I Русские

революционеры

• разночинцы

и буржуазные

фальсификаторы

М. Д. КАРПАЧЕВ
Русские

революционеры

• разночинцы

и буржуазные

фальсификаторы
МОСКВА «МЫСЛЬ»

1979

-9*
К 26
30604-074

004 (01)-79
РЕДАКЦИИ
ИСТОРИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
59-79. 0505020000
© Издательство «Мысль». 1979

ВВЕДЕНИЕ
Современная эпоха отличается напря¬

женной идеологической борьбой сил реакции против

идей коммунизма и социального прогресса. «Мы жи¬

вем,— подчеркивал Л. И. Брежнев в Отчетном докладе

ЦК КПСС XXIV съезду партии,— в условиях неутихаю¬

щей идеологической войны, которую ведет против нашей

страны, против мира социализма империалистическая

пропаганда, используя самые изощренные приемы и

мощные технические средства» К
Предметом острейшей идеологической борьбы яв¬

ляется и история русского революционного движения.

В огромном потоке издаваемой в США и Англии бур¬

жуазной литературы по истории России в последние

годы все более значительное место уделяется освеще¬

нию деятельности революционной интеллигенции, вы¬

ступавшей под флагом народничества. Этот интерес не

случаен. С помощью исторических экскурсов буржуаз¬

ные идеологи прежде всего стремятся дать отвечающее

интересам своего класса решение «загадки» Великого

Октября. «Немногие исторические события,— пишет

американский историк С. Бэйрон,— имели такое огром¬

ное воздействие на мир, как большевистская револю¬

ция. Чтобы понять это выдающееся событие, нужно

обратить внимание на его предшественников, на всю

вековую историю революционного движения в России,

на идеи, которыми оно вдохновлялось, и на интеллиген¬

цию, которая создавала эти идеи и руководила движе¬

нием»2. Важное значение буржуазные историки при¬

дают проблеме революционной традиции в освободи¬

тельном движении России. Ни в одной стране мира,

подчеркивает американский исследователь М. Малиа,

подготовка революции не проходила так долго и так

целеустремленно, как в России3. При этом, однако,

«советологи» озабочены не изучением революционного

процесса в России, а изысканиями такой его трактов¬

ки, которая отвечала бы социальному заказу буржуа¬

зии. В этой связи главным мотивом, побуждающим бур¬

жуазных авторов обращаться к истории революцион¬

ного народничества, является поиск «корней» болыпе-
3

визма. В письме к академику Н. М. Дружинину видный

итальянский исследователь Ф. Вентури прямо заявил:

«Изучая движение народников, я часто убеждался, что

в нем лежали корни революции 1917 г. Тогда были соз¬

даны идейные предпосылки, возникла та психология,

сформировались те типы людей, которые обусловили

перевороты того года»4. Известный в США «специа¬

лист» по истории России Р. Пайпс называет народ¬

ничество основой появления русского революционного

марксизма. Народническая идеология и практика,

утверждает он, «представляют собой новый историко-

культурный феномен, имеющий огромное значение не

только для России, но и для всего современного мира»5.
Поиски народнического наследства в большевизме

ведутся буржуазными историками с -большим упорством

и размахом. Стратегия и тактика ленинской партии, ее

идейные позиции объясняются как продолжение наро¬

довольчества и учения М. А. Бакунина, бланкизма и

лавризма, нечаевщины и т. д. Период революционного

народничества, подчеркивает Б. Сапир, «представляет

собой важную фазу в истории социальных движений в

России. В эти годы сложились такие идеи и течения,

влияние которых может быть прослежено в событиях,

как предшествовавших перевороту 1917 г., так и по¬

следовавших за ним»6- Значение народнической проб¬

лематики для буржуазных историков определяется, сле¬

довательно, необходимостью создания собственной, как

правило тенденциозной, модели революционного процес¬

са в России, от его истоков до победоносного завер¬

шения.
Актуальность проблем революционного народничест¬

ва в буржуазной историографии определяется еще

одним немаловажным обстоятельством. Русское народ¬

ничество многие «советологи» рассматривают как со¬

циалистическое течение, присущее отставшим в своем

развитии странам. Например, английский историк

И. Берлин усматривает возрождение народничества в

ряде современных развивающихся государств7. То, что

обычно именуют «народничеством», утверждает

Р. Пайпс, «было широким и разнохарактерным анар¬

хистским течением, последователи которого постоянно

экспериментировали с теориями и стратегией револю¬

ции, отыскивая эффективные средства свержения ре¬

жима, основанного на незападной экономической и со¬
4

циальной структуре,— отыскивая, иными словами, ре¬

волюционную технику, вполне соответствующую сегод¬

няшним слаборазвитым странам»8. Стремясь по-своему

объяснить характер прогрессивных преобразований в

некоторых молодых государствах, идеологи буржуазии

активно прибегают к аналогиям с революционным

прошлым нашей страны. Цель этих аналогий состоит

в том, чтобы доказать ограниченность революционного

опыта России, отсутствие каких-либо условий для его

использования в высокоразвитых странах. Русское ре¬

волюционное народничество стало, таким образом, од¬

ним из важных объектов исторических исследований в

Англии, США, ФРГ и ряде других стран.
Западные «советологи» не только извращают ход и

характер освободительного движения в России, но и

превратно трактуют работы советских авторов. Совет¬

ская историография, клеветнически утверждают .бело¬

эмигранты А. Мазур и К. Штеппа, бесплодна ввиду

приверженности политике Коммунистической партии9.

Американский историк Д. Бачман пытается обвинить

советских исследователей в противоречивости и неспо¬

собности дать объективную оценку историческим фак¬

там. Извращая смысл и характер научных споров,

имеющих место в отечественной историографии рево¬

люционного народничества, автор пишет о разделении

советских историков на «реабилитаторов» и «ниспровер¬

гателей». Советские историки, замечает Д. Бачман,

«стремятся определить, представляли ли идеи и дея¬

тельность людей 70-х годов продолжение позитивной

революционной деятельности 1860-х годов, или они яв¬

ляются ранней стадией, с их точки зрения, негативно¬

го «буржуазно-реформистского» народничества 1880—

1890-х годов». Обе позиции автор объявляет научно

несостоятельными, а сам спор — отражением прежде

всего политических интересов советских ученых. Публи¬

кация работ С. С. Волка, Б. С. Итенберга, М. Г. Седо¬

ва, П. С. Ткаченко является, с точки зрения автора,

следствием проводимой по указанию партийных орга¬

нов «реабилитации» революционного народничества.

Причины этой «кампании», уверяет Д. Бачман, нужно

видеть в «пересмотре Советами» взглядов на состояние

мирового революционного движения. Советские истори¬

ки, по его мнению, стремятся теоретически обосновать

необходимость поддержки слаборазвитых стран, идеоло-
5

Гия и политика которых имеют якобы сильный оттенок

народничества 10.
Грубо и беззастенчиво фальсифицируя развитие

марксистско-ленинской науки, Д. Бачман проходит мимо

огромной работы, проделанной советскими историками

по изучению идеологии и практической деятельности

революционного народничества, по определению его

действительной исторической роли в русском освободи¬

тельном движении. Принципиальное значение он прида¬

ет не единству советской историографии, 'базирующейся

на прочном фундаменте марксистско-ленинской методо¬

логии, а неизбежным в развитии всякой науки дискус¬

сиям, сопровождающим познание отдельных сложных

моментов исследуемого явления. Преодоление извест¬

ных ошибок в освещении революционного народничест¬

ва советские ученые никогда не связывали с его идеа¬

лизацией или «реабилитацией»11. Совершенно абсурдны

и голословны огульные обвинения советских ученых в

антиисторизме, в попытках приспособить историографию

народничества к конъюнктурным политическим сообра¬

жениям. Упреки такого рода следует адресовать как раз

буржуазной исторической литературе.
Примечательно, что «советологи» зачастую восстают

против мнимого «принижения» советскими учеными

исторической роли революционного народничества в рам¬

ках русского освободительного движения. Противопо¬

ставляя историческому материализму идеализм и пози¬

тивизм, буржуазные авторы стремятся выхолостить

классовое содержание революционного народничества,

изобразить его как однородное с большевизмом течение

русской интеллигенции. М. Флоринский, например, пы¬

тается доказать неправомерность ленинского определе¬

ния народнического социализма как мелкобуржуазного

и реакционного на том «основании», что сами народ¬

ники были на этот счет противоположного мнения.

Ленинскую оценку автор характеризует не более как

полемический выпад 12- Марксисты, уверяют Дж. Джолл

и Дж. Франкель, принижают анархизм и революцион¬

ное народничество в целях их дискредитации как сопер¬

ничающих социалистических теорий 13.
«Поднимая» народничество до уровня марксизма-

ленинизма, буржуазные исследователи, однако, реши¬

тельно выступают против признания революционного

движения решающим фактором социального прогресса
6

России. Так, Н. Рязановский прямо заявил, что совет¬

ские историки преувеличивают исторические заслуги

революционно-демократического движения в ущерб ли¬

берализму и.
При этом следует учитывать, что, даже придержи¬

ваясь крайне реакционных точек зрения, буржуазные

историки почти всегда маскируются под объективность.

Многие авторы (X. Ситон-Уотсон, Дж. Биллингтон,

С. Томпкинс, Р. Хингли и др.) оговариваются, что они

не стремятся «приклеивать ярлыки». Однако на деле

называют субъективистской любую оценку, противоре¬

чащую их концепциям. Так, Р. Хингли считает субъек¬

тивистской характеристику царизма как деспотического

или реакционного режима 15.
Накопление обширной англо-американской литера¬

туры по истории революционного народничества, ее за¬

остренность против марксистско-ленинской концепции

освободительного движения в России вызывают необ¬

ходимость ее анализа и научной критики.
Решению этой задачи способствует большая работа,

проводимая советскими исследователями по разоблаче¬

нию антинаучных концепций современной буржуазной

историографии. Марксистско-ленинская наука распола¬

гает рядом обстоятельных исследований, посвященных

критическому разбору субъективно-идеалистических тео¬

ретических основ буржуазной исторической мысли16.

Большое значение для нашей темы имеет критика

взглядов крупнейшего современного буржуазного исто¬

рика А. Тойнби, чье учение о решающем значении в

истории человечества борьбы разнотипных «цивилиза¬

ций» оказывает сильное влияние на английских и аме¬

риканских исследователей русского революционного

движения 17. В ряде работ Е. Б. Черняка содержится

глубокий анализ методов и приемов современных бур¬

жуазных исторических исследований 18. Имеется значи¬

тельная литература, разоблачающая фальсификатор¬

ский смысл буржуазных концепций по коренным проб¬

лемам истории нашей страны 19.
Одной из первых работ, в которых подробно харак¬

теризуется буржуазная историография русской полити¬

ческой мысли, была монография С. А. Покровского.

Автор исследует в основном литературу периода «хо¬

лодной войны»20. С содержательной критикой популяр¬

ной в западной историографии теории «модернизации»
7

и ее использования при освещснин истории революци¬

онного движения в России выступила Т. Д. Крупина 21.

Убедительное опровержение буржуазных спекуляций

вокруг истории нечаевской организации находим в ра¬

ботах Ю. Ф. Карякина и Е. Г. Плимака22. Нелепость,

явная тенденциозность утверждений о том, что «духов¬

ными отцами» КПСС следует считать С. Г. Нечаева и

П. Н. Ткачева, вскрывается в статье Л. Е. Тарасевич23.
На солидной теоретической основе Е. М. Филатова

провела разбор буржуазной литературы об экономиче¬

ских взглядах русской революционной демократии,

прежде всего Н. Г. Чернышевского, а также А. И. Гер¬

цена24, В работах М. Г. Панкратовой и Г. И. Щетини¬

ной дается характеристика основных направлений аме¬

риканской буржуазной исторической литературы, посвя¬

щенной истории русской революции, разоблачаются

фальсификации идейной жизни русской демократиче¬

ской интеллигенции и причин ее революционности25-

Большое внимание критике антинаучных интерпретаций

истоков, социального содержания и характера освобо¬

дительного движения в России уделяется в литературе,

посвященной анализу буржуазных концепций истории

русской социал-демократии, Февральской и Великой

Октябрьской революций26- В исследованиях А. Е. Иоф¬

фе, Б. И. Марушкина, Н. В. Романовского, С. В. Мони-

на, Ю. А. Красина, В. И. Салова, А. Ф. Костина,

Н. В. Наумова выясняется, что фальсификация истории

и политики КПСС путем аналогий с идеологией и прак¬

тикой народничества активно проводится не только в

англо-американской, но и в западногерманской и фран¬

цузской буржуазных историографиях 21 ■
Ценным исследованием современной англо-амери¬

канской историографии Великого Октября является мо¬

нография Ю. И. Игрицкого. Автором проведен глубокий

анализ развития буржуазных концепций истории социа¬

листической революции в России. Ю. И. Игрицкий под¬

черкивает, что мостом, который соединяет тезис о неде-

мократичности Октября с освещением более ранней

истории партии в работах 'буржуазных «советологов»,

служит концепция волюнтаристского характера лени¬

низма. С фактами в руках автор убедительно опровер¬

гает домыслы о верхушечном характере «заговора

большевиков», о кастовости ленинской партии. Тем са¬

мым разоблачается лживость утверждений об идейном
8

долге ленинизма перед бланкизмом, народовольчеством,

бакунизмом и т. п.28 К сожалению, в работе не нашлось

достаточно места для характеристики освещения англо-

американской историографией социальных истоков рус¬

ской революции, преемственности революционных по¬

колений и влияния на большевизм народнической тра¬

диции. Заметным вкладом в борьбу советской истори¬

ческой науки по разоблачению антинаучных концепций

и положений буржуазной историографии российских

революций является книга «Три революции в России

и буржуазная историография», написанная в плодотвор¬

ном сотрудничестве Б. И. Марушкиным, Г. 3. Иоффе и

Н. В. Романовским. Авторы смогли включить в сферу

своего критического анализа все наиболее существен¬

ные аспекты буржуазной историографии трех револю¬

ций в России, нашедшие отражение в «советологиче¬

ских» трудах самого последнего времени, чем сущест¬

венно дополнили информацию, содержавшуюся в ранее

вышедших монографиях. Книгу отличает умение авто¬

ров полемизировать с буржуазными «советологами» с

марксистско-ленинских методологических позиций, ис¬

пользовать в полемике новейшие достижения советской

исторической науки29.
Определенное значение для характеристики буржу¬

азной историографии народничества имеет работа

Г. В. Шарапова, в которой опровергаются попытки про¬

тивопоставить отношения Ленина и Маркса к аграрному

вопросу30. Зарубежной историографии истории русского

крестьянства посвящена статья И. Д. Ковальченко и

Н. Б. Селунской. Авторы вскрыли ненаучный характер

свойственного буржуазным историкам деления русского

общества XIX в. на «низы» и «верхи», «элиту» и «мас¬

сы». Подобное деление, подчеркивают они, открывает

путь «к трактовке таких специальных категорий, как

«крестьянство», «интеллигенция», «общество» и т. д.,

как внутренне однородных и качественно однотипных

в течение всего XIX в.»31. Но этот же подход откры¬

вает путь и для характеристики революционного народ¬

ничества как исключительно интеллигентского течения,

не имеющего ничего общего с мировоззрением кресть¬

янства.
Работ, специально посвященных критическому ана¬

лизу современной буржуазной историографии револю¬

ционного народничества, пока еще крайне мало. Следует
9

признать, что советские исследователи только приступа¬

ют к разработке этой весьма важной и актуальной

темы. До сих пор опубликовано лишь несколько трудов,

в которых рассматриваются буржуазные интерпретации

ряда отдельных проблем истории революционного на¬

родничества. Критике буржуазных трактовок отноше¬

ния К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина к кресть¬

янскому вопросу и народнической идеологии посвящена

обстоятельная статья Ф. М. Сусловой. Анализируя ра¬

боты Р. Дэниэлса, Д. Митрани, А. Майера и других

буржуазных авторов, она убедительно опровергает

утверждения об «антикрестьянстве» марксизма, о якобы

противоречивом отношении Маркса и Энгельса к рус¬

скому крестьянскому социализму. Большое внимание

Ф. М. Суслова уделяет разоблачению попыток предста¬

вить ленинский подход к оценке революционных воз¬

можностей крестьянства как продолжение народниче¬

ской традиции 32.
Важные аспекты буржуазных концепций историче¬

ского места революционного народничества в русском

освободительном движении освещаются в статье
А.	Л. Григорьева. В работах В. С. Пановой и Б. С.Итен-

берга разоблачаются извращения атеизма русских ре¬

волюционных народников в западной буржуазной ли¬

тературе 33.
Л. Г. Сухотина вскрывает ненаучность суждений

буржуазных авторов об исключительно интеллигентской

природе всех этапов революционного движения в Рос¬

сии. Вполне обоснованной представляется ее критика

теории «психологизма», в соответствии с которой 60—

90-е годы XIX в. изображаются как время окончатель¬

ного формирования «психологического типа русского

революционера», сыгравшего якобы решающую роль во

время событий 1917 г.34
Обстоятельный разбор зарубежной буржуазной исто¬

риографии М. А. Бакунина и бакунизма содержится в

работах В. Г. Джангиряна35. Автор, к сожалению, уде¬

ляет мало внимания освещению в западной историче¬

ской литературе бакунизма как одного из течений рево¬

люционного народничества-
Следует отметить ряд публикаций М. А. Маслина 36,

который проанализировал современные буржуазные

интерпретации русского крестьянского утопического со¬

циализма и его сущности. На материале работ буржу¬
10

азных авторов о П. Л. Лаврове, П. Н. Ткаче** и

Н. К. Михайловском М. А. Маслин дал оценку отраже¬

ния в англо-американской историографии мировоззре¬

ния революционных народников. Работы М. А. Маслина

не лишены, однако, определенных недочетов: в них не

показано развитие англо-американской буржуазной ли¬

тературы о народничестве, не выявлены основные на¬

правления буржуазной историографии.
Развенчанию современной буржуазной историогра¬

фии посвящены отдельные фрагменты некоторых совет¬

ских исследований революционного народничества.

В работах В. Ф. Антонова, Б. С. Итенберга, С. С. Вол¬

ка, Р. В. Филиппова, В. В. Богатова, В. А. Малинина

содержится краткий анализ некоторых крупных трудов

современных западных историков: Ф. Вентури, Д. Май¬

ера, Р. Пайпса, Дж. Биллингтона, А. Ярмолинского,

Ж. Лота и др.37 На некоторые работы зарубежных

буржуазных авторов, затрагивающих проблемы истории

народничества, были опубликованы рецензии Э. С. Ви¬

ленской, Б. С. Итенберга, Ш. М. Левина, С. С. Волка,

С. А. Покровского, В. Р. Лейкиной-Свирской, М. И. Че¬

ремисской и др.
Непосредственное отношение к изучению зарубеж¬

ной историографии народничества имеют работы

Е. А. Таратуты, Н. В. Ивановой, Е. А. Григорьевой,
В.	Л. Семенова, в которых исследуются связи русской

революционной эмиграции с передовой общественностью

западноевропейских стран38. Особо нужно отметить

сборник «С. М. Степняк-Кравчинский. В лондонской

эмиграции» (М., 1968), материалы которого иллюстри¬

руют 'борьбу русских демократов за общественное мне¬

ние в Англии и США.
Однако советские историки до сих пор не распола¬

гают целостной характеристикой зарубежных буржуаз¬

ных исследований народничества, сложившихся в систе¬

му определенных направлений и концепций.
В борьбе с идеологией современной буржуазии, в

том числе и вокруг исторической проблематики, не мо¬

жет быть примирения. Активно действующему буржуаз¬

ному россиеведению должна противостоять наступа¬

тельная и аргументированная критика со стороны

марксистско-ленинской исторической науки. «Разобла¬

чение профессиональных антисоветчиков и антикомму¬

нистов, подвизающихся в области «изучения» проблем
11

истории СССР и КПСС, мирового коммунистического,

рабочего и национально-освободительного движения,—

важнейшая обязанность советских ученых»,— подчерки¬

вается в постановлении ЦК КПСС «О мерах по даль¬

нейшему развитию общественных наук и повышению их

роли в коммунистическом строительстве»39.
Автор ставит перед собой задачу дать общую оцен¬

ку развития исторических взглядов на русское револю¬

ционное народничество в Англии и США.
Выбор проблематики и структуры исследования про¬

диктован необходимостью критического разбора англо-

американской литературы по проблемам, вызывающим

наиболее острый интерес современных буржуазных

историков: истоки и причины революционно-народни¬

ческого движения, идеология и практическая деятель¬

ность революционных народников, историческая роль

революционного народничества. При анализе основных

концепций, сложившихся в современной англо-амери¬

канской историографии, упор сделан на выяснение их

классовых и гносеологических корней, методов аргумен¬

тации.
Рассматривая состояние современной буржуазной

историографии, автор в своей аргументации опирался

на значительные успехи, достигнутые советской наукой

в разработке проблем истории русского народничества.

В необходимых случаях привлекались разнообразные

материалы — программные документы, революционная

публицистика, мемуарная литература и другие источ¬

ники.

Глава	СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ
первая	АНГЛО-АМЕРИКАНСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ

РАЗНОЧИНСКОГО ПЕРИОДА

ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО

ДВИЖЕНИЯ в РОССИИ
Историография как сложившееся и ре¬

ально существующее научное направление и, следова¬

тельно, как объект научного анализа должна пройти

процесс своего становления. Процесс этот зачастую но¬

сит длительный и сложный характер. Определить точ¬

ные хронологические рамки образования историографи¬

ческого комплекса чрезвычайно трудно, если вообще

возможно. Для того чтобы то или иное социальное яв¬

ление получило свою историографию, необходимо скла¬

дывание его научных концепций, понятий, организация

исследований и т. п.1 Иными словами, историография

проблемы — в данном случае англо-американская исто¬

риография русского революционного народничества —

должна рассматриваться не только как определенная

система концепций, воззрений, не только как определен¬

ная совокупность работ и научных центров изучения,

но и как процесс ее выделения из многообразия форм

общественного сознания.
Процесс этот, естественно, начинается с отражения

движения и идеологии русских революционных народ¬

ников в воззрениях их английских и американских со¬

временников. Можно утверждать, следовательно, что за¬

рубежная историография русского народничества за¬

рождалась в одно с ним время, памятуя только о том,

что элементы исторического анализа тогда в основной

своей массе растворялись в публицистике, в мемуарной

или эпистолярной литературе и т. д.
В развитии англо-американской историографии на¬

родничества, имеющей теперь уже столетнюю историю,

вполне определенно выделяются три основных периода:

с 80-х годов XIX в. до октября 1917 г., с победы Вели¬

кого Октября до образования мировой социалистиче¬
13

ской системы и с конца 40-х —начала 50-х годов до на¬

стоящего времени.
Анализ англо-американской литературы о народни¬

честве целесообразнее всего начать с выяснения основ¬

ных ее черт в каждый из этих периодов.
Появление в Англии и США
литературы
о революционных народниках
Героической борьбе революционного народничества

всегда уделялось повышенное внимание и друзей и

врагов русского освободительного движения. Воодушев¬

ленная идеей поднять массы крестьянства на социали¬

стическую революцию, передовая часть русской демо¬

кратической интеллигенции проявила необычайную са¬

моотверженность и упорство. Поход «в народ», земле¬

вольческие поселения, политические демонстрации и,

наконец, народовольческий террор являлись событиями

крупного общественного значения. Официальная Россия

в лице своих государственных деятелей, публицистов и

историков принимала все меры для того, чтобы опоро¬

чить характер и содержание деятельности революционе¬

ров, и, чем решительнее был натиск революционеров,

тем все более изощренной становилась клевета в их

адрес со стороны охранителей самодержавия.
Развитие революционного движения в России вызы¬

вало живой интерес со стороны западноевропейской

общественности. «Социально-революционное движение

в России,— писал П. Л. Лавров,— не могло не обратить

на себя внимание европейских читателей, и совершенно

естественно в журналах и в отдельных «брошюрах долж¬

на была возникнуть на всех языках довольно значи¬

тельная по объему литература»2.
Однако появившиеся тогда на Западе работы не от¬

личались высоким качеством. Опубликованные с начала

80-х годов отклики английской и американской печати

на развитие революционного движения в России носили

по преимуществу негативный характер. Реакционная

пресса этих стран охотно воспроизводила то, что рас¬

пространяла о революционных народниках русская офи¬

циальная печать, стараясь дискредитировать в глазах

своих читателей идею революции вообще. Уже в начале
14

80-х годов, отмечает И. М. Майский, «ложь, клевета,

извращение были обычным оружием европейских реак¬

ционеров, когда речь заходила о революционном дви¬

жении в России»3- В английской и американской бур¬

жуазной печати широко распространяется страшное

слово «нигилизм», под которым стали понимать всех

русских революционных народников. Высказывания о

русских народниках как «апостолах кинжала и дина¬

мита» проникали не только в прессу, но и в книги

литературно-публицистического жанра4. В своем пись¬

ме Исполнительному комитету «Народной воли», напи¬

санном в марте 1882 г., С. М. Степняк-Кравчинский от¬

мечал, что для Европы «нигилизм» остается чудищем

«огромным, озорным и стозевным»5.
Разумеется, взгляды такого рода историографиче¬

ской концепцией не назовешь. Но те социальные слои,

в интересах которых они распространялись, со време¬

нем потребуют появления специальных исторических

работ вполне определенной направленности.
Было бы, однако, ошибкой отождествлять общест¬

венное мнение западных стран с воззрениями реакцион¬

ной буржуазной литературы. В 70—80-х годах на Запа¬

де было немало людей, которые с явным сочувствием

относились к попыткам уничтожить один из наиболее

деспотических режимов в Европе, хотя из-за отсутст¬

вия информации не могли составить более или менее

точного представления о 'борьбе русских революционе¬

ров. Это наглядно выявилось во время знаменитых

процессов «50-ти», «193-х», Веры Засулич, которые взбу¬

доражили общественное мнение Европы и США, а так¬

же в 1880 г. в связи с запросом царского правительства

к правительству Франции о выдаче эмигрировавшего

из России народовольца Л. Гартмана. Под давлением

передового общественного мнения французское прави¬

тельство было вынуждено ответить отказом, ограничив¬

шись высылкой Гартмана в Англию. И все же основные

сведения о русском революционном народничестве в

Англии и США поставлялись в те годы реакционной

буржуазной прессой. В умах многих англичан и амери¬

канцев поначалу складывалось неправильное представ¬

ление о борьбе русской демократии.
Этот факт был вскоре замечен русскими революцио-

нерами-эмигрантами, число которых на Западе особенно

сильно выросло после разгрома Исполнительного коми¬
15

тета «Народной воли» в 1881 г. и последовавшего за

ним идейного и организационного кризиса народоволь¬

чества. В 1882 г. С. М. Кравчинский признавал, что в

Европе не понимают смысла борьбы русских революцио¬

неров и поэтому нужна упорная пропагандистская ра¬

бота для борьбы против реакционных измышлений.

Необходимо, писал он, «помирить Европу с кровавыми

мерами русских революционеров, показав, с одной сто¬

роны, их неизбежность при русских условиях, с дру¬

гой — выставив самих террористов такими, каковы они

в действительности, т. е. не каннибалами, а людьми гу¬

манными, высоконравственными, питающими глубокое

отвращение ко всякому насилию...»6.
Важнейшим делом русской революционно-народни¬

ческой эмиграции в Англии и США, как и в других

странах Запада, становится борьба за привлечение на

свою сторону передового общественного мнения, разъ¬

яснение целей и характера освободительного движения

в России, его глубоко демократического содержания*.

В противовес реакционно-буржуазным взглядам русские

революционеры стремились отстоять свою, демократи¬

ческую концепцию истории народнического движения.
Большую роль в этой 'борьбе сыграл С. М. Степняк-

Кравчинский. В своих многочисленных статьях, публи¬

цистических и художественных произведениях он пла¬

менно отстаивал правое дело русских революционеров,

разоблачал ложь и клевету реакционных писаний о на¬

родничестве. «...Кравчинский,— пишет И. М. Майский,—

был продолжателем традиций Герцена и в конце прош¬

лого века делал в Лондоне, конечно, с неизбежными

поправками на время и условия то самое дело, которое

Герцен делал здесь тридцатью годами раньше»7. Вы¬

шедшие на английском языке книги С. М. Степняка

«Подпольная Россия», «Россия под властью царей»,

«Русское крестьянство» и другие имели большой об¬

щественный резонанс в странах Запада. Первые же

работы С. М. Степняка оживленно обсуждала англий¬

ская печать. Как отмечает советская исследовательница

Е. А. Таратута, консервативная пресса Англии отнеслась

к работам русского революционера враждебно8.
Зато с явным сочувствием работы С. М. Степняка бы¬

ли встречены прогрессивной английской и американ¬
*	Об этом подробно см. Троицкий Н. А. Царизм под судом прогрес¬

сивной общественности. М., 1979, гл. V,
16

ской общественностью. Произведения русского револю¬

ционера систематически печатались в «Fortnightly Revi¬

ew», «Times», «Contemporary Review», «Labour Leader»

и многих других газетах и журналах. Среди многочис¬

ленных рецензий на его произведения явственно звуча¬

ли голоса солидарности со справедливой борьбой про¬

тив самодержавного деспотизма. Видный деятель анг¬

лийского рабочего движения Э. Пиз в письме к
B.	И. Засулич от 18 апреля 1884 г. имел все основания

писать, что в Англии есть немало людей, глубоко со¬

чувствующих благородной борьбе русских революционе¬

ров за свободу, «являющуюся естественным правом

каждого человека...»9. Большое число благожелатель¬

ных откликов английской прессы на книгу С. М. Степ¬

няка «Россия под властью царей» вызвало даже появ¬

ление очередной злобной статьи ярого реакционера

М. Н. Каткова в «Московских ведомостях» 10.
С интересом была встречена английской публикой

статья П. А. Кропоткина «Русская революционная пар¬

тия», в которой объяснение целей борьбы с царизмом

сопровождалось цитированием программных докумен¬

тов революционного народничества п.
В целом деятельность русской эмиграции, и прежде

ьсего С. М. Сгепняка-Кравчинского, способствовала по¬

явлению на Западе новой, позитивной оценки движения

революционного народничества.
Однако это было лишь начало борьбы за справед¬

ливую оценку революционного народничества. В 80-х

годах туман, окружавший русское революционное дви¬

жение в глазах западного читателя, был далеко не рас¬

сеян. После выхода «России под властью царей»
C.	М. Степняк сделал краткий обзор некоторых отзы¬

вов на книгу. «Из них,— отмечает Е. А. Таратута,— яв¬

ствовало, что в Англии еще очень мало знают о России

и совершенно превратно представляют себе задачи рус¬

ского революционного движения» 12.
Характерно, что в вышедшем в 1887 г. 22-м томе

Британской энциклопедии русское революционное дви¬

жение трактуется прежде всего как результат заимст¬

вований социалистических идей из-за рубежа. Причем,

говорится в энциклопедии, из-за отсталости общест¬

венного развития России, отсутствия в ней реформист¬

ских традиций революционеры, воспринявшие эти идеи,

отличались крайним экстремизмом, абсолютной бес¬
17

компромиссностью. Сталкиваясь с суровыми репрессия¬

ми деспотического самодержавного правительства, ре¬

волюционеры-народники постепенно переходили от со¬

циалистической пропаганды в народе к непосредствен¬

ной политической борьбе. В итоге, замечает автор, раз¬

вернулась «ужасная дуэль русских революционеров с

самодержавием и его сторонниками, которая имела

своей кульминацией насильственную смерть Александ¬

ра II в 1881 г.»13. В статье явно стремление доказать,

что революционное движение возникает как следствие

отсталости социального развития страны в сочетании с

нерациональной системой политического деспотизма.

Эта общая оценка, отвечающая интересам умеренного

буржуа, впоследствии получила распространение в ан¬

глийской и американской историографии.
В 90-х годах XIX в. английская и американская де¬

мократия активизировала борьбу за объективную оцен¬

ку русского революционного движения. Замечательным

примером солидарности с освободительным движением

в России явилась деятельность в Англии и США об¬

ществ «друзей русской свободы». Создание таких об¬

ществ было вполне в традициях прогрессивного движе¬

ния этих стран. В одном из писем Э. Пизу С. М. Степ-

няк-Кравчинский писал: «Английская демократия всегда

оказывала помощь всем борцам за свободу в Европе,

начиная с Гарибальди, Мадзини и их друзей до Кошута

и его венгров, не говоря уже о наших братьях сла¬

вянах» 14-
В Англии Общество друзей русской свободы было

основано в апреле 1890 г. Его председателем стал

Р. Спенс-Ватсон, генеральным секретарем — Э. Пиз.

В обществе активно сотрудничали Дж. Бёрнс, А. Бе-

зант, Э. Войнич, Б. Шоу и многие другие прогрессивные

деятели. Просуществовало общество более 20 лет, почти

до свержения самодержавия. Общество издавало до

1915 г. журнал «Free Russia» («Свободная Россия»).

В своем журнале, а также в работах, публиковавшихся

в разных изданиях, члены общества последовательно от¬

стаивали положение о том, что русское революционное

движение глубоко закономерно, прогрессивно, преследует

действительно гуманные цели.
Нужно, однако, заметить, что, высоко оценивая де¬

мократизм русского революционного движения, деятели

общества фактически обходили молчанием социалисти¬
18

ческие убеждения русских революционеров. По мнению

«Free Russia», русские патриоты пытаются завоевать

своей стране те политические свободы и самоуправле¬

ние, которыми западные нации пользуются в течение

ряда поколений 15. Такая оценка в известной мере сбли¬

жалась с либерально-буржуазной концепцией истории

русской революции. Тем не менее деятельность Общест¬

ва друзей русской свободы имела безусловно про¬

грессивное значение в борьбе за объективную оценку

освободительного движения в России.
С Обществом друзей русской свободы активно со¬

трудничали члены Фонда вольной русской прессы, воз¬

никшего в 90-х годах в среде революционно-народни¬

ческой эмиграции в Лондоне. Возглавляемые С. М. Степ-

няком-Кравчинским, члены Фонда уделяли большое

внимание разъяснению истинных целей революционного

движения в России. Статьи русских революционеров

постоянно печатались на страницах «Free Russia».
Идеи солидарности с русским революционным дви¬

жением находили поддержку и передовой обществен¬

ности США. Активную работу по разъяснению задач

русских революционеров проводили в Америке эмигран¬

ты Е. Е. Лазарев, Л. Гольденберг и др. В конце 1890 г.

специальную поездку по городам США предпринял
С.	М. Степняк-Кравчинский. На протяжении нескольких

месяцев он с успехом выступал с лекциями о России,

о русском освободительном движении, о его характере

и целях. Усилия русских революционеров и прогрес¬

сивных деятелей США привели к созданию американ¬

ского Общества друзей русской свободы. Основание

обществу было положено в Бостоне в апреле 1891 г.

Собравшаяся здесь группа американских писателей,

публицистов и политиков опубликовала обращение

«К друзьям русской свободы» и «Обращение к амери¬

канскому народу». В этих документах обличался деспо¬

тический режим царизма, содержался призыв помочь

«всеми моральными и законными средствами русским

патриотам в их усилиях добиться для своей страны

политической свободы и самоуправления». Под обра¬

щением стояли подписи публицистов Т. У. Хиггинсона,

Дж. Кеннана, писателя Марка Твена, поэтов Дж. Ло¬

уэлла, Дж. Уиттера и многих других16- С августа

1891 г. начался выпуск американского издания журнала

«Free Russia». Свидетельством распространения пози¬
19

тивной оценки русского революционного движения со

стороны прогрессивной американской общественности

является острая борьба в США вокруг опубликованного

в 1887 г. проекта трактата о выдаче правительству Рос¬

сии политических преступников. В Нью-Йорке возникла

Лига борьбы за отказ от трактата. И хотя предотвра¬

тить его утверждение конгрессом не удалось, практиче¬

ского значения трактат все же не имел.
Стремлением дать объективную оценку русскому ре¬

волюционному народничеству отмечена книга прогрес¬

сивного американского деятеля Э. Нобля «Русский мя¬

теж» — одна из первых зарубежных работ, посвященных

освободительной борьбе в России. Книга Э. Нобля не

представляет собой специального исторического иссле¬

дования. Это скорее общий очерк общественной жизни

России, написанный автором под впечатлением путе¬

шествий в нашу страну. Э. Нобль с явной симпатией

относится к революционному движению, характеризует

его как естественную и закономерную реакцию против

деспотической системы самодержавия. Революционеров,

подчеркивает автор, воодушевляла пламенная любовь

к своей стране и страдающему народу, ненависть к ти¬

рании и угнетению 17. В книге, правда, есть немало оши¬

бочных суждений, очевидных для современного читате¬

ля. Автор, с одной стороны, явно преувеличивает роль

западных влияний на развитие духовной жизни Рос¬

сии, а с другой — считает, что «крайности» русского

революционного движения обусловлены исключительно

российскими условиями. Народничество, по его мне¬

нию,— это такое явление, которое «могло 'быть только

в России, среди русского народа». Тем не менее можно

согласиться с мнением С. М. Степняка-Кравчинского,

отметившего, что Э. Нобль — автор одной из самых

серьезных и содержательных книг о России18- Впо¬

следствии Э. Нобль активно участвовал в движении

солидарности с русскими революционерами. В 1892—

1894 гг. он был секретарем американского Общества

друзей русской свободы и редактором «Free Russia».
Немалое значение в борьбе за объективное освеще¬

ние истории революционного народничества имели пуб¬

ликации видного американского общественного деятеля

Джорджа Кеннана. В качестве сотрудника американ¬

ского журнала «Century Magazine» Кеннан в начале

80-х годов выступал со статьями, в которых ставил под
20

сомнение правоту тех, кто поддерживал русских рево-

люционеров. В 1885—1886 гг. Дж. Кеннан с художни¬

ком Д. Фростом совершил путешествие по России с

целью более глубокого знакомства с ее общественно-

политическим строем. Гуманист по убеждениям и вдум¬

чивый исследователь, Дж. Кеннан собрал огромный

материал, отражавший особенности революционного

движения в России, и прежде всего жизнь и деятель¬

ность политических ссыльных в Сибири. По возвраще¬

нии в Америку в 1891 г. Дж. Кеннан опубликовал свою

знаменитую книгу «Сибирь и система ссылки»1Э. Пол¬

ностью отказавшись от своих прежних взглядов, автор

привел здесь достоверные данные, свидетельствующие о

варварстве и произволе царской политической системы.

Русских революционеров-народников Кеннан нарисовал

как лучших людей своей родины. Придет время, писал

он, когда имена революционеров, а не имя царя «будут

отмечены на страницах истории и когда память об их

страданиях и жизни будет служить источником герои¬

ческих внушений для всех русских, любящих свободу

и свою страну»20- Книга Кеннана имела большой успех

и была переведена на многие европейские языки. Ее

весьма высоко оценил Ф. Энгельс. «В настоящий мо¬

мент,— писал он В. И. Засулич,— вера либералов в

освободительный пыл царя сильно поколеблена вестя¬

ми из Сибири, книгой Кеннана и последними универ¬

ситетскими волнениями в России»21. Положительную

оценку книге дал и Г. В. Плеханов. Сравнивая ее с

известной работой либерального немецкого профессора
А.	Туна «История революционных движений в Рос¬

сии», Плеханов подчеркивал, что последний «был очень

далек от того безусловного сочувствия к русским ре¬

волюционерам, которым проникнута знаменитая книга

американца Кеннана»22.
Дж. Кеннан являлся виднейшим участником Об¬

щества друзей русской свободы, систематически пуб¬

ликовал статьи и выступал с лекциями, в которых энер¬

гично доказывал историческую правоту и глубокую со¬

циальную справедливость русского освободительного

движения. Выступления Кеннана пользовались большой

популярностью в Америке *. Разумеется, Дж. Кеннан
*	После одного из выступлений Кеннана с разоблачением деспотиз¬

ма самодержавия Марк Твен, в частности, заявил: «Если подобное

правительство не может быть свергнуто иначе, как посредством ди¬
21

был человеком своего времени и, кроме того, весьма

нечетких политических взглядов. От его работ нельзя

требовать строго научной оценки революционного на¬

родничества. Но Кеннан был глубоко убежден в спра¬

ведливости борьбы русских революционеров. Не слу¬

чайно в специальной справке российского департамента

полиции о деятельности Дж. Кеннана отмечался «гро¬

мадный вред», причиненный его работами интересам

русского правительства. «Агитаторская деятельность

этого иностранца,— сообщала сыскная служба,— сумев¬

шего произвести целый переворот в мыслях и взглядах

на «дело русской свободы» всего говорящего по-анг¬

лийски человечества, дала могучий толчок русскому

революционному движению за границей»23. Можно

вполне согласиться с американским историком С. Мэн¬

нингом, подчеркнувшим, что до первой мировой войны

работам Дж. Кеннана принадлежала исключительная

роль в знакомстве западного читателя с русским рево¬

люционным движением 24.
Однако прогрессивная оценка революционной борь¬

бы в России встречала ощутимое противодействие. Ге¬

роическая борьба народовольцев, их яростный натиск

на самодержавие вызывали серьезные опасения в пра¬

вящих кругах Европы. После покушения на Александ¬

ра II в 1881 г., пишет американский историк А. Ким¬

балл, европейские правительства увидели в русском

радикализме такую опасность, которая могла иметь па¬

губное влияние на их собственную безопасность. Реак¬

ционные силы в Европе и США предприняли ряд мер,

направленных против деятельности русской революци¬

онной эмиграции, а также против позитивной оценки

революционного народничества. Резко изменились к

худшему условия жизни для русских революционеров-

эмигрантов и в Англии, где со времени А. И. Герцена

и Н. П. Огарева обстановка для них была более благо¬

приятной, чем во многих других странах Европы. Отри¬

цательно сказалось на положении эмиграции некоторое

улучшение в 90-х годах дипломатических отношений

правительства Солсбери с русским царизмом25. Актив¬

ную деятельность в этот же период развил руководи¬
намита, то да будет благословен господь за динамит» (Жуковский-

Жук И. И. Памяти Джорджа Кеннана. — Каторга и ссылка, 1924,

№ 5 (12), с. 319).
22

тель русской заграничной полицейской агентуры П. Рач-

ковский, злейший враг революционного движения.

Шантаж, провокации, агентурные наблюдения широко

использовались Рачковским и его креатурой. Загранич¬

ная агентура русской охранки не без успеха шла на

подкуп западноевропейских газет26. В США борьбу

против деятельности Общества друзей русской свобо¬

ды развернул связанный с Рачковским провокатор
А.	Эваленко. Попытку подорвать влияние работ

Дж. Кеннана и С. М. Степняка-Кравчинского предпри¬

няла русская подданная О. А. Новикова, проживавшая

в Лондоне и известная своими реакционно-монархиче-

скими убеждениями. Она опубликовала ряд клеветни¬

ческих статей о русской революции, устроила поездку

в Сибирь своему единомышленнику Генри де Виндту.

В 1892 г. последний издал на английском языке книгу

«Сибирь, как она есть», восхвалявшую внутреннюю

политику самодержавия. Наконец, большим шумом со

стороны реакционных кругов английского общества со¬

провождался организованный в Лондоне в январе

1898 г. процесс над В. Л. Бурцевым, обвинявшимся в

подстрекательстве к совершению террористических

актов *.
Распространение клеветнических измышлений о рус¬

ском революционном движении вызывало в свою оче¬

редь энергичный отпор со стороны прогрессивных сил.

В 1894 г. английское Общество друзей русской свобо¬

ды выпустило специальный сборник «Нигилизм, как

он есть». Целью сборника являлось разоблачение фаль¬

сификаций о «нигилистах», стремление раскрыть прав¬

ду о глубоко гуманной и демократической природе дви¬

жения русского революционного народничества27-
В первой половине 90-х годов активную пропаган¬

дистскую деятельность продолжали вести революционе¬

ры-эмигранты. Несмотря на возросшие трудности эми¬

грантской жизни, их работа пользовалась определен¬
*	В. Л. Бурцев в 1897 г. редактировал выходивший в Англии жур¬

нал «Народоволец», пропагандировавший идеи политического тер¬

рора в условиях самодержавной России. В результате процесса Бур¬

цев был приговорен к 18 месяцам тюремного заключения за «про¬

паганду цареубийства» (подробнее см. Иванова Н. В. Русская ре¬

волюционная эмиграция и развитие русско-английских обществен¬

ных связей в 80—90-е годы XIX века. — Ученые записки Курского

пед. нн-та, вып. 43, ч. 1. Курск, 1967, с. 95 и др.).
23

ным успехом. Значительная часть английской общест¬

венности оказала теплый прием романам С. М. Степня¬

ка-Кравчинского. В многочисленных откликах на роман

«Карьера нигилиста» («Андрей Кожухов») отмечались

сила духа, чистота чувств и помыслов русских револю¬

ционеров, их мужество и самоотверженность28.
Уже в 80—90-х годах XIX в. развернулась, таким

образом, острая идейная -борьба в английском и амери¬

канском обществе вокруг оценки революционных собы¬

тий в России. Важным результатом этой борьбы было

распространение прогрессивной оценки революционного

народничества, сочувствия и солидарности с героически¬

ми борцами за освобождение России. Поэтому вполне

закономерным представляется то глубокое удовлетво¬

рение, с которым прогрессивная общественность Запа¬

да восприняла весть о свержении русского царизма.

С большим волнением И. М. Майский вспоминает, как

10-тысячный митинг лондонских демократов 31 марта

1917 г. почтил память бесчисленных жертв революцион¬

ной России 29.
К началу XX столетия деятельность революционно¬

народнической эмиграции в Англии и США начала по¬

степенно угасать, что являлось следствием общего кри¬

зиса народнического движения. В самой России в аван¬

гард освободительной борьбы выходит пролетариат, ру¬

ководимый революционной социал-демократией. Соот¬

ветственно меняется и состав русской революционной

эмиграции, в рядах которой ведущая роль перешла к

марксистам. В связи с этим происходит заметное сни¬

жение интереса в Англии и США к русскому народни¬

честву, хотя революционное движение в России по-преж¬

нему пользуется большим вниманием в этих странах.

О революционном народничестве теперь начинают по

преимуществу говорить лишь при освещении истории

России в целом. Единственное, пожалуй, исключение

составляет книга английского публициста, участника

Общества друзей русской свободы Дж. Перриса

«Пионеры русской революции». Книга представляет со¬

бой очерк истории русского революционного движения

70-х — начала 80-х годов. Автор подчеркивает прогрес¬

сивность революционно-народнического движения, име¬

нует его «великим пробуждением русского народа».

Правда, общее понимание революционного народничест-

га имеет у Перриса несомненный налет либерализма.
24

сходного со взглядами, которые впоследствии развивал
В.	Я. Богучарский. Он отмечает, например, что только

репрессии правительства привели к переходу народни¬

ков от «невинной просветительской деятельности» на

позиции политической борьбы 30. Автор не сумел понять

классового содержания революционного народничества.

Однако важно то, что он высказал 'безусловную убеж¬

денность в его закономерности и исторической справед¬

ливости.
Значительно более консервативную оценку револю¬

ционному народничеству дал автор обширного труда о

России Д. М. Уоллес, авторитет которого до сих пор

достаточно высок в западном буржуазном россиеведе¬

нии. Двухтомное сочинение Уоллеса было написано

главным образом по личным впечатлениям от путешест¬

вий по России. Уделив определенное место освещению

революционного народничества, автор характеризовал

его как следствие отсталости общественного развития

страны, как проявление социальной и политической не¬

зрелости ее интеллигенции. Со времени Петра I, отме¬

чает Уоллес, российская интеллектуальная история бы¬

ла отражением интеллектуальной истории Западной Ев¬

ропы, но отражением искаженным, подчас даже гро¬

тескным, окрашенным специфическими чертами нацио¬

нального характера и местных условий. Революционных

народников автор изображает как наивных романтиков,

одержимых совершенно несбыточными идеалами. Идеи

этих донкихотствующих людей, уверяет Уоллес, были

совершенно абсурдны, поэтому вполне естественно, что

правительство начало их преследовать. С его точки зре¬

ния, достойна сожаления лишь крайняя жестокость

правительственных репрессий, «слишком восточных по

своему характеру»31. Кстати сказать, отвергая и из¬

вращая идеи русских революционеров, Уоллес счел

нужным признать, что он не мог не уважать их как

честных и прямодушных людей, «которые принесли

большие жертвы за свои убеждения». В предисловии

к недавнему сокращенному изданию книги Уоллеса

американский историк С. Блэк заметил, что ценность

работы — в осуждении революционного движения, в до¬

казательстве беспочвенности планов «радикальной» мо¬

лодежи 32. Отметим, что в целом концепция Уоллеса

мало чем отличалась от взглядов немецкого либераль¬

ного историка А. Туна или француза А. Леруа-Болье.
25

Более серьезной в научном отношении представляет¬

ся вышедшая в 1915 г. в Нью-Йорке книга Дж. Гекке-

ра, посвященная развитию социально-политической мыс¬

ли в России33. В своей работе автор использовал

произведения русских общественных деятелей, в том

числе и теоретиков народничества — П. Л. Лаврова,

Н. К- Михайловского и др. Однако, подчеркивая якобы

полную зависимость русской интеллектуальной истории

от западных влияний и отмечая крайнее своеобра¬

зие духовной жизни России, Геккер не вышел за

рамки буржуазно-либеральной историографии того

времени.
Заметную роль в усилении на Западе интереса к

истории России сыграла деятельность английского сла¬

виста У. Морфилла, положившего начало исследовани¬

ям русской истории, языка и литературы в Оксфорд¬

ском университете. Проповедуя умеренно либеральные

взгляды, У. Морфилл в целом отрицательно оценивал

деятельность русских революционеров. Историю револю¬

ционно-демократического движения он изображал как

цепь сплошных преступлений, дошедших до кульмина¬

ции в «злодеяниях» 1 марта 1881 г.34
Труды Уоллеса и ,Морфилла весьма типичны для

дореволюционной англо-американской литературы о

России и русском освободительном движении. В эти

годы преобладают работы очеркового характера; спе¬

циальных исследований со сколько-нибудь обстоятель¬

ным анализом источников практически не проводилось.

Тем не менее значение этого периода в развитии зару¬

бежной буржуазной историографии революционного

народничества достаточно велико. Именно в эти годы

выявился различный подход к оценке русского освобо¬

дительного движения, начали формироваться общие

идейные позиции буржуазных исследователей этой проб¬

лемы, началась борьба реакционных и прогрессивных

концепций, хотя до попыток их научной аргументации

было еще весьма далеко.
После победы Великого Октября резко усиливается

политическая заостренность работ западных буржуаз¬

ных авторов, затрагивающих историю революционного

движения в России. В первые годы существования Со¬

ветской власти в английской и американской буржуаз¬

ной литературе, стремившейся очернить и извратить

характер и значение происходивших в России событий,
26

революционное народничество рисовалось в резко отри¬

цательных тонах. Период революционной демократии

рассматривался как время зарождения тех «зловещих»

бурь, которые потрясли мир в 1917 г. В то же время

многие буржуазные авторы утверждали, что в 60—70-х

годах царское правительство имело возможность пре¬

дотвратить развитие революционного движения, но про¬

шло мимо них. Показательна в этом отношении книга

английского дипломата Дж. Бэдли, заявившего, что в

эпоху Александра II правительство легко могло спра¬

виться с революционным брожением с помощью крутых

и решительных мер 35.
Оценка революционного прошлого России реакцион¬

ной западной литературой определялась непримиримо

враждебным отношением буржуазии к Великой Ок¬

тябрьской социалистической революции. И хотя о рево¬

люционном народничестве в те годы англо-американ¬

ские историки писали очень мало, но уже становились

вполне определенными те классовые и идейные позиции

буржуазной историографии, с которых позднее начнется

изучение исторических предшественников российской

социал-демократии. Важно отметить, что с самого на¬

чала лживым писаниям 'буржуазной прессы противо¬

стояли отклики прогрессивных деятелей Запада, не

скрывавших своих симпатий к Советской России36.

Блестящим примером объективного освещения револю¬

ционных событий в России остается знаменитая книга

Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир».

«В борьбе,— писал ее автор,— мои симпатии были ней¬

тральны. Но, рассказывая историю тех великих дней, я

старался рассматривать события оком добросовестного

летописца, заинтересованного в том, чтобы запечатлеть

истину»37. И как раз для борьбы против истины реак¬

ционные круги США и Англии использовали весь свой

громадный пропагандистский аппарат. Сочувствующие

русской революции подвергались жесточайшим полити¬

ческим гонениям.
В таких политических условиях начинает склады¬

ваться в самостоятельный историографический комплекс

буржуазное россиеведение, в состав которого вошло и

описание социально-политических процессов в России

второй половины XIX в. Одним из признанных в бур¬

жуазных кругах авторитетов в этой области стал анг¬

лийский историк Б. Пейрс. Его труды по истории доре¬
27

волюционной России, появившиеся в 20-е годы, много¬

кратно переиздавались в Англии и США.
История русского революционного движения осве¬

щалась Б. Пейрсом с позиций правобуржуазного либе¬

рализма. Восхваляя политический строй буржуазной

Англии, он не скрывает своего осуждения самодержав¬

ного деспотизма, признает необходимость социально-

политической и культурной трансформации России. Од¬

нако революционный путь преобразования страны

Б. Пейрс 'безоговорочно отвергает. По его мнению, ре¬

формы 60—70-х годов XIX в. продвигали Россию по

пути подлинного* прогресса, а законопроект М. Т. Ло-

рис-Меликова обещал стать «огромным шагом» к три¬

умфу принципов представительства, и только дейст¬

вия народовольцев 1 марта 1881 г. испортили все

дело38.
История народнического движения освещалась

Пейрсом весьма схематично. Все разнообразие форм

и методов деятельности народников в 70-х годах сво¬

дилось им к борьбе лавристского и бакунинского на¬

правлений 39.
Работы Б. Пейрса, как уже отмечалось, оказали за¬

метное воздействие на позднейшую буржуазную исто¬

риографию русского освободительного движения. Зна¬

чение идей Пейрса, пишет в предисловии к недавнему

изданию его книги «Россия между реформой и револю¬

цией» американский историк Ф. Рэнделл, состоит в

обосновании альтернативности русской революции, в

доказательстве ее исключительного вреда прогрессу

России, в убежденности, что единственно разумный

путь развития страны отстаивали либералы40. Концеп¬

ция Б. Пейрса сложилась под сильным влиянием воз¬

зрений русских кадетов, и в частности П. Н. Милюкова,

с которым английский историк был дружен во время

своей дипломатической службы в царской России в

годы первой мировой войны.
Сильный толчок развитию западного буржуазного

россиеведения дали белоэмигранты, ставшие к 30-м го¬

дам в Англии и особенно в США наиболее многочислен¬

ным отрядом «экспертов по России»41. Работы бело¬

эмигрантов (от меньшевика Ф. Дана до открытых про¬

поведников 'поповщины и антикоммунизма «веховской»

традиции Н. Бердяева и В. Зеньковского) стали органи¬

ческой частью англо-американской русистики и на мно¬
28

гие годы определили развитие ее основных направ¬

лений.
Особую роль в развитии на Западе исследований

русского революционного движения, в том числе народ¬

ничества 60—70-х годов, сыграли работы близкого в

свое время к кадетам проф. М. М. Карповича, с 1927 г.

возглавившего изучение истории России в Гарвардском

университете США42. Перу Карповича принадлежит

немного работ, но его значение в западной буржуазной

историографии определяется ролью организатора ис¬

следований и подготовки специалистов по истории

России.
М. М. Карпович был убежден, что революционное

движение помешало естественному прогрессу России в

сторону буржуазного строя. Народничество 60—70-х го¬

дов он характеризует как первый этап в становлении

интеллигентской революционности. При этом особая

политическая активность русских интеллигентов объяс¬

няется Карповичем неразвитостью социальной структу¬

ры России, отсутствием в ней сильного «среднего клас¬

са», т. е. -буржуазии. Вместе с тем ответственность за

нарастание революционного движения Карпович возла¬

гал на правящие круги России, оказавшиеся неспособ¬

ными «оценить мудрость политики, которая сумела бы

путем реформ предотвратить революцию»43.
М. Карпович был одним из первых на Западе исто¬

риков, стремившихся отыскать идейные истоки больше¬

визма в учении П. Н. Ткачева, в так называемом яко¬

бинском направлении революционного народничества44.

В оценке народничества 70-х годов, пишет один из уче¬

ников Карповича, американский историк М. Малиа, он

учил отличать «благородные устремления» от «разру¬

шительных средств» достижения цели 45. Эти либераль-

но-буржуазные идеи русского профессора-эмигранта

нашли весьма благоприятную почву в академических

кругах США.
Благодаря активной деятельности эмигрантов уже в

довоенные годы существенно выросло число опублико¬

ванных в Англии и США работ по истории русской

революции. Но революционное иародничсство освеща¬

лось в них лишь в самом сжатом виде. Правда, в 1927 г.

в журнале «Slavonic and East European Review» была

опубликована статья А. Педлер, посвященная «хожде¬

нию в народ» 1874 г. Практически это была первая в
29

англо-американской литературе попытка систематиче¬

ского изложения истории одного из важнейших эпизо¬

дов в деятельности народничества. Автор выделяет ха¬

рактерные черты участников «хождения»: их веру в

социалистические инстинкты русского крестьянина,

стремление избежать капитализма и осуществить не¬

медленные социалистические преобразования, призыв к

революции. В статье, однако, явно преувеличивается

«идеализм» движения, каждый участник которого был

якобы убежден, что за ним последуют миллионы кресть¬

ян. А в итоге, отмечает Педлер, народническая теория

«не смогла выдержать столкновения с реальностью»46.

В целом статья носит скорее описательный, чем анали¬

тический характер. Но даже такие работы являлись

редкими эпизодами в те годы.
Гораздо более характерным для того времени было

стремление определить место народничества в общей

схеме революционного процесса в России. Научный

уровень таких общих, но разноплановых по сюжету

работ был весьма низким. Так, С. Грэхем стремился

убедить читателя, что революционное движение в Рос¬

сии есть проявление некой аномалии ее общественного

развития. 60-г-70-е годы XIX в. автор называет перио¬

дом нигилизма и от этого последнего ведет линию пря¬

мой интеллектуальной связи с революционным марксиз¬

мом. «Если бы,— пишет Грэхем,— интеллектуала того

времени спросили, чего же ты в конце концов хочешь,

он <бы ответил: видеть Россию свободной от предрас¬

судков, сытую, с хорошими жилищами, просвещенную,

со справедливыми отношениями между людьми, мирную

и счастливую»47. Но эти наивные мечтатели-утописты,

отмечает автор, не задавались вопросом о возможности

всего этого и, следовательно, только мешали прави¬

тельственным усилиям преобразовать страну.
Более благоприятное впечатление оставляют работы

английского историка Э. Карра. Уже в первых своих

исследованиях он отмечал стремление русских револю-

ционеров-демократов к прогрессу страны, пытался дать

реалистическую оценку их деятельности. Однако смысл

революционного движения Э. Карр видел в столкнове¬

нии радикальной интеллигенции с правительством, а

начало его выводил из разочарования в реформах

Александра II. Неизбежные после Крымской войны ре¬

формы, полагает Карр, раскололи русское общество.
30

Одна его часть вполне удовлетворилась, зато у других

только разгорелись аппетиты. Радикалы почувствовали,

что самодержавие начало колебаться и, следовательно,

«подошло время потребовать далеко идущих уступок»48.

Революционное народничество лишалось, таким обра¬

зом, классового содержания и своей конкретно-истори¬

ческой определенности.
Свидетельством интереса к народническому движе¬

нию явилась публикация в 1931 г. на английском языке

воспоминаний Е. Брешко-Брешковской. В целом в до¬

военной англо-американской литературе о русском на¬

родничестве преобладающим был негативный тон.
Положение дел несколько изменилось в годы второй

мировой войны. Улучшение отношений Англии и США

к СССР привело к сокращению клеветнических публи¬

каций о русской революции. Напротив, крепло стремле¬

ние к объективному исследованию освободительного

движения в России. «Сейчас,— писал в 1944 г. англий¬

ский историк Д. Футмен,— когда Западная Европа го¬

това признать значение русской революции как фактора

в истории человечества, пришло время для изучения

«Народной воли»...»49 Его книга «Красная прелюдия»,

посвященная жизни и деятельности А. И. Желябова,

свидетельствует о неплохом знании опубликованных

источников и о сочувствии борьбе революционеров.

И хотя в своих выводах он не пошел дальше либераль¬

но-буржуазной концепции, его труд выгодно отличается

от реакционных писаний довоенного времени.
История народнического движения кратко изложена

в крупной работе английского историка Б. Самнера, по¬

ложительно оцененной в советской литературе50. С точ¬

ки зрения Б. Самнера, решающее значение в развитии

России имел вопрос о ее взаимоотношениях с Западом.

Автор призывает отказаться от одностороннего осве¬

щения этих взаимоотношений. Россия, подчеркивает он,

не только испытывала воздействие западных влияний,

но в свою очередь оказывала большое влияние на ев¬

ропейские страны. Однако при объяснении особенностей

русской революционной мысли Самнер допускал явное

упрощение. Народников он характеризует прежде всего

как противников западной модели развития. Они, пи¬

шет автор, «отрицали необходимость для России следо¬

вать по пути Европы. Многие из них являлись противни¬

ками промышленного развития западного типа, все они
31

верили в крестьянство как в спасительный талисман

России, который один мог бы преобразовать ее по мо¬

дели, совершенно новой для остального мира»51. Су¬

щественное в народничестве автор увидел не в предста¬

вительстве интересов крестьянской демократии, а в од¬

ном из его формальных выражений.
Революционному движению в пореформенной Рос¬

сии посвящена одна из первых работ Ф. Бархурна, из¬

вестного впоследствии реакционного буржуазного «сове¬

толога». Но в годы войны Бархурн писал о русских

революционерах сдержанно, без особых и отрицатель¬

ных и положительных эмоций. Проблему формирования

народнического социализма он связывал с развитием

капитализма в России, с усилением среди русской ин¬

теллигенции стремлений предотвратить утверждение в

стране буржуазных отношений52. Однако никакого ана¬

лиза объективного содержания народнических идей ав¬

тор не проводит; принципиального различия между уто¬

пическим и научным социализмом, с его точки зрения,

нет.
Конечно, работы, в которых русское революционное

движение освещалось с неприкрыто враждебных пози¬

ций, не исчезли и в годы войны. Переиздавались, на¬

пример, книги Б. Пейрса, печатались новые труды

М. М. Карповича и других белоэмигрантов.
Тем не менее расхождение в оценке русского рево¬

люционного движения в сравнении с литературой 20—

30-х годов становится гораздо более заметным.
И все же в рассматриваемое время в английской и

американской историографии еще не наблюдалось

устойчивого интереса к истории революционного народ¬

ничества. Освещение отдельных вопросов народнической

темы либо целиком подчинялось задачам обоснования

буржуазных концепций истории Великого Октября, либо

носило случайный, спорадический характер.
Современная англо-американская

историография народничества
Выдающаяся победа СССР в Великой Отечественной

войне, создание мировой социалистической системы,

укрепление авторитета и могущества нашей страны, кру¬

шение колониализма привели к небывалому прежде по¬
32

вышению интереса западных историков к России вооб¬

ще и к русскому революционному движению в част¬

ности. Россия, писал, например, видный английский

историк X. Ситон-Уотсон, «интересует меня как страна

революционных традиций», как родина коммунизма,

оказывающего все более мощное воздействие на совре¬

менный мир 53.
За последние четверть века в Англии и США воз¬

никли многочисленные исследовательские центры и ин¬

ституты, специально занимающиеся изучением России

и СССР. Неизмеримо выросли масштабы публикаций,

щедро субсидируемых частными и правительственными

фондами54. Усилия многих специалистов направляются

на обоснование и развитие буржуазных концепций рус¬

ского революционного движения. «После второй миро¬

вой войны,— отмечает Ф. Рэнделл,— английские и аме¬

риканские исследователи приняли значительно более

широкую, чем прежде, программу изучения СССР и

значительно больше внимания стали уделять идеологии

и идейным истокам коммунизма...»55 В недавнем труде

Ф. Помпера также признается, что «значительный мо¬

мент в развитии на Западе исторических исследований

русского революционного движения наступил в 1950-х

годах»56.
В первые послевоенные годы соответствующий отпе¬

чаток на развитие буржуазного россиеведения наложи¬

ла «холодная война». Характерной для конца 40-х годов

была, в частности, книга Я. Кухаржевского «Происхож¬

дение современной России». Россия, уверял автор, из¬

вечно деспотическая страна, в которой «экстремистские»

и мессианско-агрессивные идеи всегда находили благо¬

датную почву. Революционные народники в его трактов¬

ке— это фанатики-нигилисты, претендующие на роль

новых деспотов 57. Очевидно, что для подобных тенден¬

циозных выводов не требовалось ни глубокого знания

эпохи, ни сколько-нибудь внимательного изучения источ¬

ников.
Книжный рынок западных стран захлестнуло поло¬

водье антисоветской литературы, в том числе и истори¬

ческого жанра. О русском революционном движении

писали как о зловещем феномене, таившем угрозу всей

мировой цивилизации.
Буржуазные историки предпринимали лихорадочные

усилия для того, чтобы «отбросить» идею революции,
2—1574
33

«доказать» ее несовместимость с общественным про¬

грессом. Среди русских революционеров, писал в те

годы реакционнейший философ Н. Лосский, всегда было

много материалистов, а они «не имели никакого значе¬

ния в развитии философии»58. В этом же стиле была

написана работа Р. Хейра, посвященная анализу взгля¬

дов идеологов русской революционной демократии59.
В буржуазной литературе тех лет настойчиво звучал

мотив о принципиальной противоположности историче¬

ских судеб России и Запада, о всякого рода «загадоч¬

ных» особенностях русской истории, предопределивших

ее особую революционность60. В одной из своих работ

Р. Хейр счел необходимым даже опровергнуть взгляды

русских дворянских историков, утверждавших, что рево¬

люционное движение в России являлось результатом

западных влияний, чуждых родной почве. По мнению

Хейра, дело не столько в семенах, сколько в самой

почве, порождавшей уродливые плоды.
Развитие русского революционного движения связы¬

валось с появлением якобы присущего только России

общественного слоя разночинной интеллигенции, отли¬

чавшейся крайней нетерпимостью и экстремизмом.
Такой подход вполне отвечал классовым интересам

реакционной буржуазии. Русское революционное дви¬

жение рисовалось как явление верхушечное, захватив¬

шее весьма незначительную часть общества. А кроме

того, выхолащивая классовое содержание разных этапов

освободительного движения, «буржуазные авторы полу¬

чали «теоретическую» возможность для проведения все¬

возможных выгодных им аналогий. Не случайно в лите¬

ратуре этого времени широчайшее распространение по¬

лучили поиски и «открытия» теоретических и идейных

корней большевизма в революционном народничестве,

включая утверждения о сходстве идейно-политических

позиций В. И. Ленина и С. Г. Нечаева.
Американский историк М. Правдин, автор книги о

Нечаеве, обосновывал актуальность своей работы как

раз тем, что большевики якобы в большей степени были

учениками Нечаева, чем Маркса 6!.
Некоторые авторы продолжали упорно доказывать

идейное родство большевизма с русским якобинством,

с учением П. Н. Ткачева. По мнению Г. Кона, экстре¬

мистские теории анархиста М. А. Бакунина имели не

меньшее влияние на возникновение ленинизма, чем не¬
34

чаевские или ткачевские доктрины. Между К. Марксом

и В. И. Лениным, «дополняет» его Д. Ходжес, были

по меньшей мере три революционные фигуры — Баку¬

нин, Ткачев и Нечаев62. С. Утехин в статье под претен¬

циозным названием «Кто учил Ленина?» утверждал, что

революционное учение о партии большевики позаимст¬

вовали у Н. П. Огарева63. Кажущаяся пестрота всех

этих параллелей не могла затушевать общей цели бур¬

жуазных историков — извратить характер и содержание

социалистической революции в России. Наибольшее

распространение получили попытки отождествить лени¬

низм с бланкизмом, смоделировать особую «антидемо¬

кратическую линию» в русском революционном дви¬

жении.
Надо заметить, что научные достоинства такой ли¬

тературы были настолько низкими, что это беспокоило

даже самих буржуазных историков. В историографиче¬

ской статье белоэмигранта В. Варламова с сожалением

отмечалось, что в западной литературе стали «аксиома¬

тичными»— а на деле явно легковесными — утвержде¬

ния, что только худшие стороны якобинства, анархизма

и нечаевщины были усвоены идеологией большевиков64.
Нередки, впрочем, были и попытки противопоставле¬

ния демократических тенденций в народничестве «во¬

люнтаризму» и «элитизму» большевиков. В оценке, на¬

пример, Г. Коула народничество выглядит гораздо бо¬

лее «гуманным» течением революционной мысли, чем

марксизм 65. А по мнению А. Менделя, Н. К. Михайлов¬

ский уже во время своих споров с марксистами «ясно

понял зловещее содержание их доктрин за десятилетия

до того, как они воплотились в современных тотали¬

тарных системах»66.
Обилие всех этих спекулятивных сопоставлений или

противопоставлений свидетельствовало одновременно о

политической заданности подобных писаний и о чрез¬

вычайно слабой научной разработанности проблем исто¬

рии русского народничества в трудах буржуазных исто¬

риков, созданных в годы «холодной войны». В боль¬

шинстве общих курсов истории России разночинский

период излагался до крайности схематично, с грубыми

ошибками. Так, в обширной работе М. Флоринского

народничество рисовалось как весьма аморфное течение

русской общественной мысли, возникшее в середине

XIX в., а впоследствии впитавшее в себя самые разно¬
2*
35

образные и противоречивые теории. Сведя народниче¬

ское мировоззрение к пестрой гамме идей, автор даже

не пытался определить его объективное содержание,

зато счел необходимым заявить о несостоятельности

марксистско-ленинской оценки русского крестьянского

социализма 67.
Крайне поверхностно изложена история деятель¬

ности революционных народников в общих курсах
С.	Харкейва, М. Рэна, У. Уолша и др., вышедших в 50-х

годах.
Типичной для периода «холодной войны» была и

книга американского историка А. Ярмолинского «Путь

к революции», в значительной своей части посвященная

истории революционного народничества. Написанная в

духе буржуазного презентизма, книга Ярмолинского

изобилует антисоветскими выпадами, абсурдными ана¬

логиями. Движение революционных народников рисует¬

ся автором как вспышка наивного энтузиазма русской

незрелой радикальной молодежи, не сумевшей крити¬

чески оценить западные идейные влияния 68.
Очевидная тенденциозность растущего потока бур¬

жуазной литературы по истории революционного дви¬

жения в России исключала возможность сколько-нибудь

достоверного отражения в ней объективной историче¬

ской реальности. Серьезного читателя такие писания

удовлетворить не могли. Против карикатурного изобра¬

жения русских революционеров возражал американский

профессор Дж. Биллингтон, давший весьма критическую

оценку работе А. Ярмолинского 69. В книге «Михайлов¬

ский и русское народничество» Дж. Биллингтон справед¬

ливо отмечает упрощенные представления о революци¬

онном народничестве как о простом отражении дея¬

тельности разных фракций русских эмигрантов, призы¬

вает к более тщательному изучению причин и законо¬

мерностей этого движения. В его книге имеется ряд

интересных наблюдений о месте Н. К. Михайловского

в общественной жизни России 70—80-х годов XIX в.

Тем не менее общая концепция Биллингтона своим ост¬

рием направлена против марксистско-ленинской исто¬

риографии народничества 70.
Несмотря на то что к концу 50-х годов в Англии и

США накопилось достаточно солидное число работ по

истории России и русской революции, говорить о серь¬

езных научных достижениях буржуазной историографии
36

не приходится. Коренной порок подавляющей массы

этой литературы заключается в ее явном антикоммуниз¬

ме, в подчинении интересов научного исследования по¬

литическим целям реакционных, антисоветских кругов.

Подводя итоги развитию исследований истории России

в США, американский историк Г. Фишер признал субъ¬

ективизм и однобокость большинства трудов. Полити¬

ческие процессы, происходившие в России, писал

Фишер, зачастую анализировались без всякой связи с

социально-экономическими факторами, являющимися су¬

щественными элементами жизни нации71. Все это соот¬

ветствовало общему уровню развития западной буржу¬

азной исторической науки, в которой господствовало

неоидеалистическое направление, открывавшее возмож¬

ности для крайне субъективистских выводов. В эти го¬

ды, замечает В. Л. Мальков, сложилась обстановка,

«способствовавшая тому, что историк в исследовании

руководствовался прежде всего своей интуицией, этиче¬

скими принципами, а также политическими симпатия¬

ми и антипатиями»72.
В годы «холодной войны» тон в западном буржуаз¬

ном россиеведении задавали американские авторы.

Число работ, публикуемых в Англии, заметно уступает

в эти годы американским изданиям. На английской

историографии «холодная война» сказалась несколько

в меньшей степени, чем в США, хотя и здесь не было

недостатка в работах с явным привкусом антисоветиз¬

ма. Известны, например, труды Л. Шапиро, немало по¬

заимствовавшего из теоретического багажа русских

меньшевиков 73.
Лидером английских исследователей истории России

в те годы по праву считался Э. X. Карр. В его работах,

замечает Р. Шлезингер, делается попытка отразить

историю так, как она развивалась, без каких-либо тео¬

ретических предубеждений74. Декларируя отказ от ка¬

кой-либо партийности в исторических исследованиях,

Карр в сущности следовал традициям буржуазного объ¬

ективизма. С таких позиций написана, в частности,

опубликованная в 1961 г. книга Карра о Бакунине75.
Вообще надо отметить, что и в условиях преоблада¬

ния реакционного направления с его бесчисленными

фальсификациями и грубой клеветой в адрес русской

революции в западной историографии появлялись рабо¬

ты, в которых содержался реалистический подход к
.37

изучению революционного прошлого нашей страны.

К их числу следует отнести исследования Е. Ламперта

о революционно-демократическом движении и револю¬

ционной мысли в России 60—70-х годов. Интересен

труд Дж. Майера «Знание и революция», раскрывающий

историю цюрихской колонии русской революционно-на¬

роднической эмиграции76; благоприятное впечатление

оставляет солидная работа Дж. Блюма о социально-эко¬

номическом положении русской пореформенной дерев¬

ни. Слабость западной историографии, замечает Блюм,

в фактическом игнорировании глубокой связи философ¬

ских и политических учений с условиями экономическо¬

го развития России 77.
Большой популярностью пользуется на Западе капи¬

тальное исследование о русском народничестве, напи¬

санное итальянским историком Ф. Вентури, впервые

опубликованное в Италии в 1952 г. Объем привлечен¬

ного материала, весьма скрупулезный анализ идейной

жизни и практической деятельности русского народни¬

чества выгодно отличают этот труд от других работ на

данную тему. Работа Вентури оказала несомненное

воздействие на англо-американскую историографию на¬

родничества. В 1960 г. она была переведена на англий¬

ский язык78. Однако и книга Вентури не выходит за

рамки буржуазной историографии. Русское революци¬

онное движение автор оценивает с традиционных пози¬

ций буржуазного либерализма, свои методологические

принципы он открыто противопоставляет марксистско-

ленинской исторической концепции. Вентури не видит

классовой обусловленности и глубоко демократических

истоков освободительного движения в России. Револю¬

ционное народничество в его трактовке — это прежде

всего интеллигентское движение79. Кроме того, англий¬

ское издание работы Вентури сопровождается тенден¬

циозным предисловием И. Берлина, да и в самой книге

усилены отрицательные оценки советской историо¬

графии.
Таким образом, в 50-х годах интерес к русскому

революционному народничеству обозначился в англо-

американской историографии достаточно определенно.

Но в большинстве случаев этот интерес был вызван

стремлением буржуазных авторов обосновать свою кон¬

цепцию русской революции, искажающую природу, со¬

держание и характер Великого Октября,
38

Самостоятельной областью исторических исследова¬

ний в Англии и США русское революционное народ¬

ничество стало лишь в последние 15—20 лет.
В настоящее время освещению идеологии и практи¬

ческой деятельности революционных народников уде¬

ляется постоянное внимание в многочисленных об¬

щих курсах истории России. В трудах Г. Эллисона,

Д. Кларксона, Н. Рязановского, X. Ситон-Уотсона и

других борьба разночинцев характеризуется как один

из начальных этапов освободительного движения в

России.
Быстрыми темпами растет число монографий и дру¬

гих специальных исследований, затрагивающих разные

аспекты истории России 60—70-х годов XIX в. Все более

заметное место проблемы народничества занимают на

страницах журналов, специализирующихся по славяно¬

ведению и россиеведению *. Народничеству было уде¬

лено внимание и на ряде представительных конферен¬

ций западных славистов и «специалистов» по истории

России. Так, в 1958 г. Русский исследовательский центр

Гарвардского университета организовал симпозиум по

вопросам социально-политической трансформации Рос¬

сии со времени отмены крепостного права. В докладах

Л. Хаймсона, Дж. Бархурна, Р. Такера и др. затраги¬

вались проблемы социальных истоков революционно-

демократического движения в России, содержания и

значения революционной борьбы в общественной жизни

страны 80. В 1963 г. на конференции в Бостоне доклад¬

чики попытались выяснить соотношение между револю¬

ционно-народническим и либеральным течениями рус¬

ского общественного движения, чтобы доказать наличие

реальных условий для «мирной модернизации» стра¬

ны81. В декабре 1966 г. в Стэнфордском университете

США проходила конференция по проблеме «Крестьянст¬

во в России XIX века». На конференции обсуждались

вопросы экономического и политического положения

русского крестьянства, его культурного уровня и соци¬

альной психологии. Большое внимание уделялось и

причинам особой заинтересованности русской радикаль¬

ной интеллигенции в судьбах крестьянства82.
*	Ведущее место среди них занимают «Славянское обозрение»

(“Slavic Review”), «Русское обозрение» (“Russian Review”), «Аме¬

риканское славянское и восточноевропейское обозрение» (“The Ame¬

rican Slavic and East European Review”).
39

Свидетельством растущего на Западе интереса к

истории народничества и близких к нему течений об¬

щественной мысли явился созыв в 1967 г. в Лондоне

специального симпозиума буржуазных исследователей

данной проблематики. Организованная по инициативе

Лондонской школы экономики и политической науки

конференция обсудила широкий круг вопросов: о соци¬

альных корнях народнических движений, о националь¬

ных разновидностях «популизма», о его современных

проявлениях и т. д.83
В современной англо-американской литературе на¬

ходят отражение важнейшие проблемы истории рус¬

ского революционного народничества. Однако основной

упор англо-американские историки делают на освеще¬

ние социальной природы народничества, на анализ

идейной жизни русских революционеров-разночинцев и

на выяснение исторической роли их борьбы. Слабее

интерес к вопросам революционной практики. Пожа¬

луй, только «хождение в народ» 1874 г. и деятельность

«Народной воли» освещены более или менее под¬

робно.
При определении истоков народничества внимание

западных историков акцентируется на особенностях раз¬

вития России как «отсталой», «полуазиатской» страны,

вынужденной в середине XIX в. предпринимать усилия

для своей «модернизации». В работах М. Малиа,

М. Рэфа, X. Ситон-Уотсона и др. центральное место

отводится характеристике русской интеллигенции, при¬

чем последняя понимается как социальный слой, порож¬

денный интеллектуальной «вестернизацией» страны.

В особом положении интеллигенции англо-американ¬

ские исследователи видят ключ к решению проблемы

истоков русской революции. Демократический идеал,

утверждает, например, М. Малиа, возник в России в

результате деятельности относительно привилегирован¬

ных, но оппозиционно настроенных личностей, которые

из своего собственного духовного мира вывели идеаль¬

ное представление о будущих социальных отношениях

всего человечества. По собственному признанию М. Ма¬

лиа, именно это положение является определяющим в

его обширном исследовании о Герцене как родоначаль¬

нике крестьянского общинного социализма. Автор счел

нужным подчеркнуть свое несогласие с подходом

Ф. Вентури, представлявшего всю народническую идео¬
40

логию, включая учение А. И. Герцена, как отражение

социальных и политических условий Европы и России,

и в особенности тяжелого положения русского кресть¬

янина 84. Полностью солидарен с М. Малиа в опреде¬

лении назначения своего труда о русской революцион¬

ной интеллигенции Ф. Помпер85. Ближайшие же при¬

чины революционно-народнического движения эти ав¬

торы усматривают в особенностях политической жизни

России после реформы 1861 г. Условия социально-эко¬

номического развития, как правило, либо вовсе игно¬

рируются, либо — в лучшем случае — им придается зна¬

чение одного из ряда факторов, повлиявших на рост

революционной активности интеллигенции.
С таких позиций написан и недавний труд Д. Броу¬

эра о русских «нигилистах». Автор энергично подчерки¬

вает, что корни русского революционного движения сле¬

дует искать прежде всего в особенностях системы

просвещения, сложившейся в стране после отмены кре¬

постного права. Изучение социально-экономических про¬

тиворечий эпохи, классового содержания тех или иных

доктрин представляется ему ненужным теоретизировани¬

ем, мешающим понять своеобразие российской истории.

При этом Броуэр стремится преодолеть «методологиче¬

скую ограниченность» советской историографии. «Совет¬

ские исследователи,— пишет он,— ищут объяснение

подъема радикального движения (в пореформенную

эпоху.— М. К.) в учении Карла Маркса, а не в уни¬

кальных социальных силах в самой России»86. У рус¬

ской революции, по мнению Броуэра, лишь местные,

так сказать, домашние причины.
Повышенный интерес англо-американские историки

проявляют к народнической идеологии. Именно в идей¬

ной жизни русской интеллигенции современные запад¬

ные идеалисты пытаются найти объяснение характера

революционно-демократического движения. В США и

Англии вышло немало работ о А. И. Герцене и

Н. Г. Чернышевском, об идеологах русского народни¬

чества— ,М. А. Бакунине, П. Л. Лаврове, П. Н. Тка¬

чеве, Н. К. Михайловском. Как правило, буржуазные

авторы пытаются доказать ведущую роль того или ино¬

го теоретика в развитии отдельных народнических на¬

правлений. При этом в большинстве случаев не учиты¬

вается внутренняя эволюция революционной демократии

в России, мировоззрение того или иного теоретика ана¬
41

лизируется в отрыве от объективных условий его фор¬

мирования.
Оценивая идеологию русского революционного на¬

родничества, англо-американские историки стремятся

принизить значение материалистической традиции, отри¬

цают ее выдающуюся роль в развитии прогрессивной

мысли. По-прежнему весьма заметное влияние на англо-

американскую историографию оказывают концепции

русских реакционных философов-эмигрантов Н. Лосско-

го, В. Зеньковского, Н. Бердяева. Влияние этих «теоре¬

тиков» сказалось, в частности, в многотомном амери¬

канском издании «Русская философия», ряд глав кото¬

рой посвяшен революционно-демократической мысли87.

Многие авторы ищут истоки народнических идей в об¬

ласти иррационального, в мятущейся психике интелли¬

гентов. Психологической неустойчивостью русской ин¬

теллигенции объясняет, например, Р. Уортмен возник¬

новение, расцвет и упадок народничества 88. Весьма по¬

казательным примером «психологического» объяснения

освободительного движения в России могут служить

взгляды эмигранта Д. Вернадского. Слабое здоровье

русских студентов, писал он, являясь следствием недо¬

статочного питания и отсутствия физических упражне¬

ний, «имело пагубное влияние на их психику». Оно вы¬

разилось, замечает Вернадский, в нездоровом стремле¬

нии русских революционеров к радикальному разреше¬

нию всех социальных вопросов, хотя объективных пред¬

посылок для этого в России не было89.
С таким психологизмом тесно смыкается откровен¬

ный агностицизм и даже мистицизм, свойственный неко¬

торым реакционным историкам. Курьезное впечатление

производит книга американского профессора М. Чер¬

нявского «Царь и народ. Очерки русских мифов». При¬

чины революционного народничества автор усмотрел в

загадочной борьбе «мифов», или имманентно присущих

русской психике особых представлений — «мифа наро¬

да» и «мифа правителя». Автор пытается убедить чи¬

тателя в вечном антагонизме этих «мифов», выразив¬

шемся и в том, что, «несмотря на все свои добрые дела,

Александр II был убит революционерами 1 марта

1881 г.»90
Ряд западных авторов (Дж. Биллингтон, И- Берлин)

основы народнического мировоззрения отыскивают в

традициях православия, наложивших якобы неизглади¬
42

мый отпечаток на революционные и даже атеистические

идеи русской интеллигенции.
Пристальное внимание английские и американские

историки уделяют выяснению исторической роли народ¬

ничества. В многочисленных работах Р. Пайпса, Р. Дэ¬

ниэлса, С. Утехина, Р. Хингли, Е. Ламперта и др. пред¬

принимается попытка выяснить, с одной стороны, зна¬

чение борьбы народников в жизни пореформенной Рос¬

сии, а с другой — воздействие народничества 70-х годов

на все последующее революционное движение. Нужно

иметь в виду, что именно в оценке исторического зна¬

чения революционного народничества наиболее выпукло

проявляется неоднородность современной буржуазной

историографии, которая представляет собой весьма

сложное сочетание различных тенденций и направле¬

ний. В зависимости от политических убеждений того

или иного историка, от понимания им сущности общест¬

венного прогресса и задач истории как науки, от про¬

фессионального уровня проводимого исследования вы¬

деляются три основных направления, которым следуют

современные буржуазные авторы.
Первое представлено исследователями, оценивающи¬

ми революционное движение с откровенных реакцион¬

но-консервативных позиций. Революционное народни¬

чество, как и революционное движение в целом, в их

трактовке имело сугубо отрицательное значение и яв¬

лялось главной помехой прогрессивному развитию Рос-

сии. «Возникновение революционного движения,— заяв¬

ляет М. Флоринский,— вполне можно расценивать как

самое зловещее последствие эпохи великих реформ»91.

В работах этого направления революционное народни¬

чество характеризуется как исключительно разруши¬

тельное течение. Народники 70-х годов, клеветнически

утверждает Н. Чировский,— это «маньяки, охваченные

идеей разрушения», принципиальные сторонники наси¬

лия, заговоров и террора92. Гротескное изображение

революционного народничества дает в ряде своих работ

Р. Хингли. Читая его сочинения, приходится только

удивляться живучести полицейских версий революцион¬

но-демократического движения. Именуя революционеров

нигилистами, Хингли категорически отвергает какое-

либо рациональное начало в их программах. Дух безу¬

держного отрицания, уверяет Хингли, проявившийся

поначалу в моде и манерах «нигилистов», перерос затем
43

в революционный терроризм, достигший кульминации в

убийстве самодержца. По мнению Хингли, не разум, а

мистическая экзальтация направляла деятельность на¬

родовольцев — жестоких политических заговорщиков 93.
Такую же позицию в сущности отстаивал на

XIII Московском международном конгрессе историче¬

ских наук известный «советолог» и антикоммунист

Р. Пайпс. В докладе о русском консерватизме второй

половины XIX в. он трактовал нигилизм как колыбель

революционного движения, как извращенную россий¬

скую разновидность западноевропейского позити¬

визма 94.
Все работы реакционно-консервативного направле¬

ния отличают поразительно невежественное отношение

к источникам, явная тенденциозность и далекое от на¬

уки манипулирование произвольными аналогиями. Их

публикация — яркое подтверждение полного расхожде¬

ния классовых интересов современной реакционной бур¬

жуазии с задачами объективного научного познания.
Нельзя, конечно, сказать, что все авторы указанного

направления плохо знают факты. Некоторые из них

проявляют достаточно широкую осведомленность о пред¬

мете своих изысканий. Но политическая предвзятость,

открытая вражда к идеям революции и социализма

приводят к тому, что эти историки теряют даже види¬

мость объективности и путем произвольного подбора и,

мягко говоря, субъективной интерпретации фактов соз¬

дают явно искаженную картину. Для примера укажем

на пронизанную духом антикоммунизма книгу Т. Са-

муэли «Русская традиция» 95. Стремясь во что бы то ни

стало доказать антидемократический, элитарный харак¬

тер социалистической революции в России, автор глав¬

ное место в своем труде отвел характеристике интелли¬

генции. Характеристика эта вышла настолько тенден¬

циозной, что даже американский журнал «Russian Revi¬

ew» отметил излишнее старание автора представить

русских революционеров как фанатиков, одержимых

социальными утопиями и жаждой полного разрушения

современного им общества96.
В условиях острой идеологической борьбы, на фоне

больших успехов в изучении народничества, достигну¬

тых советской исторической наукой, слабости реакцион-

но-консервативного направления становятся все более

очевидными. Поэтому в современной англо-американ¬
44

ской историографии значительно шире представлено

направление, признающее историческую необходимость

ликвидации в России феодально-монархического режи¬

ма и его пережитков, но путем не революционно-демо¬

кратической ломки, а либеральной «модернизации»

страны. С точки зрения этого направления царское пра¬

вительство не могло успешно провести нужных реформ

в силу своего несоответствия нормам «свободного», т. е.

буржуазного, развития. Но для этой группы авторов

абсолютно неприемлема и программа революционной

демократии, которая трактуется как чуждая интересам

народных масс, по меньшей мере неуместная и объек¬

тивно вредившая делу «разумной» либерализации Рос¬

сии. Неразвитость общественной жизни страны, замеча¬

ет, например, Ф. Гросс, приводила к тому, что духовная

жизнь революционной интеллигенции выливалась в раз¬

работку «за стаканом чая» совершенно фантастических

планов97. Как мечтателей, не понимающих реальных

задач своего времени, характеризуют революционеров-

народников Б. Самнер, Ф. Помпер, Р. Хейр и др. В ра¬

ботах этих авторов настойчиво проводится мысль об

объективно отрицательном значении революционного

движения в России, ставшего якобы главным препятст¬

вием подлинно прогрессивному, умеренно реформист¬

скому ее развитию. Учитывая тот факт, что на специ¬

фику отмеченного направления решающее воздействие

оказывают революционные процессы современности, его

можно определить как либерально-консервативное.
Сравнительная популярность этого направления

англо-американской историографии народничества обу¬

словлена его определенным «удобством» для идеологов

современной буржуазии, классовым интересам которой

не может соответствовать явная защита очевидной ре¬

акционности внутренней политики царизма. Последова¬

тели либерально-консервативного направления осужда¬

ют примитивизм открытых антисоветчиков, не способ¬

ных на сколько-нибудь эффективную борьбу с советской

исторической наукой. Было бы ошибкой, пишут авторы

«Русской философии», «рассматривать интеллектуаль¬

ных лидеров нигилизма как бом'бистов-разрушителей,

лишенных положительных идеалов»98. Критическому

пересмотру подверглись многие теоретические посылки,

свойственные буржуазной литературе периода «холодной

войны». Бесперспективность откровенно реакционной по¬
45

зиции заставляет отдельных буржуазных авторов пере¬

сматривать свои историографические позиции, делать

их более гибкими. В качестве примера можно указать

на вышедшую в 1967 г. солидную работу профессора

X. Ситон-Уотсона «Российская империя. 1801—1917 гг.».

В отличие от его же более ранних работ этот труд не

содержит прямых антисоветских выпадов, характери¬

стика революционного движения дается в сдержанных

тонах, в стиле «беспристрастного» повествования".
Историки либерально-консервативного направления

вообще любят говорить о своей научной нейтральности.

Однако за фасадом мнимой объективности скрывается

вполне очевидная цель, сближающая оба отмеченных

направления, — доказать безусловный вред революцион¬

ного движения для общественно-политического развития

России. Не случайно в работах этого направления

сплошь и рядом встречаются рассуждения о «чудовищ¬

ности» средств революционеров, о том, что они погуби¬

ли первые ростки русского конституционализма и т. п.
Третье, либерально-объективистское, направление

включает в себя наиболее серьезных исследователей.

Историки этого направления отказываются от кон¬

струирования произвольных схем и оценок, а так¬

же от недобросовестного и тенденциозного отно¬

шения к источникам. Следует подчеркнуть взаимо¬

влияние относительной прогрессивности того или иного

буржуазного автора с исследовательским уровнем его

работ.
Исходные положения либерально-объективистской

концепции — осуждение самодержавного строя России

и признание за революционной демократией силы, спо¬

собствовавшей прогрессу страны. Продолжая традиции

Д. Кеннана и Д. Перриса, некоторые современные исто¬

рики Запада предпринимают попытки реалистического

освещения деятельности русских революционных народ¬

ников.
Ряд работ сторонников либерально-объективистского

направления (Ф. Вентури, Е. Ламперта, Э. Карра и др.)

играет заметную роль в развитии современных бур¬

жуазных исследований народничества. С последо¬

вательным обоснованием прогрессивного характера

борьбы революционного народничества выступил

Е. Ламперт. В исследовании «Сыновья против

отцов» он справедливо утверждает, что половин¬
46

чатый реформизм не мог избавить Россию от ко¬

ренных пороков ее политического и экономическо¬

го строя, «так как в конечном счете совершенно невоз¬

можно либерализировать или модернизировать само¬

державие, не разрушая его основ». Принижать значение

революционного народничества — значит, по мнению ав¬

тора, отрицать развитие классовой борьбы в капитали¬

стической России. Не программы революционеров, а

правительственная политика, отмечает Ламперт, носила

иллюзорный характер. Народников 70-х годов он назы¬

вает «совестью России» 10°. Ламперт достаточно хорошо

знаком с советской историографией, признает ее несом¬

ненные достижения в разработке проблем истории на¬

родничества. Вместе с тем он резко отрицательно отзы¬

вается о реакционных писаниях вроде известной

«Хроники» жандармского генерала Н. И. Шебеко и

контрреволюционного сборника «Вехи».
Конечно, знакомство с советской историографией еще

не означает согласия с ее основными теоретическими и

методологическими позициями. Но добросовестное отно¬

шение к предмету исследования, к литературе и источ¬

никам заставляет историков либерально-объективист¬

ского направления вести соперничество с советской нау¬

кой на уровне академических научных изысканий. А это

в свою очередь объективно приводит их к отказу от

наиболее одиозных традиций буржуазной историографии.
Интересное исследование о П. А. Кропоткине опуб¬

ликовал М. Миллер. Автор изучил обширный докумен¬

тальный материал, в том числе и хранящийся в архивах.

В книге обстоятельно изложена история участия

П. А. Кропоткина в движении революционного народ¬

ничества, раскрыта его деятельность как одного из ру¬

ководителей Большого общества пропаганды. М. Мил-,

лер подчеркнул, что активность оппозиционной молоде¬

жи опиралась на широко распространившееся после

реформы 1861 г. недовольство крестьян, выступавших

против грабительских условий «освобождения»101.
Нельзя, однако, не отметить и серьезные недостатки

работ авторов этого направления. Прежде всего в них

не раскрывается классовый смысл и, следовательно, не

устанавливаются конкретные социальные границы про¬

грессивности того пути развития России, за который бо¬

ролись революционные народники. Буржуазные истори¬

ки предпочитают говорить о так называемом общечело¬
47

веческом, а не о классовом содержании общественного

прогресса. В данном случае они следуют за народниче¬

ской утопической концепцией освободительного движе¬

ния.
Кроме того, историки либерально-объективистского

направления, как и все представители буржуазной исто¬

риографии, считают народничество этапом самостоя¬

тельной оппозиционной активности интеллигенции, неиз¬

бежно умаляя его значение как фактора общественного

развития России. Р. Уортмен, например, отмечая про¬

грессивность народнических требований, пишет, что,

сознающие свою неспособность действовать в одиночку,

народники-интеллигенты «сделали крестьянство инстру¬

ментом для реализации своих надежд» 102. При этом

интеллигенция в глазах буржуазных историков зачастую

рассматривается как носитель западных идей, и, следо¬

вательно, содержание прогрессивности революционной

демократии искажается, сводится к борьбе за «вестерни¬

зацию» России.
Историков либерально-объективистского направле¬

ния можно назвать прогрессивными, имея в виду общее

состояние современной буржуазной историографии. Но

их прогрессивность относительна и весьма ограниченна.

Буржуазный ученый в силу своей классовой позиции

не может признать решающего значения революционной

борьбы в общественном развитии, в прогрессе антагони¬

стического общества. Следование либерально-объекти¬

вистскому направлению не снимает коренного противо¬

речия между буржуазной и марксистской историогра¬

фиями в оценке революционного народничества. Для

первой — это проявление интеллигентской оппозицион¬

ности, с точки зрения второй — это прежде всего систе¬

ма взглядов крестьянской демократии, объективно от-

‘стаивавшая в условиях пореформенной России «амери¬

канский» путь развития капитализма.
Говоря о быстром росте англо-американской историо¬

графии революционного народничества, нельзя не заме¬

тить, что источниковая база подавляющего большинст¬

ва работ остается весьма узкой. Правда, в разные годы

на Западе были опубликованы мемуары ряда видных

деятелей революционного народничества — П. А. Кро¬

поткина, С. М. Степняка-Кравчинского, Е. К. Брешко-

Брешковской, В. К. Дебагория-Мокриевича. Кроме то¬

го, в некоторых западноевропейских библиотеках и архи¬
48

вах отложились материалы русской революционной эми¬

грации. Часть из них была введена в научный оборот

западной исторической литературой. Заслуживает, в

частности, внимания публикация материалов по истории

журнала «Вперед!», осуществленная Б. Сапиром 103.
Этим же исследователем издано весьма ценное двух¬

томное собрание архивных документов о П. Л. Лаврове,

выявленных в амстердамском Международном институ¬

те социальной истории 104. В Амстердаме же осуществ¬

ляется и многотомное издание «Архивы Бакунина».

Однако в целом англо-американская историческая ли¬

тература ни по количеству, ни по качеству используемых

источников не выдерживает сравнения с отечественной

историографией революционного народничества.
В последние годы на английском языке был издан

ряд документальных сборников, в которых содержатся

определенные материалы по истории русского револю¬

ционного народничества, но составлены эти сборники

весьма тенденциозно, с грубыми искажениями. Основ¬

ная цель составителей заключалась в попытке проиллю¬

стрировать некоторые историографические буржуазные

концепции: о полной противоположности исторических

судеб России и Запада, об особом «экстремизме» рус¬

ской общественной мысли и т. д. 105
Субъективно-идеалистическая методология буржуаз¬

ной историографии, определяющая характер всех ее

основных концепций, проявляется и в отборе изучаемых

фактов, в произвольном выборе предмета исследования.

Ф. Гросс, например, темой своей монографии избрал

отношение русских революционеров разных поколений

к одной проблеме — проблеме захвата власти. Всех

русских революционеров автор делит на два принци¬

пиально различных лагеря: на «демократов», под кото¬

рыми он понимает противников революционного насилия,

и «якобинцев». К последним он отнес С. Г. Нечаева,

П. Н. Ткачева, народовольцев, большевиков 106. Произ¬

вольно комбинируя и сопоставляя внешние признаки

совершенно разных явлений, автор получает схему, от¬

вечающую его классовым симпатиям, но не имеющую

ничего общего с научным исследованием.
Пример Ф. Гросса далеко не единичен. В 1966 г. в

Лондоне была опубликована книга Р. Сета «Русские

террористы». Автор считает себя последователем мень¬

шевистской концепции Ф. Дана, объяснявшего происхож¬
49

дение русской революции особенностями возникновения

и социального облика радикальной интеллигенции. Пред¬

метом своего исследования Р. Сет избирает террори¬

стическое направление «интеллигентской революцион¬

ности», включая в него деятелей разных эпох — от

Д. В. Каракозова до Марии Спиридоновой 107. Объеди¬

няя всех русских террористов в единое политическое те¬

чение, автор абстрагируется от исторической обусловлен¬

ности и социальной значимости изучаемых явлений.
Характерный для буржуазной историографии поиск

«оригинальных», а на деле совершенно беспочвенных

сюжетов преследует весьма прозаическую цель — изоб¬

разить революционное движение не таким, каким оно

было в действительности, а таким, каким хотелось бы

его видеть современным противникам.
Отсутствие строгих научных исследовательских кри¬

териев, обилие тенденциозных аналогий иедут буржуаз¬

ных авторов к отказу от принципа историзма, к извра¬

щенному и произвольному истолкованию революционно¬

го прошлого нашей страны. Низкий научный уровень

выпускаемой в Англии и США литературы по истории

народничества, ее неспособность решить сложные теоре¬

тические вопросы темы признают сами буржуазные исто¬

рики. Хотя работы западных авторов, пишет, например,

Ф. Помпер, и «более ценны, чем советские исследова¬

ния, но они страдают от, вероятно, непреодолимых ме¬

тодологических затруднений» 108.
Автор и не догадывается, что «ценности», обнару¬

женные им в буржуазной историографии, и ее же мето¬

дологические трудности неразрывно связаны и взаим¬

но обусловлены. Ведь ценным ему представляется

принципиальный отказ от выявления глубоких законо¬

мерностей в историческом процессе, от применения

объективных классовых критериев в оценке исследуе¬

мых социальных процессов. Этот отказ как раз и ведет

к субъективизму буржуазной историографии, к ее,

мягко говоря, «методологическим затруднениям».
При всем том англо-американская историография

русского революционного народничества представляет

собой активно действующее направление западной исто¬

рической науки, неразрывно связанное с идеологией и

политикой современной буржуазии.
50

Глава	ИНТЕРПРЕТАЦИЯ БУРЖУАЗНОЙ
вторая	ИСТОРИОГРАФИЕЙ
СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ

И ПРИЧИН ДВИЖЕНИЯ

РЕВОЛЮЦИОННОГО

НАРОДНИЧЕСТВА
Г лубокие социально-экономические и

политические противоречия, сопровождавшие вступле¬

ние России в стадию капиталистического развития,

обусловили объективную необходимость демократиче¬

ских преобразований, решительной ликвидации сохра¬

нившихся после реформы 1861 г. элементов феодализ¬

ма, являвшихся гигантским тормозом общественного

прогресса. Главным деятелем революционного движения

этой эпохи выступает разночинная интеллигенция, бо¬

ровшаяся за коренные интересы трудящихся масс, мно¬

гомиллионного российского крестьянства в первую оче¬

редь. Идеологией, соответствующей точке зрения разно¬

чинца, становится народничество, теория крестьянского

общинного социализма 1.
В английской и американской буржуазной историче¬

ской литературе проблема истоков русского револю¬

ционного народничества занимает одно из ведущих

мест. Большой интерес, проявляемый к данной проблеме,

нельзя назвать случайным, поскольку от ее решения

зависит выяснение глубинных причин и социального

смысла народничества. Но идеологов буржуазии инте¬

ресует главным образом не научный аспект этого вопро¬

са. Характеристику социальной природы, причин и осо¬

бенностей народничества 60—70-х годов XIX в. они стре¬

мятся распространить на русских революционеров всех

последующих этапов, вплоть до большевизма.
Краеугольным камнем буржуазной русистики

является тезис об исключительно интеллигентском ха¬

рактере русского революционного движения, «старого»

народничества в том числе. Например, Дж. Уолкин

прямо заявляет, что причиной революционного движе¬

ния в России следует считать появление на историче¬

ской арене в XIX в., «впервые в русской истории, клас¬
51

са, занятого интеллектуальными профессиями»2. «Рус¬

ская интеллегенция — творец революционного государст¬

ва» * — так претенциозно называет свою книгу С. Томп¬

кинс. В период с 1855 по 1917 г., утверждает он, наи¬

более значительным явлением в России следует считать

«рост класса, получившего название «интеллигенция»,

который и был ответственным за различные фазы рево¬

люционного движения» 3. По мнению известного в США

исследователя русской общественной мысли М. Малиа,

революционное движение в России «на его различных

этапах не было ни «буржуазным», ни «пролетарским»,

ни тем более крестьянским; по существу оно было толь¬

ко интеллигентским» 4.
Современные буржуазные авторы в данном случае

вполне разделяют мнение бывшего веховца Н. А. Бер¬

дяева, уверявшего, что для уяснения истоков и характе¬

ра русской революции «нужно понять этот особый фе¬

номен, который в России называют «интеллигенцией»»5.

Поэтому вопрос о коренных причинах возникновения

революционного народничества для англо-американских

историков по существу тождествен проблеме происхож¬

дения и социальной роли русской интеллигенции.
Антинаучные концепции

происхождения

интеллигенции в России
Революционное народничество, как известно, действи¬

тельно возникло в среде русской интеллигенции. Уделяя

особое внимание этому факту, английские и американ¬

ские историки, как правило, начинают изложение исто¬

рии революционного движения в России с характери¬

стики того социального слоя, представители которого

повели напряженную борьбу с колоссальной машиной

полукрепостнического самодержавного государства.
Подавляющее большинство английских и американ¬

ских авторов сходится на том, что интеллигенция —

явление уникальное, либо специфически русское, либо
*	Как совершенно справедливо отмечает Г. И. Щетинина, основная

цель этого сочинения — «отвлечь внимание от социально-экономиче¬

ских предпосылок Октябрьской революции, доказать ее незаконо¬

мерность» (Щетинина Г. И. Указ. ст. — История СССР, 1970, № G,

с. 167).
52

характерное вообще для отставших в своем развитии

стран. Интеллигенция объявляется продуктом так назы¬

ваемого процесса вестернизации России, т. е. приобще¬

ния страны к западноевропейской, с точки зрения бур¬

жуазных идеологов, более высокой цивилизации. Интел¬

лигенция, утверждает Дж. Биллингтон, — это идейная

общность, возникшая в результате интеллектуальной

«вестернизации» привилегированных слоев русского об¬

щества 6. По мнению Ф. Рэнделла, интеллигент — это

европейски просвещенный человек в России, «которая в

основе своей оставалась все еще невестернизирован-

ной» 7. Рэнделл в данном случае целиком следует опре¬

делению, которое давал еще Б. Пейрс8.
Легко заметить, что для определения интеллигенции

буржуазные историки избирают идеалистический крите¬

рий принадлежности к особому культурному типу, от¬

личающемуся своеобразным мировоззрением. В середи¬

не XIX в., утверждает Д. Фишер, появилась интеллиген¬

ция как особая, сознающая самое себя группа 9. Этот

факт Дж. Биллингтон называет наиболее значительным

событием 60-х годов. В этот же период, пишет он, ин¬

теллигентами была создана доктрина народничества 10.

В весьма обширной специальной статье X. Боумена

утверждается, что в условиях царской России «те не¬

многие, кто сохранил способность к независимому мыш¬

лению, сплачивались все теснее в более или менее соз¬

нательное сообщество» и именно это сообщество полу¬

чает название «интеллигенция» и. При таком подходе

под интеллигенцией понимается категория людей,

объединенных исключительно по интеллектуальным или

нравственно-психологическим признакам. Причем пред¬

ставляется она как совершенно изолированная, не свя¬

занная ни с «верхами», ни с «низами» общества группа.

«Крестьяне, интеллигенция и бюрократия, — замечает

Ф. Гросс, — образовали различные исторические классы

в России того времени», являясь своеобразными пред¬

ставителями разных исторических эпох в русском поре¬

форменном обществе 12. Русская интеллигенция — это

класс над классами, подчеркивает Дж. Биллингтон13.
Такое или близкое к этому определение в целом свой¬

ственно английским и американским историкам всех

направлений и, бесспорно, является отражением прису¬

щей буржуазной исторической мысли идеалистической

методологии. Даже в весьма обстоятельных исследова¬
53

ниях Е. Ламперта утверждается, что интеллигенция —

это чисто идейная категория, хотя вопреки Биллингто-

ну автор и замечает, что она «не представляет собой

никакого общественного класса и поэтому не поддается

никакому единому социологическому определению» 14.

К числу наиболее интересных работ о русской интелли¬

генции принадлежит и статья М. Пушкина. Заслужи¬

вает внимания стремление английского исследователя

охарактеризовать интеллигенцию с учетом профессио¬

нальной занятости ее основных групп. Однако и этот

автор соглашается с ненаучным положением о том, что

необходимым атрибутом интеллигенции следует при¬

знать ее «идеологическую независимость» 15.
Как надклассовую социальную категорию характери¬

зует интеллигенцию М. Малиа. В статье «Что такое

интеллигенция?» из опубликованного в США сборника

«Русская интеллигенция» он стремится доказать, что

интеллигенты представляли собой группу людей, само-

изолировавшихся от остального общества и замкнув¬

шихся в области идей. Причем «настоящая» интеллиген¬

ция, как он полагает, возникла только при Николае I,

когда следующее после декабристов «поколение моло¬

дых дворянских идеалистов стало полностью чуждым

государству и осталось наедине со своими идеями, за¬

менившими им целый мир» 16. Заметим, что М. Малиа

испытывает сильнейшее влияние исторической концеп¬

ции М. М. Карповича. Сам Карпович под интеллиген¬

цией понимал «политически настроенную часть образо¬

ванного класса, находившуюся в оппозиции к прави¬

тельству», — в оппозиции, обусловленной ее особым

нравственным климатом и прозападным происхожде¬

нием 17.
При характеристике истоков русской революции бур¬

жуазным исследователям крайне важно показать имен¬

но отрешенность интеллигенции не только от прави¬

тельства, но и от всего русского общества. «Между ин¬

теллигенцией и народом протянулась огромная и в то

время непреодолимая пропасть» 18, — замечает Дж. Уол-

кин. Пропасть эта вызвана якобы крайней неразвито¬

стью русского общества, его полным духовным конт¬

растом по отношению к европейской культуре, носите¬

лями которой и объявляются интеллигенты. По мнению
В.	Франка, русская интеллигенция с момента своего

возникновения повисла в воздухе; ее существование
54

автор называет «своеобразным социологическим абсур¬

дом, так как ей недоставало как экономических, так и

социальных корней» 19.
Итак, социальное отщепенство, обусловленное осо¬

бым характером мировоззрения, якобы враждебного тра¬

дициям £усской общественной жизни, является в глазах

буржуазных авторов основным признаком интеллиген¬

ции. Здесь уместно отметить, что еще Ф. Дан, чьи мень¬

шевистские взгляды продолжают оказывать сильное

влияние на современное западное россиеведение, кате¬

горически заявлял, что даже наиболее образованные и

просвещенные люди, занятые сугубо интеллектуальным

трудом, стояли в стороне от интеллигенции, «если они

были по своему темпераменту консерваторами или реак¬

ционерами. В других странах нет выражения, родствен¬

ного русскому понятию «интеллигенция», не было и нет

подобного социального явления» 20. Смысл такого выво¬

да совершенно ясен: исключительное положение русской

интеллигенции должно доказать уникальный характер

революционного движения в России.
Если историки-марксисты видят коренные причины

революционного движения в противоречиях социально-

экономического развития России, то, с точки зрения бур¬

жуазных историков, они лежат в особенностях положе¬

ния и настроений интеллигенции. По мнению Помпера,

например, источник революционного мировоззрения

интеллигенции лежит в ее внутренних импульсивных

стремлениях к социальному идеалу и поэтому историк

должен находить «нечто более общее, чем взгляды,

свойственные отдельному классу общества» 21.
Существенное значение для определения природы ре¬

волюционного народничества имеет в глазах буржуаз¬

ных историков решение проблемы происхождения рус¬

ской интеллигенции. В соответствии с духом теории «ве¬

стернизации» (другое ее название — «теория модерни¬

зации») подавляющее большинство авторов признает

ее искусственным социальным организмом, возникшим в

результате действия внешних или субъективных факто¬

ров. Р. Дэниэлс, например, утверждает, что со времен

Петра I русские самодержцы, опираясь на опыт евро¬

пейского развития, искусственно вносили в варварскую

Россию элементы более высокой цивилизации. В числе

этих элементов были идеи европейского просветитель¬

ства, последователи которых и образовали первоначаль¬
55

ное ядро интеллигенции. Но, являясь носителями пере¬

довых идей европейской культуры, либеральных норм

политической жизни, интеллигенты стали добиваться

признания своей роли в общественной жизни страны,

подрывая тем самым принципы абсолютизма. Царизм,

разумеется, уступать не хотел. Более того, продолжает

Дэниэлс, события со времени французской революции

до восстания декабристов «заставили русскую монар¬

хию отвернуться от западной модели, но было уже

слишком поздно устранять критический фермент в сре¬

де родившейся интеллигенции»22.
Еще в 1955 г. в книге об истоках большевизма аме¬

риканский историк JI. Хаймсон категорически утверж¬

дал, что интеллигенция — «уникальная общественная

группа в интеллектуальной истории Европы» — возникла

как результат вестернизаторской политики русских ца¬

рей. Сначала немногие дворяне, а затем выходцы из

других социальных слоев «бросились в новый, волную¬

щий, утонченный мир — мир абстрактных идей» 23. Про¬

дуктом «действий, предпринимаемых русскими правите¬

лями для того, чтобы поставить Россию на равную ногу

с европейскими державами» называет интеллигенцию

Ф. Помпер 24.
Естественно, что при таком подходе кристаллизация

сугубо «интеллигентских» качеств русских интеллек¬

туалов ставится буржуазными историками в прямую за¬

висимость от степени проникновения в Россию западных

.идей. Д. Фишер, например, полагает, что для начальной

стадии духовной «вестернизации» характерно появление

более или менее умеренных «отцов» интеллигенции из

среды просвещенного дворянства. По сравнению с «от¬

цами «сыновья» — интеллигенты плебейского происхож¬

дения — отличались, по мнению Фишера, значительно

большим «мессионерским усердием», «стремлением

каким-нибудь образом вывести свое отечество из мате¬

риального и духовного застоя» 25. Необходимым усло¬

вием подобных взглядов является признание полной не¬

самостоятельности духовного развития русского общест¬

ва. Согласно теории «вестернизации», как отмечает

Ф. Бархурн, «дореволюционная Россия была только им¬

портером иностранных культурных влияний» 26.
Теория «вестернизации» помогает буржуазным исто¬

рикам создать видимость научного решения проблемы

происхождения русской интеллигенции. Однако эта тео¬
56

рия не позволяет ответить на ряд конкретных вопросов

истории революционного движения. В самом деле, как,

например, шел процесс формирования русской интелли¬

генции? Почему ее революционность приобрела особо

острые формы именно в 60—70-х годах XIX в.? Необхо¬

димость ответить на эти и другие вопросы вынуждает

английских и американских авторов учитывать внутрен¬

ние условия развития русской интеллигенции. М. Малиа,

например, считает, что одним из главных виновников

возникновения радикальной интеллигенции был... Ни¬

колай I. Жестокий деспотизм правительственной полити¬

ки того времени, рассуждает автор, привел к тому, что

«наиболее впечатлительные молодые выходцы из дво¬

рянской среды» отказывались служить государству и

шли в университеты — естественные очаги русской ре¬

волюционности. В университетах окончательно завер¬

шился нравственный разрыв дворян со своим классом.

Здесь же к ним присоединяется еще одна группа со¬

циальных отщепенцев — разночинцы. «Сплав попавших

в университетскую орбиту дворян с разночинцами,

имевшими особое мировоззрение, — пишет М. Малиа, —

породил интеллигенцию как таковую» 27. Субъективизм

предложенной автором схемы очевиден. Идейные и

нравственные искания, толчком для которых явилась

духовная «вестернизация» России, да плюс еще деспо¬

тизм николаевского режима — всего этого автору впол¬

не достаточно для выяснения обстоятельств рождения

русской интеллигенции. Желая, очевидно, подкрепить

свою позицию дополнительными аргументами, в качест¬

ве одной из ближайших предпосылок появления интел¬

лигенции Малиа усматривает Указ о вольности дворян¬

ства 1762 г. Этим указом, по его мнению, были пробуж¬

дены у некоторой части дворянства такие эмоции, кото¬

рые впоследствии привели ее к разрыву со своим клас¬

сом. Слишком явный контраст между привилегиями

дворянства и угнетенным положением народных масс

вызывал якобы обострение мук совести у европейски

просвещенной части высшего сословия России 28.
Чтобы оценить теоретический уровень современных

англо-американских концепций истоков освободительно¬

го движения в России, следует хотя бы в самых общих

чертах вспомнить, что писали о демократической интел¬

лигенции русские дореволюционные буржуазные исто¬

рики. В трудах историков либерально-буржуазного ла¬
57

геря, как известно, проблема интеллигенции занимала

одно из ведущих мест. Еще Д. Н. Овсянико-Куликовский

считал, что интеллигенция — это «образованная и мыс¬

лящая часть общества, созидающая и распространяющая

общечеловеческие духовные ценности». Рисуя картину

образования интеллигенции, Д. Н. Овсянико-Куликов¬

ский полагал, что «кающиеся дворяне», уходя из своего

класса, встречались с разночинцами, выходцами из дру¬

гих слоев русского общества, и обе группы, сливаясь,

«образовали междуклассовую интеллигенцию с ее осо¬

бым настроением, с ее идеологией, в которую те и другие

вносили свой вклад» 29. Американский историк М. Малиа,

таким образом, только повторяет выводы русского либе¬

рала. А если окрасить «особое настроение» русских ин¬

теллигентов в революционно-экстремистские тона, то мы

получим исходную позицию взглядов и С. Томпкинса,

и Дж. Уолкина, и многих других.
Рассуждая об особенностях русской интеллигенции

в связи с ее якобы изолированным, «социологически

абсурдным» положением, современные буржуазные авто¬

ры в сущности возрождают концепцию одного из доре¬

волюционных историков культуры — Р. В. Иванова-Ра-

зумника. Последний в свое время утверждал, что ин¬

теллигенция есть «этически-антимещанская, социологи¬

чески внесословная, внеклассовая, преемственная груп¬

па, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов

и активным проведением их в жизнь в направлении к

физическому и умственному, общественному и личному

освобождению человека»30. Марксистскую критику

идеалистических построений Р. В. Иванова-Разумника

дал еще Г. В. Плеханов. Он убедительно показал, что

в своей интерпретации интеллигенции этот либеральный

историк ушел в область бессодержательных абстракций

и потому теоретическое значение его «Истории русской

общественной мысли» «уже теперь...совершенно ничтож¬

но»31. Между тем именно теоретические основы воззре¬

ний Иванова-Разумника, а не его субъективное сочув¬

ствие борьбе революционной интеллигенции вошли в

методологический арсенал современной англо-американ¬

ской историографии. Тот же М. Малиа полагает, что

интеллигент — это «любая мыслящая, чувствующая и

честолюбивая личность, живущая в условиях режима,

который не дает соответствующего выхода ее энергии,

и в связи с этим находящаяся в полной и в высшей сте¬
58

пени идеологической оппозиции к этому режиму»32.

Весьма близок к Иванову-Разумнику и Ф. Помпер,

заявивший, что интеллигенты отличаются как от работ¬

ников умственного труда, так и от «чистых интеллек¬

туалов», творцов духовных ценностей. От первых они

отличаются увлеченностью общими вопросами челове¬

ческого бытия, а от вторых — активной общественной

деятельностью33. А. Макконнел повторяет определение

интеллигенции, данное Ивановым-Разумником, добавив

от себя, что свое крайнее выражение интеллигентская

оппозиционность нашла в большевизме34.
Такое единство нынешних западных и дореволюцион¬

ных русских буржуазных историков вполне закономер¬

но. И у тех, и у других одна классовая задача — дока¬

зать, что у революционного движения нет глубоких со¬

циальных корней, что оно не отвечает назревшим

потребностям общественного прогресса. Именно благо¬

даря своей буржуазной ограниченности англо-амери¬

канская историография практически не продвинулась в

познании социальных истоков русского революционного

движения в сравнении с буржуазной наукой начала ны¬

нешнего столетия.
Поистине неоценимо для многих английских и аме¬

риканских историков идейное наследие авторов ренегат¬

ского сборника «Вехи», предпринявших в свое время

яростное наступление по всей линии «против демокра¬

тии, против демократического миросозерцания»35.
Веховцы, как известно, сводили все революционное

движение к «интеллигентщине», клеветали на русскую

демократическую традицию, стремились представить ее

аномалией, болезненным извращением идей Запада36.

П. Б. Струве, например, считал самыми характерными

признаками интеллигенции ее «отщепенство» и «безре-

лигиозность».
Отнюдь не новы и выводы об искусственном проис¬

хождении русской интеллигенции. Стремясь отгородить

революционную мысль от русского «народного духа»,

Н. А. Бердяев в «Вехах» настойчиво указывал на интел¬

лигенцию «в традиционно русском смысле» этого поня¬

тия, на нашу кружковую интеллигенцию, «искусственно

выделяемую из общенациональной жизни», как на

источник радикальной оппозиционности 37. За много де¬

сятилетий до Дж. Уолкина или Дж. Биллингтона вехов¬

цы подчеркивали особую исключительность исторической
59

судьбы России, обусловленную якобы полным разры¬

вом интеллигентского мировоззрения и сознания народа.

Пугая призраком революции, С. Булгаков — этот пропо¬

ведник реакции — едва ли предполагал, что его «исти¬

ны» почти дословно будут повторяться спустя полстоле¬

тия, но уже в форме английских или американских бур¬

жуазных исторических «исследований». Вполне понятно,

что особые симпатии к «Вехам» со стороны некоторых

буржуазных историков определяются родством в оценке

русской революции. Л. Шапиро, в частности, прямо

заявил, что с течением времени он все более убеждает¬

ся в исторической правоте «Вех», доказывавших «интел¬

лигентский» и антинародный характер русского рево¬

люционного движения 38.
Марксистско-ленинский подход к изучению русской

интеллигенции в корне противоположен спекулятивным

построениям идеологов буржуазии.
Методологической основой научного анализа интел¬

лигенции являются работы В. И. Ленина. «Я перевожу

словом интеллигент... — писал Ленин в работе «Шаг

вперед, два шага назад», — всех образованных людей,

представителей свободных профессий вообще, предста¬

вителей умственного труда (brain worker, как говорят

англичане) в отличие от представителей физического

труда»39. Последовательное применение материалисти¬

ческого критерия профессиональной занятости при оп¬

ределении интеллигенции как социальной прослойки

исключает всевозможные произвольные конструкции.

В марксистской литературе, правда, нет единого, во

всех деталях общепризнанного определения интеллиген¬

ции *. Однако расхождения исследователей-марксистов

связаны с определением некоторых частных границ по¬

нятия, но не его сущности 40.
С точки зрения исторического материализма недопу¬

стимо говорить об уникальности русской интеллигенции.
* Нам представляется наиболее точным определение, предложенное

М. Н. Руткевичем. Под интеллигенцией «в социалистическом обще¬

стве, — пишет он,— мы понимаем социальную группу, слой, состоя¬

щий из лиц, профессионально занимающихся высококвалифицирован¬

ным умственным трудом, требующим специального среднего или

высшего образования» (Руткевич М. Н. Интеллигенция как соци¬

альная группа и ее сближение с рабочим классом. — Классы, соци¬

альные слои и группы в СССР. М., 1968, с. 136—137). Полагаем,

что такое определение вполне приемлемо и для интеллигенции капи¬

талистического общества.
60

Такая социальная группа существует во всех странах

со времени отделения умственного труда от физическо¬

го. Но подлинная история интеллигенции как социально¬

го слоя начинается с эпохи капитализма.
Капиталистический способ производства вызывает

стремительный количественный рост людей интеллек¬

туального труда. В результате происходит усиленная

консолидация интеллигентов в особую социальную про¬

слойку. «Капитализм, — указывал В. И. Ленин, — во

всех областях народного труда повышает с особенной

быстротой число служащих, предъявляет все больший

спрос на интеллигенцию. Эта последняя занимает свое¬

образное положение среди других классов, примыкая

отчасти к буржуазии по своим связям, воззрениям и

проч., отчасти к наемным рабочим...»41 Ясно, что речь

идет о всеобщем, а не о национальном характере этого

явления. Усматривать же в русской интеллигенции

нечто национально-особенное — значит не понимать дей¬

ствительного соотношения между частным и всеобщим,

значит возводить в абсолют некоторые ее специфические

особенности и спекулировать на них.
Пожалуй, наиболее характерной особенностью рус¬

ской интеллигенции пореформенного времени являлась

высокая активность ее демократического крыла. Эта

особенность была замечена русской публицистикой еще

в 70-х годах XIX в. Именно тогда и появился сам тер¬

мин «интеллигенция». Под изобретенным русскими по¬

нятием «интеллигент», отмечает К. И. Чуковский, в те

давние годы понимался «не всякий работник умствен¬

ного труда, а только такой, быт и убеждения которого

были окрашены идеей служения народу» 42. Долгие го¬

ды слова «интеллигент», «интеллигенция» вызывали

злобную реакцию правящих кругов России. «Наши от¬

цы, — пишет Л. Любимов, имея в виду высшее дворян¬

ство России, — презирали этот термин и никогда не при¬

меняли его к себе»43. Сильнейшее негодование вызы¬

вало это слово у обер-прокурора святейшего синода

К. П. Победоносцева, а реакционнейший министр внут¬

ренних дел В. К. Плеве давал такое его толкование: «Та

часть нашей общественности, в общежитии именуемая

интеллигенцией, имеет одну, преимущественно ей прису¬

щую особенность: она принципиально, но и при этом

восторженно воспринимает всякую идею, всякий факт,

даже слух, направленный к дискредитированию госу¬
61

дарственной, а также духовно-православной власти, ко

всему же остальному в жизни страны она индифферент¬

на»44. Не случайно, что сам император .Николай II, как

вспоминает С. Ю. Витте, услышав как-то слово «интел¬

лигент», заметил: «Как мне противно это слово!»45
Идеалистическое представление об интеллигенции

как о надклассовом социальном организме или как об

инородном теле в общественном строе России находи¬

ло, таким образом, прямое воплощение в политических

взглядах того времени.
В. И. Ленин категорически отвергал попытки либе¬

рально-народнических и иных буржуазных идеологов

отвести интеллигенции роль надклассовой силы, распо¬

лагающей «свободой выбора» путей развития страйы.

Еще в конце XIX в. он отмечал, что «русская передо¬

вая, либеральная,' «демократическая» интеллигенция

была интеллигенцией буржуазной» 46, и это определение

было совсем не полемическим выпадом, а отражением

того реального факта, что всякое выступление передо¬

вой интеллигенции против старого, отживающего способ¬

ствовало продвижению России в тот период только в

одном направлении — в направлении буржуазного раз¬

вития. Претензии же такой интеллигенции на внеклас-

совость В. И. Ленин рассматривал как форму, скрываю¬

щую в действительности буржуазное содержание. «Всег¬

да и везде буржуазия выступала против отживших

сословных рамок и других средневековых учреждений

во имя всего «народа», классовые противоречия внутри

которого были еще не развиты, и она была, как на

Западе, так и в России, права, так как критикуемые

учреждения стесняли действительно всех»47. Следова¬

тельно, когда в борьбе против царизма и других остат¬

ков феодализма разночинная интеллигенция выступала

под флагом бессословности, она отражала интересы об¬

щенародные, которые в тот период могли быть только

буржуазно-демократическими по содержанию. Сама же

по себе, вне связи с реальными интересами того или

иного класса, интеллигенция не играла сколько-нибудь

значительной роли. Буржуазная интеллигенция, под¬

черкивал В. И. Ленин, «не есть самостоятельный эконо¬

мический класс и не представляет поэтому никакой

самостоятельной политической силы...» 48. Во многих

своих работах В. И. Ленин настойчиво отмечал, что

интеллигенция интеллигенции — рознь, что при выпол¬
62

нении любых общественных функций интеллигент никог¬

да не перестает смотреть на мир глазами определенно¬

го класса. Разоблачая мелкобуржуазный авантюризм

партии эсеров, В. И. Ленин отмечал: «Против учения

Маркса о единственном действительно революционном

классе современного общества с.-р. выдвигают троицу:

«интеллигенция, пролетариат и крестьянство», обнару¬

живая этим безнадежную путаницу понятий» 49.
Но это не значит, что интеллигенция вообще не

играет крупной роли в освободительном движении.

Напротив, ее роль всегда заметна и стремительно воз¬

растает по мере того, как та или иная часть ее начинает

связывать свои устремления с интересами борющихся

классов. Не случайно Ленин признавал за интеллиген¬

цией роль своеобразного барометра состояния классовой

борьбы в стране. «...Интеллигенция, — указывал он, —

потому и называется интеллигенцией, что всего созна¬

тельнее, всего решительнее и всего точнее отражает и

выражает развитие классовых интересов и политических

группировок во всем обществе» 50. Как удачно отметил

В. В. Боровский, интеллигенция при капитализме «похо¬

жа на идейный парламент, где представители разных

классов входят во всевозможные группировки соответ¬

ственно тому, как группируются интересы пославших их

классов» 51.
На этот момент нужно обратить особое внимание.

Во второй половине XIX в. русское общество было

чрезвычайно разнородным. Следовательно, и в оценке

интеллигенции необходимо соблюдать строго дифферен¬

цированный подход. В стране была и помещичья интел¬

лигенция, и интеллигенция, выражавшая интересы круп¬

ной буржуазии, и интеллигенция буржуазно-демокра-

тическая, в том числе и революционно-народническая,

отразившая в пореформенную эпоху интересы кресть¬

янства. На факт разнородности интеллигенции В. И. Ле¬

нин очень четко указал в статье «Новая демократия».

«Верхам буржуазии, — писал он, — и богатой буржуаз¬

ной интеллигенции: адвокатам, профессорам, журналис¬

там, депутатам и т. д., почти всегда свойственно тяго¬

теть к союзу с Пуришкевичами». Но нельзя не видеть,

продолжает Ленин, и другой — демократической — ин¬

теллигенции 52.
История русской интеллигенции пореформенного

времени является, несомненно, чрезвычайно интересным
63

и важным объектом научных исследований. В послед¬

ние годы советские историки внесли заметный вклад в

разработку этой темы. В работах Л. К. Ермана,
В.	С. Антонова, В. Р. Лейкиной-Свирской и других ав¬

торов достаточно подробно исследован процесс форми¬

рования русской интеллигенции, в том числе и ее рево¬

люционного крыла, убедительно показана двойствен¬

ность позиции самодержавия по отношению к растущей

интеллигенции, вынужденного допустить ее рост, но

тормозившего ее политическое развитие53. Надо отме¬

тить, однако, что тема русской интеллигенции XIX в.

нуждается в дальнейшей глубокой и разноплановой

разработке.
Трактовка причин

революционности

русских интеллигентов

пореформенной эпохи
В общей оценке русской разночинной интеллигенции

как надклассовом социальном образовании, в недрах

которого родилось революционное движение, англий¬

ские и американские буржуазные историки более или

менее единодушны. Заметной пестротой отличается оп¬

ределение причин революционности «интеллигентов»,

как коренных, свойственных русскому революционному

движению вообще, так и частных, вызвавших появление

революционного народничества.
Представители реакционно-консервативного направ¬

ления, как правило, прибегают к клеветническому обви¬

нению демократической интеллигенции в развязывании

кровопролитной и бесполезной борьбы с царизмом. Впе¬

чатление курьезного анахронизма производит книга

Е. М. Алмединген, посвященная жизнеописанию Алек¬

сандра II. В духе официально-охранительной концеп¬

ции С. С. Татищева, А. П. Мальшинского и других дво¬

рянских историографов автор усматривает истоки рус¬

ской революции в неумеренных притязаниях незрелой

молодежи, испытавшей якобы пагубное воздействие

идей Запада54. Подобной позиции придерживаются и

авторы, утверждающие, что в русском революционном

движении прежде всего проявились эгоистические при¬

тязания интеллигенции на господствующую роль в об¬

щественной жизни страны. Н. Чировский, например, в
64

своем «Введении в историю России» заявляет, что рус¬

ская революционность объясняется особой нетерпи¬

мостью интеллигенции как группы людей «определен¬

ного образовательного и интеллектуального уровня».

Поднявшись над другими общественными слоями, ин¬

теллигенты, вещает автор, потребовали «всевозрастаю¬

щего влияния в национальных делах в соответствии со

своим интеллектуальным положением»55. Точно так же

Д. Тредголд уверяет, что под демократическими лозун¬

гами русской интеллигенции скрывалось ее «явное

стремление к политической власти»56. В работах такого

рода настойчиво проводится мысль о том, что крестьян¬

ские или рабочие волнения вызывались или использова¬

лись радикальной интеллигенцией исключительно в сво¬

их групповых целях. «Можно сказать,—заявляет Ф. Сте-

пун, — что русская интеллигенция возникла как слой

общества, напоминающий религиозный орден, состояв¬

ший в большинстве своем из молодежи. Она возникла

в начале XIX в., и ее целью было разрушение русской

монархии»57.
Ничего нового в таких воззрениях нет. Их современ¬

ные последователи по существу гальванизируют реак¬

ционную мелкобуржуазную теорию русских анархистов

И. Михайского и Е. Лозинского, увидевших в интелли¬

генции новый эксплуататорский класс и призывавших

еще в начале XX в. оградить от ее притязаний трудя¬

щиеся массы58. В качестве теоретического источника ре¬

акционной западной историографии продолжают слу¬

жить и труды либерального народника крайне правого

толка И. И. Каблиц-Юзова, усмотревшего в революци¬

онном народничестве попытку интеллигенции навязать

свои идеалы народным массам59. Идейное единство

всех реакционных писаний определяется неистребимой

ненавистью к революционному движению, страхом за

свои классовые позиции.
Однако большинство английских и американских ис¬

ториков, стремясь избежать неприкрытой тенденциозно¬

сти, не ограничиваются столь примитивным теоретиче¬

ским багажом. Истоки революционного народничества

они стараются отыскать в сложных процессах социаль¬

ной трансформации России пореформенной эпохи. Но

читатель не найдет в их исследованиях анализа классо¬

вой борьбы и внутреннего социального положения Рос¬

сии. Смысл «трансформации» буржуазные авторы ус¬
3—1574
65

матривают в уже знакомой нам, лишенной какого-либо

классового содержания «вестернизации» страны. В ито¬

ге революционное движение предстает как результат

столкновения западных влияний (в лице интеллиген¬

ции) с традиционными устоями русского общества.

Интеллигенция, утверждает М. Рэф, «всеми силами

стремилась поднять Россию до уровня западноевропей¬

ских стран и вовлечь ее в то, что мы называем совре¬

менной западной цивилизацией. Но некоторые основные

институты России не смогли приспособиться к новой

ориентации, к импульсу перемен. Отсюда идут истоки

крушения императорской России...»60. По мнению Рэфа,

процесс ассимиляции идей западноевропейского просве¬

тительства и гуманизма прежде всего повлиял на идей-

но-нравственные позиции русских интеллектуалов, опре¬

делив тем самым их разрыв с существовавшим в Рос¬

сии порядком вещей. Интеллигенты-народники, уверяет

Рэф, стремились помочь крестьянам «не только Аз-за

того, что их разум (или ясно осознанный интерес) дик¬

товал им это, но потому, что они не могли устоять про¬

тив растущего чувства вины, не могли воспротивиться

развитию миссионерской страсти». А эти чувства пробу-

дились-де у них в связи с заимствованиями западных

идей без учета условий их возникновения и разви¬

тия61.
В сущности на той же позиции находится Р. Бирнс,

хотя последний и заявляет о необходимости дифферен¬

цированного подхода к понятию «Запад». Не просто

«западные» идеи, пишет он, вызвали революционные

настроения русских разночинцев, но только определен¬

ные учения немецких философов и французских социа¬

листов 62.
Выделение только внешних причин революционного

движения неразрывно связано с противопоставлением

«органического» развития Запада «ненормальному» ис¬

торическому процессу России. Положение интеллиген¬

ции, заявляет X. Ситон-Уотсон, «особенно болезненно в

то время, когда общество вступает в новый для себя

процесс экономической и культурной трансформации,

истоки которого лежат вне его собственной истории; в

процесс, который не возник в самой этой стране, как

это имело место в Западной Европе начиная с XIV в.,

но который был вызван волею правителей, решивших

приобщить страну к достижениям и могуществу совре¬
66

менного мира»63. Проявлением этой болезненности и

является, по его мнению, революционная борьба рус¬

ских интеллигентов.
Напомним, что враги революционного движения с

давних пор указывали на западные источники русской

революционности. У нас, заявлял, например, соавтор

«Вех» М. О. Гершензон, «и в помине не было своей на¬

циональной эволюции мысли... Мы просто хватали то,

что каждый раз для себя создавала западная мысль, и

носились с этим даром до нового лучшего подарка»64.

Еще П. Б. Струве в свое время рассматривал социаль¬

но-экономические преобразования пореформенной Рос¬

сии как искусственные акты сверху, надеясь при этом

обосновать отсутствие почвы для массового революци¬

онного движения в стране в начале XX в.65
Но, разделяя общеметодологические позиции с рус¬

ской буржуазной историографией, большинство англий¬

ских и американских исследователей в гораздо большей

степени заинтересовано в доказательстве уникальности

русского исторического процесса. Они, в частности, зна¬

чительно активнее проводят мысль о полной разнород¬

ности и даже несовместимости русской и европейской

«цивилизаций». Извращая характер и смысл освободи¬

тельного движения, буржуазные идеологи особо подчер¬

кивают социальное «одиночество» революционеров.

Идеалы интеллигенции, пишет С. Бэйрон, были совер¬

шенно чужды русскому обществу, поэтому она «должна

была бороться не только с мощью репрессивного госу¬

дарственного аппарата, но также и с непониманием

всего народа...»66. Как отмечает А. Макконнел, весьма

многочисленные сторонники таких взглядов (среди них

он выделил X. Ситон-Уотсона и М. Рэфа) находятся

под влиянием исторической концепции крупнейшего бур¬

жуазного историка А. Тойнби, который под историче¬

ским процессом понимал взаимопроникновение и борь¬

бу разнотипных цивилизаций67.
Следуя этой концепции, пореформенную интеллиген¬

цию нужно признать силой, несущей в себе революци¬

онный заряд против основ русского общества. Однако и

буржуазные авторы понимают, что далеко не все рус¬

ские «интеллектуалы» становились на позиции активной

освободительной борьбы. Выделение же революционно¬

го слоя из состава интеллигенции представляет для

буржуазных историков немалые трудности, обусловлен¬
3*
67

ные отказом от применения научного, классового кри¬

терия в оценке общественных явлений. Р. Дэниэлс, на¬

пример, в статье «Интеллектуалы и русская революция»

предлагает разделить всю русскую интеллигенцию на

три категории: «техническую», которая отношения к

возникновению революционного движения не имела,

«литературную» и «квазиинтеллигенцию». В «литера¬

турную», которая была рассадником революционных

идей, автор включает всех, кто был причастен к распро¬

странению и развитию философских, политических и

других общественных теорий в России XIX в. Будучи

социальной базой революционного мировоззрения, «ли¬

тературная» интеллигенция, пишет далее Дэниэлс, еше

не являлась главным участником практических револю¬

ционных действий. В середине XIX в. усиление влияния

европейских общественно-политических идей вызвало,

по его мнению, появление в России слишком скороспе¬

лой интеллигенции из разных сословий, т. е. разночин¬

цев. Этот новый слой Дэниэлс называет «квазиинтелли¬

генцией» и объявляет естественным носителем «рево¬

люционного фермента». Примечательно, что наиболее

типичным «квазиинтеллигентом» он считает С. Г. Не¬

чаева 68.
Несколько отличается от этой тенденциозной искус¬

ственной конструкции позиция Р. Пайпса. По его мне¬

нию, термин «вестернизация» имеет два значения: вос¬

приятие культуры Запада вообще и восприятие соб¬

ственно общественно-политических идей, «идеоло¬

гии». В результате «культурной вестернизации»,

начавшейся еще в XVIII в., пишет Пайпс, в России сло¬

жилась интеллигенция «в широком, объективном» смыс¬

ле этого понятия. Данная социальная группа отлича¬

лась от массы населения уровнем образования, образом ,

жизни и осознанным чувством близости к культуре За¬

пада. В середине XIX в., продолжает Р. Пайпс, внутри

«культурной интеллигенции» сложилась «интеллигенция

в более узком, более субъективном смысле». Эту пос¬

леднюю автор характеризует как слой, «который пол¬

ностью и в наиболее крайней форме воспринял совре¬

менные французские и немецкие позитивистские идеи и,

решительно отделив себя от остального общества, обра¬

зовал нечто напоминающее сектантскую группу»69. Имен¬

но в ней Пайпс и видит источник революционности в

России.
68

Как видим, ненаучный тезис об оппозиционности

всей русской интеллигенции дополняется произвольны¬

ми определениями ее революционного слоя. Не случай¬

но, что в самой англо-американской литературе появля¬

ются критические замечания в адрес подобных концеп¬

ций70.
Концепция противопоставления общественного раз¬

вития Запада и России позволяет буржуазным истори¬

кам рассматривать русское революционное движение

как естественное следствие отсталости страны. Оценка

революционной интеллигенции как социального явления,

возможного только в отсталой стране, подчеркивает

Дж. Кип, стала общепринятой среди западных исследо¬

вателей71. Рассуждения о «русской отсталости» являют¬

ся важнейшим аргументом для доказательства враждеб¬

ности интеллигентов окружающей их «среде». В по¬

реформенную эпоху, заявляет С. Хэркейв, «Россия ин¬

теллектуально (т. е. в лице интеллигенции. — М. К.)

жила в условиях XIX в., <но по уровню социально-поли¬

тического развития она оставалась во второй половине
XVII	в.»72. Мерилом общественного развития автор, ра¬

зумеется, считает ‘ западноевропейские «стандарты». В

основе такого взгляда лежит стремление скрыть классо¬

вые причины революционной борьбы, доказать ее несо¬

ответствие «нормально» развитому обществу. Радика¬

лизм интеллигентов, уверяет X. Ситон-Уотсон, и, следо¬

вательно, размах революционного движения «изменяют¬

ся в обратной пропорциональной зависимости к уровню

экономического и культурного развития страны»73. Ту же

мысль проводит Ф. Бархурн, заявляя, что по мере прео¬

доления отсталости общества его революционность не¬

уклонно угасает 74.
Концепция «русской отсталости» в зарубежной исто¬

риографии имеет давнюю традицию. Еще французский

историк А. Леруа-Болье во второй половине XIX в., а

вслед за ним Т. Масарик писали, что к пореформенному

времени развитие России оставалось на уровне, достиг¬

нутом Западной Европой к XIV—XV вв., и видели в этом

обстоятельстве источник радикальности интеллиген¬

ции 75.
Среди современных авторов особое внимание форми¬

рованию интеллигентской революционности уделяет
А.	Гершенкрон, известный на Западе специалист по эко¬

номической истории «отсталых» стран. Он утверждает,
69

что позднее вступление России на путь «модернизации»,

захватившей к тому же только экономику города, при

сохранении ярко выраженных атрибутов отсталости (ав¬

торитарный деспотический режим, забитость и беспра¬

вие масс, прикрепление крестьян к общине и т. д.) обус¬

ловило совершенно особое положение интеллигенции.

Интеллигенты, пишет он, «были насильственно оторва¬

ны от активной деятельности в решении практических

проблем. Вследствие этого они были брошены в объя¬

тия отвлеченных мечтаний, которые в условиях разрыва

с реальностью приняли форму растущего радикализма,

а радикализм в мыслях в свою очередь вел к радика¬

лизму в действиях»76. Политическая и экономическая от¬

сталость страны, утверждает А. Гершенкрон, обуслови¬

ла формирование идей и практических действий рево¬

люционного народничества. Радикализм был естествен¬

ной реакцией разночинцев, оторванных абсолютизмом

от нормальных профессиональных занятий и ограни¬

ченных областью «чистой мысли». А кроме того, их

представления о нормах политической жизни, сформи¬

ровавшиеся под влиянием Запада, не соответствовали

самодержавному режиму. Следовательно, ключ к реше¬

нию проблемы русской революционности автор усматри¬

вает в низком уровне «вестернизации» страны. Гершен¬

крон в данном случае заявляет о своем принципиальном

несогласии с концепцией Ф. Вентури, по мнению кото¬

рого «народничество следует рассматривать как страни¬

цу в истории европейского социалистического движе¬

ния»77.
Точка зрения А. Гершенкрона имеет многочисленных

сторонников. Так, А. Ярмолинский объясняет радикаль¬

ность разночинной интеллигенции ее оторванностью от

практической деятельности, отсутствием возможности

подвергнуть разнообразные социальные теории «суро¬

вой проверке практикой»78. По мнению С. Томпкинса,

истоки революционности кроются в отсутствии в Рос¬

сии «сознательной исторической традиции и практиче¬

ского опыта политической деятельности, поэтому очень

немногие молодые люди имели хоть какое-то представ¬

ление о различии между идеальным и практически до¬

стижимым» 79. Крайняя абстрактность мировоззрения

русских демократов, подчеркивает И. Берлин, погрузила

их в пучину поисков решения так называемых прокля¬

тых вопросов: «Откуда мы?», «Почему мы такие, какие
70

мы есть?», «Что делать?» и т. п.80 В этой идейно-психо-

логической нестабильности интеллигентов И. Берлин ус¬

матривает коренные причины и необычайного энтузиаз¬

ма участников «хождения в народ», и беспрецедентной

по своему накалу террористической борьбы народоволь¬

цев 81.
Ссылки на «идейный экстремизм» русской револю¬

ционной интеллигенции чрезвычайно характерны для

многих английских и американских историков. Не зная

социальных и интеллектуальных реальностей Запада,

уверяет Г. Кон, живя в мире исключительно идеальных

представлений, русские интеллигенты критиковали все;

им «все казалось возможным». А это в свою очередь

порождало совершенно несбыточные иллюзии, среди ко¬

торых важнейшее место в середине XIX в. заняли на¬

роднические утопии. «Волшебный мир романтизма и со¬

циальных утопий, — пишет Г. Кон, — неизбежно приво¬

дил к экстравагантной и неверной интерпретации харак¬

тера русского народа или русской истории или того и

другого сразу»82. Характерно, что еще Б. Н. Чичерин в

одном из своих антиреволюционных пасквилей по суще¬

ству то же самое.говорил о причинах развития в Рос¬

сии социалистических идей. «В царствование Николая

1-го, — писал он, — особенно в последние его годы, рус¬

скому человеку нечего было более делать, как фантази¬

ровать, а так как образование было скудное и наука не

полагала предела воображению, то последнее предава¬

лось разгулу. Уже в то время социалистические идеи

были в полном ходу среди учащейся молодежи»83. Объ¬

явить революционные и социалистические учения «пус¬

тыми фантазиями» — заветное желание идеологов бур¬

жуазии.
Народническое движение 60—70-х годов XIX в. пред¬

ставляется в английской и американской историографии

как естественное проявление особых настроений ради¬

кальной интеллигенции, искавшей выхода из своей со¬

циальной изоляции. Само понятие «хождение в народ»,

замечает X. Ситон-Уотсон, характерно для России, «по¬

тому что интеллигенция, будучи искусственно создан¬

ной, особенно остро ощущала свое неестественное поло¬

жение и это побуждало ее к поклонению, боготворению

и угрызениям совести по отношению к народу»84. По за¬

мечанию Дж. Биллингтона, не было ничего удивительно¬

го в том, что народническое движение возникло в среде
71

интеллигенции, ибо ее лидеры «стремились прежде все¬

го навести мост между новым миром, который она пред¬

ставляла, и старым миром Российской примитивной

крестьянской империи»8^. Смысл народничества в этом

случае сводится к попыткам радикальной интеллиген¬

ции ликвидировать разрыв между собственным сознани¬

ем и социальной психологией народных масс. Широкая

пропасть между просвещенными классами и невежест¬

венными массами, пишет Г. Кон, начала тяготеть над

сознанием первых. Они чувствовали свою долю вины за

почти нечеловеческие условия жизни народа. «Каю¬

щийся дворянин или интеллектуал был убежден в своем

долге «идти в народ», стать народником, разделить

жизнь народа и приобщить его к просвещению и циви¬

лизации»86.
Подчеркивая особенный «идеализм» русских интел¬

лигентов, буржуазные авторы часто отмечают, что в

практической деятельности им отказывал деспотический

режим самодержавия. Некоторые же, напротив, заявля¬

ют, что в «праздности» интеллигентов прямой вины са¬

модержавия нет. Крохотный контингент интеллигенции,

подчеркивает, например, М. Малиа, «легко мог бы быть

поглощен постоянно растущим бюрократическим аппа¬

ратом государства или возрастающим числом свобод¬

ных профессий»87. Но и те и другие сходятся на том,

что отсталость социальной структуры России предопре¬

делила якобы беспочвенность интеллигенции, лишенной

в отличие от Запада возможности опереться на «проме¬

жуточный слой», «средний класс». Такая опора, с точки

зрения буржуазных историков, умерила бы запросы ин¬

теллигентов, дала бы им возможность заняться действи¬

тельно целесообразной, практически умеренной деятель¬

ностью. Нетрудно понять, что под отсутствием «средне¬

го класса» понимается политическое бессилие русской

буржуазии. В данном случае англо-американские исто¬

рики охотно используют меньшевистскую концепцию

Ф. Дана (его основная историческая работа «Происхож¬

дение большевизма» прочно вошла в западную руси¬

стику).
Начало революционного движения в России Дан свя¬

зывает с 30—40-ми годами XIX в., «когда капиталисти¬

ческие элементы сделали решительный шаг по пути

внедрения в русскую экономику»88. Однако никаких

внутренних предпосылок для развития в стране буржу¬
72

азных отношений, по мнению Дана, не было. Поэтому в

России якобы искусственно, в результате насаждения

«сверху», возникла только крупная буржуазия, разде¬

ленная пропастью с широкими городскими и крестьян¬

скими массами. В отличие от Запада, утверждает Дан,

в России не было промежуточного слоя мелкой и сред¬

ней буржуазии, что должно было бы цементировать раз¬

нородные социальные слои — от крупной буржуазии до

низов, «определяя тем самым структуру нормального

буржуазного общества». Такая изоляция крупной бур¬

жуазии обусловила ее дряблость и бессилие, поэтому-то

оппозиционная самодержавию интеллигенция (кстати,

тоже якобы искусственно введенный в общественную

жизнь России XIX в. организм!) не могла опереться на

нее, заняв особое, внеклассовое положение. «Вообще

говоря, — замечает Дан, — образованные люди всегда

часть своего класса». Однако русская интеллигенция, по

его концепции, исключение. Интеллигенты, пишет он,

могут покидать свой класс, если он обречен историей,

«но только для того, чтобы стать выразителями идей

того класса, чей приход к власти подготовлен историче¬

скими условиями». Отход интеллигенции от обреченного

класса, от «аристократической культуры» имел место и

в России. Но куда могла идти интеллигенция? «Ввиду

своей слабости русская буржуазия не стала новым со¬

циальным и интеллектуальным центром притяжения для

просвещенного слоя аристократии, из-под ног которой

уходила старая экономическая и культурная почва». С

другой стороны, интеллигенция была отделена культур¬

ной пропастью от народных масс. Поэтому она «мета¬

лась между двумя полюсами современного ей общества.

Ей не хватало как устойчивой, надежной позиции в его

механизме, так и дела, которое могло бы полностью

удовлетворить ее интеллектуальным и этическим потреб¬

ностям»89. Всей своей концепцией Ф. Дан стремится до¬

казать сугубо интеллигентский, верхушечный характер

русского революционного движения. Не случайно быв¬

ший кадет М. Карпович вполне солидарен с мыслью Да¬

на о том, что наличие сильной и политически организо¬

ванной буржуазии избавило бы Россию от революцион¬

ных потрясений90.
Таким образом, эти авторы, конструируя произволь¬

ные социологические схемы, фактически абстрагируются

от реального положения народных масс России, горяче¬
73

го сочувствия им демократической интеллигенции, в не¬

малой степени связанной с народом, понимающей и не¬

редко разделяющей его страдания, а потому желающей

не только «цивилизовать» массы, но и помочь им осво¬

бодиться от экономического и политического гнета.
С абсолютизацией русской «отсталости» неразрывно

связано противопоставление России вполне «умеренно¬

му», а значит, и «правильному» развитию Запада. По¬

литическое развитие Запада, замечает Боумен, выгодно

отличалось от русской истории91. Если на Западе, уве¬

ряет Р. Тин, инициатива борьбы за политические свобо¬

ды принадлежала реформистам и либералам, то в Рос¬

сии «ввиду отсутствия сильного либерального движения

именно радикалы стали поборниками прав и свободы

личности и многие из этих радикалов были интеллекту¬

алами, которые... прошли через стадию «реформизма»

или либерализма, но которые в конце концов отчаялись

в перспективах либерального решения проблем социаль¬

ного переустройства России»92.
Буржуазные историки, с одной стороны, извращают

великую прогрессивную роль революционного движения

в развитии западноевропейских стран, а с другой—отри¬

цают всякую возможность определения всеобщих зако¬

нов истории. Русская революция в их трактовке только

пример издержек «вестернизации» режима, «рухнувше¬

го, как карточный домик, от столкновения с западными

идеями»93. При этом все русское общество (за исключен

нием интеллигенции) характеризуется как «пассив¬

ное», «индифферентное к своим собственным правам,

не имеющее политического и гражданского созна¬

ния» 94.
Противопоставляя политическое развитие России и

Запада, многие буржуазные историки охотно говорят о

том, что революционное движение было своеобразной

изнанкой деспотической системы самодержавия. «Рево¬

люционное движение, — подчеркивает Н. Чировский, —

всегда существовало в России как реакция на ее тради¬

ционный и весьма крайний политический и социальный

консерватизм»95. По мнению М. Миллера, широкое рас¬

пространение революционной идеологии было следстви¬

ем отсутствия в России легальных реформистских пар¬

тий, всесилия жандармерии, статичной природы само¬

державия и огромной пропасти между русскими обще¬

ственными классами96.
74

Объяснение природы революционного движения

ссылками на «отсталость» России тоже нельзя считать

открытием англо-американской историографии. Взгляды

X. Ситон-Уотсона или X. Боумена вполне созвучны,

например, трудам Д. Н. Овсянико-Куликовского, пи¬

савшего, что только «в странах отсталых и запоздалых»

интеллигенции принадлежит особая роль. Будучи ино¬

родным телом, считал русский историк, интеллигенция

в таких странах не может выйти из состояния брожения

«и обосноваться на прочном базисе разнообразного и

плодотворного культурного труда, на который был бы

спрос, без которого страна не только не смогла бы

обойтись, но и сознавала бы это»97. Поэтому, по мнению

автора, русской интеллигенции XIX в. была свойственна

крайняя отвлеченность и неуравновешенность мировоз¬

зрения, которыми он объяснял «крайности» нашего

общественного развития. Правда, русский либерал вы¬

ражал надежду на умиротворение интеллигенции. Отвер¬

гая этот оптимизм, современные буржуазные истори¬

ки вполне разделяют идеалистическую методологию

Д. Н. Овсянико-Куликовского и других дореволюцион¬

ных исследователей (JI. Барриве, веховца С. Булгакова,

Ф. Дана и др.)98. Буржуазные идеологи разных направ¬

лений и эпох вполне единодушны в стремлении доказать

нелогичность революционной борьбы, ее несоответствие

«нормальному» общественному развитию.
Особо следует выделить оценку английскими и аме¬

риканскими «советологами» непосредственных причин

подъема освободительного движения в пореформенный

период. Широкое распространение получили указания

на ответственность самодержавия с его неразумной и

неосторожной политикой за развитие революционного

движения. Большой популярностью пользуется, в частно¬

сти, утверждение о том, что непосредственной причиной,

вызвавшей народническое движение, стали реформы,

проводимые правительством Александра II. Одним из

загадочных парадоксов русской истории называет

JI. Шапиро тот факт, что «революционное движение

появилось в России как раз в то время, когда император

проявил свою решимость провести далеко идущие ре¬

формы...»99. Сам факт подготовки реформ, уверяет

У. Уолш, вызвал у русских интеллигентов нетерпеливое

желание искоренить всякое социальное зло. Однако ни

один реформатор сделать это не в силах. Поэтому про¬
75

бужденные Александром II надежды скоро сменились

разочарованием и даже ожесточением со стороны неуме¬

ренных радикалов 10°. Разочарование, подчеркивает Мос¬

се, дало начало революционному движению, жертвой

которого стал «царь-освободитель», а затем и вся дина¬

стия. Часть вины за такой исход он возлагает на самого

Александра II, «мягкость» которого вела якобы к ослаб¬

лению правительственного курса, в то время как русская

публика, «не подготовленная к свободе, вверглась в

чрезвычайный критицизм, угрожавший подорвать само¬

державие царя и его правительства» 101. Естественно,

что, определяя причины такой «неблагодарности»,

буржуазные историки прежде всего указывают на

психологический и идейный «экстремизм» радикальной

интеллигенции. Преобразования 60—70-х годов XIX в.,

пишет Р. Уортмен, привели к тому, что традиции прошло¬

го все более теряли ореол святости. В итоге молодежь

начала смотреть на образ жизни старших поколений но¬

выми глазами. «Для нее как прошлое, так и настоящее

стало представляться окрашенным сплошной несправед¬

ливостью» 102. Ничего удивительного в подобной реакции

молодой интеллигенции, по мнению Дж. Биллингтона,

нет, ибо она всегда искала ответа на «абсолютные воп¬

росы» социального переустройства 103.
Некоторые же авторы рассуждают еще проще, по¬

лагая, что во враждебном отношении интеллигенции к

реформам правительства проявились особые черты рус¬

ского характера, всегда якобы склонного к «крайно¬

стям». Отношение многих русских на щедрый жест пра¬

вительства, замечает С. Томпкинс, было таково, что

уступки они воспринимали как свидетельство слабости

и потому еще больше увеличивали свои требования.

Уоллес писал, что реформы вызвали у интеллигентной

молодежи «лихорадочное возбуждение и дикие надеж¬

ды», вылившиеся в конечном счете в революционный ни¬

гилизм. И объяснял он этот необычайный взрыв эмоций

тем, что у русских интеллигентов, «несмотря на суровый

климат, который, казалось, должен был бы замедлять

кровообращение», оказался чрезвычайно импульсивный

и чувствительный характер. Такого рода взгляды встре¬

чаются и сейчас, хотя и не столь часто. Стоило Алек¬

сандру II «ослабить вожжи», замечает, например,

Д. Мейнард, и «русская тройка, которую слишком долго

и слишком крепко сдерживали, понеслась вскачь» 104.
76

Отдельные авторы, в первую очередь те, которые

говорят о многосложности интеллигенции, утверждают,

что реформы привели к политическому размежеванию в

лагере проводников «вестернизации». В результате ос¬

вобождения крестьян, пишет Л. Шапиро, в среде интел¬

лигенции произошел раскол. Часть ее приветствовала ре¬

формы как первый шаг по пути сближения России с

Западной Европой. Те же, чье нетерпение, разочарование

или нравственные запросы не позволяли принять этот

путь, усмотрели в революции единственно возможное

средство достижения социальной справедливости 105. Но

эти рассуждения лишь попытка внести коррективы в за¬

ведомо ложную схему. Ибо цель, которую ставит перед

собой Л. Шапиро, в сущности та же, что и у Моссе

или У. Уолша, — скрыть глубокие социально-экономиче¬

ские корни русского революционного движения, доказать

его «недемократический» характер.
Итак, в подавляющем большинстве работ оценка бли¬

жайших причин русского революционно-демократическо¬

го движения дается исходя из анализа реакции интел¬

лигенции на сам факт реформ 60—70-х годов. И лишь в

немногих работах либерально-объективистского направ¬

ления можно встретить указания на неудовлетворитель¬

ный характер преобразований времени Александра II

и, следовательно, на основательность требований рево¬

люционной интеллигенции. Реформа 1861 г., подчерки¬

вает, в частности, Е. Ламперт, поставила крестьянский

вопрос в центр общественно-политической жизни стра¬

ны, но, сохранив помещичьи латифундии, она не изба¬

вила крестьянство России от сильнейшего угнетения.

Поэтому, столкнувшись с заменой одного типа эксплуа¬

тации на другой, «интеллигенция возобновила свою

борьбу в еще более серьезных масштабах» 106. К такому

выводу автор приходит в результате реалистической

оценки содержания реформы и революционно-демократи¬

ческих программ, не ограничиваясь вопреки большинст¬

ву своих западных коллег «творчеством» совершенно

надуманных и явно тенденциозных схем.
Примечательно, что, объявляя реформы 60-х и 70-х

годов непосредственной причиной появления революци¬

онно-демократического движения, ряд западных истори¬

ков (Я. Кухаржевский, Р. Хингли, Р. Хейр и др.) ссы¬

лаются на авторитет исторической концепции идеолога

французского дворянства середины XIX в. А. Токвиля.
77

Современные буржуазные авторы полностью разделяют

мысль Токвиля о том, что причины революционных дви¬

жений лежат не в социальной, а в политической сфере,

что «старый порядок» сам начинает или вызывает ре¬

волюцию107. Сохранению популярности консервативных

идей Токвиля, несомненно, способствует и то обстоятель¬

ство, что последний энергично отстаивал мнение о

бесполезности всяких революций 108.
• Опираясь на. такую теорию «самоподрыва» старого

режима, большинство английских и американских исто¬

риков признают наличие в пореформенной России впол¬

не реальной альтернативы революционному движению.

X. Ситон-Уотсон, например, утверждает, что революцион¬

ность совсем не является неизбежным спутником разви¬

тия «отсталых» стран. Он осуждает «неразумную» поли¬

тику самодержавия и сожалеет о том, что в 60-х годах

был упущен выгодный момент для своевременной либе¬

рализации России. С точки зрения Д. Футмена, одной

из трагедий пореформенного развития России явилось

то, что в правительстве не нашлось ни одной способной

личности для руководства страной 109.
В буржуазной историографии можно встретить нема¬

ло упреков в адрес того или иного реакционного госу¬

дарственного деятеля России (Д. А. Толстого, К. П. По¬

бедоносцева), ожесточившего своей политикой радикаль¬

ную интеллигенцию. Рассуждая с позиций явного

субъективизма, буржуазные авторы видят в событиях

русской истории только комбинации случайных обстоя¬

тельств; закономерность возникновения революционного

движения отрицается ими в принципе. Если бы, уверяет
А.	Мазур, в России своевременно была введена свобода

слова, печати, собраний, то пыл оппозиционной интелли¬

генции «мог бы быть направлен в более спокойное рус¬

ло»110. Только излишне репрессивная политика русского

правительства, пишут авторы фундаментальной «Кемб¬

риджской новой истории», привела народнически настро¬

енную интеллигенцию к революционным методам

борьбы 1И.
Отрицание внутренней обусловленности революцион¬

ного движения исходит из классовой позиции буржуаз¬

ной науки и имеет давнюю традицию. Еще русские ли¬

беральные историки (В. Богучарский, А. Корнилов,
С.	Сватиков и др.) упорно доказывали, что только

политическим курсом самодержавия можно объяснить
78

активизацию борьбы революционных народников. Подоб¬

ные теории охотно развивали кадетские историки. Ими

же, в частности П. Милюковым, Д. Вернадским, М. Фло-

ринским, она была занесена в американскую и англий¬

скую историографию и подробно «обоснована» М. Кар¬

повичем.
В противовес сторонникам «концепции альтернатив¬

ности» (в литературе встречается название «стабилиза¬

ционная концепция») часть англо-американских авторов

рассматривает русское революционное движение как

неотвратимый и обусловленный особенностями развития

страны процесс. Последователи этой концепции пред¬

почитают говорить об уникальности истории России, о

специфичности ее духовного мира (о «русском духе»)

и т. п. Убеждая читателя в «роковой предопределенно¬

сти» России к революции, некоторые историки объясняют

причины освободительной борьбы особыми качествами

русской интеллигенции. Для русских людей, пишет, на¬

пример, С. Томпкинс, характерно необъяснимое отрица¬

ние компромиссов. «Эта убежденность в том, что

компромисс является признаком слабости... обрекала на

неудачу любое возможное сотрудничество между прави¬

тельством и интеллектуалами и предопределила оконча¬

тельный разрыв, приведший к открытым актам насилия

против правительства»112. Выясняя причины слабости

русского либерализма, У. Чемберлин к ссылкам на

отсутствие в России «среднего класса» добавляет рас¬

суждения об особой нетерпимости интеллигентов113.
Идейным вдохновителем «концепции предопределен¬

ности» русской революции был Н. А. Бердяев. Стремясь

оклеветать революционное движение, показать его

«экстремистский» характер, этот мистик доказывал, что

русская интеллигенция отличалась крайним сектантством

и фанатизмом. Следуя Бердяеву, Г. Кон говорит о

постоянном и экстремистском извращении западных идей

в России, о неспособности русской интеллигенции к

трезвому критическому анализу114. Цель этой окрашен¬

ной в мистические тона концепции традиционна для

буржуазной историографии: противопоставить Россию

с ее революционностью нормальному развитию «цивили¬

зованного» Запада, исключить саму идею всемирно-ис-

торического значения русского революционного дви¬

жения.
Однако теория «роковой неизбежности» революции в
79

России имеет для современных авторов и определенное

неудобство. Известную роль в этом играет то обстоя¬

тельство, что многие английские и американские авторы,

отмечает А. Мендель, исходят из признания того, что

«в странах «третьего мира» ныне происходят процессы,

сходные с развитием России во второй половине

XIX в.»115. Естественно, скажем мы, что в их задачу

не может входить обоснование исторической неизбеж¬

ности национально-освободительных революций.
Таким образом, большинство «советологов» усматри¬

вают истоки революционного движения в России 60—

70-х годов в положении и особенностях развития русской

интеллигенции. Причем последняя трактуется как продукт

влияния западноевропейской культуры и противопостав¬

ляется «традиционному» русскому обществу. Непосред¬

ственные причины движения буржуазные исследователи

усматривают прежде всего в политических, а не в соци¬

ально-экономических условиях пореформенной России.

Характеризуя революционно-демократическое движение

с позиций «концепции альтернативности» или, напротив,

с позиций «теории роковой предопределенности» русской

революции, буржуазные авторы сходятся в главном —

в отрицании его закономерности (в широком историче¬

ском смысле) и внутренней обусловленности.
Объективный анализ данной проблемы не имеет

ничего общего с субъективистскими построениями бур¬

жуазных историков.
Коренные причины движения революционного народ¬

ничества марксистская наука видит в нарастании

острейших социально-экономических противоречий

пореформенного развития России, в объективной истори¬

ческой необходимости для страны решить задачи

буржуазно-демократических преобразований, ликвидиро¬

вать остатки отжившего феодального строя. В обширной

советской литературе о народничестве дан глубокий и

конкретный анализ социально-экономических предпосы¬

лок русского революционно-демократического движения

60—70-х годов XIX в. и их своеобразного отражения в

сознании лучших людей того времени. Диалектико-мате-

риалистический метод требует от исследователя четкого

разграничения объективного и субъективного, объектив¬

ной закономерности революционного движения и его

конкретных носителей в тот или иной исторический пе¬

риод. Здесь нет необходимости детально рассматривать
80

весь круг вопросов этой большой темы. Остановимся

лишь на вопросе о носителях революционного движения

в России первых десятилетий после отмены крепостного

права, поскольку, как мы уже убедились, именно на нем

прежде всего спекулируют наши идейные противники.
Причины революционной активности русских интел¬

лигентов В. И. Ленин неразрывно связывал с особенно¬

стями социально-экономического развития страны, с

обострением конфликта между достигнутым уровнем

производительных сил и господствовавшими производ¬

ственными отношениями. Растущий в России капитали¬

стический способ производства к середине XIX в. все

более решительно требовал изменения общественно-по¬

литической надстройки, порождая и новую социальную

структуру. Феодальная по своей классовой сущности

политическая система самодержавия являлась гигантс¬

кой преградой на пути прогрессивного развития страны.

«Самодержавие,— писал В. И. Ленин,— не может не

задерживать общественного развития. Чем дальше, тем

больше сталкиваются с самодержавием интересы бур¬

жуазии как класса, интересы интеллигенции, без

которой немыслимо современное капиталистическое

производство»116. Деспотизм и полицейский произвол

царского режима объективно выталкивали растущую ин¬

теллигенцию в лагерь оппозиции. Разночинцам, указывал

В. И. Ленин, в сословной монархии нет места. Разумеет¬

ся, это не значит, что всякий интеллигент новой форма¬

ции с неизбежностью становился революционером. Су¬

щественная роль в этом отношении принадлежала мо¬

менту субъективному, идейным убеждениям и нравствен¬

ным качествам той или иной личности. Решающее значе¬

ние в формировании революционных убеждений играло

понимание не «антиинтеллигентности» только, а антина¬

родности российского самодержавия, его глубоко реак¬

ционной сущности. «Велики злодеяния, горьки страдания

и муки, причиняемые самодержавием русской интелли¬

генции...» — писал С. М. Степняк-Кравчинский. Но что

значат, спрашивал он, эти страдания по сравнению с

муками бессловесных миллионов наших крестьян?

Именно в народных лишениях кроется причина неприми¬

римой ненависти революционеров к царскому правитель¬

ству. «В этом безусловная причина, постоянный возбу¬

дитель и высшее оправдание русской революции и

русских заговоров» 117. Революционером становился толь¬
81

ко такой интеллигент, который ставил своей высшей

целью интересы народа, его освобождение от экономиче¬

ского и политического гнета.
Не инородное, «прозападное» происхождение и не

загадочные психологические импульсы, а соответствие

требований передовой интеллигенции чаяниям народных

масс определяли их революционный характер. Чтобы

убедиться в этом, достаточно сопоставить широко извест¬

ные исторические факты. Всей земли и полной свободы

от помещичьего гнета добивались крестьяне во время

бесчисленных волнений, охвативших Россию в ответ на

грабительское «освобождение» их в 1861 г.118 И как

раз за такое решение этого основного вопроса общест¬

венной жизни России стояла в начале 60-х годов партия

«Современника» во главе с Н. Г. Чернышевским; той

же цели добивались и революционные народники 70-х

годов. По народному понятию, говорилось в программе

«Земли и воли», «земля божья», «каждый земледелец

имеет право на землю в том количестве, которое он

своим трудом может обработать. Поэтому мы должны

требовать перехода всей земли в руки сельского рабоче¬

го сословия и равномерного ее распределения»119. Тре¬

бования принадлежности земли народу и передачи в

руки рабочих заводов и фабрик выдвигали в своей

программе народовольцы120. Важнейшим источником

формирования революционных убеждений являлись для

передовой русской интеллигенции наблюдения за жизнью

простого народа. Об этом ярко свидетельствуют мемуа¬

ры А. И. Герцена, П. А. Кропоткина, Н. А. Морозова и

многих других деятелей освободительного движения в

России.
О живой связи народных устремлений с требованиями

революционной интеллигенции говорил в своей знаме¬

нитой речи на процессе «50-ти» пламенный рабочий-ре¬

волюционер П. А. Алексеев. Русскому рабочему

народу, сказал он, «не от кого ждать помощи, кроме

одной нашей интеллигентной молодежи... Она одна брат¬

ски протянула к нам свою руку. Она одна откликну¬

лась, подала свой голос на все услышанные крестьян¬

ские стоны Российской империи. Она одна до глубины

души прочувствовала, что значат и отчего это отовсюду

слышны крестьянские стоны. Она одна не может холод¬

но смотреть на этого изнуренного, стонущего под ярмом

деспотизма, угнетенного крестьянина»121.
82

На глубокую связь выступлений русской революцион¬

ной интеллигенции с настроениями трудящихся масс

указал К. Маркс. «Идейное движение, происходящее

сейчас в России, — писал он, — свидетельствует о том,

что глубоко в низах идет брожение. Умы всегда связаны

невидимыми нитями с телом народа» 122.
Совершенно абсурдными в этой связи представляются

утверждения буржуазных историков, что у русского ре¬

волюционно-демократического движения не было глу¬

бокой основы, что его активизацию вызвали реформы

правительства Александра II. В действительности же

как раз страх перед растущим крестьянским и револю¬

ционно-демократическим движением заставил царизм

пойти на реформы. Но поскольку эти преобразования

сохранили сильнейшие пережитки крепостнических от¬

ношений, постольку освободительная борьба неуклонно

нарастала. Не сам себя, таким образом, подрывал

«старый режим», а революционное движение заставляло

его сдавать позиции, стимулируя тем самым надежды на

его полное крушение.
Совершенно несостоятельно и одно из основных по¬

ложений западной буржуазной историографии о зага¬

дочной «уникальности» русской революционной интелли¬

генции. Известно, что одним из признаков кризиса

отживающего строя является переход части интеллиген¬

ции, обслуживающей интересы господствующего класса,

на сторону прогрессивных сил. В. И. Ленин указывал, что

полное бесправие народа и дикий произвол башибузу-

ков-чиновников возмущают всех «сколько-нибудь чест¬

ных образованных людей, которые не могут помириться

с травлей всякого свободного слова и свободной мыс¬

ли...» 123. Опыт истории свидетельствует о том, что эпоха

крутой социальной ломки всегда предваряется активиза¬

цией передовой критической мысли, как, например, во

Франции перед Великой буржуазной революцией конца
XVIII	в. или в Северной Америке накануне революцион¬

ной Войны за независимость. Прав был русский револю-

ционер-демократ Н. В. Шелгунов, когда писал, что

«умственная революция,>которую мы пережили в шести¬

десятых годах, была не меньше умственной революции,

которую переживала Франция с половины XVIII ве¬

ка» 124. На закономерный характер появления револю¬

ционного слоя из образованных лиц привилегированных

классов указывали К. Маркс и Ф. Энгельс. В те перио¬
83

ды, писали они в «Манифесте Коммунистической

партии», «когда классовая борьба приближается к

развязке, процесс разложения внутри господствующего

класса, внутри всего старого общества принимает такой

бурный, такой резкий характер, что небольшая часть

господствующего класса отрекается от него и примыкает

к революционному классу, к тому классу, которому при¬

надлежит будущее»125. Передовые идеи, носителями ко¬

торых первоначально являются интеллигенты, попадая

на благоприятную почву, становятся орудием борьбы

прогрессивных классов, превращаются, другими словами,

в материальную силу, необходимую для успеха револю¬

ции. Таким образом, следствием глубокого кризиса

социального строя России явилось возникновение лагеря

революционно-демократической интеллигенции, добивав¬

шейся решительных и последовательных преобразований.
В этом отношении история русского освободительного

движения не представляет какого-либо исключения, но

имеет свои особенности. На протяжении длительного

времени революционная интеллигенция была ведущей и

основной силой сознательной борьбы против старого

строя. В народнический период, подчеркивал В. И. Ле¬

нин, интеллигенция давала подавляющее большинство

участников демократического движения 126. Удельный вес

и влияние представителей интеллигенции в русском ре¬

волюционном движении XIX в. были заметно выше, чем

в западноевропейских странах и США. Этот факт был

подмечен самими русскими революционерами 127.
Однако в России того времени планы демократичес¬

кой интеллигенции не могли осуществиться. В стране не

было революционного класса, чья наступательная энер¬

гия обеспечила бы успех в борьбе против самодержавия,

за демократическую Россию. Не оправдались надежды

революционеров на активное участие в освободительном

движении крестьянских масс. «...Народ, сотни лет быв¬

ший в рабстве у помещиков, — отмечал В. И. Ленин, —

не в состоянии был подняться на широкую, открытую,

сознательную борьбу за свободу. Крестьянские восстания

того времени остались одинокими, раздробленными, сти¬

хийными «бунтами», и их легко подавляли» 128. Отсутст¬

вие политического сознания, двойственная экономическая

основа хозяйства, распыленность и неорганизованность

крестьянства обусловили его неспособность подняться

на самостоятельную революционную борьбу. Крестьянст¬
84

во, подчеркнул акад. Н. М. Дружинин, «даже при нали¬

чии собственных классовых идеологов, сознательно ста¬

вивших революционные задачи, не в состоянии совер¬

шить буржуазную революцию без руководства

организованного класса-гегемона: или революционной

буржуазии, как это было на Западе, или революцион¬

ного пролетариата, как это было позднее в Рос¬

сии» 12Э.
Революционная интеллигенция на определенных ис¬

торических рубежах опережает в политическом развитии

угнетенные классы и, проводя в конечном счете идеоло¬

гию именно этих классов, некоторое время находится в

«отрыве» от них. И это вопреки буржуазным авторам

отнюдь не только русское явление. В. Малаховский еще

в ходе довоенных дискуссий очень точно подметил, что

«такое положение, когда группа идеологов и передовые

элементы, являющиеся выразителями и представителями

определенного класса, в течение некоторого и иногда

длительного периода не слиты с широкими массами

данного класса, — обычно» 130. Особенность России за¬

ключается не в том, что революционная интеллигенция

здесь сложилась и действовала как сила, противостоя¬

щая всему «остальному» обществу, а в том, что ей

пришлось более продолжительное время, чем скажем,

интеллигенции на Западе, действовать в одиночку в «ожи¬

дании» выступлений революционного народа. К чести

русских революционеров-разночинцев, эти «ожидания»

не были пассивными, но, напротив, наполнены напря¬

женными и мучительными поисками правильного рево¬

люционного пути. Выразители революционных и социа¬

листических идей, писал П. Л. Лавров, «искали базу

для политического и социального подъема то среди кре¬

стьян в деревнях и рабочих в городах и промышленных

районах, то прибегали к открытой борьбе против членов

правительства и его опоры» 131.
Не могла демократическая интеллигенция 60—70-х

годов связать свои интересы и с растущей в России

буржуазией. На протяжении всей своей истории послед¬

няя была политически незрелым, контрреволюционным

классом. Но это объясняется не ее якобы искусственным

происхождением. В работах В. И. Ленина, в многочис¬

ленных трудах советских исследователей давно уже до¬

казана внутренняя закономерность развития капитализ¬

ма в России. Критикуя народническое решение вопроса
85

о русском капитализме, В. И. Ленин вскрыл нелепость

утверждений о случайном его происхождении и экономи¬

ческом бессилии. С точки зрения марксистов, подчерки¬

вал В. И. Ленин, капиталистические «вершины» «не

более как последний шаг развития товарного хозяйства,

давно сложившегося в России...» 132. На основе анализа

огромного экономико-статистического материала

В. И. Ленин показал, что капитализм органически

вырастал на русской почве. «Факты совершенно опро¬

вергают распространенное у нас воззрение об оторван¬

ности «фабрично-заводской» и «кустарной» промышлен¬

ности... Факты совершенно ясно показывают, что

основная тенденция мелкого товарного производства со¬

стоит в развитии капитализма, в частности — в образо¬

вании мануфактуры, а мануфактура на наших глазах

с громадной быстротой перерастает в крупную машин¬

ную индустрию»133. Как показали исследования совет¬

ских ученых, в середине XIX в. Россия переживала эпоху

промышленного переворота 134.
Ленинский анализ русского капитализма служит луч¬

шим опровержением не только народнических, но и

«вестернизаторских» и других современных идеалисти¬

ческих концепций.
Здесь уместно заметить, что, стремясь приспособить¬

ся к условиям капиталистического способа производст¬

ва, царизм вынужден был активно воздействовать на

экономическое развитие страны. Буржуазию в России,

писал Энгельс, «стали буквально выращивать посредст¬

вом щедрой государственной помощи, субсидий, премий

и покровительственных пошлин, постепенно доведенных

до крайних пределов»135. Однако такая политика про¬

водилась в сочетании с усилиями правительства макси¬

мально удовлетворить материальные притязания дво¬

рянства 136. Как справедливо подчеркнул советский

исследователь В. И. Бовыкин, само сохранение поме¬

щичьих хозяйств, элементов феодализма «требовало

активного воздействия царизма на экономическое разви¬

тие и даже на прямое насаждение капитализма»137.

Царизм, таким образом, начал проводить политику ла¬

вирования между старым и новым и, отстаивая в целом

интересы старого, реагировал на действие объективных

социально-экономических факторов. Отмеченное обстоя¬

тельство, конечно, не имеет ничего общего с утверждени¬

ями об искусственном внедрении капитализма в
86

Россию, о насаждении в ней элементов западной «циви¬

лизации».
По точному определению П. И. Лященко, в классо¬

вом отношении русская буржуазия «была неорганизо¬

ванна и являлась не влиятельным и деятельным классом

городских бюргеров, как в западных странах, а низшим,

непривилегированным податным сословием»138. В силу

ряда объективных причин с самого начала своей истории

русская буржуазия вынуждена была приспосабливаться

к условиям феодально-крепостнической системы. (Для

сравнения отметим, что, например, в Англии или во

Франции крепостное право было ликвидировано уже в

XIV—XV вв.) 139. Длительное существование крепостни¬

чества исключило возможность образования в нашей

стране сплоченного «третьего сословия». Нельзя забы¬

вать и того, что реформы 60—70-х годов XIX в. проводи¬

лись одновременно с ростом революционной борьбы

западноевропейского пролетариата. Поэтому русская

буржуазия предпочитала сохранить деспотизм самодер¬

жавия в качестве противовеса революционным выступ¬

лениям трудящихся масс. В пореформенной России

буржуазия не могла быть классом, способным по¬

вести за собой на борьбу с остатками феодализма кре¬

стьянские массы. И хотя ее классовые интересы

противоречили существованию феодальной политической

надстройки, на активные действия она никогда не

решалась. «Русский либерализм, — писал один из вете¬

ранов революционно-народнического движения, Л. Шиш¬

ко, — родился с печатью смирения на челе; история выр¬

вала у него из рук революционные знамена 1789 года;

его политической эмблемой надолго осталась знаменитая

щедринская «плевательница» в земской больнице» 14°.
«В течение десятилетий после 1861 года, — писал
В.	И. Ленин, — русские революционеры, геройски стре¬

мясь поднять народ на борьбу, оставались одинокими и

гибли под ударами самодержавия»141. В эпоху револю¬

ционного народничества на плечи демократической ин¬

теллигенции по существу легла непосильная задача

громадного исторического значения. Осуществить же ее

мог только революционный класс.
Своеобразие условий общественного развития Рос¬

сии после реформы 1861 г. накладывало свой отпечаток

на представления революционной интеллигенции о сво¬

ей собственной социальной функции. Проблема взаимо¬
87

действия передовой интеллигенции и народа являлась

одной из центральных в революционной мысли того вре¬

мени. Реально сложившаяся расстановка политических

сил обусловила известные преувеличения возможностей

революционной интеллигенции, свойственные боевому

демократизму 60—70-х годов. Надежды на революцион¬

ное выступление народа как единого целого, сохраняв¬

шего в глазах революционной демократии общность це¬

лей и интересов, сочетались с представлениями об ин¬

теллигенции как своеобразном ускорителе или даже

инициативном элементе народного действия. Слишком

упрощенное на современный взгляд решение проблемы

движущих сил революции (интеллигенция и народ)

объясняется уровнем социального развития страны в ту

эпоху. Такое понимание состава революционных сил

было характерно в течение всего разночинского периода

освободительной борьбы. Еще в 1853 г. Н. Г. Черны¬

шевский, говоря о растущем недовольстве народа, счи¬

тал, что нужна только одна искра, чтобы восстание

вспыхнуло. «Вместе с тем растет и число людей из об¬

разованного кружка, враждебных против настоящего по¬

рядка вещей. Вот готова и искра, которая должна за¬

жечь этот пожар»142. Интеллигенция, по мнению Чер¬

нышевского, должна была внести организованность и

сознательность в толщу народа, так как современный

ему строй не мог быть уничтожен невежественной и

темной массой 143.
Огромной популярностью у передовых людей России

в 60-х годах XIX в. пользовались революционно-просве¬

тительские идеи Д. И. Писарева. В его мировоззрении

преувеличенные представления о социальной роли про¬

грессивной интеллигенции были выражены, пожалуй,

наиболее ярко. Оценивая причины поражения демокра¬

тического натиска в начале 60-х годов, Писарев подчер¬

кивал неизбежность такого исхода. Нельзя было, писал

он, «ожидать чудес гражданской и человеческой доб¬

лести от такого общества, в котором «большая половина

сама не знает того, что она говорит и чего хочет» 144.

Низкий уровень общественного сознания являлся, с его

точки зрения, важнейшей причиной торжества реакции

в стране.
Хорошо известно, какое разнообразие оттенков и на¬

правлений являло собой революционное народничество

70-х годов XIX в. Однако в определении основных за¬
88

дач революционной интеллигенции оно сохраняло прин¬

ципиальное единство. Более того, субъективно-идеали-

стические представления об особой исторической миссии

«просвещенных классов» получили в эти годы гораздо

более широкое распространение и развитие, чем в годы

первой революционной ситуации. Главной особенностью

интеллигентной молодежи М. А. Бакунин считал уста¬

новление всеми возможными средствами «живой -бунтов¬

ской связи» между разъединенными общинами, что

позволило бы ей выполнить миссию «коллективного

Стеньки Разина». С иных тактических позиций, но в

сущности столь же субъективистски определял задачи

революционной интеллигенции П. Л. Лавров. Русский

народ силен, говорил он, но его нужно поднять. «На

живом элементе русской интеллигенции лежит обязан¬

ность разбудить его, поднять его, соединить его силы,

повести его в битву» 145. О решающем значении для ус¬

пеха революции инициативы интеллигентского меньшин¬

ства говорил в своих теориях П. Н. Ткачев. Ярким

выражением настроений революционных народников

70-х годов является образное определение С. М- Степ¬

няка-Кравчинского: «Наша интеллигенция — горящая

головня. Народ — это уголья. Конечно, уголья, сложен¬

ные в кучу, по прошествии долгого времени сами разго¬

рятся от развития внутренней теплоты. Но умно ли дать

бесполезно потухнуть головне?..» 146
Приводя эти субъективистские высказывания в ка¬

честве одного из доказательств чисто интеллигентской

природы революционного народничества, буржуазные

авторы в сущности лишь следуют идеалистическим тео¬

риям народников, но не анализируют их, игнорируя тот

факт, что народнический субъективизм вырос на вполне

реальной почве.
По мере капиталистического развития объективная

потребность в демократическом преобразовании России

все более возрастала. Однако положение с формирова¬

нием политических сил, способных решить исторически

назревшие задачи, складывалось тогда не в пользу ре¬

волюционной демократии. Реформы 60-х годов, пусть

не полностью, но все же разрушившие феодальные от¬

ношения в стране, усиливающееся разложение деревни

привели к временному снижению уровня крестьянских

волнений. Это обстоятельство отразилось на идейных и

тактических позициях народников. Если в годы первой
89

революционной ситуации в лагере демократии преобла¬

дали надежды на всероссийское народное выступление,

казавшееся неизбежным, то революционная интелли¬

генция 70-х годов быстро убедилась на практике в

тщетности надежд на общее крестьянское восстание.

Отсутствие реальной политической силы, способной сло¬

мить царизм, с неизбежностью заставляло деятелей на¬

родничества выделять особую роль интеллигента, «кри¬

тически мыслящей личности». Изучая в начале 70-х го¬

дов историю французской революции, С. М. Степняк-

Кравчинский, в частности, пришел к убеждению, что

главную роль играла в ней личная энергия немногих

героев. Отсюда делался естественный вывод, что и в

России революционный переворот «вовсе не представ¬

лялся полной невозможностью: стоило только явиться

сильным и энергичным вождям».
Если бы, следовательно, Кравчинский, пишет

Л. Шишко, не был убежден в творческой силе личной

революционной энергии, «то ему оставалось бы только

сложить оружие и отказаться вовсе от революционной

борьбы»147. В реакционную эпоху начала 70-х годов,

вспоминал активный деятель революционного народни¬

чества С. Ф. Ковалик, «только субъективизм мог высту¬

пить в качестве революционной силы, объективизм мог

бы только констатировать господство реакции»148.
Важно отметить, что на почве непонимания классо¬

вой природы революционного движения народники идеа¬

лизировали не только роль интеллигенции, но и рево¬

люционные возможности крестьянства. Такая двойная

идеализация понятна. Признание за интеллигенцией

активной и самодеятельной роли в революции требова¬

ло одновременно веры в готовность народных масс к

осуществлению социалистических идеалов, веры в ком¬

мунистические инстинкты мужика.
Усиление субъективизма в мировоззрении теоретиков

революционного народничества 70-х годов было, следо¬

вательно, логично и исторически обусловлено; оно опре¬

делялось необходимостью теоретического обоснования и

оправдания революционной борьбы на том этапе. Но,

закономерно возникая, народнические теории отражали

историческую реальность статично, поверхностно и, сле¬

довательно, искаженно. В. И. Ленин выделял как осо¬

бую черту идеологии народничества «игнорирование

связи <гинтеллигенции» и юридико-политических учреж¬
90

дений страны с материальными интересами определен¬

ных общественных классов» м9.
В субъективно-идеалистических представлениях на¬

родников об особой социальной роли интеллигенции

нельзя, конечно, видеть нечто специфически русское,

идущее от национальных особенностей духовного раз¬

вития России. Интеллигенции, писал А. Грамши, как

только она начинает чувствовать свою историческую

преемственность и «особые качества», вообще свойст¬

венны представления о своей автономии, хотя в дейст¬

вительности она таковой не является. «Эта позиция

«самообособления»,— подчеркивал он,— не остается без

далеко идущих последствий в области идеологии и по¬

литики: вся идеалистическая философия может быть

легко увязана с этой позицией, занятой социальным

комплексом интеллигенции, и определена как выраже¬

ние той социальной утопии, в соответствии с которой

интеллигенты считают себя «независимыми», автоном¬

ными, обладающими собственными чертами и т. д.» 15°.

Поэтому, когда современные буржуазные историки го¬

ворят о феноменальности русской интеллигенции, о ее

необычайной исторической миссии, они демонстрируют

свою неспособность дать объективное научное осмысле¬

ние революционного движения в России, его истоков и

причин.
Народническая интеллигенция не могла установить

идеологического и политического союза с массами

крестьянства. Это стало одной из главных причин ги¬

бели «старого народничества». «У интеллигенции без

масс,— указывал В. И. Ленин,— никогда не было и ни¬

когда не будет ни парламентских, ни серьезных вне¬

парламентских средств борьбы»151. На смену народни¬

кам пришло новое поколение революционеров — социал-

демократы, которые сумели соединить научный социа¬

лизм с массовым рабочим движением. В России начал¬

ся качественно новый этап освободительного движе¬

ния — пролетарский. Попытки «советологов» свести всю

историю революционного движения в России к борьбе

горстки интеллигентов абсолютно ложны и заведомо

политически тенденциозны. Во время революции 1905—

1907 гг. Ленин подчеркивал глубокое и принципиальное

различие «между дворянской революционностью де¬

кабристов,— разночинно-интеллигентской революцион¬

ностью офицеров народовольцев,— и глубоко демокра¬
91

тической, пролетарской и крестьянской, революцион¬

ностью солдат и матросов в России двадцатого века» 152.

А спустя несколько лет в работе «Роль сословий и клас¬

сов в освободительном движении» на основании изуче¬

ния статистических данных о государственных преступле¬

ниях в России В. И. Ленин убедительно показал, что

в начале XX в. ведущее положение в революционной

борьбе заняли городские рабочие и трудящееся кресть¬

янство. «Злостно-клеветнический характер либеральной

теории насчет «интеллигентской» сущности нашей рево¬

люции,— подчеркнул он,— выступает яснее ясного» 153.
В период развития революционного движения рабо¬

чего класса В. И. Ленин придавал решающее значение

работе партии в массах. «Трудна эта задача,— писал

он,— что и говорить, но мы с полным правом можем

видоизменить так часто и так неудачно приводившиеся

в последнее время слова Маркса и сказать: «каждый

шаг действительного движения важнее дюжины» инди¬

видуальных покушений и отпоров, важнее сотни только-

интеллигентских организаций и «партий»» 154.
Вместе с тем марксисты-ленинцы никогда не пре¬

уменьшали роли интеллигенции в освободительном дви¬

жении. Учитывая громадную роль революционной тео¬

рии для борющегося пролетариата, В. И. Ленин отме¬

чал жизненно важное значение привлечения прогрес¬

сивно настроенной интеллигенции на сторону рабочего

класса. Само учение социализма, подчеркивал он, «вы¬

росло из тех философских, исторических, экономических

теорий, которые разрабатывались образованными пред¬

ставителями имущих классов, интеллигенцией. Основа¬

тели современного научного социализма, Маркс и Эн¬

гельс, принадлежали и сами, по своему социальному

положению, к буржуазной интеллигенции» 155.
Как никакой другой класс в истории, пролетариат

заинтересован в научном понимании законов общест¬

венного развития, в сознательной постановке своих

классовых целей, в соединении научного знания с рево¬

люционным движением. Подлинно революционная ор¬

ганизация, писал В. И. Ленин, должна быть составлена

из людей, вполне ясно осознавших задачи социал-демо¬

кратического движения; «она должна соединить в себе

то социалистическое знание и тот революционный опыт,

который выработали уроки многих десятилетий в рус¬

ской революционной интеллигенции, с тем знанием ра¬
92

бочей среды и умением агитировать в массе и вести ее

за собой, которое свойственно передовикам-рабочим» 156.
Трудно переоценить вклад демократической интелли¬

генции в освободительное движение в России. Револю¬

ционно-демократическое движение, отразившее устрем¬

ления крестьянства, являлось важнейшим фактором ре¬

волюционных ситуаций 1859—1862 и 1879—1882 гг. Оно

•было одной из главных сил, заставлявших правитель¬

ство колебаться, лавировать, делать уступки. Борьба

революционной интеллигенции пробуждала обществен¬

ное сознание, воспитывала новые поколения демократов.

«Наш «мыслящий пролетариат»,— говорил Г. В. Плеха¬

нов,— сделал уже очень много для освобождения своей

родины. Он расшатал абсолютизм, пробудил политиче¬

ский интерес в обществе, занес семя социалистической

пропаганды в среду нашего рабочего класса»157.
В.	И. Ленин высоко оценивал мучительный поиск пра¬

вильной революционной теории, происходивший в нед¬

рах передовой интеллигенции. Вождь революционного

пролетариата всегда отдавал дань глубокого уважения

героической борьбе корифеев революционного народни¬

чества. «Перед русским пролетариатом,— писал он в

1901 г.,— стоит теперь наиболее трудная, но зато и наи¬

более благодарная революционная задача: раздавить

врага, которого не могла осилить многострадальная

русская интеллигенция...» 158
Разоблачая предательство «Вех», В. И. Ленин от¬

вергал как гнусную клевету измышления об «интелли¬

гентщине» как самостоятельном источнике русского ре¬

волюционного движения на всех его этапах, в том числе

и на разночинском 159. Действительно научный, диалек¬

тико-материалистический анализ показывает, что исто¬

ки революционного народничества следует видеть в по¬

ложении народных масс, трудящегося крестьянства, в

расстановке классовых сил, во внутренних социально-

экономических противоречиях изучаемой эпохи.

Глава	ИДЕОЛОГИЯ И ПРАКТИЧЕСКАЯ
третья	ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
РЕВОЛЮЦИОННЫХ НАРОДНИКОВ

В СВЕТЕ «СОВЕТОЛОГИЧЕСКИХ»

КОНЦЕПЦИЙ
Выше мы уже говорили, что определяю¬

щей чертой второго этапа освободительного движения в

России явилось выдвижение интеллигента-разночинца в

качестве главного деятеля революционной борьбы, при¬

шедшего на смену революционному дворянству. Под¬

черкивая глубокую преемственность революционных по¬

колений, В. И. Ленин указывал, что агитацию А. И. Гер¬

цена «подхватили, расширили, укрепили, закалили ре-

волюционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и

кончая героями «Народной воли». Шире стал круг бор¬

цов, ближе их связь с народом»1. Десятилетия после

реформы 1861 г. были отмечены невиданно напряжен¬

ными поисками правильного революционного учения,

высоким гражданским мужеством и самоотвержен¬

ностью борцов, пытавшихся проложить путь к своему

народу, уничтожить ненавистный строй самодержавного

гнета. Конечной целью своей борьбы революционеры-

разночинцы считали установление общества социальной

справедливости, политического и экономического ра¬

венства.
Русское народничество — крупное и весьма сложное

общественное явление, пережившее длительную и про¬

тиворечивую эволюцию. В. И. Ленин определял его как

целое миросозерцание, громадную полосу общественной

мысли, начиная от Герцена и кончая либеральным на¬

родничеством конца XIX в.2 Уже со времени формиро¬

вания народничества для него было характерно сочета¬

ние демократической и либеральной тенденций; в 60—

70-х годах определяющей в его развитии была первая,

а с середины 80-х годов все более преобладала вторая.

Революционное народничество — это идеология боевого

демократизма, решительно боровшегося за свержение

самодержавия, за максимальное удовлетворение инте¬
94

ресов крестьянской массы. При этом радикальные де¬

мократические требования облекались тогда в форму

крестьянского общинного социализма. Силы демократии

и социализма, писал В. И. Ленин, сначала смешивались

воедино «в утопической идеологии и в интеллигентской

борьбе народовольцев и революционных народников»;

они начали расходиться с 90-х годов прошлого века

«по мере перехода от революционной борьбы терро¬

ристов и одиночек-пропагандистов к борьбе самих рево¬

люционных классов»3.
Социальной базой народничества являлось преобла¬

дание в России придавленного остатками крепостни¬

чества крестьянского населения, чьи интересы представ¬

ляла революционно-демократическая интеллигенция.

Вполне понятно, что столь заметное и вместе с тем

противоречивое явление требует особо тщательного

исторического исследования, глубокого понимания его

сущности и породившей его обстановки.
Как же рассматривает мировоззрение и деятель¬

ность революционных народников современная буржу¬

азная историография?
Общая оценка идеологии

революционного народничества

в англо-американской

историографии
Отправной момент английских и американских иссле¬

дований народнической идеологии — признание рево¬

люционной демократии 60—70-х годов начальным эта¬

пом оппозиционного движения русской интеллигенции,

завершением же этого движения считается Октябрь

1917 г. Отвергая классовый подход в исследовании со¬

циальных процессов, буржуазные авторы пытаются

определить народничество, исходя прежде всего из

оценки положения интеллигенции, ее убеждений и об¬

щественных настроений. Русское народничество, пишет

И. Берлин, не являлось определенной политической

партией; это широкое движение радикальной интелли¬

генции, морально и политически осуждавшей прави¬

тельство и социальную систему своей страны и посвя¬

тившей себя ее полному разрушению4. Как видим, столь

расплывчатое и бессодержательное определение выте¬
95

кает из общей концепции русской интеллигенции как

инородного тела в общественном организме России, рас¬

смотренной в предыдущей главе.
Опираясь на теоретиков типа Н. Бердяева, который

говорил, что народничество — это порождение сознания

интеллигенции, ее стремления к народу, ее убеждения,

что жизнь абсурдна в условиях разрыва со своим наро¬

дом 5, многие буржуазные исследователи приходят к

выводу о принципиальной невозможности рассматри¬

вать народничество как определенную систему взглядов.

Выступая на Лондонской (1967 г.) конференции зару¬

бежных исследователей «популизма», П. Уайлс, в част¬

ности, заявил, что народническая идеология крайне

расплывчата «и попытки ее точного определения вызы¬

вают лишь насмешку и раздражение»6. Указания на

чрезвычайную сложность «точного определения» буржу¬

азные авторы подкрепляют подчас ссылками на много¬

значность самого термина «народничество». Данное

понятие, пишет, например, С. Утехин, используется исто¬

риками России в трех разных смыслах. В самом широ¬

ком оно включает в себя всех тех мыслителей и поли¬

тических деятелей, которые придерживались теории

«русского социализма», выдвинутой А. И. Герценом;

в более узком значении оно охватывает последователей

этого же учения, но только с 70-х годов XIX в., и, на¬

конец, в самом узком, специфическом смысле термин

распространяется лишь на тех демократов, которые

действовали во имя осознанных самим народом идеа¬

лов 7. Как видим, автор отталкивается от реального

факта: слово «народничество» действительно употребля¬

лось в нескольких смыслах8. Однако интерпретация

этого понятия С. Утехиным метафизична, он игнориру¬

ет процесс действительного научного познания народ¬

ничества как общественного явления.
Отрицание буржуазными историками определенности

(а значит, и научности) понятия «народничество» со¬

пряжено с их борьбой против марксистско-ленинской

концепции. С развернутой попыткой доказать несостоя¬

тельность ленинской оценки идеологии народничества

выступил Р. Пайпс. Отметив многозначность термина,

он утверждает, что понятие «народничество» в широком

смысле (т. е. как буржуазно-демократическая идеоло¬

гия, как система взглядов крестьянской демократии)

лишено какого-либо содержания. Взамен Пайпс пред¬
96

лагает свое, по его мнению, наиболее объективное тол¬

кование. «Если под народничеством,— пишет он,— по¬

нимать движение, вдохновляемое «любовью к народу»,

то тогда этот термин окажется слишком широк, так как

уважение и любовь к народу... ни в коем случае не яв¬

лялись монополией тех, кого теперь называют народ¬

никами». Еще С. Н. Кривенко, замечает Пайпс, заявлял,

что недопустимо всех защитников общины именовать

народниками, ибо издатели манифеста 19 февраля

18Ы г. тоже защищали общину. Если же, продолжает

автор, рассматривать народничество как доктрину,

призывающую к крестьянской революции, к общинному

социализму или захвату власти, то тогда это понятие

«становится слишком узким, так как среди тех, кто на¬

зывал себя народниками, можно найти людей, не при¬

дававших особого значения какому-либо из этих про¬

граммных вопросов»9. Разуверившись в возможности

отыскать приемлемый критерий, Р. Пайпс заявляет, что

народничество как утопически-социалистическая доктри¬

на не существовало вовсе. То же, впрочем, Пайпс го¬

ворит и об утопическом социализме Запада. Оба этих

термина, по его мнению, «были пущены в ход Марксом

и его учениками' для дискредитации соперничавших

социалистических теорий» 10.
Слово «народничество», утверждает Пайпс, первона¬

чально означало «антиинтеллектуальную» и даже «анти¬

социалистическую» тенденцию внутри русского револю¬

ционного движения. И в этом смысле, делает неожидан¬

ный вывод Пайпс, народничество являлось «прямым

предшественником так называемой экономической тен¬

денции, которая появилась в русской социал-демокра¬

тии в конце 1890-х годов». В обоих случаях, по его

мнению, разочарование, постигшее революционеров,

обнаруживших негативное отношение масс к социали¬

стической пропаганде, заставило их сформулировать

новую стратегию, призывавшую к отказу от социали¬

стической пропаганды и организации вместо нее агита¬

ции на основе реальных народных нужд и желаний.

Только такое определение народничества, с точки зре¬

ния Пайпса, достоверно и исторически оправданно, так

как якобы соответствует вполне определенному истори¬

ческому явлению. Отвергая ленинское определение, он

заявляет, что так называемое народничество в широком

смысле — это аморфное, разнородное анархическое те¬
4—1574
97

чение, сторонники которого заняты были лишь поиском

эффективных средств свержения устаревшего режима,

характерного для слаборазвитой страны. В канву по¬

строений Р. Пайпса вполне вписывается представление

и о русском марксизме как продолжении различных от¬

тенков этого «широкого» течения русской интеллиген¬

ции п.
Симптоматично, что, провозглашая несостоятель¬

ность ленинского определения народничества, сам

Пайпс не дает ничего нового в понимании этой пробле¬

мы по сравнению с русскими буржуазными историками

конца XIX в. (например, А. Н. Пыпиным или С. А. Вен¬

геровым), которые, по справедливому замечанию

Б. П. Козьмина, «открыто признавались, что не могут

объяснить, что же именно представляет народничест¬

во» 12. А. Н. Пыпин, в частности, утверждал, что народ¬

ничество, о «котором теперь говорится так часто, есть

нечто весьма неясное, нелегко определимое, произ¬

вольное...» 13.
Воюя с ленинским определением как якобы «поле¬

мическим выпадом», Пайпс искажает и подлинное зна¬

чение понятия «народничество» в узком смысле. Термин

«народничество» получил распространение в середине

70-х годов, после неудачи «хождения в народ» 1874—

1875 гг., когда, по мнению С. М. Кравчинского, при¬

шло время приспособить задачи революционной партии

к народным требованиям и желаниям, «каковы они

есть в данную минуту» 14. Первыми народниками в уз¬

ком изначальном смысле слова были землевольцы.

Их цель, отмечает советский исследователь П. С. Тка¬

ченко, заключалась в подготовке народа «как к мест¬

ным движениям, так и к всеобщему восстанию во имя

достижения «земли и воли»» 15. В глазах землевольцев

такая крестьянская революция явилась бы прологом к

преобразованию России на социалистических началах.

Изображать же землевольчество 70-х годов как «анти-

интеллектуальное» направление, сходное с оппортуни¬

стическим «экономизмом» в русской социал-демократии

конца XIX — начала XX в.,— значит фальсифицировать

историю в погоне за лишенными всякой научности па¬

раллелями.
В понимании «истинного» народничества Пайпс по

существу следует взглядам И. И. Каблиц-Юзова, став¬

шего в 80-х годах врагом революционного движения и
98

ратовавшего за ограждение народной жизни от «по¬

ползновений интеллигенции» 16.
В современной буржуазной историографии, однако,

заметно стремление избежать излишне прямолинейных

сентенций, сомнительное достоинство которых опреде¬

ляется неприкрытым антимарксизмом. Поэтому прямой

отказ П. Уайлса, Р. Пайпса и им подобных от попыток

научного определения народничества не встречает

одобрения со стороны ряда других авторов. Английский

историк Р. Уортмен, в частности, заявил о своем не¬

согласии с концепцией Пайпса на том основании, что

последний игнорирует связь между народничеством и

крестьянством. Народническое мировоззрение, полагает

Уортмен, обладало достаточной определенностью, выте¬

кающей из отношений демократической интеллигенции

к крестьянству. Марксисты, следовательно, «не занима¬

лись изобретением враждебной себе фракции, но про¬

тивостояли вполне реальному явлению» 17. В противовес

Пайпсу Уортмен пишет и о действительном существо¬

вании народничества в широком смысле. Однако це¬

лостность движения в его трактовке характеризовалась

не представительством интересов определенного класса,

а «общим настроением и переживаниями» интеллиген¬

ции, «общей эмоциональной связью с крестьянством,

достигавшей порой степени идеализации». Страхи, на¬

дежды, ожидания и другие чувства интеллигенции,

подчеркивает автор, только оформлялись в той или

иной «идеологической формулировке», поэтому «единст¬

во этих (т. е. пореформенных.— Af. К.) десятилетий бы¬

ло не столько идеологическим, сколько психологи¬

ческим...» 18.
В основу народничества Уортмен, таким образом,

кладет особый психологический тон, своеобразный

комплекс ощущений русского интеллигента. Этот взгляд

разделяют многие историки в Англии и США. Так,

О. Рэдки заявляет, что народничество было прежде

всего определенным умонастроением, «которое сплачи¬

вало людей, несмотря на расхождения по программным

и тактическим вопросам»1Э. Очередной вслед за ниги¬

лизмом ступенью психологической эволюции русской

интеллигенции называет народничество Ф. Помпер20.
Следуя психологической характеристике народни¬

чества, Т. Лауэ решающим в народничестве считает

чувство солидарности. Страдая сама, замечает он, ин¬
4*
99

теллигенция «ощущала 'близость к другим отщепенцам:

крестьянам, рабочим, ко всей страдающей и отвержен¬

ной части человечества»21. Большой популярностью

пользуется стремление объяснить народничество как

проявление «покаяния», якобы охватившего часть про¬

свещенного русского дворянства к середине XIX в.

Размышляя над положением зависимого крестьянства,

пишет М. Рэф, русские интеллигенты «испытывали

муки унижения человеческого достоинства, и их чувст¬

во стыда стало той эмоциональной силой, которая вы¬

звала появление «народничества» среди русской эли¬

ты» 22. Несколько более сложную картину рисует

Р. Киндерслей. В народничестве, считает он, слились

разные чувства, свойственные дворянской и разночин¬

ной интеллигенции. Если среди просвещенного дворян¬

ства преобладали чувства вины и долга перед народом,

то разночинцев отличало стремление к самоутвержде¬

нию, вытекающее из их представлений об общности с

народными массами. Но как бы там ни было, заявляет

автор, психологическую основу народничества составля¬

ли «простые и сильные чувства по отношению к на¬

роду» 23.
Концепция, которой ныне следуют Р. Уортмен,

Т. Лауэ или Р. Киндерслей, возникла уже много лет

назад. «Психологической загадкой» называл свойствен¬

ную народникам идеализацию крестьян А. Тун, один

из первых буржуазных историков народничества. Пси¬

хологическим состоянием русской интеллигенции объ¬

яснял особенности революционного народничества

Д. Н. Овсянико-Куликовский 24. Преувеличивали значе¬

ние дворянского «покаяния» в возникновении народни¬

чества такие исследователи, как Р. В. Иванов-Разум-

ник, Е. А. Соловьев (Андреевич) и некоторые другие,

на чьих взглядах сказалось влияние самих теоретиков

народничества, прежде всего П. Л. Лаврова и Н. К- Ми¬

хайловского. Первый, как известно, полагал, что в ос¬

нове перехода личности к революционной деятельности

лежат нравственные и психологические мотивы; второй

в свою очередь преувеличивал в этом отношении роль

«непреодолимой потребности самообругания, самонака-

зания, покаяния», свойственной якобы русской интел¬

лигенции 25.
К интеллигентской психологии при объяснении идео¬

логии народничества обращались и сторонники крайне
100

реакционных взглядов, например веховец С. Франк,

мистик Д. Мережковский. Да и министр царской юсти¬

ции граф К. И. Пален считал, что особая впечатлитель¬

ность русской молодежи была главной причиной ее

якобы непомерного увлечения социально-революцион¬

ными теориями 26.
Конечно, историк должен учитывать психологиче¬

ский фактор при анализе причин возникновения того

или иного движения. В разрыве передовой интеллиген¬

ции с традициями своего класса, в переходе на чрева¬

тый тяжкими лишениями революционный путь нравст¬

венный и психологический моменты не могли не играть

большую роль. Известное значение имело и пробудив¬

шееся у некоторых прогрессивных представителей дво¬

рянства чувство «покаяния», в котором отразился про¬

тест против варварского угнетения трудящихся масс

России. Прав был Б. П. Козьмин, отметивший, что наи¬

менование «кающиеся дворяне» в свое время привилось

«потому, что оно очень удачно формулировало психоло¬

гические особенности интеллигентов такого типа»27.

Однако при всей важности социально-психологических

явлений они не могут быть признаны первичными фак¬

торами исторических событий. Не психология личностей

или даже целых социальных слоев, а порождающие ее

объективные (в первую очередь экономические) условия

играют решающую роль в общественно-политических

движениях28. Психологизм буржуазной историографии

органически вырастает из игнорирования социально-

экономической и классовой обусловленности революци¬

онно-народнической идеологии, из оценки интеллиген¬

ции как надклассовой силы, из стремления доказать

незакономерность революционного движения.
Буржуазные историки сами отмечают принципиаль¬

ное различие между их концепциями и взглядами совет¬

ских и некоторых прогрессивных западных ученых.

Американский историк А. Поллард в рецензии на моно¬

графии Б. С. Итенберга и С. С. Волка замечает основ¬

ной недостаток этих работ в том, что советские иссле¬

дователи «увлеклись» анализом состояния пореформен¬

ного крестьянства, но якобы не учли главного — влия¬

ния пореформенного развития России на «психологию

различных групп самой интеллигенции»29. Н. Рязанов-

ский, оценивающий народничество как проявление

нравственных импульсов интеллигенции, заявил, что
101

«Вентури, Итенберг и другие историки при всей своей

несомненной эрудиции не могут убедить читателя, что

в основе народнического движения лежали какие-либо

рациональные начала»30.
Отказ сторонников «психологической» интерпретации

от выявления «рациональных начал» народничества в

сущности мало чем отличается от прямых утверждений

о несостоятельности понятия «народничество» в широ¬

ком смысле, Поэтому расхождения между Р. Уортменом

и Р. Пайпсом в определении народничества носят не¬

принципиальный характер. Представленные этими исто¬

риками взгляды сходятся в основном — в отрицании

классовой сущности народничества, в стремлении опро¬

вергнуть его ленинскую концепцию.
Трудности, с которыми сталкиваются буржуазные

исследователи, пытающиеся найти приемлемое для них

определение народничества, отчетливо проявились на

упомянутой выше Лондонской конференции 1967 г.

Итогом оживленного обсуждения разных аспектов исто¬

рии народничества («популизма») явилась попытка

сформулировать «наиболее общее» определение народ¬

ничества. В конце концов была предложена следующая

дефиниция: «Народнические движения — это движения

во имя интересов народа в целом. Они являются ре¬

зультатом реакции отчужденной от существующего

строя интеллигенции на последствия быстрых экономи¬

ческих, социальных, культурных или политических пе¬

ремен. Эти движения характеризуются надеждой на

возможность возврата старого или приспособления к

новым условиям наиболее простых и традиционных

форм и идеалов народной жизни, которые интеллиген¬

ция рассматривает как воплощение добродетелей»31.
Содержащиеся в данном определении положения о

представительстве народнической интеллигенцией об¬

щенародных интересов, об иллюзорных надеждах на

преобладающую роль патриархальных форм крестьян¬

ской жизни составляют его рациональную часть. Но

отдельные правильные наблюдения тонут в антинаучной

идеалистической схеме. С достаточным основанием

можно сказать, что такое определение отразило общую

слабость буржуазной историографии народничества.

Научная несостоятельность данной формулировки оче¬

видна. Она прежде всего не раскрывает смысла тех

«перемен», реакцией на которые явилось народничест¬
102

во, и ничего не дает для понимания его подлинной при¬

роды, направленности, классового содержания и истори¬

ческого значения. Это определение пронизано идеализ¬

мом, поскольку сущность народничества не связывается

с материальными интересами определенных классов, а

выводится из «реакции» интеллигенции, понимаемой

абстрактно, как надклассовая общественная категория.

Данная дефиниция прямо противостоит ленинскому

указанию на то, что сущность народничества лежит в

представительстве интересов и идей мелкого произво¬

дителя, протестующего как против остатков феодализ¬

ма, так и против наступления капитала, что народни¬

чество— это «идеология (система взглядов) крестьян¬

ской демократии в России»32.
Надо отметить, что в отрицании ленинской концеп¬

ции проявляют единодушие буржуазные историки всех

направлений; даже объективисты утверждают, что ле¬

нинское определение «было скорее хорошим средством

для борьбы против народничества, чем для его понима¬

ния»33. Уместно вспомнить, что еще в 1911 г. В. И. Ле¬

нин вскрывал беспочвенность подобных упреков в свой

адрес. «У нас,— ртмечал он,— между прочим будь ска¬

зано, даже и по сю пору самые «левые» социал-народ-

ники понимают нередко слово «буржуазный»... как неч¬

то вроде... «политики», тогда как на самом деле термин

буржуазная демократия есть единственно точная, с точ¬

ки зрения марксизма, научная характеристика»34.
Нельзя, конечно, сказать, что в англо-американско!'!

историографии нет работ, содержащих более или менее

обстоятельный анализ революционно-народнической

идеологии, ее логической структуры и основных компо¬

нентов. Содержательность общих оценок идеологии ре¬

волюционного народничества, как, впрочем, и решение

других проблем, во многом зависит от степени исследо¬

вательской объективности того или иного историка, от

того, насколько глубок проводимый им анализ. В ряде

работ историков либерально-объективистского направле¬

ния (например, в трудах Е. Ламперта, Дж. Майера,

Т. Андерсона, Ф. Вентури) делаются попытки преодо¬

леть -бессилие откровенного агностицизма и психологиз¬

ма в определении народничества. Так, Е. Ламперт, вы¬

ясняя особенности народнической идеологии, обратился

к анализу социально-экономического положения поре¬

форменной деревни. Вера народников в возможность
103

некапиталистического развития России, правильно от¬

мечает Ламперт, основывалась на сохранении общины

с периодическими переделами земли. Рост опасений за

судьбу этого института в условиях наступления капи¬

тализма, пишет автор, вызвал усиление революционной

активности народников в 70-х годах. Программы рево¬

люционных народников, отмечает Ламперт, вполне со¬

ответствовали экономическим и политическим интересам

крестьянских масс. Автор, таким образом, признает, что

мировоззрение революционно-демократической интелли¬

генции в конечном счете отражало классовые интересы

крестьянства 35.
У Вентури можно найти целые главы, посвященные

крестьянскому и рабочему движению, положению сту¬

денчества и другим факторам становления революцион-

но-народнического мировоззрения. Отходя от застаре¬

лого и явно ‘бесперспективного психологизма, эти ав¬

торы дают обзор внутреннего положения России после

реформы 1861 г., анализируют взгляды самих народни¬

ков. Это в свою очередь позволяет им ближе подойти

к правильному определению народнической идеологии

и ее основных черт. Американский исследователь

Т. Андерсон оценивает революционное народничество

как связанную и до известной степени последовательную

доктрину, выделяя в ней ряд основных и, по его мне¬

нию, необходимых элементов. К ним он относит отри¬

цание детерминированности исторического процесса и

признание народниками возможности «свободы выбора»

развития страны; непримиримую вражду к самодержа¬

вию, ко всякой центральной власти; веру в социалисти¬

ческую природу крестьянской общины; подчинение по¬

литических задач экономическим; признание «примата

справедливости над свободой»; лозунг социализма как

формы общественного устройства, наиболее соответст¬

вовавшей потребностям нации и народным желаниям36.
Серьезный подход к данной проблеме отличает ра¬

боту Дж. Майера, посвященную революционно-народ¬

нической эмиграции в Цюрихе. Под термином «народ¬

ничество», пишет Майер, мы понимаем такое общест¬

венное течение русской интеллигенции, последователи

которого рассматривали народ как реальную полити¬

ческую силу и своей задачей считали «сделать эту силу

сознательной и привести ее в движение по направлению

к социальной революции». Такая революция дала бы
104

возможность России миновать стадию капитализма и

установить новую социальную организацию, основан¬

ную на федерации общин. Народничество, заключает

автор, «открыто отрицало идею политической револю¬

ции и принцип руководства движением со стороны от¬

дельных его последователей»37.
Как видим, и Е. Ламперт, и Ф. Вентури, и Т. Андер¬

сон, и Дж. Майер подмечают ряд реально существо¬

вавших элементов народнического мировоззрения. Рево¬

люционных народников действительно отличали субъек¬

тивная социология, непримиримость к самодержавию,

идеализация общины и лозунги социализма. Однако,

оставаясь на позициях буржуазного объективизма, и

эти авторы уходят от определения классового содержа¬

ния народничества. Они практически и не стремятся

определить, что скрывается за оболочкой народнических

доктрин, в чем заключается их внутренний смысл, их

сущность. В результате некоторые формальные прояв¬

ления народничества смешиваются с содержанием по¬

нятия, вступают в противоречие с фактами. Ведь из¬

вестно, что аполитизм и анархизм были присущи дале¬

ко не всем народникам. Анализ элементов народниче¬

ской идеологии, проводимый, например, Андерсоном или

Майером, является характерным примером формально¬

объективистского подхода и вытекающей из него не¬

способности подняться до научного понимания народни¬

чества в широком смысле.
Выявляя свойственную революционным народникам

систему взглядов, буржуазные историки особое внима¬

ние уделяют их социалистическим теориям. «Народни¬

ческое движение,— пишет Ф. Гросс,— было аграрно-со¬

циалистическим движением студентов и молодых интел¬

лектуалов с сильным влиянием раннего русского анар¬

хизма»38. Лейтмотивом народничества называет само¬

бытный аграрный социализм А. Ярмолинский39. Как

форму аграрного социализма, основанного на идеализа¬

ции русского крестьянства, трактуют народничество

авторы «Русской философии»40. Аналогичного мнения

придерживается и Ф. Вентури. Главное в народниче¬

ских теориях, подчеркивает он,— это идея борьбы про¬

тив буржуазного развития, за установление социа¬

лизма 41.
Однако неспособность отделить реальное содержание

народнических утопий от их теоретических оболочек
105

ведет буржуазных историков к замалчиванию того фак¬

та, что революционное народничество отнюдь не исчер¬

пывается «аграрным» (т. е. крестьянским) социализ¬

мом. Действительно, народничество «представляет осо¬

бую разновидность утопического социализма, свойствен¬

ную странам с преобладанием сельскохозяйственного

производства и крестьянского населения, со слабым

развитием промышленности»42. Но народники 70-х го¬

дов XIX в. были не просто социалистами-утопистами, а

прежде всего революционными деятелями, ставившими

насущные задачи решительного демократического пре¬

образования страны — преобразования, вполне отве¬

чающего реальным требованиям трудящегося кресть¬

янства. В. И. Лении выделял следующие основные

части народнического учения: «Элем[енты] демо¬

кратии| + утоп[ичсский] с[оциализ]м + м[елко]б[ур-

жуа]з[ные1 реф[ормы] + реакционность] м[елкого] бур¬

жуа»43. На разных этапах истории народничества

удельный вес этих элементов был различным. В идео¬

логии действенного народничества 70-х годов утопиче¬

ский социализм был неразрывно связан с боевым ре¬

волюционным демократизмом. «Критикуют и справед¬

ливо критикуют «трудовое начало» и «уравнитель¬

ность», как отсталый, реакционный, мелкобуржуазный

социализм, и забывают, что эти теории выражают пере¬

довой, революционный мелкобуржуазный демократизм,

что эти теории служат знаменем самой решительной

борьбы против старой, крепостнической России»44,—

отмечал В. И. Ленин.
Принципиальный отказ от выявления классовой сущ¬

ности идеологии народничества приводит большинство

англо-американских историков к оценке крестьянского

общинного социализма как одной из разновидностей

социальной утопии, к которой причисляется и марксизм.

Так, И. Берлин утверждает, что и народничество, и

марксизм в равной мере представляют несбыточную

мечту человечества о «золотом веке», а Ф. Бархурн Bte

различие между ними видит только в том, что народни¬

чество исходило из стремления предотвратить развитие

капитализма, а марксизм — из стремления его раз¬

рушить 45.
В буржуазной историографии встречаются работы,

в которых, напротив, подчеркивается принципиальное

различие между народничеством и марксизмом. В весь¬
106

ма интересной статье С. Шварца правильно отмечается

иллюзорность надежд народников на спасение России

от капитализма. «Русский марксизм,— пишет он,— раз¬

вился и вырос в борьбе против этого экономического

романтизма»46. Но при этом автор обходит оценку дей¬

ственной стороны народнического «экономического ро¬

мантизма», его демократической сущности.
При всей разноречивости современных буржуазных

интерпретаций революционного народничества как идео¬

логии можно выделить некоторые наиболее характер¬

ные пути решения данной проблемы в англо-американ-

ской литературе. Во-первых, особенности революционно-

демократической идеологии объясняются исходя из при¬

знания ее одним из проявлений чисто интеллигентской

активности и обусловливаются либо духовными качест¬

вами русской интеллигенции, либо ее специфическим

положением в общественном организме царской России.

Во-вторых, в буржуазной историографии преобладает

тенденция «деидеологизации» народничества, направлен¬

ная на борьбу против его марксистско-ленинской кон¬

цепции. В-третьих, анализ народнических взглядов но¬

сит ограниченный, формальный характер. Буржуазные

историки подчас весьма подробно перечисляют компо¬

ненты, составляющие систему народнических воззрений,

но не могут выявить объективный исторический смысл

этих идей.
Указанные принципы вытекают из тенденциозности

буржуазной историографии, призванной доказать вне¬

классовый, случайный характер русской революции.

Они вполне соответствуют субъективно-идеалистической

методологии буржуазной науки. Отрицание принципа

историзма, отказ от применения классовых, материали¬

стических критериев приводят на практике к тому, что

буржуазные авторы пытаются лишить революционно-де¬

мократическую идеологию качественной определенности,

превратив ее в крайне аморфную сумму идей и взглядов,

в своеобразную «материнскую среду», из которой якобы

черпали идеи революционеры последующего времени.

В поисках «фундамента»

и теоретических источников

революционного народничества
Движение революционного народничества — одна из

ярких страниц в истории освободительной борьбы в

России. Изумительные примеры героизма, подвижни¬

чества, беспредельной преданности идеалам социализ¬

ма— характерные черты революционеров этой эпохи.

«Вера в особый уклад, в общинный строй русской жиз¬

ни; отсюда — вера в возможность крестьянской социали¬

стической революции,— вот что одушевляло их, подни¬

мало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с

правительством»47.
Итак, вера... Марксистская историография корни

этой необычайно сильной, но несбыточной надежды на¬

родников на коммунистические инстинкты и революци¬

онные возможности русского крестьянства видит в рез¬

ком обострении классовых антагонизмов в русской по¬

реформенной действительности, в особенностях расста¬

новки классовых сил, определивших высокую степень

активности революционной интеллигенции. С диамет¬

рально противоположных позиций к оценке идейной

жизни народников 70-х годов подходят буржуазные

историки. Выводя идеи народничества из духовной жиз¬

ни интеллигенции, они не могут выйти из свойственного

идеалистам порочного круга объяснения одних идей

другими, но более «высокого порядка». Поэтому не слу¬

чайным является тот факт, что в англо-американской

историографии до сих пор распространены стремления

отыскать религиозные корни революционно-народниче¬

ской идеологии. Причем тенденцию религиозного истол¬

кования народничества не следует понимать упрощенно,

только как приписывание революционерам религиозных

взглядов; интерпретация этого вопроса достаточно раз¬

нообразна и затрагивает коренные проблемы народни¬

ческого мировоззрения. Дж. Биллингтон, например, пы¬

тается обосновать глубокую религиозность русского

крестьянского социализма. Мало, считает он, проиллю¬

стрировать соответствующими цитатами взгляды на¬

родников, мало указать на их теоретических предшест¬

венников, необходимо определить основу «того глубокого

чувства исторического ожидания и нравственных иска¬

ний», которое заставило русских интеллигентов создать
108

столь оригинальное учение48. Само по себе желание,

конечно, справедливое. Но в поисках истоков народни¬

чества Биллингтон обращается не к исследованию кон¬

кретных условий развития России во второй половине
XIX	в., а к истории русского православия. По его мне¬

нию, народничество в России — как форма духовного

обновления интеллигенции — играло ту же роль, что

Ренессанс и Реформация в Европе; а так как русское

средневековье затянулось, этот уникальный протестан¬

тизм принял форму вошедшего в моду атеистического

социализма. Исторического предшественника народни¬

чества в связи с этим автор увидел в русском расколе

XVII в.49 Наиболее важным заимствованием народни¬

ков от раскола Биллингтон считает «мессианскую веру

в грядущее царство справедливости», веру, проходящую

через все русское революционное движение, вплоть до

большевизма»50.
Биллингтон в сущности воспроизводит известную

концепцию все того же Н. А. Бердяева, пытавшегося

доказать внутреннюю, органическую связь между рас¬

кольничеством и мировоззрением народнической интел¬

лигенции, связь; якобы проявившуюся в страстном

поиске царства справедливости, «невидимого града Ки¬

тежа», всеспасающего, но неосуществимого идеала.

В упорстве и стойкости революционеров Бердяев видел

воплощение «религиозной энергии русского духа»51.
Ссылки на религиозные источники народничества

можно встретить и в работах последнего времени. Так,

Ф. Помпер подчеркивает, что русскую революционную

интеллигенцию отличал «религиозный характер интел¬

лектуального поиска», проявившийся в необычайной

жажде достижения абсолютной справедливости52.
Как видим, большое идейное воздействие на Дж. Бил-

лингтона или Ф. Помпера продолжают оказывать взгля¬

ды дореволюционных русских реакционеров, начиная от

М. П. Каткова и кончая Д. Мережковским и вехов¬

цами, усматривавшими в революционном народничестве

«бессознательную» религиозность. Д. Мережковский,

например, явно предвосхищая Биллингтона, писал:

«Между протопопом Аввакумом... и анархистом Баку¬

ниным... гораздо больше сходного, чем это кажется с

первого взгляда» 53.
Своеобразную попытку проследить истоки народ¬

нической идеологии предпринял, в частности, эми-
109

грнровавший из Советской России, ныне профессор

богословия Нью-йоркской православной академии

Г. П. Федотов. Да, писал он, революционеры-народники

были атеистами, но «все их отношение к жизни (вклю¬

чая жажду самопожертвования) было религиозным и

поэтому требует религиозного обоснования». По его

мнению, термин «популизм», несмотря на этимологиче¬

скую близость к понятию «народничество», не может

являться его точным переводом, так как под последним

скрывается якобы совершенно особое, национально¬

русское явление, познание которого дает ключ к пони¬

манию русской души 54.
Политический смысл подобных мистификаций впол¬

не очевиден: отрицается какое-либо реальное содержа¬

ние социалистических идеалов, а русское революцион¬

ное движение объясняется как проявление иррацио¬

нального начала.
Для сторонников религиозного обоснования револю¬

ционного народничества важное значение имеет факт

участия в русском демократическом движении выходцев

из среды православного духовенства. Наиболее влия¬

тельными людьми среди «нигилистов», отмечает Б. Сам¬

нер, были сыновья священников, воспитанники духовных

семинарий. Именно они, полагает автор, внесли в рус¬

ское революционное движение дух нетерпимости и

аскетизма, что якобы проявилось в особой остроте

внутриполитической борьбы в России55. Неудовлетво¬

ренное чувство порвавших со своей средой семина¬

ристов, пишет X. Ситон-Уотсон, «образовало вакуум,

который вскоре заполнялся революционными идеала¬

ми»56. Отрицая религию, подчеркивает Э. Хейер, рус¬

ские революционеры становились материалистами и

атеистами; ведущую роль в этом отношении играли быв¬

шие семинаристы 57.
Во всех этих сентенциях верно только одно: ряд

выдающихся деятелей революционно-демократического

движения действительно вышли из семей духовенства,

например Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов,

Н. И. Кибальчич. В беседе с бывшим народовольцем
А.	И. Зунделевичем И. М. Майский как-то отметил «тот

любопытный 'факт, что в 50—70-х годах прошлого века

у нас появилось немало сыновей и дочерей священни¬

ков, которые порвали со своей средой и перешли на

прогрессивный, даже на революционный путь»58.
110

Но ничего общего с домыслами буржуазных истори¬

ков это явление не имеет. Не духовные искания «попо¬

вичей» определяли характер русского революционного

движения, а живая действительность, конкретные со¬

циально-экономические условия развития страны фор¬

мировали революционные убеждения передовой русской

интеллигенции. Одним из источников пополнения по¬

следней было многочисленное духовенство России. Ча¬

стичный уход молодежи из этого сословия имел вполне

земные причины. Говоря о них, А. М. Горький справед¬

ливо отмечал, что положение большей части духовенст¬

ва сел и уездных городов в середине XIX в. было весьма

тяжелым, «священник стоял в полной зависимости от

помещика и социально, и экономически». В условиях

формирования буржуазных отношений, а также в силу

экономических причин «духовенство почувствовало себя

тесно в рамках своего сословия, и, наконец, с 30-х го¬

дов университеты и канцелярии пополняются семина¬

ристами»59. Речь в данном случае идет об одном из

моментов формирования бессословной буржуазной ин¬

теллигенции, о Причинах оппозиционности которой го¬

ворилось выше. Ни о каком особом мировоззрении быв¬

ших семинаристов говорить не приходится. Утверждения

об их определяющем идейном воздействии на идеоло¬

гию революционной демократии столь же беспочвенны,

как и выводы о решающей роли в ней дворянского

«покаяния».
Особый упор ряд историков делает на известном

эпизоде из общественной жизни 70-х годов XIX в.—

неудавшейся попытке А. К. Маликова (в 60-х годах

принимавшего участие в деятельности революционной

организации Н. Ишутина — И. Худякова) и его немно¬

гочисленных последователей создать новую религию

«богочеловечества». На учение Маликова некоторые

буржуазные авторы указывают как на наиболее яркое

проявление «религиозной основы» народничества. Осо¬

бая — ввиду атеистической оболочки — религиозность

народников, пишет, например, Ф. Помпер, предраспола¬

гала к тому, что в атмосфере «хождения в народ»

«вновь раскрывалось большое значение религии». Вслед

за Г. Федотовым усматривает в маликовщине «душу на¬

родничества» Дж. Биллингтон. Культ народа, утверждает

американский историк М. Чернявский, в глазах народ¬

ников заменил собой культ божества, следовательно.
111

свое логическое завершение народничество нашло в так

называемом богочеловечестве 60.
На современную англо-американскую историогра¬

фию сильное влияние оказывают идеи профессора бо¬

гословия В. В. Зеньковского, видевшего в православии

источник развития русской общественной мысли. В сво¬

ей «Истории русской философии» В. Зеньковский уде¬

лил большое место истории перехода к «богочелове-

честву» одного из деятелей революционного народни¬

чества начала 70-х годов — Н. В. Чайковского. По его

мнению, то, что пережил Чайковский, «существенно,

потому что вскрывает ту «подпочвенную» религиозную

потребность, которая жива и живет в русском секуля-

оизме». И хотя, отмечает Зеньковский, эволюция самого

Чайковского нетипична, но типичны «его религиозные

искания, вскрытие той религиозной жажды, которая

была в глубине русского секулярного радикализ¬

ма» 61.
Однако за этими наукообразными построениями нет

научного содержания.
Правда, в своей практической деятельности револю¬

ционные народники использовали отдельные элементы

«священных писаний» в качестве одного из тактических

средств усиления пропаганды в массах. Это прежде

всего относится к нравственной стороне христианского

вероучения, которая в глазах народников явно не со¬

ответствовала принципам общественной жизни того

времени. Революционеры, отмечает участник движения

Н. А. Чарушин, отвергали религию. «И лишь евангель¬

ское учение импонировало нам, но не как божественное

откровение, а как моральная доктрина, во многом сов¬

падающая с усвоенными нами понятиями и принципа¬

ми»62. Аналогичные взгляды высказывали А. И. Желя¬

бов, В. Н. Фигнер и другие революционеры63. Русские

пропагандисты того времени, отмечает советская иссле¬

довательница Е. А. Таратута, «не могли не учитывать

религиозных настроений народа, тем более что Еванге¬

лие было подчас единственной книгой, известной кресть¬

янину, и религия была единственной формой, в которую

облекались любые мысли, мало-мальски отвлеченные

от повседневного быта»64. Некоторые народники (на¬

пример, А. Д. Михайлов, JT. Г. Дейч) пытались исполь¬

зовать в своей деятельности оппозиционные настроения

раскольников. Но все эти попытки опереться на рели¬
112

гиозные чувства народа не играли, да и не могли играть

решающей роли в движении.
Воинствующий атеизм являлся важнейшей составной

частью идеологии русской революционной демократии.

«Религиозный, церковный, догматический элемент нам

безусловно враждебен, — писал в одном из вариантов

программы журнала «Вперед!» П. Л. Лавров. — Мы

опираемся на критику, стремимся к торжеству реальной

мысли, к удовлетворению реальных потребностей. Меж¬

ду нами и различными сектами, ортодоксальными и ере¬

тическими, опирающимися на откровение или на идеали¬

стическую метафизику, нет ничего общего»65. Между

прочим, именно в безрелигиозности интеллигенции видел

«несчастье» русской истории веховец С. Булгаков66. Ис¬

торические факты свидетельствуют о том, что влияние

религии на революционное движение в России было

менее заметным, чем в более развитой Западной Европе.

Как отмечает И. М. Майский, религия была одной из

цепей, сковывающих английское рабочее движение. Осо¬

бенностью России являлось то, что православная цер¬

ковь была строго централизованной организацией, фак¬

тически полностью подчиненной светской администра¬

ции. И поэтому совершенно естественно, «что всякий

русский человек, пробуждавшийся к сознательной поли¬

тической жизни, будь то помещик, буржуа, интеллигент,

рабочий или крестьянин, становился врагом не только

самодержавия, но и церкви»67.
О глубокой враждебности русского революционного

движения религии свидетельствует и эволюция взглядов

Н. В. Чайковского. Участник формирующегося к началу

70-х годов Большого общества пропаганды (кружка

«чайковцев»)68, он выходит из этой крупной народниче¬

ской организации в момент активизации ее деятельности.

Переход к «богочеловечеству» был для него неразрывно

связан с отрицанием революционной борьбы, с пропо¬

ведью классового примирения. «Могу даже сказать боль¬

ше, — вспоминал он, — я никогда не мог мириться с

классовой ненавистью и сторонился от нее, хотя и не

восставал против нее формально»69. Чайковский пытался

привлечь к учению Маликова своих бывших товарищей,

но реакционная теория «богочеловечества» была реши¬

тельно отвергнута народниками. Факты показывают, что

в тех немногих случаях, когда народники пытались

решить задачи социального переустройства с помощью
113

религии, их революционность спадала, поэтому «богоче-

ловечество» является убедительным свидетельством не¬

совместимости религии с сознательной революционной

деятельностью и отнюдь не «высшим проявлением» на¬

родничества.
Заметим, что некоторые русские либерально-буржуаз-

ные историки (например, В. Богучарский, С. Венгеров),

характеризуя высокий накал борьбы революционного

народничества, в качестве эпитета использовали слово

«религиозный». Да и некоторые мемуаристы сравнивали

энтузиазм демократической молодежи с проявлением

религиозных чувств. Тот же П. JI. Лавров писал, что

народнический социализм начала 70-х годов «стал как

бы светскою религиею; он бросил в народ тех страстных

«искателей истины»... тех «апостолов» нового светского

евангелия, которые изумили мир»70. Охотно прибегал к

подобным сравнениям и С. М. Степняк-Кравчинский. В

научном отношении такие сопоставления являются бе¬

зусловно неудачными. Критикуя утверждения Степняка,

что «тип пропагандиста семидесятых годов принадлежал

к тем, которые выдвигаются скорей религиозными, чем

революционными движениями», Ш. М. Левин правильно

подчеркивает, что даже «необоснованная вера многих

участников «хождения в народ» в то, что «не сегодня-

завтра произойдет революция», конечно, еще не оправ¬

дывает подобных утверждений»71. Но эти авторы были,

конечно, далеки от того, чтобы видеть в православии

духовную основу народничества. Они. разумеется, не

могли подозревать, какой «научной» обработке подверг¬

нут их высказывания Дж. Биллингтон, М. Чернявский

и т. п.
Наличие тенденции религиозного обоснования идео¬

логии революционного народничества свидетельствует о

подавляющем разрыве части англо-американских исто¬

риков с принципами научного исследования, об идейном

родстве буржуазной историографии с поповщиной и

мистицизмом. Религиозные интерпретации являются

наиболее выпуклым выражением идеалистических кон¬

цепций буржуазных авторов, поскольку все они сходятся

в отрицании материальной, классовой основы народни¬

чества. Не склонный к поискам «религиозных корней»,

Дж. Кип в рецензии на работу Дж. Биллингтона заявля¬

ет все же, что народническая вера в народ «была рели¬

гиозной только в том смысле, что она держалась интуи¬
114

тивно и не была основана на трезвом рациональном рас¬

чете» 72. Принципиальной разницы между такими безре-

лигиозными выводами и откровениями Биллингтона

нет.
Нравственно-психологическое или даже «религиоз¬

ное» состояние русской демократической интеллигенции

определяется в англо-американскои историографии как

фундамент народнического мировоззрения. В соответст¬

вии с таким принципиальным подходом буржуазные ис¬

торики освещают и вопрос о его непосредственных

теоретических источниках. Методологической основой

решения этой проблемы в буржуазной науке является

так называемый принцип филиации или саморазвития

идей, по которому сфера духовной жизни общества изу¬

чается автономно, в отрыве от конкретных условий

социально-экономического развития. Свойственные на¬

родникам идеи либо объявляются результатом внешних

влияний, либо непосредственно выводятся из идейного

наследия прошлого.
Широкой популярностью в англо-американской исто¬

риографии пользуется тезис о полной зависимости русской

революционно-демократической мысли от радикальных

учений Запада. Различные социалистические теории,

утверждает В. Вусинич, «трансформировались в России

в особую русскую форму — народничество, ядром кото¬

рого являлась вера в потенциальные силы крестьянской

общины»73. О том, какие именно западные идеи привели

к возникновению народничества, существует немало раз¬

нообразных мнений.
Общеизвестно, пишет, например, Р. Пайпс, что фи¬

лософские основы народничества «были созданы из

материалов, взятых прямо с Запада, особенно из фран¬

цузской социалистической и позитивистской литературы

и немецкого материализма». К теоретическим источни¬

кам народничества он причисляет труды Прудона, Кон¬

та, Фейербаха, Маркса и т. д. В его интерпретации

народничество выглядит как сплав отдельных элементов

западноевропейских учений, .произвольно выдернутых из

системы взглядов того или иного мыслителя. Определе¬

ние теоретической стороны народничества автор осу¬

ществляет путем синтеза внешних идейных влияний,

причем делает это, исходя из «похожести» некоторых

народнических взглядов на те или иные положения за¬

падноевропейских теоретиков 7'\
115

Прием этот распространен очень широко. Так,

Дж. Роджерс находит, что в идеологии народничества

сплелись идеи социал-дарвинизма и марксизма75.

Дж. Биллингтон и И. Берлин полагают, что в народни¬

честве следует видеть возрождение идей примитивизма

Ж.-Ж. Руссо, которые выразились в присущей народни¬

честву «романтической вере в народ»76. Влиянием идей

Руссо И. Берлин объясняет свойственные народническим

программам отрицание капитализма и идеализацию

крестьянства77. Указывая, таким образом, на обнаружен¬

ные идейные заимствования, автор уходит от выяснения

соответствия народнических теорий интересам крестьян¬

ства, протестовавшего против помещичьей эксплуатации

и наступления капитализма. Ему совершенно чуждо по¬

нимание народнического «примитивизма» как учения,

объективно выступавшего за наиболее прогрессивный и

максимально выгодный для крестьянства «американ¬

ский» путь капиталистического развития сельского хо¬

зяйства.
И. Берлин, однако, не прав не только с общетеоре¬

тической точки зрения. Проводя внеисторические парал¬

лели, он допускает прямое искажение идеологии

революционного народничества. Русским революционе¬

рам было чуждо преклонение перед неразвитостью и

патриархальностью форм крестьянской жизни. Сельская

община в их глазах сама по себе еще не являлась осу¬

ществлением социалистического идеала. На ее архаизм,

«промежуточное состояние — между историей и геологи¬

ей», указывал А. И. Герцен. «Тут нет большого достоин¬

ства, — писал он, — что мы неподвижно сохранили нашу

общину, в то время как германские народы ее утрати¬

ли...»78 Анализируя состояние крестьянской общины,

Н. Г. Чернышевский отмечал, что гордиться сохранени¬

ем этого остатка первобытной древности нечего, «как

вообще никому не следует гордиться какой бы то ни

было стариною...»79. Крупные пороки общины М. А. Ба¬

кунин видел в патриархальности крестьян, в поглощении

«лица миром», в сохранении веры в царя и в бога80. О

понимании народниками существенного различия между

общинным строем сельской жизни России и идеалами

социализма свидетельствует и созданная Н. К- Михай¬

ловским теория степеней и типов социального развития.

Следовательно, идеализация крестьянства народниками

состояла совсем не в том, в чем видят ее И. Берлин или
116

Дж. Биллингтон. Она проявлялась не в унаследованном

якобы от Руссо примитивизме, а в наивной надежде на

возможность осуществления социалистической револю¬

ции, используя общину, в несбыточном по тому времени

стремлении осуществить одновременно и демократичес¬

кий и социалистический переворот. Именно такую идеа¬

лизацию борьбы с крепостничеством В. И. Ленин

выделял как характерную особенность народниче¬

ства 81.
Дж. Биллингтон и И. Берлин, впрочем, не ограничи¬

вают теоретический багаж народников идеями Руссо.

Они утверждают, что доктрина революционного народни¬

чества — это еще и симбиоз идей Фурье и Прудона, Сен-

Симона и Буонаротти, Маркса и Ламеннэ и т. д. Все

эти «наблюдения» — лишнее свидетельство зависимости

англо-американской историографии от идеалистических

воззрений русских буржуазных историков. Веховец

М. Гершензон в свое время клеветнически утверждал,

что русская общественная мысль «делится не на этапы

внутреннего развития, а на периоды господства той или

иной иноземной доктрины»82. Синтез позитивистской фи¬

лософии с идеями Дарвина и Маркса усматривал в

народничестве Д. Н. Овсянико-Куликовский. «Как и

почему мог образоваться такой синтез? — вопрошал

он. — Ответ не труден: Дарвина, Конта и Маркса брали

не по существу... а идеологически — применительно к

душевным запросам русских интеллигентов, ищущих ми¬

росозерцания и объяснения смысла жизни»83. К попыт¬

кам изобразить формирование народнической идеологии

как результат слепого заимствования западных идей

прибегали и историки полицейско-охранительного на¬

правления— Ф. А. Гиляров, Н. Н. Голицын и др., стре¬

мившиеся доказать беспочвенность социалистических

идей в России. Но, сравнивая взгляды современных

англо-американских и дореволюционных русских реак¬

ционных историков, следует учесть одно существенное

расхождение: Ф. Гиляров, Н. Голицын или С. Татищев

во всех «грехах» русских революционеров видели «тле¬

творное» влияние западных идей. Современные буржуаз¬

ные историки предпочитают говорить об искаженном,

некритическом усвоении западных идей русской

демократической интеллигенцией. Непримиримое про¬

тиворечие между европейскими влияниями и русской

реальностью, пишет, например, Г. Кон, вело к частым и
117

преимущественно крайним извращениям западных идей

на русской почве84. По существу такую же оценку

русской революционно-демократической мысли дал на

XIII Международном конгрессе исторических наук

Р. Пайпс. «Нигилист, — заявил он, — это человек новой

породы, это западный позитивист, преувеличенный до

гротеска»85. Высказывания подобного рода — следствие

признания особого, «болезненного» (т. е. склонного к ре¬

волюционности) характера развития России в период ее

«модернизаций», результат отрицания закономерности

революционных движений.
В многочисленных работах советских и прогрессив¬

ных зарубежных исследователей убедительно доказана

жизненность русской революционной общественно-поли¬

тической мысли, ее глубоко национальные корни. Вместе

с тем самостоятельное развитие революционно-демокра¬

тической идеологии не исключало, а, напротив, предпо¬

лагало усвоение лучших достижений передовой зарубеж¬

ной, в первую очередь западноевропейской, мысли. Это

вполне естественно. Освободительное движение в России

являлось неразрывной составной частью мирового рево¬

люционного процесса. Русские революционеры, «выра¬

жая внутренние потребности общественного развития

России, обращались и к живым урокам истории стран,

ушедших вперед, жадно впитывали и проверяли собст¬

венным опытом «последнее слово» революционной мысли

Европы и Америки»86.
В первые послереформенные десятилетия, когда скла¬

дывалась идеология революционного народничества, пе¬

ред Россией стояли задачи радикальных буржуазных пре¬

образований. Но в этот же период освободительное дви¬

жение Западной Европы, передовые позиции в котором

прочно занял пролетариат, вооруженный теорией научно¬

го социализма, поднялось на новую ступень. Лучшие

умы России сразу же поняли глубокий гуманизм социа¬

листических идей, борьба за их осуществление на долгие

годы стала смыслом и целью их жизни. Объективных

предпосылок для социалистической революции, для

усвоения идей научного социализма в только что осво¬

бодившейся от крепостного права стране еще не было.

Поэтому социалистический идеал революционных народ¬

ников не мог не быть утопическим. Это была наивная, но

благородная и дерзкая мечта о России без эксплуатации

человека человеком, о России равенства и социальной
118

справедливости. Но под утопически-социалистической

формой скрывалась глубоко жизненная и практически

целесообразная программа решительного и последова¬

тельного обновления России на демократических на¬

чалах.
Влияние прогрессивных западных идей на мйровоз-

зрение революционных народников несомненно87. Вместе

с тем объективный анализ идеологии «старого» народни¬

чества убеждает, что это была оригинальная система

взглядов, занявшая достойное место в истории русской

философской, социалистической мысли второй полови¬

ны XIX в.88
Русская революционно-демократическая мысль явля¬

лась высшим этапом развития утопического социализма.

Ей (а з ес рамках и народничеству 70-х годов) принад¬

лежит великая историческая заслуга соединения идей

социализма с пламенным призывом к революционной

борьбе.
Стремлением принизить уровень русской прогрессивной

общественной мысли пронизаны широко распространен¬

ные в современной буржуазной историографии попытки

вывести теоретические основы народничества из славяно¬

фильства. В их основе лежит давняя традиция предста¬

вить в качестве ведущего вопроса русской историко-со¬

циологической мысли вопрос об отношении России к

Западу. Разногласия между народниками и марксиста¬

ми по вопросу о перспективах развития страны, пишет,

например, Т. Лауэ, «несомненно, продолжали в более

современной терминологии спор между славянофилами

и западниками двумя поколениями ранее»89. Как сту¬

пень в развитии славянофильства характеризуют народ¬

ничество Г. Кон, Р. Хейр, X. Ситон-Уотсон и другие

авторы. Одним из первых в западной историографии

такие взгляды развивал Н. А. Бердяев. В течение двух

столетий, писал он, Россия «подвергалась влиянию За¬

пада, и ее культурные классы ассимилировали каждую

западную идею». Поэтому русская мысль XIX в., по его

мнению, была «либо западнической, либо славянофильс¬

кой, иными словами, она пыталась ответить на вопрос,

следует ли России быть частью западного или восточного

мира». Современные «советологи» не скрывают своей

близости к аналогичной позиции других русских буржу¬

азных авторов. Л. Шапиро, в частности, заявил, что

Петр Струве был по существу прав, когда писал, что
119

народничество «являлось продолжением славянофильст¬

ва, выступавшего против западничества»90.
Доказывая родство народничества со славянофильст¬

вом, буржуазные историки идут по пути сопоставления

внешних, формальных проявлений этих общественных

течений. Такой явно ненаучный, поверхностный подход

отличает взгляды американского историка Я. Лаврина,

специально разбиравшего вопрос об идейной близости

народничества и славянофильства. Эти доктрины объе¬

диняет, подчеркивает Лаврин, «искренняя любовь к

крестьянству» и вытекающая из этого чувства идеализа¬

ция общины. Однако, в чем состоит реальное содержание

«любви к крестьянству» со стороны народников и

славянофилов, остается неясным. «Народники, — про¬

должает автор, — не менее, чем славянофилы, ненавиде¬

ли характер западной капиталистической цивилизации».

В таком отношении к Западу, утверждает он, «кроется

принципиальное сходство народников со славянофила¬

ми». Наконец, еще одна общая черта — националисти¬

ческое мессианство как следствие веры в особые

исторические пути России91. Близкое Я. Лаврину сужде¬

ние высказывает Г. Роджер92. В полном соответствии

со своей концепцией Я. Лаврин определяет народничест¬

во как течение, обусловленное настроениями «кающего¬

ся дворянина» и отщепенца-разночинца, стремившихся,

с одной стороны, преодолеть пропасть между собой и

народом, а с другой — заплатить за грехи своих пред-

ков-крепостников. Только на такой идеалистической

основе и становятся возможными произвольные анало¬

гии. Подобные взгляды распространены в буржуазной

историографии весьма широко.
Буржуазные историки, разумеется, видят, что народ¬

ничество и славянофильство — явления не вполне тож¬

дественные. Однако степень различия между ними трак¬

туется в англо-американской историографии не с

качественной, а с количественной стороны. В труде

Дж. Мейнарда, например, отмечается, что при общей

для славянофилов и народников идеализации общины

первые выделяли ее этические, а вторые — экономиче¬

ские черты. Отмечая атеизм и антимонархизм револю¬

ционного народничества, Я. Лаврин называет его

«секуляризированным славянофильством». Если, пишет

он, правоверные славянофилы искали ключ к избавле¬

нию русского общества от разъедавших его пороков в
120

православии, то народники — в своих гуманитарных и

утилитарных теориях. В «секуляризме» и «прагматизме»

народников видит их отличие от славянофильства и

Н. Рязановский. «Бунтующими славянофилами» называ¬

ет революционных народников Р. Такер. Народничество,

следовательно, рассматривается как разновидность сла¬

вянофильства. Любопытно, что ряд историков стремится

представить народничество как своеобразный синтез

западничества со славянофильством. Еще Б. Пейрс счи¬

тал, что в народничестве сплелось свойственное якобы

русским националистическое презрение ко всему запад¬

ному (наследие славянофильства) с «плохо усвоенными

фрагментами теорий французских социалистов». Народ¬

ничество, заявлял М. Карпович, занимало промежуточ¬

ное положение между западничеством и славянофильст¬

вом93. Это мнение разделяют А. Уикс, Н. Рязановский

и др.
В связи с попытками выявить славянофильское на¬

следие в революционном народничестве некоторые

авторы особо выделяют влияние на русских социалистов

известного труда по аграрному строю России, составлен¬

ного прусским бароном А. Гакстгаузеном. Работа
A.	Гакстгаузена94, утверждает В. Вусинич, стала для

русских интеллигентов источником веры в общину как

тип свободной производственной ассоциации95. Еще бо¬

лее категоричен Дж. Биллингтон, заявивший, что, изу¬

чая книгу Гакстгаузена, «русские аристократы неожи¬

данно обнаружили в крестьянской общине прообраз но¬

вого общества»96. Аналогичную мысль проводят Д. Фут-

мен и А. Ярмолинский.
Стремление тем или иным способом провести нить

идейной преемственности от славянофильства к народ¬

ничеству обусловлено характерным для буржуазной ис¬

ториографии отрицанием классовой сущности различных

направлений общественной мысли. В русской дореволю¬

ционной литературе не было недостатка в попытках

объяснить народничество как развитие славянофильских

тенденций. Задолго до Я. Лаврина или Г. Роджера

русские либералы указывали на 30—40-е годы XIX в. как

на время «великого раскола», разбившего русскую

общественную мысль на два главных крыла — западни¬

чество и славянофильство. Вскрывая научную не¬

состоятельность либерально-буржуазной концепции,
B.	И. Ленин указывал, что с «такими категориями, как
121

славянофильство и западничество, в вопросах русского

народничества никак не разобраться». Народничество,

подчеркивал Ленин, в специфической форме отразило

противоположность интересов труда и капитала, т. е.

«такой факт русской жизни, который почти еще отсут¬

ствовал в ту эпоху, когда складывалось славянофильство

и западничество...»07. Ленинская критика идеалистиче¬

ских воззрений полностью сохраняет свою актуальность

и в наши дни.
Как видим, В. И. Ленин категорически возражает

против свойственных буржуазной науке попыток объяс¬

нить славянофильским наследием существо народниче¬

ства, его исторический смысл. Иное дело, когда речь

идет о некотором сходстве логических моментов обеих

доктрин, их отдельных положений. И славянофилы и

народники считали, например, общину наиболее перспек¬

тивной в условиях России формой социально-экономиче¬

ской жизни, верили в особый путь развития страны. Из¬

вестно, что мысль о русской сельской общине вошла в

сознание А. И. Герцена через славянофильское посредст¬

во. Однако если Герцен как родоначальник народниче¬

ства видел в общине зародыш новых социальных отно¬

шений и связывал с ней надежды на социалистическое

развитие# России, то славянофилам община казалась на¬

дежной преградой против проникновения в страну капи¬

талистических отношений, чреватых бурными революци¬

онными потрясениями. Если народнический общинный

социализм отражал революционно-демократические ин¬

тересы крестьянства, то славянофильство в сущности

отстаивало помещичий вариант «особого пути развития

России»98. О совпадении народнических воззрений с

идеями славянофильства можно говорить, лишь абстра¬

гируясь от действительного исторического содержания и

тех и других99. Живучесть подхода к народничеству как

к одному из проявлений славянофильства (или самобыт¬

ности) можно объяснить только политическими интере¬

сами современной буржуазии. Любой ценой буржуазные

авторы стремятся охарактеризовать народнический — и

вообще русский — социализм как сугубо национальный,

в действительности же народничество прежде всего

крестьянский (или мещанский) социализм.
Совершенно несостоятельны и попытки изобразить

книгу А. Гакстгаузена одним из теоретических источни¬

ков революционного народничества. Труд прусского ба¬
122

рона сыграл определенную роль в усилении интереса к

сельскому строю России, в том числе и к общине100.

Конкретные сведения, собранные автором, использова¬

лись и в народнической литературе. Однако интересы
А.	Гакстгаузена были прямо противоположны интересам

идеологов крестьянской демократии. Резкую критику

консервативных взглядов немецкого исследователя дал

еще А. И. Герцен. Гакстгаузен старался доказать, что

отношения между помещиками и сельской общиной но¬

сят патриархальный характер, что в России нет почвы

для классовой борьбы. Напротив, подчеркивал А. И. Гер¬

цен, между русскими помещиками и крестьянами разго¬

рается непримиримая вражда, между ними — глубочай¬

шая пропасть. «Этого разрыва, бросающегося в глаза, не

хочет видеть Гакстгаузен, увлеченный сбоей монархиче¬

ской демагогией, своей страстной любовью рабства»101.

Великий русский демократ разоблачил Гакстгаузена как

апологета крепостничества, как защитника импера¬

торского деспотизма. Как феодально-реакционную,

обрамленную в религиозно-монархическую форму

характеризует концепцию А. Гакстгаузена академик

Н. М. Дружинин. Оценка общины революционерами-де-

мократами, подчеркивает он, являлась решительным

отрицанием выводов немецкого барона-монархиста102.
Абсурдный характер приписывания труду Гакстгау¬

зена значения теоретического источника народничества

очевиден и для некоторых западных историков. С по¬

пыткой реалистического освещения роли Гакстгаузена

в изучении русской крестьянской общины выступил

Ф. Старр. Справедливо отметив, что немецкий барон не

первым заметил общину, Старр характеризует его как

поборника консервативного права, более всего опасав¬

шегося революции. Объективно оценивает взгляды

Гакстгаузена и Дж. Блюм. Исследуя общину, пишет он,

барон пришел к выводу, что России в отличие от Запада

нечего бояться пауперизации, пролетариата и, следова¬

тельно, ей не угрожают революции, доктрины ком¬

мунизма и социализма. Все эти убеждения, как известно,

оказались реакционной утопией. Тот факт, что община

привлекла внимание мыслящих людей в России задолго

до Гакстгаузена, отмечает и Ф. Вентури. Герцен, будучи

основоположником народничества, правильно подчерки¬

вает итальянский историк, решительно отвергал консер¬

ватизм прусского исследователя103. Однако действенной
123

критики струвистско-бердяевской концепции и ее совре¬

менных последователей буржуазные историки дать не

могут или не хотят.
Таким образом, проблема теоретических источников

идеологии революционного народничества решается анг¬

лийскими и американскими историками исходя из

признания подчиненности русской общественно-полити¬

ческой мысли западноевропейским влияниям. Принижая

теоретический уровень революционно-демократических

взглядов, буржуазные авторы вместе с тем выхолащива¬

ют их социальное содержание. Революционное народ¬

ничество объясняется ими преимущественно внешними

идейными влияниями, объективная закономерность его

возникновения отрицается в принципе.
Об особенностях мировоззрения

революционных народников

70-х — начала 80-х годов
Разночинский этап освободительной борьбы в России,

преобладающей идеологией которого являлось народни¬

чество, делится, как известно, на ряд периодов. Измене¬

ние социально-экономической и политической обстанов¬

ки, накопление опыта революционной деятельности

приводили на определенных рубежах к существенным

идейным сдвигам внутри народнического движения, к

пересмотру тактических средств борьбы. Буржуазно-де-

мократический по своему характеру этап отличался чрез¬

вычайным разнообразием направлений и оттенков. Ис¬

ключительное значение в его развитии имел период

«активного», или «классического», народничества 70-х —

начала 80-х годов. Именно в эти годы тысячи самоот¬

верженных борцов сначала предприняли титанические

усилия для установления союза революционной интелли¬

генции с народом, а затем перешли к героическому

единоборству с самодержавной политической системой.

Наиболее яркой чертой 70-х годов были попытки прак¬

тического осуществления народнических теорий во все¬

российском масштабе. Развитие практики борьбы было

неразрывно связано с изменениями в области революци¬

онной теории.
Англо-американские историки дают весьма противо¬

речивые оценки специфическим чертам народничества
124

70-х годов. Сам факт повышения активности революци¬

онной интеллигенции не остался, конечно, незамеченным.

В 1870-х годах, пишет Г. Кон, разночинцы начали про¬

поведовать социалистические идеалы среди крестьянства,

а затем перешли к террору, надеясь заставить прави¬

тельство пойти на уступки. В это десятилетие, глубоко¬

мысленно замечает Дж. Биллингтон, новое поколение

революционеров проделало путь от «философствующего

Гамлета» к «рыцарствующему Дон-Кихоту», оставив

уединение и двинувшись в деревню104. Вопрос же о при¬

чинах столь серьезных перемен решается на редкость

упрощенно.
Значительная группа авторов предпочитает рассмат¬

ривать активизацию революционно-народнической дея¬

тельности только как следствие количественного накоп¬

ления энергии оппозиционной интеллигенции. «Хождение

в народ», пишет, например, М. Флоринский, стало воз¬

можным тогда, когда вера в социалистические инстинк¬

ты крестьянства достигла достаточного распространения

и силы105. Влияние социально-экономических факторов

на развитие революционного движения автор игнориру¬

ет. Лозунг «хождения в народ», отмечает Ф. Помпер,

выдвинул А. И. Герцен еще в начале 60-х годов. Однако

радикальность интеллигенции тогда еще «не достигла

достаточного морального уровня и достаточной «крити¬

ческой массы» для чтого, чтобы значительная ее часть

покинула университетские города»106.
Такая позиция характерна для тех исследователей,

которые ограничивают идеологию революционного на¬

родничества теорией аграрного социализма, взятой аб¬

страктно, без учета преломленных в ней реальных про¬

тиворечий общественного развития страны. Специфика

народничества 70-х годов в их трудах растворяется в

широком потоке интеллигентской активности. Не сумел

раскрыть особенности эволюции революционно-демокра¬

тической мысли и Ф. Вентури. Объективистски полагая,

что главное в народничестве — это доктрина русского

крестьянского социализма, автор находит ее элементы в

воззрениях декабристов (П. И. Пестеля, Н. А. Бестуже¬

ва )и петрашевцев. Оформление народнической идеоло¬

гии в ее целостном виде Вентури относит к рубежу 50—

60-х годов XIX в.107 В предисловии к американскому

изданию книги Вентури И. Берлин пишет, что народниче¬

ство «родилось во время большого общественного и ин¬
125

теллектуального оживления, которое имело место после

смерти Николая I и поражения в Крымской войне, росло

по своим масштабам и влиянию в 60-х и 70-х годах,

достигло кульминации в момент убийства царя Алек¬

сандра II, после чего быстро пришло в упадок»108. Дан¬

ная точка зрения в некотором отношении отражает

динамику революционного движения разночинцев. На¬

родничество 70-х годов действительно являлось логиче¬

ским развитием традиций, заложенных в 60-х годах. Ре¬

волюционный демократизм периода падения крепостни¬

чества был тем фундаментом, на котором строились

теоретические концепции и развивалась практическая

деятельность революционных народников следующего

десятилетия109. И все же схема Ф. Вентури — И. Берли¬

на далека от достоверного отражения развития народ¬

ничества; эволюцию народничества она трактует как

процесс саморазвития определенного умонастроения

русской интеллигенции — от симпатии до энтузиазма и

последующего разочарования. Ее авторы не учитывают,

что русская революционная демократия в разные перио¬

ды своей истории наряду с общими задачами движения

пыталась решить новые проблемы, которые выдвигались

ходом капиталистического развития России. Эволюция

революционно-демократической идеологии может быть

понята только с учетом перемен в состоянии крестьян¬

ства и крестьянского движения, на что с особой силой

указывал В. И. Ленин. Но именно против ленинской

концепции народничества и восстает прежде всего бур¬

жуазная наука.
Интересную и содержательную критику представле¬

ний англо-американских историков о развитии народни¬

ческой мысли дает польский исследователь А. Балицкий.

Он отрицает трактовку народничества, данную

Ф. Вентури или И. Берлином. В широкой полосе на¬

роднической мысли Валицкий считает необходимым

выделить период 70-х — начала 80-х годов как время

классического народничества со свойственными ему сис¬

темой взглядов и методами реализации намеченных це¬

лей. Народничество 70-х годов, пишет Валицкий, отрази¬

ло совершенно новый факт в жизни России — развитие

капитализма, но отразило в реакционно-утопической

форме «экономического романтизма», соответствующего

точке зрения крестьянина или мелкого производителя.

Указав на тяжелые противоречия, присущие капитали¬
126

стическому развитию, революционные народники, под¬

черкивает Валицкий, сделали шаг вперед в сравнении с

революционным просветительством 110. Сопоставляя 60-е

и 70-е годы в истории русского революционного движе¬

ния, А. Валицкий считает, что различие между ними

«состояло в характерной смене акцентов — переходе от

антифеодального демократического радикализма к анти-

капиталистическому аграрному социализму» ш. Основная

мысль Балицкого об исторической заслуге народничества

в постановке вопроса о судьбах капитализма в России,

безусловно, верна. В принципе правильно намечена поль¬

ским историком и эволюция народнического мировоззре¬

ния. Вызывает возражения лишь некоторая категорич¬

ность утверждения о смене акцентов — от «антифеодаль¬

ного радикализма» к «аграрному социализму». Кресть¬

янский социализм был в равной мере присущ револю¬

ционерам и 60-х и 70-х годов; в свою очередь семидесят¬

ники отнюдь не снизили активности в борьбе против

остатков крепостничества. Иные социально-политические

условия заставляли революционеров 70-х годов искать

новые пути и средства борьбы, но шли они к одной цели

с революционной демократией эпохи падения крепостно¬

го права. Тем не менее по существу спора с буржуазны¬

ми воззрениями А. Валицкий, несомненно, прав. Капита¬

листическое развитие России являлось в конечном счете

решающим фактором, определявшим характер эволюции

русского народничества.
К сожалению, вопрос о своеобразии революционного

народничества многие буржуазные историки пытаются

решить далекими от науки средствами. Реакционными

западными историками по сей день активно поддержива¬

ется традиция русской дворянско-охранительной публи¬

цистики, сводившей идеологию революционеров к жажде

всеобщего разрушения, к отрицанию всех норм морали

и эстетики. Р. Хингли, например, историю русского

революционного движения трактует как эволюцию

нигилизма — от крикливой моды и развязных манер

до революционного терроризма.
Ряд авторов рассматривает революционное народни¬

чество как одно из проявлений «нигилистического» ми¬

росозерцания интеллигенции. Нигилизм, полагает

Дж. Биллингтон,— это необычное по своей силе и масш¬

табности отрицание старых традиций. «Из этого фермен¬

та в России при Александре II возник ряд новых своеоб¬
127

разных идеологий, из которых наиболее оригинальной

было народничество»112. По мнению Г. Коула, отрицание

нигилистами всех норм и ценностей современного им

мира с неизбежностью вело к приверженности делу

революции (нигилизм Писарева, замечает он, вылился

в нечаевские методы революционной практики); стрем¬

ление к индивидуальному самоутверждению якобы пере¬

растало в «безграничную революционность»113. Из ниги¬

лизма выводят революционное народничество также
В.	Вейнштейн, Б. Самнер, Р. Дэниэлс и др. Как видим,

тезис Бердяева о том, что нигилизм, якобы впитавший в

себя православное отрицание мира, роковым образом

принадлежит русской судьбе, пользуется заметной приз¬

нательностью в современной реакционной историогра¬

фии. «Если принять положение Бердяева (а причин,

препятствующих этому нет), — пишет Э. Хейер, — то

нужно сделать вывод, что всякий русский интеллигент
XIX	в. имел нигилистические тенденции»114.
Некоторые авторы не стремятся к полному растворе¬

нию народничества в нигилизме, но тем не менее видят

в последнем отправную точку революционного движе¬

ния. То интеллектуальное течение, пишет С. Томпкинс,

которое привело ъ начале 1860-х годов к появлению ни¬

гилизма, стало причиной возникновения и второго на¬

правления— народничества, «которое заняло место ниги¬

лизма и поглотило некоторых из его поздних последо¬

вателей»115. Нигилизм и народничество, с точки зрения

автора, — явления однопорядковые, но это все же две

разные стадии революционности интеллигенции. Про¬

цесс смены одной на другую объясняется сторонниками

такого взгляда психологическими причинами. Ф. Пом-

пер различие между нигилистами и народниками усмат¬

ривает в том, что первые наивно «верили в собственные

возможности преобразовать действительность с по¬

мощью разума», а вторые «посвятили свои жизни не¬

сбыточному представлению о социалистических и рево¬

люционных инстинктах крестьянства». Переход к

народничеству явился якобы следствием цепочки разоча¬

рований в преобразующие возможности «рационалисти¬

ческого элитизма нигилистов». К концу 60-х годов ин¬

теллигенты отказались от признания ведущей роли на¬

учного знания в историческом процессе и сделали упор

на нравственность как побудительный мотив социально¬

го действия. В связи с этим интеллигенты и приняли на
128

себя роль революционных организаторов и пропаганди¬

стов1'6. Аналогичную точку зрения отстаивал еще

М. Карпович, заявлявший, что «в противовес нигилистам

народники интересовались не освобождением личности,

но поисками решения социальных проблем». И ниги¬

лизм и народничество, по его мнению, «являлись край¬

ними проявлениями новых интеллектуальных тенден¬

ций среди молодых русских радикалов»117. Своеобразие

революционного народничества 70-х годов объясняется,

следовательно, иной психологической ориентацией де¬

мократической интеллигенции. «Если нигилисты восхва¬

ляли свое освобождение, независимость, превосходство

над окружавшим их прогнившим миром, то народники

почувствовали необходимость обратиться к массам, т. е.

к крестьянству»118. Наконец, в отдельных работах ниги¬

лизм отождествляется не со всем народничеством, а

только с народовольчеством, под которым понимается

исключительно революционный терроризм.
Попытки извратить сущность революционного народ¬

ничества путем спекуляций на термине «нигилизм» —

давний прием врагов русского освободительного движе¬

ния*. Против подобных фальсификаций решительно вос¬

ставали сами революционеры. Энергично возражал тем

западноевропейским публицистам, которые именовали

народовольчество нигилизмом, П. А. Кропоткин. «Сме¬

шивать нигилизм с терроризмом, — писал он, — все рав¬

но что смешивать философские движения, как, напри¬

мер, стоицизм или позитивизм с политическим движени¬

ем, например республиканским»119. На полную несосто¬

ятельность употребления слова «нигилизм» для характе¬

ристики революционного народничества указывал и

С. М. Степняк-Кравчинский. Когда настоящий нигилизм,

отмечал он, в России совершенно сошел со сцены «и

был почти забыт, эта кличка вдруг воскресла и стала

жить за границей, где и засела так прочно, что, по-види-

мому, ее уже ничем не вытравишь» 120. Прихотью «досу¬

жей европейской журналистики» называл он факт пере¬
*	Термин «нигилизм» многозначен и в зависимости от позиции ис¬

следователя может наполняться различным содержанием (см. Но¬

виков А. И. Нигилизм и нигилисты. Опыт критической характеристи¬

ки. Л., 1972, с. 16—17). В данном случае мы говорим о нигилизме

как о социально-нравственном явлении, в котором нашли выражение

некоторые психологические черты разночинной интеллигенции 6б-х

годов.
5-1574
120

крашивания революционных народников в «нигилис¬

тов».
Сами народники хорошо сознавали принципиальное

отличие революционного движения от нигилизма. Для

некоторых из них переход к активной революционной

деятельности был связан с преодолением нигилистиче¬

ских настроений. А. Д. Михайлов, например, вступление

в общество «Земля и воля» характеризовал как завер¬

шение «нигилистического периода» в своей жизни121.

«Малосознательным демократизмом» называет свое

раннее увлечение нигилизмом В. К. Дебагорий-Мокрие-

вич 122. Противоположными революционной мысли назы¬

вал нигилистические настроения Л. Дейч 123. Даже либе¬

ральный профессор А. В. Никитенко возражал против

смешения народничества с нигилизмом. «Смешно и глу¬

по,— писал он, — видеть один нигилизм в движении,

распространившемся в 37 губерниях» 124.
Против отождествления революционного народниче¬

ства с нигилизмом высказываются и некоторые англо-

американские историки. Народничество, энергично под¬

черкивает Ф. Гросс, не было политическим нигилизмом.

Только непонимание или превратная оценка, пишет он,

приводят к явно упрощенному представлению о нем как

о террористическом или нигилистическом движении." Ха¬

рактеристика всех революционеров-разночинцев как

нигилистов, отмечает С. Хэркейв, является ошибочной.

Нигилизм, по его мнению, «был не столько доктриной,

сколько отрицанием доктрины» 125. Д. Роджерс подчер¬

кивает, что термин «нигилизм» активно использовался

русскими реакционерами для дискредитации революци¬

онного движения, и поэтому считает неправомерным

повторение домыслов защитников самодержавия в «на¬

учном» исследовании 126. Однако преувеличивать значе¬

ние этих возражений не следует. В данном случае бур¬

жуазные авторы стремятся избавиться от таких откро¬

венно ,реакционных суждений, которые не вяжутся с их

претензиями на объективность.
Идеалистические представления о русском револю¬

ционном движении как исключительно интеллигентском

явлении ограничивают возможности буржуазной науки

в определении особенностей революционного народни¬

чества 70-х — начала 80-х годов. Сколько-нибудь удов¬

летворительного решения этого вопроса в англо-амери¬

канской историографии практически нет. Неоднократно
130

упоминавшиеся работы Ламперта — свидетельство по¬

пыток преодолеть бесперспективный в научном отноше¬

нии буржуазный субъективизм. Однако классового —

единственно научного — подхода к оценке народничест¬

ва нет и в работах Ламперта. Буржуазный характер

народнических доктрин остается для него непонятым 12*.

Действительной альтернативой идеологическим постро¬

ениям буржуазной историографии может быть лишь по¬

следовательный диалектико-материалистический анализ

народничества как учения, отразившего в своеобразной,

утопически-социалистической форме точку зрения кре¬

стьянина, протестующего одновременно против крепост¬

нического и капиталистического гнета.
Оценка буржуазной

историографией роли теоретиков

в формировании идеологии

революционного народничества
Формирование идеологии революционного народничест¬

ва— процесс сложный и противоречивый. Ее родона¬

чальники— А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский, зало¬

жившие основы революционно-демократического миро¬

воззрения пореформенной эпохи. На протяжении 60—

70-х годов XIX в. революционно-демократическая идео¬

логия сохраняла вполне определенное единство, обус¬

ловленное классовым содержанием движения, предста¬

вительством интересов трудящегося народа в условиях

капитализирующейся России. Однако по мере выдвиже¬

ния новых вопросов социально-экономического развития

России и накопления опыта демократического движения

существенно видоизменялось и миросозерцание револю-

ционеров-разночинцев. Крупная роль в развитии русской

революционной мысли принадлежала идеологам народ¬

ничества 70-х годов. Нужно при этом иметь в виду, что

теоретиками революционного народничества не было

создано единой программы движения; система народни¬

ческих взглядов содержала противоречивые элементы по

ряду принципиальных идейных и тактических вопросов.
Внутренняя противоречивость идеологии революци¬

онного народничества, ее относительная подвижность —

следствие отсутствия в пореформенной России спло¬

ченного революционного класса. Отсюда и особая ост¬
5*
131

рота программно-тактических разногласий революцион¬

ных народников 70-х годов, связанная с напряженным

и мучительным поиском средств и путей осуществления

революции в России. Отсюда же крутые перепады рево¬

люционной мысли — от страстных надежд на крестьян¬

ское восстание до явных преувеличений возможностей

«революционного меньшинства». Если на различных эта¬

пах истории революционного народничества преимуще¬

ственным влиянием пользовались воззрения разных иде¬

ологов, то это было обусловлено не субъективными

причинами, а той необходимой коррекцией, которую вно¬

сила в теорию практика борьбы. Это в свою очередь по¬

рождает известную сложность при выявлении вклада

того или иного теоретика в разработку народнической

идеологии.
При всех идейных разногласиях решающее слово ос¬

тавалось за практикой революционной борьбы, но она

не давала сколько-нибудь полного подтверждения взгля¬

дам ни одного из народнических идеологов. Поэтому

идеи П. Л. Лаврова, М. А. Бакунина, П. Н. Ткачева или

Н. К. Михайловского зачастую переплетались, дополня¬

ли друг друга, но не имели вполне оформленной крис¬

таллизации; среди революционеров той эпохи почти не

было «чистых» лавристов, бакунистов и т. п. Но с дру¬

гой стороны, именно практики движения, как справед¬

ливо отмечает В. А. Малинин, наиболее ярко выражали

передовое общественное самосознание128. Как видим,

выявление роли того или иного теоретика в развитии на¬

роднического мировоззрения достаточно сложно. Когда

же оно ведется буржуазными исследователями с пози¬

ций идеализма и политической заданности, то получен¬

ные выводы далеки от науки и, как правило, не выяс¬

няют, а фальсифицируют явление.
Мы не ставим перед собой задачу показать интер¬

претацию буржуазными историками воззрений каждого

из идеологов народничества. Это слишком широкая за¬

дача. Наша цель — критически проанализировать, как в

общих чертах в англо-американской историографии оп¬

ределяется роль отдельных теоретиков в развитии на¬

роднической идеологии.
При разрешении этого вопроса буржуазные истори¬

ки исходят из отрицания классовой основы народниче¬

ских идей, из искаженного представления об их

характере и смысле. Некоторые из них, опираясь на рас¬
132

пространенную в буржуазной историографии «деидеоло¬

гизацию» народничества, вообще считают неправомер¬

ным говорить о его теоретиках. «По какому-то странному

курьезу истории, — пишет О. Редки, — эти люди фигу¬

рируют как основатели народничества, тогда как в дей¬

ствительности их -роль заключалась только в воодушев¬

лении движения, пришедшего в упадок в начале
XX	в.»129. Но такое мнение встречается редко. Гораздо

шире распространены крайние преувеличения роли от¬

дельных теоретиков в движении народников. Народни¬

чество зачастую определяется буржуазными историка¬

ми как механически составленная сумма идей разных

авторов, что неизменно ведет к отрицанию закономер¬

ности и внутренней логичности идейной эволюции на¬

родничества.
Такой метод характерен для многих исследователей.

Структуру народнических идей попытался, в частности,

выявить А. Ярмолинский. Делает он это путем метафи¬

зического анализа идейного вклада в народничество,

внесенного отдельными мыслителями. От Герцена, счи¬

тает А. Ярмолинский, в идеологию народничества пере¬

шел принцип примата социализма над демократией; от

Чернышевского — принцип утилитаризма в этике и эсте¬

тике и стремление перейти к социализму через общину;

от Ткачева — непримиримое отношение к реформизму

и принцип подчинения нравственности задачам револю¬

ционной борьбы, обоснование необходимости революци¬

онной организации и революционного государства; от

Лаврова — обоснование доктрины «критически мысля¬

щей личности» и идея долга интеллигенции перед наро¬

дом и т. д.130 В принципе так же, хотя и с указаниями

на несколько иные сочетания народнических идей, рас¬

суждают С. Пушкарев, Г. Эллисон и др.131 Ряд поло¬

жений теоретиков народничества эти авторы отмечают

правильно. Но анализ их проводится в отрыве от осо¬

бенностей развития революционного движения. В ре¬

зультате историческая роль идеологов народничества

сводится лишь к разработке средств достижения ради¬

кальной интеллигенцией своих собственных целей.
Так, назвав в числе выдающихся теоретиков Герце¬

на, Чернышевского, Добролюбова, Лаврова, Михайлов¬

ского, Бакунина, Ткачева и Нечаева, М. Флоринский,

как и Ярмолинский, занялся совершенно бесплодным

нанизыванием разнообразных теорий на один идеологи¬
133

ческий стержень. Ставя в один ряд с Чернышевским или

Лавровым Нечаева, Флоринский явно преследует цель

дискредитировать в глазах читателя идеологию револю¬

ционной демократии 132.
Попытка представить идеологию народничества как

сочетание взглядов определенного ряда теоретиков со¬

пряжена с принижением идейного уровня участников

практической революционной борьбы. Эволюция взгля¬

дов народников трактуется в этом случае как смена по¬

пулярности того или иного идеолога. Подобного рода

мнения выражены в работах С. Хэркейва, Т. Андерсона,

С. Утехина и многих других. Столь откровенное упро¬

щение встречает возражения даже со стороны некото¬

рых буржуазных историков. Дж. Биллингтон, в частности,

отметил, что широко распространенное изображение

русского радикализма того времени как проявления ак¬

тивности бакунистов или лавристов является в лучшем

случае искусственным и несовершенным 133. Но сам он,

проявляя непоследовательность, явно преувеличивает

роль Н. К. Михайловского как идейного лидера народ¬

ничества.
Субъективизм, отсутствие строго определенных кри¬

териев в оценке общественной мысли приводят буржу¬

азных историков к самым разнообразным мнениям о

том, кого все же следует считать основными идеологами

народничества.
Выше отмечалось, что в англо-американской исто¬

риографии распространено стремление ограничить идей¬

ное выражение народничества теорией крестьянского,

или аграрного, социализма. Поэтому, основываясь на

том, что основоположником данной доктрины был

А. И. Герцен, многие буржуазные авторы именно в нем

видят главного идеолога народничества. Как создателя

народнической идеологии в ее целостном виде характе¬

ризует А. И. Герцена и Ф. Вентури134. М. Малиа дока¬

зывает, что в народническом социализме прежде всего

отразилось негативное отношение интеллигенции к по¬

рокам старого режима. В связи с этим он считает, что

всякие расхождения между последователями аграрного

социализма, начиная от его основоположника Герцена и

кончая народниками конца XIX в., не носили принци¬

пиального характера и ограничивались выбором средств

достижения поставленной цели135. Такая интерпретация

исторической роли А. И. Герцена вытекает из общего
134

представления о народничестве как идейном выраже¬

нии интеллигентской оппозиционности. Эволюция рево¬

люционного демократизма подменяется саморазвитием

революционного сознания интеллигенции, у истоков ко¬

торого якобы стоял А. И. Герцен. Буржуазные авторы,

впрочем, не прочь противопоставить эволюцию самого

Герцена развитию созданной им доктрины. Если моло¬

дая русская интеллигенция, пишет Г. Кон, становилась

все более революционной, то, оставаясь в Англии, Гер¬

цен «развивался в подлинного либерала», и его «либе¬

ральный голос» вскоре перестал трогать сердца нового

поколения нигилистов, народников и террористов136.

Давняя традиция перекрашивать А. И. Герцена в дю¬

жинного либерала живет и поныне.
Отводя Герцену роль главного идеолога народниче¬

ства, многие буржуазные авторы утверждают, что ему

принадлежала инициатива возрождения славянофильст¬

ва путем привития к учению о русской самобытности

новомодных идей западноевропейского социализма. В

результате такого смешения, утверждает С. Утехин,

«Герцен заложил основы специфически русского социа¬

лизма, который позже получил название народничест¬

ва» 137. Основоположником народничества называет

А. И. Герцена С. Пушкарев, но как раз в силу того, что

он якобы «занимал особую позицию между западниче¬

ством и славянофильством»138. Причины «поворота»
А.	И. Герцена к славянофильству эти авторы видят в

разочаровании, которое он испытал после поражения

европейских революций 1848—1849 гг., и во влиянии на

него упомянутого выше труда А. Гакстгаузена. Таким

образом, освещение англо-американскими историками

роли А. И. Герцена в становлении революционного на¬

родничества вполне вписывается в субъективистские

концепции интеллигентского характера борьбы русских

революционеров, внеклассовости их идеологии.
С тех же позиций оценивается буржуазными истори¬

ками и роль Н. Г. Чернышевского. Так, И. Берлин на¬

зывает Н. Г. Чернышевского главным идеологом народ¬

нического движения на том основании, что ему принад¬

лежало теоретическое обоснование возможности

социалистического преобразования России через кресть¬

янскую общину. Для Р. Хейра особая роль Н. Г. Черны¬

шевского как идеолога народничества заключается в

выдвижении важнейшего в идейной жизни русских ре¬
135

волюционеров принципа превосходства типа производ¬

ства над его уровнем и связанной с ним защитой общи¬

ны и артели — «древних полуазиатских институ¬

тов» 139.
Как ведущего идеолога народничества характеризу¬

ет Н. Г. Чернышевского Ф. Рэнделл, но уже на несколь¬

ко иных основаниях. Народничество, по мнению Рэндел-

ла, — это одна из форм русского мессианства, т. е. про¬

явление воинствующего националистического духа.

Чернышевский, замечает он, доказывал, что сохранение

общины позволит России ввести социализм легче, чем на

Западе140. Революционному народничеству, таким обра¬

зом, приписывается некое мистическое начало, а идеям

Чернышевского — роль своеобразного толчка к его про¬

явлению.
Некоторые историки, напротив, пытаются доказать

непричастность Чернышевского к народничеству.

Л. Хаймсон, например, утверждает, что автор романа

«Что делать?» был идеологом революционной элиты,

верившим в способность кучки «новых людей преоб¬

разовать мир в свете рациональных принципов». Сущ¬

ность же народничества, по мнению автора, заключает¬

ся в стремлении интеллигенции к полному растворению

в народной массе 141. Произвольный характер подобных

построений очевиден, и подробно останавливаться на

них нет необходимости.
Выше отмечалось, что ряд буржуазных авторов вы¬

деляют эпоху 70-х годов как время активных попыток

практической реализации революционно-народнических

идеалов. Поэтому некоторые западные историки счита¬

ют необходимым выделить особую роль теоретиков это¬

го десятилетия.
В поисках ведущего идеолога действенного народни¬

чества ряд авторов обращается к П. Л. Лаврову. Так,

С. Утехин заявляет, что все народники 70-х годов «при¬

держивались в той или иной мере социальной филосо¬

фии Лаврова, которого можно поэтому считать подлин¬

ным отцом народничества». А журнал «Вперед!», по

мнению автора, «в течение нескольких лет был главным

органом русского народнического движения» 142.
Современный исследователь идей лавризма А. Ким¬

балл категорически утверждает, что ни один идеолог не

имел большего влияния в русском революционном на¬

родничестве, чем Лавров143. Об определяющем значе¬
136

нии этических взглядов Лаврова на характер революци¬

онного движения в России пишет Ф. Уолкер 144. Что же

служит основанием для признания за П. Л. Лавровым

столь крупной роли? По мнению буржуазных авторов,

идеи Лаврова направили в определенное русло те ха¬

рактерные эмоции, которые отличали русскую интелли¬

генцию во второй половине XIX в. «Подчеркнув роль

личности, — отмечает Т. Андерсон, — и указав на ту

большую цену, которую заплатило большинство ради

создания цивилизации меньшинства, он затронул чув¬

ствительные струны кающихся дворян и сформулиро¬

вал кредо для народников 1870-х годов, желавших вер¬

нуть долг народу...» 145 Иными словами, ведущая роль

Лаврова в идейной жизни демократической интеллиген¬

ции заключалась, по мнению автора, в теоретическом

обосновании дворянского покаяния.
Участию П. Л. Лаврова в русском революционном

движении посвящено специальное исследование Ф. Пом-

пера. Говоря понятиями «общепризнанной генеалогии»

русского революционного движения, пишет Помпер, в

культурном отношении Лавров принадлежал к поколе¬

нию «отцов» (т. е. интеллигенции 40-х годов), являлся

моральным союзником «сыновей» (демократов 60-х го¬

дов) и, наконец, «стал интеллектуальным лидером —

властителем дум — для «внуков» 1870-х годов»146.
Субъективистски изображая Лаврова только как те¬

оретика интеллигентской революционности, Помпер ре¬

шил выступить против «умаления» его роли советскими

исследователями. Если бы, заявляет он, Лавров «связал

свою судьбу с марксистской группой Плеханова, а не с

«Народной волей», он бы, возможно, получил более теп¬

лую оценку в глазах советских историков».
Такая «защита», однако, совершенно несостоятельна.

Несомненно, «ветеран революционной теории» заслу¬

женно занимает почетное место в истории освободитель¬

ного движения. В исследованиях В. Ф. Антонова,
А.	П. Казакова, М. Г. Седова, В. В. Богатова и других

советских ученых убедительно раскрыто революциони¬

зирующее значение теоретической и практической дея¬

тельности П. Л. Лаврова, его борьбы против всяких

форм угнетения личности, против буржуазного объекти¬

визма 147, но П. Л. Лавров никогда не был и не мог быть

«отцом народничества». На это указывали такие извест¬

ные революционеры, как Д. Клеменц, Н. Чарушин,
137

С.	Кравчинский. И пожалуй, ярче всего об этом сказал

сам П. Л. Лавров. Не «Вперед!» пробудил революцион¬

ное движение, писал он, «ни одно издание, ни одна част¬

ная группа людей не может вызвать историческое дви¬

жение— «Вперед!» был в ряду других изданий, других

веяний времени и побуждений, возникавших рядом с

ним, одним из эпизодов этого движения, одним из про¬

явлений исторически возникшей потребности» 148.
Те буржуазные историки, которые сущность народ¬

ничества усматривают в импульсивном стремлении к

народу жаждущей спасительного идеала интеллигенции,

в качестве его главного идеолога называют М. А. Баку¬

нина. Такого мнения придерживался еще Т. Масарик,

чьи труды по истории русской духовной культуры про¬

должают оказывать большое влияние на современное

буржуазное россиеведение149. Как ведущего идео¬

лога народничества характеризуют М. А. Бакунина

Э. Карр 15°, Д. Харди и др. «Из трех соперников (наряду

с Лавровым и Ткачевым. — М. К.) он был, — пишет Хар¬

ди, — самым пламенным борцом за крестьян, бардом

жакерии, наследником традиции Пугачева» 151.
Безусловно, умалять или отрицать крупную роль

М. А. Бакунина в развитии революционного народниче¬

ства нельзя. Пламенный призыв к борьбе против деспо¬

тического государства, против всех угнетателей народа,

прозвучавший в бакунинских прокламациях конца 60-х

годов, в книге «Государственность и анархия» и особен¬

но в «Прибавлении А», встретил горячий отклик среди

революционных народников. Лозунг всеобщего народно¬

го восстания в этот период соответствовал настроениям

революционной молодежи. «Люди рвались к делу, —

писал М. Ф. Фроленко, — спрашивали, каким путем под¬

нять народ... и, несогласные ждать, ухватились за Ба¬

кунина» 152.
Как справедливо отмечают Н. Ю. Колпинский и
В.	А. Твардовская, бакунизм в России «стал одним из

идейных выражений борьбы крестьянских масс, стра¬

давших больше от крепостничества, чем от капитализ¬

ма» 153. Бакунинские идеи, несомненно, усиливали рево¬

люционный накал «хождения в народ». Однако и

М. А. Бакунину никогда не принадлежала роль идейного

вождя революционного народничества в целом. Отноше¬

ние к нему со стороны большинства русских революцио¬

неров всегда было достаточно критическим. Далеко не
138

все идеи и рекомендации Бакунина встречали понимание

в массе участников народнического движения (например,

принципиальный отказ от длительной социалистической

пропаганды в массах, апология разбоя). Революционное

народничество никогда не ограничивалось бакунизмом,

в идейном отношении оно было гораздо сложнее и бога¬

че учения русского теоретика анархизма.
Многие англо-американские историки, освещая идей¬

ную жизнь революционных народников, полностью пере¬

носят на русскую почву фракционные споры, имевшие

место внутри русской политической эмиграции начала

70-х годов XIX в. К 1873 г., утверждает А. Ярмолинский,

разногласия между лавризмом и бакунизмом были пере¬

несены в Россию и проявились в возникновении двух

основных направлений «хождения в народ» 154. Взгляды

практиков народнического движения до образования

«Народной воли» Ф. Дан квалифицирует либо как лав-

ристские, либо как бакунистские155. Некоторые авторы

(Д. Мейнард, Д. Гехт) утверждают, что идеи Лаврова

господствовали в народничестве в начале 70-х годов, а

затем были вытеснены бакунизмом.
В основе таких взглядов — отрицание того, что опре¬

деляющее значение в поисках правильной революцион¬

ной теории имели условия социально-экономического

развития, массовое движение и опыт борьбы революцио¬

неров.
Теоретическая деятельность П. Л. Лаврова и

М. А. Бакунина оказывала, конечно, большое влияние на

мировоззрение передовой части русского общества, оба

идеолога внесли крупный вклад в развитие революцион¬

ной мысли. Однако это далеко не исчерпывает тех на¬

пряженных поисков верной революционной теории, кото¬

рые велись в среде практиков движения. Факты свиде¬

тельствуют о полной несостоятельности размежевания

революционных народников только на лавристов и баку¬

нистов. В программной записке общества «чайковцев»

П. А. Кропоткин весьма выразительно подчеркивал: «Мы

намерены развиваться здесь самобытно, вне всяких ру¬

ководств заграничных партий, так как полагаем, что

никогда эмиграция не может быть точным выразителем

потребностей своего народа, иначе как в самых общих

чертах...»156 Демократическая молодежь, отмечает

Б. С. Итенберг, «вносила свои коррективы в теоретиче¬

ские положения идеологов народничества, конкретизируя
139

■остановку тех вопросов, которые диктовались замыс¬

лом «хождения в народ»» ш.
Мы уже отмечали, что с преувеличением роли

Н. К. Михайловского в развитии народничества выступил

Дж. Биллингтон. По его утверждениям, ведущая роль

Михайловского как идеолога народничества определя¬

лась разработкой формулы прогресса и исторической

концепции, которые якобы помогли интеллигенции прео¬

долеть период отчаяния и «преградить путь развития

экстремизма, имевшего место вслед за воинствующим

иконоборчеством (т. е. нигилизмом. — М. К.) 60-х го¬

дов» 158. Само «хождение в народ» Биллингтон объявляет

результатом влияния созданной Михайловским доктри¬

ны, призывающей к искуплению вины перед народом.

Возражая против сведения революционного народниче¬

ства к лавризму и бакунизму, автор, таким образом,

сменил лишь форму подхода. Вместо писателей-эмигран-

тов в качестве творца народничества он видит писателя

«самобытного».
Обратимся к фактам. Известно, что выдвинутая Ми¬

хайловским формула прогресса, направленная на защиту

принципов крестьянского социализма, пользовалась

популярностью у революционной молодежи. Немалую

роль сыграл Н. К. Михайловский и в возрождении тра¬

диций политической борьбы в русском революционно-

демократическом движении. Как талантливого борца с

крепостничеством и «бюрократией» характеризовал Ми¬

хайловского В. И. Ленин 15Э. Однако, отдавая дань ува¬

жения взглядам Михайловского, революционные народ¬

ники никогда не считали его главным вдохновителем

революционной борьбы160; показательно, что не считал

себя революционером и сам Н. К. Михайловский161.
Значительное распространение в англо-американской

историографии получило признание роли ведущего тео¬

ретика интеллигентской революционности за П. Н. Тка¬

чевым *. В противоположность Лаврову и Бакунину, от¬
*	Следует отметить, что многие буржуазные авторы, отказываясь

от научного определения народничества в широком смысле, не приз

нают П. Н. Ткачева идеологом народничества. А. Уикс, например,

утверждает, что теория захвата власти силами революционной ин¬

теллигенции несовместима с народничеством. С точки зрения Т. Ан¬

дерсона, идеи Ткачева означали отход от народничества в сторону

заговора (Andersen Т. Russian Political Thought. New York, 1967,

p. 2S5—256).
140

мечает С. Бэйрон, «Ткачев слабо верил в революционные

возможности крестьян и возлагал в связи с этим ответ¬

ственность за проведение революции исключительно на

интеллигенцию»162. К Ткачеву как идеологу революци¬

онного меньшинства, «интеллигентской элиты», популя¬

ризатору идеи захвата власти с целью установления

диктатуры революционного правительства буржуазные

историки относятся с пристальным вниманием. Именно

его они пытаются изобразить теоретиком «русского яко¬

бинства», «первым большевиком».
Ряд англо-американских авторов считает, что распро¬

странение идей Ткачева (русского бланкизма) привело

к возникновению партии «Народная воля». «Идеология

Ткачева, — заявляет С. Бэйрон, — одержала верх в,на¬

родовольческих кружках»1вз. Прямыми последователями

Ткачева называют деятелей «Народной воли» Б. Пейрс

и Г. Эллисон.
Все эти авторы явно искажают характер перехода

революционных народников к политической борьбе с пра¬

вительством. Как показали исследования советских

историков, этот переход — закономерная, логическая сту¬

пень революционно-народнического движения, обуслов¬

ленная как объективными, так и субъективными факто¬

рами 164.
Действительно, П. Н. Ткачеву принадлежит приори¬

тет в разработке теории захвата власти силами револю¬

ционной организации, — теории, занявшей центральное

место в программе «Народной воли». Учитывая это,
В.	И. Ленин писал, что народовольческая попытка захва¬

та власти была подготовлена проповедью Ткачева165.

Однако народовольчество не тождественно ткачевизму.

Деятели «Народной воли» в массе своей значительно

шире смотрели на задачи политической борьбы, выступа¬

ли за предоставление народу права свободного волеизъ¬

явления. «Близость народовольцев к Ткачеву, — подчер¬

кивает С. С. Волк, — во-первых, не исключала ряда

разногласий и, во-вторых, определялась не столько

прямым заимствованием, сколько сходством взгля¬

дов» 166.
Несостоятельность сведения народовольческих идей

к бланкизму Ткачева отмечают и некоторые буржуазные

историки. Тщательным анализом идей Ткачева отлича¬

ется, в частности, статья Р. Тина. Автор пришел к выво¬

ду, что народовольцы не ограничивались воспроизведем
141

нием положений «Набата», но создали свою оригиналь¬

ную политическую программу1в7.
В связи с характеристикой буржуазными историками

роли идеологов народничества особое значение приобре¬

тает освещение ими причин кристаллизации народниче¬

ской доктрины к началу 70-х годов XIX в. Важность

этого рубежа как времени оформления специфически

народнического мировоззрения признают Т. Андерсон,

Ф. Помпер, С. Утехин и некоторые другие авторы. Про¬

цесс становления революционно-народнических взглядов

они связывают с выходом в свет «Исторических писем»

П. Л. Лаврова, работы Н. К. Михайловского «Что такое

прогресс», с проникновением в Россию трудов М. А. Ба¬

кунина. Многие авторы отмечают характерный для идео¬

логии народничества 70-х годов сдвиг в сторону субъек¬

тивизма в оценке общественной жизни и задач револю¬

ционной борьбы. Этот идейный сдвиг, замечает Ф. Пом¬

пер, способствовал активизации революционной борьбы.

Говоря о влиянии «Исторических писем», автор выска¬

зывает правильную мысль о том, что они давали теоре¬

тическое обоснование повышению активности демократи¬

ческой интеллигенции, по-новому разрешали проблемы

соотношения между наукой и нравственностью, причин¬

ностью и свободой выбора 1в8. Однако на вопрос о при¬

чинах такой эволюции революционно-демократической

мысли буржуазные исследователи либо совсем не отве¬

чают, либо дают совершенно неудовлетворительный

ответ. Например, Г. Коул усиление влияния П. Л. Лав¬

рова объясняет арестом Чернышевского и либеральной

эволюцией А. И. Герцена, т. е. только субъективными

причинами169. Т. Андерсон, напротив, считает, что в

60-х годах не было никакой системы революционных

идей и только в спорах между Бакуниным, Лавровым и

Ткачевым сложилась народническая доктрина170. Обе

крайности носят произвольный, бездоказательный харак¬

тер.
Англо-американская историография не дает, таким

образом, объективной оценки роли теоретиков в дея¬

тельности революционного народничества. Пестрота мне¬

ний свидетельствует не о продуктивности научных по¬

исков, а о бессилии предложить последовательную и

глубоко аргументированную интерпретацию идеологии

народничества.
142

Практическая деятельность

революционного народничества

в освещении английских

и американских авторов
В пореформенные десятилетия не только сложилась

идеология революционного народничества, но и сформи¬

ровалась «масса энергичнейших и талантливых работни¬

ков» ш, которая предприняла титанические усилия для

практической реализации социалистических идеалов. Это

время отмечено небывалой по своему размаху и само¬

отверженности попыткой демократической интеллиген¬

ции поднять на революционную борьбу трудящиеся мас¬

сы. «Расцветом действенного народничества было «хож¬

дение в народ» (в крестьянство) революционеров 70-х

годов»172. Практика борьбы, вскрывая несостоятельность

народнических утопий, давала мощный стимул дальней¬

шим поискам правильной революционной теории. В кон¬

це 70-х годов революционеры сделали шаг вперед, перей¬

дя к политической борьбе173.
Вопросам практической деятельности революционно¬

го народничества в англо-американской историографии

не уделяется такого же внимания, как его идейно-пси¬

хологической характеристике. В духовной жизни демо¬

кратической интеллигенции пореформенной эпохи бур¬

жуазные исследователи видят ключ к решению

коренных проблем всего русского революционного про¬

цесса. Практическая же деятельность народников слу¬

жит, как правило, лишь самой общей иллюстрацией

буржуазных концепций. Сказывается в этом, конечно, и

узость источниковой базы англо-американской историо¬

графии.
Наиболее яркое выражение интеллигентских настрое¬

ний эпохи 70-х годов буржуазные авторы усматривают

в «хождении в народ» и в народовольчестве. В 70-х го¬

дах, подчеркивает Э. Карр, революционеры начали

действовать, «либо проявляя миссионерскую активность

среди крестьян (так называемое хождение в народ),

либо путем террористических заговоров»174. В связи с

таким подходом широкое распространение получило

разделение революционно-народнической деятельности

на пропагандистскую и террористическую. Причем, вы¬

деляя эти этапы, буржуазные авторы первый зачастую

характеризуют как «мирный», а второй — как «револю¬
143

ционный» в собственном смысле этого слова. Так, Д. Гехт

называет «хождение в народ» «искренней попыткой мир¬

ного просвещения с целью поднять экономический и

культурный уровень крестьянства». Ее неудача, пишет

он, «толкнула радикалов на новый и более опасный

путь — путь политического террора»175. С точки зрения

Б. Сапира, развитие народнической деятельности про¬

исходило весьма просто: «Под ударами репрессий мир¬

ные пропагандисты оставили просветительную работу

и обратились к бомбам»176. На «мирных» и «революци¬

онных» делят народников 70-х годов X. Ситон-Уотсон,

М. Флоринский, Л. Шапиро и ряд других авторов. Такая

позиция — результат свойственного буржуазной историо¬

графии стремления лишить революционное народниче¬

ство классовой основы, представить его эволюцию лишь

как следствие вызываемых внешними причинами коле¬

баний интеллигентской психологии.
Некоторые англо-американские исследователи ставят

под сомнение правомерность деления «старого» народ¬

ничества на «мирное» и «революционное». Отличие на¬

родовольчества от «хождения в народ», отмечает

Д. Мейнард, нельзя квалифицировать как отличие ре¬

волюционного направления от мирной пропаганды. Со¬

глашаясь с такой точкой зрения, Л. Хаймсон подчерки¬

вает, что расхождения в практической деятельности ре¬

волюционных народников сводились к выбору путей

свержения существовавшего тогда строя177. Большинст¬

во же англо-американских историков сходится на том,

что «хождение в народ» — событие совершенно само¬

бытное, необычайно романтическое и в целом не опасное

для русского правительства *. Наивный энтузиазм и

идеализм молодых интеллигентов, пишет Л. Шапиро,

вызвали эту «великую миссионерскую волну», «один из

наиболее трогательных эпизодов в русской истории»178.
«Детским крестовым походом» называет «хождение»

А. Ярмолинский17Э. О крайней аморфности и неорганизо¬
*	Англо-американские историки под «хождением в народ», как пра¬

вило, понимают только известный поход молодежи «в крестьянство»

весной и летом 1874 г., следуя в этом отношении некоторым совре¬

менникам и мемуаристам. Подлинно научное содержание этого по¬

нятия значительно шире и включает в себя всю совокупность дей¬

ствий, направленных на то, чтобы *поднять крестьянство на социа¬

листическую революцию против основ современного общества» (Ле¬

нин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 272).
144

ванности движения говорят Е. Алмединген, А. Педлер и

многие другие авторы. Содержание народнической дея¬

тельности в период «хождения» они усматривают в су¬

губо мирной пропаганде, в своеобразной миссионерской

проповеди до крайности наивных идеалов. Не имея

организованного руководства и вдохновляемые идеями

Михайловского, пишет Дж. Биллингтон, народники «дви¬

нулись из городов и университетских центров как огром¬

ная армия странствующих миссионеров». Их социальная

программа была в высшей степени утопической. Однако,

замечает автор, несмотря на отсутствие организации и

«ненасильственные методы, движение в народ представ¬

ляло собой такой глубокий вызов существующему строю,

что правительство расценило его как революционное»180.

Налицо характерный образчик либеральной интерпрета¬

ции революционного народничества. Источниками для

такой характеристики «хождения» служат прежде всего

труды русских буржуазных историков — В. Богучарско-

го, С. Сватикова, Д. Овсянико-Куликовского и др.
Рассматриваемые интерпретации «хождения в народ»

научно несостоятельны, противоречат подлинному ха¬

рактеру движения. В работах Б. С. Итенберга, Р. В. Фи¬

липпова, В. Н. Гинева и многих других советских иссле¬

дователей на огромном фактическом материале раскрыт

действенный, революционный характер «хождения в на¬

род», обусловленный непримиримостью классовых инте¬

ресов трудящегося крестьянства и его угнетателей.
Вопрос о ближайших причинах, вызвавших необы¬

чайный по своей интенсивности поток демократической

интеллигенции «в крестьянство», решается в англо-аме-

риканской историографии весьма разнообразно. Часть

историков, возрождая традиции охранительного направ¬

ления, причины «хождения» усматривает во влиянии

русской революционной эмиграции. Весьма популярен, в

частности, тезис о том, что непосредственным толчком

к походу революционеров в «народ» явилось опублико¬

вание летом 1873 г. распоряжения царского правитель¬

ства о возвращении на Родину русских студенток, обу¬

чавшихся в Цюрихском университете. К 1874 г., глубо¬

комысленно замечает Д. Тредголд, период дискуссий в

цюрихских кафе подошел к концу. Возвратившись в

Россию, полагает автор, студенты распространили идеи

эмиграции и стали инициаторами «хождения в народ»181.

О решающем значении распада русской колбнии в
145

Цюрихе для возникновения «хождения» говорят Н. Ря¬

зановский, С. Томпкинс, Ф. Рэнделл и некоторые другие

авторы. Такие взгляды вполне согласуются с трактовкой

«хождения» как чисто нравственного порыва. Неосто¬

рожный в глазах буржуазных историков шаг царского

правительства направил энергию русских радикалов в

совершенно неожиданном направлении.
Важную роль революционной эмиграции в развитии

русского освободительного движения игнорировать

нельзя. Но отрицать внутренние социальные причины

активности революционных народников — значит выда¬

вать желаемое за действительное. Преувеличение же

значения цюрихского эпизода в истории революционного

народничества несостоятельно и с фактической стороны.

В крупнейших народнических организациях — обществе

«чайковцев», кружках А. В. Долгушина, С. Ф. Ковалика,

Ф. Н. Лермонтова, принявших участие в «хождении в

народ», цюрихские студенты не сыграли какой-то особой

роли. «Местные, не уезжавшие за границу деятели, —

писал С. Ф. Ковалик, — взяли верх, и цюрихцы, между

которыми были, бесспорно, выдающиеся люди, вынужде¬

ны были встать в ряды, не претендуя на руководящую

роль»182. Решительно возражал против преувеличения

роли цюрихских студентов в народническом движении

Л. Дейч183. Деятельно участвовавший в жизни русской

колонии в Цюрихе П. Л. Лавров указывал, что разгром

социалистов-пропагандистов, двинувшихся в народ в

1873-м и особенно в 1874 г., «уже совершился, когда в

Москве явилась группа бывших цюрихских студен¬

ток...»184. Как известно, многие из возвратившихся в

Россию эмигрантов вошли во Всероссийскую социально¬

революционную организацию (кружок «москвичей»),

действовавшую не до, а во время «хождения». Бесспорен

в связи с этим вывод Б. С. Итенберга о том, что

массовое движение в народ «явилось результатом дли¬

тельного накопления сил демократической интеллиген¬

ции, итогом развития общественного движения в

России»185. Сам рост оппозиционных настроений русских

студентов за границей определялся прежде всего состоя¬

нием революционного движения внутри страны.
Буржуазных исследователей, проявляющих стремле¬

ние к объективному анализу, не удовлетворяют явно

упрощенные интерпретации «хождения». Д. Майер, в

частности, на основании тщательного изучения источни¬
146

ков приходит к выводу о том, что русское освободитель¬

ное движение не направлялось из-за границы. Отмечая

решающее значение местных народнических кружков в

подготовке «хождения», автор подчеркивает, что оно

не могло быть начато из Цюриха186. Нельзя забывать,

пишет Ф. Вентури, что идеологическая и практическая

подготовка к нему продолжалась более 10 лет. Раскры¬

вая предысторию «хождения», этот автор исследовал

деятельность организации Н. И. Ишутина — И. А. Худя¬

кова, общества «чайковцев», кружка А. В. Долгушина и

других революционно-народнических групп. Правильно

выделена автором особая роль Большого общества про¬

паганды в подготовке «хождения».
Надо заметить, что при освещении конкретных

вопросов практической деятельности революционных на¬

родников ряд авторов приходит к интересным выводам.

Работы Д. Майера и Ф. Вентури в этом смысле не

являются исключением. На примере деятельности «чай¬

ковцев» и кружка А. В. Долгушина Ф. Помпер, в част¬

ности, проследил, как складывались предпосылки для

массового «хождения в народ», подчеркнул революцион¬

ный характер пропаганды его участников187. На обус¬

ловленность «хождения» внутренними причинами ука¬

зал Р. Уортмен. Однако частные верные наблюдения

проводятся этими авторами лишь постольку, поскольку

они не противоречат общетеоретическим позициям их

работ.
При объяснении мотивов «хождения в народ» часть

буржуазных историков склоняется к мысли о том, что

главную роль здесь сыграла якобы неудачная деятель¬

ность народников среди городских рабочих. Слабая

реакция рабочих на пропаганду «чайковцев», утвержда¬

ет, например, М. Флоринский, «привела к перемене так¬

тики: начиная с 1873 г. основной упор деятельности

кружка был перенесен с фабрик на загадочные и бес¬

крайние просторы сельской России»188. По мнению

Дж. Биллингтона, ближайшей причиной массового дви¬

жения народников в крестьянство явилось их разочаро¬

вание в революционных возможностях рабочих 189.
Подобные утверждения совершенно голословны.

Исторические факты свидетельствуют о том, что нака¬

нуне «хождения» народники имели определенные успехи

в проведении пропаганды в рабочей среде. И среда эта,

замечает бывший «чайковец» Н. А. Чарушин, не оттолк¬
147

нула и не разочаровала революционеров, а, наоборот,

увлекла190. Как вспоминает Л. Шишко, в 1873 г. Л. Ти¬

хомиров — тогда еще революционер-народник — был

«поражен успехами пропаганды за Невской заставой и

называл это место Сент-Антуанским предместьем»191. О

том, что рабочая среда представляла собой благоприят¬

ную почву для революционной деятельности, свидетель¬

ствуют П. А. Кропоткин и С. С. Синегуб192. Уже будучи

марксистом, Г.. В. Плеханов подчеркивал, что «всюду,

где народническая интеллигенция давала себе труд схо¬

диться с провинциальными рабочими, она могла похва¬

литься очень заметным успехом» 193. На это обстоятель¬

ство указывают и некоторые современные зарубежные

исследователи. В целом, пишет Ф. Вентури, пропаганда

«чайковцев» среди рабочих Петербурга «была столь ин¬

тенсивной и успешной, что к концу 1873 г. они думали

об основании общегородского центра»194.
Вместе с тем народники 70-х годов не считали и не

могли считать рабочий класс главной социальной силой

революции. Несмотря на начало работы на пролетарских

окраинах, подчеркивает Ш. М. Левин, «чайковцы» были

непоколебимо убеждены «в преобладающей роли дерев¬

ни в будущей русской революции»195. Ведя пропаганду

среди рабочих, народники прежде всего стремились при¬

влечь их к революционной деятельности в деревне. Ор¬

ганизованные революционными народниками в начале

70-х годов рабочие кружки являлись преддверием к

«хождению в народ»; деятельность среди рабочих не

исключала, а предполагала в дальнейшем попытки сбли¬

жения с крестьянством.
Борьба «Народной воли» — второй крупный объект

современных буржуазных исследований практики рево¬

люционного народничества. Подавляющее большинство

англо-американских историков стремится внушить чи¬

тателю одиозность характера этой организации, дока¬

зать, что ее деятельность была исключительно разруши¬

тельной и свидетельствовала о болезненности русского

исторического процесса.
В ряде работ борьба народовольцев объявляется ре¬

зультатом якобы свойственного русским интеллигентам

экстремизма, перешедшего в террор без сколько-нибудь

разумных или ясно осознанных целей. В «Народной во¬

ле» с такой точки зрения объединились принципиальные

приверженцы террора. Летом 1879 г., пишет С. Пушка-
148

рев, землевольцы проводили съезды в Липецке и Во¬

ронеже, «во время которых велся горячий спор об ис¬

пользовании террора, и особенно по вопросу об убийстве

царя». В результате покушения на Александра II 1 мар¬

та 1881 г., заявляет С. Томпкинс, народовольцы достигли

своей главной цели. Основной задачей народовольческой

деятельности, вторит ему Л. Шапиро, являлось убийство

царя. «Это был, — заявляет он, — бесплодный акт отчая¬

ния и политической незрелости»19®. Прямой наследницей

нечаевской «Народной расправы» называют «Народную

волю» Д. Джолл, М. Флоринский, М. Правдин. Такая

оценка народовольчества по существу лишь повторение

злобной клеветы жандармских историографов; правда, в

современной буржуазной литературе она не преобла¬

дает.
Значительно чаще деятельность «Народной воли» ос¬

вещается с позиций буржуазного либерализма. Во мно¬

гих работах признается, что цель народовольцев заклю¬

чалась в достижении политических свобод, но при этом

их практическая деятельность зачастую сводится только

к террору, к политическим убийствам. Современные

буржуазные авторы активно используют тезис о проти¬

воречии средств народовольческой деятельности ее це¬

лям. Т. Андерсон, например, называет «невероятным»

расхождение между «очевидно разумными» требования¬

ми «Народной воли», и террористическим методом ее

борьбы. Терроризм, подчеркивает Дж. Биллингтон, не

соответствовал «умеренным» целям народовольцев. С

точки зрения А. Мазура, «Народная воля» — это терро¬

ристическая организация, которая надеялась путем фи¬

зического насилия и убийства государственных деятелей

подчинить правительство своей воле и добиться прове¬

дения конституционных реформ1ЭТ.
Аргументируя такую оценку «Народной воли», бур¬

жуазные историки часто ссылаются на известное письмо

Исполнительного комитета Александру III от 10 марта

1881 г. Свидетельством слабости революционеров и их

готовности пойти на компромисс с самодержавием на¬

зывают его А. Ярмолинский, С. Бэйрон и др.
Естественно, что в данной интерпретации народоволь¬

ческое движение лишается закономерной социальной

обусловленности и объявляется результатом отсутствия

в России либеральных свобод. Вывод об умеренности

объективных задач революционного народничества и о
149

несоответствии им средств борьбы — характерный атри¬

бут буржуазной историографии.
Ни в своих программных документах, ни в практи-

чески-политической деятельности «Народная воля» не

являлась организацией террористов. Народовольцы, под¬

черкивал С. Н. Валк, никогда не были сторонниками

«взгляда на террор как на средство, которое само по

себе достаточно, чтобы совершить революцию»198. Вели¬

кой исторической заслугой народовольцев В. И. Ленин

считал их стремление «привлечь к своей организации

всех недовольных и направить эту организацию на ре¬

шительную борьбу с самодержавием»199. Не цареубий¬

ство само по себе, а свержение самодержавия являлось

главной целью «Народной воли». Среди народовольцев

не получили поддержки взгляды Н. А. Морозова, при¬

зывавшего сосредоточить основные силы организации на

террористической деятельности. Террор в глазах наро¬

довольцев являлся лишь одним из средств политической

борьбы.
Правда, до 1 марта 1881 г. основные усилия Испол¬

нительного комитета «Народной воли» были все же

направлены на проведение политического террора. Не¬

обходимость противодействия деспотическому произволу,

отсутствие в стране массового революционного движе¬

ния, субъективно-идеалистические представления о

движущих силах социального прогресса с неизбежно¬

стью вели к тому, что столкновение революционной

интеллигенции с самодержавием на определенном рубе¬

же должно было вылиться в серию террористических

актов. Сказалось и то, что осуществление смертного

приговора Александру II стало делом чести народоволь¬

цев, подготовка же и проведение покушений потребовали

чрезвычайных усилий. Но как убедительно показано в

работах советских исследователей, деятельность «На¬

родной воли» далеко не исчерпывалась терроризмом.

Народовольцы сумели накопить богатый и разнообраз¬

ный опыт организации революционных сил с целью

осуществления политического переворота. Яркий след в

истории освободительного движения оставила деятель¬

ность военной организации народовольцев, стоявшей,

кстати, в стороне от террора. Большое значение имела

народовольческая пропаганда среди рабочих и студен¬

ческой молодежи.
Следует отметить, что не все зарубежные авторы
150

дают односторонне негативную оценку народовольческой

деятельности. Так, Футмен, изучив доступные ему источ¬

ники (главным образом революционную публицистику и

мемуарную литературу), дал достаточно полную картину

деятельности «Народной воли». Народовольческая орга¬

низация в его трактовке не просто кружок террористов,

но боевая политическая революционно-народническая

партия. Футмен правильно подчеркнул вынужденный ха¬

рактер увлеченности народовольцев террористическими

актами. С его точки зрения, революционный террор в

тех исторических условиях был неизбежен. Продолжение

террора, пишет Футмен, вело революционеров к физиче¬

ской гибели, «но отступление от него означало для них

(т. е. революционеров. — М. К ) моральную гибель, от¬

каз от всего того, за что боролась партия» 200.
Наряду с освещением террористической деятельности

автор большое внимание уделил попыткам революционе¬

ров создать широкую боеспособную организацию. «Ле¬

то и осень 1880 г., — подчеркивает он, — были посвяще¬

ны расширению и организации партийных сил»201. Той

же концепции придерживается Ф. Вентури, который

правильно отметил, что взгляды народовольцев резко

расходились с теорией борьбы «по способу Вильгельма

Телля», которую выдвигал Н. А. Морозов. Автор подроб¬

но осветил складывание политической тенденции в на¬

родническом движении. Заслуживает внимания вывод

автора о том, что ее усиление было связано с развитием

русского капитализма, грозившего разрушить общину.

Народники, пишет Вентури, считали, что капитализм ис¬

кусственно насаждался правительством. Но если так, то

вполне закономерен их вывод о необходимости — в ка*

честве предварительного условия социалистического пе¬

реворота— устранения самодержавия. Увлеченность тер¬

рором автор объясняет отсутствием доступных народо¬

вольцам средств политической борьбы и необходимостью

нанесения быстрого и решительного удара по самодер¬

жавию202. Народовольцы, отмечает Вентури, не связы¬

вали себя какой-то одной тактикой, но были готовы

использовать разные средства для свержения абсолю¬

тизма 203.
Верные наблюдения содержатся и в ряде работ дру¬

гих авторов. Ф. Помпер, в частности, резко возразил

против трактовки истории «Народной воли» как «саги

об убийстве Александра II» 204. Ф. Гросс, ссылаясь на
151

известное заявление Исполнительного комитета по пово¬

ду убийства в 1881 г. президента США Д. Гарфилда,

справедливо подчеркнул, что народовольцы не были

принципиальными приверженцами террора 205.
Отмечая позитивные моменты данных исследований,

нужно иметь в виду, что они не свободны от серьезных

ошибок. Д. Футмен, в частности, не сумел подняться вы¬

ше концепции В. Богучарского, объяснявшего причины

возникновения революционного террора глупостью и

недальновидностью правительственной политики.

Ф. Помпер не прав, утверждая, что возникновение

«Народной воли» свидетельствовало о кризисе револю¬

ционного народничества в целом, так как народовольцы

якобы выражали сомнение по поводу осуществления в

России социальной революции206.
В целом следует подчеркнуть, что многие вопросы

практической деятельности революционных народников

освещены в англо-американской историографии крайне

поверхностно. Отсутствуют сколько-нибудь основатель¬

ные исследования «Земли и воли», организаций и круж¬

ков середины и начала 70-х годов. Большое число работ

написано со слабым знанием фактической стороны ис¬

тории народничества.
Таким образом, современные английские и американ¬

ские историки ведут изучение идеологии и практической

деятельности русского народничества с позиций буржу¬

азного презентизма. Задачи научного исследования при

этом подчиняются стремлениям буржуазных «советоло¬

гов» исказить всю историю революционного движения в

России, представить его как антинародное, верхушечное

явление, не связанное с коренными интересами народ*

ных масс.

Глава	ФАЛЬСИФИКАЦИЯ РОЛИ
четвертая	и МЕСТд РЕВОЛЮЦИОННОГО
НАРОДНИЧЕСТВА

В РОССИЙСКОМ
ОСВОБОДИТЕЛЬНОМ ДВИЖЕНИИ
Одна из основных задач идеологии анти¬

коммунизма состоит в попытке доказать уникальный,

специфически русский или случайный характер победы

пролетарской революции в России. В этой связи особое

значение приобретает интерпретация буржуазной исто¬

риографией влияния на большевизм традиций русского

освободительного движения, и прежде всего революци¬

онного народничества. Целям антисоветизма служат

попытки найти корни «якобинства», «бланкизма» или

«анархизма» в политике Коммунистической партии,

представить В. И. Ленина удачливым последователем

П. Н. Ткачева, П. Л. Лаврова, М. А. Бакунина или даже
С.	Г. Нечаева.
Фальсификаторский смысл аналогий между народни¬

чеством и марксизмом-ленинизмом глубоко и обстоя¬

тельно раскрывается в советской исторической литера¬

туре, посвященной критике буржуазных концепций

истории КПСС и Великого Октября *. Здесь нет необ¬

ходимости еще раз детально опровергать буржуазные

отождествления русского марксизма с народничеством.

Поскольку, однако, искажение исторических корней

большевизма идет по линии антинаучной, тенденциозной

интерпретации места и роли революционного народни¬

чества в русском освободительном движении, на что в

советской историографии достаточного внимания по¬

ка не обращалось, остановимся на этих вопросах под¬

робнее.
*	См. соответствующую литературу, указанную во введении.
153

Антинаучные версии о роли

и причинах упадка

революционного народничества
Проблема революционного народничества как фактора

общественной жизни России сводится к выяснению его

отношения к объективным потребностям прогрессивного

развития страны. Однозначного ответа на этот принци¬

пиально важный вопрос современная англо-американс¬

кая историография не дает; ее неоднородность при ре¬

шении данной проблемы проявляется, пожалуй, наиболее

ярко.
В работах историков реакционно-консервативного на¬

правления революционно-демократическое движение

рисуется в сплошных негативных тонах, как явление

антисоциальное, не имеющее под собой разумных осно¬

ваний. Революционные народники клеветнически изобра¬

жаются как поклонники безудержной анархии, как бес¬

принципные и аморальные разрушители «основ».
Усилия этих историков направлены на то, чтобы до¬

казать, что революционное движение было главным

препятствием единственно целесообразной и поэтому

подлинно прогрессивной реформаторской деятельности

правительства. Апология внутриполитического курса

правительства Александра II — необходимый атрибут

реакционно-консервативного направления. Прогрессив¬

ный путь развития России в оценке сторонников этого

направления проходил не через революцию и даже не

через слишком скорые реформы, а через мирные, по¬

степенные преобразования по модели западноевропей¬

ского общества и под эгидой монаршей власти. Рево¬

люционное народничество характеризуется как

важнейшая причина неудачи «демократизации» страны,

инициатива которой якобы принадлежала Александру II.

«Покушения, — замечает Г. Эллисон, — не только лиши¬

ли жизни царя-освободителя, но и разрушили растущее

сближение между правительством и общественным мне¬

нием, вызвав тем самым продолжающуюся четверть

века реакцию»1. В годы просвещенного правления

Александра II, утверждает Г. Шукман, революционное

движение нанесло исключительный вред общественному

развитию России: в то время как правительство начало

проводить либеральную политику, революционеры все

более склонялись к терроризму2, Только отсутствие
154

сознательной исторической традиции и опыта практиче¬

ской политики, пишет С. Томпкинс, привело к тому, что

горстка революционеров свела на нет единственно ра¬

зумные попытки либерализации страны, предпринимае¬

мые графом М. Т. Лорис-Меликовым3. «Обоснованию»

пагубного влияния революционной борьбы на судьбу

лорис-меликовской «конституции» посвящена статья

Г. Хейльброунера4.
Программы революционеров историки данного на¬

правления изображают как беспочвенные, отражающие

крайне незрелое состояние русской общественной мысли.

По мнению Д. Грэхема, совершенно фантастические

идеалы революционных народников только мешали про¬

грессивным начинаниям царя5. Раздувая тезис о полной

практической несостоятельности требований революцио¬

неров, многие современные реакционеры в то же время

оправдывают откровенно консервативный курс, востор¬

жествовавший в царствование Александра II к 70-м го¬

дам. Смысл революционных требований, утверждает
С.	Пушкарев, состоял в стремлении к полному разруше¬

нию существующего строя во имя некой гипотетической

и совершенно неясной перспективы. «Поэтому нет ничего

удивительного в том, что в 1870-х годах реформацион-

ное движение было остановлено и что в правительст¬

венной политике появилась косность и даже реакция...»6

Это мнение полностью разделяет Е. Алмединген. В

своем панегирическом жизнеописании «царя-освободи-

теля» она утверждает, что те преследования, которым

подвергались народники-пропагандисты, «не выглядят

чрезмерными». Примечательно, что слово «крамола»

автор считает самым подходящим для характеристики

революционной деятельности7. О целесообразности ре¬

прессий царизма против революционеров говорят Ф. Рэн-

делл и Р. Хингли. Последний, правда, отмечает слабую

эффективность карательных мер самодержавия. «Вооб¬

ще правительство, — заявляет он, — предпринимало ме¬

ры достаточно суровые, чтобы ожесточить революционе¬

ров, но недостаточно сильные, чтобы сокрушить

их» 8.
В работах многих современных буржуазных авторов

нередко можно встретить указания на ошибки и просче¬

ты политики правительства Александра II, на его излиш¬

ний деспотизм и т. п. Для сравнения укажем, что такие

взгляды были свойственны представителям правого кры¬
155

ла русской буржуазной историографии (Б. Глинский,

Г. Джаншиев и др.), пролившим в свое время немало

слез по поводу «неумного» поведения дворянства и

бюрократии в трудный час преобразований «царя-рефор-

матора» (об этом подробно говорилось в первых гла¬

вах). Английский историк У. Моссе в своей монографии

об Александре II даже известную книгу С. С. Татищева

оценивает как труд придворного историка, а не объек¬

тивного исследователя. Автор готов согласиться, что ца¬

ризм к 70-м годам XIX в. отступил от политики прогрес¬

сивных преобразований России, но главным виновником

этого он признает революционное движение, отрица¬

тельно повлиявшее на «мягкосердечного» и «нереши¬

тельного» царя9. Примерно такой же позиции придержи¬

вается и Р. Хингли, который осуждает «крайности»

деспотической политики самодержавного правительства.

Характеризуя С. JI. Перовскую и А. И. Желябова, он

заявляет, что «едва ли можно провозглашать их героя¬

ми, как это делают советские и некоторые несоветские

историки. Если бы каким-то чудом они получили

власть, они, несомненно, в своей жестокости превзошли

бы любого царя XIX в.»10. Ничего общего с научным

творчеством выводы такого рода, конечно, не имеют;

они лишнее свидетельство реакционной политизации ра¬

бот на исторические сюжеты.
Сложнее решается вопрос об историческом значении

революционно-народнической деятельности в трудах

историков либерально-консервативного направления.

Стремление хотя бы к видимой объективности вынужда¬

ет их избегать слишком откровенных антиреволюцион-

ных выпадов. Поведение русских революционеров, заяв¬

ляет, например, Ф. Помпер, иногда определялось

чувством пессимизма или отчаяния, но они никогда не

действовали просто ради разрушения11.
Авторы этого направления (М. Рэн, М. Малиа,

X. Ситон-Уотсон и др.) считают, что реформы 60—70-х

годов были вынужденными, а главное — далеко не до¬

статочными. Прогрессивное развитие России, с их точки

зрения, могло быть обеспечено лишь более последова¬

тельной политической либерализацией страны, включая

постепенную замену самодержавия буржуазно-парламен¬

тарным режимом. Вместе с тем и эти авторы решитель¬

но отвергают прогрессивное значение революционной

борьбы. Социалистические теории революционных народ¬
156

ников объявляются крайне отвлеченными, лишенными

какого-либо реального позитивного смысла.
В оценке исторической роли революционного народ¬

ничества западные праволиберальные историки в зна¬

чительной мере следуют традициям русской дореволю¬

ционной либерально-буржуазной историографии. Именно

в последней много говорилось о «полном несоответст¬

вии» идей народников с понятиями народа, об их необы¬

чайной мечтательности и неопределенности, о «ненор¬

мальном» превалировании социального момента над по¬

литическим в программах революционеров12.
Современные зарубежные историки либерально-кон-

сервативного направления сосредоточивают свои усилия

на попытках развенчать прогрессивный характер русско¬

го революционного движения, противопоставить ему

путь либеральной эволюции России. Революционеры-

народники, писал М. Карпович, добивались немедленной

социальной революции, а не постепенного развития Рос¬

сии «долгим эволюционным путем». Но только второй

путь, по его мнению, имеет историческое оправдание13.

Если бы революционные народники, замечает А. Гершен-

крон, действительно стремились содействовать прогрессу

России, они должны были бы отказаться от пропаганды

абстрактных социалистических идеалов и террористиче¬

ской деятельности, а вместо этого «полезно» использо¬

вать свои знания, участвуя в хозяйственной жизни

страны, «в работе химических или металлургических

предприятий»14.
Весьма характерной для либерально-консервативного

направления является своеобразная теория «двух зол»,

двух отрицательных факторов (царизма и революцион¬

ного движения), взаимообусловивших друг друга и поме¬

шавших действительно прогрессивному развитию России

по пути либеральных реформ. В более или менее цель¬

ном виде эту теорию развивал еще Б. Пейрс. Револю¬

ционеры, доказывал он, в сущности не менее деспоты,

чем царизм; они якобы одержимы стремлением навязать

народу совершенно чуждые ему идеалы. Однако обви¬

нения самодержавия в деспотизме выглядят у Пейрса

явно лицемерными. Репрессии же царизма он готов

одобрить. Александр II якобы «не мог удовлетворить да¬

же минимума требований революционеров; программа,

которую они выдвинули, не встретила бы поддержки

даже сотой части русского народа» 15.
157

Отметим, что примерно в такой редакции концепцию

«двух зол» отстаивал еще в конце XIX в. Б. Н. Чичерин,

крупнейший представитель буржуазного либерализма

крайне правого толка16.
Впоследствии о «пагубном единстве» реакции и ре¬

волюции говорили Г. Вернадский, Д. Мейнард и особен¬

но М. Карпович17.
Широко распространен этот тезис и в современных

работах. Но используется он в разных вариантах в за¬

висимости от того, что тот или иной историк считает

первопричиной возникновения такой «диалектики зла».

Следуя прокадетской линии Б. Пейрса—М. Карповича,

Дж. Биллингтон и Р. Сет, например, источник зловеще¬

го круговорота усматривают в революционном движении.

Д. Гехт, напротив, главную вину возлагает на правитель¬

ство. «Оно, — пишет он, — никогда не изучало уроков

Англии в деле предотвращения революции путем

реформ»18.
Сравнительно недавно английский журнал «Slavonic

and East European Review» опубликовал любопытный

документ — письмо известного русского либераль¬

ного деятеля И. И. Петрункевича Джорджу Кен-

наиу, написанное в декабре 1886 г. В письме, в част¬

ности, содержится оценка революционно-народнического

движения, свидетельствующая о близости современных

западных и дореволюционных русских либеральных по¬

зиций. Социалистические теории русских революционе¬

ров, утверждал И. Петрункевич, не имеют ровно никако¬

го значения. Как, по-видимому, ни различны наши

партии, уверял Петрункевич, объективно у всех них —

либералов, радикалов, народовольцев — одна общая за¬

дача, «крайне умеренная по существу, — установление

в стране на место абсолютного самодержавия конститу¬

ционного правительства, хотя бы самого буржуазного»19.

Как видим, Петрункевич игнорирует глубочайшее разли¬

чие классовых позиций либерализма и революционной

демократии, отрицает тот факт, что социалистические

теории народников отразили революционно-демократи¬

ческие устремления трудящихся масс, в первую очередь

крестьянства. Отмахиваясь от социализма как от уче¬

ния, не имеющего якобы никакого реального содержа¬

ния, русский либерал стремился доказать, что прогрес¬

сивное развитие России было возможно лишь по пути

постепенных реформ.
158

Естественно, что для идеологов современной буржуа¬

зии доказательство нежизненности социалистических тео¬

рий еще более актуально. Не следует, однако, думать,

что зарубежные историки только воспроизводят концеп¬

ции русского либерализма. В нынешних условиях

буржуазные исследователи «освободились» от тех эле¬

ментов исторического оправдания революционного на¬

родничества, которые были свойственны трудам А. Кор¬

нилова или В. Богучарского.
Для обоснования своей позиции исследователи либе¬

рально-консервативного направления нередко прибегают

к традиционному в буржуазной историографии методу

психоанализа. Метод этот поистине всеяден. Опираясь

на него, буржуазный историк получает возможность «до¬

казывать» объективный вред революционного народни¬

чества, воздерживаясь в то же время от открытой фаль¬

сификации исторических фактов. Многие англо-амери-

канские авторы признают, например, высокие моральные

качества и благородство побуждений революционных

народников. Русские народники, пишет Ф. Гросс, были

идеалистами. «Их мечтой было идеальное общество, об¬

щество социальной справедливости, равенства и свободы.

Большинство из них были людьми исключительно

высоких этических качеств»20. У. Уолш признает, что в

программах народничества 70-х годов выражено стрем¬

ление к полному освобождению народа от всех видов

угнетения. Однако цели революционеров эти авторы

считают явно нереалистическими, не отвечающими на¬

сущным потребностям страны и поэтому, несмотря на

все их видимое благородство, безусловно вредными21.

Разделяя такую точку зрения, Д. Тредголд даже счита¬

ет настоящей трагедией России тот факт, что ее прогрес¬

сивному развитию в послереформенные годы наносили

ущерб люди, действовавшие, несомненно, из лучших

побуждений22. Задолго до У. Уолша и Д. Тредголда

такие же взгляды высказывал Д. М. Уоллес. В своей

книге «Россия» он подчеркивал, что революционеры, не

зная практической общественной жизни, «были готовы

из самых чистых и бескорыстных побуждений беспощад¬

но разрушить существующий строй для реализации сво¬

их незрелых планов социального преобразования»23.
Следует учесть, что оценка революционного народ¬

ничества как отрицательного фактора развития России

характерна для тех историков, которые придерживаются
159

«концепции альтернативности». Те же, кто считает ре¬

волюцию роковой предопределенностью России (так на¬

зываемые пессимисты), вопроса об отношении народни¬

чества 70-х годов к задачам прогрессивного развития

страны вообще не ставят. Понятие общественного про¬

гресса России они игнорируют.
Более реалистический подход к определению воздей¬

ствия революционного народничества на развитие России

отличает историков либерально-объективистского на¬

правления. Оценивая внутриполитическое развитие Рос¬

сии после реформы 1861 г., Е. Ламперт, Ф. Вентури и

другие считают, что революционно-демократическое

движение было активной силой, заставлявшей царизм

отступать. В ряде работ предпринимаются попытки

обоснования прогрессивной роли революционного народ¬

ничества. Исследуя социально-экономическое положение

пореформенной деревни, Д. Блюм, например, приходит

к выводу, что вся система общественных отношений в

России переживала глубокий кризис. Одним из прояв¬

лений этого кризиса он справедливо считает борьбу ре¬

волюционных народников24. Аналогичной оценки роли

народничества придерживается Т. Эммонс. В своем со¬

лидном труде по истории русского крестьянства он убе¬

дительно показал антинародный и реакционный характер

внутренней политики царизма25. Реалистичность и поли¬

тическую зрелость требований народовольцев, выражен¬

ных, в частности, в письме Исполнительного комитета

Александру III, подчеркнул Д. Хульц2®. Авторы данного

направления выражают искреннее сочувствие борьбе

революционных народников, подчеркивают их бескоры¬

стие и самоотверженность.
И все же научной характеристики социальной роли

революционного народничества историки даже этого

относительно прогрессивного направления дать не могут.

Избегая классовой оценки, они не способны определить

объективный смысл того пути развития страны, за ко¬

торый боролись русские революционеры. Признание

прогрессивности революционного движения не наполня¬

ется, таким образом, конкретным историческим содер¬

жанием.
Борьба революционного народничества действитель¬

но носила прогрессивный характер, являясь одним из су¬

щественных факторов общественного развития России в

пореформенную эпоху. Отстаивая интересы широких
160

крестьянских масс, революционные народники стреми¬

лись к наиболее свободному в тех условиях развитию

страны. Влияние борьбы революционеров всегда опреде¬

лялось тем, что они стояли во главе прогрессивных эле¬

ментов общества, добиваясь наиболее последовательного

решения назревших социальных проблем. Решительное

наступление против сил, тормозивших общественный

прогресс, выводило революционеров на передовые рубе¬

жи истории даже тогда, когда они не имели прочной

опоры в массах. Невелик был круг борцов «Народной

воли», наиболее крупной революционно-народнической

организации. Но именно благодаря их борьбе, «и только

благодаря ей, положение дел еще раз изменилось, пра¬

вительство еще раз вынуждено было пойти на уступ¬

ки...»27. Не либеральные ходатайства, а революционный

натиск выбивал почву из-под ног реакционеров. «...Ре¬

волюционеры,— указывал В. И. Ленин, — играли ве¬

личайшую историческую роль в общественной борьбе и

во всех социальных кризисах даже тогда, когда эти кри¬

зисы непосредственно вели только к половинчатым ре¬

формам. Революционеры — вожди тех общественных

сил, которые творят все преобразования; реформы — по¬

бочный продукт революционной борьбы»28.
Изучение содержания и классового смысла основных

концепций современной англо-американской историогра¬

фии по вопросу об исторической значимости движения

революционного народничества наглядно свидетельству¬

ет о том, что научное решение этой проблемы возможно

лишь при условии применения диалектико-материалисти-

-ческих методов познания и только с позиций принципа

историзма.
Вопрос о причинах поражения революционного на¬

родничества неразрывно связан с выяснением его роли

в жизни пореформенной России. Хотя деятельность рево¬

люционеров и отражала объективные потребности про¬

грессивного развития страны, но победить царизм им

не удалось. Трагедия русской революционной демокра¬

тии 60—70-х годов XIX в. была обусловлена прежде

всего отсутствием в стране революционного класса, по¬

литической незрелостью «низов» общества.
Объясняя кризис революционного народничества, сов¬

ременные буржуазные историки опираются на тезис об

общественной изоляции русских революционеров. Реаль¬

но существовавший разрыв между революционной интел¬
6—1574
161

лигенцией и народными массами возводится в абсолют.

Крестьяне, интеллигенция и бюрократия, утверждает,

например, Ф. Г росс, «составляли различные исторические

классы в России того времени», и эту мысль разделяет

подавляющее большинство буржуазных авторов. Причем,

с точки зрения Гросса, эти три «класса» суть предста¬

вители разных «исторических эпох» и уже поэтому прин¬

ципиально чужды друг другу29. Такое несоответствие

между интеллигенцией и крестьянством в свою очередь

признается первопричиной катастрофы революционного

движения 70-х годов. Расхождение между интеллигентс¬

ким мировоззрением и взглядами народных масс, под¬

черкивает Л. Кочэн, в эпоху революционного народни¬

чества «обнаружилось весьма драматически»30. Это же

мнение разделяют Дж. Кип, С. Хэркейв и целый ряд

других авторов.
Сохраняя единодушие в признании отчужденности

революционеров от народа, буржуазные историки порой

существенно расходятся при объяснении, почему кресть¬

янство не поняло «радикальной интеллигенции». Сто¬

ронники реакционно-консервативного направления стре¬

мятся убедить читателя, что народным массам совершен¬

но чужды какие-либо революционные устремления и,

следовательно, нет ничего удивительного в том, что

крестьяне не ответили на призывы народников. Револю¬

ционеры, заявляет Е. Алмединген, вели совершенно без¬

надежную борьбу, вызывая по отношению к себе со

стороны крестьян только «глубокое презрение»31. Здра¬

вый смысл русских крестьян, уверяет Р. Хингли, застав¬

лял их связывать и выдавать полиции как бакунистов,

так и лавристов32. О враждебном отношении народа к

революционной пропаганде говорят С. Пушкарев и

Л. Волин. «Научность» такого рода взглядов практиче¬

ски одного уровня с произведениями жандармского ге¬

нерала Н. Шебеко, ренегата Л. Тихомирова или веховца
С.	Булгакова, полных злобной клеветы на народные

массы.
Историки либерально-консервативного направления

тоже стремятся доказать, что основной причиной пора¬

жения революционного народничества была его несовме¬

стимость с конкретными интересами народных масс, од¬

нако при этом обычно они говорят о традиционной

невосприимчивости, а не о враждебности крестьянства

ко взглядам представителей высших сословий.
162

Подчеркивая несовместимость воззрений народников

и крестьян, буржуазные историки часто ссылаются на

якобы искусственное происхождение русской интелли¬

генции. В. Вусинич, в частности, пишет, что крестьяне

при встречах с революционерами испытывали чувства

удивления, страха, подозрения, а порой и прямой враж¬

ды. Причины этого он усматривает как в традиционной

неприязни мужика к городу и горожанам, так и в

«европейском» характере мировоззрения интеллиген¬

тов33. Недоверие народа ко всему идущему от просве¬

щенного дворянства, заявляет Я. Лаврин, было столь

велико, что идеалистов-народников сами крестьяне вы¬

давали администрации34. О духовной пропасти между

массой крестьянства и интеллигенцией как основной

причине неудачи народников совершить революцию го¬

ворят Б. Самнер, Д. Тредголд и др.
Несколько выделяется в этом отношении позиция

Ф. Помпера. Пассивность крестьян, по его мнению, объ¬

ясняется более сложными причинами. Крестьяне, пишет

Помпер, хорошо понимали силу правительства, и «даже

те из них, кто выражал симпатии целям народников, -не

были уверены, что их собственный народ достаточно

смел для того, чтобы подняться на большое восстание».

Многие крестьяне, продолжает автор, верили в царя,

некоторые из них стремились разбогатеть, «и народники

сами заметили, что в деревню уже проникали неравен¬

ство и эксплуатация, характерные для буржуазного об¬

щества»35. Автор правильно отмечает царистские иллю¬

зии крестьянства, его распыленность, начавшееся

социальное разложение деревни. Однако он не учитыва¬

ет растущего противоречия между интересами крестьян¬

ства и сохранением полукрепостнических латифундий,—

противоречия, питавшего в конечном счете народничес¬

кую революционность. В результате он не выходит за

рамки концепции, противопоставляющей «внеклассовую»

интеллигенцию массе российского крестьянства.
В отличие от явных реакционеров историки либераль¬

но-объективистского направления подчеркивают, что

крестьянство далеко не всегда отрицательно реагирова¬

ло на революционно-пропагандистскую деятельность.

Например, Ч. Мозер в исследовании о С. М. Кравчин-

ском отмечает, что этот революционер пользовался у

крестьян определенным успехом36. Объективно оценива¬

ет отношение крестьянства к народникам Ф. Вентури.
163

Последние, пишет он, «часто добивались того, что их

слушали, хотя и не были способны вызвать акты откры¬

того протеста»37. Вентури отмечает относительные успе¬

хи деятельности землевольческих поселений. Агитация

на почве прямых крестьянских интересов, считает он,

давала некоторым революционерам обнадеживающие

результаты. Но, отмечая причины неудачи народников

поднять крестьянство на социалистическую революцию,

Ф. Вентури ограничивается объективистским указанием

на «отсутствие какой-либо широкой кампании против

абсолютистского государства», в результате чего «ре¬

волюционеры были вынуждены нести только на своих

плечах бремя борьбы против самодержавия»38. Автор

по существу выражает сожаление по поводу отсутствия

в России сильной либеральной оппозиции царизму. Мне¬

ние Вентури разделяет Д. Майер, который считает, что

крестьян от народников отделяла глубокая пропасть, а

достаточно мощного либерального движения в стране

не было39. Устоять против полицейских репрессий в

в таких условиях революционерам, естественно, не уда¬

лось.
Социально-психологическая отчужденность крестьян¬

ства от интеллигенции и реакционный курс царизма

признаются, таким образом, решающими причинами кри¬

зиса революционного народничества.
Поражение революционного народничества было

обусловлено, конечно, не психологической несовместимо¬

стью революционной интеллигенции и крестьянства.

Факты отрицательного отношения крестьянства к рево¬

люционно-народнической пропаганде действительно име¬

ли место. Но утверждения о том, что крестьянство

всегда враждебно относилось к деятельности революци¬

онных народников, лишены оснований и полностью лежат

на совести буржуазных историков. В воспоминаниях

П. А. Кропоткина, А. И. Иванчина-Писарева, Н. А. Мо¬

розова, М. Ф. Фроленко и других участников «хождения

в народ» приведены многочисленные свидетельства со¬

чувственного отношения крестьян к народнической про¬

паганде. Г. В. Плеханов в годы острейшей борьбы с на¬

родничеством писал, что справедливость «требует

признания того, что их самоотверженная и негромкая...

деятельность все-таки не оставалась совершенно бес¬

плодной в смысле развития крестьянского сознания»40.
Даже Б. Б. Глинский, которого трудно заподозрить
164

в сочувствии революционерам, счел нужным заметить:

«Хватания пропагандистов самими мужиками и пред¬

ставление их по начальству — таких фактов, о которых

любили в свое время говорить некоторые органы печати,

на самом деле не было, или их было очень мало»41.
Решающие причины поражения «классического» на¬

родничества коренились в социально-экономическом раз¬

витии русского пореформенного крестьянства. Объектив¬

ной основой глубочайшего кризиса революционного на¬

родничества стал процесс капиталистической эволюции

сельского хозяйства, сопровождавшийся расслоением

крестьянства. «Деревня, — писал в 1894 г. В. И. Ле¬

нин, — давно уже совершенно раскололась. Вместе с

ней раскололся и старый русский крестьянский социа¬

лизм...»42 Отражением частнособственнической природы

мелкого производителя являлось то общественное соз¬

нание русского крестьянства, о которое разбились

иллюзии народников 70-х годов. Революционерам «на

практике пришлось убедиться в наивности представле¬

ния о коммунистических инстинктах мужика»43. Рево¬

люционной интеллигенции оказалась не по силам задача

поднять на сознательную борьбу разобщенное крестьян¬

ство России.
Социально-экономические причины привели к угаса¬

нию революционного народничества в конечном счете,

но они не действовали автоматически. Деятельность

революционеров-народников прошла логически последо¬

вательные этапы, и только после поражения «Народной

воли» полностью выяснилось, что «старое» народничест¬

во использовало практически все те средства борьбы,

которые были возможны в условиях отсутствия массово¬

го революционного движения. Интеллигентская револю¬

ционность разночинцев завершила полный цикл своего

развития, начиная с кружков самообразования, пройдя

через «хождение в народ» и кончая подготовкой терро¬

ристических актов и политического заговора. «...Револю¬

ционеры, — указывал В. И. Ленин, — исчерпали себя

1-ым марта...»44
С поражением «старого» народничества революцион¬

ное движение, как известно, не остановилось. Роль пе¬

редового борца с последних десятилетий XIX в. неудер¬

жимо переходит к пролетариату, идеологией которого

становится марксизм-ленинизм. В англо-американской

историографии проблема перехода роли передовой тео¬
165

рии освободительного движения от народничества к

марксизму не осталась незамеченной. И решается она

в соответствии с духом буржуазной партийности. С

точки зрения буржуазных историков, народничество и

марксизм только разнонаправленные системы взглядов

русской — «внеклассовой» — интеллигенции. Поэтому

причины вытеснения народничества марксизмом они

видят не в социально-экономических или классовых

сдвигах капитализирующейся России, а в перемене наст¬

роения, миросозерцания или тактики интеллигентов-ра-

дикалов. «Разочарование в народничестве, — уверяет

М. Флоринский, — привело некоторых русских радикалов

к марксизму» 4\ Распространение марксизма в среде

русской интеллигенции, «дополняет» его Дж. Биллинг-

тон, есть результат угасания оптимизма и веры в народ¬

нические идеалы46. Аналогичные взгляды высказывают

Ф. Бархурн, Р. Пайпс и многие другие авторы. Здесь

вновь приходится говорить об особом влиянии на них

идей Н. А. Бердяева. После краха планов революцион¬

ного народничества, писал этот философствующий ми¬

стик, интеллигенции потребовался новый революционный

миф. «И миф о народе был заменен мифом о пролета¬

риате»47.
Правда, некоторые исследователи пытаются развить

мысль о том, что к началу 1880-х годов революционное

народничество себя исчерпало. Э. Карр, например, от¬

мечает, что к этому времени выявилась полная беспер¬

спективность «хождения в народ», а терроризм был по¬

бежден апатией народа и политическими репрессиями.

Революционной интеллигенции потребовалась новая

идеология, а так как в это время развернулась индуст¬

риализация страны, такой идеологией стал марксизм48.
Современные буржуазные историки иногда отмечают,

что упадок народничества и подъем марксизма были со¬

пряжены с развитием новых факторов в жизни русско¬

го общества. Не вызывает удивления, пишет, например,

Ф. Бархурн, что «после поражения аграрного социали¬

стического движения 1870-х годов влиятельная часть

интеллигенции должна была увидеть в русском пролета¬

риате, как раз в то время появившемся на арене об¬

щественной жизни, крупную революционную силу»4Э.

Однако подобные наблюдения не свидетельствуют о

признании объективной закономерности кризиса рево¬

люционного народничества. Влияние «новых факторов»
166

и Э. Карр и Ф. Бархурн усматривают прежде всего в

том, что они якобы поставили интеллигенцию перед не¬

обходимостью выбора новых средств осуществления ре¬

волюции, привели к ее переориентации в пользу марк¬

сизма. Крестьянство, заявляет белоэмигрант Л. Ма¬

зур, выявило в глазах интеллигенции свою сомни¬

тельную революционную ценность. Естественно, что

ее взоры обратились на городской пролетариат50.

Эти же взгляды по существу разделяет и

Т. Лауэ. Трагедия народников, по его мнению,

состояла в том, что они не смогли найти на рус¬

ской почве достаточных ресурсов для противодействия

капиталистической модернизации России. Марксисты

же, считает он, такие ресурсы нашли. Вместо анализа

классового содержания и объективного социального

смысла различных направлений общественной мысли

автор рассматривает вопрос о том, насколько «устойчи¬

ва» та или иная доктрина в условиях пресловутой «ве¬

стернизации» России 51.
Известное хождение в англо-американской историо¬

графии имеет и крайне субъективистская интерпретация

проблемы кризиса революционного народничества, ког¬

да поражение движения объясняется результатом слу¬

чайного стечения обстоятельств. Этой позиции следует,

например, С. Бэйрон. Распространение марксизма в

России и спад революционного народничества, по его

мнению, являлись прежде всего следствием внешних

влияний и личной инициативы Г. В. Плеханова. Утверж¬

дение в среде революционной интеллигенции идеологии

марксизма в качестве серьезной альтернативы народни¬

честву, вторит ему Дж. Биллингтон, «есть почти пол¬

ностью плод усилий одного человека, Георгия Плехано¬

ва» 52. Только неудачное стечение обстоятельств, заявил

П. Уайлс, стало причиной поражения народничества 53.

Столь откровенный субъективизм порождается трактов¬

кой и народничества и марксизма как интеллигентских

доктрин, не имеющих под собой иного реального осно¬

вания. С таких «исследовательских» позиций исключает¬

ся всякая возможность получения объективных научных

выводов; история как наука исчезает.
Как видим, кризис революционного народничества

изображается в англо-американской историографии как

крушение одной из интеллигентских доктрин, вне связи

С социально-экономическими условиями развития Рос¬
167

сии. Преобладающим влиянием пользуются откровенно

субъективистские решения данной проблемы, искажаю¬

щие глубокую закономерность распространения марксиз¬

ма в качестве научной революционной теории.
Искажение исторического места

разночинского периода

освободительного движения

и некоторые вопросы

современной истории
В едином, с точки зрения буржуазных идеологов, пото¬

ке русской интеллигентской революционности буржуаз¬

ные историки отводят исключительное место эпохе 70-х

годов как времени формирования всех основных идей и

тактических установок, вошедших впоследствии в ар¬

сенал большевистской партии. «Материнской основой»

русского марксизма называет революционное народни¬

чество Р. Пайпс. Принципиальное единство народниче¬

ства и марксизма в России, утверждает он, было обус¬

ловлено однородностью породившей эти течения со¬

циальной среды, а также общей антисамодержавной

направленностью. Если на Западе, пишет Пайпс, марк¬

сизм возник на базе рабочего движения, то в России де¬

ло обстояло иначе. «Здесь явным врагом социализма

была не буржуазия, а самодержавие с его огромным

бюрократическим аппаратом, и определяющей органи¬

зационной основой (социалистических течений. — М. К )

здесь было не рабочее движение, незначительное

в стране с отсталой промышленностью, а интеллиген¬

ция»54. Пайпс, разумеется, видит, различие народни¬

чества и марксизма: если первое течение, пишет он, тес¬

но связывало свои теории с судьбами крестьянства, то

второе переносило центр своего внимания на городских

рабочих. Но он считает это различие непринципиальным.

По его мнению, народничество хотя и было тесно связа¬

но с крестьянством, но внутренне этим не ограничива¬

лось. Оно, пишет Пайпс, стремилось выступить от имени

«народа» вообще, а так как в 60-х и 70-х годах XIX в.

народ по преимуществу состоял из крестьян, то народ¬

ники ориентировались на крестьянство. «Но в народни¬

ческих взглядах не было ничего, что препятствовало бы

союзу (интеллигенции. — М. /С.) с промышленным про¬
168

летариатом; тем более что на ранних стадиях индуст¬

риализации рабочий класс состоял из крестьян, многие

из которых сохраняли свою связь с сельской общиной».

Поэтому, утверждает Пайпс, переориентация револю¬

ционной деятельности интеллигенции на среду промыш¬

ленных рабочих в принципе «не означала разрыва с на¬

родничеством». Интеллигентская суть русского револю¬

ционного движения, с его точки зрения, остается неиз¬

менной. «Именно с этой основы, народнической по свое¬

му характеру и тактическим средствам, — заявляет

он, — в России возникло революционное марксистское

движение и, как одно из его направлений, больше¬

визм» 55.
Извратив, таким образом, социальный смысл разных

этапов освободительного движения в России, буржуаз¬

ный исследователь получает теоретический «фундамент»

для конструирования произвольных аналогий. Утверж¬

дения, что большевики — это только «решительная груп¬

па заговорщиков», сумевшая воспользоваться потрясе¬

ниями правительства, что ленинизм — это только

вариация бакунизма и т. п.56, — логическое следствие

такого подхода. Субъективистские параллели становят¬

ся, таким образом, отправным моментом фальсификаций

всей последующей истории революционного движения в

России.
П. Аврич, опираясь на концепцию Н. А. Бердяева,

усматривавшего сущность русского революционного дви¬

жения в «мессианстве», утверждает, что значение рево¬

люционного народничества заключается в попытке осу¬

ществления сокровенной мечты русских интеллигентов

увидеть себя во главе всеобщего социального переуст*

ройства. Народническая доктрина в трактовке Аврича —

явление одного порядка со знаменитой формулой времен

Ивана Грозного «Москва — третий Рим», а заодно и с

идеалами III Интернационала 57. Эту абсурдную пози¬

цию разделяют Я. Кухаржевский, Р. Хейр и некоторые

другие авторы. Близок к ним и Г. Кон, усмотревший в

ленинизме наиболее яркие проявления якобы свойст¬

венного русскому революционному движению национа-

листически-негативного отношения к Западу58. Понятно,

что данные высказывания нацелены прежде всего на

искажение большевизма, но при этом злостной фаль¬

сификации подвергается и история революционного на¬

родничества. Вместо классовой под него подводится
169

националистическая основа, призванная возбудить у

читателя явно негативные чувства.
История свидетельствует, что русская революционная

интеллигенция никогда не относилась отрицательно к

Западу вообще. Ее ненависть вызывали господствовав¬

шие в жизни европейского общества эксплуатация чело¬

века человеком и порабощение личности. Зато с огром¬

ной симпатией русские революционеры относились к ев¬

ропейскому освободительному движению, к деятелям

I Интернационала, к Парижской коммуне, лично к

Марксу и Энгельсу!59
Излюбленным методом оценки исторического значе¬

ния революционного народничества в англо-американ-

ской историографии является его модернизация. Этот

метод органически вытекает из свойственного буржуаз¬

ным общественным наукам принципа презентизма, т. е.

отношения к прошлому исключительно исходя из инте¬

ресов современного положения. Во многих работах со¬

держится, в частности, попытка доказать, что в истории

народничества определяющее значение имело его разме¬

жевание на «демократическое» и «авторитарное», или

«якобинское», направления. Показательна в этом отно¬

шении «концепция» русского революционного движения,

предложенная Ф. Гроссом. Этот автор отрицает разли¬

чия в классовом содержании основных этапов освобо¬

дительной борьбы в России. Размежевание в лагере ре¬

волюционеров, по его мнению, являлось следствием

различного подхода к оценке власти как средства реа¬

лизации планов социального преобразования. В России,

утверждает Ф. Гросс, политическая теория развивалась

в поразительных крайностях: власть и применение силы

«расценивались либо как чрезвычайное благо, либо как

чрезвычайное зло». Поэтому русских революционеров

автор делит либо на «якобинцев», либо на «демократов».

Народников 70-х годов он относит к демократическому

крылу, ввиду того что они настаивали на необходимо¬

сти осуществления революции снизу. Объясняя эволю¬

цию революционного движения, Гросс прибегает к фи¬

гуральному сравнению с колебаниями маятника между

«демократизмом» и «якобинством». Когда, замечает он,

попытка народников потерпела неудачу, «маятник скло¬

нился в другую сторону», популярностью в среде рево¬

люционеров начала пользоваться тактика захвата влас¬

ти и осуществления революции «сверху»60. Причину
170

таких колебаний, с точки зрения Гросса, в постигавших

русскую интеллигенцию разочарованиях.
В угоду своей концепции Гросс не замечает внутрен¬

ней обусловленности и закономерности изживания апо¬

литизма в рамках революционного народничества,

искажает глубокий демократизм «Народной воли», без

всяких оснований приписывая ей стремление к узурпа¬

ции власти. Но делает он это мимоходом, ради отыска¬

ния аналогий в событиях 1917 г., когда к числу «демо¬

кратов» он относит деятелей Временного правительства,

а к «якобинцам» (прямым наследникам «Народной во¬

ли») — большевиков. «Ленин и другие коммунисты, —

клеветнически заявляет он, — теоретически соединили

нечаевский революционный маккиавелизм с ткачевски-

ми идеями захвата и консолидации власти»61.
Взгляды Ф. Гросса по существу разделяет И. Бер¬

лин. Вопрос о том, следует ли революционерам исполь¬

зовать насилие над инертными массами в целях осу¬

ществления своей программы, или им нужно ориентиро¬

ваться на осознанные самим народом желания, И. Бер¬

лин называет главным в народничестве 70-х годов.

К «антидемократическому» крылу он относит последо¬

вателей Ткачева и Нечаева и утверждает, что эти деяте¬

ли предвосхитили большевиков62. Аналогичной точки

зрения придерживается Г. Вудкок. Возникновение «На¬

родной воли», по его мнению, означало победу «автори¬

таризма» над «демократизмом» в народническом дви¬

жении 63.
Разделение революционного народничества на «яко¬

бинцев» и «демократов» характерно практически для

всех буржуазных и мелкобуржуазных теоретиков — от

бывших меньшевиков до открытых реакционеров. Их

объединяет стремление найти истоки «авторитаризма»,

приклеить этот ярлык большевикам и попытаться оправ¬

дать крах буржуазных партий в октябре 1917 г.
В этой связи острый интерес у многих английских и

американских авторов продолжает вызывать эпизод из

истории народничества, известный под именем нечаев-

щины. Созданное в 1869 г. С. Г. Нечаевым общество

«Народная расправа» часто рассматривается как одно из

наиболее характерных проявлений революционной ак¬

тивности русских народников. Е. Пицюр и У. Фишман,

например, берут на себя смелость утверждать, что в

истории революционного народничества имела место
171

прочная традиция маккпавслизма, догматизма и жесто¬

кости. Клеветническими выпадами в адрес русских ре¬

волюционеров полна монография М. Правдина, фор¬

мально посвященная деятельности С. Г. Нечаева, а на

деле извращающая картину всего революционного дви¬

жения в России. Примечательно, что мотивы, которыми

руководствуются в своей антисоветской клевете Прав-

дин, Пицюр, Берлин и другие современные реакционе¬

ры, практически не отличаются от замыслов царской

юстиции, организовавшей летом 1871 г. публичный про¬

цесс над «нечаевцами» в целях дискредитации револю¬

ционного движения. Гипертрофированное изображение

исторической роли С. Г. Нечаева и нечаевщины в исто¬

рии России — давний и излюбленный прием всех вра¬

гов революции.
Попытка «обнаружить» традицию маккиавелизма в

народничестве 70-х годов не имеет ничего общего с

действительными фактами. В революционной среде

тактика и лозунги С. Г. Нечаева вызвали резкое осуж¬

дение 64. После того как стало известно, что на воору¬

жении Нечаева были методы шантажа и обмана, подав¬

ляющее большинство народников избегало каких-либо

отношений с ним. А когда эмигрант М. П. Сажин пытал¬

ся установить с Нечаевым деловые контакты в Швейца¬

рии, то делал он это тайно. Если бы, пишет Сажин, ре¬

волюционеры об этом узнали, «то мой кредит был

бы сильно подорван»65. Как справедливо отметил

Б. П. Козьмин, против Нечаева выступил «весь цвет на¬

роднической интеллигенции того времени» 66. Использо¬

вание в революционной борьбе подлогов, шантажа и на¬

силия (т. е. того, что в истории народничества принято

называть «нечаевщиной») и русское освободительное

движение, подчеркивают Ю. Ф. Карякин и Е. Г. Пли-

мак, — «явления не только глубоко различного, но пря¬

мо противоположного порядка»67. В самой англо-аме¬

риканской историографии имеются работы, в которых

признается явная тенденциозность превращения

С. Г. Нечаева в одного из лидеров революционного на¬

родничества. Энергично возражает против характери¬

стики Нечаева как типичной фигуры в русском револю¬

ционном движении, в частности, Э. Карр 68.
Совершенно несостоятельны и попытки свести идей¬

ную жизнь революционного народничества к борьбе

«якобинцев» с «демократами». Прежде всего не выдер¬
172

живает критики противопоставление русского якобин¬

ства (или бланкизма) лагерю демократии. Известно,

например, что «традиции бланкизма, заговорщичества

страшно сильны у народовольцев...»69. А между тем

«Народная воля» — одна из боевых революционно-демо¬

кратических организаций, если, конечно, понимать под

словом «демократизм» решительную борьбу за жизнен¬

ные интересы трудящихся масс, а не уход революцио¬

неров от активной политической жизни в сторону «мир¬

ных» проповедей непротивления злу, что пытаются

утверждать буржуазные авторы. Кроме того, буржуаз¬

ные историки метафизически трактуют развитие рево¬

люционного народничества. Определяющее значение в

эволюции движения от «хождения в народ» к народо¬

вольчеству они приписывают психологическим факторам,

а не изменениям в политическом и социально-экономиче¬

ском положении России, накоплению опыта практиче¬

ской деятельности революционеров. Русское якобинство

было одним из направлений революционного народни¬

чества и, следовательно, одной из форм идеологии

крестьянского демократизма. Буржуазные фальсифика¬

торы проводят внеисторические параллели, полностью

выхолостив реальное содержание различных направле¬

ний народнической мысли. «Посредством жупела

«бланкизм», — писал В. И. Ленин, — буржуазия хочет

принизить, опорочить, оклеветать борьбу народа за

власть» 70.
Нужно особо отметить, что, определяя историческое

значение революционного народничества, буржуазные

идеологи активно спекулируют на некоторых ошибках

ряда советских историков, допущенных в 20—30-х го¬

дах, т. е. в период дискуссий, сопровождавших утверж¬

дение в отечественной историографии ленинской кон¬

цепции революционного движения в России. Характерен

в этом отношении А. Ярмолинский. Отстаивая тезис о

борьбе «якобинского» и «демократического» направле¬

ний в развитии революционного народничества, он

вместе с этим утверждает, что историки-большевики

еще в 20—30-х годах признавали генетическую связь

ленинизма с идеями «Молодой России», П. Н. Ткачева

или «Народной воли» 71. Аналогичные взгляды высказы¬

вает А. Уикс. При этом он договаривается до нелепых

утверждений, будто нынешние советские исследователи

в отличие от своих довоенных коллег совершенно игио-
173

рируют деятельность и взгляды П. Н. Ткачева, что

в каталогах Государственной библиотеки СССР

им. В. И. Ленина работы П. Н. Ткачева якобы вообще

не значатся72. Тем самым, считает А. Уикс, советские

ученые пытаются скрыть «первоисточник» ленинизма.

В комментариях столь явная ложь не нуждается.
Спекуляции на ошибках советских историков свиде¬

тельствуют о научной нечистоплотности историков типа

Ярмолинского или Уикса. В годы становления советской

исторической науки действительно имела место опреде¬

ленная модернизация прошлого нашего революционно¬

го движения. В работах М. Н. Покровского, Б. И. Горе-

ва, С. И. Мицкевича, А. Гамбарова — в разной степе¬

ни— допускались нарушения принципа историзма; идей¬

ные истоки большевизма порой усматривались там, где

их. быть не могло. Но во-первых, эти ошибки не имеют

ннчего общего с буржуазными фальсификациями, с до¬

мыслами об антидемократическом содержании и фина¬

ле русского революционного движения; а во-вторых, они

свидетельствовали лишь о росте отечественной историо¬

графии и были успешно преодолены советскими учены¬

ми по мере овладения марксистско-ленинской методоло¬

гией.
В работах советских исследователей дана глубокая

характеристика значения революционного народничест¬

ва как исторического предшественника большевизма 73.

Теория и практика «классического» народничества —

одна из важнейших ступеней в долгом и мучительном

поиске правильной революционной доктрины. Это был

этап приближения к действительно революционному

учению. Революционные народники в условиях порефор¬

менного развития сумели поставить ряд принципиальных

вопросов освободительного движения. Им, в частности,

принадлежит заслуга постановки вопросов о судьбах

капитализма в России, о недостаточности для действи¬

тельного освобождения народа только политических

преобразований, о связи революционных идей с настрое¬

ниями и помыслами масс. Вместе с тем в ходе практи¬

ческой деятельности революционных народников до

конца раскрылась несостоятельность крестьянского об¬

щинного социализма. Жизнь, общественно-историческая

практика требовали перехода к принципиально иному

революционному мировоззрению.
Научный подход к оценке общественных явлений
174

возможен лишь тогда, когда они рассматриваются исто¬

рически, в связи с другими, в связи с конкретным опы¬

том истории. В основе отношения ленинской партии к

своим предшественникам всегда лежал принцип исто¬

ризма. Поэтому, воспринимая и развивая лучшие сто¬

роны деятельности революционных народников, продол¬

жая традиции решительной борьбы против угнетения и

деспотизма, русские марксисты во главе с В. И. Лени¬

ным решительно порвали с социалистическими утопия¬

ми народников, с традициями бланкизма, с преувеличе¬

нием роли личности в истории, со всем тем идейным

багажом, в котором выражалась мелкобуржуазная при¬

рода народничества 74.
Стремление современных англо-американских исто¬

риков вывести большевизм из традиций революционно¬

го народничества является отрицанием историзма и ис¬

ходит из субъективистского, метафизического метода в

исторических исследованиях, продиктованных чаще все¬

го далекими от науки целями реакционной буржуазной

пропаганды.
Вообще следует особо отметить, что на состояние

англо-американского «народпнковедения» определяющее

влияние оказывает оценка идеологами буржуазии неко¬

торых важнейших проблем современности. В соответ¬

ствии с духом презентизма история революционного

народничества зачастую рассматривается сквозь призму

идей антикоммунизма и служит целям дискредитации

неугодных буржуазии социальных преобразований.
Историки открыто реакционного направления фаль¬

сификацию революционного движения охотно совме¬

щают с клеветой на советскую реальность. Е. Алмедин-

ген, С. Пушкарев, Р. Дэниэлс и др. сначала заявляют,

что среди русских революционеров, в том числе среди

народников, господствовали субъективизм и волюнта¬

ризм, насилие и отрицание всякой морали, а затем «об¬

наруживают» их воплощение в советском обществе75.

В сущности такие «исследователи» свои оценки револю¬

ционного народничества выводят как раз из ненависти

к советскому строю. Однако столь прямолинейная клеве¬

та не характерна для большинства современных работ.

Фальсификация исторических событий ведется более

изощренными, наукообразными методами.
Значительное распространение получила тенденция

противопоставления идеалам революционеров тех со¬
175

циальных преобразований, которые происходили в на¬

шей стране после победы Великого Октября. «Теорети¬

ческой» основой для таких изысканий служит так назы¬

ваемая концепция преемственности, согласно которой

СССР в принципе не отличается от царской России 76.

Цель, которую при этом преследуют буржуазные авто¬

ры, состоит в попытке доказать полное бессмыслие ре¬

волюционного движения. А. Ярмолинский, например,

прямо заявляет, что его прежде всего интересует вопрос,

насколько «советский феномен» противоречит «всему то¬

му, о чем мечтал и за что боролся радикализм XIX в.»77.

Не жалея красок для клеветы на Советское государст¬

во, автор стремится внушить мысль о «зловещих по¬

следствиях» революционной борьбы. И. Берлин, сделав

особый упор на желание народников создать в России

«разобщенную федеративную структуру, состоящую из

самоуправляющихся социалистических союзов», заяв¬

ляет, что идеи демократов противостоят советской дей¬

ствительности в той мере, в какой «плюралистическое

общество» отличается от «централизованного» или «за¬

крытого» с однопартийным правительством и пятилет-

иимн планами78. Его при этом не беспокоит, что с науч¬

ной точки зрения подобное сопоставление совершенно

абсурдно; ему важно представить большевизм как край¬

нее проявление «недемократической традиции» в рус¬

ском революционном движении. Показательно, что, под¬

нимая на щит слабые, реакционные стороны народни¬

чества, И. Берлин сетует на его мнимое принижение

советскими исследователями, восстает против выявления

марксистско-ленинской историографией консервативной

стороны социальных утопий народников и ошибочности

их программно-тактических положений 7Э.
Некоторые буржуазные историки доказывают потен¬

циальную оппозиционность всех народников социали¬

стическим преобразованиям в СССР путем приписыва¬

ния им отрицательного отношения к индустриализации

России. Так, А. Мендель ссылается на критику Н. К. Ми¬

хайловским экономической политики царских министров

М. А. Вышнеградского и С. Ю. Витте80; подобные «идеи»

высказаны в работах Б. Харта81, А. Гершенкрона,

Т. Лауэ. Все эти авторы игнорируют глубочайшее раз¬

личие между социалистической и капиталистической ин¬

дустриализацией, совершенно извращают смысл социа¬

листического преобразования сельского хозяйства. Кон-
176

цеиция «преемственности» в данном случае перепле¬

тается с теорией «модернизации» России. Смысл совер¬

шенно противоположных по своему социальному содер¬

жанию преобразований в царской России и СССР сво¬

дится к прохождению определенных стадий абстракт¬

ной «индустриализации». Как справедливо подчеркивает

Т. Д. Крупина, назначение этой теории — оказать такое

воздействие на развивающиеся страны, которое обеспе¬

чило бы движение этих стран по капиталистическому

пути 82.
Решая подобным образом вопрос об отношении ре¬

волюционного народничества к экономическому разви¬

тию страны, буржуазные историки заведомо искажают

его. Действительная картина была совсем иной. Народ¬

ники оценивали хозяйственное развитие страны с

позиций экономического романтизма, признавали капи¬

тализм упадком, регрессом. Это глубоко ошибочная,

реакционная черта их мировоззрения. Но попытки пред¬

ставить народников противниками промышленного про¬

гресса не выдерживают критики. Вопреки А. Менделю в

работах Н. К. Михайловского можно встретить много¬

численные высказывания в пользу развития культуры,

науки и индустриализации общественного производст¬

ва 83. Идеи русского демократа в данном отношении

вполне соответствовали воззрениям революционеров эпо¬

хи 70-х годов. Программа народовольцев, в частности,

заявляла, что с введением общественной организации

труда значительно расширятся возможности использо¬

вания машин и достижений науки 84. Намечая планы

будущего экономического развития, революционеры

высказывались за поддержание и устройство фабрично-

заводских, земледельческих и «вообще всяких промыш¬

ленных ассоциаций» 85. Экономические взгляды народни¬

ков, как подчеркивает польский исследователь А. Ба¬

лицкий, характеризуются «не столько оппозицией инду¬

стриализации как таковой, сколько поисками определен¬

ной некапиталистической модели индустриализации —

модели, которая учитывала бы интересы крестьянства и

специфические черты экономического положения России

как отсталой аграрной страны, сосуществующей с разви¬

тыми капиталистическими странами»86. Разумеется,

такие поиски в рамках народнических утопий не могли

увенчаться успехом. Россия стояла на пороге буржуаз-

но-демократической революции.
7—1574
177

Интерес буржуазной историографии к народниче¬

ской проблематике, как отмечалось выше, подогревает¬

ся тем, что русский крестьянский социализм явился од¬

ной из первых теорий некапиталистического развития

относительно отсталой страны. Буржуазные исследова¬

тели, несомненно, учитывают тот факт, что в современ¬

ных условиях все большее число стран, освободивших¬

ся от колониальной или полуколониальной зависимо¬

сти, избирает путь некапиталистического развития. Най¬

ти приемлемое объяснение природы национально-освобо¬

дительных революций — нелегкая задача идеологов со¬

временной буржуазии.
Утверждение, что революционное движение является

следствием отсталости общественного развития, — одно

из самых распространенных в буржуазной социологии.

Проблема революционности интеллигенции, пишет

X. Ситон-Уотсон, — это проблема слаборазвитого об¬

щества, «столь знакомая во всем мире. в середине*

XX столетия. Россия в данном отношении была одним

из первых примеров» 87. С точки зрения И. Берлина,

актуальность исследования русского народничества сей¬

час особенно велика потому, что некоторые страны

(Турция, Индия, ряд государств Среднего Востока, Ла¬

тинской Америки) вступили на путь относительно невы¬

соких темпов индустриализации и без «насильственной

и быстрой коллективизации». Такое развитие, по мнению

автора, весьма напоминает народнические идеи88. Не

социальное содержание, а отношение к темпам развития

и к коллективизации является в глазах И. Берлина од¬

ним из определяющих признаков народничества. Столь

расширительное, пронизанное антиисторизмом толкова¬

ние иародничества распространено в буржуазной исто¬

риографии весьма широко. Об этом свидетельствует и

издание сборника «Народничество. Его значение и на¬

циональные характеристики». Половина из помещенных

в нем статей посвящена, как пишут его редакторы, ана¬

лизу «историко-географических разновидностей» русско¬

го народничества, американского популизма, а также

«народничества» в Африке, Латинской Америке, Восточ¬

ной Европе 8Э.
Народничество, следовательно, окрашивается в цве¬

та универсальной некапиталистической теории, свойст¬

венной исключительно отсталым странам или не разви¬

тым в политическом отношении социальным слоям. Под¬
178

оплека такого подхода далеко не безобидна. П. Уорсли,

например, выступил с утверждением, что самое сущест¬

венное, отличительное в народничестве — это «проти¬

воречие между общественным положением мелких сель¬

ских производителей и подавляющей силой крупной

(обычно капиталистической) промышленности и торгов¬

ли» 90. Достаточно какой-либо партии или социальной

группе заявить о своей защите мелких собственников,

как Уорсли — и не только он — готов зачислить их в

разряд народнических (популистских) или близких к

народничеству. Причем для него не важно, какова цель

подобных деклараций — идет ли речь о действительной

защите классовых интересов крестьянства или о явной

демагогии. Вот почему на Лондонской конференции до¬

вольно явственно прозвучали голоса историков, «уви¬

девших» народничество в американском популизме кон¬

ца XIX в., маоизме и даже фашизме. Легко понять, чем

идеологи современной буржуазии пугают молодые не¬

зависимые государства, ориентирующиеся на построение

социалистического общества.
Несколько иначе, но столь же бездоказательно оце¬

нивает значение народничества П. Уайлс. Он полагает,

что к народничеству следует отнести любую теорию, за¬

ключающую в себе идеализацию народа и его коллек¬

тивистских традиций. Русское народничество, по его

мнению, не было в этом отношении первым, так как

появилось на исторической арене почти одновременно

с американским популизмом, позднее чартизма и

намного позже диггеров и левеллеров времен англий¬

ской революции XVII в.91 Автор полностью отвлекает¬

ся от конкретно-исторического содержания сопоставляе¬

мых явлений. Народничество в его понимании — это не

буржуазная и не социалистическая доктрина, но идеоло¬

гия какого-то особого, «третьего» пути с элементами

кооперации, артели и т. п.
Подобные аналогии совершенно непродуктивны в

научном отношении. Можно, конечно, заметить черты

сходства русского народничества с американским по¬

пулизмом, как, впрочем, и с рядом других общественно-

политических течений. Однако любые сопоставления

формальных признаков социальных явлений не могут

сами по себе привести к пониманию их сущности. Да¬

же хронологически близкие революционное народничест¬

во в России и американский популизм — явления прин¬
7*
179

ципиально разного содержания. Популисты в США вы¬

ражали прогрессивные устремления фермерства в исто¬

рических условиях, резко отличавшихся от условий Рос¬

сии после падения крепостного права. Характер, методы

и задачи борьбы американских популистов не имели

практически ничего общего с характером, методами

борьбы и целями революционного народничества. У аме¬

риканских популистов, пишет Л. И. Зубок, «не было

никакой революционной теории, и они не понимали

необходимости свержения капиталистической си¬

стемы» 92.
Научно несостоятельны и распространившиеся в бур¬

жуазной историографии попытки универсализации на¬

родничества как теории некапиталистического развития

относительно отсталых стран. Современная теория нека¬

питалистического развития молодых стран Азии, Афри¬

ки и Латинской Америки не может быть признана одно¬

значной с доктриной русского народничества. Конечно,

одной из крупных заслуг народников была постановка

ими вопроса о судьбах капитализма в России. Но реша¬

ли они этот вопрос неудовлетворительно. Социалисти¬

ческие мечтания народников, их вера в коммунистиче¬

ские инстинкты мужика, в общину как возможную

преграду капиталистическому развитию являлись как

раз той шелухой, под которой В. И. Ленин учил разли¬

чать подлинно ценное демократическое ядро народни¬

чества 93. Во всем русском народничестве, указывал

В. И. Ленин, на деле «нет ни грана социализма»94.

Исторический опыт лишь подтвердил утопичность народ¬

нических теорий.
Иное дело — вопрос о реальных перспективах для

развивающихся стран перейти к социализму, минуя ста¬

дию капиталистического развития. Теоретически такая

возможность была доказана не народниками, а класси¬

ками марксизма-ленинизма. Некапиталистический путь

развития с точки зрения научного коммунизма возможен

только при условии опоры на силы победившего социа¬

лизма 95. В современную эпоху возможность создания в

молодых государствах необходимых предпосылок пере¬

хода к социализму неизмеримо возросла. Капитализм

окончательно утратил ведущие позиции на мировой аре¬

не, а решающим фактором прогресса человечества стали

силы социализма. Успешному продвижению по пути не¬

капиталистического развития способствует также изуче¬
180

ние исторического опыта СССР, МНР и других стран

социализма, творческое применение теории научного

коммунизма 96. Не народнические утопии, а идеи марк-

сизма-ленинизма лежат в основе современной научной

теории некапиталистического развития.
Рецидивы утопически-социалистических воззрений,

близких к русскому крестьянскому социализму, могут,

конечно, иметь место и в современном мире. Но это не

дает оснований смешивать их с научным подходом к

проблеме некапиталистического развития97.
В английской и американской литературе можно

встретить суждения, прямо противоположные тем, ко¬

торые высказывают И. Берлин или П. Уорсли.

Дж. Кларксон, например, утверждает, что народниче¬

ство является формой социалистической мысли, прису¬

щей только России и «поэтому иногда именуемой рус¬

ским социализмом»98. Это, конечно, также неверно.

Определяющим в народничестве является не националь¬

ное, а классовое содержание. При наличии определенно¬

го комплекса объективных и субъективных условий

вполне возможно возникновение и в других странах

теорий, отражающих интересы крестьянства в форме,

близкой к народничеству. В 1912 г. Ленин писал,

что при оценке народнической утопии надо помнить

о том, что народничество возможно не только в Рос¬

сии, «а в целом ряде азиатских государств, переживаю¬

щих в XX веке буржуазные революции» ". Конкретный

пример нерусского народничества — идеи китайского

демократа Сунь Ят-сена. Его народничество, подчерки¬

вал В. И. Ленин, состоит в сочетании идеологии боево¬

го демократизма, «во-первых, с социалистическими меч¬

тами, с надеждой миновать путь капитализма для Ки¬

тая, предупредить капитализм, а во-вторых, с планом и

проповедью радикальной аграрной реформы» 10°. Но та¬

кие социалистические мечтания В. И. Ленин называет

реакционными, подчеркивает их утопичность. Объектив¬

ное содержание китайского народничества (и любого

другого) состояло в проведении «чисто-капиталистиче¬

ской», максимально капиталистической аграрной про¬

граммы. «Ирония истории, — указывает В. И. Ленин, —

состоит в том, что народничество во имя «борьбы с ка¬

питализмом» в земледелии проводит такую аграрную

программу, полное осуществление которой означало бы

наиболее быстрое развитие капитализма в земледе¬
}81

лии» 101. Действительно «некапиталистической» теорией

народничество никогда не являлось.
Исследование революционного народничества с по¬

зиций презентизма служит буржуазным идеологам как

для обоснования незыблемости основ капиталистическо¬

го строя, так и для извращения смысла социально-эконо¬

мических и политических преобразований в странах со¬

циализма, в развивающихся странах. Историческая роль

движения русских народников при таком подходе произ¬

вольно искажается.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Героическая борьба революционных на¬

родников оставила неизгладимый след в истории рус¬

ского освободительного движения. Развернувшееся под

флагом крестьянского утопического социализма движе¬

ние демократической интеллигенции стало важнейшим

фактором борьбы за прогрессивное, буржуазно-демокра¬

тическое преобразование пореформенной России. Рево¬

люционные народники развили небывалую прежде энер¬

гию, стремясь сломить реакционнейшую силу своего

времени — силу полуфеодального самодержавно-поли¬

цейского государства. «Несомненно, эти жертвы пали

не напрасно, несомненно, они способствовали — прямо

или косвенно — последующему революционному воспи¬

танию русского народа. Но своей непосредственной цели,

пробуждения народной революции, они не достигли и

не могли достигнуть» — в этих ленинских словах содер¬

жится исторический итог революционной борьбы той

эпохи, когда во главе движения стояли разночинцы.

Продолжение их демократической традиции, подчерки¬

вается в многотомной «Истории КПСС», на новой клас¬

совой основе, а вместе с тем преодоление их ошибок и

иллюзий приходятся на следующий период — период

возникновения, распространения и роста рабочего дви¬

жения *.
Руководимая В. И. Лениным партия российского про¬

летариата возглавила революционные выступления

трудящихся масс и добилась победоносного завершения

освободительной борьбы. Эта победа стала возможна

благодаря творческому развитию пролетарской идеоло¬

гии — марксизма-ленинизма, научной разработке страте¬

гии и тактики революционного движения. Но большеви¬

ки всегда учитывали и критически перерабатывали —

применительно к условиям империалистической Рос¬

сии — громадный опыт идейных исканий и практической

деятельности, накопленный борцами всех поколений, ре¬

волюционными народниками в том числе. Поэтому зако¬

номерен тот большой интерес, который вызывает «ста¬

рое» народничество со стороны исследователей русского

революционного прошлого.
183

Однако мотивы, задачи н методы изучения револю¬

ционного движения полностью зависят от классовой по¬

зиции исследователя.
Анализ современной английской и американской бур¬

жуазной историографии революционного народничества

свидетельствует о ее глубоком кризисе, классовой огра¬

ниченности, методологической несостоятельности и край¬

не низком исследовательском уровне. Подавляющее

большинство современных буржуазных авторов следуют

давно устаревшим идеалистическим концепциям, пере¬

шедшим в англо-американскую русистику от русской

контрреволюционной эмиграции.
Вслед за бывшими кадетами и меньшевиками англий¬

ские и американские авторы характеризуют революцион¬

но-демократическое движение пореформенной эпохи как

столкновение «радикальной» интеллигенции с самодер¬

жавным политическим строем России. При освещении

идейной жизни и истоков движения революционных на¬

родников современные буржуазные авторы усиленно

гальванизируют антидемократические, контрреволюцион¬

ные взгляды веховцев и их последователей.
Выделяя основные черты буржуазной историографии

истории русской революционной демократии в целом,

следует прежде всего отметить игнорирование борьбы

противостоящих классов, оценку политического курса

правящих кругов как якобы решающего фактора обще¬

ственной жизни, стремление сгладить противоречия

между последователями демократических и либеральных

взглядов, сведение духовной жизни общества к филиа¬

ции идей. Единство классовых позиций, теоретических и

методологических основ дореволюционных и современ¬

ных буржуазных исследований заставляет говорить о

застойном характере англо-американского «народнико-

ведения».
Вместе с тем современные буржуазные концепции

нельзя рассматривать как простое воспроизведение ста¬

рого идейно-теоретического багажа. Состояние англо-

американской историографии отражает задачи современ¬

ной идеологической борьбы. Большинство западных ис¬

ториков, подчеркивает А. Мендель, строит свои

концепции революционного народничества с учетом борь¬

бы против революционного движения, против больше¬

визма 2.
Тот факт, что на вооружении многих английских и
184

американских исследователей продолжает оставаться

явная фальсификация и клевета, свидетельствует о глу¬

бокой несостоятельности реакционной историографии, о

ее открытом разрыве с принципами объективного науч¬

ного исследования. Даже в явно тенденциозном сборнике

«Переписывание русской истории» отмечается неудовлет¬

ворительное состояние многих западных работ по исто¬

рии революционного народничества, вызванное тем, что

для их авторов дух антисоветизма стал своеобразной

аксиомой, необходимым атрибутом исследования3. Отме¬

чая политически тенденциозный характер буржуазной

науки, Ф. Энгельс подчеркивал, что «лучше всего опла¬

чивается то сочинение, в котором фальсификация исто¬

рии наиболее соответствует интересам буржуазии»4.

Рассмотренные выше работы красноречиво подтвержда¬

ют правоту этого указания.
Вместе с тем в условиях усиливающегося воздействия

марксистско-ленинской науки часть буржуазных истори¬

ков начинает понимать явную бесперспективность откро¬

венных фальсификаций. Под влиянием роста авторитета

мировой социалистической системы теряют свой вес явно

реакционные постулаты. Большинство современных анг-

ло-американских авторов уже не изображает революци¬

онных народников как экстремистов-недоучек или

маньяков, охваченных жаждой цареубийства и всеобще¬

го разрушения. Стремясь поднять эффективность своих

исследований, многие буржуазные авторы пытаются

«научно» обосновать случайный и незакономерный ха¬

рактер революционно-народнического движения. Нельзя

не отметить и наличие тенденции к более объективному

изучению революционного народничества, попытки вы¬

делить прогрессивное содержание освободительной борь¬

бы в пореформенной России, указать на связи револю¬

ционного народничества с положением крестьянства. Но

некоторые позитивные сдвиги пока не определяют обще¬

го состояния англо-американской буржуазной историо¬

графии, так как количество работ прогрессивных авто¬

ров все еще крайне незначительно и, более того, даже в

таких трудах очевидны серьезные методологические

ошибки, заметно снижающие их научный уровень.
Симптоматично, что в современной англо-американ-

ской историографии нет достаточно аргументированного

определения революционного народничества. Бесконеч¬

ные поиски соответствующего народничеству «идейного
8—1574
185

импульса» или психологического комплекса русских ин¬

теллигентов убедительно свидетельствуют о бесплодии

субъективно-идеалистической методологии буржуазной

науки. Разнобой в определении народничества порожда¬

ет свойственный буржуазной историографии произвол в

выборе предмета исследования и в периодизации рево¬

люционной борьбы в России. Оценка русского освоооди-

тельного движения только как течения оппозиционной

интеллигенции — необходимый атрибут всех современ¬

ных буржуазных концепций революционного народниче¬

ства. Это относится не только к трудам английских или

американских историков. Советские исследователи по¬

казали, что тезис об антинародном, искусственном или

«элитарном» происхождении русской революционной де¬

мократии распространен в работах французских, бель¬

гийских, западногерманских и других буржуазных ав¬

торов 5.
Исследование революционного народничества англо-

американские историки осуществляют в рамках ведущих

концепций буржуазного россиеведения — теории «рус¬

ской исключительности» и теории «несамостоятельности»

исторического развития России6. Возрождая и гипертро¬

фируя давние споры между славянофилами и западни¬

ками, современные буржуазные авторы сходятся в глав¬

ном — в отрицании закономерности революционного дви¬

жения. Но оценка революционной демократии 60—70-х

годов как частного, свойственного только России (или

«отсталым» странам) явления совсем не исключает

стремления поставить историографию народничества на

службу классовым интересам современной буржуазии.

Вся история русской революции, заявляет Ф. Гросс, «мо¬

жет помочь нам понять будущее политическое развитие

и дать руководство для наших действий»7. Подчеркнем

еще раз: предотвратить возможность революционных

потрясений, доказать их несоответствие потребностям

«разумного» (т. е. буржуазного) прогресса — важнейшая

задача современных идеологов буржуазии.
В заключение следует отметить, что в данной работе

автор не стремился дать исчерпывающий критический

анализ современной англо-американской историографии

народничества. За пределами исследования остались та¬

кие существенные вопросы, как освещение буржуазными

учеными борьбы революционных народников в 60-х го¬

дах XIX в., взглядов и деятельности отдельных идеоло¬
186

гов революционного народничества и некоторые другие,

которые могут и должны стать предметом специального

изучения. Проделанная автором работа еще раз убежда¬

ет, что лучшим опровержением буржуазных фальсифика¬

ций является глубокое и всестороннее изучение револю¬

ционного народничества с позиций марксизма-ленинизма.

Диалектико-материалистический анализ идеологии и

практики движения революционных народников, успеш¬

но осуществляемый советскими учеными, является важ¬

ной преградой произвольным и субъективным построе¬

ниям, способствует тому, чтобы решение сложной про¬

блематики данной темы велось в действительно научном

русле.
Необходимы вместе с тем дальнейшие усилия по ра¬

зоблачению несостоятельности буржуазных историогра¬

фических концепций с позиций исторического материа¬

лизма. «КПСС исходила и исходит из того, — отмечает

Л. И. Брежнев, — что классовая борьба двух систем —

капиталистической и социалистической — в сфере эконо¬

мики, политики и, разумеется, идеологии будет продол¬

жаться. Иначе и быть не может, ибо мировоззрение и

классовые цели социализма и капитализма противопо¬

ложны и непримиримы»8.
8*
187

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
ВВЕДЕНИЕ

(с. 3—12)
1	Брежнев JI. И. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 3. М.,
1973,	с. 296.
2	Baron S. Plekhanov: The Father of Russian Marxism. Stanford,
1963,	p. VII.
3	Malia M. Aleksander Herzen and the Birth of Russian Socialism.

Cambridge (Mass.), 1961, p. 1.
4	Цит. по: История СССР, 1964, № 5, с. 192.
5	Pipes R. Russian Marxism and Its Populist Background. — The

Russian Review, 1960, vol. 19, N 4, p. 319. Слово «народничество»

переводится большинством английских и американских историков

термином “populism” (популизм). Некоторые авторы, впрочем, сом¬

неваясь в достаточной точности такого перевода, предпочитают

прямой перенос слова в английский язык (“narodnichestvo”), что,

на наш взгляд, более правильно.
6	Sapir В. Unknown Chapters in the History of “Vpered”. — In¬

ternational Review of Social History. Assen, 1957, vol. 2, pt. 1, p. 52.
7	Berlin I. Russian Populism. — Encounter, 1960, vol. 15, N 1,

p. 27.
e Pipes R. Struve: Liberal on the Left. 1870—1905. Cambridge

(Mass.), 1970, p. 30.
9	Mazour A. Modern Russian Historiography. Princeton, 1958;

Shteppa K. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick,
1962.
10	Bachman J. Recent Soviet Historiography of Russian Revolu¬

tionary Populism. — The Slavic Review, 1970, vol. 29, №4, p. 610—612.
11	Итенберг Б. С. Некоторые вопросы изучения истории обще

ственного движения пореформенной России. — Советская историче¬

ская наука от XX к XXII съезду КПСС. История СССР. М., 1962,

с. 274.
12	Florinsky М. Russia: A History and an Interpretation, vol. II.

New York, 1953, p. 1073.
13	Joll J. Anarchists. London, 1964, p. 11; Frankel J. Party Genea¬

logy and the Soviet Historians (1920—1938). — The Slavic Review,
1966,	vol. 25, N 4, p. 565.
14	Riasanovsky N. A History of Russia. New York, 1969, p. 410.
15	Hingley R. Nihilists: Russian Radicals and Revolutionaries in

the Reign of Alexander II (1855—1881). New York, 1969, p. 102—103.
16	Кон И. С. Философский идеализм и кризис буржуазной исто¬

рической мысли. М., 1959; Ашин Г. А. Современная буржуазная со¬

циология. (Критический очерк идеалистических теорий о роли на¬

родных масс и личности в истории). М., 1965; Семенов Ю. Н. Об¬

щественный прогресс и социальная философия современной бур¬

жуазии. Критический очерк американских и английских теорий. М.,

1965; Нечкина М. В., Пашуто В. ТЧерняк Е. Б. Эволюция исто¬

рической мысли в середине XX века. — Вопроеы истории, 1965, №12;
188

Критика новейшей буржуазной историографии. Л., 1967; Чесно-

ков Г. Д. Современная буржуазная философия истории. Критиче

ский очерк. Горький, 1972.
17	Гольденберг А. Л. История России в кругу локальных «ци¬

вилизаций». (Концепция русской истории в трудах А. Тойнби).—

Критика новейшей буржуазной историографии. Л., 1967; Космин-

ский Е. А. Реакционная историография Арнольда Тойнби. — Против

фальсификации истории. М., 1959.
18	Черняк Е. Б. О некоторых приемах буржуазной фальсифика¬

ции истории. — Вопросы истории, 1962, № 2; его же. Историография

против истории. (Критика реакционной историографии эпохи кру¬

шения капитализма). М., 1962; его же. Маркс и новейшие направ¬

ления буржуазной историографии. — Маркс — историк. М., 1968.
19	Против современных фальсификаторов истории русской фи¬

лософии. М., 1960; Карякин Ю., Плимак Е. Мистер Кон исследует

«русский дух». М., 1961; Пашуто В. Т., Салов В. И., Хорошке-

вич A. J1. Против фальсификации истории нашей Родины. М., 1961;

Волк С. С., Дзенискевич А. Р. Лженаучные теории реакционной

буржуазной историографии истории СССР. — Вопросы истории,
1964,	№ 1; Плимак Е. Г. Маркс, Энгельс и Россия. Заметки о сов¬

ременной буржуазной историографии. — История СССР, 1966, № 4.
20	Покровский С. А. Фальсификация истории русской политиче¬

ской мысли в современной реакционной буржуазной литературе. М.,
1957.
21	Крупина Т. Д. Теория «модернизации» и некоторые пробле¬

мы развития России конца XIX — начала XX в. — История СССР,

1971, № 1.
22	Карякин Ю., Плимак Е. Нечаевщина и ее современные бур¬

жуазные «исследователи». — История СССР, 1960, № 6; Воло¬

дин А., Карякин Ю., Плимак Е. Чернышевский или Нечаев? О под¬

линной и мнимой революционности в освободительном движении

России 50—60-х годов XIX в. М., 1976.
23	Тарасевич J1. Е. Критика буржуазной фальсификации народ¬

ного характера Великой Октябрьской социалистической револю¬

ции. — Борьба большевистской партии за создание политической

армии социалистической революции. М., 1967.
24	Филатова Е. М. Русская революционная демократия и ее

буржуазные критики. (Против искажения экономических идей де¬

мократов). М., 1961.
25	Панкратова М. Г. Проблематика русской революции в аме¬

риканской русистике. — Историческая наука и некоторые проблемы

современности. М., 1969; Щетинина Г. И. Интеллигенция, революция,

самодержавие. (Освещение проблемы в американской буржуазной

историографии). — История СССР, 1970, № 6.
2в Зарубежная литература об Октябрьской революции. М., 1961;

Сахаров А. Н. Фальсификация истории русской социал-демокра¬

тии. — Вопросы истории КПСС, 1964, № 12; Казакевич Р. А., Сус¬

лова Ф. М. Мистер Пайпс фальсифицирует историю. Л., 1966; Чу-

барьян А. О. Буржуазная историография Октябрьской революции. —

Вопросы истории, 1969, № 1; Иоффе Г. 3. Февральская революция

1917 г. в англо-американской буржуазной историографии. М., 1970;

Корчагова М. Н. Англо-американская буржуазная историография о

роли крестьянства в революциях 1917 г. — История СССР, 1970,

№ 6; Против буржуазных фальсификаторов истории и политики

КПСС. М., 1970, и др. Краткий библиографический обзор такой ли¬
189

тературы см. в кн.: Марушкин Б. И. История и политика. Амери¬

канская буржуазная историография советского общества. М., 1969,

с. 10—13, 16.
27	Иоффе А. Е., Монин С. В. Некоторые вопросы французской

историографии Октябрьской революции. — Вопросы истории, 1960,

№ 1; Красин Ю. А. Ленин, революция, современность. М., 1967;

Салов В. И. Современная западногерманская буржуазная историо¬

графия. М., 1968; его же. Историзм и современная буржуазная исто¬

риография. М., 1977; Костин А. Ф. История образования РСДРП в

кривом зеркале французских фальсификаторов. — Против буржуаз¬

ных фальсификаторов истории и политики КПСС. М., 1970; Нау¬

мов Н. В. Великая Октябрьская социалистическая революция во

французской буржуазной историографии. М., 1975.
28	Игрицкий Ю. И. Мифы буржуазной историографии и реаль¬

ность истории. Современная американская и английская историо¬

графия Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1974
29	Марушкин Б. И., Иоффе Г. 3., Романовский И. В. Три рево¬

люции в России и буржуазная историография. М., 1977.
30	Шарапов Г. В. Критика антикоммунизма по аграрному воп¬

росу. М., 1966.
31	Ковальченко И. Д., Селунская Н. Б. Американские историки
о	русском крестьянстве XIX в. — История СССР, 1971, № 5.
32	Суслова Ф. М. Маркс, Энгельс, Ленин о народничестве и

интерпретация преемственности ленинизма в буржуазной историо¬

графии. — Критика буржуазных концепций истории и политики

КПСС. Л., 1974.
33	Григорьев A. JI. Спор о наследии. (О некоторых концепциях

русской литературы в современном буржуазном литературоведе¬

нии).— Русская литература, 1967, № 2; Панова В. С. Атеизм рус¬

ских революционных демократов и его извращения в буржуазной

литературе. — Против современных фальсификаторов истории рус¬

ской философии. М., 1960; Итенберг Б. С. Революционные народни¬

ки и вопросы религии. — Вопросы религии и атеизма, вып. XI. М.,
1963.
34	Сухотина J1. Г. Современная англо-американская буржуазная

историография об истоках революционного народничества. — Труды

Томского университета, т. 246. Томск, 1974.
35	Джангирян В. Г. Современная буржуазная англо-американ¬

ская историография М. А. Бакунина и бакунизма. — Труды Универ¬

ситета дружбы народов им. Патриса Лумумбы, т. 72, серия История,

вып. 5. Историография и источниковедение. М., 1974; его же. Сов¬

ременная буржуазная англо-американская историография М. А. Ба¬

кунина и бакунизма. Автореф. канд. дис. М., 1975; его же. Критика

англо-американской буржуазной историографии М. А. Бакунина и

бакунизма. М., 1978.
36	Маслин М. А. Освещение философии революционного народ¬

ничества в англо-американской периодике. — Актуальные проблемы

истории философии народов СССР. М., 1972; его же. О некоторых

тенденциях в освещении философии народничества в англо-амери¬

канской историографии. — Историко-философский сборник. М., 1972;

его же. Русское революционное народничество и современность.

(Критический анализ некоторых англо-американских концепций).—

Современная идеологическая борьба и молодежь. М., 1973; его же.

Критика буржуазных интерпретаций идеологии русского революци¬

онного народничества. М., 1977.
190

37	Антонов В. Ф. Революционное народничество. М., 1965, с. 88;

Итенберг Б. С. Движение революционного народничества. М., 196t\

с. 14—19; Волк С. С. Народная воля. М.— Л., 1966, с. 29—33; Фи¬

липпов Р. В. Из истории народнического движения на первом этапе

«хождения в народ» (1863—1874). Петрозаводск, 1967, с. 83; Бога¬

тов В. В. Философия П. Л. Лаврова. М., 1972, с. 16—22; Мали¬

нин В. А. Философия революционного народничества. М., 1972,

с. 9—11.
38	Таратута Е. А. Этель Лилиан Войнич. Судьба писателя и

судьба книги. М., 1964; ее же. С. М. Степняк-Кравчинский— рево¬

люционер и писатель. М., 1973; Иванова И. В. Русская революцион¬

ная эмиграция и развитие русско-английских общественных связей

в 80—90-е годы XIX века. — Ученые записки Курского пед. ин-та,

вып. 43, ч. 1. Курск, 1967; ее же. Из истории русско-английских об¬

щественных связей в 80—90-е годы XIX века. — Ученые записка

Курского пед. ин-та, т. 60. Курск, 1969; Григорьева Е. А. Револю¬

ционно-народническая эмиграция конца XIX века. Автореф. канд.

дис. М., 1970; Семенов В. Л. Связи С. М. Степняка-Кравчинского с

деятелями социалистического движения Англии. — Ученые записки

Пермского ун-та, № 313. Пермь, 1974.
39	КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и

пленумов ЦК, т. 9, изд. 8. М., 1972, с. 346.
ГЛАВА ПЕРВАЯ

(с. 13—50)
1	Сахаров А. М. О предмете историографических исследова¬

ний. — История СССР, 1974, № 3.
2	Цит. по: Таратута Е. А. Подпольная Россия. Судьба книги

С. М. Степняка-Кравчинского. М., 1967, с. 96.
3	Майский И. М. Путешествие в прошлое. Воспоминания о рус¬

ской политической эмиграции в Лондоне. 1912—1917. М., 1960, с. 120.
4	Укажем, в частности, книгу Дж. Гопкинса, в которой русские

«нигилисты» изображались в гротескных тонах, как фанатики,

охваченные страстью всеобщего разрушения (Hopkins J. Nihilism or

the Terror Unmasked. London, 1881).
5	Революционное народничество 70-х годов XIX века. Сб. до¬

кументов и материалов в двух томах, т. 2. М.—Л., 1965, с. 344.
6	Там же, с. 345.
7	Майский И. М. Указ. соч., с. 121.
8	Таратута Е. А. С. М. Степняк-Кравчинский — революционер

и писатель. М., 1973, с. 308, 322.
9	Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции. М., 1968,

с. 403.
10	Московские ведомости, 16 августа 1885 г.
11	Kropotkin P. The Russian Revolutionary Party. — Fortnightly

Review, 1882, N 5.
12	Таратута E. А. Указ. соч., с. 331.
13	The Encyclopedia Britanica. Dictionary of Arts, Sciences and

General Literature, vol. XXII. Edinburgh, 1887, p. 217.
14	Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции, с. 191.
15	Free Russia, 1892, N 8.
16	Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции, с. 427.
17	Noble Е. The Russian Revolt. Its Causes, Conditions and Pro¬

spects. Boston, 1885, p. 230.
191

ia Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции, с. 71.
19	Кеппап J. Siberia and Exile System, vol. I—II. New York,

1891. В России книга была впервые напечатана в 1906 г. под назва¬

нием «Сибирь и ссылка».
20	Кеннан Дж. Сибирь и ссылка. СПб., 1906, с. 61—62.
21	Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 317—318.
22	Плеханов Г. В. Соч., т. XXIV, с. 84.
23	Подробно см. Колесниченко Д. А. Джордж Кеннан и царская

охранка. — Прометей, т. 7. М., 1967, с. 229.
24	Manning С. A History of Slavic Studies in the United States.

Milwaukee, 1957, p. 22.
25	Kimball A. The Harassment of Russian Revolutionaries Abroad.

The London Trial of Vladimir Burtsev in 1898. — Oxford Slavonic Pa¬

pers, 1973, vol. 6, p. 49—50, 53.
26	Johnson R. Zagranichnaia Agentura: The Tsarist Political Po¬

lice in Europe. — Police Forces in History. Ed. by G. Mosse. London,

1975.
27	Nihilism As It Is. London, 1894.
2a Об этом подробно см. Воронов В., Земсков В. Английская

пресса об «Андрее Кожухове».— Новый мир, 1956, № 6.
29	Майский И. М. Указ. соч., с. 270.
30	Перрис Д. Пионеры русской революции. СПб., 1906, с. 152, 5.
31	Wallace D. М. Russia, vol. II. London, 1905, p. 306. Первое

издание книги Уоллеса вышло в Лондоне в 1877 г.
32	Wallace D. М. Russia: On the Eve of War and Revolution. Ed.

by C. Black. New York, 1961, p. IX—X.
33	Hecker J. Russian Sociology. A Contribution to the History of

Sociological Thought and Theory. New York, 1915.
34	Morfill W. Russia. London, 1907, p. 310.
35	Baddley J. Russia in the “Eighties”. London, 1921, p: 108.
зв Об этом подробно см.: Краснов И. М. Отклики американской

общественности на победу Октября. — Вопросы истории КПСС, 1967,

№ 11; Березкин А. В. Октябрьская революция и США. 1917—1922.

М., 1967.
37	Рид Дж. Десять дней, которые потрясли мир. М., 1957, с. 12.
33	Pares В. Russia: Between Reform and Revolution. New York,

1962, p. 60.
39	Pares B. A History of Russia. London, 1949, p. 372.
40	Pares B. Russia: Between Reform and Revolution, p. IX—X.

Заметим, кстати, что в годы гражданской войны Пейрс состоял бри¬

танским эмиссаром в армии Колчака, а впоследствии за свои науч¬

ные труды был удостоен звания «сэр».
41	American Research on Russia. Ed. by Fischer. Bloomington,
1959,	p. 24.
43 Игрицкий Ю. И., Плимак E. Г. Питомник клеветников (Рус¬

ский исследовательский центр в Гарварде). — История СССР, 1961,

№ 5.
43	Karpovich М. Imperial Russia. 1801—1917. New York, 1932,

p. 49.
44	Karpovich M. A Forerunner of Lenin P. N. Tkachev. — The

Review of Politics, 1944, vol. 6, N 3.
45	The Russian Review, 1960, vol. 19, N 1, p. 63—64.
46	Pedler A. Going to the People. The Narodniki of the Seven¬

ties. — The Slavonic and East European Review, 1927, vol. 6, N 16.
192

47	Graham S. The Tsar of Freedom. The Life and Reign of Ale¬

xander II. New Haven, 1935, p. 100.
48	Carr E. The Romantic Exiles. London, 1933, p. 226.
49	Footman D. Red Prelude: The Life of the Russian Terrorist

Zhelyabov. London, 1944, p. 7.
50	Игрицкий Ю. И. Мифы буржуазной историографии и реаль¬

ность истории. Современная американская и английская историо¬

графия Великой Октябрьской социалистической революции. М.,

1974, с. 57.
51	Sumner В. A Short History of Russia. New York, 1943, p,

309—310.
52	Barghoorn F. The Russian Radicals of the 1860’s and the Prob¬

lem of the Industrial Proletariat. — The Slavonic and East European

Review, 1943, vol. 21, N 56.
53	Seton-Watson H. The Decline of Imperial Russia. London, 1952,

p. X.
54	Генри Э. Кто платит антикоммунистам. — Проблемы мира и

социализма, 1962, № 2.
55	Randall F. N. G. Chernyshevskij. New York, 1967, p. 154.
56	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia. New

York, 1970, p. 200.
57	Kucharzewsky J. The Origins of Modern Russia. New York,

1948, p. 103.
58	Lossky N. History of Russian Philosophy, New York, 1951,

p. 56.
59	Hare R. Portraits of Russian Personalities: Between Reform

and Revolution. London, 1959.
60	Таковы, в частности, работы Г. Кона, искавшего в «русском

духе» объяснения причин мощного размаха революционной борьбы

в России. — Карякин Ю., Плимак Е. Мистер Кон исследует «рус¬

ский дух». М., 1961.
61	Prawdin М. The Unmentionable Nechaev: A Key to Bolshevism.

London, 1961, p. 8.
62	Chamberlin W. The Jacobin Ancestry of Soviet Communism. —

The Russian Review, 1958, vol. 17, N 4; Kohn H. Basic History of

Modern Russia. Political, Cultural and Social Trends. Princeton, 1957,

p. 41; Hodges D. Bakunin Controversy with Marx. An Analysis of the

Tensions Within Modern Socialism. — American Journal of Economics

and Sociology, 1960, vol. 19, N 3.
63	Utechin 5. Who Taught Lenin?—The Twentieth Century,

1960, vol. 16, N 1001, p. 9.
64	Varlamov V. Bakunin and the Russian Jacobins and Blan-

quists as Evaluated by Soviet Historiography. — Rewriting Russian

History. Soviet Interpretations of Russia’s Past. New York, 1956,

p. 300.
65	Cole G. Socialist Thought. Marxism and Anarchism. 1850—

1890. London, 1957.
66	Mendel A. Mikhailovsky and His Criticism of Russian Mar¬

xism.— The American Slavic and East European Review, 1955, vol.

24, N 3, p. 345.
67	Florinsky M. Russia. A History and Interpretation, vol. 2.

New York, 1953, p. 1073.
68	Yarmolinsky A. Road to Revolution. A Century of Russian

Radicalism. London, 1957.
69	The Russian Review, 1960, vol. 19, N 1.
193

70	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford,

1958, p. IX—X. Рецензию Ш. М. Левина и С. С. Волка на книгу

Дж. Биллингтона см. в журнале «История СССР», 1959, № 4.
71	American Research on Russia. Ed. by H. Fischer. Blooming¬

ton, 1959, p. 33.
72	Мальков В. Jl. К вопросу о современном состоянии амери¬

канской буржуазной историографии. (Кризис методологических ос¬

нов и практика конкретных исследований). — Критика современ¬

ной буржуазной и реформистской историографии. М., 1974, с. 104..
73	Подробно см. Ротштейн А. Попытка оживления меньшевист¬

ских концепций. — История СССР, 1961, № 3.
74	Schlesinger R. British Studies on the History of the Soviet

Union. — Science and Society, 1961, vol. 25, N 1, p. 3.
75	Carr E. Michael Bakunin. New York, 1961.
76	Lampert E. Studies in Rebellion. London, 1957; Meijer J.

Knowledge and Revolution. The Russian Colonv in Zurich (1870—

1873). Assen, 1955.
77	Blum J. Lord and Peasant in Russia from the Nineth to the

Nineteenth Century. Princeton, 1961, p. 4—5.
78	Venturi F. Roots of Revolution. New York, 1960; Gerschenk-

ron A. Franco Venturi on Russian Populism. — The American Histo¬

rical Review, 1973, vol. 78, N 4, p. 971.
79	См. рецензию С. А. Покровского на книгу Ф. Вентури. — Воп¬

росы истории, 1955, № 8.
80	The Transformation of Russian Society. Aspects of Social

Change Since 1861. Ed. by C. Black. Cambridge (Mass.), 1960.
81	Imperial Russia After 1861. Peaceful Modernization or Re¬

volution? Ed. by A. Adams. Boston, 1965.
82	The Peasant in Nineteenth Century - Russia. Ed. by E. Vu-

cinich. Stanford, 1968.
83	Материалы дискуссии были опубликованы в сборнике ста¬

тей и в обзоре работы конференции (Populism. Its Meanings and

National Characteristics. Ed. by G. Ionescu and E. Gellner. London,

1969; To Define Populism. — Government and Opposition, 1968,

vol. 3, N 2). Содержательный анализ этой литературы дан в ре-

ценции В. Г. Хороса «Народничество вчера и сегодня» (Вопроси

философии, 1971, № 10).
84	Malia М. Aleksander Herzen and the Birth of Russian Socia¬

lism. Cambridge (Mass.), 1961, p. 421, 445.
85	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia, p. 6,
86	Brower D. Training the Nihilists. Education and Revolution

in Tsarist Russia. London, 1975, p. 33—34.
87	Russian Philosophy, vol. II—III. Chicago, 1969.
88	Wortman R. The Crisis of Russian Populism. London, 1967.
89	Vernadsky G. A History of Russia. New Haven, 1954, p. 228.
90	Cherniavsky M. Tsar and People. Studies in Russian Myths.

New Haven — London, 1961, p. 187.
91	Florinsky M. Op. cit., p. 1085.
92	Chirovsky N. An Introduction to Russian History. New York,

1967, p. 151.
93	Hingley R. Nihilists: Russian Radicals and Revolutionaries

in the Reign of Alexander II (1855—1881). New York, 1969; idem.

The Tsars. Russian Autocrats. 1533—1917. London, 1968, p. 277.
194

94	Пайпс Р. Русский консерватизм во второй половине XIX в.

(доклад на XIII Международном конгрессе исторических наук).

М., 1970, с. 4.
95	Szamueli Т. The Russian Tradition. London, 1974.
96	The Russian Review, 1976, vol. 35, N 3, p. 336.
97	Gross F. The Seizure of Political Power in a Century of Re¬

volutions. New York, 1958, p. 88—89.
98	Russian Philosophy, vol. II. Chicago, 1969, p. 6.
99	Seton-Watson H. The Russian Empire. 1801—1917. London,

1967.
100	Lampert E. Sons Against Fathers. Studies in Russian Radi¬

calism and Revolution. London, 1965, p. 44, 54, 91, 356.
101	Miller M. Kropotkin. Chicago — London, 1976, p. 81.
Ю2 Wortman R. Op. cit., p. 14.
103	Sapir B. Unknown Chapters in the History of “Vpered". —

International Review of Social History, vol. 2. Assen, 1957; «Впе¬

ред!» 1873—1877. Материалы из архива Валериана Николаевича

Смирнова. Открыл, снабдил примечаниями и очерком истории

«Вперед!» Борис Сапир, т. I—II. Dodrecht—Holland, 1970. Обстоя

тельный анализ публикаций Б. Сапира дан в статье В. Ф. Антоно¬

ва и И. С. Вахрушева «Новый источник по истории революцион¬

ного движения 70-х годов XIX века». — Историография и источ¬

никоведение. Труды Университета дружбы народов им. Патриса

Лумумбы, т. 72, вып. 5. М., 1974.
104	Лавров — годы эмиграции, т. 1—2. Dodrecht—Boston, 1974;

см. обстоятельную рецензию М. Г. Седова на это издание (Вопро¬

сы истории, 1977, № 7).
105	Kohn Н. The Mind of Modern Russia. New Jersey, 1957;

Raeff M. Russian Intellectual History. An Antology. New York, 1966;

Dmytryshin B. Imperial Russia. A Source Book. 1700—1917. New

York, 1958.
106	Gross F. Op. cit.
107	Seth R. The Russian Terrorists. The Study of the Narodniki.

London, 1966.
108	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia, p. 3.
ГЛАВА ВТОРАЯ

(с. 51—93)
1	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 94.
2	Walkin J. The Rise of Democracy in Pre-Revolutionary Russia.

London, 1963, p. 101.
3	Tompkins S. The Russian Intelligentsia: Makers of the Revolu¬

tionary State. Norman, 1957, p. VII.
4	Malia M. Aleksander Herzen and the Birth of Russian Socialism.

Cambridge (Mass.), 1961, p. 5.
5	Berdyaev N. The Origin of Russian Communism. Univ. of Mic¬

higan Press, 1960, p. 19.
6	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford, 1958,
p. 9.
7	Randall F. N. G. Chernyshevskij. New York, 1967, p. 27.
8	Pares B. Russia: Between Reform and Revolution. New York,
1962,	p. VIII.
195

9	Fischer G. The Intelligentsia and Russia. —The Transformation

of Russian Society. Aspects of Social Change since 1861. Ed. by

C. Black. Cambridge (Mass.), 1960, p. 253.
10	Billington J. The Icon and the Axe. An Interpretative History

of Russian Culture. New York, 1966, p. 388.
11	Bowman H. Intelligentsia in Nineteenth Century Russia. — The

Slavic and East European Journal, 1957, vol. 15, N 1, p. 6.
12	Gross F. The Seizure of Political Power in a Century of Re¬

volutions. New York, 1958, p. 95.
13	Billington J. The Icon and the Axe, p. 401.
14	Lampert E. Sons Against Fathers. Studies in Russian Radica¬

lism and Revolution. London, 1965, p. 86.
15	Puskin M. The Professions and the Intelligentsia in Nineteenth

Century Russia. — University of Birmingham Historical Journal, 1969,

vol. 12, N 1, p. 74.
16	The Russian Intelligentsia. Ed. by R. Pipes. Columbia Univ.

Press. New York, 1961, p. 9.
17	Karpovich M. Imperial Russia. 1801—1917. New York, 1932,

p. 42.
18	Walkin J. Op. cit., p. 105.
19	Frank V. The Russian Radical Tradition. Fathers and Sons. —

Soviet Survey, 1959, N 29, p. 97.
20	Dan Th. The Origins of Bolshevism. London, 1964, p. 24.
21	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia. New

York, 1970, p. 3, 6.
22	Daniels R. Russia. New Jersey, 1964, p. 60.
23	Haimson L. The Russian Marxists and the Origins of Bolshe¬

vism. Cambridge (Mass.), 1955, p. 4—5.
24	Pomper Ph. Op. cit., p. 9.
25	Fischer G. Russian Liberalism: From Gentry to Intelligentsia.

Cambridge (Mass.), 1958, p. 50.
26	Barghoorn F. Some Russian Images of the West. — The Trans¬

formation of Russian Society, p. 579.
27	Malta M. Op. cit. — The Russian Intelligentsia, p. 10.
28	Ibid., p. 9.
29	Овсянико-Куликовский Д. Н. История русской интеллиген¬

ции. — Собр. соч., т. 7. СПб., 1913, с. V; т. 8. СПб., 1913, с. 89.
30	Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мыс¬

ли. Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни

XIX в., т. I. СПб., 1911, с. 12.
31	Плеханов Г. В. Соч., т. XIV, с. 271.
32	Malia М. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism,
p. 5.
33	Pomper Ph. Op. cit., p. 1.
34	McConnel A. The Origin of the Russian Intelligentsia. — The

Slavic and East European Journal, 1964, vol. 8, N 1, p. 6.
35	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 19, с. 169.
36	Мейлах Б. Ленин и проблемы русской литературы. Л., 1970,

с. 295.
37	«Вехи». Сб. статей о русской интеллигенции. М., 1910, с. 1,
160.
38	Shapiro.L. The Vekhi Group and the Mystique of Revolution.- —

The Slavonic and East European Review, 1955, vol. 34, N 22, p. 61.
39	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 8, с. 309.
40	Амелин /7. П. Интеллигенция и социализм. Л., 1970, с. 41—42.
196

41	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 4, с. 209.
42	Чуковский К. И. Живой как жизнь. Разговор о русском язы¬

ке. М., 1969, с. 51.
43	Любимов Л. На чужбине. М., 1963, с. 43.
44	Цит. по: Любимов Л. Указ. соч., с. 44.
45	Витте С. Ю. Воспоминания в трех томах, т. 2. М., 1960, с. 328.
46	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 441—442.
47	Там же, с. 442.
48	См. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 14, с. 191.
49	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 389.
50	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 7, с. 343.
51	Воровский В. В. Сочинения, т. II. М., 1931, с. 14.
52	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 302—303.
53	Об этом подробно см.: Ерман Л. .К. Интеллигенция в пер¬

вой русской революции. М., 1966; Антонов В. С. К вопросу о со¬

циальном составе и численности революционеров 70-х годов. — Об¬

щественное движение в пореформенной России. М., 1965; Лейкина-

Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине

XIX века. М., 1971.
54	Almedingen Е. The Emperor Alexander II. London, 1967, p. 180.
55	Chirovsky N. An Introduction to Russian History. New York,

1967, p. 150.
56	Treadgold D. Lenin and His Rivals. The Struggle for Russia’s

Future. 1898—1906. New York, 1965, p. 5.
57	Stepun F. The Russian Intelligentsia and Bolshevism. — The

Russian Review, 1958, vol. 17, N 4, p. 269.
58	Сыркин Jl. Махаевщина. М. — Л., 1931, c. 25.
59	Каблиц И. И. (Юзов И). Интеллигенция и парод в общест¬

венной жизни России. СПб., 1886, с. 83.
60	Raeff М. Plans for Political Reform in Imperial Russia. 1730—

1905. New Jersey, 1966, p. 1.
61	Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. New York, 1960,

p. 166, 149.
62	Byrnes R. Russia and the West. The Views of Pobedonost-

sev.—-The Journal of Modern History, 1968, vol. 40, N 2, p. 237.
63	Seton-Watson H. The Russian Empire. 1801—1917. London,
1967,	p. 226.
64	Вехи, с. 81.
65	Об этом подробно см. Рубинштейн Н. Л. Русская историо¬

графия. М., 1941, с. 542.
66	Baron 5. Plekhanov: The Father of Russian Marxism. Stan¬

ford, 1963, p. 3—4.
67	McConnel A. Op. cit. — The Slavic and East European Journal,
1964,	vol. 8, N 1, p. 5—6.
68	Daniels R. Intellectuals and the Russian Revolution. — The

American Slavic and East European Review, 1961, vol. 20, N 2,

p. 270, 272.
69	Pipes R. The Historical Evolution of the Russian Intelligent¬

sia.—The Russian Intelligentsia, p. 48.
70	Brower D. The Problem of the Russian Intelligentsia. — The

Slavic Review, 1967, vol. 26, N 4, p. 642.
71	Keep J. The Rise of Social Democracy in Russia. Oxford, 1963,

p. 11.
72	Harcave S. Russia. A History. New York, 1956, p. 218.
197

73	Seton-Watson И. Nationalism and Communism. Essays, 1946—
1963.	London, 1964, p. 43.
74	Barghoorn F. Op. cit. — The Transformation of Russian Socie¬

ty, p. 578.
75	Masaryk T. The Spirit of Russia, vol. 1. London, 1953, p. 3.
76	Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspec¬

tive. London, 1967, p. 184.
77	Gerschenkron A. Franco Venturi on Russian Populism. -- The

American Historical Review, 1973, vol. 78, N 4, p. 972—974.
78	Yarmolinsky A. Road to Revolution. A Century of Russian Ra¬

dicalism. London, 1957, p. XL
Tompkins S. Op. cit., p. 99.
80	Предисловие И. Берлина к кн.: Raeff М. Russian Intellectual

History. New York, 1966, p. 8.
el Berlin J. Russian Populism. — Encounter, 1960, vol. 15, N 1,

p. 16.
82	Kohn H. The Mind of Modern Russia. New Jersey, 1957, p, 10.
83	[Чичерин Б. H\ Россия накануне двадцатого столетия. Бер¬

лин, 1900, с. 19.
84	То Define Populism. — Government and Opposition, 1968, vol. 3,

N 2, p. 141.
bj Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. 54.
86	Kohn И. The Mind of Modern Russia, p, 14.
87	Malia M. Op. cit. — The Russian Intelligentsia, p. 15.
85	Dan Th. The Origins of Bolshevism. London, 1964, p. 10.
8* Ibid., p. 16—17, 25, 26,
90	Karpovich M. Imperial Russia, p, 50.
91	Bowman И. Op. cit. — The Slavic and East European Journal,
1957,	vol. 15, N 1, p. 17.
91	Theen R. The Political Thought of P. N. Tkachev in the 1860’s.

From Reform to Revolution. — Canadien Slavic Studies, 1969, vol. 3,

N 2, p. 217,
yj Bowman H. Op. cit. — The Slavic and East European Journal,
1957,	vol. 15, N 1, p. 17,
u4 Walkin J. Op. cit., p. 6—7.
95	Chirovsky N. Op. cit., p, 149.
96	Miller M. Ideological Conflicts in Russian Populism. The Re¬

volutionary Manifestoes of the Chaikovsky Circle, 1869—1874. — The

Slavic Review, 1970, vol. 29, N 1, p. 20.
97	О всянико-Куликовский Д. Н. Собр. соч., т. 7, с. V.
98	Барриве JI. Общественное движение при Александре II. М.,

1911, с. 79; Вехи, с. 28.
99	Shapiro L. Rationalism and Nationalism in Russian Nineteenth

Century Political Thought. New Haven — London, 1967, p. 48.
100	Walsh W. Russia and the Soviet Union. A Modern History.

New York, 1958, p. 247.
101	Mosse W. Alexander II and the Modernization of Russia. New

York, 1962, p. 69, 106, 148, 150.
102	Wortman R. The Crisis of Russian Populism, p. 12.
103	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. 12.
104	Tompkins S. Op. cit., p. 233; Wallace D. M. Russia, vol. 2.

London, 1905, p. 109; Maynard J. Russia in Flux. Before October. New

York, 1962, p. 29.
105	Shapiro L. The Pre-Revolutionary Intelligentsia and the Le¬

gal Office. — The Russian Intelligentsia, p. 22.
198

106	Lampert E. Sons Against Fathers, p. 25.
107	Подробно об этом см. Алпатов М. А. Политические идеи

французской буржуазной историографии. М.—J1., 1949, с. 158.
108	Токвиль А. Старый порядок и революция. Пг., 1918, с. 3.
109	Seton-Watson Н. The Decline of Imperial Russia. London,
1952,	p. 48; Footman D. Red Prelude: The Life of the Russian Ter¬

rorist Zhelyabov. London, 1944, p. 15.
110	Mazour A. Russia. Tsarist and Communist. New York, 1962,

p. 279.
111	The New Cambridge Modern History, vol. 11. Cambridge,
1962,	p. 362.
112	Tompkins S. Op. cit., p. 99.
113	Chamberlin W. The Short Life of Russian Liberalism. — The

Russian Review, 1967, vol. 26, N 2, p. 144.
114	Kohn H. Basic History of Modern Russia. New York, 1957,

p. 18.
115	Mendel A. Op. cit. — Russia Under the Last Tsar. Ed. by

T. Stavrou. Minneapolis, 1969, p. 41.
116	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 9, с. 130.	;
1,7 Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции. М.,
1968,	с. 49, 112—113.
118	Крестьянское движение в России в 1857 — мае 1861 г. Сбор¬

ник документов. М., 1963, с. 329, 350—368, 418—438 и мн. др.
119	Революционное народничество 70-х годов XIX века. Сборник

документов и материалов в двух томах, т. II. М. — Л., 1965, с.

27—28.
120	Там же, с. 172.
121	Революционное народничество 70-х годов XIX века, т. 1.

М. —Л., 1964, с. 366.
122	Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 33, с. 147.
123	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 4, с. 186.
124	Дело, 1881, № 3.
125	Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 433.
128 См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 95.
127	Лавров П. Л. Народники-пропагандисты 1873—1878 гг.

М. —Л., 1925, с. 22.
128	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 140.
129	Дружинин Н. М. Конфликт между производительными си¬

лами и феодальными производственными отношениями накануне ре*

формы 1861 года. — Вопросы истории, 1954, № 7, с. 76.
130	Малаховский В. На два фронта. М., 1930, с. 46.
131	Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции, с. 292.
132	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 522.
133	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 542.
134	Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России. М.,

I960; Яцунский В. /С. Промышленный переворот в России. — Вопро¬

сы истории, 1952, № 12; Рындзюнский П. Г. Вопросы истории рус¬

ской промышленности в XIX в. — История СССР, 1972, № 5.
135	См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 261.
138	Лаверычев В. Я. Крупная буржуазия в пореформенной Рос¬

сии. 1861—1900. М„ 1974, с. 36.
137	Бовыкин В. И. Зарождение финансового капитала в России.

М., 1967 с. 74.
138	Лященко /7. И. История народного хозяйства СССР. Изд. 4,

т. 1. М., 1956, с. 573.
199

139	Подробнее об этом см. Дружинин Н. М. Особенности гене¬

зиса капитализма в России в сравнении со странами Западной Ев¬

ропы и США. — Новая и новейшая история, 1972, № 4, 5.
140	Шишко Л. К характеристике движения начала 70-х годов. —

Русское богатство, 1906, № 10, с. 55.
141	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 141.
142	Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., т. 1, с. 418.
143	Подробнее см. Пантин И. К. Социалистическая мысль в Рос¬

сии: развитие от утопии к науке. М., 1974, с. 81.
144	Писарев Д. И. Сочинения, т. 2. М., 1955, с. 35.
145	Лавров П. Л. Народники-пропагандисты, с. 96.
148 Цит. по: Таратута Е. А. Степняк-Кравчинский — революцио¬

нер и писатель. М., 1973, с. 132.
147	Шишко Л. Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чай-

ковцев. СПб., 1906, с. 9—10.
148	Старик. [Ковалик С. Ф.] Движение семидесятых годов по

Большому процессу (193). — Былое, 1906, № 10, с. 7.
149	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 2, с. 529.
150	Грамши А. Избранные произведения, т. 3. М., 1954, с. 460.
151	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 351.
152	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 13, с. 356.
153	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 399.
154	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 7, с. 62.
155	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 30—31.
156	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 4, с. 365.
157	Плеханов Г. В. Соч., т. II, с. 81—82.
158	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 7—8; т. 5, с. 335.
159	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 19, с. 169.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(с. 94—152)
1	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 21, с. 261.
2	Ленинский сборник, XIX, с. 237.
3	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 176.
4	Berlin I. Russian Populism. — Encounter, I960, vol. 15, N I,

p. 13.
5	Berdyaev N. The Origins of Russian Communism. Univ. of

Michigan Press, p. 58. Еще в 1915 г. Бердяев уверял: «Наше на¬

родничество — явление характерно русское, незнакомое Западной

Европе, есть явление безгосударственного духа» (Бердяев Н. Ду¬

ша России. М., 1915, с. 8).
6	Populism. Its Meanings and National Characteristics. London,
1969,	p. 167.
7	Utechin S. Russian Political Thought. London, 1963, p. 128.
8	См. об этом: Козьмин Б. П. Из истории революционной мыс¬

ли в России. М., 1961, с. 644.
9	Pipes R. Russian Marxism and Its Populist Background.—The

Russian Review, 1960, vol. 19, N 4, p. 318.
10	Pipes R. Struve. Liberal on the Left. 1870—1905. Cambridge

(Mass.), 1970, p. 30, 95.
11	Pipes R. Narodnichcstvo: A Semantic Inquiry.— The Slavic

Review, 1964, vol. 23, N 3, p. 457—458. Подробно критику концеп¬
200

ции Пайпса см. Казакевич Р. А., Суслова Ф. М. Мистер Пайпс

фальсифицирует историю. Л., 1966, с. 78.
12	Козьмин Б. П. Из истории революционной мысли в России,

с. 643.
13	Пыпин А. Н. Народничество. — Вестник Европы, 1884, № 2,

с. 702.
14	Революционная журналистика 70-х годов. Ростов-на-Дону,

[б. г.], с. 71.
15	Ткаченко П. С. Революционная народническая организация

«Земля и воля» (1876—1879 гг.). М., 1961, с. 193.
10	Каблиц И. И. (И. Юзов) Интеллигенция и народ в обще¬

ственной жизни России. СПб., 1886, с. 83, 100—101.
17	Wortman R. The Crisis of Russian Populism. London, 1967,

p. IX.
18	Ibid., p. IX—X, 10.
19	Radkey O. The Agrarian Foes of Bolshevism. New York,
1958,	p. 3.
20	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia. New

York, 1970, p. 101.
21	Von Laue Th. H. Why Lenin? Why Stalin? New York, 1964,

p. 87.
22	Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia. New York,
1960,	p. 166.
23	Kindersley R. The First Russian Revisionists. A Study of

Legal Marxism in Russia. Oxford, 1962, p. 6.
24	Тун А. История революционных движений в России. Пг.,

1920, с. 83; О всянико-Куликовский Д. Н. Психология русской ин¬

теллигенции.— Интеллигенция в России. СПб., 1910.
25	Михайловский Н. К. Сочинения, т. 2. СПб., 1896, с. 648.
2в См. Дейч Л. Г. Социалистическое движение начала 70-х

годов в России. (К полувековому юбилею). Ростов-на-Дону, 1925,

с. 50.
27	Козьмин Б. П. От «девятнадцатого февраля» к «первому

марта». М., 1933, с. 144.
28	Подробно см. Крамник В. В. К вопросу о психологическом

аспекте истории политических движений. — История и психология.

М., 1971, с. 218.
29	The Slavic Review, 1967, vol. 26, N 3, p. 484.
30	Riasanovsky N. A History of Russia. New York, 1969, p. 424,
31	To Define Populism. — Government and Opposition, 1968,

vol. 3, N 2, p. 179.
32	См.: Ленин В. И. Полн. осбр. соч., т. 1, с. 422; т. 22, с. 304.
33	То Define Populism, p. 139.
34	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 165.
35	Lampert Е. Sons Against Fathers. Studies in Russian Radi*

calism and Revolution. London,, 1965, p. 50—54.
36	Anderson T. Russian Political Thought. New York, 1967,

p. 271.
37	Meijer J. Knowledge and Revolution. The Russian Colony in

Zurich. Assen, 1955, p. 3.
38	Gross F. The Seizure of Political Power in a Century of

Revolutions. New York, 1958, p. 57.
39	Yarmolinsky A. Road to Revolution. A Century of Russian

Radicalism. London, 1957, p. 173.
40	Russian Philosophy, vol. II. Chicago, 1969, p. 111.
201

41	Venturi F. The Roots of Revolution. New York, 1960, p. 8.
42	Итенберг Б. С. Народничество. — Советская историческая

энциклопедия, т. 9. М., 1966, стб. 922.
43	Ленинский сборник, XIX, с. 237.
44	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 16, с. 213.
45	Berlin /. The Populist Moral Condemnation of Russia’s Po¬

litical and Social Systems. — Imperial Russia after 1861, Peaceful

Modernization or Revolution? Ed. by A. Adams. Boston, 1965, p. 6;

Barghoorn F. The Radicals of the 1860’s. — The Slavonic and East

European Review, 1943, vol. 21, March, p. 57—59.
48 Schwarz S. Populism and Early Russian Marxism on Ways

of Economic Development of Russia (the 1880’s and 1890’s). — Con¬

tinuity and Change in Russian and Soviet Thought. Cambridge

(Mass.). 1955, p. 43.
47	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 271.
48	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford,
1958,	p. 120.
49	Billington J. The Icon and the Axe. New York, 1966, p. 402.
50	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. 120, 186.
51	Berdyaev N. Op. cit., p. 9, 12, 48,
52	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia, p. 2.
53	Мережковский Д. С. Полн. собр. соч., т. XI. СПб., 1912,

с. 27—28.
54	Fedotov G. P. The Religious Sources of Russian Populism. —

The Russian Review, 1942, vol. 1, N 2, p. 27—30.
55	Sumner B. A. Short History of Russia. New York, 1943, p. 310.
50	Seton-Watson H. Nationalism and Communism. Essays. 1946—
1963.	London, 1964, p. 70.
57	Heier E. Tolstoj and Nihilism. — Canadien Slavic Papers,
1969,	vol. 11, N 4, p. 456.
58	Майский И. М. Путешествие в прошлое. Воспоминания о

русской политической эмиграции в Лондоне. 1912—1917. М., 1960,

с. 144.
59	Архив А. М. Горького, т. I. История русской литературы

М., 1939, с. 140—141.
80	Pomper Ph. Op. cit., p. 123; Billington J. Mikhailovsky and

Russian Populism. Oxford, 1958, p. 126; Cherniavsky M. Tsar and

People. Studies in Russian Myths. New Haven—London, 1961, p. 195.
81	Зеньковский В. История русской философии, т. I. Париж,

1948, с. 348—349.
ба Чарушин Н. А. О далеком прошлом. М., 1973, с. 65.
83	См., например, «Процесс 1-го марта 1881 года». СПб., 1906,

с. 116.
04	Таратута Е. А. С. М. Степняк-Кравчинский — революционер

и писатель. М., 1973, с. 47.
85 Цит. по: Sapir В. Unknown Chapters in the History of “Vpe-

red”. — International Review of Social History. Assen, 1957, vol. 2,

pt. 1, p. 64.
68 Булгаков С. Интеллигенция и религия. — Русская мысль,

1908, № 3, ч. 2% с. 74.
87	Майский И. М. Указ. соч., с. 242.
68	Об участии в этой организации Н. В. Чайковского см. Троиц¬

кий Н. А. Большое общество пропаганды. 1871 — 1874 гг. (так назы¬

ваемые «чайковцы»). Саратов, 1963; Филиппов Р. В. Идеология

Большого общества пропаганды (1869—1874). Петрозаводск, 1963.
202

09	Чайковский Николай Васильевич. Религиозные и обществен¬

ные искания. Париж, 1929, с. 279.
70	Лавров П. Л. Народники-пропагандисты 1873—1878 гг.

М.— Л., 1925, с. 276.
71	Левин Ш. М. Очерки по истории русской общественной мыс¬

ли. Вторая половина XIX — начало XX века. Л., 1974, с. 230.
72	The Slavonic and East European Review, 1958, vol. 37, N 88,

p. 296.
73	The Peasant in Nineteenth Century Russia. Ed. by E. Vucinich.

Stanford, 1968, p. XV.
74	Pipes R. Op. cit. — The Russian Review, 1960, vol. 19, N 4,

p. 319—320.
75	Rogers J. The Russian Populist’s Response to Darwin. — The

Slavic Review, 1963, vol. 22, N 3, p. 458.
76	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. 87.
77	Berlin L Op. cit. — Encounter, 1960, vol. 15, N 1, p. 15.
78	Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти томах, т. VIII, с. 138; т. XII,

с. 111.
79	Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., т. V, с. 362.
80	Бакунин М. А. Государственность и анархия. Прибавление

«А». Цюрих, 1873, с. 10.
81	См. Ленин В. И. Тетради по аграрному вопросу. 1900—1916.

М., 1969, с. 21.
83 См. Мейлах Б. Ленин и проблемы русской литературы. Л.,
1970,	с. 295.
83	О всянико-Куликовский Д. Н. Указ. соч. — Интеллигенция в

России, с. 211.
84	Kohn И. Basic History of Modern Russia, Political, Cultural

and Social Trends. Princeton, 1957, p. 18.
85	Пайпс P. Русский консерватизм во второй половине XIX ве¬

ка. Доклад на XIII Международном конгрессе исторических наук.

М., 1970, с. 4.
88	История Коммунистической партии Советского Союза, т. 1.

М., 1964, с. 22.
87	Малинин В. А., Сидоров М. И. Предшественники научного

социализма. М., 1963, с. 57.
88	История философии в СССР, т. 3. М., 1968, с. 247.
89	Laue Th. Fate of Capitalism in Russia. The Narodnik Versi¬

on. — The American Slavic and East European Review, 1954, vol. 13,

N 1, p. 11.
90	Berdyaev N. Op. cit., p. 7, 26; Shapiro L. Rationalism and Na¬

tionalism in Russian Nineteenth Century Political Thought. New Ha¬

ven—London, 1967, p. 68.
91	Lavrin J. Populists and Slavophiles. — The Russian Review,
1962,	vol. 21, N 4, p. 308—310.
92	Rogger H. National Consciousness in Eighteenth Century Rus¬

sia. Cambridge (Mass.), 1960, p. 172—173.
93	Maynard J. Russia in Flux. New York, 1962, p. 212; Lavrin J.

The Russian Review, 1962, vol. 21, N 4, p. 309; Riasanovsky N. Rus¬

sia and Teaching of Slavophiles. Harvard, 1962, p. 272; Taker R. The

Image of Dual Russia. — The Transformation of Russian Society,

p. 594; Pares B. Russia: Between and Revolution. New York, 1962,

p. 181; Karpovich M. Imperial Russia. 1801—1917. New York, 1932,

p. 32.
94	Речь идет о книге: Haxthausen A. Studien iiber die inneren
203

Zustande, des Volksleben und insbesondere die landslichen Einrichtun-

gen Russlands. Bd 1—3. Hanover — B., 1847—1852.
95	The Peasant in Nineteenth Century Russia, p. XV.
96	Billington J. The Icon and the Axe, p. 374.
97	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 422.
98	Об этом подробно см. Смирнова 3. В. Социальная философия

А. И. Герцена. М., 1973, с. 218.
99	См. об этом Дмитриев С. С. Подход должен быть конкретно¬

исторический.— Вопросы литературы, 1969, № 12.
100	Державин Н. Герцен и славянофилы. — Историк-марксист,

1939, № 1, с. 131.
101	Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти томах, т. XII, с. 114.
102	Дружинин Н. М. А. Гакстгаузен и русские революционеры-

демократы. — История СССР, 1967, № 3, с. /2, 80.
103	Starr F. August von Haxthausen and Russia. — The Slavonic

and East European Review, 1968, vol. 46, N 107, p. 242; Blum J.

Lord and Peasant in Russia from the Nineth to the Nineteenth Cen¬

tury, p. 509; Venturi F. Op. cit., p. 20, 22.
104	Kohn H. The Mind of Modern Russia. New Jersey, 1957,

p. 141; Billington J. The Icon and the Axe, p. 380—381.
105	Florinsky M. Russia. A Short History. New York, 1964, p. 334.
106	Pomper Ph. Peter Lavrov and the Russian Revolutionary Mo¬

vement. Chicago—London, 1972, p. 93.
107	Venturi F. Op. cit., p. 1—19.
108	Ibid., p. VII.
109	Подробно см. Итенберг Б. С. К вопросу о влиянии револю¬

ционеров эпохи падения крепостного права на народников первой

половины 70-х годов XIX в. — Исторические записки, т. 67. М., 1960.
110	Walicki A. The Controversy Over Capitalism. Studies in the

Sooial Philosophy of the Russian Populists. London, 1969, p. 21.
111	Ibid., p. 74.
112	Billington J. The Icon and the Axe, p. 385.
113	Cole G. Socialist Thought. Marxism and Anarchism. 1850—

1890. London, 1957, p. 47.
114	Heier E. Tolstoi and Nihilism. — Canadien Slavic Papers, 1969,

vol. 11, № 4, p. 454.
115	Tompkins S. The Russian Intelligentsia: Makers of the Revo¬

lutionary State. Norman, 1957, p. 54.
116	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia, p. 93,

102—103.
117	Karpovich M. Imperial Russia, p. 44.
118	Riasanovsky N. A History of Russia, p. 424.
119	Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966, с. 267.
120	Степняк-Кравчинский С. М. Сочинения, т. 1. М., 1958, с. 367.
121	Прибылева-Корба А. Я., Фигнер В. Н. Народоволец А. Д. Ми¬

хайлов. Л., 1925, с. 62.
122	Дебагорий-Мокриевич Вл. Воспоминания. СПб., 1906, с. 34.
123	Дейч J1. Социалистическое движение начала 70-х годов в

России, с. 19—20.
124	Никитенко А. В. Дневник в трех томах, т. 3. Л., 1956, с. 352.
125	Gross F. Op. cit., p. 83, 85; Harcave S. Russia. A History.

New York, 1956, p. 264.
126	Rogers J. Darwinism, Scientism and Nihilism. — The Russian

Review, 1960, vol. 19, N 1, p. 10.
127	Lampert E. Sons Against Fathers, p. 5, 54.
204

128	Подробно об этом см. Малинин В. А. Философия революци¬

онного народничества. М., 1972, с. 6.
129	Radkey О. The Agrarian Foes of Bolshevism. New York, 1958,
p. 4.
130	Yarmolinsky A. Op. cit., p. 97, 146, 155, 173.
131	По мнению Эллисона, Лавров дал народничеству формулу

прогресса, Михайловский обосновал социалистические возможности

общины, а Бакунин внес в движение призыв к революции (Elli¬

son Н. A History of Russia. New York, 1965, p. 204).
132	Florinsky M. Russia. A Short History. New York, 1964, p. 120.
133	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. VI.
134	Venturi F. Op. cit., p. 35.
135	Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socia¬

lism. Cambridge (Mass.), 1961, p. 415.
136	Kohn H. The Mind of Modern Russia, p. 156—157.
137	Utechin S. Op. cit., p. 117.
138	Puskarev S. The Emergence of Modern Russia. New York,
1963,	p. 92.
139	Hare R. Pioneers of Russian Social Thought. London — New

York — Toronto, 1951, p. 186.
140	Randall F. N. G. Chernyshevskij. New York, 1967, p. 93.
141	Haimson L. The Russian Marxists and the Origins of Bol¬

shevism. Cambridge (Mass.), 1955, p. 10—11.
*42 Utechin S. Op. cit., p. 128—129.
143	Kimball A. The Russian Past and Socialist Future in the

Thought of Petr Lavrov. — The Slavic Review, 1971, vol. 30, N 1,

p. 28.
144	Walker F. The Morality of Revolution in Peyotr Lavrovich

Lavrov.— The Slavonic and East European Review, 1962, vol. 40,

N 96, p. 196.
145	Anderson T. Op. cit., p. 252.
140	Pomper Ph. Peter Lavrov and the Russian Revolutionary Mo¬

vement. Chicago — London, 1972, p. XVI.
147	Антонов В. Ф. Философско-исторические взгляды П. Л. Лав¬

рова.—Ученые записки МОПИ, т. 221, вып. 12. М., 1968; Каза¬

ков А. П. Теория прогресса в русской социологии конца XIX в. Л.,

1969; Седов М. Г. П. Л. Лавров в революционном движении Рос¬

сии. — Вопросы истории, 1969, № 3; Богатов В. В. Философия Лав¬

рова. М., 1972.
148	Лавров П. Л. Народники-пропагандисты, с. 75.
149	Masaryk Т. The Spirit of Russia, vol. 1. London — New York,
1953,	p. 469—470.
150	Carr E. Michael Bakunin. New York, 1961, p. 181—188.
151	Hardy D. Consciousness and Spontaneity. The Peasant Re¬

volution seen by Tkachev, Lavrov and Bakunin. — Canadien Slavic

Studies, 1970, vol. 4, N 4, p. 719.
152	фроленко М. Ф. Собр. соч., т. I. М., 1932, с. 176.
153	Колпинский Н. Ю., Твардовская В. А. Бакунин в русском и

международном освободительном движении. — Вопросы истории,
1964,	Ко 10, с. 83.
154	Yarmolinsky A. Op. cit., р. 185.
155	Dan Th. The Origins of Bolshevism. London, 1964, p. 24,

109—110.
15в Революционное народничество 70-х годов XIX века, т. I. М.,
1964,	с. 115.
205

157	Итенберг Б. С. Движение революционного народничества.

М., 1966, с. 246.
158	Billington У. Mikhailovsky and Russian Populism, p. VI, 91.

Подобную позицию занимает Я. Лаврин (Lavrin J. Op. cit. — The

Russian Review, 1962, vol. 21, N 4, p. 310).
159	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 24, с. 336.
160	Засулич В. И. Сб. статей, т. 2. СПб., 1907, с. 443; Дейч Л. Г.

Социалистическое движение начала 70-х годов в России, с. 44;

Фигнер В. И. Полн. собр. соч., т. V. М., 1929, с. 484.
161	Михайловский Н. К. Полн. собр. соч., т. X. СПб., 1913, с. 65.

182 Baron S. Plekhanov: The Father of Russian Marxism. Stan¬

ford, 1963, p. 14; Weeks A. The First Bolshevik. A Political Biography

of Peter Tkachev. New York, 1968, p. 76—77.
103	Baron S. Op. cit., p. 83.
164	Подробно об этом см. Волк С. С. Народная воля. М. — Л.,

1966; Седов М. Г. Героический период революционного народниче¬

ства. М., 1966, и др.
165	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 173.
168 Волк С. С. Указ. соч., с. 240.
187 Theen R. Seizure of Political Power as the Prologue to Re¬

volution: The Political Ideas of P. N. Tkachev in the Early 1870’s.—

Canadien Slavic Studies, 1970, vol. 4, N 4, p. 697.
168	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia, p. 103.
169	Cole G. Op. cit., p. 56.
170	Anderson T. Op. cit., p. 252.
171	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 286.
172	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 304.
173	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 9, с. 179.
174	Carr Е. Studies in Revolution, p. 91.
175	Hecht D. Russian Radicals Look to America. 1825—1894.

Greenwood, 1968, p. 7—8.
170 Sapir B. Op. cit. — International Review of Social History. As-

sen, 1957, vol. 2, pt. 1, p. 58.
177	Maynard J. Op. cit., p. 226; Haimson L. The Parties and the

State: the Evolution of Political Attitudes. — The Transformation of

Russian Society. Aspects of Social Change Since 1861. Ed. by С. В1аск.

Cambridge (Mass.), 1960, p. 117.
178	Shapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New

York, 1960, p. 5.
179	Yarmolinsky A. Op. cit., p. 108.
180	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. 79—81.
181	Treadgold D. Lenin and His Rivals. The Struggle for Russia’s

Future. New York, 1955, p. 6.
182	Старик. [Ковалик С. Ф.] Движение семидесятых годов по

Большому процессу (193). — Былое, 1906, № 10, с. 11.
183	Дейч Л. Социалистическое движение начала 70-х годов в

России, с. 23—24.
184	Лавров Я. Л. Народники-пропагандисты, с. 224.
185	Итенберг Б. С. Движение революционного народничества,

с. 278.
180 Meijer J. Op. cit., p. 81.
187	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia, p. 125.
188	Florinsky M. Russia. A History and Interpretation, vol. II.

New York, 1953, p. 1077.
189	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism, p. 79.
206

190	Чарушин Н. А. О далеком прошлом. М., 1973, с. 133.
191	Шишка Л. Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чай-

ковцев. СПб., 1906, с. 30.
192	Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966, с. 288;

Синегуб С. С. Воспоминания чайковца. — Былое, 1906, № 8, с.

51—52.
193	Плеханов Г. В. Соч., т. III, с. 193.
194	Venturi F. Op. cit., p. 514.
195	Левин Ш. М. Кружок чайковцев и пропаганда среди рабо¬

чих в начале 1870-х годов. — Каторга и ссылка, 1929, № 12 (61), с. 8
198 Puskarev S. Op. cit., p. 183; Tompkins S. Op. cit., p. 129;

Shapiro L. The Communist Party of the Soviet Union, p. 7.
197	Anderson T. Op. cit., p. 263; Mazour A. Russia. Tsarist and

Communist. New York, 1962, p. 289.
198	Валк С. H. Г. Г. Романенко. — Каторга и ссылкаа 1928,

№ 11 (48), с. 40.
199	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 135; т. 5, с. 56.
200	Footman D. Red Prelude: The Life of the Russian Terrorist

Zhelybov. London, 1944, p. 168.
201	Ibid., p. 157.
202	Venturi F. Op. cit., p. 674.
203	Ibid., p. 704.
204	Pomper Ph. Op. cit., p. 147.
205	Gross F. Op. cit., p. 233.
206	Pomper Ph. Op. cit., p. 130.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(с. 153—182)
1	Ellison H. A History of Russia. New York, 1965, p. 207.
2	Shukman H. Lenin and the Russian Revolution. New York, 1967,

p. 14.
3	Tompkins S. The Russian Intelligentsia: Makers of the Revolu¬

tionary State. Norman, 1957, p. 207.
4	Heilbrouner H. Alexander II and the Reform Plan of Loris-

Melikov. — The Journal of Modern History, 1961, vol. 33, N 4, p. 384.
5	Graham J. Tsar of Freedom. The Life and Reign of Alexan¬

der II. New Haven, 1935, p. 100.
8 Puskarev S. The Emergence of Modern Russia. New York, 1963,

p. 128.
7	Almedingen E. The Emperor Alexander II. London, 1967, p. 186,
300.
8	Hingley R. Nihilists: Russian Radicals and Revolutionaries in

the Reign of Alexander II (1855—1881). New York, 1969, p. 15.
9	Mosse W. Alexander II and the Modernisation of Russia. New

York, 1962, p. 148. Критику этой концепции см.: Виленская Э. С.

Царь-«освободитель» и его западные биографы. — История СССР,
1966,	№ 1, с. 225.
10	Hingley R. Op. cit., p. 98.
11	Pomper Rh. The Russian Revolutionary Intelligentsia. New

York, 1970, p. 2.
12	Богучарский В. Активное народничество 70-х годов. М., 1912,

с. 199; Корнилов А. А. Общественное движение при Александре II
207

(1853—1881). М., 1909, с. 105; Барриве JI. Общественное движение

при Александре II. М., 1911, с. 26.
13	Karpovich М. Imperial Russia. 1801—1917. New York, 1932,

p. 47.
14	Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Per¬

spective. London, 1967, p. 184.
15	Pares B. Russia: Between Reform and Revolution. New York,

1962, p. 59.
1в [Чичерин Б. H.] Россия накануне XX столетия. Берлин, 1900,

с. 29.
17	The Russian Review, 1960, vol. 19, N 1, p. 63—64.
18	Hecht D. Russian Radicals Look to America. 1825—1894. Gre¬

enwood, 1968, p. 8—9.
19	The Slavonic and East European Review, 1974, vol. 52, N 126,

p. 115.
20	Gross F. The Seizure of Political Power in a Century of Re¬

volutions. New York, 1958, p. 89.
21	Walsh W. Russia and the Soviet Union. A Modern History.

New York, 1958, p. 239.
22	Treadgold D. Lenin and His Rivals: The Struggle for Russia’s

Future. 1898—1906. New York, 1965, p. 6.
23	Wallace D. M. Russia, vol. II. London, 1905, p. 306.
24	Blum J. Lord and Peasant in Russia. Princeton, 1961, p. 320.
25	Emmons T. The Russian Landed Centry and the Peasant Eman¬

cipation of 1861. London, 1968, p. 51.
26	Hults J. Revolutionists in London. Oxford, 1970, p. 33.
27	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 5, с. 39.
28	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 179.
29	Gross F. Op. cit., p. 94.
30	Kochan L. Making of Modern Russia. London, 1962, p. 181.
31	Almedingen E. Op. cit., p. 186.
32	Hingley R. Op. cit., p. 77.
33	The Peasant in Nineteenth Century Russia. Stanford, 1968,

p. XII—XIII.
34	Lavrin J. Populists and Slavophiles. — The Russian Review,

1962, vol. 21, N 4, p. 310.
35	Pomper Ph. The Russian Revolutionary Intelligentsia. New

York, 1970, p. 124.
36	Moser Ch. A Nihilist’s Career: S. M. Stepniak-Kravchinskij. —

The American Slavic and East European Review, 1961, vol. 20, N 1,

p. 56.
37	Venturi F. Roots of Revolution. New York, 1960, p. 505.
38	Ibid., p. 575—576, 612—613.
39	Meijer J. Knowledge and Revolution. The Russian Colony in

Zurich. Assen, 1955, p. 8.
4° Плеханов Г. В. Соч., т. XXIV, с. 151.
41	Глинский Б. Б. Революционный период русской истории

(1861—1881). СПб., 1913, с. 62.
42	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 272.
43	См. там же, с. 286.
44	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 5, с. 44.
45	Florinsky М. Russia. A Short History. New York, 1964, p. 335.
46	Billington J. Mikhailovsky and Russian Populism. Oxford,
1958,	p. 65.
208

47	Berdyaev N. The Origin of Russian Communism. Univ. of

Michigan Press, 1960, p. 107.
48	Carr E. Studies in Revolution. London, 1950, p. 91.
49	Barghoorn F. The Russian Radicals of the 1860’s and the Prob¬

lem of the Industrial Proletariat. — The Slavonic and East European

Review, 1943, vol. 21, N 56, p. 69.
50	Mazour A. Russia. Tsarist and Communist. New York, 1962,

p. 291.
51	Laue Th. The Fate of Capitalism in Russia. The Narodnik Ver¬

sion.—The American Slavic and East European Review, 1954, vol. 13,

N 1, p. 28.
52	Billington J. Op. cit., p. 162.
53	Populism. Its Meanings and National Characteristics. London,
1969,	p. 175.
54	Pipes R. Russian Marxism and Its Populist Background. — The

Russian Review, 1960, vol. 19, N 4, p. 317.
55	Ibid., p. 328—329, 335.
58 Riasanovsky N. A History of Russia. New York, 1969, p. 468;

Avrich P. The Russian Anarchists. Princeton, 1967, p. 3; Pipes R.

Social Democracy and the St. Petersburg Labour Movement (1885—

1897). Cambridge (Mass.), 1963, p. 7.
57	Avrich P. The Legacy of Bakunin. — The Russian Review,
1970,	vol. 29, N 2, p. 133.
58	См. Карякин Ю., Плимак E. Мистер Кон исследует «русский

дух». М., 1961, с. 49.
59	Подробнее см.: Козьмин Б. П. Русская секция I Интернацио¬

нала. М., 1957; Волк С. С. Карл Маркс и русские общественные

деятели. Л., 1969; Итенберг Б. С. Россия и Парижская коммуна.

М., 1971.
60	Gross F. The Seizure of Political Power in a Century of Re¬

volutions, p. 2, 33.
81	Ibid., p. 112, 117.
82	Berlin /. Russian Populism. — Encounter, 1960, vol. 15, N 1,

p. 5, 16.
83	Woodcock G. Anarchism. A History of Libertarian Ideas and

Movements. London, 1962, p. 388.
64	Засулич В. И. Воспоминания. М., 1931, с. 46; Чарушин Н. А.
О	далеком прошлом. М., 1973, с. 100—101.
85	Сажин М. П. (Арман Росс). Воспоминания. 1860—1880 гг.

М., 1925, с. 66.
66	Козьмин Б. П. С. Г. Нечаев и его противники в 1868—

1869 гг. — Революционное движение 1860-х годов. М., 1932, с. 216.
67	Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Нечаевщина и ее современные

буржуазные «исследователи». — История СССР, 1960, № 6, с. 176.
68	Carr Е. The Romantic Exiles. London, 1933, p. 290.
69	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 2, с. 459.
70	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 13, с. 76—77.
71	Уarmolinsky A. Road to Revoluton. A Century of Russian Ra¬

dicalism. London, 1957, p. 113, 169, 312—313.
72	Weeks A. The First Bolshevik. A Political Biography of Peter

Tkachev. New York, 1968, p. 185—186.
73	История Коммунистической партии Советского Союза, т. 1.

М., 1964; Костин А. Ф. От народничества к марксизму. М., 1967;

Пантин И. К. Социалистическая мысль России: развитие от утопии

к науке. М., 1973, и др.
209

74	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 135; т. 9, с. 130;

т. 16, с. 213, и др.
75	См., например, Daniels R. Lenin and the Russian Revolutio¬

nary Tradition.— Harvard Slavic Studies, 1957, vol. 4, p. 349.
70	Критику этой концепции см. Марушкин Б. И. История и по¬

литика. М., 1969.
77	Yarmolinsky A. Op. cit., p. XII.
78	См. предисловие И. Берлина к кн.: Venturi F. Roots of Re¬

volution, p. X, XXIV—XXV.
79	Ibid., p. XXVIII.
80	Mendel A. Mikhailovsky and His Criticism of Russian Mar¬

xism. — The American Slavic and East European Review, 1955, vol. 24,

N 3, p. 332.
81	Hurt B. Populists and Industrializes Again. — Canadien Sla¬

vic Papers, 1970, vol. 12, N 1, p. 78.
83 Крупина Т. Д. Теория «модернизации» и некоторые проблемы

развития России конца XIX — начала XX в. — История СССР, 1971,

№ 1, с. 201.
83	Подробнее см. Седов М. Г. К вопросу об общественно-поли¬

тических взглядах Н. К. Михайловского. — Общественное движение

в пореформенной России. М., 1965, с. 192.
84	Революционное народничество 70-х годов XIX века, т. II.

М.-Л., 1965, с. 185.
85	Твардовская В. А. Социалистическая мысль России на рубе¬

же 1870—1880 гг. М., 1969, с. 114; см. также: История русской эко¬

номической мысли, т. II, ч. 1. М., 1959.
86	Walicki A. The Controversy Over Capitalism. — Studies in the

Social Philosophy of the Russian Populists. London, 1969, p. 114.
87	Seton-Watson H. The Russian Empire. 1801—1917. London,
1967,	p. 226.
88	Venturi F. Op. cit., p. XXIX.
89	Populism. Its Meanings and National Characteristics, p. 1.
90	Ibid., p. 241.
91	Ibid., p. 172.
92	Зубок Л. И. Очерки истории США. М., 1956, с. 122.
aj См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 121.
94	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 21, с. 257—258.
95	Селезнев Л. И. Национально-освободительные революции сов¬

ременной эпохи. Л., 1972; Брутенц К. Н. Современные национально-

освободительные революции (некоторые вопросы теории). М., 1974;
«Ульяновский Р. А. Очерки национально-освободительной борьбы.

М., 1976.
90	Подробно об этом см.: Международное революционное дви¬

жение рабочего класса. М., 1966; Международное коммунистическое

движение. М., 1970; Лапина С. Н. В. И. Ленин о возможности пе¬

рехода отсталых стран к социализму, минуя капитализм. — Вопросы

истории КПСС, 1972, № 8 и др.
97	Ульяновский Р. А. Генезис и развитие марксистско-ленинской

концепции некапиталистического пути. — Новая и новейшая исто¬

рия, 1975, № 2.
98	Clarkson J. A History of Russia. New York, 1961, p. 320.
99	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 120.
100	См. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 21, с. 403.
101	Там же, с. 405.
210

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

(с. 183—187)
1	Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 30, с. 315; История Комму¬

нистической партии Советского Союза, т. 1. М., 1964, с. 69.
2	Mendel A. Op. cit. — The American Slavic and East European

Review, 1955, vol. 24, N 3, p. 331.
3	Rewriting Russian History. Soviet Interpretations of Russia’s

Past. Ed. by C. Black. New York, 1956, p. 324.
4	Архив Маркса и Энгельса, т. X. М., 1948, с. 104.
5	Салов В. И. Германская историография Великой Октябрьской

социалистической революции. М., 1960; Григорьев А. Л. Спор о нас¬

ледии. — Русская литература, 1967, № 2; Богатов В. В. Философия

П. Л. Лаврова. М., 1972, с. 18—20; Наумов Н. В. Великая Октябрь¬

ская социалистическая революция во французской буржуазной исто¬

риографии. М., 1975, и др.
■ Подробнее об этом см. Салов В. И. Историзм и современная

буржуазная историография. М., 1977.
7	Gross F. The Seizure of Political Power in a Century of Re¬

volutions. New York, 1958, p. XXII.
8	Брежнев Л. И. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 4. М.,
1974,	с. 81.

ОГЛАВЛЕНИЕ
ВВЕДЕНИЕ	...	...	3
Глава СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ АНГЛО-АМЕРИ-

первая КАНСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ РАЗНОЧИНСКО¬

ГО ПЕРИОДА ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИ¬

ЖЕНИЯ В РОССИИ	 13
Появление в Англии и США литературы о

революционных народниках .... 14

Современная англо-американская историо¬

графия народничества	32
Глава ИНТЕРПРЕТАЦИЯ БУРЖУАЗНОЙ ИСТОРИО-

в то рая ГРАФИЕИ СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ И ПРИ¬

ЧИН ДВИЖЕНИЯ РЕВОЛЮЦИОННОГО НА¬

РОДНИЧЕСТВА 	51
Антинаучные концепции происхождения ин¬

теллигенции в России	52
Трактовка причин революционности русских

интеллигентов пореформенной эпохи . . 64
Глава ИДЕОЛОГИЯ И ПРАКТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬ-

третья НОСТЬ РЕВОЛЮЦИОННЫХ НАРОДНИКОВ В
СВЕТЕ «СОВЕТОЛОГИЧЕСКИХ» КОНЦЕПЦИИ 94
Общая оценка идеологии революционного

народничества в англо-американской исто¬

риографии 	95
В поисках «фундамента» и теоретических

источников революционного народничества 108
Об	особенностях мировоззрения революци¬

онных народников 70-х—начала 80-х годов 124

Оценка буржуазной историографией роли

теоретиков в формировании идеологии ре¬

волюционного народничества . . . 131

Практическая деятельность революционного

народничества в освещении английских и

американских авторов	143
Глава ФАЛЬСИФИКАЦИЯ РОЛИ И МЕСТА РЕВО-

четвертая ЛЮЦИОННОГО НАРОДНИЧЕСТВА В РОС¬

СИЙСКОМ ОСВОБОДИТЕЛЬНОМ ДВИЖЕНИИ 153
Антинаучные версии о роли и причинах

упадка революционного народничества	154
Искажение исторического места разночин¬

ского периода освободительного движения и

некоторые вопросы современной истории . 168
ЗАКЛЮЧЕНИЕ		183
ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА	188

Карпачев М. Д.
26 Русские революционеры-разночинцы и буржуаз¬

ные фальсификаторы. — М.: Мысль, 1979. — 212 с.
90 к.
В книге критически анализируются основные концепции, сложив¬

шиеся в современной англо-американскей буржуазной историографии

разночинского периода освободительного движения в России.
На примере конкретных работ автор констатирует бесплодность ан¬

тинаучных поисков «истоков» большевизма, искусственных аналогий с

современными событиями, предпринимаемых буржуазной историогра¬

фией, и показывает ее глубокий кризис.
10604-074
	59-79	9
004(01)-79

ИБ No 674
Карпачев Михаил Дмитриевич

РУССКИЕ
РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ-РАЗНОЧИНЦЫ

И БУРЖУАЗНЫЕ ФАЛЬСИФИКАТОРЫ
Заведующий редакцией В. С. АНТОНОВ

Редактор Ю. В. МОЧАЛOBA

Младший редактор В. М. КУЗНЕЦОВА

Оформление художника Е. С. САФОНОВА

Художественный редактор И. А. ДУТОВ

Технический редактор О. А. БАРАБАНОВА

Корректор Т. М. ШПИЛЕНКО
Сдано в набор 10.10.78. Подписано в печать 16.02.79. А08324. Формат 84Х1087з2.
Бумага типограф. № 1. Литер, гарн. Высокая печать. Уел. печатных листов 11,34.
Учетно-издательских листов 12,38. Тираж 7000 экз. Заказ № 1574. Цена 90 к.
Издательство «Мысль>. 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Московская типография № 32 Союзполиграфпрома Государственного
комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
Москва, К-51, Цветной бульвар, д. 26.

НОВЫЕ КНИГИ
В 1979 г.
издательство «Мысль»

выпустит в свет:
Дьяков В. А. Революционное движение в России:

1800—1861 гг. 16 л.— В пер.: 1 р. 20 к.
Обобщающее исследование всего дворянского пе¬

риода освободительного движения в России предприни¬

мается впервые. В центре внимания автора, крупного

ученого, доктора исторических наук, революционные

организации, предшествующие декабристам, собственно

история декабристов, деятельность кружков и групп

30—50-х годов, их социальный состав, численность, про¬

граммы. Рассматриваются острые дискуссии в среде

революционеров о тактике борьбы, показывается, как

преобладающее влияние сторонников военного перево¬

рота сменялось просветительскими тенденциями, которые

в свою очередь постепенно преодолевались и соединя¬

лись с тактикой активного революционного действия.
Работа написана на основе огромного фактического

материала. Она представляет интерес не только для

специалистов, но и для более широкого круга читателей.
Троицкий Н. А. Царизм перед судом прогрес¬

сивной общественности: (1866—1895 гг.). 19 л. — В пер.:
1	р. 40 к.
Эта книга продолжает опубликованное исследова¬

ние автора «Безумство храбрых» (М., 1978 г.) о поли¬

тических процессах в царской России. В предлагаемой

работе рассматриваются процессы с 1882 г. (после

второй революционной ситуации) до конца XIX в. в

связи с общим ходом освободительного движения от

народничества к марксизму. Автор показывает, как в

условиях жесточайшей реакции 80—90-х гг. русские

революционеры превращали политические процессы из

орудия расправы в арену борьбы, обвиняя со скамьи

подсудимых тот строй, именем которого их судили. При

этом освещается вся совокупность карательных усилий

царизма («белый террор», сыск, провокация, реакцион¬

ные объединения вроде «Святой дружины» — провозвест¬

ницы «черных сотен» 1905 г.), их масштабность, изощ¬

ренность и тщетность.

По архивным источникам и публикациям (на рус¬

ском, английском, французском, немецком, польском и

других языках) обозреваются отклики на процессы

1866—1895 гг.: антицаристские выступления российской

и мировой общественности, международные кампании

солидарности с русскими революционерами, отражение

политических процессов в художественной литературе

и в искусстве.
Богатая документальным материалом, написанная

живо, эмоционально, книга представит интерес для ши¬

рокого читателя.

90 коп.