i f

f ' л
J - n i

ГРИГОРІЙ БРЕЙТ/ЛАНЪ.

ПГАРДА
ЖИЗПИ.
РАЗСКАЗЫ.

ПРЕСТУПЛЕНА.
КАЗНЬ.
БУНТЪ.
о

СРОБОДА.

cd,

и

И З Д Л Н І С С. АД. Б О Г У С Л А В С К Л Г О .

Кіспъ
Щ Тип. С. В. Кульн:емко. Пуши, ул., с. домъ
1907.

*

ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

\

ÛOOOOOOOOOOOOOOOOOOOÛOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOO

ПРЕСТУПЛЕНА.
т.
Поручикъ Николай Семеповъ, уставши шагать п.ть угла въ уголъ въ
караульной комиатѣ Н-ой тюрьмы,
бросился на диваііъ и, заломивши руки подъ голову, мрачно уставился въ
закоитѣлый потолокъ. Семеновъ зналъ,
что ему не удастся заснуть, но онъ
надѣялся хоть нѣсколько успокоиться. Тоска угнетала его, онъ чувствовалъ потребность вырваться отсюда,
изъ этого зданія, куда не доносилось
никакихъ опредѣленныхъ звуковъ,
гдѣ царила угрюмая тишина, словно
въ погребѣ или могилѣ.
Поручикъ никогда не ощущалъ такого тяжелаго состояпія, какъ теперь,
в ъ ожиданіи смертной казни политическаго преступника Руссова. Это было какое-то особенное водиепіе, крайне острое и болѣзнепное. Представляя себѣ будущую сцену казни, Семеновъ трусилъ; онъ не зналъ, какъ
освободиться отъ тяжелой и непріятпой обязанности.
— Поручикъ, вы спите?—прервалъ
раздумье Семенова робкій голосъ вошедшаго въ караульную человѣка.

Поручикъ нервно вскочила, л увидѣлъ помощника начальника тюрьмы
Савельева, бѣлобрпсаго и тщедушнаго чиновника.
— Пожалуйста, пожалуйста!—скапал ъ Семеповъ, довольный, что есть съ
кѣмъ отвести душу.
Савельева» медленно опустился на
тубаретъ и уставился на офицера глазами, в ъ которыхъ была печаль. И
Семеповъ понялъ, что этотъ ст,ежившіпся предъ нймъ человѣкъ носитъ
въ душѣ одинаковую съ нимъ тяжесть
и боится одиночества. Послѣ короткаго молчапія Савельева» тяжело вздохнулъ и пропіепталъ боязливо:
— Скоро!., и видно было, кака» она»
сдержилаетъ лихорадочную дрожь.
— Скоро!., повторилъ онъ, и поручикъ вздрогиулъ, бросивъ на своего
собесѣдника испуганный взгляда».
—-Поручикъ,—снова прервалъ мрачное молчапіе Савельевъ такимъ тономъ, какъ будто онъ. нашелъ спасете,—хотите водки?...ей Богу, выпейте!
— А есть?—недовѣрчиво спросила»
Семеповъ, и лицо его оживилось.
Савельевъ заволновался и, видимо,
обрадовался возможности принести
облегчепіе Семенову.
— Какъ-же, какъ-же,—заговорила»
она»,—есть, есть. Я уже выпилъ иѣсколько разъ, но я много не могу: я
слабый, а вы пейте.
Савельевъ выбѣжалъ и скоро возвратился съ бутылкой и двумя стаканами, которые таинственно поставилъ па столъ.
— Надо выпить, легче...—шептала,
онъ любовно, наполняя стаканы.
У Савельева брызнули слезы изъ
глазъ. Видно было, что онъ насильно
вливаетъ в ъ себя эту водку; поручикъ крякпулъ, пріободрился и загадочно, какъ будто что то вспомнила»,
сказала,, усмѣхнувшись:

— Вотъ точно такт, въМапчжуріи,
нередъ боемъ выпивали. Человѣка,
тогда прямѣе дѣлается. Была не была,—
одинъ копецъ. Вотъ оно что!..
— Скажите, поручикъ, —наклонился къ нему Савельева»,—что, страшно
тамъ на войнѣ?
— Чортъ его знаетъ! Я и самъ не
разберу: и страшно и нѣтъ. Судьба
ужъ такая, ничего не подѣлаешь. Конечно, и жить хочется, потому, вы
понимаете, второй разъ не родишься...
Семеповъ надилъ стаканъ и выпила,
залпомъ. Оживлепіе Савельева пропало, и ОІІЪ опять впалъ въ уныніе.
— Скоро!...—вдругъ опять невольно
прошепталъ онъ, и Семенова отт,
испуга охватила ярость. Она, вскочилъ и злобно заговоридъ:
— А х ъ , хоть бы скорѣе, надоѣло!
Тяиутъ, тянутъ, а чего бы, кажется,
проще, взять и прикончить сразу,
долго-ли?1 Нѣтъ, церемонно выдумываютъ, канитель,
словно
свадьбу
справляютъ!
Поручикъ бѣгалъ въ волненіи по
караульной и высказывалъ все, что
таилось у него па душѣ. Ему хотелось скандалить, кричать, ссориться
съ кѣмъ-нибудь.
Я не понимаю, на что я имъ?
Что онъ можетъ имъ сдѣлать? Они
будутъ вѣшать какого-то парня, а я
долженъ любоваться этимъ и защищать ихъ,—отъ кого? Нельзя беза,
парада!... Что я понимаю, наконецъ,
в ъ этомъ дѣлѣ?!.. Война—это одно, на
войпѣ совсѣмъ иначе...
Онъ упалъ на диванъ и тяжело
простоналъ.
— Ахъ, какъ мнѣ не хочется, какъ
не хочется! Разъ приговариваете,—
злобно заговорилъ онъ,—пришли бы
и сами вѣшали, собственными руками! А то па пашу совѣсть, на чужой
грѣхъі Помилуйте,—едва не плача,

продолжалъ поручит»,—я офицеръ, а
не иалачъ и ие разбойник!». Наконец!», я вчера въ церкви былъ, Богу
молился, а теперь я должеиъ смотрѣть, какъ какого-то парня будугь
жизни лишать!..
У Семенова невольно вырывался
иротестъ честнаго человѣка против!,
злоупотребленія его долгомъ, егопривычкой къ иовиновепію. Но в ъ то я;е
время у него пе являлось далее мысли выразить ототъ нротестъ какнмъ- '
выбудь реальнымъ дѣйствіемъ.
Бдругъ дверь отворилась, и въ ней
словно па экраиѣ выросла фигура
илотнаго и красиваго леандарма. Савельев!, слегка вскрикнулъ и вмѣстѣ
съ иоручикомъ застылъ на мѣстѣ.
Для пихъ ясенъ былъ приходъ ясандарма, словно вынырнувшаго изъ
тьмы корридора.
— Баше благородіе,
пора!—сказалъ отчетливо жандармъ,—пожалуйте, ждутъ, все готово!—Онъ приложилъ
пальцы къ козырку и вышелъ, осторояшо закрывъ за собой дверь. Савельевъ совсѣмъ растерялся; взоръ
его блуледалъ по комнатѣ, словно въ
поискахъ спасенія... Наконецъ, схватившись за голову, онъ выбѣжалъ
из!» караульной. Семеновъ лее, бѣлый
какъ известь, машинально натянулъ
на голову фураяеку, оправилъ на себѣ шинель и оружіе, сдѣлалъ было
двшкепіе, чтобы перекреститься, но
сразу остановился, глубоко вздухнулъ, махнулъ рукой и рѣшителыю
вышелъ...
II.
Въ концѣ тюремной усадьбы, подъ
стѣной, находился окруяеенный съ
трехъ сторонъ какими-то пристройками небольшой дворикъ, на которомъ
возвышалась сколоченная изъ новыхъ бревенъ, в ъ видѣ буквы Г , съ
перекладиной подъ угломъ, висѣлнца.

Она царила надъ освѣщениымъ полярными факелами дворнкомъ, и отъ
нея не отрывались взоры отряда солдат!,. Она рол; дал а в ъ пихт» молчаливый страхъ; солдаты тѣсно сплотилпег, и яеались другъ къ другу в!»
потребности взаимной нравственной
иоддерлеки предъ отвратителыіымъ по
своей нростотѣ орудіемъ казни. Таинствениымъ и зловѣщимъ казался
освѣщешіый неровнымъ, колебающымся, словно дролеащимъ в ъ испугѣ,
пламенемъ факеловъ этотъ клочекъ
земли; на немъ мѣшались и прыгали
мрачныя тѣни и лояшлись на воорулеенныхъ людей, будто притаившихся въ безмолвіи заговорщиковъ.
Семеновъ занялся командой и, когда солдаты застыли въ одномъ полояееніи,
его
иачалъ
охватывать
нервный трепетъ, какое то болѣзнеиное ояшданіе необъяснимо страшнаго.
Сердце его точно рвалось изъ груди,
онъ слышалъ его тяжелые и глухіе
удары. Семеновъ пугался власти рождавшихся новыхъ впечатлѣній, не
зналъ, какъ избавиться отъ надвигавшихся па него событій; все его существо было напрял;ено отъ тяягелыхъ
предчувствій.
Бдругъ произошло общее движеніе.
Въ концѣ двора показалась группа
людей, которая быстро приблшкалась,
чернѣя в ъ тѣни стѣнъ, пока на нее,
наконецъ, не упалъ свѣтъ факеловъ.
Группа состояла изъ нѣсколькихъ
жандармовъ, офицеровъ, товарища
прокурора, врача, помощника смотрителя тюрьмы и священника. Во главѣ ясе всей этой компаніи выдѣлялся
юноша, безъ шапки, съ развѣвающимися по вѣтру свѣтлыми волосами.
Сперва получалось такое впечатлѣніе, что юноша велъ всѣхъ отихъ людей, слѣдовавшихъ за нимъ подъ
равиомѣрный топотъ иогъ. Придер-

живая обѣими руками воротиикъ пиджака, какъ бы борясь съ прохладою
ночи, онъ почти бѣжалъ, и в ъ иеиодвижныхъ зрачкахъ
его свѣтился
холодный уяпісъ. Едва поспѣвая за
пимъ, всѣ эти представители начальства гнали его впередъ, къ освѣщенной висѣлицѣ. Добѣжавъ до центра
двора, онъ сразу остановился, какъ
затравленный звѣрь, занявъ положеніе главнаго актера в ъ этой драмѣ.
Лицо его было такое, словно у него
иодъ кожей не осталось ни одной капли крови, и красный отблескъ факоловъ не могъ окрасить этого синеватаго отлива кожи, отраженія предсмертпаго чувства у здороваго и молодого человѣка.
Въ нѣмомъ отчаяпіи Руссовъ озирался, словпо убѣясдаясь, что нѣтъ спасенія отъ мученій и смерти, что онѣ
близки и пеизбѣжны, но моментами
в ъ его взорахъ иногда проскальзывало что-то похожее на надеязду. Онъ
словно не вѣриль, что эти окружавшіе его съ холодными и дѣловыми лицами люди дѣйствительно будутъ въ состояніи спокойно созерцать его убійство^ и что они даже явились сюда
спеціально для того, чтобы внимательно елѣдить, какъ его будутъ вѣшать,
и убѣдиться въ его смерти, и эта адская жестокость усугубляла уясасъ
его положенія. Его охватывалъ мучительно страстный лорывъ умереть
сейчасъ, чтобы ничего не чувствовать
и не думать, чтобы все окончилось
сразу.
У пего сохло во рту, онъ ежеминутно смачивалъ языкомъ горячія
запекшіяся губы. Онъ съ трудомъ
переводилъ дыханіе, какъ будто уже
чувствовалъ на своей шеѣ веревку
палача. Поручикъ Семеновъ не могъ
отвести отъ приговореннаго къ смерти глазъ и отъ глубины своего сочувстія и жалости какъ будто самъ

испытывалъ частицу его страдапій;
душа его замирала отъ остраго, томя іцаго страха. Онъ чувствовалъ
уя;е, что не вынесетъ до конца этого
ужаса, что нельзя не кричать, когда
лытаютъи жгутъ человѣческую душу.
Вдруг'ь юноша увидѣлъ палача и
вперилч, въ него свои полные муки
глаза. Казалось, что онъ разразится
ирипадкомъ смертельной паники, но
несчастный словно застылъ при видѣ этого человѣка в ъ сѣрой шинели,
наброшенной на плечи. Палачъ бросилъ на Руссова безличный, бѣглый
взглядъ своихъ, сѣрыхъ, какъ свинецъ, глазъ и началъ спокойно приготовляться къ исполненію своихъ закошшхъ обязанностей. Онъ велъ себя съ сознаніемъ ваяшости порученнаго ему дѣла, онъ всецѣло подчинялся отвѣтственной роли. Оиъ
внимательно осмотрѣлъ парусиновый
мѣшокъ, приставилъ къ висѣлицѣ
ступеньки, устаиовилъ удобнѣе черный ящикъ съ переложенной поперекъ его крышкой, поправилъ в ъ
этомъ гробу стружки и сильной рукой попробовалъ и подтянулъ петлю
на висѣлицѣ.
Онъ старался, чтобы все было в ъ
порядкѣ, и видно было, что жертва
его меньше всего его интересуетъ;
нравственная сторона всей этой процедуры возлагалась па тѣхъ, которые
поручали ему убивать человѣка.
Палачъ отобралъ изъ кучи сложениаго у подножія висѣлицы какого то
матеріала веревку, сбросилъ движепіемъ плечъ на крышку гроба шинель и, сдѣлавъ два шага впередъ,
посмотрѣлъ прямо в ъ глаза товарищу прокурора и ясандармскимъ офицерамъ: можемъ, молъ, начинать!
Послѣдніе вздрогнули. Спохватился
и священникъ, у котораго затрепеталъ
въ рукѣ серебрянный крестъ; испугались солдаты... „Читайте,читайте!"...

послышались торопливые голоса. Бсѣ
засуетились, охваченные неудержимою потребностью скорѣе избавиться
отъ итого иеволыіаго душевнаго гнета, естественнаго, яшвотнаго страха
нредъ смертью, служителями которой
они явились. Весь трагизмъ положенін этихъ людей заключался в ъ томъ,
что они не могли отдѣлаться отъ сочувствія къ убиваемому ими человѣку,
понимали и усваивали его ужасное
состоите. Ото мѣшало имъ спокойно
исполнять ихъ обязанность, которую
они по малодушію считали выше своего человѣческаго зяаченія и нравствеииаго долга.
Вслѣдствіе этого, они спѣшили съ
казнью, чтобы скорѣе все окончилось,
чтобы было уже поздно, непоправимо.
Веѣ знали, что имъ тогда станетъ
легче, и они съ спокойной совѣстыо
оправдаютъ себя долгомъ и службой.Овящениикъ о. Никопоръ совершенно
забылъ о томъ, что оиъ служить Богу и не должѳнъ быть пассивнымъ
свидѣтелемъ убійства и всякаго прсстуяленія; у него отъ робости подкашивались колѣыи, и, показывая юношѣ крестъ, оиъ хотѣлъ думать, что
дѣлаетъ все, что отъ него требуется.
Но в ъ душѣ каждый нонималъ, что
оігь уже од и имъ своимъ присутствіомъ является безспорпымъ, активиымъ участникомъ убійства.
Болѣе другихъ и сильнѣе поиималъ
это и чувствовалъ поручикъ СемеІІОВЪ, у котораго уже раньше бродилъ .
иротестъ противъ этого безобразія,
скованный привычкой къ повиновепію и служебными традиціями. Теперь ясе иротестъ этотъ росъ, негодованіе развивалось, и онъ былъ всецѣло поглощепъ этими чувствами въ
непосредственномъ отношеніи ихъ къ
личности ігриговореннаго къ смерти.
Упавшимъ голосомъ пачалъ читать
смертный приговоръ товарищъ про-

курора,
но вдругъ съ середины
сталъ почти кричать, лпетъ дрожллъ въ его иальцахъ, а лицо приняло старческое выражение. Къ концу чтенія онъ поднялъ глаза и увндѣлъ, что палачъ медленно иодоінелч»
къ юиошѣ и старательно завязываетъ
ему за спину руки. Палачъ ташке
сиѣшшгь, и юноша, обезсилеішый безнадежностью, истомленный и истерзанный грапдіозностыо своихъ страдай ій, пытаемый смертью, подавленный безпрерывнымъ, нестершшымъ
ужасомъ, безъ тѣни сопротивленін
отдавался въ руки палача. Въ его
трагической безотвѣтиости и безпомощности было столько ужаса, въ его
лицѣ отразилось такое предсмертное
смирепіе, въ глазахъ такая безграничная печаль, что вся толпа словно
застыла в ъ созерцапіи рлубокаго величія этой сцепы. Ни одииъ звукъ
не паруишлъ обряда приготовлеиія
къ казни, ни одипъ вздохъ не пронесся иадъ толпой: тяя^есть минуты
сковала всѣ груди.
Пароксизмъ острой, невыносимой жалости содрогнулъ Семенова. Все его
существо подчинилось глухой, по могучей ненависти къ этому дьявольскому, механическому истизапію, издѣвательству человѣка иадъ человѣкомъ, попирахіію всѣхъ божескихъ
прав!) и закоповъ.
Палачъ лодошелъ съ мѣшкомъ.
В ъ Ііослѣдній разъ юноша взгляпулъ
на свѣтъ Божій, и затуманеппымъ
смертельной,
безысходной
тоской
взоромъ обвелъ эту толпу блѣдпыхъ,
безпомощиыхъ и жалкихъ людей, боявшихся выразить ему то сочувствіе,
которымъ они противъ своей воли
теперь жили. Съ укоромъ и послѣдііей мольбой глаза Руссова остановились на Семеновѣ, который нрочелч> в ъ его взлядѣ такую жалобу на
его борьбу съ собствсниымъ чув-

ствомъ и стромленіемъ, что поручику
сдѣлалось до ужаса и отчаяиія стыдно; опъ бесповоротно убѣдился, проникся глубокими созшшіемъ, что породи ними совершается гнусное, циничное, возмутительное во всѣхъ отношепіяхъ преступленіе. Для пего
теперь это было очевидными, съ него
окончательно спалъ гиинозъ палача,
оиъ прозрѣлъ, освободился отъ сомиѣній, что всѣ эти ссылки на законъ,
обязанность и долги—лояіь, обыкповепиыя увертки преступпиковъ, наемиыхъ убійцъ.
ÏÏ въ тяя:елый, подавляющій момеитъ, когда всѣ притихли и присмирѣли въ созерцапіи происходящаго преступлепія, когда люди не смели дышать въ этой атмосферѣ смерти и падъ всѣми лависъ гиетъ совершающагося уя«аса,—властный, во
всю человѣческую душу крикъ прервали процедуру казни:
— Не смѣй! Прочь, палачи, убійцы!
Если бы раскрылось
внезапно
небо и солнце освѣтило міръ, это не
произвело бы такого впечатлѣнія, какъ
внезапное появленіе между лалачемъ
и жертвой поручика Семенова. Всѣ
словно обезумѣли; напряисепные продолжительными испытаніемъ, измучепные нервы не выдержали, и общее
состояніе разрядилось истерическими
крикомъ; завопили всѣ, какъ одиыъ
человѣкъ, сами ne зная отчего, охваченные безумными эксктазомъ.
Могучей рукой были отброшенъ на
черный ящикъ палачи. Черезъ секунду
онъ уяш бѣжалъ, объятый паническими
страхомъ, пораженный необыкновенными, не усваивающимся его умомъ
случаемъ. Онъ были охваченъ отчаяніемъ, страшась преслѣдовапія побѣдителя, его справедливой и жестокой
мести.
Руссовъ впадали уже въ какую то

— 14 —

>•

апатію; полная безнадеяшость, накоиецъ, побѣждала и стала заглушать
жажду жизни. Обезсилониый, оиъ отдавался палачу, и во всеми истомлеиномъ существѣ его жплъ лишь иротестъ противъ этихъ страданій, превосходящихъ человѣческія силы, и
бѣдиое сердце юноши судорояшо билось в ъ нослѣдпемъ трепетѣ жизии.
И въ этотъ момептъ, мощный, словно голосъ съ неба, раздался возгласи
Семенова и нарушили предсмертный
ужасъ юноши. Инстинктъ жизни сразу объяснили ему все, какъ молпія
блеснула в ъ немъ радость воскрѳсепія, и онъ забился в ъ сладостпомъ
приступѣ счастья и надеягды. Страстный крикъ изболѣвшагося и измучепнаго человека были
отвѣтомъ
иа еочувствіе и защиту Семепова.
Вырвавшись изъ предсмертпаго кошмара, опъ упали на колѣни и зарыдали в ъ припадкѣ благодарности и
вѣры. Ему казалось, что теперь всѣ
за пего, вся эта толпа, къ которой
возвратились правда и человѣческое
чувство. Онъ бился у ногъ своего
спасителя со связанными за спину
руками, захлебываясь в ъ слезахъ. I I
когда Семеповъ схватили его в ъ
объятія и шашкой перерѣзалъ [веревку, юноша тяжело вздохнули и лишился чувствъ...
Скоро Семеповъ сидѣлъ въ караульной, иодъ иадзоромъ ясдавшихъ
трусливо военшіго прокурора и губернатора
ягапдармскихъ
офицеровъ.
Семеповъ были блѣдный и усталый
и говорили возбужденно: я ие знаю,
что со мною было, по ис моги иначе
поступить. Нельзя смотрѣть спокойно,
когда убиваютъ человѣка, — поймите
это! Я ничего не боюсь, меня никто
не можетъ заставить совершать убійство. Его, вѣроятио, иовѣсятъ, uo я
свой долгъ совершили.
Со мной
могутъ дѣлать, что хотятъ, но ииког-

да у меня не отиимутъ согшашя правды п обязанности защищать ближшіго, какъ самого себя...
Жандармы угрюмо молчали. Они
старались не смотрѣть на человѣка,
самоотверженіе котораго для нихъ
было не понятно. Они знали, что обязаны выразить Семенову порицаніе,
что его поступокъ доджепъ казаться
имъ престуинымъ, но противъ воли
не могли отдѣлаться отъ чувства безмолвнаго благоговѣнія иредъ тѣмъ,
кто осмѣлплся поступить такъ, какъ
заставляла его совѣсть и долгъ человѣка.

1

КАЗНЬ.
о

с

і

КАЗНЬ.

I.

Молодой докторъ Печалишь сидѣлъ
въ холодный осениій вечерь въ кабинетѣ городской больницы и мечталъ.
Печалинъ недавно вступилъ на дежурство, обошелъ палаты своего барака и теперь ждалъ чая и служителя Антона, котораго опъ послалъ за
табакомъ и гильзами. Печалинъ прислушивался, какъ за окномъ метался
вѣтеръ, скрипѣвшій деревьями и стучав шій ставнями, и думалъ о томъ,
что у него еще пѣтъ практики, что
онъ не умѣетъ устраиваться какъ
другіе врачи и принужденъ жить на
скудное больничное жалованье.
Бдругъ докторъ вздрогнулъ и весь
превратился во вниманіе; до его слуха донесся лошадиный топотъ и шумъ
катящихся колесъ.
Кого это везутъ въ такой поздній
часъ, подумалъ Печалишь. Что случилось?
Топотъ становился все явствепнѣе,
шумъ ириближающагося экипажа увеличивался и, наконецъ, остановился у
барака, въ которомъ дежурилъ Печалинъ. О І І Ъ еды шаль фырканье ло-

шедей; неясные голоса глухо доносились изъ-за окна, и какая-то безпримшшая, суенѣрная робость, не то
предчувствіе
постучались ему въ
сердце. Оігь сталъ около стола в ъ
ожпданіи доклада фельдшерицы и слышалъ уже происходившую в ъ корридорѣ возню и движете. Ыаконецъ, въ
дверяхъ кабинета появилась полная
фельдшерица и тихо произнесла:
— Докторъ, есть раненая.
— Что такое?—задалъ стереотипный вопросъ Печалипъ.
— Очень серьезный, ужасныя иоІіанеиія. Пожалуйста, посиѣшите,—ответила фельдшерица, и тутъ Печалипъ замѣтилъ, что опа блѣдна п
взволнована.
— Что съ вами, Вѣра Николаевна?
удивился Печалишь, впезаппо охваченный безпокойствомъ. Что случилось?...
— Бомбой... сама бросила въ губернатора,—прошептала фельдшерица,
и выражепіе ея лица было полно таинственности.
— Что вы?!—воскликнулъ Печалишь
и быстро направился въ палату. Докторъ былъ крайне заинтересовашь раненой въ смыслѣ ея отношеііія къ
исключительному проистествію, въ
которомъ играли роль бомбы, отпсеисаціопные и ужасные спарядьт, пріобрѣвшіе въ послѣднее время такую
популярность.
Въ палатѣ находились полицейскіе
и жапдармы, толпившіеся около пизкихъ посилокъ, которыя на первый
взглядъ казались наполненными кучею тряпья.
— Докторъ, вотъ вамъ, извольте
заняться!—крикпулъ хриплымъ голосомъ, указывая рукой па носилки,
высокій, съ фіолетовыми жилками па
краспомъ лицѣ, жапдармскій полковпикъ.

;

Носилки совершенно терялись среди
полицейскихъ и жапдармовъ, едва не
державшихся за нихъ. Они какъ
будто опасались, что кто нибудь вырветъ или похититъ у ііихъ добычу.
( )ни надвигались всей массой, въ
мокрыхъ шіінеляхъ, съ шапками и
револьверами и, казалось, заваливали
всю палату своими громоздекими фигурами. Отъ нихъ несло сыростью,
табакомъ и улицей; они представляли рѣзкій контрастъ со всей больничной обстановкой.
Печалинъ ничего не отвѣтнлъ; оігь
какъ то съежился нредъ этимъ сбоішщемъ грубыхъ людей, чувствовавшихъ себя здѣсь какъ в ъ казармахъ,
кричавшихъ, стучавшихъ сапогами и
шпорами и бряцавшихъ амуниціей.
Печалинъ быстро лодошелъ къ иосилкамъ, взялъ въ руки электрическую лампочку и иаправилъ свѣтъ
на раненую.
Опа лежала, свернувшись въ клубокъ, и только періодическія судорожный движенія, заставлявшія шевелиться куски пальто, обрывки платья
и оборокъ, доказывали, что в ъ тѣлѣ
раненой еще таится жизнь. Докторъ
бережно снялъ съ лица дѣвушки пряди сбитыхъ волосъ, затѣмъ провелъ
нѣсколыѵо разъ по лицу мокрой губкой и смылъ грязь, почти совершенно скрывавшую черты лица раненой.
Лицо было безъ кровинки и словно
застыло. Оно казалось сердитымъ,
какъ-будто раненая не находилась в ъ
забытьѣ, а умышленно опустила вѣки, не будучи в ъ силахъ отвести отъ
себя чужіе взоры. Окружавшая носилки толпа не спускала глазъ съ раненой и строго слѣдила за дѣйствіями врача. Чувствуя себя хозяевами
положенія, жандармы и нолицейскіе
обмѣшівались короткими фразами и
возгласами, въ которыхъ не было да-

же тѣііи сожалѣнія или волненія. Ихъ
не трогала картина страданій и кровь,
они лишь смотрѣли на рапепую, какъ
на необходимый имъ для ихъ дѣла
нредметъ. Въ глазахъ ихъ сквозила
лшстокость, они казались хищниками,
предъявлявшими свое право.
Печалина волповалп эти представители закона и власти; отъ нихъ несло холодомъ, и ему хотѣлось грубо
оттолкнуть отихъ людей отъ носилокъ, защитить рапеную дѣвушку,
отстоять передъ жандармами сное
право
врача.
Онъ
выпрямился,
вздохнулъ и обратился къ полковнику:
— Я не могу при такихъ условіяхъ осматривать раненую. Простите,
вы мнѣ мѣпіаете, стѣсняете, такъ
нельзя... Какъ хотите...
Жандармы и полицейскіе отступили отъ носилокъ, а полковиикъ встрепенулся, мрачно взглянулъ па доктора и раненую и, подумавъ минуту,
отвѣтилъ:
— А х ъ , да, пожалуй... Что-жъ,
мояшо подолсдать васъ в ъ кабинетѣ...
Освободите помѣщепіе,—обратился онъ
ул;е къ своимъ подчинепиымъ, которые быстро стали выходить изъ палаты,—вы скоро, докторъ, окончите?
— Я еще не осмотрѣлъ рапепую.
— Да что жъ тутъ осматривать?! все
равпо умретъ. Намъ только для формальности...
— Неизвѣстно, посмотримъ,—проговорилъ Печалинъ, удивленный и
задѣтый самоувѣреннымъ и иаглымъ
топомъ полковника.
Гм... Вы еще сомнѣваетесь?
Странно. Впрочемъ, какъ вамъ угодно, мы васъ подождемъ.
Полковиикъ пожалъ презрительно
плечами и съ видомъ человѣка, не
л;едающаго спорить, оставил!» палату.

На Печалина ото произвело такое
виечатлѣніе, будто полковиикъ доволен!» тѣмъ, что дѣвушка умретъ, что
его ото убѣжденіе радуетъ, и оііъзлорадствуетъ. Проводив!» жандарма, къ
которому опт, чувствовал!, какую-то
органическую враждебность, недобрымъ взглядомъ, Печалинъ повернулся къ фельдшерицѣ и сдѣлалъ ей
знакомый зпакъ головой и глазами.
Тогда фельдшерица стала береяшо
разбирать покрывавшіе раненую окровавленные обрывки платья, и докторъ,
сдвипувъ брови, приступил!, къ осмотру обпаясеннаго, тщедушнаго, по молодого тѣла, усѣяпнаго ранами различныхъ размѣровъ; изъ пихъ сочилась кровь, словно кто-либо медленно
выдавливал!, ее изнутри. Печалинъ
покачалъ головой, иаброеилъ на раненую простыню и сказалъ: „пусть
несутъ в ъ операціонную". Самъ же
онъ направился къ кабинету, гдѣ его
яда л и ясандармы. Послѣдніе при видѣ
его встали съ креселъ, и полковиикъ
спросилъ:
— Ну, что, докторъ, какъ дѣла?
— Положепіе серьезное. Оно осложняется тѣмъ, что въ рапы попало
много постороинихъ вещей, какъ матерія, грязь и т. д.,
— Ну, вотъ видите, я вамъ говоролъ!—воскликиулъ полковиикъ, какъ
будто торлсествуя.
— Но я падѣюсь спасти ее, она
не безнадеяша. При извѣстной настойчивости и уходѣ, я думаю, можно избѣгнуть зараягепія крови, и она будетъ яшть.
Хотя Печалинъ, дѣйствительно, не
считалъ дѣло потеряшіымъ, по, во
всякомъ случаѣ, у него не было той
иадеяеды, какую онъ высказывалъ.
Онъ лишь возраяшлъ изъ духа противорѣчія, его злилъ полковиикъ, опъ
не вьшосилъ его вида хозяина. Печалина приводилъ въ негодоваиіе тоігь

жандарма, созпаніе силы и права,
сквозившее во всеми его поведеиіи,
пренебрежете къ чужой личности.
Докторъ еле сдерживали себя отъ рѣзкости и грубости.
— Ну что-жъ, и прекрасно,—какъбы иасмѣшливо отвѣтилъ ітолковпикъ.
Желаю вамъ успѣха. Только она должна находиться в ъ изолироиашюмъ
иомѣщеиіи.
Ротмистръ,
поставьте
караулъ у комнаты, въ которой будетъ находиться Леонова,—обратился
полковники къ высокому и худому
жандармскому офицеру.—Имѣю честь
кланяться!..
Печалишь холодно отвѣтилъ на ноклони жапдармовъ и носпѣшилъ въ
операционную, полный желаііія спасти дѣвушку.
Онъ испытывали странное состоит е . Печалишь созиавалъ, что его оставило обычное хладнокровіе и сиокойствіе, необходимый у постели больной. Его трогали и изумляли необычайный, незнакомый ему героизмъ
лежащей передъ ними истерзанной
дѣвушкщ не сопоставлявшійся съ ей
хрупкими и слабыми тѣломъ и почти дѣтскимъ лицомъ. Леонова производила па него впачатлѣніе исключительной личности, она трогала его
своей борьбой съ физической болыо,
словно она стыдилась и скрывала
свои страданія, ие хотѣла выражать
ихъ, не замѣчала своихъ ранъ и крови. Печалинъ впервые наблюдали подобное явлепіе и были крайне взвслиованъ имъ. Ему въ дѣвушкѣ все казалось необычайными: ея внѣшность,
самоотвержѳиіѳ и презрѣпіе къ смерти, и вся обстановка съ завладевшими ею жандармами и городовыми. В с ѣ
эти условія в ъ совокупности создавали у Печалияа порывъ принять
исключительное участіе в ъ судьбѣ девушки, потребность облегчить ея
участь, быть ей полезными. Она под-

чиняла ого себѣ своей личностью и
безиомощностыо; сочетапіе физической слабости л нравственной силы
производило необыкновенно могучее
обаяиіе на молодого доктора.
II.
Старанія и заботы Почаліша но
оказались напрасными.
Опасность
миновала, и Печалинъ, полный гордости и радости врача, вырвавшаго
изъ пасти смерти ея добычу, наслаждался своими успѣхомъ. Выздоровленіе дѣвушки приводило его въ восторги не только какъ врача, иолучающаго нравственное удовлетвореніе. Ему стала необыкновенно дорога
его паціешгка, съ которой его столкнула судьба при такихъ исішочительныхъ обстоятельствахъ. Всѣ событія
памятной ночи образовали условія,
крайне благодарііыя для создаяія особой атмосферы въ отпошеніяхъ Печалияа и дѣвушки. Между ними постепенно возникла та интимность, которая родится на иочвѣ взаимяаго
расположенія н начинающейся дружбы. Обоихъ связывала тяжелая драма,
заставившая ихъ столкнуться па
жизненномъ пути, о которой никто
изъ нихъ никогда не упоминали ни
ОДНИМИ еловомъ.
Съ момента появлепія Леоновой въ
больиицѣ, Печалида не оставляло
чувство жгучей жалости къ дѣвушкѣ;
она представлялась его душѣ и воображенію
какимъ-то
воплощеніемъ
вравственныхъ и физическихъ страданій. В ъ ея обликѣ они читали
столько скорби и безотвѣтиости, что
даже фактъ покушеиія иа жизнь губернатора представлялся его сознанію
и чувству, какъ одинъ изъ самыхъ
главныхъ эиизодовъ ея страдаиій.
Оиъ понимали, что лишь глубокая
трагедія души и мысли можетъ создать тотъ огромный разладъ между об-

щнмъ иравствеппымъ складомъ человѣчсекой личности и ея дѣйствіяміг,
какой ироизошелъ съ Леононой, Онъ
отбрасывала, всякую возможность oeyждонія Леоновой, онъ считался лишь
съ фактомъ ея полиаго подчнненія
ныспгимъ идеаламъ, за которые она
отдавала свою душу, кровь и жизнь.
Печалинъ нривыкъ къ заботамъ о
Леоновой, и ея присутствіе вонгло въ
обычную колею больничной жизни;
даже караульный съ ружьемъ у дверей комнаты Леоновой не такъ рѣзалъ глаза и не производилъ того
тяжелаго впечатлѣнія, какъ в ъ первые дни. Спокойное и однообразное
теченіе жизни давало возможность забывать о томъ, что Леонова во власти жандармовъ и солдатъ. Но часто
безграничная печаль охватывала доктора, когда оиъ вспомииалъ о иерспективѣ суда иадъ дѣвушкой. Онъ
терялся среди предположены!, догадокъ и падеждъ и старался самъ себя успокоить. Опасное будущее представлялось ему далекимъ, онъ какъто ие вѣрилъ въ него и отдавался
настоящему, подчиняясь пароставіиему новому чувству и обаянію своей
паціентки.
Но недолго продолжалась больничная идилія ІІечалина. Однажды оиъ
явился в ъ обыкновенное время в ъ
больницу и, когда приближался къ
компатѣ Леоиовой, какая-то несообразность бросилась ему в ъ глаза: у
дверей ие было караульнаго. Докторъ
сразу даже ясно не опредѣлилъ сущности дѣла, но душа у него замерла
и какой-то холодъ прошелъ по тѣлу.
Онъ распахнулъ дверь и необыкновенное волненіе охватило его. Комната была пуста: Леонова исчезла.
Печалинъ узналъ, что рано утромъ
прибыли жандармы, следователь и
городской врачъ и увезли Леонову.
Для доктора потянулись тяжелые,

мрачные дни; черный предчувствія
угнетали его, острое бсзпокойство лишало его сиа и аппетита. Онъ потерялъ энергію и страдалъ отъ безпрерывнаго ожиданія чего-то необыкновенно трагическаго, чего оиъ безъ
памяти страшился. Оиъ зиалъ и чувствовала,, что никогда ему не перенести того, что ему стало теперь казаться иеизбѣжпымъ, что темной тучей нависло иадч, его жизныо. Тоска
грызла его, въ иорывѣ безграпичнаго
страха онъ ежедневно набрасывался
на газеты въ поискахъ реальнаго
подтвержденія своихъ опасеній и предчувствій и однажды нашелъ то, чего
онъ искалъ, чтобы увѣнчать свое горе невыносимымъ ужасомъ.
Короткая замѣтка извѣщала, что
Леонова военнымъ судомъ приговорепа къ смертной казни черезъ новѣшеніе и что приговоръ суда будетъ
приведешь въ исполненіе сегодня въ
12 часовъ ночи.
Печалина на мигъ окутала тьма,
онъ лишился сознанія. Затѣмъ опт,
вскочилъ, схватилъ шляпу и въ прииадкѣ какой-то животной паники выбѣжалъ на улицу. В ъ иѣмомъ отчаяиіи оиъ шелъ куда глаза глядятъ,
безцѣльио, инстинктивпо
стремясь
уйти куда-нибудь далеко, убѣжать
отъ себя, отъ этой непосильной муки,
душевиыхъ страданій и горя.
Онъ бродилъ по трактирамъ, рынкамъ, толкался среди народа, чувствуя потребность какой пибудь надежды и утѣшенія, и в ъ отчаяиіи
хотѣлъ крикнуть толпѣ на всю улицу:
„люди, ради Бога, спасите ее! Какъ
вы можете заниматься дѣлами, смѣяться, спѣшить, ѣсть, когда совершается ужасное дѣдо: чуть ли не на
глазахъ будутъ душить маленькую,
тщедушную, больную, жалкую дѣвушку, которая не въ силахъ будетъ сопротивляться, сдѣдать дшіженіе для

борьбы, протестовать...
слышите?.,
будутъ душить... задушатъ..!"
Онъ не могъ выносить представлспія объ этой безобразной, варварской сцеиѣ, когда безответную, слабую, одинокую дѣвушку икружатъ за
толстыми крѣиостііыми стѣнами вооруженные съ ногъ до головы жандармы, солдаты и казаки, генералы,
офицеры и чиновники п спокойно
повѣсятъ ее, какъ собаченку, и ни у
кого не заговорить жалость, простой
стыдъ, человѣческое чувство...
— „Ничего у нихъ нѣтъ, ничего" ! —
стоиалъ онъ, полный безнадежиаго отчаянія, и то бѣжалъ безъ оглядки со
взглидомъ безумца, то почти въ безсиліи останавливался въ подворотняхъ и беззвучно рыдалъ...
Часы шли; день кончился; спустилась ночь, а Печалинъ все метался
по городу, нестерпимо страдая отъ
сознаиія своей чудовищной, непростительной вины предъ несчастной
дѣвушкой. Мученія совѣсти жгли его,
раскаяніе грызло, онъ изнемогъ отъ
душевной пытки.
— Я! я отдалъ ее на висѣлнцу,
я!—стоналъ онъ въ припадке муки,—
я ея палачъ!..
Печалинъ сознавалъ, что, спасая
тогда Леодову, онъ отшілъ ее отъ
смерти въ высшій моментъ ея душевнаго подъема, когда она, какъ солдатъ въ бою, была подготовлена ко
всему, когда смерть была не страшна
ей, а являлась еетественпымъ послѣдотвіемъ дѣйствій дѣвушки. Его сводила съ ума мысль, что если бъ не
его энергіл и страстное желаніе спасти Леонову, она бы тогда спокойно
умерла, и палачи не могли бы тешиться иадъ ней. Нравственное потрясеніе Печалина было ужасно, и
онъ готовъ былъ убить себя потому,
что онъ неисчислимо умлюяшлъ страданія дѣвушки, что своими старанія-

ми онъ подготовилъ ее къ утонченной казни, на сверхъестественный,
непосильный ужасъ...
Вѣтеръ бушевалъ, но Печалинъ не
замѣчалъ бури, дождя и холода. Опт»
бътлъ всецѣло поглощенъ своимъ несчастіемъ и безумными муками. Приближалась полночь. Б ъ безграничном'!,
ннстипктивномъ стремлепіи быть ближе къ мѣсту, гдѣ по его винѣ приди маѳтъ страдальческую смерть самое
дорогое для него существо на свѣтѣ,
опъ очутился па мосту и въ пароксизме ужаса простерт, руки въдаль...
— Леонова!.. — крикнулъ опт, въ
смертельной тоске, въ безумной падеждѣ, что его голосъ донесется до пея въ
послѣднія минуты жизни и опа не
будетъ одна.—Леонова!.. Леонова!..
ІІо все кругомъ было тихо,—никакой надежды на спасеніе; река бурлила, крепость тонула въ ночной
осенней мгле. Лишь несколько мерцавшихъ вдали огоиьковъ, словно
искры, да блест'ЬвшШ в ъ черномъ
пространстве, какъ лезвіе кинжала,
золоченый шпицъ указывали Печалипу место, где разыгрпвается трагедія его жизни.
Глухо, медленно сталъ проноситься
въ пространстве унылый, какъ погребальный звоиъ, полуночный бой
крѣпостпыхъ часовъ.
— Леонова...—безумно рыдалъ Печалинъ среди непогоды.—Леонова....
Но лишь порывистый, злой вѣтеръ
былъ ему отвѣтомъ. Тогда Печалинъ
иочувствовалъ, что онъ одинокъ съ
своими нестерпимыми муками и погибнетъ какъ та, которую онъ въ порыве любви и человеческаго долга
обрекъ на смерть отъ рукъ палачей,
безъ участливаго взора, сожадѣнія,
безъ чужой скорби...

<юо>

БУИТЪ.

è

ь

COOUOUOOÜOOOÜOOOOOOOOOOOOOOOUOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOOUÜO

БУМТЪ.

...Весна наступила внезапно. Зима
была затяжная, тяжелая и мрачная,
съ бесконечными морозами и вьюгами, продолжавшимися, несмотря на
мартъ, почти до самой Пасхи. И
вдругъ въ одно утро природа сразу
преобразилась: мороза какъ не бывало,
небо было чистое и свѣтлое, a ослѣпительное солнце какъ будто растворялось въ пемъ отъ радости, что, наконецъ, освободилось отъ закрывавшихъ
его облаковъ. Оно ярко и весело блестѣло, сверкало и точно искрилось на
небѣ. Все сразу и вмѣстѣ ожило,
встрепенулось, зашевелилось и загаумѣло вокругъ, и міръ наполнился
массою разнородныхъ, сочныхъ звуі ковъ, которые, казалось, исходили
отовсюду—отъ земли, камней и возI духа—и гармонично неслись вверхъ,
( какъ гимнъ возрождающейся жизни.
ІІервпо-больной Сергѣй Ожогинъ
і стоялъ у одного изъ болыпихъ оконъ
длиннаго больпичнаго корридора и,
казалось, забылся; онъ весь предался
неотразимому впечатлѣнію, произвоі димому на него давно жданной вес-

ной, появившейся внезапно и торжеи послѣ короткой паузы добавплъ:—
ственно и принесшей съ собой тепло„Это самое опасное время; заболѣваету, свѣтъ, бодрость и обішвленіе.
мость—огромная " . . .
Въкорродорѣ царилъ обычный боль— Да! веспа...—проговорилъ грудничный запахъ: смѣсь іодоформа и
пымъ шопотомъ, какъ бы про себя,
карболки. Въ болынія окна врывалась
Ожогииъ и грустио поникъ головой:
масса свѣта. ІІзъ-за оконъ доносились
—весна, а я принуждепъ сидѣть въ
шумъ и ликованіе природы и чириэтой больницѣ, ne имѣя права уйти
каніе радовавшихся воробьевъ, къ
па свободу, па воздухъ. Столько врекоторымъ прислушивался Ожогииъ.
мени ждать конца этой проклятой зиНеожиданно онъ иринуждеиъ былъ
мы, чтобы, наконецъ, дождавшись
очнуться, вслѣдствіе какого-то шума,
его, остаться здѣсь, гдѣ пѣтъ пи зинроиесшагося по корридору, и увимы, ни весны, пи лѣта, гдѣ все такъ
дѣлъ, что изъ дверей одной палаты
однообразно, какъ будто замерло...
двое служителей, в ъ синихъ брюкахъ
Это мучительно... Лучше бы она пѳ
и бѣлыхъ блузахъ, вынесли носилки,
наступала...
покрытый простыней, подъ которой
Докторъ Ерохшгь иа мигъ какъ
слабо вырисовывалось тѣло. За нобы
забылъ про весну, такъ его
силками вышли еще нѣсколько служизаинтересовали и даже какъ будтелей, больные, фельдшерицы и докто удивили слова Ожогина. Опъ вниторъ, блоидииъ, въ золотыхъ очкахъ.
мательно посмотрѣлъ на молодого чеНосилки понесли въ конецъ корриловѣка. Лицо Ожогина было молодое
дора; за ними послѣдовали фельдшен похудѣвшеѳ, съ бѣлой кожей и нерицы и служители, а больные и докбольшими свѣтлыми усиками. Свѣтлоторъ остановились около входа въ
русый локопъ спадалъ па высокій
палату. Больные робко стали у стѣнъ,
открытый лобъ, a болыпіѳ сѣрые глатихо бесѣдуя; больничное
платье
за были окаймлены длинными, изои блѣдность придавали имъ видъ г н у т ы м и , какъ у женщины, золотискакой-то безотвѣтности и слабости.
Ітыми рѣспицами.
Докторъ же Ерохииъ, проводив!» ; — Что съ вами? Зачѣмъ такія мыдѣловымъ взоромъ носилки съ покой- • ели?—спросилъ, пожавъ плечами и
ішкомъ, подошелъ къ тому же окну, S продолжая улыбаться, докторъ; —развѣ
у котораго созерцалъ весну Ожогинъ, івамъ здѣсь плохо?.. Погодите, попраи, засунувъ безмятеяшо руки въ кар- івитееь, окрѣпнете и тогда пойдете...
маны, сталъ также смотрѣть на за— Гм!.. Ожогииъ первпо передерлитый ослѣнителыіымъ солпечпымъ |нулъ плечами, выразивъ этимъ полсвѣтомъ, оголенный больничный садъ, Іпое недоумѣпіе по поводу словъ доксъ блестѣвшими отъ таявшаго снѣга Ітора:—что лее здѣсь хорошаго, интедорояшіми. Солнечные лучи обдали и р е с н о знать? Ни одиого здороваго лиего фигуру, позолотили его свѣтлые р а , кромѣ докторовъ и прислуги, пи
волосы и, ударяя в ъ лицо, сверкну- іодного громкаго голоса. Ни на одиу
ли на стеклахъ очковъ. На лицѣ док- шипуту нельзя забыть, что вы—больтора заиграла улыбка, и онъ обра- шой... Одипъ этотъ запахъ, вѣчпый
тился къ стоявшему рядомъ съ иимъ â i тяжелый, чего стоитъ! Развѣ это
задумавшемуся Ожогину:
возможно!..—Ожогииъ иѣсколько разъ
— Что скажете на счетъ погоды?.. Цюдрядъ вздохиулъ и отвернулъ лицо
Вѣдг», весна, такъ сказать, настала!,. :отъ доктора.

— О, голубчикъ, вы меші огорчаете своей мелаихоліей. Я не думала.,
что весна на васъ такъ подѣйствуетъ, а вы вотъ в ъ какой нессимизмъ
ударились... Это нехорошо, голубчикъ,
нехорошо...
— Какъ вы не понимаете, - у с м ѣ х иувшись, заговорилъ нервно Ожогииъ:—-какъ вы не понимаете, докторъ, этого! Вѣдь больница для меня
потому и сдѣлалаоь вДругъ такой иевыносимой, что весиа пробудила во
мнѣ человѣческія,
здоровыя чувства...
— Здоровыя чувства могутъ быть
только у здороваго человѣка,—докторальиымъ тоиомъ сказалъ Ерохинъ: —
;1 вы—человѣкъ больной. Я вамъ совѣтую успокоиться и выпить брому!
Кажется, уже время... Волноваться
же нечего по иустякамъ,—добавилъ
оиъ:—я жалѣю, что иачалъ съ вами
бесѣдовать...
^
Ерохииъ улыбнулся и взялъ болького за руку, чтобы пощупать пульсъ,
но Ожогииъ выдернулъ свою кисть
нзъ теплыхъ пальцевъ доктора и весь
вздрогиулъ съ головы до пятъ. Больно го порывало сказать доктору ^ чтолибо рѣзкое, непріятное: спокойный
и самоувѣренный тоиъ доктора злилъ
Ожогииа.
— Эхъ, ничего вы не можете попять!— воскликнулъ, чуть не плача,
Ожогииъ.—Дѣло ие въ бромѣ, Боже
мой, вовсе ие в ъ бромѣ!..
Лицо Ерохииа сдѣлалось серьезиымъ.
— Идите и успокойтесь, Ожогииъ!
Совѣтую вамъ, слышите... сказалъ
оиъ внушительно.
В ъ голосѣ доктора послышалось
нриказаніе, къ которому привыкли
больные, ио теперь этотъ тоиъ заставилъ вздрогнуть Оясогина отъ негодоваиія. Однако, Ожогиыъ сдержалъ
себя, и у него лишь нервно задрожа-

!
I
I
I
1

I
|
I
S
в
I
S
S
I

j
*

ла Голова. Запахпувъ польі своего
халата, оиъ провелъ ладоныо по своему слегка вспотѣзшему лбу и, прошептавъ „хорошо",—отправился ва,
палату, чувствуя, что не выдержитъ,
что съ пимъ творится что-то неладное, странное.
Проводивъ Ожогина, Ерохинъ еще
разъ посмотрѣлъ в ъ садъ и затѣмъ
пошелъ медленно по корридору в ъ
комнату врача, раздумывая о чемъ-то
и забывъ совершенно объ Ояюгинѣ...
Больной лее вбѣясалъ в ъ палату и
упалъ па свою койку, подлояшвъ ла •
допи рукъ подъ голову; онъ устремилъ глаза въ потолокъ, и лицо его
сдѣлалось сосредоточеииымъ и сердитымъ. Оиъ иасупилъ брови, и видно
было, что мысли его сильно напряжены.
II.
Ояшгииъ поступила, въ больницу
съ осени. Дѣтство свое оиъ провела,
правильно, и былъ здоровый, бойкій
и способный мальчугаиъ, любимый
родителями, людьми добрыми и богобоязпеииыми, но стараго закала. Его
учили, но мало; по природѣ оиъ была,
мальчикъ неглупый, ио, вслѣдствіс
скудости познаній, больше работала,
физически, состоя при торговлѣ отца,
такъ что для умственныхъ занятіп
у него было мало времени. Отецъ
Ожогина, человѣкъ са, сильной волей,
подчииялъ себѣ всю семыо, которая
и яе мечтала освобоясдаться изъ-пода,
его власти и семейнаго деспотизма.
Старикъ наукѣ придавалъ мало значенія и даясе опасался ея, полагая,
что, благодаря ей, человѣкъ отбивается отъ работы и вообще начипаетъ понимать много такого, чего по
слѣдуетъ. Этого послѣдняго обстоятельства старикъ никакъ не могт, допустить. Старый Ояшгиыъ
боялся
ташке, что если онъ дастъ сыну большее образованіе, то тотъ, пожалуй,

отъ семьи отобьется и перестапетъ
уважать родительскую власть... Старики безсозиательпо чувствовали, что
его семейный деспотизмъ, основанный
лишь на традиціяхъ и авторитет!»
его силы, будетъ в ъ большой опасности и должснъ иепремѣпно пострадать
отъ иерваго же критическаго отиошепія къ нему. Онъ невольно сознавали, что только люди, равные ему
по развитію или ниже его, могутъ
считаться съ его деспотизмомъ и ие
думать о протест!», и потому оиъ ИНСТИНКТИВНО опасался развитія въ окружающихъ его людяхъ самосозианія
и самостоятельности.
• Старики пустили въ ходи весь
свой деспотизмъ, всю свою власть,
чтобы сломать эиергію сына, и сдѣлалъ жизяь юноши почти не выносимой.
Превратившись въ семейиыхъ враговъ, отецъ и сыиъ всетаки не могли разстаться, ихъ связывало близкое родство, в ъ иихъ жила органическая привычца другъ къ другу. Но
однажды Сергѣй в ъ припадкѣ нервнаго изступлеиія, послѣ какой-то
обычной грубости отца, ие выдержали, бросился и ударилъ его. Старики послѣ нападепія сыпа окончательно ожесточился; онъ пе моги
ужиться съ мыслью, что сьшъ моги
его ударить, это было впѣ его попятій, и ОІІЪ согласился со всѣми, что
сыпи его болепъ. Сережа отправился
въ больницу для иервпо-больныхъ в ъ
казепныхъ богоугодпыхъ заведепіяхъ,
совершенно истерзапяый правствеипо
и обезсилеішый физически. Они примирился со своей участью и сталъ
дѣлать то, что приписывали ему
врачъ Ерохинъ, сталъ ѣсть одно и
то же, спать и ходить по росписанію и старался ничего пе думать,
чтобы меньше страдать душою и
сердцомъ.

m.
Видъ солнца, ароматъ весны, пронпкавшій в ъ палаты даже черезъ ихъ
толстый стѣны, и общее пастроеціе,
произвели въ Ожогішѣ полный перевороти. Ожогииъ рѣшилъ окончательно, что оиъ пе мо;кетъ обойтись безъ
воздуха, пе моясетъ не принять участія въ обіцемъ движеиіи возрождающейся жизни, оставаясь въ сторонѣ отъ весенпяго шума, блеска, грохота и тепла. Повидимому, погода
производила подобное впечатлѣніе такж© на всѣхъ болыіыхъ, потому что
всѣ казались какъ будто растроганными. На кроватяхъ не видно было
больныхъ, они почти всѣ были на ногахъ и толпились въ залитыхъ солнцемъ корридорахъ, грѣясь поди горячими лучами. Всѣ невольно стремились къ солнечному свѣту, и только больничные порядки мѣшали ими
вырваться на маиившій ихъ и еооблазнявяіій свободой и радостью
иросторт».
СЪкогинъ не вытерпѣлъ: онъ стремительно вскочили со своей кровати,
твердо рѣпіивяіись окончательно переговорить съ докторомъ Ерохипымъ.
Очутившись въ корридорѣ, опъ остановился среди больиыхъ и сразу поняли ихъ всѣхъ, какъ самого себя.
Опъ глубоко пожалѣлъ всѣхт», такт»
какъ ихъ чувства были его ясе чувствами, они всѣ волновались одними
и тѣми ясе впечатлѣвіями и настроепіями; СЪкогинъ зпалъ, что чѣмъ болѣе
вдохиовляетъ ихъ чудная погода, тѣмт»
болѣе тяяселой становится для нихт»
эта проклятая больница, созданная
наперекоръ человѣческимъ чувствами,
ну яедамъ и здравому смыслу.
Тогда, проникнутый внезапной нѣжностыо и жалостью къ товарищами,
они твердо рѣшилъ помочь имъ, и
сердце его усиленно затрепетало отъ
восторга, когда онъ подумали о томи,

какъ опъ повѳдетъ ихъ пзъ больницы па просторъ и свободу, въ объятія солиечпаго свѣта и тепла.
Когда Ожогипъ подошела» къ дверямъ докторской комнаты, служитель
Ерофей не пустилъ его. Служитель
твердо оаявплъ Ожогину, чтобы онъ
обождяяъ, пока докторъ выйдетъ въ
палату; а теперь докторъ заіштъ. Между тѣмъ Ожогипъ, проходя мимо
окна докторской комнаты, видѣлъ Ерохина сидящимъ въ креелѣ, съ папиросой во рту.
— Зачѣмъ вы врете, что онъ занятъ, когда онъ ничего не дѣлаетъ?—
епросилъ удивленно Ожогипъ.
Ерофей не смутился отъ вопроса
Ожогипа; когда онъ говорплъ Ожогину о томъ, что докторъ занятъ, то
прекраспо зналъ, что Ожогина» влдѣлъ чрезъ окпо Ерохииа, но это обстоятельство ничуть ие помѣшало ему
солгать. Вопросъ Ожогипа даже его
б идѣлъ.
— А вамъ что?—грубо и неопределенно ответилъ она». Къ такому
безцеромоппому тону прислуги больные привыкли въ больпицё и вообще
не обижались. Но в ъ настоящую мипуту Ерофей своимъ поведеніемъ вывела» изъ себя Ожогипа.
— Что у тебя за мапера разговаривать со мной?—возмутился опъ:—
какое ты имеешь право говорить
такъ?
Раньше Ожогина» не обращалъ серьезнаго вниманія на грубый и бесцеремонный тонъ служителей, и если
онъ теперь протестовалъ, то не спеціально противъ настояіцаго случая.
Онъ разсердился и теперь придала»
особешіое значепіе вообще обыкновенно слуяштелей не стесняться съ больными. Ерофей же, в ъ свою очередь,
не привыкъ, чтобы больные па пего „кричали".
Вследствіе этого Ерофей былъ не-

обыкновенно озадачепъ и возмущепъ,
когда Ожогинъ оттолкнула» его отъ
дверей и вошедъ в ъ докторскую.
Ерофей было бросился за пимъ, испуганный дерзостью больного, кака»
будто тота>, пытаясь пеі)еговорить са»
докторомъ, совершалъ Богъ знаета»
какое преступлеиіе. Но было уже поздно: Ожогипъ стоялъ переда» докторомъ,
который, опустива» руку са» папиросой, устремилъ на больного удивленный взглядъ. Ерохииа» почувствовала» при появленіи Ожогипа какое
то безпричинное безпокойство.
— Б ъ чемъ дело?—спросила» Ерохинъ остановившагося передъ нимъ
въ несколько вызывающей позе больного. Ожогипъ была» необыкновенно
бледенъ. Видно было, какъ трепетали
зрачки его блестевшихъ глазъ. Охватившее его волнепіе не давало ему
говорить, судорога сдавливала горло.
Наконеца», схватившись рукой за
грудь и усилепно глотпува» воздуха,
онъ проговорила» сдавленпыма» голосомъ.
— Доктора», дайте мне свбодуі Я
здесь больше не могу оставаться,
больше не могу терпеть...
Ерохинъ была» крайне изумлена,
словами и видома» больного, но, вспомпива» въ то же время свой сегодняшни! разговора» са» Ожогиныма» в ъ корридоре, догадался, что это есть продолженіе того же состояиія больного.
И вместо того, чтобы разсердиться,
она», видя, что Ожогина» сильно взволнована», решилъ не разстраивать его
больше, а для успокоепія его вести
себя дипломатически.
— Чемъ же вамъ здѣсь плохо?—
сдержанно спросилъ онъ, стараясь
придать своему топу мягкость.
Ожогинъ нервно подался па два
шага пазадъ, вздрогнула» плечами и
воскликиулъ, удивлепио расширивъ
глаза:
-

ц

-

— A чѣмъ же мпѣ хорошо?.. Borr»
странно!
— Но до сихъ поръ, вѣдь, вы жили, и все было ничего! Чего это вы
теперь взъеренѣнились, я не понимаю,
—съ мягкой ироиіей сказалъ докторъ.
— Вотъ оттого то я и пе могу
здѣсь больше жить, что долго былъ
здѣсь,—быстро заговорилъ Ожогииъ,
словно боясь, что кто-либо прерветъ
его, остановить, по дастъ высказаться:—видите, миѣ слишкомъ много
пришлось перетерпѣть здѣсь, слишкомъ долго мнѣ было „ничего", какъ
вы говорите; вотъ это „ничего" окончилось. Ради Создателя,—съ мольбой
заговорилъ онъ:—отпустите меня...
Ерохинъ съ безпокойствомъ и въ
то же время дѣловито посмотрѣлъ въ
глаза больному и послѣ короткой паузы сказалъ торжественно:
— Ожогинъ, что съ вами? Почему
вы такой? Я считалъ васъ лучшимъ
своимъ больпымъ, больше всего на
васъ надѣялся, все до сихъ поръ
было хороню, и вдругъ вы стали
сумасбродить... Ожогииъ, вамъ придется заняться серьезиѣе, вамъ придется лечь в ъ постель...
Если бы докторъ иригрозилъ Ожогину висѣлицей, паврядъ-ли бы эта
угроза произвела на больного такое
впечатлѣніе, какое произвели послѣдпія слова доктора. Ожогииъ в ъ какомъ-то ужасѣ, смѣшанномъ съ пегодованіемъ, отскочилъ отъ доктора:
— Что? В ъ
постель?!—неистово
воскликнулъ онъ:—теперь, теперь в ъ
постель?—повторилъ онъ, какъ будто
не вѣря своимъ ушамъ,—Да развѣ
это возмояшоі Лучше умереть... лучше... лучше...—Ожогинъ
замахалъ
руками и сталъ взволнованно шагать
по комнатѣ, ne будучи въ силахъ успокоиться. Удивлепіе Ерохина было
безгранично: онъ испугался.
— Что мнѣ съ вами дѣлать?—въ

педоумѣпіи спросилъ онъ:—успокойтесь, ради Бога, Ояюгипъ, будьте
благоразумны...
Ояюгипъ горько засмѣялся.
— Успокоиться, быть благоразумным^.. Какъ же можно быть благоразумными какъ же можно быть сиокойиымъ,—воскликнулъ онъ: —когда
вы насъ мучаете, терзаете, не считаете за людей, когда вы насъ лишаете свѣта, воздуха и солнца...
— Да кто васъ лишаетъ, Господь
съ вами!—воскликнулъ въ свою очередь Ерохинъ:—станьте и любуйтесь,
сколько вашей душѣ заблагорассудится! Чего вы хотите?..
— Да, вы хотите, чтобы мы любовались черезъ эти стекла, черезъ рамы! Скажите, какое благородство! Вът
не хотите попять, что вы падъ нами
жестоко издѣваетесь. Иамъ падо пе
любоваться, а наслаждаться свѣтомъ,
воздухомъ! Слышите, памъ необходима свобода!..
— Вы съ ума сошли,—возмутился
Ерохинъ:—ерунду какую-то песете!
Просто пе знаю, что съ вами сдѣлалось. За вами здѣсь смотрятъ, заботятся о вашемъ здоровьѣ!..
— Скажите, пожалуйста, —всплесиулъ руками Ожогинъ: — заботятся,
смотрятъ!.. А кто васъ просилъ заботиться о насъ, на что намъ нужны
ваши заботы? Вы пасъ спрашивали,
жедаемъ, ли мы, чтобы вы о насъ заботились, развѣ интересуетесь, приносить ли намъ эти заботы пользу?!
Вы воспользовались силой и властью
пашихъ родныхъ,
воспользовались
привычкой нашей къ повиповенію,
молодостью и незрѣлостыо и захватили пасъ в ъ свои руки, воображая,
что только в ъ васъ наше епасеніе.
Вы воспользовались неразвитостью и
миительностыо
стариковъ,
чтобы
взяться за пасъ со своей отвратительной системой и лишить пасъ всѳ-

го, в ъ чемъ нуждается каждый живой человѣкъ.
Ерохинъ побагровѣлъ.
— Я васъприкажу вывести отсюда,
вадѣну на васъ горячечную рубашку,
слышите!—крикнулъ она,, совершенно возмущенный дерзостями больного.
— Что?! Горячечную рубашку?!—
закричалъ самъ не свой Ожогина, и
истерически расхохотался:—Горячеч
ную рубашку мнѣ? за что? развѣ я
буяшо, быо, бросаюсь на кого- нибудь? Горячечную рубашку за то, что
я оемѣлился позаботиться о себѣ, о
своей жизни? Вязать меня за то, что
я предъявилъ Богомъ данныя мнѣ,
какъ человѣку, права, за то, что я
осмѣдился говорить, что думаю, говорить правду? Развѣ мпѣ нужно васъ
озлоблять, приводить ва, ярость, развѣ
для этого я говорю все это?!.. Мочи
нѣта», поймите, мочи иѣтъ... лучше
погибнуть, чѣмъ жить безъ жизни...
Сильно жестик}мшруя, съ краснымъ
ота, напряженія лицомъ, возбужденный, Ожогииъ говорилъ горячо, быстро, и на лбу его выступили крупный капли пота. Озадаченный Ерохииа, была, блѣденъ и не знала,, что
ему дѣлать, какъ поступить. Она»
скорѣе растерялся, чѣмъ испугался,
такъ какъ опъ не придала, особенно
серьезнаго значенія иоведепію больного.
— Слушайте, Ожогииъ,—накоііец-ь,
проговорили una,:—я могъ бы принять противъ васъ серьезный мѣрът,
вы это хорошо знаете, но я постараюсь побороть себя; я не цолженъ
забывать, что я обязаиъ о васъ заботиться. Все, что вы мнѣ говорили
здѣсь, это глупости, бредъ какой-то,
и я имъ не придаю никакого зпачѳиія. Но па ваше состояніе слѣдуетъ
обратить серьезное впиманіе и не па
шутку заняться вами...
Ожогинъ схватилъ себя сначала за

голову, a затѣмъ въ отчая ніи поднялъ руки къ небу. Онъ не далъ договорить доктору.
— Боже, Боже мой!—воекликнулъ
онъ: — неужели вы еще воображаете,
что вашими бромами можете вывести меня из'ь этого состояпія? Неужели вы такъ еще слѣиы и не понимаете, что эти ваши испытанныя
средства именно и создали такое мое
состояніе?.. Нѣтъ, докторъ, я вижу,
что мнѣ съ вами больше нечего разговаривать, я ничего не достигну!
Если бы вы были умный человѣкъ,
вы бы поняли, что не блажь во мнѣ
говоритъ. Но дѣлать нечего, Б о г ъ с ъ
вами! Теперь я вамъ совѣтую лучше
позаботиться о себіі, а я къ вамъ
больше не обращусь..1.
Ожогинъ бросился вопъ изъ комнаты, оставивъ Ерохина и Ерофея,
иѣмого евидѣтеля происшедшей сцены, озадаченными и безсловесными.
IV.
Спустя нѣсколько минутъ послѣ
ухода Ожогина, въ докторскую быстро вошла фельдшерица Лосева, блѣдпая и встревоженная.
— Докторъ,—волнуясь обратилась
она къ Ерохину—пожалуйста успокойте больныхъ, они совершенно ничего слушать не хотятъ, ие подчиняются моимъ требованіемъ, я право
бОЮСЬ

ИХ'Ь...

— Что за чортъ! —воекликнулъ
Ерохинъ:—взбѣсились они, это, шіконецъ, начинаетъ надоѣдать,
И докторъ въ сопровождены! фельдшерицы и служителя отправился узнать, что произошло.
А произошло вотъ что.
Одновременно съ приходомъ спокойной и дѣловитой Лосевой, въ корридорѣ появился возбужденный Ожогинъ, еще находившийся подъ вііе-

чатлѣиіемъ недавняго разговора съ
Ерохинымъ.
Остановившись у дверей палаты,
Ожогииъ педоумѣваюіце посмотрѣлъ
на болышхъ и опросили:
— Для чего идти, съ какой стати?
такая великолѣпная погода, а насъ
гопятъ в ъ палаты. Незачѣмъ!
Такъ какъ СЪкогинъ этими словами
дали имъ отвѣтъ на ихъ мысли,то больные невольно всѣ улыбнулись и имъ
какъ то сдѣлалоеь легче.
— Что это зпачитъ? —пробормотала
она недоумѣвающе.
— А очень просто, продолжали
тѣмъ же тономъ Ожогинъ,—мы не
видимъ пользы ни для себя, ни для
васъ, если уйдемъ отсюда. Намъ
всѣмъ здѣсъ очень хорошо. Для чего я:е намъ причинять себѣ непріятности, уходя отсюда.
— Да, отвѣтила Лосева,—мало что
сообралші,—но я, кажется, сказала
вами, чтобы вы шли въ палаты. Если я говорю, значить, такъ нуяшо,
такой порядокъ.
— Но мы не понимаемъ, для чего
это такъ нуяшо, почему существуешь
такой порядокъ?
— Слушайте, Оясогинъ,—обратилась
Лосева къ больному, — вы начинаете
задавать мнѣ иеумѣстные вопросы. Я
думаю, что для васъ совершенно достаточно того, что такъ приказалъ
докторъ.
— Совершенно не достаточно: докторъ иоставденъ для того, чтобы заботиться о нашемъ здоровьѣ, а въ
томъ, что насъ лишаютъ свѣта и солнца, мы не видимъ пользы для насъ.
Лосева совсѣмъ смутилась и еще
больше разсердилась.
— Я пе могу съ вами больше разговаривать, вы себѣ слишкомъ много позволяете,—это безобразіе!—и вся блѣдная побѣжала къ доктору Ерохину.
Больные всѣ были взволнованы, но

веетаки происшедшая сцена имъ понравилась, пришлась по душѣ, ихъ
восхитили слова СЪкогипа, его поведение. Они всѣ сочувствовали словамъ
Ояшгипа, но не имѣли возмояшости
и случая высказаться такъ, какъ сдѣлгалъ это за всѣхъ Ояюгинъ.
Ожогинъ лочувствовалъ, что, благодаря обстоятельствам^ онъ невольно
занялъ среди больпыхъ положеліе
главаря. Это создалось само собой.
— Господа,—обратился онъ къ больнымъ,— сейчасъ сюда придетъ Ерохинъ, смотрите же, не испортите дѣло;—вѣдь вы поймите, что опъ отъ
насъ зависитъ.
Ожогинъ многозначительно взглянулъ на больныхъ, и бодрость ихъ
увеличилась отъ его поелѣднихъ словъ,
которыя словно осѣпили ихъ, освѣтили ихъ мысли. Больные собрались съ
духомъ и приготовились къ борьбѣ,
будучи въ полной рѣшимости ие
оставлять этого • теплаго, свѣтлаго
корридора, залитаго солпцемъ, которое, казалось, согрѣвало ихъ души,
зароясдало еще пеясныя, но свѣтлыя
надежды и пробуясдало въ нихъ любовь
къ жизни и чувствованіямъ...
Меяеду тѣмъ къ нимъ быстро шелъ,
стуча каблуками, словно грозилъ уже
походкой, докторъ Ерохинъ, блѣдный
и злой, сопровоядаемый сумрачнымъ
Ерофеемъ и едва поспѣвавіпей за ними, перебѣгавшей въ волпеніи, в ъ
припрыжку, со сторопы въ сторону,
волнующейся и любопытной Лосевой.
Ерохину сейчасъ бросилась в ъ глаза находившаяся на первомъ нланѣ
фигура Ожогина,й докторъ сразу ночувствовалъ и понялъ, кто здѣсь играешь главную роль, кто душа и руководитель всего.
Докторъ нобагровѣлъ и яростно закричалъ, заставивъ иоблѣднѣть Лосеву и Ерофея.
— Ояюгипъ, берегитесь: вы трево-

жите больныхъ, я этого иѳ допущу,
слышите, сейчасъ же успокойтесь и
убирайтесь ііа свое мѣсто; это казенная больница, я васъ предупреждаю.
Ожогинъ твердо и прямо выдѳржалъ нолпый гнѣва взглядъ доктора,
и когда послѣдній остановился, задыхаясь отъ злобы, онъ отвѣтилъ ему
ровнымъ голосомъ, хотя видпо было,
что онъ волнуется и борется со своимъ волненіемъ.
— Напрасно вы, докторъ, сердитесь; мы не рабы ваши и не слуги,
чтобы повиноваться каждому вашему
слову и нриказанію и трепетать предъ
вами.
У насъ раскрылись глаза и мы
убѣдились, что всѣ наши отношеція—
лишь простое иедоразумѣnie, что отъ
васъ намъ нѣтъ пользы, что для наст»
нѣтъ смысла, интереса, возможности,
наконецъ, слушаться васъ и подчиняться вамъ. У насъ явилась решимость уйти отсюда, уйти на свободу,
мы въ васъ не веримъ, вы иамъ не
нужны, мы должны спасать себя!..
Ожогинъ былъ блѣденъ до прозрачности, в ъ складкахъ его высокаго лба
выступили крушшя капли нота, грудь
тяжело вздымалась, а голова часто
трепетала отъ волненія. Глаза горели и какъ будто искрились. Онъ приложилъ руку къ груди, словно удерживалъ и усиокаивалъ сердце, и казался вдохновеннымъ. Ерохинъ же
все время менялся в ъ лицѣ; онъ то
бледпелъ, то краснелъ, и у него дрожали сжатые кулаки. Вьшуча помутившіеся глаза на Ожогина, онъ терялся в ъ своемъ бешенстве. Онъ не
сознавалъ далее, что каждая фраза
Ожогина наводила на него страхъ,
била его по лицу и онъ не зналъ,
какъ защищаться отъ этого. Онъ чувствовалъ какую-то большую опасность.
Предъ нимъ стоялъ буптъ.
Когда Ожогинъ

заявилъ

о томъ,

j

что они всѣ уйдутъ, его охватилъ
бешеный испугъ.
— Что, что? уйти отсюда,—завопилъ онъ,—куда?! вы съ ума сошли,
кто же васъ пуститъ, вы забыли, что
вы больные, что вы обязаны слушаться, не имеете права, что вы в ъ казеппомъ заведепіи,—я васъ всехъ прикажу связать,—слышите?—связать!
Ерохинъ
больше
ничего
не
могъ выговорить; онъ пускалъ въ
ходъ последнюю угрозу—насиліе и
ждалъ действія своихъ словъ. Но
результатъ получился какъ разъ обратный. Угроза Ерохина, какъ ударъ
электрическаго тока, заставила дрогнуть больныхъ; они инстинктивно
сразу подвинулись другъ къ другу и
образовали тесную толпу. Хотя слова Ерохина возмутили в с е х ъ , но
нервный трепетъ, обуревавшій ихъ,
теперь внезапно прекратился, исчезъ.
Неизбежность борьбы давала имъ силу. Лица больныхъ сдѣлались сосредоточенными и угрюмыми, но более
энергичными.
— Ерохинъ!—криішулъ что есть
силы Ожогинъ такъ, что докторъ невольно подалсяя назадъ, услышавши,
что больной в ъ первый разъ назвалъ
его по фамиліи.—Ерохинъ, вы не посмеете насъ связывать,—мы не сумасшедшіѳ, слышите, мы не сумасшедшіе!
Ожогипъ былъ страшенъ; онъ побагровелъ, и па лбу и шее его вздулись жилы.
— Не смеете, мы ие сумасшедшіе,
крикнули хоромъ больные, и возбужденная толпа еще теснее сплотилась
вокругъ Ожогина.
Крики больныхъ произвели на Ерохина такое впечатлепіе, будто его
угроза привела ихъ в ъ ужасъ, и надежда на успѣхъ придала ему еще
более яростной энергіи. Онъ былъ
іюлопъ стремленія осадить, победить
больныхъ, сломить ихъ протестъ, за-

душить иастроеніе и возвратить ихъ
снова въ то состояпіе, которое не мѣшало бы прежнему течепію больничной яшзни.
— Что, но носмѣю, не иосмѣю,—
самъ пе свой заревѣлъ онъ,—но иосмѣю!? А вы, вѣдь, носмѣли пойти
противъ начальства, иосмѣли забыть,
кто вы... Я смѣю, все смѣю! Вы обязаны ыамъ повиноваться, слушаться,
не разсуждать, а вы не исполняете
вашихъ обязательств^ Все смѣю—
слышите? все!..
— О, Боже, мы не исполняли своихъ обязательству—закричалъ, всплеснув7> руками, О;когинъ и весь затрясся отъ негодоваиія. А вы, вы
исполняете свои обязательства, разнѣ
вы пе присягали на служеніе намъ,
почему ие думаете о своемъ долгѣ?
Развѣ вы врачи? Вы тюремщики, палачи!..
РІІЗКИМЪ и оиплымъ крикомъ ненависти закончилъ свою рѣчь Ожогинъ.
— Палачи, тюремщики!—закричала толпа вслѣдъ за Ожогинымъ, и ихъ
иегодующіе крики наполнили корридоры, палаты, достигли всѣхъ закоулковъ больницы.
Ерохинъ пришелъ в ъ ужасъ; сцена
была невиданная въ болышцѣ, и вмѣстѣ съ ужасомъ его охватила яростная злоба.
Опасность, страхъ и тревога, которые онъ переживалъ, страшно взволновали и озлобили его, и Ерохина
охватила неудержимая жажда мести
за то, что онъ нринужденъ пережинать все это.
Когда больные закричали
какъ
одинъ человѣкъ, у Ерохина помутилось в ъ глазахъ, грудь и горло сжала судорога, и онъ въ свою очередь
закричалъ неистовымъ,
ужаснымъ
голосомъ. Сиачала далее нельзя было
разобрать его яростиыхъ воплей, по

затѣмъ уяее по всему помѣщеиію неслись и гремѣли, возбуяедая общую
тревогу и папику, его слова:
—- Веѣ, всѣ, сюда! идите сюда, бейте ихъ, вяжите, вяяштѳ всѣхъ! А,
вотъ вы какъ, вотъ вы какъ, буитъ?!
я вамъпокаяеу!.. вяяште, сейчась вяяште всѣхъ, а, вотъ вы какъ... бейте... слышите... бейте!..
Фармацевты, фельдшера, фельдшерицы, слуяеители, полотеры, повара и
поварепки-—всѣ мчались, перепуганные, сч> разпыхъ коицовъ въ больничный корридоръ, пе понимая причины отчаянпаго призыва, криковъ,
шума и скандала. Всѣ были подъ
такимч» впечатлѣніемъ, что произошло
что то ужасное, необычайное, неслыханное.
Они увидѣли бѣсновавшагося Ерохина и Ерофея, который также отчаянно кричалъ: „вяжите ихъ, ребята,
доктора бить хотятъ, бунтуются, вяяште, берите ихъ скорѣе!" И всѣэти
больничные слуяшщіе и слуяштели на
мигъ остановились въ недоумѣніи,
но затѣмъ, понявши, въ чемъ дѣло,
сразу всѣ озлобились. Чувство злобы
ихъ охватило не потому, что они ненавидѣли больныхъ или считали ихъ
своими врагами, а потому, что имъ
придется дѣйствовать противъ иихъ.
Они привыкли къ повиновенію Ерохину и другого отношенія къ нему
пе понимали. Для нихъ имѣлъ громадное зиаченіе тотъ фактъ, что больные бунтуются. Они столпились вокругъ доктора по привычкѣ, полные
рвенія защищать его до конца, хотя
они Ерохина вовсе не любили. Они,
если можно такъ выразиться, сами
внушали себѣ эту ненависть въ минуту возбуященія, создапнаго криками
и воплями Ерохина и Ерофея.
V.
Настуиилъ моментъ крайняго нервнаго напряженія, атмосфера борьбы

заражала всѣхъ. ІІасиліе теперь ne
страшило больныхъ, оіш всѣ достаточно ясно понимали и чувствовали,
что теперь обратнаго пути быть не
можетъ, что уступки съ ихъ стороны
только увеличить силу и власть Ерохина, а имъ не прииесутъ ровно никакой пользы; они видѣли, что никакая побѣда надъ ними ие возвратишь
нрежнихъ отношеиій и чувствъ, что
лучше допустить это исключительное
насиліе надъ собой, чѣмъ позволить
продолжаться прежнему долгому и
систематическому насилію.
Ерохинъ и служащіе, подступая
къ толиѣ больныхъ, не ждали со стороны послѣднихъ серьезнаго сопротивления; на столько они были убеждены въ своей силѣ и своемъ превосходств!. И каково же было ихъ
общее изумленіе, когда в ъ Ерофея,
бросившагося первымъ на Ожогина,
полетѣла скамейка. Ерофей, будучи
сбитъ съ ногъ, быстро съ площадной
браныо отползъ в ъ сторону. Первые
моменты защиты были удачны для
больныхъ: попытки служителей схватить нѣкоторыхъ изъ нихъ оказались
вначалѣ тщетными; ио вмѣстѣ съ
тѣмъ неудачи увеличивали злобу и
энергію нападающихъ; нобѣда явилась для ішхъ потребностью, и служители, наконецъ, всѣ сразу ринулись
на толпу больныхъ, ворвались въ середину съ дикими криками и браныо,
и произошла свалка. Хотя больные
защищались отчаянно, но ихъ противники в ъ сознаніи своего превосходства дѣйствовали съ большей системой, чѣмъ больные, и вообще в ъ
этой неестественной дракѣ всѣ условія были иротивъ больныхъ. Больные были въ какомъ то экстазѣ, они
обезумѣли. Обида, бѣшенство, отчаяніе удесятерили ихъ силы и заставили ихъ забыть о силѣ ихъ враговъ
и о своей малочисленности. Они ме-

тались ви всѣ стороны, бросались па
служителей, на нѣсколышхъ сразу,
царапали ихъ, кусали, рвали за волосы, отбивались ногами, рвали на
на нихъ платье и истерично, пронзительно вопили. Вопли эти, казалось,
потрясали больницу. Обуяяиые ненавистью, они не помнили себя, a дѣйствовали в ъ какомъ то припадкѣ яростнаго безумія. Нападающіе встрѣтили отъ нихъ жестокій отпоръ. Если
в ъ первые момепты служители полагали, что имъ удастся безъ особаго труда сломить упорство больиыхъ, то затѣмъ они оставили мысль легко принудить взбунтовавшихся больныхъ
къ повиновенію. Они пришли в ъ бѣшепство людей, которымъ причиняли
неожиданно сильную боль и своими
сильными кулаками, какъ молотами,
разбивали лица своихъ лротивииковъ,
обливавшихся
кровыо.
Тяжелыми
ударами в ъ грудь они сбивали ихч»
съ'ногъ, сваливали своими иогами
въ сапогахъ, душили и бросали почти безчувствеиными на полъ одваго на другого, топтали иогами,
били подборами, добивали, ие имѣя
предѣла своей ярости. Проявленіе
иетерій, болѣзиеішой ненависти и отчая яія столкнулись съ физической
силой, грубостью и безпощаднымъ
упорствомъ. Свалка приняла необыкновенио дикій и ожесточенный характеръ. Больные выбивались изъ силъ,
они уже сопротивлялись скорѣе по
инерціи, маишиально. Оии рыдали и
стоиали оть боли и безсилыюй злобы. Ступая и падая въ послѣдпей
борьбѣ среди обрывковъ халатовъ и
бѣлья, они копошились иа волу, путаясь в ъ лохмотьяхъ, полунагіе, истерзанные, окровавленные и истомлепные почти до потери сознанія. Но
они не просили пощады, расправа не
образумила ихъ. Вмѣстѣ съ физической мучительной болыо, вмѣстѣ съ

глубокой обидой, избитые, слабые
люди нестерпимо страдали отъ безпредѣльпаго, певыносимаго негодованія. Они были необыкновенно иотрнсеиы поступкомъ съ ними, глубокой несправедливостью и жестокостью
по отыошеніго къ болыіымъ людямъ,
явившимся сюда за помощью; они
были возмущены необыішовеішымъ
произволомъ, злоупотреблеиіемъ физическимъ нревосходствомъ, безсердечностыо и презрѣніемъ къ чужой
самостоятельности, свободной мысли,
самосознанію и жизни. Езгьхотѣлось
умереть здѣсь, па полу корридора,
чтобы люди пашли груды ихъ труповъ, поняли все и возмутились такъ
же, какъ возмущены они, п отомстили. Имъ хотѣлось теперь больше,
чѣмъ когда пибудь кричать на весь
міръ, заразить воѣхт> своимъ мучительнымъ негодоваиіемъ, призвать въ
свидѣтели па помощь все человечество. Беззащитность еще болѣе озлобляла ихъ и усугубляла пенависть,
которая достигла высшихъ предѣловъ
у отихъ на видъ полумертвыхъ, безсильпыхъ и окровавленныхъ людей.
Она одна жила теперь в ъ полной
силѣ, несмотря на жалкое и печальное положепіе побѣжденпыхъ. Она
кипѣла и была болѣе мучительна,
чѣмъ всѣ эти нобои и униженіе.
Больные сознавали, что ихъ избили за то, что они осмѣлились заявить о своихъ человѣческихъ правахъ. Совершенное надъ ними насиліе имъ казалось чудовищиымъ, и
побѣждѳнные и разбитые, они чувствовали, что преступленіе, совершенное надъ ними, такъ велико и ужасно, что оно пе можетъ пройти безъ
возмездія. Больные понимали, чтотакіе факты не прощаются пи Богомъ,
ни людьми, что они должны имѣть
самьтя серьезныя иослѣдствія.

Йзбіепіе больпыхъ кончилось; служители блѣдные и злые, съ сжатыми
кулаками, отходили къ Ерохину, стоявшему въ сторонѣ отъ свалки. Они
тяжело и порывисто дышали, какъ
иослѣ окоичаиія трудной физической
работы. Но вмѣстѣ съ тѣмъ служители и Ерохинъ чувствовали себя
иротивъ ожиданія неудовлетворенными, что то мѣшало побѣдителямъ торжествовать. Они инстипктомъ понимали, что иобѣда иадъ бунтовщиками
не дала имъ того, чего они ждали,
оии пе достигли той цѣли, къ каковой стремились. Служители отличио
созиавали, что оии только избили
буитовщиковъ, по не усмирили ихъ
духа, оии не возвратили ихъ обратно къ тому еостоянію и настроеиію,
въ какомъ они находились до сегодня ншяго утра, что, иаоборотъ, результата получился сонершешю противоположный тому, къ какому оии стремились. Больные не выражали раскаянія, и видно было, что оии еще
болѣе враждебно пастроепы, чѣмъ до
избіепія. Болѣе всѣхъ это чувствовалъ и переживалъ въ первыя минуты послѣ избіенія болышхъ докторъ Ерохинъ.
Опъ пе могъ отдѣлаться отъ какого то гнета и иочувствовалъ себя въ
крайне тяжеломъ положеиіи. Онъ
видѣлъ, что зашелъ слишкомъ далеко и что необходимо поправить допущенную ошибку и какъ пибудь
выкрутиться. У него явилась потребность сколько пибудь успокоить избитыхъ больиыхъ и вообще, хотя паг
ружно, привести больницу в ъ порядокъ. Обстановка происходившей свалки наводила па пего неясный страхъ.
Ему хотѣлось хоть сколько-нибудь
оправдаться,
смягчить
наетроепіе
больныхъ, и опъ первымъ. дѣломъ
приказалъ служителямъ заняться пе—

W

U

оо

—

peitocKou пзбитыхъ. Служители съ
такимъ же рвеиіѳмъ бросились исполнять это приказаніе, какъ ранѣе
избивали больныхъ. Къ тому же служнтелямъ также было какъ то не по
еебѣ; они не то, что раскаивались, а
только послѣ того, какъ иѣсколько
улеглось ихъ возбужденіе, они стали
испытывать какъ бы жалость къ избитымъ, однимъ словомъ, какое то неясное, слегка безпокойвое, пеопредѣленное чувство. И когда они стали
ухаживать за больными, то казалось,
что не они ихъ избили, а совершенно другіе люди. Больные, въ свою
очередь, словно забыли или не знали,
что эти люди такъ жестоко расправлялись съ ними; они имъ не выражали ничѣмъ ни злобы, пи негодоваиія и относились къ ихъ ухаживаніямъ такъ, словно это было вполнѣ
естественно съ ихъ стороны.
Черезъ часъ больница приняла свой
нормальный видч», только теперь палаты папоминали хирургическое отделение: в с е больные лежали съ перевязками, в ъ постеляхъ.
Ерохинъ пе зналъ, какъ себя вести, чтобы не упижаться и не уступить и в ъ то же время сколько пибудь смягчить общее тяжелое пастроеніе и какъ нибудь расположить къ
себе больныхъ. Опъ вошелъ въ палату, гдѣ лежалъ Ожогинъ съ обвязанной годовой, который мрачно посмотрелъ па пего, и губы его искривились презрепіемъ. Встретивъ его
упорный и горячій взглядъ, Ерохинъ
невольно отвелъ взоръ, и у пего въ
душе снова зашевелилась злоба па
него за то, что Ожогинъ ионимаетъ
его состояніе и, потому, глядитъ на
него иобедителемъ. Ерохина раздражало это сознаніе победы и ощущеніе пораженія. Ыо онъ сейчасъ же
побородъ себя и сталъ хлопотать и
дѣлать различныя распоряженія отно-

сительно больныхъ. Ерохинъ ПОДХОДИЛ!» то къ одному,
то къ другому
избитому, осматривалъ его повязку и
повреждеиія и сталч», какъ бы между
ирочимъ, разеуждать относительно
ироисшествія.
— Ботъ, довели своимъ сумасбродствомъ меня до крайности и видите,
что получилось. Вы думаете, мне нріятпо это, доставляетъ мігЬ удовольствіе?.. Но, ведь, вы сами понимаете,
что иначе нельзя было поступить,—
просто съ ума вы в с е сошли...
— Нетъ, ие сошли мы съ ума,—
заговорилъ Ожогинъ, заворочавшись
нервно на своей кровати. Хотя голосъ его былъ слабый и опъ говори лъ тяжело и съ перерывами, но
его слышала вся палата, в с е больные до едішаго.—Виноваты во всемъ
вы,—продолжалъ опъ: потому что ие
считаете насъ за людей. Умремъ ли
мы или выздоровеем^», но мы не можемъ оставаться съ вами, мы вамъ
не вѣримъ. Вы дошли до престуилепія и продолжать управлять больницей вамъ нельзя. Если бы вы были
истинный, честный и опытный врачъ,
вы не совершили бы преетупленія.
В ы нашли бы средство успокоить
насъ. Вы не врачъ, а чиповпикъ.
Вы слишкомъ заботились о тома,,
чтобы вами былъ доволепъ губернаторъ и врачебный ипепекторъ, чтобы
все было тихо, а о томъ, чтобы больные выздоравливали, объ этомъ вы
совершенно забыли. Теперь же вамъ
нришелъ конецъ, берегитесь, в с е х ъ
вы насъ ие перережете...
О Ж О Г И І І Ъ остановился усталый; тяжело дыша, онъ отвернулся отъ доктора и обвелъ блестящимъ взоромъ
палату. Вольные слушали его съ лихорадочнымъ внимапіемъ, и по ихъ
глазамъ и выраженіямъ лицъ видно
было, что они готовы вместе съ нимъ
кричать эти слова, что чувства и на-

cïpoeme ихъ нисколько ne иечезлП
иоолѣ расправы, а иродолжаютъжить
еще сильпѣе. Ерохинъ, слушая Ожогина, видѣлъ все это и пикакъ не
могъ усвоить создавшагося положенія. Противъ его воли и желанія оіп»
не могъ отрицать того, что опт» боится Ожогина, хотя Ожогинъ пе губериаторъ и не губерпаторскій врачебный инспекторъ, и что страхъ передъ
Ожогинымъ постепенно захватывает'!»
его силънѣе противъ его ожидаиія.
Онъ теперь только убѣдился, что Ожогинъ какая-то большая сила, съ которой онъ хотя борется, но побороть
не можетъ. Ерохинъ увидѣлъ, что онъ
впезапно очутился лицомъ къ лицу
съ необыкновенно тяжелой задачей:
фактически, какъ врачъ, онъ лишился вліянія па больныхъ, онъ могъ
только их'ь избивать, но этотъ способъ долго существовать не можетъ.
Главное же, он'ь не могъ возстановить прежпихъ отношеній въ больпицѣ, онѣ погибли навсегда. Съ другой лее стороны, больпица существуетъ, имѣстъ свой уставъ, правила и
т. д., которые необходимо исполнять,
хотя въ то лее время ихъ нельзя уже
исполнять потому, что они оказались
несостоятельными, не отвѣчающими
практической жизии и вредными. Онъ
зналъ, что сегодняшнее происпіествіе
не обойдется безъ строгаго разелѣдованія, и хотя не онъ создалъ эти условія больничной жизіш, но ему придется все-таки отвѣчать. И Ерохину
хотѣлось уже оправдаться передъ
больными не только въ избіеніи ихъ,
объ этомъ онъ теперь уже меньше
думалъ, а оправдаться вообще за все
свое поведепіе во время слуя^бы вт»
больницѣ; онъ, такъ сказать, захотѣлъ выгородить себя, доказать, что
онъ если и виноватъ, то несознательно.
— Повѣрьте миѣ,

я всегда

забо-

тился о вашемъ благѣ и здоровьѣ,—
едва слышно пролепеталъ онъ.
Ожогинъ встрепепулся, какъ уяшлеппый.
— Когда вы говорите о иашемъ
благѣ, миѣ и больно и хочется пеудержимо и бѣшепно хохотать,—съ горечью воекликнулъ опъ,—вѣдь, весь
трагизмъ вашего положенія и заключается въ томъ, что вы все время
предполагаете, думаете, говорите о
иашемъ благѣ, a дѣлали все время
одно зло. Нашъжѳ трагизмъ в ъ томъ,
что мы должны были безмолвно слушать эти увѣрепія и не имѣть права
протестовать, должны были вѣрить
имъ противъ своего желанія, не смѣли отказаться отъ этихч, ужасныхъ
благъ, лишившихъ пасъ всего, что
дорого человѣку. И только сегодняшпій ужасный день далъ намъ возможность сказать вамъ в ъ лицо ту правду, которую до сихъ поръ мы припуждепы были скрывать.
Ерохинъ впдѣлъ, что Ожогииъ безпощаденъ и чѣмъ-то необыкновенно
могучъ. Опъ ему казался одухотворенпымъ своей экзальтаціей и пугала»
его. Вмѣстѣ съ тѣмъ докторъ убѣждался, что дѣло непоправимо и онъ
не находилъ точки опоры, чтобы можно было противостоять этой страшной нравственной силѣ возставшихъ
больныхъ. Опъ почувствовалъ, что
все вокругъ пего рушится, и его, иаконецъ, охватило холодное отчаяпіе,
созпапіе своего полнаго безсилія и
нравственпаго банкротства въ критическую минуту...

СВОБОДА.

СВОБОДА.
Прекрасная, какъ мечта, съ бѣлоснѣжнымъ к строгимъ лицомъ богини, въ черной мантіи и в ъ яркомъ,
какъ свѣжая кровь, красномъ колнакѣ сошла она на землю и очутилась
иредъ группой развалившихся безніабашно на молодой травѣ грубыхъ
и сильныхъ мужчинъ. Они были вооружены съ головы до ногъ и, бряцая при малѣйшемъ движеніи своими
тяжелыми доспѣхами, казались неиобѣдимыми повелителями.
Съ удивленіемъ оглядѣли они внезапно появившуюся предъ ними позванную и чудную гостыо, ы брови ихъ
грозно сжались отъ страшіаго чувства, проиикшаго въ ихъ души. Они
не смѣли назвать это чувство робостью. Ихъ встревожилъ странный
нарядъ прелестной, какъ фянтазія,
женщины; красный колиакъ напоминалъ имъ кровь, которую они привыкли проливать, а черпая мантія
повергла ихъ въ безпокойство и
ярость.
Эти сильные, грубые и самоувѣрешіые воины почувствовали, что
прекрасная, по страшная гостья нарушила ихъ покой и безпечность.
Гнѣвные и испуганные вмѣстѣ, они

громко зазвенѣли оружіемъ и поднялись на ту, которая уже однимъ своимъ ноя влеиіемъ привела ихъ в ъ непонятный трепетъ.
Они сочли ее страшной, но слабой
и хотѣли прогнать, полагая, что достаточно малѣйшаго ихъ усилія, чтобы она исчезла. Но полиое величія
лицо красавицы загорѣлось чудной
смѣдостыо, показавшейся свѳрхъестествепиой отимъ заковадпымъ в ъ желѣзо атлетамъ.
Враги бросились на иее съ обнажепными мечами, не будучи въ силахъ выносить очарованія ея взгляда и вида; ио красавица, пе смутившись, смѣло пошла на нихъ, словно
была увѣрепа в ъ своей мощи.
Атлеты инстинктивно, по охватившему ихъ безпокойству попяли, что
опасность грозить ихъ силѣ и власти, и рѣшили уничтожить дерзкую.
Произошелъ неравный, по ужасный
бой; красавица оказала необыкновенное сопротивленіе, и отсутствіе у лея
испуга, произвело подавляющее виечатлѣиіе иа ея противниковъ.
Чѣмъ у нея было больше рапъ,
тѣмъ яростпѣе она сопротивлялась, и
атлетовъ охватило отчаяиіе, увеличивавшее ихъ эиергію, бѣшенство и
иатискъ.
Кровь лилась съ обѣихъ сторрнъ,
но опа не заливала черной маптіи и
не пачкала лица красавицы, которое
было неприкосновенно.
Красавица то падала подъ страшными ударами атлетовъ, то снова
вскакивала и смѣло бросалась въ
борьбу. Она извивалась среди мечей,
какъ стрѣла бросалась па врага, опрокидывала его и снова металась среди ударовъ.
Уже солпце склонялось къ западу,
а бой все продолжался, и атлеты, несмотря на свое неистовство, стали
изнемогать.

— (J4 —

Ихъ ие такъ утомлялъ бой, какъ
ихъ изнуряла неутомимость и твердость слабаго на видь врага.
Оии не видѣли конца бою, уже
притуплялись ихъ мечи, а красавица
все жила и дѣлалась все стремительнѣй и страшиѣй.
Атлеты впдѣли, что тутъ дѣиствуетъ пе та сила, которой оии владѣли, а другая, съ которой нельзя бороться.
Это была*сила нервная, ие спавшая усталости и опасности...
Атлеты опустили безнадежно свои
мечи и, полные изумлеиія и неописанной тревоги, обратились къ красавицѣ, позабывъ свою гордость и
первоначальное презрѣиіе:
— Скажи, кто-ты и чего ты хочешь
отъ пасъ?
— Я хочу и требую вашей свободы и свободы рабовъ вашпхъі—воскликнула красавица, трепеща отъ
волненія, гордая и непреклонная: —
Вы меня, богишо міра и свободы,
принудили нарядиться в ъ боевой паря дъ и придти, чтобы заставить васъ
уважать меня. Вамъ Богъ нослалъ
всѣ блага, какія нашелъ для человѣка, а вы пренебрегли Имъ, Его завѣтами и своимъ долгомъ лредъ иимъ.
Вы заняли лучшую долину, обладающую всѣми богатствами поверхъ ея
и въ нѣдрахъ ея, которая можетъ
дать вамъ въ изобиліи и хлѣбъ, и
скотъ, золото и драгоцѣішые камни,
а вы, обративъ людей въ рабовъ своихъ, ухитрились сдѣлать такъ, чтобы
і
люди нуждались въ хлѣбѣ, в ъ скотѣ,
золотѣ.
Вы безумны: закованные вѣчно въ
эти тяжелые доспѣхи, лежите и жадно охраняете отъ людей всѣ богатства
міра, заставляя голодать ихъ за то,
что они работаютъ и трудятся на васъ.
Но вы забываете, что вы также
рабы людей этихъ, потому что вы

— H5 —

iouÂ>.

/у_г --/y

/

'гНШ.
пользуетесь хлѣбомъ, котораго вы ne
въ состояніи добывать, скотомъ, за
которымъ не можете ухаживать, отнимаете у людей золото—для разврата, разгула и праздной жизни, и потому вы боитесь этихъ людей и должны быть вечно готовы къ борьбѣ съ
ними. Вы лишены спокойствія и сами заковали себя в ъ оти досиѣхи,
служащіѳ цѣпями вашими.
Вамъ никогда меня ие побѣдить,
потому что я послана сюда Богомъ,
чтобы водворить среди васъ равенство и братство и помочь угнетеннымъ. Не противьтесь Его завѣтамъ,
иначе худо вамъ будетъ. Ваша сила—
сила физическая, моя сила—Божественная, которая никогда иеслабѣетъ,
и иѣтъ ей равной.
Побежденные и обезсиленные атлеты поняли богиню свободы; они воняли, что уже пѣтъ возврата ихъ
власти и силе, и решили покориться тому, что неизбежно. Они преклонили свои головы предъ победительницей и, когда подняли, затѣмъ,
глаза на освободительницу людей, за
мерли отъ удивленія и восхищенія
вмѣсте.
Черной маптіи смерти иа ней какъ
не бывало. Свобода, божественно прекрасная, стояла предъ ними в ъ беломъ, блестящемъ наряде мира, съ
сіяющимъ ореоломъ вокругъ головы,
вместо краснаго, какъ кровь, страшнаго колпака...