Восток и всемирная история - Никифоров В.Н.

ЧАСТЬ I. Логика современной дискуссии
Критика «пятичленной» схемы

Вариант первый: азиатский способ производства – основа особой формации

Вариант второй: азиатский способ производства – смешение феодального и рабовладельческого начал

Вариант третий: нет азиатского способа производства, есть феодализм

Круг замыкается: «феодализм в древности» = азиатский способ производства

ЧАСТЬ II. К истории вопроса
Гипотеза Бернье – Монтескье

Проблема общины: от И.В. Киреевского и А. Гакстгаузена до М.М. Ковалевского и Л.Г. Моргана

К. Маркс и Ф. Энгельс об азиатском способе производства

Развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса в 70 – 80-е годы

В.И. Ленин об общественных отношениях стран Азии и Африки

Дискуссия 50 – 30-х годов и концепция В.В. Струве

Канун новой дискуссии о докапиталистических формациях

ЧАСТЬ III. Свидетельство конкретной истории

Докапиталистический Китай: отношения собственности

Докапиталистический Китай: «тайна» шэньши

Докапиталистический Китай: два этапа или один?

Обращение к конкретному материалу сторонников «феодализма в древности»

Страны, самостоятельное развитие которых «было прервано на первом этапе

Обращение к конкретной истории сторонников «азиатской» гипотезы

Автор: Никифоров В.Н.

Теги: история история востока всеобщая история всемирная история востоковедение

Год: 1977

Похожие

Восток и всемирная история

Что такое глобальная история

Всемирная История

Всемирная история. Том VI

Текст

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ востоковедения
В. Н. НИКИФОРОВ
ВОСТОК
И ВСЕМИРНАЯ
ИСТОРИЯ
ИЗДАНИЕ 2-е
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1977

В книге рассматривается проблема соотношения
периодизации истории (главным образом древней и средневековой>
стран Востока со всемирно-исторической периодизацией.
Автором анализируются материалы дискуссий по данной
проблеме и подытоживаются результаты современных
исследований конкретной истории восточных стран в
докапиталистический период. На основании этого делается вывод об
общности основных закономерностей развития всех стран мира.
10601-142
H - БЗ-8-2-77
013(02)-77
© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1977.

ОТ АВТОРА
Работа, предлагаемая вниманию читателя,— результат участия автора
в социологических спорах последних лет о докапиталистических
общественно-экономических формациях. Желание разобраться в предмете и
выяснившаяся невозможность сделать это в рамках журнальных статей
неизбежно привели к созданию книги.
Деление книги на три части, написанные в разном ключе, подчинено
задаче всестороннего рассмотрения проблемы. Первую часть можно было
бы назвать критико-историографической1. Историография, бурно
развивающаяся как специальная дисциплина, становится все более широкой и
разветвленной: встречаются исследования проблемно-историографические,
справочно-историографические, историографически-библиографические; кри-
тико-историографический жанр, несомненно, тоже имеет право на
существование. Вторая часть носит обычный историографический характер.
Третья часть, в возможно популярной форме обобщающая данные
конкретной истории, могла бы быть названа социологической либо просто
исторической, но историографический элемент в ней также значителен.
Вступая в дискусоию, автор не считал себя связанным какой-либо
предвзятой точкой зрения, будучи готовым присоединиться к той из
спорящих концепций, которая ему будет доказана. Придя затем к
определенным выводам, он, однако, и в настоящей книге не ставит главной
целью опровергнуть или обосновать те или иные сложившиеся у
определенного лица или группы лиц взгляды по рассматриваемой тематике.
Автора больше интересуют вопросы научного метода, он хотел бы
проверить выдвигаемые гипотезы с точки зрения логики, обоснованности,
соответствия уровню современной науки.
Не соглашаясь с чем-то, что-то критикуя, автор, конечно, всегда
имеет в виду не людей, а мнения. Иной раз из большого труда серьезного
ученого приходилось для данной книги выбирать одно неправильное
положение— да не упрекнут наев необъективности; неверные положения
приходится разбирать для полноты изучения проблем, для проверки того,
откуда, в силу каких несовершенств средств человеческого познания
ошибки лроникают в исторические труды. Автор считает долгом выразить
глубокое уважение оппонентам, своим коллегам по исследованию сложной
проблемы общественно-экономических формаций на ВостокеГ'
Особо должен он поблагодарить рецензентов, дружеская критика
которых помогла улучшить рукопись, — Л. Б. Алаева, Г. Ф. Ильина,
Л. С. Переломова. Покойная А. С. Тверитинова верила в эту работу и
горячо поддерживала ее; ей принадлежит название «Восток и всемирная
история», как и название одной из прошлых работ, в которых участвовал
автор: «Общее и особенное в историческом развитии стран Востока».
Во второе издание внесены отдельные исправления, учтены замечания
рецензентов2.
Автор благодарит всех, проявивших интерес к книге и участвовавших
« ее различных обсуждениях.
3

ВВЕДЕНИЕ
ЗАЯВКА НА ОТКРЫТИЕ
Должен сказать, что вопросы,
решенные для одного поколения,
часто в совершенно другом виде, в
другой форме возникают для новых
поколений.
С. М. Дубровский. Не
тратить время на поиски
философского камня.
Проблема докапиталистических
общественно-экономических формаций в странах Востока подвергается сейчас
усиленному обсуждению. О ней пишут во Франции, Англии,
ГДР, Венгрии, Японии, Чехословакии, СССР и других
странах. Только за последние 10—15 лет непосредственно ей
были посвящены свыше 10 книг, несколько диссертаций и
брошюр, с десяток сборников и сотни отдельных статей. Если же
сюда добавить дискуссионную литературу по той же
проблеме, изданную до конца 50-х годов (т. е. до открытия
современной дискуссии), то число это намного возрастет. Такой
интерес не случаен, так как обсуждаемый вопрос касается
основных исторических вех, пройденных человечеством.
Как и всякая серьезная теоретическая проблема,
проблема докапиталистических формаций имеет и непосредственно
практический аспект. Он связан с путями развития
освободившихся от империалистического господства стран Азии и
Африки, с определением в них характера общественных
отношений. Но общеметодологическое значение дискуссии
(которое нас интересует главным образом) гораздо шире.
Выдвинуты новые гипотезы. Если бы они были доказаны, то
все учебники истории, исторического материализма,
политэкономии в части, где говорится о конкретной смене
общественно-экономических формаций, пришлось бы писать заново.
Достаточно сказать, что из известных до сих пор
марксистской науке трех докапиталистических формаций
(первобытнообщинного строя, рабовладельческого и феодального)
существование первых двух в ходе дискуссии поставлено под
сомнение1; феодализм же понимается сейчас некоторыми
авторами совершенно иначе, чем это до сих пор делалось в
нашей литературе2.
В настоящей работе не рассматриваются специфические
проблемы первобытного строя. Основное внимание в ней со-
4

средоточено на классово антагонистических
докапиталистических обществах; впрочем, именно им посвящена большая
часть материалов всей дискуссии.
Помимо конкретных выводов большой интерес
представляет методология современной дискуссии, логическое и
теоретическое оружие науки об обществе, применяемое сегодня
для решения столь важной проблемы.
Господствующее и вызывающее сейчас возражения ряда
участников дискуссии представление о смене общественных
формаций на Востоке (так называемая концепция В. В.
Струве) утвердилось в нашей науке после социологических
споров 20—30-х годов. Оно сводится к тому, что конкретно во
всемирной истории сменяли друг друга следующие пять
формаций: первобытнообщинный строй, рабовладение,
феодализм, капитализм и социализм (первая стадия коммунизма).
Эта формула, сокращенно именуемая иногда «пятичленной»,
была усвоена нынешним поколением историков из школьных
учебников и воспринималась как аксиома. Можно
представить эффект, который произвели раздавшиеся вдруг со всех
сторон спустя почти тридцать лет после окончания прошлой
дискуссии предложения отказаться от «пятичленной
формулы», ввести новую периодизацию всемирной истории. На
обсуждение вновь поставлены самые общие проблемы
исторической науки. Само собой разумеется, речь идет не об
изменении марксистской концепции смены формаций в
истории— на ней стремятся основывать свои гипотезы обе
спорящие стороны. Речь идет лишь о конкретном проявлении
закона смены формаций во всемирной истории: сколько
было общественных формаций? Пять, больше или меньше?
Какие именно?
Обсуждение 20—30-х годов в свое время оказало влияние
на историческую мысль Японии и Китая. Западная же
наука тогда почти не была затронута дискуссией (в которой
приняли участие лишь отдельные западные авторы,
временно работавшие в СССР, — Р. Фокс, К.-А. Витфогель).
Дискуссий 60-х годов, наоборот, началась на Западе и связана
с дальнейшим распространением вширь
марксистско-ленинской концепции истории, учения об общественных
формациях.
Кто выступил в качестве зачинателя современной
дискуссии? Ответить на этот вопрос трудно. Как во всех случаях,
когда постановка какой-либо проблемы назрела и требует
безотлагательного обсуждения, ответить на возникшую
потребность берутся одновременно разные авторы — не
сговариваясь, не зная друг о друге.
В 195& г, два историка ГДР, Р. Гюнтер и Г. Щрот,
обратили внимание на некоторые трудности, возникающие при
5

рассмотрении древней истории Индии, Китая и других
восточных "стран в рамках рабовладельческой концепции.
Основу производства в этих странах, по мнению авторов,
составлял труд лично-свободных крестьян, главным классовым
противоречием было противоречие между крупными
землевладельцами и крестьянством, в народных восстаниях рабы
никогда не играли ведущей роли, переход от
рабовладельческого строя к феодальному осуществился на Востоке без
революции рабов, рабство к этому моменту не достигло там
высшей, классической стадии развития. Только в Греции и
Риме, утверждали Гюнтер и Шрот, рабством определялся
характер способа производства [см. 921].
Еще дальше в своих построениях пошла Э. Ш. Вельс-
копф, только закончившая к тому времени монографию о
производственных отношениях в древнем мире. В ее книге,
вышедшей в 1957 г., «восточная деспотия» и рабовладельческий
строй рассматривались параллельно, как две различные
формации, существовавшие первая на древнем Востоке,
вторая— в Греции и Риме [1056]. В опубликованных
одновременно с книгой (но написанных, несомненно, позже) статьях
Вельскопф критиковала Гюнтера и Шрота за то, что те
рассматривали древний Восток и античность в качестве единой
формации [1053—1055]. В этих статьях она более четко, чем
в книге, сформулировала точку зрения о том, что
древневосточное общество представляет собой не
первобытнообщинную, рабовладельческую или феодальную, а особую
классово антагонистическую формацию, о которой писал К. Маркс
и которая затем, как считала Э. Ш. Вельскопф, оказалась
в работах «Энгельса — Моргана и Сталина» включенной
в общую с Грецией и Римом «эпоху рабства» [1055,
299].
В том же году советский историк Л. С. Васильев, изучая
аграрные отношения в Китае эпохи Чжоу (начало I
тысячелетия до н. э.), пришел к выводу, что там в указанное время
еще только возникали элементы частной собственности,
только зарождались классы и государство, однако уже
существовала система эксплуатации, при которой класс
эксплуататоров (аристократия) и его прислужники (чиновничество)
«использовали государственный аппарат для организации
эксплуатации трудящихся» [485, 130]. Считая, что термин
«раннерабовладельческое общество» не подходит, Л. С.
Васильев в то время отказывался дать собственное определение
чжоуского общества. Но весь ход его рассуждений подводил
к выводу об особой азиатской формации в древнейшем
Китае.
1957 год, таким образом, может считаться датой
официального выдвижения в современной историографии гипотезы
6

особого азиатского строя. Эта гипотеза уже в то время не
была единственной, противопоставлявшейся концепции
рабовладельческого строя на Востоке. В том же году в «Ученых
записках» Красноярского педагогического института была
опубликована статья Ю. И. Семенова, в которой
проводилась идея смешанного феодально-рабовладельческого строя
как первой формы классового общества [743]. Эта статья в
течение нескольких лет оставалась практически неизвестной
широкому кругу ученых, и идея смешанной формации,
основывающейся на различных способах производства, была
независимо от Семенова повторена в 1958 г. группой
чехословацких историков, которые в рецензии на II том советской
«Всемирной истории» сомневались (подкрепляя свои
сомнения, в частности, ссылкой на статью Л. С. Васильева [485}),
«являлось ли рабовладение в Китае действительно
завершенным этапом общественного развития или эта историческая
категория сопутствовала чуть ли не всему историческому
прошлому Китая» [688, 163].
Авторы рецензии полагали, что рассмотрение вопроса «о
возможности сосуществования рабовладельческих и
феодальных элементов в обществе азиатского типа позволили бы
по меньшей мере более легко разрешить наши споры в
рамках общей марксистской концепции» [688, 163].
На 1956—1957 гг. приходятся первые выступления не
только современных сторонников гипотез азиатского способа
производства и феодализма на древнем Востоке, но и
некоторых будущих активных защитников «рабовладельческой»
концепции. Сошлюсь в качестве примера на свою статью
[1063], опубликованную в октябре 1956 г. в китайском
журнале «Лиши яньцзю». Она в то время не оказала ни
малейшего влияния на историческую науку за пределами Китая
(лишь в 1967 г. французские марксисты включили ее в
библиографию дискуссионных работ об азиатском способе
производства), и я упоминаю о ней только потому, что все мои
последующие работы 1965—1971 гг. по данной проблеме
лишь развивают и отстаивают высказанные в ней положения.
Итак, уже в 1956—1957 гг. намечались основные
направления будущей дискуссии.
В 1958—1959 гг. появились две статьи [1033; 1034]
венгерского синолога и философа Ф. Тёкеи, наглядно
иллюстрирующие быстрое распространение в то время новых форма-
ционных схем. В первой из них, писавшейся, как указывает
автор, в 1955 г., общественный строй чжоуского Китая
определялся как «патриархальное рабовладельческое общество»
[1034, 318]. Во второй, написанной в 1956 г., Тёкеи уже
утверждал, что «к условиям земельной собственности в Китае
эпохи Чжоу можно применить то, чем Маркс характеризовал
А
7

„азиатскую форму собственности"» [1033, 299}. В этой статье
Тёкеи пришел к теории особой общественной формации в
странах Востока, основанной на азиатском способе
производства. Подобно Вельскопф, он ссылался при этом на
К- Маркса.
Не случайно, разумеется, выдвижение новых гипотез
пришлось на период, непосредственно следующий за 1956 г.
Вызванное решениями XX съезда КПСС оживление
общественных наук в социалистических странах отразилось на подъеме
творческой мысли и в области изучения истории Востока.
Исследователи не хотели брать прежние выводы на веру,
стремились критически переосмыслить их.
После первого «залпа», сделанного противниками
традиционной периодизации, наступил восьмилетний период
медленного, постепенного углубления спора. В этот промежуток
времени вышли книги французского географа-марксиста
Ж. Сюрэ-Каналя об Африке и Л. С. Васильева о чжоуском
Китае, отражавшие концепцию азиатского способа
производства [1015; 784; 486}.
В Англии на страницах журнала «Марксизм тудэй» в
1960—1962 гг. прошла дискуссия об этапах общественного
развития, в ходе которой критиковались представления о
рабовладельческом строе на древнем Востоке и отдельные
авторы предлагали обратиться к категории азиатского способа
производства. Некоторые участники дискуссии, в частности
Э. Хобсбом в своем предисловии к английскому изданию
труда К. Маркса «Формы, предшествующие
капиталистическому производству», выдвинули положение, согласно
которому общественные формации — первобытнообщинная,
рабовладельческая, феодальная — не являлись последовательно
сменявшими друг друга историческими стадиями, т. е.
феодальный строй, например, мог предшествовать
рабовладельческому [см. 930],
Особенный резонанс получили работы Ф. Тёкеи, которому,
должно быть, удалось особенно ярко выразить взгляды
сторонников гипотезы азиатского способа производства.
В 1960 г. венгерский ученый закончил книгу, в которой на
основе анализа текстов К. Маркса, особенно «Форм,
предшествующих капиталистическому производству», обосновывал
свое представление об особой формации, основанной на
азиатском способе производства. Его труд [1031; 1038},
изданный отдельным изданием на венгерском и французском
языках (1966), был предварительно опубликован в виде
отдельных статей в 1962—1964 гг. и принес автору широкую
известность. Работы Тёкеи были названы «bahnbrechendene»
(«пролагающими путь») [984]. Отдельные статьи различных
авторов об азиатском способе производства печатались в этот
8

период также в Италии (в журнале «Ринашита») и других
странах.
Бурный подъем дискуссии об азиатском способе
производства, начавшийся с 1964 г., был связан, во-первых, с работой
специальной группы, созданной в 1962 г. во французском
Центре марксистских исследований. Журнал «ГТансэ»
приступил с 1964 г. к регулярной публикации статей
сторонников новых формационных схем. Член редколлегии этого
журнала Ж. Шено стал одним из главных пропагандистов
теории азиатского способа производства. Во-вторых, дискуссия
об азиатском способе производства началась в это время
средин советских ученых. Одним из непосредственных толчков
к вей послужили тезисы французских марксистов Ж. Сюрэ-
Каналя и М. Годелье [516; 785), представленные на VII
Международный конгресс антропологических и этнографических
наук (Москва, август 1964), в ответ на которые написал свои
тезисы «Понятие „азиатский способ производства"» академик
В. В. Струве (777}. Тезисы всех трех авторов были
опубликованы журналом «Народы Азии и Абрики» в № 1 за 1965 г.;
с этого момента данный журнал является одним из главных
органов дискуссии.
В 1964 г. вышла книга академика Е. С. Варги о совре»
менном капитализме [483]. Участник дискуссий 20—30-х
годов, Варга после тридцатилетнего молчания выступил в ней
за возобновление дискуссии об азиатском способе
производства, утверждая, что К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин
выделяли в истории особую формацию на основе азиатского
способа производства. Противоречивую позицию занял в тот
момент академик В. В. Струве, исследования которого
впервой половине 30-х годов были главным обоснованием
распространения «пятичленной формулы» на историю стран
Востока. Если в дискуссиях 30-х годов существование азиатского
способа производства как основы особой
общественно-экономической формации им целиком отвергалось, то в 1964 г. он
изъявил готовность признать реальное существование
азиатского способа производства в виде исключения в отдельных
районах Востока (777]. Книга Е. С. Варги и две статьи
В. В. Струве, напечатанные в 1964—1965 гг., стали для обоих
авторов последними; в них виднейшие представители
«больших дискуссий» в советской исторической науке 20—30-х
годов как бы делились с сегодняшним поколением историков
своими сомнениями, колебаниями и завещали разобраться в
вопросе, оставшемся для них не до конца ясным.
В декабре 1964 г., на обсуждении книги Варги в
Институте философии АН СССР,, проблема азиатского способа
производства стала предметом устной дискуссии; она была
продолжена в 1965 г. в Институтах истории и востоковедения
9

АН СССР и в_других учреждениях. В 1965 г. Н. Б. Тер-Ако-
пян опубликовал" исследование [789], в котором подробно
обосновал тезис о принадлежности Марксу концепции
азиатского способа производства; Ю. И. Семенов попытался
фактами конкретной истории показать необходимость выделения
новой общественно-экономической формации, отличной от
известных пяти (автор назвал ее «кабальной») [750].
1966 год принес наибольший размах дискуссии в СССР.
Статьи, оспаривавшие господствующую концепцию и
предлагавшие разные варианты новых формаций, начали печатать
журналы «Вопросы истории» (на его страницах дискуссия
продолжалась около двух лет), а затем «Вопросы
философии».
Следует отметить активное участие в обсуждениях
ученых самых различных специальностей — специалистов по
древней, средней, новой и новейшей истории разных стран
(особенно стран Востока), отдельных философов,
политэкономов и т. д. Достаточно назвать некоторых из самых
активных авторов первых лет: Ю. И. Семенов — преимущественно
этнограф, Ж. Сюрэ-Каналь — географ, Ж. Шено защищал
докторскую диссертацию по истории китайского рабочего
класса, Ю. В. Качановский — юрист. Оказалось, что
дискуссия, начатая как будто по проблемам древнего Востока,
далеко не соответствует их рамкам, что для решения
поставленных задач нужна какая-то иная специализация, кроме
принятого деления историков «по эпохам».
Из различных новых точек зрения наибольшее
распространение получила в этот период гипотеза так называемой
смешанной формации, пытающаяся объединить теорию
особого «азиатского» общества с представлением о феодализме
на древнем и средневековом Востоке. Намеченная вначале
группой чехословацких авторов, эта гипотеза приобрела в
1966 г. законченный вид в статье Л. С. Васильева и
И. А. Стучевского [499], к которым присоединился также
действительный член Академии наук Грузинской ССР Г. А. Ме-
ликишвили [643J. На позицию Васильева и Стучевского
фактически также встал в это время Ю. И. Семенов.
В работах тех западных марксистских авторов, которые
выступали против «пятичленнои» формулы, в 1964—1967 гг.
продолжала господствовать — и господствует по настоящее
время — гипотеза азиатского способа производства, более
непосредственно связываемая с текстами К. Маркса и Ф.
Энгельса. «Пик» дискуссии пришелся здесь на 1967 г., когда
было опубликовано наибольшее количество дискуссионных
статей.
В 1968—1969 гг. наступил определенный спад дискуссии:
одна сторона, видимо, выложила все основные аргументы,
10

вторая, вначале застигнутая врасплох, еще готовила
развернутые возражения. В 1968 г. вышел сборник статей,
принадлежащих преимущественно противникам «пятичленной»
концепции [725], но он отражает в основном период «пика»
дискуссии, так как был полностью готов еще в начале 1967 г.
Акцент дискуссии несколько сместился с проблем
рабовладельческого строя на проблемы общества феодального, с
азиатского способа производства — на еще более широкие
общеисторические проблемы (так называемая «личностная»
концепция докапиталистических обществ, развитая А. Я. Гу-
ревичем и др. [критику см.: 535]).
С 1970—1971 гг. начинается второй большой этап
дискуссии, характеризующийся тем, что на смену статьям
изборникам идут монографии, которые, в свою очередь, становятся
отправной точкой новых обсуждений. В этот период
сторонники «пятичленной» периодизации начинают разворачивать
перед оппонентами собственную аргументацию (монографии
Ю. В. Качановского [583], М. М. Слонимского [761], Д. Кши-
бекова [621]; сборник «Проблемы докапиталистических
обществ в странах Востока» [724]). Вместе с тем их оппоненты
также обобщают свои теоретические взгляды в монографиях
A. Я. Гуревича [529], Ф. Тёкеи [1040; .786], брошюрах
B. П. Илюшечкина [568; 569} и др.
К этому периоду относятся и новые устные дискуссии —
обсуждение монографий А. Я. Гуревича [529; 712], Ю. В.
Качановского, выступления Л. С. Переломова и других на
всесоюзной конференции китаеведов [729], обсуждение статьи
«Феодализм» для Советской Исторической Энциклопедии, а
также статьи Ю. Островитянова и А. Стербаловой [691; 666].
Особенно большое значение имели два (в 1973 и 1976 гг.)
обсуждения спорных проблем общественно-экономических
формаций в Академии общественных наук при ЦК КПСС
(656; 723].
Для обсуждений 70-х годов в СССР в общем характерна
все более критическая оценка концепций; предлагавшихся
взамен «пятичленной» 3.
Публикации на ту же тему по-прежнему появляются
также и за рубежом. Журнал «Пансэ», активный в начале
дискуссии, за последние годы почти потерял интерес к этим
вопросам, но дискуссионные статьи печатаются в научных
изданиях других стран, в частности ГДР, Венгрии
(постоянной трибуной дискуссии стал, в частности, издающийся в
ГДР журнал «Этнографиш-археологише цайтшрифт») 4.
Спор, очевидно, будет длиться еще продолжительное
время, прежде чем дискуссия, даже в ее нынешних формах,
исчерпает себя и на первый план выдвинется задача
постепенного накопления и обобщения конкретного материала.
11

Итоги современной дискуссии будут обдумываться и
оцениваться как современными, так и будущими историографами5.
При любом отношении к выдвинутым в ходе дискуссии
новым гипотезам, несомненно одно: нам предъявлена
серьезная заявка на открытие, нуждающаяся теперь в проверке.
Правда, авторы заявки расходятся в отношении того, какая
формула должна быть принята взамен прежней
«пятичленной». Будет ли это теория азиатского способа производства?
Или единой для всех стран (не только стран Востока)
докапиталистической классово антагонистической формации (как
бы она ни называлась — личностной,
феодально-рабовладельческой или феодальной)? Или будет узаконена смешанная
азиатско-рабовладельческо-феодальная формация? Или
какая-нибудь еще? Но при наличии резких расхождений в
позитивной части по крайней мере большинство сторонников
разных направлений, выступающих против «пятичленной»
схемы, сходятся на том, что:
1) рабовладельческого строя на Востоке не было;
2) феодальное общество в истории не являлось стадией,
закономерно следовавшей за рабовладельческим;
3) в докапиталистических обществах определяющую роль
играли неэкономические «личностные» отношения;
4) концепция В. В. Струве и его сторонников не была в
свое время должным образом обоснована;
5) современная дискуссия возникла из-за того, что в
прокрустово ложе «пятичленной» концепции не
укладываются новые факты, добытые наукой;
6) выход из тупика предлагает теория азиатского способа
производства;
7) автор представления об особом общественном строе на
Востоке — К. Маркс;
8) К. Маркс, выдвинув теорию азиатского способа
производства, никогда не отказывался от нее;
9) К. Маркс (а также, по мнению ряда участников
дискуссии, Ф. Энгельс и В. И. Ленин) никогда не считали, что
в истории стран Азии и Африки имелся период
рабовладельческого общества;
10) выводы социологических дискуссий 20—30-х годов
неверны либо сфальсифицированы.
Эти положения предстоит проверить6. Потому что
требование участников современной дискуссии — не принимать на
веру никаких утверждений — относится, несомненно, и к их
собственным положениям.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЛОГИКА СОВРЕМЕННОЙ ДИСКУССИИ
Против догматов, против верований,
как бы они ни были безумны,
одним отрицаньем, как бы оно ни было
умно, бороться нельзя,— сказать «не
верь!» так же авторитетно и, в
сущности, нелепо, как сказать «верь!»
А. И. Герцен. К старому
товарищу.
Критика «пятичленной» схемы
Общим отправным моментом для авторов многих
выдвинутых в ходе дискуссии концепций можно считать отказ от
«пятичленной» схемы (согласно которой в качестве основных
этапов истории человечества надо рассматривать пять
формаций — первобытнообщинную, рабовладельческую,
феодальную, капиталистическую и коммунистическую, имеющую
первой фазой социализм). Факты, установленные исторической
наукой, утверждают эти авторы, противоречат принятой до
сих пор «пятичленной» периодизации. Главный упор в их
критике делается на отрицание рабовладельческой формации
(которой большинство народов земли, видимо, и в самом
деле не знало).
«Сложившаяся в 30-х годах концепция допускает,
конечно, — писала по этому поводу Л. В. Данилова, — пропуск
отдельных этапов развития и даже целых формаций, но
допускает в качестве отклонения от магистральной линии
всемирной истории либо исключения, вызванного особыми
условиями (прежде всего ускоряющим воздействием более
передовых систем). Но отклонений и исключений, во-первых,
оказалось больше, чем случаев, подходящих под правило, а
во-вторых — и это самое главное, — действующие здесь
закономерности оказались настолько специфичными, что не могли
быть объяснены одним лишь влиянием исторической среды.
Перед наукой встала проблема многообразия форм
общественной эволюции» [725, 30}.
Нам кажется, что Л. В. Данилова напрасно сделала
такой акцент на выражениях «отклонения» и «исключения»,
которые, на наш взгляд, не только не отражают главного
во взглядах ее оппонентов, но, по существу, противоречат их
концепции. В самом деле, если факты свидетельствуют, что,
13

например, в Европе рабовладельческую стадию прошло
население лишь сравнительно узкой полосы Присредиземно-
морья и не прошли все германские и славянские народы, о
ком в данном случае можно было бы говорить как об
«исключении»? А ведь указанные факты никогда не
оспаривались никем из сторонников «пятичленной» периодизации.
Последняя имеет в виду, конечно, вехи, пройденные
человечеством в целом, но не каждой отдельной страной;
количественная сторона в данном случае («исключений... оказалось
больше, чем случаев, подходящих под правило») не играет
поэтому решающей роли {.
Переходим ко второму положению Л. В. Даниловой,
которое названо ею «самым главным». Факт, что многие
народы миновали в своем развитии, скажем, рабовладельческий
строй, автор объясняет не «ускоряющим воздействием более
передовых систем», а действием каких-то ины *
«специфических закономерностей». Естественно, возникает вопрос: каких:
именно? К сожалению, ответа цитируемая статья не
содержит.
А. Я. Гуревич, второй автор, решительно возражавший &
свое время против представлений, будто «существует некое
обязательное расписание „движения" народов
последовательно через все формации, открытые Марксом» [524, 119], также
не называет ни имен сторонников критикуемого им
положения, ни их работ. Такая форма полемики всегда опасна;
можно незаметно придумать себе несуществующего противника
и в борьбе против его «схемы» впасть в противоположную-
крайность — недооценку общих закономерностей.
О том, что А. Я. Гуревич отдает предпочтение
специфическому и конкретному перед общим и абстрактным,
свидетельствует, например, его отрицательное отношение к тезису,
согласно которому древние славяне и германцы «миновали»
рабовладельческий строй. Автор полагает, что выражение
«миновали» подразумевает признание какого-то «железного»
правила, исключением из которого является данный случай.
Между тем, продолжает он рассуждать, ни один народ не
прошел в точности одни и те же стадии развития, из чего
следует, что они — как общие для всех народов — вообще
не существуют. А. Я- Гуревич возражает, когда, как в
данном случае, общественно-экономическую формацию, эту
чисто теоретическую «модель», неправомерно ищут на
«грешной земле»: «универсалии превращаются в реалии»
[524, 119].
Такие рассуждения кажутся нам не вполне четкими. Да,
конечно, «общественно-экономическая формация» — это
абстракция, но она существует. Понятие формации абстрактно*
но оно верно отражает определенные черты конкретной дей-
14

ствительности, поэтому общественно-экономическая
формация существует не только в теории, но, в каком-то смысле, и
на «грешной земле». Почему нельзя сказать, что германцы
или славяне «миновали» рабовладельческий строй? Почему
нельзя говорить о развитии, «минуя» капитализм?
Указанные выражения, на наш взгляд, верно передают сочетание
общих закономерностей всемирной истории со спецификой
отдельных народов.
Противники «пятичленной» схемы, независимо от
характера их собственных взглядов, сходятся, как мы уже
говорили, на том, что древневосточное общество служит самым
наглядным доказательством ее непригодности, поскольку
рабовладельческого строя в странах древнего Востока, по их
словам, явно не было. Именно здесь они видят наиболее
очевидную попытку вогнать конкретные факты в
прокрустово ложе схемы.
Мы видели, что дискуссия началась со стремления
отдельных авторов обобщить изучаемый конкретный материал: эта
сторона преобладала у Р. Гюнтера и Г. Шрота, Л. С.
Васильева, отсюда же шли Ю. И. Семенов, Ф. Тёкеи; впрочем,
у Э. Ш. Вельскопф теоретический анализ доминировал с
самого начала.
Еще Гюнтер и Шрот ссылались на то, что в
древневосточных странах рабы не составляли большинства в
производстве и не играли ведущей роли в классовой борьбе (там не
было революций рабов). Основной категорией
непосредственных производителей и главной силой эксплуатируемых в
классовой борьбе были свободные крестьяне. Эти факты до
сих пор остаются главным конкретным возражением против
«рабовладельческой» концепции. Не будем пока
задерживаться на обстоятельстве, которое должно, казалось бы,
сразу броситься всем в глаза, но не было в то время замечено
ни самими Гюнтером и Шротом, ни их критиками. Дело в
том, что приведенные ими факты были характерны не
только для древневосточных, но и для древнегреческого и
древнеримского обществ, которые авторы почему-то продолжали
считать рабовладельческими. И в странах античного
Средиземноморья те категории трудящихся, которых Гюнтер и
Шрот считают рабами, видимо, не составляли большинства
эксплуатируемых, и в этих странах не было (как теперь
общепризнано) «революции рабов».
Можно было ожидать, что по мере развертывания
дискуссии поток таких конкретно-исторических примеров будет
нарастать. Фактически же обсуждение пошло
преимущественно по другому руслу: по линии теоретических построений
и разбора взглядов классиков марксизма-ленинизма по
данному вопросу.
15

Как ни важна работа, проводимая в этом направлении,
отметим, что новых исторических данных, которые были бы
неизвестны сторонникам «рабовладельческой» концепции, до
сих пор не приведено никем. Из известных фактов их
оппоненты все время повторяют довод о количественном
преобладании нерабских элементов в производстве и в классовой
борьбе на древнем Востоке. Например: «Поскольку другой
критерий, кроме удельного веса труда рабов в процессе
производства, вряд ли может существовать, то на основе этого
единственного критерия никак нельзя сделать вывод, что в
древневосточных странах господствовали рабовладельческие
социально-экономические отношения» [643, 71}.
Или: «В рабовладельческом обществе, согласно
распространенным представлениям, имеются только два класса —
рабовладельцы и рабы... Однако действительная картина
несравненно сложнее. Наиболее активную часть населения
античных обществ, даже в эпохи наибольшего развития
рабовладения, составляли не рабы, а свободные мелкие
производители — собственники, земледельцы, ремесленники,
скотоводы, торговый люд, а также всякого рода беднота,
люмпенпролетарии. В так называемых рабовладельческих
обществах древнего Востока община земледельцев, а не
рабы была материальной основой государства. Иначе говоря, в
античном, как и во всяком ином древнем обществе, мы
обнаруживаем не два лишь класса — рабов и рабовладельцев, —
а гораздо более сложную и пеструю социальную структуру»
[524, 121—122]. К сожалению, и в данном случае не
указываются авторы, по мнению которых в рабовладельческом
обществе имелись «только два класса — рабовладельцы и
рабы».
Третий пример. В связи с историей древнего государства
Аксум один из противников «пятичленной» периодизации
замечает: «Ход мысли сторонников рабовладельческой
концепции достаточно известен. Они при характеристике того или
иного общества исходят из двух основных соображений,
которые в приложении к Аксуму выглядят так...: 1) Аксум был
раннеклассовым обществом, а первой классовой формацией
является рабовладельческая; 2) в Аксуме существовало
рабство» [467, 203].
Так оппоненты изображают взгляды сторонников
концепции В. В. Струве, хотя никто из них до сих пор, к
сожалению, не подверг историографическому анализу хотя бы один
из трудов последнего (например, его известный доклад
1933 г.) или работы кого-либо из основных представителей
начатого В. В. Струве направления. А ведь в науке
критический разбор и оценка работ предшественников всегда
считались правилом для авторов новых гипотез 2.
16

Казалось бы, работа Е. С. Варги, первая в современной
советской историографии призвавшая к всестороннему
пересмотру привычных взглядов, должна содержать их
всестороннюю критику. Однако знакомство с ней показывает, что
автор, споря с М. С. Годесом, Е. С. Иолком, давно умершими
участниками дискуссий конца 20-х — начала 30-х годов,
главным образом защищался (еще в 1964 г.) от их обвинений в
антимарксизме. Естественна не изжитая за десятилетия боль
старого ученого, старого революционера, которому
предъявляли политические обвинения только за то, что он
придерживался собственных убеждений в сложном научном
вопросе. Но трудно понять, как сам он в своей последней работе
мог охарактеризовать научные убеждения своего давнего
оппонента С. М. Дубровского в достопамятном стиле
некоторых работ 30—40-х годов — как «ревизию», «бессмыслицу»,
«порочную концепцию» [см. 483, 366—367].
Лишь один из авторов новых гипотез — Ю. И. Семенов —
посвятил две статьи критике оппонентов. Основное внимание,
правда» он уделил разбору работ других противников «пяти-
членной» схемы (Л. С. Васильева, М. В. Крюкова). Мы же
пока остановимся на его замечаниях в адрес сторонников
«рабовладельческой» концепции.
В работах Л. В. Симоновской Ю. И. Семенов находит
«догматизм, начетничество, схоластику», «крайне скудный
фактический материал», «шаблон, по которому кроятся и
перекраиваются факты» [752, 151]. О статье Р. Ф. Итса
говорится, что «тезиса о рабовладельческом характере этого
(иньского — первого классового в Китае. — В. Н.) общества
доказать автору не удалось» [752, 161]. Однако и Ю. И.
Семенов не подкрепляет эти свои утверждения
историографическим анализом.
Несколько конкретней подошел Ю. И. Семенов к двум
работам Л. И. Думана. Из их сравнения он справедливо
устанавливает, что Л. И. Думан непоследователен в своей
оценке иньского общества. Однако вывод Ю. И. Семенова
вызывает удивление: «И то, что мы не знаем, каковы в
действительности взгляды Л. И. Думана на
социально-экономические отношения в древнейшем Китае, вынуждает нас
отказаться от рассмотрения его работы» [752, 161]. Почему?
Разве колебания ученого в каком-то вопросе снимают
необходимость изучать его труды? При таком подходе пришлось
бы, например, совершенно не рассматривать вклад в
данную дискуссию самого Ю. И. Семенова, который
неоднократно менял, и в очень существенных моментах, свои
взгляды.
Больше всего места Ю. И. Семенов отвел критике
Т. В. Степугиной. Он доказывает ошибочность ее положений
17

о сохранении в классовом иньском обществе «первобытной
демократии» и «равноправия» (нужно было, очевидно,
сказать о «пережитках» первобытной демократии, о
«формальном» равноправии). Спор идет, следовательно, не о
рабовладельческом или нерабовладельческом строе в древнейшем
Китае, а о классовом или неклассовом характере этого
общества вообще.
В заключение Семенов касается вопроса о рабах, но
ограничивается замечанием, обычным для статей противников
«рабовладельческой» концепции. Из статьи Степугиной,
пишет он, видно, что хозяйственное значение рабов в
древнейшем Китае было невелико. «Чьими же руками, в таком
случае, создавались огромные богатства ванов и аристократии,
где же их источник?» [752, 153].
Следовательно, выступая против традиционной схемы, и
Семенов в данном случае оперирует лишь доводом о
необходимости господства рабского труда в производстве,
причем, несомненно, имеются в виду рабы «классического»
типа. Видимо, это в самом деле главное принципиальное
возражение, способное в глазах многих поставить под сомнение
основы «рабовладельческих» представлений о древнем
Востоке.
Только в 1975 г. появилась развернутая статья [640],
разбирающая взгляды последователей В. В. Струве — на
примере историографии Индии. Главным объектом исследования
стали в ней взгляды Г. Ф. Ильина.
Около половины критических замечаний автора статьи —
Е. М. Медведева — трактуют функции налога в древней
Индии: мог ли он быть формой эксплуатации, как полагает
Е. М. Медведев, или не мог, как утверждает Г. Ф. Ильин
[640, 9, 18—22]. Автор упрекает Г. Ф. Ильина в
узкоюридической (неэкономической) трактовке данного вопроса. В то
же время сам он отводит налоговой проблеме
непропорционально большое место. В действительности она, по нашему
мнению, не может являться решающим пунктом спора,
поскольку не доказано, что налог везде и всегда служил
единственной или главной основой существования древнего
господствующего класса. Значение, которое автор статьи
придает этому пункту, видно из того, что он приписывает
критикуемую им точку зрения даже тем оппонентам, которые ее
никогда не разделяли.
Е. М. Медведев, в частности, пишет: «Древняя Индия
дает сочетание частной феодальной (? — В. Я.)
собственности и государственной феодальной (? — В. Н.)
эксплуатации (количественное их соотношение в данном случае не
имеет значения). По В. Н. Никифорову (он
солидаризируется здесь с Г. Ф. Ильиным), государство — „грабит" общин-
18

ников, на соседних частных землях собственник, очевидно,
уже не „грабит", а эксплуатирует» [640, 22}. Подобная мысль
действительно выглядит комично. Однако автор не дает к
этому месту сноски, и не мог бы дать, так как никто из
сторонников концепции В. В. Струве, включая Г. Ф. Ильина,
никогда не делал приписываемого им здесь утверждения.
Особенно неудачно приписывание этого парадоксального
высказывания «В. Н. Никифорову», который, вопреки мнению
Е. М. Медведева, никогда не «солидаризировался» с
Г. Ф. Ильиным по поводу того, что налог якобы не может, в
некоторых случаях, служить формой эксплуатации.
Достаточно напомнить хотя бы одно место из нашего
доклада 1965 г. (т. е. в самом начале дискуссии): «Кто
скажет, что было главным источником богатства и силы
рабовладельческого Рима, что давало ему основную часть
прибавочного продукта? Были ли это основанные на рабском
труде хозяйства, преобладавшие в отдельных районах
Кампании, Сицилии, Великой Греции, или то был грабеж
провинций — военными и налоговыми методами... Налицо две
формы эксплуатации, типичные для рабовладельческого
строя, эксплуатация рабов — в центре и массы
общинников— на периферии» [686, 31]. Подобные фразы, прямо
подтверждающие, что «грабеж» общинников, в нашем
представлении, и есть эксплуатация, Е. М. Медведев может найти и
в других местах того же, казалось бы, хорошо знакомого ему
доклада [см. 686, 30].
Перейдем теперь к тем страницам статьи Е. М.
Медведева, на которых автор полемизирует против положений,
действительно общих для сторонников «рабовладельческой»
концепции.
Историку древнего мира приходится иметь дело с
различными формами эксплуатации. В слаборазвитых обществах
это, прежде всего, илотия (в различных ее формах).
Численное преобладание илотов над эксплуатирующей их
социальной прослойкой сомнений не вызывает, равно как и тот факт,
что илоты занимались непосредственно земледельческим
трудом. Касаясь данной категории эксплуатируемых,
Е. М. Медведев, как некоторые другие противники
концепции В. В. Струве, оперирует доводом: «Кажется по всем
объективным показателям очевидным, что земледельцы,
живущие в деревнях, ведущие индивидуальное семейное
хозяйство, лично зависимые от господина и выплачивающие ему
оброк, представляют собой феодальных крепостных крестьян
в системе феодального уклада. Однако Г. Ф. Ильин считает
все это только „внешним'4 сходством» [640, 22]. Но что, если
Г. Ф. Ильин прав, и Е. М. Медведеву, как он сам
выразился, только «кажется» будто илот и феодальный крепостной —
2*
19

одно и то же? Имеем мы здесь внешнее сходство или
сущность явлений едина — можно решить, очевидно, только
посмотрев, которое предположение больше подходит для
объяснения реальных исторических процессов. Отметим пока, что
из илотии вырастают не капиталистические (как при
феодализме), а развитые рабовладельческие отношения, что
говорит скорей в пользу концепции Г. Ф. Ильина.
Авторы, отрицающие феодализм в древней Индии,
естественно, исходят из теоретического представления о различии
основ древней и средневековой формаций. Е. М. Медведев
критикует таких авторов за «толкование феодальных
отношений как основанных на экономическом принуждении» [640,
22]. Увлекшись критикой, он, как правило, забывает
упомянуть, что для его оппонентов феодальные отношения
основываются отнюдь не на одном экономическом, а на
экономическом плюс внеэкономическом принуждении (при
рабовладельческих отношениях, наоборот, на первом месте —
принуждение внеэкономическое).
Е. М. Медведев, например, пишет: «Эта последняя точка
зрения (об экономической зависимости при феодализме. —
В. Н.) встречается довольно часто. Так, следует упомянуть
в этой связи выступления В. Н. Никифорова... По его
мнению, в основе феодализма лежит „экономическое
принуждение, когда одни, владея землей, могут благодаря этому
заставить других работать на себя'*. По сути дела, такая
формулировка предполагает аренду. Феодальные отношения
мыслятся только как отношения частных собственников и
земледельцев» [640, 21]. Дальше в статье Е. М. Медведева
следуют доводы, доказывающие, что при феодализме
большую роль играет внеэкономическое принуждение.
Доводы сами по себе убедительны, но в разбор взглядов
оппонента они не вносят ничего, поскольку тот как раз не
сводит феодализм к одному экономическому принуждению.
Е. М. Медведев преждевременно «усек» цитату, которую
критикует. Вот как она выглядит на самом деле: «При всем
сходстве рабовладельческой и феодальной формаций основы
их различны — в основе рабовладельческого способа
производства лежит внеэкономическое принуждение, насилие над
личностью, в основе феодализма — экономическое
принуждение, когда одни, владея землей, могут благодаря этому
заставить других работать на себя... К экономическому
принуждению в феодальном обществе добавляется
внеэкономическое, сама приставка „вне" подчеркивает, что речь идет о
дополнительном, хотя и необходимом, но второстепенном,
добавляемом к экономическому принуждению. Если считать
основой феодализма внеэкономическое принуждение, тогда,
конечно, нет никакой разницы между феодализмом и тем
20

строем, который мы называем рабовладельческим» [686,
240]. Напомним, что сторонники «рабовладения» говорили
так 12 лет назад, когда важно было, прежде всего, указать
где, по их мнению, лежит ошибка тех, кто в древности
находит феодальные отношения. Для полной ясности к
цитируемому отрывку можно добавить фразу: «Если считать
основой феодализма одно экономическое принуждение,
отрицая значение внеэкономического, тогда, конечно, нет никакой
разницы между феодализмом и капиталистическим строем».
Данные положения и выражают взгляды сторонников
«рабовладельческой» концепций.
В высокоразвитых странах древности ведущей формой
эксплуатации была не столько илотия, сколько
индивидуальное рабство. В этом случае Е. М. Медведев признает
рабский характер эксплуатации, но настаивает на том, что
рабы в древней Индии не составляли большинства лиц, занятых
в производстве [см. 640, 13—17].
Некоторые его доводы убеждают, по нашему мнению, в
недостаточной исследованности экономических процессов
древности, в гипотетичности ряда современных научных
построений. Он, например, пишет: «Крупные земельные
владения, если нет ясных указаний на их рабовладельческий
характер, могут, очевидно, быть отнесены и к другому типу
отношений. Например, мы можем предположить, что это
чисто феодальное владение или его разновидность —
хозяйство, использующее труд арендаторов» [640, 13]. До сих
пор ход рассуждения автора кажется нам правильным,
кроме неожиданного поворота в последней фразе; мы можем
спросить: почему всякое хозяйство, «использующее труд
арендаторов», является «разновидностью» феодального? Главная
же мысль Е. М. Медведева — что при недостатке данных
можно с одинаковым правом строить предположения и о
рабовладельческом, и о феодальном характере крупных
хозяйств — выглядит неуязвимой.
Возьмем, однако, следующую его фразу: «Поэтому
предположение, что каждое крупное хозяйство является
рабовладельческим, совершенно неправомерно» [640, 13]. Спору
нет, мысль верная. Но было бы также абсолютно
неправомерно считать, что «каждое» крупное хозяйство являлось
феодальным. Обе возможности одинаково гипотетичны в
случае, если источников, как утверждает Е. М. Медведев,
недостаточно.
Если же учесть тенденцию развития — формирование
крупного землевладения в Индии лишь к началу средних
веков,— тогда «предположения» Г. Ф. Ильина об отсутствии
феодализма в древности начинают выглядеть солидно.
Мнение, что рабский труд в производстве рабовладельче-
21

ского общества должен оудто бы количественно преобладать,,
разделяется, как было показано выше, всеми критиками
«рабовладельческой» концепции.
Если мы обратимся к работам представителей другого
лагеря — И. М. Дьяконова, М. А. Коростовцева, Г. Ф.
Ильина, В. М. Массона, М. М. Слонимского, Ю. В. Качановского,
Н. В. Пигулевской, А. И. Павловской, — то увидим, что они
противопоставляют этому возражению следующий ход
рассуждений, который мы заимствуем из выступления в 1965 г.
Г. Ф. Ильина: «Не обязательно, чтобы рабы составляли
большинство населения... не обязательно...
рабовладельческая эксплуатация должна преобладать» (686, 174].
У противников «пятичленной» схемы, указывает
Г. Ф. Ильин, больше всего сомнений возникает относительно
первобытнообщинного уклада в рабовладельческом обществе.
Причем существование там общин обязательно связывают с
феодальной эксплуатацией. «А между тем, — подчеркивает
Г. Ф. Ильин, — существование первобытнообщинного уклада
в рабовладельческом обществе — нормальное явление, также
как это происходило в других обществах». В то же время
«существование даже небольшого числа рабов может
изменить лицо общества, потому что отношения и между
свободными начинают окрашиваться отношениями между рабом и
рабовладельцем. Процесс общественной дифференциации
определяется ими, огромная масса свободных постепенно
размывается: одна, большая часть становится рабами, меньшая
часть становится рабовладельцами. Этот процесс не
завершается в рабовладельческом обществе; сохранившиеся
свободные общинники в феодальном обществе превращаются в
феодально-зависимых крестьян» [686, 174].
Точка зрения Г. Ф. Ильина, во всяком случае, не менее
весома, чем утверждения его оппонентов. Спор, очевидно,
должен вестись вокруг того, как понимать ведущий уклад и
как назвать социальные отношения в древнем мире,
сосуществовавшие с несомненным рабством (наличие которого при-
знают обе спорящие стороны).
Дело, таким образом, оказывается не в новых фактах,,
«не укладывающихся» в старую схему, а в различном
теоретическом подходе к фактам — как новым, так и старым.
Отметим, кроме того, что с самого начала мы
столкнулись с двумя чертами современной дискуссии (дальше они
все время будут бросаться в глаза). Первая: неточность вы-
ражений, ведущая иногда к мнимым расхождениям с
оппонентами, иногда же к подлинным противоречиям с самим
собой, что способно затянуть споры до бесконечности.
Вторая: обсуждение исторических проблем все время поневоле
сползает в область историографии, приходится проверять №
22

доказывать, что в действительности писалось и что вытекает
из написанного.
В концепции В. В. Струве подвергается критике и ряд
частных моментов: представление, будто так называемое
крестьянство в странах древнего Востока было свободным и не
эксплуатировалось посредством государственных налогов;
определение общества древнего Востока не просто как
рабовладельческого, а как раннерабовладельческого и т. д. Эти
вопросы, по которым и между сторонниками
«рабовладельческой» концепции нет единства, не касаются главного:
признания древневосточных обществ в принципе однотипными с
античными, т. е. рабовладельческими обществами.
Прямая критика «пятичленной» концепции не выглядит,
таким образом, достаточно убедительной. Но удельный вес
ее в работах представителей новых направлений невелик.
Основное их внимание направлено на разработку
собственных формационных схем, призванных заменить не
удовлетворяющую их «пятичленную». Конечно, создание новых схем
само по себе является как бы позитивной формой критики
традиционной концепции. Рассмотрим поэтому основные
выдвинутые гипотезы.
Вариант первый:
азиатский способ производства — основа особой формации
Начнем с гипотезы азиатского способа производства как
наиболее радикальной (вводящей в схему всемирного
развития новую формацию и принципиально новый способ
производства). К тому же выдвижение именно этой концепции
положило начало дискуссии в западной и советской науке.
Вопрос об авторстве указанной гипотезы мы рассмотрим
ниже, во второй части. Пока же остановимся на современном
толковании этой гипотезы.
Сейчас ее сторонники единодушно понимают под
азиатским способом производства такой строй, при котором:
отсутствует частная собственность на средства производства,
прежде всего на землю; нет класса эксплуататоров —
частных владельцев средств производства, есть общины,
фактически владеющие землей и эксплуатируемые государством (в
лице класса эксплуататоров-чиновников). Значительная часть
сторонников данной гипотезы подчеркивает деспотический
характер «азиатской» власти. Возникновение особой
общественной формации, основанной на азиатском способе
производства, объясняют специфическими условиями Востока:
потребностью в искусственном орошении, без которого невозможно
земледелие и которое должно было привести к сильной цент-
23

ральной власти, регулирующей водное хозяйство и
закрепляющей существование общин.
Как известно, каждая классово антагонистическая
формация имеет свою, присущую только ей систему
производственных отношений (отношения собственности, особый вид
эксплуатации), свою специфическую надстройку,
основывается на таких особенностях производства, которых нет при
других формациях. В «азиатском» обществе есть как будто все
эти элементы: специфика производственных отношений —
отсутствие частной собственности на землю, эксплуатация
общин государством; особенность надстройки — совпадение
государственного аппарата с господствующим классом,
деспотия; особый характер производительных сил — решающая
роль искусственного орошения. Иными словами, эту
концепцию никак не упрекнешь в отсутствии стройности и
законченности. Необходимо только подтвердить ее фактами.
Гипотезе азиатского способа производства в «чистом»
виде — в смысле признания на Востоке «вечного» «азиатского»
общества — в современной советской историографии
посвящено меньше работ, чем на Западе. Большинство этих работ
ставит теоретические проблемы, не занимаясь специально
исследованием конкретных фактов всемирной истории. Один из-
немногих — Е. С. Варга, хотя тоже был занят
преимущественно теоретической стороной дела, коснулся все же и
вопроса о реальном существовании азиатского способа
производства. Он справедливо заметил, что дело, в конечном
счете, сводится к тому, «доказали ли последние исследования
неправильность „гипотезы" Маркса (об азиатском способе
производства.— В. Н.) или нет? Существовал ли в истории
где-либо азиатский способ производства?» [483, 382].
Правда, академик Варга высказался при этом против
«длительных исторических экскурсов», так как исходил из
несомненности признанного будто бы всеми существования
азиатского способа производства 3. Два конкретных примера
в своей книге он все же призел:
1) Как могли, спрашивал автор, в пустыне возникнуть
города, храмы, пирамиды «без оросительных сооружений, та
есть без сильной государственной власти, создающей и
регулирующей водное хозяйство, то есть без азиатского способа
производства?» (483, 377].
2) В восточных языках нет даже слова «землевладелец»
[483, 377], что говорит об отсутствии на Востоке частной
земельной собственности.
Не знаем, найдется ли хоть один человек (хотя бы из
сторонников гипотезы азиатского способа производства),
который согласен с примерами, приведенными Е. С. Варгой.
Действительно, почему строительство оросительных сооруже-
24

ний, городов, храмов и пирамид, существование сильной
государственной власти невозможны без азиатского способа
производства? Сильная центральная власть, проводившая
ирригационные работы, существовала (и существует) при
самых различных общественных формациях. Еще проще
опровергается второй пример: вопреки утверждению Варги, слово
«землевладелец» (как и другие термины, более или менее
аналогичные европейским наименованиям разных категорий
феодалов) в восточных языках имеется (в современном
китайском языке, например, «землевладелец» буквально
соответствует слову «дичжу»).
Обратимся к работам других авторов, писавших — одни
более, другие менее определенно — о существовании
«азиатского» общества.
Академик В. В. Струве в своих тезисах 1964 г. признал,
что «азиатский способ производства входил в состав
всемирно-исторической концепции великого Маркса» [777, 105].
После этого автор, видимо, как и Варга, счел излишним вопрос,
существовала ли в истории такая категория, как азиатский
способ производства, и попытался лишь максимально
ограничить ее в пространстве и времени.
«Азиатский способ производства, — писал В. В. Струве,—
не являлся необходимым последствием процесса разрушения
первобытного коммунистического общества, а возникал, как
это отметил Маркс, при наличии определенных условий.
Таким условием была в Южном Междуречье, где сложилось
первое в истории классовое общество, регулировка его
мощных рек...
В конце XXII в. до н. э. шумерийское общество уже
является развитым рабовладельческим обществом, в котором
труд коллективных, государственно-храмовых рабов
отодвигает на задний план труд общинников.
В позднешумерийском обществе и частное рабовладение
начинает играть более существенную роль, и его значение
еще более усиливается в среде вавилонского общества —
преемнице шумерийского» [777, 106—108].
Сразу же возникает вопрос: если в III тысячелетии до
н. э. шумерийское общество дошло до стадии развитого
рабовладения, когда же оно прошло раннерабовладельческую
стадию, учитывая тогдашний — на заре всемирной истории —
крайне медленный темп исторического развития?
На пяти страничках В. В. Струве, разумеется, не мог
подробно обосновать свою новую точку зрения. Ответ же на наш
вопрос дает приводившийся им в многочисленных работах
богатый фактический материал, всегда приходивший в
противоречие со схемой азиатского способа производства4.
Все труды Струве, написанные с 1932 г., с момента, когда
25

он только встал на почву марксистского учения oö
общественно-экономических формациях, сознательно были
направлены на то, чтобы доказать существование на древнем
Востоке рабовладельческого общества, т. е. опровергнуть
гипотезу особого «азиатского» строя. Они представляются нам
несравненно более убедительными, чем — не
подтвержденные, в сущности, материалом — тезисы 1964 г. Во всяком
случае, эти тезисы не могут зачеркнуть трудов всей жизни
ученого.
Попытку подкрепить гипотезу «азиатского» строя фактами
предпринял также специалист по истории Камбоджи
Л. А. Седов.
«Достаточно поверхностного сравнения так называемого
раннерабовладельческого общества древнего Междуречья и
так называемого феодального общества Камбоджи,—
говорил он,— чтобы обнаружить в их структуре большее
сходство, чем соответственно между этим рабовладельческим
обществом и античным рабовладением и феодальным
обществом Европы и так называемым феодализмом Камбоджи,
Таиланда и т. д. В сравнении обнаруживается сходная роль
государства и государственной собственности, аналогичное
место храма и храмовой собственности, наличие общин, даже
приблизительно одинаковое место рабства и рабской формы
эксплуатации, сохранившихся, как известно, в Индокитае до
XIX в.» [686, 48—49}.
Л. А. Седов выделяет два различных типа «азиатских»
структур — ирригационный и скотоводческий, резко
противопоставляя каждый из них европейским докапиталистическим
обществам. Приведенная выше цитата посвящена
ирригационному обществу. Аналогичные мысли высказываются им о
«скотоводческом» типе развития: «Не будучи вполне
компетентным в этом вопросе, я все же полагаю, что между так
называемым рабовладельческим — скотоводческим
обществом гуннов и так называемым феодальным обществом
монголов существует большее типологическое сходство, чем
между аграрным феодализмом Европы и степным феодализмом
кочевников» [686, 50].
Примеры, приведенные Л. А. Седовым, кажутся на
первый взгляд более убедительными, чем упоминавшиеся
примеры Е. С. Варги и В. В. Струве, но и они носят
поверхностный характер (это слова самого автора — «поверхностные
сравнения»). Возьмем, например, такие указываемые
автором сходные черты древнего Междуречья и средневековой
Камбоджи, как «наличие общин» и «приблизительно
одинаковое место рабства и рабской формы эксплуатации». Автор
полагает, что эти моменты отличают Месопотамию и
Камбоджу, как общества «ирригационные», от европейских рабовла-
26

дельческих и феодальных. Однако наличие общины —
особенность всех докапиталистических классовых формаций.
«Приблизительно одинаковое» место рабства и рабской
эксплуатации в том смысле, как говорит Л. А. Седов, характерно
для многих, если не всех, раннеклассовых общественных
структур. Иными словами, указанные факторы не могут
служить доводом в пользу особой «ирригационной» формации.
А пример кочевников? В самом деле, гуннское общество
очень похоже на общество монголов времени Чингисхана: та
же бросающаяся в глаза сила родовых пережитков,
сплоченность, оставшаяся еще от первобытнообщинного строя, та же
воинственность, стремление перенести центр тяжести
общественных противоречий с развивающихся классовых
антагонизмов внутри кочевого общества на противоречия между
данным кочевым обществом и другими народами. Но сравним
гуннов не с монголами времен Чингисхана, а с монгольским
обществом лет на 100—200 позднее. Ведь классовый строй
монголов на рубеже XII—XIII вв. едва вышел из
первобытнообщинного, еще не завершил своего становления, и только
в XIV—XV вв. окончательно оформилось общество,
просуществовавшее без принципиальных изменений до начала XX в.
Сравнение же монгольского общества XIV—XV вв. с гунн-
тжим показывает большие различия. На месте
централизации — политическая раздробленность, взамен первобытного
шаманизма — развитая ламаистская идеология, нравы стали
менее воинственны и т. д. Центр тяжести эксплуатации
перенесен внутрь самого монгольского общества. Если
сравнивать это монгольское кочевое общество с другими по
характеру религиозной идеологической надстройки, то придется
ставить его в ряд не с гуннским, а с индийским, китайским
или даже средневековым итальянским: делались же
сравнения тибетского и монгольского ламаизма с католицизмом/
Неправомерность вывода Л. А. Седова об особых
«ирригационном» и «скотоводческом» типах развития мы
объясняем тем, что выделение общественно-экономической
формации на базе каких-либо иных признаков, кроме отношений
собственности и господствующих форм эксплуатации (в
классово антагонистических обществах), невозможно. Каждое
общество выступает перед нами в сложном переплетении
связей, часть из которых сближает его с одними, соседними
социумами, часть — с другими, даже не соседними. Китай
XVIII в., может быть, больше похож на Китай I в. до н. э.,
чем на Индию XVII—XVIII вв.; но это не значит, что в
Китае до нашей эры был тот же социальный строй, что и в
XVIII в., все зависит от того, в каком отношении мы их
будем сравнивать. Конечно, китайская этническая и
культурная общность существовала на разных стадиях экономическо-
27

го развития и более очевидна, чем общность экономическая.
Суть учения об общественно-экономических формациях
состоит именно в том, что оно позволяет научно установить
невидимую на первый взгляд социально-экономическую общ-
ность народов, самых различных во времени и в
пространстве, в расовом, языковом и культурном отношениях.
В некоторых статьях формационная принадлежность того
или иного общества определяется по большей или меньшей
роли государства в регулировании экономических отношений.
Так, в статье, совместно написанной М. Г. Козловой,
Л. А. Седовым и В. А. Тюриным, говорится, что «в
Юго-Восточной Азии не сложилось ничего подобного европейской
иерархической системе, основанной на частнофеодальной
земельной собственности и независимом от государственной
власти богатстве. Государства этого региона остались по
преимуществу бюрократическими. Статус человека
определялся там прежде всего и главным образом его местом в
служебной иерархии. Все это, — по словам авторов, —
позволяет говорить, что изменения и сдвиги XIV—XV вв.
происходили в Юго-Восточной Азии лишь в порядке эволюции в.
рамках азиатского способа производства, предстающего как
такой тип общественной структуры, внутри которого
выделяются свои стадии, отличные от формаций, наблюдаемых в
Европе» [725, 545].
Получается, что главным признаком особого «азиатского»
строя, отличного от рабовладельческого и феодального,
М. Г. Козлова, Л. А. Седов и В. А. Тюрин считают большую
роль государства. Но она имела место в разных
общественно-экономических формациях, особенно на стадии
формирования нового строя. Известна, например, исключительная
роль государства в классически рабовладельческой Римской
империи, совпадение понятий «эксплуататоры» и
«государство» в совсем не «ирригационной» древней Спарте;
доказаны важные функции государства при становлении
феодальных отношений в классических феодальных странах
Западной Европы. В европейском средневековье развитие
«частнофеодальной земельной собственности» и
«независимого от государственной власти» богатства — явление довольно
позднее. Поэтому и значительная роль государства,
государственной собственности в Камбодже не обязательно
опровергает существование там феодального строя: может быть, они
свидетельствуют лишь о сравнительно невысокой степени
развития феодальных отношений или о наличии отношений
рабовладельческих.
До сих пор нами рассматривался вариант «чистой» или
«вечной» азиатской формации, т. е. концепции, признающей
господство азиатского способа производства в течение всей
28

трех-четырехтысячелетней истории Востока. Есть другая
разновидность гипотезы азиатского способа производства,
которая находит отношения азиатского способа производства у
всех народов, переходящих от первобытнообщинного строя к
классовому обществу. Одними из первых в современной
дискуссии такую теорию выдвинули французские авторы Ж. Сю-
рэ-Каналь и М. Годелье.
Этот вариант гипотезы азиатского способа производства
поражает сравнительно с вариантом «вечного» «азиатского»
строя своей конкретностью и обилием примеров. Азиатский
способ производства находят буквально всюду: в
современных государствах Тропической Африки, в Микенах и
Спарте, у македонцев доалександровского времени, в Азии и
древних американских государствах. Самый последовательный в
СССР сторонник этих взглядов И. Л. Андреев, утверждая,
что «азиатский способ производства вполне логично
укладывается в общепринятую схему формаций как самая
примитивная классовая форма, как период превращения
бесклассового первобытного общества в классовое общество» (686,
194], приводит в качестве примера социальную структуру
Мали, где «96,2% населения живет в деревнях, представляющих
собою соседские объединения семейных общин и
являющихся основной ячейкой общества. Европейских плантаторов
там не было. Попытки оросить страну окончились
безуспешно. Класс туземных феодалов не сложился... Помещичьего
землевладения нет. Капиталистические отношения носили
очень поверхностный характер. Спрашивается, может ли
общество с такой социальной структурой быть названо
обществом классовым? Частная собственность на основное средство
традиционного производства — землю — еще не сложилась.
О развитом классовом обществе в данном случае трудно
говорить». Напоминая, что период превращения
капиталистического общества в коммунистическое настолько специфичен,
что экономисты выделили социалистический способ
производства, автор утверждает: «Но тогда и азиатский способ
производства имеет право на существование, и не меньшее
право, потому что эта ступень по времени гораздо более
значительна, занимает более тысячелетия» [686, 195—196].
В одной из статей И. Л. Андреев спрашивает:
«Действительно, как иначе можно охарактеризовать, скажем, малий-
ское общество конца 50-х — начала 60-х годов нашего века,
периода получения независимости?» (450, 58]. Примерно
таков же ход рассуждения и других авторов.
Данный вариант «азиатского» общества отличается от
варианта Варги или Седова тем, что он, во-первых,
выдвигается не как специфически восточный, а как закономерный для
всех стран мира, т. е. термин «азиатский» теряет здесь вся-
29

кую связь с содержанием. Уж если давать данному варианту
рассматриваемой концепции какое-то условное
географическое название, лучше было бы назвать его «французским»,
учитывая, что его выдвинули и активно отстаивают
преимущественно французские авторы.
Во-вторых, сторонники этого варианта не придают
решающего значения ирригации и деспотической власти (что
вытекает из их представлений об универсальном характере
«азиатской» формации).
В данном случае нет необходимости анализировать
множество приводимых авторами фактов, так как они не
вызывают сомнений. Только если разобранный выше первый
вариант гипотезы азиатского способа производства совершенно
не был подкреплен фактами, но отвечал, на наш взгляд, всем
признакам общественно-экономической формации, то
данный — второй — вариант, подкрепляемый обильным
фактическим материалом, признакам особой формации — в чем
легко убедиться — не отвечает.
То, что раннеклассовое общество могло существовать
тысячу (и больше!) лет, ничего не значит: первобытный строй
существовал многие и многие тысячелетия, но мы все же
рассматриваем его пока как одну
общественно-экономическую формацию. В переходном обществе5 типа
доколониального Мали процесс классового образования зашел не так
далеко, чтобы мы имели перед собой сложившуюся
экономическую систему с определенной, соответствующей этой системе
надстройкой. Либо это общество в основе бесклассовое —
тогда оно представляет последний этап
первобытнообщинного строя. Либо мы уже признаем это общество классовым —
тогда оно должно включаться в рамки той общественной
формации, в направлении которой идет развитие. Конечно,,
определить в начальный период это направление, установить,
какой уклад является ведущим, очень трудно: обычно это
удается сделать только применительно к тому времени,
когда производственные отношения и надстройка достигают
определенной степени зрелости.
Ясно, что на ранних этапах исторического развития не
имеет места процесс накопления крупных частных капиталов,
т. е. нет условий перехода к капитализму. Нет накопления
немногими лицами и крупных земельных владений — этой
обязательной предпосылки феодализма. Свободной земли в
период разложения первобытнообщинного строя нередко
бывает много. В таких случаях земля не представляет большой
ценности — в противоположность феодальному строю, при
котором она является главной формой богатства. Поэтому в
«нормальных» условиях классообразования на первый план
выдвигаются методы прямого насилия, захвата и порабоще-
30

ния личности, с тем чтооы силой принудить других людей
работать на себя, отдавать плоды своего труда.
Экономическая зависимость, экономические формы эксплуатации также
существуют, но они — на втором плане. Ведущей, таким
образом, становится рабовладельческая тенденция.
Но «нормального» процесса классообразования, в смысле
свободы от влияния более развитых обществ, не знала
большая часть народов мира. На разложение первобытного строя
германцев и славян оказывало влияние хозяйственное,
идеологическое и политическое развитие народов, ушедших
далеко вперед, поэтому у первых в период, переходный от
доклассового общества к классовому, рабовладельческая
тенденция на каком-то достаточно раннем этапе сменилась
феодальной, которая стала господствующей. У некоторых
народов Африки развитие идет еще сложней: на них,
находящихся между стадиями первобытнообщинного строя и
классового общества, долгое время воздействовали факторы,
направляющие их развитие к феодализму, минуя
рабовладельческое общество. В течение ста последних лет к этому
добавилось влияние капитализма, что привело к возникновению
условий для перехода от первобытнообщинного строя, минуя
не только рабовладельческое, но и феодальное общество,,
прямо к буржуазному. За последние десятилетия на эти
страны мощное влияние оказывает также мировая система
социализма; к возможности миновать две ступени —
рабовладельческую и феодальную — добавляется теперь
возможность миновать заодно и третью ступень —
капиталистическую, придя прямо к социализму.
Пока ни одна из борющихся тенденций не победила,
страны, о которых мы говорим, по-прежнему переживают период
перехода от первобытнообщинного строя к какой-то более
высокой формации. К какой именно — решит борьба тенденций
внутри этих обществ, сочетание внутренних и внешних
факторов. Для этого потребуется немало времени. Доказано, что
в переходные периоды особенно велика роль государства, как
орудия, ускоряющего в этих случаях движение общества по-
восходящей линии.
Переходные периоды вообще часты в истории, причем не
только на стадии перехода от первобытнообщинного строя к
классовому обществу6. Возьмем, например, Китай: с
середины XIX до середины XX в. он представлял собой общество,
переходное от феодального строя к капиталистическому,
причем полной, окончательной победы национального
капитализма так и не произошло. Индия до прихода колонизаторов
была феодальной; под властью Англии она в течение 150 лет
представляла собой общество, переходное от феодализма к
капитализму, но это переходное общество было несамостоя-
31

тельным, являлось придатком капиталистического общества
Англии. Полной победы капиталистических отношений не
произошло и здесь. После освобождения Индии наступил
новый переходный период, когда капиталистическая (но уже
национальная капиталистическая) тенденция борется с
новой— социалистической. Исход борьбы будет зависеть от
соотношения сил между капиталистической и социалистической
тенденциями в Индии и во всем мире.
Вступить на путь переименования всех переходных
периодов в «общественно-экономические формации» значило бы,
по нашему мнению, отказаться от понятия формации как
социального организма, зарождающегося, формирующегося,
достигающего зрелости и не приходящего в упадок до тех пор,
пока он не исчерпает свои силы. Появление во всемирной
истории практически неограниченного числа «формаций» не
дало бы возможности видеть основные этапы и направления
развития, вело бы к произволу в периодизации, вообще
затруднило бы ориентировку в исторических процессах.
Иногда исследователи, глубоко знающие факты и
специфику какого-либо переходного периода, например раннего
средневековья7, теряя общую перспективу, проявляют
склонность рассматривать изучаемый ими период как нечто
самодовлеющее, а не как часть общей, более широкой формации.
Так, А. И. Неусыхин, выделяя в раннем средневековье «про-
тофеодальный» период, когда еще не сложилось «ясно
выраженной классовой структуры общества», но уже возникло
государство, считал, что такой период, не имея уже признаков
первобытного строя, не являлся еще и классово-феодальным,
т. е. не может быть отнесен ни к какой общественной
формации [660, 76, 87}.
Но рассуждение о том, что так называемый протофео-
дальный период не является ни рабовладельческим, ни
феодальным, ни первобытнообщинным, на наш взгляд, неверно.
Ему противоречат факты заметных в истории граней между
формациями, явных скачков от доклассовой формации к
классовой, связанных обычно с возникновением государства,
факты существования в соответствующих обществах уже
возникших (хотя бы и не «ясно выраженных») классов,
классового неравенства, эксплуатации. Протофеодальный период —
первый период феодальной формации, хотя он и отличается
от позднейших этапов феодализма, так же как сильный,
рослый и самостоятельный юноша — от грудного младенца.
В силу изложенного нам кажется, что ни выделять
раннеклассовое общество в особую формацию, ни рассматривать
его как некое внеформационное нет оснований. Прав
Ю. И. Семенов, когда он пишет, что «общество вообще
существует лишь как единство последовательно сменяющихся
32

социально-экономических формаций, каждая из которых
представляет более высокую ступень его развития по
сравнению с предшествующей» [743, 91]. Сказать, что тот или иной
период лежит вне общественно-экономических формаций,
значило бы, таким образом, сказать: вне общества 8.
Слабостью обеих разновидностей гипотезы азиатского
способа производства — ее «вечного» и «французского»
вариантов — остается то, что науке неизвестен какой-либо
четвертый способ эксплуатации и соединения непосредственного
производителя со средствами производства (в классовом
обществе), кроме тех, которые характерны для рабов,
феодально-зависимых крестьян и наемных рабочих. «Абстрактно
взятая формация, — писал по этому поводу С. М.
Дубровский в 1929 г., — основана на одном определенном способе
производства, а конкретное общество может включать в себя
разные способы производства, разные уклады, разные
классовые отношения». Но «невозможно указать ни одного
примера, где бы особый „азиатский уклад" существовал при
наличии других укладов. Это понятно, так как нет
специфически азиатского производства, соответствующих
производственных отношений» [141, 124].
Все сторонники гипотезы азиатского способа
производства находят в «азиатской» формации особый способ
эксплуатации, но не расшифровывают его. В самом деле: если
общинников эксплуатировал государственный аппарат, то в
чьих интересах? В своих собственных? Но если это так, то
факт эксплуатации крестьян в «азиатском» обществе
непосредственно государством означает лишь, что
господствующий класс, владеющий средствами производства
коллективно, совпадает с государственным аппаратом9. Но какие
методы эксплуатации этот господствующий класс применяет, мы
бы по-прежнему не узнали, а потому не определили бы
характер эксплуататорского класса и всего общества.
Если господствующий класс, объединенный в единую
государственную организацию, эксплуатирует трудящихся в
основном методами капиталистического найма, перед нами
государственный капитализм (мы взяли, конечно, чисто
теоретический пример: фактически при капитализме мы не
знаем случая, чтобы господствующий класс полностью совпадал
с государственным аппаратом). В докапиталистических
классовых обществах, где внеэкономическое принуждение играет
большую, иногда — при рабовладении — преобладающую
роль в экономике, господствующий класс чаще стремится
слиться с государственной машиной, особенно в условиях
распространения ранних форм частной собственности. Если
господствующий класс, объединенный в «государство»,
эксплуатирует крестьян, опираясь на свое владение землей
3 Зак. 3
33

плюс внеэкономическое принуждение, речь будет идти о
феодальном государстве и обществе. Но попробуем представить
себе господствующий класс, эксплуатирующий народ только
через государственный аппарат — путем высоких налогов,
трудовых повинностей, — не столько наделяя
непосредственных производителей землей, сколько стремясь оторвать их от
земли, лишить собственности. Каков будет тогда характер
эксплуатации? Очевидно, поскольку в основе ее будет
лежать не собственность на капитал или на землю, а прямая
собственность на плоды труда, реализуемая через применение
насилия, то эксплуатация в данном случае начинает носить
рабовладельческий характер.
Четвертого способа эксплуатации, отличного от
отчуждения личности, отчуждения земельной собственности и
«наемного рабства», сторонники «азиатской» гипотезы доныне не
нашли.
Вариант второй:
азиатский способ производства — смешение феодального
и рабовладельческого начал
Желание ответить на вопрос — что же представляет
собой эта особая форма эксплуатации, лежащая в основе
«азиатских» общественных отношений, — наглядно проявилось в
ряде работ. В отличие от тех выступлений, в которых просто
констатируется наличие особой, ранее неизвестной формы
эксплуатации, такие работы представляют как бы
следующую, более высокую ступень развития дискуссии.
К ним относятся, в частности, статьи Ю. И. Семенова, в
которых предпринята попытка разложить азиатскую форму
эксплуатации на составные части.
Исходный пункт гипотезы Семенова тот же, что в
рассмотренных выше различных вариантах азиатского способа
производства: в основе первой классовой
общественно-экономической формации лежит особая «нерасчлененная» форма
эксплуатации. Однако же автор фактически расчленял ее на
две. Одну группу эксплуатируемых в древнейших обществах
Востока, по его мнению, составляли рабы, другую — видимо,
крестьяне, т. е. люди, сидящие на земле, ведущие свое
хозяйство и эксплуатируемые господствующим классом через
государственный аппарат (налоги, трудовые повинности).
«Первой исторической формой существования классового
общества, — делал вывод Ю. И. Семенов, — является, таким
образом, общественно-экономическая формация, имеющая
своей основой нерасчлененное единство феодального и
рабовладельческого способов производства, —
феодально-рабовладельческая формация» [743, 251].
34

В этом определении Семенова, данном в 1957 г., многое
оставалось недостаточно мотивированным. Если налицо две
формы эксплуатации, почему автор именует их одной, «не-
расчлененной»? Утверждая, что в древнейших классовых
обществах наряду с рабовладельческими отношениями «уже в
самый начальный момент истории» существовали
феодальные, Семенов отдавал себе отчет в том, «что феодальные
отношения, имевшие место в странах древнего Востока,
отличались от феодальных отношений, господствовавших в
средневековой Европе» [743, 247}. Но если и в данном случае
имеются эти две разные формы общественных отношений, то
почему автор сливает их в одну, одинаково именуя
«феодальными»? Ю. И. Семенов почему-то полагал, что «вопрос о
своеобразии феодальных отношений, существующих в
древневосточном обществе, выходит за рамки» его работы
(там же}.
Как известно, понятие общественно-экономической
формации предполагает определенный, соответствующий данной
формации уровень производительных сил. Лицо формации
определяет господствующий способ производства.
Какое место занимают эти категории в гипотезе
Ю. И. Семенова? Феодально-рабовладельческое общество
древнего Востока соответствует у него производительным
силам энеолита и бронзового века; античное
(рабовладельческое) общество — раннему железному веку, феодализм —
развитому железному веку.
Зависимость производственных отношений от уровня
производительных сил как будто показана. Правда, и тут есть
определенная неясность. Автор ограничивает
рабовладельческое (античное) общество рамками Средиземноморья; в
странах Востока сохраняются, очевидно, и в средние века
отношения феодально-рабовладельческие. Между тем смена
бронзового века железным имела место не в одном
Средиземноморье, но во всех странах древнего мира.
Спрашивается, почему в странах Средиземноморья смена бронзового
века железным привела к возникновению рабовладельческого
общества, а в странах Востока — нет? Почему определяющая
роль уровня производительных сил во втором случае не
проявилась? Ю. И. Семенов не ставит этих вопросов и не дает
на них ответа.
Перейдем к другой проблеме: какой тип
производственных отношений являлся в феодально-рабовладельческой
формации ведущим? В статье 1957 г. Семенов отвечал: рабский
труд был менее производителен, чем труд
«феодально-зависимых», но он «мог доставлять почти столько же продуктов...
в силу того, что степень эксплуатации раба могла превышать
и превышала степень эксплуатации феодально-зависимого ра-
3*
35

ботника... Если рабу можно было уделять такую часть
произведенного продукта, которая была абсолютно необходимой
для поддержания его физического существования, то
феодально-зависимый производитель должен был оставлять себе
столько, сколько было необходимо для поддержания
существования не только его самого, но и семьи [743, 253]. Из
этого рассуждения следует, что рабскую форму
эксплуатации в странах древнего Востока Ю. И. Семенов считал
ведущей.
Позже он, определив как «кабальные» те общественные
отношения в древнейших странах, которые другие
исследователи обычно называли рабовладельческими, писал:
«Ведущая роль принадлежала кабальному укладу независимо от
соотношения между числом кабальников и мелких
самостоятельных производителей. В социально-экономической
структуре древневосточных обществ могли происходить и
происходили сдвиги в самых различных направлениях, но
господствующей, в конечном счете, была тенденция к превращению
всех без исключения категорий непосредственных
производителей в кабальников. Кабальный уклад общественного
хозяйства определял всю социально-экономическую структуру
древневосточного общества и тем самым весь уклад его
жизни в целом. Именно кабальный уклад был основой
экономического и политического могущества класса эксплуататоров,
а тем самым и основой его господства над массой мелких
самостоятельных производителей» [750, 87].
Кто признает в каждой формации один господствующий
тип производственных отношений (ведущий уклад) и
зависимость производственных отношений, господствующих в
данной формации, от уровня производительных сил, тот в
гипотезе Семенова увидит следующее: ведущий экономический
уклад — рабовладельческий (он же кабальный); раннему
железному веку (а он был во всех странах Востока) также
должна, как правило, соответствовать рабовладельческая
стадия развития общества. Иными словами, особая
азиатская формация Семенова, исходя из этих двух посылок,
представляет собой одну из разновидностей рабовладельческого
строя [см. 686, 32—33}.
Такой вывод, логически вытекающий из посылок автора,
не был почему-то им сделан. Наоборот, Семенов предпринял
две попытки резче противопоставить свою гипотезу
«рабовладельческой» концепции. В 1957 г. он называл общества
древнего Востока феодально-рабовладельческими, в 1965 г.
переименовал их в «кабальные», ввел новые понятия — «кабаль-
ники» и «кабаловладельцы» (вместо рабы и рабовладельцы,
как в 1957 г.). Новая терминология не принята до сих пор
ни одним ученым, кроме ее автора. Она затрудняет понима-
Э6

ние сути господствовавшего на древнем Востоке
общественно-экономического уклада, так как термин «кабала» обычно
применяется лишь к одной разновидности рабовладельческих
отношений (кабальное или долговое рабство). И. М.
Дьяконов, возражая Ю. И. Семенову, вполне обоснованно указал,
что «невозможно выделить отдельно формацию,
определяемую ведущей ролью кабального рабства. Термин,
предлагаемый Семеновым, оставляет в тени такую важнейшую форму
рабовладения на Древнем Востоке, как эксплуатация
рабов — пленных» [547, 44].
В другом отношении, правда, Ю. И. Семенов сделал
попытку пойти вперед, заменив крайне неподходящий для
древности термин «феодально-зависимые» термином «прафеодаль-
но-зависимые»; феодальный уклад, который он находил на
всех стадиях развития древних государств, стал у него
именоваться прафеодальным или протофеодальным. Автор,
однако, по-прежнему не объяснил, чем последний отличался от
средневекового феодального.
Он писал, что прафеодальный уклад с развитием
общественного производства постепенно переходил в кабальный:
незначительная часть земледельцев «богатела и превращалась
в кабаловладельцев. Большая часть нищала, разорялась,
лишалась средств производства и в конечном счете пополняла
класс «кабальников» [750, 84—85]. Цитированный отрывок
вполне отвечает мысли автора о кабальном (или
рабовладельческом) укладе как основном и о прафеодальном — как
переходном, размывающемся по мере прогресса экономики.
Из так называемых прафеодально-зависимых получаются в
итоге рабы (кабальники) и рабовладельцы (кабаловладель-
цы). Прафеодальные отношения предшествуют, таким
образом, тем, которые можно назвать рабскими, кабальными.
Исходя из этого единственно правильным было бы, очевидно,
эти отношения, как предшествующие рабовладельческим,
назвать «прарабовладельческими». Почему автор назвал их
«прафеодальными», создавая впечатление, будто они
непосредственно предшествовали средневековому феодализму? Не
есть ли это некоторый логический перескок?
Семенов дает следующее объяснение тому, как он пришел
к указанному термину: «Мелкие самостоятельные
производители на Древнем Востоке подвергались жестокой
эксплуатации государством, являвшимся верховным собственником
земли. Они платили подати и несли повинности. Налоги,
которые они вносили, по существу, представляли своеобразную
форму феодальной земельной ренты (именно это положение
требуется доказать; Ю. И. Семенов даже не пытается
сделать это. — В. #.). Поэтому данную формулу эксплуатации
можно охарактеризовать как феодальную. Следовательно,
37

имеются определенные основания рассматривать мелкое
самостоятельное натуральное хозяйство в обществах Древнего
Востока как составную часть феодального
общественно-экономического уклада, а мелких самостоятельных
производителей как феодально-зависимых» [750, 84]. «Так как из-за
незрелости (? — В. Н.) они значительно отличались (чем? —
В. Н.) от феодальных отношений эпохи средних веков... мы
будем называть их прафеодальными или протофеодальными,
а образованный ими уклад общественного хозяйства
соответственно прафеодальным или протофеодальным. В качестве
прафеодала на Древнем Востоке обычно выступало
государство» [750, 85].
Мы отмечали выше, что эксплуатация общины
государственным аппаратом не может служить определяющим
признаком производственных отношений: государственные формы
эксплуатации встречаются во всех классово
антагонистических формациях. Ю. И. Семенов, как видим, смотрит на этот
вопрос совершенно иначе: он считает эксплуатацию
населения господствующим классом через государственный
аппарат, посредством налогов, разновидностью лишь одной
формы эксплуатации — феодальной. Достаточно найти на
древнем Востоке эксплуатацию населения государственной
властью, как делается вывод: производственные
отношения — феодальные.
Нам представляется, что, переименовав
феодально-рабовладельческую формацию в кабальную, а феодальные
отношения в прафеодальные, Семенов усугубил противоречия
своей гипотезы.
В 1966 г. автор внес в свою схему новые изменения. Он
признал полное равноправие в кабальной формации двух
составляющих ее укладов — кабального и прафеодального и
переименовал ее в «кабально-прафеодальную общественно-
экономическую формацию» [745, 100]. Ю. И. Семенов
отказался тем самым от понятия ведущего уклада, видимо
чувствуя, что признание одного уклада ведущим (а таким, как
мы показали, можно было признать только кабальный
уклад) неизбежно приведет к «рабовладельческой»
концепции древневосточного общества.
Согласно новому варианту гипотезы Семенова, кабальный
и прафеодальный уклады теоретически равноценны, но
соотношение между ними то и дело меняется: когда торжествует
кабальный уклад, общество объединяется, когда
соотношение меняется в пользу прафеодального уклада,
общественный организм надолго распадается.
Последний вариант (с полным равноправием
рабовладельческого и феодального укладов) докапиталистической
классовой антагонистической формации выдвинут, однако, и
'38

доведен до «классической» формы другими авторами,
особенно Л. С. Васильевым и И. А. Стучевским 10.
По их гипотезе, разложение первобытнообщинного строя
порождало три модели классового общества —
рабовладельческую, феодальную, азиатскую. Авторы исходили из идеи о
параллельности этих трех тенденций, самостоятельности и
равноправии соответствующих им укладов. Равноправие,
очевидно, не только в том, что все три уклада могут
возникать из первобытного общества при почти одинаковом
уровне производительных сил, но и в том, что ни один из них в
рамках докапиталистических классовых обществ, взятых в
целом, не является ведущим. Как пишут Васильев и Стучев-
ский, для них «рабовладение и феодализм не две
противостоящие и даже стадиально различные формации, а две
стороны одного и того же более общего явления —
докапиталистических обществ, базировавшихся на внеэкономическом
принуждении» [499, 86].
По какому пути пойдет то или иное общество, выйдя из
первобытнообщинного состояния, зависит, по мысли авторов,
от формы общины, а эта последняя определяется рядом
факторов, прежде всего природными условиями (в различных
природных условиях возникают общины античного,
германского или азиатского типа). Три модели докапиталистических
классовых обществ, считают они, составляют общую
вторичную формацию, основанную на частной собственности и
внеэкономическом принуждении.
Васильев и Стучевский радикально разрешили в своей
схеме трудности, с которыми мы сталкивались, знакомясь с
гипотезой Семенова (проблемы производительных сил и
ведущего общественно-экономического уклада). Решение
Васильева и Стучевского состоит в том, что они отбросили и то
и другое.
Переход от первобытнообщинного строя не к
рабовладению, а скажем, к феодализму не связан, по их мнению, с
существованием более совершенных орудий труда п. Все
различные типы производственных отношений —
рабовладельческие, феодальные, азиатские — порождаются близкими друг
к другу по уровню производительными силами [499, 89—90}.
Возникновение феодализма у германцев или славян нельзя
объяснить, считают авторы, заимствованием
производственно-технических достижений рабовладельческой античности
[499, 81—82].
Васильев и Стучевский, как мы видели, отвергли также
понятие ведущего уклада; в их вторичной формации ведущих
укладов три — рабовладельческий, феодальный и азиатский;
точнее, поскольку азиатский уклад, по их мнению,
представляет собой сочетание феодального и рабовладельческого
39

(лишь находящихся в состоянии полного равновесия), можно
сказать, что ведущими укладами являются два. Таким
образом, «вторичную» формацию Васильева — Стучевского
можно было бы назвать феодально-рабовладельческо-азиатской
или просто феодально-рабовладельческой. В этом — общее
между ней и рассмотренной выше
феодально-рабовладельческой формацией Семенова.
Правда, Семенов не вводил в свою гипотезу наряду с
феодальным и рабовладельческим укладами третьего —
загадочного «азиатского». Но и в схеме Васильева — Стучевского
«азиатская» модель представляет самое слабое место. Она
может самостоятельно существовать только при условии
обязательного равновесия феодальных и рабовладельческих
элементов. Иначе при преобладании феодальных элементов
получается не особое «азиатское» общество, а феодальное с
рабовладельческим укладом в нем. В случае же преобладания
рабовладельческих отношений получим рабовладельческое
общество с феодальным укладом. Но где в истории
Васильев и Стучевский нашли бы общество, в котором
рабовладельческие и феодальные элементы были бы идеально
уравновешены? На каких весах они смогли бы это определить?
По словам авторов, два равноценных, равных по силе
способа производства, сосуществующие в рамках азиатского
строя, — феодализм и рабовладение — «как бы тормозят друг
друга» [499, 88]. Каким образом два параллельных,
действующих строго в одном направлении фактора могут тормозить
друг друга? По-видимому, Васильев и Стучевский понимают
«торможение» как борьбу феодальной и рабовладельческой
тенденций, причем то одна, то другая выходит на первый
план (ср. с точкой зрения Семенова).
«Торможение», по мнению авторов, не ведет к
прекращению развития: «Медленно развиваясь на протяжении
тысячелетий, азиатская модель имеет, однако, вполне
определенную тенденцию развития. Суть этой тенденции сводится к
тому, что в конечном счете феодальные элементы в ней
начинают постепенно преобладать над рабовладельческими.
Выражаясь математическим языком, третья, азиатская, модель
в своем развитии ,,стремится" ко второй, феодальной.
Различия между обеими моделями в том, что „очищение"
феодального способа производства от сначала очень значительных, а
затем менее существенных примесей рабовладельческого
способа производства во всех тех районах, где подобное
сочетание имело место, шло столь медленными темпами, что к
эпохе всемирного распространения европейского капитализма
оно было еще очень далеко от завершения» [499, 88—89].
Из этого отрывка мы фактически узнали, что в
«азиатском» обществе с начала до конца господствует феодальная
'40

тенденция, что отличие такого общества от феодального
европейского состоит лишь в темпах роста феодализма.
Должно быть, это — медленно развивающееся феодальное
общество, внутри которого просто сохраняется длительное время
рабовладельческий уклад. Азиатская модель, таким образом,
грозит выскользнуть из схемы Васильева — Стучевского,
разрушив все здание.
А как обстоит дело с рабовладельческой моделью?
Переходя к ней, мы сразу обнаруживаем, что авторы так и не
справились с проблемой хронологической
последовательности — или одновременности — формаций. Как примирить
концепцию Васильева и Стучевского со следующим их
рассуждением: рабовладельческая модель «встречается в истории
очень редко», потому что «в силу присущих
рабовладельческой формации органических пороков (! — В. Н.)...
неизбежно заходит в тупик и деградирует»; когда рабовладельческий
строй гибнет, общество «как бы возвращается к исходной
точке классообразования, усиливая те тенденции феодализации,
которые были ему свойственны еще в начале его
становления, и тем самым совершая своеобразный виток спирали»
[499, 88]. Получается, что тенденция феодализации
предшествовала развитым рабовладельческим отношениям даже в
рамках рабовладельческой модели. Феодализм как исходный
пункт, феодализм как итог — не значит ли это, в
соответствии с принятыми до сих пор представлениями, что речь идет
просто о феодальном обществе с рабовладельческим укладом
в нем? В итоге выходит, что из трех моделей, составляющих
вторичную формацию Васильева и Стучевского, одна прямо
является феодальной и две — одна в большей, другая, может
быть, в меньшей степени — «стремятся» к феодализму.
Иными словами, к феодализму «стремится» вся гипотеза
Васильева — Стучевского. Недаром в заключительном абзаце
их статьи говорится, что «из трех моделей наиболее
совершенная и передовая — феодальная. Ее по праву можно
считать главной и основной во вторичной докапиталистической
формации, определяющей лицо этой формации» [499, 90]12.
Прежде чем покончить с вопросом о «смешанной» азиат-
ско-феодально-рабовладельческой формации, отметим
тщательность, с какой некоторые авторы избегают в своих
построениях всего, что могло бы осложнить их положение. Они,
в частности, совершенно не касаются надстроечных явлений,
хотя, казалось бы, можно ли писать о формации, не
рассматривая общество в целом. Схема Васильева — Стучевского
сугубо абстрактна, в их статье нет примеров из истории
отдельных стран. Если бы авторы статьи включили в нее
проблему надстройки и привлекли конкретные примеры, гипотеза
их стала бы далеко не такой стройной.
41

Известно, что органическую часть всякой общественной
формации составляет надстройка, например государство,
создаваемое господствующим классом, чтобы закрепить,
расширить и защитить тот способ производства, представителем
которого этот класс является. А если ведущих укладов, как
говорили авторы, два? Возникнут ли две самостоятельные
надстройки или одна общая? Или надстройка будет общей у
всех трех моделей, которые составляют, по мнению авторов,
одну формацию? Васильев и Стучевский полностью обходят
вопросы такого рода.
Г. А. Меликишвили, развивающий взгляды, в основе
близкие гипотезе Л. С. Васильева и И. А. Стучевского,
попытался, в отличие от них, привести отдельные (к сожалению,
немногие) конкретные примеры из истории восточных стран, но
они, как нам кажется, сделали гипотезу еще менее ясной.
Автор утверждает, например, будто в Финикии сложилась
иная общественно-экономическая формация (именно —
рабовладельческая), чем в окружавших Финикию
ближневосточных обществах [643, 76], что в древней Индии существование
господствующего класса основывалось «преимущественно на
примитивной феодальной эксплуатации общинников» [643,
70], в то время как в других странах древнего Востока
«могут существовать и существовали раннеклассовые» общества
«с резким преобладанием форм азиатского способа
производства» [643, 76] (ни одного такого конкретного общества в
статье, правда, не было названо). Выделить Финикию в фор-
мационном отношении из ряда других стран древнего
Переднего Востока, находившихся примерно на том же уровне
развития производительных сил, можно, разумеется, лишь
отрицая, что разница между формациями зависит от уровня
развития производительных сил. Действительно,
Меликишвили, подобно Васильеву и Стучевскому, не признает, что
существование раннеклассовых, развитых рабовладельческих
или развитых феодальных обществ обязательно связано «с
определенным уровнем развития орудий труда», не согласен,
что «феодальные социально-экономические отношения
соответствуют обязательно... более высокому уровню»
материального производства, чем рабовладельческие отношения.
«Известно, — поясняет свою мысль автор, — что переход в
Западной Европе от рабовладения к феодализму происходил
скорее в условиях упадка, нежели подъема производства»
(643, 77].
С этим сходно и рассуждение А. Я. Гуревича: «На самом
деле в поздней Римской империи наблюдался не прогресс
производительных сил, которые должны были согласно
упомянутому закону (закону перехода от одной общественной
формации к другой. — В. Н.) перерасти отживавшие рабо-
•42

владельческие производственные отношения и прийти в
конфликт с ними, а скорее застой и даже регресс производства,
приведший римское общество в тупик» [526, 15}. Решив, что
падение Римской империи «вряд ли объяснимо только
кризисом рабовладельческого строя», автор упоминает о
существовании множества противоречивых объяснений данного
исторического явления и приходит к выводу: «каждая из теорий
(кризис системы рабского хозяйства, упадок производства,
варварские нападения, гипертрофия государства, народные
выступления, сокращение численности населения, торжество
христианства, партикуляризм провинций и т. д.) отражает
какую-то реальную сторону исторического процесса».
«Историческое явление,— делает он вывод,— многопланово как по
своему генезису, по комплексности вызвавших его причин,
так и по влиянию, которое оно оказывает: оно не имеет
одной причины и поэтому не может быть однозначно
объяснено» [524, 54].
Спрашивается, что внушило обоим цитированным авторам
мысль, будто по закону смены общественных формаций в
Римской империи накануне краха рабовладельческого строя
должен был наблюдаться непрерывный прогресс
производительных сил?
До сих пор большинство историков, изучающих древнюю
историю, связывало с кризисом рабовладельческой формации
в Риме длительный — занявший столетия — упадок
производительных сил. Это ничуть не противоречит тому факту, что
в конечном счете весь переход от рабовладельческой
формации к феодальной и сам кризис античного мира были
подготовлены и вызваны ростом производительных сил. Если не
учитывать их определяющую (в конечном счете) роль, мы
придем, как видно из приведенных цитат, к фактическому
признанию равнозначности множества различных причин: и
упадка производства, и «гипертрофии государства», и
торжества христианства. Какой же из факторов был
определяющим — автор не указывает. Историческая закономерность
смены общественно-экономической формации становится не
очень понятной. Не видя определяющей роли развития
производительных сил, обращая внимание лишь на упадок
производства в конце древнего мира, можно, конечно, не
признать рабовладение и феодализм последовательными
ступенями общественного прогресса. Г. А. Меликишвили смог
поэтому найти на древнем Востоке равно развитые
рабовладельческие и феодальные общества [см. 643, 79].
Сливая, как это делали до него Семенов, Васильев и Сту-
чевский, рабовладельческий строй с феодальным,
Меликишвили, в отличие от перечисленных авторов, придал своей
«смешанной» формации более ярко выраженный «феодаль-
43

ный» оттенок. Как и для Семенова, Васильева и Стучевского,
отправным пунктом для него послужила мысль, что «дань,
государственные налоги, общественные работы» могут
рассматриваться лишь в качестве форм «примитивной
феодальной эксплуатации» [643, 70], что «суть феодального строя
именно состоит в присвоении господствующим классом
прибавочного продукта труда непосредственных производителей
путем налога или ренты, превращения в дальнейшем (только
в дальнейшем. — В. Н.) в его собственность земли и
личности производителя» [643, 72]. Мы пока не останавливаемся
на том, как автор представляет себе «присвоение
прибавочного продукта» при отсутствии каких-либо элементов
собственности эксплуататора на землю или на личность
эксплуатируемых. Отметим лишь, что для Меликишвили
эксплуатация подданных государством есть основная форма
эксплуатации в большинстве древневосточных стран.
Поскольку же он считает эту форму исключительно феодальной,
в странах древнего Востока должен был, согласно его
теоретическим посылкам, господствовать феодализм.
Меликишвили утверждает, что рабовладельческий строй в древних
государствах мог «создаться лишь в исключительных случаях»,
что после падения Рима «общество возвращается (! — В. Н.)
к магистральной линии своего развития — на путь
феодализации» [643, 76].
«Из всего вышесказанного становится понятным,—
резюмирует автор,— почему феодализм является столь
распространенной, универсальной антагонистической формацией:
феодальное общество фактически и есть наивысшая реально
существовавшая форма развитого докапиталистического
классового общества. Именно в силу этого оно и сделалось
исходным для формирования нового, более высокого этапа
общественного развития, базой перерастания в буржуазное,
капиталистическое общество. Теоретически, с точки зрения
развития антагонистических классов, дальнейшей (после
феодализма. — В. Н.) ступенью в движении общества могло
быть превращение крепостных в рабов (!! — В. #.), однако
это не только не осуществляется, поскольку находится в
резком противоречии с потребностями развития
производительных сил, но, наоборот, мощный натиск последних совместно
с революционной борьбой порабощенной части населения
победоносно ломает оковы созданного веками правового и
экономического неравенства, водворяя сперва правовое, хотя бы
формальное, равенство (капитализм), а затем и
экономическое, фактическое равенство между людьми (социализм)»
[643, 77}.
Любопытно, что автор, отрицавший роль уровня
производительных сил для перехода от первобытнообщинного строя
44

к рабовладельческому или к феодальному, выдвигает этот
фактор на первый план, когда пришлось коснуться
несравненно лучше изученного наукой перехода от феодализма к
капитализму. Не случайно также Меликишвили, приводя в
своей статье отдельные примеры рабовладельческих и
«феодальных» обществ на древнем Востоке, не упоминает ни
одного основанного на азиатском способе производства: ему,
очень хорошо знакомому с фактами, сделать это необычайно
трудно.
Вообще «азиатский» строй занимает в гипотезе
Меликишвили еще более скромное место, чем у Васильева и Стучев-
ского. У тех все три модели равноправны, по крайней мере
в теории, Меликишвили, разделив с самого начала
докапиталистические общества на раннеклассовые, развитые и позд-
неклассовые, включает в число раннеклассовых наряду сран-
нерабовладельческими и раннефеодальными также и
азиатские — «то есть с осуществлением обеих форм эксплуатации
и обоих социально-экономических укладов, без особо
выраженной тенденции к превращению в общество
рабовладельческого или феодального типа» [643, 76]. До этого момента
ход рассуждений Меликишвили совпадает с гипотезой
Васильева и Стучевского. Но, переходя к развитым классовым
обществам, Меликишвили не находит здесь азиатского способа
производства. «Азиатское» общество для него — всегда
раннеклассовое, развитое же классовое докапиталистическое
общество может быть только рабовладельческим или
феодальным — как на Западе, так и на Востоке [см. 643, 79}.
Казалось бы, общественный строй, при котором так
называемое равноправие двух укладов наблюдается лишь на
ранних этапах и который в зрелой форме приходит либо к
рабовладельческой, либо к феодальной формации, сам
рассматриваться как отдельная общественно-экономическая
формация ни в коем случае не может. Однако Меликишвили
объявляет его особой классовой формацией [643, 78}. Определения,
даваемые автором в этой связи, явно противоречивы. С одной
стороны, «азиатское» общество — только один из типов
раннеклассовых обществ, «переходный характер» которых
подчеркивает сам Меликишвили [643, 72}, с другой — его
«можно выделить» в особую формацию.
Аналогичным образом азиатский способ производства
Меликишвили определяет и как сочетание «труда рабов и
протофеодального типа эксплуатации широких слоев
местного населения» [643, 78], и как самостоятельную форму
эксплуатации, правда близкую «то к феодальным и протофео-
дальным, то к рабовладельческим формам» [643, 79]. Причем
на следующей странице утверждается нечто третье:
«азиатский» уклад, «азиатские» формы эксплуатации «вполне мо-
45

гут быть рассмотрены и в качестве протофеодальных»
[643, 80],
Что же представляли собой «протофеодальные»
отношения: нечто независимое от «азиатских», или тождественное
им, или часть их?
Непонятно также, в чем автор видит разницу между
феодальными — в его представлении — отношениями и
азиатским способом производства. Он то пишет, что в «азиатском»
обществе, в отличие от рабовладельческого и феодального^
«господствующая прослойка выступает в лице государства,
его аппарата и всех связанных с ним лиц» (643, 78], то
утверждает, что «суть феодального строя именно и состоит в
присвоении господствующим классом прибавочного продукта
труда непосредственных производителей путем налога или
ренты» (643, 72]. В то же время Г. А. Меликишвили считает, что
«неправильно... рассматривать „азиатский" уклад и
„азиатскую" формацию в качестве разновидностей феодального
уклада и феодальной формации» (643, 79]! Тогда «суть»
какого же строя — азиатского или феодального — составляет
эксплуатация государством общинников? Два тезиса
исключают друг друга.
При всех противоречиях в статье Меликишвили верх
безусловно берет концепция феодализма в древности: вывод,
что феодальный путь представляет «магистральную дорогу»,
воспринимается как главный. Эта работа в еще большей
мере, чем статьи Семенова, Васильева и Стучевского, может
служить иллюстрацией того, каким образом из азиатско-ра-
бовладельческо-феодальной концепции «испаряется»
азиатский способ производства, оставляя в «осадке» чистый
феодализм.
Вариант третий:
нет азиатского способа производства, есть феодализм
Но теория «феодализма в древнем мире» по природе
своей не может применяться к истории одного Востока. Страны
греко-римского мира также не знали такого «рабовладения»,
явное отсутствие которого в древней Азии и Египте вызвало
все споры. Даже в Римской империи (если брать не одну
Италию), в период наивысшего в мировой истории расцвета
рабовладения, было, вероятно, больше
земледельцев-общинников, чем рабов, т. е. труд рабов «классического типа» в
«основных отраслях производства» не преобладал.
Естественно поэтому появление среди последовательных
противников «рабовладельческой» концепции воззрений, согласно
которым в древности и в средние века во всем мире, кроме
46

стран, где по-прежнему господствовали первобытные
отношения, существовала одна общественно-экономическая
формация— феодализм, рабовладельческие отношения
определяются лишь как существовавший внутри нее уклад, в одних
случаях более (Рим, Афины), в других — менее развитый. С
самого начала в выступлениях некоторых участников дискуссии
можно встретить фразы в защиту «вечного» феодализма или
единой «формации внеэкономического принуждения». Первое
цельное изложение таких взглядов дал Ю. М. Кобищанов.
По его словам, «эксплуатация мелких производителей
путем голого принуждения, без посредства обмена, это и есть
феодальная эксплуатация... Феодальный способ производства
заключается в эксплуатации мелкого производителя путем
внеэкономического принуждения... Что касается так
называемого рабовладельческого способа производства, то его
никогда и нигде не существовало» [686, 43—45].
Последовательность этой точки зрения выгодно отличает
ее от многих концепций, при разборе которых много времени
уходит на выявление их внутренних противоречий.
Прямолинейность суждений Кобищанова привела к тому, что его
взгляды раньше других стали объектом критики, хотя
принципиальной разницы между ним и, скажем, Васильевым и
Стучевским, по существу, не было.
В ходе первых устных обсуждений 1965 г. была
высказана мысль, что «опровергнуть существование в древности
феодализма, пожалуй, труднее, чем отрицать существование
некоей особой азиатской формации. Труднее, так как в данном
случае речь идет о реально существовавшем в истории
способе производства, причем весьма сходном с
рабовладельческим, иногда настолько, что их трудно различить» [686,
238J. Это предположение лишний раз подтверждено, как нам
кажется, выходом в свет в 1970 г. брошюры В. П. Илюшеч-
кина [569]. Правда, автор не хочет называть единое (как он
считает) докапиталистическое классово антагонистическое
общество феодальным, предпочитая термин «вторая
основная стадия общественной эволюции». Он трактует этот строй
менее упрощенно, чем Ю. М. Кобищанов, подчеркивая все
время, что рассматривает его как смешение с самого начала
двух укладов — крепостнического и рабовладельческого. Но
в основном констатируемая В. П. Илюшечкиным формация
не отличается от варианта Кобищанова, так как ведущим
укладом в ней придется признать крепостнический.
В. П. Илюшечкин, надо отдать ему должное, привлек
множество конкретно-исторических примеров, которые,
несомненно, доказывают, что рабство и крепостничество
сосуществовали как в древнем мире, так и в средние века. Деление
всемирной истории на древнюю и средневековую автор поэтому
47

объясняет «целой горой различных условностей» [569, 65}. Он
не видит разницы в уровне развития производительных сил
в древнем и средневековом мирах, а также грани между
ними в виде какого-нибудь революционного переворота
(победа же в средние века мировых религий не может служить
доказательством смены общественно-экономической
формации). В. П. Илюшечкин полагает, что «пятичленная»
концепция не в силах объяснить, как он говорит, «очень деликатный
и щекотливый вопрос о переходе первобытнообщинного строя
в одних случаях в рабовладельческую, в других — в
феодальную формацию» [569, 77], поскольку, по его мнению, не
было воздействия каких-либо более передовых стран на
государства раннего средневековья.
Мы могли бы сказать: подлинный спор начинается только
отсюда. Точка зрения Илюшечкина — Кобищанова выгодно
отличается от «смешанного» варианта «азиатской» гипотезы
своей логичностью, от «французского» ее варианта — тем, что
не подменяет сути спора, от классической теории азиатского
способа производства — тем, что апеллирует к фактам.
В чем же разница в подходе к периодизации В. П.
Илюшечкина и сторонников «рабовладельческой» концепции? По
нашему мнению, в том, что Илюшечкин подходит к проблеме
периодизации с позиции негибких, законченных категорий,
под которые он хотел бы подогнать реальный исторический
процесс, в то время как последователи В. В. Струве, плохо
ли хорошо ли, исходят из фактического хода истории.
Начнем с деления всемирной истории на древность и
средние века. Неужели все дело в «горе условностей» и
границу между этими эпохами можно было бы провести где
угодно? Ведь речь идет об основной периодизации, принятой
несколько столетий назад и разделяемой до сих пор всеми
историками, не только марксистами. Почему они от нее не
откажутся? Потому что факты, запас которых все время
пополняется, удобно ложатся в нее. Мы, таким образом,
исходим не из того, что имеются понятия «рабовладение» и
«феодализм», которые надо (или не надо) применять к какому-то
периоду, а из существования реальных эпох всемирной
истории, которые требуется объяснить.
Экономическое развитие древних и средневековых
обществ как Европы, так и Востока определенно показывает
две тенденции, сменившие друг друга (в ведущих странах
тогдашнего мира) в первые века нашей эры. В первом
случае с ростом товарно-денежных отношений усиливается
стремление к отделению непосредственного производителя от
средств производства; увеличивается число «полных»,
«классических» рабов, не имеющих в своем распоряжении земли
и орудий производства, усиливаются — при всех историче-
48

ских зигзагах — самые грубые, покоящиеся на
непосредственном насилии формы эксплуатации. Для второй тенденции
характерны рост эксплуатации, основанной на концентрации
земельной собственности в руках немногих; аренда как
форма, связанная в то время и с внеэкономическим
принуждением; передача непосредственным производителям земельных
наделов и прикрепление их к земле в различных формах
вместо прежнего стремления к отрыву земледельца от
земли; постепенное смягчение эксплуатации, некоторое —
небольшое— ограничение ее традицией. С дальнейшим ростом
товарно-денежных отношений внеэкономические методы
эксплуатации понемногу, медленно, но заметно уступают
место экономическим, и, когда вновь в ряде стран начинает
наблюдаться обезземеление крестьян, это оказывается
теперь связанным с распространением не столько рабской
эксплуатации, сколько отношений найма.
Смену этих двух тенденций мы видим в странах
Средиземноморья, в Китае, в Индии, причем — что весьма
примечательно — почти в одни и те же века.
Взглянем теперь на рассматриваемый вопрос с другой
стороны. Выше отмечалось, что противники
«рабовладельческой» концепции строят свои теории на рассмотрении
способа производства, т. е. основы общественной формации, но
игнорируют надстройку, т. е. не рассматривают всю сумму
общественных явлений, создающую понятие формации.
Сторонники «единой докапиталистической классово
антагонистической формации» не составляют в этом отношении
исключения. Нередко взаимодействие надстройки и базиса
декларируется, но фактически в процессе исследования автор
обращается то к базису, то к надстройке, отвлекаясь от
беспрерывной, неразрывной, теснейшей связи между ними и не
прекращающегося ни на минуту взаимодействия13. Между
тем ведущий экономический уклад определяет основные
черты и направления развития общества в целом, а отнюдь не
одной только экономики.
Но стоит взять всю формацию, т. е. общество в целом,
как разительное отличие древнего общества от
средневекового бросается в глаза. В древности цивилизация была
сосредоточена на сравнительно узкой приморской полосе, в
странах теплого климата, в то время как к северу (Центральная,
Северная, Восточная Европа, Центральная и Северная
Азия), к югу (Сахара и районы южнее ее; Южная Индия;
Юго-Восточная Азия) и к востоку (Корея, Япония) от нее
господствовало варварство. В средние века цивилизация за
короткий срок, всего за несколько столетий,
распространяется на всю Европу и Азию, кроме районов Крайнего Севера.
Для древности характерны политеизм, отражающий разде-
4 Зак. 3
49

ление общества на не связанные друг с другом
ячейки-общины, культ войны, прямой силы, ничем не ограниченного
произвола. Для средних веков — господство мировых
религий, освящающих существующий строй и вместе с тем
проповедью «любви к ближнему» стремящихся как-то узаконить,
сделать нормой ограничение наиболее необузданных,
жестоких, грубо-насильственных форм эксплуатации. Древности
была свойственна общинная организация господствующего
класса (господство рода над родом, племени над племенем,
города-государства или храма над другими сельскими и
городскими общинами). В средние века господствующий класс
принимает обычно форму служилого сословия (военного или,
как, например, в Китае, преимущественно гражданского) с
развитой внутренней иерархией. Для древности очевидны
ведущая политическая роль городских общин; нередко
преобладание далеких внешних связей над связью с ближайшими
районами; подъем городской жизни, сменяющийся затем
упадком городских общин. В средние века центр тяжести
передвигается сначала в деревню; внутренние связи начинают
преобладать над внешними, содействуя консолидации
народностей; развитие городов на протяжении феодального
периода ведет в конечном счете не к упадку городских общин, а к
появлению первых ростков капиталистических отношений.
Перемены в идеологии в Римской империи на рубеже
нашей эры идут параллельно с крупнейшими сдвигами
политического характера. Неправ В. П. Илюшечкин, утверждая, что,
поскольку восстания эксплуатируемых всегда и везде были,
наличие их ни о чем не говорит. Бросается в глаза серия
мощных народных восстаний, длившаяся (с перерывами) с
I в. до н. э. до V в. н. э. и служащая наглядным
показателем, что экономическая эволюция римского общества
сопровождалась периодическими политическими кризисами.
Характеризуя последние, историки справедливо отказались от
термина «революция рабов», но невозможно отрицать
революционный характер гибели античного мира. Надо учитывать
лишь, что классовые выступления не представляли собой
единовременного политического акта наподобие современных
революций; что один социальный взрыв отделялся от другого
иногда столетиями; что чисто рабский элемент среди
повстанцев только вначале играл значительную роль, основное
же их число составляли земледельцы («крестьяне»); что
народные восстания, особенно на последней стадии кризиса
рабовладельческого строя, сочетались с варварскими
нашествиями, и именно последние, видимо, нанесли уходящему
обществу решающий удар.
Конечно, у разных народов черты развития неодинаковы;
в странах неевропейских рабовладельческий уклад сохранял-
50

ся намного дольше, чем в Европе, роль государства,
централизации, деспотической власти на Востоке гораздо сильней,
чем на Западе. И все же общие черты, несомненно, есть.
Отражают ли общие черты з надстроечных явлениях
общность экономических процессов? Видимо, такая
взаимозависимость существует.
Вряд ли правомерно мнение, согласно которому
одинаковый базис может порождать разные надстройки и
обслуживаться ими. Если политическая и идеологическая надстройки
средневекового и древнего обществ были бы сходны, это
давало бы право на гипотезу, что перед нами однотипные
общества. Но мы видим резкую разницу в надстроечных
явлениях, поэтому более вероятной представляется другая
гипотеза, согласно которой оба типа обществ имеют различную
природу. Конечно, окончательный ответ может дать лишь
прямой анализ экономических отношений. Но пока он не
проделан с достаточной полнотой, предварительный вывод,
основанный на сравнении надстроечных явлений, сохраняет
определенную достоверность. Попытка же основывать свои
рассуждения не на взаимозависимости базиса и надстройки,
а отрывая одно от другого, чревата переходом, по существу,
на идеалистические позиции.
Обратимся теперь к вопросу о взаимоотношении между
экономическим базисом общества и уровнем развития
производительных сил, который плохо поддается объяснению с
феодальной и феодально-рабовладельческой позиций.
Сторонники этих точек зрения подчеркивают, что за весь
период между выходом общества из доклассового состояния и
началом капиталистической эры (в том числе и на грани
древности и средневековья)* не было такого коренного
переворота в сфере производительных сил, в первую очередь
орудий труда, который мог бы породить революцию в
экономике, вызвать переход от одной формации к другой.
Нельзя, однако, понимать взаимоотношение между
производительными силами и экономикой так упрощенно, как это делает,
скажем, Го Мо-жо, для которого новая феодальная
формация сменяет рабовладельческую чуть ли не в тот же день и
час, когда бронзовый век уступает место железному
(см. 1062}и.
Между коренными изменениями в производительных
силах и возникшими под их воздействием экономическими
изменениями, несомненно, должно было пройти, при темпе
развития, имевшем место в древности, очень много лет. При
таком подходе великий технический поворот, связанный с
переходом к металлическим орудиям (начинающийся
появлением бронзы почти у всех народов более или менее
одновременно с возникновением классового общества и заканчиваю-
4*
51

щийся только полной победой железа), может
рассматриваться как база последующего перехода от
рабовладельческих отношений к феодальным. Весь переход в сфере орудий
труда от камня к железу, т. е. энеолит, бронзовый век,
ранний железный век, совпадает тогда хронологически с
существованием тех обществ, находящихся между общинным и
феодальным строем, которые принято называть
рабовладельческими.
При таком толковании действие в докапиталистических
обществах закона обязательного соответствия
производственных отношений характеру производительных сил объяснимо
с точки зрения теоретического подхода и конкретного
развития истории. Полностью отпадают, например, сомнения,
связанные с тем, что в начале феодального периода уровень
развития производительных сил был отнюдь не выше, чем
при рабовладельческом строе. Напомним, что именно этот
момент привел Васильева и Стучевского, Меликишвили и
некоторых других к отрицанию в данном случае роли
производительных сил. С точки же зрения, которая кажется нам
последовательно материалистической, ранний феодализм по
уровню развития производительных сил вовсе не должен во
всех отношениях превосходить гибнущее античное общество.
Достаточно того, что производительные силы развитого
феодализма безусловно выше, чем самая высокая точка
развития античных производительных сил.
Можно ли говорить о «заимствовании» германцами и
славянами производственно-технических достижений
античности? Этот вопрос также не столь неразрешим, как кажется.
Заимствование, конечно, надо относить не к концу
существования Римской империи, а ко* всей истории тысячелетних
контактов варваров с народами Средиземноморья. Что
хозяйственные достижения цивилизованных народов влияли на
производство у более отсталых племен, известно хотя бы из
того факта, что переход от бронзы к железу наступил у тех
и других с точки зрения масштабов всемирной истории почти
одновременно. И это — несмотря на огромный
существовавший к тому времени разрыв между греко-римским и
варварским мирами в экономической и культурной областях,
несмотря на слабость тогдашних связей между народами!
Переход германцев и славян от первобытности к классовому
обществу начался, следовательно, при гораздо более высоком
уровне развития производительных сил, чем в свое время это
происходило у народов Средиземноморья. Такая разница не
могла не вести к образованию у них различных
экономических систем.
К тому же прямые заимствования зафиксированы
историками не только в сфере производства, но и в надстройке,
52

где они, конечно, носили гораздо более явный и
непосредственный характер. Мы имеем в виду принятие германцами и
славянами христианства, т. е. идеологии, соответствующей в
основном уже новой, феодальной общественно-экономической
формации.
Итак, на наш взгляд, налицо заимствование отсталыми
обществами передовых производственно-технических
достижений, заимствование надстроечных институтов. На этом
фоне прямое перенесение производственных отношений от
римлян к германцам, можно сказать, становится вообще
излишним. Напомним, впрочем, об образцовых феодальных
хозяйствах своего времени — монастырях, об их усилиях по
перенесению опыта передовой феодальной экономики из
областей бывшего греко-римского мира в варварские страны,
не испытавшие до того непосредственного воздействия
античности. Напомним и достаточно известные факты
сознательной деятельности в том же направлении государственной
власти, игравшей столь выдающуюся роль в процессе
развития переходных обществ. Критики рабовладельческой
концепции утверждают, что она не соответствует новым,
добытым наукой фактам. Пока что они, однако, таких фактов не
привели. Конкретная история подкрепляет скорее, как мы
видим, рабовладельческую концепцию, чем умозрительные
построения ее противников.
Когда же последние обращаются к достоверным фактам
истории, они дают им, на наш взгляд, неверное толкование.
Существует, например, предположение, что даже в античном
мире рабский труд в земледелии отнюдь не преобладал. Этот
момент служит для авторов гипотез, рассмотренных выше (в
частности, для Ю. М. Кобищанова), одним из
существеннейших доводов против рабовладельческой концепции. При этом
они, как из аксиомы, исходили из мысли, что «ведущий»
(т. е. определяющий лицо формации) уклад обязательно
должен количественно преобладать в основной отрасли
экономики.
Такой подход вызывает серьезнейшие возражения.
Земледелие было основой экономики не только почти всех
обществ древнего мира, средних веков, но и большей части
нового времени. Однако в капиталистическом мире труд
наемных работников в земледелии начинает преобладать (и то,
как известно, сначала в одной стране!) только с XVIII в.
Можно ли на этом основании утверждать, что Англия,
совершая буржуазную революцию, была чисто феодальной
страной? 15 Или что в России феодальные отношения
господствовали в течение всего капиталистического периода ее истории
(ведь труд пролетариев в земледелии и здесь не
преобладал)? Конечно, нет. Так и рабовладельческий уклад был
53

ведущим не в смысле его численного преобладания, а в
смысле активной роли в преобразовании общества. Его
опорными пунктами были города. Мы согласны с Г. Ф. Ильиным,
утверждавшим, что «существование даже небольшого числа
рабов может изменить лицо общества, потому что отношения
и между свободными начинают окрашиваться отношениям»
между рабом и рабовладельцем. Процесс общественной
дифференциации определяется им, огромная масса свободных
постепенно размывается: одна, большая часть становится
рабами, меньшая часть становится рабовладельцами»
[686, 174].
Добавим, что дифференциация эта нигде, очевидно, не
была доведена до конца; напрасно некоторые участники
дискуссии ищут, для признания древневосточных стран
рабовладельческими, полного, безраздельного господства в них.
отношений рабства. Законы общественного развития
проявляют себя в виде тенденций. Если преобладает
рабовладельческая тенденция (в том смысле, что она подчиняет себе
надстройку и служит главным фактором общественного
прогресса), такое общество принадлежит к категории обществ
рабовладельческого типа. Ничего другого, кроме тенденции, в
этом смысле мы не найдем. Конечно, это — абстракция, но
ведь общественно-экономическая формация вообще —
абстрактное понятие, высшее обобщение реальных
закономерностей прогресса.
Необходимость находить каждый раз, на всякой стадии
общественного прогресса, среди нескольких
взаимодействующих укладов один ведущий ставит перед историками и
экономистами задачу уточнить понятие «ведущий уклад».
Интересные мысли на этот счет высказаны В. И. Павловым (692}.
«Подводя некоторые итоги нашим рассуждениям о
социально-экономических признаках уклада, определяющего фор-
мационную принадлежность общества в целом,— пишет он,—
мы хотели бы выделить в качестве важнейших следующие:
1) более высокого уровня техническую оснащенность,
организацию труда и соответственно его производительность;
2) производство в сфере данного уклада большей массы
прибавочного продукта; 3) максимальное поступление этого
продукта в высшие, централизующие звенья системы
перераспределения; 4) его овеществление в наиболее совершен-
ных видах предметов потребления, оружия и, самое важное,
средств производства; 5) преобладающее воздействие
производительно используемой части прибавочного продукта этого>
уклада на общенациональные процессы расширенного
воспроизводства, то есть на накопление (последний показатель
особенно приемлем для капиталистического уклада); 6)
ведущее место продукта данного уклада, обеспечивающего со-*
54

держание господствующих классов, персонала надстроечных
институтов, аппаратов насилия и идеологического
воздействия; 7) место идеологии класса, господствующего в данном
укладе, в общенародном мировоззрении и социальной этике,
из которой вытекает интенсивность жизненных, прежде
всего трудовых, усилий и объем притязаний на материальные
блага» [692, 115).
Перечисленные признаки В. И. Павлов выделил на основе
изучения феодального общества с капиталистическим и
мелкотоварным укладами в нем. Однако выводы автора имеют
несравненно более общее значение, они подходят и для более
ранних обшеств, включая рабовладельческое. Правда, для
рабовладельческого уклада, по-видимому, нехарактерна
высокая техническая оснащенность труда (см. пункт 1), но
более высокая организация и производительность труда рабов
по сравнению с трудом эксплуатируемых общинников
несомненна.
В схеме В. И. Павлова можно найти и другие пункты,
требующие уточнения или проверки. Так, было бы важно
установить, действительно ли в рамках ведущего уклада
всегда должна производиться основная масса прибавочного
продукта (пункт 2) или достаточно того, что этот уклад
экономически обеспечивает функционирование «высших
централизующих звеньев всей системы перераспределения»
(пункт 3). Во всяком случае, пока что гипотеза В. И.
Павлова значительно обогащает и конкретизирует наши
представления о механике действия общественно-экономической
формации. Она подтверждает, например, что нельзя
отрицать существование рабовладельческой формации только на
основе «недостаточного» (по каким меркам?) удельного
веса рабского труда в экономике.
Непонимание сути «ведущего» уклада мешает
правильному определению общественного строя государств древнего
Востока. Другим препятствием следует признать общее для
ряда авторов (Семенова, Васильева и Стучевского, Меликишви-
.ли, Медведева) убеждение, будто эксплуатация
земледельцев-общинников через государственный аппарат может быть
только феодальной и что налог в докапиталистических
обществах, собираемый государством в пользу эксплуататорских
классов,— это обязательно рента-налог. (Обнаруживая
широкое распространение данной формы эксплуатации во всех
раннеклассовых обществах, перечисленные авторы находят,
как они думают, во всех этих обществах «феодальные»
отношения, предшествовавшие развитым рабовладельческим.)
Начнем с ренты-налога. Как мы уже не раз говорили,
государство существует и взимает налог при различных
классовых антагонистических формациях. Некоторые авторы
55

(Г. Ф. Ильин) полагали даже, что налог вообще нельзя
считать формой эксплуатации. С таким категорическим
утверждением трудно согласиться. В данном случае все зависит от
того, идут ли собранные средства на пользу всего общества
или на паразитическое потребление обособившегося
меньшинства. На ранних стадиях классового общества, когда
общинные пережитки сильны, развивающаяся частная
собственность долго маскируется под общественную; налог,
собираемый якобы в общих интересах, а фактически — в пользу
эксплуататоров, служит в этих условиях самой удобной и
потому распространенной формой эксплуатации. Но
обнаружение налоговой формы эксплуатации само по себе не дает
ответа, каков классовый характер государства, взимающего-
налог 16.
Налог является феодальной рентой в том случае, если ва
главе государства стоит класс земельных собственников и»
эксплуатация непосредственных производителей носит
феодальный характер, т. е. если норма эксплуатации несколько
ниже, чем при рабовладельческом обществе, хозяйственная
же самостоятельность крестьянина несколько больше, а
внеэкономическое принуждение хотя и сохраняется, но играет
меньшую роль, чем в условиях рабовладельческого
общества. Если же речь идет о государстве, представляющем класс,
основывающий эксплуатацию преимущественно на
насильственном присвоении чужого труда, на отчуждении личности,
то налог, собираемый таким государством, будет, очевидно,
не феодальной рентой, а рабовладельческой данью. Внешнее
сходство несомненно: и там, и там государство
эксплуататоров собирает налог с земледельцев-общинников. Но это
сходство не должно порождать ошибочных заключений (как не
ввели исследователей в заблуждение, например, отношения
«аренды» в феодальном Китае, в действительности
являвшиеся не арендой в буржуазном смысле, а формой феодальной
эксплуатации).
Авторы, рассматривающие государственную эксплуатацию1
на древнем Востоке как феодальную, основываются на
господствующем в историографии убеждении, будто К. Маркс
считал, что при налоговой эксплуатации крестьянства налог
является феодальной рентой. Понятие «рента-налог»
употреблялось Марксом в статьях об Индии.
Л. С. Гамаюнов, исследовавший высказывания К. Маркса
об Индии, обратил, однако, внимание [509, 42] на одно место-
в составленном Марксом конспекте книги M. М.
Ковалевского, где Маркс писал, что уплата хараджа (поземельного
налога) индийцами не превращала их собственность в
феодальную, точно так же как impôt foncier (поземельный налог) не
превращал французскую земельную собственность в фео-
56

дальную [18, 18]. Далее Маркс пояснял, что земельное
владение можно рассматривать как феодальное лишь в том
случае, когда владелец платил натуральный или денежный
налог не государственной казне, а в пользу лиц, назначенных
этой казной [18, 18)17. Имеется, таким образом, прямое
указание Маркса, не позволяющее считать всякий налог с
земледельцев феодальной рентой-налогом.
Другая сторона проблемы состоит в том, что власть
государства над подданными нельзя всегда трактовать как
права верховного земельного собственника: власть людей над
людьми развилась раньше, чем прочно установилась
собственность на землю. Отношения собственности в
докапиталистических формациях вообще, как известно, сложный,
недостаточно разработанный вопрос. Нам еще придется
возвращаться к нему.
Спросим пока, можно ли безоговорочно именовать
собственником земледельца, фактически находящегося под
полным контролем эксплуататоров и вынужденного отдавать им
чуть ли не весь производимый продукт? Не становится ли
собственность на свой земельный участок в данном случае
фикцией? Чем такой собственник по существу (не
юридически) отличается от раба? Эти вопросы заставляют
задуматься, насколько обоснованы суждения тех, кто находит
феодальную эксплуатацию на всех этапах истории древнего
мира. Феодальные отношения предполагают некоторую
самостоятельность непосредственного производителя, для которой
в руках у него должна оставаться значительно большая, чем
при рабовладельческом строе, доля производимого продукта.
Соответственно, чтобы иметь возможность изымать большую
долю продукта, производимого тружеником
рабовладельческого общества, господствующий класс должен иметь
гораздо большую степень контроля над непосредственным
производителем, чем это имеет место при феодализме. Эта
различная степень контроля и порождает различную организацию
производства в масштабе всего общества. Формы контроля
могут быть разными: власть государства, власть частного
владельца. Но вовсе не обязательно труженик
рабовладельческого общества должен ходить голым и в цепях, а
человек, имеющий соху и живущий с семьей в хижине,
обязательно быть феодально-зависимым. «Главная линия
водораздела между рабством и крепостничеством... — пишет, на наш
взгляд совершенно правильно, В. П. Илюшечкин, — проходит,
по всей видимости, не столько в плоскости различия их как
сословно-правовых групп, сколько в плоскости различия в
характере связей рабов и крепостных со средствами
производства, и определяется степенью их действительной
хозяйственной самостоятельности» [569, 12}.
67

Но если разница между рабовладельческой и феодальной
экономикой определяется в конце концов долей
присваиваемого эксплуататором и оставляемого непосредственному
производителю продукта, а также степенью контроля
эксплуататора над эксплуатируемым, тогда неправы те, кто по
признаку «обладания» землей характеризует тружеников
древности как феодально-зависимых.
Смешение рабовладельческих производственных
отношений с феодальными происходит оттого, что разница между
рабовладельческой и феодальной формациями безусловно
менее четка, чем между обеими этими формациями и
капитализмом, не говоря уже о коренной разнице между этими
двумя классовыми антагонистическими формациями, с одной
стороны, и первобытнообщинным строем, лишенным классов
и эксплуатации, — с другой. И рабовладение, и феодализм
покоятся на натуральном хозяйстве, возникают —
рабовладение всегда, а феодализм во многих случаях — из
первобытнообщинного строя, сохраняют многие пережитки
первобытной общины, основаны — рабовладение целиком, а
феодализм в значительной мере — на внеэкономическом
принуждении. В. И. Ленин обращал внимание на то, что
экономически крепостное право в России ничем не
отличалось от рабства, а пережитки рабовладельческих отношений
в южных штатах США не отличались от пережитков
феодализма. Чтобы не ошибиться, для сравнения нужно брать не
один экономический скелет общества — производственные
отношения, а всю формацию, включая надстройку и всю
сумму общественных явлений. Стоит взять всю формацию, т. е.
общество в целом, и отличие древнего общества от
средневекового, как мы показали выше, бросается в глаза.
Три известные истории формы эксплуатации —
отчуждение личности, начинающееся с прямого насилия,
эксплуатация, основанная на обладании крупной земельной
собственностью, и использование наемного труда — возникли с
самого зарождения классового общества и присутствуют во всех
классово антагонистических формациях. Параллельное
распространение всех трех форм эксплуатации особенно
заметно в переходные периоды — от первобытнообщинного строя
к рабовладельческому, от рабовладельческого к
феодальному. Мы тем не менее определяем характер формации по
ведущему, господствующему типу производственных
отношений. Скажем, тот факт, что в рабовладельческом или
феодальном обществе значительного распространения достигал
временами наемный труд, не дает нам оснований говорить о
существовании тогда капиталистических отношений.
Г. А. Меликишвили пишет: «Наряду с эксплуатацией
труда рабов и протофеодального типа эксплуатацией широких
58

«слоев местного населения в странах древнего Востока мы
встречаем также — порой в довольно широких масштабах —
эксплуатацию наемного труда. Таким образом, в древнейших
классовых обществах Востока оказываются
сосуществующими разные формы эксплуатации, причем, как правило,
каждая из них имеет довольно неразвитые формы» [643, 72].
Как видим, автор не называет эксплуатацию наемного
труда на древнем Востоке, несмотря на ее «широкие
масштабы», ни «капиталистической», ни «протокапиталистической».
На каком тогда основании он говорит о «протофеодальных»
отношениях? (Так же поступают Ю. И. Семенов и др.)
Принцип должен быть единым. Раннее распространение форм
эксплуатации, достигающих потом, при феодализме,
господства, не дает права писать о феодальных отношениях в
раннеклассовых обществах. (В данном случае речь идет о
таких экономических явлениях, как, например, земельная
аренда, и, конечно, не имеются в виду такие формы, как
эксплуатация общинников государством, которая, как
подчеркивалось выше, не является особенностью только
феодального общества.)
Когда-то историки позволяли себе толковать о
капиталистических отношениях в Вавилоне, древней Греции, древнем
Риме. Марксисты опровергли такие представления; сегодня
даже буржуазные авторы о зарождении капиталистических
отношений предпочитают писать только применительно к
последнему периоду феодализма, поскольку отношения найма,
хотя бы и похожие на те, что возникали когда-то в древнем
мире, непосредственно переходят в капиталистические лишь
в условиях позднего феодализма. К истории до эпохи
широкого накопления капиталов термин «капиталистические
отношения» марксисты сейчас стараются не применять. Но того
же принципа, очевидно, надо придерживаться при изучении
генезиса феодализма. Общественные отношения на древнем
Востоке, внешне напоминающие феодальные, не вели
непосредственно к феодализму. По-видимому, зачатки
феодальных отношений возникают лишь с ростом крупного
землевладения (в Средиземноморье, Индии и Китае — в последние
века перед началом нашей эры).
Господствующий способ производства накладывает
отпечаток на все общественные отношения данной формации,
подчиняет и приспосабливает к себе разные уклады.
Расширение применения наемного труда, рост значения купцов и
владельцев мастерских в рабовладельческом и феодальном
обществе целиком остаются в рамках данного строя.
Земледельцы-общинники, внутренний строй жизни которых может
не отличаться от первобытного, если они платят постоянный
налог рабовладельческому государству, перестают быть ча-
59

стицей первобытнообщинного строя и становятся одним из
основных укладов рабовладельческой формации. Поэтому
нельзя, видимо, рассматривать данный уклад древнего
общества как феодальный (или протофеодальный,
феодальный — в каком бы то ни было смысле).
Спор между сторонниками «феодальной» и
«рабовладельческой» концепций истории древнего Востока — старый спор.
Первые ссылаются на очевидный факт эксплуатации на
Востоке «крестьян-общинников». Вторые считают эту
очевидность мнимой, указывая, что псевдофеодальные отношения
на древнем Востоке, в отличие от настоящих феодальных, не
только не более развиты, чем рабовладельческие (античные),
но, напротив, более примитивны.
Движенья нет, сказал мудрец 'брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на »память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.
Эти строки Пушкина написаны словно для тех
современных исследователей, которым тоже приходится идти против
«очевидности», доказывая, что феодальные отношения,
которые иные «видят» в древней истории с первых же ее страниц,
на самом деле — не феодальные.
Круг замыкается:
«феодализм в древности»=азиатский способ производства
Выяснилось, что, беря феодальные отношения в нашем
обычном понимании — как один из типов производственных
отношений, — нелегко доказать наличие феодализма в
древнем мире; в этом случае рабовладельческую и феодальную
формации (будь то на Востоке или во всем мире) никогда не
удастся слить в одну. Это вызывает у сторонников новых
формационных гипотез естественное стремление изменить
само понимание феодализма.
Уже в начале дискуссии некоторые более проницательные
ее участники, например Л. В. Данилова, предвидели, что
одним из центральных моментов спора станет вопрос, служит
ли основой феодализма крупная земельная собственность или
только внеэкономическое принуждение [см. 536, 154].
В самом деле, если рабовладение и феодализм — разные
формации, то основы их должны быть различны. До начала
нынешней дискуссии в теоретических работах советских авто-
60

ров в качестве таковой для рабовладельческого способа
производства называлось внеэкономическое принуждение,
прямое насилие над личностью, для феодализма —
экономическое и внеэкономическое принуждение. Говоря об
экономическом принуждении в барщинном хозяйстве, В. И. Ленин
указывал: «„Надел" крестьянина служил, таким образом, в
этом хозяйстве как бы натуральной заработной платой
(выражаясь применительно к современным понятиям), или
средством обеспечения помещика рабочими руками» [72, 184].
Могут возразить, что высказывание Ленина относится к
России конца XIX в., когда экономические формы
эксплуатации в сельском хозяйстве были уже развиты. Можно
согласиться, что соотношение между экономическим и
внеэкономическим принуждением менялось на протяжении истории
феодального способа производства: вначале — преобладание
элементов внеэкономического принуждения, немало и прямых
пережитков рабовладельческих методов эксплуатации, к
концу же феодализма значительно возрастает удельный вес
экономического принуждения, что отчасти отразило
экономическую подготовку перехода, хотя бы в отдаленной
перспективе, к капиталистическому развитию. (Бывают, правда,
большие нарушения этой схемы, например крепостное право в
России XVII—XIX вв.). В той или иной пропорции, но
наличие как экономической, так и внеэкономической
эксплуатации свойственно феодальному способу производства на всем
его протяжении. Когда же мы устанавливаем, что
внеэкономическая форма эксплуатации на всем протяжении развития
какого-то общества господствует, это значит, что перед нами
не феодализм, а рабовладельческий способ производства;
напротив, когда эксплуатация является и по форме
экономической — перед нами капиталистический строй.
Противники «рабовладельческой» концепции не раз
пытались доказать, что в основе феодализма, как и
рабовладения, лежит внеэкономическое принуждение. В этом случае,
конечно, рабовладельческий и феодальный строй сливаются
в одну формацию. Так, Л. С. Васильев говорил, что «в
обществе, основанном на эксплуатации общинного
крестьянства, эксплуатация базируется на внеэкономическом
принуждении крестьян-общинников» [686, 119]. И. А. Стучевский,
говоря об отношениях феодализма, расшифровывал их как
«внеэкономическое принуждение своих соотечественников»
{686, 132]. Оба автора подводили теоретическую базу под
свою гипотезу единой «вторичной формации». Ю. М. Коби-
щанов, развивая бескомпромиссную концепцию всеобщего и
заполняющего всю историю между первобытностью и
капитализмом феодализма, настаивал на том, что «феодальный
способ производства заключается в эксплуатации мелкога
61

производителя путем внеэкономического принуждения» [686,
44]. Из этого он, по-своему вполне логично, заключал:
«Экономическую основу римского общества составляла
эксплуатация мелких производителей главным образом путем
внеэкономического принуждения. Следовательно, римское
общество было феодальным» [686, 45].
Теоретическое обоснование указанной точки зрения было
в свое время предложено Л. В. Даниловой. По ее мнению,
крупная земельная собственность не является основой
феодализма, земля при феодализме принадлежит не только
феодалам, но и крестьянам. «Даже в тех случаях, — писала она, —
когда крестьянин юридически был совершенно лишен прав
собственности на свое хозяйство (как это имеет место при
крепостничестве), он оставался фактически его владельцем...
Во многих обществах, которые оцениваются в нашей
историографии как феодальные, крупное землевладение (ни в
форме частного, ни даже в форме государственного) не
обнаруживается либо вовсе, либо в течение длительных
периодов. Тем не менее крестьянство и там подвергалось такого
же рода эксплуатации, как и при манориальном режиме»
(725, 50—51].
Советская научная литература, утверждала Л. В.
Данилова, механически перенесла на феодальное общество
закономерности, свойственные капитализму. В этом автор видела
причину появления тезиса об экономической основе
феодализма (крупной земельной собственности). По ее
убеждению, «общественный строй, квалифицируемый в нашей
историографии как феодальный, зиждился на господстве мелкого
натурально-замкнутого хозяйства непосредственных
производителей — крестьян и ремесленников, эксплуатируемого
внеэкономическими методами» [725, 50]. Как видим, эта мысль
совпадает с точкой зрения Ю. М. Кобищанова 18.
Выше, когда речь шла о серьезных недостатках новых
формационных схем, отмечалось, что их авторы, пытаясь
основываться на изучении производственных отношений,
изолируют экономику и от производительных сил, и от
надстройки. В данном же случае перед нами другая крайность:
игнорирование (невольное, конечно) экономического базиса
общества.
Продолжение рассуждений цитируемого нами автора
приводит к утверждению, что, хотя характер связей,
господствовавших во всех докапиталистических формациях, был
порожден соответствующим состоянием экономики, сами связи
были неэкономическими [725, 59] и что «господствующие в до-
докапиталистических обществах сословия не являются
господствующими экономически, т. е. монопольно владеющими"
«средствами производства. (Таковыми они становятся только
62

при капитализме, отделяющем работника от средств и уело*
вий производства)» (725, 62].
Подобный взгляд на докапиталистические формации
разделялся А. Я. Гуревичем, по словам которого «механизм
движения феодального общества в принципе не может быть
сведен к одним экономическим категориям. Подобного рода
попытки неизбежно ведут к искажению сущности
феодального общества и к подгонке его к обществу
капиталистическому» [524, 128]. Выше мы видели, что автор считает в
принципе невозможным установление основного экономического
закона феодализма, т. е. закономерности различных укладов в
данном случае, по его мнению, «несводимы к одной»
{524, 128].
Попробуем разобраться в этом. Да, конечно, механизм
движения феодального общества нельзя сводить к «одним»
экономическим категориям. Но это относится к любому
обществу, не только к феодальному. Автор предупреждает против
подгонки феодального общества к капиталистическому.
Однако это сравнение неправомочно, так как и в последнем не
все диктуется одной экономикой. Почему невозможно
установление основного экономического закона феодализма?
Разве «неоднородные уклады», из которых, согласно Гуревичу,
складывается феодальный строй, не слиты друг с другом
органически в одном социальном организме? Если
феодализм — механическая сумма укладов, закономерности
которых несводимы к одной, тогда он — не
общественно-экономическая формация.
Некоторые авторы, стремясь найти структурообразующие
факторы вне экономики и ссылаясь на положение Маркса
о двух формах общественных связей — вещных и личных [см.
7, 107], выдвинули теорию, по которой вещные отношения
между индивидами господствуют будто бы только при
капитализме; для докапиталистических же обществ, начиная с
первобытного, характерно господство не вещных, а
личностных отношений. Соответственно классы в полном смысле
этого слова, т. е. социально-экономические категории,
возникшие на основе «вещных» отношений, свойственны, якобы,
только капитализму.
К. Маркс и Ф. Энгельс во всех работах (вспомним хотя
бы «Манифест Коммунистической партии») доказывали, что
предшествовавшая писаная история была историей борьбы
классов. В отдельных случаях Маркс, правда, говорил о
классовом делении как особенности капиталистического
общества. Однако эти отдельные высказывания не
противоречат всему марксистскому учению о классах и классовой
борьбе: в них Маркс просто хотел подчеркнуть, что классовое
деление в чистом виде, когда его экономическая сущность не
63

скрыта патриархальными, сословными и иными покровами,
проявляется только при капитализме. Неверно было бы, по
нашему мнению, считать на этом основании, что Маркс
четко различал классы буржуазного общества от аналогичных
социальных образований докапиталистической эпохи; что
понятие «класс» можно поэтому трактовать в двух смыслах:
в узком — как явление, присущее капитализму, и широком —
как обозначение самых различных социальных слоев и групп,
включая те, в которых индивиды связаны личностными
узами. Такое толкование Маркса позволяет провести резкую
грань между капитализмом и «личностными» формациями
(речь идет об отсутствии классов на древнем Востоке, о
принципиальной возможности доклассового государства и т. д.
[см. 725, 436—437]). Несомненно, однако, что в современной
марксистской литературе прочно закрепилось одно
определенное понятие «класс» — то, которое выше названо
«широким». Поэтому писать сейчас об отсутствии «классов» в
древнем обществе, на наш взгляд, неправомерно. Путаница
понятий порождает лишь нечеткость представлений о
коренных различиях между докапиталистическими общественными
формациями, ведет не только к слиянию воедино
рабовладельческой и феодальной общественно-экономических
формаций, но и к добавлению к ним первобытнообщинного строя,
т. е. к смешению классовых обществ с бесклассовыми.
Ряд положений, свойственных «личностной» теории,
находим также в монографии А. Я. Гуревича [529]. Мы не ставим
здесь задачей дать ее общий обзор, поскольку книга не
была посвящена специально Востоку и, кроме того, уже
подверглась основательному обсуждению [см. 712]. Признавая
ценность собранного в книге материала и остроту
постановки проблем, выделим лишь некоторые моменты. Стремясь
доказать, что экономические («вещные») связи не были при
феодальном строе определяющими, автор книги ссылается на
указание К. Маркса, что законченную форму вещные
отношения приобретают только в буржуазном обществе [529,
21—22]. А. Я. Гуревич в этом месте смешивает, на наш
взгляд, ярко выраженную экономическую, вещную форму,
какую приобретают производственные отношения при
капитализме, с той экономической сущностью, которая, так или
иначе, содержится в общественных отношениях любой из
формаций в истории человеческого общества 19.
Автор явно преуменьшает роль феодальной собственности
на землю. Он пишет: «Если понимать частную собственность
как средство эксплуатации непосредственных производителей,
как условие присвоения их прибавочного труда обладателями
средств производства, то это понятие безусловно применимо
,ко всякому антагонистическому классовому обществу» [529,
64

27]. Автор не согласен с таким широким пониманием
собственности, по его мнению, понятие «частная собственность на
землю предполагает неограниченную свободу распоряжения
землей» [529, 26—27}. Не находя, разумеется, в раннем
средневековье господства таких именно форм собственности,
автор склонен на место экономического фактора —
феодального землевладения — подставить безраздельное господство
внеэкономического принуждения, т. е., по его терминологии,
господство «межличных» отношений. Он размышляет об
относительности и двойственности понятий базиса и
надстройки в феодальном обществе, о невычлененности сферы
экономической из сферы политики, морали, религии. У читающего
все это, пожалуй, может сложиться представление, будто, по
мнению автора, общее для всех формаций закономерное
взаимодействие экономического базиса и надстройки не
относится к феодализму, а базис («сфера экономическая»)
является при феодальном строе «невычлененной» частью
надстройки («сферы политики, морали, религии»). Таков
результат неправильного исходного пункта, на который мы
указывали выше: смешения экономического базиса общества с
большей или меньшей четкостью экономических форм
отношений между людьми.
Лежащая в основе «личностной» теории недооценка
определяющей роли экономического фактора проявляется и в
таких, например, рассуждениях: «Связь социального
расслоения с отношениями собственности на средства
производства — явление зрелого классового общества... возникновение
социального расслоения опережает имущественную
дифференциацию. С особой отчетливостью это обнаруживалось при
изучении так называемых варварских, дофеодальных
государств. Но и в древневосточных деспотиях, где отношения
господства — подчинения, отношения эксплуатации достигали
высокой степени развития, источником привилегий
господствующих слоев и присвоения ими прибавочного продукта
служило не только и не столько монопольное владение
средствами производства, сколько восходящее к первобытности
отделение от производительного труда организаторских
функций (хозяйственных, военных, культовых и пр.). И в
феодальном обществе сословное деление и связанное с ним
распределение материальных благ отнюдь не определялось
одним лишь землевладением. Большую, а на ранних этапах
первостепенную роль играли происхождение, род занятий,
положение на иерархической лестнице сюзеренитета —
вассалитета и связанный с ними юридический статус» [725,
51—52}.
Аналогичный ход мысли встречаем и в работе другого
автора. «В ранних государствах Востока,— утверждает он,—
5 Зак. 3
65

чаще всего и прежде всего возникало такое общественное
разделение труда, которое базировалось не на
имущественном расслоении, а на социальной неравноценности». Тот же
автор говорит о развитии государственности на Востоке «при
отсутствии (или ничтожной роли) частной собственности»
[725, 478).
По-видимому, сторонники «личностной» концепции не
находят собственности на средства производства в обществах
древности потому, что ищут лишь зрелые, высокоразвитые
формы собственности. Но основой имущественного
неравенства и классового расслоения в древности могла быть
собственность не на землю, а на непосредственного
производителя — раба, которая встречается с первых шагов классового
общества. Кроме того, эксплуатация общины общиной
(Спарта) — типичная, а возможно, преобладавшая форма
эксплуатации в древнем мире — также являлась
проявлением определенных отношений собственности.
При феодальном строе происхождение, род занятий,
положение в обществе действительно имели большое значение, но,
строго говоря, они играют немалую роль и при капитализме.
Конечно, общественная психология была иной, нищий
дворянин феодального общества мог с презрением смотреть на
богача-купца. Но это не меняет того основного факта, что
дворянству как сословию принадлежало при феодализме
основное общественное богатство — земля. Эта собственность,
юридически или фактически, находилась в частном распоряжении
отдельных лиц или семей (в отличие от типичного для
древности эксплуататорского объединения —
общины-государства). Расслоение имущественное и социальное, даже
сословное при феодализме в общем совпадали.
Выше было показано, что для некоторых авторов основу
феодализма составляет не собственность феодалов на землю,
а внеэкономическое принуждение. Мы цитировали
высказывания, согласно которым земля при феодальном строе
принадлежала не феодалам, а крестьянам или тем и другим
вместе.
Допустим, что феодально-зависимые крестьяне имели свои
участки. Феодалы «только» отбирали у них плоды их труда.
Но если плоды земли так или иначе регулярно поступают к
феодалам, то кому фактически принадлежит земля? «Исходя
из основного марксистского определения собственности, —
писал, касаясь рассматриваемого вопроса, академик
С. Д. Сказкин,— мы не можем крестьянина,
непосредственного производителя феодальной формации, как бы ни были
прочны и широки его владельческие права, считать
собственником» [756, 129}. Феодальная собственность, указывал
автор, отличается от буржуазной: она зависит от места собст-
66

венника в феодальной иерархии, ограничена традицией,
дающей крестьянину некоторые владельческие права, носит часто
условный характер (например, в Западной Европе на
протяжении большей части средневековья). Но собственник все
же феодал, поскольку он — получатель ренты 20.
Точка зрения С. Д. Сказкина в краткой форме хорошо
передана М. А. Баргом в рецензии на книгу Сказкина «Очерки
по истории западноевропейского крестьянства в средние
века». Концепция книги, говорится в этой рецензии, «имеет
принципиальное значение в связи с наметившейся в
последнее время тенденцией отрицать самую возможность
истолкования отношений, выраженных в категории феодальной
собственности, в терминах экономических. И тем самым мы
незаметно возвращаемся к тем временам, когда средневековый
строй идентифицировался с „голым насилием". Считать
внеэкономическое принуждение основой ренты столь же
ошибочно, как, к примеру, считать „добровольный" договор о
найме рабочего на фабрику основой капиталистической
эксплуатации. Поэтому автор рецензируемых „Очерков"
вполне правомерно подчеркивает роль экономического
базиса феодальной эксплуатации. Феодальная рента есть
экономическая форма реализации феодальной собственности.
Монополия класса феодалов на основное условие
общественного производства — универсальная форма, экономический
базис феодальной ренты. Что же касается внеэкономического
принуждения, то в нем представлен лишь способ, средство
извлечения ренты, возможность ее получения от
непосредственного производителя, ведущего свое самостоятельное
хозяйство, благодаря чему он самостоятельно воспроизводит
собственные средства к существованию» [459, 169].
Известно, что взгляды советских ученых на природу
феодальной собственности различны: Б. Ф. Поршнев в меньшей
мере считал ее условной, ограниченной21, тогда как С. Д. Сказ-
кин подчеркивал, что феодальная собственность зависит от
места собственника в феодальной иерархии, ограничена
традицией, часто носит условный характер. Нам, однако, важно
в данном случае указать на общий исходный пункт обоих
авторов: собственником земли является не крестьянин, а
феодал, получатель ренты. В последнее время распространяется
третья, идущая от А. В. Бенедиктова, концепция, согласно
которой феодальная собственность характеризуется
разделением собственнических прав между феодалом и
крестьянином. Нам кажется, что и данная точка зрения не отличается
коренным образом от первых двух, если только исходить из
того, что крестьянин феодального общества распоряжается
лишь какой-то частью прибавочного продукта, а главная
масса прибавочного продукта присваивается помещиком. И в
5*
67

этом случае основой феодального способа производства при*
знается помещичья, а не крестьянская собственность назем*
лю, так как крестьянскую собственность придется
рассматривать в качестве подчиненной, а собственность феодалов на
землю — в качестве господствующей формы.
Рассматривая же в качестве основы феодализма мелкую
крестьянскую земельную собственность, некоторые
участники современной дискуссии именно поэтому вынуждены
принять внеэкономическое принуждение за единственную основу
эксплуатации при феодальном строе. Критикуя Б. Ф. Порш-
нева за сближение (иногда не такое уж значительное)
феодальных отношений с буржуазными, они сами фактически
сливают понятия «феодализм» и «рабовладение».
Очевидно, что особенностью феодального способа
производства по сравнению с рабовладельческим и
капиталистическим следует признать одинаково большую роль как
экономических, так и внеэкономических методов принуждения.
Как бы ни был различен на разных этапах феодализма
удельный вес каждого из этих элементов, одно без другого не
существует, в противном случае способ производства
перестает быть феодальным.
Кстати, именно этот своего рода дуализм основы
феодальной эксплуатации ввел, видимо, в заблуждение тех
исследователей, которые конструируют «смешанную»,
феодально-рабовладельческую формацию.
Сомневаясь в определяющей роли крупной земельной
собственности при феодализме, некоторые авторы ссылаются на
то, что сами понятия «собственность», «частная
собственность» неприменимы к феодальным земельным отношениям.
Тем самым проблема переносится в плоскость различных
толкований данного понятия (мы, конечно, везде имеем в виду
фактическую, а не юридическую собственность).
Выше отмечалось, что общественно-экономическая
формация (для многих участников дискуссии нечто раз и навсегда
данное) на самом деле есть процесс. Но и собственность —
процесс. Исследуя земельную собственность, можно
установить, что даже простое пользование участком, которое не дает
еще никакого права на него, содержит тем не менее какой-то
зародыш собственности, создавая предпосылки, возможность
последующего владения. Следующая ступень присвоения —
владение — уже прямая разновидность собственности, хотя
собственность здесь еще не является полной. Владелец земли
может рассматриваться как частный (или — в общине —
коллективный) собственник только в случае, когда основная
доля продуктов земли поступает в его пользу. При испольной
аренде собственником, разумеется, является не крестьянин,
а феодал. Что касается капиталистического фермера, аренду-
68

ющего помещичью землю, то препятствием к превращению
его в фактического собственника арендуемой земли служит
юридическое закрепление земли за помещиком,
гарантирующее последнему ренту.
Автор монографии о собственности в докапиталистических
формациях М. В. Колганов внес предложение
последовательно проводить различие между собственностью на землю
и землевладением, вовсе отказавшись применять термин
«частная собственность» к докапиталистическим земельным
отношениям. Автор проявил односторонность, утверждая, что
«установившийся взгляд на то, что будто бы в эпоху
первобытнообщинного строя господствовала общественная, а в
эпоху рабовладельческого и феодального строя — частная
собственность, упрощает и искажает действительное положение
вещей» [177, 493]. Увлекшись последовательным проведением
разницы между терминами «собственность» и «владение»,
М. В. Колганов не заметил, что, привязывая первый
исключительно к капиталистической эпохе, он упраздняет общее
обозначение отношений собственности всех времен, не
предлагая ничего взамен. Специфика осталась, общее исчезло.
Вместо преодоления путаницы это еще более усилило ее,
так как возник еще один повод для отрицания частной
собственности на землю в докапиталистических
формациях22.
Термин «собственность на землю» трудно чем-нибудь
заменить не только в качестве общего определения отношений
присвоения во всех формациях, но, видимо, и для
обозначения реально существовавших в средние века и особенно в
древности отношений, некоторые из которых не могут быть
определены как владение. Кроме условной собственности в
феодальной Европе, например, имелась полная собственность
на землю как крестьян, так и крупных землевладельцев —
настолько полная и безусловная, насколько это вообще
возможно при господстве добуржуазных отношений. Конечно, аллод
крестьянина, сохранял связи с общиной, а вотчина феодала —
связь с иерархической структурой феодального
землевладения, и все же они были их частной собственностью.
Владение предполагает наличие рядом с владельцем формального
собственника, а ведь такового не было (разве только мы
станем считать собственником всей земли государство, но
верховная собственность государства на землю в странах
средневекового и древнего Востока в настоящее время
оспаривается).
Некоторые участники современной дискуссии признают
наличие частной собственности в докапиталистических
обществах, но делают существенную оговорку — что она не
являлась там первоосновой знатности, а, «наоборот, знатность и
69

привилегированное положение становятся предпосылками
богатства» [798, 7}23.
Иными словами, признается, что правящий класс
докапиталистических обществ обладал не только властью, но и
материальными богатствами — землей, рабами, но в то же
время отрицается определяющая роль в этих обществах
экономического фактора. Согласно этой концепции, в древности и
в средние века человек сначала получал власть и лишь
потом становился крупным собственником; господствующее
сословие (не класс!) сформировалось не из собственников и
только спустя столетия обзавелось землей; пока же этого не
произошло, государство нельзя считать представителем
экономически господствующего класса. Такое неклассовое
государство стали искать в самые разные исторические периоды,
главным образом на раннеклассовых и переходных этапах
общественного развития.
Между тем в истории до сих пор не обнаружено
неклассового государства, т. е. такого, в котором господствующий
слой не владел бы средствами производства. На ранних
классовых стадиях имущественное расслоение внутри правящего
слоя менее заметно, но оно, несомненно, существует наряду
с общей собственностью эксплуататоров на землю, на рабов,
на доходы от завоеванного населения (спартанская община
и илоты, Рим и провинции). В варварских королевствах
Западной Европы государство содействовало росту класса
феодалов, было активным проводником феодализации и,
следовательно, тоже никак не может считаться внеклассовым.
Общества, не подчиняющиеся экономическим законам или
подчиняющиеся каким-то необычным образом; отсутствие
классов или классы, которые в то же время не классы;
неклассовое государство — обо всем этом, как мы помним,
писали и сторонники теории азиатского способа производства,
с рассмотрения которой мы начали. Даже тот же
преимущественный интерес к цитатам и то же невнимание к реальным
фактам истории...
Как видим, невозможность доказать существование в
древности обычных, признанных всеми феодальных
отношений вынудила некоторых авторов к поискам особого
феодализма, который на поверку оказывается все тем же
азиатским способом производства. Мы и раньше отмечали, что
феодализм в древности, «азиатский» строй, единая
докапиталистическая формация, основанная на внеэкономическом
принуждении, в принципе весьма схожи.
Мы последовательно рассмотрели теории: «азиатскую»,
«феодально-рабовладельческую», «феодализма в древности»,
«личностную».
В попытках отыскать в них внутреннюю логику мы в ито-
70

ге вернулись к «азиатской» концепции, да еще в
расширенном виде: все общественные стадии, предшествующие капи*
тализму, стали сливаться в нечто бесформенное. В
результате задача — отыскать в докапиталистической истории этапы
и закономерности — должна решаться с самого начала.
Оказалось, что все новые гипотезы вертятся в порочном круге.
На пороге «рабовладельческой» концепции
У сторонников двух гипотез — феодализма в древности и
«классического» азиатского способа производства —
встречаем стремление сохранить свои теоретические построения в
ортодоксально-чистом виде, не допустить эклектического
смешения «феодальной» и «азиатской» историографических
линий в бесформенной всеобволакивающей туманности, как бы
она ни называлась: «вторичная» формация, «формация
экономического принуждения», общество «личностных
отношений», феодально-рабовладельческий или азиатско-феодально-
рабовладельческий строй. Целям сохранения первозданной
строгости концепции служит критика взглядов
соперничающей стороны. Наряду с критикой «рабовладельческой»
концепции (о которой мы уже писали) «феодалисты» и «азиат-
чики» энергично ищут и атакуют слабые пункты позиции
друг у друга. По нашему мнению, такая перекрестная
критика содействует разъяснению несостоятельности обеих
гипотез.
Приверженцы феодальной гипотезы, сильной стороной
которых является то, что они кладут в основу своих построений
реально существовавший, всеми признанный (в отличие от
азиатского) способ производства, подчеркивают, что
азиатский способ производства — нечто неопределенное,
конкретно никому не известное. В. П. Илюшечкин резко критикует
«личностную» теорию как пример, по его словам,
«фактического отрицания того, что в основе общественной эволюции
лежит развитие общественного производства и смена
способов производства, каждому из которых соответствует строго
определенная общественно-экономическая формация» [569,
86]. Он пишет про «безнадежно устаревшую, но зато
принадлежащую перу К. Маркса концепцию „азиатского
способа производства", которая уходила своими истоками в
гегелевскую особую азиатскую стадию самопознания
абсолютного духа» [569, 70]. «Идеи, давно уже ставшие мертвой
буквой марксизма, противоречащие ныне его живому духу,
вновь извлекаются на свет божий некоторыми под видом
„нового прочтения классиков марксизма", пропагандируются
и выдаются чуть ли не за новое слово в науке. Я имею в ви-
71

ду _ продолжает В. П. Илюшечкин,— например, пропаганду
идей „азиатского способа производства" ...[некоторыми
авторами] на страницах журнала „Вопросы философии4' под
видом исследований о марксизме. Если бы какой-нибудь автор
выступил с пропагандой допотопной теории флогистона,
химики усмотрели бы в этом лишь шутку, мистификацию или
явно патологический случай. А в исторической и
философской науке пропаганда подобных теорий, стоит лишь
сдобрить их парою ссылок на классиков марксизма, считается, к
сожалению, „научным поиском"» [569, 82]. Ни один самый
непримиримый приверженец «пятичленной» схемы не
критиковал сторонников гипотезы «азиатского» общества в столь
резкой манере.
Приведем еще выдержку из брошюры В. П. Илюшечки-
на: «Однако рекорд по части фактически нигилистического
отношения к теории исторического материализма
принадлежит, пожалуй, статье Л. С. Васильева „Социальная
структура и динамика древнекитайского общества*'. В ней дается
как раз „социально-культурная модель" первых китайских
классовых обществ. Поскольку Л. С. Васильев в данном
случае стоит на позиции структурализма 24, отказа от
марксистской исторической социологии, в этой его модели,
естественно, не нашлось места для классов, классовой борьбы,
классовой характеристики китайских государств эпохи древности
и средневековья и т. д. Решающую роль в определении
социальной структуры Китая и ее эволюции он отводит, по
существу, не развитию производительных сил и
производственных отношений, а некоему „надклассовому"
„конфуцианскому государству" как организации правящей просвещенной
элиты и конфуцианской идеологии. Иначе говоря, по Л. С.
Васильеву, не бытие определяет сознание, а, напротив,
сознание определяет бытие.
Нарисовав крайне извращенную картину
древнекитайского общества, он (Л. С. Васильев) делает, например, такое
сногсшибательное открытие, на которое может решиться лишь
человек, знающий о марксистском материалистическом
понимании истории понаслышке: государство в Китае выполняло
функции не столько надстройки, сколько базиса, оно-дебыло
„альфой и омегой, началом и концом социальной структуры".
Подобная же роль отводится им и конфуцианской
идеологии». В. П. Илюшечкин видит в этом «явный отход от
марксистского материалистического понимания истории,
распространение давно отжившей свой век концепции „азиатского
способа производства4' и чуждых нам методологических
теорий в исторической науке» [569, 87]. Не солидаризируясь с
тоном автора, признаем, что В. П. Илюшечкин подметил
определенные ошибки своих оппонентов. Надо лишь не забы-
П

вать, что ошибки эти сделаны в процессе исследования
сложных, нерешенных вопросов исторической науки и никто не
может быть застрахован от неверных выводов.
Решительное несогласие с концепцией азиатского способа
производства высказывает другой автор, которому также
близки представления о феодализме в древнем мире, —
Е. М. Медведев. Материал древней Индии, пишет он, «не
оставляет места для „азиатского способа производства", если
только не употреблять эти слова для обозначения сочетания
названных (феодального и рабовладельческого.— В. Н.)
укладов, но в таком случае говорить об особом способе
производства не приходится. Понятие „способ производства*4
имеет в виду специфический тип эксплуатации, но как раз
этого основного элемента в построениях сторонников
„азиатского способа производства" нет» [641, 77}. Как видим,
Е. М. Медведев недвумысленно отвергает не только
«азиатскую», но и «феодально-рабовладельческую» концепцию.
В то же время с ним трудно согласиться, когда он
находит (думает, что находит) общность важных положений
«рабовладельческой» концепции с гипотезой азиатского способа
производства. Та и другая, уверяет Е. М. Медведев, выделяет
«особый, четвертый способ эксплуатации — налоговый» [726,
32}. Правда, сам он в своих статьях убедительно
показывает, что относительно сторонников «рабовладельческой»
концепции дело обстоит иным образом, так как они считают
(и всегда считали) налоговую эксплуатацию в принципе
возможной в любых классово антагонистических формациях
(а значит, не выделяют ее в «особую, четвертую форму»).
В то же время преобладание государственных форм
эксплуатации (кстати, не только налоговой, но и
военно-грабительской, а также трудовых повинностей) явно составляет
особенность древних обществ. Известно, что в основе
эксплуатации при рабовладельческом способе производства,
рабовладельческих отношениях собственности (человек владеет
человеком, община — общиной) лежит прямое отчуждение
личности насильственными средствами. Известно также, что
государство, как таковое, в принципе во всех классовых
обществах есть машина насилия. Почему рабовладельческий
класс не мог использовать эту машину в качестве одного из
главных орудий эксплуатации?
Какой класс в данном случае эксплуатируется? В ряде
древних обществ — угнетенные типа илотов. В других
случаях это различные категории завоеванного, не входящего в
господствующую общину населения (можно назвать их
«порабощаемые»). А почему бы тогда, спросит читатель, не
назвать такой строй «азиатским»? Очень просто.
Дело в том, что гипотеза азиатского способа производ-
73

ства, какие бы правильные моменты в ней ни содержались,
отрицает частную земельную собственность на Востоке,
«рабовладельческая» же концепция исходит из наличия в
данных обществах частной собственности на средства
производства, развития рабства, господства грубых насильственных
форм эксплуатации. Как известно, на древнем Востоке
имелась частная собственность на средства производства,
отношения рабства на протяжении всего древнего периода
безусловно развивались, эксплуатация носила насильственные
формы. Эти признаки — решающие для отнесения
древневосточных обществ к рабовладельческому типу; они же делают
невозможным конструирование особого азиатского способа
производства.
В одной своей статье Е. М. Медведев подверг
развернутой и убедительной критике работы приверженцев
«азиатской» гипотезы — Н. Б. Тер-Акопяна, Л. С. Гамаюнова и др.
(726, 16, 22—23, 24}. Но и здесь автор не делает решающего
шага в сторону «рабовладельческой» концепции. Цитируя
наше положение о том, что «разница между рабовладельческой
и феодальной экономикой сводится в конце концов к доле
присваиваемого эксплуататором и оставляемого
непосредственному производителю продукта», он, например, замечает:
«Таким образом, мы можем убедиться, что для В. Н.
Никифорова не существует различия между феодализмом и
рабовладением по типу организации производства, что
различия в распределении имеют только количественный характер
и, следовательно, легко преодолимы простым изменением
нормы эксплуатации» [726, 33].
Согласиться с такой трактовкой нельзя. Прежде всего, что
понимается в данном случае под «организацией
производства»? Трактуемая в технологическом плане, она
действительно может быть схожей в разных общественных
формациях. Если же имеется в виду организация производства в
масштабе* общества, тогда при рабовладении и феодализме
она не может не быть различной, так как должна быть
приспособлена к совершенно разной степени контроля
эксплуататора над непосредственным производителем. В
рабовладельческом обществе контроль этот, государственный или
частный, в общем должен быть гораздо более жестким,
непосредственным, мелочным, поскольку степень собственности
эксплуататора на личность эксплуатируемого и на продукты
его труда максимально высока. Этому служат организация
господствующего класса по типу общины, контроль
государства над изъятием прибавочного продукта, господство
социальной психологии, оправдывающей и обосновывающей самые
жестокие методы эксплуатации. Разве все это не является
организацией производства в общественном масштабе?
74

E. M. Медведев повторяет ошибку всех без исключения
авторов гипотез, выступающих против «пятичленной»
схемы,— рассматривает надстройку в отрыве от базиса.
Экономика у него развивается, экономические формы меняются
сами по себе, в чистом виде. Поэтому он не замечает и того,
что его оппонент выходит за рамки узкоэкономических
представлений. Только этим можно объяснить уверенность
Е. М. Медведева в том, будто оппонент признает лишь
«количественную» разницу между рабовладением и
феодализмом. Мы постоянно подчеркиваем, что рабовладельческая
формация отличается от феодальной принципиально иными
отношениями собственности и совершенно иной надстройкой,
что переход от первой ко второй совершается в виде
скачка, т. е., по существу, революционным путем. Совершенно
очевидно, что все эти изменения относятся к числу
качественных. Не менее очевидно также, что в основе этих
качественных изменений обязательно лежат и подготовляют их
изменения количественного характера вроде упомянутых выше
изменений нормы прибыли.
Хотя неясность в этом пункте мешает Е. М. Медведеву
понять точку зрения последователей В. В. Струве, все же
главное, как нам кажется, состоит в том, что он обоснован*
но отвергает «азиатскую» гипотезу.
Таким образом, когда сторонники феодализма в древнем
мире критикуют последователей «азиатской» гипотезы, они
попадают в точку, обращаясь же против
«рабовладельческой» концепции, бьют мимо цели. Им кажется, что они
борются на два фронта, фактически же, когда они делают
удачные критические выпады, они приближаются к
«рабовладельческой» концепции, не делая, однако, последнего,
решающего шага.
Движение в направлении «пятичленной» периодизации
можно отметить и у некоторых приверженцев гипотезы
азиатского способа производства. Так произошло с Ф. Тёкеи в
момент, когда он попытался обосновать «азиатскую» концеп~
цию конкретными фактами истории Китая.
По словам Тёкеи, азиатский деспотизм, при отсутствии
частной собственности на землю, в чистом виде
господствовал в Китае II тысячелетия до н. э. (период Шан-Инь). С X
по III в. до н. э. (период Чжоу) «чистой» формации
азиатского способа производства уже не существовало, она эволю^
ционировала в направлении, как утверждает автор,
«античного рабовладельческого общества» [1038, 71—72].
В китайском обществе, рассуждает он, можно обнаружить те
же явления, что и в греко-римском мире: власть
аристократии сменяется тиранией (объединение Китая императором
Цинь Ши-хуаном); со II в. до н. э. по II в. н. э. (период
75

Хань) китайское общество приобретает черты,
напоминающие «античные европейские формы развития частной
земельной собственности»; восстание II в. н. э. («желтых повязок»)
кладет конец «китайской античности»; за ним следует
нашествие варваров, которое — совсем как в Европе —
сопровождается рождением новых форм зависимости и собственности
на землю [1038, 72—78]. Автор называет эту земельную
собственность «феодальной» [см. 1038, 79, 80}. И вообще, в
средние века в Китае, по словам Тёкеи, наблюдаются черты
«азиатского феодализма», все больше развивается, за счет
государственной, частная земельная собственность,
расцветают торговые города. Все — почти как в Европе...
Нарисовав картину развития в общих чертах подобного
европейскому, Ф. Тёкеи закономерно приходит к выводу о
переходном, не самостоятельном характере азиатского способа
производства, о том, что он не противоречит теории пяти
основных формаций, «потому что тенденция закона общего
развития проявляется даже в плане азиатского способа
производства» [1038, 88}.
В этом месте мы решительно не понимаем автора. Он
наметил в реальной истории Китая этапы, сходные с
европейским рабовладением и европейским феодализмом. Разница с
Европой, конечно, есть: Китай более централизован,
удельный вес государственной собственности на землю в нем выше,
а темпы развития медленнее европейских. Но все же этапы,
даже очень похожие на европейские, есть и здесь. Что мешает
Ф. Тёкеи, увидевшему в докапиталистическом Китае две
большие полосы развития, остановиться на этом выводе? Но
он добавляет: этапы, намеченные им, действительно
существуют, однако в рамках в общем неизменного, стабильного
строя азиатского способа производства. Желание
обязательно втиснуть конкретную историю в надуманную схему —
желание, которое Ф. Тёкеи и другие авторы приписывают
сторонникам «пятичленной» схемы,— выступает здесь особенно
ярко.
Для того чтобы сделать свою гипотезу максимально
ясной, Ф. Тёкеи рисует следующие чертежи, в которых «и»
означает индивидуум, «о» — община и «з» — земля [1038,49]:
/. Азиатское
общество
U
Античное
общество
з. Общестбо древних
германцев
Z/v jO
76

Как видно из схемы, при азиатском способе
производства (1) владение каждого индивидуума землей
опосредовано общиной, иными словами, владеть землей можно только
через общину. Община германского типа (3) прямо
противоположна азиатской; участие в общине обусловлено
владением землей, здесь на первом плане — индивидуальное
землевладение. В античном обществе (2) действуют обе линии
связи индивидуума с землей — непосредственно и через
общину. Казалось бы, действительно три принципиально
различные модели.
Но несколькими страницами ниже [1038, 60]. Тёкеи,
проводя свою идею о переходном характере азиатского способа
производства, видоизменяет первую модель, показывая, что
и в «азиатском» обществе идут процессы формирования
индивидуальной собственности наряду с общинной:
4. Азиатское
общество
у\ 7°
Достаточно сравнить этот новый чертеж с созданной
автором графической моделью античного строя (2), чтобы
увидеть: перед нами в основе одна и та же модель, только во
втором, «азиатском» варианте (4) одна из стрелок намечена
пунктиром и несколько не доведена до конца, что, по мысли
автора, призвано показать переходный, не полностью еще
сформировавшийся характер «азиатского» общества. Иными
словами, на этих двух чертежах изображены модели одного
и того же общества — в начальной стадии и в завершенном
виде. (Чертеж 1 отражает, по существу, последнюю стадию
первобытнообщинного строя, а чертеж 3 — раннефеодальное
общество.) Следовательно, «азиатское» общество, в
трактовке Тёкеи,— по существу, ранняя фаза античного, хотя автор
такого вывода почему-то не формулирует.
Приближение к «пятичленной» концепции и одновременно
нежелание идти до логического конца находим в работах и
другого сторонника теории азиатского способа
производства — Г. Левина. Он тоже синолог и рассматривает
проблему смены докапиталистических формаций на примере Китая.
Г. Левин полагает, что с XVII по IV в. до н. э. в Китае
господствовал азиатский способ производства — не было
частной собственности на землю, государство противостояло об-
77

щинам. С IV в. до н. э. в китайском обществе развивается
частная земельная собственность [953, 225]. Г. Левин
понимает, что по крайней мере с этого времени нелепо говорить
о формации азиатского способа производства. Поэтому он
помещает между IV в. до н. э. и периодом проникновения
западного капитализма в Китай вторую классовую
антагонистическую формацию, которую называет
«докапиталистической» [950, 22]. Таким образом, если Тёкеи оставался до
«рабовладельческой» концепции один шаг — назвать этапы,
намеченные им внутри общества азиатского способа
производства самостоятельными формациями, то Г. Левин сделал и
этот шаг. Ему осталось совсем немного: назвать строй,
существовавший в древнем Китае, рабовладельческим, а в
средневековом — феодальным. Тем более что, как мы видели,
даже Тёкеи, периодизация которого почти совпадает с левин-
ской, не избегал терминов «античный» и «феодальный».
К нашему удивлению, Г. Левин обнаруживает особенное
упорство в этом последнем пункте, который нам кажется
почти формальным. Факты истории у него сложились в одну
схему, но он продолжает настаивать на иной, согласно
которой первая формация, обнаруженная им в древнем Китае,
основывалась на азиатском способе производства и
характеризовалась относительной застойностью. Хотя, казалось быг
о какой застойности можно говорить, если классовое
общество складывается в середине II тысячелетия до н. э., а уже
в IV, в. до н. э. Китай переходит от одной формации к
другой: таких темпов не знала даже история античности. Г.
Левин считает, далее, что второй классово антагонистической
формации в Китае, поскольку она возникла из общества,
основывающегося на азиатском способе производства, также
была свойственна относительная застойность. Китайское
общество (это, по словам автора, стало ясно приблизительно к
IV в.) оказалось не в состоянии собственными силами
успешно разрешить снова и снова обострявшиеся противоречия
между характером производительных сил и
производственными отношениями. Китай не мог собственными силами прийти
к капиталистическому строю. Этот вывод автора
декларативен, не поддается доказательству и проверке, так как в
реальной жизни Китай, даже если бы он был «в состоянии»
сам прийти к капитализму, фактически не успел сделать
этого до вторжения западных капиталистических держав.
Привязанность автора к азиатскому способу производства
тем удивительней, что не только факты китайской истории
ложатся у него, по существу, по правильной схеме, но и
некоторые теоретические слабости концепции азиатского
способа производства ему отчетливо видны. Так, Г. Левин резко
критикует тех, кто преувеличивает роль географического фак-
78

тора в истории. В своих работах он то и дело напоминает,
что не географическая среда, а тип производственных
отношений определяет характер всякого общества [949, 140—141].
Нам кажется, что Г. Левин даже перегибает несколько в этом
вопросе, так как марксистский метод вовсе не отрицает
большой роли указанного фактора. На заре цивилизации, в
условиях исключительно большой зависимости человека от
природы, географический фактор мог, по нашему мнению, играть
в каком-то смысле решающую роль, намного ускоряя
прогрессивное развитие одних обществ и задерживая другие
(это воздействие могло осуществляться, естественно, только
через посредство системы производственных отношений).
Отрицая роль географических условий, в частности —
необходимость на Востоке крупных ирригационных работ как
обязательную предпосылку возникновения классового
общества и государства, Г. Левин выдвинул на первое место
другой внешний фактор — нападение кочевых народов на
оседлые. Набеги кочевников содействовали возникновению в
Китае азиатской деспотии, они, по мнению автора, — одна из
причин существования тех двух формаций, для второй из
которых он даже не успел подобрать название [952, 112, 113].
От статьи к статье сомнения Г. Левина растут. Он не в
состоянии, по его собственному признанию, отделаться от
впечатления, что некоторые приверженцы концепции
«смешанной формации» не всегда вполне понимают, что ведущим
принципом определения формации является выделение
доминирующего типа производственных отношений. Нельзя,
утверждает он, говорить о государственной эксплуатации,
игнорируя вопрос — чьим инструментом власти служит данное
государство, эксплуатирующее непосредственных
производителей. Г. Левин подметил также, что некоторые участники
дискуссии отрываются в своих рассуждениях от закона
обязательного соответствия производственных отношений
характеру производительных сил. Можно высказать
предположение, что процесс развития взглядов Г. Левина на этом не
закончится.
Резко выраженное несогласие со многими положениями
«азиатской», «личностной» и «смешанной» теории содержится
и в работах Ю. И. Семенова. Колеблясь, как мы показали
выше, между «феодалистами» и сторонниками «смешанной»
формации, прибегая иногда, правда чисто внешне, даже к
«азиатской» терминологии, Ю. И. Семенов видит, однако,
теоретическую несостоятельность многих постулатов этих
трех гипотез.
В отличие от других участников дискуссии, он провел
некоторый историографический анализ работ не только
оппонентов, но и союзников. Как обычно, наибольшую пищу дали
79

ему работы последних, в частности Л. С. Васильева,
М. В. Крюкова.
Отметив, что факты, собранные М. В. Крюковым,
свидетельствуют в пользу признания древнейшего китайского
общества — эпохи Инь — классовым, Ю. И. Семенов указывает,
что Крюков непоследователен: называет одни и те же
социальные образования то «родами», то «племенами», то
«племенными объединениями» и в то же время проводит
параллель между ними и безусловно классовым обществом шуме-
рийских городов-государств [752, 153—155]. Не менее
противоречивы, указывает Ю. И. Семенов, взгляды Л. С.
Васильева, который в один период «перехода от доклассового
общества к развитому классовому» включает и эпоху становления,
и начальный период истории уже возникшего классового
общества (см. 752, 157].
Тогда же, в 1966 г., т. е. в разгар дискуссии, Ю. И.
Семенов отметил, что Ж. Сюрэ-Каналь и М. Годелье стирают
грань между формирующимся классовым и сложившимся
раннеклассовым обществом, которую «нельзя не учитывать
без риска исказить картину действительности» {752, 156].
Сошлемся, наконец, на статью Ю. И. Семенова,
опубликованную в 1970 г., после перерыва в несколько лет, которая
могла бы показать, учел ли автор уроки пяти лет дискуссии.
Статья резко отличается от прошлых работ Ю. И. Семенова.
Автор даже не вспомнил свою «кабальную формацию».
Критика сторонников «рабовладельческой» концепции, слабая и
в прежних его статьях, отсутствует. Весь арсенал аргументов
пущен в действие против гипотез Л. С. Васильева и
И. А. Стучевского, Г. А. Меликишвили, А. Я. Гуревича,
которые, как показывает автор, практически упраздняют
понятие общественно-экономической формации [см. 753, 84—86,
88]. Основные критические доводы Ю. И. Семенова на этот
раз совпадают с нашими 25.
Нельзя, впр)Ъчем, не отметить, что в критике названных
теорий Ю. И. Семенов иногда перегибает палку. В конце
50-х годов, когда нынешняя дискуссия еще только-только
начиналась, в «Вестнике древней истории» была помещена
статья 3. И. Ямпольского [827], в которой говорилось о
превращении верхушки родового общества, жрецов и старейшин,
в эксплуататорскую знать. Этого оказалось достаточно, чтобы
Ю. И. Семенов откликнулся возмущенным письмом в
редакцию, предъявив автору статьи обвинение в распространении
антимарксистской «организаторской» теории происхождения
классов, «ярым защитником которой был известный
ревизионист махист А. Богданов» [749, 205].
Мы снова обращаем внимание читателей на то, что никто
из защитников «пятичленной» формулы не писал в таком то-
80

не о своих оппонентах. К тому же в данном случае Ю. И.
Семенов и по существу неправ. «Организаторская» теория
происхождения классов не жупел, который можно вытаскивать
при любом напоминании о роли «организаторов» в истории.
Взгляды А. А. Богданова неверны потому, что он
игнорировал решающую роль способа производства и классовой
борьбы, но не потому, что «организаторы» по своей природе
почему-то не могли занять в процессе классообразования
видное место. 3. И. Ямпольский в своем ответе [см. 828]
справедливо отвел обвинения Ю. И. Семенова 26.
В других случаях Ю. И. Семенов в своей критике часта
бывает прав. Отрицание им неправильных положений
противников «рабовладельческой» концепции не может не толкать
его в сторону сближения с этой концепцией. Но автор
упрямо закрывает глаза на этот путь, кажется единственный,
который не ведет в тупик.
В статье 1966 г., подробно показав внутреннюю
противоречивость концепции Л. С. Васильева, которая «ровным
счетом ничего не объясняет» [752, 159], Ю. И. Семенов все же—
без всяких доказательств, зато в громких выражениях —
объявил заслугой Л. С. Васильева, что тот не хочет признать
китайское раннеклассовое общество рабовладельческим [752,
161]. В статье 1970 г., показав не менее убедительно
несостоятельность построений, приводящих к тому, что
«категория формации окончательно перестает быть понятием о
закономерной стадии развития общества» [753, 85], Ю. И.
Семенов поторопился перечеркнуть это свое недвусмысленное
утверждение другим, согласно которому «общие положения
известны... авторам (этих построений.— В. Н.) нисколько не
хуже, чем тем, кто взялся бы их таким образом поучать.
И если они отошли от них, то исключительно лишь потому,
что накопленный исторической наукой фактический
материал не укладывался в рамках привычных представлений а
смене общественно-экономических формаций» [753, 86}.
Для Ю. И. Семенова «пятичленная» периодизация столь
явно, столь бесспорно неверна, что, по существу, даже не
нуждается в опровержении. Можно отрицать, полагает он,
какие-либо даже общие установки противников «пятичленной»
формулы, цо о возвращении к «рабовладельческой»
концепции во всяком случае не может быть и речи. Так ли это?
Ю. И. Семенов доказывает, на наш взгляд правильно, что
нельзя отказываться от признания определяющей в конечном
счете роли уровня производительных сил. Но как тогда
поступить с его же тезисом, что феодальные отношения могли
иногда предшествовать рабовладельческим? Ведь эти две
формы производственных отношений соответствуют двум
совершенно различным уровням производительных сил.
6 Зак. 3
81

Ю. И. Семенов отвергает — по нашему мнению,
справедливо — нападки на так называемую «магистральную линию»
развития человечества. Но как совместить эту ясную позицию
с встречающимися у автора такими, например, туманными
фразами: «„Доклассовая" и „раннеклассовая" формации,
являясь стадиями развития человеческого общества в целом,
никогда не выступали как стадии развития каких-либо
определенных социальных организмов» [753, 93; см. также 753,
951]? Как совместить критику основных положений
сторонников «смешанной» и «азиатской» формаций с собственными
«феодально-рабовладельческой» и «кабальной» гипотезами
Ю. И. Семенова?
Материалы, проанализированные в данной, первой части
нашей работы, конечно, сами по себе недостаточны, чтобы
доказать правильность «пятичленной» концепции всемирной
истории. Они, однако, уже сейчас позволяют, пожалуй,
утверждать, что гипотезы, противопоставляемые «пятичленной»
периодизации, внутренне противоречивы и, в сущности, не
поддаются доказательству.
Авторы этих гипотез вправе сказать: может быть, все это
так, но мы — ищем! Что ж, пусть, ищут. И когда найдут,
может быть, смогут убедить и нас.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
К ИСТОРИИ ВОПРОСА
Но зачем вообще «ужно знать
историю экономического учения Маркса?*
Не довольно ли будет изучить само
это экономическое учение?.. Это
необходимо сделать потому, что
экономическое учение Маркса может
быть по-настоящему понято только
в его развитии, становлении. Иначе
оно неизбежно будет усвоено
догматически, т. е. искаженно,
неправильно и неглубоко.
В. С. Выгодский. История
одного великого открытия
Карла Маркса.
В работах, связанных с современной дискуссией, ссылки
на труды К. Маркса и Ф. Энгельса, которых считают
создателями теории азиатского способа производства, занимают
весьма большое место. С нашей точки зрения, простая
констатация несомненного в принципе факта — что К. Маркс и
Ф. Энгельс являются авторами представления об азиатском
способе производства — не только недостаточна, но и ведет
к искажению реальной исторической картины. Необходимо
проверить, какое место это представление занимало в их
учении об общественно-экономических формациях, а также в
произведениях В. И. Ленина, проследить эволюцию
взглядов основоположников марксизма по данной проблеме. Для
этого же крайне важно установить источники, на базе
которых возникли указанные воззрения 1.
Гипотеза Бернье — Монтескье
Постоянные связи западноевропейцев с великими
державами Южной и Восточной Азии — Индией и Китаем —
установились, как известно, в XVI в. К XVII в. относятся первые
попытки научно обобщить ставшие известными в Европе
факты относительно общественного строя азиатских стран.
Понятие «общественный строй», разумеется, отсутствовало,
но общественные отношения вновь «открытых» стран живо
интересовали европейских ученых. Часть из них, закрывая
глаза на специфические черты Востока, стихийно встала на.
6*
83

позицию, согласно которой общество в странах Азии в
принципе не отличалось от европейского — те же дворянство,
духовенство, крестьянство, монархи, т. е. фактически тот же
феодализм. Те же, кто пытался проникнуть в восточную
специфику, с самого начала обратили внимание на отличные от
Европы формы земельной собственности. Томас Роу,
английский посол при дворе Джахангира (шаха из династии
Великих Моголов), писал, что в Индии нет иной земельной
собственности, кроме собственности монарха, что император —
наследник всех своих подданных [см. 383]. Современный
историк С. Н. Мухерджи считает Т. Роу основоположником всей
теории восточного деспотизма [397, 9].
Однако, если говорить об обстоятельной разработке этой
теории, пальма первенства принадлежит французам, которым
в XVII—XVIII вв. бесспорно принадлежало первое место в
гуманитарных отраслях мировой науки, в частности в
разработке историко-философских проблем. Глубокий интерес
к Китаю и Индии возник вначале в кружке друзей и
соратников известного Гассенди, выступавших в первой половине
XVII в. предшественниками французского материализма
XVIII в. К ним примыкали Сирано де Бержерак, Мольер и
забытый ныне поэт и критик Жан Шаплен, пользовавшийся
покровительством Ришелье и Кольбера. Старшим по
возрасту в кружке был Франсуа Ламот Левайе (1588—1672),
философ, ученик Монтеня и предшественник Бейля, автор
известных в то время «Диалогов Горация Тюберо», с 1640 г.—
воспитатель маленького Людовика XIV. Одним же из
самых ревностных, энергичных, преданных Гассенди учеников
.был Франсуа Бернье (1620—1688), сын анжуйского
крестьянина, врач, перу которого принадлежали язвительные
памфлеты против обскурантов, едва не стоившие тюрьмы и
ученику, и учителю.
В кружке читались и изучались книги Сигизмунда Гер-
берштейна о Московии, Дакоста об Индии, Марко Поло и
Триго о Китае. Следуя за своим учителем, который первым
обобщил открытия титанов новой науки — Коперника,
Галилея, Кеплера, Тихо Браге и смог опровергнуть
канонизированное учение Аристотеля о природе, соратники Гассенди
стремились собрать воедино сведения о большом, еще
недавно неизвестном европейцу мире, чтобы получить
представление о человечестве в целом. Из-под пера участников кружка
вышли две работы, которым суждено было положить начало
двум направлениям в оценке стран Востока европейской
наукой последующих столетий.
Одна — «Конфуций — Сократ Китая» (часть труда
«Добродетель язычников»)—принадлежит Ламоту Левайе [396].
Автор, основываясь на работах миссионеров Триго и Борри,
84

ставил Конфуция рядом с канонизированными Платоном и
Сократом, заявляя, что китайская философская мысль
превосходит греческую, а общественный строй — еще и в XVII в.
идеал для европейцев. Китай он рисовал как государство
ученых, построенное на принципах высокой морали («Никто,
кроме философов, не правил Китаем» [396, 143]), как
патриархальную деспотию, страну всеобщего благополучия и
благоденствия.
Как ни благородно было стремление Ламота Левайе
расширить картину известного тогда европейцам мира и дать
народам Азии должное в ней место, приходится признать,
что его описание китайского общества далеко от
действительности. По существу, Китай для автора важен был не сам по
себе, а как модель «благожелательного деспотизма»,
которую он демонстрировал европейским монархам.
Вторая работа появилась спустя почти 30 лет. Автор ее,
Бернье, в отличие от Ламота Левайе, который писал о Китае
по книгам, смог в своей работе об Индии основываться на
собственном знании страны. После смерти Гассенди и
распада кружка Бернье уехал в Индию, где долго служил
придворным врачом падишаха Аурангзеба. В 1669 г. он
вернулся в Европу, обогащенный многолетним опытом наблюдений.
Франция этого времени мало напоминала знакомую ему
Францию времен Фронды: абсолютистский режим
Людовика XIV и Кольбера вступал в зенит; политика
меркантилизма сопровождалась широкими планами колониальных
захватов. Рос интерес к Востоку, вызванный как колониальной
политикой, так и параллелями, напрашивавшимися у
европейского читателя при сравнении французского абсолютизма
с азиатскими деспотиями. Эти моменты нашли отражение в
произведениях Бернье, написанных после его возвращения.
По-видимому, в теоретическом отношении влияние на автора
оказал труд Гоббса «Левиафан»2. Образ
государства-чудовища, Левиафана, для которого нет законов, отчасти
перекликается с впечатлением Бернье о восточных деспотиях. Но,
в то время как Гоббс оправдывал своего Левиафана и видел
в нем порождение объективных законов прогресса, Бернье
подошел к государственному строю некоторых стран
Востока резко критически.
Важнейшая книга Бернье — «История последних
политических переворотов в государстве Великого Могола» [87; 368;
369] — написана на основе личных впечатлений. Выводы
Бернье по социально-экономическим проблемам особенно
концентрированно выражены в его записке генеральному
контролеру финансов Франции Кольберу «О площади,
занимаемой Индостаном, обращении золота и серебра, которые
попадают туда, чтобы там и остаться, о причине упадка ази-
85

атских государств». Один автор XVII в. следующим образом
рассказывал историю записки: «Государь рассматривает все
в настоящее время как свою частную собственность и
налагает подати какие ему угодно. Когда месье Кольбер был
министром, то был подвергнут обсуждению общий вопрос: не
следует ли королю вступить в фактическое владение всеми
землями Франции? Не превратить ли их в королевские
домены, чтобы пользоваться ими или сдавать в аренду, смотря
по тому, как захочет этого двор, и не обращая внимания на
прежних владельцев, наследственные права и давние
привилегии. Месье Кольбер послал за одним знаменитым
путешественником, который прожил несколько лет при восточных
дворах, и долго расспрашивал его, как управляют этими
имуществами на Востоке. Тогда этот путешественник счел
себя вынужденным напечатать письмо, обращенное к
Кольберу. В этом письме он старается дать понять, как изнывают
несчастные жители восточных стран и как тирания является
там причиной запустения прекраснейших стран» {277, 27—28}.
Бернье был представлен Кольберу своим старым другом
Шапленом, имевшим доступ к всесильному министру (на
Шаплене лежала обязанность составлять для Кольбера
списки литераторов, отечественных и иностранных, достойных
субсидии французского короля).
Книга Бернье об Индии с приложенными к ней письмами
автора к Ламоту Левайе, Шаплену, де Мервейлю (одному
из своих корреспондентов, связанному с известным в то
время издателем книг о путешествиях М. Тевено) и запиской
Кольберу имела огромный успех. За семь лет она была
издана девять раз; кроме Парижа — в Лондоне, Амстердаме,.
Франкфурте, Милане; в 1833 г. насчитывалось 29 ее
изданий. За Бернье прочно утвердилось прозвище «Великий
Могол». Он написал также оставшуюся неопубликованной
работу о Китае, в которой интерпретировал конфуцианских
классиков и вслед за Ламотом Левайе призывал
французских королей учиться у китайских императоров мудрости
[см. 800,. 142].
Однако в книге об Индии — стране, которую Бернье знал
не с чужих слов, он идет по совершенно другому пути.
Индия, в XVII в. раздробленная на ряд государственных
образований, страдавшая от постоянных войн и смут, казалась
европейцам, в противоположность упорядоченному,
стабильному Китаю, классическим примером неустроенности, застоя
и упадка.
Бернье, с его склонностью искать материальные причины
исторических явлений, видел ключ к объяснению всего
происходящего в Индии в отсутствии частной собственности на
землю. «Великий Могол, — писал он, — является наследни-
86

ком всех эмиров, или вельмож, и мансеодаров, или
маленьких эмиров... все земли государства,— а это имеет
важнейшие последствия, — составляют его собственность за
исключением кое-каких домов или садов, которые он позволяет
своим подданным продавать, делить или покупать друг у
друга по их усмотрению» (87, 184—185].
«Все земли империи, — разъяснял в другом месте
Бернье, — составляют собственность государя и раздаются
как бенефиции, носящие названия джагир (в Турции их
называют тимар), воинам армии вместо жалованья или
пенсии, смотря по тому, что имеет в виду слово джагир, которое
означает место, которое надо взять, или место с пенсией.
Таким же образом они раздаются губернаторам вместо пенсии
и на содержание войск с тем условием, чтобы из излишка
доходов от земли они давали ежегодно некоторую сумму
государю в качестве откупа, либо же государь оставляет их за
собой в качестве личного удела своего двора, который
никогда или почти никогда не дается как джагир; он сдает эту
землю откупщикам, которые должны ему вносить ежегодно
некоторую сумму. Благодаря этим платежам и те и другие,
т. е. люди с тимарами, губернаторы и откупщики имеют как
бы неограниченную власть над крестьянами, да и немалую
над ремесленниками и торговцами в городах, местечках и
селах их округа» [87, 201].
Как видим, Бернье не только добросовестно описывал то,
что видел, но и давал фактам во многом правильное
объяснение. Земли, находившиеся в руках индийской знати, он
рассматривал как условные владения, подобные европейским
бенефициям, т. е. по существу как одну из феодальных форм,
Европой уже пройденных. Если бы автор был
последователен, то сама постановка вопроса о принципиальном отличии
общественного строя Индии от европейских стран стала бы
невозможной.
Однако рассказ Бернье создавал впечатление, будто
указанная система земельных отношений существует в Индии
вечно. В то время европейским ученым не было известно, что
еще в древней Индии широко было распространено
наследственное землевладение и что во всей индийской истории
условная и .безусловная земельная собственность
сосуществовали. XVI век и первая половина XVII в. просто были одним
из периодов временного преобладания условной
собственности.
Исходя из убеждения в неизменности системы земельных
отношений, Бернье делал вторую ошибку: объяснял все
отрицательные явления современной ему индийской жизни
отсутствием частной собственности. Между тем установление
системы условного землепользования, содействуя централи-
87

зации, везде обычно благоприятствовало временному
укреплению феодального порядка, росту товарно-денежных
отношений, подъему сельского хозяйства и культуры (например,
в Индии XVI в., т. е. до Аурангзеба). Бернье, увлеченный
своей гипотезой, объяснял упадок страны не политическим
распадом (обусловленным в конечном итоге ростом частно-
феодальных тенденций), а чрезмерной централизацией.
Именно по этой причине, утверждал он, ни крестьяне, ни
владельцы условных наделов, ни губернаторы не заинтересованы в-
обработке фактически им не принадлежащей земли, которой
они могут лишиться в любой момент; тирания властей, их
произвол переходят все границы, отнимая у крестьян и
ремесленников «все необходимое для жизни». «Вот почему эти
азиатские государства на наших глазах приходят в
состояние полного упадка», — писал Бернье, распространяя свой
вывод также на другие посещенные им страны — на Иран и
Турцию.
По существу, начав с того, что земельные наделы в
Индии подобны бенефициям феодальной Европы, Бернье в ходе
изложения перешел к толкованию понятия «собственность»-
исключительно в смысле той земельной собственности,
которая господствовала в XVII в. на его родине. Гипотеза
Бернье воспринималась как тезис о полном отсутствии на
Востоке каких бы то ни было форм земельной собственности^
кроме собственности государства (монарха). «Эти три
государства — Турция, Персия и Индостан,— резюмировал он,—
уничтожив понятие „мое*4 и „твое" по отношению к
земельным владениям, что является основой всего, что есть в мире
ценного и прекрасного, поневоле очень похожи друг на друга
и имеют один и тот же недостаток: рано или поздно их
неизбежно постигнут те же бедствия, та же тирания, то же
разорение, то же опустошение» [87, 206].
Бернье, как и Ламоту Левайе, Восток нужен был как
модель решения европейских проблем, на этот раз модель
отрицательная.
Идеолог молодой • буржуазии отстаивал развивающуюся:
буржуазную собственность от поползновений феодального
государства. «Итак,— писал он Кольберу,— не дай бог, чтобы
наши европейские монархи стали собственниками всех
земель, которыми владеют их подданные. Тогда их государства
оказались бы далеко не в том состоянии, в котором они
находятся, не такими обработанными, населенными, хорошо
застроенными, богатыми, культурными и цветущими, какими
мы их видим теперь. Наши короли гораздо богаче и
могущественнее, чем короли Индостана, и надо признаться, что
они обслужены гораздо лучше и более по-царски. Между тем
они могли бы легко оказаться королями пустынь, нищих и
88

варваров, каких я только что изобразил». «Те, которые
желают иметь все, — без стеснения угрожал автор Кольберу и
Людовику XIV, — теряют в конце концов все и, желая стать
слишком богатыми, оказываются в результате лишенными
всего или по крайней мере весьма далекими от той степени
•богатства, которую им сулит слепое честолюбие и слепая
страсть стать более неограниченными властителями, нежели
это позволяют законы божеские и природы» [87, 206—207].
Ценность гипотезы Бернье состоит в попытке найти
материальную основу исторических законов. Резкое же
противопоставление им Востока Западу, его объяснение
экономических основ восточного деспотизма и причины отставания
Востока — все это не подтвердилось в свете позднейшей
науки.
Но своему времени подход Бернье был вполне созвучен.
Не удивительно поэтому, что другие путешественники,
современники Бернье, — купцы Шардэн, Тавернье — пришли в
своих записках об Индии и Иране к аналогичным выводам
[372а; 414].
Обе линии — Ламота Левайе и Бернье — сразу нашли
продолжателей. Распространению интереса, в частности, к
Китаю много содействовал в то время спор «о китайских
обрядах», имевший место в католической церкви между 1645 и
1715 гг. Иезуиты уверяли, что обряды конфуцианства не
противоречат христианской религии (подобная трактовка
должна была облегчить обращение «китайских язычников» в
христианство); доминиканцы и францисканцы не соглашались с
ними. В конце XVII — начале XVIII в. появились труды
иезуитов Л. Леконта и Ж. Дюальда, которые, особенно
последний, использовав собранный миссионерами большой
материал о Китае, рисовали идеализированную картину
господствовавших там порядков. Правление философов,
выдвижение лиц независимо от социального происхождения и
богатства — все это выдавалось за чистую монету;
упоминания о суевериях и догматизме в Китае тщательно снимались
при редактировании. На взгляды миссионеров, несомненно,
влияла прочная китайская традиция, изображавшая Китай
центром мировой цивилизации, а все остальные народы
«варварами».
Особые цели преследовал, проявляя интерес к Китаю,
знаменитый маршал Вобан; про него говорили, что он вывел
свой проект нового земельного налога, призванного
облегчить положение французских крестьян, из китайского опыта
{конечно, идеализированного).
Осуждение в конце концов «китайских обрядов» папой
Климентом XI не случайно совпало с первыми
ожесточенными нападками на Китай и его культуру. Атака велась с пвух
89

сторон: Фенелоном, выступавшим под флагом христианской
ортодоксии, и знаменитым писателем Даниэлем Дефо.
Первый в своем произведении [382] изобразил, в пику Ламоту
Левайе, спор Сократа с Конфуцием, из которого Конфуций
выходил посрамленным. Китайцы в диалоге объявлялись
«самым тщеславным, самым суеверным, самым эгоистичным,
самым несправедливым и лживым народом на земле» [382,
12}. Второй яростно критиковал и высмеивал Китай с
позиции радикальных слоев капиталистической Англии. Его
инстинктивно возмущало преклонение перед деспотизмом и
«скандальным несовершенством» китайского строя, при
котором приговоры выносятся «по мгновенно сложившемуся
впечатлению», а о людях говорят, что «если вы прикажете им
повеситься, то они только поплачут немножко и немедленно
повинуются» [цит. по: 783, 152].
Фенелон и Дефо противопоставляли мнениям своих
оппонентов не столько научные доводы, сколько эмоциональные
тирады, рисуемая ими картина Китая была во многом
карикатурной. Поэтому их возражения не повлияли серьезно на
концепцию восточного общества, складывавшуюся у ученых
XVIII в. В этом столетии панегирическое и острокритическое
направления в изучении стран Востока представлены такими
титанами, как Вольтер и Кенэ (первое), Монтескье и Руссо
(второе).
Китай привлекал Вольтера и физиократов как идеальная
якобы модель просвещенного деспотизма. Вольтер выступил
в качестве почитателя и продолжателя Ламота Левайе, у
которого многое заимствовал. Согласно Вольтеру, в Китае
господствует деизм, учение Конфуция — «чистая мораль»;
Китай только по форме может называться деспотией, на деле
он управляется «государем-философом» в интересах народа.
Вследствие всего этого, утверждал он, китайское государство
вправе считать себя «несравненно более цивилизованным,
чем европейские варварские страны» [цит. по: 139, 103].
Фантастические суждения Вольтера, объяснявшиеся
односторонностью источников и пристрастностью автора,
заинтересованного не столько в изучении Китая, сколько в
подыскании поучительного примера для воспитания европейских
монархов, критиковались уже некоторыми его современниками.
Так, миссионер аббат По свидетельствовал, что Китай «не
столь счастлив и не столь мудр», как его изображает
Вольтер, что «его терзают еще большие злоупотребления, чем те,
на которые жалуются в наших западных странах» [цит. по:
139, 114].
Картина Востока, рисовавшаяся панегиристами, была,
несомненно, гораздо менее научной и объективной, чем
концепция Бернье. Но в вопросе о частной собственности такие
90

авторы, как Вольтер, стояли на более реалистических
позициях. Правда, они исходили из того, что некоторые страны
Востока процветали, а процветание без охраны частной
собственности казалось им немыслимым. В Китае, писал
Вольтер, «жизнь, честь и имущество» находятся под охраной
закона [цит. по: 139, 103]. Аналогичные мысли высказывал он
об Индии. «Ни писатели, переписывающие басни для
издательств, ни наши миссионеры, ни наши путешественники, —
резко заявлял Вольтер,—до сих пор не сообщили нам
правду... Они верили, будто императору (Индии. — В. Н.)
принадлежит имущество всех подданных и ни один человек,
от Кашмира до мыса Коморин, не владеет собственностью.
Даже такой философ, как Бернье, писал такое генеральному
контролеру Кольберу. Было бы весьма опасной
неосторожностью сообщать подобные вещи управляющему финансов
абсолютного короля, не будь этот король и этот министр так
великодушны и мудры. Бернье ошибался, как и англичанин
Томас Роу. Оба, ослепленные роскошью Великого Могола и
его деспотизмом, вообразили, будто ему принадлежат все
земли, раз этот султан дает уделы лишь в пожизненное
владение. Это все равно что сказать, будто великий магистр
Мальты является собственником всех командорств в Европе,
в которые он производит назначения, или сказать, что
короли Франции и Испании являются собственниками всех
земель, которыми они управляют, и что все церковные
бенефиции суть домены. Та же ошибка, свойственная человеческому
роду, повторялась сотни раз по поводу турецкого
правительства и имеет те же истоки. Тимары и займы, военные
бенефиции, даваемые и отбираемые верховным сеньором,
смешиваются с вотчинной собственностью. Достаточно одному
греческому монаху что-то сказать, чтобы сотня писателей тут же
повторила» [415, 196—197]. .
Цитированный отрывок открывает нам сильные стороны
ученого — критический ум, эрудицию в сфере социальной
истории западноевропейского средневековья, т. е. часть тех
качеств, которые позволяют считать Вольтера
основоположником современной буржуазной исторической науки [см. 182].
Трудно представить, что тот же человек верил в
идеализированную и фальсифицированную картину китайского
общественного строя...
Основатель школы физиократов Франсуа Кенэ
опубликовал в 1767 г. работу «Китайский деспотизм» — первое со
времени Ламота Левайе специальное философское исследование
«китайской» темы. Кенэ, использовавший труды синологов
Дюальда, Леконта, Избранта Идеса (совершившего
путешествие в Китай по поручению Петра I), находил, что Китай,
управляющийся на основе «естественного закона», может
91

служить образцом для всех государств. По описанию Кенэ, в
Китае отлично налаженное просвещение, экзаменационная
система, мудрые законы, отсутствие наследственной
аристократии, гуманное, честное чиновничество; и все это
подкрепляется уважением к частной собственности, которая — как
это характерно для французской философии XVIII в. —
конечно, представлялась Кенэ неотъемлемой частью
«естественного порядка».
В таком государстве, понятно, и речи нет о
государственной собственности, земли отцов там наследуют дети. Явно
имея в виду французского читателя, может быть короля,
Кенэ выступал против возможных вторжений любой
центральной власти в частную собственность. «Неопределенный срок
пользования,— писал он,— никому не позволил бы делать
затраты на улучшение и поддержание земель, выгода от
каковых затрат не была бы обеспечена тому, кто их произвел.
Государь не мог бы претендовать на собственность на все
земли своего государства, так как он не мог бы ни сам лично,
ни с помощью других заведовать их управлением; сам лично,
потому, что не в состоянии был бы постичь неисчислимого
количества деталей; через посредство других потому, что
управление столь обширное, разностороннее и столь доступное
для злоупотреблений и обманов не может быть вверено
чужим интересам и открыто соблазну произвольно обманывать
с помощью отчетов в издержках и продуктах. Государь
вскоре вынужден был бы отказаться от этой собственности,
которая разорила бы его самого и государство. Очевидно, стало
быть, что земельная собственность должна быть
распределена между многими владельцами, заинтересованными в том,
чтобы получать с своих участков возможно больший доход с
помощью наиболее выгодного управления, так как подобное
управление обеспечивает государству часть этого дохода,
пропорциональную как количеству и возрастанию последнего,
так и потребностям государства; таким образом, возможно
большие успехи земледелия обеспечивают возможно
больший доход и государю и собственникам» [163, 522—523].
Так, по словам Кенэ, будто бы и обстояло дело в Китае. По
«китайскому образцу» он предлагал ввести единый налог с
собственников земли, основная тяжесть которого должна
была лечь на дворянство и даже на духовенство. План такого
справедливого налога, унаследованный Кенэ от Вобана,
отдаленно предвосхитил проекты Генри Джорджа, Сунь Ят-се-
на и других авторов.
Мирабо-старший, представитель той же школы, говорил
над гробом Кенэ, что Конфуций советовал своим
соотечественникам слушаться небесного отца, чтить его и бояться,
любить ближнего, побеждать свои желания, никогда не делать
92

ничего противного разуму. «Ничего нельзя было бы добавить
к этой восхитительной религиозной морали, но остается
самое важное, а именно: утвердить ее на земле, и вот это как
раз было задачей нашего мэтра» [цит. по: 407, 104]. Кенэ
прозвали «Конфуцием Европы». Учиться у Китая призывал и
виднейший представитель физиократов — Тюрго.
Исследованием, резко выделявшимся своей глубиной,
стало в XVIII в. произведение Ш. Монтескье «О духе законов».
Автор пытался установить общие черты государственного
строя всех стран; общие закономерности и специфику он
объяснял материальным фактором — ролью географической
среды. Такой подход был большим завоеванием человеческой
мысли.
В отличие от Гоббса, признававшего три формы
правления— монархию, аристократию и демократию (отдавая
предпочтение монархии), Монтескье выделял республику,
монархию и деспотию. «Монархию» он воспринимал только как
конституционную, деспотию же считал управлением «волей
и произволом одного лица» и решительно ее осуждал [209,
169]. Заслугой Монтескье было включение стран Востока в
общемировую схему, но общий недостаток философских
построений XVIII в. — отсутствие историзма — не был
преодолен и им. Классификация государственных форм бралась не
в развитии, а статично, раздел проведен по географическому
признаку. Монтескье выделил страны Востока в категорию
«деспотий».
Изучив источники, он пришел к заключению, что данные
миссионеров заслуживают гораздо меньшего доверия, чем
свидетельства других путешественников, главным образом
торговцев. «Наши миссионеры/— писал Монтескье, —
рассказывают нам об обширной китайской империи как о
превосходном государстве, совмещающем в своем принципе страх,
честь и добродетель... Я не знаю, что можно понимать под
словом честь у народов, которых ко всякому делу
принуждают палочными ударами. Сверх того, наши коммерсанты
сообщают нам некоторые сведения об этой добродетели,
которую так превозносят наши миссионеры. Послушайте,
что они рассказывают о разбойничестве мандаринов» [209,
266].
Во всей Азии, полагал Монтескье, царит дух рабства, что
объясняется географическими особенностями этой части
света. Азия состоит из обширных равнин, разделенных горами
и морями, климат в ней теплый. Южным народам
свойственна деспотия, северным — умеренное правление. В Азии
власть, утверждает философ, «должна быть всегда
деспотической, и если бы там не было такого крайнего рабства, то
в ней очень скоро произошло бы разделение на более мелкие
93

государства, несовместимое, однако, с естественным
разделением страны» [209, 391].
Проявляя осторожность в вопросе о государственной
собственности, Монтескье указывал лишь, что из «всех
деспотических государств» больше всего обременяет себя то,
«где государь объявляет себя собственником всех земель и
наследником всех своих подданных» [209, 213]. Но если
деспотия не обязательно покоится на государственной
собственности на землю, то единственным фактором, определяющим
особый тип восточного общества и государства, является
прямое воздействие географической среды. В этом пункте
Монтескье подходит к истории и общественному строю Азии
более механистически, чем Бернье, хотя, конечно, в целом
научно разработанная концепция Монтескье далеко
превосходит яркие, но все же беглые наброски Бернье.
Некоторая непоследовательность Монтескье проявилась в
том, что он, подавленный, видимо, громадной панегирической
литературой о Китае, готов был допустить, что в Китае в
силу каких-то особенных обстоятельств правление, может быть,
«не так испорчено, как оно должно было бы быть» [209,267}.
Не в том ли дело, размышляа автор, что плодороднейшие
китайские провинции, как и Голландия, отвоеваны у моря трудом
человека (предположение, совершенно не подтверждаемое
фактами). Ведь «страны, которые стали обитаемы благодаря
труду человека и существование которых поддерживается
этим же трудом, стремятся к умеренному правлению» [209,
395]. Все же в общем он определял Китай как «государство
деспотическое, принцип которого — страх» [209, 268].
Несмотря на всю свою научную добросовестность,
Монтескье в то время недостаточно знал историю стран Востока.
«Деспотия» в его схеме порой невольно выглядела
обобщением хорошо знакомых автору черт деспотизма европейских
монархов. Иными словами, и для Монтескье страны
Востока отчасти остались наглядным пособием для воспитания в
Европе ненависти к деспотическому правлению.
Между востокофильской концепцией Ламота Левайе —
Вольтера, с одной стороны, и теорией Бернье — Монтескье —
с другой, шла острая борьба, отражавшая столкновение
политических концепций. Сторонники умеренных взглядов,
готовые примириться в Европе с абсолютной монархией, лишь
бы она стала «просвещенной», возражали противникам
всякого деспотизма — азиатского и европейского. Ж.-Ж. Руссо,
конечно, высказался против идеализации азиатского строя.
«Если бы науки очищали нравы,—писал он,— если б учили
они людей проливать кровь за свое отечество, если бы
внушали они мужество, то народы Китая должны были бы быть
мудрыми, свободными и непобедимыми. Но если нет такого
94

порока, который не властвовал бы над ними, если нет
преступления, которое не было бы у них обычным, если ни
познания министров, ни так называемая мудрость законов, ни
многочисленность жителей этой обширной империи не
смогли оградить ее от ига невежественного и грубого монгола, то
пригодились ли ей все ее ученые» [276, 15].
Демократ Руссо оказывался, таким образом, в этом
вопросе союзником сторонника конституционной монархии
Монтескье. Кенэ, напротив, посвятил критике Монтескье
значительную часть своей упоминавшейся выше работы
«Китайский деспотизм»; его особенно возмущало, что Монтескье
хочет представить китайское правление тираническим [163,
622].
Энциклопедисты обращались к проблеме восточного
деспотизма сравнительно редко. Впрочем, Гельвеций
полемизировал с Монтескье, не соглашаясь с его тезисом, что климат
и географическое положение могут быть основанием
восточного деспотизма. Прямое воздействие географического
фактора Гельвеций заменил влиянием всей истории и считал
рабскую ступень неизбежной в общественном развитии.
«Народы, которые первыми организовались в общество,— писал
он,— первые и подпали деспотизму, потому что к такому
завершению приходит всякая форма правления» [125, 468].
Можно упомянуть также изданную в Амстердаме книгу
ученика Гольбаха — Буланже, автор которой в основных
выводах следовал за Бернье [371]. Востокофильские схемы
постепенно вытеснялись, таким образом, представлениями о
восточной косности и деспотизме.
Выводы исследователя текстов и путешественника Анке-
тиля-Дюперрона, доказывавшего* существование частной
собственности на землю в Индии [см. 365, т. I, 251—254, т. II,
545—548], произвели в то время меньшее впечатление, чем
утверждение другого ученого-путешественника, Вольнея, что
на Ближнем Востоке — в Сирии — частной собственности
якобы нет.
По мере приближения социальной бури во Франции
интерес к абстрактно-историческим построениям на материалах
Востока гас. Если он и пробуждался иногда, то только в
форме резкого осуждения всякого деспотизма, восточного и
западного. В годы революции Вольней в своей книге давал
Востоку следующую характеристику: «Вся Азия погружена
в глубочайший мрак. Китаец, огрубевший от деспотизма,
правящего при помощи бамбуковых палок, ослепленный
астрологическими суевериями, окованный незыблемым
сводом предписываемых обычаями действий, полной
негодностью системы своего языка и в особенности плохо
построенной письменностью, кажется мне народом-автоматом сего
95

уродливой цивилизацией. Индиец, порабощенный
предрассудками, обремененный священными оковами своих каст,
прозябает в неизлечимой апатии» [116, 62}.
Открытие общины Т. Манро
Французская общественная мысль XVII—XVIII вв.
развивалась в постоянном контакте с английской, в частности, и
по интересующему нас вопросу. Причем англичане, в
общем, более отрицательно, чем французские авторы,
отзывались о восточной деспотии. Мы видели, что и первое слово
об особой экономической основе этой деспотии было
произнесено в Англии (Т. Роу). Правда, в момент наибольшего
расцвета французской философии в XVIII в. английские
просветители восприняли было у нее значительную долю
идеализации Китая (произведения Дж. Аддисона, А. Попа, У. Темп-
ля, С. Джонсона, в меньшей мере — О. Голдсмита) [см. 800,
153—156J. Но во второй половине века в Англии
распространяется критическое отношение к восточному строю.
Большое значение имело завоевание англичанами
большой части Индии. Оно усилило чувство «европейского»
превосходства и в то же время впервые поставило задачу
изучения общественно-экономических отношений Индии
практически — для налаживания правильно функционирующей
системы эксплуатации. Переломным может считаться начало
70-х годов XVIII в., когда Ост-Индская компания попыталась
построить собственную систему сбора налогов, устранив
местную, традиционную, запутанную и малоэффективную. В эти
годы началось усердное изучение социального строя и
традиционных юридических институтов Индии английскими
учеными, которым покровительствовал генерал-губернатор
Индии Уоррен Хэстингс.
В 1722 г. вышла «История Индостана» Александра Доу
{375], придерживавшегося в вопросе о восточном деспотизме
концепции Бернье — Монтескье. Ту же концепцию развивал
Д. Грант [384], настаивавший на том, что Индия до прихода
англичан не знала.принципа частной собственности на
землю. Указанная точка зрения была колонизаторам
чрезвычайно удобна, давая им свободу рук в вопросах индийских
земельных отношений. В 1793 г. генерал-губернатором
Корнуоллисом была введена в Бенгалии известная система
«постоянного землеустройства»; наследственные сборщики налогов,
заминдары, были официально признаны владельцами земли.
В их пользу были окончательно лишены прежних
собственнических прав бенгальские крестьяне. Фактически одна
феодальная форма землевладения была, таким образом,
заменена другой; при этом большую часть получаемой ренты за-
миндар должен был отдавать компании.
96

В конце XVIII — начале XIX в. в Англии выступают со
своей концепцией земельной собственности братья Чарлз и
Роберт Паттоны. В книге первого отразилось победное
шествие идей Бернье — Монтескье. Автор считал собственность
государей на землю главным отличием деспотических
азиатских и африканских государств от европейских. Он
утверждал, что «собственность должна рассматриваться как
половина власти каждого государства; потому что, когда эта власть
соединяется с господством государя, весь народ, как следует
из изложенных в нашей работе принципов, должен стать
полностью порабощенным» [399, 135]. Р. Паттон применял
те же принципы к истории Рима [400] и азиатских монархии
[401}. Мы находим у него мало нового по сравнению с уже
известными трудами Бернье и Монтескье. Автор, однако,
различал «абсолютную собственность» монарха и «право
владения» крестьян-райатов; он признавал также, что в
доколониальной Индии наряду с мусульманским условным
землевладением у немусульман существовала наследственная
собственность на землю, однако считал ее второстепенным
явлением, не определявшим основные особенности азиатского
общества и государства. «Ни в одном азиатском
государстве,— утверждал Паттон, — не может существовать
собственническая или природная знать, потому что в Азии нет
крупных земельных собственников, все земли являются
собственностью государства, и земельная рента составляет налог
короны» [401, 220—-221].
Такова была концепция, преобладавшая в период
формирования английской классической политической экономии.
Не удивительно, что ее восприняли, в той или иной степени,
Адам Смит, Джеймс Милль, Ричард Джонс, Джон Стюарт
Милль. Например, А. Смит писал о «состоянии застоя» в
Китае [289, 79, 80, 104], в то время как Европа, по его мнению,
переживает процесс постоянных прогрессивных изменений.
Волею судеб теория, созданная идеологами самой
передовой части французской буржуазии в борьбе против
посягательств феодального государства на ее собственность, в
Англии превратилась в орудие экспроприации собственности
народов колоний. Но вслед за направлением, призванным
обосновать эту экспроприацию, уже в конце XVIII — начале
XIX в. возникает другое, более глубокое и с гуманистическим
оттенком. Его основателем был Уильям Джонс (1746—
1794)—замечательная личность своего времени,
выдающийся востоковед, юрист, общественный деятель, борец за
гражданские права англичан, талантливый поэт. Он стал одним
из основоположников английского научного востоковедения,
в первую очередь ирано- и индоведения. В 1783 г. Джонс
переехал в Калькутту, получив должность судьи. Здесь он ов-
7 Зак. 3
97

ладевает санскритом, переводит индийские источники, в том
числе древние законы Ману, организует в 1784 г.
Бенгальское азиатское общество. Относясь с глубоким уважением к
Индии, ее культуре и народу, У. Джонс в то же время,
будучи членом британского суда в Индии, сам являлся
немаловажным винтиком колониального аппарата — один из
нередких жизненных парадоксов.
У. Джонс в своих исследованиях искал общее в истории
Индии и Европы. Относясь с недоверием к теории особого
строя азиатского деспотизма, он считал, что Бернье был
введен в заблуждение придворными Аурангзеба [см. 397, 132].
Джонс писал: «Наша нация именем короля владеет 23
миллионами черных подданных в этих двух провинциях, но
девять десятых их собственности отнято у них; публично
утверждается даже, что они совсем не имеют земельной
собственности. Если бы мой сборник индийских законов упрочил
их собственность, недвижимую и личную, и полную
безопасность их личности, это был бы самый большой подарок,
какой они когда-либо получали от нас» [цит. по: 397, 132].
Необходимо, впрочем, добавить, что защита У. Джонсом
недвижимой собственности индийцев могла в тех условиях
практически означать отстаивание земельных владений
главным образом туземных помещиков.
За несколько лет до смерти Джонса стала разгораться
дискуссия между сторонниками концепций азиатского
деспотизма и ее противниками. Доводы за и против этой
концепции сосредоточены (соответственно) в вышедших почти
одновременно монографиях Д. Гранта и Ч. Роуза [384, 408]. За
ними последовала упоминавшаяся книга Р. Паттона,
возражавшего Роузу.
Любопытна судьба научного наследия У. Джонса. Его
специальные исследования, доказывавшие существование
частной земельной собственности в Индии, долгое время
оставались почти не замеченными (если не считать резкой
критики со стороны Джеймса Милля). Результаты научных
достижений Джонса в этой области по-настоящему стали
усваиваться европейской наукой лишь во второй половине
XIX в. Зато немедленный и огромный эффект вызвало другое
его открытие — общности происхождения санскрита,
персидского и европейских языков (прежде всего греческого и
латинского), т. е. индоевропейского языкового единства.
Родившаяся на этой базе мысль, согласно которой
санскрит был родоначальником европейских языков, сразу была
дополнена соответствующей историко-социальной гипотезой.
Индия, уверяли ее сторонники, была прародиной
индоевропейских народов, а ее традиционный примитивный
социальный строй — зародышем, из которого развился общественный
98

строй европейской древности и средневековья. Эта
концепция пережила расцвет в первой половине XIX в., во второй
же половине столетия, в противоположность идее У. Джонса
о земельной собственности в Индии, она постепенно была
преодолена развитием науки.
В начале XIX в. дальнейшее изучение земельной
собственности в Индии по-прежнему тесно связывалось с
налоговой политикой английской колониальной администрации.
В это время среди ее представителей на смену сторонникам
системы заминдари выдвинулось новое направление,
стоявшее за создание крестьянского землевладения, которое
непосредственно зависело бы от государства, т. е. в данном
случае от Ост-Индской компании. Предложенная и
постепенно введенная в южных районах Индии система райатвари
(от слова «райат» — крестьянин) состояла в признании
земли собственностью государства и превращении крестьян в
наследственных арендаторов. Одним из инициаторов и
виднейшим проводником системы райатвари был Томас Манро
(1761 —1827), в последние годы жизни — губернатор
Мадраса. Занимая в 1800—1808 гг. пост главного коллектора
«уступленных территорий» (районов Южной Индии, только
что захваченных Ост-Индской компанией), он должен был
глубоко заниматься вопросами землевладения и
землепользования [см. 367].
Об «открытии» Т. Манро индийской сельской общины
европейские ученые узнали из его докладов, использованных в
книге друга Манро, лейтенанта-полковника М. Уилкса
(1810).
Доклады Манро, судя по книге Уилкса, содержали крайне
интересный материал, касающийся земельной собственности
и социального устройства деревни. В докладе от 9 ноября
1800 г. констатировалось, что в Канаре3 земля издавна
рассматривалась как частная собственность — «более древняя
и более совершенная, чем земельная собственность в Англии»
[418, 127]. Однако в докладе от 15 августа 1806 г. Манро
утверждал, что частная собственность «никогда не
существовала в Индии». Чтобы как-то согласовать это утверждение
с предыдущим, автор снабдил последнюю фразу оговоркой:
«за исключением Малабарского берега» [там же]. Возможно,
изменение взглядов Манро было обусловлено сделанным им
в промежутке между двумя докладами открытием в Индии
общины, которая могла теперь рассматриваться в качестве
собственника земли.
В докладе из Анантпура от 15 мая 1806 г. Манро описал
типичную, по его мнению, индийскую деревню — род
небольшой республики, совокупность которых и составляет,
согласно автору, индийское общество. Не располагая подлинником
7*
99

доклада, невозможно сегодня отличить, что в первом
описании индийской общины, дошедшем до нас в работе М. Уилк-
са, принадлежит автору книги, а что — Манро, материалы
которого Уилкс использовал (дав им высокую оценку).
В книге М. Уилкса констатируется, что каждая индийская
деревня дает жизненное изображение «ранних стадий
цивилизации», прежде рисовавшихся теоретикам лишь в
воображении» (418, 117]. Землей здесь владеют сообща, хотя
совместно обрабатывают землю лишь в некоторых, более
примитивных категориях общин.
В большинстве случаев земельные наделы являются
частным владением отдельных семей. Общинники коллективно
решают вопросы землеустройства, уплаты налогов. Далее в
книге следует длинный перечень нанимаемых общиной
«служащих»: староста (патель), бухгалтер, полицейский, сторож,
смотритель водоемов, служитель культа, учитель, астролог,
кузнец, плотник, горшечник, цирюльник, серебряных дел
мастер, поэт [см. 418, 117—118^.
«Внутренняя структура и условия в каждом таком
отдельном полисе (township),— писал М. Уилкс,— оставалась
неизменной, ее не касались никакие революции, никакие
завоевания... Захваты, узурпации или революции, как таковые,
абсолютно не влияли на нее. Завоеватель или узурпатор, прямо
или через своих агентов, в качестве суверена или
представителя суверена, адресовался к главе полиса; служащие,
границы, вся форма внутреннего устройства полиса оставались
неизменно прежними» [418, 121]. В этом месте Уилкс прямо
ссылался на доклад Манро, в цитате из которого, в
частности, говорилось: «Жители в случае войны смотрели главным
образом на своего старосту. Они нисколько не беспокоились
по поводу гибели и раздела целых монархий; пока их село
оставалось целым, их мало интересовало, в чьи руки попала
власть: внутреннее устройство [общины] остается
неизменным, патель продолжает быть старостой и действовать в
качестве сборщика налогов и мирового судьи» [там же].
Описание общины, данное Манро и Уилксом, получило
широкое распространение. В 1812 г. оно было включено в
«5-й доклад комитета палаты общин по делам Ост-Индской
компании», долгое время служивший потом основным
источником по данному вопросу. Этот документ пространно
цитируют английский губернатор Явы Т. С. Рафлз, нашедший
поразительное сходство между индийской и яванской
общинами [405, 285], и Д. Кэмпбелл — автор известной в середине
XIX в. книги «Современная Индия» [372]. К тому же тексту
дважды — в начале 50-х и в начале 60-х годов — обращался
К. Маркс4.
Несомненно, открытие, на примере Индии, общинной ор-
100

ганизацни, существовавшей, как это мы теперь знаем, у всех
народов земли, явилось крупнейшим научным событием.
Правда, в настоящее время правильность описания
авторами XIX в. отношений, бытовавших в индийской общине,
ставится под сомнение5. Но как бы то ни было,
общинно-кастовая организация является, несомненно, пережитком
древнейших классовых и отчасти доклассовых стадий
общественного развития. Открытие в Индии начала XIX в. этой
социальной ячейки (общины) дало толчок дальнейшему
изучению восточной специфики и поискам общинного строя на
заре человеческой истории.
Историческая наука XIX в. получила в свое
распоряжение наряду с общетеоретическим постулатом принципиально
особого азиатского общества (Бернье, Монтескье) еще и
пример социальной структуры, которая, казалось, могла служить
основой азиатской специфики.
Правда, уже М. Уилкс решительно высказался против
того, чтобы применять понятие общины для объяснения
мнимого отсутствия в Индии частной земельной собственности.
Наоборот, он доказывал, что частная собственность на землю
в Индии издавна существует, и возражал по этому поводу
Бернье, Шардэну, Тавернье, другим путешественникам, а
также своему другу Манро, которого ему, кажется, удалось в
конце концов убедить [см. 418, 127—128]. Тем не менее
открытие в Индии сельской общины создало возможность,
вопреки мнению М. Уилкса, укрепить концепцию особого
«азиатского» общества без частной собственности на землю, в
котором деспотии «наверху» соответствует община «внизу».
В этой картине частный земельный собственник
действительно как будто был лишним 6.
В английском востоковедении начала XIX в., таким
образом, вполне оформились две законченные противоположные
концепции — признававшая и отрицавшая существование
частной земельной собственности в Индии и других азиатских
странах. Но первая из них оказалась как бы в тени.
Глубокие исследования У. Джонса были малодоступны. Большую
известность получила, правда, книга Уилкса, но, так как
автор основывался на материалах Южной Индии, выводы его
были ошибочно отнесены читателями только к этому району.
Вторая же концепция — построенная на признании
«особого» характера восточного общества — получила в то время
широкое распространение. Так, в книге основателя
британского колониального могущества в Юго-Восточной Азии
Т. С. Рафлза «История Явы» на яванское общество
распространялись выработанные на примере Индии тезисы:
отсутствие частной собственности на землю, существование
замкнутой общины индийского типа. Рафлз считал верховную зе-
101

мельную собственность монарха на большей части Явы даже
более несомненной, чем у Великих Моголов в Индии [см. 405,
136—138].
Другой сторонник этой концепции — Д. Милль, ссылаясь
на Бернье, Рафлза и других уже упоминавшихся нами
авторов (см. 394, 305—311], отрицал наличие частной земельной
собственности в Индии7 и распространял тот же вывод на
Египет, Иран, Турцию, Китай; он указывал, что древние
Британия и Уэльс также характеризовались собственностью
короля на всю землю [394, 304—305]. Последнее утверждение,
конечно, ставило под вопрос самый тезис восточной
исключительности.
На тех же позициях стоял и Ричард Джонс, последний
видный представитель домарксовой политической экономики.
«В Азии,— писал он,— монархи всегда обладали
исключительным правом собственности на землю в своих владениях,
и они сохранили это право до настоящего времени в его
полной и зловещей неприкосновенности и неизменности. Народ
там повсеместно является арендатором земли у монарха,
единственного землевладельца. Одни лишь захваты его
чиновников изредка и только на время ломают звенья цепи
зависимости. Именно эта всеобщая зависимость от трона в
средствах существования и является действительной основой
несломленного деспотизма на Востоке, так же как и доходов
монархов и формы, которую приняло общество под их пятой»
[140, 29].
150 лет после Бернье, как видим, не прошли даром.
Р. Джонс знал теперь, что как в Европе когда-то
господствовало условное.землепользование, так и в древней Индии
обнаружена частная земельная собственность. Однако и то и
другое он определял как нечто давнее, недолговечное. По
существу, Р. Джонс незаметно для себя подгонял новые
факты под старую схему. Ради той же цели он, подобно
Монтескье, делал исключение для Китая, где, по его словам,
царит «мягкое правление» (разительно якобы контрастирующее
с порядками в Индии и Иране). Он писал, что нет
достаточных данных, которые показали бы, существует ли в Китае
класс посредников между земледельцами и монархом,
подобный индийским заминдарам; возможно, однако, что
китайские крестьяне платят ренту непосредственно государству
[см. 140, 98—99]. Р. Джонс, видимо, не решился
противостоять сильной китаефильской традиции в литературе. В других
же странах Востока, по его описанию, господствует
фактическое рабство: «Не существует промежуточных и независимых
классов. И великий и малый являются буквально тем, чем
они сами себя называют, — рабами своего господина, от
каприза которого зависят целиком средства их существова-
102

ния. Однообразный гнет в течение многих столетий
достаточно доказал тенденцию такого порядка вещей, раз
установленного, увековечить деспотизм, создавший его» {140, 87}.
Р. Джонс объяснял происхождение такого строя
завоеванием когда-то земледельцев кочевниками.
В справочной работе Д. Мак-Куллоха (1845) отмечалось,
что черты частной собственности на землю явственней
выступают в более отсталых частях Индии (Малабарский
берег). В то же время они якобы почти не видны в ее более
развитых и населенных областях (Бенгалия). В этом
положении отчетливо звучат отголоски колебаний еще Манро в
его докладах. Гипотеза о заминдарах как фактических
собственниках земли признавалась Мак-Куллохом ошибочной.
«Как теперь общепризнано,— писал он,— заминдары, до
реформы Корнуоллиса, были просто наследственными
сборщиками налога», получавшими Vio собранного
вознаграждения [393, 104—105]. Почему наследственного сборщика
налога типа заминдара нельзя рассматривать как по существу
формирующегося помещика — такой вопрос не возникал.
Работы Р. Джонса и Д. Мак-Куллоха отразили состояние
рассматриваемой проблемы в английской политэкономии
первой половины XIX в. И позже, в начале второй половины
столетия, Джон Стюарт Милль категорически утверждал, что
«в большей части Индии нет посредника между
непосредственным производителем и государством. Земледелец не
платит ренту одному, а налог другому: его налог и есть его
рента (или часть его ренты)» [395, 3}. Однако представление,
будто в Индии, как и в любой другой азиатской стране с
докапиталистическими порядками в деревне, не было
«посредников» между крестьянином и монархом (как бы этот
«посредник» ни назывался — землевладельцем, военным или
гражданским чиновником, откупщиком), как это очевидное
свете современной науки, не отвечало фактическому
положению вещей.
Немецкая философия истории
(XVIII —начало XIX в.)
Немецкая наука в освещении особенностей стран Востока
зависела от фактов, собранных французами и англичанами.
Она прошла период увлечения Китаем (произведения
Г. В. Лейбница, X. Вольфа, И. Г. Гердера) и перешла к
концепции «азиатского деспотизма». Немецким историкам
XVIII — начала XIX в. свойственно стремление к созданию
всеобъемлющих схем мирового развития. А.-Л. Шлецер,
А.-Г.-Л. Хеерен [387], Ф. К. Шлоссер пытались отвести в сво-
103

их концепциях место и для истории отдельных стран
Востока, хотя в основном их концепции оставались
европоцентристскими.
Среди книг начала XIX в. выделяется работа Фридриха
Шлегеля об Индии. Филолог и философ, в конце XVIII в.
приветствовавший Французскую революцию, а в начале
XIX в. ставший чиновником реакционнейшего австрийского
режима, Шлегель отразил в своем творчестве усиление в
европейском обществе правых тенденций. Индия привлекала
его как пример незыблемости традиций и консервативных
идей. В книге «О языке и мудрости индийцев» [409] Ф.
Шлегель, использовав, в частности, труды У. Джонса, развивал
мысли о санскрите — праязыке и Индии — прародине
арийцев. Книга Шлегеля типична для распространившихся в
начале XIX в., особенно в Германии, произведений, в которых
чисто гипотетически рисовались картины древнейшего
расселения индоевропейских народов из Индии,
распространения — где-то за несколько тысяч лет до нас — индийских
колоний вплоть до Европы и т. д.
Ф. Гегель, предпринявший грандиозную работу по
сведению воедино достижений предшествующей науки и созданию
на принципах историзма новой концепции всемирной
истории, в оценке роли стран Востока следовал в значительной
мере за Монтескье, определяя Восток как независимое,
параллельное Европе целое, застывшее на первой ступени
развития и потому, в сущности, не историческое.
Классические черты особого «азиатского» общества,
принятые в схеме Гегеля,— деспотическая центральная власть,
государственная собственность на землю —
иллюстрировались преимущественно на примере Китая, тогда как по
отношению к более изученной к тому времени Индии автор был
значительно осторожнее. О Китае он писал как о стране, где
земля принадлежит государству (хотя, полагал Гегель, это —
явление сравнительно позднего времени) и где нет
«большого различия между рабством и свободой, так как перед
императором все равны, т. е. все одинаково бесправны» (124,
124]. Если там «не существует различий, обусловливаемых
происхождением, и всякий может достигнуть высших
должностей, то именно в этом равенстве сказывается не
признание глубокого значения человеческого достоинства,
достигаемое путем борьбы, а низкое самомнение, еще не дошедшее до
установления различий» [124, 131].
Положительной — по сравнению с китайским — чертой
индийского общественного строя Гегелю представлялось то, что
из бесформенного «деспотического единства» в Индии уже
образуются «самостоятельные члены» (касты) [124, 137].
«Чрезвычайно важно, является ли вообще в Индии обрабаты-
104

ваемая земля собственностью земледельца или так
называемого владельца ленных имений,— писал Гегель,— и самим
англичанам трудно было выяснить это. Когда они завоевали
Бенгалию, они весьма интересовались обложением
собственности и должны были устанавливать, взимать ли им подати
с крестьян или с землевладельцев. Они сделали последнее»
[124, 146}.
Описывая государственный строй Индии к моменту
прихода европейцев, Гегель рассматривал его как «напоминающий
ленную систему», при которой начальники округов взимали
налоги и «составляли, так сказать, аристократию» [124, 156].
Иными словами, индийское общество напоминало ему
европейское феодальное.
Гегель, таким образом, в своей схеме как бы переставил,
по сравнению с Монтескье, Китай и Индию местами, сделав
первый классическим образцом азиатского деспотизма, а для
Индии допустив некоторые послабления.
В целом же и китайское и индийское общество для
Гегеля — лишь первая, «доисторическая» ступень, имеющая
значение как постамент, на котором воздвигается
величественная история Греции, Рима, вообще «Европы», «Китай и
Индия, — писал он, — находятся еще, так сказать, за пределами
всемирной истории, как предпосылка тех моментов, лишь
благодаря соединению которых начинается животворный
исторический процесс» [124, 111]. Поэтому и свою философию
истории Гегель начинал именно с этих стран, примитивные
общества которых «остаются неизменными и влачат
естественное растительное существование до настоящего времени»
[124, 163]. Как ни бросается в глаза разница между
неподвижным единым Китаем и «блуждающим необузданным
индийским беспокойством» [124, 109], утверждал он, в сущности
ни в- той, ни в другой стране с древнейших времен
практически ничто не изменилось, политические перевороты
проходили здесь только на поверхности, не затрагивая существа
социальных отношений («Все политические революции без*
различны для простого индуса, так как его участь не
изменяется» [124, 146]).
Положение стран Востока в гегелевской философско-ис-
торической схеме остается слабым звеном этой схемы. Конеч*
но, по сравнению с Монтескье прогрессом было то, что
Гегель рассматривал разницу между Европой и Востоком не
статически, не просто в связи с различием географической
среды. Он ставил Восток в общую хронологическую цепь
всемирной истории. Но, не распространив до конца на
афроазиатский мир принцип историзма, положенный в основу
остальной «всемирной» истории, Гегель даже усугубил в этом
пункте недостатки концепции Монтескье; получилось, что
105

«Европа» и «Восток» подчиняются совершенно разным
закономерностям; разрыв между ними, намеченный в концепции
Бернье и Монтескье, превращался в пропасть.
Заканчивая на этом рассмотрение домарксовой историко-
философской науки, отметим, что она, уделив определенное
внимание проблеме места стран Востока в мировом
историческом процессе, вопроса об этапах собственной истории этих
стран так и не поставила.
Проблема общины:
от Я. В, Киреевского и А. Гакстгаузена
до М. М. Ковалевского и Л. Г. Моргана
В течение 40—70-х годов XIX в. представление о
докапиталистических обществах сильно изменилось под влиянием
новых данных. Хотя данные эти были в основном добыты не
на материалах стран Азии или Африки, они в огромной мере
повлияли на изучение общественного строя стран Востока.
Возникновение современной периодизации всемирной истории
невозможно понять без знакомства с открытием общинного
строя в европейских странах. Прежде всего община была
обнаружена и изучена в России.
Не прошло и 30 лет с того момента, как Манро и Уилкс
описали индийскую общину,— и вдруг русские славянофилы
объявили, что славянство, и в особенности русский народ,
отличаются от других народов своим общинным устройством.
Славянофилы указывали на сельский так называемый «мир»
с его общей собственностью на землю, периодическими
переделами крестьянских наделов, коллективным обсуждением
сельских дел, выборностью. Считая эту черту социального
строя России одним из проявлений самобытности русского
духа (которую они объясняли религиозными причинами),
славянофилы, по-видимому, первыми в истории поставили
вопрос о том, что страна, где развитие капитализма еще не
зашло далеко, может благодаря общинному устройству
сделав скачок в своем развитии, миновать стадию, уже
достигнутую передовыми нациями. Выражали они эту догадку,
конечно, в смутной, фантастической форме.
Первым, у кого мелькнула эта идея, был, кажется,
И. В/Киреевский — философ-поэт, ученик Шеллинга,
романтик, «русский Дон Кихот» (по словам Писарева). Он
известен преимущественно как один из творцов консервативной
философской системы, стоявший на самом правом крыле
славянофилов (в отличие от А. С. Хомякова, Ю. Ф.
Самарина, настаивавших на освобождении крестьян с землей,
И. В. Киреевский выступал за освобождение без земли).
106

Меньше внимания обращает на себя обычно тот факт, что
ранние взгляды И. В. Киреевского до постигшего его в
1832 г. тяжелого внутреннего кризиса (цензура закрыла
основанный им журнал «Европеец», в который Киреевский
вкладывал всю душу) существенно отличались от
позднейших. В опубликованной в 1832 г. статье «Девятнадцатый
век» русский мыслитель четко наметил два этапа всемирной
истории — до и после Французской революции («половины
восемнадцатого века»). Не приемля революции, автор все же
признавал ее объективно положительную роль в истории:
отживший старый порядок был разрушен, и новый (т. е. по
существу буржуазный) строй возник после революции как
разумная «середина» между революционным и
дореволюционным направлениями. Делясь с читателем такими
исключительно смелыми в условиях России Николая I
мыслями, Киреевский продолжал: «Так образованность
европейская является нам в двух видах: как просвещение
Европы прежде и после половины восемнадцатого века. Старое
просвещение связано неразрывно с целою системою своего
постепенного развития, и чтобы быть ему причастным,
надобно пережить снова всю прежнюю жизнь Европы. Новое
просвещение противоположно старому и существует
самобытно. Потому народ, начинающий образовываться, может
заимствовать его прямо и водворить у себя без предыдущего,
непосредственно применяя его к своему настоящему быту»
[166, 107].
Остатки прежних взглядов, прекрасные мечты о
возможности для России, заимствуя западные достижения, шагнуть
прямо в какое-то светлое будущее, еще бродили в голове
И. В. Киреевского8, когда он в 1838 г. в письме к А. С.
Хомякову высказал свою надежду на сельскую общину —
«мир», которая составляет, по его мнению, преимущество
России перед Западом. «Частная, личная самобытность,
основа западного развития,— утверждал он,— были у нас так
же мало известны, как и самовластие общественное. Человек
принадлежал миру, мир — ему. Поземельная собственность,
источник личных прав на Западе, была у нас
принадлежностью общества. Лицо участвовало во столько в праве
владения, во сколько входило в состав общества» [165, 115}.
Любопытное совпадение: в том же, 1838 г. Киреевский
пишет неоконченную повесть «Остров», где рисует
утопическое общество, образ жизни которого «был совсем
необыкновенный. Земля была общая, труды совместные, деньги без
обращения, роскошь неизвестна; а между тем, вся
образованность древней и новой Греции хранилась между
жителями во всей глубине своей особенности, неизвестной Западу
и забытой на Востоке. В их занятиях работа телесная сменя-
107

лась умственною деятельностью. В собраниях правдивость,
доброжелательство и стремление к возвышенным
наслаждениям духа. В семейном кругу глубокий мир и чистота. В
воспитании детей развитие душевных сил без насильственных
напряжений, — ненависть к притворству и презрение к
нелюбовному чувству соперничества» (167, 177].
Идея особой роли общины была подхвачена А. С.
Хомяковым (345; 346] и Ю. Ф. Самариным (279, 245—250], для
которых она, в частности, служила аргументом в пользу
извечности права крестьян на землю и обязательности наделения
их землей при отмене крепостного права.
На Западе о существовании общины в России узнали из
исследования А. Гакстгаузена. Этот «флегматичный
вестфальский агроном, консерватор старого закала и благосклон-
нейший в мире наблюдатель» (134, 198] посетил Россию в
1843 г., с тем чтобы изучить ее сельское устройство.
Исследуя в 1830—1838 гг. земельный вопрос в Германии, Гакстгау-
зен сталкивался с остатками общинного быта, которые,
однако, показались ему до того чуждыми современной
германской жизни, что он принял их за какие-то особенности
социального строя славян, заимствованные населением
Германии у славянских племен, некогда обитавших на этих
землях. Посетив Россию, Гакстгаузен не только исследовал
русскую деревню, но и познакомился со взглядами
славянофилов 9.
Гакстгаузен думал своим исследованием оправдать
крепостнические порядки, приукрашивал положение крестьян в
России. В рисовавшемся им идеальном порядке община
заняла достойное место. «Тогда как все страны Западной
Европы,— писал он,— должны быть по их историческому
развитию причислены к феодальным государствам, Россия
должна быть названа патриархальным государством... Так как
каждый русский селянин принадлежал к какой-нибудь
общине и, как член общины, имеет равномерный участок земли,
то в России нет пролетариата... Мечты европейских
революционеров имеют уже свое реальное осуществление в русской
народной жизни» (123, XIX]. Совсем иные выводы сделали из
книги читатели — а их оказалось много, отчасти потому, что
капитальный труд Гакстгаузена был написан живо и
доступно.
Первые два тома вышли в канун революций 1848 г.,
беспощадно вскрывавших (особенно французская) внутренние
антагонизмы буржуазного общества. Это произвело
громадное впечатление на передовую интеллигенцию разных стран;
поражение пролетариата во Франции толкало ее на поиски
новых путей. Именно в 1848—1849 гг. славянофилы подробно
развили свою идею особой роли русской общины как сред-
108

ства избежать пороков и противоречий Запада. «Русский
человек,— говорили славянофилы, — порознь взятый, не
попадет в рай, а целой деревни нельзя не пустить» [279, 247}.
Взгляды славянофилов отражали в основном интересы
значительной части либеральных русских помещиков с их
«православным» национализмом, панславизмом,
монархизмом при некотором налете патриархальной демократичности,
отстаивании умеренных буржуазных реформ. Но концепция
особого пути России захватила и радикальные круги.
А. И. Герцен, знакомый со взглядами славянофилов на
общину с начала 40-х годов, обратился к этой идее после того,
как стал очевидцем кровавого подавления пролетариата в
Париже в 1848 г.
Потрясенный виденным, активный «западник» Герцен
глубоко разочаровался в капиталистическом Западе. В
мучительных раздумьях о будущем России он искал для нее
возможности избежать капиталистического этапа, и — ради
этого — подхватил мысль о «части социализма», давно
воплотившейся будто бы в русской деревне. Труд Гакстгаузена
особенно подходил ему как солидное обоснование выводов,
которые славянофилы формулировали далеко не научно.
В 1848 г. Герцен писал московским друзьям: «Книги
Гакстгаузена, экземпляры путешествующих русских — все это
возбуждает новое понятие, на нас перестают смотреть с
точки зрения кнута, снега и почтовой езды. Нас считают
социалистами по преданью» [131, 90].
Хорошо видя реакционную подоплеку взглядов А.
Гакстгаузена, Герцен из его концепции сделал неизбежные, как он
считал, демократические выводы. Они были изложены
главным образом в статье «Россия» (1849) и брошюре «О
развитии революционных идей в России» (1850—1851). Эти
работы, напечатанные первая на французском языке, вторая на
немецком и французском, призваны были обосновать мысль,
что Россия может «перейти к самому неограниченному
коммунизму с той же легкостью, с какою она бросилась с
Петром Великим в европеизм» [128, 128).
«Община,— утверждал Герцен,— спасла русский народ от
монгольского варварства и от императорской цивилизации,
от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой
бюрократии. Общинная организация, хоть и сильно
потрясенная, устояла против вмешательства власти; она
благополучно дожила до развития социализма в Европе. Это
обстоятельство бесконечно важно для России» [135, 323].
Герцен надеялся, что Россия, восприняв социалистические
идеи Запада, сможет перейти к коммунизму без каких-либо
хозяйственных и классовых потрясений, просто благодаря
наличию общины. «То, что является для Запада только на-
109

деждой, к которой устремлены его усилия,— писал он,— для
нас уже действительный факт, с которого мы начинаем;
угнетенные императорским самодержавием, — мы идем
навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору
или Одину, шли навстречу христианству» [134, 204}.
Сравнение с древними германцами показательно: Герцен
смутно угадывал возможность для отсталых стран перейти к
более развитым общественным отношениям, минуя
определенную стадию социального развития. Однако предпосылки
такого перехода он понимал неверно. В идеализации русской
общины выразились определенные реакционные черты
теоретических взглядов автора; сказалось, по-видимому,
влияние славянофильских увлечений, несмотря на то что сам
Герцен вел прежде с этим течением борьбу. Позиция А. И.
Герцена в целом была демократической и революционной, но
его концепцию особого русского пути Маркс и Энгельс
справедливо подвергли резкой критике. В теории Герцена
было много от художника, но недостаточно от ученого. Тем
не менее, как часто бывает в истории общественной мысли,
его концепция общины имела величайший успех, сделавшись
знаменем поколения русских революционеров.
Открытие соседской общины вслед за Индией в России
объективно подрывало концепцию особого общества
азиатского деспотизма. Те же черты — община, общинное
владение землей — обнаружились и в Европе. Правда, Россию
можно еще было выдать за страну азиатского типа
развития, царизм приравнять к азиатской деспотии. Народники
объявляли Россию такой же самобытной и исключительной,
какой когда-то европейцы описывали Индию. Но за книгой
А. Гакстгаузена последовали исследования Г. Л. Маурера
[200; 392а]. Будучи, как и Гакстгаузен, человеком
консервативных убеждений, баварский чиновник Маурер своими
капитальными трудами, начавшими появляться в середине
50-х годов, совершил в науке настоящую революцию,
добросовестно доказав существование общинных пережитков в
современной ему Германии и проследив историю общины от
древних германцев. Выяснилось, правда, что германская
община уже в древности отличалась от «азиатской» более
развитой собственностью отдельных семей на наделы. Но все
же община оказывалась теперь повсеместным явлением, и
разговорам об исключительности Востока должен был,
очевидно, прийти конец.
В России всеобщий интерес к общине отразился, в
частности, в трудах Н. Г. Чернышевского, находившегося, как и
А. И. Герцен, под сильным впечатлением работы А.
Гакстгаузена и возлагавшего на русскую общину большие надеж*
ды. В своих рассуждениях, однако, он предстает гораздо бо-
110

лее осторожным исследователем, чем Герцен. Прежде всего,
Чернышевский отверг всякие иллюзии о том, что «общинный
дух» можно считать «каким-нибудь таинственным качеством,
исключительно свойственным славянской или великорусской
натуре» (352, 303], так как общинное устройство было у
немцев, французов, англичан, итальянцев — словом, у всех
народов. Он не идеализировал роль русской общины в истории.
Сохранение общины, писал Чернышевский, «есть следствие
невыгодных обстоятельств нашего исторического развития»,
и гордиться тут нечем, «но как самые хорошие вещи имеют
свою дурную сторону, так и самые дурные вещи свою
хорошую» [352, 303].
Чернышевский доказывал, что у отставших народов
обычно есть возможность избежать всех этапов развития,
пройденных передовыми: «Гегель положительно говорит, что
средние логические моменты чаще всего не достигают
объективного бытия, оставаясь только логическими моментами.
Довольно того, что известный средний момент достиг бытия
где-нибудь и когда-нибудь, этим избавляется процесс
развития во всех других временах и местах от необходимости
доводить его до действительного осуществления, прямо говорит
Гегель» [351, 329]. Эту возможность Чернышевский считал
необходимым использовать: «Все, чего добились другие,
готовое наследие нам» [351, 333]. Пока община в России не
разложилась под влиянием капиталистического развития, ее
можно сделать формой социалистического землепользования,
избежав бедствий капитализма и страданий пролетариата
[351, 329].
Мысль Н. Г. Чернышевского о возможности для отсталых
стран прийти к социализму, минуя капиталистическую
стадию, с использованием для этой цели сохранившейся
общинной организации не противоречит современной науке. Но
автор не мог видеть утопичности подобных планов в условиях,
когда в России отсутствовали современная промышленность
и пролетариат, когда нигде в мире не было социалистической
страны, которая могла бы оказать русским помощь.
Расходясь со славянофилами по коренным вопросам
общественного развития, Н. Г. Чернышевский тем не менее писал: «Все
теоретические заблуждения, все фантастические увлечения
славянофилов с избытком вознаграждаются уже одним
убеждением их, что общинное устройство наших сел должно
остаться неприкосновенным при всех переменах в
экономических отношениях» [350, 199].
В Западной Европе исследование общины в 60—70-е
годы расширилось. В качестве продолжателя Г. Л. Маурера
выступил английский историк и юрист Г. С. Мэн, работавший
некоторое время в Индии. Сопоставив данные об общине у
111

славянских, индийских и германских народов, Мэн добавил
к ним ирландские, греческие и римские материалы. Вывод
Маурера о существовании общины он распространил на
историю всех народов индовропейской (арийской) языковой
семьи.
Недостатками работ Г. С. Мэна были
формально-правовой подход к изучению ряда социальных институтов
докапиталистического общества, убеждение, что изначальной
ячейкой общества была патриархальная семья, отсюда же —
преувеличение роли индоевропейского «родства» народов.
Мэн выступал в качестве апологета британской
колониальной политики.
Недостатками страдал и его исследовательский метод:
широкие обобщения часто не подкреплялись — в отличие от
Г. Л. Маурера — обильным фактическим материалом,
превращаясь, по существу, в постановку вопросов. Вместе с тем
некоторые обобщения и предположения Мэна оказались
верными.
Мэн считал несомненным существование в индийском
обществе с древности частной собственности на землю;
поэтому систему райатвари, введенную английскими
колонизаторами, он определял как безусловно не соответствовавшую
индийской традиции [см. 392, 106]. Для средневековой Индии
он считал характерным процесс феодализации, отнеся его
к периоду мусульманского господства. Г. С. Мэн отмечал в
Индии явления, свойственные и европейскому феодализму:
коммендацию, превращение аллодиальной собственности в
условную.
Не находя в Индии «абсолютной» частной земельной
собственности в европейском понимании, он правильно
учитывал, что такая форма собственности и для Европы является
продуктом лишь позднего феодального развития.
«Феодализация Индии, — писал Мэн,— если можно так сказать, на
деле никогда не была завершена» [392, 158].
Во многом последователем Г. С. Мэна был на заре своей
научной деятельности M. М. Ковалевский, называвший себя
его учеником. Приверженец позитивистской философии
О. Конта и Г. Спенсера, M. М. Ковалевский как ученый
испытал также в конце 70-х — начале 80-х годов благотворное
влияние идей К. Маркса.
К. Маркс был лично знаком и дружен с M. М.
Ковалевским. Последний в конце 70-х годов был частым гостем в
лондонской квартире Маркса. Тема, по нашему мнению,
лучшего социологического труда Ковалевского — «Общинное
землевладение, причины, ход и последствия его разложения»
[174] — была избрана им по совету Маркса. В самой
постановке вопроса в этой книге — в интересе к материальной сто-
112

роне проблемы, в осуждении колониализма — чувствовалось
влияние великого мыслителя.
В указанной работе M. М. Ковалевский сознательно
пытался преодолеть недостатки, свойственные работам
Г. С. Мэна. M. М. Ковалевский разоблачал политику
западных колонизаторов на Востоке, в области научного метода
стремился каждое положение подкрепить большим
фактическим материалом, пытался избежать
формально-юридического подхода. Он выходил за пределы круга индоевропейских
народов, привлекая данные об алжирцах и американских
индейцах.
Рассматривая проблему сельской общины, M. М.
Ковалевский показал, что соседской общине предшествовала
родовая и что соседская община на Востоке распадается под
воздействием как роста частной 'собственности, так и
политики колониальных властей. Процесс этого распада
Ковалевский вслед за Мэном называл феодализацией, присоединяясь
также к выводу о ее незавершенности [174, 155].
M. М. Ковалевский решительно выступил против теорий
особого восточного общества, указывая, что источники
неопровержимо свидетельствуют о существовании частной
земельной собственности в Индии не только в древности, но
и в период мусульманского господства, когда «об обращении
мусульманами всей покоренной ими страны в домениальную
собственность не может быть и речи. Что бы ни говорили на
этот счет путешественники, какой бы смысл ни извлекали
еще недавно ориенталисты из изречений Корана о
принадлежности земли „в собственность богу'*, все же приходится
рано или поздно согласиться с тем, что слова Абу-Ганефи
„Имам не может объявить покоренную страну вакуфом ни
всего народа, ни одних только победителей" не имеют иного
смысла, кроме того, что радикально отрицают идею
обезземеления туземного населения в пользу казны» [174, 121}.
Венецианский посол в Московии XVII в. А. Поссевин,
писал Ковалевский, не находил и в Московском царстве
другого собственника, кроме царя; ту же ошибку делали Бернье,
Тевено, Шардэн, Тавернье, Доу, писавшие о странах
Востока. Касаясь работ Д. Милля, M. М. Ковалевский отметил
«невежество этого замечательного ученого во всем, что
касается истории права», его «неспособность допустить самую
мысль о существовании иных форм землевладения (здесь
выражение M. М. Ковалевского неточно, надо
„собственности'4.— В. #.), кроме частной или домениальной
собственности» [174, 159].
Книги Гакстгаузена, Маурера, Мэна, Ковалевского
показали роль и формы общинного устройства с момента
разложения первобытного общества. Внутренняя же структура
8 Зак. з
113

первобытного общества, несмотря на появившиеся в середине
XIX в. работы X. Банкрофта, И. Бахофена и других
исследователей, во многом оставалась неясной.
Этот пробел был восполнен с выходом в 1877 г. в США,
тогда еще очень провинциальной в смысле уровня
теоретических наук стране, книги мало кому известного этнографа
Льюиса Генри Моргана. Скрупулезно изучив систему
родства и весь общественный строй ирокезов, ученый дал первое
описание примитивного общества, покоящегося на родовом
устройстве. Родовой строй заменял для людей, живущих
на стадиях дикости и варварства, те внешние экономические,
политические, религиозные и прочие узы, которые скрепляют
воедино цивилизованные общества. Первобытный строй,
существовавший тысячелетия без частной собственности, без
государства, без привычных нам семейных форм, впервые
был наглядно объяснен. Сопоставив родовые институты,
найденные у ирокезов, с некоторыми чертами общественной
жизни древних греков, римлян, ацтеков, Морган доказал, что
классовые общества у всех этих народов вышли из родового
строя и долго сохраняли некоторые его черты. Главной
причиной, обеспечившей успех и непреходящее значение
открытия Моргана, был материализм автора, объяснение
общественного прогресса такими факторами, как семейные
отношения и даже отношения собственности, которым он уделил
значительное внимание. В результате роста собственности,
утверждал Морган, возникли рабство, аристократия,
деспотизм и т. д., вплоть до представительной демократии (210,
195]. «Собственность и должность,— писал он, почти как
Ф. Энгельс в „Анти-Дюринге",— были почвой, на которой
выросла аристократия» [210, 329}.
Л. Г. Морган поднялся в своих выводах до утопического
социализма. «Гибель общества,— предсказывал он, —
должна стать конечным результатом исторического поприща,
единственной целью которого оказывается богатство; ибо
такое поприще содержит в себе элементы своего собственного
разрушения. Демократизм в управлении, братство в
общественных отношениях, равенство в правах, всеобщее
образование будут характеризовать следующий высший социальный
строй, к которому неуклонно стремятся опыт, разум и
знание. Он будет возрождением, но в высшей форме, свободы,
равенства и братства древних родов» [210, 329}.
Говоря о недостатках работы Л. Г. Моргана, следует
отметить, что он несколько идеализировал открытое им родовое
общество. В концепции его имелись и другие недостатки, не
все в ней подтверждено позднейшей наукой. Автору присущ
некоторый схематизм, сведение к одинаковым жестким
признакам разнородных явлений, наблюдаемых при переходе с
114

одной ступени социального развития на другую —от высшей
стадии дикости к низшей стадии варварства, от низшей
стадии варварства к его средней стадии.
Менее всего Морган точен, когда говорит о племенах и
народах, находившихся на значительно более высоких
ступенях общественной лестницы, чем всесторонне исследованные
им ирокезы; у него наблюдается тенденция несколько
принизить уровень общественного развития таких народов.
Так, обнаружив у гомеровских греков, римлян «царского»
периода и ацтеков времен Кортеса черты родового строя,
Л. Г. Морган занес эти общества в разряд первобытных, не
знавших якобы государственного устройства: Греческие ба-
зилевсы, римские «цари» и ацтекские правители у него —
всего лишь выборные военачальники, подчиняющиеся совету
старейшин. Вообще, критерий, предложенный Морганом для
перехода от «средней стадии варварства» к «высшей» —
открытие плавки и обработки железа, — явно ненадежен, так
как, по данным позднейших исследователей, многие народы
бронзового века несомненно жили в условиях классового
общества и государства. Л. Г. Морган сделал большой шаг
вперед, отвергнув шедшие от испанских завоевателей басни
о феодальных монархиях ацтеков и инков. Однако когда
некоторые частные факты, сообщаемые испанцами, не
укладывались в построенную Морганом схему, он слишком часто
только на этом основании объявлял их неверными.
Существенные поправки, внесенные наукой в концепцию
Моргана за столетие, прошедшее с момента выхода его
книги, не уменьшают значения его открытия. Основные черты
общинного устройства были прослежены до истоков; общины
индоевропейских народов объяснены в качестве
пережиточных форм первобытнообщинного строя; единство истории
человечества в огромной степени подтверждено.
Первобытнообщинный строй, угадывавшийся другими исследователями
по остаткам, вкрапленным в структуру современных
классовых обществ и государств, был показан Морганом в
первозданном виде, без классов, эксплуатации, государства^
сохраняемый и движимый силой родовых связей.
К. Маркс и Ф. Энгельс
об азиатском способе производства
Когда К. Маркс и Ф. Энгельс в 1853 г. впервые
приступили к глубокому изучению проблем Востока, наука о начале
человеческой истории вступала в переломный период,
который завершился в конце 70-х годов XIX в. К. Марксу и
Ф. Энгельсу была уже в это время известна работа Гакстгау-
8*
115

зена, они знали об общине у славянских народов; в
остальном их сведения о первых стадиях всемирной цивилизации
неизбежно должны были основываться на уровне науки
первой половины XIX в. — с ее представлениями об Индии как
прародине индоевропейских народов и эталоне древнейшего
общественного строя, с господствующей концепцией
принципиального различия между общественно-экономическим
строем европейских и восточных стран.
Взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса до 1853 г. на
общественный строй Востока полно освещены Н. Б. Тер-Акопяном
(см. 789]. Им показано, что К. Маркс уже в период своего
перехода к материализму и научному коммунизму, «с одной
стороны, противопоставляет восточную деспотию греческому
рабовладельческому государству, с другой — находит
сближающие их черты» [789, № 2, 75], пишет о кастовом строе в
странах Востока, отличая этот строй как от
«патриархального», так и от рабовладельческого и феодального, высказывает
первые идеи об общине и общинной собственности как
явлениях, свойственных не одним азиатским, но и
западноевропейским народам (шотландский клан, русская община),
пишет о системе замкнутых общин как опоре деспотической
власти.
Говоря о работах К. Маркса указанного периода,
специально хотелось бы подчеркнуть, во;первых, что он,
естественно, исходил из сложившихся в тогдашней науке
представлений о восточном обществе как особом, принципиально
отличном от европейского. Во-вторых, в особом азиатском
социальном организме К. Маркс искал черты, роднящие его с другими
древними обществами, в том числе европейскими.
В-третьих, Маркса интересовали главным образом остаточные формы
первобытнообщинных отношений, изучение которых должно
было подтвердить его убеждение в отсутствии на заре
истории частной собственности на средства производства, т. е. в
преходящем характере частной собственности.
В то же время К. Маркс и Ф. Энгельс в работах до
1853 г. не отводят «особому» азиатскому строю («кастовому»
или какому-либо иному) вполне определенного места вовсе-
мирной истории. «Немецкая идеология» и «Принципы
коммунизма» отразили концепцию последовательной смены
первобытных (племенных) общественных отношений античными и
феодальными; лишь в «Нищете философии» (1847) между
«патриархальным» и феодальным строем автором был
поставлен «кастовый строй» (23, 153].
Но все это — лишь отдельные примеры, приводимые в
разной связи; К. Маркс и Ф. Энгельс нигде не излагают в то
время в цельном виде свое представление об этапах
общественного развития.
116

В итоговом произведении первого периода научного
творчества К. Маркса и Ф. Энгельса — «Манифесте
Коммунистической партии» (1848),—говоря о возникновении борьбы
классов, авторы упоминают классы древнеримского общества,
феодального и капиталистического строя, не касаясь истории
Востока. Судя по всему тону «Манифества», они
рассматривали путь от первобытного состояния через рабство,
феодализм и капитализм к социализму и коммунизму как
основное направление развития человечества, отвлекаясь пока от
возможных, может быть даже серьезных отклонений.
В начале 50-х годов К. Маркс и Ф. Энгельс приступили
к глубокому изучению проблем Востока. Отчасти это было
связано с надеждами, которые они возлагали после
поражения европейских революций 1848—1849 гг. на
освободительное движение стран, угнетенных европейским капиталом.
Движение тайпинов позволяло думать, что Китай стоит
накануне переворота, который, в свою очередь, окажет влияние
на Европу, ускорив новый революционный взрыв [40; 26].
Отчасти интерес к Востоку был связан с обсуждением
английским парламентом в 1853 г. вопроса о новом продлении
хартии Ост-Индской компании, за ходом которого К. Маркс
внимательно следил.
В мае 1853 г. Ф. Энгельс в письме к К. Марксу
поделился некоторыми соображениями об истории народов Востока,
возникшими у него при чтении книги Ч. Форстера
«Историческая география Аравии» [49, 209}. В ответном письме Маркс,
развивая ту же тему, коснулся общих вопросов специфики
социального строя на Востоке. Основным источником ему в это
время служила, как видно из письма, уже упоминавшаяся
книга Ф. Бернье. «Бернье,— писал К. Маркс,— совершенно
правильно видит, что в основе всех явлений на Востоке (он
имеет в виду Турцию, Персию, Индостан) лежит отсутствие
частной собственности на землю 10. Вот настоящий ключ
даже к восточному небу» [30, 215]. «Отсутствие частной
собственности на землю,— сразу же откликнулся Энгельс,—
действительно является ключом к пониманию всего Востока.
В этом основа всей его политической и религиозной истории.
Но почему восточные народы не пришли к частной
собственности на землю, даже к феодальной собственности?» [50,229].
Пытаясь объяснить эту, как в то время казалось, основную
черту общественно-экономического строя Востока, Ф.
Энгельс указывает на особенности сельскохозяйственного
производства, обусловленные природой и климатом Востока: на
особую роль общественных работ, прежде всего
ирригационных. По мысли Ф. Энгельса, работы эти, являвшиеся первым
условием производства в странах засушливого климата,
неизбежно должны осуществляться большими коллективами
117

людей, что содействует сплочению общин и
функционированию деспотической центральной власти, насильственно
объединяющей общины для производства работ в масштабах
всей страны. Такова в общих чертах точка зрения,
сложившаяся у К. Маркса и Ф. Энгельса к июню 1853 г. и
отраженная в переписке, а затем в статье «Британское владычество
в Индии» (10 июня 1853 г.).
В этой работе К. Маркс высказал ряд соображений по
поводу индийских традиционных отношений. Он считал, что
европейский деспотизм взращен Ост-Индской компанией «на
почве азиатского деспотизма» [1, 131]. Поскольку, писал
К. Маркс, основой восточного земледелия являлась система
«искусственного орошения при помощи каналов и
ирригационных сооружений», элементарная необходимость
совместного использования воды «повелительно требовала
вмешательства централизующей власти правительства» [1, 132]. С
одной стороны, «то, что жители Индии, подобно всем восточным
народам, предоставляют центральному правительству заботу
о крупных общественных работах, являющихся основным
условием их земледелия и торговли, с другой — то, что
население Индии, рассеянное по всей территории страны,
сосредоточивается в маленьких центрах благодаря
патриархальной связи между земледельческим и ремесленным трудом, —
эти два обстоятельства вызвали к жизни с самых давних
времен своеобразную социальную систему, так называемую
систему сельских общин, которая придавала каждому из этих
маленьких союзов независимый характер и обрекала его на
обособленное существование» [1, 134].
Возмущаясь британской экономической экспансией,
приведшей к постепенному разрушению индийских общин, к
бедствиям и гибели людей, К. Маркс напоминал в то же
время, что «эти идиллические сельские общины, сколь
безобидными они бы ни казались, всегда были прочной основой
восточного деспотизма» [1, 135]. «Как ни значительны были
политические перемены в прошлом Индии,— отмечал он,—ее
социальные условия оставались неизменными с самой
отдаленной древности до первого десятилетия XIX века» [1, 133].
Лишь вторжение капиталистической Англии, разрушая
общину, «произвело величайшую и, надо сказать правду,
единственную социальную революцию, пережитую когда-либо
Азией» [1, 135].
«Вызывая социальную революцию в Индостане,—
заключал Маркс,—Англия, правда, руководствовалась самыми
низменными целями и проявила тупость в тех способах, при
помощи которых она их добивалась. Но не в этом дело.
Вопрос заключается в том, может ли человечество выполнить
свое назначение без коренной революции в социальных усло-
118

виях Азии. Если нет, то Англия, несмотря на все свои
преступления, была бессознательным орудием истории, вызывая
эту революцию. Но в таком случае, как бы ни было
прискорбно для наших личных чувств зрелище разрушения
древнего мира, с точки зрения истории мы имеем право
воскликнуть вместе с Гёте:
Sollte diese Qual uns quälen
Da sie unsre Lust vermehrt,
Hat nicht Myriaden Seelen
Timur's Herrschaft aufgezehrt? ,[ 1, 136].
Должно ли мучить нас то,
Что увеличивает наше наслаждение?
Разве не мириады душ
Поглотило могущество Тамерлана? п
В другой статье, «Будущие результаты британского
владычества в Индии», которую К. Маркс рассматривал как
итог своих замечаний об Индии [2, 224], он показал, что все
создаваемое британской буржуазией в Индии «не принесет
свободы народным массам и не улучшит существенно их
социального положения, ибо и то и другое зависит не только
от развития производительных сил, но и от того, владеет ли
ими народ» [2, 228]. «Население Индии,— писал К. Маркс,—
не сможет пожать плодов созревания тех элементов нового
общества, которые посеяла среди него британская
буржуазия, пока в самой Великобритании ныне правящие классы не
будут вытеснены промышленным пролетариатом, или пока
сами индийцы не станут достаточно сильными, чтобы
навсегда сбросить с себя английское иго. Во всяком случае мы с
уверенностью можем ожидать, в более или менее отдаленном
будущем, возрождения этой великой и интересной страны...
которая является колыбелью наших языков, наших религий
и которая в джате дает нам тип древнего германца, а в
брахмане — тип древнего грека» [2, 228—229}.
Статьи К. Маркса об Индии поразительно современны и
в наши дни. Он предсказал за столетие результаты
британского владычества в Индии, провозгласил впервые с такой
силой и страстью симпатию европейского пролетариата к
освободительному движению народов колоний. В статьях почти
нет положений, которые с полным правом не могли бы быть
повторены сегодня. Даже замечания Маркса, сделанные в
прямой связи с рисовавшейся тогдашней наукой картиной
традиционного индийского общества, в конечном счете
верны: действительно, в Индии до наших дней прочно
сохранилась общинная организация; действительно, система мелких
замкнутых общин — частая опора деспотизма. Кстати, в
других своих работах раннего периода К. Маркс находил, что
119

основой деспотической центральной власти могло служить
даже мелкокрестьянское общество французской деревни
времен Наполеонов I и III [см. 789, № 2, 81]. Бесспорно и то, что
английское капиталистическое вторжение произвело
единственную к тому времени социальную революцию в Азии —
если понимать социальную революцию в смысле того
коренного переворота в обществе и в его материальной основе,
который связывался до тех пор с началом лишь
капиталистической эры. Конечно, если иметь в виду революционный
скачок от одного строя к другому, на который указывал
К. Маркс во всех случаях перехода от одной формации к
другой (в частности, и от античного общества к
феодальному), тогда выражение «единственная» социальная революция
в его статье 1853 г. нельзя принимать буквально. Не следует»
однако, забывать, что сами закономерности смены
общественно-экономических формаций в окончательном виде
сформулированы Марксом лишь в 1859 г.
Безукоризненность общего хода рассуждений автора
делает работы К. Маркса постоянным источником мысли и
знания. Устарели лишь некоторые фактические подробности,
заимствованные у востоковедной науки первой половины
XIX в. Так, фраза, что Индия является колыбелью «наших
языков, наших религий», верна единственно в том смысле,
что Индия, как весь древневосточный мир, оказала огромное
влияние на последующие цивилизации — античную,
арабскую, западноевропейскую. Не подтверждается современной
наукой решающая роль искусственного орошения для всей
сельской экономики Индии древности и средневековья.
Меняются и представления о традиционной индийской общине.
В своих статьях К. Маркс не сформулировал так
определенно, как в переписке с Ф. Энгельсом, гипотезу особого
азиатского строя — с огромной ролью ирригационных работ, с
деспотическим государством, угнетающим общины; он
проявил осторожность и в решающем пункте — об отсутствии
частной земельной собственности. По-видимому, К. Маркс
считал, что в литературе вопрос все же недостаточно ясен.
На какие научные работы могли опираться К. Маркс и
Ф. Энгельс, выдвигая в 1853 г. свою гипотезу азиатского
строя? Прежде всего, они с юношеских лет были знакомы
с гегелевской концепцией, отводившей Востоку роль первой,
низшей ступеньки лестницы общечеловеческого прогресса,
а также с книгами Ф. Шлегеля и других философов, мысль
которых развивалась в том же направлении; им были
известны в общих чертах основные представления английских
политэкономов об общественном строе стран Востока (хотя бы
из справочной работы Мак-Куллоха, с которой Маркс
начинал систематическое изучение литературы по политической эко-
120

номии). Спорные вопросы индийской социальной структуры и
земельной собственности в Индии, с которыми он сталкивался
у Гегеля и Мак-Куллоха, вновь встали перед Марксом, когда
в апреле — мае 1853 г. он приступил к чтению «Синих книг»
английского парламента об Индии за 1698—1844 г.
Более конкретные данные по истории народов Востока
К. Маркс впервые, по-видимому, почерпнул из книги А. Хее-
рена, французский перевод которой конспектировал с 1851 г.
Он обратил при этом особое внимание на роль общины в
Индии и проблему земельной собственности. Перейдя затем
от Хеерена к Бернье, Маркс отдал предпочтение выводам
последнего, так как книга Бернье являлась наиболее полным
и ранним источником, автор лично был на месте,
демонстрировал наблюдательность и ясность мысли. Вслед за тем
К. Маркс работает над книгами Д. Кэмпбелла, Т. Рафлза,
М. Уилкса, Р. Паттона. Выводы указанных авторов, кроме
М. Уилкса, могли лишь подтвердить мнение, что отсутствие
частной собственности на землю в традиционном восточном
обществе — факт общепризнанный. Правда, точка зрения
М. Уилкса несколько нарушала стройность картины, и
К. Маркс, как всегда осторожный в сложных научных
вопросах, заключил, что в южной части Индии частная
собственность на землю, по-видимому, существовала [31, 229]. Факт
же господства в большей части Индии общинной
собственности казался незыблемым и представлял для Маркса
исключительный интерес, подкрепляя (в целом, конечно,
оправданно) его догадку об общинном строе как исходной точке
человеческой истории.
Все основные элементы для построения гипотезы особого
азиатского строя были к тому времени даны К. Марксу и
Ф. Энгельсу тогдашней наукой: представления об
исключительности и примитивности Востока, об исторической роли
азиатского общества — в качестве предшественника
античности, о восточной деспотии, об индийской общине, об
отсутствии частной собственности на землю и роли природного
фактора (ирригации). Исходя из всех этих данных, К. Маркс
и Ф. Энгельс попытались объяснить — представлявшуюся им
очевидной — исключительность истории Востока с позиций
исторического материализма.
Известно, что, согласно К. Марксу и Ф. Энгельсу,
различие форм собственности является тем, что отличает один
общественный строй от другого. Известно далее, что характер
общественной экономики зависит от характера
производительных сил. В той постановке вопроса, какая давалась
Марксом и Энгельсом в июне 1853 г., мы как раз и видим
тезис о специфической для обществ Востока форме
собственности: об отсутствии частной собственности на землю (эти
121

слова подчеркивал сам К. Маркс); землей фактически
владеют общины при верховном праве собственности
государства. В качестве особенности производства, обусловившей
именно такие формы собственности, имеем особую роль
общественных работ, главным образом ирригации. Налицо
специфика производительных сил и производственных
отношений, являющаяся несомненно веским доводом в пользу
выделения общественного строя стран Востока в особый
«азиатский» строй, отличный от тех, которые (как
свидетельствовали материалы западноевропейской истории)
характеризовались одним из трех известных в то время типов
собственности: античной, феодальной и буржуазной.
Первобытнообщинные формы собственности в чистом виде в то время не
были открыты, и в гипотетических представлениях об особом
«азиатском» строе, по существу, угадывались те общинные
формы собственности и организации труда, которые в Индии
и других азиатских странах первой половины XIX в.
сохранялись в виде пережитков. Совершенно неясна была
классовая структура предполагаемой азиатской формации:
известен был угнетенный класс — общинное крестьянство, но
вопрос о том, что представляли собой угнетатели (служащие
государства), остался открытым.
Гипотеза азиатского способа производства в 1853 г. не
была подробно доказана или хотя бы окончательно
оформлена. Традиционных общественно-экономических отношений
стран Азии К. Маркс касается в работах этого периода во
вторую очередь и интересуется главным образом остатками
первобытного прошлого, общинной организацией. Но
степень научной изученности восточного общества к 1853 г. не
давала возможности рассматривать первобытнообщинные
отношения отдельно от деспотического государства и от
рабского гнета. Казалось, что это единый комплекс.
Стремление объяснить материалистически специфику
восточного общества составляет главное достижение К. Маркса
и Ф. Энгельса на первой стадии изучения ими проблем
исторического развития Востока.
Вторая стадия изучения К. Марксом общественных
отношений стран Востока относится к 1857—1859 гг.,
непосредственно отражая развернутую К. Марксом в эти годы работу
по созданию первого тома «Капитала». Глубокое
исследование закономерностей капиталистической общественной
формации потребовало предварительного общего взгляда на
всю систему формаций во всемирной истории, ознакомления
хотя бы с основными чертами докапиталистических
обществ.
Четыре года, прошедшие с того момента, как К. Маркс
и Ф. Энгельс начали изучение проблем Востока, не дали не-
122

посредственно в этой области каких-либо новых научных
результатов, которые могли бы повлиять на их взгляды; однако
исследование европейской сельской общины продвинулось
вперед: было завершено издание (в 1853 г.) исследования
А. Гакстгаузена, начали выходить труды Г. Л. Маурера (к
глубокому изучению которых «К. Маркс смог приступить
лишь после 1868 г.).
Плодом изысканий 1857—1859 гг. явились рукопись
К. Маркса «Формы, предшествующие капиталистическому
производству» и его предисловие к работе «К критике
политической экономии» (январь 1859 г.), как бы подытожившее
все эти изыскания и давшее классическую марксистскую
формулу смены общественно-экономических формаций.
В этом предисловии мысли К. Маркса и Ф. Энгельса о
материалистической основе восточного общества вылились в
известную формулировку об «азиатском способе
производства» [6, 7}. Поскольку содержание термина в данном случае
подробно не раскрыто (Маркса в этом месте предисловия
интересует не азиатский строй сам по себе, а общая
закономерность смены общественно-экономических формаций),
постольку нам остается в толковании данного термина
опереться на предшествующие работы и письма Маркса и Энгельса,
прежде всего на «Формы, предшествующие
капиталистическому производству».
Источник этот оказывает сильное влияние на постановку
теоретических вопросов в современной дискуссии о
докапиталистических формациях. Бросаются, однако, в глаза резкие
различия в трактовке его представителями спорящих
направлений. Согласно утверждению, содержащемуся в ряде работ
сторонников гипотезы азиатского способа производства,
незнание до 1939 г. марксистскими авторами указанной
рукописи послужило одной из главных причин того, что
теоретические построения приверженцев этой концепции были в
спорах 20-х — начала 30-х годов отвергнуты. Для Э. Хобсбома,
Ж. Шено, Ф. Тёкеи и других «Формы, предшествующие
капиталистическому производству» являются важнейшим
обоснованием гипотезы азиатского способа производства.
В Советской Исторической Энциклопедии представлена
иная точка зрения. «Опубликование рукописи Маркса
„Формы, предшествующие капиталистическому производству",—
говорится там,— полностью разъяснило, что под
формулировкой „азиатский способ производства" Маркс понимал не
особую социально-экономическую формацию, якобы
существовавшую в странах Азии и только им одним свойственную, а
лишь специфические особенности, постоянно проявлявшиеся
в общественном строе этих стран... „Азиатский способ
производства" надо понимать лишь как выражение местных осо-
123

бенностей в формах собственности и производственных
отношений, сказавшихся в ходе развития в странах Азии двух
социально-экономических формаций — рабовладельческой и
феодальной» [731, 267—268].
Подобное же толкование, но более категорическое было
в свое время дано сторонниками концепции В. В. Струве
сразу после публикации рукописей К. Маркса. В передовой
«Вестника древней истории» (автор неизвестен, и. о.
ответственного редактора — А. В. Мишулин) говорилось: «Маркс
устанавливает (в „Формах, предшествующих капиталистическому
производству44. — В. Н.) в основном для древности три
формы собственности — азиатскую, или восточную, античную и
германскую. Тем самым раз навсегда кладется конец
попыткам некоторых историков усмотреть у Маркса особую
„азиатскую** общественно-экономическую формацию. Азиатское
общество — общество рабовладельческое; оно имеет свои
специфические особенности, но оно так же мало представляет
особую общественно-экономическую формацию, как и
германское» [148, 3}.
Одни, следовательно, считают «Формы, предшествующие
капиталистическому производству» главным обоснованием
теории азиатского способа производства, другие —
решающим опровержением той же теории. Остается добавить, что
из той же работы К. Маркса некоторые выводят
рассмотренную в первой части нашей книги концепцию «смешанной»
азиатско-рабовладельческо-феодальной формации. По
мнению Л. С. Васильева и И. А. Стучевского, из контекста
«Форм, предшествующих капиталистическому производству»
явствует, что модель германской общины — «по идее самого
Маркса — была вполне равноправной» с моделью общины
античной «и отражала вполне самостоятельный и
параллельный с первым путь развития от первичной (доклассовой)
формации ко вторичной (классовой)» [499, 81}. Авторы далее
делают вывод, что и третью — азиатскую модель К. Маркс
считал равноправной и параллельной двум первым [499, 87].
«Третья — азиатская, по Марксу,— модель
докапиталистического общества,— пишут они,— в самых общих основных
своих чертах характеризовалась именно сочетанием и
взаимодействием (иногда даже равнодействием) обеих известных в
докапиталистическом мире тенденций эксплуатации —
рабовладельческой (эксплуатация прежде всего чужаков-рабов) и
феодальной (эксплуатация соотечественников, общинников-
земледельцев, испокон века трудившихся на своих наделах)»
[499, 85—86).
Каким образом из одной и той же работы делаются столь
разноречивые, взаимоисключающие выводы? Происходит это,
нам кажется, потому, что мысли Маркса, изложенные для
124

себя, в черновом виде, и являвшиеся этапом в разработке
основоположниками марксизма их концепции
докапиталистических обществ, принимаются за окончательный вывод.
В пользу толкования «Форм, предшествующих
капиталистическому производству» в плане концепции особой
азиатской формации говорит тот факт, что написанию этой
рукописи предшествуют разобранные выше высказывания К.
Маркса и Ф. Энгельса (особенно в июне 1853 г.), доказывающие,
что они действительно считали «азиатские» формы
собственности принципиально отличными от отношений,
существовавших в Европе. Еще более весомо известное положение из
предисловия «К критике политической экономии», являвшееся,
несомненно, следствием и обобщением того, над чем думал
Маркс, работая над «Формами, предшествующими
капиталистическому производству»: «В общих чертах, азиатский,
античный, феодальный и современный, буржуазный, способы
производства можно обозначить, как прогрессивные эпохи
экономической общественной формации» [6, 7). Азиатский
способ производства ставится здесь в ряд с такими,
несомненными для каждого марксиста, отдельными общественно-
экономическими формациями, как античность, феодализм,
буржуазный строй (напомним, что именно в этом месте
К. Маркс впервые четко формулирует само понятие
общественно-экономической формации).
Итак, К. Маркс после окончания работы над «Формами,
предшествующими капиталистическому производству»
продолжал придерживаться выраженной еще в 1853 г. (т. е.
основанной на уровне науки первой половины XIX в.) точки
зрения об особой структуре азиатского общества. Гипотезу
азиатского способа производства следует рассматривать в
качестве попытки подвести материалистическую основу под
господствовавшее в тогдашней науке представление.
Поскольку «Формы, предшествующие капиталистическому
производству» сами по себе не дают ответа на вопрос, какие
конкретно общественные формации в то время К. Маркс и
Ф. Энгельс видели во всемирной истории, постольку эта
работа Маркса должна, по нашему мнению, рассматриваться в
неразрывной связи с предисловием «К критике политической
экономии», где как раз и дается конкретный перечень
формаций.
В обсуждениях 20—30-х годов фраза К. Маркса из
предисловия «К критике политической экономии» бралась
изолированно, поскольку «Формы, предшествующие
капиталистическому производству» не были еще введены в научный
оборот. Это облегчало возможность появления субъективных
произвольных толкований. Е. С. Иолк, например, утверждал:
«Маркс никогда и нигде не говорил о каком-либо специфиче-
125

ском особом „азиатском" способе производства» [153, 146].
По мнению Е. С. Иолка, вследствие неправильного перевода
цитированной выше фразы из предисловия произошло
недоразумение. Примерно так же писал до Е. С. Иолка
С. М. Дубровский. В наше время в защиту аналогичной
точки зрения выступали Я. А. Ленцман, А. Г. Крымов. Согласно
этой точке зрения, Маркс и Энгельс никогда не были
сторонниками концепции азиатского способа производства [см.,
например, 686, 37—38}.
Такое мнение, однако, противоречит общему смыслу
высказываний К. Маркса и Ф. Энгельса о Востоке до 1859 г.
Оно не подтверждается и анализом самого предисловия
«К критике политической экономии». Важность
цитированного отрывка, вокруг которого велось и ведется столько споров,
вынуждает нас специально задержаться на нем.
В подлиннике К. Маркса читаем: «In grossen Umrissen
können asiatische, antike, feudale und modern bürgerliche
Produktionsweisen als progressive Epochen der ökonomischen
Gesellschaftsformation bezeichnet werden» [74, 338].
Трудность перевода указанной фразы состоит в том, что,
во-первых, слово «формация» может быть здесь понято,
подобно русскому слову «формирование», и как процесс, и как
определенный результат процесса (ср., например,
«формирование войск» и «воинские формирования»). В том случае,
когда К. Маркс говорит об азиатском, античном, феодальном
и буржуазном способах производства как «прогрессивных
эпохах экономической общественной формации» (6, 7], он
понимает слово «формация» скорее как процесс. Когда же он
несколькими строками ниже заключает: «...буржуазной
общественной формацией завершается предыстория человеческого
общества» [6, 8], тут термин «формация» употреблен
определенно в смысле общественной эпохи, характеризующейся
свойственным ей способом производства. Позднее в
марксистской литературе утвердилось употребление термина
«формация» именно в этом смысле.
Во-вторых,— что также послужило поводом для споров,—
слова «азиатский, античный, феодальный и современный
буржуазный способы производства» иногда переводятся в
единственном, иногда — во множественном числе. В. И. Ленин,
например, вначале следующим образом перевел данное место:
«Рассматриваемые в общих чертах азиатские, античные,
феодальные и новейшие, буржуазные, производственные порядки
могут быть рассматриваемы как прогрессивные эпохи в
истории экономических формаций общества» [73, 136].
Е. С. Иолк, настаивая на переводе: «азиатские, античные»
и т. д. способы производства, т. е. обязательно во
множественном числе, делал из своего перевода вывод, что К. Маркс
126

в данном месте трактовал «азиатские способы производства»
не как особую общественно-экономическую формацию, а лишь
как некоторые характерные для азиатских стран
«общественно-технические способы труда», например общинное и
мелкокрестьянское производство (ср. «мануфактурный»,
«крупномашинный» способы производства) [153, 143].
Действительно, термин «способ производства» в работах Маркса
употребляется иногда в широком смысле, не обязательно как
основа определенной общественно-экономической формации.
Пойдем за Е. С. Иолком и возьмем его перевод:
«...азиатские, античные, феодальные и современно-буржуазные
способы производства могут быть рассматриваемы как
прогрессивные эпохи экономической формации общества» [153, 14].
Как в таком случае понимать весь отрывок? В общем
контексте предисловия речь идет об открытой К. Марксом
категории производственных отношений, которые должны
соответствовать определенной ступени развития материальных
производительных сил: «Совокупность этих производственных
отношений составляет экономическую структуру общества,
реальный базис, на котором возвышается юридическая и
политическая надстройка и которому соответствуют
определенные формы общественного сознания» (6, 6]. Ниже К. Маркс
говорит о смене одних общественных структур другими в
результате возникающего в истории противоречия между
новыми производительными силами и старыми
производственными отношениями, подчеркивая, что одну
общественно-экономическую структуру от другой отделяет «эпоха социальной
революции» (6, 6—7]. Установив, таким образом, движущую
силу и основную форму социального прогресса, Маркс в
качестве иллюстрации упоминает, какие конкретно ступени
прогресса прошло человечество (согласно, разумеется, данным
исторической науки того времени): первую — азиатские
«способы производства», вторую — античные, третью —
феодальные и четвертую — буржуазные.
Что же в итоге дало нам предложенное Е. С. Иолком
изменение перевода? Ровно ничего. «Азиатские способы
производства» остаются, по всему смыслу предисловия, основой
одной из перечисляемых Марксом великих эпох прогресса,
такой же самостоятельной, как античные «способы»
производства (рабовладельческий строй), феодализм и
капитализм.
Можно констатировать, что до сих пор не приведено
веских доказательств против положения, что К. Маркс
выдвинул гипотезу азиатского способа производства как основы
особой общественно-экономической формации.
Представляется доказанным, что К. Маркс и Ф. Энгельс разделяли эту
гипотезу в 1853—1859 г. (фактически и несколько позже, так
127

как отдельные места, подтверждающие эту гипотезу,
встречаются в «Капитале» К. Маркса и в «Анти-Дюринге»
Ф. Энгельса).
Обратимся к авторам, которые считают возможным на
основе «Форм, предшествующих капиталистическому
производству» рисовать схему «смешанной» азиатско-рабовладель-
ческо-феодальной формации (Л. С. Васильев и И. А. Сту-
чевский).
Для К. Маркса азиатское, античное, феодальное и
буржуазное общества есть последовательные ступени прогресса.
Данная последовательность вытекает не только из порядка
перечисления этих обществ в предисловии «К критике
политической экономии», но и из работы, на которой Л. С.
Васильев и И. А. Стучевский строят, как они думают, свою
концепцию: из «Форм, предшествующих капиталистическому
производству». «Восточная» община в этой работе для К.
Маркса — первоначальная, наиболее примитивная общественная
форма, в которой существует еще не расчлененное единство
«промышленности и земледелия, города (села) и земли. Уже
у древних [греков и римлян] промышленность считалась
пагубным занятием», промышленность (город) уже
освободилась от «исключительного подчинения земледелию» [29, 484}.
«История классической древности — это история городов, но
городов, основанных на земельной собственности и на
земледелии; история Азии — это своего рода нерасчлененное
единство города и деревни (подлинно крупные города могут
рассматриваться здесь просто как государевы станы, как нарост
на экономическом строе в собственном смысле)» (29, 470].
Анализируя влияние роста денежного богатства на
экономику докапиталистических обществ, К. Маркс в той же
работе сравнивает Рим и Византию периода упадка с
феодальным обществом западноевропейского позднего
средневековья и отмечает: сходные процессы — разложение старых
отношений собственности в результате широкого развития
денежного богатства — происходили в обоих взятых примерах
на совершенно различных стадиях общественного развития.
Поэтому результаты различны: «Одного только наличия
денежного богатства и даже достижения им в известной мере
господства отнюдь не достаточно для того, чтобы произошло
это превращение в капитал. В противном случае Древний
Рим, Византия и т. д. закончили бы свою историю свободным
трудом и капиталом или, вернее, начали бы тем самым
новую историю. Там разложение старых отношений
собственности тоже было связано с развитием денежного богатства —
торговли и т. д. Однако это разложение вместо того, чтобы
привести к развитию промышленности, фактически привело к
господству деревни над городом» [29, 497]. Выше мы показа-
128

ли, что античный (рабовладельческий) строй был, по Марксу,
более прогрессивной стадией, чем строй, основанный на
«азиатской» общине; из последнего же цитированного
отрывка следует, что средневековый феодализм Маркс оценивал
как прогрессивную стадию, следующую за античной.
Собственно, в марксистской литературе давно (даже
когда историки не знали рукописи «Формы, предшествующие
капиталистическому производству») господствовало твердое
убеждение, что рабовладельческий, феодальный,
капиталистический (а затем коммунистический) строй являются
последовательно сменявшими друг друга эпохами человеческого
прогресса. Даже Г. В. Плеханов (который, как известно, был
сторонником концепции азиатского способа производства и
старался отыскать где-нибудь во всемирной истории местечко
для особой азиатской формации) никогда не ставил под
сомнение хронологическую последовательность
первобытнообщинного, рабовладельческого, феодального строя.
Приходится, однако, вновь доказывать старую истину,
поскольку ее стали оспаривать. Так, по мнению Э. Хобсбома и
Г. Левина, слово «прогрессивные» в цитированной выше
фразе из предисловия «К критике политической экономии» (где
речь шла об азиатском, античном, феодальном и
буржуазном способах производства как «прогрессивных эпохах
экономической общественной формации» (6, 71}) в данном
контексте не значит «последовательные» [930; 950]. Выше,
однако, мы показали, что К. Маркс в «Формах,
предшествующих капиталистическому производству» считал
перечисленные исторические эпохи именно последовательными.
Невозможно, разумеется, предположить, что в предисловии «К
критике политической экономии» он подходил к этому вопросу
иначе. Остается добавить, что та же последовательность
(феодализм после рабовладения) налицо в «Манифесте
Коммунистической партии» и в ряде других работ К. Маркса,
Ф. Энгельса, В. И. Ленина.
Таким образом, невозможно согласиться с утверждением
Л. С. Васильева и И. А. Стучевского о существовании, так
сказать, «генетической» связи между «Формами,
предшествующими капиталистическому производству» и предложенной
ими теорией трех параллельных моделей (азиатской,
рабовладельческой, феодальной). Приходится констатировать, что
их точку зрения нужно рассматривать как вполне
самостоятельную, на самом деле не вытекающую из работы, на
которую они ссылаются.
Неправомерно также, по нашему мнению, Л. С. Васильев
и И. А. Стучевский ссылаются на «Формы, предшествующие
капиталистическому производству», когда конструируют свою
«азиатскую модель» — «переплетение и сочетание двух основ-
9 Зак. з
129

ных тенденций — рабовладельческой и феодальной» [499,85],
Ведь общественная формация, в соответствии со всеми
работами основоположников марксизма, не может быть
представлена как сумма равноценных укладов; лицо формации
определяет ведущий уклад; ведущие для данной формации
производственные отношения являются базисом, неразрывное
единство которого с обслуживающей его надстройкой
составляет основу общества на данном этапе. Только такое
представление помогает понять смену эпох в истории, значение
форм собственности, роль революций. У Васильева и Стучев-
ского общества с определенно различными формами
собственности и надстройками, отделяемые друг от друга
переломными революционными периодами, насильственно
объединены в единой «вторичной докапиталистической формации».
Дело не в термине «вторичная формация», который
действительно заимствован авторами у К. Маркса (выше было
показано, что иногда К. Маркс употреблял термин «формация»
в более широком смысле, чем определенный «общественный
строй»), а в том, что схема Васильева — Стучевского (при
конструировании которой обойдены указанные выше
моменты) не помогает понять фактическое развитие истории.
В данном же случае достаточно отметить, что авторы не
доказывают правильность своего толкования марксовых работ
о докапиталистических обществах.
Отметим попутно еще одно неверное, по нашему мнению,
толкование учения К. Маркса об общественно-экономических
формациях. Выше мы разбирали гипотезу так называемых
переходных формаций как одну из разновидностей гипотезы
азиатского способа производства. Некоторые авторы уверяют,
что исторические рамки «переходных» или «раннеклассовых
формаций» были «очерчены К. Марксом и Ф. Энгельсом в
70—80-х годах» [515, 94]. Еще раз разъясним, почему нигде
и никогда К. Маркс не мог ввести категорию «переходных»
формаций, в которых не господствовал бы определенный,
один из пяти известных, способ производства. По К. Марксу,
каждая общественная формация является социальным
организмом, переживающим стадии формирования, расцвета и
упадка и затем превращающимся в другой, более высокий
организм посредством революционного скачка; разумеется,
при таком понимании общественных формаций переходные
периоды должны включаться в их рамки.
Итак, работа «Формы, предшествующие
капиталистическому производству» убедительно свидетельствует, что
К. Маркс рассматривал в 1857—1859 гг. азиатский способ
производства как основу особой формации. Но она, на наш
взгляд, не может рассматриваться ни как основание, ни как
подтверждение для гипотезы «смешанных» и «переходных»
130

формаций, произвольно чередующей способы производства.
Вместе с тем тщательное изучение данной работы
показывает, что те авторы, которые видели в ней доказательство
«рабовладельческой» концепции (В. В. Струве), имели для
этого серьезные основания. Выше отмечалось, что К. Маркс
в период 1853—1859 гг. в общем придерживался гипотезы об
особой формации на Востоке. Но в «Формах,
предшествующих капиталистическому производству» содержатся и мысли,
которые проливают свет на дальнейшее, развитие взглядов
автора по рассматриваемому вопросу. Так, в этой работе
отмечается, что при азиатской форме собственности отдельный
человек, «по сути дела сам — собственность, раб того, в ком
олицетворено единое начало общины, и поэтому рабство не
подрывает здесь условий труда и не видоизменяет существо
отношений» [29, 482]. К. Маркс дает глубокое объяснение
сущности отношений, складывающихся при завоевании одних
племен и народностей другими (явления, типичного, как
известно, для раннеклассовых обществ): «Основное условие
собственности, покоящейся на племенном строе (к которому
первоначально сводится община) — быть членом племени.
Это значит, что племя, завоеванное, покоренное другим
племенем, лишается собственности и становится одним из тех
неорганических-условий воспроизводства
племени-завоевателя, к которым община относится, как к своим собственным.
Рабство и крепостная зависимость являются поэтому лишь
дальнейшими ступенями развития собственности,
покоящейся на племенном строе» [29, 482}.
В свете приведенных высказываний становится ясным, что
слова К. Маркса о существовавшем на Востоке «поголовном
рабстве» [29, 485] не являются всего лишь, как полагают
иногда [см. 515, 89], художественным образом. Выделение
единого «существа отношений» при рабовладении и
«азиатском способе производства» — важное положение, которое
позволит в дальнейшем прийти к разделению «азиатских»
отношений на первобытнообщинные и рабовладельческие.
Одной из замечательных особенностей «Форм,
предшествующих капиталистическому производству» (по сравнению с
работами К. Маркса и Ф. Энгельса 1853 г.) является то, что
в ней ничего не говорится о необходимости для стран
азиатского способа производства крупных ирригационных работ.
Эта важная черта азиатского способа производства
перестает с 1857—1858 гг. упоминаться в произведениях К.
Маркса и Ф. Энгельса. В самом деле, строй, основанный на
азиатском способе производства, рассматривается в «Формах,
предшествующих капиталистическому производству» как
общий для всех народов земли при переходе их от
первобытности к классовому обществу. При таком подходе климати-
9*
131

ческие особенности стран Азии и Африки, обусловившие
необходимость крупных ирригационных работ, естественно, не
могут больше выдвигаться как определяющие факторы.
В «Формах, предшествующих капиталистическому
производству» общественный строй азиатских стран выглядит
менее косным, менее безусловно деспотичным, чем в работах
1853 г.; при всей несомненной косности и деспотичности
«восточного» общества в нем обнаруживается все больше
одинаковых и сходных черт с «Западом».
В то же время К. Маркс высказывает мнение, что
«форма первобытной общинной собственности» не является
специфически славянской. «Она, — пишет автор,— первобытная
форма, которую мы можем проследить у римлян, германцев,
кельтов; целый ряд ее разнообразных образцов, хотя отчасти
уже в разрушенном виде, до сих пор еще встречается у
индийцев» [5, 20]. Мысль К. Маркса, таким образом,
устремлена к поискам общего в социальном строе разных народов
(пока, правда, он касается развития только народов
индоевропейской семьи). Вывод, согласно которому община —
пережиток, свойственный не одной Азии, подтачивал, разумеется,
представление об исключительности восточного мира.
Таким образом, в 1859 г. К. Маркс и Ф. Энгельс уже
выделяли ряд важнейших моментов, сближавших древние
общества Востока и Запада. И там, и там они находили
отношения типа рабства, общинную собственность. Лишь
отсутствие частной земельной собственности продолжало казаться
исключительной чертой Востока. Именно представление о
том, что на Востоке не было частной собственности на
землю, не давало К. Марксу и Ф. Энгельсу в 1859 г.
достаточных оснований для того, чтобы заменить чем-то гипотезу
особой азиатской формации. Отсюда — азиатский способ
производства в предисловии «К критике политической экономии».
Сближение «азиатских» и рабских форм можно
обнаружить также в тех местах «Капитала», где речь идет об
азиатском способе производства. Часть из них (высказывания,
содержащиеся в первом томе этого труда) была
проанализирована В. В. Струве [303], пришедшим к выводу, что для
К. Маркса азиатский способ производства означал основу
полурабовладельческого, полупатриархального
общественного строя.
В основном присоединяясь к рассуждениям В. В. Струве,
оговоримся, что автор в то время полностью отрицал
принадлежность К. Марксу гипотезы азиатского способа
производства. Поэтому анализ В. В. Струве, сам по себе верный, од-
носторонен: нельзя было забывать, что за несколько лет до
первого тома «Капитала» К. Маркс издал работу «К критике
политической экономии», где в предисловии рассматривал
132

азиатский способ производства, несомненно, в качестве
равноправной античности и феодализму формации. В. В. Струве,
по существу, снимал проблему поисков концепции К.
Марксом и Ф. Энгельсом. Ему в тот момент казалось, что они
никогда не выдвигали гипотезы азиатского способа
производства, так же как, по мнению Н. Б. Тер-Акопяна и некоторых
других исследователей, К. Маркс и Ф. Энгельс всегда
придерживались этой гипотезы.
Наша точка зрения не означает, раз/меется, что в
«Капитале» содержится гипотеза азиатского способа
производства— ее там нет. Есть лишь отдельные фразы, позволяющие
думать, что в период написания «Капитала» автор его
продолжал придерживаться того взгляда на восточные
общества, что и в период работы над «Формами, предшествующими
капиталистическому производству». До какой степени мало
эти отдельные места дают основание считать их цельной
гипотезой, видно из того, что все они могут быть истолкованы
(как и «Британское владычество в Индии») и без обращения
к идее особого азиатского способа производства. Здесь мы
снова видим разницу между тем, что К. Маркс публиковал,
и тем, что он набрасывал, в черновом виде, для себя.
Описывая в «Капитале» известные формы собственности, подробно
рассматривая характер собственности при
первобытнообщинном, рабовладельческом, феодальном строе (т. е. приведя все
варианты докапиталистических обществ), К. Маркс ни
словом не упоминает об азиатском способе производства,
поскольку характер собственности в особом азиатском
обществе не был никому известен.
Вместе с тем, повторяем, традиционное представление о
принципиальном отличии «Востока» от «Запада» в 60-е годы
XIX в. К. Марксом и Ф. Энгельсом еще не было преодолено,
о чем свидетельствуют как отдельные фразы в «Капитале»,
так и некоторые другие их высказывания.
Сошлемся на написанную К. Марксом в 1862 г. статью о
тайпинах (9J. Оценка последних в ней, на наш взгляд,
объясняется не только характером положенного в основу статьи
источника (враждебного тайпинам), но и тезисом об
«азиатском» строе в Китае. В тех же выражениях, как когда-то в
статьях об Индии, К. Маркс пишет, что «в восточных
государствах мы постоянно наблюдаем неподвижность
социальной базы при неустанной смене лиц и племен,
захватывающих в свои руки политическую надстройку» (9, 5291.
Называя Китай середины XIX в. «живой окаменелостью»,
К. Маркс видит в восстании тайпинов «разрушение без
какого-либо зародыша созидательной работы» {9, 530}. «Тайпин —
это, очевидно, дьявол in persona, каким его должна рисовать
себе китайская фантазия. Но только в Китае и возможен та-
133

кого рода дьявол. Он является порождением окаменелой
общественной жизни» [9, 532].
Подводя итоги, повторим, что намеченное К. Марксом и
Ф. Энгельсом в 1853 г. и затем сформулированное К.
Марксом в 1857—1859 гг. положение об азиатском способе
производства как основе особой формации представляется нам
гипотезой, явившейся одним из этапов выработки конкретной
схемы, иллюстрирующей смену формаций во всемирной
истории. Выдвижение данной гипотезы явилось гигантским шагом
вперед в изучении истории Востока, которую впервые, в этом
случае, К. Маркс и Ф. Энгельс попытались объяснить с
позиций исторического материализма. Гипотеза азиатского
способа производства сменилась — на следующем
историографическом этапе — концепцией первобытнообщинного строя,
рабовладения и феодализма на Востоке.
Развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса
в 70—80-е годы
После выхода первого тома «Капитала» К. Маркс больше
ни разу не употреблял в своих произведениях термин
«азиатский способ производства». Произошло ли это в силу отказа
от самого понятия особой азиатской формации? И, если
такой отказ имел место, чем он объясняется?
Из ответов, дававшихся учеными на эти вопросы,
особенно известны два. Ренегат коммунизма реакционер К.-А. Вит-
фогель признает и даже подчеркивает, что К. Маркс и Ф.
Энгельс изменили взгляды на азиатское общество, отказались
от понятия «азиатский способ производства» {425}. Витфо-
гель объясняет это страхом К. Маркса и Ф. Энгельса перед
конечными выводами, напрашивавшимися, по его словам, из
гипотезы «азиатской» формации. Дело якобы в том, что
азиатский способ производства, характеризующийся отсутствием
частной собственности на средство производства — землю,
служил на Востоке базой деспотизма, а это-де не может не
натолкнуть на мысль о неизбежности деспотизма и при
социалистическом строе. Правда, не говоря уже о бросающемся
в глаза клеветническом, антикоммунистическом характере
всего рассуждения, Витфогель не в состоянии привести ни
одной цитаты, ни одного факта, которые подтвердили бы, что
К. Маркс и Ф. Энгельс действительно заметили какие-то
страшные для" социализма выводы, вытекающие из гипотезы
азиатского способа производства. Но отсутствие фактов Вит-
фогеля не беспокоит, его построения преследуют в конечном
счете не научную, а чисто политическую цель.
Есть по этому поводу и объяснения ученых-марксистов.
134

Одни из них категорически отрицают изменение взглядов
К. Маркса и Ф. Энгельса в начале 80-х годов и настаивают
на том, что Маркс и Энгельс всегда были сторонниками
гипотезы азиатского способа производства. Другие, напротив,
утверждают, что К. Маркс и Ф. Энгельс никогда не
придерживались этой гипотезы, следовательно, не меняли своих
взглядов и в 80-е годы. Некоторые исследователи — начиная
с Г. В. Плеханова — признают изменение гипотезы К.
Маркса и Ф. Энгельса в 80-е годы. Часть последних фактически
оставляет открытым вопрос, произошло ли это изменение по
инициативе одного Энгельса или также Маркса; другая часть
упрекает Энгельса в том, что он изменил якобы в этом
пункте концепцию Маркса [см. 569, 67); третья часть полагает,
что К. Маркс и Ф. Энгельс вместе пришли к новой точке
зрения [см. 724, 32].
Доводы тех авторов, которые отрицают изменение
взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса в начале 80-х годов,
неубедительны. Так, Ф. Тёкеи ссылается на третий том «Капитала»,
в котором он нашел отдельные высказывания в духе
концепции азиатского способа производства, и делает вывод:
«Поскольку эти высказывания содержатся в томе, над которым
Маркс работал до самой смерти, совершенно невероятно,
чтобы после чтения „Древнего общества*4 Моргана, его
(Маркса.— ß. Я.) взгляды относительно „азиатского способа
производства" претерпели хотя бы малейшее изменение» (1038,
17]. Однако третий том «Капитала», на который ссылается
Тёкеи, хотя и вышел после смерти Маркса, в основном
написан был вместе с первыми двумя томами еще до 1865 г.; в
последующий период К. Маркс лишь подготовлял к печати
второй том {см. 55, 7—9]. Рукопись третьего тома отражает,
следовательно, взгляды Маркса не последних лет жизни, а в
основном первой половины 60-х годов. Ответа на
интересующий нас вопрос она дать не может.
Некоторые другие исследователи, идя к проблеме с
совершенно противоположных друг другу исходных позиций,
пришли тем не менее к сходным выводам, признавая тождество
в работах К. Маркса и Ф. Энгельса азиатского строя с
первобытнообщинным.
Б. Ф. Поршнев считал «азиатский способ производства»
всего лишь синонимом слов «архаичный»,
«первобытнообщинный», «племенной», т. е. всех терминов, использовавшихся
Марксом для обозначения доклассовой, доантагонистической
эпохи истории (или доистории). Когда Морган открыл
общину у американских индейцев, утверждал Поршнев,
окончательно отпала причина для обозначения этого глобального
института словом «азиатский» [см. 718, 60—61]. Однако
содержание работ К. Маркса и Ф. Энгельса 1853—1859 гг.
135

свидетельствует, что Маркс и Энгельс в этот период
представляли себе древний (а в какой-то мере и не только
древний) Восток в виде особого, отличного от всех известных,
антагонистического общества, т. е. «азиатский способ
производства» был для них не просто термином, а понятием,
которое в последующие годы было заменено ими другим.
Вместе с тем мы полагаем, что мнение Б. Ф. Поршнева имеет
серьезные основания в том смысле, что, конечно, объективно
строй, описывавшийся К. Марксом и Ф. Энгельсом как
азиатский, в конечном счете оказался первобытнообщинным. Но
это не был тот первобытнообщинный строй, каким его
К. Маркс и Ф. Энгельс определили впоследствии и какой мы
имеем в виду сейчас. Гипотетический строй, основанный на
азиатском способе производства, представлял собой
первобытнообщинный строй плюс эксплуататорское государство.
Точка зрения Б. Ф. Поршнева неправомерно снимает,
таким образом, проблему поисков К. Марксом и Ф. Энгельсом
окончательного решения, проблему развития взглядов
основоположников марксизма по данному вопросу. Ближе к истине
в данном пункте, по-видимому, точка зрения, согласно
которой к началу 80-х годов XIX в. Маркс и Энгельс преодолели
представление о классовом характере общества с азиатским
способом производства, что было обусловлено бурным
развитием исторических знаний. Прав Ю. В. Качановский,
утверждая, что с определенного момента К. Маркс стал располагать
в начале общественно-исторического процесса не восточное
общество, а общество, исследованное Л. Морганом [583, 206).
Это соответствует и нашей точке зрения 12.
Признавая справедливость этого положения, некоторые из
сторонников «личностной» теории, однако, в то же время не
только отказываются признать факт исчезновения к началу
80-х годов из работ К. Маркса и Ф. Энгельса самого термина
«азиатский способ производства», но и горячо возражают тем,
кто пишет об отказе К. Маркса и Ф. Энгельса в указанное
время от концепции азиатского способа производства. Они
адресуют несогласным с ними серию вопросов, подчиненных
в основном желанию угадать, что думал К. Маркс в
последние годы жизни о вещах, не отраженных прямо в дошедших
до нас его высказываниях и черновиках. При этом ясная и
законченная работа Ф. Энгельса «Происхождение семьи,
частной собственности и государства» в данном случае
исключается из анализа, в результате чего ход развития
мыслей К. Марксами Ф. Энгельса о смене общественных
формаций прослеживается не до конца.
Итак, необходимо проверить вопрос по первоисточникам.
Знакомство с работами К. Маркса и Ф. Энгельса
позволило нам установить, что 1853—1867 годы составляют опре-
136^

деленный период в развитии их взглядов на восточное
общество — когда оба придерживались гипотезы азиатского
способа производства. Самый термин, как мы видели, относится .
к 1859 г. При этом наиболее законченная картина
обособленного восточного общества представлена в работах 1853 г.,
когда К. Маркс и Ф. Энгельс только заимствовали ее из
востоковедения своего времени. В их последующих
произведениях атрибуты особого азиатского общества отпадают по
частям, но основа, по-видимому, остается.
Преодоление основоположниками марксизма взглядов,
диктовавшихся уровнем науки первой половины XIX в.,
продолжалось во второй период развития их взглядов на
историю стран Востока. Этот этап открывается примерно в
1868 г., когда К. Маркс приступает к глубокому изучению
уже ранее известных ему трудов Г. Л. Маурера, и
заканчивается в 1884 г. книгой Ф. Энгельса «Происхождение семьи,
частной собственности и государства».
В 70-е годы XIX в. поиски К. Маркса и Ф. Энгельса в
области докапиталистических общественных форм
развертывались на фоне нового подъема революционного движения в
России. После поражения Парижской Коммуны и
прекращения деятельности I Интернационала Маркс и Энгельс
уделяют много внимания революционной России. К. Маркс
конспектирует книгу М. А. Бакунина «Государственность и
анархия» (1874—1875), Ф. Энгельс полемизирует с П. Н.
Ткачевым (1875). Оценка основоположниками марксизма общины
существенно меняется: в 50-е годы они подчеркивали ее
реакционную роль, в 70-е же годы, изучая опыт русского
революционного движения, работы Н. Г. Чернышевского и других
русских авторов, К. Маркс и Ф. Энгельс — первыми строго
на почве науки — приходят к выводу о возможности
использования общины для перехода отсталых стран к социализму,
минуя развитое капиталистическое общество.
Ф. Энгельс, повторяя, что «общинная собственность на
землю представляет собой такой институт, который мы
находим на низкой ступени развития у всех индоевропейских
народов от Индии до Ирландии и даже у развивающихся под
индийским влиянием малайцев, например на Яве» [60, 543—
544], возражал против идеализации народниками общины.
«Тем не менее, — указывал он, — бесспорно существует
возможность перевести эту общественную форму в высшую, если
только она сохранится до тех пор, пока созреют условия для
этого, и если она окажется способной к развитию в том
смысле, что крестьяне станут обрабатывать землю уже не
раздельно, а совместно, причем этот переход к высшей форме
должен будет осуществиться без того, чтобы русские
крестьяне прошли через промежуточную ступень буржуазной пар-
137

целльной собственности. Но это может произойти лишь в том
случае, если в Западной Европе, еще до окончательного
распада этой общинной собственности, совершится победоносная
пролетарская революция, которая предоставит русскому
крестьянину необходимые условия для такого перехода,— в
частности, материальные средства, которые потребуются ему,
чтобы произвести необходимо связанный с этим переворот во
всей его системе земледелия» [60, 545—546].
К. Маркс, очень высоко оценивавший Н. Г.
Чернышевского, в письме в редакцию «Отечественных записок» отмечал:
«Этот ученый в своих замечательных статьях исследовал
вопрос— должна ли Россия, как того хотят ее либеральные
экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы
перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она
может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его
плодами, развивая свои собственные исторические данные. Он
высказывается в смысле этого последнего решения» {25,119}.
Идея некапиталистического развития России с
использованием общины — разумеется, при условии социалистической
революции в Западной Европе — содержалась в письмах
К. Маркса редакции «Отечественных записок» (письмо
осталось неотправленным) и В. И. Засулич [24, 251}, письме
Ф. Энгельса М. К. Горбуновой [43], предисловии К. Маркса
и Ф. Энгельса ко второму русскому изданию «Манифеста
Коммунистической партии» [41]. Мечта русских мыслителей
о некапиталистическом пути, еще у Н. Г. Чернышевского
остававшаяся утопией, превратилась в строгий научный вывод,
когда К. Маркс и Ф. Энгельс связали ее с идеей
пролетарской революции на Западе.
По нашему мнению, именно в изучении К. Марксом и
Ф. Энгельсом в 70-е годы русских материалов следует искать
отправной момент, подготовивший изменение взгляда
основоположников марксизма-ленинизма на историческое развитие
стран Востока. Речь идет об исследовании ими вопросов,
связанных с сельской общиной. Действительно, в русских
общинах периодические переделы земли — этот важный пережиток
коллективной собственности — были несравненно более
распространены, чем в индийских. Россия, как и страны
Востока, имела деспотическое правительство. С другой же стороны,
Россия 70-х годов XIX в. была страной несомненно
европейской, с наличием буржуазных и добуржуазных форм
частной собственности на землю, страной, начавшей уже
развиваться по общеевропейскому — капиталистическому образцу.
Русские народники, игнорируя одну сторону — рост
капитализма, абсолютизировали и идеализировали другую —
общинное устройство. Повторяя идеи об особой роли общины,
заимствованные частично от Герцена, Бакунина, Чернышев-
138

ского, частично же непосредственно от славянофилов,
народнические авторы, по существу, воспроизводили на русской
почве старые выводы об общине и надклассовом государстве,
когда-то делавшиеся западноевропейскими мыслителями на
материале восточных стран. Критикуя одну из таких
концепций общественного строя России — П. Н. Ткачева,— Ф.
Энгельс показал, что нельзя говорить о царском режиме как о
«висящем в воздухе», нельзя писать, что социальный строй
России не связан с государством, утверждать, что русские
общественные формы обязаны своим существованием
государству [см. 60, 538}. В вопросах надклассовости
государства и создания государственной властью общественных
форм, не вытекающих из «определенных экономических
интересов», народническая концепция совпадала с взглядами
буржуазных либералов-западников (Б. Н. Чичерина), хотя
последние пренебрежительно относились к общине как якобы
искусственному порождению политики правительства 13.
Ф. Энгельс показал, что государство в России
представляет реальные экономические интересы
дворян-землевладельцев и возникающей буржуазии, что «не русское государство,
а скорее сам г-н Ткачев висит в воздухе» [60, 540}. Говоря
в той же статье об «азиатском деспотизме» в России,
Энгельс, таким образом, безусловно не вкладывал в это
выражение смысл, который отвечал бы понятию особой азиатской
формации. В «Анти-Дюринге» Ф. Энгельс, как известно,
подверг уничтожающей критике «теорию насилия», отвергавшую
определяющую роль экономического фактора в период
возникновения классов и государства. Его критика, как
нетрудно видеть, выбивала почву и из-под теории особого строя,
при котором государство непосредственно — без
экономически оформившихся эксплуататорских классов — угнетала
бы общины.
Выше мы отмечали, что после работ А. Гакстгаузена, а
еще более Г. Маурера стало очевидным: так называемые
черты азиатского способа производства свойственны не
только Азии; община, в частности, является особенностью и
России. Для теоретической ясности надо было либо причислить
Россию к особой азиатской формации (что впоследствии
сделал Г. В. Плеханов), либо заключить, что общинный строй
сам по себе не создает особой классово антагонистической
формации (такой вывод следует из работ К- Маркса и Ф.
Энгельса 70-х годов). В последнем случае из основных
признаков азиатского способа производства, гипотетически
намечавшихся в 1853 г., — отсутствие частной собственности на
землю, ирригация, деспотия, общины, как основа деспотии —
остается один: представление об отсутствии на
традиционном «Востоке» частной земельной собственности.
139

Изменились ли — и если да, то в какой момент — в этом
главном, решающем пункте взгляды К. Маркса и Ф.
Энгельса на восточное общество? В их печатных работах 70-х
годов мы не находим указаний на этот счет. Правда, тезис о
возможности перехода экономически отсталых стран к
социализму, минуя капитализм, выработанный на материале
России, Ф. Энгельс впоследствии (1882 г.) распространил на
страны Востока [44, 298]. Однако некоторые места в
печатных работах и рукописях К. Маркса и Ф. Энгельса,
относящихся к периоду до 1881—1882 гг., заставляют думать, что
основоположники марксизма не считали еще в этот период
опровергнутым воспринятое ими из научной литературы о
Востоке в 1853 г. положение об отсутствии в ряде стран
Востока частной земельной собственности. В «Анти-Дюринге»
Ф. Энгельса (1877—1878) снова читаем: «На всем Востоке,
где земельным собственником является община или
государство, в языке отсутствует даже само слово „помещик"...
Только турки впервые ввели на Востоке в завоеванных ими
странах нечто вроде помещичьего феодализма» [42, 181}.
И далее: «Древние общины там, где они продолжали
существовать, составляли в течение тысячелетий основу самой
грубой государственной формы, восточного деспотизма, от
Индии до России. Только там, где они разложились, народы
двинулись собственными силами вперед по пути развития, и
их ближайший экономический прогресс состоял ö увеличении
и дальнейшем развитии производства посредством рабского
труда» [42, 186]14.
В приведенной цитате (из 2 отдела «Анти-Дюринга»)
соединение «древней общины» с «восточным деспотизмом» не
должно восприниматься как представление об особой
общественной формации. Это видно хотя бы из того, что в
качестве одного из примеров такого соединения называется
Россия, хотя Ф. Энгельс отлично знал, что там господствует
частнопомещичий, т. е. феодальный строй (см. описанную
выше его критику взглядов Ткачева).
Еще более разъясняется данный вопрос в 3 отделе «Анти-
Дюринга», где автор, говоря о возникновении государства,
выводит его не из общинного строя и необходимости
искусственного орошения, а из развития частной собственности и
классовых противоречий: «Существовавшему и
существующему до сих пор обществу, которое движется в классовых
противоположностях, было необходимо государство, т. е.
организация эксплуататорского класса в определяемых данным
способом производства условиях подавления (рабство,
крепостничество или феодальная зависимость, наемный труд)»
[42, 291}. Поэтому государство «в древности... было
государством рабовладельцев — граждан государства, в средние ве-
140

ка — феодального дворянства, в наше время — буржуазии»
[42, 292]. Ни в перечислении основных способов
производства, свойственных классовому обществу, ни в перечне
основных классовых типов государства нет, таким образом, азиат:
ского способа производства или восточной деспотии. Одно из
двух: либо Ф. Энгельс в даннном случае считает азиатский
способ производства основой общества, существовавшего до
классов и государства (т. е. азиатский способ
производства = первобытнообщинный строй), либо вообще отказывается
от понятия «азиатский способ производства» (мы склонны
ко второму предположению).
В обоих случаях, гипотетическая формация,
представляющая сочетание первобытной общинной собственности с
государством, исчезает. Отметим, что указанное место «Анти-
Дюринга» чрезвычайно близко тому представлению о
конкретных исторических формациях, которое потом встретим в
«Происхождении семьи, частной собственности и
государства» и в ленинской лекции «О государстве».
Известно, что «Анти-Дюринг» писался Ф. Энгельсом в
тесном сотрудничестве с К. Марксом. По-видимому, и
цитированные места отражают более или менее общую точку
зрения Маркса и Энгельса. Хронологически непосредственно
следующий за «Анти-Дюрингом» конспект книги M. М.
Ковалевского «Общинное землевладение, причины, ход и
последствия его разложения», составленный К. Марксом,
знакомит нас со взглядами Маркса.
Правда, как почти всегда, когда мы имеем дело с
рукописью, не предназначавшейся для печати, многие важные
вопросы не раскрыты, так как автор считал их для себя само
собой разумеющимися, некоторые мысли выражены лишь
бегло и допускают разные толкования. Поскольку речь идет о
конспекте, не всегда с достаточной уверенностью можно
отделить выводы автора конспекта от выводов автора
конспектируемого труда. При всех оговорках конспект К. Маркса
все же позволяет сделать определенное заключение о его
собственных взглядах по данному вопросу.
Выше, характеризуя книгу M. М. Ковалевского, мы
отмечали ее воинствующую направленность против теорий
исключительного господства в странах Востока государственной
собственности на землю. Поэтому сразу же бросается в
глаза, что Маркс в конспекте не приводит ни единого
возражения против этой направленности книги. Он снова составляет
по сноскам Ковалевского список писавших по этому вопросу
авторов (начиная с давно и хорошо ему знакомого Бернье),
словно собираясь еще раз перечитать их для продолжения
работы над данной темой [19, 13]. Создается впечатление,
что К. Маркс приветствует фразы М. М. Ковалевского, отри-
141

цающие единоличную собственность монарха (так, Марксу,
как и Ковалевскому, как будто импонирует Анкетиль Дюпер-
рон — «первый понявший, что в Индии Великий Могол не был
единственным собственником земли» [19, 131}). Но Маркс не
склонен соглашаться с автором там, где подозревает его в
преувеличении частной собственности за счет общинной.
Английские „остолопы",— пишет Маркс,— постепенно
сообразили, что общинная собственность является
не особенностью той или другой местности, а
господствующим типом поземельных отношений, редким исключением
из которого является лишь установленная мусульманским
правительством „частная собственность4' того или другого
чиновника» (19, 18}. Вместе с тем Маркс много раз повторяет
за Ковалевским, что частная земельная собственность
существовала в Индии и до мусульманских властителей, и при
них [18, 4, 15, 16; 19, 13}.
Каким же виделся общественно-экономический строй
доколониальной Индии в это время К. Марксу? M. М.
Ковалевский, как уже отмечалось, вслед за Г. С. Мэном писал о
незавершенном процессе феодализации. В конспекте Маркса
это положение по существу принимается, но автор конспекта
отмечает, что Ковалевскому феодализация кажется чересчур
широкой и слишком повторяющей известные
западноевропейские образцы. Слово «феодализация» в конспекте поэтому
иногда ставится под сомнение. Впрочем, перейдя к главе о
Ближнем Востоке и споря с Ковалевским на этот раз о
степени развития феодализма у турок, Маркс вспоминает о
«феодализации» Индии уже в утвердительном смысле:
«Турецкое господство отнюдь не повело к феодализации,
аналогичной индостанской (в период упадка хозяйничанья
Великих Моголов...)» [20, 8}.
Конспект книги M. М. Ковалевского при внимательном
чтении позволяет, как нам представляется, сделать
следующие выводы: К. Маркс, в отличие от 50-х годов, признает в
это время существование на Востоке (в Индии) с
древнейших времен частной земельной собственности наряду с
коллективной, общинной. Он видит — и это, опять-таки новый
момент — в средневековой Индии процесс феодализации,
который, подобно автору конспектируемой монографии, считает
незавершенным. Должны ли мы считать, что незавершенный
феодализм — не феодализм? Это зависит от того, говорится
ли о первоначальном процессе феодализации в рамках
какой-то иной, предшествующей формации или переворот в
надстройке в пользу феодализма уже произошел. Но К. Маркс
не сделал на полях пометок, которые позволили бы узнать
его мнение на этот счет.
Что касается незавершенности процесса феодализации и
142

наличия в Индии более примитивных укладов, то в
некоторых местах конспекта эти уклады, выдаваемые сторонниками
концепции азиатского способа производства безусловно за
«азиатские», с равным правом могли бы быть поняты как
рабовладельческие. К. Маркс, например, отмечает наличие
откупной системы и отсутствие «поэтизации земли» в Индии —
и в древнем Риме (19, 12]. Мы, однако, не станем делать
отсюда поспешного вывода о признании Марксом
рабовладельческих пережитков в Индии, а ограничимся тем, что
констатируем: К. Маркс говорит здесь не об обществе, основанном
на азиатском способе производства, а о докапиталистических
отношениях вообще, без детализации.
Главное же, что К. Маркс не делает на всем этом
акцента, его по-прежнему интересует не конструирование той или
иной оригинальной формационной «модели», а изучение тех
общинных пережитков, которые позволяют доказать
существование в древнейшие времена доклассового общества,
опровергнуть буржуазный миф об извечности частной
собственности и эксплуатации, теоретически подкрепить учение о
строительстве социализма и коммунизма на современной
основе.
Мы не решились бы сделать вывод, что К. Маркс стоит
на позициях азиатского способа производства, и из его
конспекта книги английского юриста Д. Фира (вышедшей в
1880 г.). Замечание же: «Этот осел Фир называет
организацию сельской общины феодальной» [14, 75]— вопреки
пристрастному чтению сторонников концепции азиатского
способа производства, возможно, указывает просто, что К. Маркс
рассматривал индийскую общину как пережиток
первобытнообщинного, не феодального строя. Речь идет ведь не о
формации в целом — только об общине. К. Маркса и в данном
случае занимала первобытная община, доклассовое общество.
Взгляды К. Маркса 187^—1881 гг. чрезвычайно важны
для нас, так как существенное изменение его представлений
об общественном строе стран Востока (если оно имело
место) могло произойти только где-то в этот период.
Поэтому наши выводы, сделанные на основе конспекта книги
M. М. Ковалевского, полезно проверить, сравнив их с
выводами Л. С. Гамаюнова, посвятившего специальное
исследование этой работе К. Маркса.
Наш вывод, как видел читатель, вкратце сводится к тому,
что конспект 1879—1880 гг. не дает оснований говорить об
отказе К. Маркса в этот период от гипотезы особого
азиатского общества, но свидетельствует о дальнейшем движении его
в этом направлении. Познакомимся с тем, как решает ту же
проблему Л. С. Гамаюнов.
Один общий вывод его статьи гласит, что «концепция
143

восточного феодализма, существующая в современной
исторической науке, вполне автономна». Автору «представляется
ее связь с марксовым наследством чисто внешней,
проявляющейся в использовании высказываний К. Маркса, цитат из
его произведений и эпистолярного наследства. Один и тот
же материал служит для конструирования и теории
восточного феодализма, и теории азиатского способа производства»
(510, 57}.
С этим положением Л. С. Гамаюнова, открывающим
статью, мы согласны. На наш взгляд, теория восточного
феодализма, сложившаяся в 30-е годы в работах И. М. Рейснера
и других историков, явилась гибридом феодальной и
«азиатской» концепции. Ее создатели, несомненно под впечатлением
завершивших дискуссии 20—30-х годов, выступлений
Е. С. Иолка и других, исходили из того, что К. Маркс
никогда не выдвигал никакой гипотезы азиатского способа
производства. Встав все же перед необходимостью как-то
трактовать статьи К. Маркса об особом восточном обществе,
прежде всего — по Индии, И. М. Рейснер и другие отнесли эти
статьи к указаниям на специфику «восточного
феодализма» 15. Ряд мест в разбираемом Л. С. Гамаюновым конспекте
К. Маркса убедительно опровергают концепцию
«индийского— или еще шире: восточного — феодализма» [510, 65}.
Вполне солидарные в данном пункте с автором статьи, не
будем останавливаться на этом.
Второй основной вывод — в конце статьи Л. С.
Гамаюнова— гласит: «К. Маркс рассматривал во всяком случае
Индию до колониального периода как страну не феодальную...
Это старое азиатское общество, основанное на местных
общинах, натуральном хозяйстве — связи земледелия и
ремесла, без частной собственности на землю» [510, 67]. Как
доказывается Л. С. Гамаюновым это важнейшее положение?
Он приводит и комментирует ^ конспекта К. Маркса все,
что противоречит концепции «восточного феодализма». Но
отсутствие особого «восточного феодализма» не равносильно
отсутствию феодализма вообще. Автор статьи приводит
фразы, показывающие, что К. Маркс возражал против прямого
отождествления M. М. Ковалевским социальных условий
Индии с классической романо-германской разновидностью
феодализма. Но отсутствие точной копии романо-германского
феодализма также не означает отсутствия феодализма
вообще. Л. С. Гамаюновым приводится критика К. Марксом
взгляда M. М. Ковалевского на феодализм как на систему
определенных юридических институтов, но такая критика,
разумеется, также не равносильна опровержению
существования самого феодализма. Л. С. Гамаюнов доказывает, что
К. Маркс считал процесс феодализации в Индии незавершен-
144

ным. Но если законченного феодализма нет, и это ведь не
значит, что нет феодализма вообще 16. Наконец, будь даже
доказано, что К. Маркс, споря с M. М. Ковалевским, исходил
из убеждения в отсутствии феодализма в Индии, надо было
бы еще доказать, что отсутствие феодализма Маркс в
данном случае понимал как господство азиатского способа
производства.
Сравним некоторые фразы обобщающего характера в
разбираемой статье Л. С. Гамаюнова. В левом столбце —
выводы автора в пользу существования в докапиталистической
Индии феодальных отношений, в правом — его
противоположные выводы (курсив везде наш.— В. #.):
«К. Маркс, который в ранние
годы характеризовал социально-
экономический строй Индии как
строй «азиатского способа произ-
водства> видит в Индии (судя по
рукописям последних лет) и
феодальные отношения» [510, 64].
«Социально-экономическая
структура такого (индийского.— В. п.)
общества не представляется
совершенно специфичной и
исключительной... так называемая
специфичность Востока
обнаруживается и в западных обществах»
[510,63].
«Ковалевский писал...: „Тогда
как на Западе владение землею...
сделалось в конце концов
достоянием прежних бенефициальных
владельцев и местных
чиновников..., в Индии... тот же
результат был достигнут лишь в
некоторых округах; в других же
общинная и частная собственность
осталась по-прежнему в руках
туземных владельцев..."»
«... Нельзя не обратить внимания
при этом на то обстоятельство,
что представления М.
Ковалевского и К. Маркса об уровне
социально-экономического развития
предколониальной Индии не
расходятся слишком далеко» [510,
65].
«Идеи, в начале 60-х годов
развитые К. Марксом, не
подверглись изменениям и в последующее
время» [510, 63].
«К. Маркс, касаясь индийского
общества, не видит в нем
феодального общества на
определенной ступени его развития и
соответствующих ему феодальных
производственных отношений»
[510, 63].
«То, что описывает К. Маркс
в Индии его века —XIX,— это
нечто отличное в сравнении с
современными ему европейскими
обществами. Это азиатский способ
производства» {510, 63].
«Маркс всюду подчеркивает,
что это старое азиатское
общество, основанное на местных
общинах, натуральном хозяйстве —
связи земледелия и ремесла, без
частной собственности на землю»
[510, 67].
Нам кажется, противоречия в изложении Л. С. Гамаюнова
очевидны. Чтобы понять их происхождение, отметим, что все
цитаты из левого столбца относятся к разбору собственно
конспекта книги Ковалевского, а все цитаты правого
столбца—экскурсы к работам К. Маркса 1853 г.
Ю Зак. 3
145

Иными словами, все без исключения выводы статьи
Л. С. Гамаюнова в пользу существования в Индии
феодальных отношений основываются на тексте исследуемого
автором конспекта К. Маркса 1879—1880 гг., выводы же в пользу
гипотезы азиатского способа производства — исключительно
на работах К. Маркса 1853 г. Можно пожалеть, что автор
статьи отошел в данном случае от хронологической
последовательности в рассмотрении работ К. Маркса и, еще более,
что он закончил статью выводом, основывающимся только на
ранних работах (которым статья не посвящена). Независимо
от этого, сами подмеченные нами противоречия в статье
Л. С. Гамаюнова наглядно показывают направление
поступательного движения идей К. Маркса по данному вопросу.
В том же направлении параллельно развивались взгляды
Ф. Энгельса, задумавшего в 70-е годы большую работу
(оставшуюся ненаписанной) «Три основные формы
порабощения». Как видно из самого названия, к идее трех
последовательно сменявшихся в истории форм эксплуатации человека
человеком — рабства, крепостничества, капиталистического
наемного рабства,— впервые высказанной еще Сен-Симоном
и проводившейся основоположниками марксизма в
«Манифесте Коммунистической партии», «Капитале» и других трудах,
не добавлялось никакой четвертой, особой азиатской формы
эксплуатации. Изучая раннее европейское средневековье,
Энгельс вновь штудирует в числе других исторических
исследований труды Маурера. Аспекты, интересующие Ф. Энгельса,—
роль соседской общины и изменения земельной собственности
в период генезиса феодализма.
Через работы Ф. Энгельса о раннем средневековье красной
нитью проходит мысль об определяющей роли материального,
вещного, непосредственно экономического начала в
становлении феодализма. Ту же мысль Ф. Энгельс высказал в
переписке с К. Марксом по поводу крепостничества. «Несомненно,—
писал он 22 декабря 1882 г.,— крепостное право и
зависимость не являются какой-либо специфически средневеково-
феодальной формой, мы находим их всюду или почти всюду,
где завоеватель заставляет коренных жителей обрабатывать
для него землю,— в Фессалии, например, это имело место
очень рано. Факт этот даже сбил меня и кое-кого другого с
толку в вопросе о средневековом крепостничестве; слишком
легко склонялись к объяснению его простым завоеванием, это
так легко и просто решало дело. Смотри, между прочим,
Тьерри. И положение христиан в Турции в период расцвета
старотурецкого полуфеодализма имело некоторые черты
сходства с этим» [53, 112—113].
На первый взгляд цитата Энгельса стирает различие
между рабовладельческим и феодальным обществами: крепост-
146

ничество оказывается характерным как для первого, так и
для второго. Именно в таком смысле ее толкуют сторонники
гипотезы феодальных отношений в древнем мире. Но давайте
рассмотрим приведенный отрывок повнимательнее. Прежде
всего отметим, что неделей раньше К. Маркс и Ф. Энгельс
обменялись письмами, в которых речь шла о «втором издании»
крепостного права в восточной части Европы в конце средних
веков. Уже из самой постановки проблемы следует, что
К. Маркс и Ф. Энгельс не считали в это время
крепостничество обязательным для всех этапов феодальной формации.
Вернемся теперь к цитированному письму от 22 декабря.
Крепостное право и зависимость «не являются какой-либо
специфически средневеково-феодальной формой»,
утверждает Ф. Энгельс, так как они встречаются и в Фессалии, т. е.
в рабовладельческой Греции. Разве из этого рассуждения не
следует буквально, что Энгельс считает крепостничество в
древнем мире не «феодальной формой»?
Крепостное право и крепостную зависимость вне рамок
средневековья мы находим, продолжает Энгельс, «всюду или
почти всюду», где завоеватель заставляет покоренный народ
работать на себя,— и приводит в пример Грецию (древний
мир). И было бы неверно, разъясняет он, упрощенно
объяснять, как это делал Тьерри, только завоеванием
возникновение «средневекового крепостничества» (читай: феодальных
отношений). Последние возникают в результате
непосредственного воздействия экономических факторов, отношения же
в древнем мире (тоже «крепостничество») — иного порядка:
они возникают из простого завоевания одних народов
другими. Такова совершенно ясная мысль Энгельса.
Турция, общественный строй которой К. Маркс и Ф.
Энгельс вполне обоснованно считали феодальным и даже
противопоставляли его в этом отношении строю других
восточных стран [см. 42, 181], представляла собою империю,
построенную на систематическом ограблении завоеванных
турками многочисленных народов. Подобная структура типична
скорее для социальных отношений до начала нашей эры. На
этом, несомненно, основании Энгельс назвал турецкое
раннеклассовое общество периода его расцвета
«полуфеодализмом», отделив его от классических феодальных обществ.
В приведенных примерах Ф. Энгельс видит,
следовательно, не тождество древних обществ со средневековыми, а
различие, подчеркивает, что для древности характерно грубое
насилие, завоевание, в становлении же феодального общества
более непосредственную роль играет экономический фактор.
Правда, в рукописи Ф. Энгельса «Франкский период»
(1881—1882) мы еще встречаемся с мыслью, согласно
которой (речь идет об азиатских арийцах и русских) там, где го-
10*
147

сударство возникало в эпоху, когда «еще не образовалась
частная собственность на землю»,— там государственная
власть появляется в форме деспотизма» [59, 497]. Это по-
прежнему точка зрения, которую мы видели в
«Анти-Дюринге» (утверждающая возможность существования общества
без частной собственности на землю, но с государственной
властью).
Историографическим периодом, когда К. Маркс, а за ним
Ф. Энгельс сделали решающий шаг, давший возможность
прийти к окончательному выводу о конкретной смене
общественных формаций, были 1881—1884 годы (т. е. время
накануне смерти К. Маркса и непосредственно после нее). Наука
располагает основными источниками, дающими возможность
детально проследить развитие взглядов К. Маркса и
Ф. Энгельса по интересующему нас вопросу.
Новым научным достижением, в корне изменившим
представления о первобытном обществе и позволившим К. Марксу
и Ф. Энгельсу по-новому подойти к проблеме
докапиталистических формаций, стало открытие Л. Г. Морганом родового
строя. Монография последнего, вышедшая за два года до
книги Ковалевского, была малоизвестна в Европе; M. М.
Ковалевский приобрел ее во время поездки в США, но не успел
по-настоящему использовать в своей книге (включив ее
только в одну из сносок). Спустя некоторое время Ковалевский
одолжил книгу Моргана Марксу, который составил
(примерно в 1880—1881 гг.) ее подробный конспект.
Наброски ответа К. Маркса на письмо В. И. Засулич
(март 1881 г.) служат уже свидетельством влияния Моргана
на взгляды Маркса о докапиталистических формациях. Во-
первых, К. Маркс прямо упоминает в этих набросках об
открытии Л. Г. Моргана [22, 402]. Во-вторых, в них Маркс,
впервые после своих работ периода до 1853 г., формулирует
тезис о первобытнообщинном строе, непосредственно
предшествовавшем античному, и даже подбирает для него
специальное название — «архаическая формация» (явно ради того,
чтобы избежать путаницы с обществом азиатского способа
производства, занимавшим соответствующее место в марксо-
вой периодизации всемирной истории 1859 г.). Итак, полный,
доведенный до конца, отказ от гипотезы отдельной азиатской
формации и от самого термина. Но, может быть, обществу
азиатского способа производства в 1881 г. было оставлено
какое-нибудь, хотя бы подчиненное место в новой
периодизации?
К. Маркс упоминает в своих набросках общину в Индии,
но называет ее архаической, т. е. первобытной, и пишет, что
она встречается «всегда в качестве последнего этапа или
последнего периода архаической формации» [22, 403]. Значит ли
это, что К. Маркс просто превратил бывшую особую форма-
148

цию в «последний этап» первобытнообщинного строя, не
изменив ни в чем своих представлений об ее сущности? Чтобы
лодойти к ответу на данный вопрос, отметим еще одну
принципиальную особенность взглядов Маркса на первобытное
общество, сложившихся после чтения книги Моргана.
В набросках ответа В. И. Засулич ни разу не упомянуто
(в этом их третья особенность) государство, которое до тех
пор всегда фигурировало в высказываниях основоположников
марксизма, едва речь заходила о системе сельских общин
(«Анти-Дюринг», конспект книги Ковалевского). И это
совершенно закономерно. Концепция Л. Г. Моргана, принятая
К. Марксом, состоит в том, что рабовладельческое
(античное) общество возникает в результате действия
экономических факторов непосредственно из общества, лишенного
собственности, классов и государства. Никакого переходного
периода к классовому обществу, когда государство уже
существовало бы при отсутствии частной собственности на
средства производства и классов, Л. Г. Морган не обнаружил.
К. Маркс, как показывает его конспект, согласился с
Морганом.
Но это значит, что азиатский строй, основанный на
особом — не рабовладельческом, не первобытнообщинном, не
каком-либо еще достоверно известном способе производства, не
мог стать для Маркса частью первобытнообщинной
формации, поскольку та характеризовалась отсутствием как
частной собственности и классов, так и государства.
Следовательно, Маркс не мог превратить, как иногда думают,
бывшую азиатскую формацию в часть первобытнообщинной —
он вообще снял гипотезу азиатского способа производства.
Тем менее, конечно, труды К. Маркса дают право говорить,
как это делал Г. В. Плеханов [см. 243, 216—217], будто он
стал после 1880—1881 гг. рассматривать азиатский строй в
качестве параллельного античному.
В одной тетради с конспектами монографии Л. Г.
Моргана и упоминавшимся выше конспектом книги Д. Фира
содержатся выписки К. Маркса из книги Г. С. Мэна, которые
исследованы С. 3. Левиовой и И. М. Синельниковой и
проливают некоторый дополнительный свет на взгляды К. Маркса и
на его отношение к концепции Моргана. Маркс
противопоставляет рассуждениям Мэна об изначальности семьи
концепцию рода, предшествующего семье. Особое внимание Маркс
уделяет развитию частной собственности, в связи с которым
«отдельная семья одерживает перевес над родом» [623, 564].
Маркс подчеркивает, что интересы отдельной личности,
общественных групп и классов обусловлены экономическими
факторами. Появление государства связано с разложением
и гибелью первобытнообщинного строя, характер государства
149

определяется закономерностями социального развития [623,
566]. Из этого следует, что государство при
первобытнообщинном строе в принципе существовать не может, т. е.
отвергается основа представлений об особом азиатском строе.
Маркс смеется теперь над устаревшей басней английских
авторов о деспотическом государстве в первобытном
обществе, над этой «главной и излюбленной доктриной
твердолобого Джона Булля, упивающегося первобытным „деспотизмом"»
[629, 566—567].
Так окончательно были преодолены Марксом двухвековые
заблуждения относительно общественно-экономического строя
стран Востока. Вскоре к тем же выводам пришел и Энгельс.
Судя по замечаниям в его письмах К. Каутскому и
К. Марксу [см. 45, 97; 51, 103], последний, по-видимому,
неоднократно беседовал с Энгельсом о книге Л. Г. Моргана и
даже побуждал написать работу на ее основе. Возможно
также, что Маркс, «судя по очень подробным выпискам из этой
книги, сам хотел познакомить с ней немцев» [45, 97]. Смерть
помешала ему осуществить это намерение.
Большой интерес представляет характеристика Ф.
Энгельсом работы Л. Г. Моргана, которую он дает в письме
К. Каутскому от 16 февраля 1884 г., т. е. после разбора
архива К. Маркса и ознакомления с упоминавшимся конспектом
этой книги. В данном случае Энгельс основывался,
несомненно, на конспекте Маркса и на его прежней устной оценке,
так как сам автор письма к этому времени еще не читал
указанной книги (во всяком случае — основательно).
Ф. Энгельс указывает, что труд Л. Г. Моргана имеет
«решающее значение» для понимания первобытного общества,
«такое же решающее, как Дарвин в биологии». «Морган в
границах своего предмета,— пишет он,— самостоятельно вновь
открыл марксово материалистическое понимание истории и
приходит к непосредственно коммунистическим выводам в
отношении современного общества. Впервые римский и
греческий gens получил полное объяснение на примере родовой
организации дикарей, в особенности американских индейцев;
таким образом, найдена прочная база для первобытной
истории» [45, 97].
Особенно интересно следующее место цитируемого письма,
где Ф. Энгельс пишет о первобытнообщинном строе
буквально в тех же выражениях, в каких когда-то, в 50-е годы,
К. Маркс и он писали об обществе азиатском: «...голландцы
на основе древнего общинного коммунизма организовали
производство на государственных началах... Между прочим, это
доказательство того, что первобытный коммунизм на Яве, как
и в Индии и в России, образует в настоящее время
великолепную и самую широкую основу для эксплуатации и дес-
150

потизма (пока его не встряхнет стихия современного
коммунизма)» [45, 97].
Как видим, в этой цитате Ф. Энгельс рассматривает
знакомую нам формулу азиатского строя: первобытная община
плюс государство. Однако государство в данном случае не
выросло из общин, а было привнесено колонизаторами извне.
Строй, существовавший до прихода голландцев, определяется
как «древний общинный коммунизм». Ясно, что термин
«коммунизм» исключает представления о древнеазиатской
деспотии, о поголовном рабстве и т. д. Общинный строй, по мысли
Энгельса, может служить базой эксплуатации, но лишь
вносимой колонизаторами извне.
В другом письме Каутскому (от 24 марта 1884 г.),
выражая в принципе готовность приступить к работе над
материалами Моргана, Энгельс подчеркивал: «...на мне,
собственно, лежит эта обязанность по отношению к Марксу, и я могу
использовать его заметки» [46, 113].
Последнюю мысль он повторяет в предисловии к своей
книге «Происхождение семьи, частной собственности и
государства»: «Нижеследующие главы представляют собой в
известной мере выполнение завещания. Не кто иной, как Карл
Маркс, собирался изложить результаты исследований
Моргана в связи с данными своего — в известных пределах я могу
сказать нашего — материалистического изучения истории и
только таким образом выяснить все их значение» [57, 25].
Все эти факты, конечно, приведены нами не с целью
оспаривать тот несомненный факт, что Ф. Энгельс является
единственным автором книги «Происхождение семьи,
частной собственности и государства», ответственным за ее
концепцию, а лишь для того, чтобы подчеркнуть единство
взглядов Маркса и Энгельса на этих этапах 17.
Сравним книгу Л. Г. Моргана, конспект К. Маркса и
книгу Ф. Энгельса: их концепция в основе едина. Маркс,
конспектируя работу Моргана, сделал сравнительно мало
критических замечаний, страницу за страницей он пересказывал
автора, явно соглашаясь с ним. Поэтому, когда Энгельс
принял ту же концепцию, он, безусловно, следовал в этом
отношении за Марксом.
К. Маркс обратил в конспекте особое внимание на
отмечавшееся и Л. Г. Морганом значение экономического
фактора. Чтобы определяющую роль этого фактора сделать более
наглядной, Маркс нарушил структуру книги Моргана и
перенес часть II — «Развитие идеи управления» — в конец
конспекта, поставив ее после частей III и IV («Развитие идеи
семьи» и «Развитие идеи собственности»).
Последовательность рассмотрения материала К. Марксом шла от развития
материального производства и семьи — через отношения соб-
151

ственности — к появлению государства. «Стихия частной
собственности,— писал он,— которая в течение сравнительно
короткого периода цивилизации стала в значительной степени
господствовать в обществе, принесла человечеству деспотизм,
империализм, монархию, привилегированные классы и,
наконец, представительную демократию» [13, 182]. Таким
образом, по Марксу, государство возникло как результат
коренных изменений в сфере собственности.
Ф. Энгельс полностью заимствовал из конспекта К.
Маркса такое построение работы. Он рассмотрел в своей книге
сначала ступени первобытной культуры, затем родовую
организацию и, наконец, только после того, как он показал начало
разрушения рода частной собственностью, перешел к
возникновению государства.
В своей книге Энгельс рассматривал цивилизацию как
эпоху, начавшуюся одновременно с возникновением
классового антагонистического общества, приведя следующие
признаки перехода от варварства к цивилизации: 1) появление
денег, 2) образование купечества, 3) возникновение частной
собственности на землю, 4) превращение рабства в
господствующую форму производства [57, 175—176].
Первым классовым обществом Ф. Энгельс, таким
образом, признал рабовладельческое. Вместе с тем для него не
существовало больше никакого цивилизованного, классово
антагонистического общества, в котором отсутствовала бы
частная собственность на землю (ср. «Анти-Дюринг»). В
другом месте «Происхождения семьи, частной собственности и
государства» Ф. Энгельс выразил ту же мысль еще
решительней: «Рабство — первая форма эксплуатации, присущая
античному миру, за ним следуют: крепостничество в средние
века, наемный труд в новое время» [57, 175]. В книге
Энгельса говорится об античном государстве — органе
рабовладельцев, феодальном государстве — органе дворян, но нет
даже упоминания особой восточной деспотии. Никакой
отдельной формации азиатского способа производства схема
Ф. Энгельса 1884 г., безусловно, не допускает. Нет оснований
сомневаться, что в этом отношении он разделяет и развивает
взгляды К. Маркса.
Недостатки, которые мы отмечали выше в концепции
Л. Г. Моргана, естественно, отразились в какой-то степени
и в книге Ф. Энгельса. И все же в целом трудно переоценить
роль «Происхождения семьи, частной собственности и
государства», завершившей строительство К. Марксом и Ф.
Энгельсом стройного здания учения о формациях, подводящего
к выводу о господстве — в далеком прошлом и более или
менее близком будущем — общественной собственности на
средства производства.
152

Итоговое значение этого труда подтверждается теми
оговорками, которые Ф. Энгельс счел необходимым сделать по
поводу своих и Маркса прежних работ. Переиздавая в 1885 г.
«Анти-Дюринг», Ф. Энгельс счел нужным оговорить свое
желание изменить в книге некоторые моменты, относящиеся
«к первобытной истории человечества, ключ к пониманию
которой Морган дал нам только в 1877 году. Но,—
продолжал Энгельс,— так как с тех пор я имел случай в своей
книге „Происхождение семьи, частной собственности и
государства" (Цюрих, 1884) использовать ставший мне доступным
за это время материал, то достаточно будет указания на эту
более позднюю работу» [42, 10].
В английском издании «Манифеста Коммунистической
партии» (1888) Ф. Энгельс снабдил фразу «История всех до
сих пор существующих обществ была историей борьбы
классов» следующим примечанием: «То есть вся история,
дошедшая до нас в письменных источниках. В 1847 г. предыстория
общества, общественная организация, предшествовавшая всей
писаной истории, почти совсем еще не была известна. За
истекшее с тех пор время Гакстгаузен открыл общинную
собственность на землю в России, Маурер доказал, что она была
общественной основой, послужившей исходным пунктом
исторического развития всех германских племен, и постепенно
выяснилось, что сельская община с общим владением землей
является или являлась в прошлом повсюду первобытной
формой общества, от Индии до Ирландии. Внутренняя
организация этого первобытного коммунистического общества, в
ее типической форме, была выяснена Морганом, увенчавшим
дело своим открытием истинной сущности рода и его
положения в племени. С разложением этой первобытной общины
начинается расслоение общества на особые и в конце концов
антагонистические классы» [37, 424].
Спустя три года после выхода книги «Происхождение
семьи, частной собственности и государства» — в 1887 г.—
Ф. Энгельс следующим образом повторил свою давнюю мысль
о трех основных формах гнета: «В азиатской и классической
древности преобладающей формой классового угнетения было
рабство, то есть не столько экспроприация земли у масс,
сколько присвоение их личности... В средние века не
освобождение народа от земли, а напротив, прикрепление его к
земле было источником феодальной эксплуатации» [58,
348—349].
Как видим, окончательные выводы К. Маркса и Ф.
Энгельса, подготовленные, как мы стремились показать, всем
развитием их взглядов, могут быть выражены в следующих
четырех положениях:
1. Никакой коренной противоположности между «Восто-
153

ком» и «Западом», одинаковые общественные формации в
обоих случаях.
2. Рубеж — не между «Востоком» и «Западом», а между
рабовладельческой и феодальной формациями.
3. Никакой особой формации между первобытнообщинным;
и рабовладельческим строем.
4. Ни классово антагонистического общества без
государства, ни возникновения государства без классово
антагонистического общества 18; первобытнообщинный строй — ни
классов, ни государства.
Наука конца XIX — начала XX в.
XIX век, казалось бы, внес окончательную ясность в
сложный и вдобавок запутанный литературой вопрос о
земельной собственности и особом экономическом строе
Востока. Серия исследований, от У. Джонса и М. Уилкса — через
А. Гакстгаузена и Г. Маурера — до Л. Г. Моргана, не
оставила как будто сторонникам теории «особого» развития
стран Востока иного выхода, кроме того, чтобы либо
попытаться последовательно и строго научно опровергнуть все
доводы перечисленных авторов, либо признать себя
неправыми. Не случилось ни того, ни другого. Обе концепции
продолжали сосуществовать.
В энциклопедии Брокгауза и Ефрона (1894) можно
прочесть все те же знакомые нам утверждения, будто «в Индии,
как и в большей части Азии, кроме Китая, государь
считается собственником земли. Права туземных государей перешли
к англо-индийскому правительству... земли уплачивают
правительству сбор, составляющий вместе и ренту, и подать с
земли» [152, 123]. Писавший, безусловно, знал основные работы
XVIII—XIX вв. об Индии и тем не менее взял концепцию
обобщающих трудов типа Д. Милля, а не монографий,
опровергших эту концепцию. Выборочность подхода автора статьи
особенно выступает в его оговорке о Китае, который в отли-
чие-де от «большей части Азии» не дает примера
собственности монарха на всю землю. Между тем как раз по
отношению к Китаю, где таких глубоких исследований, как по
Индии, еще не было проведено, во многих работах конца XIX—
начала XX в. более настойчиво, чем об Индии, проводилась
мысль, будто эта страна не знала в своей истории частной
собственности на землю.
Таковы же книги и статьи Р. Дагласа и других английских
авторов, носившие в большинстве, правда, не
монографическую, а очерковую форму, обеспечивающую большее
внимание публики. Такова книга бывшего французского консула в
154

Китае Ж. Симона, в которой утверждалось: первобытный
Китай знал господство общинного землевладения, древний
Китай— частного, с V же в. до н. э.— III в. н. э. в стране
господствует государственная собственность на землю, которая,
по мнению автора, «отличается коллективным общенародным
характером» [283, 36]. Вся обрабатываемая земля, по
описанию Симона,— собственность государства, она находится во
владении населения, разница в наделах невелика. На базе
справедливого земельного устройства Китай превратился в
самое цивилизованное государство мира, так как «на данном
территориальном пространстве возможно большее число
людей сумело доставить себе и распределить между собой
наиболее равномерным и дешевым способом наибольшее
количество благосостояния, свободы, справедливости и
безопасности» [283, 3].
В конце XIX — начале XX в. в разработку проблемы
включились географы. Ученики известного немецкого ученого
первой половины века К. Риттера — К. Рихтхофен и Э. Реклю
склонны были вывести особенности общественного развития
прямо из географического фактора. Работавший с Э. Реклю
эмигрант из России Л. И. Мечников, правильно подметивший
роль великих рек — Нила, Ганга, Тигра и Евфрата, Хуанхэ —
для первых очагов человеческой цивилизации, упростил, од-
надо, проблему, признав восточную деспотию обязательным
продуктом великих речных цивилизаций. Он преувеличил
специфику Востока и исключительный характер таких
институтов, как касты в Индии. Г. В. Плеханов, подвергнув
марксистскому разбору книгу Л. И. Мечникова [204], показал,
что автор не видит решающей роли экономики в развитии
общества, в результате чего «взгляд этого материалиста на
историческое значение географической среды почти
совершенно сходится со взглядами идеалиста Гегеля» [239, 46].
Л. И. Мечников и Э. Реклю были анархистами, и оценка
ими восточного общественного строя служила частью их
утопических взглядов на пути социального прогресса. Э. Реклю
писал, что в Китае до IV в. до н. э. господствовал
«феодальный режим»; затем, в результате долгой борьбы за землю,
являвшейся «причиной всех крупных событий, совершавшихся
в Срединной империи» [272, 74], часть земли попала в руки
эксплуататоров, хотя общины сохранили свою силу [272, 72].
Вслед за Симоном автор рассматривал китайское общество
как одну в сущности большую семью, состоящую из
самоуправляющихся земледельческих общин. Императора он
называл «отцом и матерью» народа [272, 79]. Признавая
неравенство и классовую борьбу в Китае, Э. Реклю, в полном
противоречии с этим, писал, что общинное землевладение там
смогло якобы «одержать верх» [272, 77; ср. 272, 80].
155

Otto Франке принадлежит единственная в этот период
монография по интересующей нас теме, поэтому выводы автора
представляют особый интерес. О. Франке, как колониальный
служака, имевший «собственную долголетнюю практику» на
ниве землеустроительства в Китае, видел в своей книге не
только вклад в историографию, но и практическое пособие
для германских попыток «разрешить удовлетворительным
образом великие задачи в Китае» [339, IV].
К этой задаче он подошел со всей серьезностью. Будучи
квалифицированным научным работником, О. Франке
«старался,— как он пишет,— соблюсти основное правило каждого
добросовестного китаеведа: не утверждать ничего, что нельзя
доказать неоспоримыми источниками или собственным
опытом. Нарушения этого принципа более всего, мне кажется,
способствовали образованию тьмы превратных представлений
и понятий, которые в такой чрезвычайной мере затрудняют
европейцу правильное познание китайского мира» [339, VI].
Исследовав источники с применением правил
современной научной техники, автор установил, что частное
землевладение существует в Китае с древности и что мнения Симона,
Дагласа, Уильямса о собственности китайского государства
на всю обрабатываемую землю не подтверждаются. Право
же государства отобрать землю в наказание у того или иного
владельца, как и право собственности казны на бесхозные
земли, справедливо отмечал автор, свойственны не только
Китаю, но и другим странам, включая европейские.
Единственное различие между китайскими законами и европейскими
состоит в том, что в Китае государство имело право
собственности также на наносные образования у речных берегов
[339, 24].
«Результат наших изысканий,— подытожил О. Франке,—
содержание права частной земельной собственности в Китае
настолько же полное, как в любом другом государстве мира;
о верховном или универсальном праве собственности
государства или императора может быть речь лишь в такой же мере,
как и в других странах Европы и Америки, и нет никакого
основания приписывать Китаю в этом отношении
исключительное положение. Было необходимо установить эти факты, после
того как зародившаяся не в китайских головах легенда о
„верховном праве собственности китайского императора*4, как
совершенно своеобразной максиме, вместе с некоторыми
другими ложными взглядами относительно китайской культуры,
переходила от поколения к поколению как наследственная
болезнь и постоянно заимствовалась с заботливым вниманием
одним писателем у другого» [339, 25—26].
Франке на материале Китая в принципе утверждал то же
и почти в тех же выражениях, что когда-то Вольтер на при-
156

мере Индии. «Наследственная болезнь» не только не прошла
за 150 лет, но и укоренилась с ростом специализации, с
увеличением разрыва между монографическими и обобщающими
трудами. Уже в то время можно было бы предсказать, что, по
мере дальнейшей специализации, опасность рецидива старых
концепций в сфере широких обобщений может увеличиться.
Правда, конец XIX — начало XX в., отличаются
стремлением историков к обобщению большого фактического
материала, накопленного за предыдущий период, к построению
широких социологических схем. Прямо противоположными были
выдвинутые в это время концепции мировой истории Э. Майе-
ра и К. Бюхера. Первая основывалась на признании большой
разницы между рабовладельческим и феодальным строем, но
зато модернистски сближала рабовладельческий строй с
капиталистическим, приходя к идее циклического движения
истории. Вторая, наоборот, исходила из принципиального
различия между рабовладельческим строем и капитализмом,
зато стирала грань между рабовладением и феодализмом,
подчеркивая (для античных обществ — чрезмерно) натуральный
характер древней и средневековой экономики. Немногие
специалисты-историки, писавшие в то время с марксистских
позиций (например, Д. Сальвиоли), естественно, направляли
главный огонь против откровенно реакционной концепции
Э. Майера, попадая при этом иногда под определенное
влияние схемы К. Бюхера 19.
Влияние марксизма в исторической науке было еще
невелико. Можно было ожидать, что теоретики
социал-демократии, имевшие в своем распоряжении учение К. Маркса и
Ф. Энгельса об общественно-экономических формациях,
внесут ясность в проблему периодизации мировой истории. Но
этому мешало прежде всего то, что большинство
социал-демократических партийных теоретиков конца XIX — начала
XX в. не восприняли правильно выводы К. Маркса и Ф.
Энгельса об общественном строе стран Востока.
Социал-демократические теоретики
Наиболее авторитетным марксистским теоретиком в
глазах западноевропейских социал-демократов долгое время
являлся Карл Каутский. Между тем как раз в вопросах
возникновения классового общества и государства взгляды
Каутского, по существу, никогда не были марксистскими, о
чем определенно свидетельствует он сам. Каутский относит
оформление своей теории образования классов и государства
к 1876 г., связывая ее с влиянием буржуазных социологов
Людвига Гумпловича и Франца Оппенгеймера. Появившийся
157

в 1877 г. «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса поколебал уверенность
К. Каутского, но не заставил отойти от прежней позиции.
В дальнейшем, когда Каутский перестал считаться, как
прежде, с авторитетом Энгельса, он открыто противопоставил
«гипотезе Энгельса» собственные взгляды. При этом, честно
добавлял Каутский, «то, что мы здесь называли гипотезой
Энгельса, было точкой зрения, которую разделял и Маркс» [159,
63]. Итогом работы Каутского в этом направлении явился
изданный им на склоне лет двухтомный труд
«Материалистическое понимание истории».
Гумплович, Оппенгеймер и воспринявший их теорию
Каутский объясняли возникновение государства и классов
исключительно завоеванием одних племен и народностей
другими20. «Никогда и нигде,— подчеркивал Л. Гумплович,—
государства не возникали иначе, как через порабощение
чужих племен одним или несколькими союзными и объединен-
ними племенами» [138, 184].
Само по себе оформление раннеклассовых государств
посредством покорения одних народов другими — факт, в
котором нет ничего, что не вязалось бы с выводами К. Маркса
и Ф. Энгельса о возникновении классового общества. Но,
напомним, речь может идти лишь об окончательном оформлении
процесса, начинающегося, несомненно, задолго до завоевания.
Чтобы завоевать чужое племя и удержать его в своей
власти, победители должны иметь готовый (пусть примитивный)
государственный аппарат, какую-то военную организацию.
Зарождение войска, чиновничества — явление, немыслимое
без достижения определенного уровня производства, более
или менее заметного накопления прибавочного продукта, т. е.
само завоевание — тоже продукт экономического развития.
Мало того. Даже мысль о подчинении чужого племени с
целью заставить его работать на завоевателей не может
прийти в голову членам общины равных; появление подобной
идеи свидетельствует, что общинникам была уже знакома
работа одних людей на других. Но это значит, что в данном
обществе уже возникли отношения эксплуатации, есть
классы— хотя бы еще слабо развитые, замаскированные пока
первобытными формами социальной организации. Без
наличия таких предпосылок объяснить факт завоевания одного
племени другим нечем, кроме желания, возникшего,
непонятно почему, в головах общинников.
К. Каутский отметил верно: Ф. Энгельс (в полном
согласии с Марксом) как в «Анти-Дюринге» 1877 г., так и в
«Происхождении семьи, частной собственности и. государства»
1884 г. подчеркивал, что образование классов теоретически
предшествует созданию государства. Но Каутский не понял
по-настоящему, что Энгельс говорит здесь о ранних стадиях
158

становления классов, т. е. о процессе в то время далеко не
завершенном. Не поняв этого, Каутский принял за начало
процесса позднейший качественный скачок, когда
государство уже в основном оформилось и существование классов
видно невооруженным глазом.
«Хотя эксплуатация появляется не только лишь благодаря
государству и еще до появления государства существовал
рабский труд и грабеж чужих племен,— утверждал К.
Каутский,— однако внутри общины (к которой рабы не
принадлежали) появление эксплуатируемых и эксплуатирующих
классов произошло лишь в результате возникновения
государств, в результате насильственного объединения
побежденных племен в одно большое общество под господством
победителей. С этого времени существуют эксплуататоры и
эксплуатируемые внутри одного и того же общества.
Государственная власть и до сих пор носит на себе печать
этого своего происхождения и в последнем счете является
основой всяких отношений эксплуатации внутри общества»
[159, 146].
Все рассуждение — явно не марксистское: не
государство— продукт непримиримости классовых противоречий, а
классовые противоречия и эксплуатация — результат
возникновения государства. Перед нами теория насилия, которую
так убедительно опроверг Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге».
С этих исходных позиций, которых Каутский, по его словам,
придерживался всю жизнь, он подходил к проблеме
общественного строя стран Азии и Африки.
Необходимо оговорить, что Востоком К. Каутский не
только специально не занимался, но и в своих общих трудах
отводил ему крайне мало места. Но поскольку проблемам стран
Востока почти не уделяли внимания и другие теоретики
II Интернационала, даже отдельные высказывания
Каутского имели для них серьезное значение и рассматривались как
руководящие.
Смысл «теории насилия» — недооценка определяющей
роли экономического фактора. Сторонникам этой точки зрения,
естественно, импонирует взгляд, согласно которому восточное
общество состоит из косных, не знающих внутреннего
имущественного неравенства общин; государство там не связано-
де с классами и играет самодовлеющую роль, т. е.
господствуют, так сказать, отношения чистого насилия. Именно так
воспринимал Каутский гипотезу азиатского способа
производства, хотя у Маркса и Энгельса эта гипотеза отнюдь не
означала недооценки экономического фактора. Для них, как мы
видели, экономические отношения внутри гипотетического
азиатского общества не были ясны; когда вопрос стал
проясняться, они отошли от прежней гипотезы. Каутский же, на-
159

оборот, от первоначального варианта той же гипотезы пошел
к идеалистической «теории насилия».
Изменение после открытия Моргана взглядов Маркса и
Энгельса на восточное общество не прошло для Каутского
незамеченным. Недаром он писал позже о «гипотезе
Энгельса, Маркса, Моргана» [159, 63]. Тем показательнее, что
К. Каутский через три года после появления книги Ф.
Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и
государства» сформулировал свои взгляды по этому вопросу,
совершенно не считаясь с концепцией Энгельса. К. Каутский
в основном повторил описание «азиатского» общества, в
общих чертах воспринятое К. Марксом и Ф. Энгельсом в 50-х
годах. Восточное общество у него — конгломерат замкнутых
общин, являющихся базой деспотизма; общинный строй —
причина неизменности Востока. К. Каутский, в полном
соответствии со старыми представлениями об азиатском строе,
утверждал, что в восточном обществе «не существует сил,
которые были бы в состоянии поднять его на более высокую
ступень» [390, 309].
Народные восстания на Востоке, по представлениям
автора, вызывались лишь налогами. Правда, пытаясь все же
согласовать «теорию насилия» с концепцией, развитой Ф.
Энгельсом в «Анти-Дюринге», К. Каутский вначале пытался
вывести объединение общин под одной властью не только из
войн и завоеваний, но и из производства, обмена и особой
роли для стран Востока искусственного орошения [390, 394—
395]. Он писал также об «аристократии» восточных стран
(воины, архитекторы, астрономы) [390, 396].
Позже, отойдя открыто от марксизма, К. Каутский
подправил свою первоначальную гипотезу, уменьшил роль в ней
искусственного орошения (указав, что проблема не ясна),
больше выпятил значение завоевания, поскольку «только
завоевание давало центральной власти силу для
регулирования водного хозяйства» [159, 208].
Собственные немногочисленные высказывания по поводу
традиционных социальных отношений в странах Востока, по-
видимому, представлялись К. Каутскому развернутой
теорией. Так, например, по утверждению Каутского**1, он,
отправляясь от мысли Маркса об исторической роли регулирования
рек в Египте и Индии, установил: «То, что является
правильным по отношению Нила и Ганга, правильно также по
отношению к долинам Тигра, Евфрата, Янцзыцзяна и Хуанхэ;
материальной основой не только Египетского и Индийского, но
и Китайского и Месопотамского царств была отчасти
необходимость регулировать течение рек, этим же" надо отчасти
объяснить возникновение восточных деспотий» [403, 447;
159,205].
160

Слово «отчасти», повторяемое Каутским, должно было
подчеркнуть, что первое место принадлежит главному, с его
точки зрения, фактору возникновения восточной деспотии —
прямому насилию, завоеванию.
По существу, К. Каутский был если не одним из авторов
гипотезы особого «азиатского» общества — на что он,
кажется, претендует,— то, во всяком случае, человеком,
возродившим эту отвергнутую К. Марксом и Ф. Энгельсом гипотезу
и придавшим ей нематериалистические черты [см. также 160,
5—6, 50, 64]. В то же время характерна оценка Каутским
древних средиземноморских обществ. «Сходство между
героями Гомера и средневековыми рыцарями,— писал он,— не
случайность, оно основывается там и тут на сходстве социальных
условий. В гомеровской Греции, как и в эпоху христианско-
германского средневековья, главной военной силой были
крупные землевладельцы, жившие не вознаграждением,
шедшим от какого-нибудь военного начальника, но за счет труда
своих крепостных» [158, 59]. Вместо «военной демократии»
Л. Г. Моргана у К. Каутского в гомеровский период —
«рыцари», «крепостные», «христианско-германское
средневековье», т. е. феодализм. Здесь бесспорно влияние
буржуазных историков, традиционно видящих феодальный строй
всюду, где есть политическая раздробленность. Гносеологическая
основа выводов, сделанная здесь Каутским, та же, что при
характеристике им восточных обществ: теория насилия,
переоценка надстроечных элементов (государство,
централизация) и недооценка определяющей роли экономического
фактора.
Другой крупнейший теоретик II Интернационала,
Г. В. Плеханов, тоже писал о Востоке мало, хотя, пожалуй,
несколько больше, чем К. Каутский, поскольку гипотеза
особого «азиатского» общества серьезно занимала его в связи
с проблемой общественных отношений . дореформенной
России.
Плеханов, как хорошо известно, пришел в марксизм из
народничества. До 1883 г. он разделял общее всем
народникам заблуждение об особой роли общины. Так, критически
разбирая книгу M. М. Ковалевского, он утверждал, что
община, как таковая, не несет в себе элементов разложения и что
причины ее разрушения всегда лежат «не внутри, а вне
общины» [244, 107]. Под внешними (по отношению к общине)
факторами Плеханов понимал и завоевание одного народа
другим, и политику государства.
Порвав с народничеством, Г. В. Плеханов в оценке
общины и государства сохранил некоторые старые представления.
В 1892 г. он, например, писал, что русская община в
нынешнем виде создана политикой государства: когда-то земли на-
И Зак. 3
161

ходились в индивидуальном наследственном владении
крестьянских дворов, но по мере развития государственной власти
и чисто восточного деспотизма царей прикрепленные к земле
крестьяне утратили свое исконное право на нее; она стала
считаться не крестьянской, а государственной или, точнее,
государевой. Новую же форму общины, считал автор,
государство ввело насильственно [см. 236, 348]. При этом
Плеханов сравнивал социальный строй царской России с
обществом древнего Египта [см. 236, 346].
Г. В. Плеханов, хотя и критиковавший Л. И. Мечникова
за прямое выведение им особенностей общественного строя
из воздействия природного фактора, сам, как известно,
грешил некоторым преувеличением роли географической среды.
Это также во многом объясняет его приверженность гипотезе
особого «азиатского» строя, согласно которой, как уже
отмечалось, определяющую роль в его возникновении играли
географические особенности восточных стран (включая, с его
точки зрения, Россию).
Тотчас после знакомства Г. В. Плеханова с В. И.
Лениным их взгляды на исторический процесс пришли в
столкновение. Но лишь после раскола РСДРП, когда между двумя
фракциями шла горячая дискуссия об аграрной программе
русской революции, Плеханов придал своей концепции
азиатского (и русского) общества законченный вид. В марте 1906 г.
в «Дневнике социал-демократа» он определил «старый
порядок» в России как «московское издание экономического
порядка, лежавшего в основе всех великих восточных
деспотий», когда «и земля, и земледелец составляли собственность
государства» [237, 31]. Возникновение такого строя в России
он объяснял влиянием монгольского ига, принесшего
«слишком много китайщины» [237, 31]. Основным источником, как
можно судить по тексту «Дневника социал-демократа»,
автору служила «Всемирная география» Э. Реклю. Ссылаясь на
рассказ последнего о провале реформ Ван Ань-ши в Китае
XI в. н. э., Плеханов правильно заметил, что «анархист
Реклю метит здесь в социал-демократов», стремления которых
принимают в анархических головах вид китайского
«коммунизма» [237, 32]. Тем не менее сам Плеханов не удержался
от того, чтобы, в свою очередь, не козырнуть неудачей
«национализации земли» в Китае как доводом против ленинского
лозунга национализации земли в России. Плеханову
мерещилось в случае национализации земли новое закабаление
крестьян «Левиафаном — государством» [237, 36].
В работе «Основные вопросы марксизма» Р. В. Плеханов
сделал попытку опереться на К. Маркса в своем определении
«азиатского» строя. Приведя известные положения об
азиатском способе производства, выдвинутые Марксом в 50-х го-
162

дах XIX в., Плеханов, как и Каутский, не скрыл, что
взгляды основоположников марксизма в этом конкретном вопросе
претерпели, после исследования Моргана, существенное
изменение. Г. В. Плеханов не стал, однако, в отличие от К.
Каутского, противопоставлять свою теорию «гипотезе Энгельса,
Маркса, Моргана», а нашел «более удобное» объяснение:
«Надо думать (! — В. Я.), что когда Маркс ознакомился
впоследствии с книгой Моргана о первобытном обществе, то он,
вероятно (! — В. Я.), изменил свой взгляд на отношение
античного способа производства к восточному. В самом деле,
логика экономического развития феодального способа
производства привела к социальной революции, знаменовавшей
собой торжество капитализма. Но логика экономического
развития, например, Китая или древнего Египта вовсе не вела
к появлению античного способа производства. В первом
случае речь идет о двух фазах развития, одна из которых
следует за другою и порождается ею. Второй же случай
представляет нам скорее два сосуществующих типа экономического
развития. Античное общество сменило собою родовую
общественную организацию, и та же организация
предшествовала возникновению восточного общественного строя.
Каждый из этих двух типов экономического устройства явился
как результат того роста производительных сил в недрах
родовой организации, который в конце концов неизбежно
должен был привести ее к разложению. И если эти два типа
весьма значительно отличаются один от другого, то их
главные окончательные черты сложились под влиянием
географической среды, в одном случае предписывавшей обществу,
достигшему известной ступени роста производительных сил,
одну совокупность производственных отношений, а в
другом— другую, весьма отличную от первой» [243, 216—217].
Выражения «надо думать», «вероятно» в приведенном
отрывке наглядно иллюстрируют голословность утверждения
Плеханова, будто его представление об античном и азиатском
способах производства как о «сосуществующих» восходит к
Марксу.
Не затрагивая в данном случае вопроса о том, насколько
подобное размежевание способов производства по
географическому принципу соответствует учению К. Маркса об
общественных формациях (о чем см. выше) ограничимся
констатацией бесспорного факта, что в нашем распоряжении нет ни
одного, прямого или косвенного, высказывания К. Маркса
или Ф. Энгельса, которое показало бы, что после 1880 г. они
стали понимать азиатский способ производства как нечто
параллельное античности.
Неясность, противоречивость собственных взглядов
Г. В. Плеханова на «азиатское» общество видны на следую-
11*
163

щем примере. В приведенном выше отрывке из «Основных
вопросов марксизма» он, в полном соответствии с
марксизмом, рассматривал феодальный способ производства как
такой, логика развития которого ведет к буржуазной
революции, к капитализму. Он противопоставлял феодализм — в
этом отношении — «азиатскому» строю. В работе же
«История общественной мысли в России», представляющей третье,
наиболее голословное из всех выступлений Плеханова в
защиту теории азиатского способа производства, говорилось,
что «феодализм прошли также Египет, Халдея, Ассирия,
Персия, Япония, Китай» [238, 11]. Феодализм подается здесь
автором не как общественно-экономический строй,
«подводящий к капитализму», а как государственно-политическая
система, характеризуемая политической раздробленностью.
Поэтому получалось, что в периоды политической
раздробленности общество указанных стран характеризовалось как
феодальное, а смена раздробленности централизацией
знаменовала якобы утверждение азиатского способа производства.
Печальный случай, когда Г. В. Плеханов, блестяще
отстаивавший в теории принципы исторического материализма,
оказался на практике в плену идеалистической трактовки
истории.
Если над К. Каутским и Г. В. Плехановым в какой-то
мере тяготели пережитки их старых, домарксистских взглядов,
то молодые революционеры, влившиеся в ряды
международной социал-демократии в последние годы XIX в., естественно,
были в состоянии, изучая теорию
общественно-экономических формаций, брать взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса в
целом, сразу имели перед собой последние результаты, к
которым основоположники марксизма пришли к концу жизни
Маркса. Конкретную схему смены общественных формаций
во всемирной истории эти молодые заимствовали, как
правило, из «Происхождения семьи, частной собственности и
государства».
На этой основе вначале строился «Краткий курс
экономической науки» А. А. Богданова, имевший в конце XIX —
начале XX в. в России широчайшее распространение: с 1897 по
1906 г. он издавался девять раз, а затем в 1919—1924 гг.
выдержал, только официально, еще шесть изданий (фактически
много больше). В первом издании (1897) [90],
создававшемся на занятиях рабочих кружков в тульских лесах, автор
воспроизвел, по существу, энгельсовскую «пятичленную»
формулу (отсутствие пятой формации — социалистической —
объяснялось цензурными причинами; она появилась в очередном
издании лишь в годы революции 1905—1907 гг.) [см. 92,
278—285].
Но А. А. Богданов не остановился на варианте, данном в
164

первом издании. История колебаний автора, отражающая ь
то же время общие этапы его идейной эволюции,
заслуживает внимания, поскольку концепция Богданова оказала
позже влияние на часть советских авторов. Структура «Краткого
курса экономической науки» постоянно менялась, но за
основные варианты, резко отличающиеся друг от друга, можно
принять издания первое (1897), второе (1899) [91] и десятое
(1920) [93]. Приводим для сравнения эти варианты:
Первое издание
1 ) Период
первобытного «родового
коммунизма;
2) Период рабства;
3) Период
феодализма «и цехов;
4) Капитализм.
Второе издание
1 ) Первобытный
родовой коммунизм;
2) Патриархально-
родовая
организация общества;
Древнее рабство
3) Феодально«
общество;
4) Мелкобуржуазное
общество;
5) Эпоха торгового
капитала;
6) Промышленный
капитализм —
мануфактурная
стадия;
7) Промышленный
капитализм —
машинная стадия.
Десятое издание
Натуральное
хозяйство
1) Первобытный
родовой
коммунизм;
2) Авторитарная
родовая община;
3) Феодальное
общество
Развитие обмена
1) Система рабства;
2) Крепостное
хозяйство;
3)
Ремесленно-городской строй;
4) Торговый
капитализм;
Промышленный
капитализм
1) Мануфактурный
период;
2) Машинный период;
3) Финансовый
капитал;
Социалистическое
общество.
Как видим, отход автора от концепции Ф. Энгельса
начался в 1899 г. Это — время наступления ревизионизма в
Западной Европе (выступление Э. Бернштейна 1896—1898 гг.)
и в России (экономизм—1897—1898 гг.). В 1899 г. вышла
в свет работа В. А. Базарова «Труд производительный и труд,
образующий ценность» [86]; автор подверг пересмотру марк-
сово понятие «способ производства», которому пытался
противопоставить цель производства и отношения обмена. Эта
концепция, по словам Богданова, оказала на него
определенное влияние (по-видимому, Богданов ознакомился с
брошюрой Базарова до ее выхода в свет, так как был знаком с
автором по социал-демократической работе в Туле).
В первом издании курса А. А. Богданова
рабовладельческий строй стоял между первобытнообщинным и феодальным
165

как этап, равноценный каждому из них. Древние Восток и
Средиземноморье трактовались как разновидности
рабовладельческого строя. Такая трактовка азиатских деспотий
основывалась на утверждении, что там каждый подданный
являлся рабом государства, а класс рабовладельцев воплощался в
деспоте и в бюрократическом аппарате. Во втором издании
остался тезис общей формационной принадлежности Востока
и греко-римского мира, но вся схема формаций претерпела
коренное изменение. Автор разделил первобытнообщинный
строй на два этапа и, сблизив период «древнего рабства» со
вторым этапом первобытности («патриархально-родовая
организация общества»), смазал тем самым четкую границу
между классовыми антагонистическими обществами и
бесклассовыми. Смазана и граница между феодальным и
капиталистическим строем: между ними «мелкобуржуазное общество».
Удачным можно признать лишь деление эпохи
промышленного капитализма на мануфактурную и машинную стадии —
здесь в основу классификации положен производственный
принцип. Но «эпоха торгового капитала», определенная по
признаку степени развития менового хозяйства, совершенно
не отвечает марксистским критериям периодизации. Мысль
о ее выделении была впоследствии отвергнута марксистско-
ленинской историографией.
Нас в данном случае интересует периодизация
Богдановым докапиталистических обществ. Феодализм, по мнению
автора, вытекает из развития первобытного строя, обе стадии
объединяются натуральным характером хозяйства;
напротив, «древнее рабство» выглядит исключением, и ему во
втором издании учебника даже не отведено отдельного, под
своим номером, места. Однако в этот период А. Богданов все
еще оставлял в своей схеме период «древнего рабства» на
прежнем месте, т. е. между первобытностью и феодализмом.
В десятом издании мы имеем дело совсем с другим
Богдановым, прошедшим через годы ожесточенной борьбы с
ленинизмом, отошедшим от партии, выработавшим свою
законченную идеалистическую систему. Ей соответствует новая
периодизация всемирной истории, последовательно
проведенная — вопреки исторической хронологии — по принципу
развития меновых отношений. Мысли, высказывавшиеся автором
в некоторых его работах начала века, о развитии «меновых»
обществ обязательно из «натуральных», в частности
рабовладения из феодализма [89, 102], находят теперь выражение в
том, что рабовладельческий и капиталистический строй
поставлены после феодализма; они — как и вновь выделенный
особый крепостнический строй — определяются как результат
развития в натуральном феодальном хозяйстве отношений
обмена. Выше мы отмечали, какое внимание К. Маркс уделял
166

тому, чтобы развитие форм обмена не заслоняло для
историков определяющей роли производства, как он подчеркивал,
что развитие товарно-денежных отношений в древнем мире
и в конце средних веков сходны чисто внешне, что оно имеет
место на совершенно различной производственной основе и
потому приводит в обоих случаях к противоположным
результатам. Если К. Каутский и Г. В. Плеханов догматически
толковали положение об азиатском способе производства, то
А. А. Богданов пошел дальше, полностью отойдя от метода
К. Маркса. Отвергая «безусловную необходимость какой бы
то ни было истины» [94, IV—V], он создал крайне
субъективную, не вяжущуюся с фактами «философию истории».
Пример А. А. Богданова, как и К. Каутского и Г. В.
Плеханова, показывает, насколько живучим оказалось
представление буржуазной науки о «феодализме» как синониме
политической раздробленности. Богданов писал, что «исходным
пунктом развития рабовладельческой системы и в восточных
деспотиях, и в античном мире послужила наличность системы
феодальных отношений. Если мы обратимся к Греции времен
Троянских войн, то нам представятся знакомые картины
феодального общества. „Царь", которого рисует нам Гомер, не
имеет ничего общего с будущим монархом централизованного
государства. Это не что иное, как военный сюзерен союза
феодальных групп, объединившихся для общего военного
предприятия и носящих название „родов" и „фратрий44»
[93, 70].
Оказалось, что представление о «феодализме до
рабовладения» близко теории особого «азиатского» общества, так
как логически ведет к признанию господства в Азии и
Африке с древнейших времен до наших дней, по существу, одного
общественного строя — феодального (подробно об этом см.
выше). Богданов, подобно Плеханову, считал восточное
общество абсолютно застойным. «История,— писал он,— знает
примеры, когда целая культура становилась неспособной к
развитию благодаря тому, что вырабатывала идеологию,
исключающую социальный прогресс» [94, 65]. Здесь Богданов
утверждает определяющую роль идеологии, противопоставляя
ее способу производства. То же идеалистическое понимание
сил исторического прогресса проявлял он, когда называл
абсолютное перенаселение «основным двигателем
общественного развития» [91, 97] или объяснял упадок Востока
отсутствием «избытка энергии» [93, 83].
От взглядов К. Каутского, Г. В. Плеханова и А. А.
Богданова на историческое развитие строя Востока выгодно
отличаются взгляды Розы Люксембург. Достаточно напомнить,
с каким возмущением отвергалась ею «та издавна
излюбленная европейскими колонизаторами выдумка, что вся земля
167

колоний является собственностью политического властителя.
Англичане задним числом подарили всю Индию в частную
собственность Великому Моголу и его наместникам, чтобы
получить ее в „законное" наследство. Самые видные ученые
в области политической экономии, как, например, Джеймс
Милль, ревностно обосновывали эту фикцию „научными4*
соображениями, например, следующим блестящим выводом:
нужно принять, что земля в Индии принадлежала владетелю,
„ибо если мы допустим, что не он был собственником земли,
то мы не были бы в состоянии сказать, кто был ее
собственником"... Генри Мэн думает, что англичане переняли свои
первоначальные притязания на владение всей землей в
Индии— притязания, которые он признает совершенно
неправильными,— от своих мусульманских предшественников...
Напротив того, Максим Ковалевский с полным основанием
доказал, что так называемые „мусульманская теория и
практика" являются лишь английской басней... Английские ученые,
как, впрочем, и их французские коллеги, отстаивают теперь
аналогичную басню относительно Китая, утверждая, что вся
земля является там собственностью императора» [194, 262—
263].
Не признавая отсутствия на Востоке частной земельной
собственности, Р. Люксембург (опиравшаяся, в частности, на
книгу О. Франке), естественно, должна была отрицать
особую общественно-экономическую формацию, основанную на
азиатском способе производства. Действительно, в
опубликованном после ее смерти «Введении в политическую
экономию» не только не выделена особая азиатская формация, но
и эпоха рабовладельческого строя недвусмысленно названа
«периодом восточного и западного рабства» [193, 294].
Марксисты, рассуждавшие подобно Р. Люксембург,
толковали высказывания К. Маркса об азиатском способе
производства как указание просто на определенную специфику
традиционного производства в странах Востока, на большую
замкнутость и застойность общины, часто добавляя, что
такая общественная структура благоприятствует деспотизму.
Но все это вписывалось в рамки двух последовательных
общественных формаций, названных Ф. Энгельсом в
«Происхождении семьи, частной собственности и государства»,—
рабовладельческого строя и феодализма.
В. И. Ленин об общественных отношениях стран
Азии и Африки
В произведениях В. И. Ленина нет ни одного
упоминания— от собственного имени автора — категории азиатского
способа производства. Приводя цитаты из трудов К. Маркса
168

и других марксистских авторов, в которых встречалось
упоминание об азиатском строе, В. И. Ленин ни разу не выразил
прямо своего отношения к этой категории, которая его
специально не интересовала.
Что касается общих взглядов В. И. Ленина на проблему
докапиталистических формаций, то большинство его
высказываний относится к истории России. Они также
представляют для нас интерес, поскольку, как мы видели, Плеханов
относил Россию к странам господства азиатского способа
производства.
С проблемой общественного строя докапиталистической
России В. И. Ленин познакомился еще в годы учебы; один из
рефератов, написанных им в 1889—1890 гг. в Самаре, носил
характерное название «О феодализме древней Руси». Как
отмечает советский историк А. М. Сахаров, сама постановка
темы «шла вразрез с общепринятым в буржуазной
историографии XIX в. неприятием тезиса о феодализме в истории
России» [720, 155]. Тезис о феодализме в России Ленин
повторил в труде «Что такое „друзья народа" и как они воюют
против социал-демократов?» [73, 296].
При первой же встрече В. И. Ленина с Г. В. Плехановым
(1895 г.) взгляды их на общественный строй России
столкнулись [122, ПО]. Ленин продолжал отстаивать свою точку
зрения во время споров по проекту программы РСДРП,
доказывая существование феодализма в России [61, 314—315; 65,
222; 71, 433—434, 444]. В то же время он подчеркивал
однотипность традиционных общественных отношений царской
России и Китая [67, 383]. Нетрудно убедиться, что все эти
высказывания В. И. Ленина совершенно не вяжутся с
гипотезой азиатского способа производства.
На IV съезде РСДРП, как отмечалось выше, Г. В.
Плеханов выступил с развернутым изложением своей гипотезы
азиатского способа производства; В. И. Ленин возражал ему,
имея в виду не гипотезу азиатского способа производства в
целом, а лишь тезис об азиатском строе в России. Он, в
частности ссылаясь на исследования В. О. Ключевского и
А. Я. Ефименко, отрицал государственную собственность на
всю землю в древней Руси [см. 64, 14].
Доказательством того, что отрицательное отношение
Ленина к гипотезе азиатского способа производства в России
распространялось и на строй современных ему стран Востока,
может служить характеристика общественных отношений
Китая. В 1912 г. В. И. Ленин писал: «Объективные условия
Китая, отсталой, земледельческой, полуфеодальной страны,
ставят на очередь дня в жизни чуть не полумиллиардного
народа лишь один определенный, исторически своеобразный
вид этого угнетения и этой эксплуатации, именно феодализм.
169

Феодализм основывался на господстве земледельческого
быта и натурального хозяйства; источником феодальной
эксплуатации китайского крестьянина было прикрепление его к
земле в той или иной форме; политическими выразителями
этой эксплуатации были феодалы, все вместе и каждый
порознь с богдыханом, как главой системы» [63, 403—404].
Имеются, наконец, две работы, в которых В. И. Ленин
трактует не проблему общественного строя той или иной
страны, а более широкую проблему конкретной смены
общественно-экономических формаций в истории человечества.
Речь идет о рецензии на книгу А. А. Богданова [62] и лекции
«О государстве» [69]. Напомним, что первая относится к
самым ранним годам общественной и научной деятельности
В. И. Ленина (1898), вторая —к последнему периоду
его творчества (1919). В сумме они могут дать общее
представление о взглядах Ленина на проблему периодизации
всемирной истории почти на всем протяжении его
деятельности.
В рецензии на первое издание «Краткого курса
экономической науки» Богданова Ленин высоко оценил эту книгу, в
частности, за то, что автор содержание науки «излагает не
догматически (как это принято в большинстве учебников), а
в форме характеристики последовательных периодов
экономического развития, именно: периода первобытного родового
коммунизма, периода рабства, периода феодализма и цехов
и, наконец, капитализма» [62, 36]. В конкретном перечне
формаций мы не находим здесь особой
общественно-экономической формации азиатского способа производства. Правда,
Ленин хвалит Богданова за построение изложения «по
формациям», а не за признание или непризнание той или иной
конкретной формации. Перечень «периодов экономического
развития» в цитате Ленина — это пересказ рецензируемой
* книги, и, хотя Ленин, по-видимому, полностью
солидаризируется с автором, согласимся, что из рецензии нельзя сделать
окончательных выводов об отрицательном или — еще менее —
положительном отношении В. И. Ленина к гипотезе
азиатского способа производства.
Больше оснований для таких выводов дает лекция «О
государстве». В ней Ленин — с начала и до конца от своего
имени — дает наиболее развернутое изложение своей
концепции периодизации всемирной истории: патриархальное,
первобытное общество; рабовладельческое общество; крепостное
общество; капитализм; социализм.
Перед нами формула, полностью совпадающая с той,
которую В. И. Ленин с одобрением отмечал в книге А. А.
Богданова, и происходящая из того же источника — работы
Ф Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и
170

государства», на которую, кстати, В. И. Ленин прямо
ссылается в своей лекции [см. 69, 67].
Относится ли периодизация В. И. Ленина к одной
европейской истории? Безусловно, нет: автор категорически
говорит о развитии «всех человеческих обществ в течение
тысячелетий во всех без изъятия странах», указывает, что через
рабовладельческий строй «прошло громадное большинство
народов остальных (помимо Европы.— В. #.) частей света»,
что переход от рабовладельческого строя к феодальному
наблюдался «в громадном большинстве стран» [69, 70].
Несомненно, периодизация В. И. Ленина исключает
существование где-либо еще одной, шестой
общественно-экономической формации, основанной на азиатском способе
производства,— такой категории Ленин по-прежнему не упоминает.
В то же время он настаивает на указанной
последовательности формаций в истории, на том, что «крепостное
общество всегда было более сложным, чем общество
рабовладельческое» [69, 76]. Разумеется, все эти положения лекции
В. И. Ленина точно — в максимально четкой и доступной
форме — передают именно то представление о конкретной
смене общественных формаций, какое сложилось у К. Маркса
и Ф. Энгельса.
Мы отмечали, что В. И. Ленин прямо не касался проблемы
азиатского способа производства, в его же периодизации
всемирной истории места для «азиатской» формации не нашлось.
Возможно, поэтому до недавнего времени ни один
сторонник концепции азиатского способа производства не делал
попытки всерьез доказать, что эту теорию разделял В. И.
Ленин. Утверждения, что он, как и Маркс и Энгельс, был
сторонником теории азиатского способа производства,
встречающиеся в работах Е. С. Варги и некоторых других авторов, не
подкреплялись ничем. Только в 1969 г. В. Г. Попов,
предприняв специальное исследование этого вопроса, пришел к
выводу, что В. И. Ленин вслед за К. Марксом и Ф. Энгельсом
придерживался концепции азиатского способа производства и
даже развил ее дальше.
Статья В. Г. Попова как единственная попытка полно и
всесторонне рассмотреть проблему заслуживает подробного
разбора.
Автор собрал все встречающиеся в работах В. И. Ленина
упоминания азиатского способа производства и «азиатского»
деспотизма и расположил их в хронологической
последовательности (признав, что многочисленные высказывания
Ленина об «азиатчине» как синониме отсталости, об «азиатском
деспотизме» не имеют отношения к проблеме азиатского
способа производства, он оставил их за рамками своего
исследования).
171

Можно выделить условно пять важнейших мест и
ленинских работ, на которых строится концепция Попова. В двух
(первом и пятом в хронологической последовательности) —
в работе «Что такое „друзья народа" и как они воюют
против социал-демократов?» [73, 136] и статье «Карл Маркс»
[66, 57] — В. И. Ленин цитирует известную, приводившуюся
нами выше фразу из предисловия «К критике политической
экономии» К. Маркса; в одном (третьем) —в конспекте
«Переписки» К. Маркса и Ф. Энгельса — Ленин лишь
выписывал на поля и подчеркивал уже приводившиеся нами
положения основоположников марксизма об азиатском способе
производства; в двух последних (втором и четвертом) —
Ленин в полемике с Г. В. Плехановым и Р. Люксембург
повторял формулировки своих оппонентов об азиатском способе
производства и азиатской деспотии.
Все эти цитаты, по нашему мнению, при объективном к
ним подходе вообще не позволяют судить об отношении
В. И. Ленина к концепции азиатского способа производства.
Рассматривая первые четыре примера, Г. В. Попов это в
каждом случае, по существу, признает. Резюмируя их
анализ, он, по нашему мнению справедливо, пишет, что «Ленин
не занимался специальными исследованиями структуры
раннеклассовых обществ и естественно не мог выработать
концепцию АСП (азиатского способа производства.— В. //.),
которая трактовала бы данную эпоху иначе, чем трактовали
ее классики марксизма» [715, 86].
И все же В. Г. Попов старается представить собранные
им цитаты как выражение собственного мнения В. И. Ленина
по данной проблеме.
Так, конспект Ленина «Переписки» К. Маркса и Ф.
Энгельса, по мнению В. Г. Попова, дает основания для
утверждения, что Ленин считал основным содержанием понятия
«азиатский способ производства» государственную
собственность на землю [715, 79]. Но ведь вполне естественно, что
Ленин, цитируя К. Маркса, вкладывал в употребляемые им
термины тот же смысл, что и сам Маркс.
Правильно отметив, что в трактовке раннеклассовых
обществ В. И. Ленин шел за основоположниками марксизма,
В. Г. Попов добавляет: «Но его позиция по данной проблеме
показывает, что анализ АСП — это анализ самостоятельной
общественно-экономической формации со своеобразными и
специфическими чертами» [715, 86]. Это так, конечно,
поскольку речь идет о пересказе взглядов Маркса и Энгельса
того периода, когда они считали азиатский способ
производства основой особой формации. Непонятно только, почему
В. Г. Попов пишет о «позиции» Ленина «по данной
проблеме»? Ведь до этого он признавал, что В. И. Ленин данной
172

проблемой не занимался и приведенные четыре цитаты не
дали никаких свидетельств его «позиции».
Решающим моментом в построении В. Г. Попова является
пятый пример (статья «Карл Маркс»). Дело в том, что
приводимая в ней фраза из предисловия «К критике
политической экономии» дана Лениным в новом переводе, причем
смысл не претерпел ни малейшего изменения. В. Г. Попов же,
делая акцент на этом небольшом нюансе, утверждает, что
новый перевод Ленина «допускает единственную
интерпретацию АСП как самостоятельной формации, отсекая
толкования этой первой раннеклассовой полосы общественного
развития как азиатской разновидности рабовладельческого или
(и) феодального общества» [715, 86].
На наш взгляд, такое противопоставление различных
вариантов ленинского перевода совершенно необоснованно, так
как оба они одинаково не позволяют трактовать указанные
слова К. Маркса иначе, как характеристику особой азиатской
формации. Но не будем спорить об этом. Допустим, новый
перевод действительно «усиливает позиции» «азиатской»
гипотезы. Но ведь речь-то идет о взглядах К. Маркса 1859 г.
При чем здесь точка зрения В. И. Ленина?
Попов же продолжает: «Рассмотрение экономического
базиса и элементов социальной структуры АСП в
предшествующий период дало В. И. Ленину возможность более четко
представить АСП как этап в общественном развитии. Вот
почему в работе „Карл Маркс" он как бы подытоживает свои
поиски и дает общепринятый в настоящее время перевод
марксовой матрицы формации» [715, 85].
Данный вывод — явно более широкий и категорический,
чем позволял материал. Объективность, в общем
свойственная предшествовавшему анализу, с указанного момента
изменяет автору. Сказывается это и при разборе тех мест в
ленинском наследии, которые не увязываются с выводами
В. Г. Попова и потому требовали какого-то объяснения.
Принцип объективности был нарушен здесь с самого начала —
в подборе источников: в статье полностью игнорируются ре-
зенция В. И. Ленина на книгу А. А. Богданова и оценка
В. И. Лениным общественного строя Китая как феодального.
Правда, В. Г. Попов обращается к наиболее не
соответствующей его построениям работе В. И. Ленина — лекции
«О государстве», где, как уже упоминалось, В. И. Ленин —
безусловно от своего имени — приводит схему смены
общественно-экономических формаций, не включая в нее
формацию азиатского способа производства [см. 69, 68—71]. Чем
объяснить такое умолчание, и является ли оно выражением
позиции В. И. Ленина?
«Очевидно,—пишет В. Г. Попов,—на это могут дать
173

ответ цели названной лекции и материалы, использованные
в ней» [715, 89]. В принципе постановка вопроса правильна.
Необходима только верная его трактовка. Целью лектора,
разивает свою мысль автор, было изложить основы
предмета перед не очень подготовленной аудиторией, имевшей
возможность учиться слишком короткий срок и в очень трудное
время. Поэтому лекция неизбежно должна была быть
популярной. «Мог ли,— спрашивает В. Г. Попов,— В. И. Ленин
в этих условиях ставить перед аудиторией такие
дискуссионные проблемы, какой была проблема АСП на протяжении
двух десятилетий для русской и зарубежной
социал-демократии? Очевидно, нет» [702, 89]. Вдумаемся в эту
аргументацию. Популярность формы данной лекции (как и многих
других глубоких теоретических произведений В. И. Ленина)
сомнений не вызывает. Но популярность изложения
достигалась им всегда путем сокращения второстепенных, спорных
или неясных моментов, но отнюдь не за счет искажения
своей основной мысли. Основная схема в рассматриваемом
случае — первобытнообщинный, рабовладельческий,
феодальный, капиталистический, социалистический строй. Если в этом
основном перечислении отсутствует одна формация —
азиатская,— то, несомненно, потому, что лектор или считал
недоказанным ее существование, или вообще отрицал ее. Перед
нами, следовательно, очевидный факт: Ленин не поставил
азиатский способ производства в ряд других формаций и это,
безусловно, его собственная точка зрения, как бы
«популярно» она ни была изложена.
Второй вопрос, поставленный В. Г. Поповым,— на каких
материалах строилась лекция. «В основу своей работы,—
пишет он,— В. И. Ленин взял произведение Ф. Энгельса
„Происхождение семьи, частной собственности и государства"»
[71Ь, 89]. В. Г. Попов прав и в этом.
Некоторые противники теории азиатского способа
производства, продолжает он, настаивают на необходимости
рассматривать эту теорию в свете взглядов В. И. Ленина,
подразумевая под этим то, что именно в ленинских
произведениях марксистское представление о смене формаций
приобрело наиболее четкий и окончательный вид. В. Г.
Попов возражает: «Требование рассматривать гипотезу АСП
через призму взглядов В. И. Ленина вновь возвращает нас,
как это справедливо заметил Я. Печирка, к исследованию
взглядов авторов АСП —К. Маркса и Ф. Энгельса» [715,
91—92]. Иными словами, нельзя спорить против очевидного
факта, что Ленин присоединился в этом вопросе к мнению
Маркса и Энгельса.
Признав этот важный момент, В. Г. Попов, к сожалению,
порции К. Маркса и Ф. Энгельса излагает крайне неудачно.
174

Специально их взгляды он не исследовал, и то, что говорится
в его статье по данному вопросу, ничем, фактически, не
подтверждено. Мы позволим себе не разбирать указанное место
статьи В. Г. Попова, а по существу концепции К. Маркса и
Ф. Энгельса сошлемся на соответствующие разделы нашей
книги'Ч2.
Так же ничем не обоснован (не вытекает из всего
предыдущего содержания статьи) общий вывод, согласно которому
у Ленина нигде нельзя найти явно выраженного отказа от
самой проблемы АСП [715, 90]. Более того, В. Г. Попов
уверяет, что «в борьбе с искажениями концепции АСП В. И.
Ленин пришел к формулировке в общих чертах (? — В. Н.)
гипотетического (! — Ô. Я.) „классического АСП4', созданной
(\ — В. Н.) К. Марксом и Ф. Энгельсом» [715, 91].
Но о каком «отказе» от проблемы можно говорить, когда
не доказано, что В. И. Ленин вообще ставил когда-нибудь
«проблему АСП»? О какой борьбе с «искажениями»
концепции, которой В. И. Ленин никогда не разделял (во всяком
случае, В. Г. Попов не смог подтвердить это ни единым
фактом), может идти речь?
И последнее: нельзя, разумеется, неправильно излагать
взгляды оппонентов. В. Г. Попов пишет об утверждении
«противников АСП», согласно которому В. И. Ленин отрицал
«проблему АСП». Причем тезис нарочито безымянных
«противников АСП» изложен так, чтобы с ним было легче
«справиться». Никто из «противников АСП», насколько нам
известно, никогда не говорил и не писал об «отрицании»
В. И. Лениным «проблемы». Они выражались проще:
В. И. Ленин не был сторонником гипотезы азиатского
способа производства. И это утверждение, судя по всему,
соответствует истине.
Принятие, по нашему мнению, В. И. Лениным концепции
Ф. Энгельса 1884 г. не означает, что он ни в чем не развил
эту концепцию.
В. И. Ленин опирался на уровень исторической науки
более высокий, чем тот, на котором вынуждены были
основываться К. Маркс и Ф. Энгельс. Он располагал, например,
новейшими исследованиями по истории докапиталистической
России (В. О. Ключевского, А. Я. Ефименко и др.) и,
несомненно, был знаком с вновь открытым памятником
общественного строя древнего Востока — законами Хаммурапи.
Поэтому о некоторых социальных явлениях он мог говорить
определенней, чем в свое время Маркс и Энгельс.
В. И. Ленин категорически не признает азиатского
способа производства, как мы видели, в России и Китае —
определеннее, чем это было в последних произведениях
К. Маркса и Ф. Энгельса. Ленин употребляет по отношению
175

к докапиталистическому строю в оОеих названных странах
термин «феодализм», который во времена Маркса и
Энгельса еще не устоялся и применялся иногда лишь к истории
Западной Европы.
В. И. Ленин с гораздо большей решительностью, чем его
предшественники, подчеркивает «общую закономерность,
правильность, последовательность» развития «всех человеческих
обществ в течение тысячелетий во всех без изъятия странах»:
через рабовладельческое общество прошла не только Европа,
но и «громадное большинство народов остальных частей
света», рабство превратилось в крепостничество «в громадном
большинстве стран» [69, 70].
Не изменив в основе единую для Запада и Востока
периодизацию, выработанную К. Марксом и Ф. Энгельсом,
В. И. Ленин возродил ее вопреки длительному искажению
взглядов основоположников марксизма по этому вопросу
теоретической мыслью II Интернационала.
Мы разобрали все высказывания В. И. Ленина, которые
кто-либо считает относящимися к рассматриваемой проблеме.
Ко многим цитатам можно было бы не обращаться, не будь
они неверно истолкованы другими авторами. Конечно,
развитие исторической науки после смерти В. И. Ленина могло
многое изменить, но в данном разделе своей работы мы не
касались этого. Мы пока хотели ответить лишь на вопрос —
поставленный не нами — о подлинных взглядах В. И. Ленина
на конкретную смену общественных формаций.
Дискуссии 20—30-х годов
и концепция В. В. Струве
После Великой Октябрьской социалистической революции
необходимость уточнить периодизацию всемирной истории и
объяснить ее с марксистских позиций вызвала целую полосу
социологических дискуссий в 1925—1935 гг.
Интернационалистический подход ко всемирной истории делал совершенно
обязательным рассмотрение в единой схеме стран как
Запада, так и Востока; нужно было установить, в чем сходство
и в чем различие их исторических путей. Дискуссии были
ускорены, получили больший размах и остроту вследствие
подъема национально-освободительного движения в странах
Востока, особенно после китайской революции 1925—1927 гг.
Выработка Коминтерном правильной стратегии и тактики в
революционном движении стран Востока была невозможна
без правильного научного представления об общественном
строе этих стран.
Знаменательное явление: в Англии XVIII—XIX вв. уче-
176

ные, дискутируя о характере общественного строя Индии,
стремились помочь выработке «лучших» (для Англии,
конечно) форм налогообложения, т. е., по существу, ограбления
этой великой страны. В 20-х годах XX в. советские ученые
вели дискуссию о характере китайского общества с целью
помочь великому китайскому народу освободиться из-под
господства империализма.
В советской научной литературе до периода «больших
дискуссий» по вопросам общественного строя Востока
сосуществовали различные точки зрения. Часть историков,
основываясь на теоретических посылках, распространенных в
востоковедной (преимущественно зарубежной) литературе
начала XX в., повторяла тезис (выраженный, впрочем,
несколько неопределенно) о коренной специфике восточного
общества, об отсутствии частной собственности на землю,
всеобщем равенстве соседских или даже родовых общин,
надклассовое™ государства и т. п. Такие положения встречаем
в книгах и статьях Н. В. Кюнера [187а], В. В. Бартольда,
В. А. Гурко-Кряжина [184а] и др. Наряду с этим те
исследователи, которые к моменту Октябрьской революции имели
марксистскую подготовку, писали обычно о «феодализме»,
«феодальных пережитках» в странах средневекового и нового
Востока. Та же формулировка употреблялась и в документах
Коминтерна. Этой части исследователей редко приходилось
касаться проблем древности; когда они делали это, Греция
и Рим обычно рисовались ими как рабовладельческие, а
страны древнего Востока — как феодальные (H. М. Никольский,
[см. 214; 215]).
Представления об особом восточном обществе были
подкреплены ставшими известными в первой половине 20-х
годов работами Макса Вебера. Под их сильным влиянием
Е. С. Варга (сам ссылающийся в этом случае на М. Вебера)
выступил в 1925 г. со статьей, в которой говорилось об
особом китайском обществе, с крестьянством, владеющим
землей «в большинстве случаев» родами, с господствующим
классом «грамотеев», с патриархальным мирным
государством, возникшим из общественной потребности регулирования
водоснабжения [103].
Ту же картину рисовал в статье 1926 г. А. Я. Канторович,
на которого значительное влияние оказало, в частности,
мальтузианство: автор подменял эксплуатацию и классовую
борьбу в китайском обществе действием исключительно
демографических факторов; как бедность, так и восстания имели, по
его мнению, единственной причиной перенаселение [157, 86,
91].
В 1925 г. Д. Б. Рязанов напомнил о том, что К. Маркс
писал об азиатском способе производства. В первый момент
12 Зак. з
177

его сообщение не произвело того впечатления, как это было
позднее — в 1927 г. Раскол единого
антиимпериалистического, антифеодального фронта, отход гоминьдана от революции
после переворота Чан Кай-ши (апрель 1927 г.) остро
поставили вопрос о путях развития Китая, о том, насколько
правомерно применять к китайскому обществу критерии,
выработанные на примерах истории европейских стран. В мае 1927 г.
тогдашний представитель компартии США в Коминтерне
Джон Пеппер выступил со статьей об азиатском способе
производства в Китае [228]. С этого момента гипотеза
азиатского способа производства сразу сделалась всеобщим
достоянием. В 1927—1928 гг. ее подхватили занимавшиеся
проблемами революционного движения в Китае Л. И. Мадьяр,
B. В. Ломинадзе; на ней базировались последующие статьи
Е. С. Варги (1928—1930); ту же точку зрения развивал
C. А. Далин [532]. Под влиянием Л. И. Мадьяра и В. В.
Ломинадзе упоминание об азиатском способе производства было
вставлено в проект аграрной программы компартии Китая
(ноябрь 1927 г.) и, в более осторожной форме, в программу
Коммунистического Интернационала (1928 г.).
Главным фактическим подкреплением теории азиатского
способа производства служили написанная Л. И. Мадьяром
в Китае и изданная в Москве в 1928 г. монография
«Экономика сельского хозяйства в Китае» [198] и книга двух
выпускников Ленинградского восточного института М. Д. Кокина
и Г. К. Папаяна «„Цзин-тянь". Аграрный строй древнего
Китая» (1930 г.) [175] под редакцией и с большой
вступительной статьей того же Л. И. Мадьяра [196].
В 1926—1929 гг. спор об общественном строе стран
Востока велся преимущественно на материалах современного
Китая. Главными противниками гипотезы азиатского способа
производства выступили М. Волин и Е. С. Иолк, особенно
первый. Находясь в Китае, эти исследователи собрали
большой материал, доказывавший феодальный характер
традиционных отношений в китайской деревне, наличие крупного
землевладения и эксплуатации, классовый характер власти.
Статьи М. Волина 1926 г. во многом содействовали
принятию, прежде всего в партийных инстанциях, в 1927—1928 гг.
положения о феодальных пережитках в Китае. Этот тезис
активно поддержал П. А. Миф в ходе полемики с В. В.
Ломинадзе во время и после XV съезда ВКП(б). В 1928 г.
VI съезд компартии Китая официально отверг
содержавшееся в проекте аграрной программы положение об азиатском
способе производства.
М. Волин, будучи противником гипотезы азиатского
способа производства, с научной добросовестностью
содействовал, однако, публикации работ оппонентов. По его инициативе
178

НИИ по Китаю издал в 1928 г. книгу Л. И. Мадьяра
(впрочем, М. Волин предпослал ей предисловие, в котором
полемизировал с концепцией автора). Главный труд М. Волина
и Е. С. Иолка о китайской деревне — «Крестьянское
движение в Гуандуне»,— напечатанный в Китае под редакцией
M. М. Бородина на английском языке, был уничтожен во
время контрреволюционного переворота в Гуанчжоу; сохрани-
лись лишь отдельные экземпляры второго тома
(документальное приложение).
На этом первом этапе социологических дискуссий (до
1929 г.) идея рабовладельческой формации в истории стран
Востока, насколько можно судить, почти не возникала. Спор
шел в основном между «феодальной» и «азиатской»
концепциями. Им обеим противостояла теория так называемого
торгового капитализма в странах Востока, использовавшаяся
троцкистской оппозицией в борьбе против тезиса об
антифеодальном характере китайской революции. Некоторое
приближение к рабовладельческой концепции можно наблюдать в
книге Г. А. Сафарова, который видел в истории Китая два
этапа: первый, соответствующий в основном древнему
периоду,— этап феодально-рабовладельческого общества,
второй— в средние века и новое время — этап феодального
общества [280].
М. Волин подверг концепцию
феодально-рабовладельческого строя основательной критике, показав, что теоретически
такая «смешанная» формация означала бы просто
феодальную общественно-экономическую формацию с
рабовладельческим укладом в ней. Но он, не занимаясь специально
древним Китаем, склонен был распространить свои представления
о господстве феодализма в Китае и на этот период. М. Волин
ошибочно полагал, что автором неправильной, по его мнению,
теории рабовладельческого общества на древнем Востоке
является А. А. Богданов (повод к такому умозаключению
давало первое издание богдановского «Краткого курса
экономической науки») [см. 112, 216—217].
В 1929 г. дискуссия об общественном строе современного
Китая слилась с развертывавшимися параллельно с ней
методологическими дискуссиями по проблемам отечественной
и всеобщей истории.
В этом году была впервые опубликована работа В. И.
Ленина «О государстве», содержавшая ленинскую
периодизацию всемирной истории. Она послужила мощным толчком к
обсуждению марксистских принципов периодизации, в
основу которых положено деление истории общества по
общественно-экономическим формациям.
Одним из первых в новой фазе дискуссии выступил
специалист по аграрным проблемам С. М. Дубровский, издав-
12*
179

ший в 1929 г. книгу «К вопросу о сущности „азиатского
способа производства44, феодализма, крепостничества и
торгового капитала» [144] и еще до выхода ее в свет выступивший
во Всесоюзной ассоциации востоковедения с докладом на ту
же тему [см. 678, 217].
Само заглавие работы С. М. Дубровского показывает, что
рабовладельческая формация не входила в его поле зрения.
В то же время автор ошибочно попытался отделить от
феодализма особую крепостническую
общественно-экономическую формацию. Последнее положение, единодушно
признанное неправильным современниками С. М. Дубровского (как
и всей последующей марксистской наукой), а также дерзость,
с которой автор ниспровергал фактически все
распространенные в то время точки зрения, содействовали тому, что
книга С. М. Дубровского попала под жесточайший
критический обстрел. Оппонентов раздражала широта постановки
вопросов, необычная даже для того времени; у них вызывало
чувство протеста то, что автор без привлечения источников
и иностранной литературы, на основе как будто одних цитат
стремится решить сложнейшие вопросы общественного
развития.
Между тем книге С. М. Дубровского надо отдать
должное. В ней правильно (по общему, иногда молчаливому,
мнению) была раскритикована теория «торгового капитализма»;
эта теория, скомпрометированная также и политически
(использование ее троцкистами), после 30-х годов больше не
возродилась. С. М. Дубровский убедительно, на наш взгляд,
показал теоретическую несостоятельность гипотезы
азиатского способа производства; ее сторонники и в наши дни не
могут представить факты и доводы, которые опровергли бы
некоторые возражения, сделанные когда-то С. М.
Дубровским. Эта книга, наконец, показала несомненную пользу
наряду с конкретно историческими исследованиями также
чисто теоретических обобщающих трудов, отрабатывающих
вопросы метода, формулировок.
В настоящей работе мы не ставили задачей подробно
разбирать наряду с современной также дискуссию конца 20-х —
начала 30-х годов. Отчасти это сделано нами в другом месте
[668; 678]. К тому же многие черты обеих дискуссий
повторяются (к счастью, это не относится к нетерпимому тону,
проявлявшемуся подчас во время прошлых дискуссий). Кратко
укажем лишь важнейшие итоги социологических обсуждений до
1931 г.
Сторонникам концепции азиатского способа производства
не удалось в то время привести доводы, которые убедили бы
большинство участников дискуссии. Во всех обсуждениях
сторонники «азиатской» точки зрения оставались незначи-
180

тельным меньшинством. Результат оказывался одинаков и
в случаях, когда сторонники азиатского способа производства
выступали с основным докладом или содокладом (Т. Д. Бе-
рин, М. Д. Кокин). Не мог оказать влияния на результаты
и обмен резкостями, поскольку в то время он был взаимным.
Главный труд, призванный доказать существование
азиатского способа производства,—книга Л. И. Мадьяра [198] —
не достиг цели. Отношения, описанные автором в китайской
деревне, могли скорее трактоваться как феодальные;
теоретические разделы об обществе азиатского способа
производства и о шэньши как классе этого общества воспринимались
читателями как механическое добавление к основному тексту.
После долгих, страстных дискуссий, в которых он тоже не
щадил оппонентов, Л. И. Мадьяр, человек большого
мужества и искренности, счел своим долгом признать
неправильность точки зрения об азиатском способе производства в
современном Китае. Он снял в своей книге, переизданной в
1931 г., разделы об азиатском способе производства [199].
После этого Л. И. Мадьяр, вслед за М. Д. Кокиным и
Г. К. Папаяном, искал азиатский способ производства
только в древнем Китае [175; 199].
Но и концепция Кокина — Папаяна не выдержала
критики. В статьях Е. С. Иолка и Г. А. Сафарова было показано,
что в древнейшем Китае существовали частная
собственность, эксплуатация, антагонистические классы. Спор с
обеих сторон велся на базе источников, которая с точки зрения
науки 60—70-х годов, разумеется, представляется крайне
узкой; но даже она дала возможность Е. С. Иолку
убедительно показать неправоту своих оппонентов. Фактическое
обоснование азиатского способа производства оказывалось
несостоятельным.
Напротив, мнение, что К. Маркс и Ф. Энгельс никогда не
выдвигали гипотезу азиатского способа производства,
особенно отстаивавшееся тем же Е. С. Иолком, представляется
сегодня, как мы показали выше, неубедительным. Однако, с
точки зрения многих авторов 30-х годов, вывод о
неправильности гипотезы азиатского способа производства
предопределялся выводом, что К. Маркс не мог разделять эту гипотезу.
И наоборот — придя к заключению, что азиатского способа
производства не существовало, они как бы автоматически
принимали точку зрения Иолка, согласно которой Маркс
никогда не выдвигал такой гипотезы. Поэтому мнение Иолка,
к тому же высказанное в 1931 г., т. е. перед самым
окончанием «больших дискуссий», воспринималось затем в течение
почти 30 лет как безусловно правильное.
Отвергнув гипотезы азиатского способа производства,
теории «торгового капитализма» и «смешанной» формации, боль-
181

шинство участников дискуссий сошлось на том, что в
ведущих странах Востока в новое время, в средние века и в
древний период господствовала одна система общественных
отношений — феодальная. Во втором издании книги Г. А. Са-
фарова (1933) «феодально-рабовладельческий строй»
древнего Китая был переименован в феодальный [281]. А. Г.
Пригожий, также отстаивавший одно время теорию «смешанной»
формации, перешел в 1931—1933 гг. на позиции «феодализма
в древнем мире» и не скупился в идеологических обвинениях
по адресу коллег, не разделявших эту точку зрения. Отразил
концепцию феодализма на древнем Востоке и первый
школьный учебник древней истории H. М. Никольского (1933)
[214].
Но торжество данной концепции оказалось
недолговечным: обнаружилось, что она не в состоянии объяснить
реальные этапы развития стран Востока. Этот коренной
недостаток концепции феодализма в древнем мире в полной мере
проявился уже в 1931—1933 гг. Второе издание книги
Г. А. Сафарова о Китае, работы А. Г. Пригожина не
удовлетворили научную общественность [см. 164; 222; 288].
Несмотря на указанные недостатки, историческое
значение дискуссий конца 20-х — начала 30-х годов состоит в том,
что изучение прошлого получило прочную марксистскую базу
в виде принятого всеми советскими авторами учения об
общественно-экономических формациях. Учение это было
успешно применено к истории России (доклад Б. Д. Грекова
«Рабство и фердализм в Киевской Руси» [137а], к истории
Монголии и вообще кочевых обществ (труд Б. Я. Владимир-
цова 1934 г. [111]). Специалисты по древнему Востоку также
трудились над тем, чтобы, основываясь на
марксистско-ленинской методологии, преодолеть трудности, которые ставила
перед нами концепция феодализма в древности.
Уже в ходе дискуссий 1928—1931 гг. делались первые
попытки подобрать к древней истории Востока
«рабовладельческий» ключ. Однако беглые замечания в отдельных
докладах и выступлениях (Т. Д. Берина) в то время не получили
развития [см. 218, 30]. В 1931—1932 гг. на платформу
«рабовладельческой» концепции встали ленинградские ученые
В. В. Струве и С. И. Ковалев, незадолго перед тем — в начале
1921 г.— поддерживавшие еще гипотезу азиатского способа
производства [см. 678, 248—249].
В 1933 г. В. В. Струве выступил в Ленинграде, а затем в
Москве23 с известным докладом «Проблема зарождения,
развития и разложения рабовладельческих обществ древнего
Востока», изданным вместе с текстом прений в 1934 г. [314].
На богатейших источниках Струве показал, что общество
древнего Шумера знало широкое развитие рабовладения.
182

Согласно его описанию, вначале рабы использовались на
наиболее тяжелой работе (строительство оросительных
сооружений), а землю обрабатывали свободные общинники,
периодически привлекавшиеся для работы на храмовых полях,
которые постепенно превращались в фактическую
собственность знати. Формы эксплуатации менялись: при III
династии Ура на царских землях трудилось в четыре раза
больше государственных рабов, чем свободных наемных
работников; при I вавилонской династии растет преимущественно
частное рабовладение, но число рабов у отдельных лиц
обычно было невелико. В. В. Струве считал, что рабы составляли
основной эксплуатируемый класс и в древнем Египте; в
эллинистический же период вся масса египетского
крестьянства приближалась, по его мнению, к положению
государственных рабов III династии Ура.
Подходя к докладу В. В. Струве с меркой науки 60—
70-х годов, можно найти в нем ряд устаревших положений.
Докладчик переоценивал степень развития рабовладения на
древнем Востоке, говоря, например, о «развитом
рабовладельческом обществе» при III династии Ура; касаясь
перехода от древнего общества к средневековому, он употреблял
только что появившийся тогда термин «революция рабов»
(в дальнейшем его несостоятельность стала очевидной); в
докладе заметна тенденция максимально сблизить
древневосточные формы рабства с классическими грекоримскими.
При всем этом основные выводы В. В. Струве о
рабовладельческом характере древних обществ, несмотря на острую
критику их в 60-е годы, до сих пор не опровергнуты.
Подтверждены большинством позднейших исследований мысли
В. В. Струве об одновременности перехода стран древнего
Востока и Запада от рабовладения к феодализму (первые
века нашей эры), о различии путей древнего Египта и
древней Месопотамии (развитие Египта было более медленным,
общественные формы — более консервативными, большую
роль играл в нем государственный сектор экономики).
В. В. Струве и поддерживавший его концепцию С. И.
Ковалев с самого начала обратили внимание на такую
особенность рабовладельческих (в первую очередь раннерабовла-
дельческих) обществ, как объединение рабовладельцев в
определенный коллектив (общину). Любопытно, что к выводу
об общинной организации господствующего класса пришли
именно Струве и Ковалев, шедшие к рабовладельческой
концепции от азиатского способа производства, в то время как
их критики, исходившие из теории феодализма на древнем
Востоке, настаивали на частном характере рабовладения и
общинной организации эксплуатируемого класса (черты,
знакомые им по феодальному строю).
183

Менее известна, чем доклад В. В. Струве 1933 г.,
изданная в том же году его статья «Плебеи и илоты» [311]. В ней
В. В. Струве принципиально отказывал так называемым
«крепостническим» отношениям древности в праве
называться феодальными. Мысль о том, что илотия и другие близкие
к ней формы зависимости в древности являются
разновидностью рабовладельческих отношений, В. В. Струве
доказывал конкретными фактами источников о рабском положении
спартанских илотов. В статье указывалось «Крепостничество
завоевательского типа, поскольку при нем крепостные,
подобно рабам, являются членами иного, покоренного
общества, не знает еще классового деления внутри самого
общества. Различие между рабами и крепостными
завоевательского типа сводилось лишь к тому, что в первом случае
победитель отрывал побежденных от средств производства и
уводил их к себе для работы в своем собственном хозяйстве,
а во втором случае он оставлял покоренных на земле и
налагал на них дань; крепостные же отношения феодальной
формации создались не в результате прямого завоевания, а
в результате сложнейших экономических условий» [311,
364—365].
В. В. Струве подверг критике циклическую теорию
Э. Майера, показав ненаучность положений о смене
феодализма капитализмом в древней истории. В ряде работ
последующего периода Струве продолжал тщательно обосновывать
фактами свою концепцию. Специальному разбору он подверг
высказывания К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина об
общественно-экономических формациях, хотя и не проделал
эту работу в полном объеме: как и другие авторы того
времени, В. В. Струве полагал, что К. Маркс, говоря об
азиатском способе производства, не имел в виду особую
формацию.
Концепция В. В. Струве распространилась быстро. На
первом обсуждении 1933 г. в Ленинграде решительно
поддержал докладчика чуть ли не один С. И. Ковалев; в Москве —
А. В. Мишулин, В. И. Авдиев24. Такие авторитетные ученые,
застрельщики марксистского изучения древнего Востока, как
H. М. Никольский и А. И. Тюменев, категорически
возражали против тезисов В. В. Струве, причем первый из них не
останавливался перед резкостями и необоснованными
обвинениями. Несмотря на это, доводы В. В. Струве, в тот период
самые продуманные и обоснованные, одержали верх.
Большинство специалистов по древней истории, в том числе и
А. И. Тюменев, приняли новую концепцию. Разработанная на
материалах Ближнего Востока концепция
рабовладельческого строя была распространена, вначале чисто
гипотетически, также на древние Индию и Китай.
184

Принятие взглядов В. В. Струве ни в коем случае не
произошло «приказным порядком». Необходимость
непредвзятого творческого подхода и борьбы мнений в науке
подчеркивал еще в 1940 г. ведущий советский орган в области древней
истории — «Вестник древней истории». «Было бы
неправильно думать,— говорилось в редакционной статье,— что
историки-марксисты могут и должны остановиться на общих
теоретических положениях, сформулированных Энгельсом, как
на раз навсегда законченных, не допускающих дальнейшего
развития и уточнения... Существование рабства в той или
иной его форме не исчерпывает всех общественных
противоречий. Конкретная история многообразна и неповторима и
протекает в различных обществах различно. Наряду с
основным антагонизмом между господами и рабами продолжает
существовать противоположность между богатыми и
бедными, между крупными землевладельцами и общинниками, там,
где община сохранилась, и т. д. ...Особенно сложной
представляется история тех стран Древнего Востока, где рабство
не составило еще прямым образом основы хозяйства, где
сохранялись еще сильные пережитки общинного уклада. Здесь
непосредственная эксплуатация общинников отражается еще
в примитивных формах — в виде взимания дани и работ „на
дом царя", особенно на постройках дворцов, храмов, гробниц
и т. п. сооружений» [362, 11—12].
Переломным моментом, с которого можно говорить о
победе концепции В. В. Струве, можно считать 1935—1940
годы, когда концепция эта была положена в основу учебников
и задуманной перед войной «Всемирной истории». Однако
отдельные историки еще и после войны продолжали
придерживаться взгляда о господстве феодализма на древнем
Востоке 25.
Полная победа «пятичленной» концепции относится ко
времени коллективной творческой работы советских ученых
над «Всемирной историей». Именно в процессе раздумий над
тремя первыми томами, рабочих обсуждений на позиции
«рабовладения» перешли, став горячими сторонниками и
пропагандистами этой точки зрения, Н. И. Конрад, А. М. Осипов
и др. В ходе дальнейших споров И. М. Дьяконов и Г. Ф.
Ильин, выдвинувшиеся вскоре после войны в качестве ведущих
специалистов в области (соответственно) древнего Ближнего
Востока и древней Индии, оказались главными авторами,
защищавшими и развивавшими «рабовладельческую»
концепцию; активным ее сторонником стал и Л. С. Переломов.
Велись поиски общих закономерностей, лежащих в основе
каждой из докапиталистических общественно-политических
формаций. В первой половине 50-х годов, после
опубликования статьи Б. Ф. Поршнева в «Вопросах истории» [250], раз-
185

вернулась дискуссия об основном экономическом законе
феодальной формации. Эта дискуссия велась в основном на
западных материалах, но затронула и специалистов по Востоку.
Ее итогом явился труд Б. Ф. Поршнева по политэкономии
феодализма [251], впоследствии включенный им в книгу
«Феодализм и народные массы» [252]. Отдельные авторы
ставили на обсуждение проблему основного закона
рабовладельческой формации. Обмен мнениями по статье Е. М. Штаер-
ман о закономерностях перехода от рабовладельческого
строя к феодальному [356] организовала редакция «Вестника
древней истории».
Однако комплекс проблем, связанных с гипотезой
азиатского способа производства, остававшихся не вполне ясными
с 1931 г. (особенно новому поколению ученых), в первой
половине 50-х годов еще не встал на обсуждение.
Современная буржуазная наука
Буржуазная историческая и философско-историческая
наука послеоктябрьского периода, выступая против
марксистско-ленинской трактовки этапов развития «Востока» и
«Запада», по-прежнему сосредоточивала свой огонь на двух
тезисах марксистов: о единстве развития «Европы» и
афроазиатского мира и о существовании во всемирной истории
рабовладельческой формации.
В 20-х годах первенство в сфере философско-историче-
ских построений еще сохраняла немецкая философия (М. Ве-
бер, О. Шпенглер). В этот период, а также на протяжении
30-х годов популярностью пользовались фантастические
схемы О. Шпенглера и английского философа А. Тойнби
(упоминая рядом эти два имени, мы, разумеется, отвлекаемся от
существенной разницы в общем мировоззрении и
политических взглядах данных авторов). В их глобальных
концепциях всемирная история разрывалась на большее или меньшее
число замкнутых, развивающихся по своим роковым циклам
«культур», причем закономерности, объединявшие восточные
страны с западными, дробились и ускользали от читателя.
По нашему мнению, философия Шпенглера и Тойнби,
несмотря на влияние, несомненно оказанное ею на
последующую буржуазную историографию, все же оказалась не в
состоянии заложить методологическую основу современных
немарксистских направлений в исторической науке. Гораздо
большую роль в этом плане сыграли работы Макса Вебера.
Как известно, в основе социологии М. Вебера лежит
теория факторов, претендующая на объективную, всестороннюю
оценку явлений, без придания особого значения той или иной
186

стороне. Такой подход позволяет возражать против
«преувеличения» марксистами роли экономики, представляя ее в
сложном процессе общественного развития лишь одним из
факторов. Иными словами, теория факторов дает основания
игнорировать в каждом изменении, в каждой структуре
ведущее начало, главное звено, например наличие ведущего
экономического уклада в той или иной
общественно-экономической формации. Эта теория на практике ведет к
отрицанию общих социологических закономерностей, топит общее в
массе одновременно действующих противоречивых тенденций.
М. Вебер, искусственно выдвигавший личные отношения
в противовес вещным, воевавший против казавшейся ему
фатальности общих социологических законов, вынужден был в
конце концов перейти к объяснению общественных явлений
с позиций случайности, иррациональности. Субъективистской
является и теория познания М. Вебера. Будучи кантианцем,
агностиком, он считает мир непознаваемым, вещью в себе.
Согласно Веберу, наши знания о мире — лишь созданная
разумом система «идеальных типов», произвольных моделей,
под которые мы подгоняем непостижимую действительность.
Соответственно бесчисленны «системы ценностей»,
создаваемые различными людьми и коллективами; любая из них
имеет лишь относительное значение. Такая методология
позволяет М. Веберу и его последователям строить крайне
произвольные «модели» исторического процесса.
Признавая на словах существование классов, философия
М. Вебера на деле раздробляет понятие «класс», выделяя из
него отдельные стороны, в частности управленческие
функции господствующих классов, «организаторов». Придавая
исключительное значение «управлению», полностью
отграничиваемому от экономической жизни классов, философ
абсолютизирует роль бюрократии. Критика капиталистического
строя, таким образом, в сущности, переключается на критику
бюрократических систем, равно свойственных якобы
различным общественным формациям.
Мы вынуждены были уделить столько места рассмотрению
некоторых общих признаков социологии М. Вебера (уже
разбиравшихся не раз в марксистской литературе) потому,
что перед нами — несомненно талантливый мыслитель,
сумевший противопоставить марксизму теоретическую систему,
неправильность которой понять и доказать трудней, чем
примитивные построения других идеалистических философов.
Она оказывает огромное влияние на работы современных
буржуазных историков, отзвуки ее, как нам кажется,
сказываются иногда и в некоторых работах марксистских авторов.
В области древней истории М. Вебер, ссылаясь на К. Род-
бертуса и К. Бюхера, распространял понятие феодализма на
187

античность, т. е. отрицал факт существования
рабовладельческого общества. Одновременно он продолжал
традиционную линию противопоставления примитивного, неподвижного
Востока динамичному Западу.
Говоря о Востоке, М. Вебер подчеркивал роль религий
(в том числе конфуцианства и даосизма), оказывавших
всестороннее воздействие на общественную жизнь. Этот тезис
сам по себе верен, и работы Вебера могут принести
определенную пользу в смысле преодоления
вульгарно-материалистических представлений о прямом и одностороннем
воздействии экономического базиса общества на надстройку.
Однако коренная ошибка автора состоит в том, что он впал
в другую односторонность, объясняя все общественные
явления воздействием только идеологической надстройки.
В Китае, утверждал М. Вебер, нет государства в
рациональном смысле слова. «Китай,— писал он,— аграрное
государство, поэтому здесь вполне сохранилось господство
крестьянских родов,— на которых покоится 9/ю всего
хозяйства,— а также гильдий и цеховых союзов. В сущности же
все предоставлено собственному течению. Чиновники не
управляют, они выступают лишь при беспорядках и из ряда
вон выходящих происшествиях» [105, 212]. В данном случае
роль определяющей силы развития китайского общества
отводится традиции.
Выше отмечалось влияние, оказанное этими положениями
М. Вебера на некоторых авторов 20-х годов, сторонников
гипотезы азиатского способа производства.
В период после второй мировой войны буржуазная наука
по-прежнему прилагает много усилий, стремясь доказать
неправильность марксистских представлений об определяющей
роли экономического фактора и соглашаясь рассматривать
экономику лишь как одну из многих сил, влияющих на
исторический процесс. С этой точки зрения в конкретном месте
и в данный период «определяющей» может стать экономика,
в другом же месте или в иной период — религия или
государственный аппарат. Идеалистическое понимание истории
исключает марксистское понятие «класс», подставляя, в
частности, на место правящего класса неопределенное понятие
«элита». История стран Азии, Северной Африки и особенно
Африки южнее Сахары, с ее недостаточной изученностью,
спецификой, неразвитостью в ряде случаев классовых
отношений и широким распространением переходных форм, дает
материал для примеров авторам идеалистических концепций.
Поэтому изучение марксистско-ленинскими историками как
проблем истории стран Востока, так и историографии этих
проблем приобретает исключительное методологическое
значение.
188

В разработке западной наукой проблемы общественного
строя Востока тон в настоящее время задают американские
ученые. Советский историограф Л. А. Березный на примере
наиболее влиятельной — гарвардской — группы американских
синологов, возглавляемой Д. К. Фэрбэнком, показал
характерный для настоящего времени подход западных
востоковедов к интересующей нас проблеме.
«Существуют,— пишет Л. А. Березный,— известные
различия во взглядах западных историков на „традиционное"
общество; они иногда спорят друг с другом по отдельным
вопросам, но все сходятся в одном: китайское общество на
протяжении последних двух тысячелетий не было, по их
мнению, феодальным.
Американские азиатоведы исходят из распространенного
в буржуазной историографии представления е феодализме
как главным образом методе управления, системе
политических учреждений и юридических норм, а не определенном
способе производства, закономерной стадии поступательного
развития человечества. Упор делается на систему
вассалитета, регулирующую связи между различными группами
господствующего класса...
Методология, применяемая ими, весьма проста. Поскольку
феодализм — это якобы система вассалитета, то Китай в
эпоху Чжоу, когда отношения между государем Чжоу и
правителями отдельных царств напоминали отношения
господина и вассалов, объявляется феодальным. А так как со
времени образования империи Цинь отношения вассалитета не
были характерны для государственного строя Китая, то и
делается вывод: „традиционное4* китайское общество не было
феодальным, а являлось бюрократической империей» [474,
124].
Современные буржуазные авторы, называя
«традиционный» китайский строй также «обществом шэньши» (В. Эбер-
хард), «сельско-бюрократическим государством» (Д. К. Фэр-
бэнк) и т. д., в большинстве уже не отрицают
поступательного развития этого строя. Однако по-прежнему, как в XIX в.,
«восточное» общество резко противопоставляется
«европейскому».
Буржуазные синологи в наши дни все в истории Китая
пытаются объяснить воздействием «традиций», включая даже
(что, разумеется, весьма удобно с точки зрения доктрин
американской внешней политики) отношения, сложившиеся
между Китаем и империалистическим миром. Чуть ли не все
современные явления они стремятся вывести из китайской
специфики и традиций. Односторонность этой тенденции
столь очевидна, что на нее обращают внимание даже
некоторые американские ученые. Так, М. Мейснер, возражая про-
189

тив «синологического детерминизма», заметил: «Проблема
связи современного Китая с традициями прошлого весьма
реальна, но поиски неуловимой китайской „сущности"
являются не единственным и, возможно, не самым плодотворным
путем подхода к вопросу» [цит. по: 475, 193].
Общее для буржуазной науки противопоставление
«восточного» общества «западному» породило концепцию
«гидравлического общества» или «восточного деспотизма» Карла-
Августа Витфогеля.
Имя К.-А. Витфогеля стало впервые известно читающей
публике в начале 20-х годов нашего столетия. Молодой
китаевед и социолог громко провозглашал тогда свою
приверженность марксизму, самонадеянно обещая перевернуть всю
рутинную немецкую традиционную синологию. Фактически
же в то время в вопросах общественного строя стран
Востока он полностью оставался в рамках привычных буржуазных
представлений: с одной стороны — о развитии всех стран от
первобытнообщинного строя прямо к феодальному (по
классическим европейско-германским образцам), с другой — о
коренном отличии восточных типов развития от западных. Эти
два тезиса, которые разделял М. Вебер (оказавший на
Витфогеля решающее влияние), серьезно противоречат друг
другу лишь с нашей точки зрения. Для немарксистской
методологии большой проблемы тут нет, поскольку сам феодализм
понимается как нечто внешнее, почти как поверхностная
аналогия в развитии различных стран.
Китайская революция и дискуссия в СССР о характере
китайского общества произвели на немецкого ученого
большое впечатление. В 1925 г. из статьи Д. Б. Рязанова он узнал
о марксовой гипотезе азиатского способа производства и
объявил себя горячим приверженцем этой теории.
Фактически же в работах конца 20-х — начала 30-х годов Витфо-
гель по-прежнему опирался преимущественно на М. Вебера,
лишь добавив к его взглядам сильнейшую дозу
географического детерминизма. Доказать существование в Китае
азиатского способа производства автор намеревался в
фундаментальном труде «Хозяйство и общество в Китае», первый том
которого появился накануне гитлеровского переворота. Этой
работе не суждено было не только по-настоящему найти
своего читателя, но и быть продолженной. После прихода
Гитлера к власти Витфогель бежал из Германии и в 1934 г.
уже работал в США. В 1941 г. он становится американским
гражданином.
Американский профессор К.-А. Витфогель не имеет как
будто ничего общего со своим немецким предшественником.
Ссылки на советских ученых в его трудах сменились
ссылками на западные авторитеты, в том числе на такие далекие от
190

китаеведения, как Дуайт Эйзенхауэр. Витфогель — ярый
ненавистник Советского Союза и коммунистического
мировоззрения, стоящий на самом правом фланге американской
реакции, маккартист, участвующий в травле либеральной
профессуры, имя его одиозно в кругах научной интеллигенции
США. Лишь одно осталось неизменным с молодых лет —
догматическая приверженность гипотезе азиатского способа
производства, которую, впрочем, Витфогель за прошедшие
годы так перелицевал, что она получила у него ярко
антимарксистский, антикоммунистический характер.
Главный труд жизни К.-А. Витфогеля — «Восточный
деспотизм»— вышел в 1957 г. [424]. Собрав огромное
количество фактов и примеров, автор попытался обосновать
выведенные им закономерности истории не только Китая и Востока,
но в известной степени и всего мира.
По мнению автора, на Востоке существовало
«гидравлическое» общество, основанное на искусственном орошении.
Особенности этого общественного строя им прямо выводятся
из особенностей географической среды, минуя решающую
роль производственных отношений. В этом обществе,
согласно Витфогелю, царит всесильная бюрократия, в нем нет
экономических классов. Бюрократическая машина возглавляется
деспотом, деятельность которого направляется не теми или
иными социально-экономическими моментами, а лишь
стремлением к максимальному усилению своего господства. Автор
вопреки бесчисленным фактам отрицает классовую борьбу в
восточном обществе.
Витфогель клеветнически распространяет свои выводы о
восточной деспотии на социалистические страны, на
государственный сектор в современных развивающихся странах Азии
и Африки. Историю России после монгольского нашествия он
присоединяет к истории Востока. Одна из главных идей
Витфогеля— стремление опровергнуть ненавистную ему
концепцию «однолинейного и неумолимого развития», как он
характеризует теорию общественных формаций. «Восточное»
общество, по его концепции, принципиально противоположно
«западному», оно было не в состоянии собственными силами
прийти не только к капитализму, но и к феодализму.
Такова схема Витфогеля, под которую он с фанатическим
упорством подгоняет факты. Разумеется, между
марксистскими авторами, стремящимися использовать гипотезу
азиатского способа производства в интересах прогресса, открытия
новых возможностей развития науки о переходных обществах,
и Витфогелем, целью которого является ожесточенная борьба
против прогресса, нет ничего общего. В ходе современной
дискуссии появились статьи сторонников гипотезы
азиатского способа производства (в ГДР и ЧССР), специально по-
191

священные Витфогелю и его взглядам [716; 951; 1008].
Авторы показали не только политическую, но и научную
несостоятельность взглядов Витфогеля, непосредственно выводящего
характер общества из географического фактора, в то время
как марксистские участники дискуссии стремятся
основываться прежде всего на решающей роли производственных
отношений.
Теория Витфогеля до такой степени не вяжется с
фактами, что она не нашла признания и среди буржуазных ученых.
Субъективизм автора, его явная пристрастность, догматизм
отталкивают от него тех исследователей, которые привыкли
считаться с фактами, а также тех, кто (как, например,
А. Тойнби) дорожит гуманистическими принципами своего
мировоззрения. (Нельзя не добавить также, что им претит
вульгарный материализм, которым щедро сдобрена
идеалистическая схема Витфогеля.)
Заголовок статьи М. Мейснера, критикующей книгу
Витфогеля,— «Догматизм концепции» — наглядно выражает
отношение к этому труду объективистов, таких, как синологи
Д. Фэрбэнк, Э. Пуллиблэнк, отчасти Б. Шварц. Правда,
некоторые, преимущественно ярко антикоммунистические
авторы приветствовали труд Витфогеля (Л. Шапиро) и ссылались
на него (Ф. Майкл). Тем не менее есть все основания
заключить, как это делает советский исследователь М. П. Павлова-
Сильванская, что «попытка К. Витфогеля разработать
глобальную теорию общественного развития стран Азии,
Африки и Латинской Америки, и в частности теорию восточного
деспотизма, окончилась неудачей» [693, 171].
Из исследований буржуазных авторов, не посвященных
истории стран Востока, но оказавших и оказывающих
значительное воздействие на изучение всего круга интересующих
нас проблем, следует упомянуть работы американского
специалиста по античности У. Уэстермана.
В течение первой половины XX в. проблема рабства в
древности была пасынком западной историографии. Под
влиянием, в частности, модернизаторских работ Э. Майера
историки стали пренебрегать ролью рабства даже в греко-
римском мире. В результате единственный автор, изучавший
в этот период рабовладение в широком плане,— У. Уэстер-
ман — сделался монопольным поставщиком концепций,
определяющих общую точку зрения по данному вопросу.
В работах Уэстермана гиперкритический подход к
источникам и тенденция принизить фактическую роль рабства в
древности достигли апогея. Выводы автора сводятся к тому,
что количество рабов в античном обществе было невелико,
труд их не играл решающей роли в производстве. Даже в
Афинах классического периода, утверждает он, рабы совер-
192

шенно не использовались в сельском хозяйстве. Подобное
явление имело место только в Риме, в момент наибольшего
во всемирной истории подъема рабства [I в. до н. э.), но
труд свободных и здесь преобладал.
Вся концепция Уэстермана строится на категорическом
отказе считать рабскими такие распространенные в
древности типы коллективной зависимости, как илотия (илоты,
гектеморы, пенесты, демосии, войкеи). Положение даже
классических рабов, считает Уэстерман, было сносным, строгой
грани между рабами и свободными не было, восстания
рабов он объясняет случайными причинами. По мнению автора,
все, кто писал до него (даже М. Вебер, склонный к
недооценке роли рабства), преувеличивали роль рабства в древности.
Тенденциозность Уэстермана бьет в глаза. После выхода
в 1955 г. его основного обобщающего труда «Системы
рабства греческой и римской античности» [417] советские ан-
тичники (А. Р. Корсунский, В. И. Кузищин, Я. А. Ленцман,
А. И. Павловская, И. С. Свенцицкая) подвергли научный
метод У. Уэстермана резкой критике. Рецензенты указывали,
что автор произвольно выбирает и толкует источники, делает
подчас серьезные выводы без подкрепления их фактами,
преувеличивает различия между отдельными формами рабства,
с тем чтобы поставить под сомнение категорию рабства в
целом [604]. Однако концепция Уэстермана, на наш взгляд,
заслуживает более подробной и всесторонней критики, чем
в рецензии или в историографическом разделе той или иной
специальной книги.
Вся эта концепция полемически заострена против
марксистско-ленинского учения о докапиталистических
формациях. Огромный, хотя и односторонне подобранный
фактический материал, спокойная, академическая, внешне
объективная манера изложения усиливают воздействие выводов
Уэстермана на читателя. Концепция Уэстермана, в отличие
от теории «гидравлического общества» Витфогеля, получила
широкое признание в западной литературе26. Отсутствие
полного марксистского историографического разбора взглядов и
научного метода Уэстермана, отсутствие нового,
объективного прочтения всех источников, на которые он опирался в
своих выводах, задерживают сейчас прогресс наших знаний о
древности и о всемирной истории в целом.
Канун новой дискуссии
о докапиталистических формациях
В конце 50-х — начале 60-х годов потребность обобщения
накопляемого историками фактического материала и
недостаточная разработанность некоторых теоретических положе-
13 Зак. 3
193

ний (определение общественно-экономической формации,
понятие собственности и т. д.) вызвали среди марксистов
дискуссию о докапиталистических формациях. Связующим
звеном между дискуссиями конца 20-х — начала 30-х и 50—
60-х годов служит обсуждение проблемы азиатского способа
производства в отдельных странах Востока.
Первая волна социологических споров 20—30-х годов в
СССР захватила лишь отдельных западных историков —
марксиста Р. Фокса и считавшего себя в то время
марксистом К.-А. Витфогеля. На ученых же стран Востока
марксистская историческая наука оказала тогда большое влияние.
Индийский историк А. Мухарджи принял
непосредственное участие в дискуссии 1930 г. Видный деятель индийского
рабочего движения Ш. Данге в своем исследовании [138а]
отстаивал тезис о существовании в древней Индии
рабовладельческого строя. В Японии в конце 20-х годов высказался
за принятие учения об общественно-экономических
формациях историк Моритани Кокки; он был поддержан в этом
китайским ученым Го Мо-жо.
В 1929—1930 гг. Го Мо-жо, находясь в эмиграции в
Японии, издал работу «Исследование древнего общества Китая»
[430], получившую широкую известность. Автор, следуя в
основном за Ф. Энгельсом, отстаивал положение о смене
общественно-экономических формаций в китайской истории и
утверждал, что в древнем Китае существовал период
рабовладельческой формации. Примерно в то же время к
аналогичному выводу пришел другой китайский историк — Люй
Чжэнь-юй [см. 431], однако его работы по сравнению с
работами Го Мо-жо имели гораздо меньший резонанс.
В 1931 —1936 гг., т. е. именно тогда, когда споры об
азиатском способе производства среди советских ученых
прекратились, широкая дискуссия вокруг этой проблемы имела
место в Японии. В ней приняли участие Моритани Кокки,
Хирано Еситаро, Го Мо-жо и другие специалисты по истории
Китая. Моритани последовательно защищал гипотезу особой
классовой формации, основанной на азиатском способе
производства; он выступал против «насильственного
навязывания» древней истории Китая западных трафаретов. Но в
ходе дискуссии высказывались и другие точки зрения.
Некоторые из ее участников признавали общество древнего Китая
рабовладельческим либо смешанным рабовладельческо-фео-
дальным; другие полагали, что «чистый феодализм» в Китае
начинается только с VII в. н. э. (предшествовавшее этому
тысячелетие определялось ими как «переходный период» от
рабовладельческого строя к феодальному).
Эта дискуссия, ход которой освещен А. Г. Крымовым
[724, 95—126], несмотря на теоретические неясности и непо-
194

следовательность ряда авторов, продемонстрировала
стремление понять и принять марксистскую концепцию истории.
В период второй мировой войны марксистское
направление в японской науке было задавлено; в Китае продолжали
писаться и издаваться отдельные труды по истории, авторы
которых стремились исходить из марксистского понимания
истории. В эти годы выработал свою концепцию истории
Китая Фань Вэнь-лань, который принял учение о формациях и
признавал существование в истории Китая
рабовладельческого общества [см. 432]. Однако фактически почти вся
древняя история Китая выглядела в его схеме феодальной.
Значительно большую часть древнего периода истории Китая
отводили рабовладельческому строю Го Мо-жо и его
последователи, но и для них наивысший расцвет древнекитайского
общества был уже безусловно феодализмом (примерно с V в.
до н. э.). Иными словами, в принципе обе группы ученых не
до конца преодолели влияние феодальной концепции. У Да-
кунь, напротив, видел в древнейшем Китае господство
азиатского способа производства [429, 3—4]; в несколько
субъективном описании рабовладельческого китайского общества
Хоу Вай-лу также явно сквозили многие черты азиатского
способа производства [433]. Таково было положение в
мировой науке к началу 50-х годов.
Первое десятилетие после победы народной революции в
Китае было для советской и китайской науки, развивавшихся
долгое время без всякого контакта друг с другом, временем
активного взаимного ознакомления и сотрудничества.
Параллельно сложившиеся концепции древнекитайского общества
столкнулись, потребовалось взаимное изучение и подробное
обоснование некоторых пунктов заново. Часть китайских
историков выступила с концепцией,близкой к теории
В.В.Струве; мы имеем в виду Шан Юэ [см. 353], Ван Чжун-ло, Тун
Шуе (последний, правда, в разгар идеологической кампании
1957 г. круто повернул к концепции Фань Вэнь-ланя).
Советские ученые изучали труды китайских коллег,
искали в них ответ на многие остававшиеся неясными вопросы
истории Китая; ряд авторов — В. М. Штейн, Л. И. Думан,
Р. Ф. Итс — попытались применить концепцию китайских
ученых к изучению древней истории Китая, но без успеха.
На этом этапе большинство исследователей признало более
соответствующей фактам концепцию В. В. Струве, согласно
которой водораздел между рабовладельческим и
феодальным обществами в Китае проходит где-то в первые века
нашей эры. Однако возрождение в 50-х годах концепции
феодализма на древнем Востоке, несомненно, оказало влияние на
умы особенно научной молодежи, приковав критическое
внимание к господствующей «рабовладельческой» теории.
13*
195

Современная историческая наука, какой она сложилась к
началу 60-х годов, не хочет ничего брать на веру. Между тем
приводившиеся в 30-х годах доказательства концепции
В. В. Струве, скрытые в малодоступных научных изданиях,
забылись, а недостатки этой концепции, особенно
обостренные популярной передачей учебников и энциклопедий,
бросались в глаза. Добавим к этому узкую подчас специализацию
историков (разбившихся в 40—50-е годы во всем мире на
многочисленные исследовательские направления, нередко не
осведомленные о работе друг друга), отсутствие дискуссий
по многим общим проблемам, малочисленность обобщающих
трудов, создание которых стало при обилии ученых и
разветвленной специализации делом необычайно трудным.
Недостатки эти, которые стали преодолеваться с развертыванием
методологической работы только в 60-е годы (но далеко не
преодолены сейчас), представляются прямой
противоположностью недостаткам историографического периода 20—
30-х годов. В такой обстановке возрождение полузабытых
концепций 20—30-х годов вполне естественно и объясняется
не столько освоением нового фактического материала,
сколько рядом методологических неясностей.
Иной подход вносили не только прибывавшие одна за
другой китайские книги, но и поступавшие с Запада труды,
прежде всего прогрессивных немецких авторов. С
установлением тесных связей между советскими учеными и учеными
ГДР возникла необходимость совместно обсудить
принципиальные проблемы восточной истории, выводы по которым у
многих советских историков и историков ГДР в то время не
всегда совпадали. Глава лейпцигских китаеведов,
виднейший ученый Э. Эркес и его ученики в вопросе об
общественном строе Китая следовали распространенному прежде в
немецкой науке представлению о феодализме как
традиционном состоянии китайского общества [см. 377; 379].
Спор между этой концепцией и «рабовладельческой», как
обычно, открывал щелку для проникновения в науку третьей
концепции — «азиатской». Так большие дискуссии 1925—
1931 гг. с двух сторон — с Востока и с Запада — вернулись,
как эхо, в Москву.
Итак, в середине 50-х годов перед марксистскими
историками встала необходимость многое проверить, объяснить
или согласовать. Не забудем при этом, что в буржуазном
мире К.-А. Витфогель издал ряд работ, завершив их в
4957 г. капитальным трудом, что также не могло не оказать
влияния на ученых разных стран.
Примем во внимание также, что для современной
зарубежной историографии характерно широкое обращение к
марксизму, вызванное как потребностями борьбы против не-
196

го, так и искренним для ряда ученых, особенно молодых,
стремлением усвоить марксистскую точку зрения. Эти
историки сегодня находятся примерно на том же этапе, на
каком многие советские ученые были в 20—30-х годах; они
заново знакомятся с теми же проблемами и, к сожалению,
повторяют иногда те же ошибки.
Издание в ряде стран перевода «Форм, предшествующих
капиталистическому производству» приковало внимание
историков к проблемам докапиталистических обществ — в
обстановке, когда страны «третьего мира» ищут теоретические
пути, чтобы понять диалектику перехода от
докапиталистических отношений непосредственно к социализму. Напомним,
наконец, что дискуссия 1929—1931 гг. неверно, по нашему
мнению, ответила на важный вопрос — был ли К. Маркс
автором гипотезы формации азиатского способа
производства,— отрицала всякую причастность его к этой гипотезе
(т. е. пришла к выводу, который легко мог быть опровергнут
простым обращением к работам К. Маркса).
С учетом всего сказанного выше становится понятным, что
обсуждения 60-х годов просто не могли не состояться.
Достаточно было в бочку накопившихся проблем бросить
искру — громко сказать, что взгляды К. Маркса на азиатский
способ производства в течение 30 лет искажались,— как
взрыв дискуссий не заставил себя ждать. Азиатский способ
производства стал тем волшебным словом, которое вызвало
наружу все причудливо переплетшиеся между собой
проблемы докапиталистических обществ.
Дискуссия 20—30-х годов прошла этап массового
увлечения азиатским способом производства; этап почти
всеобщего—в 1931 — 1933 гг.—принятия теории «феодализма на
древнем и средневековом Востоке»; наконец, этап — в 1933—
1940 гг.— принятия большинством «рабовладельческой»
концепции. Современная дискуссия словно стремится к
повторению тех же этапов. Споры между советскими учеными о%
гипотезе азиатского способа производства, наделавшей много
шума, сейчас явно выдыхаются; интерес к ней держится пока
в некоторых других странах, но вполне выявившаяся в наши
дни неубедительность этой гипотезы не оставляет сомнений,
что дни ее сочтены. Спор все больше развертывается между
двумя концепциями развития Востока — традиционной
«феодальной» и относительно молодой (только с 80-х годов
XIX в.) «рабовладельческой». Значит ли это, что нам
предстоит сейчас период сколько-нибудь длительного господства
«феодальных» взглядов на древний Восток? Или история
науки, которая, как всякая история, делает иногда скачки,
на этот раз перескочит прямо к «рабовладению», минуя
«феодализм»?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СВИДЕТЕЛЬСТВО КОНКРЕТНОЙ ИСТОРИИ
Познания отрицательные
необходимы, но не как цель шоэнанмя, а
только как средство; они очистили нам
дорогу к храму мудрости, но у
входа его должны были остановиться.
Протиснуть далее предоставлено
философии положительной,
исторической, для которой только теперь
наступает время; ибо теперь
довершено развитие философии
отрицательной и логической.
И. В. Киреевский.
Девятнадцатый век.
После того как мы сначала критически рассмотрели
некоторые концепции развития Востока, а затем выяснили их
происхождение, остается установить, в какой мере эти
концепции соответствуют накопленным современной наукой
данным о докапиталистической истории Востока. Ведь только
обращение к конкретному материалу вправе вынести
последний приговор тем или иным гипотезам. Однако для вынесения
такого приговора, для обобщений на уровне той «философии
положительной, исторической», о которой мечтал когда-то
И. В. Киреевский, необходимы усилия многих
исследователей, сравнение результатов работы целых школ.
Главная трудность — в безбрежности материала:
фактически приходится иметь дело со всей мировой историей — от
неолита до крушения колониальной системы,— хотя
ключевой пункт проблемы лежит, несомненно, в области древней
и раннесредневековой истории.
Сведения же, особенно социально-экономического
характера, об этих периодах малочисленны и распределены во
времени крайне неравномерно; выводы поэтому могут в
большинстве случаев носить только предварительный характер.
Тем не менее есть вещи, установленные к настоящему
времени вполне определенно.
Значительные трудности порождаются, наконец,
сложнейшим переплетением взаимовлияний передовых и отсталых
обществ и общественных структур — фактором, который
затрудняет подчас выделение основных внутренних
закономерностей. Обратимся поэтому прежде всего к примеру тех стран,
история которых долгое время протекала относительно изо-
198

лированно. Тезис об относительной изоляции применим в
разной степени к ряду цивилизаций, не имевших (по крайней
мере до конца средних веков) тесного контакта с
ближневосточным и средиземноморским мирами, цивилизации
которых уже во II тысячелетии до н. э. находились между собой
в постоянном общении.
К странам относительно изолированного развития в
древности и средневековье следует отнести в первую очередь
Китай, в несколько меньшей степени — Индию; позже к ним
добавляются раннеклассовые государства обособленных
тропических районов Африки, Южной Азии (Камбоджа),
Америки (от Мексики до Перу), Океании. По-видимому, общие
внутренние закономерности, если они существуют, должны
были как-то проявиться в истории каждого из этих,
оторванных друг от друга и от остального цивилизованного мира
государств.
В изложении постараемся опираться лишь на бесспорные
свидетельства, а не на — часто убедительно не
обоснованные— выводы («феодализм», «не феодализм», «частная
собственность», «отсутствие частной собственности», «рабы»,
«ни в коем случае не рабы») тех или иных авторов. В этой
части работы нас пока интересует первозданная
историческая действительность, а теоретические выводы из нее мы
сделаем позже.
Докапиталистический Китай:
отношения собственности
Китай — самая обособленная из больших цивилизаций и
самая большая цивилизация из обособленных — около двух
тысячелетий, до своего соприкосновения (в последние два
века до нашей эры) со Средней Азией и Индией, фактически
был лишен контакта с другими развитыми странами и мало
зависел от передовых влияний. История Китая до начала
нашей эры (а практически и значительно позже) дает поэтому
уникальный материал для проверки внутреннего механизма
развития докапиталистических обществ.
Выше уже отмечалось, что Китай служит главной
«моделью», на которой как сторонники азиатского способа
производства, так и защитники концепции «феодализма в
древности» доказывают истинность своих взглядов. Это
дополнительно заставляет нас обратить на историю Китая особое
внимание.
Начало истории китайцев, как и других народов, теряется
в мифах. Как и у большинства народов мира, у китайцев
сохранились туманные воспоминания о временах первобытного
199

равенства, рисовавшихся им в виде «золотого века», эпохи
выборных правителей Яо и Шуня, советовавшихся с народом.
До нас дошли сказания о социальном перевороте, когда сын
одного из выборных вождей, Великого Юя, силой захватил
власть, заменив выборность «царей» правом наследования.
Сходные сюжеты встречаются в преданиях многих народов.
Историко-фольклорные сведения дополняются данными
археологии, с научной точностью зафиксировавшей факт
перехода племен нынешнего Северного Китая от каменного века
к бронзовому, от первобытных общинных поселений к
городам. Таким образом, начало китайской истории в основных
чертах было таким же, что и других древних народов. Иными
словами, действие общих закономерностей перехода к
классовому обществу и государству налицо.
И действительно, имеются данные, свидетельствующие,
что китайская цивилизация складывалась примерно на том
же уровне производительных сил, что и у других народов в
тот период (переход от камня к металлу, использование
деревянной сохи, бронзовых мечей и копий, запряженных
лошадьми боевых колесниц и т. д.). Возникновение
государственности шло параллельно с ростом социального и
имущественного неравенства: это подтверждают археологические
раскопки и письменная традиция. Величественные могилы
правителей и знати резко отличаются от жалких погребений
бедняков. Легенды рассказывают о росте гнета и
противоречий, приведшем к падению первого китайского — Шанского
(Иньского) государства и к завоеванию его племенами чжоу-
сцев (XI в. до н. э.).
Интересно, что среди других обвинений, предъявленных
свергнутой династии Шан китайской исторической
традицией, фигурирует «кража» представителями знати
жертвоприношений для своих пиршеств [см. 337, 71]. Перед нами —
характерный пример раннеклассового общества, в котором
прибавочный продукт, производимый общинниками, под
видом удовлетворения общей «потребности» — приношения
богам— практически все больше отчуждался в пользу
господствующего класса.
Были ли знатные шанцы наследственной или только
служилой корпорацией, принадлежала ли земля общинам,
знати или государству, снимался ли урожай с полей
представителей привилегированных слоев рабами, общинниками или
знать содержалась за счет довольствия из казны, кто
выполнял за нее «черную» работу — данные вопросы
(несмотря на то что некоторые, особенно китайские, ученые
высказывали на этот счет весьма категорические суждения) на
современном уровне науки пока остаются без ответа. В
могилах найдены скелеты множества людей, похороненных с
200

властителями. Некоторые китайские авторы, называя их
рабами, толкуют эти находки как решающее доказательство
рабовладельческого характера древнекитайского общества;
другие, напротив, указывают, что массовое заклание пленных
скорей свидетельствует об отсутствии потребности в рабской
силе и, следовательно, говорит против определения общества
как рабовладельческого. Третьи вообще отрицают, что сотни
похороненных с правителем людей были пленными, считая
их сородичами умершего, сопровождавшими его в лучший
мир (может быть, «добровольно», под влиянием изуверских
религиозных представлений).
Эти гипотезы в равной степени малообоснованны; пока
правильней было бы сказать, что классовая структура шан-
ского общества неизвестна. Поэтому среди исследователей нет
единодушия; некоторые (в Китае Шан Юэ, в СССР Т. В. Сте-
пугина) высказывали мнение, согласно которому период Шан
нужно отнести к первобытнообщинному строю, в то время
как большинство, основываясь на общей картине
значительного уже в то время имущественного и социального
неравенства, а также на письменной традиции, всегда склонно было
видеть в шанском Китае классовое антагонистическое
общество.
Поскольку в каждом случае мы по возможности хотели
бы опираться на бесспорные факты, важно подчеркнуть:
спорящие стороны не так уже далеки друг от друга, они
сходятся в том, что период Шан был либо концом
первобытнообщинного строя, либо началом классового
антагонистического общества. Ни та, ни другая сторона не сомневается, что
огромная часть населения государства Шан жила
по-прежнему общинами, будь то соседские коллективы или, что более
вероятно, объединения родственных семей.
Точка зрения, признающая общество Шан (Инь)
классовым, основанным на эксплуатации бывшей родовой
верхушкой массы общинников, четко выражена Л. С. Васильевым:
«Факт совместного производства родовых общин Инь на
общих полях отнюдь не означает, что общество Инь находилось
еще на примитивной стадии родового строя и вовсе не было
знакомо ни с социальным неравенством, ни с эксплуатацией.
Напротив, уже существовало и то, и другое. Однако
возникшие институты классового общества были окутаны еще
прочной родовой оболочкой, недооценивать силу и крепость
которой нельзя... Поскольку преимущественное право
распоряжаться... совокупным продуктом коллектива по традиции
принадлежало его вождям и старейшинам, то нет ничего
удивительного в том, что возникшая уже эксплуатация
труда общинников прикрывалась родовой традицией» [486,
60].
201

Мысль автора вполне определенна: классовое общество с
его институтами, эксплуатация труда уже возникли,
родовые отношения остались «оболочкой». Если так обстояло
дело уже в период Шан (конец II тысячелетия до н. э.), то,
казалось бы, тем более должно считаться классово
антагонистическим китайское общество следующего периода, так
называемого Западного Чжоу (начало I тысячелетия до н.э.).
Однако оценки Западного Чжоу и следующего за ним
периода Чуньцю (VII—V вв. до н. э.) достаточно противоречивы:
от утверждения, что социальный строй Китая в эти эпохи
был основан на первобытных отношениях собственности
(Ф. Тёкеи), до признания Западного Чжоу высокоразвитым
рабовладельческим (Л. И. Думан) или даже феодальным
(Фань Вэнь-лань) государством. Как видим, шкала оценок
гораздо более широкая, чем при характеристике строя эпохи
Шан.
О Западном Чжоу известно больше, чем о Шан, но
многие сведения (особенно данные литературных источников)
неточны, поддаются различному истолкованию. Все сошлись
на том, что в периоды Западного Чжоу и Чуньцю в Китае
имелись рабы, но какие иероглифы передавали понятие
«раб» — об этом до сих пор ведутся споры. Остается
спорным толкование иероглифа чжун, обозначавшего, видимо,
основную массу земледельческого населения: одни переводят
его «рабы», другие — «крестьяне», «простолюдины».
Соотношение между трудом свободных и трудом рабов
неизвестно.
Сохранились сведения о широком распространении в
периоды Западного Чжоу и Чуньцю деления общества на так
называемые кланы — группы родственных семей, причем
некоторые из них занимали привилегированное положение.
Схематизированное и идеализированное позднейшими
книжниками изображение господствовавшей якобы в чжоуский
период системы землепользования цзинь тянь («колодезной
системы») также, видимо, отражает реальные черты древней
общины, где семьи обрабатывали каждая свое поле, а также
совместно поля, урожай с которых поступал в
государственную казну.
Если, таким образом, сохранились сведения об общинах и
общинном землевладении, то нет данных, свидетельствующих,
что вся обрабатываемая земля считалась государственной.
Сторонники последней концепции ссылаются на строку в
канонической книге «Ши цзин» (сборник песен чжоуского
времени) : «Под небом нет земли, которая не принадлежала бы
вану (правителю); на земле нет никого, кто не был бы
подданным вана» [см. 802, 173]. Однако эта фраза может
пониматься просто как выражение политического могущества; из
202

нее не обязательно следует, что монарх являлся
единственным собственником земли.
Если и можно говорить в каком-то смысле о верховной
государственной собственности на землю, то только в момент
завоевания чжоусцами страны Шан. При завоевании
победители обычно рассматривали захваченные земли как общую
добычу, как свою коллективную собственность, и
государство-завоеватель считало себя вправе (конечно, право это не
оформлялось в каких-либо развитых юридических
формулировках) делить захваченные земли, выдавая наделы
отдельным лицам, родам и общинам. На раздаваемых наделах, ко-
нечно, по-прежнему сидели покоренные общины, в данном:
случае шанские, т. е. право на завоеванную территорию
нужно рассматривать фактически как право на использование
труда побежденных.
После же проведения этого раздела теоретически
допущенная нами «верховная государственная собственность на
землю» стремительно исчезает; владельцы наделов
становятся собственниками; через относительно короткий промежуток
времени на месте «государственной собственности»
воссоздаются две формы, существовавшие до завоевания: фактическая
собственность общин и условная собственность
привилегированных семей.
Кроме того, есть достаточно веские основания считать,
что во времена Западного Чжоу — Чуньцю существовала
наряду с указанными категориями (о чем свидетельствуют
источники) еще третья категория земель (о которых прямых
данных не сохранилось) —земли, находившиеся в полной
частной собственности отдельных общинников. Такие участки,
введенные в хозяйственный оборот путем подъема целины,
вне общинной территории, использовались их хозяевами вне
общинных отношений. О существовании такой формы
земельной собственности можно судить на основании узаконивших
ее мер позднейших реформаторов (VI—IV вв. до н. э.), о
которых речь пойдет ниже.
«Верховная собственность» государства на завоеванные
земли (если о ней вообще можно говорить), таким образом,
сохранялась лишь в течение какого-то преходящего
исторического момента, являлась фактически просто формой
перераспределения земель.
Укрепление частных форм собственности, служивших
экономической базой местных правителей, стало — в условиях
натуральной экономики — одной из причин, приведших (в
период Чуньцю) к фактическому распаду варварской империи
чжоусцев на многочисленные мелкие государства.
Признание факта существования в чжоуский период
частной собственности на средства производства не значит, ко-
203

нечно, что эта собственность имела все черты, знакомые нам
по буржуазному праву. Формальных (с современной точки
зрения) собственников земли в чжоуском Китае было
несколько. Оставались, видимо, какие-то традиции
собственности сидевших на земле шанских общин. В то же время вся
завоеванная территория бывшего государства Шан
рассматривалась, особенно первое время, как общая собственность
победителей-чжоусцев. Наряду с этим под прикрытием
формальной общей собственности существовала фактическая
частная собственность представителей чжоуской знати на
общинные земли в пределах жаловавшихся им за «службу»
наделов, основной доход с которых поступал в их пользу.
Социальный статус обрабатывавших эти наделы
непосредственных производителей (были ли они чем-то вроде
спартанских илотов, или людьми полурабской зависимости, или
свободными) неясен. Нет данных и о том, как отбирался у
производителей прибавочный продукт: поступал ли он
вначале целиком в казну и лишь затем распределялся между
членами общества или в центр сдавался лишь остаток
урожая, после того как определенная доля его оставлялась
земледельцу и низшим звеньям эксплуататоров. Разумеется,
первый случай подразумевает несравненно более высокую
степень контроля эксплуататорского класса над
непосредственными производителями с соответствующим повышением
нормы эксплуатации (которая теоретически может быть
доведена до такого состояния, когда труженикам оставляется
лишь паек). Все эти детали чжоуского общественного
производства нам неизвестны, но из последующей конфуцианской
традиции (книга «Чжоу ли»), по-видимому, следует, что
государственный аппарат Западного Чжоу был
многочисленным, широко разветвленным, т. е. что непосредственный
производитель находился, вероятно, под неусыпным надзором.
Таким образом, при всей неполноте современных знаний
по истории Западного Чжоу и Чуньцю некоторый минимум
фактов можно все-таки считать бесспорным. Прежде всего —
это признанное всеми историками наличие рабов; затем —
значительная роль общинно-родовой организации; наконец —
большой удельный вес прямого насилия в эксплуатации
непосредственных производителей (фактор завоевания, роль
разветвленного государственного аппарата). Думаем, что
перечисленные факты сами по себе не станет оспаривать ни
один специалист, какие бы выводы из них он ни делал.
Л. С. Васильев, автор одной из немногих еще, к
сожалению, у нас монографий по данному периоду, пришел,
например, к следующим любопытным мыслям: «Если брать за
основу отношения, сложившиеся между общиной и ее
эксплуататорами, легко прийти к выводу о раннефеодальном харак-
204

тере» чжоуского общества. «Если же оценивать это общество
лишь с точки зрения тенденции развития в нем института
рабства, да еще в сравнении с другими аналогичными
обществами древнего Востока, можно сделать вывод, что это —
общество раннерабовладельческое,
патриархально-рабовладельческое» [486, 219].
Первый вывод, по мысли автора, основывается на
отношениях «между общиной и ее эксплуататорами». Сразу
возникает вопрос: о какой «общине» идет речь? Об общине чжо-
усцев? Но она была общиной свободных, а основными
эксплуатируемыми ячейками являлись общины шанцев и
других завоеванных чжоусцами народностей. Об этих
категориях общин Л. С. Васильев сообщает: «Юридический
статус некоторых прослоек... (нечжоуские общины) в отдельные
периоды раннечжоуской истории бывал весьма близок к
рабскому» [486, 219]. Как видим, у Л. С. Васильева и из
«отношения... между общиной и ее эксплуататорами» выводится в
данном случае (может быть, вопреки воле автора) не
раннефеодальное, а «весьма близкое к рабскому», как он его
называет, общество. В итоге первый вариант определения
характера общества чжоуского Китая — как раннефеодального —
повисает в воздухе.
Перейдем ко второму выводу. В данном случае чжоуское
общество, по словам Л. С. Васильева, характеризуется
«лишь» на основе «тенденции развития», да еще «в сравнении
с другими аналогичными обществами древнего Востока».
Но — как еще делаются выводы? Из чего вообще выводится
закономерность развития, как не из общей «тенденции»? Что
есть сама закономерность, как не нечто общее, найденное для
длинного ряда «аналогичных» случаев? Тот, кто примет совет
автора — идти к выводу на основе «тенденции развития»
Китая «в сравнении» с другими странами древности,—
неизбежно придет, как свидетельствует Л. С. Васильев, к
заключению, что чжоуский Китай — «общество
раннерабовладельческое, патриархально-рабовладельческое». Указанный вывод,
по нашему мнению, действительно был бы вполне обоснован.
Надо, впрочем, иметь в виду, что цитируемая работа
Л. С. Васильева вышла в 1961 г., т. е. до начала широкой
дискуссии об азиатском способе производства, чем, может
быть, отчасти объясняется осторожность автора.
Впрочем, и в этой книге есть положения, с которыми
нельзя согласиться. Автор то говорит, что классовое
общество в чжоуском Китае существовало, хотя «элементы
государственного аппарата и аппарата насилия» еще только
«создавались» [486, 61], то, напротив, утверждает, что
государство возникло в XI в. до н. э. в Китае, «еще незнакомом с
частной собственностью на землю» [486, 220], оформление же
205

раннеклассового общества «следует датировать примерно
IX в. до н. э.» [486, 217]. Оба утверждения противоречат не
только друг другу, но и фактам, собранным Л. С.
Васильевым об аграрном строе древнего Китая, не оставляющим
сомнения в том, что возникновение имущественного
неравенства и частной собственности (в том числе некоторых форм
частной собственности на землю) стало предпосылкой
возникновения классов и государства; не будет ошибкой
сказать, что процессы становления классов и государства в
Китае шли практически параллельно.
Несмотря на все неясности, все же очевидно, что
Л. С. Васильев в 1961 г. видел в древнем Китае «тенденцию
развития институтов рабства» и признавал возможность
выводов о рабовладельческом характере общественного строя.
М. В. Крюков в 1968 г., т. е. в разгар дискуссии, выразился
значительно менее осторожно: «Наиболее вероятным и
характерным для подавляющего большинства обществ является
такой вариант развития, когда общество чжоуского типа
эволюционирует непосредственно в направлении развития
феодализма» [730, 249].
Малообоснованность этого тезиса очевидна. Ведь (не
говоря уже обо всем прочем) в чжоуском Китае частная
собственность на землю проявлялась в столь ранних, столь
замаскированных и своеобразных формах, что сам М. В.
Крюков даже сомневается в ее существовании [см. 730, 249].
Собственные его исследования — одна монография [613]
вышла до, другая [612] после цитированной статьи 1968 г.—
рисуют общество, сверху донизу опутанное пережитками
родовых отношений, очень мало напоминающее
раннефеодальное. Впрочем, изучение только отношений родства не
позволяет, конечно, ответить на вопрос об
общественно-экономическом строе, так что автор прав, когда в обеих названных
работах и не пытается дать свое решение этой проблемы.
Действительно, периоду зарождения феодальных
отношений свойственны обычно более заметные элементы
индивидуальной земельной собственности, ибо феодальный период
в истории человечества — первый, на всем протяжении
которого индивидуальная собственность на средства
производства (с наибольшей четкостью фиксируемая римским правом
перед самым моментом торжества феодальных отношений)
открыто выступает в качестве основы общественных
отношений. В рабовладельческом же обществе, даже в условиях
значительного подъема товарно-денежных отношений,
сохраняются многие общинные связи. Древнекитайское общество
скорее напоминает этот вариант развития.
Противоречивость, недостаточная убедительность выводов
некоторых исследователей отражают объективно существую-
206

щие пробелы наших знаний о китайском обществе первой
половины I тысячелетия до н. э. По мере приближения к
нашей эре сведений становится больше. Между VI и IV вв.
до н. э. по Китаю прокатывается, с востока на запад, волна
преобразований: от первых попыток реформ в самом тогда
развитом приморском государстве Ци до реформ в одном из
окраинных, обширных и в то же время отсталых
государств — Цинь. Эти мероприятия заслуживают внимания
как первое достоверное сообщение о происходивших
экономических сдвигах, задним числом проливающее свет и на
предшествующие процессы, незримо протекавшие веками.
Общей чертой мероприятий, проведенных в VI—IV вв.
до н. э. во многих китайских государствах, было то, что
налогом стала облагаться единица земельной площади, между
тем как до этого налог взимался, по-видимому, с
коллективного собственника — общины. Смысл новшества понятен: по
мере разложения древней общины богатые семьи стали
создавать собственные хозяйства на целине, и поднятые ими
земли, неподконтрольные общине, нужно было включить
теперь в общую систему налогообложения. Введение
поземельного налога означало, по существу, признание государством
давно существовавшей вне общин фактической
собственности богатых семей, признание и закрепление достигнутой к
тому времени стадии разложения общины. Реформы,
узаконив частную земельную собственность, содействовали ее
дальнейшему развитию, и уже через какие-нибудь сто-двести
лет после введения поземельного налога земельные участки
в Китае, несмотря на сохранение некоторых пережиточных
форм общинного контроля, в основном свободно
передавались по наследству, продавались и покупались. Из
коллективного собственника община превратилась в объединение
земельных собственников, сохранившее самоуправление и
некоторые другие прежние функции, например, в области
культа 1.
Данные о реформах VI—IV вв. позволяют лучше понять
и особенности предшествующего развития. Учитывая, что
процесс формирования частного землевладения, каким оно
пришло к своей победе в VI—IV вв., не мог не быть
длительным, нельзя не предположить, что фактическая собственность
отдельных дворов на распаханные целинные земли
существовала по крайней мере за двести-триста лет до указанных
реформ, иными словами, процесс разложения древней
общины начался непосредственно после чжоуского завоевания.
Это чисто логическое, но совершенно неизбежное
умозаключение ведет к следующему: фактическая собственность
частных семей на земли вне общинного фонда распространялась,
оказывается, долгое время без всякого видимого отпора со
207

стороны общества или государства. Ясно, что один этот факт
полностью исключает возможность существования в период
до VI в. в Китае права «верховной государственной
собственности» на землю.
Несмотря на ограниченность источников, все изложенное
выше диктует вывод: китайская цивилизация с самых ранних
ступеней своего развития знала различные формы частной
собственности на средства производства, в том числе на
землю.
Следующая в истории Китая эпоха, ханьская (III в. до
н. э.— II в. н. э.),— время бесспорного распространения
товарно-денежных отношений и частной собственности3.
Продолжается разложение общины, с чем связано
постепенное отделение непосредственного производителя от средств
производства. Источники свидетельствуют о существовании
наряду с частновладельческими рабами множества
разорившихся земледельцев, ставших наемными работниками: их
социальное положение было близко к рабскому. Удельный
вес труда рабов и смежных с ними категорий трудящихся в
общественном производстве неизвестен, так же как и то, кто
главным образом работал на землях знати и за счет кого
эксплуататорская прослойка получала основной доход.
Имеющийся фактический материал позволяет утверждать
лишь, что рабовладельческие отношения независимо от
характера общества по-прежнему существовали и даже
развивались по восходящей линии главным образом за счет роста
частного рабовладения (в отличие от древнейшего периода,,
когда, как показано выше, основу составляли
государственные формы порабощения и эксплуатации). В ханьский
период еще меньше, чем когда-либо до него, можно говорить
об отсутствии в Китае частной земельной собственности и о
наличии «верховной собственности государства» на землю.
Стремление государства официально объявить себя
собственником основного средства производства — земли —
впервые наблюдается в первые века нашей эры.
Складывается так называемая надельная система, вся пахотная земля
рассматривается в качестве собственности государства,
раздающего наделы как крестьянам, так и крупным
землевладельцам с учетом службы или повинности, которая ими
выполняется. Периодом расцвета надельной системы стал
VII век — начало правления династии Тан. Если
когда-нибудь в истории Китая можно говорить о целом периоде
верховной государственной собственности на всю землю, то
только в это время.
До недавнего времени многие ученые сомневались в том,
насколько надельная система реально проводилась в жизнь,
однако их сомнения, по-видимому, неосновательны. Длитель-
208

ная полоса смут и варварских нашествий после падения
династии Хань вызвала потребность в объединении всех сил
страны, в новой политической централизации. Могущество
аристократии, выступавшей в роли скрепляющей силы
древней империи, к тому времени было подорвано, выдвигалась
новая служилая знать, ставшая опорой танских императоров;
надельная система на данной стадии роста этой знати
вполне соответствовала ее интересам.
Следует, однако, ясно отдавать себе отчет в том, что
надельная система, во-первых, не означала уравнительного
землепользования (наделы знати и чиновников намного
превышали крестьянские), во-вторых, никоим образом не
упраздняла частное землевладение. Единственное изменение в этом
плане состояло в том, что временное владение на некоторый
период пришло на смену наследственной собственности.
Господство надельной системы оказалось недолгим, сто
с лишним лет — короткий промежуток для истории. После
распределения земель возобновилось быстрое развитие
полных форм частной собственности с правом наследования и
отчуждения земельных участков. Уже в середине VIII в.
вызванные таким развитием центробежные силы взорвали
единство Танской империи, вскоре был узаконен и связанный с
той же тенденцией переход наделов огромной части крестьян
к помещикам. Фактически надельная система сыграла в
истории Китая роль орудия, с помощью которого
господствующий класс провел новое перераспределение земельной
собственности и руками государства прикрепил крестьян к
земле [см. 796]3.
Хотя в последующей истории Китая не раз — в моменты
внешних потрясений и крестьянских войн — государственный
сектор землевладения снова возрастал, а частный сектор
сокращался, факт остается фактом: с VIII в. н. э. крупная
земельная собственность помещиков — наследственная, с
правом отчуждения — существовала непрерывно (формально и
фактически) до аграрной революции 1946—1952 гг.
Тезис, согласно которому традиционный Китай не знал
якобы частной собственности на землю, не находит в
истории Китая никакого подтверждения4.
Докапиталистический Китай: «тайна» шэньши
Второе важнейшее доказательство «особого» пути Китая
некоторые участники дискуссии видят в существовании
специфического господствующего сословия — шэньши, резко
отличавшегося от европейского дворянства. В свойственном
иным сторонникам «азиатской» концепции романтическом
14 Зак. 3
209

стиле они пишут о «феномене шэньши», о «тайне шэньши».
Шэньши своим положением в обществе, по их уверениям,
якобы были обязаны не богатству, не владению средствами
производства, а образованию, ученой степени, так как в
традиционном Китае не имущество, а образование давало
власть; ученая степень — нечто первичное, земельная
собственность— вторичное. В этом видят одну из основных
характерных черт (на примере Китая) особой
общественно-экономической формации (по существу, даже не экономической,
поскольку существование и развитие ее определяются
«личностными» отношениями).
Правда, когда обращаемся к фактам, обнаруживается
некоторая нелогичность в представлениях сторонников
гипотезы азиатского способа производства. Сословие шэньши,
оказывается, присуще не всей древней и средневековой
китайской истории. Оно зародилось в первые века нашей эры,
превратилось в правящее привилегированное сословие в
VII—X вв., когда экзаменационная система стала играть
решающую роль в комплектовании государственного аппарата.
В X—XIII вв. (династия Сун) и XIV—XVIII вв. (династия
Мин) экзаменационная система пережила свой расцвет; одно
столетие — период господства монгольской династии Юань
(XIII—XIV вв.), стремившейся опереться на буддистов, было
временем упадка шэньши. На разных этапах ученое сословие
именовалось по-разному. Иероглиф шэнь означает пояс,
служивший в древности знаком власти; лица, сдавшие
экзамены, дававшие право на власть (т. е. на место в
государственном аппарате), в разное время назывались сяншэнь
(сельские власти), жулинь (конфуцианцы); в новое время
получил распространение термин шэньши (ученые мужи —
ши, носящие «пояс власти» — шэнь) 5.
Получается несоответствие: азиатский способ
производства, по мнению многих сторонников этой гипотезы,
характерен главным образом для древнего Китая; между тем слой
шэньши, типичный для этого способа производства, в
древности отсутствует, формируясь только в средние века. Но не
будем останавливаться на этой очередной неувязке. Перейдем
к рассмотрению конкретных черт этого сословия.
Шэньши никогда не были единственными
представителями китайского господствующего класса. При династии Мин,
когда экзаменационная система, как сказано выше, имела
особенно большое значение, высшую ступеньку социальной
иерархии занимала кучка наследственной знати, состоявшей
из родственников императора; после завоевания Китая
маньчжурами структура господствующего класса мало
изменилась, лишь место минской наследственной аристократии
заняла такая же наследственная маньчжурская знать. Ниже
210

шли чины государственного аппарата, чьи должности
занимались по конкурсу лицами, получившими ученую степень.
«Этаж» ниже занимали шэньши; их были сотни тысяч, в то
время как вербовавшееся из них чиновничество насчитывало
несколько десятков тысяч человек — цифра, крайне
ничтожная для Китая.
Большинство шэньши получили ученые степени путем
сдачи экзаменов. Они несли в себе схоластическую
премудрость средневекового Китая, в которой наряду с огромным
бесполезным грузом лежали и ценные крупицы древнего
опыта— политического, военного, инженерного. В конце
средневековья ученую степень можно было купить за деньги, но в
этом случае она давала меньше прав и почета;
разбогатевший простолюдин, купивший ученую степень, стремился,
чтобы хоть дети его, пройдя все необходимые ступени, стали
шэньши по образованию. К сословию шэньши причислялись
также бывшие чиновники и некоторые лица, не имевшие
ученых степеней (родственники чиновников).
Шэньши составляли ядро господствующего класса в
столице, в провинциальных центрах; в каждом уезде их было
несколько сотен, они группировались вокруг так называемых
общинных школ (шэ сюэ), служивших чем-то вроде клубов,
в военное время — штабов шэньши. Местное «высшее
общество», состоявшее из шэньши, служило опорой чиновнику,
присланному из центра,— человеку, как правило,
временному в данном уезде, недостаточно знавшему местные условия,
не понимавшему местный диалект. Достаточно было записки
шэньши — и чиновник бросал простолюдина в тюрьму,
наказывал палками. Шэньши ведали ирригационными
работами, собирали налоги, в период общественных потрясений
формировали ополчение, которое иногда сражалось против
чужеземных агрессоров, иногда — против
крестьян-повстанцев.
В Китае, где традиционной религией большинства была
смесь буддизма, конфуцианства и даосизма, а роль
официальной идеологии принадлежала конфуцианству, шэньши
выступали в роли носителей конфуцианской морали, хранителей
ортодоксии, знатоков классических книг.
Строй жизни шэньши противопоставлялся жизни народа:
они имели налоговые льготы, отличались от всех, кто ниже
их, даже одеждой. В древности их характерным признаком
был широкий пояс, позже — широкая шляпа с острым
верхом, в XIX в.— парадный костюм с синим воротником или
длинный халат.
Неотъемлемыми признаками шэньши были
образованность и причастность к власти, причем определяющим был
второй момент. Можно было, получив ученую степень, не
14*
211

быть шэньши (слой ученой интеллигенции, непричастной к
власти, обозначался особым термином: в новейшее время —
шидафу); можно было не иметь ученой степени, но стоять
близко к власти и считаться шэньши (например,
родственники бывших чиновников). Когда в 1905 г. императорское
правительство отменило архаическую экзаменационную
систему, старые ученые степени исчезли, но понятие «шэньши»
в обиходе сохранилось; фактически оно было ликвидировано
только революцией 1949 г. Итак, шэньши — не столько ученое,
сколько господствующее сословие, хотя, конечно, в старом
Китае власть и образованность, как правило,— понятия
равноценные.
Формально звание шэньши не было наследственным и не
связывалось с обязательным владением недвижимым
имуществом. Провести нижнюю границу общественного строя,
объединенного понятием «шэньши», довольно трудно, поскольку
она определялась не юридическими установлениями, а
традицией.
Люди, сдавшие экзамены на ученую степень, резко
делились на две категории. Большая часть не поднималась выше
первой ученой степени — шэньюаня, или сюцая. Обладатель
этой степени не имел права на занятие чиновной должности,
он был как бы не шэньши, а кандидат в шэньши. Многие сю-
цаи работали учителями, часть — общинными служащими.
Численность их составляла около 90% всех обладателей
ученых степеней (по данным конца XIX в.— около 1 млн.).
Сюцай-учитель зарабатывал в год 100 с лишним лянов, в то
время как представители более высоких ученых степеней —
гуншэны, цзюйжэни и цзиныищ которых насчитывалось в
общей сложности несколько десятков тысяч, имели средний
годовой доход по 5 тыс. лянов. Представители именно этой,
второй категории были «настоящими» шэньши,
представлявшими власть и крупное землевладение. Западные
исследователи не едины в вопросе о том, применим ли к сюцаям даже
сам термин «шэньши». Автор двух монографий о шэньши
[858; 859] Чжан Чжун-ли распространяет этот термин на
обе категории, но более осторожный Хэ Бин-ди доказывает,
что сюцаи никогда не считались шэньши [см. 927]. Во
всяком случае, если с понятием «шэньши» ассоциировалась
прежде всего власть, то к сюцаям это явно не относится.
Сословие шэньши комплектовалось большей частью из
самих шэньши. Формально экзамены мог сдать любой (что
дало основание советскому историку Г. С. Кара-Мурзе
определить в свое время шэньши как не наследственное, а личное
дворянство). Фактически, чтобы овладеть знаниями,
требовались многолетние упорные занятия, доступные только
имущим. По существу, шэньши стали наследственным сословием,
212

отличавшимся от наследственного дворянства только тем,
что ряды их постоянно пополнялись выходцами из других
социальных групп. Такой прилив «свежих сил» в ряды шэнь-
ши отнюдь не был равномерным в разные периоды истории
Китая и зависел от того, насколько эффективно действовала
экзаменационная система, насколько обществу удавалось
обуздать взяточничество и семейственность.
Имущественное положение шэньши изучено Чжан Чжун-
ли. Он показал, что большинство из них были
землевладельцами, их доходы от земель примерно равнялись доходам от
должностей. Во второй половине XIX в. шэньши
принадлежало 25% всех обрабатываемых земель, или 225 млн. му,
причем 200 млн. из них находилось в руках 30—60 тыс.
представителей данного слоя. Остальные 25 млн. му
распределялись среди сотен тысяч тех, кого Чжан Чжун-ли называет
«низшими шэньши», а Хэ Бин-ди вообще не относит к этому
сословию. Для преподавателей, которых в указанное время
было 600 тыс. (большинство из них составляли сюцаи),
заработная плата служила главным источником существования.
Здесь мы видим резкую грань между шэньши —
господствующим классом, наделенным властью и имуществом,— и
многочисленной интеллигенцией, обслуживавшей
господствующий класс, примыкавшей к нему, но не составлявшей
непосредственно его часть.
Итак, шэньши обладали средствами экономического
(земля) и внеэкономического (близость к политической власти;
образование, дающее право на власть; монополия на
идеологию) принуждения. Шэньши — фигура преимущественно
местного масштаба, что отразило несколько меньшую, чем в
древнем Китае, степень централизации и возросшую роль
прослоек господствующего класса на местах. Роль шэньши в
идеологии напоминает функции духовенства в европейских
феодальных странах, с той существенной разницей, что
конфуцианство как идеология отличалось относительной
слабостью специфически религиозных элементов, разрабатывая
главным образом мораль и этику.
При всей своей многочисленности шэньши составляли
лишь часть господствующего класса. Другим правящим
сословием, более высокопоставленным, хотя и менее
многочисленным, чем шэньши, была наследственная знать. Третьим
привилегированным сословием, на этот раз стоявшим ниже
шэньши, при маньчжурской династии было восьмизнаменное
маньчжурское войско, представлявшее мелких
землевладельцев с искусственно сохранявшимися у них элементами
военно-общинной организации и коллективного землевладения.
Кроме трех привилегированных сословий в XIX в. имелся
обширный слой эксплуататоров, выбившихся из среды кре-
213

стьян, но еще не сумевших овладеть даже начальными
стадиями схоластического образования. Жизнь приходила в
противоречие с традиционной схемой: наиболее богатые и
влиятельные из таких «серых баронов», не имея формальных прав
на власть, прибирали ее к рукам на местах незаконно.
В XX в. таких темных и грубых, лишенных традиционного
ореола — «высокой морали», эксплуататоров называли ту-
хао — местные тираны. Фактически к XX в. их также стали
рассматривать как часть помещиков, обычно упоминая в
одном ряду с шэныии. Большую часть промежуточного слоя
между крестьянством и крупными землевладельцами в XX в.
стали называть кулаками (фунун — богатые крестьяне)6.
Тот факт, что шэньши представляли не весь
эксплуататорский класс, а одно из его сословий, не представляется
чем-либо исключительным. Во Франции имелось два
сословия феодалов: дворянство и духовенство. В Тибете и
Монголии господствующим сословием было духовенство, но низшие
элементы этого сословия относились, по существу, к
эксплуатируемому классу. Таким образом, особая структура
господствующего класса Китая не была во всех отношениях
исключением. Специфика здесь в том, что одно из господствующих
сословий формировалось на основе образовательного ценза.
Шэньши — часть господствующего класса, занимавшая
строго определенное место в общественной машине,
скреплявшая эту машину организационно и идеологически.
Некоторые историки, вводя понятие «государство-класс»,
объявляли шэньши типичными представителями такого
общества, в котором аппарат управления и правящий класс
составляют одно целое, эксплуатация осуществляется одним
государством [см. 959; 980]. Выше было показано, что такая
картина не отвечает фактам: шэньши не сливались
полностью с государственным аппаратом; большая часть
шэньши не занимала чиновничьих должностей, часть же высших
должностей была занята не выходцами из шэньши, а
представителями наследственной знати.
Любопытно, что другие авторы, напротив, провозглашают
особенностью традиционного китайского общества
независимость господствующего класса — шэньши — от
государственного аппарата. Это также неверно: шэньши, безусловно,
тесно связаны с государственным аппаратом, служат его
резервом и опорой.
Неверно, что шэньши были единственными
эксплуататорами в китайском обществе: мы видели, что
эксплуататорский характер имели и другие сословия или общественные
прослойки, как связанные, так и не связанные с
государственным аппаратом.
Рассмотрение проблемы шэньши заставляет нас коснуть-
214

ся еще одного важного вопроса. Мы видели, что сословие
шэньши возникло и господствовало на протяжении второго
этапа китайской так называемой «традиционной» истории.
Случаен ли этот факт? Иными словами, являлся ли период
существования сословия шэньши особой стадией развития
китайского общества? Нужно ли считать «традиционное»
общество древности и средневековья принципиально единым
или перед нами два различных состояния общества?
Ответ на этот вопрос можно дать только на основе суммы
признаков.
Докапиталистический Китай: два этапа или один?
До сих пор нам приходилось сравнивать некую
закономерность— действительную или мнимую, якобы выведенную
некоторыми современными авторами из исторических
фактов,— с самими конкретными фактами (сравнение, как мы
видели, оказывалось не в пользу некоторых гипотез).
Несравненно трудней идти в обратном направлении: выискивать
определенную закономерность среди массы фактов. Обилие
конкретного материала, противоречивость различных
факторов, сложность их взаимодействия создают впечатление
полной хаотичности. Марксистская методология дает, однако,
ключ к объяснению всего механизма и постепенно открывает
реальные связи.
Все сторонники концепции «феодализма в древности»,
включая авторов, конструирующих различные варианты
«смешанных» формаций, а также часть защитников
азиатского способа производства отстаивают, как было показано
выше, точку зрения, согласно которой вся история
«традиционного» Китая, от конца первобытности до возникновения
капиталистических отношений, представляет единую
общественную формацию. Иными словами, они рассматривают весь
этот период как время господства в основе неизменных
отношений собственности и эксплуатации, сложившегося на
одном и том же уровне производительных сил и не
прерывавшегося на протяжении всего периода социальной революцией.
Как ни трудно охватить общим взглядом путь китайского
общества, попробуем все же отметить некоторые важнейшие
вехи.
Подойдем к живому потоку истории с имеющимся у нас
критерием общественно-экономической формации и
попробуем установить, когда и какие основные, принципиальные
изменения происходили в «традиционном» Китае: 1) в
отношениях собственности; 2) в политической надстройке;
3) в идеологии; 4) в уровне производительных сил.
215

Прежде чем начать применять наш критерий, напомним:
самая большая трудность —в том, что перечисленные
четыре фактора действуют не одновременно. Правда, коренные
изменения в отношениях собственности — определяющий
признак каждой формации — видимо, должны более или
менее соответствовать революционным переменам в
политической надстройке. Но переворот в идеологии, как известно иа
опыта многих народов и эпох, начинается задолго до
политических потрясений, подготовляет их; с другой стороны^
борьба между старой и новой идеологией, как правило,
продолжается долгое время после того, как переход от одной
формации к другой в экономической и политической
областях в основе давно завершен. Еще меньше видимого
соответствия между коренным изменением производительных сил
и социально-экономическими преобразованиями, меняющими
сущность формации. Вторые безусловно зависят от первых
как определяющего фактора, но эта зависимость проявляется
только в конечном счете. Технической революции всегда
(особенно в докапиталистические эпохи) требовалось
длительное время, чтобы результаты ее, во-первых, смогли
по-настоящему преобразовать общественное производство,
во-вторых, исподволь воздействуя на сознание (в древности —
целого ряда поколений), подготовить субъективные факторы
социальной (в древности — стихийной) революции.
После этих предварительных замечаний посмотрим
прежде всего, нет ли в истории Китая — со второй половины
II тысячелетия до н. э.7 до начала XX в. н. э.— каких-либо
моментов, наглядно свидетельствующих о коренном
перевороте в отношениях собственности?
И действительно, за указанный более чем трехтысячелет-
ний период обнаруживаем немало важных, по-видимому,
поворотных пунктов в экономической истории:
перераспределение собственности после покорения государства Шан чжоус-
цами в XI в. до н. э.; реформы, узаконивающие рост частной
собственности и постепенный распад общины в VI—IV вв.
до н. э.; мероприятия центральной власти, направленные на
новое перераспределение — как общинных, так и частных —
земель в период надельной системы (III—VII вв. н. э.);
распад надельной системы и торжество крупного землевладения
(VIII в.); изменения в сфере собственности — новые
расширения фонда государственных земель — в результате
чужеземных завоеваний, в особенности монгольского в XIII в.;
дальнейшие успехи частной собственности и рост товарно-
денежных отношений в XVI—XVIII вв. Присмотревшись,
можно различить два больших цикла, в начале каждого из
которых роль государства (скорее как верховного
распределителя, чем верховного собственника средств производства)
216

•чрезвычайно велика, но постепенно уменьшается, как бы
уступая прогрессирующему давлению
частнособственнических отношении. Потом наступает длительная полоса более
или менее явного преобладания частной собственности,
сменяющаяся к началу следующего цикла кризисом и новым
укреплением государственного сектора.
Заметим, что периоды резкого преобладания
государственных форм собственности сравнительно коротки и даже в
это время частная собственность, отступая, не исчезает, а
приобретает лишь другой облик — облик владения.
Государственная собственность расцветает обычно после тяжелых
кризисов и внешних вторжений. Должно быть, не будет
ошибкой сказать, что отмеченные два цикла экономического
развития Китая — это два периода прогресса, прежде всего,
частной собственности на средства производства.
Преобладание государственного сектора в начале первого цикла
естественно для стадии выхода из первобытнообщинных
отношений, когда частная собственность еще максимально
неразвита и скрывается под покровом общественной. Но чем
объясняется возрождение государственных форм собственности в
первые века нашей эры? По-видимому, единственным
естественным объяснением была бы необходимость превращения
одной формы частной собственности в другую, переход
собственности из рук одного эксплуататорского класса в руки
другого. Если так, то в обоих случаях (во II тысячелетии
до н. э. и в III в. н. э.) мы имеем дело с изменениями форма-
ционного порядка.
Но действительно ли это так? Выше мы употребили слово
«цикл» в неточном значении, в смысле простой констатации
частичной повторяемости явлений. Но что, если речь идет об
абсолютной повторяемости и перед нами в самом деле
замкнутые циклы: общественная собственность — частная — снова
общественная — снова частная? Является ли история
традиционного Китая «циклической», или в ней можно обнаружить
неотделимое от понятия общественно-экономической
формации движение по спирали?
Для уяснения этого от собственности на вещи обратимся
к собственности на людей — работников. Предупредим, что,
как ни мало изучены проблемы древней и средневековой
собственности на землю, положение с изучением собственности
на людей во много раз хуже: нет достаточных данных ни о
норме4 эксплуатации, ни об удельном весе рабского труда,
невозможно дать точную социальную характеристику ряду
категорий трудящихся.
Известно, однако, что рабы имелись уже на заре
китайской цивилизации, что неуклонно шел процесс перехода от
государственных форм эксплуатации к частным, что число
217

частновладельческих рабов вплоть до первых веков нашейг
эры возрастало.
Потом происходит поворот: рабы и близкие к ним
прослойки так называемого «подлого люда» во все большем
числе переходят в ряды «простолюдинов» — крестьян. Это
нашло отражение, в частности, в земельной политике
государства: если в первые века надельной системы крупным
землевладельцам предоставлялись дополнительные наделы на
рабов (распределение земли как бы по «орудиям труда»), то
позже такая практика прекращается. Преобразование рабов
в закрепощенных крестьян шло одновременно с
прикреплением крестьян к земле, превращением их в зависимое от
землевладельцев сословие. Из бывших свободных земледельцев-
общинников и бывших рабов сложился класс зависимого
крестьянства, ставший основным производительным классом
средневекового Китая (да и Китая нового времени).
Сравнивая теперь последовательность смены форм
земельной собственности и эксплуатации, убеждаемся в полном
их соответствии. Тут и там — два больших периода,
водоразделом между которыми служит надельное землепользование,
насаждавшееся в III—VII вв. н. э. Таким образом, III век
может условно рассматриваться как начало нового
социально-экономического этапа. Становится также очевидным, что
речь идет о двух последовательных стадиях социального
прогресса, а не о движении по кругу: общество, построенное на
сохранении сильнейших общинных пережитков и на
неуклонном возрастании самых крайних, рабских форм эксплуатации^
сменяется обществом, в котором крайние формы
эксплуатации с самого начала несколько смягчены, свободные же
общинники, напротив, попадают в зависимое положение. И
позже, в Китае средневековья и нового времени, тенденция
в общем идет не в сторону рабства; при прежней
неразрывности экономических и внеэкономических методов
принуждения все больше возрастает удельный вес
экономических форм за счет внеэкономических.
Все это, вместе взятое, конечно, не циклическое развитие,
а развитие по спирали.
Проследим теперь изменения в общественной надстройке.
Казалось бы, это намного легче, чем исследовать неясные
вопросы собственности и эксплуатации, однако тут возникает
иная трудность: что отбирать из массы материала.
Так, отыскивая в истории Китая последних трех
тысячелетий полосу внутренних потрясений, которая, может быть,
указала бы момент революционного перехода от формации
к формации, обнаруживаешь обилие восстаний и чужеземных
нашествий, в котором разобраться нелегко. Попытаемся
представить их сводную картину:
218

Восстания Восстания
Век до Восстания и нно- Век и иноземные Век и иноземные
н. э. земные нашествия н. э. нашествия н. э. нашествия
XI — I А XII Г.Б
X — II А XIII Г
IX — III Г XIV А
VIII — IV Г XV —
VII — V Г XVI —
VI — VI Г XVII А,Г
V — VII А XVIII А
IV — VIII В XIX А
III А* IX А
II — X ГВ
I — XI Б
* Условные обозначения: А — крупные народные восстания; Б —
наиболее значительные народные восстания местного масштаба; В — мятежи
представителей привилегированных классов; Г — иноземные вторжения.
Первое впечатление: общественные потрясения в Китае
непрерывны; с III в. до н. э. крупные народные восстания
вспыхивали там в среднем чуть реже, чем один раз в два
столетия. На этом основании некоторые западные историки,
составляя хронологические таблицы «бунтов» в Китае и
графики их подъемов и спадов, отказывались от установления
какой бы то ни было закономерности. Мы, однако, настроены
не столь пессимистически.
Конечно, арифметический подсчет не отразит всю
сложность проблемы, не покажет качественное различие между
восстаниями, степень их глубины, жизненность оставленных
ими традиций. Но даже он дает кое-какую пищу для
размышления по поводу динамики внутренних конфликтов в
истории Китая.
Обратим внимание прежде всего на то, что в последние
века в нашем перечне — XVII, XVIII, XIX — крупные
народные восстания начинают происходить уже каждое столетие
{крестьянская война XVII в. под руководством Ли Цзы-чэна,
восстание тайного общества «Белого лотоса» конца XVIII в.,
крестьянская война тайпинов XIX в.). Создается
впечатление, что здесь, в новый период всемирной истории, китайское
общество постепенно вступает в какой-то постоянный кризис,
разрешаемый, видимо, уже за рамками таблицы, т. е. в XX в.
Второе, что бросается в глаза,— это отсутствие указаний
на крупные восстания и нашествия извне в начале нашего
перечня — с XI по III в. до н. э.
Правда, некоторые китайские историки хотели бы найти
мощные социальные коллизии и в этот период. В источниках
сохранилось упоминание о бунте в чжоуской столице в 841 г.
до н. э., в результате которого ван (монарх) бежал и на вре-
219

мя, до воцарения его сына, установилось некое правление
гунхэ. Отдельные авторы толковали «гунхэ» как «республика»
(именно такое значение имеет это слово в современном
китайском языке), а события 841 г. именовали первой в истории
Китая революцией. Но суть событий абсолютно неясна, а
иероглифы «гунхэ» поддаются, как показали другие китайские
авторы, различному объяснению: то ли захват власти неким
Гунбо Хэ, то ли «совместное правление» (гунхэ) двух
князей—Чжоу-гуна и Чжао-гуна [см. 337, 97; 808, 37].
Другой пример необоснованно широких выводов из малых:
посылок: смутные сведения о том, что в годы Чуньцю
действовал какой-то благородный разбойник Дао Чжи,
некоторые историки КНР считали достаточным доказательством
революционного кризиса в Китае того времени.
Оставляя подобные частности за пределами нашей
таблицы, мы вправе предположить, что, напротив, периодам
Западного Чжоу и Чуньцю не были присущи кризисы,
выливающиеся в мощные восстания социальных низов.
Производственные отношения того времени соответствовали, очевидно,,
характеру производительных сил и обеспечивали
непрерывное развитие общества по восходящей линии.
Поскольку ни в начале, ни в конце таблицы мы,
следовательно, не можем рассчитывать на данные о переходе (еслет
он был) от одной капиталистической формации к другой,
сосредоточим внимание на периоде с III в. до н. э. (первое
крупное, всекитайское восстание Чэнь Шэна) по XVII в. н. э.
В середине таблицы сразу бросается в глаза цепь
восстаний с I по VI в. н. э., прерываемая веками (III—V)
величайших в истории Китая варварских нашествий. Впечатление
таково, что древний общественный порядок, надломленный
внутренней борьбой, оказался не в силах противиться
чужеземному вторжению.
С другой стороны, выделяются периоды, совсем не
знавшие крупных потрясений: II—I вв. до н. э. (Западная Хань)„
XV—XVI вв. н. э. (Мин). Их, очевидно, можно считать
периодами максимальной устойчивости господствовавшей
социальной системы. С некоторой оговоркой к ним можно
присоединить длительный период X—XIV вв. н. э., поскольку
классовые выступления этого времени (крестьянское
восстание в Сычуани X в., солдатские бунты XI в., крестьянские
восстания в Чжэцзяне и в районе оз. Дунтинху XII в.)
носили местный характер, а единственное крупное народное
восстание (XIV в.) «красных войск» направляло свое острие
против чужеземных завоевателей. Перечисленные
выступления не могут поэтому, на наш взгляд, рассматриваться в
качестве доказательства кризиса формации. Свидетельство
жизненности господствующего общественного строя Китая
220

еще в XIII—XIV вв. можно усмотреть и в том, как мало
изменило внутренние условия страны монгольское иго и как
скоро (первым из завоеванных монголами стран) Китай
смог от этого ига освободиться.
Мы видим, таким образом, в какой период скорей всего
нужно искать разрыв в развитии китайского общества: это
I—VI вв. н. э. с центром где-то около III в. Восстание Чэнь
Шэна в III в. до н. э. в широком историческом плане могло
бы тогда рассматриваться как отдаленный предшественник,
а восстания Ань Лу-шаня (VIII в.) и Хуан Чао (IX в.), при
всем различии между ними,— как последние волны
пронесшейся бури. В то же время между началом I тысячелетия
до н. э. и III в. до н. э.— первый большой период
стабильности внутреннего строя; между IX и XIII вв. н. э.— второй
такой период. Что это: не две ли общественные формации,
разделенные резким рубежом социального переворота?
Могут возразить, что переворот в виде серии восстаний,
чередуемых с внешними нашествиями, растянувшийся на
восемь веков, не отвечает нашему представлению о
социальной революции. Но почему, собственно? Даже в XVIII—
XIX вв., когда история двигалась не в пример быстрей,
французскому обществу понадобились четыре революции на
протяжении восьмидесяти лет, чтобы полностью завершить
переход от феодального строя к буржуазному.
Рабовладельческая Римская империя пережила около пятисот лет
острейшего кризиса, несколько попыток восстановления
отжившего строя и их провал, прежде чем феодализм (в самых
ранних формах) утвердился, наконец, на бывшей римской
территории. Несомненно, революционный переход от
рабовладельческой формации к феодальной не может мыслиться
как однократная революция политического типа.
Китайский историк Шан Юэ обратил в свое время
внимание на различие лозунгов крестьянских повстанцев на
разных исторических этапах. Согласно источникам, во время
мощного восстания III в. до н. э. народ возмущался главным
образом прямым произволом, грубым насилием власть
имущих. По преданию, основатель ханьской династии Лю Бан
заключил с главами общин договор — строго соблюдать
принцип «за убийство — смерть, за ранение и грабеж —
наказание»— и это успокоило народ. С конца же X в. н. э.
появляются совершенно иные лозунги, свидетельствующие о
борьбе против экономической зависимости: «Уравнять богатых и
бедных» [808, 226, 326]. С точки зрения Шан Юэ, смена
лозунгов подтверждает гипотезу, что до первых веков нашей
эры Китай находился на стадии рабовладельческой
формации, а с III—IV вв. н. э.— феодальной. Нетрудно видеть, что
динамика народных восстаний и их особенности приводят к
221

признанию тех же двух этапов истории Китая, которые были
уже нами определены выше на основе изменения форм
собственности: 1) древний Китай и 2) средневековый Китай;
разделительная черта — падение древнего китайского
государства где-то около III в. н. э. Период преобразования
политической надстройки, судя по нашей таблице, охватывает III—
IX вв., т. е. почти полностью совпадает со временем
становления, расцвета и развала надельной системы.
III—VIII века могут также рассматриваться как
переломные в истории китайской идеологии, только здесь весь
переходный период значительно шире: он фактически начинается
с I в.до н.э. и оканчивается примерно IX—XII вв. н. э. Это —
время распространения буддизма и слияния его с
реформированным конфуцианством и даосизмом в одну синкретическую
религию.
Первый большой подъем философской мысли и
идеологической борьбы в Китае падает на VI—IV вв. до н. э., когда
возникли конфуцианство, даосизм, моизм, легизм.
Соперничая друг с другом, частью преодолевая, частью используя
(особенно это относится к конфуцианству) пережитки
первобытнообщинных взглядов, новые учения стремились
удовлетворить потребности классового общества с его сложностью и
противоречиями.
Постепенно конфуцианство и даосизм, особенно после I в.
до н. э., окончательно стали основами новых религиозных
систем, так как только в религиозном обличье идея могла
в то время пустить глубокие корни в массах. Легизм,
выступавший как чисто «мирская» доктрина и вызывавший
крайнюю неприязнь социальных низов своей цинично открытой
защитой власти и насилия, был в измененном виде включен
в реформированное конфуцианство. На рубеже нашей эры,
т. е. в то время, когда усиление религиозных моментов в
конфуцианстве и даосизме только начиналось, в Китай проникла
из Индии уже сложившаяся, обладавшая развитыми
догматикой и культом первая мировая религия — буддизм. Видимо,
почва для буддизма в Китае оказалась в тот момент
исключительно подходящей, потому что эта религия стремительно
распространилась, на несколько веков захватила гегемонию в
идеологической сфере, в некоторые царствования играла даже
роль официальной религии.
Разрыв императоров с буддийской церковью в IX в.
привел к тому, что никогда больше, за исключением столетия
монгольского господства (XIII—XIV вв.), буддизм не
претендовал в Китае на роль государственной религии: эти
функции прочно закрепились за конфуцианством. Широкой
же идеологической базой общественного строя, массовой
религией стало синкретическое сплетение буддизма, конфуци-
222

анства, даосизма — по существу, единая народная религия.
Буддизм, таким образом, в весьма значительной степени
содействовал течению процессов, и без него назревших в
китайской идеологии. Когда идеологическое преобразование
совершилось, буддизм, как бы выполнив свою миссию,
отходит на второй план.
Налицо, таким образом, три периода истории идеологии
в Китае:
I. Древний период — сохранение в народе
первобытнообщинных культов и развитие (видимо, вначале среди
интеллигенции и горожан) философских учений, расчищающих
почву будущему идеологическому перевороту,— I тысячелетие
до н. э.
II. Складывание синкретической религии и официальной
конфуцианской (по европейской терминологии,
«неоконфуцианской») ортодоксии — I и начало II тысячелетия н. э.
III. Господство этой сложившейся идеологической
системы— II тысячелетие н. э.
Вспомним теперь, что, говоря о периодизации социально-
экономической истории, мы объединяли периоды господства
сложившихся общественных систем с периодами их
становления. Применив тот же метод к истории идеологии,
придется объединить II и III пункты нашей периодизации в
один — «период становления и господства синкретической
религии и конфуцианской ортодоксии (I—XIX вв. н. э.)».
В итоге мы получили два этапа, один из которых
соответствует в основном древнему, другой — средневековому (и
новому) китайскому обществу.
Напомним, что аналогичные два этапа выводились —
каждый раз совершенно независимо от других факторов —
из анализа развития собственности и классовой борьбы в
Китае. Итак, можно говорить о практическом тождестве трех
периодизаций. И, исходя из признания взаимозависимости
между прогрессом экономики, политической жизни и
идеологии, рубеж между двумя большими полосами развития
докапиталистического Китая нужно искать где-то в первых
веках нашей эры. Условно можно выбрать в качестве
водораздела самую заметную в эти века политическую веху: падение
древней Ханьской империи, начав новую эпоху примерно с
III в. н. э.
В этом месте авторы, рассматривающие китайское
общество с древнейших времен до проникновения капитализма
как единую общественную формацию, могут возразить: вы
делите всю «традиционную» историю Китая на два этапа:
пусть так, но это — два этапа внутри единой формации.
Но, во-первых, в данной части работы, когда мы идем
от конкретного материала, представляется более важным —
223

вначале — наметить реальные этапы, чем теоретически
определить их и дать им названия. Во-вторых же, напомним, что
троекратное выделение нами двух этапов вытекает из
анализа отношений собственности, эксплуатации, классовой
борьбы, идеологических отношений, т. е. признаков, образующих
понятие формации. Если в данном случае речь идет не о двух
общественно-экономических формациях, а о каких-то других
двух этапах, пусть нам скажут, о каких именно.
Попробуем теперь в заключение связать полученную
периодизацию китайской истории с этапами развития
производительных сил, как известно в конечном счете составляющего
основу перехода от одной общественно-экономической
формации к другой.
С самого начала отметим, что такого же наглядного
соответствия, какое обнаружилось при сличении экономической,
социальной и идеологической исторических периодизаций, в
данном случае не наблюдается. Прогресс производительных
сил в Китае между XI в. до н. э. и концом средних веков
несомненен, но он скорее представляется эволюцией,
осложняемой даже иногда попятными зигзагами (IV—V вв. н. э.).
И только в одном случае — между VI и IV вв. до н. э.—
имел место столь стремительный рост производства (переход
от камня и бронзы к железу, подъем целины, рост городов,
торговли, денежных отношений), что можно с каким-то
правом говорить о развертывавшейся в эти века революции в
производительных силах.
Значит ли это, что историю новой общественной
формации надо начинать с VI—IV вв. до н. э.? Возможность такого
решения как будто подкрепляется тем обстоятельством, что
именно на VI—IV вв. до н. э. приходятся реформы
налогообложения и расцвет философских школ, что создает
иллюзию одновременной «революции» в производительных силах,
экономике и идеологической надстройке.
Но вывод о социальной революции в VI—IV вв. до н. э.
был бы, по нашему мнению, ошибочным. Нас должен
насторожить уже тот факт, что история классовой борьбы не
показывает нам в VI—IV вв. до н. э. того взрыва
противоречий, который только и может свидетельствовать о
революционном переходе от одной формации к другой. Но есть еще
более веское соображение: выше мы отмечали, что
революция в производительных силах, особенно в древности, не
могла происходить одновременно с порождаемой ею социальной
революцией. Первая обязательно предшествует второй,
опережая ее в докапиталистических классовых обществах по
крайней мере на века, в первобытных условиях, можно
думать,— даже на тысячелетия.
Марксистская теория никогда не провозглашала, что со-
224

циальяой революции должна непосредственно
предшествовать революция в производительных силах. Марксизм
утверждает лишь, что переход от формации к формации
возникает в результате резкого несоответствия
производственных отношений характеру производительных сил.
Основываясь на таком понимании взаимодействия между
производительными силами и производственными отношениями,
нельзя не прийти к выводу, что следующий за сдвигами в
китайском производстве в VI—IV вв. до н. э. (если бы даже
оказалось, что их можно считать революционными)
переворот в общественных отношениях должен был произойти лишь
несколькими столетиями спустя. Анализ
социально-экономической истории дал нам в качестве переломного момента
первые века нашей эры, т. е. период, отделенный пятью-шестью
столетиями от «революции» VI—IV вв. до н. э. в
производительных силах. Наличие такого промежутка свидетельствует,
на наш взгляд, скорее в пользу существования взаимосвязи
между этими историческими явлениями.
Обращение к конкретному материалу
сторонников «феодализма в древности»
Исследователи, отрицающие наличие двух формацнонных
этапов в истории «традиционного» Китая, естественно, ищут
в конкретном историческом материале подкрепления своим
взглядам. Чтобы оценить силу их доказательств, рассмотрим
доводы главных представителей двух школ историков
КНР —Фань Вэнь-ланя и Го Мо-жо. Концепции этих
авторов сложились еще в период, когда большинство китайских
ученых стремилось овладеть марксизмом-ленинизмом и
выработать марксистскую периодизацию отечественной
истории. В качестве третьего примера возьмем работы советского
китаеведа В. П. Илюшечкина — по существу, единственного
участника современной дискуссии, приведшего значительный
фактический материал в защиту теории «единой формации»
в древнем и средневековом Китае.
Внешне взгляды указанных авторов существенно
различны: Фань Вэнь-лань и Го Мо-жо признают наличие в истории
Китая рабовладельческой и феодальной формаций, расходясь
в определении границы между ними примерно на 500 лет,
В. П. Илюшечкин отвергает самые эти понятия. Общее же
между названными тремя авторами — в том, что они
причисляют весь древний период китайской истории (В. П.
Илюшечкин), или почти весь (Фань Вэнь-лань), или большую его
часть (Го Мо-жо) к той же формации, которая, по их
мнению, существовала в средневековом Китае.
15 Зак. г
225

Покойный Фань Вэнь-лань, взгляды которого до середины
50-х годов разделялись большинством ученых КНР, стоял на
том, что завоевание государства Шан в XI в. до н. э. чжоус-
цами означало падение рабовладельческого строя и замену
его феодальным.
На наш взгляд, допустить возможность смены классовых
формаций в Китае на заре цивилизации невозможно, не
расходясь с самим понятием общественно-экономической
формации. Общественная формация, как мы не раз повторяли, по
своей сущности является социальным организмом,
переживающим рождение, становление, расцвет и старение. Ни одна
формация не сходит со сцены раньше, чем она даст все, что
в состоянии дать общественному прогрессу. Ясно, что такие
процессы не только не могли развернуться, но и
по-настоящему едва могли начаться в период Шан, о котором еще
совсем недавно исследователи спорили, нужно ли считать его
раннерабовладельческим или первобытнообщинным.
Фань Вэнь-лань, «отдав», таким образом,
рабовладельческую формацию в Китае эпохе Шан, по существу, отмахнулся
от проблемы рабовладельческого строя в китайской истории,
признав древнее общество, на всех его сколько-нибудь
развитых стадиях, феодальным. Но и феодальный характер этого
общества он не доказал.
Фань Вэнь-лань считает несущественными упоминания
источников, что при чжоуском завоевании часть шанцев была
обращена в рабство и что в государстве Чжоу еще до его
победы над Шан издавался закон, запрещавший укрывать
беглых рабов. Феодальная сущность чжоуского государства
видна, по мнению автора, например, в том, что чжоуский
правитель запретил своим подданным пить вино и охотиться,
принимая меры к «обеспечению зажиточной жизни народа».
Из таких весьма общих сведений Фань Вэнь-лань делает
вывод: «Под этими мерами подразумевалось упорядочение
системы взимания налогов и податей, благодаря чему у
крестьян появилась возможность делать некоторые накопления,
а значит, и заинтересованность в труде» [337, 72]. Но
некоторое упорядочение податной системы совсем не обязательно
должно свидетельствовать о смене формации. Запрет же
вина и другие подобные меры выражают феодальную сущность
общественных перемен не больше, чем ее в свое время
выражали мероприятия спартанских царей, направленные на
укрепление и консервацию общины завоевателей.
Решающим доказательством перехода к феодальным
отношениям Фань Вэнь-лань считает «крупные земельные
пожалования» начала Чжоу и создание иерархии. «Вся
организация чжоуского общества,— писал он,— была
проникнута феодальным духом, основанным на родовых и брачных
226

связях. Наиболее реальной экономической основой этого
общества, естественно, была феодальная собственность на
землю. Тот, кто давал землю, обладал правом собирать подати
с того, кто от него эту землю получал. Император был
верховным собственником земли» [337, 79].
Данные, приводимые в той же книге Фань Вэнь-ланя,
показывают, однако, что понятие земельной собственности
было еще неустойчивым, поземельного налога не было — его
заменяли налог с общин и так называемые «подарки» вану.
Не было и собственности монарха на землю: «Фактически...
человек, получивший землю и подданных, имел право
распоряжаться ими как своей собственностью, мог подарить их
или обменять» [337, 81].
Рассуждения автора весьма субъективны. Так, из
произвольной безоговорочной трактовки социальных групп чжоу-
ского общества чэнь и чжун как соответственно рабов и
крепостных (хотя спор о том, что представляла собой каждая
из этих категорий — рабов или крепостных,— идет до сих
пор) он делает весьма далеко идущие выводы: «Хотя в
сельском хозяйстве использовались и те и другие, роль „чэнь" в
производстве постепенно уменьшалась (это важнейшее
положение также не доказано.— В. #.), а значение „чжун"
неуклонно возрастало, и, таким образом, пережитки
рабовладельческого строя в феодальном обществе постепенно
уменьшались» [337, 81].
Не более убедителен и следующий пример: в надписи на
бронзовом сосуде говорится, что ван дал некоему Кэ семь
земельных наделов, причем вдобавок к одному из наделов «дал
ему рабов с женами». «Отсюда видно,— смело
провозглашает исследователь,— что количество рабов, используемых
при обработке земли, было сравнительно небольшим» [337,
81]. На наш взгляд — читатели, полагаем, согласятся с ним,—
никакого вывода из данного единичного факта не следует.
Будучи не в состоянии воспроизвести здесь все доводы
автора, в том числе относящиеся к более поздним периодам
древней истории, заметим, что, как правило, они не более
убедительны, чем приведенные выше. С уважением отзываясь о
труде китайского историка, изучившего большой фактический
материал, мы вынуждены признать, что проблема им не
решена.
В первые годы существования КНР, по мере того как
концепция Фань Вэнь-ланя вызывала у китайских историков все
большее недоверие,— отчасти в результате знакомства с
достижениями советской исторической науки,—
господствующей постепенно признавалась промежуточная концепция Го
Мо-жо, проводившая черту между рабовладением и
феодализмом в Китае в самой середине древнего периода истории.
15*
227

Го Мо-жо несколько раз менял свою точку зрения, считая
рубежом между рабовладельческой и феодальной
формациями то 770 г. до н. э., то 206 г. до н. э. (максимальное
приближение к концепции В. В. Струве и других советских ученых),
и, наконец, остановился посередине, на 475 г. до н. э. В
последней статье, опубликованной в 1972 г. [1062], Го Мо-жо
вновь повторяет свою концепцию. Опуская не относящиеся
к науке детали, приведем те соображения, которые автор
пытается основывать на конкретном историческом материале.
«В летописи „Чунь-цю",— пишет он,— в записи,
датированной 15 годом правления луского Сюань-гуна (что
соответствует 594 г. до н. э.), есть фраза о первом взимании
налогов с му. Хотя эта фраза состоит всего из трех иероглифов,
в ней скрыт глубокий исторический смысл; она
свидетельствует о том, что в Китае на арену общественной жизни
впервые выступил класс помещиков и что такое явление
впервые получило законное признание... Таким образом, должно
быть, вряд ли можно как-то оспорить тот факт, что до
середины периода Чуньцю китайское общество было не
феодальным, а рабовладельческим» [1062, 58—59].
В этом рассуждении наглядно выступают отрицательные
стороны метода, применяемого Го Мо-жо. Источник
зафиксировал первое появление поземельного налога — и вот за
короткое время (Го Мо-жо пишет: «50 лет»)
рабовладельческий строй в государстве Лу сменяется феодальным! Такая
быстрота невероятна даже в том случае, если возникновение
индивидуальной земельной собственности действительно
можно было бы считать равнозначным победе феодализма.
Но мы знаем, что это не так, что свободно отчуждаемая
частная земельная собственность скорее даже типична для
позднего рабовладельческого общества, чем для
раннефеодального.
«Существовал и еще один важный фактор,— продолжает
Го Мо-жо,— ускоривший и усиливший эти крупные
перемены,— это появление в годы Чуньцю железных орудий,
форсировавших развитие сельскохозяйственного производства.
В середине периода Чжаньго уже повсеместно стало нормой
применение железных орудий для обработки земли... Это в
громадной степени повысило уровень развития
производительных сил в сельском хозяйстве, что неизбежно привело к
ускоренному росту количества частных „черных полей",
которые не замедлили оставить далеко позади ограниченные по
площади поля „цзин-тянь4< и разрушили старые
производственные отношения. Применение железа может служить еще
более „железным" доказательством того, что смена
рабовладельческого строя феодальным произошла на стыке Чуньцю
и Чжаньго» [1062, 59].
228

Полагая, что применение железных орудий в земледелии
стало нормой с середины периода Чжаньго, т. е. примерно с
IV в. до н. э., Го Мо-жо считает себя вправе начинать эпоху
феодальной формации VI—IV вв. до н. э. По его мнению,
распространение железных орудий, определившее весь
последующий перелом в собственности, в общественной
надстройке, происходит... одновременно с этим переломом! По
существу, Го Мо-жо вывел смену общественно-экономической
формации прямо из изменения орудий труда — подход,
который давно отвергнут марксистской наукой.
Го Мо-жо ищет также в VI—IV вв. до н. э.
революционный переход от одной формации к другой. Он описывает
борьбу группировок господствующего класса в государстве
Ци, в результате которой победила, по мнению автора, более
умеренная группировка, высказывавшаяся против
бессовестного ограбления населения государственным аппаратом. Этот
переворот, отразивший, видимо, постепенную замену
государственных форм эксплуатации частными, автор оценивает как
смену общественного строя: «Государство Ци, в котором
прежде господствовала фамилия Цзян, превратилось в
государство Ци и рода Тянь; так рабовладельческое (? — В. Я.)
государство Ци, в конце концов, превратилось в
феодальное (! — В. Я.) государство под тем же названием» [1062,
60].
Еще меньше данных, признает Го Мо-жо, имеется у нас
о сущности борьбы богатых родов с правительством в
государстве Цзинь, однако и здесь «мы все же можем, напрягая
воображение (! — В. Я.)», умозаключить, что богатые семьи
«решительно не могли пользоваться рабовладельческими
методами управления». Из факта распада государства Цзинь
на три части Го Мо-жо делает вывод: «Так
рабовладельческое (? — В. Я.) государство Цзинь в итоге после раскола
превратилось в три феодальных (?! — В. Я.) государства —
Хань, Чжао и Вэй». И далее: «В Ци и Цзинь смена
рабовладельческого строя строем феодальным приняла форму
революции (?! — В. Я.); основной силой, составляющей армию
этой революции, был народ» [1062, 60].
Да, легко, очень легко употребляет автор слова
«общественно-экономическая формация», «соответствие
производственных отношений характеру производительных сил»,
«революция», «решающая роль народа в истории».
Таким образом, знакомство с концепциями,
господствующими в современной китайской исторической науке, убеждает,
что попытка провести формационный рубеж где-то внутри
древнего периода, «отдать» феодализму какую-то часть древней
истории Китая выглядит неубедительной. Но, может быть,
феодальным являлся весь древний Китай, с начала до конца?
229

Иными словами, может быть, во всем древнем Китае была та
же формация, что и в средневековом?
Фактически на этой позиции стоит, хотя он и не
употребляет слово «феодализм», В. П. Илюшечкин, который считает
древнее и средневековое китайские общества однотипными,
оценивая этот единообразный четырехтысячелетний строй, по
существу, как феодальный (крупное землевладение, мелкое
крестьянское хозяйство, отношения аренды, «рентный способ
эксплуатации»).
Преимущество В. П. Илюшечкина перед другими
противниками признания древнего Китая рабовладельческим
состоит, в частности, в том, что он (как и Ю. И. Кобищанов)
последовательно распространяет свое отрицание
рабовладельческой формации на все страны мира. Двух этапов в
докапиталистическом классовом обществе, по его словам, не
было нигде: всюду между первобытностью и капитализмом
лежит одна формация «внеэкономического принуждения».
Отношения собственности в истории Китая В. П.
Илюшечкин трактует следующим образом. В XIV—XII вв. до н. э.
там, по его словам, «еще отсутствовали частная собственность
на средства производства и антагонистические общественные
классы» [565, 40]. На наш взгляд, такое утверждение
равносильно выводу о господстве в указанный период в Китае
первобытнообщинного строя. Но В. П. Илюшечкин такого
вывода не делает, и сделать, естественно, не может,
поскольку хорошо известно, что в Китае XIV—XII вв. до н. э.
имелись уже государство, сословия, имущественное неравенство,
эксплуатация. Ему остается, следовательно, либо признать
рассматриваемое древнекитайское общество классовым, либо
объявить, что присущие данному обществу классовые
структуры, эксплуатация, государство, сословия никак не связаны
с частной собственностью на средства производства (т. е.
повторить утверждения сторонников теории азиатского
способа производства, которых, как мы видели выше, В. П.
Илюшечкин подвергал резкой критике). В своей последней статье
наш оппонент решительно становится на второй путь.
«Совершенно бесспорно,— пишет он,— что в любом
классовом обществе государство носит классовый характер и
является орудием господства того или иного класса. Однако
(! — В. Н.) само по себе государство как территориально-
политическая организация общества, резко отличная от
первобытно-общинной родовой организации, возникает вовсе не
из классовых антагонизмов, а из глубоких внутренних
потребностей общественного развития, из потребностей именно в
территориальной организации общества и территориального
управления им... Применительно к древнему Китаю это
означает, что государство там появилось значительно раньше, чем
230

крупная частная собственность на землю и антагонистические
классы, и что, следовательно, государство и общество в
Китае XIV—VII вв. до н. э., когда там еще отсутствовали
крупная частная собственность на землю и антагонистические
классы, надлежит характеризовать как предклассовые, но
отнюдь не как классовые» [565, 35, 36].
«Отнюдь не классовому» государству В. П. Илюшечкин
приписывает сословия и эксплуатацию, связанные «не с
отсутствовавшей в то время частной собственностью на
средства производства, а только лишь с наличием государства»
[565, 39]. «Сословия,— утверждает он,— возникают вместе
с государством на основе деления людей на родовую знать и
рядовых общинников, складывающегося еще на последней
стадии общинно-родового строя. Антагонистические же
классы возникают лишь вместе с возникновением крупной частной
собственности на землю (на скот — в кочевых
скотоводческих обществах)» [565, 38].
У автора не сословия служат юридическим оформлением
возникающих социально-экономических классов, а «класс
крупных земельных собственников» формируется «сначала на
основе привилегированного сословия управителей и
военачальников» [565, 40].
Корень расхождений между нами и В. П. Илюшечкиным
состоит в различном понимании таких категорий, как
«крупная частная собственность» и «средства производства». Наш
оппонент доказывает, что в Китае XIV—VII вв. до н. э. не
было крупной частной земельной собственности и,
следовательно, не существовало условий для формирования
основывающегося на ней класса эксплуататоров. Здесь мы согласны
с В. П. Илюшечкиным. Возможно сам того не замечая, он,
по существу, доказывает отсутствие в древнейшем Китае
генезиса феодальных отношений. Но не рабовладельческих.
Большие обособленные группы людей (по В. П. Илюшеч-
кину — «сословия»), место которых в структуре общества
позволяет им присваивать плоды труда других людей, являются
в нашем понимании именно теми социально-экономическими
классами, существование которых наш оппонент отрицает.
Ведущей формой собственности в таком обществе нужно,
очевидно, признать крупную (не обязательно во всех случаях
индивидуальную) собственность на людей и результаты их
труда. Известно, что раб, по своему положению, стоит в
ряду других средств производства.
Таким образом, раннеклассовое общество в Китае XIV—
VII вв. до н. э. (согласно В. П. Илюшечкину — переходное,
которое «даже условно нельзя включить ни в
первобытнообщинную, ни в первую классовую формацию» [565, 41]),
являясь, по нашему мнению, конечно, не раннефеодальным,
231

вполне может рассматриваться как первая стадия того
общественного строя, который достигает наивысшего развития
в древнем Китае между IV в. до н. э. и II в. н. э.
Переходя к характеристике этого периода китайской
истории, В. П. Илюшечкин в своих работах концентрирует
внимание на распространении земельной аренды,
свидетельствующем о росте частного землевладения. Напомним, однако,
что расширение арендной формы эксплуатации отнюдь не
является единственной тенденцией указанного периода:
параллельно росли индивидуальное рабовладение, государственные
формы гнета.
Наш оппонент знает, что точными данными об удельном
весе различных форм эксплуатации наука не располагает. Он
признает, что в III в. до н. э., как можно предполагать,
«общая численность арендаторов-издольщиков по сравнению с
самостоятельными крестьянами была относительно невелика»,
в дальнейшем же «удельный вес арендаторов-издольщиков в
общей массе крестьянства, видимо, несколько уменьшился»
[563, 27—28], т. е. что тенденция общественного развития во
II—I вв. до н. э. вела не к превращению в конечном итоге
свободного общинника в арендатора, а к разорению
арендаторов, превращению их в батраков и рабов, не к
прикреплению непосредственного производителя к средствам
производства, а к отрыву его от средств производства. Но выше мы
не раз указывали, что тенденция развития редко
учитывается нашими оппонентами.
Так и В. П. Илюшечкин считает: главное не в
направлении развития, а в том, что численность
арендаторов-издольщиков, хотя бы небольшая, «по всей видимости, значительно
превышала численность рабов и других лично-зависимых
непосредственных производителей, которые по-прежнему
использовались почти исключительно в сфере домашнего
обслуживания господствующего класса» [563, 27].
Но, во-первых, как уже отмечалось, количественное
соотношение между различными категориями трудящихся не
имеет решающего значения при определении ведущего уклада.
Во-вторых, не ясно, на каких данных основывается автор:
относительная численность арендаторов, рабов, батраков,
удельный вес труда каждой из этих категорий в содержании
господствующего класса и государственного аппарата нам
неизвестны. Из общей картины развития древнекитайского
общества, как ее рисуют источники, можно скорее
представить, что для высшей точки развития, достигнутой им где-то
в I в. до н. э., было типично как раз распространение форм
эксплуатации, связанных с применением к работнику
прямого насилия, с отрывом производителя от земли, от общины.
Поэтому в первом издании настоящей книги нами было вы-
232

сказано предположение, согласно которому «число рабов и
других категорий трудящихся, влачивших полурабское
существование (включая батраков), могло быть в этот период
большим, чем число арендаторов; еще с большим основанием
можно предположить, что роль первых в решающих звеньях
общественного производства была значительнее, нежели
вторых» (стр. 226). В. П. Илюшечкин, как это иногда делалось
в настоящей дискуссии (об аналогичных примерах речь уже
шла выше), использовал данную цитату «выборочно»,
исключив из нее выделенные сейчас курсивом положения.
«В. Н. Никифоров,— пишет он,— не приводя конкретных
фактов, пытается доказать, что при Первой Ханьской династии,
считающейся обычно периодом максимального развития
рабства в этой стране, число рабов „могло быть... большим, чем
число арендаторов"» [565, 43]. «Видоизменив» таким образом
наше положение, автор опровергает его, утверждая, что
общая численность арендаторов в Китае II в. до н. э. «во много
раз превышала общую численность рабов (курсив наш.—
В. Я.)» [там же] —т. е., судя по всему, исключительно рабов
«классического» типа!
Думается, однако, что наше предположение (если его,
конечно, брать в полном виде) остается правомерным: ведущая
роль в слабо еще изученной современными учеными
экономике ханьского Китая могла принадлежать рабским и
полурабским элементам. (Кстати, могла и не принадлежать, но
и в таком случае не обязательно неизбежной станет
изменение формационной характеристики: если, скажем, будет
установлено преобладание арендных отношений, то речь,
например, может пойти о возникшем уже противоречии между
экономическим базисом и политической надстройкой,
разрешенном только в последующие века.)
Второе утверждение нашего оппонента — что труд рабов
«и других лично-зависимых непосредственных
производителей» во II—I вв. до н. э. в Китае применялся в домашнем
хозяйстве, а не в главной сфере производства — земледелии,
во-первых, неверно: в источниках есть данные, что люди,
оторванные от общин, трудились на полях знати. Во-вторых,
этот аргумент вообще не может быть принят в качестве
решающего: Г. Ф. Ильиным доказано, что «домашнее
обслуживание господствующего класса» тоже следует рассматривать
как важную отрасль древнего общественного производства
[см. 724, 165—166].
Из других доводов В. П. Илюшечкина важно указание
на то, что зависимые земледельцы, как и рабы,— категории,
равно существовавшие в древнем и средневековом Китае.
И здесь автор не видит качественной разницы между
общинниками в древнем Китае, которые в большинстве были сво-
233

бодными, и сплошь зависимым крестьянством средних веков,
прикрепленным к земле надельной системой [см. 796].
В. П: Илюшечкин не видит также качественного скачка,
происшедшего около VII в. н. э., когда рабы массами
переводились в разряд зависимого крестьянства, т. е. когда тенденция
к росту рабства сменилась противоположным направлением
движения — к резкому уменьшению числа рабов.
Имеющиеся в распоряжении современной науки
источники оставляют неизвестными для нас разнообразные моменты
древней истории, особенно социально-экономической. Обо
многом поэтому сегодня мы не вправе судить иначе как в
виде предположений. Но общий ход событий, общие линии
развития и его вехи — это, по крайней мере, известно, и на
этом известном нам хотелось бы основываться. Мы уважаем
поиски наших оппонентов, но, как нам кажется, методы
исследования у нас в исходных точках различны. Наши
оппоненты исходят из того, что им, как они думают, точно
известно, что такое раб, зависимый крестьянин, рабовладельческий
строй, феодальный строй. Эту «известную» им заранее во всех
деталях истину они ищут в потоке разноречивых
исторических сведений и, естественно, не находят, так как жизнь
всегда многообразнее, сложнее, хитрее всякой абстракции.
Определения надо уточнять в соответствии с жизнью, а они
хотят исходить из априорных определений. В отличие от них
мы хотели бы не фетишизировать перечисленные понятия
«раб», «рабовладельческое общество» и т. д., а исходить из
самой истории, не зависящей от нас. Знакомство с ее ходом
показывает, что в мировой истории имелись определенные
этапы (замеченные еще учеными Возрождения, впервые
выделившими древность и средние века), аналогичные этапы
обнаруживаются в Китае. Мы принимаем это как данное.
Существование указанных двух этапов надо объяснить
всесторонне, и объяснение это потребует еще немало
времени, но важно, что они были.
Сравнение Китая с Индией и Камбоджей
Индия в несравненно меньшей степени, чем Китай, может
рассматриваться в качестве эталона обособленного развития:
северо-западная ее часть с древнейших времен состояла в
сношениях с цивилизациями Ближнего Востока. Тем не
менее очевидно, что гигантский Индийский субконтинент шел,
в общем, своим, отличным от них путем, на основе
собственных закономерностей и действия внутренних факторов.
Представляет значительный теоретический интерес изучение этих
закономерностей, сличение их с этапами прогрессивного раз-
234

вития других стран, в частности только что рассмотренного
Китая.
Состояние изученности индийской истории
характеризуется двумя чертами. Первая: источников по Индии меньше, чем
по Китаю, и, главное, они с трудом поддаются датировке;
определение хронологических этапов крайне затруднено.
Вторая: источники по Индии изучены современной наукой, в
том числе советской, значительно полней и основательней,
чем источники по китайской истории. Достаточно сослаться
на то, что в СССР за последние годы вышли два
обобщающих труда по древней Индии [478; 481], в то время как ни
одной такой работы по древнему Китаю в целом или хотя бы
по одному из больших периодов его истории (Шан, Западное
Чжоу, Чуньцю, Чжаньго, Хань) у нас нет. Сопоставление
показывает, что история докапиталистической Индии нам
должна быть известна меньше, чем история Китая, зато то
немногое, что известно об Индии, должно считаться более
надежным.
В названных выше обобщающих трудах приводится и
обосновывается концепция двух этапов истории Индии
(между концом первобытного строя и капитализмом): первый
этап, называемый Г. М. Бонгард-Левиным и Г. Ф. Ильиным
«рабовладельческим», охватывает примерно I тысячелетие
до н. э., второй — «феодальный» — начинается с первых
веков нашей эры и продолжается до английского завоевания
Индии (XVIII—XIX вв.). Сходство с китайской историей
полнейшее.
В то же время еще один советский специалист по древней
Индии, Е. М. Медведев, придерживается другого взгляда на
периодизацию. Он неоднократно заявлял и в отдельных
статьях пытался доказать, что древнеиндийское общество
(как, конечно, и средневековое) должно рассматриваться в
качестве феодального. Аргументация Е. М. Медведева
заслуживает специального рассмотрения (в частности, для
проверки выводов Г. М. Бонгард-Левина и Г. Ф. Ильина).
Она изложена автором наиболее полно в статье 1966 г.
[641]. Привлекает стремление автора не быть голословным,
придерживаться фактов конкретной истории; такой подход,
если он даже в каком-то отдельном случае не может нас
убедить, всегда имеет то преимущество, что облегчает
нахождение решающих расхождений или ошибок.
Первым положением Е. М. Медведева, служащим для
него в даной статье отправным, является отказ признать
значительное распространение рабства в древней Индии.
Рабы «легко освобождались», в Индии были распространены
главным образом «переходные состояния от свободы к
рабству»; в крупных хозяйствах работали не столько рабы,
235

сколько наемные работники — кармакары; некоторые
категории рабов-земледельцев («рабами» называли их сами
древние), особенно в древнеиндийских республиках — ганах и
сангхах,— жили общинами, их хозяева — кшатрии, держа
этих рабов под постоянным контролем и отбирая в свое
распоряжение какую-то часть производимого ими продукта, не
вмешивались в повседневную хозяйственную жизнь общин.
Возражения Е. М. Медведева против того, чтобы считать
перечисленные категории рабами, не могут нас убедить уже
потому, что они как две капли похожи на доводы, не раз
оспаривавшиеся нами выше и сводящиеся, в общем, к
желанию подогнать конкретные факты под определения, вместо
того чтобы приспосабливать определения к новым
открывшимся фактам. Е. М. Медеведев нашел в древней Индии
социальные слои, характеризующиеся бесправием, считавшиеся
собственностью других людей, жестоко эксплуатировавшиеся
посредством насилия. Древние индийцы называли
представителей указанных категорий даса (рабы). Медведев не
согласен с древними, так как, в отличие от них, он точно знает,
что такое «раб». Такая позиция озадачила бы, наверное,
древних авторов и уж во всяком случае ставит в
затруднительное положение современных. Приходится или вообще
уклоняться от употребления каких-либо социальных
терминов, или вместо использования кратких терминов, давно
употребляемых и, в общем, все же верно указывающих суть
явления (раб — собственность другого лица, человек
порабощенный, насильственно принуждаемый к труду), встать на
путь придумывания новых терминов, неизбежно
расплывчатых: «подневольные люди рабского типа», «древние
зависимые» и т. д. Не правильнее ли было бы все-таки оставить
употреблявшийся самими индийцами термин «даса», пусть
даже пришлось бы подождать с полным раскрытием данного
понятия (тем более что многое из
социально-экономической истории Индии нам до сих пор остается неизвестным)?
Такой вывод логично следовал бы из рассуждений
Е. М. Медведева, приведенных выше. Но специфика
объективного метода, которому, как мы подчеркнули, автор
стремится сохранить верность, состоит в том, что, коснувшись
одной стороны явления, он не считает себя вправе скрыть от
читателей и другую.
Характеризуя кармакаров, Е. М. Медведев пишет:
«Г. М. Бонгард-Левин и Г. Ф. Ильин одну из особенностей
древнеиндийского рабовладения видят именно в том, что
„рабский труд по своему характеру приближается к труду
свободных лиц, попавших в экономическую зависимость".
С большим основанием мы можем говорить о приближении
свободного труда к рабскому: полурабская и временная за-
236

висимость, сходная по форме с рабством, всегда игравшая в
древней Индии большую роль, представляла собой способ
превращения свободных производителей в рабов,
характерный для ранних этапов рабовладельческого общества» [641,
66]. Нетрудно убедиться, что в этом месте Е. М. Медведев
подчеркивает ведущую роль рабовладельческого уклада
гораздо сильней, чем Г. М. Бонгард-Левин и Г. Ф. Ильин.
Однако приведенная фраза Е. М. Медведева никак не вяжется
с другим его положением: «Существование социального слоя
кармакаров, конечно, серьезно ограничивало роль рабского
труда, как такового» [641, 67].
Тем более что, по определению автора, «наемные
работники» (кавычки Е. М. Медведева) «эксплуатировались по
существу как полурабы или крепостные. Нередко их даже
считали имуществом крупного собственника наряду с рабами
(даса), слугами (песса) и вьючным скотом» [641, 67]. Ясно,
что употребленная автором при характеристике кармакаров
формула: «приближение свободного труда к рабскому» —
ведет к логическому выводу, что эксплуатация этой категории
подневольных вела не к «ограничению», а к значительному
расширению сферы эксплуатации рабовладельческого типа.
Рассмотрим теперь характеристику Е. М. Медведевым
угнетенного слоя общинников в кшатрийских республиках: в
противоположность полноправным гражданам—воинам,
принадлежавшим к господствующему кшатрийскому племени,
они составляли «политически бесправную массу, обязанную
трудиться на господ... Завоеватели рассматривали
покоренное население как своих рабов. В качестве этнически и
культурно чуждых людей, обязанных служить трем высшим вар-
нам завоевателей, они зачислялись в сословие шудр, вынуж^
денные трудиться на своих господ, захвативших их землю,
они рассматривались как даса— рабы, тем более что
находились в личной зависимости от коллектива хозяев (им
могла быть и сангха кшатриев, и община земледельцев) и от
частных лиц... Положение дасов в кшатрийских республиках,
являвшихся заповедниками архаических общественных
порядков, было, по-видимому, весьма сходно с положением
илотов в древней Спарте, которых часто неправильно
(? — В. Я.) называют рабами» [641, 68—69]. Древние
индийцы «неправильно» называли своих илотов рабами. Древние
греки, не сговариваясь с индийцами, так же «неправильно»
именовали «рабами» спартанских илотов. А что, если
согласиться с ними, хотя бы в предварительном порядке? Тогда
получаем в древних Индии и Греции две категории рабов:
илотов, порабощаемых целыми общинами (более
примитивная форма эксплуатации), и индивидуальных рабов (вначале,
видимо, преимущественно рабынь). К этим группам примы-
237

кает обширная третья категория — обращаемых, но еще не
окончательно обращенных в рабство наемных работников
типа кармакаров. Вместе взятые, рабы и полурабы, как
можно предположить, составляли основную массу
эксплуатируемых в древнем обществе.
Источники по древнекитайской истории сообщали о
сходных социальных слоях: об индивидуальных рабах (вначале,
должно быть, преимущественно рабынях), о покоренном
населении типа илотов (общины шанцев в чжоуском
государстве), о батраках, находившихся на полурабском положении.
Указанные категории ни в Индии, ни в Китае не были,
видимо, чем-то неизменным на протяжении всей древней
истории, различным был в те или иные периоды и их удельный
вес. Так, значение коллективных форм эксплуатации (ило-
тия) с ростом товарно-денежных отношений падало,
положение илотов сближалось с положением беднейших свободных
общинников, разница между ними исчезала; возрастало
значение индивидуального рабства и всех форм эксплуатации,
связанных с полным отрывом непосредственного
производителя от средств производства. Этот рост продолжался до
конца древнего периода.
Значительную часть трудящегося населения стран
древности составляли свободные общинники. Е. М. Медведев
рассматривает их — и в этом мы видим второе исходное
положение его статьи — как основной производящий класс,
эксплуатируемый государством посредством налога (чаще
всего «встречается ставка в шестую часть урожая»).
«Важнейшую роль,— пишет автор,— играла государственная
собственность на землю, выступавшая как раннеклассовая
форма эксплуатации свободного общинного крестьянства
и отнюдь не мешавшая развитию рабовладения» [641,
76—77].
Это положение требует подробного разбора. Е. М.
Медведев, по нашему мнению, несколько недооценил главное
достижение последнего периода развития (после второй
половины 50-х годов) советской науки о древнем Востоке (можно
сказать, «дьяконовского периода» науки о древнем Востоке,
так как указанное достижение в большой мере связано с
работами о Ближнем Востоке И. М. Дьяконова):
доказательство того факта, что ни в одной из стран древнего Востока
не было пресловутого господства государственной
собственности на землю. Иными словами, «государственная
собственность на землю», о которой говорится в приведенной выше
цитате, в действительности была общинной. Констатация
этого факта выбивает почву не только из-под теорий
эксплуатации всего населения внеклассовым государством, но и
из-под концепций «феодальной» эксплуатации крестьян по-
238

средством «ренты-налога» при государственной якобы
верховной собственности на землю.
Е. М. Медведев потратил много сил на спор с Г. Ф.
Ильиным, доказывая, что налог в принципе может служить
формой эксплуатации. В таком аспекте мы, как сказано выше,
разделяем его точку зрения. Но был ли в древней Индии
налог единственной или хотя бы главной формой эксплуатации?
Какова была динамика нормы эксплуатации разных групп
общинников — мы не знаем. Налог «мог разорить
общинников», сообщает Е. М. Медведев. Но какой? Наиболее
распространенный— в одну шестую урожая? Или другой,
составлявший половину урожая? Ведь в древней Индии в разных
случаях «взимали двенадцатую, десятую, восьмую, шестую,
четвертую, третью долю урожая, а также половину урожая»
[641, 69, 70].
В каком же из данных случаев налог разорял
общинника? Современная наука (и Е. М. Медведев, естественно)
данными на этот счет не располагают. Но в таком случае
неизвестно, был ли разорительным налог, уплачиваемый большей
частью общинников. Остается, следовательно, недоказанным
положение автора о налоге как форме эксплуатации
основной массы трудящегося населения древней Индии.
Неизвестна также доля налоговых поступлений в доходах
господствующего класса: превышала ли она получаемый этим
классом доход от труда рабов и кармакаров в одних случаях, от
труда илотов — в других. В итоге нет оснований считать
налог с общинников главным средством эксплуатации,
свойственным древней Индии.
Е. М. Медведев — ив этом мы видим выгодное отличие
его позиции от большинства сторонников концепции
«феодализма в древности» — пользуется понятием ведущей
тенденции развития. Прослеживая в древнеиндийском обществе
такую тенденцию, он разделяет историю древней Индии на
два периода. Они поразительно совпадают с этапами истории
древнего Китая, равно как с этапами европейской истории,
которые нами сравнивались выше: граница между этапами
проходит у Е. М. Медведева где-то в первые века нашей
эры!
До нашей эры рабовладельческие отношения в Индии,
каков бы ни был их удельный вес, развивались, по словам
Е. М. Медведева, по восходящей линии. Автор объясняет это
тем, что «подлинным соперником рабовладельческого
хозяйства было только частное феодальное землевладение, но оно,
хотя и было представлено несколькими формами, оставалось
в целом слабым до первых веков нашей эры» [641, 76—77].
«Широкому развитию феодальных отношений в X—V вв.
до н. э.,— говорит он в другом месте,— по-видимому, пре-
239

иятствовал недостаточный уровень производительности труда.
Он соответствовал условиям рабского способа эксплуатации»
[641, 66]. «Возможно, преобладание (курсив мой.— В. Н.)
рабовладельческой тенденции развития сохранялось
примерно до рубежа нашей эры» [641, 67].
Второй этап, по Е. М. Медведеву, характеризуется
широким распространением светского частного феодального
землевладения, знаменовавшего «наступление феодальной
эпохи» в III—IV вв. п. э. [641, 76]. Автор определяет гуптскую
эпоху как «начальный период массового развития частного
феодального землевладения» [641, 74], говорит про «период
формирования феодального общества IV—VI вв.» [641, 74].
«Источники,— повторяет автор в конце статьи,— с
достаточной объективностью показывают, что феодальные
земельные пожалования становятся массовыми лишь в последний
период царствования гуптской династии. Время
доминирования феодальных тенденций может быть определено как
переходный период к феодализму (примерно рубеж нашей эры —
V век)» [641, 77].
Мы видим, что Е. М. Медведев, в отличие, например, от
В. П. Илюшечкина, не нашел в древнем мире крупного
феодального землевладения, хотя знает, что в Индии, как в
Китае и других древних странах, государство передавало
отдельным лицам право на присвоение налога, собираемого с
тех или иных групп общин. Казалось бы, ход рассуждений
Е. М. Медведева не допускает двух толкований: до нашей
эры — преобладание рабовладельческой тенденции, с первых
веков нашей эры — феодальной; все выглядит очень стройно.
Лучше в защиту «рабовладельческой» концепции не мог бы
выступить и убежденный ее сторонник, вроде Г. М. Бонгард-
Левина и Г. Ф. Ильина.
Но в статье Е. М. Медведева есть и другая сторона. С
самого начала в ней говорится об одновременном якобы
возникновении в Индии феодального и рабовладельческого
способов эксплуатации [641, 65]. Феодальный характер, по
словам автора, имела эксплуатация общинников государством
посредством налога, который, таким образом, «с полным
правом может быть назван феодальной рентой-налогом» [641,
69] 8. (Выше приводилось мнение автора, что эта
«феодальная» форма «отнюдь не мешала» преобладанию в древний
период рабовладельческой тенденции.) В то же время
развитие отношений рабства, считает Е. М. Медведев, не достигло
«высокой степени». (А какая степень должна быть признана
достаточной? Недостаточно, что уровень развития
производительных сил стал настолько высоким, что обеспечил переход,
как утверждает автор, к «феодальной эпохе»?) Правда, «не
исключено,— продолжает Е. М. Медведев,— что рабство в
240

Индии, как предполагают некоторые историки (Г. Ф. Ильин,
А. М. Осипов), достигло... высокой степени развития. Но если
это и было так, речь может идти лишь о некоторых центрах
(например, Магадха)» [641, 67] 9. (Как будто где-либо,
когда-либо чисто рабовладельческая экономика представляла
что-то иное, чем острова в море общин!)
Итак, с одной стороны, несомненное преобладание
«рабовладельческой тенденции», с другой — количественное
засилье «элементов феодального способа производства»
(государственно-общинный уклад). Какой же строй существовал
в Индии до первых веков нашей эры — этого несомненного,
по мнению автора, рубежа между «феодальной эпохой» и...
чем-то иным? Ответить на этот вопрос по существу
оказывается невозможным. «До VI—V вв. до н. э.,— пишет
Е. М. Медведев,— в даже наиболее развитых районах Индии
происходил еще процесс складывания классового общества
и государства на основе разложения племенного строя
(несколькими страницами выше автор убедительно показал, что
это общество, находившееся еще в процессе „складывания",
все-таки было уже несомненно классовым.— В. #.); о
господстве в этот период рабовладения говорить трудно
(преобладания рабовладельческой тенденции оказывается
недостаточно.— В. #.). Возможным временем господства
рабовладения остается период VI—I вв. до н. э. Однако и
феодальные отношения играли в это время большую роль. То,
что мы знаем о феодальных отношениях в древности, имеет
весьма близкие аналогии с материалами раннего
средневековья. Не возникает каких-либо сомнений (у Е. М.
Медведева.— В. Н.) в единой сущности этих явлений, поэтому особое
название для феодальных отношений в древности вряд ли
необходимо, разве что для удобства формального различия
с „истинным" феодализмом можно именовать их прото-
или прафеодальными, как предложил Ю. И. Семенов» [641,
77].
Итак, до I в. до н. э. «возможно» господство
рабовладения, но играл «большую роль» и феодализм; феодальные
отношения древности не отличаются от позднейших
феодальных, но «можно» для «различия» именовать их протофеодаль-
ными. Как же все-таки охарактеризовать общественный
строй древней Индии? Нужно либо отрицать преобладание
рабовладельческой тенденции — значит, согласиться с
Ю. М. Кобищановым и В. П. Илюшечкиным, сливающими
обе формации,— либо считать «феодальные элементы»
древности нефеодальными — тогда присоединиться к Г. М. Бон-
гард-Левину и Г. Ф. Ильину. Е. М. Медведев все же, видимо,
видит выход в том, чтобы признать древнеиндийское
общество феодальным. Ему кажется, что если мы не признаем об-
16 Зак. 3
241

щественные отношения на древнем Востоке феодальными, то
неизбежно придется признать их «азиатскими».
На это можно ответить: да, конечно, если заранее
исключить третью возможность — существования на древнем
Востоке той или иной разновидности рабовладельческого
общества. Если ее не исключать, тогда выход есть: концепция
Г. М. Бонгард-Левина и Г. Ф. Ильина вполне, как нам
представляется, объясняет известные историкам факты10.
Впрочем, важно, что и Е. М. Медведев, при всех противоречиях
его гипотезы, нашел в Индии «истинный» феодализм только с
первых веков нашей эры.
История Индии, как и Китая, и античности, с точки зрения
изменения отношений собственности знала, как мы только
что видели, два этапа. Развитие индийской идеологии в
общих чертах подводит к тому же выводу. В VI—V вв. до н. э.
(период расцвета философской мысли в Греции и Китае) в
Индии также происходят идеологические сдвиги; из
множества бродячих проповедников выделяются основатели
буддизма (Гаутама) и джайнизма (Махавира), причем, в
отличие от других стран древности, новые идейные направления
здесь с самого начала приобретают более или менее
выраженный религиозный характер.
Идеологические изменения в Индии, как почти
одновременно с ней в Китае, подготовляли умы сначала для
централизованной империи, потом — для существеннЬго изменения
общественной структуры (о котором — в частности, об
изменении отношений собственности в первые века нашей эры —
говорилось выше). И сторонники, и противники концепции
рабовладельческих отношений в древней Индии признают
III—II вв. до н. э. временем наибольшего в истории Индии
подъема рабовладельческих отношений, главным образом в
Магадхе — области среднего течения Ганга (современный
Бихар). Никто из них не отрицает, что Магадха была в то
время самым передовым экономически и культурно районом
Индии. Именно она объединила под своей властью в III в.
до н. э, почти всю территорию современной Индии и
Пакистана. Индийское общество, подобно Риму и ханьскому
Китаю, в последние века до нашей эры вступает в стадию
«мировой монархии».
С III в. до н. э.— при Маурьях и после них при Куша-
нах — происходит расцвет буддийской религии. Буддизм
выступил как религия горожан, объективно преодолевающая
этнические, общинные и сословные преграды, во главу угла
ставящая человеческую личность, мыслящую и страдающую,
способную самосовершенствованием, отказом от суетных
желаний добиться спасения в «нирване» (блаженное состояние
ухода от всего земного). Такая религия, подобно христианст-
242

ву на Западе, могла возникнуть и распространиться только
на территории гигантских империй, ломавших традиционные
рамки социальных отношений. Как и христианство, буддизм
практически мирился с рабством, но в то же время
объективно подготовлял новую эпоху, когда, сменяя психологию голого
расчета, открытого оправдания жестокости, признания
насилия естественным, в идеологическую надстройку вплетается
признание — в принципе — равенства людей хотя бы перед
богом, сострадание к живым существам вообще. Конечно, на
практике эти принципы грубо нарушались, но сам факт их
провозглашения симптоматичен.
Мы по-прежнему не торопимся с определениями
«рабовладельческий строй», «феодальный строй», но отметим все
же, что по нашему мнению, такие религии, как буддизм,
христианство, ислам, в общем, соответствовали феодальному
способу производства (хотя их преобладание далеко не
всегда и не полностью совпадает с периодом господства
феодальных отношений). Главное даже не в том, что нотки
средневекового «гуманизма», содержащиеся в них, расчищали
дорогу новым формам и нормам эксплуатации.
Распространение при феодализме личной, частнособственнической
зависимости на основную массу трудящихся требовало
соответствующего идеологического оформления — массовых религий,
воспитывавших в трудящихся смирение, готовность мириться
с новыми условиями их жизни. В рабовладельческом
обществе, где у хозяина и раба не могло быть единения «перед
богом», где даже религия господина и раба часто была
различной, такого массового и целеустремленного воспитания
трудящихся в духе господствующей идеологии быть не могло.
В феодальном же обществе религия как бы выступала в роли
могущественного дополнительного средства принуждения к
труду. Не случайно, видимо, что в Индии, где сохранившиеся
общины встали на путь повсеместного распространения
отношений прямой личной зависимости, буддизм в конечном итоге
так и не прижился. Но свою роль в переходе к новым формам
эксплуатации он там, без сомнения, сыграл.
Особенность буддийской религиозной системы состояла в
том, что она сложилась и приобрела господствующее
положение гораздо раньше, чем христианство, не говоря уже об
исламе. Но, выступив как первая из мировых религий,
буддизм оказался в то же время самой непрочной из них.
Несколько веков расцвета — и буддизм в Индии уступает место
индуизму. Только «молодые», поздно вступившие в пору
классовых отношений общества Цейлона, Бирмы, Кореи,
одно время — Японии, некоторых районов Индокитая и
Индонезии восприняли и сохранили буддизм; да население
Центральной Азии — тибетцы, монголы— приняло и удержало
16*
243

буддийскую религию в значительно измененной форме
ламаизма.
Буддизм в Индии (как, по-видимому, и в Китае I—
IX вв. н. э.) остался религией горожан, в то время как
сельское население жило во многом по-старому и продолжало
верить в старых богов. С упадком древних городских
общин— явлением, общим для всех стран периода заката
рабовладельческих отношений,— буддизм отходит на второй
план, а к XII в. практически полностью исчезает.
Похоже, что не случайно периоды широкого
распространения буддизма в Индии и Китае в значительной мере
совпадают с периодами становления и ранними стадиями
развития новых отношений собственности. В обеих странах
буддизм сыграл роль идеологического гегемона при
возникновении нового строя, но оказался не в состоянии пережить его
раннюю стадию, внеся в конечном итоге свою долю в
синкретическую религию в Китае и в средневековый индуизм.
Таким образом, история Китая и Индии показывает те же
основные закономерности, те же два этапа — по-видимому,
формационного характера,— рубеж между которыми
приходится на одно время. Есть, конечно, и различия: в
средневековом индийском обществе не возникло ничего подобного
китайским шэньши, в Индии в качестве правящего класса,
как в Европе, выступала наследственная военная знать; в
Китае не было ничего подобного древнеиндийским варнам и
средневековым кастам; в Индии не находим серии мощных
народных восстаний, аналогичных китайским в период смены
этапов социально-экономического развития; возможно,
изменение политической надстройки было связано в Индии лишь
с вторжением варваров. Но ни китайская, ни индийская
история равно ничего не дают в пользу гипотезы особого
«азиатского» общества.
Возьмем третий пример, на этот раз историю небольшой
страны — Камбоджи, долгое время относительно удаленной
от внешних влияний. К тому времени, когда в этот
обособленный мирок Юго-Восточной Азии стали проникать первые
идеи индуизма, затем буддизма, т. е. к первым векам нашей
эры, здесь, видимо, уже определился собственный путь
развития.
К IX в. н. э. относится расцвет могущественной
камбоджийской империи с центром в Ангкоре. Сохранившиеся
данные об ее общественном строе добросовестно собраны в
монографии Л. А. Седова [737]. Во главе государства стоял
монарх, личность которого обожествлялась. Высшие ступени
иерархии составляли придворные брахманы, министры, судьи,
начальники складов, другие представители высшей знати,
строго разграниченные по рангам; признаком того или иного
244

ранга служило количество положенных данному лицу зонтов
с золотой ручкой и наличие (или отсутствие) золотого
паланкина. За «золотыми» шли начальники районов, надзиратели,
старосты, наделенные зонтами с серебряными ручками и
серебряными паланкинами. Титулы, определявшие
принадлежность к знати, не передавались по наследству, и это
вносило в организацию господствующего класса Камбоджи
некоторую мобильность, допуская приток «свежих сил».
Большое место в общественной системе отводилось суду, в котором
активное участие принимал монарх; наказания отличались
крайней жестокостью, особенно карались преступления
против собственности. Свободные жители носили оружие,
большую часть армии составляло ополчение, однако лишь высшие
военачальники имели кольчуги и шлемы.
Утверждение Л. А. Седова о наличии верховной
собственности государства на все земли в Камбодже опровергается
им же приводимыми фактами. Существовало землевладение
родственных объединений, храмов и — при сохранении
некоторого контроля со стороны общины — также
индивидуальная земельная собственность. Земли переходили по
наследству— иногда с формального утверждения царя, иногда без
него [см. 737, 60]. Система самообслуживающихся общин
давала возможность обходиться без развитой внутренней
торговли, без обслуживающего рынок ремесла. Чиновники
получали не жалованье, а земельные наделы в условное
наследственное владение; их земли обрабатывались младшими
членами родовых объединений, в которых они состояли.
Таким образом, даже внутри родственных объединений
налицо отношения эксплуатации. Еще больше эти
отношения проявлялись в факте наличия двух типов свободных
общин. Одни из них считались привилегированными,
имущество таких общин объявлялось храмовым; члены их
освобождались от наиболее тяжелых повинностей; такие общины
поставляли кадры служащих для храмов и учреждений.
Вторая категория общин — большинство — давала государству
продукты, рабочую силу, солдат. Низшие общины часто
попадали в зависимость от высших, продавали землю храмам,
обычно оставаясь жить и работать на той же земле уже в
качестве держателей. Отношения зависимости существовали
также между малыми храмами, т. е. объединениями
родственников, и «центральными», являвшимися
полугосударственными организациями (выросшими, очевидно, также из
первоначальных родственных объединений).
В статье М. Г. Козловой, Л. А. Седова и В. А. Тюрина
содержится категорическое утверждение, будто «труд
свободных земледельцев был преобладающим, но не единственным
источником общественного богатства Ангкора» [725, 553].
245

В первой части утверждение авторов сомнительно; фактов,
подтверждающих «преобладание» в производстве труда
свободных земледельцев, мы не находим ни в их цитируемой
статье, ни в более полных и конкретных исследованиях
Л. А. Седова — монографии «Ангкорская империя» [737] и
кандидатской диссертации [740]. Известно лишь, что труд
несвободного населения — кхнюм — играл «большую роль в
производстве на протяжении всего ангкорского периода»
[725, 533]. Вопрос о преобладании в производстве труда
свободных или кхнюм правильней, очевидно, пока считать
открытым.
Кхнюм резко противопоставлялись свободным людям, тем
не менее нельзя, по-видимому, считать все свободное
камбоджийское население классом эксплуататоров. Низы
свободных находились в зависимости от обладателей титулов и
должностей, от привилегированных родственных
объединений, от представителей старших линий собственного
родственного объединения п.
Главная в ангкорском обществе категория угнетенных,
кхнюм, характеризуется, как констатировал Л. А. Седов,
следующими чертами:
1) кхнюм формировались из чужеземцев —
военнопленных (долговое рабство в Ангкорской империи
распространено не было);
2) кхнюм являлись наследственной группой;
3) кхнюм продавались, закладывались, передавались по
наследству;
4) кхнюм не обладали правоспособностью и не могли
быть субъектом правоотношений;
5) кхнюм не имели законной семьи;
6) норма эксплуатации кхнюм была чрезвычайно
высока — около 60%;
7) в случае провинности кхнюм наказывались, как
правило, самим хозяином (хозяин, например, отрезал
провинившемуся нос или уши);
8) кхнюм имелись в камбоджийских городах во
множестве — большинство городских жителей держало у себя
кхнюм десятками;
9) весьма большое число кхнюм имелось также в
деревне, их труд использовался в сельском хозяйстве.
Знакомство с перечисленными основными особенностями
кхнюм производит настолько сильное впечатление, что
начинаешь задаваться вопросом: когда, в какой древней Греции,
в каком Риме можно было встретить категорию столь
полных, столь несомненных рабов?
Лишь Л. А. Седов отказывается видеть в них рабов, по-
скольку-де сельские кхнюм имели «собственное» имущество
246

«и даже закрепленные за ними участки полей». Впрочем,
следующей фразой — что кхнюм очень часто «продаются и
покупаются вместе с землей, на которой они живут»,— автор
убедительно показал, чего стоят земельные участки и прочая
«собственность» кхнюм. Через несколько строк Л. А. Седов
внес в вопрос еще больше ясности, добавив, что «в сельском
хозяйстве встречалась и рабская форма эксплуатации кхнюм
(! — В. #.), т. е. обработка ими не принадлежащих им (! —
В. Н.) полей и существование за счет натурального
довольствия» [737, 142].
Если все эти факты верны, кхнюм несомненно относятся
к категории рабов, позиция же самого Л. А. Седова в этом
вопросе, как нам кажется, достаточно точно
охарактеризована Г. Ф. Ильиным, который (имея в виду статью М. Г.
Козловой, Л. А. Седова и В. А. Тюрина) назвал трактовку этими
авторами положения кхнюм в Ангкоре «наглядным примером
отказа признать очевидного раба рабом» [724, 164].
Религиозная история ангкорской Камбоджи, в общем,
подтверждает нашу трактовку камбоджийского общества.
Сначала идет полоса господства индуизма, но индуизма
самобытного, принявшего чуждую Индии форму культа царя-бога.
Цари строили грандиозные архитектурные сооружения,
посвящая их лично себе. Культ царя-бога, постепенно развиваясь,
вызвал появление культа родственников, предков,
придворных царя. В противовес ему знаменем социальных сил,
враждебных существующему строю, стал буддизм хинаяны. Не
индуизм, так и оставшийся чуждым народным массам, а
буддизм превратился в Камбодже в религию, охватившую самые
глубокие низы.
В XII в. в стране происходят крупные народные
восстания. Виднейшие цари этого времени в поисках выхода из
кризиса, в котором, видимо, находилось государство,
пытались опереться на буддизм, но в аристократическом его
варианте— буддизм махаяны. В XIII в. наступает упадок
ангкорской Камбоджи, она теряет свои завоевания и сама
становится объектом вторжения народности тай. В XIV—
XV вв. Ангкорская империя гибнет.
Новая страница истории Камбоджи с XIV в.
характеризуется важнейшими изменениями социальной структуры.
Исчезли прежний тип родственных объединений, храмовые
хозяйства, сложная, разветвленная и многоступенчатая сослов-
но-бюрократическая система. Исчез индуизм, замененный
буддизмом хинаяны. Сформировались единый класс
зависимого крестьянства (из бывших кхнюм и низших слоев
свободного населения) и класс эксплуататоров — крупных
землевладельцев, связанных с государственным аппаратом.
Между этими двумя классами легла четкая сословная грань.
247

Л. А. Седов и его соавторы связывают этот
общественный переворот с изменением типа хозяйства, с заменой
ирригационного земледелия в Камбодже богарным [725, 535].
Не вдаваясь в то, действительно ли переворот в земледелии
имел место, отметим лишь, что аналогичные изменения в
общественном строе происходили и во многих странах, не
знавших господства ирригационного хозяйства. Дело,
по-видимому, не в типах хозяйства, а в переходе от определенных
социальных форм, свойственных преимущественно древности, к
другим, которые назовем пока «средневековыми». Если так,
то в Камбодже «древний» тип общества запоздал — он
родился лишь в начале средних веков. Зато дожил он до XIV в.
Следует ли относиться к этому как к чему-то
невероятному? Но мы с самого начала решили исходить из фактов,
каковы бы они ни были. К тому же возможность
существования в Юго-Восточной Азии в очень позднее время древних
форм классового антагонистического общества признана в
принципе рядом авторов. Даже горячий противник
«рабовладельческой» концепции Ж. Шено находил
рабовладельческий строй в XV в. у южновьетнамской народности тямов
[814, 50]. В Африке, как будет показано ниже, аналогичные
отношения развивались еще в XIX — начале XX в.
Два типа общественного устройства, сменившихся в
Камбодже в средние века, имели каждый свое идеологическое
оформление. Причем любопытно, что последовательность
идеологических форм оказывается здесь прямо
противоположной той, которая имела место в истории Индии.
Древнеиндийское общество кончило буддизмом, средневековое
начало с обновленного индуизма. В Камбодже, напротив,
«древнее» общество имело индуистскую окраску, а
сменившая его стадия общественных отношений открывается
торжеством буддизма.
Сказать, что религиозные системы каждой страны не
обязаны отвечать одному, строго определенному типу
общественного устройства — значило бы дать отмеченному явлению
слишком общее объяснение. Говоря конкретней, в Камбодже
индуизм не имел, в отличие от индийского, глубоких корней
в толще земледельческого населения, был занесен извне,
только приспособлен к наличному социально-экономическому
строю. Поздний индийский индуизм сумел под воздействием
буддизма перестроиться, стать пригодным для
удовлетворения потребностей средневекового общества; камбоджийский
же индуизм, неразрывно сросшийся с реакционным культом
царя-бога, неизменно был враждебен буддизму, бдительно
охранял границу между обеими религиями.
Можно сказать, буддизм при всех различиях эпох и
условий различных стран везде выступал в качестве провозвест-
248

ника средневекового общественного устройства,
средневекового образа жизни и мышления. В этом — общее между ним
и такими же мировыми религиями — христианством и
исламом. Индуизм же и, подобно ему, конфуцианство проявили
способность обслуживать сперва древнюю, потом — правда»
в обновленном виде — также средневековую общественную
структуру.
Три примера — Китая, Индии, Камбоджи—
обнаруживают, как нам кажется, в своей истории сходные этапы
развития. Как назвать эти два этапа — вопрос второстепенный, но
лучших терминов, чем «рабовладельческий строй» и
«феодальный строй», пока, кажется, не придумано.
Страны, самостоятельное развитие которых
было прервано на первом этапе
Некоторые отсталые общества, длительное время
развивавшиеся обособленно, войдя затем — еще в древности — в
контакт с передовыми цивилизациями, лишились
самостоятельности.
Египетское классовое общество к моменту, когда греки,
а затем римляне прочно включили его в круг
средиземноморских цивилизаций, имело за собой уже трех-четырехты-
сячелетнюю историю, однако в социальном отношении еще,
безусловно, не изжило древнюю стадию развития. На первых
порах «единственность» Египетского государства — в силу
факторов отчасти географических, отчасти исторических
(исключительно раннее развитие) — была настолько
значительной, что мы были бы вправе ожидать встретить здесь
совершенно неповторимое своеобразие общественных отношений.
Сравнение древнего Египта с рассмотренными выше Китаем,
Индией, Камбоджей особенно поучительно: оно позволит
установить, имеются ли общие черты в классовых обществах,
еще почти свободных от взаимных влияний.
В. В. Струве и И. М. Дьяконов выделяют Египет в
особый тип древневосточного общества — «с речной ирригацией
и подавляющим господством государственного сектора» [724,
142]. Что же представляет собой «господство
государственного сектора»? Какие формы собственности п эксплуатации
мы здесь встречаем?
Период так называемого Древнего царства поражает
бросающейся в глаза непроизводительной, хищнической
затратой громадных масс людского труда. Мы имеем в виду
строительство пирамид. Характерно: самые грандиозные
постройки относятся не к сравнительно зрелому периоду
развития классового общества, а к его древнейшей, начальной
249

стадии. Напрашивается вывод, что именно в этой стадии
центральная власть была наиболее сильной, а рабочая сила,
которой она непосредственно распоряжалась,— особенно
значительной; иными словами, можно сделать вывод, что
государственный сектор наиболее типичен для ранних, менее
развитых общественных стадий.
В тот период существовала, очевидно, общинная
собственность на землю; известны также обширные царские земли,
земельные владения храмов и частных лиц. Как полагает
исследователь Древнего царства Т. Н. Савельева, в
хозяйствах царей, храмов и знати несомненно применялась
рабовладельческая форма эксплуатации. «Основные работники
этих хозяйств были лишены средств и орудий производства,
работали в „отрядах", находились на хозяйском содержании.
Их можно было продавать и покупать, передавать по
наследству в дар» [733, 207]. С другой стороны, порабощенные люди
считались как бы частью семьи владельца, иногда
наделялись имуществом, «порабощенное население не было еще
отделено резкой чертой от независимого» [733, 208].
Монография знакомого нам по активному участию в
дискуссии И. А. Стучевского [781] начинается с описания
«главной тюрьмы» в Фивах периода Среднего царства. В этой
необыкновенной «тюрьме», тесно связанной с «Ведомством
поставщика людей», содержались люди, обреченные на
тяжелый труд в пользу государства; частью преступники,
частью— «государственные работники», среди них «могли быть
и рабы» [781, 20—21]. Скорее это, пожалуй, не тюрьма, а
трудовой лагерь или работный дом. Аналогичные «тюрьмы»
кроме столицы имелись, как полагает автор, и в других
египетских городах. Работники объединялись в отряды,
действовавшие под наблюдением надсмотрщиков. Им давались
орудия труда, семена, трудовой паек. Когда работник- убегал,
в «тюрьму» заключалась его семья.
Население Египта, по описанию Стучевского, делилось на
две большие группы: свободных и зависимых; труд
последних использовался в домашнем хозяйстве и земледелии; во
втором случае зависимых трудно отличить от свободных.
Однако зависимые эксплуатировались более жестоко,
свободный египтянин мог даже быть переведен в зависимые в
виде наказания. И. А. Стучевский допускает, что категория
зависимых возникла в Египте первоначально «в процессе
объединения нильской долины в результате завоевания, в
результате подчинения общин... власти царя и его
сподвижников» [781, 85]. Зависимые прикреплялись как к царским
землям, так и к землям, принадлежавшим частным владельцам
(подобие илотии).
Позже в древнем Египте наблюдался (в связи с ростом
250

внешних связей) большой приток рабов-пленных. Массы
рабов, поступавших в Египет, частью сливались с зависимой
частью населения. В Египте, замечает И. А. Стучевский, «на
рабов обычно смотрели как на дополнительную рабочую
силу, сливающуюся с местным формально свободным
населением, а в особенности с закрепощенными работниками...
именно поэтому рабов могли объединить в официальных
документах и отчетах с заведомо свободными людьми» [781, 134].
Положение свободных земледельцев, а тем более зависимой
части населения в Египте в каких-то очень существенных
отношениях было, очевидно, так близко к рабскому, что рабы
легко объединялись с этой средой и сливались с ней.
По периоду Среднего царства огромный материал собрал
О. Д. Берлев. Избегая категорических суждений, ни на шаг
не отходя от конкретных данных источников, он достаточно
наглядно показал, что основные производители Египта,
называвшиеся «царскими», фактически представляли
собственность частных лиц, переходили по наследству, присваивались
и отчуждались. «Царскими», т. е. государственными, они
назывались лишь потому, что рассматривались как придаток
к должности хозяина, но особенность социальных отношений
заключалась в том, что сама должность рассматривалась как
наследственная «собственность» [473, 262].
От более позднего периода — Нового царства — также
сохранились данные, что «царские» земледельцы находились
под неусыпным надзором, весь снятый ими урожай
забирался в казну, и лишь после этого, рассказывает И. А.
Стучевский, треть собранного зерна оставалась в казенных
амбарах, а две трети возвращались непосредственным
производителям на пропитание. Власти снабжали также
земледельцев при необходимости посевным зерном, скотом, указывали,
что и где сеять [782, 17—19].
Наряду с «царскими» имелись свободные земледельцы-
воины, имевшие наделы в фактической собственности и
платившие сравнительно небольшой (несколько процентов
урожая) налог. Их земли обрабатывали рабы,
полурабы-батраки, арендаторы. Имелись с древнейших времен и
частновладельческие рабы, считавшиеся, в отличие от «царских»
людей, не должностной, а личной собственностью хозяев. Еще
позже, в Саисский период, в Египте получило широкое
распространение рабство за долги.
Частновладельческих рабов в конце самостоятельного
существования древнего Египта было много, но они всегда,
видимо, уступали по абсолютной численности «царским»
земледельцам. Эти последние были ближайшими предками
основного производящего населения эллинистического, птоле-
меевского Египта, которое, по мнению некоторых исследова-
251

телей [см. 557, 94, 117], эксплуатировалось непосредственно
государством,— т. е. фактически классом частных
собственников, объединившихся в рамках единой государственной
организации и использовавших машину государства в качестве
орудия эксплуатации.
Говоря выше о частной собственности в древнем Египте,
мы везде употребляли термин «собственность» в широком
смысле, имея в виду, что отношения собственности иногда
принимали здесь форму владения, иногда полной
собственности, приближавшейся к своему позднеримскому образцу.
В периоды завоеваний и непосредственно после них можно
говорить о праве владения частных лиц на участки
государственной земли с «царскими» земледельцами, затем владение
переходит в полную собственность. Как состояние
фактического материала, так и теоретическая изученность категорий
собственности не позволяют нам пока выразиться точней.
Используя исследования египтологов, мы брали из них
лишь основные факты, оставляя в стороне концепцию и
терминологию. Теперь оговоримся, что выводы авторов
различны.
Т. Н. Савельева полагает, что в Древнем царстве,
«несомненно, применялась рабовладельческая форма эксплуатации»
[733, 207]. И. А. Стучевский, напротив, пользуется каждым
случаем, чтобы подчеркнуть: зависимые люди всех стадий
истории древнего Египта — не рабы. Рабами, по И. А. Сту-
чевскому, могут быть только чужеземцы, и обязательно
порабощенные полностью. «Тюремную» организацию труда в
древнем Египте он, видимо, считает проявлением феодальной
эксплуатации 1!*.
О. Д. Берлев в работе 1965 г. [472], т. е. писавшейся до
широких дискуссий, употребил для основной категории
земледельцев Египта Среднего царства термин «царские рабы»:
в своей монографии 1973 г. [473] он стремится избегать
каких-либо обязывающих терминов, широко пользуясь
египетскими словами хмуу и др. В конце концов, увидев себя
вынужденным ввести какой-то достаточно обобщающий и в то
же время несущий в себе определенную смысловую нагрузку
термин, он прибег к наименованию части трудящихся «челя-
динцами». Слово «челядинец», как известно, в основе значит
то же, что и «раб», но представляется нам гораздо менее
удачным (древнерусское звучание «челядь» не вяжется с
древним Египтом; кроме того, термин «челядинец» более
расплывчат, чем «раб»).
Представляют интерес рассуждения и древнеегипетских
общественных отношениях К. К. Зельина, сделанные на
материалах птолемеевского периода.
К. К. Зельин следующим образом формулирует свое глав-
252

ное положение: «Подобно тому как и при капиталистическом
строе один принцип свободного предпринимательства,
свободы спроса и предложения проявляется и в отношениях
между представителями господствующего класса, и в
отношениях между рабочими и владельцами капитала, так и в
античном обществе можно проследить господство одного
принципа в самых различных формах и степени — принципа
принуждения» [557, 7]. Вряд ли можно согласиться с таким
полным проведением принципа. Формально основанные на
«свободе предпринимательства» отношения между самими
владельцами капитала в корне отличаются, конечно, от
отношений между владельцами капитала и их рабочими. То же
нужно сказать и о древности: «принцип принуждения», о
котором пишет автор, применявшийся в отношениях между
свободными людьми, коренным образом отличался от
«принципа принуждения», применявшегося к рабам и полурабам.
Но К. К. Зельин, по-видимому, прав, когда пишет:
«Своеобразие социально-экономического развития античных
обществ и заключается в сочетании, казалось бы,
противоположных моментов — непосредственного принуждения,
принимавшего самые различные формы (от прямого захвата земли,
людей и созданных их трудом богатств и до сравнительно
слабой зависимости, выражавшейся в известных ограничениях
свободы или в уплате тех или иных сборов), и отношений,
основанных на договорных началах, на соглашении. Однако
и в отношениях второго ряда мы нередко можем подметить
их принудительный характер, причем принуждение это
является или чисто экономическим, или обусловленным прямым
господством» [557, 8].
Можно согласиться и с мыслями автора о роли древнего
государства в определении общей социально-экономической
тенденции. «Эта политическая организация,— пишет
К. К. Зельин,— система юридических категорий,
охватывавших ту или иную часть населения, и была выражением
экономики. Кому принадлежала власть и в какой мере — до
известной степени определяло направление развития общества»
[557,32].
Далее автор рассматривает исторически возможные
тенденции: 1) власть принадлежит общине (рабовладельческая
тенденция); 2) часть политических полномочий попадает в
руки отдельных лиц, которые получают возможность,
пользуясь ими, экономически подчинить себе других людей
(феодальная тенденция); 3) государство в лице «правящего
сословия» эксплуатирует массу населения через
государственный аппарат.
Последний — третий тип организации К. К. Зельин
находит в птолемеевском Египте. Он специально оговаривает, что
253

не имеет в виду общество «азиатского способа производства»,
хотя, несомненно, данный пункт его рассуждений
перекликается с «азиатской» гипотезой.
На наш взгляд, эксплуатация птолемеевским
государством египетского населения, являвшаяся результатом
сочетания древнеегипетских традиций и греко-македонского
завоевания (эксплуатация завоеванной страны греческой и
эллинизированной общиной), не дает основания выделять для
стран Востока третью, отличную от рабовладельческой и
феодальной, тенденцию развития13. Птолемеевское общество
(кстати сказать, отнюдь не исключавшее частную
собственность и пришедшее постепенно к огромному росту частного
землевладения) было, конечно, несравненно более сложным,
чем, например, спартанское. Но в принципах организации
собственности и эксплуатации между ними есть нечто общее,
позволяющее занести то и другое в категорию различных
вариантов и стадий одной общественно-экономической
формации.
Недостаток схемы К. К. Зельина, по нашему мнению,
состоит в том, что за ее пределами остаются такие категории
древнеегипетского общества, как крупные частные
владельцы—эксплуататоры; мелкие частные собственники — воины;
оторванные от общины, порабощаемые «батраки»; частные
рабы. Как ни мала была численность этих лиц по сравнению
с «царскими» земледельцами, они, несомненно, существовали
на всех стадиях истории древнего Египта. К. К. Зельин
приходит в противоречие с собой, когда то уверяет, будто община
свободных не была отделена «пропастью от эксплуатируемой
ею рабской массы» [557, 7], то признает, что «резкая граница
отделяла нередко раба от свободного» [557, 7]. Но
подчеркиваемый К. К. Зельиным всюду в древнем обществе
«принцип принуждения» точно передает, как нам кажется,
основную внешнюю черту древневосточной и античной
эксплуатации: принцип внеэкономического принуждения, прямого
насилия играл в них первостепенную роль. В этом мы видим
одно из основных отличий древних обществ от средневековых,
где внеэкономическое принуждение, правда, сохранялось, но
экономическая сторона эксплуатации получила гораздо
большее значение.
Из периода до нашей эры перенесемся теперь в XVI —
XIX вв. н. э., когда европейская цивилизация в доколумбовой
Америке, Океании, внутренней Тропической Африке
столкнулась с раннеклассовыми государствами, этими
удивительными заповедниками древнейшего строя, развивавшимися в
изоляции от передовых стран, что дало возможность науке
знакомиться с раннеклассовым обществом не по обрывкам папи-
оусов, а непосредственно.
254

Народы доколумбовой Америки, как выясняется, подобно
народам Старого Света пришли к неолиту и земледелию, за
несколько сот лет до нашей эры — к постройке городов,
примерно с начала нашей эры — к обработке металлов,
выработали независимо от Евразии собственные системы письма,
вступили в период цивилизации, т. е., кажется, сделали все,
чтобы показать нам общность всемирно-исторических
закономерностей и ошибочность теории «диффузии», выводящей все
развитие из одного центра.
Непостижимым своеобразием цивилизаций Нового Света
некоторые считают то, что из трех культурных очагов —
долины Мсхико, района цивилизации майя (граница Мексики,
Гватемалы и Гондураса) и побережья Перу — собственную
металлургическую базу имело лишь Перу. Цивилизация майя
сложилась и пережила свой наивысший расцвет (в период
до IX в. н. э.) в условиях господства каменных орудий.
Мы не видим, однако, в этом факте чего-то, что
опрокидывало бы все наши представления о всемирно-исторических
закономерностях. Древние цивилизации — египетская,
китайская, индийская — с переходом к металлу не начинали, а,
видимо, завершали процесс перехода от первобытнообщинного
строя к классовому. Можно вывести формулу, согласно
которой образование классов и государства приходится на
понимаемый в самых широких рамках период перехода от неолита
к металлическому веку. В первичных цивилизациях оно
начиналось в недрах эпохи неолитического производства. В
таком случае цивилизация майя не составляет большого
исключения.
Последняя работа Р. В. Кинжалова, суммируя то, что
известно об обществе майя, развертывает картину, во многом
знакомую нам по предыдущим примерам. В этом обществе
имелись: три основные социальные группы — знать, рядовые
общинники, рабы; соседская община с явными следами
общины родственной, с периодическим переделом земельных
участков, с частной собственностью на садовые и огородные
земли, платящая подать и подносящая «дары» властям;
специальные участки общинной земли, урожай с которых шел
в пользу, как говорили майя, «наших знатных» [584, 114];
первые деньги (мелочью служили бобы какао); резкая грань
между простыми общинниками и знатью — детально
разработанные родословные знатных людей, живших обычно в
городах, освобожденных от уплаты податей, судившихся по
совершенно иным юридическим нормам, чем рядовые
земледельцы, имевших в своей полной собственности
многочисленных рабов. С рабами (главным образом из пленных)
обращение «было крайне суровым» [584, 129].
Как ив большинстве аналогичных случаев, наука сегодня
255

не располагает конкретными данными, чтобы дать
убедительную социально-экономическую характеристику общества
майя. Не имеется, в частности, «никаких цифровых данных,
которые могли бы дать представление хотя бы об
относительной численности общинников и рабов» [584, 111]. О размере
повинностей, которые несли общинники, также «точных
сведений нет» [584, 116]. Неизвестно поэтому, на чем
основывался автор, утверждая, что «по всей видимости, рабов было
значительно меньше и основу майяского общества
составляли рядовые земледельцы, объединенные в общины» [584,
111], что «земледельцы-общинники были основным
эксплуатируемым классом в майяском обществе» [584, 115]. Первая из
приведенных мыслей автора в книге вообще никак не
обосновывается. Вторую он пытается подкрепить ссылкой на
разнообразие повинностей общинников («сельскохозяйственные
продукты, изделия ремесленников, дичь, рыба, мед, соль и др.»
[584, 115—116]. Ясно, конечно, что подобный перечень,
знакомый ученым (с соответствующими вариациями) по многим
как рабовладельческим, так и феодальным обществам, сам
по себе ничего не доказывает.
В этой связи хотелось бы предостеречь против появления
новой формы догматизма, когда вместо «обязательных» в
прошлом при характеристике древних классовых обществ
определений «преобладание рабского труда» или «феодализм»
также «обязательно» объявлялись бы «основным
эксплуатируемым классом» этих обществ «земледельцы-общинники» 14.
Города-государства Центральной и Южной Америки
несравненно полней, чем скудные сведения о древнеегипетской
или шумерийской цивилизациях, позволяют представить
жизнь первых островков классового общества среди моря
первобытнообщинного варварства, то и дело
захлестывавшего эти островки.
Периоды существования государств южной Мексики были
еще более кратковременными, чем у майя. Цивилизация Тео-
тихуакана сменялась тольтекской, последняя — ацтекской.
Завоевания каждый раз приводили к временному упадку
культуры, но какие-то достижения предыдущих цивилизации
наследовались победителями. Среди роскошных храмов и
дворцов вчерашние общинники во многом оставались
дикарями; у майя, тольтеков и ацтеков сохранялись человеческие
жертвоприношения 15.
Известно, что в обществе ацтеков существовали два типа
земледельцев-общинников, резко отличные друг от друга.
К первому относились 20 свободных, полноправных ацтекских
общин. У каждой кроме наделов, наследственно
закрепленных за членами общины, имелись совместно обрабатываемые
поля, урожай с которых шел на общегосударственные, храмо-
256

вые и общинные нужды. По-видимому, эти общественные
поля все больше превращались в частные владения знати,
занимавшей должности от общинных старост и выше, вплоть
до правителя государства. Эта форма эксплуатации, которую
мы встречаем также у майя (где о ней, правда, сохранилось
меньше сведений), очень похожа на уже упоминавшуюся
древнекитайскую систему землепользования цзин тянь.
Очевидно, есть достаточно оснований полагать, что такая форма
типична для раннеклассовых обществ. Но имелся и другой
вид эксплуатации, прямо связанный с существованием второго
типа общинников.
Завоеватели-ацтеки превратили покоренное население в
данников, оставив ему дома, земли, внутреннее
самоуправление. Было определено, что урожай с части земель идет в
пользу ацтеков. Покоренные общинники трудились на «ацтекских»
землях от 20 до 80 дней в году (в зависимости от того, долго
ли данная община сопротивлялась во время завоевания).
Перед нами, таким образом, одна из примитивных форм
порабощения, когда социальное расслоение в среде
завоевателей и завоеванных еще невелико, товарно-денежные
отношения незрелы, отрыв производителя от средств производства —
земли — не доведен до конца. В таких условиях община
обычно эксплуатируется общиной (фактически, конечно, основную
выгоду от эксплуатации извлекает не рядовая масса
завоевателей, а их верхушка).
Еще наглядней принцип «община эксплуатирует общину»
можно проследить в устройстве государства современников
ацтеков — инков. Это сравнительно немногочисленное племя,
подчинив многие народности, целиком превратилось в
господствующее сословие. Инки не работали, они составляли цоен-
но-служилую знать, отличавшуюся своей одеждой,
прическами, украшениями (огромными серьгами, оттягивавшими
мочки ушей). Опорой господства инков стала фактически
превратившаяся в особое, низшее сословие господствующего класса
верхушка покоренного инками населения. Ее представители
наблюдали за исправным поступлением податей, имели
земельные участки, владели десятками «домашних» рабынь.
Инки весьма свободно обращались с покоренным населением,
переселяя его с места на место, пересаживая с традиционно
принадлежавших ему земель на участки, которые следовало
обрабатывать непосредственно для тех или иных
представителей инкской знати. Ежегодно земля заново распределялась
между членами покоренных общин, чтобы те не «привыкли»
к своим участкам. Такая система подчеркивала отсутствие
земельной собственности у земледельцев. «Их» земля была
собственностью государства, но не бесклассового
общенародного института, а кучки инков-эксплуататоров. Наряду с го-
17 Зак. 3
25f

сударственным сектором существовала уже и реальная
индивидуальная частная собственность членов господствующего
класса (в том числе и низшего его слоя) на земельные
участки.
Выводы, к которым подводит знакомство с доколумбовой
Америкой, в общем, подтверждаются историей Океании.
Нужно лишь иметь в виду, что классовое общество народов
Океании зарождалось в условиях крохотных, удаленных от
остального мира островков, что внесло в общественное
развитие ряд черт исключительного своеобразия: отсутствовала
широкая торговля, ограничена была роль внешних нашествий
и внешних завоеваний. Океанийцы не дошли до применения
металлов, до письменности (не считая загадочных письмен
на о-ве Пасхи). Тем не менее у некоторых островных народов
к моменту прихода европейцев начался и, ускоренный
колониальной экспансией, шел вплоть до полной потери
независимости процесс формирования классов и государств.
На о-вах Тонга, о которых сохранились сравнительно
подробные данные, имелись, например, четко отграниченные друг
от друга общественные группы [подробно см. 329].
Высший слой — правители (верховный и
местные)—состоял из представителей одной группы родственных семей.
Ниже шла знать, которую европейские наблюдатели назвали
«свитой» правителей, их «советниками». На третьем месте —
ремесленники (профессии которых стали наследственными) и
младшие братья представителей знати (в больших
родственных объединениях титул, определявший принадлежность
данного лица к социальной элите, наследовался одним старшим
сыном главы объединения). Еще ниже этажом располагался
«народ», обязанный выплачивать дань правителю и его
родственникам— блюстителям власти — и работавший под их
неусыпным надзором. Закон, насколько о нем можно
говорить в столь примитивном обществе, охранял сложившийся
порядок: никто, не только простолюдин, но и знатный, не мог
избежать службы и повинностей, попытка покинуть своего
правителя каралась иногда смертью.
Генеалогия верховных правителей восходит к X в.;
основатель династии происходил, конечно, «от богов».
Грандиозные сооружения (каменные ворота, в которых только видимая
часть колонны весит 30—40 г), воздвигнутые где-то в XIII в.,
подобно египетским пирамидам Древнего царства, призваны
были постоянно напоминать о могуществе владык.
Потусторонний мир копировал, в сознании туземцев, мир
земной: выше всех там стояли великие боги, имена которых
непосвященным (т. е. всем, кроме жрецов и правителей) не
полагалось знать; за великими богами следовали души
покойных правителей; за ними — души умерших представите-
258

лей знати; ниже —прислужники богов, совсем
внизу--мелкие злые духи. Специальные загробные прислужники
заменяли на «том свете» трудившийся на «этом свете» простой
народ. Путь в рай ему был заказан. В то время как души
правителей и знати следовали в «царство душ», души
простых людей после смерти погибали.
Имелись на о-вах Тонга и «полные» рабы, стоявшие вне
признанного общества, но их было, как считают
исследователи, немного. Эксплуатировались, по-видимому, главным
образом низшие слои «свободного» (прикрепленного к
правителю!) населения, но главные черты отношений собственности
и норма эксплуатации неизвестны.
Можно предположить, что понятие частной собственности
на о-вах Тонга еще не устоялось: так, запасы пищи в доме
мог есть любой вошедший, не считалось воровством взять
чужой платок или другую вещь. О неразвитости отношений
собственности говорит и то, что дань, собираемая с народа,
не была твердо установлена. Однако это отнюдь не было
преимуществом для платящих дань: изъятие прибавочного
продукта, общая масса которого была, несомненно, невелика,
весьма существенно сказывалось на положении простого
народа и иногда приводило к голоду в стране.
Существование на о-вах Тонга государства несомненно,
превобытнообщинные демократические институты фактически
не играли здесь уже никакой роли. Правда, не видно как
будто главного атрибута государства — отделенной от
народа вооруженной силы, но роль ее, по-видимому, играла так
называемая «свита» правителя, выполнявшая функции
аппарата принуждения. Мы видим, что оформление раннего
государства и в данном случае сопутствовало уже возникшей
(хотя и не вполне развитой) частной собственности и
появлению классов (на существование которых указывает не
только наличие рабов, но и подчеркнутое неравенство среди
свободных).
Перед нами, следовательно, никак не общество,
«свойственное» азиатскому способу производства. Но в таком
случае рабовладельческое или феодальное? Советский
исследователь С. А. Токарев справедливо замечает, что «различить
раннерабовладельческий уклад от раннефеодального не
всегда возможно» [329, 152]. Присоединяясь к его выводу,
отметим, однако, что отношения собственности на землю до
прихода европейцев на Тонга, в сущности, неизвестны, нет для
данного периода и никаких признаков эксплуатации,
основанной на владении землей; в то же время эксплуатация
человеческого труда посредством прямого насилия (рабство,
разорительная дань) зафиксирована со всей точностью.
Особенно большое теоретическое значение имеет изучение
17*
259

процесса образования классов и государств в Тропической
Африке. Во-первых, многие африканские народности, хотя и
запоздавшие в развитии и оторванные от передовых народов
Европы, Азии, арабских стран, достаточно тесно общались
друг с другом и были все же связаны постоянной караванной
торговлей с далекими передовыми цивилизациями. Иными
словами, в данном случае перед нами не столь
изолированные мирки, как майя или о-ва Тонга; движение вперед этих
обществ происходило не в одиночестве, а в контакте с
другими народами, что, конечно, типичнее для мировой истории.
Во-вторых, народы внутренних районов Африки стали
доступны для современной европейской науки только со второй
половины XIX в., и последние стадии их самостоятельного
развития проходили буквально на глазах ученых.
Установлено, что уровень материального производства
африканских племен южнее Сахары к моменту возникновения
у них государственности не так уж сильно отличался от до-
колумбовой Америки, о-вов Тонга и древнейших государств
Востока. Правда, африканцы знали железо, но оно обычно
стоило дорого и рассматривалось как драгоценный металл;
медь ценилась еще дороже и шла исключительно на
украшения.
Основой хозяйства у них служило примитивное
мотыжное земледелие. Мотыга африканцев далеко не всегда
обладала железным наконечником, подчас это была просто
палка; применялись также каменные орудия. Даже соха в
Тропической Африке была редкостью. Чаще всего орудия труда
ограничивались топором, тяжелым ножом. Переложная
система земледелия, требовавшая коллективных усилий,
задерживала распад общины 16.
Некоторые народности Тропической и Южной Африки
сохранили до XX в. первобытнообщинный строй. У многих
других он был в основном изжит. Как выглядят первые
устойчивые ячейки классового общества, видно на примере
городов-государств йоруба, существовавших на территории
современной Нигерии и описанных Н. Б. Кочаковой [606].
Йорубский город-государство, который мы рассмотрим на
примере Ойо,— прежде всего крепость, окруженная рвом и
глинобитной стеной; его население — десятки тысяч человек.
Деревни, окружающие город, имели немного постоянных
жителей, большей же частью в них жили горожане во время
обработки своих земельных участков. Иными словами,
деревни представляли собой лишь хозяйственные базы города.
В городе совершались религиозные обряды, в нем постоянно
находился правитель.
Последний обожествлялся; никто не смел смотреть ему в
лицо, на его похоронах приносились человеческие жертвы.
260

Ниже стояли расположенные в иерархической
последовательности носители наследственных титулов: члены высшего
совета Семи, правители подчиненных городов, придворные*
представители средних и низших звеньев аппарата власти до
глав общин включительно. Разные социальные категории
отличались друг от друга домами, одеждой, украшениями,
манерой держаться. Знатного человека всегда сопровождали
слуги, домочадцы, рабы; он имел право прогнать с любого
места человека, стоящего ниже его, запросто отнять чужое
имущество. Младший, обращаясь к старшему, должен был
падать ниц, посыпать голову пылью. Ниже титулованной
знати стояли рядовые свободные, члены родственных
объединений— общин. Еще ниже, за рамками официальной
социальной организации,— рабы. Таким образом, данная
общественная структура очень напоминает ту, с которой мы
познакомились хотя бы на примере о-вов Тонга.
Пост правителя йорубского города-государства
принадлежал одному родственному объединению и наследовался в
пределах этого объединения; преемник умершего правителя
избирался советом Семи из нескольких представлявшихся
кандидатов. Совет Семи, заседавший ежедневно, был
совещательным органом правителя, давал своим одобрением
силу его приказам, имел право принудить неугодного совету
правителя к самоубийству, послав ему роковой знак
(например, яйца попугая)—символ того, что «народ» отвергает
своего владыку. Глава совета Семи имел собственный штат
чиновников. В городах-государствах йоруба возник род
двоевластия, выражавшийся в том, что правитель, опираясь на
лично преданных ему рабов, формировал из них органы
государственной власти, противопоставляя их совету Семи и
другим учреждениям, выросшим непосредственно из
переродившихся институтов родового строя. Был случай (в 1775 г.),
когда правитель Ойо, получив от совета Семи яйца попугая,
вопреки традиции отказался их принять и сам казнил главу
совета Семи вместе с его семейством [606, 149].
Имелись все атрибуты государства: аппарат управления,
суд, 150 профессиональных палачей и полицейских,
существовали обособленные воинские части — конница знати,
титулованная гвардия правителя. Параллельно с официальной
государственной машиной у йорубов существовали тайные
союзы мистического характера, связанные строгой
дисциплиной и круговой порукой. Они терроризировали население,
накладывали штрафы, выносили и приводили в исполнение
смертные приговоры; через совет Семи (члены которого
входили в тайный союз) контролировали правителя. Тайные
союзы представляли собой зачатки государственности,
возникшие на самой ранней стадии генезиса государства. Чтобы
261

поставить вольного общинника в бесправное, подчиненное
положение, приучить его к новым для него отношениям гнета
и рабской покорности, требовалось терроризировать его,
загипнотизировать волей потусторонних сил. Тайные союзы
выражали интересы той части знати, происхождение которой
было наиболее древним и связанным с родовыми
институтами. Союзы знати, противопоставляющие себя остальному
обществу,— явление обычное у народов, вступавших в стадию
формирования антагонистического общества в Африке и в
Океании.
Можно ли предположить, чтобы довольно сложное и
обособленное от народа государство йорубов было надстройкой
над неантагонистическим общинным базисом? Чтобы ответить
на этот вопрос, необходимо обратиться к отношениям
собственности.
Земля у йорубов считалась общей собственностью, данной
богом, не подлежащей продаже. «Земля,— констатирует
Н. Б. Кочакова,— не смогла стать предметом купли-продажи
в условиях неразвитости товарных отношений, изобилия
необработанных девственных земель, при наличии достаточно
крепкой общины. Общая площадь обрабатываемых земель
определялась тем, какое пространство можно было вручную
отвоевать у леса» [606, 72]. Так, более обильный и надежный
материал, чем, скажем, относящийся к древнейшему Китаю
или Египту, сразу позволяет установить, с чего начиналась
легенда о монархе — единственном собственнике земель.
Фактически земля принадлежала, общине-городу или, более
непосредственно, общинам родственников, а главы общин и в
конечном счете верховный правитель формально представляли
эту собственность, распределяли ее от имени коллектива.
Действия правителя ограничивались традицией,
общественным мнением, наконец, созданными при первобытном строе
институтами, включая совет Семи; правитель, протянувший
жадные руки к общинной земле, рисковал получить яйца
попугая.
Несмотря на то что доходы с земли теоретически должны
были быть общими, на практике в рассмотренных нами
примерах они уже переходили в частные руки. Прежде всего,
это относится к так называемым дворцовым землям
йорубов. В распоряжении «дворца» постоянно находилась какая-
то определенная часть земель, обрабатываемая посаженными
на землю рабами и — в порядке повинности — свободными
общинниками. По идее, доход с дворцовых земель должен
был идти на общественные нужды, главным образом на
управленческие расходы города-государства. Однако
правитель, пользуясь наследственным характером своей власти и
все большей свободой от контроля общины, эксплуатировал
262

дворцовые земли в свою личную пользу и в пользу своей
многочисленной родни. Вдобавок все свободное население
обязано было платить каждому правителю — в центре и на
местах — ежегодную дань в виде «подарков». Размер
подарков не регламентировался — обстоятельство, подчеркивающее
патриархальный, умеренный характер даннической
эксплуатации на первой стадии классообразования; но тот же порядок
взимания дани по мере усиления власти правителя превращал
подданного в беспомощный объект произвола власти.
Правитель города-государства имел право на половину доходов
местных правителей, включая их военную добычу
(фактически он получал меньше половины, так как часть доходов
местные власти утаивали). Таким образом, эксплуатация
рядовых общинников служила одним из источников обогащения
правящей верхушки.
Вторым ее важнейшим источником была эксплуатация
рабов. Роль их, как показывает Н. Б. Кочакова, была
огромна (и тут мы снова видим, что значит сравнительная
полнота и достоверность источников). У йорубов рабы жили,
правда, с хозяевами, но им (рабам) поручалась самая трудная
работа, например расчистка целины. Обычай запрещал
обращать в рабство соплеменников, все рабы в Йорубе были
захваченными в плен или купленными чужеземцами; если
житель Иорубы за преступление обращался в рабство, его
немедленно продавали за рубеж, оставаться рабом на родине
он не мог.
Однако вопреки строгости традиции в йорубских городах-
государствах существовала и категория фактических рабов-
соплеменников— так называемые «должники». Они
эксплуатировались как простые рабы, отличаясь от них лишь тем, что
имели право после выплаты долга восстановить свой
прежний статус. Конечно, «должники» цеплялись за это свое
последнее отличие от рабов, всегда категорически отвергая
причисление их к этой категории. Класс рабов, в
социально-экономическом отношении единый17, юридически распадался,
таким образом, на две четко отграниченные социальные
группы: рабы (чужеземцы) и «должники» (йорубы).
Предположение же, согласно которому обе эти группы
«представляют собой переходные формы, два источника
формирования складывавшегося класса феодально-зависимого
крестьянства» [606, 129], ничем не подтверждается.
Тенденция развития йорубского общества, как свидетельствуют
факты, состояла, наоборот, в росте количества рабов и
интенсификации эксплуатации. В начале XIX в., по утверждению
некоторых путешественников, рабы составляли 2/3 населения
Иорубы [см. 606, 117]. Если даже это преувеличение,
показательно все же, что могла появиться такая цифра. Н, Б. Коча-
263

кова не сомневается, что в хозяйствах богатых и- знатных лиц
трудились сотни рабов [606, 121 -—122]. Рабов «имело
практически каждое домохозяйство» [767, 27] 18. В связи с ростом
торговли в середине XIX в. рабский труд стал использоваться
и для производства товаров.
На месте маленькой деревеньки возник новый центр—
Ибадан, население которого к началу XX в. достило 175 тыс.
человек. Здесь у власти вместо наследственного правителя
стоял совет глав родственных объединений; исполнительную
власть осуществляли два консула — гражданский («отец
города») и военный («господин войны»). Город вырос на
работорговле. Тот же путь развития проделал город-государство
Бенин. Большинство титулов, связанных с государственным
аппаратом (кроме «священного» правителя и членов совета
Семи), даже не были здесь наследственными; получение их
требовало крупных денежных взносов. Фактическая власть,
сила богатства все больше занимали место происхождения
и традиций.
Особенно характерный тип высокого развития рабства
дала Дагомея. Здесь сложилась деспотическая монархия с
мощным полицейским аппаратом, состоявшим из рабов.
Господствующий класс общества был сплочен как единая военная
организация рабовладельцев и работорговцев. В начале XX в.
в Дагомее существовали работавшие на экспорт крупные
царские хозяйства, основанные на рабском труде [767, 64].
Некоторые историки считают явления конца XIX — начала
XX в. как бы случайными, возникшими в результате
механического влияния европейской торговли и работорговли
предшествующих веков. Однако влияние европейской
работорговли, несомненно очень сильное, проявлялось через
развитие тех или иных собственно африканских институтов. Нам
достаточно в данном месте констатировать, что при
определенных благоприятных условиях (рост внешней торговли,
большой приток рабов) рабовладельческие отношения в
раннеклассовом обществе имеют тенденцию к бурному росту.
Тогда оказываются возможными такие необычные для
рассмотренных нами обществ явления, как рабовладельческие
латифундии, а в сфере политической надстройки — развитые
аристократические республики. Это уже признаки не
раннеклассового, а зрелого рабовладельческого общества, но в
Африке, захваченной европейскими колонизаторами, оно так и
не успело развиться.
Тут необходимо небольшое историографическое
отступление. Среди советских африканистов, много сделавших и
продолжающих делать для правильного понимания проблем
Африки, сильна склонность объявлять раннеклассовые общества
африканских народов непременно феодальными. Особенно
264

в 50-х — начале 60-х годов в работах по Африке то и дело
встречаются примеры, когда указанная тенденция, на наш
взгляд, мешает объективной подаче материала.
Сошлемся хотя бы на одну работу нашего маститого
африканиста Д. А. Ольдерогге — о ранних государствах
Западного Судана. В ней упоминаются массы рабов, не только не
владевших землей, но даже не имевших права жениться [689,
100], а заголовок статьи: «Феодализм в Западном Судане».
Упомянув, в частности, что об общественном строе одного из
суданских государств — Борну — практически ничего не
известно (неизвестно даже, имелся ли там господствующий класс,
и если да, то какой именно), автор оформляет этот вывод
в следующих словах: «К сожалению, о феодальных (! —
В. Н.) порядках этого древнего государства, возникшего, по-
видимому, еще в X в., мы осведомлены гораздо хуже, чем
о Сонгаи и Хауса» [689, 101]. Именно на почве таких
обобщений выросла теория всеобъемлющего феодализма
африканиста Ю. М. Кобищанова.
Во второй половине 60-х — начале 70-х годов появляются
работы более осторожные, отдельные авторы мужественно
пытаются преодолеть предвзятость концепции. Так, автор
«африканской» главы в учебнике «История стран Азии и
Африки в средние века» Н. Г. Калинин дает обществам Мали
и Сонгаи уклончивую оценку, характеризуя существовавший
в них строй как переходный от рабовладения к феодализму
[см. 572, 332, 335], пишет, что в общественном строе городов-
государств йорубов «сосуществовали элементы феодальных
отношений, родо-племенного строя и рабовладения» [572,
340]. Н. В. Кочакова, суммировавшая массу фактов о
городах-государствах йорубов, вступила в 1968 г. фактически в
прямой спор с «феодальной» концепцией, впрочем, как нам
кажется, в то время не до конца осознав это. В ее статье
1970 г. факт разрыва с традиционной концепцией уже
осознан: Н. Б. Кочакова указывает, что в работах И. И. Потехи-
на, И. А. Сванидзе, А. С. Орловой отсутствует материал,
подтверждающий существование монопольной земельной
собственности. «Ранее автор данной статьи,— пишет она также о
себе, имея в виду книгу 1968 г.,— ошибочно употреблял
термин „верховная собственность на землю" в выводах о
социальной структуре йорубского общества, хотя это вступило в
противоречие со всем анализируемым материалом» [767, 48].
Мы вполне разделяем критические мысли указанной
статьи Н. Б. Кочаковой и можем добавить, что в ее работе
1968 г. имелись и другие выводы, расходящиеся с собранным
ею же фактическим материалом. Это относится главным
образом к унаследованному от традиционной концепции
нежеланию взглянуть открытыми глазами на многочисленные сви-
265

детельства о рабах. Этот недостаток, впрочем, не до конца 19
преодолен в статье 1970 г., так что редактор сборника
Л. Е. Куббель (сам, кстати, сторонник «феодальной»
концепции) имел основание отметить: «Отдельные авторы могут
воспринимать складывавшиеся в тех или иных случаях формы
эксплуатации как близкие к рабовладельческим. Так могут
рассматриваться, например, и йорубские общества,
описываемые Н. Б. Кочаковой... В возможном споре об экономическом
содержании этих общественных структур могут быть
выдвинуты аргументы как в пользу феодальной, так и в пользу
рабовладельческой „версий". Можно обратить внимание и на
то, что указанные общества Бенинского побережья
обнаруживают многие из тех черт, которые часть советских историков
считает характеризующими именно рабовладельческую
формацию» [767, 6]. Добросовестная, объективная постановка
вопроса.
* * *
Отметим теперь некоторые общие черты в рассмотренных
нами примерах образования классового общества и
государства в различных странах и регионах.
Во всех случаях классовое общество возникало либо на
последней стадии неолита, незадолго до открытия обработки
металлов, либо вскоре после того, как переход к
металлическим орудиям уже произошел. Сравнение данных,
относящихся к различным, не связанным друг с другом, иногда вовсе
изолированным центрам, показывает, что нигде государство
не возникло раньше появления частной собственности и
классов; во всяком случае, нет никаких фактов в пользу такого
предположения. Ни в одном случае мы не обнаруживаем
верховной государственной (или царской) собственности на
землю (повсюду наряду с частной распространена была
общинная собственность). Сильнейшие пережитки родовой
организации характерны для всех рассмотренных обществ.
Во всех случаях, на ранних стадиях классового общества
обнаруживается особенно большая роль коллективных
(нередко это означает: государственных) форм эксплуатации.
Методами эксплуатации служат прямое насилие (подчинение
и обложение данью целых общин, государственные трудовые
повинности), резкие сословные различия (ранги, касты), с
которыми сосуществуют частновладельческая эксплуатация
(индивидуальные рабыни, рабы-пленные) и формы
порабощения непосредственно экономического происхождения
(«должники»). По мере роста товарно-денежных.отношений
удельный вес категорий, связанных с частным владением,
возрастает.
266

В общих чертах классовая структура всех описанных выше
обществ такова:
1) Эксплуататоры, не только владеющие личными рабами,
но и имеющие право на присвоение продуктов труда людей,
коллективно подчиненных государству-общине (илоты), а
также использующие полуэкономические методы
эксплуатации свободных бедняков;
2) Промежуточный класс мелких свободных владельцев
земли и рабов, т. е. воины, составляющие непосредственную
опору крупных собственников;
3) Эксплуатируемые, в свою очередь делящиеся на три
группы:
а) «полные» рабы (как пленные, так и «должники»,
осужденные преступники, покупные рабы и т. п.) — лишенные
средств производства, личной свободы и прав;
б) «илоты» — лишенные личной свободы и прав и
фактически также средств производства, но сохранившие все же
со средствами производства какую-то внешнюю связь;
в) «кармакары» (позволим себе употребить этот
индийский термин, как и греческий термин «илоты», по отношению
ко всем странам древности) —лишенные средств
производства, но имеющие еще остатки личной свободы и каких-то
прав.
В ранний период существования древних обществ чаще
встречаем две первые прослойки; по мере роста
товарно-денежных отношений вторая прослойка (б) сокращается за
счет первой (а) и особенно за счет третьей (в). Иными
словами, постоянная тенденция направлена на усиление
порабощения, на отрыв производителя от средств производства.
Роль прямого насилия как ведущей формы эксплуатации при
господствующем во всех рассмотренных нами^примерах
способе производства неизменно сохраняется.
Это, в общем, совпадает с той классификацией, которую
находим в ряде работ И. М. Дьяконова20.
Магистральная дорога всемирной истории
Изучение более или менее изолированных цивилизации
было удобно, так как позволило отвлечься от факта внешних
влияний. Но, конечно, типичным для всемирной истории
является развитие стран, находящихся в постоянном тесном
контакте друг с другом.
Система взаимосвязанных цивилизаций, группировавшихся
сначала вокруг Двуречья, расширяясь на Запад, достигла
Средиземного моря, породив одну за другой высокоразвитые
цивилизации финикийцев, греков и римлян, после чего центр
древней истории переместился в Италию.
267

Общественный строй западных государств не служит для
нас предметом исследования; напомним лишь, что концепция
рабовладельческого строя в древности была в свое время
разработана именно на основе греко-римской истории, в то
время как концепция рабовладельческого строя на древнем
Востоке была развита на фактах главным образом истории
Двуречья. Финикийское общество, даже по мнению такого
противника «пятичленной» периодизации, как Г. А. Мелики-
швили, также относится к типу рабовладельческих.
Можно кратко сказать, что достижения современной
науки подтверждают: истории, например, Двуречья были
свойственны те же основные закономерности, что и истории Китая,
Индии и других стран.
Правда, даже при значительной изученности (по
сравнению с Китаем или Индией) древней истории Двуречья
необходимо все же все время иметь в виду, что многое в ней до
сих пор неизвестно, обо многом приходится говорить лишь
предположительно.
Бесспорно, цивилизация сложилась здесь в период
перехода от камня к металлу, т. е. на той же стадии, что и во
всех известных нам примерах; спецификой Двуречья было
относительно раннее и быстрое распространение
металлических орудий. Известную особенность имело здесь и развитие
'классового строя: государственный сектор в экономике
принял форму храмовых хозяйств. Наделы храмовой земли
выделялись представителям администрации (господствующий
класс) и воинам (рядовые свободные); известны случаи,
когда их земли обрабатывались трудовыми отрядами во главе
с надсмотрщиками (ученые с трудом находят какую-либо
разницу между работниками этих отрядов и рабами).
Государственно-храмовой сектор разросся при III династии Ура
(около 2000 г. до н. э.) до чудовищных размеров. Работники-
гуруши не имели наделов, не вели собственного хозяйства, у
них отнималось за небольшой паек все их рабочее время.
В экономическом отношении (а также, вероятно, в правовом)
они не отличались от рабов. По существу, государство
III династии Ура служит классическим образцом как
гипотетического азиатского способа производства, так и
теоретически чистого, очищенного от примесей рабовладельческого
строя: государство (машина насилия) служит основным
орудием эксплуатации, труд носит рабскую форму. Иными
словами, чистый азиатский способ производства и чистые
рабовладельческие отношения, оказывается, полностью совпадают.
Но даже в период III династии Ура мы не имеем права
отрицать, что рядом с государственным хозяйством в Двуречье
могли существовать хозяйства свободных общин, хотя
источники не сообщают о них никаких данных.
268

После крушения бюрократической машины III династии
Ура все большее распространение получает индивидуальная
собственность на средства производства; господствующий
класс получает основной доход не как прежде — из казны,
а живет за счет собственных хозяйств. Известно, что на
землях знати работали издольщики, иногда рабы. Рабский труд
применялся главным образом в домашнем хозяйстве и
ремесле, высвобождая рабочую силу свободных членов семьи для
работы в земледелии. Положение лиц, оторванных от общины
и обрабатывавших чужие наделы за натуральный паек,
несомненно, было близко к рабскому.
Советская исследовательница Н. В. Козырева следующим
образом описывает одну из политических ячеек древнего
Шумера — Ларсу — в период около 1800 г. до н. э. [593]. Это
был крупный по тем временам город-государство,
управляемый наследственным правителем, население его составляли
преимущественно ремесленники и «служащие». Разбросанные
вокруг города поселки играли роль земледельческих и
животноводческих баз. Горожанин обычно имел участок земли,
считавшийся служебным наделом, но фактически переходивший,
вместе с должностью, по наследству. По большей части
подобные наделы сдавались в аренду (из источников не вполне
ясно, кому — может быть сельским общинникам, также
жившим вблизи города). Хотя доходы и цены исчислялись в
серебре, последнего в обращении было мало, большинство граждан
не имело денег. Не было у них, как правило, и скота.
Горожанин с семьей жил за счет того, что давали ему (обычно
натурой) земельный надел, служба государству-общине,
ремесло. Обычный рацион составляли хлеб, овощи, фрукты,
мясо ели лишь по большим храмовым праздникам. В случаях,
когда житель Ларсы не мог свести концы с концами,
ему оставалось продавать на полурабских условиях свой
труд, либо влезть в долги, а там и вовсе продаться в
рабство.
При низком уровне производства большое значение
должно было иметь наличие в семье одного или нескольких
рабов. Раб значил для шумерийской семьи примерно то же, что
лошадь для дореволюционного русского крестьянского двора
(«безлошадные» считались горемыками).
Над довольно ровной массой средних слоев возвышалась
группа богатых семей, часто (но не всегда) связанных с
высшей властью. Они владели домами, драгоценностями
(серебром), земельными участками в городе и вне его (в
последнем случае, указывает Н. В. Козырева, не вполне ясно, как
оформлялась и насколько полной была их собственность на
пахотные поля). У этих семей имелись и стада овец. В их
хозяйствах трудились рабы, батраки, арендаторы.
269

Рабы в Ларсе делились на две категории: большинство
из них составляли постоянные рабы (чужеземцы, попавшие
в плен либо купленные), меньшинство — «временные» —
местные жители, очутившиеся в долговой кабале (формально —
до уплаты долга).
Вне города примерно треть пахотных земель находилась
в распоряжении государственных хозяйств и обрабатывалась
лицами, видимо, не имевшими права покидать место своей
работы, сдававшими все зерно государству, не
располагавшими собственными средствами производства и
находившимися на пайке; от других рабов они отличались тем, что
имели семьи. Остальная земля, видимо, принадлежала сельским
общинам или являлась индивидуальными наделами жителей
города.
Такова, видимо, картина древнего общества на большей
части его исторического пути: разобщенное на ячейки-полисы,
в основе натуральное и бедное, военизированное, с большой
ролью личной зависимости; с сильным государственным
сектором, но и с наличием уже определенных форм частной
собственности, наиболее полной из которых являлась
собственность на раба-чужеземца. Ко всему этому надо, очевидно,
добавить влияние общинных связей и родовых пережитков:
в приведенном выше примере их не видно, но известно (из
многих источников), что вся жизнь в древности была
опутана ими.
Мы нашли на разных стадиях развития общества в
Двуречье те же социальные категории, что и в рассмотренных
выше обществах Китая, Индии, Африки. Сходную картину
мы видим в греко-римском мире. На ранней стадии
цивилизации преобладает эксплуатация покоренных общин
завоевателями (илотия); эти формы встречаются не только в
Спарте и в Фессалии, но и в ряде других греческих
государств, что проливает свет на процесс возникновения
классовых обществ во всей Греции. Нечто подобное встречаем и
в раннерабовладельческом римском обществе (патриции и
плебеи).
Первоначальные формы разлагались по мере роста
товарно-денежных отношений и индивидуальной собственности;
бывшие илоты добивались равноправия со свободными;
вместе с тем по мере разложения общины часть свободных
переходила в разряд иногда полурабов типа индийских карма-
каров, иногда — полных рабов. В Греции и Риме борьба
свободных низов против порабощения привела к победе: этот
канал роста рабовладельческих отношений был закрыт. В
условиях высокого развития товарного хозяйства в
средиземноморском мире господствующий класс смог сделать основой
рабовладельческой экономики вместо порабощения соплемен-
270

ников труд пленных чужеземцев и налоговое ограбление
покоренного населения провинций.
Некоторые исследователи (Е. М. Штаерман, Г. В. Корана-
швили) считают античный путь — путь Греции и Рима —
столь своеобразным, что объявляют греко-римский мир
отдельной формацией, в корне отличающейся от обществ
древнего Востока. Коранашвили, вступивший в дискуссию, когда
она длилась уже несколько лет, высказался в том духе, что
все приведенные до этого доказательства азиатского способа
производства выглядят неубедительными (с этим мы как раз
согласны.— В. #.), различие же между древним Востоком
и античностью нужно, по его мнению, выводить из коренного
отличия в надстроечных явлениях [см. 598; 725, 638—671].
Несомненно, политическая и идеологическая надстройка
греко-римского общества отличается от древневосточной:
нигде, кроме Греции и Рима, мы не видим такого развития
демократических идей и институтов. Разница не только в
надстройке: принципиально важно, что свободные в Греции и
Риме были избавлены от угрозы превращения в рабов;
именно это послужило базой той высокой степени гражданского
сознания, духовной культуры, которая была достигнута
античностью. Но обязательно ли это значит, что античность и
древний Восток — две различные общественно-экономические
формации?
По-видимому, древность, когда народы в разных уголках
земли вступают на тернистую тропу цивилизации без тесных
или каких-либо вообще связей между собой, можно считать
временем наибольших различий в их истории. Напомним про
такую исключительную особенность Индии, как кастовый
строй, или про большое своеобразие, делающее ее
непохожей на все остальные религиозные системы древности,
идеологии Китая — конфуцианства. Признать ли эти отличия
результатом существования особых «индийской» и «китайской»
формаций? Или счесть указанные особенности не столь
важными, как разница между Грецией и Римом, с одной стороны,
и остальными странами — с другой? Где критерий?
Если же обращать внимание не на различия, а на общие
черты, то увидим следующее. Греческому и римскому
обществу, как и древневосточному, свойственно деление на
свободных и рабов; свободные делятся на крупных собственников --
эксплуататоров и среднюю прослойку — воинов; свободные
низы разорялись, все больше сближаясь с рабами; в ранний
период широко были распространены формы илотии.
Древний принцип — община эксплуатирует общину — нашел в
греко-римском мире свое отражение в виде существования
рабовладельческого полиса, угнетающего завоеванное сельское
общинное население, а также население подчиненных городов.
271

Такого уровня развития демократии, какого она достигла
в Афинах, в странах древнего Востока мы не видим, но
некоторые черты государственного устройства, сходные с греко-
римскими институтами, можно найти и в пережитках
общинного строя в Двуречье, и в республиках древней Индии. С
другой стороны, освобождение греческого и римского
населения от угрозы порабощения также можно считать временным:
при империи, в первые века нашей эры, в Римском
государстве установилась система столь жестокого угнетения всего — в
прошлом зависимого или свободного, безразлично —
населения, что, пожалуй, Римская империя времен Диоклетиана
могла бы с успехом сойти за более «чистый» образец
общества азиатского способа производства, чем, скажем, ханьский
Китай21.
Античная цивилизация периода расцвета резко отличается
от древневосточной, но выросла она, без всякого разрыва, из
общественных отношений, удивительно похожих на
древневосточные. По нашему мнению, это совсем не значит, что
восточные страны на всем протяжении их древней истории
можно, в отличие от средиземноморских, определять как «ранне-
рабовладельческие». Будем исходить из реального положения:
мы не знаем, какой уровень рабовладельческого развития
необходим для того, чтобы признать социальные отношения не
«ранними», а «зрелыми» или «поздними». По-видимому,
достаточно, чтобы рабовладельческие отношения развились до
такой степени, чтобы обеспечить самостоятельный переход к
следующей, феодальной формации.
Выше было показано, что в Китае, Индии и других
относительно обособленных странах переход от
рабовладельческого этапа к феодальному происходил самостоятельно и почти
одновременно со средиземноморским миром. Очевидно,
рабовладельческие отношения древнего Китая или Индии
независимо от внешних влияний прошли стадии расцвета и упадка,
подготовили переход к феодализму22. Неверно, следовательно,
что древневосточное общество до конца было раннерабовла-
дельческим, неразвитым рабовладельческим и т. п. Верно
лишь, что, хотя все древние цивилизации «отработали»
полную «норму» рабовладельческого развития, все же в Греции
и Риме развитие это достигло особенно высокой точки23.
Этим выводом о принципиальном единстве пути
человечества на ранних стадиях классового общества отнюдь не
противоречит тот факт (на него ссылаются некоторые наши
оппоненты), что многие народы Земли, может быть
большинство,— германцы, славяне, японцы, корейцы, кочевые
народности Центральной Азии — перешли от первобытнообщинного
строя прямо к феодальному.
С нашей точки зрения, проблема ясна. Никто из марксист-
272

ских авторов (вопреки отдельным утверждениям в ходе
современной дискуссии) никогда не отрицал, что многие народы
минуют целые стадии общественного развития, поскольку они
заимствуют материальную культуру, опыт и идеологию
передовых стран. В наше время пишут о некапиталистическом
пути развития, в средние века можно говорить о
нерабовладельческом пути многих народов.
Любопытно в то же время отметить (на это указывал уже
И. М. Дьяконов), что первые стадии классового общества
народов, вступивших на «нерабовладельческий путь»,
разительно похожи на раннерабовладельческое общество. Так,
Киевское государство до крещения Руси имело определенные
рабовладельческие черты24. В нем наблюдается борьба
рабовладельческой тенденции (Игорь, Святослав, молодой
Владимир) с феодальной (Ольга, Владимир второго периода его
правления). Сходные стадии встречаем и в других
феодальных странах. Однако это не дает, на наш взгляд, права
называть указанный кратковременный переходный период
рабовладельческой формацией (как это делает, например,
В. И. Горемыкина) 25 или полагать, что этот период не
принадлежит ни к какой формации (как делал, например,
А. И. Неусыхин [см. 725, 616—617]).
По нашему мнению, переходные периоды подобного рода
нужно рассматривать как в конечном счете часть феодальной
формации. Как рождающийся человек проходит в зародыше
все стадии биологической эволюции, так рождающееся из
первобытного строя новое общество, даже если оно шагает
сразу к более высокой ступени, проходит предварительно
рабовладельческую стадию, но лишь в ее самых ранних
проявлениях.
Мы нашли примеры рабовладельческих обществ в
древнем, средневековом и новом периодах всемирной истории, но
не видели ни одного случая феодального развития в древнем
мире. Остается заключить, что перед нами действительно две
последовательные исторические стадии. Иными словами, так
называемые «феодальные» отношения в древности — плод
ошибочной трактовки фактов и (или) произвольного
толкования соответствующих социально-экономических категорий
(особенно крепостничества в древности). В то же время нигде
в конкретной истории мы по-прежнему не встречаем
азиатского способа производства.
Никакие опровержения «по частям» (мы в данном случае
даже не говорим о том, насколько они убедительны сами по
себе) не в силах показать неправильность общей картины
мировой истории, отраженной в «пятичленной» периодизации.
Происходит нечто подобное тому, что имеет место при
знакомстве с большим художественным полотном. При взгляде
18 Зак. 3
273

на него с близкого расстояния четко выступают отдельные
мазки, познается, так сказать, «технология» творчества,
полнее знакомство с отдельными деталями, но ускользает общая
композиция картины. Может сложиться даже впечатление,
что она представляет собой не более чем нагромождение
мазков, деталей, частностей. И только отступив подальше,
охватив все полотно общим взглядом, можно понять и
оценить его. Так и для периодизации всемирной истории и
истории Востока не придумано еще инструментов и
сенсационных научных методов, которые смогли бы сделать ненужным
общий взгляд на основные формы и этапы конкретного
исторического процесса.
Однако наш анализ в то же время показывает, что в
научной литературе применение «пятичленной» формулы к
реальной истории имеет определенные слабости.
«Рабовладельческий строй», «раб» — эти понятия часто понимаются слишком
узко, в то время как категории «феодализм», «крестьянство»,
«крепостничество», «община» трактуются слишком широко.
Поэтому некоторые конкретные общества, явно
принадлежащие к рабовладельческому типу (Камбоджа, Тропическая
Африка), без достаточных оснований объявляются
феодальными. Неубедительность такой трактовки создает почву для
критики «пятичленной» формулы.
Вторым важнейшим моментом (помимо вопроса о
распространении рабовладельческой формации), стоящим на пути
признания единого пути развития Востока и Запада, является
достаточно сложная проблема генезиса капитализма в
азиатских странах. Развитие в этих странах капитализма
явственно обозначилось лишь после сильнейшего воздействия на
восточное общество европейско-американского капитала.
Неоднократные дискуссии о времени зарождения
капиталистических элементов в странах Востока обнаружили тенденцию
(особенно проявившуюся у ряда китайских историков)
отнести появление «первых ростков» капитализма и формирование
современных наций на Востоке к возможно более раннему
периоду. Однако достаточных доказательств того, что в
какой-либо азиатской или африканской стране можно говорить
о капиталистическом укладе хозяйства ранее XIX в., до сих
пор, по нашему мнению, не приведено. Недоказанной
осталась и более гибкая гипотеза, выдвинутая советским
академиком Н. И. Конрадом и другими историками культуры, о
так называемой эпохе Возрождения на Востоке (чуть ли не
с VIII в.). Если под «Возрождением» понимать вполне
определенное явление, корни которого лежат в общественных
сдвигах, непосредственно предшествовавших становлению
капиталистического производства, то такую эпоху в истории
стран Востока до XIX в. вряд ли можно найти26.
274

Позднее появление капитализма на Востоке и его слабость
в большинстве стран дают пищу для утверждении об
«органической неспособности» специфического восточного
общества породить капитализм. Высказываются мнения, что
капиталистические отношения если и были на Востоке, то
занесены из Европы.
Однако подобная точка зрения является чисто
гипотетической, умозрительной. Совершенно очевидно, что вторжение
иностранного капитала прервало естественное саморазвитие
восточных обществ, изменило характер их эволюции. В то
же время для ряда азиатских стран (например, Индии)
учеными выявлены моменты (относительное развитие товарно-
денежных отношений, сочетавшееся с определенным
распространением отношений найма и появлением зачатков
капиталистического производства [см. 684]), позволяющие
говорить о возможном появлении условий для самостоятельного
генезиса капитализма. Реализовались бы данные потенции,
или их оказалось бы недостаточно? На этот вопрос мы,
естественно, не получим ответ никогда. Поэтому, оставаясь на
объективных позициях, можно лишь констатировать, что
история не дает нам конкретного материала, который может
послужить базой для убедительного решения данного вопроса.
В том числе, конечно, и для отрицания способности
восточных обществ к самостоятельному капиталистическому
развитию.
Последний тип переходных обществ в истории восточных
стран, которого коснулась нынешняя социологическая
дискуссия,— это современные общества, освободившиеся из-под
колониального гнета.
В этих обществах мы встречаем сложное переплетение
традиционных укладов — классовых и доклассовых — с
начавшими уже возникать элементами капиталистического строя.
В то же время современный этап
национально-освободительного движения характеризуется (в плане
рассматриваемых нами проблем) невиданной прежде степенью
самостоятельности средних слоев, представители которых встали у
власти в многочисленных новых национальных государствах.
Стремясь осмыслить происходящие явления, марксистские
ученые по-новому подходят к оценке роли средних слоев в
колониальной революции, к характеристике созданных ими
политических режимов. По существу, основной классовой
опорой таких режимов служат те общественные силы —
крестьянство, многочисленные городские трудящиеся, мелкие и
мельчайшие собственники, полупролетариат,— которые в
марксистской литературе до 50-х годов принято было именовать
«мелкой буржуазией». В настоящее время термин этот
употребляется все реже. Он неудачен потому, что тенденция
18*
275

буржуазного развития (т. е. движение в направлении
развитого капиталистического общества, расслоение на
пролетариат и буржуазию), которая была раньше для средних слоев
преобладающей, все чаще может отступать перед тенденцией
некапиталистического развития. «Средние слои» — термин
довольно неопределенный, в этом его минус и з то же время
преимущество.
Политические режимы, возглавляемые
революционно-демократическими партиями, несомненно имеют большие
шансы перейти к некапиталистическому пути, чем имели в свое
время в Китае 1925—1927 гг. революционные гоминьданов-
цы27. Разумеется, возможность такого пути обеспечивает
только тесный союз с социалистическим содружеством, с
коммунистическим и рабочим движением.
Общество в революционно-демократических государствах
находится в фазе преобразования. Оно только что вышло из
одного переходного периода — от феодальной общественной
формации к капиталистической — и вступает в новый период,
также переходный — от полуфеодального колониального строя
к социалистическому. Это переходное состояние временно,
неустойчиво, не застраховано от больших иногда зигзагов в
своем развитии.
Характеризуя власть революционных демократов,
представляющих средние слои, советский автор Л. В, Степанов
предложил термин «этатистско-крестьянская диктатура» [768,
213]. Есть и другие предложения, автор каждого из которых
имеет право быть выслушанным. Так, М. А. Чешков пишет
про «элиту», представляющую собой «верхушку
государственно-партийного аппарата» в странах «третьего мира» и
противостоящую массе производителей как одновременно их
«совокупный» представитель и «совокупный» же эксплуататор
[806, 89]. Именно эта элита, по мысли автора, является в
странах «третьего мира» носителем капиталистической
тенденции. Ей противостоят «не только трудовые слои
населения, но и массы мелкобуржуазных собственников,
поднимающихся предпринимателей-капиталистов» [806, 91].
Непонятно, однако, может ли существовать в природе
такой «представитель» трудящихся, который одновременно
являлся бы их же «эксплуататором». Каким образом могли бы
совместиться эти два несовместимых понятия? Тем более
непонятно объединение автором в рядах противников «элиты»
практически всех слоев населения.
Реальная политическая жизнь сегодняшнего дня
показывает нам в «третьем мире» борьбу двух тенденций —
капиталистической и некапиталистической. Первую наиболее упорно
защищают имущие слои, национальная буржуазия, помещики
(в тех странах, где эти классы уже возникли); социалистиче-
276

скую тенденцию последовательно отстаивает пролетариат
(в тех странах, где он уже оформился в класс). Между
двумя тенденциями еще выбирают, колеблются многочисленные
весьма пестрые средние слои, которые субъективно пытаются
вести третью линию, независимую от буржуазии и ;^олета-
риата. Однако в итоге они, конечно, не в состоянии изобрести
третий строй, отличный от капиталистического и
социалистического. Когда представители указанных слоев стоят у власти,
их политика выражает тенденции, свойственные этим
промежуточным социальным силам, отнюдь не являясь
внеклассовой. В рассмотренной нами выше умозрительной схеме все
наоборот: «трудовые слои», т. е., видимо, и пролетариат, рука
об руку с «предпринимателями-капиталистами» противостоят
«элите» — по существу надклассовой. Противостоят — во имя
чего? Нет ответа.
Некоторые авторы пытаются использовать материалы
дискуссии о докапиталистических формациях для попыток
объяснить явления новейшего времени [см. 691; 769].
Так поступает А. В. Меликсетов, определяя тип
социально-экономической организации традиционного Китая как
«бюрократически крестьянский». Если Л. В. Степанов (на
которого ссылается автор), говоря об «этатистско-крестьян-
ском обществе» имел в виду современное государство, где
у власти находятся представители крестьянства, средних
слоев, то А. В. Меликсетов, напротив, распространяет
предлагаемый им термин на классовые общества, существовавшие
во всей истории Китая.
По мнению автора, «экономические, вещные связи,
реализующиеся в товарном обращении, играли в жизни китайского
традиционного общества большую роль, но господствовали
все-таки личностные отношения, ибо общей связующей силой
мелких, изолированных друг от друга производителей могло
быть лишь политическое общение, политическая сила, т. е.
государство» [649, 246]. Господство личных, а не
экономических связей, оторванное от классов государство — все это мы
уже разбирали выше.
У А. В. Меликсетова получается безукоризненно прямая
линия: китайскому обществу всегда в древней и
средневековой истории было свойственно господство государственных и
подавление частных форм собственности (то же писал, как
мы помним, Л. С. Васильев); Сунь Ят-сен сочетал в своем
учении традиционные принципы с некоторыми западными
учениями и предложил Китаю некапиталистический путь;
реакционный гоминьдан Чан Кай-ши, ссылаясь на Сунь Ят-се-
на, также выступал за некапиталистический путь. В
нарисованной автором картине одна за другой сменялись лишь
различные разновидности военно-бюрократической диктатуры,
277

классовая же сущность этих диктатур его не занимает.
Становится непонятным, почему крестьяне, например, восставали
против бюрократически-«крестьянских» режимов
«традиционного» строя, какая разница была между гоминьданом до и
после 1927 г., почему в гоминьдановском Китае продолжал
почти беспрерывно пылать пожар крестьянской войны, во
имя чего шла борьба не на жизнь, а на смерть между
гоминьданом и компартией.
Преувеличенность представлений автора о
некапиталистической перспективе гоминьдановского Китая наглядней
всего выступает в его книге [645] в главе, посвященной
шаньсийскому милитаристу Янь Си-шаню. Этот
«прогрессивный» генерал не только сделал свою провинцию ареной
самого широкого грюндерства, но и, по мнению А. В. Меликсето-
ва, успешно разрешил проблему, над которой тщетно ломали
голову Сунь Ят-сен и все китайские мыслители нового
времени,— проблему накоплений. Решение заключалось в
следующем: налоговые поступления от населения провинции,
ранее в значительной части оседавшие у уездных властей,
стали направляться непосредственно в губернаторскую казну;
дальше — общекитайскому правительству — они по-прежнему
не передавались. Сами налоги, столь умело аккумулируемые
шаньсийским диктатором, были доведены до максимально
высокого в Китае уровня. Таким образом,
«индустриализация» Шаньси проводилась за счет разорения основной массы
населения — многострадального крестьянства. Естественно,
продукция построенных таким образом предприятий не
получала сбыта, так как потребитель был разорен. Даже при
высоком налогообложении средств казне не хватало: крупнейшая
стройка Янь Си-шаня — железная дорога Датун Пучжоу —
велась силами армии. Вся деятельность Янь Си-шаня,
разрекламированная некоторыми западными авторами, наглядно
свидетельствует о тупике, в который зашла внутренняя
политика реакционного, опиравшегося на крупную буржуазию
и феодальных помещиков гоминьдана.
Мы не отрицаем достоинств упомянутой нами книги
А. В. Меликсетова. Автор остро ставит вопрос о пересмотре
некоторых устоявшихся оценок, напоминает, что в политике
гоминьдана в 1928—1937 гг. одно время имелись
определенные положительные моменты, отразившие участие в нем
национальной буржуазии. Но обращение для объяснения
современных явлений к гипотезе азиатского способа
производства лишь мешает автору. Нам представляется, что в
области новой и новейшей истории категории азиатского
способа производства, неэкономических определяющих факторов,
личностных отношений и т. п. оказываются столь же
неосновательными, что и в древней и средневековой истории.
278

Обращение к конкретной истории
сторонников «азиатской» гипотезы
Некоторые сторонники «азиатской» и «смешанной»
гипотез — знатоки исторических фактов и источников.
Доказывают ли они свои гипотезы на фактическом материале?
Естественно было бы ожидать, что доказательства, которых мы не
нашли в их дискуссионных статьях, содержатся в их же
одновременно выходивших монографиях.
Конкретный материал, который подтвердил бы гипотезу
азиатского способа производства, мы вправе искать прежде
всего в книгах по истории стран Юго-Восточной Азии, так как
именно этот участок востоковедческой науки породил в ходе
современной дискуссии особенно много сторонников
«азиатской гипотезы» (напомним выступления Л. А. Седова,
М. А. Чешкова, В. А. Тюрина, Э. О. Берзина). Кстати,
любопытный факт: в дискуссиях об общественном строе азиатских
стран в качестве главного примера «азиатского» общества
каждый раз фигурирует страна или группа стран, серьезное
изучение истории которой началось сравнительно недавно.
В первой половине XIX в. за классическое «азиатское»
общество выдавалось индийское. В конце XIX — начале
XX в. история Индии была уже сравнительно исследована,
Китай же знали значительно хуже, и вот в дискуссиях 20—
30-х годов главным прибежищем гипотезы азиатского способа
производства стала история Китая. Еще позже, из
современного китайского общества, после более или менее конкретного
изучения его в конце 20-х годов, азиатский способ
производства «ушел» в древний Китай — менее исследованную
область. Наконец, в 60-е годы, когда в области истории Китая
в СССР успела сложиться имеющая опыт и традиции
научная школа, а по истории Юго-Восточной Азии такая школа
только возникала, главным «доказательством» гипотезы
азиатского способа производства сделалась история стран
Юго-Восточной Азии.
Одну из книг по истории стран этого региона написал
Ж- Шено. Справедливо упрекнув буржуазных историков за
то, что они «не дали ни одного удовлетворительного анализа
социальной структуры средневекового Вьетнама» [814, 47], он
пишет о «феодальном» режиме, «феодальных» отношениях,
резонно поясняя, что употреблять слово «феодальный» в
узком смысле неправильно, так как «средневековый
французский феодализм являлся лишь частным случаем социальной
системы, сфера распространения которой была во много раз
шире, простираясь от Франции до Китая через весь старый
континент. Это система, при которой незначительная горстка
279

земельных собственников контролирует прямо или косвенно
плоды труда крестьян» [814, 47].
Данные высказывания, как и многие другие [814, 48—87],
показывают, что Ж. Шено вывел свою «азиатскую» гипотезу
(с которой мы знакомы по его дискуссионным статьям)
отнюдь не из конкретно изученных им фактов вьетнамской
истории: из них, ь-ак видим, он делал вывод о феодализме
во Вьетнаме. Шено специально подчеркивал, что еще в
XIX в. сельское хозяйство Вьетнама «носило ярко
выраженный феодальный характер» [814, 91] 28.
Аналогичным образом обстоит дело и с вышедшими за
годы последней дискуссии книгами по конкретной истории
М. А. Чешкова [805], В. А. Тюрина [795], Э. О. Берзина
[470], в которых никаких доказательств «азиатского» строя
также не содержится. Более того, авторы вообще не
пользуются этим термином, характеризуя традиционные
общественные отношения Вьетнама, Индонезии, Малайи неизменно
как «феодальные» (Л. А. Седов даже критикует за это
монографию М. А. Чешкова [см. 741], хотя сам в своей
монографии о Камбодже [737] также не прибегает к термину
«азиатский способ производства»). Отражают ли указанные книги
взгляды авторов до их перехода на позиции азиатского
способа производства или, наоборот, свидетельствуют об отходе
от данной концепции? Ответить на этот вопрос
затруднительно, так как указанные монографии выходили и до начала
дискуссии, и в период ее наибольшего размаха, и значительно
позже. Но ни в одной из них не видно следов азиатского
способа производства.
Мы никого не упрекаем, наша цель — просто показать,
что в монографиях, т. е. там, где только и можно было
доказать существование азиатского способа производства,
ожидаемых доказательств нет. Историки, возмущавшиеся
прокрустовым ложем «пятичленной» схемы, сами, когда дело
доходит до конкретного исследования, группируют факты по
той же «пятичленной» схеме. Она... больше подходит!
Вопрос о терминах
В заключение нельзя обойти еще один вопрос. А не
сводится ли вся дискуссия, может спросить читатель, в
значительной мере к спору о словах? Одни называют одно и то же
общество рабовладельческим, другие — основанным на
азиатском способе производства, что и порождает взаимное
непонимание.
В таком предположении есть доля истины. Выше мы
показали, что в отдельных случаях точки зрения спорящих сторон
по существу близки — «феодалист» Е. М. Медведев, сторон-
280

ник «азиатской» концепции Г. Левин, да и Ф. Тёкеи с его
«этапами» внутри единой формации азиатского способа
производства, по существу, признают в истории стран Востока
между первобытной и капиталистической эпохами наличие
двух больших периодов, в общем соответствующих понятиям
рабовладельческого и феодального. Может быть, последние
два термина действительно неудачны?
На обсуждение, таким образом, ставятся термины (сейчас
мы говорим уже только о терминах) «феодализм»,
«рабовладельческий строй», «азиатский способ производства». Они
обсуждаются в неравной степени. Термин «феодализм»
употребляется почти всеми участниками дискуссии, и как будто
никто, кроме В. П. Илюшечкина, активно не возражал
против него.
Остаются, следовательно, два термина: как назвать
древнее общество— рабовладельческим или азиатским?
Термин «рабовладельческий», видимо, не вполне удачен,
поскольку создает впечатление обязательного наличия
высших, классических форм рабства, которые не характерны для
раннеклассовой стадии. Но это именно впечатление. Выше
мы выяснили, что на самом деле понятие рабовладельческого
общества не требует обязательного господства высших,
античных форм рабства. Совершенно прав и Ю. И. Семенов,
говоря, что «о терминах не спорят, а условливаются» [730, 290].
Может быть, и в данном случае достаточно будет
условиться точней о содержании данного, давно уже употребляемого
термина?
Автор настоящей книги в начале дискуссии подчеркивал
недостатки термина «рабовладельческий строй» и предложил
взамен термин «общинно-рабовладельческий строй». Такой
термин, казалось ему, больше отвечает существу современных
взглядов на рабовладельческое общество как на такое, в
котором рабовладельческий уклад, являясь ведущим, никогда,
видимо, количественно не преобладал. На устном обсуждении
в марте 1965 г. автор встретил первое возражение со стороны
Б. Ф. Поршнева, указавшего, что дело не в термине, что
термин «феодальное общество» также не слишком удачен, так
как система феодов далеко не адекватна нашему понятию
феодализма. Важно, какой смысл вкладывается марксистской
наукой в эти, в свое время подобранные, может быть, более
или менее случайно термины.
За этим по тому же пункту последовали возражения
М. М. Слонимского и Ю. В. Качановского. Особенно
подробную аргументацию развернул первый. Он напомнил, что
община существовала не только в рабовладельческом, но и в
феодальном обществе (он мог бы добавить: «а также в
первобытнообщинном»), поэтому слово «общинный» не опреде-
281

ляет специфику именно первой классовой антагонистической
формации, между тем как термин «рабовладельческий»
указывает на главное — на господствующий в ней способ
производства [761, 276]. Ю. В. Качановский независимо от
M. М. Слонимского выразил ту же мысль, отметив, что
термин «рабовладельческий способ производства» отражает
«главную тенденцию, главную ось развития древних
обществ» [583, 227].
На все это трудно что-то возразить; я снимаю свое
предложение. Термин «рабовладельческий» имеет недостатки, но
термин «общинно-рабовладельческий» явно хуже; введение
рядом с «первобытнообщинным» еще
«общинно-рабовладельческого» строя могло бы не уменьшить, а лишь увеличить
словесную путаницу. Добавлю, что, предлагая в прошлом термин
«общинно-рабовладельческий строй», я, разумеется, всегда
имел в виду не какую-то смесь рабовладельческой и
первобытнообщинной формаций, а, по существу, рабовладельческое
общество.
Это необходимо подчеркнуть, в частности, в связи с
возражением, сделанным одним из самых маститых
оппонентов— Г. А. Меликишвили. «В. Н. Никифоров,— писал он,—
одним из примеров нелогичности участников нынешней
дискуссии считает именно выдвижение идеи „смешанных
обществ*4. Особенно отрицательную реакцию вызывает у него
термин „рабовладельческо-феодального" общества, однако
сам он (Никифоров.— В. Н.) для обозначения
древневосточных обществ предлагает термин
„общинно-рабовладельческий41, который вряд ли является в смысле „логичности44
лучшим, чем отвергаемый им „рабовладельческо-феодальный44»
[644, 56].
Моего оппонента, вероятно, искренне удивит, когда я
сейчас скажу, что никогда не возражал против термина
«рабовладельческо-феодальный строй» (хотя он, действительно,
кажется мне неудачным). Я возражал против понятия
«смешанной» формации, которое противоречит представлениям о
единой надстройке, одном ведущем укладе, революционных
сдвигах, отделяющих одну формацию от другой. Если бы
Г. А. Меликишвили в термин «рабовладельческо-феодальная
формация» вкладывал понятие рабовладельческого строя с
зарождающимся феодальным укладом в нем, я, пожалуй, не
стал бы спорить...29.
Возвращаясь теперь к вопросу о терминах, мы вынуждены
заключить, что термин «рабовладельческое общество» — все
же лучшее из того, что предложено в отношении классовых
обществ древности. Он отражает главное — ведущую роль
рабовладельческого уклада — ив остальном, при всех своих
недостатках, все-таки довольно гибок. Совершенно иначе об-
282

стоит дело, по нашему мнению, с термином «азиатский
способ производства». Этот термин неудачен, во-первых, потому,
что — в отличие от терминов «первобытнообщинный строй»,
«рабовладение», «феодализм» и т. д.— он является по
происхождению географическим, т. е. связывает предполагаемую
стадию общечеловеческого развития с одной частью света —
с Азией. Во-вторых, и это главное, термин «азиатский способ
производства» имеет вполне определенный основной смысл,
без учета которого мы не вправе его употреблять.
Он с самого начала связан с представлением об
отсутствии частной собственности на средства производства, на
землю. Если есть частная собственность на землю — особой
азиатской общественной формации нет. Но мы с абсолютной
точностью знаем, что во всех классовых антагонистических
обществах, включая древневосточные, частная собственность
на землю (если угодно — иногда в виде частного владения)
существовала. Должны ли мы называть «азиатскими» такие
общественно-экономические отношения, при которых основной
признак азиатского способа производства заведомо
отсутствует? Ясно, что употребление указанного термина также
увеличивает путаницу вокруг обсуждаемых проблем.
В этом, повторяем, второстепенном для нас вопросе мы
не согласны с автором недавней монографии «Переходные
общественные отношения» Д. Кшибековым [621]. Автор остро
и справедливо критикует теоретические построения
сторонников существования «азиатской» и «смешанной» формаций30.
Но ему хотелось бы все-таки сохранить термин «азиатский
способ производства». Он пишет: «Действительно, существуют
ли особенности восточного, так сказать, азиатского способа
производства? Да, существуют. Есть ли своеобразие форм зе*
мельной собственности? И на этот вопрос можно ответить
утвердительно» [621, 192].
Но где, в какой стране «существует» такое своеобразие
форм земельной собственности, которое свойственно якобы
азиатскому способу производства? Д. Кшибеков приводит в
качестве примеров Казахстан и Туркмению. По его словам,
«в дореволюционном Казахстане существовала частная,
подворная мелкая собственность на скот. Однако этого нельзя
сказать относительно собственности на землю. Но означает
ли это отсутствие всякой собственности на нее?
Собственность на землю была, особенно на пастбища, луга, озера,
леса и зимовки. Но она могла быть только общинной или
крупнофеодальной» [621, 193]. Итак, в отношении
дореволюционного Казахстана, при всех особенностях его экономики, не
приходится говорить об отсутствии там частной земельной
собственности (т. е. там не было главной черты азиатского
способа производства), поскольку существовала «крупнофео-
283

дальная собственность»... Второй пример: Туркмения, где в
условиях ярко выраженного ирригационного хозяйства,
казалось бы, самое место отношениям собственности,
свойственным особому «азиатскому» строю. Но и здесь, утверждает
Д. Кшибеков, поскольку людей для ирригационных работ
«организовывали крупные феодалы, то и право собственности
на каналы и колодцы принадлежало им. Что же касается
собственности на землю, то она осуществлялась лишь через
собственность на воду» [621, 194]. Следовательно, и в
Туркмении частная феодальная собственность на землю (и воду)
существовала, т. е. об отношениях азиатского способа
производства снова не может быть речи.
Других примеров «в пользу» того, что азиатский способ
производства, пусть не как особая формация, но как
«своеобразные особенности экономики, культуры и бытовых
традиций азиатских стран» [621, 195], где-то реально
существовал, автор не приводит. Перед нами — одно из проявлений
замечающейся в ряде работ тенденции любой ценой спасти
термин, привязав его к каким-нибудь (еще недостаточно
определенным) особенностям каких бы то ни было стран (так
как «Восток», как мы не раз говорили выше, понятие в
высшей степени расплывчатое, и найти у всех стран «Востока»
общие «особенности» вообще вряд ли удастся).
Конечно, если термин «азиатский способ производства»
будет, таким образом, в корне переосмыслен, фактическая
основа для современной дискуссии исчезнет. Пока мы
возражаем против данного термина только потому, что с ним
связано неверное содержание.
Любопытно, что, наоборот, некоторые авторы,
выступающие в поддержку концепции особой азиатской формации,
сами указывают определенные недостатки термина «азиатский
способ производства» [см. 467, 204; 686, 224]. Даже Ж. Сю-
рэ-Каналь, один из зачинателей дискуссии, пишет:
«Остается найти более подходящий термин, чем определение
„азиатский способ производства", географическая узость которого
отражает то состояние изученности конкретных обществ,
какое было при Марксе» [785, 162].
Выше мы, кажется, доказали, что дело не только в
«географической узости». Но мы полностью согласны с
указанными авторами в том, что термин «азиатский способ
производства» неудачен. Употреблять ли его — зависит от них
самих.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Есть открытия, которые встречали
и встречают настолько энергичное и
систематическое сопротивление
определенной категории лиц, что его
нельзя объяснить только вполне
осознанными доводам« и мотивами. Как
показывает история науки,
преимущественно это открытия, которые
утверждают или обосновывают какой-то
отрицательный вывод... Усвоение
чего-то нового, непривычного,
по-видимому, затрудняется, если оно
сочетается с каким-то запретом. Это
относится, вероятно, и к творчеству:
недаром «мудрость самоограничения»
так высоко ценится в мире
искусства, а на другом полюсе — в
математике — особо трудными считаются
«доказательства невозможности».
И. Б. П о г р е б ы с с к и и. Об
оценке научных открытий.
В первой части работы проекты периодизации истории
стран Востока и всемирной истории были проанализированы
нами логически; во второй — историографически (с точки
зрения опыта науки) и источниковедчески (метод работы
авторов над источниками, в данном случае над текстами
классиков марксизма); в третьей части была проведена конкретно-
историческая проверка.
Каковы результаты?
Во введении к настоящей книге мы сформулировали
десять пунктов, которые предстояло проверить. Проверкой
установлено, что:
1) рабовладельческий строй, по-видимому, существовал
как на Западе, так и на Востоке;
2) феодальное общество во всемирной истории было
стадией, закономерно следовавшей за рабовладельческой;
3) экономические отношения играли определяющую роль
в древности и в средние века, на Востоке и на Западе;
4) концепция В. В. Струве и его сторонников была
принята потому, что именно она в свое время была серьезно
обоснована;
5) современная наука вновь подтверждает конкретными
фактами «пятичленную» периодизацию, в то время как
противоречащие ей гипотезы не согласуются с ходом истории;
285

6) теории азиатского способа производства и единой
докапиталистической классово антагонистической формации
внутренне противоречивы и бездоказательны;
7) представление об особом строе на Востоке тянется с
XVII—XVIII вв., хотя давно оспаривается частью ученых;
8) представление об особом развитии Востока было
преодолено К. Марксом и Ф. Энгельсом, к выводам которых
присоединился В. И. Ленин;
9) тезис о рабовладельческом строе на древнем Востоке
подготовлен трудами К. Маркса и впервые сформулирован
Ф. Энгельсом; В. И. Ленин разделял этот тезис;
10) выводы социологических дискуссий 20—30-х годов,
при всех недостатках этих дискуссий, были обоснованы с
максимально возможной для того времени научной точностью
и сохраняют свое значение до сих пор.
Нетрудно убедиться, что все эти, полученные нами путем
исследования пункты прямо противоположны тем десяти,
которые были приведены вначале. Отсюда следует, что вывод,
к которому мы пришли, в общем отрицательный:
предлагаемые рядом авторов модели формаций — азиатского способа
производства, «феодализма в древности», «смешанного»
феодально-рабовладельческого строя, всякого рода
«личностных», переходных, «кабальных» и т. п. обществ — не
выдержали проверки. Этот вывод, ни для кого, разумеется, не
обязательный, мы высказываем со всей определенностью. Мы
не согласны, когда некоторые рецензенты сводят недостатки
разбираемых концепций к отдельным, якобы случайным
неточностям [см., например, 578, 264, 267]. Смазывание елеем
собственных принципиальных возражений — прием немногим
лучший, чем отживающее свой век мазание оппонента дегтем.
Мы присоединяемся к авторам, которые честно заявляют:
спор серьезный, расхождения между сторонами значительны,
но это, конечно, не должно мешать взаимному уважению
[см., например, 801, 265].
Современная дискуссия о докапиталистических обществах
отражает слабости предшествующих историографических
периодов и содействует их изжитию. Творческий характер об
суждений, отсутствие ненужных резкостей и «ярлыков» —
характерные черты современной дискуссии марксистских уче
ных, облегчающие конечный успех.
У нас нет иллюзий насчет того, что преодоление
ошибочных взглядов (ошибочных, разумеется, с нашей точки
зрения) произойдет в один присест. Ведь мы видели, что речь
идет о заблуждениях в науке, тянущихся веками.
Недостаточно просто набрать мешок исторических фактов и вывалить их
перед оппонентами, недостаточно просто разработать
собственную правильную концепцию и, не говоря ни слова, поста-
286

вить ее рядом с неправильной: в таком случае правильная и
неправильная концепции вечно развивались бы параллельно.
Необходимо испытание исследовательского метода сторон —
прямое столкновение их взглядов, дискуссия.
Дискуссия — одна из обязательных форм развития науки.
Значительная часть жизни ученого проходит в спорах, и это
вполне естественно, поскольку само понятие «наука»
предполагает открытие нового, непривычного, что не может сразу
не прийти в спор с общепринятым, «очевидным». Разве не
«очевидно», например, что при рабовладельческом строе
большинство непосредственных производителей должны
составлять рабы? Разве не менее «очевидно», что земледелец,
эксплуатируемый с применением внеэкономического
принуждения, есть феодальный крестьянин? Разве не «ясно», что
участок земли, постоянно обрабатываемый крестьянской
семьей, составляет ее собственность? И разве не «очевидно»,
что правительство, забирающее у земледельца доход, а то и
надел, является фактическим собственником земли? Все это —
столь же несомненные «истины», как то, что солнце «всходит
и заходит»...
Правда, внешне новым в науке нередко выглядит
основательно забытое старое. И, наоборот, опровержение мнимоио-
вых истин может подчас восприниматься как нечто
консервативное, как недопустимый запрет. От такого неправильного
восприятия есть только два лекарства: доказательства и —
время, которое также работает в пользу истины.

ПРИМЕЧАНИЯ
От автора
1 Отдельные ее разделы, особенно о современной дискуссии на
Западе, значительно сокращены в связи с тем, что соответствующие проблемы
убедительно рассмотрены в работах Ю. В. Качановского [583; 724].
2 Первому изданию настоящего труда посвятили рецензии Ю. В.
Кузнецов («Проблемы Дальнего Востока», 1976, № 2), Г. Ф. Ким («Вопросы
истории», 1976, № 6), Л. А. Березный («Новая и новейшая история», 1976,
№ 6).
Введение
1 Так; Н. Б. Тер-Акопян, сохраняя для первобытнообщинного строя
название «формация», в то же время практически лишает его права
считаться общественно-экономической формацией. Он утверждает: «Ее (этой
формации.— В. Н.) главные движущие силы являются социальными, хотя
и не экономическими. Родовые, а не экономические отношения
пронизывают этот строй сверху донизу» [725, 88].
По поводу рабовладельческой формации Ю. М. Кобищанов
утверждает: «Что касается так называемого рабовладельческого способа
производства, то его никогда и нигде не существовало» .[686, 45].
2 Л. В. Данилова, например, писала: «Во многих обществах, которые
оцениваются в нашей историографии как феодальные, крупное
землевладение (ни в форме частного, ни даже в форме государственного) не
обнаруживается либо вовсе, либо в течение длительных периодов» [725, 51].
A. Я. Гуревич полагает, что «невозможно установление основного
экономического закона феодализма (по аналогии с основным законом
капиталистической экономики): экономические законы не определяют всей
социальной структуры и развития средневекового общества, а
закономерности различных общественных укладов, сосуществовавших при
феодализме, неоднородны и несводимы к какой-либо одной» [524, 128].
B. П. Илюшечкин предлагает ныне распространенные понятия
«рабовладельческая формация» и «феодальная формация» как безнадежно
устаревшие «сдать в музей в качестве почетных экспонатов, сделавших свое
дело, сыгравших большую положительную роль в истории науки» [569,
82].
3 Д. И. Чесноков, подводя в «Философской энциклопедии» первые
итоги обсуждения, писал: «Хотя споры ло этому вопросу продолжаются,
но в дискуссиях не приводилось достаточных научных данных,
подтверждающих тезис о том, что азиатский способ производства представляет
особую формацию» [803, 394].
На обсуждении в Академии общественных наук академик Е. М.
Жуков критиковал недостатки, характерные как для «концепций, в которых
предлагается „ввести" какие-либо новые формации, помимо известных,
для характеристики докоммунистических эпох (в частности, речь идет
о так называемой „азиатской общественной формации"), так и для тех,
в которых предпринимаются попытки поставить под сомнение
самостоятельность рабовладельческой и феодальной формаций как определенных
288

закономерных ступеней исторического развития докапиталистической
эпохи и предлагается рассматривать их как единую докапиталистическую
формацию. В обоих случаях недооценивается методологическая функция
фундаментальных понятий теории общественно-экономических
формаций — понятий экономического базиса как совокупности
производственных отношений, способа производства, поскольку данные понятия
неправильно рассматриваются либо как недостаточные и слишком узкие, либо
как слишком широкие для того, чтобы целиком охватить с их помощью
новый исторический материал» [723, 142].
4 В настоящей работе, законченной в основном в 1970—1971 гг.,
литература 1972—1974 гг., особенно зарубежная, учтена далеко не
полностью, 'иногда лишь в библиографии.
5 Дискуссии в СССР посвящен ряд обзоров. Некоторые из них i[491;
536] страдают, на наш взгляд, определенной односторонностью, выделяя
лишь моменты, лично интересовавшие (рецензента. Объективным кажется
нам обзор О. А. Афанасьева [453]. Наиболее полная картина дискусоии
60-х годов, как в СССР, так и на Западе, дана Ю. В. Качановским [583;
724, 45—94].
6 В имеющейся литературе в какой-то степени, по нашему мнению,
решены или решаются некоторые из намеченных здесь проблем
(пункты 1, 2, 3, 6, 7), меньший вклад сделан в решение ряда других. Однако
в настоящей работе приходится для полноты картины касаться, хотя и
в разной степени, всех перечисленных пунктов.
Часть первая
1 См. разъяснения по этому поводу в книге Ю. В. Качановского
[583, 96—107].
2 Между тем сторонники «рабовладельческой» концепции дали
солидный разбор взглядов В. В. Струве и других авторов: по дискуссии — в
работе Н. М. Постовской ,[720] и в ходе дискуссии —в книге М. М.
Слонимского [761].
3 Варга писал, что спор в 20—30-е годы шел «не вокруг факта его
(азиатского способа производства.— В. Я.) исторического существования,
а вокруг того, должны ли мы рассматривать его как самостоятельный
способ производства или как азиатский вариант феодализма» [483, 377].
Однако, почему постановка вопроса в дискуссиях 20—30-х годов
обязательна для современного этапа науки? В то же время в главном автор
прав: вопрос действительно состоял и состоит только в том, должны ли
мы рассматривать азиатский способ производства в качестве
самостоятельного, образующего основу особой общественно-экономической
формации или нет. Если употреблять термин «способ производства» не в
смысле основы определенной формации, тогда никакой почвы для дискуссии
не было и нет.
4 Именно поэтому В. В. Струве, хотя он дважды, в 1930—1931 гг.
и в 1964 г., обнаруживал колебания в сторону «азиатской» концепции,
никогда не был, по нашему мнению, последовательным «азиатчиком», Еше
в 1931 г., после выступления Струве в защиту теории азиатского способа
производства, противник этой теории М. С. Годес говорил: «Побольше
таких защитников я пожелал бы этой теории. Весь интересный
фактический материал, который был здесь приведен, говорит, по-моему, именно
о феодальной системе эксплуатации (в 1931 г., как уже отмечалось,
единственной альтернативой азиатскому способу производства
признавался феодализм.— В. Я.)» [143, 176]. Говоря о тезисах Струве
1964 г., В. А. Ромодин отмечал: «Я не могу согласиться с теми, кто так
решительно говорит, что В. В. Струве якобы в статье журнала „Народы
Азии и Африки" отказался от своих прежних взглядов. Я этого не
заметил. В. В. Струве придерживается мнения, что рабовладельческая
формация существует, что многие страны Востока, которые он лично изучал,
19 Зак. з
289

прошли через рабовладельческую формацию. Новой статьей он открыл
путь для дискуссии, он признал, что спорить стоит, что теория азиатского
способа производства не снимается, что старая дискуссия не решила все
вопросы» {686, 213].
5 Переходными периодами называют «иногда и последние стадии
развития тех или иных обществ, подготовляющие создание новой формации.
Последние века Римской империи — тоже своего рода «переходный
период», но он принципиально отличается от первых веков послеримской
истории, когда рабовладельческая надстройка больше не существовала и
становление феодального общества проходило в рамках феодальной
общественно-экономической формации. В настоящей работе, чтобы
избежать путаницы, термин «переходный период» применяется только к
раннеклассовым обществам.
6 О переходных обществах ом. статью С. Э. Крапивенского [607]г
мнение которого мы разделяем.
7 То же самое можно сказать и о раннеклассовых образованиях
эпохи древности. Сошлемся хотя бы на мнение М. В. Крюкова-, согласно
которому общества типа древнекитайского XI—IV вв. до н. э. (где,
несомненно, уже в течение многих веков существовало государство) «не могут
быть отнесены ни к первобытнородовой, .ни к классовой формации» [730„
249].
8 Вопрос: «Можно ли относить переходный период к той формации,,
в направлении которой идет развитие?» [см. 709) — не нов. Только так
до сих пор обычно ,и понимали смену одной формации другой; если не
считать переходные периоды частями соответствующих формаций, было
бы неясно, куда отнести, например, переходный период в СССР (период
строительства социалистического общества, конечно же, включается в
эпоху социалистической общественно-экономической формации).
9 Во время одного обсуждения проблем азиатского способа
производства был задан вопрос: «В чем разница между ситуацией, при которой
аграрная революция направлена против помещиков-феодалов, и таким
положением дел, при котором аграрная революция направлена против
чиновников, не являющихся феодалами-собственниками, но фактически
распоряжающихся землей?» ![686, 191]. Вопрос, поставленный в такой форме,
сам содержит ответ. Ведь если чиновники «фактически распоряжаются
землей», они, вопреки мнению автора вопроса, являются
феодалами-собственниками. Поэтому принципиальной разницы в том, направлена ли
аграрная революция против «феодалов-помещиков» (фактических и
формальных владельцев земли) или против подобных «чиновников»
(фактических владельцев земли), разумеется, не будет.
10 В то же время эти авторы весьма критически оценили гипотезу
Ю. И. Семенова: предложенное последним решение вопроса
представлялось им малодоказательным, хотя они сочли критическую часть статьи
Семенова весьма убедительной [499, 78].
11 Г. А. Меликишвили выразил ту же мысль еще резче: «Одни и те
же орудия труда, по-видимому, могут служить основой как
рабовладельческого, так и феодального, а в отдельных случаях — даже
первобытнообщинного строя» [643, 77].
12 Дальнейшее развитие взглядов одного из авторов, И. А. Стучев-
ского, пошло в направлении более четкого осознания «феодального» в
конечном счете смысла этой гипотезы. Так, в конце 1966 г. он говорил, что
гипотеза эта, «по существу, выходит за пределы концепции об „азиатском
способе производства" и смыкается с представлением об особом
(„азиатском") типе феодализма (курсив мой.— В. #.), характеризуемом
наличием сильного рабовладельческого уклада и государственной
собственности на землю» [642, 14].
13 На одном устном обсуждении выдвигался следующий довод
против «рабовладельческой» концепции: если не исходить из простой
численности рабов в производстве, а опираться на господствующую тенденцию'
290

развития, придется объявить рабовладельческим русское феодальное
общество XVI в., в котором явно господствовала тенденция к порабощению,
к закрепощению, приведшая в XVIII в., по существу, к рабскому
положению крестьянина. Разумеется, такое замечание было бы справедливо,
если бы человеческое общество состояло из одного экономического
скелета. Но ведь это не так. Тенденция в экономике,
общественно-экономический уклад становятся ведущими с момента разрушения старой
надстройки, в рамках уже возникшего нового общественного строя. Русское
же крепостничество, во многом не отличавшееся от рабства,
возникло, как известно, на последней стадии феодальной формации,
существовало в ее рамках и погибло вместе с ней, оказавшись не в состоянии
остановить поступательное развитие феодализма, а затем и победу
капиталистического уклада. В древнем мире так называемое
крепостничество было формой общественных отношений, которая, напротив,
развивалась в сторону перехода к классическому рабству, представляла не
последнюю ступень формации, а ее ранние и средние этапы. Непонимание
этого обстоятельства, отвлечение — в данном случае неправомерное — от
самостоятельной роли надстройки привело в 1929 г. советского
исследователя С. М. Дубровского к попытке сконструировать в России XVII—
XIX вв. особую крепостническую формацию, отличную от
рабовладельческой и феодальной {ом. 144].
14 Некоторая негибкость присуща и схеме Ю. И. Семенова, согласно
которой бронзовому веку соответствует азиатская («кабальная»)
формация, раннему железному веку — античное рабовладельческое общество,
развитому железному веку — феодализм. При таком делении история
Греции и Рима искусственно «отрезается» от предшествующей истории
Средиземноморья, в середине древней истории Китая, Индии проводится
необъяснимая грань.
15 См. доводы Г. Ф. Ильина [686, 173—174].
16 Л. В. Данилова в одной из своих работ писала: «Многие
историки... любые дани и земельные налоги стали рассматривать как
феодальную ренту, а их получателя (государство или какую-либо иную
корпорацию господствующего класса)—в качестве земельного собственника...
Доказать совпадение налога и феодальной ренты можно, лишь показав
предварительно феодальный характер собственности, на основе которой
они взимаются. Совершенно неверно все права государства по
распоряжению землей квалифицировать как проявление феодальной
собственности на землю» »[536, 152]. Это положение кажется нам очень
травильным и, по существу, опровергающим существование феодализма в
древнем мире. Правда, с ним не согласуются некоторые другие высказывания
автора, например: «У некоторых народов вполне возможна смена
феодальных отношений рабовладельческими» [537, 80]. Да, возможна, но
лишь в виде регресса, величайшей социальной реакции, чего Л. В.
Данилова в этом месте не оговорила.
17 Гамаюнов сделал из этого вывод, что К. Маркс находил в Индии
«е феодализм, а азиатский способ производства i[509, 63]. Мы не
согласны с ним, так как из приведенной цитаты видно, что определенную часть
земельной собственности в Индии (в случае уплаты налога не
непосредственно казне, а формально представлявшим ее лицам, фактически
становившимися земельными собственниками) Маркс относил к категории
феодальной. Кроме того, коль скоро <уж мы установили, что поземельный
налог не есть лакмусовая бумажка феодализма, нет оснований считать этот
налог и обязательным признаком азиатского способа производства (в
индийской деревне времен мусульманского владычества эксплуатация
крестьян посредством налога могла бы рассматриваться, например, в
качестве'пережитка рабовладельческих отношений).
18 Необходимо отметить, что в работе, опубликованной в 1965 г.,
Л. В. Данилова обоснованно опровергала историков, в представлении
которых развитие феодализма «связывалось лишь с внеэкономическим при-
19*
291

нуждением и недооценивалась роль феодальной земельной собственности»
[537, 86—87]. В той же работе автор критиковала неправильное
понимание феодализма А. А. Богдановым [ом. 537, 75, 85].
Поэтому представляется закономерным, что, отдав во второй
половине 60-х годов дань концепциям, недооценивавшим определяющую роль
экономических отношений до капитализма, Л. В. Данилова позже
самокритично стремилась преодолеть влияние подобных взглядов
(выступление в Академии общественных наук в мае 1973 г.).
19 Аналогичная ошибка, на наш взгляд, нередко делается авторами,
исследующими социальный механизм первобытного общества, когда они
объявляют «определяющими» отношения родства, а не производственные
отношения. Возражая таким авторам, Н. И. Лапин правильно, по нашему
мнению, писал, что «подчеркивание Энгельсом роли родовых отношений
вовсе не снимает их вторичности по отношению к производственным от*
ношениям, а означает лишь то, что взаимодействие экономики с
надстроечными факторами в первобытном обществе опосредуется родо-пле-
менными отношениями и что последние именно в этом смысле оказывают
решающую роль на характер общественного строя» [623, 156].
20 Л. А. Седов, имея в виду аналогичное утверждение Л. Б. Алаева,
возражает: «Определения собственности на землю типа выдвигаемых
Л. Б. Алаевым, согласно которым собственником на землю является тот,
кто получает с этой земли ренту, на поверку оказываются плоской
тавтологией. Понятие собственности на землю вводится для объяснения факта
эксплуатации, на вопрос же о том, что такое собственность на землю,
получаем ответ, что она выражается в праве эксплуатировать» [686, 52].
В отличие от Л. А. Седова, мы не видим тут никакой тавтологии:
Л. Б. Алаев просто конкретизировал в данном случае понятие
собственности на землю в классово антагонистических обществах.
21 Л. В. Черепнин справедливо замечает по этому поводу: «Вряд
ли только следует называть (как это делает Б. Ф. Поршнев) эту форму
собственности „полной, свободной, неограниченной, безусловной". Такая
терминология может ввести в заблуждение, хотя 'Б. Ф. Поршнев
пользуется ею, лишь противопоставляя в политико-экономическом отношении
феодалов как собственников крестьянам как владельцам земли, и сознает
условность правового статуса первых» [683, 128].
22 Важно, однако, отметить, что, несмотря на эту терминологическую
ошибку М. В. Колганова, ни он сам, ни его оппоненты не ставили в то
время под сомнение факт господства при рабовладельческом и
феодальном строе частновладельческих классов [см..177; 178; 224].
23 Исходя из этого, С. Л. Утченко и И. М. Дьяконов в своем
докладе на XIII Международном конгрессе исторических наук утверждали, что
в рамках античного общества процесс классообразования не доходит —
как в этом нетрудно убедиться — до его «логического конца», т. е. не
приводит к формированию «чистых», по терминологии Ленина —
«бессословных» классов [798, 4]; что приходится поэтому убедиться «в
неправомерности противопоставления рабов так называемым рабовладельцам»
[798, 10] и т. д. Здесь, очевидно, перед нами вновь определенная
увлеченность специалистов-исследователей спецификой за счет общих
закономерностей, потеря ими правила за массой .исключений. Процесс
формирования классов в древнем обществе был, очевидно, «незавершенным»
только в то.м смысле, что общество непосредственно не перешло к
капиталистической стадии, с ее предельно четкими экономическими
категориями и классовыми антагонизмами. Но этот процесс оказался
достаточно «завершенным», чтобы создать законченную фазу общественного
прогресса — античность, завершить строительство, а затем осуществить и
разрушение надстройки данной общественной формации и обеопечить
переход к более высокой стадии социального развития.
24 Некоторые участники дискуссии действительно ссылаются на
«структурный метод» как на совершенно якобы новый исследовательский
292

подход, лежащий в основе их работ. На деле структурный метод, как
показал М. А. Барг, широко применялся еще Марксом [см. 460]. В
современной буржуазной социологи«, однако, структуры берутся произвольно,
без связи друг с другом, авторы игнорируют ведущую роль
экономического фактора в общественном развитии.
25 См., например, нашу критику, опубликованную еще в 1966—1968 гг.
[686, 9—33, 234—243; 675].
26 Правда, он, видимо, стараясь не дать повода к смешению его
взглядов с богдановскими, настаивал при этом на том, что наличие в
первобытном обществе коллективного рабовладения и эксплуататорской знати, при
отсутствии частного владения землей, может якобы не означать
возникновения классового общества. По словам 3. И. Ямпольского, только новая
прослойка эксплуататоров, выдвинувшаяся на смену родовой знати на
чисто экономической основе, могла оформиться в господствующий класс
[см. 828, 200—201]. С указанными положениями трудно согласиться, хотя
в споре с Ю. И. Семеновым автор, в общем, .по нашему мнению, прав.
Часть вторая
1 Мысль о том, не является ли проблема, обсуждаемая в настоящей
дискуссии, чисто историографической, т. е. такой, которая вполне
разрешима средствами этой исторической дисциплины, представляется столь
естественной, что можно лишь удивляться, почему так мало работ
посвящено домарксовой историографии проблемы. За последние годы
можно назвать только статью Ю. М. Гарушянца, в которой была
предпринята .попытка подойти к этому предмету [515]. Одна статья (английского
марксиста Р. Фокса), содержащая интересные данные и обобщения Г338],
сохранилась от дискуссии 20—30-х годов. Наиболее ценный обзор
литературы по данному вопросу принадлежит Л. А. Алексеевой [441].
* Книга Гоббса вышла из печати перед отъездом Бернье в Индию.
Гоббс писал ее, когда жил в эмиграции во Франции и был близок к
кружку Гассенди.
3 Область в Юго-Западной Индии (современный штат Майсур),
включающая часть Малабарскогю берега; Т. Манро возглавлял ее
гражданскую администрацию в 1799—1800 гг.
4 В статье «Британское владычество в Индии» К. Маркс приводит
большой отрывок из отчета комитета палаты общин [см. 1, 134—135].
В «Капитале» первую часть того же отрывка Маркс пересказывает,
ссылаясь на книгу Уилкса [см. 7, 369—370], являвшуюся для Него в данном
случае самым ранним источником; вторую часть того же текста Маркс
цитирует по книге Рафлза. »[см. 7, 371]. Одна и та же цитата Манро в
тексте Уилкса и в парламентском отчете приведена по-разному,
поскольку во втором случае перед нами пересказ [405, 285; ср. 418, 121]; одна
и та же цитата из парламентского отчета в 9-м и 23-м томах второго
издания «Сочинений» К. Маркса и Ф. Энгельса также дана в »разных
вариантах — за счет различного перевода или, может быть, иной
редакции [1, 134—135; ср. 7, 371].
5 Так, Л. Б. Алаев считает, что не была верно понята, в частности,
система разделения труда внутри общины [440, 65]. Авторы XIX в.
исходили из убеждения, «что общинник — это и есть крестьянин и никем
иным быть не может» [440, 71]. Между тем, полагает Л. Б. Алаев,
сегодняшний уровень исторической науки позволяет установить, что
верхний слой общинников жвлялся эксплуататорским, нетрудовым, а
«основная масса физического труда в сельском хозяйстве почти всюду в Индии
лежала на плечах членов неприкасаемых, низших, а также разорившихся
членов высоких земледельческих каст, не входивших в
землевладельческий коллектив деревень» [440, 69].
в Разумеется, если тезис Л. Б. Алаева, М. К. Кудрявцева и других
о феодально-эксплуататорском характере (индийской общины будет до-
293

казан, неоправдадоюсть подобных представлений, и без того не
соответствующих многим известным фактам, станет еще очевиднее.
7 Работа Д. Милля была направлена против многих выводов У.
Джонса. Понадобилось сто лет, чтобы наука могла окончательно сказать, что
прав был не Д. Милль, а У. Джонс.
8 А. И. Герцен, характеризуя И. В. Киреевского 40-х годов,
вспоминает, что философ в то время был одинок. По-прежнему далекий от
западников, от которых Киреевского отделяла стена его глубокой
религиозности, он не .всегда находил общий язык и со своими
единомышленниками-славянофилами: «Поклонник свободы и великого времени
Французской революции, он не мог разделять пренебрежения ко всему
европейскому новых старообрядцев» [127, 159].
9 А. И. Герцен, встречавшийся с А. Гакстгаузеном в России [129,
261], свидетельствует, что идея о-бщины была внушена немецкому
исследователю одним из видных славянофилов — К. С. Аксаковым, который
в начале 40-х годов проповедовал сельскую общину, «мир» и артель.
«Он научил Гакстгаузена понимать их» [127, 163]. В книге Гакстгаузена
нет прямых подтверждений этого факта, но отдельные места показывают,
что автор был в курсе тогдашних споров славянофилов с западниками —
его, например, живо интересует оценка Петра I, являвшаяся для
спорящих одной из «вечных» тем. (Любопытно, что Гакстгаузен решил вопрос
в пользу Петра только .потому, что Петр (Приглашал в Россию немцев,
голландцев, англичан, шведов, «одним словом, германский элемент».
Лишь позже в Россию хлынули французы, которые принесли пустоту,
легкомыслие, нерелигиозность и «нанесли России неисчислимый вред»
1123,24]).
Славянофилы после появления труда Гакстгаузена ревниво
напоминали о своем приоритете в вопросе общины. Хомяков, например,
возмущался толками, «что теория об общинном быте славян занята нами у
немцев» [349, 288].
10 Обратим особое внимание на подчеркнутую К. Марксом фразу:
принципиальной особенностью истории стран Востока он считал не
наличие государственной или общинной земельной собственности (которая
существовала во всех классовых формациях рядом с частной), а полное
отсутствие частной собственности на землю.
11 Отметим попутно, что перевод (К. Бальмонта), печатавшийся как
в первом, так и во втором изданиях «Сочинений» К. Маркса и Ф.
Энгельса, запутывает и искажает смысл:
Если мука — ключ отрады,
Кто б (?! — В. Н.) терзаться ею стал?
'Разве жизней мириады
Тамерлан не растоптал?
Для сравнения приведем другой перевод (М. Кузмина)—в
«Собрании сочинений» В. Гёте (т. 1, стр. 394, М., 1932),— верно передающий
омысл:
Нам мученья — лишь отрада,
Если множат нашу сласть.
Душ не съела ль мириады,
Чтоб расцвесть. Тимура власть?
12 Н. Б. Тер-Акопян, прежде не признававший снятия К. Марксом и
Ф. Энгельсом гипотезы азиатского способа производства, в последней
заметке в БСЭ правильно, по нашему мнению, констатировал:
«Дальнейшее -развитие взглядов Маркса и Энгельса на азиатский способ
производства связано с прогрессом науки о первобытном обществе и в
особенности с открытиями Л. Моргана» [787, 279]. Правда, автор не
указывает, ов каком направлении пошло это «дальнейшее развитие».
294

18 Ненаучность позиции Б. Н. Чичерина в данном вопросе не дает
права забывать, что в целом в спорах об общине со славянофилами
(И. Д. Беляевым) он исходил из гораздо более научных предпосылок, чем
славянофилы, стоявшие на почве «романтики в вопросах научного
исследования» {цит. по: 735, 156].
14 Кстати, эта цитата лишний раз подтверждает, что за азиатским
строем, по К. Марксу и Ф. Энгельсу, непосредственно следовал рабовла-
дельчеокий. Критику противоположной трактовки этого вопроса см. в
первой части нашей книги.
15 Уже в предисловии к переизданной в 1936 г. книге Ф. Бернье, где
теория азиатского способа производства объявлялась «гнилой и в корне
ложной», провозглашалось, однако, что особенностью индийского
феодализма являлось «отсутствие частной собственности на землю в Индии в
период до британского завоевания» [265, 19].
16 Советские историки довольно долгое время рассматривали Индию
XVI—XVIII вв. по аналогии с рядом европейских обществ как страну,
вступившую в позднефеодальный период. Это затрудняло понимание
некоторых экономических и надстроечных явлений, резко различных в тот
период в Европе и в Индии. Насколько мы можем судить по литературе,
А. И. Левковский первым (в начале 60-х годов) сформулировал важную
мысль (не подтвержденную им тогда достаточными фактами), что даже
английское завоевание «не остановило дальнейшее развитие феодализма
в Индии», и в стадию «своеобразного позднего феодализма» эта страна
вступила только «в основном в первой половине XIX в.» [630, 21].
17 Мы не согласны как с представлением, будто К. Маркс до конца
жизни был сторонником гипотезы азиатского способа производства, так
и с тем, что в произведениях Ф. Энгельса якобы «нет утверждений о
существовании азиатской докапиталистической формации» [686, 39].
К. Маркс и Ф. Энгельс оба в одно время пришли к гипотезе азиатского
способа производства, в одно время и отказались от нее, хотя вклад
каждого из них в разработку проблемы на разных этапах был различным.
18 Ф. Энгельс писал про «обратное влияние имущественных
различий на организацию управления посредством образования первых
зародышей наследственной знати и царской власти». Государство, по его
словам, возникло как учреждение, которое увековечило «не только
начинающееся разделение общества на классы, но и право имущего класса
на эксплуатацию неимущего и господство первого над последним» [57,
108].
19 Несмотря на это, нет, на наш взгляд, оснований утверждать, что
Д. Сальвиоли считал древность и средние века единой
общественно-экономической формацией ,[см. 569, 83]. Этому противоречит, в частности,
следующее прямое высказывание самого Д. Сальвиоли: «Античное
хозяйство создало самостоятельную систему, связанную с нашей рядом
исторических событий, но управляемую особыми законами... Вот почему
нужно отбросить всякие разговоры о феодализме в Египте, о средних
веках в Греции и о прочем, что не соответствует исторической
действительности» [278, 185].
20 К. Каутский объяснял, что Л. Гумпловичу, как и ему самому, легче
было прийти к подобным выводам, так как они оба — австрийцы и
постоянно наблюдали в Австрийской империи картину, когда
эксплуататоры происходили из одной народности, а эксплуатируемые — из другой
[159, 80—81]. Можно добавить, что австро-венгерская социологическая
школа оказала значительное влияние на писавших по этому ©опросу
позднейших авторов, многие из которых были немцами или венграми
(К.-А. Витфогель, В. Эберхард, Ф. Майкл, Э. Балаж).
21 В сноске, которую он как главный редактор «Neue Zeit» дал к
помещенной в этом журнале в 1890 г. рецензии Плеханова на книгу
Л. И. Мечникова. Это место показывает, между прочим, как
недостаточно К. Каутский был знаком с высказываниями основоположников марк-
295

•сизма ло данному вопросу. Он считал своей заслугой распространение
гипотезы азиатского способа производства на Месопотамию и Китай.
Если бы он взял не один «Капитал», то увидел бы, что Маркс и Энгельс
относили указанную гипотезу не только к Египту и Индии, но и к
Индонезии, Китаю, Турции, вообще ко всему Востоку.
22 В работе Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной
собственности и государства», утверждает В. Г. Попов, «рассматривалась
западноевропейская ветвь общественного развития». Поэтому-де В. И. Ленин,
естественно, «также опирался на опыт европейского развития» [715,
89—90]. Автор при этом ссылается на фразу Ф. Энгельса из
«Происхождения семьи, частной собственности и государства»: «Мы проследили
разложение родового строя на трех отдельных крупных примерах — греков,
римлян и германцев» [57, 156]. Действительно, перед этой фразой в книге
Ф. Энгельса последовательно идут три раздела: по гречеокой, римской и
германской истории. Но В. Г. Попов забывает, что этим трем разделам
у Энгельса предпослана глава «Ирокезский род» —пример явно не
европейский. Ф. Энгельсом, как он сам указывает, была набросана «картина
развития человечества (курсив мой.— В. Я.)» [57, 33], разные этапы
которого лишь иллюстрировались примерами с того или иного континента.
23 После прекращения в 1931 г. широких дискусоий обсуждения
последующих лет проходили в более узком кругу — преимущественно
специалистов по древнему Востоку.
24 В. И. Авдиев даже настаивал одно время на своем приоритете в
выдвижении концепции рабовладельческого общества на древнем Востоке
[см. 76].
25 Среди специалистов по Ближнему Востоку чуть ли не последним
противником «рабовладельческой» концепции оставался И. М. Лурье,
который, не выступая развернуто против этой концепции, оспаривал ее
в своих статьях ло частям [см., например, 191; 192]. Больше несогласных,
естественно, имелось среди изучающих историю Индии и Китая. А. М.
Осипов еще в 1947 г. освещал древнюю историю Индии с «феодальных»
позиций [см. 219]; Н. И. Конрад [см. 180; 181] и молодой тогда
исследователь Л. С. Переломов [см. 701] писали в 50-х годах о феодализме в
древнем Китае; В. М. Штейн проводил ту же концепцию в своих работах
о древнем Китае ![см., например, 821] до конца своей жизни (1964).
В целом «феодальная» концепция обнаружила несравненно большую
живучесть, чем «азиатская».
26 После выхода в свет первого издания настоящей книги, M. М.
Слонимский и А. С. Шофман высказали мнение, что в настоящее время
нельзя больше говорить о безраздельном господстве концепции Уэстермана
в западной литературе, т. к. в ней все шире распространяются взгляды
И. Фогта и других авторов, признающих значительную роль рабства в
античном мире.
Часть третья
1 Л. С Васильев, проводящий идею неизменности борьбы против
частной собственности на всех этапах древней и средневековой истории
Китая, в специальной работе о реформах не счел нужным даже
упомянуть серию реформ VI—IV вв.; он начинает свой обзор только с середины
IV в., с известных мероприятий Шан Яна в государстве Цинь.
Содержание реформ Шан Яна также дается односторонне (см. критику другой
статьи Л. С. Васильева в докладе Л. С. Переломова: [729, 95]). Целью
Шан Яна, пишет Л. С. Васильев, было привлечь внимание населения к
земледелию, ограничить ремесло и торговлю, ослабить семейно-клановые
связи. Все это бесспорно. Но, по мнению Л. С. Васильева, Шан Ян
стремился также «ограничить частную собственность», поскольку не был,
«хотя бы объективно», выразителем интересов частных собственников
[494, 14, 16]. «Пожалуй, первым, кто поставил серьезны-е преграды раз-
296

витию частной собственности, как раз и был Шан Ян,— продолжает
Васильев, с тем, чтобы (как это нередко бывает в работах сторонников
теории «азиатской» исключительности) сказать затем в конце фразы нечто
совершенно противоположное,— и не его (Шан Яна) вина, что после его
смерти многие из его постановлений были отменены или отмерли сами
собой (отмерли как раз постановления, ставившие „серьезные преграды
росту" частной собственности! — В. //.), тогда как разрушенные им
общинно-клановые отношения оказались той благоприятной базой, на
которой собственность, торговля и имущественное расслоение развились
ускоренными темпам«» [494, 16]. Смысл последней части цитаты
очевиден: реформы Шан Яна объективно расчистили почву развитию частной
собственности. Как же в свете этого отнестись к утверждению Л. С.
Васильева, что Шан Ян не выражал интересы частных собственников
«хотя бы объективно»?
2 Л. С. Переломов приводит тексты купчих на землю, относящихся к
этому периоду [см. 700, 94—98].
3 Сошлемся также на интересное исследование Г. Я. Смолина о
прикреплении крестьян к земле в феодальном Китае [764].
4 Еще один пример (число их весьма велико) того, каким образом
обосновываются представления, что для Китая «была характерна
система государственного крепостничества, а отнюдь не частнофеодальной
зависимости» {490, 200]. Л. С. Васильев утверждает, будто с глубокой
древности — с периода Чжоу — «каждый землевладелец, будь то богач или
бедняк, платил государству ренту-налог за свою землю... Частная аренда
здесь всегда играла второстепенную роль и существовала параллельно с
государственной, причем статус частных земель отличался от статуса
арендованных государственных лишь ставкой налога (с частных нередко
налог был меньше) [490, 200]. В этом месте он (не указывая страниц)
ссылается на монографию Н. П. Свистуновой об аграрной политике
китайского правительства в XIV в. [736]. Но данная работа посвящена
всего 50 годам из трехтысячелетней истории докапиталистического Китая;
кроме того, предметом ее являлась аграрная политика, а не общая
картина аграрных отношений: источники не позволили, даже для столь
короткого периода, установить соотношение государственных и частных
земель. Автор ограничилась осторожным замечанием о «значительном
расширении фонда государственных земель» и, ссылаясь на китайского
историка Чэнь Мин-чжуна, предположила, что «государственные земли в
начале Мин (т. е. в момент одного из самых значительных расширений
государственного фонда.— В. Н.) составляли около половины всей
обрабатываемой площади» [736, 5]. Таким образом, даже в этот период в
прямой, не условной собственности частных лиц находилось, возможно,
более половины всех земель! Тезис Л. С. Васильева о
государстве-собственнике, эксплуатирующем посредством ренты-налога все население
(«будь то богач или бедняк»), следовательно, отнюдь не подкрепляется
его же ссылкой.
5 В новейший период термин шэньши, отражая углублявшееся
расслоение общества, стал раздваиваться на лешэнь (злые шэньши — так
называли главных врагов революции, носителей самых реакционных форм
эксплуатации в деревне) и каймин шэньши (просвещенные шэньши —
прогрессивная часть помещиков, сторонники капиталистического пути
развития страны). Перед революцией 1949 г. термин лешэнь окончательно
вытесняется более широким дичжу (землевладелец), подчеркивающим
экономическую сторону эксплуатации и охватывающим кроме крупных
помещиков также широкие слои мелких феодальных эксплуататоров.
Английское слово джентри, до сих пор употребляемое в западной
литературе как эквивалент шэньши, неудачно. В Англии джентри означало
помещика нового типа, положение которого основывалось не на титулах,
не на происхождении и не на внеэкономическом принуждении, а на
имуществе, на частной земельной собственности, между тем у шэньши как раз
297

экономические основы их господства скрыты, так что те же западные
авторы уверяют нас, что китайские джентри — класс, не имеющий ничего
общего с экономикой |[подробно см. 679].
6 Эта низшая категория эксплуататоров, характеризовавшаяся в
Китае как «кулаки феодального типа», просуществовала до аграрных реформ
1946—1947 и 1950—1952 гг. Все попытки компартии отграничить эту
прослойку от феодального класса оказались несостоятельными: вопреки
партийным установкам, крестьянские массы при проведении аграрных реформ
конфискацию земли и имущества помещика распространяли также на
кулака.
7 Переход от первобытнообщинного строя к классовому обществу,
всегда неизбежно длительный и наименее обеспеченный источниками,
придется, как видно, исключить из рассмотрения: существование в Китае
первобытного общества ни у кого из марксистских ученых сомнения до
сих пор не вызывало. Анализ спорных проблем лучше начать с
возникновения цивилизации, что примерно соответствует указанному периоду.
8 Налог сохранил свое значение и в средневековой Индии, где он
служил одной из форм «реализации феодальной земельной собственности;
по мнению К. 3. Ашрафян, и в этот период «рента-налог как нечто
целостное, неделимое, принадлежащее государству, этому единственному
собственнику, видимо, является лишь юридической фикцией» |[454, 76].
9 Конечно, например, древний Китай, взятый в целом, слишком
велик, чтобы можно было назвать его «островом» в «варварском море».-
Но внутри древнего Китая на каждом шагу наталкиваешься на
чередующиеся с цивилизованными районами варварские «пятна». Только к
концу ханьского периода можно говорить о сложении единой для всего
Китая (ханьской) народности.
10 Кстати, и такой специфический институт современной Индии, как
община, включающая, по Л. Б. Алаеву, мелких
эксплуататоров-землевладельцев, скорее может быть понята как пережиток рабовладельческого
строя, чем феодального.
11 В своей монографии Л. А. Седов неточно, по нашему мнению,
пишет: «Несмотря на то, что свободный слой включил в себя .и
эксплуататоров и некоторые категории эксплуатируемых, весь он в целом
существовал за счет эксплуатации низшего слоя населения, и барьер, разделявший
эти два слоя, был основной линией, по которой шло классовое
размежевание общества» [737, 139]. Совершенно противоположное положение
выдвигается в статье М. Г. Козловой, Л. А. Седова, В. А. Тюрина: «Хотя
юридически водораздел в Ангкорском государстве проходил между
свободными и несвободными, основными антагонистическим« классами в
Ангкоре были эксплуатируемые земледельцы-общинники и кхнюм и
эксплуатирующие .их крупные земледельцы и служилая бюрократия» [725,
534—535]. В первой из приведенных цитат вызывает возражение мысль,
что основное классовое размежевание проходило между свободными и
несвободными (ясно, что только эксплуататорская часть свободных
представляла господствующий класс); во вторюй цитате эксплуатируемая
часть свободных, видимо, ошибочно объединена в одном классе с кхнюм,
которые, как мы пытаемся показать ниже, несомненно, представляли
собой класс рабов.
12 Те же формы сохранялись в египетском обществе на протяжении
всей древней .исторли. Так, О. О. Крюгер, говоря об эллинистическом
Египте, отмечал: «Острог на крупных ремонтирующихся дамбах, в рудниках,
каменоломнях — необходимый аксессуар... Наряду с этим трудом
применяется еще трудовая повинность широчайших масс эксплуатируемого
населения» [184, 107].
Следует отметить, что в древнем Китае понятия «раб» и
«преступник» также почти сливались [см. 571; 143].
13 А. И. Павловская, исследуя 'рентабельность различных категорий
труда в эллинистическом Египте, доказала, что: 1) труд «классических»
298

рабов был в то время менее выгоден, чем труд зависимых земледельцев;
2) свободный наемный труд был еще менее выгоден; 3) в передовых
хозяйствах, связанных с рынком, труд «классических» рабов становился
рентабельным [см. 695]. В сочетании с всеобъемлющей практикой прямого
принуждения (о которой убедительно писал К. К- Зельин) все эти
моменты, на наш взгляд, свидетельствуют, что в египетском обществе того
времени по-прежнему преобладала рабовладельческая тенденция развития.
14 Что, в свою очередь, дает другим авторам повод предположить, что
раннеклассовые общества Мезоамерики (ацтеки, майя, тольтеки и т. д.)
«целиком подходят под определение так называемых обществ с
„азиатским способом производства"» i[520, 168].
15 По мнению М. М. Слонимского, которым он поделился с нами, в тех
случаях, когда у какой-либо народности, вступившей в стадию классового
общества, встречаем .массовые человеческие жертвоприношения, речь .идет,
как правило, о раннерабовладельческих обществах и никогда о
раннефеодальных.
16 В. В. Крылов высказал мысль, согласно которой возможность по^
лучения »прибавочного продукта при переложном земледелии составляет
особенность экономического развития Тропической Африки, суть отличия
ее от Европы [686, 95]. Н. Б. Кочакова видит плодотворность даниой
идеи в том, что она может «послужить отправным пунктом для
исследования того своеобразного соединения в одном обществе классовых и до*
классовых институтов и их модификаций, которые и составляют
специфику традиционного африканского общества» (767, 25]. К сожалению, автор
не расшифровывает, что она понимает в данном контексте под словом
«своеобразное». А это было бы весьма желательно, так как «соединение
классовых и доклассовых институтов» как таковое, .разумеется, не состав?
ляет специфику раннеклассовых обществ Африки южнее Сахары.
17 Некоторые узко трактующие понятие «раб» авторы, для которых
временный, условный или неполный раб — не раб, решительно возражают
против отнесения «должников» к рабам. По мнению Ю. И. Семенова,
понятия «долговой раб», «раб-должник» вовсе не имеют смысла: должник,
становясь рабом, с того же момента перестает быть должником, «ибо,
во-первых, продажей его личности долг погашался, во-вторых, он
переставал в правовом отношении быть личностью и становился вещью, а
должником могла быть только личность» t[751, 277]. Однако выражение
«долговой раб» указывает прежде всего на причину, в силу .которой человек
стал рабом (Ю. И. Семенов так же мог бы возражать и против понятия
«раб-военнопленный»). Главное же, что фактическое положение «раба-
должника» обычно было таково, что он был рабом (вещью, не-личностью),
но в определенных рамках: за ним оставалось право, выплатив долг, вер*
нуть свободу. Состояние рабства как бы не .исключало в этом смысле
продолжения состояния должничества.
18 Приводя все эти многочисленные факты о роли в производстве
.рабов (автор называет их именно «рабы»), Н. Б. Кочакова тем не менее
утверждает: «Сравнение положения различных групп рабов в государствах
йорубов показывает, что такого класса — „рабы" — там вообще не
существовало. В то время как низшие группы (в основном рабы, посаженные
на землю) представляли собой переходные формы, один из источников
формирования класса феодально-зависимого крестьянства, привилегиро*
ванные рабы — наряду со знатью участвовали в отчуждении прибавоч^
яого продукта, создаваемого рядовыми общинниками и рабами, занятыми
в производстве. И в том и в другом случае мы с определенностью можем
говорить лишь о тенденциях превращения этих групп в тот или иной
класс феодального общества. В правовом отношении все рабы, и
привилегированные и непривилегированнные, были противопоставлены обществу
свободных, простых и знатных, бедных и богатых. Однако, несмотря на
сохранение правовых различий между рабами и свободными, не они
определяли общественное положение людей. Как уже говорилось ранее,
299

богатый привилегированный невольник был влиятельнее свободного, но
простого общинника» [606, 133].
В данном случае дело, конечно, в неверном толковании понятия
«.класс» (аналогичный пример разбирался в первой части нашей работы).
Из факта, что границы сословия и класса рабов не вполне совпадали, что
отдельные представители класса могли покидать его и переходить в класс
эксплуататоров, сохраняя формально рабский статус, а также -из того,
что класс рабов в дальнейшем (как это имело место, например, в
Византии) мог послужить «источником «формирования класса
феодально-зависимого крестьянства» (чего в Иорубе, судя по всему, так и не произошло),
делается вывод: класса рабов «не существовало». Это неубедительно.
19 При оценке автором взглядов В. Б. Иорданского, единственного,
кто, по ее словам, «устоял против общепринятых представлений о
феодализме в Тропической Африке», говорится: «Однако он, по-видимому,
понимает социально-экономическое место рабства в Африке иначе, чем
это представляется в свете исследований последних лет; по его мнению,
экономическая заинтересованность в рабском труде и многочисленность
рабов — несомненный показатель развития в доколониальной Африке
рабовладельческих производственных отношений» .[767, 26]. Почему же
мнение В. Б. Иорданского неверно?
Когда противники «рабовладельческой» концепции ссылаются на
малочисленность рабов или хотя бы на их малый удельный вес в ведущих
отраслях производства, в такой точке зрения все же есть определенный
резон. Когда же Н. Б. Кочакова, соглашаясь (доказывая!) что и рабов
.было много, и экономическая заинтересованность в их труде имелась,
и в земледелии они были заняты, отрицает тем не менее господство
рабовладельческой тенденции — это понять трудней. Единственно, чем
можно было бы объяснить такую позицию,— это тем, что Н. Б. Кочакова,
когда писала эти строки, должно быть, знала заранее —
рабовладельческое общество в Африке исключено.
20 В 1974 г. вышла в свет монография М. А. Дандамаева [534]. На
основе скрупулезного анализа материалов Нововавилонского и Ахеменид-
ского царств, автор пришел к выводам, отчасти аналогичным нашим,
о классовой структуре древневосточных обществ. Он пишет: «Первый
класс состоял из людей, владевших средствами производства, но не
принимавших личного участия в производительном труде. Это — самый
малочисленный класс, составлявший эксплуататорскую верхушку: высшие
царские и храмовые чиновники, крупные землевладельцы, купцы и т. д.
Сюда же следует отнести также ростовщиков и предпринимателей,
принадлежавших в сословном отношении к рабам.
Второй, самый значительный по количеству и роли в производстве
класс составляли люди, владевшие средствами производства и не
эксплуатировавшие чужой труд. В массе своей это полноправные
граждане-землевладельцы и ремесленники. К этому же классу принадлежали также
свободные ремесленники и землевладельцы, сидевшие на государственной
земле и лишенные гражданских прав, а также сравнительно небольшая
часть храмовых и частновладельческих рабов, которые на правах пекулия
были наделены средствами производства.
Третий класс — это люди, составлявшие в значительной мере сектор
принудительного труда: большая часть рабов и зависимого населения,
которые были лишены средств производства. Отдельную прослойку этого
класса составляли беднейшие слои полноправных граждан, работавших
по экономическим причинам по найму, а также рабы-должники» [534,
388—389].
Нетрудно, правда, заметить, что автор несколько сужает понятие
«раб», перенося, без достаточных оснований, рабов, наделенных пекулием,
в класс свободных владельцев средств производства. Неясно также, что
понимает М. А. Дандамаев под «самой значительной ролью в
производстве» мелких собственников. Они составляли большинство — значит ли
300

это, что их сектор был ведущим в экономике (см. выше соображения на
этот счет В. И. Павлова)? Не вернее ли было бы признать -ведущим
«сектор принудительного труда»? Ведь даже после того, как М. А. Данда-
маев сузил — чрезмерно, по нашему мнению,— понятие «раб», все же у
него получается, что рабы (видимо, только «классические») составляли
примерно треть населения Вавилонии [534, 132] — процент огромный,
видимо даже более высокий, чем в античных Греции и Риме.
Поэтому представляются неосновательными сомнения М. А. Данда-
маева по поводу того, можно ли говорить о «господствующей роли труда
рабов в экономике» [534, 389], не придется ли заключить, что рабство
«по-видимому... стало изживать себя (?—В. Н.) в поздней Вавилонии»
[534, 390], и соответственно, «оставалась ли поздняя Вавилония все еще
на ранней стадии развития рабовладельческой формации (почему
обязательно на ранней? — В. Н.) или надо считать, что социальная структура
Вавилонии I тысячелетия должна рассматриваться просто (? — В. Н.) как
характерная для иного, особого (? — В. Н.) пути развития этой же самой
(значит, все-таки, рабовладельческой!—В. Н.) формации, пути, на
котором страна достигла достаточно высокого (какого ? — В. Н.) этапа
эволюции» [534, 390]. Несмотря на указанные неясности (впрочем,
относящиеся большей частью к одной, последней странице), в целом книга
М. А. Дандамаева, несомненно, представляет собой солидное
подкрепление концепции И. М. Дьяконова (кстати, редактора книги) и других
представителей того же направления.
21 Если для рабовладельческого способа производства характерен
курс на централизацию и на отрыв непосредственного производителя от
средств производства, а для феодального — наоборот, на некоторое
ослабление централизации и на прикрепление непосредственного производителя
к средствам производства, то эти коренные особенности двух способов
производства находят свое проявление, в частности, в специфике
формирования древних и средневековых народностей. В древности процесс
ассимиляции !малых народностей и общин идет в рамках широчайших
регионов (о чем напоминают еще сохранявшиеся в средние века
региональные письменные «сверхъязыки» — латынь в Западной Европе, вэньянь
в Восточной Азии). Но процесс этот обычно так и не завершается
образованием гигантокой народности в масштабе всего региона, так как этому
препятствуют внутренние экономические барьеры. Средние века,
напротив,— время постепенного складывания народностей, преимущественно
меньших по размеру, но обладающих прочной территориальной и
этнической базой, позволяющей им стать в дальнейшем, в эпоху развития
капиталистических отношений, основой формирования современных
наций. Единственное исключение, при котором средневековая народность
охватила почти весь регион одной из древних цивилизаций — ханьская
(китайская) народность,— вполне объясняется исключительным
положением Китая, обособленного от остального развитого мира. Необходимо,
кроме того, учитывать крайне слабую сплоченность ханьской народности
(экономическую, языковую, политическую) на протяжении многих веков.
22 Поздняя Римская империя должна, очевидно, рассматриваться как
последний этап рабовладельческой формации. Противоположные мнения
остались недоказанными. Е. М. Штаерман, считавшая одно время
моментом перехода общества Западной Римской империи от
рабовладельческого строя к феодальному III—IV вв. н. э. [см. 356], основывалась,
главным образом, на росте феодального социально-экономического уклада.
Однако при таком подходе игнорируется роль Римского государства,
несомненно, являвшегося вплоть до V в. величайшим тормозом
общественного развития. Только после разрушения рабовладельческой политической
надстройки варварами был открыт путь для свободного развития по
феодальному пути. Противоположная ошибка делается, как нам кажется,
в одной из более поздних статей Е. М. Штаерман, где, напротив,
переоценивается роль надстройки и принципиальное отличие античности от
301

древнего Востока, обосновывается, главным образом, различием в
надстроечных явлениях (см. 725, 638—671].
В исследованиях Н. В. Пигулевской [см. 230—235], прослеживающих
развитие феодальных отношений в сасанидском Иране, период
феодальной формации неправомерно, по нашему мнению, начат слишком рано —
реформами Хосрова I, т. е. задолго до того, как старая политическая-
надстройка была сметена арабским нашествием.
Между тем, политическим и идеологическим водоразделом между
древней и средневековой историей народов Ирана и Ближнего Востока
служит, по-видимому, арабское завоевание. Есть определенные основания,
позволяющие говорить, что арабы, в какой-то степени, сыграли роль
освободителей, содействовали установлению более умеренных форм
эксплуатации. В самом их завоевании были элементы договора с завоевываемым:
населением ([см. 655]. (Элементы договора, вообще, гораздо более типичны
для установления отношений феодальной, чем рабовладельческой,
эксплуатации.) Недаром первый организатор арабских завоеваний, преемник
«пророка», халиф Абу Бекр, вдохновляя воинов на священную войну,,
напутствовал их: «Не убивайте ни старого, ни малого, ни женщины, не
сводите столпника с его места (в византийских провинциях было широко
распространено столпничество — многодневное стояние „святых" на
столбах.— В. #.), не обижайте отшельников, потому что они предали себя-
богу, чтобы работать ему. Не срезайте деревьев, не повреждайте
растения, не растерзывайте скота, ни быков, ни овец. Всякий город и народ,,
который примет вас, заключайте с ним договор, будьте верны в
обещаниях им, пусть они живут по своим законам и по установлениям, бывшим
у них до нашего времени. Установите подать, как границу, которая есть
между вами, чтобы они оставались в своей религии и в своей земле. Тег
что не примут вас, ведите с ними войну» |[231, 274]. Совсем не язык Асар-
хаддона или другого завоевателя рабовладельческой древности!
О встречной реакции населения свидетельствует опубликованная^
Н. В. Пигулевской анонимная сирийская хроника: бог, говорится в ней,
«видя, что переполнилась мера преступлений ромеев и всякого рода
запретов, употребляемых ими против нашего народа и нашей церкви, так
что близка была ее гибель, поднял и вывел... из южной земли сынов Ис-
маила. Эти презренные, пренебретаемые, неизвестные народам земли, а
их-то руками было устроено наше спасение... Поэтому, когда в то время
получали города известия, они тотчас открывали |[ворота] и подчинялись
арабам. Они отдали каждому исповеданию, в их руки, те храмы, что они
просили» [231, 271—272].
23 Изменения общественной психологии, сопровождающие переход от
рабовладельческой формации к феодальной, отразились не только в
сфере религии. Они хорошо известны, например, ученым, работающим в
области истории культуры. Во время дискуссии о периодизации литератур
Востока (1962—1965 гг.) указывались этапы истории литератур, тесно
связанные с этапами социально-экономической истории. Переходу от
первобытнообщинного строя к классовому обществу свойственно, отмечали
участники дискуссии, «очеловечение» мифологии, создание образа
человека-героя, богатыря. При переходе от античности к средневековью ведущей
идеей становится человеколюбие, основным образом — образ человека-
брата, сострадателя [см. 727,7—8]. Следует отметить также, что в трудах
академика Н. И. Конрада, в которых делается вывод о существовании
рабовладельческого строя на Востоке [595], сильную сторону составляет
именно анализ надстроечных явлений. Менее убедительно говорится в его
работах непосредственно о социально-экономических отношениях, так как
автор неправомерно отвлекался от факта широкого распространения в
древнем мире «нерабских» (не классически рабских) форм эксплуатации.
24 В IX—XII вв. на Руси были широко распространены
рабовладение, а также отношения кабального найма, при которых наемные
работники— закупы практически находились на положении рабов. Основным
302

плательщиком дани были смерды, т. е. земледельцы-общинники огромных
завоеванных киевскими князьями территорий. Б. А. Романов обратил
внимание, что на смерда смотрели »как на «нечто более даже низкое и/ чуждое,
чем раб (пословица «Холоп не смерд, мужик не зверь» {см. 274, 90]).
Говоря о смердах, Б. А. Романов .слово «свободные» ставил в кавычки:
главным условием «свободы» была выплата тяжелой дани князю. Налицо
две главные формы эксплуатации — рабство и дань, известные нам на
примере раннеклассовых обществ рабовладельческого периода.
Долго сохранялись пережитки чисто рабовладельческих
представлений, будто вся территория, подпавшая под власть Киева и названная
«Русью» (название, вначале принадлежавшее одной полянской земле),—
всего л*тль объект завоевания для полянской общины. Как хорошо
подметил тот же Б. А. Романов, исследуя «Повесть временных лет», для
патриота-киевлянина еще в XI в. поляне стояли «особе» от прочих, они
вели свое начало от мужей «мудрых и смысленых» незапамятных времен
Кия, Щека и Хорива, у полян «обычай» «кроток и тих», нравы и
семейные отношения примерны. «И вот стоило воображению нашего автора
•отступить за границу своей маленькой полянской Киевщины и оказаться
всего в нескольких десятках километров в соседних лесах, борах и
болотах Древлянщины, как ему представал мир двуногих зверей и скотов,
который тянулся и далее на север, восток и запад в бесконечное
пространство, в ожидании своего культурного завоевания, а может быть, и
нового покорения» [274, 95]. Древляне «живяху зверинским образом, жи-
вуще скотски, убиваху друг друга, ядяху все нечисто», таковые же
радимичи, вятичи, северяне, которые все «живяху в лесах, якоже и всякий
зверь», а также кривичи «и прочий погани... творяще сами себе закон»
[274,95].
25 В. И. Горемыкина, справедливо отмечая неубедительность гипотез
азиатского способа производства и «феодализма в древности»,
подчеркивает роль рабовладения на Руси до XI в. Она, однако, датирует начало
феодализации только концом XI в., обнаружив даже революционный
переход от рабовладельческой формации к феодальной — стихийные бунты
смердов и городоких низов XI—XII вв. [518, 71]. На наш взгляд, автор
допустила ту же ошибку, что и ее оппоненты: недооценила надстройку,
например, такой важнейший идеологический поворот, как крещение Руси.
(См. также критику работы В. И. Горемыкиной в статье Л. В. Черепни-
на [683].)
26 Один из критиков гипотезы восточного Возрождения — Л. 3. Эйд-
лин, утверждая, что факты истории китайской литературы не
подкрепляют указанную гипотезу, пишет, в частности: «Мы... не удивляемся
„китайскому Возрождению" и с большой заинтересованностью воспринимаем
каждое следующее о нем утверждение и заранее объявляем нашу
позицию. Она такова: мы приветствуем любую идею в близкой нам области
изучения китайской литературы, но хотим (как от других, так и от себя),
чтобы ни блеск, ни широта идеи не обрекали бы на неизвестность ту
„мелочь" фактов, которая, появившись на свет, заставила бы поблекнуть
самое идею и уже усомниться в ней. Не так легко и не так просто
добываются факты» [823, 217]. Этот подход близок и понятен нам. Отметим
только, что Л. 3. Эйдлин не усиливает свою позицию, когда ссылается
как на единомышленника на историка В. М. Штейна. В. М. Штейн отрицал
эпоху Возрождения на Востоке по совершенно иным мотивам. Увлеченный
некоторыми веяниями, пришедшими из Китая в конце 50-х годов, он,
крайне преувеличивая исторические достижения народов Востока во все
периоды, писал: «Восток не нуждался в Возрождении, потому что там
не было упадка, не было мертвечины, связанной со схоластикой» :[359,
342]. Дискуссионную статью Л. И. Думана [543] — интересную, но в
1957 г. не вызвавшую откликов — В. М. Штейн без должных оснований
объявил выражением позиции «большинства наших историков» и
доказательством того, что Китай пришел к феодализму раньше Европы. Китай,
303

полагал он, опередил Запад и в отношении зарождения капиталистических
элементов. В своих более ранних работах В. М. Штейн относил
возникновение ростков капитализма в Китае даже >к XII в. [358, 84, 86].
27 Возможность постепенного, через ряд этапов, перехода народов
отсталых стран, минуя капиталистическую стадию развития, к социализму
впервые осуществилась в Монголии после 1921 г.
Однако МНР, отдаленная от баз империалистической агрессии и
имевшая возможность получать уже в то время решающую помощь
первого в мире социалистического государства, оставалась до периода после
второй мировой войны единственным примером некапиталистического
пути.
Попытка испробовать этот путь была в то время предпринята в
Китае. Великий основоположник революционно-демократического движения
в Китае Сунь Ят-сен в своем учении, выработанном в конце XIX —
начале XX в., высказал, по существу с народнических позиций, надежду
избежать для Китая стадии развитого капиталистического общества. Как
показал в своих работах В. И. Ленин, практическая программа Сунь Ят-
сена, как и русских народников, сама по себе могла бы лишь расчистить
путь росту национального капитализма {см. 63, 403].
Вначале Сунь Ят-сен ,и его последователи пытались так же ненаучно,
как русские народники, вывести возможность некапиталистического пути
Китая из самого факта его отсталости, из факта сохранения у китайцев,
особенно в идеологии, общинных пережитков. После Великой Октябрьской
социалистической революции к этим мнимым преимуществам Китая Сунь
Ят-сен — ив этом особенно проявилась его прозорливость — добавил
вполне реальный фактор: ориентировку на помощь социалистической
страны. Тесный союз между руководимым Сунь Ят-сеном движением и
СССР открывал подлинную перспективу некапиталистического развития
Китая.
В 1925—1927 гг., после смерти Сунь Ят-сена, Коммунистический
Интернационал продолжал рассчитывать на некапиталистический путь
Китая, на превращение революционного гомнньдановского правительства в
демократическую диктатуру, ведущую Китай по данному пути. В то
время эта перспектива не осуществилась. Китайский пролетариат оказался
слишком слаб, соотношение между империалистическими и
прогрессивными силами на мировой арене сложилось неблагоприятно для Китая.
В 1927 г. средние слои в Китае поплелись за «своей» буржуазией и вместе
с ней предали революцию.
Как убеждают нас, в частности, исследования В. И. Глунина,
коренными ошибками последовательно революционных элементов в Китае
1925—1927 гг. являлись переоценка самостоятельности средних слоев,
поиски в партии гоминьдан мощного левого крыла, которого в
действительности в то время не существовало. В литературе частным
выражением той же ошибки является выделение особого (уханьокого)
революционно-демократического этапа, которого фактически не получилось.
28 Правда, наряду с этими недвусмысленными положениями в той же
книге встречаем и такое, например, место: «Вьетнам в XIX в. не знал
классовой сегрегации... тем не менее крестьянство внутри общины было
закрепощено властью феодального типа — властью олигархии богатых
нотаблей» [814, 91].
Мы решительно не можем понять цитируемое место. Получается, что
«ярко выраженное» феодальное общество в то же время не знало
«классовой сегрегации», хотя имелись «закрепощенное» крестьянство и
закрепостившая его «власть» «богатых нотаблей». Читая подобные вещи,
изданные в середине 50-х годов, начинаешь понимать, до какой степени
дискуссия по данной проблеме стала в то время неизбежной.
29 Как видно из рецензии А. А. Барамидзе и А. П. Новосельцева на
опубликованное в Тбилиси в 1971 г. учебное пособие под редакцией
Г. А. Меликишвили «История народов Древнего Востока» (сама книга,
304

изданная на грузинском языке, осталась нам недоступной), Г. A. Me-
ликишвили, по-прежнему полагая, что «социально-экономический строй
древневосточных стран не следует называть рабовладельческим»,
употребляет в книге по отношению к ним термин «общество феодального типа»
с ведущим «протофеодальным укладом» [456а, 165]. Рецензенты согласны
с общим подходом автора, но даже они просят его «уточнить сущностное
содержание» избранной им «ограничительно-описательной дефиниции»
[там же].
30 Д. Кшибеков спрашивает некоторых историков, утверждавших, что
феодальные отношения в принципе могли предшествовать
рабовладельческим: «На основании действия каких закономерностей могло быть такое
развитие?.. Существовала ли хоть одна страна, где феодальные
отношения предшествовали рабовладельческим? Наши исследователи все время
ссылаются при этом на труды К. Маркса. Где, в какой работе К. Маркс
допускал такую мысль? Мы ставим простые вопросы, но вряд ли
получим на них ответ. Нас поражает то обстоятельство, что, несмотря на
свою ошибочность, эта концепция все же имеет хождение на страницах
ведущих журналов страны» [620, 7].

БИБЛИОГРАФИЯ
Произведения основоположников марксизма-ленинизма *
1. M а р к с К. Британское владычество в Индии,— т. 9.
2. M а р к с К. Будущие результаты британского владычества в
Индии,— т. 9.
3. Маркс К. Н. Ф. Даниельсону 15 сентября 1878 г.,— т. 34.
4. Маркс К. Н. Ф. Даниельсону 19 сентября 1879 г.,—т. 34.
5. M а р к с К. К критике политической экономии,— т. 13.
6. Маркс К. К критике политической экономии. Предисловие,— т. 13.
7. M а р к с К. Капитал, т. 1,— т. 23.
8. M а р к с К. Капитал, т. 3, кн. III,— т. 25, ч. II.
9. M а р к с К. Китайские дела,— т. 15.
10. Маркс К. М. М. Ковалевскому, 9 января 1877 г.,— т. 34.
11. Маркс К. M. М. Ковалевскому, апрель 1879 г.,— т. 34.
12. Маркс К. Конспект книги Бакунина «Государственность и
анархия»,—т. 18.
13. Маркс К. Конспект книги Л. Г. Моргана «Древнее общество»,—
«Архив Маркса и Энгельса», т. IX, (1941).
14. Маркс К. Конспект книги Дж. Фира «Арийская деревня в Индии
и на Цейлоне»,— НАА, 1964, № 1.
15. Маркс К. Конспект книги Дж. Фира «Арийская деревня в Индии
и на Цейлоне»,— НАА, 1965, № 1.
16. Марке К. Конспект книги Дж. Фира «Арийская деревня в Индии
и на Цейлоне»,— НАА, 1966, № 5.
17. Маркс К. Материалы Института марксизма-ленинизма при ЦК
КПСС. Из неопубликованных .рукописей Карла Маркса,— СВ, 1958,
№3.
18. Маркс К. Материалы Института марксизма-ленинизма при ЦК
КПСС. Из неопубликованных рукописей Карла Маркса,— СВ, 1958,
N° 4.
19. Маркс К. Материалы Института марксизма-ленинизма при ЦК
КПСС. Из неопубликованных рукописей Карла Маркса,— СВ, 1958,
№ 5.
20. M а р к с К. Материалы Института марксизм а-ленинизм а при ЦК
КПСС. Из неопубликованных рукописей Карла Маркса,— ПВ, 1959,
№ 1.
21. Маркс К. Материалы Института марксизма-ленинизма при ЦК
КПСС. Из неопубликованных рукописей Карла Маркса,—НАА, 1962,
№ 2.
22. Маркс К. Наброски ответа на письмо В. И. Засулич,— т. 19.
23. M а р к с К. Нищета философии,— т. 4.
24. Маркс К. Письмо В. И. Засулич,— т. 19.
25. M а р к с К. Письмо в редакцию «Отечественных записок»,— т. 19.
26. M а р к с К. Революция в Китае и в Европе,— т. 9.
* Работы К. Маркса и Ф. Энгельса (кроме №№ 13—21, 27—28, 74—
75) даны по второму изданию Сочинений, В. И. Ленина (кроме № 68) —
по Полному собранию сочинений.
306

27. M а р к с К. Формы, предшествующие капиталистическому
производству,—«Пролетарская революция», 1939, № 3.
28. M а р к с К. Формы, предшествующие капиталистическому
производству, М., 1940.
29. M а р к с К. Формы, предшествующие капиталистическому
производству,— т. 46, ч. 1.
30. M а р к с К. Ф. Энгельсу, 2 июня 1853 г.,— т. 28.
31. M а р к с К. Ф. Энгельсу, 14 июня 1853 г.,— т. 28.
32. Маркс К. Ф. Энгельсу, 14 марта 1868 г.,—т. 32.
33. M а р кс К. Ф. Энгельсу, 25 марта 1868 г.,— т. 32.
34. M а р к с К. Ф. Энгельсу, 11 декабря 1876 г.,— т. 34.
35. Маркс К. Ф. Энгельсу, 17 сентября 1876 г.,—т. 34.
36. M а рк с К. Ф. Энгельсу, 18 сентября 1878 г.,—т. 34.
37. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии,—
т. 4.
38. M а р к с К., Э н г е л ь с Ф., Немецкая идеология,— т. 3.
39. Маркс К., Энгельс Ф. Обращение Центрального комитета к
Союзу коммунистов. Март 1850,— т. 7.
40. M а р к с К., Энгельс Ф. Первый международный обзор,— т. 7.
41. Маркс К., Энгельс Ф. Предисловие «о второму русскому
изданию «Манифеста Коммунистической партии»,— т. 19.
42. Э н г е л ь с Ф. Анти-Дюринг, т. 20.
43. Энгельс Ф. М. К. Горбуновой 5 августа 1880 г.,— т. 34.
44. Энгельс Ф. К. Каутскому 12 сентября 1882 г.,— т. 35.
45. Энгельс Ф. К. Каутскому 16 февраля 1884 г.,—т. 36.
46. Э н г е л ь с Ф. К. Каутскому 24 марта 1884 г.,— т. 36.
47. Э н г е л ь с Ф. К. Каутскому 26 апреля 1884 г.,— т. 36.
48. Энгельс Ф. Марка,— т. 19.
49. Энгельс Ф. К. Марксу [около 26 мая 1853 г.],—т. 28.
50. Э н г е л ь с Ф. К. Марксу 6 июня 1853 г.,— т. 28.
51. Э н г е л ь с Ф. К. Марксу 8 декабря 1882 г.,— т. 35.
52. Э н г е л ь с Ф. К. Марксу 16 декабря 1882 г.,— т. 35.
53. Э н г е л ь с Ф. К. Марксу 22 декабря 1882 г.,— т. 35.
54. Энгельс Ф. Послесловие к работе «О социальном вопросе в
России»,— т. 22.
55. Энгельс Ф. Предисловие,— К. Маркс, «Капитал», т. 2,— т. 24.
56. Энгельс Ф. Принципы коммунизма,— т. 4.
57. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частой собственности и
государства,— т. 21.
58. Энгельс Ф. Рабочее движение в Америке. Предисловие к.
американскому изданию «Положение рабочего класса в Англии»,—
т. 21.
59. Э н г е л ь с Ф. Франкский период,— т. 19.
60. Э н г е л ь с Ф. Эмигрантская литература,— т. 18.
61. Ленин В. И. Аграрная программа русской социал-демократии,—
т. 6.
62. Ленин В. И. (рец.): А. Богданов, Краткий курс экономической
науки,— т. 4.
63. Ленин В. И. Демократия и народничество в Китае,—т. 21.
64. Ленин В. И. Доклад об объединительном съезде Российской
социал-демократической-рабочей партии,— т. 13.
65. Ленин В. И. Замечания на второй проект программы Плеханова,—
т. 6.
66. Л е н и н В. И. Карл Маркс,— т. 26.
67. Л е н и н В. И. Китайская война,— т. 4.
68. Ленин В. И. Конспект «Переписки» К. Маркса и Ф. Энгельса,.
1844—1883, М., 1968.
69. Л е н и н В. И. О государстве,— т. 39.
70. Ленин В. И. О праве наций на самоопределение,— т. 25.
20*
307

71. Ленин В. И. Ответы на замечания Плеханова и Аксельрода на
статью «Аграрная программа русской социал-демократии»,— т. 6.
72. Лен и н В. И. Развитие капитализма в России,— т. 3.
73. Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против
социал-демократов?,—т. 1.
74. Marx К. Grundrisse der Kritik der Politischen Ökonomie (Rohen-
wurf) 1857—1858, M., 1939.
75. Marx K. Zur Kritik der Politischen Ökonomie, Vorwort,—K. Marx
und F. Engels, Ausgewählte Schriften in zwei Banden, Bd I, M.,
1951.
Литература ко 2-й части книги*
76. Авдиев В. И. Изучение истории древнего Востока за 25 лет,—
ИЖ, 1942, № 10.
77. А в д и е в В. И. История древнего Востока, Лекции в Высшей
партийной школе. М., 1940.
78. А в д и ев В. И. История древнего Востока. М., 1953.
79. Авдиев В. И. Сельская община и искусственное орошение в
Древнем Египте,— ИМ, 1934, № 6.
80. Александров М. [Ольминский] Государство, бюрократия и
абсолютизм в истории России. СПб., 1910.
81. Альский М. (рец.): Л. Мадьяр. Экономика сельского хозяйства
в Китае,— «За индустриализацию советского Востока», 1932, № 2.
82. Андреев М. Г. Институт рабства в Китае,— ПК, 1929, № 1.
83. А н т о н о в а К. А. Об основном экономическом законе феодальной
формации,— ВИ, 1954, № 7.
84. А н у ч и н Д. Н. Памяти Максима Максимовича Ковалевского,—
«Этнографическое обозрение», 1916, № 109—ПО.
85. Арисьян Л. Каутский и «теория факторов»,— ПЗМ, 1932, № 5—6.
86. Б а з а -р о в В. Труд производительный и труд образующий ценность.
СПб., 1899.
87. Б е р н ь е Ф. История последних политических переворотов в
государстве Великого Могола. М.—Л., 1936.
88. Богаевский Б. Китай на заре истории (Проблемы
доисторического Китая),— ПВ, 1925, Кя 7.
89. Богданов А. А. Авторитарное мышление,— Из психологии
общества. СПб., 1904.
90. Богданов А. А. Краткий курс экономической науки. М., 1897.
91. Богданов А. А. Краткий курс экономической науки, 2-е изд., М.,
1899.
92. Богданов А. А. Краткий курс экономической науки, 9-е изд. М.,
1906.
93. Богданов А. А. Краткий курс экономической науки, 10-е изд. М.,
1920.
94. Б о г д а н о в А. А. Эмпириомонизм, кн. III, СПб., 1906.
95. Богданов А., Степанов И. Курс политической экономии. М.,
1920.
96. Б ы к о в с к и й С. Н. и др., Основные формы генезиса и развития
феодального общества. Пленум ГАИМК 20—22 июня 1933. М.—Л.,
1934.
97. Бюхер К. Возникновение народного хозяйства, СПб., 1912.
98. В а р г а Е. С. Мировое хозяйство и хозяйственная политика в
1925 г. Обзор за последнюю четверть года. М.—Л., 1926.
99. Варга Е. С. Новая научная литература о Китае,— «Правда»,
6.1.1929.
* Отдельные издания остались недоступны автору (№ 384, 407) или
испс ззовались им лишь библиографически (№ 934—935, 953—954, 984,
993—996,1011—1012).
308

100. Варга Е. С. Основные проблемы китайской революции,—
«Большевик», 1928, № 8.
101. Варга Е. С. Перспективы китайской революции,— Л. Мадьяр,
Очерки по экономике Китая. М., 1930.
102. В а р г а Е. С. Письмо в редакцию,— ПК, 1930, № 4—5.
103. Варга Е. С. Экономические проблемы революции в
Китае,—«Плановое хозяйство», 1925, № 12.
104. В е б е р М. Аграрная история древнего мира, М., 1925.
105. Вебер М. История хозяйства. Очерк всеобщей социальной и
экономической истории. Пг., 1923.
106. Венедиктов А. В. Государственная социалистическая
собственность, М.—Л., 1948.
107. Витфогель К. А. Наука в буржуазном обществе. Пг., 1924.
108. Витфогель К. А. От первобытного коммунизма до пролетарской
революции. I, Первобытный коммунизм и феодализм, Харьков, 1923.
109. Витфогель К. А. Проблемы экономической истории Китая,— BKA,
1927, кн. 20.
ПО. Витфогель К. А. Пробуждающийся Китай. Л., 1926.
111. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский
кочевой феодализм. Л., 1934.
112. Волин М. Вступительная статья,— М. Г. Андреев, Институт
рабства в Китае,— ПК, 1929, № 1.
113. [Волин М.] НИИ по Китаю. Вступительная статья,—Л. Мадьяр,
Экономика сельокого хозяйства в Китае. М., 1928.
114. Волин М. Основные вопросы экономики сельского хозяйства
Китая,—H АФ, 1926, №9.
115. Волин М. Основные вопросы экономики сельского хозяйства в
Китае,— НАФ, 1926, Яо 10.
116. Вольней К. Ф. Руины или размышления о революции империй.
М., 1928.
117. Вопросы истории и экономики. Смоленск, 1932.
118. Всемирная история, т. I. М., 1955.
119. Всемирная история, т. ill. M., 1956.
120. Всемирная история, т. III. М., 1957.
121. Вышинский П. Каутский о возникновении классов и
государства,—ПЗМ, 1932, №7—8.
122. Га зга нов Э. Исторические взгляды Г. В. Плеханова (опыт
характеристики),— ИМ, 1928, № 7.
123. Гакстгаузен А. Исследования внутренних отношений народной
жизни и в особенности сельских учреждений России, т. I. М., 1870.
124. Гегель Ф. Философия истории,— Сочинения, т. VIII. М.—Л., 1935.
125. Гельвеций К.-А. Об уме,— Сочинения в двух томах, т. 1, М., 1973.
126. Г е р д е р И. Г. Избранные сочинения. М.—Л., 1959.
127. Герцен А. И. Былое и думы, ч. IV,— Собрание сочинений, т. 9. М.,
1956.
128. Герцен А. И. Г. Гервегу 30.VI 1.1850,—Собрание сочинений, т. 24.
М., 1961.
129. Герцен А. И. Дневник 1842—1845,—Собрание сочинений, т. 2. М.,
1954.
130. Герцен А. И. Еще вариация на старую тему,— Собрание сочинений,
т. 12. М., 1957.
131. Герцен А. И. Московским друзьям,—Собрание сочинений, т. 23.
М., 1961.
132. Герцен А. И. О развитии революционных идей в
России,—Собрание сочинений, т. 7. М., 1956.
133. Герцен А. И. Порядок торжествует! — Собрание сочинений, т. 19.
М., 1960.
134. Герцен А. И. Россия,—Собрание сочинений, т. 6. М., 1955.
309

135. Герцен А. И. Русский .народ и -социализм,—Собрание сочинений,
т. 7. М., 11956.
136. Го Mo-ж о. Эпоха рабовладельческого строя. М., 19*56.
137. Г о б с о н Д. Имлериализм. Л., 1927.
137а. Греков Б. Д. Рабство и феодализм в Киевской Pvch,— ИГАИМК,
вып. 38, 1934.
138. ГумпловичЛ. Основы социологии. СПб., 1899.
138а. Данге С. А. Индия от первобытного коммунизма до разложения
рабовладельческого строя. М., 1950.
139. Державин К. Н. Китай в философской мысли Вольтера,—сб.
«Вольтер. Статьи и материалы». Л., 1947.
140. Д ж о н с Р. Экономические сочинения. Л., 1937.
141. Дискуссия о социально-экономических формациях,— ИМ, 1930, № 16*
142. Дискуссия о тайпинской революции,— ПК, 1929, № 1.
143. Дискуссия об азиатском способе производства. М.—Л., 1931.
144. Д у бровский С. М. К вопросу о сущности «азиатского способа
производства», феодализма, крепостничества и торгового капитала^
М., 1929.
145. [Дюгальд И. Б.] Географическое, историческое, хронологическое,,
политическое и физическое описание Китайской империи и Татарии,,
ч. 1.СП6., 1774.
146. Ефимов А. В. Концепция экономических формаций у Маркса и*
Энгельса и их взгляды на структуру восточных обществ,— ИМ, 1930,.
№ 16.
147. Жаков М. П. Мэн-цзы и китайский феодализм,—сб. «Вопросы
философии и социологии марксизма». Тифлис, 1930.
148. Значение рукописи Маркса «Формы, предшествующие
капиталистическому производству» для истории древности (передовая),— ВДИ,.
1940, № 1.
149. Ильин Г. Ф. Вопрос об общественной формации в древней Индии-
в советской литературе,— ВДИ, 1950, № 2.
150. Ильин Г. Ф. Особенности рабства в древней Индии,—ВДИ, 1951,.
№ 1.
151. Ильин Г. Ф. Шудры и рабы в древнеиндийских сборниках
законов,—ВДИ, 1950, №2.
152. Индия,— Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А.
Ефрона, т. 25(ХШ), 1894.
153. Иолк Е. С. К вопросу об «азиатском» способе производства,—
ПЗМ, 1931, №3.
154. Иолк Е. С. (рец.): М. Кокин и Г. Папаян, «Цзин-тянь». Аграрный
строй древнего Китая,— ПК, № 4—5, i[ 1930].
155. Иоффе О. С. Советское гражданское право (курс лекций). Общая
часть. Право собственности. Учение об обязательствах. Л., 1958.
156. Каждая А. П. О некоторых спорных вопросах истории
становления феодальных отношений в Римской империи,—ВДИ, 1953, № 3.
157. Канторович А. Я. Система общественных отношений Китая
докапиталистической эпохи,— НВ, № 15, i[ 1926].
158. Каутский К. Марксово предисловие «К критике политической
экономии». Л., 1931.
159. Каутский К. Материалистическое понимание истории, т. II —
Государство и развитие человечества. М.—Л., 1931.
160. Каутский К. Национальное государство, империалистическое
государство и союз государств, М., 1917.
161. Каутский* К. Национальность нашего времени. СПб., 1905.
162. К а цн е л ьсон И. С. О значении древнеегипетского термина ме-
рет,— ВДИ, 1954, №2.
163. Кенэ Ф. Китайский деспотизм,— Избранные экономические
произведения. М., 1960.
164. Кинкулькин М. Против извращений марксистско-ленинского
310

учения об общественно-экономических формациях (о книге А. Г. При-
гожина сКарл Маркс и проблема социально-экономических
формаций^— BKA, 1934, №3.
166. Киреевский И. В. В ответ А. С. Хомякову,—ПСС, т. I. М., 1911.
166. Киреевский И. В. Девятнадцатый век,— ПСС, т. I. М., 1911.
167. К и р е е в с к и й И. В. Остров,— ПСС, т. II, М., 1911.
168. Китай. История, экономика, культура, героическая борьба за
национальную независимость. М.—Л., 1940.
169. Ковалев С. И. К вопросу о характере социального переворота
III—IV вв. в Западной Римской империи,—ВДИ, 1954, № 3.
170. Ковалев С. И. О некоторых проблемах рабовладельческой
формации,— ПИДО, 1934, № 2.
171. Ковалев С. И. Учение Маркса и Энгельса об античном способе
производства,— ИГАИМК, т. XII, вып. 9—20, [1932].
172. Ковалевский М. Две жизни,— «Вестник Европы», т. IV, № 7,
1909.
173. Ковалевский М. Мое научное и литературное скитальчество,—
«Русская мысль», 1895, № 1.
174. Ковалевский M. М. Общинное землевладение, причины, ход и
последствия его разложения, ч. 1. М., 1879.
175. Кокин М. Д., Папаян Г. К. «Цзин-тянь». Аграрный строй
древнего Китая. Л., 1930.
176. Колганов М. В. Собственность в социалистическом обществе. М.,
1953.
177. Колганов М. В. Собственность. Докапиталистические формации.
М., 1962.
178. Колганов М. В. Письмо в редакцию журнала «Коммунист»,—
«Коммунист», 1954, № 8.
179. Кондорсэ Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса
человеческого разума, М., 1936.
•180. Конрад Н. И. Сунь-цзы, трактат о военном искусстве,—сб.
«Рефераты научно-исследовательских работ за 1944 год. АН СССР.
Отделение литературы и языка». М.—Л., 1945.
181. Конрад Н. И. Сунь-цзы. Трактат о военном искусстве. Перевод и
исследования. М.—Л., 1950.
182. Косм и некий Е. А. Вольтер как историк,— сб. «Вольтер. Статьи
и материалы». М.—Л., 1948.
183. Косминский Е. А. Феодализм,—БСЭ, 1-е изд., т. 57, [1936].
184. К р юг ер О. О. Сельскохозяйственное производство в
эллинистическом Египте. Зерновые культуры,— ИГАИМК, вып. 108, «Из истории
материального производства античного мира». М.—Л., 1935.
184а. Кряж и н В. Революция в Китае, — «Жизнь национальностей»,
29.VI,4.VII, 11.VII.1920.
185. Кузнецов А., Соллертинекая Е. Серьезные ошибки в книге
о собственности,—«Коммунист», 1953, № 17.
186. Кузовков Д. В. Об условиях» породивших различия в развитии
рабства и его наивысшее развитие в античном мире,— ВДИ, № 1. 1954,
187. Кунов Г. Всеобщая история хозяйства. Обзор хозяйственного
развития от примитивного собирающего хозяйства до развитого
капитализма, т. 1. Хозяйство первобытных и полукультурных народов.
М.—Л., 1929.
187а. К юн ер Н. В. Очерки новейшей политической истории Китая.
Хабаровск — Владивосток, 1927.
188. Левин И. Д. К вопросу о феодальном государстве на Востоке,—
«Советское государство», 1938, № 5.
189. Ленцман Я. А. Рабовладельческий строй,—БСЭ, 2-е изд., т. 35,
[1955].
190. Липшиц Е. Э. Проблема падения рабовладельческого строя и
вопрос о начале феодализма в Византии,—ВДИ, 1955, № 1.
311

191. Лурье И. M. К проблеме домашнего рабства в древнем Египте,—.
' ВДИ, 1941, № 1.
192. Лурье И. И. Стоимость раба в древнем Египте,— ВДИ, 1938, № 4.
193. Люксембург Р. Введение в политическую экономию. М., I960.
194. Люксембург Р. Накопление капитала, т. I—II. М.—Л., 1934.
195. Мадьяр Л. И. К проекту программы,— «Дискуссионный листок»,
№ 3,—«Правда», 24.VI.1928.
196. Мадьяр Л. И. Предисловие,—М. Д. Кокин и Г. К. П а п а я н,
«Цзинь-тянь». Аграрный строй древнего Китая. Л., 1930.
197. Мадьяр Л. И. Против ревизии марксизма,— НАФ, 1929, № И—12.
198. Мадьяр Л. И. Экономика сельского хозяйства в Китае. М.—Л.,
1928.
199. Мадьяр Л. И. Экономика сельского хозяйства в Китае, 2-е изд.
М.—Л., 1931.
200. M а у р е р Г. Л. Введение в историю общинного, подворного,
сельского и городского устройства и общественной власти. М., 1880.
201. M е и е р Э. Рабство в древности. Пг., 1923.
202. M е й м а н M. Н. Экономический закон движения
рабовладельческого способа производства,— ИЗ, № 22, [1947].
203. M е с и н Ф. Новая ревизия материалистического понимания истории.
К критике книги К. Каутского, М., 1929.
204. Мечников Л. Цивилизация и великие исторические реки. М., 1924.
205. Миф П. А. Аграрный вопрос на VI съезде Коммунистической
партии Китая,— КИ, 1928, № 43.
206. Мишулин А. В. К вопросу о рабстве на Востоке (предисловие),—
В. В. С т р у в е, История древнего Востока. М., 1934.
207. Мишулин А. В. Марксистско-ленинская теория исторического
процесса,—ВДИ, 1938, №4.
208. Мишулин А. В. Очерк о Китае в античную эпоху,— «Борьба
классов», 1936, № 1—2.
209. Монтескье Ш. О духе законов,— Избранные произведения. М.г
1955.
210. Морган Л. Г. Древнее общество или исследование линий
человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации, Л.г
1934.
211. Мэн Г. С. Древнейшая история учреждений. Лекции. СПб., 1876.
212. Мэн Г. С. Древний закон и обычай. Исследования по истории
древнего права. М., 1884.
213. Никольский В. К. (рец.): H. М. Никольский, История.
Доклассовое общество. Древний Восток, Античный мир,— ПЗМ, 1934, № 2.
214. H и ко ль с к и й H. М. История. Доклассовое общество. Древний
Восток. Античный мир. М., 1933.
215. Никольский H. М. К вопросу о ренте-налоге в древнем
Двуречье,— ВДИ, 1939, № 2.
216. Никольский H. М. Община в древнем Двуречье,—ВДИ, 1938,
№ 4.
217. Никольский H. М. Рабство в древнем Двуречье,—ВДИ, 1941,
Кя 1.
218. Об азиатском способе производства. Стенографический отчет
дискуссии по докладу т. Берина. Тифлис, 1930.
219. Осипов А. М. Краткий очерк истории Индии до X века. М., 1948.
220. Осипов П. И. О рабстве в древнем обществе Китая,— ПИДО, 1935,
№7—8.
221. Островитянов К. В. Докапиталистические формации. М., 1945.
222. Островитянов К. В. За конкретно-исторический подход к
научной работе,— BKA, 1934, Я? 2.
223. Островитянов К. В. К вопросу о закономерностях развития
докапиталистических формаций,— BKA, 1934, № 5—6.
224. От редакции журнала «Коммунист»,—«Коммунист», 1954, № 8.
312

225. Отчет об обсуждении книги о Древнем Востоке,—ИМ, 1938, № 1.
226. Павлов-Сильванский Н. П., Феодализм в удельной Руси.
СПб., 1910.
227. Пашуканис Е. Б., Разумовский И. П. Новейшие
откровения Карла Каутского. По поводу книги «Материалистическое
понимание истории». М., 1929.
228. Пеппер Д. Европейско-американский империализм и китайская
революция,—«Правда», I.V. 1927.
229. Перцев В., Машкин Н. Рабовладельческое общество,—БСЭ,
1-е изд., т. 47, [1940].
230. Пигулевская Н. В. Арабы у границ Византии и Ирана в IV—
VI вв. М., 1964.
231. Пигулевская Н. В. Византия и Иран на рубеже VI—VII веков.
М.—Л., 1946.
232. Пигулевская Н. В. Византия на путях в Индию. М.—Л., 1951.
233. П и г у л ев ски я Н. В. Города Ирана в раннем средневековье.
М.—Л., 1956.
234. Пигулевская Н. В. Месопотамия на рубеже V—VI вв. н. э.
М.—Л., 1940.
235. Пигулевская Н. В. Проблемы распада рабовладельческого
общества и формирования феодальных отношений на Ближнем
Востоке,—ВИ, 1959, №3.
236. Плеханов Г. В. Всероссийское разорение,— Сочинения, т. III.
М.—Пг., 1923.
237. Плеханов Г. В. Дневник социал-демократа JSfe 5 (март 1906), —
Сочинения, т. XV, М.—Л., 1926.
238. Плеханов Г. В. История общественной мысли в России,—
Сочинения, т. XX. М.—Л., 1925.
239. Плеханов Г. В. К шестидесятой годовщине смерти Гегеля-
Сочинения, т. VII. М.—Л., 1925.
240. Плеханов Г. В. И. В. Киреевский,—Сочинения, т. XXIII. М.—Л.,
1926.
241. Плеханов Г. В. Л. И. Мечников. Некролог,— Сочинения, т. VII.
М.—Л., 1926.
242. Плеханов Г. В. О книге Л. И. Мечникова,— Сочинения, т. VII.
М.-Л., 1925.
243. Плеханов Г. В. Основные вопросы марксизма, — Сочинения,
т. XVIII. М.—Пг., 1923.
244. Плеханов Г. В. Поземельная община и ее вероятное будущее,—
Сочинения, т. I. М.—Пг., 1923,
245. Плеханов Г. В. Экономическая теория Карла Родбертуса Ягецо-
ва,—Сочинения, т. I. М.—Пг., 1923.
246. П о л е в о й Ю. 3. Об исторических взглядах Г. В. Плеханова,— ВИ,
1954, № 8.
247. ПоляковА. С. К вопросу о закономерности развития феодальной
формации в Китае,— С. Н. Быковский и да, Основные
проблемы генезиса и развития феодального общества, Пленум ГАИМК 20—
22 июня 1933 г. М.—Л., 1934.
248. Поляков М. Проблема докапиталистических
общественно-экономических формаций. По поводу книги В. Преображенского «Краткий
очерк экономики докапиталистических формаций»,— BKA, 19-34, № 2.
249. Полянский Ф. Я. Феодальный строй,—БСЭ, 2-е изд., т. 44,<[1956].
250. ПоршневБ. Ф. К вопросу об основном экономическом законе
феодализма,— ВИ, 1953, № 6.
251. Поршне в Б. Ф. Очерк политической экономии феодализма. М.,
1956.
252. Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964.
253. Потапов Л. П. О сущности патриархально-феодальных
отношений v кочевников Средней Азии и Казахстана,— ВИ, 1954, № 6.
313

254. Преображенский В. Краткий очерк экономики
докапиталистических формаций. М., 1933.
255. Пригожий А. Г. Карл Маркс и проблема
социально-экономических формаций. Доклад на сессии Института истории
Коммунистической Академии при ЦИК СССР в память 50-летия смерти К.
Маркса, 23 марта 1933, Л., 1933.
256. Пригожий А. Г. Карл Маркс и проблема
социально-экономических формаций. Доклад на сессии Института истории
Коммунистической Академии при ЦИК СССР в память 50-летия смерти К.
Маркса, 23 марта 1933,— «Карл Маркс и проблемы истории
докапиталистических формаций. Сборник к пятидесятилетию со дня смерти
Карла Маркса». М.—Л., 1934.
257. Пригожий А. Г. Ленин и основные проблемы истории
докапиталистических формаций,— ПИДО, 1934, № 1.
258. Пригожий А. Г. Проблема общественных формаций (ответ
Дубровскому С. М.),— ПЗМ, 1930, № 7—8.
259. Пригожий А. Г. Проблема социально-экономических формаций
докапиталистических обществ древнего Востока,— ИГАИМК, вып. 77,
[1934].
260. Пригожий А. Г. Учение К. Маркса и Ф. Энгельса о феодализме
как общественной формации. Л., 1930.
261. Проблема падения рабовладельческого строя (К итогам дискуссии),—
ВДИ, 1956, № 1.
262. Программные документы коммунистических партий Востока, М.„
1934.
263. Проект программы Коммунистического Интернационала,— «Правда»,
27.V.1928.
264. Проект программы по аграрному вопросу (пер. с кит.),—МКВ, 1927,
№ 9.
265. Пронин А. Предисловие,— Ф. Бернье, История последних
политических переворотов в государстве Великого Могола. М.—Л.
1936.
266. XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков).
Стенографический отчет. М.—Л., 1928.
267. Радуль-Затуловский Л. Б. Конфуцианство и его
распространение в Японии. М.—Л., 1947.
268. Разумовский И. Формация общественно-экономическая,— БСЭГ
1-е изд., т. 58, [1936].
269. Рейснер И. М. Землевладение и аренда в Индии,— «Аграрные
проблемы», кн. 3(7), 1928.
270. Рейснер И. М. Очерки классовой борьбы в Индии. М., 1932.
271. Рейхардт В. В. Очерки по экономике докапиталистических
формаций. М.—Л., 1934.
272. Р е к л ю Э. Человек и земля, т. XI. СПб., 190;,
273. Реклю Э. и О. Срединная империя (Китай). СПб., 1908.
274. Романов Б. А. Люди и нравы древней Руси, Л., 1947.
275. Русские современники о Карле Марксе и Фридрихе Энгельсе, М.,
1969.
276. Руссо Ж.-Ж. Рассуждения о науках и искусствах,— Трактаты. М.,
1969.
277. С а в и н А. Н. Век Людовика XIV, вып. I. М., 1913.
278. Сальвиоли Д. Капитализм в античном мире. Этюд по истории
хозяйственного быта. Харьков, 1923.
279. Самарин Ю. Ф. Хомяков и крестьянский вопрос,— Сочинения, т. I.
М., 1877.
280. Сафаров Г. А. Классы и классовая борьба в китайской истории.
М.-Л., 1928.
281. Сафаров Г. А. Очерки по истории Китая. М., 1933.
«
314

282. С е р к и н а А. А. Дискуссия китайских ученых о периодизации
древней истории Китая,—СВ, 1956, № 6.
283. Симон Ж. Срединное царство. Основы китайской цивилизации.
СПб., 1886.
284. Симоновская Л. В. Возникновение и .развитие государства в
древнем Китае,— ИЖ, 1940, № 7.
285. Симоновская Л. В. Вопросы периодизации древней истории
Китая,— ВДИ, 1950, №1.
286. Симоновская Л. В. Основные черты истории средневекового
Китая,— «Преподавание истории в школе», 1951, № 4.
287. Симоновская Л. В., ЭренбургГ. Б., Юрьев М. Ф. Очерки
истории Китая. Пособие для учителя. М., 1956.
288. Ситковский Е. (рец.): А. Пригожий, Карл Маркс и проблема
социально-экономических формаций,— ПЗМ, 1934, № 3.
289. Смит А. Исследования о природе и причинах богатства народов,
т. I.M.,1931.
590. Спектор А. Л. Китай,— «Материалы для изучения мирового
хозяйства», вып. I. Берлин, 1925.
591. Степугина Т. В. К вопросу о социально-экономических
отношениях в Китае в XIV—XII вв. до н. э.,— ВДИ, 1950, № 2.
592. Степугина Т. В. О способах порабощения в древнем Китае во
времена империи Цинь и ранних Хань,— «Сборник статей ло истории
стран Дальнего Востока». М., 1952.
293. Струве В. В. Восстание «маленьких» и рабов в Египте,—
«Известия», 1.V.1934.
294. Струве В. В. Египет. Древняя история (до арабского
завоевания),—БСЭ, 1-е изд., т. 24, [1932].
295. Струве В. В. Египет (Древний),—БСЭ, 2-е изд., т. 15, [1952].
296. Струве В. В. Еще раз о рабовладельческой латифундии Сумира
III династии Ура (Ответ Н. М. Никольскому),—ПИДО, 1934, № 7—8.
297. Струве В. В. Изучение истории древнего Востока в СССР за
периоды 1917—1937 гг.,—ВДИ, 1938, № 1.
298. Струве В. В. Иран. Исторический очерк,— БСЭ, 2-е изд., т. 18,
[1953].
299. Струве В. В. История древнего Востока. Краткий курс. М., 1934.
300. С т р у в е В. В. История древнего Востока. М., 1941.
301. Струве В. В. Итоги работ по истории древнего Востока в СССР
за 20 лет,— «Известия АН СССР, 7-я серия, отделение общественных
наук», 1937, № 5.
302. Струве В. В. К вопросу о специфике рабовладельческих обществ
древнего Востока,— «Вестник ЛГУ, серия общественных наук»,
выл. 3, 1953, вып. 9.
303. Струве В. В. Марксово определение раннеклассового общества,—
СЭ, 1940, № 3.
304. Струве В. В. Наемный труд и сельская община в Южном
Междуречье конца III тысячелетия до н. э.,— ВДИ, 1948, № 2.
305. Струве В. В. (рец.): H. М. Никольский, История. Доклассовое
общество. Древний Восток. Античный мир,— ПИДО, 1934, № 2.
306. Струве В. В. Новые данные об организации труда и социальной
структуре общества Сумера эпохи III династии Ура,— СВ, 1949, № 4.
307. Струве В. В. О «гуманности» хеттских законов,—ВДИ, 1947, № 4.
308. Струве В. В. Общественный строй Крита,—ВДИ, 1950, Кя 4.
309. Струве В. В. Общественный строй Южного Двуречья в эпоху
III династии Ура (2132—2024 гг. до н. э.),—«Юбилейный сборник,
посвященный 30-летию Великой Октябрьской социалистической
революции», ч. 2. М.—Л., 1947.
310. Струве В. В. Очерки социально-экономической истории древнего
Востока,— ИГАИМК, вып. 97, [1934].
311. Струве В. В. Плебеи и илоты,— «Из истории докапиталистических
315

формаций. Сб. статей к 45-летию научной деятельности Н. Я. Мар-
ра». М.—Л., 1933.
312. Струве В. В. Предисловие,— Д. В а й я н, История ацтеков. М.,
1949.
313. Струве В. В. Предисловие,—3. Маккей, Древнейшая культура
долины Инда, М., 1951.
314. Струве В. В. Проблема зарождения, развития и разложения
рабовладельческих обществ древнего Востока,—ИГАИМК, вып. 77,
[1934],
315. Струве В. В. Проблема кризиса рабовладельческого строя и
генезиса феодализма,— ВИ, 1956, № 9.
316. Струве В. В. Проблемы истории древнего Востока в советской
историографии,— ВДИ, 1947, № 3.
317. Струве В. В. Рабовладельческая латифундия в Сумире III
династии Ура,— сб. «С. Ф. Ольденбургу. К 50-летию
научно-общественной деятельности». Л., 1934.
318. Струве В. В. Советская наука о древнем Востоке в период 1917—
1932,—«Сообщения ГАИМК», 1932, № 9—10.
319. Струве В. В. Советское востоковедение и проблема общественного
строя древнего Востока,—«Вестник ЛГУ», 1947, вып. 11.
320. Струве В. В. Социальный переворот в Египте в конце Среднего
царства (около 1750 г. до н. э.),— «Речение Ипувера. Лейденский
папирус № 344». М.—Л., 1936.
321. Струве В. В. Финикия,—БСЭ, 1-е изд., т. 57, [1936].
322. Сулейкин Д. А. Основные вопросы периодизации древней
Индии,— «Ученые записки Тихоокеанского института, т. II. Индийский
сборник». М., 1949.
323. СюзюмовМ. Я. К вопросу о процессах феодализации в Римской
империи,—ВДИ, 1955, № 1.
324. Тайпины. Сб. статей. М., 1928 (стеклогр.).
325. Таксер А. Проблемы общественно-экономической формации,—
ПЗМ, 1932, № 1—2.
326. Т а р н В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949.
327. Тар таковский Б. Г. Из истории создания и публикации
работы Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и
государства»,— «Из истории марксизма. Сборник статей к 140-летию со
дня рождения Фридриха Энгельса». М., 1961.
328. Тарханов О. С. Очерк социально-экономической структуры
провинции Гуанси,— МКВ, 1928, № 16.
329. Токарев С. А. Происхождение общественных классов на
островах Тонга,—СЭ, 1958, № 1.
330. Токин Н. (рец.): H. М. Никольский, История. Доклассовое
общество. Древний Восток. Античный мир,— ИМ, 1933, № 5.
331. То л сто в С. П. Военная демократия и проблема «генетической
революции»,— ПИДО, 1935, № 7—8.
332. Толстов С. П. Периодизация древней истории Средней Азии,—
«Краткие сообщения Института истории материальной культуры»,
вып. XXVIII, 1949.
333. ТюменевА. И. О предназначении людей по мифам древнего
Двуречья,— ВДИ, 1948, № 4.
334. Удальцов А. Д. К теории классов у Маркса и Энгельса,—
«Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», т. I. М.—Л., 1924.
335. Удальцов А. Д. О новейших «работах» А. Г. Пригожина в
области истории западноевропейского феодализма,— ПИДО, 1935,
№ 1—2.
336. Удальцова 3. И. (рец.): А. Н. Бернштам, Очерк истории гуннов,—
«Большевик», 1952, №11.
337. Фань Вэнь-лань, Древняя история Китая от первобытнообщин-
316

ного строя до образования централизованного феодального
государства. М., 1958.
338. Фокс Р. Взгляды Маркса и Энгельса на азиатский способ
производства и их источники,—«Летописи марксизма», кн. III (XII), 1930.
339. Франке О. Земельные первоотношения в Китае, Владивосток,
1908.
340. [Фролов И. В.] О работе Института истории за первое полугодие
1932 г.,— BKA, 1932, № 7—8.
341. Фролов И. Против ревизии марксизма-ленинизма в исторической
науке (К некоторым итогам дискуссии с тов. Дубровским),— ПЗМ,
1931, № 1—2.
342. Фролов И. В. Путаница и ревизионизм,—«Правда», 27.1.1930.
343. Харнский К. А. Китай с древнейших времен до наших дней.
Хабаровск— Владивосток, 1927.
344. Хомяков А. С. Еще о сельских условиях,— ПСС, т. 3. М., 1900.
345. Хомяков А. С. О сельских условиях,— «Москвитянин», 1842, № 6»
346. Хомяков А. С. О сельской общине,— «Русский архив», 1884, № 4.
347. Хомяков А. С. О старом и новом,— ПСС, т. 3. М., 1900.
348. Хомяков А. С. Письма А. С. Хомякова к Ю. В. Самарину,— ПСС,
т. 8,М., 1900.
349. Хомяков А. С. Современный вопрос,—ПСС, т. 3. М., 1900.
350. Чернышевский Н. Г. Заметки о журналах,—ПСС, т. III. СПб.,
1906.
351. Чернышевский Н. Г. Критика философских предубеждений
против общинного владения,— ПСС, т. IV. СПб., 1906.
352. Чернышевский Н. Г. (рец.): А. Haxthausen, Studien über die
innern Zustände, das Volksleben und insbesondere die ländlichen
Einrichtungen Russlands,—ПСС, т. III. СПб., 1906.
353. Ш а н Юэ (ред.) Очерки истории Китая с древности до «опиумных»
войн. М., 1959.
354. ШепуноваТ. В. В Академии наук СССР. Дискуссия об
Эгейской культуре,— ВДИ, 1940, № 2.
355. Шмидт Р. В. О непосредственных производителях на Крите,—
ПИДО, 1935, №9—10.
356. Штаерман Е. М. Проблема падения рабовладельческого строя,—
ВДИ, 1953, №2.
357. Штейн В. М. Гуань-цзы (Исследование и перевод). М., 1959.
358. Штейн В. М. Китай в X—XI вв.,— сб. «Советское востоковедение»,.
т. III, 1945.
359. Штейн В. М. Вклад народов Востока в историю мировой
культуры,—УЗИВАН, вып. 25, [1960].
360. Штромайер. Китай. Основы хозяйства,— «Народное хозяйство»,.
1921, №5.
361. Шульгин В. Я. Курс истории древнего мира. Киев, 1859.
362. Энгельс и историческая наука,— ВДИ, 1940, № 3—4.
363. Якубовский А. Ю. Из истории изучения монголов периода XI—
XIII вв.,— сб. «Очерки по истории русского востоковедения», вып. 1.
М., 1953.
364. Янковская Н. Б. Некоторые вопросы экономики ассирийской
державы,—ВДИ, 1956, № 1.
365. Anquetil du Perron, Recherches historiques et géographiques
sur l'Inde, vol. I—II. Berlin, 1786.
366. Baden Powell В. H. The Indian Village Community. New Haven,
1957.
367. Beaglehole T. H. Thomas Munro and the Development of
Administrative Policy in Madras, 1799—1818. Cambridge, 1966.
368. [Bernier F.] Voyages de Francois Bernier, Docteur en Medicine de
la Fakulté de Montpellier, contenant la Description des Etats du Grand
317

Mogol, de l'Hindostan, du Royame de Kachemire, etc, vol. I.
Amsterdam, 1710.
369. ![Bernier F.] Voyages de Francois Bemier, Docteur en Medicine de
la Fakulté de Montpellier, contenant la Description des Etats du Grand
Mogol, de l'Hindoustan, du Royame de Kachemire, etc. vol. II.
Amsterdam, 1711.
370. Biot E. Mémoire sur la condition de la propriété territoriale en Chine
depuis les temps anciens.—«Journal Asiatique», 3 série, № VI, 1848.
371. (Boulanger N. H.l Recherches sur l'origine du despotisme. Geneve,
1761.
372. Campbell G. Modem India: Sketch of the System Civil Government,
London, 1852.
372a. Chardin T. Beschreibung der Krönung Solimanni, des dritten
diesus Nahmens Königs in Persien, und des jenigen was sich in den
ersten Jahren seiner Regierung am denck-würdigsten zu getragen.
Genff., 1681.
373. Cunow H. Die soziale Verfassung des Inkareichs,—-NZ, 1896, Mb 29.
374. D о u g 1 a s R. К. Society in China, London, 1895.
375. D о w A. Die Geschichte von Hindostan aus dem Persischen, T. I,
Leipzig, 1772.
376. E г к e s E. Die Entwicklung der chinesischen Gesellschaft von der
Urzeit bis zur Gegenwart,— «Berichte über die Verhandlungen der
Sächsischen Akademie der Wissenschaften, Leipzig, Phil-hist. Klasse 100»,
1953, № 4.
377. E r ke s E. Gelber Fluss und Grosse Mauer, Leipzig, 1958.
378. E г к e s E. Geschichte Chinas von Anfangen bis zum Eindringen des
ausländlichen Kapitals, Berlin, 1956.
379. E г к e s E. Das Problem der Sklaverei in China,— «Berichte über die
Verhandlungen der Sächsischen Akademie der Wissenschaften Leipzig,
Phil.-hist. Klasse 100», 1952, № 1.
380. E г к e s E. Ursprung und Bedeutung der Skaverei in China,— «Artibus
Asiae», 1937, №6.
381. Essai sur les dogmes de la métempsychose et du purgatoire enseignés
par les Bramins de l'Indostan, suivi d'un Récit abrégé des dernières
Révolutions et de l'Etat present de cet Empire, tire de l'Anglais par
Mr. Sinner bibliothécaire, Berne, 1771.
382. F è n e 1 о n, de, Dialogues des Morts. Confucius et Socrate, Sur la
prééminence tant vantée des Chinois,— Oeuvres choisis, vol. I, Paris,
1872.
383. Förster W. The Embassy of Sir Thomas Roe 1615—1619, Oxford,
1926.
384. Grant J. An Inquiry into the Nature of Zemindary Tenures, in the
Landed Property of Bengal, London, 1790.
385. Haxthausen A. Studien über die innern Zustände, des Volksleben
und insbesondere die ländlichen Einrichtungen Russlands, Bd 1—2,
Hannover, 1847.
386. Haxthausen A. Studien über die innern Zustände, des Volksleben
und insbesondere die ländlichen Einrichtungen Russlands, Bd 3, Berlin,
1852.
387. Heeren A.-H.-L. Ideen über die Politik, den Verkehr und den Handel
der Volker des Altertums, Bd 1—2, Goettingen, 1804—1805.
388. Herb and S. Eine Kommunistische Bewegung in alten Orient,—NZ,
Bd 1, 1894—1895, №26.
389. Jamisson G. Tenure of land in China and the condition of the
rural population,—«Journal of the China branch of the Royal Asiatic
Society», vol. XXIII, 1889.
390. Kaut sky K. Die moderne Nationalität,—NZ, 1887, № 8—10.
391. Lattimore O. Feudalism in History,—«Past and Present», 1957,
№ 12.
318

392. Maine H. S. Village-Communities in the East and West» London»
1871.
392a. Maurer G. L. Geschichte der Markenverfassung in Deutschland»
Erlangen, 1856.
393. M с С u 11 о с h J. К. The Littérature of Political Economy, London,
1845.
394. Mill J. The History of British India, vol. I, London, 1848.
395. Mill J. S. Memorandum of the Improvements in the Administration
of India, during the last thirty years, and the Pettition of the East
India Company to Parliament, London, 1858.
396. La Mothe le VayerF. De Confucius, le Socrate de la Chine,—
Oeuvres, vol. 9, Dresde, [б. г.].
397. Mukher j ее S. N. Sir William Jones. A Study in Eighteenth-Century
British Attitudes to India, Cambridge, 1968.
398. Neibuhr 1С Zur gesellschaftlichen Entwicklung im Alten
Babylonien,—Z, 1898, № 1.
399. P a 11 о n Ch. The Effect of Property upon Society and Government»
London, 1797.
400. Pat ton R. An Historical review of the Monarch and Republic of
Rome upon the Principles derived from the Effects of Property on
Society and Government, London, 1797.
401. Pat ton R. The Principles of Asiatic Monarchies, politically and
historically investigated and contrasted with those of the Monarchies
of Europe showing the dangerous tendency of confounding them in the
Administration of the Affairs of India; with an Attempt to trace this
Difference to its Source, London, 1801.
402. Pintard R. Le libertinage érudit dans la première moitié du XVII
siècle, vol. I—H, Paris, .1943.
403. Plechanoff G. Die Zivilization und die grossen historischen
Flüsse,— NZ, 1890—1891, № 14.
404. Quesnay F. Despotism de la Chine,— Oeuvres économiques et
philosophiques, Paris, 1888.
405. Raffles T. S. The History of Java, vol. I, London, 1877.
406. Reclus E. Nouvelle géographie universelle, vol. VII, L'Asie orientale,
Щ Paris, 1882.
407. Reichwein A. China and Europa, New York, 1925.
408. Rouse С. В. Dissertation concerning the Landed Property of Bengal,
London, 1791.
409. Schlegel F. Über die Sprache und Wiesheit der Indier, Heidelberg,
1808.
410. Schrameier, China, Berlin, 1921.
411. Schwartz В. J. The Legend of the Legend of «Maoism»,— CQ, 1960,
№ 2.
412. S im cox, Primitive Civilizations or Outlines of the History of
Ownership in Archaic communities, vol. I—II, London, 1894—1897.
413. Simon E. La propriété en Chine,— «Annales de l'Extrême Orient.
Revue asiatique et océanienne», 1882, JSfe 4.
414. T a v e г n i e г J. В. Voyages en Perse, Genève, 1870.
415. Voltaire, Fragments historiques sur l'Inde, sur general Lalli, et sur
plusieurs autres sujets,— Oeuvres complète, vol. 2, Paris, 1827.
416. Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Religions-Soziologie, Bd I,
Tübingen, 1934.
417. Westermann W. L. The Slave System of Greek and Roman
Antiquity, Philadelphia, 1955.
418. Wilks M. Historical Sketches of the South of India, in an Attempt to
trace the History of Mysoor, London, 1810.
419. Williams S. W. The Middle Kingdom, a Survey of the Geography,
Government, Education, Social Life, Arts, Religion, and Its Inhabitans».
vol. I—II, New York and London, 1848.
319

420 Wittfogel K.-A. The Legend of «Maoism»,—CQ, 1960, N° 1—2.
421*. Wittfogel K.-A. The Marxist View of China,—CQ, 1962, N° 1.
422. Wittfogel K.-A. The Marxist View of Russian Society and
Revolution,— «World Politics», 1960, N° 4.
423. Wittfogel K.-A. New Light on Chinese Socity. An Investigation
of China's socio-economic Structure, New York, 1938.
424. Wittfogel K.-A. Oriental Despotism. A comparative Study of total
Power, New Haven — London, 1957.
425. Wittfogel K.-A. Results and Problems of the Study of Oriental
Despotism,— «Journal of Asian Studies», 1969, N° 2.
426. Wittfogel K.-A. A Stronger Oriental Despotism,—CQ, 1960, N° 1.
427. Wittfogel K.-A. Die Theorie der orientalistischen Gesellschaft,—
«Zeitschrift für Zozialforschung», 1938, N° 1.
428. Wittfogel K.-A. Wirtschaft und Gesellschaft Chinas, Leipzig, 1931.
429. Wu Ta k'u n, An Interpretation of Chinese Economic History,— «Past
and Present», 1952, N° 1.
430. Го M о - ж о, Чжунго гудай шэхуй яньцзю (Исследование древнего
общества Китая). Шанхай, 1930.
431. Люй Чжэн-юй, Цзяньмин Чжунго тунши (Краткая история
Китая). Пекин, 1955.
432. Фань Вэнь-лань (ред.) Чжунго тунши цзяньбянь (Общий очерк
истории Китая). Шанхай, 1941.
433. Хоу В а й - л у, Чжунго гудай шэхуй ши лунь (История
древнекитайского общества). Пекин, 1955.
434. Цзянь Бо-цзань, Чжунго шиган (Основы китайской истории),
т. I—II. Чунцин, 1943—1946.
Литература к 1-й и 3-й частям
435. Абрамзон С. М. Некоторые вопросы социального строя кочевых
обществ,— СЭ, 1970, N° 6.
436. Авдиев В. И. Военная демократия и классовый характер
древнейшего государства,— ВИ, 1970, N° 1.
437. Аграрные отношения и крестьянское движение в Китае. М., 1974.
438. Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма. М., 1970.
439. Алаев Л. Б. Соседская община и кастовая община. По поводу
книги М. К. Кудрявцева «Община и каста в Хиндустане»,— НАА, 1972,
№ 4.
440. Алаев Л. Б. Типология индийской общины,—НАА, 1971, № 5.
441. Алексеева Л. А. Выписки К. Маркса по истории Индии. По
материалам Центрального партийного архива Института
марксизма-ленинизма при ЦК КПСС,— ПВ, 1959, N° 2.
442. Андреев И. Л. Влияние географической среды на складывание
хозяйственных систем доколумбовых цивилизаций Америки,—
«Тюменский индустриальный институт. Труды», вып. 7, ч. 2. Тюмень, 1969.
443. Андреев И. Л. Метод аналогии в истории,— сб. «На путях
строительства коммунизма». Тюмень, 1968.
444. Андреев И. Л. Методологический анализ проблем всемирной
истории,—ВФ, 1971, N° 10.
445. Андреев И. Л. Некапиталистический путь развития (опыт фило-
софско-социологического анализа). М., 1974.
446. Андреев И. Л. О характере социальных связей в эпоху перехода
от первобытнообщинного строя к классовому обществу,— СЭ, 1971,
N° 2.
447. Андреев И. Л. Общее и особенное в социальном развитии
Мали,— НАА, 1967, N° 2.
448. Андреев И. Л. Община и социальные процессы в
освобождающейся Африке (Анализ опыта республики Мали),— ВФ, 1965, № 8.
320

449. Андреев И. Л. Системно-генетический анализ и проблема смены
формаций. На материале перехода от первобытной формации к
классовому обществу,— ВФ, 1972, № 4.
450. Андреев И. Л. Специфика некапиталистического развития
народов, не завершивших процесса складывания классов,— ВИ, 1970, № 9.
451. Андреев И. Л. Экономические предпосылки складывания
классов,— «Тюменский индустриальный институт. Труды», вып. 7, ч. 2.
Тюмень, 1969.
452. Аржанов О. С. Единство исторического процесса .и общественный
прогресс (автореф. канд. дисс). Горький, 1976.
453. Афанасьев О. А. Обсуждение в Институте истории АН СССР
проблем азиатского способа производства,— СЭ, 1965, № 6.
454. Ашрафян К. 3. Проблемы развития феодализма в Индии,— НАА,
1969, № 4.
455. Ашрафян К. 3., АзимджановаС. А., Дьяков А. М. (рец.):
Г. М. Бонгард-Левин, Г. Ф. Ильин, Древняя Индия. М., 1969,— ВИ,
1972, № 1.
456. Багатурия Г. А. Первое великое открытие Маркса.
Формирование и развитие материалистического понимания истории,— сб. «Маркс-
историк». М., 1968.
456а. Барамидзе А. А., Новосельцев А. П. Учебное пособие по
истории древнего Востока.— НАА, 1974, № 3.
457. Б а р г М. А. О некоторых предпосылках формализации
исторического исследования,— сб. «Проблемы всеобщей истории», вып. I.
Казань, 1967.
458. Б а р г М. А. О так называемом «кризисе феодализма» в XIV—XV вв.
(к историографии вопроса),— ВИ, 1960, № 8.
459. Барг М. А. (рец.): С. Л. Сказкин, Очерки по истории
западноевропейского крестьянства в средние века,— ВИ, 1969, № 1.
460. Барг М. А. Структурный анализ в историческом исследовании,—
ВФ, 1964, № 10.
461. Б^рг М, А. Учение об общественно-экономических формациях,— сб.
«Очерки методологии познания социально-экономических явлений».
М., 1970.
462. Барг M. А., H ик ифо р о в В. Н. Феодализм,—СИЭ, т. 15, 1974.
463. Б а р г М. А., Ч е р н я к Е. Б. Структура и развитие классово
антагонистических формаций,— ВФ, 1967, № 6.
464. Б а р г М. А. Эволюция вотчинной структуры ib Средней Англии
между 1086—1279 гг.— «Средние века», в. 19, М., 1961.
465. Вахта В. М., Гурьев Д. В., Кузнецов И. Ф. Еще раз о книге
Ю. И. Семенова,— ВФ, 1964, № 8.
466. Белелюбский Ф. Б. (рец.): О. Л. Фишман, Китайский
сатирический роман (Эпоха Просвещения),— НАА, 1967, № 1.
467. Белявский В. А. (рец.): Ю. М. Кобищанов, Аксум,— НАА, 1969,
№ 4.
468. Беляков Г. Ф., Колесницкий Н. Ф. Симпозиум по проблеме
генезиса феодализма,— ВИ, 1964, № 6.
469. Бенедиктов Н. А. Ленинская методика анализа общественно-
экономических формаций и ее современное значение (автореф. канд.
дисс). Горький, 1976.
470. Б е р з и н Э. О. История Таиланда. М., 1973.
471. Берзин Э. О. (рец.): В. А. Тюрин, Ачехская война,— ВИ, 1972,
№ 2.
472. Б ер л ев О. Д. «Рабы царя» в Египте эпохи Среднего царства
(автореф. канд. дисс). Л., 1965.
473. Б е р л е в О. Д. Трудовое население Египта в эпоху Среднего
царства. М., 1972.
474. Березный Л. А. Критика методологии американской буржуазной
21 Зак. з 321

историографии Китая (Проблемы общественного развития в XIX—
первой половине XX века). Л., 1968.
475. Березный Л. А. Начало колониальной экспансии в Китае и
современная американская историография. М., 1972.
476. Богословский Е. С, Васильев К. В., Васильков Я. В.,
Г и о р г а д з е Г. Г., К а н е в а И. Т., Л и в ш и ц В. А., Ш и ф-
м а н И. III., Якобсон В. А. IV сессия по древнему Востоку,—
ВДИ, 1969, № 2.
477. Бокщанин А. А. Об усилении деспотической власти в Китае в
конце XIV века,— НАА, 1969, № 1.
478. Бонгард-Левин Г. М. Индия эпохи Маурьев. М., 1973.
479. Бонгард-Левин Г. М. К проблеме земельной собственности в
древней Индии,— ВДИ, 1973, № 2.
480. Бонгард-Левин Г. М. Республики Индии (Проблематика и
основные материалы),—ВДИ, 1966, № 3.
481. Бонга р д-Л евин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия. М.,
1969.
481а. Борода й Ю. М., Келле В. Ж-, Плимак Е. Г. Наследие
Карла Маркса и некоторые методологические проблемы исследования
докапиталистических обществ и генезиса капитализма,— сб. «Принцип'
историзма в познании социальных явлений». М., 1972.
482. Б о р о д а й Ю. М., Келле В. Ж., Плимак Е. Г. Наследие
К. Маркса и проблемы теории общественно-экономической
формации. М., 1974.
483. Варга Е. С. Очерки по проблемам политэкономии капитализма. М.,
1964.
484. Васин П. Дискуссия о характере древневосточного общества,—
НАА, 1966, № 3.
485. Васильев Л. С. Аграрные отношения в Китае в начале I
тысячелетия до н. э.,— ВДИ, 1957, № 2.
486. Васильев Л. С. Аграрные отношения и община в древнем Китае.
М., 1961.
487. Васильев Л. С. Государство и бюрократия в истории Китая,—
сб. «Научная конференция „Общество и государство в Китае".
Доклады и тезисы», вып. I. М., 1970.
488. Васильев Л. С. Государство и частный собственник в теории и
практике легизма,— сб. «Пятая научная конференция „Общество и
государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. I. М., 1974.
489. Васильев Л. С. Конфуцианство в Китае,—ВИ, 1968, № 10.
490. Васильев Л. С. (рец.): «Народы Восточной Азии». М.-—Л., 1965,—
НАА, 1967, № 4.
491. Васильев Л. С. Общее и особенное в историческом развитии
стран Востока,— НАА, 1965, № 6.
492. Васильев Л. С. Политическая власть и социальный контроль в
традиционном Китае,—сб. «Научная конференция „Общество и
государство в Китае". Доклады и тезисы», вып. I. М., 1971.
493. Васильев Л. С. Проблема цзинтянь,— сб. «Китай. Япония.
История и филология. К семидесятилетию Николая Иосифовича Конрада».
М., 1961.
494. Васильев Л. С. Реформы в Китае: цели и объективные
результаты,— «Четвертая научная конференция „Общество и государство в
Китае". Тезисы и доклады», вып. I. М., 1973.
495. Васильев Л. С. Социальные корпорации в политической
структуре традиционного Китая,— «Третья научная конференция
„Общество и государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. I. М., 1972.
496. Васильев Л. С. Традиция и проблема социального прогресса в
истории Китая,—сб. «Роль традиций в истории и культуре Китая».
М., 1972.
322

497. Васильев Л. С. Эксплуатация земледельцев и формы присвоения
в древнем Китае,—НАА, 1968, № 6.
498. Васильев Л. С, Редер Д. Г. Древняя история Китая и Индии
во «Всемирной истории» АН СССР (тт. I и II),— ВДИ, 1957, № 3.
499. Васильев Л. С, Стучевский И. А. Три модели
возникновения и эволюции докапиталистических обществ (к проблеме
азиатского способа производства),— ВИ, 1966, № 6.
500. Васильчук Ю. А. Диалектика производительных сил,—ВФ, 1971,
Кя 9.
-501. Ветров Б. В. Национализация земли и государственная власть в
современном Китае,—«Третья научная конференция „Общество и
государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. II. М., 1972.
1Ю2. Ветров Б. В. О некоторых методологических аспектах изучения
социально-экономического строя традиционного Китая,— сб.
«Четвертая научная конференция „Общество и государство в Китае". Тезисы
и доклады», вып. I. М., 1973.
'503. Власов К. И. Докапиталистические способы производства. М.,
1960.
504. Воробьев-Десятовский В. С, Итс Р. Ф., Лапин А. А.,
Петровский Н. С. Очерки истории древнего Востока. Л., 1966.
505. Высоцкая Н. И. О роли вождей у фанг и баконго,— СЭ, 1962,
№ 1.
506. Галанза П. Н. Спорные вопросы истории феодального
государства,— «Вестник МГУ. Право», 1968, № 5.
-507. Гамаюнов Л. С. Индия: исторические, культурные и социально-
экономические /проблемы. М., 1972.
508. Гамаюнов Л. С. О выписках Карла Маркса из работ по
Востоку,—НАА, 1968, JSß^.
509. Гамаюнов Л. С: О записях Карла Маркса, сделанных им при
изучении книги Максима Ковалевского «Общинное землевладение,
причины, ход и последствия его разложения»,—СВ, 1958, № 2.
510. Гамаюнов Л. С. О марксовой концепции
социально-экономического строя Индии (к постановке вопроса),— НАА, 1968, № 3.
■511. Гамаюнов Л. С. Об одном учебном пособии,— НАА, 1967, № 1.
512. Гамаюнов Л. С. Социально-экономическая проблематика в
«Хронологических выписках по истории Индии» Маркса,— сб. «Маркс-
историк», М., 1968.
513. Гамаюнов Л. С, Ульяновский Р. А. Труд русского
социолога М. М. Ковалевского «Общинное землевладение, причины, ход
и последствия его разложения» и критика его К. Марксом. М., 1960
(XXV международный конгресс востоковедов).
514. Гарушянц Ю. М. О ленинском этапе в развитии историографии
Востока,— НАА, 1965, № 5.
515. ГарушянцЮ. М. Об азиатском способе производства,— ВИ, 1966,
№ 2.
516. Годе лье М. Понятие азиатского способа производства и
марксистская схема развития общества,— НАА, 1965, № il.
517. Голдобин А. М., Ефимов Г. В., Маретин Ю. В. Большой
труд советских историков по истории национально-освободительного
движения в Азии и Африке,— НАА, 1969, № 3.
518. Го р ем ыки-н а В. И. К проблеме истории докапиталистических
обществ (на материале древней Руси), Минск, 1970.
519. Гуляев В. И. Древнейшие цивилизации Мезоамерики, М., 1972.
520. Гуляев В. И. (рец.): Р. В. Кинжалов. Культура древних майя,—
СЭ, 1972, № 2.
521. Гуляев В. И. Некоторые вопросы становления раннеклассового
общества у древних майя,— СЭ, 1969» № 4.
522. Гулыга А. В., Келле В. Ж. По поводу письма П. Я. Любимова
(В связи с замечаниями на книгу Б. Ф. Поршнева «Феодализм и на-
21* 323

родные массы», содержащимися в статье «К вопросу о роли
народных масс в истории», опубликованной в журнале сВопросы истории»,
1965, №9),— ВИ, 1966, №3.
523. Гуревич А. Я. Английское крестьянство в X — начале XI в.,—
«Средние века», вып. IX, 1957.
524. Гуревич А. Я. К дискуссии о докапиталистических общественных
Формациях: формация и уклад,— ВФ, 1968, № 2.
уревичА. Я. О некоторых особенностях норвежского
феодализма,— «Скандинавский сборник», вып. VIII. Таллин, 1964.
526. Гуревич А. Я. Общий закон и конкретная закономерность в
истории,— ВИ, 1965, № 8.
527. Гуревич А. Я. Основные проблемы истории средневековой
Норвегии в норвежской историографии,— «Средние века», вып. XVIII, 1960.
528. Гуревич А. Я. Проблема земельной собственности в феодальных
и раннефеодальных обществах Западной Европы,—ВИ, 1968, № 4.
529. Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной
Европе. М., 1970.
530. Гуревич А. Я. Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М,
1967.
531. Г у р е в и ч А. Я. Феодализм,— ФЭ, т. 5, 1970.
532. Далин С. А. Китайские мемуары. 1921—1927. М, 1975.
533. Далин С. А. Последняя книга Варги,— «Новое время», 1965, № 2.
534. Дандамаев М. А. Рабство в Вавилонии VII—IV вв. до н. э.
(626—331). М., 1974.
535. Данилов А. И. К вопросу о методологии исторической науки,—
«Коммунист», 1969, № 5.
536. Данилова Л. В. Дискуссия по важной проблеме, — ВФ, 1965,
№ 12.
537. Данилова Л. В. Становление марксистского направления в
советской историографии эпохи феодализма,— ИЗ, № 76. М., 1965.
538. Данилова Л. В., НадельС. Н., Алитовский С. Н.,
Данилов В. П. Крестьянство,—БСЭ, 3-е изд., т. 13, [1973].
539. Дискуссия по проблеме родовой и сельской общины на древнем
Востоке,—ВДИ, 1963, № 1.
540. Древний мир. Сборник статей. Академику В. В. Струве. М., 1962.
541. Д у м а н Л. И. О роли рабства в эпоху Инь (XIV—XI вв. до н. э.),—
КСИНА, вып. 53, 1962.
542. Д у м а н Л. И. О роли рабства в эпоху Инь,— сб. «Китай, Япония.
История и филология». М., 1961.
543. Д у м а н Л. И. К вопросу о социально-экономическом строе Китая
в III в. до н. э.,— ВИ, 1957, № 2.
544. Дьяконов И. М. К проблеме общины на древнем Востоке
(Реплика М. О. Косвену),— ВДИ, 1964, № 4.
545. Дьяконов И. М. Общественный и государственный строй
древнего Двуречья. М., 1959.
546. Дьяконов И. М. Община на Древнем Востоке в работах
советских исследователей,— ВДИ, 1963, № 1.
547. Дьяконов И. М. Основные черты экономики в монархиях
древней Западной Азии,— НАА, 1966, № 1.
548. Дьяконов И. М. Проблемы собственности. О структуре общества
Ближнего Востока до середины II тыс. до н. э.,— ВДИ, 1967, № 4.
549. Дьяконов И. М. Проблемы экономики. О структуре обществ
Ближнего Востока до середины II тыс. до н. э.— ВДИ, 1968, № 3, 4.
550. Дьяконов И. М. Рабы, илоты и крепостные в ранней древности,—
ВДИ, 1973, № 4.
551. Дьяконов И. М. Этнос и социальное деление в Ассирии,—СВ,
1958, № 6.
552. Жидков О. А. История государства и права древнего Востока.
М., 1963.
324

553. Жуков Е. M. Ленин и понятие «эпоха» в мировой истории,—
«Новая и новейшая история», 1965, № б.
554. Жуков Е. М. Некоторые вопросы теории
социально-экономических формаций,— «Коммунист», 1973, № 11.
555. Жуков Е. М. О периодизации всемирной истории,—ВИ, 1960, № 8.
556. 3 е л ь и н К. К. Принципы морфологической классификации форм
зависимости,— ВДИ, 1967, № 2.
557. Зельин К. К., Трофимова М. К. Формы зависимости в
Восточном Средиземноморье эллинистического периода. М., 1969.
558. Зимин А. А. Смерды в законодательстве Владимира Мономаха,—
сб. «Исследования по социально-политической истории России». М.,
1971.
559. Израитель В. Я. Проблемы формационного анализа
общественного развития. Горький, 1975.
560. Илларионов В. Г. Введение в историографию древнейшей
истории. Горький, 1960.
561. Ильин Г. Ф. Основные проблемы рабства в древней Индии,— сб.
«История и культура древней Индии». М., 1963.
562. Ильин Г. Ф. Рабство и древний Восток,—НАА, 1973, № 4.
563. Илюшечкин В. П. Аренда-издольщина — основная форма
эксплуатации в древнем и средневековом Китае,— сб. «Третья научная
конференция „Общество и государство в Китае". Тезисы и доклады»,
вып. III. M., 1972.
564. Илюшечкин В. П. Вопрос о второй основной стадии
общественной эволюции в свете истории Китая,— сб. «Научная конференция
„Общество и государство в Китае'*. Тезисы и доклады», вып. I. М.,
1970. *
565. Илюшечкин В. П. К вопросу о формационной характеристике
древнего и средневекового общества в Китае,— сб. «Седьмая
научная конференция „Общество и государство в Китае". Тезисы и
доклады». М., 1976.
566. Илюшечкин В. П. Об общественном и государственном строе
Китая в XIV—XV вв. до н. э.,— сб. «Пятая научная конференция
„Общество и государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. I. М.,
1974.
567. Илюшечкин В. П. Рента как основная форма отчуждения
прибавочного продукта в древних и средневековых обществах на
примере Китая,— сб. «Научная конференция „Общество и государство в
Китае". Доклады и тезисы», вып. I. М., 1971.
568. Илюшечкин В. П. Рентный способ эксплуатации в добуржуаз-
ных обществах древности, средневековья и нового времени (на
правах рукописи). М., 1971.
569. И л ю'ш ечк и н В. П. Система внеэкономического принуждения и
проблема второй основной стадии общественной эволюции (на
правах рукописи). М., 1970.
570. Илюшечкин В. П. Способы соединения несвободных работников
со средствами производства в средневековом Китае,— сб. «Четвертая
научная конференция „Общество и государство в Китае". Тезисы и
доклады», вып. I. М., 1973.
571. История и культура Китая. М., 1974.
572. История стран Азии и Африки в средние века. М., 1968.
573. Итс Р. Ф. К проблеме соотношения классов и государства (по
материалам ляншаньских ицзу). М., 1964.
574. Итс Р. Ф. Социально-экономические отношения в Китае в период
династии Инь,—ВДИ, 1954, № 2.
575. Итс Р. Ф., Смолин Г. Я. Очерки истории Китая с древнейших
времен до середины XVII века. Л., 1961.
576. К 75 -летию работы Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной
собственности и государства»,— ВДИ, 1959, № 4.
325

577. К а б о В. Р. Становление классового общества у народов Океании,—
НАА, 1966, № 2.
578. Каждая А. П. Единство и многообразие,— НМ, 1968, № 10.
579. КажданА. П. О социальной природе византийского
самодержавия,—НАА, 1966, №6.
580. К а з а м а н о в а Л. И. Из новых работ по истории илотии и сходных
с ней форм рабской зависимости,— ВДИ, 1961, № 2.
581. Кацман В. Я. О месте и роли вождей в африканском обществе,—
СЭ, 1962, №3.
582. Качановский Ю. В. О понятиях «рабство» и «феодализм», —
ВИ, 1967, № 6.
582а. Качановский Ю. В. Проблемы истории Востока и
сравнительно-исторический анализ,— НАА, 1976, № 4.
583. Качановский Ю. В. Рабовладение, феодализм или азиатский
способ производства? М., 1971.
583а. Керимов В. И. Дискуссия ученых ГДР о месте общины в
социально-экономических формациях,— НАА, 1975, № 6.
584. Кинжалов Р. В. Культура древних майя. Л., 1971,
585. К и с л я к о в Н. А. По поводу статьи М. В. Крюкова «О соотношении
родовой и патронимической (клановой) организации,— СЭ, 1968, № 2.
586. КобищановЮ. М. Аксум. М., 1966.
587. К о б и щ а н о в Ю. М. «Полюдье» в Тропической Африке (к вопросу
о формах отчуждения прибавочного продукта в раннефеодальных
обществах),— ИАА, 1972, № 4.
588. Ковалев Е. Ф. «Китайская проблема» в извращенном толковании
Роже Гароди,— ПДВ, 1973, № 2.
589. Коваль Б. О некоторых спорных вопросах статьи С. Л. Утченко и
Е. М. Штаерман,— ВДИ, 1961, № з.
590. Козлове. Я. К характеристике некоторых социальных структур
родового общества (Заметки в связи с дискуссией),— СЭ, 1970, № 5.
591. Козлов С. Я. Основные этапы социальной истории гвинейских
фульбе,—СЭ, 1965, №4.
592. Козлов С. Я. Поземельные отношения на Фута-Джаллоне,— СЭ,
1965, № 6.
593. Козырева Н. В. Старовавилонский город Ларса (автореф. канд.
дисс). Ленинград, 1974.
594. Ко л есницкий И. Ф. О некоторых типических и специфических
чертах раннеклассовых обществ,— ВИ, 1966, № 7.
595. Конрад Н. И. Рабовладельческая формация,— ФЭ, т. 4, [1967].
596. Конференция -по изучению проблем античности,— ВДИ, 1964, № 3.
597. Коранашвили Г. В. Древний Восток и античный мир,—
«Вопросы древней истории. Кавказско-ближневосточный сборник», IV.
Тбилиси, 1973.
598. Коранашвили Г. В. О причинах неразвитости рабства на
древнем Востоке,— ВИ, 1969, № 9.
599. Коростовцев М. А. Некоторые теоретические аспекты
становления классового общества (Историческая преемственность в эпоху
древнего мира),— НАА, 1971, № 4
600. Коростовцев М. А. О понятии «Древний Восток»,— ВДИ, 1970,
№ 1.
601. Коростовцев М. А. О характере древневосточного общества,—
НАА, 1966, № 3.
602. Коростовцев М. А. Опыт применения системного анализа в
исследовании раннеклассовых обществ (Принципы построения модели
«раннего рабства»),— НАА, 1973, № 6.
603. Кор су некий А. Р. Проблема революционного перехода от
рабовладельческого строя к феодальному в Западной Европе,—ВИ, 1964,
Ко 5.
604. :Корсу некий А. Р., Кузищин В. И., Ленцман Я. А., Пав-
326

л ов ска я А. И., Свенцицкая И. С. (рец.): W. L. Westermann,
The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity, Philadelphia, 1955,—
ВДИ, 1958, № 4.
605. Косвен M. О. К вопросу о древневосточной общине. Несколько
замечаний на статью И. М. Дьяконова о древневосточной общине,—
ВДИ, 1963, №4.
606. Кочакова Н. Б. Города-государства йорубов. М., 1968.
607. Крапивенский С. Э. Особая формация или переходное
состояние общества?,— НАА, 1966, № 2.
608. Критика новейшей буржуазной историографии. Л., 1967.
609. Крюков М. В. О развитии производительных сил в Китае в XV—
XI вв. до н. э.,— НАА, 1964, № 4.
610. Крюков М. В. О соотношении родовой и патронимической
(клановой) организации (к постановке вопроса),— СЭ, 1967, № 6.
611. Крюков М. В. Род и государство в Иньском Китае,— ВДИ, 1961*
№ 2.
612. Крюков М. В. Система родства китайцев (эволюция и
закономерности). М., 1972.
613. Крюков М. В. Формы социальной организации древних китайцев.
М.> 1967.
614. Кудрявцев М. К. Концепция индийского феодализма в советской
историографии,— НАА, 1970, № 1.
615. Кудрявцев М. К. О некоторых особенностях деревенских общин
в Северной Индии,— СЭ, 1970, № 4.
616. Кудрявцев М. К. Община и каста в Хиндустане (из жизни
индийской деревни). М., 1971.
617. Кузищин В. И. Понятие общественно-экономической формации и
периодизация истории рабовладельческого общества, — ВДИ, 1974,
№ 3.
618. Кузьмищев В. А. Еще раз об инках (к вопросу о
социально-экономической природе государства Туантинсуйю),— «Латинская
Америка», 1973, № 2.
619. Куприянов П. И. О месте и роли вождей в африканском
обществе,—СЭ, 1962, №3.
620. Кшибеков Д. Еще раз об азиатском способе производства,—
«Известия АН Казахской ССР, серия общественная», 1967, № 1.
621. Кшибеков Д. Переходные общественные отношения, Алма-Ата,
1973.
622. Л а н д а Р. Г. О специфике современных условий классовой и
политической борьбы на Востоке,— НАА, 1971, № 1.
623. Лапин Н." И. (рец.): «Маркс-историк», ВФ, ,1969, № 6.
624. Лапина 3. Г., M е й е р М. С. Научная конференция по вопросам
истории стран Азии и Африки,— НАА, 1967, № 4.
625. Л а ш у к Л. П. Историческая структура социальных организмов
средневековых кочевников,— СЭ, 1967, № 4.
626. ЛашукЛ. П. О некоторых аспектах современной трактовки
первичной формации,— СЭ, 1970, № 5.
627. Л а ш у к Л. П. О характере классообразования в обществах ранних
кочевников,— ВИ, 1967, № 7.
628. Левада Ю. А. (рец.): К. Витфогель, Восточный деспотизм,—СК,
1958, № 3.
629. Левиова С. 3., Синельникова И. М. Рукописное наследство
Маркса в области истории,— сб. «Маркс-историк». М., 1968.
630. Левковский А. И. Особенности развития капитализма в Индии,
М., 1963.
631. Ленинские идеи в изучении первобытного общества, рабовладения я
феодализма. М., 1970.
632. Ленцмая Я. А. К обсуждению вопроса об азиатском способе
327

производства. Несколько предварительных замечаний,— ВДИ, 1965,
633. Л у р ь е С. Я. К вопросу о характере рабства в микенском
рабовладельческом обществе,—ВДИ, 1957, № 2.
634. Ma ретин а С. А. Об индийской общине и ее месте в типологии
общины. По поводу книга М. К. Кудрявцева «Община и каста в Хинду-
стане»,— НАА, 1972, № 4.
635. Марков Г. Е. Некоторые проблемы общественной организации
кочевников Азии,—СЭ, 1970, № 6.
636. Массой В. М. Становление раннеклассового общества на древнем
Востоке,—ВИ, 1967, №5.
637. Массой В. М. Экономика и социальный строй древних обществ
в свете данных археологов. М., 1976.
638. МейманМ. Н., СказкинС. Д. К вопросу о непосредственном
переходе к феодализму на основе разложения первобытнообщинного
способа производства,— ВИ, 1960, № 1.
639. Медведев Е. М. (рец.): Г. М. Бонгард-Левин, Г. Ф. Ильин.
Древняя Индия,— ВДИ, 1972, № 2.
640. Медведев Е. М. Изучение советскими историками проблемы
формирования традиционного общества в Индии,— «Современная
историография стран зарубежного Востока. Роль традиционных
институтов в историческом развитии народов Востока». М., 1975.
641. Медведев Е. М. К вопросу о социально-экономическом строе
древней Индии,— НАА, 1966, № 6.
642. Межвузовская научная конференция по вопросам истории стран Азии
и Африки в советской историографии (20—22 декабря 1966 г.).
Тезисы докладов. М., 1966.
643. МеликишвилиГ. А. К вопросу о характере древнейших
классовых обществ,—ВИ, 1966, № 11.
644. Me лик и ш в и л и Г. А. Характер социально-экономического строя
на Древнем Востоке (Опыт стадиально-типологической
классификации классовых обществ),— НАА, 1972, № 4.
645. Меликсетов А. В. Бюрократический капитал в Китае
(Экономическая политика Гоминьдана и развитие государственного
капитализма в 1927—1937 гг.). М., 1972.
646. Меликсетов А. В. К вопросу об исторической роли
бюрократического капитала в гоминьдановском Китае,— сб. «Страны Дальнего
Востока». М., 1971.
647. Меликсетов А. В. Некоторые особенности капиталистического
развития Китая в годы гоминьдановского господства (1927—1949),—
сб. «Крупный капитал и монополии стран Азии». М., 1970.
648. Меликсетов А. В. О традиционности государственного
регулирования экономической жизни в Китае,— сб. «Роль традиций в
истории и культуре Китая». М., 1972.
649. Меликсетов А. В. О традиционности некоторых форм
экономической жизни в Китае (государственное регулирование от Шан Яна
до наших дней),— сб. «Симпозиум „Роль традиций в истории
Китая". Тезисы докладов». М., 1968.
650. Меликсетов А. В. Социальная сущность китайского
милитаризма,— сб. «Научная конференция „Общество и государство в Китае".
Доклады и тезисы», вып. II. М., 1971.
651. Мел иксетов А. В. Экономическая роль гоминьдановского
государства в Китае,— сб. «Научная конференция „Общество и
государство в Китае". Доклады и тезисы», вып. II. М., 1970.
652. Меньшиков В. Б. К вопросу о своеобразии исторического
развития Китая,— сб. «Четвертая научная конференция „Общество и
государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. II. М., 1973.
653. M и ш и н В. И. Общественный прогресс. Горький, 1970.
654. МожейкоИ. В. О некоторых чертах феодализма в Бирме XI—
328

XIII вв.,— сб. «Очерки из истории Юго-Восточной Азии», М., 1965.
655. Надирадзе Л. И. Вопрос о рабстве в халифате VII—VIII вв.,—
НАА, 1968, № 5.
656. Нарский И. С. Бесспорное и спорное в решении важной
проблемы,— «Социологические исследования», 1976, № з.
657. Непомнин О. Е. О методике изучения переходного периода в
Китае (XIX —начало XX в.),—НАА, 1968, № 4.
658. Неронов а В. Д. Введение в историю древнего мира, Пермь, 1973.
659. H е у с ы х и и А. И. Возникновение зависимого крестьянства как
класса раннефеодального общества в Западной Европе XI—XIII вв.
М., 1956.
660. Неусыхин А. И. Дофеодальный период как переходная стадия
развития от родо-племенного строя к раннефеодальному (на
материале истории Западной Европы раннего средневековья),— ВИ, 1967,
Ко 1.
661. Неусыхин А. И. Судьбы свободного крестьянства в Германии в
VIII—XII вв. М., 1964.
662. Нечкина М. В. К итогам дискуссии о «восходящей» и
«нисходящей» стадиях феодализма,—ВИ, 1963, № 12.
663. Нечкина М. В. О «восходящей» -и «нисходящей» стадиях
феодальной формации (к постановке вопроса),— ВИ, 1958, № 7.
664. Нидэм Д. Общество и наука «а Востоке и на Западе,— сб.
«Наука о науке». М., 1966.
665. Никифоров В. Н. Вопросы истории Китая в произведениях
В. И. Ленина,— ВИ, 1970, № 12.
666. Никифоров В. Н. Гипотезы .и историческая реальность. К
вопросу об «азиатском способе производства»,— ПДВ, 1973, № 3.
667. Никифоров В. Н. Го Мо-жо о периодизации древней истории
Китая,— сб. «Четвертая научная конференция „Общество и
государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. I. М., 1973.
668. Никифоров В. Н. Дискуссия советских историков об
общественно-экономическом строе Китая (1925—1931),— НАА, 1965, № 5.
669. Никифоров В. Н. Историческая проблематика в журнале
«Народы Азии и Африки» (1968—1970),—ВИ, 1970, № 10.
670. Никифоров В. Н. К вопросу об исторической основе
литературной периодизации,— сб. «Проблемы периодизации истории литератур
народов Востока». М., 1968.
671. H ик ифоро в В. Н. К обсуждению проблемы
докапиталистических обществ Востока в советской исторической литературе,— сб.
«Современная историография стран зарубежного Востока. Проблемы
социально-политического развития». М., 1971.
672. НикнфоровВ. Н. К дискуссии о докапиталистических
формациях в Китае (Некоторые вопросы методики),— сб. «Третья научная
конференция „Общество и государство в Китае". Тезисы и доклады»,
вып. I. М., 1972.
673. Никифоров В. Н. К проблеме развития китайского общества в
докапиталистический период,— сб. «Пятая научная конференция
„Общество и государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. I. М., 1974.
674. Никифоров В. Н. Л. Мадьяр — революционер и ученый,— НАА,
1973, №5.
675. Никифоров В. Н. Логика дискуссии и логика в дискуссии,— ВИ,
1968, № 2.
676. Никифоров В. Н. К. Маркс и Ф. Энгельс об азиатском способе
производства,— сб. «Доклады, представленные на XX
международный синологический конгресс в Праге». М., 1968.
677. Никифоров В. Н. Рабовладельческий строй,— СИЭ, т. 11, [1968].
678. Никифоров В. Н. Советские историки о проблемах Китая. М.,
1970.
679. Никифоров В. Н. Специфика господствующего класса в старом
329

Китае (сословие шэньши),— сб. «Роль традиций в истории л
культуре Китая». М., 1972.
680. Никифоров В. Н. Ф. Тёкеи о периодизации истории Китая,— сб.
«Научная конференция „Общество и государство в Китае". Доклады
и тезисы», вып. II. М., 1971.
681. H и к и ф о р о в В. Н. Формация общественно-экономическая,— СИЭ,
т. 15, 1974.
682. Никифоров В. Н. Шэньши — традиционное сословие
феодального Китая,— сб. «Симпозиум „Роль традиций в истории Китая".
Тезисы докладов». М., 1968.
683. Новосельцев Л. П., ПашутоВ. Т., ЧерепнинЛ. В. Пути
развития феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика).
М., 1972.
684. О генезисе капитализма в странах Востока (XV—XIX). Материалы
обсуждения. М., 1962.
685. Обмен мнениями. О сборнике «Проблемы истории
докапиталистических обществ»,— НАА, 1971, № 4.
686. Общее и особенное в историческом развитии стран Востока.
Материалы дискуссии об общественных формациях на Востоке (азиатский
способ производства). М., 1966.
687. О к у н е в а М. А. Учение К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина и
некоторые проблемы социального развития «третьего мира»,— сб.
«Современная историография стран зарубежного Востока. Проблемы
социально-политического развития». М., 1971.
688. Олива П., Буриан Я-, Фрал И., Покора Т. (рец.):
Всемирная история, т. II,— ВИ, 1958, № 7.
689. Ольдерогге Д. А. Феодализм в Западном Судане в XVI—
XIX вв.,— СЭ, 1957, №4.
690. Орлова А. С. О месте и роли традиционных властей африканского
общества в прошлом и настоящем,— СЭ, 1960, № 6.
691. Островитянов Ю. К-, Стербалова А. А. Социальный
«генотип» Востока и перспективы национальных государств,— НМ, 1972,
№ 12.
692. Павлов В. И. Об условиях становления капитализма в
афроазиатском обществе,— МЭиМО, 1973, № 10.
693. Павлова-Сильванская М. П. Зарубежные критики о книге
К. Витфогеля «Восточный деспотизм»,— НАА, .1971, № 2.
694. Павловская А. И. О концепции гидравлического общества
К. Витфогеля,— ВДИ, 1965, № 4.
695. Павловская А. И. О рентабельности труда рабов в
эллинистическом Египте,— ВДИ, 1973, № 4.
696. Павловская А. И. По поводу дискуссии об азиатском способе
производства на страницах журналов «La Pensée» и «Eirene»,— ВДИ,
1965, № 3.
697. Павловская А. И. Симпозиум по проблеме перехода
доклассового общества в классовое,— ВДИ, 1967, № 4.
698. Павловская А. И., Утченко С. Л. Научная жизнь сектора
древней истории Института истории АН СССР за 1965 г., — ВДИ,
1966, № 1.
699. Переломов Л. С. Вопрос о существовании общины в Китае в
III в. до н. э. как один из важнейших критериев периодизации
истории древнего Китая,— сб. «Межвузовская научная конференция по
историографии и источниковедению истории стран Азии и Африки».
Л., 1963.
700. Переломов Л. С. Империя Цинь — первое централизованное
государство в Китае (221—202 гг. до н. э.). М., 1962.
701. Переломов Л. С. Крестьянское восстание в Китае в 209—208 гг.
дон. э.,—СВ, 1956, №3.
330

702. Переломов Л. С. О роли идеологии в становлении
деспотического государства в древнем Китае,— НАА, 1967, № 3.
703. Переломов Л. С. О сущности легизма,—ПДВ, 1973, № 2.
704. Переломов Л. С. Об органах общинного самоуправления в
Китае в V—III вв. до н. э.,— сб. «Китай, Япония. История и филология».
М., 1961.
705. Пер ело мов Л. С. Развитие стран Востока: общее и особенное,—
ПДВ, 1973, № 4.
706. Перепелкин Ю. Я. Частная собственность в представлении
египтян Старого царства,—«Палестинский сборник», вып. 16 (79). M—Л.
1966.
707. П е р ш и ц А. И. Развитие форм собственности в первобытном
обществе как основа периодизации его истории,— СЭ, 1955, № 4.
708. ПершицА. И. О коллективной собственности на скот у
кочевников-скотоводов,— СЭ, 1959, № 6.
709. Печуро Е. Э. (рец.): Проблемы истории докапиталистических
обществ,—ВФ, 1969, № 6.
710. ПигулевскаяН. В. К вопросу об азиатском способе
производства,— ВДИ, 1965, № 3.
711. Пику с H. Н. Проблема социального положения земледельцев и
ремесленников эллинистического Египта в советской историографии,—
ВДИ, 1967, № 4.
712. Плешкова С. Л. Об учебном пособии «Проблемы феодализма в
Западной Европе» (Информация о ходе обсуждения книги А. Я. Гу-
ревича),—ВИ, 1970, № 9.
713. Полевой Ю. 3. Г. В. Плеханов о восточном деспотизме,— НАА,
1967, № 2.
714. Полянский Ф. Я. Плеханов и русская экономическая мысль.
М., 1965.
715. Попов В. Г. В. И. Ленин об азиатском способе производства,— сб.
«Вопросы исторического материализма и критика некоторых
концепций буржуазной социологии». М., 1969.
716. Попов В. Г. «Восточный деспотизм» и азиатский способ
производства,—сб. «Материалы научно-теоретической конференции НСО
философского факультета МГУ (октябрь 1967 года)». М., 1968.
717. Попов В. Г. Некоторые проблемы общественно-экономической
формации в гипотезе К. Маркса и Ф. Энгельса об азиатском способе
производства (автореф. канд. дисс). М., 1971.
718. Поршнев Б. Ф. Исторические интересы Маркса в последние годы
жизни и работа над «Хронологическими выписками»,— сб. «Маркс-
историк». М., 1968.
719. Поршнев Б. Ф. Периодизация всемирно-исторического процесса у
Гегеля и Маркса,— «Философские науки», 1969, № 2.
720. Постовская H. М. Изучение древней истории Ближнего Востока
в Советском Союзе (1917—1959). М., 1961.
721. ПотехинИ. И. О феодализме у ашанти,— СЭ, 1960, № 6.
722. Принцип историзма в познании социальных явлений. М., 1972.
723. Проблема общественно-экономической формации в свете марксистско-
ленинского учения,— ВФ, 1976, № 7.
724. Проблемы докапиталистических обществ в странах Востока. М., 1971.
725. Проблемы истории докапиталистических обществ, т. I. М., 1968.
726. Проблемы истории Индии и стран Среднего Востока,— «Сборник
статей памяти И. М. Рейснера». М., 1972.
727. Проблемы периодизации истории литератур народов Востока. М.,
1968.
728. Проблемы просвещения в мировой литературе. М., 1970.
729. Проблемы советского китаеведения. М., 1973.
730. Разложение родового строя и формирование классового общества.
М., 1968.
331

731 Р е д е р Д. Г., Ульяновский P. А. Азиатский способ
производства,—СИЭ, т. I,i[1961].
732. Рогожин А. И., Страхов Н. И. История государства и права
рабовладельческого Китая. М., 1960.
733. Савельева Т. Н. Аграрный строй Египта в период Древнего
царства. М., 1962.
734. Самодурова Е. Г. Актуальные проблемы ранней истории
феодальной формации,— ВИ, 1966, № 9.
735. Сахаров А. М. Работа В. И. Ленина над .источниками по русской
истории,—ВИ, 1970, № 4.
736. С в и ст у н о в а Н. П. Аграрная политика Минского правительства
во второй половине XIV в. М., 1966.
737. Седов Л. А. Ангкорская империя (Социально-экономический и
государственный строй Камбоджи в IX—XIV вв.). М., 1967.
738. Седов Л. А. К вопросу об экономическом строе ангкорской
Камбоджи IX—XII вв. (сто данным эпиграфики),— НАА, 1963, № 6.
739. Седов Л. А. Собственность храмов ангкорской Камбоджи как
форма собственности феодальных родов,— КСИНА, 1965, № 75.
740. Седов Л. А. Социально-экономический и государственный строй
ангкорской Камбоджи (IX—XIV вв.) (авторефер. канд. дисс), М-.,
1964.
741. Седов Л. А. (рец.): М. А. Чешков, Очерки истории феодального
Вьетнама, М., 1967,— НАА, 1969, № 3.
742. Селезнев К. Л, (рец.): «Karl Marx on. Colonialism and.
Modernisation»,—НАА, 1972, №2.
743. С e m e н о в Ю. И. К вопросу о первой форме классового общества
(в порядке дискуссии),— «Красноярский государственный
педагогический институт. Ученые записки», т. 9, вып. I, 1957.
744. Семенов Ю. И. Категория «общественно-экономический уклад»
.. и ее значение для философской и исторической наук,— «Научные
доклады высшей школы. Философские науки», 1963, № 3.
745. Семенов Ю. И. Категория «социальный организм» и ее значение
для исторической науки,— ВИ, 1966, № 8.
746. Семенов Ю. И. Льюис Генри Морган: легенда и
действительность (к 150-летию со дня рождения),— СЭ, "1968, № 6.
747. Семенов Ю. И. О некоторых вопросах становления человеческого
общества,— ВФ, 1965, № 6.
748. Семенов Ю. И. О периодизации первобытной .истории,— СЭ, 196Ь,
749. Семенов Ю. И. Письмо в редакцию,—ВДИ, 1960, № 4.
750. Семенов Ю. И. Проблема социально-экономического строя дреъ-
него Востока,— НАА, 1965, № 3.
751. Семенов Ю. И. Проблема становления классов и государства в
странах древнего Востока (в трудах советских ассирологов и-
египтологов),—НАА, 1965, № 1.
752. Семенов Ю. И. Советские историки о становлении классового
общества в древнем Китае,— НАА, 1966, № 1.
753. Семенов Ю. И. Теория общественно-экономических формаций и
всемирный исторический процесс,— НАА, 1970, № 5.
754. Сер еб р я ко в И. Д. (рец.): Г. М. Бонгард-Левин, Г. Ф. Ильин.
Древняя Индия,— НАА, 1971, № 2.
755. Симпозиум по проблеме перехода доклассового общества в
классовое,—ВДИ, 1967, №4.
756. Сказкин С. Д. Очерки по истории западноевропейского
крестьянства в средние века, М., 1968.
757. С л е д з е в с к и й И. В. Община v современных хауса (Северная
Нигерия и Нигер),—СЭ, 1966, № 3.
758. Слонимский М. М. История древнего мира. М., 1970.
759. Слонимский М. М. К вопросу об «античном пути» развития
332

древних обществ,— сб. «Авторско-читательская конференция журнала
„Вестник древней истории". Тезисы докладов. 29—31 мая 1972 г.».
М., 1972.
760. Слонимский M. М. К проблеме античного рабства,—ВДИ, 1961,
№4.
760а. Слонимский М. М. Об «античном способе производства»,—
сб. «Проблемы новейшей истории». Воронеж, 1974.
761. Слонимский M. М. Периодизация древней истории в советской
историографии. Воронеж, 1970.
762. Слонимский M. М. Проблема периодизации древней истории в
советской историографии (автореф. докт. дисс). Томск, 1972.
763. Смилянская И. М. Системы земельной собственности и
социальная стратификация на Ближнем Востоке (позднее
средневековье),— HАА, 1971, № 1.
764. Смолин Г. Я. К вопросу о крепостничестве в средневековом
Китае,— сб. «Ленин и проблемы истории стран Азии». Л., 1970.
765. Смолин Г. Я. Особенности внеэкономического принуждения
земледельцев в Китае X—XIII веков (К вопросу о крепостничестве на
Востоке),—H А А, 1970, № 1.
766. Соколова M. Н. Существовал ли феодальный период в Западной
Европе,— ВИ, 1969, № 8.
767. Социальные структуры доколониальной Африки. М., 1970.
768. Степанов Л. В. Послесловие,— Е. К л е е р, Анализ общественно-
экономических структур стран «третьего мира». М., 1968.
769. Стербалова А. А. Традиционный и современный Китай —
особенности социального развития,— ВФ, 1969, № 8.
770. Страганович Г. Г. Экономические и социальные отношения у
цзин-по,— СЭ, 1959, № 4.
771. Страхов М. М. До питания лро вшскаву демократа у древньо
сходному сусшльствЕ,— «Проблеми правознавства», 1970, вып. 17.
772. Страхов H. Н. Основные закономерности возникновения и
развития государства в странах древнего Востока (автореф. докт. дисс).
Харьков, 1973.
773. С т р у в е В. В. Государство Лагаш. М., 1961.
774. Струве В. В. Древняя история в Советской исторической
энциклопедии,— ВДИ, 1960, №2.
775. Струве В. В. Некоторые аспекты социального развития древнего
Востока,— ВИ, 1965, № 5.
776. Струве В. В. Общественный строй эллинистического Египта,— ВИ,
1962, № 2.
777. Струве В. В. Понятие «азиатский способ производства», — НАА,
1965, № 1.
778. Струве В. В. (рец.): Пополь-Вух, Родословная владык Тотоника-
мама,—ВДИ, 1960, № 2.
779. Струве В. В: Советское востоковедение за 40 лет,— «Ученые
записки ИВАН», вып. XXV, 1960.
780. Струве В. В. Удельный вес рабского труда в храмовом хозяйстве
досаргоновского Лагаша,— ВИ, 1960, № 2.
781. С ту ч ев с к и й И. А. Зависимое население древнего Египта. М.,
1966.
782. С т у ч е в с к и й И. А. «Земледельцы» государственного (царско-хра-
мового) хозяйства древнего Египта эпохи Ремессидов (в основном по
материалам папируса Вильбура) (автореф. докт. дисс). М., 1.973.
783. СтучевскийИ. А. О специфических формах рабства в древнем
Египте,—ВДИ, I960, № 1.
784. Сюрэ-Каналь Ж. Африка Западная и Центральная. География.
Цивилизация. История. М., 1961.
785. Сюрэ-Каналь Ж. Традиционные общества в Тропической Афри-
333.

ке и марксистская концепция «азиатского способа производства», —
НАА, 1965, № 1.
786. Тёк ей Ф. К теории общественных формаций. Проблемы анализа
общественных форм в теоретическом наследии К. Маркса. М., 1975.
787. Тер-Акопян Н. Б. Азиатский способ производства,— БСЭ, 3-е
изд., т. I, [1969].
788. Тер-Акопян Н. Б. Азиатский способ производства,—
Экономическая энциклопедия. Политическая экономия, т. I, {1972].
789. Тер-Акопян Н. Б. Развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса
на азиатский способ производства и земледельческую общину,— НАА,
1965, №2,3.
790. ТумаркинД. Д. К вопросу о сущности рода,— СЭ, 1970, № 5.
791. Т ю м е н е в А. И. Восток и Микены,— ВИ, 1959, № 12.
792. Тюменев А. И. Государственное хозяйство древнего Шумера. М.,
1956.
793. Тюменев А. И. Передний Восток и античность (особенности
социально-экономического развития),— ВИ, 1957, №6.
794. Тюменев А. И. Передний Восток и античность. Страны речных
культур (Двуречье и Египет) в эллинистическую и римскую эпохи,—
ВИ, 1957, № 9.
795. Т ю р и н В. А. Ачехская война. М., 1970.
796. Тюрин А. Ю. Формирование феодально-зависимого крестьянства в
Китае в III—VIII вв. н. э. (к вопросу о надельной системе) (автореф.
канд. дисс). М., 1973.
797. Тянь Чан-у, Маркс и Энгельс о древнеазиатском обществе,—
НАА, 1966, №3.
798. Утченко С. Л., Дьяконов И. М. Социальная стратификация
древнего общества (XIII международный конгресс исторических
наук). М., 1970.
799. Утченко С Л., Штаерман Е. М. О некоторых вопросах
рабства,— ВДИ, 1960, № 4.
800. Фишман О. Л. Китайский сатирический роман (эпоха
Просвещения). М., 1966.
801. Фурман Д. Е. Поиски новой концепции,— НМ, 1967, № 12.
802. Хохлов А. Н. О так называемой верховной собственности
императора на землю в Китае (по материалам китайских источников
XVIII—XIX вв.),—сб. «Пятая научная конференция „Общество и
государство в Китае". Тезисы и доклады», вып. I. iM., 1974.
803. Чес я оков Д. И. Формация общественно-экономическая, — ФЭ,
т. 5, 1970.
804. Чешков М. А. Анализ социальной структуры колониальных
обществ в документах Коминтерна (1920—1927),— сб. «Коминтерн и
Восток». М., 1969.
805. Чешков М. А. Очерки истории феодального Вьетнама. М., 1967.
806. Чешков М. А. «Элита» и класс в развивающихся странах, —
1МЭиМО, 1970, № 1.
807. Черепнин Л. В. Основные этапы развития феодальной
собственности на Руси (до XVII века),—ВИ, 1953, № 4.
808. Шан Юэ (ред.), Очерки истории Китая (с древности до
«опиумных» войн). М., 1959.
809. Шапиро А. Л. О природе феодальной собственности на землю,—
ВИ, 1969, № 12.
810. Ш а р ев с к а я Б. И. О характере власти вождей у народов
Тропической Африки в доколониальный период,—СЭ, 1962, № 1.
811. Шевелен ко А. Я. Сопоставление путей генезиса феодальных
отношений во франкском государстве и Индонезии,— ВИ, 1965, № 12.
812. Шевеленко А. Я. Типы феодальной формации,—ВИ, 1967, № 1.
813. Шено Ж. Дискуссия о раннеклассовых обществах на страницах
журнала «La Pensée»,— ВИ, 1967, № 9.
334

814. Шено Ж. Очерк истории вьетнамского народа. М, 1957.
815. Шетелих М. (рец.): Г. М. Бонгард-Левин, Г. Ф. Ильин. Древняя
Индия,— ВДИ, 1972, №2.
816. Шофман А. С. Маркс, Энгельс и Ленин об античном обществе.
Казань, 1974.
817. Штаерман Е. М. Античность в современных западных историко-
философских теориях,— ВДИ, 1967, № 3.
818. Ш т а е р м а н E. М. К проблеме структурного анализа в истории,—
ВИ, 1968, №6.
819. Штаерман Е. М. О классовой структуре римского общества,—
ВДИ, 1969, № 4.
820. Штаерман Е. М. О повторяемости в истории,—ВИ, 1965, № 7.
821. Штейн В. М. Гуаньцзы. Исследование и перевод. М., 1959.
822. Шурбованый Г. П. Обсуждение некоторых проблем
методологии истории,— ВИ, 1971, № 10.
823. Э й д л и н Л. 3. Идеи и факты (Несколько вопросов по поводу идеи
китайского Возрождения),— «Иностранная литература». 1970, № 8.
824. Ф. Энгельс и проблемы современной этнографии (К 75-летию выхода
в свет книги Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной
собственности и государства»),— СЭ, 1959, № 6.
825. ЮровицкийО. Собственность,— ФЭ, т. 5, 1970.
826. Якобсон В. А. Социальная структура Новоассирийского
царства,—ВДИ, 1965, № 1.
827. Ямпольский 3. И. О происхождении храмовой собственности
древнего мира (в порядке постановки вопроса),— ВДИ, 1959, № 4.
828. Ямпольский 3. И. Письмо в редакцию,—ВДИ, 1962, № 1.
829. Agh A. Adalekok az «aziai» termelési mod marxizmus tortenetehez,—
«Magyar filozofiai szemle», 1970, № 6.
830. Agh A. Africai termelési mod,—«Valösag», 1969, № 10.
831. Antoniadis-Bibicou H. Byzance et le mode de production
asiatique — P, № 129, 1966.
832. Arnot R. P. Stages of Social Development,—MT, 1962, i[№ 3].
833. A s i a t i с u s. Una questione di teoria da riesaminare: il modo di pro-
duzione asiatico,— «Rinascita», 1963 octobre, |[№ 10].
834. A s s i n g H. Die Bedeutung der Kategorie «ökonomische
Gesellschaftsformation» für die Erforschung vorkapitalistischer
Klassengesellschaften,—EAZ, 1971, №2.
835. A s s i n g H. Zur Definition des feudalen Grundeigentums,— EAZ,
1970, № 1.
836. A v i n e г i S. (éd.) Karl Marx on Colonialism and Modernisation. His
Despatches and Other Writings on China, India, Mexico, the Middle
East and North Africa, New York, 1969.
837. Balasz E. Chinese Civilization and Bureaucracy, New Haven,
London, 1964.
838. В a n u J. La formation sociale «asiatique» dans la perspective de la
philosophie orientale antique,— P, № 1Ö2, 1967.
839. В a nu J. La formation sociale «tributaire»,—RI, № 57—58, 1967.
840. В a n u J. Sensuir universale si différente spécifiée in filozofia orientalui
antic, vol. I, Bucuresti, 1967.
841. Bannerjee D. M. Pre-capitalist Economie Formation and the Indian
Economy (15-50—1700),— «The Quarterly Review of Historical Studies»,
(Calcutta], vol. VI, 1966—1967, № 1.
842. Bartonek A. Zur sozialökonomischen Struktur der mykenischen
Gesellschaft,—«Neue Beitrage zur Geschichte der Alten Welt», Bd J,
Berlin, 1964.
843. Bartra R. L'ascension et la chute de Têotihuacan,— RI, № 57—58,
11967]
844. Behrsing S. (рец.): A. D. В а г n e 11, Cadres, Bureaucracy and
335

Political Power in Communist China, New York — London, llJ67,—-
OL, №5/6, 1971.
845. В о i t e a u P. Le droits sur la terre dans la société malgache
précoloniale (Contribution a l'étude de «mode de production asiatique»)—P,
№ 117, 1964.
846. Bräutigam H. Erscheinung von Sklaverei bei rezenten Völkern
Sudwest Chinas,— «Neue Beitrage zur Geschichte der Alten Welt», Bd 1,
Berlin, 1964.
847. Brentjes B. Die Sklaverei im nachantiken Europa,— EAZ, 1971,
№ 4.
848. Brentjes B. Grundeigentum, Staat und Klassengesellschaft im
Alten Orient,— EAZ, 1968, № 3.
849. Brentjes B. Zur Einheit der vorkapitalistischen
Klassengesellschaft,— EAZ, 1973, № 2.
850. Brentjes B. Zur Stelluag der Produzenten materieller Güter im
orientalischen Altertum,— EAZ, 1968, № 9.
851. Browning R. On Stages of Social Development,—MT, 1961, № 10.
852. Browning R. Stages of Social Development,—MT, 1962, № 7.
853. В u г i a n J. Die Sowjetische Diskussion über das Problem der
Übergangs von Sklaverei zum Feudalismus,— CSCH, 1954, № 11.
854 Büttner T. Das präkoloniale Afrika und die Diskussionen zur
asiatischen Produktionsweise,—JfW, 1967, Bd IV.
855. Büttner T. Problem^ der sozialökonomischen Struktur der Staaten
Tropisch-Afrikas bis zur imperialistischen Kolonialaufteilung, — EAZ,
1971, №1.
856. С a h e n С. Usage du mot «féodalité»,— RI, № 37, 1963.
857. Carrère d'E n с a u s s e H., Schrara S. Le marxisme et l'Asie,
Paris, 1965.
858. Chang Chung-li. The Income of Chinese Gentry, Seattle, 1960.
859. Chang Chung-li. The Chinese Gentry, Seattle, 1955.
860. Chesneaux J. L'Asie orientale aux XIXe et XXe siècles. Chine —
Japon — Inde — Sud-Est asiatique, Paris, 1966.
861. Chesneaux J. Histoire contemporaine La Chine, vol. I, Paris, 1969.
862. С h e s n e a u x J. Le mode de production asiatique. Quelques
perspectives de recherche,— P, № 114, 1964.
863. Chesneaux J. Le mode de production asiatique; une nouvelle étape
de la discussion,— E, 1964, № 3.
864. Chesneaux J. Où en est la discussion sur le «mode de production
asiatique»?,—P, № 122, 1965.
865. Chesneaux J. Où en est la discussion sur la mode de production
asiatique? (II),— P, № 129, 1966.
866. С h e s n e a u x J. Où en est la discussion sur le mode de production
asiatique? (III) — P, JSfe 138, 1968.
867. Chesneaux J. Le processus de formation des nations en Afrique
et en Asie (Essai d'analyse marxistes.),— P, № 119, 1965.
868. Chesneaux J. Qu'est ce que la Démocratie nationale,—P, № 118,
1964.
869. Chesneaux J. Récent travaux marxistes sur le mode de production
asiatique (Bibliographie sommaire),— P, № 114, 1964.
870. Chesneaux J. Les sociétés secrètes en Chine (19e—20e siècles),
Paris, 1965.
871. Chesneaux J. Le Vietnam, Paris, 1968.
872. Childe G. Stages of Social Development,—MT, 1961, № 12.
873. Coquery-Vidrovitch С Recherches sur un mode de production
africain,—P, № 144, 1969.
874. Court ieu P. Sur l'ouvragé de Roger Garaudy «Le problème
chinois»,— «France nouvelle», № 1136, 1967.
875 CraigD. Stages of Social Development,—MT, 1962, № 1.
336

876. Dem an A. Die Ausbeutung Nord Africas durch Rom und ihre Folge,—
JfW, Bd III, 1968.
877. Dhoquois G. De:iv ouvrages de reference sur les sociétés
précapitalistes,— P, № 154, 1970
878. Dieter H. Die «Antike» — eine eigenständige ökonomische
Gesellschaftsformation?,—EAZ, 1970, № 1.
879. Dit t rieh L. Wittfogel and Russia,—«Acta neerlandica», Leiden,
vol. I, 1966.
880. Divitçhioglu S. Езъш de modèles économiques à partir du
MPA,—RI, № 57-58, 1967.
881. Divitçhioglu S. Modèle économique de la société ottomane (les
XlVe et XVe siècles),—P, № 144, 1969.
882. Djeghloul A. La formation social algérienne à la veille de la
colonisation--P, № 185, 197..
883. Dobb M. From Feudalism to Capitalism,—MT, 1962, № 9.
884. Douglas S. Stages of Social Development,—MT, 1961, № 12.
885. Dumont L. The Functional Equivalents of the Individual in Cast-
Society—CIS, vol. VIII, 1965.
886. Dumont L. The «Village Community» from Munro to Maine,—CIS,
vol. IX, 1966.
887. Eberhard W. Additional Notes on Chinese «Gentry Society»,—
BOAS, vol. XVII, № 2, 1955.
888. Eberhard W. Conquerors and Rulers, New York, 1960.
889. E i f f 1 e г R. Vorkapitalistische Klassengesellschaft und aufsteigende
Folge von Gesellschaftformationen im Werk von Karl Marx,— ZiG,
1972, № 5.
890. Engelberg E. Asiatische Produktionsweise und einige Problemen
der Mischingsformation,— ZfG, 1974, № 2.
891. Fairbank T. J. (ed.) Chinese Thought and Institutions, Chicago,
1957.
892. F e 1 b e г R. «Asiatische» oder feudale Produktionsweise in China,—
ZfG, 1971, № 1.
893. Fei be г R. (рец.): Е. Balazs. Chinese Civilization and Bureaucracy,—
OL, 1968, №5—6.
894. F e 1 b e г R. Bemerkungen zur Erforschung des Systemcharacters der
ersten Klassengesellschaft in China,—EAZ, 1969, № 10.
895. F e 1 b e г R. Die Reformen des Shang Jang und das Problem der
Sklaverei in China,— «Neue Beitrage zur Geschichte der alten Welt», Bd I,
Berlin, 1964.
896. F e 1 b e г R. Die Utopie vom Brunnenfeld,— «Wissenschaftliche
Zeitschrift der Karl-Marx-Universität», 1965, № 3.
897. Funk В., Einige Bemerkungen zum altorientalistischen Despotismus.—
EAZ, 1975, №2.
898. G a 11 i s s о t R. Essai de définition du mode de production de l'Algérie
précoloniale,—P, № 142, 1968.
899. Gannaway F. Stages of Social Development,—MT, 1962, № 2.
900. Garaudy R. A propos de l'article de Paul Courtien sur «le
problème chinoise»,—'«France nouvelle», № 1138, 1967.
901. G a г a u d y R. Le problème chinois, Paris, 1967.
902. G о b 1 о t J. J. Pour une approche théorique des «faits de civilisation»
(I),—P, № 133, 1967.
903. G о b 1 о t J. J. Pour une approche théorique des «faib de civilisation»
(II),— P, № 134, 1967.
904. G о b 1 о t J. J«. Pour une approche théorique des «faits de civilisation»
(III),—P, №136, 1967.
22 Зак. 3
337

905. G о d e 1 i е г M. Discussions et travaux sur la notion de «mode de
production asiatique»,— P, № 122, 1965.
906. G о d e 1 i e r M. Les écrits de Marx et d'Engels sur le mode de
production asiatique (Bibliographie Sommaire),— P, № 119, 1964.
907. G о d e 1 i e r M. Logique dialectique et analyse des structures. Réponse
à Lucien Sève,— P, № 149, 1970.
908. G о d e 1 i e г M. La notion de «mode de production asiatique», Résumé,
Paris, 1963 (ronéotypé).
909. G о d e 1 i e г M. La notion de «mode de production asiatique» et le
schémas marxistes d'évolution ,des sociétés, Paris, 1964 (ronéotypé).
910. G о d e 1 i e г M. La pensée de Marx et d'Engels aujourd'hui et les
recherches de demain,— P, № 143, 1969.
911. Go de lier M. Qu'est-ce que définir une «formation économique et
sociale», L'exemple des Incas.—P, № 159, 1971.
912. Griffiths D. A. Stage's of Social Development,—MT, 1961, № 12.
913. GrunertH., GuhrG. Herausbildung und Systemcharakter der
vorkapitalistischen Gesellschaftsformationen (Tagungsbericht), — EAZ,
1969, №2.
914. Guhr G. Ur- und Frühgeschichte und ökonomische
Gesellschaftsformationen,—EAZ, 1969, № 2.
915. Guhr G. Ur- und Frühgeschichtsauffassung bei W. I. Lenin und
Fragen der historischen Periodisierung,— EAZ, 1972, № 3.
916. Günther R. Einige Bemerkungen zur historischen Gesetzmassigkeit
in der Sklavenhalterordnung,— «Neue Beitrage zur Geschichte der
alten Welt», Bd I, Berlin, 1964.
917. Günther R. Herausbildung und Systemcharakter der
vorkapitalistischen Gesellschaftsformationen,— ZfG, 1968, № 9.
918. Günther R, Herausbildung und Systemcharakter der
vorkapitalistischen Gesellschaftsformationen,— ZfG, 1969, № 1/2.
919. Günther R. Kritische Bemerkungen zu Argumenten für einheitliche
gesellschaftsformation der vorkapitalistischen Klassengesellschaften,—
EAZ, 1973, N° 2.
920. Günther R., Schrot G. Bemerkungen zur Gesetzmässigkeit in der
auf Sklaverei beruhenden Gesellschaftsordnung,—WZ, 1963, № 1.
921. Günther R., Schrot G. Einige Probleme zur Theorie der auf
Sklaverei beruhenden Gesellschaftsordnung,— ZfG, 1956, № 5.
922. Günther R., Njammasch M., Diesner H.-J.
Diskussionsbemerkungen zu den Thesen «Zwei Produktionsweisen die der
kapitalistischen vorhergehen», von H. Kreissig,— EAZ, 1970, № 1.
923. Hare К. G. Stages of Social Development,—MT, 1961, № 11.
924. Harmatta J. Das Problem der Sklaverei im altpersischen Reich,—
«Neue Beitrage zur Geschichte der alten Welt», Bd I, Berlin, 1964.
925. H а г t e 1 G. Herausbildung und Systemcharakter der vorkapitalistischen
Gesellschaftsformationen,—ZfG, 1969, № 1/2.
926. Haubert J. К nëkterym otâzkâm obecnych dëjin,—Ükoly Ceskoslo-
venské Historiografie, Praha, 1972.
927. Ho P i n g -1 i, The Ladder of Success in Imperial China, New York —
London, 1962.
928. Hobsbawm E. The Dialogue on Marxism,—MT, 1966, № 2.
929. Hobsbawm E. From Feudalism to Capitalism,—MT, 1962, № 8.
930. Hobsbawm E. Introduction,— Karl Marx, Pre-capitalist
Economic Formations, London, 1964.
931. H 0 b s b a w m E. Progress in History,— MT, 1962, № 2.
932. Hoffmann E. Social-Economic Formations and Historical Science,—
MT, 1965, № 9.
933. Hoffmann E. Über die Dorfgemeinde und ihre Stellung im Über-
gangsprozess von der Urgesellschaft zur Klassengesellschaft, — EAZ,
1972, № 1.
338

934. Hoffmann E. Über die Kategorie der Gesellschaftsformation im
Werk W. I. Lenins — ZfG, 1970, № 5.
935. H о f f m a n n E. Zwei aktuelle Probleme der geschichtlichen
Entwicklungsfolge fortschreitender Gesellschaftsformationen,—ZfG, 1968, № 10.
936. Hsu Cho-yin. Ancient China in Transition, Stanford, 1965.
937. Jardine R. Stages of Social Development,—MT, 1961, № 7.
938. J e г t e 1 J. Le concept de mode de production asiatique et les
interpretations de l'histoire ottomane,— P, № 186, 1976.
939. Klaus G., Schulze H. Sinn, Gesetz und Fortschritt in der
Geschichte, Berlin, 1967.
940. Klima T. Zur Stellung der messopotamischen Sklaven,— «Neue
Beitrage zur Geschichte der alten Welt», Bd Ï, Berlin, 1964.
941. Kosambi N. D. Marxism and Ancient India,—«India Today», 1951,
№2.
942. К г e i s s i g H. Zwei Produktionsweissen, «die der kapitalistischen
vorhergehen» (Thesen) — EAZ, 1969, № 2.
943. Kuczynsky T. Grundzuge der vorkapitalistischen
Produktionsweissen, Leipzig, 1968.
944. Le Thanh Khoi. Contribution a l'étude du mode de production
asiatique: le Vietnam ancien,—P, № 171, 1973.
945. Lee O. Traditionelle chinesische «Rechtsgebranche» und der Begriff
«Orientalischer Despotismus», — «Zeitschrift für vergleichende
Rechtswissenschaft», 1964, № 66.
946. L e w i n G. Die Erforschung der vorkapitalistischen
Gesellschaftsformation Chinas als Schlüssel zum Besseren Verständnis der
Zeitgeschichte,— WS, «Beitragen zum 12 Internationalen Historikerkongress»,
Wien, 1965.
947. Lewin G. Geheimgesellschaften in China im 19 und 20 Jahrhundert,—
«Mitteilungen des Instituts für Orientforschung», 1967, № 2.
948. Lewin G. Historiker der DDR und das Problem der
«Mischformationen»,—EAZ, 1969, №3.
949. Lewin G. The Marxist Theory of Social Formations,—MT, 1969,
№ 6.
950. L e w i n G. The Problem of Social Formations in Chinese History,—
MT, 1967, № 1.
951. Lew in G. Von den «asiatischen Produktionsweise» zur «hydraulic
society». Der Werdegang eines Renegaten,—JfW, 1967, Bd IV.
952. L e w i n G. Zu einigen Fragen der Entstehung von Besonderheiten der
Gesellschaftlichen Struktur in China im Zusammenhang mit den
Beziehungen zwischen Ackerbauern und Nomadenvolkern,— сб. «Das
Verhältnis von Bodenbauern und Viehzüchtern in historischer Sicht»,
Berlin, 1968.
953. L e w i n G. Zur einigen Problemen der «asiatischen Produktionsweise»,
in der Gesellschaftlichen Entwicklung Chinas,—WZ,
«Gesellschaftsund Sprachwissenschaftliche Reihe», 1964, № 2.
954. L e w i n G. Zum Charakter der vorkapitalistischen
Gesellschaftsformation in China,— EAZ, 1971, № 3.
955. L e w i n G. Zur Diskussion über die «Asiatischen Produktionsweise» in
der marxistischen Literatur Frankreichs,— EAZ, 1972, № 4.
956. Lewin G. Zur Diskussion über die marxistische Lehre von den
Gesellschaftsformationen,— «Mitteilungen des" Instituts für Orientforschung»,
1969, № 1.
957. Licht h ei m G. Marx and the «Asiatic Mode of Production»,—«Far
Eastern Affairs», 1963, № 3.
958. Lichtheim G. Marx and asiatic mode of production,— «St. Antony's
Papers», 1963, № 14.
959. Lindsay J. Stages of Social Development,—MT, 1961, № 9.
960. Le Maghreb précoloniale: mode de production archaïque ou mode de
22*
339

production féodal? Un débat du Centre d'études et de recherches
marxistes, Paris, 1968.
961. Makarius R. Parenté et infrastructure,— ?, № 149, 1970.
962. Manivanna K. Aspects socio-économiques du Laos médiéval,— P,
№ 138, 1968.
963. Mann B. R. Stages of Social Development — MT, 1962, № 8.
964. Masubuchi J. Characteristics of the Unified States of Chin and
Han,—«Comité international des sciences historiques. XII Congrès
International des sciences historiques. Rapports. Histoire des continents»,
Wien, 1965.
965. Medvedev E. Le régime socio-économique de l'Inde ancienne,—«Les
Cahiers du Centre d'Etude et de Recherche marxistes», № 71, 1969.
966. M e i s n e r M. The Despotism of Concepts: Wittfogel and Marx on
China,—CQ, 1963, № 15.
967. M о h г H Vorkapitalistische klassenformationen in der Diskussion,—
ZfG, 1972, № 1.
968. Mohr H. Zur Rolle von Ideologie und Kultur bei der
Charakterisierung und Periodisierung der vorkapitalistischen Gesellschaften,— EAZ,
1971, № 1.
969. M y 1 i u s К. Das Problem der vorkapitalistischen
Gesellschaftsformationen in der Werken von Marx und Engels,—EAZ, 1975, № 2.
970. Natsagdorj S. The Economie Basis of Feudalism in Mongolia,—
«Modern Asian Studies», 1967, № 1—3.
971. Needham J. Artisans et alchimistes en Chine et dans le monde
hellénistique,—P, № 152, 1970.
972. Nguyen Long Bich, Le MPA dans l'histoire du Vietnam, RI,
№ 57—58, 1967.
973. Nguyen Long Bich, Phuong thuc San xaut chau A-la-gi?,—
«Nghien Cuu Lich-su», 1963, № 53.
974. Nguyen Long Bich, Phuong thuc San xuat chau A-la-gi?,—
«Nghien Cuu Lich-su», 1963, № 54.
975. Oliva P. Die charakteristischen Zuge der grossen Sklavenaufstande
zur Zeit der romischen Republik,— «Neue Beitrage zur Geschichte der
alten Welt», Bd II, Berlin, 1964.
976. 01 me da M. Sur les sociétés aztèque et maya,—RI, № 57—58, 1967.
977. О s m a n A. Social Economie Formation,— MT, 1966, № 2.
978. P a 11 о i x С Chronique économique. Inégalité des échanges mondiaux
ou inégalité du développement des forces productives a l'échelle
mondial?,— P, № 195, 1970.
979. P a г a i n С Comment caractériser un «mode de production»? — P,
№ 132, 1967.
980. P a r a i n C. Le mode production asiatique; une étape nouvelle dans
une discussion fondamentale,— P, № 114, 1964.
981. Para in C. Protohistoire méditerranéene et mode de production
asiatique,— P, № 127, 1966.
982. P e ë i г к a I. Die sowietischen Diskussionen über die asiatische
Produktionsweise und über Sklavenhalterformation,—E, 1964, III.
983. Pecirka I. Von der asiatischen Produktionsweise zu einer
marxistischen Analyse der frühen Klassengesellschaften. Randsbemerkungen zur
gegenwartigen Diskussionen in der UdSSR,—E, 1967, VI.
984. P око г а T. Existierte in China eine Sklavenhaltergesellschaft?,—АО,
№31, 1963.
985. P о к о r а T. Gab es in der Geschichte Chinas eine durch Sklaverei
bestimmte Produktionsweise und Gesellschaftsformation?,— «Neue
Beitrage zur Geschichte der alten Welt», Bd I, Berlin, 1964.
986. Po kor a T. Theory of the Periodisation of World History,—АО,
№ 34, 1966.
987. P о 1 о n y i P. Beszamolo egy moszkvai tanulmanyutrol,— «Tarsadalom-
tudomanji Kozlemenyck», 1971, № 1.
340

988. Pulleyblank E. G. (рец.): E. Bâlasz, Chinese Civilization and
Bureaucracy, New Haven — London, 1964,—«Asia major», vol. XII, № 1,
1966.
989. Pulleyblank E. G. (рец.): Chang Chung-li, The Chinese Gentry,
Seattle, 1955,— BOAS, vol. 19, № 2, 1957.
990. Pulleyblank E. G. «Gentry Society». Some Remarks on Recent
Work by W. Eberhard,— BOAS, vol. 15, Mb 3, 1953.
991. Pulleyblank E. G. Stages of Social Development,—MT, 1962,
№ 3.
992. Rifobbio?] E. D. II modo di produzione asiatico,—«Rinascita»,
13.VI.1964.
993. Ruben W. Einige Probleme der altorientalistische
Klassengesellschaft, von der indischen Geschichte her gesehen,— EAZ, 1973, № 4.
994. Sachs J. Nowa faza dyskusji о formacjach,—«Nowe Drogi», 1966,
№ 3.
995. S a n t i s S. de, Les communautés de village chez les Incas, les
Aztèques et les Mayas. Contribution à l'étude du mode de production
asiatique,— P, № 122, 1965.
996. Schetelich M. Zur Dorfgemeinde in Indien,—EAZ, 1972, № 2.
997. Schrot G. Wissenschaftliche und soziale Veränderungen in der
Spatantike,— сб. «Neue Beitrage zur Geschichte der alten Welt», Bd II,
Berlin, 1964.
998. S e d о v L. La société angkorienne et le problème du mode de
production asiatique,—P, № 138, 1968.
999. S e 11 n о w J. «Asiatische» Produktionsweise — Historikerthema oder
aktuelle Problematik?,—«Forum», 1969, № 5.
1000. Se 11 now J. Les critères de détermination des périodes historiques,—
RI, № 57—58, 1967.
1001. S e 11 ri о w J. Periodisierungsprobleme präkapitalistischer
Gesellschaftsformationen,— EAZ, 1976, № 1.
1002. S è v e 1 L. Réponse à Maurice Godelier,— P, 149, 1970.
1003. SeyparthW., Dolle H.-J., G ru ne г t H. Diskussion zum
Artikel «zu den Anfangen und zur Rolle der Sklaverei und des
Sklavenhandels im ur- und fruhgeschichtlichen Europa, speziell bei den
germanischen Stammen» von H. Grunert,— EAZ, 1970, № 1.
1004. Shapiro M. Stages of Social Development,—MT, 1962, № 9.
1005. Shiozawa K- Les historiens japonais et le mode de production
asiatique,— P, № 122, 1965.
1006. Simon J. Stages in Social Development,—MT, 1962, № 6.
1007. Skalnik P., Pokora T. Beginning of the Discussion about the
Asiatic Mode of Production in the USSR and People's Republic of
China,— E, 1966, № 5.
1008. Sochor L. K.-A. Wittfogel, Osud jednoho intellektu,—«Literarni No-
viny», 12.IX.1966.
1009. Sofri G. Über asiatischen Produktionsweise. Zur Geschichte einer
stritten Kategorie der Kritik der Politischen Ökonomie. Frankfurt, 1972.
1010. S tob er H. Zum Problem des Feudalismus in Africa vor der
Kolonialherrschaft, dargestellt vornehmlich an Verhältnissen Westafrikas,—
EAZ, 1971, № I.
1011. Sur le feodalisme, Paris, 1971.
1012. Sur le «Mode de production asiatique», Paris, 1969.
1013. Sur les sociétés precapitalistes, Paris, il 970.
1014. Suret-CanaleJ. A propos du mode de production asiatique,—P,
№ 143, 1969.
1015. Suret-Canale J. Afrique Noire; géographie, civilisations et
histoire, Paris, 1961.
1016. Suret-Canale J. Chronique africaine, Majhemout Diop: «Classes
et Ideologies de classe au Senegal»,— P, № 124, 1965.
341

1017. Suret-Canale J. Problèmes théoriques de l'étude des premières
sociétés de classes,— RI, № 57—58, 1967.
1018. Suret-Canale J. Les sociétés traditionelles en Afrique tropical
et le concept de mode de production asiatique,—P, № 177, 1964.
1019. Suret-Canale J. Sur la notion marxiste de «mode de production
asiatique»,— «Cahiers du communisme», 1966, № 3.
1020. Suret-Canal J. The Traditional Societies of Tropical Africa,—
MT, 1966, №2.
1021. Tait В. On Stages of Social Development,—MT, 1961, № 10.
1022. Tchechkov M. A. La classe dirigeante du Vietnam précolonial,—
P, № 144, 1969.
1023. Thorner D. Marx on India and the Asiatic Mode of Production,—
CIS, № 9, 1966.
1024. Thornton R. S. Soviet Historians and China's Past,—«Problems
of Communism», 1968, № 17.
1025. Tökei F. A tarsadalmi formak elemeletehez, Budapest, 1968.
1026. Tökei F. Adalékok az âziai termelési mod vitâjâhoz,— «Valösag»,
1973, № 5.
1027. T ö к e i F. Antikvitas es feudalizmus, Budapest, 1969.
1028. Tökei F. Az «âziai termelési mod» kerdesehez,— «Valösag», 1962,
№б.
1029. Tökei F. Az «âziai termelési möd» kerdesehez,— «Valösag», 1963,
№4.
1030. Tökei F. Az «âziai termelési möd» kerdesehez,— «Valösag», 1964,
№ 1.
1031. Tökei F. Az «âziai termelési möd» kerdesehez, Budapest, 1965.
1032. Tökei F. Az âziai termelési möd ju vitâjâhoz,— «Magyar filozofiai
szemle», 1970, № 6.
1033. Tökei F. Les conditions de propriété foncière dans la Chine de
l'époque Tcheou, — «Acta antiqua Academiae scientiarum Hungaricae»,
vol. VI, № 3—4, Budapest, .1959.
1034. Tökei F. Die Formen der Chinesischen Patriarchalischen Sklaverei
in der Chou Zeit,— «Opuscula Ethnologica Memorial Ludovici Biro
Sacra», Budapest, 1958.
1035. Tökei F. Le mode de production asiatique dans l'oeuvre de K. Marx
et F. Engels,— P, № 114, 1964.
1036. T ö к e i F. Le MPA en Chine,— RI, № 57—58, 1967.
1037. Tökei F. Sur le «mode de production» asiatique, Paris, 1963
(ronéotype).
1038. Tökei F. Sur le mode de production asiatique, Budapest, 1966.
1039. Tökei F. Sur le terme mong-fou dans le Che King,— «Acta Orienta-
lia», t. V, 1955.
1040. T ö к e i F. Vazlatok a Kinai irodalomrol, Budapest, 1970.
1041. Töpfer В. Zu einigen Grundfragen des Feudalismus. Ein
Diskussionsbeitrag,— ZfG, 1965, № 5.
1042. Töpfer B. Zur Frage der gemeinsamen Wesensmerkmale der
vorkapitalistischen Klassengesellschaften und der Anwendungsmöglichkeit
des Revolutionsbegriffs für die Zeit des Bestehens dieser
Gesellschaften,—EAZ, 1971, № 1.
1043. Töpfer B. Zur Problematik der vorkapitalistischen
Klassengesellschaften,—JfW, Bd IV, .1967.
1044. Tuilier A. Aperçu sur la naissance de la féodalité byzantine (IV—
VI siècles),— P, № 66t 1956.
1045. Twitchett D. С. (рец.): E. Bâlasz, Chinese Civilization and
Bureaucracy,— BOAS, vol. 28, № 3, 1965.
1046. Twitchett D. С. (рец.): Ping-ti Ho, The Ladder of Success in
Imperial China — BOAS, vol. 28, № 3, 1965.
1047. Valensi L. Archaïsme de la société Maghrébine,—P, № 142, 1968.
1048. Varga E. Über die asiatische Produktionsweise,—JfW, Bd IV, 1967.
342

1049. Vidal-Naquet P. Histoire et ideologic Karl Wittfogel et le
concept de mode de production asiatique,— AESC, Л964, № 3.
1050. Vidal-Naquet P. La Russie et le mode de production asiatique,—
AESC, 1966, №2.
1051. Vittinhof f F. Die Bedeutung der Sklaven für den Übergang von
der Antike in das abendländischen Mittelalter,—«XI Congrès
International des Sciences Historiques, Rapports. II, Antique», Göteborg —
Stokholm — Uppsala, 1960.
1051a. Vogel U. Zur Theorie der chinesischen Revolution. Die asiatische
Produktionsweise und ihre Zersetzung durch den Imperialismus.
Frankfurt/M., 1974.
1052. Weissgerber K. Zur Definition der vorkapitalistischen
Produzentenklassen,— EAZ, 1973, № 2.
1053. Wels köpf E. C. Bemerkungen zum Wesen und zum Begriff der
Sklaverei,— ZfG, 1957, № 3.
1054. Welskopf E. C. Die Einheit der Weltgeschichte,— «Das Altertum»,
1958, № 1.
1055. Welskopf E. C. Probleme der Periodisierung der Alten Geschichte:
di Einordnung des Alten Orients und Altamerikas in die
Weltgeschichtliche Entwicklung,— ZfG, '1957, № 2.
1056. Wels köpf E. C. Die Produktionsverhältnisse im Alten Orient und
in der griechisch-römischen Antike. Ein Diskussionsbeitrag, Berlin, 1957.
1057. Welskopf E. С Du role des rapports de production dans
révolution historique,— RI, JMb 57—58, 1967.
1058. W e 1 s к о p f E. С. Vorbemerkungen,— JfW, Bd IV, 1967.
1059. Wicker H.-R. Zur Frage der asiatischen Produktionsweise im alten
China. «Ein Beitrag zur marxistischen Formationenlehre, Bern, 1974.
1060. Wolski J. Aufbau und Entwicklung des parthischen Staates,— «Neue
Beitrage zur Geschichte der alten Welt», Bd I, Berlin, 1964.
1061. Zeil R. Eigentum und Sozialstruktur der vietnamischen
Dorfgemeinde,— EAZ, 1972, № 2.
1062. Го Мо-жо, Чжунго гудай шиды фэньци вэньти (Проблема
периодизации древней истории Китая),— «Хунци», 1972, № 7.
1063. Никифоров В. Н. Лунь бутун гоцзя цун нуличжаньючжи сян
фэнцзянь году-ды цзигэ гунтунды гуйлюйсинь (О некоторых общих
закономерностях перехода -различных стран от рабовладельческого
строя к феодальному),— «Лиши яньцзю», il956, № 10.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
БСЭ — Большая Советская Энциклопедия
ВДИ — «Вестник древней истории»
ВИ — «Вопросы истории»
ВИМК — «Вестник истории мировой культуры»
BKA — «Вестник коммунистической академии»
ВФ — «Вопросы философии»
ГАИ'МК — Государственная Академия истории материальной культуры
ИГАИМК — «Известия Государственной Академии истории материальной
культуры»
ИЖ — «Исторический журнал»
ИЗ — «Исторические записки»
ИМ — «Историк-марксист»
Ист. СССР — «История СССР»
КИ — «Коммунистический Интернационал»
КСИ'НА — Краткие сообщения Института народов Азии
МКВ — «Материалы по китайскому вопросу»
МХМП— «Мировое хозяйство и мировая политика»
МЭиМО — «Мировая экономика и международные отношения»
НАА — «Народы Азии и Африки»
НАФ — «На аграрном фронте»
НВ — «Новый Восток»
НМ — «Новый мир»
ПВ — «Проблемы востоковедения»
ЦДВ — «Проблемы Дальнего Востока»
ПЭМ — «Под знаменем марксизма»
ПИДО — «Проблемы истории докапиталистических обществ» (журнал)
ПК — «Проблемы Китая»
ПСС — «Полное собрание сочинений»
СВ — «Советское востоковедение» (журнал)
СИЭ — Советская историческая энциклопедия
СК — «Советское китаеведение»
СЭ — «Советская этнография»
УЗИВАН — «Ученые записки Института востоковедения Академии Наук»
ФЭ — «Философская энциклопедия»
AESC —«Annales. Economie, Sociétés, Civilisations»
АО — «Archiv orientalni»
BOAS —«Bulletin of Oriental and African Studies»
CIS — «Contributions to Indian Sociology»
CQ — «The China Quarterly»
CSCH — «Ceskoslovenski casopis historicky»
E — «Eirene»
EAZ — «Ethnographisch-Archeologischen Zeitschrift»
JfW — «Jahrbuch für Wirtschaftsgeschichte»
MT — «Marxism Today»
NZ — «Die Neue Zeit»
OL — «Orientalistische Literaturzeitung»
P — «La Pensée»
RI — «Recherches internationales à la lumière du marxisme»
ZfG — «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft»
WZ — «Wissenschaftliche Zeitschrift der Karl-Marx-Universität»

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абу Бекр 302
Абу-Ганефи ИЗ
Авдиев В. И. 184, 296
Аддисон Дж. 96
Аксаков К. С 294
Алаев Л. Б. 3, 292, 293, 298
Алексеева Л. А. 293
Андреев И. Л. 29
Алкетиль-Дюлеррон А. Я. 95, 142
Ань Лу-шань 221
Аристотель 84
Асархаддон 302
Аурангзеб 85, 88, 98
Афанасьев О. А. 289
Ашрафян К. 3. 298
Базаров В. А. 165
Бакунин М. А. 137, 138
Балаж Э. 295
Бальмонт К. Д. 294
Балкрофт X. X. 114
Барамидзе А. А. 304
Барг М. А. 67, 293
Бартольд В. В. 177
Бахофен И. Я. 114
Бейль П. 84
Березный Л. А. 189, 288
Беляев И. Д. 295
Берзин Э. О. 279, 280
Берин Т. Д. 181, 182
БерлевО. Д. 251,252
Бернштейн Э. 165
Бернье Ф. 83—91, 94—98, 100—
102, 106, 113, 121, 141,293, 295
Богданов А. А. 80—81, 165—167,
170, 173, 179,292
Бонгард-Лееин Г. М. 236—237,
240—242
Бородин M. М. 179
Борри 84
Браге Т. 84
Брокгауз Ф. А. 154
Буланже Н. А. 95
Бюхер К. 157, 187
Ван Ань-ши 162
Ван Чжун-ло 195
Варга Е. С. 9, 17, 24—26, 29, 171,
177, 178, 289
Васильев Л. С. 6—8, 15, 17, 39—
47, 52, 55, 61, 80, 81, 124, 128—
130, 201, 204—206, 277, 296,
297
Вебер М. 177, 186—188, 190, 193
Вельскопф Э. Ш. 6, 8, 15
Венедиктов А. В. 67
Витфогель К.-А. 7, 134, 190—194,
196, 295
Владимир Святославич 273
Владимирцов Б. Я. 182
Вобан С. 89, 92
Волин М. 178, 179
Вольней К. 95
Вольтер Ф. 90, 91, 94, 156
Вольф X. 103
Выгодский В. С. 83
Гакстгаузен А. 106, 108—110, 113,
123, 139, 153, 154, 294
Галилей Г. 60, 84
Гамаюнов Л. С. 56, 74, 143—146,
291
Гарушянц Ю. М. 293
Гассенди П. 84, 85, 293
Гегель Ф. 104, 105, 111, 121, 155
Гельвеций К. А. 95
Герберштейн С. 84
Гердер И. Г. 103
Герцен А. И. 13, 109—111, 138,
294
Гёте И. В. 119, 294
Гитлер А. 190
Глунин В. И. 304
Го Мо-жо 51, 194, 195, 225, 227—
229
Гоббс Т. 85, 93, 293
Годелье М. 9, 29, 80
Годес М. С. 17. 289
Голдсмит О. 96
Гольбах П. А. 95
Гомер 161
Горбунова М. К. 138
Горемыкина В. И. 273, 303
Грант Д. О. 96, 98
Греков Б.Д. 182
Гумплович Л. 157, 158, 295
Гунбо Хэ 220
Гуревич А. Я. П, 14, 42, 63, 64,
80, 288
345

Гурко-Кряжин В. А. 177
Гюнтер Р. 5, 6, 16
Даглас Р. 154, 156
Дакоста 84
Л алии С. А. 178
Данге Ш. А. 194
Дандамаев М. А. 300, 301
Данилова Л. В. 13, 14, 60, 62, 288
291,292
Дао Чжи 220
Дарвин Ч. 150
Дефо Д. 90
Джахангир 84
Джонс Р. 97, 102, 103
Джонс У. 97—99, 101, 104, 154,
294
Джонсон С. 96
Джордж Г. 92
Диоклетиан 272
Доу А. 96, 113
Дубровский С. М. 4, 17, 33, 126,
179, 180,291
Думай Л. И. 17, 195, 202, 303
Дьяконов И. М. 22, 37, 185, 238,
249, 267, 273, 292, 301
Дюальд (Дюгальд) Ж- 89, 91
Ефименко А. Я. 169, 175
Ефрон И. А. 154
Жуков Е. М. 288
Засулич В. И. 138, 148, 149
Зельин К. К. 252—254, 299
Игорь 273
Избрант Идее Э. 91
Иолк Е. С. 17, 125—127, 144, 178,
179
Ильин Г. Ф. 3, 18—22, 54, 56, 185,
233, 235—237, 239—242, 247,
291
Илюшечкин В. П. 11, 47, 48, 50,
57, 71, 225, 230—234, 240, 241,
281,288
Иорданский В. Б. 300
Итс Р. Ф. 17, 195
Калинин Н. Г. 265
Канторович А. Я. 177
Кара-Мурза Г. С. 212
Каутский К. 150, 151, 157—161,
163, 164, 167, 295
Качановский Ю. В. 10, 11, 22, 136,
281,282,288,289
Кенэ Ф. 90—93, 95
Кеплер И. 84
Кий 303
Ким Г. Ф. Ô88
Кинжалов Р. В. 255
Киреевский И. В. 106, 107, 198, 294
Климент XI 89
Ключевский В. О. 169, 175
Кобищанов Ю. М. 47, 48, 53, 61,
62, 230, 241, 265, 288
Ковалев С. И. 182—184
Ковалевский M. М. 56, 106, 112,
ИЗ, 141—145, 148, 161, 168
Козлова М. Г. 245, 247, 298
Козырева Н. В. 269
КокинМ. Д. 178, 181
Колганов М. В. 69, 292
Кольбер Ж. Б. 84-36, 88, 89, 91
Конрад Н. И. 185, 274, 296, 302
КонтО. 112
Конфуций 84, 85, 90, 92
Коперник Н. 84
Коранашв'или Г. В. 271
Корнуоллис Д. 96, 103
Коростовцев М. А. ,22
Корсунский А. Р. 193
Кортес Ф. 115
Кочакова Н. Б. 260, 262, 263, 265,
266, 299, 300
Крапивенский С. Э. 290
Крылов В. В. 299
Крымов А. Г. 126, 194
Крюгер О. О. 298
Крюков М. В. 17, 80, 206, 290
Куббель Л. Е. 266
Кудрявцев М. К. 293
Кузищин В. И. 193
Кузмин М. 294
Кузнецов Ю. В. 288
Кшибеков Д. 11, 283, 284, 305
Кэмпбелл Д. 100, 121
Кюнер <Н. В. 177
Ламот Левайе Ф. 84—86, 88—91,
94
Лапин Н. И. 292
Левин Г. 77—79, 129, 281
Левиова С. 3. 149
Лейбниц Г. В. 103
Левковский А. И. 295
Леконт Л. 89, 91
Ленин В. И. 9, 12, 58, 61, 83, 126,
129, 162, 168—176, 179, 184,
286, 292, 296, 304
Ленцман Я. А. 126, 193
Ли Цзы-чэн 219
Ломинадзе В. В. 178
Лурье И. М. 296
Лю Бан 221
Людовик XIV 84, 85, 89
Люй Чжэнь-юй 194
Люксембург Р. 167, 168, 172
346

Мадьяр Л. И. 178, 179, 181
Майер Э. 157, 184, 192
Майкл (Мнхаэль) Ф. 192, 295
Мак-Куллох 103, 120, 121
Манро Т. 96, 99—101, 103, 106,
293
Маркс -К. 6—10, 12, 14, 24, 25, 56,
57, 63—64, 71, 83, 100, 110,
112, 115—153, 157—164, 166—
168, 171—176, 181, 184, 197,
284, 286, 291, 293—296, 305
Массой В. М. 22
Маурер Г. Л. 110—112, 123, 137,
139, 146, 153, 154
Медведев Е. М. 18—21, 55, 73—
75, 236—242, 280
Мейснер М. 189, 192
Меликсетов А. В. 277, 278
Меликишвили Г. А. 10, 42—46,
52, 55. 58, 80, 268, 282, 290,
304,305
Мервейль, де 86
Мечников Л. И. 155, 162, 295
Милль Джеймс 97, 98, 102, 113,
154, 168, 294
Милль Джон Стюарт 97, 103
Мирабо (Старший) В. Р. 92
Миф П. А. 178
Мишулин А. В. 124, 184
Мольер Ж. Б. 84
Монтень М. 84
Монтескье Ш. Л. 83, 90, 93—97,
101, 102, 104—106
Морган Л. Г. 6, 106, 114, 115, 136,
136, 148—154, 160, 161, 163,
294
Моритани К. 194
Мухарджи А. 194
Мухерджи С. Н. 84
Мэн Г. С. 111—113, 142, 149, 168
Наполеон I 120
Наполеон III 120
Неусыхин А. И. 32, 273
Никифоров В. Н. 18—20, 74, 233,
282
Николай I 107
Никольский H. М. 177, 182, 184
Новосельцев А. П. 304
Ольга 273
Ольдерогге Д. А. 265
Оппенгеймер Ф. 157, 158
Орлова А. С. 265
Осипов А. М. 185, 241, 296
Островитянов Ю. К. 11
Павлов В. И. 54, 55, 301
Павлова-Сильванская М. П. 192
Павловская А. И. 22, 193, 298
Папаян Г. К. 178, 181
Паттон Р. 97, 98, 121
Паттон Ч. 97
Пеппер Д. 178
Переломов Л. С. 3, 11, 185, 296,
297
Печирка Я. 174
Платон 85
Плеханов Г. В. 129, 135, 139, 149,
155, 161 — 164, 167, 169, 172,
295
Петр I 294
Пигулевская Н. В. 22, 302
Писарев Д. И. 106
По 90
П огреб ысакий И. Б. 285
Поло Марко 84
Пол А. 96
Попов В. Г. 171—174, 296
Поршнев Б. Ф. 67, 68, 135, 136,
185, 186,281,292
Поссеваш А. 113
Постовская H. М. 289
Потехин И. И. 265
Пригожий А. Г. 182
Пуллиблэнк Э. 192
Пушкин А. С. 60
Рафлз Т. С. 100—102, 121, 293
Рейснер И. М. 144
Реклю Э. 155, 162
Риттер К. .155
Рихтхофен Ф. 155
Ришелье А. 84
Романов Б. А. 303
Ромодин В. А. 289
Родбертус К. 187
РоуТ. 84, 91,96
Роуз Ч. Б. 98
Руссо Ж. Ж. 90, 94, 95
Рязанов Д. Б. 177, 190
Савельева Т. И. 250, 252
Сальвиоли Д. 157, 295
Самарин Ю. Ф. 106, 108
Сафаров Г. А. 179, 181, 182
Сахаров А. М. 169
Сванидзе И. А. 265
Свенцицкая И. С. 193
Святослав 273
Свистунова .Н. П. 297
Седов Л. А. 26—29, 244—248, 279,
280, 292, 298
Семенов Ю. И. 7, 10, 15, 17, 18,
32, 34—40, 43, 44, 46, 55, 59,
79—82, 241, 281, 291, 293, 299
Сен-Симон А. 146
Симон Ж. (Е) 155, 156
347

Симоновская Л. В. 17
Синельникова И.М. 149
Сирано де Бержерак 84
Сказкин С. Д. 66, 67
Слонимский М. М. 11, 22, 281, 282,
289, 296, 299
Смит А. 97
Смолин Г. Я. 297
Опенсер Г. 112
Сократ 84, 85, 90
Сталин И. В. 6
Степанов Л. В. 276, 277
Степугина Т. В. 17, 201
Стербалова А. А. 11
Струве В. В. 5, 9, 12, 16, 18, 19,
23, 25, 26, 48, 75, 124, 131—
133. 176, 183—185, 195, 196,
249, 285, 289
Стучевский И. А. 10, 39—47, 52,
55, 61, 80, 124, 128—130, 250,
251 290
Сунь Ят-сен 92, 277, 278, 304
Сюань-гун 228
Сюрэ-Каналь Ж. 8—10, 28, 80, 284
Тавернье Ж. Б. 89, 101, ИЗ
Тамерлан (Тимур) 119, 294
Тверитинова А. С. 3
Ткачев П. Н. 137, 139, 140
ТевеноМ. 86, 113
Тёкеи Ф. 7, 8, 11, 15, 75-78, 123,
135, 202, 281
Темпль У 96
Тер-Акопян Н. Б. 10, 74, 116, 133.
288, 294
Тойнби А. 186, 192
Токарев С. А. 259
Триго 84
Тун Шу-е 195
Тюменев А. И. 184
Тюрго А. Р. Ж. 93
Тюрин В. А. 28, 245, 247, 279, 280,
298
Тьерря О. 146, 147
У Да-кунь 196
Уилкс М. 99—101, 106, 121, 154,
293
Уильяме С. 156
Утченко С. Л. 292
Уэстерман У. 192, 193, 296
Фан Вэнь-лань 195, 202, 225—227
Фенелон Д. 90
Фир Д. 143, 149
Фогт М. 296
Фокс Р. 5, 194, 293
Форстер Ч. 117
Франке О. 156, 168
Фэрбэнк Д. К. 189, 192
Хаммуратш 175
Хеерен А.-Г.-Л. 103, 121
Хирано Е. 194
Хобсбом Э. 8, 123, 129
Хомяков А. С. 106—108, 294
Хорив 303
Хосров I 302
Хоу Вай-лу 195
Хуан Чао 221
Хэ Бйн-ди 212, 213
Хэстингс У. %
Цинь Ши-хуан 75
Чан Кай-ши 178, 277
Черепнин Л. В. 292, 303
Чернышевский Н. Г. 110, 111, 137,
138
Чесноков Д. И. 288
Чешков М. А. 276, 279, 280
Чжан Чжун-ли 212, 213
Чжао-гун 220
Чжоу-гун 220
Чингисхан 27
Чичерин Б. Н. 139, 295
Чэнь Мин-чжун 297
ЧэньЩэн220, 221
Шан Ян 296, 297
ШанЮэ 195,201,221
Шапиро Л. Д92
Шаплен Ж. 84, 86
ШардэнЖ. 89, 101, 113
Шварц Б. 192
Шеллинг Ф. 106
Шено Ж. 9, 10, 123, 248, 279
Шлоссер Ф. К. ЮЗ
Шофман А. С. 296
Шпенглер О. 186
Шрот Г. 5, 6, 15
Штаерман Е. М. 186, 271, 301
Штейн В. М. 195, 296, 303, 304
Шунь 200
Щек 303
Эберхард В. 295
Эйдлин Л. 3. 303
Эйзенхауэр Д. 191
Энгельс Ф. 6, 9, 10, 12, 63, 83, 110,
114—118, 120—141, 147—148,
150—153, 157—161, 163—165,
168, 170—172, 174—176, 181,
184, 194, 286, 292—296
ЭркесЭ. 196
ЮЙ200
Ямпольский 3. И. 80, 81, 293
Янь Си-шань 278
Яо200

RÉSUMh
Examined in this monograph is the controversial problem
of the periodisation of world history and the place in this
periodisation of the history of the Orient.
Non-Marxist historiography either rejects scientific
periodisation on principle, or bases division into periods on various
arbitrary criteria. From the viewpoint of Marxist historiography
the periods of world history objectively reflect the most
general laws engendered by the operation of socio-economic
factors.
Marxism recognises the socio-economic formations of
slavery, feudalism, capitalism and socialism as the basis for
dividing history into the ancient, medieval, modern and contem-
popary periods. Does this division hold true for all the
countries of the world, or for the countries of Europe only?
Seeking an answer to this question are the participants in
a discussion which has attracted scientists from the USSR, the
DDR, France and other countries. Some of them hold that the
countries of the Orient, particularly China, had not passed
through the stage of slave-owning society but had some
specific socio-economic formation not to be found in Europe
(E. Welskopf, L. S. Vasiliev^F. Tökei, J. Chesneaux).
Started in 1957, the discussion gained momentum in 1964,
when E. S. Varga's book was published, to reach its peak in
1966-67. Since then, as the chief arguments seem to have been
exhausted, a kind of hull has set in, though the exchange of
views continues in fact to this day. Instead of oral debates and
magazine articles, we see more and more books and
monographic studies.
A typical feature of the often enough mutually exclusive
hypotheses suggested to replace the so-called five-stage
pattern (primitive communal — slave-owning — feudal —
capitalist— socialist systems) is the negation by their authors of
the slave-owning system.
The «five-stage» periodisation of the history of the Orient
was elaborated by the late Academician V. V. Struve and his
followers. Today they are being reproached for having,
allegedly, imposed on Oriental history the «obligatory» transition
through the same stages as were passed by European countries.
«There was no» slave-owning society in the Orient, some-
authors write today, since slaves there never made up the
majority of persons engaged in production.
349

The present work examines one after another the versions
suggested by the different participants in the discussion as
replacements for the «five-stage» periodisation.
Variant One: This suggests as the basis of the «special»
formation in Oriental countries, the so-called Asiatic mode
of production (K. Marx's term).
The features of the Asiatic mode of production are
considered to be: absence of private property in land, the exploitation
of community members directly by the state and not by private
owners of the means of products.
Emerging in the debate are actually two varieties of the
Asiatic mode of production hypothesis: according to one, society
based on the Asiatic mode of production had existed in China
and other countries since the rise of civilisation and till the
penetration of capitalism into Asia and Africa. According to the
other —the social formation based on the Asiatic mode of
production ought to be sought in all (not only Oriental)
peoples at the stage of transition from the primitive communal
system to class society.
Those who believe the Asiatic mode of production to have
dominated the Orient throughout the entire «traditional»
history, are still unable in fact to substantiate their point of view
with concrete facts.
So far as the second hypothesis is concerned, according to
which all peoples had the Asiatic mode of production in the
period of transition to class society, we cannot recognise such
a transitional period as a specific social formation; the
conception of a formation presupposes a lasting durable state of social
relations, going through maturation, flowering and then
withering away.
In the period of the consolidation of class society diverse
forms of exploitation become intertwined, but we shall not find
in this period any «special» form of exploitation that could be
taken as the foundation of the Asiatic mode of production.
Everywhere we either come across the alienation of the
personality, or the alienation of landed property, or, at last, «wage
slavery»: the three historically known forms, the development
of each of them giving in the long run slave-owning, feudal or
capitalist relations. History has not provided any fourth.
Variant Two: Some researchers (Yu. I. Semyonov) made
attempts to divide the «specific» mode of exploitation allegedly
typical of early class societies, into its constituent parts. As a
result they also arrived again at slavery, landed property and
wage labour. This led them to the conclusion that the «Asiatic»
social formation is a mixture of different systems.
The hypothesis of a «mixed» formation is particularly
popular among GDR historians and some Soviet authors. But a
350

mixture of which formations do they have in mind? It would
seem logical to write about a mixed slave-owning — feudal —
capitalist formation. But it is quite obvious to Marxists that
relationships of «free» hire in early class society are too remote
from those of capitalism. Therefore the champions of the
«mixed» formation leave alone the relations of hiring and write
about a «slave-owning —feudal» formation only.
Meanwhile, no one has proved that relations of land
dependence in ancient society could be described as feudal. In ancient
society, the Orient included, the leading tendency was not to
grant land to the immediate producer but, on the contrary, to
separate him from the land.
The «mixed» formation boils down in practice to feudalism,
since the champions of this hypothesis -maintain that «feudal»
relationships emerge together with those of slavery, that they
always predominated quantitatively and remained in the long
run the only dominating ones.
Variant Three: There are those who, in an attempt to escape
the logical contradictions of the «Asiatic» mode of production
hypothesis and the «mixed» formation hypothesis arrived
at «eternal feudalism». More consistent authors (Yu. M. Ko-
bischanov), while rejecting the conception of a «mixed»
formation, write about the domination of feudalism throughout the
world all through ancient and medieval history.
The latter hypothesis may seem more harmonious as it rests
on social relations that had actually existed. The considerable
similarity of the two social formations of slavery and feudalism
is unquestionable. But even if precapitalist exploitative society
is regarded as being of a single type throughout its duration,
within the period of its existence one sees, all the same,
dividing line between two stages differing by relations of property,
exploitation, by their superstructural phenomena (for example,
the transition to «world religions»).
The first stage corresponds on the whole to a lower stage
in the development of productive forces (one must, of course,
compare either the points of departure or the end points, or the
peak periods, while the comparison of the productive forces
of the Greco-Roman society in the period of flourishing with
those of Europe in the early Middle Ages, is methodically
wrong).
Thus, the «perpetual feudalism» hypothesis is of no use in
explaining the real course of history.
Some opponents of the «slave-owning» conception negate
the determining role of production and the class nature of the
state in pre-capitalist societies. All this is done to justify
the possibility of the existence of an Asiatic mode of production
(which is actually a combination of the primitive communal
351

basis with the super-structure of antagonistic class society), or
to justify the possibility of a «mixed» formation (in our view —
an unnatural combination of various systems without any one
of them leading).
. An analysis of this debate has led us to the conclusion that
ihe opponents of V. V. Struve's conception are unable to counter
it with a well thought-out system of views substantiated
by facts. The new hypotheses are caught up in a vicious
circle.
Yet, the world «new» should be put in inverted commas. The
emergence of conceptions about a specific Asiatic society go
back to the 17th century when Europeans, who had just come
face to face with the Orient for the first time, were apt to
exaggerate its specificness. F. Bernier set forth a thesis about
the existence in India and other countries of a special
system under which all the land belonged, allegedly, to the
monarch, serving as the basis of Asiatic despotism and
backwardness. Some of Bernier's arguments were taken up by
C. Montesquieu.
The English economists of the classical period rejected, just
as Bernier did, private land property in the Orient, though the
orientalists (W. Jones, M. Wilkes) proved the existence of
private land property there. The opening of the Indian village
community (T. Munro) was used for confirming the specific
nature of the Asiatic society which, allegedly, had no
landowners, but the state directly exploited the communities.
After India, the community of neighbours was discovered
in Russia (I. V. Kjreevsky) and other countries. It was
becoming ever more apparent that the community system was not
a specific feature of Asian countries only.
K. Marx and F. Engels set themselves the task of revealing
the general regularities and material foundations in the
development of the Orient and of Europe. The first achievement on this
road was the hypothesis of the Asiatic mode of production set
forth in 1853—1859. If there did exist a special system in Asia,
then a corresponding separate Asiatic mode of production had
to be there. Having made this assumption, the founders of
Marxism lacked at the time sufficient material to develop their
hypothesis in detail.
Continuing their study of the sources K. Marx and F. Engels
gradually specified their conceptions about pre-capitalist
formations. After receiving L. H. Morgan's book which revealed to
the whole world the primitive communal system that existed
without private property and the state, K. Marx and F. Engels
concluded the elaboration of their views on precapitalist
formations. Their ultimate findings were reflected in F. Engels's work
«The Origin of the Family, Private Property and the State»: in-
352

troduced into the list of social formations were the already
known by this time in general terms the primitive communal
system, yet the Asiatic mode of production composed, it-would
seem, from historically heterogeneous elements — primitive
communal property and the exploitative state —disappeared
from the periodisation.
V. Lenin borrowed and developed further the findings of
Marx and Engels. Thus Marx, Engejs and Lenin found that
the Oriental countries had passed through the same basic
stages as the European ones. The same point of view was shared
by R. Luxembourg.
The initial hypothesis by Marx and Engels about the
Asiatic mode of production was revived by K. Kautski and
G. Plekhanov.
As Kautsky and Plekhanov gradually went over to
opportunism, they used the Asiatic mode of production theory against
Lenin, mainly as «proof» of the inertness, sloth and reactionary
nature of the peasant masses, who, they alleged, were incapable
of becoming an ally of the proletariat. A. A. Bogdanov, at first
viewing the question of the succeeding formations from
Leninist positions, after his departure from Marxism elaborated a
periodisation pattern that was based on exchange relations:
feudal relations in this pattern directly proceeded from those of
the primitive communal system, and slave-ownerhip — from
feudalism.
Non-Marxist science of the late 19th and early 20th
centuries posed the question of Oriental society, of property relations
in the Orient differently. As before, one notes the differences
between authors of general theoretic and monographic works.
Some, basing themselves on the out-dated general literature,
continue to develop the thesis on the absence of private land
property in Oriental countries; others (O. Franke) flatly
objected to this thesis, describing it as a «hereditary disease»,
passed down from generation to generation.
When in the mid-20's Soviet historiography was assuming
Marxist positions it attempted a critical assimilation and a
materialistic explanation of the entire legacy at its disposal.
If the English scientists of the late 19th century engaged in a
debate on Oriental society in search of «correct» methods for
exploiting, of India and other colonies, the Soviet discussion
of the 20's and 30's was aimed at a correct explanation of
Oriental society, particulary with a view to helping the
peoples of the Orient find the road to national and social
emancipation.
Drawbacks of the discussion of the 20's—30's were that it
was definitely tinged with dogmatism, and sharp words were
frequently exchanged by the two sides. Despite this, the discus-
23 Зак. 3
353

sion played a positive role, facilitating a firmer grasp by
historians of the laws of social development. In that fair encounter
of several conceptions (the same as in the present discussion:
the Asiatic mode of production, «eternal feudalism», «mixed»
formations, «five-stage» periodisation) the upper hand was
gained, at that stage,—by the «slave-owning» conception of
V. V. Struve.
His conception had and still has weak places. V. Struve
and his followers, in elaborating their periodisation mainly
from the concrete history of Oriental countries, made an attempt
at the same time to substantiate it by the unfounded assertion
that Marx and Engels from the very beginning adhered to
«five-stage» concept. Some of Struve's followers had a
simplistic understanding of the slave-owning society as a society in
which the majority of working people are completely divorced
from the means of production and are actually kept in the
condition of convicts; some sought the slave-owning society only
before this era, arbitrarily regarding all medieval civilisations
as certainly feudal. Yet, an achievement of V. Struve and his
supporters was that they were the first to explain many earlier
incomprehensible facts of ancient Oriental history: the socio-
economic system of the state of the 3rd Dynasty of Ur, the
spread of slavery under Hammurabi and changes in the socio-
economic system of Oriental countries in the first centuries
A. D., etc., «serfdom» in the ancient world (helotry) was
explained not as a feudal but as a slave-owning form of exploitation.
The question was also posed of such a specific feature of the
slave-owning system, especially conspicuous in the Orient, as
the exploitation of one community by another (which did not
exclude a parallel development of individual ownership of the
means of production).
When the discussions in Soviet science was for a time
interrupted (mid-30's — mid-50's), they caused a response
among progressive historians in Japan, China as well as in
bourgeois historiography: in his writings W. Westermann ten-
dentiously diminished the role of slavery in the ancient world,
while K. A. Wittfogel tried to use the Asiatic mode of
production hypothesis against Marxism.
The development of historical science in breadth and depth,
having led in the post-war period to the loss of many contacts
between narrow specialists, considerably retarded the search
for common criteria. At the same time the dissemination of the
Marxist conception in many countries compelled scholars
to pass, as it were, from the beginning all the stages of the
discussion on Oriental societies, already been passed in the
USSR.
At present it seems that the thesis for a long time rejected
354

has been proved after all: that Marx and Engels at one time
championed the Asiatic mode of production hypothesis. Despite
the attempts by some authors to negate the further development
of the views by Marx and Engels, we believe it as proved that
in the early 80's the founders of Marxism did arrive at a
«five-stage» periodisation.
The assertions about Lenin being* a champion of the Asian
mode of production theory do not seem to us convincing.
Whenever Lenin used the term «Asiatic mode of production»
(usually citing or paraphrasing other authors) he never sought
to prove that this term signifies a basis of some
socio-economic formation: actually the term «Asiatic mode of
production» by then came to be understood as the specific features
of some feudal societies (the greater role of the community,
bureaucratic centralisation).
Turning to Marxist-Leninist theoretical works, V. Struve
and his followers did not follow them dogmatically: they based
their conception on research into the facts of Oriental history.
A recognition of individual weaknesses and vacillations on
V. Struve's part cannot alter the fact that the basic propositions
of Struve's conceptions set forth in the 30's remain, we believe,
unshaken till this day. The historiographical aspect of the
contemporary discussion is thus, we feel, in the main
exhausted.
More difficult is the question of the generalisations of the
material of concrete history: a task which is extremely
difficult in the conditions of today.
If we take by way of example the history of some single
Oriental country, for instance, China (cited by many authors as
a model of the specific «Asiatic» system or «eternal» feudalism),
then the material does suggest certain conclusions
after all:
1. We do not find in the entire history of Chinese
civilisation even a single period in which the absence of private
ownership of the means of production has been proved. The presence
of the state's supreme ownership (as distinguished from
sovereignty) of all the land is not confirmed. There are no grounds,
therefore, to speak either of the Asiatic mode of production, or
of a single (allegedly feudal) rent-tax, that would have served
as the basic means of expropriating from producers the
products of their labour.
2. Two stages can be clearly seen in the history of
precapitalist exploitative society in China, separated approximately
by the first centuries A. D. These stages are distinguished by
their property relations, superstructure phenomena, and are
separated one from the other by a whole period of class
upheavals and barbaric invasions. There are grounds to believe that
23*
355

in China, both in antiquity and in the Middle Ages, there
existed different socio-economic formations. There are no grounds
to speak of the domination of feudalism throughout the entire
«traditional» history of China.
3. Medieval Chinese society fundamentally does not differ
from any other feudal-type societies, i. e. those founded on the
domination of big landowners over a dependent peasantry, and
slowly evolving towards the gradual displacement of
non-economic forms of compulsion by economic ones.
Dominant in ancient China was the tendency of growing
non-economic compulsion, the divorcement of the immediate
producer from the means of production, the growing number of
slaves.
Most of the working people were not slaves but belonged
to different categories of bondsmen and freemen, however this
feature of ancient Chinese society cannot be regarded as
specific: we find it in all other ancient societies.
Analysing the arguments of Chinese scholars maintain that
nearly all of China's ancient history was that of feudalism
(Fan Wen-Ian) or distinguishing between slavery and the
feudal period in the very middle of the ancient period (Kuo Mo-jo),
we cannot regard them as convincing.
Comparing the history of China with that of other countries
we find general regularities among them. Given all the specific
features of India, that country has passed through the same
stages as «traditional» China has. The change from one to the
other stage in the history of the «traditional» society in India
falls, just as in China, on the first centuries A. D.
The same period, as is known, includes the changeover
of social formations in Europe and the Middle East. There are,
however, countries in which the changeover from «ancient» to
«medieval» society came much later. Thus, in Cambodia it took
place apparently as late as the 14th century A. D.
The fact that many peoples, perhaps most of them, had not
gone through the first of these two stages, does not change the
general sequel of stages in world history. Borrowing throughout
the millennia the material achievements of advanced peoples,
having then experienced the direct ideological and political
influence of the more developed civilisations, many societies were
able to walk from the primitive stage right into the «medieval»
stage, bypassing «antiquity».
Nevertheless, the features of the «ancient» class system,
naturally in its undeveloped aspect, come out vividyly in the
history of all early class states, even those taking shape later.
Each society, just as a human organism conceived in the body
of its mother, passes, as it were, all the evolutionary stages of
development.
356

* * *
We have checked the hypotheses that are being opposed to
the «five-stage» periodisation, at first logically and are
convinced that they do not stand criticism. Then we checked them
historiographically; inspection showed that they are neither
new, nor do they add any fundamentally important arguments
to what has been voiced long ago. The newest, in the sense
of the general history of historical science itself, it should be
objectively admitted, is precisely the «slave-owning» conception,
which has come to replace the theories of «eternal feudalism»
and the «specific» Asiatic society. We also checked the «new»
hypotheses from the viewpoint of the concrete achivements of
modern historiography and found that in this decisive point,
too, facts rather support the conception of V. V. Struve.
Of lesser importance is the debate over terminology. Why
should the first stage of class society throughout the world not
be called, for example, «Asiatic» instead of slaveowning,
thereby stressing the role of the community and the relatively small
number of «complete» slaves? Or why not, on the other hand,
call this society «pro-feudal» in order to stress its similarity
(itself unquestionable) to the subsequent feudal stage?
We are not against changing names, but the terms cited
and occurring in the works of some authors, seem to us
unfortunate. The term «Asiatic mode of production» presupposes the
absence of private ownership of the means of production and
is therefore inapplicable to societies where the development and
domination of private ownership of slaves, of fruits of the
labour of bondsmen and of land is apparent. Besides, the term
«Asiatic» is unfortunate also because what we mean is a stage
of development not of Asia alone but throughout the world.
The term «pro-feudal» is also unsuitable in our view as a
generalisation of ancient phenomena since the word «feudal» in
the Marxist conception is associated with big individual land
ownership; meanwhile this latter takes shape everywhere not
earlier than towards the end of the ancient period of history.
Rather than alter the meaning of such a term as the Asiatic
mode of production, it is better to find some other. And the use
of the term «protofeudalism» for antiquity, while using
«feudalism» for the Middle Ages, glides over such an important fact
that we speak here not about varieties of one and the same
system, but about two absolutely different formations.
The term «slave-owning» also gives rise to different
interpretations. It is sometimes thought that slaves in the
slaveowning society must constitute the majority of those engaged in
agriculture, then that slaves may include only people alientated
from the land, forced to work and necessarily captive strangers.
357

However, the terms «slave-owning» and «slave» as such by no
means demand such a narrow approach.
It is not clear why slave labour «must» dominate precisely
in agriculture, when it has been proved (by G. F. Hin) that
the so-called «household economy» in antiquity constituted an
important part of production. Nor is it clear why slaves should
constitute the majority of producers, when it has been proved
(by V. I. Pavlov on the example of early capitalist society) that
for recognising a certain system as the leading one it was
sufficient for it to yield the principal share of the surplus product
appropriated by the ruling class and to suply the surplus
product, ensuring the functioning of the decisive sectors of the
social system. Lastly, it has been proved that ancient society had
various categories of slaves and semislaves (I. M. Dyakonov
calls them «ancient bondsmen of the slave type»). It is
precisely they, and not the numerous free members of the
communities, who comprised the basis of the leading socio-economic
system in the antiquity. It is important to proceed not from
such a conception of slaves as had been impressed on our minds
in the past, but from pictures, given by authentic sources.
Without imparting decisive significance to terms, let us just
note that we feel the term «slaveowning society» to be the most
suitable for designating the first stage of precapitalist class
societies. It goes without saying that stage, just as the next
one — feudalism,— is the same for a number of European
countries and the largest states of the Orient.
The «five-stage» periodisation, about which so many
remarks have been made, proves to stand up to criticism even
from the viewpoint of terminology.
The general laws of development manifested throughout the
historical path of the peoples of the world are operating,
naturally, also in the modern and the contemporary periods of world
history. Authors who adhere to the Asiatic mode of production
conception, are trying to explain the modern phenomena in
Oriental countries accordingly.
The present discussion is of great methodological
importance, and is of practical interest to many contemporary countries
with a need to study the specific features of the Orient and
transitional social relationships. They are seeking ways to
overcome backwardness, to bypass, entirely or partially, one of the
socio-economic formations, namely, capitalism.
Still more important are these questions for elaborating
a common world outlook. The discussion on social formations
in the Orient is part of the process of today's world-wide spread
of Marxist-Leninist philosophy: for it is in the struggle of
anthitheses that a conscious assimilation of materialist and
internationalist views on world history evolves. w
358

ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора 3
Введение. Заявка на открытие 4
Часть первая. Логика современной дискуссии .... 13
Критика .«пятячленной» схемы 13
Вариант первый: азиатский способ производства — основа
особой формации 23
Вариант второй: азиатский способ производства — смешение
феодального и рабовладельческого начал 34
Вариант третий: нет азиатского способа производства, есть
феодализм 46
Круг замыкается: «феодализм в древности» = азиатский способ
производства 60
На лороге «рабовладельческой» концепции 71
Часть вторая. К истории ©опроса . - 83
Гипотеза Бернье—Монтескье 83
Открытие общины Т. Манро 96
Немецкая философия истории (XVIII — начало XIX в.) . 103
Проблема общины: от И. В. »Киреевского и А. Гакстгаузена
до М. М. Ковалевского и Л. Г. Моргана 106
К. Маркс и Ф. Энгельс об азиатском способе производства 115
Развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса в 70—80-е годы 134
Наука конца XIX — начала XX в. 154
Социал-демократические теоретики 157
В. И. Ленин об общественных отношениях стран Азии и Африки 168
Дискуссия 50—30-х годов и концепция В. В. Струве .176
Современная буржуазная наука 186
Канун новой дискуссии о докапиталистических формациях 193
Часть третья. Свидетельство конкретной истории .198
Докапиталистический Китай: отношения собственности . 199
Докапиталистический Китай: «тайна» шэньши .... 209
Докапиталистический 'Китай: два этапа или один? .215
Обращение к конкретному материалу сторонников
«феодализма в древности» 225
Сравнение Китая с Индией и Камбоджей 234
Страны, самостоятельное развитие которых «было прервано на
первом этапе 249
Магистральная дорога всемирной истории 267
Обращение к конкретной истории сторонников «азиатской»
гипотезы 279
Вопрос о терминах 280
Заключение 285
Примечания 288
Библиография 306
Список сокращений 344
Указатель имен 345
Résumé 349

Владимир Николаевич Никифоров
восток
II ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ
Издание 2-е