СОВЕТСКАЯ
ЕВРЕЙСКАЯ
ПОЭЗИЯ
СОВЕТСКАЯ
еврейская
поэзия
Перевод с еврейского
Биробиджанская еврейская
религиозная община “Фрейд”
БИБЛИОТЕКА
г. Биробиджан
МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
1985
С(Евр)2
С56
Предисловие
Валентина Катаева
Составитель
Арон Вергелис
Оформление художника
М. Шлосберга
„ 4702200000-399
С 028(01)-85	103’85
© Предисловие, состав, оформле-
ние, переводы, отмеченные в
содержании *. Издательство
«Художественная литература»,
1985 'г.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СОВЕТСКОЙ ЕВРЕЙСКОЙ ПОЭЗИИ
Прежде наш читатель знал еврейскую поэзию по немногим
книжкам и журнальным публикациям. Теперь положение иное: из-
даны стихи и поэмы Ошера Шварцмана, Давида Гофштейна, Льва
Квитко, Переца Маркиша, Арона Кушнирова, Ицика Фефера, Изи
Харика, Самуила Галкина, Арона Вергелиса, Моисея Тейфа и мно-
гих других. Такое большое количество поэтических сборников дает
материал для размышлений о путях развития советской еврейской
поэзии.
Ее непосредственным предшественником была пролетарская ев-
рейская поэзия. В конце прошлого столетия блистательная плеяда
революционных стихотворцев, «еврейских Беранже» (М. Винчев-
ский, И. Бовшовер, Д. Эдельштадт), прочно связала судьбу пере-
довой еврейской поэзии с поднявшимся на историческую арену
классом пролетариев. На исходе девятнадцатого столетия еврей-
ская поэзия заняла свое место в рядах прогрессивных литератур.
Это чем-то напоминало пробуждение персонажа из русской были-
ны, ибо, испив живительную влагу из родника пролетарской борь-
бы, поэзия эта сразу встала на ноги и заговорила зрелым голосом.
Советская еврейская поэзия возникла как продолжательница тра-
диций революционных демократов, первых рабочих поэтов.
Если исходить из той истины, что серия книг современных
нам еврейских поэтов явилась для широкого читателя как бы ре-
альным открытием новой поэтической земли, то следует прежде
всего посмотреть, какая жизнь на этой земле, широки ли здесь
горизонты, достаточно ли солнца, света и тепла.
Советская еврейская поэзия рождена и всеми кровными нитями
связана с Октябрем. Она устремлена в будущее. Вскоре после
революции появились ее гимны Октябрю, стихи, звавшие к новой,
социалистической жизни, утверждающие ее идеалы.
С тех самых пор ей не занимать патриотизма и боевитости.
Заслуживает самого высокого признания и степень ее профессио-
3
нализма. Если провести воображаемую линию длиной примерно
в 60 с лишним лет между основоположником советского периода
в поэзии на языке идиш Ошером Шварцманом и ее сегодняшним
представителем Ароном Вергелисом, то между этими поэтами
такие первоклассные мастера, как Гофштейн, Маркиш, Квитко.
Максим Горький говорил на Первом съезде писателей СССР,
что национальные писатели «работают не только на свой народ,
но каждый — на все народы Союза Социалистических Республик и
автономных областей». Эти горьковские слова относятся и к рабо-
те еврейских писателей.
Валентин Катаев
стихи
OLUEF ШВАРЦМАН
КОСАРЬ
Размахнется косарь —
И ложится трава
К полосе полоса,
Словно шелк, мурава.
Шаг за шагом вперед
По опушке лесной
Он с косою идет
Теневой стороной.
А трава-то, трава —
Вверх и вниз, как волна,
Льнет к ногам косаря,
Вся в поклоне она.
Жарче солнца огонь,
Жарче косит коса.
Как дышать здесь легко!
Как светлы небеса!
«Гей!» — косарь говорит,
Продвигаясь вперед.
Нет, не косит, — звенит,
Не звенит, а поет.
А сфальшивит коса, —
Наклонясь над косой,
Он поправит ее
И промоет росой.
7
Поспешая, со лба
Рукавом вытрет пот,
В синеву поглядит:
Сильно солнце печет!
И возьмет он косу,—
Размахнется едва,
И ложится у ног,
Словно шелк, мурава.
Солнце книзу плывет,
Утомившись страдой,
И пылает закат
Золотою водой.
Ветерок побежал
По просторам земли,
И спина косаря
Исчезает вдали.
1908
* * *
Я видел обнаженный меч:
Блеск острия и звон клинка,
Как будто молния —
Издалека.
Я видел чистый-чистый снег.
Пушист, нетронут, мягок, цел.
Явился из глубин небес —
Безгрешен, незапятнан, бел.
Но я смотрю: щербинка на клинке,
И на снегу, увы, пятно.
Мне очень жаль —
Красивый сон исчез давно.
1909
8
* * *
Ты — дитя, но сколько в карих,
Бархатных глазах печали,
Сколько в них глухой печали!
А они меня не раз
Так сердечно привечали!
Рано жизнь волной плеснула,
Обдала и укатила...
Ты стоишь, родное имя
Шепчешь про себя уныло.
И глядишь в окно, где сонно
Возле края небосклона
Облачко — за дальней далью...
Этот взгляд с его тоскою
Обволок мой дух такою
Ноющей, глухой печалью!
1910
* * *
Тяжко мне, сестра, на сердце
От мучительной тревоги:
Будто в черном одеянье
Смерть нас ждет в конце дороги.
Будто каждую улыбку
Демон сторожит проклятый
С потаенною издевкой,
За грехи грозя расплатой.
Он меня в ловушку манит,
Когти держит наготове...
Попадусь — он молча прянет
И моей напьется крови.
9
Говори, сестра! Я знаю,
Твой ответ мне даст забвенье:
Ведь не грех — вот это счастье,
Это краткое мгновенье!
J9JJ
* * *
Грозовые плыли тучи
И, над городом над нашим
Распростершись, стали станом.
И до ночи дождь заладил,
А земля в изнеможенье
Тихие глотала капли,
Жадно их в себя вбирала
Сквозь листву садов зеленых,
Сквозь траву густую парков
И сквозь трещину любую
В мостовых и тротуарах.
С темнотой пришло затишье.
Половина неба в звездах,
А другая половина,—
Та, что в тучах, — озарялась
Вспышками далеких молний...
Грозы шли в безвестных далях...
Вдалеке миры вставали
И тотчас тонули в мраке...
А душа моя металась
И в восторге замирала...
И такое билось пламя,
Затаенно полыхало
В синих недрах туч нависших,
Что в саду о том деревья
Настороженно шептались,
10
А дома ушли угрюмо
Глубже в каменный свой холод,
В злобе сдержанной застыли...
В разъяренном небе столько
Блещущих миров сокрыто!
В пробужденном сердце столько
Воли к жизни и к свершеньям!
В жилах кровь моя кипела,
И в груди теснились силы...
Вдруг деревья закачались,
Зашумели громче, громче,
Меж стволов лазутчик-ветер
Тихо крался, словно чей-то
Подозрительный посланец —
Высмотреть, готово все ли,
Чтоб принять грядущий ливень.
Стали молнии все чаще
Вспарывать глубины неба,
Вдалеке миры вставали
И тотчас тонули в мраке,
И вот-вот неотвратимо —
Чуялось — ударит гром...
1911
* * *
Каждый день, с рассветом ранним,
В сонных рощах — тишина,
Свежим розовым сияньем
С неба степь озарена.
И дубравы и поляны
Бури ждут. В тени густой
Слышен ветра шепот странный:
— Вот, сейчас... Постой... Постой...
11
Как рассвет, как ветер зыбкий,
Так свежа ее душа.
Взглянешь и твердишь с улыбкой:
Жизнь и вправду хороша!
1911
* * *
Степь. Рассвет. Свежо и мягко.
Свищут птицы. Я ликую!
Я лечу и всей вселенной
Возвещаю весть благую:
Нынче сердце распахнулось,
В первый раз встречая счастье...
1912
* * *
О сестра, сестра! Всю ночь —
С вечера и до утра
Всей душой я жду тебя.
Приходи, сестра!
...Там, где дали полевые,
Или, может быть, в окне,
Или попросту — во сне...
Но с тех пор твои мечтанья
Надо мной и предо мной,
Словно синие сиянья,
Неба купол голубой.
Одинокий, как Адам,
Сердце я тебе отдам —
Дорогой, родной, далекой
И такой же одинокой!
Приходи!
1917
12
* * *
Как летним полднем деревцо
Недвижное среди полей,
Так тишиной напоено —
Сердце мое.
Как с башни голубь в небосвод
Стремит свой трепетный полет,
Так трепетно оно живет —
Сердце мое.
Как зыбь морей ночной порой,
Как битвы с грозной их игрой,—
Сердце мое.
Блуждая слепо между скал,
Я ключ бурлящий отыскал...
И этот вечный звон,
И эта пыль, где свет сквозит,
Вое это — сердце, что лежит
В бездонной мгле времен.
1917—1918
ВИДЕНИЕ
Теперь пойдем,
Любимая!..
На зов пророческий
Из глубины трясин,
Из нищенских могил восстало, шествует
В долины и к вершинам гор,
Ликуя и крича, бесчисленное войско.
Кто поле смерти засевал слезами,
Тот ныне воротился к жатве.
Как лани легкие, они идут попарно,
Подобно ангелам,
скользят над грузной почвой,
Почиет гордый дух
На молчаливых батальонах,
Их провожает гул бегущих батарей.
13
Моя невеста нежно-голубая,
Ступай за мной,
Навстречу братьям лучезарным,
Ступай, чтоб искупить безрадостную плоть
В волнах прощенья и познанья,
В разливе жизни, смертью смерть поправшей,
Что свой цветущий кубок вознесла
Над кровью и огнем!
Ступай за мною,
Слейся с песней,
Что раздается с нами рядом
И, низвергаясь водопадом,
Обрушивает небосвод!
1917—1918
ВОССТАНИЕ
Морозной полночью, в мерцанье стынущих
светил,
Пожары расцвели за краем горизонта.
В непроницаемых лесах,
В огне и мраке деревень горящих,
В окопах и траншеях
Цепочками восставшие ползут
С винтовками в руках, с кипящей кровью
в сердце.
Из душных мастерских, из нищенских лачуг,
Из дней голодных и ночей бездомных,
Мои бесчисленные братья,
Вы пришли,
Чтоб заплатили вам
За труд,
За все лишенья ваши,
За смертный вопль веков и поколений.
Я слышу звон цепей и рабских кандалов.
На всех путях — невольничьи скелеты;
Клокочет кровь моих безвестных братьев,
Убитых братьев, что лежат в обнимку
По всей земле, на всех полях сражений.
14
Я знаю, что еще придется нежной плоти
В грязи и крови содрогаться.
О нет! Не праздником озарены
Полуночные горизонты!
Но этой крови, этой боли жаждет враг...
И холоден мой взор, как серый, вьюжный
день
В пустынной тундре, за Полярным кругом.
С винтовкой на ремне,
С кипящей кровью в сердце,
Я кроюсь в темноте,
Врага подстерегая...
1918
* * *
Я вас видел на рынке в толпе поутру.
Заревые лучи затевали игру
На холмах овощей и на рыбных лотках,
На крылах голубиных, на женских платках.
Я вас видел средь сутолоки городов:
Сколько взоров, и лиц, и шагов, и следов!
Всех вас видел и, в дом воротясь, до конца
Я познал и почувствовал ваши сердца.
1918
ИЗ ДАЛЕЙ ЗОЛОТЫХ
Как ангел на шелково-синее небо,
Нисходит субботний покой в мое сердце...
Как шум камышовый, что слышится в сини,
Как солнечный пар после ливня в долине,
Лучи золотые плывут в мое сердце...
15
В тот час, когда солнце морям раскидало
Щедроты свои, — корабли я встречаю.
И весь я — как парус, сияющий ало.
За битвой мне видится даль золотая,
И, полный надежд, корабли я встречаю.
1918
* * *
Осеннюю ночь заливает дождем,
Звезды не увидишь за ливнем холодным.
— Тпру! — хлещет возница клячонку кнутом,
Вязнут телеги по греблям болотным.
Прости меня, боже, за то, что бездумно
Сижу и гляжу я на свой огонек:
То стихнул, то вспыхнул, то вновь изнемог.
Вот уголь затянется пленкою черной,
Вот ветер в трубе завздыхает упорней —
И сердце, как воз на размытой дороге,
По самые оси увязнет в тревоге...
1918
В ТЕМНУЮ НОЧЬ
Когда мне невмочь разглядеть мои руки,
Когда я во тьме расплываюсь пятном,
Я слышу прибоя далекого звуки
Во мраке ночном.
Я слышу во мраке незримую сечу
В соленых, косматых волнах:
Там всадники мчатся друг другу навстречу
На черных гигантских конях.
16
Вот снова удар оглушительно тяжкий.
Сшибаются! Снова — в разбег!
И кто пред сраженьем не выпростал шашки,
Ее не подымет вовек!
Противники рубятся, в месиве тонут
Под яростный топот подков,
Бормочут молитвы, с проклятьями стонут
И плачут без слов.
Когда мне невмочь разглядеть мои руки
И мгла залепила глаза, как смола,
Мне чудятся выкрики злобы и муки,
И кровь, и людские тела.
1918
* * *
В краю людской беды
Для тех, кто побежден, кто не воспрянет снова,
Найду ли слово?
И тем, кто лечится лишь пеплом, — что отвечу.
Когда их встречу?
Во вретище, с открытой грудью
И головой,
Я понесу в пустыню свой
Палящий гнев и обращусь к безлюдью.
Я днем песок и вихрь возьму в друзья,
Пещерный свод заменит ночью крышу,
И к людям не вернусь,
Доколе я
В себе слова свободы не услышу!
J919
17
* * *
Благословенна будь рука,
Оставившая на ветвях
У родника
Черпак берестяной,
Чтоб мог напиться каждый.
Благословенна будь рука,
Что для меня, проворна и легка,
В огромном городе, на верхнем этаже,
Кирпич приладила однажды.
Я разделю судьбу с тобой
В беде и радости любой,
Следы твои целую,
И ночи, что тебе дает забвенье,—
Безвестный, дальний брат,—
От всей души я шлю благословенье.
1919
* * *
Мой брат! В твоей груди мой скорбный дух
воскрес.
Ты по. глухим полям бредешь наперерез,
Неся на тлеющий закат
Все бытие свое, мой брат!
Мы плоть единая; я вижу — в алых пятнах
Железо ржавое решеток казематных.
То кровь твоя. Во мне она
Навеки в сердце выжгла письмена,—
Двойным огнем
Твой стон клокочет в нем.
1919
18
ПЕЧАЛЬ
В нежнейшей из моих улыбок,
В моем внимательнейшем взгляде
Печаль, как вор, присутствует незримо.
И вот опять печаль сейчас
Сквозь дверь распахнутую, не стучась,
Пришла koi мне, как гость на пир приходит...
Она пришла от мальчика обиженного,
Родителями изгнанного из хижины.
В миг одиночества она спешит ко мне,
Ложится на сердце мое,
Как тусклый зимний день на снежные поляны.
Иду я тихо к родникам моих страданий,
Не зная,— боль моя легла ли на весы,
Я вижу взгляды жертв залитых, посиневших.
Мои страдания растут над бездной мира,
И старая тоска бредет, как ветер ночи,
Чтоб мне сказать:
«Ты одинок в страданьях глубочайших,
Умом и сердцем бродишь над мирами,
Как тихую овцу на отдых к ночи,
Тебя погонит смерть и заберет с собой».
И тяжко, тяжко за непрожитые дни,—
Как бы на старом тракте вехами они,
И тяжело, и больно мне за мир,
Что перед лезвием стоит себе с молитвой...
И обнимаю я столпы душевной веры,
И говорю:
«Я человек, чей малый след затерян в поле,
Я человек, в чьем теле скорбь, чье сердце
без защиты,—
Чего еще я жду!»
1919
19
* * *
Кромешная ночи мгла
От боли взорвалась:
— Враг у ворот!
Из глубины сердец
Истошный рвется крик:
— Враг у ворот!
Вмиг на коня.
Светом сквозь мрак,—
В море огня.
Сабля как стяг.
— Враг у ворот!
1919
20
ДАВИД ГОфШТЕЙН
* *
Мой мир, вот я опять к тебе пришел!
Едва лишь я простился с ночи гранью —
Мой взгляд ответил твоему сиянью.
Вновь надо мной высоких сводов сень.
Мой мир, вот я опять к тебе пришел,
Чтоб светлым, вдохновенным был мой день.
У праздничного входа я опять
Ударил в гулкий колокол огромный,
И сердце стало тихо подпевать
Напеву без единой ноты темной.
Биеньем бодрым сердце рвется прочь
Из клетки ребер, ставшей тесной, душной;
Губами, чтобы жажду превозмочь,
Тянусь к росинке утренней воздушной.
Я вновь пою, вновь речи дар обрел.
Мой мир, вот я опять к тебе пришел.
1912
21
* * *
Над городами с башен древних
Пробило полночь на часах,
А где-то тихие затеряны деревни
В глубоких и глухих снегах.
Едва прикрытые соломой рыжей
И опершись бессильно на плетни,
Лачужки гнутся ниже, ниже,
И друг о друга греются они.
В окошко смотрит месяц-соглядатай...
В одной из этих крошечных лачуг
От тусклой лампы тускло-желтоватый
На потолке подрагивает круг.
Пусть время спать и с книгой расставаться,
Пусть легкий сон касается ресниц,—
Мои глаза не могут оторваться
От вкрадчивого шороха страниц.
Всей силой молодости торопливой
Они в минувшее устремлены
И роются упорно и пытливо
В заветных кладах старины.
Я в эту ночь стоял у входа в хаос
И взором пристальным прощупывал века,
И в эту ночь рождались, задыхаясь,
Моя отвага, гордость и тоска.
1912
ПРОЦЕССИЯ
Мы в головных твоих шеренгах,
Передовое человечество!
Мы с ясным взором,
Холодны к хитрым похвалам,
22
Глухи к тупым укорам,
Уверенно и смело
Идем за шагом шаг.
Извечных идолов иконы
Полощутся полотнами позора.
Победным пламенем пылает,
Изодранный в боях,
Наш алый стяг.
Бодрящей дробью брызжут барабаны;
Шурша, шлифуют лезвия
Их медные тарелки,
И ввысь призыв свой посылает
Сверкающий трамбон...
Я ныне сам кусок звенящей меди —
Бужу усталых
И стоны слабых растворяю
В раскатистом веселом смехе.
Мы ход свой не замедлим
На мягких бархатистых мхах.
Мы с ясным взором,
Уверенно и смело
Идем
За шагом шаг!
1918
ОКТЯБРЬ
Октябрь.
Начало на «О», —
Огонь бесконечного круга,
Огромное солнечное колесо,
И каждая буква ярка и упруга
В твоем начертанье хотя б,
Октябрь.
И месяц, помноженный на двенадцать,
В цепь года вплетется,
23
С другими сольется,
И будет над ними
Сиять твое имя.
Но где тот ничтожный,
Кому твое имя
Пустое названье?
Но где тот незрячий,
Что мысль свою прячет
В броню отрицанья?
А враги —
Враги такие —
С коронами большими
На круглых головах,
Лелеемых веками,
И с кашлем золотым...
Враги с крутыми
Властными кивками,
С руками нежными
В перчатках мягких,
Что держат нежно
(С отставленным слегка мизинцем)
Провода,
Взрывающие искрой города.
О, сколько их, врагов!
Благословен же тот,
Кто на себя навлек
Такую тьму врагов,
Кто честно1 заработать мог
Таких врагов.
И месяцы множиться будут
И в годы врываться, как ветер,
И все с изумлением будут они озираться
На тебя,
Октябрь семнадцатого года,
Двадцатого., пламенного столетья...
Ну, где же вы, месяцы мелкие,
Поддельным золотом окаймленные,
Вы, шагавшие самовлюбленно
24
По нашей стране огромной?
Бегите, скорее бегите,
Что' вы в узкие щели глядите?
Что вам подпевают
Церковные колокола?
Что там копошится, как черви,
В пыли утопая?
То груды фальшивых счетов,—
Их льстецы разносили,
Но эти счета твоя поступь смела,
Октябрь.
Расставлены
Сотни столбов верстовых
По стране, огромной и серой,
На молодых
Перекрестках дорог бесконечных,
И мчатся столбы,
И склоняют колена,
И головы клонят,
И просят смиренно:
Достойными быть мы хотим,
Хоть щепками стать для тебя!
И встанет мечта мировая
На грани эпох
И подымет имя твое,
И поколенья
Сквозь облака прочитают:
«Октябрь»!
Начало на «О», —
Огонь бесконечного круга,
Огромное солнечное колесо,
И каждая буква ярка и упруга
В твоем начертанье хотя б,
Октябрь!
J918
ЧУДЕСНЫЙ ДЕНЬ
М. Хащеватскому
От утренней зари до тьмы
Влачил я груз его сумы
Со всей сумятицей дневной.
А рассчитался он со мной
Под звездной россыпью небесной.
И, признаюсь, расчет был честный:
Мне стол и лампу подарил,
А на столе следы чернил,
И все царапины, и трещины,
Перо, что было мне обещано,
Мою чернильницу, тетрадь.
И рад я буковки опять
Нанизывать на нитку песни...
Ну мог ли день мой быть чудесней?
1918
* * *
Мы родом из скал и утесов,
Измолотых
Жерновом времени,
Мы —
С морями,
Ветрами
И далью дружны,
Мы родом из скал и утесов!
Мы родом из скал и утесов,
Сломавших устои земные.
Мы гордо' идем,
Мы впервые
В движенье ветров,
Метелей и вьюг
Братаемся с бурей,
26
С волнами морей,
Идем,
Наступая,
На восток
И на север,
На запад
И юг.
1919
ПУШКИНУ
Мы ночевали на казачьих постах.
А. Пушкин
И тем оправданы мои печали,
И тем легка тоска моя порой,
Что здесь его шаги в горах звучали,
Что он лежал под этою луной.
От нежных лет моих в степи бескрайней
Его свободный дух мне сны шептал,
Его покой главу мою венчал
В тяжелый час невольничьих страданий.
И здесь, придя к горам и злым ущельям,
Пью буйной радости его струю.
Как он, в путях проведший жизнь свою,
Я, раб и царь, — его пьянею хмелем.
1919
ГОРОД
Город!
Ты звал проводами в просторы!
Всегда издали
Тебя на горе мои видели взоры.
27
И клещи сверканья и света влекли
Меня к твоему подножью!
Ты заманивал днями, ночами меня,
Врываясь в избушку глухую
И душу дразня
Заливистым свистом и ревом,
И громом составов, и рельсовой дрожью.
От зари до зари
Надо мной не впустую
Качался в молчанье суровом
Твой маятник гордый —
Созвучий твоих череда...
Город,
Ты меня полонил навсегда!
И моими глазами
Теперь овладело
Меж полями
и между лесами —
Гранитное тело.
За оградами труб,
Заглядевшихся в небо рябое,
Этажи, этажи, этажи —
Замкнуты прямыми углами...
Почерневший, угрюмый внизу,
Над собою
Ты поднял веселое пламя
И на башнях стальные шпили,
Отводящие в землю грозу,
И рельсовые ужи,
Граненые, в тысячемильной пыли,
Обмотали тебя, и сквозною
Паутиной заткали тебя провода...
Город,
Ты меня полонил навсегда!
Город!
На корабле своего одиночества
В гавань твою я вошел!
Корабль моего одиночества —
Его паруса обдували
Ветра всех земных долгот и широт.
28
Но дик и суров
Был налет
Пустынных ветров,
Что его паруса оборвали...
Город!
На корабле моего одиночества
В гавань твою я вошел.
И в гавани светлой твоей
К железным его привязал я приколам,
И на берегу — в полыханье веселом
Сигнальных огней,
В громыханье, тяжелом и мерном,—
По несметным слоняясь тавернам,
В каждом крае глотал допьяна
Огневого вина...
На твоих замощенных асфальтом
и камнем
Бесконечных дорогах
Научился идти я шагами
Уверенными, — все вперед.
На твоих отгороженных, строгих —
Бесконечных дорогах
Вокруг научился ходить я,
А рядом, в бушующий водоворот,
Проносится, как по наитью,
Пятый, десятый, двадцатый...
И неумолкаемый грохот и стук,
И гудков перекаты
Над тобою, как облачные, собираются
клочья,
И каждый прохожий глядит вокруг,
И каждый — свое средоточье.
Город!
На дорогах твоих,
Где в камень закована каждая пядь,
Я научился хотеть и дерзать
И со всеми, со всеми
Кувшины свои расставлять —
Меж источников мировых...
В дыхание толп я дыханье свое
Вмещал
И с пламенем отдаленнейших стран
Слил воли моей накал.
29
И — в блеске мечей
Сверкает мое лезвие, —
Все звончей и звончей
В перезвоне колоколов
Красной, гордой
Меди моей
СЛЫШИТСЯ МОЩНЫЙ 3OIB...
Город,
Корабль моего одиночества
Ты в гавани светлой своей приютил!..
1919
КРАСНОЕ ЦВЕТЕНИЕ
Я на стволе своем,
С его ветвями
Старыми,
Седыми —
Вершина юная,
И мне дано
Расти.
Весенним днем
Я зеленею,
Жизнью наливаюсь
И тянусь
Туда,
Где свет
Сияет ясный.
И я своим цветеньем
Красным
Хочу беседовать
С великим миром.
Мой старый ствол
Мне силу юную дает,
И в час,
Когда ночная тень
Уходит,
Чтобы новый
Родился день,—
Лишь солнце
30
В небесах взойдет,
Мир засверкает,
Солнцем озаренный,
Из старой ржавчины
Во весь свой рост
Навстречу солнцу
Встает
Вершина юная,
Победно зеленея!
1920
Н* И' Й*
И чем я виновен, что хищною силой
И жаждой захвата полны мои руки —
Близ шеи, близ милой?
И чем я виновен — губам моим любо
Палящим касаньем впиваться в родные,
Покорные губы.
И чем я виновен — мой взор безрассуден,
Как зубы младенца, что груди терзает,
Кормящие груди...
1927
РОСА
Вот мировой гармонии примета:
Поэзии и мысли единенье,
Не ждущее вопроса и ответа
Спокойное и светлое мгновенье.
Душа и разум слиты воедино,
В их сочетанье жизнь светло искрится,
Как эти капельки росы — рубины,
Где блещут солнца малые частицы.
31
Как эти капельки росы — рубины,
С игрою озаренных солнцем граней...
Огонь с водою слиты воедино,
И капли могут стать зарею ранней.
Становятся зарею эти капли,
Прозрачные и круглые, как море.
Порою сердце с разумом не так ли
Сливаются, забыв о вечном споре!
1939
УКРАИНА
Сквозь огонь и сквозь пепел, сквозь дым и бои
Ты вздымаешь разбитые руки свои.
Сгустком крови покрыта твоя голова...
Но я вижу лицо: ты жива! Ты жива!
И в глазах твоих детских сияющий свет,
Что приходит всегда за опасностью вслед.
За смятением разум приходит всегда,
Как весною вода из-под хрупкого льда.
Поднимаешься ты, выпрямляешься ты,
И лохмотья спадают с твоей красоты.
Улыбаешься ты, светлым взором блестя,
И уж видно: ты женщина, а не дитя!
Ты сияешь, величественна и строга,
Сквозь позор, униженья, насилья врага.
Это — юная, чистая сила твоя,
Что боролась, сверкала, сияла в боях,
Что все тучи разгонит, как ветра струя,
Украина моя!
Украина моя?
1942
32
* * *
Иду, не веря: так шаги легки.
Смотрю на мир, глазам своим не веря:
Так ясен дух, так призрачны потери,
Так облака печали далеки!
Река родная возле стен Кремля
И все кругом предстало в новом свете:
Земля и небо, вся страна моя —
Одним большим дыханием согреты.
1943
* * *
Я от Москвы далеким никогда
Не чувствовал себя. Так получилось...
Мальчишкою я книгу раздобыл
Ушинского и в строки углубился
Из Пушкина и Хомякова. Мне
Еще тогда все врезывалось в душу.
Тем ярче быль последних тридцати
Великих лет. Москва и Петроград.
Москва и Ленинград над миром встали —
Как светочи для всех людей земли...
Я от Москвы далеким никогда
Не чувствовал себя. Так получилось.
Сегодня же, когда сквозь ширь окна
Сиянье звезд кремлевских созерцаю,
Вновь глубоко взволнована душа.
Любой из нас видал, и не однажды,
Весы. Лежит на них немало гирь,
А все стоит, не двигается стрелка.
Но вог еще малюсенькая гирька —
И движутся, качаются весы...
Ту гирьку мы охотно замечаем,
Ценя ее особенную роль.
2 Советская еврейская поэзия
33
Я комнату на две недели снял
В гостинице «Москва», вчера приехав.
С высокого увидел этажа
Рубины звезд на уровне с собою.
И для меня счастливый этот миг
Был гирькою, что стрелку покачнула
И, выровняв незримые весы,
Зажгла восторг на многие часы...
1947
ЛЕВ КВИТКО
* * *
Умчался ты утром рано,
И только в листве каштана
Трепещет стремительный бег.
Умчался, оставив немного:
Лишь пыли дымок у порога,
Покинутого навек.
Твой конь! Он расправил крылья!..
Мне ласки сегодня снились,
Что ты ему расточал.
Твой конь!
Пред ним склонилась бы я
И ему открыла б
Свой страх и свою печаль.
Шепнула бы в уши: — Слушай,
Ты полем росистым скачешь,
Топча под собою траву,
В неведомую, горячую,
Тревожную синеву.
А вечер навстречу мчится.
Где ты замедлишь бег?
В чьи двери ездок постучится
И кто ему даст ночлег?
Знает ли он, как тоскуют по нем —
Я, мой дом!
1918
Ч
35
ПИСЬМО ВОРОШИЛОВУ
Климу Ворошилову
Письмо я написал:
«Товарищ Ворошилов,
Народный комиссар!
В Красную Армию
Нонешний год,
В Красную Армию
Брат мой идет.
Товарищ Ворошилов,
Я его, люблю,
Товарищ Ворошилов,
Верь ему в бою!
На работе первым
Был он кузнецом,
Будет он примерным
В армии бойцом.
Товарищ Ворошилов,
Поверь, ты будешь рад,
Когда к тебе на службу
Придет мой старший брат!
Слышал я: буржуи
Задумали войну,
Хотят они разграбить
Советскую страну.
Товарищ Ворошилов,
Когда начнется бой,
Пускай назначат брата
В отряд передовой!
Мой брат стреляет метко —
Увидишь это сам,
Когда стрелять прикажешь
На фронте по врагам.
Товарищ Ворошилов,
А если на войне
Погибнет брат мой милый,
Пиши скорее мне.
36
Товарищ Ворошилов,
Я быстро подрасту
И стану вместо брата
С винтовкой на посту».
1928
СКРИПКА
Я разломал коробочку —
Фанерный сундучок, —
Совсем похож на скрипочку
Коробочки бочок.
Я к веточке приладил
Четыре волоска, —
Никто еще не видывал
Подобного смычка.
Приклеивал, настраивал,
Работал день-деньской...
Такая вышла скрипочка —
На свете нет такой!
В руках моих послушная,
Играет и поет...
И курочка задумалась
И зерен не клюет.
Играй, играй же, скрипочка!
Трай-ля, трай-ля, трай-ли!
Звучит по саду музыка,
Теряется вдали.
И воробьи чирикают,
Кричат наперебой:
«Какое наслаждение
От музыки такой!»
Задрал котенок голову,
Лошадки мчатся вскачь.
Откуда он? Откуда он —
Невиданный скрипач?
Трай-ля! Замолкла скрипочка...
Четырнадцать цыплят,
Лошадки и воробушки
Меня благодарят.
37
Не сломал, не выпачкал,
Бережно несу,
Маленькую скрипочку
Спрячу я в лесу.
На высоком дереве,
Посреди ветвей,
Тихо дремлет музыка
В скрипочке моей.
1928
БЕСКРАЙНОСТЬ
Ты ощущаешь поутру сквозь дрему
луч зари.
Он, свежевымытый, стучится в стекла.
А за окном, над полем, посмотри, —
Рассветный дождь,
Сверканье струек теплых.
Ворона прокартавила: «Кра-кра!» —
И унеслась на свой базар.
И вслед за нею
Молоденький петух кричит с утра:
— Я раньше всех встаю! Я всех умнее!
Вновь синева зеркальная светла.
И вдруг послышалось бурление котла —
Пропеллер в небе солнечном лучится.
Все громче — рокот, больше — высота.
И мнится,
Сквозь мелькание винта
Мы различаем дорогие лица.
То дети наши взмыли в облака,
Чтоб испытать моторы на рассвете,
В бескрайности, что стала нам близка,
Что стала обжитою вышиной.
В просторы неба входят наши дети,
Как в дом родной.
1934
38
* * *
Я слышал, не баюкают ребят,
Они теперь и без качанья спят.
Быть может, мир и прав на самом деле,
Но не могу забыть о колыбели...
Вот тихо-тихо напевает мать, —
Закрыть глаза и песенке внимать, —
Вот голос льется нежный и глубокий,
И там его чистейшие истоки,
Где родились младенческие сны,
Откуда в тельце соками весны
Струится жизнь неугомонной силой.
Меня качает мать рукою милой,
И вместе с колыбелью и со мной
Покачивается весь шар земной.
Глаза я прикрываю еле-еле —
И мир вот тут, у самой колыбели.
Когда бы жизнь я мог начать с начала,
Хотел бы я, чтоб мать меня качала.
1936
КОЛОДЕЦ
Колодцу по сердцу, когда берут в нем воду,
Когда ведро, гремя, спускается на дно,
Где, жесткою губой впиваясь в грунт, оно
Зовет студеный ключ из мрака на свободу.
Как светится лицо колодца, как дрожит
От звонкой болтовни в прохладе темной,
Когда с поклоном, в жажде неуемной,
Ведро., танцуя, по воде бежит!
И как лицо колодца вспыхнет в брызгах радуг,
Когда Маруся погрузит в него ведро!
Она, как серебро, вытягивает влагу,
Чтобы, избави бог, не расплескать добро.
39
Не сломал, не выпачкал,
Бережно несу,
Маленькую скрипочку
Спрячу я в лесу.
На высоком дереве,
Посреди ветвей,
Тихо дремлет музыка
В скрипочке моей.
1928
БЕСКРАЙНОСТЬ
Ты ощущаешь поутру сквозь дрему
луч зари.
Он, свежевымытый, стучится в стекла.
А за окном, над полем, посмотри, —
Рассветный дождь,
Сверканье струек теплых.
Ворона прокартавила: «Кра-кра!» —
И унеслась на свой базар.
И вслед за нею
Молоденький петух кричит с утра:
— Я раньше всех встаю! Я всех умнее!
Вновь синева зеркальная светла.
И вдруг послышалось бурление котла —
Пропеллер в небе солнечном лучится.
Все громче — рокот, больше — высота.
И мнится,
Сквозь мелькание винта
Мы различаем дорогие лица.
То дети наши взмыли в облака,
Чтоб испытать моторы на рассвете,
В бескрайности, что стала нам близка,
Что стала обжитою вышиной.
В просторы неба входят наши дети,
Как в дом родной.
1934
38
* * *
Я слышал, не баюкают ребят,
Они теперь и без качанья спят.
Быть может, мир и прав на самом деле,
Но не могу забыть о колыбели...
Вот тихо-тихо напевает мать, —
Закрыть глаза и песенке внимать, —
Вот голос льется нежный и глубокий,
И там его чистейшие истоки,
Где родились младенческие сны,
Откуда в тельце соками весны
Струится жизнь неугомонной силой.
Меня качает мать рукою милой,
И вместе с колыбелью и со мной
Покачивается весь шар земной.
Глаза я прикрываю еле-еле —
И мир вот тут, у самой колыбели.
Когда бы жизнь я мог начать с начала,
Хотел бы я, чтоб мать меня качала.
1936
КОЛОДЕЦ
Колодцу по сердцу, когда берут в нем воду,
Когда ведро., гремя, спускается на дно,
Где, жесткою губой впиваясь в грунт, оно
Зовет студеный ключ из мрака на свободу.
Как светится лицо колодца, как дрожит
От звонкой болтовни в прохладе темной,
Когда с поклоном, в жажде неуемной,
Ведро,, танцуя, по воде бежит!
И как лицо колодца вспыхнет в брызгах радуг,
Когда Маруся погрузит в него ведро!
Она, как серебро, вытягивает влагу,
Чтобы, избави бог, не расплескать добро.
39
И всадник как-то раз, издалека приехав,
Вспотевшей лошади своей здесь дал попить,
И в гулкой глубине колодца стук копыт,
И фырканье, и плеск подхватывало эхо.
Но вот случилось так, что осенью унылой
Не черпанный давно колодец тот заглох,
И ясное лицо покрыли плесень, мох,
И стала гниль точить его живые силы.
Колодцу по сердцу, когда берут в нем воду,
Когда ведро, гремя, спускается на дно,
Где, жесткою губой впиваясь в грунт, оно
Зовет студеный ключ из мрака на свободу.
1936
ПУШКИН И ГЕЙНЕ
Усталый человек шагает.
Он долго шел издалека.
Потерты фалды сюртука,
И отвороты поднимает
Худая, бледная рука.
Блуждает взор, в нем скорбь и мука.
Он видит памятник. Поэт
Уходит головой в рассвет.
Пришелец поднимает руку
И говорит: — Прими привет!
Счастливец, признанный по праву,
Уже сбылись твои мечты!
Своим народом венчан ты.
Поэта бронзовою славой
Увековечены черты.
Тут Пушкин сходит с пьедестала
И молча руку подает,
И Генрих Гейне руку жмет,
И улыбается устало,
И рядом с Пушкиным идет.
40
Друзья идут во мгле рассвета,
И Пушкин говорит в ответ:
— Горжусь отчизной, как поэт!
Люблю родную землю эту,
Великих чувств ее расцвет!
И вижу я младое племя
И мыслей дерзостных полет.
Как никогда мой стих живет.
Благословенно это время
И ты, свободный мой народ!
Они подходят к Мавзолею —
Бессмертный гений вечен тут.
Часы с кремлевской башни бьют,
Уже на улице светлеет —
В обратный путь они идут.
На камень плит они садятся,
А город спит еще вокруг.
Тепло пожатье братских рук.
Светает. Нужно расставаться,
И Пушкин говорит: — Мой друг,
Останься здесь! Мы будем рады.
Ты тут не можешь быть гоним,
Ты так же, как и я, любим!
Я потеснюсь — мы встанем рядом,
Здесь хватит места нам двоим.
Но друг молчит. Вздыхает грустно
И грустно руку подает:
— Прощай! Я верю в свой народ,
В свою страну, в ее искусство! —
И Гейне медленно встает. —
В застенках не сгноить свободу,
Не превратить народ в раба!
Меня домой зовет борьба!
Я ухожу, судьба народа —
Певца народного судьба!
1938
41
РАЗГОВОР
Так дуб сказал:
— Я от вершины ДО' корней
Всех краше, крепче и сильней.
Но я мечтаю об одном —
Стать быстроногим скакуном.
Тогда увижу я просторы —
Леса, луга, поля и горы.
А конь сказал:
— Когда на воле я скачу,
Мне кажется, что я лечу,
Но я мечтаю об одном:
Стать птицей — соколом, орлом,
Увидеть под собой просторы —
Леса, луга, поля и горы.
Орел сказал:
— Я вью гнездо в ущельях скал,
И где я только не летал!
Но я завидую тому,
Кто — человек. Его уму.
Ему подвластны все просторы —
Леса, луга, поля и горы.
1938
КОГДА Я ВЫРАСТУ
Те лошадки шалые
С влажными глазами,
С шеями, как дуги,
С крепкими зубами!
Те лошадки легкие,
Что стоят послушно
У своей кормушки
В светлой конюшне!
42
Те лошадки чуткие
До чего тревожны,
Только сядет муха —
Вздрагивает кожа!
Те лошадки быстрые,
С легкими ногами!
Только дверь раскроешь —
Скачут табунами!
Скачут, разбегаются
Безудержной прытью.
Тех лошадок легких
Не могу забыть я...
Тихие лошадки
Свой овес жевали,
Но, завидев конюха,
Радостно заржали!
Конюхи, конюхи
С жесткими усами,
В пиджачках ватных,
С теплыми руками!
Конюхи, конюхи
С выраженьем строгим
Выдают овес друзьям
Четвероногим.
Топчутся лошадки,
Веселы и сыты.
Конюхам нисколько
Не страшны копыта.
Ходят, не боятся,
Всем им не опасно...
Этих самых конюхов
Я люблю ужасно!
А когда я вырасту —
В длинных брюках важно
К конюхам приду я
И скажу отважно:
— Пятеро детей у нас,
Всем работать хочется —
43
Есть поэт-братишка,
Есть сестрица-летчица,
Есть одна ткачиха,
Есть один учащийся...
Я же — самый младший —
Буду всадник мчащийся!
— Ну, веселый парень!
Откуда? Издалече?
— А какие мускулы!
А какие плечи!
Ты из Комсомолии?
Ты из Пионерии?
Выбери ж коня себе,
Ступай в кавалерию!
Вот я мчусь, как ветер.
Мимо — сосны, клены...
Кто это навстречу?
Маршал Буденный!
— Если я отличник, —
Так его спрошу я, —
Скажите, в кавалерию
Зачислен быть могу я?
Маршал улыбается,
Говорит с доверием:
— Подрастешь немного —
Зачислим в кавалерию!
— Ах, товарищ маршал!
Ждать мне столько времени!..
— А ты стреляешь? Ты ногой
Достаешь до стремени?
*
Я назад — домой скачу, —
Ветер не угонится!
Я учусь, расту большой.
Я с Буденным быть хочу!
Буду я буденновцем!
1939
44
АННА-ВАННА - БРИГАДИР
— Анна-Ванна, наш отряд
Хочет видеть поросят!
Мы их не обидим:
Поглядим и выйдем!
— Уходите со двора,
Лучше не просите!
Поросят купать пора,
После приходите.
— Ан на-Ванн а, наш отряд
Хочет видеть поросят
И потрогать спинки —
Много ли щетинки?
— Уходите со двора,
Лучше не просите!
Поросят кормить пора,
После приходите.
— Анна-Ванна, наш отряд
Хочет видеть поросят!
Рыльца — пятачками?
Хвостики — крючками?
— Уходите со двора,
Лучше не просите!
Поросятам спать пора,
После заходите.
— Анна-Ванна, наш отряд
Хочет видеть поросят!
— Уходите со двора,
Потерпите до утра.
Мы уже фонарь зажгли,
Поросята спать легли!
1939
45
УТРО
Я встал чуть свет, с трудом освободясь
От паутины сна, меня оплетшей.
Лучи косые солнца, тишина
Мне придали и свежести и силы.
Мысль ожила. Но прерванная нить
Исканий, недовольства и сомнений
Окрепла вновь...
Моя рука тверда, мой труд почти свершен,
В мозгу же все долбит раздумья дятел:
«Нет мысли, мало взлета, мало страсти,
И задушевности, и мастерства...»
Все тело изнутри обожжено;
Стакан воды, прозрачной и студеной,
Переливается в моей руке.
Я медленно к губам его приблизил
И охладил живительным питьем
Огонь, проникший в самые глубины.
И только дятел, не переставая,
Долбит свое!..
1940
СЛОВО О ДЕТЯХ
Леса обугленные, земли обожженные,
Простите мне, что в скорбный час
Я не оплакиваю вас.
А раньше было: в поле васильки
И облака, и лодки вдоль реки,
Весь мир был щедр и говорил мне: верь!
Увы, не то теперь.
Вот из лесов, оттуда, где в кустах
Смеется ветер голосом безумным, —
Идут, сомкнув голодные уста,
Дети из Умани...
46
Лица — сень желтизны.
Руки — кости да жилы.
Шести-семилетние старцы,
Убежавшие из могилы.
Два года
Рядом со зверьем лесным —
Ютились с ним
И делили с ним
Дом — нору,
Пищу — кору,
Питье — росу на цветах,
Перед охотником страх.
Без отца и без матери...
Страшный миг:
Глаза — обвиненьем из темноты.
Вот стоят они перед тобою, мир,
И ждут, что ответишь ты.
1942
СЛАВА
Героев списки предо мной.
Мне каждый мил, как брат родной.
Он там — за минными полями,
Где на морозе стынет пламя,
Где полыхает ближний бой.
И мать находит сына в списке
Среди имен родных и близких.
Биенье сердца не сдержать.
И трудно сладить со слезами,
И сын встает перед глазами,
И, молодея, хочет мать
Дитя и родину обнять.
Какими выразить словами,
Что ходит слава за сынами
47
В строю, в седле, на корабле,
Что Ленин жив, что Ленин с нами
На отвоеванной земле.
1942
НАКАНУНЕ
Мы много, зданий возвели,
Взрастили множество стеблей,
Вспахали целину земли,
Могучи юностью своей.
Мы побеждали скорбь и зло,
Мы изучали бег планет,
И наших сыновей влекло
Постичь искусств и знаний свет.
Но бедствия ужасный ток
Возник у нас средь бела дня,
Детей объяла ночи тьма, —
То хищно смерть гналась сама
Тогда за нами на Восток.
1943
СИЛА
Могучи скалы, но металл
Крушит и режет тело скал.
Металл сильней скалы вдвойне,
Но в жгучем плавится огне.
Огонь могуч, но без труда
С ним расправляется вода.
Вода могуча, но с высот
Громада туч ее сосет.
Могучи тучи и тяжки,
48
Но рвет их ветер на клочки.
Могуч и ветер, бьет в упор,
Но люди с ним вступили в спор.
Могучи люди, их дела,
Но смерть грозит из-за угла.
Могуча смерть, но все ж она
Бессмертной славой сражена.
Кто может славу
Заслужить —
Заслужит право
Вечно жить!
1943
ОДНАЖДЫ
Однажды я в своем саду работал,
Готовя место для кустов сирени.
И, чтобы ей просторнее жилось,
Я выкопал две маленькие елки
И положил в сторонку — у плетня.
«Сирень весной душистой развернется,
Ей будет тут привольно, хорошо.
Вы, елочки мои, не обижайтесь —
И вас я не оставлю без призора,
Хорошее местечко вам найду».
Так думал я, работая усердно.
На следующий день пришел печник,
И мы с ним перекладывали печи.
Потом картошку долго убирали,
Белили дом... Потом пришла зима.
И вот однажды, вечером морозным,
Сидел я с книжкой и блаженно грелся
В покойном кресле около огня,
И вдруг во мне похолодело сердце —
Я вспомнил, что про елочки забыл!
49
Они меня, наверно, долго ждали —
Два коренастых милых медвежонка,
И, не умея голоса подать,
Беспомощно и кротко погибали.
А я забыл! А я про них забыл!..
Пришла весна. Я вышел в сад пахучий
И первым делом бросился к сирени.
А в стороне — да что ж это такое?! —
Две елочки, два кротких медвежонка,
Игольчатые ветки растопыря,
Стоят, купаясь в солнечном деньке.
Они меня, наверно, долго ждали,
Их дождики охлестывали злые,
Осенний ветер маял и студил.
Тогда они к земле припали близко
И крепко к ней корнями присосались
В неистребимой жажде бытия.
И я стою в молчании глубоком
И думаю: «Какое это чудо —
Земля животворящая моя!»
1944
СЛОВО МАТЕРИ
На смерть
Героя Советского Союза
Лейзера Наперника
Как тягостно' матери сына терять!
Утрата героя втройне тяжела...
Зачем к нему слава посмертно пришла!
Она и живому была бы под стать.
Красивый и добрый, с веселой душой,
Он мать и отца и отчизну любил.
Готовый пожертвовать в схватке собой,
Во всем благороден и честен он был.
50
Напали на нашу страну палачи,
И горе слезой затуманило взор.
Наш сын возвращался с завода, в ночи
Мы с ним задушевный вели разговор.
Подбадривал нас и шутил мой сынок,
Веселым, как прежде, казался на вид.
Но камень, что каждому на душу лег, —
Я знала, — и Лейзера он тяготит.
Свершилось... Прощаться приходит солдат...
Ведь это ж мой сын! Я стою, обмерев.
Но слышу я — предки во мне говорят:
«Мужайся! Твой сын не ягненок, а лев».
И Лейзер, родившийся в скромном дому,
Исполнил свой долг, не дождавшись седин.
Сверкнул, как звезда, пронизавшая тьму.
Всю жизнь его выразил подвиг один!
Как тягостно матери сына терять!
Утрата героя втройне тяжела...
Зачем к нему слава посмертно пришла!
Она и живому была бы под стать.
1945
С МОЕЙ СТРАНОЙ
Кто смеет отделять народ мой от страны,
В том крови нет — подменена водой.
Кто отделяет стих мой от страны,
Тот будет сыт и скорлупой пустой.
С тобой, страна, велик народ.
Ликуют все — и мать и дети,
А без тебя — во мгле народ,
Рыдают все — и мать и дети.
Народ, трудящийся для счастия страны,
Дает моим стихам оправу.
Мой стих — оружие, мой стих — слуга страны,
И только ей принадлежит по праву.
51
Без родины умрет мой стих,
Чужой и матери и детям,
С тобой, страна, живуч мой стих,
И мать его читает детям.
1946
РАБОТА
Работа ждет меня давно.
Я потружусь от всей души.
Я позабыл какая, но —
Ведь все работы хороши!
Работа ждет меня с утра.
Дел недоделанных — гора!
Они кричат, они галдят.
А что они хотят?
Чтоб я к ним руки приложил —
Доделал их и довершил.
Я верю им!
Как не работать этими руками,
Когда ладони чешутся, горят.
Как сильная струя уносит камень,
Волна работы унесет усталость
И дальше мчит, как водопад трубя!
Страна, благословенная трудом,
Как хорошо
работать для тебя!
1948
АРОН КУШ НИРОВ
* * *
Я не знаю, заслужено ль это?
Воплощеньем заветной мечты
Мне за годы и мрака и света
В дар ниспослана, нежная, ты.
На путях, увлеченный ходьбою,
Растерял я далекие сны,
Но желанье быть вместе с тобою
Я сберег, как желанье весны.
Внятны сердцу отныне все звуки,
Самым нежным словам нет числа.
Ты весну протянула мне в руки,
Нет, все весны свои отдала.
Нужно ль быть несусветному шуму,
Звездам падать в рассветных лучах?
Мне довольно, что светлую думу,
Как весну, я несу на плечах.
Разве трудно со скоростью света
Мне по звездам промчаться, любя?
Но довольно с меня той планеты,
На которой я встретил тебя.
53
СТРАСТЬ
В мечте, в любви, и в дружбе, и в сраженье
Живая страсть всего дороже мне.
Мужает сердце, закалясь в огне,
Поет, кипит. Пусть пена есть в кипенье.
Пустая пена схлынет за края,
И ты яснее станешь, страсть моя.
СЛОВА
Ах, слова, вы не стаям ли птичьим,
Окрыленные, в жизни сродни?
Никогда не якшаясь с двуличьем,
Я лелеял вас, птицы мои.
Был я верен вам в деле любимом.
И, являясь в ночной тишине,
Как сосуд с дорогим содержимым,
Каждый образ дарили вы мне.
Вдруг почувствуешь: строчки взлетели,
И рыдаешь над песнею вновь...
Ах вы, птицы мои, неужели
Позабудете эту любовь?
ПОЕЗД
Эй, не стой!
Отдохнул ты, перевел дыханье,
Время снова мерить расстоянье,
Поезд мой!
Каждый твой вагон красив на вид,
Приспособлен к многодневной гонке,—
От покатых крыш, где все блестит,
До стальных колес тяжелозвонких.
54
И такой в упряжке паровоз,
Что несется вдаль быстрее ветра,
Пролетает с громом через мост,
Пожирает жадно километры.
Дружно, сроки все опередив,
Потрудились руки молодые,
Чтобы со звездою на груди
Мог он окликать края родные.
Спят поля, одетые зимой
В снеговые теплые тулупы.
И стрелой несется поезд мой,
Мчится, выпуская дыма клубы.
Брызжет светом каждое окно,
Подымают руки семафоры.
А в вагонах юношей полно,
Льются песни, вспыхивают споры.
Приникают парни к стеклам лбом,
Головы их в света позолоте,
Бьется сердце жаркое в любом,
Все к борьбе готовы и к работе...
Поезд мой!
Есть еще большие расстоянья.
Отдохнул ты, перевел дыханье,
Время дальше мчаться.
Эй, не стой!
* * *
Все растущее стремится к свету,
Все живое к почве приросло.
Мы ушли корнями в землю эту,
В нас ее дыханье и тепло.
В годы разрушений, в годы строек
Мы, земля, — твой стон и торжество,
Оттого смеемся, а порою
Зубы мы сжимаем оттого.
55
Ветры! Вы дороги наши стерли,
Время не оставило следов
Там, где пуля обрывала в горле
Нашей беспокойной песни зов.
Нынче — труд, покой и песнь иная,
Новые следы и новые пути,
Но, как прежде, кулаки сжимая,
Мы готовы с песней в бой идти.
* * *
Европа чванная, давно в твоих столицах
Ждут праздника просторы площадей,
Как знойным летом нивы ждут дождей,
Когда дожди должны вот-вот пролиться.
Давно уж зреет гнев, как хлеб на нивах,
В многоэтажных каменных массивах,
Давно их стены сберегают эхо,
Чтоб отразить, когда настанет час,
Раскаты радостного смеха
И песни победивших масс.
Весенний гром звучит в бодрящем зове,
Блеск молний озаряет небосклон,
И башни держат шпили наготове
Для огненных знамен!
ОСЕНЬ
У каждого в сердце
Есть гнездо для тоски.
У каждого в сердце
Есть место для воспоминаний.
Потому ли, что поздняя осень
Багрянцем зажглась и погасла,
56
Нынче вспомнился мне отчий дом,
Милый дом,
Тот, в который уже не вернусь никогда.
О старый мой дом
В изголовье улиц чужих!
Там небо струило покой
На пыль переулков кривых.
Там ярость слепая
Точила ножи,
Желая тебя уничтожить,
Мой дом,
Все ветры тебя трепали
И рвали тебя,
Расшатали тебя
И с землею сровняли.
Ты теперь никогда, никогда,
Мой дом,
Не протянешь мне руку,
Что была бы мостом —
Перейти через реку.
Та река...
Никогда в моем сердце не смолкнет она,
Шумный, звонкий ее неуемный мотив.
В дни, когда набухала весна,
Вырывалась река,
Берега затопив.
Может быть, и не каждой реке
Дано так захлестывать берега.
Но с той давней поры
Подмывает меня
Лед взрывать,
Берега заливать
И запруды ломать.
Сколько по ветру сил я пустил,
Сколько: сил загубил на веку,—
Что считать, бесполезно считать!
Почему же мне память рисует опять
Тихий дом, мирный дом,
Что манил за листвой
Пестротой своих крыш?
57
Мой отчий дом в час тихий, предвечерний,
В час, льющий на него
Прощальный нежный свет,
Он окнами смотрел задумчиво на шлях
В тревожном напряженном ожиданье.
О нет, не все пожухнет, как трава,
Не все увянет, что дано мне домом,
Чем пропитал он до костей меня.
Но что такое дом,
Когда весь мир
Стал домом неоглядным и огромным!
Те крыши отцвели.
Огнем и дымом в ночь ушли они.
О дом, мой дом,
Давно твои избыты дни,
И только пепел старых крыш
Осыпал голову твою.
Я ничего не утаю,
Ни от себя, ни от тебя.
Так больно было мне
Смотреть, как в тишине
Ты погружаешься во тьму.
Но никогда я не был среди тех,
Кто плакал по былому твоему.
Нет, не назад
Я устремляю взгляд,
Чтоб видеть дорогое и желанное.
Мерцанье старых окон
На исходе дня
Не отогреет сердца,—
Мерцанье это не влечет меня.
Сегодня осень.
Скупая, строгая, осенняя краса.
И золотой прощальный звон
Плывет — и сердце бередит.
Но свет блеснул сегодня мне особый —
Он по земле скользнул,
По той земле,
Что бурями освежена,
Что зорями освещена.
58
И, верно, стоило в рассветной полумгле
Отдаться бурям и смятенью
Во имя жизни той,
Что вижу на земле
В день золотой,
В погожий день осенний.
* * *
Юности, гордой и смелой,
Меняющей тихую гавань
На корабли безумья,—
Ей нет и не может быть дела
До берегового покоя.
До старых исхоженных тропок
Ей может быть дело какое?
Есть где-то влекущее счастье,
Да не у родного порога...
И вот все чаще и чаще
Сбирается юность в дорогу.
Из-под крыла заботы
Юноши пропадали
Туда, где широты, долготы,
Туда, где зовущие дали,—
Для кораблей тревоги
Там, верно, построена
Гавань.
* * *
В час рассвета, в тот час, когда мрак пропадал
И заря прорастала из мрака,
Я к бесстыдной и жаркой земле припадал,
Я ласкал эту землю без страха.
59
Столько вам поцелуев не знать никогда,
Вы, девичьи, горячие губы,
Сколько в каждую оспинку, ямку следа
Землю я выцеловывал грубо,.
Это — правда! Вы раны увидеть могли,
Те рубцы, что меня покрывали.
Все пожары,
сжигавшие тело земли,
И меня
вместе с ним
обжигали.
СОЛАЛИ
Откуда берут свой размах, свой напор
Орлиный полет над вершинами гор,
Движенье оленя по тропам земли,
Шальное теченье реки Солали?
Истоки ее на Хингане лежат,
Где кубок дождей меж утесов зажат.
Плеснув через край, холодна и дика,
Пускается в путь по ущельям река.
И громом тайгу наполняет вода,
Из горных теснин прорываясь туда.
И стадом испуганным следом за ней
Проносятся с грохотом груды камней.
Кто с тропки звериной откликнулся мне?
Могучие кедры шумят в стороне.
Какие дороги меня привели
В таежную глушь, где бурлит Солали?
Взлелеян своей необъятной страной,
Я знаю, как пышет полуденный зной.
Как запад меняется из года в год,
Как море о скалы на севере бьет.
60
Я знаю, как близок, хотя и далек,
Великой страны моей Дальний Восток.
А нынче мой путь пополам рассекли
Мятежные воды реки Солали.
Спускается солнце, и тени длинней.
И вот я в смятенье стою перед ней.
А волны ее, уносясь далеко,
Вскипают и пенятся, как молоко,.
Мой конь оступается, быстрый поток
Толчками старается сбить его с ног.
Темнеет, и, душу мою леденя,
В колени ударил мне трепет коня.
И мысли внезапно меня унесли
В родные края от реки Солали.
Мне вспомнился блеск материнских седин,
Когда я с теченьем боролся один.
Но вот середина реки предо мной,
И эхо разносится над быстриной.
Тот звук одинокий мне в сердце проник.
Неужто услышал я собственный крик?
Я крикнул опять, чтоб ободрить коня,
А дерево с берега слышит меня.
Зеленые ветви простерло оно:
«Хватайся! Кричать ни к чему все равно».
Теперь, на крутом берегу Солали,
Я чувствую твердость желанной земли,
Пройденные я вспоминаю пути.
Немало еще доведется пройти!
ДОРОГА В ТАЙГЕ
Тайга. Бурелом. Ни души.
И вдруг, обрываясь с размаха,
Тропа пропадает в глуши.
О путник, не знающий страха,
61
Дыхание переведи,
Присядь отдохнуть в глухомани.
До гор, что встают впереди,
Не раз еще сердце устанет.
Вся залита светом тайга,
Зовущая мирной красою,
И, где б ни ступала нога,
Сверкает трава бирюзою,
Как будто таежная синь
В молчанье своем первозданном
Не знает коварных трясин,
Не прячет беды за туманом.
На это она не скупа,
Богатая зверем и птицей.
О путник, да будет тропа
Надежной тебе проводницей!
Тропа, за которой обрыв
Зияет, чтоб снова измерить
Твой неистощимый порыв —
И в доблесть людскую поверить.
Но ты не боишься тайги,
Идешь — и за продымью синей
Уже раздаются шаги
Твои, человек, на вершине.
Вокруг ни жилья, ни души,—
Во всей своей мощи природа.
И ты очарован в глуши
Красою, не виданной сроду.
Как будто с большой высоты
Ты вдруг увидал пред собою
Прекрасную землю мечты,
С которой сроднился судьбою!
62
ОТЕЦ-КОМАНДИР
Осенней ночью, в слякоть, по болоту
Ко мне явилось пополненье в роту.
Я обошел неровный мутный строй,
Вгляделся в лица новичков усталых
И долго-долго молча изучал их...
По-разному мерцал их взор живой,
Хотя они и были темнотой
Почти непроницаемой объяты.
Все молодежь. Совсем еще ребята...
О юноши, сынки мои родные!
Как рано вам дано узнать впервые
Солдатский пот, суровый долг мужчин,—
Священный долг защитников России,
И на родной земле ее равнин
Пройти через стихии огневые.
Какая сила осенила вас,
Что в сердце врезан родины приказ —
Мальчишеская ли мечта о славе,
Любовь к тому, чем мы гордиться вправе,
Или звезды кремлевской властный зов?..
Орлята юные, для первого усилья
Едва-едва расправившие крылья,
Я прямо вам в глаза смотрю, без слов —
Хочу увидеть в них не страх, а силу.
Мне жизни ваши родина вручила,
Дыханья жар, биение сердец,
Теперь я командир ваш и отец...
О мальчики мои!.. На этом поле
Мы встретились впервые. Суждено ли
Родней родных навек сдружиться нам,
Чтоб я запомнил вас по именам
И по улыбкам, по мечтам заветным,
По мелочам по самым незаметным,
Иль вас еще сегодня в час ночной
Я должен, должен буду бросить в бой?
И если смерти острие стальное
Меня опять не тронет, после боя
Мучительно я память напрягу,
Но ни улыбки вспомнить не смогу,
Ни имени того, кто сгинул в поле...
63
О родина! Твою святую волю
Я выполнил с недрогнувшей душой.
Кто знает, — может быть, в ночи глухой,
В такой же мгле осенней, по болоту,
В такую же израненную роту,
В такой же час смертельного огня
Восемнадцатилетний, неуемный,
Веселый смуглый мальчик, весь в меня,
Пришел, передохнул в траншее темной,
Вперед пошел сквозь пулеметный шквал —
И не вернулся... Без вести пропал...
НЕУЮТНАЯ ВОЙНА
Я думаю о вас, далекие солдаты
Минувших битв, законченных баталий.
Грудь грудью вы с врагом могли сойтись когда-то
И сердце черное копьем вы доставали,
И, битвы начиная на рассвете,
Вы к вечеру кончали битвы эти,
И после жизнерадостной атаки
Знавали вы и отдых на биваке,
Где у костров веселых, разожженных
Вы пели и о пеших и о конных,
Чтоб донеслась та песня и до нас.
До сердца вражьего трудней достать сейчас!
Оно стальной броней защищено,
Железом занавешено оно,
Таится в глубине окопов и траншей,
И раньше надобно пройти сквозь семь смертей,
Покуда разглядишь врага ты впереди!
Теперь и день и ночь в сражение иди,
И нет тебе ни отдыха, ни сна,
Костра иль огонька неделю не горело,
Чтоб отогреть слегка хоть душу, хоть не тело, —
Такая неуютная война!
И вот я вспомнил вас, далекие солдаты
Минувших войн, законченных баталий!
Неужто, как и я, ходили вы когда-то
Сквозь ливень раскаленной стали?
64
Жизнь милую бросали тоже
Вы на колючей проволоки нить
И, наземь падая, стремились все же
Хоть мертвыми черту переступить
Вот так, как мы, чтоб враг был поражен,
Чтоб чуял он и чувствовал бы он
Моей непобедимой воли силу,
Да так, чтоб подкосило бы его
Величие порыва моего,
Да так, чтоб сердце у неш застыло?
Минувших войн далекие солдаты,
Коль этого1 всего не знали вы когда-то,
Так где же с нами вам сравниться, потягаться
В отваге, в верности, в умении сражаться
И побеждать врагов коварных и жестоких!
А вы, солдаты близких и далеких
И, может быть, последних битв грядущих!
Под стягом справедливости идущих,
Я вижу вас. Отсюда отдаю
Вам сердце пылкое и эту песнь мою,
И пусть дойдет до вас отсюда голос мой —
В бой, что намечен справедливостью самой!
НИЧЬЯ ЗЕМЛЯ
Между нашей и чужой траншеей
Полоса ничьей земли лежит,
И мертвец лежит на ней, как будто
Думает-гадает он: кому-то
Этот клок земли принадлежит?
Коль мертвец и вправду мог бы думать,
Он не сомневался бы ничуть,
Знал бы он, что в той ночной атаке,
Где ему пробило пулей грудь,
Нам пришлось обратно повернуть.
И ничья земля ничьей осталась,
Никому и не принадлежит.
3 Советская еврейская поэзия
65
Только смерть там рыщет неустанно,
Только ветры свищут меж бурьяна,
Только он, мертвец, семь дней лежит.
Письма в роту привезли к нам ночью.
Люди распечатывают почту.
Много-много писем прочтено,
Письма все нашли к сердцам дорогу,
Сиротой осталось лишь одно.
Кто-то написал его когда-то
И конверт слезами запечатал...
Не придет ответ солдата к ней!
Не дойдет посланье до солдата,
До солдата на земле ничьей!
Вот оно в окопе залежалось...
Скольких взглядов испытало жалость,
И к конверту робко прикасалось
Много-много грустных рук,
И такое закипает чувство,
Будто сердце хрипло крикнет вдруг:
«Для последней, для седьмой атаки
Мне тотчас подняться повели,
Чтоб сегодня, через смерть и пламень,
Но перешагнуть его во мраке,
Тот порог ничьей, пустой земли!»
Не сравняться даже звукам горна,
Не сравнится даже смерть сама
С этим гневом, что кипит упорно,
Подступая к сердцу непокорно,
От простого этого письма!
Под холодным звездным небосводом
Притаилась фронтовая ночь.
Взрыв, ударь в утробу этой ночи!
Бой, гони безмолвье это прочь!
По врагу огонь сосредоточь!
Да! Борясь не на живот, а на смерть,
Не о славе думает храбрец...
На тебя мы не посмотрим, мертвый,
Но немой нас провожает взор твой,
Провожает взор твой нас, мертвец!
66
Мертвые не думают... Однако,
Если б этот мертвый думать мог,
Он бы знал: последняя атака!
Удалась. Хорошая атака!
Он, мертвец, недаром там залег!
Кровь свою он, видно, пролил впрок!
НАША МУЗА
Под пушечные раскаты
Наша муза шла с нами вместе —
Среди солдат солдатом,
Солдатом с винтовкой и песней.
Преодолевая усталость,
В полях, где посевы чернели,
Шла, и падала, и подымалась,
И шла к намеченной цели.
Где почва кровью солдатской
Пропитывалась, бывало,
Мужеством крепче взрывчатки
Сердце она заряжала.
Шагала, и не был страшен
Вихрь пламенный и безмерный
Любви тоскующей нашей —
Солдатской, осознанной, верной!
Среди солдат солдатом,
Шагала сквозь свет и тени,
Любовью к отчизне богата,
Врагов поражая в сраженье.
Кто падал — соболезнуя,
Над ним простирала длани,
Как мать рыдала, горюя
Над легшим на поле брани.
Походы, невзгоды, беды —
Была она с нами вместе
И с нами в день нашей победы —
Солдат с винтовкой и песней!
3'
67
САМУИЛ РОСИН
ГЛЯНЬ, КАКИЕ ДАЛИ
Память гонит гоном,
Горе настигает:
За своим фургоном
Мой отец шагает
Через грязь и лужи
В сапогах тяжелых...
Скоро грянут стужи,
Небо в тучах квелых.
Топкий шлях под вечер
Не богат извозом...
Вот идут далече
Мужики с обозом.
Сколько их, бедовых,
Нищетой прижатых,
Из глухих Шумовок,
Их немых Звенчаток.
Горькая голота
Нанялась к заводчику
Вывозить с завода
Спирт за бочкой бочку.
Тянут бревна скользкие
Вдоль проселка конного
Мужики позойские
Из лесов Парфенова.
68
Из его амбаров
И отец мой тоже
На клячонке старой
Перевозит кожи.
Темь кругом и сырость,
Дождик хлещет чаще,
Лошадь уморилась,
Еле дроги тащит.
Тускло в небе квелом,
Хуже нету ночи,
Мокрым и тяжелым
Снегом сыплет в очи.
Взгляд просвета ищет
В мгле дождя и снега,
Ветер полем рыщет,
Бьет в лицо с разбега.
Стужа настигает,
Холодно до дрожи...
Мой отец шагает,
Опустивши вожжи.
Все равно в мороку
Зябко и недужно,
Все равно он к сроку
Будет, куда нужно.
Как в такую сечу
Он расстался с кровом?
Разве кто навстречу
Выйдет с добрым словом?
Рядом с лошаденкой
Он плетется с края,
В мокрой бороденке
Седина густая.
Нет, не от пороши,
Не от непогоды
На шляху заброшенном
Он окончит годы.
69
Как он тяжко стонет,
Под дождем сутулится...
Ветер меня гонит
По московским улицам.
Не плетутся дроги
Шляхом, грязью залитым,
Нынче те дороги
Залиты асфальтом.
Нынче там трясины
Встретить не случится...
Вот летят машины
По родной столице.
Не проселком конным
Вечером угрюмым,
Шляхом обновленным
Мчат из Каракума.
Солнце бьет, бушуя,
Ветер веет бодро,
По Москве брожу я
В голубое вёдро.
Посмотреть, кто едет
На машинах новых;
Может, взгляд мой встретит
Ласку глаз отцовских?
Строю я догадки:
Вдруг да там колхозники,
Люди из Звенчатки,
Бывшие обозники?
И у строя строгого
В день неповторимый
Вскрикну я растроганно:
— Мой отец любимый!
Я хотел сказать тебе:
— Глянь, какие дали
Люди увидали!
70
На родимых нивах
Дни побед настали
Для людей счастливых!
Не обоз угрюмо
Меряет трясины,
Мчат из Каракума
Быстрые машины.
Нет 016030В тряских,
Сгибла жизнь былая,
Путь наш, словно в сказках,
Без конца и края.
По родным равнинам
Мчат машины прочные,
Нипочем машинам
Все пути и почвы.
Мчат вперед стремительно
Ширями безмерными
Лучшие водители
За рулями верными.
* * *
Годы бурь, я ваш ровесник,
Жив во мне сражений гул,
Я и юностью и песней
Вам на верность присягнул.
Этим светом краснофлагим
Жизнь моя озарена.
В подтверждение присяги
Долг я выполню сполна.
Время бурь, твои уроки
Я запомнил хорошо,
В смертном натиске жестоком
Школу мужества прошел.
71
Стал я дерзким и крылатым,
Сжег тоску в пыланье гроз.
Гром гремит, его раскаты
Докатилися до звезд.
Через радугу вступаю
В мир, как сердце, дорогой.
Молодым, веселым маем
Жизнь открылась предо мной.
Не окончены походы.
Мне с грядущим по пути.
В светлом будущем народа
Счастье я сумел найти.
РОЖДЕНИЕ ВНОВЬ
На востоке дымок розоватый,
Пробуждается ранний рассвет,
Быстро месяц бледнеет щербатый,
Изчезая за сумраком вслед.
На горах ледяные кристаллы
Как рубины горят в вышине.
И мне чудится: древние скалы
Снова плавятся в юном огне.
И мне чудится: горы поплыли,
Чтоб вдали повстречаться с зарей,
Где в красе первозданной и силе
Вновь рождаются небо с землей.
молодость
Кто говорит, что нам осталось
Вести лишь счет ночных минут,
Что, подпустив вплотную старость,
Без боя молодость сдают?
72
Мне место дорого на свете,
Без боя я не сдамся! Нет!..
На нашей солнечной планете
Хочу прожить я тыщу лет.
И сколько мук ни суждено мне,
Все поборю я на земле;
И бремя, в сотни раз огромней,
Вовек не будет в тягость мне.
И, как олень под облаками
Опору чувствует камней,
Так ощущаю под ногами
Я почву юности своей.
Не старят сердце молодое
Ни испытанья, ни года...
Умру я в самой гуще боя,
Оставшись юным навсегда!
ЧЕЛОВЕК
Вижу:
Из пепла возник
Чудовищный зверь,
Грозный властитель
Всех сил — беспощадных и злобных.
Шаг его равен длине океана,
Дышит он ядом
И пламенем, пламенем брызжет
холодным —
Темный воитель.
Как сухостой,
Вырывает он с корнем хребты,
Рушит обжитые стены,
Милые сердцу пороги.
Заплутался в руинах
Чудовищный зверь
И не знает,
Куда теперь
Приведет его
Злая дорога.
73
Словно сорвавшийся с привязи
Яростный смерч,
Захлебнулось чудовище
В черном позоре
И несет горе,
И несет смерть
И мне,
и ему,
и тебе —
и каждому.
Рушит и жжет,
Убивает и жжет,
И не может
Залить кровоточащей жажды.
Его вечный враг —
Человек созидающий,
Обуздавший
И землю
и небо.
Он пепел сдувает,
Раздувает пожарище,
Чтоб не было книг,
Чтоб не было хлеба.
Звезды
Овцами сбились в кучу,
Будто за ними
Он тоже гонится.
Все ближе и ближе.
Вон за той тучей
Хочет украсть
Человечье солнце.
Но навстречу ему
Молодая страна
В миллионном упоре,
Как один богатырь,
Поднялась,
Чтоб с горем и смертью поспорить.
Трудный час.
Черный час.
Но и сердцем
И разумом веря:
Человек победит зверя.
74
РОДИНА
1
Расцветом наши дни отмечены,
Живем мы, строя и творя.
Над всеми бедами прошедшими
Восходит новая заря.
Опять я вглядываюсь в прежнее,
Хоть стал теперь совсем иным.
Вокруг меня цветенье вешнее,
И я душой сроднился с ним.
Мне молодость досталась темная,
Я лишь сейчас вздохнул вольней.
Так пусть росой блеснет любовь моя
На цветниках страны моей.
И значит, юность беспросветная
Прошла в мучениях не зря.
Гнет рухнул. И над ним победная
Восходит новая заря.
2
Вспомню я все былые пути,
Вечный страх, что висел над всеми...
Хорошо теперь юным расти
В полнокровное наше время.
Что о горестях знают они,
О невзгодах, о тягостной боли
И о том, как бесцельные дни
Проходили в железной неволе?
Как мы часто мечтали тогда
О такой недоступной свободе...
Только вспомню я эти года —
И поныне тоска не проходит.
Да и вряд ли ей можно пройти —
Не дается нам юность другая...
Хорошо теперь юным расти,
Под знаменами с песней шагая.
75
3
Возмужал я во мгле непогожей,
В несмолкаемых долгих боях.
Ты мне матери стала дороже,
Краше жизни, отчизна моя.
Истекала ты кровью, родная,
Свет от зарев качался, багров,
И, тебя от врага заслоняя,
Не жалели мы наших голов.
Сколько ран небывало тяжелых
Залечили мы, духом сильны.
Грыз нас голод, и мучил нас холод,
Но тебе мы остались верны.
Только встали крутые могилы
На груди бесконечных полей,
Только матери ждут еще милых
Безвозвратных своих сыновей.
И теперь не щадим мы усилий
И не думаем жизни беречь,
Лишь бы трубы твои задымили,
Лишь бы тяжесть ты сбросила с плеч.
4
С тех пор я хожу, расправив спину,
По нашей солнечной и радостной стране,
С тех пор как стал я вольным гражданином.
Я чувствую свой рост. Ликует жизнь во мне.
Земля-отчизна, я тебя недаром
Кропил своею кровью, долг свершив сполна.
Помолодел теперь твой облик старый,
И для меня ты как любимая жена.
Твоя рука ведет меня повсюду,
И чувства лучшие встают во мне опять.
Отныне я достойной песней буду
Освобожденную державу воспевать.
76
В лихую пору, ненависти полный,
Я бил врагов за то, чтоб средь широт родных
Плескались флаги плеском красноволным
Над крышами Советов пламенных твоих.
Отныне мне твой каждый день бесценен,
Ты солнце ясное в моей большой судьбе.
Скажи — и жизнь отдам без промедленья,
Всю кровь до капли, радуясь, отдам тебе.
5
На всех твоих просторах необъятных,
Заметенных пургой, затерянных в снегах,
Растут сегодня крепкие ребята —
Сыны и дочери с отвагою в глазах.
Как будто их титаны породили —
Такие сильные и твердые они...
Страна уверена в своей грядущей силе.
Как хорошо на свете жить в такие дни!
6
Ты, родина, наряд весны надела
И вся очистилась от скверны вековой,
В сраженьях грозных закалила тело,
Идя вперед с предельно ясной головой.
Мне чудится: я был слепым недавно,
Не видел всех твоих свершений и побед,
Не замечал стремительных и славных,
Ломающих былое, жизнетворных лет.
Я просто так шел об руку с другими,
Боролся честно с остальными наравне,
Но над путями не гадал твоими,
И лишь теперь, страна, ты вся открылась мне.
Я всю тебя открыл в сиянье светлом,
Нашел свой путь в твоей особенной судьбе...
Ответь, страна, в дерзаниях победных
Дела какие предназначены тебе?
ПЕРЕЦ МАРКИШ
& & *
Я сам — земля!
И пашня — сам!
И сам — налившийся на пашне колос...
Нет, то не высь грозою раскололась,
То сам я тучею прошел по небесам
И ливнем на себя низвергся сам!
Я с корнем вырвал все, что сгнило на корню,
И все, что вырвал, сам похороню.
Поднявшийся из тьмы заклятых мраком лет,
Я сам их окропил
Благим предвестьем дня,
И вот уже светает вкруг меня,
И в ночь затерян след...
Я пашня. Я земля. Я колос наливной...
И скорби не довлеть вовеки надо мной.
1917
78
ВСТАВАЙ, ЗАРЯ!
На низком встал пороге я
И вскинул парус свой...
Прощайте, дни убогие,
И здравствуй, мир живой!
Нас всюду встретят гавани,
Есть всюду глубь и высь...
Лети ж, кораблик, в плаванье,
С причала оторвись!
Ты, домик-сиротиночка,
Затекший плачем весь,
Я был тобой лишь вымечтан,
Я вовсе не жил здесь!
Вставай, заря, меня вести,
Всех жаждущих пои!
Нас ждут в высокой зависти
Ровесники мои...
На низком встал пороге я
И вскинул парус свой...
Прощайте, дни убогие,
И здравствуй, мир живой!
1919
ОКТЯБРЬСКИЕ СТИХИ
Путь — в гору! Ввысь! Прямее переходы!
День ото дня увереннее шаг!
Мы с лампами на лбах раскалываем годы,
Как антрацит в седых глубинах шахт!..
И даль шумит, день ото дня огромней,
И в каждом шаге — родовая боль.
Как уголь, глыбами, мы катим время в домне,
Переплавляющей всемирную юдоль.
79
Сплетаются пути, как руки человечьи,
И дали ширятся, день ото дня светлей,
И движется грядущее навстречу
Стогами золотистыми с полей...
Песчинка слабая и исполинский камень
Стать молотом хотят и молят об одном,
И алчут одного: «Возьмите нас руками
И киньте в горн, и мы смешаемся с огнем!»
Дорога — в гору! Ввысь! Прямее переходы!
И горькой кровью битв разит от кирпича...
Мы с лампами на лбах крушим и колем годы,
Как в шахтах уголь колется сплеча.
Наш пульс гремит, как толпы на рассвете,
И сердце пенится, как океанский вал,
Как телеграфные столбы, стоят столетья...
Эй, в гору, в гору, ввысь — и через перевал!
Мелькают города, и даль лежит — огромна.
Взывает к полночи рожок грузовика...
И уголь глыбистый проглатывает домна,
Переплавляющая ржавые века.
Мы — молодость страны, мы — в силе и расцвете,
И чувствуем себя день ото дня бодрей,
И, стоя на горе в развернутой заре,
Встречаем первое октябрьское столетье!
1930
МОСКВА
Вот я — песчинка средь густых песков,
Вот я — кремень среди камней пустыни.
Я должен быть таким —
И я таков.
Возьми ж, о век,
Сырой восторг мой ныне, —
Скорбь переспела,
80
Я уже созрел,
Век, вразуми меня! Закон твой страшен.
В кого попасть?
Средь напряженных тел
Я встану камнем для постройки башен,
Средь первых иль последних — все равно —
Я буду... запоздавшие забыты...
Мою мятежность времени дано
Вести через провалы и граниты,
Чтоб бурей утвердить и закалить
Ее в огне,
Чтобы ножом убойным
Ее сплеча под дыхало всадить,
Чтоб дрогнул мир
В своем размахе стройном...
Сердцами бездны распахнулись вмиг,
В пространствах бури поднимают крик:
— Внимайте!
Время под уздцы ведет
Мятежность через пепел изверженный.
Взнуздай ее
И закричи: вперед!
Ударь.
И стисни на боках колени.
И в сердцевине мрака,
В тяжкой мгле
Гудящей ночи,
В завываньях влаги
Ныряют купола,
Как с кораблей
Закинутые в темноту морей,
О помощи взывающие фляги.
Чтобы потом в морях,
Через века,
Поймав, их распечатала рука.
Чтоб чей-то глаз
На рукописи старой
Прочел слова,
Что океан глотал:
«Октябрь... «Аврора»...
Выстрелы... Пожары...
Народ настиг...
Обвал... обвал... обвал...
Рабы... Приказываем...
81
...Не желаем...
...Мы... Палачи...
Владыки... Короли...
Безвестных стран... Распаханной земли...
Мы тонем... Погибаем... Погибаем...»
Несутся купола в просторах тьмы,
Как вплавь пустившиеся корчмы,
Где в комнатах табачных и туманных
Огромные бородачи в кафтанах
Бубнят слюняво,
Сдвинув к заду зад:
«Эх ты, сад,
Зеленый сад...»
И у стены, ослепшей от испуга,
Где сумасбродят черные кусты,
Мяучат прокаженные коты,
Луною мусорною облиты,
Скользящие, как вереницы пугал...
Но все-таки
Она лежит — Москва,
Квадратами сквозь сумрак прорастая,
Дорогами вцепившись
В шар земной.
Разрыв снарядов — грозные слова.
Вселенную движеньем погоняя,
Она летит над вечной чернотой,
Она летит, как вылупленный мозг
Прошедших и грядущих поколений,
Сквозь трепет сфер,
Сквозь вечный грохот звезд,
Летит, как мозг,
Не ведающий тленья...
Пылинкою, песчинкой, кирпичом
Летящая, она в провалы светит.
Когда же Кремль
Хор будущих столетий
Подымет в ночь
Пылающим бичом, —
В пространствах возникает колыханье,
Гранита сдвиг
И плоскостей порханье...
И грани стен, как песенный порыв,
82
Восходят вверх, и песен хор безгранный
Восходит вверх,
Как омертвелый взрыв,
Как возглас рога
В полночи туманной.
Тогда встают из-под трухи крестов
Чубатый Разин,
Черный Пугачев.
Как фонари,
Зажженные безумьем,
Подняв в ладонях головы свои,
Вниз, с места Лобного,
В чугунном шуме цепей,
В запекшихся кусках крови,
По Красной площади
Проходят молча,
Тяжелой поступью,
С оглядкой волчьей
И в мавзолей спускаются,
И там,
Надрывно двигаясь
В кандальном гуле,
Один у головы,
Другой к ногам —
Становятся в почетном карауле.
1934
ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ
1
И день и ночь в раздумье оснеженном
Все ждет тайга, когда броней экспресс
Загромыхает гулко по уклонам,
Багровый дым держа наперевес.
И, прижимаясь к небесам морозным,
Тоскуют дни и ночи напролет
По сменам зорь, по циферблатам звездным
Громады гор, закованные в лед.
83
И тишина прозрачная такая,
Что слышно за версту хрустение сучков,
Когда, подстреленный, в чащобу, спотыкаясь,
Уходит зверь унять струящуюся кровь.
Но к исступленному составу вихрем рвется
В тоске, вскормленной сопками, тайга,
Когда стальным он горлом разревется
И дым прощальный бросит на снега.
Она манит красой пестрополосой,
Камчу и бархат мечет под колеса,
И вьюгами гудит средь пустырей:
«Экспрессы, возвращайтесь поскорей,
Чтоб вызволить меня из дремы хмурой
И первозданность соскрести с меня».
Расперты мощью берега Амура,
Он продвигается упорней день от дня
К золото кованым подножиям Хингана.
«Не мешкайте в путях,
Ждут горы-великаны.
Густейший мед — в набухнувших грудях,
Звончайшим золотом расперты жилы.
Есть у меня родник:
Кто, сумрачный и хилый,
К нему хоть раз приник,
Тому чудесное дарует исцеленье, —
Ужели только страждущих оленей
Целить ему назначено вовек?»
2
К трясине облако нисходит золотое
И окунается в зеленые настои;
Туманы ржавые кочуют вдоль озер,
Толчется мошкара над буйною осокой.
Но солнце в небесах вздымается высоко,
Стеклом расплавленным струится кругозор.
Кружитесь, ветры!
Солнце, полыхай!
Дыханьем жги, мороз, морщинистые лица,
Вливай нам силу в грудь, пылающий мороз!
84
Идет к тебе, тайга, народ омолодиться,
Идет разворошить тебя из края в край,
Исполненный надежд и рвенья;
Он тоже внял движенью звезд,
Божественной премудрости оленей:
С высоко поднятою головой
Идет к тебе, тайга, громадой болевой, —
Не по глухим тропам
В неведомые дали
Бредет, тая печаль и страх, —
Но в пламенных,
Но в бурных поездах
Он ПО' сибирской мчится магистрали.
3
Здесь в голову мороз кидается, как брага,
Вливает в жилы крепость и отвагу,
На сотни миль простертые снега
Здесь наготой сияют человечьей.
Так радостно ступает здесь нога.
И дерево древнейшее на плечи
Здесь хочется взвалить и понести в простор,
И встать могучей сопкой у границы,
И недругу бросать в упор:
«Взгляни на кряж, что в далях громоздится,
Он в тучи врос гранитной головой,
Из края в край раскинулся, могучий.
Ты видишь ли его издалека?
Он еще выше встанет, грозовой,
Взойдет еще неодолимей,
Когда врага протянется рука
Хоть к малому клочку земли родимой».
1935
ЛЕНИН
Придет одно и сменится другим,
Уходят поколения навеки,
Но никогда народ не разлучался с ним,
Как с морем никогда не расставались реки.
85
То слово, что, взлетев с броневика,
Над миром, как набат, когда-то прозвучало,
Еще живет в сердцах и будет жить века —
Одержанных побед великое начало.
На строгий монумент, чей сумрачный гранит
Хранит его черты, порывистость движений,
Народ воспрянувший не с горестью глядит,
А с гордостью — мы с ним в труде,
В дыму сражений.
Народ его мечты взрастил, как семена,
И сердце уберег, его заветам внемля.
Цветущая, как сад, раскинулась страна,
Обильный урожай едва вмещают земли.
Что времени незыблемый закон?
Пускай в природе неизбежно тленье,
Но смерть побеждена, и вечно будет он
Великим светочем грядущих поколений.
И полон новых сил, и к подвигам готов,
Идет народ-творец заре навстречу,
Поднявши голову до самых облаков
И богатырские свои расправив плечи.
Во всем, что ныне мы без устали творим,
Сверкает мысль его, великая, простая,
И кажется — он здесь, он жив и вместе с ним
Любимая страна живет и расцветает.
Ту клятву родине, которую сыны
Народа дали в дни кончины и печали,
Они исполнили, ей до сих пор верны.
В боях закалены, они обет сдержали.
Его простертая в грядущее рука
Сулит свободу, мир, зовет к счастливой доле
Народы всей земли, которые пока
Томятся, как рабы, под гнетом и в неволе.
Народом вскормленный, познал он до конца
Его стремления, и радости, и горе.
Со всех сторон к нему стекаются сердца —
Так воды вешних рек, бурля, несутся в море.
86
На строгий монумент, чей сумрачный гранит
Хранит его черты, порывистость движений,
Народ воспрянувший не с горестью глядит,
А с гордостью — мы с ним в труде,
В дыму сражений.
1937
ОСЕНЬ 1941
1
Москва! Твои сыны-богатыри
Тебя венчали вечной славой!
Три революции, раздув костер зари,
Одели в сталь твои заставы.
«Всем, всем!..» Как сердца стук в груди,
Приказ твой внятен — и простой и грозный.
Смерть не шагнет за твой порог, пока с пути
Не сбились, угасая, звезды.
Ждут площади. Для подвига созрев,
Ждут все, кто здесь крепили с камнем камень,
Чтоб ты вложила в них и ненависть и гнев,
Дыханья воинского жгущий сердце пламень.
Сыновний долг суров и прост:
«Встань под ружье!» — вот смысл твоих велений.
О город-мир! Огнем багряных звезд
Ты начертал судьбу грядущих поколений.
2
Твоя печаль как властный зов! Костром горит
Высокий твой удел. И мнится:
Нам каждый камень твой, как летопись, раскрыт,
Где кровью каждая отмечена страница.
На площадях твоих, как на весах судьбы,
Все бытие. К тебе из тьмы и гула,
Из черных далей в горький час мольбы
Земля дороги протянула.
87
О город бурь! Ко мне в угар
Ночей бессонных, в боль и в одурь пыток,
Как светлый код грозы, врывается удар
Твоих недремлющих зениток.
Нет, не удар — звук позывных во все концы земли.
Враг слышит приговор и правильный и грозный.
А в небе белые дороги пролегли,
Чтоб на пути к тебе не заплутали звезды.
з
Одет в защитный цвет бульваров строгий ряд.
Пусть осень над тобой и ветры точат злобу,
Но ветви легкие вцепиться норовят
Той буре в горло, что' сломать их пробует.
Неугомонный дождь. Грядой незрячих гор
Орудья движутся, закованные в латы.
Но за тебя Можайск восходит на костер,
Встав огненной стеной на подступах к Арбату.
По флангам рвется вихрь — в грозе атак
Поколебать тебя, мой город гордый.
Но Серпухов, подняв фабричных труб кулак,
Размел грабительские орды.
Пусть осень над тобой. Но листья зелены и все
Готовы опоить врага отравой:
В твою защиту Ленинградское шоссе,
Как обнаженный меч, простерлось от заставы.
4
Снег, первый снег...
Так бел, так нерушимо чист, что взору странно.
Он боль твою уймет, он тихо, как во сне,
Перебинтует марлей раны.
Фугас ворвался в Телеграф. Но ход
Часы не прекратили. И упрямо
В грядущее сквозь грохот битв идет
Тверская улица в пробоинах и шрамах.
88
Ты видишь снег, московский первый снег;
Дома, как шаль, его натягивают сонно.
Кружил над площадью стервятник и рассек
Под вздыбленной квадригою колонну.
Но представленье шло. Был ровен рампы свет,
Никто не встал. Со шляпой за спиною
На площади стоит поэт
И голову склонил перед Москвою.
5
К тебе несется сердце — ночью, сквозь метелицу
К твоим камням припасть, Москва. Родная даль
В снегах и звездном прахе стелется
И шлет навстречу поезда.
Они к тебе спешат, мой город: грудью
Мрак рассекая, не сходя с орбит,
Везут с востока мощные орудья —
Для близких, для упорных битв.
В них кость и плоть твоя, они по твоему
Бессмертному подобью созданы,
И эхо скорбно-грозное сквозь тьму
Летит за ними в холод звездный.
Нет звука радостней, чем стук колес, везущих танки,
Чтоб их сгрузить на твой порог.
Трепещет звездочка: «Не опоздай!» И полустанки
Ей отвечают: «Будут в срок!»
6
Москва, я видел твой расцвет:
Как складывались кирпичи и стены вырастали,
Как во всю грудь вдыхали окна свет,
Как, раздвигаясь, отступали дали.
Я видел зорь рассвет, раскрывших нараспах
Проснувшимся народам двери жизни;
Навек той зелени пылать в моих глазах,
Хотя бы срок настал осенней тризне.
89
Мост подымал костяк. Живым бетоном тел
Не мы ль крепили сваи в половодье,
Дома передвигали, чтобы в наш предел
Просторней было проходить Свободе?
Мы снова сдвинем их! А где сверкнет прозор,
Его закроем телом и не дрогнем!
Врага, несущего земле ярма позор,
Спали, Москва, дыханьем огненным!
7
Теплушки тянутся, разжевывая рельсы,
От них, как от коней, исходит пар крутой.
Все ветры Арктики, отчаливая в рейс свой,
Спешат к тебе, Москва, и с ними на постой
Полуночных краев державный завсегдатай —
Мороз летит к тебе сквозь вихревую даль,
Готовый русского возрадовать солдата
И белым пламенем расплавить вражью сталь.
И, мстительную впрок накапливая силу,
Чтоб смертоносные меха свои раздуть,
Они в дохах из туч по снежному настилу,
От Ледовитого кратчайший выбрав путь,
На тройках удалых несутся без оглядки,
В грознейшую из битв летят на всех парах,
Чтоб на костях врага, на готских черепах,
С тобой, Москва, пропеть веселые колядки!
8
Плывет верблюда контур вырезной
На горизонте. Воздух ленью скован.
Ташкент натужился, и, словно из мехов, он
Восточный, спохватясь, выкачивает зной.
Безмолвны тополя в одежде изумрудной,
И солнце паранджой завесилось... И вдруг
Щемящий аромат, как будто майский дух,
Доносит ветерок, растерянный, приблудный.
90
А на дворе — декабрь. Я чту его устав.
Во мне мираж тепла не обретает друга...
Мне причитаются мороз и вьюга!
Не переуступлю тех первородных прав!
Нет, с болью отвернусь от благодати вешней, —
Мне ль праздновать ее безвременный возврат,
Когда ты ждешь, Москва, грозы из тьмы
кромешной
И копят улицы снега для баррикад!
9
Поэты, трубадуры! Все за рядом ряд
На перекличку! Вновь сегодня надо,
Как тридцать шесть горячих лет назад,
Идти на улицу и строить баррикады.
Как в годы прежние, но с новою сноровкой
Мы укрепим свой дом, гнездо свое
И песней присягнем, чтоб птицам петь ее
И чтоб она была как за плечом винтовка.
С кремлевской башни звон пробьет сигнал,
Знаменами заплещут зори.
Все ПО' местам! И первым Пушкин стал
На стихшей площади в дозоре.
Мы отдадим сердца за тот грядущий мир,
Где светел каждый дом и каждый день
московский.
А если упадет в бою наш командир,
Команду громовым стихом подхватит
Маяковский.
1941
ВО СНЕ Я ВИДЕЛ МАТЬ
Светает за окном... Доехать бы скорее!
Мне слышен стук колес... Уже не задремать.
Во сне я видел мать, и на душе светлее,
Мне так легко всегда, когда приснится мать.
91
Шлагбаум за окном. А строй гусей гогочет,
Нетерпеливо ждет, пока пройдет состав.
Бежит локомотив и тянет дыма клочья,
Дремоту гонит прочь, протяжно засвистав.
О, сколько сотен верст в дороге я измерил,
О, сколько долгих дней она меня трясла!
Приснилась мне Москва. Входила мама в двери,
Горячие коржи в переднике несла...
Ни слова не сказав, в глаза взглянула прямо, —
Должно быть, поняла: совсем другим я стал...
И оборвался сон... Ответь мне: где ты, мама?
Все тише стук колес. В окне плывет вокзал.
1942
У ДОРОГИ
Истерзанный вокзал, как решето, дыряв.
Купаются в пыли развалины поселка.
Здесь, направление былое потеряв,
Торчит забытая немецкая двуколка.
Из глины высохшей не вырвать ей колес, —
Обречена недвижности и тленью.
Ее обнюхав, пробежавший пес
Заигрывает с собственною тенью.
Но, слыша издали грохочущий состав
И жалостно дрожа от лязга поездного,
Она, как две руки, оглобли вверх задрав,
Дает понять, что в плен готова сдаться снова.
1945
92
ВЫБОР
Достоинство пчелы — не жало и не яд,
И соловей поет не только о печали.
И на восход нам путь открыт, и на закат,
И в будущие дни, и в те, что прошлым стали.
Мы, горечи хлебнув, поверим в жизнь опять
И выберем рассвет, встающий над вершиной.
В грядущем сын и дочь сумеют сочетать
Усердие пчелы и посвист соловьиный.
Так снова — в добрый путь да поведет нас честь,
Да не помянут нас потомки грубым словом!
Пчела не для того летит, чтоб яд принесть,
Но чтобы в улей свой вернуться с медом новым.
1946
ЗАБОТА
Лишь только луч цветка коснется, щекоча,
А ветерок, кусты взъерошив, захохочет,
Как, крылья подоткнув, кузнечик сгоряча
У наковаленки своей уже хлопочет.
Устами жесткими он грозно шевелит,
Усы в ногах снуют с зеленым нетерпеньем,
А мошкаре лесной стрекочет он, сердит:
«Мне надобно ковать! Отстаньте с вашим
пеньем!»
Кузнечик прыгает — какая суета, —
От кустика к цветку легко перелетая,
Травинку хилую догонит у куста
И спросит: «Припаять? Работа не простая!»
Впивается его зовущий молот сам
Во множество забот, звенящих и летучих.
Кузнечик приумолк. И вновь к своим трудам
Вернется он, когда блеснет заря сквозь тучи.
1947
93
ГОРНАЯ МАДОННА
Женщина утром, с ребенком, в горах, —
Несет на руках его, словно Мадонна,
И горный рассвет, зажигаясь впотьмах,
Их путь осветил вдоль кремнистого склона.
Женщина утром, с ребенком, в горах, —
Мерцает над ними рассвет, зеленея,
А верба их путь осеняет в веках...
И вспомнилась мне в этот миг Галилея.
Женщина утром, с ребенком, в горах, —
Вокруг нее ткань голубая струится,
Трепещет косынка на узких плечах...
Мне вспомнились ясли, и хлев, и ослица.
Женщина утром, с ребенком, в горах, —
Над ними сияющих ра^уг свеченье.
Как хорошо, что, в безгрешных глазах
Не светится будущих мук отраженье!
Певучей походкой идет на восход,
Легкая, нежная, в воздухе тая...
Нет, не Мадонна ребенка несет,
Казачка идет по тропе молодая.
Казак ее муж? А быть может, еврей?
Крестьянин? Не плотник ли старый скорее?
Я счастлив, колени склонив перед ней,
Что миру не ведать второй Галилеи!
1947
РАДУГА
Шел дождь. И дождь ей не мешал. Она одним
концом
На плечи каменной горы легла, как коромысло,
Потом полнеба отхватив сияющим полукольцом,
Черпнув морской воды, над тучами повисла.
94
Казалось, из морских глубин забил фонтан живой
И кровь из отворенных жил внезапно, запылала.
Кругом толпились облака, и радуга, как верховой,
Переметнулась через них и крепко оседлала.
Шел дождь. Светился дождь. Насквозь пронизанный
зарей,
Переливался, трепетал, почти лишенный веса.
А радуга была за ним и вспыхивала над горой,
И колыхалась перед ней прозрачная завеса.
1948
У РЕКИ
Бегут они стремглав, расплескивая воду,
Визжа, и хохоча, и путая шаги,
И на берег взбежав, дробь отбивают с ходу,
От холода дрожа, прекрасны и наги.
На пляску их, смеясь, глядит волна речная,
Вбирает их следы податливый песок,
У каждой над косой блестит, не просыхая,
Кувшинок водяных русалочий венок.
Обсохнув в тот же миг под жгучими лучами,
На мокрую траву бросаются ничком,
И медленно струясь, журча под их ступнями,
Щекочет их волна знобящим холодком!
Сейчас они совсем девчонки-невелички,
Подняв головки вверх, опустят их опять.
Девчонки дружно в такт взметнут свои косички,
Ногами брызги в такт им весело взбивать.
Иль реку вздумали попридержать ногами,
Чтоб не ушла она, была поближе к ним?..
Взрывается их смех, звенит над берегами,
Пугая сонных птиц по заводям речным.
95
Девичий звонкий смех куда реки свежее...
Тонуть в его волнах, вновь обновляясь в них...
На целом свете нет мне их роднее —
Смешливых, загорелых, молодых!
1948
БАРЕЛЬЕФ ЛЕНИНА
Нужны большие ветви эти
Зеленой ели, чтоб могла
Над барельефом простереть их
Крылами вольного орла.
Вся прочность горного гранита
Нужна граниту, чтоб века
Хранил, как до сих пор хранит он,
Труды резца и молотка.
И даль со снежными горами,
И рощи над речной дугой
Нужны, чтобы в чудесной раме
Нам видеть образ дорогой.
1948
96
МОИСЕЙ КУЛЬБАК
* * *
Во мне взыграло старое вино,
От дна до дна.
Из тысячи ключей сиянье взметено,
Где скважина пробурена.
Глотаю мир, людей — с нутром, и так, и сяк,
Их желчь и голубиный взгляд.
Я — солнце, я — роса. Я — дуб, надевший фрак.
Я — счастья клад.
Гимн жажде быть и жить, которым грудь полна,
Высвечивается, звеня.
Во мне броженье старого вина,
Мир опьянил меня.
* :|: :|:
Мир!
Иду к тебе сквозь даль и ширь,
Я в сотнях лиц по; сотням троп кочую.
Куда? Нет у меня мечты...
Всего тебя хочу я.
Я — это ты!
Твоих полян
4 Советская еврейская поэзия
97
Сырых и сочных зов весенний
Трубит издалека мне.
Хочу обнять твой мощно-дикий стан
Из трав
И камня,
Следы твои расцеловать в паденье,
Всего тебя вобрав.
Мир!
Добру навстречу я иду, хмелея;
Ото всего' освободив себя,
Я в буйной самости своей
Иду, светлея,
По тысячам твоих путей.
Ты — это я!
Сияние времен,
Спрессованное в грузном теле,
Как в глиняной посудине вино,
Струится из глубин, рождая звон —
Оркестр, взыгравший в тишине,
Ключом веселья
Бурлит во мне.
Мир!
Хочу в напеве раствориться просто, —
Забыв шершавость кожи,
Косность кости,
Раскачиваться все сильней
В лучистой, струнной дрожи.
А мог бы камнем средь твоих камней
Лежать я на погосте...
* * *
Плеча коснулся — вздрогнула в ответ,
И тихий бледный лик ко мне у?к обращен;
Как будто чашечки японской слышу звон
И, оглушен, вдыхаю тонкий свет.
98
К запястью белому склоняюсь в тишине,
И кровь звенит и ускоряет бег...
Вот так остаться бы склоненным весь свой век
Пред светом, что так ново светит мне.
ЗЕМЛЯ
Корабль наш носят волны, разъярясь,
В глубины глуби жажда гонит нас;
Мы терпим крах, но вновь и вновь плывем,
И мы поем о. бедствии своем:
О мать-Земля, землица, кто же мы?
Твои матросы, темные умы...
Куда?
Где рубинами жарко горит темнота,
Где мелодия льется, без звука звуча,
Где и свет без единого светит луча,
Где сияет нам вечность и так недалек
Лучезарный поток!
Корабль наш носят волны, разъярясь,
В глубины глуби жажда гонит нас;
Мы терпим крах, но вновь и вновь плывем,
И мы поем о бедствии своем:
О мать-Земля, землица, кто же мы?
Твои матросы, темные умы...
Земля закоптилась в пожарищах, в космосе дымном
Пустую пустыню расплавило, пламя,
И в жаркой погоне за гордо сверкающим гимном
Планеты пустились вразлет золотыми птенцами.
Огонь там огонь окликал в светозарнейших сферах,
Сквозь глыбины мрака, сквозь темные дали,
В седых завихрениях газов — блуждающих,
серых, —
Столпы раскаленных немых извержений
всплывали.
И пеньем планет ослепленная серая гуща
Гремела, подобно колесам стальной колесницы.
Земля, ты погасшею вышла из сферы поющей,
Леча свои раны, что всё продолжают дымиться.
99
Корабль наш носят волны, разъярясь,
В грубины глуби жажда гонит нас;
Мы терпим крах, но вновь и вновь плывем,
И мы поем о бедствии своем:
О мать-Земля, землица, кто же мы?
Твои матросы, темные умы...
Жар остыл, не паля,
И взошла синева,
Колыхаясь едва,
Отдыхала Земля.
На ветру освежась,
Грела лбы своих гор
И в лучистый простор
Слепо мчалась, кружась.
Плоть ее из углей,
Члены в черной крови
Исцеляет любви
Светоносный елей.
И земля леденеть
Перестала, светла,
И вовсю начала
Зеленеть и желтеть...
Далеко-далеко,
И свежа и звонка,
Мчит, качаясь слегка.
О, как дивно, легко,
О, как жизнь ей сладка!..
И забыла она,
Что один ее бок
Ночи мрак обволок
И что бе$|дна черна...
Корабль наш носят волны, разъярясь,
В глубины глуби жажда гонит нас;
Мы терпим крах, но вновь и вновь плывем,
И мы поем о бедствии своем:
О мать-Земля, землица, кто же мы?
Твои матросы, темные умы...
Годы,
Потухшие венки, — как змеи,
Вы обвиваете планет шары зеркальные,
И хоров гордых оды
Вы заглушаете, и все темнее
100
В разливах огненных дрожат мольбы печальные...
А ты бредешь, Земля,
Слепою клячею, что тащится, пыля,
Паршой покрытая в унылом забытьи,
И на твоем шарообразном теле
Гниют нарывы, ран разбереженных щели —
Немые города твои...
Где край земли — там человек лежит во тьме один.
Светло во всех пределах. Дом космический поет.
Стенаний мутная струя сквозь гимны из глубин
Бурлящих пробивается в пустынный мир высот.
В торжественной симфонии —
Земли печальной гаммы...
Эй, океан опрокинут ветрами,
Во мраке ревут города,
В сипящих котлах серый хаос рычит, не смолкая,
Из темных сердец вопиет мировая беда,
И жмется дом к дому, стеною к стене приникая...
Стенающих масс тяжко катится эхо... О, эти
Титаны, прикованные навсегда
(Как Прометеи) к смердящей и дряхлой планете, —
Ревут в темноте города...
Эй, Копенгаген, Лондон, Гамбург —
Поэмы масс, железные аккорды,
Творенья мастеров дерзающих и гордых,
Из улиц-строк, кварталов-строф построенные
ямбы —
Вы в горных сферах призрачно отражены, блистая,
Пятная звонкий огнепад в глухом просторе,
В рудой крови, в слезах вскипает муть земная.
Гей, старый бог, чертог твой рухнет вскоре...
Корабль наш носят волны, разъярясь,
В глубины глуби жажда гонит нас;
Мы терпим крах, но вновь и вновь плывем,
И мы поем о бедствии своем:
О мать-Земля, землица, кто же мы?
Твои матросы, темные умы...
101
ЛЕТО
Сегодня мир передо мной опять иной:
Зеленый гул, парная твердь и в почке сок земной.
Дрожало все, как в первый раз, теряя стыд,
Девичья плоть от острой радости дрожит.
Блаженной кошкою разлегся в поле я,
Где все трепещет, блещет, брызжет, свет струя;
Замазан солнцем глаз один, закрыт второй,
Я молча радуюсь, молчком смеюсь порой.
Вот здесь, где лес, и луг, и дол, и даль,
Валяюсь я — булат, блистающая сталь.
* * *
Ему — твое золотое колечко,
Железная цепь твоя — мне.
Где мы проходили — следы мои выжги,
Из сердца я выжгу тебя.
Воробушки, вы прилетите к могиле —
На вас походила она.
А вас, мои ласточки-сестры,
Прошу я:
При мне не любитесь,
Ведь сам я сижу на земле и горюю;
И гнезд вы не стройте, —
Она мой покинула дом...
102
ЛУННАЯ НОЧЬ
Плывет царица Савская — луца,
Прохладные струятся покрывала —
Сны синевы, небесный отблеск сна...
И приглушенный, слабый лунный свет
Стекает вниз и капает светло
На каждое уснувшее село.
И шевелится мягкий лунный луч,
Всё на земле связуя понемногу:
И курочку, примявшую траву,
И рыбку, что глотает синеву,
'И белую овечку, — там, в хлеву.
Плывет царица Савская — луна,
Покинув трепет мраморный чертога.
АХ, ТОВАРИЩ, АХ, ТОВАРИЩ!
Ах, товарищ,
Ах, товарищ,
По тебя ль на бой кровавый мы деревней провожали,
Чтобы ты пришел со> славой, чтобы стал ты
крепче стали,
Чтоб, пройдя леса и реки,
Ты изгнал врага навеки.
Ах, товарищ!
Ах, товарищ!
Ах, товарищ,
Ах, товарищ,
Мчался конь твой легконогий, ворон каркал при
дороге,
По глаза твои блеснули, и его пронзила пуля.
103
Ты сказал: «Другой есть ворон,
И того убью я скоро!»
Ах, товарищ,
Ах, товарищ!
Ах, товарищ,
Ах, товарищ,
Если не было, патрона, сталью бился вороненой,
По Руси летая птицей, оттеснил врага к границе
И домчался незаметно
До Варшавы, до шляхетной,
Ах, товарищ,
Ах, товарищ!
Ах, товарищ,
Ах, товарищ,
По тебе в церквушке древней панихиду мы служили...
Г лядь —
Живехонек в деревню ты въезжаешь в полной силе,
На коне, на знаменитом,
С черным вороном — убитым,
Ах, товарищ,
Ах, товарищ!
Ах, товарищ,
Ах, товарищ!
Не тебя ль на бой кровавый мы деревней провожали?
Ты домой пришел со славой, ты вернулся крепче стали,
И, пройдя леса и реки,
Ты изгнал врага навеки,
Ах, товарищ,
Ах, товарищ!
ГОРОД
> Город!..
Звук зари навеял мне
Мечту о вечере, о тишине,
Когда я к городу направил шаг.
104
Был светел путь — не блеск лучей, не мрак,
Чуть розовел туман, окутывая даль...
Но город слышал я: немой его язык —
Стремительность его и приглушенный рык
Камней, закованных в тугую сталь.
И все же был мой шаг и праздничен и тих.
Мне думалось, что день погаснет, и покой
Закапает с листвы и потечет рекой
По черным жилам улиц городских.
И будет мир во мне. И будет, как была,
Мечта души моей прозрачна и светла,
А сумерки, струясь, из облаков соткут
Завесу плотную от всех страстей и зол
И одиночества задумчивый приют...
Так в город я вошел.
И сразу стал мой шаг медлительно-тяжел.
Я ощущал металл, я чуял все сильней
Угрюмые мосты. И тьму
Людей, людей, людей, роящихся в дыму...
Лишь капли синевы — вверху. И женских глаз
Сверкающий поток...
Темнело между тем,
И вспыхнули огни: вся улица зажглась!
Внезапно — белизна и трепет хризантем:
Ребенок из села... О запах теплой ржи!.
Дитя, дитя мое! Куда бежать, скажи,
От огненных камней, спешащих нас стереть,
От хохота: он — кругл, он падает, как медь
Куда нам ускользнуть от них — тебе и мне?..
И все ж во мне — покой. Я — в ледяной броне.
Там, в тайниках души, мечта моя жива...
Так год пройдет и два... И более, чем два...
*
Рассвет.
Ветерок очнулся с утра.
Ветерок — не тот, что вчера.
105
Он приходит легким гонцом:
Первой смене идти пора.
Рассвет.
Небосвод росою омыт.
Небосвод синевой сквозит.
Город всплыл, просторен и нем,
В белом нагромождении плит.
Рассвет.
И колокола зазвонили.
Парни в полной силе
Жаждут, вскипев,
Утолить свой гнев —
Посев
Тех лет, что не меряны
И навсегда потеряны.
Колокола зазвонили:
— Эй, вставайте! Сбирайтесь в путь!
Оставьте здесь малодушных!
Двери далей распахнуты для ветров.
Путь росой обрызган, широк и нов.
Каждый шаг отмечен, — назад не свернуть!..
Вставайте все! Сбирайтесь в путь!..
Оставьте здесь малодушных!
Будем явь ковать. Будем песнь искать —
Поколению храбрецов под стать!
Может, юный певец, не смыкая глаз,
Просидел за столом всю ночь напролет,
Может, новая песнь уже родилась,
Может, молот железное слово кует?..
Дети ночи, предстаньте во всей красе!
Вставайте все!.. Собирайтесь все!
Оставьте здесь малодушных.
Широко расплескался земной простор!
Эй, вливайтесь в ряды!.. Пейте ветер гор!
В синем небе — вольный полет орла!
Вставайте в ряды!.. Готовьтесь в бой!..
'‘Зазвонили колокола!
Сквозь ночь, из пучины —
Рядами, рядами
106
Идут площадями,
Слились воедино.
Народ побратался со смертью святой.
Огня языки:
Все охвачено пламенем.
Слились, высоки,
Стали плещущим знаменем.
Пылает оно и шумит окрыленно...
Все гуще, все праздничней знамени алость...
И вот разветвилось, и вот расплескалось:
Знамена!.. Знамена!.. Повсюду — знамена!..
Эй! Возьмите меня с собой!
С вашей судьбой
Песня моя сплетена!
Мой гранитный род
Пил из тех же отравленных вод
Еще в давние времена.
С вами я!.. Я спешу вослед!
Пусть во мне еще ночи мгла, —
Но в душе у меня рассвет...
Зазвонили колокола!
Солнце! Солнце!
Огненный сплав!
Искр клубок!.. Колесо пожара!!
Гнев — пылающий змей, — из недр восстав,
Обвился вкруг земного шара!
САМУИЛ ГАЛКИН
СТЕКЛО
Прозрачное стекло, блестит в руке твоей,
Ты видишь сквозь него и землю и людей,
Весь мир перед тобой отчетлив и открыт —
Кто радостен, кто зол, кто весел, кто скорбит.
Но если у стекла любую из сторон
Покроешь хоть слегка грошовым серебром, —
Вмиг исчезает с глаз все то, что в мир влекло,
И зеркалом простым становится стекло.
Пусть чисто зеркало, пусть гладь его ясна
И нет на нем нигде малейшего пятна,
Но, радуясь и злясь, ликуя и скорбя,
Ты сможешь видеть в нем лишь самого себя.
1933
* :|: ф
Мне звезда отрадна эта
Чистотой и силой света,
Тем, что ни одно светило
Свет подобный не струило,
Тем, что блеск ее ночной
В капле заключен одной.
108
Мне звезда отрадна эта
Тем, что блещет до рассвета,
Тем, что, блеск на воды сея,
Не становится тусклее
На своем пути большом —
С звездной выси в водоем.
Мне звезда отрадна эта
Щедростью безмерной света,
Тем, что, свет ее вбирая,
Я безмерность постигаю,
Тем, что сразу отдана
Небу и земле она.
1936
Преданье говорит, что- был Гомер слепым,
Но если это так — случилось чудо с ним:
Чем время ближе к нам, чем жизнь веков богаче,
Становится Гомер все больше зрячим.
Подобным чудесам завидуйте, творцы!
Но если трудно нам мечтать об этом чуде,
Пускай хоть в будущем о нас не скажут люди,
Что мы при жизни жили как слепцы.
1937
НАША ПРАВДА
Из чудного состава наша вера,
Из солнечного жара этот сплав...
Ее начало, точно в звездных сферах,
В живых сердцах. Ей нет конца и меры.
Ее бессмертный свет и чист и величав.
109
В жестокий час, когда мы оставляли
За пядью пядь земли, — мучений равных нет —
Немеркнувшая вера — не она ли
Хранила нас, и всей душой мы знали:
Сильнее смерти — нашей веры свет.
Когда из десяти могли вернуться трое,
И средь пустых полей метель мела,
В сердцах усталых сберегли герои,
Как вешний ключ под ледяной корою,
Неугасимый свет, живой родник тепла.
Та вера день и ночь сражалась с нами рядом,
Высокой правотою рождена,
Она небесный гром смеряет зорким взглядом,
С ней вся земля цветущим станет садом,
Народы будут как семья одна.
1942
* :|: :i=
В красной глине вырыт ров,
Я имел очаг и кров...
Здесь весной сады шумели,
А зимой мели метели,
Чистый снег блестел, как соль:
Ныне здесь — лишь кровь да боль.
Словно от удара грома,
Содрогнулась кровля дома.
Настежь дверь в моем дому.
Горе дому моему!
Он теперь открыт насилью.
Кровь мою смешали с пылью.
Детский плач во мгле ночей
Тешит лютых палачей.
В красной глине вырыт ров
И наполнен до краев.
110
Нет числа погибшим братьям.
Тяжко было умирать им.
Не от глины красен ров.
Этот ров — их дом и кров.
Там лежат они поныне —
В темной яме, красной глине.
Пролетит за годом год.
Ветви здесь раскинут свод.
Боль смягчится, скорбь утихнет,
Радость радугою вспыхнет.
Снова дети подрастут.
Пусть они резвятся тут,
Чтоб живые не забыли
Спящих в праведной могиле.
В красной глине вырыт ров.
Я имел очаг и кров...
1943
БЕССМЕРТЕН НАШ ТРУД
Ты спросишь: так кто ж эти люди,
Что так возлюбили свой труд, —
Усталые в ночь засыпают
И бодрые утром встают?
Встают, чтобы снова трудиться
И отдыха сладость вкушать.
Так кто же они — эти люди,
И как их тебе не узнать?
Такие ж, как все, эти люди,
Как ты, и как я, и любой.
И хлебом они утоляют
Свой голод, а жажду — водой.
Их обувь — из кожи добротной,
Одежда — из шерсти и льна,
И так же часами размерен
Их день, как во все времена.
111
У внуков рождаются внуки,
За веком сменяется век,
Как будто и не изменялся
За тысячи лет человек.
По-прежнему горе и радость
Волнуют его естество.
Казалось, что- круг заколдован
И выхода нет из него...
Так вот — эти люди простые,
Которые, кончив свой труд,
Усталые в ночь засыпают
И бодрые утром встают,
Осилили чары, расторгли
Старинного круга уклад,
Рубеж заложили, поклявшись:
«Вперед! И ни шагу назад!»
Так новый рубеж появился.
И вширь он разросся и ввысь.
Он всюду: в живые глубины
Страданий и гнева вглядись.
Как воздух, которым мы дышим,
Он здесь, хоть невидим для глаз.
Он, временем запечатленный,
В душе пролегает у нас.
В дни мира струится он речкой,
Ласкающейся к берегам,
В дни битв превращается в пропасть,
На дне ее — гибель врагам.
Кто ж этот рубеж охраняет?
.. Да те, что, окончив свой труд,
Усталые в ночь засыпают
И бодрые утром встают.
Дома сожжены... Но валятся
Деревья в чащобе лесной.
Верхушку старик принимает,
А комель берет молодой, —
Возьмет на плечо корневище,
А крону старик подопрет.
И старому это — награда,
И это обоим — почет.
Ставь доброе дерево всюду:
В основу, в венцы, в потолок.
Враг только спалил эти стены,
Но связь поколений не сжег.
112
О мать, коль узнать ты желаешь,
Чем сила такая крепка,
Спроси откровенно и просто
У юноши и старика.
Хоть настороженно прищурен
Их взгляд после битв, после бед,
Они тебе истину скажут,
На все ты получишь ответ.
«Да! — скажут. — Мы строим надежно.
И есть у отчизны, поверь,
От злобы врагов загражденье,
Для друга — открытая дверь».
И все, что ни скажут, все правда,
Все важно в их славной судьбе, —
Расскажут с сердечной улыбкой,
И станет понятно тебе...
И есть сокровенная тайна,
Ее мы с тобою поймем:
От зависти в детстве немел я,
Увидев, как строится дом.
Как руки в благословенье,
Вздымались сплетенья стропил,
И небосвод сквозь стропила
Лучистей и радостней был...
Когда ж они глину замесят,
И выведут кладку в печах,
И скажут: «Мы строим домишко!» —
Не верь: они ставят очаг.
Таков уж язык человека.
И прост он и замысловат.
Будь слово о двух измереньях,
Наш мир был бы тьмою объят.
Прошедшее есть и грядущее
У слова, но пусто оно,
Когда в настоящем значенья
И места оно лишено.
И самая малая стройка
Священна. Бессмертен наш труд, —
В нем времени три благостыни
Навек неразлучно живут.
Зато и высоким значеньем
Исполнен здесь камень любой...
Стоит колыбель в новом доме
И мир знаменует собой.
ИЗ
А кто этот мир нам дарует?
Те люди, что, кончив свой труд,
Усталые в ночь засыпают
И бодрые утром встают.
1947
ЖЕНЩИНА
А женщина?... Вдумайся: жизни начало,
Исток бытия не она ль означала?
Ты отроком стал — и тебя ли не влек
В неясном тумане ее огонек?
Она ветерком в твою юность врывалась
И ласточкой в схватке с грозою казалась,
Но ты повзрослел, возмужал, и она
Идет на тебя, как морская волна.
Пускай в отчужденности вся ее суть,
Но знает волна лишь единственный путь:
Она нарастает, устав на бегу,
И словно1 растает вдруг на берегу.
Пловец ее ищет. Смущен его взгляд:
Не в море ль она ускользнула назад?
Иль, пеной исторгнув смятенье свое,
Прильнула к песку и не стало ее?
«Пловец, что волнует души глубину?
Волна или берег, впитавший волну?»
Пловец поведет в изумленье плечом:
Где волны?.. Что волны? И берег при чем?
Да это ведь женщина! Это — она,
Желанная, имя которой — жена.
114
Не та ль отчужденность сближает, не та ль
Присущая женщине тайная даль,
Что, в сердце входя с каждым годом сильней,
Становится плотью и кровью твоей?
Ты в детстве когда-то ее повстречал.
С тех пор, хоть ты этого не замечал,
Всегда ты с ней рядом по жизни идешь:
Ты шею ее лебединой зовешь,
Сравнил ты с весною ее красоту,
А нежность — с сиреневой веткой в цвету.
Два неба в глазах она ясных несет.
Зимою она спозаранку встает,
Вся дышит теплом в этот утренний час,
А сон уходить не желает из глаз.
В ресницах — прибежище сладкого сна...
Ну да, это — женщина! Это она!
Лежит еще ночь в белизне снеговой —
А ей уже время — на пост трудовой.
Они еще вместе сидят за столом,
И чувства смятенные мечутся в нем,
Волна набежит, и отпрянет волна.
Да как же иначе? Ведь это — она!
Он ею гордится — не выразить как.
Вам скажет об этом любой ее шаг.
Он ей улыбнется — ее уже нет.
Дорогу к метро озаряет рассвет.
Там люди спешат за волною волна.
Что волны? Где волны? Ведь это — она!..
За окнами — мглистое солнце встает.
Он с думой о ней — средь работ и забот.
115
Домой он вернется, пронизанный светом...
Он ждет ее... Кто упрекнет его в этом?
Лишь стать бы достойным на все времена
Земли, по которой ступает она!
1947
ГРОЗНАЯ ПОСТУПЬ
Пусть дойдет до потомков сквозь дали веков
Этот пасмурный день, этот холод штыков
И на площади грозная поступь полков!..
Если нежность с суровостью сплавить в одно,
Если в поступи чувствам раскрыться дано,
Был тот кованый шаг песнопеньем страны
И присягой народов у древней стены.
Это было в тот день, когда сердце страны
На весах колебалось — и озарены
Были клятвою строгие лица солдат:
За нами — Москва, ни шагу назад!
В этот день снег не таял, касаясь знамен.
Был к победе наш путь в этот день предрешен.
Наше знамя, сиянием напоено —
Никогда еще ярче не рдело оно,
Озаряя тревожные дали земли,
Как в тот день, когда с ним через смерть мы
прошли.
1947
ОСЕННИЙ КЛЕН
Осенний мир осмысленно устроен
И населен.
Войди в него и будь душой спокоен,
Как этот клен.
116
И если пыль на миг тебя покроет —
Не помертвей,
Пусть на заре листы твои омоет
Роса полей.
Когда гроза над миром разразится
И ураган,
Они заставят до земли склониться
Твой тонкий стан.
Но, даже впав в смертельную истому
От этих мук,
Подобно древу осени простому,
Смолчи, мой друг.
Не забывай, что выпрямится снова,
Не искривлен,
Но умудрен от разума земного
Осенний клен.
1948
ТИШИНА
Снег примять ногою жалко в этот день.
Кажется, не смеет лечь на землю тень.
Ты опять о том же? Ты опять про снег —
Первый снег, который потревожить грех.
До сих пор не мог ты, видно, передать,
Как чиста, безгрешна утренняя гладь.
Но опять ты счастья попытать готов —
Повторить словами чистоту снегов.
Для начала только веточку сосны
Нарисуй под тонким слоем белизны.
На развилках вишни снег лежит гнездом,
На дрожащих прутьях держится с трудом.
117
Да на грустных гроздьях, на ветвях рябин
Башенки построил кто-то в миг один.
Только поселилась в башенках зима,
Тишина приходит, радостно) нема.
Тишину без слова передать умей.
Как она нисходит, разглашать не смей.
Разве только думай, что тебе опять
Тишина дается, словно благодать.
Думай: «Слава жизни!» Помни, что дана
Нам с тобой недаром эта тишина.
1956
СЛОВО свято
«Мы писать раздельно строчки будем,
Чтоб они понятней были людям.
Буковки мы станем выводить
Так, как жемчуг нижется на нить.
Пусть не тесно буквам будет в слове, —
Будет слово каждое толковей.
Пусть как можно четче на бумагу
Лягут мысли, служащие благу.
Тысячи сердец ты словом радуй,
Это будет для тебя наградой!» —
Так отец учил тебя когда-то,.
Ты же стал писать замысловато.
Правду ты опутал суетой,
Ясное окутал темнотой.
Не теряя ни одной минуты,
То, что ты запутал, сам распутай!
118
Вот о чем твердит мне без конца
Строгий голос моего отца.
Вновь отец глядит в мои тетрадки:
Все ли буквы у меня в порядке?
В дружбе ли живут мои слова,
Или врозь, как под грозой трава?
Тесно ли моим строкам и фразам?
Не зашел ли в слове ум за разум?
Он твердит мне, как твердил когда-то:
«Помни, сын, что слово наше свято:
И еще запомни, что недаром
Наделен ты вдохновенным даром.
Этим даром нужно дорожить,
Чтобы людям легче было, жить.
Пусть же тем, кого забота давит,
Трудности искусство не прибавит!»
1957
СПОКОЙНОЙ ночи
Не только улицу твою, поверь,
Все переулочки лелеет память.
За них я безоглядно брошусь в пламя,
Но... страшно мне в твою стучаться дверь.
Сокровище мое, ведь лучше ты
Сокровищ мира светом чистоты,
Одним лишь несравненным достояньем —
Волшебной юности очарованьем.
Что ты во мне хорошего нашла?
Тебя такой природа создала
Не для меня. Рожден я слишком рано,
Иль поздно ты... Нет, я молить не стану,
119
И мы расстанемся. Прощай. Прости.
А сердце ведь и так счастливо очень.
О молодость моя, спокойной ночи,
Спокойной ночи! Нам не по пути.
1960
* * *
Меня ты любишь — сорванца, чертенка,
Мальчишку с сединой в вихрах волос.
Не хочешь ты, чтоб я, искусник тонкий,
Густой роднёй, потомков тьмой оброс.
Меня ты любишь — грешника такого,
Что воспевать горазд свои грехи.
Меня от мира ты укрыть готова,
Чтоб шум мирской не заглушил стихи.
Ты в споре с миром взять готова с бою
Тот чудный час, когда мой взор и слух,
Как тайну, ловят первородный дух,
Чтоб мир в стихах возник перед тобою
Таким, как он почудился поэту...
За этот час готова пасть в борьбе.
Ты оба мира требуешь себе, —
Просила б ты и больше — больше нету.
1960
НЕЗАКАТНОЕ СОЛНЦЕ
Женщины — так много раз
В сердце пробуждали пламя,
Та — лилейными руками,
Эта — черной глубью глаз.
120
Разговорами — одна,
Молчаливостью — другая,
Третья — я и сам не знаю,
Чем же, собственно, она...
Эта — нежностью души,
Эта — легкостью походки,
Эта — тем, что речи кротки
И ресницы хороши,
Тем, что скромница во всем,
Чести девичьей на страже...
Эта — тем, что страшно даже
Быть с ней в городе одном.
Был я силой женских чар
Завлечен и околдован,
Был закован и раскован,
Только друга не встречал.
Ты же, друг мой милый! Ты...
Грех тебя сравнить мне с ними.
Столько лет моих с твоими
Слито, но томит мечты
Неразбуженный твой сад,
Холод глаз твоих зеленых,
Солнце в них, как летом в кленах,
Замедляет свой закат.
I960
:|: *
К груди моей чутко приникни щекой
И в сердце войди и останься такой —
Со всей твоей гордостью, кротостью всей,
С морщинками, с голубизною очей.
Хочу, чтоб тебя не коснулись года,
Чтоб в сердце моем ты была бы всегда, —
121
С любовью ко мне и с участьем к другим,
С терпеньем, с безмерным терпеньем твоим.
Из целого мира в себя я возьму
Лишь то, что сродни существу твоему,
Что юность твою озаряло насквозь,
Что сбыться должно бы, а вот не сбылось,
И то, что уже миновало для нас,
Что в жизни приходит один только раз...
Но в силах ли сердце все это принять?
Не будет ли в тягость ему благодать?
И сердце в ответ: «Мне легко, мне тепло,
Мне чудится — солнце впервые взошло,
И жизнь для меня первозданно светла,
Как будто пришла она и не прошла».
1960
2.
2
МОИСЕЙ ХАЩЕБАТСКИЙ
* * *
В час, когда тускнеет блеск заката,
В час, когда сгущается туман.
Город, уподобившись фрегату,
Тихо отплывает в океан.
Трапы убирают. Снято бремя
Мелочей с измученной груди.
Палуба качнулась... Время! Время!
Берег остается позади.
Ветер странствий расправляет крылья.
Запах соли, брызги и туман...
Город — купола его и шпили —
Тихо уплывает в океан.
1923
СИНЯЯ ПТИЦА
Синей птицы, чудо-птицы
Широко взмахнули крылья.
Сердце, глаз моих зеницы
Вслед — одним движеньем — взмыли.
123
Сине-искристое пламя
Птица в грудь мою плеснула
И, легко взмахнув крылами,
В синем небе потонула.
Долго будет в сердце длиться,
Точно в зеркале, круженье:
Синей птицы, чудо-птицы
Голубое отраженье.
1923
* * *
Прогулки одинокие свои
По городу я не свершаю боле:
Бывало, я бродил средь толчеи,
Теперь я ухожу в просторы поля.
И все ж загадки мне не разгадать,
Хоть голову ломаю я над нею:
Зачем, под старость лет, меня опять
Так тянет к людям?.. Тянет все сильнее
К веселью, к резвым играм молодых,
К нехитрым шуткам их — на каждый случай...
Манит меня живая радость их,
Пьянит волненье крови их кипучей...
И пусть я в одиночестве брожу,
Но про себя — все ревностней, все строже —
Ищу, теряю, снова нахожу
Путь к человеку, путь, что мне всего дороже.
1926
* * *
Говорю единственному сыну,
Глядя в глубь его веселых глаз:
— Милый, не на теплую перину
Клали мы тебя в твой первый час!
124
В пору бурь и грозных потрясений
Ты, мой мальчик, в этот мир вошел...
Что ж, играй пока в траве весенней,
Хохочи, ходи пешком под стол!
И однако ж в мире — неспокойно.
Знай, сынок, хоть нет тебе семи,
Что смертоубийственные волны
Все еще идут между людьми.
Тучи на небе еще клубятся,
Хмурится, темнеет небосвод...
Бури нет пока... Но может статься —
Гром ударит, молния блеснет...
Да не будет это раньше срока!
Но пускай тебя минует страх...
Я хочу, чтоб в этот час жестокий
Ты стоял покрепче на ногах!
Чтоб — отважный, молодой и ловкий —
Послужил ты родине своей,
Чтобы метким выстрелом винтовки
Встретил ты непрошеных гостей.
А пока, мой милый, без опаски
Вырастай и радуйся!.. Пока
Мама охранит ребенка лаской,
Оградит отцовская рука!
1928
* * *
Э. Фининбергу
Отпенилось вино и смех. Остыл веселья след.
На белый подоконник лег полночный сонный свет.
Все разошлись, и опустел многоэтажный дом,
И только горсточка гостей осталась в доме том.
125
Огромный город задремал, лежит, едва дыша.
Булыжника на мостовой ничей не будит шаг,
А мы не спим, а мы сидим — напряжены, тихи;
И жадно слушаем: поэт читает нам стихи.
И голос трепетный его вот-вот готов запеть.
Он из сердечной глубины вытягивает сеть,
И в ней — сверкающий улов чудес, и, может быть,
К великой тайне нас, друзей, он хочет приобщить.
Мы все — поэты, и для нас слова пьяней вина.
Благодарит его за всех лишь женщина одна,
А мы молчим, а мы летим в мечтах стихам вослед...
На белый подоконник лег чуть розоватый свет.
Но тишина — средь площадей, окошек темен ряд...
Не спит лишь горсточка людей...
Поэты лишь не спят.
1928
МОЯ МУЗА
Ты — переводчица теперь, ты — работяга,
О муза милая! Забившись в уголочек,
Бессменно ты — со мной. Но льются на бумагу
Не песни и стихи — столбцы газетных строчек.
Едва за труд возьмусь, и ты со мною сядешь.
Дыхание твое я за спиною слышу,
И чувствую, как ты по-матерински гладишь
Мне щеки, волосы — все ласковей, все тише...
Когда ж мы устаем от цифр и рассуждений,
По-женски — не себя, а лишь меня жалея, —
Ты клонишься ко мне, подобно легкой тени,
И шепчешь мне «люблю», обняв меня за шею.
126
Ты прикрываешь мне глаза рукою гибкой,
И все вокруг тотчас меняет свой порядок,
Столбцы газетных строк, переливаясь зыбко,
Змеятся и дрожат цветами пестрых радуг.
И оживают вдруг слова передовицы,
И запыленные снимают одеянья.
Я слышу голоса... Родные вижу лица
Людей — кого я знал когда-то ранней ранью.
Приходят женщины, прекрасные собою,
Чредою девушки плывут ко мне навстречу,
И дети малые, смеясь, бегут гурьбою,
Звучат, как ручейки, различные наречья...
Как много языков в стране моей просторной!..
Не сосчитать племен, не смерить расстояний!
Но люди — все как есть! — работают упорно:
Рабочие — в цехах, и на полях — крестьяне...
И снова на душе — светло, спокойно, ясно,
Усталости моей — как будто не бывало.
Опять перо и мысль работают согласно,
И тесно на листке от частых строчек стало.
Затем, что труд — есть труд. И если даже узы
Накладывает он, toi лишь тебе во благо...
Благодарю за все! За все спасибо, муза,
О, переводчица моя и работяга!
1930
МОЙ СЫН - КРАСНОАРМЕЕЦ
Идут бойцы, идут-поют в строю.
Идет опора наша и надежа.
А я стою, а я на них смотрю:
Теперь мой сын красноармеец тоже.
Давно ли спал в коляске мальчик мой?
Водил его, я в школу не вчера ли?
А он — в шинели, в шлеме со звездой:
На днях нам фотографию прислали...
127
Идут бойцы, идут-поют в строю,
Шагают... Песня слышится все ближе.
А я стою средь улицы, смотрю:
Мне кажется, что сына я увижу.
Идут бойцы, красивы и стройны,
И все они теперь — мои сыны.
1942
£
ИЗИ ХАРИ К
ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ ЯНВАРЯ
Не смирение перед слепою судьбой,
Не бессилье никчемной молитвы:
Это боль, а не крик,
Это клич боевой
На просторе неслыханной битвы.
И встречает январь двадцать первую ночь
Континентами в траурной ленте...
Мы не в силах суровую явь превозмочь —
Пусть живет в неоглядной легенде...
Ночь пройдет, день пройдет, и столетья
пройдут,
И пройдут чередой поколения,
Но и те, что за нами в грядущем грядут,
Но и те не забудут
Ленина!
Январь, 1924
5 Советская еврейская иоэиия 129
МИНСКИЕ БОЛОТА
Из поэмы
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
У каждой улицы есть выводок домишек,
Забрызганных дождем сгрудившихся овец.
Минск о дремоте их не помнит и не слышит,—
Там в центре царствует торговец и делец.
Жилая теснота и ржавых стоков слякоть,
Каморок и дворов окраинных тепло.
Здесь людям суждено терпеть и горько
плакать.
Детей на ранний страх здесь горе обрекло.
Ни сада, ни травы они не заслужили.
На ямах выгребных играют голыши.
У каждого кулак растет, — он сух и жилист,
И чье-нибудь окно он выбьет, — не спеши!
И злость когда-нибудь через сознанье брызнет,
И по стеклу ножом как резанет тоска...
Но дети не спешат. Одна печаль в их жизни —
Копаться в мусоре и строить из песка.
У каждого жилья свой тихий говорок —
Машинка швейная, рубанок, молоток.
Машинки маленькие, слаб их голосочек.
А люди спину гнут с утра до поздней ночи.
А все теснее жить. А все скучней терпеть, —
В нетопленной каморке злую песню петь.
За шилом, за сверлом, рубанком иль стамеской
Затягивают в лад, подхватывают резко.
И-и-их, до свиданья, Броня!
Пошла уже посадка, поезд на перроне...
И выйдешь ты из дома в ночь,
Когда окраина в дремоте,
И осторожным шагом — прочь
Отсюда скроешься в лохмотьях.
130
Беги из тесного жилья,
Беги в чужой квартал!
Вот это — ты, а это — я.
Забудься, ты устал.
Все стало нипочем. Беги
От собственной тоски.
Дождь хлещет. Впереди — ни зги.
Огнем стучат виски.
Внезапно, с воплем пополам,
Сорвешь дыханье: стой!
Зачем так много ярких ламп?
Иль праздник тут какой?
На рынки вывален товар.
Дома от спеси пухнут,
И вбиты прочно в тротуар, —
Но час настанет — рухнут.
И — дзын! — в окно торговки камень.
— Как спится вам, мадам? —
И — с перехваченным дыханьем —
В ночь по своим следам...
Безродные, безрадостные дни...
Бессонницей отравленные ночи...
Под боком город, — вот его огни,
Но кто, там выбросками озабочен?
Минск! В этом сумрачном, седом,
Равнинном белорусском поле —
Зачем на каждый светлый дом
Так много хижин, полных боли?
На магазинах вывески тускнеют.
Прилавок всякой всячиной оброс.
Дешевка! Стой! За двадцать пять копеек!
Пожалуйста! На всякий вкус и спрос!
По целым дням здесь торг. И глаз и рук
Здесь не хватает продавцам для счета.
Эй, Пиня, ты здесь ищешь пару брюк?
Год прогуляешь в рваненьких еще ты.
131
А сколько в окнах ветчины, колбас!
Голодная слюна щекочет глотку.
Вы плачете? Смех разбирает вас?
Мадам! Пожалуйста, почем селедка?
Все есть в окошке. Вывеска орет.
Трещат прилавки. Продавцы потеют.
Набить горячим хлебом полный рот!
Занять бы в долг хоть двадцать пять копеек!
Весело Пине работать на крыше,
Рвать, настилать жестяные листы.
Небо и воздух. А хочется выше,
Чтоб разговаривать с тучей на «ты».
Жесть накалилась. И солнце такое
Близкое — словно достанешь рукой.
Где-то внизу городок в непокое,
Улицы, вывески, гомон людской,
Лавки, собаки, разносчики, дамы,
Треплются руки, несется поток.
Плюнуть бы к ним на булыжник, на ямы...
К черту! Исчезни, сгори, городок!
Смеется Пиня-кровельщик,
И жесть гремит, визжит.
Подумаешь, сокровище —
Поденщик, бедный жид!
Есть в Минске разные дома.
Вон там — за красной занавеской
Всю ночь до света кутерьма,
Пьют пиво, дымно, жарко, тесно.
В одних домах субботний храп.
Там огонек в окошке слаб.
В других — картеж, туман, содом.
И знает Пиня каждый дом.
Суббота надевает белый талес
Светло от свеч. Закрыты окна, двери.
У Пини на сердце печаль, усталость.
И взгляд его невесел и растерян.
1 Т а л е с — молитвенное одеяние у евреев.
132
И вот подсядет к девушке нахал.
Ему плевать на все, возьмет и бросит.
Глядишь, он в синагоге завздыхал,
Гнет спину и грехам прощенья просит.
Приходит в пестром галстуке жених.
Смотри, — он чист, как стеклышко,, —
на зависть.
Ударить по щеке за всех, за них!
На, получай, насильник, вор, мерзавец!
За всех за них, за маленьких сестер
Из тех вертепов, с перекрестков жутких...
Бей ножиком, а если не остер, —
Подсвечником.... — Стой! Прекратите шутки!
И ломит стекла гомон человечий:
— За всех за них! За вашу, сударь, дочь!
Пришла суббота.
Зажигают свечи.
Надела талес городская ночь.
Жесть охладилась. Влажен и спокоен
Притихший вечер. Теплится звезда.
Летит над крышей небо городское.
Летит большое небо, как всегда.
Поденщик выпрямляет спину.
Окончен длинный день труда.
И старший мастер учит Пиню
Все той же песне, что всегда:
— ...Теперь в снегах живут они,
Там, далеко... А были дни...
Да, было время! Спозаранку
По нашим мастерским неслось...
Шла стачка. Пели «Варшавянку».
Поймешь ли ты, молокосос?
Пришлось им, сильным и горячим,
Идти в сибирские края.
Постой, настанет срок, — мы спрячем,
Мы зашвырнем туда царя!
133
Тогда мы выйдем к ним навстречу.
Мы ссыльных приведем сюда.
Все та же песня каждый вечер.
И тот же вечер, что всегда.
Я не сплю на горячей постели,
И сквозь тысячу верст ледяных
Мне гремят кандалы их в метели,
И не сплю и смотрю я на них.
Что ни узник, — герой и хозяин,
Сильный, рослый, почти великан.
Хоть разок посмотреть бы в глаза им
И сказать им... Да нет! Далека —
Дальше всех расстояний разлука,
Даже голос к гортани примерз.
Где-то есть у царя эта штука,
Эта ссылка за тысячью верст...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Пошел гудеть в стране разворошенной
Знамен, и рук, и песен разговор.
Декрет помчался, спешно оглашенный,
От минской хляби до Уральских гор.
...И каждый, кто с горячей кровью,
С чьим беспокойством труд знаком, —
Будь наготове,
Будь наготове!
Учись! Тебя ждет Совнарком.
Кто был один, — не одинок сейчас.
Не сто голов, — а строй народоправства.
Наш путь — плечом к плечу, спеша, учась..
Долой!
Долой!
Да здравствует! Да здравству...
Мы улица. Мы сотни улиц,
Мы знаем беды издавна.
Мы с ненавистью проснулись.
Как хлеб, знакома нам она.
134
Все хорошо!
Пускай в виски
Ударит колокол тоски.
Но руки сухи и крепки.
В крови огонь, а все знобит.
Дни голода, утрат, обид,
Смертельных ран,
Огромных битв.
Пришла пора грозе такой
В домах, в крови, в любви людской.
Мы подымаем непокой.
— Стой! Кто идет? — Стрельба.
Никто не ведал счета дней
И часа гибели своей.
Все стали выше, строже, злей,
Забыли все себя.
Агитплакаты треплет ветер.
Смерть смотрит из любой норы.
Что лучше, — кто, б тогда ответил, —
Дать хлеба, впрыснуть камфоры?
А жар накаляется. Мерить не будем.
Куда там! Термометров нету, и мрак.
А все-таки рвется на улицу, к людям,
Весь сыпнотифозный голодный барак.
Ты жизни растущей не схватишь за горло,
Не вырвешь из рук, не запрешь на замок.
Над шляхтой она свою руку простерла,
Сурово Деникина сжала в комок.
Из Минска поезд мчится. Эшелон
Горячих хлопцев. Помнишь ли, мой друг?
Здесь час назад был за окном перрон,
Марш трубачей, пожатья многих рук.
Фронт. Небо трескается. Это ад.
Ад на земле... Здесь Минск, а там граница.
Мы, если надо, не придем назад.
Имен и лиц от нас не сохранится.
135
В лесах дремучих, в белорусском крае —
Кто там на страже? Кто окликнул? Свой!
Рука в руке, глаза во мглу вперяя,
Выходит цепь из мути снеговой.
Измученные, милые! Спокойно!
Кто там на страже?
Кто из темноты
Нас окликает?
Лишь метель достойна
Сегодня с нами говорить на «ты».
Те, кто падут, забудут все, что помнят,
Винтовку кинут на снегу седом.
Ночь в переулке. Свечи низких комнат.
Прощай, наш Минск. Прощай, наш бедный
дом.
1924
* * *
Отсель кричу в грядущие года,
Далеким возвещая поколеньям:
— Пусть наша явь пред вами никогда
Не воссияет сказочным виденьем!
В том солнечном краю, средь вечной синевы,
С душою восхищенной, благодарной
И с завистью — не вздумали бы вы
Короновать нас пылью легендарной,
Не вздумали б священным нимбом нас
Короновать в своем краю счастливом...
Здесь родились, здесь жили мы, трудясь,
Вздымалась нежность в нас и ненависть порывом.
Мы год от года клали кирпичи,
Самих себя мы клали кирпичами, —
Мечты О' крыльях были горячи,
О крыльях, спорящих с планетными лучами!
136
Мы — с пылью разрушенья на руках —
Шагали дружно в солнечные дали;
И было нам назначено в веках,
Чтоб с песней эту землю покидали...
Живите же, потомки, не томясь
Тоской и завистью, в своем счастливом крае!
Отсель кричу, к вам руки простирая:
— Крылатые! Не коронуйте нас!
1925
ф я*
Много в жизни каждому дано,
Собственная вера множит силы...
Почему же на сердце темно>
У иных? Ведь у меня давно
Сердце окна в летний день раскрыло.
Никому тебя не погасить,
Радость с искрометными лучами,
Никому тебя не погасить
Черными осенними словами.
— Нет! — кричу я горестным словам. —
Лучше уж мне жизнь вконец разбейте,
В сердце окна я закрыть не дам,
Прикасаться к радости не смейте!
Сердце вечно будет молодым,
Если даже снег
висков коснется,
И оно перед концом своим
В выкрике последнем расплеснется.
1925
137
* * *
Помню город в плаче и тревоге,
Жар и холод трепетный в груди.
Умоляла брата на пороге
Со слезами мать: — Не уходи!
Губы брата были крепко сжаты,
Он разрывы слушал
и молчал...
Побежал я тоже вслед за братом,
Хоть совсем тогда еще был мал.
Мог ли знать я, кто там бьется смело,
Кто в огне там жертвует собой!
Брат пришел с лицом белее мела,
С черной окровавленной рукой.
Помню — слезы обожгли мне горлом
Он сказал: — Не кончена война...—
На земле любовно распростерла
И забрала брата тишина.
Были молодцы и умирали,
Проливали щедро в битвах кровь.
Старших братьев и отцов теряли
Малыши под грозный свист ветров...
Мчатся годы вереницей длинной,
Радостью и счастьем шелестят.
Вспоминая братнину кончину,
Я гляжу вперед, а не назад!
1925
* * *
Нет, не молодость согрелась
В ровном солнечном огне, —
Плодоносным летом зрелость
Наливается во мне.
138
Радость, в сердце возникая,
Новью мудрой велика,
И тоска теперь иная —
Рядом с радостью тоска.
Шире стали мои плечи,
Стала грудь почти стальной...
Здравствуй, счастье зрелой встречи
С жизнью вечно молодой!
1926
* * *
Стучатся в дверь мою известия большие.
Спешу я на крыльцо, чтобы впустить их в дом.
И верить я готов, что наряду с Россией
Еще одна страна
охвачена огнем.
И жарко дышит грудь,
сильнее сердце бьется.
Я оставляю дом, спешу, чтоб быть с толпой,
Быть там, где все кипит, где громко раздается
Речь Ленина — вождя, зовущая на бой.
Краснеет горизонт, как отблески восстанья.
Я с гордостью иду.
Эй, враг, с дороги прочь!
Земля раскалена, и длится ликованье...
И так проходит день,
И так проходит ночь.
1925
129
* * *
Я не горюю, не любимый славой,
К моим следам никто не припадет...
Теперь, когда сердца пылают лавой,
В моих стихах — сведенный гневом рот.
И я хотел бы петь, чтобы забыться,
И по ветру развеять трепет свой,
Но как к беспечной жизни мне стремиться,
Когда не весь ликует шар земной?
Я и сейчас люблю звезды сиянье,
Люблю кипящий вспененный поток,
Но душу мне приводит в содроганье
Игривый и беспечный ветерок.
Я не горюю, не любимый славой,
Никто к моим не припадет следам...
Теперь, когда сердца пылают лавой,
Я песнь мою сердцам людей отдам.
1925
* *
Иду на рассвете межой
И до упоенья
Вдыхаю колосьев цветенье, —
И радостью пахнет рожденья, —
Ядреной зеленой землей.
Иду на рассвете межой,
И шепчутся тихо колосья
Со мной.
Коль мог бы — с колосьями сросся,
Чтоб слиться с раздольем колосьев,
Бегущих волна за волной...
1927
140
Теплого вечера свежесть,
Воздух почти недвижим.
Сном и на миг не утешась,
Нынче мы с тенью не спим.
Поступь моя не железна,
Пуха нежнее мой шаг.
Вот уже тянет на песню,
Вот уже сердце в слезах.
Признаков первых рассвета,
Может, дождусь и без сна;
Пусть еще песня не спета,
Сердцем споется она...
1928
Березами пахла, землей
Гражданская песня моя,
А нынче, стыда не тая,
Милуется нежно со мной.
Я пальцы кусаю и злюсь,
От нежности, видно, отвык;
В ночи слышу собственный крик
И нового чувства стыжусь.
Я сделаться сталью готов,
Ведь лаской металл не проймешь.
Да буду я песней похож
На бронзовый лик бурлаков!
1929
141
$ ф
Домой ты плетешься под вечер,
свой день отработав.
Тускнеет и меркнет
закатных лучей позолота,
И день потухает мгновенно
за ближним кварталом,
И воздух трепещет
крылом голубиным усталым.
Уже электричеством
залиты все перекрестки,
И вдруг замечаешь —
песок ли, кирпич или доски.
Поднимешь тяжелые веки,
посмотришь, — постой-ка!
Когда же тут выросла
эта богатая стройка?
Давно' ль, точно жалкие,
дряхлые побирушки,
Стояли тут ветхие,
вросшие в землю лачужки?
А ныне — их память
печальную будто бы дразнит,
За корпусом корпус веселый
свой празднует праздник.
Не сняты леса, и течет еще
влага со стен там,
И пахнет кругом непросохшим
и кислым цементом.
Стоишь и глядишь,
а попробуй — уйди, оторвись-ка.
Ты счастлив. Ты солнечным
дождиком будто опрыскан.
Домой не уходишь,
в рассветное небо уставясь,
К себе самому ты
уносишь прекрасную зависть.
Идешь и поешь,
и прохожие думают: «Пьяный».
А звезды померкли
в лазури утра осиянной...
1929
142
НОЧЬ В БИРОБИДЖАНЕ
1
Дальнего Востока зелен окоем.
Почему — не знаю, но; грущу по нем.
Вереницей длинной — высоки, светлы,
Мимо проплывают снежные валы.
Слышу я, зажмурясь: вдоль глухих дорог
Поступью медвежьей движется восток,
Щупает ноздрями снеговой простор, —
Раскрываю взор — медведь, да это вздор.
Будь, медведь, медведем — и ничем иным...
Над Востоком Дальним золотится дым.
Вереницей длинной — высоки, светлы,
Цепью проплывают снежные валы.
2
В крае чащ зеленых, голубых высот
Солнце молодое к людям пристает.
Солнце веет в лица терпкой синевой,
И земля пропахла далью заревой.
И тоской великой напоен простор...
В сотнях миль — хибарку повстречает взор.
В сотнях миль — пустынный залегает снег,
И один там, в снежном море, человек...
Распахнулись дали, далям нет конца.
Сыплется с небес морозная пыльца.
Ветры, налетая, жгут сухим огнем.
Небеса в молчании, огромном и глухом.
143
3
Ночь. Путями звезд исчерчен небосвод.
Песня в зачарованной тишине плывет.
Небеса в спокойной зелени огней.
Нынче совещанье кончилось поздней...
Светлая усталость. Но еще не сплю...
Голову склоняю к жесткому столу.
Что за думам нынче возникать дано
Здесь, в Биробиджане, в этакую ночь?
Комната остыла... Легкий холодок...
За стеклом, гудя, вздымается восток...
Что за думам нынче возникать дано
Здесь, в Биробиджане, в этакую ночь?
4
Многим думам нынче возникать дано —
Чутко прикорнула тишина у ног...
Небеса сползают, и в морозной мгле
Озираю край, лежащий на столе.
Режь и перекраивай... Будь упрям, суров...
(Жило-было некогда местечко Рогачев,
Где отец седой выкраивал и шил...)
Распростерся край, исполнен дивных сил...
Режь и перекраивай, разбуди от сна,
Да взойдет в нем жизнь, просторна и ясна!
Козочки-местечки средь равнин-болот...
На Востоке Дальнем дом родной встает.
5
Тишина великая нисходит на меня,
Голову мою кудрявую клоня.
144
Эх, товарищ дальний, брат мой Михаил,
Звон твоих цепей в тиши я уловил.
Как глухими трактами плелся ты в централ,
Ветры голосили, снег в лицо хлестал,
Ветры с ног сшибали вас, одевали в лед,
Арестанты серые, каторжный народ.
Пусть на хлеб и воду, в отдаленный край —
Мы с тобой сочтемся, император Николай...
Эх, товарищ дальний, брат мой Михаил,
Звон цепей твоих в тиши я уловил...
Среди тысяч сопок виден мне твой след!
На Востоке Дальнем — триумфальный свет.
6
Ночь. Путями звезд исчерчен небосвод.
Песня по просторам стелется-плывет.
Я к земле прикладываю ухо, — и слышна
Сокровенных недр густая тишина.
В недрах сокровенных тишина горда,
Как мое томленье, рвется ввысь руда.
Как тайга, там дико изобилье, и в ночи
Под землей промерзшею, ворочаясь, рычит.
Сотни контрабасов в темени слепой
Стонут, завывают, громыхают вперебой...
Уголь, медь и золото — а ветры так и жгут, —
Распластались недра, притаились — ждут.
7
Перламутром синим светит ночью край,
Перламутром красным светятся утра.
145
Спозаранку слышно,, как гремят в тайге
Взрывы динамитные вблизи и вдалеке.
Там тоску срубают, как старинный бор,
Там звенит-гудит уверенный топор.
Там встают мосты над колыханьем вод...
Не евреи сгорбленные в зелени бород, —
Плечи мускулистые, мощью налиты,
Социализм стремят до высочайшей высоты.
1934
ЭЗРАфИНИНБЕРГ
* * *
Снег крутит, бьет и шелк знамен полощет,
Сугробы — от ворот и до ворот.
Замедлив шаг, смотрю на эту площадь:
Здесь спит сегодня светоч всех широт.
О мать-Россия! С кровью, с исступленьем
Ты шла под пули, в дымные поля...
Здесь, в Мавзолее, спит товарищ Ленин.
Еще не вся разбужена Земля.
Но жив огонь. Пожар не стих, пригладясь,
Не гаснет отблеск светлого лица.
И этот мир еще познает радость —
Ведь нашей битве нет конца!
1924
ГОРОД НА ХОЛМАХ
Такой есть холмистый
Прекраснейший город,
Есть сказочный город
У дивной реки.
Лет минуло десять
147
Как здесь поселился
Я с солнцем горячим,
Я с ясностью вешней,
И с вами, друзья!
Да, с вами, и вы юны,
Бодры и отважны,
Вы пламени дети,
Вы дети труда —
В большой и веселой
Республике братства,
В стране, освященной
Сияньем зари.
Когда, истомившись
В своем заточенье,
Ты, песня, выходишь
Из тесных оков,
Просторное ищешь
Ты в мире жилище,
И домом, просторным
Мне кажетесь вы.
Внизу и на высях
В том городе знаки,
Глубокие метки,
То наши следы —
Шагов наших юных
И песен, что спеты
И мной и друзьями
В минувшие дни.
Пусть дни утекают,
Пусть годы проходят,
Дружней и дружнее
Шагайте вперед!
Ведь мы заключили
На этой планете
Навеки могучий
Бессмертный союз.
И будет бессмертен
Наш город холмистый,
И будет бессмертным
И жарким всегда
148
Дыхание наших
Защитников смелых
И наших великих
Певучих трудов.
1928
ЮНЫЙ ДЕНЬ
Юный день взошел такой веселый,
Юный день взошел над всей страной,
Свежестью охватывая села,
Увенчав себя голубизной.
Юный день, возвышенный и славный,
Вырос над садами,
За рекой.
С днями величавыми,
Как равный,
День разговорился городской.
Он идет желаниям навстречу.
Голубой
Над зеленью травы,
Стелется, запахиваясь в вечер —
В необъятный вечер синевы.
1929
ф ф ф
И в пожаре, и в дыму,
'И на фронте, и в дому
Я ношу и не сниму
Счастливую рубашку,
Поэзии рубашку.
149
Жил не с краю, в стороне,
А прошел по всей стране,
И всегда была на мне
Светлая рубашка,
Поэзии рубашка.
Мне чертовски повезло!
У меня врагу назло
На душе всегда светло.
Белая ромашка —
Поэзии рубашка!
Сверху грязью кто плеснет,
Сбоку финкой полоснет —
Все равно промашка.
Жив останусь, и блеснет
Поэзии, рубашка!
От Памира до Днепра
Ради мира и добра
Просыпаются с утра.
И с тобой ли тяжко,
Поэзии рубашка!
Я возьму тебя одну
Вдаль, в прекрасную страну,
Белый ворот распахну.
Счастливая рубашка,
Поэзии рубашка!
1935
МАТРОС
Спросите его: где родился и рос
Балтийского флота юный матрос?
Его бескозырка и лента не в счет,
Там только два слова: «Балтийский флот».
О детстве не скажет и сам ничего.
Он едет в Кронштадт, там ведь судно его.
150
И денно и нощно плетется «Максим».
Мы песни морские вдвоем голосим.
С полей потемневших запахло снежком.
А мы запеваем с балтийским дружком.
Полей потемневших пугая покой,
Он песни морские поет день-деньской.
Кричит он просторам, полям, поездам:
— Земля, я разрушу тебя и создам!..
Еще до Москвы много дней, много верст,
О многом еще мне расскажет матрос.
Порою поникнет его голова:
— Лежит на замерзших полях братва.
Как выстрел послала «Аврора» с Невы,
Земля содрогнулась от шага братвы.
В речах его дышит морская душа,
В них слышится яростный штурм Сиваша,
В них слышатся залпы и шелест знамен:
— Даешь Сибирь! Даешь Дон!
Хоть жизнь положи, хоть из кожи лезь,
Но будет свободным народ наш весь!
И веет от речи соленой, простой
Морской глубиной и морской широтой.
Но вот и столица, в тумане с утра.
И нам расставаться с матросом пора.
— Будь счастлив, братишка. Кронштадту
привет!
— Будь счастлив, братишка! — и он мне
в ответ.
Ты дома, братишка, а мне еще в путь,
Так летом ты гость наш, смотри не забудь.
151
Ведь ждать тебя будут друзья с корабля,
Балтийское море, лихие края!
И я оглянуться еще не успел,
Как он за углом уже песню запел.
Казалось, кричал он сквозь уличный гам:
— Земля, я разрушу тебя и создам!..
1936
МАЯКОВСКОМУ
1
Не торгаш с котомками, с коробом
Но творец, созидатель трудом.
О, бессмертие, как оно, дорого,
Если слито с сегодняшним днем.
Плотью сердца, распластанной надолго,
Вверх рвануться, свой вес одолев,
В ледяное безмолвие каторги...
Рвущий рыком дыхание лев!
Из времен, что в бессилии ширятся,
Из ночей, что в предательстве спят,
К бою с войском трудящихся вырваться
Как поэт и солдат.
Разгреметься растущею славою
И отправиться радостно вместе
С красноармейскими лавами,
С маузером и песней.
И пустыню пройти раскаленную
От лачуг до рабочих квартир,
Чтобы славились миллионами
Песня, родина, мир.
Расплатиться страшной расплатой,
Чтобы память осталась свежа,
Боль безмерную сжав и спрятав,
Гордо голову вверх держа.
152
И уйти и. все же не скрыться,
Не позволить, чтоб смыла тьма,
Не забыться, не закатиться,
Быть собою, как страна сама,
Чтоб тебя встречало грядущее,
Чтобы выросшее потомство
Обратилось к тебе, идущее,
Принимая тебя, как солнце.
2
Прихожу к тебе утомленным
В твою станцию метро —
Прикоснуться к стальным колоннам,
Что грядущим дышат тепло.
Наш привет тебе, близкий, любимый,
От громов, что сегодня летят,
Богатырь неукротимый,
Будущего: дитя.
Мою жизнь, что полна пыланий,
И радостей, и невзгод,
У колонн твоих прислоняю —
К тому, что нас ждет.
Я в солдатской шинели из боя
Прихожу к тебе отдохнуть.
О грядущее! Встань зарею!
День великой радости, будь!
Мое сердце крепнет на страже,
Так вот будет и произойдет,
Мы возьмем укрепления вражьи,
Разобьем старины оплот.
И твой голос меня провожает
В гущу боя, в грозную даль,
За которыми нас ожидает
Свет коммуны — стекло и сталь.
1940
* * *
Братья, сила в нас заложена большая!
Руки я вам положил на бронзовые плечи.
Нравлюсь я себе, мне бедность не мешает, —
Всюду я родными встречен.
И в последний снег вечернею порою
Я уехал, веселясь по-молодому:
— Будем же до неба зданья строить,
С садом перед каждым домом.
И до самого рассвета в снежных далях
Пил я бодрое вино просторов.
До рассвета трубы рокотали
Юности моей лучистой, скорой:
— Этот снег — последний. Звоны слышу:
Вёсны светлые рождают силы.
Братья, так дворцы построим прежних выше,
Чтобы в них веселье жило!
Там, в огромном поле, огонек затерян —
Это молодость моя мерцает.
Там Москва в просторах. Я прозрел, я верю —
Там столица золотая.
Мне бы зачерпнуть, Москва, твоей водицы,
Мне бы пролететь, Москва, твоей грозою,
Мне бы танцевать, Москва, по всей столице
С юною и легкою весною.
1940
У НЕКРАСОВСКОГО ОЗЕРА
1
Жил-был когда-то здесь поэт.
Ты знаешь, друг мой, как поэта звали?
Здесь, под сосной, я сплю, встаю чем свет,
154
Ноги моей на травах виден след —
У дома, где он жил и где стихи звучали,
Где озера блестят серебряные дали.
Нам гневный клич стихов его знаком,
Мы с музою его немало песен спели.
Тропой поэта я хожу пешком,
В полях его стихи звучат кругом,
То Русь идет >в порядке боевом —
С крестьянами, одетыми в шинели.
А небо осенью как будто низкий свод,
Не разлучаются с винтовками солдаты.
Оружье держит начеку народ!
Дорогою войны народ идет,
И слышно мне, как песни он поет,
Что создал ты когда-то!
2
Как славно здесь осенним днем!
Некрасов тут, в бору, любил бродить
с ружьем,
Он тропку каждую знавал в лесу моем,
И голосом его поет дремучий бор,
И гордостью его народ наш горд,
И взор его — народа мудрый взор!
И голос родины — прозрачный и простой —
Стекает с листьев тихою струей:
«Услышишь песенку свою
Над Волгою, над Камой, над Окой —
Баю-баю, баю-баю!..»
Проходит лесом наш бессмертный друг,
Глядит вокруг.
Сквозь кровь, сквозь пламень сеч
Идет народ, чтоб родину сберечь!
Весь наш народ — разящий меч!
И вот поэт благословляет меч!
А в селах, возле леса, тишина.
Вон дед уселся на крылечке старом.
На смертный бой ушла моя страна,
И даль горит, объятая пожаром.
Насупилась изба, и сквозь окно
155
Глядит хозяйка хмуро и. сурово.
Хозяина-то нет давным-давно!
Когда-то в дом свой он вернется снова?
Угрюмо Волга катит волны вдаль,
А берегом идут солдаты. Блещет сталь.
То молодости путь проложен строгий.
Куда ни глянь и где ни встань — везде,
В лугах, в полях, в лесах и на воде,
Некрасовская пролегла дорога,
Слышна некрасовская речь,
Слышна присяга: «Родину беречь».
Некрасов наш благословляет меч!
«...Чтобы всем матерям
На Руси на святой по глухим деревням
Было слышно, что враг сокрушен, полонен,
А твой сын невредим и победа за ним, —
Не велит унывать, посылает поклон!»
3
Ночь. На опушку он со мной выходит рядом.
В бездонной синеве мерцают гроздья звезд.
И оба смотрим мы упорным, жадным взглядом,
Как наш народ идет — могуч, спокоен, прост,
Идет туда, где все кромешным стало адом!
Но молод наш народ, он не боится гроз!
В бой смертный на врага Россия вышла ныне,
И мы — в ее рядах! Мы в самой сердцевине!
1941
НАШЕ ЗНАМЯ
В деревнях, в городах, по горам, у реки
Чередой непрерывной проходят полки,
Развевается знамя и блещут штыки.
И уходят полки все вперед и вперед,
Меч отточенный родина в руки берет,
И разносится клич ее: — Встань, мой народ!
156
И я так говорю ей, объятой огнем:
— Если надо, пойду я на битву с врагом,
За простор твой, за счастье, за каждый наш
дом.
Кровь отдам я до капли и сердца накал,
Всюду биться я буду — в лесах, среди скал,
Лишь бы свет над тобою, любимой, сверкал!
А полки все идут, дальний путь им открыт!
Мир и сердце — сейчас все на карте стоит!
Знамя наше святое врага победит!
1941
НЕКОЛЕБИМО, КАК РОССИЯ
...Неколебимо, как Россия...
А. Пушкин
Со всех концов,
Услышав гул орудий,
Сошлись на битву нашенские люди,
В лицо смотрели гибели,
Врагов из седел выбили,
И вот
В салютном грохоте орудий
Сошлись в колонны нашенские люди
Пред Мавзолеем ленинским
И разом
Знамена вражьих орд
Ш вы р нули н аз ем ь.
И красный всадник,
Лошадь взмылив,
Промчался молнии быстрей,
И миллионы тут склонились
Пред силой собственной своей.
И сделалось особенно светло —
На небе солнце русское взошло,
Окрепшее,
Из огненного сплава,
157
Свободное,
Как будто бы впервые
Навек теперь
Взошла России слава,
Величие России,
Честь России.
1945
ВЫСОКИЙ СУДЬЯ
Умолк фугас.
Прошла беда.
Как будто в первый раз увидел
Развалины
И города,
Проходит воин и строитель.
На диво прост,
Как жизнь сама,
Шагает он
В шинели серой,
И меряет
Сердца,
Дома
Высокой мерой,
Строгой мерой.
В огне военном
Закален,
Простой,
Со взглядом детски ясным,
По площадям
Шагает он,
По городам
Страны прекрасной.
Пожар погас.
Умолк фугас.
Сух
Обагренный кровью камень.
158
Лишь в глубине солдатских глаз
Ночей военных
Светит пламя.
В них горы горя
И моря.
В шинели старой,
Опаленной,
Он требует,
Чтоб вся земля
Из пепла встала
Обновленной.
Детей
Он на руки берет,
Ласкает,
Поднимает к свету,
И вдруг
Вопрос он задает:
«А вы чем заняты, поэты?»
Восстань, поэт,
Страну побед
Воспой сегодня
Песней громкой,
Восстань, поэт,
На сотни лет
Оставив памятник
Потомкам.
Вокруг бросая
Строгий взгляд
И счастья приближая сроки,
По городам идет
Солдат —
Строитель
И судья высокий.
1946
И ЦИК фЕфЕР
ИЗ СТАРЫХ ТЕТРАДЕЙ
1
Меж мной и миром был порог.
Меня от мира он берег,
Но все пороги мне низки,
И все дороги мне узки!
И я теперь
то там,
то здесь,
И неосмысленная смесь,
Св|еркая,
щелкая,
звеня,
Вращается
вокруг меня!
Метели,
мальвы,
мед и море,
Стук молотка,
звон молока,
И крепкий ветер свеж и молод,
'И кровь свежа и молода!
2
Здесь люди, смеются,
целуются,
С руками они и ногами.
160
Я прохожу по улице,
Снег борозжу сапогами.
Где это было —
не помню,
Когда это было —
не помню,
Но вспоминаю поле,
Большое белое поле,
Смиренье на конских мордах,
Молчание баб суровых
И синие руки мертвых,
Торчащие из сугробов...
Они не поют,
не целуются —
Им уже это поздно...
Я тихо иду по улице,
Ими оттуда посланный.
3
Довольно,
больше не желаю!
Хочу, поняв свои права,
Чтобы душа моя живая
Была воистину жива!
Чтоб снег, и лед,
и очи женщин,
И капли, бьющие по жести,
И пыль дорог,
и топот ног —
Все это выразить я мог!
Меня переполняет это —
И я кричу —
и слышу эхо,
И счастлив я,
что не молчу,
Что я кричу
о чем хочу!
6 Советская еврейская поэзия
161
4
Со мною конь, мешок и шашка.
Я запыленный, молодой,
И набекрень одета шапка
С красноармейскою звездой.
Готов к ранениям и бедам,
В дорогу дальнюю готов,
Я поклонюсь и хатам белым,
И дымам дальних городов.
Лечу я по земному шару,
О прежней жизни не грущу,
Свечу себе своею шапкой
И шашкой
истину
ищу!
5
Уже не дни, а месяцы
Под солнцем и под моросью
Стоят пустые мельницы,
Стоят и молча молятся.
Большие, безнадежные,
Глядят на нивы голые,
Скрипя зубами пыльными,
Засохшими от голода.
И ни во что не верится,
И крылья еле вертятся...
По всем путям печальные
Тележек перестуки.
Оглобли их, как тощие
Заломленные руки.
Молоть сегодня нечего,
"И ждать сегодня некого,
Но годы переменятся —
Все беды перемелются...
1918-1920
162
4:	Ф
Отцу моему, Шолому Феферу
Сибирь,
Урал,
Калуга и Триполье.
В горячем теле кровь моя цветет,
И я везде —
горячий комсомолец,
Везде мой шаг
о юности поет.
В полях и в шахтах, в дымном окруженье,
Где каждый угол счастием пропах...
Я — самый пылкий с шашкой средь
сражений,
Я — самый пылкий с молотом в цехах.
И дни так молоды,
И так чудесна этим
Здесь каждая земли огромной пядь.
Лишь мне, лишь нам — босым и взрослым
детям —
Вчерашнее досталось расстрелять.
Сибирь,
Урал,
Калуга и Триполье.
В горячем теле кровь моя цветет,
И я везде —
горячий комсомолец,
Везде мой шаг
о юности поет.
1921
СТЕПЬ
Я лечу с безумным ветром в степь.
Треплет ветер рожь за косы. Хлеб
Зреет, золот...
6'
163
Ветер, холод,
Степь!
Этот ветер все с земли метет, могуч.
Громоздятся в небе замки возле круч —
Грозно-белый
Город целый
Туч.
Все дороги тянут руки мимо нас.
Вижу: капли с неба ринутся сейчас —
Дождевые,
Как живые, —
В пляс!
У дорог хрустальный вырос лес.
Вдруг зеркальный замок пал с небес:
Ливень это,
Близко где-то
Здесь.
Я гляжу: в зеркальной глубине —
Девушка. Спешит она ко мне.
Свет! Отрада!
Вот награда
Мне!
И тогда я начинаю петь про степь,
Солнце, ливни, девушку и хлеб,
И о том, что есть на свете
Я и этот вольный ветер...
Степь!
1922
* * *
Серых туч лохмотья мчатся, славно волки.
Фронту на подмогу едут комсомолки.
Бравые девчонки, храбрые товарки,
Набекрень папахи, а в зубах — цигарки.
164
Голодны и. босы наши пролетарки.
Будет бой за правду — праведный и жаркий!
Врангель и Петлюра прут на край советский.
Будут комсомолки драться, молодецки.
С юными сердцами, с ясными глазами
Едут комсомолки воевать с врагами.
С каждым днем труднее, с каждым днем
светлее...
Знамя комсомола на фронтах алеет.
В битве добывали трудную победу
И, поход закончив, в дом родимый едут.
Тучи разбежались, бури приумолкли, —
Едут, едут с фронта наши комсомолки.
1924
ЮНОСТЬ
Я в лесу с тобою
Встретился, отрада!
Ты меня дразнила
Пестротой наряда.
Юность, моя юность!
Ты ступала смело —
По лесам бродила,
На дорогах пела.
Облака над лесом —
Легкие корзинки.
Я тебя приметил
На лесной тропинке.
Ты мне приказала
Всею силой ярой •
Никогда не вянуть
На дороге старой.
165
Через лес широкий
В дерзостные дали,
Юность моя, юность,
Мы с тобой бежали.
Время проходило
Вереницей строгой,
Ветви колыхались
Над нашей дорогой.
Время проходило,
Мчались дни за днями,
Ветви 'надломились,
Падали за нами.
Дни дымились, тлели,
Тлели, увядали...
Мы с тобой бежали
В дерзостные дали.
В ледяных вагонах,
Сквозь глухие годы,
Ты со мной делила
Ночи и походы.
Путь наш был изрезан
Пламенем и тьмою.
Юность моя, юность,
Будь всегда со мною!
1930
ПИСЬМО ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМУ
(Весенние строки)
Здесь в каждой капле — май,
Стоцветных радуг призма.
Читатель!
Привыкай
К звучанью прозаизма.
166
Ты скажешь: песнь легка
От точки и до точки...
Читатель!
Пой, пока
Поют твои годочки.
Веселью нет помех.
Нам надо с солнцем знаться.
Ведь так «полезен смех.
Врачи велят смеяться».
И Гейне был шутник —
Все знают повсеместно.
И Пушкин на язык
Остер был —
всем известно.
Весна.
Я не могу
Быть сдержанным —
Не буду.
Как ручейки в снегу,
Улыбки вижу всюду.
Т еплеет.
Я пою,
Ручьи стремятся к маю.
На берегу стою,
Тебя я вспоминаю.
Не только на томах
Твое простое имя, —
Оно звучит в домах,
Живет с людьми —
Лишь с ними.
Заря зовет зарю,
Они идут по свету.
Я громко говорю:
— Как жаль, тебя здесь нету!
Ты б вешнею порой
Тотчас взялся за дело,
И умное перо
Твое наш день воспело б.
167
Все б шли на голос твой
И слушали, как брата, г
И в барабан тугой
Ударили б ребята.
За речью встал бы тост,
За тостом встала б песня,
Которая до звезд
Рвалась бы в поднебесье.
Но снова пал мой взгляд
На улицы, на зелень.
На белых вишен ряд,
На вешнее веселье.
На солнце...
Я пою
И в ус себе не дую.
На берегу стою.
Где светлый смех твой?
Жду я.
Прошу тебя: скорей
Приди и молви слово.
Ошибся бы, ей-ей,
Судили бы сурово.
Пою, кричу и рад
Блистанью вешних почек.
Но где твой мудрый взгляд,
Твой слух,
Твой смех,
Твой почерк?
Весенних полдней явь.
Ручьи.
Цветут деревья.
Я в Боярке, представь,
Недавно видел Тевье.
Смотрю: бежит, летит,
Распаренный, по снегу,
Донельзя деловит.
Купил волов, телегу.
168
Твои герои сон
С души стряхнули смело.
Они спешат в Херсон,
У них там много дела.
Твоей улыбки свет
И смех в открытом взгляде
С победой наших лет
Нисколько не в разладе.
Читатель!
Не устал
От стихового груза?
Пусть с шуткой на устах
Моя резвится муза.
Люблю веселый жанр,
Он в путь зовет все дальше.
Чем больше в сердце жар,
Тем меньше в строчках фальши.
Вольготно солнцу жить,
Ему стихов не нужно.
Ему бы жар вложить
В сердца —
И мчаться дружно.
Оно плывет, плывет,
Храбрейшее из храбрых.
Оно глядит с высот
На дым,
Плывущий с фабрик,
На суток мерный бег,
На рост домов и домен,
На плавящийся снег,
На день, что так огромен...
К чему слова о том,
Что нет тебя на свете?!
Твое мы сбережем
Веселое наследье.
Вот ты шагаешь в такт
Идущим вдаль отрядам.
А может быть, не, так
Теперь смеяться надо?
169
Стой!
Больше, петь невмочь.
Снег под лучами тает.
Зима уходит прочь,
А солнца всем хватает.
Оно сметет печаль
С полей, до боли милых.
Зову тебя:
Как жаль,
Что ты прийти не в силах!
У мира на виду
Под сенью синей крыши
Я все стою и жду,
Когда твой смех услышу.
1930
К ТИХОМУ ОКЕАНУ
Навстречу (нам несется знойный день.
Лесов березовых мелькает тень.
И мчимся мы сквозь пыль и сквозь туман,
И недалек уж Тихий океан.
Мелькают сотни городов и лиц,
На проводах промчалась стая птиц.
Забор мелькнул, и домик, и курган,
Нас вскоре1 встретит Тихий океан.
Передо мной простор страны родной,
Она повсюду следует за мной.
Шумящим лесом, быстрою рекой
Она привет мне посылает свой.
И ветерки со мной знакомы тут,
Они морщины скорбные сотрут.
170
Здесь каждый куст рассветом осиян,
Увидим скоро Тихий океан.
Внизу блеснул полоскою Байкал,
И блеск его глазами я впитал.
Как этот воздух сладкий я люблю!
Губами ласку ветерка ловлю.
Лечу, как ветер, по родной стране.
Она моя! Она живет во мне.
А там уже мерцают сквозь туман
Улан-Уде, Чита, Биробиджан.
И недалек уж Тихий океан!
1936
НА БИРЕ
Что за речка эта Бира —
То тихоня, то задира!
В берегах ее богатых
Беспечально, бестревожно
Ходят стаи волн косматых
Своевольно, бездорожно,
Сосчитать их невозможно!
Здесь угодья плуг пластает,
Дом за домом вырастает.
Палисады, огороды...
А у сопки, в отдаленье,
Заглянув с откоса в воду,
Встало целое селенье.
Тот, кто смотрит оком вражьим.
Счел бы это все миражем.
Что за речка эта Бира!
На лугу зеленокудром
Время отдыха и мира
171
Рыбаки встречают утром,
Наблюдая, как по плесам
Рыбья жизнь идет простая,
Как в воде, сверкнувши косо,
Щука бьет в сазанью стаю.
Голосисты и здоровы,
Кто же эти рыболовы?
В запорожских шароварах,
В вышитых сорочках старых,
Гомельская кацавейка,
Брыль, не знающий износа...
Имена: Иосиф, Лейка —
У людей черноволосых...
Гладь реки на них дивится,
Смотрят сопки, бровя хмуря,
Яркой молнии зарницы
К ним с небес слетают в бурю,
Светят, спрашивая точно
У людей и друг у друга:
«Это край дальневосточный
Или, может, берег Буга?»
Что за речка эта Бира!
Вон плоты плывут, смотрите —
Это балки перекрытий,
Стены дома, дверь квартиры.
По любым дорогам мира
Я пройду, навек влюбленный
В милый край — лесной, зеленый...
Что за речка эта Бира!
1937
ПЕРВЫЕ СТИХИ
Я помню в Шполе уличку Лесную,
Запущенную, грязную, смешную,
Старушек, ковыляющих по ней,
172
И сверстников, оборванных парней,
И балагул ', орущих по проселкам,
И летом пыль, и снег с морозом колким.
Четвертое июля. Синева.
Год восемнадцатый вступил в права,
С нуждой окопной, с подвигом военным.
Кто молод был, в быту обыкновенном,
Везде и всюду счастия искал —
Кто на земле, кто среди острых скал.
Я тоже молод был и понял это
И крепко зажимал подарки лета
В горячих лихорадочных руках.
Мой карандашик заработал быстро,
И вот не буквы — огненные искры
Рассыпались в тетради на листках.
Начало всех начал, большая дата!
Тех строчек нет, затеряны куда-то.
Но первенцев припомнил вдруг поэт, —
Наверно, потому, что были плохи.
И, загрустив о ранней той эпохе,
Он старше стал на двадцать с лишним лет.
*
Я вспомнил уличку Лесную в Шполе,
И щебет птиц, и канонаду в поле.
А нынче лишь пустыня предо мной.
Четвертое июля в дымном зное,
И солнца блеск, и небо — все иное,
Чем в юности, и я совсем иной.
Суха пустыня. Солнце жжет нещадно.
Бреду вперед, и тени нет прохладной.
Полдневный зной пронзает сотней жал.
И сгорблен я заботою тяжелой,
И помнится мне ветерок над Шполой,
Который в молодости освежал.
1943
* Балагул ы — ломовые извозчики.
ЗВЁЗДЫ и кони
Весь в слезах вернулся мальчик
Летним вечером домой.
— Поскорей! — зовет он маму. —
Поскорей иди за мной!
За воротами я видел
Над рекой табун коней.
Кони шумно тянут воду,
Да и солнце вместе с ней!
Нам от солнышка остался
Только краешек один!
— Ты .не плачь, мой милый мальчик,
Ты не плачь, мой глупый сын.
Сколько свет стоит, мой мальчик,
Конь к воде находит путь,
Но до солнца длинной шеи
Он не может дотянуть!
Солнце село за рекою.
Почернел небесный свод.
С громким ржаньем вороные
Переходят речку вброд.
Мальчик с берега крутого
Весь в слезах бежит домой.
— Поскорей! — зовет он маму. —
Поскорей иди за мной!
Солнца в небе не осталось.
Не найдешь его нигде.
Кони с гривами густыми
Шумно ходят по воде.
Кони выпьют нашу речку
С облаками и луной
И проглотят наши звезды,
Не оставят ни одной!
174
— Ты не плачь, мой глупый мальчик,
Много-много тысяч лет
Конь с водой глотает звезды,
Но не гаснет звездный свет.
Звезды светят, как светили,
Золотым своим огнем,
А река рекой осталась,
Светом — свет
И конь — конем!
1946
2
ХАНА ЛЕБИНА
ТЫ У МЕНЯ ОДНА...
Ты у меня на свете
одна, моя страна.
На все тысячелетья
ты у меня одна.
Вся — с трауром и счастьем —
принадлежишь ты мне.
Я сердца каждой частью
принадлежу стране.
На все кладу я руку,
все б сердце сберегу —
тоску, любовь и муку,
иначе не могу.
Всю радугу — от боли
до радости твоей
несу в себе, доколе
живу.
И после — с ней!
Мы плоть и кровь друг другу.
Я — дочь своей страны.
На все кладу я руку
от снега до весны.
176
СТУПЕНИ
Памяти поэта Арона Копштейна,
погибшего в войне с белофиннами
Поспешных избегай суждений.
Повремени, подумай, взвесь.
Дождись решающих мгновений,
Где человек раскрылся весь.
Он сердце обнажил,
и светом
Наполнен он.
Глаза горят.
Ты в сердце различишь при этом
Как бы ступеней длинный ряд.
Он ввысь ведет,
и только позже
Вдруг станет суть его ясна.
Ведь богатырь, бывает, тоже
От страха закричит со сна.
Ведь столько лет живем на свете,
А умираем только раз.
Но голос жизни
перед смертью
Внезапно настигает нас.
Когда ни труб
и ни оваций,
И ждет поступков
трудный век,
Виднее, — кто достоин зваться
Высоким званьем Человек.
Вот там,
на той ступени высшей,
На той забывшейся войне,
За вьюгой,
над тобой повисшей,
Твой голос юный слышен мне.
Порой студеной,
ранней-р анней,
Последний тот кончая бой,
Ты вдруг сказал:
— Ну вот, я ранен. —
И снег был красным под тобой.
И полосою отчужденья
Твои друзья тебя несут...
177
О вы, поспешные сужденья,
Как страшен ваш неправый суд!
Сегодня это как в тумане —
И все начала, и концы...
Бренчали у тебя в кармане
В жестяной банке леденцы.
Твои поступки так смешили
Порою нас —
ты все спешил.
В тебе стихи как в доме жили,
Вернее, ты стихами жил.
Притом смешно носил рубашку,
И потешали очень нас
Твоя рубашка нараспашку
И твой густой не в меру бас.
Все радости и Bice печали
И все привычки этих лет
В тебе никак не обличали
Геройства видимых примет.
Но сквозь жестокие метели
Мне говорит суровый век:
— Вы в человеке проглядели,
Какой живет в нем Человек! —
Спасибо, жизнь моя, спасибо
За это право выбирать
Судьбу такую —
жить красив©'
И так красиво умирать!
КУДА?..
Куда кирпич везете вы?
Пусть будет вам гладка дорога!
Среди небесной синевы
Наш дом растет, в нем солнца много!..
Дом счастья — жизни нашей цель.
Все будет ярко в нем и звонко.
Куда поставим колыбель?
Я положу в нее ребенка.
И не забудьте про балкон.
Ведь нам нужны цветы. И воздух.
178
Простор и свет со всех сторон.
И зеркала. И небо в звездах.
Страна растет. И нужно ей
Для дней веселых и счастливых —
Побольше дочерей красивых,
Побольше крепких сыновей!
НА РАДОСТЬ ЛЮДЯМ
Закалены огнем войны
В ее безжалостном горниле,
Уверенностью мы полны
В своей спокойной, доброй силе.
Во мне отчизны плоть и кровь.
Я ложь врагов опровергаю
И камень правды вновь и вновь
Клеветникам в лицо бросаю.
Со мною тот, кто людям друг.
За будущее мы в ответе.
Пускай же все цветет вокруг
На хорошеющей планете!
Ликует сердце. Жизнь поет.
Но нерушим закон суровый:
Тот первый на землю падет,
Кто призывает к бойне новой.
В моей груди моя страна.
Я вместе с нею так окрепла,
Что сила дивная дана
Мне города поднять из пепла.
Борьба за жизнь — моя судьба,
Зовет моей отчизны голос,
Поет фабричная труба,
Встает в полях высокий колос.
Пусть жизнь ликует и цветет.
Но нерушим закон суровый:
Тот самым первым и падет,
Кто призывает к бойне новой.
Как я пою — в любом краю
Поет народ и днем и ночью,
В подполье темном и в бою
Прозрев грядущее воочью.
179
Покой, как праздничный наряд,
Покуда отложу в сторонку.
Кто нас не понял — пусть глядят
Завистливо — уже вдогонку!..
А тоненькие деревца,
Посажены рукою друга,
Растут, и листья, как сердца,
Лишь к солнцу тянутся упруго.
Так жизнь поет, и мир цветет,
И нерушим закон суровый:
Тот самым первым здесь падет,
Кто призывает к бойне новой!
ДЕРЕВО
Рань ранешенька...
Кудряво
Вьются тучки пенной мглою.
На развесистое древо
Посмотрел старик с пилою.
Корни скрючены натужно,
Солнце застят лапы веток,
Чахнет тоненький, недружный
Молодняк, не видя света.
А оно стоит высоко —
Тяжкой, кряжистой громадой,
Много света, много сока
На его потребу надо.
Только все ему не впору —
Не поют на ветках птицы,
Гниль ползет, кору съедая,
А в дупле сова гнездится.
И пила запела звучно,
Начала, да не допела —
В одиночку несподручно
За такое браться дело...
Тихо-тихо в ранней рани,
На дворе мычит теленок,
Где-то на поле в тумане
Трактор фыркнул как спросонок.
А из хаты в голубое
180
Утро — мальчик босоногий:
— Я проснулся!
Я с тобою
Попилить хочу немного!
— С добрым утречком!
А ну-ка
Помогай, коли охота! —
И берутся дед со внуком,
Старый с малым, за работу...
И грохочет, рушась наземь,
Великан
колодой дряхлой.
И побеги, вздрогнув разом,
Остро, молодо запахли,
Встрепенулись ветви буйно,
Каждым листиком воспрянув,
Деревца дохнули юно,
И цветы пахнули пряно,
Птицы грянули,
и солнце
Всю поляну окропило...
А малыш считает кольца —
Водит пальцем по распилу.
Шестьдесят прожилок четких.
Шестьдесят кругов на кряже.
Дед, насупясь:
— Одногодки...
Не пора ль и мне туда же?.. —
А малыш ему тревожно:
— Что ты, что ты, дед, не стоит...
Ты не старься — это можно.
Ты ж не дерево простое! —
И глядит, глядит с вопросом...
И смеется старец сивый:
До чего ж он прав, курносый!
До чего ж земля красива!
И садится он с улыбкой
На поверженное древо,
А над ним, легки и зыбки,
Тучки пенятся кудряво.
ГИРШ КАМЕНЕЦКИЙ
СРЕДИ НОЧИ
Опять ночами просыпаться стал.
Вдруг сердце зачастит,
Как по тревоге,
Как будто я куда-то опоздал,
Как будто я отстал в ночной дороге.
Рукой спросонок шарю по стене,
К холодному углу тянусь неловко.
Но нет, не обжигает пальцы мне
Привычным холодком моя винтовка.
Одна шинель осталась на гвозде,
Свидетельница старая походов,
Былых ночевок в поле, при звезде,
В былые, закатившиеся годы.
А сердце,
Будто прет из берегов,
Несет меня опять по ратным шляхам,
Где тысячи легли моих врагов,
Чтоб встала ты,
Страна моя,
Из праха...
1927
182
ПЕРВАЯ ВОЛНА
Мы, городские, мы не так живем —
С железом, с пылью, с копотью привычной.
Наш горизонт погряз в дыму живом,
Сокрыт, забыт за стенами кирпичными.
А здесь, где спят сосновые плоты,
Где резвый ветер рябь родит слепящую,
Лишь горожане с блеском золотым
И всплеском знают цену настоящую.
Ко мне, волна, подкатывай сюда!
В числе других, миллионная, наверное,
Для всех других обычная вода,
Но для меня — желаннейшая, первая...
Плыву! И так душа моя полна,
Что невесомо тело мое бренное!
Не уходи, о первая волна,
Не покидай меня, благословенная!
1929
РОССТАНЬ
Так уезжаешь? Уезжай.
Но никогда не забывай
Тот давний год, тот давний час,
Когда вот здесь, прищурив глаз,
Стрелял я с этого моста
В гремящий мимо нас состав —
В штабс-капитана, что в окне
Дремал, попав на мушку мне.
Когда затих состав ночной,
Ты вдруг мотнула головой:
Была, наверное, роса,
И расплелась твоя коса.
Сперва ее ты заплела,
А уж потом во тьму ушла,
Совсем спокойная на вид,
А принесла ты — динамит.
183
Ну а потом, ну а потом
Тряхнуло сваи под мостом,
Метнулось пламя, и с тобой
Бежали мы ночной тропой.
В лесу прохладно и темно,
А мы — смеялись, нам смешно!
А в это время
В этот час
За шляхом где-то свет погас
(В местечке, что лепилось там,
Одно окно мерцало нам) —
Тебя устав, наверно, ждать,
Смотрела сон старушка мать:
Как к ней
Долиной золотой
В карете едешь ты домой.
Колес сверкает яркий лак,
Красивый конь торопит шаг,
И в белом платье дорогом
Сидишь ты
Рядом с женихом.
А он и знатен, и богат.
Вдали холмов синеет ряд.
И день и ночь, и день и ночь...
Спешит домой невеста-дочь...
А ночь в росе, а ночь синя,
И мы садимся у плетня,
Селедку с хлебом мы жуем,
И так отрадно нам вдвоем!
Ты самокрутку крутишь мне,
И мы хохочем в тишине.
Так, значит, едешь? Уезжай!
Ну что ж, иди,
Ну что ж, прощай.
Ты только помни мост ночной
И эту ночь. И нас с тобой...
1930
184
ВЕСНА В РАЙОНЕ
Угомонились холода, зима свое отпела.
Весна идет, весна вошла в районные пределы.
Наш сад очнулся, и его отпаивает солнце,
И с могилевской стороны к нам облачко несется —
С приветом в гости к нам спешит дорогой голубою
В наряде с белой бахромой и розовым подбоем.
Легко, доверчиво летит и, не доплыв до сада,
Вдруг тает прямо на глазах, но это не досада...
Примет весны не перечесть, весна весьма ретива.
Вот прима местного кружка, точней
драмколлектива, —
Хоть рановато, может быть, зато куда как смело
В коротком платьице бежит — уже не утерпела.
Вот луч — на лошади верхом, на хомуте сидит он.
Скорей всего поехал он в райздравотдел с визитом...
А белый в красных сапогах величественный аист
Все небо держит на себе — встал, в небо упираясь.
А между делом не спеша он чешет носом брюшко —
Женой доволен, у него проворная подружка.
Вчера она снесла яйцо, а сколько там их стало,
Пройдошливая ребятня уже пересчитала.
Весна идет... А что же я стою оцепенело?
Весна работает, и мне давно пора за дело!
Сейчас пойду и напишу знакомым всем окружным —
С такой весной, с таким деньком людей поздравить
нужно!
Потом возьмусь и напишу родне своей колхозной —
Поздравляю с севом. Но писать тут надо
посерьезней...
Весна идет, идет весна, весь дом наш коммунальный
Объединен и примирен согласием похвальным.
О, эти чистые тона прозрачной акварели!..
Прекрасней края не найду, чем Беларусь в апреле.
1938
185
ДОРОЖЕ ХЛЕБА
Только версты да версты, да седла
скрипят —
Укачало в дороге отряд.
Посмотрел командир молчаливо
окрест —
Видно, время сворачивать в лес.
Спрыгнул наземь, коня подхватил
под уздцы,
Молча спешились рядом бойцы.
Ни улыбки, ни шутки, ни стука копыт,
Только снег под ногами скрипит.
И сказал командир: «Ставить знамя!
Привал,
Отдохните с дороги», — сказал.
«Есть!» — сказал знаменосец, взмахнул
кумачом.
Будто кровь зацвела над плечом.
А над лесом плыла синева, как вода.
И спросил знаменосец: «Куда?»
Где почетнее знамя поставить бойцу?
Красный угол знаменам к лицу!
«Вот чудак! — кто-то с места бойцу
закричал. —
Красный угол в лесу потерял!»
«Ты поставь его, парень, чтоб видел
народ —
Там и угол ему, и почет!»
И стоит командир, шутке радостной
рад,
И смеется усталый отряд.
Только кто это вдруг, сизоносый
такой,
Там, на фланге, трясет бородой?
186
«Командир, приказал бы ты хлеба
нам дать.
Тяжело натощак хохотать...»
Погрустнел командир: что ответить
бойцу?
Будто не было смеха в лесу.
И легла тишина. И молчит весь отряд.
И ребята на знамя глядят.
А оно — как огонь, полыхает, красно.
Верно, хлеба дороже оно...
/Р37
НА БЕРЕГУ БЕРЕЗИНЫ
Постой минуту,
Друг мой, задержись!
Чтоб дальше жить,
Свой отчий край запомни.
Что без него — судьба твоя и жизнь?..
Больное сердце синевой наполни.
Под синим небом берег голубой,
Березины лазурная водица —
Все, что сейчас живет перед тобой,
Все станет только
Грезиться и сниться...
Днем или ночью,
В снег или в траву
Под пулею падешь на поле боя, —
Ты вспомнишь только
Эту синеву,
Березины свеченье голубое.
Остановись...
На будущие дни
Запомни все.
187
И в этот час прощальный
Ты не ладонью —
Сердцем зачерпни
Живой воды
Березины печальной.
1941
НА СЕГОДНЯ И НА БУДУЩЕЕ
Вставало солнце из тумана,
В полях царила тишина,
Когда в мой мирный дом нежданно
Ударила война.
И я, еврей из Беларуси,
На фронт отправился, как все.
Махал мне веткой каждый кустик,
Березнячок в росе.
И перед вражеской лавиной
Моя не дрогнула рука.
Я бил врага и в лоб, и в спину,
И в «сердце бил врага.
Я видел все. Того, что было,
Пускай не будет никогда.
Мои морщины проложило
Не время, не года.
Был путь наш труден и огромен,
Поход нелегок й нескор,
А что домой принес я, кроме
Железной пары шпор?
А на полях бурьян с полынью,
А в селах горе да беда...
Да небеса с холодной синью,
Да Припяти вода.
188
Под небом трактор заржавелый,
Негодный в дело ржавый плуг.
И снова взялся я за дело
Не покладая рук...
И вот встает из пепелища
Моя родимая земля.
Опять на зорьке птицы свищут,
Хороший день суля.
И день мой будущий распахнут,
И солнце светит без помех.
И рожь моя цветет и пахнет
Не хуже, чем у всех.
И птиц лесных разноголосье
В один сливается напев,
И в лад ему шумят колосья,
От ветра закипев...
Что нужно мне, чтоб жить счастливо,
Чтоб день и век наш был счастлив?
Лишь дождик теплый — для полива
Зеленых наших нив.
И счастлив я, и не боюсь я,
Что это счастье упущу.
А я, еврей из Беларуси,
Иного не ищу.
1946
ЯКОВ ЗЕЛЬДИН
КРАСНЫЙ МАТРОС
Вот уж день на волнах заиграл
От красного диска, над морем летящего,
Что прицельным лучом попал
В меня, на вахте стоящего.
Я единственный страж корабля,
Которого ночь угрожающе
Черной сетью накрыла, хитря,
Но на вахте стою я не зря,
Я — опасность предупреждающий.
Я недаром на вахте стою в этот час,
Самый младший из братьев моих,
Чтобы дня лучезарный и светлый наказ
Облачить в ободряющий стих.
Пусть грозные волны, что силой полны,
Разделяют пока берега,
Я верю, что клич моей юной страны
Все услышат издалека.
Упрямо пашу я мертвую зыбь
Плугом стальным корабля,
И зовом хмельным молодой грозы
Опоясана вся земля.
Эй, братья цветные всех племен,
Пяти континентов земли, —
Опутаны цепью вы, взяты в полон,
Вы спин разогнуть пока не смогли!
190
Смотрите, как день в свободной стране
Красным диском поднялся в полете.
И верьте же, братья, верьте мне,
Скоро цепи и вы стряхнете!
1923
* * *
Друг тишины и грозной бури,
Ты чуешь, кончилась игра.
Довольно с ветром балагурить —
В поход нам уходить пора.
Мы гавань тихую покинем,
Коль время протрубило в рог.
И в беспокойном море синем
Покажем смелости урок.
Нас море оглушает звоном,
Мы жаждой подвига горим,
И в жарком поиске бессонном
Мы любопытство утолим.
Пусть вал девятый, надвигаясь,
Сурово бьет в корабль наш,
Но все ж, от ветра не сгибаясь,
Смелей пойдем на абордаж.
И будут волны — волки белые
Ревниво преграждать нам путь,
Но моряки не оробелые —
И курс наш вспять не повернуть...
Друг тишины и грозной бури',
Ты чуешь, кончилась игра.
Довольно с ветром балагурить —
В поход нам уходить пора!
1927
191
РАДИО
Зажег я лампу в ярких сто свечей —
И сверху брызнул свет молочный,
И вот мы вместе в комнате моей:
Я, теплопечка и радиоточка.
И зимний вечер пахнет тишиной,
И на стекле мороз тиснит узоры,
Дремучий лес иль терем под сосной,
А может, белые задумчивые горы.
И, значит, вечер дома проведем,
И нынче гость случайный не заглянет:
Свирепый ветер бродит под окном,
Степную песнь свою бродяжью тянет.
Но у меня на крыше городской
Стоит антенна мачтой корабельной,
И гул эфира, как прибой морской,
На вечер мной владеет безраздельно.
Я со стены наушники сниму
И выключатель поверну рукою —
И вмиг волшебною антенною приму
Мир новостей, нахлынувших рекою.
Заговорит со мною голос мерный —
Хоть до утра не прерывайся бас:
«Алло! Вы слушаете голос «Коминтерна»!
Алло, алло! Вы слушаете ТАСС!»
1928
•I: * *
Над штормовой волной
Лечу я, с ветром споря,
Кто путь мой пресечет
По жизненному морю,
Коль воля моряка
192
Сильней любой волны,
А вместо маяка —
Мне свет родной страны!
1940
ПЕСНЯ ЖАТВЫ
Как во ниве золотистой,
Колосящейся хлебами,
Косари идут рядами,
Дружными идут рядами.
Ведь недаром над полями
Звонкий жаворонок вился,
И ржаной, пшеничный колос
Золотым зерном налился.
И с полей богатых, сжатых,
Белозубые девчата
Хлеб везут на элеватор,
С песней — хлеб на элеватор.
Полновесным караваем
Песня жатвы сердце греет,
И над хлебным караваном
Флаги реют, флаги реют...
1940
7 Советская еврейская поэзия
193
ХОНЭ ВАЙНЕРМАН
ф ф ф
Что зеркало морская глубина,
Как будто ей не внятны зовы шквала.
Все дремлет: и полипы и кораллы,
Все видимо и ведомо до дна.
Вдали дельфинья не блеснет спина,
И стаи чаек спят, усеяв скалы.
Замолкли гавани, молчат причалы,
Весь мир заполонила тишина.
Но, сын земли, я не ищу покоя,
Я знаю лишь борьбы святую быль,
Готовый спорить с бурною волною.
Не для меня зеркальный этот штиль:
Свой дух в такие я вливаю формы,
Чтоб вровень стать с дыханьем грозным
шторма.
К ВЕНЕРЕ МИЛОССКОЙ
Безмолвствуешь — и нет конца дебатам
О тайне той, богиня красоты,
Которую бесстрастно держишь ты
В своих руках, обрубленных когда-то.
194
И мысль одних взвивается, крылата,
Что грозди винограда с высоты
Протягивали в мир твои персты —
И даже мрамор веял ароматом.
Другие же заводят про свое, —
Что ты в руке божественной копье
Сжимала, вечно к битвам подстрекая...
Нет, нет и нет! Ты вовсе не такая:
Гимн красоте влюбленный создал грек,
А красота и смерть — враги навек.
НЕЖНОСТЬ
Лучистым веером своим восход
К макушкам сосен прикоснулся нежно,
И с нежностью душистой донник льнет
В густой траве к ромашке белоснежной.
И славка с пеночкой между ветвей
Щебечут, — не найдешь нежнее пары!
Весна в великой щедрости своей
Волшебные им подарила чары.
К подруге лось шагает вдоль реки,
Рога свои высоко подымая,
В глазах блестящих, словно светляки,
Любовь и нежность и отрада мая.
А там — твой сын, а рядом — дочь моя.
В заре весенней утонув по пояс,
Бредут бок о бок, нежность затая...
Мечты горят, как росы, в мальвах кроясь.
О нежность! Светлое твое тепло
Пьянит меня, и радостно похмелье, —
Не ты ль в добро преобразила зло,
Печаль и слезы — в счастье и веселье?
7*
195
Не ты ль с надменности сбиваешь спесь,
Смягчая сердце? А в ночи полярной
Вдруг небосклон преображаешь весь
Волшебною игрою светозарной?..
Тобою, нежность, преисполнен я
И навсегда твоей послушен воле!
Без нежности не может жить земля,
А человек — тем боле.
'И М'
Кудесник, повелитель горных дел,
Своим искусством славный повсеместно,
Любой поблекший камень он умел
Вновь оживить, преобразив чудесно.
Пускай лиловый аметист погас,
Он в хризолит зеленый превратится.
Оранжевым огнем сверкнет топаз,
Лазурь сапфира обагрят зарницы.
Художник, он освоил волшебство,
Он овладел всей радугой граненья.
Живой огонь горел в труде его —
Огонь поэзий и вдохновенья.
...Но если ты, потомок, не постиг
Искусства оживлять лучами грани,
И упованье юных лет твоих
Увяло, словно стебелек герани,
Не падай духом!.. Если все ж горит
В твоей груди дерзанье молодое, —
Оно мечту былую оживит
Немеркнущей, душевной красотою.
196
ЧЕРНОЗЕМ
Встает заря, с полей свевая сон,
Горят, играют блестки их наряда.
Ты посмотри, как мир твой озарен
Волшебным светом красок листопада.
И лес червонным золотом порос,
И луг в румянце акварели яром,
И за плотиной выводок берез
Вдруг ярко-желтым запылал пожаром.
А на реке, где расплескалась медь,
Земной красы я ощущаю трепет.
И можно ли не дрогнуть, не замлеть
Среди осеннего великолепья?
О краски листопада! Как светла
Душа моя, когда вы засверкали.
Вошли вы в кровь мою, в мои дела
И в радости мои, в мои печали.
И все же поздней осенью милей
Мне черный цвет, — не тот, что пронял тучи,
Но цвет борозд на целине моей,
Цвет влажных глыб, дымящихся, пахучих.
Беру я в руки зяби черный ком —
'И он испариной в ладони дышит
И наполняет кровь мою теплом:
Никак, мое сердцебиенье слышит!
И радость зажигается во мне —
Как в дивный день, когда землицу эту
Всем, кто века мечтал об этом дне,
Ильич любимый роздал по декрету.
С тех пор одна в душе моей жива
Забота трудового человека:
Чтоб никогда не молкли жернова,
Чтоб элеваторы не знали эха!
Чтоб день мой полновесен был трудом,
Чтоб не был горем я вовек измаян!
Хвала тебе, священный чернозем,—
Я пахарь твой и гордый твой хозяин.
197
ВЕСЫ
На чаши весов что хочешь клади,
Но только вовсю за стрелкой следи.
Что хочешь клади, но правда одна,
Но стрелка всегда должна быть верна.
Иначе тебя настигнет закон —
И не пощадит преступника он!
...Но если глядит на чаши весь мир:
Война или мир? Война или мир?
И атом тебе и внукам твоим
Погибель несет, — тогда говорим:
Все силы отдай, но стрелку — долой!
И это ничуть не будет виной!
Так чашу толкни, что миром полна,
Чтоб в бездну с другой
свалилась война!
198
МОИСЕЙ ТЕЙф
И ИЮЛЯ 1920 ГОДА1
Уж как первый разведчик показался вдали,
Стало на улице людно.
Уж как первый разведчик ворвался в пыли,
К нему протолкнуться трудно.
Уж как первый разведчик спрыгнул
с седла —
Гул в толпе, как по лесу ветер,
И люди воскликнули: жизнь пришла!
И обрадовались, как дети.
Сказал я матери:
— Я подрос,
Я пойду воевать под знамена. —
А мать ответила:
— Молокосос,
Иди собирай патроны...
11 июля 1920 г.
1 День освобождения Советской Белоруссии от белопольской
оккупации.
199
1919 ГОД
Мамы в добрый час породили нас,
Не в палатах, а в болотах наша жизнь
зажглась...
Мы из тех ребят, что не ждут наград,
Жарко любят, твердо верят, честью дорожат.
Броневик — сюда, броневик — туда,
Враг подходит, но восходит ' красная звезда.
Я, на страх врагам, сам достал наган,
Дайте, дайте мне винтовку, я не мальчуган!
Город наш в дыму. Город наш в огне.
Как стекло в плавильной печи небо в вышине.
Мальчик словно птенчик, не залатан френчик,
На посту у трибунала Янкелэ Рубенчик.
Сытые семейки, прячьтесь под скамейки!
На улицу, на улицу, хлопцы из ячейки!
Скоро, скоро ночь пройдет, скоро рассветет,
Я поеду вместе с вами на коне в поход.
Поскачу я с вами, напишу я маме:
«Твой сынишка полюбил ураган да пламя!»
Мамы в добрый час породили нас,
Комсомольцы минской роты, слушайте приказ!
1920
ЛЕНИН
ЭТО МЫ
Владимир Ильич болен...
Из газет
Звонче,
Колокол
Свободы!
Через толщу тьмы
Мы идем борцам на смену,
Ленин — это мы.
Пусть услышат
Все, кто с нами,
Кто душой прямы:
Мы спасаем
Мир от горя,
Ленин — это мы!
Загуди
Металлом звонким,
Разбуди умы!
Мы — свобода,
Мы — спасенье,
Ленин — это мы!
1923
БЕЛАРУСЬ
Колокольцы под дугою пляшут.
«Кали ласка», — слышится привет.
Край родной — покой лесов и пашен,
Колыбель невозвратимых лет.
Предки жили тут, с судьбою ссорясь,
Здесь мой дед навек в земле почил,
После смерти деда только цорес1
Мой отец в наследство получил.
1 Цорес— беды, заботы.
201
И когда спускается все ниже
Полог предзакатной тишины,
Дедушку я вновь так ясно вижу, —
Он идет ко мне с Березины.
Где-то здесь, в какой-то ближней роще,
Где луна деревья сторожит,
Под могильным холмиком заросшим
Старенькая бабушка лежит.
У нее учился я когда-то
Постигать земли родимой грусть,
Узнавать по вышивке заката
И любить родную Беларусь.
1928
МИНСКИЙ хлопчик
— Ну что за мальчуган — беда!
С таким не сыщешь сладу:
То целый день футбольный мяч гоняет сорванец,
То из рогатки в окна бьет,
То бегает по саду, —
— Ну что за мальчик — не дитя,
А наказанье прямо.
Все у ребенка на уме проказы да разбой... —
И, умывая паренька,
Грустит седая мама:
— Смотри, бедовый человек, наплачусь я с тобой!
Он первый в споре и игре,
Он заправила в драке.
Зимой и летом без пальто, без шапки, налегке.
С ним водят дружбу во дворе соседские собаки.
Он, запуская голубей,
Свистит на чердаке,
202
Что — детство?
Утренний рассвет, подернутый туманом,
Челнок, проплывший по реке, — короткая пора.
Я тоже был еще вчера
Таким же мальчуганом,
Играл на крышах и дворах совсем еще вчера.
Но с легкой детскою тропой пришлось ему
проститься.
Внезапно к нам нагрянул враг,
Над миром встала тьма.
И, руки сильные связав,
Как вяжут крылья птице,
Моток колючек окружил дороги и дома.
Вот бродит он совсем один
По переулкам гетто,
Как будто с городом родным он с детства
не знаком.
Лишь старый пес, встречаясь с ним,
Кивает в знак привета
И лижет мальчику ладонь шершавым языком.
Погиб отец, погибла мать, —
Он не простился с ними.
О детство, ты как огонек,
Что вспыхнул и погас.
Но в трудный час его глаза вы видите сухими,
Он исподлобья, как зверек, всегда глядит на вас.
Вот пробил час,
И он ползет через забор колючий.
Вот он на воле и летит, как камень из пращи.
С ним горстка сухарей и нож на всякий случай.
И он скрывается в лесу, —
Попробуй отыщи!
— Ну, хлопец, как пришлась тебе по вкусу
наша хата?
Как будто в сказке —
Без дверей, без стен и потолка...
Да, в жизни горя, мальчуган,
Хлебнул ты рановато, —
Так говорит с ним командир народного полка.
203
— Был скрипачом.
— Так собери музыкантов скорей.
Завтра мы наступленье начнем.
Мало мне музыки батарей.
Ясно тебе? Почему замолчал? —
Тихо спросил генерал.
...Свет фонаря освещает глаза,
А на ресницах слеза.
— Разве в атаку легче ходить?
И под огнем безопаснее жить?
Что замолчал? —
Спросил генерал.
— Пишет жена?
— Нет, генерал!
- Где же она?
— Там, генерал!..
— Брат и сестра?
— В пепле костра...
— А старики?
— В тине реки...
Клезмера1 деда к оврагу вели,
Чтобы он фрейлехс1 2 играл...
Я на Тучинке3 в черной пыли
Клятву священную дал.
Я до победы не музыкант,
Мой инструмент — автомат.
— Есть у тебя и такой талант.
Ты настоящий солдат.
Будто алмазами режут стекло,
Небо ракеты прожгли.
Дымом Берлин заволокло.
Танки на приступ пошли.
Горло Берлина сжимает петля.
Стонет земля.
Город горит, задыхаясь в дыму,
Рушась во тьму.
Рвется пехота вперед и вперед
До Бранденбургских ворот.
И тишина. Додымил, допылал
1 Клезмер — музыкант-самоучка.
2 Фрейлехс — свадебная танцевальная мелодия.
3 Т у ч и н к а — предместье Минска. Место расстрелов в годы
немецко-фашистской оккупации.
2С6
Город над Шпрее-рекой.
Вышел из «виллиса» генерал
И помахал рукой:
— Левин, устал?
— Нет, генерал!
— Скрипку в подарок возьми,
сержант.
Есть у тебя и такой талант.
...Тихо вокруг. Офицеры молчат.
Фрейлехс играет в Берлине солдат.
1945
ИНТЕЛЛИГЕНТ
Его душа была, как Эолова арфа...
А. Луначарский
Ножи не спят, огонь не спит,
Приклады в каждый дом стучатся.
Из бочек хлещет чистый спирт,
Из ружей — гулкое несчастье.
Ага! Поймали, повели!
Надулись жилы рук багрово.
Вот он — причина зол земли,
Бей старика портного!
— Не сметь! —
Как будто гром с небес. —
Безумные, куда вы?! —
Он бородой — как черный лес —
Встал поперек Полтавы.
Глаза яснее, чем лазурь.
— Кто ты? — спросил махновец.
— Я русский. Боже, образумь,
Верни им стыд и совесть!
207
Коль старику грозит расстрел,
И мне свинцовой дозы! —
На них он гневно посмотрел,
В глазах блеснули слезы...
Вот он стучится напролом
В бандитскую штабную:
— Остановите ваш погром,
Я — Короленко — протестую!
Горит Полтава. Дым багров,
Ножи тела кровавят.
Среди пылающих домов
Идет он с божьим гневом слов
И к совести взывает.
1957
БОЛЬШОЙ АТТРАКЦИОН
Печально и светло играли в цирке
скрипки,
И пела флейта, словно человек.
Напев далекий, праздничный
и зыбкий
Лучом ручьистым падал на песок
Оранжевой, утоптанной арены.
Был дух зверья и аромат листвы.
И нервничали молодые львы.
А женщина осанки королевской
Серебряный стянула поясок
На платье из небесной пены.
Дюймовочка, цветочный человечек,
Ласкала львов, как молодых овечек:
— Пора, мои хорошие, пора!
Спокойной ночи, ласковые, спите...—
И, алые упрятав языки,
Ложатся львы на теплые пески.
Им снится платье из небесной пены
И пение немерзнущей реки.
А посреди оранжевой арены
208
Ликует женщина.
Спросонок львы храпят.
Она легко садится на хребет
Любого льва. Качается, как птица
На океанских волнах.
Тишина...
Над куполом звезда оглушена.
И мама, незабвенный ангел детства,
Торопит в небе маленький паром,
Чтоб крикнуть мне:
— Запомни это средство!
Добром и лаской, лаской и добром!
1961
* * *
Короткий стих! Короткий стих!
Кристалловидная порода!
Да здравствует твой дерзкий стиль,
Твой вкус изысканный, природа.
Чтоб позвоночник — хрящ к хрящу,
Чтоб к зубу зуб — как жемчуг в нити,
Чтобы слова, что я ищу, —
Как плиты в древней пирамиде.
Стихи мои — мой гордый флот,
Мои победы и крушенья,
Моей любви душистый плод
И дня и ночи искушенье!
С какой я радостью грублю
Тем бурям, что играют нами,
И мачты лишние рублю,
Чтоб возноситься над волнами.
1962
209
ПЕРЕУЛОК ГИТКИ-ТАЙБЫ
В переулке Гитки-Тайбы
Спят подъезды, спят подвалы...
В переулке Гитки-Тайбы
Я стучу в свой бубен алый:
— Эй, вставайте,
Заводилы,
Хохмачи
И книгочеи,
Смельчаки
И музыканты,
Остряки
И грамотеи!
Этот мир увидеть хочет
Пчел, которые хлопочут,
Капли меда собирая
Не в зеленой гуще рая,
Не в долинах соловьиных,
А в безвестном, очень тесном
Переулке Гитки-Тайбы.
Эй, пора! Валяться хватит!
Даром, что ли, голос тратит
Вешней песни господин?
Пусть проснется хоть один...
Все молчат, как на погосте.
Бью в свой бубен кулаками.
Он, как пламя с языками,
Обжигает кулаки.
- Где же ваши остряки,
Переулок Гитки-Тайбы?
Эй, вставайте,
Заводилы,
Хохмачи
И книгочеи,
Мудрецы
И музыканты,
Чудаки
И грамотеи!
210
Этот мир увидеть хочет
Тех, кто голову морочит
Алфавитом, грамотейством
В материнском лоне тесном
И потом грызет науки,
Не от лени, не от скуки
Напрягая ум голодный.
Эй, пора! Валяться хватит!
Даром, что ли, голос тратит
Вешней песни господин?
Пусть проснется хоть один...
Все молчат, как на погосте.
В небе скрипнуло окошко,
Чья-то узкая ладошка
Машет издали. Жива!
— О любимая, сперва
Говори, когда проснутся
В переулке Гитки-Тайбы?
— Тише, милый... Помни, где ты.
Мы давно сгорели в гетто.
Хохмачи
И музыканты,
Смельчаки
И книгочеи,
Мудрецы
'И заводилы,
Чудаки
И грамотеи
Пеплом огненным кочуют,
Двадцать лет как не ночуют
В переулке Гитки-Тайбы.
1964
211
* * *
Седой поэт плывет в ночной метели,
Его пугает белизна постели —
Она снегов и облаков белее.
Она белей седин на юбилее.
Подушка — лгунья, в ней живет
колдунья,
Она поет и плачет в новолунье,
И не в груди, а в горле сердце бьется.
Ночной пловец молчит и курит. Вьется
Метель и дым. Чтоб вам не снилось,
дети,
Все то, что было с ним на этом свете!
Он — в переулке, это рядом с вами.
Он снег с пальто счищает рукавами.
Скорее! Вы узнаете мгновенно,
Как в скрипку превращается полено.
1964
212
ЗЕЛ И К АКСЕЛ ЬРОД

* * *
Утренние хороши слова,
Но светлей вечернее молчанье.
В долгий путь уводит синева,
В путь побед и разочарований.
Растворил я двери широко,
Из дому ушел — не оглянулся.
Мне сейчас и грустно и легко,
Я дыханьем к звездам прикоснулся.
В том, что пройдено, сомнений нет.
Мне открыто все, что впредь случится.
Кажется, вечерний тихий свет
Вечно будет сквозь меня лучиться.
Смерть мелькнула, но, едва жива,
Скрылась прочь, не одолев сиянья.
Утренние хороши слова,
Но светлей вечернее молчанье.
1926
213
* * *
Юность моя, юность — дерзкий мост.
Не хочу идти назад — путь вперед не прост.
Удаляются огни, фонари горят,
А куда зовут они, мне не говорят.
Музыка далекая понесла меня.
Белизной сменилась беспросветность дня.
Как звезда высокая, чист и ясен звук.
Метеоры падают из-под чутких рук.
Только композитор глух и удручен.
Как ребенок малый, он незащищен.
И зачем твержу я это невпопад?
Композитор умер много лет назад.
Но кричат афиши, глядя в темноту:
«Люди, разрубите эту глухоту!»
Улицы одеты хрупкой белизной,
В середине марта снег валит сырой.
Всюду окна светятся в этот поздний час.
Вспыхнул где-то голос, вспыхнул и погас.
Пьют вино за окнами, тенькает хрусталь.
Где-то1 громко сетует расстроенный рояль.
Подайте нам Бетховена, Бетховена хотим!
Музыкой Бетховена юность осветим!
Улица танцует, кружится земля...
Я на Красной площади, я у стен Кремля.
Час куранты пробили, бьют куранты два.
От сверканья света жмурится Москва.
Снова слышу музыку, рояль поет опять...
Собственную песню мне не услыхать...
214
Юность моя, юность, становись сильней!
Кто боится пропасти, тот погибнет в ней.
Юность моя, юность, дерзкий мост...
Не пойду назад я — путь вперед не прост.
1927
* * *
Занавеску сняв с окошка,
Я на улицу смотрю.
Я протер стекло немножко
И как вкопанный стою.
Что я вижу? — Безответно
Я, дрожа, прильнул к окну...
Что могу и что запретно —
Запишу и зачеркну...
Грустный дождь прошелся рядом,
Воду сбросил на чердак.
Всю печаль и всю досаду
Я бросаю в этот мрак...
Выше голову я поднял,
Снова бодр и весел я:
Кто не верит в нас сегодня,
Тот не стоит ни копья!
Часто подолгу дивлюсь я:
Что свершается вокруг?
За перо свое берусь я,
Помоги мне, милый друг!
Снова радостно встречаю
Вас, соратники в бою,
Я за совесть поднимаю
Руку правую свою!
1928
215
ШАХМАТЫ
Я сел под вечер в шахматы играть.
Сидел сутулый,
Задумывался снова,
Опять, опять...
И чья-то воля за руки тянула:
Иди слоном! Постой...
Иди ладьей!
Но — шах и мат! Окончен долгий бой,
Прекрасна ночь над белою землей!
По белым улицам мы не спеша идем,
И светом розовым мы дышим с ним
вдвоем —
Я и мой враг, противник мой,
Приятель мой и друг мой дорогой.
И говорит он мне средь молчаливых стен:
— Читал ты речь, что произнес Кашен?
Одну пословицу ты мог бы в ней прочесть:
«Кто знает верный ход, тому надежда есть».
Тонких снежинок медленный ход,
За поворотами поворот...
И снова сказал приятель мой:
— Что ты сегодня как будто злой?
Сквозь белый снег,
Сквозь розовый свет
Слышит приятель мой ответ:
— Мне очень жаль, досада берет
За первый мой ошибочный ход...
1929
216
ДАВАЙТЕ, ДРУЗЬЯ, СМЕЯТЬСЯ!
Давайте, друзья, смеяться!
Улыбки забыты,
С губ наших смыты,
Стерты ночами бессонными,
Буднями напряженными, —
Не будем смеха бояться!
Мы к смеху отыщем след,
Покажем зубов белизну.
Как электрический свет
Освещает нашу страну,
Смехом глаза озарятся —
Давайте будем смеяться!
На солнце сверкает зима.
Мороз окружил дома...
Подвигами страны
Лица озарены,
Стали светлей и краше
Юные лица наши.
Улицы снег окутал.
Небо — огромный купол,
Высокий и голубой.
Как металлом Магнитострой,
Пусть смех наш звенит молодой!
Серьезность нам давит на плечи,
Серьезны глаза и речи,
Работой мы обросли,
В работе себя обрели.
А стены наших домов
Тоскуют о смехе давно.
Берем за ступенью ступень.
Все выше мы что ни день.
Улыбки забыты,
С губ наших смыты,
Стерты ночами бессонными,
Буднями напряженными.
Не будем смеха бояться!
Давайте, друзья, смеяться!
1932
217
КРАСНОАРМЕЙСКИЙ СУББОТНИК
Двадцатое марта.
Чистить снег
Выходим — сотня ребят.
В раскинувшейся белизне
Солнца лучи дрожат.
На морозе утреннем
Стынет камень,
На морозе утреннем
Блеск над снегами.
Нынче отдых, поступь легка,
Нынче приклад не сжимает рука,
В пирамиде винтовка, и штык привинчен.
Не хватает рабочих рук у страны,
Нынче мы поработать должны.
Двадцатое марта нынче.
У Днепра гора древесины в снегу.
Сколько бревен на берегу.
Скоро тронется лед, и тогда
Их далеко унесет вода,
Далеко унесет вода...
Над острым шлемом взлетает кирка,
'Изо льда вырубаются штабели бревен,
Вздымаются снежные облака,
И стали седыми шлемы и брови.
Кирки взлетают в облаке снега,
На каждой телеге бревен гора.
И ползет караван —
За телегой телега,
За телегой телега
Бревна увозят подальше
От побережий Днепра...
Солнце садится на глади льда,
На золотом стекле раскололось.
Солнце садится, как всегда,
И к нам долетает простуженный голос:
218
— Спасибо, товарищи, — помогли.
Нелегкая вам работа досталась. —
Ну что ж, мы работали как могли.
Бодрящая нас охватила усталость,
По телу течет.
По телу течет.
Работали мы для родной земли,
К чему благодарности нам и почет!
Земля необъятна, страна широка,
Мы ее перестроим своими руками.
Здесь наши каждый кирпич и доска.
Шагаем снова, шагаем снова,
Земля гудит под сапогами,
Словно в пляске звенят подковы,
А командир нам твердит сурово:
— Шире шаг!
Шире шаг!
Запевайте песню так,
Чтоб девушки вас любили!..
За рядом ряд,
За рядом ряд.
Запеваем песню в лад,
Все в облаке снежной пыли.
Ряд за рядом.
— Эй, веселей!
— Красная Армия
Всех сильней...
Март.
С булыжников стаял снег.
— Шире шаг,
Правофланговый!
Словно в танце звенят подковы.
Снег мы чистили — сто человек.
Звонче, песня!
Шире шаг!
Пусть от злости лопнет враг!..
1931
* * *
Вокруг лишь небо и под небом рожь,
В широком поле мы сидим с тобой.
Неведомый порог перешагнешь —
И что-то обретешь за далью голубою.
А воздух августовский так богат —
В нем пряность осени и свежесть лета.
Вечерних глаз твоих ловлю я взгляд,
Куда-то он зовет и требует ответа...
В бескрайнем поле мы с тобой вдвоем.
Далекий горизонт, закат неторопливый.
Так тихо, так спокойно все кругом,
И люди здесь должны быть молчаливы.
Мы медленно идем рука в руке.
В колосьях спелых мы считаем зерна.
Крестьяне запевают вдалеке —
Как это поле, песня их просторна.
Она к нам приближается, растет,
Бесхитростен напев ее старинный.
И кажется, что август сам поет,
Что с августом мы слились воедино...
1939
* * *
Может быть, кричу я — не пою?
Все еще мой голос ненадежен?
Вот и юность проводил свою,
А не стал уверенней и строже...
Что же делать, если я такой —
Радуюсь, надеюсь иль тоскую, —
Сердце направляет разум мой,
Песню каждую, строку любую.
220
Ну а если от меня ушел
Юный мой задор, ушло кипенье, —
Молодым поэтам всей душой
Я даю свое благословенье.
На земле воспрянувшей моей
Нет дорогам ни конца, ни краю.
Я ценю труды моих друзей,
Успокоенности я не знаю.
Вся страна сейчас так молода,
Что и мы становимся моложе.
Пусть умчалась юность навсегда —
Мы еще из рук не выпускаем вожжи!
Юность не поймаешь ты за хвост,
Но тебе твое послушно слово.
Каждое стихотворенье — мост,
Перешел — и путь свой ищешь снова.
1940
* * *
— Ты отстаешь, — опять твердят друзья. —
Прибавить шагу ты не хочешь, видно!
Уже седеет голова твоя...
Ах, Зелик, Зелик, и тебе не стыдно?
Ну что ж, друзья, простите вы меня.
И солнце щедрым не всегда бывает.
Быть может, в сердце у меня звеня,
Для вас украдкой песня созревает.
Я лампу погасил уже давно,
Но оторваться от стола не в силах.
Разрезав ночь, лучи глядят в окно,
А ночь еще меня не отпустила.
От новостей утратил я покой,
Но не нашел единственного слова.
Глядит бумага чистая с тоской
И первой буквы требует сурово.
221
Наутро ждете вы моих стихов,
Вы, как зубам во рту, им счет ведете.
И, словно нет во рту моем зубов,
Я в ужасе — и вновь спешу к работе.
Я знаю, в будущее далеко
Шагнет наш год, меня зовущий властно.
Но знаю я и то, как нелегко
Его одеть словами песни ясной.
Пока той песни нету у меня,
И солнце щедрым не всегда бывает.
Но знаю, что, в душе моей звеня,
Для вас, для завтра песня созревает.
1940
САМУИЛ ГЕЛЬМОНД
СМЕРТЬ ПОЭТА
(памяти Ошера Шварцмана)
Поэт-солдат погиб и не воскреснет.
А жизнь его оставит в мире след?
Из побледневших уст живая песня
рванулась дальше, в жизнь, сквозь толщу
лет...
Вот так, простясь со всадником убитым,
горячий конь лизнет его уста
и вновь, ударив о траву копытом,
умчится сквозь поля, леса, лета...
1931
МОЕ ПОКОЛЕНИЕ
Свершилось: дрогнул мир, качнулись горы,
прорвал ненастье грозный залп «Авроры».
Но силы темные и там и тут,
как тучи к солнцу ясному, ползут.
И вот уже слышны грома войны
и небеса огнем озарены.
223
И всадники, как стаи птиц, летят,
и сабли, разрезая вихрь, свистят.
И вот идут бойцы за строем строй,
в красноармейских шлемах со звездой.
Ты мал еще. Нельзя. Жди и терпи —
другие скачут по большой степи.
Надев шинель и сапоги отца,
мы все в войну играем без конца.
Деремся честно, как и на войне,
запутавшись в солдатском злом сукне.
Всех Красный Воин победил, могуч.
На небе солнце бьется с войском туч.
И солнце, наконец, свое горенье
счастливому вручило поколенью.
1932
СМЕРТЬ ЛЕСНОГО СТОРОЖА
Даже к дубу приходит
смертельный недуг —
и лесной великан
в травы падает вдруг.
Старый сторож лесной
одряхлел, занемог.
Смерть голодной волчицей
пришла на порог.
Лег старик на кровать.
Знобко. Зубы стучат.
И призвал он к себе
сыновей и внучат.
224
И когда все расселись,
потупив глаза,
боль старик превозмог
и с улыбкой сказал:
— Подойдите ко мне,
попрощайтесь со мной.
Но не плачьте — был счастлив я,
сторож лесной.
Умирает и дуб,
дав другому расти.
Не жалейте, сказав мне:
«Навеки прости!»
Молодые побеги
ласкал я весной.
Солнце, снег, дождь — любил
старый сторож лесной.
Шире дверь распахните
и створки в окне —
все деревья сегодня
пусть входят ко мне,
пусть влетают все птицы —
достаточно сил
и сейчас их любить,
как всю жизнь я
любил!
1938
ПЕРЕД ГРОЗОЙ
Ветер все злей и злей.
Уходят жнецы с полей.
От молнии, небо разверзнувшей,
в траве засверкала роса.
Будет гроза.
К Советская еврейская поэзия
225
Вдруг гром прогремел. И друг к Другу
деревья прижались с испугу.
Трепещут беспомощно листья.
К земле наклонилась лоза.
Будет гроза.
И волны в реке. К непогоде.
И рыба поглубже уходит
и снизу на тучи таращит
испуганные глаза...
Будет гроза.
Но я от беды не расплачусь.
Пусть гром — не вернусь я назад.
Я знаю себя — я не спрячусь,
когда разразится гроза.
1939
МЕНДЕЛЬ ЛИфШИЦ
ОКТЯБРЬСКИЕ ПЕСНИ
1
Исчезло лето в золотых волнах.
И солнце захотело на покой
И тяжело повисло на ветвях
Так низко, что легко достать рукой.
Под грузом ветви гнутся тяжело,
А груз под стать колодезным бадьям.
Сегодня лето красное ушло,
Пожаловала осень в гости к нам.
г
Сегодня дождик по ветвям стучит,
Смывая пыль с трепещущих берез.
Их золотистый колер нарочит
И мрачноват, но трогает до слез.
Шагает осень. Некогда грустить.
В воде пылает медная заря,
Пылает лес, и трудно потушить
Пожар задумчивого октября.
227
10
Когда качнется площадь под ногой
И небосвод от стягов станет рдеть,
Мне кажется — я вечно молодой,
Мне кажется — я только начал петь.
Мы не стареем. Мы вперед идем,
И вместе с юностью шагаю я.
Идет народ, рожденный Октябрем,
И не стареет молодость моя!
1932
ЛЕНИН
Песнь начинать бывает нелегко,
Не раз перечеркнешь
Слова и фразы.
И все ж,
Когда желанье велико,
Она заблещет гранями алмаза.
Значительно трудней
Колодец рыть.
Еще трудней
Корабль спустить на воду.
А он сумел
Дорогу проторить
К Свободе — вековой мечте народа.
Он первым вышел строить новый мир
И, у его же колыбели стоя,
Нам завещал,
Как мудрый командир,
Отстаивать его любой ценою.
Он создал новый мир,
Пустив на дно
Мир сох,
Серпов,
230
Извозчиков и
И конок,
И мне,
Поэту,
Было суждено
Увидеть этот новый мир
С пеленок.
Январь кладет узоры на стекло,
И за окном темно,
Морозно,
Снежно.
А новый мир,
Храня его тепло,
До зорьки отдыхает безмятежно.
Пишу...
Ложится за строкой строка...
Я вспоминаю
Трудное начало
И ясно вижу,
Как его рука
Наш новый мир с отцовской
нежностью качала.
1939
* * *
Мне кол.ыбелью Беларусь была,
Купался я в дождливых теплых веснах;
Но нынче синь родная мне мала —
Я пролил кровь на многих перекрестках.
В Узбекистане опочил мой брат,
Племянник не вернулся с поля боя —
Он смертью храбрых пал за Ленинград,
И русская земля его покоит.
231
3
Пюжар неугасим. Листва в огне.
Крестьяне собирают урожай.
Желтеют горы хлеба на гумне,
И золото стекает через край.
Воркуют где-то нежно сизари.
Лучи остыли в солнечной горсти.
Садовник дожидается зари,
Чтоб спозаранку яблони трясти.
4
Идет разгар октябрьской страды,
И яблоки отряхивает сад,
И в травы мягко падают плоды,
И листья сиротливо шелестят.
Деревья в послепраздничной поре.
Прохладный воздух яблоком пропах.
Груженые телеги на дворе,
И вкус вина и меда на губах.
5
Деревья в послепраздничной поре,
Но главный праздник только впереди.
Он ждет, пока отплачутся дожди
И заморозки встанут в серебре.
Проходит светлый праздник по земле.
Она тончайшим льдом застеклена,
И первый холод зыблется во мгле
За стеклами туманного окна.
6
Протяжней стали песни пастуха,
Скотина стосковалась по теплу,
В хлевах желтеют сена вороха,
И только ветер возится в углу.
228
Он снега ждет. Он бродит по реке,
Он изморозью клены одарил.
Вчера он был уныло вдалеке,
Сегодня утром по лесу бродил.
7
Идет ноябрь. Он словно белит лен.
Он стелет снег еще белее льна.
Но почему мне так отраден он,
Как будто с ним опять пришла весна?
Идет ноябрь. В берлогу лег медведь.
Он больше лес не будит на заре...
Я снова начинаю молодеть
Перед зимой — в студеном ноябре.
8
От капли солнца весел я и пьян.
Меня любая радость молодит.
И солнце светит ярче сквозь туман,
И красная звезда уже горит.
С тех пор, как революции заря
Взошла и осветила этот день,
На всей земле Седьмое ноября —
Особенная дата для людей.
9
Уходит осень. Пасмурный рассвет.
Пернатые давным-давно молчат.
Но за оркестром я тянусь вослед
Среди парней бедовых и девчат.
От песен юности бросает в дрожь.
Одет неважно? Это не беда,
Зато со мною рядом — молодежь,
А с нею не стареют никогда.
229
Не перечислить всех священных мест
И всех друзей, которых не забуду,
И потому, как погляжу окрест,
Мне родина сияет отовсюду.
1948
ВОСПОМИНАНИЕ
Беснуется вьюга,
Метель верховодит...
С ума я схожу
Или мир с ума сходит?
...Кругом автоматы, -
Штыки и гранаты —
Но это не бой.
Со свастикой черной
Зверье — не солдаты,
Ведут целый город
На смерть, на убой.
А вьюга рыдает,
Людей провожает:
Юнцов и согбенных
Худых стариков,
Что тихо, как злаки, -
Под ветром согнулись, —
Глаза их запали
И веки сомкнулись...
А псы хриплым лаем
Во тьме захлебнулись.
Дорога страданий —
Исчадье веков.
Лишь окрик конвоя
И псиного воя
В метельном круженье,—
Все сводит с ума.
Идет вереница...
Напрасно молиться:
О боже, взгляни...
На муки людские.
232
На слезы мирские,
Заступник небесный,
Спустись, сохрани!
Вот черная яма.
Зачем я упрямо
Сквозь годы следы
Преступлений ищу?
На мир ли ропщу?
Это памяти зуммер.
Я ль обезумел
Иль мир обезумел?..
Но я того часа врагу не прощу.
Ведь город построить —
Большая работа.
Взрастить поколенье —
Какая забота?
И все это мигом
Развеять, стереть...
О, чем это можно восполнить?
Безумство — терпеть,
Но кощунство — не помнить!
И вот я стою — и седа голова,
У края, у этого гиблого рва.
Я камень с души не сброшу,
Я с собой унесу
Страшной памяти ношу.
Тех лет, когда мир
Ошалел, обезумел...
Окликай нашу совесть,
Нескончаемый зуммер!
1372
* * *
Возможно ль пройти
Равнодушно земные пути —
По синему снегу,
233
По густо-зеленому лету?
И белому свету,
Высокому белому свету
Ни слова в ответ,
Ни полслова в душе не найти?
Возможно ль пройти
равнодушно
По этой стране —
И полною грудью
Не пить вдохновенную осень
Под шорох дождей,
Что шуршат по кустам
подголосьем,
По рыжим лесам,
По колючей,
Веселой стерне?
И как не увидеть,
Когда откровенно видна
В толчках родника
Предстоящая сила потока,
Что волны седые,
Как горы,
Подъемлет высоко
Над тихою поймой
И тайной пучиною дна.
Куда ни посмотришь —
Таится во всем глубина,
И все, что красиво,— прекрасно! —
Не просто красиво.
И можно ль не выдохнуть,
Не воплотиться
В «спасибо!»,
Не крикнуть:
— Спасибо,
Родная моя сторона!
1978
234
* * *
Что нужно,
Чтобы грусти
Не грянула беда?
Дорога,
Сердце друга,
Что ждет тебя всегда.
Что нужно,
Чтобы скука
Не портила житье?
Слеза
И сердце друга,
Что высушит ее.
Что нужно
Нам с тобою,
Чтоб злых не ведать слов?
Простор над головою
И полный рот зубов.
Чтоб,
Как чесночный зубчик,
Был зубчик каждый свеж.
А в сердце —
Тайный лучик,
Исполненный надежд.
1980
235
ЛЮБОВЬ ВАССЕРМАН
родник
Я вдвоем с рекой на берегу.
Восхищенья спрятать не
могу:
Мне под ноги бросила Бира
Горсти ледяного серебра.
Снег шуршит, нашептывает мне:
— Подходи, не прячься
в стороне!..
Улыбаюсь, не пойму сама —
Неужели все это — зима?
Из-под глыбы ледяной
возник
Юркий по-весеннему родник.
Брызги пахнут свежестью,
чисты,
Как зазеленевшие кусты.
Думаю я — глупый
человек:
Ведь январь, и холодно, и снег,
Так взялась откуда впереди
Радуга у речки на груди?
Не стихает звонкий
родничок,
Как с ладони мельницы,
течет.
И сверкают капельки-огни,
Словно праздник празднуют они.
236
Голос мне почудился вдали:
— Эй, родник, ты родом
из земли
Подо льдом ты набирался
сил,
Ни о чем, родившись,
не спросил.
Рвешься к свету, требуешь
тепла,
Ну, а это — главные дела...
Понимаю ясно и легко:
Год велик, и чудо велико.
Вот и ветер выдумал игру —
Укачал, как девочку, Биру,
Лишь родник — ведь чудо
велико —
Мне кричит:
— Апрель недалеко!
МОИ дом
Нет, места эти не были дикими —
Первозданными были.
Вдали
Сопки таяли в солнечной дымке,
Ждали нас.
И тогда мы пришли.
И земля оживала богатая,
В изумленье гудели леса.
Даже эхо устало подхватывать
Наши юные голоса.
В нас кипело желание страстное
Породниться с землею
трудом.
Я сказала себе:
«Хватит странствовать.
Я у цели.
'И вот он — мой дом».
237
ВСТРЕЧА С ЮНОСТЬЮ
Снег. Первый. Беззвучный,
как в детстве, он радует.
Шепчу я чуть слышно:
«Лети же, лети же!»
Пушистый, он так расстояния скрадывает,
И дальние дали становятся ближе.
А было их, далей далеких, немало.
И вот они все подступили, теснятся.
Ведь были они?
Не приснились?
Не снятся,
Светясь перед взором, как лента немая?
Неужто прошла
сквозь все эти года я,
Встречая любовь, и вражду, и учтивость?
Давно я по белому свету шагаю,
А кажется — только ходить научилась.
Все кружится снег,
все мне голову кружит.
Закутана в снег я, как в мех драгоценный.
Ну чем еще
память сегодня услужит?
Кого там на выход готовит за сценой?
И вдруг —
не понять, через миг, через век ли,
Навстречу мне —
юность моя...
Что, родная?
Ты хочешь сказать,
что меня не узнаешь,
Что я поседела?
Что очи поблекли?
А снег все летит, расстоянья стирая,
А может, плывет от земли и до неба.
Да нет, моя молодость.
Нет, не стара я.
Нет, все это каверзы первого снега!
Вот ты уверяешь,
что я все старею,
А хочешь — начну все дороги сначала?
Вон, видишь, — гора?
Побежим, кто быстрее?!
...Но юность моя головой покачала...
238
ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ ЛЕТО
Я отворила окна, двери,
Прихлынь, поток тепла и света!
Пусть солнце светит, ветер веет,
Входи в мой дом и властвуй, лето!
Цветами твой простор усеян.
Цветет мой край, под солнцем нежась.
Твоя палитра — синь и зелень,
Твое дыханье — зной и свежесть.
Земля до глубины прогрета,
Ее любовно солнце холит,
И только в быстрых горных реках,
Как в ножнах сталь, таится холод...
ОСЕНЬ
Она влечет к себе неудержимо,
Тяжелою ли спелостью плодов,
Задумчивостью позднею
лугов,—
Как разгадаю, чем приворожила?
Леса...
Там запустение пожарищ.
Но в них весна заложена уже.
Не потому ль покой так освежающ
И невозбранно дышится душе?
Я чувствую: мое былое горе,
Воспоминанья бедствий и войны,
Как сумерки в саду, растворены,
Претворены в несхожее, в другое.
Хвала тебе, осенний листопад.
Ты весь — как тихо сказанное слово,
В котором и законченность былого
И то,
чему приспело наступать.

239
БУЗИ ОЛЕВСКИЙ
В ТАЙГЕ
1
Не видно дороги в снегу;
Снег сыплет и сыплет, суров.
Я, даже нагнувшись к земле,
Не вижу своих же следов.
Мне много не нужно теперь,
Мне б крышу и чаю стакан,
Да лошади мерку овса...
Но всюду лишь снежный буран.
Не так бы пустынна была
Безмолвная снежная гладь,
Чтоб видеть живое окно,
Хоть издали лай услыхать.
Вокруг только лес, тишина,
Нигде не мерцает огонь...
Что ищет в ночной темноте,
Что в ветре почуял мой конь?
Мы издали слышим собак,
И хлещет нас снег на бегу...
Так счастье приходит ко мне
Заснеженной ночью в тайгу.
240
2
Там кто-то окликнул собак.
Вот стекла блеснули в окне.
И кто-то с порога зовет —
Выходит навстречу ко мне.
Берет за уздечку коня
Чужой пожилой человек,
Меня приглашает на чай,
Он мне предлагает ночлег.
Старик, по колено в снегу,
Мне светит горящей корой,
А следом, с коптилкой в руках,
Старушка спешит на порог.
Друзья, не знакомые мне,
Выводят из ночи меня,
Хотят накормить, напоить,
Скорей обогреть у огня.
И долго с чужими людьми
Сижу я в их доме лесном,
И смотрят они на меня,
'И думаем мы об одном.
На мили снега и леса,
А в домике столько тепла!
И как хорошо мне с людьми,
К которым метель привела!
КОГДА УБИВАЮТ ПТИЦУ
Холодный камень теплым стал и алым,
На перьях снежно-белых пятна крови,
Сложила крылья птица и упала,—
В замолкшем сердце шарик из металла,
На перьях снежно-белых пятна крови.
241
Над влажным мхом туман седой струится,
Откуда скорбь, откуда боль такая?
С тоской по небу умирает птица,
И туча жаждет на землю пролиться...
Откуда скорбь, откуда боль такая?
С ЛЕСОРУБАМИ
Окно нетрудно спутать со звездою,
Из темноты глядящей на прохожих.
На задних лапах, как медведи, стоя,
Седые ели на зверей похожи,
Когда, дрожа, с ума сходя и воя,
Тайга во мраке борется с пургою.
В такую пору рай на нарах грубых —
Сидеть в тепле, да слушать лесорубов,
Да говорить, а после слушать снова,
Когда ветра ревут, грозя бедою,
И снег сечет, и даже зверолову
Окно нетрудно спутать со звездою.
Чего желать! Блаженствуя и млея,
Друг Другу с каждым часом мы милее,
Внимания полны и интереса,
Мы говорим о мерзлой древесине,
О городах, что встанут в дымке синей,
О путниках, блуждающих по лесу,
О звероловах, жизнь берущих с бою,
О том, что даже им во тьме белесой
Окно нетрудно спутать со звездою.
МОЕ ПОКОЛЕНИЕ
Ржавеют разорванные оковы,
Орлов двуглавых сдали на слом,
И наши братья белоголовые
Вернулись в оставленный отчий дом.
242
Они — побеждавшие в битвах многих,
И мы — подраставшие под огнем,
Вместе пойдем по крутой дороге,
Открытой сегодняшним гордым днем.
Мы видим зелень полей весеннюю,
Трепет лесов и морей кипение.
Дорогу новому поколению!
По жизни шумит мое поколение!
МЫ ВЗРОСЛЫМИ ЕЩЕ СЫЗМАЛЬСТВА СТАЛИ
Исходит кровью солнце в дымной дали.
Высокая рождается звезда.
Мы взрослыми еще сызмальства стали,
И — черт их знает, где они, года!
Мой брат пропал в глухой дали походной,
Шинель оставив с вытертым сукном.
Стальную смерть, его наган холодный,
Теперь в кармане я храню своем.
Года, сменяясь, вихрем пролетели,
Вовек не воротиться им назад.
Ребенком, помню, в утлой колыбели
Проснулся я от грохота гранат.
Спят нынче дети мирно и глубоко,
Колышется над ними полутьма,
Отцы склоняют головы,—до срока
Запорошила снегом их зима.
И в памяти моей давно печали
И радости смешались навсегда.
Мы взрослыми еще сызмальства стали,
И — черт их знает, где они, года!
243
ДОМА СТАНОВИТСЯ ТЕСНО
Для выросших — простора в доме нет,
Для них перрон становится порогом.
Зарей войдя в вагон, я в белый свет
Умчался по неведомым дорогам.
Меня состав вез долго — и привез.
В мир развороченный я всосан ныне.
В ночи тревожной стоя, двух берез
Я вижу очертанья на равнине,
Село, домишек выбеленных ряд.
Винтовку тульскую в руке сжимаю.
Гвоздями сапогов моих примят
Ковер травы. В зеленом этом крае,
Как всякой ночью летней, холст паров
Колышется над травяной парчою.
В нависших тяжко листьях облаков
Шуршит луна, как яблоко большое.
Попой сияет, выкатясь из них...
Колосья зреют в необъятной шири,
Дух сена свежего в полях ночных:
Как будто правда все спокойно в мире.
И звезды чуть дрожат... И где вагон,
Который мчал меня из Черняхова
Сюда, где ныне на великий кон
Отчизною поставлен я сурово?
И, притаясь на остром рубеже
Между творящей и губящей силой,
В глухой полуночи настороже
Стою, на бой готовый каждой жилой.
* * *
Я знаю — впереди штормов немало,
И радости, и горя в мире много,
Но чем бы жизнь меня ни донимала,
Я не забуду, где моя дорога.
244
И если мне смятение знакомо,
И если островком в житейском море
Порою мнится дом, что крыт соломой,
С колодцем, с рядом крынок на заборе,
С курятником, с амбарами для жнива
И псом цепным, зевающим лениво,—
То это лишь минутное. Уж лучше
Мне захлебнуться в черных волнах горя,
Чем жить вот так, гордясь благополучьем,
С покоем оглупляющим не споря.
* * *
Сквозь ужасы и беды я прошел,
Я видел, как, нища, истощена,
Вставала к жизни на руинах сел,
На пепелищах городов страна.
Две пятилетки промелькнули в срок,
Два мира, пронесясь над головой,
Видали, как социализм зажег
В стране впервые свет нетленный свой.
Вновь нет покоя. Неустанно вновь
Вертится жизнь, и сердце второпях
Стучит в ребро, кричит, вскипая, кровь,
И гарью летний небосвод пропах.
И дали — в тучах... Вижу мглу годов,
В ней — зарево пылающих сердец,
И снова муки встретить я готов
И встретить бурю твердо, как боец.
В дыму простор и в вспышках огневых,
Зубовным скрежетом земля полна,
Пять литров крови я несу своих,
Чтоб стала чище на волос она.
Иду я в строй, где место ждет меня.
Пылит дорога... Завтра — быть в бою.
Лазурью затуманенной маня,
Вздымает небо круглоту свою.
245
За все я благодарен вам, года!
За боль, за веру, за открытый взор,
За голову, что, знаю, никогда
Не склонится, чтобы принять позор!
В ГРОЗУ
Дорогой бесконечною с утра
Я шел. Меня измучила жара.
Я клял жару и путь. В любом овраге
Искал я тщетно средь пожухлых трав
Ручья живого, чтоб, к нему припав,
Глотать, глотать струи студеной влаги.
Опустошенностью и нищетой
Дышал простор, стелившийся уныло.
Не пели птицы, бабочка застыла,
Осыпанная пылью золотой.
Спускаясь, солнце плавилось и рдело,
Уже готов я был свалиться с ног,
Когда в степи без края, без предела
Увидел озеро и табунок
Коней разгоряченных: головами
Мотали, терлись шеями они.
Томимый жаждой, жгучею, как пламя,
К воде пустился я бегом... В тени
Под ясенем поникшим — незнакомый
Там человек сидел, объятый дремой.
И так устал я, что ни одного
Не молвил слова; что ему с приветом
Руки не подал;
Молча близ него
Лежал я долго на песке нагретом.
Следил я в сладком полузабытьи,
Как рыжие хлопочут муравьи
Над гусеницей, как ползут козявки,
Как, в небе набухая, облака
Плывут, сливаются в растущей давке.
246
Я был безволен, я слабей жучка
Себя почувствовал в степи просторной,
Насупленной, и сумрачной, и черной.
Мигали молнии издалека,
И сел я с сердцем, бьющимся в тревоге.
И поглядел на ближние излоги.
Стояли лошади, столпясь вокруг.
Предгрозовая тишь их устрашала,
Их после каждой вспышки брал испуг,
И, головы закинув одичало,
Как будто бы почуяв блеск ножа,
Они брыкались, в бешенстве визжа.
Когда же солнце скрыла мгла густая
И грохнул гром, просторы потрясая, —
В степи встопорщенной, где мрак сплошной,
Взметая копны грив, как леших стая,
Пустился скопом вдаль табун шальной.
И молнии, как отблески пожара,
Залили степь... Загикал ветер яро,
И ясень пал, издав короткий крик,
И человек преобразился вмиг.
С развеянными полами кафтана,
С растрепанною бородой, со ртом
Раскрытым, он бежал средь урагана,
К земле пригнувшись, презирая гром,—
Бежал он,
Лошадей своих скликая.
— Кош, кош,— с мольбой кричал в простор
без края
Неустрашимый этот человек,
И жеребенок задержал свой бег,
Заржали лошади — одна, другая...
И потянулся к пастуху назад
Табун, еще смятением объят,
Ступая слепо, как завороженный...
И в блеске молний, жегших мрак
сгущенный,
Лишь человек сквозь грозовой хаос
Коням навстречу слово ласки нес
И взор, огнем сердечным освещенный...
247
Пред ним склонялись травы чередой,
И на черте заката сокровенной,
Пылая, солнце
(Прикажи он: стой! —
Оно остановилось бы мгновенно!)
Светило нам, измученным вконец,
Нам, унимавшим бурный бой сердец,
Шатавшимся от устали смертельной.
И я себя могучим беспредельно
Почувствовал в степи, где мрак сплошной
И диких вихрей злобные порывы.
И вот на мертвый ствол неторопливо
Уселся этот человек со мной,
И так мне стало хорошо средь рева
И рокота, что, полный светлых сил,
И человека этого чужого,
И самого себя я полюбил.
МАТВЕИ ГАРЦМАН
МОЛОДОСТЬ
Молодость моя: глаза смеются,
Чувства не седеют, дни легки,
У меня перед глазами вьются
Солнца золотые мотыльки.
Мой прозрачней взор от золотого
Солнечного ясного луча.
Кровь у человека молодого —
Кровь моя — красна и горяча.
Жизнь люблю, и мне б не на постели
Умереть при траурных свечах,—
В час конечной битвы в жарком деле,
С боевым оружием в руках.
Я хотел бы пасть на поле брани,
Чтобы с обнаженной головой
Мне мои друзья-однополчане
Отдавали долг последний свой.
НА СЕВЕРЕ
На севере, где от мороза
Чернеет одежда берез,
Весною в теплице совхоза
Зацвел молодой абрикос.
249
Привез его с теплого юга
На север колхозник один.
Берег и лелеял, как друга:
Цветет абрикос среди льдин.
Глядят на него с восхищеньем
Герои трелёвок и пил,
Как будто весенним цветеньем
Он севера лед растопил.
ЗВЕЗДНЫЕ НОЧИ
Звезды падают на землю —
На мою,
И о них, летящих искрах,
Я пою.
Эти искры проникают
В песню, в стих,
В наших подвигах сверкают
Молодых.
Небо звездное — как поле,
Где цветут
Все цветы земли родимой,
Славя труд.
Выйди в ночь, броди свободно
Меж планет,
Вдень звезду в свою петличку —
Маков цвет.
От зари иду я с песней
До зари.
Звезды светят, как вселенной
Фонари.
Знаю, молодости нашей
Путь открыт:
До планет она далеких
Долетит.
250
Я смотрю в ночное небо,
Дружен с ним.
Мой ровесник, эти дали
Покорим!
Славим землю, все богатство
Рощ и рек.
Скоро звезды завоюет
Человек.
Звезды падают на землю —
На мою,
И о них, летящих искрах,
Я пою.
ТЫ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, ОТКУДА Я?
Ты хочешь знать, откуда я?
Я с Украины, я с Полесья.
Там детства моего ладья
Плыла, как медленная песня.
В хатенке маленькой, в глуши,
При огоньке коптилки черном,
Там слово —гром моей души —
Во мне забилось, непокорном.
Там в кузне под моим окном
С огнем возился мастер старый,
И слышал в сердце я своем
Кувалды тяжкие удары.
Ходил я в поле по утрам,
Где косы звонкие сверкали,
И запах роз, и запах трав
Мне грудь тогда переполняли.
Я мял колосья на гумне,
От счастья сердце ликовало,
И черноземная во мне
Моя республика вставала.
Я воспевал в моих стихах
Людей и юность Украины,
И неба синь, и гром в полях,
И детства давние картины.
251
Под светлым небом, где я рос,
Где черпал счастье неустанно,
Я брал в стихи и свежесть роз
И тишину степных баштанов.
Я не хотел, чтобы печаль
Мои напевы затемнила,
Как тучи розовую даль,
В которой все для сердца мило.
Там песня нежная моя
Летит на крыльях голубиных...
Ты хочешь знать, откуда я?
Я с нашей славной Украины!
ЮНЫЙ СКРИПАЧ
Ах, черные кудри, в глазах огонек!
В священную битву ушел паренек.
Надвинута шапка на левую бровь,
Ружье за спиною, а в сердце — любовь.
Он был музыкантом. С таким скрипачом
Свинцовая вьюга была нипочем.
Бывало, лишь к скрипке притронется он,
И с песней подымется весь батальон,
И ринется в смелой атаке вперед,
И в поле развеет деникинский сброд.
Но парня враги захватили в бою.
И молодость жаль, и винтовку свою.
И скрипке теперь не коснуться плеча:
Валяется скрипка у ног палача.
Враг к парню подходит, усы теребя.
— Пора наступила прикончить тебя.
Но если ты сделаешь, что прикажу,
Останешься жив, я тебя пощажу.
252
Ты скрипку возьми и, чтоб слышал весь край,
Нам «Боже, царя...» перед строем сыграй!
Вот скрипку он обнял за девичий стан.
По струнам, казалось, прошел ураган.
То гнев справедливый на струнах пылал,
И песню коммуны весь край услыхал.
И тотчас — воспрянувшей песне в ответ —
Палач разрядил в скрипача пистолет.
На землю сраженный упал паренек,
Но песня взвилась над врагом, как клинок.
СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР '
О, слушайте, слушайте, земли и воды:
Охвачено пламенем сердце мое!
От юга до севера встали народы
За мир, за свободу, за счастье свое.
Пусть враг свирепеет, пусть воют орудья,
Пусть в снежной степи полыхают огни...
Отчизна моя, ты могучею грудью
В боях защищаешь грядущего дни!
Спешат наши танки по мерзлому полю,
Громя озверевшие орды врагов.
Захватчик, чернея от злобы и боли,
Лежит в беспредельном разливе снегов.
Скалу из песчинок слагает природа,
И в небе вершину горы не достать...
Все горе, весь гнев, все страданье народа
Хочу я в единую волю собрать.
1 Последнее стихотворение поэта, присланное им с фронта.
253
Нет силы терпеть... Сердце вырваться хочет
Из клетки грудной. Разбивает ее.
Дни темными стали и светлыми ночи,
А солнце кровавым, как сердце мое.
...Вы, может быть, видели: в снежной
пустыне
Вагоны по рельсам летят и летят?
От родины пленниц везут по чужбине,
Тоска и страданье на лицах девчат.
Вагон на ходу точно люльку качает,
Не счесть в нем живых человеческих бед.
Вон женщина, в угол забившись, рыдает
О том, кто еще не родился на свет...
Ей видится: в небе трепещут зарницы,
Взрываются бомбы... Смятенье и кровь...
Ребенок под сердцем ее шевелится.
Ребенок — надежда ее и любовь.
У горла удушье гадюкою вьется
И шею покрепче стремится обвить,
И кажется, вот-вот сейчас оборвется
Всей трепетной жизни тончайшая нить.
А мы... мы стоим. Мы не можем без дрожи
Глядеть, не умея страданья унять.
Но кто успокоить роженицу может?
Кто боль материнскую может понять?
Но вот уже мать на дощатой постели
Ребенка к груди прижимает своей,
А поезд летит в огневые метели,
Стремительный поезд надежд и скорбей!
А я, как хронометр страданья людского
И радости, что я — со словом своим?
Мне трудно в тоске моей вымолвить слово:
Как морем, захвачен я горем людским.
Фашистские нелюди! В пламени боя
Мы вас покараем за ваши дела!
А здесь, над страдающей матерью стоя,
Хотим, чтоб она свою боль уняла.
254
Хотим, чтоб для счастья родился ребенок,
Цветок непорочный, любви торжество.
И вот мы, в шинелях, войной опаленных,
Готовы все сделать для счастья его.
Когда бы я мог в грозовую годину
Утешить не знавшую радости мать,
Я б стал ей сестрой или братом единым,
Чтоб только печаль в ее сердце унять.
Я стал бы ей сыном, пускай и несчастным,
Я б стал огоньком ей, что светит в пургу,
Опорой души ее, светочем ясным,
Который я в сердце своем берегу.
О горе мое! Глубже неба ты, горе!
Качнулись, рванулись вагоны не в лад,
Посыпались стекла... На снежном просторе
Вновь дыма столбы, завыванье гранат.
Бесчинствует крупповская батарея,
И воют снаряды, на поезд летя...
Осколками мать разорвало быстрее,
Чем народилось дитя.
Ему даже имени дать не успели.
Я плачу... И горло сжимает тоска.
А в мире под свист бесконечной метели
Из крови и слез расплеснулась река.
Теперь у меня есть единая мета,
Есть мать у меня и любимая есть,
Есть жизни моей оправдание — это
Священная и справедливая месть.
Все беды и горе измерить до края,
С поста своего ни на миг не сходить!
Я ненависть нынче, как знамя, вздымаю,
Чтоб слезы отчизны своей осушить.
Ни звука кругом, ни огня, ни дыханья...
Безмолвье израненной мерзлой земли.
Здесь сестры мои, не стерпев поруганья,
В могиле последний приют обрели.
255
Кто видел, как мать у развалин блуждает,
Все ищет детей, разгребая золу?
Кто видел, как к люльке она припадает,
Целует ее и уходит во мглу?..
На черных деревьях, средь хат обгорелых,
Средь дымных руин, где стенанья и плач.
Качаются мертвые... Голое тело...
Одежду и обувь содрал с них палач!
Ищу свою мать, обходя пепелище.
Напрасно! Уже не найти ее там...
Я больше не плачу... Метелица свищет,
И месть моя путь преграждает врагам.
На свете, наверное, нет такой кары,
Чтоб мы им за все отплатили в бою.
Угасшие вновь я вздуваю пожары.
Куда вы любимую дели мою?
Мне чудится: слышу я голос Толстого, —
То совести голос на светлом пути;
В сердцах отзывается вещее слово:
«Захватчикам — гнить, а народу — цвести!»
А книга его о войне и о мире
Лежит на известке, в золе и в пыли,
Но голос звучит все победней и шире, —
Тот голос как совесть родимой земли.
Вот ветер сорвался, огонь раздувая,
Листает страницы, их рвет на лету,
И в ночь ударяет волна огневая,
И брызгами искры летят в темноту.
Пылают жилища, и книги пылают,
И судьбы людские объяты огнем.
Но люди огнем же злодеев карают,
В огне мы свой гнев и расплату несем!
Иду я все дальше... Я должен всю чашу
Народного горя испить до конца.
Я должен победу выковывать нашу,
Так требует долг патриота-бойца.
256
Я вижу: лежит в стороне от дороги
Надгробье, разбитое бомбой; в руке
Кусочек трехгранный держу я в тревоге,
Целую его... Нет предела тоске...
Вокруг меня камни — осколки святыни...
Как смеешь, палач, ты могилы топтать
И, землю отцов превращая в пустыни,
Как смеешь священный их прах осквернять?!
Где кара, достойная гнева народов?
Где сила, могущая горы поднять?
Есть кара! Есть сила! Есть знамя свободы!
Его высоко держит родина-мать!
Довольно, довольно, довольно, довольно!
Страданиям скоро наступит конец!
Вздохнут наши люди свободно и вольно,
Тот день недалек. Я клянусь, как боец!
Чем полночь темнее, тем ярче светила,
Чем глубже печаль, тем слеза горячей.
Я вижу: сквозь тучи заря проступила,
И сердце мое устремляется к ней!
Свой подвиг свершит всенародная сила.
Так много боролись мы дней и ночей!..
Я вижу, я вижу: расходятся тучи...
Пусть летчика-сокола недруг подбил,
Но все же в последнем порыве могучем
Наш летчик цистерны врага разбомбил.
Вот смерть, что, как солнце, мне жизнь
озарила!
Гастелло— отваги живой образец.
Гастелло! Бесстрашье твое вдохновило
На подвиги тысячи тысяч сердец!
Не плакать, не плакать, как лебедь подбитый,
Не думать в сраженье про рану свою,
Смерть встретить с презреньем, со взором
открытым,
Как встретил ее наш Гастелло в бою!
Родная земля — мать великих героев.
Любовь наша гневом священным сильна,
И каждый из нас в битвах силы утроил,
И в каждом великая правда — одна.
9 Советская еврейская поэзия
257
В самой преисподней мы правду добудем,
Добудем!.. Хоть вьются там полчища змей.
Победа придет к исстрадавшимся людям,
Свобода и счастье придут вместе с ней!
Народ мой! Идешь ты с народами вместе
Советскую родину оборонять.
Она — образец благородства и чести,
Она — наша верная нежная мать.
Отчизна! Свой меч ты нам в руки вложила.
Клянемся: его мы не вложим в ножны,
Покуда захватчиков черная сила
Бесчинствует в мире. Всех ждет их могила.
Сердца наши ленинской правдой сильны!
ИОСИФ КОТЛЯР

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ГЛАЗА
Блестящий, недавно родившийся месяц
Скользит, пробирается меж перелесиц.
В прохладном его серебристом тумане
Бреду не спеша от поляны к поляне.
Мы вместе подходим к высокому стогу.
— Дружок! — говорю. — Отдохни здесь
немного!
Глаза человека здесь нынче светили,
С их ласковым светом ты спорить не в силе!
Глаза улыбались, друзей согревали...
Их радость, их нежность исчезли едва ли...
Сиянье души — не пустяк и не малость!
Оно на земле задержалось, осталось!
Да вот — погляди! — меж травинок блистая,
Не искра ли смеха дрожит золотая?..
И месяц смущенно укрылся в тумане...
Один я стою на безмолвной поляне.
259
ЗАЖГИ СВЕТ!
Вьюги веселье, холод ночной
Ты на губах принесла с собой...
А я-то жду тебя — сам не свой...
Зажги свет!
Шорох заслышу, тень промелькнет —
Сердце забьется: «Вот она, вот
Порог переступит и свет зажжет...»
Зажги свет!
Входи поскорей! Что стоишь в дверях?
Есть у любви свои боль и страх...
Весь вечер сижу я вот так, впотьмах...
Зажги свет!
ОТБЛЕСК
Ребенок вдруг проснулся в колыбели,
Расплакался — и тут же смолкли крики:
Отброшенные зеркалом, блестели
На потолке серебряные блики.
Он улыбнулся им светло и мило,
Как будто мир увидел неизвестный,
Который, что бы ни происходило,
Жить будет в памяти как сон чудесный.
Быть может, он увидел там такое,
Что сделает его навек счастливым,
И мужества придаст, и успокоит,
И будет в нем всегда и всюду живо.
Куда б судьбою ни был он заброшен,
Он не забудет сень родного крова...
О, где же ты, мой радостный, хороший,
Зеркальный отблеск детства золотого?
260
СКАЗКИ О ЛЕСЕ
Не могут сказки никогда
Стареть и умирать!
О лесе в давние года
Мне сказку пела мать.
Я полюбил с тех пор леса,
Которым век шуметь,
Где прячется моя лиса,
Мой заяц, мой медведь.
Вторую сказку средь двора
Мне спел могучий сук,
Когда под взмахом топора
Он стал поленом вдруг.
Потом с трудом он в печку лез
И влез едва-едва.
Ну как же не любить мне лес,
Дающий нам дрова?
Поведал третью сказку мне
Рубанок на доске,
Когда ее по всей длине
Стругал на верстаке.
Он мне рассказывал без слов,
Что в комнате моей
Без леса не было б столов,
И стульев, и дверей.
Четвертую теперь спою
О лесе сказку вам:
Я милую жену свою
Впервые встретил там.
Ее в то утро всей душой
Я полюбил в лесу,
И в сердце образ дорогой
Я с этих пор несу.
Мне сказку пятую на днях
О лесе рассказал
Друг — отличившийся в боях
Отважный партизан.
Он крался здесь к врагам сквозь тьму,
С винтовкой на весу,
И орден Ленина ему
Вручили в том лесу.
261
Шестую сказку, всех милей,
В секрете я держу:
Когда-нибудь среди полей
Я желудь досажу.
И пусть под самый небосвод
Деревьев гущина
Зеленой сказкою встает,
Что в жизнь воплощена!
АТАКА
В порыве великом
Бегом по снегам
Неслись они с криком
Навстречу врагам.
Вперед без оглядки
На стаю смертей
Бежали десятки
И сотни людей.
И бремя, что тяжко
Томило сердца:
Под липкой рубашкой
Слова письмеца
С намеком печальным,
И вздохи во мглу
Старушки, что в дальнем
Селенье, в тылу,
Все молит, чтоб грозы
Минули сынка,
И девичьи слезы,
И боль, и тоска,
Что рвутся наружу,
Стучатся в стекло, —
Все это сквозь ужас
Вперед их вело.
262
В порыве великом
Навстречу врагам
Бегом они с криком
Неслись по снегам.
Но с большею силой
Кричал человек,
Кто дома и милой
Лишился навек,
Кто, рвавшийся к бою
Сквозь муть и снега,
Видал пред собою
Одно лишь — врага.
ЖИВЫЕ должны жить
Свежа поныне боль, как свежи
Бугры могил, что пролегли —
Куда ни глянь, одни и те Же —
В четыре стороны земли.
Глазами, полными кручины,
Невысохшими и сейчас,
Мы вглядываемся в руины,
Где в каждом камне скрыт рассказ
О мире, о труде, покое,
Надежде, озарявшей путь,
Чтоб одиночество глухое
В глаза не смело нам взглянУть-
Как сладить с памятью серДечн°й>
Что столько вобрала в себя
И, о потерянном скорбя,
Тревожит душу бесконечно.
Да, боль свежа. И в синей дымке
Передвечерней, в смутный нас,
Мы вновь перебираем снимки
Людей, которых нет средь нас.
263
И мысленно в своей кручине
Мы крепом обрамляем их —
Увы, вот все, что от родных
И близких уцелело ныне!
Но жить, но жить должны живые!
Простите, мертвые друзья,
Про ваши беды роковые
Кто порасскажет, не тая?
Кто вашей муки беспредельной
Всю горечь передаст тайком
Ребенку с песней колыбельной
И материнским молоком,
Чтоб помнили потомки свято:
Текут не реки лишь одни,—
И человечья кровь когда-то
Рекой текла за днями дни.
Нет, не одни вопят утесы,
Теряясь в беспросветной мгле,—
И крик ваш тысячеголосый
Рвался из тюрем на земле.
Но был задушен он рукою
Врага! Досель из края в край
Гудит как эхо громовое:
— Сторицей за меня воздай!
Живые жить должны, и снова,
И снова в мире быть должны,—
Иначе кто замолвит слово
О вас, виновных без вины?
Да, ваше имя не забыто,
Его храним в сердцах своих,
Но памятников никаких
Не ставим вам: едва ль для них
Достанет на земле гранита.
Простите, мертвые, что стих
Свой поминальный — для живых
Сложил я страстно и открыто!
ОБСЕИ дриз
МЕЧТА
Я верю — мне сердцем дано это право —
Останется — к этому время ведет —
На вооруженье Советской державы
Одна только, пушка, что в час величавый
На Зимний нацелил восставший народ,
Один только крейсер, что к новым причалам
Пробился с пальбою, Неву бороздя,
Один броневик под полотнищем алым,
Что первой трибуною был, пьедесталом,
Поднявшим над стихшей толпою вождя.
1936
САНДАЛОВАЯ ПАЛОЧКА
Видели вы палочку
В музее под стеклом?
Пахнет она пряным
Солнечным теплом.
Гладкая, душистая,
Была она, ребята,
Веточкой сандалового
Дерева когда-то.
265
Пел на этом дереве
Пестрый птичий рой,
Мимо слон-громадина
Проходил порой.
Воды Ганга синие
Дерево поили,
Обсыпали дерево
Клубы красной пыли.
...К нам, в Страну Советов,
Все ведут пути.
Вздумали индийцы
К Ленину пойти.
Собрались однажды
Под шатром зеленым:
— Кость свезем слоновую
Ленину с поклоном.
Яркие алмазы
Есть в стране у нас —
Ленину в подарок
Отвезем алмаз.
Богата жемчугами
Морская глубина —
Отберем для Ленина
Лучших два зерна.
— Братья,— тут старейший
Молвил не спеша,—
Прозрачнее алмаза
У Ленина душа.
Сердце же богаче
Всех морских глубин;
Носит в нем сокровища
Ленин-исполин.
С чем сравнить бесценное
Ленинское слово?
Тверже и весомее
Кости нет слоновой!
266
Ленину дороже
Будет скромный дар,
Лишь бы сердца нашего
В нем хранился жар.
И, вспоенную соками
Древней той земли,
Сандаловую палочку
Ленину свезли.
Вот она, глядите,
В музее под стеклом —
Палочка, пропахшая
Солнцем и теплом.
1940
ВИСЕЛИЦА
Сожженные дома с землею вровень,
Торчит лишь остов школы, небом крыт,
Да виселица из корявых бревен
На страже у околицы стоит.
Нет ни души. Вокруг мертво, мертво.
Молчанье это злое нестерпимо...
Все кажется, что кто-то смотрит в спину.
Но только1 обернешься — никого.
— Эй, выходи, — кричу я, — кто живой! —
Ни эха, ни раскатов отдаленных...
И тут я замечаю, сам не свой,
Что виселица вся в ростках зеленых.
1943
267
СКРИПКА
Скрипка моя старая
На шкафу лежит.
Я сыграл бы что-нибудь,
Да рука дрожит.
Подарил бы я ее
Музыкантам юным,
Но повисли на колках
Сорванные струны.
Помню, первая струна
Словно мама пела.
А вторая — родничком
Ласковым звенела.
Третья плакала навзрыд
И смеялась звонко.
И была она — струна —
Похожа на ребенка.
Голос матери моей
Отзвучал, погас.
Родничок живой иссяк
В полуденный час.
А ребенок — что с ним сталось
В ночь и дождь и слякоть?!
Он смеяться перестал
И не может плакать.
Лишь четвертая струна
Чудом уцелела.
Но не трогайте ее! —
Слишком наболело.
Мастер, мастер, оживи,
Вылечи мне скрипку!
Песни мамы ей верни,
Слезы и улыбку.
Что угодно
Попроси,
Душу
Скрипки
Мне спаси!
1944
268
СЕДА ГОЛОВА
Самуилу Галкину
Седа голова,
И ноет плечо,
Но в сердце моем
Есть песня еще.
Если б я смог
С начала начать,
Руки бы к небу
Простер я опять,
Как в детстве, бежал
И дождем бы
Играл:
И в дождь
И в град
Люблю я играть.
Седа голова,
И ноет плечо,
Но в сердце моем
Есть песня еще...
Если б я смог
С начала начать,
Я на руки землю бы
Взял — покачать.
С туманом,
С бураном,
С пургой бы качал
И, все что недодано мне,
Получал.
Я море страданья
Не выпил до дна,
И рюмочка счастья
Осталась одна...
Седа голова,
И ноет плечо,
Но в сердце моем
Есть песня еще...
1956
269
СВИДАНИЕ
Вопреки железному канону,
Мастер, одержимый красотой,
Сотворил Сикстинскую мадонну
Ясноликой женщиной простой.
Вырвавшись из векового плена,
Дав мечте земное бытие,
Он всепокоряющим, нетленным
Материнством наделил ее.
Затененный дымкою печали,
Взор ее задумчив, тих и прям.
Небеса и те не устояли
И овечкой льнут к ее ногам.
Вся в дыханье благовонном нивы
Босиком скользит она, светла,
И земля земное это диво>
Золотой оправой обвила.
Рафаэль, он все предвидел будто,
Силу ей чудесную придав:
Вой сирен, снарядов голос лютый,
Черный плат обуглившихся трав.
Не она ль, Сикстинская мадонна,
Женское достоинство храня,
Долг свой выполняла непреклонно, —
Вынося сраженных из огня.
Не ее ли сердце разрывалось,
Хороня добро и красоту,
Не ее ль целительная жалость
Тяжких мук снимала остроту?
Не она ль, Сикстинская мадонна,
Кутая голодное дитя,
По дорогам бед брела без стона,
Мужество бездомных обретя,
Угнанная в рабство, припадала
Ухом к скользким плитам ледяным,
С пленными подругами гадала,
Не спешит ли избавитель к ним?
270
Дождалась... Пройдя сквозь все
заслоны,—
Факел победителя в руке,—
Выручать он бросился мадонну,
Замурованную в тайнике.
Вот она в летящем покрывале,
С ней ее младенец. Сброшен прах.
Ищет взгляд того солдата в зале,
Что из тьмы их вынес на руках.
1956
МЕЛЬНИК
Бывает, сяду с другом
За кружкою пивной,
И вдруг проснется юность,
Овладевая мной.
Ей надо петь и прыгать,
Она напряжена,
Как под смычком скрипичным
Певучая струна.
Но плохо верят люди
Струне заветной той,
Твердят они: «Опомнись,
Ведь ты совсем седой».
Ну как мне доказать им,
Что старость далека,
Что с мельницы пришел я
И в волосах мука,
За мельницей травинки,
Седые от муки,
Кругом в полях осенних
Синеют васильки.
271
Тот день был тих. Шафраном
Пропахший ветерок
Дремал, когда с винтовкой
Я за мешками лег.
Потом рызрыва грохот,
Нахлынувшая мгла...
И вдруг: «Открой-ка, мельник,
Я жито привезла».
Я выполз через силу,
И охнула тогда
Крестьянка пожилая:
«Ой, лишенько — беда!»
А после приютила,
Но только жаль до слез,
Что так и не отмыла
Муки с моих волос.
1959
ДЕВУШКА ШЛА
Девушка шла
По земле не спеша,
Люди смотрели
Ей вслед — «хороша!».
Шла она —
Добрая весть красоты,
Взгляды с собой
Унося, как цветы.
1961
272
УЧИТЕЛЬ
Чуть-чуть глаза прищурились, и тотчас же
Становится вокруг белым-бело.
Лежит клубком пушистой белой пряжи
Среди полей родимое село.
Лишь ниточка по косогору кружит,
К той проруби спускается, змеясь,
Похожей на бездонный синий глаз,
Где мать моя белье полощет в стужу.
Вот он, наш старый, неказистый дом,
Под клетью пес прижался лопоухий,
Пропах дымок березовым листом,
Капустою, бедняцкой затирухой.
Задумчивый теленок у плетня,
С глазами влажными, как простокваша...
Нахлынуло так детство на меня —
Оно чем отдаленнее, тем краше.
Чуть-чуть глаза прищуришь — ранний час.
Не тронут снег. Но вот, прямой и строгий,
Прошел учитель в школу мимо нас,
Следы его синеют на дороге.
Из лунки в лунку я за ним иду,
Обваливая ледяную кромку,
Все время повторяя на ходу:
«Кого — чего, кому — чему» — негромко.
Растягиваю как могу шажки,
Чтоб точно вставить в лунку сапожки.
Уж иней мне посеребрил виски,
Как мне давно по возрасту пристало,
По свету разбрелись ученики,
И старого учителя не стало.
Счет потерял я людям и годам,
И многое из памяти роняю,
Но и поныне по его следам
Ступаю я, шаги по ним ровняя.
1962
273
СЛАВА ТЕБЕ, ЖИЗНЬ!
За это за одно я
Прославлю жизни милость —
Что выдать мне рубашку
Она не поскупилась.
Хотел чужие раны
Перевязать помочь я,
Поэтому рубашку
Всю изорвал я в клочья.
1965
ГОРЕЛА СВЕЧА
Горела свеча,
Плакала свеча.
От радости,
Что она горит,
Плакала свеча.
И натекали
На подсвечник
Розовые леса,
Дворцы,
Пещеры.
А наутро невеста
Из того, что осталось
От растаявших замков,
Пещер и лесов,
Теплыми пальцами
Вылепила веточку
И пришила к фате.
И светилась невеста
И плакала,
Как свеча.
1965
274
СТАРАЯ ЛОШАДЬ
Дремлет старая лошадь,
Пригретая мартовским солнцем,
Забыв обо всем.
Только дрожь,
Словно легкая рябь по реке,
Пробегает по коже
С синими проплешинами,
Будто кто-то старался стереть
То, что написано было
Кнутом,
Но не смог.
1965
ЛИСТЬЯ
Ах, как красиво рождаются листья!
Словно кулачки новорожденного,
Еще сжатые,
Еще замкнутые,
Но уже в небо нацелены:
— Все мое!
Все мое!
Ах, как красиво умирают листья!
Словно раскрытые восковые ладони
Того,
Кто уходит в мир иной:
— Глядите,
Мы ничего не взяли с собой,
Ничего.
1967
275
КОГДА МАМА УЛЫБАЕТСЯ
Улыбнется мама —
Звезды засияют,
А мертвые камни
Будто воскресают.
Когда мама улыбается...
Рассмеется мама —
Седой молодеет,
А мешок с заботами
Заметно худеет.
Когда мама улыбается...
А заплачет мама —
Лучше б я не дожил!
Когда плачет мама,
Сын заснуть не должен.
Когда плачет мама...
1969
* * *
Оставляет
Ветка плод,
Оставляет
Пчелка мед,
Нивы —
Золото зерна,
Золотой янтарь —
Сосна,
Овцы —
Тонкое руно,
Лозы —
Пряное питье,
Оставляет человек
Имя доброе свое.
1970
276
МАТВЕЙ ТАЛАЛАЕВСКИЙ
МАМА
Дерево в зеленой мгле
С корнем, высохшим от зноя,
И с кривым стволом-спиною, —
Еле ходишь по земле,
Мама, дерево во мгле!
Помню я тебя здоровой
И веселой. Но твой цвет
Увядал от горьких бед.
Столько ты в глуши суровой
Испытала и стерпела,
Что опал твой ранний цвет,
Песнь свою ты не допела.
Не допела...
Снова, снова
Ты стонала: «Боже мой!»
Эти слезы —
Клей сосновый
На коре лица сухой.
Лучше мне не вспоминать,
Лучше горе и беду
Заменить на радость ту,
Что на свет дневной явилась,
Словно ветка из ствола...
Мама, старенькая мама,
Ты по-прежнему светла.
277
Ветры буйные
Упрямо
Гнули бедную к стене,
И твои страданья,
Мама,
Обжигали душу мне.
Помню я
Твои мечтанья,
Мама, дерево мое,
Про счастливое житье...
Как сухой нам хлеб давала, —
Много ль надо бедняку?..
Как за нашу жизнь дрожала,
Словно листик на суку...
Мама, дерево седое,
Всюду горе за тобою
Шло, вздыхая тяжело.
Посмотри, как солнце ныне
Светит ярко, и тепло.
Верь мне, верь родному сыну, —
Время новое пришло!
1935
СТОРОЖИХА
В тяжелых валенках,
В тулупе, с фонарем,
Колеблемым протянутой рукою, —
Что сторожит она?
Покой и тишь кругом...
Дорогу,
Перекрытую доскою?
Горит ее фонарь,
Колеблемый рукою.
Ни хаты, ни строения, —
Темно.
Пройдет состав —
278
И вдаль они умчатся.
Так что же сторожит она?
Зерно?
Амбар,
В котором хлеб —
Ее богатство?
Она внимает гулу вдалеке,
Приподымая свой флажок зеленый.
Одна...
И лишь фонарь
В ее руке!
А где-то
Свищет поезд
Утомленный...
В дремучей темноте
Так хочется порой,
Чтоб рядом кто-то был,
Когда вдоль полотна
В тяжелых валенках она идет.
Одна,
А даль пуста...
Железную дорогу,
Как нерв страны,
Внимательно1 и строго
Она хранит
Без отдыха и сна.
И, как фонарь
В руке ее рабочей,
Горит ее душа во мраке ночи.
1940
ДЫХАНИЕ ЗЕМЛИ
От пыли посерели сапоги,
В царапинах от проволоки жгучей.
Ах, сколько раз,
Когда б не странный случай,
Я сгинуть мог от мины иль пурги.
279
Но, знать, не суждено
Упасть во, мгле
Лицом вперед, как многим приходилось.
Живой еще я нужен на земле,
Чтоб ею я, а мной она гордилась,
Солдатом, отстоявшим край родной.
Прижавшись к ней,
Под звездами ночуя,
Ее дыханье тяжкое я чую,
Прислушиваясь к тишине ночной.
Знать, суждено —
В снегу или пыли —
Мне услыхать дыхание земли.
1941
ВДВОЕМ С ТОВАРИЩЕМ
Траншею с товарищем рыли мы темною ночью,
мы темною ночью.
И вороны вились над нами, как дымные клочья,
как дымные клочья.
Вдвоем мы трудились, шатаясь,
от жгучего пота черны,
от жгучего пота черны.
И рухнул мой сверстник, сраженный,
на горькую землю войны,
на горькую землю войны.
Где б ни был, вовек не забуду я имя его,
я имя его.
Покуда живу, мстить я буду везде за него,
везде за него.
Покуда живу я на свете, все будет
казаться солдату,
казаться солдату,
Что сердца частицу товарищ мне отдал,
как брату,
мне отдал, как брату,
280
Товарищ, что рухнул на бруствер,
меня заслоняя собою,
заслоняя собою,
Чтоб солнце меня озаряло лучами,
взойдя после боя,
взойдя после боя.
В той самой траншее я верного друга
засыпал землею,
засыпал землею.
Но в сердце моем не смолкает поныне
то карканье злое,
то карканье злое.
1942
СОЛНЕЧНАЯ ОСЕНЬ
О, эти песни, встречи и объятья,
Распахнутые щедро и тепло...
Вот здесь моих расстреливали братьев,
У сквера.
И ничто, их не спасло...
И тяжело,
До боли тяжело
Мне вспоминать
Тс дни, те переправы,
Когда без сил валился я в траву.
Я слишком долго шел —
И наяву
Дал время недругу
Чинить свои расправы...
А осень хороша.
Уже в краю у нас
Хлеб убран в закрома
И листья облетают.
Вновь вспахана земля.
Насколько хватит глаз,
Просторно и светло, хоть в небе
дымка тает.
281
Где был окоп,
Приглажена земля,
А проволока смотана сурово.
Вновь выбелены хаты, а поля
Засеяны, чтоб колоситься снова.
Все к празднику готово.
1945
НАЧАЛО
Видали ль вы
Весеннею порою,
Как рыжий снег худеет неустанно,
Как возникают маленькие волны,
А будущих скитаний капитаны,
Бумажные
Пуская корабли,
Весну встречают на углу, довольны?
Не видели?
Нет времени? Напрасно!
Могли бы вы себе позволить, право,
И недоспать весеннею порою,
Проснуться на рассвете —
И к реке,
Что вздулась
И бурливым половодьем
Вот-вот зальет раскинувшийся луг,
Где по колени дереву вода!
Вы б увидали,
Как на островке
Водой студеной захлебнулись хатки, —
Им это не впервой, они привыкли
Встречать приход стремительной весны...
А вы? А вы?
Что заперлись в дому?
Пойдите поглядите, как весной
Становится надежда дерзновенней,
Как вспыхивает сердце у влюбленных!
Чего ж мы ждем?
Пускай в бурливых волнах
282
И наше отражение заблещет,
И мир увидит —
Мы еще
Сильны!
1963
РАДОСТЬ
Как радости узнать величину?
Как моря глубину? Как суши ширину?
Короткая как взгляд, она как жизнь длинна.
Ее куют и сеют дотемна.
То в небе ищут, то в земле сырой
И, словно каплей, делятся порой.
1964
АБРАМ ГОНТАРЬ
РАССВЕТ
Еще не отступила ночь,
Но скоро день нагрянет, ясен.
Уходит мгла из рощи прочь,
Но спит еще зеленый ясень:
Береза с ясенем вдвоем
Сплелись ветвями над ручьем.
Забрался ввысь рассветный луч
И облакам устроил взбучку,
Стряхнул росу с небесных круч,
Шальную подрумянил тучку, —
Мерцают роща и ручей
В наряде солнечных лучей!
Береза вырваться спешит
Из ласковых объятий друга,
Береза честью дорожит
И косы заплетает туго:
Соседки с ясенем вдвоем
Их не застанут над ручьем!
Но их объятья подстерег
Подсолнух в ярко-желтой шапке:
Сболтнул он елкам — в ручеек
Упал секрет с колючей лапки,
И ветру разболтал ручей
Секрет березиных ночей!
284
Мне эту тайну сообщила
Синица-птица... Какова?
Она и песенку сложила,
А я придумал к ней слова!
1930
БУДЕННОВЕЦ
(Портрет брата)
Когда в буденовке, в шинели, с кобурой
Явился Шлёмка на порог родной,
Отец и мать, все родичи, соседи
Заголосили: — Нам не жить на свете!
Ах, Шлёмка, перестань дурить с огнем,
Из-за тебя мы все тут пропадем. —
А Шлёмка шпайер выхватил дареный:
— Эй, контра, — ша! Раскаркались, вороны!..
Руками в страхе замахала мать
И ну гостей, как нечисть, выгонять.
А сына молит: — Хоть смени рубашку
Да не скачи ты чертом нараспашку...
Когда же Шлёмка, как мессии внук,
На пегаче в проулок въехал вдруг,
У рыжей Ханки сердце застучало
И двух очей больших ей стало мало.
А как на площадь Шлёмка прискакал
И в конный строй между бойцами встал,
Душа у Мейера-хлеботорговца
Захолодела, как на дне колодца.
Когда же Шлёмка уходил на фронт,
Его с почетом проводил народ.
А бондарь Йона вспомнил с грустью тихой,
Как озорник таскал обручья лихо<.
285
Отряд уж был за лысою горой,
А Шлёмка все еще махал рукой.
Ему желали счастья и победы,
И он вернулся, одолев все беды.
1934
В БОЙ ЗОВУТ МЕНЯ
Слышишь, в бой зовут меня?
Чуешь ли тревогу?
Ветер шлет за мной коня,
Кличет в путь-дорогу.
Мне легко- с тобой, поверь,
Хорошо с тобою.
Говорю, захлопнув дверь:
Стань моей судьбою!
Матери скажи: она
Все поймет как надо.
Не стесняйся, ты — жена,
Ты моя отрада.
И пускай — скажи отцу —
Не стоит меж нами.
Как положено бойцу,
Я иду с друзьями.
И прошу: своей сестре
Все как есть поведай.
Ранней ранью на заре
Я вернусь с победой.
Всем подругам объясни,
Расскажи соседям:
Страдные умчатся дни,
Мы назад приедем.
Может, сына — о мечты! —
Вынесешь навстречу.
Что же застеснялась ты?
Я ведь не перечу.
286
Вдруг сказала: — Милый мой,
Знаешь, дело чести,
Нам дорогою прямой
Лучше ездить вместе.
Что же смотришь на меня!
Ветер с нами дружен:
Каждому из нас — коня,
Каждому — оружье.
1941
ЛИЕЧКА
Видали это три сосны,
Три стройные подруги,
Что к небу со времен войны
Заламывают руки.
Они видали, как сюда
Толпу детей пригнали.
О том, что их ждала беда,
Не знали, не гадали.
Заря была ясна, светла...
К оврагу привели их...
Нет, ничего не поняла
Маленькая Лия.
Озорница Лиечка
Поиграть хотела.
Хохотушка Лиечка
Наверх поглядела.
— Дяденька, зачем песок
Сыплете в глаза мне? —
Этот слабый голосок
Падал в душу камнем.
Но у «дяденьки» души
Нету и в помине.
Выстрел прогремел в тиши.
Слышен он поныне.
287
Три высокие сосны
У глубокой ямы —
Рассказать бы все должны,
Но молчат упрямо.
Не смолы течет струя —
Стынет кровь на соснах.
Дети, дети, жизнь моя.
Сгубленные весны...
1944
СОЛНЦЕ УЦЕЛЕЛО
Итак, на улице моей
Одно лишь солнце уцелело.
Все остальное выжжено дотла,
Все остальное — пепел да зола.
Повсюду груды битых кирпичей,
И черен ствол березы обгорелой.
Но солнце — это доброе начало.
Оно горит, чтоб вновь на пустыре
В домах воскресших песня зазвучала
И стекла запылали на заре.
1947
Ч* Ч*
Давно вокруг темно, погашен свет повсюду,
И лишь в одном окне горит огонь всю ночь.
Смотрю: на стенку тень легла, подобно чуду,
Она качается, — унять ее невмочь.
Быть может, это мать хлопочет до рассвета
Над дочерью больной все ночи напролет.
А может, инженер склонился над ракетой,
Которая его до Марса донесет.
288
Я тоже не усну, хоть спят уже повсюду.
Все тайны разгадать! Задачи все решить!
Пускай перед тобой кирпич навален грудой,
Ты должен знать, поэт, кто будет в доме жить!
1956
* * *
Пускай звезда и далека,
К ней луч дойдет через века.
Из глубины гранитных круч
Прорвется к свету горный ключ.
Сквозь почву прорастет росток
И станет твердым как клинок.
Я человек. Я силой рук
Замкнул природы вечный круг:
Взгляну — изчезнет ночи мгла,
Скажу — и вспять река пошла,
Хочу — падут громады гор.
Я свой закон на все простер.
Твое лишь сердце, лишь одно
Мне покорить не суждено.
1957
ВСТРЕЧА
Все расскажу, но погоди немного.
Пускай в душе уляжется тревога.
Ведь раньше — наяву, а не во сне —
В твои глаза вглядеться нужно мне,
Привыкнуть к звездам над твоею крышей
И к тополю, чей шум я снова слышу,
Забыть о дрожи в голосе твоем,
Ю Сойотская еврейская поэзия
289
Чтоб вновь домашним стало все кругом.
Я должен ворот распахнуть сначала,
Чтоб зеркало твое меня узнало,
Поверить в то, что я пришел домой,
Что я с тобою, как с самим собой.
Тогда в душе уляжется тревога.
Все расскажу... Ты погоди немного.
1960
В ДЕНЬ ПОБЕДЫ
На праздничном сквере Девятого мая
Под сенью деревьев сидела она
И, видимо что-то свое вспоминая,
Чуть-чуть улыбалась, прекрасна, бледна.
И я взволновался, ее увидав,
Приметы войны — ордена и медали —
На темном жакете, как брошки, блистали.
Но за пояс заткнут был плоский рукав.
Где эта беда разразилась над нею —
В каком направленье, на фронте каком,
Не смел я спросить и сейчас не посмею:
Улыбка ее говорит о былом...
Я знаю, что возле театра, на сквере
Сейчас отдыхают под сенью ветвей
Те люди, что, в Солнце Победное веря,
Его зажигали всей кровью своей.
1978
290
НАМ НЕ НУЖНА ВОЙНА ОБОИМ
Звучала кононада громом
в моем кошмарном сне.
Потом парнишка незнакомый
приснился мне.
Сегодняшний. Шальной, влюбленный,
веселый, озорной.
Весенним солнцем опаленный,
а не войной.
А я войну забыть не в силах...
Мне снится черный гриб
и детский крик над Хиросимой —
немолчный крик.
Я знаю, кто-то хочет снова
нарушить тишину.
Я вижу жуткий сон багровый —
войну, войну...
Моя шинель тебе едва ли
сегодня подойдет.
И гарь и дым ее пятнали,
и кровь и пот.
Висит в шкафу шинель солдата.
Поверь, дружок, я рад,
что ты одет щеголевато —
как на парад.
Нам не нужна война обоим!
У нас свои мечты:
я жажду всей душой покоя,
и счастья — ты.
1980
10*
291
МАРК ШТУРМАН
КОСМОНАВТ
Когда он с фантастическою силой
ворвался в космос, силой окрылен,
одна планета у другой спросила:
«Кто же он?»
Окутан бесконечностью огромной,
он так ответил на вопрос небес —
достойно, благородно, скромно:
«Я сын России, сын КПСС!»
МОЯ СЕСТРА
Валентине Терешковой-Николаевой
Мать одного меня в заботах воспитала,
и вырос я без братьев и сестер.
Теперь, как всем, родной сестрой мне стала
та, что летит в космический простор.
Закончив в космосе рабочий день, устала,
уснула среди звезд, как на земле.
Нет, не богиня, —девушка простая...
И снятся ей, быть может, в корабле
292
прославленные летчики-герои,
чья смелость нынче ей передалась.
Бесстрашье Лизы Чайкиной и Зои
сродни ей, нашей «Чайке», в этот час.
Жизнь героинь, как звезды, угасала,
чтобы, взойдя высоко над землей,
звезда ее бессмертия сияла,
звезда судьбы — счастливой и большой.
ДЕРЕВО
Я вижу золотое дерево,
Плоды мерцают сквозь листву,
Но в зеленеющей игре его
Я не ищу их, не сорву.
Чужих краев творенье чудное
Я никогда не полюблю.
Зачем, скажи мне, безрассудная,
Ты хочешь влиться в жизнь мою?
Я помню: ветер, утро светится...
Я вышел от тебя тогда,
И, может быть, тебе не встретиться
Со. мною больше никогда.
Я вдаль иду своей дорогою...
А дерево, клонясь, поет,
Мерцает, и маня и трогая...
Но кто-то за руку берет,
И прочь ведет меня с тревогою,
И в дали шумные зовет.
293
ЦУЛУКИДЗЕ
Кутаиси.
Небо чисто.
С ним сравнишь хрусталь один.
Над прославленным Рионом
Ты лежишь в цвету долин.
И в садах алеют крыши,
Цветом венчаны стволы,
Кипарис твой вечно зелен,
Вечно цепи гор белы.
Сквер, и в нем одетый в бронзу
Тот, кто родиной храним,
Тот, чья жизнь, как светлый подвиг,
Встал над городом родным.
Смугл и худ, глаза, как пламя,
Звонкий голос.
Он таким
Памятен друзьям-рабочим
И соратникам своим.
И народ чтил друга дружбой,
В сердце верность сохранил.
Не враги его сгубили,
А лихой недуг сломил.
Цулукидзе, сын Кавказа,
Верный сын!
И оттого
Люди снежных гор слагают
Песнь за песней про него.
ЛЕВ-ИМЕНИННИК
Шумно, пышно, величаво
Лев справлял свой день рожденья.
Очарованные гости
Ели, пили без стесненья.
294
Всех пленила сервировка.
Дух в лесу струился винный...
Больно щедрым был хозяин —
Ведь у льва характер львиный...
На столах отягощенных
Вина самых лучших марок!
Не на шутку лев доволен:
Волк принес овцу в подарок.
Вот, усы разгладив важно,
Сам Топтыгин слова просит
И, закончив спич, учтиво
Миску меда преподносит.
Заяц льву лепечет льстиво:
— Повелитель, для заправки
Вам смиренно предлагаю
Я мешочек свежей травки.
А корова замычала:
— Славлю нашего героя.
Юбиляру в день рожденья
Молочка дарю ведро я.
Были игры, были пляски,
Каждый тост был очень краток,
Курица с супругом вместе
Поднесли яиц десяток.
Только тучная Хавронья
За столом сидела тихо
И, от умиленья тая,
С аппетитом ела лихо!
На полянах и лужайках
Танцевали рьяно козы,
Пред гостями принимали
Сногсшибательные позы.
Прилетев на именины,
Подарили песню птички,
Принесли свои улыбки
Имениннику лисички...
295
И, хитро прищурив глазки,
Шустрая лиса спросила:
— Расскажи-ка нам, Хавронья,
Ну, а ты что подарила?
И Хавронья, чуть не плача,
Так с прискорбием сказала:
— Что ни день, то грязи меньше,
И помоев стало мало!
Жизнью я живу убогой,
Безутешной, невеселой...
Так чего же вы хотите
От Хавроньи бедной, голой?
Да, гостинец мой не пышен,
Да, подарок мой не ярок,
Из спины один лишь волос
Предлагаю я в подарок!
— Как не стыдно? Тунеядка!
— Волос — льву! Ну, не смешна ли? —
Над свиньею издеваясь,
Гости дружно хохотали...
Голоса все заглушая,
Тут раздался львиный голос:
— Зря свинью вы упрекали:
От свиньи — хотя бы волос!..
ШИФРА ХОЛОДЕНКО
:(: *
Мне скажут: песенка стара
И сказке этой много лет,
Но я ведь не жила вчера —
На это будет мой ответ.
Как новый гость пришла я в мир,
Впервые всем удивлена:
Какой простор,
Какая ширь —
Вода мокра,
Земля прочна.
Шагаю к дому своему,
Тропа протоптана к нему.
От неба крыша далека,
А между ними — облака.
Они то белые, как снег,
То серые, как будто дым...
Внезапный и счастливый смех —
Я не могу бороться с ним.
И я смеюсь,
И этот мир,
Наверно, оттого мне мил,
Что день так бел,
Что зелен лес,
Что далеко так до небес...
1931
297
* * *
О звучная, сочная русская речь,
Навеки дано тебя в сердце сберечь.
Но звук русской речи был плохо знаком
Еврейской девчонке в селенье глухом.
Был воздух прозрачен, и день был хорош,
И ласковый ветер поглаживал рожь.
С недетской тревогой лежала во ржи,
Пустую дорогу мой взор сторожил.
Чуть конных иль пеших увижу на ней,
Лечу без задержки к избушке своей.
И раз увидала в открытой дали,
Как всадники с ружьями скачут в пыли.
К земле пригибаясь, помчалась стрелой
По узкой тропинке к избушке лесной.
Бежала, бежала я, трудно дыша,
А топот коней раздавался в ушах.
В скрипучие двери избушки родной
Четыре солдата ввалились со мной.
Руками испуганно мать развела:
«Евреи мы, наша ли в этом вина...»
Хохочут, снимая оружие с плеч,
И слышу я сочную русскую речь.
«Не бойся, мамаша. Мы воины, но
Со всеми народами мы заодно».
В раздумье стояла не двигаясь мать:
«Так власть, вероятно, сменилась опять?»
Один из вошедших кивнул головой,
Сказал мне: «Скорей напои нас водой».
И мама глаза свои вытерла вмиг,
Поесть пригласила гостей дорогих.
298
Из лучшего лучшее им принесла,
Лишь соли щепотки найти не смогла.
«Не так бы хотела я вас угостить,
За наши нехватки прошу нас простить.
Есть хлеб, слава богу, садитесь за стол,
А соль вам заменит капустный рассол.
Бывает и хуже, помилуй нас бог,
Опасное время, так много тревог...»
«Да, эта избушка неважный приют,
Когда по дороге бандиты снуют,—
Промолвил один. — Хоть и ловок ваш бог,
Не знаю, как он до сих пор вас берег...»
Пошла проводить я гостей дорогих,
Потупившись, «Кто вы?» — спросила у них.
Тогда чуть знаком был мне русский язык, —
Запомнилось слово одно — большевик.
С тех пор это слово' сдружилось со мной.
Вошло это слово в язык мой родной.
О звучная, сочная русская речь,
Навеки дано тебя в сердце сберечь.
1935
* * *
Мы однажды взглядом встретились с тобой.
Это получилось так, само собой.
Кто из нас случайно задержал свой взгляд?
Но не в нашей власти взять его назад.
И с тех пор в сомненье думаю не раз:
Я одна, быть может, не спускаю глаз.
299
Оттого, быть может, твой встречаю взор,
Что гляжу усердно на тебя с тех пор.
Я без всякой цели за тобой слежу,
О тебе, быть может, по себе сужу?
Как-то летней ночью в поле я была,
Голову навстречу небу подняла.
Я стояла тихо, глядя в вышину,
И смотрели звезды на меня одну.
1938
* ф *
В тяжелую годину,
В голод,
В холод
Тебя, мой милый мир, я не покину,
Твои мучения мне видеть не под силу.
Я, как ребенка, на руках тебя носила б.
Ты отдохни, мой мир, душой и телом —
Земля от солнца никуда не улетела.
1941
ВСТРЕЧА
Меня таджики встретили: любой сердечно
РаД, -
Так нежен был заботливый, участливый их
взгляд.
Любой готов обрадовать, радушно угостить,
Как будто гостья званая приехала гостить,
300
Как будто гюбедитель я несметных
вражьих сил.,
А враг меня последнего пристанища лишил.
1942
ЗЕМЛЯ
Помню свой город, где листья кружились,
Где звезды мерцали в сияющей мгле,
Но только спросите меня: «Где родились?» —
Задумаюсь я и скажу: «На земле».
На этой земле родилась и росла я,
Отчизна моя на земле и мой дом,
Сознанье мое, бытие узнавая,
С земли подымалось неслышным ростком.
С земли увидала небес превращенья,
С земли проследила вращение звезд,
С земли поднимается меч мой для мщенья,
На землю роняю я соль моих слез.
Мой взор оскорблен за приволье морское,
Что в пламени диком вскипает вдали,
За тихую гавань,
Что смотрит с тоскою,
Как в море открытом горят корабли.
Нет чувства сильней, углубленней и проще,
И мстить я готова в горниле войны
За тихий овраг у березовой рощи,
За близких людей из родной стороны.
И только' одной одержима я страстью,
Чтоб весь этот страх до основ и дотла
Прогнать с той земли, на какой родилась я,
Прогнать с той земли, на которой росла.
1943
301
СТАРУШКА
Ту женщину мне не забыть никогда.
Горели от вражеских бомб города.
Старушке нести было ношу невмочь,
А я ей хотела немного помочь.
Но мне не дала она тяжести той:
«Нельзя надрываться такой молодой,
Детей ты рожать еще будешь на свет,
А я дожила до старушечьих лет».
1944
СОЛНЕЧНОЕ ЗАТМЕНИЕ 1945 ГОДА
Нет, не тем замечателен день,
Что на солнце надвинулась тень.
Это было известно давно,
Что затменье случиться должно.
И не в этом отрада моя,
Что заискрились солнца края,
Что увидела звезды я днем...
Нет, отрада великая в том,
Что для жизни очнулися мы,
Торжествуя над силами тьмы!
Поднят взор не к небес глубине,
А к священной Кремлевской стене,
К звездам тем, чьи сияли лучи
В нависавшей над миром ночи.
1945
ЗС2
* * *
Куда я направляю
Шаги свои ранней весной?
Стоял здесь мой город,
А ныне пустырь тут сплошной...
Но я средь развалин
Найду хоть клочочек земли,
Вскопаю, засею,
Чтоб травы росли и цвели.
1946
ЖИЗНЬ
О жизнь моя,
За что тебя так полюбила я?
Попробуй-ка измерь
Любви безмерной море!
И после всех потерь,
Потопов, смерча, горя —
Любовь не исчезает.
Все, все стерпев —
И боль, и гнев, —
Она лишь возрастает.
О жизнь моя,
Кто отравил во мне
Святой любовью плоть и кровь?
Чья это воля, чья
Внушила мне любовь,
Сильнее всех страстей,
Проникшую в детей моих детей?!
Сквозь боль и скорбь, неся тяжелый
груз,
Я ощущаю жизни терпкий вкус.
Мне и во сне
Звучит могучий зов,
Тот зов,
Что воскрешает мертвецов.
1953
303
МАТВЕЙ ГРУБИЯН
г £5,
ТАК ВЫГЛЯДЕЛ МОЙ ДОМ...
Местечка дремота
С молельней, рекою,
С крестьянской заботой,
С еврейской таскою,
С суровой зимою,
С сапожником-нищим,
И с «черною свадьбой»
На пыльном кладбище.
Над бедными лавками
Запах селедки,
Стоит без работы
Цирюльня в середке.
Девицы сидят,
Погруженные в грезы,
Пасутся у хат
Под заборами козы.
А в запертых хатах
Уныло и душно,
Лишь вербы дрожат
Под струею воздушной
Да аисты бродят,
Внимательно-строги.
Извозчик глухой...
Плотовщик босоногий...
Лишь соль и картошка
В ночи на паромах,
Где блеск топоров
И тяжелые ломы...
304
Обманутой девушки
Боль и тревога.
Носилки покойника
Ждут у порога.
Веселых детей
Голопузая стая...
И купленный зять,
И сноха не простая,
И стражник-маньяк,
И Сибирь, и крамола.
И гнется швея
Над работой тяжелой;
Во время облавы
За алое знамя
Простилась навеки
Она с сыновьями.
Все жители
Этой деревни нелепой,
Все были строители
Крепкого склепа
Для гибельной доли,
Безжалостной власти,
Бездомья и боли
И прочих несчастий,
О коих поведал
Вам огненный стих,
Но больше
Умолчено было про них.
Пусть знают об этом
Веселые дети,
Но пусть их улыбка
Цветет на земле
И пусть
Не останется страшных отметин,
Глубоких морщин
На прекрасном челе
1939
305
БЛЮДЕЧКО СОЛИ
Хлебом, патронами вволю
Нас оделила война.
В небе, как блюдечко соли,
Перевернулась луна.
Сталь опоясала поле,
Стиснул тисками нас враг.
Хлеба поесть бы, да соли
Не раздобудешь никак.
По снегу, по чернозему,
Пламенем окружены,
В яму из ямы ползем мы
Злою дорогой войны.
Черными днями, ночами
Кто принесет тебе соль?
Так несолеными щами
Мы заедали боль.
Давят солдатские ноги
Белый хрустящий снежок.
Может быть, кто-то в дороге
Соли просыпал кулек?
ХОТЬ бы ПРИПОМНИЛОСЬ, ЧТО.-ЛИ,
Как эта соль солона!
В небе, как блюдечко соли,
Перевернулась луна.
1942
ф Ф Ф
Когда мы город заняли к утру,
Казалось, — и деревья ликовали,
Как будто бы сменили им кору
И вновь они все молодыми стали.
306
Забыли птицы, свой недавний страх:
Не посвист пуль, а щебет птиц над садом!
И плотник с острым топором в руках
Калитку чинит, сбитую снарядом.
И лишь колодец заново копать
У дома было как-то страшновато:
Вонзишь железо, станешь выбирать,
И кажется — в крови твоя лопата!
1944
* * *
Я из всех твоих речек
воду зачерпывал,
Всем коням твоим
чуткие челки зачесывал.
Я на всех твоих ягодах
вина настаивал,
Скрипки
на всех вечеринках
настраивал.
Я рубахи ткал
изо всех твоих льнов.
Я слова искал
для твоих сынов.
За тебя шел в бой,
плавал в плаваньях
И горел с тобой
на всех пламенях!
С городами твоими,
деревнями,
С дымом труб твоих
и деревьями,
От рассветных гудков
до скрипа санного —
Я тебя носил
у сердца самого!
1943
307
КУЗНЕЦ
Все в дымной кузнице
ворочалось,
стучало.
Глядела в крышу ветхую
слабая звезда.
Когда он поздно приходил,
мать на него ворчала,
А он стоял
и пил,
и пил
воду из ведра...
По наковальне прыгали
и извивались
молнии.
Он мог и громы извергать
и молнии метать.
И солнце жаркое ему
светило из-под молота,
А то, чтоб с неба —
он о том
и не мечтал мечтать!
И в крыше той избы, где жил,
тоже были дыры.
Она стояла на горе,
сильно накренясь...
— Но, хлебом бедная,
она
зато богата дымом...—
Так говорил кузнец,
невесело смеясь...
Ушел он на войну,
кузнец,
при первом вражьем выстреле.
Особенного в этом нет,
пожалуй,
ничего.
А сколько верст он прошагал
да сколько еще выстрадал,
Об этом знает только он
да сапоги его!
Но все-таки
ему судьба
оказала милость —
308
Вернулся он с войны...
Была жара.
Старуха мать в слезах
за притолоку
схватилась,
А он стоял
и пил,
и пил
воду из ведра...
1945
ПИСЬМЕННЫЙ СТОЛ ИЛЬИЧА
Конечно, не все кабинеты,
Где Ленин и ночью и днем
Работал, встречая рассветы,
Хранятся как память о нем.
Тем более, часто колено
Служило столом Ильичу
И поле, где свежее сено
К его прикасалось плечу.
И пень был в чащобе зеленой
Рабочим столом иногда,
И берег, луной озаренный,
В котором плескалась вода.
Он в Смольном блокнот свой
однажды
Бойцу на плечо положил...
Он всюду работал и каждой
Минутою дорожил.
Я вижу: присел на ступени,
Пальто положил позади
И пишет размашисто Ленин,
Пред тем, как на сцену взойти.
1959
309
ключи
От счастья, что кости мои
отдохнут немного
После долгих военных лет,
Я жилье свое новое убирая
(В минуты безумной тревоги),
Случайно выкинул из окошка
Замок от дверей
И ключи от радостей всех
и бед.
Бьется сердце мое,
Разорваться готово —
Столько дней и ночей
Без дома, без крова
Что я мог запирать?
Только разве что улицу,
Чтобы в карманах звенела
Связка ключей.
Я плачу и слез сдержать
Не стараюсь.
Как бы хотелось мне,
Чтобы исчезли навек замки
И ключи затерялись
От границ,
Возведенных людьми
На земле.
И к чему это людям
Замки, и ключи, и засовы?
Разорваться мое сердце готово.
1956
СВЕЧА
Когда поэт стихи читал,
Мне словом сердце раня,
Я воском, я свечою стал,
Я вытянулся в пламя!
Когда судьба над головой
Несла беду и грозы,
31С
Не радость теплил воск живой,
А огненные слезы!
Я их старательно собрал,
Как валуны по полю,
Как Гутенберг, я шрифт им дал
И выпустил на волю!
1956
ТУКАЙ
Когда я прохожу по улицам Казани,
Мне внятен, как родной, язык моих друзей.
Вот площадь предо мной открылась, как сказанье:
Там каменный поэт влюбленными глазами
На город свой глядит, закутан в плащ теней.
Скажи мне, ты читал когда-нибудь Тукая?
Его живой строкой я покорен опять.
Слова летят сквозь ночь, как молнии сверкая,
И над моей душой им власть дана такая,
Что здесь и сам бы мог татарином я стать.
1958
МОЯ ТИПОГРАФИЯ
Не ради шутки в общем разговоре,
не для того, чтоб удивить семью,
хотел бы я на побережье моря
поставить типографию свою.
И, стоя в ней естественно и просто,
имея лишь духовный интерес,
я для набора брал бы только звезды —
светящиеся литеры небес.
311
Пусть эта книга пахнет не бумагой,
не клейстером невзрачной мастерской,
а только влагой, только синей влагой,
одною только влагою морской.
И BOtBce нету никакой оплошки,
нет ничего от праздных небылиц
в том, что струится лунная дорожка
посередине всех моих страниц.
Обрадованный этакой манерой,
не убоясь недюжинных работ,
из валунов — подобно Гулливеру —
я сделал бы для книги переплет.
Все соверша, измазавшись как дети,
я сел бы там, доволен и устал...
И шумный ветер нашего столетья
мою бы книгу запросто листал.
1959
ПИГМЕИ
Снова огнем владея,
Пляшут у сена пигмеи.
Я не хочу войны!
Мне без войны милее.
Сад и чаша росы мне нужны
И глаза дорогой жены.
Я не хочу никакой войны! —
Кричит моя душа,
Дрожит в саду роса.
Снова огнем владея,
Пляшут у сена пигмеи...
1960
312
В ЛЕСУ
Я утром в лес
принес топор с собою.
В ветвях повисло солнце молодое.
И мой топор бессильно опустился —
То дерево; срубить я не решился.
Пришлось мне в полдень
в чащу возвратиться.
Гляжу — гнездо!
И — пожалел я птицу.
Я вечером пришел.
Луна светила
И крону так чудесно золотила,
Что я подумал:
«Завтра!»
И назавтра
Я замахнулся топором с азартом.
Но птичий голос
тихо запиликал.
Запел!
Топор —
из рук на землю выпал.
Весь лес запел!
Заря плыла над нами,
А мой топор
в траве блестел, как пламя.
1963
МОРЕ
Однажды я на берегу устало
Листок стихотворенья уронил,
И море — все — еще синее стало
От синевы размывшихся чернил.
Я обратился к морю с нетерпеньем,
Печально стоя в шумной тишине:
«Отдай назад мое стихотворенье,
Зачем оно великой глубине?!»
313
И мне в ответ, как в старой сказке, вскоре
Заметно потемнела синева.
«Я музыку пишу, — сказало море,—
Мальчишка глупый, на твои слова».
1964
РУССКИЙ ДУБ
Ты, богатырь богатырей!
Могучий дух — в коре твоей.
Меня, гонимого судьбой,
Ветвями, русский дуб, укрой!
Учи меня вдвойне беречь
Мое цветение и речь,
Чтобы душа не умерла,
Когда вопьется в грудь пила.
Могучий русский дуб живой!
Ты от корней до кроны — свой.
Дышу я свежестью твоей.
До| края чашу мне налей!
Ведь у меня — средь бурь и бед —
Другой Отчизны в мире — нет!
1970
ПРИКОСНОВЕНИЕ БУДУЩЕГО
Не крадись за мной, прошлое, точно вор;
Не лети слишком рано навстречу,
Будущее хваленое;
Сегодня хочу одного — пусть отчаянье
не донимает,
Пусть ароматней и свежей будет трава зеленая!
А если кто-то правду выкрасит, как забор,
После первого дождика краска слиняет.
314
Не преследуй меня, минувшее —
Газовые печи, виселицы и дым,
Пускай грядущее снится мне,
Занавешено тюлем густым,—
Только б не огненными ресницами.
Я жду, чтоб не ветер и стужа
Обжигали в окопах тело —
Чтоб легкими пальцами
Будущее меня задело,
Чтоб сердце мое взлетело.
Где ты, жизнь моя, где ты, мой мир?
Столько птиц вы всегда хранили
За пазухой у меня —
Всех пичуг я выпущу нынче
За единственного воробушка,
Что будет перед моим окном
Прыгать по веткам как серый мячик.
У моего настоящего столько крыльев,
Розовых и прозрачных,—
А будущее мое?
Где-то едва маячит...
1972
Я НЕ ПИШУ ЗАВЕЩАНИЯ
Пока успею угораздить
Туда, где крышка, гроб всему,
Я звездной ночью, ночью праздной
Сажаю сад, тружусь в дому.
Под небом чистого сиянья
Работаю в теченье дня,
Не оставляя завещанья —
Где, как похоронить меня.
Под деревом меня оставьте,
Где дышит влажная земля,
Где у избы открыты ставни
И окна смотрят на поля.
315
Туда, где поезд мчится в жито,
Туда, где паровоз гудит,
Меня, прошу вас, положите
Бегущей жизни посреди.
В долине положите мирной,
Где есть полынь, где есть трава,
Где дождик звякает, как лирник,
То громко, то едва-едва.
Кто помышляет о разлуке
Навеки?.. Снова и опять
Нужны моей работе руки,
Чтоб против смерти песнь ковать.
7972
ШЛОЙМЕ ЧЕРНЯВСКИМ
ЗИМНИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О ВЕСНЕ
Воркуют голуби весною...
Любви счастливая пора!
Они кружатся надо мною,
они болтают до утра.
А у людей все по-иному,
весна их длится круглый год.
Душа летит от дома к дому
и, словно ласточка, поет.
Любо|вь пришла чудесной вестью,
ее приход неотвратим.
Она рождалась с солнцем вместе,
она погаснет вместе с ним...
Кого бы в жизни я ни встретил,
кого бы я ни потерял,
но надо мной не зря на свете
катился дней высокий вал.
В своей любви я был со всеми,
не отделяясь, не дробясь...
И потому, должно быть, время
со мной не потеряло связь.
317
ПО МОСКОВСКОМУ ВРЕМЕНИ
Часы звонят на Спасской башне —
и этот мерный, мирный звон
летит над городом и пашней,
над жизнью новой и вчерашней,
над всей землей несется он.
И в джунглях, где-нибудь в Анголе,
услышав, как часы звонят,
сердца, уставшие от боли,
сердца, мечтавшие о воле,
с их перезвоном бьются в лад.
Пускай несется время быстро.
Но тех часов бессмертный бой
вобрал в себя «Авроры» выстрел,
и боевые строки «Искры»,
и все, что звали мы судьбой.
С глаз — пелена, из сердца — дрема,
точны истории весы:
и в рокоте ракетодрома,
в раскатах атомного грома
звонят Кремлевские часы.
Лететь над веком звон их будет.
И неизменно, до конца
под грохот строек и орудий
по ним настраивают люди
часы, и мысли, и сердца.
КОМИССАРЫ
Сквозь разруху и пожары
все равно, всему назло,
это слово — комиссары —
прорвалось и к нам дошло.
Как звезда горит на шлеме!
Давний вспомнился поход:
и к атаке — ногу в стремя! —
время всадников зовет.
318
Полетели, поскакали —
вон, вдали, распалась цепь...
И гудят, и стонут дали,
и гудит, и стонет степь.
За свободу
всю до капли
вы пролить готовы кровь.
И опять сверкают сабли,
и несутся кони вновь!
Сколько их промчалось, смелых,
красных конников моих!
Это время отшумело,
все затихло, век затих.
Но о том, что прежде было,
нам напомнит иногда
одинокая могила
и фанерная звезда.
Кто покоится под нею?
Кто навеки здесь зарыт?..
В тишине еще слышнее
непрерывный звон копыт.
Сквозь разруху и пожары
все равно, всему назло,
это слово — комиссары —
прорвалось и к нам пришло!
ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКА
Опять неспокоен эфир.
И пенится Гвадалквивир,
омывший Испании раны.
О чем же задумался мир,
разрезанный страхом на страны?
О чем замечтался поэт,
пророчивший чистый рассвет —
319
Испании, веку и дому.
Напев его — острый стилет —
достался народу простому!
Печален испанский народ —
гитара его не поет,
умолкнул возлюбленный Лорка.
И туча над степью плывет,
и дым расстилается горький.
Постойте! Да это всерьез?
Во время невиданных гроз
он был твоей сладкой отрадой.
Страна захлебнулась от слез.
Всех горше рыдает Гренада!
О голос рокочущих струн,
останься прекрасен и юн —
пусть песня звенит до рассвета.
Что смерть! — это только канун
немеркнущей славы поэта.
СЛОВО О КЕДРЕ
О, так высоко не росли еще кедры!
Сухое и крепкое это зерно
забросило на гору бешеным ветром —
и вот проросло неприметно оно.
Поили его золотистые ливни,
и солнца лучи пронизали его.
И кедр подымался, могучий и дивный,
над кручей, где все бесполезно-мертво.
Вписался в пейзаж он. Казалось, отныне
так было и будет уже навсегда.
Но буря промчалась по горной вершине,
пришла неизвестно откуда беда.
И надвое ствол расщепился внезапно.
Но силы таились совсем не в стволе,
а в этих корнях, что, ничуть не ослабнув,
спокойно и прочно живились в земле.
320
Он сломан, но все же, должно быть, не сломлен,
ползет он по камню, всему вопреки.
О, как он живуч, и могуч, и огромен —
и тянутся к синему небу ростки!
Из них еще вырастут новые кедры!
Посыпется золото новых семян...
И корни в такие зароются недра,
что будет не страшен любой ураган.
И мне бы досталась такая же участь!
И что ни случилось бы в жизни со. мной,
хочу, словно кедр, не утратить живучесть
и связи корней с этой почвой родной.
] 1 Советская еврейская поэзия
ИОСИФ БУХБИНДЕГ
УТРО
В окошко теплынью вплывая,
Румянится утренний час.
Спокойствие спящего края
Храню, как единственный глаз.
Я б солнце утроил в объеме,
Рассветы продлил заодно;
Пусть чистым огнем в окоеме
Разблещется жарче оно.
И пусть над простором счастливым
Полей, колыхающих цвет,
Огромным и дивным разливом
Все дольше сверкает рассвет.
Лучи молодые, на шири
Пролейте свой пламенный сок!
Я б солнце утроил и в мире
Огонь еще ярче разжег.
J940
Желтит луна завьюженную крышу
В молчанье, напряженном, как струна,
Всего живого я дыханье слышу
322
На сотни верст в тебе, моя страна!
Я б заодно со звездами, с луною,
Как часовой, стоял в морозной мгле,
Чтобы никем спокойствие ночное
Не нарушалось на моей земле.
Деревни дальние среди равнины
Спят в обаянье лунной тишины,—
Да помню я: их может в миг единый
Объять пожар чудовищной войны.
Но мы на страже: огненной геенне
Располыхаться в далях не дадим
И все, что в мире создал труд и гений,
Прикроем верным мужеством своим!
1940
ТУЧИ
Осенние тучи, зачем предо мной
Вы застите солнце могильною мглой?
Чтоб траур набросить на радость мою,
Конец положив моему бытию?
Я в дали прозрачные, в солнечный свет
Влюблен неизменно с младенческих лет!
Вот вижу сквозь муть на осеннем стекле
Томленье, разлившееся по земле.
Чугунные тучи мой дом облегли,
И призрачно, солнце в их редкой щели,
И ветер все тушит, как в поле костры,
Огнистые зори прощальной поры.
Я радости чистой зажгу огонек,
Его, как святыню, я в сердце сберег.
Лютейшие ветры бессильны пред ним,
Надвинется туча — и тает, как дым...
1940
323
НА РЕКЕ
Застыла река, погрузилась в покой.
С младенчества реку люблю я такой.
Далёко блестит ледяная слюда,
Но льется река и под толщею льда.
В прозрачных глубинах рыбешка видна,
Чуть-чуть плавниками поводит она.
По льду я шагаю, где ветер остер,—
Как будто бы шире и площе простор.
Без лодки — что б делал я месяц назад?
А нынче глубины меня не страшат.
Дорога лежит между снежных стерней,
На санках скользят ребятишки по ней.
Звенят голоса их вблизи, вдалеке,—
Но кто ж этот путь проложил по реке?
Мороз — прирожденный строитель дорог!
Дохнул он — и камень на версты продрог!
По скользкому шляху без страха иду,
Похаживаю по слоистому льду.
Красива река, и бела и ясна,
Прозрачен мой мир, как ее глубина;
Люблю эту реку, — приятно взглянуть
На прочный, морозом проложенный путь!
1964
В ЛЕСУ
Свой огонь зеленый теплит на закате бор,
сторожкий,
Для меня и для любимой он открыл свои
дорожки.
В бор вступая вечерами, я топчу дорожки
те же,
Мастерю себе подстилку из травы густой
и свежей.
324
Только сумерки ложатся, дав кругом белеть
туману,
Тихо девушка приходит на заветную поляну.
По тропам скользит, ныряя, там, где буйных трав
разливы,
И в глазах ее мне виден мир, печальный
и красивый.
И к ее таимой скорби тянет вновь меня
тревога,
И огонь зеленый гасит чаща, стынущая строго.
Вот к опушке подхожу я, окруженный мглой
сквозною,—
Там, где девушка сидела, пень корявый предо
мною...
1964
ШРАМЫ
Для тех, кого нету со мной,
Кто навеки затих,
Я буду трудиться, об отдыхе не помышляя.
Я тяжесть любую снесу за себя и за них,
Хоть шрамы на сердце
И боль не смолкает живая.
Но шрамы страданий народных
Я с трепетом в сердце ношу,
Лечу их трудом беспощадным,
Подобно мастеровому, что спуску себе
не дает.
И мне по душе этот труд,
Отдам я всю силу мою
За тех, кто уже не придет,
Кто лег в беспощадном бою.
Каким бы усталым я ни был,
Но я не могу стороною
Те страшные рвы обойти.
Постой в этом поле со мною,
325
Мой друг, но будь стоек, крепись,
Поскольку должны мы работать
И за себя и за них,
Поскольку мы бремя несем
За себя и за них.
Хоть сердце изранено болью,
Но тем, кого нету в живых,
Больнее стократ. И, о боли забыв,
Давай же трудиться, мой друг,
За себя и за них.
1970
БАРЖИ ТЯЖЕЛЫХ ТУЧ
Гляжу, как, мутно-белые, ползут
Баржи тяжелых туч, груженных холодами,
Возможно, дым Майданека несут,
Сердца, сожженные зловещими годами?
В них стоны стариков, предсмертный крик
детей,
Руками ищущих колени матерей.
Помедли, туч студеных вереница,
Постой у дома моего, застывшего в снегу,
Заупокойную читать не буду,
Не стану за погибших я молиться,
Хоть память горькую я в сердце берегу.
Нет, розы посажу и ландыши лесные
На туче каждой. Схлынут холода,
И разгорятся в небесах живые
Цветы, не вянущие никогда.
1971
:1. *
Огонь свече оплывшей ни к чему —
Ей от него лишь убывать
И с жизнью расставаться.
326
Но мне он нужен, я тянусь к нему.
Когда темнеет за окном моей каморки тихой,
Я разжигаю скособоченный огарок.
Хоть свет его не жарок и не ярок,
Меня спасает он от темноты.
Тот малый огонек мне позволяет
Большого мира разглядеть черты.
1971
ЗЕРКАЛА
Все зеркала мои я разбивал подряд.
Меня мои подобья раздражают.
И вот осколки на полу блестят
И не лицо мое — всю душу отражают.
1972
* * *
Все больно сердцу моему —
Все, что неладно в мире.
Чужими бедами болит и собственной бедой.
Но разве взвесить я смогу —
Где взять такие гири? —
Тревогу за страну и боль за дом родной.
Когда бы сердце о России не болело,
Оно б в моей груди окаменело.
1972
327
РИВА БАЛ ЯСНАЯ
ДЕТСТВО
Так со всеми. Всегда. До поры.
Я усну посредине игры.
Задремлю под напевы сверчка,
на открытой ладошке — щека.
Словно птица, проносится день —
и быстра и легка его тень.
Я за ним простодушно лечу
и живу, как могу и хочу.
Я построю мой дом из песка —
мне другого не нужно пока.
Пусть летят надо мною миры...
Я усну посредине игры.
1935
* ф *
Пахнут снегом далекие дали,
затянуло морозцем окно.
Хоть весной и уходят печали,
а зима хороша все равно!
И под снегом не вымерзли травы,
и под снегом ромашка жива...
Мне звезда подмигнула лукаво,
мне метель подсказала слова.
328
А на санках проносятся дети —
столько легкого, чистого в них!
И светлее немного на свете
от ребячьих забав озорных.
Как снежинки, проносятся даты,
вспоминаю и радость, и грусть...
Убегаю на лыжах куда-то,
упаду и опять подымусь.
День и зимний, и все-таки жаркий,
и опять мне одиннадцать лет,
и несет мне навстречу подарки
Дед Мороз, самый милый мой дед!
1939
БАЛЛАДА О КАСКЕ
В начале войны говорил мне комбриг:
«Надень эту каску в решительный миг,
тебя в этой каске, поверь, не убьют,
ты в ней возвратишься на Днестр и на Прут».
Не верю и верю, а каску ношу.
Сбывается слово: живу и дышу.
На камни смотрю, на деревья, траву.
Сбывается слово: дышу и живу.
Конечно же пуля не спросит: куда?
Но снова меня миновала беда.
И пуля, конечно, не спросит: кого?
А я все воюю, и мне — ничего.
Под Пештом и Будой лежать бы я мог,
вовек не увидеть к Берлину дорог,
свалиться бы мог у любого куста:
ведь смерть, как и жизнь, невозможно проста.
Но каска меня до конца берегла
от пули, осколка, от всякого зла...
Уходят седые комбриги в запас,
но добрый совет остается при нас,
и каска, как в сказке, доныне меня
хранит и спасает в огне от огня!
1945
329
* * *
Я проезжаю милую Волынь,
я погружаюсь в тишину и синь.
И дивная весенняя пора
стекает строчкой с кончика пера.
Когда вокруг такая благодать,
ну как, скажи, печали воспевать?
О, сколько я бумаги извела!
Но летом тоже я не вспомню зла.
Зовет меня Урал, зовет Сибирь.
Как горько мне знакома эта ширь!
Но столько летом света и щедрот,
что пусть печаль немного подождет.
Настала осень, на дворе темно,
и день и ночь дожди стучат в окно.
Ах, песня горькая, немного подожди —
и так меня замучили дожди.
Мне утешенье нужно в этот час —
и ни к чему о горестях рассказ.
Оставлю эту песню до зимы.
Но стих мой и зимой не любит тьмы,
он одолеть старается беду —
и я за ним потерянно бреду.
Пылает сердце, как в войну Волынь,
но, видно, строчек горьких, как полынь,
я и сейчас окончить не смогу...
1948
❖ * *
Как деревья медленно растут!
Но зато упрямо и упорно
входят в землю, утолщаясь, корни.
Как деревья медленно растут!
330
Что бы ни ждало их впереди,
ты за них теперь уже не бойся:
встретят грудью долгие дожди
и холодных ветров беспокойство...
Пьют деревья теплый сок земли,
в желудях накапливают силы...
Вот еще немного подросли,
и шумней листва заговорила.
Что бы ни случилось, им опять
будет сниться небо голубое...
Важно верить. Важно понимать.
Важно видеть солнце над собою.
1959
МОЯ РОДИНА
Слышите? Играют в колосьях ветры...
Видите? У солнца
миллион лучей...
Родина! С любовью
самой беззаветной
Обращаюсь к каждой
ласточке твоей.
У реки прозрачной
в украинской хате
Я встречала детства
синюю весну.
Здесь я песню первую
спела на закате
И от чувства светлого
не могла уснуть.
Я люблю над крышами
голубей круженье,
Полыханье вербы
в марте на заре,
Я привыкла с детства
видеть отраженье
331
Глаз моих коричневых
в голубом Днепре.
Цвет каштанов нежен,
розоват и тонок,
По ночам он ясным
огоньком дрожит.
Я люблю руками
трогать, как ребенок,
Все, что в этом мире
мне принадлежит.
Родина, возьми же
вдохновенья силу,
Две руки, привычных
к честному труду!
Я и рожь косила,
я и хлеб месила,
Я и меч ковала,
плавила руду.
И тебе, Отчизна,
искренние песни
Я пою бесхитростно,
как степной рожок.
Пусть они крылато
плещут в поднебесье,
Пахнут, как рябины,
терпко и свежо.
Пусть они из сердца
родниками льются,
Напоят подснежник,
почки оетрие,
Пусть они, как люди,
плачут и смеются,
Все, что я имею,
Родина, — твое!
1960
* * *
На меня надвигаются рвы,
на меня надвигается время,
и опять я одна и со всеми:
332
вы погибли, но вы не мертвы.
Эта память во мне навсегда,
эта кровь никогда не сотрется,
я напиться боюсь из колодца:
я не знаю, где кровь, где вода.
Четверть века мне снится тот год,
четверть века со странной улыбкой
мне навстречу Хануся идет,
прижимая к груди своей скрипку.
Страшный ров. Осыпается край...
С каждым днем ее песенка тише.
Но играй, все равно ты играй,
Потому что мы помним и слышим...
1966
* * *
Перо ~ в руке, в чернильнице — чернила.
Но нелегко словам набраться силы!
Пускай же зреют медленно во мне,
как зерна в черноземной глубине.
И пусть наружу вырвутся, когда
и вправду в них появится нужда!
1968
* * *
До самой смерти будем мы детьми,
Наш дух не постареет.
И молодое серебро зимы,
Как в детстве, нас согреет.
Ес просторный голубой огонь
Над миром замерцает.
Опустится снежинка на ладонь
И вмиг растает...
333
От белизны январского холста —
Домой — к другому чуду:
Там поле белого тетрадного листа
Не вспахано покуда,
Две бессловесности, две немоты.
И обе правы...
Но дышат сквозь холодные пласты
Слова и травы.
1973
* * *
Женщины рожают... Сколько боли!
Эта боль у всех у них одна:
в тюрьмах ли рожают иль на воле,
кожа их бела или черна.
Эта боль навек. Не потому ли
даже нынче, тридцать лет спустя,
все в кого-то пущенные пули,
кажется, летят в мое дитя.
Да в мое ли? Здесь чужого нету!
Как арабских ребятишек жаль!
И терзает сердце до рассвета
по еврейским — горькая печаль...
Нс хочу! Не допущу! Постойте!
Наши дети гибнуть не должны!
Люди, добротою перекройте
смрадное дыхание войны!
1975
334
ГИРШ ДИАМАНТ
ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ
Здравствуй, зимушка!
До света
Ветер рвался в дымоход,
В окна лез,
Стучался в двери,
Возвещая твой приход.
Утром,
Как в далеком детстве,
Только выглянул в окно,
И окрест увидел снега
Голубое полотно.
Режут ветры, словно пилы,
Россыпь снежная летит.
Над дорогами,
Полями
Что-то вьется и свистит.
Никого не обделила
Снегом зимушка-зима.
И поселок побелила,
И колхозные дома.
Как глаза продолговаты
У возлюбленной моей!
Встала,
Комнату прибрала,
Ждет того, кто всех милей.
Конь заждался,
Бьет копытом
В землю мерзлую,
335
Храпит.
Я к сараю подбегаю,
Двери — настежь, путь открыт.
Запрягу сейчас я в санки
Быстроногого коня.
Через горы, через долы
Вихрем он домчит меня.
Что мне вьюги да метели!
Я под пологом саней
Мчусь к невесте на свиданье,
К дорогой, любимой — к ней!
ОБЕД
Широченные ворота
Распахнул колхозный двор.
Овцы из-за поворота
Мчатся за крутой забор.
Дед Андрей в халате белом
Гурт встречает.
Этим делом
Ежедневно занят он,
Солнцем полдня озарен.
Корм в кадушках.
Ешь, не жалко!
Лишь загавкает овчарка —
Шум и гам со всех сторон.
Весело, легко и бодро
Девушки бегут — спешат.
По рукам гуляют ведра,
Уши выставил ушат.
Кажется,
Пришло напиться
Поле целое сюда —
Вся трава и вся пшеница,
Табуны, гурты, стада.
Звонко звякают подводы,
Гривой пес трясет, как лев.
С полным выменем коровы
Величаво входят в хлев.
336
ОДНАЖДЫ НА РАССВЕТЕ
Тучка небо не зацепит,
Нету неба голубей.
День чудесен,
Он — как трепет
Белоснежных голубей.
День щебечет звонко-звонко,
Приоткрыт, как птичий клюв.
Тополя дрожат тихонько,
Листья к солнцу протянув.
Вдруг...
И я бегу из дому
Слушать песню у ворот.
То по городу родному
Часть военная идет.
Полыхает сбруя жарко.,
Только пушек цвет свинцов.
Песня вскинулась,
Как арка,
Над фуражками бойцов.
Не летело б сердце следом
За тобой, лихой кавполк,
Если был бы мне неведом
Твой святой солдатский долг.
Не удастся силе вражьей
Нашу погасить зарю, —
У родной страны на страже
Богатырь к богатырю.
Наши пушки дальнобойны,
И клинки — в руках стальных.
Если утро так спокойно,
Вечер будет добр и тих.
337
ВСТРЕЧА И ПРОЩАНЬЕ
Раннее утро.
Над городом встал
День.
И проснулся веселый металл.
Депо покидая, звенели трамваи.
На поворотах .к рельсам взывая.
Вперед их несли
Неразлучные рельсы
По вечным маршрутам,
В неблизкие рейсы.
А сколько людей
В нашем городе гулком
Шагало по улицам и переулкам!
Как птицы на ветках,
Они собирались,
Смеялись,
В трамваи с трудом забирались.
А стаи мальчишек, оставив постели,
Быстрее стрижей над асфальтом летели.
Расстегнуты вороты —
Как же иначе!
И утренний ветер, и блузки девчачьи,
И толстый кондуктор,
Что не уставая
Журил облепивших подножки трамвая, —
Вдруг
Все услыхали
Порой этой ранней
Марш, вылетавший из медных гортаней.
Казалось, просил он:
«Потише, трамваи!»
И люди в трамваях, про все забывая,
Старались к окошкам прорваться упорно.
Минута —
И стало в вагонах просторно.
Толпа у заводов
Росла и густела,
А перед толпой
Мостовая гудела:
Ползли тяжело краснозвездные танки,
Сверкали штыки, грохотали тачанки,
И белыми лентами были обвиты
Конские ноги
338
Повыше копыта.
Прошли пехотинцы, матросы -- за ними.
А танки вгрызались зубами стальными
В булыжник дороги.
И ярость металла
Могучею силой и зноем дышала.
Рабочие любят такие махины.
Сверкают глаза, распрямляются спины.
Глядят знатоки,
Чьи умелые руки
Создали и башни, и траки, и люки.
Они ли не знают,
Как брызжется ярко,
Сшивая броню, автогенная сварка,
Как фрезы в железо
Вонзаются с плачем,
Как молоты бьют
По заклепкам горячим!
Гудок нарастает,
Медлительный, тонкий.
Веселые парни с красивой девчонкой
О чем-то танкисту кричат —
Он из люка
Вылез и поднял приветственно руку.
Остались минуты всего до разлуки.
— Ура! — прогремело.
Откинулись люки.
Под тяжестью танков дрожит мостовая.
Проходят войска.
Вновь вольготно трамваю.
Так радостно встретились,
Пусть ненадолго,
Люди труда и солдатского долга.
ИСААК БРОНфМАН
МОЯ АНКЕТА
Даты жизни зафиксируют чернила,
Между строчек — голод, холод и стрельба...
Не ласкало меня время, не щадило,
Грозной бурею отмечена судьба.
Славлю бурю Октября — дыханье воли!
Без нее бы я погиб наверняка,
Захирел бы, как цветок в безводном поле,
Как полынь, была бы долюшка горька.
А судьба моя с твоей, Отчизна, слита,
Нераздельна в сопричастности своей
К этой ниве, что' туманами повита,
К этой сини с дальним криком журавлей.
Я с тобою рос в тревогах и лишеньях,
Потому-то для меня такая честь,
Что во всех твоих победах и свершеньях
Есть и мой, пусть незаметный вклад,
но есть!
340
ГДЕ ОН, ЭТОТ СОЛДАТ?..
Где он,
парень,
что когда-то,
весь буржуйский род кляня,
завернул в шинель солдата
несмышленыша,
меня?
Сам, видать, с пеленок понял,
как сиротский хлеб горюч, —
и понес меня он в поле,
в рожь, высокую — до туч!
А потом в палатке,
жженной
солнцем,
ветром
и огнем,
угощал солдатской пшенкой,
чтобы помнил я о нем.
Август плыл шмелиным гудом
по-над степью золотой...
Улыбался белозубо
парень
в шлеме со звездой!
Этот шлем храню доныне,
вспоминая о бойце,
словно о любимом сыне,
словно о родном отце.
Где он, где он, этот парень,
жив ли, все ль еще в строю
или пал, как сотни тысяч пали,
он за Родину свою?..
НА ПРИВАЛЕ
В чешской деревушке у садов зеленых
Встала после боя танковая часть.
Запылились хлопцы, им воды б студеной —
В самый раз помыться и напиться всласть.
341
Вся деревня в сборе у машин толпится.
Девушка с улыбкой к танкам подошла
И, взглянув на потные молодые лица,
— Вам умыться б, хлопцы, — молвила она.
Принесла им воду, ключевую, чистую,
Да кому, не знает, первому подать.
А кругом ребята, стройные, плечистые,
От нее не в силах взгляда оторвать.
Этот просит ласково:
— К нам неси, красавица. —
А поодаль весело говорит другой:
— Вот бы мне умыться, да тебе
понравиться,
Да поцеловаться бы, девушка, с тобой!
Может быть, от зависти сбились с ног
подружки,
Зазвенели ведрами у криниц тогда.
Поплыла к машинам в кувшинах и
кружках,
Как любовь девичья, чистая вода.
А когда поднялся месяц круторогий
И моторы песню завели опять,
Собралась деревня с шумом у дороги
Танки краснозвездные дальше провожать.
ДРУГ
Зямку знаешь?
Славный парень — Зямка.
Дружба наша по сей день прочна:
Нас сроднила с ним одна землянка,
Побратала нас одна война.
В час бессилья под огнем фугасным, —
Коль впустую клацает затвор, —
Прорывался к нам с боеприпасом
Верный Зямкин бронетранспортер.
342
Что его в земном аду хранило?
Но когда беда нашла его,
Словно между делом обронил он,
Зажимая рану: «Ни-че-го!..»
Молодость, как в топке, прогорела,
Но неужто вышли из игры?..
Двое ветеранов поседелых
Вечерком гуляют у Биры.
Листья кленов вздрагивают чутко...
Время с Зямкой нас не развело.
Как и прежде, друг мой скор на шутку,
Только вот ступает тяжело.
Скажет кто-то: крепко, мол, отмечен,
Орден «Славы» тоже примет в счет...
Но я знаю, что с рассветом встречу
Друга по дороге на завод.
Кто нас пожалеет — мы попросим
В цех кузнечный:
друг мой дорогой
Словно с плеч крутые годы сбросил —
Так послушен молот под рукой!
Молот бьет (а чудится: фугасы...),
Пот с лица — не смей припасть к воде.
Словно снова ждут боеприпасов
Верные товарищи в беде.
Как ни кинь, а друг живет незябко!
Я в поту, а другу каково?
— Как живешь, — кричу ему я, — Зямка? —
Он кивнул смешливо: «Ни-че-го!..»
Ничего, дружище! Годы наши
Прожиты не даром — и не жаль.
Ты ведь прав, что мы еще попляшем,
Коль рукам еще подвластна сталь!
343
у ПАМЯТНИКА ХАБАРОВУ
Когда хабаровских бульваров
Ворвется в тамбур шум лесной,
За дверью в город
сам Хабаров
Поднимется передо мной.
В тулупе, брошенном на плечи,
В рубахе кованой своей
Вот он стоит в минуту встречи
Сошедших с поезда гостей.
Вбежать бы, как по виадуку,
Наверх по, камню-островку
И протянуть живую руку
Осанистому старику.
И прикоснуться к этой силе,
Что из устюжского села
Через Сибирь на край России
Землепроходца привела!
Скажи, казак, какие бури
В борьбе за дикую тайгу
С тобой сходились на Амуре,
На албазинском берегу?
Какие яростные вьюги
Ты подчинил своей звезде,
Ведя израненные струги
По неизведанной воде?
Тебе бы скинуть бронзу шубы,
Ожить, увидеть с высоты
Все эти мачты, краны, трубы,
Причалы, лестницы, мосты...
344
И убедиться, что всесильно
В наш век пророчество твое,
Что место дивное сие
«Украшено и изобильно»...
Молчит Ярко. А тени зыбки.
Играет каждая черта.
И тронул ясный свет улыбки
Его недвижные уста.
ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ
ЗЕМЛЯ, НА КОТОРОЙ Я СЧАСТЛИВ
Я, коня не седлая,
Взлетел на него.
И шарахнулись в стороны
Синие тени.
Я наметом лечу
Среди сказочных гор
По обильному августу
В рыжем цветенье.
От Биры до Хингана,
Коня горяча,
Мимо пасек,
Пропахших медвяным настоем,
Сквозь смолистые запахи
Кедрача
Я лечу. И я вижу —
Земля моя строит.
Мне навстречу
Выходят мои земляки.
Я приветствую их,
Поздравляя с успехом...
— О-го-го!
Возвращается из-за реки
Их ответ многократным
раскатистым эхом.
И девчата с полей
Мне помашут вослед.
Тракторист улыбнется
Приветливо, щедро.
346
Я люблю свою землю!
Мне мил белый свет!
В зимовье нахожу
Я смолистые щепки.
Сухари. И хрустящую
Соль в туеске.
И заботу о том,
Кто придет сюда следом.
В моем сердце
Нет места старухе-тоске,
Залита она ярким
Улыбчивым светом.
Я наметом промчусь
По родной земле,
Да, она для меня!
И, как тысячи радуг,
Расцветает в душе,
Расцветает во мне
Неизбывная, полная
свежести, радость!
Становлюсь я похожим
На эти края.
Не прохожий,
А общего дела участник.
Полюбила меня,
Присушила меня
та земля,
На которой я счастлив!
ВЕСНА
Аисты, прибыли аисты,
Всех красотой завораживая.
Их белые крылья взметаются,
Впереди их .клювы оранжевые.
Как им легко летается!
Как всему миру тается!
Вот так прибывают аисты.
Ласточки, прибыли ласточки,
словно комочки земли,
347
садящиеся так ласково
на старые гнезда свои.
Работают клювы и лапочки
и ставят на гнезда латочки.
Вот так прибывают ласточки.
Люди, прибыли люди.
Их песни — на лесоповале.
Костры запылали во вьюге,
Глаза у костров запылали.
Все стало домашним в округе
И теплым, как будто на юге...
Вот так прибывают люди.
ЛЕСНАЯ ДЕВУШКА
...И вот костер забушевал,
И злое пламя загудело.
Трава осенняя горела,
Шел по тайге весенний пал,
Как бы девятый красный вал,
Как океан,
Как гневный царь,
Все сокрушая и калеча.
Пустив огонь огню навстречу,
Мы сами отошли на гарь.
Мы — десять молодых ребят
На экспорт лес тайги валили.
Похлебку на костре варили.
И каждому был черт не брат.
И лучший пильщик был Мотя Плат.
И падали деревья ниц —
Мы все тогда дружили с риском.
Здесь были Брук
И Шимен Римский,
Охотник добрый Мойша Минц.
Гудела молодость, как печь,
И вдохновенно пели пилы.
И каждому по двадцать было,
И каждый был широкоплеч.
Тогда спасеньем и бедой
348
К нам
Из-за огненного вала
Лихая лошадь прискакала
Со всадницею молодой.
Стал ярче день, а ночь темней,
Померкли яростные краски.
Мы вспомнили о женской ласке
И о заботе матерей.
Была как призрак огневой —
Мы любовались без утайки —
Девчонка эта в рыжей майке,
С растрепанною головой.
Все пробудилось сразу в нас --
И ночь,
И огненная буря,
И лошадь дикая,
И кудри,
И кожи ласковой атлас.
Все прояснилось до конца
От этой русости и сини.
Не стало трусости и силы,
А разом вспыхнули сердца.
Через штыки горящих трав
Она пробилась к лесорубам
И так представилась:
— Я — Люба.
На днях рекой начнется сплав!
Я здесь не с тем, чтоб огорошить,
Я сутки пробыла в лесу.
Я по бригадам весть несу.
Прошу вас, напоите лошадь.
Я отдохну, потом уеду.—
И сразу кончился мираж.
Засуетился лагерь наш
'И стал готовиться к обеду.
Соединились хлебосольно —
Чай, сваренный на таганке,
Да рыба с мясом на пеньке —
Пошло таежное застолье.
И всю артель любовь скосила —
За .стол садились не дыша.
Первый: «Прекрасна!»
Второй: «Хороша!»
Третий: «До чего красива!»
«Понравиться надежды нет!»
349
«О, до такой мне — как до неба».
«Стесняюсь ей подвинуть хлеба!»
«Я завтра ей нарву букет».
А чем помочь сердечным ранам!
Стреляло из костра смольё,
И косы русые ее
Сверкали золотом багряным.
Она была луны туманней,
И рядом с этой красотой
Вся жизнь казалась нам мечтой,
Несбывшимся воспоминаньем!
И мы сдаемся ей на милость,
И пал пылал у нас в груди,
И все, что было впереди,
Как волны пенилось и билось.
И в каждом закипела смелость,
Жизнь закусила удила,
И ласточка любви свила
Свое гнездо в таежном сердце.
И песня с песнею сливалась,
И Люба милая была
Светла, как полная луна,
И как луна в ночи смеялась.
Мы лошадь Любе подвели.
Я придержал тугое стремя.
На миг остановилось время,
Чтоб брызнуть топотом вдали.
Летела гарь с таежных трав.
И Минц,
И Мотл,
И оба Брука —
Все посмотрели друг на друга.
А завтра начинался сплав.
Рванулся конь,
Вдали пропал
С дикаркою русоволосой.
И голубые пали росы
На огненный таежный пал.
ДОРА ХАЙ КИНА
ПО КАКИМ ДОРОГАМ...
По какой дорожке мне пойти сначала,
По пробитой стежке?.. По тропе глухой?..
Где-то я когда-то детство потеряла,
Я рассталась где-то с детскою порой.
Может быть, по снежной мне пойти дорожке,
К низенькой калитке, где белым-бело?..
Там стоит девчонка! Посинели ножки.
Губы у ребенка холодом свело.
Я бы ей дыханьем ножки отогрела,
В теплые сапожки их могла обуть.
Нужно, чтоб сапожки в холод были целы,
Чтоб дарил игрушки ей хоть кто-нибудь!..
Но зима исчезла... Солнышка — в избытке.
Веет ветер теплый. Звонок ледоход...
Не найдешь сугробов больше у калитки,
И дитя, синея на ветру, не ждет...
Может быть, зеленой мне пойти дорогой,
Где Десна лепечет шелковой волной?
Может, там с девчонкой встречусь босоногой
И ее за ручку приведу домой?
Мы ее, бедняжку, сразу б посадили
За накрытый стол, в кругу других детей,
Я бы рассказала небыли и были,
Сказку бы за сказкой сочинила ей.
351
Чтобы веял .вечер тишиною сладкой
И казалось небо шторой голубой...
Ты потом легла бы в теплую кроватку,
И тепло-уютно было б нам с тобой!
Ты в окно смотрела б, как блуждают звезды...
Как прекрасны эти звездные пути!..
...Детство, мое детство!.. Видно, слишком поздно,
Видно, не удастся мне тебя найти.
Сколько б ни искала — много или мало,—
Самым ранним утром иль к исходу дня...
Потому что' детства я не потеряла,
Потому что не было детства у меня!..
1948
ЖИЗНЬ УЧИТ МЕНЯ
Жизнь учит и хотя к доске не вызывает,
Не принуждает «от» и «до» зубрить меня,
А вот над школьными тетрадками, бывает,
Сижу я сплошь всю ночь и до начала дня.
Решать порой пытаюсь трудные задачи,
Я жизнью пробую проверить их поздней.
Жизнь — наш учитель — строг
(а можно ли иначе?),
Неправилен ответ — и колет нас больней.
А вот и новые задачи — дай решенье!
Жизнь ходит по пятам: решила? покажи!
Жизнь просит слишком много за нравоученье.
Да, слишком плата дорога, учитель — жизнь!
Большую за урок ты назначаешь цену.
Мы учимся давно и все ж — в начале мы,
Учитель, сколько лет — ответь мне откровенно —
В запасе у меня и где их взять взаймы.
352
О, сколько я еще узнаю, ученица!
Придется столько мне потратить сил, труда.
Я знаю: не смогу сполна я расплатиться —
Должницей жизни я останусь навсегда.
1963
МОГУТ ЛИ ВЕТРЫ НЕ ВЕЯТЬ
Могут ли ветры не веять?
Может ли снег не валиться?
Могут ли полны не виться
В танце лазурном морском?
Сеятель может не сеять?
Может ли луч не светиться?
Может бутон не раскрыться,
Не обернуться цветком?
Может звезда без мерцанья?
Могут немотствовать ветви?
Могут тяжелые тучи
Вдруг не пролиться дождем?
Одолевая молчанье,
Я вам пою о заветном,
К сердцу имеется ключик —
Песня, которую ждем.
Может безмолвствовать птица?
Может бездействовать пламя?
Может ли рыба не плавать
В струях прозрачной реки?
Могут ли пчелы лениться
И не кружиться над нами?
Можно ли вёсны не славить,
Землю, ее тайники?
Веки легко опускаю,
Песнь моя тихо поется.
Песнь вездесуща, как воздух,—
Слово и звук заодно.
Тихо я песнь напеваю —
12 Советская еврейская поэзия
353
Людям она остается,
Ярко сияют мне звезды —
Те, что погасли давно.
1964
«ПОХОЖА»...
В бескрайне широкой степи Казахстана
Чабан молодой мне сказал как-то раз:
— А ты на казашку похожа... Как странно,
Что ты далеко от степей родилась!
Мы гнали отару... Пылила дорога.
Чабан продолжал, на меня поглядев:
— Я думал, что только казашки и могут
Любить нашу степь, наш протяжный напев...
И позже, и позже я слышала тоже
От женщины старой в узбекском краю:
— Так ты — не узбечка?! А как ты похожа
Глазами, руками — на дочку мою!
— Да ты же — украинка! — так на Украйне
Не раз говорили мне бабки в селе.
Чему удивляться?! Ведь это — не тайна:
Мы все — не чужие на нашей земле!
«Похожа»... Как часто я слышала это!
Но более все ж, чем на многих других,
Лицом я похожа на мучениц гетто —
На них, на сестер злополучных моих!
На тех, что пылали живыми кострами,
На них, проклинавших свое бытие,
Когда их детишек в жестокое пламя
Со свистом и гиком бросало зверье.
И разве мы все хоть немного не схожи,
Мы — женщины разных времен и племен, —
И те, что курчавы и бронзовокожи,
И эти, чьи косы белее, чем лен?..
354
Детей мы в таких же страданьях рожаем
И бережно кормим их грудью своей,
И все мы вздыхаем, когда провожаем
На бой ненаглядных своих сыновей...
«Похожа», «похожа»... И верно, — похожа
На всех, кто о близких тоскует, любя...
Похожа на множество женщин... И все же
Похожа я прежде всего — на себя.
1968
* * *
Друзей дальней юности встретив,
я к юности в гости пришла.
А юность глядит, опечалясь,—
ты раньше другая была...
Пойми же, я шла издалека,
был долог мой путь и велик.
Я очень устала в дороге,
а встреча всего лишь на миг.
В глаза посмотри, и спокойно
я выдержу пристальный взгляд.
Хоть знаю — была бы возможность,
взяла бы я что-то назад.
Кому-то долги бы вернула,
жила бы, быть может, полней,
заботилась больше б о ком-то,
а с кем-то была бы нежней...
Конечно... Наверно... Возможно...
Но мне не нужны чудеса —
пришла я с любовью и песней,
что плещется как паруса.
Пришла я с детьми к тебе, юность,
и внука взяла я с собой,
со всем я пришла, что имею,
со всем, что дано мне судьбой.
12*
355
Ты скажешь — пришла поздновато,
мол, вся голова в серебре...
Но годы ведь тают и тают,
как легкий туман на заре.
Прошу тебя: ты не печалься,
что раньше другой я была.
Друзей дальней юности встретив,
я к юности в гости пришла.
1971
СЕРЕБРЯНЫЙ ЛЕД И ЗОЛОТОЙ СНЕГ
Серебряный лед и снежок золотой...
С собрания я возвращаюсь домой,
Вся — в мелких заботах обычного дня...
Знакомый поэт нагоняет меня
И мне преподносит невиданный дар:
Наполненный далью, сверкающий шар!
Нет, нет, не в руках его шарик горит...
— Взгляните на небо! — поэт говорит.
И глянула я, и увидела свет
Космической гостьи из рода комет.
— Она приближалась к Земле, говорят,
Каких-нибудь восемь столетий назад.
Когда же опять над землею блеснет,
Промчится не меньше чем лет восемьсот.
Пусть так!.. Но хочу, чтоб тогда — и тогда! —
Стояло сверкание снега и льда,
Такое же золото и серебро,
Чтоб здесь, на Земле, не угасло добро
И так же поэту поэт на ходу
От щедрой души подарил бы звезду!
1973
356
БУЗИ МИЛЛЕР
ВЕСЕННЕЕ
Гляди — уже взрывают вешний лед,
И за столбом белесый столб высоко
Меж берегами с грохотом встает,
Освобождая быстрину потока.
Все шире, шире чистая вода.
И думаю: «О, если бы всегда,
Всегда и всюду лишь такие взрывы
Вздымали почву, скалы и снега,
Чтоб голубели вешние разливы
И зеленели наши берега!..»
С утра ко мне в окно
стучится кто-то:
— Тук-тук!
— Кто там?
— Я — песня. Отворяй. —
А мне, сказать по правде,
неохота
Покинуть мягкий,
обогретый рай.
— Тук-тук! Тук-тук! —
Настойчивость завидна.
357
И солнце уж лучами Истекло.
Иду к окну. И сквозь него
мне видно —
То голубь бьет
крылами об стекло.
Такая песня к нам в окно стучала
И упорхнула,
не успев взлететь.
Пусть нет стиха,
но есть уже начало,
И, значит, дело сделано на треть.
— Тук-тук! Тук-тук! —
Я вскакиваю споро,
Я подбегаю к синему окну.
Но только ветер,
балуя со шторой,
В лицо мне вешней
свежестью пахнул.
Он прост, как все великое на свете.
Ему лететь.
Ему весну качать...
И вот стихи готовы на две трети,
И надо их когда-нибудь кончать.
Пока живут поэты
на Земле,
Пусть голуби их будят
на рассвете.
И песни о родимой стороне
Наполнит звонкой силой
вешний ветер.
В НАЧАЛЕ ДНЯ
Качнулась сарана
На тонкой ножке,
Разжав бутон
В рассветные часы.
Взгляни —
Алеют у нее в ладошке
Рубиновые камешки
Росы.
358
А на лугу
Бессчетно и несметно,
Сверкая так,
Что береги глаза,
Под диском солнца,
Золотисто-медным,
Рассыпана
По травам бирюза.
Куда-то облака
Плывут отважно,
Пятная неба
Голубой сапфир.
Таким вот
Легким,
Влажным
Люблю
И принимаю
Этот мир!
ПЕСНЯ
Нет, здесь вины моей ты не найдешь,
я в этом деле стрелочник, не боле.
Виной всему случившемуся дождь,
который нынче буйствует на воле.
Наполнил он тревогою меня
и беспокойства незнакомым светом,
и я брожу, один лишь дождь виня
за то, что соблазнил писать об этом...
Нет, здесь вины моей ты не найдешь.
Во всем весна, конечно, виновата.
И я тяну к ней лодочки ладош,
и каждая, как ласточка, крылата.
Нет, здесь вины моей ты не найдешь...
Нс откажись от доброго совета:
спроси тайгу, когда в нее войдешь,
откуда появилась песня эта.
Я эту песню выдумал не сам.
Она случайно вышла нг1 дорогу,
и ветер, что шатался по лесам,
принес ее к весеннему порогу...
359
ГРИГОРИЙ РЕЯ ЕС
'ofc
В ГОСПИТАЛЕ
Блеклый месяц ходит-бродит где-то в поле,
Холодно и тускло высветил окно.
Веки приоткрою: свет глаза мне колет,
Опущу: плыву и падаю на дно.
Жжет и жалит боль, как черная гадюка,
Яд растекся по затылку, по спине...
Кто-то мне ко лбу прикладывает руку,
Кто-то белый наклоняется ко мне.
Отстраняюсь... И за белизной халата
Белый снег я вижу в белой тишине,
И по снегу мчатся всадники куда-то,
Белый конь летит, и я на том коне...
Города мелькают, села, перелески,
Плачут женщины, младенцы, старики.
Дым змеится, и в кроваво-черном блеске
Движутся на нас фашистские полки.
В сечу, в бой, в огонь спешу, лечу —
крылатый! —
Дыма синева и снега облака...
Я открыл глаза: спокойная палата
'И на лбу моем прохладная рука.
1944
360
СЛАЩЕ МЕДА
Из дома порою,
Порой от дружка
Письмо приходило
Из Чашников —
Издалека.
Всегда я все знал
О моем городке,
И был благодарен
Я каждой строке.
Конверт розоватый,
Листочки письма —
Как будто бы радость
Явилась сама!
А если не пишут,
Ругну почтаря,—
Мол, сумку свою
Не таскал бы ты зря!
Но грянула битва.
Гроза над страной.
Что стало с тобою,
Мой город родной?..
Года пролетают,
А весточки нет...
И вдруг письмецо
Написал мне сосед.
Никита Подрез
Не забыл про меня!
...И сад я увидел,
Сирень у плетня.
Отец и Никита
Сидят за окном,
И в звездную полночь
Вплывает наш дом...
Так вот оно, счастье, —
Вот этот листок!
Читаю, а в горле
Не тает комок.
361
«...Здорово, Рыгорка!
(Он так меня звал.)
Чего же исчез ты?
Куда ты пропал?
Неужто, браток,
Не вернешься сюда?
Негоже чуждаться
Родного гнезда!
Ведь мы же соседи —
Почти что родня!
Не верю, что ты
Позабыл про меня.
Давай приезжай!
Все обсудим вдвоем,
Чем можем — поможем,
Работу найдем.
Учитель нам нужен
Сейчас позарез!
Все мигом устроит
Никита Подрез.
У нас хорошо,
Не соскучишься здесь:
Ведь есть телевизор
И радио есть.
И клуб мы отгрохали —
Прямо дворец!
Короче, вертайся —
И делу конец.
А если уж держат
Работа, семья,
Хоть в гости приехал бы
В наши края.
Ты Верку-то помнишь,
Меньшую мою?
Я осенью замуж
Ее выдаю.
362
Отведаешь яблок,
На свадьбе гульнешь.
И мед у нас тоже
Отменно хорош...
От Веры поклон,
От Агапы привет.
Так как же решил ты —
Приедешь иль нет?..»
Читаю письмо
И тихонько шепчу:
— Конечно, приеду!
Примчусь, прилечу!
Письмо меня греет,
В дорогу зовет...
И строки мне слаще,
Чем брага и мед.
1949
ЛЯВОНИХА
Погляди-ка, Нохим, погляди, папаша,
Как Маринка-Мера лявониху пляшет!
Красные сапожки, юбка из холстинки,
Ленты так и вьются в косах у Маринки.
Рядом с ней Микола в шелковой рубахе —
Из гнезда родного вылетели птахи.
На сердце отрадно у Агаты старой —
Ой, нашел сыночек девушку под пару!
А кругом все гости хлопают в ладоши:
Хороша Маринка! И жених хороший!
Тут и я взметнулся да сорвался с места:
Ой, хорош Микола! Хороша невеста!
363
Братья дорогие, я от вас не скрою —
Мне наш фрейлехс снится по ночам порою.
Но, пожалуй, все же больше мне по вкусу
Танец этот славный — танец белорусский.
1963
ЛИСТОПАД
Под крышами жмутся унылые галки —
Горюют иль, может быть, спят.
И осень подходит ни шатко ни валко,
А следом идет листопад.
Опавшие листья — деревьев страницы —
Прозрачно-желты и чисты.
Наборщики, видно, не стали трудиться,
И шрифт не заполнил листы.
Их ветер сегодня ретиво разносит
По разным — по всем — адресам.
И кажется мне, что доверила осень
Какую-то тайну листам.
И понял я скрытую суть листопада:
Печаль и глубокий покой.
А их выражать и нельзя и не надо
Обычной печатной строкой.
1968
НА ВЕЧЕРИНКЕ
Бере-капельмейстер палочкой взмахнул,
И волной по клубу хлынул медный гул.
Хлопают ладони, стонут потолки,
И топочут лихо, дробно каблуки.
364
Посмотрев в окошко, вьюга поднялась
И сама пустилась в белорусский пляс.
На крыльце вприсядку пляшет допоздна —
Кто скорей устанет — люди иль она?
И ликует Бере, танцев командир,—
Это он, наверно, взбудоражил мир!
1970
У РЕКИ
Покой точеных смуглых рук,
Задумчивый разлет бровей —
Она глядит на зыбкий круг
От легкой удочки моей.
А я сижу, не шелохнусь,
Застыл над речкой — недвижим,
Не рыбу я вспугнуть боюсь,
А чайку за плечом моим.
Померкла синяя река.
Я девушке гляжу вослед,
Мелькнула смуглая рука —
Зарница юношеских лет...
Сегодня я познал добро —
Мне возместили часть потерь.
И мне ничуть не жаль теперь,
Что пусто у меня ведро.
1970
365
U--------------------%
ДАВИД БРОМБЕРГ
ГЛАЗА
Синие, серые,
Зеленые, черные,
Проникли вы в сердце,
В глубины бездонные.
И счастье, и горе —
Чего б ни видали
Глаза,
Никогда никому вы не лгали.
Мне много не надо,
Мне б только досталось,
Чтоб вас не состарили
Горе и старость.
И даже пред тем,
Как угаснуть вам вдруг,
Смогли отличить вы,
Где враг, а где друг.
* * *
Он в ноябре пал под Москвой
На снеговой равнине,
Но был последний взгляд его —
В поверженном Берлине.
366
И в изголовье у солдата, как мать его седая,
Застыла, вытянувшись скорбно,
Березка молодая.
Всегда, когда я слышу шаг октябрьских колонн
И ветер, словно присягая,
Целует шелк знамен,—
Медали, что не получил
И получил солдат,
У той березки на груди,
Не потускнев, горят.
ВЕСНА
Армии птиц
Заняли лес,
Все провода,
Все столбы,
Все овраги...
Стужа остатки снега окрест
Выбросила, будто белые флаги...
Весна на улицах и площадях.
Давно не видел, честное слово,
Такого чистого неба, такого!
Радость во мне —
И звонок мой шаг,
Как будто солдат я
И в армии снова.
Из вышины, из вышины
Так же, как в сорок пятом встречали
В победных медалях моей страны,
Играет весеннее солнце лучами.
За каждым кустом
Голосов кутерьма —
Это работает птичья рация:
«Уходит зима,
Уходит зима,
Капитуляция,
Капитуляция...»
367
с
АБРАМ КАЦЕБ
НАРОДЫ, ДАЙТЕ ДРУГ ДРУГУ СЛОВО
Народы, дайте друг другу слово!
Народы, дайте друг другу руки!
Никто не знает пути иного —
Спасти вселенную от разрухи.
Всех наций жены — пока не вдовы! —
Топите бомбы, ломайте луки.
Народы, дайте друг другу слово,
Народы, дайте друг другу руки!
Спасая стены родного крова,
Планету жизни — от вечной муки,
Народы, дайте друг другу слово,
Народы, дайте друг другу руки!
КУПАНЬЕ КРАСНОГО КОНЯ
К. С. Петрову Водкину
Черный — нет! —
Белый — нет! —
Только красный
Годен цвет.
Злободневным
Цветом дня
368
Исполняет он
Коня.
Кто купать коня
Привел?
Тот, кто голоден
И гол.
Год за годом,
День за днем
Мир творит
Свой ход конем.
...Милый мой,
Твой красный цвет
Облетел
Весь белый свет.
ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Замерзло море.
Берега в снегу.
Я в ситцевом картузике бегу
По насыпи,
по шпалам
из Одессы.
От мысли, что бегу, почти тепло,
От мысли, что тепло —
почти что весел,
Лишь уши от мороза как стекло.
Мне ночи вспоминаются в степи,
В хатенке из соломы и навоза,
Где печь — от мела
или от мороза? —
Была бела.
Под дверью на цепи
Мороз — как пес.
А окна — как медведи.
И лишь луна сквозь иней — диск из меди! —
И заговорщицкий ее
неверный свет —
Всего важнее
В девятнадцать лет.
369
МАТВЕЙ ГГУБМАН
ХЛЕБ
Та земля, что мы отвоевали,
Новой силой полнилась не вдруг.
Помню:
Поле женщины пахали,
По-бурлацки впрягшиеся в плуг.
Пот с висков стекал — крупицы града.
Отдохнули...
И, к мешку присев,
Отмеряли гильзой от снаряда
Семена.
Так начинался сев...
С той поры я крошки
не бросаю —
Дорог хлеб!
И кажется порой,
Из того он смолот урожая,
Что растили, горечь слез глотая,
Женщины земли прифронтовой.
СТАРШИНА
Утром, когда роте подниматься,
Нас будил его веселый бас:
«Встаньте, хлопцы!
День тоби — для праци,
Вся надия, соколы, на вас!»
То была, понятно, не беседа,
Он не политрук, а старшина...
Но за этими словами следом,
Словно лед, ломалась тишина.
Выбегали парни в непогоду,
Поправляли форму на бегу.
Уходили в дальние походы,
Спали у костров и на снегу.
И готовы были люто драться,
Чтоб навечно сгинула война.
Потому что:
«День тоби — для праци»,—
Говорил недаром старшина.
МОЙ СТАРШИЙ БРАТ
С годами юности знакомый
лишь едва,
Под Курском он погиб,
Мой старший брат...
Вот карточка:
Кудрява голова,
Лицо открыто и задорен взгляд...
Я понемногу становлюсь седым —
Ведь стукнуло давно за пятьдесят.
А он все остается молодым...
И непонятно:
Кто же старший брат?..
371
Сопка, свой хребет над речкой выгнув,
Пьет у водопоя на мели,
По-тигриному на сопку прыгнув,
Волны по-кошачьи вниз сползли.
Ночь, оставив лес, идет все выше
И редеет на сквозном ветру...
Вот в поселке засветлели крыши
Изморозью белой поутру.
1936
ПЕЙЗАЖ
Лесной пожар я видел в первый раз...
Он из долины к сопкам устремился.
Как бы из рук охотника сейчас
Он краснокрылой птицей в небо взвился.
Над каждой сопкой пламя нарастало,
Олень помчался вдоль по крутизне.
Томимый жаждой, что живет в огне,
Огонь лизнул его, — казалось мне:
Стал родником олень, оленем пламя стало.
Пожаром поднимаются края,
Весь мир кругом в оранжевой расцветке,
К Амуру — вниз! Огонь кругом, а я
Слабей оленя и не выше ветки.
Лес тесен, и опасны повороты,
А пламени все ближе языки,
Бегу, и рвется сердце на куски.
Вдруг вижу я — со стороны реки
Бежит объятый диким страхом кто-то.
Безумными глазами он взглянул.
— Постой! Постой! — кричит он.—
Наводненье! —
Река встает, кругом пожара гул,
Огонь, вода — я в страшном окруженье!
Что делать мне? Куда бежать — не знаю,
Смертельны пламя и водоворот.
374
— Назад, безумец! Не стремись вперед,
Ведь высота не каждая спасет...—
Но он меня не слышит, убегая.
И он унес страдания свои...
Я вновь один. Волна меня настигла,
Задохся я от водяной струи,
Как будто в сердце мне вонзили иглы.
Вода растет. Амур прорвался к долу,
Как бы раздвинув горы на вершок,
Он на спине горящий лес волок,—
И сразу стих. И шум пожара смолк,
Лишь птиц мне слышен щебет невеселый.
Над высотою синею я встал.
Вот мертвый человек, вот труп оленя.
Вот — зверя человек не перегнал!
Амур чуть-чуть журчит от утомленья.
Его я провожаю долгим взглядом....
А вот поселок мирный предо мной,
К нему — тропа. Моя тропинка рядом —
Тропинка возвращения домой.
1940
СМЫСЛ
Я с пехотой шел высокими хлебами,
Коваными я топтал их сапогами.
Где ж тут смысл? Ведь эту рожь я сам посеял!
Шел красивыми лесами, шел я с боем,
Только пепел оставляя за собою.
Где ж тут смысл? Леса я так в душе лелеял!
А однажды бой возник в моем селенье,—
И взорвал я дом родной без сожаленья.
Где ж тут смысл? Я дом родной, как дым, развеял!
375
Эй, хлеба, леса и дом! Я — ваш ответчик.
Все отдам сполна и клятвы не нарушу:
Если в душу мне проник бы враг-разведчик,
Я взорвал бы с ним и собственную душу!
1941
* * *
Когда огонь бушует в поле золотом,
Полмира кажется погибшим в поле том
И жизнь разрушена твоя.
Но вот уже то здесь, то там поет сверчок,
Но вот в золе остался целым колосок,
Заметно копошенье муравья.
Горит и тлеет торф в смоленской стороне.
Мы заняли село, и грустно стало мне,
И горько дрогнула душа:
Ни тени от жилья, все в зареве огней...
Но женщина! — она сидела средь камней,
Кормила грудью малыша.
Нас после боя в каждом уголке
Встречает жизнь — ручей, поющий звонко.
И даже капля крови в молоке
Вовек не будет горькой для ребенка.
1941
ГЛУХАРЬ
Я слыхал глухаря
В заповедном лесу
Щукпактоя
Нелюдским торжеством
1 Щукпактой — горный район на Дальнем Востоке.
376
Он тогда исходил
И тоской исходил нелюдскою.
От кошачьего визга
Господь сохрани,
От кошачьего визга на крыше.
И от воя волков,
Когда лезут они
К теплошубой отаре поближе.
Глухариною песнею благослови,
Щукпактойскою песней победной,
Когда глохнет певец
От избытка любви
И от песни своей беззаветной.
1956
* * *
Возьми с меня любой залог —
верни мне дудочку мою.
Ого песен у меня в груди,
а я никак не запою.
Ты видишь, сколько в небе звезд?
Все небо звездами полно.
Оно все ждет, чтоб я запел,
все песен ждет моих оно.
Я не растратил, не забыл
твоих улыбок, рук, лица,
но песня, начатая мной,
все не допета до конца.
И птица, что живет во мне,
опять кричала нынче днем:
— Дай петь мне или умереть —
я задохнусь в гнезде твоем!
Я сердце дам тебе в залог —
оставь себе его, оставь.
Вели мне жить, летать вели
377
и петь, пожалуйста, заставь.
Ты видишь, сколько в небе звезд?
Все небо звездами полно.
Оно все ждет, чтоб я запел,
все песен ждет моих оно.
1956
УРОК
Я хожу меж берез и осин
Не с хорошим намереньем, не один —
С топором и пилою наперевес.
Хмурится лес, сердится лес:
— Раньше ты дерево полюби,
А потом руби!
Так бывает со мной —
вгорячах поспешу
И хорошее слово сиянья лишу,
Переплавлю не так и поставлю не там.
Муза в гневе кричит: — Слово портить не дам
Ты его полюби,
Ты войди с ним в родство,
А потом покажи свое мастерство!
Гордый упрек,
Добрый упрек.
Спасибо за этот урок.
1956
* * *
Над спящим городом склоняюсь
с горных троп
Здоров ли город? Или, не дай бог,
378
Он захворал, с устатка занемог?
Мне хочется ему пощупать лоб.
Беру луну я запросто, вот так,
Как будто бы солонку на столе.
Прибавив свету звездного во мгле,
Я переулков освещаю мрак.
Все озарил. Теперь все на виду!
И, не стучась к закрытым на запор,
Себе я на колени целый двор,
А на ладонь огромный дом кладу.
Всесилен только бог один? Клянусь:
Я сам теперь как бог. Я с горных троп
Над задремавшим городом склонюсь,
Мне хочется ему пощупать лоб.
7957
* * *
Быть одному,
без друзей,—
страшное дело.
Жажда по дружбе в нас нощно и денно.
Вот на войне: дождь,
развезло,
нет света,
снайпер не спит...
Но прикурить я ползал к соседу,
По человеку тоска смерти сильнее.
Что ты?
Куда?
Пуля найдет!..
Черт с нею!
Помню охотника. Был молчаливым он и суровым.
Но приходил ко мне перекинуться словом.
Семьдесят верст — шутка сказать! — дикою чащей,
чтоб с человеком побыть.
Это как счастье.
379
Жажда по дружбе в нас нощно, и денно.
Быть одному,
без друзей,—
страшное дело.
1959
ПОКОЛЕНИЕ ПРИХОДИТ, ПОКОЛЕНИЕ УХОДИТ
Услышите вы только от меня
Все то, чего не знали до меня:
Я вижу возле вашего порога
Сиянье свежего, неслыханного дня,
Не стану у предшественников я
Заимствовать идеи бытия,—
Ведь новость прежняя ужасна, словно запах
Нестираного, потного тряпья.
Одно и то же дважды подарить —
Не это ль лучший способ разорить?
Когда я в дом ваш с новостью явился,
Меня не знали чем благодарить.
Но вот пришел другой, худой, как тень,
Сказал: — Смотрите все, кому не лень,
Сияет возле нашего порога
Свежайший и неслыханнейший день! —
И я, еще вчера желанный гость,
Уже мешаю, словно в горле кость,
Меня торопят, в спешке провожают,
И это — справедливость, а не злость.
1966
380
РЕПОРТАЖ О РАДУГЕ, НАПИСАННЫЙ ПО ПУТИ
ИЗ РОССИИ В ИТАЛИЮ
(Из итальянских стихов)
О радуга!
Сверкает под ногами.
И мы стремглав летим,
летим по ней.
Не между снежных гор —
меж облаками
Поют полозья сказочных саней.
И радуга вблизи знакомых звезд
Пружинит и играет,
словно мост
Внизу,
где ветви дождика повисли,
Внушает парень девушке:
пора
Внести на семицветном .коромысле
В мой дом дождя два полные ведра.
Стог сена свежего
чуть погодя
От чьих-то глаз их скроет и дождя.
Я вижу:
под крылом аэроплана
Нерукотворная блестит дуга,
Под нею жизнь моя течет,
и, — странно, -
Просторны этой жизни берега.
Но есть дуга
под этою дугой —
Один небесный свод покрыл другой.
Легко матрешки входят так друг в друга —
И вот мы видим пред собой одну.
Взберусь на радугу я с облачного луга,
Как на перила,
и к земле скользну,
Чтоб восхититься ею, как впервой,
Не под ногами,
а над головой.
157'3
381
СКАЖЕМ СЛОВО О ПОГИБШИХ
Гул в деревьях, шум в деревьях,
А затих буран лесной...
Скажем слово о евреях,
Уничтоженных войной.
На коленях не стояли
Дети, бабы, старики,
Оккупантам в Бабьем Яре
Не лизали сапоги.
Раздевали их штыками
И косили всех подряд —
Баб, закрывших грудь руками,
Стариков, отведших взгляд.
Все они теперь одеты
Незабудками, травой
И покоятся не где-то,
А в земле своей родной.
Скажем слово о погибших
На заре, на склоне дней,
Землю русскую любивших
Так, что спят в обнимку с ней.
Гул в деревьях, шум в деревьях,
А затих буран лесной...
Скажем слово о евреях,
Уничтоженных войной.
1980
АННА ФРАНК
На острове дальнем, пустынном, туманном
затерянном в море глухом, безымянном...
На бреге, где скалы безлюдные стынут,
погасший маяк безнадежно покинут...
382
Крылатые ангелы вдруг приземлились,
и души каких-то людей появились —
не знаю, не знаю, не знаю откуда,
по воле какого небесного чуда.
Для Анны рубили они и гранили
суровые камни, чернея от пыли,
для Анны святили хребты и долину,
огнем обжигали для крепости глину,
светлили песок и на спинах таскали
гранитные глыбы и целые скалы,—
для Анны теряясь в горах многократно,
для Анны всегда возвращаясь обратно.
И звон неземных колоколен, витая,
им пел, чтоб стена вырастала святая,
и пели им птицы по той же причине,
и пели им рыбы в подводной пучине,
и пели им скрипки, но главное дело —
на всех языках человечество пело!
И черные краски зажглись бирюзою
и вспыхнули снегом, зеленой лозою,
масличною веткой, космическим садом,
где звезды цвели с человечеством рядом.
И там, где суровые скалы туманны,
где берег пустынный и море пустынно,—
стена незабвенного плача для Анны,
для всех, кто убит и замучен невинно.
Свершилось великое таинство духа —
у моря, которое немо и глухо,
построили стену для слез безымянных,
для совести — чтоб не угасла в землянах.
На берег, где скалы безлюдные стынут,
где ржавый маяк безнадежно покинут,—
не знаю, не знаю, не знаю откуда,
по воле какого небесного чуда
приходят прозрачные тени убитых,
фашистами заживо в землю зарытых,
приходит народа та самая треть,
которой пришлось на войне умереть,
и Анна приходит, прозрачная Анна...
Но вот что весьма удивительно, странно —
383
следы человечьи совсем не видны
на острове диком, у этой стены.
Наверно, их море смывает, о стену
волной колотясь, извергающей пену.
Наверное, высится эта стена
в холодных и призрачных сумерках сна,
на острове дальнем, пустынном, туманном,
затерянном в море глухом, безымянном,
на бреге, где скалы пустынные стынут,
погасший маяк безнадежно покинут...
Но ближе намного и легче намного
для Анны, для Анны и эта дорога.
1980
ПЕСНЯ
Не надо мне золота и серебра —
Ведь муза со мной баснословно щедра.
Не нужен мне сан и лавровый венок —
Парнас ведь и сам от венков изнемог.
Не надо мне виз ни туда, ни сюда —
Ведь муза границы откроет всегда.
Совсем никаких мне не надо реклам —
Читай мои строки, суди о них сам.
Не надо мне славы, хвалебной стряпни,
Понравятся строки — в душе сохрани.
От страха не надо мне маски менять —
Ведь лиру мою никому не отнять.
В надежном я прячу ее тайнике,
Как прячу изюминку в каждой строке.
1980
384
МАТВЕЙ ГОЛЬШТЕЙН
РОССИЯ
Ликующий напев — бесстрашный, огневой
Той юности моей, той пряжи золотой
Из чистоты и грез, чьей не забыл красы я,
И клятва верности, и верность клятве той —
Все это ты, моя любимая Россия.
Ручей под вишняком, струящийся в садах,
Предощущенье слов, и слово на устах,
И песнь моя, и плач, которым голосил я
О братьях, на семи оставшихся полях, —
Все это ты, моя любимая Россия.
Ты — мужество и скорбь, надежда на века,
Ты — пламенный порыв, ты радуга-дуга
В степи, где кони нас в легенды уносили,
И ранняя звезда над дымчатым Кремлем,
Дарящая людей рассветом, новым днем —
Все это ты, моя любимая Россия.
Кровинка, гул в крови, что спать мне не дает,
Победный сердца клич, летящий в небосвод,
Все это ты, моя любимая Россия.
Все это ты, моя любимая Россия.
13 Советская еврейская поэзия
385
ЛЕВ
Нет, не без смысла пластика его.
В осанке жесткой гордость есть и сила.
Туманом застлан взор, как будто бы чадила
Свеча. И смерти лед — усмешки торжество.
В душе огонь, и сердце не мертво.
Полет прыжка — и дебри зазнобило.
Пред мощным рыком гром смолкал уныло,
И — молнии под лапами того,
Чей влажен дикий хищный блеск в зрачках,
В их безднах и спокойствие и страх,
И мрак ночей, и пьяных рос прохлада.
Он ищет красоты в свободе и любви,
И верность, как пожар, горит в его крови,
И вихрь земли и вой небес ему отрада.
386
ХАИМ БЕЙДЕР
ПЕРВОПРОХОДЦЫ
Тех первых, кому имена — старожилы,
Поднявших топор и наладивших пилы,
Чтоб гулом таежные дали наполнить,—
Ты должен их помнить!
Парней и девчонок Бердичева, Балты,
Чьих песен не пел ты, чьих судеб не знал ты.
Чей путь и на карте найти не сумеешь —
Забыть их не смеешь!
Иду я по улицам, паркам и скверам,
В которых — их песня, их воля, их вера,
И в гомоне будничных дел и событий —
Как можно забыть их?
У них уже — внуки, они уже — деды,
Но встал монументом борьбы и победы
Их город, охваченный шумом зеленым,—
Нижайший поклон им!
Здесь каждая пядь по лесам и болотам
Их честным, их праведным полита потом.
О, кто был верней и надежней тех первых? —
Ты помни, ты верь в них!..
13*
387
СЕРДЦЕ
— Что-то сердце защемило...
— Прими нитроглицерин.
(Из разговора)
То в гневе закипит порой,
То в ком сожмется сердце
с болью:
Его то колет, как иглой,
То жжет,
Как в рану сыплют солью.
Болит... И что поделать мне?..
Когда б иной была причина,
То боли снять могли вполне
Таблетки нитроглицерина...
Но вновь знобит, бросает в жар...
— Ну что тебе?
Всех больше надо?
Да мало ль где зажжен
пожар
И где-то плачет чье-то чадо!
Оставь все жалости
Другим!
За всех болеть —
не наболеться!..
— Нет, быть холодным
и глухим
К людской беде
Не может сердце!
Его за горы, океан
По долгу совести и чести
Зовут страдания всех стран
Делить заботы с миром
вместе.
Беда одна не ходит. С ней
Другая... Ждать ее повтора?
Стучится в сердце боль
детей
И кровь Бейрута,
Сальвадора...
И будь то близко ль,
Далеко,
388
Но не смирюсь с чужой
бедой я.
Пусть больно сердцу оттого
И ни минуты нет покоя.
ПЕРВЫЙ ГЛОТОК
Рассветной зябкою порой
Он вышел на берег пустой
И долгим взором лес обвел:
Он дошагал, достиг, добрел!
А за рекой, на берегу
Олень отпрянул на бегу.
Не бойся, трепетный олень —
Благословен твой ясный день!
Иди, пришельца не страшись —
Ведь он не смерть несет, а жизнь!
Ушел олень и всей тайге
Трубил о встрече на реке...
А человек горячим ртом
Припал к воде. Она листом
Пропахла и была чиста,
Как воплощенная мечта.
И он глотнул — и тот глоток
Потом всю жизнь забыть не мог!
М' *1*
Спасибо тебе, дерево, за тень,
Что так небрежно брошена тобою:
От солнечных лучей в палящий день
Я был укрыт живой твоей листвою.
389
Спасибо тебе, солнце, за тепло,
Которым ты меня обогревало,
Когда меня колючим ветром жгло,
Измучив, с ног подчас в пути сбивало.
Спасибо! тебе, ветер: ты прогнал
Те тучи, что бедою мне грозили,
Когда я только в горе зубы сжал —
От боли, от тоски и от бессилья...
* * *
Мне нет начала, нет конца,
Своих вершин я не коснулся...
Вот отнял руку от лица —
И будто бы oiT сна очнулся.
Еще мгновенье он во мне
Живет причудливой игрою.
Но дальний, грозный гул прибоя
Уж нарастает в тишине.
И вот я сделал первый шаг
В реальность. И в ее просторе
Я вновь — как парус в бурном море,
Как на ветру взметенный флаг.
Я вижу: жизнь бурлит вокруг,
Все в нескончаемом движенье.
Бери свой серп! Впрягайся в плуг!
Лишь в этом — жизни продолженье!
А слава, отдых и почет...
Да разве мне хоть что-то надо?
Взращенный колос мой растет,
И это — лучшая награда.
390
БОРИС МОГИЛ ЬНЕР
В ГОРКАХ ЛЕНИНСКИХ
Мы словно соседи,
Он рядом со мною,
За лесом,
За тихой рекою Пахрою.
Ее перейти только стоит — и вот
Селенье,
Здесь жил он и здесь он живет.
Крылаты
Людские сердца и умы,
Как птицы, летящие к свету из тьмы.
Стою я
И взором скольжу окрыленным
По белым ступеням, по1 круглым колоннам. У
У этого дома, у тихой реки
Далекие годы, как прежде, близки.
Я вижу:
Где ели застыли, белея,
Проходит Ильич по туманной аллее.
С недугом борясь
На пороге рассвета,
Он бодрствует,
Мыслит,
И это — бессмертно.
391
]Д тихо гляжу на него в отдаленье —
Ц1агает за ним и мое поколенье.
0 вечно ему нам дорогу торить
0 с нами трудиться, и жить, и любить!
СЫНУ
БьгЛ к фронту первый марш. Военная наука
В тленя летела, как стрела из лука:
«Знай, солдат, к победе тропы торны...»
]/[ чтоб в походе сапоги не терли,
Чтоб мочь шагать вперед, ты спозаранку
уч0сь, сынок, наматывать портянки.
Вс^ГО' лишь пустячок-то в бранной доле...
А т^не кровавые зажгли тогда мозоли.
И ^карок студень взятых в кирзу ног...
Ах, скоро ль речка? Близок ли лесок?
Ал^ет память — боль в лодыжках синих.
ПереДаю тебе ту память ныне.
НаУкУ жить ты постигай заране.
Чт<^б ненароком душу не изранить
На рытвине, ухабе, вираже...
Бо>леть душе! Кровоточить душе!
ПОБЕДИТЬ СТРАХ
КоХ’Да на фронт попал впервой,
Од^ой лишь милости просил, всего одной,
Чт<^б стало мужества и силы у меня
Не испугаться вражьего огня.
А ^а рассвете — бой. И сам не знаю, как
392
Я сделал в том бою свой первый шаг.
Огонь слепил и скрежетал металл —
На том рассвете я солдатом стал.
Я полз сквозь минный шквал и вихрь огневой,
И душу дикий рев мне разымал на части,
Но я припал к земле, к ее охранной власти,
Не ведая: то день ли, ночь ли надо мной.
И все казалося, что этот ад
Меня и лишь меня сломить был рад.
Качалася земля и я — как в колыбели,
Вот так в пороховой я был крещен купели.
Не помню, долго ль длился этот миг,
Пока почувствовал, как злость во мне вскипела
И ненависть к врагу так мною овладела,
Что от гортани отодрал едва язык.
«Ты разве, парень, трус? Не одолеешь страх?»
Я вытер пот со лба — и вот я на ногах.
Что мины мне теперь? Что пули? Наплевать...
Я народился вновь — я начал воевать.
Порою и сейчас судьба грозит бедой,
Но вспоминаю я свой первый бой,
И, страх поправ, иду наперерез огню
И с твердою душой беду и смерть гоню.
ПОЛЕТ
Отчаянный — красной ракеты полет.
Внизу, в розовеющей дымке плывет,
Мерцает, качается глобус земной,
Родное пристанище, шар голубой
В зеленом весеннем убранстве.
И звездного купола звон невесом,
И плен невесомости — счастье и сон,
И взлет в безвоздушном пространстве.
Пути во вселенной нехожены. Здесь
Служит горючим отменная смесь —
Горячая мудрость и смелость.
Здесь молниеносно судьбы колесо;
393
Достаточно малой промашки — и все,
И вечность в глазах завертелась...
Нелегок полет, но не проще возврат.
В глазах космонавта
Слезинки блестят.
Далече летал он, далече...
И снова учись по планете ходить,
И суетным,
И одиноким не быть,
И знать: на земле нам не легче.
Да, жизнь на земле — не гульба по пирам.
Будь благословен урожай, если нам
Досталось зерно — не солома.
Мне груз перегрузок земных по плечу.
Я легких путей не ищу — не хочу,
Чтоб стих мой повис невесомо.
С тех пор, как покинул свой обжитый брег
И космос целинный вспахал человек,
Я славлю, и чту, и приемлю
Тот дух дерзновенный, сквозь звездный покров
Внимающий пульсу и гулу миров —
И вновь покидающий землю.
ИСААК БОРИСОВ
МОЙ ДЕД
Он от рожденья был слепым.
Зрачки мертвы...
Недвижны веки...
Весь мир, простершийся пред ним,
Стал невидимкою навеки.
И он ушел — угрюм и тих —
Из тьмы одной во тьму другую...
Я — внук его,
на мир гляжу я
Всем нетерпеньем глаз своих!
Мне надо видеть за двоих.
1940
ДВАДЦАТЬ ЛЕТ
Здесь владенья зимы. Холода.
Всю округу морозы сковали.
Хоть две жизни имей —
и тогда
Эту стужу осилишь едва ли.
395
Горы снега за нашей стеной.
Снова выдался день непогожий.
И пейзаж за окном — не земной,
А скорее на лунный похожий.
Часовому не вынуть кисет.
Зги не видно в сумятице белой.
А мне двадцать исполнится лет
Этой ночью оледенелой.
А шинель часового бела.
А солдат коченеет от ветра.
Но сегодня полночи тепла
Он мне дарит —
от сердца и щедро.
Заметает метель его след.
Хлопья снега на плечи садятся...
Засыпаю.
Мои двадцать лет
Завтра Родине пригодятся.
1943
ПЕРВАЯ ТИШИНА
И была тишина.
Мы могли
на руках ее взвесить.
И такая была тишина,
что мы слышали явно:
снова жадные корни
весеннюю влагу сосут.
Было слышно,
как птичья любовь
между ветками дышит.
И звенело молчанье,
и билось,
как щука в траве.
И была тишина,
и глаза
396
узнавали глаза —
человек человека
окликал
на великом земном языке
тишины.
9 мая 1945
В БУДАПЕШТЕ
Мы не заснули ни на миг
Той ночью бесконечно длинной.
К себе наш сон переманив,
Набрякли звезды над чужбиной.
А может быть, нас город звал
Проникнуться его печалью
И каждый шаг наш замедлял
Перекореженною сталью.
И мост, вздыхая тяжело,
Глядел на берега Дуная —
Дождя последнего тепло
Вдоль них влекла вода речная.
А ветер выл на площадях,
Грозил, огни ночные пряча,
И у мадьярки на руках
Зашелся мальчик в долгом плаче.
И был священен этот крик!
За дождевою пеленою
Вдруг город явственно возник,
Давно расставшийся со мною.
Там комната темна, мала,
Там руки стиснула тревога...
Куда б война ни увела,
К тебе меня ведет дорога.
1945
397
* * *
Остановись!.. Смири гордыню!
Вглядись в травинку на пути!..
Ты чуть не разминулся ныне
С извечным чудом во плоти.
Двоится капля росяная...
Две бусины порвали связь —
Как боги, горести не зная,
Как люди, горько распростясь.
Надолго ль их мерцать оставят
В тени, где воздух невесом?..
Иль солнце тотчас их раздавит
Своим палящим колесом?..
Не презирай судьбы их малой:
В их угасанье смысл сокрыт...
Не здесь ли той грозы начало,
Что завтра землю обновит?
1962
* * *
Июньская ночь. Тишиною объяты
Округа и я.
Ветерок оседлав,
Проносятся запахи, как чертенята,
Над шелестом влажных, задумчивых трав.
Но я не по этим блуждаю тропинкам —
По тем, что из юности в старость вели.
В году сорок первом
я дом свой покинул,
И ад отворил мне ворота свои.
Война далека...
Но как остро, как странно
398
Во мне тишина и поныне звучит.
Июньскою ночью кричат мои раны,
И плачет во тьме мое сердце навзрыд.
1965
* * *
Благословен зеленый замок ваш,
Где заросли травы и повилики
И где цветы звенят и льют из чаш
Росу на бледно-розовые блики
Ущербного светила,
что давно
(Назло земле) в свою игру играет
И — словно умирая —
замирает,
И человечеству тогда темно
В тиши...
А я благословляю вас —
Смежите веки, выпейте прохлады
И знайте: счастья большего не надо,
Чем с солнцем встретиться в рассветный час!
И — мелочь... Мой каприз, мужской,
последний:
Когда вы смотрите — в преддверье сна,—
Как желтым обручем скользит луна
По крыше затуманенной соседней,
Пускай поэт пред вами промелькнет.
Шагает он сейчас под пылью звездной,
Тот пеший, безоружный Дон Кихот,
И любит вас,
не ведая, что поздно...
1970
399
* * *
О, если б не было ни в чем обмана
И белой не казалась чернота! —
Живет в душе заветная мечта,
Трепещет в каждой строчке постоянно.
Мой голос — он не громыхал, как медь...
Быть может, люди, я не понят вами?
Когда-нибудь и вы, устав греметь,
Начнете клясться тихими словами.
1971
* * *
Спасибо, что вы без печали
Забвение дарите мне,
Что нежность стоит на причале,
Свой парус отдав тишине.
Спасибо, что боль замолчала,
Лишь память порою казня;
Спасибо за солнце начала,
За солнце последнего дня.
1972
* * *
Уходит Болдина крупица —
Счастливой осени пора.
В моем окне мелькают птицы,
Им выстилают путь ветра.
И я готов к дороге дальней —
К земному моему пути.
Судьбу прошу я — силы дай мне
С достоинством его пройти!
1972
400
МАКС FMAHT
ПИСЬМО ФРОНТОВОМУ ДРУГУ
Ты пишешь мне,
что у тебя порядок,
что никаких
в здоровье неполадок.
Не хочешь,
чтобы волновался я.
Ты прикрываешь,
как в бою, меня.
Ведь связаны
Мы навсегда друг с
ДРУГОМ
не круговой,
но фронтовой порукой.
А помнишь,
как редеющая рота
в атаку шла
на вражеские доты!
У проволоки пали мы
колючей,
и крови след
остался там горючий.
Там пуля
в легкое твое вошла
и возле сердца моего
легла.
Боль этих ран
утихла, разошлась,
но память-боль
401
жива поныне в нас.
Ты можешь
про порядок говорить,
но эту боль
тебе не утаить.
Одно нам утешение
теперь —
в садах, чтоб соловья
не смолкла трель,
чтоб снова гром войны
не прогремел,
чтоб небосвод
над нами голубел.
С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ ПЕСНЯ
С чего начинается песня?
Ну, как вам, друзья,
рассказать...
Волшебные звуки чудесно
В душе начинают играть.
С чего начинается песня?
Наверно, с желания петь,
Чтоб было другим
интересно,
Да так, чтобы душу
задеть.
С чего начинается песня?
Ну, как это все
объяснить?
Мне тоже порой
неизвестно,
Наверно, с желанья
любить...
С чего начинается песня?
С большой, окрыленной
мечты,
А может быть,
с чуткости нежной?
А может быть, с доброты...
402
СОДЕРЖАНИЕ
Валентин Катаев. Несколько слов о советской еврейской
поэзии..................................................  •	3
ОШ ЕР ШВАРЦМАН (1889—1919)
Косарь. Перевод Л. Озерова.................................... 7
* «Я видел обнаженный меч...» Перевод Л. Озерова ...	8
«Ты — дитя, но сколько в карих...» Перевод А. Штейнберга	9
«Тяжко мне, сестра, на сердце...» Перевод А. Штейнберга .	9
«Грозовые плыли тучи...» Перевод И. Гуревича................. 10
«Каждый день с рассветом ранним...» Перевод А. Штейнберга	11
«Степь. Рассвет. Свежо и мягко...» Перевод А. Штейнберга	12
«О сестра, сестра! Всю ночь...» Перевод Б. Слуцкого ...	12
«Как летним полднем деревцо...» Перевод А. Штейнберга .	13
Видение. Перевод А. Штейнберга............................... 13
Восстание. Перевод О. Колычева............................... 14
«Я вас видел на рынке в толпе поутру...» Перевод А. Штейн-
берга. ...................................................... 15
Из далей золотых. Перевод Л. Озерова......................... 15
«Осеннюю ночь заливает дождем...» Перевод Б. Слуцкого 16
В темную ночь. Перевод А. Штейнберга......................... 16
«В краю людской беды...» Перевод А. Штейнберга .	.	17
«Благословенна будь рука...» Перевод А. Штейнберга	18
«Мой брат! В твоей груди...» Перевод А. Штейнберга	.	.	18
Печаль. Перевод Л. Озерова................................... 19
* «Кромешной ночи мгла...» Перевод Л. Озерова................ 20
ДАВИД ГОФШТЕЙН (1889—1952)
«Мой мир, вот я опять...» Перевод В. Звягинцевой .... 21
«Над городами с башен древних...» Перевод О. Колычева . 22
Процессия. Перевод В. Элинга................................. 22
403
Октябрь. Перевод С. Олендера............................... 22
Чудесный день. Перевод С. Маршака .........	23
«Мы родом из скал и утесов...» Перевод С. Олендера . .	26
Пушкину. Перевод Д. Выгодского............................. 27
Город. Перевод Д. Бродского................................ 27
Красное цветение. Перевод С. Олендера...................... 30
«И чем я виновен...» Перевод Л. Руст....................... 31
Роса. Перевод В. Звягинцевой............................... 31
Украина. Перевод С. Болотина............................... 32
«Иду, не веря: так шаги легки...» Перевод Н. Леонтьева . .	32
«Я от Москвы далеким никогда...» Перевод А. Шестакова .	33
ЛЕВ КВИТКО (1890—1952)
«Умчался ты утром рано...» Перевод Т. Спендиаровой	35
Письмо Ворошилову. Перевод С. Маршака...................... 36
Скрипка. Перевод М. Светлова.............................   37
Бескрайность. Перевод Я. Хелемского........................ 38
«Я слышал, не баюкают ребят...» Перевод Е. Тараховской .	39
Колодец. Перевод Б. Иринина................................ 39
Пушкин и Гейне. Перевод С. Михалкова ...	.	40
Разговор. Перевод С. Михалкова............................. 42
Когда я вырасту. Перевод М. Светлова	....	.	.	42
Анна-Ванна — бригадир. Перевод С. Михалкова	.	...	45
Утро. Перевод Е. Благининой................................ 46
Слово о детях. Перевод Л. Озерова..................... .	.	46
Слава. Перевод Я. Хелемского............................... 47
Накануне. Перевод А. Ахматовой........................ .	.	48
Сила. Перевод Т. Спендиаровой .	..................;	48
Однажды. Перевод Е. Благининой............................. 49
Слово матери. Перевод Я. Хелемского........................ 50
С моей страной. Перевод А. Ахматовой....................... 51
Работа. Перевод Б. Слуцкого .	...	.	....	52
АРОН КУШНИРОВ (1890-1949)
«Я не знаю, заслужено ль это?..» Перевод Л. Озерова	53
Страсть. Перевод 3. Миркиной .	..................... 54
Слова. Перевод Я. Козловского.............................. 54
Поезд. Перевод П. Железнова................................ 54
«Все растущее стремится к свету...» Перевод А. Ревича . .	55
«Европа чванная, давно в твоих столицах...» Перевод П. Же-
лезнова .......................................... ,	. .	56
Осень. Перевод Л. Озерова.................................. 56
«Юности, гордой и смелой...» Перевод Б. Слуцкого ...	59
404
«В час рассвета, в тот час...» Перевод Б. Слуцкого ...	59
Солали. Перевод В. Потаповой ............	60
Дорога в тайге. Перевод А. Ойслендера ........	61
Отец-командцр. Перевод Р. Морана......................... 63
Неуютная война. Перевод Л. Мартынова..................... 64
Ничья земля. Перевод Л. Мартынова........................ 65
Наша муза. Перевод Л. Мартынова.......................... 67
САМУИЛ РОСИН (1890-1941)
Глянь, какие дали. Перевод С. Наровчатова ....	68
«Годы бурь, я ваш ровесник...» Перевод В. Гордиенко .	71
Рождение вновь. Перевод С. Наровчатова ........ ____________72'
Молодость. Перевод С. Наровчатова..................... .	72
Человек. Перевод В. Гордиенко............................ 73
Родина. Перевод В. Гордиенко...........................   75
ПЕРЕЦ МАРКИШ (1895-1952.)
«Я сам — земля!..» Перевод Л. Руст............... . .	78
Вставай, заря! Перевод Л. Руст........................... 79
Октябрьские стихи. Перевод О. Колычева ...	...	79
Москва. Перевод 3. Багрицкого............... .	.	.	80
Дальневосточное. Перевод Д. Бродского ....	...	83
Ленин. Перевод С. Надинского............................. 85
Осень 1941. Перевод Н. Вольпин (1—6 и 9) и Л. Руст (7—8)	87
Во сне я видел мать. Перевод А. Ревича................... 91
У дороги. Перевод	М. Тарловского........................ 92
Выбор. Перевод	А.	Озерова............................. 93
Забота. Перевод	А.	Ахматовой........................... 93
Горная мадонна. Перевод С. Наровчатова .	....	94
Радуга. Перевод	Д.	Самойлова........................... 94
У реки. Перевод С. Наровчатова........................... 95
Барельеф Ленина. Перевод М. Петровых .	............ 96
МОИСЕЙ КУЛЬБАК (1896-1940)
«Во мне взыграло старое вино...» Перевод Р. Морана ...	97
«Мир!..» Перевод Р. Морана..............................  97
«Плеча коснулся — вздрогнула в ответ...» Перевод Р. Морана 98
Земля. Перевод Р. Морана................................. 99
Лето. Перевод Р. Морана................................. 102
«Ему твое золотое колечко...» Перевод Р. Морана ....	102
Лунная ночь. Перевод Ю. Нейман........................... ЮЗ
Ах, товарищ, ах, товарищ! Перевод Ю. Нейман............. 103
Город. Перевод Ю. Нейман................................ 104
405
САМУИЛ ГАЛКИН (1897-1960)
Стекло. Перевод А. Безыменского............................. 108
«Мне звезда отрадна эта...» Перевод А. Ахматовой ....	108
«Преданье говорит, что был Гомер слепым...» Перевод
А. Безыменского ............................................ 109
Наша правда. Перевод В. Левика.............................. 109
«В красной глине вырыт ров...» Перевод В. Потаповой	110
Бессмертен наш труд. Перевод В. Державина . . . .	111
Женщина. Перевод Л. Гинзбурга..............................  114
Грозная поступь. Перевод О. Колычева ...	....	116
Осенний клен. Перевод Н. Заболоцкого .	.	....	116
Тишина. Перевод С. Маршака............................ ....	117
Слово свято. Перевод С. Маршака ....	..	...	118
Спокойной ночи. Перевод А. Ахматовой........................ 119
«Меня ты любишь —сорванца, чертенка...» Перевод В. Казина 120
Незакатное солнце. Перевод В. Луговского.................... 120
«К груди моей чутко приникни щекой...» Перевод А. Ах-
матовой .................................................... 121
МОИСЕЙ ХАЩЕВАТСКИЙ (1897—1943)
«В час, когда тускнеет блеск заката...» Перевод Ю. Нейман 123
Синяя птица. Перевод Ю. Нейман.............................. 123
«Прогулки одинокие свои...» Перевод Ю. Нейман .	124
«Говорю единственному сыну...» Перевод Ю. Нейман	124
«Отпенилось вино и смех...» Перевод Ю. Нейман . . .	125
Моя муза. Перевод Ю. Нейман................................. 126
Мой сын — красноармеец. Перевод Ю. Нейман .	. .	127
ИЗИ ХАРИК (1898—1937)
Двадцать первое января. Перевод Г. Абрамова................. 129
Минские болота. (Из поэмы). Перевод П. Антокольского . .	130
«Отсель кричу в грядущие года...» Перевод Д. Бродского .	136
«Много в жизни каждому дано...» Перевод С. Наровчатова .	137
«Помню город в плаче и тревоге...» Перевод П. Железнова 138
«Нет, не молодость согрелась...» Перевод С. Наровчатова .	138
«Стучатся в дверь мою известия большие...» Перевод С. Гор-
деева ...................................................... 139
«Я не горюю, не любимый славой...» Перевод А. Ахматовой 140
«Иду на рассвете межой...» Перевод Г. Абрамова...............140
«Теплого вечера свежесть...» Перевод М. Шехтера . . .	141
«Березами пахла, землей...» Перевод М. Шехтера...............141
«Домой ты плетешься под вечер...» Перевод Л. Пеньковского 142
Ночь в Биробиджане. Перевод Д. Бродского .	...	143
406
ЭЗРА ФИНИНБЕРГ (1899-1946)
«Снег крутит, бьет и шелк знамен полощет...» Перевод В. Ви-
_	147
ноградова .............................................
Город на холмах. Перевод А. Ахматовой...................147
Юный день. Перевод Б. Дубровина.........................149
«14 в пожаре, и в дыму...» Перевод Ю. Мориц.............149
Матрос. Перевод А. Кронгауза...................... ....	150
Маяковскому. Перевод Н. Асеева..........................152
«Братья, сила в нас заложена большая!..» Перевод Н. Уша-
кова ...................................................1^4
У некрасовского озера. Перевод Э. Левонтина.............154
Наше знамя. Перевод Э. Левонтина........................156
Неколебимо, как Россия. Перевод А. Кронгауза ....	157
Высокий судья. Перевод Л. Кронгауза.....................158
ИЦИК ФЕФЕР (1900—1952)
Из старых тетрадей. Перевод Бег. Евтушенко..............160
«Сибирь...» Перевод Д. Бродского........................163
Степь. Перевод Л. Мартынова.............................163
«Серых туч лохмотья мчатся, словно волки...» Перевод
А. Тверского ...................	164
Юность. Перевод А. Тарковского..........................165
Письмо Шолом-Алейхему. Перевод Л. Озерова...............166
К Тихому океану. Перевод В. Бугаевского.................170
На Бире. Перевод П. Шубина..............................171
Первые стихи. Перевод П. Антокольского..................172
Звезды и кони. Перевод С. Маршака.......................174
ХАНА ЛЕВИНА (1900—1969)
Ты у меня одна... Перевод В. Сикорского.................176
Ступени. Перевод Ю. Левитанского........................177
Куда?.. Перевод Ю. Александрова.........................178
На радость людям. Перевод Ю. Александрова...............179
Дерево. Перевод Г. Валикова ............................180
ГИРШ КАМЕНЕЦКИЙ (1900-1957)
Среди ночи. Перевод А. Смольникова..................... 182
Первая волна. Перевод Г. Валикова.......................183
Росстань. Перевод А. Смольникова....................... 183
Весна в районе. Перевод Г. Валикова.....................185
Дороже хлеба. Перевод А. Смольникова....................186
На берегу Березины. Перевод Г. Валикова.................187
На сегодня и на будущее. Перевод Г. Валикова . .	. .	188
407
ЯКОВ ЗЕЛЬДИН (1901 — 1942)
Красный матрос. Перевод Л. Фрухтмана.........................190
«Друг тишины и грозной бури...» Перевод Д. Фрухтмана .	191
Радио. Перевод Л. Фрухтмана................................. 192
«Над штормовой волной...» Перевод Л. Фрухтмана ....	192
* Песня жатвы. Перевод Л. Фрухтмана......................... 193
ХОНЭ ВАЙНЕРМАН (1902—1980)
«Что зеркало морская глубина...» Перевод Б. Турганова .	194
К Венере Милосской. Перевод П. Панченко......................194
Нежность. Перевод Ю. Нейман..................................195
«Кудесник, повелитель горных дел...» Перевод Ю. Нейман 196
Чернозем. Перевод П. Панченко	...	...	197
Весы. Перевод П. Панченко................................... 198
МОИСЕЙ ТЕЙФ (1904—1966)
11 июля 1920 года. Перевод Р. Сефа...........................199
1919 год. Перевод И. Френкеля................................200
Ленин — это мы. Перевод Р. Сефа..............................201
Беларусь. Перевод Р. Сефа....................................201
Минский хлопчик. Перевод М. Матусовского.....................202
Внук музыканта. Перевод С. Гудзенко..........................204
Интеллигент. Перевод В. Бокова........................... .	207
Большой аттракцион. Перевод Ю. Мориц.........................208
«Короткий стих! Короткий стих!..» Перевод Ю. Мориц . .	209
Переулок Гитки-Тайбы. Перевод Ю. Мориц.......................210
«Седой поэт плывет в ночной метели...» Перевод
Ю. Мориц.................................................... 212
ЗЕЛИК АКСЕЛЬРОД (1904-1941)
«Утренние хороши слова...» Перевод Е. Аксельрод ....	213
«Юность моя, юность — дерзкий мост...» Перевод Е. Ак-
сельрод ............................................... ...	214
«Занавеску сняв с окошка...» Перевод М. Светлова . .. .	215
Шахматы. Перевод М. Светлова.................................216
Давайте, друзья, смеяться! Перевод Е. Аксельрод..............217
Красноармейский субботник. Перевод А. Ревича.................218
«Вокруг лишь небо и под небом рожь...» Перевод Е. Ак-
сельрод .....................................................220
«Может быть, кричу я — не пою?..» Перевод Е. Аксельрод .	220
«— Ты отстаешь...» Перевод Е. Аксельрод......................221
408
САМУИЛ ГЕЛЬМОНД (1905-1941)
Смерть поэта. Перевод В. Сикорского.....................223
Мое поколение. Перевод В. Сикорского....................223
Смерть лесного сторожа. Перевод В. Сикорского...........224
Перед грозой. Перевод В. Сикорского.....................225
МЕНДЕЛЬ ЛИФШИЦ (1907-1982)
Октябрьские песни. Перевод О. Чугай.....................227
Ленин. Перевод Г. Юнакова...............................230
«Мне колыбелью Беларусь была...» Перевод Н. Горской . .	231
Воспоминание. Перевод Л. Фрухтмана......................232
«Возможно ль пройти...» Перевод Н. Панченко.............233
«Что нужно...» Перевод Н. Панченко......................235
ЛЮБОВЬ ВАССЕРМАН (1907—1975)
Родник. Перевод Л. Школьника............................236
Мой дом. Перевод В. Соломатова..........................237
Встреча с юностью. Перевод Р. Добровенского.............238
Дальневосточное лето. Перевод Р. Добровенского ....	239
Осень. Перевод Р. Добровенского.........................239
БУЗИ ОЛЕВСКИЙ (1908—1941)
В тайге. Перевод Г. Ходосова............................240
Когда убивают птицу. Перевод А. Сендыка.................241
С лесорубами. Перевод А. Сендыка........................242
Мое поколение. Перевод А. Сендыка.......................242
Мы взрослыми еще сызмальства стали. Перевод Д. Брод-
ского ......................	243
Дома становится тесно. Перевод Д. Бродского.............244
«Я знаю — впереди штормов немало...» Перевод А. Сендыка 244
«Сквозь ужасы и беды я прошел...» Перевод Д. Бродского .	245
В грозу. Перевод Д. Бродского .	....................246
МАТВЕЙ ГАРЦМАН (1908-1943)
Молодость. Перевод Н. Ушакова...........................249
На севере. Перевод С. Гордеева..........................249
Звездные ночи. Перевод Я. Городского................... 250
Ты хочешь знать, откуда я? Перевод С. Гордеева..........251
Юный скрипач. Перевод С. Гордеева ....	....	252
Смертный приговор. Перевод Л. Вышеславского.............253
409
ИОСИФ КОТЛЯР (1908—1962)
Человеческие глаза. Перевод Ю. Нейман...................259
Зажги свет! Перевод Ю. Нейман...........................260
Отблеск. Перевод Т. Сикорской...........................260
Сказки о лесе. Перевод С. Болотина......................261
Атака. Перевод Д. Бродского.............................262
Живые должны жить. Перевод Д. Бродского.................263
ОВСЕЙ ДРИЗ (1908—1971)
Мечта. Перевод Т. Спендиаровой . ... ,..................265
Сандаловая палочка. Перевод Т. Спендиаровой.............265
Виселица. Перевод Т. Спендиаровой.......................267
Скрипка. Перевод Г. Сапгира ............ 268
Седа голова. Перевод Б. Слуцкого........................269
Свидание. Перевод Т. Спендиаровой.......................270
Мельник. Перевод А. Сендыка.......................... .	271
Девушка шла. Перевод Т. Спендиаровой	...	. 272
Учитель. Перевод Т. Спендиаровой .......................273
Слава тебе, жизнь! Перевод Б. Слуцкого..................274
Горела свеча. Перевод Г. Сапгира . .	...	. .	274
Старая лошадь. Перевод Г. Сапгира .	...	275
Листья. Перевод Г. Сапгира........................ ....	275
Когда мама улыбается. Перевод Б. Слуцкого . .	. .	276
«Оставляет...» Перевод Т. Спендиаровой..................276
МАТВЕЙ ТАЛАЛАЕВСКИЙ (1908—1978)
Мама. Перевод А. Ойслендера . .	277
Сторожиха. Перевод А. Ойслендера . .	278
Дыхание земли. Перевод А. Ойслендера . .	279
Вдвоем с товарищем. Перевод А. Ойслендера	280
Солнечная осень. Перевод А. Ойслендера	281
Начало. Перевод А. Ойслендера.......................... 282
Радость. Перевод А. Ойслендера	283
АВРАМ ГОИТАРЬ (1908—1981)
Рассвет. Перевод А. Голембы ...	.	284
Буденновец. Перевод П. Семынина.........................285
В бой зовут меня. Перевод Л. Озерова . . . •............286
Лиечка. Перевод Л. Озерова................... ....	.	287
Солнце уцелело. Перевод В. Берестова ...	.... 288
«Давно вокруг темно...» Перевод Л. Озерова..............288
410
«Пускай звезда и далека...» Перевод В. Левика..............289
Встреча. Перевод В. Берестова ...	.	....	289
В День Победы. Перевод Ю. Нейман...........................290
Нам не нужна война обоим. Перевод Н. Горской ....	291
МАРК ШТУРМАН (р. 1908)
Космонавт. Перевод М. Светлова . .	...	...	292
Моя сестра. Перевод П. Вячеславова.........................292
Дерево. Перевод Т. Казмичева.............................  293
Цулукидзе. Перевод Т. Казмичева............................294
Лев-именинник. Перевод М. Пустынника .......	294
ШИФРА ХОЛОДЕНКО (1909-1974)
«Мне скажут: песенка стара...» Перевод А. Кронгауза . .	297
«О звучная, сочная русская речь...» Перевод П. Железнова .	298
«Мы однажды взглядом встретились с тобой...» Перевод
Е. Аксельрод...............................................299
«В тяжелую годину...» Перевод В.	Элинга .................300
Встреча. Перевод Н. Леонтьева . .	....................300
Земля. Перевод А. Кронгауза................................301
Старушка. Перевод А. Шестакова.............................302
Солнечное затмение 1945 года. Перевод П. Железнова . . .	302
«Куда я направляю...» Перевод В.	Элинга..................303
Жизнь. Перевод В. Звягинцевой ........... 303
МАТВЕЙ ГРУБИЯН (1909—1972)
Так выглядел мой дом... Перевод Л. Гумилева................304
Блюдечко соли. Перевод В. Звягинцева.......................306
«Когда мы город заняли к утру...» Перевод А. Ситковского .	306
«Я из всех твоих речек...» Перевод Евг. Евтушенко ....	307
Кузнец. Перевод Евг. Евтушенко.............................308
Письменный стол Ильича. Перевод М. Лисянского ....	309
Ключи. Перевод В. Тушновой.................................310
Свеча. Перевод В. Бокова . . . ............................310
Тукай. Перевод Н. Рыленкова................................311
Моя типография. Перевод Я. Смелякова.......................311
Пигмеи. Перевод Н. Глазкова.......................... ....	312
В лесу. Перевод Б. Слуцкого................................313
Море. Перевод Я. Смелякова.................................313
Русский дуб. Перевод Ю. Нейман.............................314
Прикосновение будущего. Перевод Е. Аксельрод...............314
Я не пишу завещания. Перевод Л Озерова . . . . . .	315
411
ШЛОЙМЕ ЧЕРНЯВСКИЙ (1909-1974)
Зимние размышления о весне. Перевод Р. Заславского	317
По московскому времени. Перевод Р. Заславского .	318
Комиссары. Перевод Р. Заславского............................318
Федерико Гарсиа Лорка. Перевод Р. Заславского ....	319
Слово о кедре. Перевод Р. Заславского........................320
ИОСИФ БУХБИНДЕР (р. 1909)
Утро. Перевод Д. Бродского...................................322
«Желтит луна завьюженную крышу...» Перевод Д. Бродского 322
Тучи. Перевод Д. Бродского.................................. 323
На реке. Перевод Д. Бродского ...	.	324
В лесу. Перевод Д. Бродского ...	.	324
Шрамы. Перевод Е. Аксельрод........................ ....	325
Баржи тяжелых туч. Перевод Е. Аксельрод......................326
«Огонь свече оплывшей ни к чему...» Перевод Е. Аксель-
род ........................................................ 326
Зеркала. Перевод Е. Аксельрод............................... 327
«Все больно сердцу	моему...» Перевод Е. Аксельрод	321
РИВЛ БЛЛЯСНАЯ (1910—1980)
Детство. Перевод Р.	Заславского........... 328
«Пахнут снегом далекие дали...» Перевод Р. Заславского 328
Баллада о каске. Перевод Р. Заславского......................329
«Я проезжаю милую Волынь...» Перевод Р. Заславского .	330
«Как деревья медленно растут!..» Перевод Р. Заславского .	330
Моя родина. Перевод Ю. Мориц.................................331
«На меня надвигаются рвы...» Перевод Р. Заславского . .	332
«Перо — в руке...» Перевод Р. Заславского....................333
«До самой смерти будем мы детьми...» Перевод К. Билич 333
«Женщины рожают...» Перевод К. Билич.........................334
ГИРШ ДИАМАНТ (1911-1943)
Зимняя песня. Перевод С. Сорина..............................335
Обед. Перевод С. Сорина .............................. ....	336
Однажды на рассвете. Перевод С. Сорина.......................337
Встреча и прощанье. Перевод С. Сорина....................... 338
ИСААК БРОНФМАН (1912-1975)
Моя анкета. Перевод А. Рыбочкина.............................340
Где он, этот солдат?.. Перевод Р. Казаковой................. 341
412
На привале. Перевод Н. Прокопчука ........................341
Друг. Перевод М. Асламова................................ 342
У памятника Хабарову. Перевод А. Рыбочкина	344
ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ (1913—1962)
*	Земля, на которой я счастлив. Перевод В. Соломатова	346
*	Весна. Перевод Евг. Евтушенко ....	....	347
* Лесная девушка. Перевод В. Кострова . .	....	348
ДОРА ХАЙКИНА (р. 1913)
По каким дорогам... Перевод Ю. Нейман ...	351
Жизнь учит меня. Перевод Л. Озерова . .	352
Могут ли ветры нс веять. Перевод Л. Озерова . .	353
«Похожа»... Перевод Ю. Нейман.............................354
«Друзей дальней юности встретив...» Перевод Н. Горской 355
Серебряный лед и золотой снег. Перевод Ю. Нейман . .	356
БУЗИ МИЛЛЕР (р. 1913)
Весеннее. Перевод В. Тихонова....................... .	. 357
«С утра ко мне...» Перевод В. Соломатова............'.	. 357
В начале дня. Перевод В. Соломатова ....	...	358
Песня. Перевод Л. Школьника ...	. .	....	359
ГРИГОРИЙ РЕЛЕС (р. 1913)
В госпитале. Перевод Н. Горской...........................360
Слаще меда. Перевод Н. Горской........................ .	361
Лявониха. Перевод Н. Горской..............................363
Листопад. Перевод Н. Горской..............................364
На вечеринке. Перевод Н. Горской ...	.........364
У реки. Перевод Н. Горской................................365
ДАВИД БРОМБЕРГ (р. 1915)
Глаза. Перевод В. Цыбина..................................366
«Он в ноябре пал под Москвой...» Перевод В. Цыбина .	366
Весна. Перевод В. Цыбина..................................367
АБРАМ КАЦЕВ (р. 1916)
Народы, дайте друг другу слово. Перевод Н. Панченко .	368
Купанье красного коня. Перевод Н. Панченко................368
Девятнадцать лет. Перевод Н. Панченко.....................369
413
МАТВЕЙ ГРУВМАН (р. 1916)
Хлеб. Перевод автора...................................  370
Старшина. Перевод автора.................................371
Мой старший брат. Перевод	П. Жура.....................371
АРОН ВЕРГЕЛИС (р. 1918)
Еще вы, дети, не видали. Перевод Евг. Евтушенко ....	372
«Ночь к тайге прижалась черной тенью...» Перевод С. На-
ровчатова ...............................................373
Пейзаж. Перевод М. Светлова .............................374
Смысл. Перевод Г. Абрамова...............................375
«Когда огонь бушует в поле золотом...» Перевод К. Ван-
шенкина................................................  376
Глухарь. Перевод Б. Слуцкого . ..........................376
«Возьми с меня любой залог...» Перевод Ю. Левитанского 377
Урок. Перевод В. Бокова..................................378
«Над спящим городом склоняюсь...»	Перевод Л. Мартынова 378
«Быть одному...» Перевод Б. Окуджавы.....................379
Поколение приходит, поколение уходит. Перевод Ю. Мориц 380
Репортаж о радуге, написанный по пути из России в Ита-
лию (из итальянских стихов). Перевод Н. Злотникова . .	381
Скажем слово о погибших. Перевод Ю. Мориц................382
Анна Франк. Перевод Ю. Мориц.............................382
Песня. Перевод Ю. Мориц..................................384
МАТВЕЙ ГОЛБШТЕЙН (р. 1918)
Россия. Перевод А. Беринского............................385
Лев. Перевод 3. Велиховой................................386
ХАИМ БЕЙДЕР (р. 1920)
Первопроходцы. Перевод Л. Беринского.....................387
Сердце. Перевод П. Папирова..............................388
Первый глоток. Перевод Л. Беринского.....................389
«Спасибо тебе, дерево, за тень...» Перевод В. Андреева . .	389
«Мне нет начала, нет конца...» Перевод В. Андреева . . .	390
БОРИС МОГИЛЬНЕР (р. 1920)
В Горках Ленинских. Перевод А. Бродского.................391
Сыну. Перевод В. Рабиновича..............................392
Победить страх. Перевод Л. Фрухтмана .	...........392
Полет. Перевод Л. Беринского.............................393
414
ИСААК БОРИСОВ (БОРУХОВИЧ) (1923-1972)
Мой дед. Перевод А. Безыменского...................395
Двадцать лет. Перевод Ю. Левитанского..............395
Первая тишина. Перевод Ю. Левитанского.............396
В Будапеште. Перевод О. Дмитриева..................397
«Остановись!.. Смири гордыню!..» Перевод Ю. Нейман .	398
«Июньская ночь. Тишйною объяты...» Перевод О. Дмит-
риева ......................	398
«Благословен зеленый замок ваш...» Перевод Н. Горской .	399
«О, если б не было ни в чем обмана...» Перевод Н. Горской 400
«Спасибо, что вы без печали...» Перевод Н. Горской . .	400
«Уходит Болдина крупица...» Перевод Н. Горской ....	400
МАКС РИАНТ (р. 1923)
Письмо фронтовому другу. Перевод В. Микрюкова. . . .	401
С чего начинается песня. Перевод В. Микрюкова ....	402
С56 Советская еврейская поэзия. Пер. с евр./
Предисл. В. Катаева; Сост: А. Вергелиса. — М.:
Худож. лит., 1985. — 415 с.
В сборнике «Советская еврейская поэзия» впервые собраны
наиболее значительные стихотворные произведения представителей
всех поколений советской еврейской поэзии.
4702200000-399	ББК 84Е2
С ---------------- 103-85	С(Евр)2
028(01)-85
СОВЕТСКАЯ
ЕВРЕЙСКАЯ
ПОЭЗИЯ
Составитель
АРОН АЛТЕРОВИЧ ВЕРГЕЛИС
Редактор
Р. ГУЗАИРОВ
Художественные редакторы
В. СЕРЕБРЯКОВ,
Д. ЕРМОЛЕНКО
Технический редактор
Е. ПОЛОНСКАЯ
Корректор
С. СВИРИДОВ
И Б № 4064
Сдано в набор 04.05.85. Подписано к печати А 11564 от 10.11.85.
Формат 84х108‘/з2. Бумага типогр. № 1. Гарнитура «Банпиковская».
Печать высокая. Усл. печ. л. 21,84, Усл. кр.-отт. 22,05. Уч.-изд. л.
18,79. Тираж 10 000 экз. Изд. № 1V-1921. Заказ № 1488. Цена
2 р. 00 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художествен-
ная литература». 107882, ГСП, Москва, Б-78. Ново-Басманная, 19.
Типография издательства «Калининградская правда», 236000, Ка-
лининград обл., ул. Карла Маркса, 18.