так как мало еще видеть недостатки
в науке и в ее состоянии, а нужно еще найти
положительное решение. Этого Буяк не мог
сделать вследствие своей идеологической и
политической ограниченности. В результате он перешел
342

на позиции «исторического синтеза», идеализм и
метафизика которого приводят к мистификации,
а не к разрешению проблемы. Вот непременная
судьба тех, которые подходят к проблемам
историографии и ее методологии, не будучи вооружены
диалектическим и историческим материализмом,
который они отбрасывают из классовых и
политических соображений.
Буяку следует Казимеж Тыменецкий].
Справедливо критикуя идиографизм Риккерта и
показывая, что концепция истории, как ряда
неповторяющихся явлений, не может быть выдержана,
Тыменецкий, однако, не сумел последовательно
провести эту точку зрения. В результате он
приходит к ошибочной теории, что повторяющиеся
явления относятся к статической стороне истории,
явления же, связанные с единичными,
неповторяющимися явлениями, образуют ее динамическую
сторону. Признает ли автор закономерность в
следовании событий — это остается неясным, так же
как неясной остается вся та концепция,
положительная сторона которой ведет к протесту против
теории Риккерта. Негативной стороной концепции
Тыменецкого будет явное преклонение перед
социологизмом, влияние которого мы находим
не только в теоретических взглядах автора, но и
в его исторических работах.
Другого рода примером социологизма и
схематизма в историографии будут некоторые работы,
касающиеся вопроса истории только внутригерман-
ских отношений. В качестве иллюстрации
приведем работу Юзефа Фельдмана2.
Фельдман в своей работе попытался дать
синтез отношений между двумя народами на
протяжении десяти веков. Мысль, к которой он в
результате приходит и которая составляет руководя-
1 См. К. Tymieniecki, Ziemie polskie w
starożytności, Posnan, str. 2—4, а также выступление К.
Тыменецкого на Первой методологической конференции польских
историков.
2 J. Feldman, Problem polska-niemiecki w dziejach.
343

щую нить всего хода рассуждений, необыкновенно
проста: существует преемственность в отношениях
между Польшей и Германией, преемственность,
отражающая разницу в «духе» обоих народов.
Схема, мертвая идеологическая формула,
делающая невозможным тщательное исследование,
лишает эту работу научной ценности. Фельдман
пишет: «Как во время войны, так и в мирный период
на тысячелетнем отрезке польско-немецких
отношений выступает поразительная аналогия в
методах действия, а также в общих концепциях
совместной жизни.
Излагая вопрос по возможности кратко, можно
сказать, что с польской стороны преобладали
обычно мягкие и дружественные средства, тогда
как последним немецким аргументом были
насилие и предательство» К
«От знаменитого пира Герона, на котором
вырезали приглашенных славянских князей, от
пребывания в гостях Болеслава Храброго у
императора Генриха в Мерсебурге, которое чуть-чуть не
закончилось смертью польского государя от
напавших на него немецких разбойников, от памятного
дня св. Доминика 1308 г., когда было вырезано
славянское население Гданьска, и до
массового истребления польского населения
гитлеровской Германией в период второй мировой войны —
на протяжении всего тысячелетия проходит цепь
явлений, свидетельствующих, что в
польско-немецких отношениях существует элемент
преемственности, объединяющий их разнородные части в
органическое целое» 2.
Подобных примеров можно было бы привести
множество. Самое главное, что содержание
работы — это только иллюстрация основного
тезиса. А результат этого? Полное искажение образа
действительности. Фельдман не видит различия
1 J. Feldman, Problem polsko-niemiecki w dziejach,
str. 20.
2 Там же, стр. 22.
344

формаций на протяжении тысячелетия. Не видит
классовой борьбы ни в Германии, ни в Польше. Не
замечает «другой Германии»—той Германии,
которая в XIX веке знаменитыми Polenlieder
приветствовала польских повстанцев, уходивших после
поражения на Запад; той Германии, которая
последовательно боролась в XIX и XX столетиях за
независимость Польши. Этого всего Фельдман не
видит, ибо конкретное историческое исследование
у него заменяется мертвой формулой о «духе»
двух народов. В результате Фельдман
фальсифицирует историю в духе буржуазного национализма.
Это типичный схематизм, типичный
антиисторизм, типичный социологизм в историографии.
Схематизм, пристрастие к формулам, социоло-
гизирование в исторической науке непременно
ведет к извращению характера ее исследований,
к фальсифицированию объективных исторических
процессов, фальсифицированию, продиктованному
реакционными классовыми интересами.
Схематизм и социологизирование — это проявление
антимарксистского метода исследования, вытекающее
вопреки тому, как это может показаться, именно
из отрицания существования объективных законов
истории. Тем более решительную борьбу нужно
повести с ним в нашей историографии.

Часть третья
НЕКОТОРЫЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ
ВЫВОДЫ ИЗ ТЕОРИИ ОБЪЕКТИВНЫХ
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ

Глава I
ОБ ОТНОШЕНИИ ЕДИНИЧНОГО К ОБЩЕМУ
В ИСТОРИИ В СВЕТЕ ТЕОРИИ
ОБЪЕКТИВНЫХ ЗАКОНОВ
ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ
В предисловии к «Острову пингвинов» Анатоль
Франс со свойственным ему сарказмом описывает
приключения историка пингвинов. После неудачи
в переговорах с археологами и палеонтологами,
которые, считая своей задачей исключительно
публикацию текстов, с презрением отнеслись к его
желанию писать историю, этот историк отправился
за советом к члену Академии моральных наук.
Этот последний поучал его, что история не
пишется, но переписываются лишь общеизвестные
факты, что следует избегать стремления к
оригинальности и подчеркивать свое уважение по
отношению к учреждениям господствующих классов.
Тогда, желая проконсультироваться по вопросам
истории искусства пингвинов, наш историк
направился к уважаемому ученому Фульгенцию Тапиру.
В его руках было все искусство,
расклассифицированное в алфавитном порядке в ящиках,
наполненных бесчисленными карточками. Когда гость
пожелал воспользоваться ими в качестве
источника для своего труда, произошла катастрофа...
«...не успел я открыть роковой ящик, как
голубые карточки вырвались оттуда и, скользя
между моими пальцами, полились дождем. Почти
349

тотчас же, по симпатии к ним, соседние ящики
открылись, и из них потекли ручьи розовых, зеленых
и белых карточек; поочередно из всех ящиков
посыпались карточки разных цветов, журча, подобно
горным ручьям в апреле. Через минуту они
закрыли пол густым слоем бумаги. Изливаясь из
своих неиссякаемых резервуаров с беспрестанно
возрастающим ревом, они с каждым мгновением
ускоряли это стремительное, как поток, падение.
Залитый до колен, Фульгенций Тапир следил
своим внимательным носом за катаклизмом. Он
понял его причину и побледнел от ужаса.
— Сколько искусства!—воскликнул он.
Я окликнул его и нагнулся, чтобы помочь ему
взобраться на лестницу, которая гнулась под
напором бури. Но было слишком поздно. Растерянный,
удрученный, жалкий, потеряв свою бархатную
шапочку и золотые очки, он тщетно боролся
своими короткими руками с потоком, доходившим
ему до подмышек. Вдруг налетел ужасный шквал
карточек, закрутивший его в гигантском
водовороте. На протяжении одного мгновения я еще
видел в пучине лоснящийся череп ученого и его
маленькие пухлые руки, затем бездна сомкнулась,
и потоп разлился над молчанием и
недвижностью. Под угрозой быть поглощенным вместе
с лестницей я выпрыгнул в самый верхний переплет
окна» 1.
В поэтическом образе, в сатирическом отрывке
Анатоль Франс сумел показать один из
центральных вопросов историографии: вопрос об единичных
фактах в исторической науке. Катаклизм, который
поглотил достопочтенного Фульгенция Тапира,
это — поток единичных фактов, с которыми не
в силах справиться представитель описательной,
идиографической историографии. Наш историк
спасается от опасности через самый верхний
переплет окна. Проблема остается, однако,
проблемой для историографии, если она хочет быть наукой.
1. А. Франс, Остров пингвинов, ГИХЛ, 1934, стр. 12.
350

В том, что разрешение этой проблемы является
не легким делом, убедило нас длительное
путешествие по ухабистым дорогам извращений в вопросе
об отношении единичного к общему в буржуазной
историографии. На этой проблеме споткнулся
идиографизм, абсолютизируя единичное, вырывая
его из более широких объективных связей как
событие единовременное и неповторимое. Эта
проблема лежала также в основе идеалистической
мистификации законов развития, которая, возводя
сознание личности в абсолют (объективный
идеализм) или превращая его в непосредственного
творца действительности (субъективный идеализм),
вновь стоит перед вопросом об отношении
единичного к общему как вопросом, неразрешимым на
основе идеалистической методологии.
Мы уже столкнулись с этой проблематикой
в связи с критикой отрицания буржуазной
историографией законов развития. В связи с этой
критикой, особенно в связи с критикой взглядов идио-
графизма, мы высказали также ряд позитивных
замечаний, касающихся затронутой проблематики.
Эти замечания необходимы были для того, чтобы
сделать наглядной негативную сторону выводов;
однако они имели периферическое и, по существу,
частичное значение. Возвращаясь здесь к этим
проблемам, мы фактически продолжаем
прерванные критикой буржуазных доктрин рассуждения на
тему о перевороте, совершенном марксизмом в
области историографии. В противном случае эти
рассуждения были бы неполными, ибо, указывая на
значение раскрытия марксизмом объективных
законов истории для превращения историографии
в науку, мы должны одновременно показать, как
марксизм разрешает проблему единичного и его
отношения к общему, как, в частности, он
рассматривает вопрос о роли личности и в особенности
великой личности в истории, а также вопрос об
отношении личности к массам. Тем более что вопрос об
отношении единичного к общему может быть
последовательно разрешен только на основе марк-
351

систской методологии, только на основе
марксистской концепции объективных законов развития.
Эта проблема имеет много аспектов, среди
которых мы выберем три, и то только с одной, точно
определенной точки зрения. Таким образом, после
общетеоретического рассмотрения проблемы мы
затронем следующие вопросы: вопрос об
отношении историографии к социологии; вопрос об
отношении личности к народным массам в истории;
рассмотрим также некоторые выводы из марксистского
разрешения этих проблем, имеющие значение для
творчества историка.
* * *
Взгляд на общественную жизнь открывает перед
нами прежде всего бесчисленное количество
единичных событий, связанных с деятельностью
определенных людей. Вот рационализатор, работающий
на шахте или заводе, создал новый проект,
предусматривающий повышение производительности
труда: Колесо© благодаря применению нового
резца многократно увеличил скорость резания
металла; и т. п. Вот советский патриот Матросов
собственным телом закрыл дуло вражеского пулемета,
открывая путь своему подразделению. Вот Неверли
написал свой «Дневник с фабрики целлюлозы»; вот
коллектив «Урсуса» выполнил досрочно
производственный план и т. д. и т. п. Тысячи, миллионы,
миллиарды единичных фактов, единичных событий.
И великих, которые потрясают жизнь общества и
нередко прокладывают ему путь, входя навеки
в анналы истории; и мелких, будничных, не
увековеченных в историческом произведении, но также
значительных для отдельных людей. Вот Ян
полюбил Марию; вот в семье Павла родился сын; вот
Станислав стал машинистом, а Стефан выполнил
месячную производственную норму на 349% и
т. д. и т. п. Каждое из этих событий, каждый из
этих фактов является единичным, т. е.
конкретным, касается именно этих, а не других людей,
352

происходит именно здесь, а не где-либо в другом
месте, именно в это, а не в другое время, именно
в этих, а не в других условиях. В известном смысле
каждое такое событие является однократным,
неповторимым. В таком именно смысле, в каком
неповторимым, однократным является вот этот лист
дуба, лист, не имеющий в своей конкретности
двойника в природе.
Так именно—как единичное и конкретное —
рассматривают общественные события историки.
По-своему это делали хроникеры древности,
которые с помощью клинописи или иероглифов
увековечивали известия о выигранных сражениях, о
смерти ассирийских или египетских владык. На
научной основе, с пониманием законов
общественного развития, делают это современные историки-
марксисты, анализируя, например, классовую
борьбу в России в период Октябрьской революции.
Разница — и огромная! — состоит в последнем
случае в понимании связей и обусловленности
общественных событий, раскрытии их
закономерностей; это есть разница между донаучной и научной
стадиями развития историографии. Но факты, о
которых идет речь в обоих случаях, являются
единичными и конкретными и в своей конкретности
неповторимыми.
Марафонская битва имела много общих черт
с другими битвами этого периода, много было
общих экономических и общественных факторов,
вызывающих эти битвы, много общих элементов. Но
эта конкретная битва является именно этой, а не
другой, в своей конкретности она неповторима.
Историк занимается также не вообще битвами
древности, но конкретными битвами и на этой канве
лишь излагает свои общие рассуждения.
Геродот так писал о битве под Марафоном, и
ни о какой другой битве он этих слов не повторил:
«Сражение на Марафоне было продолжительно.
Середину афинской боевой линии, против которой
стояли персы и саки, варвары одолели. Одержав
здесь победу и прорвав ряды, они преследовали
23 А. Шафф
353

афинян в глубь материка; но на флангах победа
осталась за афинянами и платеянами. Оба фланга
после победы не преследовали тех неприятелей,
которые обращены были в бегство, но сомкнули свои
ряды и вступили в бой с теми варварами, которые
прорвались через середину их линии, и здесь
победа досталась афинянам. Бегущих персов они
преследовали и убивали, пока не достигли моря; здесь
они требовали огня и хватались за корабли» !.
Таким образом, тысячи, миллионы, миллиарды
единичных сосуществующих и -сменяющих друг
друга фактов; фактов конкретных и в своей
конкретности неповторимых; фактов, среди которых
историк должен сделать выбор, ибо количество их
бесконечно и -никто не в состоянии совершить
такое чудо, чтобы пересчитать бесконечный ряд. Как,
на какой основе, с помощью какого критерия
моэдно и нужно совершить такой выбор? Вот
вопрос, который имеет кардинальное значение для
историографии, от решения которого зависит,
между прочим, ее научный характер. Ответ на этот
вопрос зависит, однако, от соответствующего
разрешения проблемы соотношения единичного и
общего в историографии, от соответствующей оценки
и понимания роли и значение единичного.
Утверждение того факта, что общественная
жизнь, развитие которой является предметом
исторических исследований, складывается из
единичных событий, — тривиально. Ню оно требует
дальнейшей конкретизации, требует расшифровки
оценок, имеющих общий характер. В зависимости от
дальнейшей конкретизации это утверждение
превращается в истину или в ложь. На это указывает
хотя бы простой факт наличия противоположности
взглядов сторонников идеалистической
методологии, придерживающихся точки зрения разделения
наук на номотетические и идиографические, с одной
стороны, и марксистов, защищающих научный
характер историографии,— с другой: оба эти направ-
1 Геродот, История, т. II, М., 1886, стр. 115.
354

ления, согласные относительно того, что
общественная жизнь складывается из единичных и
конкретных событий, делают из этого утверждения прямо
противоположные выводы. Сторонник идиогра-
физма сделает отсюда вывод, что поскольку
историография изучает развитие общественной жизни,
которая складывается из единичных и конкретных
•событий, то предметом ее исследований является
только то, что однократно и неповторимо, а
следовательно, она качественно отлична от наук о
природе, которые изучают повторяющиеся события.
Марксист, сторонник научной историографии,
будет утверждать, что единичные и конкретные
события общественной жизни в действительности,
как конкретные целостности, неповторимы, но они
выступают как звенья цепи развития, а не как
изолированные факты, а также содержат
повторяющиеся элементы. Отсюда делается вывод, что
историография, давая конкретную картину развития,
должна раскрывать то, что в событиях является
общим, повторяющимся, раскрывать закономерность
процессов, в которых эти события выступают, а
следовательно, должна поступать в этом случае точно
так же, как науки о природе. Следовательно, ясно
видно, что то, что отличает обе точки зрения,
концентрируется вокруг проблемы отношения
«единичного» к «общему».
Для облегчения дальнейших выводов
необходимо однозначно установить значение понятий
«единичное» и «общее», которыми мы будем здесь
пользоваться.
Единичное в отличие от общего мы часто
понимаем как конкретный предмет или событие,
в противоположность общему признаку или
свойству, проявляющемуся в большей части предметов
или событий. В этом смысле единичным является
это зеленое дерево, а общим—свойство зеленой
окраски.
Но эти понятия имеют также другое
значение. Мы говорим об отношении единичного к
общему также в значении отношения элементов,
23*
355

неповторимых сторон, свойственных только этим
вещам и событиям, к таким элементам, которые
выступают также в других вещах и событиях. Единичное
в этом случае означает индивидуализирующие
признаки, выделяющие данную вещь или событие
среди других, принадлежащих к данному классу.
Таким признаком всегда является совокупность
всех свойств данного предмета «ли события,
которое как целое является чем-то неповторимым.
Таким признаком, однако, может быть также
свойство, неповторимое для данного класса вещей или
явлений (например, свойство случившегося чего-
либо именно в данное время, в то самое время,
когда, конечно, произошло бесконечное число
фактов, но другого типа).
Эти два ряда значений терминов «единичное»
и «общее», в сущности говоря, отличаются, но они
тем не менее теснейшим образом связаны между
собою. Ибо нельзя говорить об отношении
единичного к общему, как об отношении конкретных
предметов и событий к общим свойствам, если не
проанализировать качеств этих вещей и событий.
После этих замечаний мы можем вновь
обратиться к главной нити рассуждений. Как нам уже
известно из критики идеалистической методологии,
ее сторонники стараются проводить следующий,
в основе ошибочный тезис: есть якобы факты
единичные и неповторяемые, есть также другие —
общие и повторяемые. Первыми занимаются
исторические науки, вторыми — естественные. Анализ
фактов, которыми занимаются науки о природе,—
фактов, относящихся к растениям, животным,
минералам, — показывает, однако, что эти факты являются
также единичными и конкретными, а следовательно,
в известном смысле неповторимыми, подобно тому
как и те факты, которыми занимаются
исторические науки. И наоборот, анализ фактов
общественной жизни, составляющих предмет исторических
исследований, показывает их повторяемость
аналогично той, которая характеризует факты, изучаемые
наукой о природе. Тем самым рушится надуман-
356

ный критерий деления наук на номотетические и
идиографические. Противоположность единичного
общему, неповторяемого повторяемому лежит не
на воображаемой линии деления фактов на
различные категории — повторяемые и неповторяемые;
таких различных категорий фактов не существует
в действительности. Линию деления нужно искать
в чем-то другом — в самих фактах и событиях, в их
свойствах, элементах, единичных и общих,
неповторяемых и повторяемых отношениях.
В связи с критикой взглядов Риккерта мы
привели выше отрывок из фрагмента Ленина «К
вопросу о диалектике». Ленин показывает там, что
в каждой вещи, событии, понятии, суждении
заключена диалектика отношения единичного к общему.
Исходя из таких простых суждений, как «Иван
есть человек», «Жучка есть собака», Ленин
доказывает, что «отдельное не существует иначе, как
в той связи, которая ведет к общему». Субсумпция
понятий, выступающая в приведенных выше
суждениях, возможна потому, что каждая отдельная
вещь содержит в себе элементы, общие с другими,
общие элементы. Относится это, разумеется, не
только к вещам, но также и к событиям. Можно
также рассматривать диалектику обратного
отношения — общего к отдельному. Ленин говорит:
«Общее существует лишь в отдельном, через
отдельное».
Единичное и общее в вещах и явлениях не
отделено, следовательно, резкой границей. Во всяком
случае, единичное и общее не выступает в виде
особых вещей или событий, но может быть
выделено только среди качеств и свойств этих вещей и
событий.
Возьм-ем для иллюстрации какое-либо -простое
событие, например сдачу данным
сельскохозяйственным .производственным кооперативом в данное
время девятисот килограммов мяса на основах
контрактации, за что кооператив получает взамен
на закупочном пункте определенное количество
угля по установленной цене. Это событие являетоя
357

единичным и конкретным, в известном смысле
неповторимым: именно этот кооператив в это время
сдал именно эти откормленные туши и получил
именно этот уголь. Сколько, однако, в этом событии
общих элементов, выступающих также в других
аналогичных случаях и в этом смыоле
повторяемых! И то, что в качестве контрагента выступает
сельскохозяйственный производственный
кооператив (что обусловлено существованием
определенного общественного строя); и то, что обмен
продуктами между деревней и городом происходит
здесь особым способом в силу опецального
контракта; и то, что этот обмен производится согласно
определенным пропорциям; и т. д. и т. п.
Благодаря этому мы можем -пользоваться такими
общими понятиями, как «контрактация»,
«экономическая смычка», «цена» и т. п., подводя под них
также конкретный разбираемый случай, как и
тысячи других, имеющих ведь также свои
индивидуальные особенности. Здесь происходит то же самое,
что мы наблюдаем при любом процессе создания
понятий, когда, абстрагируясь от
индивидуальных особенностей отдельных экземпляров класса,
мы рассматриваем их как обозначения одного
общего наименования — например, «человек», «стол»,
«дерево» и т. п. — на основе тех элементов,
которые всем им являются общими.
Когда мы рассматриваем предметы и явления
в связи, тогда единичное и общее находятся в них
в неразрывной связи: единичное ведет к общему,
а общее выступает только в единичном. Когда же
мы рассматриваем предметы и явления
изолированно, когда мы разрываем объективную связь,
существующую между ними, тогда мы разрываем
также объективную связь, существующую между
единичным и общим, приводим к метафизической
абсолютизации единичного и общего как полярных
противоположностей. Тогда мы открываем также
путь к спекулятивной концепции каких-то едничиных
и общих вещей и событий, которой пользуется
идиографизм; эта концепция является продуктом
358

бесплодной абстракции, абсолютизирующей одну
сторону познавательного процесса.
Перенося, таким образом, проблему отношений
единичного к общему, а также неповторимого к по-
вторимому в соответствующую плоскость, то есть
в область отдельных сторон, особенностей,
элементов вещей и явлений, а также их отношений, мы
избегаем всякой метафизики и получаем
возможность с наибольшей полнотой рационально
разрешить этот вопрос: в каждой вещи и в каждом
явлении заключаются единичные и общие,
неповторимые и повторимые элементы. Критерием для их
различения служит объективный закон развития.
Здесь мы вступаем в область, в которой
проявляется связь между марксистской теорией
объективных законов развития и интересующим нас
вопросом об отношении единичного к общему; тут
особенно отчетливо видна связь между
рассуждениями, содержащимися в главе, посвященной
перевороту, совершенному марксизмом в
историографии, и выводами настоящей главы. Теперь
необходимо вычленить один важный элемент
рассуждений, необходимый для понимания дальнейшего
хода мысли. Имеется в виду соответствующая
интерпретация исторического факта как звена в цепи
развития, как составной части исторического
процесса.
Выше говорилось о различии между
диалектическим и метафизическим подходом к
рассмотрению исторических процессов. Оно состоит в
рассмотрении предмета исследований с точки зрения
закона всеобщей связи и взаимозависимости вещей
и явлений в первом случае и с точки зрения
анализа, изолирующего вещи и явления, — во (втором.
К этим вопросам мы еще вернемся при
рассмотрении их с несколько другой стороны, а именно —
с точки зрения проблематики отношения
логического способа к историческому способу
рассмотрения процессов развития. Здесь же нужно
подчеркнуть следующую мысль. Когда мы говорим именно
об историческом факте или об историческом
359

событии, мы всегда имеем дело с плодом
абстракции. Ведь реально существует процесс общественного
развития, все стороны и элементы которого
находятся во взаимосвязи и взаимозависимости. Именно
этот процесс составляет 'предмет изучения
общественных наук, в том числе и историографии. В
общественных науках, подобно тому как и в науках
о природе, законным является обособление,
изолирование с помощью научной абстракции отдельных
эпизодов или сторон исследуемого процесса, что
обеспечивает более глубокий анализ его составных
частей и в результате ведет к соответствующей
цели — к изучению целого.
Таким образом, мы подходим в историографии
к историческому событию, к тому, что мы
называем единичным историческим фактом. В этом
смысле мы говорим как об историческом событии
или историческом факте, например, об Октябрьской
революции, о Сталинградской битве, об открытии
способов промышленного использования атомной
энергии в СССР и т. д. и т. п. Обстоятельный
анализ такого рода исторических фактов является
прямой задачей историографии. С одной только, но
важной с методологической точки зрения
оговоркой: что ка,ждый такой факт будет рассмотрен
в связи с историческим процессом, как его часть,
звено, ступень в развитии. Только тогда мы
избежим опасности изолированного рассмотрения
отдельных исторических фактов, их ошибочного,
метафизического толкования. Только тогда, как мы
уже упоминали, мы можем посредством анализа
обнаружить .повторяемые и неповторяемые
элементы исторических событий, а тем самым
углубить свои знания об известных уже
закономерностях развития и вскрыть новые, неизвестные
закономерности.
Возвращаясь после этих кратких, но весьма
существенных замечаний к нашим рассуждениям, мы
снова обратимся к примеру. На заводе налажено
серийное производство автомашин, скажем, типа
«Варшава». Производство — конвейерное, что пред-
360

полагает определенный хронометраж и точную
повторяемость определенных, чередующихся
операций. Мы будем рассматривать в качестве исследуе-.
мого нами события один цикл конвейера, во
время которого создается новая автомашина марки
«Варшава». Исследуя отдельные такие события,
мы должны констатировать, что они подобны друг
другу, как «близнецы. Тем не менее, однако, каждое
из них является индивидуальным, конкретным, в
известном смысле неповторимым. Ведь в одном случае
работала первая, в другом — вторая смена и т. д.
и т. п. Разнообразные индивидуализирующие
обстоятельства могут иметь меньшее или большее
значение. С уверенностью .можно сказать, что
коллектив хорошо запомнит, например, тот факт, что,
когда монтировалась пятисотая машина, завод
получил переходящее знамя за победу в
социалистическом трудовом соревновании.
Попытаемся эти рассуждения обобщить. В
приведенном выше примере общие, повторяющиеся
элементы события отчетливо выдвигаются на
первый план, элементы же индивидуализированные,
неповторяющиеся отступают на задний план.
Однако повторяющиеся элементы неразрывно
переплетаются с неповторимыми,
индивидуализированными. Первые связаны с объективными
закономерностями производственного процесса: они
вытекают из необходимой последовательности причин и
следствий в процессе производства автомашин.
Неповторимые же элементы не связаны с этой
закономерностью, они могут с точки зрения
производственного процесса либо иметь место, либо нет,
они являются случайными.
А вот еще один пример. Идет Великая
Отечественная война СССР против гитлеровской
Германии. Она складывается из мелких схваток, более
значительных столкновений и крупных сражений.
Их множество — сотни и тысячи. И среди них —
могучая, имеющая переломное значение
Сталинградская битва. Она представляет особую
«индивидуальность», особую главу в истории войн. Не
361

только с точки зрения своего конкретного
размещения во времени и пространстве, но с точки зрения
своего замысла, стратегического плана,
героической, не имеющей прецедента в истории защиты
города и т. д. Поэтому Сталинградская битва
является прекрасной темой не только для историка,
но также для писателя. Ее индивидуальный,
неповторимый во всей своей конкретности характер не
подлежит сомнению. Но разве нет здесь
повторяемых элементов? Конечно, есть. На них без труда
укажет историк войн, сравнивая Сталинградскую
битву с великими битвами прошлого, и в
особенности с битвами периода Великой отечественной
войны СССР. Он укажет на повторяющиеся
элементы во всех битвах этого периода — это будут
черты, свойственные всему процессу борьбы с
гитлеровским фашизмом. Этот факт, однако, ни в коей
мере не умаляет специфики Сталинградской битвы,
а также не опровергает тезиса о ее неповторимости.
Существенное различие этого примера по
сравнению с первым состоит в том, что
индивидуализированные, неповторяющиеся элементы выдвигаются
здесь на первый план, а повторяемые элементы
отступают на задний план.
Попытаемся, однако, обобщить и эти
рассуждения, и окажется, что мы получим результаты,
совершенно подобные тем, которые имели в первом
случае. Ведь и здесь повторяемые элементы
переплетаются в одно целое с неповторимыми.
И здесь первые вытекают из закономерности
данного процесса, вторые же с этой точки зрения
случайны. Иной является лишь комбинация этих
элементов, ибо налицо другие условия течения
процесса.
Вдумаемся теперь несколько глубже в вопросы,
затронутые в обоих примерах.
Мы говорили о повторяемых и неповторяемых
элементах, сторонах, чертах событий. Ясно, что
такое различение имеет смысл только тогда, когда
мы анализируем данное событие не изолированно,
362

а принимая во внимание его объективные связи и
зависимости. Изолированное событие является именно
этим событием, а не другим; говорить здесь о
каких-то повторяемых элементах, разумеется, нельзя.
Но это только потому, что оно было искусственно
обособлено, искусственно отделено от «своих
действительных связей 'со всей действительностью.
Отбросим эту метафизику, искажающую картину
действительности, посмотрим на интересующее нас
событие с точки зрения всеобщей связи и
взаимозависимости вещей и явлений, и перед нашим взором
предстанут также другие, аналогичные события,
которые происходят одновременно с данным
событием, предшествуя ему или следуя за ним. Но тогда
начинают выступать как те стороны событий,
которые в равной мере являются следствием постоянно
действующих сил, и, следовательно, повторяемые
стороны событий, так и те, которые являются
результатом пересечения каких-то
причинно-следственных рядов с рядом постоянно действущих сил,
а следовательно, неповторяемых, постоянно
изменяющихся сторон событий. Первые, будучи
связанными с тем, что мы называем законом
данного процесса, должны выступать в данном
событии; ведь не существует закона вне общих,
повторяемых элементов, сторон событий. Другие же
могут выступить в данном событии и могут в. нем
также не выступить — они являются случайными.
Уместно здесь вспомнить тезис марксистской
диалектики, который гласит, что необходимость
прокладывать себе дорогу и реализуется через
случайности. Этот тезис является вполне очевидным,
если мы примем во внимание целостный характер
действительности, взаимные связи и
взаимозависимость вещей и явлений. Таким образом, нет
явлений, которые содержали бы только повторяемые
или только неповторяемые, только необходимые или
только случайные элементы, так как в каждом
событии необходимость перекрещивается со
случайностью. Иначе и быть не может, если мы примем
во внимание, что действительность всегда состоит
363

из бесчисленного количества перекрещивающихся
причинно-следственных рядов.
Из вышеизложенной аргументации со всей
очевидностью вытекает, почему для каждой науки, и
для общественной науки в особенности, вопросом,
имеющим первостепенное значение, является
обнаружение повторяемых элементов событий, что
фактически совпадает с -раскрытием законов,
управляющих процессами, -в которых эти события
выступают. Из этой аргументации со всей очевидностью
вытекает также различие между идеалистической
и марксистской методологией в интерпретации
тезиса, гласящего, что общественная жизнь состоит
из единичных событий. Идеалистическая
методология отождествляет единичное с событием,
состоящим исключительно из неповторяемых элементов,
абсолютизируя неповторяемые элементы
общественных событий и превращая их в единственные
элементы этих событий. Марксистская же методология
понимает под единичным конкретное событие, в
котором выступают как повторяемые, так и
неповторяемые элементы; в этом свете единичное событие
именно благодаря своей конкретности неповторимо
как данное целое, но содержит и должно содержать
повторяемые элементы. Первое решение вопроса
является метафизическим, второе —
диалектическим. Первое ведет либо к отрицанию законов
развития, либо является откровенным утверждением
ad usum этого отрицания; другое же ведет к более
глубокому пониманию законов развития, к
пониманию их объективности и необходимости, а
одновременно к пониманию объективности случая.
Результаты анализа вопроса об отношении
единичного к общему имеют важное практическое
значение для исследовательской работы историка.
В предшествующем изложении 'мы уже
говорили— это высказывание является, впрочем,
тривиальным, — что историк, исследуя развитие
общественной жизни, наталкивается на бесчисленную
массу единичных событий, из которых склады-
зается эта жизнь, О таких событиях говорят исто-
364

рические источники, сообщая нам о битвах,
о жизни королей, об экономических фактах и т. п.
В связи с вышеизложенным возникает первый
чрезвычайной важности вопрос: что должен искать
историк в исследуемых фактах, что он должен из
них извлекать? Без источников, без фактов никто,
разумеется, не сумеет написать истории. Вопрос
состоит, однако, в том, как этими фактами
оперируют: ограничивается ли историк более или менее
«описательным» их перечислением или он стремится
также извлечь из них общее, закономерность
развития. В качестве примера таких двух различных
оценок истории могут служить учебные пособия —
принятая у нас перед войной и обязательная для
изучения в средних школах «Древняя история»
Закшевского, а также недавно изданная «История
Древней Греции» Сергеева. Для историка большое
практическое, творческое значение имеет
методологическое осознание того, как он должен поступить
с таким, например, документом, как «Дневник
Сэмюэля Пеписа», являющимся неоценимым
источником сведений об общественной жизни Англии
XVII века.
Вполне определенные выводы относительно
этого вытекают из марксистской методологии.
Марксизм исследует конкретные процессы
общественного развития и в связи с этим требует
исследования единичного события в его конкретности,
то есть установления как его общих, повторяемых,
так и неповторяемых элементов. Отсюда вытекает,
что историческое исследование, принимая за
исходную точку конкретные единичные события, должно
установить их закономерность, а следовательно,
заняться законами развития. Таким образом,
историческое исследование, если оно проводится
должным образом, не только может, но и должно быть
научным. Однако, вскрывая одновременно в
единичных событиях общее, рассматривая данные
события как звенья исторического процесса,
историография исследует эти события во всей их
конкретности, в «живой жизни» с сопутствующими им
365

случайными признаками, то есть так, как эти
события в действительности развивались. В этом, между
прочим, состоит специфика истории как науки,
к этому вопросу мы еще вернемся в связи с
анализом отношения историографии к социологии.
Следовательно, если мы занимаемся данным
событием, например Октябрьской революцией, как
историки, мы должны добиваться полного адекватного
описания этого события, опираясь на
разнообразные источники, соответствующим образом
проверенные и подвергнутые критике. Но этим мы не
можем ограничиться: из описанного события мы
должны извлечь общие, повторяемые элементы,
вскрыть закон развития исторического процесса,
в котором выступает это событие. Источником
умения раскрывать общие законы развития, которые
лежат в основе отдельных единичных событий, —
а это умение — основное условие научной
разработки истории — является адекватное отражение
познаваемой историком действительности, а
следовательно, правильное разрешение вопроса об
отношении единичного к общему.
Из поставленной выше задачи, какой является
извлечение из единичных событий общих
элементов, закона данного цроцесса развития вытекает
тесно связанная, но не совпадающая с ней задача
представления общего в единичном, или — что одно
и то же — задача такого отбора единичных событий,
чтобы они представляли общее. Это несколько
напоминает задачу художественной литературы, хотя
история, как наука, а литература, как искусство,
оперируют различными средствами и различным
образом отображают действительность.
Мы возвращаемся здесь к поставленной вначале
проблеме, имеющей важное значение для
творчества историка: какие факты выбрать для
адекватного изображения исторического процесса, какие
события признать исторически важными, а какие
отбросить как лишенные значения?
Этот вопрос стоял также перед идеалистической
методологией, которая, делая из историка творца
366

истории, прибегала к помощи объективных
значений в качестве критерия отбора исторически
«многозначных» фактов. Эти значения, понимаемые как
реальные существования, являются »не чем иным,
как абсолютизированным сознанием субъекта.
Таким образом, мы фактически находимся в
царстве крайнего субъективизма, который отрицает
возможность объективного критерия в отборе
исторических фактов. Как же может быть иначе, если
каждый из фактов, согласно этой, концепции,
является неповторяемым, единовременным в том
смысле, что он содержит только неповторяемые
элементы и в результате не подпадает «и под какую
закономерность и может быть выделен лишь на
основе соотнесения его с каким-либо внешним
критерием. Отсюда ясно, что и сторонники идиогра-
физма — поскольку последовательное
осуществление этой позиции на практике невозможно —
отбирают исторические факты, которые рассматривают
как «многозначные». Ясно также, что этот отбор
обусловлен мировоззрением и политической
позицией данного историка, что он, следовательно,
классово обусловлен и выполняет определенную
классовую функцию.
Снова, следовательно, метафизическое
противопоставление единичного общему превращается
в реальную помеху на пути разрешения конкретных
исследовательских проблем. Достаточно ее
устранить, чтобы открыть новые, широкие перспективы
в области исследований. Это выполняет марксизм,
ставя перед историком требование такого отбора
исторических фактов, чтобы они были типичными
для данного периода или вообще для данного
предмета исследования. Типичное здесь следует
понимать не в смысле обыденности, но в смысле
открытия закона развития.
Отсюда вытекает, что исторически
значительным является не каждое событие, а только такое,
которое позволяет открыть или глубже понять
закон развития данного периода, закон, который
в единичном показывает нам общее. Этот тезис
367

нужно понимать в самом широком смысле слова,
а следовательно, в том смысле, что исторически
значительным является не только такое событие,
которое непосредственно, позитивно выражает
действие закона, но также и такое, которое влияет на
действие закона либо в тормозящем смысле, либо
в смысле видоизменения. Здесь именно
открывается широкое поле деятельности для так
называемой исторической случайности, которая также
будет представлять предмет интересов историка,
проводящего свои исследования на научной основе.
Руководящее требование отбирать в исторических
исследованиях типичные факты не находится,
следовательно, в противоречии с высшим
руководящим принципом, которым должен
руководствоваться каждый историк, принципом, состоящим
в том, чтобы, исследуя живой исторический
процесс, историк всегда стремился в научной картине,
которую он дает, к возможно более живому,
конкретному и полному отражению этого процесса.
Это указание не только не исключает знания
фактов, эрудицию историка, а, наоборот, требует ее.
Трудность возникает, разумеется, тогда, когда
нужно произвести конкретный отбор фактов, дать
историку совет, какие факты он должен считать
типичными. Нужно ясно сказать, что на этот счет
не существует какого-то общего рецепта. Исходной
точкой всегда должно быть исследование
конкретного материала, конкретного исторического
процесса. Ведь сам историк в ходе исследования
вскрывает и формулирует законы исторического
развития и отнюдь не ограничивается
иллюстрацией законов, уже известных из других источников.
Это не означает, конечно, что он приступает
к исследованиям, не будучи ничем не вооружен:
он имеет в своих руках такие эффективные
средства, как достижения и результаты
предшествующих исторических исследований, а также теории
общественного развития. Общая теория
общественного развития — исторический материализм — учит
историка, что он должен рассматривать в качестве
368

типичных такие факты, которые говорят, например,
о действии закона необходимого соответствия
производительных сил и производственных
отношений, об отношении между базисом и надстройкой,
о характере и развитии
общественно-экономической формации, о классах и классовой борьбе и
т. д. и т. п. Понятно, что историк не может
ограничиться этими самыми общими указаниями.
Более конкретные указания содержатся в теории той
области действительности, история которой
пишется: теории права, искусства, языкознания,
торговли формулируют конкретные законы,
действующие в этих областях, что дает историку
возможность по крайней мере предварительно
сориентироваться в материале и отделить типичные
факты от фактов, лишенных серьезного
исторического значения. Наконец, когда мы пишем
историческую монографию, посвященную какому-либо
вопросу, периоду, или биографию выдающейся
личности, мы должны установить специфические
закономерности исследуемого предмета как
предпосылку соответствующего рассмотрения его истории.
Правда, это делается чаще всего в ходе и
в результате исследования; однако в этом нет
никакого противоречия, такова диалектика процесса
исследования.
Таким образом, объективным критерием отбора
исторически важных фактов является объективный
закон общественного развития. Означает ли это,
что историк получил надежный рецепт,
позволяющий ему сделать однозначный отбор фактов?
Конечно, нет; это подобно тому, как не получает
готового рецепта писатель, который, согласно
принципам социалистического реализма, обязан в
единичном, конкретном образе показать сущность
процессов, закон их развития. Чтобы дать
полноценную, адекватную картину исторического процесса,
необходимо, кроме пролетарской, партийной
позиции в науке, от которой прежде всего зависит
разрешение задачи получения исторической
правды, обладать конкретным знанием предмета,
24 А. Шафф
369

а также иметь дарование. От степени дарования
в большой мере зависит, будет ли задача
выполнена и как. Имеется множество таких
исторических фактов, которые в большей или меньшей
степени раскрывают закон развития данного периода
или данного отрезка действительности, делают
возможным более конкретное углубленное
рассмотрение уже известных законов, а также раскрытие
новых законов, еще не известных. От
соответствующего отбора и надлежащего сопоставления фактов,
от умелой их интерпретации, от способа их
представления и от многих других факторов зависит
более или менее удачное отражение
действительности, зависит способность обращения к разуму и
соображению читателя. Поэтому два историка,
даже если они и стоят на одинаковых
политических, мировоззренческих и методологических
позициях, дадут произведения неравноценные, если
они серьезно отличаются в конкретных знаниях
предмета, а также своими способностями. Поэтому
в ряде случаев возможны серьезные различия
в представлениях об одном и том же историческом
предмете; поэтому возможно постоянное и
непрерывное совершенствование нашего исторического
познания, все большего приближения к полной
объективной исторической истине. Но, учитывая
это, с особенной силой следует подчеркнуть, что
марксистская методология, опирающаяся на
признание объективных законов общественного
развития, опирающаяся на диалектическое разрешение
проблемы отношения единичного к общему, дает
историку ценные руководящие указания по
вопросу об отборе исторических фактов, имеющих
научное значение для установления исторической
истины.
ИСТОРИОГРАФИЯ И ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ
Разрешение проблемы отношения единичного
к общему создает в историографии одновременно
основу для ответа на другой вопрос: каково отно-
370

шение историографии к историческому
материализму, к социологии. Эта проблема имеет
серьезное теоретическое, а вместе с тем большое
практическое значение для установления
направления развития и характера исторических
исследований.
Вопрос этот отнюдь не новый. Проблема
отношения историографии к социологии на рубеже XIX
и XX столетий была предметом ожесточенного,
длительного спора в буржуазной науке. Спор шел
между сторонниками описательной историографии
и сторонниками социологизирующей, «научной
историографии»; он еще раз показывает, что, не
применяя оружия диалектики, этот вопрос
разрешить невозможно.
В свое время Леопольд фон Ранке, которого
Маркс, характеризуя его метод писания истории
как «собрание анекдотов и сведение всех великих
событий к мелочам и пустякам», назвал
«танцующим карликом», бросил лозунг, ставший с того
момента кличем всей буржуазной описательной
историографии:
«...За историей признавалось право вершить
суд над прошлым, наставлять современников ради
блага будущего; настоящая попытка не
претендует на столь высокую роль: я хочу лишь
показать, как это было на самом деле» К
Постулат истории, которая призвана показать,
«как это было на самом деле», явился в оценке
Ранке и его школы постулатом «малой»
описательной истории. Она была призвана якобы служить
выражением научной добросовестности и
объективизма; фактически же этот псевдообъективизм
служил только ширмой для крайней классовой
партийности, заключающейся в не основанном на
каких-либо законах подборе фактов, которые
более всего отвечали националистическим,
шовинистическим тенденциям Ра«ке и его школы.
1 L. von Ranke, Geschichten der romanischen und
germanischen Völker von 1494 bis 1514, S. VII.
24*
371

Теоретической основой лозунга Ранке послужили
концепции Вандельбанда и Риккерта, идиографизм.
В этой форме лозунг Ранке стал догмой
официальной буржуазной историографии, которая,
постулируя какой-то специальный метод в исторической
науке, отбрасывала всякие законы истории и резко
противопоставляла историографию как идиографи-
ческую науку другим наукам, в особенности
социологии. Таким образом, возникла одна из двух
борющихся между собой концепций по вопросу об
отношении историографии к социологии,
состоящая в их резком разграничении и
противопоставлении.
Против этой концепции в конце XIX века
выступает Поль Лакомб и связанное с его именем
направление «исторического синтеза», наиболее
широко распространившееся во Франции,
объединяя группу сторонников вокруг журнала «Revue
de synthèse historique» (Поль Лакомб, Шарль
Сеньобос, Шарль Лянглуа, Анри Бэрр и др.).
Сторонники этого направления отождествляют
«научную историю» с социологией, а Лакомб даже
утверждает, что единичный факт не является
предметом научного исследования. Превращая
историческую науку в социологическую схему,
сторонники направления «исторического синтеза»
приходят к абсурдной, метафизической концепции
составления «словаря» исторических понятий,
которые должны служить в качестве основы для
историографии. Это была попытка подмены
истории социологией, понятой метафизически,
антиисторически. Таким образом, возникла вторая из
двух борющихся между собой концепций по
вопросу об отношении историографии к социологии,
состоящая в их отождествлении 1.
1 Следует отметить, что независимо от других ошибок
полемика, которую вели сторонники «исторического синтеза»
против идиографизма, была исключительно
непоследовательной. Характерным примером этого является полемика
Лаком ба с Риккертом на страницах «Revue de synthèse
historique» (в особенности статья L'histoire comme science, A propos
372

Нетрудно заметить, что в основе обеих
концепций лежит одна и та же принципиальная ошибка:
недиалектический, метафизический способ
разрешения вопроса. Эта ошибка довлеет над идиогра-
физмом, который противопоставляет
историографию наукам, ищущим законы, ошибочно,
недиалектически разрешая проблему отношения единичного
к общему. Эта ошибка довлеет также и над социо-
логизирующими историками, которые,
отождествляя историографию с социологией (понятой,
заметьте, по существу, ложно), не менее ошибочно,
недиалектически разрешают проблему отношения
единичного к общему.
Прежде чем — борясь против обоих
метафизических извращений проблемы в буржуазной
науке — мы конкретизируем требования,
предъявляемые к научной историографии, попытаемся
с позиций марксизма ответить на вопрос: каково
отношение историографии к историческому
материализму?
Начнем с определения предмета исследования
этих обеих отраслей науки.
Говоря об историографии, об истории, мы
говорим об изображении человеком объективного
процесса развития общества, об отражении в
человеческом уме объективной истории общества. Мы
здесь сознательно употребляем, следовательно,
понятия «история», «историография» в их более
узком значении, ограничивающемся вопросом
развития общественной жизни. Ибо с историей в
более широком значении, как с объективным
процессом изменения вещей и процессов во времени, мы
имеем дело всюду, где это изменение объективно
проявляется, то есть ро всей действительности.
Ведь свою историю имеют и земля, и растения, и
животные, и минералы и т. д. и т. п. А если они
d'un article de M. Rickert, «Revue de synthèse historique», t.3,
1901, № 7). Лакомб признает там существование двух
концепций и фактически соглашается с концепцией Риккерта
как одной из двух возможных«
373

имеют свою историю как процесс объективных
изменений во времени, то они имеют или могут
иметь свою историю в смысле изображения
человеком этого объективного процесса изменений,
то есть в смысле историографии. История и
историография человеческого общества являются
лишь частицей, фрагментом истории и
историографии в более широком значении, что объясняется
просто тем фактом, что человеческое общество
является только частицей объективной
действительности. Однако ради упрощения вопроса мы будем
заниматься анализом этих понятий в их более узком
значении. И именно это более узкое значение мы
имеем в виду, когда ставим вопрос: что является
предметом изучения историографии?
Стремясь дать ясный и однозначный ответ, мы
наталкиваемся, однако, на трудность, связанную
с другой, отличающейся от вышеприведенной
многозначностью этого термина. О какой именно
истории как науке идет речь, когда мы
ограничиваемся изображением истории человеческого
общества? Научная традиция установила понятие
«всеобщей истории» в противоположность истории
отдельных народов. Одновременно получили право
гражданства различные частичные истории,
истории отдельных областей общественной жизни, как,
например, история искусства, литературы, нравов,
войн, науки, философии, экономики и т. д. и т. п.,
разрабатываемые либо по отношению к одной
стране, либо в более широком масштабе. Чем
занималась всеобщая история в традиционном
смысле? Это была преимущественно политическая
история, и в лучшем случае политическая история
с какими-то фрагментами истории экономики,
а также истории общественного строя. Не
вдаваясь в рассуждения о том, в каком отношении
должна оставаться наука всеобщей истории
к науке истории отдельных стран общественной
жизни, мы констатируем, что, говоря об
историографии, мы не ограничиваемся здесь традиционной
областью науки всеобщей истории, но толкуем это
374

понятие широко, то есть охватываем им
совокупность истории отдельных сторон общественной
жизни; иначе говоря, мы понимаем под
историографией науку, стремящуюся к возможно полному
изображению объективного процсса
общественного развития, развития общественной жизни,
которая ведь составляет определенное целое в
качестве составной части более широкого целого —
объективной деятельности *.
Итак, мы константировали, что понятие
историографии должно охватывать отражение объективного
процесса общественного развития (а не развития
всей действительности), отражение, которое
представляет общественное развитие в его
совокупности как развитие политической, экономической и
идеологической жизни общества (а не отдельных
изолированных его областей). Определив таким
образом смысл анализируемого понятия, мы
можем ответить на поставленный выше вопрос:
предметом исследований науки истории являются
развитие и законы развития общества, или, иначе
говоря, развитие и законы развития общественной
жизни,
А что же является предметом исследований
исторического материализма как марксистской
социологии?
1 Когда историки борются за утверждение «всеобщей
истории» как определенного целого, они чаще всего
вследствие многозначности этого термина путают здесь два
вопроса. Во-первых, этот термин относится к res gestae, и
подчеркивание здесь того момента, что история является
всеобщей, имеет тот смысл, что исторический процесс, хотя он
имеет различные стороны и аспекты, является нераздельным
целым. В этом смысле «всеобщая история» является
необыкновенно ценным понятием для историка, понятием, от
которого он не может отказаться. Во-вторых, этот термин
относится к историографии как научному отражению объективного
исторического процесса. Ясно, что это отражение касается
единого исторического процесса, который носит наименование
всеобщей истории. Но как происходит это отражение в
практике историка? В форме отражения историографией
различных сторон общественной жизни. Историки специализируются
в политической, экономической истории, в истории
общественных укладов, в истории различных форм идеологии, искус-
375

Исторический материализм является общей
теорией общественного развития, или, иначе
говоря, наукой о наиболее общих законах
общественного развития. Именно как такая теория развития
он может быть, и действительно является, общей
методологией общественных наук, а следовательно,
и науки истории. С этой точки зрения существует
полная аналогия с диалектическим
материализмом, который, будучи наукой о наиболее общих
законах развития всей действительности, является
одновременно и именно благодаря этому общей
методологией всех наук. Проистекает это из того,
что метод научного исследования неразрывно
связан с теорией развития, является некоторым
образом ее обратной стороной; из того, как мы
рассматриваем развитие действительности, вытекает
норма, требующая именно так, а не иначе
подходить к исследованию этого развития.
Следовательно, говоря об историческом
материализме как о марксистской социологии, мы
имеем в виду наиболее общую теорию
общественного развития. Если, однако, мы уточнили
анализируемое нами таким образом понятие, мы
можем однозначно ответить на поставленный выше
ства, науки, нравов и т. д. и т. п. «Всеобщая история» в этом
значении возможна только как совокупность частичных
историй, хотя бы ввиду ограниченных возможностей даже
наиболее образованного историка (принимая особенно во внимание,
что ex definitione здесь имеется в виду процесс,
охватывающий все народы). Пожалуй, излишне было бы повторять, что
это отнюдь не угрожает пониманию всеобщей истории как
объективного процесса, различные стороны которого находят
отражение в конкретных областях исторических наук. То же,
что школьные учебники называют «всеобщей историей»,
обычно охватывает историю главных народов, а по существу
содержит (мы говорим о хороших учебниках) элементы
политической, экономической истории, а также элементы истории
культуры с весьма слабо, к сожалению, представленной
историей идеологии. Для дидактических целей такое отличение
обучения всеобщей истории от обучения истории нации имеет
свой смысл. Но это не противоречит тезису, что «всеобщая
история» в смысле историографии фактически выступает как
совокупность частичных отражении единого исторического
процесса.
376

вопрос: предметом исследования исторического
материализма являются развитие и законы развития
общества, или, иначе говоря, развитие и законы
развития общественной жизни.
Таким образом, мы констатируем, что
историография и исторический материализм имеют один и
тот же предмет исследования — развитие и законы
развития общественной жизни. Впрочем, с такой
общей формулировкой согласились бы также
некоторые представители идеалистической
методологии. Но пути расходятся тотчас же, когда мы
переходим к исследованию специфики этих наук,
к исследованию и установлению того, что их
различает. А ведь известно, как указывал Сталин
в работе «Марксизм и вопросы языкознания», что
ценным является именно исследование этой
специфики.
Мы решительно отбрасываем тезис идиогра-
физма о том, что историография и социология
совершенно противоположны друг другу,
поскольку, мол, одна исследует законы развития,
а другая этого не делает; нельзя исследовать
общественное развитие иначе, как путем
исследования управляющих им законов. Мы, однако, не
менее решительно отбрасываем тезис «социологизи-
рующих историков», которые отождествляют
историографию и социологию, отрицают их специфику.
Что такая специфика существует, об этом
говорит сравнение научных произведений из обеих
разбираемых областей. Возьмем, с одной стороны,
исторические работы Маркса, например
«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «Классовая
борьба во Франции», а с другой — «Капитал»
Маркса. «Капитал» является экономическим
сочинением, но одновременно это сочинение
социологическое, содержащее анализ конкретной
общественной формации — капитализма. Ленин в работе
«Что такое «друзья народа»..?» указывает, что
Маркс в «Капитале» не ограничился
установлением того, что представляет собой экономический
скелет формации, но, исследуя также соответст-
377

вующую производственным отношениям
надстройку, показал читателям «всю
капиталистическую общественную формацию как живую»х.
Следовательно, мы имеем перед собой два типа
произведений одного и того же автора,
относящихся к одной и той же формации, —
исторические сочинения и сочинение в известном смысле
социологическое. Имеется ли между ними
различие, имеется ли различие между изображением
классовой борьбы во Франции и сочинением,
которое дает отражение «анатомии
капиталистического общества»? Не подлежит ни малейшему
сомнению, что да. Первое сочинение, хотя и
содержит ряд социологических обобщений,
основывается, однако, на хронологическом изображении
событий; мы пока не вникаем в то, каком
изображении каких событий. Другое же, хотя и не
выходит за рамки определенной исторической
эпохи, опирается на определенные исторические
факты, использует обширные исторические
иллюстрации (например, история борьбы за
сокращение рабочего дня), одним словом, хотя и является
также в определенном смысле историческим
сочинением, однако занимается скорее не хронологией
событий, а их логикой, законами развития этих
событий, движущими силами развития, его
механизмом и т. д. Это определения временные,
предварительные, но уже они показывают то объектив-
ное различие, какое существует между
разбираемыми сочинениями, отчетливо уловимое различие
между представляемыми ими областями науки.
Но такое основанное на интуиции определение
различия в науке недостаточно. В чем же, исходя
из требований науки, состоит это различие?
Ключ к решению этой проблемы дает нам
высказывание Энгельса по вопросу о единстве
исторического и логического способов изложения
развития. Энгельс писал:
1 В. И. Ленин, Что такое «друзья народа» и как они
воюют против социал-демократов? Соч., т. 1, стр. 124.
378

«Маркс был и остается единственным
человеком, который мог взять на себя труд высвободить
то ядро, которое заключает в себе
действительные открытия Гегеля в этой области, и
восстановить диалектический метод, освобожденный от его
идеалистических оболочек, в том простом виде,
в котором он и становится единственно
правильной формой развития мыслей. Выработку метода,
который лежит в основе марксовой критики
политической экономии, мы считаем результатом,
который по своему значению едва ли уступает
материалистическому основному воззрению.
Критику политической экономии даже и
согласно приобретенному методу можно было
проводить двояким образом: исторически или
логически. Так как в истории, как и в ее литературном
отражении, развитие в общем и целом идет также
от простейших отношений к более сложным, то
историческое развитие политико-экономической
литературы давало естественную руководящую нить,
которой могла следовать критика, и
экономические категории в общем и целом появлялись бы
при этом в той же последовательности, как и в
логическом развитии. Эта форма на первый взгляд
имеет преимущество большей ясности, так как
тут прослеживается действительное развитие, но
на деле такая форма была бы только в лучшем
случае более популярной. История часто идет
скачками и зигзагами и если бы обязательно было
следовать за ней повсюду, то благодаря этому не
только пришлось бы принимать во внимание много
материала меньшей важности, но и пришлось бы
часто прерывать ход мыслей... Таким образом,
единственно уместным был логический способ
рассмотрения. Но в сущности этот способ был не чем иным,
как тем же историческим способом, только
освобожденным от его исторической формы и от пару-
тающих его случайностей (курсив мой. — А. Ш.).
С чего начинается история, с того же должен
начинаться и ход мыслей, и его дальнейшее
движение будет представлять собой не что иное, как
379

отражение исторического процесса в абстрактной
и теоретически последовательной форме;
отражение исправленное, но исправленное
соответственно законам, которые дает сам
действительный исторический процесс, причем каждый момент
можно рассматривать в той точке его развития,
где процесс достигает полной зрелости и
классической формы» 1.
Выше мы констатировали, что как
историография, так и социология имеют общий предмет
исследования: развитие и законы развития общества.
Теперь мы можем констатировать, что они имеют
различные способы исследования и представления
результатов своих исследований: исторический
способ в одном, логический в другом случае.
В чем состоит это различие? Как вытекает из
высказывания Энгельса, оно состоит в том, что,
пользуясь историческим способом, мы
представляем развитие во всем его богатстве и
конкретности, то есть изображаем единичные события
в единстве их повторяемых и неповторяемых
элементов, выделяем то, что является в них
закономерным и случайным, отражая ход событий
вместе со всеми его скачками и зигзагами. В то же
время есть опасность, что наша картина будет
содержать также менее важные события, что
изображаемые в ней зигзаги и скачки будут прерывать
мысль, но зато она будет правильно отражать
действительный ход вещей и станет благодаря этому
более легкой для понимания. Пользуясь же
логическим методом, мы представляем развитие в
исправленном виде соответственно* законам, данным
самим действительным историческим процессом,
отбрасывая то, что является случайным в той точке
развития этого процесса, в которой оно достигает
зрелости. Мы получаем, таким образом,
отражение исторического процесса в абстрактной форме,
отражение исправленное. Логический способ яв-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 332.
380

ляется, следовательно, не чем иным, как
историческим способом, освобожденным от исторической
формы, от случайности, содержащейся в
историческом процессе развития. Согласно Энгельсу, работа
«К критике политической экономии», которая была
зародышевой формой «Капитала», является,
следовательно, исторической работой, хотя ее форма не
историческая, а абстрактно-логическая.
Тот факт, что логический способ дает
возможность получить «исправленное» отражение
исторического процесса путем устранения... случайных
элементов, связан еще с одной чрезвычайно
важной проблемой, с проблемой отношения
логического метода к историческому, с проблемой, о
которой упоминает Энгельс в последних словах
приведенного фрагмента.
Подчеркивая положительные стороны
логического способа, Энгельс констатирует, что,
применяя этот способ, можно исследовать каждый
момент «в той точке его развития, где процесс
достигает полной зрелости и классической формы». Это
высказывание Энгельса является продолжением
известного методологического тезиса Маркса из
«Введения к «К критике политической экономии».
Маркс писал там:
«Буржуазное общество есть наиболее развитая
и многосторонняя историческая организация
производства. Поэтому категории, выражающие его
отношения, понимание его структуры (Gliederung),
дают вместе с тем возможность проникновения
в строение и производственные отношения всех
отживших общественных форм, из обломков и
элементов которых оно строится, частью продолжая
влачить за собой их остатки, которые оно не успело
преодолеть, частью развивая до полного значения
то, что прежде имелось лишь в виде намека и т. д.
Анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны.
Наоборот, намеки на высшее у низших видов
животных могут быть поняты только в том случае,
если это высшее уже известно... Так называемое
историческое развитие покоится вообще на том, что
381

последующая форма рассматривает предыдущую
как ступень к самой себе...» 1
Главная мысль этого методологического
высказывания состоит в требовании рассматривать
всякое событие, всякий факт не изолированно, а в
процессе развития, как ступень в длинной цепи
развития. Благодаря этому мы можем на низших
ступенях развития заметить зародыши высших
форм и взглянуть на развитие с точки зрения его
результатов. Руководящее указание, требующее
вести исследование процесса развития с учетом его
зрелых форм, является исключительно важным
методологическим достижением, проливающим
новый свет на интересующую нас проблему об
отношении логического способа к историческому.
На конкретном примере исторического генезиса
и фактической роли таких экономических
категорий, как земельная рента и капитал, Маркс
показал различие между историческим и логическим
подходами к вопросу. В историческом развитии
примат принадлежит категории земельной ренты,
однако категория капитала составляет исходную и
конечную точки экономического анализа и должна
быть рассмотрена в политической экономии в
первую очередь, раньше ренты.
«Таким образом, недопустимым и ошибочным
было бы брать экономические категории в той
последовательности, в которой они исторически
играли решающую роль. Наоборот, их
последовательность определяется тем отношением, в котором
они стоят друг к другу в современном буржуазном
обществе, причем это отношение прямо
противоположно тому, которое представляется естественным
или соответствующим последовательности
исторического развития»2.
Точка зрения: «Анатомия человека — ключ к
анатомии обезьяны» — открывает, следовательно,
1 К. M а р к с, К критике политической экономии, Госпо-
литиздат, 1952, стр. 218—219.
2 Там же, стр. 221.
382

новые, широкие перспективы логической оценки
исследуемого материала. «Исправление»
отражения исторического процесса приобретает тут новый
смысл. Речь идет прежде всего о том, что
устранение случайных элементов развития охватывает
здесь также вопрос о генетической
последовательности фактов. Этот вопрос, имеющий решающее
значение для исторического подхода, в
логическом отступает на задний план. Благодаря этому
логический подход позволяет «выпрямить» зигзаги
истории также в том смысле, что он может помочь
извлечь зачатки новых форм и показать их
развитие, «очищая» картину от случайных извилин,
которые выступают в действительности. Тем самым,
однако, руководящее указание об исследовании
с точки зрения «анатомии человека» открывает
новые перспективы исторического исследования sensu
stricto. Именно оно дает возможность для
соответствующего отбора и интерпретации исторического
материала (например, методологическое значение
исследования истории философии с точки зрения
переворота, знаменуемого возникновением
марксизма).
Здесь необходимо указать на новый
теоретический аспект проблемы, затронутой во
вступительной части наших рассуждений, а именно —
проблемы партийности в научных исследованиях.
Мы уже знаем, каков смысл руководящего
указания о том, чтобы «анатомию человека
рассматривать как ключ к анатомии обезьяны», чтобы на
основе знакомства с категориями и структурой
высшей формации исследовать низшую формацию.
Отсюда вытекает — как для историка, так и для
социолога — вывод, что современная классовая
борьба составляет ключ к пониманию
общественного развития: только в ее свете становится ясным,
к каким результатам вели события прошлого,
какие заключались в них зародыши, каков был их
характер. Точка зрения рабочего класса
оказывается той высшей точкой зрения, которая
позволяет раскрыть и понять соответствующую линию
383

развития событий. Формула, гласящая, что
марксизм содержит в себе партийность, приобретает
для нас благодаря этому новый смысл. Становится
ясно, что действительно объективным может быть
только такое исследование, которое сознательно
стоит на почве пролетарской партийности.
Вернемся, однако, к высказыванию Энгельса и
к интересующей нас проблеме об отношении
историографии к социологии.
Выводы Энгельса находятся в полном согласии
с позицией марксизма в вопросе об отношении
единичного к общему и являются
последовательным дополнением к этой позиции. Если каждое
единичное событие, как конкретное событие,
представляет собой единство общих, повторяемых и
индивидуальных, неповторяемых элементов, то, ясное
дело, принимая всегда за исходную точку эти
единичные события (конкретные процессы, историю),
мы можем исследовать их либо во всей их
конкретности (исторический метод), либо также
отбрасывая то, что в них является случайным,
сосредоточивая внимание на том, что является
закономерным (логический метод). Но и в этом последнем
случае мы должны исходить из конкретных
событий и следовать за их конкретным развитием
(единство логического и исторического методов).
Практический вывод из этих рассуждений
гласит следующее: историк и социолог занимаются
одним и тем же предметом, хотя и неодинаковым
образом. Именно историк исследует и изображает
развитие общественной жизни (различных его
сторон и аспектов) во всей конкретности, показывая,
как эти процессы хронологически, исторически
происходили. Социолог же исследует и изображает
развитие общественной жизни с точки зрения его
закономерности, абстрагируясь от случайных
элементов в событиях. Историк представит нам,
например, в хронологической последовательности
политические события в главных странах
капиталистического мира; социолог же не даст нам
такой картины развития событий, но на их основе
384

покажет нам то, что в них было закономерным: он
охарактеризует общественно-экономическую
формацию, действующие при капитализме классы,
механизм их борьбы и т. п.
Различие в способах здесь очевидное, но не
абсолютное; наоборот, это различие проистекает на
почве коренного единства, что будет ясно
подчеркнуто в дальнейших наших рассуждениях на тему
о взаимосвязи и взаимозависимости между
историографией и социологией. Здесь еще раз
выступает эта коренная противоположность между
марксистским рассмотрением вопроса и
идеалистической методологией. И она ведь, особенно в виде
теории Виндельбанда и Риккерта, провозглашала,
что историографию и социологию отличает прежде
всего метод, индивидуализирующий в одном и
обобщающий в другом случае. Однако это было на
первый взгляд различие абсолютное, образующее
непроходимую пропасть между двумя дисциплинами,
ибо непроходимая пропасть якобы должна была
отделять единичное от общего. Марксизм же,
говоря о различии в методе обеих дисциплин,
указывает, что оно образуется на основе коренного их
единства, что логический метод является только
абстрактной формой исторического метода, ибо
между единичным и общим, между конкретным и
абстрактным нет никакой пропасти, но, наоборот,
они органически между собою связаны.
Двойственность способа рассмотрения исторических
процессов вытекает из двойственности коренящихся
в этих процессах элементов — единичных и общих,
которые по-разному рассматриваются и
подчеркиваются каждым из этих методов. Связь же
между методами рассмотрения исторических
процессов вытекает из связи именно этих
элементов.
Различие в методах, применяемых социологией
и историографией, не является абсолютным также
и потому, что нет — ив свете марксизма не может
быть — какой-то резкой и явной границы между
этими дисциплинами. Марксистская научная
25 А« Шафф
385

историография обобщает исторический материал и,
как мы далее показываем, давая конкретную
историческую картину, исследует и скрывает законы
развития; она делает, следовательно, в значительной
мере то же самое, что и социология. С другой
стороны, социология вскрывает и формулирует законы
развития, опираясь на конкретный исторический
материал; история не является для нее только
иллюстративным материалом, но составляет также ее
реальную основу. Социология делает,
следовательно, в значительной мере то же самое, что и
историография. Граница между социологией и
историографией является, таким образом,
относительной не только потому, что методы, на которых
основаны обе эти дисциплины, представляют собой
различный подход к одному и тому же самому
историческому процессу и, следовательно, сводятся,
по существу, к одной и той же основе. Эта граница
является относительной также потому, что каждое
историческое произведение, если оно является
последовательным в научном отношении, должно
быть также и социологическим: и наоборот,
социологическое произведение чаще всего является
вместе с тем историческим произведением не только
в смысле генезиса своих обобщений, но также
в смысле непосредственном, в смысле
рассмотрения и представления исследуемого фактического
материала.
То, что мы сказали выше, свидетельствует
о принципиальной противоположности
марксистской и идеалистической методологии в вопросе об
отношении историографии и социологии к
раскрытию законов истории. Представители
идеалистической методологии отрицали компетентность
историографии в этой области, оставляя монополию за
социологией. Они аргументировали свою позицию
различным образом, хотя цель, к которой они
стремились, оставалась неизменной. Марксизм же,
наоборот, указывая на различие методов обеих
дисциплин, подчеркивает их единство, основанное не
только на том, что эти методы являются, по суще-
386

ству, историческими, но также и на том, что они
в обоих случаях ведут к раскрытию и
формулированию законов истории. На этой именно основе
отчетливо выступает диалектика взаимосвязи и
взаимозависимости историографии и социологии.
Согласно марксизму, исторический материализм, как
общая теория общественного развития, вскрывает
и формулирует, обобщая результаты исследования
конкретных наук об обществе, общие законы
общественного развития. Как мы уже отметили выше,
общая теория общественного развития является
одновременно в силу вещей общей методологией
наук об обществе, а, следовательно, также и
истории как науки. Историография базируется в своих
исследованиях на законах, сформулированных
историческим материализмом. Ее роль, однако,
отнюдь не в том, чтобы иллюстрировать эти законы
конкретным материалом либо проверять на его
основе силу действия этих законов.
Историография, исследуя конкретный исторический материал,
вскрывает и формулирует новые специфические
законы для отдельных эпох и периодов, дает
материал для раскрытия и формулирования новых
законов истории.
Здесь необходимо кратко разобрать вопрос
о взаимном отношении двух понятий, которыми мы
пользовались выше: «законы общественного
развития» и «законы истории».
Говоря о законах истории в смысле
выступающих в историческом процессе объективных
закономерностей, мы говорим, как уже отметили выше,
о законах, управляющих процессом
исторического развития общества. Законы истории,
следовательно, идентичны с законами общественного
развития, они всегда являются законами
общественного развития, ибо нет других законов
общественного развития, кроме законов, управляющих
историей общества. В этом смысле мы можем
употреблять понятия «законы истории» и
«законы общественного развития» как равноценные
понятия.
25*
3S7

Так представляется проблема, когда понятие
«закон» мы употребляем в смысле
«закономерность». Более сложной является ситуация в том
случае, когда мы говорим о законах в смысле
законов науки, отражающих объективные
закономерности. Тут вырисовывается новый аспект
отношения историографии к историческому материализму,
а также отношения обеих этих дисциплин к
конкретным наукам об обществе К
Когда мы говорим о законах общественного
развития в смысле законов, формулируемых наукой,
мы имеем в виду не только законы,
формулируемые историческим материализмом, социологией, то
есть не только наиболее общие законы развития;
мы имеем тогда в виду также совокупность
законов, формулируемых такими конкретными науками
об обществе, как политическая экономия,
этнография, этнология, право, теория искусства и т. д.
Отношение между историческим материализмом как
научной социологией и конкретными науками об
обществе является аналогичным отношению
диалектического материализма к конкретным наукам
о действительности: исторический материализм
обобщает результаты исследований конкретных
наук об обществе. Поэтому он может адекватно
формулировать наиболее общие законы развития
общества; поэтому он может также стать
методологией этих конкретных наук. Исторический
материализм является, следовательно, также
методологией истории.
Каково, однако, отношение исторического
материализма как марксистской социологии к
исторической науке? Здесь трудность состоит в том, что
историография является не одной из конкретных
наук, а своеобразно связана с каждой конкретной
наукой об обществе.
1 Мысль об отношении социологии к историографии и
конкретным наукам я почерпнул в замечаниях проф. Ю. Гох-
фиельда, высказанных им в дискуссии на заседании кафедры
диалектического и исторического материализма Варшавского
университета.
388

Маркс как-то сказал, что он знает только одну
науку — науку истории, которая подразделяется на
историю природы и историю людей 1.
Смысл этого высказывания связан с историзмом,
вносимым марксизмом во всю науку: поскольку
вся действительность находится в постоянном
изменении и развитии, поскольку вся
действительность является процессом, историей, то
адекватно познать ее мы можем только тогда, когда
подходим к ее исследованию также исторически.
Маркс, говоря о старой философии, которая теряет
право на существование, даже считал, что «в
лучшем случае ее может заменить сведение воедино
наиболее общих результатов, абстрагируемых из
рассмотрения исторического развития людей»2.
К числу таких абстракций Маркс относит
положение об определении общественного сознания
общественным бытием, о связи производительных
сил и производственных отношений и т. д. Маркс
делает, однако, оговорку, что эти абстракции
имеют значение только в сочетании с реальной
историей.
«Абстракции эти сами по себе, в отрыве от
реальной истории, не имеют ровно никакой ценности.
Они могут пригодиться лишь для того, чтобы
облегчить упорядочение исторического материала,
наметить последовательность отдельных его слоев.
Но, в отличие от философии, эти абстракции
отнюдь не дают рецепта или схемы, под которые
можно подогнать исторические эпохи. Наоборот,
трудности только тогда и начинаются, когда
приступают к рассмотрению и упорядочению
материала — относится ли он к минувшей эпохе или
к современности, — когда принимаются за его
действительное изображение. Устранение этих
трудностей обусловлено предпосылками, которые
отнюдь не могут быть даны здесь, а проистекают
лишь из изучения реального жизненного процесса
1 К- Маркс и Ф< Энгельс, Соч., т. 3, стр. 16,
2 Там же, стр, 26.
389

и деятельности индивидов каждой отдельной
эпохи» К
Подобным же образом высказывается в конце
жизни Энгельс в одном из своих писем:
«...Материалистический метод превращается
в свою противоположность, когда им пользуются
не как руководящей нитью при историческом
исследовании, а как готовым шаблоном, по которому
кроят и перекраивают исторические факты»2.
Между историческим материализмом и
исторической наукой существует, следовательно, самая
тесная связь: социологические категории выводятся
путем абстракции из анализа исторического
процесса и, кроме того, служат в качестве основы
упорядочения исторического материала. Ведь это, как
мы знаем, две научные дисциплины, вырастающие
на «почве исследования одного и того же
исторического процесса; логическая форма его
рассмотрения, соответствующая историческому материализму,
отличается от исторической формы своим
абстрактным, очищенным от случайностей характером.
Таким образом, ясно, что нет научной социологии без
науки истории или вне ее; только их единство дает
нам полное, адекватное отражение
действительности. Более того, одна дисциплина без другой не
может нормально развиваться, ибо исторический
материализм непрерывно обогащается благодаря
обобщению конкретного исторического материала,
а историография обязана своим последовательно
научным характером методологической базе
исторического материализма.
Констатируя существование неразрывной связи
между историческим материализмом и историогра^
фией, мы должны для разъяснения вопроса ввести
промежуточное звено конкретных наук. Мы ведь
знаем, что исторический материализм является
обобщением результатов исследований конкретных
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 26.
2 Энгельс П. Эрнсту, 5 июня 1890; К. Маркс и Ф.
Энгельс, Избранные письма, стр. 418.
390

наук, ибо мы приходим к формулированию
наиболее общих законов развития социальной
действительности с помощью обобщения частных
законов, формулируемых конкретными науками.
А выше мы констатировали, что исторический
материализм вырастает из исторической науки как
ее «исправленная» форма. Нет ли противоречия
между этими утверждениями, не сталкиваются ли
они между собой?
Более точный анализ показывает, что эти
утверждения находятся в гармонической связи, что
между ними нет противоречия. Этот вопрос
требует, однако, дополнительных разъяснений.
Ибо что означает утверждение, что
исторический материализм является обобщением
результатов исследований конкретных наук? В каком
отношении остаются эти конкретные науки об
обществе к историографии?
Выше констатировалось, что, говоря об
историографии вообще, мы имели в виду совокупность
исторических представлений об отдельных
сторонах общественной жизни. Теперь мы можем
продвинуться дальше, утверждая, что каждая область
науки имеет свою историю и свою теорию. Так,
например, право имеет свою историю и теорию,
подобно тому как и искусство, литература,
экономика и т. д. Если мы говорим об историй общества,
абстрактным пониманием которой является
исторический материализм, то мы имеем в виду именно
совокупность этих частичных историй, относящихся
к отдельным сторонам общественной жизни. Но
между этими частичными историями и
историческим материализмом имеется обычно
промежуточное звено — теория этих конкретных областей.
Ведь в каждой из них выступает одна и та же
закономерность: в основе каждой из них лежит
история (в смысле науки истории) как конкретное
отражение данного процесса, из истории же как ее
«исправленная» форма, как ее логическое
понимание вырастает теория данной области. Теория
каждой конкретной научной области формулирует ее
391

специфические законы развития. Обобщая их,
вылущивая с помощью научной абстракции то, что
является для них общим, мы получаем общие
законы развития социальной действительности,
которые являются предметом общей теории
общественного развития — исторического материализма.
Исторический материализм вырастает,
следовательно, действительно из науки истории, вырастает
из нее либо непосредственно, либо косвенно — при
посредстве теорий конкретных наук. Отсюда со
всей очевидностью вытекает, что между
высказанными выше утверждениями по вопросу об
отношении исторического материализма к историографии
и к конкретным наукам нет никакого
противоречия: история лежит в основе всей науки об
обществе, из истории черпает свой материал
исторический материализм, хотя он делает это не всегда
непосредственно, а чаще всего косвенно, путем
теоретического обобщения результатов
исследований конкретных наук об обществе.
Теперь вернемся к более конкретному
рассмотрению вышеупомянутого тезиса о том, что хотя
историография и социология имеют свою
специфику, однако обе эти дисциплины вскрывают и
формулируют законы общественного развития,
то есть законы истории. Исторический
материализм, опираясь на итоги исследований конкретных
наук, обобщая эти итоги, вскрывает и формулирует
общие законы общественного развития, которые
своеобразно проявляются в каждой области
общественной жизни и составляют методологическую
основу всех конкретных дисциплин науки об
обществе. А наука истории, точнее говоря, наука
истории отдельных областей, сторон общественной
жизни, вскрывает и формулирует частные законы,
имеющие значение для отдельных периодов,
областей и т. д. Взаимозависимость не выглядит,
следовательно, так, что наука истории, базируясь на
формулируемых социологией законах,
иллюстрирует ее новым материалом, проверяет и
конкретизирует (хотя и это является важной в научном от-
392

ношении функцией); наука истории вскрывает и
формулирует новые законы, действующие в
определенных периодах и областях, давая таким
образом материал для новых социологических
обобщений, для формулирования новых законов развития.
Вот как советская историческая наука
определяет свои задачи:
«Главной задачей советской исторической
науки, базирующейся на теоретическом фундаменте
исторического материализма, как раз и является
познание многообразных исторических законов,
присущих каждому историческому периоду, и
своеобразия их действия в условиях каждой отдельной
страны...
Таким образом, историческое исследование
отнюдь не заключается в простом собирании
примеров, иллюстрирующих действие определенных,
уже открытых, раз навсегда данных общих
законов. Оно, с одной стороны конкретизирует общие
'законы исторического материализма, а с другой —
обогащает исторический материализм, вскрывая
новые закономерности исторического развития» *.
Анализ вопроса о взаимоотношении
историографии и исторического материализма конкретизирует
задачи историка, вооружая его против опасности
антинаучных извращений.
Из этого анализа вытекает, что задачей
историка является конкретное отражение исторического
процесса во всем его богатстве. Метод, которым
пользуется историк, должен быть историческим,
то есть рассматривающим события в их развитии,
в их хронологической последовательности и
генетической связи. Пользуясь этим методом, историк
должен извлечь как повторяемые, так и
неповторяемые элементы событий, дать отображение как
закономерных, так и случайных событий,
руководствуясь при этом как главным требованием
стремлением к представлению закономерности развития
исследуемого предмета. Благодаря этому историк
1 Исторический материализм — теоретическая основа
исторической науки, «Вопросы истории», 1952, № 7, стр. 12.
393

получает критерий при отборе фактов, имеющих
важное историческое значение, в которых
проявляется закономерность развития, а также и
таких, которые тормозят либо модифицируют
действие этой закономерности и, следовательно,
случайных событий.
Свои сложные задачи историк может
осуществить прежде всего с помощью научной
методологии, то есть исторического материализма. Общая
теория исторического развития, будучи вместе с тем
общей методологией историографии, не является по
отношению к ней чем-то внешним; напротив, в
качестве логической формы понимания исторического
процесса исторический материализм есть
результат обобщений прежних исследований наук об
обществе. Руководствуясь указаниями исторического
материализма, историк исследует исторический
процесс с помощью полученных благодаря этим
исследованиям обобщений и законов.
Соответствующее понимание взаимоотношения историографии и
исторического материализма вооружает историка
на борьбу против двоякого рода извращений.
Первое извращение состоит в сведении науки
истории к «чистому описанию», к накоплению
фактов на основе субъективных критериев, что лишает
историографию характера науки.
Другое состоит в превращении исторической
науки в мертвую социологическую схему под
предлогом борьбы с идиографизмом.
Противоядием против обоих извращений
является базирование исторической науки на
методологических основах исторического материализма и
соответствующее понимание вопроса о
взаимоотношении обеих этих дисциплин.
ЛИЧНОСТЬ И МАССЫ В ИСТОРИЧЕСКИХ ПРОЦЕССАХ
В 1840 году, начиная лекции о героях и их
культе, Томас Карлейль сказал:
«...Так, как я это рассматриваю, всеобщая
история, история того, что человек сделал в мире,
394

является, по существу, историей великих людей,
которые в ней действовали. Эти великие люди были
вождями, были ваятелями, являли собой образец,
были в широком смысле слова творцами всего, что
великая человеческая масса хотела сделать или
достигнуть. Все, что было совершено в мире,
является, по сути дела, внешним, материальным
результатом, практическим осуществлением и
воплощением мыслей, которые жили в этих великих
людях, ниспосланных в мир; и справедливо можно
бы сказать, что душой всеобщей истории является
история этих великих людей»1.
В «Кратком курсе истории ВКП(б)»
подытоживаются марксистские высказывания по вопросу
о роли личности в истории:
«Не идеи определяют
общественно-экономическое положение людей, а
общественно-экономическое положение людей определяет их идеи.
Выдающиеся личности могут превратиться в ничто, если
их идеи и пожелания идут вразрез с
экономическим развитием общества, вразрез с потребностями
передового класса, и — наоборот — выдающиеся
люди могут стать действительно выдающимися
личностями, если их идеи и пожелания правильно
выражают потребности экономического развития
общества, потребности передового класса.
На утверждения народников о том, что масса
есть толпа, что только герои делают историю и
превращают толпу в народ, марксисты отвечали:
не герои делают историю, а история делает героев,
следовательно, — не герои создают народ, а народ
создает героев и двигает вперед историю. Герои,
выдающиеся личности могут играть серьезную
роль в жизни общества лишь постольку, поскольку
они сумеют правильно понять условия развития
общества, понять, как их изменить к лучшему.
Герои, выдающиеся личности могут попасть в
положение смешных и никому ненужных
неудачников, если они не сумеют правильно понять условий
1 Т. С а г 1 у 1 е, On Heroes, Hero-worship and the Heroic
in History, London, 1890, p. 1,
395

развития общества и начнут переть против
исторических потребностей общества, возомнив себя
«делателями» истории»1.
Далее делаются выводы из основных тезисов
о материалистическом понимании истории:
«Значит, история общественного развития есть
вместе с тем история самих производителей
материальных благ, история трудящихся масс,
являющихся основными силами производственного
процесса и осуществляющих производство
материальных благ, необходимых для существования
общества.
Значит, историческая наука, если она хочет
быть действительной наукой, не может больше
сводить историю общественного развития к действиям
королей и полководцев, к действиям
«завоевателей» и «покорителей» государств, а должна прежде
всего заняться историей производителей
материальных благ, историей трудящихся масс,
историей народов»2.
В этих высказываниях говорится о прямо
противоположных взглядах на вопрос о роли
личности в истории: взглядах идеалистической, героисти-
ческой историографии и взглядах
материалистической историографии, подчеркивающей роль
народных масс в исторических процессах.
Позицию Карлейля можно считать
классической или героистической историографией;
позднейшие направления идеализма, вроде «субъективной
социологии», идиографизма, «умозаключающей»
социологии и т. д., ничего нового сюда уже не
внесли. Можно было бы привести большое
количество примеров из современной буржуазной
исторической литературы, свидетельствующих о
жизненности этой концепции, о враждебном отношении
к народным массам, о преклонении перед
героистической теорией «вождизма». Этим духом
1 «История Всесоюзной Коммунистической партии
(большевиков). Краткий курс», стр. 16.
? Там же, стр. 591.
396

была пронизана вся фашистская историография,
в этом духе пишет сейчас А. Тойнби \ в этом духе
фактически пишут те, кто отрывает историю
личности от истории масс (примером из нашей
литературы могут служить работы, относящиеся к
таким различным периодам, как Станислава Лося
«Марий и Сулла», а также Генрика Верешицкого
«Юзеф Пилсудский»). В качестве примера
теоретического обоснования этой позиции в новейшей
исторической литературе можно привести работу:
W. Vogl, Über den Rhythmus im geschichtlichen
Leben des abendländlischen Europa 2. Рассматривая
историю в качестве продукта человеческой воли,
автор видит в высших общественных слоях,
которые он противопоставляет народным массам,
подлинного творца истории. Фогель expressis verbis
считает свою концепцию продолжением позиции
Карлейля.
Классической с марксистской точки зрения
является позиция, представленная в приведенных
выше фрагментах «Истории ВКЩб)...». Начало
этой точки зрения в марксистской литературе
положила известная полемика Маркса и Энгельса
против младогогельянцев — Б. Бауэра и других,
которые, противопоставляя дух массе, фактически
превращали выдающуюся личность в творца
истории.
В чем состоит противоположность этих двух
точек зрения? Она выражает принципиальную
противоположность материализма и идеализма в их
подходе к исследованию исторических процессов.
Героистическая историография, герольдом
которой был Карлейль, выросла на почве исторического
идеализма, провозглашающего, что идея управляет
историей, творит историю. В результате,
следовательно, эта историография формулирует тезис,
что творцом истории является выдающаяся
личность — носитель и творец идеи, что нет законов
1 A. J. Toynbee, Civilisation on Trial, New York, 1948.
2 cHistorische Zeitschrift», Bd. 129, 1924, S, 16—20.
397

исторического развития, поскольку личность,
творящая историю, изображается «свободной», а
процесс «творения» — «свободным»,
недетерминированным процессом ex definitione.
Полярную противоположность героистической
историографии представляет основанная на
принципах исторического материализма научная
историография, согласно которой ие общественное
сознание определяет общественное бытие, а
наоборот. В результате, следовательно, эта
историография формулирует тезис, гласящий, что люди в
действительности сами творят свою историю, но
творят ее не произвольным образом; в особенности
выдающаяся личность, роль которой в истории
марксизм полностью и правильно оценивает,
предстает в этом свете как продукт творчества истории.
Вместо этого на первый план выдвигается роль
народных масс, и признание этой роли
органическим образом связано с признанием объективной
закономерности развития.
Диаметральная противоположность
материалистического и идеалистического рассмотрения
исторических процессов своеобразно преломляется
в виде противоположности в подходе к вопросу об
отношении единичного к общему. Вопрос о
личности в народных массах, их отношения и роли
в исторических процессах — это ведь проблема
единичного и общего, переведенная на язык
конкретной проблематики общественного развития.
Предыдущие рассуждения должны нам теперь оказать
помощь при разрешении вопроса, являющегося
конкретизацией более общей проблемы, проблемы
об отношении единичного к общему. Рассматривая
таким образом проблему о роли народных масс и
личности в истории, мы должны отчетливо
подчеркнуть, что нашей задачей отнюдь не является
полное изложение этой сложной проблемы,
которая потребовала бы специальной монографической
разработки. Мы ставим перед собой более
скромную задачу, ограничиваясь тем ее аспектом,
который является центральным пунктом нашей главы.
398

Выступая против идеалистической, героистиче-
ской историографии, которая, превращая личность
в творца истории, противопоставляет великую
личность народным массам, марксизм-ленинизм
защищает тезис, гласящий, что личность
подчинена классу, что личность есть творение
класса.
Идеалистическая концепция роли личности
в истории молчаливо исходит из предпосылки, что
личности—по крайней мере великие люди —
полностью свободны и независимы от влияния
общественных условий. Без этой предпосылки героисти-
ческая ко/нцепция истории как «творения»
выдающихся личностей терпит крах. Как это часто
бывает в такого рода конструкциях, основная
ошибка коренится в исходной посылке теории.
В данном случае эта ошибка коренится в полном
непонимании общественного места и роли личности,
что является, как мы уже отмечали, вторичным
проявлением основного исходного идеалистического
тезиса, который гласит, что сознание, идеи людей
определяют историческое развитие.
Идеалистическая концепция общественно
изолированной личности является результатом
бесплодной абстракции. Она является пережитком
всякого рода «робинзонад», которые столь
большую роль сыграли в ранней буржуазной
общественной науке, и принадлежит к
доисторическому периоду науки об обществе. Этой донаучной
концепции абстрактной личности марксизм
противопоставляет научную концепцию конкретной
личности. Поскольку первая рассматривает личность
оторванно, противопоставляя ее массе, постольку
вторая рассматривает личность не только как
составную часть, но также как творение общества»
определяя сущность человека как совокупность
общественных отношений. Маркс писал в своих
«Тезисах о Фейербахе»:
«Фейербах сводит религиозную сущность к
человеческой сущности. Но сущность человека не
есть абстракт, присущий отдельному индивиду.
399

В своей действительности она есть совокоупность
всех общественных отношений» 1.
Маркс выступает в «Тезисах» против
Фейербаха, который принимает в качестве предпосылки
своей концепции абстрактную, изолированную
человеческую личность. Действительная личность не
есть абстракция. Действительная личность не
живет изолированно. Личность рождается и
воспитывается в определенной общественной среде,
формируясь в определенном общественном классе,
интересы и стремления которого отражает в своей
деятельности, приобретает накопленный классом
опыт, действует в условиях уже существующих
производственных отношений, формируется
существующей надстройкой. Совокупность
общественных отношений, господствующих в дамном обществе
и в данный период, и прежде всего отношения
между общественными классами определяют облик
личности, сформированной в данном историческом
обществе: даже великой личности, даже личности,
революционно действующей в направлении
преобразования основ этого общества, так как и эта
деятельность и эта революционная позиция являются
отражением объективно совершающихся перемен,
О сущности человека как о совокупности
общественных отношений мы говорим в том именно
смысле, что позиция и деятельность даже
выдающейся личности являются отражением этих
объективных отношений.
Если, однако, мы признаем этот тезис, если мы
тем самым признаем материалистический тезис,
который гласит, что люди являются продуктом
условий (с той существенной оговоркой Маркса,
что люди изменяют условия, что «сам воспитатель
должен быть воспитан»), то разрушается
возможность героистической интерпретации истории:
вместе с тезисом, что идеи формируют историческое
развитие, отпадает также тезис о том, что лич-
1 К. Маркс, Тезисы о Фейербахе; К- Маркс и
Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. II, стр. 384.
400

ность противоположна массе, что она творец
истории. Личность является составной частью
народных масс, является их продуктом. Это относится
также к великой личности, к «герою», так как
составной частью народных масс является также тст,
кто возглавляет эти массы, кто ими руководит.
Понимание объективного отношения личности
к массам разрушает субъективизм в рассмотрении
исторических процессов, прокладывая таким
образом путь науке об обществе. Ибо нет науки без
объективных закономерностей, а признание
объективных закономерностей общественного развития
неразрывно связано с признанием роли1 народных
масс, в деятельности которых проявляется
повторяемость.
Ленин писал:
«Г. Струве совершенно прав, указывая, что
теория классовой борьбы довершает, так сказать,
общее стремление социологии сводить «элементы
индивидуальности к социальным источникам»...
Теория же классовой борьбы потому именно и
составляет громадное приобретение общественной
науки, что устанавливает приемы этого сведения
индивидуального к социальному с полнейшей
точностью и определенностью. Во-первых, эта
теория выработала понятие
общественно-экономической формации... Во-вторых, действия «живых
личностей» в пределах каждой такой общественно-
экономической формации, действия, бесконечно
разнообразные и, казалось, не поддающиеся
никакой систематизации, были обобщены и сведены
к действиям групп личностей... к действиям
классов, борьба которых определяла развитие
общества... На место субъективизма было поставлено
воззрение на социальный процесс, как на
естественно-исторический процесс, — воззрение, без
которого, конечно, и не могло бы быть
общественной науки. Г. Струве очень справедливо
указывает, что «игнорирование личности в социологии
или, вернее, ее устранение из социологии есть
в сущности частный случай стремления к научному
26 А. Шафф
401

познанию»... что «индивидуальности» существуют
не только в духовном, но и в физическом мире. Все
дело в том, что подведение «индивидуальностей» —
под известные общие законы давным-давно
завершено для мира физического, а для области
социальной оно твердо установлено лишь теорией
Маркса» К
Значительно позже — в 1914 году — в своей
работе «Карл Маркс» Ленин еще раз подчеркивает
тот факт, что исторический материализм
превратил исследование общественных явлений в науку
именно благодаря тому, что он, между прочим,
создал возможность изучения действий народных
масс:
«...Прежние теории не охватывали как раз
действий масс населения, тогда как исторический
материализм впервые дал возможность с естественно-
исторической точностью исследовать общественные
условия жизни масс и изменения этих условий»2.
Затронутый нами вопрос об отношении
личности к массам здесь непосредственно связан с
проблемой законов общественного развития.
Героистическая концепция отрицает
объективную закономерность исторического развития.
Социальные источники этого отрицания открыли
Маркс и Энгельс уже в 1880 году в помещенной
в «Revue der neuen rheinischen Zeitung» рецензии
на книгу Карлейля3. Маркс и Энгельс показывают
там, что культ гения, основанный на теоретическом
положении о действии вечных законов развития,
поддающихся познанию только с помощью
«благородного» разума, проявляет свое классовое
содержание в выводе об особенной роли имущих
классов, из которых выходят образованные люди,
а следовательно, и «благородные» в понимании
1 В. И. Ленин, Экономическое содержание
народничества и критика его в книге г. Струве, Соч., т. 1, стр. 389—391.
2 В, И. Ленин, Карл Маркс, Соч., т. 21, стр. 40.
3 К. Маркс <и Ф. Энгельс, Т. Кар лей ль,
«Современные памфлеты, № 1. Наши дни, № 2, образцовые тюрьмы»,
Соч., т. VIII, стр. 281—292.
402

Карлейля. Отрицание роли Масс, а тем самым й
закономерности в истории коренится в апологии
господства имущих классов.
Концепция, признающая роль масс в истории,
берет за основу повторяемость в исторических
процессах, а тем самым и закономерность. Как,
однако, вышеуказанная концепция связана с
марксистским разрешением вопроса о единичном и
общем?
Если мы рассматриваем личность не
абстрактно, изолированно, как это делают субъективисты
в социологии, а конкретным образом, то есть
понимая ее сущность как «совокупность общественных
отношений», то мы можем на ее примере показать
всю диалектику отношения единичного к общему.
В действии личности, в ее позиции и
тенденциях мы находим отражение общественных
отношений. Поэтому, изучая эти отношения, мы вместе
с тем изучаем и личность.
«...Социолог-материалист, делающий предметом
своего изучения определенные общественные
отношения людей, тем самым уже изучает и реальных
личностей, из действий которых и слагаются эти
отношения»1.
Мы изучаем, однако, не эту именно,
индивидуально определенную, но каждую личность,
которая, входя в определенную общественную группу,
в определенный класс, действует на основе
определенных общественных отношений, является в
известном смысле их совокупностью. Поскольку в
действии каждой личности, в ее позиции и
тенденциях имеются, следовательно, общие элементы,
присущие всему классу, постольку в каждой такой
личности, в ее действии проявляется закон. Ведь
закон в значении объективной закономерности
является особенностью повторяемых процессов;
а эта повторяемость проявляется в действиях
личностей постольку, поскольку их действия являются
1 В. И. Ленин, Экономическое содержание
народничества и критика его в книге г. Струве, Соч., т, 1, стр. 385.
26*
403

общим для всего класса отражением
субъективных условий. Постольку также личность не
является и не может противостоять общественной
группе, к которой она принадлежит; личность
может противостоять народным массам, когда им
противопоставляется общественная группа, к
которой личность принадлежит.
В действии личности находят выражение
известные общие элементы, общие более широкой
группе, объединяющие ее с классом, а
следовательно, в действии личности проявляется
определенный объективный закон. Однако вместе с тем
каждая личность имеет черты, присущие только ей,
неповторимые, отличающие ее среди других
личностей: внешность, склонность, талант и т. д. В
случае великой личности решающую роль играют ее
исключительные способности в той или иной
области, которые позволяют данной личности стать
великим художником, ученым, полководцем,
политиком, которые позволяют ей «дальше видеть и
сильнее желать», нежели другим, а благодаря
этому лучше и эффективней действовать по
сравнению с другими. В свете того, что мы сказали выше
об отношении личности к классу, ясно, что
способности великой личности всегда проявляются на
почве и в границах интересов определенного
общественного класса, что именно эти интересы
обусловливают характер, а часто вообще возможность
проявления способностей личности.
В действии каждой личности проявляется,
следовательно, единство общих и индивидуальных,
только ей свойственных, элементов. В действии
каждой личности проявляются закон и
случайность. Это мы имеем в виду, говоря о конкретной
индивидуальности.
Отношение личности к общественному классу
является, следовательно, сложным: она является
составной частью его, в ее действии проявляются
определенные общие закономерности, а
одновременно она есть нечто индивидуальное. В каждой
личности выступают повторяемые и неповторяемые,
404

одноразовые элементы. В личности мы находим
отражение класса, и одновременно она имеет свои
индивидуальные особенности, отличающие ее среди
всех других личностей. Это относится как к
средним, «рядовым» личностям, так и к личностям
особенно одаренным, которые лучше, нежели другие,
отражают в своей деятельности интересы класса,
поднимаясь в благоприятных условиях до роли его
политических и идеологических вождей. Например,
Морис Торез, этот «сын народа», имеет черты,
общие всему своему классу, является его
замечательным представителем, но одновременно у него есть
индивидуальные черты, отличающие его, например,
от Дюкло или других. Действительный художник
умеет в единичном уловить общее, типичное, в
личности представить класс, ничего не утрачивая от
индивидуальности своего героя. Примером может
служить мать из одноименного произведения
Горького или Щенсный из произведения Неверли
«Дневник с фабрики целлюлозы».
Разрешение проблемы отношения личности
к народным массам, отношения личности к
общественному классу, возможное лишь на основе
диалектики отношения единичного к общему,
становится основой разрешения интересного с
теоретической и практической точки зрения вопроса
о роли великой личности. В нашу задачу не входит
анализ этой сложной проблемы. Отметим лишь,
что марксизм рассматривает великую,
выдающуюся личность как продукт общественных
отношений, как продукт определенного класса, а ее
величие видит не в свободном «творчестве» истории,
но в осуществлении требований объективных
законов истории. Разумеется, это отнюдь не находится
в противоречии с полным признанием и
правильной оценкой индивидуальных особенностей
выдающейся личности.
Марксизм, как идеология рабочего класса, в
полной мере правильно оценивает роль великой
личности, и в особенности роль вождя народных
масс. Но он так же точно определяет ее место,
405

видит, что решающую роль всегда играют
народные массы, что великая личность является
выразителем исторической необходимости.
Этот именно момент убедительно подчеркнул
Сталин в беседе с Эмилем Людвигом:
«Каждое новое поколение встречается с
определенными условиями, уж имевшимися в готовом
виде в момент, когда это поколение народилось.
И великие люди стоят чего-нибудь только
«постольку, поскольку они умеют правильно понять
эти условия, понять, как их изменить. Если они
этих условий не понимают и хотят эти условия
изменить так, как им подсказывает их фантазия, то
они, эти люди, попадают в положение
Дон-Кихота» К
Из этой позиции вытекают практические
выводы для политической практики и практики
историографии.
Первый вывод гласит о необходимости борьбы
за освобождение масс, ведущей к освобождению
личности.
Второй вывод состоит в том, что историческая
наука должна заниматься не историей личностей,
а историей масс.
Научное разрешение проблемы отношения
личности к массам в исторических 'процессах, а тем
самым проблемы о роли великой личности в
истории является огромным достижением марксистской
методологии. Это разрешение стало возможным
благодаря партийной, пролетарской позиции в
науке об обществе, благодаря последовательной
материалистической позиции, благодаря
диалектическому подходу к вопросу об отношении единичного
к общему. Проблема отношения личности к
народным массам имеет не только теоретическое, но и
практическое значение. Именно поэтому она
является плоскостью столкновения двух
враждебных философских лагерей — материализма и идеа-
1 И. В. Сталин, Беседа с немецким писателем Эмилем
Людвигом, Соч., т. 13, стр. 106.
406

лизма, а одновременно двух враждебных
политических лагерей — пролетарского и буржуазного;
столкновения как в вопросах практической борьбы
за освобождение народных масс, являющееся тред-
посылкой освобождения личности, так и в
вопросах научной историографии, которая постулирует
исследование истории производителей
материальных благ — народных масс.
Героистическая концепция включает в себя, как
мы знаем, ликвидацию объективной
закономерности истории, а тем самым ликвидацию
возможности научной историографии. Эта концепция
принимает в буржуазной методологии истории
различные формы. Для иллюстрации приведу один из
многочисленных примеров, почерпнутых из
современной английской литературы. Автор
нижеприведенных слов принадлежит к числу признанных
авторитетов в мире буржуазной науки.
«Против туманных теорий «прогресса» и
«эволюции», теорий, в которые я не верю, так как
считаю историю серией событий, которые отнюдь не
являются необходимыми, мы должны выдвинуть
несомненный факт появления совершенно
исключительных личностей, тех немногочисленных, впрочем,
людей, которые придали событиям неожиданное
течение, весьма часто полностью отличное от того,
которое в данный момент представлялось
естественным ходом вещей. Теории Томаса Карлейля
не встречают ныне признания; и, однако, он не
заблуждался, придерживаясь той точки зрения, что
«герои», как он называл этих исключительных
людей, в известных случаях наложили отпечаток
не только на свою эпоху, но на многие будущие
столетия» К
Борьбу с антинаучной, субъективистской
позицией в историографии необходимо вести всеми
средствами: с помощью критики и путем
позитивного доказательства превосходства марксистской
позиции, исходя из вытекающей отсюда пользы
1 С h. Oman, On the Writing of History, p. 130.
407

для творчества историка с точки зрения
методологии. Мы попытаемся теперь показать эту
практическую пользу, анализируя конкретные вопросы на
конкретных примерах исторических произведений.
ВЫВОДЫ ДЛЯ ТВОРЧЕСТВА ИСТОРИКА
Выше мы говорили об абстрактных проблемах.
Правда, мы указывали мимоходом на их
практическое значение для исследовательской работы
историка, но это была скорее постановка проблемы,
нежели ее анализ. Здесь нужно этот пробел
восполнить.
Попытаемся это сделать на основе анализа
проблем, имеющих важное значение для практики
исследовательской работы. А сделаем мы это
следующим образом. Есть исторические события,
которые были предметом исследований, проведенных
как на основе марксистской, так и на основе
идеалистической методологии. Сопоставление
результатов позволит лучше оценить плодотворность
применяемого метода. В качестве примера научного
труда, основанного на марксистской методологии,
мы возьмем исторический труд Маркса
«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», в котором дан
анализ событий 1848—1851 годов во Франции. Этот
период был также предметом исследований
буржуазных историков. Чтобы исключить элементы,
дополнительно осложняющие вопрос, мы возьмем
автора, который в буржуазной литературе
пользуется научным авторитетом и славой объективного
историка. Конкретно мы остановимся на оценке,
которую дает Сеньобос и которая приводится
в коллективном труде «История XIX века» (под
редакцией Лависса и Рамбо) К
Маркс в работе «Восемнадцатое брюмера Луи
Бонапарта» применил метод исторического
материализма. Сеньобос, несмотря на свои симпатии
1 Ш. Сеньобос, Революция 1848 года и реакция во
Франции 1848—1852 гг., см. «История XIX века», М., 1938,
стр. 5—41.
408

к «синтезу истории», применяет в своем очерке
идеалистический метод, связанный с героистической
концепцией и с идиографизмом. Сравнение
результатов исследований двух авторов, явно
противоположных по классовым позициям и методам —
материалистический и идеалистический, — должно
показать, к чему в исследовательской практике
ведет такое либо другое рассмотрение проблем,
которые в предшествующем изложении
рассматривались нами скорее абстрактно. При этом
необходимо еще раз оговориться, что мы отнюдь не
думаем осуществить полный и исчерпывающий
анализ гениального труда Маркса, а также работы
Сеньобоса; мы остановимся только на некоторых
проблемах, рассматривая их лишь в качестве
примеров.
* * *
Сравнивая вышеупомянутые работы, мы
должны, разумеется, помнить о гениальности Маркса.
Понятно, что если бы даже Сеньобос пользовался
марксистским методом, он не смог бы сравниться
в гениальности с Марксом. «Восемнадцатое
брюмера Луи Бонапарта» является своего рода
шедевром не только с точки зрения метода и научной
правдивости, но также и с точки зрения
художественной формы.
Но, даже принимая во внимание эти оговорки,
сравнение труда Маркса с работой Сеньобоса
дает поразительную картину. Поражает в этом
сравнении именно диаметрально противоположное
различие не только классовых позиций, но также
и в научной ценности: методологическая зрелость,
научная точность и адекватность отражения
исторических событий у Маркса и невероятная научная
беспомощность, граничащая с невежеством, у
Сеньобоса.
Констатация этого факта заставляет историка
поразмыслить: почему же это так, что вызывает
такое глубокое и принципиальное различие?
409

^Мы начнем с наших предшествующих
замечаний на тему о неразрывной связи между
объективностью научных исследований и партийной
позицией исследователя.
Маркс анализировал историю переворота
Бонапарта с последовательно партийных позиций
рабочего класса. Именно поэтому он мог дать
правдивый, точный научный анализ событий, вскрыть и
показать реально действующие общественные
классы, их стремления и ошибки, их интересы и
борьбу. Из предшествующих выводов на тему
о единстве логического и исторического методов
в исторических исследованиях ясно вытекает, что
такая позиция дает полную методологическую
зрелость в исследованиях, ибо она позволяет подойти
к каждому событию как к звену исторического
развития, а следовательно, открывает реальный
исторический процесс, позволяет с точки зрения
высшего его развития оценить и, если нужно,
опустить случайные зигзаги истории. Таким образом,
примененный метод и в особенности критерий
отбора исторически важных фактов у Маркса
неразрывно связан с его пролетарской партийностью.
Сеньобос писал историю 1848—1852 годов с
позиций либеральной буржуазии, ограниченность и
неспособность которой высмеивал Маркс.
Следовательно, и Сеньобос занимал партийную позицию,
хотя и противоположную Марксу. Именно эта
ограниченность классовой позиции прежде всего
обусловила ограниченные возможности отражения
исторической правды в работе Сеньобоса, влияя
решающим образом на принятие им ошибочного
идеалистического метода.
Не углубляясь в детали, посмотрим, какие
задачи ставили перед собой Маркс и Сеньобос
в области исследования.
Маркс изложил историю «переворота начиная
с декабря 1851 года, историю важнейших для того
времени текущих событий. Он писал ее именно как
историю по заказу Вейдемейера: он анализировал
события во всей их хронологической конкретности.
410

Но именно благодаря стремлению к максимальной
исторической правдивости Маркс показывает
закономерность описываемых событий и тем самым
вскрывает и представляет механизм их движущих
сил. Маркс дает в своей работе историю
общественных классов и их партий, историю классовых
битв, рассматриваемых с определенных позиций,
с позиций рабочего класса.
В противоположность Марксу Сеньобос
ограничивается более или менее верным «идиографиче-
ским» представлением событий. В результате он
получает смесь фактов, основанную на молчаливом
принятии предпосылки, что личность является
творцом истории; таким образом, закономерность
описываемого процесса, а тем самым его классовый
механизм исчезают. В результате у Маркса мы
видим научное отражение исторической
действительности, а у Сеньобоса — ненаучную, плоскую
хронику событий. В этом состоит различие между
результатами применения «номотетического» и
«идиографического» методов — пользуясь
традиционной терминологией буржуазной
историографии, — и это прежде всего поражает при сравнении
указанных выше работ.
В предисловии ко второму изданию
«Восемнадцатого брюмера...» Маркс писал:
«...Предлагаемое сочинение написано под
непосредственным впечатлением событий...
Из сочинений, которые появились
приблизительно в одно время с моим и посвящены тому же
вопросу, заслуживают внимания только два:
«Наполеон малый» Виктора Гюго и «Государственный
переворот» Прудона.
Виктор Гюго ограничивается едкими и
остроумными выпадами против ответственного издателя
государственного переворота. Самое событие
изображается у него, как гром из ясного неба. Он видит
в нем лишь насильственное деяние одного
человека. Он не замечает, что возвеличивает этого
человека, вместо того чтобы умалить его, приписывая
ему беспримерную во всемирной истории мощь
411

личной инициативы. Прудон со своей стороны
стремится представить государственный переворот
результатом предшествующего исторического
развития. Но историческая конструкция
государственного переворота незаметным образом превращается
у него в историческую апологию героя этого
переворота. Он впадает, таким образом, в ошибку
наших так называемых объективных историков.
Я, напротив, показываю, каким образом классовая
борьба во Франции создала условия и
обстоятельства, давшие возможность посредственному и
смешному персонажу сыграть роль героя» 1.
В вышеприведенном отрывке содержится не
только критика ошибочного подхода к
историческим событиям, но также позитивное указание для
правильного разрешения проблемы: раскрытие
закономерности исторических процессов путем
раскрытия их классового механизма. И именно
благодаря этому Маркс мог достигнуть в своей работе
научных результатов, которые лучше всего
характеризует Энгельс в предисловии к третьему
немецкому изданию:
«И действительно, это было гениальное
произведение. Непосредственно после события, которое
поразило весь политический мир, точно гром из
ясного неба, которое одни проклинали с громкими
криками нравственного негодования, а другие
принимали как спасительный выход из революции и
как кару за ее заблуждения, события, которое,
однако, во всех вызвало только изумление и никем
не было понято, — непосредственно после этого
события Маркс выступил с кратким,
эпиграмматическим произведением, в котором изложил в его
внутренней связи весь ход французской истории со
времени февральских дней и раскрыл в чуде 2
декабря естественный, необходимый результат этой
связи, причем для этого ему вовсе не понадобилось
1 К. Маркс, Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта;
см. К. Маркс и Ф. Э н г е л ъ с, Избранные произведения,
т. I, стр. 208—209.
412

относиться к герою государственного переворота
иначе, как с вполне заслуженным презрением.
Картина была нарисована Марксом с таким
мастерством, что каждое сделанное впоследствии
новое разоблачение доставляло только новые
доказательства того, как верно была отражена
в ней действительность. Такое превосходное
понимание живой истории дня, такое ясное
проникновение в смысл событий в самый момент, когда они
происходили, поистине беспримерно» 1.
Объясняя, почему это было возможно, Энгельс
указывает далее на факт, что Маркс открыл закон
борьбы классов как великий закон развития
истории, развития, которое основывается на том, что
способ производства есть основа всего
исторического процесса.
«Этот закон, имеющий для истории такое же
значение, как закон превращения энергии для
естествознания, послужил Марксу и в данном
случае ключом к пониманию истории второй
французской республики. На этой истории он в данной
работе проверил правильность открытого им
закона, и даже спустя тридцать три года все еще
приходится признать, что это испытание дало
блестящие результаты»2.
Под углом зрения борьбы классов Маркс
проводит методологический анализ характера и
внешних форм революции, и в особенности анализ
февральской революции 1848 года во Франции.
Под углом зрения классовой борьбы он
представляет в логической связи весь ход событий, которые
в конкретной исторической обстановке сделали
возможным государственный переворот,
происшедший 2 декабря 1851 года. Под углом зрения
борьбы классов он ставит необычайно важный
вопрос о периодизации событий 1848—1851
годов. Маркс различает здесь три главных периода:
1 К- Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 210.
2 Там же, стр. 211.
413

1) февральский период, на который наложил свою
печать пролетариат; 2) период с 4 мая 1848
года по 28 мая 1849 года, то есть период
Учредительного национального собрания, когда главную
роль играют буржуазные республиканцы из
сгруппировавшихся вокруг «National»; 3) период
с 28 мая 1849 года по 2 декабря 1851 года, когда
первую скрипку играет «партия порядка» с
буржуазными монархистами во главе. Таким образом,
выявляются действовавшие в тот период главные
общественные силы, если добавим здесь
содержащуюся в последней главе работы гениальную
характеристику Маркса роли французского
крестьянства. Благодаря этому становятся очевидными
закономерности развития, и вместе с тем облик
«героя» событий приобретает соответствующие
масштабы.
Маркс описывает переворот, совершенный Луи
Бонапартом. Он рассматривает этот переворот не
как дело личности, творящей историю, но как дело
личности, «вытолкнутой» историей. Анализ
закономерности общественного развития, анализ
механизма классовой борьбы этого периода разъясняет,
почему и как авантюрист типа Наполеона III мог
достигнуть власти, точнее, почему буржуазия сама
вложила ему власть в руки. Для иллюстрации
приведем анализ Марксом классовых сил,
действующих в тогдашней Франции:
«В первой французской революции за
господством конституционалистов следует господство
жирондистов, за господством жирондистов следует
господство якобинцев. Каждая из этих партий
опирается на более передовую. Как только данная
партии довела революцию настолько далеко, что
уже не в состоянии ни следовать за ней, ни тем
более возглавлять ее,—эту партию отстраняет и
отправляет на гильотину стоящий за ней более
смелый союзник. Революция движется, таким
образом, по восходящей линии.
Обратное происходит в революции 1848 года.
Пролетарская партия является придатком мелко-
414

буржуазной демократической партии. Последняя
ей изменяет и способствует ее поражению 16
апреля, 15 мая и в июньские дни. Демократическая
партия, в свою очередь, опирается на плечи
буржуазно-республиканской партии. Не успели
буржуазные республиканцы почувствовать себя твердо
на ногах, как они сбрасывают с себя докучливых
товарищей и сами спешат опереться на плечи
партии порядка. Партия порядка поводит плечами,
опрокидывает буржуазных республиканцев и сама
становится на плечи вооруженной силы. Она еще
продолжает думать, что сидит у нее на плечах,
когда в одно прекрасное утро обнаруживает, что
эти плечи превратились в штыки. Каждая партия
лягает напирающую на нее сзади партию и
упирается спереди в партию, стремящуюся назад.
Неудивительно, что она в этой смешной позе
теряет равновесие и падает, корча неизбежные
гримасы и выделывая удивительные курбеты.
Революция движется, таким образом, по нисходящей
линии. Она оказалась охваченной этим попятным
движением еще прежде, чем была убрана
последняя февральская баррикада и установлена первая
революционная власть»1.
Таково краткое описание событий, но описание,
основанное на необыкновенно глубоком и точном
анализе действующих в этот период экономических
и общественных сил.
На этой основе со всей отчетливостью выступает
роль «героя»:
«В такой момент, когда буржуазия сама играла
чистейшую комедию с самым серьезным видом, не
нарушая ни одного из педантических правил
французского драматического этикета, когда она,
наполовину одураченная, наполовину убежденная,
сама уверовала в торжественность своего
лицедейства, — в такой момент авантюрист, смотревший
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 232.
415

на комедию просто как на комедию, должен был
победить. Лишь после того, как он справился со
своим облаченным в парадный костюм
противником и, в свою очередь, принял всерьез свою
императорскую роль, воображая себя под наполенов-
ской маской действительным Наполеоном, — лишь
тогда он становится жертвой собственного
мировоззрения, превращается в серьезного шута, теперь
уже не всемирную историю считающего комедией,
а свою собственную комедию — всемирной
историей» 1.
Маркс в полной мере правильно оценивает роль
личности, субъективного фактора в истории. Ведь
именно в подготовительных, первых фрагментах
«Восемнадцатого брюмера...» он указывает на роль
традиций в историческом развитии. Но именно
поэтому он умеет определить место личности среди
объективно действующих законов. Именно поэтому
его подход к истории является прямо
противоположным героистическому подходу: будучи
основанным на надежной базе материализма, он дает
научную картину исторического процесса.
Мы уже говорили, что марксистский метод и
научные достижения Маркса уходят своими
корнями в пролетарскую партийность его позиции.
С этой позицией связаны также исторические
обобщения, которые Маркс формулирует на основе
анализируемого материала и которые составляют
прекрасную иллюстрацию к рассуждениям об
отношении историографии к социологии. Маркс дает
в «Восемнадцатом брюмера...» наглядный урок
отношения историка к историческому материализму:
его труд разъясняет, что значит, когда историк
своими исследованиями проливает новый свет на
известные уже закономерности общественного
развития, открывает и формулирует новые
закономерности, разъясняет, какие новые закономерности
он открывает и как это делает. Мы попытаемся
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 257.
416

проанализировать затронутую проблему на одном
примере, именно на марксистском рассмотрении
вопроса о сущности буржуазного государства,
а также отношения диктатуры пролетариата к
государственной буржуазной машине. Вместе с тем это
будет дополнительным свидетельством той
глубокой партийности, которой насыщены все
исследования Маркса и которая составляет .их
действительную силу.
«Восемнадцатое брюмера...» является
историческим трудом. Так понимал Маркс, когда лринял
заказ Вейдемейера; так оценил это и Энгельс в своем
предисловии; так обстоит дело и в
действительности, в свете применяемого в труде .исторического
метода, который рассматривает события в их
хронологической последовательности и в полной их
конкретности. Но, исходя из партийных позиций
пролетариата, которые Маркс expressis verbis
противопоставляет позициям так называемых
объективных историков, он рассматривает исторический
процесс в свете борьбы классов, определяющей
место и роль действующих личностей. Сознательно
применяя принцип единства исторического и
логического способов, Маркс исследует и обнаруживает
закономерности развития, проявляющиеся в борьбе
классов, и в результате создает труд, прямо
противоположный «объективному» и «чистому»
описанию. В «Восемнадцатом брюмера...» «нет также
никакой резкой грани между историческим
описанием и обобщением, формулирующим закон
или конкретизирующим его в определенных
условиях.
Это отнюдь не означает, что здесь исчезает
различие между историографией и историческим
материализмом как общей теорией общественного
развития и «методологией общественных наук.
Наоборот, как свидетельствует об этом приведенное выше
высказывание Энгельса, Маркс хотел в этом труде
проверить правильность исторического
материализма и сформулированного им закона классовой
борьбы как основного закона развития истории.
27 А. Шафф
417

Маркс приступал, следовательно, к изучению
истории 1848—1851 годов вооруженный знанием
законов исторического материализма. Однако, с другой
стороны, как мы увидим, он отнюдь не отводит
историческим исследованиям только и
исключительно функцию иллюстрации уже известных
законов.
Исследуя конкретный исторический материал,
Маркс не отступает перед широкими обобщениями,
которые содержат формулировку основных законов
исторического материализма, как, например, закона
о том, что общественное сознание определяется
общественным бытием. Таким образом, анализируя,
например, (противоречия между легитимистами и
орлеанистами, Маркс показывает, что эти
противоречия сводятся к противоречию интересов, так как
первые были связаны с крупной земельной
собственностью, а другие — с крупными финансистами.
В результате этого анализа Маркс приходит
к необычайно важному социологическому
обобщению:
«Таким образом, эти фракции были
разъединены отнюдь не так называемыми принципами,
а материальными условиями своего существования,
двумя различными видами собственности, — старой
противоположностью между городом .и деревней,
соперничеством между калиталом и земельной
собственностью. Что их вместе с тем связывали с той
или другой династией старые воспоминания, личная
вражда, опасения и надежды, предрассудки и
иллюзии, симпатии и антипатии, убеждения,
символы веры и принципы, — кто это будет отрицать?
Над различными формами собственности, над
социальными условиями существования поднимается
целая надстройка различных и своеобразных
чувств, иллюзий, образов мысли и мировоззрений.
Весь класс творит и формирует все это на почве
своих материальных условий и соответственных
общественных отношений. Отдельный индивид,
получая свои чувства и взгляды путем традиции и
воспитания, может вообразить себе, что они-то
418

и образуют действительные мотивы и исходную
точку его деятельности»1.
Содержащиеся в приведенном отрывке общие
положения являются сжатым изложением
необычайно важных, наиболее общих социологических
законов. Здесь налицо непосредственный переход
от исторического материала к сформулированному
на его основе обобщению. Поступая в принципе
аналогичным образом, Маркс формулирует, однако,
в большинстве случаев законы, относящиеся к
более коротким периодам, к закономерностям
классовой борьбы в .период капитализма. К такого рода
обобщениям относится вопрос о государстве.
Маркс изучает классовую борьбу 1848—1851
годов во Франции, повторим это еще раз, не как
бесстрастный, «объективный» историк. Маркс изучает
.исторические задачи этого периода с точки зрения
определенного класса — пролетариата, исследует
их как вождь этого класса, делая выводы и
извлекая уроки для будущих победоносных битв.
И именно эта партийная точка зрения позволяет
Марксу заметить под поверхностью внешне
случайных событий, которые для общественного мнения
разразились, словно гром среди ясного неба,
известную закономерность, вытекающую из
действительных стремлений буржуазии.
Почему победил человек такого мелкого
калибра, как Луи Бонапарт, почему он получил
власть? Случайность — ответит «объективный»
историк. Нет, закономерность — ответит партийный
пролетарский историк; закономерность, вытекающая
из стремлений буржуазии, из ее опасения за судьбу
своего классового господства, опасения, которое
заставляет отказаться от известных форм
государства, прибегнуть к помощи авантюристов, искать
опоры в компромиссах с самыми реакционными
классами. Марксистский анализ, направленный
на выяснение конкретного случая капитуляции
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 235—236.
27*
419

французской буржуазии перед заурядным
авантюристом, объясняет также фактически классовые
корни буржуазно-помещичьих компромиссов,
заключаемых в страхе перед народом, перед
буржуазно-демократической революцией.
Анализируя борьбу классов ,и партий в
Национальном собрании, Маркс указывал, что «партия
порядка» боролась со всеми неудобными для нее
тенденциями и стремлениями — даже явно
буржуазными— как с социалистическими тенденциями
и стремлениями. Где корни этого явления? Как
актуально и по-новому в свете спровоцированных
Маккарти в США «процессов ведьм» звучат слова
Маркса, который говорит, что оружие, выкованное
буржуазией против феодализма, — гражданские
законы и прогрессивные учреждения — обернулось
в новых общественных условиях против своих
создателей и угрожает их классовому господству и
поэтому стало «социалистическим». Далее Маркс
констатирует, что французская буржуазия не
поняла, однако, что в конкретной обстановке против
нее поворачивается также ее собственный
парламентарный строй, который, обращаясь к
большинству, угрожает классовому господству
меньшинства.
«Итак, осуждая как «социализм» то, что она
раньше превозносила как «либерализм», буржуазия
признает, что ее собственные интересы
предписывают ей спастись от опасности самоуправления; что
для восстановления спокойствия в стране надо
прежде всего успокоить ее буржуазный .парламент;
что для сохранения в целости ее социальной власти
должна быть сломлена ее политическая власть; что
отдельные буржуа могут продолжать
эксплуатировать другие классы и невозмутимо пользоваться
благами собственности, семьи, религии и порядка
лишь под условием, что буржуазия как класс,
наряду с другими классами, будет осуждена на
одинаковое с ними политическое ничтожество; что для
спасения ее »кошелька с нее должна быть сорвана
корона, а защищающий ее меч должен вместе
420

•с тем, как дамоклов меч, повиснуть над ее
собственной головой»!.
Приведенный отрывок является классическим
примером формулирования законов на основе
обобщения конкретного исторического материала. Мы
имеем здесь дело с законом, касающимся
известного исторического периода,— с типичным законом,
какие формулируют историографию. Каким
важным и плодотворным для исследований истории
буржуазного общества является этот закон! Ведь
он проливает новый свет на буржуазно-юнкерский
союз в Германии в период после 1848 года, на
политику «станчиков», проводимую в районах
Польши, оккупированных австрийцами в
восьмидесятые годы, и т. п.
Вопрос о государстве интересует Маркса не
только с точки зрения отрицания парламентарного
строя буржуазией, боящейся утратить свое
господство. На основе конкретных исторических
исследований он проникает глубже, в классовую
сущность буржуазного государства.
Анализируя июньские события и поражение
пролетариата, Маркс раскрывает сущность
буржуазной республики как организации классового
господства буржуазии:
«Поражение июньских повстанцев, правда,
подготовило, расчистило почву для здания буржуазной
республики, но в то же время оно показало, что
в Европе дело идет не о «споре между республикой
и монархией», а о чем-то другом. Это поражение
обнаружило, что буржуазная республика означает
здесь неограниченное деспотическое господство
одного класса над другими. Оно показало, что
в странах старой цивилизации с развитым
классовым строем, с современными условиями
производства и с духовным сознанием, в котором благодаря
вековой работе растворились все унаследованные
идеи, что в таких странах республика означает
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 250.
421

вообще только политическую форму переворота
буржуазного общества, а не сохраняющую его
существование жизненную форму...»1
Сформулированный здесь закон конкретизирует
общий закон исторического материализма, согласно
которому каждое государство является машиной
господства определенного класса. Здесь мы снова
имеем дело с законом, составляющим обобщение
конкретного исторического материала. На этой
основе Маркс проводит свои исследования
бюрократической машины буржуазного государства.
Исходной точкой является конкретный анализ
событий, имевших место в декабре 1851 года.
Победа Луи Бонапарта и уничтожение
парламентарной республики свидетельствует о том, что она
является лишь формой переворота буржуазного
общества, борющегося с феодализмом, но отнюдь
не является единственной формой его
существования. Ликвидация парламентарной республики
означала победу исполнительной власти над
законодательной.
«Эта исполнительная власть с ее громадной
бюрократической и военной организацией, с ее
многосложной и искуственной государственной
машиной, с этим войском чиновников в полмиллиона
человек рядом с армией еще в полмиллиона, этот
ужасный организм — паразит, обвивающий точно
сетью тело французского общества и затыкающий
все его поры, возник в эпоху самодержавной
монархии, при упадке феодализма, упадке, который
этот организм помогал ускорять» 2.
Эта военно-бюрократическая организация
привела к ликвидации феодальной раздробленности,
увеличила централизацию, необходимую для
создания буржуазного единства народа. Пэтому также
очередные буржуазные перевороты — революция
1789 года, Наполеон, реставрация, парламентарная
1 К. Маркс иФ. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 219—220.
2 Там же, стр. 291.
422

республика—-пользовались этой организацией и
укрепляли ее в борьбе с революцией.
«Все перевороты усовершенствовали эту
машину, вместо того, чтобы сломать ее. Партии,
которые, сменяя друг друга, боролись за
господство, рассматривали захват этого огромного
государственного здания как главную добычу при своей
победе» 1.
Глубокий анализ сущности буржуазного
государства, сущности военно-бюрократической
машины проведен непосредственно на конкретном
историческом материале, историческое описание и
обобщение закономерности исторического процесса
сплетается здесь в неразрывное целое.
Пролетарская партийность, которой пронизан весь ход
рассуждений, с особенной остротой проявляется в
заключении.
Маркс в непосредственной связи с декабрьскими
событиями анализирует вопрос о государстве.
И.этот конкретный исторический анализ приводит
к выводу, который лежит в основе марксистской
теории государства диктатуры пролетариата,
определяя главную линию удара пролетарской
революции:
«Вместе с растущим расстройством мелкой
земельной собственности рушится покоящееся на ней
государственное здание. Государственная
централизация, в которой нуждается современное
общество, может возникнуть лишь на развалинах военно-
бюрократического правительственного механизма,
выкованного в борьбе с феодализмом»2.
Позднее, основываясь на опыте Парижской
коммуны, Маркс напишет Кугельману:
«Если ты посмотришь последнюю главу моего
«18 брюмера», ты увидишь, что, по моему мнению,
ближайший подъем французской революции будет
попыткой не передать бюрократически-военную ма-
1 К. Маркс и Ф.Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 292.
2 Там же, стр. 298.
423

шину из одних рук в другие, как это бывало до сих
пор, а разрушить эту машину. Именно таково
предварительное условие всякой действительно
народной революции на континенте. Такова еще раз
попытка наших геройских парижских товарищей» К
Кроме того, о партийном характере этого
анализа свидетельствует факт, что Маркс соединяет
его с поисками и выявлением классового союзника
пролетариата в его борьбе против буржуазии и ее
государства. Этим союзником является именно
крестьянство. Указывая на основе исторического
анализа, что интересы крестьянства уже не
соответствуют, как во времена Наполеона, интересам
буржуазии, но противоречат им, Маркс пишет, что
крестьяне находят «своего естественного союзника
и вождя в городском пролетариате■, призванном
ниспровергнуть буржуазный порядок»2. А в
старом издании 1852 года имелся абзац, затем
вычеркнутый в издании 1864 года, в котором Маркс из
разочарования крестьянина в парцелле и
буржуазном порядке делает вывод, что крестьянин
сделается союзником пролетариата. Подчеркивая
необходимость этого союза для революции в крестьянских
странах, Маркс пишет знаменательные слова:
«...Пролетарская революция получит тот хор,
без которого ее соло во всех крестьянских странах
превратится в лебединую песню»*.
Здесь снова перед нами пример раскрытия и
формулирования новой закономерности развития
определенной формации на основе конкретного
исторического анализа.
Мы занялись, согласно нашему намерению,
одной только проблемой — проблемой государства.
Она дала нам возможность конкретно
присмотреться к тем диалектическим отношениям,
которые возникают в трудах Маркса между истори-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXVI, стр. 105.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, стр. 296.
3 Там же, стр. 299.
424

ческим описанием и обобщением и
формулированием законов, между историографией и
историческим материализмом. Она позволила нам
конкретно проиллюстрировать тезис о значении
партийной пролетарской позиции для научности, для
объективности выводов из исторического
исследования.
Отнюдь не претендуя на .исчерпывающий анализ
даже этого абзаца, «мы можем констатировать, что
сила этого произведения Маркса, ее научность
состоят в том, что оно представляет собой историю,
написанную с (партийных позиций пролетариата,
историю реально действующих общественных сил,
что она показывает эти силы в их действительном
движении и взаимных отношениях, что она
выявляет закономерности развития и благодаря этому
создает возможность для глубокого понимания
событий, а тем самым для (понимания фактической
роли действующих в этих событиях личностей,
влияния взглядов и традиций и т. п.
Совершенно обратное мы наблюдаем в работе
Сеньобоса. Это — идеалистическая работа,
написанная с классовых позиций буржуазии, работа,
впадающая в грехи идиографизма и героистиче-
ского подхода к событиям.
У Сеньобоса нет даже и следа соответствующего
понимания роли общественных фактов, прежде
всего борьбы классов и ее экономических основ.
История сводится к регистрации фактов, а
исторические факты — к действиям и высказываниям
личностей. Возьмем характерный пример. Вот как
Сеньобос описывает февральские события 1848 года
и изображает низложение Луи Филиппа.
Сначала разговор с Тьером, которого король
вызывает ночью к себе:
«— Ну, — сказал король, — составили ли вы
какое-нибудь министерство?
— Составил ли я министерство, государь? Но
ведь я явился только за (приказаниями вашего
величества.
— А, вот как! Вы не желаете служить короне?
425

— Нет, государь, я не желаю служить в ваше
царствование» К
А теперь сцена отречения короля:
«Луи Филипп поговорил с обоими сыновьями,
затем перешел в салон королевы, где собрались
королева, герцогини Орлеанская, Немурская,
Монпасье, их дети, статс-дамы, Гизо и де Бройль.
Сцена слез и вздохов длилась десять минут. Луи
Филипп вернулся, окруженный дамами
королевской семьи, и опустился в кресло. Герцогиня
Орлеанская воскликнула: «Государь, не отрекайтесь
от престола! Корона слишком тяжела для нас, вы
один в состоянии ее носить» 2.
Такова эта «история». В то же время не
делается даже малейшей попытки выяснить более
глубокие причины исторических событий, нет
понимания даже наиболее примитивных связей партий
с классами, понимания классового характера этих
партий. Во многих случаях проявляется самое
обыкновенное невежество, проистекающее из
непонимания классового механизма событий, например,
когда Сеньобос зачисляет .партию «реформы»,
представляющую мелкобуржуазную демократию, в
лагерь социализма.
Сеньобос не видит закономерностей развития и
не понимает их. Личность у него является творцом
истории, а историческая наука сводится к
регистрации единичных событий. Ясно, что такая «история»
не может дать научной картины исторической
действительности.
Временами можно услышать аргумент, что
можно и так писать историю, хотя не есть это
наилучший способ. От такого рода позиции
необходимо отмежеваться, и как можно решительнее.
Ведь здесь имеется в виду не количественное
различие, а качественное, различие между ненаучной
хроникой и исторической наукой, между извраще-
1Ш. Сеньобос, Революция 1848 года и реакция во
Франции 1848—1852 гг., стр. 8.
2 Там же, стр. 12.
426

нием объективной картины исторической
действительности и ее адекватным, научным отражением.
Так писать историю, во всяком случае, нельзя,
если принимается во внимание требование
научности исследований.
Итак, мы здесь имеем дело с двумя различными
концепциями. С одной стороны, марксистская
концепция, рассматривающая историю как
историю народных масс, а исторический процесс как
закономерный процесс, в который вплетена также
историческая роль личности. С другой стороны,
идеалистическая и, по сути дела, идиографическая
концепция, рассматривающая историю как
продукт личности, фактически отрицающая роль
народных масс в исторических процессах и
содержащуюся в этих процессах закономерность.
Кроме того, мы здесь имеем дело не только
с двумя теоретическими концепциями, но также
с их практическими результатами в форме
определенных исторических произведений, целью
которых является изображение определенных
событий. Эти результаты являются для историка
наиболее красноречивыми, ибо показывают ему
значение избранного метода для его творчества,
для плодотворности его исследовательской работы.
С теоретической точки зрения нас должен
поразить тот факт, что марксистский метод дает
возможность для более широкого и одновременно
более глубокого отражения действительности,
поскольку, открывая новые горизонты, которых
вообще не замечает субъективистская
историография, он позволяет одновременно в полной мере
принять во внимание роль личности и
субъективного факта в исторических процессах. С
практической точки зрения нас должно поразить
огромное различие результатов исследования,
представленных обеими анализируемыми работами,
в особенности полная неспособность субъективного
метода правильно отобразить динамику
общественной действительности. Особым вопросом
является проблема исторического предвидения,
427

о которой речь будет идти в следующей главе,
рассмотрение которой возможно лишь на научной
основе, на основе марксистского метода
исторических исследований.
* * *
Вопрос об отборе историком фактов мы
затрагивали дважды: в связи с критикой Макса Вебера
и в связи с вопросом об отношении единичного
к общему. Возвращаясь здесь в третий раз к этой
проблеме, мы хотим рассмотреть ее не в форме
теоретических рассуждений, а скорее в виде
конкретной иллюстрации.
Маркс и Сеньобос изобразили события 1848—
1851 годов во Франции. Но как их изобразили?
Какие события отобрали и изобразили в своих
работах, а какие опустили? Почему они произвели
именно такой отбор и на какой основе? Вот
комплекс вопросов, самым тесным образом связанных
с исследовательской работой историка, вопросов,
имеющих огромное значение для его творчества.
Мы процитировали выше для иллюстрации два
места из работы Сеньобоса: беседу короля с Тье-
ром, а также описание сцены отречения Луи
Филиппа. Таких мест можно было бы привести
больше. Сеньобос так описывает, например,
историю роспуска Учредительного национального
собрания:
«Вечером в Елисейском дворце Луи Наполеон
имел тайное совещание с Шангарнье, Тьером,
Моле и де Бройлем. Шангарнье хотел разогнать
собрание силой; Тьер объявил эту идею
абсурдом [...] Луи Наполеон, по обыкновению
молчаливый, одобрил отсрочку насильственных мер.
А Шангарнье, уходя, сказал Тьеру: «Вы заметили,
какую мину скорчил президент. В конце концов —
это трус» К
1 Ш. Сеньобос, Революция 1848 года и реакция во
Франции 1848—1852 гг., стр. 29—30.
428

Сеньобос оперирует почти исключительно
анекдотическим материалом, что тесно связано с
применяемым им идеалистическим методом, с ге-
роистической и идиографической концепцией его
историографии. Приведение в описаниях
анекдотического материала само по себе не является
чем-то отрицательным. Это является ведь
способом оживления повествования, часто применяемым
Марксом. Одно дело, однако, использование
анекдотического материала, если он вплетен в
научную историческую картину, другое дело — попытка
сведения этой картины исключительно к собранию
анекдотов. С такой именно попыткой мы
встречаемся у Сеньобоса.
Совершенно иначе, разумеется, производит
отбор фактов Маркс: в его труде мы находим
типичные факты, выражающие определенные
закономерности развития. Маркс дает глубокий и
обстоятельный анализ деятельности партий, выступающих
в событиях 1848—1851 годов, а также их
классового тыла. Таким образом, в гл. II он дает
характеристику так называемых трехцветных
республиканцев. В гл. III он дает классовый
анализ так называемой «партии порядка», и в
особенности классический анализ ее двух фракций —
легитимистов и орлеанистов. В этой же главе мы
находим характеристику мелкобуржуазной Горы
и ее вождя Ледрю-Роллена.
Находим ли мы что-либо в этом роде у
Сеньобоса? Нет. Сеньобос вообще не интересуется
этой проблемой, а беззаботное зачисление Горы
и Ледрю-Роллена в социалистический лагерь
свидетельствует о том, что вопросов, связанных
с борьбой классов этого периода, он не понимает.
Маркс анализирует в гл. IV реакционный
характер закона от 31 мая 1850 года. В гл. V он
характеризует так называемое Общество 10 декабря.
В гл. VI Маркс дает экономический анализ
положения французской буржуазии в 1851 году, который
объясняет ее поворот к Луи Бонапарту. В гл. VII
мы находим анализ положения французского
429

крестьянства, представлявшего собой тыл
Бонапарта.
Находим ли мы какой-либо из этих элементов
у Сеньобоса? Нет. Сеньобос не интересуется
этими вопросами, обходит их молчанием.
Различие в отборе фактов у обоих авторов
отчетливо связано с различием концепций
исторической работы: индивидуалистической в одном
случае, подчеркивающей роль народных масс и
закономерность исторического процесса — в
другом.
Характеризуя в начале своего труда переворот,
совершенный Луи Бонапартом, Маркс пишет:
«Недостаточно сказать, по примеру французов,
что их нация была застигнута врасплох. Нации и
женщине не прощается минута оплошности, когда
первый встречный авантюрист может совершить
над ней насилие и овладеть ею. Подобные фразы
не разрешают загадки, а только иначе ее
формулируют. Надо еще объяснить, каким образом три
проходимца могут застигнуть врасплох и без
сопротивления захватить в плен 36-миллионную
нацию» К
Маркс не просто описывает факты, но
объясняет их, ищет причины событий и
управляющие ими закономерности. Поэтому также и факты
отобраны таким образом, чтобы подчеркнуть
определенные линии развития: экономическую,
политическую и идеологическую. Выявление этих линий
развития, раскрытие их закономерностей было
связано, как мы знаем, с двумя основными
чертами марксистского метода отбора и оценки
исторических фактов. Здесь имеется в виду, во-первых,
пролетарская партийность, которой пронизан весь
труд Маркса. Во-вторых, имеется в виду
рассмотрение исторических фактов в качестве звеньев
исторического процесса, в качестве ступеней
развития с точки зрения зрелой формы этого процесса.
1 К. M а р кс и Ф. Энгельс, Избранные
произведения, т. 1, стр. 216—217.
430

Именно этими особенностями объясняется тот
факт, что проблематика борьбы классов является
у Маркса центральной проблематикой. Только на
этой основе возникает проблема личности, которая
благодаря этому выступает в определенных
рамках и пропорциях.
Разительным примером марксистского метода
написания истории является рассмотрение
Марксом вопроса о классовом тыле путча Луи
Наполеона.
Идеалистическая, индивидуалистическая
историография не видит здесь никакой проблемы:
просто случилось так, а не иначе благодаря
действиям — хорошим или плохим — личности. Таким
образом, достаточно регистрировать эти действия
и вытекающие из них события.
Совсем иначе выглядит вопрос в свете
научной историографии, которая объясняет поступки
личностей действием общественных сил. Здесь
нельзя остановиться на регистрации событий —
необходимо их объяснить с точки зрения
механизма классовой борьбы. Так именно поступает
Маркс.
В эпоху абсолютной монархии, во время
Великой Французской революции, в эпоху Наполеона,
а затем Луи Филиппа бюрократия была оружием
господствующего класса. Во времена Луи
Бонапарта государство становится как бы совершенно
независимым. Именно поэтому во главе его мог
стать авантюрист типа Луи Бонапарта. Вытекает ли
отсюда, что государственная власть является
надклассовой, независимой от классов? Вот что
говорит Маркс:
«И тем не менее государственная власть не
висит в воздухе. Бонапарт — представитель класса,
и притом самого многочисленного класса
французского общества, представитель мелкого
крестьянства» К
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. 1, стр. 292.
431

И здесь следует Мастерское, Классическое
описание положения крестьянства, действующих в его
среде сил и тенденций, которые объясняют его
бонапартистские симпатии. В этом описании содержатся
и конкретные исторические данные, и
социологические обобщения, и такие, например, рассуждения
о том, является ли французское крестьянство в
конкретной обстановке классом или нет. В итоге это
один из наиболее удачных и прекрасных
фрагментов в марксистской литературе.
Является ли, однако, это историей — спросит
сторонник идиографизма. Является, и наиболее
достоверной. Эти именно рассуждения и обобщения,
основанные на конкретном историческом
материале, имеют решающее значение для науки
историографии.
Разумеется, у Сеньобоса и ему подобных нет и
следа такого рода рассуждений и обобщений. Но
хроникерство, которое они развивают, не является
наукой истории.
Различие между более или менее верной
хроникой событий и научной историографией состоит
именно в том, что наука не ограничивается только
регистрацией фактов, но вскрывает и
формулирует законы развития. Здесь имеется в виду
процесс исключительно диалектический: законы
раскрываются на основе анализа эмпирического
материала, но одновременно отбор и расположение
этого материала производятся на основе
познанных законов. Именно в этом состоит значение
марксистского метода, который, обобщая конкретный
исторический материал, служит основой его
исследования, а благодаря этому и сам развивается и
обогащается.
Однако научный метод дает исследователю
только самые общие указания. Следовательно, он
является могучим оружием исследования, но не
панацеей, не универсальным рецептом. Но, чтобы
соответствующим образом применять этот метод,
нужно, как мы уже говорили, иметь обширные
конкретные познания и большой практический опыт
432

в исследовательской работе, не говоря уже об
известной дозе таланта. Поэтому историк, который
сознательно стоит на почве марксистской
методологии, должен учиться владеть этим оружием.
Именно здесь неоценимую помощь исследователю
оказывают классические образцы марксистских
исторических работ, конкретный анализ которых
может и должен явиться школой марксистского
развития историографии.
28 А. Шафф

Глава II
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРЕДВИДЕНИЕ
В СВЕТЕ ТЕОРИИ ОБЪЕКТИВНЫХ
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
ОБЪЕКТИВНОСТЬ ЗАКОНОВ ИСТОРИИ —
ОСНОВА ИСТОРИЧЕСКОГО ПРЕДВИДЕНИЯ
«Правителям, государственным людям и народам
с важностью советуют извлекать поучения из опыта
истории. Но опыт и история учат, что народы и
правительства никогда ничему не научились из
истории и не действовали согласно поучениям,
которые можно было бы извлечь из нее. В каждую
эпоху оказываются такие особые обстоятельства;
каждая эпоха является настолько индивидуальным
состоянием, что в эту эпоху необходимо и возможно
принимать лишь такие решения, которые вытекают
из самого этого состояния. В сутолоке мировых
событий не помогает общий принцип или
воспоминание о сходных обстоятельствах, потому что бледное
воспоминание прошлого не имеет никакой силы по
сравнению с жизненностью и свободой
настоящего» К
Гегель выступает здесь против вульгарной
интерпретации оценки Цицероном истории как
«учительницы жизни» (magistra vitae). Слова Гегеля
направлены фактически не против исторического
предвидения на основе познания объективных
законов, управляющих историей, но против вуль-
1 Гегель, Соч., т. VIII, стр. 7—8.
434

гарно понятой исторической аналогии. Диалектика
учит, что истина конкретна, то есть что истинность
или ложность суждения зависит также от точного
определения конкретной обстановки, о которой мы
высказываем суждение; истинное мнение в одних
условиях может стать ложным в других. Гегель
был диалектиком, хотя и мистифицировал
диалектику в духе идеализма; именно как диалектик он
выступает против механического перенесения
истин, соответствующих одному периоду, на
изменившиеся условия другого. Поэтому он также
правильно предостерегает от вульгаризации тезиса об
истории как учительнице жизни, перед
вульгаризацией, идущей в направлении признания вечных
истин, которые, будучи сформулированы в
соответствии с одним каким-либо историческим
условием, применялись бы затем механически ко всем
другим.
Но, отбрасывая вульгаризацию, мы не
отбрасываем, однако, соответствующего смысла тезиса об
историческом предвидении и роли истории как
учительницы жизни. Можно ли на основе науки
предвидеть историческое развитие, его направление,
тенденцию? Можно ли научно и с научной
точностью предвидеть, а следовательно, не угадывать
или пророчествовать, но именно предвидеть? Есть
ли история именно в этом смысле magistra vitae?
В буржуазной литературе мы встречаемся
не только с вульгаризацией, но и с полным
отрицанием этого тезиса. Его отрицает тот, кто
отрицает объективность законов истории или вообще
возможность существования таких законов. Эта
точка зрения имеет свою последовательность: если
не существует объективной закономерности
развития, если развитие носит произвольный,
случайный характер, то его, разумеется, нельзя
предвидеть на научной основе.
Для иллюстрации приведем два примера
отрицания возможности исторического предвидения,
почерпнутые из новейшей буржуазной литературы.
Г. Ренье в книге, изданной в 1950 г., пишет:
28*
435

«Существует характерное, коренное различие
между способами, какими можно пользоваться
законами природы и законами истории. Это есть
различие, возникающее между науками о природе и
дисциплиной, которую мы называем историей.
Наука может и должна предоказывать — историк
не предсказывает... пророчество не входит ни в
задачу историка, ни в его компетенцию.
...Историк не хочет предсказывать будущее.
Историк не может предсказывать будущее»1.
Для обоснования этого отрицания Ренье
ссылается на положение о том, что история не
повторяется.
С подобной точкой зрения, хотя с несколько
иной аргументацией, мы встречаемся в книге
Коллингвуда. Разбирая вопрос о средневековой
историографии, Коллингвуд пишет:
«Задача историка — знать прошлое, а не
будущее; сколько раз историки провозглашают, что
могут заранее определить будущее, столько раз мы
можем высказать уверенность, что с их основной
концепцией истории дело обстоит
неблагополучно» 2.
Коллингвуд поясняет далее, в чем состоит
«извращение» основной концепции истории теми, кто
признает возможность предвидения исторических
событий. Он видит его в ошибочном разрешении
вопроса об отношении общего к конкретному; он
видит его в искусственном разрыве единого
исторического процесса, вследствие чего возникает
видимость того, что одна часть этого процесса
детерминирует другую.
Мы привели оба высказывания в качестве
примера. Они являются характерными по меньшей
мере для части буржуазных историографов.
Здесь нужно со всей определенностью
констатировать, что подобно тому, как часть буржуазной
исторической литературы мистифицирует законы
1 G. J. Renier, History, Its Purpose and Method,
p# 222 223
2 R. G. С о 11 i n g w о о d, The Idea of History, p. 54.
436

истории и, таким образом, фактически их отрицает,
так некоторые направления буржуазной
историографии мистифицируют вопрос об историческом
предвидении, направляя его, таким образом, на
ложный путь ненаучной спекуляции. Речь здесь
идет о разнообразных разновидностях теории
циклов, которые из якобы неотвратимо наступающего
цикла развития делают выводы о мнимой
неизбежности повторения определенных событий,
Шпенглер предсказывает на этой основе гибель западной
цивилизации. Подобную перспективу как дело
«внутреннего» и «внешнего» пролетариата видит
Тойнби, но он предсказывает — менее
пессимистично — избавление, которое даст универсальная
церковь. Смысл этих «предсказаний» ясно виден
из доктрин обоих авторов: Шпенглер, как
идеологический предвозвестник «народного социализма»,
под этим подразумевал апофеоз германского
империализма, Тойнби — идеологическое обоснование
экспансии американского империализма, который
стремится к осуществлению «универсального
государства». Ясно, что эта мистификация
исторического предвидения является не чем иным, как
формой его .отрицания.
Идеологи буржуазии так или иначе отрицают
объективный характер законов истории, а тем
самым отрицают возможность исторического
предвидения. Это отрицание имеет вполне определенные
классовые корни.
Именно с вопросом о предвидении
исторического развития связаны те моменты социальной
природы, которые побуждают идеологов имущих
классов, классов, гибнущих и борющихся всеми
способами за удержание своей власти, выступить
против концепции объективных законов истории.
Предвидение исторического развития, которое
говорит о неизбежном падении господства
эксплуататорских классов, противоречит интересам этих
классов. Поэтому их идеологи отрицают вместе
с объективностью законов истории также
возможность предвидения общественного развития.
437

Таков именно смысл тезиса Ранке, согласно
которому историк должен давать только описание
событий, отказываясь от каких-либо претензий на то,
чтобы делать из этих событий выводы и читать
мораль на основе истории.
Затронутая здесь проблема является
необыкновенно важной не только для теории, но также для
практики историка. Еще раз, но с другой стороны,
возникает вопрос: чем должен заниматься и что
должен давать в своих работах историк?
Спрашивается: занимается ли история, как наука,
исключительно событиями прошлого или также
настоящим и будущим?
Описательная история в духе требований Ранке
действительно ограничена лишь минувшими
событиями: ведь ее областью является ex definitione
описание минувших событий. Но если мы
рассматриваем историю действительно как науку, если мы
видим ее задачу в конкретном исследовании и
описании общественного развития, а следовательно,
в исследовании, раскрытии и формулировании
законов общественного развития — хотя мы
признаем, что она это делает своеобразно, пользуясь
особенным методом, — то мы тем самым не можем
принять положения об ограничении области
исторической науки минувшими событиями. Объективно
нет также какой-либо стены между прошлым,
настоящим и будущим. Настоящее вырастает из
прошлого и является тем, из чего вырастает
будущее; будущее детерминируется прошлым и
настоящим. Следовательно, занимаясь прошлым, мы
занимаемся также будущим, вскрываем источники и
направление его развития; историк, если он
поступает как ученый, не только описывает события, но
вокрывает их источники и причины, определяет
направление их развития, оценивает их с точки
зрения конкретных возможностей развития, так или
иначе занимается историческим предвидением. Этот
путь ведет его не только от прошлого к будущему,
но также и наоборот—от настоящего к прошлому.
В соответствии с тезисом Маркса, что «...анатомия
438

человека — ключ к анатомии обезьяны», мы можем
сказать, что прошлое становится часто доступным
для понимания только с учетом перспективы более
позднего периода. Это не имеет ничего общего
с ошибочным тезисом Покровского,
рассматривавшего историю как политику настоящего,
обращенную в прошлое. Речь идет о простом и понятном:
часто только результат развития позволяет нам
понять и оценить силы, которые вызвали это
развитие. Таким образом, в работе историка нет и не
может быть стены между прошлым, настоящим и
будущим; историк не ограничивается только
описанием минувших событий, если он разрабатывает
историю как науку.
Выражением тесной связи между отдельными
этапами исторического процесса — а об этом мы
именно и говорим, утверждая, что не существует
стены между прошлым, настоящим и будущим,—
является творческий методологический тезис,
гласящий о том, что исторический факт нужно
рассматривать не изолированно, а как звено в цепи
событий, как части более обширного целого. Такой
единственно правильный и последовательный
исторический взгляд на исторические события, который
позволяет заметить на низшем этапе развития
зачаточную форму высшего этапа, вскрыть
тенденцию развития, возможен только тогда, когда этому
развитию не препятствует классово обусловленная
позиция исследователя. Тут вопрос о научности
исторического исследования непосредственно связан
с вопросом о его партийности. Только такой
последовательный с точки зрения развития подход к
историческим событиям может служить основой для
подлинно научного исторического предвидения.
Историческое предвидение является составной
частью исторической науки. Это теснейшим
образом связано, как уже об этом говорилось выше,
с объективным характером законов истории и с
вопросом об их познаваемости. Научная точка
зрения при решении вопроса о законах истории
(законах общественного развития) не совместима как
439

с открытым субъективизмом, так и с
замаскированной формой субъективизма, с агностицизмом.
Законы общественного развития не только
объективны, то есть независимы от сознания людей, но и
познаваемы. На это указывает практика,
опирающаяся на знакомство с законами истории.
Мы должны помнить, что вопрос об
объективном характере законов истории и основанном на
них историческом предвидении не является таким
вопросом, который интересует только
ученого-историка и решается в тиши его кабинета, но является
прежде всего вопросом живой практики, вопросом,
который интересует политического деятеля и
решается в процессе классовой борьбы и
исторического развития человеческого общества.
Схема, согласно которой историк должен
заниматься только описанием событий, а кто-то
другой— например, социолог — выведением из них
законов общественного развития и основанном на них
предвидении, не может быть приемлемой, если
историография рассматривается как наука. Изучение
законов истории, то есть законов общественного
развития, входит в задачу как историка, так и
социолога и, наконец, политического деятеля.
Занимаясь политикой, мы должны предвидеть, какие
результаты повлекут за собой определенные
действия; с этим ведь неразрывно связана
возможность успешного действия. Практик часто
основывает свое предвидение скорее на опыте борьбы, чем
на теоретических предпосылках; теоретик —
прежде всего на теоретических предпосылках.
Высший тип исторического предвидения выражается
в деятельности людей, которые сочетают
квалификацию теоретика и практика. Этот тип
предвидения выступает чаще всего в деятельности вождей
современного рабочего движения, тип, который,
превосходным образом соединяя теорию с
практикой, дает нам образцы исторического предвидения.
Разумеется, в этом случае речь идет не только
о теснейшей связи теории с практикой — хотя роль
этой связи, несомненно, огромна, — но прежде
440

всего об источниках, из которых она вытекает,
о классовой обусловленности деятельности вождей
пролетариата. Мы должны ведь помнить о том, что
в исследовании прошлого, как и в предвидении
будущего, решающую роль играет классово
обусловленная деятельность исследователя. С позиций
марксизма является очевидным — мы не будем
здесь этот вопрос развивать подробно,—что
научная объективность, адекватное отражение
действительности, соответствующее возможностям данного
этапа развития наших знаний о мире, не
выражают нейтральной, ««надпартийной» позиции в
идеологических спорах, но самым тесным образом
связаны с партийной позицией в этих вопросах, с
позицией прогрессивного, революционного класса.
Пролетариат является классом, который не связан
своими интересами с антагонистическим строем,
классом, который жизненно заинтересован в
наиболее последовательной поддержке общественного
прогресса. Поэтому идеологи, которые выражают
интересы пролетариата, не боятся никаких выводов,
вытекающих из научного исследования законов
общественного развития. Поэтому они могут дать,
и действительно дают, объективную,
последовательную научную картину как прошлого, так и
тенденций развития, определяющих будущее.
Революционный характер марксизма, отчетливо
проявляющийся во всех общественных науках, связан
с исторической миссией пролетариата, с особой
позицией, которую занимает рабочий класс
в борьбе за прогресс и выражение которой мы
находим именно в партийности марксизма.
Основываясь на этой партийности, вожди рабочего класса
могли дать образцы научного исторического
предвидения.
Приведем несколько примеров.
В «Манифесте Коммунистической партии»
Маркс и Энгельс, проанализировав отношение
классов в буржуазном обществе, тенденции их
развития, а также борьбу, которую они ведут,
в конце первой главы излагают выводы,
441

касающиеся результатов этой борьбы. Это
является типичным историческим предвидением,
основанным на историческом анализе действующих
законов общественного развития:
«Основным условием существования и
господства класса буржуазии является накопление
богатства в руках частных лиц, образование и
увеличение капитала. Условием существования капитала
является наемный труд. Наемный труд держится
исключительно на конкуренции рабочих между
собой. Прогресс промышленности, невольным
носителем которого является буржуазия, бессильная
ему сопротивляться, ставит на место разъединения
рабочих конкуренцией революционное объединение
их посредством ассоциации. Таким образом, с
развитием крупной промышленнности из-под ног
буржуазии вырывается сама основа, на которой она
производит и присваивает продукты. Она
производит прежде всего своих собственных могильщиков.
Ее гибель и победа пролетариата одинаково
неизбежны» К
Более 10 лет спустя Маркс на основе
всестороннего анализа «анатомии капиталистического
общества» и управляющих им законов делает выводы
о неизбежности падения капитализма. Это — новый
пример исторического предвидения:
«Вместе с постоянно уменьшающимся числом
магнатов капитала, которые узурпируют и
монополизируют все выгоды этого процесса превращения,
возрастает масса нищеты, угнетения, рабства,
вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и
возмущения рабочего класса, который обучается,
объединяется и организуется механизмом самого
процесса капиталистического производства.
Монополия капитала становится оковами того способа
производства, который вырос при ней и под ней.
Централизация средств производства и
обобществление труда достигают такого пункта, когда они
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Манифест
Коммунистической партии, Избранные произведения, т. I, стр. 20.
442

становятся несовместимыми с их
капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час
капиталистической частной собственности.
Экспроприаторов экспроприируют» К
В обоих приведенных отрывках речь идет
о предвидении на длительный период времени,
основанном на анализе действия закона
необходимого соответствия производственных отношений
характеру производительных сил. В трудах
классиков марксизма мы находим также примеры
предвидения, ограниченного меньшими масштабами и
более коротким периодом. Возьмем в качестве
примера высказывание Сталина на XV съезде ВКП(б)
относительно приближающегося экономического
кризиса в капиталистическом мире. В 1927 году,
в период prosperity, почти в то же самое время,
когда Гувер выступил с утверждением, что
экономические кризисы больше не повторятся, Сталин
указал на неизбежность нового кризиса, намечая
тем самым новую линию тактики международного
рабочего движения:
«Означает ли все это, что тем самым
стабилизация капитализма стала прочной, устойчивой?
Конечно, нет!.. Наоборот, из самой стабилизации, из
того, что производство растет, из того, что торговля
растет, из того, что технический прогресс и
производственные возможности возрастают, в то время
как мировой рынок, пределы этого рынка и сферы
влияния отдельных империалистических групп
остаются более или менее стабильными, — именно из
этого вырастает самый глубокий и самый острый
кризис мирового капитализма, чреватый новыми
войнами и угрожающий существованию какой бы
то ни было стабилизации.
Из частичной стабилизации вырастает усиление
кризиса капитализма, нарастающий кризис
разваливает стабилизацию—такова диалектика
развития капитализма в данный исторический момент»2.
1 К. Маркс, Капитал, т. 1, стр. 766.
2 И. В. Сталин, Соч., т. 10, стр. 273—274.
443

Анализируя далее вопрос о рынках и борьбе за
рынки между капиталистическими странами,
Сталин делает вывод:
«Мирный путь разрешения проблемы рынков
остается для капитализма закрытым. Остается
единственный для капитализма «выход»: новый
передел колоний и сфер влияния путем силы,
путем военных столкновений, путем новых
империалистических войн.
Из стабилизации рождается нарастание
кризиса капитализма» К
На этой основе Сталин делает вывод,
касающийся линии развития революционного
движения:
«Стабилизация капитализма становится все
более и более гнилой и неустойчивой.
Если года два назад можно было и нужно было
говорить об отливе революционных волн в Европе,
то теперь мы имеем все основания утверждать, что
Европа явным образом вступает в полосу нового
революционного подъема. Я уже не говорю о
колониальных и зависимых странах, где положение
империалистов становится все более и более
катастрофическим» 2.
Как дальновидное предвидение Маркса и
Энгельса, касающееся неизбежного падения
капитализма, так и охватывающее более короткий'период
предвидение Сталина о возникновении нового
капиталистического кризиса после периода
относительной стабилизации подтвердились на практике.
Предвидение обоих видов основано на знании
законов общественного развития и их действия.
Оба они являются типичным историческим
предвидением, основанным на знании истории, на знании
ее законов. Мы можем в связи с этим конкретно
ответить на вопрос о характере исторического
предвидения, о том, что можно научно предвидеть
в историческом развитии.
1 И. В. Сталин, Соч., т. 10, стр. 276.
2 Там же, стр. 285—286.
444

Пока скажем кратко—после мы еще вернемся
к этому вопросу, — что предвидеть можно общее
направление исторического развития и его
результаты, вытекающие из законов, действующих с
естественной необходимостью; нельзя же научно
предвидеть отдельные единичные события, точное место
и срок событий и т. »п., словом, то, что составляет
случайный элемент в общественном развитии К
Таким образом, Маркс мог предвидеть направление
развития капитализма и неизбежность его гибели,
но в то же время он не мог предвидеть судеб
отдельных личностей, принимающих участие в
исторических событиях, точных сроков этих событий
и т. п. Поэтому историки, придерживающиеся
концепции идиографизма, считают, что здесь речь идет
об экономическом или социологическом, а не об
историческом предвидении. Это заключение так же
ошибочно, как и ошибочен сам тезис, из которого
делается такой вывод, — тезис, гласящий, что
история занимается исключительно единичными
событиями. Мы уже указывали в предшествующем
изложении на неразрывную связь историографии и
социологии; эта связь обнаруживается и здесь, хотя
в несколько ином аспекте. Ведь речь идет не о том,
что те или другие историки формулируют в своих
работах такого рода предвидения, но прежде всего
о том, на какой основе базируются различные
предвидения, какая область знания дает
необходимый для этой цели материал. Не подлежит
сомнению, что такой областью является историография,
что именно она — если она понимается и
разрабатывается научно — составляет основу раскрытия и
формулирования законов исторического развития,
на которых основано такого рода предвидение,
историческое предвидение.
Скептикам нужно показать прежде всего на
практике тот факт, что историческое предвидение
1 Некоторые интересные мысли по этому вопросу можно
найти в ошибочной в известном отношении работе Адольфа
Гарнака «Über die Sicherheit und die Grenzen geschichtlicher
Erkenntnis».
445

возникает и развивается в процессе общественной
практики, в процессе самого созидания истории.
Люди сами творят свою историю; ныне, когда они
это делают все более сознательно, когда
человечество с возникновением социалистических обществ
начало переходить из «царства необходимости»
в «царство свободы», когда деятельность, лежащая
в основе общественной жизни, становится все
более плановой, — именно теперь все большую роль
играет историческое предвидение. Оно является,
следовательно, свершившимся фактом в нашей
практике, фактом, связанным с познанием и
использованием законов общественного развития.
Поскольку, следовательно, история, как наука,
открывает эти законы и дает возможность
предвидеть дальнейшее развитие, она несомненно является
magistra vitae.
Но, как мы уже говорили выше, такая
трактовка функции исторической науки не совпадает
с вульгарным пониманием роли исторической
аналогии. Этому важному вопросу необходимо
уделить особое внимание.
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРЕДВИДЕНИЕ И ИСТОРИЧЕСКАЯ АНАЛОГИЯ
Метафизическая историография XVIII века,
опирающаяся на концепцию неизменных законов
природы и рассматривающая проблематику
конкретных исторических событий в свете их
соответствия или несоответствия с требованиями тех
вечных, свыше данных законов, должна была,
разумеется, признать историческую аналогию, но
допускала в рассмотрении ее вульгаризацию. В этом
подходе единственной закономерностью в цепи
исторических событий были неизбежные — плохие
или хорошие — последствия несоответствия или
соответствия человеческих поступков с
требованиями неизменных законов природы. История
становилась, следовательно, действительно magistra
vitae, историография должна была учить именно
с помощью своеобразных рецептов, основанных на
446

применении вполне законной аналогии, ибо она
связана с действием всегда тех же самых,
неизменных законов. Эти метафизические тезисы
позднейшая .буржуазная историография окончательно
вульгаризировала, встав на ту точку зрения, что,
в сущности, все уже когда-то было и нет ничего
нового под солнцем; эта точка зрения с успехом
служила буржуазии, все более опасающейся
различных перемен.
Гегель не без основания протестовал против
свойственного XVIII веку метафизического
истолкования истории как учительницы жизни.
Достаточно, однако, даже беглого знакомства с
диалектикой, чтобы заметить коренную ошибочность этой
концепции. Она опирается на внешние сходства
ситуаций, не проникая в глубь конкретных связей.
А ведь нет изолированных явлений, они взаимно
связаны и находятся во взаимозависимости. Кто
этого <не понимает, тот не поймет никакой
конкретной ситуации, а, пытаясь ее объяснить, извращает
смысл. Беззаботное оперирование плоской
исторической аналогией грешит против требования
историзма в исследованиях общественных явлений,
неизбежно сбивая историческую науку на неверный
путь. Бесчисленное множество подобного рода
примеров мы находим в буржуазной историографии.
Для иллюстрации приведем несколько примеров из
работ, посвященных древней истории, так как
именно в этой области исторических исследований
аналогии особенно «заманчивы» (ввиду некоторого
внешнего сходства истории древнего мира с
историей века капитализма). Ошибочность этих
аналогий особенно поразительна.
Основываясь на известном внешнем сходстве
некоторых исторических процессов, на сходстве,
проистекающем, между прочим, из того, что античное
общество также знало различные последствия
концентрации собственности (тогда земельной), а также
товарное хозяйство, буржуазные историки,
исследующие историю Древней Греции и Рима,
часто выдвигают тезис, гласящий, что современное
447

общественное развитие является лишь
повторением — в больших масштабах — истории древних
времен, что уже тогда мы имели дело с
капитализмом, с коммунистическим движением в
современном значении этого слова и, мало того, даже
с большевизмом.
Например, Ростовцев пишет:
«На наших глазах во всем цивилизованном
мире происходит процесс создания единой,
охватывающей весь мир цивилизации, а также
одинаковых общественных и экономических условий. Это
запутанный процесс, и часто нелегко получить
ясное представление о нем. Мы должны также
помнить, что условия, в которых мы живем, не
являются новыми и что древний мир в течение
многих столетий вел единую жизнь, если иметь в виду
его общественные и экономические условия.
Современное развитие отличается с этой точки зрения от
древности только размерами, а не сущностью...
Древний мир пережил в меньших размерах тот же
процесс развития, который мы переживаем ныне»1.
Оперирование категориями капитализма и
современной классовой борьбы применительно к
древнему миру является излюбленным приемом
буржуазных историков.
Так, например, в -известной работе Пёльмана,
посвященной истории древнего коммунизма и
социализма, мы находим такую характеристику
проведенной Платоном критики общественных
отношений в Греции V—VI веков до н. э.
«...В этой общественно-политической картине
того времени выступают именно только
отрицательные стороны капиталистического денежного
хозяйства, причем в наиболее ярком освещении»2.
Еще более отчетливо формулирует подобные
взгляды Э. Мейер в своей известной работе, посвя-
1 М. Rostovtzeff, Geschichte der alten Welt, Bd. I,
S. 16—17.
2R. Pöhlmann, Geschichte des antiken Kommunismus
und Sozialismus, Bd. I, S. 199.
448

щенной экономической истории древнего мира.
Говоря о распаде экономики сельского хозяйства
в Риме, Мейер приписывает это явление роли
городов прежде всего «полному развитию капитализма,
денежного хозяйства, буржуазного права со всеми
их последствиями» К
Конечно, нет недостатка в легкомысленном
перенесении и других категорий капитализма на
древний мир.
В буржуазной литературе часто говорят о
древнем империализме, отождествляя его с
современным империализмом (например, Фергюсон в «Greek
Imperialism», Франк в «Roman Imperialism» и др.).
Ленин писал о такого рода аналогиях:
«Колониальная политика и империализм
существовали и до новейшей ступени капитализма и
даже до капитализма. Рим, основанный на рабстве,
вел колониальную политику и осуществлял
империализм. Но «общие» рассуждения об
империализме, забывающие или отодвигающие на задний
план коренную разницу
общественно-экономических формаций, превращаются неизбежно в
пустейшие банальности или бахвальство, вроде
сравнения «великого Рима с великой Британией». Даже
капиталистическая колониальная политика
прежних стадий капитализма существенно отличается от
колониальной политики финансового капитала»2.
Эти слова Ленина, направленные против
ошибочных исторических аналогий, со всей остротой бьют
также по таким злоупотреблениям в науке, каким
является утверждение Рошера, что
«социалистическая фразеология Гракхов обнаруживает сходство
с теорией научного социализма»3; по определению
1 Е. Meyer, Die wirtschaftliche Entwicklung des
Altertums в «Jahrböcher für Nationalökonomie und Statistik», Bd. 9,
1895, S. 741.
2 В. И. Ленин, Империализм, как высшая стадия
капитализма; Соч., т. 22, стр. 247.
3 W. Röscher, Grundlagen der Nationalökonomie,
Stuttgart, 1906, S. 222.
29 А. Шафф 449

Артуром Розенбергом восстания рабов и движения
Гракхов как «красного интернационала»1;
квалификации движений, которые уничтожили Помпея и
Суллу, как «большевистских»2 или наделению
подобным эпитетом политики Гензериха, короля
вандалов3. Аналогию между революцией рабов и
колонов и социалистической революцией проводит
Пёльман во втором томе цитированной уже работы,
а также Ростовцев в «The Social and Economic
History of the Roman Empire» (стр. 480). О
«большевизации» римской армии в III веке н. э. говорит
и проводит аналогию этого периода с периодом
Октябрьской революции Готье в «Genséric, roi de
Vandales» (гл. 1).
Существуют ошибочные аналогии подобного
рода и в польской исторической литературе.
По стопам Эдуарда Мейера идет его ученик Ва-
лек-Чернецкий. Если мы возьмем в качестве
примера его «Греческую историю», то мы на каждом
шагу встречаем там древний капитализм,
пролетариат, буржуазию и т. п. Так, например, на
стр. 147—148 мы читаем:
«Преобразование прежнего дворянства... в
имущий класс, класс земельных, промышленных
и торговых капиталистов произошло повсеместно
в течение позднего греческого средневековья...
Представляется более правдоподобным, что в
первоначальный период греческого капитализма как
в морской торговле, так и в колонизации роль
пионеров сыграла... аристократия...
Существование действительного пролетариата... не может
1 A. Rosenberg, Geschichte der römischen Republik,
Leipzig, 1921, S. 59.
2U. Kahrstedt, Geschichte der sozialen Frage und
des Sozialismus in der antiken Welt von Robert v. Pohlmann
(рецензия), «Göttingische gelehrte Anzeigen», R. 188, 1926,
No. 4—6, S. 111. Его же: W. W. Tarn, Hellenistic
Civilization (рецензия), «Göttingische gelehrte Anzeigen», R. 190,
1928, № 10, S. 484.
3 W. С a p e 11 e, Die Germanen der Völkerwanderung.
Stuttgart, 1940, S. 67.
450

быть... подвергнуто сомнению, поскольку речь
идет о более развитом в экономическом отношении
государстве позднего греческого средневековья.
Этот пролетариат в силу естественного хода вещей
был особенно многочисленным в промышленно-
торговых государствах, но мы имеем свидетельства
о нем также в ряде аграрных государств».
Подобные высказывания можно было бы
умножить; однако вполне достаточно и приведенной
нами цитаты, ибо она является типичной для
работы Валека-Чернецкого.
Особенно поразительные формы приобретает
метод вульгаризированной исторической аналогии
в работах Яна Станислава Лося. В них слишком
отчетливо обнаруживается ее общественная
функция вмешательства в происходящую классовую
борьбу с помощью аргументов, почерпнутых в
прошлом.
Так, например, работа Лося «Hellada na
przełomie» является партийной работой, направленной
против прогрессивных движений и основанной на
аргументации, почерпнутой из Древней Греции.
Метод аналогии автор возводит в степень
принципа !. В качестве примера приведем аналогии
между Афинами и Германией, Коринфом и
Англией2; между Алкмеонидами и родом Замойских3
и т. д. и т. п. Однако о подлинной цели этих
аналогий свидетельствуют следующие цитаты:
«Декламация против тирании была в Афинах
столь же модной, как и декламация против
барщины в Польше на крестьянских митингах
в 1937 году, то есть спустя три столетия после ее
уничтожения. Но народ должен иметь свое пугало,
которого он боится, и иной раз лучше, когда он
борется с призраком, нежели с чем-то живым и
реальным, где он мог бы наделать много вреда»4.
1 S. Loś, Hellada na przełomie, Warszawa, 1938, str. 9,139.
9 2 Там же, стр. 37—38.
3 Там же, стр. 52—53.
4 Там же, стр. 85.
29*
451

«Крестьянин еще весьма недавно искренне
верил, что запасы земли, составляющие крупную
собственность, неисчерпаемы, что ее хватит на вечные
времена для выкраивания в достаточном
количестве наделов, и только спустя несколько лет,
убедившись, что их запас уже на грани исчерпания,
искренне забеспокоился... Будущее центрально-
восточной Европы будет в большой мере зависеть
от результатов борьбы между крестьянской
прослойкой и интеллигентным пролетариатом городов.
В Древней Греции победил пролетариат
городов, и закончилась история Эллады... Нечто
весьма подобное может повториться с народами
современной европейской цивилизации.
Власть толпы может разрушить современную
европейскую деревню так же, как в свое время
разрушила греческую деревню»1.
Таких отрывков только из одной книги можно
привести десятки. Мы не станем их
комментировать— их общественный смысл слишком ясен.
Этот общественный смысл отчетливо выступает
в лекции Лося от 1946 года на тему: «Аграрный
вопрос в Риме II и I века до рождества Христова».
Правда, эта лекция начинается с характерной
оговорки, что в ней не содержится намека на
современные события (это был период земельной
реформы), но, фактически оценивая реформы Грак-
хов как бессмыслицы, Лось явно метит в
настоящий день. А когда после обширной аргументации,
призванной доказать экономическую
невозможность проведенной Гракхами парцелляции, автор
высмеивает римских государственных деятелей,
веривших во всемогущество закона, пытающегося
осуществить то, чего он осуществить не может,—
у нас нет никаких сомнений относительно того,
в чей адрес направлено следующее замечание: «Не
смейтесь, ибо, несмотря на то, что от той поры
минуло две тысячи лет, никогда не было недостатка
в государственных деятелях, которые, не будучи
1 S. Loś, Hellada na przełomie, Warszawa, 1938, str. 137.
452

римлянами, сумели также думать и управлять по-
римски» К
Поистине нетрудно догадаться, с какой целью
автор начал лекцию с вышеприведенной оговорки!
После этих рассуждений становится понятным,
почему Рид на годичном собрании Американского
общества историков в 1949 году в речи,
содержащей крайне субъективистские и явно пронизанные
буржуазной партийностью положения, выдвигает
аналогию между прошлым и настоящим в качестве
«основного принципа в исторической науке» 2.
Чему служат все эти аналогии? Прежде всего
они призваны доказать, что нет ничего нового под
солнцем, что все уже когда-то было и прошло
безрезультатно, что, следовательно, и современные
общественные движения также не дадут
результатов. Таким образом, аналогия с прошлым должна
обесценить настоящее. И наоборот, аналогия с
настоящим должна обесценить прошлое, должна
переносить отрицательные оценки явлений
современности на ненавистные авторам движения и
ситуации в прошлом. А какое научное значение
имеют такие аналогии? Разумеется, никакого. Они
ведут или к бессодержательным банальностям, как
указывал Ленин, или к откровенной
фальсификации картины исследуемой действительности.
Такого рода неуклюжие аналогии могут
служить еще одной цели: оправданию определенной
политики путем ссылок на мнимые уроки
прошлого. Этим путем шла у нас краковская школа,
которая свои «станчиковские» симпатии пыталась
обосновать аргументом, что Польша нуждается
в сильной власти — разумеется, монархической,—
так как отсутствие ее привело к падению
шляхетской Польши. Когда Смоленский страстно обви-
'няет Шуйского, защищая тезис о том, что история
1 I. S. Loś, Sprawa agrarna w Rzymie II i I mieka przed
Chrystusem, Lublin, 1946, str. 15.
2 C. Read, The Social Responsibilities of the Historian,
p. 285.
453

есть magistra vitae, он имеет в виду
злоупотребление краковской школы методом исторической
аналогии ради защиты реакционной политики
«станчиков». Типичным примером такого
злоупотребления является полемическая статья
Шуйского «О лживой истории как учительнице лживой
политики» К
Как выглядят в свете этих выводов претензии
исторической науки на роль учительницы жизни?
История является учительницей жизни. Но она
является ею тогда, когда эту свою функцию она
основывает на материалистической интерпретации
истории, на научном историческом предвидении.
Она не является ею, когда применяет ненаучный,
метафизический метод поверхностных исторических
аналогий.
Научное историческое предвидение исходит из
предпосылок материализма и диалектики,
учитывающих требование историзма в исследованиях и
принцип конкретности истины. Оно не ищет в
настоящем оттисков прошлого и, наоборот, не
видит в прошлом настоящего. Оно не идет по легкому
пути «предвидения» результатов актуальных
процессов на основе готовых решений, которые якобы
призваны давать минувшие процессы. Наоборот,
оно видит и правильно оценивает историческую
специфику каждого такого процесса. Но
одновременно, учитывая повторяемость событий, их общие
элементы, оно вскрывает закономерность
процессов и на этой основе определяет их тенденцию,
направление их развития, словом, предвидит
направление развития и общие его результаты.
Совершенно иначе выглядит метод
«предвидения» на основе поверхностных аналогий. Исходя
из ошибочных, антидиалектических предпосылок,
он грешит против историзма и видит в
исторических процессах повторение готовых ситуаций.
В результате он толкает науку на неверный путь
метафизических спекуляций. Можно смело сказать,
1 См. J. Szujski, Dzieła, seria 3, t. 3, Krakow, 1894.
454

что этот метод является одним из смертельных
врагов научной историографии. На это именно
указывал Маркс в одном из своих писем, подчеркивая
антиисторизм вульгаризированной аналогии между
экспроприацией плебеев в древнем Риме и
классовой эксплуатацией в период капитализма.
«Таким образом, события, поразительно
аналогичные, но происходящие в различной исторической
обстановке, приходят к совершенно разным
результатам. Изучая каждую из этих эволюции в
отдельности и затем сопоставляя их, легко найти ключ
к пониманию этого явления; но никогда нельзя
достичь этого понимания, пользуясь универсальной
отмычкой какой-нибудь общей
историко-философской теории, наивысшая добродетель которой
состоит в ее надисторичности»1.
Выступая так резко против метода
вульгаризированных исторических аналогий, нанося по нему
удар с позиций научного предвидения
исторического развития, мы отнюдь не намерены вообще
отрицать роли и значения аналогии в исторических
исследованиях. Разумеется, аналогии играют
серьезную роль, однако при условии, что мы будем
»применять научные аналогии, основанные на диа-
лектико-материалистических предпосылках.
Рассмотрим пример правильно примененной
аналогии в историческом исследовании.
Энгельс, как мы знаем, занялся историей
крестьянской войны в Германии в XVI веке, вскоре
после упадка революции 1848 года. Он занялся
этим вопросом потому, что история крестьянской
войны в XVI веке позволяла сделать — путем
аналогии— некоторые выводы, имеющие важное
значение для борьбы современного пролетариата. Вот
что пишет об этом Энгельс:
«Параллель между германской революцией
1525 г. и революцией 1848—1849 гг. слишком
1 Маркс — в редакцию «Отечественных записок» (ноябрь
1877 года) (К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма,
стр. 316).
455

бросалась в глаза, чтобы я мог тогда совершенно
отказаться от нее. Однако наряду со сходством
в общем ходе событий, выразившимся в том, что
и тут и там одни и те же княжеские войска
подавили одно за другим различные местные восстания,
наряду с доходящим часто до смешного сходством
в поведении городского бюргерства в обоих
случаях, ясно и отчетливо выступали также и
различия» К
Как и для какой цели Энгельс конкретно
пользуется исторической аналогией? Вот несколько
иллюстраций.
Желая объяснить отношения между классами
в Германии в начале XVI века, Энгельс указывает
на борьбу всех со всеми как на главную причину,
которая сделала невозможным отчетливое деление
нации на два лагеря, как это имело место во время
буржуазной революции XVIII века во Франции.
И здесь Энгельс прибегает к аналогии; ссылаясь
на известные читателю из непосредственного опыта
современные отношения, он помогает ему лучше
понять прошлое:
«Сложный переплет интересов, взглядов и
стремлений того времени легче будет понять, если
вспомнить о той путанице, которую вызвал в
последние два года современный, гораздо менее
сложный состав немецкой нации, распадающийся
на феодальное дворянство, буржуазию, мелкую
буржуазию, крестьянство и пролетариат» 2.
А вот еще один пример. Выясняя
обстоятельства поражения восстания дворянства под
водительством. Зиккенгена, Энгельс указывает на
невозможность заключения союза с другими классами
как на главную причину этого поражения. Прежде
всего речь шла о крестьянстве, которое являлось
самой могучей революционной силой в тогдашней
Германии, но не могло пойти вместе с дворянством.
Однако как наиболее рельефно показать это чита-
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, стр. 6.
2 Там же, стр. 39.
456

телю? Энгельс снова прибегает к аналогии, на этот
раз к аналогии с польскими восстаниями в 1830 —
1846 годы:
«Отношение немецкого дворянства к
крестьянам было тогда совершенно таким же, как и
отношение польского дворянства к его крестьянству во
время восстаний 1830—46 гг. Как в современных
польских восстаниях, в Германии в то время
движение могло рассчитывать на успех только при
наличии союза всех аппозиционных партий, именно
союза дворянства с крестьянами. Но как раз этот
союз в обоих случаях был невозможен. Ни
дворянство не было поставлено перед необходимостью
отказаться от своих политических привилегий и
феодальных прав по отношению к крестьянам, ни
революционно настроенное крестьянство не могло,
довольствуясь общими неопределенными
перспективами, пойти на союз с дворянством, с тем
сословием, которое как раз более всего его притесняло.
Как в 1830 г. в Польше, так и в 1522 г. в Германии
дворянство уже не могло привлечь на свою сторону
крестьян. Заставить сельское население »примкнуть
к дворянству могла лишь полная отмена
крепостного права и зависимых отношений и отказ от всех
дворянских привилегий; но, подобно всякому
привилегированному сословию, дворянство не
чувствовало ни малейшей охоты добровольно
отказываться от своих прав и преимуществ, от своего
привилегированного положения и большей части
источников своего дохода» 1.
Но подлинной целью, ради которой Энгельс
пользуется аналогией, является получение
выводов из прошлого для современности, является
основанное на аналогии и вместе с тем на различиях
историческое предвидение. Вот <пример.
. Указывая на раздробленность Германии в
XVI столетии как на главную причину раскола
революционных сил и возможности победы
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии,
стр. 79—80.
457

контрреволюции в борьбе, Энгельс сразу переходит
к анализу германских отношений в 1848 году:
«Здесь также сама собою напрашивается
аналогия с движением 1848—1850 гг. В 1848 г.
интересы оппозиционных классов также вступили
в столкновение друг с другом и каждый из них
действовал на свой собственный страх... неумение
возвыситься над местной ограниченностью у
крестьян в 1525 г. не могло быть сильнее, чем у всех
классов, принимавших участие в движении 1848 г.
Сотни местных революций, последовавшее за ними
такое же количество столь же беспрепятственно
проведенных местных реакций и оставшийся в силе
мелкогосударственный партикуляризм являются
достаточно убедительными доказательствами этого.
Кто после обеих немецких революций — революции
1525 г. и революции 1848 г. — и их результатов
может еще болтать о федеративной республике, тому
место лишь в сумасшедшем доме» К
Этот весьма актуальный в то время и важный
политический вывод Энгельс основывает на
аналогии между движениями XVI и XIX веков. Но
одновременно он указывает «а имеющееся между ними
различие, в особенности на расширение поля
действия движущих сил революционного движения, и
на этой основе предвидит дальнейшее развитие
событий: «Революция 1848—1850 гг. не может
поэтому окончиться так, как окончилась революция
1525 г.»2
Мы имели конкретный пример научного
применения аналогии в исторических исследованиях и
даже основанного на аналогии предвидения.
Попытаемся теперь обобщить эти наблюдения и
ответить на вопрос, когда и какого типа аналогия
допустима в историографии.
Во-первых, необходимо исключить
метафизический метод применения аналогии, то есть
применения ее исключительно на основе внешнего сход-
1 Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, стр. 127,
2 Там же, стр. 128.
458

ства, с нарушением требований историзма. Для
научного применения аналогии необходимо
принимать во внимание не внешнее сходство, но
сходство действующих законов развития. Только в этом
случае определенная преемственность причин и
следствий может служить основой для выводов,
относящихся к другой причинно-следственной цепи.
Ошибочной является, следовательно, основанная
только на некотором внешнем сходстве аналогия
между капитализмом и рабовладельческим строем
античного мира, между современной классовой
борьбой и классовой борьбой в древнем мире и т. п.
Ведь здесь действуют различные законы
общественного развития. В то же время допустима и
плодотворная аналогия между 1525 и 1848 годами
в Германии. Ведь здесь имеется в виду аналогия
между двумя революционными ситуациями,
причем главным вопросом, на который здесь обращает
внимание Энгельс, является выступающий в обоих
случаях вопрос о крестьянстве как о резерве
революции. Конечно, Энгельса интересует крестьянство
в качестве союзника пролетариата, но исторический
подход к крестьянской войне обнаруживает в
зачаточной форме закономерности, подобные тем,
которые действуют в буржуазно-демократической
революции XIX века. Именно этот подход к
историческим фактам не как к изолированным фактам,
а как к звену в цепи развития, понимание, что
низший этап развития содержит зародыши высшего
этапа, который есть результат определенных,
выступающих уже ранее тенденций развития, дает
возможность обнаружить сходство законов,
действующих на различных этапах развития, а тем
самым применение исторической аналогии.
Во-вторых, каждая историческая аналогия
является неполной и поэтому «рискованной».
Отсюда, пользуясь аналогией, мы должны всегда во
имя исторической правды показать также различие
между сравниваемыми событиями. Так именно
поступает Энгельс в приведенных выше примерах.
Таким образом, историческая аналогия не только
459

не имеет значения независимо от эпохи, не только
не может давать раз навсегда готовых образцов
решения определенных положений и проблем, но
даже правильно примененная аналогия всегда
требует конкретизации, получаемой путем
подчеркивания различий между сравниваемыми событиями.
Коль скоро эти требования приняты во
внимание, историческая аналогия является допустимой и
может стать основой исторического предвидения.
С этим существенным ограничением метод
исследования путем аналогии открывает определенные
возможности для исторического предвидения.
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРЕДВИДЕНИЕ И ВОПРОС
ОБ исторической возможности
Историческое предвидение, как мы видели
выше, по своей природе глубоко диалектично.
В этом нет ничего удивительного: оно ведь имеет
отношение к общественному развитию? которое по
своему существу является диалектическим. Эта
диалектика проявляется, однако, не только в
проблематике допустимости и применимости
исторической аналогии.
Вопрос о предвидении тесно связан с
проблемой отношения единичного к общему, с
диалектикой необходимости и случайности. Ведь мы
предвидим то, что связано с повторяемостью явлений,
с проявляющейся в них необходимостью. Мы не
предвидим того, что связано с индивидуальной
стороной явлений, того, что случайно. Мы можем
это делать только в смысле статистического
исследования закономерности массовых процессов,
понимаемых как скопление случайных явлений,
являющихся результатом как главных, так и
косвенных причин, — но и тогда процедура
исследования ведет к исключению косвенных причин
с целью создания картины действия главных
причин, закономерности процесса. Этот тип
исследования и основанного на нем предвидения ничем,
следовательно, не нарушает нашего тезиса о том,
что предвидеть можно только закономерные
460

и, следовательно, проявляющиеся с
необходимостью явления.
Мы, однако, знаем, что, по известным словам
Энгельса, формой внешнего проявления
необходимости является случайность, что в общественном
процессе мы всегда наблюдаем совокупные
результаты действия главных и косвенных причин. Не
возвращаясь здесь к анализу всей диалектики
необходимости и случайности, мы остановимся лишь
на специальной стороне этого вопроса: какое
именно выражение находит диалектика
необходимости и случайности в историческом предвидении.
Что значит предвидеть, что историческое
развитие примет такой, а не другой вид? Это
означает, что мы вскрываем закон этого развития и,
познав его, из преемственности причин и следствий
мы подходим к определению какого-то разультата
всей цепи развития. Например, Маркс вскрыл
закон развития капитализма и на этой основе
пришел к выводу о неизбежном падении капитализма
и победе социализма. Или Сталин на основе
знания законов, управляющих капиталистическим
хозяйством, пришел в 1927 году к выводу о том,
что в ближайшие годы неизбежно разразится
новый экономический кризис. Предвидение в каждом
из этих случаев относится к тому, что должно
произойти, что с необходимостью предуказано
определенным законом развития; в противном
случае мы имели бы дело с отгадыванием либо
пророчеством, а не с научным предвидением.
Но каждое такое предвидение является плодом
абстракции. Оно абстрагируется именно от
случайностей, принимая во внимание только
необходимость в чистом виде. Иначе говоря, оно упрощает
действительность, выделяя главный причинный ряд,
взятый изолированно, и отбрасывая ряды,
пересекающие его и являющиеся побочными с точки
зрения рассматриваемой закономерности.
Например, Маркс в своем предвидении гибели
капитализма и победы социализма принимает во
внимание главные силы, действующие в условиях
461

капитализма и определяющие его развитие.
Поэтому он не указывает ни срока наступления
события, ни индивидуальных путей его становления.
Его интересует лишь то, что должно произойти
с точки зрения движущих сил процесса.
Для конкретных действий нужно, однако, нечто
большее, чем определение общего направления
развития и его необходимого результата. Чтобы
в сфере нашей общественно-политической
деятельности поступать целесообразно и успешно, чтобы
действовать на основе знания вещей, мы должны
принимать во внимание не просто необходимость
развития в ее «чистой» форме, но необходимость
в ее неразрывной связи со случайностью,
необходимость, »прокладывающую себе дорогу через
случайности. Чем точнее, чем полнее мы это
делаем, тем точнее и полнее мы познаем
конкретную действительность и создаем для себя
возможность эффективных действий, направленных
на овладение и преобразование этой
действительности. Необходимым является только общее
направление развития и его окончательный результат;
эта необходимость является выражением действия
закона развития — закона независимо от
познания и воли людей. Но как это развитие будет
протекать конкретно, в каком темпе, в какой форме,
это уже является результатом диалектического
единства необходимости и случайности, то есть
результатом действия как главной причины, так и
косвенных причин. Только главная причина
выступает в данном «процессе постоянно, является его
движущей силой, составляет его необходимость.
Вместе с тем выступают различные побочные
причины, возникают различные побочные причинно-
следственные ряды, которые переплетаются с
главным рядом. Какая из этих побочных причин
действительно выступит в данном процессе, с какой
силой она конкретно будет действовать — это уже
зависит от различных обстоятельств. Например,
в капиталистическом обществе, являющемся
антагонистическим обществом, в качестве необходи-
462

мости, в качестве движущей силы развития
действует классовая борьба. Конфликт между
общественным характером производительных сил в
условиях капитализма и капиталистическими
производственными отношениями, находящий выражение
в классовой борьбе пролетариата, — вот
необходимая, постоянно действующая, главная причина,
которая должна привести к социалистической
революции, к падению капитализма. Но как
эта классовая борьба пролетариата протекает
в действительности, какие она принимает формы,
в каком темпе ведет к окончательному
результату,— это зависит от различных обстоятельств,
которые являются случайными по отношению к
закономерности процесса, побочными с точки
зрения его главных движущих сил. Случайным с этой
точки зрения является неурожай, вызванный
засухой, который привел к усилению или ослаблению
революционного движения масс; случайным с этой
точки зрения является временное ослабление
движения ввиду тактических ошибок, допущенных его
руководством. Отношение между картиной
процесса, принимающей во внимание только действие
необходимости, и картиной процесса, учитывающей
также побочные причины, будет, следовательно,
таким, как, например, в статистике между
кривыми так называемых выровненных рядов, то есть
таких, из которых исключены случайные и
кратковременные колебания, и кривыми невыровненных
рядов, построенных прямо на сыром материале.
Объективной категорией, отражающей это
положение вещей, является возможность. Категория
возможности выражает то, что с точки зрения
данного исторического процесса нечто может
наступить, но может и не наступить. Возможность,
следовательно, в определенном смысле
противоположна необходимости или тому, что должно
наступить. Но она является этой
противоположностью лишь в определенном смысле; мы ведь
знаем, что необходимость реализуется именно
через такие возможности.
4uü

Утверждая, что необходимость реализуется
в случайностях, прокладывает себе дорогу через
случайности, мы утверждаем тем самым, что она
реализуется в возможностях, прокладывает себе
дорогу через возможности. Конкретное
предвидение должно принимать во внимание не только
«чистую» необходимость, но также возможности,
в которых эта необходимость реализуется \
Рассмотрим несколько классических примеров,
учитывающих возможности в конкретном
предвидении.
В начале сентября 1917 года Ленин написал
статью «О компромиссах». Исходя из конкретной
оценки тогдашнего положения в России, Ленин
предвидел возможность мирного развития русской
революции в результате временного и не
выходящего за определенные рамки компромисса между
большевиками, с одной стороны, и меньшевиками и
эсеровцами — с другой. Ленин 'подчеркивал при
этом, что этот шанс является исключительным и
слишком непродолжительным, вытекающим из
конкретной системы отношений. Словом, речь идет
об исторической возможности, использование
которой было бы выгодно для народа, но
неиспользование которой не изменит, разумеется, необходимого
1 О роли надлежащего понимания этой диалектики
необходимости и исторической возможности свидетельствует хотя
бы тот факт, что на метафизическом их противопоставлении
основывает свои спекуляции буржуазная методология. В
качестве примера может служить изданная в 1952 году в
Париже книга Пьера Вандриеса «De la probabilité en histoire».
Автор провозглашает в ней «концепцию исторического
пробабилизма», основанную на предпосылке физиологической и
духовной «автономии» человека, то есть на «свободной воле».
Это является новой попыткой выступить против исторического
детерминизма, а также законов истории. Подобным же
образом (хотя с несколько другим подходом к проблеме)
использует для борьбы с историческим детерминизмом ошибочную,
метафизическую альтернативу, «или детерминизм, или
признание возможности в историческом развитии» Карл Ман-
хейм в своей работе «Ideologie und Utopie» (стр. 247—248).
И здесь также решающую роль играет концепция свободной
воли личности.
464

направления развития, а придаст лишь
конкретному ходу событий форму, менее выгодную для
общества. Вот что писал тогда Ленин:
«Лишь как исключение, лишь в силу особого
положения, которое, очевидно, продержится лишь
самое короткое время, мы можем предложить
компромисс этим партиям, и мы должны, мне
кажется, сделать это.
Компромиссом является, с нашей стороны, наш
возврат к до-июльскому требованию: вся власть
Советам, ответственное перед Советами
правительство из эсеров и меньшевиков.
Теперь, и только теперь, может быть всего в
течение нескольких дней или на одну — две
недели, такое правительство могло бы создаться и
упрочиться вполне мирно. Оно могло бы
обеспечить, с гигантской вероятностью, мирное движение
вперед всей российской революции и чрезвычайно
большие шансы больших шагов вперед всемирного
движения к миру и к победе социализма.
Только во имя этого мирного развития
революции— возможности, крайне редкой в истории и
крайне ценной, возможности, исключительно
редкой, только во имя ее большевики, сторонники
всемирной революции, сторонники революционных
методов, могут и должны, по моему мнению, идти
на такой компромисс...
Может быть это уже невозможно? Может быть.
Но если есть даже один шанс из ста, то попытка
осуществления такой возможности все-таки стоила
бы того, чтобы осуществить ее» К
Спустя несколько дней Ленин, находившийся на
нелегальном положении и не имевший
возможности сразу переслать статью в редакцию,
вынужден был снабдить ее примечаниями, что эта
возможность уже не существует:
«...По прочтении субботних и сегодняшних,
воскресных газет, я говорю себе: пожалуй,
1 В. И. Ленин, О компромиссах, Соч., т. 25,
стр. 283—284.
30 А. Шафф
465

предложение компромисса уже запоздало.
Пожалуй, те несколько дней, в течение которых мирное
развитие было еще возможно, тоже прошли» К
А вот еще один пример. В 1915 году Ленин
выступил против выдвинутого Троцким лозунга
Соединенных Штатов Европы. Отмечая
реакционное содержание этого лозунга, Ленин выдвинул
известный тезис о возможности победы социализма
в одной стране:
«Соединенные Штаты мира (а не Европы)
являются той государственной формой
объединения и свободы наций, которую мы связываем с
социализмом,— пока полная победа коммунизма не
приведет к окончательному исчезновению всякого,
в том числе и демократического, государства. Как
самостоятельней лозунг, лозунг Соединенные
Штаты мира был бы однако едва ли правилен, во-
первых, потому, что он сливается с социализмом;
во-вторых, потому, что он мог бы породить
неправильное толкование о невозможности победы
социализма в одной стране и об отношении такой
страны к остальным.
Неравномерность экономического и
политического развития есть безусловно закон капитализма.
Отсюда следует, что возможна победа социализма
первоначально в немногих или даже в одной,
отдельно взятой, капиталистической стране...
Невозможно уничтожение классов без диктатуры
угнетенного класса, пролетариата. Невозможно
свободное объединение наций в социализме без более или
менее долгой, упорной борьбы социалистических
республик с отсталыми государствами»2.
Таким образом, конкретное историческое
предвидение требует, чтобы мы не только раскрыли
главную линию развития, протекающего с
необходимостью, но и указали также на то, каковы
могут быть варианты данного исторического про-
1 В. И. Ленин, О компромиссах, Соч., т. 25, стр. 287.
2 В. И. Л е н и н, О лозунге Соединенных Штатов Европы,
Соч., т. 21, стр. 311.
466

цесса, какой из них наиболее для нас желателен и
в связи с этим, какие нужно создать условия,
чтобы осуществить именно этот вариант
исторического развития, исключая другие, менее
желательные или даже вовсе не желательные. Историческое
предвидение требует, следовательно, наряду с
раскрытием исторической необходимости также
раскрытия и уяснения разнообразных возможностей
ее осуществления.
Говоря о возможностях, которые необходимо
принимать во внимание при историческом
предвидении, мы, разумеется, имеем в виду не вообще
всякие возможности, а, следовательно,
абстрактные возможности, но только реальные
возможности. В проведении этого различия -и в выяснении
введенных здесь понятий помогут нам указания
Ленина, содержащиеся в его письме к Н. Д. Кик-
надзе.
Затрагивая в этом письме вопрос о
возможности превращения империалистической войны
1914—1918 годов в гражданскую войну, Ленин
отбрасывает как теоретически и практически
бесплодную категорию абстрактной возможности, то
есть возможности, не основанной на анализе
конкретных исторических условий, противопоставляя
ей действительность, Ленин пишет:
«По-моему, Вы смешиваете возможное (о кото--
ром не я начал разговор!!) с реальным, когда
думаете, что признание возможности позволяет
изменить тактику. Это верх нелогичности.
Я признаю возможным, что социал-демократ
превратится в буржуа и обратно.
Бесспорная истина. Следует ли отсюда, что
я данного буржуа, Плеханова, теперь буду
признавать за социал-демократа? Нет, не следует.
А в возможности? Подождем ее превращения
в действительность.
Только и всего. Именно в «методологии»
(о коей Вы пишете) надо различать возможное
от действительного.
Возможны всякие превращения, даже дурака
30*
467

в умного, но действительным такое превращение
является редко. И по одной «возможности»
превращения этого рода дурака я не перестану счи-
чать дураком» К
Эти слова Ленина имеют огромное значение
для того, чтобы провести различие между двумя
категориями возможности — абстрактной и
реальной.
Абстрактная возможность не принимает во
внимание действительных, конкретных условий.
Именно против того, чтобы основывать
предвидение на такого рода спекулятивных, оторванных от
действительных условий возможностях, протестует
Ленин. Научное исследование требует чего-то
другого: проверки фактов, которые определяют именно
данные условия события. Ленин пишет:
«Марксизм стоит на почве фактов, а не
возможностей.
Марксист должен в посылки своей политики
ставить только точно и бесспорно доказанные
факты»2.
Из этих слов отнюдь не вытекает, что не нужно
учитывать никакой возможности. Острие
аргументации направлено здесь только против
абстрактной возможности. Общие фразы о том, что все
возможно, можно приравнять к утверждению, что
в изменившихся условиях событие получило бы
другой вид. Но такие общие фразы не имеют
никакого значения для практической деятельности,
ибо не указывают на то, какой является
действительная иерархия возможностей, какова степень их
правдоподобия, а тем самым не могут
мобилизовать нас к действию, подобно тому как общее
утверждение о том, что все находится во
взаимной связи, является слишком широким для того,
чтобы помочь практической деятельности привести
в действие именно эти причины, которые вызывают
1 В. И. Ленин, Соч., т. 35, стр, 193—194 (письмо к
Н. Д. Кикнадзе).
2 Там же, стр. 193.
468

именно эти желаемые следствия. Мы должны,
следовательно, стоять на почве фактов, установить эти
факты, а тем самым вскрыть не абстрактные
возможности процесса, а реальные возможности в
данных условиях, при существовании данных фактов.
Отбрасывание Лениным абстрактной возможности
включает признание реальной возможности.
Историческое предвидение опирается на
раскрытие реальных возможностей события.
Необходимость процесса развития проявляется в таких
реальных возможностях. Чем точнее и полнее мы
их познаем, тем более сознательно и успешно мы
можем действовать, исключая неприемлемые для
нас возможности и помогая в осуществлении
приемлемых возможностей путем создания
соответствующих условий для действия законов.
Только благодаря такой конкретизации понятия
исторической возможности мы разрешаем вопрос
о ее отношении к историческому предвидению.
Одновременно мы достигаем уточнения понятия
возможности, которое может быть плодотворным
при дальнейшем анализе проблемы.
Из вышеизложенных рассуждений вытекают
следующие выводы:
Во-первых, возможность противоположна
невозможности. Победа социализма в одной стране
в условиях империализма возможна; в то же
время невозможно уничтожение классов без
диктатуры пролетариата. Возможность и невозможность
события отнесены к закону развития данного
процесса: возможно то, что не противоречит закону
развития в данном процессе, а невозможно то, что
противоречит этому закону.
Во-вторых, — и это непосредственно связано
с вышеизложенным — возможность
противоположна необходимости. В ходе исторического
процесса, в котором постоянно действует
определенная необходимость, определенный комплекс
главных причин, должны в действительности
выступать различные, не определенные точно
косвенные причины, которые в своем переплетении
469

действием главных причин создают те или иные
возможности конкретного течения событий,
конкретного осуществления необходимости. Но никакая из
этих возможностей сама по себе не решает
вопроса об окончательном результате процесса и как
таковая не должна ни выступить, ни быть
использована, чтобы этот результат был достигнут. Итак,
возможностью мы называем здесь, следовательно,
то, что, не будучи исключено самим характером
процесса, законами, им управляющими, и,
наоборот, будучи некой конкретизированной формой
проявления этих законов, может, однако, в
зависимости от условий выступить или не выступить.
Например, развитие капитализма должно в
конечном итоге разрушить господство феодальных
экономических отношений в деревне; но эта
необходимость может выступить либо в форме так
называемого прусского пути, либо в форме так
называемого американского пути развития капитализма
в сельском хозяйстве.
В-третьих, возможность противоположна
действительности. Именно потому, что в зависимости
от конкретных обстоятельств выступают
различные возможности проявления закона развития, не
каждая из этих возможностей реализуется, не
каждая из них становится действительностью.
Чтобы возможность превратилась в
действительность, должны быть соблюдены условия, которые
делают иные, конкурирующие возможности уже
невозможными. Это особенно важно тогда, когда
идет речь о конкуренции возможностей, которые
не являются безразличными для действующих
в данном процессе общественных классов. Если,
например, капитализм может победить в сельском
хозяйстве, развиваясь либо прусским, либо
американским путем, то победа одной из этих двух
возможностей отнюдь не является вопросом,
безразличным для масс, а следовательно, и для партий,
представляющих народные массы: американский
путь есть именно та лучшая возможность, за
осуществление которой они борются. Вот почва, на
470

которой для нас открываются новые аспекты
исторического предвидения, аспекты, имеющие
особенное значение для практической деятельности
революционной партии рабочего класса.
ЗНАЧЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРЕДВИДЕНИЯ
ДЛЯ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПАРТИИ
РАБОЧЕГО КЛАССА
Обратимся вновь на минуту к
сформулированному уже ранее утверждению о том, что спор
о возможности исторического предвидения
разрешает практика, и прежде всего практика не
писания, а созидания истории.
В известных границах предвидит каждый
сознательно действующий и сознательно
стремящийся к осуществлению определенных целей
человек. В значительно более широких масштабах
предвидит политик, политическая партия.
Предвидение марксистской партии и ее вождей
является научным предвидением par excellence;
оно является основой политики революционной
партии пролетариата, основой стратегии и тактики
этой партии.
Историческое предвидение, как мы видели,
может касаться общей тенденции развития и его
окончательного результата. Такое предвидение
основано на раскрытии и познании общих законов
развития и служит основой деятельности масс на
весь исторический период. Открытие Марксом
законов развития капитализма — развития, которое
ведет к неизбежному падению капитализма и
к победе коммунизма, стало основой научного
социализма и дало пролетариату уверенность в
победе.
Историческое предвидение может также
касаться более коротких периодов и тогда относится
к возможным формам проявления познанной
необходимости развития. Это предвидение является
непосредственной основой научной стратегии и
тактики классовой борьбы пролетариата.
471

По выражению Сталина, стратегия — это
определение направления главного удара пролетариата
и разработка плана расположения революционных
сил для всего этапа развития революции;
тактика же есть определение линии поведения
пролетариата в относительно короткий период прилива
и отлива движения. В связи с этим ясно, что
тактика является частью стратегии, ей подчинена.
Выбор как стратегических, так и тактических целей
всегда связан с определением конкретных
направлений и форм борьбы рабочего класса. Эти цели
можно определить научным образом только на
о'снове познания законов развития и благодаря
историческому предвидению. Но это уже есть
предвидение не только наиболее общей тенденции
развития, но предвидение, учитывающее
объективные реальные возможности как формы проявления
закономерности. Устанавливая известную страте-
гическую или тактическую цель, мы стремимся
в полном соответствии с законом развития к
превращению в действительность той возможности
развития, которая в качестве возможности воз^
никла и которая более всего отвечает интересам
рабочего класса. Но, чтобы достигнуть этой цели,
мы мобилизуем и организуем массы, выдвигаем
определенные лозунги, заключаем определенные
политические союзы и т. д. и т. п., словом, создаем
условия превращения желаемой и реальной
возможности в действительность, а тем самым
стремимся к устранению других, нежелательных
возможностей. Итак, стратегия и тактика имеют две
стороны: объективную сторону, то есть
существование на данном отрезке исторического процесса
вместе с действующими главными причинами
(то есть вместе с необходимостью) и определенных
побочных причин, создающих определенную
возможность проявления необходимости, а также
субъективную сторону, то есть такую деятельность
партии и масс, которая на основе знания вещей
стремится к превращению желаемой возможности
в действительность, к приданию необходимости
472

определенной, желаемой и объективной
возможной формы проявления.
Процитируем некоторые места доклада
Сталина на XVI съезде ВКП(б), имеющие прямое
отношение к данному вопросу. Сталин поднимает
в этом докладе вопрос о том, что советский строй
создает лишь определенную конкретную
возможность построения основ социализма. Партия может
эту возможность использовать, но могла бы ее
вследствие неправильной политики утратить. Этот
тезис Сталин иллюстрирует примерами.
«Правые оппортунисты утверждают, что нэп
обеспечивает нам победу социализма, —
следовательно, можно не беспокоиться насчет темпа
индустриализации, развития совхозов и колхозов и
т. п., так как наступление победы все равно
обеспечено в порядке, так сказать, самотека. Это,
конечно, неверно и глупо. Говорить так — значит
отрицать роль партии в строительстве социализма,
отрицать ответственность партии за это
строительство. Ленин вовсе не говорил, что нэп
обеспечивает нам победу социализма. Ленин говорил лишь
о том, что «Экономически и политически нэп
вполне обеспечивает нам возможность постройки
фундамента социалистической экономики». Но
возможность не является еще действительностью.
Чтобы возможность превратить в действительность,
надо прежде всего отбросить оппортунистическую
теорию самотека, надо перестроить
(реконструировать) народное хозяйство и повести решительное
наступление на капиталистические элементы
города и деревни» К
И тотчас же после этого Сталин приводит
второй пример:
«Правые оппортунисты утверждают, далее, что
в нашем строе не заложены основания для раскола
между рабочим классом и крестьянством, —
следовательно можно не беспокоиться насчет
установления правильной политики в отношении социальных
1 И. В. Сталин, Соч., т. 12, стр. 339.
473

групп деревни, так как кулак все равно
врастет в социализм, а союз рабочих и крестьян
будет обеспечен в порядке, так сказать, самотека.
Это также неверно и глупо. Так могут говорить
только люди, не понимающие того, что политика
партии, да еще такой партии, которая стоит
у власти, является здесь основным моментом,
определяющим судьбу дела союза рабочих и крестьян.
Ленин вовсе не считал исключенной опасность
раскола между рабочим классом и крестьянством.
Ленин говорил о том, что «в нашем социальном
строе не заложены с необходимостью основания
для такого раскола», но «если возникнут
серьезные классовые разногласия между этими
классами, тогда раскол будет неизбежен»...
«Следовательно, раскол между рабочим
классом и крестьянством не исключен, но он вовсе не
обязателен, так как в нашем строе заложена
возможность предотвратить этот раскол и упрочить
союз рабочего класса и крестьянства. А что
требуется для того, чтобы эту возможность
превратить в действительность? Чтобы возможность
предотвращения раскола превратить в
действительность, нужно, прежде всего, похоронить
оппортунистическую теорию самотека, нужно
выкорчевать корни капитализма, организуя колхозы
и совхозы, и перейти от политики ограничения
эксплуататорских тенденций кулачества к
политике ликвидации кулачества как класса»1.
В первом из цитированных здесь отрывков
Сталин говорит о политике индустриализации и
коллективизации как о пути превращения
возможности построения основ социализма, которую дает
нэп, в действительность. Сталин громит теорию
самотека, указывая на роль партии и
сознательной деятельности масс в строительстве социализма.
В чем выражается эта сознательная деятельность
масс? Именно в стратегии и тактике марксистской
партии. На основе познания закона необходимого
1 И. В. Сталин, Соч., т. 12, стр. 339—341.
474

соответствия производственных отношений
характеру производительных сил, а также основного
экономического закона социализма партия может
научно предвидеть тенденцию и возможности
развития в конкретных условиях нэпа и на основе
этого предвидения строить свою стратегию и
тактику; строить ее так, чтобы с точки зрения
интересов масс была осуществлена наиболее желаемая
возможность. Это предвидение в конкретных
условиях нэпа ведет к политике индустриализации и
коллективизации.
Вопрос о научном предвидении и основанной
на нем политике освещен также во втором
цитированном отрывке, в котором речь идет о
применяемых в конкретных условиях методах
укрепления рабоче-крестьянского союза.
Советский строй создал условия для
построения в Советском Союзе социализма. Позже
Сталин показал, что советский строй создал
условия для построения в СССР коммунизма даже
в том случае, если будет сохраняться
капиталистическое окружение. Из этого вытекает тем не
менее только тот вывод, что возникла реальная
возможность построения в этих условиях социализма
и коммунизма; эти условия сами по себе отнюдь
не гарантируют того, что социализм и коммунизм
будут построены. Превращение этой конкретной
возможности в действительность отнюдь не
является стихийным процессом, но результатом
сознательного, целесообразного и успешного
действия. Существует, однако, и другая возможность,
которая реально проявляется в трудные периоды
классовой борьбы, — возможность поражения
рабочего движения в данной, конкретной
обстановке. Эта возможность существовала не только
там, где в результате ряда обстоятельств (среди
которых политические и организационные ошибки
пролетарской партии всегда играли серьезную
роль) рабочее движение действительно терпело
неудачу или поражение; эта возможность
существовала также и там, где благодаря правильному
475

стратегическому и тактическому руководству она
переставала быть возможностью, где побеждала
желаемая возможность — как об этом
свидетельствует история Советского Союза. Здесь именно со
всей остротой проявляется значение исторического
предвидения, которое позволяет рабочему
движению сознательно строить свою стратегию и тактику
таким образом, чтобы осуществить именно -наиболее
выгодную возможность, например выиграть битву
с классовым врагом путем соответствующего
применения политики индустриализации и
коллективизации.
Объективная возможность всегда является
формой проявления определенной закономерности,
тенденции развития. Там, где проявляются
противоречивые между собой тенденции,
выступают, разумеется, разнообразные, противоречивые
возможности формирования исторического
развития. Так, например, в СССР, где победа советского
строя создала, как мы знаем, реальную
возможность построения социализма вплоть до момента
разгрома классового врага в городе и в деревне,
вплоть до момента разрешения проблемы «кто
кого?», оставалась открытой также и другая
возможность: поражение рабочего движения и победа
внутренней контрреволюции — или, например,
в настоящий момент существует возможность
сохранения мира, если народы возьмут дело борьбы
за мир в свои руки, наряду с другой
возможностью, то есть возможностью начала войны, если
поджигателям войны удастся обмануть массы и
втянуть их в новую военную авантюру.
Что имеет решающее значение в
преобразовании желаемой возможности для рабочего
движения, для масс в действительность? Повторим часть
цитированного уже выше фрагмента доклада
Сталина:
«Чтобы превратить возможность в
действительность, необходим целый ряд условий, в числе
которых линия партии и правильное проведение этой
линии играют далеко не последнюю роль».
476

Линия партии находит выражение в стратегии
и тактике, в определении — на основе познания
законов развития и созданных ими возможностей —
главных целей и задач рабочего движения на
данном этапе. И здесь проблема исторического
предвидения подводит нас к вопросу о главном звене
в исторической цепи явлений.
Когда говорим о предвидении и основанном на
нем действии, мы не имеем, однако, в виду все
условия, в которых совершается событие,—всех
условий в предвидении учесть нельзя; не имеются
также в виду произвольные условия — существуют
также и такие, которые имеют минимальное
практическое значение. Имеются в виду наиболее
важные условия, и прежде всего такие, которые
играют решающую роль для остальных. Условие
этого типа либо комплекс таких условий мы
называем главным звеном исторической цепи событий.
Ленин писал в «Что делать?»:
«Все искусство политика в том и состоит, чтобы
найти и крепко-крепко уцепиться за такое именно
звенышко, которое всего меньше может быть
выбито из рук, которое всего важнее в данный
момент, которое всего более гарантирует
обладателю звенышка обладание всей цепью»1.
В другом месте у Ленина мы читаем:
«Недостаточно быть революционером и
сторонником социализма или коммунизма вообще. Надо
уметь найти в каждый особый момент то особое
звено цепи, за которое надо всеми силами
ухватиться, чтобы удержать всю цепь и подготовить
прочно переход к следующему звену, причем
порядок звеньев, их форма, их сцепление, их
отличие друг от друга в исторической цепи событий
не так просты, и не так глупы, как в
обыкновенной, кузнецом сделанной цепи»2-
История рабочего движения, и в особенности
история Коммунистической партии Советского
1 В. И. Ленин, Что делать?, Соч., т. 5, стр. 469.
2 В. И. Ленин, Очередные задачи советской власти,
Соч., т. 27, стр. 244.
477

Союза, дает нам ряд примеров того, как
историческое предвидение позволяет ухватить это главное
звено и основать на этом стратегию и тактику
партии. Политика индустриализации и
коллективизации, о которой речь шла выше, является
классическим примером нахождения главного
звена на определенном этапе развития диктатуры
пролетариата.
* * *
Выясняя значение исторического предвидения
для деятельности рабочих партий, мы еще раз
подтверждаем тезис о классовой основе познания
и использования законов истории. Классовый
интерес может это познание возбуждать — если
оно соответствует этому интересу; классовый
интерес может это познание тормозить—если оно
противоречит данному классовому интересу. Поэтому
идеологи рабочего класса борются за научную
истину в исторических исследованиях, а идеологи
буржуазии извращают либо прямо ликвидируют
такую истину.
Выясняя значение исторического предвидения
для деятельности рабочих партий, мы ясно ставим
проблему о роли истории как науки и проблему
ее общественного значения. Наука истории, во
всяком случае, не сводится к «чистому описанию»
минувших событий. Это есть наука, которая, подобно
всем другим наукам, не только описывает, но
также обобщает, а обобщая, вскрывает законы
исторического развития. Так понятая историческая
наука является основой всех общественных наук,
основой законов развития сознательной
человеческой деятельности, основой предвидения
направления развития общественных событий. Только
осознав роль исторического предвидения, мы
приходим к глубокому пониманию общественной роли
историографии и ее связи с политикой, к
пониманию общественной ответственности историка.
Сложные вопросы идеологической борьбы
получают простое и ясное разрешение, когда мы при-
478

ступаем к их исследованию на основе научного
Метода. Так обстоит дело также и с выяснением
существа теоретической борьбы в области
проблематики законов истории. Эта борьба является
в конечном счете составной частью, элементом
той великой классовой борьбы между
пролетариатом и буржуазией, борьбы, которая охватывает
всю жизнь современного общества. Содержание и
ход этой борьбы еще раз иллюстрируют тезис
о прогрессивности пролетариата и реакционности
буржуазии в области науки. Содержание и ход
этой борьбы еще раз подчеркивают общественную
ответственность историка и значение его работы
для практики социалистического строительства
в нашем отечестве.

БИБЛИОГРАФИЯ
К. M а р к с, Капитал, т. I, Госполитиздат, 1955.
К. Маркс, Письмо Ф. Энгельсу от 7 сентября 1864 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIII, 1930,
стр. 201—203).
К. Маркс, Письмо Л. Кугельману от 12 апреля 1871 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма,
Госполитиздат, 1953, стр. 262—264).
К. Маркс, Письмо Л. Кугельману от 17 апреля 1871 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. II, Госполитиздат, 1955, стр. 444).
К. Маркс, Письмо в редакцию «Отечественных записок>,
ноябрь 1877 года (К. Маркс и Ф. Энгельс,
Избранные письма, стр. 313—316).
К. Маркс, Письмо Ф. Лассалю от 28 апреля 1862 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч.. т. XXV, 1934,
стр. 397—400).
К. Маркс, Нищета философии (К. Маркс и Ф. Энгельс,
Соч., т. 4, стр. 65—185).
К. Маркс, Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения,
т. I, 1955, стр. 208—302).
К. Маркс, К критике политической экономии,
Госполитиздат, 1952, стр. 5—223.
К. Маркс, Тезисы о Фейербахе (К. M а р к с и Ф. Э н-
гельс, Соч., т. 3, стр. 1—4).
К. Маркс, Классовая борьба во Франции с 1848 по
1850 год (К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные
произведения, т. I, стр. 91—207).
К. Маркс, Гражданская война во Франции (К. M а р к с и
Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. I, стр. 433—
503),
480

К. Маркс, Введение «К критике политической экономии»
(«К критике политической экономии», стр. 193—226).
К. Маркс и Ф. Энгельс, Манифест Коммунистической
партии (Соч., т. 4, стр. 419—457).
К. Маркс и Ф. Энгельс, Немецкая идеология (Соч., т. 3,
стр. 7—544).
К. Маркс и Ф. Энгельс, Святое семейство (Соч., т. 2,
стр. 3—228).
К. Маркс и Ф. Энгельс, Т. Кар лей ль: «Современные
памфлеты: № 1. Наши дни. № 2. Образцовые тюрьмы»
(Рецензия), Соч., т. VIII, 1930, стр. 281—292.
Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, Госполитиздат, 1951, стр. 376.
Ф. Энгельс, Диалектика природы, Госполитиздат, 1953,
стр. XVIII, 328.
Ф. Энгельс, Фурье о торговле (К. Маркс и Ф.
Энгельс, Соч., т. V, 1929, стр. 43—89).
Ф. Энгельс, Карл Маркс (К. Маркс и Ф. Энгельс,
Избранные произведения, т. II, Госполитиздат, 1955,
стр. 146—156).
Ф. Энгельс, Карл Маркс, сК критике политической
экономии» (К. Маркс, К критике политической экономии,
Госполитиздат, 1955, стр. 325—334).
Ф. Энгельс, Письмо Г. Штаркенбургу от 25 января
1894 года (К. Маркс и Ф. Энгельс, Набранные
письма, Госполитиздат, 1953, стр. 469—471).
Ф. Энгельс, Письмо И. Блоху от 21—22 сентября 1890 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма,
стр. 422—424).
Ф. Энгельс, Письмо П. Эрнсту от 5 июня 1390 года
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма,
стр. 418—420).
Ф. Энгельс, Людвиг Фейербах и конец классической
немецкой философии (К. Маркс и Ф. Энгельс,
Избранные произведения, т. II, стр. 339—382).
Ф. Энгельс, Речь на могиле Маркса (К. Маркс и
Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. II, стр. 157—
159).
Ф, Энгельс, Крестьянская война в Германии (К. Маркс
и Ф. Энгельс, 1956, Соч., т. 5, стр. 343—437).
В. И. Ленин, Что делать? (Соч., т. 5, 1954, стр. 319—494).
В. И. Ленин, Что такое «друзья народа» и как они
воюют против социал-демократов? (Соч., т. I, стр. 111—
313).
В. И. Ленин, Философские тетради, Госполитиздат, 1947.
В, И. Ленин, Империализм, как высшая стадия
капитализма (Соч., т. 22, стр. 173—290).
31 А. Шафф 481

В. И. Ленин, Еще одно уничтожение социализма (Соч.,
т. 20, стр. 167—188).
В. И. Ленин, Карл Маркс (Соч., т. 21, стр. 27—74).
В. И. Л е н и и, Письмо к Н. Д. Кикнадзе (Соч., т. 35,
стр. 193—194).
В. И. Ленин, Материализм и эмпириокритицизм (Соч.,
т. 14, стр. 5—367).
В. И. Ленин, Очередные задачи Советской власти (Соч.,
т. 27, стр. 207—246).
В. И. Ленин, О лозунге Соединенных Штатов Европы (Соч.,
т. 21, стр. 308—312).
В. И. Ленин, О компромиссах (Соч., т. 25, стр. 282—287).
В. И. Ленин, Экономическое содержание народничества и
критика его в книге г. Струве (Соч., т. 1, стр. 315—484).
В. И. Ленин, Три источника и три составных части
марксизма (Соч., т. 19, стр. 3—10).
В. И. Ленин, Завоеванное и записанное (Соч., т. 28,
стр. 454—456).
Постановление ЦК ВКП(б). О постановке партийной
пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории
ВКП(б)», Госполитиздат, 1938, стр. 23.
И.В.Сталин, Анархизм или социализм (Соч., т. 1,
стр. 294—392).
И. В. Сталин, Экономические проблемы социализма
в СССР, Госполитиздат, 1952, стр. 94.
И. В. Сталин, Марксизм и вопросы языкознания,
Госполитиздат, 1950, стр. 55.
И. В. Сталин, Об основах ленинизма (Соч., т. 6, стр. 69—
188).
И. В. Сталин, Беседа с немецким писателем Эмилем
Людвигом (Соч., т. 13, стр. 104—123).
И. В. Сталин, Политический отчет Центрального Комитета
XV съезду ВКП(б) (Соч., т. 10, стр. 269—353).
И. В. Сталин, Политический отчет Центрального Комитета
XVI съезду ВКП(б) (Соч., т. 12, стр. 235—373).
Н, С. Хрущев, О контрольных цифрах развития народного
хозяйства СССР на 1959—1965 годы; материалы
внеочередного XXI съезда КПСС, Госполитиздат, 1959,
стр. 3—112.
Н. С. Хрущев, Речь на VII съезде Болгарской
коммунистической партии, Госполитиздат, 1958.
Ar on R., Introduction à la philosophie de l'histoire. Essai
sur les limites de l'objectivité historique, Paris, p. 350.
Assorodobraj N.. W sprawie kryterium postępowości
w historii historiografii в «Kwartalnik historyczny»,
R. 60, 1953, nr. 4, str. 150—186.
Barnes H., History and Social Intelligence, New York, 1926,
p. XVIII, 597.
482

Barth P., Die Geschichtsphilosophie Hegel's und der
Hegelianer bis auf Marx und Hartmann. Ein kritischer
Versuch, 2. Auflage, Leipzig, 1925, S. III, 149.
Barth P., Die Philosophie der Geschichte als Soziologie, I,
Grundlegung und kritische Übersicht, 3. и 4., Leipzig,
1922, S. XII, 870.
В e а г t С h., V a g t s A., Currents of Thought in
Historiography в «The American Historical Review», 1937, Vol.
42, No. 3, p. 460—483.
Becker C, Everyman his Own Historian в «The
American Historical Review», Vol. 37, 1932, No. 2,
p. 221—236.
Becker С H., Der Wandel im geschichtlichen Bewusstsein
в «Die Neue Rundschau», Bd. 38, 1927, S. 115—121.
Below G., Die deutsche Geschichtschreibung von den Befrei-
undskriegen bis zu unseren Tagen. Geschichte und
Kulturgeschichte, Leipzig, 1916, p. XIII, 184.
Benloew L., Les lois de l'histoire, Paris 1881, p. 400,
Bibliothèque historique et politique.
В e г n h e i m E., Lehrbuch der historischen Methode und der
Geschichtsphilosophie. Mit Nachweis der wichtigsten
Quellen und Hilfsmittel zum Studium der Geschichte.
Unveränderter Abdruck der 5. und 6. Auflage, München,
1914, S. X, 842.
В e г г H., La synthèse en histoire. Essai critique et théorique,
Paris, 1911 p. XVI, 271. ^
Biskup M., Stosunek Gdańska do Kazimierza Jagiellończyka
w okresie mojny trzynastoletniej 1454—1466, Toruń, 1952,
str. 238 в „Rocz-i Tow. Nauk w Toruniu", R. 56, 1951,
str. 1.
Bloch-Marc-Léopold-Benjamin, Apologie pour
l'histoire ou métier d'historien, Paris, 1949, p. XVII, 110,
Cahiers des annales, n° 3.
Bobińska С., Wstęp в Smoleński W., Wybór pism.,
1954, str. V—LXIX.
Bobrzyński M., O podziale historii polskiej na okresy:
Szkice i studia historyczne, t. 1, Kr., 1922, str. 36—62.
Bobrzyński M., Przedmowa do drugiego wydania
«Dziejów Polski w zarysie», Szkice i studia historyczne, t. 1,
Kr., 1922, str. 63—32.
Bobrzyński M., W imię prawdy dziejowej. Rzecz o
zadaniu historii i dzisiejszym jej stanowisku: Szkice i studia
historyczne, t. 1, Kr., 1922, str. 1—35.
Braun J., Zagadka dziejowa Polski. Próba historiozofii, W.,
1938, str. 123.
В г e y s i g К-, Die Macht des Gedankens in der Geschichte in
Auseinandersetzung mit Marx und Hegel: Vom
geschichtlichen Werden. Umrisse einer zukünftigen Geschichtslehre,
Stuttgart, 1926, Bd. 2, S. XXVIII, 622.
В г e y s i g К., Der Stufen-Bau und die Gesetze der
Weltgeschichte, Berlin, 1905, S. III, 123.
31*
483

Bujak F.( Zagadnienie synte2y w historii в «Kwartalnik
historyczny», R. 37, 1923, z. 1—2, str. 1—23.
Campbell N., Physks. The Elements, Cambridge, 1920,
str. VII, 565.
С a p e 11 e W., Die Germanen der Völkerwanderung, Auf
Grund der zeitgenössischen Quellen dargestellt, Stuttgart,
1940, S. IX, 580.
Carl y le T., On Heroes, Hero-worship and the Heroic in
History, London, 1890, p. 235.
Chalasiński J., Z zagadnień metodologii badań
społecznych в «Myśl filozoliczna», 1951, nr. 1—2, str.
75—105.
С he y ne y E., Law in History в «The American Historical
Review», Vol. 29, 1924, No. 2, p. 231—248.
Chołoniewski A., Duch dziejów Polski, Кг., 1917, str. 141.
Cohn J., Theorie der Dialektik. Formenlehre der Philosophie,
Leipzig, 1923, S. IV, 355.
Col lings wood R., The Idea of History, Oxford, 1951,
p. XXVI, 339.
С o u г n о t A., Essai sur les fondements de nos connaissances
et sur les caractères de la critique philosophique, éd. 3,
Paris, 1922, p. VII, 614.
Croce В., Antihistoricisme в «Revue de Métaphysique et de
Morale», 1931, n° 1, p. 1—12.
СгосеБ., Ce qui est vivant et ce qui est mort de la
philosophie de Hegel. Étude critique, suivie d'un essai de
bibliographie Hégélienne, traduite de l'italien avec
l'autorisation de l'auteur par Henri Buriot, Paris, 1910, p. VII,
XX, 249.
Croce В., Die Geschichte als Gedanke und als Tat. Einführung
von Hans Barth, Bern, 1944, S. 519.
Croce В., My Philosophy and Other Essays on the Moral
and Political Problems of our Time, London, 1951, p. 240.
Croce В., Die Philosophie Giambattista Vicos. Nach der 2.
Auflage übersetzt von Erich Auerbach und Theodor Lücke,
Gesammelte philosophische Schriften in deutscher
Übertragung. Tübingen, 1927, S. XI, 266.
Croce В., La storia ridotta sotto il concetto generale dell'arte,
Primi saggi, Bari, 1919, p. 1—41.
Croce В., Zur Theorie und Geschichte der Historiographie.
Aus dem Italienischen übersetzt von Enrico Pizzo,
Tübingen, 1915, S. VII, 269.
Czapliński W., Polska a Bałtyk w latach 1632—1648.
Dzieje floty i polityki morskiej, 1952, str. 151, Prace
Wrocl. Tow. Nauk, Seria A, nr 44.
Dąmbska I., O prawach w nauce, Lw., 1933, S. 65.
Des tier С h., Some Observations on Contemporary
Historical Theory в «The American Historical Review», 1950,
Vol. 55, No 3, p. 503—529.
Dewey J., Logic The Theory of Inquiry, New York, 1938,
p. VIII, 546.
484

Dilthey W., Der Aufbau der geschichtlichen Welt in den
Geisteswissenschaften: Gesammelte Schriften, Leipzig,
1927, Bd. 7, S. 77—188.
Dilthey W., Einleitung in die Geisteswissenschaften. Versuch
einer Grundlegung für das Studium der Gesellschaft und
der Geschichte: Gesammelte Schriften, Leipzig, 1923,
Bd. I, S. XX, 429.
D о 1 i w a Z., Objawy kapitalizmu w Polsce: Szkice historyczno-
społeczne, Zurych, 1898, str. 197, 235.
Droysen J., Grundriss der Historik, Leipzig, 1868, S. VI, 84.
Dy gna s A. F., Pragmatyzm w historiografii amerykańskiej
в cTeki historyszne», Londyn, 1950, t. 4, nr. 1, str. 1—28.
Eckermann W., Neue Geschichtswissenschaft. Eine
Einführung in ihr Studium, Rudolstadt, 1949, p. 289.
E11 w о о d С h., Methods in Sociology. A Critical Study with
an Introduction by Harold E. Jensen. Durham, 1933,
p. XXXIV, 214.
Eulenburg F., Naturgesetze und soziale Gesetze. Logische
Untersuchungen в «Archiv für Sozialwissenschaft und
Sozialpolitik:», 1910, Bd. 31, S. 711—778, 1911, Bd. 32,
S. 689—780.
Eulenburg F., Sind „historische Gesetze" möglich. Eine
methodologische Untersuchung в „Erinnerungsgabe für
Max Weber", München und Leipzig, 1923, Bd. I, S.
21—71.
Eulenburg F., Über Gesetzmässigkeiten in der Geschichte
(„historische Gesetze"). Logische Untersuchungen в
„Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik», 1912, Bd.
35, S. 299—365.
Feldman J., Problem polsko-niemiecki w dziejach, Katowice,
1946, str. 174.
Ferguson W., Greek Imperialism, Boston — New York,
1913, p. XIV, 258.
Frank T., Roman Imperialism, New York, 1914, p. XIII. 365.
G a u t i с z E. Genséric, roi des Vandales, Paris, 1932, p. 326.
Gentile G., The Theory of Mind as Pure Act, London, 1922,
p. XXVII, 280.
Geyl P., Toynbee's System of Civilizations, в Gey I P.,
Toynbee A., Sorokin P., The Pattern of the Past.
Can We Determine it?, Boston, 1949, p. 3—72.
G о d d a r d E. H., Gibbons P. A., Civilisation or
civilisations. An Essay in the Spenglerian Philosophy of
History, London, 1926, p. XVI, 230.
Góttl F., Die Grenzen der Geschichte, Leipzig, 1904, S. IX, 142.
Górski К-, O interpretacji i wartościowaniu w historii, Lubi.,
1948, str. 30. Tow. Nauk KUZ. Wykłady i
przemówienia, 31.
Górski K., Państwo krzyżackie w Prusach, Gdańsk, 1946,
str. 295.
Górski K., Pomorze w dobie wojny trzynastoletniej, Pozn,
1932, str. 308.
485

Górski К-, Polska w rlewisku Bałtyku, Gdańsk, 1947,
str. VII, 238.
Gumplowicz L., Historia a socjologia в „Przegląd
historyczny", 1905, t. 1, str. 6—23.
H a 1 e с к i O., O podziale dziejów powszechnych na okresy
в „Przegląd warszawski", 1925, t. 2, str. 129—146.
Halphen L., Introduction à l'histoire, éd. 2, Paris, 1948,
p. VIII, 85.
HandelsmanM, Adam Czartoryski, W., 1948—1950, t. 1—3,
str. XX, 334, 382, 754, Tow. Nauk. Warsz.
Handelsman M., Les études d'histoire polonaise et les
tendunces actuelles de la pensée historique en Pologne
в „Revue de synthèse historique", 1925, t. 39, n° 115—117,
p. 65—93.
Handelsman M., Historyka. Zasadę metodologii i teorii
poznania historycznego, 1928, str. XIII, 332.
Handelsman M., Możliwości i konieczności w procesie
historycznym в „Księga pamiątkowa celem uczczenia
350-ej rocznicy założenia Uniwersytetu Stefana Batorego
w Wilnie", W., 1931, str. 1—13.
Handelsman M., Rozwój narodowości nowoczesnej,
str. VIII, 268.
Handelsman M., Wielki romantyk. Józef Piłsudski jako
historyk: Historycy. Portrety i profile, W., 1937,
str. 83—117.
H а г n а с к A., Über die Sicherheit und die Grenzen
geschichtlicher Erkenntnis, München, 1917, S. 23.
H а г t m a n n L. M., Über historische Entwicklung, 6 Vorträge
zur Einleitung in eine historische Soziologie, Gotha, 1905,
S. VII, 89.
Гегель, Энциклопедия философских наук (Соч., т. I, 1930,
стр. CIII, 367).
Гегель, Философия истории (Соч., т. VIII, М. — Л., 1935,
стр. 468).
H е i t z m a n M., Collingwooda teoria poznania historycznego в
„Teki historyczne", Londyn, 1948, t. 2, nr. 4. str. 233—255.
H e m p e 1 С G., The Function of general Laws in History
в „The Journal of Philosophy", 1942, Vol. 39, No 2,
p. 35—48.
Hochfeld J., O niektórych aspektach przeciwstawności
materializmu historycznego i socjologii burżuazyjnej в ,Myśl
filozoficzna", 1951, nr 1—2, str. 106—154.
Hofstadter A., Generality and Singularity in Historical
Judgment в „The Journal of Philosophy", 1945, Vol. 42,
No 3, p. 57—65.
Jaspers K., Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, Zurich,
1949, S. 360.
Kahrstedt U., „Geschichte der socialen Frage und des
Sozialismus in der antiken Welt", von Robert V. Pöhl-
mann, рецензия 8, в „Göttingische delehrte Anseigen",
Jahrgang 188, 1926, Nr 4—6, S. 97—128.
486

Kahrstedt U., Tarn W. W., „Hellenistic Civilisation",
Рецензия, в „Göttingische gelehrte Anzeigen", Jahrgang 190,
1928, Nr 10, S. 482—488.
Kaufmann F., Methodology of Social Sciences, London —
New York —Toronto, 1944, p. VIII, 272.
Kaufmann F., Geschichtsphilosophie der Gegenwart, Berlin,
1931, S. 138, Philosophische Forschungsberichte, 10.
Kochanowski J., Echa prawieku i błyskawice praw
dziejowych na tle teraźwejszości, W., 1910, str. XII, 149.
Kochanowski J., Najnowsze kierunki w historiografii
a wskazania historiografii naukowej: Szkice i drobiazgi
historyczne, Seria 2, W., 1908, str. 1—12.
Kochanowski J., Rozwój dziejopisarstwa polskiego
w drugiej polowie XIX wieku: Szkice i drobiazgi histo-
riczne, Seria 2, W., 1908, str. 29—45.
К o d i s o w a J., Zmienność historyczna i jej prawa. Pryczy-
nek do historyki в „Przegląd filozoficzny", R. 15, 1912,
1, str. 100—134.
К o h И., К вопросу о специфике и задачах исторической
науки («Вопросы истории», №6 за 1951 год, стр. 48—64).
Koneczny F., Kościół jako polityczny wychowawca
narodów, W., 1938, str. 43.
Koneczny F., O wielości cywilizacyj, Kr., 1935, str. 320.
Koneczny F., Polskie Logos a Ethos. Roztrząsanie o
znaczeniu i celu Polski, Pozn., 1921, t. 1—2.
Konopczyński W., Konfederacja Barska, W., 1936—1938,
t. 1—2, str. XVI, 559 и XII, 652.
Konopczyński W., Od Sobieskiego do Kościuszki. Szkice-
drobiazgifraszki historyczne, W., 1921, str. 353.
Korzon T., Błędy historiografii naszej w budowaniu dziejów
Polski в „Pamiętnik drugiego zjazdu historyków polskich
we Lwowie".
Korzon T., Historia: Listy otwarte, mowy, rozprawy,
rozbiory, W., 1916, t. 2, str. 58—82.
Korzon T., Historiozofia: Listy otwarte, mowy, rozprawy,
rozbiory, W., 1916, t. 2, str. 126—145.
Korzon T., Historycy pozytywiści: Buckie, Draper, Kolb.
Studium krytyczne в „Biblioteka warszawska", 1870, t. 3,
str. 42—72.
Kotarbiński T., Elementy teorii poznania, logiki formalnej
i metodologii nauk, Lw., 1929, str. VIII, 483.
Krauz K., Socjologiczne prawo retrospekcji в „Ateneum",
1897, t. 3, str. 264—277, 465—481.
Kroner R., Von Kant bis Hegel, Tübingen, 1921—1924,
Bd. 1—2, S. XIX, 612 и XXIII, 526.
L a с о m b e P., L'histoire comme science. A propos d'un
article de M. Rickert в „Revue de synthèse historique",
1901, t. 3, n° 7, p. 1—9.
Lamprecht К-, Moderne Geschichtswissenschaft. 5 Vorträge,
3. unveränderte Auflage, Berlin, 1920, S. 130.
487

Lessing T., Geschichte als Sinngebung des Sinnlosen,
München, 1919, S. VIII, 299.
Levy H., Die Hegel-Renaissance in der deutschen Philosophie
mit besonderer Berücksichtigung des Neukantianismus,
Charlottenburg, 1927, S. 95.
Lundberg G., The Concept of Law in the Social Sciences
в „Philosophy of Science", 1938, Vol. 5, No 2, p. 189—203.
Lundberg G., Foundations of Sociology, New York, 1939,
p. XX, 556.
Lut man R., Podstawy metodologiczne historiografii в
„Pamiętnik VII Powszechnego Zjazdu Historyków Polskich
we Wrocławiu 19—22 września 1948", W., 1948, t. 2, z. 1,
str. 19—28.
L u t m a n R., Zagadnienie prawdy w historii, в „Księga
pamiątkowa ku czci Oswalda Balzera", Lw., 1925, t. 2,
str. 103—112.
Łempicki Z., Wilhehn Dilthey в „Przegląd filozoficzny",
R. 17: 1914, z. 1, str. 84—141.
Loś S., Sprawa agrarna w Pzymie II-go i I-go wieku przed
Chrystusem, Lubi., 1946, str. 24.
Łoś S., Hellada na przełomie, W., 1938, str. 171.
Łoś S., Mariusz i Sulla в „Meander", R. 4, 1949, z. 3,
str. 123—139.
M а с I v e г A. M., The Character of a Historical Explanation
в „Explanation in History and Philosophy. The Symposia
Read at the Joint Session of the Aristotelian Society and
the Mind Association at Cambridge, July 4th-6th, 1947:
Aristotelian Society. Supplementary Vol. 21, London, 1947,
p. 33—50.
Заглавие „The Character..." является общим для трех
дискуссионных выступлений, одно из которых —
выступление Мак-Ивера.
Mandelbaum M., The Problem of Historical Knowledge.
An Answer to Relativism, New York, 1938, p. X, 340.
Mannheim K.. Ideologio und Utopie, Bonn, 1929, S. XV,
250. Schriften zur Philosophie und Soziologie, 3.
Mannheim K., Socjologia wiedzy. Перевод в „Przegląd
socjologiczny", t. 5, 1937, str. 66—101.
M a n t o u x P., Histoire et sociologie в „Revue de synthèse
historique", 1903, t. 7, n° 20, p. 121—140.
Marck, Die Dialektik in der Philosophie der Gegenwart.
Tübingen, 1929, S. VI, 166.
Me i necke F., Vom geschichtlichen Sinn und vom Sinn der
Geschichte, Leipzig, 1939, S. 120.
Meister E., Über die Möglichkeit historischer Gesetze.
Eine geschichtslogische Untersuchung, Leipzig, 1928,
S. VII, 88.
„Methods in Social Science. A Case Book under the Direction
of the Committee on Scientific Method in the Social
Sciences of the Social Science Research Cotmcir,
Edited by Stuart A. Rice, Chicago, 1931, p. XIII, 822.
488

Meyer E., Alexander der Grosse und die absolute
Monarchie: Kleine Schriften zur Geschichtstheorie und zur
wirtschaftlichen und politischen Geschichte des Altertums,
Hall, 1910, S. 283—332.
Meyer E., Geschichte des Altertums, Stuttgart, 1907—1909,
Bd. 1, Hälfte 1—2, S. XII, 250 u XXVIII, 894.
Meyer E., Die wirtschaftliche Entwicklung des Altertums.
Vortrag, gehalten auf der dritten Versammlung Deutscher
Historiker in Frankfurt a. M. am 20 April 1895 в
„Jahrbücher für Nationalökonomie und Statistik", 1895, Folge 3,
Bd. 9, Heft 5, S. 696—750.
Meyer E., Zur Theorie und Methodik der Geschichte. Ge-
schichtsphilosophische Untersuchungen, Halle, 1902,
S. VIII, 56.
Michalski К., Zagadnienia wspólszesnej filozofii dziejów.
Речь и лекция ректора Ягеллонского университета на
торжественном открытии академического 1931/32 года
11 октября 1931 г., в „Przegląd współczesny", R. 10,
1931, nr. 115, str. 161—180.
Miliard E., Une loi historique, Vol. 1—4, Bruxelles, 1903—
1908. Vol. 1: Introduction, les Chinois, les Égyptiens, les
François; Vol. 2: Les Juifs, les Grecs, les Italiens; Vol. 3:
Les Allemands, les Anlglais; Vol. 4: Causes de la loi,
considerations finales.
Moog W., Hegel und die Hegeische Schule, München, 1930,
S. 491.
M о r a z é С h., Introduction à l'histoire économique, éd. 2
revue et corrigée, Paris, 1948, p. 216.
N a v i 11 e A., La notion de loi historique в „Revue de
synthèse historique44, 1904, t. 9, n° 25, p. 1—6.
Oman С h., On the Writing of History, London, 1939, p. IX,
307.
Ossowski S., Prawa „historyszne" w socjologii в Przegląd
filozoficzny44, 1935, R. 38, z. 1, str. 3—32.
Pachoński J., Wojna francusko-neapolitańska 1798—1799 r.
iudzial w niej Legionów Polskich, Kr., 1947—1948, t. 1—2,
str. XXXVIII, 480 u X, 372.
Pawiński A., H. T. Buckie в „Biblioteka warszawska",
1868, t. 4, str. 349—395.
„Pierwsza Konferencja metodologiczna historyków polskich.
Przemówienia, referaty, dyskusja", W., 1953, t. 1—2,
str. 535, 585.
Piwarski K., Kryzys historiografii burżuazyjnej a
materialism historyczny в „Kwartalnik historyczny", R. 57, 1949,
t. 1—4, str. 3-42.
Plank M., Dynamische und statische Gesetzmäßigkeit,
Leipzig, 1914, S. 32.
Plebański J., O historycznym znaczeniu Juliusza Cezara
в „Biblioteka warszawska", 1Я66, t. 3, str. 169—209,
429—403; t. 4, str. 322-366, 544—612.
489

Плеханов Г. В., К вопросу о роли личности в истории,
Госполитиздат, 1948, стр. 42.
Плеханов Г. В., К вопросу о развитии монистического
взгляда на историю, Госполитиздат, 1949, стр. 334.
Р ö h 1 m a n n R., Geschichte des antiken Kommunismus und
Sozialismus, München, 1893, Bd. 1, S. XVII, 618.
Покровский M. H., Историческая наука и борьба классов
(Историографические очерки, критические статьи и
заметки.), выпуск 1—2, М. —Л., 1933, стр. 325—448.
Popper К., The Open Society and Its Enemies, London,
1952, Vol. 1—2, p. VII, 318 и 375.
«Против исторической концепции M. H. Покровского»,
Сборник статей, Часть I; «Против антимарксистской
концепции M. Н. Покровского», Сборник статей, часть 2, АН
СССР, М. —Л., 1930—1940, стр. 517—506.
«Против объективизма в исторической науке» («Вопросы
истории», № 12, за 1948 год, стр. 3—12).
Ranke L., Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation,
Ungekürzte Textausgabe, Wien, 1934, S. 1287.
Ranke L., Geschichten der romanischen und germanischen
Völker von 1494 bis 1514: Sämmtliche Werke, 3,
Gesamtausgabe, Leipzig, 1885, Bd. 33.
P a h о в и ч А. Б., Эллинизм и его историческая роль, АН
СССР, М.—Л., 1950, стр. 381.
Read С, The Social Responsibilities of the Historian в „The
American Historical Review", 1950, Vol. 55, No 2,
p. 275—285.
Renier G. Johannes, History, Its Purpose and Method,
London, 1950, p. 272.
R i с k e г t H., Geschichtsphilosophie, в „Die Philosophie im
Beginn des zwanzigsten Jahrhunderts", Heidelberg, 1907,
S. 321—422.
P и к к e p t Г., Границы естественно-научного образования
понятий, СПБ, 1903.
Р и к к е р т Г., Естествоведение и культуроведение, СПБ, 1903.
R i с к е г t H., Die Probleme der Geschichtsphilosophie. Eine
Einführung. 3, umgearbeitete Auflage, Heidelberg, 1924,
S. X, 156.
Rickert H., System der Philosophie, tl. 1: „Allgemeine
Grundlegung der Philosophie", Tübingen, 1921, S. XVI,
419.
R i t s с h 1 О., Die Causalbetrachtung in den
Geisteswissenschaften, Bonn, 1901, S. V, 138.
Robertson A., How to Read History, London, 1952, p. 246.
R о s с h e г W., Grundlagen der Nationalökonomie, Stuttgart —
Berlin, 1906, S. XV, 895.
Rosenberg A., Geschichte der römischen Republik, Leipzig,
1921, S. 117.
Rostovtzeff M., Geschichte der alten Welt. Deutsch von
Hans Heinrich Schaeder, Der Orient und Griechenland,
Leipzig, 1941, B. 1, S. XI, 500.
490

Rostovtzeff M., The Social and Economic History of the
Hellenistic World, Vol. 1^3, Oxford, 1941, p. XXIV, 602,
tabl. 50 и VIII, 603—1312, tabl. 32 и 1313—1779.
Rostovtzeff M., The Social and Ekonomie History of the
Roman Empire, Oxford, 1926, p. XXV, 695, tabl. 60.
Rothacker E., Einleitung in die Geisteswissenschaften.
2. Photomechanisch gedruckte, durch ein ausführliches
Vorwort ergänzte Auflage, Tübingen, 1930, S. XXIII,
288
Rowse A, The Use of History, New York, 1948, p. XI, 247.
R ü m e 1 i n G., Über Gesetze der Geschichte: Reden und
Aufsätze, Freiburg, 1881, S. 118—148.
Schaff A., Metoda dokumentów osobistych a społeczne
badania terenowe. Szkic Krytyczny в „Myśl filozoficzna",
1952, nr. 3(5), str. 221—259.
S e i g n o b o s С h., La dernière lettre à Ferdinand Lot в
„Revue historique", 1953, t. 210, fasc. I, p. 1—12.
Сеньобос Ш., Революция 1848 года и реакция во
Франции 1848—1852. («История XIX века», под редакцией
профессоров Лависеа и Рамбо, перевод с французского,
второе дополненное и исправленное издание под
редакцией профессора Е. В. Тарле, т. 5, М., 1938, стр. 5—41).
S е г e j s k i M., Rzyt oka na historiografię polską w dobie
kapitalizmu do pocz. XX wieku (Stan badań, główne
tendencje ideologiczne) в ,„Przegląd nauk historycznych
i społecznych", 1950, t. 1, str. 98—121.
S i m m e 1 G., Die Probleme der Geschichtsphilosophie. Eine
erkenntnistheoretische Studie, München, 1923, 5. Auflage,
S. IX, 229.
S i m m e 1 G., Vom Wesen des historischen Verstehens в
Geschichtliche Abende im Zentralinstitut für Erziehung und
Unterricht, Berlin, 1928, Heft 5, S. 31.
Skalkowski A., Aleksander Wielopolski w świetle archiwów
rodzinnych (1803—1877), Pozn., 1947, t. 1—3, str. VII,
215, 301, 412, Pozn. Tow. Przyj. Nauk.
Smoleński W., Kuźnica Kollątajowska: Wybór pism. Wybór
i wstęp Celina Bobińska, W., 1954, str. 267—413.
Smoleński W., Przewrót umysłowy w Polsce wieku XVIII.
Studia historyczne, Wyd. 3, 1949, str. XIX, 382.
Smoleński W., Szkoły historyczne w Polsce (Główne
kierunki poglądów na przeszłość). Oprać. Marian Henryk
Serejski, Wrocl., 1952, str. XC, 155, Bibl. nar. Seria 1.
Smolka S., Słowo o historii: Szkice historyczne, Seria 1,
W., 1882, str. 279—354.
Smoluchowski M., O pojęciu przypadku i pochodzeniu
praw fizyki, opartych na prawdopodobieństwie. „Wiado-
mośce matematyczne", 1923, t. 27, z. 2, str. 27—52.
Sobieski W., Z historiozofii niemieckiej (Uwagi o
pojmowaniu dziejów K. Lamprechta): Szkice historyczne, W., 1904,
str. 2&1—316.
491

Sorokin P., Toynbee's Philosophy of History, в Ge у I
Pieter, Toynbee Arnold J., Sorokin Pitirim A.,
The Pattern of the Past: Can We Determine It? Boston,
1949, p. 95-126.
Spengler О., Der Untergang des Abendlandes. Umrisse
einer Morphologie der Weltgeschichte, München, 1923,
Bd. 1—2, S. XV, 557 и VII, 666, 34.
Spranger E., Lebensformen. Geisteswissenschaftliche
Psychologie und Ethik der Persönliphkeit, Halle, 1922, S. XV,
403.
Stadelmann R., Jacob Burckhardt und das Mittelalter
в „Historische Zeitschrift", 1930, Bd. 142, S. 457—515.
Suchodolski В., Stan badań nad metodologią nauk
humanistycznych w Niemczech в „Przegląd historyczny44, 1927,
t. 26; z. 3, str. 417—479.
Sztejnbarg D., Zagadnienie indeterminizmu na terenie
nauk humanistycznych в „Przegląd filozoficzny", R. 36;
1933, str. 77—106.
Szujski J., KHka prawd z dziejów naszych. Ku rozważeniu
w chwili obecnej, Kr., 1885, str. 271—288.
Szujski J., O fałszywej historii jako mistrzyni fałszywej
polityki. Z powodu artykułu p. L. Wolskiego pod tytułem:
Diagnoza: Dzieła. Wydanie zbiorowe, Seria 3, t. 3, „Pisma
polityczne", Kr., 1894, str. 79—105.
Szyj ski J., Słowo o zadaniach sejmowych в „Przegląd
polski", 1871—1872, t. 1, z. 2, str. 226—245.
T а p л e E. В., Талейран, M.—Л., 1948, стр. 295.
Tarn W. W., Hellenistic Civilisation, London, 1927, p.
320.
Tatarkiewicz W., Historia filozofii. T. 3, Filozofia XIX
wieku i współczesna, W., 1950, str. 602.
Taylor H., History as a science, London, 1933, p. 138.
T e g g а г t F. J., Theory and Processes of History, Berkeley,
1941, p. X, 323.
„Theory and Practice in Historical Study: A Report of the
Committee on Historiography*4, New York, 1946, p. IX,
177.
Thyssen J., Die Einmaligkeit der Geschichte. Eine geschichts-
logische Untersuchung, Bonn, 1924, S. VIII, 259.
Toynbee A., Civilization on Trial, New York, 1948, p. VII,
263.
Toynbee A., A Study of history, London, 1949, p. XIII,
617.
Treeltsch E., Der Historismus und seine Überwindung,
Berlin, 1924, S. XIII, 108.
Tymieniecki К., Idiografia histeryczna Rickerta. Fakty
ogólne i szczegółowe w procesie historycznym в „Pierwsza
konferencja metodologiczna historyków polskich.
Przemówienia, referaty, dyskusja", W., 1953, t. 1, str. 79—80.
Tymieniecki K., Ziemie polskie w starożytności. Ludy i
kultury najdawniejsze, Pozn., 1951, str. XXIV, 834.
492

Vendryès P., De la probabilité en histoire. L'exemple de
l'expédition d'Egypte, Paris, 1952, p. 364.
Vogel W., Über den Rhythmus im geschichtlichen Leben des
abendländischen Europa в „Historische Zeitschrift", 1924,
Bd., 129, S. 1—68.
Wal fisz ЛЦ Obrona humanistiki w metodologii współczesnej
в „Przegląd filozoficzny", 1922. R. 25, z. 1, str. 95-^
142.
Walek-Czernecki T., Dzieje greckie в „Wielka historia
powszechna», W., 1934, t. 2, str. XII, 1112.
Walek-Czernecki T., Historia gospodarcza świata
starożytnego, W., 1948, t. 1—2, str. 222 и 357. Bibl. Meandra
4—5.
Weber M., Die „Objektivität" sozialwissenschaftlicher und
sozialpolitischer Erkenntnis. Gessammelte Aufsätze zur
Wissenschaftslehre, Tübingen, 1922, S. 146—214.
Wereszycki H., Piłsudski Józef в ,,Encyklopedia nauk
politycznych. (Zagadnienia społeczne, polityczne i
gospodarcze)", W., 1939, t. 4, str. 256—262.
White Morton G., The Attack on the Historical Method
в „The Journal of Philosophy", 1945, Vol. 42, No 12,
p. 314—331.
White Morton G., Historycal Explanation в „Mind", 1943,
Vol. 52, No 207, p. 212—229.
White Morton G., Vers une philosophie analitique de
l'histoire, в „L'activité philosophique contemporaine en
France et aux Etats-Unis. Etudes publiées sous la
direction de Marvin Färber", t. 1. La philosophie américaine,
Paris, 1950, p. 416—442.
W i 11 a u m e J., Fryderyk August Jako książę Warszawski
(1807—1815), Pozn., 1939, str. 405.
Windelband W., Die Erneuerung des Hegelianismus.
(Heidelberger Akademierede am 25. April 1910): Präludien.
Aufsätze und Reden zur Philosophie und ihrer gesshichte.
9. photo-mechanisch gedruckte Auflage, Tübingen, 1924,
Bd. 1, str. 273—289.
Виндельбанд В., История и естествознание, „Прелюдии",
СПБ, 1904.
Windelband W., Die Lehren vom Zufall, Berlin, 1870,
S. 80.
Windelband W., La science et l'histoire devant la logique
contemporaine, Traduit par S. Jahkélevitch в „Revue
de synthèse historique", 1904, t. 9; ne 26, p.
125—140.
Xénopol A., La causalit. dans la succession в „Revue de
synthèse historique", 1904, t, 8, p° 24, p. 265—295; 1904,
t. 9, no 25, S. 7—21.
Xénopol A., Les principes fondamentaux de l'histoire, Paris,
1899, p. VI, 348.
Zakrzewski S., Ideologia ustrojowal Zagadnienia
historyczne, Lw., 1936, t. 1, str. 151—188,
493

Zakrzewski S.f Kultura historyczne: Zagadnienia
historyczne, Lw., 1936, t. 1, str. 1—67.
Zilsel E., Physics and the Problem of Historico-Sociological
Laws в „Philosophy of Science44, 1941, Vol. 8.
Znaniecki F., Wstęp do socjalogii, Pozn., 1922, str. 467.
Pozn. Tow. Przyj. Nauk, Prace Komisji Nauk S pol., t. 2.
Znaniecki F., Znaczenie rozwoju świata i człowieka, в
Świat i człowiek", W., 1913, z. 4, str, 283—354,

ОГЛАВЛЕНИЕ
Вступительная статья 5
Введение 31
Часть первая
Марксизм и превращение историографии в науку
Глава I. Открытие Марксом закона развития
человеческой истории — переворот в области
историографии 47
Глава II. Практическое значение марксистской
теории законов истории для исторических
исследований 79
Часть вторая
Критика отрицания объективного характера
законов истории буржуазной историографией
Глава I. Теоретический и практический смысл
отрицания буржуазной историографией
законов истории 111
Глава II. Критика идиографизма 123
Глава III. Критика идеалистического
мистифицирования законов истории 243
Часть третья
Некоторые методологические выводы из теории
объективных законов истории
Глава I. Об отношении единичного к общему в
истории в свете теории объективных законов
общественного развития 349
Глава II. Историческое предвидение в свете теории
объективных законов истории 434
Библиография 480

А. Шафф
ОБЪЕКТИВНЫЙ ХАРАКТЕР
ЗАКОНОВ ИСТОРИИ
Редактор А. А. Якушев
Художник В. Г. Петухов
Художественный редактор Б. И. Астафьев
Технический редактор Л. М. Харьковская
Сдано в производство 3/VIII 1959 г.
Подписано к печати 28/Х 19S9 г.
Бум. 84х10в7я==7,8 бум. л., 25,4 печ. л.
Уч.-изд. л. 23,4. Изд. M 9/3204
Цена 16 р. Зак. 632.
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
Москва« Ново-Алексеевская, 52
Типография M 2 им. Евг. Соколовой
УПП Ленсовнархоза
Ленинград, Измайловский пр., 29