/
Автор: Бессмертный Ю.
Теги: всеобщая история всемирная история философия история историческая память альманах казус
ISBN: 5-94282-225-5
Год: 2003
Текст
CASUS
The individual and unique
in history
2003
Almanac founded
by Yuri Bessmertny
Edited by
Mikhail Boitsov
and Igor Danilevsky
Managing editor
Olga Togoeva
Moscow
0-(M
2 002
КАЗУС
Индивидуальное и уникальное
в истории
2003
Альманах основан
Юрием Бессмертным
Под редакцией
Михаила Бойцова
и Игоря Данилевского
От в етст ве н н ы й с е к ретар ь
Ольга Тогоева
Москва
О-Г-И
2003
УДК 94
ББК 63.3(0)
К14
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)
(проект № 02-01 -16061д)
В оформлении выпуска использована гравюра Джованни Баттисты
Пиранези Antiquus bivii viarum Appiae et Ardeatinae из цикла Le Antichita
Romane. За любезную помощь в ее репродуцировании редакция благодарит
Библиотеку им. герцога Августа (г. Вольфенбюттель).
Казус: Индивидуальное и уникальное в истории — 2003. Вып. 5 / Под ред.
К14 М.А. Бойцова и И.Н. Данилевского. — М: ОГИ, 2003. — 620 с.
ISBN 5-94282-225-5
В первом разделе альманаха речь пойдет о встречах исторических персона¬
жей — не только как об особом событии, но и как об одном из традиционных
приемов описания и восприятия прошлого. Героем второй рубрики станет до¬
носчик - весьма своеобразный исторический и психологический тип, часто не¬
заслуженно забываемый историками. Далее читателя ждет разговор о «жизни
после смерти»: о том, что происходит с бездыханным телом человека, с памятью
об этом человеке и с его образом, используемым в самых разных — и не всегда
благовидных - целях. Авторы альманаха размышляют также о том, как вымы
сел проникает в историческое сочинение, будь то текст, дошедший до нас из глу¬
бины веков, или труд современного историка. Завершает альманах теоретичес¬
кий раздел, в котором вновь поднимаются проблемы историописания, но на
этот раз они рассматриваются под новым и необычным углом зрения.
УДК 94
ББК 63.3(0)
ISBN 5-94282-225-5
© Коллектив авторов, 2003
© Российская академия наук. 2003
© ОГИ. 2003
Содержание
Contents
От редакции
8
From the Editorial Board
Исторические встречи
Historic Encounters
Михаил Бойцов
Mikhail Boitsov
Исторические встречи как
Historic encounters as cases of
казусы исторического сознания
17
historical consciousness
Майкл МакКормик
Michael McCormick
Карл Великий и Лев III:
Charlemagne and Leo III.
встреча в Падерборне в 799 г.
25
Meeting at Paderborn in 799
Владимир Райцес
Vladimir Raytses
«Свидание в Шиноне».
“Meeting at Chinon”.
Опыт реконструкции
42
Attempt of the reconstruction
Ольга Тогоева
Olga Togoeva
В плену у «исторической
Enchanted by “historical reality”
действительности»
60
Заботы доносчика
Informer's Troubles
Ирина Свенцицкая
Irina Sventsitskaia
Доносчик и философ
77
The informer and the philosopher
Михаил Кром
Mikhail Krom
Защита Я ганова, или
The defense of Yaganov or “Is he
«Тот ли добр, который что слышав,
good, who heard something but did
да не скажет?»
92
not inform of it?”
Евгений Анисимов
Evgeny Anisimov
По ту сторону Иоанновского
On this side of Ioannovsky bridge or
моста, или Страхи доносчика
111
Informer's fears
Елена Михина
Elena Mikhina
Недолгая жизнь Николая
The short life of Nikolay Sungurov
Сунгурова
126
Post mortem
Post mortem
Михаил Бойцов
Mikhail Boitsov
Живая власть мертвого тела
167
Live power of a dead body
Ольга Тогоева Olga Togoeva
Сказка о Синей Бороде, или The tale of the Bluebeard or
Две жизни Жиля де Ре 254 Two lives of Gilles de Rais
Ольга Дмитриева
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская
Olga Dmitrieva
Discrediting the saint:
Thomas Becket and the English
реформация 305 Reformation
Зерна вымысла
Grains of Fiction
Игорь Данилевский
А был ли казус? Некоторые
размышления об одной
перебранке, которой, вероятно,
Igor Danilevsky
Was there such a casus indeed?
Some thoughts of a quarrel that,
in all probability, never happened
никогда не было... 337 at all...
Александра Бинненкаде Alexandra Binnenkade
«Женщина злобная "The woman malicious
и опасная» 365 and dangerous”
Повороты судеб
Twist of Fates
Мэри Абрамсон
Жизнь и вымысел в «Памятных
Mary Abramson
Life and fiction in Bonaccorso
записках» Бонаккорсо Питти 397 Pitti's "Ricordi”
Ольга Кошелева Olga Kosheleva
Фёкла и Фемида 418 Thekla and Themis
Александр Чудинов
Обычные и необыкновенные
приключения французского
Alexander Tchoudinov
Usual and unusual adventures of a
French tutor in Russia in the 18th
гувернера в России XVI11 в. 441 century
Иная «Иная история»?..
Another “Other History”?..
Вокруг последних работ
Around Yury Bessmertny’s last
Ю.Л. Бессмертного 479 articles
Юрий Бессмертный
Индивид и понятие частной
жизни в средние века
Yury Bessmertny
The Individual and the notion of
private life in the Middle Ages
(в поисках нового подхода) 484 (in quest of a new approach)
Юрий Бессмертный
О понятиях «Другой», «Чужой»,
«Иной» в современной
Yury Bessmertny
On the notions of “Other”, "Alien".
"Different” in modern
социальной истории 492 social history
Дискуссия
Discussion
Ольга Бессмертная
Иная логика странного прошлого:
в ней ли казус? 497
Павел Уваров
Consommer avec moderation 513
Оксана Гавришина
Локализация исторического 518
Лорина Репина
Историческая прерывность
как антидот? 519
Александр Шевырев
Воспроизвести в самих себе?.. 522
Юлия Крылова
Насколько они другие? 523
Андрей Смирнов
Логические основания-
мера инакости? 525
Павел Габдрахманов
Странности мнимые и реальные 539
Ольга Кошелева
Понять
непонятное? 542
Евгений Савицкий
Эта странная русская
«микроистория»... 546
Михаил Бойцов
О логических основаниях у Атиллы
и о чем-то существенно Ином 569
Ольга Бессмертная
По-прежнему не подводя итогов... 576
Olga Bessmertny
A different logic of a strange past:
is it really the case?
Pavel Uvarov
Consommer avec moderation
Oksana Gavrishina
Concretisation of the Historical
Lorina Repina
Historical discretion
as an antidote?
Alexander Shevyrev
To reproduce in our own minds?..
Julia Krylova
Are they really different?
Andrey Smirnov
Could the logical grounds
be a measure of otherness?
Pa vel Gabdrakhmanov
Strangeness real and imagined
Olga Kosheleva
To comprehend the
incomprehensible?
Evgeny Savitsky
This strange Russian
,,micгohistoгy,,...
Mikhail В о it so v
On Atilla's logical grounds and
on something principally Different
Olga В essmertny
Not summing up, as usual...
Summaries 595 Summaries
Наши авторы 618 Our authors
От редакции
Разумеется, друзья «Казуса» уже заметили, что мы последнее время
экспериментируем с внешним видом альманаха — в поисках собствен¬
ного полиграфического лица. Если сейчас нам наконец удалось его
найти, то весьма кстати, ведь «Казусу» пришла пора отмечать свой
первый скромный «полуюбилей»: как-никак читатели получают вот
уже пятый его выпуск. Конечно, альманах с таким именем и такой
программой может позволить себе многое — и даже постоянно менять
свое оформление, подчеркивая тем самым «индивидуальность», «уни¬
кальность» и «казусность» содержания каждой очередной тетрадки.
Однако так далеко заходить мы пока что не предполагаем.
Зато мы стараемся всякий раз отыскивать новые стороны интере¬
сующих нас тем, круг которых, кстати говоря, с самого начала от¬
нюдь не ограничивался столь милой нам микроисторией итальян¬
ского, французского, американского или какого бы то ни было иного
образца. Говорим это для тех, кто видит в «Казусе» только «микро-
исторический» альманах и даже норой слегка его журит, когда та или
иная статья в нем оказывается «недостаточно» микроисторпчной.
Подлинный «исторический казус» не скрывается во тьме веков,
терпеливо дожидаясь, пока историк его там разыщет — с фонарем
Новейшей методологии в руках или же просто так, на ощупь. «Инди¬
видуальное» или «уникальное» не предуготовано нам заранее — оно
рождается впервые только в сознании историка. А раз так, то «уст¬
ройство» этого, довольно специфического, познающего сознания
занимает нас ничуть не меньше, чем объект его интереса в минув¬
шем. «Казусны» по большому счету всякая картина прошлого, вся¬
кий набор тех или иных (часто странных и даже гротескных, хоть
И столь привычных) образов, из которых она складывается —
и в каждой «культуре памяти» вообще, и в каждом индивидуальном
сознании в частности. Поэтому даже самая «макроисторическая»
концепция вполне может занимать авторов «Казуса» — в качестве
объекта их исследований. Ведь своим возникновением и построени¬
ем «синтетические» исторические полотна сплошь и рядом обязаны
весьма субъективным, а порой и просто случайным причинам. Раз¬
ве не заманчиво «вскрыть» какой-нибудь макроисторический нар¬
ратив и обнаружить, что своим появлением он обязан некоему нео¬
жиданному «казусу» породившего его исторического сознания? 9
Разумеется, мы не собираемся отдавать большинство страниц аль¬
манаха эксплицитному обсуждению парадоксов в деле постижения
прошлого, однако имплицитно эта тема постоянно присутствовала
в «Казусе» и будет, надеемся, присутствовать впредь. Соответственно
даже к самым «методологически невинным» на первый взгляд пуб¬
ликациям следует относиться, учитывая пристальный интерес ре¬
дакции к тому, как «конструируется» историческое знание, как зада¬
ются параметры и складывается содержание нашей памяти, какое
выражение она находит в историческом тексте. В нынешнем выпус¬
ке эти вопросы затрагиваются в первом же разделе, посвященном
«историческим встречам». Читателю предлагается не только позна¬
комиться с деталями двух свиданий знаменитых исторических пер¬
сонажей, но и задуматься над тем, какую роль играет топос «встречи
исторических героев» (а вместе с ним и иные типологически сход¬
ные «фигуры мысли») в повествованиях историков.
Целая галерея доносчиков — от древнеримских до российских
Позапрошлого века — предстанет перед взором читателя во втором
разделе альманаха. Доносчик - это вечный и яркий тип деятеля
От редакции |
истории, так же как, скажем, «государь» или «священнослужитель», —
вот только изучают его несравненно реже, чем двух последних.
И напрасно — «герой» этот для историка весьма полезен, поскольку
и писать и читать о нем академически отстраненно, без личной за¬
интересованности трудно: волей-неволей приходится определять
собственное отношение к данному виду исторических персонажей.
Вот и в статьях этого раздела обозначились две, по сути дела, проти¬
воположные позиции. (Кстати, проявление разномыслия на страни¬
цах альманаха редакция всячески приветствует, оставляя за собой,
впрочем, право не разделять мнений и подходов авторов публикуе¬
мых материалов.) Одна состоит в безусловном и категорическом
осуждении всех и всяческих доносчиков — во все времена и во всех
краях. Суть другой — в призыве разбираться с каждой личностью
отдельно, как, впрочем, и с применимостью нашего понятия «доно¬
счик» (со всеми его смысловыми оттенками и вполне определенны¬
ми коннотациями) в «не наших» исторических обстоятельствах.
(И действительно, один из «героев» раздела реализует свои талан¬
ты в условиях столь рыхлой государственности, что возникает со¬
мнение, справедливо ли его донесения проведены исследователем
по ведомству «тайной полиции», а не, скажем, «внешней развед¬
ки».) Появление в этой неожиданно получившейся дискуссии аль¬
тернативы «судить или понимать» отнюдь не случайно: она отража¬
ет коллизию в сознании историка, особенно трудную именно
в случаях с персонажами вроде доносчиков, но возникающую (пус¬
кай в менее острой форме) и по поводу многих иных исторических
типов и ситуаций. Фигура «государева дела искателя» представляем -
ся настолько интересной, что мы предполагаем продолжить много¬
обещающий разговор о ней.
Третья группа наших материалов посвящена в известном смысле
«жизни после смерти»: индивид умирает, но что происходит с ей*
бездыханным телом, с памятью о нем самом как личности и с его об¬
разом, достаточно вольно используемым в тех или иных политпчс
ских целях?
О вымысле как неотъемлемой составляющей исторического по¬
вествования пойдет речь в четвертой рубрике альманаха. Прежде
всего о вымысле, рождающемся при интерпретации историком сво¬
его источника. Но также и о вымысле, изначально заложенном, как
оказывается, в сам исторический источник — даже в столь, казалось
бы, строгий, как протоколы следствия и суда.
В пятом разделе мы возвращаемся к одной из любимых тем
«Казуса»: к судьбам отдельных людей, каждая из которых по опре¬
делению «индивидуальна» и «уникальна» — лишь бы нашелся исто¬
рик, желающий эти индивидуальность и уникальность выявить.
Завершает альманах теоретическая дискуссия, затрагивающая ши¬
рокий круг проблем современного исторического знания. Надеемся,
что каждый читатель найдет в разноголосице представленных там
суждений нечто, что окажется созвучным именно его размышлени¬
ям. Подхватим здесь только один прозвучавший в ходе обсуждения
мотив. В дискуссии с большим нажимом подчеркивалось, что отече¬
ственные интерпретации новых веяний в историографии далеко не
во всем соответствуют исходным западным образцам, даже если
предъявляют себя в качестве верного подражания «авторитетам». 11
К этому справедливому наблюдению хочется добавить: отличие от
«образцов» возникает не вследствие неумелости или недобросовест¬
ности реципиентов, а в силу общей и несколько загадочной законо¬
мерности: на нашей почве любое зарубежное явление неизбежно под¬
вергается столь сильной трансформации, что порой становится едва
узнаваемым. Потому-то вряд ли кого-нибудь всерьез удивит или тем
более ужаснет, если у нас в один прекрасный день столь различные
изначально течения, как, например, микроистория и постмодернизм,
вдруг запросто сольются вместе, породив нечто новое и неслыханное.
Это окажется проявлением не провинциализма, а особости.
Кстати, в учете той же самой особости заключается и причина, по¬
чему мы не берем на себя смелость полностью идентифицировать
наш альманах с каким-либо одним устоявшимся на Западе направле¬
нием исторической мысли. Нас нс очень обеспокоит, если страницы
«Казуса» не будут, на взгляд строгого ценителя, отличаться крис¬
тальной методологической чистотой. В конце концов, методоло¬
гия — не самоцель (и не объект восторженного поклонения), а всего
Лишь средство. Так что определять пашу «методологическую при-
От редакции |
надлежность» стоит скорее всего самым безыскусным образом: «на¬
правление альманаха ,,Казус“».
* * *
В 2003 году основателю «Казуса» Юрию Львовичу Бессмертному
исполнилось бы 80 лет. Еще три года назад мы были уверены, что
отметим юбилей вместе с ним. К сожалению, судьба распорядилась
иначе... Этот выпуск мы посвящаем его памяти.
к
Исторические
встречи
Михаил Бойцов
ИСТОРИЧЕСКИЕ ВСТРЕЧИ
КАК КАЗУСЫ ИСТОРИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ
Любая картина прошлого «собирается» что в индивидуальном со¬
вании отдельного историка, что в общем сознании целой культуры
з элементов более или менее «готовых» и с помощью приемов более
ли менее опробованных и привычных. Аморфное многообразие
исторических сведений» упорядочивается по заранее заданным
габлонам, определяющим ход мысли и даже «ход чувства» (т. е. эмо-
иональное отношение к тому или иному историческому обстоятель-
гву) у познающего субъекта. Немногое «исторически значимое» вы¬
живается из океана «малосущественного» отнюдь не в соответствии
некими четкими «объективными» правилами. Критерии того, что
вляется «важным», — не самоочевидны, и его отбор оказывается про-
едурой в известном смысле «волюнтаристской». «Волюнтаризм»
гот, правда, проявляет, как правило, не столько отдельный историк,
колько, при его посредстве, та культура или традиция, к которой ему
лучилось принадлежать. Теоретически в качестве «весьма значи-
ельного» может быть воспринят любой образ, сохраняемый в дан-
ый момент в исторической памяти, даже на самой ее окраине. Ведь
оль и место этого образа в картине прошлого определяются вовсе
е некими особенными качествами, ему изначально присущими
s
ST
<L>
Q-
18
(таковых особенных, пожалуй, нет вообще), а характером отноше¬
ния к нему того, кто эту картину выстраивает в своем сознании. Но,
разумеется, «теоретическое равенство образов прошлого» столь же
иллюзорно, как и всякое иное «теоретическое равенство»: одни кате¬
гории этих образов то и дело активизируются профессиональными
и непрофессиональными историками, другие же, напротив, запра¬
шиваются весьма редко; одни постоянно ложатся в основу историче¬
ских концепций (задают сюжеты исторических повествований), тогда
как другие в лучшем случае используются в качестве второстепен¬
ных деталей или же боковых ответвлений сюжета.
«Встреча исторических персонажей» — хорошо известная матри¬
ца, которой пользуются авторы историй самого разного рода на про¬
тяжении всего существования европейского историописания. Своим
успехом эта матрица обязана прежде всего легкости ее восприятия
читателем — ведь он тогда легко «узнает» событие в прошлом, ког¬
да оно показано ему в ряду повторяющихся типологически сходных
ситуаций, череда которых продолжается до сегодняшнего дня
и морфология которых ему понятна. Встреча двух субъектов, при¬
водящая к неким действиям и переменам, — ситуация как раз знако¬
мая и привычная множеству поколений — даже из повседневного
опыта. Соответственно и встрече исторической фигуры «А» с исто¬
рической фигурой «Б» закономерно суждено было стать классиче¬
ским сюжетным ходом в сотнях сочинений, авторы которых усмат¬
ривали в такой встрече «весьма существенное» историческое
событие постольку, поскольку оно, на их взгляд, определило полно¬
стью или частично «ход последующего». Степень конечного воздей¬
ствия того или иного свидания на судьбы мира может описываться
в довольно широких пределах — в зависимости от того, насколько
большую роль в «историческом процессе» данный историк отводит
«историческим персонажам», где именно размещает он их на шкале
между «героями» и «винтиками».
Весьма растяжимо и само понятие «встречи»: два полководца, на¬
пример, могут ни разу не увидеть друг друга в лицо, но затеянную
ими битву историк охотно опишет как «встречу» двух деятелей ис¬
тории (победа одного и проигрыш другого приводят к переменам па
олитической карте) и двух личностей (в стратегии и тактике, в ма-
еврах и атаках находят свое выражение черты характера, особен-
ости темперамента того и другого). Когда тому же историку при-
ется писать, скажем, о возникновении Испанского королевства
ли Речи Посполитой, он, возможно, использует похожее лекало,
редставив как «исторические встречи» династические браки, зало-
сившие основы обеих держав. Принципиальная идентичность
толь внешне различных исторических ситуаций, как сражение
свадьба (оставим в стороне все бесчисленные остроты насчет бра-
а как вечного боя между супругами), лежит, разумеется, в морфо-
огической основе их восприятия историком. Она же восходит
древнейшему архетипу столкновения противоположных (доброго
злого) и соединения сходных (доброго и доброго или злого и зло-
о) вселенских начал — исходному пункту множества мифов, объяс-
яющих происхождение вселенной вообще и данного человеческо-
э сообщества в частности.
Некая «'встреча» признается историком за «историческую» имен- 19
о в том случае, если в ходе ее произошли либо столкновение, либо
оединение определенных исторических начал, носителями кото-
ых и являются (в его глазах!) ее участники. Если начала противо-
оложны, то «встреча» должна привести к гибели (возможно, толь-
о временной) одного из них, а если они сходны — то к их слиянию
оплодотворением «исторического процесса» новыми возможно-
тями. Соответственно последний вид исторических встреч оказы-
ается эротичным совершенно независимо от пола их участников —
ишь бы соитие неких «инь» и «ян» оказалось «браком» продуктив-
[Ым. Насладиться такой «метаэротикой» доступно силам не только
вета, но и тьмы: вот встретились представители двух теперь нам
авно малосимпатичных режимов, подписали секретный протокол
[ в результате «породили» оккупацию половины Европы...
«Отсутствие потомства» — главная причина, по которой даже
листательно обставленная встреча так и не будет «прочитана» бу-
ущим историком в качестве «исторической». Пытались поделить
ак-то Европу и два императора, встретившись на плоту посреди
1емана (между прочим, сознательно воспроизводя раннесредневе-
Исторические встречи как казусы исторического
сознания
S | Исторические встречи
новые, а то даже еще античные образцы свиданий государей) и явно
рассчитывая на увековечение их «брака» во всех грядущих анналах
Но беда в том, что историк не в состоянии предъявить сколько-ни¬
будь внушительных «исторически значимых» плодов тех бесед на
плоту. Вот если бы «соитие» двух государей, сопровождаемое ужес¬
точением «континентальной блокады», привело к капитуляции
Альбиона — тогда другое дело, той встрече был бы безусловно при¬
своен разряд «исторической»...
Приходится признать, что космогонические «силы, движущие
историей», совершенно не обязаны представать под пером историка
всегда именно в облике исторических персонажей из плоти и крови.
Естественнее всего они воплощались в те далекие и трогательные
времена, когда снежный Олимп еще был населен сонмом богов,
имевших человеческий облик и подверженных столь же человечес¬
ким страстям и слабостям. Разумеется, тогда и «основные факторы
исторического процесса» не могли не выглядеть весьма «человеко¬
образно»: ведь в те века даже столкновения миров объяснялись не
причинами общего порядка, а тем, что одни воровали у других их
женщин, и притом поочередно. Да и в самом деле, разве соблазни¬
тельная красота какой-нибудь полонянки — не вполне достаточная
причина для многолетней мировой войны общеэгейского масшта¬
ба? Антропоморфность наличных богов — лучший залог антропо¬
морфности и «исторических процессов». (Вот только таинственный
рок не вписывается в эту картину, ограничивая тем не менее все
дерзновения человеческие, — впрочем, он ведь правит не одними
лишь людьми, но в той же мере и богами, так что ему-то антропо¬
морфизм действительно не обязателен...)
Когда пришла эпоха торжества единого — довольно далекого
и загадочного, а к тому же и весьма требовательного — Бога, дейст¬
вующие силы истории естественно должны были обрести новое об¬
личье. Самые серьезные из них превратились постепенно в абст¬
рактные и неосязаемые «закономерности», не вполне постижимые
слабым человеческим разумом, но проявляющие себя время от вре¬
мени феноменологически. Только специально тренированным лю¬
дям пристало на основе рассмотрения сих феноменов высказывать
суждения о проявившихся в них скрытых промыслах. Теперь «исто¬
рический процесс» должен был лишиться почти всей своей антро¬
поморфности, хотя кое-что человеческое в нем все-таки осталось:
он оказался наделен редкостной целеустремленностью, железной
волей и способностью к принуждению. Если попробуешь ему вос¬
противиться или даже попросту неточно расслышишь его повеле¬
ния, то неизбежно понесешь жестокие — почти египетские — кары.
Неудивительно, что в эпоху Бога Единого историкам резоннее
признавать «истинную значимость» за разного рода трудноулови¬
мыми и непросто описываемыми «встречами» (переплетениями)
общих закономерностей, нежели за свиданиями конкретных исто¬
рических персонажей. Но как язычество не было всецело искоре¬
нено монотеизмом, и свергнутые боги, измельчав, попрятались
в складках мантии нового владыки универсума, так же и старинные
приемы исторического воображения были не отменены совершенно
новыми, а лишь перенаправлены: для постижения Самого Главного
они уже не подходили, но для описания Менее Существенного еще 21
могли тем не менее сгодиться. Элементы «антропоморфности» (или
хотя бы «биоморфности») сохранялись при сочинении истории все¬
гда: либо на уровне деталей и «украшений» рассказа, либо на уров¬
не метафор, прилагаемых к описанию, например, отношений между
державами («Англия не желала уступать Франции, а Франция как
раз находилась в ссоре с Австрией...») или даже судеб общественно¬
экономических формаций (одни «нарождались», другие «дряхле¬
ли» и «отмирали»).
Главное состоит, однако, в том, что тяга к «героическому» при
изображении прошлого оказалась в конечном счете неизбывной —
она вновь стала влиять на манеру исторического повествова¬
ния — по крайней мере со времен Ренессанса, оживившего заново
древнюю индивидуальную virtus. Определенный пласт историче¬
ских событий (пускай мы согласимся считать его только «оболоч¬
кой» истории — ведь ее глубинный и таинственный слой должен
оставаться зарезервированным для игр труднопостижимых «зако¬
номерностей» и «процессов большой длительности») продолжает
восприниматься через действия «героических» персонажей. По-
Исторические встречи как казусы исторического
сознания
Исторические встречи
прежнему силен этот соблазн — «стягивать» разнопорядковые мно¬
жества данных о прошлом к историческим фигурам, к history ma¬
kers — будь то к отдельным личностям, будь то к персонифицируе¬
мым на антично-средневековый лад сообществам, таким, как «нация»,
«сословие», «народ», «пролетариат» (или же, напротив, «буржуазия»,
которая, как известно, «крадется к власти», пока «народ» борется).
Оказывается, и современному сознанию привычно представлять про¬
шлое в такого рода антропоморфных образах — вероятно, потому, что
все мы до сих пор остаемся во многом язычниками...
Предлагаемые в этой рубрике «Казуса» статьи М. МакКормика
и В. Райцеса предъявляют читателю два разных способа обращения
с идеей «встречи исторических героев», понимаемой в качестве
«опорного камня» исторического нарратива. В самой «структуре»
обеих «исторических встреч», о которых пойдет речь, больше сход¬
ства, чем различий, ведь относятся они к одному и тому же типу —
не «битвы», но «соития». В самом деле, свидание в Шиноне — это
соединение «национальной» монархии с народным патриотизмом,
приведшее к освобождению la douce France от английских «захват¬
чиков», а в конечном счете и к возникновению самого мощного
в Европе «национального государства». Свидание же в Падербор-
не — вероятно, и того важнее для судеб Европы: ведь заключенный
там «брак» между франкской державой и папством можно при же¬
лании считать истоком не только Каролингской империи как тако¬
вой, но и всего того, что принято называть «западной цивилизаци¬
ей». Получается, что в Падерборне был зачат Abendland.
Авторы не раскрывают этой «всемирно-исторической» смысло¬
вой нагрузки своих сюжетов, потому что их читателям — французам
в одном случае и немцам — в другом — она и так известна с младых
ногтей и притом даже, возможно, не выучена в результате чтения
книжек, а впитана прямо из воздуха через поры кожи. Но нам — не
немцам и не французам — все содержание статей обоих историков
становится вполне понятно лишь после того, как особо учтем такой
«внетекстовой фон» их размышлений.
Оба автора работают не с излюбленными позитивистами «осяза¬
емыми» материями, а с мирами интеллигибельными: М. МакКор-
Ька занимают грезы сказителя каролингских времен, В. Райцеса —
■оды воображения историков Нового времени. Однако на этом
■речень черт сходства между двумя статьями и исчерпывается, да-
le начинаются различия. В. Райцес вступает в конфронтацию
^историографической мифологемой» о свидании в Шиноне, его
(Цаимающей, и пытается ее «деконструировать», чем вызывает шок
французских коллег, пребывающих в пространстве традиционно-
(историографического и общекультурного мифа об Орлеанской
гве. М. МакКормик, напротив, принимает (по крайней мере внеш-
) заданную ему идею «рождения Запада» в качестве общей рамки
|я своего поиска и собственной интеллектуальной игры. Послед¬
уя же состоит, в частности, в том, что в основу его реконструкции
Исторической встречи» в Падерборне положено эпическое сказа-
■е — жанр сам по себе к мифу весьма близкий: ожидать от такого
еточника «позитивистского» соответствия «исторической дейст-
■тельности» заведомо не приходится. Жаль, конечно, что нам оста-
ось неизвестным завершение падерборнского эпоса: Карл Великий 23
аверняка должен был в конце концов восстановить справедли-
ость, вернуть обиженного Льва III на апостольский престол и по¬
учить заслуженный императорский венец. Уж как бы пригодилось
рофессиональным и непрофессиональным историкам — увы! —
траченное эпическое описание коронации Карла Великого в собо-
есв. Петра в 800 г.!
«Историческая встреча» очень подходит в качестве стройматери-
ла историку, любящему сюжетное повествование, поскольку она
ама представляет собой небольшую самостоятельную историю —
завязкой, кульминацией и развязкой. Читатель легко разглядит
натомию этой историко-литературной монады на материале, прел¬
агаемом ему нашими авторами: в первой «встрече» кульминацией
казывается проскинезис, совершаемый великим королем франков
еред папой, а во второй — момент узнавания Девой скрывающего-
я от нее, испытания ради, государя. Истинная «эпохальная встре-
а» должна позволять описывать себя в драматических тонах,
именно поэтому трезвый и сухой рассказ о падерборнском свида-
ии в официальной панской хронике Liber pontificalis плохо подхо-
Исторические встречи как казусы исторического
сознания
Исторические встречи
дит для конструирования на его основе «исторического события*,
а вот из патетического слога «Эпоса о Карле» «историческое собы¬
тие» (да еще какого масштаба!) возникает без особого труда.
Проявим вольномыслие и допустим, что эпическая встреча в Па-
дерборне совсем не обязательно означала исток Каролингской им¬
перии, а вместе с ней и всего «Запада». Допустим также, что вовсе
не из-за легендарного свидания юной лотарингской крестьянки
с человеком, которого одни считали королем, а другие — мятежным
бастардом, контуры Франции и Англии приняли привычные нам
очертания. Этот скептицизм нисколько не снижает нашего интере¬
са к двум описываемым ниже «историческим встречам», а точнее,
к механике конструирования их образов, ведь очень сходные по сво¬
ей «конструкции» фигуры исторического повествования (отнюдь
не только «исторические встречи», но и многие иные) как раз и ле¬
жат в основании наших представлений о прошлом.
Майкл МакКормик
КАРЛ ВЕЛИКИЙ И ЛЕВ III:
ВСТРЕЧА В ПАДЕРБОРНЕ В 799 Г.
Репрезентация королевской власти
и визуализация одной концепции правления
1200 лет назад в Падерборне встретились бежавший из Рима из-
денный папа Лев III и'самый могущественный государь Европы
•анкский король Карл Великий1. Один из современников — созда-
ib так называемого «Эпоса о Карле»2 — нарисовал живую карти-
этой встречи3. Сын франкского государя (и сам король Италии)
л выслан вперед, чтобы приветствовать папу и сопроводить его
[агерю франков4. Там выстроилось войско — верхом на конях
[ри полном снаряжении. Оно стало в широкий круг5 и со штан-
этами и оружием в руках ожидало папу. Навстречу приближаю¬
тся понтифику выступили тремя рядами духовные лица
линных одеяниях6 — они пели гимны, а в руках держали вынос-
е кресты7. Папа вступил внутрь огромной окружности из воинов
юдивился бесконечному разнообразию костюмов и наречий со-
анных во франкском войске народностей8. В центре этого круга
звышалась впечатляющая фигура самого франкского короля,
рл Великий выступил вперед, чтобы приветствовать папу
•ва III. На глазах у всех собравшихся воинов великий король сми-
дно бросился к ногам папы9, а тот вместе с клириками из королев-
эго окружения запел антифон Gloria in excelsis DeoU). Оба мужа
si Исторические встречи
поцеловались, обнялись и протянули друг другу руки. Все войско
опустилось на колени и последовало за своим царственным госуда¬
рем: троекратным земным поклоном оно выразило почтение бегло¬
му епископу Рима. Папа ответил троекратным благословением
войск11, после чего вместе с королем направился к церкви, чтобы от¬
служить мессу. Перед церковным порталом франкские клирики12,
возможно, даже исполнили знаменитые Laudes regiaen — гимничес¬
кие аккламации, и повторяющийся в них рефреном стих «Христос
побеждает, Христос царствует, Христос повелевает» звучал как мо¬
ление Господу, чтобы он милосердно даровал папе, франкскому ко¬
ролю и его воинству жизнь и победу.
Даже всего лишь краткий пересказ происходившего в Падербор-
не в 799 г. ясно показывает, что ничто в процедуре встречи папы
Льва III не было отдано на волю случая. В этой грандиозной проду¬
манной инсценировке древние «жесты» были связаны друге другом
на новый и особенный лад. Они оказались наиболее подходящими,
чтобы продемонстрировать, насколько рубежным и значительным
должно было стать это мгновение для истории каролингской Евро¬
пы. Войско, наблюдавшее за происходящим, но скорее всего не по¬
нимавшее ни единого слова, смогло, благодаря комбинации симво¬
лических жестов, получить ясное и незабываемое представление
о том, как король понимает и собственный статус, и место римского
папы в мире. То же самое справедливо и для пас, не присутствовав¬
ших при том событии, поскольку эта встреча описана языком ясных
зрительных образов, вполне способным передать сущностное со¬
держание власти обоих государей. Так что же говорится нам на этом
языке церемоний — о той власти и о том обществе?
Одна из важнейших задач власти состоит как раз в том, чтобы
власть символизировать. Способность Карла завоевывать власть
и реализовывать ее — к тому же весьма бесцеремонно — была оче¬
видна для его современников точно так же, как и для нас сегодня.
Карл Великий, опираясь на прочный фундамент, заложенный его
отцом, и сплотив ради общей цели склонные к ссорам кланы из
франкской элиты и союзных этнических групп, сумел расширить
круг верных себе лиц. В результате ему оказалась подвластна терри-
тория площадью более миллиона квадратных километров, населен¬
ная многими миллионами подданных. Разумеется, сколь велики
были географическая протяженность и ресурсы его державы, столь
же неопределенными и зыбкими оставались ее же институционные
структуры. Впрочем, в течение всего правления Карла Великого, от¬
меченного постоянной экспансией, его современникам не дано бы¬
ло знать, есть ли предел счастью франков и когда его ожидать, смо¬
жет ли когда-нибудь увенчаться успехом возможное восстание.
Столь же мало догадывались они и о том, будет ли вдруг насильст¬
венно оборвана жизнь государя (чья личность и связывала все во¬
едино), как это уже произошло со многими из его окружения14.
Возможности управлять огромной территорией франкской импе¬
рии были весьма ограничены. Франкское общество не представляло
собой институционализированного целого, но составляло «Perso-
nenverbandstaat» — сообщество, построенное на личных союзах.
В распоряжении правителя было очень мало средств заставить на¬
род исполнять свою волю — к тому же они не отличались особой эф¬
фективностью. Административный аппарат его «правительства»
был слабо развит, да и вообще можно ли о нем всерьез говорить: зна¬
чительной частью Европы управляли несколько сотен — от 400 до
800 — епископов и графов15. Персонал же собственно королевской
канцелярии ограничивался 5-10 людьми (для сравнения: римским
императорам требовалось 396 человек для управления одной только
Северной Африкой)16. К тому же для поддержания коммуникации
на столь далеких расстояниях требовались очень большие усилия:
несмотря на все старания Каролингов по улучшению транспортной
инфраструктуры, поездка в Рим и обратно все еще занимала от 8 до
12 недель17. Как подчеркивал Герд Телленбах, всякая политическая
инициатива требовала от короля способности убеждать, с тем чтобы
мог возникнуть некоторый консенсус по ее поводу18. Иными слова¬
ми, у короля были связаны руки до тех пор, пока он не добивался со¬
гласия всех тех, кто должен был следовать за ним.
Задачи, стоявшие перед Карлом в то время, представлялись вряд
ли разрешимыми — скорее обескураживающими, — но сложившие¬
ся исторические обстоятельства требовали их скорейшего решения.
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г. |J5
| Исторические встречи
Прежде всего необходимо было заняться главной проблемой — ле¬
гитимацией Каролингской династии. В собственно франкских зем¬
лях еще не было забыто, что король Пипин, отец Карла Великого,
лишил власти легендарных меровингских королей, правивших в ко¬
ренных землях его державы почти четыре столетия. Именно поэто¬
му всего за несколько лет до встречи в Падерборне при описании
низложения последнего франкского короля из рода Меровингов
в 751 г. один придворный хронист высказывал страстную заинтере¬
сованность франков в хороших отношениях с римским папой19. Со¬
гласие папы на смену династии во франкской державе должно было
выглядеть как его собственное свободное решение, а не как навязан¬
ное ему Каролингами.
Тем же можно объяснить и введение новой церемонии, в ходе ко¬
торой короля помазывали освященным маслом. Этим способом
нужно было отделить новую правящую династию от остальной зна¬
ти, из рядов которой она сама же и вышла. Однако за пределами ис-
28 торического ядра франкских владений всякий успех Каролингов
и их союзников воспринимался со скепсисом и заново поднимал во¬
прос об их легитимности. Каждое завоевание Каролингов влекло за
собой необходимость утвердиться над знатью новоприсоединенных
этнических групп. Чтобы включить эти элиты в политические
структуры империи и добиться от них верности завоевателю, их
следовало либо привлечь на свою сторону, либо уничтожить.
Дополнительную сложность составляло то, что эта новоприобретен-
ная знать была очень разной: разными были законы, обычаи и этни¬
ческая принадлежность; помимо всего этого, царила еще и множест¬
венность языков — от протороманского в Истрии, испытавшего
к тому же сильное воздействие греческого, до древнесаксонского
диалекта в окрестностях Падерборна.
В этом историческом контексте понятие «слава» оказывается
связанным отнюдь не только с чьим-то самодовольством, высокоме¬
рием или гордыней. До сих пор слишком мало внимания было уде¬
лено роли славы — «доброй славы» правителя — в том обществе, ко¬
торое едва поддавалось управлению. Автору «Эпоса о Карле» была
понятна роль «почтения» к королю, и он весьма настойчиво ее под-
черкивал20. Он поступал совершенно правильно — ведь лишь очень
немногие подданные могли когда-либо увидеть своего государя,
и$КЮтветственно их оценка его персоны должна была служить важ-
свидетельством «излучения власти» короля. Устные рассказы
ояЬгатстве Карла Великого, о его мудрости и строгом (правовер-
нф) благочестии побуждали людей из всех социальных слоев под-
чшяться приказаниям этого государя. Возможно, еще сильнее на
свнание его подданных воздействовали сообщения о жестокости,
с шторой король беспощадно уничтожал своих врагов. Вряд ли кто-
шрудь родом из окрестностей Падерборна мог забыть, что в 782 г.
вуердене на Адлере по приказу великого короля (согласно его же
сеЙктвенным придворным анналам) всего за один день было казне-
н£4500 саксонских повстанцев21. Человек, столь хладнокровно рас¬
плавившийся с восставшими саксами, очевидно, высоко ценил при¬
менение насилия в качестве средства устрашения. Во всяком
случае, сочинитель «Эпоса о Карле» высказывается по этому пово¬
ду без обиняков22.
К способности Карла Великого реалистично и эффективно реа¬
лизовывать свою политическую мощь добавлялась его личная
склонность использовать власть и в ее символическом значении.
Подробный анализ его способов репрезентации власти еще предсто¬
ит провести на основе исследований Перси Эрнста Шрамма, Эрнста
Хартвига Канторовича и Флорентины Мютерих23, как и более но¬
вых работ. При этом надо будет изучить все символы, инсигнии
и ритуалы королевской власти и рассмотреть вопрос, как шло их
развитие в конце VIII — начале IX в. Но цель такого исследования
состояла бы еще и в том, чтобы в деталях проследить и историче¬
ские корни этих символов, и пути их переноса — из позднеантично¬
го наследия франкской Галлии, церемоний византийских провин¬
ций Италии, а в более редких случаях и в качестве прямых
заимствований из Константинополя того же самого времени. Одна¬
ко и падерборнская церемония приема папы сама по себе может поз¬
волить хотя бы отчасти приблизиться к ответу на заданные вопросы.
При анализе церемоний исследователь должен обратить свое вни¬
мание прежде всего на публику. Затем следует восстановить точный
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г. |Я
[чсч кие встречи
с
н
30
«вокабуляр» ритуала, описывающий церемонию в ее фактическом
исполнении, и, наконец, рассмотреть конкретный исторический фон.
Разобрав эти три пункта вместе, мы в конечном счете сможем понять
смысл инсценировки в целом. Публику в Надерборпе составляло
войско, собранное со всех — даже самых отдаленных — концов держа¬
вы. «Целевой группой», к которой король обращался, было именно
войско — на что вполне определенно указывает то необычное обстоя¬
тельство, что ему было приказано выстроиться в огромный круг. Тем
самым большей части воинов была предоставлена возможность соб¬
ственными глазами увидеть эту встречу. Социальный состав каро¬
лингского войска требует еще пристального изучения. Однако мы
знаем, что независимо от теоретически существовавшей обязанности
всех свободных людей служить в войске высокие расходы на сна¬
ряжение, коней и оружие, так же как и основное бремя военных по¬
ходов, были переложены на тех, кто занимал в обществе лучшие
позиции, т. е. на знать21. Соответственно публика в тот летний день
1. Книга Маккавеев.
Сцены штурма города в Иудее.
Лейден. Ун иве pi и те пн кая
библиотека. Ms. Petiz. F 17. Fol. 9
в Надерборпе состояла преиму¬
щественно из знати и ее свиты.
Сыновья знатных были обучены
конному бою, их дух был зака¬
лен н настроен па такие воин¬
ские добродетели, как сила, сно¬
ровка п мужество. Ведь даже
в каролингских рукописных Псал¬
тирях, например Утрехтской или
Штуттгартской, а также в руко¬
писи книги Маккавеев из Лейде¬
на изображено много сцен с учас¬
тием вооруженных воинов (ни. 1).
Тем самым войско составляло
эл 11ту ка р< >л п 11 гс к< > й державы
и представляло гобой гот слой, от
которого Карлу Великому и необ¬
ходимо было всякий раз доби¬
ваться политического согласия.
Если бы мы были в 799 г. в Падерборне посреди огромного вой¬
ска или же среди членов папской «делегации», то смогли бы и сами
без труда узнать короля. Исследование его костей показало, что
Карл Великий в самом что ни на есть буквальном смысле слова
превосходил большинство собравшихся в тот день людей — просто
в силу его впечатляющего физического облика (рост 1,92 м)2Г\
Впрочем, если бы он и не был столь высок, его современники все
равно должны были бы смотреть на него снизу вверх: хотя король
и говорил со своими подданными сидя, но с высокого трона*1, как,
например, с того, что он приказал построить в Ахенской дворцовой
капелле. Такой трон (правда, возможно, только оттоновского време¬
ни) стоит еще и сегодня в верхней га¬
лерее Ахенского храма. Но и вне стен
ифальца на короля должны были
взирать снизу вверх, поскольку при
его беспрерывных разъездах по всем
частям Европы сто можно было ви¬
деть, как правило, по большей части
верхом на коне.
Карл, разумеется, был самым со¬
стоятельным человеком во франк¬
ском обществе и соответственно был
одет в наряды из самых дорогих тка¬
ней. Его биограф Эйнгард придержи¬
вается мнения, что Карл надевал
«римские», т. е. византийские, одеж¬
ды и сандалии только тогда, когда бы¬
вал в Риме (илл. 2). В обществе, где по
платью можно было определить, к ка¬
кой народности человек принадле¬
жит, отказ франкского короля време¬
нами от традиционного франкского
костюма имел немалый смысл. Сколь 2. Император Константин VII.
бы простым и «франкским» ни был Резьба по слоновой кости.
вкус короля, его тупика всегда была Впшиштон. Коллекция
в Дамбартон Оуксе
31
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г. |
к I Исторические встречи
из переливающегося шелка, а меч, отделанный золотом и серебром,
украшали драгоценные камни. Зимой он носил лучшие меха27. Его
конь — во франкском обществе и сам по себе символ высокого ранга
и определенного жизненного стиля — был всегда изобильно украшен
золотом28. Если бы и всего этого было недостаточно, чтобы опознать
государя посреди его войска, то, помимо прочего, Карл носил на голо¬
ве еще и золотую корону29. Так что собравшиеся зрители должны бы¬
ли сразу узнать великого правителя, едва он занял место в центре
большого круга из воинов вслед за рядами клириков.
Второй ключ к пониманию падерборнской встречи дают специфи¬
ческие особенности ее церемониала. Общую рамку всего ритуально¬
го действия составляла античная праздничная церемония Adventus,
проводившаяся обычно в больших и малых городах при прибытии
туда римского императора, его наместника, а после принятия хрис¬
тианства даже святых реликвий и сохранявшаяся в различных фор¬
мах в раннесредневековой Европе. Новый блеск и новую динамику
древнему ритуалу придала церемония встречи Карла Великого с па¬
пой Адрианом I в Риме на Пасху 774 г., обратившая на себя внима¬
ние современников. Когда же Карл Великий в 799 г. выслал своего
сына приветствовать подъезжавшего папу Льва III и сопровождать
его вместе со спутниками, он следовал недавно возникшей франк¬
ской традиции. Примерно пол века назад его отец отправил 12-летне¬
го принца Карла в Сен-Морис, чтобы приветствовать папу Стефана II
в королевстве франков и сопроводить его к отцу80. Следуя поздне¬
римскому церемониалу, унаследованному раннесредневековой
Европой, тот, кто ниже статусом, должен выступать вперед, чтобы
приветствовать лицо выше его по рангу31. Тем самым Карл Великий
недвусмысленно дал понять, что его сын, король Лангобардский,
подчинен епископу Рима. Однако то, что Карл ожидал папу, стоя
в середине своего войска, исполнено амбивалентного смысла.
Тем не менее, когда папа приблизился, Карл совершил перед ним
то, что по давней традиции делали императоры по отношению к ве¬
ликим святым. Карл выехал вперед, приветствуя папу, а затем, сой¬
дя с коня, выполнил древнейший жест проскинезиса, известный
с позднеримских времен как adoratio. Исполнившись смирения
и почтения, государь бросился к ногам32 епископа Римского. Этот
широко распространенный в позднем Риме жест интенсивной
мольбы (еще и сегодня используемый римско-католической церко¬
вью при рукоположении в священство) может показаться нам
странным, но в тогдашнем европейском обществе он был весьма
широко распространен33. Смысл этого жеста был очевиден всякому,
участвовавшему в церемонии встречи и видевшему великого завое¬
вателя распростертым на земле перед бежавшим из Рима папой.
Затем король и папа обнялись и поцеловались, как было принято
(рстойных мужей. И, воспроизводя старинный римский жест за-
ючения союза, они подали друг другу руки. Войско усилило зна-
ше жеста своего короля, совершив в свою очередь троекратный
кжинезис перед обоими мужами. Ровными размеренными шага-
(т. е. ни один не обгонял другого) Лев III и Карл Великий напра-
яись в церковь, тогда как клирики, ожидавшие их, стоя перед ней
цами, начали песнопения. «Блаженный Карл»34 ввел папу вцер-
Ъъ. Там папа отслужил святую мессу в соответствии с римской
Гургией — именно так, как Карл Великий собирался предписать
/до всех алтарей по всей Европе.
,Фти древние ритуальные элементы возникли далеко от Падер-
%на, однако они стали составной частью каролингской культуры.
Научные исследования позволяют проследить развитие этих риту¬
алов и отдельные его стадии от императорского двора в Константи¬
нополе до провинциальных церемоний византийских должностных
лиц или ритуалов христианского клира. Двумя основными источ¬
никами для каролингских церемоний послужили, во-первых, позд-
нфимские обычаи, воспринятые и развитые далее в меровингской
Галлии, а во-вторых, римско-византийские ритуалы, сопровождав¬
шие появление на людях высоких должностных лиц в византий¬
ской Италии, и в частности в римской церкви. Однако значение
здесь имеет не только историческое происхождение того или иного
элемента ритуала, но также и конкретный способ его включения
в визуальное послание.
Церемониал падерборнской встречи внушал в символических об¬
разах главные ценности и основания каролингской власти собравше-
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г. |&
si Исторические встречи
муся войску — а значит, вассалам Карла Великого, от чьего согласия
и единодушного мнения король всецело зависел. Очевидно было, что
король верен и, более того, послушен Петру, могущественному князю
апостолов, культ которого в державе франков получил широкое рас¬
пространение. Но точно так же и папа в качестве представителя Пет¬
ра на земле дал ясно понять, что и князь апостолов Петр в свою оче¬
редь верен государю и что его преемники на священном престоле
зависят от власти Карла Великого. Литургическое обрамление всей
церемонии, т. е. вынесение крестов, пение Gloria, благословения и ан-
тифональные песнопения, как и само евхаристическое действие, под¬
черкивало, что центр культурного и политического самоопределения
империи составляло почитание Бога. В то же время оно напоминает
историку, что клирики были главными советниками короля в цере¬
мониальных вопросах, а это объясняет выраженно литургический ха¬
рактер происхождения новых ритуальных форм3"*. Согласно жела¬
нию государя, и почитание и моление были устроены по римскому
обыкновению, а не в соответствии с традициями местной или же
галльской литургии. На каких бы наречиях ни говорили собравшие¬
ся знатные всадники, им и без слов был очевиден смысл как отдель¬
ных жестов, так и всего хода взаимного приветствия обоих мужей.
У них не могло остаться ни малейшего сомнения относительно поло¬
жения их великого короля, когда они увидели, как папа в его присут¬
ствии запел Gloria и как король в ответ проявил доверительнейшее
отношение к самому достопочтенному «святому» в Европе, преемни¬
ку Петра в Риме. Воистину он был beatus Karolus — «Блаженный
Карл», как назвал его создатель «Эпоса о Карле».
Третий момент, существенный для понимания церемонии в Па-
дерборне, проясняется при рассмотрении непосредственно совре¬
менного ей контекста. В 799 г. Карл Великий пребывал на вершине
власти. Но власть его отнюдь не была застрахована от внешних по¬
трясений. Как раз ко времени встречи в Падерборне уставшее от
войн войско было созвано в 22-й раз на памяти одного поколения
для подавления очередного восстания несгибаемых саксов. И коро¬
левские распоряжения, и кое-какие указания современных Карлу
хронистов ясно дают понять, что требования короля собрать войско
для предстоящего похода вовсе не обязательно автоматически вы¬
полнялись. Многие медлили, появлялись неохотно, когда речь
опять шла о подавлении нового мятежа упрямого врага36. Но в те
летние дни ожидалось, что предстоит поход на Рим с целью восста¬
новить изгнанного папу в его сане. Некоторые из присутствовавших
в тот день членов ближайшей свиты короля лично знали того само¬
го племянника любимого многими папы Адриана I, что принял уча¬
стие в покушении на папу Льва III. Посланцы мятежников выдви¬
нули свои обвинения против папы37. На вопрос о том, кто прав
в этом конфликте, а кто нет, не было столь простого ответа, как поз¬
же изображали представители короля. Конечно, весть о том, что
благодаря чуду папа исцелился от ослепления и вновь обрел язык,
воспринималась в качестве важного знака Господнего. Однако
и мнение самого короля было для всех очевидно. Церемониальное
приветствие папы представляло собой первый шаг к тому, чтобы до¬
биться согласия элиты франкской державы на прямое вмешательст¬
во, в случае необходимости силовое, и к тому же в Риме, где у фран¬
ков до сих пор не было сколько-нибудь надежной поддержки.
Прием в Падерборне показывает, как использовались церемонии
и символы власти при случавшихся то и дело политических перего¬
ворах. Применение такого рода «государственной символики» от¬
нюдь не ограничивалось редкими встречами с папой. Ведь даже цере¬
монии более или менее повседневного свойства использовались для
демонстрации королевской власти и королевского богатства. Так,
обычной церемонией в многочисленных, вновь построенных двор¬
цах — как в основном ядре франкских земель, так и за его предела¬
ми — становились аудиенции иностранным послам. Сюда же можно
отнести и ежедневное присутствие государя на церковной службе,
и прежде всего по главным праздникам во время особенно пышных
торжеств, проводившихся в капеллах новых пфальцев и в епископ¬
ских соборах. Во время королевской охоты — а она представляла
собой для франкского высшего слоя вид «национального» развлече¬
ния — государь и его семья представали взорам своих приближен¬
ных, собранных со всей империи, в самом блистательном виде, как
описано тем же сочинителем «Эпоса о Карле»38. Пожалуй, наиболее
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г | g
Исторические встречи
впечатляющим жестом было участие короля с его войском в литурги¬
ческих процессиях, во время которых раздавались Laudes regiae и воз¬
носились униженные моления к Богу и святым о даровании жизни
и победы в предстоящей борьбе39. Не скрывается ли здесь указание на
магическую харизму древнегерманских военных вождей? Или же все
это действо было списано со страницы какой-нибудь церемониаль¬
ной книги из Византийской империи? Возможно как то, так и другое,
причем альтернативные варианты не исключают один другого.
Итак, можно сказать, что репрезентация правителя перед зрите¬
лями, т. е. прежде всего перед столь важной для него знатью, про¬
ясняла смысловое наполнение его власти. Но поскольку большин¬
ство подданных Карла Великого скорее всего никогда не видели
своего правителя, то к ним король обращался иными способами.
Помимо личной «славы», его выдающееся положение выражали
еще и определенные предметы, стоявшие в той или иной связи с его
персоной, — и они же служили дальнейшему распространению его
королевской власти. Его впечатляющие грамоты с печатями, моно¬
граммами и таинственными письменами, заглавные буквы в кото¬
рых были столь велики и своеобразны, что их смысл мог быть,
пожалуй, угадан даже неграмотными, недвусмысленно свидетельст¬
вуют, что они — королевские документы, независимо от того, знал ли
в действительности наблюдатель, что Litterae clongatae10 происхо¬
дят от тех букв особой формы, что столетиями ранее предупрежда¬
ли видевшего их, что данный документ исходит от римских влас¬
тей11. То же самое относится и к королевской монете, за которой
Карл Великий на протяжении своего правления осуществлял стро¬
гий контроль. На единственно официально признанных во франк¬
ской державе в 799 г. монетах не было портрета правителя42. Их
основными изображениями в окружении имени Карла были крест
и знаменитая монограмма короля — являющаяся сама по себе при¬
способлением византийского образца, сложившегося еще во време¬
на императора Юстиниана (527-565). Тем самым облик монет гово¬
рил о том, что их чеканит этот король и что само его имя связано
с главной эмблемой христианства — крестом. И еще один «способ
общения» короля и подданных заключался в той клятве на вер-
ность, принести которую отныне был обязан каждый мужчина в ко¬
ролевстве, — она стала новым и сильным средством осуществления
нового и сильного сорта власти43.
Но самым впечатляющим и, пожалуй, самым продолжительным
средством воздействия короля на сознание его народа, разбросанно¬
го на больших пространствах, были еженедельные богослужения.
От крестьян и епископов, от купцов и графов, от всех крещеных
мужчин, женщин и детей требовалось, чтобы они посещали церковь
каждый воскресный и праздничный день. А там должны были воз¬
носиться молитвы за короля и его войско. Не случайно Карл Вели¬
кий прилагал такие усилия, чтобы духовные усилия всего народа
связать с собственными деяниями с помощью литургических про¬
цессий, во время которых подданные должны были, помимо проче¬
го, петь и Laudes regiae — т. е. молиться за короля и его успехи44.
Таково было положение в 799 г., но немногим более чем через год
оно совершенно изменилось — рождественским днем 800 г. папа
Лев III, выступавший ранее в качестве просителя, короновал Карла 37
*
Великого императором в базилике св. Петра в Риме. Анализировать
эту церемонию здесь нет возможности. Тем не менее и в данном слу¬
чае необходимо присмотреться к публике, присутствовавшей при
гом событии. Она состояла прежде всего из римлян и членов рим¬
ской курии, только что переживших драматическую «революцию»
и ее поражение, помимо которых важную роль играла опять-таки
франкская элита1’. Поэтому новые отклонения от традиции следует
рассматривать именно в римском контексте. Византийцы, конечно
же, сильно подивились бы этой церемонии, судя по всему, не следо¬
вавшей обычному в Константинополе ритуалу46. Но во всяком слу-
4ае для Карла Великого она имела большой смысл. Теперь он мог
юльзоваться императорским титулом, характерным образом со-
:тавленным по образцам, применявшимся тогда в византийской
Южной Италии. Государь, очевидно, отлично сознавал силу воздей¬
ствия своего нового титула па подданных, ведь он обязал их заново
лринести ему клятву в верности. Много дипломатических способ-
юстей и средств потребовалось, чтобы добиться признания импера¬
торского титула в Константинополе, ради чего Карлу пришлось
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г |
кис встречи
38
3. Денарии Карла Великого.
Берлин. Государственный мулей.
Кабинет монет
отказаться от претензий па вене¬
цианский порт, приобретавший
все большее значение17. Когда же
Карл Великий в конце концов
добился желанного признании,
о чем посланцы из Византии со¬
общили ему в Ахенской шорцо-
вой капелле, он, вероятно, пер
вым делом изменил облик своих
монет. Как и его императорские
коллеги в Константинополе, он
повелел отныне чеканить на мо¬
нетах свой портрет, иконография
которого не восходила, однако,
что характерно, к византийским
образцам, а прямо воспроизводила
образцы позднеримские (илл.З).
Вместо абстрактного изображе¬
ния анфас, использовавшегося
в Византии в начале IX в. (иля. 4),
Карл под влиянием классиче¬
ских образцов перенял портрет
в профиль1*. Как созданная им
империя, так и его символиче¬
ские представления о власти
основывались на совокупности различных образцов, но результат
и в том и в другом случае получился в конечном счете совершенно
своеобразным.
4. Золотая монета императора
Михаила I. Вашингтон.
Коллекция в Дамбартон Оуксе
1 Напоя щам публикация нрелпавляет
roooii перевил ( ian.ii: McCormick М.
Paderborn 799: Kbnitflielie Repriisenla-
tion Yisualisiemntf ernes I lerrseliafis-
konzepts / 799 Kimst iiiul Kiilinr clc*r
Karol intferzeit. Karl der CiroBi* und Raps!
Leo III. in ftiderborn. Ьгдап/нHusband
/urn Katalnf» der Aiisstclluiif*. Main/.
1999. S. 71 81. Однако ■* отличие от ис¬
ходного немецкого гектга лдт» нриво
дя гг я ГП.1ЛКИ на гоответ вующис меч¬
та на iHTOMHHKOB и литературы.
’ Karolus Magnus el Leo papa Monumcn
la Germaiiiae Ilistoriea (лалее: МОИ)
Poctae I^aiinaeaevi (arolim lid. Ii. Oiim
mler. Ben)lini. 1881. T. 1. P. 3(if> 379 или
<е лучшее издание: Karolus Magnus ct
.со Papa. Ein Paderborner Epos vom
ahre 799. Paderbom, 1966 (Studien und
Juellen zur westfalischen Geschichte, 8).
>. 55-97. Cp. также: Dc Karolo rege ct
хюпе Papa. Dcr Bcricht uber die Zusam-
nenkunft Karls des Groflcn mit Papst
.eo III. in Paderbom 799 in cinem Epos
ur Karl den Kaiser / Hg. von Wilhelm
4entze (Studien und Quellcn zur westfa-
ischen Geschichte, 36). Paderbom, 1999.
:м. также описание этого события
римской стороны: Lc Liber pontificalis /
:d. LDuchesne. P, 1955. T. 2. P.4-6. Из
ювой литературы см.: Am Vorabend der
Caiserkronung. Das Epos «Karolus Mag-
ius et Leo papa» und dcr Papstbcsuch in
^aderborn 799 / Hg. von P. Godman,
. Jamut, P. Johanek. Berlin, 2002.
J Karolus Magnus ct Leo Papa. Строки
126-536 (в последующем ссылки на это
очинение не оговариваются, указыва-
отся только строки).
‘ «Шпс iubet extimplo Pippinum occur-
eremagno / Pastori...» — 445-446.
’ «...modum populum cxpectare coronae /
Vaecepit atque aciem hie dividit orbis ad
nstai> — 489-490.
’ «...temis / Stant divisa choris in longis
estibus» — 483-484.
«Sacra crucis vcxilla levant» — 485.
«Quam varias habitu, linguis, tarn vestis
t armis / Miratur gentes diversis partibus
rbis» - 495-496.
1«Extimplo properans Karolus veneran-
it adorat, / Pontificcm amplectens mag-
um,et placida oscula libat» — 497-498.
' Le Liber pontificalis. P. 6.
1 «Ante saccrdotem ter summum exerci-
us omnis / Sternitur, et supplex vul-
uster fusus adorat, / Pro populoque pre-
cs ter fund it pcctore praesuU — 501-503.
’ «Ante sacerdotes sacri stant hostia tem-
li / Altcrnis vicibus modulantes carmina
ludum, / Atque* creatori grates laudesque
cquentant...» - 513-514.
Kantorowicz E ll. Landes regiae: A Study
I Liturgical Acclamations and Mediaeval
uler Worship. Berkeley, 1940 (University
rCalifornia Publications in History. 33).
14 См. вдумчивые замечания о том, на¬
сколько исполненным риска был образ
жизни светской элиты каролингского
общества, в кн.: Bullough D. Albuinus de-
liciosus Karoli regis. Alcuin of York and
the shaping of the early Carolingian court //
Institutioncn, Kultur und Gescllschaft im
Mittelalter. Festschrift fur Josef Fleckcn-
stein zu seincm 65. Geburtstag / Hg. von
L. Fcnske, W. Rosener, T. Zotz. Sigmarin-
gen, 1984. S. 73-92; здесь S. 91.
15 Это самая точная оценка, которую мы
сейчас можем сделать: Werner K.F.
Missus-marchio-Comes. Entrc I’adminis-
tration ccntrale et ('administration locale
dc I'cmpire carolingien // Histoire compa-
rec dc l'administration (IVC-XVIIIC siec-
les). Actes du XIVе eolloque historique
franco-allcmand / Ed. W. Paravicini,
K.F. Werner. Zurich, 1980 (Bciheftc der
Francia, 9). P. 191-239, здесь P. 191.
К. Вернер, цитируя одно неопублико¬
ванное исследование, оценивает коли¬
чество pagi — пагов - в 600-700, во главе
большинства которых предположи¬
тельно стояли графы; это число выше
предыдущих оценок; McKitterick R. The
Frankish Kingdoms under the Carolin-
gians, 751-987. L., 1983. P 373 — автор
перечисляет примерно 150 списконств
за пределами имперских территорий
в Ломбардии.
16 Известны имена 18 лиц, работавших
в канцелярии Карла Великого в различ¬
ное время между 769 и 814 гг. (Bress-
lau Я., Jones А.Н.М. The Later Roman
Empire, 284-602. A Social, Economic,
and Administrative Survey. Oxford, 1964.
P.590-591).
17 McCormick M. Origins of the European
Economy. Communications and Commer¬
ce, A.D. 300-900. Cambridge. 2001. P. 480.
IN Tellenhach G. Die geistigen und politi-
schen Grundlagen dcr karolingischcn
Thronfolgc // Friihmittelalterliche Studien.
1979. Bd 13. S. 184-302.
1!l Annalcs regni Francomm inde ab a. 741
usque ad a. 829 / Ed. F. Kur/e. Hannovcrac,
1895 (MGH. Scriptorcs remm Germanica-
rum in usum scholarum separatim edili, 6).
Карл Великий и Лев III: встреча в Падерборне в 799 г. |g
Владимир Райцес
«СВИДАНИЕ В ШИНОНЕ»
Опыт реконструкции*
Традиционное представление о первой встрече Жанны д’Арк
и Карла VII сложилось очень давно. Эта версия событий присутст¬
вует уже в самых первых биографиях Жанны. В частности, именно
так описывает «свидание в Шиноне» Эдмон Рише1. Хотя его иссле¬
дование было опубликовано в начале XX в., оно было хорошо изве-
* «Казус» снова обращается к научному наследию Владимира Ильича Райцсса
(1928-1995), прекрасного медиевиста-франковеда и нашего первого - в прямом
и переносном смысле — специалиста по истории Жанны д’Арк. В свое время мы на¬
печатали незавершенную статью В.И. Райцсса «„Пастушка из Домреми*4: генезис
и семантика образа», сохранившуюся в архиве ученого и переданную нам его вдовой
С.Л. Абрамович (Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996. Выи. 1. М..
1997. С. 251-264).
На этот раз мы публикуем перевод доклада, сделанного В.И. Райцесом весной
1989 г. в Орлеане, в Центре Жанны д’Арк: «В Орлеане в переполпенном зале он про¬
чел лекцию, посвященную первому свиданию Жанны с дофином: в ней он задался
целью воссоздать истинные обстоятельства исторической встречи, состоявшейся
весной 1429 г. в Шиноне. На основании скрупулезного анализа источников он дока¬
зывал ошибочность хрестоматийных представлений об этом событии, прочно укоре¬
нившихся в сознании французов. Лекция вызвала живейший интерес, хотя и шоки¬
ровала часть публики. Она была опубликована в очередном выпуске Бюллетеня
Центра Жанны д’Арк» (Абрамович С.Л. Владимир Ильич Раннее. Памятные запис¬
ки //Средние века. М„ 1997. Вын. 60. С. 360).
стно и до того. Его использовал, к примеру, Лангле дю Фреснуа, не
упоминая, правда, имени автора2.
До последнего времени эта версия событий ни разу не подверга¬
лась сколько-нибудь существенному пересмотру. Согласно ей,
встреча дофина и Жанны произошла в присутствии всего двора.
Был уже поздний вечер, когда граф Вандомский ввел девушку
в большой зал, заполненный придворными. Здесь собралось более
300 человек. Ярко горели 50 факелов. В письме, отправленном из
Сент-Катрин-де-Фьербуа, Жанна сообщала, что сама узнает Карла
среди прочих присутствующих. Так в Шиноне родилась идея под¬
вергнуть ее испытанию: дофин должен был смешаться с толпой
придворных, а Жанне указали бы сперва на одного, потом на друго¬
го, каждый раз утверждая, что это и есть король. Однако девушка
сразу узнала Карла. Она обняла его колени и произнесла: «Благо¬
родный дофин, меня зовут Жанна-Дева. Меня прислал Господь,
чтобы помочь королевству и короновать вас в Реймсе». Ее слова
произвели на всех присутствующих, и в первую очередь на самого
Карла, сильнейшее впечатление. Затем она сказала, что Карл явля¬
ется сыном короля и истинным наследником престола. После этого
Перевод выполнен по изданию: Raytses V. La premiere entrevue de Jeanne d’Arc et
dc Charles VII a Chinon. Essai de reconstitution d’un fait historique //Bulletin de Г Asso¬
ciation des amisdu Centre Jeanne d’Arc. 1989. N 13. P.7-17. Перевод публикуется с лю¬
безного разрешения Франсуазы Мишо-Фрсжавпль (Fran<;oise Michaud-Frejavillc),
директора Центра Жанны д’Арк в Орлеане, и Оливье Бузи (Olivier Bouzy), редакто¬
ра Бюллетеня и заместителя директора Центра Жанны д’Арк. При подготовке настоя¬
щей публикации был использован французский текст доклада. Перевод был сверен
с книгой В.И. Райцеса «Жанна д’Арк. Факты, легенды, гипотезы» (Л., 1982), где час¬
тично обсуждался вопрос о первой встрече Жанны с дофином. В докладе этот сюжет
рассмотрен значительно подробнее, с привлечением дополнительных источников
и новейшей тогда литературы.
Доклад В.И. Райцеса до сих пор сохраняет свою актуальность и вызывает интерес
исследователей. Об этом свидетельствует, в частности, письмо Оливье Бузи перевод¬
чику от 18 января 2002 г.: «Основная масса присутствовавших на докладе историков
была удивлена и шокирована заявлениями г-на Райцеса, который настаивал, что тра¬
диционный для Франции рассказ о тон встрече является ложным и был создан в зна¬
чительной степени на основании более поздних версий данного события. Я и сейчас
вспоминаю об этом докладе как об откровении, со всей ясностью показавшем, сколько
еще предстоит сделать, чтобы написать историю Жанны д’Арк. Воспоминание о встре¬
че с г-ном Рай несом н теперь направляет меня в моих собственных исследованиях».
«Свидание в Шиноне» 19
Владимир Райцес
«СВИДАНИЕ В ШИНОНЕ»
Опыт реконструкции*
Традиционное представление о первой встрече Жанны д’Арк
и Карла VII сложилось очень давно. Эта версия событий присутст¬
вует уже в самых первых биографиях Жанны. В частности, именно
так описывает «свидание в Шиноне» Эдмон Рише1. Хотя его иссле¬
дование было опубликовано в начале XX в., оно было хорошо изве-
* «Казус» снопа обращается к научному наследию Владимира Ильича Райцеса
(1928-1995), прекрасного медиевиста-фрапковеда и нашего первого - в прямом
и переносном смысле - специалиста но истории Жанны д’Арк. В свое время мы на¬
печатали незавершенную статью В.И. Райцеса «„Пастушка из Домреми“: генезис
и семантика образа», сохранившуюся в архиве ученого и переданную нам его вдовой
С.Л. Абрамович (Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996. Вып. 1. М.,
1997. С. 251-264).
На этот раз мы публикуем перевод доклада, сделанного В.И. Райцесом весной
1989 г. в Орлеане, в Центре Жанны д’Арк: «В Орлеане в переполненном зале он про¬
чел лекцию, посвященную первому свиданию Жанны с дофином: в ней он задался
целью воссоздать истинные обстоятельства исторической встречи, состоявшейся
весной 1429 г. в Шпионе. На основании скрупулезного анализа источников он дока¬
зывал ошибочность хрестоматийных представлений об этом событии, прочно укоре¬
нившихся в сознании французов. Лекция вызвала живейший интерес, хотя и шоки¬
ровала часть публики. Она была опубликована в очередном выпуске Бюллетеня
Центра Жанны д’Арк» (Абрамович С.Л. Владимир Ильич Райцес. Памятные запис¬
ки //Средине века. М„ 1997. Вып. 60. С. 360).
стно и до того. Его использовал, к примеру, Лангле дю Фреснуа, не
упоминая, правда, имени автора2.
До последнего времени эта версия событий ни разу не подверга¬
лась сколько-нибудь существенному пересмотру. Согласно ей,
встреча дофина и Жанны произошла в присутствии всего двора.
Был уже поздний вечер, когда граф Вандомский ввел девушку
в большой зал, заполненный придворными. Здесь собралось более
300 человек. Ярко горели 50 факелов. В письме, отправленном из
Сент-Катрин-де-Фьербуа, Жанна сообщала, что сама узнает Карла
среди прочих присутствующих. Так в Шиноне родилась идея под¬
вергнуть ее испытанию: дофин должен был смешаться с толпой
придворных, а Жанне указали бы сперва на одного, потом на друго¬
го, каждый раз утверждая, что это и есть король. Однако девушка
сразу узнала Карла. Она обняла его колени и произнесла: «Благо¬
родный дофин, меня зовут Жанна-Дева. Меня прислал Господь,
чтобы помочь королевству и короновать вас в Реймсе». Ее слова
произвели на всех присутствующих, и в первую очередь на самого
Карла, сильнейшее впечатление. Затем она сказала, что Карл явля¬
ется сыном короля и истинным наследником престола. После этого
Перевод выполнен по изданию: Raytses V. La premiere entrevue de Jeanne d’Arc ct
de Charles VII a Chinon. Essai de reconstitution d’un fait historique //Bulletin de Г Asso¬
ciation des amis du Centre Jeanne d’Arc. 1989. N 13. P.7-17. Перевод публикуется с лю¬
безного разрешения Франсуазы Миию-Фрсжавиль (Franqoise Michaud-Frejaville),
директора Центра Жанны д’Арк в Орлеане, и Оливье Бузи (Olivier Bouzy), редакто¬
ра Бюллетеня и заместителя директора Центра Жанны д’Арк. При подготовке настоя¬
щей публикации был использован французский текст доклада. Перевод был сверен
с книгой В.И. Райцеса ♦Жанна д’Арк. Факты, легенды, гипотезы» (Л., 1982), где час¬
тично обсуждался вопрос о первой встрече Жанны с дофином. В докладе этот сюжет
рассмотрен значительно подробнее, с привлечением дополнительных источников
и новейшей тогда литературы.
Доклад В.И. Райцеса до сих нор сохраняет свою актуальность и вызывает интерес
исследователей. Об этом свидетельствует, в частности, письмо Оливье Бузи перевод¬
чику от 18 января 2002 г.: ♦Основная масса присутствовавших на докладе историков
была удивлена и шокирована заявлениями г-на Райцеса, который настаивал, что тра¬
диционный для Франции рассказ о той встрече является ложным и был создан в зна¬
чительной степени па основании более поздних версий данного события. Я и сейчас
вспоминаю об этом докладе как об откровении, со всей ясностью показавшем, сколько
еще предстоит сделать, чтобы написать историю Жанны д’Арк. Воспоминание о встре¬
че с г-ном Райцесом и теперь направляет меня в моих собственных исследованиях».
«Свидание в Шиноне» 19
*1 Исторические встречи
дофин отвел ее в сторону и довольно долго беседовал с ней наедине.
О чем они говорили, осталось тайной. Жанна навсегда сохранила
«королевский секрет», и все попытки руанских судей выяснить,
в чем он заключался, оказались тщетными. Однако присутствовав¬
шие при этом разговоре придворные заметили, что Карл буквально
сиял от счастья, чего с ним почти не случалось.
Таково вкратце «классическое» описание «свидания в Шиноне»,
одной из самых знаменитых сцен в истории Жанны д’Арк (а может
быть, и во всей французской истории). Именно так она представле¬
на в многочисленных исследованиях, в школьных учебниках, на
картинах и барельефах известных художников. Именно так ее по¬
мнят тысячи людей во всех уголках мира.
Вот как, к примеру, описана она в книге Эммануэля Бурассена,
одна из глав которой носит соответствующее название «Шинон,
первое чудо»:
«В огромном зале шумела многочисленная толпа. Пятьдесят факе¬
лов и свечей ярого воска отбрасывали дрожащий свет на лица трехсот
шевалье, теснившихся вдоль прохода, по которому шла Дева. Жанна
не позволила смутить себя ничем: ни любопытством и презрением,
которые были написаны на лицах улыбающихся придворных дам
в белоснежных льняных чепчиках и расшитых жемчугом головных
уборах, ни язвительными замечаниями сеньоров и шевалье, ни подо¬
зрительными взглядами, которыми окидывали ее клирики...
Похоже, что король, желая испытать вновь прибывшую, поста¬
рался одеться проще, чем его придворные, и спрятался за их спина¬
ми. Многие из них пытались обмануть девушку, притворившись ко¬
ролем и, без сомнения, испытывая удовольствие от этой жестокой
игры. Но она, растолкав толпу, подошла прямо к Карлу VII, как буд¬
то знала его всю жизнь...»3!
Это взятое наугад описание «первого чуда» Жанны д’Арк весьма
показательно. Сходным образом встреча с дофином представлена
в большинстве посвященных Жанне д’Арк работ. Иногда, как в про¬
изведении Анатоля Франса4, эта сцена оказывается приукрашенной
самыми невероятными подробностями. Иногда, как в работе Г. Ано-
т\ она описывается сухо и лаконично. Но даже если эти описания
и разняться в деталях, суть их всегда одна и та же. Практически все
историки указывают на публичный характер аудиенции, на опозна¬
ние Жанной дофина среди его придворных и на «королевский сек¬
рет», раскрытый Жанной.
В последнее время некоторые исследователи высказывали сомне¬
ния относительно этой версии событий. Наиболее обоснованными
являются работы Жака Кордье и Клода Дезама, касающиеся опо¬
знания дофина и «королевского секрета»6. Тем не менее эти авторы
не ставят под вопрос версию о публичном характере аудиенции, ко¬
торая даже в самых новых работах описана по той же схеме, что
и в работах двухсотлетней давности. Однако весь этот эпизод нуж¬
дается в переосмыслении.
Начнем с главного — с предположения о том, что Жанна была при¬
нята Карлом VII в торжественной обстановке, в присутствии много¬
численной свиты. Согласно традиционной версии, именно эта особен¬
ность «свидания в Шиноне» является самой важной. Практически во
всех биографиях Жанны, даже в самой последней7, можно встретить
упоминание о зале, освещенном 50 факелами и заполненном множест¬
вом настороженных и любопытных придворных. Их число также ни¬
когда не меняется — обычно называют более 300 человек.
Но вот что любопытно. Ни одна из хроник, в которых упомянуто
это событие, не называет точной цифры присутствующих. Более то¬
го, ни одна из них не говорит и о том, что их было много, хотя сама
встреча Жанны с дофином описывается достаточно подробно. Эта
особенность идет вразрез с обычной для средневековых хронистов
склонностью к преувеличению.
Мы не найдем никаких указаний на сей счет и в материалах про¬
цесса реабилитации. О встрече Жанны с дофином упоминают в сво¬
их показаниях два очевидца событий. Еще несколько человек рас¬
сказывают о том, что слышали от других, однако никто из этих
людей не говорит, что Карл принял девушку в присутствии много¬
численных придворных.
В письмах Персеваля дс Буленвилье и Алена Шартье, отправлен¬
ных иностранным государям после побед на берегах Луары, мы так¬
же нс встречаем никаких упоминаний о публичном характере ветре-
«Свидание в Шиноне» 13
fil Исторические встречи
чи. Это тем более важно, поскольку советники Карла уделяли осо¬
бое внимание обстоятельствам приезда Жанны в Шинон.
Существует лишь один документ, на основании которого могла
появиться традиционная версия произошедших вТииноне собы-
тий. Речь идет о собственных показаниях Жанны, данных ею 27 фе-
враля 1431 г, на ее четвертом публичном допросе. Однако, исполь¬
зуя в своих построениях хорошо всем известную цитату из
показаний Жанны, исследователи, насколько я знаю, уделили нело-
статочно внимания двум важным обстоятельствам — общему кон¬
тексту допроса, из материалов которого были заимствованы эти
количественные данные, и специфическому термину, использован¬
ному Жанной. Рассмотрим эти показания подробнее:
«Будучи спрошенной, был ли там свет, когда она увидела „голос44,
который явился ей:
Она ответила, что там было много света, что он шел со всех сто¬
рон и что так и должно было быть. Она также сказана следователю,
что весь этот свет до нее не доходил.
Будучи спрошенной, был ли ангел над головой ее короля, когда
она увидела его впервые:
Она ответила: „Пресвятая Дева! Если он и был там, я не знаю и не
видела его44.
Будучи спрошенной, был ли там свет:
Она ответила: что там было более трехсот шевалье и пятьдесят
факелов, не считая небесного света. И редко мне были откровения,
когда бы не было света»8.
Как мы видим, главным сюжетом допроса Жанны в данном слу¬
чае была вовсе не ее первая встреча с дофином. Речь щл^об^откро-
вениях». Тема аудиенции была затронута лишь косвенно, в связи
с вопросом о небесном свете. Особенно следует отметить, что Жан¬
на говорит здесь не о трехстах присутствующих на этой встрече, но
о 300 шевалье, хотя на торжественном приеме должны были быть
также высокопоставленные королевские чиновники, прелаты
и придворные дамы. Жанна, целый год проведшая в военных кампа¬
ниях, прекрасно разбиралась в том, кто такой шевалье. Она доказы¬
вает это, говоря о своих спутниках из Вокулера и называя одного из
них «шевалье», а другого — «экюйе»9. В свете последних исследова¬
ний по истории французского рыцарства XV в. и особенно работ
Филиппа Контамина, выражение «более трехсот шевалье» выгля¬
дит нереальным, их число здесь явно преувеличено10.
Не следует ли из этого, что образ залитого земным и небесным
светом пространства, в котором пребывали король, Жанна-Дева
и «более трехсот шевалье», не является описанием реально произо-
шедшего события? Скорее, мы имеем дело с видением визионерки,
испытавшей в тот момент некий мистический экстаз. В этом отрыв¬
ке Жанна, вопреки собственной привычке, рассказывает судьям об
одном из своих «откровений». И она говорит об этом совершенно
ясно: в ответ на вопрос о встрече с королем она упоминает, что поч¬
ти все ее «откровения» сопровождались светом.
В связи с этим на память приходит эпизод, рассказанный Жаном
д’Олоном на процессе реабилитации. Он вспоминает об осаде Сен-
Пьер-ле-Мутье в ноябре 1429 г. Первая атака французов была отби¬
та, и армия начала отступление: 47
«[И] в этот час он, кто говорит, будучи раненным стрелой в пят¬
ку, так сильно, что не мог без посторонней помощи ни стоять, ни
идти, увидел, что упомянутая Дева осталась на месте, в сопровожде¬
нии всего горстки своих сторонников. И боясь, что нечто недостой¬
ное может с ней случиться, он вскочил на лошадь и немедленно от¬
правился к ней. Он спросил ее, что она делает здесь одна и почему
она не отступает, как все остальные. Она же, сняв с головы салад
(плоскую каску. — О. Г.), ответила ему, что она вовсе не одинока
и что у нее есть еще 50 тыс. воинов и что она не уйдет отсюда, пока
не возьмет этот город.
И сказал он, кто говорит, что в это время с ней находилось не бо¬
лее четырех или пяти человек и что он знает это точно, а также
и другие, кто видел ее там...»11.
Присутствие 300 шевалье в зале замка III и нона относится к явле¬
ниям того же рода, что и наличие 50 тыс. воинов под стенами Сен-
Пьер-ле-Мутье. Что же касается свидетельства Жанны о ее первой
встрече с Карлом VII, оно, безусловно, имеет для нас большое зна¬
чение. В первую очередь потому, что позволяет понять личность
«Свидание в Ши ноне» |
Исторические встречи
и внутренний мир героини. Однако ко всем рассказам Жанны о ее
отношениях с дофином следует относиться с большой осторожно¬
стью, поскольку очень часто они содержат элемент мистики.
Таким образом, гипотеза о том, что Жанна была удостоена торже¬
ственного приема и ее встреча с дофином прошла в присутствии мно¬
гочисленных придворных, должна быть, по-видимому, зачислена
в разряд историографических легенд. Очевидно, что подобная трак¬
товка событий не была результатом одних лишь неверно интерпрети¬
рованных показаний самой Жанны^ которые были поняты слишком
буквально (с той разницей, что 300 воображаемых шевалье преврати¬
лись в 300 придворных). Скорее всего влияние оказала и определен¬
ная ретроспекция. На восприятие встречи Жанны с дофином нало¬
жила свой отпечаток посмертная слава нашей героини. Зная, кого
принимал у себя Карл и каковы были результаты этой встречи, исто¬
рики, вольно или невольно, преувеличивали ее значение.
Однако сам Карл не мог тогда знать, что принимает у себя буду¬
щую спасительницу Франции. С большим трудом позволил он уго¬
ворить себя выслушать эту женщину, заявлявшую, что послана к не¬
му Богом. Он согласился скрепя сердце встретиться с ней, но у него
не было ни малейшего намерения превращать эту встречу в публич¬
ное действо. Напротив, все это предприятие изначально требовало
с его стороны большой осторожности, поскольку никто не мог ска¬
зать с уверенностью, кто эта женщина. А вдруг это происки Дьявола?
Ведь не случайно уже после аудиенции Жанну в течение трех недель
допрашивала специальная комиссия в Пуатье. И только после выне¬
сения официального вердикта двор признал миссию Жанны.
По всей видимости, дофин принял Жанну в присутствии всего не¬
скольких приближенных к нему лиц. С большой долей вероятности
можно предположить, что там собрались в основном члены королев¬
ского совета, которые изначально решали, стоит ли проводить такую
встречу. Как мы знаем из работ Огюста Вале де Виривиля и недавней
статьи Пьера-Роже Госсена, при Карле VII совет насчитывал не бо¬
лее 20 человек12. Однако в момент приезда в Шинон Жанны д’Арк
некоторые отсутствовали (например, герцог Алансонский, Бастард
Орлеанский, коннетабль де Ришмон). С другой стороны, следует
включить в число присутствующих королевского врача (показания¬
ми которого мы располагаем) и личную охрану дофина. Полагаю,
что таким образом мы не намного ошибемся, если предположим, что
при встрече Карла с Жанной присутствовали 25-30 человек.
Однако, если это число уменьшается практически в 10 раз по
сравнению с традиционной версией событий, то и наиболее зрелищ¬
ный эпизод этой встречи, а именно опознание Жанной дофина, вы¬
глядит теперь совершенно иначе. Одно дело было найти его
в огромной толпе придворных, и совсем другое — выделить из отно¬
сительно небольшого числа людей, откуда сразу можно было ис¬
ключить прелатов и людей преклонного возраста.
И тем не менее даже в таком «упрощенном» варианте этот эпизод
таит в себе массу загадок. В традиционных исследованиях опозна¬
ние дофина описывается как некое испытание, которому была под¬
вергнута Жанна д’Арк. Карл смешался с толпой придворных, кото¬
рые всячески пытались ввести девушку в заблуждение, указывая ей
на других возможных «кандидатов». Однако она сразу разглядела
«своего» короля.
Биографы Жанны объясняют этот эпизод по-разному, ссылаясь,
в частности, на то обстоятельство, что ей была заранее известна
весьма характерная и малопривлекательная внешность Карла.
До какой степени эта версия соответствует истине?
Следует отметить, что, в отличие от версии о публичном характе¬
ре аудиенции, основанной на единственном, к тому же плохо поня¬
том свидетельстве самой Жанны, традиционный рассказ об опозна¬
нии дофина опирается на целый ряд свидетельств. В первую
очередь здесь следует назвать три хроники: хронику Жана Шартье,
анонимную «Хронику Девы» и «Дневник осады Орлеана». Все они
дошли до нас в редакции конца 50-х — начала 60-х годов XV в.,
и, следовательно, их авторы вполне могли использовать материалы
процесса реабилитации. Анализируя вопрос об опознании Жанной
дофина, не следует упускать из виду это обстоятельство.
Наиболее подробно интересующий нас эпизод описан у Жана
Шартье: «Когда та, что пришла к королю, поклонилась подобаю¬
щим образом, словно была воспитана при дворе, она сказала, обра¬
«Свидание в Шиноне» is
g| Исторические встречи
щаясь к королю: „Господь да ниспошлет вам счастливую жизнь, бла¬
городный король44, так, будто всегда знала его или видела раньше. И
там было много сеньоров, одетых роскошно и гораздо богаче, неже¬
ли сам король. А потому он ответил Жанне: „Король вовсе не я,
Жанна44. И, показав на одного из своих придворных, сказал: „Вот ко¬
роль44. На что она ответила: „Клянусь Господом Богом, благородный
принц, это вы и никто другой44»13.
Как мы видим, по версии Шартье, Жанну испытывает сам король.
Однако он не прячется в толпе придворных и, когда девушка узна¬
ет его, сам пытается сбить ее с толку.
Более лаконичное и несколько отличное от предыдущего описание
этой сцены содержит «Хроника Девы»: «Когда упомянутую Жанну
привели к нему, она попросила, чтобы ее не обманывали и показали,
с кем ей следует говорить. Король находился в окружении большого
числа людей, и некоторые пытались выдать себя за него. Однако она
сразу же обратилась к нему весьма почтительно и сказала, что Гос¬
подь прислал ее, чтобы помочь ему и спасти»11. Еще короче выглядит
описание, данное в «Дневнике осады Орлеана»: «[Она] поклонилась
ему и узнала его среди прочих, хотя многие пытались заставить ее по¬
верить, что король — это кто-то другой, более представительный, по¬
скольку [знали, что] она его никогда не видела»15.
Авторы этих двух хроник, в отличие от Жана Шартье, отводят ко¬
ролю пассивную роль: он молчаливо одобряет испытание, которое
проводят его приближенные. Несмотря на столь существенные раз¬
личия в трех версиях этой истории, все хроники свидетельствуют
об одном: когда Жанну ввели в зал, король уже находился там.
Совершенно иную версию событий предлагают нам «Записки се¬
кретаря ларошельской мэрии». Речь идет о нескольких больших от¬
рывках из специального регистра, в котором секретарь магистрата
фиксировал значительные, с его точки зрения, события. Жюль
Кишера, опубликовавший этот текст, полагал, что отрывок, посвя¬
щенный Жанне д’Арк, был написан осенью 1429 г., после того как
французские войска потерпели поражение в битве за Париж11’. Од¬
нако сам регистр — «Черная книга» (Livre noir) — не сохранился,
а дошедшие до нас отрывки известны но копии XVI в.
Информация о Жанне д’Арк поступала в Ларошель самыми раз¬
ными путями. Автор «Записок» наравне с надежными, проверенны¬
ми источниками использовал обычные слухи. Вот почему его рас¬
сказ о прибытии Жанны в Шинон наполнен весьма любопытными
подробностями, которых нет ни в одном другом источнике. Секре¬
тарь отмечает, что Жанна приехала ко двору дофина 23 февраля
(работы Клода Дезама и Роджера Литла доказывают, что эта дата
ошибочна). Он описывает ее костюм и даже упоминает ее «черные
волосы» и «короткую стрижку в кружок». По всей видимости, автор
опирался здесь на сообщения, пришедшие прямо из Шинона.
Что касается сцены опознания дофина, она выглядит следую¬
щим образом: «И когда она приехала в Шинон, где, как было сказа¬
но, находился король, она просила дать ей с ним поговорить. И тог¬
да ей показали господина Шарля де Бурбона, говоря, что это и есть
король. Но она сразу же ответила, что это не король и что его она
легко узнает, если увидит, хотя и не видела никогда прежде. Затем
к ней подвели некоего экюйе, говоря, что это король. Но она отве- 51
тила, что это не так. И вскоре после этого король вышел из сосед¬
ней комнаты, и когда она его увидела, то сказала, что это он, и ска¬
зала ему, что прислана к нему Небесным Царем и что она хочет
поговорить с ним. И говорят, что она сказала ему что-то по секрету,
отчего король выглядел очень удивленным. А после упомянутая
Дева сказала ему, что, если он захочет делать все, что она прикажет,
он получит свою сеньорию и что вышеупомянутые англичане по¬
кинут его королевство. И после этого, поскольку король, наш сень¬
ор, был весьма удивлен приходом и словами этой Девы и ее видом,
он велел допросить ее, откуда она явилась, что делала до этого
и для чего прибыла сюда. И она ответила, что приехала из Вокуле-
ра, который находится в Лотарингии, что она пасла там овец и что
в то время, как она их пасла, ей много раз были видения и открове¬
ния, призывавшие ее отправиться к королю, нашему сеньору, и по¬
этому она пустилась в путь и пришла к нему, посланная Царем не¬
бесным. И что, если король захочет исполнить то, что она ему
прикажет, англичане уйдут из его королевства или умрут и что он
получит все, что потерял»17.
«Свидание в Шиноне» |
XJI Исторические встречи
Это сообщение производит двойственное впечатление. С одной
стороны, учитывая близость по времени к описываемым событиям,
подлинность некоторых деталей и общий весьма уверенный тон
автора, рассказ выглядит вполне достоверным. Можно понять неко¬
торых историков (в частности, Ф.-А. Дюнана и Е. Люси-Смита), из¬
лагавших подробности «свидания в Шиноне» по версии ларошель¬
ского секретаря. С другой стороны, обращает на себя внимание
типично фольклорный мотив троекратного испытания, заставляю¬
щий думать о том, что мы имеем здесь дело с обычным историчес¬
ким анекдотом, сочиненным по всем правилам жанра.
Более внимательное чтение «Записок секретаря Ларошели» под¬
сказывает, что в данном случае перед нами вставка в текст или, что
еще более вероятно, механическое соединение в одном отрывке
двух независимых текстов.
Рассмотрим последовательность описываемых в данном отрывке
событий:
1. «Дева 16 или 17 лет» приезжает к королю. Отметим, кстати, что
начало этого рассказа — за исключением, возможно, описания
внешности Жанны — неточно или содержит ошибки: неверно назва¬
ны время прибытия в Шинон, возраст девушки, число сопровож¬
давших ее лиц и их звания.
2. Ей предлагается тройное испытание, которое она успешно про¬
ходит.
3. Узнав короля, она «сказала ему, что прислана к нему Небесным
Царем (...). И говорят, что она сказала ему что-то по секрету, отчего
король выглядел очень удивленным».
4. «А после упомянутая Дева сказала ему, что, если он захочет де¬
лать все, что она прикажет, он получит свою сеньорию и что выше¬
упомянутые англичане покинут его королевство».
Именно здесь, на мой взгляд, заканчивается первая часть интере¬
сующего нас отрывка, поскольку далее события разворачиваются
по совершенно иной логике:
«И после этого, поскольку король, наш сеньор, был весьма удивлен
приходом и словами этой Девы и ее видом, он велел допросить ее,
откуда она явилась, что делала до этого и для чего прибыла сюда».
Однако Жанна еще раньше раскрыла дофину причину своего приез¬
да. Кроме того, между ними уже состоялся тайный разговор, которым,
как мы знаем, всегда заканчивается описание «свидания в Шиноне».
И все же, следуя странной логике «Записок», Жанна снова начи¬
нает свой рассказ и еще раз представляется Карлу: «И она ответила,
что приехала из Вокулера, который находится в Лотарингии, что
она пасла там овец и т. д.». Свой второй рассказ она заканчивает
практически теми же словами, что и в первой части текста.
Первая часть:
«Если он (король. — В. Р.) захочет делать все, что она прикажет,
он получит свою сеньорию и что вышеупомянутые англичане поки¬
нут его королевство».
Вторая часть:
«Если король захочет исполнить то, что она ему прикажет, англи¬
чане уйдут из его королевства или умрут и что он получит все, что
потерял».
Внимания заслуживает также любопытная грамматическая ин¬
версия, присутствующая в данном отрывке. В первой части мы ви¬
дим выражение «вышеупомянутые англичане» (lesdits Anglois), хо¬
тя речь о них заходит в первый раз. Напротив, во второй части уже
упоминавшиеся англичане фигурируют без частички «dits» (упомя¬
нутые), что противоречит правилам французского языка XV в.
Как объяснить всю эту путаницу, возвраты, повторы, нарушение
временной и повествовательной логики? На мой взгляд, существу¬
ет одно-единственное решение проблемы. Неизвестный автор
в спешке весьма небрежно скомпоновал этот отрывок из двух, со¬
вершенно разных и независимых друг от друга текстов. Один из них
происходил из официальных кругов, другой основывался на цирку¬
лирующих в то время слухах18.
Однако в любом случае версия событий, изложенная секретарем
ларошельской мэрии, стоит особняком во всем огромном корпусе
документов, посвященных Жанне д’Арк. Ни один из них не под¬
тверждает ее. Более того, эта версия противоречит не только дан¬
ным прочих хроник, но и, как мы увидим ниже, собственным заяв¬
лениям Жанны.
«Свидание в Шиноне» 13
ЗС | Исторические встречи
Обратимся к свидетельствам на процессе реабилитации. Обстоя¬
тельства первой встречи Жанны с дофином известны нам по пока¬
заниям семи человек, из которых очевидцами событий были только
двое: Рауль де Гокур, один из ближайших советников Карла, комен¬
дант Шинона и бальи Орлеана, и Реньо Тьерри, королевский врач.
Их свидетельства представляют для нас особый интерес, поэтому
мы воспроизводим их полностью.
Рауль де Гокур говорит, что «он присутствовал в замке Шинона,
когда туда приехала Дева. Он видел ее, когда она предстала перед ко¬
ролевским величеством со всей возможной простотой и смирением,
как бедная маленькая пастушка. И он слышал следующие слова, с ко¬
торыми она обратилась к королю: „Светлейший дофин, я пришла, по¬
сланная Господом, чтобы принести помощь вам и королевству". Тог¬
да король, увидев и выслушав ее, чтобы быть лучше осведомленным
о ней, повелел отдать ее под надзор своего дворецкого Гийома Белье,
бальи Труа и лейтенанту упомянутого свидетеля в Шиноне, чья жена
была весьма достойной и благочестивой женщиной. Кроме того, ко¬
роль велел, чтобы Жанну допросили клирики, прелаты и доктора
права, чтобы знать, нужно ли или можно ли доверять ее словам»19.
Это свидетельство исходило от человека, прекрасно осведомлен¬
ного об интересующих нас событиях, но оно никоим образом не
подтверждало версию, по которой Жанна вынуждена была опознать
дофина среди его приближенных. Более того, здесь нет указаний
и на то впечатление, которое якобы произвела Жанна на дофина.
Встреча, по мнению Гокура, носила абсолютно официальный харак¬
тер: Карл выслушал Жанну, а затем отдал ее под надзор.
Показания второго очевидца еще более лаконичны: «Сказал
и подтвердил, что видел Жанну с королем, в городе Шиноне, и слы¬
шал, как она сказала, что послана дофину Свыше, чтобы снять осаду
с Орлеана, отвести короля в Реймс, чтобы там он был коронован»20.
Еще важнее показания самой Жанны, в которых версия об испы¬
тании не находит никакого подтверждения. Жанна вспоминает
о небесном свете и 300 шевалье 27 февраля, во время четвертого
публичного допроса. Однако несколькими днями раньше, 22 февраля,
она описывает свою встречу с Карлом следующим образом: «Item,
она сказала, что, когда она вошла в комнату своего короля, она узна¬
ла его среди прочих присутствующих с помощью своего „голоса44,
который ей на него указал. И она сказала своему королю, что хочет
отправиться на войну против англичан»21.
Заметим, что на этом заседании Жанна уже однажды вспоминала
о «голосе», который помог ей в аналогичной ситуации: «Item, она
сказала, что, когда она приехала в Вокулер, она узнала Робера де Бо-
дрикура, хотя раньше никогда его не видела. И она узнала упомяну¬
того Робера с помощью своего „голоса44. „Голос44 сказал ей, что это
именно он»22.
Когда Жанна заявляет, что узнала короля с помощью «голоса»
(точно так же, как и Бодрикура, хотя последнего было нетрудно най¬
ти в замке Вокулера), она не упоминает ни об испытании, которому
якобы подверглась, ни о том, что кто-то из придворных пытался вы¬
дать себя за короля. Однако, если бы так было на самом деле, она, бе¬
зусловно, не преминула бы рассказать об этом судьям. Кроме того,
довольно трудно предположить, что и сам Карл, этот «церемонный
король», как его называют в одной из его современных биографий23,
мог участвовать в подобной сцене. Французский двор в тот момент,
когда там появилась Жанна, лишь отчасти был признан официально,
а потому особенно привязан к «этикету». Унизиться до того, чтобы
прятаться за спинами придворных, было не в характере Карла.
И еще одно соображение по этому поводу. Согласно традицион¬
ной версии событий, испытание Жанны заключалось в том, чтобы
посмотреть, сможет ли она на самом деле узнать истинного короля.
Однако в этом случае испытанию подвергалась не Жанна, а сам до¬
фин. Что было бы, если бы Божья посланница его не узнала? Такой
поворот событий только усилил бы и без того широко распростра¬
ненные слухи о незаконности претензий Карла на французский
престол. Одна лишь мысль о подобном результате «испытания»
могла заставить дофина от этого испытания отказаться, даже если
у него и возникали подобные идеи.
Таким образом, мы присоединяемся к мнению исследователей,
считающих традиционный рассказ о встрече в Шиноне легендой.
По мнению Клода Дезама, эту «небылицу» породили слухи в тот
«Свидание в Шиноне» is
% | Исторические встречи
момент, когда легенда о Жанне начала распространяться по Европе
под влиянием успехов французских войск21. Если верить показа¬
ниям руанского торговца Жана Моро, данным во время процесса
реабилитации, весной 1429 г. слухи о чудесном опознании дофина
уже достигли столицы оккупированной Нормандии. Жан Моро ус¬
лышал рассказ о нем от двух медников, находившихся в городе про¬
ездом25. Примерно в то же время, если верить показаниям ремеслен¬
ника Юссона Леметра, слухи об опознании Карла распространились
и в Лотарингии, на родине Жанны. Упомянутая на страницах «Запи¬
сок» ларошельского секретаря версия о троекратном испытании на
поверку оказывается созданной на основании фольклорных моти¬
вов. Трудно сказать, родились эти слухи сами по себе или специаль¬
но распускались в целях профранцузской пропаганды. Однако они
были широко известны: торговцы, ремесленники и крестьяне во всех
уголках страны говорили о необычных, исключительных обстоя¬
тельствах «свидания в Шиноне». Легенда об опознании дофина пре¬
следовала двоякую цель: она создавала образ Девы и укрепляла
идею о законности притязаний Карла на французский трон.
В том же ключе «работала» и легенда о «королевском секрете».
Однако этот сюжет, столь часто дискутируемый в современной ли¬
тературе, заслуживает отдельного исследования, к которому я наме¬
рен обратиться в дальнейшем26.
1 Речь идет об исследовании, написан¬
ном в 1625-1630 гг: Richer Е. Histoirede
la Pucelle d’Orlcans (sous la dir. dc P. Du-
nand). P., 1911 (примем. переводчика).
2 Langlet du Fresnoy. Histoire de Jeanne
d’Arc, heroine et martyre d’Etat. 3 vol. P,
1753-1754. Подробнее об истории со¬
здания первых биографий Жанны д’Арк
см.: Krumeich G. Jeanne d’Arc a travers
l’Histoirc. R, 1993. P. 45-127 (примеч.
переводчика).
л Bourassin E. Jeanne d’Arc. P., 1977.
P. 66-67.
4 France A. Vie de Jeanne d’Arc. 2 vol. R,
1908. Рус. нер.: Франс А. Жизнь Жанны
д’Арк. M.; Л., 1929 (примеч. переводчика).
5 Hanotaux G. Jeanne d’Arc. R, 1911
{примеч. переводчика).
с Cordier J. Jeanne d’Arc, sa pcrsonnalite,
son role. R, 1947. P. 106, n. 50; Desama Cl.
La premiere entrevue dc Jeanne d’Arc ct
dc Charles VII a Chinon (mars 1429) //
Analecta Bolandiana. 1966. T. 84. P. 120—
121. Заметим, что оба автора, отказыва¬
ясь верить в «небылицы» о признании
дофина, разделяют традиционное мне¬
ние о публичном характере самой
встречи. Мы не затрагиваем здесь часто
обсуждаемый вопрос о дате приезда
Жаииы в Шинои. Согласно подсчетам
К. Дезама, это произошло в последние
дни февраля или в самом начале марта
1429 г. (Desama Cl. Op. cit. P. 114-117).
См. также: Little R.G. The Parliament of
Poitiers. War, Government and Politics in
France 1418-1436. London; New Jersey,
1984. P. 48 (этот автор указывает па
27 февраля 1429 г.). С другой стороны,
Пьер Дюпарк настаивает на дате, пред¬
ложенной в свое время Жюлем Кише-
pa, — 23 февраля (Duparc Р. Proces сп
nullite de la condamnation de Jeanne
d’Arc. P, 1988. T. V. P. 183-184). На мой
взгляд, действительно точную дату мы
узнать уже не сможем. Впрочем, при¬
ехала Жанна в Шпион на несколько
дней раньше или позже, для истории
особого значения не имеет.
7 Не совсем ясно, какую именно «по¬
следнюю» биографию Жанны д’Арк
имел здесь в виду В.И. Рай нес (примеч.
переводчика).
8 Proces de condamnation de Jeanne d’Arc /
Ed. RTisset, Y. Lanhers. P, 1960. T. 1.
P. 75-76: «Interrogata an ibi erat lumen:
Respondit: ibi erant plusquam treccnti
milites et quinquaginta tede seu torchie,
sine computando lumen spirituale. Et raro
habeo rcvelacioncs quin ibi sit lumen».
9 Ibid. P. 50: «...Associata uno militc, uno
scutifero et quatuor famulis...» Речь идет
о Жане из Меца и Бертране дс Пулепжи.
Ни один из них нс был шевалье, однако
совершенно очевидно, что разница между
шевалье и экюпе была иоиятиа Жанне.
10 Contamine Ph. Lcs armees franchises et
anglaises a l’epoquc de Jeanne d’Arc //Re¬
vue des societes savantes de la Haute
Normandie. Lettrcs et Sciences Humaines.
1970. N 57. P. 17-18. См. особенно: Idem.
Points de vue sur la chevaleric en France a
la Fin du Moyen Age // Francia. Forschun-
gen zur westcuropaischen Gcschichtc.
1976. N 4. P 260-263. В описываемую
эпоху шевалье был редкой птицей. Из
65 капитанов, отмеченных в счетах
Эмоиа Рагье, военного казначея короля,
в марте и апреле 1429 г., только 28 на¬
званы шевалье, остальные именуются
экюйе (в том числе Потоп дс Сситрай
и Л а Гир) (Contamine Ph. Les armees...
P 17-18, 23-24). Считается, что
в 1420-1430 гг. во всей Англии насчи¬
тывалось нс более 300 шевалье (Conta¬
mine Ph. Points de vue... P. 263).
n Duparc P. Proces cn nullite... P, 1977.
T. I. P. 485-486: «[Et| cclle heure, il qui
parlc, lequcl estoit blccic d’un traict par-
my Ic tallon, tellcmcnt que sans potcnccs
nc se povoit soustenir nc alcr, vit que
ladictc Puccllc estoit demouree tres petite-
ment accompaignee de scs gens, no d’aut-
rcs, et doubtant il qui parle que inconve¬
nient ne s’en ensuivist, monta sur ung
cheval et incontinent tira vers clle, et luv
demanda qu’clle faisoit la ainsi seule, et
pourquoy clle nc se rctrahoit com me les
aultres. Laquellc, apres ce qu’clle cut oste
sa salade de dessus sa teste, luy respondit
qu’clle n’estoit pas seule, et que encores
avoit-clle en sa compaignic cinquantc mille
de ses gens, et que d’illcc ne sc partiroit
jusques a ce qu’ellc cust prise ladictc villc.
Et dit il qui parle que a cclle heure,
quelquc chose qu’cllc dist, n’avoit pas
avccqucs clle plus de quatre ou cinq horn- 57
mes, et ce sect il ccrtaincment, et plusieurs
aultres qui pareillemcnt la virent...»
121Met de Viriuille A. Charles VII et scs
conseiHers (1403-1461). P, 1859. P 13-15;
Gaussin P-R. Les conscillcrs de Char¬
les VII (1418-1461). Essai de politologic
historique // Francia. Forschungen... 1982.
N 10. P. 67sv.
13 Quicherat J. Proces de condamnation et
de rehabilitation de Jeanne d’Arc, ditc la
Puccile. P, 1846. T. IV. P. 52-53: «Lors
ycelle, venue devant le roy, fist les inclina-
cions et reverences acoustumces de fairc
aux roys, ainsy que se clle cust este nouric
cn sa court, et la salutation faicte dist cn
adrcschant sa parolle au roy: «Dicu vous
doint bonne vie, gentil roy», combien que
clle ne le congnoissoit, nc sy ne I’avoit onc-
ques veu. Et у avoit plusieurs seigneurs
pompeusement vestus et richeinent et plus
que n’estoit le roy. Pourqouy il respondy a
la dicte Jchannc: «Ce ne suis je pas qui suis
roy, Jehanne». Et cn lui monstrant Tun de
ses seigneurs, dist: «Vela le Roy». A quoy
clle respondy: «En mon Dieu, gentil prin¬
ce, e'est vous et non autre».
|«энонищ а эинвяиаэ»
JSI Исторические встречи
14 Ibid. P. 207: «Ladicte Jeanne fut amcnee
cn sa presence, et dist qu’on ne la dcccust
point, et qu’on luy monstrast celuy auquel
clle dcbvoit parler. Le roy cstoit bicn
accompaignc, et combien que plusicurs
faingnissent qu’ils fussent le roy, toutefois
ellc s’adrcssa a luy assez plainemcnt, et luy
dist que Dicu I’cnvoyit la pour luy ayder
et secourir».
15 Ibid. P. 127: «[Elle| lui feit la reverence,
et le congncut entre ses gens, combien que
plusicurs d’culx faignoient, la cuidant
abuser, cstre Ic roy, qui fut grant apparen-
ce, car elle ne I’avoit oneques mes veu».
X6Quicherat J. Unc relation inedite sur
Jeanne d’Arc // Revue historique. 1877.
N4. P.327-334.
17 Ibid. P. 335-336: «Et quand clle fut
arrivee au dit lieu dc Chinon ou Ic roy
cstoit, commc dit cst, clle demanda parler
a luy. Et lors on luy monstra Monsr Char¬
les dc Bourbon, feignant que cc fust le
Roy; mais ellc dit tantost que ce n’estoit
pas le Roy, qu’ellc le cognestroit bicn si
clle le voioit, combien que oneques ne
l’cust vcu. Et apres on luy fit venir un
escuicr, faignant que e’estoit le Roy; mais
clle cognut bicn que ce nestoit-il pas; et
tantost apres Ic Roy saillit d’unc chambrc,
et tantost qu’cllc Ic vit, clle dit que e’estoit
il et luy dit qu’ellc cstoit venue a luy de
par Ic Roy du Cicl, et qu’cllc vouloit parlor
a luy. Et dit-on qu’cllc luy dit certaines
choscs en secret, dont Ic Roy fut bicn
esmcrvcillc. Et apres, la ditte Puccllc luy
dit quo, si il vouloit fairc ce qu’cllc luy
ordonneroit, qu’il rccouvrcroit sa seigneu-
ric et que lesdits Anglois s’en iroyent hors
dc son royaulmc. Et apres, pour cc que le
Roy nostre dit seigneur fut bicn esmcrvcil-
le dc la venue et dire que la ditto Puccllc et
dc son cstat, il la fit interrogcr d’ou clle
cstoit, dc quoy elle avoit use et pour quelle
cause clle cstoit venue. Laquellc dit qu’ellc
cstoit dudit lieu de Vaucouleur cn Lorraine,
et qu’cllc avoit tousjours garde les brebis, et
qu’en les gardant luy estoyent venues par
plusicurs fois advisions et admoncstcmans
dc venir par devers le Roy nostre dit
seigneur, et que pour ccttc cause elle
s’estoit misc en ehemin et cstoit venue dc
par ledit Roy du cicl; et que si Ic Roy nos¬
tre dit seigneur vouloit fairc ce qu’elle luy
ordonneroit, que les Anglois s’en iroient
tous dc son royaumc ou mourroient, et
rccouvrcroit tout cc qu’il у avoit perdu».
18 Предположение В.И. Райцеса о чисто
механическом соединении двух текстов
при более внимательном анализе «Запи¬
сок» находит дополнительные под¬
тверждения. Так, обращают на себя вни¬
мание указания на персону короля.
В первой части текста используется все¬
го одно слово «1е Roy» (король), тогда
как во второй появляется более развер¬
нутое обращение «1е Roy nostre dit
seigneur» (король, наш сеньор). То же са¬
мое можно сказать и о выражении «Царь
небесный». В начале «Записок» оно пи¬
шется как «1е Roy du Cicl», в конце — как
«ledit Roy du del» (примеч. переводчика).
19 Duparc Р. Proces cn nullite... T. I. P. 326.
20 Ibid. P. 330. Что касается показаний
Симона Шарля, являвшегося в 1456 г.
президентом королевской Счетной па¬
латы, которые очень часто приводятся
в подтверждение версии об испытании
Жанны, то к ним нужно относиться
с большой долей осторожности (Ibid.
Р. 399-400). Этот свидетель не был
в Шпионе, когда туда прибыла Жаииа.
Согласно его собственным словам, он
узнал о ее встрече с дофином от Жана
из Мена. Сам сир Жан в своих очень по¬
дробных показаниях также нс упомина¬
ет о каких-либо необычных обстоятель¬
ствах «свидания в Шпионе», замечая
лаконично: «Dum applicuerunt in loco de
Chinon cam gentibus et consiliariis regis
presentaverunt» (Ibid. P. 291). См. также
справедливые замечания Ж. Кордьс
и К. Дсзама, касавшихся этого сюжета
(Cordier J. Op. с it. Р. 106, N 50; Desa-
та Cl. Op. cit. P. 120).
21 Proces dc condemnation... T. 1. P. 51.
22 Ibid. P. 49.
23 Vale M. Charles VII. L., 1976. P 194
(примеч. переводчика).
21 Desama Cl. Op. cit. P. 120.
25 Duparc P. Proces en nullite... T. I. P 462.
26 В.И. Райцсс успел написать неболь¬
шой текст, в котором тезисно изложил
свою точку зрения на легенду о «секрете
короля» (Raitses V.I. La legendcdu «secret
du roi» // Le Porchc. Bulletin de l’Associa-
tion dcs Amis du Centre Jeanne d’Arc —
Charles Peguy dc Saint Petcrsbourg. 1996.
N 1. Octobre. P 9). Он отмечал, что встре¬
ча в Шинопе породила массу слухов,
дискуссий и легенд. В частности, совре¬
менники (но нс очевидцы) событий уве¬
ряли, что Жанна убедила дофина в бо¬
жественном характере своей миссии,
открыв ему секрет, известный до того
лишь самому Карлу и Богу. Примерно
в конце XV — начале XVI в. появилась
версия, согласно которой девушка рас¬
сказала дофину о тайной молитве, в ко¬
торой он просил о победе над врагами
и о знаке своего законного происхожде¬
ния (и, следовательно, законности своих
притязаний на французский престол).
В противном случае, если бы Господь от¬
казался ему помочь, Карл якобы молил
о надежном убежище и спасении от
смерти или от плена. Нам известны три
варианта этой версии «королевского се¬
крета». По мнению В.И. Райцеса, все они
могли происходить из одного общего
источника - «Мистерии об осаде Орле¬
ана». Точное время ее создания неизве¬
стно (на сегодняшний день принято счи¬
тать, что в окончательном виде текст
был записан не позднее 1470 г. — О. Г.),
но она в любом случае появилась раньше
версии о тайной молитве короля. Эта
сцена занимает в мистерии весьма зна¬
чительное место (Mistcre du siege
d’Orlcans. Ed. F. Gucssard, E. dc Certain.
P, 1862. P 264-265. V. 6815-6855. Имен¬
но в этой сцене впервые появляется сам
король, до того события разворачива¬
ются в Англии и иод степами Орлеана,
куда прибывает английское войско. —
О. Г.). Только после молитвы Карла Гос¬
подь, поддавшись на уговоры Богомате¬
ри и святых покровителей Орлеана, от¬
правляет св. Михаила к Жанне. Как
отмечает В.И. Райцсс, эта интерпрета¬
ция легенды о «королевском секрете» —
нс более чем гипотеза. Но она имеет
право на существование, поскольку от¬
вечает всем научным требованиям: она
учитывает все известные нам факты,
лишена внутренних противоречий
и в полной мере объясняет обстоятель¬
ства, бывшие до сих пор неясными
(примем. переводчика).
Перевод с фр. О.И. Тогоевой
Перевод подготовлен при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
«Свидание в Шиноне» |
Ольга Тогоева
В ПЛЕНУ
У «ИСТОРИЧЕСКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ»
В очерке, посвященном современному восприятию личности
Жанны д’Арк, Оливье Бузи, один из ведущих французских специа¬
листов по «etudes jeanniques», отмечает, в частности, что встреча
в Шиноне является практически единственной историей из жизни
этой героини, которую знают абсолютно все. Даже если кто-то счи¬
тает, что Жанна была сожжена в Орлеане (а не в Руане), или инте¬
ресуется, где можно увидеть ее (несуществующую) могилу, никто из
посетителей Центра Жанны д’Арк ни разу не усомнился, что она
действительно встречалась с будущим королем Карлом VII в Ши¬
ноне и что узнала его в толпе придворных, среди которых он пря¬
тался, чтобы испытать ее1.
Встреча эта остается также одним из излюбленных сюжетов для
историков, в той или иной степени затрагивающих в своих работах
эпопею Жанны д’Арк. Каждая — пусть даже незначительная — де¬
таль «свидания» постоянно подвергается проверке и перепроверке,
высказываются все новые и новые предположения, выдвигаются
поистине «революционные» гипотезы...
За тот сравнительно небольшой период, который прошел со вре¬
мени публикации доклада В.И. Райцеса, даже дата приезда Жанны
д’Арк в Шинон и ее встречи с дофином была уже не раз подвергну¬
та пересмотру Так, называется 23 февраля (традиционная точка
зрения, совпадающая с мнением Пьера Дюпарка)2, 4 марта3 и даже
6 марта4. Некоторые авторы предпочитают не указывать конкрет¬
ную дату, ограничиваясь упоминанием «конца февраля или первых
чисел марта»5 или «весны 1429 г.»6.
Не меньшим вниманием по-прежнему пользуются и обстоятельст¬
ва встречи. Большинство авторов продолжают придерживаться вер¬
сии о торжественном приеме, оказанном Карлом Жанне в парадном
зале замка Шинон в присутствии множества придворных7. Эта гипо¬
теза особенно близка бельгийскому ученому Жану Фрекэну. Он пола¬
гает, что «свидание» состоялось 6 марта, на которое в 1429 г. приходи¬
лось Прощеное воскресенье. Поэтому нет ничего удивительного в том,
что в замке было много народу — люди собрались на праздник, и на не¬
го же угодила Жанна, приехавшая в Шинон незадолго до этого. Имен¬
но с праздничной обстановкой Ж. Фрекэн связывает слова девушки
о «трехстах шевалье и пятидесяти факелах», сказанные позднее. В1
За чистую монету исследователь принимает и сообщение секре¬
таря ларошельской мэрии о троекратном испытании, которому под¬
верглась Жанна. Дело в том, пишет он, что праздник в замке пред¬
ставлял собой не что иное, как маскарад: следовательно, дофин
вполне мог находиться на нем в скромном костюме, тогда как его
придворные пытались предъявить Жанне вымышленного короля.
Ей на этом празднике была уготована роль шута8.
Доверие Ж. Фрекэна к известным нам сообщениям о встрече
в Шиноне поистине не знает границ: он не видит никакой разницы
между современниками и очевидцами событий — напротив, свиде¬
тельства Симона Шарля или Жана Моро не вызывают у него ни ма¬
лейших сомнений, поскольку «этим достойным людям не было
смысла приукрашивать действительность»9. Эти же свидетельства
цитируют практически все современные исследователи, не обращая
внимания на то, что их авторы не являлись очевидцами встречи
Жанны с Карлом10.
Впрочем, этих встреч могло быть две. Такое предположение делает
Оливье Бузи, и в целом оно не вызывает особых возражений — воз-
В плену у «исторической действительности» |
si Исторические встречи
можно, что наши герои действительно виделись не единожды. Однако
О. Бузи разносит во времени первое представление Жанны Карлу
и встречу в присутствии «трехсот шевалье», во время которой Жанна
передала дофину некую «золотую корону» (упоминающуюся в мате¬
риалах обвинительного процесса) и раскрыла «королевский секрет»11.
Первый раз Жанна, по мнению О. Бузи, видела Карла лишь мель¬
ком — и не в парадном зале замка, а в коридоре, ведущем туда из
личных покоев дофина, почти на ходу. Вряд ли между ними состо¬
ялся какой-то разговор: Карл, возможно опасаясь за свою жизнь
и репутацию, велел отправить девушку в Пуатье для выяснения ис¬
тинных причин ее приезда и ее дальнейших планов. И только зна¬
чительно позднее — между 27 марта и 5 апреля — состоялась торже¬
ственная встреча Жанны в замке Шинона.
* * *
Интересно, что источником предположения о двух встречах
Жанны с дофином могла стать все та же «Мистерия об осаде Орле¬
ана», лежавшая, по мнению В.И. Райцеса, в основе одной из версий
о «королевском секрете».
«Свидание в Шиноне» занимает в «Мистерии» центральное мес¬
то, несмотря на то что посвящена она, как следует из названия, не¬
сколько иной теме12. Встреча происходит на следующий после при¬
езда Жанны в Шинон день. К Карлу отправляется Жан из Меца,
который сообщает ему о ее прибытии13. Советники считают, что ко¬
роль должен прежде всего выслушать спутников девушки (Жана из
Меца и Бертрана де Пуленжи)14, которые рассказывают Карлу, что
отправиться в Шинон она убедила их «своим красноречием»15.
Карл собирается принять незнакомку, но затем начинает сомневать¬
ся и вновь обращается за помощью к своим советникам. Те предла¬
гают испытать девушку (причина такого решения в «Мистерии» не
объясняется), представив ей под именем короля другого человека115.
Карл охотно соглашается на этот розыгрыш и даже предлагает взять
что-нибудь из его одежды17. Но Жанна мгновенно раскрывает об¬
ман18.
Жанна делится с Карлом своими планами по освобождению стра¬
ны: она собирается снять осаду с Орлеана, короновать дофина
в Реймсе и изгнать англичан из Франции. Карл охотно верит ей, од¬
нако его придворные сомневаются в том, сможет ли молоденькая
девушка выполнить поставленные перед ней задачи. Чтобы убе¬
диться в этом, советники предлагают Карлу отправить ее в Пуатье,
где члены парламента и теологи смогут вынести единственно вер¬
ное решение19. Карл, как всегда, соглашается.
Именно в Пуатье, по мнению автора «Мистерии», а не в Шиноне
Жанна расказывает о себе (откуда она и чем занимается ее отец, по¬
чему она ушла из дома и зачем так далеко заехала, как какая-нибудь
«бродяжка»)20 и о своих намерениях21. В допросе участвует и ин¬
квизитор Франции, которого интересует, как Жанна собирается ис¬
полнить все, что наметила, и зачем она надела мужское платье. На
своих судей Жанна производит самое благоприятное впечатление:
король, по их мнению, может принять предложенную ею помощь
и отправить ее в Орлеан22.
Сразу же по возвращении из Пуатье происходит вторая встреча
Жанны с Карлом. На этот раз он не заставляет ее ждать. Напротив,
«свидание» носит сугубо деловой характер: Карл и Жанна обсуж¬
дают ее доспехи, лошадь (которая должна быть обязательно бе¬
лой), штандарт и меч. За последним Жанна посылает в Сент-Кат-
рин-де-Фьербуа. Как только меч найден и привезен в Шинон,
девушка прощается с дофином, который заверяет ее в своей полной
поддержке23.
История «свидания в Шиноне» в изложении автора «Мистерии»
отличается от уже известной нам некоторыми любопытными по¬
дробностями24. Так, обращает на себя внимание настойчивость
Жанны, с которой она добивается этой встречи, и состояние спеш¬
ки, в котором она пребывает и которое постоянно подчеркивает.
Карл, напротив, изображен автором как человек крайне нереши¬
тельный, не способный принять самостоятельно ни одного важного
решения. Каждый раз, когда ему требуется понять, будет ли он
встречаться с Жанной, нужно ли подвергать ее испытанию, стоит ли
верить ее словам, он прибегает к помощи советников, которые, соб-
В плену у «исторической действительности» |Q
si Исторические встречи
ственно говоря, и являются наиболее активными действующими
лицами во всех этих эпизодах.
Интерес, как мне кажется, представляет и то, как, по мнению авто¬
ра, воспринимают Жанну окружающие ее люди. Жанна описана авто¬
ром «Мистерии» как истинный воин — рыцарь, которому свойствен¬
но «красноречие»25, чей меч служил «достойнейшим» еще «со
времен Александра»26, кого называют «jouvencelle»27. Она и сама вос¬
принимает себя так же, когда заявляет, что сам Господь придет ей на
помощь в сражении и дарует победу ее войску, «как своему доброму
рыцарю»28.
Некоторые обстоятельства «свидания» также получили у авто¬
ра «Мистерии» свою интерпретацию. Так, Карл встречается сна¬
чала со спутниками Жанны, а уже после — с ней самой. Расспро¬
сы о ее прежней жизни ведутся в Пуатье, а не в Шиноне (хотя
вопрос о мужском платье, которое «недостойно» носить девушке,
всплывает еще в самом первом разговоре Карла с Жаном из Меца
и Бертраном де Пуленжи). В сцене испытания Жанна только со¬
бирается узнать истинного короля, когда тот не выдерживает
и сам выдает себя29. И, наконец, ни во время первой, ни во время
второй встречи ни о каких «королевских секретах» речь не идет
вообще.
* * *
Возможно, именно по этой причине Оливье Бузи не упоминает
«Мистерию» в числе использованных им источников. Его предпо¬
ложение, как кажется, базируется вовсе не на анализе текстов, но
вытекает из хода его собственных размышлений и связано в первую
очередь с вопросом об опознании Жанной дофина.
Момент опознания Карла и значение этого факта для современ¬
ников событий вызывают массу вопросов у историков. Их общую
направленность можно сформулировать следующим образом. Име¬
ло ли место опознание дофина или нет? Если Жанна действительно
узнала Карла среди его придворных, то с какого раза ей это удалось?
И как это опознание было воспринято окружающими?
О. Бузи полностью отрицает саму возможность такого опознания
на том основании, что оно никак не согласуется с последующими
событиями. Если бы Жанна сразу узнала Карла, считает он, это бы¬
ло бы расценено окружающими (да и самим дофином) как чудо, от¬
рицать которое никто бы не осмелился. Но Жанну послали в Пуа¬
тье и держали там в течение трех недель. Мнение о ней запросили
и у других известных теологов, в частности у Жака Желю, архиепи¬
скопа Амбрена и верного советника Карла. Если бы его ответ не за¬
поздал, Жанну скорее всего отправили бы обратно домой30. И толь¬
ко после положительного вердикта, пришедшего из Пуатье, Карл
решил принять предложение Жанны, доверить ей войско и отпра¬
вить под Орлеан. Именно тогда и произошло настоящее «свидание
в Шиноне».
Отрицая саму возможность опознания Жанной дофина, О. Бузи
никак не объясняет, почему этот эпизод с такой регулярностью по¬
являлся практически во всех известных нам откликах современни¬
ков. За него это пытаются сделать другие исследователи. Так, Карен
Салливан полагает, что легенда об опознании была частью пропа¬
ганды, развернутой арманьяками31. Даже если Жанна просто узнала
Карла (неважно, среди какого именно числа придворных и, вполне
возможно, без троекратного испытания), подошла к нему и прекло¬
нила колени, сам этот факт мог служить указанием на его избран¬
ность, ибо ее поступками руководил сам Господь.
В словах «Король вовсе не я, Жанна» можно, по мнению К. Сал¬
ливан, услышать сомнения самого дофина в законности его притя¬
заний на престол32. Таким образом, история об опознании могла
быть сознательно включена в источники — дабы свидетельствовать
о помощи, которую отныне оказывает Карлу Господь во всех его на¬
чинаниях. Тем же пропагандистским целям служила и история
о троекратном испытании Жанны, сознательно включенная в свой
рассказ секретарем ларошельской мэрии33.
Пропагандистский характер рассказов об опознании дофина под¬
черкивает в своей статье и Франсуаза Отран. Только так, по ее мне¬
нию, окружение Карла (люди военные и политики, привыкшие
к более рационалистическому, более светскому, нежели провиденци-
В плену у «исторической действительности» |g
SB | Исторические встречи
альному, взгляду на войну и на историю) могло принять и осмыс¬
лить вмешательство сверхъестественного в свои дела — они приспо¬
собили его под себя, под свои политические, земные нужды34. Отсю¬
да же, по всей видимости, появляется версия о «королевском
секрете» — тайной молитве Карла. Как отмечает Ф. Отран, именно
так должна была, по мнению французов XIV-XV вв., осуществлять¬
ся связь между людьми и Богом. В тяжелую минуту надлежало обра¬
титься с молитвой о помощи, самим сделать первый шаг — и ждать...
Молитва короля (или дофина) о спасении страны — сюжет, хорошо
известный французским хронистам. Версия о тайной молитве Карла
объясняла современникам, почему он так охотно поверил Жанне35.
Впрочем, существует и другое — не менее популярное и обосно¬
ванное — предположение о содержании «королевского секрета».
Возможно, пишет Бернар Гене, речь шла не о признании законности
притязаний Карла на престол и не о помощи в победе над врагом, но
о прощении Свыше за убийство 10 сентября 1419 г. на мосту Монт-
ро Жана Бесстрашного, герцога Бургундского36. С критикой этой
гипотезы выступает уже известный нам Ж. Фрекэн. Обращаясь
к латинскому тексту материалов обвинительного процесса, он отме¬
чает, что фраза Жанны д’Арк «habuit rex suus signum de factis suis,
priusquam vellet ei credere»37, которую принято обычно переводить
«прежде чем король поверил ей, он получил знак о своих деяниях»
(т. е., по мнению Б. Гене, о своем участии в заговоре против герцога),
на самом деле должна звучать как «прежде чем король захотел по¬
верить ей, он получил знак о ее деяниях» (т. е. о будущих свершени¬
ях Жанны, в первую очередь о снятии осады с Орлеана)38.
* * *
Таковы факты. Ими и только ими стремятся оперировать авторы
(в том числе отчасти и В.И. Райцес), пытаясь найти логическое объяс¬
нение событий, происходивших в Шиноне ранней весной 1429 г.39
Однако у подлинной истории Жанны д’Арк существует весьма
могущественная и имеющая, как мне кажется, куда больше прав на
внимание историков соперница — история мифа о Жанне д’Арк.
Но именно ее как будто не замечают авторы, пишущие о «свида¬
нии в Шиноне».
Еще в 1992 г. в статье, носящей, на мой взгляд, программный ха¬
рактер, Филипп Контамин указал на необходимость «двойного про¬
чтения» источников, связанных с личностью Жанны д’Арк, — про¬
чтения одновременно эмпирического и мифологического40. Эту же
мысль Контамин всячески подчеркивает и в своей последней по
времени публикации, прямо заявляя, что вся история Жанны уже
изначально представляла собой миф, что легенды о ней появились
вместе с ней самой и сопутствовали ей всегда41.
С этой точки зрения особый интерес вызывает работа Жана-Мар¬
ка Пастре, попытавшегося — и не без успеха — представить жизнь
нашей героини (естественно, в том виде, в котором она описана
в источниках) как цепь неких поведенческих инвариантов, свойст¬
венных любому мифологическому Герою. К ним в первую очередь
относятся: предназначение Героя, чье появление на исторической
сцене бывает обычно предсказано в ряде пророчеств; подозрения 67
в незаконном происхождении; необычные обстоятельства рождения;
неясное или неизвестное место рождения; смена местожительства,
имени, общественного положения; удивительно быстрое освоение
воинского искусства; завоевание земель и, наконец, бескорыстная
служба суверену, законность притязаний которого на престол также
подтверждается Героем42.
«Узнавание избранного» (т. е. истинного и законного правителя
страны) — один из неотъемлемых элементов героического поведе¬
ния. Рассказы о «свидании в Шиноне», построенные, как мне
кажется, именно по этой мифологической схеме, не могли не вклю¬
чать момента опознания. Иными словами, Шинона не могло не
быть — вернее, эта встреча не могла быть описана иначе: Герой все¬
гда узнает своего Короля — и Жанна узнала Карла43. Таким образом,
для нас становится важным не то, как все происходило на самом де¬
ле (будь то в интерпретации В.И. Райцеса или Оливье Бузи), а то,
что Жанну с самого начала воспринимали как мифологический
персонаж и поместили ее в соответствующий контекст44. Не осозна¬
вая этого, не анализируя тексты с учетом этого обстоятельства, мы
В плену у «исторической действительности» |
£ | Исторические встречи
рискуем по-прежнему оставаться в плену у «исторической действи¬
тельности».
Попытки объяснить «логически» встречу в Шиноне не могут — и,
видимо, никогда не смогут — дать единственно возможную версию
событий. Другое дело, что мы можем попытаться ответить на вопрос,
почему эти события изложены в источниках именно таким образом45.
В свое время Ф. Контамин предложил различать два образа Жан¬
ны — мифологизированного персонажа (mythe en action) и реально
существовавшей девушки-воина (guerriere en circonstances precis¬
es)46. Однако в определенных ситуациях действия Воина совпадают
с действиями Героя и, таким образом, оказываются подчинены об¬
щей мифологической схеме, использованной Ж.-М. Пастре47. При¬
чем схема эта не является исключительно христианской (именно ее
роль в эпопее Жанны д’Арк всячески подчеркивает Ф. Контамин),
но относится к более ранним, я бы сказала, универсальным интер¬
претационным схемам — наиболее простым, а потому наиболее по¬
нятным и легко запоминающимся. Именно эта мифологическая со¬
ставляющая, как мне кажется, проявляется в известных нам
рассказах о «свидании в Шиноне»48. Впрочем, не только в них...
* * *
Не так давно французский историк Патрик Жилли обнаружил
в Ватиканской библиотеке письмо, посвященное событиям во
Франции в интересующий нас период. Письмо датируется июнем-
сентябрем 1429 г. и содержит самое первое свидетельство о встрече
Жанны с дофином49.
Обращаясь к Жанне, неизвестный итальянский автор пишет:
«Кто, скажи мне, дал тебе понять, что тот, кого тебе предъявили, да¬
бы убедиться в твоей вере и мудрости, не является королем — тебе,
которая, раскрыв обман, потребовала [увидеть] истинного короля.
Найдя его, одетого скромно, в то время, как он прятался в толпе бога¬
то разодетых придворных, ты приветствовала его в его величии, более
божественном, чем когда бы то ни было. И тогда [ты произнесла] сло¬
ва и обещания, касающиеся [судьбы] королевства, надежды, спасения
друзей, бегства и поражения врагов. Если тот, кому даны эти обеща¬
ния, последует за Господом, он обретет надежду на спасение...»50.
Мы не знаем, к сожалению, ни имени автора этих строк, ни кру¬
га его интересов. Но не это в данном случае является для нас глав¬
ным. Мы получили новое — и более раннее по сравнению с «Запи¬
сками секретаря ларошельской мэрии» (датируемыми сентябрем
1429 г.) — письменное свидетельство существования легенды об
опознании Жанной Карла. С какой же скоростью она должна была
сформироваться, чтобы уже летом 1429 г. достичь ушей нашего не¬
известного автора и быть записанной как совершенно правдивая
версия событий?
Пытаясь выяснить хоть что-нибудь о личности человека, напи¬
савшего это письмо, П. Жилли высказывал осторожное предполо¬
жение, что им мог оказаться один из ломбардцев, которых в то вре¬
мя было много в Нормандии51. Вспомним, что именно там историю
о чудесном опознании дофина слышал от заезжих медников Жан
Моро... Не их ли разговор подслушал ненароком и наш автор?
Впрочем, все это лишь домыслы, ни на чем — увы — не основанные...
Но впереди нас, возможно, еще ждут новые открытия, связанные
с именем Жанны д’Арк.
1 Воигу О. Jeanne d’Arc au Centre Jeanne
d’Arc: historiographic, litterature, histoire//
Bulletin de Г Association des amis du
Centre Jeanne d’Arc. 1995. N 19. P.93-144.
2 Воигу О. Jeanne d’Arc, mythes et rea-
litcs. St.-Jean-de-Braye, 1999. P. 58.
3 Contamine Ph. Mythc et histoire: Jeanne
d’Arc, 1429//Ruzo. 1992. N 12. Я пользо¬
валась переизданием этой работы в:
Contamine Ph. De Jeanne d’Arc aux gucr-
res d’ltalie: figures, images et problemes
du XV1, 2 3 4 siede. Orleans-Caen, 1994. P. 63-76.
См. также: Autrand F. Le pouvoir et le
surnaturel: Jeanne d’Arc cn 1429 // Bulle¬
tin de Г Association des amis du Centre
Jeanne d’Arc. 1995. N 19. P 5-24.
4 Fraikin J. Was Joan of Arc a «Sign* of
Charles VII’s Innocence? '! Fresh Ver¬
dicts on Joan of Arc. lid by B. Wheeler
and C.T. Wood. N.Y.; L., 1996 (2 ed. -
1999). P.61-72.
5 Sullivan K. The Interrogation of Joan of
Arc. Minneapolis;London, 1999. P. 66.
6 Hotchkiss V.R. Clothes Make the Man:
Female Cross Dressing in Medieval Euro¬
pe. N.Y.; L., 1996. Ch. 4 «Trasvcstism on
Trial: The Case of Jeanne d’Arc». P. 50-51.
7 См., например: Sullivan K. Op. cit. P. 66-71.
8 Fraikin J. Op.cit. P. 62-63.
9 Ibid. P. 63.
10 См., например: Autrand F. Op. cit. P. 14;
Sullivan K. Op. cit. P. 68-69; Bouzy O.
Jeanne d’Arc, mythes et realites. P. 59.
11 Воигу О. Jeanne d’Arc, mythes et rea¬
lites. P. 58 -59, 61 -62. Idem. Jeanne d’Arc
au Centre Jeanne d’Arc... P. 108-110.
Mistere du siege d’Orleans / Ed. F. Gues-
sard, E. de Certain. P. 1862. V. 9704-10646.
В плену у «исторической действительности» |Q
| Исторические встречи
Это в буквальном смысле середина
текста, состоящего примерно из 20 тыс.
строк.
13 Ibid. V. 9720-9723: «Des nouvcllcs je
vous viens dire, / Quc une pucclle amc-
nons, / Juste ct bonne, trcs chicr sire*.
14 Ibid. V. 9786-9789: «Quc vous fcissiez
vcnir cn voye / Ccs deux qui ont icy estc, /
Qui vous diront cn loyaute / Le cas dc
ceste fille cy*.
15 Ibid. V. 9861-9862: «Nous a convcnu
l’amencr / Par son beau parlcr ct langaige*.
16 Ibid. V 9967-9968: «Jc conseillc qu’ain-
si soit fait / Ung autre sera cn lieu de
vous*.
17 Ibid. V. 9975-9978: «Quant a moy, j’cn
suis bicn contant / Quc vous lc facicz tout
ainsi; / Et prcncz dc mcs vestcmcns, / Puis
la mandcz pour vcnir cy*.
18 Ibid. V. 10016-10018: «Sc n’cst il pas, jc
le scay bicn, / Cestui qui est assis cn chai¬
se; / II ne rcsscmblc dc ricn*.
19 Ibid. V. 10125-10126: «Jc l’cnvoycroic
70 intcrroger / A vostrc conscil, a Poicticrs*.
20 Ibid. V. 10195-10196: «Or ?a, fille, de
quelle maison / Nc de quel pays estcs
vous?*; V. 10219-10222: «Que vous estcs
si arrivec / Et venue dc si loin pays, / Ainsi
com me fille esgarce, / Hors de vos parens
et amis?*
21 Ibid. V. 10231-10232: «Or qa, Jchanne,
et au seurplus, / Que penscz vous voloir
fairc?*
22 Ibid. V. 10367-10372: «C’est une notab¬
le pucellc / Fort honncste, prudcntc ct sai-
ge, / Nc n’avons rien trouvc cn ellc / Fors
tout bien ct plaisant langaige; / Et a bon
vouloir et couraigc / De voloir ce fait
acomplir*.
23 Ibid. V. 10643-10646: «Et croyez quc
mon vouloir est / Vous aydcr cn vostrc
entrcprisc, / Sans deffaillir ne loing ne
pres, / Pour du tout fairc a vostrc guise*.
24 Нужно сказать, что «Мистерия об
осаде Орлеана* никогда, насколько мне
известно, не использовалась историка¬
ми для воссоздания обстоятельств
«свидания в Шпионе*.
25 Выражения «beau parlcr*, «tout bien
et plaisant langaige*, «tout parolle veri¬
table* и подобные им нс раз встречают¬
ся в тексте «Мистерии*. По мнению
Г. Снигел, умение красиво и правильно
говорить являлось в Средние века не¬
отъемлемым качеством настоящего ры¬
царя (Spiegel G. Romancing the Past. The
Rise of Vernacular Prose Historiography
in the 13th Century France. Los Angeles,
1995. P. 138; см. также: Бессмерт¬
ный Ю.Л. Казус Бертрана де Борна, или
«Хотят ли рыцари войны*? //Казус. Ин¬
дивидуальное и уникальное в истории -
1999. Вын. 2 / Под ред. ЮЛ. Бессмертно¬
го и М.А. Бойцова. М., 1999. С. 131-147).
26 Mistere du siege d’Orlcans. V. 10597-
10598: «Qui cst des lc temps d’Alixandre /
Et des haulx preux du temps jadis*.
27 Ibid. V. 10447-10448: «Ont parle a la
jouvencelle / Parlcmcnt, docteurs cn l’eg-
lisc*. Термин «jovcncncel*, означающий
«юношу*, появляется еще в XII в.
в «Gcstc des Lohcrins* (или «Gestc dcs
Lorrains*) (Greimas A.-J. Dictionnaire dc
l'ancicn franqais jusqu’au milieu du XIVе
sieclc. P, 1988. P. 349). Однако для нас,
пожалуй, важнее определение «jouven-
cel*, которое дастся в одноименном ро¬
мане Жана де Бюэйя: это совсем моло¬
дой человек, знатного происхождения,
по бедный, совершающий свои первые
подвиги благодаря природной смелости
и способностям и становящийся в кон¬
це концов крупным военачальником
(Lefevre S. Jean de Bucil // Dictionnaire
des lettres franqaiscs / Sous la dir. de G. Ha-
senohr, M. Zink. P, 1992. P 755-757).
28 Mistere du siege d’Orleans. V. 10306-
ЮЗ 10: «Pour ceste besoigne parfairc, / Et
quc j’ayc soubz ma banicrc / Ung peu de
gens pour bataillcr, / A qui Dieu donra la
victoire, / Ainsi que a son bon chevalier*.
29 Ibid. V. 10019-10020: «Le vray Roy ct
bon crestien / Le congnoistrav mcs que le
voye*; V 10023: «Plus dissimuler n’en
pourroye*.
30 Bouzy O. Jeanne d’Arc, mythes et real-
ites. P. 62. Ответ Желю можно рассмат¬
ривать как самый первый отклик па
появление Жанны д’Арк. Его мнение
опей было крайне негативным: он счп-
тал ее или сумасшедшей, или еретич¬
кой, или переодетым убийцей. Дофин
ни в косм случае нс должен был се при¬
нимать, поскольку мог себя скомпроме¬
тировать либо быть убитым. Девушку,
считал он, следовало немедленно отпра¬
вить в родную деревню. К чести Ж. Жс-
лю следует признать, что после победы
пол Орлеаном он радикально изменил
свою точку зрения (подробнее см.:
Bouzy О. Traitc dc Jacques Gclu, dc
adventu Johanne // Bulletin de Г Associa¬
tion des amis du Centre Jeanne d’Arc.
1992. N 16. P. 29-39). Первоначальное
мнение Желю о Жанне получило не¬
сколько иную трактовку в недавней ра¬
боте Деборы Фрайоли, полагающей, что
архиепископ, скорее, пребывал в сомне¬
ниях, нежели полностью отрицал воз¬
можную роль незнакомки в деле спасе¬
ния Франции (Fraioli D. Joan of Arc: The
Early Debate. Woodbridge, 2000. P. 17ff.)
31 Sullivan K. Op. cit. P. 67-68.
32 Интересно, что тс же самые слова Кар¬
ла О. Бузи интерпретирует совершенно
иначе: опасаясь подосланного убийцы,
советники дофина якобы попросили его
проявить осторожность и нс откликаться
сразу на приветствие Жанны (Воигу О.
Jeanne d’Arc, mythes ct rcalites. P. 59).
33 Напомню, что, но мнению Ж. Фрекэпа,
троекратное испытание вполне могло
иметь место на самом деле - как некая
игра, придуманная придворными во вре¬
мя праздника (FraikinJ. Op. cit. Р. 62-63).
MAutrand F. Op. cit. P. 16-17.
35 Ibidem.
36 Guenee B. Un meurtre, une societe: l’as-
sasinat du due d'Orleans, 23 novembre
1407. R, 1992. P 283-289.
37 Proccs de condamnation dc Jeanne
d’Arc / Ed. P. Tisset, Y. Lanhers. 3 vol. P,
1960-1971. T. 1. P 76.
M Fraikin J. Op. cit. P. 64-67.
39 Так, исходя из собственной логики,
выстраивает сцепу первой встречи
Жанны с дофином О. Бузи: «Если рас¬
суждать логически (logiquement). она
должна была встретиться с ним как раз
около королевских покоев, откуда он
только что вышел...» (Bouzy О. Jeanne
d’Arc au Centre Jeanne d’Arc... P. 108).
40 Contamine PH. Mythc ct histoirc...
P. 75-76.
41 Contamine Ph. Une biographic dc Jean¬
ne d’Arc est-cllc possible? // Images dc
Jeanne d’Arc Sous la dir. dc J. Maurice et
D. Couty. P, 2000. P. 1-15. Интересные
соображения, касающиеся участия са¬
мой Жанны в создании этих легенд, см.:
Koopmans J. Jeanne d’Arc auteur dc sa
propre legende //Jeanne d’Arc entre les
nations / Etudes rcunics par T. Hocnsc-
laars ct J. Koopmans. Amsterdam; Atlan¬
ta, 1998. P. 5-15. Этого же вопроса каса¬
ется в своей более ранней статье
О. Бузи, отмечающий, что весной 1429 г.
французский двор, хорошо знакомый
с многочисленными пророчествами
о пришествии Девы, спасущей страну,
находился в ожидании. Таким образом,
(впрочем, это всего лишь одна из воз¬
можных гипотез) Жанне, явившейся
в Шипов, нужно было только убедить 71
Карла и его окружение, что ждали они
именно се. Однако в этом случае (и здесь
О. Бузи близок к позиции Ж. Купманс)
она сама должна была знать хотя бы
часть этих пророчеств (Bouzy О. Predic¬
tion ct recuperation, les prophctics autour
de Jeanne d’Arc dans les premiers mois de
l’annce 1429 Ц Bulletin de l’Association
dcs amis du Centre Jeanne d’Arc. 1990.
N14. P.39-47).
42 PastreJ.-M. Jeanne, l’imaginairc collcctif
et les invariants dc la carricrc politique Ц
Images de Jeanne d’Arc... P. 109-116.
О мифологических Героях см. также:
Таг о-Год и А А., Мелетипский Е.М. Герой //
Мифы народов мира. М., 1980. Т. 1.
С. 294-297; Raglan F.R.S. The Него.
A Study in Tradition, Myth and Drama.
L., 1949; Rank O. Le mythc de la naissance
du heros. P, 1981.
13 Ф. Коитамии отмечал склонность
средневековых авторов к мифологиза¬
ции именно встречи в Шпионе (Conta¬
mine Pit. Mythc ct histoirc... P. 74).
“ Влияние мифологизации чувствуется
даже - а может быть, и прежде всего —
В плену у «исторической действительности» |
| Исторические встречи
в материалах обвинительного процесса.
Один из наиболее ярких примеров со¬
держится в статье XI предварительного
заключения, составленного Жаном
д’Эстивс: 4Item, Жанна... сказала ему
(Роберу де Бодрикуру. — О. Т.), похва¬
ляясь, что после того, как она завершит
дела, указанные ей Господом, у нее ро¬
дятся трое сыновей, первый из которых
будет королем, второй — императором,
а третий — папой. Выслушав се, этот
капитан сказал ей: 4В таком случае я
хотел бы быть отцом одного из них, по¬
скольку это будут люди столь великие,
что и я вслед за ними познаю славу».
Она же ответила: 4Нет, нет, благород¬
ный Робер, сейчас нс время. Об этом
позаботится Святой Дух»....» (Proccs dc
condemnation... Т. 2. Р. 171). Сюжет
о трех сыновьях - трех великих потом¬
ках — у каждого из которых своя судьба,
свое предназначение, присутствует в ми¬
фах самых разных народов (Pastre J.-M.
Op. cit. Р. 115-116).
45 Заслуга В.И. Райцсса состоит в том,
что он смог выделить и доказать нали¬
чие некоторых фольклорных мотивов
в этих рассказах.
46 Contamine Ph. Mythc ct histoirc... P. 74.
47 Как мне кажется, та же схема была ис¬
пользована для создания образа Жапиы
в 4Мистерии об осаде Орлеана». Одна¬
ко эта тема требует отдельного рассмот¬
рения, и я надеюсь еще вернуться к ней.
48 Как представляется, в данной ситуа¬
ции сложно говорить о какой-то созна¬
тельной пропагандистской направленно¬
сти описаний этой встречи. Героический
образ Жанны был выбран, скорее, не¬
осознанно, как один из самых знакомых
и близких пониманию людей средневе¬
ковья. На прямую зависимость механиз¬
ма восприятия Жанны ее современни¬
ками (в том числе, дофином в Шиноне)
от общего культурного уровня и пред¬
ставлений этих последних указывает
O. Бузи. Он также пишет о том, что во
многом эти представления еще предсто¬
ит исследовать (Воту О. Jeanne d’Arc,
mythes ct realites. P. 62-63).
49 Gilli P. Unc lettre ineditc sur Jeanne
d’Arc (1429), faussement attributes a
Francesco Barbara, humanistc veniticn //
Annuairc-Bullctin dc la Socicte dc l’his-
toire dc France. P, 1998. P. 53-73. Cm.
также: Idem. Jeanne d’Arc en Italic au
XVе sicclc ct la rcstauration de la dignitc
royalc // Images de Jeanne d’Arc...
P. 19-27.
50 Vat. Lat. 6898.24v: 4Quis, te oro, docuit
non esse Rcgcm quern ut fidem et pruden-
tiam expcrirctur tua pro rege offerebant,
ubi ipsa fraudem adversata, verum Rcgem
proposcisti. Inventumque dum medio
cultu inter purpuratos principcs dclitescit
divinioris magnificcntia salutasti. Turn dc
Regno, dc spe, ac salute amicorum, dc fuga
atque interritu hostium omnis sermo ac
pollicitatio, ita si Dcum sequeretur, cuius
ca csscnt mandata omnem spem totius
bene gerende rei accipcret...» (цит. no:
Gilli P. L’epopcc de Jeanne d’Arc d’apres
un document italien contcmporain: edi¬
tion et traduction de la lettre du pseudo-
Barbaro (1429) // Bulletin dc l’Associa-
tion des amis du Centre Jeanne d’Arc.
1996. N 20. P. 4-26).
51 Gilli P. L’epopcc de Jeanne d’Arc... P. 5.
к
Заботы
доносчика
' Шш W
1
Як - ~ я
Рж
Г
Ирина Свенцицкая
^ЩЁя
:7^*v flj
Михаил Кром
jk 5
И%~. /
ГлГ' |
р Л|ГПГ
ж||||^^> •
V / JR
Евгегhi й А и йен мов
Ирина Свенцицкая
ДОНОСЧИК И ФИЛОСОФ
(Римская империя I — начало II в.)
Доносы и доносчики существовали, по-видимому, во все времена,
с тех пор как возникли государства и судебная власть. В Греции, где
не было общественных обвинителей, доносчик — он назывался си¬
кофантом — мог возбудить дело в суде по различным обвинениям,
если проступок наносил ущерб полису (например, по обвинению
в контрабанде). Если он выигрывал дело, то получал определенное
вознаграждение. Сикофанты были профессионалами, причем про¬
фессия могла переходить по наследству: в «Птицах» Аристофана
доносчик говорит, что его прадед, дед и отец тоже были доносчика¬
ми (1454). Но это была неуважаемая профессия. В тех же «Птицах»
герой советует доносчику заняться честным трудом. Разумеется, си¬
кофанты подавали и ложные доносы, в особенности на богатых,
однако в демократических Афинах существовала специальная про¬
цедура возбуждения дела против сикофантов — об этом говорит
Аристотель в «Афинской политии» (43, 5). В Римском праве доно¬
счик и обвинитель в суде обозначались одним и тем же термином
«delator». Однако в истории были периоды, когда доносы не просто
разбирались в суде, но использовались властями для внесудебной
расправы, а доносительство поощрялось. Доносы практически не
| Заботы доносчика
проверялись; для доносчиков они стали способом сведения счетов,
получения выгоды, материальной или карьерной.
Одним из таких периодов стало время борьбы за единоличную
власть в римском государстве после гибели Цезаря; борьба эта со¬
провождалась массовыми казнями и доносами. Марк Антоний, на¬
ходясь еще в союзе со своим будущим противником Октавианом,
потребовал выдачи ему на расправу прославленного оратора и писа¬
теля Цицерона. Цицерон пытался бежать; Плутарх в его биографии
(XLVII-XLVIII) дает драматическое описание этого бегства: Цице¬
рон в растерянности скрывался в своем имении. Но рабы, бывшие
там, упросили, вернее, как пишет Плутарх, принудили его лечь в но¬
силки и тайными тропами понесли к морю. Когда в дом ворвался
военный отряд, преследовавший оратора, никто из бывших там не
сказал ни слова. Но нашелся один человек, рассказавший воинам
о пути бегства Цицерона, — это был вольноотпущенник его брата,
человек, которому оратор покровительствовал, дал ему, по словам
78 Плутарха, «благородное воспитание» и образование (прозвище
вольноотпущенника было Филолог). Обратим на это внимание —
не угнетенный раб, а благополучный вольноотпущенник стал при¬
чиной гибели своего благодетеля, причем вряд ли из корысти, как
это было во многих других случаях, — слуги Цицерона, которые, по
всей видимости, и рассказали эту историю, не говорили ничего
о подкупе.
Драматичная история гибели Цицерона была лишь частным слу¬
чаем в той вакханалии казней и доносов, которая характеризовала
политическую борьбу конца Республики, а затем продолжалась
почти весь I век н. э. Тацит в начале своей «Истории», описывая об¬
становку в Риме в период разгула террора императоров из династии
Юлиев-Клавдиев, а затем и при Домициане, подчеркивал особую
роль доносчиков: «Некоторые из них в награду за свои подвиги по¬
лучают жреческие и консульские должности, другие управляют
провинциями императора и вершат дела в его дворце. Внушая ужас
и ненависть, они правят всем по своему произволу. Рабов подкупа¬
ми восстанавливают против хозяев, вольноотпущенников — против
патронов» (I, 2). Эти слова не были только красивой фразой тенден-
циозно настроенного писателя. Тацит называет и в «Анналах»
и в «Истории» конкретные имена людей, сделавших карьеру при
дворе с помощью доносов и предательства. Об этих людях, их ин¬
тригах и преступлениях написано во многих работах, посвященных
ранней Империи. Впрочем, интриги и подлости при императорских
дворах ради доступа к власти и богатству имели место в самые раз¬
ные времена. Но в нашем распоряжении имеются источники, свя¬
занные с деятельностью доносчиков не только в самом Риме, но
и в провинциях, на которые исследователи обращали меньше вни¬
мания. Доносили не только на политические высказывания, но, на¬
пример, на укрывательство имущества от налогов. Так, после убий¬
ства императора Домициана наместник (префект) Египта издал
обширный эдикт, ставивший своей целью упорядочение взимания
налогов, исполнения повинностей, а также распределения компе¬
тенции между различными должностными лицами на местах. В од¬
ном из пунктов этого постановления специально упоминались и до¬
носчики. По словам префекта, «так как город (имеется в виду 79
Александрия) почти обезлюдел от множества доносчиков и каждый
дом пребывает в страхе, я категорически приказываю, чтобы обви¬
нитель из аппарата царской казны, если он представил жалобу на
основании заявления третьего лица, предъявил своего осведомите¬
ля, чтобы и тот подвергался известному риску (т.е. нес ответствен¬
ность за ложный донос. — Я. С.)», — OGIS 6691.
С приходом к власти Траяна (97-117) ситуация как будто бы из¬
менилась. В «Панегирике императору Траяну» Плиния Младшего,
представляющем собой переработанную благодарственную речь,
произнесенную им в сенате в 100 г. по случаю назначения консулом,
автор противопоставляет справедливость нового императора тяго¬
там правления Домициана (Плиний называет последнего алчным
разбойником). Среди заслуг Траяна Плиний выделяет и его распра¬
ву с доносчиками — они были схвачены, на глазах у собравшейся
толпы посажены на быстро собранные корабли и «отданы на волю
бурь: пусть, мол, уезжают, пусть бегут от земли, опустошенной в ре¬
зультате их доносов...». Корабли с распущенными парусами были
выведены в море (по-видимому, без команды) и разведены по нему
Доносчик и философ |
SI Заботы доносчика
в разные стороны... Как пишет Плиний, император предоставил
мщение за людей морским божествам (34-35). Но это единичное
публичное действо, по существу, тоже было внесудебной расправой,
произволом, пусть и казавшимся торжеством справедливости. Оно
не искоренило доносительства, как на это надеялся Плиний. Разу¬
меется, в окружении императора доносчиков уже не поощряли, но
вдали от столицы ситуация изменилась мало.
Самому Плинию пришлось столкнуться с этим явлением, когда
Траян отправил его легатом (своим представителем) в малоазий-
скую провинцию Вифинию и Понт. Достаточно известно, что там
Плиний впервые столкнулся с делами о христианах; я не буду раз¬
бирать суть конфликта, обращу внимание только на то, каким обра¬
зом Плиний узнал об их существовании — а именно по доносу, при¬
чем ему был передан список христиан, содержащий много имен,
составленный неизвестным лицом, т. е. донос был анонимный. При
проверке выяснилось, что некоторые из названных людей христиа¬
нами не были или за много лет до приезда Плиния порвали с общи¬
ной последователей Иисуса (письмо 96). Какие побуждения двига¬
ли этим неизвестным доносчиком? Уже не выгода, как во времена
прежних императоров, когда доносчики получали вознаграждение;
анонимность доноса показывает, что автор его стремился остаться
в тени. Вряд ли это был человек из высших слоев общества — их еще
мало было в христианских или околохристианских кругах, и вряд
ли почетный член общества стал бы скрывать свое имя перед по¬
сланцем императора. Скорее всего доносчик — выходец из низов,
возможно, сам когда-то участвовавший в собраниях христиан, но
так ими и не принятый. На это может указывать тот факт, что среди
названных христиан — по свидетельству Плиния — были люди, от
христианства давно отошедшие. Стремление навредить иноверцам
могло быть вызвано и тем, что к христианам примкнули его близкие
родственники — жена, сестра, дочь, что породило в будущем донос¬
чике острую неприязнь к новой религии.
Похожие ситуации рисуют почти все апокрифические деяния
апостолов, созданные во II в., что, вероятно, в известной мере отра¬
жало реальное положение дел. В любом случае доносчик знал хрис-
тиан в своем окружении и воспринимал их (или стал воспринимать
после разрыва с ними) как чужаков, непонятных и потому враждеб¬
ных миру, в котором он сам существовал. Появление в доносе имен
нехристиан могло быть связано с тем, что доносчик включил туда
тех людей, которым хотел навредить. Сама анонимность доноса по¬
казывает, что человек, написавший его, не хотел «засвечиваться» ни
перед властями, ни перед знавшими его людьми (мало ли какие
темные дела были в жизни этого человека). Доносы на христиан,
обвинения их в самых фантастических преступлениях, вплоть до
убийства младенцев, продолжались на протяжении П-Ш вв., и,
как правило, исходили они прежде всего от людей толпы. Власти
вынуждены были рассматривать эти дела, причем судьи порой при¬
лагали усилия (если только не было специальных указов сверху),
чтобы христиане одумались, поклонились изображению императо¬
ра и тем самым были оправданы..
Интересно, как Траян реагировал на запросы Плиния, обращав¬
шегося к нему за советом по поводу ведения этого дела, — он одоб- 81
ряет действия Плиния, пишет, что, если на христиан поступит донос
и они будут изобличены, их следует наказывать, но анонимные до¬
носы принимать во внимание не надо. О наказании авторов ложных
доносов не сказано ничего. Итак, сделав красивый жест по наказа¬
нию наиболее одиозных доносчиков в Риме, Траян примиряется
(или вынужден примириться) с доносами, только просит отвергать
доносы анонимные. И доносы продолжались...
Реконструкция того, кем мог быть анонимный доносчик на хри¬
стиан, — всего лишь гипотеза. Я постараюсь показать конкретного
доносчика, пытавшегося погубить оратора и философа Диона Хри-
состома; его образ вырисовывается перед нами также на основании
переписки Плиния Младшего с Траяном. Прибыв в Вифинию,
Плиний столкнулся с делом Флавия Архиппа, вольноотпущенника
кого-то из Флавиев, скорее всего Домициана. Сам Архипп не инте¬
ресовал исследователей; он упоминается мельком разве что в связи
с деятельностью ритора Диона Хрисостома. Между тем мне пред¬
ставляется, что такой человек заслуживает внимания: он своего ро¬
да знаковая фигура и с психологической и с социальной точки зре-
Доносчик и философ |
SI Заботы доносчика
ния. Он объявил себя философом и попросил Плиния освободить
его от участия в заседаниях в качестве своего рода присяжного,
ведь философы, учителя грамматических школ и врачи были осво¬
бождены от некоторых городских обязанностей. Но тут выясни¬
лось, что некогда он был присужден к наказанию, которого избег¬
нул, бежав из тюрьмы. Плиний читал постановление наместника
провинции, присудившего Архиппа за подлог к работам в рудни¬
ках. По закону о подлогах судили не только тех, кто подделывал до¬
кументы (главным образом завещания), но также и совершивших
лжесвидетельство или же подкупавших свидетелей. Возможно, как
раз за деяния последнего свойства его и судили. Архипп не предъ¬
явил никакого решения, свидетельствовавшего бы о его реабили¬
тации и восстановлении в правах, но зато показал письма импера¬
тора Домициана прокуратору Теренцию Максиму и проконсулу
провинции в 85-86 гг. Лаппию Максиму, а также указ предшест¬
венника Траяна императора Нервы (все эти документы цитирует
Плиний в письме к Траяну — 58). В первом письме Домициана
Флавий Архипп назван философом, Домициан предписывает пере¬
дать ему деньги на покупку земли в окрестностях города Прусы,
причем сумму эту записать на счет щедрот императора. Во втором
письме Домициан рекомендует Архиппа проконсулу как человека
хорошего и предлагает оказывать всяческое содействие в его
«скромных просьбах». Это письмо было направлено уже после (!)
осуждения Архиппа предшествующим проконсулом и его побега
из тюрьмы. Чем объясняются такие милости Архиппу, точно ска¬
зать трудно, но самое естественное предположение — что вольноот¬
пущенник императора был «глазами и ушами» императора, так что
его опасались и официальные власти, и граждане Прусы. В ответ¬
ном письме Траяна упоминается и тот знаменательный факт, что
прусийцы некогда выносили решение о постановке статуй Архип¬
пу, хотя они не могли не знать, какое решение против него вынес в
свое время проконсул.
Итак, мы имеем дело с императорским вольноотпущенником, ка¬
ких было достаточно много в провинциях: их имена встречаются
в большинстве случаев в почетных надписях. Предысторию Архип-
па мы не знаем; если судить по последнему имени, он был греком
(может быть, сыном грека-раба) из окружения Флавиев. По-види¬
мому, он был достаточно образованным, чтобы называть себя фило¬
софом. Выбор такого имиджа не случаен. Философы того времени
не напоминали греческих философов классической поры. Это были
скорее моралисты и выступавшие в разных местах ораторы, провоз¬
глашавшие себя философами. Такое звание, тем более в грекоязыч¬
ных провинциях II в., было признаком эллинской образованности,
приверженности традициям классического времени, за которые
держалась элита греческого общества, стремясь сохранить свою
идентичность и под властью империи. До нас дошли надгробия из
Малой Азии, на которых изображены люди при административных
должностях, но в одежде философов (плаще — трибоне или пал¬
лии, — считавшемся признаком человека, занимающегося фило¬
софией2). Например, некий Каллимед из Афродисия, имевший
в городе ряд важных должностей, представлен в виде бородатого
философа; его сын назван в эпитафии «истинным философом». Да¬
же оратор и жрец императорского культа Флавий Дамиан (вероят¬
но, тоже происходивший из вольноотпущенников), которому была
поставлена почетная статуя, изображен в одежде философа с коро¬
ной на голове (последнее означало причастность к культу импера¬
тора)3. Можно сказать, что занимать должность при власти было
выгодно, а быть (или слыть) философом — престижно (во всяком
случае, в глазах сограждан).
Стремление к личному престижному самоутверждению, как это
показал Г.С. Кнабе4, было вообще характерно для римлян рубежа
I—II вв., тем более оно имело место в провинциях бывшего эллини¬
стического мира, где причастность к греческой «пайдейе» как бы
возвышала людей над остальными жителями империи. Не только
в крупных, но и в небольших, малоизвестных городах появлялись
люди, заявлявшие как можно громче о своей причастности к фило¬
софии5. Философами могли объявить себя люди, не имевшие к фи¬
лософии в действительности никакого отношения. Апулей во
«Флоридах» пишет о дикарях и невеждах, которые изображают из
себя философов (VII—VIII); о лжефилософах, объявлявших себя
Доносчик и философ | Q
SI Заботы доносчика
философами, не имея для этого никаких оснований, говорит и Эпик¬
тет в «Беседах» (IV, 8, 12).
Флавий Архипп был не только римским гражданином, но также
жителем и гражданином Прусы. Греческие города, в отличие от Ри¬
ма, не предоставляли автоматически гражданства вольноотпущен¬
никам, для этого нужно было особое решение полиса, но страх перед
императором и его клевретом привел к принятию такого решения.
Получив полисное гражданство, Архипп не только использовал
близость к императору в целях личной выгоды, он стремился войти
в городскую элиту, добиться от города, где он жил, внешнего уваже¬
ния и почестей, пусть и дарованных из страха. Мне представляется
это типичной психологией выскочки, преодолевающего комплекс
своего низкого происхождения, каких было много в условиях бюро¬
кратизации империи. При этом Архипп был лишен каких бы то ни
было нравственных устоев — точно так же, как и тот вольноотпу¬
щенник, что некогда предал Цицерона. Ценности гражданского об¬
щества для него не существовали: это был человек, по существу, на¬
ходившийся вне традиций, но делавший вид, что признает их.
После убийства Домициана Флавий Архипп не пострадал — им¬
ператор Нерва общим указом подтвердил все распоряжения своего
предшественника, а специальным письмом новому проконсулу Ви-
финии — все, что содержалось в письмах Домициана. Когда в про¬
винцию прибыл Плиний — личный посланник нового правителя
(теперь уже Траяна), жертвы Архиппа, возможно зная о позиции
императора в отношении доносчиков, пытались возбудить против
Архиппа дело. Плиний упоминает конкретную обвинительницу, чье
прошение он направил Траяну. Но судебному преследованию Ар¬
хиппа не был дан ход. Траян дал уклончивый ответ, что ему, по его
положению, «естественнее думать», что положение Архиппа неког¬
да окрепло в результате вмешательства государя (т. е. Домициана),
однако в случае поступления новых обвинений его можно привле¬
кать к суду (Plin. Ер. X). Другими словами, на местах и после смены
власти в Риме остались те же самые люди, невзирая на их прошлые
деяния. Впрочем, это понятно: Траян, сменивший верхушку в Риме,
практически не мог рассматривать все жалобы в провинциях огром-
ной империи, да и вряд ли он стремился к такому пересмотру: он
уже не мог переделать общественную систему и социальную психо¬
логию своих подданных.
Хотя Архипп и не потерпел наказания, но, по-видимому, был ли¬
шен прежних почестей. Какое-то время о нем не было слышно —
а Плиний писал Траяну обо всех делах в провинции — крупных
и мелких, вплоть до постройки бани. Но Архипп не выдержал и вы¬
брал объектом своего преследования знаменитого оратора, тоже счи¬
тавшегося философом, представителя так называемой Второй софи¬
стики (риторическое течение I—II вв.) — Диона Кокцейона, жившего
в то время в Прусе. Дион, уроженец этого города, происходил из из¬
вестной греческой семьи; он был сыном римской гражданки и грека-
прусийца. Дион получил римское гражданство во время правления
династии Флавиев — при Веспасиане или Тите, когда он находился
в Риме и преподавал там. Он проповедовал идеи, разделявшиеся
многими греческими философами того времени: власть в государстве
должна принадлежать просвещенному и добродетельному правите¬
лю. Первые Флавии ему покровительствовали. Есть сведения, что
Дион вместе с другими философами обсуждал с Веспасианом в Алек¬
сандрии вопрос о наилучшей форме правления. Но Домициан не раз¬
делял идеи этого рода, так что Дион был обвинен в неблагонадежно¬
сти и вынужден был отправиться в изгнание. Он переезжал с места на
место, посетил Северное Причерноморье, в разных местах выступал
с речами (его знаменитая Борисфенитская речь — ценный источник
по истории Ольвии). Именно за свое красноречие он получил про¬
звище Златоуста, и именно его речи сыскали ему известность.
Нужно отметить, что ораторы того времени не походили на поли¬
тических или судебных ораторов классической Греции. Выступле¬
ния их обычно проходили в театрах и напоминали своего рода зре¬
лища. Темы и цели речей могли быть самыми разными. Так, Дион
выступил однажды с блестящей речью перед жителями города Или-
он, существовавшего на месте легендарной Трои6. Он остроумно до¬
казывал, что Гомер в своих поэмах полностью исказил действитель¬
ность: Елена была законно выдана замуж своим отцом за Париса,
Гектор не был убит, а Троя не захвачена ахейцами. При этом он от-
Доносчик и философ | £
SI Заботы доносчика
давал дань художественному мастерству Гомера. Такая речь должна
была одних слушателей развлечь, других — шокировать, но в любом
случае она привлекала внимание и, при всей парадоксальности, по¬
казывала образованность оратора. Однако эта речь — не просто ри¬
торическая игра, как считают некоторые исследователи; сама тема
речи существенна для понимания отношения Диона (да и не только
его) к эллинским традициям — он иронизировал над героическими
мифами, на которых некогда столетиями воспитывались греки. Ха¬
рактерно окончание его речи — он говорит, что описанное Гомером
может показаться интереснее, но если подумать о том, как ужасна
война, как неистовы зверства победителей, то лучше, чтобы греки
так и не взяли Трою.
В условиях римского господства для самоиндентификации гре¬
ков были важны не историко-героические предания о победах,
а культурные достижения эллинов (paideia и philanthropia —
humanitas), которые и стремился пропагандировать Дион. Но при
этом можно заметить и другую скрытую тенденцию, выразившуюся
в упоминании героев-троянцев, которых римляне считали своими
предками. Дион, таким образом, пытался сочетать эллинские тради¬
ции и имперское сознание. В стиле риторики II в. он произносил ре¬
чи, призывавшие граждан любить родной город и заботиться о нем,
соблюдать древние нормы гражданского поведения, уважать свои
постановления. Однако, по существу, это было уже всего лишь под¬
держанием иллюзии существования гражданского общества. Сами
явления, которые он осуждал (например, практика жителей Родоса
выносить постановления о постановке статуй заслуженным гражда¬
нам, но вместо возведения новых статуй просто менять надписи на
постаментах старых; XXXI), свидетельствуют об изживании граж¬
данского сознания. Впрочем, если на Родосе ставили статуи таким
же людям, как прусиец Архипп, то неудивительно, что граждане не
относились всерьез к исполнению своих постановлений.
В ряде речей (см., например, речь XLVII) Дион упоминал о своей
судьбе, вписывая ее в рассказы о выдающихся деятелях прошлого;
он называл Пифагора, Гомера, Аристотеля, чтобы показать, как
философы, говорившие о необходимости почитания своей родины,
вынуждены были покинуть родной город из-за плохого отношения
к ним сограждан. При этом он замечал, что не сравнивает себя с Пи¬
фагором или Зеноном, но только показывает тяготы их жизни.
Однако для слушателей подобные примеры связывались с бедстви¬
ями Диона в изгнании... При всех риторических штампах и приемах
его выступлений у нас нет оснований усомниться, что во многом он
был искренен в своей приверженности общеэллинским культурным
ценностям (сам набор образов говорит об этом) и прекрасно знал
всю историю греческой культуры. Таков был человек, против кото¬
рого выступил Архипп, вольноотпущенник, сделавший карьеру на
службе у одного из самых жестоких императоров Рима, преступник,
стремившийся темными делами, с одной стороны, и претензией на
философскую образованность — с другой, занять место среди вер¬
хушки городского общества Прусы.
После убийства Домициана все обвинения с Диона были сняты,
он вернулся на родину, выступал с речами в разных городах, стал
членом городского Совета (курии) Прусы. Ораторские выступления 87
на культурно-исторические темы казались ему недостаточными;
в своих речах в изгнании он касался и проблем планировки городов,
возведения зданий, прокладки улиц. Вернувшись, Дион, по-видимо¬
му, захотел сделать в этой области что-то конкретное. Он разработал
план общественных построек: судя по выступлениям Диона, его вол¬
новали проблемы градостроительства, сочетания новых построек
с уже существовавшими, особенно имевшими историческое значе¬
ние (в одной из своих речей он приводил примеры разрушения и пе¬
ренесения старых памятников, в том числе и в Прусе; XLVII, 16-17).
По-видимому, он хотел сочетать новые архитектурные тенденции
с греческими традициями и осуществить свои идеи на практике. Как
следует из очередного письма Плиния к Траяну (81), Дион выстроил
за свой счет здание и выступил в Совете Прусы с предложением пе¬
редать его городу. Как именно оно было выстроено, мы не знаем, но
явно это было здание общественного характера, которое город мог
использовать; оно предназначалось для библиотеки (или, по край¬
ней мере, какая-то его часть). По словам Плиния, осмотревшего зда¬
ние, в библиотеке Дион поставил статую императора; в то время так
Доносчик и философ |
81 Заботы доносчика
было принято: мы знаем, что и в знаменитой библиотеке Цельса в
Эфесе также находилась статуя императора.
Действиями оратора решил воспользоваться Флавий Архипп. По¬
ка Дион выступал с речами, в которых призывал любить родной го¬
род, Архиппу не в чем было его обвинить, но строительство могло
дать повод выдвинуть обвинение в недобросовестности, а если пове¬
зет — то и в злоупотреблениях. Перед самым отъездом Плиния из
Прусы к нему обратился городской магистрат с просьбой о проведе¬
нии судебного следствия. Некто Клавдий Евмолп при поддержке
Флавия Архиппа заявил, что прежде, чем принимать здание, надо
потребовать отчета у Диона в том, что это за здание, ибо оно выстро¬
ено не так, как должно. Плиний не уточняет, как именно было вы¬
строено здание; выражение «не так, как должно» могло означать не¬
соответствие строительным нормам прочности или привычным
архитектурным принципам. Вероятно, Дион воплотил какой-то свой
индивидуальный (нестандартный) проект, что и дало основание Ев-
молпу потребовать проведения расследования. Характерно, что Ар¬
хипп не сам выступил против Диона, но воспользовался услугами
своего товарища, вероятно, если судить по его nomen (Клавдий), по¬
томка императорских вольноотпущенников, и лишь поддержал его.
Но для профессиональных доносчиков такого обвинения было мало,
и они применили старые методы политического доноса. В заявлении
против Диона было сказано, что в здании, где поставлена статуя Тра¬
яна, погребены жена Диона и его сын. Это обвинение было основано
на том, что ставить статую правящего императора рядом с могилами
означало его оскорбление: Архипп и Евмолп стремились использо¬
вать страшный закон об оскорблении величества, под который мож¬
но было подвести любое неосторожное слово или действие и на
который формально опирались власти в многочисленных преследо¬
ваниях и казнях по доносам при Юлиях-Клавдиях.
Дальше события развивались следующим образом: Плиний на¬
чал расследование, но Евмолп попросил отсрочки, так как он не со¬
брал достаточно сведений (!): люди такого сорта, очевидно, привык¬
ли, что доносчикам верят на слово; он попросил также, чтобы
слушание было перенесено в другой город провинции (такая прак-
тика была возможна): перенос слушания мог понравиться Плинию,
собиравшемуся уезжать из Прусы, и одновременно избавлял доно¬
счиков от судей, знавших их прошлое и вряд ли доброжелательно
к ним настроенных. Дион в свою очередь был против отсрочки
и требовал немедленного разбирательства. Плиний предложил обе¬
им сторонам изложить свои аргументы письменно и направить про¬
шения императору. Но такая ситуация не устраивала доносчиков, не
желавших вмешательства императора, известного своим неприяти¬
ем процессов по закону об оскорблении величества. Дион прошение
подал, а Евмолп заявил, что в своем прошении он изложит только
то, чего он просит в интересах города, что же касается могил, то
здесь он не выступает в качестве обвинителя, а действует по поруче¬
нию Флавия Архиппа. Другими словами, боясь быть уличенным
в ложном доносе, Евмолп отрекся от своего товарища, предоставив
тому самому обосновывать свое обвинение. Архипп сказал, что про¬
шение он подаст, но, как пишет Плиний, ни Евмолп, ни Архипп про¬
шения с обвинением не подали, хотя он ждал их в течение многих
дней, Дион же свое прошение представил. В письме Траяну при из¬
ложении дела Плиний добавляет, что место, где, как говорят, были
погребены жена и сын Диона, находится на площадке, обнесенной
портиками, — т. е. вне здания, где поставлена статуя императора.
Донос явно был ложным. Ответ Траяна был четким — он не призна¬
ет запугивающих обвинений в оскорблении величества и предлага¬
ет Плинию прекратить следствие, «которого я бы и не допустил»,
т. е. император считает недопустимым даже сами обвинения по это¬
му закону. Но объективности ради он предлагает потребовать отчет
о строительстве, произведенном под надзором Диона, «да и Дион
в этом не откажет». Последняя фраза говорит о том, что император
доверял Диону. О дальнейших событиях, связанных с этим делом,
мы не знаем: вероятно, Дион отчет подал, и дело заглохло. Впрочем,
позже Дион уехал из Прусы, примкнул к философам-киникам и пу¬
тешествовал из города в город7.
Я так подробно разобрала один эпизод из многочисленных деяний
доносчиков, поскольку меня интересовали мотивы, двигавшие ими
в условиях, когда они — как и анонимный доносчик на христиан —
Доносчик и философ Is
SSI Заботы доносчика
вряд ли уже могли рассчитывать на непосредственную выгоду или
благодарность властей, что было вполне обычным при предшествую¬
щих императорах. Чем определялся выбор Диона Хрисостома для
очередной атаки со стороны доносчика? Сам Дион не упоминает
Архиппа, но комментаторы к письмам Плиния полагают8, что это
его он имел в виду, когда говорид в одной из речей о доносчике, пре¬
ступнике и пособнике бесчестного проконсула (под последним ора¬
тор мог подразумевать проконсула времен Домициана, которому
император рекомендовал Архиппа как хорошего человека). Архипп
был врагом Диона; он не мог соперничать с ним ни в образованно¬
сти, ни в популярности и, уж конечно, ни в порядочности.
Наказанный покровителем Архиппа Домицианом, Дион после
гибели последнего вернулся в Прусу, стал декурионом, продолжал
ораторскую деятельность, в то время как Архипп едва избежал на¬
казания за прежние деяния. Архиппом скорее всего двигали за¬
висть, ненависть, стремление снова унизить оратора. То, что новые
императоры не стали его карать за старые преступления, не смягчи¬
ло Архиппа, а создало у него иллюзию, что он может безнаказанно
продолжать свои дела. Не случайно он попробовал обвинить Диона
в оскорблении величества. Что произошло дальше с Флавием Ар¬
хиппом — неизвестно, его имя встречается только в переписке Пли¬
ния — подлинной известности как философ он так и не сумел при¬
обрести. В провинциальной Прусе вряд ли было много философов
и ораторов, Дион был ее гордостью, и на его фоне претензии Архип¬
па на звания философа, уже не поддерживавшиеся императорской
властью, были нелепы. Психологически столкновение Диона и Ар¬
хиппа — это столкновение человека, который был, с человеком, ко¬
торый казался — и хотел всеми средствами уничтожить первого.
Но история Архиппа раскрывает также изменения, происходив¬
шие в обществе и социальной психологии жителей греческих поли¬
сов в условиях их существования под единоличной властью. Граж¬
данское общество и гражданское сознание исчезали; по существу,
постановления полисов во II в. были всего лишь имитацией демо¬
кратического правления; все зависело от воли и установок владыки
империи. Граждане могли принимать решения о постановке статуи
преступнику, а когда власть изменялась, пытаться привлечь его
к суду. При всей своей популярности в качестве оратора (именно
оратора, а не «учителя мудрости»), человек Дион был одинок в этом
обществе (недаром он приводил примеры дурного отношения со¬
граждан к философам); его призывы, как и ценности, им исповеду¬
емые, оставались в рамках риторики Второй софистики; то, что мы
называем греческим возрождением, к концу II в. постепенно сходи¬
ло на нет. А Тертуллиан уже с иронией писал о людях, призываю¬
щих жить для родины (De pallio, V. 4). Архипп же, как и Евмолп,
был человеком иной формации: даже потерпев неудачу, он вписы¬
вался в общественную реальность, по существу уже не соответство¬
вавшую провозглашенным Дионом традициям: недаром доносчик,
по-видимому, так и не был наказан. 1 2 3 41 Об этом декрете подробнее см.: Chalon G.
L’edit de Tiberius Alexander. Etude his-
torique et exegetique. Otten; Lausanne,
1964; Ковелъман А.Б. Риторика в тени
пирамид. М., 1988. С. 17-19.
2 Символика плаща как одежды филосо¬
фа охарактеризована в ст.: Довжен¬
ко Ю.С. К семантике плаща христианско¬
го философа // Тертуллиан. О плаще.
СПб., 2000. С. 149 и след.
3Эти изображения и надписи разобра¬
ны в кн.: Hanfmann G.MA. From Croesus
to Constantin. Michigan, 1985. P.68-71.
Ханфман пишет, что идеалом граждани¬
на для грека II в. был гражданин полиса,
философствующий в классической гре¬
ческой традиции и в то же время лояль¬
ный подданный империи. По существу,
таким и старался быть Дион Хрисостом.
4 См.: Кнобе ГС. Категория престижности
в жизни Древнего Рима Ц Быт и исто¬
рия в античности. М., 1988. С. 159 и др.
5 Так, один философ по имени Диоген
выбил на собственные средства на стене
заштатного малоазийскот города Эно-
апда один трактат (в форме письма) Эпи¬
кура (о подлинности этого сочинения
в науке ист единого мнения) (Smith М.Р
Epicurianism in a Stoa: the philosophical
inscription of Diogenes of Ocnoanda //
Concilium Eircne XVI, V. 1. Prague, 1983.
P.241-245).
6 Русский перевод этой речи см. в кн.:
Ораторы Греции. М., 1985. С. 283-303.
7О Дионе см.: Козаржевский А.Ч. Ан¬
тичное ораторское искусство. М., 1980.
С. 41-42; Нахов ИМ. Кинизм Диона
Хризостома Ц Вопросы классической
филологии. 1976. Вып. 6. С. 46-104.
8 Письма Плиния Младшего. М., 1983.
С. 378. Примсч. 2.
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
Доносчик и философ |
Михаил Кром
ЗАЩИТА ЯГАНОВА,
ИЛИ
«ТОТ ЛИ ДОБР, КОТОРЫЙ ЧТО СЛЫШАВ,
ДА НЕ СКАЖЕТ?»*
Среди немногих уцелевших документов XVI в. в Государствен¬
ном архиве России есть одно челобитье на имя Ивана IV, писанное
в ту пору, когда будущий грозный царь был еще трехлетним ребен¬
ком. В соответствии с тогдашней делопроизводственной практикой
документ представлен в виде столбца1 (ныне расклеенного), на двух
узких листках. Автор послания назвал себя уже в первой фразе —
обращении к государю: «Бьет челом государю великому князю Ива¬
ну Васильевичу всеа Русии Иванец Еганов».
В правление Василия III (1505-1533) Иван Яганов (в челобит¬
ной, очевидно, он написал свою фамилию так, как ее произносил)
тайно информировал его обо всем, что происходило при дворе госу¬
дарева брата, удельного князя Юрия Ивановича Дмитровского. По¬
сле восшествия на престол в декабре 1533 г. юного Ивана IV (буду¬
щего Грозного) и ареста дмитровского князя, который внушал
опекунам малолетнего государя опасения за судьбу престола, Яга-
* Выражаю искреннюю признательность Ольге Евгеньевне Кошелевой за советы
и ценные замечания, учтенные мной при доработке первоначального варианта дан¬
ной статьи.
нов некоторое время продолжал свою деятельность, донося в Моск¬
ву о настроениях дмитровского удельного дворянства (детей бояр¬
ских), но вскоре утратил доверие новых властей и оказался в тюрь¬
ме. Там он и написал челобитье на имя «государя великого князя
Ивана Васильевича всеа Русии», напоминая о своих недавних за¬
слугах и умоляя выпустить его из жестокого заточения. Упомянутая
челобитная — единственное свидетельство (и притом собственно¬
ручное!) об этом человеке, которым мы располагаем. На обороте
грамоты имеется помета: «Ивана Яганова запись да жалобница,
и великой княгине чтена», т. е. челобитье было прочитано регентше,
великой княгине Елене Васильевне — матери Ивана IV. Однако, ка¬
кова была реакция правительницы на это прошение узника, мы,
к сожалению, не знаем. Дальнейшая судьба Ивана Яганова остается
неизвестной...
Много ли можно сказать о человеке, имея в своем распоряжении
только один документ? Впрочем, сам Иван Яганов до сих пор не вы¬
зывал особого интереса у историков. С момента первой публикации 93
его «жалобницы» Археографической комиссией в 1841 г.2 исследо¬
ватели обращали пристальное внимание на содержащуюся там ин¬
формацию, преимущественно о системе слежки, созданной Васили¬
ем III при дворах своих удельных братьев, личность же самого
автора челобитной — «некоего Ивана Яганова» — неизменно оста¬
валась в тени3.
Поначалу автор этих строк также заинтересовался грамотой Яга¬
нова как источником уникальной информации о политической
жизни Московии 20-30-х годов XVI в. Более того, приобретя ранее
полезную привычку проверять документальные публикации XIX в.
по сохранившимся оригиналам, я отправился в Архив древних ак¬
тов, где моя недоверчивость была щедро вознаграждена: в «деле»
Яганова, помимо челобитной, обнаружился отрывок еще одного до¬
кумента — «записи», упомянутой в процитированной выше помете
на обороте грамоты4. За этой находкой последовало издание обоих
документов (челобитной и «записи»), составляющих «дело», цели¬
ком; заодно была уточнена его датировка: конец 1533 — начало
1534 г., и приведены сведения обо всех упомянутых там лицах5.
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
SI Заботы доносчика
Казалось бы, на этом можно было поставить точку и с сознанием
выполненного долга перейти к изучению других сюжетов, но «некий
Яганов» продолжал владеть моим воображением. Каковы были мо¬
тивы его поведения? Что побуждало его заниматься тайным сыском:
материальная выгода? Возможность сведения счетов с личными не¬
другами? Или нечто другое? Наконец, пора обратить внимание на
несомненные литературные достоинства текста, ведь в данном слу¬
чае судьба узника в немалой степени зависела от его красноречия,
умения владеть пером. Словом, я решил внимательно перечитать
текст челобитной, стараясь увидеть в ней не «зеркало эпохи», а чер¬
ты личности автора, оставившего нам этот замечательный документ.
Итак, после того как все необходимые вступительные пояснения
сделаны, пора «передать слово» нашему герою:
«Бьет челом государю великому князю Ивану Васильевичу
всеа Русии Иванец Еганов.
Наперед сего служил есми, государь, отцу твоему, великому
князю Василью: что слышев о лихе и о добре, и яз государю
сказывал. А которые дети боарские княж Юрьевы Ивановича
приказывали к отцу твоему со мною великие, страшные, смер¬
тоносные дела, и яз, государь, те все дела государю доносил,
и отец твой меня за то ялся жаловати своим жалованьем. А ве¬
дома, государь, моа служба князю Михаилу Лвовичу да Ивану
Юрьевичу Поджогину. А ковати меня государь и мучивати про
то не веливал, и велел ми государь своего дела везде искати.
И яз, государь, ищучи государева дела и земсково, да з дмит-
ровцы неколько своего животишка истерял».
Напомню, что эти строки написаны в тюрьме; перед нами, следо¬
вательно, защитительная речь, апология. Какие же аргументы при¬
водит Яганов в свое оправдание?
В первую очередь он ссылается на свою верную службу прежнему
государю Василию — расчет здесь ясен: если челобитчик ревностно
выполнял приказания покойного великого князя (который за это
обещал его «жаловати»), то новый государь, юный Иван Васильевич,
на чье имя написана челобитная, просто не может не одобрить такую
деятельность, санкционированную его отцом! Тут же приводятся
и имена высокопоставленных лиц, могущих засвидетельствовать
беспорочную службу Яганова, это — князь Михаил Львович Глин¬
ский (дядя великой княгини Елены Васильевны, матери Ивана IV)
и один из самых могущественных деятелей при московском дворе,
тверской дворецкий Иван Юрьевич Шигона Поджогин, посвящен¬
ный во все «великие, страшные, смертоносные дела» той эпохи6.
Яганов весьма искусно строит свою защиту: ставя Василия III
в пример новым властям, упрятавшим его, верного слугу, за решет¬
ку, он одновременно бросает им косвенный упрек — покойный-то
государь его за службу не наказывал, а даже сулил ему свое жалова¬
нье! Но особый интерес в приведенном пассаже представляют сло¬
ва, найденные Ягановым для обозначения высоких мотивов своей
деятельности: оказывается, он — не заурядный доносчик (как мы
было подумали), а «государева дела искатель». При этом он дает по¬
нять, что материально эта служба не принесла ему особых выгод:
«ищучи государева дела и земсково», он даже «з дмитровцы неколь-
ко своего животишка истерял», т. е. поистратился. Поскольку, как 95
явствует из рассказанного далее самим Ягановым эпизода, одним из
способов выведать у собеседников ценные сведения было напоить
их7, то логично предположить, что именно на угощение для дмит¬
ровских детей боярских не скупился наш герой, тратя собственные
средства ради «государева дела».
Здесь уместно поставить вопрос о социальном статусе автора
челобитной. По выражению А.А. Зимина, Яганов происходил «из де¬
тей боярских средней руки»8. Действительно, есть основания счи¬
тать, что по своему происхождению он принадлежал к провинциаль¬
ному дворянству. В Дворовой тетради 50-х годов XVI в. упомянуты
служившие по Ржеве дети боярские — родственники интересую¬
щего нас лица: «Данило, да Хархора, да Офоня Борисовы дети
Яганова»9. Что касается достатка нашего героя, то документы, со¬
держащиеся в «деле» Ивана Яганова, подтверждают данную ему
А.А. Зиминым характеристику: в самой челобитной несколько раз
упоминается «человек», т. е. холоп Яганова, а из сохранившегося от¬
рывка «записи» явствует, что ему принадлежало подворье (только
остается неясным, в Москве или Дмитрове).
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
«I Заботы доносчика
Труднее согласиться с другим утверждением того же исследовате¬
ля, причислившего Ивана Яганова к «служилой мелкоте, входившей
в состав удельного дворянства дмитровского князя»10. Нет никаких
свидетельств того, что Яганов состоял на службе у Юрия Дмитров¬
ского (ниже мы еще вернемся к этому вопросу). Зато приведенная
выше информация прямо говорит о том, что у него были родственни¬
ки во Ржеве. В самом тексте челобитной обращает на себя внимание
то, что Яганов всюду противопоставляет себя «дмитровцам», детям
боярским удельного князя Юрия. Чувствуется, что он пользовался
их доверием, но при этом не отождествлял себя с их средой.
Попробуем проверить наши наблюдения, обратившись к тексту
интересующего нас документа. Мы прервали цитирование челобит¬
ной Яганова как раз в том месте, где он переходит к рассказу о по¬
следнем своем «деле», неожиданно обернувшемся для него заточе¬
нием в тюрьму:
«И ныне, государь, приказал ко мне княж Юрьев Ивановича
сын боарской Яков Мещеринов, которой наперед того некото¬
рыми делы отцу твоему служил, чтоб яз ехал к нему в деревню
некоторого для твоего государева дела. И яз, государь, то ска¬
зал Ивану Юрьевичу Шигоне; и Шигона молвил: „Поеди к Яко¬
ву, нечто будет у него которое дело государево поновилося,
и ты и сь Яковом ранее езди к Москве; и яз Якова и его службу
скажу государю14. И приехал есми к Якову, и Яков мне которое
дело сказал, и яз, государь, часа того послал ко князю к Миха¬
илу и к Шигоне своего человека з грамотою, а велел тобе, госу¬
дарю, сказати, а сам есми поостался у Якова побыти — доведа-
тися про то дело полных вестей. Иван Шигона моего человека
к нам отпустил, а велел нам быти к Москве, и мы часа того на-
рядилися к Москве ехати. И ты, государь, по нас прислал сво¬
их детей боарских, а велел нас к Москве взяти».
Данный эпизод интересен тем, что он наглядно демонстрирует,
так сказать, обычные «методы работы» Яганова. Из текста явствует,
что в начальный момент всей этой истории, оказавшейся для наше¬
го героя роковой, он находился в Москве: именно там, конечно, со¬
стоялся его диалог с фактическим главой тайного сыска Шигоной
Поджогиным. А вот сын боярский удельного князя Юрия (к тому
моменту уже арестованного опекунами юного Ивана IV) Яков Ме-
щеринов приказал, т. е. передал с кем-то на словах, Ивану Яганову,
находившемуся в Москве, чтобы тот приехал к нему в деревню (рас¬
положенную, вероятно, в Дмитровском уезде). Рассказ Яганова по¬
лон динамизма: получив одобрение Поджогина, он отправился
к Мещеринову и уже в тот же день мог оказаться у него (расстояние
между Москвой и Дмитровом 70 км по прямой дороге); оттуда он
послал Шигоне донесение со своим «человеком»; затем из Москвы
пришло распоряжение — ехать в столицу, но в момент сборов в до¬
рогу Иван,и Яков были арестованы присланными за ними детьми
боярскими и доставлены в Москву.
Схема, по которой Яганов действовал в подобных ситуациях, вы¬
рисовывается здесь достаточно четко. Вероятно, местом его постоян¬
ного пребывания была все-таки Москва, а не Дмитров. Но стоило
ему получить от какого-либо из своих информаторов при удельном
дворе «сигнал» (на языке Шигоны и передающего его слова Ягано- 97
ва это называлось: «нечто будет у него которое дело государево по-
новилося»), как он сразу же отправлялся в путь и в тот же день (или
на следующий) уже мог быть на месте.
Совершенно очевидно, что, для того чтобы быть в курсе всего про¬
исходившего при дмитровском дворе, нашему герою отнюдь не обя¬
зательно было самому находиться на службе у тамошнего удельного
князя. Достаточно было того, что служившие Юрию Дмитровскому
дети боярские, вроде Якова Мещеринова, считали для себя полез¬
ным оказывать тайные услуги московскому государю и сами искали
контакта с Ягановым, прекрасно зная, чьи интересы он выражает.
Мы оставили нашего героя в тот драматический для него момент,
когда его вместе с Яковом Мещериновым доставили под конвоем
в Москву. При описании допросов перед боярами тон рассказчика
теряет былую повествовательность и становится взволнованным:
«И здесь, государь, перед твоими боары Яков то дело с меня
снял, что он мне сказывал, а слышел, сказывает, у княж Юрье¬
вых детей боарских. А которые речи Яков мне сказывал о дми¬
тровских делех, и яз тех речей список дал твоим боаром; и Яков
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
81 Заботы доносчика
и те речи с меня снял. А что яз, государь, слышел у тех же детей
боарских, пьючи, жестоку речь сь Яковом вместе, и яз и Яков ту
речь сказали твоим боаром. Того, государь, не ведаю, со пьяна
говорили или вздуряся. Мне было, государь, в те поры уши
свои не смолою забити: яз, государь, что слышел — то сказал, по
тому ж, как есми, государь, отцу твоему служил и сказывал».
Процитированный отрывок* челобитной помогает понять, как
и почему неутомимый «искатель дела государева» вдруг сам оказал¬
ся в тюрьме. Как явствует из текста, предметом разбирательства
в кремлевских палатах послужили три донесения Яганова о дмит¬
ровских делах, из которых первые два были записаны им со слов
Якова Мещеринова, что тот и подтвердил («Яков то дело с меня
снял», «Яков и те речи с меня снял»), а в третьем случае он передал
слышанную им на пирушке от дмитровских детей боярских некую
«жестокую речь». Именно она, видимо, и стала для Яганова источ¬
ником всех неприятностей.
Слово «жестокий», помимо привычных нам значений («грубый,
безжалостный»), имело в старину еще один смысл: «упрямый, дерз¬
кий, непокорный»; в этом значении оно употреблялось, в частности,
для характеристики непочтительных речей слуги (и вообще ниже¬
стоящего по социальному положению человека), осмеливающегося
перечить своему господину11.
Каково было содержание той «жестокой речи», которую довелось
услышать во время пирушки Ивану Яганову и Якову Мещеринову,
мы, вероятно, никогда точно не узнаем, но нетрудно предположить,
что дмитровские дети боярские, чей государь — удельный князь
Юрий Иванович — недавно (11 декабря 1533 г.) был арестован мос¬
ковскими властями, едва ли испытывали особое расположение
к юному Ивану IV и его опекунам, заточившим дмитровского князя
в темницу. Захмелев, дмитровцы, вероятно, не удержались от угроз
или оскорблений по адресу державного отрока и его матери, вели¬
кой княгини Елены.
То, что «жестокие речи» были обращены против малолетнего го¬
сударя, выглядит весьма вероятным в свете информации, содержа¬
щейся во втором документе из ягановского дела — так называемой
«записи». Этот документ, от которого до нас дошел лишь неболь¬
шой отрывок без начала и конца, писан тем же почерком, что и че¬
лобитная, т. е. принадлежит перу Ивана Яганова. «Запись» содер¬
жит информацию, переданную еще одним тайным информатором
нашего героя, неким Ивашкой Черным:
«...был у меня на подворье ономедни Ивашко Черной и прика¬
зал ко мне с моим человеком, сказывает: есть ему до меня вели¬
кое дело великого князя. Да он же ко мне приказал: „только
даст мне правду Шигона, что меня государыни великаа княги¬
ни пожалует, и яз государыни скажу великое дело, да и тех му¬
жиков, которые над великим князем на Волоце кудесы били [...],
а похвалялися те мужики на государя пакость наводити, а ны¬
не те мужики на Москве, да и тех всех выскажу, хто тех мужи¬
ков у собя держит лиха для44»12.
Вероятно, эта «оперативная информация» была записана Ягано-
вым незадолго до собственного ареста. Она дает представление
о тех «пакостях», от которых он, как сказано в челобитной, избав- 99
лял Ивана IV и его мать.
Что же касается той «жестокой речи», из-за которой Яганов
и Мещеринов оказались в тюрьме, то ее содержание, судя по тексту
челобитной, было передано ими боярам устно («и яз и Яков ту речь
сказали твоим боаром»), т. е. никакой записи услышанных речей
у Яганова, по-видимому, не было. Не располагал он, вероятно, и ка¬
кими-либо свидетельскими показаниями в свою пользу.
Между тем передача подобных «жестоких речей» властям была
сопряжена для информатора с очень большим риском. Дело в том,
что последний, как известно из законодательства и судебной прак¬
тики последующего времени, должен был доказать свой донос (по
терминологии XVII-XVIII вв. — «извет») свидетельскими показа¬
ниями, в противном случае изветчику самому грозило наказание за
ложное доносительство.
Так, в Уложении 1649 г. имелась специальная статья, которая
гласила:
«А будет кто на кого доводил государево великое дело или из¬
мену, а не довел, и сыщетца про то допряма, что он такое дело
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
Заботы доносчика
затеял на кого напрасно, и тому изветчику то же учинити, чего
бы довелся тот, на кого он доводил»14.
Хотя эта норма была законодательно закреплена только в середи¬
не XVII в., на практике она действовала уже в предшествующем
XVI столетии. Мало того, как отметил Е.В. Анисимов, недоказан¬
ный извет означал в глазах властей, что изветчик сам сочинил при¬
писанные им кому-либо крамольные речи — со всеми вытекающи¬
ми отсюда для него печальными последствиями14.
Поскольку никаких доказательств правдивости переданной им
опасной информации у Яганова не было, ему оставалось только
убеждать власти в своей лояльности, что он и попытался сде¬
лать — весьма изобретательно и красноречиво — в написанной им
челобитной.
Итак, донесение о крамольных речах было делом чрезвычайно
рискованным. Но и недонесение было смертельно опасным. Сам
Яганов пишет об этом вполне откровенно:
«А не сказати было мне тех речей, жестоких речей тобе, госуда¬
рю, и хто б те речи тобе, государю, мимо меня сказал, и мне бы¬
ло быти кажнену от тобя, от государя. Не сказали жестоких ре¬
чей на Якова на Дмитреева отцу твоему Башмак Литомин да
Губа Дедков, и отец твой хотел их казнити».
(Здесь Яганов напоминает о событиях 20-х годов XVI в.: как уста¬
новил А.А. Зимин, Яков Дмитриев служил углицкому удельному
князю Дмитрию Ивановичу, а в 1525 г. пострадал в связи с «делом»
Максима Грека и Берсеня Беклемишева15. Литомины также принад¬
лежали к среде углицких детей боярских; в 1550-х годах на службе
в Угличе упоминается сын того Башмака Литомина, о котором гово¬
рит Яганов: Путята Башмаков сын Литомина16.)
Но, помимо страха, Яганов объясняет свои действия и мотивом
более высокого порядка — верностью присяге:
«А в записи, государь, в твоей целовальной написано: «слышав
о лихе и о добре, сказати тобе, государю, и твоим боаром». Ино,
государь, тот ли добр, которой что слышав, да не скажет?»
А.А. Зимин усмотрел в приведенных словах Яганова «целую фило¬
софию доносительства»17. Разумеется, эта оценка говорит о позиции
самого ученого не меньше, чем о взглядах человека XVI в., которые
он интерпретирует. В последние годы жизни замечательный историк
Александр Александрович Зимин (1920-1980) уже не считал нуж¬
ным скрывать своего отрицательного отношения к деспотическому
самодержавию и его слугам, и параллели между XVI и XX вв. без тру¬
да угадывались в его работах, написанных незадолго до смерти18.
В этой связи нетрудно понять, какие чувства вызывали у него откро¬
вения Ивана Яганова, одного из «верных псов московского госуда¬
ря», как выразился историк. При этом не сама личность этого челове¬
ка его интересовала, а общественное явление, отразившееся в тексте
челобитной, — «философия доносительства», рожденная в обстанов¬
ке поощрения верховной властью «клеветников и наушников».
Если сравнить этот комментарий с эпически спокойным повество¬
ванием С.М. Соловьева, который в 50-х годах XIX в. приводил в сво¬
ей «Истории» обширные выдержки из челобитной Яганова без ка¬
ких-либо оценок морального характера19, то напрашивается вывод
о том, что именно трагический опыт XX столетия сделал историков 101
особенно чувствительными к феномену доносительства в минувшие
эпохи. Вообще нам очень трудно (если вообще возможно) не прила¬
гать к явлениям и людям прошлого привычных нам мерок и поня¬
тий: угадывая (как нам кажется) знакомые черты в том, что доносят
до нас старинные документы, мы классифицируем феномены ми¬
нувших эпох с помощью слов нашей эпохи, которые кажутся нам
понятными, «естественными» и как будто нейтральными: «доноси¬
тельство», «измена», «патриотизм», «преступление», «героизм»
и т. п. Но на самом деле нейтральных терминов не существует, каж¬
дый термин несет на себе отпечаток породившей его эпохи. И поэто¬
му уместен, мне кажется, вопрос: изменится ли что-нибудь, если мы
нашего «искателя дела государева» назовем на древнегреческий лад
«сикофантом» или на современный лад «секретным агентом»? Что-
то мешает мне согласиться с обобщением типа «доносчик — он
и есть доносчик, в любую эпоху». При такой постановке вопроса ис¬
торику лучше отойти в сторонку, уступив место юристам, журналис¬
там и другим мастерам оправдания и обвинения. Нас же, историков,
Марк Блок призывал когда-то не судить, а понимать...
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
g | Заботы доносчика
Вернемся, однако, к нашему герою. Верно ли, что в своей челобит¬
ной он проповедует некую «философию доносительства»? Припом¬
ним, что свое сочинение Яганов написал с единственной целью —
оправдаться и добиться освобождения из тюрьмы. И поэтому его ри¬
торический вопрос: «Ино, государь, тот ли добр, который что слышав,
да не скажет?» — является логическим продолжением предыдущей
фразы, в которой он напоминал о крестоцеловальной записи — проце¬
дуре целования креста на верность новому государю при его вступле¬
нии на престол. В письменный текст присяги, цитируемый Ягановым,
входило и обязательство сообщать властям обо всем услышанном,
«о лихе и о добре». Весь этот пассаж понадобился автору лишь для
того, чтобы объяснить, что заставило его донести в Москву о «жесто¬
ких речах», слышанных им от дмитровских детей боярских: Яганов
старается уверить великого князя (а на самом деле его опекунов), что
он действовал так, как подобало верному слуге, повинуясь долгу
и присяге. Словом, то, что в отрыве от контекста выглядит как «фи¬
лософия доносительства», при более внимательном прочтении текс¬
та оказывается одним из пунктов защитительной речи.
Но на этом средства защиты, к которым прибегает Яганов, еще не
исчерпаны. Далее он принимается описывать бедственное положе¬
ние свое в тюрьме, надеясь, вероятно, разжалобить правителей:
«И ныне, государь, того сына боарского Якова Мещеринова, и ме¬
ня, и моего человека велели поковати и в заточенье посадити
и муку учинили железную, как над лихими изменники и над роз-
бойники; ести и пити не велели нам давати и нашему человеку
никакову сь ествою к нам не велели ходити. И буду, государь, ви¬
новат про то, что тобе, государю, служу и земле твоей добра хочу,
и ты, государь, вели нас всех казнити, которые отцу твоему слу¬
жили да и тобе служат; только б, государь, у приставов от их же¬
лезной муки живота своего от своих рук без покаянья не кончал.
А сижу, государь, у третьего пристава, в великой нужной крепос¬
ти, и животишка есмя своего поостали. А не хотел бы яз тобе, го¬
сударю, служити, и яз бы, государь, и у князя у Юрья выслужил».
Итак, наш герой сидит в заточении, в железных оковах, страдает
от голода и жажды. Выразительная деталь позволяет понять, как
долго он находится в тюремном заключении: по словам Яганова, его
сторожит уже третий пристав. В XVI в. эту функцию обычно выпол¬
няли так называемые «неделыцики» — они сменялись каждую неде¬
лю. В таком случае слова «сижу... у третьего пристава» означают, что
автор челобитной уже третью неделю терпит муки заточения.
Процитированный текст полон экспрессии. Автор горько недо¬
умевает, за что с ним и его товарищами обошлись, как с разбойника¬
ми или изменниками: и это — награда за верную службу?! Не в си¬
лах терпеть такие муки, он, по его словам, близок к самоубийству.
Особого внимания заслуживает последняя фраза в этом пассаже —
в письме, адресованном государю, она выглядит откровенно дерз¬
кой: «А не хотел бы яз тобе, государю, служити, и яз бы, государь,
и у князя у Юрья выслужил».
Эти слова, на мой взгляд, подтверждают сделанное выше предпо¬
ложение о том, что Яганов не состоял на службе у дмитровского
князя. Но еще важнее сама возможность выбора службы, о которой
говорит здесь автор челобитной. Помимо «государя всея Руси», бы- 103
ли в Московском государстве 30-х годов XVI в. и другие государи,
которым могли служить дети боярские вроде Иванца Яганова.
В первую очередь, конечно, следует назвать удельных князей —
братьев Василия III, у которых были собственные дворы, бояре,
дьяки и служилые люди. После ареста Юрия Дмитровского в дека¬
бре 1533 г. оставался еще удельный двор князя Андрея Старицкого
(двери темницы захлопнулись за ним в 1537 г., после подавления
его мятежа, спровоцированного самими кремлевскими правителя¬
ми)20. Но, кроме службы в уделах, у небогатого и незнатного дворя¬
нина (сына боярского) имелись и другие варианты устройства сво¬
ей карьеры: собственных военных слуг имел в ту пору каждый
крупный монастырь (Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Тро¬
ицкий, Калязин и др.), не говоря уже о митрополите и новгородском
архиепископе. Более того, многие дети боярские состояли на служ¬
бе у знатных бояр и князей (например, у фаворита Елены Глин¬
ской — князя Ивана Овчины Оболенского). Патронат и клиентела
имели широчайшее распространение в допетровской Руси (не ис¬
чезло это явление и в XVIII в.). Служилый человек вынужден был
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
Заботы доносчика
искать защиты у того или иного могущественного покровителя: так
был устроен тогдашний мир, и не только в России, но и в Европе.
Поэтому не будем спешить с аналогиями между XVI и XX вв.:
Россия времен Василия III и Ивана Грозного не была ни полностью
централизованным, ни тем более тоталитарным государством. Крес¬
тьяне еще не были закрепощены, а для рядовых служилых людей
еще сохранялась возможность выбора места службы. Этот особый
исторический контекст обязательно нужно принять во внимание, ес¬
ли мы хотим понять мотивы поведения героя нашего рассказа.
С другой стороны, было бы странно отрицать очевидную связь
времен и не видеть, что политический сыск, агентом которого был
Яганов, с самого начала держался на доносе-извете (хотя само сло¬
во «извет» утвердилось в языке только в XVII в.) в его разнообраз¬
ных ипостасях: добродетели верного слуги, тяжкой обязанности
подданного, а порой легкого средства поправить свои дела или ото¬
мстить недругу...
Нам остается проанализировать заключительную часть челобит¬
ной. Здесь автор вновь взывает к государевой справедливости: по¬
лучается, что пострадал-то он за верную службу! Приводится и но¬
вый аргумент: то, как поступили с Ягановым, может повредить
«государеву делу», ибо впредь знающие «о лихе и о добре» люди
промолчат, опасаясь расправы:
«Государь князь великий! Умилосердися, обыщи, о чем есмя, го¬
сударь, загибли, служачи тобе, государю. Мы ж, государь, тобе
служили, мы ж ныне живот свой кончаем нужною смертию. Ве¬
ли, государь, дати на поруку, чтоб есми в твоем государеве деле
не загиб; и вперед бы, государь, тобе, государю, всякой что слы-
шел о твоем деле, о лихе и о добре, сказывали. А сказывал есми
твои дела, не от пени избываа, служачи тобе, государю, по тому
ж, как есми отцу твоему служил. А вперед, государь, кто что слы¬
шит о твоем деле, о лихе и о добре, ино сказати не мочно».
И вот, наконец, последние строки грамоты:
«Государь князь великий! Отец твой, какову речь кто ему ска¬
жет, будет сойдетца — и он ее ставил в дело, а будет не сойдет-
ца на дело, и он пущал мимо уши; а хто скажет, тому пени не чи-
нил и суда ему не давал в своем деле. Яз же, государь, тобя, го¬
сударя, и твою мать, благоверную великую княгиню Елену, от
некольких смертоносных пакостей избавлял; яз же нынеча
в тобе кончаю нужною мукою живот свой».
В этом заключительном аккорде соединились три важнейших
мотива ягановской апологии, три напоминания: о достойном подра¬
жания отношении покойного государя Василия к своим информа¬
торам, которых он не наказывал, даже если донос оказывался «не¬
пригоден» к делу; о своих заслугах и, наконец, о нынешней своей
бедственной участи. Достойна внимания предусмотрительность,
с которой Яганов упомянул в последней фразе имя великой княгини
Елены: на протяжении всего текста он, следуя придворному этикету,
обращался только к государю (хотя тому было лишь три года от ро¬
ду!), но в конце искусно намекнул на особые свои заслуги и перед
матерью Ивана IV, великой княгиней Еленой. Значит, Яганов знал,
кто на самом деле будет слушать его челобитную и от кого зависела
его судьба. Расчет его оказался верен: как мы уже знаем, именно ве- 105
ликой княгине была прочитана «жалобница» Иванца Яганова...
Парадоксально, что, хотя мы не можем восстановить биографии
нашего героя и внешняя (событийная) канва его жизни остается по
большей части неизвестной, у нас есть достаточно данных для вос¬
создания внутреннего облика этого человека. Этой возможностью
мы обязаны челобитной Яганова — удивительному эго-документу,
в котором сам автор сообщил о себе то, что считал самым важ¬
ным в собственной жизни.
В отличие от сотен других документов XVI в., челобитная Ивана
Яганова вводит нас в мир ценностей и понятий, в котором жил наш
герой, и в этом — ее огромное достоинство в глазах исследователя.
Если мы попытаемся выстроить иерархию ценностей, значимых
для автора «жалобницы», то на самом верху окажется служба, «де¬
ло государево и земское». Оба определения в XVI в. понимались не¬
раздельно, и государственный интерес отождествлялся с государе¬
вым интересом. Государей же как объектов службы в описываемое
время было, как уже говорилось, много (князья, бояре, церковные
иерархи, монастыри и т. д.); поэтому служба полностью сохраняла
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
Заботы доносчика
персональный характер. Оставалась возможность выбора и смены
места службы — отсюда понятны горечь и обида Яганова (красной
нитью проходящая через его челобитную), чья верность московско¬
му государю не была, как он считал, оценена по достоинству.
Не будем забывать, однако, что тот образ («автопортрет») Ягано-
ва, который рождается при чтении его сочинения, с неизбежностью
идеализирован, ведь в своем самооправдании автор, естественно,
стремился представить себя с самой лучшей стороны. Конечно, не
одни только высокие мотивы направляли деятельность этого «иска¬
теля государева дела». О том, что он был далеко не равнодушен
к материальной стороне жизни, свидетельствует (как бы против во¬
ли автора!) сама челобитная: вот Яганов упоминает о жалованье, ко¬
торое обещал ему покойный государь, вот он, подчеркивая свои за¬
слуги, вспоминает о затратах собственных средств на служебные
нужды, и, наконец, описывая свои тюремные страдания, не забыва¬
ет прибавить: «и животишка есмя своего поостали».
Вообще текст, при внимательном к нему отношении, способен по¬
ведать нам больше, чем это входило в намерения его автора. Мы мо¬
жем сказать, например, что Яганов искусно владел пером. Он был не
просто грамотен, а обладал своеобразным литературным стилем. Но
его стиль имеет мало общего с высоким жанром церковной книжно¬
сти, в котором блистали такие писатели-современники нашего ге¬
роя, как Максим Грек, Федор Карпов или архиепископ Феодосий.
«Творчество» Яганова принадлежит иной традиции, которую можно
назвать придворно-бюрократической. Эта традиция сугубо светская
(в тексте челобитной нет никаких элементов церковной лексики),
она сложилась в сфере канцелярского делопроизводства.
Своеобразие авторской манеры Ивана Яганова проявляется в со¬
единении элементов живой разговорной речи с канцелярским жар¬
гоном. В этом жаргоне основная смысловая нагрузка падает на сло¬
во «дело»: «великие, страшные, смертоносные дела», «велел ми
государь дела своего везде искати», «некоторого для твоего госуда¬
рева дела», «дело государево поновилося», «то дело с меня снял»
и т. д. Удивительным памятником этого канцелярского красноречия
могут служить слова, написанные Ягановым о великом князе Васи-
лии: «Отец твой, — напоминал он Ивану IV, — какову речь кто ему
скажет, будет сойдетца — и он ее ставил в дело, а будет не сойдетца
на дело, и он пущал мимо уши...»
В общей сложности «дело» упоминается в челобитной 17 раз — ча¬
ще, чем какое-либо другое слово (за исключением слова «государь»,
которое используется в качестве обращения, что естественно в про¬
шении на государево имя). На втором месте по частоте употребле¬
ния — термины «служба» и «служить» (14 раз). Представляется, что
это сочетание наиболее употребительных слов в лексиконе нашего
героя само по себе является показателем его самоидентификации.
Если термин «служить» был привычным в кругу детей боярских, из
которого вышел Яганов, то многозначное слово «дело» (и как госу¬
дарственная служба, и как показания, донесение, и как следственное
дело) ясно указывает на принадлежность к иной социальной среде —
придворной бюрократии. Припомним, что всюду в тексте Яганов по¬
следовательно отделяет себя от дмитровских детей боярских. Он
причисляет себя к особой группе, о которой говорит так: 107
«И буду, государь, виноват про то, что тобе, государю, служу
и земле твоей добра хочу, и ты, государь, вели нас всех казнити,
которые отцу твоему служили да и тобе служат» (курсив
мой. — М. К.).
И в другом месте:
«Мы ж, государь, тобе служили, мы ж ныне живот свой кончаем
нужною смертию. Вели, государь, дати на поруку, чтоб есми в тво¬
ем государеве деле не загиб; и вперед бы, государь, тобе, государю,
всякой что слышел о твоем деле, о лихе и о добре, сказывали».
Кто же эти «мы»? Вероятно, речь идет о сыщиках и тайных ин¬
форматорах, обо всех тех, кого, перефразируя выражение самого
Яганова, можно назвать «государева дела искателями».
Пользуясь тем, что до нас дошел автограф анализируемого сочи¬
нения, попытаемся представить себе, как Яганов писал свою чело¬
битную. Первый лист исписан очень убористо: вероятно, автор, по
канцелярской привычке экономя бумагу, пытался поначалу умес¬
тить свое прошение на одной странице. Но, дойдя до описания того
момента, когда он с Яковом Мещериновым был посажен в заточе-
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
Заботы доносчика
ние, узник взял второй лист — и здесь его перо словно вырвалось на
свободу: оставшаяся часть текста писана беглым размашистым по¬
черком. Очевидно, что Яганов писал свою челобитную сразу набе¬
ло, без черновика, на ходу подбирая аргументы, и это обстоятельст¬
во добавляет несколько выразительных штрихов к получившемуся
его «портрету». Разумеется, ему не удалось избежать повторов, опи¬
сок (последние, правда, очень немногочисленны), но это лишь при¬
дает дополнительную силу его защитительной речи, как бы свиде¬
тельствуя об искренности и безыскусности ее автора.
Вот такая получилась «защита Яганова». Название данной статьи
намеренно двусмысленно: с одной стороны, ключ к пониманию ана¬
лизируемого текста я вижу именно в том, что это — защитительная
речь человека, попавшего в беду С другой же стороны, нисколько не
сочувствуя тому «делу», которому с таким рвением служил мой ге¬
рой, я пытался все-таки защитить его право «попасть в историю». Го¬
ворят, что понять — значит простить. Как бы там ни было, я честно
пытался понять автора челобитной, избежать упрощений и морали¬
заторства в оценке его — незаурядной, на мой взгляд, — личности.
Итак, можно считать, что наше знакомство с героем этого очерка
состоялось. И здесь я предвижу вопрос недоверчивого читателя:
«А какой, собственно, интерес для Истории представляет рассказ
о таком человеке, как этот ваш Яганов?» Я бы ответил так: судьба
этого «искателя государева дела» расширяет наши представле¬
ния о реальном разнообразии людских типов и житейских ситуа¬
ций в России XVI в. И это уже немало. Ведь полезно напомнить
о том, что никакого «среднего человека» русского средневековья
никогда не существовало. Современниками Ивана Яганова были
столь разные, не похожие друг на друга люди, как богослов и писа¬
тель-моралист Максим Грек; воевода, участник многих ратных по¬
ходов князь Михаил Васильевич Горбатый; авантюрист междуна¬
родного масштаба князь Семен Федорович Бельский...21 В этом ряду
должно найтись место и для Ивана Яганова, автора замечательного
документа, благодаря которому его имя не будет забыто, до тех пор
пока историки продолжают изучать таинственный XVI век.
' Столбец — самая распространенная
форма приказной документации; он со¬
стоял из листов, подклеенных один
к другому (верх следующего листа под¬
клеивался к низу предыдущего и т. д.).
2 Акты исторические, собранные и из¬
данные Археографической комиссией.
СПб., 1841. Т. 1. № 136. С. 197-198.
3См.: Соловьев С.М. Соч.: В 18 кн. М.,
1989. Кн. III. Т. 5-6. С. 275,386-387; Ти¬
хомиров М.Н. Князь Юрий Иванович
Дмитровский // Тихомиров М.Н. Рос¬
сийское государство XV-XVII веков.
М., 1973. С. 166-168; Смирнов ИМ.
Очерки политической истории Русско¬
го государства 30-50-х годов XVI века.
М.; Л., 1958. С. 24, 38; Зимин АЛ. Ре¬
формы Ивана Грозного. М., 1960. С. 229,
примеч. 1; Oti же. Россия на пороге Но¬
вого времени. М., 1972. С. 400-401; Он
же. Удельные князья и их дворы во
второй половине XV и первой полови¬
не XVI в. // История и генеалогия. М.,
1977. С. 185-186.
4 Российский государственный архив
древних актов. Ф. 141. 1505 год. Д. 1.
Л. 1-3 (челобитная Яганова находится
на л. 1 -2 об., а его же ♦запись» — на л. 3).
5 См.: Кром М.М. Челобитная и «за¬
пись» Ивана Яганова // Русский динло-
матарий (далее - РД). М., 2000. Вып. 6.
С. 17-24. Далее текст челобитной цити¬
руется по этой публикации.
6 Подробнее о судьбе князя М Л. Глин¬
ского см.: Кром М.М. «Человек на вся¬
кий час»: Авантюрная карьера князя
Михаила Глинского // Родина. 1996. № 5.
С. 45-49.0 карьере И.Ю. Шигоны Под-
жогина см.: Зимин АЛ. Формирование
боярской аристократии в России во
второй половине XV — первой трети
XVI в. М., 1988. С. 221-223; Маштафа-
ровА.В. Духовная Ивана Юрьевича
Поджогипа 1541 года // РД. М., 1997.
Вып. 1. С. 25-37. Подробная характери¬
стика обстановки при московском дво¬
ре в первые месяцы после смерти Васи¬
лия III, когда Ягапов написал свою
челобитную, дана в: Кром ММ. Судьба
регентского совета при малолетнем
Иване IV. Новые данные о внутриполи¬
тической борьбе конца 1533-1534 го¬
да /^Отечественная история. 1996. № 5.
С. 34-49.
7 Это «народное средство» с успехом
применялось и на московской диплома¬
тической службе: обычно после аудиен¬
ции у государя иностранных гонцов
или послов к ним на подворье посыла¬
лось вино или мед, а если нужно было
что-либо выведать, то специально
назначенные люди приезжали «наве¬
щать» посланников и, усердно потчуя
их «медом» (т. е. медовухой), заводили
разговор на интересующую московские
власти тему; затем содержание беседы
тщательно протоколировалось. Подоб¬
ный эпизод, согласно записи в посоль¬
ской книге, произошел, например, с ли¬
товским гонцом в 1536 г. (см.: Сборник
Русского исторического общества.
СПб., 1887. Т. 59. С. 20-21).
8 Зимин А А. Удельные князья и их дво¬
ры... С. 185.
9 Тысячная книга 1550 г. и Дворовая те¬
традь 50-х годов XVI в. М.;Л., 1950.
С. 180.
10 Зимин АЛ. Удельные князья и их дво¬
ры... С. 186.
11 В Словаре древнерусского языка при¬
водится, в частности, следующий пока¬
зательный пример из текста XIII в.:
«дроузии же от них, нснослушливи су¬
ще и жсстоци, отрекошася господину
своему, глаголющс...» (Словарь древне¬
русского языка XI-XIV вв. М., 1990.
Т.З. С. 251-252).
12 Полностью отрывок «записи» опуб¬
ликован в: Кром М.М. Челобитная и «за¬
пись» Ивана Яганова. С. 24.
13 Соборное уложение 1649 года. Текст.
Комментарии. Л., 1987. С. 21 (гл. И,
ст. 17).
14 См.: Анисимов Е.В. Дыба и кнут. По¬
литический сыск и русское общество
в XVIII веке. М., 1999. С. 324.
15 См.: Зимин АЛ. Удельные князья и их
дворы... С. 168-169.
Защита Яганова, или «Тот ли добр, который
что слышав, да не скажет?»
| Заботы доносчика
16 Тысячная книга 1550 г. и Дворовая те¬
традь 50-х годов XVI в. С. 205.
17 Зимин А А. Удельные князья и их дво¬
ры... С. 186. В более ранней работе исто¬
рик использовал по тому же поводу вы¬
ражение 4 психология доносительства »
(Он же. Россия на пороге Нового вре¬
мени. М., 1972. С. 401).
18 В книге 4Витязь на распутье», посвя¬
щенной истории междоусобной войны
второй четверти XV в. и опубликован¬
ной только через 10 лет после смерти
автора, А.А. Зимин с горечью писал
о победе в той войне 4НИЧТожного» пра¬
вителя Василия II и поддерживавших
его княжат, бояр и детей боярских -
4хищных грабителей из Государева дво¬
ра». Последним он дал такую образную
характеристику: 4Словпо свора голод¬
ных псов с крепкими зубами, они терза¬
ли цветущие земли Руси» (Зимин А А.
Витязь па распутье: Феодальная война в
России XV в. М., 1991. С. 208). Этот ус¬
тойчивый образ, подсказанный истори¬
ку, вероятно, символикой опричнины,
прилагался А.А. Зиминым к слугам са¬
модержавия XV-XVI вв., в том числе
и к Ягапову (Он же. Удельные князья и
их дворы... С. 186).
Рассуждение о тоталитаризме с при¬
мерами из XVI (Грозный) и XX (Гит¬
лер) веков содержится в неопублико¬
ванной книге Зимина 4Нсдодуманные
мысли» (цнт. по: Хорошкевич АЛ. Алек¬
сандр Александрович Зимин и его кни¬
га «Опричнина Ивана Грозного» // Зи¬
мин А.А. Опричнина. 2-е изд. М., 2001.
С. 16).
19 См. примеч. 3.
20 См.: ЮргановАЛ. Старицкий мятеж //
Вопросы истории. 1985. № 2. С. 100-110.
21 О Максиме Греке см.: Синицына Н.В.
Максим Грек в России. М., 1977. О ка¬
рьере князя М.В.Горбатого см.: Зи¬
мин А.А. Формирование боярской арис¬
тократии в России во второй половине
XV — первой трети XVI в. С. 74-75.
О судьбе князя С. Ф. Бельского см.:
Кром М.М. Судьба авантюриста: князь
Семен Федорович Бельский // Очерки
феодальной России: Сб. статей. М.,
2000. Выи. 4. С. 98-115.
Евгений Анисимов
ПО ТУ СТОРОНУ ИОАННОВСКОГО МОСТА,
ИЛИ СТРАХИ ДОНОСЧИКА
В январе 1724 г в Тайную канцелярию, находившуюся в Петро¬
павловской крепости, был приведен доносчик — некто Михаил Коз-
мин, о котором в протокольном журнале было записано, что донос¬
чик Козмин на вопросы генерала Андрея Ивановича Ушакова —
фактического главы Канцелярии — ничего не отвечал, «а дражал
знатно от страху, и как вывели его в другую светлицу, и оной Коз¬
мин упал, и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-
прежнему под арест»1.
Пожалуй, это один из самых выразительных документов, свиде¬
тельствующих о первой реакции простого, обыкновенного человека
с улицы — доносчика, попавшего в политический сыск. Почему же
Козмин, отправляясь в государственное учреждение с доносом, воз¬
можно достоверным, основательным, так панически чего-то боял¬
ся? А если он так уж боялся, то зачем же туда пошел? Дело в том,
что Козмин не мог поступить иначе — через Иоанновский мост
в крепость его гнал особый вид страха — больший, чем страх естест¬
венный, вызванный инстинктом самосохранения. Это был Великий
Государственный Страх. Как всевидящий неугомонный беспощад¬
ный демон, этот Страх с сонмом подозрений и сомнений не давал
Заботы доносчика
человеку жить спокойно, отрывал от дел днем, обступал в темноте
его постель ночью и мучал, мучал, пока человек не срывался и не бе¬
жал в «Стукалов приказ» (так называли политический сыск в Рос¬
сии) или же не подходил к любому государственному учреждению,
у которого стояла охрана, и не кричал «Слово и дело!», за что его,
согласно указу, тотчас арестовывали и везли в крепость.
Попытаемся на данном примере классифицировать страхи, вла¬
девшие доносчиком петровских, да и других времен. Для начала
нужно представить себе моральную атмосферу тогдашнего общест¬
ва. В России первой половины XVIII в. действовала довольно жест¬
кая и суровая система запугивания людей, которая создавала вокруг
каждого человека множество реальных и фантомных опасностей
и страхов, среди которых и протекала его повседневная жизнь.
Естественно, эта система страха возникла не при Петре (он лишь
во многом ее усовершенствовал): она была порождена всей предше¬
ствующей историей Московского царства, ее обусловили множество
112 причин и обстоятельств, часто непосредственного отношения к по¬
литическому сыску не имевших. Речь идет о системе самодержавной
(порой деспотической, тиранской) власти, отрицавшей договорные
отношения подданства, об отсутствии в стране частной собственно¬
сти и принципа ее неприкосновенности, об «осадной психологии»
православной самоизоляции, да и просто об особенностях управле¬
ния такой огромной страной, какой уже тогда была Россия.
Так, рассматривая законодательство о службе, землевладении,
торговле XVII — начала XVIII в., замечаешь, что почти каждый из¬
даваемый указ или наказ воеводе содержит норму материального
поощрения доносителей на тех, кто нарушает данный конкретный
закон. Донос в этом контексте — не злобная причуда любителя за¬
стенка и тирана, а непременный, порой единственно возможный ме¬
ханизм контроля за исполнением законодательства. Можно с уве¬
ренностью утверждать, что проследить за неявившимся якобы по
болезни на смотр притворщиком-дворянином, жуликоватым кун-
цом-подрядчиком, крестьянином-недоимщиком и беглецом, поме-
щиком-вождем разбойничей шайки, подьячим-взяточником госу¬
дарство не имело ни сил, ни средств. В России начала XVIII в. —
стране колоссальных размеров (в основном совпадавших с нынеш¬
ними) с редким, разбросанным 10-12-миллионным населением,
слабой администрацией, непереводимым адекватно ни на один ино¬
странный язык понятием «бездорожье» — иной, лучшей формы го¬
сударственного контроля, чем завистливый глаз соседа, родствен¬
ника, партнера в делах, не могло и существовать. Закон был силен
не позитивной, а негативной, репрессивной стороной: его вероят¬
ный нарушитель должен бояться прежде всего доноса, а вероятный
доносчик должен воодушевляться предстоящей, предположительно
огромной наградой за «правильный» донос.
Важно заметить, что это происходило в обществе, жившем в ат¬
мосфере тотального насилия над личностью. Современные юристы
справедливо пишут о существовании в России XVII-XVIII вв.
практики «раздачи боли», при которой телесные наказания были
обыденной нормой и касались буквально каждого, всех сфер лич¬
ных, семейных и общественных отношений. От кнута, плети, «ко¬
шек», палок, розг, «ручного боя», затрещин, оплеух, пощечин не был 113
избавлен ни простолюдин, ни боярин, ни полковник гвардии. Чис¬
ло синонимов слов «бить», «избивать» достигает в русском языке
почти сотни и уступает только синонимам слов «пить» и «пьянство¬
вать». Несомненно, Россия (по крайней мере до екатерининской
эпохи, породившей запрет на порку дворян) представляла собой
страну почти’сплошь поротых или избитых, а значит, униженных
и раздавленных людей. Наметившаяся к середине XVIII в. замена
кнута на плети при пытках женщин, стариков и детей объяснялась
больше рациональными соображениями, нежели гуманностью сыс¬
ка. Словом, ежечасный страх физической боли сопровождал чело¬
века с детских лет и до глубокой старости.
Система всеобщего страха влияла на особенности менталитета
русского народа, на его характер. Одновременно черты этого харак¬
тера весьма благоприятствовали живучести страха и насилия, навя¬
зываемых властью русских царей, укрепляли эту власть сильнее
всего иного. Важно, что сложившаяся и все время совершенствуе¬
мая система насилия и доносов не встречала в народной толще со¬
противления или хотя бы скрытого саботажа. Именно в этом смысле
По ту сторону Иоанновского моста,
или Страхи доносчика
Заботы доносчика
Екатерина II, в глубоком патриотизме которой нельзя сомневаться,
вполне справедливо называла русский народ «неблагодарным, на¬
полненным доносчиками». Действительно, материалы политичес¬
кого сыска раскрывают ужасающую бездну общественного порока.
За все годы работы с материалами политического сыска XVIII в.
(речь идет о сотнях дел) мне встретилось только два случая, когда
люди вели себя достойно с общехристианской точки зрения. Как не¬
трудно догадаться, в обоих случаях люди отказывались доносить
или отговаривали других идти по пути Иуды. Создается впечатле¬
ние, что доносчиками были все без исключения обитатели страны.
Это обстоятельство создавало основу, «подкладку» для всех дру¬
гих социальных страхов, владевших доносчиком Михаилом Козми-
ным и гнавших его в Тайную канцелярию.
Но действия Козмина продиктованы не только общими имма¬
нентными влияниями на него атмосферы страха, царившей в стра¬
не, городе, доме, семье. В окружавших простого, обыкновенного
114 (а значит, пьющего) русского человека XVIII в. из народа страхах
как перед реальными опасностями, так и перед всевозможными
фантомами можно выявить несколько важных элементов, опреде¬
лявших его поступки и задававших стереотипы поведения массы
других людей. Во-первых, это было отчетливое сознание висевшей
над всеми неотвратимости, неизбежности участия в политическом
процессе. Законы о доносах были такими, что все люди, присут¬
ствовавшие при совершении государственного преступления (в по¬
давляющем большинстве случаев оно состояло в изречении «не¬
пристойных слов» о государе или власти вообще), автоматически
подпадали под юрисдикцию политического сыска, причем незави¬
симо от числа участников. Были дела, по котором арестовывали по
нескольку десятков людей, известны истории о взятии под стражу
всех насельников монастыря и целого крестьянского схода. Почти
сразу же каждый из арестованных оказывался в одной из трех опре¬
деленных по закону ролей: либо «изветчиком» (доносчиком, доно¬
сителем), либо преступником (ответчиком), либо, наконец, свидете¬
лем. При этом положение свидетеля тогда было совсем не таким,
как теперь. В праве того времени свидетель — это человек, который
видел преступление или слышал о нем, но первым на него не донес
(не стал доносителем). Причина такого недонесения рассматрива¬
лась особо, следствие стремилось установить, не виноват ли и сви¬
детель в преступлении, называемом «недонесение о государствен¬
ном преступлении». В ряде случаев доносчик и свидетели сами
определяли свои будущие роли: один «извещал», другие подтверж¬
дали. Не случайно свидетели (как и доносчики) сидели в тюрьме
порой в течение всего хода расследования.
Общение с другими людьми в принципе оказывалось опасно. Не¬
доверие к окружающим — вообще характерная черта менталитета
русского человека — было продиктовано опасностью оказаться во¬
влеченным в политическое дело. Бывало, что сказанные кем-то «не¬
пристойные слова» вызывали в толпе на рынке или за праздничным
столом панику: люди, бросая все, стремились убежать, скрыться,
чтобы спастись от участия в расследовании в качестве свидетелей.
Это происходило в том случае, когда произнесение табуированных
«непристойных» слов было спонтанным, неожиданным, и сидевшие 115
рядом с болтуном товарищи не успевали зажать ему рот или пре¬
рвать его начавшиеся излияния насчет государя резким выкриком,
грубым матерным словом (в документах сыска вместо него обычно
употребляли эвфемизм «Полно, дурак, врать!»).
Страх оказаться участником сыскного процесса в любом из пере¬
численных качеств сочетался с огромным, всепоглощающим стра¬
хом маленького человека стать жертвой ложного, умышленного,
порой совершенно ничем не спровоцированного доноса. Доносы
с корыстными целями или из желания навредить людям, порой
близким, были весьма распространены и охватывали все группы
населения, включая детей. Дворовые, мечтавшие о свободе (за «вер¬
ный» можно было получить вольную), подслушивали ночные раз¬
говоры супругов-помещиков в постели. Солдаты доносили на офи¬
церов, офицеры — на солдат. Доносы из мести, ревности и зависти
в семьях, среди соседей, сослуживцев были так же распространены,
как и доносы сидевших в тюрьмах «колодников» или же пригово¬
ренных к казни преступников уже при начале исполнения «экзеку¬
ции». Можно с полной уверенностью утверждать, что доносчики,
По ту сторону Иоанновского моста,
или Страхи доносчика
Заботы доносчика
преимущественно добровольные, были везде. Многие следственные
материалы позволяют точно установить обстоятельства доноса,
представить себе, как доносчики сидят со своими жертвами на печи,
на завалинке, в нужном чулане, как они, перегнувшись через пери¬
ла крыльца или через стол, прислушиваются к тому, что тихо рас¬
сказывает один человек другому. Создается впечатление, что опас¬
ность стать жертвой доноса подстерегала каждого человека
повсюду — и особенно когда начиналось застолье.
При этом из дел Тайной канцелярии следует, что люди прекрасно
знали о том, что на них могут донести, что доносы поощряются
и щедро вознаграждаются властью, но тем не менее отважно и без¬
рассудно произносили роковые «непристойные» слова, за которые
их потом пытали, казнили, безвозвратно ломали им жизни. Но так
уж устроена природа человека! Несомненно, большинство «непри¬
стойных слов» произносилось в состоянии аффекта, в ссоре, споре,
истерике. Но бывало и другое. Чем страшнее была угроза доноса,
118 пытки, тем сильнее в человеке накапливалось, нагнеталось внутрен¬
нее психологическое давление разных видов социального страха.
Соответственно тем сильнее происходила неизбежная разрядка,
психологический взрыв, спасавший здоровую природу человека от
разрушения. А потому тем безобразнее было ругательство в адрес
государя, тем непристойней был жест при упоминании его имени.
Именно тогда нормальный, обычный человек «срывался с катушек»
и самыми черными словами поносил окружающих, государя, Бога
и весь мир, снимал штаны, «показуя естество свое всему свету».
Кроме того, как человек ни боялся стать жертвой доноса, все же
слишком сильно было сладостное искушение позлословить о власть
предержащих, посплетничать о нравах своих правителей в узком
кругу приятелей, за общей трапезой и, уж конечно, с собутыльника¬
ми за выставленным штофом водки.
Но вернемся к страхам доносчика, «комплексам Козмина». Через
11 лет после случая с Козминым, утром 27 мая 1735 г. житель Петер¬
бурга Павел Михалкин объявил себя доносчиком. На допросе
в Тайной канцелярии он показал, что «сего мая 27 дня, пришед он
к Летнему Его и. в. дворцу, объявил стоящему на часах лейб-гвардии
салдату, что есть за ним, Павлом, „Слово11 и чтоб его объявить, где
надлежит»2. Вообще Летний дворец был популярным местом объ¬
явления доносов в Петербурге, своеобразным «постом № 1», несмо¬
тря на то что активность доносчиков именно возле его порога раз¬
дражала царя Петра I и других монархов, о чем сохранились указы.
Действительно, хватало и других способов представить донос.
Можно было явиться к воеводе или в роту и доложить, что имеешь
объявить «Слово и дело». Очень был популярен такой эффектный,
шумный, но неодобряемый властями способ. Изветчик приходил
в какое-нибудь людное место и начинал в окружении множества
людей кричать «Караул!», привлекая к себе всеобщее внимание, по¬
сле чего объявлял, что «за ним есть Слово и дело». Упоминаемое
в документах слово «кричал» следует понимать как прилюдное, пуб¬
личное, а возможно, и действительно весьма громкое, произнесение
роковых слов. 21 декабря 1704 г. караульный солдат, стоявший
у Москворецких ворот в Москве, привел в Преображенский приказ
нижегородца Андрея Иванова и объявил, что Иванов подошел к его 117
посту, «закричал „Караул!11 и велел отвести себя к записке, объявляя,
что за ним Государево дело»3. Одной из причин таких экстравагант¬
ных поступков было стремление доносчика вынудить облеченных
властью людей заняться его изветом, к чему эти люди порой не очень
стремились. В 1733 г. некто Чюнбуров кричал «Слово и дело» и по¬
том сообщил, что его сослуживец не был у присяги. В приговоре
оЧюнбурове сказано: «Доносить надлежало было ему просто, не
сказывая за собою Ея и. в. слова, но токмо за оное ево сказыванье...
от наказанья учинить ево, Чюнбурова, свободна... дабы впредь о на¬
стоящих делах доносители имели б к доношению ревность»4.
Итак, кричавший «Слово» Михалкин был тотчас арестован, приве¬
ден в Тайную канцелярию, где его допросили. В отличие от Козмина,
он не волновался, а спокойно сообщил, что два месяца назад был
в гостях у одного из слуг князя А.М. Черкасского и сидел вместе с дво¬
ровыми в людской. В общем разговоре он услышал, как конюх Миха¬
ил Иванов сказал: «Граф Бирон в милости у государыни, он с ней те¬
лесно живет». Речь шла о царствовавшей тогда императрице Анне
Иоанновне (1730-1740) и ее фаворите Эрнсте Иоганне Бироне.
По ту сторону Иоанновского моста,
или Страхи доносчика
Заботы доносчика
Затем Михалкин сказал, что он не сообщил властям о слышанном от
Иванова сразу, как того требует закон, так как «смелости не имел»
и не знал, каким образом об этом в доме Черкасского объявить. Что же
его все-таки подвигло крикнуть «Слово», внушило ему «смелость»?
Страх стать «недоносителем» был важнейшим из страхов буду¬
щего доносчика. Недоноситель рассматривался как сообщник пре¬
ступника и карался так же строго, как и он. Михалкин боялся, как
бы кто-то другой не опередил его и не сделал его соучастником пре¬
ступления (т. е. недоносчиком). Кроме того, он нарушил закон, за¬
тянув с доносом, — закон предписывал доносить не позже чем на
третий день, включая праздничные! В сыске чиновники обязатель¬
но записывали, сколько времени пропущено изветчиком сверх ука¬
занного срока («А до того времени он, Арбузов, чрез семь дней о том
не доносил»; «Оной Батуров... не извещал семнадцать дней», «Ска¬
зал за собою Государево слово по второму пункту, которое знает
пятой год»; «Сказывал семь лет назад». В одном из протоколов про-
118 срочка изветчика указана с необыкновенной точностью: «О помя¬
нутых непристойных словах не доносил многое время, а именно —
чрез одиннадцать месяцев и двадцать один день»5).
В объяснениях причин доноса Михалкина есть еще один важный
мотив: страх перед доносом своего духовного отца — приходского
священника. «Мыслил он, Павел, когда б он был на исповеди, то
и об означенных непристойных словах утаить ему неможно, и пото¬
му в мысль ему пришло: ежели на исповеди о том сказать, [то] чтоб
за то ему было [чего] не учинено, и от того был он в смущении и ни¬
кому об оных словах не сказывал»6. Иначе говоря, после того как
Михалкин услышал преступные разговоры об Анне и Бироне, ему
предстояло исповедоваться у приходского священника Исаакиев-
ской церкви, и на исповеди он как православный не смог бы скрыть
от духовного отца произошедшее. Согласно же закону 1721 г. свя¬
щенник был обязан под страхом смерти раскрывать перед сыском
тайну исповеди своего духовного сына, если в исповедальном при¬
знании содержался состав политического преступления.
Читая пояснения Михалкина — участника типичного для того
времени политического дела, можно представить себе нравствен-
ные мучения маленького человека, услышавшего «непристойные
слова» и оказавшегося перед страшным выбором: доносить или не
доносить, перед необходимостью решать роковую дилемму: или ду¬
шу продать или закон преступить.Тут-то и кроется ужас положения
целых поколений русских людей.
Вернемся к нашему главному герою. Михаила Козмина, как ска¬
зано выше, Ушаков приказал посадить под арест, в тюрьму Тайной
канцелярии. Ушаков знал свое дело, такому «пужливому» доносчи¬
ку нужно было обвыкнуться, обнюхаться, обтерпеться. Тюрьма в те
времена называлась «беда» или «бедность». «Попасть в беду» озна¬
чало быть посаженным, точнее сказать, «вкинутым» в узилище. Но
тут-то с человеком происходило превращение. Переступив порог
«беды», человек менялся: мир представлялся ему с этого момента
совсем иным. С томящей душу неизвестностью — доносить или не
доносить? — было покончено. Казалось, что многие страхи, мучив¬
шие простого доносчика за пределами «беды», тут исчезали. Он
ощущал, что попал в некую машину, что на него распространяется 119
общая для всех колодников процедура. Машина сыска, раз захватив
человека своими зубцами, втаскивала его в свое нутро и медленно
волокла по всем кругам ада, который совсем не напоминал ад биб¬
лейский, а был формой привычной, будничной, бюрократической
процедуры, где участники ее (следователи, подследственные, ох¬
ранники) как бы делали некое общее дело. В этом смысле аналогии
с художественными образами Кафки напрашиваются сами собой.
Скрипучая машина сыска месяцами стояла (пока заживали у под¬
следственного раны от пыток или же проходили многочисленные
праздники), потом вновь приходила в движение. Так же буднична
была и смерть. Из журнала Тайной канцелярии от 24 января 1724 г.
следует, что в 10 часов утра Петр I прибыл в Петропавловскую кре¬
пость, где во дворе уже стояла партия приговоренных к смертной
казни по делу обер-фискала Алексея Нестерова. Их должны были
вести к эшафоту на Троицкой площади, чтобы казнить. Среди при¬
говоренных к лютой казни колесованием (кости преступника акку¬
ратно, без пролития крови и разрывов кожи, разбивали ломом или
специально окованным железом колесом, а затем «сворачивали» на
По ту сторону Иоанновского моста,
или Страхи доносчика
§1 Заботы доносчика
тележном колесе, укрепленном на столбе) был и фискал Ефим Са¬
нин. «И Его и. в., — записано в журнале, — изволили ево, Санина,
спрашивать о делах артиллерийских и потом указал ево, Сани¬
на, с протчими колодники вести ко экзекуции на площадь». Но,
дойдя до эшафота, царь передумал и решил разговор с Саниным
о делах артиллерии продолжить, и поэтому было велено «с Троиц¬
кой площади по указу Его и. в. оного Санина послать под караул
в прежнее место, понеже ему, Санину, того числа экзекуции не будет».
Санина казнили через пару дней, после нового разговора с царем7.
В тюрьме сохранялось много от жизни за ее пределами: та же грязь,
те же вши, то же насилие, то же окружение. В общих камерах сидели
люди, прошедшие разные стадии процесса, поэтому между ними шел
активный обмен опытом. К тому же непреодолимого барьера между
тюрьмой и свободой не было. Доступ посторонних в камеры был поч¬
ти открытым, охрана продажна, за деньги можно было получить все —
от чернил и бумаги до женщины включительно, перед пыткой можно
было выпить наркотического, притупляющего боль настоя, после
пытки же получить от опытных товарищей первую медицинскую по¬
мощь, да еще пошутить, когда спросят, хватит ли в застенке горящих
веников, чтобы «спину попарить». В колодничьей палате возникало
тюремное сообщество, у которого были свой голова и свой «общак» —
касса (известно, что с новых узников брали вступительный взнос
«влазные деньги»). Охрана в колодничей палате не менялась месяца¬
ми. Узники и охранники — простые солдаты — были людьми одного
социального и культурного уровня, общего круга интересов. Кругло¬
суточное пребывание вместе, общая трапеза, «походы» на цепи в нуж¬
ник — все это способствовало завязыванию между охраной и заклю¬
ченными мирных и даже дружеских отношений. Известны случаи,
когда охранник и «хозяин» (так называли политических заключен¬
ных) в нарушение инструкций вместе ходили в баню или в гости за
пределы крепости. Создается впечатление, что солдаты охраны смот¬
рели не столько за узниками, сколько за тем, чтобы внезапно не на¬
грянул дежурный офицер — в колодничьих палатах по ночам шла
большая игра в карты и в кости, проводились тараканьи бега. Охран¬
ники получали свой процент с кона. Словом, все способствовало
адаптации нашего арестанта-доносчика к новым, а в сущности, знако¬
мым и за пределами тюрьмы условиям жизни.
Однако процесс привыкания к усыпляющей монотонности без¬
дельной жизни в колодничей палате прерывался, когда доносчика ве¬
ли на допрос, и тут возникал целый сонм новых страхов и опасений
доносчика, связанных уже с ходом самого расследования. Возможно,
только очутившись в тюрьме, он начинал осознавать всю сложность
положения, в котором оказался. Доносчик уже успевал заметить, что
в Тайной канцелярии его не встречали с распростертыми объятиями,
и генерал Ушаков не тряс руки молодцам Козмину и Михалкину, бла¬
годаря за доносительство. Став участником политического процесса,
доносчик понимал, что тонкая бумажка с записью доноса не в состо¬
янии защитить его от гибели, так как ему еще нужно «доводить», т. е.
доказывать, свой донос. Так, страх перед сыском вообще распадался
на другие, сулившие смертельную опасность страхи.
Прежде всего Козмин должен был без искажений воспроизвести
сказанные преступником «непристойные слова», которые вначале
записывали в документах абсолютно точно («слово в слово»),
а лишь затем переводили в эвфемизмы типа «греб-перегреб». Отход
от первоначальных показаний, всякая попытка уточнить «непри¬
стойные слова» рассматривались сыском как тяжкое преступление:
ведь в случае расхождения новых и старых криминальных «непри¬
стойных слов» какие-то из них, безусловно, принадлежали самому
доносчику! Главное — доносчик (как и любой другой участник про¬
цесса) ни в коем случае не должен был сойти с первоначальных по¬
казаний. В этом состояла суть правильного поведения подследст¬
венного или свидетелей. Однако простые люди, попав в застенок,
при виде орудий пыток (а им там устраивали своеобразную «экс¬
курсию») часто впадали в панику, начинали менять показания и тем
самым губили себя. Часто бывало, что они, идя на донос, совершали
элементарные ошибки, попадались в ловушки, которые им расстав¬
ляли следователи, широко использовавшие шантаж, обман, прово¬
кацию, угрозы, ложные свидетельства, принцип чередования злого
и доброго следователя. В роли последнего часто выступал священ¬
ник-исповедник. Вообще, в сыске работали опытные, знающие пси-
доносчика
л
122
хологию простого человека специалисты. Недаром Екатерина II по¬
слала для допросов Пугачева Степана Шешковского, который, по ее
мнению, «умеет с простыми людьми говорить». Следователи XVIII в.
широко использовали внезапность, внимательно наблюдали за под¬
следственными (в истории Козмина это очевидно), как они «в лице
меняются», особенно поощряли они взаимные ссоры и обвинения
подследственных, выискивали их человеческие слабости, пристрас¬
тия. Одних напаивали вином, других держали неделю в полной тем¬
ноте. Из одного дела видно, что доносчик сразу же отказался от сво¬
его доноса, как только увидел из окна, что в застенок провели его
беременную невестку.
Все эти страхи касались и свидетелей. Доносчику надлежало на¬
звать свидетелей, которые должны были подтвердить донос в той ре¬
дакции «непристойных слов», какую дал доносчик. И здесь Козмина
сразу же должен был посетить еще один страх: он боялся, что если
трое из четырех свидетелей «непристойные слова» в его редакции
подтвердят, а один — нет, то вся его «работа», согласно закону, пой¬
дет насмарку. С этого момента он становился точно таким же участ¬
ником разбирательства, как и обвиненный им подследственный.
Доносчик боялся изменений в показаниях свидетелей, он не мог
быть уверен в них, даже в случае ложного доноса и сговора с ними.
Дело в том, что у свидетелей появлялся свой, подчас противопо¬
ложный, интерес в деле. Под сильным давлением следователей,
присяги, неудобств заключения, страхов свидетели, которых назы¬
вал Козмин или Михалкин, начинали думать не о доносчике, спра¬
ведливости или выгоде, а о спасении собственной жизни. Поэтому
один из свидетелей вдруг говорил, что он глух и «не расслышал»
«непристойных слов» (варианты — «сидел далеко», «дремал»), дру¬
гой — что «был тогда пьян» и т. д.
Нашим Козмину и Михалкину повезло, они успешно обошли
первый капкан: свидетели дружно как один, «слово в слово», под¬
твердили все, что они донесли. Но впереди доносчиков ждали но¬
вые испытания, новые страхи. Дело в том, что сыскной процесс
в XVIII в. сохранял элемент состязательности, полностью утрачен¬
ный позже. Поэтому в принципе, если за следствием не стояло целе-
направленной верховной воли уничтожить человека, обвиненного
доносчиком, тот мог еще выпутаться. В какой-то момент шансы сто¬
рон уравнивались. Этот момент наступал, когда обвиняемый отри¬
цал все, что о нем говорили доносчик и свидетели.
Вначале доносчику и ответчику устраивали очную ставку («ста¬
вили их с очей на очи»). Это было трудное испытание для доносчи¬
ка: посмотреть в глаза человеку, которого ты обрекаешь на гибель
своим доносом (особенно ложным), не так-то просто. Известны слу¬
чаи, когда доносчик не выдерживал этого испытания. В 1741 г.
А.П. Бестужев-Рюмин (будущий канцлер), встав «с очей на очи»
перед бывшим регентом Э.И. Бироном, не смог повторить ложные
показания против него и отказался от них. Это называлось «сгово¬
рить извет», «очистить ответчика» от грязи возведенного на него
доноса. Тогда изветчика вздергивали на дыбу, пытали кнутом, ог¬
нем, допытываясь, почему он отказался от извета и кто его подку¬
пил. Угроза мучительной смерти становилась для него как никогда
реальной. Но она не исчезала и в случае, когда на очной ставке он 123
подтверждал свой донос. Если ответчик по-прежнему настаивал на
своей невиновности, то наступало самое страшное для доносчика —
срабатывал старинный принцип: «Докащику (доносчику) — первый
кнут». Начиналось так называемое «перепытывание»: вначале пы¬
тали изветчика, который таким образом в своем извете «утверждал¬
ся кровью». Если он стоял на своем доносе, то пытали уже ответчи¬
ка, ожидая, что тот признает донос, «пойдет в повинку». Но если
ответчик оказывался упрям и силен и продолжал настаивать на сво¬
ей невиновности, то доносчика пытали вторично — и так далее.
В конечном счете все зависило от физической крепости и мужества
пытаемых — кто-то из них не выдерживал нечеловеческих пыток
и сдавался или умирал. Тогда дело прекращали, так как «в непри¬
стойных словах перепытываться не с кем». В итоге у ответчика, ко¬
торого доносчик и свидетели уличали в говорении «непристойных
слов», неожиданно появлялась возможность вырваться из смер¬
тельной западни, «сговорить извет», даже если тот был совершенно
достоверен — вследствие отказа от своего доноса не выдержавшего
пытки изветчика.
По ту сторону Иоанновского моста,
или Страхи доносчика
g | Заботы доносчика
Страхи поджидали доносчика и в камере. Там, в кругу таких же,
как он, колодников ему угрожала серьезная опасность. У колодни¬
ков, даже приговоренных к смерти, появлялась порой призрачная
возможность с помощью извета на соседа по камере оттянуть на не¬
которое время казнь и заставить власти проверять его донос. В 1728 г.
дьячок Иван Гурьев, сидевший в тюрьме в ожидании отправки в Си¬
бирь за старые преступления, донес о «важном деле» на своего сока¬
мерника — бывшего дьякона — и в качестве доказательства предъя¬
вил письмо, якобы выпавшее из одежды дьякона. Письмо это было
оценено как «возмутительное воровское». Но следователи легко ус¬
тановили, что дьячок попросил дьякона написать на листе бумаги
несколько вполне нейтральных строк, к которым затем подклеил им
самим же написанные «возмутительные» слова. Сделал это он, как
показал на допросе, «после розысков за воровство... и послан был
в острог, и стал мыслить, как бы ему написать какое ни есть писмо,
чем бы ему от ссылки свободитца, а судьи-де их, колодников, держат
за караулом многое время, а кроме того иного никакова непотребст¬
ва за вышними господами и ни за кем не знает». Приговор дьячку
был суров: за то, что он «желал тем воровским умыслом привесть по¬
стороннего невинно к смертной казни... — четвертовать».
Доносчик Павел Михалкин извет свой «довел» счастливо: схвачен
был ответчик Михаил Иванов, арестованы свидетели. Все они друж¬
но подтвердили, что Иванов действительно говорил, будто Бирон те¬
лесно живет с государыней, да и сам Иванов признался в преступле¬
нии, подтвердил свою вину под пыткой. Не прошло и полугода, как
А.И. Ушаков 7 ноября 1735 г. начертал резолюцию по делу Михалки-
на: «Вышепомянутому изветчику Павлу Михалкину за правой ево
на означенного Михайла Иванова извет надлежало учинить немалое
награждение, но токмо явился он, Михалкин, не без вины, что, слы¬
ша вышеписанного Михайла Иванова показанные непристойный
слова, более двух месяцев не доносил... однако ж за показан ной пра¬
вой ево извет... выдать ему из Тайной канцелярии в награждение де¬
нег пять рублев, записав в расход с роснискою, дабы, на то смотря
впредь, как он, Михалкин, так и другие, о таких важных делах у ве¬
дав, к скорому допошеиию паче ревность имели, о чем тому Михал-
кину объявить с запискою»8. Расписавшись в бумаге о молчании до
гробовой доски и получив награду, доносчик выходил через Иоан-
новские ворота и шел через мост — на Городовую сторону. Поддан¬
ный, исполнивший долг, вряд ли испытывал радостные чувства: воз¬
можно, просидев в тюремной избе, он был болен, возможно, от пыток
сделался инвалидом. Вряд ли он испытывал и моральное удовлетво¬
рение. Донос безусловно признавался гнусным, недостойным хрис¬
тианина делом — об этом говорила христианская вера, о поцелуе
Иуды знал каждый... Наверняка изветчик осознавал, что, «исполнив
долг», погубил свою бессмертную душу... Мы имеем точные сведе¬
ния о том, как некоторые высокопоставленные доносчики потом жа¬
лели о совершенном когда-то. Так, за донос на адмирала Сиверса
много лет спустя просил у его детей прощения сидевший в ссылке
бывший фельдмаршал Миних... Впрочем, страх бывал сильнее всех
чувств, им оправдывалось все: если не я, то меня!..
Довел ли свой извет другой наш герой — доносчик Козмин, мы не
знаем, возможно, это ему удалось, и он в свою очередь получил по¬
ложенные ему по закону пять рублей. Выйдя из крепости, Козмин
наверняка пропил «иудины сребренники» в аустерии «Четырех
фрегатов», стоявшей прямо у дороги с Иоанновского моста... 11 Российский государствен11ый архив
древних актов (далее: РГАДА). Ф. 6.
Д. 4. Л. 4.
2 РГАДА. Ф. 7. Оп. 1.Д.421.Л.З.
3 ЕсиповГ.В. Раскольничьи дела XVIII ве¬
ка. СПб., 1863. С. 171.
4 РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 266. Л. 4.
5 Там же. Д. 2040. Л. 76 об.
6 Там же. Д. 421. Л. 3 об.-4.
7 Там же. Д. 6. Л. 108.
8 Там же. Д. 421. Л. 24 об.-25.
По ту сторону Иоанновского моста,
или Страхи доносчика
Елена Михина
НЕДОЛГАЯ ЖИЗНЬ НИКОЛАЯ СУНГУРОВА
Все началось с неожиданно найденного завещания. Работа над
историей села Кривды, которое расположено вдоль дороги из
Москвы в Коломну, не доезжая Бронниц, была почти закончена. Ус¬
тановлены были его владельцы, в XVIII в. — Волконские, накануне
реформы 1861 г. — Талызины. Оставалось уточнить время, когда
имение перешло от одних к другим. И тут обнаружилось дело о вво¬
де во владение Кривцами некоей Сунгуровой1, а в нем завещание ее
мужа, Петра Родионовича Сунгурова, написанное осенью 1818 г.
Позволю себе привести его почти полностью.
«По жестокой, обдержащей меня болезни, чувствуя ежедневное
ослабление сил моих, я сомневаюсь в восстановлении здоровья моего,
в чем и предаю себя смиренно в волю Всевышнего. Сохраняя в настоя¬
щее время совершенный рассудок и память, я сим завещеваю: 1) ког¬
да угодно будет Богу прекратить век мой, то тело мое предать погребе¬
нию в московском Новодевичьем монастыре, пригласив для этого не
более пяти священников; 2) благоприобретенное мною недвижимое
имение, состоящее Московской губернии Бронницкого уезда в селе
Кривцах с людьми крестьяны, землями и угодьи всякого рода и со
всем вообще, что к оному селу принадлежит [...] любезнейшей супруге
моей Анне Егоровне, зная совершенную во все время жизни нашей
любовь ее ко мне, а не менее по уверенности, что означенное имение
чрез ее управление лучшим образом сохранится и устроится в пользу
детей наших [...] 3) друга моего Николая Михайловича Гусятникова
прошу супругу мою Анну Егоровну и детей моих во всех случаях жиз¬
ни не оставлять своими советами, покровительством и пособиями, че¬
го я от любви его ко мне совершенно и надеюсь; 4) дворового челове¬
ка моего Данила Трофимова, за его верную мне службу, отпустить
вечно на волю, наградив его по усмотрению Анны Егоровны платьем
из того, какое после меня останется. Ноября 13 дня 1818 года».
Итак, выяснялось, что, кроме Волконских и Талызиных, кривцов-
скими помещиками успели побывать некие Сунгуровы. Но главное
было не в этом. По выражению М. Вовеля, исторический персонаж
иногда «подает о себе знак», как бы окликает читателя. В завещании
Сунгурова послышался мне такой оклик. Составлено оно, конечно,
нотариусом. Однако сквозь формулы проступает личность — в сво¬
боде обращения к жене и к другу, в последней заботе о дворовом че¬
ловеке. В настроении, пронизывающем текст, несмотря на трагизм
ситуации, ощущается душевная гармония, померещилось мне даже
что-то преддекабристское, пушкинское (наверное, припомнился
Савельич). Представился небогатый, но достойный быт мелкопоме¬
стного дворянина. Возникал невольно интерес и к судьбе самого
Сунгурова, и к тому, как сложилась жизнь Анны Егоровны, их детей
и насколько оправдал возлагавшиеся на него надежды Николай
Михайлович Гусятников.
Ответов, конечно же, ожидать не приходилось. Удалось обнару¬
жить лишь некоторые детали. «Московский некрополь» подтвер¬
дил: Петр Родионович Сунгуров, родившийся в 1763 г., скончался
15 ноября 1818 г. (т. е. 55 лет) и был действительно похоронен на
Новодевичьем кладбище. А вот и нечто непредвиденное: полугодом
раньше, в мае, там же был похоронен двенадцатилетний Петр Пет¬
рович Сунгуров, а в июле — Александр Родионович (видимо, сын
и брат завещателя)2.
Три смерти одна за другой. И что за «жестокая болезнь»? Не хо¬
лера ли? Первые се волны задели Москву как раз в эти годы...
Недолгая жизнь Николая Сунгурова | §
Заботы доносчика
Нашлись упоминания о помещиках Сунгуровых и в клировых ве¬
домостях Кривцовской церкви, они добавляли еще немногое: Сун¬
гу ровы владели имением около четверти века (примерно с 1809 до
начала 1830-х годов), последним из них был младший сын Петра
Родионовича «Павлоградского гусарского полка корнет Александр
Петрович Сунгуров»3.
На этих разрозненных сведениях и впечатлениях приходилось
остановиться. Завязка сюжета была в руках, но «вытянуть» его не
представлялось возможным. Именные указатели о Сунгуровых
молчали, хотя фамилия казалась смутно знакомой (признаюсь:
в «Историческую энциклопедию» я тогда заглянуть не догада¬
лась).
И вдруг один из указателей заговорил. Оказалось, что продолже¬
ние сюжета существует, причем достаточно хорошо известное, по
крайней мере исследователям русского XIX в. События, настигшие
эту семью спустя всего 12 лет после смерти Петра Родионовича, бы¬
ли настолько драматичны, что вряд ли могли тут помочь советы Ни¬
колая Михайловича Гусятникова.
Обнаружилось все это ни больше ни меньше, как на страницах
«Былого и дум». В главе, посвященной Московскому университету,
Герцен упоминает «сунгуровское дело» — арест в 1831 г. группы
студентов, обвинявшихся в намерении создать тайное общество. За¬
чинщиком был признан Николай Сунгуров (как стало вскоре оче¬
видным — старший сын Петра Родионовича).
«Их обвинили, — писал Герцен, — (как впоследствии нас, потом
петрашевцев) в намерении составить тайное общество, в преступ¬
ных разговорах; за это их отправляли в солдаты, в Оренбург. Одно¬
го из подсудимых Николай отличил — Сунгурова (здесь и далее
курсив А.И. Герцена. — Е. А/.). Он уже кончил курс и был на службе,
женат и имел детей; его приговорили к лишению прав состояния
и ссылке в Сибирь». Далее Герцен рассказывает, как Сунгуров бе¬
жал с этапного пункта на Воробьевых горах, как, будучи пойман¬
ным, попытался перерезать себе горло, был снова судим, теперь за
побег, что ему, как беглому, обрили полголовы, наказали плетьми,
после чего отправили по этапу в Нерчинск.
«Имя его, — продолжает Герцен, — еще раз прозвучало для меня
и потом совсем исчезло». Доктор, бывший товарищ Герцена по уни¬
верситету, встретил на почтовой станции арестантский этап, и офи¬
цер попросил его взглянуть на одного больного. «...Мы увидели на
грязном полу, в углу, на соломе какую-то фигуру, завернутую в каф¬
тан ссыльного [...] Несчастный был в сильнейшей горячке; исхуда¬
лый и изнеможенный от тюрьмы и дороги, полуобритый и с бо¬
родой, он был страшен... Больной уставил на меня глаза
и пробормотал: „Это вы?“ Он назвал меня. „Вы меня не узнаете1', —
прибавил он голосом, который ножом провел по сердцу.
— Извините меня, — сказал я ему, взяв его сухую и каленую ру¬
ку, — не могу припомнить.
— Я — Сунгуров, — отвечал он...
После того, как я писал это, — заключает Герцен, — я узнал, что
Сунгуров умер в Нерчинске. Именье его, состоявшее из двухсот пя¬
тидесяти душ в Бронницком уезде под Москвой и в Арзамасском,
Нижегородской губернии, в четыреста душ, пошло на уплату за со¬
держание его и его товарищей в тюрьме в продолжение следствия.
Семью его разорили, впрочем сперва позаботились и о том, чтоб ее
уменьшить: жена Сунгурова была схвачена с двумя детьми и месяцев
шесть прожила в Пречистенской части; грудной ребенок там и умер.
Да будет проклято царствование Николая во веки веков, аминь!»4
Итак, вот она, развязка сюжета. Беглые впечатления от вновь
найденного «человеческого документа» смыкаются с фактами, за¬
свидетельствованными в Большой истории. Отец отпускает на во¬
лю своего дворового человека, сын его «составляет» тайное общест¬
во. Страстная, полная горечи и сарказма интонация Герцена
настолько убедительна, что образ Сунгурова — жертвы николаев¬
ского режима — кажется вписанным в российскую историю навсег¬
да. Произнесенное Герценом решительное «аминь!» вроде бы ставит
в этой истории точку.
Однако микроисторический зуд как-то мешал на этом остановить¬
ся. Подумалось, что юный Герцен, тоже бывший в те времена студен¬
том, не мог знать всего доподлинно. Дело было сугубо секретным,
Недолгая жизнь Николая Сунгурова |§
Заботы доносчика
в газетах не освещалось, и он мог питаться только слухами (как вы¬
яснилось потом, арестанты так и именовались — «секретными»,
а свидетели давали подписку о неразглашении). Сунгурова Герцен
лично не знал. Обращаясь к этой теме в 50-е годы, уже за границей,
он, судя по всему, опять-таки не располагал никакими документами,
а опирался все на те же слухи и воспоминания.
Как оказалось, он действительно ошибся в деталях: Сунгуров ни¬
когда не учился в университете, на службе к моменту ареста тоже не
состоял, его ребенок не умер и т. д. Но главное даже не в этом. Гер¬
цен был в высшей степени пристрастен. Он горячо сочувствовал
Сунгурову уже потому только, что считал его противником Нико¬
лая. Для мысли Герцена характерна резкая оппозиция «русское
общество — Николай», случай же с Сунгуровым был одним из ил¬
люстрирующих данную оппозицию примеров. А между тем роль
Сунгурова во всей этой истории оказалась впоследствии далеко не
столь ясной.
130 Через 20 лет после Герцена вопрос об этом остро поставил в сво¬
их воспоминаниях один из осужденных по тому же делу, Я.И. Кос-
тенецкий (воспоминания были опубликованы в «Русском архиве»
в 1887 г.5, уже после смерти автора). Свидетельство участника собы¬
тий придавало делу совсем другую окраску.
Главное, о чем он поведал: в университете не существовало ника¬
кого руководимого Сунгуровым кружка, тем более тайного общест¬
ва. Костенецкого и нескольких его друзей познакомил с Сунгуровым
вольнослушатель Федор Гуров — то ли его родственник, то ли ком¬
паньон. Гуров представлял Сунгурова как богатого тамбовского по¬
мещика, имеющего собственный дом на Кузнецком мосту, и настой¬
чиво приглашал студентов запросто бывать у него. Нищие студенты
(а почти все они были детьми захудалых провинциальных дворян)
были рады случаю пообедать и провести время в богатом доме.
За обедом или за чаем нередко заходил разговор «о деспотизме,
о взяточничестве нашего чиновничества, о казнокрадстве даже ми¬
нистров, их глупости и подлости, о бедствиях народа, несправедли¬
вости судей и прочих возмутительных предметах». И мы, пишет Ко-
стенецкий, были, разумеется, согласны почти со всем. Когда же
знакомство стало более коротким, Сунгуров и Гуров «начали нам по
секрету рассказывать, что бывшее прежде в России тайное общест¬
во, имевшее целью ввести в ней конституционный образ правления,
не совсем уничтожено в 1826 г., что оно и теперь существует, очень
усилилось и, быть может, скоро начнет действовать, что они состо¬
ят членами этого общества, и поэтому приглашали и нас принять
участие в этом важном деле»6.
Костенецкий, как и большинство его друзей, «готов был сделать¬
ся революционным героем». Но смущало то, что, несмотря на на¬
стойчивые расспросы, Сунгуров не открывал им никаких подробно¬
стей относительно общества и его деятельности. Постепенно они
начали этого человека опасаться. «И верил я ему, и не верил», — пи¬
шет Костенецкий. Не прибавляло доверия и то, что иногда в доме
Сунгурова можно было встретить московского обер-полицеймей-
стера Муханова, с которым, как казалось, хозяин был в хороших от¬
ношениях. Короче говоря, от предложения Сунгурова студенты
уклонились и практически перестали бывать у него, а затем внезап¬
но были арестованы.
Уже будучи под следствием, Костенецкий узнал некоторые по¬
дробности. Сунгуров свел знакомство не только со студентами, но
и с польскими офицерами расквартированного под Москвой пол¬
ка. Они в то время собирались бежать на родину — в Польше раз¬
ворачивалось восстание. Сунгуров отговаривал поляков от побега,
обещая, что «общество» заставит правительство прекратить войну
с Польшей и возвратить ей отобранные у нее области. Не преуспев
в этом, он, чтобы предотвратить побег, донес на поляков (как спра¬
ведливо подозревал Костенецкий, московскому обер-полицеймей-
стеру). Поляки были арестованы. Узнав об этом, один из бывав¬
ших у Сунгурова студентов (Иван Поллоник) сделал донос уже
о «тайном обществе», после чего были арестованы студенты и сам
Сунгуров.
Таким образом, в Москве обнаружилась внезапно «двойная кра¬
мола» — готовившийся побег поляков и «тайное общество» в уни¬
верситете — и все это на фоне событий в Польше. Разумеется, это
было более чем достойно внимания III Отделения. Под его надзо-
Недолгая жизнь Николая Сунгурова |*2
iel Заботы доносчика
ром начала работу следственная комиссия во главе с московским ге¬
нерал-губернатором Д.В. Голицыным; материалы следствия копи¬
ровались и отсылались в Петербург. За ходом следствия присталь¬
но следил сам император. Назначенный затем военный суд вынес
чрезвычайно жестокие приговоры (четвертование, «расстреляние»,
повешение), но император приговоры смягчил: Сунгуров, Гуров и
некоторые из поляков были приговорены к ссылке в сибирскую ка¬
торгу, студенты отправлялись на Кавказ.
Сорок лет спустя после событий, перевернувших всю его жизнь,
Костенецкий оставался как бы в недоумении. «В самом ли деле су¬
ществовало в России какое-либо тайное общество, к которому при¬
надлежал и Сунгуров, желавший увеличить его другими членами,
или это была только выдумка, быть может с другою какою целью?
Но и до сих пор это для меня — тайна [...] Насколько я понял Сун-
гурова, он решительно не был из числа людей, готовых жертвовать
всем за свои убеждения. А если он не был в душе революционером,
то чем же он мог быть иным, как не полицейским агентом?»7. В за¬
ключение Костенецкий высказывал надежду, что где-нибудь в архи¬
вах пылится дело, которое сможет в будущем пролить свет на всю
эту историю.
И действительно, в начале XX в. следственное дело, заведенное
в III Отделении, оказалось в руках М.К. Лемке, историка общест¬
венного движения, первого публикатора герценовского наследия.
Фрагмент «Былого и дум», посвященный Сунгурову, был ему,
конечно, известен, так же как, очевидно, и воспоминания Костенец-
кого. Но что-то помешало ему вписать этот эпизод в историю рево¬
люционно-демократического движения. Он не стал использовать
обнаруженные материалы сам, а передал их начинающему исследо¬
вателю, только что окончившему историко-филологический фа¬
культет Петербургского университета Борису Эйхенбауму. Послед¬
ний и опубликовал в 1913 г. обзор материалов дела8, что положило
начало историографической разработке сунгуровской истории.
Эйхенбаум вернулся, по существу, к позиции Герцена, сочтя, что
никакого общества не было, а было всего лишь определенное умона¬
строение. «Образование кружков, философских и политических,
было модой времени, а разговоры о „конституции44 — его атмосфе¬
рой». Поэтому все следствие представлялось молодому Эйхенбауму
«нелепым»: «в нем нет ни одного политического деятеля, нет „лаге¬
рей", нет борьбы и геройства». «В этой нелепости, умышленности
процесса вся типичность его. В нем мы чувствуем уже нелепость бу¬
дущих арестов Герцена и Огарева и всю линию николаевских про¬
цессов, которыми правительство мстило за минуты страха при бун¬
те декабристов». Следствие так и не выяснило, «существовало само
это тайное общество, был ли Сунгуров преданным членом его или
человеком совсем иных склонностей».
Таким образом, Эйхенбаум уклонился от жесткой идеологичес¬
кой оценки роли Сунгурова, предложенной Костенецким, — либо
революционер, либо полицейский агент. Революционером, по
мнению Эйхенбаума, «он не был наверно (курсив Б. Эйхенбау¬
ма. — Е. М.) — слишком странно его поведение и до следствия, и на
суде». Подтверждая факт доноса Сунгурова на поляков, ученый
ограничился следующим предположением: «Возможно, что Сун¬
гуров не собирался быть профессиональным шпионом [...], а про¬
сто любил поговорить о политике, но, увидев, что дело зашло да¬
леко и что ему грозит опасность, решил спасаться и не успел»9.
И заключил, что «вопрос о личности Сунгурова, о его истинных
намерениях не может быть окончательно разрешен». Думается,
здесь Эйхенбаум отчасти лукавил; возможно, ему было жаль пор¬
тить нарисованный Герценом образ, поэтому он и не стал приво¬
дить в своей публикации тексты, свидетельствующие о связях
Сунгурова с полицией.
Работа Эйхенбаума появилась незадолго до революции. В совет¬
ское время для Сунгурова открывалась дорога, как минимум,
в жертвы режима, а как максимум — в революционеры. Такая трак¬
товка была востребована, к тому же продолжала действовать магия
герценовского взгляда.
В многотомной «Истории Москвы» очень одобрительно отзыва¬
лась о кружке Сунгурова и о нем самом М.В. Нечкина. Сунгурова
она назвала «горячим и непрактичным конспиратором». Особенно
воодушевил ее изложенный им «план вооруженного восстания»:
Недолгая жизнь Николая Сунгурова 12
Заботы доносчика
«Рассматривая этот довольно детализированный замысел, нельзя
не заметить в нем элементов нового, революционного мировоззре¬
ния». При этом Милица Васильевна сильно рассердилась на Эйхен¬
баума, который этого как раз не заметил и «не только проявил пол¬
ную неспособность разобраться в документальном материале,
предоставленном ему М. Лемке, но создал глубоко ложную концеп¬
цию, никак не соответствующую действительности». «Мы вынуж¬
дены, — прибавила она, — ссылаться на фактический материал его
статьи, поскольку дела сунгуровцев не опубликованы»10.
Очевидно, во многом благодаря авторитету Нечкиной, мнение
о революционном обществе «сунгуровцев» стало общим местом
в учебниках и коллективных монографиях. Да и не только в них. Да¬
же исследователь, знакомый с документами, мог говорить о «кружке
близких людей, связанных единством мировоззрения», который
представлял собой «зародыш революционной организации»11.
Есть, впрочем, и другой пример. Л.И. Насонкина в своей книге
«Московский университет после восстания декабристов» реши¬
лась, не называя, правда, лиц, оспорить мнение, высказанное
М.В. Нечкиной в «Истории Москвы». Подробно изложив следст¬
венное дело III Отделения, она пришла к однозначному выводу
относительно Сунгурова: «Перед нами добровольный провока¬
тор, который неудачно повел свои дела и понес очень тяжелое на¬
казание»12.
В литературе и учебниках последнего времени можно встретить
обе точки зрения о Сунгурове — как провокаторе и как революци¬
онере (последнее чаще всего с некоторыми оговорками). Из ряда
учебников сведения о его кружке попросту исчезли.
Итак, то единство смыслов, которым, как показалось вначале,
пронизаны завещание Сунгурова-отца и посвященный сыну фраг¬
мент «Былого и дум», было безнадежно потеряно. После известия
о полицейских связях героя отпадает всякая охота спрашивать
о чем-то дальше. В этом отношении наше сознание также идеологи-
зированно: мы привыкли делить людей по «лагерям», на «наших»
и «не наших». Парадоксальным образом это роднит «прогрессивных»
дореволюционных, советских, да и постсоветских историков с цар¬
скими следователями: тех тоже интересовала только политическая
сторона вопроса.
Чтобы как-то уйти от этой привычной тенденции, я решила вос¬
пользоваться проектом исследования частной жизни. Тем более что
к Сунгурову-сыну привело меня завещание его отца. К тому же об¬
ращали на себя внимание некоторые странности биографии Сунгу-
рова, отмеченные уже в воспоминаниях Костенецкого. Хотя бы то,
что он был, «кажется», женат на собственной крепостной. Или что
ближайший его сподвижник и компаньон был, опять-таки «кажет¬
ся», его «побочным братом» (не ниточка ли к Петру Родионовичу?).
В моем распоряжении были воспоминания Костенецкого, отры¬
вочные сведения по Кривцам и обширные материалы следствия.
А что, если пересмотреть эти последние под другим углом зрения, не
выискивая в них геройства или предательства, и попытаться понять
не только «истинные намерения» Сунгурова, но его умонастроение
в целом? Не поможет ли это превратить плоское черно-белое изоб¬
ражение (либо революционер — либо агент) в объемное и цветное?
Может быть, думалось мне, в ходе следствия всплывали некие дета¬
ли, прежде всего бытовые, по которым можно что-то угадать, но ко¬
торые мало интересовали тех, кто вел расследование.
Поначалу на этом пути меня постигло разочарование: подобных
деталей обнаруживалось крайне мало. Причина, как выяснилось
впоследствии, заключалась в том, что я начала с самого известного
следственного дела, которое держал в руках Лемке, на материалах
которого основана публикация Эйхенбаума и которое довольно по¬
дробно освещено Насонкиной, — дела, заведенного в III Отделе¬
нии13. С важнейшими документами его Бенкендорф знакомил
императора, и они хранят на себе покрытые лаком карандашные по¬
метки, сделанные четким почерком Николая. Понятно, что взгляд
III Отделения был именно черно-белый: выяснялись исключитель¬
но «истинные намерения».
Но существуют еще два следственных дела. Одно из них отложи¬
лось в канцелярии московского генерал-губернатора, где расследо¬
вание велось первые три месяца14. Важнейшие документы действи-
Недолгая жизнь Николая Сунгурова I*
Заботы доносчика
тельно были скопированы для III Отделения, однако же не все: так,
петербуржцев не стали подробно информировать о связях Сунгуро-
ва с московским обер-полицеймейстером, и прямые доказательства
этой связи сохранились именно здесь. Вообще говоря, это не целое
дело, а, скорее, его остаток (хотя «остаток» в 858 листов!): основную
часть материалов комиссия передала в военный суд при московском
Ордонанс-гаузе, который завершал следствие и выносил приговор.
Вот в этом-то «военно-судном деле»15 более всего драгоценных для
историка бытовых деталей. Они попадаются в приобщенных к делу
документах, переписке, а также в «вопросных пунктах», собствен¬
норучно заполнявшихся подследственными.
Правда, сам Сунгуров крайне скупо сообщал не только данные об
«обществе», но и любые сведения о себе. Имена его родителей ни
разу не всплыли в ходе многомесячного следствия, он ограничился
сообщением, что оба они скончались. Гусятников по делу вообще не
проходил. Даже об имении своем Кривцы, где он вырос и впослед-
138 ствии подолгу жил, Николай поначалу не упоминал, а говорил толь¬
ко об имении в Арзамасском уезде (оно было всего за год до ареста
приобретено и тут же заложено). В общем, он довольно успешно
«прятал концы».
Зато гораздо словоохотливее были другие, прежде всего — воль¬
нослушатель Поллоник (тот самый, кто первым сообщил о «тай¬
ном обществе») и компаньон Сунгурова, главный его сподвижник
Федор Гуров. Именно последний больше всех знал и охотно рас¬
сказывал о частной жизни Сунгурова. В результате на основании
всякого рода обмолвок и воспоминаний «не по делу» оказалось
возможным представить себе биографическую канву и образ жиз¬
ни нашего героя.
Николай Сунгуров родился в декабре 1804 г. Он сообщил следо¬
вателям, что учился в Благородном пансионе при Московском уни¬
верситете. По косвенным данным можно понять, что был он полу¬
пансионером, т. е. в пансионе не жил, а посещал только классы.
Квартировал же в доме печально знаменитого впоследствии универ¬
ситетского профессора права М.Я. Малова (через несколько лет сту¬
денты устроят ему обструкцию, описанную, в частности, Герценом).
Учение, видимо, давалось Сунгурову нелегко. П.И. Гиляревский,
бывший в то время его репетитором, показывал впоследствии, что
Николай имел в нем «нужду для исполнения уроков, задаваемых
в здешнем Благородном пансионе» (С, ч. 1, л. 429-430; ч. 3,
л. 234-235). Прошел ли Николай полный курс обучения, составляв¬
ший шесть лет, окончил ли он пансион формально — неизвестно.
Думается, он не случайно употреблял выражение «учился», ни разу
не сказал «окончил». Чин губернского секретаря (а таковой полагал¬
ся выпускникам, имевшим «одобрительный» аттестат) он получил
скорее всего уже на службе: в его показаниях здесь противоречие.
В 1823 г. 19-летний Сунгуров вступил в гражданскую службу
(в университете он, вопреки сведениям Герцена, никогда не учил¬
ся16). Сперва он определился секретарем к Бронницкому уездно¬
му предводителю дворянства, но не надолго: через год он уже
в отставке. Пропустив два года, он снова служит (1826-1828), те¬
перь в Бронницкой дворянской опеке, и снова выходит в отстав¬
ку. По-видимому, кратковременные службы его не были особенно
успешными.
Живет он в продолжение этих пяти-шести лет неподалеку от
Бронниц, в Кривцах. Он был совладельцем имения сначала с мате¬
рью, а после ее смерти (она умерла, вероятно, в конце 1826 г.) —
с братом, вернее, с его опекуном: Александр не достиг еще совер¬
шеннолетия. Впоследствии, в 1830 г., братья произвели раздел име¬
ния и, судя по всему, рассорились.
После смерти отца хозяйство, видимо, все больше приходило
в упадок. Анна Егоровна имела долги (в деле сохранилось письмо ее
заимодавца). Рано начал занимать деньги и Николай, кредиторы
постоянно его преследовали. Живя в Кривцах, он нередко наезжает
в Москву, бывает, в частности, в доме того же Малова, где заводит
знакомства с постояльцами. Некто цеховой Мурр помогает ему на¬
ходить кредиторов. Известно о тяжбе Николая с крестьянином со¬
седнего с Кривцами села, принадлежавшего графу Шереметеву. По
некоторым свидетельствам, он дал ложную клятву в том, что заем¬
ное письмо оплатил: его клятва, как дворянина, весила больше, чем
показания крепостного (С, ч. 2, л. 146 об.).
Недолгая жизнь Николая Сунгурова|В
Заботы доносчика
Видимо, еще при жизни матери началась связь Николая с дворо¬
вой Матреной Леонтьевой, оказавшаяся прочной и длительной.
Николай с ней обвенчался. Согласно справке Московской духов¬
ной консистории, венчание дворянина Сунгурова с его же вольно¬
отпущенной Леонтьевой состоялось 7 июня 1826 г. в селе Гольяно¬
ве (С, ч. 3, л. 8). Однако венчание было тайным, отпускная на
Матрену была, по свидетельству Гурова, составлена подложная,
в чем он, Гуров, тоже принял участие. Скорее всего против женить¬
бы возражала мать.
В 1828 г. Матрена родила сына. В метрической книге местной
церкви он был записан как незаконнорожденный сын дворовой
Леонтьевой. Однако в дубликате книги, поданном в консисторию,
запись была вытравлена и в качестве отца был вписан Сунгуров
(«При тщательном обозрении весьма заметить можно, что в сей по¬
следней книге слова „у дворянина губернского секретаря Николая
Петрова Сунгурова" написаны по другим словам, вытравленным
138 каким-либо составом». — А, л. 525 об.). Впрочем, все это выясни¬
лось много позже.
Вообще жизнь Сунгурова предстает как череда всякого рода аван¬
тюр, которые кажутся иногда бесцельными. Так, он почему-то актив¬
нейшим образом участвовал в раскрытии убийства некоего старицко-
го мещанина. В результате он «передал в руки правосудия двух убийц
из собственных своих крестьян», а затем еще в течение года «пресле¬
довал по всей России» (за собственные деньги!) третьего скрывшего¬
ся преступника (С, ч. 1, л. 194 об.). Что могло его на это толкнуть?
Сам он впоследствии объяснял это «любовью к отечеству» (что вряд
ли стоит принимать во внимание), а также «желанием сделаться из¬
вестным правительству» (С, ч. 3, л. 387). Последнее запомним.
Он вообще много ездил, бывал в Петербурге, Туле, Калуге, на Ма-
карьевской ярмарке в Нижнем. Однажды вместе с Гуровым ездили
они в Умань встречать брата Александра, возвращавшегося с турец¬
кой кампании. Некоторые из изъятых у него подорожных явно под¬
деланы.
Между тем «кредитные дела» Николая запутывались все больше.
Среди его кредиторов встречаются люди самых разных «состоя-
ний» — собственные крестьяне, гувернер, цеховой, гимназический
учитель, даже французский консул! Ко времени ареста долги его
частным лицам составляли, по разным данным, от 40 до 80 тыс. руб¬
лей. При этом он и сам ссужал деньги, производя, по его собственно¬
му выражению, «некоторый оборот». Так, по его словам, 30 тыс. руб¬
лей должен был ему его собственный брат.
Летом 1830 г. была проведена афера с залогом имения в Арзамас¬
ском уезде (С, ч. 3, л. 290 и след.). Приобретенное неизвестным об¬
разом (вряд ли в таких условиях могла идти речь о покупке, воз¬
можно, это было какое-то наследство), имение сразу же было
заложено втайне от кредиторов. Чтобы сохранить тайну, пришлось
сделать это не в Москве, а в Петербурге. Под залог имения было по¬
лучено 72 тыс. рублей. Сунгуров намеревался расплатиться с долга¬
ми и завести «фабрику»: возить песок в Коломну для строительства
дороги (С, ч. 2, л. 232).
Ни с тем ни с другим он, однако, не спешил. Вместо этого он с се¬
мейством (к тому времени родился еще один сын) поселяется
в Москве и нанимает квартиру на Кузнецком мосту в доме Бекерса.
В том же доме находились «ресторация» и гостиница Франсуа Бу¬
шара. Сунгуров ссудил Бушара деньгами, «чтобы барыш был об¬
щий», но свое участие в деле скрывал (С, ч. 1, л. 572; ч. 2, л. 195).
Устроились Сунгуровы роскошно, заняли весь бельэтаж. Денег не
жалели: сделали книжные шкафы из красного дерева, наняли гувер¬
нантку для детей. Кредиторы, правда, продолжали беспокоить хозя¬
ина и здесь. Гиляревский, например, безуспешно пытавшийся вер¬
нуть свои деньги, рассказал, что «был у него в доме Бекерса
и смеялся, что он Транжирин, потому что не по состоянию занима¬
ет такую дорогую квартиру» (С, ч. 1, л. 430 об.).
Вот каким впервые увидел Сунгурова познакомившийся с ним в то
время Костенецкий: «Мущина лет тридцати (ему было 26. — Е. М),
маленького роста, блондин, с быстрыми, вечно бегающими глазами,
закрытыми золотыми очками17. Он имел жену, женщину еще моло¬
дую, но простую и необразованную, кажется, бывшую его крестьян¬
ку, и двух малюток мальчиков. Квартира у него была большая, хоро¬
шо меблированная; жил он очень прилично, имел хороший стол,
Недолгая жизнь Николая Сунгурова IH
Заботы доносчика
экипаж, прислугу, всю обстановку, обнаруживавшую в нем богатого
и порядочного человека, которая, в глазах неопытного и мало знаю¬
щего свет юноши, придавала ему особенную важность и значитель¬
ность»18.
В качестве то ли родственника, то ли компаньона в доме жил
Федор Гуров. К фигуре этого ближайшего приятеля Сунгурова
(друзей в полном смысле этого слова у него, судя по всему, не бы¬
ло) стоит присмотреться. Это высвечивает облик самого Сунгуро¬
ва: контраст характеров только подчеркивает некое глубинное
сходство.
Однокашник Сунгурова по Благородному пансиону, Гуров, как
выяснилось в ходе следствия, «побочным братом» его вовсе не был.
Хотя на первый взгляд их родство выглядело правдоподобно: фами¬
лия, звучащая как «усеченный» Сунгуров, одинаковое отчество.
Однако Гуров имел собственного отца, владевшего на Тамбовщине
небольшой деревенькой, которая была ему пожалована Павлом I за
службу в Гатчине в казачьем конвое. Скорее всего игра в «побочно¬
го брата» началась еще в пансионе. Сунгуров, по словам Гурова, «ча¬
сто так дурачился» (С, ч. 2, л. 72).
Биография Гурова (наиболее подробный рассказ его о себе см.
С, ч. 1, л. 57 и след.) напоминает сунгуровскую отсутствием внят¬
ной «линии жизни». Обучавшийся в частных пансионах в Тамбове
и в Москве, он затем в течение двух лет был воспитанником Благо¬
родного пансиона. Не окончив его, по внезапному порыву он уехал
домой, но вскоре снова вернулся и поступил в университет. Здесь
он обучался немногим более двух лет. После смерти императора
Александра Гуров университет оставляет — «по смутным в то вре¬
мя обстоятельствам, где крамольники хотели потрясти веру и цар¬
ство», — и вступает в военную службу, в школу подпрапорщиков.
Служил Гуров в Могилеве. По случаю проезда через Могилев
Николая I он сочинил стихи: «Воспой на лире сладкозвучной / Для
россов ясную зарю / Племен славян благополучных, / Покорных
мудрому царю» и т. д. (С, ч. 4, л. 62). «Стихи, в сущности, не заклю¬
чали ничего изящного и были слабы в отношении к чувствам мо¬
им». Прочесть стихи самому императору не удалось, но их выслу-
шали офицеры, и начальник штаба Гурова за них расцеловал («это
первое в жизни моей торжество, которым я наслаждался в живей¬
шем удовольствии в душе моей»). Вскоре, однако, его одолела «по¬
чечуйная болезнь» (геморрой), и, «гонимый судьбою», он подал
в отставку, о чем впоследствии сожалел. При этом он оказался еще
и в долгах, которые пришлось оплатить его далеко не богатому от¬
цу. Платить же за обучение в университете, куда сын снова надумал
возвратиться, тот не был в состоянии, и Гуров решил устроиться на
казенный кошт.
Возвращаясь в Москву, он ввязался в историю, помогая приятелю
выкрасть дворовую девку, и некоторое время находился под следст¬
вием. Приехав в столицу летом 1829 г., Гуров тут же отправился в
Кривцы к Сунгурову, чтобы поведать ему о своих злоключениях:
«Узнав добрую и благородную его душу, я согласился на предложе¬
ние его остаться у него до определения моего в университет». Опре¬
деление опять-таки несколько затянулось: сперва он сопровождал
Николая в поездке к брату в Умань, а следующей осенью помешала
начавшаяся в Москве эпидемия холеры. Лишь в январе 1831 г. Гу¬
ров определился наконец в университет — вольнослушателем на
политическое отделение. При этом он продолжал жить в доме Сун-
гурова и на его средства.
Чрезвычайно общительный, Гуров, по отзыву Костенецкого, от¬
личался «безрассудной болтливостью», был «большой весельчак,
шутник до сквернословия, и пописывал стишки самого вольного со¬
держания»19. В деле сохранился образчик его творчества под назва¬
нием «Небесное ликованье», подписанный (на всякий случай, на¬
верное) «А. Пушкин» (А, л. 14-17; С, ч. 1, л. 204-205). «Однажды
Бог, возстав от сна, / Курил цыгарку у окна / И с высоты необозри¬
мой / Он в телескоп на мир взирал» — так начинается эта «поэма».
Сюжет ее состоит в том, что Создатель влюбляется в некую Дуню
и, чтобы соблазнить ее, устраивает на небесах пир, естественно
скрывая это от «злой жены» Марии («кутьи прокислой»). На пиру
Бог «наклюкался» так, что чуть не свалился с небесного престола:
«Как говорится, со всех ног / С припрышкой дернул плясовую. / Ту¬
да, сюда брада виляет, / Гримасы делает лицом». Окружающие «по-
Недолгая жизнь Николая Сунгурова|2
Заботы доносчика
ют ему чару» («пить чару, допивать чару Саваофу что Дементьичу»),
Бог дает херувимам «на водку» и т. д. Любопытно, что эти стихи, как
«самые гнусные и богопротивные, означающие в высочайшей степе¬
ни безнравственность сочинителя» (А, л. 13 об.), инкриминирова¬
лись Гурову наравне с организацией общества.
Очевидно, что Гуров был гораздо простодушнее Сунгурова и на¬
ходился под его влиянием. Последний в этой паре безусловный ли¬
дер — не только по своей реальной роли «благодетеля», но и психо¬
логически. Сунгуров вообще обладал, видимо, определенной
харизмой, умел временами вызвать к себе доверие, произвести впе¬
чатление. Так, согласно показаниям одного из свидетелей, приехав
во вновь приобретенное арзамасское имение (чтобы, как мы по¬
мним, заложить его втайне от кредиторов), он посетил церковь, за¬
тем долго и хорошо говорил с крестьянами. Речь он вел о нравствен¬
ности. Многие плакали (С, ч. 2, л. 232).
Арестованные, Сунгуров и Гуров, вели себя совершенно по-разно¬
му. Гуров, вначале утверждавший, что целью его и Сунгурова (кото¬
рый «действует как благородный сын Царя и Отечества») было «от¬
крыть» общество правительству, внезапно раскаялся, покушался на
самоубийство, страстно и многоречиво обвинял во всем Сунгурова:
«Сунгуров, когда я к тебе приехал, сердце мое не было так развра¬
щено! Ты меня употреблял своим гнусным орудием [...] Ядовитые
разговоры твои, прикрытые любовью к Царю и Отечеству: вот моя
погибель! Радуйся, убийца, радуйся: Там отдадим отчет оба!» Или:
«Я преступник! Свершите надо мной казнь и казнь ужасную, дабы
она служила всегдашним примером и чтоб дети, слушая оную, со¬
дрогались — я сего достоин!», — и далее в таком же роде. Затем (воз¬
можно, Сунгуров смог каким-то образом повлиять на него) он отка¬
зался от этих обвинений, снова называл Сунгурова благодетелем,
говорил, что показывал на него «в беспамятстве и испуге». При этом
впал уже почти в безумие: говорил «с сильным исступлением и кри¬
ком», «с сильным телодвижением» и, по заключению врача, обнару¬
живал «нервическую слабость, как обыкновенно случается от страха»
(ср. С, ч. 1, л. 61, л. 641 и след., л. 687 и след.; ч. 2, л. 86 и след., л. 132
и след., ч. 3, л. 185 и след., л. 197 и след.).
Сунгуров, несмотря на неожиданно неудачный для него ход след¬
ствия (о чем ниже), показаний своих почти не менял и присутствия
духа не терял, до конца придерживаясь избранной тактики.
Несмотря на различие в характерах, приятелей многое роднило,
в том числе страсть ко всякого рода «проделкам». Причем это не
были только финансовые аферы, иногда это бывали «бескорыст¬
ные шутки», далеко не всегда безобидные. Однажды в Кривдах
приятели разыграли пожилого гувернера, дававшего им уроки
французского. Они вызвали его в находившийся под церковью по¬
греб, где хранились бочки с вином (символичное сочетание!). Ког¬
да он спустился к ним, они сидели там на песке: один в колпаке,
другой в ермолке. «Вы видите перед собой двух разбойников, —
сказал Сунгуров, — хотите ли быть нашим товарищем?» Гуров по¬
яснил, что можно составить себе капитал «граблением почты». За¬
тем, достав кинжал, они заставили его выпить вина и поклясться,
что он не выдаст их властям. Беднягу потом рвало — скорее всего
от страха (он был уверен, что от яда), и «дрожали члены три дня»
(С, ч. 2, л. 228).
Другая «шутка» заключалась в том, что было подделано письмо
из действующей армии о гибели якобы брата Сунгурова — Алексан¬
дра. В Кривцах было устроено отпевание «погибшего». «Сунгуров
со смехом рассказывал о плачущих крестьянах во время слушания
панихиды о брате его» (С, ч. 2, л. 86, 275).
После того как обрисовался образ жизни Сунгурова, можно по¬
пытаться вписать в эту почти никому не известную частную жизнь
тот ее эпизод, который сделал нашего героя персонажем Большой
истории. Как представляется, мнимая организация «общества» смо¬
трится в череде других его начинаний вполне органично.
Прежде всего отметим, это был именно кратковременный эпизод.
Всего за несколько месяцев до того, летом 1830 г., все помыслы при¬
ятелей были устремлены на то, как бы провернуть дело с залогом
имения. По словам Гурова, «в то время мы и не думали об открытии
обществ» (С, ч. 1, л. 389 об.). Затем устраивались в Москве, а осе¬
нью началась холера, и пережидать ее снова отправились в Кривцы.
Недолгая жизнь Николая Сунгурова 12
Заботы доносчика
Здесь опять проявилась какая-то бесцельная, игровая активность
«братьев» (силы свои приложить им было явно не к чему). Кругом
были кордоны. Пошли разговоры о том, что «ложные лекаря» от¬
равляют будто бы вино и воду, что «в кордонах нечисто», что «вой¬
ско польское скоро придет для обложения Москвы и содержания
кордонов» (восстание в Польше уже началось). Гуров «решился по¬
жертвовать жизнью для блага общего» и, переодетый в мужицкое
платье, вместе с одним из крестьян Сунгурова пробрался за деньги
через цепь (вот она где, нечистота-то кордонов!). Но ничего инте¬
ресного для себя они не обнаружили и тем же путем возвратились
в деревню (С, ч. 1, л. 59; ч. 3, л. 403 об.).
В Москву вернулись только в январе 1831 г., Гуров стал посещать
университет. «Переселившись с семейством Сунгурова в Моск¬
ву, — повествует он, — мы часто говорили между собою, что если
бы государь удостоил нас своею доверенностью, то мы могли бы
быть полезными Престолу и Царству», однако мысли эти «улетели
вместе с днями». Но вот однажды Гуров принес из университета из¬
вестие о «маловской истории» (студенты «зашикали» нелюбимого
профессора и заставили его покинуть аудиторию). Это, показывал
Гуров, «возбудило в нас с Сунгуровым желание открыть что-ни¬
будь важное».
Думается, он верно передал спонтанность возникшего намерения
«открыть что-нибудь важное». Казалось, приятелям представилась
возможность еще одной проделки. Ведь и в прежних проделках не¬
редко присутствовало стремление «сделаться знаменитым», обра¬
тить на себя внимание властей, по возможности, и обогатиться. Уго¬
варивая Поллоника вступить в общество, Сунгуров и Гуров сулили
ему «и достоинство большое, и богатство, и славу» (С, ч. 1, л. 21); те
же цели манили, очевидно, их самих. По признанию Гурова (С, ч. 1,
л. 687 об.), он «желал бы сравниться» с Шервудом — тем унтер-
офицером, который сделал Александру I донос на будущих декаб¬
ристов и был осыпан милостями.
Здесь нужно, наверное, прояснить вопрос о том, как могли воз¬
никнуть связи Сунгурова с полицией. Со страниц дела он предста¬
ет следующим образом.
В первых же показаниях комиссии Сунгуров заявил, что он дей¬
ствовал с ведома и даже по прямому поручению московского обер-
полицеймейстера Муханова и что свой донос на польских офицеров
сделал именно ему (С, ч. 1, л. 160). Сунгуров очевидным образом
ожидал, что Муханов, входивший в следственную комиссию, разъ¬
яснит ей эти обстоятельства, и дело примет благоприятный для
Сунгурова оборот. Возможно, Муханов так бы и поступил. На сле¬
дующий же день после доноса Сунгурова он попытался устроить,
чтобы следствие вела только московская полиция — «ибо как са¬
мый источник открытия заговора, так и те лица, которые для сего
употребляются, не должны быть обнаружены» (В, л. 2). Однако до¬
нос Поллоника командиру московского округа корпуса жандар¬
мов20 спутал эти планы: в ситуацию вмешалось другое, всесильное
ведомство, с которым к тому же у московского обер-полицеймей-
стера были не лучшие отношения. Поэтому Муханов предпочитал
отмалчиваться, Сунгуров же явно нервничал и пребывал, как было
замечено, «в замешательстве».
Когда же, после трехмесячного следствия, комиссия объявила
его законченным, Сунгуров снова поднял вопрос о своем «сотруд¬
ничестве» с Мухановым (В, л. 297-297 об; С, ч. 2, л. 447; ч. 3, л. 385
и сл.). Он подал записку, где добавил многие подробности, и в част¬
ности тот факт, что после ареста поляков просил обер-полицеймей-
стера задержать и его самого на короткое время, «дабы он еще луч¬
ше мог действовать, как человек, замеченный с худой стороны
правительством»21.
Муханов в главном подтвердил показания подследственного,
стремясь, однако, минимизировать свое участие в этом мало успеш¬
ном начинании (весьма знаменательно, что записка Сунгурова была
собственноручно выправлена Мухановым и в таком виде включена
в журнал заседаний комиссии. — В, л. 309). Муханов подчеркивал,
что «дозволял» Сунгурову вступить в общество, «с тем однако ж,
чтобы он других к сему не завлекал», и что тот не открыл ему пол¬
ностью своего плана. Комиссия никак не зафиксировала своего от¬
ношения к инициативам обер-полицеймейстера и лишь постанови¬
ла объявленные им сведения «иметь в виду».
Недолгая жизнь Николая Сунгурова
Заботы доносчика
После передачи дела в военный суд Сунгуров снова просил дать
ему с Мухановым «личное объяснение», «где я надеюсь, что он при¬
помнит, что я ему доносил все, что впоследствии показано» (С, ч. 3,
л. 180). Прибывший-таки в суд после долгих проволочек, Муханов
заявил, что подтверждает свои показания следственной комиссии
и «более ничего дополнить не имеет» (С, ч. 3, л. 287)22. Стремясь за¬
тушевать свое участие в делах Сунгурова, он, возможно, испытывал
и некоторую неловкость перед своим «агентом». В III Отделении
впоследствии позднее высказывались предположения, что именно
Муханов устроил Сунгурову побег, оказавшийся, правда, неудач¬
ным (А, л. 449 и след.). А может, оно так и было задумано? От Сун¬
гурова надо было теперь избавляться.
Но мы забежали далеко вперед. Вернемся в зимнюю тревожную
Москву 1831 г. Холера утихла, но ожидались новые ее вспышки.
Москва была полна слухами, которые казались неправдоподобны¬
ми: восстание в Польше разворачивалось, русские войска были вы¬
нуждены ее покинуть, сейм объявил Николая I низложенным.
Из показаний Сунгурова: «Живя в Москве с января сего года, вни¬
кая в суждения, в некоторые слухи столицы, я замечал в оных ка¬
кую-то неблагонамеренность [...] везде судили о делах политичес¬
ких с большею пользою для царства Польского, нежели для блага
всей России. Я решил отыскивать источник» (С, ч. 1, л. 187; ч. 3,
л. 379 об.).
Именно в это тревожное время, если верить Сунгурову, у него со¬
стоялось несколько любопытнейших разговоров с прикомандиро¬
ванным к Муханову петербургским поручиком полиции А.И. Розе.
Сунгуров дал комиссии не характерные для него, весьма распрост¬
раненные и красочные показания о том, что впервые идею заняться
«открытием обществ» подбросил ему именно Розе. Последний, пре¬
бывавший ко времени следствия уже в отставке, этого не подтвердил
(В, л. 278 об.23), что, впрочем, естественно. И хотя нельзя с уверен¬
ностью утверждать, что показания Сунгурова не были вымыслом,
каким-то продуманным ходом, мне кажется важным привести этот
достаточно пространный текст.
Итак, место действия — гостиница Франсуа Бушара на Кузнец¬
ком, где Сунгуров и Розе оба квартировали и иногда сходились в об¬
щей комнате. Здесь-то первый разговор и начался. «Не могу твердо
припомнить, в конце ли генваря или в феврале месяце с. г. разгова¬
ривал я с Розе о делах польских [...] Он мне сказал, что это русская
штука. Я заметил сие слово, и после, когда он пришел ко мне, я про¬
сил его объяснить, что значило, что он говорит, что это русская шту¬
ка, в ответ получил, что нельзя сего всем сказывать; хотя я его уве¬
рял, что он мне может без опасения все открыть, но на сей раз он мне
ничего более не сказал, как нашепнул, что тут действуют большие
русские господа.
В последствии же времени [...] он мне говорил однажды, почему
я не заведу у себя вечеров, чтоб у меня съезжались играть в карты,
на что я отвечал, что и ныне почти не играю и даже скучаю, когда
принуждают играть. Он мне сказал, что в это время нужны друзья,
а карты и доставляют их, я же ему отвечал, что не люблю, коль я зна¬
ком, он сказал, надо держаться русской пословицы, не ищи ста руб¬
лей, а ищи сто друзей, чем наш разговор и прекратился. Причем он
мне сказал, что ему некогда и что он получил письмо от Бекендор-
фа24, на которое ему надо отвечать.
Чрез несколько дней я нарочно с ним завел разговор о польских
делах и сказал ему, что я знаю некоторых, которые точно защищают
сторону поляков, на что он мне сказал сими словами: Вы, батюшка,
ничего не знаете, спросите лучше старика, сказал он, указывая на се¬
бя, так он вам лучше скажет, причем он вынул письмо и, показывая
подпись латинскими литерами Бекендорф, спросил, знаете ли руку,
на что я ему сказал, что никогда руки его не видывал, причем он мне
осмелился сказать, что Бекендорф защищает сторону поляков, чему
я никак не поверил и счел сие за один фарс его; в сей раз сказывал
он мне, что война польская есть действие тайных обществ, сущест¬
вующих в России, коими начальствуют многие вельможи и держат
сторону поляков, и сказал притом, что в России будет то же, что
в Польше. Распространяясь далее о сем предмете, он говорил, что
ныне правительству невозможно открыть общества, ибо у них все
шпионы подкуплены; нам, прибавил он, денежки-то только и нужны,
Недолгая жизнь Николая Сунгурова|§
il Заботы доносчика
и что главное, что весьма трудно быть приняту в какое-либо тайное
общество; и что без того не принимают, пока не представишь не¬
сколько человек, готовых с ним действовать, дабы тем, сказал он,
отнять возможность открыть правительству; на что я смеючись ему
сказал, вы верно сами член, он сказал „да ну подите же, докажите
сами и будете в яме“.
После долго я его не видел, и, увидевшись с ним однажды у подъ¬
езда, он сказал мне, продайте мне лошадей ваших, я отвечал — купи¬
те; он, помолчав, сказал, а что, забыли об том, что говорили? Я ему
сказал, что очень помню, и так разговаривая, пошли мы со двора,
а лошади поехали за мною. И он без всякого предисловия сказал
мне: если у вас есть человек десяток верных людей да тысяч пять
свободных, то я вам доставлю случай быть в обществе. Я начал его
расспрашивать, но он ничего не сказал, как только то, что общества
собираются по ярмаркам, где и можно вступить в оное. Сей разго¬
вор был тогда, уже как я начал действовать, но г-ну Розе не объяв¬
лял, боясь, чтобы он не обманул меня, а предпринимал уже свой
план» (С, ч. 2, л. 8-10 об.).
Был ли этот разговор в действительности или Сунгуров измыс¬
лил его, чтобы «перевести стрелки» на Розе? И если был, то вел ли
его Розе от имени Муханова или то была его личная инициатива?
Лавры Шервуда не давали покоя, наверное, многим. А если Розе во¬
все не был посредником, то как нашли друг друга московский обер-
полицеймейстер и некий губернский секретарь? Всего этого мы,
скорее всего никогда не узнаем. Разговор, возможно, вымышлен,
здесь присутствуют явные нелепости — Бекендорф, да еще латин¬
скими литерами, аристократические общества, которые собираются
по ярмаркам... (кто это придумал — Розе или Сунгуров?). Подлин¬
ность текста в другом: он «слеплен» из материала того времени, его
привычек, поговорок, и ярко передает атмосферу страха и недомол¬
вок, игры в «кошки-мышки». Один, «помолчав», осторожно нащу¬
пывает возможный ход опасного разговора, другой отвечает «смею¬
чись». Все это передано, по-моему, хоть и коряво, но талантливо.
Если данного разговора и не было, то именно так велись, наверное,
подобные разговоры.
Однако кажется вполне вероятным, что в начале 1831 г. Сунгуров
действительно получил некое предложение, которое его заинтере¬
совало, и наметил свой план действий. Тогда-то хозяин «собствен¬
ного дома на Кузнецком мосту», человек на самом деле несветский
(«не люблю, коль я знаком»), отнюдь не имеющий «ста друзей», за¬
водит у себя обеды и вист. Он начинает с приглашения студентов
университета. Пользуясь сведениями и посредничеством Гурова,
старается приглашать тех, кто отличился дерзкими мыслями и по¬
ступками (так был выбран Костенецкий, зачинщик истории с Ма¬
ловым). Затем старые связи того же Гурова в военной среде приво¬
дят к знакомству с польскими офицерами.
И тем и другим Сунгуров и Гуров «проговариваются» о своей
причастности к обществу («остатку от общества 1825 года»). На на¬
стойчивые расспросы — о целях, сроках выступления, участни¬
ках — приятели ответить не в состоянии. Гуров кивает на Сунгуро-
ва, тому, по его собственным словам, приходится отделываться
шутками. Иногда же он пускается в откровенную хлестаковщину
(тоже способ уйти от конкретных ответов). В тайном обществе, ска¬
зал как-то Сунгуров, «участвуют будто губернаторы, генералы
и знатные дворяне, в нем готово денег до 50 миллионов», такие же
общества есть в Петербурге, Ярославле, Казани и Туле, и «для узна-
ния всех членов общества должно дилижансы разослать во всю Рос¬
сию»; «если кого иногда и сошлют в Сибирь, то там-то можно будет
еще лучше действовать, ибо там многие сотни находятся, которые
готовы будут восстать, и что может быть восстание прежде всех еще
последует в Сибири» (А, л. 19, 26-27).
Однако особого успеха агитация Сунгурова не имела. Доверия
к себе он в данном случае вызвать не сумел, многие заподозрили
неладное. Поляки, как мы знаем, предпочли участию в «обществе»
побег на родину, студенты же почти перестали бывать у него.
«Можно ли было верить человеку, — показывал один из них, —
который не имел ясного понятия о деле, за которое он взялся?
Сверх этого в состав наших заключений входил также и образ жиз¬
ни его, который нимало не походил на благоразумного человека,
и потому мы часто заключали, что он должен быть или агент пра-
Недолгая жизнь Николая Сунгурова И
si Заботы доносчика
вительства, или честолюбивый, но неискусный искатель счастия
в беспорядках» (С, ч. 1, л. 230 об.).
Существует один серьезный вопрос: вовлеченный полицией
в провокацию, был ли Сунгуров лишь послушным исполнителем
чужой воли? Похоже, что он играл свою игру, и карты могли лечь
так или иначе.
Во-первых, Сунгуров, конечно, не раскрывал Муханову всех сво¬
их намерений, чтобы в случае успеха тот не оставил его «с носом».
Второе предположение более спорно. Помимо «открытия» общест¬
ва, Сунгуров имел, видимо, другой, тайный, «запасной» план. За не¬
сколько дней до ареста, он, всегда уходивший от конкретных отве¬
тов, внезапно изложил его перед двумя студентами. Возможно,
счел, что напряженная политическая ситуация делает этот план ре¬
альным. Правда, об этом сообщили только присутствовавшие, сам
Сунгуров их показания отрицал. Но, судя по всему, разговор имел
место.
Сунгуров изложил свой план «захвата Москвы»25 (тот, что так по¬
нравился впоследствии Нечкиной; по-своему оценил его и импера¬
тор: «Любопытно по безумию и дерзости». — А, л. 39). Речь шла
о том, чтобы, воспользовавшись надвигавшейся эпидемией холеры,
когда Москва будет отрезана кордонами от соседних губерний,
захватить присутственные места силами антиправительственно на¬
строенных военных. Купцов и чиновничество предполагалось при¬
влечь на сторону мятежников посулами и угрозами, а затем изба¬
виться от недовольных с помощью виселицы; фабричным же людям
и «всей черни московской» позволить разграбить питейные дома
и натравить их на полицию. Взятый в заложники генерал-губерна¬
тор должен был обратиться к соседним губерниям, чтобы в столицу
были посланы депутаты «для выслушания конституции», а затем
предлагалось разослать прокламации по всей России «для возбуж¬
дения ненависти к государю и правительству».
Думается, что, излагая перед студентами этот свой план, Сунгу¬
ров отчасти сам в него верил и не исключал такого поворота собы¬
тий. Главная роль в организации мятежа отводилась польским вой¬
скам, — вот почему он, наверное, с таким жаром отговаривал
офицеров от побега. Неудача, которую он потерпел в этих перего¬
ворах, и последовавший донос на поляков означали отказ Сунгуро-
ва от этого сценария.
Был ли абсолютно нереальным удачный исход мятежа? Сейчас
это кажется очевидным. Но в то время, когда из Польши одно за
другим приходили известия о победах повстанцев, этот план казал¬
ся возможным не только Сунгурову. Вот, в передаче Гурова, отрыв¬
ки из жарких споров, происходивших между польскими офицера¬
ми. «Когда умы так колеблются, вот теперь удобный случай
произвесть здесь революцию: многие присоединятся к тому по од¬
ному слову: свобода». Или: «Взять Москву будет легко, потом дать
знать в Литву и Польшу и получить подкрепление». А один из офи¬
церов произнес чем-то знакомую нам фразу: «Начнемте, а после
увидим» (А, л. 111-112).
Как кажется, альтернатива, сформулированная Костенецким, —
либо революционер, либо полицейский агент, — в случае Сунгуро-
ва не работает: он был полицейским агентом, но, повернись события
иначе, мог бы выступить и как революционер.
Итак, обращение к изучению частной жизни себя оправдало, по¬
могло обрисовать облик героя и прояснить важные детали этой тем¬
ной истории. Однако Петр Родионович со своим завещанием, с ко¬
торого начался наш поиск, так и остался «за кадром». Если Гуров
часто и охотно вспоминал своего «родителя», то Сунгуров о своем
глухо молчал. Единственным моментом, удостоверяющим их родст¬
венную связь, оставались Кривцы (название имения все-таки
всплыло в ходе следствия26).
Можно было сделать только тот вывод, что надежды отца на бу¬
дущность детей не оправдались: имение не сохранилось и не устро¬
илось в их пользу. Младший, Александр, тоже оказался непутевым.
Выйдя в отставку поручиком, он быстро разорился и в конце кон¬
цов продал Кривцы. Прослышав, что Николай, находясь под след¬
ствием, передал Матрене «чек» на крупную сумму, Александр напи¬
сал донос Бенкендорфу, где сообщал, что брат его «ложно выдавал
женою своею дворовую девку Матрену Леонтьеву и прижитых от
Недолгая жизнь Николая Сунгурова|й
доносчика
нея сыновей Петра и Александра законными детьми». Полиция со¬
брала сведения о самом доносителе: «Поручик Сунгуров, он хотя
доброго характера, но окружен людьми, завлекающими его в кар¬
точные игры и другие распутства; более проводит время в рестора¬
циях и трактирах [...] Он, будучи обременен долгами, находится ны¬
не в совершенной крайности и, кажется, готов бы был пуститься на
всякие аферы» (л. 524-525 об.).
На том, что с детьми Петру Родионовичу не повезло, сюжет, каза¬
лось, завис и остановился.
Но это только казалось, останавливаться сюжет не хотел. И, про¬
сматривая как-то современную монографию о московском купече¬
стве, я наткнулась на новый факт, который меня ошеломил. Он ка¬
сался теперь не сына, а отца. Выяснялось, что Петр Родионович
Сунгуров, надворный советник, владелец 265 лиц мужского пола,
Н*
v§ умерший в ноябре 1818 г. 55 лет отроду в своем имении Кривцы,
л
00 родился крепостным и вольную получил, когда ему было уже за
152 тридцать.
В своей книге «Генеалогия московского купечества XVIII в.»
А.И. Аксенов невозмутимо сообщает, что в 1795 г. в московское ку¬
печество записался отпущенный на свободу вместе с матерью и бра¬
том крепостной князя М.М. Голицына Петр Родионович Сунгуров.
А затем с некоторым удивлением констатирует, что в 1801 г. он был
уже коллежским асессором27.
Вот они, скупые сведения из опубликованных в конце XIX в.
Н.А. Найденовым «Материалов по истории московского купечест¬
ва», на которые ссылается Аксенов28. Сначала ревизская сказка, за¬
писанная в Москве летом 1797 г. со слов первой гильдии купече¬
ской вдовы 52-летней Татьяны Николаевой, дочери Сунгуровой:
«...у нея дети сыновья, холостые: Александр 34, Петр 33, Родионовы
дети. В купечество прибыли в 795 г. генваря 19 дня из отпущенных
на свободу покойного генерал-адмирала, сенатора и разных орденов
кавалера князя Михаила Михайловича Голицына от дочери его
княжны Елизаветы Михайловны. В 4-й ревизии написаны Влади¬
мирского наместничества Муромской округи в селе Познякове.
Жительство имеют в приходе церкви Успения на Врашке в доме на
Ниловом подворье»29. Затем краткая запись из составленной в 1801 г
«очередной книги» (списка «служащих и неслужащих из москов¬
ского купечества»): «Коллежский асессор Петр Родионов Сунгу-
ров. Ратсгер с открытия ратгауза с 4 апреля 1799 г. Ныне в крими¬
нальном департаменте»30.
Все это представлялось какой-то фантастикой. Появившись
в Москве в январе 1795 г., в самом конце екатерининского царство¬
вания, откуда-то из муромских лесов, Сунгуровы записываются
в купечество, сразу в первую гильдию. По данным Аксенова, это
требовало тогда огромных денег. За 20 лет (1780-1790-е годы)
в первую гильдию записалось всего пять семей, Сунгуровы в том
числе. «В это время крестьяне перебирались в Москву не только
в надежде „выбиться в люди“, но уже с твердым положением в тор¬
гово-промышленном мире и солидными капиталами»31. Но никаких
признаков сунгуровского «дела» мне обнаружить не удалось.
Далее, совершенно невозможно объяснить, как Сунгуров стано¬
вится коллежским асессором (VIII класс Табели о рангах, дававший
потомственное дворянство) всего через шесть лет после освобожде¬
ния. Согласно правилам чинопродвижения, в каждом классе, пред¬
шествовавшем восьмому (а их было шесть), нужно было прослу¬
жить три года, недворянам же в предшествующем восьмому классе
требовалось служить не три года, а целых 1232.
Обращение к архивам кое-что прояснило. Прежде всего не совсем
верным (совсем не верным) оказался образ вышедших из муром¬
ских лесов крестьян, которые «лаптем щи хлебали». Удалось
добраться до самого «пращура», Родиона Васильевича. Дворовый
княжны Голицыной, он оказался одновременно ее «поверенным
служителем», человеком не только грамотным, но понаторевшим
в судебных тяжбах, участвовавшим в Генеральном межевании.
Обрисовались некоторые моменты карьеры, проделанной его сыно¬
вьями. Пик ее пришелся на самый конец царствования Павла, когда
старший, Александр, служил в Петербурге, в канцелярии обер-про¬
курора, что, разумеется, давало огромные возможности. Поэтому,
наверное, младшему, Петру, для получения VIII класса пришлось
служить не 30 лет, как ему бы полагалось, и не шесть даже, а чуть
Недолгая жизнь Николая Сунгурова 12
Заботы доносчика
более года. Так что фантастика в российской действительности в са¬
мом деле присутствовала. По-прежнему загадкой остаются первая
половина жизни братьев до освобождения и первые годы пребыва¬
ния их в Москве, пока они не вступили в службу в магистрате на вы¬
борные от купечества должности. Вообще «случай» братьев Сунгу-
ровых заслуживает специального исследования и отдельного
разговора.
Но факт остается фактом: за неполные 24 года жизни после осво¬
бождения они успели необычайно много. Оба умерли надворными
советниками и помещиками, имена их были внесены в дворянскую
родословную книгу Московской губернии. А Петру Родионовичу
удалось получить и жалованную грамоту на собственный дворян¬
ский герб33. Представляется, что на этом гербе можно увидеть «авто¬
портрет» братьев: уходящая вверх голубая диагональ символизиру¬
ет, наверное, их стремительное восхождение, а «в зеленом поле две
золотые пчелы» — два брата, его совершающие.
Теперь можно попытаться разгадать смысл той фразы из завеща¬
ния Петра Родионовича, что для отпевания его следует пригласить
не более пяти священников. Подразумевалось, думается, что и не
менее пяти. Ему, привыкшему завоевывать себе социальный статус,
было, видимо, важно подтвердить его и после кончины. Иначе про¬
читывается теперь и некоторая, если так можно выразиться, опти¬
мистическая тональность завещания: чудовищной трудности жиз¬
ненная задача была выполнена. И все-таки — как обманчивы могут
быть наши впечатления от текстов! За смирением, с которым Петр
Сунгуров предавал себя в волю Всевышнего, стояла нескромно
и достойно прожитая жизнь, а достижение немыслимо дерзкой це¬
ли, оправдывавшей, надо полагать, самые разные средства.
Почти одновременная смерть братьев Сунгуровых, конечно же,
случайность, но рискну сказать, что умерли они вовремя. Они ма¬
хом перескочили через несколько ступеней социальной лестницы,
но дальше пришлось бы новое положение осваивать, вписывать¬
ся в него, а для этого требуется совсем другая энергетика. Задача
эта досталась их детям. Впрочем, дети были только у Петра Родио¬
новича.
В свете вновь открывшихся обстоятельств понятнее становится
и судьба Николая. Отец оставил сыновьям в наследство не только
статус и герб, но и социальную неприкаянность. Законные грамоты
свои на дворянство они, достигнув совершеннолетия, конечно же,
получить не замедлили (не могу не упомянуть, что Николаю грамо¬
та была выдана 14 декабря 1825 г.). Однако соответствующей среды
у них быть не могло. То, что Николай сошелся с дворовой, скорее
всего не проявление его свободомыслия, а симптом отсутствия сре¬
ды. А может быть, и протест против искусственного, фальшивого
положения семьи.
Вокруг Николая мы встречаем в основном маргиналов. Один из
посещавших его офицеров «не приметил, чтобы он был знаком
с кем-либо порядочным» (А, л. 145 об.). По мнению А. Романовича-
Славатинского, в такой среде оказывались многие из тех, кто дво¬
рянство выслужил: «Появился новый общественный класс, не сов¬
сем определенный в юридическом и социальном отношении,
промежуточный между потомственным дворянством и податными
классами, отставший от последних и не приставший к первому [...]
Личное дворянство боялось запачкать свои благородные руки каки¬
ми-нибудь мещанскими занятиями и предавалось темным, неопре¬
деленным профессиям»34. Это наблюдение было сделано почти че¬
рез сто лет после описываемых событий. Во времена Сунгуровых
целого класса «выскочек» скорее всего еще не было, были единицы,
но психологически их положение было, наверное, еще сложнее.
Мало того что Николай объективно принадлежал к «межеумоч¬
ному» социальному слою. Судя по тому, что ни мы, ни следователи
так ничего и не узнали о его происхождении, он его тщательно
скрывал. Скрывал даже название собственного имения — из-за ис¬
тории с Матреной или из-за отца? Наверное, из-за того и другого.
Мог бы гордиться выданной отцу жалованной грамотой на дворян¬
ство, подписанной Александром I, но этого не делал. Слишком ве¬
лик был «перепад высот», преодоленный отцом, общество подоб¬
ных преодолений не признавало (вспомним хотя бы пушкинское,
ироническое: «Уж не хочет быть она крестьянкой, хочет быть стол¬
бовою дворянкой»). Похоже, что даже ближайший приятель Гуров
Недолгая жизнь Николая Сунгурова I»
Заботы доносчика
не знал правды о действительном происхождении дворянина Сун-
гурова (иначе обязательно проболтался бы об этом).
Судя по всему, Николай жил с загнанным внутрь социальным
комплексом. Сам рожденный в «дворянском гнезде», знал, что отец
большую часть жизни был дворовым. Упорное желание «сделаться
известным правительству» могло подогреваться сознанием соци¬
альной неполноценности.
Стоит задуматься над тем, что говорил Сунгуров о Поллонике,
который был из купцов: «Он происходит из самого низкого классу
людей, не имея ни способов, ни средств, мог ли где-либо действо¬
вать, ибо для сего нужно и знакомство, и способы» (С, ч. 1, л. 169).
Это — о Поллонике, но, наверное, немного и о себе. Кстати, и донос
Поллоника Сунгуров объяснял тем, что тот ощущает себя среди
студентов чужаком. Ему это давали почувствовать. Однажды, когда
несколько студентов остались ночевать у Сунгурова на даче, Полло¬
ника обидели — ушибли больно, облили квасом, не давали долго
спать (С, ч. 1, л. 669 об.). Это снова о Поллонике, но отчасти и о се¬
бе. Сунгуров тоже был, как кажется, «ушиблен» обстоятельствами
своей жизни.
Весьма вероятно, немалую роль в этом сыграли годы учения
в Благородном пансионе. Отец Николая наверняка мечтал об этом
заведении для своих сыновей. В первые годы после освобождения
он должен был часто видеть воспитанников пансиона в церкви Ус¬
пения на Вражке: пансион и Нилово подворье, где квартировали
тогда Сунгуровы, относились к одному приходу. Можно предста¬
вить себе недавнего вольноотпущенника в купеческом платье, ко¬
торый, глядя на «благородных» юнцов, наверное, давал себе слово,
что, коли уж не он, так дети его будут там учиться! И это ему, как
и многое другое, удалось. Но кем мог себя чувствовать его сын
в элитарном заведении, созданном специально для того, чтобы огра¬
дить дворянских отпрысков от общения с низшими сословиями?
Разумеется, чужаком. Атмосфера «домашности» и «дружественнос¬
ти», культивировавшаяся директором пансиона А.А. Прокопови-
чем-Антонским, имела мало общего с демократизмом: здесь задава¬
ли тон знакомые семьями дети старомосковских аристократов**. По
уровню своего развития и интересов Сунгуров не мог с ними тягать¬
ся. По-французски говорить его научили, но вряд ли ему было по
силам поощрявшееся в пансионе увлечение словесностью, в том
числе греческой и латинской, или немецкой философией. Двери
Собрания воспитанников Благородного пансиона, или Общества
любителей словесности, были для таких, как он, закрыты в букваль¬
ном смысле слова. Заседания этих обществ, отмеченных влиянием
масонства, происходили «при затворенных дверях», и участникам
предписывалось «хранить тайну обо всем, что происходит в собра¬
ниях»36. Вот, кстати, еще один мотив, который позднее мог побуж¬
дать Николая проникнуть в какое-либо тайное общество.
У него не было среды своих. Пожалуй, своими были для Николая
только члены его собственной семьи — жена и дети. Отношения
с Матреной были, судя по всему, по-настоящему близкими. По сви¬
детельству Гурова, когда она тяжело и опасно заболела, они с Сун-
гуровым дежурили возле нее ночами. Когда муж находился под
следствием, Матрена приезжала к нему почти каждый день. А в тех
прошениях, которые Сунгуров подавал, прося разрешения выйти на
поруки, чтобы наладить финансовые дела семьи, сквозит настоящая
боль за жену и детей, которые «доведены до крайнего разорения,
нищеты и отчаяния». Он жаловался на обращение с женой приста¬
ва Яузской части, где теперь квартировала его семья: «...притесняя
ее и обращаясь с ней весьма дерзко, он причиняет ей еще личные ос¬
корбления, упрекая ее простым ее рождением, — за что он должен
дать ответ не только пред лицом Всемогущего, но и пред лицом За¬
кона» (С, ч. 3, л. 309-310). Это — о Матрене, но отчасти, наверное,
и о себе.
Не зная среды своих, Николай соответственно не был обременен
и какой-либо корпоративной этикой. Похоже, что он был начисто ли¬
шен дворянских «предрассудков», включая представление о чести.
Незаметно, чтобы он испытывал угрызения совести по поводу своих
действий как провокатора и доносчика. В отличие, кстати, от Гурова,
который сказал следователям, что «плачет не о себе, но жертвах, пус¬
тословием его вовлеченных и проклинающих его и Су н гурова»37
(С, ч. 3, л. 422). Сунгуров же именем «доносителя», скорее, гордился.
Недолгая жизнь Николая Сунгурова |£|
SI Заботы доносчика
Уже находясь под следствием, он все еще сокрушался о неуспехе сво¬
его предприятия: «Для точного открытия общества нужно или пре¬
данного правительству доносителя, или же захватить переписку, ко¬
торая должна быть теперь прекращена, по сделанному впечатлению
и шуму настоящим сим делом». Донос на польских офицеров Сунгу-
ров себе в заслугу не ставил, считая это «делом посторонним». Цель
его была «гораздо выше». Обнаружив настоящее общество, он «наме¬
рен был тогда повергнуть лично свое доношение к стопам Его Импе¬
раторского Величества» (С, ч. 3, л. 388, 393).
После того как он был вторично судим — за побег и намерение
лишить себя жизни, он пытался пользоваться доносами в надежде
облегчить свою участь: неоднократно просил о встрече с Голицы¬
ным, обещая сообщить ему нечто важное, сделал ему донос о беспо¬
рядках в московском тюремном замке38, затем объявил о намерении
открыть некую «тайну» Сенату.
Возможно, он руководствовался живучим старинным представ¬
лением о праве объявлять за собой «слово и дело государево». Из¬
вет психологически имел мало общего с новейшим доносом39. Изве¬
тов не скрывали, они воспринимались как публично-правовая
обязанность подданного. С другой стороны, «тюремные сидельцы»
прибегали к произнесению «слова», даже ложного, «затейного», как
к предлогу для личного обращения к государю. И то и другое впол¬
не вписывается в поведение Сунгурова.
Он находился уже на этапе, когда эту его тактику попытался про¬
должить кто-то из его доброхотов. Полиция Томска получила по
почте анонимную записку следующего содержания: «Постарайтесь
видеть посланного из Москвы в Сибирь из чиновников или дворян
по фамилии кажетца Сунгурова. Он за побег с канату в Московском
уезде 1834 года, где и был пойман, сужден и наказан плетьми, есть
слухи просил представить ево для важных объяснений в Сенат, но
Сенат московской в том ему отказал и непринял ево для выслуша-
ния объяснений или открытия тайны — а в нем должна заключатца
повидимому тайна, заслуживающая быть открытою — начальная
ссылка до побегу етова предступника была по делу Государственно¬
му» (А, л. 536). Письмо послала, наверное, Матрена.
В заключение — о судьбе детей Николая Сунгурова. Сыновьям не
досталось ни герба, ни самого дворянства, поскольку отец был ли¬
шен чинов и всех прав состояния. Мало этого, после доноса брата,
началось расследование их происхождения. В 1836 г. они были при¬
знаны незаконнорожденными детьми дворовой (А, л. 555 и след.),
т. е. возвращены в то состояние, из которого так успешно удалось вы¬
рваться их деду. До реформы 1861 г. оставалось еще четверть века.
1 Центральный исторический архив
г. Москвы (далее: ЦИAM). Ф. 94. On. 1.
Д. 40.
2 Московский некрополь. СПб., 1908.
Т.З.С. 174.
3 ЦИАМ. Ф. 203. Он. 744. Д. 1905.
Л. 363 об.
4 Герцен А.И. Былое и думы. Ч. 1-5. М.,
1969. С. 132,134-136.
5 См.: Костенецкий Я.И. Воспоминания
из моей студенческой жизни // Русский
архив. 1887. Кн. 1. С. 99-117, 229-242,
321-349; Кн. 2. С. 73-81, 217-242.
6 Там же. Кн. 2. С. 73, 76.
7 Там же. С. 235-236.
8 См.: Эйхенбаум Б.М. «Тайное общест¬
во Сунгурова» (по неизданным доку¬
ментам из Архива 111 Отделения Соб¬
ственной ЕИВ канцелярии) // Заветы
(СПб.). 1913. № 3. Отд. 2. С. 15-37; № 5.
С. 45-63.
9 Там же. № 3. Отд. 2. С. 16,17, 34.
10 История Москвы. М., 1954. Т. 3.
С. 408-410.
11 Федосов ИЛ. Революционное движе¬
ние в России во второй четверти XIX в.
(революционные организации и круж¬
ки). М., 1958. С. 92-103.
12 Насонкина Л.И. Московский универ¬
ситет после восстания декабристов. М.,
1972. С. 251.
13 Государственный архив Российской
Федерации (далее. ГА РФ). Ф. III Отде¬
ления, 1-я экспедиция, 1831 г. Д. 353.
14 ЦИАМ. Ф. 16. Он. 31. Д. 470.
15 Российский государственный военно¬
исторический архив (далее. РГВИА).
Ф. 801. Оп. 64/5, 1832 г., св. 2. Д. 2.
Ч. 1-4. Экстракт этого дела см.: Сазонов.
Тайное общество. (Военно-судное дело
1831 г. по архивным данным) //Русский
архив. 1912. Вын. 12. С. 481-495. Далее
ссылки на материалы трех указанных
следственных дел из ГАРФ, ЦИАМ и
РГВИА даются в тексте; дела обознача¬
ются соответственно литерами А, В и С
и указываются номера листов (для по¬
следнего дела — также номер части).
,с Сведений об обучении Сунгурова
в Благородном пансионе мне ни в фонде
Московского университета, ни в фон¬
де попечителя Московского учебного
округа обнаружить нс удалось. В то вре¬
мя в университете учился другой Нико¬
лай Сунгуров (Николай Алексеевич),
окончивший Владимирскую гимназию
(ЦИАМ. Ф. 418. Он. 119. Д. 353). Воз¬
можно, отсюда и возникли слухи, по¬
вторенные Герценом, что «наш» Сунгу¬
ров окончил университетский курс.
17 Очки в те времена воспринимались
как знак некоего вольномыслия (см.:
Лотман Ю.М. Беседы о русской культу¬
ре. Быт и традиции русского дворянст¬
ва (XVIII — начало XIX века). СПб.,
1994. С. 129).
18 Костенецкий Я.И. Указ. соч. Кн. 2.
С. 73-74.
19 Там же. С. 73.
20 Дело это темное. Есть основания
предполагать, что и в доносе на поляков
Поллоник опередил Сунгурова (А, л. 2).
Однако характер поступка последнего
от этого ничуть не меняется.
Недолгая жизнь Николая Сунгурова |§
s
ГГ
a
x
о
ч
3
н
v8
ПЗ
РО
160
21 «Что и точно подействовало очень хо¬
рошо», — пояснит он потом. И еще лю¬
бопытная подробность. Сунгуров так
увлекся своей ролью, что выговаривал
Муханову, зачем поляки арестованы на
квартирах, а не в пути (в последнем слу¬
чае было бы легче доказать их вину).
«На что он, г. Мухапов, сказал ему, чтоб
не беспокоился и что это уже не его де¬
ло, вмешиваться в дела правительства,
которое само знает, как действовать»
(С, ч. 3, л. 386).
22 Муханов оттягивал очную ставку,
сколько мог. Любопытны приводившие¬
ся им отговорки: «по болезни», «по
случаю нс совершенно оставившей ме¬
ня болезни», «если ничто не воспрепят¬
ствует» и т. д. (С, ч. 3, л. 266-284). Сун¬
гуров, подписывая свои показания
военному суду, выразил недоверие
председателю: «он при даче мне очной
ставки с г. полковником Мухановым
явно его обета и вал (так!), делал заграж¬
дения речам моим и показал свое прист¬
растие...» (С, ч. 3, л. 400 об.).
ИГАРФ. Ф. III Отделения. 1831 г. Д. 507.
24 Так в тексте не один раз. Остается
предположить, что Сунгуров только
слышал эту фамилию, но не знал, как
она пишется.
25 Приведем этот план так, как он изло¬
жен в доносе Поллопика. «...Во время
холеры, ежели Москва будет оцеплена,
завладеть сею столицею |...| Взяв столи¬
цу, читать составленную конституцию;
а г. московского военного генерал-гу¬
бернатора захватить и держать в виде
аманата (заложника. — Е. М.) с тем,
чтобы он предписал окружным губерна¬
торам около Москвы выслать депутатов
к выслушанию конституции. К завладе¬
нию столицы полагают употребить
квартирующую здесь артиллерийскую
роту и идущую таковую же из Орла;
в чем также полагают надежду на поль¬
ских офицеров и русских, вступивших
в их общество».
На другой день Поллоник припом¬
нил следующее: «Как у нас находится
из 16-й дивизии 57 человек офицеров,
которые из своей дивизии по крайней
мере 1500 человек солдат имеют на сво¬
ей стороне и готовых заодно с ними
действовать, также в селении Хорошо-
ве, говорил, находится около ста чело¬
век солдат, присланных из польской ар¬
мии, которые готовы каждую минуту
к возмущению, лишь бы только выдать
им оружие, да общество их, говорил,
может выставить 1000 человек; первым
долгом по завладении артиллсрисю по¬
ставляли они возмутить находящихся
на фабриках людей и всю чернь москов¬
скую, которых они надеялись привлечь,
сей час дав им разбить питейные домы
и обещая им богатый грабеж, завладеть
всеми присутственными и прочими ме¬
стами, где казенные суммы находятся,
но завладении ими выдать солдатам
и всей черни, приставшей к их шайке,
большое денежное награждение. Тех же
(особливо купечество), которые не при¬
станут добровольно к скопищу, заста¬
вить насильно повиноваться; взяв же
прочие присутственные места и служа¬
щих в них, иных деньгами, обещанием
больших мест привлечь на свою сторо¬
ну. Когда же они нс будут нужны, мож¬
но избавиться от них виселицею. Далее,
как полиция и прочие команды, учреж¬
денные для надсмотру за порядком, все¬
гда народ ненавидит [...|, то непремен¬
но, для удовлетворения их ненависти
и для большего привлечения к себе чер¬
ни, всех перевешать или предать на
волю пьяной и буйной черни как их
утеспитслсй; потом освободить всех
арестантов, которые верно будут на
стороне освободителей; далее, взять не¬
пременно арсенал, хотя здесь и мало
оружия, но сколько есть раздать его на¬
роду». Потом следовал уже известный
нам пункт о генерал-губернаторе, депу¬
татах и конституции и далее: «Разо¬
слать по всем губерниям прокламации
к народу для возбуждения ненависти
к государю и правительству в таком
роде: что, как теперь из донесений
о действиях с польскими мятежниками
никакого нет известия о цесаревиче
Константине Павловиче, то внушить
народу, что цесаревич Константин Пав¬
лович шел в Россию с войсками поль¬
скими для того, чтобы отобрать всех
крестьян от помещиков и сделать их
вольными, нс брать с них никаких пода¬
тей, равно как с мещанства и с прочих
платящих подати классов, а жить всяко¬
му для себя, кто как хочет, и что за это
государь велел заключить цесаревича
в крепость или даже, можно сказать,
и умертвил, чем можно весь простой на¬
род привлечь на свою сторону. Потом
составить шайку тысяч в пять человек,
пойти на Тулу и взять оружейный за¬
вод, где находится до 6 тысяч человек
оружейников, которые угнетены нарав¬
не с каторжанами и которые но первому
призыву и по раздании им денег будут
с охотою каждый лень доставлять по
нескольку сот или тысяч ружей [...|
Если же все эти планы их не исполнят¬
ся, то тогда им можно будет очень легко
бежать, только пробраться до Архан¬
гельска, а там, как гражданский тамош¬
ний губернатор Филимонов в их обще¬
стве и сам должен будет опасаться
открытия и бежать, то он приготовит им
корабли, и они могут бежать в Англию
или куда им будет угодно» (С, ч. 1,
л. 5 об., 7 об.-8 об.).
26 В Кривцах тоже проводились, види¬
мо, определенные розыскные дейст¬
вия, хотя в документах следствия это
отражения и нс нашло. Но об этом сви¬
детельствует одно слово в клировых ве¬
домостях сельской церкви. В графе
о поведении местного священника,
заполнявшейся его начальством (бла¬
гочинным), Наума Петрова, опреде¬
ленного в Кривцы еще в 1800 г., награж¬
денного крестом в намять 1812 г., всегда
аттестовали так: * поведения чсстнаго».
И вдруг в 1834 г. появляется запись, до¬
толе ни разу мне не встречавшаяся и по¬
ставившая меня в тупик (в то время
я еще не знала истории Николая Супгу-
рова). Теперь сообщалось, что поведе¬
ния он - «скрытного» (ЦИАМ. Ф. 203.
Он. 744. Д. 1957. Л. 346).
27 См.: Аксенов А.И. Генеалогия москов¬
ского купечества XVIII века. М., 1988.
С. 63,86.
28 Возможно, в публикации опущены
какие-либо важные для нас детали, но
архивных соответствий этим данным
мне пока обнаружить нс удалось.
29 Материалы для истории московского
купечества. М., 1886. Т. 4. С. 252.
30 Там же. Т. 4, приложение 1. М., 1887.
С. 3.
31 Аксенов А.И. Указ. соч. С. 63-64.
32 См.: Романович-Славатинский А. Дво¬
рянство в России от начала XVIII в. до
отмены крепостного права. Киев, 1912.
С. 230; см. также: Шепелев Л.Е. Чинов¬
ный мир России. XVIII — начало XX в.
СПб., 1999. С. 152-153.
33 ЦИАМ. Ф. 4. Он. 6. Д. 1156. Л. 4.
34 Романович-Славатинский А. Указ. соч.
С. 22-23.
35 См.: Андреев А.Ю. Московский уни¬
верситет в общественной и культурной
жизни начала XIX в. М., 2000. С. 192—
206; Кулакова И.П. Московский универ¬
ситет в историко-культурной среде
XVIII в.: Канд. дне. М., 2002.
36 Дмитриев М. Главы из воспоминаний
моей жизни. М., 1998. С. 69.
37 Жестокость наказания Супгурова, за¬
тем смерть его, но-видимому, сделали
его в глазах университетского сообще¬
ства скорее героем, чем доносчиком
(вопрос о доносительстве поставил
Костснецкий только спустя несколько
десятилетий). Зато к Поллонику, оп¬
равданному судом и продолжившему
учебу, имя доносчика приклеилось
прочно. Окончив университет, он не
мог найти себе места — 4 по разнесше¬
муся в Москве об этом слуху», 4пре¬
терпевая разные упреки и насмешки».
Он обращался в III Отделение, рассчи¬
тывая сначала, что за его 4услугу» его
4государь определит на службу», одна¬
ко Бенкендорф распорядился объя¬
вить просителю, что 4во вверенной
мне части вакансий не имеется». Пол¬
лонику пришлось выпрашивать хотя
бы место письмоводителя. Вообще.
Недолгая жизнь Николая СунгурЬва|й
следователи к оказавшему им «услу¬
гу* Поллонику отнеслись достаточно
пренебрежительно, даже не записав
правильно его фамилию: в доброй по¬
ловине документов он именуется Пол-
лониным (А, л. 488, 489, 513, 540).
38 ЦИАМ. Ф. 16. Он. 31. Д. 680.
39 См.: Голубовский ДА. Извет как исто
рический источник. М., 2001 (руко
пись).
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
к
Post
mortem
Михаил Бойцов
Ольга Дмигрпсва
Михаил Бойцов
ЖИВАЯ ВЛАСТЬ МЕРТВОГО ТЕЛА
Комментарии к повествованию старшего коллеги
Всякое добросовестное историческое (как, впрочем, и не только
историческое) сочинение можно прочитать иначе, чем его замыслил
автор — просто потому, что факты и обстоятельства, в нем приводи¬
мые, оказываются в сознании читателя включенными в совершенно
другую систему связей. Произведение историка начинает тогда
жить собственной жизнью, вызывая у того, кто берется за его изуче¬
ние, ассоциации, суждения и выводы, автором, возможно, никак не
предусматривавшиеся. Если же читатель по случайности тоже ока¬
зывается историком, то у него вполне может возникнуть желание
рассказать понравившуюся ему историю коллеги не только своими
словами, но и на свой лад — или же, по крайней мере, откомменти¬
ровать ее на основании собственного материала и собственных воз¬
зрений. Так что содержание всякого хорошего исторического рас¬
сказа всегда оказывается большим самого себя: оно провоцирует
читателей сочинять собственные истории или же хотя бы состав¬
лять собственные заметки на полях прочитанного. Все последую¬
щее и представляет собой не что иное, как собрание таких замечаний
к труду монаха обители св. Стефана в Вюрцбурге ученого историка
Игнаца Гроппа (1695-1758). Занятные вещи рассказывает он об
Post mortem
обычаях, с которыми в его славном и красивом городе на берегах
полноводного Майна было принято «в давние времена» хоронить
местных князей-епископов1. Повествование Гроппа любопытно де¬
талями колоритными и редкостными, добытыми воистину нелег¬
ким библиотечно-архивным трудом2.
Как все авторы исторических повествований, Игнац Гропп из ха¬
отических обрывков дошедших сведений спрял для своего сочине¬
ния несколько нитей (или «прядей», как сказал бы, возможно, скан¬
динавист) и накрепко завязал их в одной ему присущей манере
в своем рассказе. Попробуем же вновь выплести три сюжета из «уз¬
ла» Игнаца Гроппа и пройтись, пока не случится обрыв, вдоль них,
не забывая при этом благодарить старшего коллегу из Вюрцбурга за
то, что он предоставил потомкам достаточно поводов для соучастия
в сочинительстве.
Три избранные темы можно обозначить кратко, хоть и несколько
загадочно: о благородных сердцах, о епископских мечах и о сидящих
188 мертвецах. В центре каждой из них — сильные мира сего, правда не
живые, а мертвые. Однако главным героем этой статьи является
не столько остывший труп правителя, сколько феномен власти.
Власть, как известно, можно рассматривать под самыми разными уг¬
лами зрения — так что же мешает взглянуть на нее через призму тех¬
нических и символических манипуляций, производимых с бренными
останками князей светских и церковных? Может быть, эта призма
позволит разглядеть в сущности власти нечто, ранее неизвестное...
БЛАГОРОДНЫЕ СЕРДЦА
Прежде всего подробно и с немалым тщанием повествует Игнац
Гропп о том, как бренные останки покойного вюрцбургского пред¬
стоятеля и одновременно франконского князя погребали не в одном
храме, а в трех совершенно различных местах. Тело как таковое на¬
ходило последнее упокоение в Вюрцбургском соборе, что совершен-
но естественно: там была кафедра усопшего, там нес он на своих
плечах сладкое иго пастырского служения. Испокон веков еписко¬
пов погребали в их кафедральных соборах, чтобы подчеркнуть не¬
разрывность связи между пастырем и паствой — даже вопреки са¬
мой смерти. Конечно, это правило носило и носит лишь самый
общий характер: отклонений от него всегда хватало. (Предпочтение
могло быть отдано, например, церкви, выстроенной или украшен¬
ной на собственные средства епископа, или же монастырю, чья бра¬
тия славилась особо тщательной молитвенной заботой о погребен¬
ных в его святых стенах, — но почти во всех случаях выбор
определялся соображениями сугубо практического свойства: глав¬
ное, чтобы душа умершего получила незаменимую посмертную по¬
мощь от ещ£ живущих: самое полное, самое регулярное и самое дли¬
тельное — а лучше всего вечное — поминовение.)
Однако, согласно рассказу Игнаца Гроппа, тело покойного епис¬
копа, вносимое в двери собора, было уже лишено внутренностей —
с XIV в.3 и вплоть до 1792 г.4 их погребали отдельно в небольшой
церкви внутри замка Мариенберг на противоположном от центра
города берегу Майна. Мариенберг, живописный силуэт которого
и сегодня царит над панорамой Вюрцбурга, был главной резиденци¬
ей местных епископов. Рождались они, конечно же, в других местах,
но после своего избрания жили по большей части здесь, а значит, ча¬
ще всего здесь и умирали. Соответственно, именно в Мариенберге
обычно приходилось проводить над остывающими останками пред¬
стоятелей вюрцбургской церкви необходимые перед погребением
процедуры, к числу которых едва ли не в первую очередь (по край¬
ней мере с XIII в.) относилось и изъятие внутренностей из безды¬
ханного тела.
В отличие от некоторых новейших историков Игнац Гропп не пы¬
тался усмотреть в погребении останков епископа в двух местах од¬
новременно никакого особого символического смысла: ни «консти¬
туционного» (упокоение в соборе утверждает власть епископов как
церковных предстоятелей, а захоронение в замке — их власть в ка¬
честве имперских князей’1), ни «историко-церковного» (в Мариен¬
берге некогда сберегали останки мучеников, и епископы якобы ста-
Живая власть мертвого тела И
с» I Post mortem
рались на свой манер поддерживать память об этом)6. И, скорее все¬
го, Гропп был совершенно прав, потому что «второе погребение» в
Мариенберге отражало не более чем вполне прозаическую норму,
действовавшую отнюдь не только в Вюрцбурге: внутренностям по¬
койного следует остаться на месте его кончины. Это правило не бы¬
ло железным, но соблюдалось в средневековой Европе довольно ча¬
сто: задавалось оно изначально, очевидно, не местом, а временем:
«устранять» внутренности нужно было как можно скорее, потому
что именно в них процессы разложения идут особенно быстро
и проявляются особенно заметно. Позже, однако, во многих краях
(хотя, кажется, не в Вюрцбурге) соотношение факторов времени
и места изменилось: вошло в моду сначала предавать земле тело,
а уж только после этого — все остальное, пускай и на месте кончи¬
ны7. Естественно, что такая перемена стала возможна только в ре¬
зультате совершенствования «погребальной техники»: теперь изъя¬
тые останки закупоривались в герметичные сосуды (обычно из
меди, свинца или олова) и могли, не тревожа окружающих, сколь
угодно долго дожидаться своего часа8.
Из органов, заключенных в смертную человеческую оболочку
и выполняющих каждый свою — в равной степени прозаическую —
функцию, один приобрел в европейской культуре — как античной,
так, в особенности, средневековой — совершенно особую ценность.
Это обычно небольшой — размером с кулак — мышечный мешок,
своими ритмичными сокращениями заставляющий кровь циркули¬
ровать по организму. Исключительно высокое в глазах европейца
положение сердца в «иерархии органов» не преминуло выразиться,
помимо прочего, и в погребальных церемониях. Сердца вюрцбург¬
ских епископов не оставались в Мариенберге в одном вместилище
с какими-нибудь почками, селезенкой или кишками. (На этом мес¬
те читатель должен поморщиться: культура, к которой он принад¬
лежит, относится к «кишкам» так же незаслуженно брезгливо, как
малоосновательно романтизирует «сердца».)
Сердце покойного вюрцбургского прелата помещалось в специ¬
альный сосуд из олова9 или же, как в XV-XVI вв., из стекла (а зна¬
чит, в последнем случае изъятый орган можно было видеть и рас-
сматривать) и отправлялось в траурной повозке, запряженной че¬
тырьмя конями под черными чепраками и сопровождаемой верны¬
ми служителями покойного, в крупное цистерцианское аббатство
Эбрах в нескольких десятках километров от Вюрцбурга10 (иля. 1).
Монахи выходили встречать сердце у монастырских врат, несли его
в церковь, ставили там на feretrum — подобие катафалка, читали над
ним вечерню, устраивали бдения, всю ночь жгли вокруг свечи, пели
заупокойную службу наутро. Затем с пением псалмов и молитвами
его несли к «гробнице для сердец» — соблюдая порядок, принятый
в монастыре при погребении «благочестивых гостей либо лиц, жи¬
вущих по уставу» (то есть, очевидно, монахов и каноников)11.
«Мемориал» епископских сердец в Эбрахе, использовавшийся
то ли с 115012 или 1151 г.,:\ то ли с 1287 г.‘\ располагался за глав¬
ным алтарем нового монастырского храма и напоминал по внеш¬
нему виду колумбарий. Он был разрушен по время Крестьянской
войны 1525 г., но после восстановления продолжал использовать¬
ся вплоть до 1573 г.1’* Мемориал украшали вполне «полноценные»
надгробия, и некоторые из них Игнац Гропп старательно воспро¬
извел в своем труде10 (илл. 2). Каждая епископская фигура дана
в полный рост, н необходимо владеть определенным зрительным
кодом, чтобы по вполне условному изображению сердца в ее руке
понять, что здесь захоронены не все смертные останки вюрцбург-
1. Иерешика сердца епископа Нюрцирр/ско/о а монастырь Эбрах (1574 /.)
(Pic I'rics-Chronik ties I'uistbiscbojs Julius Hchtcrcon Mcspclbmun.
Wurzburg /<AV9. ЛV. 13)
Живая власть мертвого тела|ь
51 Post mortem
ского предстоятеля, а, строго говоря, лишь весьма незначитель¬
ная по объему их часть. В Эбрахе не держали патент на эту иконо-
графическую символику — она была вполне универсальной,
начиная по крайней мере с XIV в.17 (илл. 3). Так, скажем, когда
архиепископ из далекого (но немецким понятиям) от Вюрцбурга
Трира Якоб фон Зирк взялся в своем завещании 1455 г. описы¬
вать плиту над местом, где в лотарингском Меце будет погребено
его сердце, он представил изображение на ней в целом таким же,
как мы видим на гравюре в книге Игнаца Гроппа, — только в дан¬
ном случае фигура архиепископа должна была держать свое серд¬
це не в одной руке, а в обеих1*. В XVI в. эта традиционная иконо-
графическая схема могла представать в новых, порой весьма
выразительных вариантах — в чем легко убедиться, бросив взгляд
на бодрого transi19 с памятника над сердцем принца Оранжского
Рене Шалонского (ум. 1544) в Бар-лё-Дюк {илл. 4).
Практика «расчленения по¬
койника» сложилась, разумеет¬
ся (так же как и многие иные
похоронные обряды), иод влия¬
нием того простого обстоятель¬
ства, что мертвец, расставшись
со своим физическим существо¬
ванием, не прекращает существо¬
вания социального. Он и спустя
изрядное время после последне¬
го выдоха принадлежит не одно¬
му лишь миру горнему, но и ми¬
ру земному, человеческому.
И в волнениях последнего мерт¬
вый участвует не только «интел¬
лигибельно» — в качестве героя
молвы, предания, героической
песни (поносного пасквиля) или
в качестве того, за кого (а иногда
к кому) надо возносить молит-
2. Пад/робия шк) захоронениями
сербец вюрцбур/ских епископов
в Эбрахе (Стрр I. Collect io
novissima script arum et rerun!
Werceburpensinm a srtenth XVI.
XVII. et XVIIl hactenus gestannn...
Irancofordiae; Upside, 1741. T. 1.1\ lJ(i)
вы, нс только «визуально» — в качестве изображенного и запечат¬
ленного образа или же видения, навещающего уснувших (пока еще
не вечным сном), не только «экономически» — в качестве, напри¬
мер, основателя родового благосостояния или же его губителя, — по
и вполне плотски — в качестве трупа.
Нужно ли напоминать, что в христианском мире, как и во многих
иных, понятие смерти вообще очень относительно? (Кстати, и совре¬
менная весьма рациональная «постхристианская» культура своим
путем тоже пришла к серьезным трудностям в ее определении1'0.)
При этом «неясность» смерти относится к судьбе не только бес¬
смертной (будем надеяться) души, но и бренного тела. На протяже¬
нии тысячелетий люди самых разных цивилизаций постоянно испы¬
тывали смутные подозрения, что их мертвецы не до конца мертвы,
что бездыханные и охладевшие тела сохраняют какие-то остатки ви¬
тальности то ли до погребения, то ли до распада плоти, то ли даже
после полного петлевания, когда
словно тень жизненной силы все
еще сохраняется в сухих костях.
Не углубляясь во все эти завора¬
живающие сюжеты, отметим
главное: труп вюрцбургского епи¬
скопа несет определенные обяза¬
тельства перед живыми, как
и они перед ним. II именно ради
выполнения этих взаимных обя¬
зательств покойник не устра¬
няется каким-нибудь простым
способом тотчас же после смер¬
ти, а претерпевает целый ряд
процедур разного свойства
в их числе и неделикатное опус¬
тошение своего нутра.
Опустошенно эго призва¬
но служить не чему иному, как
продлению «жизни» мертвеца
S. Па мятник
над сердцем
карп.! я
С 'ицилийско/о
Карла I
. \ н шунекп/п.
('ен-Дгни
173
Живая власть мертвого тела
III.) l.K ) 111 lS()(j
Правда, такое продление может служить весьма равным целям и, со¬
ответствен но, по-ралпому «оформляться». Одно дело, когда предпо¬
лагается обеспечить сохранное
/. ('u/ ihnini/ffri с памятники
пп<) (('/Hhi'CM Репс Ша нин кп/п.
Пар- 1(;-/0<)к (пк. 1') I / /.)
ть тела па многие десятилетия, века,
а лучше всего до скончания све¬
та. по совсем другое когда надо
лишь ладержать процессы тления
всего на несколько дней, отведен¬
ных для достойной погребальной
церемонии, пли же самое боль¬
шее на несколько недель, необ¬
ходимых, скажем, для исрсволки
белжнлменного тела от места кон¬
чины к месту погребения.
И средневековой Западной 1:в-
ронс вообще н в Нюрнберге в ча¬
стности абс( >. I к> гно 11рсобладала
«кратковременная консервация»
(может быть, просто нл-ла нелна-
ння способов длительного сохра¬
нения останков). После погребе¬
ния мягкие ткани кма должны
исчелпуп» если и нс ла семь
дней (срок, ла который, согласно
молве, покойники полностью
раллагалпсь в уникальной но
своим «поглощающим*» качест¬
вам почве парижского кладбища
11свнниоубиенных младенцев)’ .
то но крайней мере ла несколько
месяцев нлн лес Тело, вслсдст-
вне каких-либо нрнчнн плбежав-
шее ралложечшя мл протяжении
длительного времени, далеко не
всегда кмлыкало почтение. вемь
своей победой над тлением оно
могло быть обязано воздействию сугубо темных сил. В случаях с со¬
хранением останков умерших еще до пришествия Христа, а значит,
в мрачные языческие времена, последнее представлялось, естест¬
венно, самоочевидным. Папе Иннокентию VIII (1484-1492) в 1485 г.
и чуть позже Александру VI (1492-1503) предъявляли такие не¬
тленные тела: в первом случае — девочки с открытыми глазами
и еще вполне гибкими конечностями, пролежавшей в саркофаге, ес¬
ли не ошиблись с датировкой, восемнадцать столетий, а во втором —
молодой женщины, тоже погребенной много веков назад. Девочку
Иннокентий VIII повелел перезахоронить под покровом ночного
мрака в тайном, одному ему известном, месте, а «дьявольское» тело
древней италийки Александр VI приказал выбросить в Тибр23.
Сказанное отнюдь не означает; что «продолжительное» бальзами¬
рование в христианской Европе вообще не применялось: его, скорее
всего, использовали при погребении императоров в Риме и Констан¬
тинополе (разумеется, лишь тех из них, кто усопли более или менее
естественной смертью и передали бразды правления лояльным преем¬
никам). О бальзамировании тела Константина Великого можно за¬
ключить на основании рассказа Евсевия24, о бальзамировании Кон¬
станция II мельком упоминает Аммиан Марцеллин25. Обработку
трупа Юстиниана чуть подробнее описывает Корипп, проговариваясь
(на радость историку, интересующемуся разными «стратегиями баль¬
замирования») о желательности сохранения тела государя in aeter-
num26. Поскольку к услугам римских государей были лучшие техно¬
логии (разработанные, конечно же, по большей части в Египте), то
и результаты получались впечатляющими. Во всяком случае, специа¬
листы, работавшие над останками Юстиниана, в сущности, добились
цели, объявленной Кориппом: если доверять сообщению Никиты Хо-
ниата, западные крестоносцы, грабившие в 1204 г. императорские сар¬
кофаги в константинопольском храме св. Апостолов, обнаружили те¬
ло Юстиниана без каких бы то ни было признаков тления27. На этом
фоне не вызывает уже удивления известие об останках Константина V
(ум. 775 г.), вытащенных из гробницы лет через девяносто после по¬
гребения и оказавшихся еще способными вынести порку и немало
иных издевательств, прежде чем подвергнуться сожжению28.
00
■д
со
о
О)
ia
CU
17S
о> I Post mortem
Западные императоры, очевидно, пытались в меру доступных им
возможностей подражать в бальзамировании своих тел императо¬
рам восточным — как, похоже, и почти во всем остальном, относя¬
щемся к символике императорской власти29. Документально под¬
тверждаются «препарирования» Карла Лысого (877 г.)30, Оттона I
(973 г.), Оттона III (1002 г.) и всех государей Франконской (Сали¬
ческой) династии31. О «качестве» бальзамирования остается только
догадываться, хотя оно, очевидно, могло быть порой весьма непло¬
хим — по крайней мере к югу от Альп: при вскрытии в 1782 г. сарко¬
фага императора Фридриха II, погребенного в начале 1251 г., его те¬
ло было обнаружено во вполне приличном состоянии.
Вообще-то бальзамирование необязательно предполагало в качест¬
ве начальной фазы вскрытие тела и его расчленение. Средневековые
медицинские трактаты знают и иную технику: через клистирную
трубку в труп вливался раствор, разъедавший внутренности и затем
вытекавший с их остатками тем же путем, каким и был введен32. В це¬
ремониальной книге, составленной Пьером Амейлем (ум. 1401 г.)
в папской курии вскоре после ее возвращения из Авиньона в Рим, не
предусмотрено даже и такой, относительно щадящей «обработки».
Тело мертвого папы «хорошо омывают» теплой водой «с хорошими
травами», бреют ему «голову и бороду», «хорошо затыкают» бумазе¬
ей или паклей, пропитанной миром или алоэ («если найдутся»), все
отверстия, обмывают тело снова — но теперь уже «подогретым доб¬
рым белым вином» с ароматическими травами, — забивают горло
тампоном, пропитанным ароматическими веществами и «специями»,
а ноздри — тампонами с мускусом, и потом долго смазывают и нати¬
рают все тело «и даже руки» «хорошим бальзамом»33.
Надо сказать, что, по мнению историков медицины, и первый
способ (с клистиром) был весьма ненадежен31, не говоря уж о вто¬
ром (обтирании35), поэтому вскрытие тел с изъятием внутренностей
все-таки стало в европейских княжеских домах со временем обще¬
принято — в частности, и при папском дворе. Кстати, возможно, оно
практиковалось там и при Пьере Амейле, и задолго до него, но цере¬
мониальные книги — источник лукавый: в них далеко не все пропи¬
сывается в деталях, а кое о чем вполне сознательно умалчивается...
Сохранилось даже одно «наглядное пособие» по технике вскры¬
тия: животы transi Анны Бретонской и Людовика XII на их надгро¬
бии в Сен-Дени украшены длинными разрезами с наспех стянуты¬
ми грубыми нитками краями (ши. 5). При всей бесхитростности
операции такого рода должны были способствовать росту медицин¬
ских познаний, тем более что в XIII в. посмертные вскрытия стали
очень популярны. Но крайней мере с XVI в., а скорее всего и рань¬
ше, при вскрытии составлялись систематические отчеты о состоя¬
нии органов умершего и причинах его последней болезни-™. Что же
до неспециалистов, то их, похоже, весьма занимали новости о дико¬
винках, обнаруженных внутри знатных покойников. Гак, «в пузы¬
ре» у одного почти столетнего вюрцбургского епископа в М95 г. на¬
шли камень в форме длинного гусиного яйца весом в .‘И лот ( г. е. без
малого фунт) *7. Камень зтот впоследствии хранился в соборе, в зале
капитула, и вюрцбургский историк Лоренц Фрис продшествен-
j. П(и)/]нюис Людшшка XII и Липы Иретопскоп (фра/мепт).
С '('п-Депп (ок. 1r) 1) /.)
Живая власть мертвого тела
У | Post mortem
ник Игнаца Гроппа — не пожалел пары строк на его подробное опи¬
сание: с одной стороны камень прирос к пузырю и был в этой части
шершавым, с других же сторон — гладким, но не совсем ровным,
а покрытым мелкими полыми желобками38. Подобное любопытство
проявляли отнюдь не в одной лишь Франконии. Ведь известно, что
сердце короля Филиппа IV Красивого (ум. 1314 г.) оказалось, «как
говорят», маленьким, словно у новорожденного младенца или даже
у птицы39; зато у короля Неаполитанского Альфонсо V (ум. 1458 г.)
сердце раза в четыре превышало нормальные размеры, хоть и было
совершенно здоровым40... Такого рода находки становились объек¬
том самого пристального общественного интереса: их повсеместно
обсуждали и считали необходимым описать для современников
и потомков в донесениях, хрониках и мемуарах.
Выпотрошенные телесные оболочки знатных покойников запол¬
нялись всевозможными ароматизаторами, солью, песком с золой41
или вином42.
Некоторые детали «раздельных захоронений» известны уже с X в.:
так, внутренности Оттона I в 973 г. были погребены в Мемлебене,
а тело захоронено в Магдебурге. Внутренности скончавшегося
в Италии Оттона III (1002 г.) были по воле его преемника доверены
аугсбургскому храму св. Афры43, прочие же останки молодого импе¬
ратора отправились далее на северо-запад — в Ахен44. Конрад II
умер в Утрехте (1039 г.), и там же остались его внутренности, тогда
как телу еще предстояло тридцатидневное путешествие в Шпайер45.
Генрих III сам распорядился перед смертью (1056 г.), чтобы тело его
было отправлено в шпайерский собор, а сердце и внутренности
оставались в Госларе — неподалеку от места кончины, а кроме того,
рядом с гробницей любимой дочери Матильды46.
Западные императоры со своими претензиями «быть не хуже»
константинопольских коллег намного обогнали прочих западных
государей — по крайней мере в странах, не относившихся непосред¬
ственно к средиземноморскому региону. В набор действий, обяза¬
тельных при погребении королей Франции, бальзамирование во¬
шло лишь в начале XIII в. — после смерти Филиппа II Августа
в 1223 г. и Людовика VIII в 1226 г.47 Зато впоследствии здесь стало
правилом, чтобы в королевских завещаниях первым делом ясно
указывались места, желательные для всех «трех погребений» раз¬
ных частей государевых останков48. Английские короли опередили
своих французских коллег примерно на полвека: новый обычай об¬
ращения с коронованными мертвецами распространился в державе
Плантагенетов ближе к концу XII в., но вряд ли всерьез практико¬
вался ранее. Во всяком случае, еще в 1135 г., когда умер Генрих I, со¬
ответствующая подготовка покойника то ли не была принята вооб¬
ще, то ли ее к тому времени еще не смогли должным образом
освоить. Необязательно принимать на веру все неаппетитные по¬
дробности рассказов английских хронистов о погребении 1135 г.,
в назидательных целях смаковавших мрачную «судьбу» трупа этого
короля и, похоже, присочинявших все новые и новые «ужасные» де¬
тали49. Но все-таки вероятно, что в тот раз за препарирование взя¬
лись несвоевременно и что оно проводилось неумело — тем более,
если человек, им занимавшийся, действительно умер, заразившись
трупным ядом. 179
В конце концов вся эта мрачная история получила элегантное за¬
вершение в виде эпитафии, составленной Арнульфом из Лизьё для
камня, под которым на нормандской стороне Ла-Манша должны
были остаться сердце и мозг (хотя, наверное, и прочие не упомяну¬
тые поэтом внутренности) короля. По слову Арнульфа, явно питав¬
шего патриотические чувства к Нормандии, англичане получили
«добрую часть» — pars bona — Генриха I (т. е. тело как таковое), за¬
то нормандцы — его «лучшую часть» (pars melior). Но, разумеется,
часть наилучшая (pars optima) досталась небесам50.
По-настоящему укоренилась в Англии практика препарирования
тел государей только в конце XII в. — вместе с погребениями прин¬
ца Генриха (Молодого короля) в 1183 г. и Ричарда I Львиное Серд¬
це в 1199 г. Последний скончался в одном лемузенском местечке,
и там же были похоронены его внутренности. Но свое Львиное
Сердце король завещал в Руан51: похоже, Ричард вполне осознавал
особое символическое значение этого своего органа и рассматривал
его как ценность, которой можно одарить привилегированные со¬
бор и город.
Живая власть мертвого тела
il Post mortem
Матвей Парижский, писавший много позже смерти Ричарда
Львиное Сердце, постарался обогатить распоряжение короля свое¬
образной идеологической подоплекой: по его словам, Ричард пред¬
назначил своему телу покоиться рядом с останками его отца Генри¬
ха II (в Фонтевро), сердце отдал руанцам в награду за их верность,
а «кишки» оставил пуатийцам из-за их репутации предателей, ибо
не считал этих людей достойными получить какую бы то ни было
иную часть своего тела52. Скептическое отношение к королевским
«кишкам» встречается здесь в первый и, кажется, в последний раз,
да и то передает, скорее всего, отнюдь не официальное мнение,
а суждение какого-нибудь придворного острослова. К тому же этот
остряк, видимо, не знал, что по распоряжению короля (и в соответ¬
ствии с обычной практикой, надо полагать) вместе с «кишками»
следовало погрести и мозг Ричарда и его «кровь». Так что пуатий¬
цам в конце концов досталось на так уж и мало...
Расчлененное тело короля может стать неплохим средством выра¬
жения его системы ценностей: судьба останков Ричарда I — тут дале¬
ко не единственный пример. Вспомним и о желании императора Ге¬
нриха III часть своей плоти погрести рядом с дочерью и о решимости
спутников Фридриха Барбароссы доставить его кости в Иерусалим.
Едва ли не самый впечатляющий вариант ценностного осмысления
различных частей королевского трупа был предложен умирающим
Эдуардом I в 1307 г. Он выразил желание, чтобы кости его, освобож¬
денные от плоти, сопровождали английскую армию до той поры, по¬
ка она полностью не разгромит шотландцев. Сердцу же предстояло
в сопровождении ста сорока рыцарей отправиться в Святую землю.
Жаль, что завещание короля выполнено не было53.
Не только презрение к «кишкам» в духе Матвея Парижского, но
и почтение к сердцам так и не стало повсеместным правилом: ска¬
жем, из германских королей и императоров только один Людвиг IV
Баварский (ум. 1347 г.) точно оставил распоряжение об особом по¬
гребении сердца54. Однако в далекой от централизации постштау-
феновской империи князья вовсе не обязательно должны были под¬
ражать императору в большом и малом — и обращение с сердцами
вюрцбургских епископов очередное тому подтверждение55. На во-
прос о том, когда именно вюрцбургские прелаты нашли собствен¬
ный путь в оформлении своих погребений, проще предложить ответ
на фоне приведенного выше англо-французского материала. Если
поверить утверждению местной легенды, что первое епископское
сердце прибыло из Вюрцбурга в Эбрах еще в 1151 г., то вюрцбург¬
ские прелаты окажутся уж очень прогрессивными: в деле препари¬
рования своих тел они обгоняют святого Эдмунда Абингдонского,
архиепископа Кентерберийского (ум. 1240), удивившего современ¬
ников своим повелением (для людей церкви тогда еще, очевидно, не
вполне обычным) похоронить его сердце отдельно от тела56. Более
того, в Вюрцбурге смогли обойти не только прочих епископов, но
даже королей: и Плантагенетов и Капетингов. Какой же «погребаль¬
ной модели» могли в столь далекие времена следовать в Вюрцбур¬
ге, если, как только что было показано, германским императорам
там не подражали? В поисках авторитетного для вюрцбургских епи¬
скопов образца придется отправляться в Средиземноморье, прежде
всего в Италию. Но, во-первых, неизвестно, обнаружим ли мы там 181
такой образец, а во-вторых, непросто объяснить причину для заим¬
ствования из такого относительного далека.
Намного проще в качестве даты возникновения «мемориала сер¬
дец» в Эбрахе принять вторую из донесенных источниками — 1287 г.
Ведь она приходится как раз на те десятилетия, когда традиция
«расчленения» важного покойника должна была укореняться во все
новых резиденциях Западной Европы и когда безусловный автори¬
тет св. Эдмонда уже мог способствовать распространению ее со
светских правителей на князей церкви. Так что все говорит за то,
что это вюрцбургский епископ Бертольд, завершив в 1285 г. долгое
строительство большого собора в Эбрахе, а спустя еще два года
и свой земной путь, как раз и должен был основать «театр и мавзо¬
лей епископских сердец»57 в освященном им новом храме.
Само же распространение практики консервации покойников ко¬
свенно свидетельствует о нарастании «репрезентативных претен¬
зий» государей. Их тела должны были теперь выдерживать перевоз¬
ку на весьма значительные расстояния (достаточно вспомнить
о размахе державы Плантагенетов) к месту погребения, выбранно-
Живая власть мертвого тела
221 Post mortem
ник Игнаца Гроппа — не пожалел пары строк на его подробное опи¬
сание: с одной стороны камень прирос к пузырю и был в этой части
шершавым, с других же сторон — гладким, но не совсем ровным,
а покрытым мелкими полыми желобками38. Подобное любопытство
проявляли отнюдь не в одной лишь Франконии. Ведь известно, что
сердце короля Филиппа IV Красивого (ум. 1314 г.) оказалось, «как
говорят», маленьким, словно у новорожденного младенца или даже
у птицы39; зато у короля Неаполитанского Альфонсо V (ум. 1458 г.)
сердце раза в четыре превышало нормальные размеры, хоть и было
совершенно здоровым40... Такого рода находки становились объек¬
том самого пристального общественного интереса: их повсеместно
обсуждали и считали необходимым описать для современников
и потомков в донесениях, хрониках и мемуарах.
Выпотрошенные телесные оболочки знатных покойников запол¬
нялись всевозможными ароматизаторами, солью, песком с золой41
или вином42.
Некоторые детали «раздельных захоронений» известны уже с X в.:
так, внутренности Оттона I в 973 г. были погребены в Мемлебене,
а тело захоронено в Магдебурге. Внутренности скончавшегося
в Италии Оттона III (1002 г.) были по воле его преемника доверены
аугсбургскому храму св. Афры43, прочие же останки молодого импе¬
ратора отправились далее на северо-запад — в Ахен44. Конрад II
умер в Утрехте (1039 г.), и там же остались его внутренности, тогда
как телу еще предстояло тридцатидневное путешествие в Шпайер45.
Генрих III сам распорядился перед смертью (1056 г.), чтобы тело его
было отправлено в шпайерский собор, а сердце и внутренности
оставались в Госларе — неподалеку от места кончины, а кроме того,
рядом с гробницей любимой дочери Матильды46.
Западные императоры со своими претензиями «быть не хуже»
константинопольских коллег намного обогнали прочих западных
государей — по крайней мере в странах, не относившихся непосред¬
ственно к средиземноморскому региону. В набор действий, обяза¬
тельных при погребении королей Франции, бальзамирование во¬
шло лишь в начале XIII в. — после смерти Филиппа II Августа
в 1223 г. и Людовика VIII в 1226 г.47 Зато впоследствии здесь стало
правилом, чтобы в королевских завещаниях первым делом ясно
указывались места, желательные для всех «трех погребений» раз¬
ных частей государевых останков48. Английские короли опередили
своих французских коллег примерно на полвека: новый обычай об¬
ращения с коронованными мертвецами распространился в державе
Плантагенетов ближе к концу XII в., но вряд ли всерьез практико¬
вался ранее. Во всяком случае, еще в 1135 г., когда умер Генрих I, со¬
ответствующая подготовка покойника то ли не была принята вооб¬
ще, то ли ее к тому времени еще не смогли должным образом
освоить. Необязательно принимать на веру все неаппетитные по¬
дробности рассказов английских хронистов о погребении 1135 г.,
в назидательных целях смаковавших мрачную «судьбу» трупа этого
короля и, похоже, присочинявших все новые и новые «ужасные» де¬
тали49. Но все-таки вероятно, что в тот раз за препарирование взя¬
лись несвоевременно и что оно проводилось неумело — тем более,
если человек, им занимавшийся, действительно умер, заразившись
трупным ядом.
В конце концов вся эта мрачная история получила элегантное за¬
вершение в виде эпитафии, составленной Арнульфом из Лизьё для
камня, под которым на нормандской стороне Ла-Манша должны
были остаться сердце и мозг (хотя, наверное, и прочие не упомяну¬
тые поэтом внутренности) короля. По слову Арнульфа, явно питав¬
шего патриотические чувства к Нормандии, англичане получили
«добрую часть» — pars bona — Генриха I (т. е. тело как таковое), за¬
то нормандцы — его «лучшую часть» (pars melior). Но, разумеется,
часть наилучшая (pars optima) досталась небесам50.
По-настоящему укоренилась в Англии практика препарирования
тел государей только в конце XII в. — вместе с погребениями прин¬
ца Генриха (Молодого короля) в 1183 г. и Ричарда I Львиное Серд¬
це в 1199 г. Последний скончался в одном лемузенском местечке,
и там же были похоронены его внутренности. Но свое Львиное
Сердце король завещал в Руан51: похоже, Ричард вполне осознавал
особое символическое значение этого своего органа и рассматривал
его как ценность, которой можно одарить привилегированные со¬
бор и город.
*
00
ia
£
■g
00
о
а>
ia
Р
179
Post mortem
Матвей Парижский, писавший много позже смерти Ричарда
Львиное Сердце, постарался обогатить распоряжение короля свое¬
образной идеологической подоплекой: по его словам, Ричард пред¬
назначил своему телу покоиться рядом с останками его отца Генри¬
ха II (в Фонтевро), сердце отдал руанцам в награду за их верность,
а «кишки» оставил пуатийцам из-за их репутации предателей, ибо
не считал этих людей достойными получить какую бы то ни было
иную часть своего тела52. Скептическое отношение к королевским
«кишкам» встречается здесь в первый и, кажется, в последний раз,
да и то передает, скорее всего, отнюдь не официальное мнение,
а суждение какого-нибудь придворного острослова. К тому же этот
остряк, видимо, не знал, что по распоряжению короля (и в соответ¬
ствии с обычной практикой, надо полагать) вместе с «кишками»
следовало погрести и мозг Ричарда и его «кровь». Так что пуатий¬
цам в конце концов досталось на так уж и мало...
Расчлененное тело короля может стать неплохим средством выра-
180 жения его системы ценностей: судьба останков Ричарда I — тут дале¬
ко не единственный пример. Вспомним и о желании императора Ге¬
нриха III часть своей плоти погрести рядом с дочерью и о решимости
спутников Фридриха Барбароссы доставить его кости в Иерусалим.
Едва ли не самый впечатляющий вариант ценностного осмысления
различных частей королевского трупа был предложен умирающим
Эдуардом I в 1307 г. Он выразил желание, чтобы кости его, освобож¬
денные от плоти, сопровождали английскую армию до той поры, по¬
ка она полностью не разгромит шотландцев. Сердцу же предстояло
в сопровождении ста сорока рыцарей отправиться в Святую землю.
Жаль, что завещание короля выполнено не было53.
Не только презрение к «кишкам» в духе Матвея Парижского, но
и почтение к сердцам так и не стало повсеместным правилом: ска¬
жем, из германских королей и императоров только один Людвиг IV
Баварский (ум. 1347 г.) точно оставил распоряжение об особом по¬
гребении сердца54. Однако в далекой от централизации постштау-
феновской империи князья вовсе не обязательно должны были под¬
ражать императору в большом и малом — и обращение с сердцами
вюрцбургских епископов очередное тому подтверждение55. На во-
прос о том, когда именно вюрцбургские прелаты нашли собствен¬
ный путь в оформлении своих погребений, проще предложить ответ
на фоне приведенного выше англо-французского материала. Если
поверить утверждению местной легенды, что первое епископское
сердце прибыло из Вюрцбурга в Эбрах еще в 1151 г., то вюрцбург¬
ские прелаты окажутся уж очень прогрессивными: в деле препари¬
рования своих тел они обгоняют святого Эдмунда Абингдонского,
архиепископа Кентерберийского (ум. 1240), удивившего современ¬
ников своим повелением (для людей церкви тогда еще, очевидно, не
вполне обычным) похоронить его сердце отдельно от тела56. Более
того, в Вюрцбурге смогли обойти не только прочих епископов, но
даже королей: и Плантагенетов и Капетингов. Какой же «погребаль¬
ной модели» могли в столь далекие времена следовать в Вюрцбур¬
ге, если, как только что было показано, германским императорам
там не подражали? В поисках авторитетного для вюрцбургских епи¬
скопов образца придется отправляться в Средиземноморье, прежде
всего в Италию. Но, во-первых, неизвестно, обнаружим ли мы там 181
такой образец, а во-вторых, непросто объяснить причину для заим¬
ствования из такого относительного далека.
Намного проще в качестве даты возникновения «мемориала сер¬
дец» в Эбрахе принять вторую из донесенных источниками — 1287 г.
Ведь она приходится как раз на те десятилетия, когда традиция
«расчленения» важного покойника должна была укореняться во все
новых резиденциях Западной Европы и когда безусловный автори¬
тет св. Эдмонда уже мог способствовать распространению ее со
светских правителей на князей церкви. Так что все говорит за то,
что это вюрцбургский епископ Бертольд, завершив в 1285 г. долгое
строительство большого собора в Эбрахе, а спустя еще два года
и свой земной путь, как раз и должен был основать «театр и мавзо¬
лей епископских сердец»57 в освященном им новом храме.
Само же распространение практики консервации покойников ко¬
свенно свидетельствует о нарастании «репрезентативных претен¬
зий» государей. Их тела должны были теперь выдерживать перевоз¬
ку на весьма значительные расстояния (достаточно вспомнить
о размахе державы Плантагенетов) к месту погребения, выбранно-
Живая власть мертвого тела
SI Post mortem
му в интересах прежде всего рода умершего58. При этом «доставка
тела» представляла собой не только транспортную операцию, но
и действие символическое: как правило, вдоль всего маршрута по¬
следнего странствия государя встречать гроб с его телом выходили
тысячи осиротевших подданных. Именно так, согласно рассказу ко¬
ролевского капеллана Випо, встречали останки Конрада II. Это тра¬
урное шествие служило, помимо прочего, и представлению народу
сына покойного и нового государя — Генриха III: тот в каждом горо¬
де демонстративно помогал вносить гроб в ту церковь, где по умер¬
шему предстояло отслужить панихиду59.
Изо всех средневековых германских государей только трое (если
не считать отрекшегося «антикороля» Гюнтера Шварцбургского60
в 1349 г.) «сумели» скончаться в том самом месте, где они желали
быть похороненными: Оттон II в Риме61 (983 г.), Рудольф I в Шпай¬
ере (1291 г.) и Карл IV в Праге (1378 г.)62. При этом Рудольфу I при¬
шлось буквально накануне смерти из последних сил ехать в Шпай¬
ер, чтобы умереть именно там и тем самым обеспечить своему телу
место в «императорском» соборе — ради легитимации основанной
им новой династии Габсбургов.
Конечно, была категория покойников, в консервации не нуждав¬
шихся, — их исключительные личные качества оказывались зало¬
гом длительного чудесного сохранения нетленными их бренных
останков. Во многих житиях можно прочитать, как люди, перено¬
сившие тела недавно скончавшихся святых людей, совершенно ис¬
кренне признавались, что из заколоченного гроба шел не трупный
запах, а божественный аромат, прекраснее которого они ничего
в жизни не ощущали. Иначе, собственно, и быть не могло, потому
что от тел истинных избранников Божиих обязано исходить особое
«благоухание святости» — само по себе являющееся одним из аргу¬
ментов в ходе процесса канонизации63.
К сожалению, святость — качество, увы, слишком редко прису¬
щее правителям, особенно светским. Конечно, теперь уже трудно
спорить с тем, что из саркофага нормандского герцога Ричарда I
(ум. 996 г.) якобы поднялся чудесный запах, когда на следующий
день после траурной службы с него снова сняли крышку64. Однако
тут, во-первых, приходится признать, что благоуханием святости
это не было, поскольку герцог так и не был канонизирован, несмот¬
ря на всю свою пахучесть, а во-вторых, стоит вспомнить, что Ричард
скончался очень удачно — в самом Фекампе, рядом с местом пред¬
стоящего захоронения и, соответственно мог еще пару дней сохра¬
нять относительную свежесть.
Более привычное положение дел передает один эпизод из «Алек-
сиады» Анны Комнины (XI, 12). В нем писательница очень досаду¬
ет, что Боэмунду Тарентскому удалось осенью 1044 г. обмануть бди¬
тельность ромеев и пересечь, вопреки воле константинопольского
императора, море от антиохийского порта Суди до острова Корфу.
Однако какую чудовищную, извращенную, просто нечеловеческую
хитрость изобрел этот грубый латинянин! «Никогда прежде ни вар¬
вар, ни эллин не придумывали против врагов ничего подобного, да
и будущие поколения, я полагаю, такого не увидят»65. Боэмунд рас¬
пустил слух о своей смерти, а потом стал изображать... собственный
труп. Верные его люди подняли на борт корабля деревянный гроб,
куда Боэмунд и ложился всякий раз при подходе к берегу. Но самое
интересное для нас состоит в одной детали, с помощью которой хи¬
трецы создавали, очевидно, полную иллюзию достоверности разы¬
грываемой ими сцены. «Чтобы от „трупа“ шел запах и все думали,
что он разлагается, они не то задушили, не то зарезали петуха
и подкинули его „мертвому". Уже на четвертый или на пятый день
от петуха пошел дух, нестерпимый для всех, кто не потерял обоня¬
ния. Обманутым людям казалось, что этот тяжелый дух исходит
от Боэмунда. Больше всех наслаждался этой гадкой выдумкой
сам Боэмунд, и я удивляюсь, как его нос мог вынести такую ата¬
ку, ведь Боэмунд живой лежал рядом с мертвечиной»66.
Достоверен ли этот анекдот из книги Анны Комнины, роли не иг¬
рает. Главное, он хорошо свидетельствует, что приближение к гробу
с останками «транспортируемого» государя, как правило, не долж¬
но было вызывать особого удовольствия. Чтобы уменьшить непри¬
ятные ощущения от общения с покойным, предлагались разные
способы консервации тел — и прежде всего уже упоминавшиеся
бальзамы, изготавливавшиеся весьма хитроумными способами.
Живая власть мертвого тела
si Post mortem
О составах таких бальзамов могут дать представление не только
рецепты из средневековых медицинских книг67 — тексты «теорети¬
ческого» плана, а потому и не обязательно вполне достоверные, —
но и счета, порой с редкостной дотошностью фиксировавшие впол¬
не реальные расходы на приобретение отдельных ингредиентов68.
Историки медицины склонны скептически оценивать действие
этих смесей, считая, что они состояли в основном из ароматизато¬
ров, а консервантами в них были только обыкновенная соль и квас¬
цы. (Естественно, медиков не интересует символическое значение
таких веществ, как миро или алоэ, не только вызывавших у совре¬
менников четкие ассоциации с библейскими текстами69, но и слов¬
но несущих в самой своей субстанции надежду на воскресение из
мертвых и спасение.) Консервирующего эффекта стоило ожидать
не столько от бальзамов, сколько от тугого спеленывания тела бин¬
тами или тканями, пропитанными воском и защищавшими труп от
воздействия воздуха70. Вместо оборачивания тканью (или же в до¬
полнение к нему) мертвеца могли зашивать в воловью шкуру, как
герцога Рудольфа IV Габсбурга, скончавшегося в 1365 г.71 О погру¬
жении мертвеца целиком в мед (способ, якобы примененный неког¬
да для сохранения тела Александра Македонского) в средневековье,
кажется, ничего не слышно, как и о заливании всего трупа воском —
хотя воск на свечи и специальные факелы во время поминальных
служб расходовался порой тоннами.
Однако в походных условиях трудно было, очевидно, не только
изготовить «хороший» бальзам, но даже достать необходимое коли¬
чество соли и воска. Вероятно, поэтому такое распространение (осо¬
бенно с XII в.) получил один не лишенный своеобразия способ
«консервации», который получил название «немецкого» (mos teuto-
nicus)72, хотя применялся отнюдь не только в Германии и не одними
лишь немцами. Мертвое тело расчленялось, и его части выварива¬
лись (иногда, кажется, не в воде, а в вине) до тех пор, пока плоть не
отделялась от костей. Остатки мягких тканей погребались на месте,
а кости отправлялись к месту «основного» упокоения. Относитель¬
но недавнее исследование останков императора Лотаря Супплин-
бурга (в 1137 г. имевшего неосторожность скончаться в глухой аль-
пийской деревушке) показало, что его тело подвергалось такого ро¬
да «термической обработке» от пяти до шести часов кряду, прежде
чем останки государя оказались пригодны к долгому переезду через
все германские земли с юга на север — из Тироля в аббатство Кёниг-
слуттер на Эльбе73. Такая же судьба постигла и бренную плоть им¬
ператора Фридриха I Барбароссы, утонувшего в реке Граник в Ки¬
ликии в 1190 г. Его вываренные кости крестоносцы намеревались
донести до Иерусалима и похоронить их там — у освобожденного
Гроба Господня, позволив тем самым своему государю выполнить
свой обет паломничества даже после смерти. Однако из-за неудачи
всего предприятия останки императора были оставлены в Антиохии
или Тире и со временем потеряны. Тем же прозаическим способом
было подготовлено к возвращению в «далекую Францию» из Туни¬
са и тело французского короля Людовика IX в 1270 г.: его соратни¬
ки тогда просто еще не знали, что имеют дело со святым74. Порой
обстоятельства вынуждали обратиться к mos teutonicus как к край¬
нему способу тогда, когда более щадящие способы «консервации»
не срабатывали: тело славного коннетабля Франции Бертрана Дю-
геклена, умершего летом 1380 г., сначала подверглось только изъя¬
тию внутренностей и обычной обработке, но, когда при дальнейшей
перевозке выяснилось, что принятых мер недостаточно, останки
полководца пришлось «погружать в кипящую воду» — так что мо¬
нахи Сен-Дени принимали уже одни лишь кости покойного75. Еще
в 1422 г., mos teutonicus был применен к останкам умершего в Нор¬
мандии Генриха V. Правда, мягкие ткани не были тогда захоронены
на месте проведения процедуры: их уложили в свинцовый ларец
вместе со множеством специй. Останки короля Франции и Англии
были сначала выставлены на краткое время в Сен-Дени, а потом пе¬
ревезены в Вестминстерское аббатство — спустя месяца два после
кончины государя76.
Вероятно, в качестве особого варианта «немецкого обыкновения»
следует рассматривать способ обхождения с телом некоего Каупо,
крещеного вождя ливов, сражавшегося на стороне немцев в их бит¬
ве против язычников при Саккале в 1217 г. «Тело его было сожже¬
но, а кости перенесены в Ливонию и похоронены в Куббезелэ», —
Живая власть мертвого тела I*
si Post mortem
сообщает хронист77. Кипячение оказалось в данном случае заменено
«неполной кремацией». Другим — «мягким» — вариантом того же
способа консервации можно, вероятно, считать «обжаривание» тру¬
па на костре с последующей обработкой его какими-то специями,
что было применено, например, в 1313 г. к бренным останкам импе¬
ратора Генриха VII78.
Mos teutonicus, несомненно, заслуживает отдельного историко-
культурного рассмотрения: уж очень характерные особенности отно¬
шения и к жизни, и к смерти выразились в довольно экзотической на
нынешний взгляд практике ускоренного преобразования «опасного»
трупа в «безопасный» скелет. Чего стоит хотя бы драматическая раз¬
ница для современников в «ценности» между «мягкими» и «тверды¬
ми» составляющими человеческих останков: от первых избавляются
быстро и без особых церемоний79, вторые перевозят на большие рас¬
стояния, торжественно погребают и организуют вокруг них длитель¬
ное поминовение. Возможно, иерархия эта задавалась причинами
свойства не только физического, но еще и идеологического. Любое
христианское погребение (вместе с предшествующими ему процеду¬
рами) следует рассматривать в эсхатологическом контексте как под¬
готовку к грядущему восстанию из мертвых — и притом, как было
обетовано — во плоти. Соответственно, и обращение с плотью умер¬
шего имеет прямое отношение к скорой драме воскрешения.
Как раз в связи с mos teutonicus историку следовало бы, наверное,
обратить внимание на то место у пророка Иезекииля80, где речь идет
о предстоящем воскресении из мертвых: «Кости сухие! слушайте
слово Господне! Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу
дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть,
и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что
Я Господь». Не в этих ли строках следует видеть «теоретическое
обоснование» «немецкого обычая»?81 Ведь именно кости (в Вульга¬
те — ossa) предстают здесь той «основой тела», что обеспечивает
воскресение во плоти в день Страшного суда. А соответственно,
именно их следует сохранить в первую очередь и доставить «в ком¬
плекте» в то место, в котором умерший пожелал дожидаться звука
ангельской трубы82. Конечно, ученые-теологи (начиная но крайней
мере с Августина, успешно прояснившего немало трудных вопросов
о трансфигурациях, предстоящих в конце времен) вряд ли согласи¬
лись бы с таким толкованием слов пророка. Но ведь нельзя сбрасы¬
вать со счетов «народного богословия», не в последнюю очередь ос¬
новывавшегося на буквальном понимании священных текстов. Оно
и так приходило к довольно смелым утверждениям, вроде того, на¬
пример, что мертвецу суждено воскреснуть в конце времен в том ме¬
сте, где погребено его сердце83. Именно из-за такого «народного бо¬
гословия» в 1215 г. мирянам было запрещено самостоятельно
читать Библию — во избежание неверного ее понимания.
В конце концов буллой Бонифация VIII «Detestande feritatis
abusum» (1299 г.) запрещению подверглась и практика расчленения
покойников — прежде всего в форме mos teutonicus, описанного
в булле весьма драматически. Под угрозой отлучения папа требо¬
вал, чтобы умершего хоронили немедленно и в случае необходимо¬
сти переносили его останки на другое место не ранее, чем плоть
мертвеца «превратится в прах»84. Судя по случаям применения этой 187
буллы, практика расчленения мертвых не была к началу XIV в. ис¬
ключительной привилегией князей, но прижилась и среди людей
куда более скромного социального статуса. Так, некий английский
дворянин Джон из Мерьета собственноручно вырезал сердце у сво¬
ей покойной супруги, чтобы захоронить его отдельно от дорогого
ему тела85. Правда, как раз в Англии булла, похоже, оказала влияние
куда более сильное, чем в других странах, и на несколько десятиле¬
тий действительно сильно сократила число случаев расчленения
тел — даже коронованных86.
Тем не менее действие буллы Бонифация VIII было фактически
приостановлено уже при его преемнике Бенедикте XI. Начиная
с него папы стали (на первых порах, очевидно, с некоторыми сомне¬
ниями) давать разрешение на расчленение мертвых тел. Так, Фи¬
липп IV Красивый уже в 1304 г. получил соответствующую приви¬
легию, хоть и с серьезными ограничениями. Правда, не прошло
и двух лет, как новый пана отменил их все и позволил Филиппу IV
делать со своим телом все, что угодно87. Вслед за французским коро¬
лем привилегий от пап стали добиваться и другие государи, князья
Живая власть мертвого тела
Post mortem
и даже люди статусом пониже, вроде всемогущего министра
Филиппа Красивого Ангеррана де Мариньи и членов его семьи88.
При этом вполне допускалось, что тело покойника могло разде¬
ляться и на большее число частей, нежели на три. Так, в 1336 г. не¬
аполитанский король Роберт Анжуйский получил от Бенедикта XI
позволение быть после смерти «разъятым» на четыре части, чтобы
покоиться в четырех разных монастырях89. Более того, известный
канонист кардинал Беренгар Фредол добился в 1308 г. от Климен¬
та V права разделить свое тело на любое число фрагментов для
захоронения в любом количестве храмов90. Неудивительно, что бла¬
годаря раздаче папами такого рода разрешений посмертное расчле¬
нение оставалось излюбленной привилегией высших слоев евро¬
пейского общества и спустя многие столетия после Бонифация
VIII. В этом, например, может убедиться каждый турист в Вене,
ведь в число тамошних главных достопримечательностей входит
фамильная усыпальница Габсбургов при церкви капуцинов
188 (Kapuzinergruft), куда с 1633 г. помещали тела австрийских госуда¬
рей. Однако сердца, изъятые из этих тел, покоятся в церкви авгус¬
тинцев, а внутренности — в «катакомбах» под собором св. Стефана.
Не стоит, кстати, представлять дело так, будто в ходе погребаль¬
ных торжеств «емкости» с изъятыми внутренностями обязательно
застенчиво скрывались от публики. Напротив, порой они занимали
весьма почетное место в процедуре погребения. И если в Вюрцбур¬
ге рядом с умершим епископом демонстрировали только его сердце,
то, например, в похоронной процессии тирольского князя эрцгерцо¬
га Зигмунда (1496) перед его гробом четыре рыцаря несли (очевид¬
но в особом вместилище или даже в нескольких «сосудах») все, что¬
бы было изъято из нутра этого князя91.
Упорная привязанность европейских аристократов к посмертно¬
му расчленению своих тел вызывалась, конечно же, не заботой
о продлении на несколько дней или недель существования их брен¬
ной плотской оболочки. Во-первых, ими двигало родовое сознание:
после смерти они хотели лежать рядом с теми или иными членами
семьи — и нередко с несколькими из них одновременно. Но, во-вто¬
рых, и, пожалуй, в главных, ими руководило беспокойство о судьбе
собственной бессмертной души. Стремление достичь спасения —
вот психологическая доминанта, ведущий политический мотив
и даже главная движущая сила экономики в средние века. Разъеди¬
ненное захоронение должно принести душе незаменимую пользу,
потому что за нее будут регулярно служить мессы не в одном храме,
а в нескольких — в трех или (судя по упоминавшейся привилегии
Бенедикта XI) даже четырех. Тем самым молитвенная поддержка
грешной душе, страдающей в Чистилище, утраивается или даже
учетверяется, а следовательно, в той же мере сокращается и срок от¬
веденных ей там мук92.
Вполне естественно, что благочестивое желание верующих полу¬
чать посмертную поддержку у нескольких гробниц (над захороне¬
ниями внутренностей тоже ставили «полноценные» надгробия)
и перед несколькими алтарями вместо одного не вызывало никако¬
го сопротивления со стороны монашества и клира: регулярное мо¬
литвенное обслуживание знатных покойников предполагало столь
же регулярные — и к тому же щедрые — вклады в каждую из обите¬
лей, располагавших «захоронениями» умершего. Долгосрочные вы¬
годы сулило даже предоставление временного пристанища телу со¬
стоятельного покойного. Так, один из графов Хеннебергских
скончался на обратном пути из Рима в Южном Тироле и был похо¬
ронен в Боцене (Больцано). Впоследствии тело его по настоянию
графини перенесли в церковь тюрингского Майнингена — главной
резиденции графов Хеннебергских. Однако условием выдачи ос¬
танков графа из Боцена стало согласие вдовы на организацию до¬
стойного покойного регулярного поминовения на месте его первого
погребения (уже украшенного недешево обошедшимся графине
надгробием), а значит, и на солидные пожертвования этому храму93.
И все же посмертное «разъятие» служило не одним лишь душе¬
спасительным целям: оно было и демонстрацией социального ста¬
туса покойного, особенно яркой после запрещающей буллы Бони¬
фация VIII, ведь теперь на «привилегию расчленения» могли
рассчитывать лишь высшие слои общества. Поэтому, когда завеща¬
тель призывал не подвергать его тело после смерти вскрытию и
разъединению (например, королева Бланка Наваррская, вдова Фи-
Живая власть мертвого тела
SI Post mortem
липпа VI в 1396 г.94, герцог Орлеанский в 1403 г.95 или ровно двести
лет спустя после него королева Елизавета I96), он имел в виду именно
эту сословно-престижную сторону обычая и отвергал его из христи¬
анского смирения, а отнюдь не из-за вольнодумного пренебрежения
судьбой своей души. По тем же мотивам император Максимилиан
(ум. 1519 г.) выразил в завещании такие пожелания, которые можно
понять и как карикатурное, вывернутое, отрицающее само себя вос¬
произведение практики раздельного захоронения тела и внутренно¬
стей, ее «передразнивание»: ведь он не только повелел остричь свое¬
му трупу волосы и выбить ему зубы, но и особо распорядился, чтобы
эти волосы и зубы были погребены вместе с тлеющими углями на
кладбище того места, где его настигнет смерть97...
В средневековой Европе посмертное расчленение ожидало тела
трех категорий лиц: святых (особенно с IX в.), преступников и пра¬
вителей. Части и частицы тела святого, разобранные церквями
и монастырями, доносили его благодать до жаждущих спасения. Ку¬
ски разорванного тела преступника, выставленные, например, над
всеми воротами города, зримо являли подданным могущество их
государя (М. Фуко) и внушали отвращение к пороку. Изъятые вну¬
тренности короля должны были бы прежде всего помочь ему одно¬
му — обрести вечную жизнь, но и они приобретали «общественное
звучание» и сами порой оказывались окружены почитанием. Тем
самым разъятые трупы служили в средневековье воплощению и ви¬
зуализации идей добра, зла и власти — делу исключительной важ¬
ности для традиционного общества, в котором всякой абстрактной
идее, чтобы быть широко усвоенной, следовало найти способ явить
себя в веществе и плоти. Тело правителя — это и главный символ, и
вместилище, и существо власти — так что посмертные манипуляции
с венценосным трупом более чем естественны.
Необходимо учитывать, что расчленение мертвого правителя мо¬
жет осуществляться по-разному и с разными целями. Так, скажем,
при «воплощении» идей «добра» и «власти» в одном индивиде воз¬
можны случаи, подобные тому, что передает Снорри Стурлусон
в «Круге Земном». Труп удачливого конунга Хальвдана Черного
разделили на четыре части, чтобы у жителей каждого из четырех
фюльков оказалась по его могиле. «Это обеспечило бы им урожай¬
ные годы». Такое расчленение явно служит целям магическим. Не
вполне ясно лишь, какого рода сакральность здесь «задействова¬
на» — то ли присущая всякому конунгу вообще, как считает А.Я. Гу¬
ревич, то ли все-таки особая, индивидуальная сакральность именно
Хальвдана Черного? (Уникальность данного эпизода говорит, как
мне представляется, скорее в пользу второго решения.) Если допу¬
стить, что все дело именно в персоне Хальвдана, то обращение с его
трупом оказывается очень близким к тому, что делали с телами хри¬
стианских святых. Иными словами, члены Хальвдана делят не
потому что он конунг, а потому что он — «квазисвятой» (если поз¬
волено воспользоваться таким термином применительно к языче¬
скому обществу)98.
Между тем модель «расчленение святого», похоже, существенно
отличается от модели «расчленение правителя» (что не исключает
сочетания обеих моделей в особых случаях). Весь приведенный вы¬
ше материал о дизъекции средневековых европейских государей 191
скорее противостоит случаю с Хальвданом, нежели напоминает его.
В самом деле, во-первых, в христианской Европе «разъятие» пред¬
стает не как самоцель, а в качестве «технического» производного от
бальзамирования, т. е. от стремления сохранить тело целостным
(пускай лишь на вид). Во-вторых, этот «псевдоцелый» труп сам по
себе ни в какой форме, даже чисто символической, не разделяется
между подданными, а направляется в некий сепулькарий — точку,
всякий раз весьма существенную в «географии власти». В-третьих,
источники вроде бы ничего не говорят ни об использовании коро¬
левских «кишок» в магических целях, ни об их собственном благо¬
творном воздействии на урожайность полей и приплод скота.
Другое дело, что всякая социальная практика может «обрастать»
со временем новыми смыслами. Так, скажем, изъятые внутренности
государя — изначально побочный продукт заботы о целостности
его тела — вполне могут «за неимением лучшего» существенно «по¬
выситься в цене» — если на них обратится жажда подданных обла¬
дать хоть каким-нибудь материальным остатком своего покойного
правителя. А вот имела ли место такая жажда (и если да, то насколь-
Живая власть мертвого тела
«I Post mortem
ко она была сильна), надо разбираться в каждом случае отдельно.
Если фрагмент плоти святого мог становиться прекрасным медиа¬
тором между миром земным и миром горним, нельзя заведомо отри¬
цать того же и для фрагмента плоти государя. Вопрос состоит лишь
в характере отношения подданных к своим государям вообще
и к данному конкретному в частности. Так что «мемориальные»
функции тройных захоронений европейских властителей вполне
могли время от времени и от случая к случаю «дополняться» ины¬
ми, возможно, даже магическими, но эта сторона вопроса требует
специального изучения.
ЕПИСКОПСКИЕ МЕЧИ
Давно уже пора вернуться к почти забытому нами повествованию
Игнаца Гроппа. Когда тело вюрцбургского предстоятеля наконец
препарируют должным образом (и, вероятно, старательно смажут
неким «бальзамом» весьма сложного состава), его начинают оде¬
вать. Если умерший перед смертью успел получить епископское по¬
священие, ему полагаются самые торжественные литургические об¬
лачения — так, словно бы покойник собирался служить мессу.
(Одеяния того, кто не успел получить посвящение, скромнее: в ча¬
стности, на голову ему возлагают не митру, а «черный берет», а ми¬
тру ставят перед ним «на маленький стульчик»99.) И в этом вюрц¬
бургский обычай не представлял собой ничего особенного — ни
в пределах влияния святой римской церкви, ни за этими пределами.
По ту сторону межконфессиональной границы автор XV в. Симеон
из Салоник констатировал как нечто само собой разумеющееся, что
епископов и клириков следует погребать в их литургических обла¬
чениях100. Обычай этот восходит, похоже, ко временам Константина
Великого, если не к еще более давним.
Вот и про папу римского благодаря Пьеру Амейлю известно, как
его облачали по завершении бальзамирования: от «сандалий» (т. е.
понтификальных туфель) до паллия и митры — так, словно мертвец
готовится в своих (по большей части алых) облачениях отслужить
литургию. Вот только белая митра должна быть «без жемчугов и зо¬
лота», да еще в кресты паллия следует воткнуть три иглы «по обы¬
чаю»101 — может быть, погребальному?
Однако в одной детали вюрцбургская процедура обряжения по¬
койного оказывается настолько своеобразной, что аналогий ей пока
никак не удается подобрать. Оказывается, если в одну хладную ру¬
ку покойного епископа вкладывали его пастырский посох (что
удивления, естественно, не вызывает), то в другую — меч! Меч в ка¬
честве атрибута епископа выглядит, надо признаться, довольно не¬
обычно, ведь метафора «меча духовной власти» не получала в цер¬
ковной символике своего материального воплощения. Конечно,
«материальный» меч уже давно занял определенное место в литур¬
гии, его часто освящали прямо на алтаре, прежде чем вручить свет¬
скому князю или рыцарю. Передача освященного меча — важная
часть и коронационного ритуала, и именно в ходе его папу можно
было порой видеть с обнаженным «мечом Карла Великого» в руке,
как, например, в следующей сцене 1452 г.: «...тогда кардинал взял
меч императора Карла [с алтаря] и вытащил его из ножен и так об¬
наженным вручил его папе. А тот передал его королю — также обна¬
женным, — но вместе с ним и ножны. Король вложил меч в ножны,
но вскоре снова его достал и потряс им трижды. Тогда папа снова
взял его и сам вложил его в ножны и перепоясал им его [короля]»102.
Меч вполне может украшать святого воина и быть атрибутом му¬
ченика, претерпевшего казнь через отсечение головы, — начиная
с апостола Павла. Изредка святой получал в руку меч и по какой-
нибудь особой причине. Можно привести пример (с Вюрцбургом,
конечно, совсем не связанный) из традиции почитания Николая
Мирликийского. Сказание о неожиданном избавлении Можайска
от осады благодаря чудесному явлению этого святого епископа
с мечом в одной руке и «градом» в другой привело к созданию ново¬
го его иконографического образа, известного как Никола Можай¬
ский. Однако ни в одном из перечисленных случаев меч не может
рассматриваться среди символов епископской власти, да еще
*
s
193
Post mortem
и «предъявляемых» подданным в один из самых торжественных
и ответственных моментов — при погребении очередного прелата.
Другое дело — правители светские. Когда они появлялись в про¬
цессии или на троне, их, как правило, сопровождал приближенный
с мечом103 — порой обнаженным, порой в ножнах, порой поверну¬
тым вверх острием, а порой и рукоятью104. Иногда меч несли, поло¬
жив клинок на плечо, а иногда — держа перед собой на вытянутых
руках. Исток обычая «демонстрации меча» неясен, но его (как
и многие иные истоки средневековой символики) следует искать,
скорее всего, в церемониале поздней Римской империи. В средние
века исток этот, разумеется, был забыт весьма основательно, как
и исходный смысл данного ритуального «жеста» (если у него во¬
обще был какой бы то ни было четко определенный «исходный
смысл»). Впрочем, «изначальное значение» интересует разве толь¬
ко позднейших историков, современникам же вполне достаточно
и значений «актуальных», которые они сами находили в инсигниях
194 или ритуальных действиях. Так, в мече они с редкостным единоду¬
шием видели символ высшей судебной власти, справедливости
и правосудия — Justitia. Вполне возможно, что к восприятию меча
как символа приходили через более конкретное понимание меча как
знака — а именно знака того, что его обладатель является «высшей
судебной инстанцией», т. е. может выносить приговоры, предпола¬
гающие пролитие крови — казнь или членовредительство. А по¬
скольку власть в средневековье воспринималась прежде всего как
власть судебная, то символ полноты судебных полномочий прочи¬
тывался и как символ полноты власти как таковой.
Образцом мудрого и справедливого государя являлся, разумеет¬
ся, ветхозаветный царь Соломон. Когда его представляли в качест¬
ве судьи (у Соломона в средние века было еще несколько различ¬
ных иконографических образов), ему обычно вкладывали в руку
меч. При этом нередко изображалась и сцена того самого конкрет¬
ного «дела» о спорном младенце, которое царь столь блистательно
разрешил именно с помощью меча. Надо полагать, что у средневе¬
ковых подданных неизбежно должны были возникать те или иные
ассоциации (по сходству или контрасту — здесь не так важно)
между мечом их собственного государя и мечом мудрого царя Со¬
ломона.
Судейская мудрость — притом отнюдь не только в вопросах ка¬
нонического права — требовалась между тем и князьям церкви,
поскольку в германских землях они с оттоновских времен были на¬
делены весьма широкими светскими полномочиями. Вполне зако¬
номерно, что со временем меч стали носить и перед ними.
Одно из самых ранних и вместе с тем ярких свидетельств такого
рода относится к церемониальному мечу, хранящемуся сейчас
в ризнице собора в Эссене105. Созданный то ли в Византии (и приве¬
зенный в Германию посольством василевса), то ли в Южной Ита¬
лии, то ли в Трире, то ли в Регенсбурге, он оказался в эссенском бо¬
гатом и влиятельном женском аббатстве на рубеже X и XI вв.,
вероятнее всего, как дар Оттона III или Генриха II. И этот меч тор¬
жественно носили перед властными эссенскими аббатисами — по
большей части близкими родственницами германских государей.
Символ этот очень интересен по своей смысловой структуре, по¬
скольку содержание его не было «чисто юридическим». Меч пред¬
ставлял собой священную реликвию — якобы именно им некогда
казнили святых Косьму и Дамиана, небесных покровителей монас¬
тыря. Соответственно, первоначально меч своим появлением рядом
с аббатисой мог служить подкреплению ее духовной власти и уж за¬
тем производных от нее вполне земных полномочий. Но и сам об¬
лик удачно подобранной реликвии, и манера ее преподнесения
должны были вызывать у наблюдателей настолько отчетливые ас¬
социации с общепринятым способом демонстрации судебного
и всякого иного полновластия, что смысловой «центр тяжести»
в этом символе не мог не начать смещаться: от благочестивого напо¬
минания о чудесах святых целителей к строгому указанию на то, ко¬
му здесь принадлежит верховная власть. Меч Косьмы и Дамиана
сыграл, должно быть, свою роль в том, что в 1228 г. эссенские абба¬
тисы были объявлены принадлежащими к сословию имперских
князей, что именно с аббатисами случалось совсем не часто.
Если рядом с невестами Христовыми увидеть меч можно было все
же довольно редко, то немецких архиепископов и, по крайней мере,
Живая власть мертвого тела 12
*1 Post mortem
некоторых из «обыкновенных» епископов, например, Хальберш-
тадтского106, он, судя по всему, сопровождал постоянно. Замечание
одного хрониста позволяет предполагать, что в этом состояла су¬
щественная особенность «символики власти» в Германии, не при¬
нятая в иных странах: по его словам, папский легат однажды был
крайне удивлен, увидев, как проносят мечи перед архиепископами
Майнцским и Трирским107. Впрочем, «он скоро привык», потому что
епископ Айхштеттский взялся нести меч и перед ним самим108.
Похоже, что «привык» не только легат. На изображениях XVI в.
можно видеть меч и рядом с папой, причем держит его в руках кли¬
рик — кажется, кардинал. Такие композиции создавали не только
немецкие художники (их можно было бы заподозрить в чересчур
поспешном перенесении знакомых им германских реалий на италь¬
янскую почву), но и итальянцы109. Появление меча у пап могло быть
вызвано их нежеланием уступать германским епископам в деле ре¬
презентации или же стояло в какой-то связи с самым последним ри¬
туальным заимствованием, сделанным ими у императоров: с 1452 г.
папа после своей коронации стал производить в рыцари некоторое
число знатных молодых людей — а для этой процедуры меч необхо¬
дим. И, напротив, маловероятно, чтобы постоянная «демонстрация
меча» рядом с папой оказалась «продолжением» давнего обычая пе¬
редачи папами меча их собственным верным воинам или же «чу¬
жим» светским государям. (Последний ритуал, кстати, известен не¬
плохо: помимо прочего, на фреске Спинелло Аретино в Palazzo
pubblico в Сиене (1408-1410) изображена весьма выразительная
сцена вручения папой Александром III меча венецианскому дожу.
А во Дворце дожей в Венеции и сейчас можно видеть два меча, та¬
ким же образом полученных главами республики от Николая V
в 1450 г. и Пия II в 1463 г.)
Как бы то ни было, все перечисленные выше вполне заслуженные
мечи при всей своей символической весомости уступали вюрцбург¬
скому. Ведь ни один из них, насколько известно, не вручался «наря¬
ду» с посохом — фактически главной наряду с кафедрой как тако¬
вой епископской инсигнией — «владельцу», а только сопровождал
его (точнее, предшествовал ему) на определенной дистанции, а к то-
му же, кажется, ни один не использовался в погребальной церемо¬
нии. В лучший мир прелата сопровождал его пастырский посох
(точнее, дешевая деревянная его «копия»), кольцо (тоже из недоро¬
гих заменителей), «плохая» митра и маленькие потир и патена (из
свинца, жести и иных сходных материалов).
В самом Вюрцбурге очень хорошо осознавали свою «особость»,
всячески ее подчеркивали и гордились ею. «В Вюрцбурге одном
столу носят с мечом»110 — звучала местная поговорка, известная са¬
мое позднее со второй половины XIII в., когда она была процитиро¬
вана на епископской печати. От того же времени дошло и одно из
старейших сохранившихся в Европе знамен — вюрцбургское «зна¬
мя св. Килиана» (1286 г.)111, возившееся по обычаю своего времени
в массивной новозке (называвшейся обычно итальянским словом
«caroccia») посреди боевых порядков епископского войска (иля. 6).
И как раз на этом знамени впервые можно увидеть небесного патро¬
на вюрцбургского епископства — св. Килиана — с пастырским посо¬
хом в левой руке и поднятым вверх мечом — в правой.
У меча св. Килиана — явно две природы. Во-первых, это вполне
обычный атрибут святого, погибшего мученической смертью (прав¬
да, первоначально Килиана с этим атрибутом не изображали). Но, во-
вторых, меч является символом Франконского герцогства. В отличие
от других германских герцогов
франконские были не племенны¬
ми вождями, а «только» обладате¬
лями высших судебных полномо¬
чий на территории герцогства.
Поскольку вюрцбургские еписко¬
пы со временем поставили под
свою власть все франконские су¬
дебные графства112, то стали пре¬
тендовать п на герцогский титул.
Соответственно, уже епископ
Эмехард (1089-1105) начал изо¬
бражать на своих монетах меч.
И на этих же монетах он называл
(у. И нам я га. Килиана. Вюрирур/
197
Живая власть мертвого тела
si Post mortem
себя герцогом, хотя и воздерживался от того же самого в документах.
Официальная вюрцбургская легенда, конечно же, утверждала, что
герцогскую власть кафедра получила еще от Карла Великого — т. е.
«с самого начала». Тем не менее некоторые соседи (например, еписко¬
пы Бамбергские) веками продолжали оспаривать герцогский титул
у предстоятелей Вюрцбурга. Так что для символического отстаива¬
ния своего статуса у вюрцбургских прелатов были все основания, что
и заставляло их брать в руку герцогский меч — даже после смерти.
Как именно укладывался меч в епископскую могилу, показывает
археология. В одном захоронении 1400 г. меч лежал с левого бока
мертвого прелата, в то время как посох был, вероятно, вручен ему
в правую руку111. (Судя но фотографии, меч по своему виду очень на¬
поминал те, что можно видеть на изображении эбрахского мемориа¬
ла в книге Гроипа: возможно, существовал «стандарт» франконского
меча.) Но очевидец похорон 1540 г. доносит, что любимый меч покой¬
ного епископа кладут в могилу
с правой стороны, а посох — с ле¬
вой1 и. Противоречие характер¬
ное: оно лишний раз показывает
изменчивость средневековых, да
и всяких иных ритуалов — или же
ненадежность любых свидетель¬
ских показаний: правое и левое
путалось в прошлом ничуть не ре¬
же, чем путается сейчас115.
До сих пор сохранился цере¬
мониальный меч, изготовленный
по воле епископа Йоханна фон
Грумбаха (1455-1466) (илл. 7), —
с тех пор именно зтот меч держа¬
ли в правой руке острием книзу
мертвые вюрцбургские князья.
Но перед самым погребением
меч зтот им заменяли на другой
попроще1 (илл. 8).
7. Церемониальный меч епископа
Йоханна фон Грумбаха. Вюрцбург
(1155
Обращение меча-острием книзу как указание на смерть его об¬
ладателя — жест, известный прежде всего по торжественным по¬
гребениям королей и светских князей XIV-XV вв.: опущенный
меч проносили обычно в траурной процессии за гробом вместе
с перевернутым гербом усопшего, его знаменами, турнирными
и боевыми шлемами и нроч. Рассматривая все эти атрибуты не изо¬
лированно, а как части единого смыслового ряда, единой символи¬
ческой системы, легко указать на ту сословную группу, репрезента¬
ции которой и мог служить именно данный набор символов: это,
конечно же, рыцарство. Соответственно включение «фигуры» ме¬
ча, обращенного к земле117, в ритуал епископских погребении
в Вюрцбурге может прочитываться историком как доказательство
успешного внедрения одной из светских символических систем
в совершенно иную символическую среду. «Проводником» этого
процесса становится предмет, принятый некогда в епископский це¬
ремониал в одном контексте
(в качестве эмблемы судебной
и вообще всякой светской влас¬
ти), а затем начинающий «при¬
тягивать» к себе дополнитель¬
ные смыслы «извне» — оттуда,
где тот же самый предмет «оброс»
новыми устойчивыми ассоциаци¬
ями в результате использования
в иных авторитетных символиче¬
ских системах. За «переосмысле¬
нием» меча в духе «рыцарской»
погребальной символики вполне
логично последовало заимст¬
вование оттуда же новых ее эле¬
ментов: и вот уже при епископ¬
ских похоронах в Вюрцбурге
присутствуют и щит с гербом,
и шлем (естественно, с геральди¬
чески м и а ш л ем 11 и ко м)11 \..
(V. Пад/робие епископа Рудольфа
фон Шерепбер/а. Вюрпрур/
(ок. It1))/.)
Живая власть мертвого тела
Post mortem
Однако проникновение элементов одной символической системы
(в данном случае «рыцарской») в другую (вюрцбургский епископ¬
ский церемониал) могло идти не только через заимствование
«смысла» предмета (набора ассоциаций, с ним связанных), но и по
совершенно иному направлению. «Заимствоваться» мог сам прин¬
цип обращения с предметами вообще, чему в Вюрцбурге также най¬
дется яркий пример. Согласно современнику, описавшему погребе¬
ние епископа в 1540 г., мертвец держал свой пастырский посох,
повернутый «крюком» — т. е. характерным спиралевидным навер-
шием — вниз119. Переворачивание епископского посоха — символи¬
ческий жест, который, насколько известно, в традиционной церков¬
ной символике нигде не встречается — ни при смерти епископов, ни
при их низложении. Вюрцбургский эксперимент 1540 г. явно пред¬
ставляет собой перенесение на церковный символ власти и высоко¬
го статуса приемов обращения с инсигниями светскими — и прежде
всего все с теми же мечами и щитами, украшенными гербами покой-
200 ного. В сознании организаторов похорон 1540 г. инверсия в сфере
эмблематики была, очевидно, основным способом символического
выражения смерти, и они вполне последовательно попробовали
распространить «нормативный принцип» и на главную эмблему
церковной власти — пастырский посох.
Попытка эта, впрочем, вряд ли оказалась успешной: других опи¬
саний или изображений перевернутого посоха при умершем епис¬
копе мне не удалось обнаружить — ни до 1540 г., ни после. Система
традиционной церковной символики (в которой пасторскому посо¬
ху издавна отводилась не последняя роль) оказалась, очевидно,
в данном пункте вполне устойчивой.
МЕРТВЕЦЫ ПАТРОНАХ
Сколь бы своеобразной ни была история с презентацией еписко¬
па, «вооруженного», помимо обычных церковных знаков своего са-
на, еще и мечом, в дальнейшем повествовании Игпаца Гронпа есть
куда более необычная деталь. Он рассказывает, как усопшего вюрц¬
бургского предстоятеля, одетого во все положенные ему облачения
и сжимающего в безжизненных руках посох и меч, помещают на но¬
силки и выставляют в капелле при соборе, чтобы дать проститься
с ним близким, слугам и пастве120. В самой этой сцене не было бы
ничего удивительного, если бы из следующей фразы не следовало,
что покойник не лежал на носилках, как покойнику и положено,
а... сидел. И именно сидящим его предстояло во второй половине то¬
го же дня нести «четырнадцати дворянам» из капеллы при соборе
в древний монастырь св. Якоба121 (илл. 9).
Всю ночь мертвец восседал в этой знаменитой обители, основан¬
ной еще ирландскими монахами, а на следующий день его в столь
же торжественной процессии переносили назад в собор.
На третий день сидячего покойника опять несли по улицам — те¬
перь в Новый храм (Ноймюнстер), где его оставляли на ночь у свя-
9. Вынос iu храма тела епископа Вюрцбур/ско/о (1571 /.)
(Die I'ries-Clnunik... Xr. 21)
Живая власть мертвого тела В
Post mortem
щенной гробницы св. Килиана — «подлинного главы» вюрцбургско¬
го епископства122. Утром мертвеца с обычной пышностью возвраща¬
ли в собор123. Во всех процессиях перед епископом несли его сердце
в стеклянном сосуде, завернутом в алую ткань124, — это поручалось
маршалу — одному из высших придворных покойного125.
На третий день происходило погребение как таковое. После тра¬
урного богослужения покойника осторожно снимали с его сиденья
и укладывали «благоговейно и достойно» в приготовленную моги¬
лу — под звон всех колоколов и «при соблюдении всех обычных
церковных обрядов»126. Только после этого сердце епископа в со¬
провождении маршала, двух каноников и нескольких советников
отсылалось в Эбрах.
Свой рассказ Игнац Гропп комбинирует из доступных ему источ¬
ников, относящихся ко времени с 1519 по 1617 г. После 1617 г., по
словам Гроппа, в вюрцбургском погребальном обычае произошли
существенные перемены: в частности, отныне тело епископа будут
возить по Вюрцбургу уже не в сидячей позе, а лежа, и покоиться оно
будет не на плечах 14 молодых дворян, а на повозке, запряженной
«старыми клячами»127.
О том, что добросовестный Игнац Гропп ничего не выдумал и ни¬
чего не перепутал, свидетельствует чин погребения вюрцбургского
епископа128, обнаруженный уже в середине XX в.129 в книге копий из
канцелярии того самого епископа Рудольфа (1466-1495), в пузыре
которого нашли столь солидный камень. Этот чин не только под¬
тверждает, что обычай, описанный Гроппом для XVI в., действовал
и в предыдущем столетии, но и представляет его в новых деталях.
Например, в нем подробно повествуется, как в монастыре
св. Якоба тело епископа усаживают в центре нефа перед алтарем
(а сердце стоит в стеклянном сосуде у его ног130), как над мертвецом
(точнее, рядом с ним — он же не лежит!) произносят молитвы, как
его окуривают и обрызгивают святой водой, как представители че¬
тырех орденов служат всенощную (каждому ордену отведено свое
место в храме и особое — аббату монастыря с его братией), как в то
же самое время слуги епископа «стерегут» сидящее тело131, а учени¬
ки соборной школы читают подле него псалтирь и поют гимны.
После заутрени аббат и его монахи подходят к покойнику, поют
респонсорий «Libera me, Domine, de morta aeterna in die ilia tremen-
da», окуривают покойного и обрызгивают его святой водой. На
этом траурный обряд у св. Якоба завершается, но мертвому еписко¬
пу еще предстоит сидеть в храме до самой вечерни, когда его в тор¬
жественной процессии под колокольный звон понесут через мост
и рыночную площадь назад в собор и поставят там... на крестиль¬
ную купель132.
Обыкновение устанавливать носилки с мертвецом в храме поверх
купели историками вроде бы не изучено вовсе; тем не менее одну
очевидную параллель этой вюрцбургской традиции мне удалось об¬
наружить. То же самое практиковалось во Флоренции, где бренные
останки не только духовных, но и светских лиц приносили в бапти¬
стерий городского собора и возлагали их на какое-то время на ку¬
пель, чтобы тем самым продемонстрировать прихожанам заверше¬
ние земного круга жизни133. (Возможно, здесь есть параллель со
словами апостола Павла, указывавшего на связь между крещением,
смертью и воскресением134.) Располагая примерами не из одного
только Вюрцбурга, но еще и из Флоренции, легко можно высказать
предположение, что аналогичный обряд должен был соблюдаться
и в каких-то иных краях.
Со временем смысл обычая в Вюрцбурге, очевидно, забылся, че¬
му, кажется, немало способствовала сама топография храма. Дело
в том, что купель в вюрцбургском соборе (в отличие, например, от
флорентийского) стояла не в отдельном «вспомогательном» поме¬
щении — притворе или баптистерии, — а прямо посреди централь¬
ного нефа, к тому же ближе к алтарю, чем ко входу135. Соответствен¬
но, с годами своя, самостоятельная, символика купели должна была
«поблекнуть» в «символической тени» главного алтаря. Иными
словами, выставление мертвого в этом месте храма становилось зна¬
чимо уже не тем, что его ставили на купель, а тем, что его ставили пе¬
ред алтарем. При таком гипотетически восстанавливаемом смеще¬
нии смысла ритуального действия купель «разсимволизируется»
и превращается в чисто технический предмет: не более чем прочную
«подставку», кстати оказавшуюся перед самым почетным местом
Живая власть мертвого тела
ё| Post mortem
в храме. А раз так, то ее легко можно заменить на какую-нибудь
иную подставку, например, с целью приблизить мертвого к алтарю.
Вероятно, именно это в конце концов и произошло: уже в 1540 г.
мертвого епископа «усаживают» не поверх купели, а где-то между
нею и алтарем136.
Над купелью тело вюрцбургского прелата «сидит» всю ночь, и его
«стерегут» служители и бегарды, пока на следующий день, как уже
говорилось, не придет пора нести мертвеца в Ноймюнстер, а потом
назад. После возвращения из Ноймюнстера настает пора оконча¬
тельно декорировать покойного к погребению — т. е. заменить его
инсигнии: драгоценный посох137 — на деревянный, а церемониаль¬
ный меч — на вполне обыкновенный.
После погребения прелата отвезти его сердце в Эбрах поручается,
оказывается, тому из слуг епископа, кто поддерживал голову мерт¬
веца, пока его носили в процессиях по городу138. Комментируя это
место, издатель погребального чина Ф. Мерцбахер, ссылаясь на ка¬
кие-то другие архивные акты (скорее всего XVI или XVII в. — дати¬
ровку он не приводит), раскрывает технологию «усаживания» тру¬
па. Она была несложной: покойного прелата протыкали «крепким
колом» сквозь все туловище до самой шеи, чтобы поддерживать
корпус и голову в вертикальном положении. Тем не менее таким
способом избежать раскачивания головы, очевидно, не удавалось,
поэтому приходилось особо отряжать «старого слугу» в черном
придворном платье, чтобы тот стоял на носилках за спиной у мерт¬
веца и поддерживал через белый платок голову усопшего139, а по
свидетельству другого источника (1519 г.) — еще и его митру140. Со¬
гласно чуть более поздним текстам, придерживать голову мертвеца
полагалось не любому «старому» слуге, но только «самому старо¬
му», и после доставки сердца в Эбрах цистерцианцы обязывались
содержать этого старика за свой счет до конца его дней141. Предпо¬
лагалось, что это своего рода плата за епископских коней, привез¬
ших сердце покойного в Эбрах и переходивших после этого в собст¬
венность аббатства, — но не стали ли со временем и в эту повозку
запрягать «старых кляч»? Во всяком случае, дряхлость слуги и ко¬
ней хорошо бы сочетались и друг с другом, и с идеей бренности все-
го земного — идеей, постепенно находившей, похоже, все больше
места в вюрцбургском погребальном церемониале.
Обмолвился Ф. Мерцбахер и о причине отмены в 1617 г. практи¬
ки выставлять мертвого епископа в сидячей позе. Он усмотрел ее не
в каких бы то ни было общих культурных сдвигах, не в смене ценно¬
стных установок и не в растущем просвещении умов, а во вполне
случайном и прозаическом обстоятельстве, создавшем, тем не ме¬
нее, если можно так выразиться, «решающий прецедент». Оказыва¬
ется, состояние тела умершего в тот год главы вюрцбургской церк¬
ви просто физически не позволяло публично предъявить епископа
сидящим в кресле, как того требовала местная традиция142.
Никаких объяснений смысла описанных обрядов ни Гропп, ни
Мерцбахер не привели. Правда, толкование некоторых из них до¬
несла хроника. Но, как это часто бывает, разъяснения современни¬
ков (к тому же, похоже, не слишком образованных) отлично годят¬
ся для выявления порой весьма витиеватого хода их собственных
мыслей и неожиданных цепочек ассоциаций (что само по себе весь¬
ма любопытно и познавательно), но ничего не прибавляют к пони¬
манию происхождения ритуала.
Так, согласно доверительному мнению этих информаторов, епи¬
скопа хоронят в священническом облачении с посохом и мечом —
в качестве награды за то, что он при жизни нес столько забот
и трудов и еще будет их нести (среди небесных покровителей епи¬
скопства?)143. То, что в течение ночи епископ сидит при полном
параде, толкуется как «символический противовес» тоже чисто
вюрцбургскому обряду введения в сан, когда новому епископу
приходилось босиком, без головного убора и в скромных одеждах
подниматься на гору к верхней церкви в замке Мариенберг. Так
пастырь некогда приступал к своим трудам, а теперь, после того
как он столь достойно пас своих овец, ему положены богатые об¬
лачения144. Отправка сердца прелата в Эбрахский монастырь есть
знамение того, что каждому епископу следует испытывать уваже¬
ние и сердечное расположение к цистерцианцам (как, впрочем,
и к бенедиктинцам, у которых в монастыре св. Якоба он сидел всю
ночь)145. Но забавнее всего растолковывается, почему внутренно-
s
со
со
р
о
н
о*
S
■3
со
О
—]
О
н
гъ
ia
Р
205
Post mortem
сти покойного погребаются отдельно в Мариенберге. Это знак то¬
го, что всякий епископ должен так содержать и кормить своих лю¬
дей в этом главном замке епископства, чтобы их внутренности ни¬
когда не пустовали146.
Теперь мы знаем, о чем шептались между собой простолюдины,
прощаясь со своими предстоятелями и князьями. Но почему-то да¬
же в этих пересудах ничего не говорится о позе покойника — неуже¬
ли в ней зрителям не виделось ничего, требующего пояснений?
* * *
Хочется верить, что, познакомившись с приведенными выше опи¬
саниями, читатель хотя бы отчасти разделит удивление, испытан¬
ное автором этих строк, когда со страниц работ Гроппа и Мерцбахе-
ра перед его мысленным взором впервые предстал образ мертвого
вюрцбургского прелата, восседающего в кресле в полном литурги¬
ческом облачении и с мечом в мертвой деснице. За удивлением же
следует любопытство, которое и заставило меня заинтересоваться
сидящими мертвецами — темой смутной и, пожалуй, куда более
призрачной, чем любой сюжет о мертвецах обыкновенных — смир¬
но лежащих в полагающихся им местах. И действительно, призраки
ждать себя не заставили...
Вполне естественно, что в поиске образца, которому должны были
следовать в Вюрцбурге, прежде всего стоило обратиться к обычаям
папской курии. В самом деле, в специальной литературе неоднократ¬
но утверждалось, что тело умершего папы римского выставлялось
в сидячей позе по крайней мере в XIV-XV вв. то ли в начале девяти¬
дневной поминальной службы (Novena), то ли на всем ее протяже¬
нии. Мертвый папа восседал на троне или кафедре и «принимал» от¬
пущение, произносимое перед ним кардиналами. Первым, кажется,
нарисовал эту сцену еще в 1901 г. Л. Руланд147, за ним последовач
сначала Р. Гизи148, затем В. Брюкнер149, а весьма авторитетное мнение
последнего почти дословно воспроизвел недавно и Р. Майер150.
Описание сцены с мертвым папой на кафедре основывается на од-
ном-единственном месте из так называемого Ordo Romanus XV (при¬
нятое ранее у историков обозначение церемониальной книги Пьера
Амейля) 1401 г., чего не скрывают и вышеназванные историки. Одна¬
ко при обращении к этому тексту — как в старом издании Ж. Маби-
льона, так и в новом М. Дикманса — обнаруживается, что речь там
идет вовсе не о том, что вроде бы было обнаружено коллегами.
Рассказав о бальзамировании тела папы, автор переходит к опи¬
санию его одевания. Сначала на мертвеца натягивают штаны, руба¬
ху, чулки и «тунику». Затем его quasi sedendo облачают словно на
мессу, не забывая ни митры, ни паллия151. Вот из одного этого обо¬
рота quasi sedendo — «словно сидящего» — и выросли красочные,
но, как оказывается, совершенно призрачные сцены с покойным
понтификом, величественно восседающим на кафедре. Из контекс¬
та видно, что папу усаживают в сугубо «технических», а не репре¬
зентативных целях: придав трупу такую позу, его удобнее облачать.
Вполне одетого бывшего преемника Петра переносят на «новые»
носилки — lectica, покрытые тканями разных цветов: золотыми, из
красного шелка и черными или фиолетовыми с гербами умершего
и римской церкви152. Само по себе слово lectica могло обозначать
и парадные носилки с подобием трона, на котором носили папу
в торжественных процессиях. Такие носилки — обычно известные
как sedia gestatoria — стали неотъемлемой частью папского церемо¬
ниала. Вот только, похоже, вошли они в употребление не испокон
веков, как обычно утверждали папские приближенные и даже исто¬
рики, а только с понтификата Пия И (1458-1464), вынужденного
ими пользоваться исключительно из-за слабости здоровья153.
Если же это так, то исчезают основания полагать, будто именно
sedia gestatoria использовалась и в траурной церемонии. Да, собст¬
венно, и при внимательном чтении текста создается впечатление,
что папу не усаживают на носилки, а укладывают на них — ведь
под голову папы помещается плотная длинная подушка-валик (pul-
vinar154), а другая — точно такая же — «за его ногами» (post pedes
eius)155. При этом нет ни малейшего намека ни на одно из ухищре¬
ний, с помощью которых тело можно было бы удерживать в сидя¬
чем положении: не упоминается ни о веревках, ни о «прочном ко¬
ле», ни о служителе за спиной... К тому же в другом месте, при
Живая власть мертвого тела Is
Post mortem
рассказе о погребении кардинала, используемый автором оборот не
оставляет сомнения в том, что этот покойник именно лежит на 1ес-
tica, но отнюдь не сидит156.
Итак, мертвому папе действительно приходилось «как бы си¬
деть» — но только не публично, а в «секретном помещении», где его
обрабатывали и одевали и куда заносили носилки157, и не девять
дней кряду, а лишь столько времени, сколько было необходимо для
его облачения. Конечно, нельзя полностью исключить и того, что
перечисленные выше историки в конечном счете правы — и папа
после смерти восседал на своей кафедре, вот только источники, под¬
тверждавшие бы это, до сих пор не обнаружены, а те, что обнаруже¬
ны, противоречат такому предположению.
* * *
Устранение историографического призрака мертвого папы на
208 троне еще не означает, что вюрцбургскому епископу суждено оста¬
ваться сидеть в полном одиночестве. Для начала стоит упомянуть
об одном весьма известном, но оттого не менее загадочном мону¬
менте во флорентийском соборе. Его возвел вскоре после 1321 г. Ти-
но ди Камаино из Сиены над гробницей флорентийского епископа
Антонио д’Орсо. Тино ди Камаино считается «изобретателем» но¬
вого художественного приема: он вроде бы первым начал включать
в композицию надгробного памятника сидящую фигуру, изображаю¬
щую погребенного158, — самые ранние примеры являют гробница
императора Генриха VII в Пизе159 и как раз надгробие Антонио
д’Орсо во Флоренции160. Однако если императора в Пизе скульптор
изобразил живым, то епископа во Флоренции он представил (как
уже давно отмечено в литературе161) мертвым (илл. 10). Вполне убе¬
дительного внятного объяснения этой необычной трактовки до сих
пор нет. Согласно местной легенде, сей во всех отношениях достой¬
ный епископ (он, кстати, получил лестную характеристику в третьей
новелле шестого дня «Декамерона») неожиданно скончался, сидя на
важном для судеб города совете. Но это объяснение вполне может
быть поздним и вторичным — призванным дать хоть какое-то истол-
кование скульптуре, смысл которой успел забыться. Между тем
и митра на голове (которой не место при светском совещании), и за¬
ботливо сложенные руки в перчатках, н иные детали позы фигуры
заставляют полагать, что статуя воспроизводит облик бездыханного
тела Антонио д’Орсо, выставленного, очевидно, перед похоронами
на всеобщее обозрение — по не лежащим, а в сидячей позе. Если ото
допущение верно, то вюрцбургские прелаты получают в свою компа¬
нию первого товарища со стороны — впрочем, предстающего в гораз¬
до более скромном обличий, нежели они, — не только без меча, по да¬
же и без пастырского посоха.
Тино дн Каманин перебрался из Тосканы в Неаполь н надолго
определил стиль надгробных памятников местной королевской
династии, самым известным из которых является впечатляю¬
щий монумент короля Роберта Анжуйского в храме Тела Христо¬
ва (св. Кьяры), созданный в 1343
ника епископу Антонио д’Орсо
все сидящие фигуры па надгро¬
биях (нс только в 1 leaim.ie, по по
всей Италии па протяжении по
меньшей мере лет двухсот —
вспомним капеллу Медичи) бу¬
дут изображаться живыми — ча¬
сто по контрасту с представлен¬
ной тут же «мертвой» лежащей
фигурой. Некоторое сомнение
может возникнуть относительно
пластического изображения на
передней стенке саркофага Карла
Калабрийского в 11саполе (работа
Тиноли Камаипо 1333-1335 гг.).
На нем Карл представлен в окру¬
жении придворных (некоторые
из них стоят па коленях), со ски¬
петром и мечом, обращенным ос¬
трием вши (ни. 11). Копчик меча
1346 гг."’- Однако после памят-
10. Тино Оа Камаипо. Паб/робие
епископа Антонио б'Орсо (бетаин).
Флоренция (посие 1320/.)
209
Живая влас ть мертвого тела
S | Post mortem
в ножнах касается чаши у ног Карла, из которой лакают два зверь¬
ка, на чьи спины опираются ступни принца. В литературе эти труд¬
норазличимые существа обычно понимаются в качестве волка
и ягненка, а вся сцена трактуется как воплощение мира, установ¬
ленного справедливым судьей — Карлом163. Кажется, никого еще не
посещало подозрение, что центральная фигура — «не вполне жи¬
ва». Однако уже хорошо знакомый читателю мотив опущенного
меча настораживает. Конечно, не обязательно видеть здесь, ска¬
жем, «реалистическую» сцену прощания придворных с выставлен¬
ным в сидячем положении телом государя, но некоторая отстра¬
ненность центральной фигуры от мира живых, на мой взгляд,
в композиции ощущается. Может быть, это не отстраненность вла¬
сти, а отстраненность смерти? Да и зверьки, заменившие под ступ¬
нями государя более привычных «льва и дракона» или же «аспида
и василиска» из Псалтири, все-таки не получили еще, кажется,
окончательной и бесспорной интерпретации.
Тем не менее известно одно надгробие, возникшее в непосредст¬
венной связи с неаполитанскими памятниками, на котором, вне вся¬
кого сомнения, изображен сидящий на троне мертвец! До Француз¬
ской революции этот полускелет должен был привлекать внимание
каждого, кто приближался в анжерском соборе к гробнице «добро¬
го короля Рене» — Рене Анжуйского — одного из самых необычных
государей и самых колоритных персонажей XV в.1&4 Не слишком
удачливый политик, так и не добившийся власти над «своим» Не¬
аполитанским королевством, Рене известен потомкам прежде всего
11. Типа да Камаино. Над/робие Карла Калабрийско/о (деталь).
Неаполь (1333-1335//.)
как автор двух очень «рыцар¬
ских» сочинений: «Сердце, пле¬
ненное любовью» и, главное,
«Книга турниров»105. Оригиналь¬
ность личности Рене Анжуйско¬
го (совершенно завораживающая
историков) проявилась, помимо
прочего, и в том, какую картину
он решил поместить над местом
своего последнего упокоения
(согласно традиции он же сам
и начал ее писать, но завершать
работу пришлось другому масте¬
ру160). На ней изображен «мерт¬
вый король» — труп, мертвец,
уже почти скелет — в мантии,
подбитой горностаем, сидящий
на троне иод гербом короля Рене
(илл. 12). Корона вот-вот свалит¬
ся с поникшей головы (вернее,
поникшего черепа), держава уже
катится по полу, а нога покойни¬
ка последним (но весьма энер¬
гичным) движением, похоже, от¬
талкивает упавший скипетр. По
мнению Э. Панофского, «добрый
король Репе» совершенно созна¬
тельно устроил здесь горько-иро¬
ничную пародию на упомянутый
выше надгробный монумент сво¬
его предка — короля Роберта
(ши. 13), который ему довелось
не раз видеть в l leano.ic. Никаких
аналогий странному произведе¬
нию Репе Анжуйского (датпруе-
12. ПаО/робие Рене Анжуйскою. 211
Анжер (ок. 1480/.)
13. НаО/робие короля
Роберта Анжуйскою.
I lea ноль (1341 1345 //.)
Живая власть мертвого тела
мому примерно 1472 г.) в «погребальном искусстве» Европы (по
крайней мере к северу от Альп) не обнаруживается167. В 1793 г.
гробница «доброго короля» была полностью уничтожена.
* * *
Отступление о сидящих покойниках, созданных силой художества,
было спровоцировано первым из них — фигурой Антонио д’Орсо, по¬
рожденной, возможно, не только творческим воображением скульпто¬
ра, но и его умением воплощать в камне вполне реальные наблюдения.
Теперь, дойдя до совершенно фантасмагорического образа из Анжера,
резонно вновь вернуться к поискам товарищей вюрцбургским прела¬
там среди покойников вполне «натуральных», а не изображенных.
Как ни странно, их можно обнаружить сразу в немалом числе — прав¬
да, в краях, от берегов Майна весьма и весьма отдаленных.
Около 1430 г. некий Ганс Шильтбергер достиг в своих долгих
и трудных странствиях Константинополя и записал, помимо прочих
интересных наблюдений, еще и следующую колоритную деталь из
местной жизни: «А когда умирает священник, его облачают во все то,
что священнику полагается, когда он готовится служить мессу, и са¬
жают его в могилу в кресло и засыпают его землей»168. Мертвых свя¬
щеннослужителей, сидящих в креслах, видели в Греции и в куда бо¬
лее близкие к нам времена. В 1878 г. корреспондент лондонской
«Таймс» рассматривал выставленное в церкви тело умершего кон¬
стантинопольского патриарха. Патриарх в торжественном облаче¬
нии сидел в кресле, сжимая в руке украшенный драгоценными кам¬
нями посох. Некоторые прихожане подходили поцеловать ему руку.
Затем тело в том же самом положении подняли на носилки и понес¬
ли в похоронной процессии. Не слишком внятное объяснение, услы¬
шанное журналистом, гласило: «Это древний обычай. Византийских
императоров было принято хоронить сидя»169. Правда, захоронения
как такового корреспондент не описывает — наверное, он его не ви¬
дел. Несколько позже — в 1912 г. — фотограф запечатлел мертвого
митрополита Смирны, выставленного во всем облачении и в крес¬
ле170 (иля. 14), а в 1950 г. так же сфотографировали мертвого еписко-
на Салоник, возимого после смерти по городу сидящим в окипаже171.
Обычай остается в силе и во многих областях современной Гре¬
ции172. Однако попытки проследить его истоки пока что особого ус¬
пеха, кажется, не принесли. Во всяком случае ссылка Дж. Кириака-
киса171 в згой связи на 90-ю главу «Жития с в. Антония» Афанасия
Александрийского (ок. 295-373) как на доказательство существова¬
ния обычая еще при атом авторе вызывает сомнение171.
Однако, чтобы заметить настораживающее сходство между зии-
зодами в Вюрцбурге (и Флоренции?), с одном стороны, и византий¬
ско-греческим материалом — с другом, пет никакой необходимости
привлекать сомнительное место из «Жития св. Антония». И па За¬
паде, и па Востоке мертвых епископов публично выставляют для
прощания в полном литургическом облачении сидящими па тропах
или в креслах и носят их в таком виде в процессиях. Гипотетичес¬
кую связь между Вюрцбургом и Константинополем можно пытать¬
ся выстроить по одному из сле¬
дующих двух направлений. При
одном подходе «вюрцбургский»
казус рассматривается как вари¬
ант развития относите.паю позд¬
него заимствования с Востока:
византийская практика воспри¬
нимается, как обычно, сначала
в Италии (скажем, в XI —X11 вв.)
и затем уже в качестве итальян¬
ской заносится к северу от Альп.
Ал ьте р и а г и в и а я рекой с г ру к ц и я
должна строиться па предполо¬
жении, что «погребения (идя»
практиковались еще в ранней
церкви, так что описанное Пгпа-
це.м Тройном является осколком
собственной «западной •> ( прежде
всего итальянской) традиции, не
пересаженной в какой-!о момент
/ I. Митрополит Смирны игра)
по/рспсписм. Фото/рафия (IV12 /.)
(Sc/ilosscrjn. гоп. loir Blit kr. Berlin,
1(m. S. >V)
Живая власть мертвого тела
о
Он
214
из Византии, а восходящей «параллельно» византийским обыкно¬
вениям к общим древним корням. В настоящее время ни для той, ни
для другой гипотезы обоснований не хватает, хотя ясно, что их сле¬
дует разыскивать, систематически изучая обычаи погребения епис¬
копов в итальянских диоцезах.
Есть одно дополнительное обстоятельство, которое может, пожа¬
луй, послужить аргументом (хотя отнюдь не решающим) в пользу ги¬
потезы «параллельного» развития. В свое время Т. Клаузер опубли¬
ковал исследование о каменных креслах, кафедрах и скамьях из
погребальных камер в Италии начиная с этрусских времен (для нас
здесь малоинтересных) и кончая временами раннехристианскими
(для нас весьма важными)175 (иля. 15). Согласно Т. Клаузеру, «мебли¬
ровка» склепа исходно является частью культа мертвых и связана
в первую очередь с представлением об участии покойного в поми¬
нальной трапезе. Т. Клаузер очень
осторожен в объяснении того, кем
и при каких именно обстоятельст¬
вах использовались все эти «крес¬
ла» — он, однако, уверен, что по
крайней мере некоторые из них,
судя по их конструкции и испол¬
нению, не были предназначены
для живых (скажем, родственни¬
ков умершего). Соответственно,
на них, скорее всего, должны бы¬
ли незримо восседать бесплотные
духи мертвых. Т. Клаузер нигде
не высказывает предположения,
что в каких-то случаях сюда мог¬
ли усаживать (хотя бы на непро¬
должительное время) и вполне
реальных покойников, но в свете
того, что нам уже известно о «си¬
дящих мертвых», такую возмож¬
ность исключать тоже нс стоит.
15. Кафедра из захоронения
при храме с в. Гаудио.ш в Неаполе
(V а. или позже) (Klauser Th.
Die Cathedra im Totenkult der heid-
nischen und christ lichen Ant ike.
Munxtrr. 1C)27 S 121)
За пределами этих древних находок и православных обыкнове¬
ний приходится иметь дело в основном с разного рода преданиями,
двусмысленными высказываниями хронистов и не поддающимися
проверке обстоятельствами.
Так, иногда утверждается, будто Галла Плацидия (ум. 450), дочь
императора Феодосия Великого, в своем знаменитом равеннском
мавзолее176 сидела внутри саркофага на кипарисовом троне, что
якобы было видно сквозь некое отверстие вплоть до 1573 г., когда
при пожаре содержимое саркофага полностью выгорело177... В древ¬
нем баварском аббатстве Бенедиктбойрен было тесное, закрытое
помещение, в котором якобы выставлялись сидя умершие монахи...
При вскрытии в 1635 г. гробниц французских королев Бонны Чеш¬
ской и Жанны д’Эвро в аббатстве Мобюиссон обе были якобы обна¬
ружены сидящими при полном параде, но рассыпались в пыль от
дуновения воздуха. (Сообщение сомнительное уже хотя бы потому,
что в Мобюиссоне были захоронены только внутренности Жанны
д’Эвро, в то время как ее тело отправилось в Сен-Дени178.)... Святую
Катерину Болонскую (ум. 1463 г.) вроде бы похоронили сидя, и ее
тело якобы можно было видеть в таком положении еще в конце
XIX в. ...17э В завещании Винченцо Гонзага от 3 февраля 1612 г. есть,
кажется, строка о том, что он желает быть погребенным «не лежа,
согласно обычаю, но сидя с [пристегнутым] мечом на каменной ка¬
федре»180... Почти в тех же выражениях, что использовал семьсот
лет спустя Гонзага, Титмар Мерзебургский упомянул о погребении
в 923 или 924 г. Зигмунда I, епископа Хальберштадтского181. Вот
только слова Титмара можно толковать двояко: то ли епископ был
действительно похоронен «не лежа, но сидя на кафедре», то ли рас¬
поряжение о своем погребении перед алтарем св. Стефана он отдал
заранее: не лежа (в смертельном недуге), а еще восседая на кафедре
(т.е. исполняя в полном объеме свои полномочия)182...
В Баварии ходило предание, что единственный император, вышед¬
ший из дома баварских герцогов, — Людвиг IV (ум. 1349 г.) — сидит
в склепе главной мюнхенской церкви Фрауенкирхе183. Легенда обре¬
ла новую жизнь в 1822 г. в связи с раскопками, проводившимися тог¬
да в этом храме. Они породили слух, будто императора обнаружили
Живая власть мертвого тела | £
сидящим в кресле или на троне, но он тотчас же рассыпался
в прах184... А братья Гримм записали в свое время ставшее благодаря
им знаменитым «сказание о Фридрихе Рыжебородом», вдохновляв¬
шее целые поколения немецких романтиков. Славный император
Фридрих спит уже невесть сколько лет в глубине горы Кюфхойзер,
сидя за каменным столом, и его борода то ли проросла сквозь этот
стол, то ли скоро трижды обернется вокруг него... В конце времен им¬
ператор Фридрих пробудится, покинет свое убежище и повесит щит
на сухое дерево — дерево зазеленеет и наступят лучшие времена185.
* * *
Обе легенды о сидящих императорах — Фридрихе и Людвиге —
могут быть в той или иной степени связаны с наиболее известной
историей такого рода (предание об императоре Людвиге Баварском,
скорее всего, прямо ей подражает). История эта о самом, пожалуй,
знаменитом «сидящем покойнике» европейского средневековья —
императоре Карле Великом.
Гробницу Карла Великого, умершего в субботу 28 января 814 г.
и похороненного почему-то без особых торжеств в тот же самый
день186, вскрывали дважды — два других императора: Оттон III
в 1000 г. и Фридрих I Барбаросса в 1165 г. Упорная молва утвержда¬
ет, будто оба раза покойного государя франков находили сидящим
на троне и со всеми знаками его сана... Поскольку соответствующий
рассказ из времен Барбароссы вполне мог быть навеян текстами,
возникшими ранее — в связи с первым вскрытием захоронения, то
историки придают второму эпизоду мало значения. Зато вокруг
«встречи» покойного Карла Великого и юного Оттона III 19 мая
1000 г. давно уже не утихают споры.
Свидетельств о том, что Карл Великий был обнаружен в склепе
сидящим на престоле, четыре. Первое принадлежит перу весьма ин¬
формированного Титмара Мерзебургского (1013 г.). Титмар пишет
об Оттоне III: «Поскольку он сомневался относительно того, где по¬
коятся останки императора Карла, то плита там, где, как он полагал,
они находятся, была взломана тайно, после чего он велел копать, по¬
ка их не обнаружили на (в?) королевском троне. Забрав вместе с ча¬
стью одеяний, до той поры не сгнивших, золотой крест, висевший
у него [Карла] на шее, он [Оттон] с глубоким почтением поместил
все прочее назад»187.
Второе принадлежит некоему Адемару Шабанскому — хронисту
с юго-запада Франции (ок. 1030 г.). В своей «Истории», сообщая
о событиях 814 г., Адемар говорит, что мертвое «ароматизирован¬
ное» тело Карла Великого (одетое сначала во вретище, а поверх не¬
го в императорские облачения) было посажено «на золотой трон».
На «высоко с достоинством поднятой» голове императора золотой
цепочкой укрепили золотой венец с lignum crucis (очевидно, релик¬
вией Св. Креста). Тело опоясали «золотым мечом». Устроив руки на
подлокотники «кафедры» и на колени мертвеца, в них вложили
Евангелие в золотом переплете. Поверх императорских одеяний на¬
дели золотую суму пилигрима, с которой Карл ездил в Рим. Перед
ним у ног положили золотой скипетр и золотой щит, подаренный
папой Львом. Лицо императора под короной скрывала «вуаль»188... 217
Третье сообщение (между 1027 и 1050 г.) содержится в хронике
аббатства св. Петра и Андрея в Новалезе неподалеку от Сузы (Пье¬
монт) и отличается рядом увлекательных подробностей. Оно пред¬
ставляет собой якобы запись воспоминаний некоего графа Оттона
ди Ломелло, утверждавшего, будто он был среди тех четырех чело¬
век во главе с Оттоном 111, которые проникли в погребальную каме¬
ру великого императора: «Мы вошли к Карлу. Он же не лежал, как
это принято с телами других умерших, но, словно живой, сидел на
кафедре. Он был увенчан золотой короной и держал скипетр в ру¬
ках в перчатках, сквозь которые, прорвав их, уже проросли ногти...
Когда мы к нему подошли, то ощутили сильное благоухание. Пре¬
клонив тотчас же колена, мы обратились к нему с молитвой, и им¬
ператор Оттон сразу же укрыл его белыми одеяниями, обстриг ног¬
ти и вновь поставил на место все, что вокруг него попадало. Ничто
в его внешности до той поры не было погублено тлением, единст¬
венно только немного недоставало кончика носа. Император тотчас
же велел восстановить его из золота и ушел оттуда, вытащив зуб из
его рта и приказав заново восстановить свод»189.
Живая власть мертвого тела
п | Post mortem
Четвертое — и самое сомнительное190 — представляет собой пассаж
из поздней (между 1165 и 1183/1184 гг.) переработки уже упомянуто¬
го сочинения Адемара Шабанского. «После трехдневного поста он
[Оттон III] обнаружил место, в котором увидел императора, сидящего
на золотой кафедре внутри сводчатого склепа под храмом Девы Ма¬
рии, увенчанного короной из золота и драгоценных камней, причем
тело его было обнаружено неповрежденным191. Однако оказавшийся
там же каноник Адальберт (надо полагать, молодой и легкомыслен¬
ный, хоть и великий ростом) повел себя без должного почтения: он по¬
пытался примерить на себя корону мертвого императора. Из-за этого
все последующие сорок лет жизни ему пришлось провести в параличе
(semper debilis). Оттон перенес тело и похоронил его заново, а золотой
трон Карла Великого послал польскому «королю» Болеславу в надеж¬
де получить в обмен на него реликвии св. Адальберта. И, действитель¬
но, Болеслав ответил царски щедрым подарком — рукой св. Адальбер¬
та, которую Оттон принял с великой радостью, после чего возвел
в честь мученика Адальберта великолепный храм192.
В отношении достоверности этих четырех свидетельств научный
мир давно уже разделился на трезвых скептиков, таких, как Теодор
Линднер193, и горячих энтузиастов, таких, как Херманн Грауерт194.
Как обычно бывает, мнения скептиков выглядят весомее, а энтузиа¬
стов — интереснее. Не вдаваясь в подробности дискуссии, обозначим
здесь лишь суть обеих позиций. Скептики указывают на отсутствие
параллелей к сообщению о «сидячем» погребении Карла, дезавуиру¬
ют слова Адемара (так, скажем, о золотом троне, якобы подаренном
Болеславу Храброму, ни в одном другом источнике не упоминает¬
ся195) и новалезской хроники, считая их баснями, возникшими
в результате неверного толкования смутных слов Титмара. «Пра¬
вильное» же их толкование выдает порой в скептиках скрытых
энтузиастов, предлагающих не менее неожиданные версии, чем
о «погребении сидя». Так, вывод одной из самых академичных и час¬
то цитируемых статей сводится к тому, что Карл Великий был погре¬
бен не «на», а «в» троне196. Согласно этой реконструкции, в ахенском
храме было два трона: один внутри (возможно, совсем не на том ме¬
сте, где трон стоит сейчас), а другой — снаружи, в «атриуме». (Имен-
но на него, согласно Видукинду Корвейскому, усаживали Оттона I
перед его коронацией в 936 г., чтобы он мог принять присягу герцо¬
гов)197. И вот под этим-то возвышением с троном и были погребены
в сохранившемся до сих пор античном саркофаге бренные останки
императора франков. Тут необходимо заметить, что если погребения
государей перед порогом храма — в то время дело вполне обычное, то
параллели к погребению «под троном» найти трудно. Автор только
что пересказанной гипотезы их действительно не приводит.
Что же до энтузиастов той точки зрения, что Карл Великий был
захоронен сидя, то они сумели-таки обнаружить некоторое количе¬
ство возможных параллелей такому погребению, хотя и не очень
убедительных. Так, приведенные выше примеры о Галле Плацидии
и Катерине Болонской, визите в Константинополь Ганса Шильтбер-
гера и корреспондента «Таймс» — в Стамбул собрал и ввел в науч¬
ную дискуссию X. Грауерт198. Хотя он и не знал ярких вюрцбургских
эпизодов, в остальном его эрудиция была, кажется, даже чересчур
широка. Так, для подкрепления своей точки зрения он привлек ста¬
тью из Записок Одесского общества истории и древностей за
1848 год о каменных бабах в южнорусских степях, в которой автор
утверждал, что бабы эти воспроизводят сидящую позу погребенных
под ними людей, — да и теперь еще татары в деревнях Казанской,
Симбирской и Оренбургской губерний именно так хоронят своих
близких. Не настаивая, впрочем, на тесной связи между традици¬
ями оренбургских татар (кстати, сходными с обычаями многих
других мусульманских народов) и погребением Карла Великого,
Грауерт усмотрел корни ахенского эпизода в гипотетических
обыкновениях византийского двора.
Сама по себе мысль о том, что церемонии в Ахене могут быть про¬
изводными от церемоний в Константинополе, — весьма здравая.
Только вот нет никаких свидетельств того, что государей ромеев
в храме св. Апостолов не укладывали, а усаживали в их порфировые
и мраморные саркофаги, а перед этим носили в креслах по улицам
Нового Рима. Грауерт надеялся, что историки присмотрятся повни¬
мательнее и обнаружат наконец в источниках соответствующие на¬
меки199. Однако его надежды, увы, до сих пор не оправдались.
Живая власть мертвого тела 15
Post mortem
220
Легенда о Карле, сидевшем в склепе на золотом троне, судя но все¬
му, распространилась довольно широко. В XIII в. ее с почтением вос¬
производят Большие Французские хроники200. В том же столетии ра¬
нее Толомео Луккский писал, что тело Карла было забальзамировано
и посажено на позолоченное кресло. При этом он добавляет: «...о чем
я узнал у его образа или статуи, стоявшей над его гробницей»201. К со¬
жалению, «образа или статуи» не сохранилось, иначе можно было бы
понять, не навеяна ли вся легенда о странном захоронении Карла
именно этой скульптурой202, вероятно изображавшей императора на
троне при всех инсигниях. Возможно, резец мастера представил Кар¬
ла таким безжизненным (пластика IX в. не отличалась склонностью
к передаче динамики человечес
16. Рели кв арий св. Веры (ФиВы).
Каик (конец IX в.)
кого тела — вспомним знаменитое
изображение св. Веры из Конка,
//.17. 16), что тот вполне мог пока¬
заться мертвецом, а это уже
потребовало бы какого-то объяс¬
нения. Как известно, «важные до¬
стопримечательности» и сами по
себе неизбежно начинали обрас¬
тать легендами и порой весьма не¬
ожиданными толкованиями. Как
раз по соседству, у входа в тот же
храм стояли два «странных» объ¬
екта из бронзы - волчица и боль¬
шая шишечка нииии. и источни¬
ки смогли донести до нас, сколь
сложный «смысл» прозревали
в них порой в средневековье201.
Широкое распространение ле
генды о Карле Великом, якобы
сидевшем в своем склепе до бла¬
ге >чес пIвок) BMCIIтельства Фр|i
дриха Барбароссы в 1 16Г) г.,
могло само по себе вызвать под¬
ражания «ахенскому образцу».
Не исключено, что к числу таковых (правда, очень поздних) можно
отнести цитировавшееся выше распоряжение из завещания Вин¬
ченцо Гонзага. Подражанием Карлу из легенды пытались объяснить
и предположительно «сидящие» захоронения королев Бонны Чеш¬
ской и Жанны д’Эвро204. Вообще, под воздействие «легенды о Кар¬
ле» можно подвести едва ли не любого «сидящего покойника» (ес¬
ли таковые обнаружатся) — как в средние века, так и в новое время.
Но все-таки вюрцбургский обычай не похож на простое воспроизве¬
дение «каролингского погребения» — хотя бы уже тем, что «сидел»
вюрцбургский епископ не в склепе, а еще до похорон, а «выставле¬
ние» мертвого для прощания и его погребение — действия, хотя
и связанные между собой, но типологически и символически весьма
различные. (Вообще отбирать сколько-нибудь подходящие случаи
погребений в сидящей позе в нашем случае нужно очень осмотри¬
тельно, иначе археологи и этнографы забросают тысячами «их»
примеров, для нас малополезных.)
Тем не менее одно, вероятно, действительно могло обусловливать
другое — хотя и редко; об этом говорит следующий эпизод. В свое
время и Т. Линднер и X. Бойманн, развенчивая «легенду о Карле»,
указывали, помимо прочего, что ни в античности, ни в средние века
неизвестно ни одного документально подтвержденного случая, когда
бы мертвеца хоронили сидя205. Что ж, первый такой пример уже мож¬
но привести. Как нетрудно догадаться, он имел место в Вюрцбурге,
хотя Игнац Гропп и не счел почему-то возможным о нем упомянуть.
Между тем, хроника городского совета Вюрцбурга высказывается
вполне определенно по поводу прощания в 1495 г. с тем самым епис¬
копом Рудольфом, который нам уже так хорошо известен — и снару¬
жи, и изнутри: «[Он] был погребен в земле, сидящим на кресле»206.
Именно «погребен», а не «выставлен для прощания» или же «выне¬
сен в процессии». Авторы этой хроники были весьма внимательны
как раз к деталям похорон своих епископов, и подозревать их в гру¬
бом искажении в столь существенном пункте вряд ли правомерно.
Надгробие Рудольфа фон Шеренберга археологами идентифици¬
ровано207, но захоронение как таковое вроде бы не обнаружено или, во
всяком случае, не описано. Правда, найденные по соседству костяки
Живая власть мертвого тела 1«
Post mortem
других епископов не позволяют усомниться в том, что их не усажива¬
ли в могилы, а укладывали. Так что хронист, скорее всего, отметил не
норму, а исключение (потому-то он и счел нужным записать данный
эпизод), вызванное какими-то специфическими обстоятельствами,
например особой хрупкостью тела престарелого прелата.
Итак, выставление мертвеца сидящим на всеобщее обозрение
плохо соотносится с легендой о Карле Великом, сидевшим скрытым
ото всех в тайном темном склепе. Однако историки, кажется, не об¬
ращали внимания на другого героя — едва ли даже не еще более
славного, чем император Карл. Этот герой не кто иной, как... знаме¬
нитый троянец Гектор.
* * *
Около 1165 г. монах Бенедикт из монастыря св. Мавра в Норман¬
дии написал на старофранцузском языке «Роман о Трое» объемом
222 примерно в 30 000 стихов. В общем и целом Бенедикт вдохновлял¬
ся творениями двух малоизвестных латинских авторов IV и VI вв.,
но порой не стеснялся далеко отступать от заданных теми образцов.
К числу таких его новаций относится и описание гробницы Гекто¬
ра208. Она предстает как многоэтажная конструкция, воздвигнутая
перед главным алтарем в храме Аполлона. Первый ярус оказывает¬
ся подобием цибория — каменного балдахина, поддерживаемого
фигурами четырех людей — двух старых и двух молодых. Над таким
циборием — на втором ярусе высотой в двадцать футов — установ¬
лен трон, на который усадили забальзамированное тело Гектора. Его
ноги погружены до щиколоток в сосуды с бальзамом и алоэ. По
двум тонким золотым трубочкам бальзам поднимается в ноздри
Гектора и через них проникает в его тело209. Над забальзамирован¬
ным героем — на третьем ярусе — возвышается его золотая статуя,
удивительно похожая на оригинал. Статуя сжимает в руке обнажен¬
ный меч, как бы грозя ахейцам.
«Роман о Трое» пользовался в средние века немалой популярно¬
стью; среди прочих рукописей дошло и несколько богато иллюми¬
нированных. Изображение «гробницы Гектора» в них следует обще-
му замыслу автора текста, отходя, однако, в тех или иных деталях от
исходного «проекта»210. Особенно хороша миниатюра в манускрип¬
те из Венеции — там изображены даже трубочки, тянущиеся от «та¬
зиков» под ногами Гектора к его ноздрям. Вот только меч на ней дан
в руку забальзамированному Гектору, а не его статуе (илл. 17). На
иллюстрации к другой рукописи (сочинения Гвидо де Колумниса,
вольно пересказавшего Бенедикта по-латыни) золотых трубочек,
к сожалению, не видно, зато общая конструкция гробницы передана
выразительнее {илл. 18).
Монаха Бенедикта в качестве «автора проекта» гробницы Гекто¬
ра вдохновило, как считается, чуть более раннее литературное про¬
изведение21 1 — «Роман об Энее». Там тоже говорится о бальзамиро¬
вании212 главных героев — Палласа и Камиллы и о создании для них
многоярусной гробницы. Рядом с телами ставятся сосуды с бальза¬
мом и другими жидкостями, чтобы осве¬
жать воздух в погребальной камере211.
(Поневоле вспоминается низкая чаша
у ног Карла Калабрийского, хотя под¬
ходит ли бальзам для того, чтобы его
лакали зверушки?) Однако Иаллас
и Камилла лежат. Бенедикт же решил
придать своему забальзамированному
герою иною позу — и, по сути дела, пре¬
вратил погребение Гектора в вечное вы¬
ставление его тела.
Некоторым исследователям слышится
в рассказах двух старофранцузских авто¬
ров о придуманных ими странных пост¬
ройках глухой отзвук позднеримской
античности. Действительно, римляне
возводили башни, похожие, но их собст¬
венным словам, на «маяки», — правда не
ради погребения императора, а для цере¬
монии его обожествления. Известны два
описания такою рода, с удовольствием
17. Гробница Гектора.
Миниатюра из рукописи
Roman de Troi. Венеция.
Библиотека Марчиана.
Ms.fr. 17 (XIII в.)
(Buchthal //. Hector's Tomb...
ГЫ. V
Живая власть мертвого тела
Post mortem
224
приводимые едва ли не всеми ис¬
ториками, пишущими об истории
погребальных обрядов в Европе:
Дион Кассий рассказал о conse-
cratio Пертинакса в 193 г., а Геро-
диан — об аналогичном обожеств¬
лении Септимия Севера в 211 г.
Как выглядели на самом деле эти
башни (в конце церемонии сго¬
равшие в пламени), неизвестно,
мы можем увидеть лишь, как
представлялись они, например,
итальянским эрудитам XVI в.,
читавшим те же самые тексты
Диона Кассия и Геродиана, что
и мы (ши. 19).
Функциональные различия между «литературными гробницами»
средневековых французских сочинителей и «маяками», описанны¬
ми Дионом Кассием и Геродианом, впрочем, очень велики, и настаи-
18. Гробница Гектора. Миниатюра
из рукописи сочинения Гвидо
де Колумниса. Мадрид.
Национальная библиотека. 17805
(XIVв.) (Buchthal II. Hector's Tomb...
Fig. 6)
19. Дж. Iloppo. Сцена consecratio imperatoh.s.
(Porcacchi T. ГинегаИ antichi di dirersi popoli... Venetia. 1591. P. 99)
вать на происхождении первых от вторых — пускай и весьма отда¬
ленном — пожалуй, все-таки не стоит. Для нас же главное состоит
в отсутствии каких бы то ни было свидетельств о том, чтобы Перти-
накс и Септимий Север (или же, скорее всего, «манекены», заменяв¬
шие их бренные тела) сидели на своих «погребальных башнях».
Однако императоры, восседающие после своей смерти, в источ¬
никах все же упоминаются — только не в античности, а в позднем
средневековье. Биограф императора Сигизмунда — майнцский пат¬
риций Эберхард Виндеке — описывает, как «разумно» (vernunfti-
clich) скончался в 1437 г. его главный! герой. Сигизмунд сначала во
всем своем императорском облачении выслушал мессу, затем при¬
казал переодеть себя в то скромное одеяние, в котором его похоро¬
нят. Затем он сел на троп и умер. Но прежде, чем скончаться, пи¬
шет Виндеке, император распорядился оставить его так после
смерти на два или три дня, «дабы все желающие могли увидеть,
что государь всего света умер и преставился»211. В двух иллюстри¬
рованных рукописях книги Виндеке это место сопровождала ми¬
ниатюра. В венской подпись гласит: «Здесь [изображено], как
умер Римский император Си¬
гизмунд в городе Цнайме, в зем¬
ле Моравия на красивом тропе,
и было на нем одеяние дьякона,
и его оставили так вплоть до чет¬
вертого дня. Поэтому, кто желал
его увидеть, мог это сделать»21 \
В ныне утраченном челтенхем-
ском манускрипте трон называл¬
ся не только «красивым», но еще
и «большим», и мертвый импера¬
тор сидел на нем не до четверто¬
го, а только до третьего дня4*’.
Венскую миниатюру можно вос¬
произвести (//././. 20). от чедтен-
хемской же осталось лишь описа¬
ние копна XIX в.217 Судя но нему.
20. Смерть императора
Си/илмриба (Вена. Австрийская
национальная библиотека,
сер П<)75. Го1. Ш)
225
Живая власть мертвого тела
Post mortem
принципиальной разницы между композициями не было: в обоих
случаях художник изобразил мертвого Сигизмунда в одеянии от¬
нюдь не дьякона, но императора, и даже заставил покойника дер¬
жать в руках скипетр и державу.
Новейший исследователь ars moriendi et sepuliendi германских
императоров Р. Майер предложил сразу два объяснения этой сцене.
С одной стороны, это была «последняя демонстрация ярко выра¬
женной самоидентификации себя в качестве государя», а с другой —
Сигизмунд желал умереть как «порядочный христианин»218. Вряд
ли эти толкования можно считать исчерпывающими.
Видимо, то же самое должно относиться и к следующему импера¬
тору, Фридриху III (ум. 1493 г.), потому что, согласно упоминанию
в официальной габсбургской хронике первой половины XVI в.
«Зерцало чести», его после бальзамирования «облачили в импера¬
торские одеяния и посадили на красивый трон, и открыто позволи¬
ли увидеть его в Линце, в большом зале всем, кто этого желал219.
228 Специалисты, изучавшие ранее погребение Фридриха, ничего не
знали о только что процитированном месте у Виндеке, а потому со¬
мневались в достоверности сообщения «Зерцала» (не подтвержден¬
ному ни одним другим источником)220. Не совсем понятно, почему
за ними последовал и Р. Майер, тоже предположивший, что авторы
«Зерцала» воспроизвели в своем описании некую практику собст¬
венного времени — первой половины XVI в., хотя тогда ничего о та¬
кой практике при императорских похоронах неизвестно, а единст¬
венная подходящая параллель относится как раз к описанной чуть
выше кончине Сигизмунда на век ранее221.
Пожалуй, в качестве «визуального намека» на то, что современники
Сигизмунда и Фридриха III усматривали нечто весьма существенное
в сидящей позе мертвеца и она была исполнена для них особого смыс¬
ла, можно понять новшества, внесенные в иконографию сцены Успения
Марии примерно в те же самые десятилетия Гансом Гольбейном Стар¬
шим. Уже в самой первой (еще 80-х годов XV в.) своей композиции на
эту тему (сейчас в Будапеште)222 Гольбейн пробовал отойти от традици¬
онного изображения Марии, умирающей лежа в постели, придав ей ио-
лусидячую позу. Но позже, в работах для двух алтарей во Франкфурте —
1490 г. (ни. 21) к, особенно,
1500-1501 it. (пи. 22)п\ - он не
только н:юбразнл Марию сидящей
перед псхтелыо, но во втором слу-
чае, по сути дела, «превратил» спин¬
ку кровати в спинку трона. Любо¬
пытно, что художника не устроила
и другая, некогда новаторская, по
ставшая к его времени довольно
традиционной композиция, в ко¬
торой Богородица расстается
г земной жизнью, стоя на коленях.
Верояпю, «кс>л(чюпреклoiк*п11ую»
Марию позволнтелыю рассматри¬
вать в качестве промежуточного
иконографического типа на пути
от «лежащей» Богородицы к «си¬
дящей», по для Гольбейна он был
недостаточно выразителен — ему
явно было необходимо, чтобы фи-
iypa именно сидела.
Художники из ближайшего
круга мастера продолжали варьи¬
ровать ту же идею (//.*/.7. 23, 24).
Богоматерь, сидящую со свечой
в руке, можно видеть и па «Успе¬
нии» Питера Брейгеля С таршего
(1564 г.), правда здесь ома, в отли¬
чнее >т I с >л I »бе й 11 о вс кс) i i тра кте > в к и,
сидит в постели. Мне пока нс* уда¬
лось найти литературу, объясняв¬
шую бы смысл нововведения
Гольбейна. Однако нетрудно за¬
метит!», что созданная нм компо¬
зиция приближает иконографию
21. Ганс Гольбейн Старшин.
Успение Девы Марии.
Гниель (1490/.)
32. Гане Гольбейн Старший.
Успение Девы Марии.
Налель (ГНК) 1)01//.)
HI.'O.I, 0.10И.1.С.1.Ж ‘1.1.ЛИ1Д1 КВЯИ>К
Успения Богородицы к иконогра¬
фии Коронования Марии, делает
на первой сцены намек, указание
на вторую. Собственно, и раньше
художники старались «зашифро¬
вать» в сцене Успения сцену ко¬
ронования, только делали ото
иными средствами. Так, на «Вер¬
денском алтаре» в Клостерной-
бурге (Австрия) живописец пер¬
вой половины XIV в. изобразил,
как нал фигурами Христа и Бого¬
родицы два ангела несут для /le-
вы Марии престол с возлежащим
па нем царским венцом (иля. 25).
Нели «усаживание» умирающей Богородицы понимать в качестве
выражения той же самой идеи, понятно, что разгадку художественно¬
го новшества Гольбейна надо искан» в богословских идеях позднего
средневековья. Возможно, там же следует разыскивать объяснение
и «сидящих» фигур императоров Сигизмунда и Фридриха III...
Помимо «изобретения Голь¬
бейна». мне не удалось пока об¬
наружить ничего на протяжении
всего XVI в., что можно было бы
поставить хотя бы в отдаленную
связь с обычаем, неуклонно
практиковавшимся на протяже¬
нии всего ото го столетия в Вюрц¬
бурге1. Вато в XVII в. произошел
один случай, заслуживающий
упоминания. Впрочем, начать
стоит не с XVII, а с XIX в.
Веспой 18.1В г. it ходе ростаира-
21. Мастер ия крц/а Ганса
И попей на ( тарше/о. Успение Лены
Марии. KpoitUriuH/eu (оь. 1793 /.)
цпоппых работ в капелле ев. Сик¬
ста в соборе баварского города
Пассау случайно был обнаружен склеп, посреди которого на золоче¬
ном кресле («как будто только что сюда поставленном») сидел очень
хорошо сохранившийся забальзамированный труп с кинжалом на бо¬
ку, четками вокруг шеи и в вышитом разными цветами плаще из чер¬
ного бархата. Рядом лежал короткий обнаженный меч. Впечатление
портила только голова мертвеца: она покоилась у него на коленях,
возможно отвалившись уже после погребения из-за распада шейных
позвонков. Епископ, которого немедленно вызвали рабочие, велел
склеп снова замуровать.
Однако в 1922 г. было произведено повторное обследование зага¬
дочного захоронения — на этот раз целой комиссией, оставившей
официальный протокол о своих трудах. Она полностью подтверди¬
ла наблюдения 1843 г. с тем лишь отличием, что теперь труп оказал¬
ся в существенно худшем состоянии, чем при первом оонаруженпи.
Остатки плаща, меч и кинжал вместе с некоторыми другими пред¬
метами были комиссией у мертвеца отобраны и переданы в музей
при соборе, где они должны находиться и сегодня.
Первую гипотезу о смысле этого странного погребения изложил
тот самый епископ, при котором случилась находка, — и его теория
интересна для пас сама по себе, даже вне прямой связи с «пассаус-
ким мертвецом». Свою версию он высказал неофициально — в од¬
ном частном разговоре, четырнадцать лет спустя, после того как
у него было много времени подумать, порасспросить знающих лю¬
дей и полистать ученые книги. Он сказал, что некогда у знатных се¬
мейств был в ходу, похоже, такой
же обычай, «какой соблюдается
ныне римскими папами», а имен¬
но оставлять тело своего «по¬
следнего» мертвеца в очень тес¬
ном склепе сидящим в кресле до
той поры, пока не умрет следую¬
щий член рода. Тогда первого
мертвеца предавали наконец
обычным способом земле, а вто¬
рого - усаживали на его место ** нпше Лены Марии.
1\ к к rncpimiiui/f)/ (ok. 1'J'JO /.)
229
Живая власть мертвого тела
gl Post mortem
в кресло. Покойник из капеллы св. Сикста был, вероятно, послед¬
ним католиком в роду, поэтому он и остался сидеть навечно: перей¬
дя в протестантизм, его потомки предпочли, естественно, и другие
места для погребений и другие их способы.
Конечно, доверять всецело словам епископа трудно — уже хотя
бы потому, что о таком обращении с бренными останками римского
понтифика и в XIX в., и ранее нигде, кажется, больше не говорится.
Возможно, в изложенной гипотезе вообще нет ни слова истины,
и даже в самых глухих углах Верхней Германии даже самые одичав¬
шие рыцарские семейства и даже в два самых богатых на неожидан¬
ности и всевозможные курьезы преднаполеоновских столетия ниче¬
го подобного не практиковали. И тем не менее стоит обратить
внимание на идею «временности», «промежуточности» «сидячего
погребения». Ее следовало бы в будущем проверить.
Благодаря относительно недавнему специальному исследованию
австрийского историка Фридриха Хаусманна221 таинственного «пас-
сауского мертвеца» удалось идентифицировать: им оказался граф
Георг Рейнхард Ортенбургский, скончавшийся в 1666 г. в родовом
замке Альт-Ольтенбург — действительно, последний католик в уже
перешедшем в лютеранство семействе. Графа Георга Рейнхарда в со¬
ответствии с его последней волей предполагалось похоронить в ро¬
довой капелле в Пассауском соборе. Однако начавшаяся было под¬
готовка к похоронам внезапно прервалась, потому что всего через
считанные дни после кончины графа его вдове пришлось вместе с де¬
тьми поспешно бежать из замка в Вюртемберг. Причиной паники
стали, очевидно, какие-то шаги, предпринятые братом покойного —
графом Кристианом, правившим своей частью графства Ортенбург.
Отношения Кристиана с Георгом Рейнхардом и его супругой были,
судя по всему, весьма непростыми. Тем не менее трудно сказать, что
помешало похоронить покойного Георга Рейнхарда в течение следу¬
ющих тринадцати лет (!). Возможно, замок стоял все это время пу¬
стым. Год за годом забальзамированный граф сидел, оставленный
всеми, на золоченом кресле. Это — деталь важная, на которую
Ф. Хаусманн, однако, должного внимания не обратил. Ясно, что
после обработки тела графа с ним обошлись примерно так же, как
поступали с вюрцбургскими епископами: для прощания с близкими
и челядью труп выставили не лежащим в гробу, а сидящим в кресле —
то ли в замковой капелле, то ли в зале для приемов. С бегством вдовы
погребальная церемония прервалась на начальной стадии показа¬
лась «забальзамированной» почти на полтора десятилетия. Только
в 1679 г. граф Кристиан устроил-таки погребение брата, перенеся его
тело в собор Пассау. Но снимать мертвеца с кресла и укладывать его
в гроб оказалось то ли невозможно, то ли слишком неприятно или да¬
же рискованно. Вероятно, у пассауского епископа было испрошено
разрешение на погребение мертвеца в сидячем положении. Так,
в кресле, а не в гробу, и занесли тело Георга Рейнхарда в подземелье
под родовой часовней. Сохранились счета о расходах, потребовав¬
шихся на проведение этой несколько запоздавшей процедуры. Сре¬
ди прочего в них указана плата «мастеру каменщиков за вскрытие
склепа и расширение входа, чтобы можно было пройти внутрь с крес¬
лом, — и за новое замуровывание»225. Если само «сидячее погребе¬
ние» графа позволительно рассматривать как уступку скорее «тех¬
нической» необходимости, нежели культурной традиции, как
результат действия не нормы, а случайности, то предшествовавшее
похоронам «выставление» покойника сидящим в кресле явно долж¬
но относиться именно к тому же самому кругу явлений, что и предъ¬
явление в той же позе народу покойных вюрцбургских епископов.
* * *
К каким же полезным выводам может подвигнуть читателя эта
коллекция былей и небылиц о сидящих покойниках — коллекция хо¬
тя небольшая и пестрая, но складывавшаяся долго и в результате не¬
малых усилий собирателя? Как связаны все эти мертвецы на тронах
и кафедрах с благочинными вюрцбургскими предстоятелями, опи¬
санными Игнацем Гроппом, да и существует ли вообще такая связь?
К сожалению (или, может быть, к счастью) не стоит торопиться
с ответами, которые представляли бы собой нечто большее, нежели
осторожные предположения. Точнее говоря, возможные в настоя¬
щее время «ответы» могут формулироваться лишь как гипотезы, нс
Живая власть мертвого тела 15
Post mortem
закрывающие проблему, а намечающие пути (кстати, вовсе не обя¬
зательно правильные или единственно возможные) для ее дальней¬
шего изучения и формулирующие новые вопросы.
Прежде всего читатель согласится, пожалуй, с тем, что перечис¬
ленные эпизоды с «сидящими покойниками» сходны между собой
по крайней мере в одном: все они (каждый на свой лад) относятся
к исключениям, тем или иным отклонениям от «обычно действую¬
щих» норм. Даже вполне регулярное усаживание мертвых клириков
(или же только высших церковных иерархов) в Греции может рас¬
сматриваться именно под таким углом зрения: при всей смутности
своих конкретных смысловых оттенков обряд в целом явно призван
был выражать некую «особость» всего духовенства (или же одного
лишь епископата) по отношению к мирянам, «исключительность»
статуса церкви в социуме, изъятие ее из некоторых «общих норм».
Второе общее наблюдение сводится к тому, что особость, «заявляе¬
мая» необычной позой умершего, исполнена положительных конно¬
таций: это исключительность со знаком плюс, а не минус226. Сидящие
после кончины — едва ли не всякий раз святые, герои, «хорошие» го¬
судари или, на худой конец, епископы и клирики. Во всяком случае,
среди них не встретить, скажем, преступника, тирана или еретика. Ко¬
нечно, покойного папу Формоза (ум. 896 г.) по приказу преемника до¬
стали из могилы и в торжественных облачениях усадили на трон, но
только затем, чтобы тотчас стащить его оттуда, сорвать одеяния, над¬
ругаться над телом и в конце концов бросить его в Тибр. Понятно, что
такой случай нас не должен интересовать, поскольку «сидение» по¬
койника тут не нагружено собственным смыслом, а является «проход¬
ным элементом» процедуры посмертной деградации «узурпатора».
Третье общее наблюдение: усаживание покойника как-то связано
с эсхатологическими ожиданиями, с идеей бессмертия души и вос¬
кресения. Не случайно усаживали (в действительности или в вооб¬
ражении), как правило, «выдающихся» покойников. Гектор и Карл
Великий могут являть собой фигуры образцовые — они заслужили
вечную славу и вечную жизнь в памяти потомков, — и потому-то их
обоих охотно представляют себе сидящими после кончины. В слу¬
чае с клириками идея «преодоления смерти» должна была, естест-
венно, сильнее окрашиваться христианскими мотивами. «Теорети¬
ческой основой» тут могла, возможно, послужить та строка Писа¬
ния, что объединяет темы победы христианина над смертью и тро¬
на: «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как
и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его»227. Кроме того,
сидящему мертвецу будет проще и быстрее откликнуться на призыв
трубы Господней: «сидящие» раньше предстанут пред ликом Судии.
Идея преодоления смерти проявляется и в том, например, что похо¬
ронная процессия могла превращаться в подобие триумфального
шествия. Эта метаморфоза хорошо прослежена на материале коро¬
левских погребений (особенно французских) начиная с эпохи Ре¬
нессанса. Однако есть и куда более ранние примеры.
В подробном рассказе о траурных торжествах, последовавших за
смертью кёльнского архиепископа Аниона II в 1075 г., автор не
только описывает, как покойника носили от одного кёльнского хра¬
ма к другому (то же практиковалось, как мы помним, и в Вюрцбур¬
ге), но и специально подчеркивает, что Аннона встречали словно 233
триумфатора228. Если понять это место не метафорически, а бук¬
вально, то получится, что и мертвый Аннон во время своих переме¬
щений по городу сидел в кресле.
Дело в том, что в позднем Риме император во время триумфов
и торжественных въездов если не ехал верхом, то именно сидел
в своем золотом экипаже, а не стоял в колеснице, как было в обычае
ранее. Визуальными подтверждениями могут послужить рельеф на
триумфальной арке императора Галерия (илл. 26) и сцепа встречи
26. Вьем) iiMticpatnopn. Рельеф. Салоники (IVв.)
Живая власть мертвого тела
Post mortem
234
святой реликвии на плакетке из слоновой кости из Трира {wui. 27).
(В последнем случае реликварий на коленях у двух епископов, си¬
дящих в императорском экипаже, занимает то самое место, которое
обычно предназначалось императору.) Позднеримские традиции
оставались живы в Византии. На миниатюре в знаменитой мадрид¬
ской рукописи Скилицы видно, как император Иоанн Цимисхий,
въезжая в столицу, уступает свой экипаж иконе Богоматери, а сам
следует верхом за ней. Устройство этого экипажа показывает, что
при «обычном» вступлении, без участия Богородицы, василевс ехал
бы в нем сидя. Такую же императорскую колесницу из золота опи¬
сывает и Робер де Клари--9 в захваченном Константинополе2ш.
Представление о «триумфе», вдохновлявшее автора «Жития Анно¬
на», должно было сложиться под воздействием именно этих — поздне¬
римских и византийских — образцов, все еще, кажется, сохранявших
(как и многое иное из позднеантичных приемов репрезентации влас¬
ти) свой «нормативный авторитет» и в Кёльне XI в. Однако опреде¬
ленно решить, насколько обобщенным было это представление у со¬
временников Аннона II или, напротив, в какой мере они принимали во
внимание, скажем, позу «триумфатора», конечно же, нельзя. Оттого
невозможно решительно утверждать, что архиепископ Аннон разъез¬
жал после смерти по Кёльну в кресле, как его вюрцбургские коллеги
в более поздние времена. Тем не менее отметим, что связь между три¬
умфом и сидячей позой государя не была забыта и в XIII в. И, как
и следовало ожидать, связь эта
и тогда была эсхатологически ок¬
рашена. Так, но словам сицилий¬
ского проповедника доминиканца
Федерико Франкони, триумфато¬
ру положено сидеть, соответствен¬
но Карл I Анжуйский, одержав¬
ший много побед, восседает па
престоле Царя в соответствии со
сказанным в Апокалипсисе
27. Встреча святых реликвий
(фрагмент). Трир (IVа.)
«Побеждающему дам сесть со
Мною на престоле Моем»- '1.
Попробуем подвести итоги. Сидеть после смерти «положено» че¬
ловеку выдающемуся, оставившему по себе добрую память и пре¬
тендующему на конечное преодоление смерти: то ли в его светском
варианте вечной славы, то ли в варианте христианском, когда душа
обретает бессмертие, то ли в обоих сразу Похоже, что именно побе¬
да над смертью и является ведущим мотивом в рассмотренных эпи¬
зодах: на нее надеется, должно быть, император Сигизмунд, умирая
сидя на троне, ее же «приближают» близкие покойного, усаживая
умершего на трон или в кресло, как в случаях с Фридрихом III или
графом Ортенбургским. В том, что эта победа уже состоялась, со¬
вершенно уверены те, кто рассказывают о «безусловно великих»:
Гекторе или Карле Великом. Такой герой, как Карл Великий, не мо¬
жет не сидеть после кончины, независимо от того, в каком именно
положении его в действительности похоронили. Сидячая поза
«славного правителя» может даже (если судить, скажем, по леген¬
дам о Кюфхойзерских горах) сулить, что «не совсем умерший» го¬
сударь рано или поздно придет на помощь живым, «проснувшись»
в конце времен и установив новые порядки... Вюрцбургским прела¬
там и греческим клирикам (или только иерархам) победа в битве со
смертью обеспечена, надо полагать, всем независимо от их личных
качеств — просто «по должности» и в награду за труды, что пасты¬
ри претерпели при пастьбе своих стад. Соответственно, торжествен¬
ные процессии с этими сидящими мертвецами означают, помимо
прочего, еще и акт всеобщего признания со стороны общины «осо-
бости» своих прелатов — именно в качестве носителей определен¬
ного статуса, а не в качестве индивидов. Иными словами, каждая та¬
кая процессия оказывается в конечном счете зримым выражением
постоянной готовности «подданных» к повиновению — естествен¬
но, не столько данному умершему прелату, сколько всем настоя¬
щим, прошлым и будущим. Правда, мертвец на троне или кафедре
уже самой своей позой объявляет, что он «не до конца» умер и по-
прежнему обладает властью, обозначаемой инсигниями в его руках.
Труп на троне — все еще государь, и в качестве такового он вплоть
до собственных похорон является «символическим регентом» для
только что осиротевшей общины. И такой регент вполне справляется
§[ | Post mortem
со своими обязанностями, потому что все публичные действия, со¬
вершаемые с его участием, оказываются в конечном счете не чем
иным, как публичным символическим подтверждением и укрепле¬
нием существующего порядка вещей.
* * *
Закончим на этом подзатянувшиеся комментарии к нескольким
страницам из забытого труда Игнаца Гроппа. Франконский коллега
первым завел ученый разговор о старинных обычаях, соблюдавших¬
ся некогда при погребении епископов в его родном Вюрцбурге. Дав¬
няя местная традиция показалась ему, очевидно, любопытной, воз¬
можно даже удивительной (хотя тон он выдерживает вполне
меланхолический), и уж во всяком случае заслуживающей интере¬
са читающей публики. По сути дела, Гропп создал для нас, читате¬
лей, казус вюрцбургских епископских похорон тем, что обратил на
них внимание, описал их, складывая разрозненные данные в некую
целостность (чуть больше подчеркивая одни и слегка затемняя дру¬
гие детали обряда), задал последовательность и манеру рассказа
о необычном обыкновении былых времен. Созданный Гроппом ис¬
торический казус не утратил «прочности» и сегодня: вюрцбургские
похороны XV-XVI вв. сохраняют свою «странность» и для нынеш¬
него восприятия, а рассказ о них удобно строить, соблюдая в целом
ту же нарративную последовательность, что предложил их перво¬
открыватель.
Знакомство с удачным «историческим казусом» ценно прежде
всего реакцией удивления у читателя — реакцией едва ли не самой
продуктивной из всех возможных, потому что она подталкивает
к собственным поискам, тянет к «достраиванию» удивившего эпи¬
зода. «Исторический казус» оказывается тем самым не некоей себе
самой равной данностью, а процессом, развивающейся системой,
способной включать все новые и новые сюжеты и вопросы. Выше
была предпринята попытка показать, как скромный вюрцбургский
эпизод, представленный нам Игнацем Гроппом, начинает (при со¬
ответствующем к нему подходе) притягивать (или даже втягивать
в себя на манер воронки) обстоятельства, реалии, тексты, относя¬
щиеся сразу к нескольким европейским странам и ко всем периодам
средневековья. А по мере «раскручивания» этой спирали она начи¬
нает, естественно, затрагивать все более общие и серьезные пробле¬
мы, достойные внимания отнюдь не одних лишь вюрцбургских
краеведов.
Так, приведенный материал позволяет сделать общий вывод, что
тело умершего правителя всегда представляло для его подданных
серьезную символическую проблему232, универсального решения
которой в рамках «средневекового христианства», кажется, найдено
так и не было.
Разнообразие манипуляций с трупами в средневековье свиде¬
тельствует не только о том, что мертвые тогда не были так реши¬
тельно отделены от мира живых и, по сути дела, табуированы, как
в современном обществе. (Последнее видит свой raison d’etre в слу¬
жении потребностям живой плоти и потому в экзистенциальном
ужасе отворачивается от нестерпимого зрелища плоти мертвой. Для
средневековой же культуры, настаивавшей на своей спиритуально-
сти, идеологическая и психологическая грань между двумя после¬
довательными состояниями одного и того же тленного телесного
начала не была, очевидно, столь болезненно остра.)
Интереснее, думается, что это тело не простого смертного, а пра¬
вителя, государя (светского или церковного) становится объектом
более или менее трудоемких процедур, оказывается в центре замыс¬
ловатых ритуалов и поставляет сюжеты для легенд и преданий. Те¬
ло правителя является средоточием, воплощением и вместе с тем
главным символическим выражением власти — по крайней мере
в культуре, не признающей за изображением качества «полномоч¬
ного представителя» изображаемого. Власть понимается как особое
личное качество индивида — точно так же, как святость или по¬
рок, — и как святость или порок, она оказывается привязана к его
плоти. Более того, тело правителя продолжает «излучать» власть
даже после того, как душа его оставила. И «излучение» это проявля¬
ется не в последнюю очередь в той самой суете, что приходится ус¬
траивать подданным вокруг своего бездыханного государя.
ё| Post mortem
1 Gropp I. Disscrtatio IX: De antiquis
Ritibus ac pom pis in Episcoporum Wirce-
burgcnsium Elcctionc, Consccratione et
funerc quondam adhibcri sol itis //Gropp I.
Collectio novissima scriptorum et rerum
Wirccburgensium a sacculo XVI, XVII et
XVIII hactcnus gcstarum... Francofor-
diac; Lipsiac, 1741. T. 1. P. 89-94.
2 И. Гропп не в последнюю очередь опи¬
рался на хронику Лоренца Фриса, исто¬
рика XVI в., проявлявшего немалый
интерес как раз к погребениям вюрцбург¬
ских прелатов. См. се издание: Friefi L.
Historic, Nahmcn, Gcschlccht, Wcscn,
Thatcn, gantz Lebcn und Stcrbcn der ge-
wesenen Bischoffen zu Wirtzburg und
Hcrtzogcn zu Franckcn // Gcschicht-
Schrcibcr von dcm Bischoffthum Wirtz¬
burg/ Hg. von J.P. Ludcwig. Frankfurt am
Main, 1713. S. 373-931. Однако в распо¬
ряжении И. Гроппа были и иные источ¬
ники, в том числе архивные.
3 Grebner Chr. Tod und Bcgrabnis des
Wurzburger Furstbischofs Konrad von
Thungen (1519-1540) // Wurzburger
Diozesangcschichtsblattcr. (Далее —
WDGB). 1988. Jg. 50. S. 121-129, здесь
S. 123.
4 Schulze H. Der Wurzburger Dorn und
sein Bcrcich als Grablcgc. Tcil 3 //WDGB.
1979. Jg. 41. S. 1- 77, здесь S. 55.
5 Grebner Chr. Op. cit. S. 124.
6 Schulze H. Op. cit. S. 54. Anm. 112a.
7 Такая последовательность хорошо вид¬
на уже, например, при погребении коро¬
ля Филиппа IV Красивого в 1314 г.:
«Sequcnti vero die dictum corpus fuit
scpultum in eclcsia Sancti Dionisii... Post-
que in crastinum vicera et cor dicti regis,
abstracts dc dicto corporc incontincnti post
mortem, scpultum fiicrunt...* — La mort et
les funcraillcs dc Philippe 1c Bel d’apres un
comptc rendu a la cour de Majorquc / Ed.
Ch. Baudon dc Mony // Bibliothcquc de
PEcolc des charts. 1897. Vol. 58. P. 11.
8 Еще в 1324 г. достичь такой герметич¬
ности, очевидно, было невозможно.
Иначе французский король Карл IV не
указывал бы в своем завещании, чтобы
его внутренности погребли в Мобюис-
сонс, если смерть застигнет его доста¬
точно близко от этого места. Если же
расстояние будет слишком большим,
пусть внутренности похоронят в бли¬
жайшей доминиканской церкви. —
Brown EA.R. Death and the Human Body
in the Later Middle Ages: The Legislation
of Boniface VIII on the Division of the
Corpse //Viator. 1981. Vol. 12. P. 221-270,
здесь P. 260.
9 Schulze H. Op. cit. S. 55.
10 Gropp I. Op. cit. P. 92: «Mos imprimis
antiquissimus observatus fuit, quo dcfunc-
torum Pracsulum Wirccnburgcnsium cor¬
pora tripartitum solita sunt scpcliri».
11 Описание приема епископского сердца
пересказывается здесь по: \Soelner W]
Brevis notitia monasterii B.V.M. Ebracen-
sis sacri ordinis Cisterciensis in Franconia.
Romac, 1739. P. 28-30: «Cum fucrint in
Ecclesia deponitur cor sub fcnctro ordina-
to in medio presbyterii... dcinde habentur
vcsperac, iisque finitis, cantatur vesperae
dcfunctorum cum vigiliis nisi jam ante
fiiissent dccantatae. Interim ardet ibidem
lumen usque ad tempus scpulturac. Altera
die laudes dcfunctorum et vigiliac, nisi jam
csscnt dccantatae, decan tantur. Saccrdotes
celebrant, et post Summum Sacrum ab
abbatc solemnitcr celcbratum, proceditur
ad scpulturam cordis, codem modo, sicut
sepeliri solcnt vencrabiles hospites, aut
personae rcgularcs cum psalmis, collectis
et ccremoniis».
12 Das Bistum Wurzburg / bearb. A. Wcn-
dehorst. Tcil 1. Berlin, 1962. (Germania
Sacra. N.F. 1). S. 154-155.
13 Grebner Chr. Op. cit. S. 128; Schulze H.
Op. cit. S. 55.
14 Das Bistum Wurzburg... Tcil. 2. Berlin,
1969 (Germania Sacra. N.F. 4). S. 28.
15 Ibid.; Schulze H. Op. cit. S. 55.
16 См. также его работу Monumenta
sepulchralia ccclcsiac Ebraccnsis. Wurz¬
burg, 1730, S. 12 и др.
17 К сожалению, мне осталась недоступ¬
на работа: Bradford Ch.A. Heart Burial. L.,
1933. О надгробиях над захоронениями
сердец во Франции XIV в. и о том, с ка¬
кими церемониями сердца там погреба¬
лись см.: Gaude-Ferragu М. Le coeur
«соигоппё»: tom beaux et funeraillcs de
cceur en France a la Fin du Moyen Age //
Micrologus. Vol. 11. II Cuore / The Heart.
2003. P. 241-266. Специально для XVII в.
см.: Michel W. Hcrzbcstattungen und der
Herzkult des 17. Jahrhundcrts // Archiv
fur mittelrheinische Kirchcngcschichte.
1971. Bd. 23. S. 121-139.
18 Landeshauptarchiv Koblenz. 1 D Nr. 1171.
Fol. 5: «...daruff ein Figuir cines Erzbi-
schoffs mit messyngen / gegossen sy die
eyn hertze in beyden henden halde».
19 Особый вид надгробной пластики, ши¬
роко распространившийся в XV-XVI вв.
Transi представляли собой как можно
более натуралистические, нередко от¬
талкивающие изображения погребен¬
ного в виде скелета или обнаженного
трупа с признаками тления и распада,
к тому же порой еще пожираемого чер¬
вями и всевозможными гадами. Такого
рода скульптуры служили напоминани¬
ем живым о бренности всего сущего
и необходимости покаяния. Из литера¬
туры о transi см., например: Cohen К.
Metamorphosis of a Death Symbol: the
Transi Tomb in the Late Middle Ages and
the Renaissance. Berkeley etc., 1973.
20 См., например: Агамбен Дж. Полити¬
зация смерти (из книги « Homo
sacer») // Новое литературное обозре¬
ние. 2000. Вып. 43. С. 75-79.
21 См. главку «Жизнь трупа» в: Арьес Ф.
Человек перед лицом смерти. М., 1992.
С. 300-308.
22 Иногда называли и другие сроки — от
девяти дней до одних суток, после кото¬
рых труп якобы превращается в ске¬
лет. — Там же. С. 83, 307.
23 Thomas L.-V. Le Cadavrc. De la biologie
a l’anthropologie. Bruxelles. 1980. P 41-42.
24 Погребальные церемонии в присутст¬
вии мертвого тела, описанные Евсевием,
продолжались слишком долго, чтобы
труп мог выдержать столько времени
без бальзамирования. См.: Eusebius. Vita
Constantini. IV, 64-70.
25 Ammianus. XXI 16,20: «Pollinctum igi-
tur corpus dcfuncti conditumque in
loculis Iovianus ctiam turn protector
domcsticus cum regia prosequi pompa
Constantinopolim usque iussus est propc
nccessitudines eius humandum».
26 Corippo. In laudem Iustini / a cura di
Domenico Romano. Palermo, 1970. P. 96
(III, 22-25): «Tura Sabaea cremant, fra-
grantia mella locatis / infundunt pateris ct
odoro balsama suco. / Centum aliae spe¬
cies unguentaque mira feruntur, / tempus
in aeternum sacrum servantia corpus».
27 Karlin-Hayter P. L’adieu а Ретрегеиг/У
Byzantion. 1991. 61. P. 128. Она же ука¬
зывает и некоторые греческие тексты,
относящиеся к бальзамированию тел
императоров, в частности Феодосия Ве¬
ликого и Юстиниана.
28 Ibid.
29 Ф. Арьес считает почему-то, что
«бальзамирование тел великих мира се¬
го вошло в обиход в Западной Европе»
только в XV в. — Арьес Ф. Ук. соч. 239
С. 308.
30 Erlande-Brandenburg A. Le roi est mort.
Geneve, 1975. P. 8-9. Вероятно, тогда
при каролингском дворе было еще
слишком мало опыта в проведении та¬
кого рода операций или же его нс было
вовсе. Во всяком случае, попытка сохра¬
нения останков Карла Лысого нс уда¬
лась: тело быстро разлагалось, везти его
в Сен-Дспи было уже невозможно, от¬
чего его пришлось «временно» захоро¬
нить в Нантюа — между Лионом и Же¬
невой. Только через семь лет останки
Карла были перенесены в Сен-Дени.
31 EhlersJ. Grablegc und Bcstattungs-
brauch der dcutschcn Konige im Friih-
und Hochmittclaltcr // Jahrbuch der
Braunschwcigischen Wissenschaftlichcn
Gesellschaft. 1989. Gottingen, 1990. S. 40.
32 Rudloff E. v. Uber das Konscrvieren von
Leichen im Mittelalter. Freiburg i. Br,
1921.
33 Dyckmans M. hc ceremonial papal de la
fin du Moyen Age a la Renaissance. Bru¬
xelles; Rome, 1985. T. 4. P. 218-219.
34 Rudloff E. v. Op. cit. S. 24-25.
Живая власть мертвого тела
SI Post mortem
30 Тем не менее наружная обработка
трупа бальзамом (без вскрытия и удале¬
ния внутренностей) с последующим его
«снелсныванием» могла при определен¬
ных обстоятельствах оказываться до¬
вольно эффективной. Пример тому —
тело Вильяма Линдепвода, епископа
Сэйнт-Дэвидского (ум. 1446 г.), обнару¬
женное при перестройке капеллы
св. Стефана в Вестминстерском дворце
в 1852 г. — LittenJu. The English Way of
Death. The Common Funeral since 1450.
L., 1991. P.39.
36 См. пример из Вюрцбурга 1540 г.:
Grebner Chr. Op. cit. S. 123. Anm. 21.
37 «...im schnitt bey ihme erfunden, in der
bloscn cin stein in der form als ein langcs
genzsei, het am gewicht 31 loth». — Die
Rats-Chronik der Stadt Wurzburg (XV.
und XVI. Jahrhundert) / Hg. von Wilhelm
Engel. Wurzburg, 1950 (Quellcn und
Forschungcn zur Geschichte dcs Bistums
und Hochstifts Wurzburg. Bd. 2). S. 53.
38 «...auf dcr einen Scitcn war er in den bla-
sen angcwachsen und an demsclben theile
rauch, uf dcr andern Seiten glatt, doch
nicht gar eben, sondern mit kleincn holen
rinnslein uberzogen*. — Friefi L. Op. cit.
S. 864.
39 «Cor autem dicti regis, ut dicitur, adeo
erat parvum sicud est cor alicujus pueri
qui hodie prodiit de utcro matris sue; ymo
intellcxi quod illi qui vidcrunt comparant
illud cordi alicujus avis». — La mort et les
funeraillcs dc Philippe le Bel... P. 12. Этот
слух мог, впрочем, иметь смысл, не
относившийся к действительным ре¬
зультатам вскрытия. Как любезно ука¬
зала О.И. Тогоева, «маленькое сердце»
передние века порой рассматривалось
как результат наведенной па человека
порчи. Поэтому сообщение о сердце
Филиппа Красивого можно попять как
намек на то, что король стал жертвой
колдовства. Об «уменьшившемся серд¬
це» как следствии магического воздей¬
ствия см. материалы процесса 1430 г. из
Фрибура: «Et dum fuerunt in Gissineis,
quesiverunt tantum, quod diclam bonam
mulierem invenemnt, a qua pecierunt re¬
medium infirmitatis dicti infirmi. Quibus
dicta divinatrix dixit: Bene potestis rece-
dere, quia illc, pro quo remedium queritis,
iam mortuus est, et quedam persona sibi
corrosit et comedit cor ipsius sic, quod
non cst plus ad grossitudinem extremitatis
digiti mei». — Quellcn zur Geschichte der
Waldenser von Freiburg im Uchtland
(1399-1439) / Hg. von K. Utz Tremp //
Monumenta Germaniac Historica (Да¬
лее — MGH). Quellcn zur Geistcsgc-
schichte des Mittclalters. Bd. 18. Hanno¬
ver, 2000, S. 521-524, здесь S. 522-523.
О распоряжении Филиппа IV относи¬
тельно отдельного захоронения его
сердца см. новую работу: Bande A. Phi¬
lippe 1с Bel, 1с caw et le sentiment dynas-
tique // Micrologus. Vol. 11. P. 267-278.
40 Rudloff E. v. Op. cit. S. 19 со ссылкой
на: BurkhardtJ. Kultur der Renaissance in
Italien. Leipzig, 1908. Bd. 2. S. 309, цити¬
ровавшего, в свою очередь, письмо од¬
ного современника. В исключительных
размерах сердца была тотчас же усмот¬
рена причина великодушия покойного.
41 Как собщаст «Кольмарская хроника»
о подготовке к погребению в 1251 г. ко¬
ролевы Анны, супруги Рудольфа Габ¬
сбурга: «Post hcc regina moritur, cxenter-
atur, et venter eius sabulo ct cincribus
impletur». — MGH. Scriptores. T. 17.
Stuttgart, 1861. P. 253.
42 Как в одном из самых ранних извест¬
ных в Западной Европе случаев консер¬
вирования тела правителя — Карла Лы¬
сого в 877 г.: «...ablatis intcrancis et
infusum vino ас aromatibus quibus poter-
ant». - Annales Bcrtiniani / Hg. von
G. Waitz. Hannover, 1883 (MGH. Scrip-
tores rerum Gcrmanicarum in usum scho-
larum separatim editi — далее: SrGus —
151). P. 137.
u См., например: Deindc cum corpore
Augustam veniens in basilica sanctac
Afrae iuxta sepulchrum sancti Othelrici
decentissime sepeliri imperatoris interiora
fecit... - Adalbold von Utrecht. Vita
Heinrici II. imperatoris / Ubersctzung
und Einleitung von Markus Schulz//His-
torischer Verein Bamberg. Bericht 135.
1999. S. 152. Новый государь желал,
очевидно, участвовать в похоронах сво¬
его предшественника, но не хотел ехать
с останками его в Ахен.
44 EhlersJ. Op. cit. S. 40-41.
45 Wipo. Die Werke / Hg. von H. Brcsslau.
Hannover; Leipzig, 1915. (MGH SrGus
[61]). P.59.
46 Сообщение Пёльдсрских анналов:
«...secum deliberavit, quia corde semper
fuerit Goslaric ut viscera sua inibi recon-
derentur petiit, reliquum autem corpus lo-
caretur Spire, cuius extitit fundator». —
MGH. Scriptorcs. T. 16. Stuttgart, 1859.
P.69.
47 Hallam E.M. Royal burial and the cult of
kingship in France and England, 1060-
1330//Journal of Medieval History. 1982.
Vol. 8. R 364.
48 В качестве примера см. начало завеща¬
ния французского короля Филиппа V
(1322 г.): «Prcmiercment nous ordenons,
voulons & commandons, que nostre Cucur
soit enerrez dedanz leglizc des frcrc Mc-
neurs de pans. Et noz cntrailles cn leglisc des
frercs preschcours dc Paris». — Brown EA.R.
The Ceremonial of Royal Succession in
Capetian France. The Funeral of Philip V //
Speculum. 1980. Vol. 55. P. 289. (Appen¬
dix I.). Во французской королевской се¬
мье впервые столь четкое распоряже¬
ние оставила королева Жанна в 1319 г.:
Brown EA R. Death and the Human
Body... P. 258.
49 Мнение высказано в: Lohrmann D. Der
Tod Konig Heinrichs I. von England in
der mittellatcinischen Literatur Englands
und der Normandie // Mittcllateinisches
Jahrbuch. 1973. Jg. 8. S. 90-107, здесь
S. 94-96. Несколько столетий спустя
ходили слухи, будто тело Елизаветы 1
так плохо забальзамировали, что во
время похорон гроб взорвался из-за га¬
зов, производимых разлагающимся тру¬
пом. (Litten J. The English way of death:
the common funeral since 1450. London,
1991. P. 42). Нс находился ли сочини¬
тель этой истории под внсчталсписм от
вычитанных им у Ордерика Виталия.
Матвея Парижского и иных старых ав¬
торов рассказов о печальной судьбе тел
Генриха 1 и Вильгельма Завоевателя?
И нс выразил ли он свое отношение
к покойной при помощи тех же ритори¬
ческих средств, что и его предшествен¬
ники?
50 Lohrmann D. Op. cit. S. 99.
51 О тамошнем пофебении сердца см.
несколько интересных строк у Роджера
Всндовсрского: Roger de Wendouer. Flo¬
res historiarum ab a. 1154. L., 1886. T. 1.
(Scriptorcs rerum Britannicarum. Vol. 84).
P. 283.
S2Matthaeus Parisiensis. Historia Anglo-
rum. L., 1866. T. 2. (Scriptorcs rerum Bri-
tannicarum. Vol. 44,2). P. 76-77.
53 Broom EA.R. Death and the Human
Body... P. 230. Отправить сердце в Иеру¬
салим и похоронить его на Голгофе за¬
вещал в 1284 г. и король Кастилии Аль¬
фонсо X. Надо полагать, что и
Альфонсо X и Эдуард 1 желали в такой
форме совершить после смерти то, что
нс смогли при жизни: паломничество
в Святую землю. Ibid. Р. 234. Впрочем,
кастильский король мотивировал свое
желание тем, что на Голгофе похороне¬
ны некоторые из его предков (avi, abuc-
los). Э. Браун затрудняется в определе¬
нии этих «предков» короля, хотя одного
(и самого главного из них) можно на¬
звать без труда. Согласно древней тра¬
диции, Голгофа — место погребения
нервочеловека Адама.
54 MayerRJ. Konigs- und Kaiscrbegrab-
nissc im Spatmittclaltcr. Koln etc., 2000.
(Forschungen zur Kaiser- und Papstgeschi-
chte des Mittelaltcrs. Beihefte zu J.F. Boh-
mcr, Regesta imperii, Bd. 19.). S. 79,
210-213. Однако автор заблуждается,
говоря, что «в империи» отдельное по¬
гребение сердца вообще не было приня¬
то. Приведенные выше примеры как из
Вюрцбурга, так и из Трира сами по себе
достаточно красноречивы, однако ими
дело, естественно, не офаничивается.
5i Зато ближе к «императорской тради¬
ции» держались, например, в шпайер¬
ском диоцезе: судя по материалам XVI в.,
там сердца епископов нс отделяли от
Живая власть мертвого тела | Я
Post mortem
прочих их внутренностей и погребали
в одном и том же вместилище. При этом
(также в отличие от Вюрцбурга) не су¬
ществовало определенного места для
таких захоронений. — см.: Andermann К.
Zcrcmonicll und Brauchtum beim
Bcgrabnis und beim Regierungsantritt
Speyercr Bischofe. Formen der Rcprasen-
tation von Hcrrschaft im spaten Mittel-
altcr und in der friihen Ncuzeit // Archiv
fur mittelrheinische Kirchengcschichte.
Jg. 42. 1990. S. 125-177, здесь S. 130.
56 Brown EA.R. Op. cit. P. 228-229.
57 Как выразился младший современ¬
ник И. Гроппа и продолжатель его исто¬
рических исследований: «positum est
venerandum pietatis Thcatrum et
Cordium Episcopalium Mausolacum» —
Brevis notitia monasterii B.V.M.
Ebracensis sacri ordinis Cistcrciensis in
Franconia. Romae, 1739. P. 26.
58 К сожалению, мне осталась недоступ¬
ной работа по истории консервирова¬
ния мертвых тел, которую Р. Гизи назы¬
вает лучшей: Schafer D. Mittclaltcrlicher
Brauch bci der Uberfuhrung von Lcichen
// Sitzungsberichte der PrcuBischcn Akadc-
mie der Wisscnschaften. 1920. S. 478-498.
59 Wipo. Op. cit. P. 60: «...filius caesaris
Hcinricus rex ad omnes introitus ecclc-
siarum et ad extremum ad scpulturam hu-
meros suos corpori patris ultra modum
humili devotione supposuit...*
60 Mayer RJ. Op. cit. S. 98 о мотивах вы¬
бора Гюнтером Франкфурта в качестве
места погребения.
61 EhlersJ. Op. cit. S. 40.
62 Тем не менее Карл IV был все равно
погребен нс сразу же, а только на 17-й
день. — Die Chronikcn dcr dcutschen
Stadtc vom 14. bis ins 16. Jahrhundcrt.
Bd. 4. (Die Chronikcn der schwabischen
Stadte. Augsburg, 1.). Leipzig, 1865. S. 63.
63 См. список из примерно пятисот свя¬
тых, распространявших чудесное благо¬
ухание при смерти, погребении или
спустя длительное время после кончи¬
ны: Deonna W. Croyanccs antiques et
modcrncs, 1’odcur suave dcs dieux et des
eius. Geneve, 1939.
64 «Sequenti namque die sepulchrum
Rodulfo comite aperiente ingens ex eo
manauit flagrantia. uinccns odore opobal-
samo inuenit omnia eius membra quasi
uiui odor suauior flagrantia tcrcbentinae
et balsami afflans illorum olfatum*. —
DudoofSt. Quentin’s Gesta Normanno-
rum. An English Translation / Ed. Felice
Lifshitz. Cap. 60. (http://orb.rhodes.edu/
ORB_done/Dudo/chapter60.html).
65 Ант Комнина. Алексиада. СПб., 1996.
С. 318 (пер. Я.Н. Любарского).
66 Там же.
67 Преимущественно на них опирается
цитировавшаяся выше диссертация
фон Рудлоффа. — Rudloff Е. v. Op. cit.
68 См., например: Lehoux F. Mort et fune-
raillcs du Due dc Berri (Juin 1416) //Bib-
liothcquc dc l’Ecolc dcs chartes. 1956.
Vol. 114. P.80-81.
89 Так в: Georges P. Mourir e’est pourrir en
peu... Intentions et techniques contre la cor¬
ruption dcs cadavres a la fin du Moyen Age //
Micrologus. Vol. 7. II cadavere. The corpse.
Firenze, 1999. P. 359-382, здесь P. 378.
70 Rudloff E.v. Op. cit. S. 26.
71 Baum W. Rudolf IV. dcr Stifter. Seine
Welt und seine Zcit. Graz; Wien; Koln;
1996. S. 100.
72 Кажется, никто из историков еще не
замечал здесь скрытого противопостав¬
ления с mos Romanus, как Тацит (Анна¬
лы, 16,6) называет обычай римлян сжи¬
гать тела покойников. — 4Corpus non igni
abolitum, ut Romanus est..>
73 Ehlers J. Op. cit. S. 40.
74 Однако сердце и внутренности Людо¬
вика IX были по специальной просьбе
его брата Карла I Анжуйского отданы
ему и погребены в недавно им приобре¬
тенном Сицилийском королевстве.
75 Froissart J. Chroniqucs. Р, 1840. Vol. II.
LI I, cap. LXIV. Сноска дана по литера¬
туре, проверить се мне пока не удалось.
76 LittenJu. Op. cit. P. 37.
11 Heinrichs Livlandische Chronik / Hg.
von L. Arbusow u. A. Bauer. Hannover,
1955. S. 144: «Et combustum cst corpus
eius, et ossa delata in Lyvoniam et scpulta
in Cubbesclc* (XXI, 4).
78 Meyer R.J. Konigs- und Kaiserbegrab-
nisse im Spatmittel alter: von Rudolf von
Habsburg bis zu Friedrich III. Koln; Wei¬
mar, Wien, 2000 (Forschungen zur Kaiser-
und Papstgeschichte des Mittelalters, 19).
S. 55 со ссылкой на хронику Альбсрти-
но Муссато и материалы обследования
содержимого гробницы императора
в Пизе в 1727 и 1920/1921 гг.
79 Однако известны случаи возведения
памятников и над местами захоронения
«мягкой плоти» умершего. Так, у фран¬
цузской королевы Изабеллы Арагон¬
ской, умершей в Калабрии в 1271 г., есть
два «полноценных» надгробия (кстати,
весьма значимых для истории искусст¬
ва): одно в Сен-Дени, куда в конце кон¬
цов доставили кости королевы, а дру¬
гое— в Козенце, на месте смерти, где
осталось все, что от этих костей было
отделено.
80 Иезекииль. 37: 4-6 и далее.
81 В литературе обращалось внимание
на другое место из Писания, предостав¬
ляющее конкретный образец обраще¬
ния с мертвым телом, подлежащим дол¬
гой переноске на место окончательного
погребения: «И заклял Иосиф сынов
Израиля, говоря: Бог посетит вас, и вы¬
несите кости мои отсюда. И умер
Иосиф ста десяти лет. И набальзамиро¬
вали его, и положили в ковчег в Егип¬
те». (Бытие 50: 25-26). В Вульгате
в этом месте о костях говорится в сле¬
дующих словах: «asportate vobiscum
ossa mea de loco isto», а о бальзамирова¬
нии таким образом: «et conditus aromat-
ibus repositus est in loculo in Aegypto».
Э. Браун также высказала предположе¬
ние, что в глазах людей прошлого кости
были как-то связаны с витальностью
умершего: Brown EA R. Op. cit. P. 223.
Сравни также: Арьес Ф. Ук. соч. С. 230.
82 Изучая соответствующее словоупо¬
требление, легко убедиться в том, что
в средневековой латыни слово ossa по¬
нимается и как «кости», и как «останки»
вообще. Пожалуй, и в этом выразился
общекультуриый настрой на отождеств¬
ление человеческих останков с костями.
83 Brown EA.R. Op. cit. Р. 240.
84 Подробно см.: Brown EA.R. Op. cit.
85 Ibid. P. 252.
86 Ibid. P. 253.
87 Это однако была только личная при¬
вилегия. Наследственную привилегию
французский королевский дом получил
только в 1351 г. — Ibid. Р. 261.
88 Ibid. Р. 256-257.
89 Michalsky Т. Memoria und Representa¬
tion. Die Grabmaler des Konigshauses
Anjou in Italien Gottingen, 2000. (Verof-
fentlichungen des Max-Planck-Instituts
fur Geschichte, 157.). S. 325-326. Король
Роберт, насколько известно, не вос¬
пользовался этой привилегией, как,
кстати, и многие другие, получавшие
от папы разрешения на «разъятия»
собственных тел. «Четвертой частью»
могла быть рука, но возможно было
и разделение мертвеца на мягкие ткани
тела, внутренности, сердце и кости —
как в случае со знаменитым коннетаб¬
лем Франции Бертраном Дюгеклсном,
умершим в 1380 г. Над захоронением
каждой из этих четырех частей его
бренных останков была воздвигнута
своя особая гробница. — Арьес Ф.
Ук. соч. С. 230.
90 Brown EA R. Op. cit. P. 253.
91 Tiroler Landesarchiv Innsbruck. Altcrc
Kopialbucher. Teilband S (19). S. 221:
«Vor der par zutragen das ynngewand
sollen die hernach- / geschribcn vicr tra-
gen / Herr Sigmund Fuchs / Grafnegker /
Hainrich Fulhin / Cristoff Tunner. / Item
darauf die Bar vnd leich weylend loblicher
gedechtnuss / Ertzhertzogs Sigmunds zu
Osterreich».
92 Подробнее см.: Brown EA.R. Op. cit.
P. 265-266. В этой же статье передаются
и споры теологов XIII в. о том, оказыва¬
ет ли помощь душе расчленение трупа и
раздельное захоронение его частей или
нет — с публикацией некоторых ранее
не издававшихся отрывков.
93 Koch Е. Der Lebensausgang und die
Bestattung Graf Wilhelms IV. zu Hcnne-
berg // Zeitschrift des Vercins fur Thurin-
gische Geschichte und Altertumskunde.
Живая власть мертвого тела | Я
II Post mortem
1902. N.E 12. S. 433-488, здесь S. 469-470.
94 Brown EA.R. Op. cit. P. 263.
95 Gaude-Ferragu M. Le corps du prince.
Le testament de Louis d’Orleans (1403).
Miroirc dc sa spiritualitc // Micrologus.
Vol. 7. P. 319-344, здесь P. 340.
96 LittenJu. Op. cit. P. 42-43.
97 Schmid P. Stcrbcn-Tod-Leichenbe-
gangnis Konig Maximilians I. // Der Tod
das Machtigen / Hg. von Lothar Kolmer.
Paderbom, 1997. S. 185-215, здесь S. 203.
98 Такая трактовка представляется еще
более обоснован пой, если принять мне¬
ние историков, считающих, что в дейст¬
вительности Хальвдан был погребен
«целиком* в одном месте, в других же
фюльках были просто насыпаны курга¬
ны в его честь. Тогда вся история с по¬
смертным расчленением конунга ока¬
зывается поздним переосмыслением —
очевидно произошедшим под воздейст¬
вием ничего иного, как христианской
практики обращения с реликвиями свя¬
тых. См.: Гуревич А. Я. «Круг Земной*
и история Норвегии //Снорри Стурлу¬
сон. Круг Земной. М., 1980. С. 612-632,
здесь С. 615-616.
99 Friefi L. Op. cit. S. 930 — описание по¬
гребения епископа Конрада IV в 1544 г.
100 Kyriakakis J. Byzantine Burial Custo-
mes: Care of the Deceased from Death to
the Prothcsis // The Greek Orthodox
Theological Review. 1974. Vol. 19. P. 37-73,
здесь P. 51.
101 «...et induant ipsum totaliter sacris
vestinus rubci coloris: primo sandaliis
albis, cinctorio et subcinctorio, fano, stola.
Tunicella, manipulo, dalmatica, cirothecis,
planeta, pallio..., et pliccnt fanum super
caput, et circa scapulas circumdent, ac si
deberet cclebrare, et ponant in capite eius
bireturn albam cum mitra alba sine perlis
et sino auro. Item in crucibus pallii sint
tres acus, prout moris cst...* — Dyck-
mans M. Op. cit. P. 219.
102 «So nam cin Cardinal keiser Carles
swert / vnd zucktc das vB der schciden vnd
gab es / dem babst in die hant als bloB Der
gab cs dem / kinnig ouch also bloB vnd die
schcid ouch / als sticB es der kinnig wider
in Aber bald / zucktc cs der kinnig wider
vB vnd erschutt / es dristunt So nam es der
babste vnd / stieB es selber in die scheide
vnd gurtet / cs im vmb*. — Wien. Haus-,
Hof- und Staatsarchiv. Hs. Blau 55 (Boem
138). Fol. 74v. — «Описание Римского
похода императора Фридриха III*.
103 Об «имперском церемониальном ме¬
че* см.: Schuhe-Dorriamm М. Das Reichs-
schwert. Ein Herrschaftszeichen des Sa-
liers Heinrich IV. und des Welfen Otto IV
mit dem Exkurs Der verschollene Gurtel
Kaiser Ottos IV. Sigmaringen, 1995 (Ro-
misch-Germanisches Zentralmuseum.
Eorschungsinstitut fur Vor- und Friihge-
schichtc. Monographien. Bd. 32).
104 Вероятно, в разные периоды и в раз¬
ных странах вкладывали различный
смысл в то, как именно следует носить
меч. Однако известны и попытки утвер¬
дить некие правила (или же закрепить
уже действующие). Так, в 1360 г. импе¬
ратор Карл IV соглашается с тем, чтобы
перед герцогом Австрийским несли
меч — но только в ножнах, а не обна¬
женным. (Baum W. Rudolf IV. der Stifter.
Seine Welt und seine Zeit. Graz, Wien,
Koln, 1996. S. 89). Из этого ясно, что
в глазах императора существовала не¬
кая иерархия способов предъявления
меча перед князем.
105 См. о нем: Das Zeremonialschwert der
Essener Domschatzkammcr / Hg. und cin-
geleitet von Alfred Pothmann. Munster,
1995 (Quellcn und Studicn dcs Instituts
fur Kirchengeschichtliche Eorschung des
Bistums Essen, 4).
106 «Seine Liebe ist in cincm Rocket
ingeritten hat ein Crutz / als die Cardinel
vnnd Legaten vor yn pflegen zutragen
vnnd furen lasscn / seinen Cantzlcr in
einer kor kappen vnnd Graff Waldemar
von Anhalt / darnach scin swert vor ym
fiircn las Ben». — Москва. Российский го¬
сударственный военный архив. Ф. 1524,
он. 1 (Виттенбергекий архив). № 108.
(Соответствует изначальному дрезден¬
скому шифру Loc. 4368.) Fol. 23.
107 Когда в 1477 г. сын императора (и сам
будущий император) эрцгерцог Макси¬
милиан прибыл в Нидерланды, чтобы
вступить в брак с Марией Бургундской,
в каждом городе перед ним несли обна¬
женный меч. Но точно такие же мечи, по
свидетельствам современников, несли
еще перед герцогом Юлихским, а глав¬
ное — перед архиепископом Трирским.
См. соответствующие ссылки в неопуб¬
ликованной диссертации: Niederkom Ch.
Der Hof Maximilians I. und das hofische
Leben. Graz, 1985. S. 139.
108 <Es nymbt den legaten fromd, das man
den bischoffen von Mentz und von Trier
swert vortreitt, doch mus er zusechens
gewonen, dann der bischoff von Eystettcn
hatt selber vor im ein vortanzt>. — Diebold
Schilling von Bern. Die grofic Burgundcr
Chronik. Luzern, 1985. Bd. 1. S. 121.
109 См., например: Wirth KA. Imperator
pedes papae deosculatur. Ein Beitrag zur
Bildkunde des 16. Jahrhunderts // Fest¬
schrift Harald Keller. Darmstadt, 1963.
S. 191, 192, 194 — работы немецких ху¬
дожников, S. 195 — картина падуанца.
по По-латыни она звучала: «Herbipolis
sola iudicat ense et stola», а по-немецки:
«zu Wirtzburgh allein ist das schwert und
die stol gemain». Оба варианта приводит
в своей хронике Лоренц Фрис.
1.1 В настоящее время хранится в Музее
майнской Франконии в Вюрцбурге.
См., например: Pfister F. Alexander der
GroBe und die Wurzburger Kiliansfahnc //
WDGB. 1952/1953. Jg. 14/15. S. 279-297.
1.2 О чем Адам Бременский писал уже
применительно к 1075 г.
1.3 Schulze Н. Die Grabcr des Domes in
Wurzburg // WDGB. 1975. Jg. 37/38.
S. 523-539, здесь S. 537 и илл. 25.
1.4 FriefiL. Op. cit. S. 924.
1.5 Cm.: Elze R. Rechts und Links. Bemer-
kungen zu einem banalen Problem // Das
anderc Wahrnehmcn. Beitragc zur euro-
paischen Gcschichte / Hg. von M. Kitzin-
geru.a. Koln etc., 1991. S. 75-82.
1.6 «Хроника совета» добавляет к этому,
во-первых, что замене подлежала еще
и митра, а во-вторых, что мертвого кня¬
зя должны были еще украшать и вполне
светские по своему происхождению ге¬
ральдические эмблемы: щит (с гербом)
и шлем (с нашлемником): «...wart dem
fursten scin impfcl, schwert und stab, so er
im leben seines furstenthumes furstlichen
in gebrauch, gcystlich undt werntlich
gcbraucht hatt, abgethan und mit andcr
schlechter zichrung der form, weiter gek-
Icydt als ein bischof, auch mit schildt undt
helm...» — Die Rats-Chronik... S. 53. Кро¬
ме того, с рук мертвеца стягивали пер¬
чатки с золотыми кольцами и вместо
них надевали кольца медные. — Grebner
Chr. Op. cit. S. 127.
1.7 Впрочем, данная символика нс была
вполне универсальной даже в светских
кругах. Меч, повернутый острием нс
книзу, а кверху, изваян, например, на та¬
ких известных надгробиях, как герцога
Генриха Льва в Брауншвейге (ок.
1230-1235), короля Казимира IV в Кра¬
кове (ок. 1492 г.) или же императора
Фридриха III в Вене (ок. 1467-1473).
1.8 «...wartdem fursten sein impfel, schwert
und stab, so er im leben seines fursten- 245
thumes furstlichen in gebrauch, geystlich
undt werntlich gebraucht hatt, abgethan
und mit ander schlechter ziehrung dcr
form, weiter gekleydt als ein bischof, auch
mit schildt undt helm...» — Die Rats-
Chronik... S. 53.
1.9 Grebner Chr. Op. cit. S. 124.
120 «Hie ornamentis indutum exanime cor¬
pus sedi, feretro insistenti impositum, in
Saccllo Arcis Marianae, si in eadem obi it,
aut si in urbe, in ipsis Episcopalis curiae
sacello, vcl alio propinquiori & publice fuit
populo exhibitum». — Gropp I. Op. cit. P. 92.
121 «Primo die post meridiem defuncti cor¬
pus in sua Sede ac Pontificia veste indu¬
tum, ut diximus, ab Arcc succollantibus
feretro quatuordecim Nobilibus, in solcm-
ni Processione ad Ecclesiam Mon astern S.
Jacobi Scotorum deferebatur...» — Ibid.
122 Grebner Chr. Op. cit. S. 126.
123 «Sequenti die... alia solemnis Proccssio
ex Cathedrali ad praefatam S. Jacobi
Ecclesiam instituebatur, quae defuncti
Principis cadaver in sua Sede ad eandem
Cathedralem deduccbat. Tcrtio demum
die, quo fiebat Depositio, a Cathedrali ad
Живая власть мертвого тела
si Post mortem
proximam Collegiatam Novi Monasterii,
ex hacque iterum ad Cathedralem cum
solemni pompa reportatum est corpus». —
Gropp I. Op. cit. P. 92.
124 «Cor Principis, quod in vitreo vase velo
serico rubri coloris obtecto inclusum, ad
singulas memoratas Ecclesias una cum
corpore circumferebatur...» — Ibid.
125 Как известно по эпизоду 1540 г. —
Fries L Op. cit. S. 924. См. также: Greb-
nerChr. Op. cit. S. 125.
126 «Sacro persoluto corpus defuncti Epis-
copi a sua scde receptum est in paratam
tumbam religiose ac decenter compone-
batur, & sub consuetis ccclesiae ritibus,
omniumque campanarum pulsu dabatur
sepulturac».
127 «Corpus defuncti non amplius in scde,
sed pontificiis vestibus indutum, in tumba
mature parata compositurn publice expo-
ncbatur. Neque humeris Nobilium Vassa-
lorum, sed currui impositum a senis equis
vehebatur usque ad Ecclcsiarum por-
tas». — Gropp /. Op. cit. S. 94. О транс¬
формации погребального церемониала
в это время см. также новую работу:
Rausch F.G. Fiirstenlob am Katafalk. Zwei
Veranderungen im Bcstattungsritual der
Wurzburger Fiirstbischofe im 17. Jahr-
hundert // Volkskultur — Geschichte —
Region. Festschrift fur Wolfgang Bruck¬
ner / Hg. von D. Harmcning, E. Wimmer.
Wurzburg, 1990 (Quellen und Forschun-
gen zur Europaischen Ethnologie. Bd. 7).
S. 360-369. Автор подтверждает мнение
И. Гропна, что в лежачей позе мертвого
епископа начали выставлять с 1617 г.
(см. особенно S. 362, 367).
128 «Ordnung, so ein bischowe zu Wirtz-
purg tods abgangen ist, wie man seynen
Icichnam zu der erden bestatten sollc».
129 См. публикацию: Menbacher F. Die
Begrabnisordnung der Wurzburger Fur-
stenbischofe im spateren Mittelalter //
Zeitschrift dcr Savigny-Stiftung fur
Rechtsgcschichte. 1952. Bd. 69. Kan. Abt.
Bd. 38. S. 500-506. Как ни странно,
Ф. Мерцбахср, похоже, ничего не знал
о работе Игнаца Гропна, во всяком слу¬
чае, он на нее ни разу нс ссылается.
130 «Item sein hertz sol stehen in eynem
glaB uff der bare vor im...» — Ibid. S. 502.
131 «Item die nacht sol der korper durch
des herrn diener behut werden» — Ibid.
S. 502.
132 «Item so man in inn stiefft bringt, sol
man in uber den tauffstein stellen...» —
Ibid. S. 503.
133 Strocchia Sh.T. Death and Ritual in
Renaissance Florence. Baltimore, 1992
(The John Hopkins University Studies in
Historical and Political Science. Ser. 110;
1). P. 139.
134 Римл. 6: 3-5: «Неужели не знаете,
что все мы, крестившиеся во Христа
Иисуса, в смерть Его крестились?
Итак мы погреблись с Ним крещением
в смерть, дабы, как Христос воскрес из
мертвых славою Отца, так и нам хо¬
дить в обновленной жизни. Ибо если
мы соединены с Ним подобием смерти
Его, то должны быть [соединены) и [по¬
добием] воскресения».
135 О вюрцбургском соборе см. прежде
всего: Schulze И. Der Dorn zu Wurzburg.
Sein Werdcn bis zum spaten Mittelalter.
Eine Baugcschichte. Wurzburg, 1991
(Quellen und Forschungen zur Geschich¬
te des Bistums und Hochstifts Wurzburg,
39/1). Планы собора на разных стадиях
его строительства приложены наряду
с прочими материалами в отдельной
папке.
136 Grebner Chr. Op.cit. S. 126.
137 Один такой посох в руке мертвого
епископа хронист оценил в «3000 фло¬
ринов или больше». — Die Rats-Chro-
nik... S. 77.
138 «Item dcr ime das heubt belt uff dcr bare,
der sol das hertz furen gein Eberach uff dem
wagen» — Merzbacher F. Op. cit. S. 505.
139 Ibid. S. 505. Anm. 43. Фраза о «старом
слуге» относится, вероятно, к описанию
погребения 1540 г. — см.: Grebner Chr.
Op. cit. S. 125.
140 Die Rats-Chronik... S. 78.
141 Grebner Chr. Op.cit. S. 128.
ш Menbacher F. Op. cit. S. 506. Anm. 47.
143 «Zu einem zeichen der belohnunge,
dass er by leben muhe und arbeit gchabt
hat und auch haben soil». — Die Rats-
Chronik... S. 52.
144 «...will ihn Gott, so er seiner schaf ge-
trewlich gewartet und die arbeit vollbracht
hat, kostlich kleyden mit den wurdigen
kleydem, ihm zugebuhrende». — Ibid.
145 «...dass ein jeder bischof groB achtung
undt hertz uf diesen orden soli haben...» —
Ibid. S. 53.
146 «Zu bedeuten, dar er und ein iglicher
verweser seine schloB dits wurdigen stiefts
gespeist soil haben und halten, in maBcn
das ingeweyde nit lehr sein will». — Ibid.
S. 52.
147 «Die Excquien fur einen Papst sollen
neun Tage dauem. Sobald der Papst gestor-
ben, sollen die pocnitentiarii sogleich das
Totenofficium und die Busspsalmen bete-
ten. Das Waschen und Einbalsamieren der
Leiche ist genau vorgeschriebcn. Der Tote
soil zunachst aufrecht in roten Paramen-
ten auf den Thron gesetzt werden, gleich
als wolle er celebrieren. So bcsuchcn ihn
einzeln alle Kardinale und sprcchen die
Absolutio fiber ihn. Hierauf wird die
Leiche auf die Bahre gclegt und unter dem
Gesang Subvenite in die papstliche Haus-
kapelle getragen, wo sogleich das Officium
defunctorum beginnt... Neun Tage lang
soil auch ein feierliches Amt gchalten wer¬
den, bei dem die Kardinale zu erscheinen
haben». — Rutland L. Die Geschichte dcr
kirchlichen Leichenfeier. Regensburg, 1901.
S. 186-187.
148 «For the part of this display... the
Pope’s body is in a sitting position and
thus is reminiscent of the Byzantine cler¬
ic’s funeral...» — Giesey R.E. The Royal
Funeral Ceremony in Renaissance France.
Geneve, 1970. P. 165. Note 66. Соответст¬
венно, приходится усомниться и в гипо¬
тезе Р. Гизи, увидевшего в «сидящем па¬
пе» указание на проведение при курии
ритуальной трапезы, подобной той, что
предоставлялась позже мертвым фран¬
цузским королям.
149 «Das papstliche Zcremoniell kannte im
14./15. Jahrhundert zumindest fur den
Bcginn der novena die sitzend aufgebahrtc
Gcgenwart der Leiche... Nach der Einbal-
samicrung wird der tote Papst in Ponti-
fikalicn auf die Kathedra gesetzt und ihm
dann von den Kardinalcn einzeln die
Absolution crteilt». — Bruckner W. Bildnis
und Brauch. Studien zur Bildfunktion der
Effigies. Berlin, 1966. S. 34.
150 «Dort [подразумевается Papstbcgrab-
nis] bahrte man den Toten spatestens zu
Beginn der Novena... auf der Kathedra...
auf, weil das verstorbene Kirchcnobcr-
haupt in dieser Haltung von den Kardina-
len die Absolution erhielt». — Meyer R.J.
Op. cit. S. 148.
151 Хотя расхождения между двумя из¬
даниями Ordo Romanus XV в данном
случае несущественны, процитируем
это место по изданию Ж. Мабильона,
бывшему в распоряжении и Роланда,
и Брюкнера: «Demum dicti paenitentiarii
induunt ipsum braquam, camisiam, caligas
& tunicam. Tunc quasi sedendo erigant
cum dicti paenitentiarii & induant ipsum
totalitcr sacris vestibus rubei coloris:
primo sandalia alba, cinctorio, fano, stola,
tunicella, manipulo, dalmatica, chirothe-
cis, plancta, pallio de corpore bcati Petri
sumpto & plicent fanonem super caput &
circa scapulas circumdent, ac si deberet
cclcbrare & ponent in capitc ejus birctam
albam cum mitra alba sine perlis & sine
auro». — Museum Italicum seu col lectio
veterum scriptorum ex bibliothecis Itali-
cis / Eruta a D. Johanne Mabillon, D. Mi-
chaele Germain. P, 1724. T 2. P. 527.
152 «Item vero sic parato, dicti paeniten¬
tiarii ponunt cum super feretrum novum
vel lecticam, in quo debet esse bonum
matallascum coopertum de serico rubeo &
desuper debent esse duo panni de auro se
tenetes & circumquaque debent ponere &
pendcre arma sua & ecclcsiac, in panno
serico nigro vel hyacintino...» — Ibid.
153 Marti C. Papst Pius II. (1458-1464) in
der Kapelle des Palazzo Medici Riccardi
zu Florenz. Ein Beitrag zu Ikonographie
und Zcremoniell der Papste in der Renais¬
sance //Concilium medii aevi. 2000. Jg. 3.
(также: http://webdoc.sub.gwdg.de/cdoc/
p/cma/300/maertl.pdf) S. 155-183, осо¬
бенно S. 163, 167.
Живая власть мертвого тела | JS
154 Значение этого слова здесь достаточ¬
но ясно из ясно из из контекста, однако,
соответствующее подтверждение можно
получить следующих словарях: Revised
medieval Latin word-list from British and
Irish sources / Ed. R.F. Latham. L, 1965. R
382; Lexicon Latinitatis Nederlandicae
medii aevi. Leiden, 1998. T. 6. P.4035;
Georges K.E. Ausfuhrliches lateinisch-
deutsches Handworterbuch. Basel, 1951.
Bd. 2. Sp. 2082-2083. У Дюканжа объяс¬
нения этого слова обнаружить не уда¬
лось.
155 «Item subtus capit eius sit pulvinar
coopertum de panno aurco, et post pedes
eius in eodem feretro aliud pulvinar con-
simile..., super quod debent stare duo ca-
pelli scu pi lei pape. Pulvinaria debent esse
latitudinis feretri». — Dykmans P. Op. cit.
P. 220. Nr. 979.
156 «Cardinalis vero debet iacere in lectica
parata de pannis aureis et fimbriis dc nigro
cum armis illius». — Ibid. P 247. Nr. 1182.
157 «Sciendum quod lectica debet poni in
camera pape ubi corpus positum cst post
lotionem. Lavaturenim in camera sccreta,
et induitur sacris vestibus, prout cst dic¬
tum». - Ibid. P. 220. Nr. 980.
158 Сходная композиция использова¬
лась до Тино ди Камаипо в надгробиях
Каролипгов Людовика IV и Лотаря
в Реймсе, воздвигнутых в XII в. (и по¬
гибших во время Французской револю¬
ции), возможно, по образцу также
недошедшего монумента в Ахене, о ко¬
тором чуть ниже. Реймсские скульп¬
туры, судя по всему, оказались исклю¬
чениями и не оказали влияния на
дельнейшую традицию. — Michalsky Т.
Op. cit. S. 173-175.
159 Правда, реконструировать его ком¬
позицию нс удастся. Высказывалось
и мнение, что скульптура изображает нс
Генриха VII, а Людвига IV Баварского
и выполнена, соответственно, не в 1315,
а в 1328 г. - Herzner V. Herrscherbild
oder Grabfigur. Das Grabmahl Heinrichs
VII. von Tinodi Camaino in Pisa/Hkono-
graphia. Festschrift fur Donat de Chape-
aurouge / Hg. von B. Brock, A. Preiss.
Munchen, 1990. S. 27-77. Сравни: Mi¬
chalsky T. Op. cit. S. 177-184.
,б° Из новой литературы об этом памят¬
нике см.: Barbavara di Gravellona Т. In-
segne araldiche sul monumento di Anto¬
nio d’Orso, vescovo fiorentino // Nobilta.
Anno 1999. P. 535-552.
161 KellerH. Die Entstehungdes Bildnisscs
am Ende des Hochmittclalters // Romi-
sches Jahrbuch fur Kunstgeschichte. Wien,
1939. Bd. 3. S. 227-356, здесь S. 311.
Abb. 278.
162 См. о нем: Enderlein L. Die Grablcgen
dcs Hauses Anjou in Unteritalien. Toten-
kult und Monumcnte 1266-1343. Worms,
1997. (Romische Studien der Bibliotheca
Hertziana. Bd. 12). S. 175-178, 203;
Michalsky T. Op. cit. S. 325-341.
163 См., например: Enderlein L. Op. cit.
S. 110-113; Michalsky T. Op. cit. S. 305.
Сцена основывается на: Исайя 11:6
и 65: 25.
164 См. о нем прежде всего: Lecoy de La
Marche A. Le Roi Rene. Sa vie, son admin¬
istration, ses travaux artistiques et lit-
teraires d’apres les documents inedits dcs
archives de France et d’ltalie. T. 1-2. P,
1875.
165 См. о ней из недавних работ на рус¬
ском языке: Малинин Ю.П. «И все объ¬
яты пламенем любовным без помыслов
дурных» // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории. 1996. Вып. 1.
М., 1997. С. 41-54.
166 Lecoy de La Marche A. Op. cit. T. 2.
P.73.
167 Panofsky E. Grabplastik: vier Vorlcsun-
gen iiber ihren Bedeutungswandcl von
Alt-Agypten bis Bernini. Koln, 1964.
S. 72-73.
,G8 «Unnd wann ein priester stirbt, so legt
man im allcs das an, das zu ainem priester
gehort, so er meB haltcn will, und setzen
in in das grab auff ainen sesscl und dcckcn
in mitt kot zu». — Hans Schiltbergers
Reiscbuch nach der Nurnberger Hand-
schrift herausgegeben von Valentin
Langmantcl. Tubingen, 1885. (Bibliothek
des litcrarischen Vercins in Stuttgart,
172). S. 51.
169 Grauert Н. Zu den Nachrichtcn iibcrdie
Bestattung Karls dcs GroBen // Histori-
sches Jahrbuch der Gorres-Gesellschaft.
1893. Bd. 14. S. 312-313. По этому изда¬
нию воспроизводится также в: Giesey R.E.
Op. cit. Р. 154.
170Schlosser J. v. Tote Blicke. Geschichte
der Portratbildnerei in Wachs. Ein Vcr-
such. Berlin, 1993. S. 29.
171 Giesey R.E. Op. cit. P. 154.
172 KyriakakisJ. Op. cit. P. 56.
173 Ibid.
174 В «Житии* говорится о том, что егип¬
тяне старались не предавать земле тела
благочестивых людей, особенно святых
мучеников. Они совершали над ними за¬
упокойную службу и обвивали их пеле¬
нами, но не хоронили, а возлагали на ло¬
жа и берегли у себя в домах, «думая, что
этим воздают чествование отшедшим».
Однако тут необходимо заметить, что со¬
хранение забальзамированного тела ле¬
жащим на ложе в глубине частного до¬
ма — все-таки совсем нс то же самое, что
его публичное выставление в кресле или
же, тем более, погребение в сидячей по¬
зе. — Patrologiae cursus completus / Ed.
J.P. Migne. Series Gracca. T. 26. Lutetiae
Parisiomm, 1857. Col. 968-969.
175 Klauser Th. Die Cathedra im Totenkult
der heidnischcn und christlichcn Antike.
Munster in Westfalen, 1927.
176 Правда, крупнейший знаток равенн¬
ских древностей Ф. Дайхманн сомнева¬
ется в принадлежности этого мавзолея
Галле Плапидии.
177 Grauert Н. Op. cit. S. 308. Повторено
в: Giesey R.E. Op. cit. P. 155.
178 Giesey R.E. Op. cit. P. 155-156. Note 28.
179 Grauert H. Op. cit. S. 318; Giesey R.E.
Op. cit. P. 156. Note 28.
,80«... non quidem ut moris est iaccndo,
sed sedendo, cum suo ense apposito, super
cathedra marmorea*. — Bertelli S. II corpo
del re. P. 45. Сравни: Gbrich K. Otto III.
offnet das Karlsgrab in Aachen. Uberle-
gungen zu Heiligenverehrung, Heiligspre-
chung und Traditionshildung // Herr-
schaftsreprasentation im Ottonischen
Sachsen / Hg. von G. Allhoff. E.Schubert.
Sigmaringen, 1998. (Vortrage und For-
schungen, 46). S. 417-420, здесь S. 394.
Anm. 44.
181 «Positum est autem corpus prefati pre-
sulis in dextera parte altaris Christi pro-
tomartiris in gradu preiacenti, ut ipse
antea premonstravit, non iaccndo sed
supra cathcdram sedendo, sperans sc
patroni suimet intcrccssionc sancta et
benediccione sacerdotali perpertualitcr
muniri*. — Thietmar von Merseburg.
Chronikon / Hg. von Robert Holtzmann
(MGH. Scriptores rerum Germanicarum.
Nova series. 9). Berlin, 1935. P 28 (I, 22).
182 Последнее толкование предложено
T. Лип л пером — см. сноску 165.
183 Впервые приводит Авентин: Turmair
(Aventinus) Joh. Samtliche Werke. Bd. 3:
Annalcsducum Boiariae. Munchen, 1881.
Lib. 7. Cap. 19. § 26.
184 Schbppner A. Sagenbuch der Bayeri-
schcn Lande. Munchen, 1853. Bd. 3.
S. 219-220. (Nr. 1204).
185 Briider Grimm. Deutsche Sagcn. Voll-
standige Ausgabc. Berlin, 1986. S. 48.
(Nr. 23).
186 О некоторых обстоятельствах, со¬
провождавших кончину и погребение
Карла Великого, см.: Бойцов МЛ. Ог¬
рабление мертвых государей как всеоб¬
щее увлечение // Казус. Индивидуаль¬
ное и уникальное в истории. 2002.
Вын. 4. М„ 2002. С. 182-189.
,87«Karoli cesaris ossa ubi requicsccrent,
cum dubitaret, rupto clam pavimento, ubi
ea esse putavit, fodere, quousque hacc in
solio inventa sunt regio, iussit. Crucem
auream, quae in collo eius pependit, cum
vestimentorum parte adhuc imputribilium
sumens cactera cum veneratione magna
reposuit*. — Thietmar von Merseburg. Op.
cit. P. 184-186. (IV, 7).
,88«Domnus vero piissimus ... scpultus
Aquis in basilica sanctac Dei Gcnitricis,
quam ipse construxcrat. Corpus cjus
aromatizatum et in sede aurea sedens posi¬
tum est in curvatura sepulchri, ense aureo
accintus et evangelium aureum tenens in
manibus et genibus, reclinatis humeris in
cathedra et capite honeste errecto, ligato
Живая власть мертвого тела | Я
aurca catena ad diadema. Et in diadematc
lignum sanctae crucis positum est. Et
repleverunt sepulchrum ejus aromatibus,
pigmentis et balsamo et musgo et the-
sauris multis in auro. Vestitum est corpus
ejus indumentis imperialibus, et sudario
sub diadematc facies ejus operta est.
Cilicium ad carnem ejus positum est quod
secretoi semper induebatur, et super vesti-
mentis imperialibus pera pcrcgrinalis
aurca posita est quam Romam portare
solitus erat. Sccptrum aureum et scutum
aurcum quod Leo papa consccraverat,
ante eum posita sunt dependentia, et clau¬
sum et sigillatum cst sepulchrum ejus*. —
Ademari Cabannensis. Chronicon / Cura
et studio P. Bourgain. Turnhout, 1999
(Ademari Cabannensis Opera Omnia.
Pars I. Corpvs Christianorvm. Continua-
tio Mediacualis, 129). P 111. (II, 25).
189 «Intravimus ergo ad Karolum. Non
enim iacebat, ut mos est aliorum dcfuncto-
rum corpora, sed in quandam cathcdram
ecu vivus residebat. Coronam auream erat
coronatus. Sccptrum cum mantonibus in-
dutis tenens in manibus, a quibus iam ipse
ungule perforando processerant... At ubi
ad cum ingressi sumus, odorem permaxi-
mum sentivimus. Adoravimus ergo cum
statim poplitibus flexis ac ienua. Statim-
que Otto imperator albis eum vestimentis
induit, ungulasque incidit, et omnia defi-
centia circa cum reparavit. Nil vero ex art-
ibus suis putrcscendo adhuc dcfecerat.
Sed de sumitate nasui sui pa rum minus
erat. Quam ex auro ilico fecit restitui.
Abstraensque ab illius ore dentem unum,
reaedificato tuguriolo, abiit*.- Monu-
menta Novaliciensia vetustiora / A cura di
C. Cippola. Roma, 1901. Vol. 2. (Fonti per
la Storia d’ltalia publicate dall’istituto
storico Italiano, 32). P. 197-198 (III, 32).
190 Впрочем, в последнее время специа¬
листы допускают, что часть сведений
в этом фрагменте восходит к XI в., хотя
они и получили здесь новую интерпре¬
тацию. Подробнее см.: Gorich К. Op. cit.
S. 417-420.
,91 «Et pcracto triduano jejunio. inventus
cst eo loco quem per visum cognovcrat
imperator, sedens in aurca cathedra intra
arcuatam speluncam infra basilicam Ma¬
rie, coronatum corona ex auro et gemmis,
tenens sccptrum et ensem ex auro purissi-
mo, et ipsum corpus incorruptum inven-
tum cst*. — Ademar Cabannensis. Op. cit.
P. 153-154(111,31).
192 «Solium ejus aurcum imperator Otto
direxit regi Botisclavo pro rcliquiis sancti
Adalberti martiris. Rex autem Botiscla-
vus, accepto dono, misit im pera tori
brachium de corpore ejusdem sancti, et
imperator gaudens illut cxcepit, et in ho-
nore sancti Adalberti martiris basilicam
Aquisgrani construxit mirificam...* —
Ibid.
193 Lindner Th. Die Fabcl von der Bestat-
tung Karls des GroBen // Zeitschrift des
Aachener Geschichtsvereins. 1892. Jg. 14.
S. 131-212.
194 Grauert H. Op. cit. См также возраже¬
ния на его аргументы: Lindner Th. Zur
Fabel von der Bcstattung Karls des Gro¬
Ben //Zeitschrift des Aachener Geschicht¬
svereins. 1896. Jg. 18. S. 65-76.
195 Тем не менее, высказывалось допу¬
щение, что Адемар доносит, хоть и в ис¬
кажении, отзвук каких-то реальных со¬
бытий: поднесение трона в качестве
инвеституры было во времена Отто¬
на III вполне возможно: FriedJ. Otto III.
und Boleslaw Chrobry. Das Widmungs-
bild dcs Aachener Evangeliars, der „Akt
von Gncsen* und das friihe polnische und
ungarischc Konigtum. Stuttgart, 1989
(Frankfurter Historische Abhandlungen.
30). S. 92.
196 Beumann H. Grab und Thron Karls des
GroBen in Aachen // Karl der GroBe. Diis-
seldorf, 1966. Bd. 4. S. 9-38.
197 Видукиш) Корвейский. Деяния саксов
М.. 1975. С. 153: «И когда он |Оттон| ту¬
да прибыл, герцоги, начальники облас¬
тей с остальными отрядами вассалов
собрались в колоннаде, которая соеди¬
нена с базиликой Карла Великого, они
посадили нового герцога на сооружен¬
ный гам трои, протянули к нему руки
и торжественно обещали ему свою вер¬
ность и помощь против всех врагов
и [так] по своему обычаю сделали его
королем» — пер. Г.Э. Санчука.
198 Grauen Н. Op. cit. S. 311 -312.
199 Ibid. S. 318-319.
200 Автор этой части «Больших хроник»
исходил, очевидно, из практики погре¬
бения королей его времени и потому
уверенно писал, что тело Карла Велико¬
го было освобождено от внутренностей,
забальзамировано и араматизировано.
В дальнейшем описании он следует
преимущественно «первой версии»
Адсмара: «А Es la Chapele, fu scs cors
posez en l’eglise Nostre Dame que il avoit
fondee; purgiez fu et enbasmez et enoinz et
raempliz d’oudors de prccicuses espices.
En un throne d’or fu assis, I’cspce ccinte, le
texte des Evangiles entre ses mains, apuie
sor ses genouz. En tel maniere fu assis en
son throne que il a les espaules par darriers
un petit enclines et la face honestement
drecie contre mont. Dedcnz sa corone, qui
a une chaencte d’or est atthachiee sor son
chief, est une partie du fust de la sainte
croiz. Vestuz fu de garncmenz emperiaus,
et sa face coverte d’un suaire pas desoz la
corone. Scs ceptres et uns escuz d’or que li
apostelcs Leons sacra est mis devant lui. Si
est sa sepoutue raemplie de tresors et de
richeces, et de diverces odors de pre-
cieuscs espices». — Les Grandes Chroni-
ques de France / Ed. J. Viard. Paris, 1923.
T. 3. P. 293-294. Внимание к данному
месту привлек Р. Гизи, хотя он процити¬
ровал только упоминание о золотом
троне: Giesey R.E. Op. cit. S. 155.
201 «...sepultusque Aquisgrani in Basilica
Dei Genitricis, quam ipse construxerat;
corpus vero aromatizatum, & in sede aura-
ta sedens positum est. Quod intelligo
quantum ad imaginem ejus, sive statuam,
quae supra sepulcrum ejus crat» - Tolomei
Lucensi. Historia ecclesiastica // Scripto-
res rerum Italicarum. T. 11. Mediolani,
1727. Sp. 995.
202 Такое мнение высказано в: Erlande-
Brandenburg A. Le roi est mort. Geneve,
1975. P. 36.
203 Бойцов МЛ. Накануне. Ахенские ко¬
ронационные въезды под разными угла¬
ми зрения // Одиссей. Человек в исто¬
рии. 1997. М., 1998. С. 187.
2(м Giesey R.E. Op. cit. Р. 155-156. Note 28.
205 Lindner Th. Op. cit. S. 148-149; Beu-
mann H. Op. cit. S. 12.
20G«...zu der erden bestatt, sietzende uf
einem stuhl». — Die Rats-Chronik... S. 53.
207 Schulze H. Der Wurzburger Dorn...
Zweiter Teil. //WDGB. 1978. Jg. 40. S. 5-
42, здесь S. 28 под номером 66A.
208 Benoit de Saint-Maure. Le Roman de
Troie / Publ. L. Constans. P, 1907. T. 3.
P.96-107.
209 «Enz en la voutc de desus / L’ont gente-
ment pose e mis / E dedenz la chaeire asis. /
Dous vaisseaus ont apareilliez / D’esme-
raudes bien entaillicz, / Toz plcins de bas-
me e d’aloc; / Sor un bufet de gargates /
Les ont asis en tel endreit / Les ont asis en
tel endreit / Que ses dous picz dedenz
tencit. / Del basme grant plente i ot: /
Jusqu’as chevilles i entrot. / Dui tuelct
d’or getelz, / Merveilles bel e bien faitiz, /
Desci qu’al nes li ataigneient / E dedenz
les vaisseaus csteient, / Si que la grant for¬
ce e I’odor / Del vert basme e de la licor / Li
entroent par mi lecors». — Ibid. P. 103-104
(стихи 16766-16783).
2,м См. главное исследование о «гробни¬
це Гектора» (легшее в основу данного
раздела моей статьи): Buchthal Н.
Hector’s Tomb // De artibus opuscula 40:
Essays in Honor of Erwin Panofsky / Ed.
by Millard Meiss. N. Y., 1961. P. 29-36.
Перепечатано: Idem. Art of the Mediter¬
ranean World A.D. 100 to 1400. Washing¬
ton. 1983. P. 178-187.
2,1 FaralE. Recherches sur les sources lati¬
nos dcs contcs et romans courtois du Mo-
yen Age. P, 1913. P. 181, 326.
2,2«... sa bcle crine ont trenchiee, / et puis
l’ont aromatisiee. / Et nasme et mirre i ot
plente, / le cors en ont bien concree». — Le
Roman d'Eneas / Ubcrsctzt und eingeleit-
et von M. Scholer-Beinhauer. Munchen,
1972 (Klassischc Texte des romanischen
Mittelalters in zweisprachigen Ausgabcn.
Bd. 9). S. 356, v. 7435-7438.
2,3 «Enmi la volte fu asise / la toinbe о Ca¬
ndle fu mise; /... Vaissels ot asis lez le cors,
Живая власть мертвого тела 15
SI Post mortem
/ pleins dc basmc et d’altrcs locors / рог
refreschir la des odors.» — Ibid. S. 368
(v. 7644-7650).
2.4 «Also saB er uf eim stulc und verschict.
Also soltu пй merken, waz er in bcgalch,
e er starp: wannc er sturbc, so solt man in
ston lossen zwen oder drigc tage, daz a He
mengliehen sehen sol I ten, dass allcr der
welt herre dot und gestorben were». —
Windecke E. Denkwurdigkcitcn zur Ge-
schichte Kaiser Sigmunds / Hg. von Wil¬
helm Altmann. Berlin, 1893. S. 447.
2.5 4Hie starp der romsche keyser Sygc-
munt in der stat zu / znem in dem lande zu
merhern vff einem schonen stule vnd /
hette sin cpistelcr cleider an vnd man licB
in ston also dot vntz / an den vierten tag
Dar vmb wer in sehen wolt der mochte es
tun». — Wien. Die Osterreichische Natio-
nalbibliothek. cvp 13975. Fol. 439: CCCLX.
Практически идентичным образом эта
подпись воспроизводится и в изд.: Win¬
decke Е. Op. cit. S. 446.
216 «Hie starp der Romsche keyser syg-
munt in der stat zu / znem in dem lande zu
mernhern uff einem grossen scho- / nen
stul und hette sin cpistelcr cleyder an und
man lies in / ston also tod untz an den
dritten tag dar umb wer in sehen / wollte
der mochte es tun etc.» — Niedersachsi-
schc Staats- und Univcrsitatsbibliothek
Gottingen. Cod. ms. histor. 98i. Fol. 290 v.
2.7 «Der todte kaiser sitzt, Scepter in der
linken reichsapfel in der rechten, kaiser-
crone auf dem hauptc auf dem thron untcr
goldenem baldachin. Ucber ihm adler p. I.
zu den seiten zuschauer». — Ibid.
2.8 Meyer R.J. Uberlegungen zum Beg-
rabnis Kaiser Sigismunds in Wardein im
Jahre 1437 // Der Tod des Machtigen.
S. 321-331, здесь S. 323; Idem. Konigs-
und Kaiserbegrabnisse... S. 147.
2.9 «Es haben auch die gelcrten vnnd
gehaimisten Chamcrrathe... nach dem ab-
sterben des Kaysers den Kayserlichen
Leyb entwaydeten vnnd nach dem fiirst-
lichcn geprauch mit allerlay kostlichen
vnd wolriechenden wassern, salben vnd
Specereyen palsamieren, auch mit den
Kayserlichenn Clavdern zieren, inn ainen
kostlichen sesscl setzen vnnd menigelieh
wer sein begert, zu Lintz inn der grosen
stuben offentliehen sehen lassen». — Baye-
rische Staatsbibliothck Munchcn.
Cgm 896. S. 383.
220 Zelfel H.P. Ablcben und Bcgrabnis
Friedrichs III. Wien, 1974 (Dissertatio-
nen der Universitat Wien, 103). S. 81.
221 Впервые эти два источника сопостав¬
лены: Бойцов МЛ. Погребение импера¬
тора Фридриха III в 1493 г. // Средние
века. М., 2000. Вын. 61. С. 254-289,
здесь С. 257. Прим. 13.
222 Динамику иконографии сцены Успе¬
ния можно проследить по каталогу:
Hans Holbein der Altere und die Kunst
dcr Spatgotik. Ausstcllung im Rathaus
Augsburg. 1965. Оттуда же взяты и ил¬
люстрации к данному разделу статьи.
223 На эту картину мне любезно указал
Клаус Шрайнер (Мюнхен).
224 Hausmann F. Sitzbcstattungen in
deutschcn Landcn. Legende und Wirk-
lichkeit // Festschrift Hermann Wiesfle-
cker zum sechzigsten Geburtstag / Hg.
von A. Novotny, O. Pickl. Graz, 1973.
S. 49-64.
225 Ibid. S. 63-64. Курсив мои. — M. Б.
226 Я слышал только раз о случае проти¬
воположного свойства: одна коллега
упомянула в частной беседе, как некое¬
го очень грешного молодого человека
в наказание якобы похоронили в сидя¬
щей позе, «ведь добрых христиан так не
погребают». Однако поскольку соответ¬
ствующая цитата из источника оказа¬
лась мне пока недоступной, здесь нет
возможности разбирать данный эпизод
и корректировать из-за него мою об¬
щую оценку «сидения» покойника как
знака «положительного» к нему отно¬
шения.
227 Апок. 3:21.
228 Vita Annonis // MGH. Scriptores.
Stuttgart, 1854. T. 11. P. 503-506.
229 «... посредине этой колесницы было
высокое сидение, а на этом сидении был
трон...» - Робер <)е Клари. Завоевание
Константинополя. М., 1986. С. 64 (гл. 89).
Пер. М.А. Заборова.
230 На это место у Робера дс Клари и на
связь его с миниатюрой в мадридской
рукописи мне любезно указал Петер
Шрайнер (Кёльн).
231 «Primo dico quod est triumphantis.
Postquam enim princeps habuit trium-
phum sedet... Et in isto modo sedet rex
Karolus primus; post multas victorias
sedet in solio Rcgni, ut de eo exponantur
illud Apoc. 3, 21 „Qui vicerit dabo ei se-
dere in trono meo% — Gardner J. Seated
Kings, Sea-faring Saints and Heraldry:
Some Themes in Angevin Iconography //
L^tat Angevin. Pouvoir, culture et societc
entre XIIIе et XIVе siecle (Nuovi studi
storici, 45) Roma, 1998. P. 115-126, здесь
P. 115.
232 О других се сторонах см.: Бойцов МЛ.
Ограбление мертвых государей...
С. 137-201. Постановку самой пробле¬
мы связи тела правителя и власти часто
приписывают Э.Х. Канторовичу. Меж¬
ду тем, в его знаменитой книге «Два те¬
ла короля» (название, нс вполне пере¬
дающее содержание труда) речь идет об
оргапологичсских метафорах, а не соб¬
ственно о плоти государя. Если «второе
тело» представлено у Канторовича во
всей красе, то первое рассматривается
только в связи с transi на надгробиях
и с похоронными процессиями, да и то
в обоих случаях бегло — чтобы поско¬
рее перейти к описанию его «бессмерт¬
ных» эквивалентов. Поскольку раздел
о королевских погребениях в главе 7 со¬
здан Канторовичем па основе исследо¬
вания его ученика Р. Гизи, то моногра¬
фия последнего (см. ссылки на нее
выше) для наших сюжетов оказывается
полезнее классической книги о «двух
телах». Неполный обзор работ о «теле¬
сности», выходивших в последние деся¬
тилетия в огромном числе см.: Bynum С.
Warum das ganze Teather mit dem Kor-
per? Die Sicht einer Mediavistin //Kultu-
rische Anthropologic. 1996. Nr. 1. S. 1-33.
Статья подготовлена при поддержке Фонда им. Александра фон Гумбольдта
Живая власть мертвого тела |
Ольга Тогоева
СКАЗКА О СИНЕЙ БОРОДЕ,
ИЛИ
ДВЕ ЖИЗНИ ЖИЛЯ ДЕ РЕ
Хотя волосы у Жиля де Ре были светлые,
борода была черной, непохожей ни на ка¬
кую другую. При определенном освеще¬
нии она приобретала синеватый оттенок,
что и привело к тому, что сир де Ре полу¬
чил прозвище Синяя Борода...
Поль Лакруа. Странные преступления
(1855)
«Жил-был человек, у которого были красивые дома и в городе
и в деревне, посуда, золотая и серебряная, мебель вся в вышивках
и кареты сверху донизу позолоченные. Но, к несчастью, у этого че¬
ловека была синяя борода, и она делала его таким гадким и таким
страшным, что не было ни одной женщины или девушки, которая не
убежала бы, увидев его.
У одной из его соседок, почтенной дамы, были две дочки, писа¬
ные красавицы. Он попросил у этой дамы одну из них себе в жены
и предоставил ей самой решить, которую выдать за него. Но они, нп
та, ни другая, не хотели за него идти... так как ни одна не могла ре¬
шиться взять себе в мужья человека с синей бородой. Кроме того,
они боялись еще и потому, что этот человек уже не раз женился, но
никто не знал, куда девались его жены».
Все мы хорошо знаем продолжение этой сказочной истории, запи¬
санной Шарлем Перро. Синяя Борода пригласил даму к себе в гости,
и в конце концов ее младшая дочь решила, что борода его «вовсе уж не
такая синяя... и что он замечательно вежливый человек». Была сыгра¬
на свадьба, а через месяц молодая жена оказалась в замке одна со связ¬
кой ключей и запретом входить в комнату «в конце большой галереи
нижних покоев». Именно там она, не в силах побороть свое любопыт¬
ство, и обнаружила всех прежних жен Синей Бороды — «трупы не¬
скольких женщин, висевшие на стенах». Запрет оказался нарушен,
и от смерти несчастную спасло лишь вмешательство братьев, приехав¬
ших ее навестить: «Синяя Борода узнал братьев своей жены... и тотчас
же бросился бежать, чтобы спастись, но оба брата бросились за ним...
Они пронзили его своими шпагами насквозь, и он пал бездыханным»1.
По классификации Аарне-Томсона эта сказка относится к типу
Т312 или Т312А и является волшебной2. И хотя Перро записал ее
в XVII в. во Франции, отдельные ее мотивы и сходные с ней сюже¬
ты обнаруживаются в более ранних произведениях, происходящих
из весьма отдаленных регионов.
Как мы знаем, у последней жены Синей Бороды нет имени, но ее
старшую сестру зовут Анна. Персонаж сестры-помощницы хорошо
известен как литературе, так и фольклору. В IV книге «Энеиды»
главной помощницей царицы Дидоны оказывается ее старшая сест¬
ра — и притом по имени Анна3. Без помощи сестры, на этот раз
младшей, не обходится в «Тысячи и одной ночи» и Шахразада. Каж¬
дый раз, когда ночь приближается к концу и смерть угрожает Шах¬
разаде, ей на помощь приходит Дуньязада4.
Персонаж конфидентки известен и европейской средневековой
литературе, в частности рыцарскому роману. Такова, к примеру, Ан¬
на — сестра Дидоны из «Энея» (французского романа XI в., перело¬
жения «Энеиды» Вергилия). Такова Люнета — наперсница Лодины
из романа Кретьена де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом». Такова,
наконец, Дарполетт, подружка Элпзспы из «Амадиса Галльского»,
испанского романа XIV в. ’
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 13
Post mortem
Сходный со сказкой о Синей Бороде сюжет мы находим в «Тыся¬
чи и одной ночи». Это история принцессы Нузхан-аз-Заман, под¬
давшейся уговорам незнакомого бедуина. Видя, что она одинока, он
предлагает ей ехать с ним: «Мне досталось шесть дочерей, и пять из
них умерли, а одна жива...А если у тебя никого нет, я сделаю тебя
как бы одной из них, и ты станешь подобна моим детям». «И беду¬
ин непрестанно успокаивал ее сердце и говорил с ней мягкими ре¬
чами, пока она не почувствовала склонности к нему... А этот бедуин
был сын разврата, пересекающий дороги и предающий друзей, раз¬
бойник, коварный и хитрый...». Оказавшись в его власти, Нузхан-
аз-Заман страдает от побоев и унижений и готовится к смерти, ког¬
да ее спасает заезжий купец и выкупает ее у бедуина**.
Более сложное построение — при идентичном сюжете — у сказки
«Чудо-птица» (Pitchers Vogel), записанной братьями Гримм. Здесь
действует некий колдун, живущий в темном лесу. Он ходит по домам
и хватает девушек, которых после этого никто никогда не видит. Так
он приходит к дому «одного человека, у которого было три красивых
дочери». Все они по очереди попадают к колдуну. Первых двух губит
любопытство: они заглядывают в запретную комнату, колдун узнает
об этом и убивает их. Третья девушка оказывается удачливее. Она
приходит в запретную комнату, видит убитых сестер, оживляет их,
ухитряется скрыть от колдуна свой поступок п становится его неве¬
стой. Она посылает его к своим родителям с корзиной золота, в ко¬
торой спрятаны и ее сестры. Как только девушки добираются до до¬
му, они зовут на помощь. Третья сестра, обвалявшись в перьях
и превратившись в чудо-птицу, неузнанной встречает колдуна и его
гостей. «Но только вошел он вме¬
сте со своими гостями в дом, а ту г
вскоре явились братья и родные
невесты, посланные ей па подмо¬
гу. Они заперли все двери дома,
чтобы никто не мог оттуда убе¬
жать, п подожгли его со всех сто¬
рон, - н сгорел колдуй вместе со
всем своим сбродом в огне»7.
Подпись Жиля де Ре.
сохранившаяся в материалах
дела
Несмотря на некоторые различия в деталях, разное время и мес¬
то бытования, все эти истории похожи друг на друга. Общим для
них всех является мотив посвящения (инициации), тесно связанный
с представлениями о смерти8.
Но есть у «Синей Бороды» Шарля Перро одна особенность, кото¬
рая не только отличает эту сказку от прочих, записанных им, но
и, возможно, делает ее поистине уникальной. У ее главного персо¬
нажа, как считают многие исследователи, имеется исторический
прототип. Называют и его имя — Жиль де Лаваль, барон де Ре,
крупнейший землевладелец Бретани, вассал короля Карла VII
и маршал Франции, сожженный на костре по обвинению в колдов¬
стве и многочисленных убийствах малолетних детей9. Споры об
этом человеке, о его преступлениях и возможной связи между ними
и появлением сказки о Синей Бороде не утихают и по сей день.
Познакомимся с ним поближе.
РОДСТВЕННИК ДЮГЕКЛЕНА
Жиль де Ре родился в 1404 г. в Бретани в семье Ги II де Лаваля
и Марии де Краон. По отцу Жиль являлся дальним родственником
прославленного коннетабля Франции Бертрана Дюгеклена — его
правнучатым племянником10.
По достижении совершеннолетия Жиль как старший сын в семье
должен был унаследовать огромное состояние — его земли не усту¬
пали в размере владениям самого герцога Бретонского и даже пре¬
восходили их11. Семья Лавалей контролировала также почти поло¬
вину производства и экспорта соли — одного из главных достояний
экономики Бретани. По подсчетам современных историков, годовой
доход Жиля де Ре был раз в 10 выше, чем у герцога Бретонского12.
После смерти в 1415 г. родителей Жиля его опекуном стал Жан
де Краон, дед по материнской линии, который практически сразу при¬
нялся искать для внука достойную (в первую очередь с материальной
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре IS
ё| Post mortem
точки зрения) брачную партию. В 1420 г. после ряда неудач (мало¬
летние невесты не отличались крепким здоровьем и умирали одна
за другой) его выбор остановился на Катрин де Туар, чьи владения
граничили с землями Лавалей и Краонов. Единственное препятст¬
вие заключалось в слишком близком родстве будущих супругов:
Катрин была кузиной Жиля и по церковным законам не могла
стать его женой. Это, однако, не остановило Жана де Краона: вмес¬
те с внуком он совершил похищение девушки и сыграл свадьбу. По¬
лучив позднее прощение от папы римского и официальное разре¬
шение на брак, он отпраздновал свадьбу внука еще раз.
К тому же 1420 г. можно отнести и первое появление Жиля на по¬
литической сцене. Он принял участие в очередном этапе борьбы за
владение герцогством Бретонским, ведшейся с переменным успе¬
хом между семействами де Монфор и де Пентьевр13. Однако на этот
раз в дело оказался замешан французский дофин Карл. После того
как в январе 1420 г по договору в Труа он был объявлен бастардом
и лишен права наследства, Карл начал искать поддержки у Жана V
де Монфора, герцога Бретонского. Но тот принял сторону Изабел¬
лы Баварской и англичан. Дофин в ответ дал понять лагерю Пенть-
евров, что отныне его симпатии — на их стороне.
Оливье де Пентьевр прибыл в Нант и пригласил Жана V к себе на
праздник. Однако вместо парадного зала герцог угодил в заключе¬
ние, в «каменный мешок». 20 февраля 1420 г. его супруга собра¬
ла в Нанте Генеральные штаты, где призвала вассалов герцога прий¬
ти к нему на помощь. Именно в этой освободительной операции,
состоявшейся 15 июля того же года, участвовали Жан де Краон
и Жиль де Ре (прежде поддерживавшие — замечу в скобках — се¬
мейство де Пентьевр).
В 1425 г. дофин Карл и герцог Бретонский заключили наконец со¬
юз против англичан: старшая дочь Жана V, Изабелла, вышла замуж
за Людовика III Анжуйского, сына Иоланды Арагонской (заботли¬
вой тещи Карла). Начались первые совместные военные операции,
однако в 1427 г. Жан V вновь перешел на сторону англичан.
Это событие поменяло расстановку политических сил и при дво¬
ре дофина: вместо Артура де Ришмона, брата герцога Бретонского,
коннетаблем Франции стал Жорж де Ла Тремуй, родственник и по¬
кровитель Жиля де Ре. Именно с его назначением началась недол¬
гая — но в высшей степени насыщенная событиями — придворная
карьера нашего героя: приезд в Шинон, встреча с Жанной д’Арк,
участие в снятии осады с Орлеана, в битве при Патэ, в коронации
Карла VII в Реймсе. Там 17 июля 1429 г. 25-летний Жиль де Ре стал
маршалом Франции и получил право добавить в свой герб знаки,
свидетельствовавшие об особой королевской милости: «...цветы ли¬
лий без числа (des fleurs de lys sans nombre) на лазурном поле (sur
champ d’azur)»14. В письме, датированном сентябрем 1429 г., Карл VII
пояснил причины таких почестей: «...учитывая высокие и достой¬
ные заслуги... большие трудности и опасности, как, например, взя¬
тие Луда, и прочие достойные деяния, снятие осады с Орлеана, ко¬
торую вели англичане, а также битву при Патэ, где наши враги были
разбиты, и другие военные походы, в Реймс на нашу коронацию и за
Сену для освобождения наших земель...»15.
И тем не менее после Реймса Жиль де Ре постепенно сходит с по¬
литической сцены. Он не сопровождал Жанну в ее неудачном похо¬
де на Париж и в конце 1429 г. вернулся в Бретань, где вскоре родил¬
ся его единственный ребенок — дочь Мария. В декабре 1430 г. Жиль
еще участвовал в сражении при Лувье, а в 1432 г. — в битве под Ла¬
ньи. Но 15 ноября 1432 г. умер Жан де Краон, и Жиль вступил во
владение наследством. Он удалился в свои земли — и с этого момен¬
та началась другая жизнь нашего героя — жизнь, о которой нам ма¬
ло что известно16.
Высказывалось предположение, что Жиль появлялся на публике
еще в 1435 и 1439 гг. Возможно, он приезжал в Орлеан на праздно¬
вание дня освобождения города (8 мая 1429 г.) и два раза финанси¬
ровал постановку «Мистерии об осаде Орлеана», в которой был
изображен как одно из главных действующих лиц17.
В остальном его «частную» жизнь окружала тайна — вплоть до
19 сентября 1440 г., когда Жиль де Лаваль, барон де Ре, правнуча¬
тый племянник Дюгеклена и маршал Франции, предстал перед цер¬
ковным и светским судом Нанта по обвинению в многочисленных
преступлениях: ереси, колдовстве, содомии, убийствах малолетних
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре |f§
II Post mortem
детей и т.д. Полностью признавший свою вину, Жиль был сожжен
на костре 26 октября 1440 г. Ему было 36 лет.
Историки до сих пор спорят о том, что это был за судебный про¬
цесс: один из предвестников начинающейся во Франции «охоты на
ведьм» или же политическое дело, в котором интересы французско¬
го короля и герцога Бретонского оказались сильнее могущества их
вассала. Некоторые предполагают также, что процесс Жиля де Ре
был каким-то образом связан с процессом Жанны д’Арк18.
Я не собираюсь подробно останавливаться на политических тон¬
костях этого дела. Скажу лишь, что именно в связи с судебным про¬
цессом и выявленными в его ходе преступлениями (подлинными
или вымышленными) Жиль де Ре остался в памяти потомков едва
ли не самым ужасным персонажем французской истории (по край¬
ней мере, ее средневекового периода)19.
Не была ли (как считают многие) сказка, записанная Шарлем
Перро, самым известным из дошедших до нас откликов на процесс
Жиля де Ре? Являлся ли Жиль де Ре действительно прототипом
Синей Бороды? И если нет — то почему этих героев продолжают до
сих пор отождествлять друг с другом?
Попробуем ответить на эти вопросы и понять, каким образом
жизнь вполне конкретного исторического персонажа могла превра¬
титься в знакомый нам с детства сказочный сюжет.
АРГУМЕНТЫ ЗА И ПРОТИВ
Сборник Шарля Перро «Истории, или Сказки былых времен
(Сказки моей матушки Гусыни) с моральными поучениями», где
впервые была опубликована сказка о Синей Бороде, вышел в 1697 г.20
В то же самое время к печати готовилось многотомное сочинение от¬
ца Ги Лобино, целиком посвященное истории Бретани. Из него
французы, незнакомые со средневековыми хрониками, смогли
узнать относительно полную версию жизни Жиля де Ре и историю
его преступлений21. Основываясь на известных ему бретонских хро¬
никах и свидетельствах современников, Лобино предлагал своим чи¬
тателям «классическое» изложение событий: Расточительный барон
пытался заново разбогатеть, занявшись алхимией и поиском кладов.
Кроме того, ради собственной похоти он насиловал маленьких маль¬
чиков и убивал их, чтобы скрыть следы преступления22. Виновность
Жиля де Рене не ставилась под сомнение ни Лобино23, ни автором
следующего крупного сочинения, посвященного истории Бретани24.
Впрочем, в этих изданиях вопрос о близости двух персонажей —
Жиля де Ре и Синей Бороды — естественно, не поднимался. С их
отождествлением пришлось подождать до начала XIX в., когда уже
никто не сомневался в его истинности25. Напротив, многие авторы
считали, что жизнь Жиля де Ре — единственный (и единственно воз¬
можный) источник сказки о Синей Бороде26. Уверенность была
столь велика, что некоторые исследователи без тени сомнения заяв¬
ляли, что «Синяя Борода» — это прозвище самого Жиля де Ре, а ска¬
зочный персонаж получил его позже, так сказать по наследству27.
Главный аргумент в пользу полной идентичности Жиля де Ре
и Синей Бороды состоял всегда в том, что сказка, записанная
Ш. Перро, бытовала исключительно в Бретани, а потому и прототип
ее героя следует искать среди персонажей бретонской истории.
Важную роль играло и то обстоятельство, что жители Шантосе,
Машкуля, Тиффожа и прочих мест, некогда являвшихся владения¬
ми барона де Ре, еще в конце XIX в. были совершенно уверены, что
именно в них и проживал Синяя Борода, хотя все эти замки распо¬
лагались на приличном расстоянии друг от друга. Так, в Тиффоже
путешественникам показывали не только ту комнату, где Жиль ду¬
шил детей, но и другую — где он вешал своих жен. Известностью
пользовалась также местная церковь св. Николя, где якобы эти по¬
следние были захоронены28.
Отступление первое
Любопытные истории, рассказанные старожилами, приводит
в своем монументальном исследовании аббат Боссар. В первой
из них говорится о некоем старике, который встречает на пре-
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре lie
Post mortem
красном цветущем лугу несколько прелестных девушек. Они
не поют и не танцуют, а только горько плачут. «Что с вами слу¬
чилось?» — спрашивает старик. «Мы оплакиваем нашу подру¬
гу, Гвеннолу (Gwennola), самую красивую из нас. Ужасный Си¬
няя Борода убил ее, как он убил всех своих жен. Синяя
Борода — это барон де Ре». «Ничего, — говорит старик. — Я —
мессир Жан де Малеструа, епископ Нантский (именно этот че¬
ловек возбудил судебный процесс против Жиля де Ре. — О. Г.),
и я поклялся защищать моих прихожан». «Но Жиль де Лаваль
не верит в Бога!» — восклицают девушки. «Тем хуже для не¬
го!» — отвечает старик и исчезает. История заканчивается сло¬
вами: «Снова девушки поют песни и танцуют на лугу. Нет боль¬
ше Жиля де Лаваля! Синяя Борода умер!»
Второй рассказ посвящен появлению синей бороды у Жиля де
Ре. Мимо замка Жиля де Ре едут граф Одон де Тремеак (Odon de
Тгётёас) и его невеста Бланш де Лерминьер (Blanche de L’Her-
262 miniere). Жиль (обладающий, как сказано, бородой прекрасного
рыжего цвета) приглашает их к себе на обед. Но когда гости со¬
бираются уезжать, Жиль приказывает бросить графа в «камен¬
ный мешок» и предлагает Бланш стать его женой. Бланш отка¬
зывается — Жиль настаивает. Он ведет ее в церковь, где обещает
ей свою душу и тело в обмен на согласие. Бланш соглашается и
в тот же миг превращается в Дьявола синего цвета. Дьявол сме¬
ется и говорит Жилю: «Теперь ты в моей власти». Он делает
знак, и борода Жиля де Ре становится синей. «Теперь ты не бу¬
дешь Жилем де Лаваль, — кричит Дьявол. — Тебя будут звать
Синяя Борода». Рассказ заканчивается тем, что с тех пор Жиля
все знали только под именем Человека с Синей Бородой29.
Эти истории давали некоторым авторам повод отказывать сказке
в родстве даже с бретонскими легендами30 (в которых, как мы уви¬
дим дальше, есть прелюбопытные и весьма подходящие на роль Си¬
ней Бороды персонажи).
Первые сомнения в наличии столь тесной связи между реальным
историческим лицом и сказочным персонажем появились в конце
XIX — начале XX в. Были изучены и сопоставлены друг с другом
иные варианты сказочного сюжета (в частности, немецкий, записан¬
ный братьями Гримм) и сделан вывод о том, что он получил некогда
распространение по всей Европе и никак не был связан с личностью
Жиля де Ре. Отмечалось также, что бретонский вариант сказки суще¬
ствовал задолго до XV в.31 В то же самое время раздались первые
голоса и в защиту Жиля де Ре: материалы дела (первое, неполное, из¬
дание которых как раз появилось в то время32) позволяли предполо¬
жить, что Жиль был совершенно невиновен, а процесс против него —
сфабрикован13. Отсутствие же состава преступления автоматически
лишало Жиля де Ре права претендовать на роль Синей Бороды.
Новый всплеск интереса к личности Жиля де Ре (и к его возможной
связи с Синей Бородой) относится к 70-м годам XX в., когда Жорж
Батай осуществил полное издание материалов процесса, остающееся
на сегодняшний день лучшим33. Сам Батай высказывался против
идентификации своего героя со сказочным персонажем. Он считал,
что отождествление произошло по чистой случайности, поскольку ни¬
что в жизни реального Жиля де Ре не напоминало известный нам
с детства сюжет: «Нет ничего общего между Синей Бородой и Жилем
де Ре... Ничто в жизни Жиля не соответствует запретной комнате,
ключу с пятном крови, нет ничего
похожего на сестру Анну в баш¬
не...»35. Единственная связь, кото¬
рую усматривал Батай, — это сам
главный персонаж истории, чело¬
век страшный — такой же страш¬
ный, как и герой сказки36. Только
поэтому, считал он, в Синей Боро¬
де видели Жиля де Ре, который
никогда не был в действительно¬
сти его прототипом.
Впрочем, ответить на этот во¬
прос можно будет лишь после
знакомства с материалами про¬
цесса над Жилем де Ре.
Жиль де Ре. Неизвестный
художник. Гравюра на дереве.
XVII в. (Прижизненных портретов
Жиля де Ре не сохранилось)
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля ле Ре 1ё
Post mortem
РОЖДЕНИЕ ОБРАЗА
Непосредственным поводом для возбуждения дела против Жиля
де Ре стало вовсе не колдовство и не систематические похищения
детей. 15 мая 1440 г. Жиль совершил вооруженное нападение на за¬
мок Сен-Этьен-де-Мер-Морт (St.-Etienne-de-Mer-Morte) — владе¬
ние, до недавних пор принадлежавшее ему самому, но проданное им
Жеффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского. Сам Жиль
объяснял впоследствии это нападение тем, что не получил причитаю¬
щихся ему от продажи денег. Жан V решил наказать своего барона,
наложив на него штраф в 50 тыс. золотых экю, который тот, видимо,
и не думал платить, укрывшись в замке Тиффож, находившемся
в королевской юрисдикции.
Очевидно, в то же самое время Жан де Малеструа, епископ Нант¬
ский, получил первые сведения о якобы пропадающих в округе де-
284 тях. Интересно, что в письмах епископа, помеченных 29 июля 1440 г,
эти исчезновения уже связаны исключительно с именем Жиля де
Ре: «...дошли до нас сначала многочисленные слухи, а затем жалобы
и заявления достойных и скромных лиц... Мы изучили их, и из этих
показаний нам стало известно, среди прочего, что знатный человек,
мессир Жиль де Ре, шевалье, сеньор этих мест и барон, наш поддан¬
ный, вместе с несколькими сообщниками, задушил и убил ужасным
образом многих невинных маленьких мальчиков, что он предавался
с ними греху сладострастия и содомии, часто вызывал демонов,
приносил им жертвы и заключал с ними договоры и совершал дру¬
гие ужасные преступления...» (GR, 189-190)37.
Обратим особое внимание на формулировку этого сугубо предва¬
рительного обвинения. Будучи по сути своей всего лишь переска¬
зом слухов, непроверенных и недоказанных, оно, как мы увидим
дальше, практически идентично окончательному приговору по делу
Жиля де Ре.
Учитывая сложный состав обвинения (колдовство, похищения
и убийства, вооруженное нападение), дело изначально рассматри¬
валось как церковным, так и светским судом38. Одновременно шел
допрос «сообщников» Жиля: его слуг Анрие и Пуату, итальянца
Франсуа Прелатти, выписанного для проведения алхимических
опытов, священника Эсташа Бланше .
28 сентября 1440 г. были заслушаны свидетельские показания:
«...названные персоны...заявили со слезами и болью о пропаже их
сыновей, племянников и прочих (мальчиков. — О. Г.), предательски
похищенных, а затем бесчеловечно убитых Жилем де Ре и его со¬
общниками... и они их насиловали жестоко и противоестественно
и совершали с ними грех содомии; что они много раз вызывали злых
духов, которым приносили клятву верности; что они совершали
другие ужасные и неописуемые преступления, касающиеся церков¬
ной юрисдикции» (GR, 195). (Замечу в скобках, что в этом первом
варианте обвинения относились не только к Жилю, но и к его со¬
общникам — ситуация, которая не замедлит измениться к концу
следствия.)
Жиль де Ре, представ перед судом 8 октября, решительно опро¬
верг эти обвинения (GR, 200). На следующем заседании, 13 октяб¬
ря, он обозвал своих судей «разбойниками и богохульниками» и за¬
явил, что «предпочел бы скорее быть повешенным, чем отвечать
таким церковникам и судьям, и что он считает недостойным для се¬
бя стоять перед ними» (GR, 203).
И все же всего через два дня, 15 октября, Жиль согласился давать
показания (вернее, согласился выслушать составленное заранее об¬
винение из 49 статей и подтвердить или опровергнуть каждый из
этих пунктов)39. С одной стороны, как считают некоторые историки,
это могло быть связано с тем, что в ответ на оскорбления Жиля су¬
дьи отлучили его от церкви. С другой стороны, Жиль уже целый
месяц находился в тюрьме, и хотя условия, видимо, у него были
лучше, чем у закоренелых преступников (в материалах дела упоми¬
нается комната в башне, где содержался де Ре), это тоже не могло на
нем не сказаться40. Так или иначе, он «униженно, со слезами на гла¬
зах просил... представителей церкви, о которых он так плохо и не¬
скромно говорил, простить ему его оскорбления...» (GR, 223).
Однако из всего списка предъявленных ему обвинений Жиль
признался лишь в чтении одной книги по алхимии (которую дал
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре | Й
Post mortem
ему некий шевалье из Анжу, ныне обвиняемый в ереси), в разго¬
ворах об алхимии и постановке соответствующих опытов в своих
домах в Анжере и Тиффоже. Все остальное, а особенно вызов де¬
монов и заключение договора с Дьяволом, Жиль отрицал
(GR, 224-225). И чтобы доказать свою невиновность, он предло¬
жил судьям прибегнуть к ордалии — испытанию каленым желе¬
зом (GR, 225).
В этом предложении не было ничего удивительного. Как и любой
другой человек знатного происхождения, Жиль имел право требо¬
вать, чтобы истинность его слов была доказана Божьим судом. Дру¬
гое дело, что его представления о суде земном были для середины
XV в. несколько устаревшими41. Предложение Жиля не было услы¬
шано, зато судьи в ответ приняли решение о применении пыток42.
21 октября Жиль был приведен в пыточную камеру, где внезапно
стал «униженно просить» перенести пытку на следующий день, что¬
бы в промежутке «признаться в выдвинутых против него обвинени-
288 ях так, чтобы судьи остались довольны и не понадобилось бы его пы¬
тать» (GR, 236).
Посовещавшись, судьи решили, что «из милости к обвиняемо¬
му они перенесут пытку на вторую половину дня, и если случайно
Жиль признается... они перенесут ее на следующий день» (GR,
236-237).
Страх перед пытками заставил Жиля заговорить: он признался,
вернее, согласился со всеми статьями обвинения, которые были
ему зачитаны43. На следующий день, 22 октября, он вновь повто¬
рил свои показания — на этот раз, в соответствии с судебной про¬
цедурой, «свободно», «без угрозы пыток», «со слезами на глазах
и с большим раскаянием» (GR, 241).
25 октября 1440 г. следствие по делу Жиля де Ре было закончено.
Церковный суд приговорил его к отлучению. Светский суд, учиты¬
вая убийства «не просто 10, 20, но 30,40, 50, 60,100, 200 и более» де¬
тей, а также вооруженное нападение на замок Сен-Этьен, пригово¬
рил Жиля к смертной казни и конфискации имущества (GR,
296-297). Его слугам, Анрие и Пуату, был также вынесен смертный
приговор. Казнь состоялась на следующий день.
ФОЛЬКЛОРНЫЙ ПЕРСОНАЖ
Обратим внимание на одно важное обстоятельство. В обвинениях,
выдвинутых против Жиля де Ре, только одна часть могла быть дей¬
ствительно доказана — с помощью свидетельских показаний и ве¬
щественных улик. Алхимия, колдовство, чтение запрещенных книг,
вызовы демонов, общение с еретиками и колдунами, попытки за¬
ключить договор с Дьяволом — все эти атрибуты любого ведовско¬
го процесса никем и ничем не могли быть подтверждены. Но для
церковного суда и суда инквизиции доказательства в этом случае не
требовались: подозреваемый изначально считался виновным.
Именно поэтому так мало изменились статьи обвинения на протя¬
жении всего процесса44.
Другое дело — похищение, изнасилование и убийство детей. Эти
преступления всегда находились в ведении светского суда, а потому
и расследовались соответствующим образом. Впрочем, недостатка
в свидетелях не было.
Типичными можно назвать показания некоей Перронн Лоссар из
городка Рош-Бернар, недалеко от Ванна:
«Примерно два года назад, в сентябре, сир де Ре, возвращаясь из
Ванна, остановился в этом месте Рош-Бернар у Жана Колена и про¬
вел там ночь. Она жила тогда напротив таверны упомянутого Жана
Колена. У нее был сын десяти лет, который ходил в школу и кото¬
рого позвал к себе один из слуг сира де Ре, по имени Пуату. Этот Пу¬
ату пришел поговорить с Перронн, прося ее, чтобы она разрешила
сыну жить с ним, (обещая), что он прекрасно его оденет и что ему
будет с ним очень хорошо... На что Перронн ответила, что у нее еще
есть время подождать и что она не заберет сына из школы. Этот Пу¬
ату убеждал ее и клялся, что будет водить его в школу, и обещал
дать Перронн 100 су на платье. Тогда она согласилась, чтобы он увел
ее сына с собой.
Некоторое время спустя Пуату принес ей 4 ливра на платье. На
что она заметила, что не хватает еще 20 су. Он это отрицал, заявляя,
что обещал ей только 4 ливра. Она ему тогда сказала, что понимает
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре IS
§| | Post mortem
теперь, что он не исполняет своих обещаний. На что он ей ответил, что¬
бы она об этом не думала и что он сделает ей и ее сыну еще много по¬
дарков. После чего он увел мальчика с собой, в таверну Жана Колена.
На следующий день, когда Жиль де Ре выходил из таверны, Пер-
ронн представила ему своего сына. Но сир де Ре ничего не ответил.
Но он сказал Пуату, который там тоже был, что этот ребенок выбран
удачно и что он красив как ангел... И спустя некоторое время ее сын
уехал вместе с Пуату и в компании с упомянутым сиром де Ре на ма¬
ленькой лошади, которую Пуату купил у Жана Колена.
С тех пор она не имела о нем никаких известий и не знала, где на¬
ходится ее сын. И она больше не видела его в компании сира де Ре,
который потом проезжал еще раз через Рош-Бернар. И Пуату она
тоже больше не видела. А люди сира де Ре, у которых она спраши¬
вала, где ее сын, отвечали, что он в Тиффоже или в Пузоже»
(GR, 299-300).
Остальные свидетельские показания (а всего их было заслушано
29) практически идентичны рассказу Перронн. Могут меняться де¬
тали, но сюжет всегда остается одним и тем же:
— был мальчик (хороший, маленький, способный, похожий на ан¬
гелочка, беленький)45;
— однажды он ушел (пасти овец; в город за хлебом; в школу; в за¬
мок за милостыней; его взяли в обучение; исчез без объяснения
причин);
— больше родители его не видели (но кто-то от кого-то слышал,
что он попал в замок сира де Ре)46.
Схема построения свидетельских показаний совершенно ясно да¬
ет понять, что перед нами типичный фольклорный сюжет — описа¬
ние обряда инициации, как он представлен в этнографических ис¬
следованиях или — что для нас особенно интересно — в волшебных
сказках. Основные элементы такого описания, предложенные
В.Я. Проппом для сказки47, я смогла выделить и в свидетельских по¬
казаниях на процессе Жиля де Ре:
1. Обряд проходят юноши (при наступлении половой зрелости)
В свидетельских показаниях упоминаются только мальчики,
в возрасте от 7 до 18 лет. Всего по показаниям родственников «про-
пало» 24 ребенка. Еще 8 числятся пропавшими «по слухам». Есть
и более интересные детали. Так, Жанетт, жена Гийома Сержана,
проживающая в Машкуле, показала на процессе, что из двух ее де¬
тей — мальчика восьми лет и девочки полутора лет, оставленных
дома одних, пропал именно мальчик (GR, 304-305). В показаниях
Тома Эзе и его жены, также из Машкуля, упоминается рассказ
маленькой девочки, которая вместе с их сыном ходила в замок за
милостыней. «И эта маленькая девочка сказала, что видела их сына
при раздаче милостыни перед замком и что сначала милостыню да¬
ли девочкам, а затем мальчикам. И после этой раздачи она слышала,
как один из слуг сказал сыну свидетелей, которому не досталось мя¬
са, что он должен пойти в замок и ему там дадут; и он увел его в за¬
мок» (GR, 314).
2. Обряд совершался в тайне, в лесу {лес близко не описывается, но
выглядит правдоподобно)
Абсолютно во всех показаниях свидетелей — и родителей, и сосе¬
дей — повторяется одна и та же фраза: «...больше ничего о нем не
слышали/никогда его не видели».
Лес возникает в показаниях Перро Диноре, рассказавшего, что как-
то раз «он встретил старуху с морщинистым лицом 50 или 60-ти лет.
Она шла со стороны Куэрона... А еще через день он видел ее на до¬
роге из Савена, проходящей через лес Сен-Этьенн... Он видел рядом
с этой дорогой мальчика, которого больше потом никогда не встре¬
чал...» (GR, 302). Эта старуха «в сером платье и черном платке» упо¬
минается и в других показаниях (GR, 303).
3. Для совершения обряда выстраивались специальные дома
Замки Жиля де Ре и его дома упомянуты во всех свидетельских
показаниях: Тиффож, Пузож (GR, 300, 301); Ла Суз в Нанте (GR,
315,316, 317,322); Шантосе (GR, 306) и — больше всех — Машкуль
(GR, 303, 304, 305, 306, 307, 310, 312, 314, 315). Есть и более общее
определение: дети пропадали в «землях Ре» (GR, 320, 321).
Как следует из показаний Перронн Лосар и Жанетт Сержан, ро¬
дители были уверены, что их дети ушли именно в замок. Туда же,
по словам жены Гийома Фурежа, отводила мальчиков и старуха:
«...однажды с ней был мальчик, и она говорила, что идет в Машкуль...
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре |
SI Post mortem
а затем, очень скоро, свидетельница снова ее встретила, но уже без
ребенка; она спросила, куда он подевался, и эта женщина ответила,
что она пристроила его к хорошему хозяину» (GR, 303). Та же исто¬
рия повторилась с сыном Жаннетт Дегрепи и сыном Жанны Жан-
BPe(GR, 314-315).
А. Дом в лесу (отличается величиной; обнесен оградой; стоит на
столбах; вход — по приставной лестнице на второй этаж; вход
и другие отверстия заперты или закрыты; есть «странная
горница»)
Поскольку показания свидетелей на процессе Жиля де Ре носят
типичный характер рассказа стороннего наблюдателя (не имевшего
доступа к самому обряду инициации), мы не вправе ожидать от них
описания внутреннего устройства его замков. Тем не менее мне уда¬
лось найти весьма интересные с этой точки зрения, показания неко¬
ей Перрин, жены Клемана Рондо, из Машкуля. Она рассказала, что
«жившие вместе с сиром де Ре мэтр Франсуа (Прелатти) и маркиз
де Сева» останавливались на некоторое время в ее доме «в высокой
комнате». Однажды вечером она поднялась туда, и «когда мэтр
Франсуа и маркиз вернулись, они были весьма разгневаны тем, что
Перрин туда вошла, оскорбляли ее, схватили ее за руки и за ноги
и потащили к лестнице с тем, чтобы сбросить вниз... И этот Фран¬
суа дал ей пинком под зад, и она думала, что разобьется, если бы ее
кормилица не поймала ее за платье». «И она сказала, что затем этот
Франсуа и мэтр Эсташ Бланше проживали в маленьком доме
в Машкуле, принадлежавшем Перро Кайю, которого они выставили
за дверь, и отобрали у него ключи от дома. Этот дом стоит особня¬
ком от других домов, на пустыре, в конце улицы...» (GR, 309).
В показаниях Жанетт Дегрепи есть указание на «комнату сира
(де Ре), в его доме Ла Суз в Нанте, куда, по слухам, попал ее сын»
(GR.315).
5. Формы отправки детей «в лес»: а. Увод родителями {запрода¬
жа; сделка; отдача в обучение); б. Похищение; в. Самостоятель¬
ная отправка
В тексте свидетельских показаний присутствуют все перечислен¬
ные варианты «исчезновения» детей. Чаще всего упоминается про-
стой уход из дома (GR, 311, 312, 320, 322, 323, 324), но есть и более
точные указания. Так, Перринн Лоссар отдала своего сына в обмен
на платье (GR, 300), а Рауль де Роне получил за своего мальчика
20 су (GR, 319). Гийом Илере согласился отправить своего учени¬
ка — сына Жана Жедона — в Машкуль с письмом (GR, 305-306),
других отправили туда же (или в прочие замки) просить милосты¬
ню (GR, 303, 305, 312, 314). Некоторых (как и следовало ожидать)
похитили слуги сира де Ре (GR, 307) либо все та же «странная ста¬
руха», оказавшаяся по ходу дела местной колдуньей и к моменту на¬
чала процесса над Жилем уже находившаяся в тюрьме (GR, 302,
303, 315)48.
6. Мальчики проходили школу {правила охоты, поведения, рели¬
гии и т.д.)
Несколько раз в свидетельских показаниях упоминается, для че¬
го конкретно тот или иной ребенок «был взят» в замок. Чаще всего
говорится, что из мальчиков собирались сделать пажей и слуг (GR,
300, 316, 303, 308, 309, 313, 322), один раз упоминается мальчик на
кухне (GR, 317-318).
7. Обряд воспринимался как {временная) смерть
Именно к такому выводу приходят многие свидетели на процессе
Жиля де Ре, причем детей, по их мнению, не просто убивали, но съе¬
дали. Андре Барбе из Машкуля показал, что «...когда [он] был
в Сен-Жан-д’Анжели и там его спросили, откуда он родом, он отве¬
тил, что из Машкуля. И ему сказали, сильно этому удивляясь, что
в Машкуле едят маленьких детей» (GR, 304). Жорж Ле Барбье, так¬
же из Машкуля, слышал, «как шептали, что в этом замке убивают
детей» (GR, 305). Гийом Илере слышал от Жана Жардана, что
«в замке Шантосе нашли сундук полный мертвых детей» (GR, 306).
Жанна, жена Гибеле Дели, заявила, что ей говорили, что в Ла Суз
сир де Ре убивает маленьких детей (GR, 317-318). Свидетели за¬
ключают, что этот факт «был известен всем» (GR, 318-319).
Нас не должно удивлять превращение временной смерти, харак¬
терной для обряда инициации, в реальную смерть детей в свидетель¬
ских показаниях жителей Машкуля, Шантосе, Нанта. Как отмечал
В.Я. Пропп, постепенное вырождение обряда, утрата им своего пер-
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре | J5
§ | Post mortem
воначального значения превращали его в непонятное и, как следст¬
вие, страшное явление. Содержание таким образом заменялось
формой: инициация как символическое убийство, как временная
смерть оборачивалась смертью подлинной. Ее описание превраща¬
лось в сказочный нарратив49.
Именно эта форма характерна для свидетельских показаний на
процессе Жиля де Ре. Как и сказке, всем им свойственна некая сю¬
жетная законченность (когда начало сказки/рассказа разнообразно,
а середина и конец — более единообразны и постоянны), нанизываю¬
щее построение фраз, детальное описание несчастья, которое высту¬
пает в качестве завязки сюжета.
Сюжетность свидетельских показаний — их главная отличитель¬
ная черта: показания самого обвиняемого и его сообщников этой
особенности лишены, они, как уже было сказано, записаны в форме
ответов на статьи обвинения. И тем не менее им свойственны такие
детали, которые описывают все тот же, ставший страшным, обряд
инициации. Только на этот раз — увиденный «изнутри» его непо¬
средственными участниками. В большей степени это характерно
для показаний слуг Жиля де Ре, Анрие и Пуату.
Мы снова встречаем описание «дома в лесу» и «странной горни¬
цы»: комнаты в Машкуле, где жил сам Жиль де Ре (GR, 276, 282);
«некоей комнаты (в Ла Суз. — О. Г.), в самом дальнем углу дома, где
Жиль имел обыкновение проводить ночь...» (GR, 283-284); нако¬
нец, комнаты в Машкуле, где «Жиль де Ре и мэтр Франсуа (Прелат-
ти) запирались одни» и от которой хозяин «всегда хранил ключи
при себе» (GR, 287). В этих комнатах, а также в «башне замка Шан-
тосе» и в «подвале в Машкуле» находились трупы и кости много¬
численных детей (GR, 274, 278, 282). Этих детей Жиль нещадно му¬
чил, прежде чем убить, и говорил, что мучения доставляют ему даже
большее наслаждение, чем гомосексуальные контакты (муче-
ния=телесные истязания и повреждения при обряде инициации)
(GR, 275-276, 277, 282-283). Слуги описывают также расчленение
трупов, отрубание частей тела, кровь, которой все было залито,
и оружие Жиля, которым он пользовался (что соответствует описа¬
нию знаков временной смерти) (GR, 275, 278, 283, 285). Сюда же
можно отнести рассказ о так называемом убийстве другого, когда
одна потенциальная жертва приводит вместо себя другую (других)
(GR, 277, 278).
Возникает, однако, вопрос: кому на этот раз принадлежат все эти
описания. Если в случае со свидетелями мы были вправе, учитывая
форму записи их показаний, рассчитывать на (относительную) под¬
линность их слов, то в случае Анрие и Пуату дело, скорее всего, об¬
стоит иначе. Их «признания» похожи до такой степени, что возни¬
кает сомнение в их подлинности. Как мне представляется, им были
попросту зачитаны одни и те же заготовленные заранее статьи обви¬
нения (причем в одном и том же порядке), с которыми они вынуж¬
дены были согласиться (в отличие от хозяина, слуг пытали)50. Сле¬
довательно, можно предположить, что перечисленные выше
«конкретные» детали были выдуманы самими судьями на основа¬
нии свидетельских показаний, которые были получены до «призна¬
ний» сообщников Жиля (и до его собственных «признаний»).
Эта гипотеза подтверждается при чтении статей обвинения (со¬
ставленного также после выступлений свидетелей, но до того, как
были получены признания Жиля и его слуг), где описание «ужасно¬
го преступления» выглядит еще более конкретным: «Также обвиня¬
ется Жиль де Ре в том, что он в своих замках Шантосе, Машкуле
и Тиффоже, а также в городе Ванне, в доме упомянутого Лемуа-
на, в высокой комнате этого дома, где он проживал, а также в Нанте,
в доме Ла Суз, в некоей высокой комнате, где он имел обыкновение
запираться и проводить ночь, убил 140 или более детей, мальчиков
и девочек, подло, жестоко, бесчеловечно; что он заставлял [своих
помощников] убивать их, — а также в том, что он посвящал Дьяво¬
лу части тел этих невинных детей. И с ними до и после их смерти он
совершал ужасный грех содомии и заставлял их удовлетворять его
преступную похоть, что противно природе, незаконно и достойно
наказания. А затем он сжигал их тела, а пепел приказывал выбрасы¬
вать во рвы и каналы, окружавшие эти замки. 15 из этих 140 невин¬
ных детей были выброшены в потайных местах дома Ла Суз,
а остальные — в других тайных и отдаленных местах. И так он по¬
ступал, и это правда» (GR, 214-215)^.
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 1§
JJ | Post mortem
Если для свидетельских показаний сказочный нарратив — един¬
ственная возможная и доступная повествовательная форма, то в со¬
ставленных позднее статьях обвинения и «признаниях» сообщни¬
ков сказочный сюжет, как мне кажется, усиливался судьями
совершенно сознательно, чтобы сделать из Жиля де Ре идеального
злодея. Только такая форма передачи информации не оставляла со¬
мнений в полной виновности человека. Сказочное зло — это зло абсо¬
лютное, антитеза столь же абсолютного добра: «В повествователь¬
ном фольклоре все действующие лица делятся на положительных
и отрицательных. Для сказок это совершенно очевидно. Но это же
имеет место и в других видах фольклора. „Средних", каковых в жиз¬
ни именно большинство, в фольклоре не бывает»52.
Это, однако, не означает, что судьи на процессе Жиля де Ре ис¬
пользовали для составления текста обвинения только «голую»
фольклорную схему. Как и в других ведовских процессах, набирав¬
ших силу в то время, были задействованы «ученые» христианские
идеи, к которым в первую очередь следует отнести весь комплекс
представлений о Дьяволе, его вызове, попытках заключить с ним
договор в целях получения вожделенного богатства. Эти христиан¬
ские элементы были призваны подчеркнуть важность выдвинутых
против сира де Ре обвинений в ереси и колдовстве (оскорбление Бо¬
га и церкви — lese-majeste divine).
И все же в целом эта, если можно так сказать, сюжетная линия не
получила на процессе должного развития. Она никак не подтверж¬
далась свидетельскими показаниями, а рассказы сообщников Жиля
носили по большей части крайне скудный, противоречивый, а по¬
рой просто анекдотический характер.
Их главной отличительной чертой можно назвать состояние
страха, в котором постоянно пребывали сообщники — страха перед
возможной (но — замечу сразу — так никогда и не состоявшейся)
встречей с Дьяволом. Так, Прелатти говорил Жилю, что, «если бы ом
отправился вместе с ним вызывать Дьявола, он оказался бы в боль¬
шой опасности, поскольку Дьявол появился перед Франсуа в виде
змеи, которой он очень испугался» (GR, 247). «Великий страх
и ужас» испытали также Эсташ Бланше, Анрие и Пуату, которым
Дьявол явился в образе леопарда (GR, 250). Страх перед Дьяволом
был так велик, что для собственной защиты Жиль использовал мо¬
литвы Богородице и сильнейшую из священных реликвий (частицу
Креста Господня) (GR, 247, 251), а его слуги вооружались и облача¬
лись в доспехи перед тем, как идти в лес вызывать демонов (GR,
250). Родственник Жиля — Жиль де Силле, присутствовавший на
одном из «сеансов», проводившихся в замке Тиффож, держался все
время поближе к окну, «чтобы выпрыгнуть, если увидит что-нибудь
страшное» (GR, 250).
Эти рассказы в корне отличаются от других подобных описаний,
известных нам по ранним ведовским процессам. Обычно обвиняе¬
мые признавались в своем желании заключить договор с Дьяволом,
они сами искали с ним встречи, прикладывали к этому определен¬
ные усилия (например, пользовались услугами посредников)
и в целом, если, конечно, верить их показаниям, бывали весьма до¬
вольны соглашением, заключенным с нечистой силой53.
Что же касается сообщников Жиля де Ре, то никто из них не мог
даже более или менее точно сказать, что нужно сделать, чтобы эта
встреча состоялась. Главный «специалист» по вызову Дьявола —
Франсуа Прелатти — предлагал сразу несколько никак не связан¬
ных между собой способов: пойти ночью в лес (GR, 246, 250), напи¬
сать некое послание и подписать его кровью (GR, 246, 249), начер¬
тить магический круг (или крест) в нижних покоях замка (GR, 249,
250-251). Не было единого мнения и по другим вопросам: сколько
должно быть участников церемонии (GR, 247), когда стоит ее про¬
водить — ночью или днем, нужно ли произносить молитвы или нет
(GR, 251-252)54, что может потребовать Дьявол за услуги («ду¬
шу и тело» или «руку, сердце и глаза маленького мальчика», GR,
246) и каким собственно образом составить с ним письменное со¬
глашение (GR, 246). Неудивительно, что долгожданная встреча
так и не состоялась.
Фигура Дьявола видится обвиняемым также не слишком ясно.
В описании его внешности преобладают, скорее, не христианские,
а фольклорные мотивы — он появляется то в виде змеи, то в виде
леопарда, то как стая из 20 птиц (GR, 247, 250, 265)55, а однажды
Ci|9d К1ГИЖ инеиж aatf шги 'affodog иэниэ о емевмэ
сл ■
§ | Post mortem
Жиль де Ре видит «какие-то лохмотья», хотя Прелатти уверяет его,
что только что там был сам «Барон» (т. е. Дьявол) (GR, 247). Для
слуг Жиля Дьявол — не что иное, как разбушевавшиеся силы при¬
роды (дождь, гроза и сильнейший ветер постоянно сопровождают
все попытки вступить с ним в контакт) (GR, 264, 268, 280). В пока¬
заниях священника Бланше действия Дьявола описаны по анало¬
гии с действиями святого, наказывающего за неверие в свои чудес¬
ные способности. Бланше рассказывает судьям, как однажды,
приехав в Тиффож, услышал жуткие стоны Франсуа Прелатти и ре¬
шил, что тот умирает. Однако затем Франсуа выбрался из своей
комнаты и заявил испуганному священнику, что Дьявол ужасно из¬
бил его за то, что он в свое время в разговоре с тем же самым Блан¬
ше выразил вслух свое недовольство тем, что Дьявол никак не хочет
к нему являться. Он также считал, что это нежелание — свидетель¬
ство слабости Дьявола. Разгневанный Нечистый напустил на Пре¬
латти демонов, которые хорошенько его отдубасили (Бланше гово¬
рит, что слышал звук «как будто выбивали перину»). И эти демоны,
по мнению Франсуа, «выглядели более убедительно, чем Блажен¬
ная Дева Мария» (GR, 273)56.
Единственное описание «настоящего» пакта с Дьяволом присут¬
ствует в показаниях самого Прелатти (самого образованного из всех
обвиняемых). Хотя он и заявляет, что сам не слишком сведущ в вы¬
зове Нечистого (все его знания почерпнуты из некоей «книги», GR,
262-263), тем не менее только ему Дьявол являлся в виде «красиво¬
го молодого человека лет 25-ти», закутанного в «фиолетовый шелко¬
вый плащ» (GR, 265). Договор был заключен при помощи знакомо¬
го врача, который сам вызвал Дьявола и представил ему Прелатти.
За предоставляемые услуги последний обязался каждый раз давать
Дьяволу какую-нибудь птицу — курицу, голубя или горлицу.
Однако этот высокообразованный алхимик и сам в не меньшей
степени был склонен смешивать фольклорные и «ученые» представ¬
ления о Дьяволе. Сразу после описания своего собственного пакта
он рассказывает о единственной удачной попытке вызова Нечистого
в замке Жиля де Ре. Эта история в большей степени напоминает
сказку, нежели пересказ какого-нибудь демонологического трактата:
«По возвращении из Буржа свидетель (Прелатти. — О. Т.) вызвал
Дьявола в одном из залов замка Тиффож, и ему явился Барон в че¬
ловеческом обличье. У этого последнего свидетель от имени Жиля
попросил денег. И спустя некоторое время он действительно увидел
большое количество золота в слитках... Свидетель захотел до него
дотронуться, но Нечистый сказал, что еще не пришло время. Все это
свидетель передал Жилю, и тот спросил его, может ли он увидеть
золото и дотронуться до него. Свидетель сказал, что да, и тогда они
оба отправились обратно в эту комнату. Но когда свидетель открыл
дверь, огромная крылатая змея, размером с собаку и очень сильная,
предстала перед ними... Испугавшись, Жиль убежал, и свидетель
последовал за ним. После чего Жиль взял в руки крест с хранящи¬
мися в нем частицами Креста Господня, чтобы с его помощью войти
в комнату. Свидетель же говорил, что не годится использовать Свя¬
той Крест в подобных делах. И когда свидетель вошел в комнату
и дотронулся до золота, он вдруг увидел, что оно обратилось в пыль
рыжего цвета, и он понял, что нечистый обманул его» (GR, 266).
Отступление второе
Не менее интересной представляется так называемая тема Са¬
турна, также нашедшая отражение в деле Жиля де Ре. Эта тема
получила к XVb. уже достаточное развитие в трудах церковных
авторов, которые видели в «детях Сатурна» «детей Дьявола»
и относили к ним не только преступников, маргиналов, попро¬
шаек, алхимиков, ведьм и колдунов, но также крупных полко¬
водцев, людей одиноких, молчаливых, склонных к размышле¬
ниям и одаренных мистической мудростью57. По мнению
одного автора XV в., Ролана-Писателя (Roland l’Ecrivain), эти
люди отличались от прочих склонностью к меланхолии, жесто¬
кости (особенно сексуальной), насилию, каннибализму и т. д.58
Рожденные под знаком Сатурна несли в себе все эти качества
с самого детства. На зависимость своих поступков от «собст¬
венного воображения» и влияния «его планеты», на свое «труд¬
ное детство» и «никому непонятные устремления» указывал
в своих признаниях и Жиль де Ре (GR, 241-243, 285, 328).
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 15
Post mortem
Тем не менее в специальной литературе подобные заявления
нашего героя никак не связываются с темой Сатурна и, следо¬
вательно, не рассматриваются как элементы, специально вклю¬
ченные в текст и необходимые судьям для создания образа на¬
стоящего преступника59. Напротив, все эти высказывания, как
и некоторые другие, являются, по мнению исследователей,
подлинными словами Жиля де Ре, на что указывает, в частно¬
сти, использование в протоколах прямой речи. Однако, если по¬
внимательнее приглядеться к этим «цитатам», можно заметить
весьма любопытные вещи. Так, сцена прощания Жиля с его
ближайшим помощником Прелатти выглядит исключительно
волнующе: «Прощайте, Франсуа, мой друг! Мы больше не уви¬
димся с вами в этом мире. Я молю Бога, чтобы Он даровал вам
терпение и послушание, и будьте уверены, что мы, учитывая ва¬
ше терпение и веру в Бога, скоро встретимся в большой радос¬
ти в раю! Молитесь Богу за меня, а я помолюсь за вас!» (GR,
278 240-241). Эти слова Ж. Батай называет «стенограммой» и за¬
мечает, что они «не выдуманы и действительно имели место»60.
Однако, как указывал еще С. Рейнах, эта фраза, записанная
в протоколе по-французски, больше всего напоминает цитату
из Библии: почти с такими же словами Христос на кресте обра¬
щается к доброму разбойнику: «И сказал ему Иисус: истинно
говорю тебе, ныне будешь со Мною в раю» (Лука 23:43). Впро¬
чем, сам Рейнах видел здесь свидетельство невиновности сира
де Ре, сравнивающего себя с Христом61. На мой взгляд, подоб¬
ные детали заставляют задуматься о другом — о тех способах,
которые использовали судьи при составлении текста протоко¬
лов, дабы доказать преступные наклонности и безусловную ви¬
новность Жиля де Ре.
Слабость христианской составляющей обвинения, свойственная
французским ведовским процессам не только в XIV-XV вв., но
и позже, была связана в первую очередь с отсутствием у самих су¬
дей разработанной системы представлений об отношениях ведьм
и колдунов с нечистыми силами62. «Ученые» идеи о связях с Дьяво-
лом присутствовали в деле Жиля де Ре, но не смешивались с более
сильной фольклорной составляющей обвинения, существовали
параллельно ей, что и привело в результате к тому, что наш герой
превратился в сказочного злодея уже в ходе процесса. Этот образ по¬
глотил «другие преступления» на стадии вынесения приговора,
в котором основное внимание было уделено именно похищению
и убийству детей: «...мы объявляем тебя, Жиль де Ре, виновным
в совершении и многократном повторении преступления и проти¬
воестественного греха, направленного против детей и называемом
содомией» (GR, 259)63.
Как мне представляется, именно «сказочная» линия получила
дальнейшее развитие в откликах на процесс.
МНЕНИЕ СОВРЕМЕННИКОВ
Как я пыталась показать выше, материалы по делу Жиля де Ре
никогда не рассматривались в специальной литературе с точки зре¬
ния формы их записи. Таким образом, совершенно очевидная, на
мой взгляд, фольклорная схема, использованная при составлении
обвинения, осталась без внимания исследователей. Тем более никто
не пытался под таким углом взглянуть на отзывы, оставленные
о процессе современниками и ближайшими потомками Жиля. Соб¬
ственно, их даже не изучали в комплексе.
Отступление третье
Нужно отметить, что в откликах современников тех событий,
людей, знавших Жиля де Ре лично или имевших представление
о его политической карьере, образ нашего героя достаточно дол¬
го оставался положительным или, по крайней мере, двойствен¬
ным. Его военные победы превозносились авторами хроник.
При описании орлеанских событий имя Жиля де Ре упомина¬
лось сразу же за именем Жанны д’Арк. Его называли маршалом,
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 13
Post mortem
говоря об эпизодах, когда он еше не носил этого звания. Так,
Персеваль де Каньи, рассказывая о встрече Жиля с Жанной
в Шиноне, уже именует его «маршалом Франции»64. Так же по¬
ступает и анонимный автор «Хроники Девы» при описании сня¬
тия осады с Орлеана и похода в Реймс65. Причем, если Персеваль
де Каньи не знал о процессе над Жилем де Ре (его хроника была
закончена в 30-х годах XV в.) и не мог — возникни у него такое
желание — скорректировать данную ему характеристику, то
«Хроника Девы» была написана значительно позже (возможно,
уже после реабилитации Жанны д’Арк). Однако ее автор не счел
необходимым упомянуть о дурной репутации нашего героя.
Не менее интересно мнение Жана де Бюэйя, автора романа
«Jouvencel» — соратника Жиля де Ре во время военных кампа¬
ний и его друга. Впоследствии их отношения испортились из-
за споров вокруг замка Эрмитаж (Hermitage), который Жиль
хотел во что бы то ни стало присоединить к своим владениям.
280 Дело зашло так далеко, что в какой-то момент де Бюэй оказал¬
ся пленником Жиля, а их добрым отношениям пришел конец.
Этот эпизод был описан в «Jouvencel», однако при всем своем
негативном отношении к бывшему компаньону автор нигде ни
словом не обмолвился о его процессе66. Не знать о нем Жан де
Бюэй не мог, так как роман создавался после 1466 г. Но даже
в комментариях к «Jouvencel», написанных Гийомом Тринья-
ном, оруженосцем де Бюэйя, между 1477 и 1483 г., упоминают¬
ся лишь военные заслуги маршала: «...и прибыл (к Орлеану. —
О. Т.) сир де Ре, который привел войско из Анжу и Мена, что¬
бы сопровождать Жанну»67.
Безусловно, такой образ Жиля де Ре был следствием реаль¬
ных событий его жизни. Однако, возможно, некоторое значе¬
ние имело и — пусть дальнее — родство с Бертраном Дюгекле-
ном, прославленным и удачливым полководцем Карла V.
Как мне кажется, эта связь особенно заметна в хронике
Э. Монстреле, писавшего после 1440 г. и знавшего о процессе
и казни Жиля де Ре. В его рассказе сквозит некоторое удивле¬
ние и недоверие к ставшим ему известными фактам (что, впро-
чем, легко объясняется принадлежностью автора к лагерю бур-
гиньонов, т. е. к противникам Карла VII): «В этот год случи¬
лось в герцогстве Бретонском великое, странное (diverse)
и удивительное (merveilleuse) событие. Поскольку сеньор де Ре,
который был тогда маршалом Франции, человеком очень знат¬
ным (moult noble homme) и владельцем обширных земель (tres
grand terrien) и происходил из выдающейся и очень знатной се¬
мьи (tres grand’ et tres noble generation), был обвинен и признал
себя виновным в ереси...». В конце главы Монстреле снова воз¬
вращается к характеристике нашего героя: «...он был весьма из¬
вестен (moult renomme) как в высшей степени доблестный ше¬
валье (tres vaillant chevalier en armes)»68.
Обратим внимание на упоминание «знатной семьи» и следу¬
ющее за этим выражение «tres vaillant chevalier en armes». Мон¬
стреле употребляет его мало и всегда — в отношении более чем
именитых персон. Официально объявив себя продолжателем
традиции и стиля Фруассара, он и в этой мелочи следует за сво¬
им образцом69. У Фруассара также мало упоминаний о «храб¬
рейших шевалье». Так, Филиппа VI Валуа он именует просто
«достойным и очень смелым человеком» (vaillans homes et har-
dis durement), а Карла V — «исключительно мудрым и изворот¬
ливым» (durement sages et soupils). Зато эпитет tres vaillant
используется им практически каждый раз, когда речь идет
о Бертране Дюгеклене — «самом доблестном (le plus vaillant),
мудром (sage), лучше всех подходящем на эту должность (кон¬
нетабля Франции. — О. Т.) и наделенном прекрасными способ¬
ностями (fortune en ses besongnes)»70.
Как о «храбреце и доблестном шевалье» (preux et vaillant
chevalier) писал о Жиле де Ре в конце XV в. и бретонский хро¬
нист Пьер Ле Бод71. «Храбрецом» называли и Дюгеклена —
и даже «больше чем храбрецом, дважды храбрецом» (plus que
preux, voire pours double preux)72. Его имя связывали впослед¬
ствии и с весьма популярной в литературе XV в. темой «Девя¬
ти героев» (Neuf Preux). Считалось, что именно Дюгеклен бо¬
лее других достоин занять место «Десятого героя»78.
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре|й
Post mortem
Близость с Дюгекленом, возможно, просматривается и в «Ми¬
стерии об осаде Орлеана», достаточно загадочном с точки зре¬
ния литературных канонов и до сих пор плохо изученном по¬
этическом произведении74. Мистерия (или ее первоначальный
вариант, не дошедший до нас) была, как полагают исследовате¬
ли, написана около 1435 г. к празднованию дня освобождения
города от англичан. Возможно, что во второй раз она была
представлена публике в 1439 г. Ее текст принадлежит аноним¬
ному автору (авторам?) и впоследствии подвергался доработ¬
ке. Окончательный вариант «Мистерии» датируется 70-ми го¬
дами XV в. Жиль де Ре представлен здесь как самый опытный
военачальник, к мнению которого прислушиваются абсолютно
все (включая Жанну д’Арк), поскольку оно самое мудрое75.
Точно так же прислушивались в свое время к словам Бертрана
Дюгеклена76.
282 Наиболее полно «сказочная» версия преступления Жиля де Ре
представлена в латинской хронике Жана Шартье — по-видимому,
самом первом отклике на процесс77. Здесь мы находим все необхо¬
димые элементы сказочного нарратива: множество «крещеных и не¬
крещеных младенцев» (infantulos absque et cum baptismo), описание
замка с «тесными секретными помещениями» (loci secreti angusti-
am), зверские убийства и издевательства, от которых у маленьких
жертв «сердца истекали кровью» (ex cordium sanguine fuso), и по¬
следующее использование этой крови «ради обманчивых слов Сата¬
ны» (verbis illusus Sathane)78. Это описание доведено у Шартье до
логического конца — возвращения детей из леса (что свойственно не
только некоторым сказочным сюжетам, в основе которых лежит об¬
ряд инициации, но и собственно этнографическим описаниям этого
обряда): «И так он (Жиль де Ре. — О. Т.) продолжал весьма долго
(О, горе!), [пока однажды] его сообщники (satellitibus) не заманили
в замок самым коварным образом некоего юношу, уже почти достиг¬
шего зрелости (juvenis quidam prope adultum), [из тех], кто часто
приходил к замку. Они отвели его в тесное секретное помещение,
где совершались убийства. Увидев одежду, кости и многие другие
следы [преступлений] (vestimenta, ossa quamplurimaque alia pre-
sagia), он очень испугался, и, пока безжалостный мучитель (tortor
ferox) приводил в порядок свой убийственный меч, вдруг чудесным
образом (miraculose) распахнулось железное окно, и юноша, поло¬
жившись на Божью помощь (in Dei confisus auxilio), выпрыгнул из не¬
го, став по воле Бога невидимым (Dei nutu uti invisibilis), и отправил¬
ся поспешно в город Нант к герцогу Бретонскому, которого умолял
тайным образом [во всем] разобраться»19.
Обратим внимание, каким образом Шартье пытается соединить
два образа Жиля де Ре — сказочного злодея и колдуна, продавшего
душу Дьяволу. Связующим звеном становится обвинение в некро¬
мантии (отсутствующее в официальном приговоре). По мнению
средневековых авторов, некроманты вызывали демонов, которые
указывали им местонахождение кладов. Для привлечения демонов
использовалась человеческая кровь80. Именно так интерпретирует
поведение Жиля Жан Шартье: «...действовал в целях достижения
власти (dominiorum adepcionem) и получения сокровищ (thesauro-
rum invencionem)»81.
Похожее объяснение действий нашего героя мы встречаем
и у Э. Монстреле: «...был обвинен и признался в ереси (fut accuse et
convaincu d’heresie), которой придерживался долгое время; т. е.
(c’est a savoir) по наущению Дьявола (par la sedition du Diable d’en-
fer), а также своих слуг и помощников, велел убить много малень¬
ких детей и беременных женщин, чтобы достичь высот и почестей
(hautesses et honneurs)»82.
Однако постепенно связь между колдовством и убийствами детей
становится для потомков Жиля все менее очевидной. У Жоржа Ша-
телена, описывавшего в 1465 г. свое видение о посещении ада, за¬
метно даже некоторое сочувствие к умершему маршалу, а о его свя¬
зях с Дьяволом он и вовсе не вспоминает: « Грустный и несчастный
шевалье явился мне навстречу, крича ужасным голосом... и множе¬
ство маленьких мертвых детей следовали за ним, взывая об отмще¬
нии (multitude de petis enfans murtris le sievoient crians vengance).
Я узнал его, это был маршал де Ре, сеньор высокого происхожде¬
ния... »83. У Робера Гагеиа в «Compendium super Francorum gestis»,
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре IS
Post mortem
изданном в Париже в 1500 г. и пользовавшемся огромной популяр¬
ностью (в частности, в Бретани), мы находим всего несколько слов,
посвященных интересующему нас сюжету. При этом характер пре¬
ступлений Жиля автор, по-видимому, представлял себе крайне
смутно: «В это время Жиль де Ре, маршал Франции, убил много ма¬
леньких детей для гадания (sortibus usus): по их крови он предсказы¬
вал будущее (sanguine futura auspicabatur)»84. Даже бретонские хро¬
нисты далеко не всегда точно знали суть обвинений, выдвинутых
против их соотечественника. Пьер Ле Бод, к примеру, считал, что
Жиль «велел убить многочисленных маленьких детей и [совершил]
другие удивительные дела, направленные против веры (choses тег-
veilleuses contre la foy)»85, но не указывал, какого рода были эти
«удивительные дела».
Практически одновременно с версией о некромантии в откликах
на процесс возникает еще одна, весьма интересная, интерпретация
преступлений Жиля де Ре, а именно — мотив убийства беременных
женщин и неродившихся детей. В материалах дела о нем нет ни сло¬
ва, но уже у Шартье упоминаются «заколотые беременные женщи¬
ны, [лишенные] зародышей (feminas pregnantes ob fetum ventris jugu-
latas)»86. Тот же мотив мы встречаем и у Монстреле: «...велел убить
много маленьких детей и беременных женщин»87. Итак, вместо
мальчиков-подростков, погибших, по версии следствия, в замках
Жиля, в откликах на процесс начинают фигурировать совсем ма¬
ленькие, новорожденные или даже вовсе еще неродившиеся дети88.
Происхождение этой версии становится отчасти понятным, если
сравнить дело Жиля де Ре с ранними ведовскими процессами, в ко¬
торых мотив убийства маленьких (=невинных) детей (с их посвя¬
щением Дьяволу и последующим поеданием) был одним из основ¬
ных. Причем, как отмечают исследователи, очень часто подобные
преступления приписывались именно мужчинам89.
Эти наиболее ранние «ученые» представления о «типичном» кол¬
дуне («типичной» ведьме) сложились, как принято считать, в районе
современной Швейцарии. Именно здесь возник целый ряд трактатов
по демонологии, основанных на конкретных судебных протоколах90.
Там же во время Базельского церковного собора (1431-1449 гг.)
ведьмы впервые стали героинями художественного произведения —
знаменитого «Защитника дам» («Champion des dames») Мартина
Ле Франка, будущего прево Лозанны и секретаря анти-папы Фе¬
ликса V (он же — герцог Савойский Амедей VIII)91. «Защитник»
был написан в 1440-1442 гг., а его автор в силу своего высокого по¬
ложения был неплохо осведомлен о современной ему ситуации
в других частях Европы. Так, в его сочинении появляется упомина¬
ние «новой и свежей истории» — процесса над Жилем де Ре92.
Произнося очередную речь в защиту дам, Защитник указывает на
то, что Дьяволу намного проще соблазнить своими посулами муж¬
чин, нежели женщин93. Он вспоминает о Толедо, некогда одном из
центров учености в Европе, где, в частности, процветало изучение
алхимии и некромантии. Однако эти науки были скорее уделом
мужчин, а не женщин, что, по мнению Защитника, лишний раз до¬
казывает: и колдовство в целом всегда оставалось мужским делом.
Здесь-то и возникает ссылка на Жиля де Ре: «Но зачем говорить об
Испании, / Да еще о таких далеких временах? / Давай, спроси у бре¬
тонцев, / Что они недавно видели, / На протяжении 14 или более
лет: / Некий маршал де Ре / Замыслил колдовство, / Ужаснее всех,
какие были раньше»94.
Интересно, в какой контекст помещен здесь наш герой. Он снова
превращается в некроманта, причем подчеркивается ученый харак¬
тер его занятий. Это особенно важно, если учесть, что собственно
колдовство (arts et sorceryes perverses), по мнению автора (отражен¬
ному в речах оппонентов Защитника дам), — исключительно жен¬
ское дело. Это касается и пакта с Дьяволом, и участия в шабаше,
и основных ведовских преступлений (детоубийства, антропофагии,
насылания порчи и болезней и т. д.)95. Занятия «добрых ведьм»96
и некромантия, следовательно, в корне различны и представляют
собой два полюса колдовства, разделенных как по половому, так
и по культурному признаку
Тем не менее, делая из Жиля де Ре некроманта и оставляя ему, та¬
ким образом, его пол и социальное положение, Мартин Ле Франк,
возможно, первым из демонологов называет детоубийство типично
«женским» преступлением97.
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре И
gf1 Post mortem
В Северной Франции связь между женщиной, детоубийством
и ведовством становится «очевидной», как мне представляется, зна¬
чительно позже — во второй половине XVI в.98 И вот здесь Жиль де
Ре превращается в женщину. Жан Боден в своей «Demonomanie des
sorciers» (1580 г.) описывает его как повитуху (образ, ставший
к концу XVI в. полностью идентичным образу ведьмы, превратив¬
шийся в топос, не требовавший дополнительных пояснений), кото¬
рая своим недобрым мастерством добивается смерти еще не родив¬
шихся детей и посвящает их Дьяволу: «... барон де Ре, который был
приговорен в Нанте и казнен как колдун (sorcier), признался в вось¬
ми убийствах маленьких детей (huit homicides des petis enfans)
и в том, что он хотел убить еще девятого и посвятить его Дьяволу
(sacrifier au Diable). Этот ребенок был его собственным сыном (son
fils propre), которого он решил убить в чреве его матери (au ventre de
la mere), чтобы также отдать Сатане (pour gratifier d’avantage a
Sathan)...»99.
Возникает, однако, вопрос: откуда мотив убийства младенцев
(с последующим посвящением их Дьяволу) проник в хроники
Ж. Шартье и Э. Монстреле? Эти авторы писали в 40-е годы XV в.,
когда мало кто во Франции располагал необходимой суммой зна¬
ний о ведьмах и их преступлениях. Кроме того, ни в материалах су¬
дебных дел, ни в демонологических трактатах не упоминался мотив
убийства беременных женщин. Не мог ли он возникнуть из какого-
то иного источника?
Как мне представляется, таким источником для наших хронистов
могла стать собственно средневековая литература, в которой дан¬
ный мотив был весьма распространен100.
Уже с XII в. мотив посвящения неродившегося ребенка Дьяволу
был широко известен во Франции, в частности, благодаря истории
Роберта Дьявола. Печальная участь постигла его самого и повлияла
на всю его последующую жизнь. Как сообщает Этьен де Бурбон, со¬
ставивший свой сборник exempla между 1250 и 1261 г., Роберт «на¬
чал с того, что кусал своих кормилиц за грудь, а затем стал убивать
всех, кто осмеливался ему возражать, красть девственниц и даже
замужних женщин и насиловать мл*...»101.
История Роберта Дьявола не оставила равнодушными многих сред¬
невековых авторов. Ему был посвящен роман, написанный по-фран¬
цузски в конце XII — начале XIII в. В начале XIV в. он был упомянут
в «Хрониках Нормандии» как один из известных нормандских рыца¬
рей, а Жан Гоби — вслед за Этьеном де Бурбоном — включил рассказ
о нем в сборник своих exempla. Тогда же была создана рифмованная
история о Роберте (Dit), которая легла в основу пьесы-миракля — «Le
Miracle de Nostre Dame de Robert le dyable». Она была издана в 1496 г.
в Лионе и переиздавалась по крайней мере 11 раз до 1580 г.102
Миракль о Роберте Дьяволе входил также в широко известный
сборник «Miracles de Notre Dame par personnages» (XIV в.), который
начинался другой — очень близкой к нему — историей о ребенке, от¬
данном Дьяволу103. На основании этого сюжета в середине XV в.
была создана мистерия (Mystere d’un jeune enfant donne au diable),
в прологе к которой говорилось: «Здесь начинается мистерия или
миракль о славной Деве Марии, рассказывающая о маленьком ре¬
бенке, посвященном его матерью дьяволу еще до его рождения (que
sa mere donna au dyable quant il fut engendre)»104.
Что же касается мотива убийства беременных женщин (по всей
видимости, не связанного с мотивом убийства новорожденных де¬
тей), то он получил весьма интересное развитие именно в бретон¬
ской литературе.
Речь идет о легендарном короле Коморе, якобы правившем в Бре¬
тани в VI в. Его история представлена в источниках в двух, по-ви¬
димому связанных друг с другом, версиях.
Алан Бушар кратко упоминает Комора в своей хронике (конец
XV — начало XVI в.). Он сообщает, что этот бретонский король со¬
бирался жениться на св. Трифимии (Ste. Triphime) — дочери Героха
(Gueroch), графа Ваннского. Он посватался к ней, сыграл свадьбу,
и через некоторое время его супруга почувствовала себя беремен¬
ной. Однажды в часовне, где она молилась, ей явились призраки се¬
ми жен короля и стали уговаривать бежать прочь от мужа, говоря,
что он убьет ее. Так и произошло — Комор убил свою беременную су-
пругу. Но отец последней обратился с просьбой к св. Гильдасу
(St. Gildas), и тот оживил королеву105.
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 1§
ё| Post mortem
Более интересный вариант этой истории принадлежит некоему
Альберту Великому, священнику из Морлекса (Morlaix), и содер¬
жится в «Жизнеописании святых Бретани», составленном в 30-х го¬
дах XVII в.106. Здесь Комор превращается в «злобного и порочного
сеньора», графа Корнуальского (comte de Corniiaille, meschant et vi-
cieux seigneur), желающего жениться на старшей дочери Герока
(Guerok) — Трифинии (Triphine). Он осмеливается просить ее руки,
но граф отказывает Комору «по причине чрезвычайной жестокости,
с которой тот обращался с другими своими женами, которых, как
только они становились беременными, приказывал убивать самым
бесчеловечным образом»107. Комор не признавал также церковного
брака, и его жены «находились скорее на положении любовниц, не¬
жели законных супруг»108.
Огорченный отказом Герока, Комор прибегает к помощи св. Гиль-
даса, настоятеля местного аббатства. Тот отправляется к графу
и уговаривает его отдать свою дочь замуж при условии, что, «если
граф Корнуальский будет плохо с ней обращаться, как он делал это
с другими своими женами, он будет обязан вернуть ее [отцу] по пер¬
вому же требованию»109. Комор женится на Трифинии, и все идет
хорошо, пока женщина не понимает, что забеременела. Вне себя от
ужаса, она пытается бежать из замка своего мужа рано утром, пока
тот спит. Комор просыпается и пускается в погоню: «Он нашел ее,
и тогда бедная дама бросилась на колени, подняла руки к небу и со
слезами на глазах стала молить о пощаде. Но жестокий палач не об¬
ратил внимания на ее слезы, схватил ее за волосы и нанес ей силь¬
ный удар мечом, ударив им ее по шее и отрубив голову»110.
Безутешный отец просит помощи у св. Гильдаса, который ожив¬
ляет Трифинию (позднее она рожает мальчика и уходит в монас¬
тырь). Затем аббат направляется к Комору и бросает в него «горсть
пыли» (une poignee de poussiere), которая тяжело ранит графа Кор¬
нуальского. На этом рассказ заканчивается.
Помимо подробно разработанного здесь мотива убийства бере¬
менных женщин, история Комора интересна для нас и с другой точ¬
ки зрения. Именно она может поставить под сомнение версию
о том, что Жиль де Ре был прототипом героя сказки Шарля Перро.
СИНЯЯ БОРОДА?
В современной литературе уже высказывалось предположе¬
ние о том, что сказка о Синей Бороде складывалась на основе леген¬
ды о короле Коморе111. На мой взгляд, эта гипотеза действительно
заслуживает внимания.
Во-первых, мы имеем дело с персонажем бретонской истории (или,
вернее, бретонского фольклора). Во-вторых, изначально его история
никак, по всей видимости, не была связана с процессом против Жиля
де Ре. Хотя мы не знаем точно, когда возникла эта легенда, но даже
в XVI в. в ней не было ни малейшего упоминания о нашем герое112.
Наконец, в-третьих, между историей Комора и сказкой о Синей Бо¬
роде есть несомненное сходство. Оно заключается не только в ис¬
пользовании одного и того же литературного мотива — убийство
многочисленных жен. Так, обращает на себя внимание несомненное
сходство в описании заключительных сцен, разыгравшихся между
Комором и Трифинией и между Синей Бородой и его женой:
«Он нашел ее, и тогда бедная дама бросилась на колени, подняла ру¬
ки к небу и со слезами на глазах стала молить о пощаде. Но жестокий
палач не обратил внимания на ее слезы, схватил ее за волосы и нанес
ей сильный удар мечом, ударив им ее по шее и отрубив голову»113.
«Синяя Борода принялся кричать так, что весь дом задрожал.
Бедная женщина сошла и бросилась к его ногам, вся растрепанная
и заплаканная. „Это ни к чему не приведет, — сказал Синяя Боро¬
да, — нужно умереть". Потом схватив ее одной рукой за волосы и за¬
неся нож другой, он уже собирался отсечь ей голову. Бедная женщи¬
на, повернувшись к нему и глядя умирающими глазами, просила
дать ей одно мгновение, чтобы приготовиться к смерти»114.
О том, что история Комора дает основания увидеть в нем прото¬
тип Синей Бороды, свидетельствует на первый взгляд и любопыт¬
ный текст конца XVIII в., не попадавший до сих пор в поле зрения
специалистов. Речь идет о сочинении некоего Жака Камбри, опи¬
савшего свое путешествие по Бретани в 1794-1795 гг. В нем гово¬
рится, в частности, о том, как в один прекрасный день рассказчик
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 13
mortem
CL
290
«прибыл к подножию величественных полуразрушенных стен, по¬
росших ежевикой, терновником, кустарником и деревьями. Башни
еще держались, но вид у них был заброшенный и грозный. То был за¬
мок Карноэт (СагпоёО, где в свое время обитал барон Синяя Борода,
душивший своих жен, как только они становились беременными. Сес¬
тра одного святого стала его женой. Когда она почувствовала, что
забеременела, то попыталась бежать, чтобы спасти свою жизнь. Ее
ужасный супруг пустился за ней в погоню, догнал и отрубил ей го¬
лову, а затем вернулся в свой замок. Святой, узнав об этой жестоко¬
сти, воскресил несчастную и отправился в Карноэт, однако барон
отказался опустить подъемный мост. Три раза святой просил впус¬
тить его, но безуспешно. Тогда он взял горсть ныли и бросил ее
в воздух. Та часть замка, где находился барон, провалилась иод зем¬
лю, и дыра на этом месте существует до сих пор. По словам местных
жителей, они никогда не отваживаются приближаться к руинам, гак
как бояться стать жертвой огромного дракона, гам обитающего»115.
История Синей Бороды, рассказанная Жаком Камбри, в мель¬
чайших деталях повторяет легенду о Коморе. За одним исключе¬
нием. Главный герой назван у Камбри бароном, что заставляет нас
вспомнить о Жиле де Ре, дейст¬
вительно носившем этот титул.
Гюотав Доре. Иллюстрация
к «Синей Бороде» Шарля Перро.
Издание 1883 /.
Как мне представляется, уяз¬
вимость гипотез современных
исследователей о генезисе сказки
«Синяя Борода» состоит в том.
что все они пытаются найти
единственного прототипа ее
главного героя. Для одних это.
безусловно. Жиль де Ре - и сказ
ка о нем, по их мнению, возника¬
ет в конце XVI в., г. е. примерно
через полтора столетия после ею
смерти. (Этих исследователей
беспокоит лишь вопрос — как
в сказке вместо убитых мальчи
ков появляются женщины — жены Синей Бороды116.) Другие наста¬
ивают на кандидатуре бретонского короля (или графа), полностью
игнорируя как личность Жиля де Ре, так и весьма важный вопрос
о времени возникновения легенды о Коморре и, соответственно, са¬
мой сказки.
В этой ситуации текст Жака Камбри обретает для нас особое зна¬
чение, поскольку указывает на смешение всех трех персонажей —
фольклорного, исторического и литературного. Записанный позд¬
нее сказок Ш. Перро и, по-видимому, независимый от них, этот рас¬
сказ дает представление об ином варианте бытования сказки о Си¬
ней Бороде в Бретани, а кроме того — о более сложном генезисе
образа главного действующего лица. Думается, что текст, записан¬
ный Шарлем Перро, — всего лишь один из возможных (к тому же
достаточно поздний) вариантов интересующей нас сказки117.
Пытаясь проследить пути ее создания, мы, к сожалению, можем
выделить и исследовать лишь те мотивы, которые были зафиксиро¬
ваны в письменной традиции. Хотя их основная часть имеет, безус¬
ловно, фольклорное происхождение, мы не в состоянии оценить,
насколько большое (а возможно, решающее) влияние оказала на
окончательный вариант сказки традиция устная. Таким образом во¬
прос об «участии» (или «неучастии») Жиля де Ре в создании обра¬
за Синей Бороды представляется мне одним из немногих действи¬
тельно решаемых на доступном нам материале.
Если допустить, что легенда о Коморе и, безусловно, связанный
с ней изначальный вариант сказки предшествовали по времени про¬
цессу над Жилем (либо существовали с ним параллельно, т. е. неза¬
висимо от него), многие вопросы, считающиеся до сих пор спорны¬
ми или неразрешимыми, снимаются сами собой.
Так, в частности, исчезает проблема таинственной трансформа¬
ции якобы убитых Жилем мальчиков в жен Синей Бороды,
поскольку его судебный процесс перестает быть первым звеном
в цепи рассматриваемых событий, и, следовательно, никакой транс¬
формации не происходит вовсе. Да и сам герой не может более пре¬
тендовать на роль единственного возможного прототипа Синей Бо¬
роды. Скорее, следует говорить о влиянии самой сказки на процесс
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре Is
Post mortem
сира de Pet на его образ в памяти ближайших и более далеких потом¬
ков. Именно этим влиянием мы можем отчасти объяснить возник¬
шие позднее обвинения Жиля в убийствах беременных женщин.
Если представить процесс мифологизации личности Жиля де Ре
графически, то вместо «традиционной» схемы, связывающей на¬
прямую двух героев:
процесс Жиля де Ре: ► сказка «Синяя Борода»:
убийство мальчиков убийство жен
мы получаем весьма сложную систему, в которой оказываются за¬
действованы самые разнообразные — как литературные, так и ре¬
альные — персонажи:
легенда сказка процесс
о Коморе (изначальный вариант) Жиля де Ре
(XVII в.)
мнение историков (XIX в.):
завершение мифологизации
Как мне представляется, нантские судьи совершенно сознательно
использовали в деле Жиля де Ре хорошо им известные принципы
построения сказочного нарратива. Они предоставили окружающим
самую простую — я бы даже сказала, примитивную — объяснитель¬
ную схему действий обвиняемого, превратившую его в настояще¬
го — такого страшного, но вместе с тем и такого понятного (понят¬
но, почему страшного) — сказочного злодея.
«Известен рецепт хорошей фантастической сказки: начните с точ¬
ных портретов каких-нибудь странных, но реальных личностей
и придайте им черты самого мелочного правдоподобия. Переход от
странного к чудесному почти незаметен, и читатель таким образом
окажется в области фантастики раньше, чем успеет заметить, что
покинул действительный мир»118.
Стоит ли говорить, что многие знатоки истории Жиля де Ре так
и не заметили этого перехода? Для них он до сих пор остается Си¬
ней Бородой, страшным сказочным персонажем, настоящим пре¬
ступником, которого, возможно, никогда на самом деле не сущест¬
вовало...
1 Перро Ш. Сказки. СПб., 2000. С. 63-73.
7 Лоте A. The Types of the Folklore. Hel¬
sinki, 1928; Thompson S. Motif-Index of
Folk Literature. 6 vol. Helsinki, 1932-1936;
Пропп ВЯ. Исторические корни вол¬
шебной сказки. Л., 1986. С. 54.
3См.: Публий Вергилий Марон. Собр.
соч. СПб., 1994. С. 17: «Верной подруге
своей, сестре, больная царица / Так гово¬
рит; „О Анна, меня сновиденья пугают!"»
4Тысяча и одна ночь (Избранные сказ¬
ки). М., 1975. С. 31: «Когда же настала
вторая ночь, Дуньязада сказала своей
сестре Шахразаде: „О сестрица, докон¬
чи свой рассказ..." И Шахразада ответи¬
ла: „С любовью и удовольствием, если
мне позволит царь!"»
5 См.: Михайлов АД. Французский ры¬
царский роман. М., 1976. С. 58, 130,168;
Фрейдепберг О.М. Поэтика сюжета
и жанра. М., 1997. С. 335.
6 Книга Тысячи и одной ночи: В 8 т. М.,
1958. Т. 2 (ночи 39-145). С. 111-113.
Похожий сюжет имеется и в «Хитопа-
деше» — вольном пересказе «Панчатант-
ры», и в се переводе на арабский язык —
«Калиле и Димнс» (Lcs Contes dc Рег-
rault, dessins par Gustave Dore, preface
par P.J. Stahl. P, 1883 (reprint: P, 1971).
P.191).
7Братья Грилем. Сказки. Минск, 1983.
С. 135-138. Сказка известна также
в Центральной Африке, Америке, Пале¬
стине, Гренландии и т. д. (см.: Перро Ш.
Сказки. С. 350, а также: Der Blaubart 312 //
http://www.niacrchcnlcxikon.dc/
at-lcxikon/at312.htm и Bluebeard. Folk¬
tales of Aamc-Thompson types 312 and
312A about women whose brothers rescue
them from their ruthless husbands or
abductors. Translated and/or edited by
D.L. Ashliman // http:/Avww.pitt.cdu/
-dash/type0312.html).
8 См.: Пропп В.Я. Исторические корни...
С. 53: «Сказка сохранила нс только сле¬
ды представлений о смерти, но и следы
некогда широко распространенного об¬
ряда, тесно связанного с этими представ¬
лениями, а именно обряда посвящения
юношества при наступлении половой
зрелости (initiation, rites de passage, Pu-
bertatsweihe, Rcifezercmonien)».
9 См., например: Les Contes de Perrault...
P. 191; Cazelles B. Arthur as Barbe-Bleuc:
The Martyrdom of Saint Tryphinc (Bre¬
ton Mystery) // Yale French Studies.
1999. N95. P. 137.
10 Дед Жиля де Pc — Ги 1 дс Лаваль —
был женат на племяннице Дюгеклена,
Тифании дс Юссон (Tiphane de Husson).
п Здесь, возможно, кроется причина
последующей так называемой рас¬
точительности Жиля — он то и дело
продавал замки герцогу Бретонскому.
Как предполагает бретонский историк
Ж. Ксрхсрвс, дело было не в расточи¬
тельности Жиля, а в политическом на¬
жиме со стороны герцога - тот всеми
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре | $
средствами стремился к увеличению
своих владений (Kerherve J. L’Etat bre-
ton aux XIVе et XVе siccles. Lcs dues,
l’argent et les hommes. P., 1987. P. 59-60,
69-70, 154-155, 884, 902; см. также:
HeersJ. Gillcs de Rais. P, 1994).
12 Hocquet J.-C. Lc sel des Bretons, la
France et PEurope aux XVе et XVIе siec-
les // 1491: La Bretagne, terre d’Europe.
Colloquc international, Brest, 2-4 oct.
1991 / Actes reunis et publics par J. Ker¬
herve, T. Daniel. Brest; Quimper, 1992.
P. 23-33; BayardJ.-P. Plaidoyer pour Gil-
les de Rais, Marechal dc France. Etrcchy,
1992. P. 75: 60 тыс. ливров годовой рен¬
ты у Жиля против 6 тыс. ливров у гер¬
цога Бретонского. Впрочем, не совсем
ясно, откуда автор взял эти цифры.
13 О предыдущем этапе этой борьбы,
в которой принимал непосредственное
участие Бертран Дюгсклсн, см.: Тогое-
ва О.И. Несостоявшийся поединок:
Уильям Фелтон против Бертрана Дю-
геклепа // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории —1996. Вып. 1 /
Под ред. Ю.Л. Бессмертного и М.А. Бой¬
цова. М., 1996. С. 199-212.
14 Les grands proces dc l’histoirc dc Fran¬
ce. P, 1967. T. 10: Les assassins hors scrie.
Gilles dc Rais, Pctitot. P. 43. В этом изда¬
нии весьма подробно изложена полити¬
ческая карьера Жиля дс Ре. Из прочей
литературы см.: Bataille G. Proces de Gil¬
lcs de Rais. P, 1972; Heers J. Op. cit.
15 Bataille G. Op. cit. P. 92-93.
16 Вполне правдоподобной причиной
ухода Жиля де Рс из политики могли
быть отставка Ла Тремуя и возвраще¬
ние ко двору Карла VII Артура де Риш-
мона (Heers J. Op. cit. Р. 69ff; Herubel M.
Gilles de Rais, ou la fin d’un mondc. P,
1993. P 108-109). Однако подлинные
мотивы, побудившие нашего героя от¬
казаться от публичной и придворной
жизни, нам неизвестны.
17 Bataille G. Op.cit. Р. 58-66; Herubel М.
Op. cit. Р 135-138.
18 Heers J. Op. cit; Boudet J.-P. La genese
medievalc de la chassc aux sorciercs.
Jalons en vue d’unc rclecturc // Lc mal et
le diable. Leurs figures a la fin du Moyen
Age / N. Nabert dir. P, 1996. P. 35-52.
Идея о близости и даже взаимосвязан¬
ности процессов над Жанной д’Арк
и Жилем де Ре высказывается в основ¬
ном в псевдоисторической литературе
(см., например: Bordonove G. Gilles de Rais.
P, 196-. P. 98-102; Toumier M. Gilles et
Jeanne. P, 1983 — рус. пер.: Турнье M.
Жиль и Жанна ^Иностранная литера¬
тура. 1993. № 10. С. 122-160).
19 Об этом свидетельствуют даже назва¬
ния книг, посвященных Жилю де Ре:
Dubu М. Gilles de Rais, magicicn et sodo-
miste. P, 1945; ViUeneuve R. Gillcs dc Rais,
unc grande figure diabolique. P, 1955
(reed. 1973); ChabannesJ. Lc galant ccor-
cheur. P, 1967; Reliquet Ph. Gilles de Rais,
marechal, monstre, martyre. P, 1982;
Prouteau G. Gilles de Rais, ou la gucule du
loup. P, 1992; Жиль де Pc нс раз стано¬
вился объектом медицинских исследо¬
ваний (что, впрочем, случалось и с Жан¬
ной д’Арк), но нему даже защищали
диссертации: Bemelle F.-H. La psychosc
dc Gillcs dc Rais, sire de Laval, marechal
de France, 1404-1440. P, 1910; Gabory E.
La psychologic dc Gillcs de Rais. Fonte-
nay-lc-Comte, 1925; Soueix R. Gilles de Rais
devant les mcdecins. Bordeaux, 1933:
Strezova Mila. Gillcs de Rais, etude medi-
co-lcgalc et psychiatriquc. Strasbourg.
1934. Пользуется он популярностью
и среди поэтов и писателей: Huidobro Г.
Gilles de Rais, piece en 4 actes et un epilo¬
gue. P, 1932 (пьеса для театра); Lucie -
Smith Ed. The Dark pageant: a novel about
Gilles de Rais. L., 1977 (роман); Mertens P
La passion dc Gilles. Actes Sud-Hubert
Nysan, 1982 (опера); Chartoire M. Gilles
de Rais: lc mal aime: poemes. Charlieu.
1995 (стихи); Planchon R. Gilles de Rais
miracle en 15 tableaux. Villcurbanne.
1998 (пьеса-миракль). Добавлю, что
в 1992-1993 гг. в Нанте издавался сне
циальный журнал «Cahicrs Gilles dc
Rais». Его выпуск был приурочен к от¬
крытию нового сезона в Theatre La
Chamaillc, где в 1993 г. поставил свою
пьесу «La Plaie et lc couteau», посвящен¬
ную Жилю де Ре, местный автор Энцо
Корманн (Enzo Cormann). Четыре но¬
мера журнала должны были подгото¬
вить публику к восприятию спектакля.
20 Histoires, ou Contes du Temps Passe
(Contes de ma Mere ГОус) avec dcs mo-
ralites. P., 1697. Авторство Перро было
признано позднее (см.: Belmont N. Paro¬
les paienncs: mythe et folklore. Des frercs
Grimm a P. Saintyves. P, 1986. P. 43ff).
21 Lobineau GA.P dom. Histoirc de Bre¬
tagne. P., 1707. T. 1. История семьи Ла-
валей изложена здесь очень подробно.
Отдельная главка (Supplice du Маге-
schal de Rais) посвящена процессу Жи¬
ля де Ре (Ibid. Р. 614-617).
22 Вряд ли Лобино пользовался неопуб¬
ликованными в то время материалами
дела, хотя его детали он излагает доста¬
точно точно. Скорее всего источником
его сведений стала изданная в начале
XVI в. хроника Алена Бушара, который
(как подтверждают современные иссле¬
дования) действительно изучал мате¬
риалы процесса (Bouchart A. Grandes
Chroniques de Brctaignc, texte etabli par
M.-L Auger et G. Jeanncau, sous la dir.
de B. Guence. P, 1986. T. 1-2; 1998. T. 3).
23 Лобино даже давал собственное объ¬
яснение преступной страсти Жиля
к мальчикам: он считал, что она возник¬
ла у сира де Ре потому, что тот «не имел
привычки общаться с женщинами...»
(Lobineau GA., dom. Op. cit. P. 616).
24 Morice H., dom. Mcmoires pour servir de
preuves a Phistoire ecclcsiastique et civile de
Bretagne. P, 1744. Замечу, что это издание
До сих пор остается одним из самых пол¬
ных собраний документов по истории
Бретани. Здесь, в частности, были впер¬
вые опубликованы знаменитые «Mcmoi-
res dcs heritiers de Gilles de Rais pour prou-
versa prodigal ite» (Ibid. Col. 1336-1342) -
«Памятная записка наследников Жиля
де Ре», в которой доказывалось, что Жиль
был сумасшедшим, и, следовательно, его
нельзя было казнить и конфисковывать
его имущество. Собственно, ради возвра¬
щения в семью наследства Жиля ♦Запис¬
ка» и была составлена.
25 Таково было, к примеру, мнение Ко¬
лина де Планси (Collin de Plancy)
(Saintyves P. Les contcs de Pcrrault et les
recits paralleles. Lcurs origines (coutumes
primitives et liturgies populates). P, 1990
(led.- 1923). P.359).
26 Любопытно, что в названиях книг, по¬
священных Жилю де Ре и изданных
в XIX — середине XX в., часто присут¬
ствует выражение «(по прозвищу) Си¬
няя Борода» (см., например: Petite His-
toire a cinq centimes: La veritable histoirc
du Barbe-BIcuc nantais ou de marcchal de
Rais. Nantes, 1841; Lemire C. Un marcchal
et un connetable de France, lc Bar be
Blcuc de la legende et de Phistoire. P,
1885; Roche-SevreJ. de. Les derniers jours
de Barbe-Bleuc (Gilles de Rais). Nantes,
1888; Cabanes, dr. Lc legendaire Barbe-
Bleuc. P, 1902; Gabory E. La vie et la mort
de Gilles de Rais (dit a tort Barbe-Bleuc).
P, 1926; Rousseaux, abbe. Tiffaugcs, vieux
chateau de Gilles de Rais (dit Barbe-
Bleuc). P, 1939; Brunois A. Les cchccs
de Gilles de Rais, dit «Barbe-Bleuc» (dis¬
cours du 8 sept. 1945 — Ouverture de la
conference des avocats). P, 1946; Albert J.
Lc secret de Barbe-Blcue-Gillcs de Rais.
P, 1950).
27 См., например, эпиграф к данной ста¬
тье (Lacroix Р. Crimes ctrangcs, le Marc¬
chal de Rais. Bruxelles; Leipzig. 1855).
Даже в русском издании сказок Ш. Пер¬
ро можно прочесть: «В Синей Бороде
Перро видели иногда историческое ли¬
цо, а именно бретонского дворянина
Жиля де Лаваль, маршала Рсцкого, но¬
сившего прозвище Синяя Борода...*
И далее: «Возможно, что имя Синей Бо¬
роды вошло в сказки действительно
в связи с этим историческим лицом...»
(Перро III. Сказки. С. 350).
28 Saintyves Р. Op. cit. Р. 360.
Bossard Е., abbe. Gilles de Rais, Marc¬
chal de France, dit Barbe-Bleuc, 1404-
1440. Grenoble, 1992 (1 cd. — P, 1885).
P.309-312.
M Bossard £., abbe. Op. cit. P. 305-306.
В современной литературе аргумент
о бретонском происхождении сказки и,
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре|
Post mortem
следовательно, бретонском се прототи¬
пе по-прежнему остается основным
(Cazacu М. De Gilles de Rais a Barbe-
Blcue // Cahiers Gilles de Rais. 1992. N 1.
Juin. P. 33-40). Автор, в частности, пи¬
шет, что даже в Бретани сказки типа
Т312А, Т312В бытовали не везде, но
только в тех местах, которые близки
или соседствуют с бывшими владения¬
ми Жиля де Ре — а особенно там, где
были зарегистрированы пропажи детей
(Ibid. Р. 37; о бретонском происхождении
« Си ней Бороды » см. также: Delarue Р.
Le conte populairc frangais. P, 1957. T. 1.
P. 191-196).
31 Petit-Dutaillis C. Charles VI1. P, 1902.
P. 183; Saintyves P. Op. cit. P. 393-395.
К сожалению, мне оказалась недоступ¬
на другая работа этого автора: Saintyves Р.
Barbc-Bleuc, essai de folklore ct d’ethno-
graphie. P, 1921. См. также: Anmcrkun-
gen zu den Kinder- und Hausmarchcn dcr
Briider Grimm. Neu bcarbeitct von J. Bol-
296 te und G. Polivka. Leipzig, 1913. Bd 1.
S. 404-409.
32 Латинский текст церковного процесса
был впервые опубликован в приложе¬
нии к работе аббата Боссара (Bossard Е.,
abbe. Op. cit.). Текст гражданского про¬
цесса был найден в начале XX в., однако
и во втором издании материалов дела
он нс был опубликован (Hernandez L.
Proccs inquisitorial de Gilles de Rais. P,
1921). Эрнандес также был сторонником
идеи о невиновности Жиля и даже приво¬
дил примеры более правдоподобных при¬
чин исчезновения детей (Ibid. Р. 56-57).
33 Reinach S. Gilles de Rais // Reinach S.
Cultes, mythes et religions. P, 1996
(led. - P, 1912). P. 1026-1049. Про¬
тивники Рсйнаха считают, что его вни¬
мание к процессу Жиля де Ре (как,
впрочем, и к процессу Жанны д’Арк)
было вызвано делом Дрейфуса (пер¬
вые выступления Рсйнаха на интере¬
сующую нас тему относятся к 1902 г ),
когда было выгодно ставить иод сомне¬
ние любое судебное расследование
(Bataille G. Op. cit. Р 178; Herubel М.
Op. cit. P. 207).
34 Новое издание готовит в настоящее
время французский историк Жак Шиф-
фоло (Jacques Chiffoleau).
35 Bataille G. Op. cit. P. 16.
36 Ibid. P. 17. Интересно, что тот же са¬
мый аргумент приводят сторонники те¬
ории об идентичности двух персонажей
(Cazacu М. Op. cit. Р. 39).
37 Материалы дела приводятся по изда¬
нию: Bataille G. Proces de Gilles de Rais.
Далее все сноски даются в тексте: GR,
страница.
38 Церковный суд возглавляли уже из¬
вестный нам Жан де Малеструа, епис¬
коп Нантский, и брат Жан Блуэн,
инквизитор Франции. Светский суд
возглавлял Пьер Лопиталь, сснсшал
Ренна. Суд проходил в Нанте, куда
Жиля доставил Артур де Ришмон, брат
герцога Бретонского и коннетабль Фран¬
ции (последнее обстоятельство, собст¬
венно, и позволило ему арестовать сира
де Ре в землях, подпадающих под коро¬
левскую юрисдикцию).
39 Эта система использовалась в любом
уголовном процессе. Примером такого
обвинения может служить список Жана
д’Эстиве, состоявший из 70 статей,
предъявленных Жанне д’Арк.
40 О положении преступников в тюрьме
см.: Тогоева О.И. В ожидании смерти:
молчание и речь преступников в зале
суда (Франция, XIV век) // Человек
в мире чувств. Очерки по истории част¬
ной жизни в Европе и некоторых стра¬
нах Азии до начала нового времени /
Под рсд. Ю.Л. Бессмертного. М., 2000.
С. 262-302.
41 Об отношении к судебному поединку
в суде и в среде французской знати см.:
Тогоева О.И. Нссостоявшийся поединок..
42 Пытка была назначена с полным со¬
блюдением правил, так как Жиль три
раза отказался признать себя винов¬
ным (о правилах применения пыток
в средневековом суде см.: Тогоева 0.11
Правила «справедливой» пытки в уго¬
ловном суде Франции XIV в. //Вестник
МГУ. Серия 8. История. 1998. № 3.
С. 104-117).
43 Из 49 статей обвинения первые 14 ка¬
саются прав юрисдикции епископа
Нантского в отношении Жиля и удос¬
товеряют полномочия судей. В осталь¬
ном они практически нс отличаются от
обвинений, содержащихся в письмах
епископа от 28 июля 1440 г. Интересно,
что этот список был составлен еще
13 октября - в тот самый день, когда
Жиль обозвал своих судей «разбойни¬
ками и богохульниками» (GR, 206-221).
44 О правилах суда инквизиции см.:
Штат W. Historical Introduction to
Н.С. Lea. The Inquisition of the Middle
Ages // Ullmann W. Law and Juridiction
in the Middle Ages. L., 1988. Об исполь¬
зовании принципа презумпции виновно¬
сти в ведовских процессах см., напри¬
мер: Maxer Е. Trentc ans avec le diable.
Une nouvelle chassc aux sorcicrs sur la
Riviera lemanique (1477-1484). Lausan¬
ne, 1996.
45 По определению Ролана Барта, перед
нами — типичный портрет жертвы
(Барт Р. Сад-11 //Ad Marginem. Маркиз
де Сад и XX век. М., 1992. С. 191). Со¬
вершенно так же описывались в ранних
ведовских процессах любые местные
неприятности — например, потеря ко¬
ров (самых лучших, самых красивых,
самых дойных и т. д.) (Pfister L. L’cnfcr
sur terre. Sorccllcric a Do mm art in (1498).
Lausanne, 1997. P. 85-105).
46 Важно отмстить, что некоторые свиде¬
тели на процессе заявляли, что до ареста
Жиля не знали, что именно он повинен
в исчезновении детей (GR, 320).
47 Пропп В.Я. Исторические корни...
С. 56-57,82-103.
48 Скорее всего именно арест «ведь¬
мы» — Перрин Мартин — и положил
начало следствию против Жиля дс Ре.
В некоторых свидетельских показаниях
упоминается, что до того, как она дала
показания против сира де Ре, никто нс
связывал с ним пропажу детей (GR, 315.
320). Интересные наблюдения о начале ве¬
довских процессов см.: Sallmann J.-M.
Cherchcurs dc tresors et jeteuses dc sorts.
La quete du surnaturel a Naples au XVIе
siecle. P., 1986. P. 88-89. Автор отмечает
два основных способа начала такого
процесса — донос и расследование на
месте, основанное на слухах. Причем
и в том и в другом случае главным «ис¬
точником информации» были, как пра¬
вило, женщины. О начале процессов см.
также: Soman A. The Parlemcnt of Paris
and the Great Witch Hunt (1565-1640) //
Soman A. Sorccllerie et justice criminellc:
le Parlemcnt de Paris (XVIC-XVIIIC sic-
cles). L., 1992. P. 31-44. Родители про¬
павших детей выдвигали и другие —
весьма интересные и более правдопо¬
добные - версии событий. Детей, по их
мнению, могли украсть воры, чтобы
сделать из них своих слуг (GR, 306). Де¬
тей могли отдать англичанам в качестве
выкупа за мсссира Мишеля де Силле
(родственника Жиля), за которого «по
слухам» требовали «80 мальчиков»
(GR, 307-308). О реальных причинах
исчезновений детей в средние века см.:
Alexandre-Bidon D., Lett D. Lcs enfants au
Moyen Age (Vе-XVе sicclcs). P, 1997.
P.61-64, 152-155, 174-177, 181-183,
190-192.
49 Пропп В.Я. Исторические корни...
С. 83: «Этот момент и есть момент за¬
рождения сюжета. Пока обряд сущест¬
вовал как живой, сказок о нем быть нс
могло».
50 На идентичность показаний Анрис
и Пуату указывал еще Рейнах. Это да¬
вало ему основание сомневаться в под¬
линности всего процесса (Reinach S. Op.
cit. Р. 1035-1036). Ему возражал Ж. Ба-
тай, считавший, что одному из слуг за¬
давали вопросы, руководствуясь уже
полученными показаниями другого
(Bataille G. Op. cit. Р. 179-180).
51 Именно усилением «сказочной» со¬
ставляющей статьи обвинения отли¬
чаются от писем епископа Нантского,
которые содержали предварительную
информацию по делу и в которых еще
не были использованы свидетельские
показания.
Пропп В.Я. Фольклор и действитель¬
ность. М., 1976. С. 100. Проблемы пар-
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 1§
§j | Post mortem
ратива в ведовских процессах касается
в своей статье английский историк Ро¬
берт Роуленд (Rowland R. «Fantastical
and Devilishe Persons’*: European Witch-
beliefs in Comparative Perspective //
Early Modern European Witchcraft:
Centres and Peripheries / Ed. B. Ankarloo,
G. Henningsen. Oxford, 1990. P. 161-190).
Он, в частности, отмечает, что повество¬
вательная форма изложения событий
присуща показаниям обвиняемых,
и именно в ней видит, наравне с внеш¬
ними обстоятельствами (представления¬
ми ученых-демонологов или пытками),
причину удивительной стереотипности
этих рассказов. Он также указывает на
возможность рассматривать как нарра¬
тив обвинения, выдвинутые против по¬
дозреваемых, по нс останавливается на
этом вопросе специально. В деле Жиля
де Ре мы имеем дело как раз с таким
случаем. Сложность, однако, заключа¬
ется в том, что обвинение против Жиля
было основано на свидетельских пока¬
заниях (что для «классических* ведов¬
ских процессов является, скорее,
исключением). По мнению Габора Кла-
ницая, посвятившего небольшое иссле¬
дование роли свидетелей на ведовском
процессе, именно их показания облада¬
ли большей (но сравнению с вопросами
судей и ответами подозреваемых) связ¬
ностью как с риторической, так и с ми¬
фологической точки зрения и содержа¬
ли меньше противоречий. Кланицай
объясняет это тем, что свидетели обыч¬
но были весьма заинтересованы в смер¬
ти (или ином наказании) обвиняемого,
а потому их рассказы должны были
производить впечатление на судей,
убеждать их в полной своей правдиво¬
сти — что и достигалось за счет «излиш¬
ней мифологичности* (Klaniczay G. Le
sabbat raconte par les temoins des proces
de sorcclleric en Hongric // Le sabbat des
sorcicrs cn Europe: XVC-XVIIIC sicclcs.
Tcxtcs reunis par N. Jacques-Chaquin,
M. Preaud. Grenoble, 1993. P. 227-346).
53 К сожалению, процесс Жиля де Ре не¬
возможно сравнить с ведовскими про¬
цессами, проходившими в то время во
Франции, по той причине, что они до
сих пор как следует не изучены. Однако
существует масса исследований, посвя¬
щенных таким процессам в других стра¬
нах. Наиболее интересными среди них
являются работы группы исследовате¬
лей Лозаннского университета, которы¬
ми руководит А. Паравичипи Бальяни.
Все они вышли и продолжают выхо¬
дить в серии Cahiers Lausannois d’his-
toire medievale (sous la dir. dc A. Paravi-
cini Bagliani). Их отличает склонность
к микроисторическому анализу, т. е.
предельное внимание к показаниям
каждого обвиняемого и отсутствие из¬
лишних обобщений (см.: Ostorero М. Fo-
latrcr avee les demons. Sabbat et chasse
aux sorcicrs a Vevey (1448). Lausanne.
1995; MaierE. Op. cit.; Pfister L. Op. cit.:
Modestin G. Le diable chcz l’eveque.
Chasse aux sorcicrs dans le dioense
dc Lausanne (vers 1460). Lausanne, 1999).
В изученных этими авторами процессах
обвиняемые никогда нс упоминали
о своем страхе перед Дьяволом. Эта
тема возникла лишь однажды и в со¬
вершенно исключительных обстоя¬
тельствах: на процессе 1467 г. у некоей
Франсуазы Бопвен (Fran^oise Bonvin)
появился адвокат - Хсйно Ам Тройсп
(Нсупо Ат Тгоуеп), который буквально
спас се от обвинения в колдовстве. Он.
в частности, полагал, что Нечистый яв¬
лялся его подзащитной в таком страш¬
ном обличье, что она неизбежно должна
была его испугаться и убежать. А пото¬
му нет никаких оснований говорит!,
о пакте с Дьяволом (Strobino S. Fran^oi-
sc sauvee des flammes? Une Valaisannc
accuscc de sorcellcrie au XVе sieclc. Lau¬
sanne, 1996).
54 Наиболее четко и кратко основные
элементы «типичного* рассказа о пакте
с Дьяволом выделил в своей статье Ро
борт Роуленд (Rowland R. Op. cit.).
55 Образ Дьявола в виде различных жп
вотных - одна из типичных черт прак¬
тически любого ведовского процесса
Интересно, что и в самых ранних дсмо-
дологических трактатах, созданных па
территории современной Швейцарии
в 30-40-е годы XV в., мы встречаем чер¬
ных котов, кошек, медведей, баранов
ит. д. (L’imaginaire du sabbat. Edition
critique des textes les plus anciens
(1430c.-1440c.), reunis par M. Ostorcro,
A. Paravicini Bagliani, K. Utz Tremp, cn
collaboration avec C. Chene. Lausanne,
1999).
х О близости этого рассказа к историям
о жизни святых см.: Кланицай Г. Струк¬
тура повествований о наказании и исце¬
лении. Сопоставление чудес и maleficia //
Одиссей-1998. Человек в истории. Лич¬
ность и общество: проблемы самоиден¬
тификации. М., 1999. С. 118-133: Si-
gal СА. Un aspect du cult des saints: lc
chatiment divin aux XIе et XIIе siecles,
d’apres la littcraturc hagiographique du
Midi de la France //Cahiers de Fanjeaux.
Toulouse, 1976. Vol. 11. P. 39-59; Idem.
L’homme et le miracle dans la France
medievale (XIe-XIle siecles). P, 1985;
Klaniczay G. Op. cit.; Kieckhe/erR. The Ho¬
ly and the Unholy: Sainthood, Witchcraft,
and Magic in Late Medieval Europe //The
Journal of Medieval ans Renaissance Stu¬
dies. 1994. Vol. 24. N 2. P. 355-385.
Klibansky R., Panofsky E., Scucl F. Satur-
ne et la mclancholie. Etudes historiques et
philosophiques: nature, religion, medicine
etart. P, 1989. P.208, 266.
58 Preaud M. Saturne, Satan, Wotan et le
saint Antoine ermite // Cahicrs de Fontc-
nay. 1983. N 33. P. 81-102 (см. также:
Tinkle T. Saturn of the Several Faces:
a Survey of the Medieval Mythographic
Traditions //Viator. 1987. N 18. P. 289-307;
Zika C. Les parties du corps, Saturne et lc
cannibalismc: representations visuelles
des assembles des sorcicres au XVIе sicc-
le // Le sabbat des sorciers... P. 389-418.
59 Об использовании топоса «трудное
детство* при составлении обвинения во
французском средневековом суде см.:
Gauvard С. Crimes ordinaires au Moycn
Age//L'Histoirc. 1993. N 168. P. 44-51.
®° Bataille G. Op. cit. P. 24.
61 Reinach S. Op. cit. P 1037.
62 Такая «научная* система представле¬
ний, по мнению исследователей, появля¬
ется во Франции только в конце XV в.,
что обусловливает рост гонений на
ведьм примерно с середины XVI в. (см.,
например: Muchembled R. La sorciere
au village (XVe-XVIIIe siecles). R, 1979.
P. 18-19). По мнению Алена Буро, этот
всплеск активности был связан с созда¬
нием нового универсального учения
о мирю, основанного на «христианском
моиодсмонизме* (monodemonisme chre-
tien). Точно так же, как в XII—XIII вв.
возникло универсальное видение мира,
в центре которого находилось таинство
причастия (учение это позволяло счи¬
тать центральный образ неделимого те¬
ла Христова разделенным на части, т. е.
присутствующим сразу в разных мес¬
тах, везде), точно так же теперь демоно¬
логи обосновали возможность присут¬
ствия единого (неделимого) Дьявола во
многих его жертвах (идея одержимос¬
ти) (Boureau A. Un soul diable cn plu-
sicurs personnes // Houdard S. Les scien¬
ces du diable. Quatre discours sur la
sorccllerie. P, 1992. P. 12-15 (Буро ссы¬
лается на исследование: Rubin М. Cor¬
pus Christi. The Eucharist in Late Medie¬
val Culture. Cambridge, 1991); см. также:
Boureau A. Satan et le dormeur. Une con¬
struction de Pinconscient au Moyen Age //
Chimeres. 1991-1992. N 14. P. 41-61;
Idem. Le sabbat et la question scolastiquc
de la personne // Le sabbat des sorciers...
P. 33-46).
63 Интересно, что и в современной лите¬
ратуре, посвященной процессу Жиля
де Ре, обвинение в многочисленных
убийствах детей не просто считается
самым тяжелым, но рассматривается
как главное доказательство виновности
Жиля. Такие авторы, как Ж. Батай или
М. Эрубель, настаивают на подлиннос¬
ти этого обвинения и считают, что, если
бы С. Рсйнаху были известны материа¬
лы светского суда (содержащие показа¬
ния родственников пропавших детей),
он нс спешил бы заявлять, что дело Жи¬
ля де Ре было сфабриковано (Bataille G.
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре||^
Post mortem
Op. cit. P. 178-180; Herubel M. Op. cit.
P. 207). Таким образом ни один из этих
авторов не обратил внимания на специ¬
фическую — сказочную — форму изло¬
жения преступлений Жиля, способную
поставить под сомнение их подлин¬
ность (см. также: Laret-Kayser A. Gilles
de Rais ou le syndrome du mal absolu //
Magie, sorcellerie, parapsychologie / Sous
la dir. de H. Hasquin. Bruxelles, 1984.
P. 27-38).
64 Cagny, Perceval de. Chroniques / Ed. par
H. Moranville. R, 1902. P. 25, 141-143,
149.
65 Chronique de la Pucclle attribuec a
Guillaume Cousinot, reimpression de
l’edition de Virivillc. Preface par E Mi¬
chaud-Frejavi lie. Caen, 1992. P 278, 286,
321.
66 Bueil,Jean de. Jouvencel, suivi du com-
mentaire de Guillaume Tringnant / Ed.
C. Favre, L. Lecestre. 2 vol. P, 1887-1889.
P. 63n.
300 67 Ibid. P. 277.
68 Monstrelet, E. de. Chroniques (1400-
1444) //Choix de chroniques ct mcmoircs
sur l’histoire dc France / Ed. par J.A. Bu-
chon. 15 vol. P, 1826-1827. T. 7. P. 95-96.
69 Tyl-Labory G. Enguerrand dc Monst-
relct // Dictionnairc dcs lcttres frangaiscs.
Le Moyen Age / Sous la dir. dc G. Hasc-
nohr, M. Zink. P, 1992. P. 409-410.
70 Froissart J. Chroniques / Ed. Kcrvyn
dc Lettcnhovc. T. 1-25. Osnabnick, 1967.
T. 8. P. 45.
71 Le Baud P. Histoirc de Bretagne avee les
chroniques dcs Maison dc Vitrc et de La¬
val. P, 1638. P. 486-487.
72 Froissart J. Op. cit. T. 2. P. 3.
73 Luce S. La France pendant la guerre
deCent ans. P, 1890. P. 233-242; Хей¬
зинга Й. Осень средневековья. M., 1988.
С. 76-77, 375.
74 Le Mystcre du siege d’Orlcans / Ed.
F. Guessard, E. dc Certain. P, 1862. Наи¬
более полное описание рукописи и ее
анализ см.: Hamblin V.L. The Fifteenth-
Century French «Mistcre du Siege d’Or¬
lcans». An Annotated Edition. Ann Arbor,
1984. P. 1-82.
75 См. об этом специальную работу:
Gros G. Le Seigneur de Rais et Jeanne:
etude sur une relation, d’apres le «Mistre
du siege d’Orleans» // Images de Jeanne
d’Arc / Textes recueillis par J. Maurice,
D. Couty. P, 2000. P. 117-126.
76 Froissart J. Op. cit. T. 8. P. 26; T. 11.
P.151.
77 Chattier J. La chronique latine ineditc
(1422-1450) / Ed. Ch. Samaran. P, 1928.
Как отмечает 111. Самаран, Шартье на¬
чал писать свою хронику на латыни
около 1437 г. Примерно к 1440 г. он за¬
кончил описание предыдущих 18 лет
правления Карла VII и стал записывать
события «изо дня в день» (Ibid. Р 26,
51). Именно так, по свежим впечатле¬
ниям, были записаны поразившие Шар¬
тье детали процесса Жиля дс Ре. Об
этом свидетельствует начало главы, по¬
священной этому событию: «Примерно
в эти же дни... (eisdem репе diebus)». Бу¬
дучи сторонником короля и официаль¬
ным историографом французского ко¬
ролевства (его хроника войдет затем
eGrandcs Chroniques и завершит их).
Шартье считал важным всячески под¬
черкивать правильность того или иного
решения королевской власти. Любо¬
пытно, что в случае с Жилсм де Ре для
достижения своей цели он, как и нант¬
ские судьи, использовал форму сказоч¬
ного нарратива.
78 Ibid. Р. 95.
79 Ibid. Р. 95-96. Замечу, что в более
поздней, создававшейся на основе ла¬
тинской, французской версии своей
хроники Шартье существенно сократил
интересующий нас пассаж — в нем уже
нет таких красочных деталей: «...герцог
Бретонский велел схватить и заклю-
чить под стражу мессира Жиля де Ре.
маршала Франции, поскольку говори¬
ли, что он убил или повелел убить (il
avoit occiz ct fait occir) многих малень¬
ких детей (petiz enffans) и что он совер¬
шал множество чудовищных вещей
против веры (plussieurs mcrvcillcuses
choscs contrc la foy), чтобы достичь сво¬
их целей, но наущению Дьявола (par la
temptation de l’ennemy)...» (Chattier J.
Chronique de Charles Vll / Ed. A. Vallct
de Viriville. 3 vol. PM 1858. T. 2. P. 5-6).
80 Любопытное определение некроман¬
тии дает в своей хронике Алан Бушар:
«Некромантия — это один из способов
гадания (ung art de devincmens), проис¬
ходящего при помощи тел мертвецов
(les corps dcs mors), которые под воздей¬
ствием заклятий как будто оживают
(semblent cstre ressuscitcz) и отвечают
на вопросы, которые им задают. Чтобы
достичь этого эффекта, некроманты ис¬
пользуют человеческую кровь, смеши¬
вают ее с водой и пишут ею свои дья¬
вольские заклинания (conjurations
diabolicques). Ибо смешанная с кровью
вода быстрее привлекает демонов (les
diables), которые проникают в мертвые
тела и заставляют их двигаться и разго¬
варивать. Демоны очень любят (ayment
moult) человеческую кровь...» (BouchartA.
Op. cit. Т. 1. Р. 91). Наиболее подробное
исследование некромантии см.: Sall-
татт J.-M. Op. cit. Работы но француз¬
ской средневековой некромантии носят
достаточно общий характер: Hutin S. La
vie quotidienne dcs alchimistcs au Moycn
Age. P, 1977; Idem. La tradition alchim-
ique. Pierre philosophale ct elixir de
longue vie. St. Jean de Brayc, 1979. Что
касается «превращения» Жиля де Ре
в некроманта, важно отметить то обстоя¬
тельство, что некромантия и колдовст¬
во (sorcclleric) были в представлении
средневековых авторов различными
сферами деятельности. Считалось, что
некромантией (так же как и алхимией)
занимаются в основном люди образо¬
ванные, начитанные, с университет¬
ским образованием (на эту роль мог
претендовать только Франсуа Прелат-
ти, собственно и выписанный Жилом
для того, чтобы ставить алхимические
и прочие опыты, в которых сам хозяин
ничего не понимал). Напротив, колду¬
ны и ведьмы являлись, но мнению со¬
временников, несведущими в науках,
а чаще всего просто необразованными
и неграмотными людьми (Wagner R.-L.
«Sorcicr» ct «Magicien». Contribution a
1’histoire du vocabulaire de la magic. P,
1939; BoudetJ.-P. Op. cit. P. 38-39).
81 ChartierJ. La chronique latine inedite...
P 95.
82 Monstrelet E. de. Op. cit. P. 95. Интерес¬
но, что в этом отрывке отсутствует ло¬
гическая связь между двумя частями
предложения: Монстреле пытается объ¬
яснить (и понять для себя), в чем за¬
ключалось преступление (ересь) Жиля
де Ре, и приходит к выводу (который
отмечен в тексте пояснением «то есть —
e’est a savoir»), что он занимался некро¬
мантией. Важно отметить, что в показа¬
ниях самого Жиля де Ре есть указание
на то, что такова была его истинная
цель — он жаждал власти и богатства
и надеялся, что Дьявол ему поможет
(GR, 246, 252). Однако обвинение в не¬
кромантии не вошло ни в предвари¬
тельное обвинение, ни в приговор. Кро¬
ме того, ни Шартьс, ни Монстреле не
читали материалов дела, и, следова¬
тельно, их интерпретация событий бы¬
ла, скорее, авторским вымыслом, нс ос¬
нованным на точной информации.
83 Chastelain G. Lc Temple de Bocacc. Ed.
commentec par S. Bliggenstorfcr. Bern,
1988. P. 39.
84 Gaguin R. Compendium super Franco-
rum gestis. P, 1500. Lib. X, fol. CXXVII.
85 Le Baud P. Op. cit. P. 486. Буквально
теми же словами описывал около 1445 г.
преступления Жиля и Жан Шартьс
в переработанной, французской версии
своей хроники (см. примем. 79). Может
быть, к этому времени обвинения Жиля
в некромантии уже не казались ему
столь очевидными? Единственным бре¬
тонским хронистом, более или менее
верно передавшим детали процесса над
Жилем де Ре, был Алан Бушар, кото¬
рый для составления своей хроники ис¬
пользовал в том числе материалы дела.
Но и у Бушара Жиль был описан как
некромант: «...мессир Жиль де Ре, сень¬
ор и барон де Ре, маршал Франции, был
обвинен в Бретани перед мэтром Пье¬
ром Лоииталсм, президентом (иарла-
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 15
gl Post mortem
мента] Бретани, в использовании ис¬
кусства и науки некромантии (Part ct
science de nicromancie)... Для чего он ве¬
лел убить огромное количество детей,
недостигших двухлетнего возраста
(soubz l’aage de deux ans), чтобы исполь¬
зовать их кровь для написания закля¬
тий (caracteres des devinemens), кото¬
рые помогли бы ему вызвать демонов
(infernaulx esperilz) и получить богат¬
ство (grans tresors et richcsses)» (Вой-
chart A. Op. cit. T. 2. P. 320).
86 Chattier J. Chronique latinc ineditc...
P.95.
87 Monstrelet E. de. Op. cit. P. 95.
88 Так, у Шартье заметно противопос¬
тавление погибших от руки Жиля дс Ре
«крещеных или некрещеных младен¬
цев» (infantulos) и подростка, который
смог убежать из замка (juvenis). У Мон-
стреле говорится о «малолетних детях»,
а у Бушара — о «детях, педостигших
двухлетнего возраста».
89 См., например: MaierE. Op. cit. Р. 41-57,
61-69; Pfister L. Op. cit. P. 85-105,
155-172; Ostorero M. Op cit. P. 79-86.
Все авторы единодушны во мнении, что
именно против мужчин выдвигались
обвинения в детоубийстве, в «женских»
процессах судей в первую очередь инте¬
ресовали сексуальные отношения обви¬
няемых с Дьяволом. Мартин Остореро,
помимо анализа конкретных дел, пыта¬
ется выявить причины, по которым
детоубийство, содомия и антропофагия
стали неотъемлемой частью любого ве¬
довского процесса.
90 L’imaginaire du sabbat... В этом изда¬
нии впервые были сведены вместе сле¬
дующие тексты: Frund Н. | Rapport sur la
chasse aux sorcicrs et aux sorcieres mcnccs
des 1428 dans 1c diocese de Sion] (Ibid.
P.31-45); Nider /. Formicarius. Liber II,
cap. 4; Liber V, cap. 3,4,7 (Ibid. P. 123-199);
Анонимный трактат: Errores gazariorum,
seu illorum qui scopam vel baculum equi-
tare probantur (Ibid. P. 278-299); Tholo-
san C. Ut magorum et maleficiorum
errores (Ibid. P. 357-438); Le Franc M. Le
Champion des dames. Livre IV, v. 17377-
18200 (Ibid. P. 451-482). Все публика¬
ции снабжены подробнейшими ком¬
ментариями.
91 Le Franc M. Le Champion des Dames /
Ed. par R. Deschaux. P, 1999. T. IV,
V. 17377-18200.
92 Ibid. V. 18185: «Ccste histoire est nou-
velle et frcsche».
93 Ibid. V. 18191-18192: «...le dyable sect
enchanter / L’omme biaucop plus que la
femme».
94 Ibid. V. 18177-18184: «Mais pour qouy
d’Espaigne contons / Et de trop long
temps seulement? / Va t’en, si demandc
aux Bretons / Qu’ilz ont veu nouvele-
ment, / Quatorzc ans et plus, longement:/
Ung nomme mareschal de Rais / A forgie
ung enchantement / Le plus horrible de
jamais». Выражение «14 лет и больше»
указывает на прекрасную осведомлен¬
ность Мартина Лс Франка. Именно эта
цифра фигурировала в статьях обвине¬
ния, выдвинутых против Жиля (GR.
213, 214). Сам он в своем признании
также говорил, что «занимался злыми
делами с юности» (GR, 243).
95 Ibid. V. 17389-17390, 17393-17424.
17425-17432.
96 Ibid. V 17391: «bonnes sorcieres».
97 Blanc A., Dang V., Ostorero M. Common*
tairc // L’imaginairc du sabbat... P. 483-500:
BoudetJ.-P. Op. cit. P. 45-47.
98 Подробнее о превращении женщины
в ведьму на французском материале см
Agrimi J., Crisciani С. Savoir medical et
anthropologie rcligieuse. Les representa¬
tions ct les fonction de la vetula (XIIIе
XVcsiecles)//AESC. 1993. P. 1281-1308
Вполне возможно, что на ситуацию по¬
влияли и изменения в королевском за
конодательствс. В 1556 г. был издам
эдикт, но которому каждая женщина
должна была зарегистрировать свою бе¬
ременность, а также иметь свидетеля
рождения ребенка. По наблюдениям
Альфреда Сомана, с 1565 по 1640 i
детоубийство вышло па первое место но
числу смертных приговоров — 90% от
общего числа изученных апелляции
и первичных приговоров, из которых
70% были приведены в исполнение
(Soman A. Op. cit. Р. 36-37). Что касает¬
ся более раннего периода, то в 97 пись¬
мах о помиловании за XIV-XV вв.,
содержащих упоминание о ведьмах
и колдунах и проанализированных Пье¬
ром Брауном, число обвинясмых-жсн-
щин лишь слегка превышает число
обвиняемых-мужчип (Braun Р. La sor-
cellerie dans les lettres dc remission du
Tresor des chartes // Actes de 102e Cong-
res national des societcs savantes (Limo¬
ges, 1977). Section dc philologiect d’histoire
jusqu’a 1610. R, 1979. T. II. P. 257-278).
99 Bodin J. Dc la demonomanie dcs sor-
ciers. Zurich; N.Y., 1988 (reimp. de Ted. P,
1580). Livrc II, ch. V. P. 93-v. После это¬
го отрывка речь идет о повитухе (sage-
femme), которая всех принятых ею но¬
ворожденных «посвящала Дьяволу
(presentez au Diablc)*. Они умирали, их
закапывали в землю, а через некоторое
время съедали (Ibid. Р. 93v). Боден,
как и его предшественники, разделял
«интеллектуальную магию* (к кото¬
рой относил, в частности, некроман¬
тию) и «простое колдовство*, для кото¬
рого достаточно начатков знаний. Для
нас это разделение представляет инте¬
рес, поскольку Жиля дс Ре Боден отно¬
сит к категории «колдунов* (sorcicrs),
а не некромантов. Кроме того, насколь¬
ко можно попять, «простое колдовст¬
во*, с точки зрения автора, — удел
в первую очередь женщин (подробный
анализ «Демономании* Ж. Бодена см.:
HoudardS. Op. cit. Р. 57-103). Возмож¬
но, на Бодена оказал некоторое влияние
«Защитник дам* Мартина Ле Франка,
который был издан в Париже в 1488
и 1530 гг., но никаких явных свиде¬
тельств тому нет.
100 К сожалению, вопрос о возможном
влиянии литературных текстов на
представления средневековых демоно-
логов на сегодняшний день недостаточ¬
но разработан. Тем не менее это направ¬
ление исследований кажется мне
весьма перспективным (из работ, близ¬
ких по теме, см.: Ferlampin С. Le sabbat
dcs vieilles barbues dans Perceforest // Le
Moycn Age. 1993. N 3-4. P. 471-504;
James-Raoul D. La femme malefique dans
la litteraturc romanesque de la fin du
Moyen Age // Le mal ct le Diablc...
P. 11-33). Эти статьи посвящены анали¬
зу образа ведьмы в рыцарских романах,
в которых он возникает раньше, чем в де¬
монологических трактатах. В частности,
весьма интересным представляется ис¬
следование мутации распространенно¬
го литературного мотива «съеденного
сердца* (coeur mange), который в «ве¬
довском* контексте превращается в мо¬
тив антропофагии (James-Raoul D. Op.
cit. Р. 24-25). Однако мотив убийства
малолетних детей в этих работах нс рас¬
сматривается (об основных темах и мо¬
тивах средневековой литературы см.:
Vincensini J.-J. Motifs et themes du rccit
medieval. P, 2000).
101 Bourbon E. de. Tractatus de diversis
materiis predicabilibus (цит. no: Prechcr
d’cxcmplcs. Rccits de predicatcurs du
Moyen Age, presentes par J.-Cl. Schmitt.
P, 1985. P. 83-92). В настоящее время
иод руководством Жака Берлиоза (Jac¬
ques Berlioz) готовится полное издание
сочинения Этьена дс Бурбона.
102 О популярности истории Роберта
Дьявола в средние века и о сказочных
мотивах, легших в ее основу, см.: BerliozJ.
Les versions medievales de l’histoire dc
Robert le Diablc. Presence du contc et
sens des rccits // Le Conte. Tradition oralc
ct identite culturcllc. Actes dcs rencontres
de Lyon (novembre 1986). St.-Chamond,
1988. P 149-163. Замечу, что в статье,
специально посвященной связям между
историями Роберта Дьявола и Жиля де
Ре, Жак Берлиоз останавливается толь¬
ко на формальном сходстве двух героев
(высокое социальное положение, раз-
бой, которому оба предавались). Для
пего Жиль — историческое лицо, а Ро¬
берт - только литературный персонаж.
Видимо, поэтому он не обращает вни¬
мания на форму передачи информации
о том и о другом (BerliozJ. Deux figures
de Гехсея: Robert le Diablc ct Gilles de
Сказка о Синей Бороде, или Две жизни Жиля де Ре 1§
| Post mortem
Rais //Cahiers Gillcs de Rais. 1992. N 1.
Juin. P. 53-58).
103 Miracles de Notre Dame par person-
nages / Ed. G. Paris, U. Robert: 8 vol. P,
1876-1893. T. 1. N 33 (De Robert le
dyablc), N 1 (De Penfant donne au diable).
На протяжении всего XIV в. (с 1339 по
1382 г., за исключением 1354 и 1358—
1360 гг.) эти миракли ставились в Па¬
риже (Lalou Е. Miracles de Notre Dame
par personnages // Dictionnarc des lettrcs
fran^aiscs. P. 1016-1017).
104 Babelon J. La bibliothcque frangaise de
Fernand Colomb. P, 1913. P. 142-144,
282-332. Миракль с таким названием
был представлен в Метце в 1512 г.
(Lalou Е. Mystcre d’un jeunc enfant donne
au diable // Dictionnairc dcs lettrcs
franchises. P. 1051).
105 BayardJ.P. Op. cit. P. 215. Подробный
анализ этого отрывка см.: Cazelles В. Op.
cit. Р. 137-139.
106 Albert le Grand. Les vies dcs saints de la
Bretagne armorique. 3 cd. Rcnne, 1680.
107 Ibid. P 16: <...a cause de Pcxtreme cru-
aute et barbaric dont il avoit use vers scs
autres femmes, lesqucllcs si-tost qu’il les
sentoit estre enceintes, il les faisoit inhu-
maincmcnt massacrer*.
108 Ibid. P. 17: «...traittoit scs femmes plu-
tost en qualitc de concubines, que de legit¬
imes cpouscs...*. Тема отказа от освящен¬
ного церковью брака представляет собой
один из вариантов известной, например
но рыцарским романам, темы страха пе¬
ред любыми религиозными таинствами,
которых избегали люди, связавшиеся
с Дьяволом (James-Raoul D. Op. cit. Р. 27).
109 Ibidem: «... si le Comte de Cornouaille
mal-traittoit sa fillc, commc il avoit fait ses
autres femmes, il s’obligeroit a la luy ren-
dre a sa requester.
1,0 Ibid. P. 18: «...il la trouva, lors la pauvre
Dame sc jettc a genoux devant luy les
mains levees au Ciel, les joucs baignees de
larmes, luy crie mercy, mais le cruel bour-
reau ne tint conte de ses larmes, Pem-
poigne par les cheveux, luy defferre un
grand coup d’epee sur le col et lui avala la
teste de dessus les espaulcs..>
1,1 BayardJ.-P. Op. cit. P. 213-214; Heru-
belM. Op. cit. P. 117.
П2Алан Бушар сравнивал преступле¬
ния Жиля с действиями совсем другого
легендарного персонажа бретонской
истории — некоего короля Бальдуда
(Baldud), который, по мнению автора,
был весьма сведущ в некромантии (Вой-
chart A. Op. cit. Т. 1. Р. 91; Т. 2. Р. 320).
1.3 Albert le Grand. Op. cit. P. 18.
1.4 Перро Ш. Сказки. С. 69-70.
1.5 Cambry J. Voyage dans le Finistere ou
Etat de ce departement en 1794 et 1795 //
Bibliothcque bretonne. 3 vol. P, 1799
(цит. no: Les Contes de Perrault... P. 194).
пб M. Казаку, например, утверждает, что
в сказке невозможно представить сек¬
суальное насилие над детьми, кото¬
рые — по этой причине — заменяются
на женщин (Cazacu М. Op. cit. Р. 38-39).
Действительно, пи в одной сказке мы не
найдем этого мотива, нет его и в спра¬
вочнике Аарнс-Томсона. Однако фран¬
цузский автор нс учитывает, что весь¬
ма распространенный мотив поедания
(в том числе и детей) в сказке бывает
равнозначен сексуальному акту.
1.7 Как отмечает аббат Боссар, в записи
Ш. Перро сказка о Синей Бороде полу¬
чает христианскую интонацию и допол¬
няется деталями, характерными именно
для XVII в. Так, только тогда жена Си¬
ней Бороды могла попросить четверть
часа, чтобы подготовиться к смерти
(одеться прежде всего) (Bossard £., ahbe
Op. cit. P 296-297).
1.8 Мериме П. Статьи о русских писан*
лях. М., 1958. С. 8.
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
Ольга Дмитриева
ДИСКРЕДИТАЦИЯ СВЯТОГО:
ТОМАС БЕКЕТ И АНГЛИЙСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ
Подумай, Томас, о посмертной славе.
Король умрет, придет другой король
И все переиначит королевство.
Король забыт людьми, едва почил,
Лишь мученики правят из могил.
Т.С. Элиот. Убийство в соборе
В XX в. ситуация с сохранением памяти об отдельно взятой лич¬
ности претерпела революционные изменения. Биологическая
смерть перестала грозить индивиду забвением, поскольку, благода¬
ря современным системам накопления электронной и цифровой
информации, он оказался способен продолжить виртуальное суще¬
ствование и после своего физического исчезновения. Более того,
оно может оставаться достаточно «оживленным» за счет многооб¬
разных баз данных, в которых человек продолжает фигурировать,
фотодокументов, видео- и аудиозаписей, сохраняющих его облик
и голос, воспроизводящих движения и т. д.
С этой точки зрения у человека средневековья было, разумеется,
значительно меньше шансов на продолжение жизни после смерти,
если только не вести речи о выдающихся исторических личностях,
Post mortem
память о которых хранят предания, анналы, произведения искусст¬
ва или овеществленные памятники их деятельности. Но даже среди
них выделяется совершенно особая категория людей: те, кого почи¬
тали святыми. Их шансы оставить по себе долгую память, продол¬
жив виртуальное существование, практически сопоставимы с со¬
временными возможностями, поскольку существует множество
разнообразных каналов, по которым память о святом воспроизво¬
дится и передается все новым и новым поколениям. Речь идет о ма¬
териальных напоминаниях в виде гробниц и реликвариев (значи¬
тельно превосходящих по силе воздействия любой светский
монумент в силу их сакрального характера); о многовековой устной
народной традиции, передающей рассказы о чудесах святого; об
официальной «ученой» агиографии и историографии; о визуальной
памяти, закрепленной в иконографии, и, наконец, о том, что можно
назвать «литургической памятью» — праздниках в церковном ка¬
лендаре, особых службах и молитвах и т. д.
308 Соответственно, и стереть воспоминания о святом труднее, чем
о любом из его современников, а между тем такая задача могла быть
поставлена в определенных исторических обстоятельствах. Подоб¬
ный казус, имевший место в Англии в эпоху Реформации, и являет¬
ся предметом данного исследования. Речь в нем пойдет о наиболее
почитаемом английском святом — Томасе Бекете, архиепископе
Кентерберийском, гробница которого была объектом многочислен¬
ных паломничеств со времени его мученической смерти в 1170 г.
Его место в национальной иерархии святых определялось не только
традиционными чудесами, но и тем, что с именем Бекета была так
или иначе связана целая система политических представлений о за¬
конном государственном устройстве (и шире — о должном миропо¬
рядке), поскольку, согласно средневековой легенде, именно ему Де¬
ва Мария вручила елей для совершения обряда миропомазания над
английскими королями.
В годы Реформации ни один из святых, культы которых были уп¬
разднены новой англиканской церковью, не был столь неудобен
и опасен для ее основателей, как Бекет. Острый конфликт прела¬
та с Генрихом II из-за свобод и юридических привилегий церкви.
а также исторические обстоятельства гибели архиепископа вызыва¬
ли слишком прямые аналогии с событиями, происходившими в Анг¬
лии при Генрихе VIII. Авторитет мученика, бросившего вызов свет¬
ским властям, следовало сокрушить, «обезопасив» прошлое, дабы
оправдать настоящее. На наш взгляд, попытка изучения опыта на¬
сильственного искоренения исторической памяти, и того, как ее го¬
нители «нащупывали» сферы и опорные точки, в которых она коре¬
нилась, может оказаться не менее интересной, чем обращение
к механизмам и технике ее передачи и сохранения, поскольку в ко¬
нечном счете это две стороны одного и того же явления.
В общей кампании против почитания святых и поклонения их об¬
разам Бекет сделался особой мишенью уже в первой половине 30-х го¬
дов XVI в. В поисках убедительных аргументов против его культа
инициаторы англиканской реформации обратились к авторитету
Эразма Роттердамского, который обронил несколько едких замеча¬
ний в адрес популярного английского святого в своих «Застольных
беседах». В одном из диалогов он описал богато украшенную драго- 307
ценными камнями гробницу последнего в Кентербери, к которой
паломники совершали приношения золота и других даров; на
взгляд Эразма, это сделало святого таким богатым, что ему следова¬
ло бы поделиться своими сокровищами со страждущими бедняка¬
ми1. (Как мы увидим, позднее упреки Эразма будут почти дословно
воспроизводиться английскими протестантскими авторами, в част¬
ности У. Кемденом). Симптоматично, что в 30-е годы тексты «За¬
стольных бесед» Эразма, известные до этого лишь в латинском ори¬
гинале, были в пропагандистских целях переведены на английский
язык по инициативе властей2.
И все же критика Бекета Эразмом, имевшая под собой самые об¬
щие морально-этические основания, не могла послужить эффектив¬
ной дискредитации архиепископа: для этого требовались средства
иного порядка. В середине 30-х годов в кругу реформаторов, близ¬
ких к королю, по-видимому, уже сложился план развенчания свято¬
го, которого предполагалось представить государственным пре¬
ступником и мятежником, восставшим против законной власти
Генриха II в церковных делах.
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
Post mortem
Существуют весьма любопытные, но крайне недостоверные сви¬
детельства о так называемом «суде» над Томасом Бекетом, якобы
устроенном Генрихом VIII, пославшим покойному официальную
повестку с требованием явиться в судебное собрание 24 апреля
1536 г.3 В современной историографии преобладает мнение о том,
что этого «потешного суда» в действительности никогда не было,
и он является плодом воображения католических полемистов
XVI-XVII вв. (Сандерса, Поллини, Энрикеса, Рибеденейры), экс¬
траполировавших опыт римской церкви, прибегавшей к посмерт¬
ным процессам над еретиками, на практику англикан4. Одним из
творцов легенды о суде был автор изданного в 1626 г. в Брюсселе
трактата «Возрождающийся Феникс» испанец Хризостом Энрикес.
Он впервые привел вымышленный им или кем-то из предшествен¬
ников текст королевского вызова на суд: «Генрих, милостью Божией
король Англии, Франции и Ирландии, защитник веры и верховный
глава церкви Англии. Сим мы вызываем и привлекаем к нашему
308 Верховному суду тебя, Томас, некогда архиепископ Кентерберий¬
ский, дабы ты ответил относительно причины твоей смерти, прегре¬
шений, кои ты совершил против королей, наших предков, и непра¬
вомерности, с которой ты присвоил себе имя святого; ибо в том, что
ты претерпел смерть, ты выступал скорее мятежником против твое¬
го короля и господина, нежели защитником католической церкви...
И поскольку твои преступления [совершены] против королевской
власти, каковая в настоящее время принадлежит нам, мы вызываем
тебя на суд, дабы ты выслушал приговор. И если ты не появишься,
мы продолжим судебное разбирательство в соответствии с процеду¬
рой, предписанной в законах наших королей»5.
О «суде» упоминал и папа Павел Ш в булле об «английской схиз¬
ме» от 17 декабря 1538 г., обнародованной в Нидерландах, Франции
и Шотландии: «Святой был вызван на суд, осужден как не подчи¬
нившийся его постановлению, и ему был вынесен приговор в совер¬
шении государственной измены»6.
Перу Энрикеса принадлежит описание и самого «процесса»: со¬
гласно его версии, вызов был публично оглашен перед гробницей
святого. Спустя тридцать дней назначили адвоката, чтобы он отвечав
от имени Бекета на суде, в ходе которого было «доказано», что в сво¬
ей попытке сопротивления древним и справедливым законам архи¬
епископ был мятежником, а его убийцы выступали как защитники
чести и достоинства их короля. В итоге Генрих VIII вынес приговор,
послуживший, по мнению Энрикеса, доказательством чудовищных
и злых намерений короля и прославивший св.Томаса, обеспечив ему
второе мученичество. Согласно вердикту, его запрещалось считать
святым и мучеником и «числить среди правых», его имя и изображе¬
ния изымались отовсюду, а сам Бекет объявлялся виновным в оскор¬
блении величества, измене, вероломстве и мятеже7.
При всей ее недостоверности, история о суде над Бекетом вполне
соответствует атмосфере, царившей при дворе Генриха VIII, и пере¬
дает обличительный запал в отношении архиепископа, свойствен¬
ный Т. Кромвелю и другим ревностным сторонникам Реформации.
Вполне аутентичные официальные документы, в которых предлага¬
лась переоценка деяний Бекета, были выдержаны именно в той то¬
нальности, которую пытался имитировать Энрикес. В языке коро- 309
левской прокламации относительно св. Томаса, опубликованной
в ноябре 1538 г., можно уловить ссылки на некое недавно предпри¬
нятое расследование исторических обстоятельств его гибели: «...как
это стало теперь совершенно ясно, Томас Бекет, некогда архиепис¬
коп Кентерберийский, упорно сопротивлялся добрым законам, уста¬
новленным против преступлений духовенства наиблагороднейшим
предком Его королевского высочества королем Генрихом II ради об¬
щего блага, мира и спокойствия этого королевства; из-за своевольно¬
го нрава бежал из королевства во Францию и к епископу Римскому,
поддерживавшему эти преступления, дабы добиться отмены выше¬
упомянутых законов, из-за чего много бедствий приключилось
в этом королевстве...»8
Первый этап реальной, документально подтвержденной войны
двух Томасов, Кромвеля и Кранмера, против Томаса Кентерберий¬
ского начался в сентябре 1538 г. Он ознаменовался наступлением
прежде всего на гробницу святого, воплощавшую овеществленную
память о нем. В соответствии с «Инструкциями» духовенству, из¬
данными Кромвелем, в Англии следовало пресечь многовековую
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
310
практику паломничеств к мощам, гробницам и чудотворным обра¬
зам. Хронист Эдуард Холл записал под рубрикой «Тридцатый год
правления короля Генриха VIII»: «В сентябре по специальному
распоряжению лорда Кромвеля все известные образы, к которым
совершались какие-либо особые паломничества и приношения
(такие, как образы из Уолсингема, Ипсвича и Вустера0, а также Бо¬
гоматерь из Уилсдона и многие другие), были удалены, и сходным
образом уничтожены гробницы ложных святых, таких, как Томаса
Бекета и некоторых других»10.
Сокровища, украшавшие гробницу, и дары, приносимые святому
были конфискованы в королевскую казну11. Но преданию, бесценный
камень, некогда пожалованный на украшение саркофага королем
Франции Людовиком VII, Генрих VIII вставил в своп перстень. Цер¬
ковный историк епископ Годвин утверждал, что люди короля вывез¬
ли из Кентербери два тяжелых сундука с золотом и драгоценностями,
поднять каждый из которых могли лишь не менее восьми человек.
Судьба же самих останков святого до конца неясна. Существую i
две версии того, как английские власти распорядились почитаемы
ми в народе мощами. Согласно наиболее распространенной точке
зрения, принятой в XVI в. как протестантскими, так и католиче¬
скими авторами, кости Томаса Бекета были сожжены по приказ)
Кромвеля, а прах развеян. Из этой версии исходил и папа римский,
отлучая английского короля: «Тело было извлечено н сожжено, а
пепел развеян но ветру. Это бы.и»
беспримерное варварство, пре
восходящее мстительность вра¬
гов, которые обычно не распро¬
страняют свою ненависть за
пределы, положенные смертью,
и не сражаются с могилами и ос
танками умерших»1-. Совремеп
ник событий, кардинал Реджи
налд Пол, также не сомневался
в том. какая участь постигла мо¬
щи: «... он [ Гснрих| пожелал из
Один ил самых ранних рсл икса риса
Томаса Текста. Мрлси Виктории
и Альберта. Лондон
влечь из гробницы кости человека, умершего так много веков назад
и... бросить их в огонь, а когда они превратились в пепел — развеять
их по ветру; слышал ли кто-нибудь когда-нибудь о таком примере
варварства?»13
Спустя десять лет после описываемых событий в Кентербери
оказался испанец герцог Найера, секретарь которого записал в отче¬
те о путешествии: «Мощи благословенного святого Томаса, архи¬
епископа этого города, нынешний король Англии... приказал убрать
и, как утверждают, сжечь под предлогом того, что люди почитали
как святого человека, не имевшего права на это звание...»1' В том,
что дело обстояло именно гак, не сомневались и немецкий протес¬
тант Иоганн Слейден, и английские хронисты XVI в. Т. Ризли,
Дж. Стау, Р. Холиншед, добросовестно переписывавшие друг у дру¬
га пассажи о том, как в саркофаге были обнаружены кости и по¬
врежденный череп, внутри которого находился кусок, отколовший¬
ся, когда архиепископу нанесли смертельное ранение, — «и все они
были сожжены в той же церкви лордом Кромвелем»1’.
Существует, однако, иная, менее распространенная версия, осно¬
ванная на рукописных заметках Томаса Дерби (1538 г.), которые, ве¬
роятно, были черновым наброском для какого-то пропагандистско¬
го текста (либо гомилии, предназначавшейся проповедникам
в английских церквях, либо апологии церковной политики Генри¬
ха VIII на континенте). Дерби настаивал на том, что кости святого,
действительно обнаруженные
в гробнице, включая череп с от¬
колотым куском, были вовсе не
сожжены, а тайно перезахороне¬
ны в некоей башне, «дабы вновь
не порождать суеверий». Распро¬
страненное же мнение о публич¬
ном сожжении останков он объ¬
ясняет следующим образом:
якобы в церкви был найден еще
один череп, значительно больше¬
го размера, и рана на нем была на
О
Ре.шкварий с рубахой Томаса
Текста. Церковь Санта Марии
Маджоре. Рим
311
Дискредитация снятого:
Томас Бекет и английская реформация
rS I Post mortem
три четверти больше, чем у черепа из гробницы. Именно эта «фаль¬
шивка» (feigned fiction), по словам Дерби, и была сожжена. Но,
продолжал он, «если сожгли эту голову, значит ли, что был сожжен
Томас Бекет? Совершенно определенно — нет». Автор апеллировал
к разуму соотечественников, ссылаясь на то, что и мощи прочих
святых, в частности св. Свитсина, были «захоронены в безопасном
месте, а не сожжены, как неверно предполагают»16.
Другой весьма осведомленный современник событий клерк Тай¬
ного совета во времена Эдуарда VI Уильям Томас, признавая факт
разграбления гробницы Бекета, также утверждал, что его мощи уце¬
лели, однако «их смешали с костями такого множества мертвых, что
если не произойдет какого-то великого чуда, их будет невозможно
снова отыскать»17.
В пользу этой версии говорит и то, что ни в одном из официальных
распоряжений Генриха VIII или Кромвеля не идет речи о сожжении
останков Бекета. Кроме того, в отличие от светских хронистов, поль¬
зовавшихся вторичными источниками и копировавших тексты друг
друга, видные церковные историки XVI в. Джон Бейл и архиепископ
Мэтью Паркер, интересовавшиеся «делом Бекета» и имевшие до¬
ступ к архивным материалам, не упоминают сожжения. Нет также
достоверных документальных свидетельств о подобной участи мо¬
щей других английских святых18. (Более того, в 1888 г. в Кентербе¬
рийском соборе в Часовне Троицы было обнаружено захоронение
черепа, характерные повреждения которого позволяют идентифици¬
ровать его как череп Бекета.)
Тем не менее, как бы в действительности ни сложилась судьба ос¬
танков святого, его гробница, объект паломничеств, была целена¬
правленно уничтожена и разграблена. Это был эффективный удар но
тому, что служило материальным напоминанием, овеществленной
памятью о Бекете. Пока почитаемая в народе гробница существовала,
она превращала эту память, выражаясь современным языком, в «ин¬
терактивную», создавая иллюзию присутствия святого рядом с поко¬
лениями живых, которые по-своему общались с ним, прося о помо¬
щи, заступничестве и предлагая свои подношения. Разрушение
гробницы уничтожало ядро, делавшее память живой и действенной.
Следующим этапом борьбы со святым стало наступление на «ли¬
тургическую» и «иконографическую» память о нем. В ноябре 1538 г.
была обнародована вышеупомянутая королевская прокламация,
подготовленная Кромвелем, в которой говорилось: «Его милость
недвусмысленно требует и приказывает, чтобы с этих пор вышеназ¬
ванного Томаса Бекета не считали, не именовали, не упоминали и не
называли святым, но только епископом Бекетом; и чтобы его обра¬
зы и изображения по всему королевству убрали и устранили из всех
церквей, часовен и прочих мест; и чтобы с этих пор дни, которые
обыкновенно были праздниками в его честь, не соблюдались; и что¬
бы службы, антифоны, коллекты и молитвы не читались, но были
стерты и вычеркнуты из всех книг...»19
За этим распоряжением последовало тщательное вымарывание
из многочисленных богослужебных книг имени Бекета и его изоб¬
ражений на книжных миниатюрах, уничтожение скульптур, фресок
и витражей, в результате чего в Англии почти не сохранилось сред¬
невековых образов кентерберийского мученика. Церкви, освящен- 313
ные в память о Бекете, лишались своего прежнего имени. В частно¬
сти, хронист Эдуард Холл упоминал службы в церкви, «прежде
именовавшейся церковью св. Томаса-на-Акре (но ныне зовущейся
Часовней мерсеров)20.
Тем не менее ни цензурная правка литургических книг, ни акты
избирательного иконоборчества в отношении Бекета не были доста¬
точно эффективными, чтобы быстро искоренить память о святом,
почитавшемся в Англии 400 лет. Неутешительные результаты пер¬
вого этапа официальной антибекетовской кампании подвел в 1539 г.
известный протестантский теолог, один из переводчиков Библии на
английский язык Майлс Ковердейл. Побывав в Беркшире, он пи¬
сал, что повсюду сталкивался с проявлениями «папизма» и свиде¬
тельствами культа Томаса Бекета. Те же факты с горечью констати¬
ровал Томас Кранмер на конвокации 1542 г.21
Чтобы развенчать святого, в особенности в глазах образованного
населения, знакомого с хрониками, требовалось не только создать
альтернативную протестантскую версию истории о мятежном архи¬
епископе, но и внедрить ее в массовое сознание. Основы «ревизио-
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
нистской» концепции, ставящей под сомнение мученичество Беке-
та, были заложены уже в прокламации 1538 г., в которой Кромвель
постарался не только представить его государственным преступни¬
ком, но и низвести драматичную сцену его гибели до уровня баналь¬
ной бытовой стычки, в которой архиепископ Кентерберийский
выступал едва ли не зачинщиком и драчливым обидчиком безза¬
щитного рыцаря, в результате чего случайно пострадал сам. В текс¬
те прокламации утверждалось: «... его смерть, которую несправед¬
ливо называют мученичеством, случилась из-за того, что он [Бекет]
защищался; и, как пишут, ответил оскорблениями джентльменам22,
которые советовали ему оставить свое упрямство во избежание вол¬
нений среди тех, кто поднялся, чтобы его защитить; и он не только
назвал одного из них негодяем, но также схватил Трэси за грудки,
сильно тряхнул и толкнул его так, что почти бросил его на пол церк¬
ви; в столкновении один из них, заметив это, ударил его и, таким
образом, в толчее Бекет был убит. И далее: поскольку он был кано¬
низирован римским епископом только за то, что защищал и поддер¬
живал незаконно присвоенную тем власть и преступления церкви, -
по этим и иным веским и важным причинам, слишком многочис¬
ленным, чтобы их приводить, Его королевское величество по реко¬
мендации своего Совета счел необходимым объявить своим любя
щим подданным, что, невзирая на канонизацию, не обнаруживается
ничего в его [Бекета] жизни и поведении, что позволило бы ему на¬
зываться святым, но скорее, напротив, следует считать его мятеж
ником и предателем своего государя»23.
В создании новой официальной истории Бекета принимали уча¬
стие многие протестантские теологи и государственные деятели, но
ни один из них не стал столь прямолинейно и цинично, как Кром¬
вель, подавать факты, касавшиеся самого момента гибели архиепи¬
скопа. Однако общая трактовка его церковной политики и спора
с королем, естественно, была негативной и выдержана в духе про¬
кламации 1538 г.
Свою лепту в развенчание святого внес в конце 30-х годов вид¬
ный протестантский теолог, проповедник и драматург Джон Бенд,
труды и пьесы которого, написанные на религиозные сюжеты, поль-
зовались в Англии большой популярностью. В своей «Трагедии об
Иоанне, короле Англии» он наделил главного героя, Иоанна Беззе¬
мельного, чертами реформатора, вызывавшими множество ассоци¬
аций с образом Генриха VIII. Выслушивая жалобы вдовицы-Анг-
лии, притесняемой алчным духовенством, король резко порицает
это сословие:
«Я скажу так: вы что-то чересчур раздобрели
И вскоре, надеюсь, вам придется похудеть».
«I say; ye are a little too fat;
In a while, I hope, ye shall be leaner somewhat».
Именно духовенство, по мнению короля, низводит Англию до поло¬
жения ничтожества, выманивая у нее деньги с помощью ложного
благочестия и превращая народ в ослов. Среди прочих «наживок
для ловли своей добычи» клир использует «драгоценности, святые
мощи, мессы» и т. д. Если в этих строках содержится лишь намек на
гробницы святых как приманку для суеверных простаков и одно¬
временно отсылка к тексту Эразма для более просвещенной части 315
читателей, то ниже Бейл прямо упоминает архиепископа Кентербе¬
рийского, заявляя, что тот погиб, «отстаивая распущенность церк¬
ви», и посему не заслуживает причисления к лику святых24.
Одним из первых творцов протестантского мифа о Бекете стал
Уильям Томас — клерк королевского Совета при Эдуарде VI.
В трактате «II Pelegrine Inglese», вышедшем сначала на итальян¬
ском, а позднее и на английском языке, он, взывая к обострившим¬
ся национальным чувствам английских протестантов, утверждал,
что, когда Бекет покинул Англию и прибыл в Рим, он якобы добил¬
ся отлучения английского короля от церкви и наложения интердик¬
та на всю страну, из-за чего «на четыре года и мессы, и другие пуб¬
личные службы полностью прекратились»25. Это фактически
неверное утверждение было либо искренним заблуждением У. То¬
маса (который перенес события, последовавшие за смертью Бекета,
на более ранний период и приписал наложение епитимьи интри¬
гам архиепископа), либо сознательной подтасовкой, призванной
вызвать возмущение патриотически настроенных сторонников на¬
циональной церкви.
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
al
318
Правда, Фокс характеризует его как человека упрямого и не подда¬
ющегося убеждению, но в то же время признает за ним природные
способности, неплохое знакомство с гражданским правом, светскую
обходительность, искушенность в мирских делах, а также благочес¬
тие и искреннюю набожность. Однако в его глазах ото была «набож¬
ность без истинной веры и истовость без подлинного знания».
«II поскольку он был жестким и упрямым по природе (а к этому
нужно присовокупить еще и его слепое неразумение), все ого при
вело к обыкновенному мятежу. Столь суеверен он был в отношении
подчинения папе, что забыл о подчинении своему природному
и благодетельнейшему королю». При этом самым тяжким грехом
Бекета Фокс считал своего рода «национальное предательство»
бегство из страны п разжигание распрей между папой и английским
королем, а также Англией и Францией, «что привело к немалому
беспокойству для короля и ущербу для королевства»-4. (Трудно п<
усмотреть в этих оценках параллелей с текстом официальной кром
велевской прокламации 1538 г.).
Повествование о жизни п деяниях архиепископа Кентерберий
с кого Фокс ведет чрезвычайно обстоятельно, воспроизводя просе
ранные пассажи из средневековых хроник, «тексты» речей Бекс и
н переписку между папой Александром, Генрихом II и королем
Франции по поводу конфликт;
английской церкви. Опора па
Толин Текст. Нитрат XIII н.
С Опор н Кентербери
\ вокруг вольностей и привилегии
средневековые источники придам
тексту Джона Фокса довольно
парадоксальный характер (внос
ледствии это будет проявляться
и в творчестве других прок»
тантскнх авторов): приводимы<
речи Бекета в защиту «матери
церкви», его упреки в трусоси'
п сервильпости. адресованпы»
английскому епископату, сцен,
добровольного сложения с п"
сана перед лицом римского наш*1
и т. д. «работают» не па обличи
тельный замысел автора, а, скорее, против него, делая образ архиепи¬
скопа ярким и достаточно привлекательным. По-видимому, Фокс не
до конца отдавал себе отчет в том, как функционировали в рамках
его нарратива фрагменты, заимствованные у предшественников,
и авторские комментарии, в которых он, разумеется, расставил все
необходимые акценты. Однако соотношение объемов «позитивно¬
го» изложения и негативных выводов, а также их стилистика были
таковы, что обличительные пассажи тонули в массе текста и, по сути
дела, могли убедить лишь заведомых единомышленников автора, но
отнюдь не правоверных католиков или сомневающихся.
Тем не менее Фокс полагал, что справился со своей задачей и от¬
крыл очевидные истины «слабым сим, которые считали и все еще
считают его [Бекета] святым, не имея разумения, чтобы судить
или разбираться в людских делах»29. Вся его аргументация осно¬
вывалась на одном тезисе, постоянно втолковываемом читателю:
«архиепископ посмел жаловаться на его короля иностранному
владыке». Фокс даже допускает, что король мог угрожать личной 319
безопасности Бекета, но тому достаточно было бежать за границу
и оставаться там, — «какое он имел право, ради своей частной ме¬
сти, подстрекать властителей к публичной ссоре?»30 Тема причи¬
нения вреда монарху и государству доминировала у Фокса и в сце¬
не убийства Бекета. Четверо рыцарей, явившихся в Кентербери,
чтобы затеять ссору с архиепископом, выдвигают лишь одно обви¬
нение: его нежелание снять папское отлучение с английских епис¬
копов, короновавших по воле Генриха II его сына без санкции па¬
пы и участия примаса английской церкви. Они именуют
архиепископа изменником и предателем по отношению к королю
и наследнику престола и в результате гневной перепалки убивают
его. Эту сцену Фокс трактует в соответствии с давней историогра¬
фической традицией, а не по кромвелевскому канону: подчеркива¬
ет, что Бекет не стал прятаться, не позволил монахам закрыть две¬
ри собора и ждал своих убийц, как и обещал им, у алтаря в
северной части трансепта. Протестантский автор не отказывает
архиепископу в мужестве и достоинстве, но и не драматизирует
ситуацию, излагая факты скупо и индифферентно и не акцентируя
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
Post mortem
осознанного стремления Бекета к мученичеству, которое обычно
подчеркивали средневековые хронисты.
Поскольку одним из главных оснований для канонизации Бекета
были приписываемые ему чудеса, Фокс обрушился на тех, кто рас¬
пространяет эти «фантастические, невероятные истории» и «лжи¬
вые легенды», с уничтожающей критикой. В принципе он не отри¬
цал чудес, ссылаясь на то, что с их помощью во времена раннего
христианства обращали язычников; однако, по его мнению, в них не
было нужды «в христианском королевстве, которое уже узнало сло¬
во Божие». «Какая необходимость была у Господа, — восклицает
Фокс, — «творить такие чудеса после смерти человека, который не
совершил ни единого за всю свою жизнь?»31 Ссылаясь на Св. Писа¬
ние, он напоминал простодушным верующим о том, что чудеса мо¬
гут исходить от антихриста и лжепророков32, но сам был более скло¬
нен приписывать их проделкам праздных монахов, которые и во
времена Бекета, и позднее устраивали их «для возвеличивания их
320 церкви и выгоды своих кошельков». Что же касается чудес Бекета,
перечень которых насчитывал 270 примеров, Фокс со своеобразным
протестантским рационализмом утверждал, что все они — «за гра¬
нью достоверного и разумного (far beyond all truth and reason), не¬
которые нелепы, некоторые чудовищны, напрасны и абсурдны, не¬
которые — богохульны и настолько бесстыдны, что не только не
заслуживают доверия (попахивая к тому же обыкновенным мошен¬
ничеством), но и приводят в замешательство скромного автора, чье
перо затрудняется их описать»33. Не стремясь, по его словам, отни¬
мать хлеб у грезящих наяву и праздношатающихся по монастыр¬
ским галереям братьев, «которым больше нечем поддержать свою
веру», Фокс, тем не менее, приводит длинный список болезней, от
которых исцелял святой (лихорадка, подагра, зубная боль, падучая,
проказа, переломы рук и ног, искривления, женские болезни и т. д.
вплоть до воскрешения мертвых с помощью освященной в Кентер¬
бери воды), приглашая просвещенных читателей посмеяться над
этим. Он иронизирует над видениями монахов, в которых Томас Бе-
кет, вознесенный на небеса, восседает среди апостолов превыше
прочих мучеников (поскольку они приняли муки за собственную
веру, а английский святой пострадал за дело вселенской церкви),
и над рассказами о том, что святой якобы выхлопотал для каждого
монаха и священника из Кентербери, а также для всех жителей это¬
го города право быть занесенными в Книгу жизни34.
В качестве примера типичного чуда, сотворенного Бекетом, Фокс
намеренно выбирает «приземленный» случай с неким крестьяни¬
ном Эйлвардом, несправедливо обвиненным в краже его собутыль¬
ником и ослепленным по приговору суда. После молитвы, обращен¬
ной к св. Томасу, у того снова появились глаза (при этом, поскольку
они росли постепенно, один остался серым, а другой стал черным).
«По этому чуду, — восклицает автор, — вы можете судить и об ос¬
тальных... Если провозглашение Томаса Бекета святым ни на чем
более не основывается, кроме его чудес, то как в это можно верить?
И благодаря этому хорошо видно, на каком шатком фундаменте так
долго держалась его гробница»35.
Как истинный протестант Фокс не мог не упомянуть в полемике
с католиками, что чрезмерное возвеличивание святого ввергало ве¬
рующего в заблуждение относительно того, кто является истинным
искупителем человеческих грехов и единственным Спасителем. Он
гневно цитирует некий католический гимн, превозносящий Беке¬
та36, который, по его мнению, богохулен, так как приписывает свя¬
тому заслуги самого Христа и отвлекает верующих простецов от
прославления того, кому единственному должно возносить все хва¬
лы и почести.
Расправившись таким образом с памятью о «лжесвятом», Джон
Фокс еще раз вернулся к нему в другой книге своих «Деяний и па¬
мятников», где излагал события недавнего прошлого, рассказывая
о реставрации католицизма во времена Марии Тюдор. Он привел
анекдотическую историю о «протестантском чуде» с Томасом Беке¬
том, которую с иронией и нескрываемым одобрением противопос¬
тавил чудесам католиков. 14 февраля 1555 г. лорд-канцлер и епис¬
копы повелели «установить изображение Томаса Бекета, этого
старого римского предателя, над порталом Часовни мерсеров в лон¬
донском Чипсайде, в облике епископа в митре и с посохом... Через
два дня после его водружения сначала два его пальца, сложенные
Дискредитация святого: I
Томас Бекет и английская реформация |й
IS I Post mortem
для благословения, были отбиты, а на следующий день то же про¬
изошло и с его головой». По подозрению в этом преступлении были
арестованы некий торговец-протестант Джон Барнс и трое его слуг;
по выходе их тюрьмы их обязали восстановить статую на собствен¬
ные деньги и охранять ее. Однако сразу же после реставрации голо¬
ва снова была отбита. Фокс с гордостью сообщал, что, несмотря на
награду в 100 золотых марок, обещанную тому, кто укажет преступ¬
ника, никто и никогда не узнал, кто это совершил37.
Под влиянием протестантской «контрпропагандистской» кампа¬
нии новая трактовка образа Бекета постепенно укоренялась в созна¬
нии тех англичан, которые принимали идею государственной церк¬
ви (что же касается католиков, они, разумеется, продолжали горячо
отстаивать святость мученика38). В качестве подтверждения этому
можно сослаться на иллюстрированную историю английских коро¬
лей, изданную в 1562 г. неким Г. Годетом. Этот генеалог и малоизве¬
стный историк-дилетант собрал в своей книге воображаемые порт¬
реты как мифических, так и реальных государей, сопроводив их
краткими заметками о наиболее примечательных событиях их цар¬
ствий. Под гравюрой с изображением Генриха II автор написал:
«Как я выяснил, в его время был убит Томас Кентерберийский,
этот дурной человек»39.
Однако, наряду с, казалось бы, окончательным развенчанием свя¬
того, в английской историографии второй половины XVI в. наблю¬
далась и другая тенденция — постепенное смягчение оценок и со¬
кращение числа выпадов и уничижительных комментариев в адрес
Бекета. По-видимому, во многом это определялось общей политиче¬
ской и религиозной атмосферой 70-х годов, когда в Англии утвер¬
дилась весьма умеренная в доктринальном отношении протестант¬
ская церковь, окончательно отказавшаяся при этом от почитания
святых. Острая полемика о паломничествах, реликвиях и образах,
пики которой пришлись на 30-е годы и эпоху контрреформации
Марии Тюдор, ушла в прошлое; в обозримом будущем угроза реста¬
врации культов святых не казалась протестантам реальной.
С другой стороны, подход Елизаветы I к решению церковно-по¬
литических проблем весьма отличался от разрушительной практики
Генриха VIII и Эдуарда VI. Королева никогда не была сторонницей
иконоборчества и ниспровержения гробниц, напротив, она предпи¬
сывала своим подданным воздерживаться от подобных актов, памя¬
туя о художественной ценности церковных святынь. В ее правление
история Бекета перестала порождать актуальные аналогии и парал¬
лели (неизбежно возникавшие между Генрихом II и Генрихом VIII
как активными участниками острых конфликтов с церковью). Не¬
удивительно, что в глазах елизаветинских авторов сюжет, связан¬
ный с Бекетом, стал приобретать антикварный интерес и покры¬
ваться налетом благородной патины.
В то же время более сдержанному и объективистскому взгляду на
«старого римского предателя» явно способствовали не только поли¬
тические обстоятельства, но и характер самой исторической науки
того времени, развитие архивного дела и критических методов ис¬
следования, опора на источники, признание необходимости ссылок
на документы и точного цитирования и т. д. Принципиальные уста¬
новки елизаветинских историков, объединившихся в ученое сооб- 323
щество антиквариев, в котором лидировал авторитетнейший
У. Кемден, требовали беспристрастности и ознакомления читателя
с как можно более широким кругом источников. В результате, как
это ни парадоксально, но самая техника историописания помогла
Томасу Бекету как персонажу не только уцелеть в протестантской
литературе, но и обрести в ней новую полнокровную жизнь.
Выше уже упоминался труд Графтона, первое издание которого
вышло в свет в 1569 г., спустя шесть лет после книги Д. Фокса. В от-
тичие от своего предшественника, апологета протестантизма и пла¬
менного полемиста, хронист Графтон избирает иной тон. Для ре¬
конструкции истории Бекета он использует широкий круг
источников, которые старательно перечисляет: это так называемая
Четырехчастная хроника, Полихроникон, сочинения Фабиана, Ген¬
риха Хантингтонского, Роджера Ховеденского, Эдуарда Холла и др.
Как и в случае с Фоксом, обильно цитируемые тексты средневеко¬
вых монахов и католических авторов не могут не оказать влияния
на Графтона, выступающего скорее в качестве компилятора, чем
автора, имеющего собственную концепцию событий. Критические
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
jg I Post mortem
высказывания в адрес Бекета в его повествовании практически отсут¬
ствуют, если не считать пары упреков в высокомерии и упрямстве.
Среди авторских маргиналий, суммирующих содержание различных
разделов хроники, есть такие, которые отражают протестантский
взгляд на Бекета («Becket in faule rage»), но встречаются и форму¬
лировки, в которых сквозит восхищение этим человеком («Thomas
Becket a man of great courage»). Графтон не испытывает праведного
гнева по поводу канонизации архиепископа, и, упоминая этот
факт, не только оставляет его без каких-либо оговорок, но и при¬
водит сведения о паломничествах к его гробнице короля Шотлан¬
дии Вильгельма, Людовика VII Французского и патриарха Иеру¬
салимского Ираклия40.
Однако, пожалуй, в самой яркой форме причудливое сочетание
идейного неприятия, с одной стороны, и подробного, подчас сочув¬
ственного повествования о Бекете — с другой, встречается в изве¬
стнейших елизаветинских «Хрониках» Рафаила Холиншеда, опуб¬
ликованных в 1577 г. Холиншед менее всего претендовал на то,
чтобы считаться самостоятельным автором. В молодости он нанял¬
ся на работу в типографию Реджиналда Вулфа, задумавшего со¬
здать подробную компиляцию по английской истории на основе
наиболее известных хроник. После смерти инициатора этого про¬
екта работу продолжили его компаньоны Дж. Бишоп, Дж. и Л. Хар¬
рисоны и Р Холиншед, со временем возглавивший ее. Принцип
построения их «Хроник» предполагал воспроизведение оригиналь¬
ных источников с минимальными вставками нового авторского
текста и комментариев.
В самых общих подходах к истории Бекета Холиншед как право¬
верный протестант следует официальной кромвелевской версии,
именуя архиепископа «лжесвятым» и обвиняя его в том, что он с са¬
мого начала своей политической карьеры замышлял измену королю
(для чего пытался заполучить в управление целый ряд крепостей).
Он один из немногих историков, воспроизводивших сцену, в кото¬
рой Бекет якобы атаковал Уильяма Трэси и «почти бросил его на
землю». Вместе с тем в его работе доминирует сочувственное по¬
вествование, восходящее к трудам Иоанна Солсберийского, Четырех-
частной хронике, Матвею Парижскому, Роджеру Ховеденскому, По-
лидору Вергилию и другим католическим авторам, рисовавшим свя¬
того не только доброжелательно, но и восторженно. Холиншед мно¬
гократно цитирует исполненные достоинства и уверенности в своей
правоте речи архиепископа, его предсмертные слова: «Я готов уме¬
реть за моего Господа, защищая его правление и свободу церкви».
Как и Графтон, на полях он позволяет себе не до конца выдержанные
с идейной точки зрения замечания (так, одну из рубрик он называет
«Стойкое мужество (the stout courage) архиепископа»)41.
Еще одним следствием эрудитства Холиншеда, располагавшего
богатым собранием источников, стало сообщение читателю массы
деталей и подробностей о начальном этапе политической карьеры
Бекета, а также упоминание колоритной средневековой легенды
о том, что матерью архиепископа была сарацинка из Сирии, после¬
довавшая в Лондон за его отцом42.
Холиншед (или его соавторы) явно испытывал интерес к Бекету
как к незаурядной личности и, вольно или невольно, воскресил 325
в своих «Хрониках» его волнующий героический образ. Финальные
оценки историографа сводятся к тому, что гибель архиепископа ста¬
ла следствием его бескомпромиссности и безрассудной смелости,
граничившей с дерзостью. Если бы прелат был мудрее и покладис¬
тее, конфликт с королем можно было уладить. Таким образом, в от¬
личие от Фокса, Холиншед склонен рассматривать казус Бекета не
в контексте государственно-политического развития и противосто¬
яния светской и духовной властей, а в несколько ином измерении —
как драму личности. Для него эта история сродни античной траге¬
дии о крушении бесстрашного и чрезмерно возвысившегося героя,
из которой автор пытается извлечь назидание потомкам в духе «па¬
ралитической» дидактической греческой историографии и трудов
чрезвычайно популярных в елизаветинской Англии Ксенофонта
и Фукидида. «Вот вы и выслушали трагическую повесть о честолю¬
бивом Бекете, — обращается он к своим читателям. — Мы должны
извлечь из нее урок: возвышение, достигнутое благодаря амбициям,
неустойчиво, и те, кто его добиваются, оказываются так далеки от
стяжания славы и известности, что в конечном итоге после их гибели
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
Post mortem
и кровопролития все оборачивается позором, бесчестием и хулой.
Исход этой трагедии следует приписать Провидению и воле Всемо¬
гущего Господа, как некто весьма уместно написал по сходному по¬
воду. Далее Холиншед приводит цитату из «Трудов и дней» Гесиода
о взлетах и падениях людей, низвергаемых небожителями:
Nam facile extollit facile elatumq; refraenat,
Et clarum obscurans, obscuri nomen adauget.
Erigit et miserum facile extinguitque superbum
Juppiter altifremus, cui celsum regia coelum43.
Завершая свое повествование этими поэтическими строками,
хронист окончательно переносит данный сюжет из области идейной
полемики в сферу литературы и антикизированных философских
размышлений о превратностях человеческой судьбы, тем самым ос¬
тавляя католическому мученику просторную нишу для выживания
в новой официальной национальной истории, создаваемой протес¬
тантскими авторами.
32в Самый авторитетный из елизаветинских историков-антиквари-
ев Уильям Кемден упомянул гробницу Томаса Бекета при описа¬
нии Кентербери в своем фундаментальном историко-топографиче¬
ском труде «Британия», вышедшем первым изданием в 1590 г.
Показательно, однако, что он не воспользовался поводом, чтобы
остановиться в связи с описанием собора и на самой истории кон¬
фликта архиепископа с королем, полагая, по-видимому, что она об¬
щеизвестна. Кемден добросовестно воспроизвел мнение Эразма
о чрезмерной роскоши гробницы святого, затмевавшей славу само¬
го Христа. Солидаризируясь с ним, антикварий сетовал и на то.
что почитание Бекета отодвигало на второй план память о других,
подлинных героях английского народа, также похороненных
в Кентербери, — славном воителе Эдуарде Черном Принце и могу¬
щественном короле Генрихе IV44. Таким образом, Кемдену сюжет,
связанный с Бекетом, кажется неактуальным, героическое и драма¬
тическое для своей истории он ищет в других событиях и персона¬
жах, но симптоматично, что выдающийся антикварий не тратт
времени и на «разоблачение» святого и обоснование его ниспро¬
вержения в эпоху Реформации.
Очевидно, что к концу века историографическая война со святым
стала затихать. Джон Фокс выполнил свою миссию, продемонстри¬
ровав грамотным протестантам (а таковых было большинство) не¬
гативную роль архиепископа в национальной истории, однако
уничтожить святого, дискредитировав его, оказалось не под силу
даже ему. Бекет продолжал вызывать интерес, а его яркий и полно¬
кровный образ возродился на страницах протестантских сочине¬
ний, помимо воли их авторов. Что же касается других сфер борьбы
с ним, то и здесь власти добились лишь относительных успехов.
Несмотря на изъятие из церковного календаря праздников
в честь святого (29 декабря — день поминовения, 7 июля — перенос
его мощей), в нем уцелел незатронутый прокламацией 1538 г. день,
так или иначе воскрешавший память о Бекете — праздник Троицы,
который получил фиксированное положение в католическом ка¬
лендаре с его легкой руки в бытность его архиепископом Кентербе¬
рийским. (До предложенной им реформы его праздновали в различ¬
ных европейских странах в разное время. По распоряжению Томаса 327
Бекета в Англии за ним закрепили первое воскресенье после Пяти¬
десятницы, а в 1333 г. папа Иоанн XXII распространил этот обычай
на все католические страны.) У англичан, получивших хорошее тео¬
логическое образование и сведущих в истории национальной церк¬
ви, не говоря уже о крипто-католиках, этот день неизбежно ассоци¬
ировался с фигурой архиепископа Кентерберийского.
Память о 7 июля как дне святого также не изгладилась в Тюдо¬
ровскую эпоху благодаря устоявшейся традиции созывать после не¬
го четвертные сессии мировых судей в графствах. По свидетельству
Томаса Смита, видного государственного деятеля и автора трактата
о политическом устройстве Англии «De Republica Anglorum», этот
порядок, установленный статутом Генриха V, не претерпел никаких
изменений45.
Что же касается церквей и госпиталей, освященных в честь анг¬
лийского мученика, то прихожанам и местному клиру нередко уда¬
валось сохранить его имя, утверждая, будто церковь была посвящена
св. Фоме-апостолу, хотя ее история явно указывала на английского
тезку последнего. Принудительное переименование, скорее, способ-
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
§1 Post mortem
ствовало не искоренению памяти о святом, а сохранению ее в уст¬
ной традиции. Неудивительно, что при благоприятном для католи¬
ков повороте событий с восшествием на престол Марии Тюдор, воз¬
вращение к прежним названиям совершалось достаточно быстро.
Однако даже при протестантах авторитет святого патрона, слывше¬
го защитником простого люда и благочестивым человеком, продол¬
жал освящать благотворительную практику, осуществлявшуюся
в старых стенах. Примером может служить уже упоминавшаяся
церковь св. Томаса Бекета, основанная в Чипсайде его сестрой Аг¬
нес Бекет и ее мужем. Земля, на которой заложили церковь и госпи¬
таль для бедных, издавна находилась в собственности семейства Бе¬
кетов, когда-то там стоял дом, где родился будущий примас
английской церкви. Генрих VIII упразднил госпиталь, однако
в 1541 г. финансист Р. Грэшам и компания мерсеров приобрели эти
земли и уже от собственного имени занялись благотворительно¬
стью. Тем не менее «мемориальный» характер их дома призрения,
связанный с именем Томаса Бекета, сохранился, как и в случае
с другой церковью — в Саутверке. На ее месте когда-то была бога¬
дельня, основанная монахами-августинцами и подвергшаяся раз¬
грому при Генрихе VIII. В 1552 г. городские власти выкупили место
и организовали новый госпиталь, недолго известный как «Королев¬
ский». Однако скоро это название кануло в Лету, вытесненное преж¬
ним именем св. Фомы (Томаса)46.
Чистка литургических книг и прочей литературы, связанной
с Бекетом, безусловно, достигла своей цели: имя святого исчезло из
богослужебной практики, но это не означало, что манускрипты
и печатные издания, церковная утварь и фрагменты витражей с его
изображениями были совершенно уничтожены. Как выяснилось
в период Контрреформации, многое было припрятано до поры до
времени и возвращено в церкви после реставрации католичества17.
В основном это были ценные книги и рукописи, хранившиеся во¬
преки запретам, не только в католических, но и в протестантских се¬
мействах. Показательна с этой точки зрения история Часослова, пе¬
реданного в 1615 г. в дар Бодлеянской библиотеке в Оксфорде
Ричардом Конноком, аудитором двора наследника английского
престола принца Генри. Будучи горячим протестантом, принц тем
не менее хранил в личной библиотеке прекрасный иллюминиро¬
ванный том in quarto, принадлежавший ранее Марии Тюдор, в кото¬
ром сохранились в неприкосновенности иллюстрации со сценами
мученичества Томаса Бекета. В начале XVII в. в обстановке терпи¬
мости к католикам, проявляемой при дворе Якова I Стюарта, Кон-
нок, по-видимому, уже не считал опасным признаться в обладании
этой книгой, но все же оговорил, что дарит ее «не из-за учения, ко¬
торое содержится в ней, но из-за иллюстраций, а также ее прежних
владельцев, персон королевской крови»18.
Манускрипты с трудами самого Бекета уцелели п в коллекциях
историков-антиквариев, и у просвещенных джентльменов, не гото¬
вых поднять руку па книгу. Во всяком случае, уже в первом катало¬
ге Бодлеянской библиотеки, опубликованном в 1605 г. (а ее собра¬
ние формировалось из добровольных пожертвований), среди
поступлений значились две рукописных подборки «Посланий» Бе¬
кета, а также манускрипт, посвященный его чудесам19. Туда же был
передан сохранившийся средневековый витраж с изображением ар¬
хиепископа, обличающего Генриха
Все эти факты (хотя автор
признает их несистематпчность
и недостаток статистического ма¬
териала) свидетельствуют о том,
что несколько десятилетий на¬
ступательной официозной про¬
паганды оказались недостаточ¬
ным сроком, чтобы поколебать
представления об исторической
личности, бытовавшие в течение
нескольких веков. Даже весьма
продуманные н хорошо органи¬
зованные попытки церковных
и светских властей манипулиро¬
вать массовым сознанием каза¬
лись успешными лишь на нер-
II.
( 'онременныи мемориал
на месте/посла Гомаса Некета.
('опор в Кентсроери
Дискредитация святого:
Томас Бекет и английская реформация
Post mortem
вый взгляд. Сама настойчивость, с которой подданным предписыва¬
лось забвение, приводила к диаметрально противоположному ре¬
зультату: периодически возобновляемые требования забыть о Беке-
те служили средством и гарантией сохранения памяти о нем.
С течением лет потомки-протестанты, в распоряжении которых,
как мы видели, осталось немало материала для осмысления судьбы
Томаса Бекета, стали относиться к неопасному уже мученику с мень¬
шей подозрительностью, дорожа драматизмом и страстностью, кото¬
рые он привнес в их историческое прошлое. Они оценили его непре¬
клонность и преданность делу церкви, снисходительно простив
«заблуждения» и приверженность «ложной» вере. Катарсис, неиз¬
бежно переживаемый при столкновении с трагедией подобного мас¬
штаба, эстетическое удовольствие от истории как драмы, постепенно
оттеснили идеологические соображения на второй план. По мере
дальнейшей эволюции англиканства, все более тяготевшего к своим
истокам и сближению с католическим миром, под влиянием заро-
330 лившегося в XIX в. Оксфордского движения и англо-католицизма,
стало ясно, что прежние английские святые, столетиями служившие
моральным ориентиром и своеобразными историческими героями
народа, должны быть возвращены в национальный пантеон. Это
и произошло с Томасом Бекетом, пережившим попытку вторичного
убиения и благополучно занявшим почетное место в современном
календаре праздников протестантской англиканской церкви.
1 «Cum csscm apud Britannos, vidit tum-
bam divi Thomac gcmmis innumcris sum-
miquc pretii onustam, practer alia mirac-
ula divitiarum. Ego malim ista quae
superflua sunt clargiri in usus pauperum,
quam scrvarc satrapis aliquando semcl
omnia direpturis, ac tumbam ornarc
frondibus ac flosculis id, opinor, gratius
csset illi sanctissimo viro». — Colloquio-
rum Dcsiderii Erasmi Roterodami
Familiarium Opus Aurcum. L., 1688.
P.97.
2 Thomas Cranmer. Churchman and Scho¬
lar. Woodbridgc. 1999. P. 109.
3 Letters and Papers Foreign and Do¬
mestic of the Reign of Henry VIII. 21 vol
L., 1862-1932. Vol. XIII. Part II. P. 49.
4 Wilkins D. Consilia Magnac Britanniae
et Hiberniac. L., 1737. Vol. III. P. 835
836, 841.
5 Цит. no: Brown PA. The Development <»•
the Legend of Thomas Becket: A Thesis
Philadelphia, 1930. P 240.
6 Collier J. An Ecclesiastical History ()l
Great Britain. L., 1840. Vol. IV. P. 437.
7 См. также текст «приговора» в иптер
прстацми X. Энрикеса: Mason AJ. Whai
Became of the Bones of St. Thomas7
Cambridge. 1920. P 167-168: Brown РЛ
Op. cit. P 242.
* Tudor Royal Proclamations / Ed. P.L Hug¬
hes, J.F. Larkin. 2 vol. London; New Ha¬
ven, 1969. Vol. II. P. 275.
’Имеются в виду статуи Богоматери
в указанных местах, к которым совер¬
шались активные паломничества.
10 Hall Е. Chronicle Containing the His¬
tory of England. L., 1809. P. 826 (позднее
этот текст дословно воспроизведет
в своей хронике Р. Холиншсд).
11 Р. Холиншед не слишком удачно, но
очень точно сформулировал суть про¬
исходившего: «Гробница Томаса Бскс-
та... была взята для нужд короля (The
shrine of Thomas Becket... was taken to
the King’s use)». — Holinshed R. Chronic¬
les. L., 1808. Vol. III. P. 806-807.
12 CollierJ. Op. cit. P. 437.
13 Epistolarum Rcginaldi Poli Collectio.
Brixioe, 1744. Vol. I. P. 102.
14 Madden F. Narrative of the visit of the
Duke of Najera to England, in the year
1543-1544, written by his secretary,
Pedro de Gaute // Archacologia. 1831.
Vol. XXIII. P.350.
'*StowJ. Chronicle. L., 1580. P. 1013; Ho-
Unshed R. Op.cit. Vol. 111. P.806-807;
Wriotheslcy Chronicle //Camden Society.
New Scries! L., 1875. Vol. XI. P. 86.
16 Цит. no: Brown PA. Op. cit. P. 248.
17 Mason A J. Op. cit. P. 162.
,e Brown PA. Op. cit. P. 254.
19Tudor Royal Proclamations. Vol II.
P. 276.
20 Hall E. Op. cit. P 824.
21 Coverdale M. The Remains / Ed. G. Pear¬
son. Parker Society. L., 1846. P. 68; Thomas
Cranmer. Churchman and Scholar... P. 201.
22 Убийцами Бекста были рыцари Hugh
de Morvillc, William de Tracy, Reginald
Fitz-Ursc, Richard le Breton.
23 Tudor Royal Proclamations... Vol. II.
P. 276.
24 The Dramatic Writings of John Bale
Bishop of Ossory L., 1907. P 190 192.
Подробнее о творчестве Дж. Бойла см.:
Комарова В.П. Английская реформация
в драмах Джона Бейля // Культура .жо¬
хи Возрождения и Реформация .'I..
1981. С. 231-238.
25 CollierJ. Op. cit. Р. 428.
26 FoxeJ. The Acts and Monuments of the
Church... L., 1838. P. 129.
27 Ibidem.
28 Ibidem.
29 Ibid. P. 137.
30 Ibid. P. 137, 138.
31 Ibid. P. 143.
32 Фокс ссылается на Матф XXIV, 24:
4 Ибо восстанут лжсхристы и лжепро¬
роки и дадут великие знамения и чуде¬
са, чтобы прельстить, если возможно,
и избранных»; II Фесс II, 9: «Того, кото¬
рого пришествие, по действию сатаны
будет со всякою силою и знамениями
и чудесами ложными»; Откр XIII, 14:
«И чудесами, которые дано было ему
творить перед зверем, он обольщает жи¬
вущих на земле...»
33 Foxe J. Op. cit. Р. 143.
34 Ibidem.
35 Ibidem.
36 By the blood of Thomas,
Which he for thee did spend,
Grant us, Christ, to climb,
Where Thomas did ascend.
37 Foxe J. Op. cit. P. 738.
38 Среди катол и ков-апологетов Бекета
выделялся Т. Стэплтон, создатель «трип¬
тиха» «Три Фомы», посвященного наи¬
более авторитетным католическим свя¬
тым, носившим это имя.
39 Godet G. A brief abstract of the genealo-
gic of all the Kynges of England. L., 1562.
40 Grafton R. Chronicle of History of Eng¬
land. L., 1809. Vol I. P. 201, 203, *205, 214,
217-218.
41 Holinshed R. Op. cit. P. 136.
42 См. историю о сарацинке и народную
балладу о ней в кн.: Тьерри О. История
завоевания Англии норманнами. СПб.,
1868. Ч.И.С. 351-358.
43 Holinshed R. Op. cit. Р. 136, 137.
44 «Gemmis raris, ut inquit qui vidit Eras¬
mus. et praegrandibus collucebant, nite-
bant. fulgurabant omnia; templum etiam
uniuersum plusquam regiis opibus undique
luxtiriatmt. Christique nomine quasi oblite-
rato. in S Thomac transit. Nee ulla alia re
actque colebratum Iuit, ail luiius memoria.
Дискредитация святого: I
Томас Бекет и английская реформация | $
ас scpultura, licet aliorum sepulchra non
immerito iactet, inprimis Edwardi principis
Walliac cognomcnto Negri, herois bellica
laude ad miraculum pracstantissimi, ct
Henrici IIII Regis Angliac potentis sirni*. —
Britannia sivc Florentissimorum Regnomm
Angliae, Scoriae, Hibemiae et insularum
adiacentium ex intima antiquitate Choro-
graphica descriptio authore Guilielmo Cam-
deno. Francofurti ad. Moen, 1590. P. 252.
45 Smith Th. De Republica Anglorum /
Complaint and Reform in England. N.Y.,
1976. P. 327.
46 Home G. Medieval London. L., 1994.
P.310-311.
47 Подробнее о сокрытии предметов ка¬
толического культа и образов см.: Duf¬
fy Е. The Stripping of the Altars: Traditio¬
nal Religion in England, c. 1400-1580.
New Haven, 1992.
A6Macray W.D. Annals of the Bodleian
Library, Oxford. A.D. 1598-1867. L., 1868.
P. 42-43.
49 «Tho. Beckctti Epistolae M.S.Q. in
arch*. — Catalogus librorum Bibliothecae
publicae quam vir omatissimus Thomas
Bodleius... instituit. 1605. A facsimil. Ox¬
ford, 1986. P. 290; «Epist. Tho. Becket.
Ms. In quarto. A. 29. It. Eiusdem Miracu-
la. MS.IB> - Ibid. P. 435.
к
Зерна
вымысла
Игорь Данилевский
А БЫЛ ЛИ КАЗУС?
Некоторые размышления об одной перебранке,
которой, вероятно, никогда не было...
Сколько бы современные историки ни отказывались от претен¬
зии реконструировать прошлое, как оно было на самом деле, — где-
то там, глубоко в подсознании у каждого из них живет эдакий чер¬
вячок соблазна: уж я-то знаю как... К этому присоединяется не
вполне осознанное стремление доказать всем (в том числе себе), что
история — наука. И если уж Жорж Кювье когда-то заявил, что мо¬
жет точно воссоздать облик животного по одному сохранившемуся
зубу, то историк просто обязан по одному-единственному упомина¬
нию в источнике того или иного персонажа полностью воспроизве¬
сти биографию своего «героя», дать его психологический портрет и
прояснить особенности его мышления. При этом как-то само собой
забывается, что палеонтологи опираются в своих реконструкциях
на естественнонаучные принципы. Кювье и его многочисленные по¬
следователи исходят из естественнонаучных закономерностей, ко¬
торые достаточно однозначно определяют соотношения (корреля¬
цию) органов у животных. В распоряжении же историков — помимо
предельно скупой информации, почерпнутой из источника, — лишь
собственная фантазия, подкрепленная принципом ассоцианизма
и ограниченная тем, что принято называть «здравым смыслом»...
вымысла
В микроисторических исследованиях историк далеко не всегда
(точнее, почти никогда не) располагает достаточным количеством
необходимой «микроинформации». Естественно, с подобными про¬
блемами сталкивается и «макроисторик». Однако для него масшта¬
бы описываемых событий и процессов делают подчас незаметными
и/или «непринципиальными» «событийные лакуны», неизбежно
возникающие по ходу исследования1. Недаром внимание на то, что
первым (хотя и не единственным) препятствием для историка стано¬
вится «скудость свидетельств», обратил именно один из основопо¬
ложников микроисторического подхода, К. Гинзбург. Исключения,
подобные «делу Меноккио», когда в распоряжении исследователя
оказались материалы двух судебных процессов, документы, содер¬
жащие сведения о хозяйственной деятельности злополучного мель¬
ника и жизни его семейства, его собственноручные записи и непол¬
ный перечень прочитанных им книг, чрезвычайно редки. Впрочем,
как подчеркивает сам К. Гинзбург, даже в этом случае «хотелось бы
338 знать о нем [Меноккио] больше»2.
В связи с этим — постоянно ощущаемым, хотя и не всегда до кон¬
ца рефлексируемым историком — дефицитом информации, необхо¬
димой для сколько-нибудь полной «реконструкции» (которая ни¬
когда не перестанет быть исследовательской конструкцией)
изучаемого события, особое значение приобретают ее, так сказать,
субъективные основы и проблемы верификации полученных ре¬
зультатов. В то же время обращает на себя внимание призыв «едва
ли не первого зачинателя микроистории»3, другого итальянского
историка Э. Гренди включать (при соответствующей интерпрета¬
ции) анализ экспрессивных форм выражения и массовых представ¬
лений, обнаруживаемых в источниках, в общий анализ социальных
процессов. В этом он видит, помимо всего прочего, единственную
защиту от крайнего релятивизма, присущего некоторым наиболее
радикальным направлениям современной историографии: «...образ
не может быть лишь порождением иного образа; он связан также
с ситуацией, которую одновременно отображает и организует. Исто¬
рик может найти и проверить интерпретационные схемы, на основе
которых эти социальные процессы могут стать понятными»4.
Впрочем, и «объективные» основания исторических (реконст¬
рукций, как известно, сами по себе создают массу проблем. Так, се¬
туя на сложность своего источника, В.К. Зиборов отмечает, что
заниматься древнерусскими летописями «не просто трудно, а чрез¬
вычайно трудно: столь многовариантными и несхожими получают¬
ся решения у разных исследователей. Например, некоторые истори¬
ки считают поход Кия на Царьград действительным фактом, другие
же относят его к легендам, а третьи рассматривают его как резуль¬
тат неверного умозаключения одного из летописцев конца XI в.»5.
Естественно, споры относительно «историчности» (или легендар¬
ности) упомянутого события или персонажа могут продолжаться до
бесконечности — если, конечно, не будет обнаружен источник, пря¬
мо подтверждающий «глухое» сообщение летописца. Впрочем, в по¬
давляющем большинстве надежда на это исчезающе мала.
Между тем любая конкретная информация источника, несомнен¬
но, исторична, но не в том смысле, который имеют в виду историки,
спорящие, действительно ли Кий ходил в Царьград. Она вполне ре¬
альна и бесспорна — в качестве сообщения как такового. И именно
в таком качестве оно может быть понято, т. е. ему может быть воз¬
вращено «то самое значение, которое творец (автор) придавал свое¬
му произведению». Такое понимание А.С. Лаппо-Данилевский на¬
зывал интерпретацией источника: «...можно сказать, что
интерпретация состоит в общезначимом научном понимании исто¬
рического источника»6. В приведенной формулировке «общезначи¬
мость» может соответствовать лишь тому значению, которое остает¬
ся неизменным при любом истолковании текста. А таковым,
безусловно, может быть только тот смысловой ряд, который преду¬
сматривался автором этого текста.
В дальнейшем мы будем исходить из презумпции достоверности7
самого источника — как реальности, как текста, который его автор
создает с обычно не формулируемой (а чаще всего и просто неосо¬
знанной) претензией на объективность описываемого им. Мало то¬
го, древнерусский автор, — как и его «актуальный» читатель, — ви¬
димо, в подавляющем большинстве случаев свято верил в то, что всё
было именно так. как он описывает8.
вымысла
При таком подходе вопрос о достоверности текста источника пе¬
реходит в иную плоскость: насколько адекватно наше понимание
этой достоверности, этого заведомо достоверного текста.
Но тогда при каждом обращении к источнику возникают — не мо¬
гут не возникнуть — казусы особого рода. Суть их кроется в том, что
наше сознание (общие и частные представления о прошлом, систе¬
ма ценностей, логика восприятия и изложения) далеко не всегда
«биологически совместимо» с сознанием автора источника и его
«актуальных» читателей. Авторов дошедших из прошлого описа¬
ний сплошь и рядом интересовало вовсе не то, что волнует совре¬
менного нам историка. Древнерусского книжника (в отличие от на¬
шего современника) больше занимала не фиксация реальных
деталей происшедшего, не вопрос о том, как именно происходило
описываемое событие, — но каков был смысл происходящего. При
таких описаниях использовался специфический образный яяьгк
ориентированный на сложную систему символов, аллегорий, сак-
340 ральных аналогий. Нынешние же историки чаще всего склонны
воспринимать подобные описания буквально, как «протокольно»
точные записи, стремясь найти в них ушедшие «материальные»
реалии, что не может не порождать вполне определенных противо¬
речий. Если к тому же учесть, что современные представления
о прошлом в значительной степени определяются привычными
для нас «картинами прошлого», созданными историками-профес-
сионалами, подобные казусы «стыковки/нестыковки» сознаний ав¬
тора источника и современного исследователя оказываются «возве¬
денными в степень» (причем чаще всего неизвестно в какую).
В связи с этим представляется небесполезным проследить сами
«механизмы» конструкции/реконструкции «картины прошлого»
современным историком, попытаться обратить внимание на ловуш¬
ки, которые он расставляет сам для себя при освоении и интерпре ¬
тации древнерусского текста, и хотя бы обозначить возможности
и наметить пути верификации получаемых результатов. Соответст¬
венно в данном случае нас будет занимать не столько проблема до¬
стоверности (в общепринятом смысле этого слова: можно или нель¬
зя доверять свидетельству источника об обстоятельствах того или
иного события, об участии того или иного персонажа в нем и т. п.)
сведений, которые использует историк, сколько проблемы его соб¬
ственного не(до)понимания своего «собеседника».
В качестве примера лучше всего выбрать локальный сюжет, по¬
черпнутый из подлинного источника: небольшое описание какого-
нибудь казуса, которое было бы в достаточной степени «проработа¬
но» современными историками. К тому же, естественно, было бы
желательно подыскать и примеры такого историографического нар¬
ратива, который в максимальной степени воплотил бы «рабочие»
моменты труда исследователя. К сожалению, как совершенно спра¬
ведливо отмечал непопулярный ныне в нашей стране К. Маркс,
процесс труда угасает в его продукте9. Не избегает этой участи и жи¬
вой процесс исторического исследования, продуктом которого ста¬
новятся опубликованные «академические» тексты. Степень такого
«угасания» может быть различной — от голого перечисления «фак¬
тов», уже готовых выводов, до изложения, включающего, по край¬
ней мере, основные элементы и этапы творческой работы историка.
Но даже в последнем случае исследователь публикует лишь то, что,
по его расчету, будет принято профессиональной корпорацией.
Наиболее же «еретические» мысли, — особенно если они основыва¬
ются преимущественно на интуиции и (пока) не могут быть хоть
как-то доказаны, — при этом обычно остаются «за кадром», предназ¬
начаются для «внутреннего пользования» (чаще всего, чтобы не по¬
вредить научной репутации автора). Тем самым при изучении
вопросов, которые будут интересовать нас в данной статье, порож¬
даются особые трудности источниковедческого характера.
* * *
Итак, «казус», так сказать, первого уровня: сообщение источника,
которое мы можем воспринимать как описание реального конфлик¬
та, заинтересовавшего современников и способного вызвать инте¬
рес у нынешнего историка.
В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» (в варианте, со¬
хранившемся в Ипатьевской летописи) передается любопытный
вымысла
диалог, который происходит между одним из убийц князя, ключни¬
ком Амбалом, и неким киевлянином по имени Кузмище. Последний
обнаруживает утром 30 июня 1174 г. брошенный убийцами в «ого¬
роде» раздетый труп Андрея Юрьевича. Это заставляет Кузмище
обратиться с упреком к Амбалу. Вот как передает их «беседу» лето¬
писец: «„Амбале, вороже! Сверзи коверъ ли, что ли, что постьлати
или чимъ прекрыти господина нашего14. И рече Амбалъ: „Иди прочь!
Мы хочемь выверечи псомъ44. И рече Кузмище: „О, еретиче! уже
псомъ выверечи! Помнишь ли, жидовине, вь которыхъ порътехъ
пришелъ бяшеть? Ты ныне в оксамите стоиши, а князь нагь лежить!
Но молю ти ся: сверьзи ми что любо!44 — и сверже коверъ и корзно.
И, обертевъ и, и несе и в церковь»10.
Трудно отделаться от впечатления, что перед нами — запись непо¬
средственного очевидца или даже участника этой короткой перебран¬
ки. Ее реальность почти не вызывает сомнений: столь живо и ярко пе¬
редана она автором текста. ^Зт^шушения «эффекта присутствия» —
342 всего один шаг до предположения о томг что Кузьма Киянин, который
якобьГбеседовал с Амбалом, и был этим самым автором1!. Впервые
такое предположение сформулировал К.Н. Бестужев-Рюмин12. Впос¬
ледствии идея об авторстве Кузмища Киянина неоднократно обсуж¬
далась в специальной литературе13. Развернутую аргументацию та¬
кой атрибуции «Повести» привел Б.А. Рыбаков.
И тут мы сталкиваемся с «казусом второго уровня» — конфлик¬
том понимания древнерусского текста нашими современниками.
В интересующем нас плане труды Б.А. Рыбакова чрезвычайно инте¬
ресны и показательны. Историк, обладавший прекрасной памятью
и широким кругозором, феноменальным ассоциативным мышлени¬
ем и интуицией, потрясающей работоспособностью14 и неуемной
фантазией, Б.А. Рыбаков, фактически возглавлявший к тому же со¬
ветскую историческую науку, на несколько десятилетий оказался
вне критики. Все это давало ему возможность регулярно представ¬
лять вниманию научной общественности и развивать в многочис¬
ленных монографических исследованиях не только строго доказан¬
ные гипотезы, но и множество рабочих предположений и догадок,
основательность которых вызывала и вызывает — порой даже после
появления нескольких публикаций, насчитывающих десятки печат¬
ных листов, — серьезные сомнения. Сложившееся положение дел
позволяло Б.А. Рыбакову в меньшей степени ориентироваться на
формальные требования доказательности своих построений и го¬
раздо свободнее, чем это допускалось и допускается в работах «ря¬
довых» историков, обнажать ход собственных «черновых» рассуж¬
дений, включая формулировку весьма «еретических» мыслей. По
существу, перед нами приоткрывается обычно скрытая от глаз по¬
стороннего «кухня», «творческая лаборатория» историка. Это дела¬
ет работы Б.А. Рыбакова чрезвычайно показательными в плане изу¬
чения того самого — «угасшего» в подавляющем большинстве
«академических» публикаций процесса рабочих рассуждений, при¬
сущих практически любому историку, включая достаточно вольные
ассоциации и фантазии «на тему», — что как нельзя лучше отвечает
стоящим перед нами в данном случае задачам.
Так вот, основываясь всего на шести упоминаниях имени Кузми-
ща в Ипатьевском варианте рассказа об убиении Андрея Боголюб-
ского15, Б.А. Рыбаков шаг за шагом «воссоздает» образ, который мо¬
жет поразить полнотой и объемом16. Кузмище «прежде всего не
церковник, несмотря на знание им основной обиходной церковной
книжности»17. «Не мог он быть и простым монахом»18. «Кузьмище
не был и боярином», но «принадлежал все же к каким-то видным
дворцовым людям, долго прожившим при дворце (он помнил, что
Амбал прибыл в бедной одежде, а теперь одет в бархат) и пользовав¬
шимся весом и влиянием»19. «Он был прекрасно осведомлен обо
всем, что делалось в замке и во Владимире», причем «знал не толь¬
ко внешнюю сторону событий, но и их внутренний смысл (перего¬
воры заговорщиков с владимирцами)»20. «Возможно, что Кузьмище
был одним из „милостников“ князя Андрея», причем «место Кузь-
мища на этой лестнице определяется его образованностью и книж¬
ностью»: «Кузьмище Киянин ничем не проявил знания ратного де¬
ла, но показал себя явно „крепким в словесах“»21.
Существенные дополнения в характеристику Кузмища, по мне¬
нию Б.А. Рыбакова, вносят «особенности описания дворцовой церк¬
ви»22. Правда, именно в эти описания предварительно вносится ряд
вымысла
«поправок»: некоторые описания архитектурных памятников не
соответствуют представлениям исследователя о том, как древнерус¬
скому автору следовало их выстраивать. Например, историк полага¬
ет, что после сравнения Успенского собора во Владимире с ветхоза¬
ветным храмом, построенным Соломоном, «нельзя возвращаться
к таким мелочам, как флюгера и позолота на кровле; поэтому ока¬
завшиеся лишними строки должны найти свое место за пределами
описания Успенского собора»23. После такого «оперативного» вме¬
шательства в текст, он, по мнению Б.А. Рыбакова, позволяет вы¬
явить «полное равнодушие Кузьмы к архитектурным формам как
таковым, к скульптуре, украшавшей замок, к фресковой росписи,
к майоликовой декорации, известной по археологическим дан¬
ным»24. «Все его внимание, — продолжает Б.А. Рыбаков, — сосредо¬
точено на двух видах изделий златокузнецов: на золотом узорочье
с дорогими каменьями и великом жемчугом, во-первых, и на всех
решительно формах применения оковки, позолоченной медью, во-
344 вторых»25. Из этого следует вывод: все упоминания в Ипатьевской
летописи золота, серебра, драгоценных камней и жемчуга в качест¬
ве церковного убранства, а также все упоминания закладки и отдел¬
ки (но не строительства!) церквей на северо-востоке Руси принад¬
лежат перу Кузмища Киянина26. Однако столь неопределенные
«стилистические приметы» автора, пожалуй, не дают возможности
сколько-нибудь надежно атрибутировать текст. Иначе Кузмищу
пришлось бы, пожалуй, приписать и сравнение великого священни¬
ка Симона, сына Онии, который «при жизни своей исправил дом
и во дни свои укрепил храм», с «кованым золотым сосудом, укра¬
шенным всякими драгоценными камнями»27, или, скажем, описание
«великой блудницы», Вавилона в Апокалипсисе: «...жена облечена
была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными
камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей»28, «ве¬
ликий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный
золотом и камнями драгоценными и жемчугом»29.
При этом одной из важнейших исходных посылок является до¬
гадка, будто все оставленные Кузмищем «описания предназнача¬
лись для современников, которые хорошо знали, мог или не мог он
говорить в таких тонах с одним из главарей дворцового переворо¬
та», — т. е. только для ближайшего окружения Андрея Боголюбско-
го, что само по себе странно. Во-первых, непонятно, зачем тогда по¬
требовалось подробно описывать обстоятельства убийства Андрея
тем, кто и без того прекрасно был осведомлен об этом? Во-вторых,
если ЭТО действительно был трк-гт, пр^пна^нячятпий-
ся только для «внутреннего употребления», зачем его потребова¬
лось вставлять в летопись? Если же учесть, что чуть позже Б.А. Ры¬
баков прямо называет Кузмища летописцем, оказывается, что вся
летопись представляет собой такой «приватный» текст, потенци¬
альными читателями которого должно было стать лишь ближайшее
окружение князя.
Тем не менее именно столь зыбкие основания использует
Б.А. Рыбаков для конструкции «биографии» Кузьмы Киевлянина.
Опираясь на якобы присущий своему герою особый интерес к «узо¬
рочью», исследователь выдвигает «смелую» мысль о том, что тот
был «главным декоратором златокованых храмов Андрея». Он при¬
был во Владимир в числе мастеров, приглашенных князем из Киева
и Чернигова. С начала 60-х годов XII в. он, как убежден Б.А. Рыба¬
ков, начал вести «краткие годовые записи, преимущественно о стро¬
ительных делах князя». «После победоносного похода на „поганых
Болгар44» у Кузмища неожиданно «возникла идея создания летопи¬
си, прославляющей князя»30, чем он и занялся, так сказать, в свобод¬
ное от основной работы время. В 1164 г. в создании этой «краткой
хроники» наступает перерыв, который продолжался, как считает
Б.А. Рыбаков, примерно до 1172 г. Основанием для атрибуции тек¬
стов и здесь выступает «стиль Кузьмища», который в свою очередь
определяется по текстам, приписываемым Кузмищу на основании...
стилистических особенностей, присущих этому гипотетическому
автору...
Однако на этом Б.А. Рыбаков не остановился. Для объяснения
гипотетического перерыва Кузмища в его гипотетической работе
над летописью была высказана догадка, «что летописец-„хытрец“
около 1165 г. уехал из Владимира в связи со строительством Бого-
любовского замка и его двух храмов». В 1165-1168 гг. он якобы
вымысла
занят строительством в Боголюбове, а в 1169-1170 гг. наносит ви¬
зит в Киев — «делать Золотые ворота... и украшать золотом какую-
то церковь внутри города на Ярославовом великом дворе»31. «Воз¬
вращение» же «Кузьмища к летописному делу, возможно, связано
с завершением всех строительных работ Андрея вне Владимира:
в Боголюбове, а может быть, и в Киеве, куда посылались мастера со¬
здавать „золотую11 церковь»32. В 1174-1175 гг. Б.А. Рыбаков отправ¬
ляет «клеврета Андрея» в Чернигов, поскольку «было бы совершен¬
но естественным, если бы придворный летописец Андрея
Юрьевича... покинул опасный для него город вместе с уцелевшими
Юрьевичами и прибыл с ними к давнему другу и союзнику Андрея
Святославу Черниговскому». При этом уточняется, что «князю Ми-
халку Кузьмище мог быть нужен в качестве грамотного свидете¬
ля (?!) событий в Боголюбовском замке с 29 июня по 3 июля 1174 г.»33.
Далее уже без всяких сомнений Б.А. Рыбаков пишет: «Оказавшись
в Чернигове, Кузьмище прославлял своим пером как брата Андрея
348 Михалка, так и самого Святослава Всеволодича и его сына Влади¬
мира. Это тем более естественно, что спустя некоторое время кня¬
жич Владимир женился на дочери Михалка Юрьевича, скрепив
этим политический союз отцов. Кузьмище описал два похода из
Чернигова, в которых Владимир Святославич успешно помогал
своему будущему тестю». Наконец, «в последний раз знакомый нам
стиль Кузьмища Киянина, восхваляющего золотое узорочье, встре¬
чается в летописи под 1184 г.»34
Остается лишь добавить, что, по мнению Б.А. Рыбакова, Кузмищс
мог выполнять еще и дипломатические функции (на том основании,
что человек с таким же прозвищем, служивший у новгород-север-
ского князя Святослава Всеволодича, в 1159 г. был направлен в Ки¬
ев для решения вопроса о судьбе Ивана Берладника — с многозна¬
чительным добавлением: «...другие князья посылали с той же целью
видных бояр»35), а также занимался книжной миниатюрой (во вся¬
ком случае, ему приписывается если не авторство, то руководство
«иллюстрированием летописи»36).
Так, из краткого диалога, который якобы произошел между ключ¬
ником Андрея Боголюбского и неким Кузьмой, который скорее всего
был уроженцем г. Киева, «воссоздается» «двадцатичетырехлетняя
летописательская деятельность Кузьмища Киянина»...
В последнее время большинство исследователей уже не сомнева¬
ются в том, что «Повесть» написана именно этим персонажем37.
С приведенными выше соображениями по поводу возможного ав¬
торства Кузмища можно согласиться лишь при одном условии: если
мы сможем доказать, что его перебранка с ключником Амбалом
имела место «на самом деле». — или, напротив, все рассуждения по
поводу того, кто такой Кузмище, придется рассматривать лишь как
забавное заблуждение историков, связанное с излишней «доверчи¬
востью» к источнику. Напомню: предположение об авторстве Куз-
мища основывается лишь на «эффекте присутствия», которьтй «яв¬
ственно ощущается» в рассказе о разговоре няшр.гп прртняжя
с одним из убийц Андрея Боголюбского^
* * * *
Еще раз оговорюсь: в данном случае нас интересует вовсе не кри¬
тика взглядов и построений Б. А. Рыбакова. Гораздо важнее рассмот¬
реть в этом материале обычную механику выстраивания привычной
для нас «картины прошлого», скрытую (и, как правило, скрываемую
от постороннего взгляда) повседневную практику работы историка-
профессионала. Именно такой — кстати, по сути микроисторичес-
кий — подход позволяет нам лучше увидеть моменты и степень «вза¬
имного» не(до)понимания историка и автора источника.
* * *
Начнем с того, что даже авторы, склонные к прямому, буквально¬
му пониманию текста, процитированного в начале статьи, делают
подчас существенные оговорки. Так, Г.Ю. Филипповский отмечает:
«...не исключено, что природа образа Кузмища Киянина являлась по
Преимуществу литературной, независимо от его исторического про¬
тотипа. В „Житии Вячеслава Чешского", которое, как и „Повесть об
убиении Андрея Боголюбе кого", рассказывает об убийстве князя
А был ли казус? 13
вымысла
заговорщиками-дворянами, действует персонаж по имени Крастей.
Эпизод, где в „Житии Вячеслава Чешского14 появляется поп Крас¬
тей, напоминает эпизод с Кузмищем Кияниным»38.
Действительно, в «Житии Вячеслава (Вацлава) Чешского» есть
близкий эпизод: «Вячеслава же рассекше, отидоша и не съхраниша
его. Крастен же поп взем, перед церковью положи и покры тонкою
плащаницею»39.
Созданное в середине X в. в Чехии и хорошо известное на Руси
«Житие Вячеслава Чешского»40 дает как будто прямой прообраз
эпизода с убитым и брошенным телом князя. Поп Крастей «Жития
Вячеслава Чешского», как и Кузмище Киянин, единственный про¬
являет заботу о теле убитого князя, хотя он, в отличие от Кузмища,
ничего не произносит, не причитает и не прославляет своего убито¬
го князя. По вполне резонному замечанию Г.Ю. Филипповского
(который, кстати, первым обратил внимание на эту литературную
параллель41), «тем самым приписываемое Кузмищу Киянину автор-
348 ство и его сугубый реально-исторический характер могут считаться
не более чем предположением. Литературная природа образа Куз¬
мища не дает возможности рассматривать все произведение в целом
как исключительно документальное. Собственно литературные до¬
стоинства повести представляются основными, хотя ряд докумен¬
тальных, исторически достоверных данных по-прежнему не вызы¬
вает сомнения»42. Таким образом, обнаружение литературной
параллели к интересующему нас разговору ставит под сомнение
и достоверность самого разговора (как и документальность многих
других описаний «Повести»), и тем более все рассуждения по пово¬
ду того, кем мог быть таинственный Кузмище. Тогда еще более про¬
блематичным становится «традиционный» анализ этого казуса.
Возникают и новые проблемы. В частности, встает вопрос: зачем
понадобилось автору (нас сейчас мало волнует, кто именно это был)
вводить в повествование заинтересовавшую нас перебранку персо¬
нажей? Другими словами, принципиально важным становится для
нас понять смысл разговора Кузмища с княжеским ключником.
Естественно, напрашивается «простое» решение этой проблемы
На первый взгляд ключом к ней может стать смысл литературном
параллели, обнаруженной Г.Ю. Филипповским. Однако, во-пер¬
вых, и там смысл «происходящего» непрозрачен. Во-вторых, при
общем совпадении сюжетов Житие св. Вацлава не дает совпадений
текстологических, что косвенно может указывать на его смысло¬
вое и скорее всего функциональное отличие от интересующего нас
«разговора».
Тем не менее попытаемся хотя бы в первом приближении прояс¬
нить семантику параллельного сюжета в Вацлавской легенде. Обра¬
щает на себя внимание, что в ней речь идет о плащанице, в то время
как в «Повести об убиении Андрея Боголюбского» упоминаются
ковер и корзно (княжеский плащ). Само слово плащаница прямо от¬
сылает нас к сакральным текстам. Самым близким в этом отноше¬
нии является рассказ об Иосифе Аримафейском в синоптических
Евангелиях: «Когда же настал вечер, пришел богатый человек из
Аримафеи, именем Иосиф, который также учился у Иисуса; он,
Придя к Пилоту, просил тела Иисусова. Тогда Пилат приказал от¬
дать тело; й, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и по¬
джил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и, прива¬
лив большой камень к двери гроба, удалился»43; «И как уже настал
вечер, — потому что была пятница, то есть день перед субботою, —
1фишел Иосиф из Аримафеи, знаменитый член совета, который
Нсам ожидал Царствия Божия, осмелился войти к Пилату, и просил
1*ла Иисусова. Пилат удивился, что Он уже умер, и, призвав сотни¬
ка, спросил его, давно ли умер? И, узнав от сотника, отдал тело Ио¬
сифу. Он, купив плащаницу и сняв Его, обвил плащаницею, и поло¬
жил Его во гробе, который был высечен в скале, и привалил камень
К двери гроба»44; «Тогда некто, именем Иосиф, член совета, человек
Добрый и правдивый, не участвовавший в совете и в деле их; из Ари¬
мафеи, города Иудейского, ожидавший также Царствия Божия,
Пришел к Пилату и просил тела Иисусова; и, сняв его, обвил плаща¬
ницею и положил его в гробе, высеченном в скале, где еще никто не
был положен»45. Учитывая косвенное сближение (если не отожде¬
ствление) — через эти тексты — не только «попа Крастена» с Иоси¬
фом, но и Вацлава с Христом, приходится признать, что к Андрею
Такая параллель вряд ли подходит. Хотя близость образа Кузмища
вымысла
с Иосифом, пожалуй, заслуживает внимания и более подробного
анализа...
И все-таки в нашем тексте речь, видимо, идет о других образах.
* * *
В другой — гораздо более поздней — летописной повести, об уби¬
ении Михаила Тверского, мы читаем следующие строки: «Кавгадыи
же [ордынский посол] и велики князь Юрьи [Московский] послаша
убиици [к Михаилу Тверскому], а сами съседше с конь в торгу,
близь бо бяше торгу, яко каменемъ верече. Убиици же, яко дивие
зверье, немилостивии кровопивци, разгнавше блаженнаго все люди
его и въскочивъше въ вежу, обретоша его стояща и тако похвативше
его за дерево, иже на выи его, и удариша имъ силно, и възломи-
ша и на стену, и проломися вежа. Он же пакы въскочи, и тако мнозм
имше его и повергоша на земли, и бьяху и пятами нещадно. И се
350 единъ ото безаконых именемъ Романець и извлекъ великии ножь,
и удари и святого въ десную страну, и обращая ножь семо и ова¬
мо, и отреза честное сердце его. И тако предасть святую и блажен¬
ную свою душю в руце Господни месяца ноябрия въ 22 день въ сре¬
ду въ 7 час дне... <...> Горесть бо се ныне, братие, и есть в отъ час
видевши такую нужную смерть господина своего великаго князя
Михаила. А бояре его и слугы не мнози гонъзнуша рукъ ихъ, и еже
деръзнули убежати в Орду ко царице, а иных изъимаша, влечаху гь
нагых, терзающе нещадно, акы некыя злодея, и приведше въ станы
своя, и утвердиша я во оковех. Сами же князи и бояре в одинои ве¬
жи пьяху вино, повестующе, кто какову вину изрече на святого...»1'’
В приведенном тексте следует отметить целый ряд моментов.
Прежде всего уже неоднократно обращалось внимание на связь
«Повести» с рядом предшествующих произведений, повествую¬
щих о столь же трагичных событиях. В частности, несомненно
влияние на нее «Повести о Михаиле и Феодоре Черниговских»
При этом степень зависимости и соответственно оригинальности
текста «Повести об убиении Михаила Тверского в Орде» оценива¬
лась по-разному47.
Для нас же важна несомненная близость этого рассказа к описа¬
нию гибели Андрея Боголюбского. Одной из родственных деталей
представляется следующее упоминание: сразу же после убийства
князя 4:вежу же блаженнаго разграбиша русь и татарове, а честное
тело его повергоша наго никим же не брегомо. Един же приеха
в торгъ и рече: „Се уже повеленое вами сътворихомъ**. Кавгадыи же
и великии князь Юрьи приехаша въскоре надъ тело его, Кавгадыи
же виде тело наго повержено и глагола съ яростию, рка къ великому
князю Юрью: „Не брать ли ти старейшин какъ отець князь вели¬
кии? Да чему тако лежить тело его наго повержено?*4 Великии же
князь Юрьи повеле своимъ покрыта тело его котыгою48 своею, юже
ношаше, и положиша его на велице дьске, и възложиша и на телегу,
и увиша и ужи крепко, и привезоша и за реку, рекомую Аджь, еже
зовется Горесть»49.
Как видим, разговор между Кавгадыем и Юрием Московским едва
ли не дословно повторяет перебранку между Кузьмой и Амбалом. Ин¬
тересно, что в данном случае «роль» «ворога», «еретика», «жидовина»
Амбала исполняет Юрий Московский! Он оказывается даже хуже
Кавгадыя, который упрекает его в пренебрежении к «брату старейше¬
му», который для московского князя «какъ отець князь великии».
Близость текстов, как мне представляется, подкрепляется и такой
второстепенной, но довольно странной деталью: согласно тексту
«Повести», у Михаила Тверского сердце располагалось с «десной
страны», т. е. справа: «И се единъ ото безаконых именемъ Романець
и извлекъ великии ножь, и удари и святого въ десную страну, и об¬
ращая ножь семо и овамо, и отреза честное сердце его». Такая нео¬
бычная «анатомическая» подробность тем более удивительна
в описании убийства князя, поскольку с точки зрения «здравого
смысла» совершенно непонятно, зачем ее понадобилось упоминать.
В рассказе об убиении Андрея упоминается близкая деталь: в са¬
мом финале трагедии главарь убийц Петр отсекает «десную» (пра¬
вую) руку князя, после чего тот умирает. Однако при изучении ос¬
танков Андрея Боголюбского медики отметили, что «на правой
конечности не было обнаружено ранений, тогда как левая верхняя
конечность была рассечена во многих местах — и в области плечевого
вымысла
сустава, и в среднем отделе плечевой кости, и в среднем и в нижнем
отделах предплечья, и в области пястных костей»50. Другими слова¬
ми, все удары саблями и мечами пришлись именно на левую руку
Правая же не пострадала.
Сами ранения левой руки объяснялись тем, что удары наноси¬
лись, когда беспомощный князь завалился на правый бок и уже не
мог подняться с пола. Иное, хотя и не менее удовлетворительное, на
наш взгляд, объяснение предложил этому факту историк М.Г. Раби¬
нович. Он предположил, что «искушенный в боях князь, не найдя
на привычном месте ни меча, ни щита, бросился навстречу нападав¬
шим, обмотав левую руку плащом или еще чем-нибудь, чтобы иметь
возможность хоть как-то отражать удары»51.
Как бы то ни было, убийцы отрубили Андрею именно левую ру¬
ку. И это хорошо знали современники. На миниатюре Радзивилов-
ской летописи, иллюстрирующей рассказ о финале трагедии, жен¬
щина, стоящая подле поверженного князя, держит его отрубленную
352 руку — именно левую, а не правую. Почему же в «Повести об убие¬
нии Андрея Боголюбского» автор пишет о «десной» руке?
Эксперты предположили, что рассказ об отсечении у князя пра¬
вой, а не левой руки — плод ошибки летописца либо художествен¬
ный прием, «чтобы сгустить краски и усилить эффект» (хотя мне
неясно, почему отсечение правой руки более эффектно, чем левой).
Скорее, объяснение «ошибочной» подробности (как и «помещение»
сердца Михаила Тверского справа) должно опираться на более на¬
дежные основания. Таковыми, на мой взгляд, могут служить авто¬
ритетные для летописца тексты, которые он косвенно мог использо¬
вать в своих описаниях.
Так, не исключено, что ключом к пониманию странной детали рас¬
сказа об убиении Андрея Боголюбского может служить следующим
текст из Евангелия от Матфея: «И если правая твоя рука соблазняем'
тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб одни
из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну»52.
Но каким образом правая рука могла «соблазнять» Андрея?
Мотив отрубленной правой руки присутствует еще в одном эпи¬
зоде, связанном с Андреем Боголюбским: «Том же лете [6680/11721
чюдо сътвори Богъ и святая Богородица новое Володимири городе.
Изъгна Богъ и святая Богородица Володимирьская злаго и про-
нырьливаго, и гордаго лестьця лживаго владыку Федорьца из Воло-
димиря от святое Богородици церкви Златоверхой. И о той вся зем¬
ля Ростовьская, не въсхоте благословения, удалися от него. И тако
и сьи нечьтивыи не въсхоте послушати хрестолюбиваго князя Анд¬
рея, велящю ему ити ставиться къ митрополиту Киеву, не въсхоте.
Паче же Богу не хотящю его и святое Богородици извьрже его изъ
земли Ростовьское. Богъ бо, егда хочеть показнити человека, оти-
меть у него умъ. Тако же и надъ симъ сътвори Богъ, отя у него умъ.
Князю же о немъ добро мыслящю и добра хотя ему. Сь же не токмо
не въсхоте поставления от митрополита, но и церкви вси Володими¬
ри затвори и ключе церковьныя взя. И не бы звонения, ни пения по
всему граду. И въ зборнеи церкви, в неиже чюдотвореная Мати Бо¬
жия ина вся святии ея, к неиже вси крестьяне страхомъ пририщють,
утеху и заступницю имуще тя, ицеления от нея приемлюще душамъ
и теломъ своимъ, и ту церковь дьрьзну затворити. И тако Бога
разъгневи и святую Богородицю, томъ бо дьни изъгнанъ бысть ме¬
сяца мая въ 8 день, на память святаго Ивана Богословьца. Много по-
страдаша человеци от него въ держание его: и селъ изнебыша, ору¬
жья и конь, друзии же роботы добыта, заточенья же и грабления —
не токмо простьцемъ, но и мнихомъ, игуменомъ и ереемъ. Безъми-
лоствъ сыи мучитель другымъ человеком головы порезывая и боро¬
ды, а другымъ очи выжигаше и языкы вырезывая, другыя же распи¬
ная по стене и муча немилостивне, хотя въсхытити от всих имение.
Имения бо не бе сыть, яко адъ. Посла же его Андреи к митрополиту
Киеву. Митрополитъ же Костянтинъ обини его всими винами и по-
веле его вести в Песни островъ. И тамо его осекоша, и языка уреза-
ша, яко злодею еретику, и руку правую отсекоша и очи ему выняша,
зане хулу измолви на святую Богородицю. И потребятся грешници
от земля, яко не быти им. И сбысться слово еуагельское на немъ,
глаголющее: „Еюже мерою мерите, възмерится вамъ“, „Имже су-
домъ судите, судится вамъ“. „Судъ бо безъ милости не створшему
милости**, — другое же слово молвить. Аще кто незаконно мученъ
будет, не венцается. Грешный бо и зде по греху мучится, а на суде въ
вымысла
муку осудится. Тако же и сии бес покоя пребысть и до последняго
издыхания, уподобився злымъ еретиком не кающимся, погубит ду¬
пло свою и с теломъ. И погибе память его с шюмом. Такоже чтуть бе¬
си чтущая их. Якоже и сего доведоша беси, възнесъше мысль его до
облакъ, устроиша в нем втораго Сотонаила, и сведоша и въ адъ. Об¬
рати 6о ся болезнь на главу его, и на верхъ его неправда снидеть.
Ровъ издры, ископа яму и впадеся в ню. То бо зъле испроверже жи-
вотъ свои»53.
Столь пространная цитата потребовалась для того, чтобы пока¬
зать отношение летописца к Федорцу. Дело в том, что едва ли не все
претензии к епископу могут (и, видимо, должны) быть адресованы
Андрею. Федорец — его ставленник. Именно его князь желал видеть
во главе новой — Владимирской — митрополии, которую он заду¬
мал учредить, отделившись от митрополии Киевской «и всея Руси».
Представить себе, чтобы все злоупотребления, в которых обви¬
нялся Федорец, могли совершаться без ведома Андрея Юрьевича,
354 невозможно. Соответственно все потенциальные обвинения Андрея
приобретают дополнительные основания. Но в то же время они на¬
ходятся в явном противоречии с общим апологетическим тоном
«Повести об убиении Андрея Боголюбского». Это серьезный контр¬
довод, но не бесспорный.
Известно, что все тексты, связанные с князем Андреем, после его
гибели были подвергнуты редакционной правке. «Исправленные»
места отражают резко враждебную ему позицию и содержат самые
злобные выпады против него. Быть может, фраза об отрубленном
руке — след такой редакционной работы, обличающей князя и реа¬
билитирующей в какой-то степени его убийц? Тогда тот, кому это
понадобилось (если, конечно, наша гипотеза верна), солидарен с за¬
говорщиками.
К подобным «поновлениям» можно отнести и замечание о том.
что Андрей изгнал из своей земли родственников и отцовскую дру¬
жину, «хотя самовластець быти». Дело в том, что само определение
«самовластець» явно свидетельствует о непомерных (по тем време ¬
нам) амбициях князя. Ведь «самовластець» — едва ли не претензия
на богоравность: «Аще ли хощешп разу мети, что есть самовластець.
что ли подъ властию, то разумей: апостоли под властию, а Спасъ —
властелинъ»54.
В таком контексте, кстати, стало бы понятным, почему летописец
считал, что Андрей «кровью мученичьскою умывся пригрешении
своихъ»55, т. е. мученический конец как бы искупил грехи князя.
Совсем иной смысл, видимо, имело упоминание «десной стра¬
ны», с которой якобы было расположено сердце у Михаила Твер¬
ского. Эту странную деталь скорее всего объясняют иные библей¬
ские тексты: «Соломону же, сыну моему, дай сердце правое, чтобы
соблюдать заповеди Твои, откровения Твои и уставы Твои, и ис¬
полнить все это и построить здание, для которого я сделал приго¬
товление»56; «Щит мой в Боге, спасающем правых сердцем»57;
«Ибо вот, нечестивые натянули лук, стрелу свою приложили к те¬
тиве, чтобы во тьме стрелять в правых сердцем»58; «Веселитесь о
Господе и радуйтесь, праведные; торжествуйте, все правые серд¬
цем»59; «Продли милость Твою к знающим Тебя и правду Твою к
правым сердцем»60; «А праведник возвеселится о Господе и будет
уповать на Него; и похвалятся все правые сердцем»61; «Ибо суд воз¬
вратится к правде, и за ним последуют все правые сердцем»62;
«Свет сияет на праведника, и на правых сердцем — веселие»63;
«Благотвори, Господи, добрым и правым в сердцах своих»64. И, на¬
конец, самая «главная» для нас цитата: «Сердце мудрого — на пра¬
вую сторону, а сердце глупого — на левую»65.
Другими словами, по мнению автора «Повести», Михаил, судя по
всему, — мудрый праведник (ср.: князь «крепкымъ... умомъ испол-
ненъ смирения»).
Как видим, при внешнем совпадении «путаницы» правой и ле¬
вой стороны у авторов обеих повестей были скорее всего совершен¬
но разные мотивы ее внесения в описания... Естественно, можно
выдвинуть и другие предположения, объясняющие «ошибки» ле¬
тописцев в упоминаниях правой/левой стороны. Скажем, можно
высказать догадку, что такая «путаница» была правилом при опи¬
сании князей... Либо можно предположить, что подобные описа¬
ния составлялись с точки зрения «внешнего» наблюдателя, и то,
Что летописцу представлялось правым, на самом деле было левым...
вымысла
Однако доказать такие догадки довольно сложно. Пока ясно лишь
одно: подобные детали не могут восприниматься буквально, как
«исторические реалии»...
* * *
Вернемся, однако, к разговору Кузмища и Амбала (или Кавгадыя
и Юрия Московского). Судя по всему, бытовой на первый взгляд
сюжет, эдакий маленький казус по поводу непокрытого тела князя,
видимо, также выполняет в повествовании символическую или ал-
легорическую функцию. Он, скажем, может рассматриваться как
своеобразное воплощение пророчества Иезекииля, обращенное
к «дщери Иерусалима» (т. е. скорее всего ко второстепенному горо¬
ду, зависящему от другого города; в первом случае речь могла идти
о Владимире, во втором — о Твери) и предсказывающее ее возрож¬
дение и великое будущее: «...так говорит Господь Бог дщери Иеруса-
358 лима: ...ты выброшена была на поле, по презрению к жизни твоей...
И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, брошенную на попра¬
ние... И вот, это было время твое, время любви; и простер Я воскри-
лия риз Моих на тебя, и покрыл наготу твою; и поклялся тебе
и вступил в союз с тобою, говорит Господь Бог, — и ты стала Моею.
Омыл Я тебя водою и смыл с тебя кровь твою и помазал тебя елеем.
И надел на тебя узорчатое платье... И пронеслась по народам слава
твоя ради красоты твоей, потому что она была вполне совершенна
при том великолепном наряде, который Я возложил на тебя, гово¬
рит Господь Бог. ...Я буду судить тебя судом прелюбодейц и проли¬
вающих кровь, — и предам тебя кровавой ярости и ревности; предам
тебя в руки их, и они разорят блудилища твои, и раскидают возвы¬
шения твои, и сорвут с тебя одежды твои, и возьмут наряды твои,
и оставят тебя нагою и непокрытою. ...И утолю над тобою гнев
Мой, и отступит от тебя негодование Мое... Я вспомню союз Мои
с тобою во дни юности твоей, и восстановлю с тобою вечный союз.
...Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что Я Господь»66.
Вместе с тем нагое тело князя, прикрытое накидкой, могло ассо¬
циироваться с юношей, который — единственный! — последовал за
Христом, когда Того схватили и все, оставив Его, бежали: «Один
юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за
Ним; и воины схватили его»67.
Однако самой «прямой» параллелью к нашим текстам, видимо,
служит хорошо известный библейский текст, повествующий о не¬
почтительности Хама к своему отцу, за что сын Ноя впоследствии
был проклят отцом: «Сыновья Ноя, вышедшие из ковчега, были:
Сим, Хам и Иафет. Хам же был отец Ханаана. Сии трое были сыно¬
вья Ноевы, и от них населилась вся земля. Ной начал возделывать
землю и насадил виноградник; и выпил он вина, и опьянел, и лежал
обнаженным в шатре своем. И увидел Хам, отец Ханаана, наготу от¬
ца своего, и выйдя рассказал двум братьям своим. Сим же и Иафет
взяли одежду и, положив ее на плечи свои, пошли задом и покрыли
наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали
наготы отца своего. Ной проспался от вина своего и узнал, что сде¬
лал над ним меньший сын его, и сказал: проклят Ханаан; раб рабов
будет он у братьев своих. Потом сказал: благословен Господь Бог
Симов; Ханаан же будет рабом ему; да распространит Бог Иафе-
та, и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему.
И жил Ной после потопа триста пятьдесят лет. Всех же дней Ное¬
вых было девятьсот пятьдесят лет, и он умер»68.
Если в основе «казуса» с покрытием обнаженного трупа князя
действительно лежит этот прообраз, мы имеем дело не столько с «до-
кументальным» описанием рояльного события, сколько с оценкой
самого факта убийства Андрея (или, в другом случае, Михаила Твер¬
ского), его убийц и, главное, с характеристикой возможных послед¬
ствий самого убийства для дальнейшей судьбы Русской земли.
Деталь о покрытии нагого тела Андрея и (или) Михаила могла
рассматриваться читателями как своеобразное предвестие осво¬
бождения Русской (православной) земли, связанного с новым
«политическим» центром, сохраняющим верность конфессио¬
нальным традициям. В качестве такового в первом случае, видимо,
рассматривался Владимир, во втором — Тверь (во всяком случае, не
Москва!). Но, главное, эта «казусная» деталь оказывается не столь¬
ко описанием реальных деталей реального события, сколько, так
вымысла
сказать, казусом его осмысления: в данных случаях, вероятно, нрав¬
ственного выбора, который совершают — в глазах авторов повестей
об убиении князей — сам убиенный князь и его убийцы и который
принципиально «разводит» их69. При этом «конкретно-историчес¬
кий» казус как таковой исчезает. Зато остается «главный» для нас
казус, который в данном случае кроется в «нестыковке сознаний»
летописца и нынешнего историка. И еще «казус» состоит в том, что
столь привычная для нас картина прошлого, созданная историками-
профессионалами, при ближайшем рассмотрении подчас оказыва¬
ется результатом целого ряда недоразумений. Основываясь на них,
историк, в силу своего принципиального непонимания «собеседни¬
ка» из прошлого, выстраивает некий образ минувшего, имеющий
весьма далекое отношение к тому, «как это было на самом деле», -
и этот казус, несомненно, был. Он рождается в тот самый момент,
когда мы выбираем новую точку зрения, оказываясь в позиции
«вненаходимости» по отношению к «принятой картине» былого...
358 Здесь, впрочем, уместно заметить: предлагая свою интерпрета¬
цию приведенных сюжетов, мы и сами порождаем новый «казус»
такого рода — возможно, для самого автора и не заметный, но зато
очевидный какому-нибудь другому историку — может быть, уже се¬
годняшнему и уж наверняка — будущему... Как и все прочие истори¬
ки, автор лишь реализует свое право на интеллектуальный экспери¬
мент и ни в коей мере не пытается «провозглашать историческую
истину». Проявлением «гордыни» является в данном случае лишь
претензия на то, чтобы сделать результаты такого эксперимента
проверяемыми. При этом «проверяющий» вовсе не «обязан» согла¬
шаться с автором. Однако его возражения не должны сводиться
к эмоционально-оценочным суждениям. Они должны опираться на
тексты (в самом широком понимании этого слова) — единственную
реальность, с которой имеет дело историк.
1 В крайних формах ото может породить
подходы, подобные тем, которые пытал¬
ся обосновать Л.Н. Гумилев. Создавая
свои «синтетические* труды, он прямо от¬
казывался от «мслочсвсдспия*. Л.Н Гу¬
милев считал себя вправе игнорирован-
ту или иную источпиковую ипформа
цпю, если она ие «вписывалась» в ею
построения (правда, с такой же легко
стыо он ие останавливался и перса
использованием крайне недостоверных
сведений, если они соответствовали его
представлениям о прошлом). Подроб¬
нее см.: Данилевский И.Н. Русские земли
глазами современников и потомков:
XII-XIV вв. М., 2000. С. 336-345.
7 Гинзбург К. Сыр и черви: Картина мира
одного мельника, жившего в XVI в. М.,
2000. С. 31.
3 Бессмертный ЮМ. Что за « Казус*?.. //
Казус. Индивидуальное и уникальное в
истории - 1996. Вып. 1. М., 1997. С. 21.
АГренди Э. Еще раз о микроистории //
Там же. С. 300.
5Зиборов В.К. О летописи Нестора: Ос¬
новной летописный свод в русском ле¬
тописании XI в. Л., 1995. С. 22.
6Лагто-Данилевский А.С. Методология
истории. СПб., 1913. Вып. 2. С. 408.
’«Презумпция достоверности* прин¬
ципиально отличается от «презумпции
подлинности*, вокруг которой во вто¬
рой половине 60-70-х годов прошлого
века разгорелась довольно оживленная
дискуссия. «Презумпция подлинности*
(по аналогии с презумпцией невинов¬
ности в уголовном праве), на соблюде¬
нии которой настаивали Б.А. Рыбаков,
АГ. Кузьмин и некоторые другие иссле¬
дователи, подразумевала, что историк
имеет право использовать в качестве
источника любой текст, пока не доказа¬
но, что он - подделка. Их противники
(А.А. Зимин, Я.С. Лурье, В.Б. Кобрин н
другие, чью точку зрения, безусловно,
разделяет и автор этих строк) полагали:
до тех пор, пока не доказано, что дан¬
ный текст является подлинным, ис¬
пользовать его в качестве историческо¬
го источника нельзя. Что же касается
«презумпции достоверности*, то се
можно сформулировать следующим об¬
разом: доказав подлинность источника,
историк обязан (я уж не говорю: вы¬
нужден) считать его достоверным.
*Ср.: «Эмпирической основой истори¬
ческой пауки служат только источни¬
ки — теоретически это обстоятельство
известно любому студенту, по в практи¬
ке научного исследования авторы ино¬
гда забывают о нем, противопоставляя
„слова" (цитаты из источников) —
„фактам". Конечно, за показаниями ис¬
точников должны стоять, и часто дейст¬
вительно стояли, факты — реально про¬
исходившие исторические события,
однако до нас, к несчастью, дошли
именно „слова" (или иные виды показа¬
ний, если источник — не письменный) —
и нам надлежит прежде всего прийти
к какому-то заключению о достовернос¬
ти этих показаний* {Лурье Я.С. О гипо¬
тезах и догадках в источниковедении //
Источниковедение отечественной исто¬
рии: Сб. статей. 1976. М., 1977. С. 26-27).
9 См.: Маркс К. Капитал // Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 191.
10 Ипатьевская летопись (Полное со¬
брание русских летописей. Т. 2). М.,
1998. Стб. 590-591.
11 Видимо, предполагать, что «Повесть*
могла быть написана другим «собесед¬
ником*, нс позволяют ругательства
в его адрес, «сохраненные* в тексте.
Как можно думать, с точки зрения
«здравого смысла* историков, автор
«не имеет права* создавать текст, в ко¬
тором сам он выглядит не лучшим обра¬
зом. Кстати, последнее утверждение ни¬
кем не доказано...
12 См.: Бестужев-Рюмин К.Н. О составе
русских летописей до конца XIV в.
СПб., 1868. С. 105-107.
13 Подробный анализ работ, в которых
доказывалось авторство Кузмищс, см.:
Воронин Н.Н. Повесть об убиении Анд¬
рея Боголюбского и ее автор Ц История
СССР. 1963. № 3. С. 80-97. Следует от¬
метить, что результатом такого анализа
стала гипотеза о том, что автором «По¬
вести* был вовсе не Кузмищс, а пои
Мнкула. При этом подчеркивалось, что
рассказ Кузмища послужил Микулеод¬
ним из источников, однако был «допол¬
нен конкретными подробностями, кото¬
рых не мог знать пришлый киянин*,
♦ живыми реальными подробностями,
хорошо знакомыми читателю* (с. 86).
Кстати, одним из аргументов в пользу
авторства Микулы Н.П. Воронин счи-
>
о\
с
S
п
о
II Зерна вымысла
тал... умолчание об участии самого Ми¬
ку л ы в отпевании Андрея: 4Микулица
нс назван, хоть явно и участвовал в ходе
дела* (с. 87)!
14 Чего стоит одна его книга 4Ремесло
древней Руси* (М., 1948) — моногра¬
фия, которая в значительной мере не
устарела и сегодня, через полвека.
15 Кузмище в этом рассказе появляется
внезапно и так же внезапно исчезает.
Впервые он упоминается сразу после
рассказа об убийстве князя и начале фа-
бежей во Владимире: 4И теме на место
Кузмище Киянинъ, оли нетуть князя —
убьснъ. И почата прошати Кузмище:
„Кде есть убить господинъ?" И рекоша:
„Лежить ти вы волоча гъ вогородъ. Но
не мози имати его. Тако ти молвять вси:
‘Хочсмы и выверечи псом. Ожс ся кто
прииметь по нь, тотъ нашь есть — во-
рожьбить есть. А и того убьем ь’“. И нача
плакати над нимь Кузмище...* Тут-то на
4сцене* и появляется Амбал. Между
ним и Кузмищсм происходит 4наш* раз¬
говор, в результате которого Кузмище
приносит завернутое в плащ и ковер те¬
ло князя к церкви: 4И рече: „Отомъкпс-
тс ми 6ожницю!и И рекоша: „Порини
и ту, вь притворе". Печаль ти имъ уже:
бо пьяни бяхуть. И рече Кузмище: „Уже
бо тебе, госопдине, наробьци твои тебе
нс знають..." И тако ноложивы и вь при¬
творе, у божници, прикрывы и корьз-
номь* (Ипатьевская летопись.
Стб. 590-591). Вот, собственно, и все,
что известно нам о Кузмище. В Лаврен¬
тьевской летописи Кузмище вообще не
упоминается; согласно лаврентьевско¬
му варианту 4Повести*, тело Андрея из
Боголюбова во Владимир перевез игу¬
мен Феодул 4с клирошаны*: Лавренть¬
евская летопись (Полное собрание рус¬
ских летописей. Т. 1). М., 1997. Стб. 370.
Тем не менее Б.А. Рыбаков считает, что
эти упоминания в 4Повести* предо¬
ставляют исследователю вполне 4До-
статочно сведений о своеобразном об¬
лике ее автора* (Рыбаков БА. Русские
летописцы и автор 4Слонао полку Иго-
реве*. М., 1972. С. 104).
16 См.: Рыбаков Б А. Русские летопис¬
цы... С. 78-130. При этом, правда, автор
вскользь оговаривается: 40ставим для
удобства за этим автором его условное
имя — Кузьмище Киянин* (С. 113; кур¬
сив мой. — И.Д.).
17 Там же. С. 90.
18 Там же.
19 Там же.
20 Там же. Добавлю: все это может
иметь отношение к Кузмищу лишь при
условии, что тот действительно был ав¬
тором 4Повести*, поскольку все выво¬
ды Б.А. Рыбакова строятся на том, что
и как описывается в тексте 4Повести*.
21 Там же. С. 91. Заметим, и это утверж¬
дение опирается на приписываемом ему
авторстве 4Повести*.
22 Там же. С. 98.
23 Там же. С. 93 (курсив мой. — И.Д.).
24 Легко заметить, что перечень того, на
чем нс сосредоточивалось внимание ав¬
тора 4Повести*, можно продолжать до
бесконечности: любое описание не мо¬
жет охватить все явление целиком, во
всем его многообразии. Представляется
непродуктивным в подобных случаях
делать какие бы то ни было выводы из
фигуры умолчания.
25 Рыбаков Б А. Русские летописцы...
С. 98.
26 Там же. С. 104-109.
27 Сир 50 1: 10.
28 Откр 17: 4.
29 Откр 18:16. Ср. 4первую заметку*
под 1155 г., которую Б.А. Рыбаков атри¬
бутирует Кузмище: 4И вкова в ню [име¬
ется в виду икона Владимирской Бого¬
матери] боле триидесят гривен золота,
кроме серебра и каменья драгого и жеп-
чюга и украсив ю, иостави ю в церкви
своей Володи мери* (Рыбаков Б А. Рус¬
ские летописцы... С. 105. — Курсив
Б.А. Рыбакова; любопытно, что в дан¬
ном случае Б.А. Рыбаков без всяких
оговорок цитирует (к тому же не совсем
точно) нс Ипатьевскую, а Лаврентьев¬
скую летопись, в которой имя Кузмище
вообще пс упоминается (ср.: Лавренть¬
евская летопись. Стб. 346). Еще один
пример — и вновь из Лаврентьевской
летописи, и вновь не совсем точно: «Со¬
здана бысть церкы святая Богородица
в Володимени благоврным и боголюби¬
вым князем Андреем. Иукраси ю дивно
многорозличпыми иконами и драгим ка-
меньем бес числа и сосуды церковными.
Иверхея позлати* (Рыбаков Б.А. Рус¬
ские летописцы... С. 106. — Курсив
Б.А. Рыбакова; ср.: Лаврентьевская ле¬
топись. Стб. 351).
30 Рыбаков Б.А. Русские летописцы...
С. 110.
31 Там же. С. 126.
32 Там же. С. 112.
“Там же. С. 119.
34 Там же. С. 122 (курсив мой. — И.Д.).
“Там же. С. 124.
“Там же. С. 126.
37 Приведу характерный пример: «„По-
весть“ знакомит нас с видным сподвиж¬
ником князя, имевшим, вероятно, прямое
отношение к украшению Владимир¬
ской земли прекрасными белокаменны¬
ми зданиями,— Кузмищсм Кияниным.
(Б.А. Рыбаков видит в нем лицо, ответ¬
ственное за поставку ювелирных мате¬
риалов, декоративных и иных убранств
для дворцов и храмов Боголюбова
и Владимира.) Кузмищс не боится
вступиться за честь своего князя. Он
обращается с упреком к главарю заго¬
ворщиков Амбалу Ясину, вынуждает
его спустить вниз на дворцовую пло¬
щадь ковер, которым укрывает тело
убитого князя. Образ Кузмища в „По¬
вести об убиении Андрея Боголюбско-
го*4 передает живую атмосферу того
времени, реальную обстановку, царив¬
шую в Боголюбове и Владимире после
убийства Андрея Юрьевича*. И далее:
«Плач Кузмища далек от христианского
ханжества, — это плач, — прославление
заслуг погибшего князя в победах над
врагами, в укреплении международного
авторитета княжества, в строительной
деятельности. Сочетание мотивов пла¬
ча и славы - характерная особенность
Ипатьевского списка - редакции ..По¬
вести об убиении Андрея Боголюбско-
го“. Здесь то же сочетание эпического и
лирического планов, которое отличает
и „Слово о полку Игорсве“. Примеча¬
тельно использование в тексте украи¬
низма „наробьцы**, что указывает на
южнорусское происхождение редакции
повести в Ипатьевской летописи и слу¬
жит дополнительным аргументом
в пользу признания Кузмища Киянина
создателем произведения* (Филиппов-
ский Г.Ю. Столетие дерзаний: Влади¬
мирская Русь в литературе XII в. М.,
1991. С. 117).
38 Там же.
39 Сказание о начале Чешского государ¬
ства в древнерусской письменности. М.,
1970. С. 85.
40 Подробнее см.: Мочалова В.В. Чеш¬
ская литература // История литератур
западных и южных славян. М., 1997.
Т. 1: От истоков до середины XVIII ве¬
ка. С. 262-268.
41 Ср.: «Начало современному исследо¬
ванию чешско-русских литературных
связей раннего периода Х-ХИ вв. поло¬
жило открытие и публикация замеча¬
тельным ученым-филологом А.Х. Вос¬
токовым в 1827 г. церковнославянского
текста „Убиение святого Вячеслава,
князя чсська“ по рукописи Торжествен¬
ника XVI в. Румянцевского собрания.
Впоследствии был открыт и издан на
основе древнерусской рукописной тра¬
диции целый корпус текстов западно¬
славянского, чешского происхождения,
прежде всего различные редакции жи¬
тий князя Вячеслава и его бабки кня¬
гини Людмилы. Кроме этих текстов
А. И. Соболевский обнаружил в древне¬
русских списках ряд памятников с бес¬
спорными признаками чешско-морав¬
ского происхождения, проникших на
Русь еще в домонгольскую эпоху. И все
же именно произведения вацлавского
цикла X в. привлекали и продолжают
привлекать пристальное внимание как
чешских, так и русских ученых. Что ка¬
сается „Повести об убиении Андрея Бо¬
голюбе кого4*. прежде всего ее текста
в Ипатьевской летописи, то соиоставле-
А был ли казус? 1я
вымысла
ния с ней отмеченных текстов „Жития
Вячеслава Чешского“ (минейной редак¬
ции и называемых по именам первоот¬
крывателей „Востоковекой легенды*4
и „легенды Никольского*4) до сих пор
не предпринимались. Однако они на¬
прашиваются неоднократными уподоб¬
лениями в „Повести*4 князя Андрея ге¬
роям произведений борисоглсбского
цикла, сходством сюжетных ситуаций.
Автор „Повести*4, появившейся не ра¬
нее конца XII в., вполне мог быть знаком
с хронологически более ранними на Ру¬
си списками произведений вацлавского
и борисоглсбского циклов. Ведь уже во
второй половине XII в. во второй редак¬
ции древнерусского Пролога появляют¬
ся краткие статьи, посвященные князю
Вячеславу Чешскому и княгине Люд¬
миле. Для автора „Повести*4 (учитывая
в особенности литературного творчества
& средневековья) более чем естественно
обращение к традиции произведений
382 вацлавского (западнославянского) и бо-
рисоглебского (южнорусского) циклов,
рассказывающих о событиях становле¬
ния национальной государственности.
В этой же связи целесообразно рассмат¬
ривать обращение ранних произведений
владимирской литературы середины
XII в. к древним фольклорным эпичес¬
ким и обрядовым традициям (летопис¬
ные рассказы-вставки 40-50-х годов
XII в. о подвигах князя Андрея Юрье¬
вича и „Сказание о чудесах Владимир¬
ской иконы*4). В следующих за ними
по времени произведениях (включая
и „Повесть об убиении Андрея Бого-
любекого44) авторы стремятся припасть
уже к истокам древнеславяпской книж¬
ной культуры, в том числе и к созданно¬
му в первой половине X в. памятнику
„Житие Вячеслава Чешского**. „По¬
весть об убиении князя Андрея*4, как
и „Житие44, изображает своего героя
строителем, государственным деятелем.
Князь Андреи погибает, по в отличие от
юных Бориса и Глеба он успел многое
совершить за свой век. Уникально для
древнерусских памятников раннего
периода описание храмового строи¬
тельства князя Андрея, а также повто¬
рение этой темы в середине и в конце
произведения. Но ведь именно в таком
ключе, пусть не столь пространно, ха¬
рактеризовались заслуги князя Вяче¬
слава в посвященном ему житийном па¬
мятнике: „Церкви же 6е устроил но
всем градом добре велми, божия рабы
собрав ото всех язык воину, служба
идеть но вся дни к богу, яко и в велицех
языцехъ устроением добраго и правед¬
ного владыки Вячеслава. И вложи бог
в сердце: созда храм святаго Вита44... Вя¬
чеслав бежит от убийц к церкви и при¬
нимает смертельный удар в церковных
вратах. В финале жития появляется об¬
раз храма над телом князя Вячеслава
как идеальный образ, символ его веч¬
ной жизни: „В третий же вечер всим
видящим церкви взидс над ним, и диви-
шася ту вси. И еще надеемся бозе
молитвами иблаговсрием добраго Вя¬
чеслава и болы пи чюдо явитися... И но-
ложиша и в церкви святаго Вита одес¬
ную страну олтаря двою на 10 апостолу,
идеже бс сам рек: ‘Сътворю церковь ту*"
„Чудо*4 явления церкви, которую создал
князь Вячеслав, в тексте „Жития*4 на¬
ходит параллель в нлаче-прославлс
нии князя, заключающем „Повесть** но
Ипатьевскому списку. Лаврентьевская
и иные редакции „Повести** в средней
и заключительной частях нс содержа!
обращения к архитектурным реалиям
Наблюдаются многочисленные тексто¬
вые соответствия. В Ипатьевской ре¬
дакции „Повести*4 заговорщики, как
и в „Житии Вячеслава**, названы „злые
съветникы*4. Уподобление их Иуде ха¬
рактерно не только для этих текстов, по
и для Нестерова „Чтения** и анонимно¬
го сказания о Борисе и Глебе. Миисй-
ная редакция „Жития Вячеслава Чеш-
ского“ содержит мотивировку причин
заговора („Тип же начата иодстрека т
Болеслава на зло, реша: ‘Хощет тя Вяче¬
слав убити князь, съвещався с материю
своею и с мужми своими’*), близкую
к той. которую дает и „Повесть об убие-
нии Андрея Боголюбского*4 по Ипатьев¬
ской редакции» (Филипповский Г.Ю.
Указ. соч. С. 119-121).
42 Там же. С. 118.
43 Мф 27 57-60. Ср.: «Приимъ Тело Ио-
сифъ, обить е плащаницею чистою»
(Остромирово Евангелие. Л. 202), а так¬
же: «Позде же бы вшу, прииде человекь
богать от Аримафеа именемь Иосифь,
иже и той учися у Иисуса. Се приступль
к Пилату, проси Телесе Иисусова. Тогда
Пилать повеле дати Тело; и нриемь Тело
Иосифь, обвить е плащаницею чистою
и положи в в новемь свосмь гробе, иже
изьсече въ камсни, и, възвали камень
велии над двери гроба, отиде» (Генна-
диевская Библия. Л. 610//Библия 1499
года и Библия в синодальном переводе:
В 10 т. М., 1992. Т. 7. С. 113; курсив мой.
-И.Д.)
44 Мк 15 42-46. Ср.: «И уже козле быв-
шу, — понеже бс нятокь иже есть къ суб-
оте... — прииде Иосифь иже от Арима-
фея, благообразень съветпикь, иже
и тъи 6е чая Царствиа Божиа, дерзнувь
вниде къ Пилату испроси Тело Иисусо¬
во. Пилат же дивися, ащс уже умре,
ипризвавъ сътннка, въпроси его, аще
умре? И увсдсвь от сътника, дасть Тело
Иосифови. И купивъ плащаницю,
и сънсмь Его, обвить плащаницею, и по¬
ложи Его въ гробъ, иже бе изсечепь от
камне, и привали камень над двери гро¬
бу» (Генмадиевская Библия. Л. 626 //
Там же. С. 181; курсив мой. — И.Д.).
45 Л к 23 50-53. Ср.: « И се мужь именемь
Иосифь, съвстникъ сын, мужь благь
и праведень, сеи не бе присталь съвету
и делу ихь, от Аримафеа фала иудеис-
ка, иже чяяшси той Царствиа Божиа. Се
приступль к Пилату проси Тело Иису¬
сово. И сънемь Е, обвить плащаницею,
и положи Е въ фобе изссчене, в нем же
не бе никто же никогда же положснь*
(Ген над невская Библия. Л. 626 // Там
же. С. 284; курсив мой. — И.Д.).
46 Софийская первая летопись старше¬
го извода (Полное собрание русских
летописей. Т. 6. Вы и. 2). М.. 2000.
Стб. 375-396.
47 См.: Серебрянский Н.И. Древнерус¬
ские княжеские жития: Обзор редакций
и тексты. М., 1915. С. 250; Кучкин В.А.
Повести о Михаиле Тверском. Истори¬
ко-текстологическое исследование. М.,
1974. С. 239; Пак Н.И. Стилевое своеоб¬
разие повестей об убиенных князьях ве¬
ликих в составе Великих Миней Четьих
митрополита Макария // Художествен¬
но-исторические памятники Можайска
и русская культура XV-XVI вв. Мо¬
жайск, 1993. С. 155-170.
48 Верхняя одежда типа хитона (см.:
СлРЯ XI-XVII вв. М., 1980. Выи. 7.
С. 386).
49 Софийская первая летопись. Стб. 392.
50 Рохлин Д.Г., Майкова-Строганова В С.
Рентгено-антропологическое исследо¬
вание скелета Андрея Боголюбского //
Проблемы истории докапиталистиче¬
ских обществ. М.; Л., 1935. № 9-10.
С. 159.
51 Рабинович М.Г. Судьбы вещей. М.,
1964. С. 87.
52 Мф 5: 30.
53 Ипатьевская летопись. Стб. 551-553.
54 Шестодпсв Иоанна экзарха Болгар¬
ского: Ранняя русская редакция. М.,
1998. С. 455.
55 Ипатьевская летопись. Стб. 594. Ср.:
«И взяли Иудеи добычи их и нафаб-
ленное ими, и отрубили голову Ни¬
канора и правую руку его, которую
он простирал надменно, и принесли,
и повесили перед Иерусалимом»
(1 Мак 7: 47).
561 Пар 29: 19.
57 Пс 7: И.
58 Пс 10: 2.
59 Пс 31: И.
60 Пс 35: 11.
61 Пс 63: И.
62 Пс 93. 15.
83 Пс 96: И.
64 Пс 124: 4.
85 Еккл 10: 2.
“Исз 16: 3, 5-6, 8-10, 14, 38-39, 42,
60. 62.
87 Мк 14:51.
88 Быт 9: 18-29.
>
о\
сг
S
ь
S
69 Впрочем, автор не исключает, что
в основе анализируемых описаний мо¬
гут лежать и иные тексты (возможно,
апокрифические) — не найденные пока
им самим. До обнаружения литератур¬
ных параллелей, подтверждаемых
текстологически, все предложенные
«прочтения» носят лишь вероятно¬
стный характер. Следовательно, не
исключены и иные (возможно, прин¬
ципиально иные) трактовки приведен¬
ных «казусов».
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
Александра Бинненкаде
«
«ЖЕНЩИНА ЗЛОБНАЯ И ОПАСНАЯ»*
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ВЫМЫСЕЛ
КАК СВОЙСТВО СУДЕБНЫХ ДОКУМЕНТОВ
Когда мне впервые довелось прочесть заключение о результатах
расследования по делу супругов Кьодо, составленное Йозефом Ан¬
тоном Гислером, я едва могла от него оторваться. Фразу за фразой
осиливала я чужой почерк 1876 г. и почти забыла, что передо мной
служебный документ. Читаемое напоминало скорее захватываю¬
щую детективную историю, нежели сухой юридический текст. Де¬
вятистраничное заключение было подшито в самом начале для об¬
легчения ориентирования в судебном деле, сам объем которого
свидетельствовал о большой затрате усилий и запутанности обсто¬
ятельств. Чем дальше я продвигалась в чтении, тем больше занимал
меня вопрос: откуда возникло у меня это ощущение? Какие меха¬
* Статья впервые опубликована: Binnenkade A. Ein gefiirchtetcs und beriichtigtes Weib:
Zur fiktionalen Qualitiit von Gerichtsqucllen // Historischcs Neujahrsblatt 1998/1999.
Altdorf, 2000. P. 103-123.
IS | Зерна вымысла
низмы и реалии вошли в этот текст и превратили его, в конце кон¬
цов, в то, что оказалось передо мной: в историю одного казуса?
Помимо итогового заключения, архивное дело содержало много¬
численные протоколы допросов, всевозможные заключения, слу¬
жебную переписку, план местности и приговор. Один из докумен¬
тов свидетельствует, что осужденные подавали апелляцию на
приговор суда первой инстанции — но тщетно. И, наконец, послед¬
ним документом в судебном деле было письмо начальника поли¬
цейского управления от августа 1877 г. Речь шла о прошении
главных обвиняемых о помиловании. Хотя начальник полиции
и передал решение по этому вопросу в вышестоящую инстанцию,
он выразил неодобрение тому, чтобы женщину, которую он охарак¬
теризовал как злобную и опасную, отпустили бы на свободу. Я пре¬
рвала чтение и перелистала снова к началу. Та же самая оценка бро¬
силась мне в глаза уже в первой строке следственного заключения.
Какую же роль сыграла эта характеристика и как она возникла?
Задав себе этот вопрос, я интенсивно занялась изучением дела
«Кьодо Джакомо / Кьодо Терезия»1. В центре моего внимания ока¬
зались прежде всего итоговый отчет и протоколы допросов Джако¬
мо и Терезии Кьодо. Случай оказался и типичным и нетипичным
одновременно. Типичным для тех лет был ход делопроизводства;
да и само преступление — потасовка между рабочими — не явля¬
лось тогда чем-то необыкновенным. Необычность же этого процес¬
са состоит в том, что он был единственным — из посвященных осо¬
бо тяжким уголовным преступлениям (в данном случае убийству)
на протяжении всего XIX в. — проведенным в криминальном суде
кантона Ури на основании только анализа улик — при отсутствии
признания со стороны обвиняемых.
Прежде чем перейти к описанию событий вокруг насильственной
смерти Пьетро Кат Дженовы, я кратко обрисую исторические
и формальные обстоятельства, в рамках которых и проводилось
следствие.
По заданию Общества Готтардской железной дороги рабочие
и инженеры с 1872 г. пробивали туннель через Готтард из Айроло
и Гёшенена. Его открытие в 1882 г. было с энтузиазмом отираздно-
вано швейцарским истеблишментом в качестве важного и пре¬
стижного шага на пути прогресса. Но у пьемонтских рабочих Гот-
тард получил название «maledetto». Строительство стоило жизни
многим рабочим: они умирали в самом туннеле, в деревнях вокруг
него или же дома от тяжелых болезней. Некоторые жители канто¬
на Ури при открытии железнодорожной линии также выказывали
признаки скепсиса в отношении стройки века. Однако строитель¬
ство принесло кантону некоторое оживление. Согласно переписи
населения 1880 г., в 1ешенене проживали 2992 человека. Из них ко¬
ренными гёшененцами были 343 человека. Из 2440 зарегистриро¬
ванных иностранцев 76% происходили из Италии и только 4% на¬
звали своим родным языком французский. В тот год Гёшенен был
самым крупным населенным пунктом в кантоне Ури. Текучесть ра¬
бочей силы была высока, что создавало местным властям неизве¬
стные дотоле трудности. С одной стороны, в Гёшенене жили моло¬
дые рабочие, желавшие задержаться там лишь на короткое время
и отправить домой как можно больше денег, заработанных тяжелой 387
посменной работой, сопряженной с большим риском2. С другой
стороны, в местечке проживал также слой ремесленников, десят¬
ников и предпринимателей, преимущественно более старшего воз¬
раста, нацеленных на длительное пребывание в Гёшенене. В источ¬
никах встречаются указания на то, что люди регулярно
возвращались на родину по причинам как делового, так и частно¬
го свойства. Вопреки сегодняшним представлениям, мужчины
и женщины в то время были очень мобильны, хотя и путешество¬
вали пешком3. Даже если некоторые из них и делали капиталовло¬
жения на довольно длительный срок, для большинства пребыва¬
ние в Гешенене или Вассене было лишь временным решением,
принятым ради заработка. Не случайно после окончания строи¬
тельства большинство рабочих с их семьями, равно как мелкие тор¬
говцы и трактирщики, снялись с места и потянулись вместе со
строительным обозом из Гёшенена на север вдоль удлинняющейся
и усложняющейся сети железных дорог.
То, что в «притуннельных деревнях» жили и женщины, может се¬
годня удивлять, но тогда было в порядке вещей. Архивные дела того
«Женщина злобная и опасная»
si Зерна вымысла
времени свидетельствуют, что многие женщины искали счастья
в «урнском Эльдорадо»4 в одиночку — в качестве самостоятельных
торговок и трактирщиц или же в качестве служанок, кухарок и пода¬
вальщиц в трактирах5. Некоторые появлялись там, сопровождая брата
или мужа. Рабочие и предприниматели старшего возраста брали с со¬
бой своих родственников, заботившихся о домашнем хозяйстве и при
необходимости помогавших вести дела6. Итальянское сообщество
в Гешенене не было чисто мужским, как иногда еще и сегодня ут¬
верждается в литературе. Многочисленные архивные свидетельства
в приходских и школьных делах подтверждают, что в Гешенене за¬
ключали браки, крестили детей и преподавали в школе, а значит, ита¬
льянские (и некоторые французские) женщины были частью повсед¬
невной жизни этой деревни строителей-железнодорожников.
Из полицейских дел явствует, что на протяжении десяти лет же¬
лезнодорожного строительства имело место множество конфликтов,
притом как внутри итальянской или урнской группы деревенского
населения, так и между этими двумя деревенскими общинами. Это
не удивляет, если принять во внимание, как внезапно и резко возрос¬
ла численность жителей на столь небольшом пространстве. Как кон¬
фликтный потенциал, так и готовность к рукоприкладству особенно
возрастали, очевидно, по дням выплаты заработка. То и дело случа¬
лись драки и поножовщина — последняя по преимуществу между
рабочими. В 1875 г. дело дошло до конфликта между местным насе¬
лением и вновь прибывшими: деревенское ополчение из Вассена
и отряд альтдорфских добровольцев подавили забастовку итальян¬
ских рабочих и убили по меньшей мере пятерых человек7.
Как раз таким днем выплаты получки было и 10 июня 1876 г. Ссо¬
ра между итальянцами в трактире закончилась тем, что семнадцати¬
летний рабочий по имени Пьетро Кат Дженова скончался в поли¬
цейском участке от ранений, полученных незадолго до того в драке.
Деревенский жандарм тут же арестовал бригадира Джакомо Кьодо,
родом из Корио, деревни в окрестностях Турина, и Рафаэле Квалья,
одного из его рабочих8. На следующее утро из-за серьезных подо¬
зрений в совершении того же преступления он взял под арест еще
и жену Кьодо, Терезию.
Так был запущен механизм расследования, породивший тексты,
сегодня служащие мне источниками. Несколькими днями позже
в Гёшенен прибыл альтдорфский судебный следователь Йозеф Ан¬
тон Гислер, который в течение трех недель проводил допросы, вы¬
слушивал свидетелей, поручал составлять различные заключения
и, вероятно, много беседовал с людьми на месте, что, однако, не на¬
шло отражения в тексте. Девятистраничное следственное заключе¬
ние является ключевым документом расследования. Слушание
в уголовном суде в Альтдорфе основывалось исключительно на со¬
бранных в деле документах. Соответственно то, как в них все изла¬
галось, оказало сильное влияние на вынесение приговора.
Следователь завершил составление подробного отчета 24 июля
1876 г. и направил его далее в уголовный суд в Альтдорфе, который
и вынес свой приговор 1 августа 1876 г.
Сразу после указания на инициатора расследования («следствием,
проведенным по поручению полицейского управления»), а значит,
и на легитимность своих действий Йозеф Антон Гислер представил, 389
согласно принятому обыкновению, действующих лиц. Эта презента¬
ция включала прежде всего фамилию, имя, происхождение, возраст
и род занятий, а также настоящее местопребывание задержанных. Но
Терезия Кьодо получила и дополнительную характеристику:
«2. Кьодо Терезия, прозываемая „Читта“, 28 лет, супруга вышеназ¬
ванного, под арестом здесь с того же самого дня, известна в Гёшенене
под вышеупомянутым прозвищем как женщина злобная и опасная,
ранее уже однажды принимавшая участие в беспорядках».
После этого следуют, так сказать, в качестве пролога «твердые
факты». Автор забегает вперед и сразу вводит еще одну пока что от¬
сутствовавшую фигуру, необходимую нам для понимания этой ис¬
тории: Пьетро Кат Дженову.
«В воскресенье 10 июня, в день выдачи заработной платы, около
полуночи, на площадке перед домом № 52 Йох. Гама, напротив зда¬
ния полиции рабочий по имени Кат Дженова, Пьетро из Корио, пров.
Турин, 17 лет отроду, холостой был так избит и изранен, что через не¬
сколько минут после того, как его доставили в помещение полиции,
он скончался, не произнеся ни единого слова». Тут же прилагалась
«Женщина злобная и опасная»
Зерна вымысла
выписка из медицинского заключения с точным описанием ранений
Пьетро Кат Дженова. Далее следовала реконструкция деяния:
«В отношении виновности вышепоименованных трех арестантов
имеются следующие улики. Все они в тот вечер перед происшестви¬
ем были в обществе [братьев] Кат Дженова — Антонио и Пьетро —
и других итальянских рабочих в заведении Баренго-Лирер у старой
почты. Будучи уже и без того возбуждены и разгорячены напитка¬
ми, они распили еще несколько полных бутылок вермута и рома, по¬
сле чего в конце концов затеяли ожесточенный спор и встали друг
против друга, причем большинство взяло сторону против Кьодо
Джак., потому что тот позволил себе дать маленькому боджио9 один
или два толчка или удара, а также угрожать ему поднятым табуре¬
том. Кат Дженова Пьетро схватил Кьодо Джак., собиравшегося на
него наброситься, за горло, но был удержан своим братом Антонио
от дальнейших действий». Вторая часть передает по большей части
показания свидетелей и описывает, как несколько позже сначала
370 Джакомо Кьодо подвергся нападению по пути из трактира домой,
а потом и предполагаемый виновник этого нападения был в темно¬
те избит до смерти. В конце следственного заключения слово еще
раз предоставляется подозреваемым:
«Обвиняемые Читт [прозвище Дж. Кьодо] и Квалья отрицают,
что они присутствовали на месте преступления с колами в руках
во время нанесения телесных повреждений, и утверждают, вопре¬
ки показаниям сельского жандарма и гражданки Читты, что они
вместе с остальными находились тогда в помещении полиции.
Последняя же в этой связи показывает, что при совершении пре¬
ступного деяния наряду с ее супругом и Квалья присутствовали
еще двое (Мартойя и Адда), и приписывает вину этим последним,
ныне отсутствующим. Поскольку нет вероятности, что при даль¬
нейшем продолжении расследования обвиняемые признаются,
следственная часть дает следующее предварительное заключе¬
ние». Джакомо Кьодо и Рафаэле Квалья следует приговорить, по¬
мимо оплаты судебных издержек, к двум годам заключения, а Те¬
резию Кьодо — к трем и к запрету на въезд в страну сроком на
десять лет.
В следующей же строке правительственный советник кантона
Ури дает указание о передаче дела в уголовный суд. Далее идет пе¬
речень отягчающих и смягчающих обстоятельств, подписанный су¬
дебным следователем. О дальнейшем служебном ходе этого дела
свидетельствует запись под документом, сделанная другой рукой:
«Вышеупомянутое предварительное заключение принять в качест¬
ве решения. Альтдорф, 24 июля 1876 г. По поручению правительст¬
венного советника, заведующий областной канцелярией».
ЦЕЛИ СУДЕБНОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ
ОПРЕДЕЛИЛИ СТРУКТУРУ ЕГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Целью Гислера было установить истину сообразно с заданными
в Земельном уложении кантона Ури правовыми критериями. Кор¬
ректный ход предварительного следствия предполагал и соблюде¬
ние определенных формальных правил, и ясные ссылки на них.
В своем заключении судебный следователь устанавливал соотно¬
шение между показаниями и подлежащим расследованию преступ¬
лением. Он выстроил свой текст на базе релевантных категорий
юридического дискурса и говорил в соответствии с этим о «пре¬
ступниках» и «жертвах» или клал в основу своих рассуждений та¬
кие понятия, как «необходимая оборона» или же «деяние, совер¬
шенное в состоянии аффекта». В текст Гислера вошли также
многочисленные элементы официального канцелярского языка.
Все эти признаки дают читателю понять, что он является професси¬
оналом, стоящим в ходе расследования выше заинтересованных
сторон и сохраняющим дистанцию по отношению к случившемуся.
Просмотр протоколов допросов и записей в деле показывает, что
входе расследования Йозеф Антон Гислер приказывал допраши¬
вать все новых и новых свидетелей или же наводил дополнитель¬
ные справки при помощи сельского жандарма. Этот хорошо доку¬
ментированный, процессуально корректный и интерактивный
розыск показывает читателю, что судебный следователь выполнял
«Женщина злобная и опасная» | й
Зерна вымысла
свою работу на совесть и подобающим образом представлял на мес¬
те авторитет властей.
При допросах его личность10 отходила на второй план: всякий раз
она оставалась, так сказать, за скобками, и только подпись в конце
показывала его присутствие и служила ручательством в справедли¬
вости проводимого расследования. Личность Йозефа Антона Гисле-
ра при этом либо предполагалась заведомо известной, либо же была
несущественна, поскольку принадлежала члену судейской коллегии.
В то время как задержанные должны были в начале каждого допро¬
са заново представляться, а личные сведения о них приводиться, по
отношению к судебному следователю такого рода «вступление» от¬
падало. Он противостоял подозреваемым в качестве представителя
административной власти. Несмотря на такую изначальную инди¬
видуализацию, свидетели и обвиняемые представали как члены од¬
ного коллектива, которому противостоял судебный следователь
в качестве гражданского индивида. Такая асимметрия составляла су-
372 щественную особенность этой встречи между двумя группами, раз¬
личными не только в культурном плане, но и в социальном.
Гислер должен был, в конце концов, таким образом обобщить со¬
бранные на месте в ходе расследования данные, чтобы они предста¬
ли понятными и убедительными адресатам его заключения. Автор
должен был придать событиям определенный смысл, чтобы оказать¬
ся в состоянии объяснить читателям ход совершения преступления.
Поэтому он выбирал показания, представлявшиеся особенно важ¬
ными в свете итога, к которому пришло расследование, опускал не¬
существенную информацию, заново комбинировал отдельные эле¬
менты и располагал их в определенной логике. Хайден Уайт в своем
анализе историографических текстов характеризует манеру работы
историков как литературную. По его мнению, они сами создают ис¬
точники для какой-либо истории, опуская некоторые факты или
принижая значение одних событий и подчеркивая другие, путем
описания, сюжетного повторения, смены тона и перспективы, ис¬
пользования альтернативных способов описания — короче говоря,
с помощью всех тех приемов, которые мы обычно ожидаем встретить
при построении сюжетной структуры романа или драмы. Текст пере-
дает содержание, выходящее за рамки излагаемых фактов, посредст¬
вом тех приемов, с помощью которых он выстроен. Автор, по мне¬
нию Уайта, дает нам указания, как именно нам следует думать о дан¬
ных событиях, и привносит в наши размышления определенные
чувства. Поэтому Уайт утверждает, что текст нечто символизирует".
Хотя описание Уайта относится к текстам историков, его вполне
можно перенести и на тексты их источников. Само собой разумеет¬
ся, что Гислер делал некую выборку — в том и состояла его задача.
Качество его текста проявилось в том ощущении напряжения, ко¬
торое он сумел им создать и которое завораживает меня и через
сотню лет после того, как он был записан. Заключению Йозефа Ан¬
тона Гислера присущи литературные, в понимании Хайдена Уайта,
характеристики. Эта посылка позволяет мне выделить в тексте ин¬
формацию, которая может выходить за пределы эксплицитно изло¬
женных фактов, и при определенных обстоятельствах получить
представление о механизмах выработки приговора. В основу текс¬
та положен следующий сюжет: драка со смертельным исходом обо- 373
значается как «главное действие», в котором Терезия Кьодо сыгра¬
ла «главную роль». Свидетели и различные данные получали —
и формально и содержательно — свои функции в повествовании,
причем автор старался поддерживать в тексте напряжение, высо¬
кий темп и развитие сюжета. Образцом для изложения Гислера по¬
служил театр, в данном случае — драма. В ходе расследования су¬
дебный следователь создал из преступления и событий вокруг него
собственную историю.
СЛЕДСТВЕННОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ:
ТЕКСТ СОЧИНЕННЫЙ
Йозеф Антон Гислер использовал в своей работе различные сти¬
листические приемы, одни из которых следует отнести по ведомст¬
ву таких дисциплин, как «поэтика» и «риторика», а другие вытека¬
ют из непосредственных задач правовой и судебной практики12.
«Женщина злобная и опасная»
Зерна вымысла
Как по своему содержанию, так и стилистически заключение на¬
целено на кульминационный пункт: смерть Пьетро Кат Дженовы.
Быстрая смена картин и сцен сообщает тексту напряжение, нигде его
не оставляющее. Главной фигурой («главным персонажем») в этой
истории, бесспорно, была Терезия Кьодо. Ее выделили из группы
лиц, совместно обвиненных в убийстве, и превратили в тот центр, во¬
круг которого выстраивались наблюдения и замечания свидетелей.
Йозеф Антон Гислер создал образ «женщины злобной и опасной»,
которой следовало, в конце концов, оказаться за решеткой.
Общему симметричному построению текста были подчинены
также те моменты, в которых Йозеф Антон Гислер выводил на сце¬
ну отдельные фигуры, включая их тем самым в свой напряженно¬
увлекательный и риторический концепт.
Выстроив во второй части показания четверых свидетелей и де¬
ревенского жандарма, судебный следователь набрасывает все более
точный и детальный портрет Терезии Кьодо. Показания свидетелей
374 все усиливают и усиливают напряжение и достигают своей кульми¬
нации в показаниях деревенского жандарма о том, что Джакомо
Кьодо предлагал ему деньги за свое освобождение. С этого места
у судей вряд ли могли оставаться сомнения в причастности к совер¬
шению преступления Терезии Кьодо. Эта попытка подкупа в конце
повествования выполняла функцию признания вины и композици¬
онно соответствовала описанию смерти Пьетро Кат Дженовы в пер¬
вой части. Но хотя попытка подкупа, предпринятая Джакомо Кьо¬
до, должна была послужить доказательством вины Терезии Кьодо,
в моих глазах она, скорее, оправдывает ее. Йозеф Антон Гислер при¬
соединил к этому описанию высказывания обвиняемых, в которых
они клялись в своей невиновности. Эти уверения выглядили неубе¬
дительными уже в силу одного того, что они были помещены сразу
же вслед за вышеуказанными показаниями свидетелей, и к тому же
были еще ослаблены показаниями самой Терезии Кьодо. Не выно¬
ся приговора, т. е. не делая ретроспективно вывода о том, что это
Терезия Кьодо убила Пьетро Кат Дженову, судебный следователь
в своей заключительной формуле предлагал прекратить расследо¬
вание и направить дело далее в уголовный суд.
ПОСТРОЕНИЕ ТЕКСТА
В следственном заключении обращает на себя внимание высокий
темп повествования. Он проявляется уже на уровне представления
текста. Слова, идущие друг за другом, написаны иногда слитно (он-
хотел, онего и т. д.), и у меня как читательницы сложилось впечат¬
ление, что писавший уже сам до некоторой степени не поспевал за
столь быстрым развитием истории. Знаки препинания часто отсут¬
ствуют, отчего возникает впечатление захлебывающейся от скоро¬
сти речи. А на внешнем уровне письменной фиксации текст выгля¬
дит из-за этого записанным стремительно и в спешке.
Присмотревшись к синтаксису, замечаешь короткие фразы, со¬
ставленные из нанизанных одно за другим определительных пред¬
ложений, создающие впечатление единовременности картин, на са¬
мом деле следовавших одна за другой:
«Кьодо и Квалья запаслись кольями (Tanaesten), а жена Кьодо 375
вернулась, держа в руках длинный раскрытый нож с обнаженным
лезвием и зажженный фонарь, чтобы разыскать братьев Кат Джено-
ва в их квартире...»
Такие указания на единовременность подкрепляются теми места¬
ми в тексте, в которых выражения «между тем» и пр. показывают,
что действие разворачивается параллельно на нескольких времен¬
ных уровнях:
«Между тем розыски Читты увенчались тем, что она обнаружила
и Петера [Пьетро] Кат Дж. в одном из углов передней, который, как
она говорит, дал ей пинок и после этого попытался выбежать через
входную дверь наружу, когда она крикнула своему мужу, что здесь
тот, кто его ударил».
«Между тем» — не единственное указание автора на временные
уровни. Есть много и ясно сформулированных ссылок на быстротеч¬
ность времени: «всего через несколько минут», «тут же», «пока, нако¬
нец», «в то время как» или же сведений о точном времени суток. Эта
лихорадочная скорость достигает апогея в сцене избиения Пьетро
Кат Дженовы: «Тут за несколько минут и произошло главное деяние.
«Женщина злобная и опасная»
вымысла
Пьетро Кат Дженова подвергся нападению, избиению, был ранен но¬
жом и уже при смерти оттащен от того места к зданию полиции».
Лихорадочный темп, характерный для многих мест текста, как
мне представляется, не случаен: он является изобразительным сред¬
ством, с помощью которого Йозеф Антон Гислер придает живость
своей истории и одновременно излагает события в виде быстро сле¬
дующих одно за другим звеньев логической цепи. Тем самым он пе¬
редает и впечатление, подтверждавшееся всеми свидетелями и Джа¬
комо Кьодо: все произошло очень быстро. В этом плане скорость
речи соответствует темпу происходившего. Однако цепь событий
является не только временной, но и причинной. Выражения «по¬
скольку», «так что», «вследствие этого», «так как», «хотя», «пока
она, наконец» связывают между собой отдельные фразы и картины
и создают впечатление череды с необходимостью следующих друг
за другом сцен, смена которых понятна читателю.
Еще одной характерной особенностью этого текста, как показывают
378 приведенные примеры, является его яркая наглядность. При чтении
меня не покидало чувство, что я непосредственно принимаю участие
в действии в качестве очевидца. Описания, прямо адресованные чита¬
телям, вызывают в моем воображении конкретную последователь¬
ность образов и порождают поток картин, наподобие фильма или
последовательности сцен в театре. Скажем, при чтении первой же
процитированной фразы: «Кьодо и Квалья запаслись кольями
(Tanaesten), а жена Кьодо вернулась, держа в руках длинный раскры¬
тый нож с обнаженным лезвием и зажженный фонарь, чтобы разыс¬
кать братьев Кат Дженова в их квартире». Оттого, что картины перете¬
кают одна в другую, опять-таки возникает эффект единовременности,
проявляющийся уже на уровне темпа повествования.
ЯЗЫК И ГОЛОСА
Следственное заключение составлено из фрагментов донесений
и допросов, которые судебный следователь расположил в логиче-
ской последовательности. В этой структуре остаются слышимы
и отдельные голоса13. Они принадлежат различным свидетелям,
врачу, судебному следователю Йозефу Антону Гислеру, а также Те¬
резии и Джакомо Кьодо. Роль Рафаэле Квалья, третьего обвиняе¬
мого, очень скоро сводится до роли второстепенного персонажа
и на протяжении следственного заключения становится все менее
значимой. Терезия Кьодо с самого начала рассматривалась в каче¬
стве главной подозреваемой. Уже вскоре после сцены в трактире су¬
дебный следователь впервые проводит связь между ней и ножом.
Когда о ней заходит речь в следующий раз, он описывает ее с длин¬
ным раскрытым ножом и зажженным фонарем в руках, когда она
«потребовала» от деревенских жандармов, чтобы те искали пре¬
ступников. При описании этих поисков Йозеф Антон Гислер на¬
рисовал образ Терезии Кьодо, лихорадочно обыскивающей все
помещения, не успокоившейся, пока не нашла Антонио Кат Дже-
нову14. Потом благодаря ее «дополнительным розысканиям» уда¬
лось обнаружить и Пьетро Кат Дженову. Здесь автор впервые дает 377
прозвучать ее показаниям, ее голосу: «...который, как она говорит,
дал ей пинок [...] когда она крикнула своему мужу, что здесь тот,
кто его ударил»15.
В следующем абзаце Гислер наконец прямо цитирует Терезию
Кьодо. Она была, писал Гислер, «разгневана (rabiata — взбешена),
из-за нанесенных ее мужу телесных повреждений». Здесь ее выска¬
зывание показалось ему столь важным, что он передает его на ее
языке, на итальянском. В следующем предложении Йозеф Антон
Гислер уделяет ей особое внимание: она, похоже, «сыграла главную
роль в деле [...], как можно заключить по приведенным ниже сведе¬
ниям». В этой второй части Йозеф Антон Гислер много раз цитиру¬
ет на итальянском показания свидетелей, относящиеся к Терезии
Кьодо и устанавливающие прямую связь между ней и преступлени¬
ем. Эти цитаты, однако, все время нуждаются в пояснениях и пере¬
воде, что достигается с помощью замечаний в скобках: «Buggia veng
Cat Genova (Pietro) io no ti faro (в переводе на немецкий: Не двигай¬
ся, Кат Дженова, или я проткну тебя)». В виде прямой речи были
включены в следственное заключение слова только Пьетро Кат
«Женщина злобная и опасная»
Зерна вымысла
Дженова: «oime, mi son morte (ax, я умер)» и Антонио Кат Дженова:
«О, Иисус Мария, брат мой!»
Цитаты с переводами призваны дать читателю ощущение досто¬
верности повествования. Однако необходимо отметить, что италь¬
янские фразы даже в тех случаях, когда они верно воспроизводятся,
либо неправильно переводятся, либо же оказываются расширены
дополнительными данными. Для меня остается открытым вопрос,
каким образом мог Пьетро Кат Дженова, словно оперный певец на
сцене, засвидетельствовать свою смерть. Мне кажется, в такой ци¬
тате обнаруживается соединение, с одной стороны, образов из сфе¬
ры высокой культуры, которые были привычны представителям
высших слоев Ури, имевших возможность посещать оперу, и стерео¬
типом итальянца как человека хаотичного и склонного к мелодра¬
матичному поведению — с другой.
До сей поры я исходила из того, что следственное заключение
Йозефа Антона Гислера обладает качествами литературного произ-
378 ведения. Но как же обстоит дело с прочими источниками?
О ФИКЦИОНАЛЬНОСТИ ПРОТОКОЛОВ ДОПРОСОВ
В своем исследовании французских прошений о помиловании
Натали Земон Дэвис демонстрирует «фикциональные» характерис¬
тики такого рода текстов16. Она указывает на важность наличия
в них «хорошей истории», которая при определенных обстоятельст¬
вах могла спасти человеку жизнь. Ведь само повествование как дей¬
ствие и имплицитно содержащиеся в этих историях «послания»,
передаваемые рассказчиком посредством языковых образов и с по¬
мощью апелляции к стереотипам, являются такой же составной ча¬
стью диалога между рассказчиком и адресатом, как и «твердые фак¬
ты» самой истории. Ситуацию судебного разбирательства можно
сравнить с рынком, на котором предлагаются, обмениваются и про¬
даются различные истории, которые в конце концов некто запако¬
вывает в какую-то одну-единственную.
Однако необходимо различать и границы этого концепта. Исто¬
рии, подобные нашей, существуют не сами по себе, и они не пред¬
назначены развлекать и забавлять читателя: для автора речь идет
о жизни и смерти. Определение «фикциональный» обозначает не
приятное сочинительство небылиц мужчинами и женщинами, наде¬
ленными богатым воображением, но выражает, что произносимое
людьми, к примеру, на суде для протокола формально приближает¬
ся к такому типу текстов, как истории. Показываемое обвиняемыми
и свидетелями направлено на то, чтобы защитить их самих и пред¬
ложить собственную интерпретацию событий, призванную убедить
судью. Такая «история» должна быть связной и к тому же обладать
четкой структурой с введением, кульминацией и совершенно опре¬
деленным концом.
Такой подход к тексту источника может быть чрезвычайно плодо¬
творным. Ведь он предоставляет инструмент, позволяющий, по
меньшей мере частично, вскрыть многослойность коммуникации
в судебном процессе. Тем самым создается возможность восстано- 379
вить в основных пунктах первоначальное многоголосие, основанное
на обмене «историями» или же, иными словами, версиями17 произо¬
шедшего.
Сосредоточившись в первой части статьи на судебном следовате¬
ле и его заключении, теперь я перехожу к детальному рассмотрению
допросов Терезии и Джакомо Кьодо18.
ТЕРЕЗИЯ КЬОДО, 28 ЛЕТ, ПРОЗЫВАЕМАЯ ЧИТТА
Как ее муж, братья Кат Дженова и некоторые свидетели, Терезия
Кьодо являлась уроженкой Корио. К моменту проведения расследо¬
вания она была хорошо знакома с гёшененскими делами, поскольку
приехала вместе со своим мужем в деревню строителей-железнодо-
рожников еще в августе 1873 г., т. е. вскоре после начала работ. В ав¬
густе 1875 г. чета Кьодо предприняла поездку на родину и после
временного отсутствия возвратилась назад в деревню в апреле
«Женщина злобная и опасная»
вымысла
1876 г., чтобы работать на строительстве туннеля. Широкие «сети
солидарности» среди земляков, равно как и членов одного рабочего
коллектива, обеспечивали поддержку и служили показателями со¬
циального престижа: чем выше по своему положению были люди,
на поддержку которых в случае нужды мог рассчитывать человек,
и чем больше число мобилизуемых в случае необходимости друзей,
тем выше была его собственная ценность в системе общественных
связей19. Супруги Кьодо принадлежали к среднему слою деревни
и были включены в такую «сеть солидарности», что в тот самый ве¬
чер им сначала пригодилось.
Терезия Кьодо на момент своего ареста была хорошо известна
и деревенскому жандарму, и жителям деревни. Ходил слух, что од¬
нажды на праздник св. Барбары, т. е. 4 декабря, она во главе 20 муж¬
чин освободила одного итальянца из-под ареста. Другие шептались,
что однажды она уже заколола человека и именно потому бежа¬
ла в Гёшенен. Эти слухи отразились и в ее имени: поскольку ее мужа
380 в деревне называли «Чит» («Cit»), то для итальянских друзей она
была соответственно «Читта» («1а Citta»). Впрочем, некоторым гё-
шененцам казалось более уместным имя «Fiddlatatschera».
Для моего исследования протоколов не играет роли, основывают¬
ся ли эти рассказы или слухи на фактах. С уверенностью, однако,
можно сказать, что ее имя в Гёшенене связывалось с насилием
и вследствие этого ассоциировалось с опасностью и непредсказуе¬
мостью. Прозвище «Fiddlatatschera» обыгрывает ее сексуальность.
Пол в этом разбирательстве — тема, в скрытом виде присутствовав¬
шая постоянно. И это также сказывалось на проведении допросов.
Терезии Кьодо пришлось в общей сложности трижды предстать
перед судебным следователем. Ее историю о смерти Пьетро Кат
Дженовы я кратко перескажу своими словами.
В трактире у старой почты, где она выпивала с мужем и группой
итальянцев, завязался спор из-за счета между Джакомо и братьями
Кат Дженова. Один парень пожаловался Джакомо Кодо, что трак¬
тирщик дал ему слишком мало сдачи, и ожидал найти у него под¬
держку против хозяина. Однако Джакомо Кьодо отказал ему в по¬
мощи и оттолкнул юношу. Пьетро Кат Дженова тут же встал на
защиту паренька и швырнул стакан в голову Джакомо Кьодо, после
чего в трактире завязалась драка. Хозяин вмешался и вышвырнул
одну из сторон за дверь, сдерживая для верности пыл другой сторо¬
ны — Кьодо. Прежде чем покинуть трактир, Пьетро Кат Дженова уг¬
рожал своему противнику, что подкараулит его снаружи. Поэтому по
соображениям безопасности чета Кьодо попросила пристава и трех
местных жителей немного проводить их до дома. Однако на них все
же было совершено нападение: посреди деревни некто попал Джако¬
мо Кьодо каким-то предметом в глаз. От сильного удара мужчина
упал на землю, а виновник быстро скрылся. Терезия Кьодо раздобы¬
ла фонарь — поскольку уличного освещения не было — и привела де¬
ревенских жандармов, чтобы арестовать преступника. Братья Кат
Дженова жили напротив караулки. Жандарм нашел Антонио Кат
Дженова в комнате и вывел его из дома. Терезия Кьодо разыскивала
его брата. Зайдя в отхожее место, она «встретила» там Пьетро Кат
Дженова, ударившего ее ногой в живот. «Я лежала на полу, он вы¬
скользнул наружу, и тут подошли остальные [...] Стоявшие снаружи
схватили его, и я видела, что Адда действительно бросился на него с
ножом и пырнул его сзади, в то время как Мартойя бил его палкой.
Я крикнула им, чтобы они так не поступали, ведь завтра будет еще
время найти его. Адда уехал тогда на следующее утро, он жил у Би-
зетти на почте. Я еще хотела обратить [...] внимание начальника поч¬
тового отделения, но на почте было слишком много народу».
ХАРАКТЕР ДОПРОСА ТЕРЕЗИИ КЬОДО
И ЕГО СТРУКТУРА
У каждого из трех допросов был свой смысловой центр тяжести,
но история, рассказывавшаяся Терезией Кьодо, от этого не меня¬
лась. Она лишь становилась все подробнее и богаче деталями. На
первом допросе итальянка изложила общий взгляд на события,
описала начало и причины инцидента. На втором речь шла прежде
всего об убийстве и преследовании преступников. Третий и послед-
«Женщина злобная и опасная» 15
КI «зерна вымысла
ний допрос, состоявшийся через три недели после второго, был по¬
священ по преимуществу тому, чтобы судебный следователь узнал
имена соучастников и виновных.
Допросы строились вокруг четырех основных тем:
1) телесные повреждения, нанесенные ее мужу, и ее реакция на
них;
2) телесные повреждения, полученные ею самой в отхожем месте;
3) имена истинных преступников;
4) нож.
То, что она все время возвращалась к разговору о телесных по¬
вреждениях, нанесенных мужу и ей, происходило, очевидно, по ее
собственной инициативе, так как они были главными элементами
стратегии защиты Терезии Кьодо. Постоянные упоминания о нане¬
сенных побоях должны были свидетельствовать, что в столь чрез¬
вычайных обстоятельствах она имела все основания проявить ак¬
тивность и что это от братьев Кат Дженова исходила угроза не
только ее телу, но, возможно, и ее жизни. Равным образом в ее инте¬
ресах было называть имена «истинных» преступников, ибо тем са¬
мым она отвлекала от себя внимание судебного следователя. Йозе¬
фа Антона Гислера интересовали главным образом имена и орудие
преступления, которое могло бы, в любом случае, указать ему на со¬
вершившего деяние. Признание, способное дать надежные и не¬
опровержимые доказательства виновности, отсутствовало, и судеб¬
ному следователю приходилось задействовать все те свидетельства,
которые позволили бы ему сделать обоснованный вывод о личности
преступника. Однако, несмотря на давление, оказывавшееся следо¬
вателем на допросах, Терезия Кьодо не признала свою вину. Напро¬
тив, в ее изложении она-то и была истинной жертвой этого проис¬
шествия и так таковой и осталась. Друзья ее мужа, тотчас
пришедшие к ним на помощь и действительно сумевшие схватить
Пьетро Кат Дженову, некоторым образом слегка перестарались. Как
только Терезия Кьодо увидела, чем может закончиться избиение
юноши, она тотчас же попыталась притормозить динамику проис¬
ходящего. Терезию Кьодо не устраивала смена ее роли с жертвы на
преступницу. В своих показаниях она стремилась ясно дать понять
судебному следователю, что она во всех отношениях вела себя в со¬
ответствии с нормами и компетентно приняла все меры к тому, что¬
бы избежать правонарушения, восстановить порядок и предотвра¬
тить несчастье: с одной стороны, на частном уровне в качестве
верной супруги, а с другой — на уровне общественном в качестве ис¬
полненного чувства ответственности члена деревенской общины.
Она вновь и вновь обращалась за помощью к деревенским властям:
сначала к приставу и трем другим гёшененцам, а затем к жандарму,
который должен был помочь ее мужу и ей отстоять их права.
Терезия Кьодо выбрала для себя роль жертвы и охваченной бес¬
покойством супруги. В своих ответах она стремилась предстать го¬
товой к сотрудничеству, а не «женщиной злобной и опасной». Если
бы она была «бешеной» («rabiata»), она бы отказалась от дачи пока¬
заний или не отвечала бы судебному следователю с такой (кажу¬
щейся) откровенностью.
ДЛЯ СРАВНЕНИЯ: ДОПРОС ДЖАКОМО КЬОДО
383
Чтобы показать, что были и другие стратегии защиты, я подробно
рассмотрю допрос Джакомо Кьодо. Его манера отвечать Йозефу
Антону Гислеру и держаться перед судебным следователем пред¬
ставляет собой «типично мужскую» стратегию, которую можно на¬
блюдать и в протоколах других допросов20. История, рассказанная
Джакомо Кьодо, также начинается в трактире Лирера у старой поч¬
ты, но особенности его стратегии проявляются уже в первых двух
фразах:
«Мне нечего сказать по этому делу. Я-то, по крайней мере, неви¬
новен. Я был в тот самый вечер с моей женой в заведении Баренго
у Лирера возле старой почты». Джакомо Кьодо описал судебному
следователю, как он сидел в компании почтенных гёшененцев и не¬
много выпивал с ними. Прочие итальянцы в трактире были пьяны:
«Так называемый боджио, выпив, шатался по залу, и когда он подо¬
шел поближе ко мне, я слегка толкнул его [...] Другие итальянцы, по
«Женщина злобная и опасная»
вымысла
большей части уже пьяные, взяли из-за этого сторону боджио про¬
тив меня, в результате чего хозяева выставили всех присутствовав¬
ших за дверь». Алкоголь играет важную роль во многих историях
защиты: мужчины говорили, что в момент совершения преступле¬
ния они не отвечали за свои поступки, и пытались представить
в этом смягчающее вину обстоятельство. Джакомо Кьодо выбрал
другое поведение: он приписал состояние опьянения другим италь¬
янцам и тем самым провел границу между ними и собой, добропо¬
рядочным гражданином21. Из показаний Джакомо Кьодо становит¬
ся яснее, чем из показаний его жены, что те четверо, избивавшие
Пьетро Кат Дженову, мстили за нападение на Кьодо. «Когда я соби¬
рался пойти в дом у почты, где живу, мне повстречались 4 вышеупо¬
мянутых итальянца, вышедшие прошвырнуться, и когда они увиде¬
ли, что я прикрыл глаз носовым платком, то спросили[,] что со
мной, на что я ответил, что меня ударили камнем — то ли один из
Кат Дженова, то ли оба они». Тогда эти четверо поспешили «разыс-
384 кать» братьев Кат Дженова. Они пытались уговорить Джакомо Кьодо
пойти с ними и тянули его за сюртук, чтобы подкрепить свои требо¬
вания. Без успеха: супруги Кьодо и гёшененцы, их сопровождавшие,
остались. И в то время как он находился в помещении караулки,
чтобы получить медицинскую помощь, другие четверо внесли туда
же тяжелораненого Пьетро Кат Дженову, где он вскоре после этого
умер, так и не придя в сознание.
У него самого не было ни причин, ни намерения мстить Пьетро
Кат Дженове. Истинные виновники, по его словам, бежали, и он на¬
звал судебному следователю фамилии, имена и город, откуда они
происходили. От ответа на дополнительные вопросы о ходе совер¬
шения преступления Джакомо Кьодо уклонился. Он не мог сам ви¬
деть произошедшего, так как находился в караульном помещении.
На этом алиби строилась вся его защита, поскольку оно позволяло
ему не только объективно доказывать свою невиновность, но и уйти
от вопросов Йозефа Антона Гислера. Его защита выстраивалась во¬
круг трех основных моментов.
На уровне предметной информации — его алиби. То, как он опи¬
сывает собственную роль в своей истории, должно было изобразить
его уважаемым представителем деревенского общества, имеющим
среди гёшененцев достойных доверия друзей, а потому и не став¬
шим бы применять насильственные методы расправы в стиле ита¬
льянских рабочих. Одновременно в его изложении вырисовывался
двойственный образ влиятельного и уважаемого человека, который
для восстановления своей чести не нуждается в том, чтобы лично
марать руки. Его социальный престиж достаточно высок, чтобы за
него вступились другие. Тем самым он включался в игру в качестве
«потенциального заказчика», которому не требуется выражать явно
свое желание отомстить, но который вполне может рассчитывать,
что дело будет «улажено» сообразно его желанию.
Джакомо Кьодо отличался от своей жены и в том, как именно он
отвечал судебному следователю: он много раз прямо обращался
к нему. Правда, он не называл того по имени, но своим обращением
«Негг» или «oh, Негг» показывал, что со смирением подчиняется
авторитету судебного следователя и релятивирует тем самым свой
имидж влиятельного бригадира. Но этому подчинению весьма скоро 385
клались жесткие пределы. Джакомо Кьодо неоднократно решитель¬
но возражал следователю. У его жены мы не находим такого сопро¬
тивления. Она изображала в первую очередь готовность к сотрудни¬
честву, давая внешне серьезные и прямые ответы на все вопросы
следователя. На своем последнем допросе она показала, что Джако¬
мо Кьодо вместе с ней принимал участие в драке перед домом. Тем
самым она нарушила соблюдавшийся ею до сих пор «пакт» о лояль¬
ности с мужем. Возможно, она пыталась таким образом войти в со¬
глашение со следователем и перетянуть его на свою сторону.
Сравнение со следственным заключением показывает, что страте¬
гии как Джакомо, так и Терезии Кьодо, кажется, не принесли
результатов. Рассказанные ими истории оказались малосуществен¬
ными в повествовании Йозефа Антона Гислера. Очевидно, он поль¬
зовался для своей интерпретации определенной матрицей, и допро¬
сы обвиняемых в нее не вписывались. Тем самым я перехожу ко
второму вопросу, сформулированному вначале: какое влияние на
ход судебного разбирательства оказала характеристика Терезии
Кьодо и как она возникла?
«Женщина злобная и опасная»
вымысла
КОМУ ДОВЕРЯЛ СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ?
Определение Терезии Кьодо как «женщины злобной и опасной»
впервые встречается в сообщении Карла Арнольда, члена совета об¬
щины Гёшенена, который первым из официальных лиц был вызван
в ту ночь на полицейский пост и принял первые необходимые меры
до прибытия судебного следователя. Он отослал свое донесение
с протоколами первых допросов и врачебным заключением пря¬
мо в управление полиции в Альтдорфе и просил его прислать в Бе¬
шеней представителя следственного управления. В конце донесе¬
ния Карл Арнольд осторожно сформулировал свое подозрение
касательно виновности подозреваемых по этому делу:
«Вечером была также задержана Кьодо Терезия, жена Джакомо —
женщина весьма злобная и опасная. Из того, что удалось доныне ус¬
лышать об этом происшествии, можно было бы заключить, что ее
388 муж избивал Кат Дженову, а она его заколола — это она же на поза¬
прошлый день св. Барбары освободила из рук полиции одного аре¬
станта, приведя с собой более 20 мужчин, причем сама она при этом
фигурировала с длинным ножом в руке, и именно тогда господин
советник Регли получил огнестрельное ранение уха, — ее сегодня
перевезут к вам». Сверх того он формулирует напоследок, чего ожи¬
дает от следственного управления и следственного процесса:
«Хочется надеяться, что на этот раз будет проявлена строгость,
и полицейское дознание будет на высоте, особенно поскольку пре¬
ступников удалось, похоже, задержать»22.
Итак, когда судебный следователь прибыл в Гёшенен, в его распо¬
ряжении уже была первая схема интерпретации произошедшего.
Следующим определяющим источником сведений для Йозефа
Антона Гислера был капрал деревенских жандармов Аугустин Валь-
кер. Показания, которые тот дал «в соответствии со своим служеб¬
ным долгом», сформулированы как донесение, однако на правой
стороне листа помечены как показания23. Он рассказал, как Терезия
Кьодо побуждала жандармов тотчас же отправиться с ней разыски¬
вать виновника. Аугустин Валькер и его люди сочли преувеличен-
ными ее требования поторопиться и хотели умерить пыл Терезии
Кьодо, вероятно, чтобы разрядить ситуацию. Жандарм поведал, как
несколько рабочих, и среди них Рафаэле Квалья, попытались из¬
бить задержанного Антонио Кат Дженову, что им, однако, не уда¬
лось благодаря вмешательству жандармов. Он описал группу ита¬
льянцев, вооруженных кольями, о которой затем Йозеф Антон
Гислер регулярно выспрашивал при допросах. Августин Валькер
описал и равнодушие предполагаемых преступников по отношению
к убитому: «Вдохнув воздух несколько раз, раненый скончался. Ког¬
да троим арестантам указали на мертвого, чтобы они видели, что на¬
творили, они не произнесли ни слова и пожали плечами. Чит пред¬
ложил в присутствии вызванного начальника полиции заплатить
100 франков, если его отпустят. Когда же начальник полиции возра¬
зил ему, что за 100 франков нельзя купить человеческую жизнь, тот
предложил ему 200 франков, а в случае необходимости и больше».
Большая часть сведений, наложивших определяющий отпечаток
на историю, составленную Йозефом Антоном Гислером, была полу- 387
чена от должностных лиц, которым он доверял больше, чем подо¬
зреваемым. Эти-то гипотезы и проверял судебный следователь при
допросах свидетелей или же группировал вокруг них свои дальней¬
шие вопросы и испытывал их на обвиняемых.
Хотя я и смогла выявить большой пласт имплицитных сведений,
многое остается неясным. При взгляде на конфидентов судебного
следователя становится понятным, откуда происходит ярлык, ко¬
торый, кажется, прочно приклеился к Терезии Кьодо, но остается
неясным, на чем основывается такая оценка. Эта лакуна оставляет
место для моих собственных предположений, которые я — в духе
Хайдена Уайта — хочу добавить к уже сложившейся истории.
ТЕРЕЗИЯ КЬОДО - «ЖЕНЩИНА ЗЛОБНАЯ И ОПАСНАЯ»
Для жителей Гёшенена Терезия Кьодо была женщиной, способ¬
ной даже на предумышленное убийство. Об этом свидетельствует,
во-первых, некая история, охарактеризованная следователем Гисле-
«Женщина злобная и опасная»
вымысла
ром как «обывательские пересуды» и отнесенная им на счет сестры
Терезии Кьодо. Откуда он узнал об этой сестре, не говорится. Вто¬
рая же история о событиях в день св. Барбары сомнений у Йозефа
Антона Гислера не вызвала. Карл Арнольд упомянул ее в своем
письме и, похоже, придал достаточно авторитета своей истории. Не¬
зависимо от степени соответствия этого рассказа действительности
альтдорфский судебный следователь считал, вероятно, Терезию
Кьодо вполне способной встать с оружием во главе банды мужчин.
Джузеппе Совино (также уроженец Корио) показал на допросе,
что видел Терезию Кьодо, «схватившей того самого Пьетро Кат
Дженову за одежду на груди», и слышал, как она подзывала своего
мужа словами «я его держу!». Он описывал Терезию Кьодо как
опытного и бесстрашного бойца в драке. Поведение Терезии, схва¬
тившей противника за грудки, напоминает совершенно мужской
жест, часто используемый мужчинами, меряющимися силами перед
тем, как затеять потасовку. И вновь читатель следственного заклю-
388 чения застает Терезию Кьодо в типично мужском мире: она была
у старой почты, когда сначала все немного выпили («будучи уже
и без того возбуждены и разгорячены напитками [...] распили еще
несколько полных бутылок вермута и рома»), а потом началась оже¬
сточенная ссора. Ее присутствие явно ощущается вплоть до самого
конца: «...так что оставались еще только Кьодо, его жена и Квалья —
трое арестантов — наряду с несколькими немцами — местными жи¬
телями». Франческо Пума, последний цитируемый в следственном
заключении свидетель, описывает, что, найдя Пьетро Кат Дженову,
она закричала «Venite qui fioli, qui e! nostro nemico (Идите сюда, пар¬
ни, наш враг здесь)». Если последовать за переводом, то в изложе¬
нии Франческо Пумы эта женщина определенно предстает лицом,
отдающим приказы подчиненным. Впрочем, под «fioli» предполо¬
жительно надо понимать «figlioli», т. е. «ребятки», — словечко, кото¬
рое скорее ожидаешь услышать из уст матери, нежели предводи¬
тельницы банды. Здесь лакуна в интерпретации остается открытой.
Сходное ощущение принадлежности Терезии Кьодо к мужскому
миру передает и капрал жандармов Валькер; в протоколе он пока¬
зывает, что шел через деревню, чтобы проверить полицейские пат-
рули, когда встретил троих подозреваемых. «Один из них сообщил
нам, что Чит только что получил на улице удар в глаз, а женщина
добавила, она не знает, камнем или револьвером. Она потребовала,
чтобы мы тотчас же пошли с ними, чтобы разыскать преступника,
которого они знают. Мы хотели уговорить их подождать до утра, да
только это не помогло». В его описании Терезия Кьодо требует от
него, чтобы он пошел вместе с ними, и не позволяет отговорить се¬
бя от этого. Хотя жандармы старались вести себя так пассивно, как
только возможно, эта чрезвычайно деятельная женщина вскоре пе¬
редала в их руки брата предполагаемого преступника, которого им
волей-неволей пришлось забрать с собой. «Она сказала, что его брат
нанес тот удар, а он присутствовал при этом. Так как он отказался
сообщить, где тот находится, я приказал ему идти вместе с нами
и отвел его в караульное помещение».
Из этого описания возникает образ женщины, прекрасно разби¬
равшейся в ритуалах поведения внутри мужской группы и в ее
устройстве и привыкшей «стоять за своего мужа» в ситуациях, 389
возникавших в дни получек. Угрозу, которая, кажется, от нее исхо¬
дила, я определяю как двоякую, так как эта женщина была готова
перейти два вида наличествующих границ. Выход за рамки закона
привел ее на скамью подсудимых, а нарушение проведенных вну¬
три грубой рабочей культуры границ между полами (что подразу¬
мевается между строк судебного дела) привело к диффамации ее
в деревне и превратило в женщину, о которой циркулировали вся¬
ческие слухи. Эти истории, представлявшие Терезию Кьодо жен¬
щиной, способной на поножовщину и вооруженное предводитель¬
ство бандой, повлияли на показания, вошедшие в заключение
следователя, и в конце концов возобладали в характеристике Тере¬
зии Кьодо — ей на беду. Напрасно пыталась она противопоставить
этим слухам созданный ею самой образ законопослушной супру¬
ги. Чужие представления в конечном счете перевесили, и судьи
в Альтдорфе также подтвердили образ «женщины опасной», угро¬
жавшей, на взгляд гёшененцев, общественному порядку и, воз¬
можно, еще и поэтому предопределенной к тому, чтобы оказаться
за решеткой.
«Женщина злобная и опасная»
вымысла
1 Далее все цитаты из этого дела приво¬
дятся по: Staatsarchiv Uri (далее:
StAUR). G-300-11/2(9, 227) и RR 116
(1876), 689 (приговор).
2 В работе «Sprengstoff. Der Streik der
italicnischen Gotthardtunnclarbeitcr-
Alltag und Konfliktc im Eiscnbahnerdorf
Goschenen 1875* (Базель, 1997) (не¬
опубликованное сочинение на звание
лиценциата) я подробно рассмотрела
сообщения швейцарских специальных
корреспондентов (часто цитируемые
и сегодня) и писала в связи с барачны¬
ми поселениями об особой «культуре
нетребовательности* среди рабочих.
3 Например, есть свидетельство о том,
что один рабочий ходил пешком в Ми¬
лан в больницу (очевидно, более совре¬
менную, чем в Ури), доверив лечение
своей больной руки тамошнему врачу.
S- После лечения он вернулся в Гсшенсн.
^ 4 StAUR, R-330-16/3. Карл Арнольд
390 указывал в письме от 22 октября 1873 г.
к местному совету Гсшенсна, «что в но¬
вой Калифорнии под названием „Гсшс-
нен“ золота нс находят, напротив, его
должны зарабатывать столь тяжким
трудом, как ни в одном другом месте*.
5 В Iciiiciiciic были также три заведения,
где работали проститутки. Они явля¬
лись по большей части уроженками
других кантонов.
6 Киот К. «Allein ganz darf man die Hu-
manitatsfrage nicht aus dem Auge verlic-
ren* Der Bau dcs Gotthard-Eiscnbahn-
tunncls in wirtschaftlicher, politischcr
und sozialer Hinsicht. Zurich, 1996 (не¬
опубликованное сочинение на звание
лиценциата). Подсчеты Куони основы¬
ваются на статистике несчастных слу¬
чаев и нс учитывают того, что рабочие
старших возрастов были заняты на дру¬
гих участках туннеля или занимались
торговлей. Так как его подсчетами охва¬
чены только проходчики, создастся впе¬
чатление, будто в Гсшсненс вообще не
было женщин.
7 Свидетельства об этом приведены
мной в: «Sprengstoff...*
8 На каждую бурильную установку при¬
ходились: 1 бригадир, 4 проходчика, 2 ме¬
ханика, 8 подсобных рабочих, 1 маль¬
чик-посыльный (boggio). — WarmerM.
Geschichte des Baus der Gotthardbahn.
Nach den Quellen dargestellt. Luzern,
1885. S. 76.
9 «Boggio*, сейчас «boccia* — еще и се¬
годня бытующее наименование мальчи¬
ка, приносящего проходчикам инстру¬
мент в забой или обслуживающего
кузнечные мехи. Обычно ими были
подростки в возрасте 12-16 лет. Таким
образом, в данном случае речь идет об
обозначении, так сказать, профессии
этого мальчика. Я благодарю Франца
Хердера из Васссна за эту справку.
10 Я имею здесь в виду Йозефа Аптона
Гислера как частное лицо.
11 White Н. Der historischc Text als litcra-
risches Kunstwcrk // Geschichte schrci-
ben in der Postmodcrnc. Bcitrage zur
aktuellen Diskussion / Hg. von Ch. Con¬
rad, M. Kessel. Stuttgart, 1994. S. 128,
141.
12 С одной стороны, повествование
может быть отнесено к дисциплине по¬
этики, поскольку оно сочинено, но
с другой — оно построено по законам
риторики, поскольку его автор развивает
стратегию убеждения, направленную на
своего читателя. «Точнее говоря, оно ве¬
дет нас, как известно со времен Аристо¬
теля, в область некоторой риторики со¬
чиненного* (Поль Рикер).
13 Понятие «голоса* я заимствую из
концепции полифонии М. Бахтина:
BachtinM. Asthetik dcs Wortes. Frank¬
furt am Main, 1979.
14 «Гражданка Читта, держа перед собой
маленький фонарь, обыскивала все по¬
мещения, пока наконец не нашла Анто¬
нио Кат Джснову, которого она назвала
жандарму в качестве брата того самого,
кто ранил ее мужа камнем и который
теперь, поскольку он отказывался сооб¬
щить, где находится его брат, был отве¬
ден деревенским жандармом в арес¬
тантскую камеру*.
15 Правда, лишь первая часть фразы
заимствована из ее допроса. Вторая
обязана свидетелям, единодушно ее ци¬
тировавшим, и служит судебному сле¬
дователю своеобразным «средством
доказательства» того, что Терезия при¬
сутствовала на месте преступления. Эта
фраза, вновь и вновь приводимая в про¬
токолах допросов по-итальянски, стала
константой во всех показаниях свидете¬
лей, придавая достоверность соответст¬
вующим показаниям. С другой сторо¬
ны, постоянное внесение в протокол
именно этой фразы может также озна¬
чать, что судебный следователь оценил
идущее в этом «направлении» высказы¬
вание и хотел поставить его в связь с ос¬
тальными.
16 Davis N.Z. Der Kopf in der Schlingc.
Frankfurt am Main, 1991. Английский
оригинал звучит «fiction in the Archives»
и точнее передаст основную идею.
17 В криминалистике это слово имеет
негативное значение, поскольку указы¬
вает по большей части на персонализи¬
рованное отклонение от искомой исти¬
ны («по версии Мюллера...», «по версии
же Майера...»). Однако я употребляю
это слово в позитивном значении и ука¬
зываю на его активную, креативную
сторону, когда автор какой-либо версии
заново или по-особому контекстуали¬
зирует события. Версии стоят во вре¬
менной последовательности (первая,
вторая версия) и содержат отсылки
к предыдущим или последующим. Этот
отсылочный характер характеризует
версии также и в более широком пла¬
не— как элемент коммуникации. Ведь
каждая версия разыгрывается не только
между тем, что было ранее, и тем, что
будет потом, но и между партнерами
в диалоге, причем автор, предлагая
адресату некую версию, рассчитывает
достичь определенного воздействия на
него. Взаимопонимание происходит
в известной степени на пересечении
контекстов каждого из участников диа¬
лога, в зависимости от того, разделяют
ли оба они репертуар предлагаемых
и отвергаемых образов. Тем самым я по¬
нимаю версии как целенаправленные
языковые действия.
18 Несмотря на мой критический подход
к источникам, меня все равно, так ска¬
зать, «ведет за руку судебный следова¬
тель», поскольку, как и он, я ставлю Те¬
резию Кьодо в центр моего текста. Но
если бы было возможно действительно
освободится из его длинных рук (к при¬
меру, путем привлечения других, остав¬
шихся ему неизвестными источников),
то это означало бы в данных обстоя¬
тельствах повторение расследования.
В дальнейшем речь пойдет нс о вынесе¬
нии «второго» приговора, но о том, что¬
бы выявить в заключении по результа¬
там расследования его имплицитную
структуру и содержащуюся в нем скры¬
тую информацию.
19 Вопрос об этой «сети отношений»
я рассматриваю в своей работе: «Sprcng-
stoff...»
20 Допросы поэтому могут быть охарак¬
теризованы как «отмеченные гендером»
(gendered).
21 Чрезмерное употребление алкоголя
считалось элементом «чужой» итальян¬
ской культуры. Однако оно могло так¬
же пониматься как характеристика
чуждой рабочей культуры, так как алко¬
голь был и в деревнях Ури центральной
темой и представлял угрозу не только
для отдельных индивидов, по и для все¬
го общества. Я подробнее касаюсь этой
проблемы в своей работе: Fremdc
Ordnung. Konflikte zwischen Italienern
und Goschenern wahrend der Bauzcit dcs
Gotthardtunncls // Binnenkade A./Mat-
tioli A. Die Innerschweiz im friihen Bun-
desstaat (1848-1874). Gcsellschaftsgc-
schichtlichc Annaherungcn. Zurich, 1999.
S. 141-158.
22 Высказывание Арнольда следует по¬
нимать в контексте дискуссии о «по¬
рядке», шедшей тогда в Гсшснснс.
В ходе се в слово «порядок» вкладыва¬
ли различные смыслы. Эту дискуссию
я рассматриваю в указанной выше ста¬
тье. На таком фоне понятно, почему де-
«Женщина злобная и опасная» |g
ревенской общественности необходимо
было явить наглядный пример «права и
порядка».
23 Допросы записаны в две колонки на
обыкновенных листах бумаги. Вначале
идут данные о личности допрашиваемо¬
го, его месте проживания на момент со¬
вершения деяния и дата. Затем в левой
колонке следуют вопросы судебного
следователя. Как правило, они начина¬
ются с вопроса: «Знаете ли Вы причину
Вашего ареста?» или «Имеете ли Вы
что-либо добавить или изменить в пре¬
дыдущем допросе?» и заканчиваются
вопросом: «Имеете ли Вы добавить еще
что-либо?» Вопросы судебного следо¬
вателя всегда в качестве таковых поме¬
чены вопросительными знаками, даже
если в грамматическам плане вопроса¬
ми не являлись. Справа соответственно
проставлены ответы, часто дополнен¬
ные примечаниями на полях.
Перевод с нем. Е.В. Казбековой и МЛ. Бойцова
Перевод подготовлен при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
к
Повороты
судеб
Мэри Абрамсон
ЖИЗНЬ И ВЫМЫСЕЛ
В «ПАМЯТНЫХ ЗАПИСКАХ»
БОНАККОРСО ПИТТИ
Среди флорентийских купцов, с большей или меньшей полнотой
выразивших себя в памятных записках XIV-XV вв., одним из наи¬
более колоритных и своеобразных был Бонаккорсо Питти
(1354-1432).
К написанию своей автобиографии1 Питти приступил, когда ему
было уже 58 лет, и закончил ее 18 лет спустя, за два года до смерти.
Разумеется, даже если бы он горел желанием воспроизвести исто¬
рию своей жизни по возможности правдиво, Питти не мог сохра¬
нить все пережитое в памяти, но он и не стремился к этому. Бонак¬
корсо ставил перед собой цель рассказать своим потомкам,
а желательно и более широкому кругу читателей о своих приключе¬
ниях, о свойственном ему незаурядном уме, мужестве, даже молоде¬
честве, успехах, заслугах перед кланом и перед Флоренцией. При
этом многое грешит преувеличениями, более того, искренность рас¬
сказчика подчас тесно соседствует с вымыслом. Еще одна характер¬
ная черта «Записок» — внесенные в них диалоги между автором
и другими персонажами. Приведенные подчас через несколько де¬
сятков лет после описываемых событий, они, несомненно, придума¬
ны для того, чтобы оживить текст, а главное — придать ему боль¬
Повороты судеб
шую достоверность в глазах читателя. Мы иногда приводим отрыв¬
ки этих диалогов с целью показать, какими Питти хотел предста¬
вить события, оправдывая свои действия.
Понятно, что мы не всегда в состоянии определить, что же при¬
надлежит к области фантазии. Но нам представляется важным не
столько верифицировать его рассказы (там, где это возможно),
сколько проследить за тем, как он их составлял: по какому принци¬
пу отбирал факты, что считал нужным показать и как описывал пе¬
режитое, ибо это дает нам возможность полнее охарактеризовать
его индивидуальность.
Жизнь Бонаккорсо условно можно разделить на две части. В 1375 г.,
двадцати одного года от роду, он лишается отца и отправляется по
свету «искать удачи» (р. 365). Сразу же начинаются рискованные
авантюры.
В том же году, посетив папский Авиньон как раз в то время, ког¬
да папа воевал с Флоренцией, он попадает там в тюрьму по подозре¬
нию в шпионаже и с трудом добивается освобождения (р. 365). Год
спустя в Буде Питти тяжело заболевает и, пролежав без ухода шесть
недель, оказывается при смерти. Купцы, приехавшие к хозяину до¬
ма, где лежал больной, силой заставили Бонаккорсо пить и танце¬
вать с ними. И... он выздоровел. Всего час спустя он отправился
к знакомому, у которого шла игра в кости. Поставив на кон остаток
своих денег, Питти за 15 дней выигрывает 1200 флоринов'
(р. 366-368). Это первое упоминание об игре, которая занимала
в течение долгого времени столь большое место в жизни Питти.
Во время восстания чомпи во Флоренции (1378 г.) Питти оказы¬
вается в городском ополчении на площади, отчасти занятой по¬
встанцами. По его словам, стоявший рядом каменотес призывал
толпу к убийству богачей, и, когда Бонаккорсо вступил с ним в спор,
тот ударил его мечом, «...я, — продолжает автор, — нанес ему копь¬
ем удар в грудь, пронзил кожаный колет, и он упал мертвым »
(р. 370). Непонятно, почему сам Питти не пострадал от удара. Похо¬
же, что он его придумал, чтобы оправдать свои действия.
Вскоре раскол в стоявшей у власти партии гвельфов и изгнание
части их побудили Питти, опасавшегося ареста, отправиться в Пизу.
По дороге он встретился с отрядом противника. Его спасает сме¬
лость. Трижды он «отважно» заявляет врагам, что принадлежит
именно к их партии; поверив ему, Питти отпускают. Страх и уста¬
лость охватили его лишь тогда, когда он, проскакав трое суток без
отдыха, добрался до Пизы (р. 372-374).
Однако и здесь его подстерегала опасность. Маттео де Рикко Кор-
бицци, «один из доверенных лиц тех, кто правил тогда Флоренци¬
ей», повсюду поносил «подлыми словами» и угрозами изгнанников,
в том числе и повстречавшегося ему Бонаккорсо. Бывший рядом
с Питти Никколо ди Бетто Барди смертельно ранил Маттео. Хотя
Питти уверяет: «...это было сделано помимо моей воли», ему при¬
шлось спешно бежать из Пизы (р. 176-377). Так ли он непричастен
к этому убийству (да и ко многим другим)? Его рассказ, по всей ви¬
димости, искажает истину: ведь именно этот эпизод положил нача¬
ло вендетте рода Корбицци против Питти (см. ниже), а следователь¬
но, Бонаккорсо считался в той или иной степени виновным в гибели
Маттео Корбицци. 399
Выиграв в 1380 г. в Генуе за месяц 1500 флоринов (которые, впро¬
чем, были быстро растрачены), он неожиданно решает отправиться
во Францию. Там Бонаккорсо оказывается в совершенно новой сре¬
де. Переезд означал для него решительную перемену стиля жизни, а
отчасти даже приоритетов в ценностных ориентациях. Его поведе¬
ние свидетельствует либо о ранее скрытых от нас сторонах его со¬
знания, либо же о сформировавшихся только здесь. У него появля¬
ется страстное стремление сблизиться с французской
аристократией, добиться того, чтобы в высшем обществе его воспри¬
нимали как равного. При этом больше всего его прельщает участие
в азартных играх у «знатных синьоров». Таким образом, давняя тяга
к игре дополняется еще одним мотивом, и ее нельзя теперь сводить
только к расчету на выигрыш с целью вложить деньги в торговлю.
Питти стремится убедить читателя в том, что его не очень огорча¬
ют неудачи. Так, он подробно описывает, как проиграл на праздни¬
ке при дворе герцога Беррийского (1380 г.) все свое состояние
(2 тыс. франков) \ а затем перешел в зал, где танцевали «многие синьо¬
ры и дамы». «Стоя там, — продолжает Бонаккорсо, — я с радостью
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Повороты судеб
увидел, как прекраснейшая синьора лет четырнадцати и незамужняя,
дочь одного знатного барона, подошла ко мне и сказала: „Пойдем
танцевать, ломбардец (т. е. итальянец. — М. А); не думай о том, что
ты проиграл, ибо Бог хорошо вознаградит тебя...“». Герцог, узнав
о том, что Питти лишился в эту ночь последнего, сказал: «Ежели бы
я столько потерял, я бы не смог так приятно проводить вечер»
(р. 380-381). Несомненно, Бонаккорсо старается произвести впе¬
чатление на читателя (проявил ли он и в самом деле такую стой¬
кость духа, мы не знаем).
Впрочем, он чаще выигрывал (может быть, благодаря своему
хладнокровию и умению вовремя остановиться). Без устали путеше¬
ствуя по Франции и Фландрии, порой в свите короля Карла VI, он
приобретает игрой большие суммы денег: в «Записках» фигурируют
выигрыши в 600, 2000, 1500, 1200 франков (р. 382,387,390-391).
Крупный проигрыш ему одного знатного лица навлекает на Пит¬
ти серьезные неприятности. Находясь в Париже, он сопровождает
герцога Орлеанского (брата короля), которого называет «своим си¬
ньором», в дом, где идет игра в кости. Его партнером становится ви¬
конт Монлев, богатый человек и «большой игрок». «Случилось
так, — пишет он, — что я выиграл у него около тринадцати раз».
Монлев в бешенстве стал осыпать Питти оскорблениями и собирал¬
ся ударить его. В пересказе Бонаккорсо его собственный ответ на
это звучит так: «Я не такой человек, который, имея оружие, позво¬
ляет себя бить». Виконт стал угрожать ему смертью; тогда вмешался
герцог Орлеанский (р. 399-400). Он остановил распрю и обратился
к королю с просьбой позволить ему «защитить своих слуг (servi-
dori)», к которым причислял и Питти (р. 401). Король повелел пре¬
кратить ссору, и дело закончилось примирением (р. 399-402).
Питти придает этой истории большое значение: он предстает
в ней человеком отважным, сумевшим защитить свою честь. Одна¬
ко он не осознает, что его стремление поставить себя наравне со
«знатными синьорами» или хотя бы рядовыми дворянами невыпол¬
нимо. Когда он называет герцога своим синьором (используя, как
и в других случаях, итальянские термины), а себя — его оруженос¬
цем (scudiere, р. 396-397), это не соответствует действительности:
Питти выпадал из сложившейся во Франции иерархии. Это видно
даже из его собственных мемуаров. Так, виконт Монлев в своей ссо¬
ре с Бонаккорсо осыпал его такими оскорблениями («подлец, пре¬
датель... дикарь, содомит» и другие «непристойные слова»), от кото¬
рых, думается, он бы воздержался, если бы обращался к дворянину.
Он даже сорвал с головы Питти берет. Позднее, по словам самого же
автора, герцог Беррийский сказал ему по поводу этого инцидента:
«Бонаккорсо, вы имели слишком большую дерзость (troppo grande
baldanza) воспротивиться столь знатному синьору...» (р. 400, 402).
Самоуверенность Питти, его высокое мнение о себе явно мешали
ему трезво осознать невозможность проникнуть во французское
аристократическое общество, где на него смотрели как на выскочку.
Горячее желание повысить свой престиж и свойственная Питти
неуемная страсть к приключениям толкали его подчас на участие
в событиях, не имевших к нему ни малейшего отношения и к тому
же не суливших Бонаккорсо никакой материальной выгоды. Так,
осенью 1382 г., после очередного возвращения в Париж, он «очутил- 401
ся на поле битвы возле Ипра во Фландрии, где французские войска
вступили в сражение с горожанами Гента...» (р. 382). Он описывает
битву, в которой французы одержали победу, но ни словом не объ¬
ясняет, почему же он «очутился» (mi trovai) там и сражался бок
о бок с французскими рыцарями. Несколько месяцев спустя, в ходе
Столетней войны, англичане высадились в Северной Франции,
и Бонаккорсо, «желая принять участие в столь важных делах»,
немедленно присоединился к войску французов (причем за собст¬
венный счет) и принял участие в военных действиях (р. 387-389).
Наконец, через четыре года он едет к французскому королю, соби¬
равшемуся, по его словам, вторгнуться в Англию, и фрахтует ко¬
рабль, но поход не состоялся (р. 389-390).
Питти участвует и в праздниках; он даже отправляется «в компа¬
нии... со многими рыцарями (cavalieri)» во время перемирия в Анг¬
лию на большое празднество с турнирами (1388 г., р. 391).
Дворянские забавы и игра сочетаются с занятием привычными
делами: торговлей и раздачей ссуд. Он редко пишет о своих торго¬
вых сделках и финансовых операциях. С удовлетворением Питти
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Повороты судеб
замечает, что «бывал удачлив с самыми рискованными товарами» —
лошадьми и вином (р. 398). Одна торговая операция с вином свиде¬
тельствует о его гибкости, быстрой реакции на изменившуюся ситу¬
ацию: приобретя в Бургундии в апреле 1395 г. 110 бочек вина, он
вскоре, когда все виноградники этой области вымерзли за одну
ночь, сбыл сто из них с прибылью в 400 франков (р. 397-398)4.
Но пытаясь вернуть розданные им во Франции знатным лицам
займы, Питти натолкнулся на серьезные сложности. Так, одолжив
графу Савойскому в общей сумме 3500 франков, он предпринимал
позднее всевозможные усилия, чтобы «вытянуть из него злосчаст¬
ный долг» (р. 415), но вернул в конечном счете, по-видимому, лишь
1000 франков (р. 384): тягаться с влиятельным графом ему оказа¬
лось не под силу.
* * *
Лишь в 1396 г. Питти решил окончательно оставить Францию
и поселиться во Флоренции, хотя он уже более пяти лет был же¬
нат и здесь жила его семья.
Сам выбор невесты в 1391 г. был не совсем обычным. Купцы, как
правило, руководствовались при поисках будущей жены следую¬
щими критериями: местом, занимаемым ее родней в социальной
структуре, и/или богатством (соответственно размером придано¬
го). Определенную роль могли играть красота девушки, ее добро¬
детели и пр. Похоже, что тридцатисемилетний Бонаккорсо был за¬
интересован не в деньгах — он владел, очевидно, большим
состоянием5: еще до свадьбы Питти истратил на обустройство дома
и сада в родном городе 2500 флоринов (р. 394). Он обращается к «са¬
мому влиятельному и уважаемому человеку во Флоренции» Гвидо
ди Месер Томазо ди Нери дель Паладжо с просьбой найти ему неве¬
сту, «какую ему будет угодно, лишь бы она была его родственницей»
(р. 392; курсив мой. — А/. А).
Пожалуй, это единственный случай в известных мне мемуарах
флорентийских купцов, когда автор столь прямо признается в сво¬
ем полном безразличии к человеческим качествам той, которая ста-
нет его женой и матерью его детей. Дель Паладжо предложил ему
руку дочери своей двоюродной сестры; ее отцом был могуществен¬
ный Лука дель Альбицци. Бонаккорсо согласился (ничего, по-види¬
мому, не зная о самой невесте). Вскоре свадьба была сыграна.
Рассказывая о сватовстве, он не приводит даже имени своей же¬
ны. Лишь в начале «Записок» говорится: «Я и Франческа [жена]
имели до сих пор (1412 г. — М. Л.) одиннадцать детей, из коих живы
семь» (р. 356). Пять лет спустя идет речь о тринадцати детях (число
умерших к тому времени нам неизвестно, р. 345-347).
Впрочем, следует заметить, что в мемуарах и других купцов
лишь изредка встречается хотя бы краткая личностная характери¬
стика их жен.
Единственный описанный в воспоминаниях любовный эпизод са¬
мого Питти относится к его молодости (1377 г.). Двадцатитрехлет¬
ним, путешествуя по Италии, он влюбился (inamorato) в одну замуж¬
нюю даму — донну Джемму, «пленившись ее обликом и речами».
Родители Джеммы пригласили Бонаккорсо к ужину, и «случилось» 403
(его любимое выражение) так, что ему удалось объясниться с ней
в стороне от других. Не теряя попусту времени, он сказал Джемме:
«Я всецело ваш и препоручаю себя вам». Дама, смеясь, потребовала,
чтобы Питти из любви к ней отправился в Рим. Путешествие было
крайне опасным, так как в это время шла война Флоренции с Римом,
но Питти, не колеблясь, отправился в дорогу. Ему удалось тайком по¬
пасть в Рим, скрытно прожить там более недели и тем же путем бла¬
гополучно вернуться. На путешествие он потратил целый месяц. Ког¬
да же он известил об этом Джемму, она, по словам Питти, ответила: не
думала, что он окажется «таким безумцем, чтобы из-за слов, сказан¬
ных мною в шутку, подвергнуть себя подобной опасности»
(р. 368-369). Вот и все. Никакой горечи по поводу своей неудачи Бо¬
наккорсо не испытывает. Любовь (вернее, увлечение) окончилась так
же внезапно, как и возникла. Зато Бонаккорсо получает возможность
лишний раз выказать свою безрассудную храбрость (причина, по ко¬
торой он, по-видимому, и счел нужным описать эту историю).
Лишь однажды он упоминает в своих записях историю, связан¬
ную с подлинной любовью. 28 февраля 1421 г., вернувшись домой
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Повороты судеб
из Венеции, он пишет: «Узнал, что графиня Катерина, жена покой¬
ного графа да Мончоне и моя племянница, умерла... После того как
у нее на глазах убили графа, она никогда более не предавалась радо¬
сти, но постоянно печалилась; полагаю, что от горя она и умерла»
(р. 496). Написано сухо и отстраненно, налицо простая констатация
этой трагической истории.
Как же Питти относился к своим детям? Во время частых вспы¬
шек чумы во Флоренции он (как и другие состоятельные горожане)
увозил своих близких в сравнительно безопасное место, но бегство
все же не обходилось без жертв. В 1400 г. в пригороде Болоньи, пи¬
шет он, «по милости Божией все спаслись, кроме одного родивше¬
гося там у меня сына, каковой умер» (р. 416). Одиннадцать лет спу¬
стя он уезжает с семьей и племянниками в Пизу; там погибла от
чумы его двенадцатилетняя дочь (р. 446). В первом случае речь шла
о новорожденном, к которому еще не успели привязаться, но Питти
не затронула, очевидно, даже смерть дочери-подростка. Его тон ме¬
няется лишь тогда, когда позднее он повествует о своем старшем сы¬
не Луке (1427 г.). К этому времени Лука был женат, жил своим до¬
мом, имел много детей (в записи, сделанной два года спустя, идет
речь о семи его детях, р. 347-348). Он побывал подестой в Кьюзи,
а главное — участвовал в делах отца, видевшего в нем своего преем¬
ника. Рассказывая о нем, Бонаккорсо все же проявляет свои чувст¬
ва. В 1427 г., в разгар войны Флоренции с Миланом, Лука отправил¬
ся с галеей в Брюгге и, тяжело заболев, вернулся сухопутным путем.
Питти добавляет: «Зная, что он подвергался смертельной опаснос¬
ти, я остался очень доволен его возвращением, восхваляю и благо¬
дарю за это Господа» (р. 503).
* * *
В Италии Питти попал в сложнейшую обстановку. Жизнь здесь
изобиловала опасными ситуациями. Флоренция вела войны с из¬
ной, Миланом, неаполитанским королем и т. д., причем состав враж¬
довавших сторон часто менялся. В самой Флоренции стоявшие
у власти группировки (принадлежавшие к партии гвельфов) подчас
вытесняли друг друга6. Вендетта между родами также грозила спо¬
койствию горожан (в том числе и Питти). В таких условиях возвра¬
щение Бонаккорсо означало для него новое коренное изменение об¬
раза жизни: он предстает теперь в другой ипостаси — главы
патрицианского рода7. Эта роль предполагала поддержку со сторо¬
ны братьев и, спорадически, других родичей, но в то же время нала¬
гала порой весьма обременительные обязательства.
Иногда ему приходилось расходовать из-за братьев немалые сред¬
ства. Так, брат Бартоломео, временами выполнявший его поручения
(как и брат Франческо) в Париже, в начале 90-х годов XIV в. увлекся
игрой, и Бонаккорсо пришлось уплатить его долги — 600 франков
(р. 395-396). В значительно более трудном положении он оказался
после смерти от чумы в 1417 г. брата Луиджи и племянника Нери (сы¬
на Франческо). Речь шла об огромном долге, который теперь остался
за детьми Луиджи (он включал и приданое его двух жен — 1800 фло¬
ринов), и о долге детей Нери (в том числе 1000 флоринов, составляв¬
ших приданое жены покойного)8. «Так что поразмысли, читатель, — 405
проникновенно пишет Бонаккорсо, — какое бремя осталось на мне —
удовлетворить вдов, чтобы они не оставили [своих] детей, в особен¬
ности вдову Нери, коей было двадцать пять лет» (р. 473). Сверх того
ему пришлось заплатить около 200 флоринов за врачей, лекарства,
свечи и траурные одежды. Да еще, горестно добавляет Бонаккорсо,
поездка трех семей из охваченной чумой Флоренции стоила ему
28 флоринов. В самом деле, расходы оказались непомерными.
Временами на долю Бонаккорсо выпадали еще более тяжелые ис¬
пытания, связанные с острой борьбой политических сил в респуб¬
лике. Вернемся к более раннему времени. В 1413 г. его брат Луиджи
находился на службе у неаполитанского короля Владислава, с кото¬
рым в то время враждовала Флоренция. Синьория обвинила Луид¬
жи в том, что он сообщил послам короля секретные сведения о Фло¬
ренции. 24 июля 1413 г., «несчастливого для меня и моих братьев»
(р. 457), правительством был отдан приказ арестовать в качестве за¬
ложников Бонаккорсо и Бартоломео и удерживать их до тех пор,
пока виновный не вернется9. Бонаккорсо послал брату на Юг тре¬
буемое письмо.
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Повороты судеб
Поражает реакция во Флоренции на арест братьев Питти. «И по¬
том случилось, что мои родственники и друзья, — повествует ав¬
тор, — обратились с просьбой ко многим именитым [нашим] со¬
гражданам. И собралось их в Сан Пьетро Скераджо около двухсот
человек. Там наш племянник Нери ди Пьеро просил их дать совет
и оказать помощь. И упомянутые сограждане порешили идти всем
вместе к нашим синьорам, дабы просить их отпустить нас; и так они
и поступили» (р. 458). А неделю спустя «все наши жены и наши де¬
ти, каковые находились тогда во Флоренции», отправились в пра¬
вительственный дворец с той же целью — ходатайствовать об их ос¬
вобождении (р. 458-459). «Синьоры и их коллегии», убедившись,
что с Бонаккорсо и Бартоломео поступили несправедливо, выпус¬
тили их из тюрьмы.
Это редкостный случай: родственники и друзья, при помощи не¬
которых видных флорентийцев, активно вмешались в ход событий
в критический для братьев Питти момент. Напомним, что его брак
расширил круг лиц, на поддержку которых он мог рассчитывать, так
как были завязаны родственные отношения с двумя кланами, иг¬
равшими заметную роль в жизни города той поры, — дель Паладжо
и особенно Альбицци. Удивительно, что даже женщины и дети
смогли оказать воздействие на публичную сферу жизни. Что же ка¬
сается Луиджи, то он был осужден на изгнание с конфискацией
имущества (впрочем, в следующем году по ходатайству близких
и в связи с заключением мира с королем Владиславом приговор был
отменен, р. 467).
В воспоминаниях Питти важное место занимают следующие два
эпизода. В 1410 г. Бонаккорсо обращается к папе Александру V
с жалобой на то, что некий Мариано Казасси, магистр приюта для
паломников в Альтопашо (Альтопассо), довел этот приют до нище¬
ты, продав много принадлежавших ему земель (р. 442). По этой
причине, полагает автор письма, следует отнять приют у магистра
и передать его в качестве церковного бенефиция племяннику Бо¬
наккорсо — Чоне (сыну Франческо). Желание Питти получить
этот приют для родича объясняется тем, что он приносил большие
доходы10.
Однако папская курия не поддержала Питти, так как ему проти¬
востоял очень влиятельный во Флоренции Никколо да Уццано
(принадлежавший к проримски настроенной части гвельфов), ко¬
торый желал сохранить прежнего магистра. Бонаккорсо все же не
оставил «злосчастного дела», мотивируя это высоконравственны¬
ми соображениями: «...поелику мне представлялось, что я не могу
отказаться от него, не нанеся урона моей чести (mio onore, р. 443)».
Хлопоты стоили ему «величайших расходов» и многомесячного
пребывания в Риме. При новом папе — Иоанне XXIII (которого
Питти называет «папой милостью или немилостью Божией»)
Бонаккорсо потерпел полное фиаско: бенефиций достался друго¬
му лицу.
Второму эпизоду Питти придает такое значение, что обращается
ко всем будущим читателям со следующим назиданием: «Я пишу
для того, чтобы вы... смогли наглядно увидеть и усвоить, что случа¬
ется с тем, кто защищает свои интересы от человека более знатного
и могущественного, чем он сам...» (р. 448). Рассказывается об абба- 407
те монастыря Санто Пьетро в Руоти11, которому не раз оказывал по¬
мощь, будучи с 1404 г. подестой этой местности, Луиджи Питти. По
этой причине аббат относился к Луиджи с «величайшей любовью»
(р. 448). Возглавляя монастырь 34 года, он часто испытывал притес¬
нения со стороны людей знатных и влиятельных. Состарившись, он
обратился к братьям Питти, предлагая заменить его «одним из на¬
ших сыновей» (курсив мой. — А/. Л., р. 448-449), т.е. передать мона¬
стырь в качестве бенефиция, причем весьма прибыльного. В данном
случае Бонаккорсо представляется неважным, кто именно из его ро¬
да будет получать монастырские доходы. Братья дали аббату согла¬
сие, как уверяет Бонаккорсо, только для того, чтобы «исполнить его
желание», сохранить за ним этот духовный пост, «защищать его
и оказывать ему помощь» (р. 449). Такое бескорыстие представляется
сомнительным. Далее следует долгая и очень запутанная история,
которую автор преподносит явно необъективно. На этот бенефи¬
ций предъявляют претензии также давние враги Питти — Рикасо-
ли. По словам Бонаккорсо, они, «... действуя силой или обманом, не
остановятся, покуда это аббатство не окажется в их руках» (р. 450).
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Повороты судеб
Рикасоли возводят в папской курии на аббата клеветническое обви¬
нение. В спор вмешиваются власти Флоренции, аббату грозит арест.
Поскольку Питти «встали на защиту аббата», Рикасоли обратились
с новым доносом на них к Иоанну XXIII.
В ходе борьбы противники прибегали к любым средствам. Так,
Бонаккорсо, стремясь добиться поддержки одного из кардиналов,
передал ему «серебряный позолоченный кубок», стоивший ему
32 новых флорина (р. 452). Он организовал фиктивное избиение аб¬
бата (послал «напасть на него, но не побить», р. 454), чтобы припи¬
сать это «избиение» одному из Рикасоли и его сторонникам. Питти
пишет: «На помощь и поддержку мне выступили многие родствен¬
ники и друзья», в том числе Пьеро, сын Луки Альбицци (р. 456).
И все же дело закончилось для автора «Записок» неудачей — штра¬
фом и изгнанием некоторых лиц, действовавших по его указанию.
В конце рассказа он снова обращается к «нашим сыновьям и потом¬
кам» с призывом: «извлеките урок из этого дела, случившегося из-
за желания воспротивиться знатным и могущественным и вмеши¬
ваться в дела о церковных бенефициях, обращаться к духовным
лицам и водиться с ними; остерегайтесь вмешиваться в их дела, и вы
поступите мудро» (р. 457, курсив мой — М. А). Вывод приобретает
более широкое звучание: надлежит избегать столкновений не толь¬
ко с теми, кого он называет «grandi е possenti», но и всячески укло¬
няться от общения в делах материальных с людьми церкви!
Несмотря на нежелание Питти втягиваться в ссору с Рикасоли, те
по-прежнему вели себя агрессивно. Они провоцировали его столкно¬
вения с «правителями Флоренции». Очередной острый конфликт
произошел в 1419-1421 гг., когда Бонаккорсо был подестой Мойте
Пульчано. За нарушение одного из статутов этой коммуны он приго¬
ворил к штрафу в 600 флоринов жителя Сьены Андреа ди Салинбеие.
владевшего землями в этом городе. В дело вмешалась Сьена, а затем
и Флоренция. Синьоры Флоренции находились в нерешительности:
им понадобилось голосовать 46 раз, чтобы в конце концов отменит!)
приговор, вынесенный Питти. За этим решением стояли Рикасоли, но
словам Питти, «просившие за указанного Андреа, дабы сделать ему
приятное, а мне доставить неприятность, как они неоднократно посту-
пали» (р. 491). И снова Бонаккорсо, отстаивавшему соблюдение ком¬
мунальных статутов (и исполнение своих приговоров), пришлось от¬
ступить перед грозными посланиями флорентийских властей, дейст¬
вовавших «по наущению все тех же Рикасоли» (р. 494).
Наконец, именно Рикасоли (принявшие в 1380 г. имя Фибиндач-
чи12) организовали в мае 1421 г. убийство графа Мончоне — мужа
племянницы Бонаккорсо — Катерины (р. 495).
Тем не менее Бонаккорсо отчетливо сознавал настоятельную необ¬
ходимость покончить с длительной враждой между кланами, нано¬
сившей серьезный вред политическому влиянию и предпринима¬
тельской деятельности его линьяжа. Он прекращает вендетту, что
совпало с общей тенденцией, наметившейся во флорентийском обще¬
стве. В сентябре 1422 г. он «решил простить все нанесенные обиды,
особо — Фибиндаччи да Рикасоли; и я встретился во дворце (синьо¬
рии) с Пандольфо да Рикасоли... Там этот Пандольфо обещал мне от
себя и от имени всех своих братьев, сыновей, племянников и осталь¬
ных родичей обращаться со мной и моими братьями, сыновьями, пле- 409
мянниками и родичами как со своими добрыми друзьями и пр.»
(р. 497). Подобное же обещание дал и Бонаккорсо, записавший это
стой целью, чтобы «вы, братья и племянники, следовали моей воле
и поступали так, как я вам приказываю» (р. 497; курсив мой. — М. Л.).
Наличие противников, «шайки», часто разрушавшей планы Питти,
побуждало линьяж теснее сплотиться для совместных действий — не
только в сфере экономической, но и политической, и позволяло Бо¬
наккорсо держаться в отношениях с родичами столь авторитарно.
* * *
Благодаря своей принадлежности к олигархии, Питти с конца
XIV в. неоднократно избирался во Флоренции на государственные
должности, в том числе дважды — на высокую — гонфалоньера
справедливости (в 1417 и 1422 гг., р. 476-477, 496). Много раз его
назначали на посты подеста, капитана и на другие должности в го¬
родах, подчиненных Флоренции. Что побуждало его щедро тратить
свое время и силы на исполнение многочисленных обязанностей?
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
3
410
Посты давали ему престиж в обществе, кстати весьма полезны й
и для его предпринимательских дел. Кроме того, они служили ис¬
точником доходов. Рассказывая о непомерных для него тратах, свя¬
занных со смертью в 1417 г. брата и племянника (см. выше), Питти
сообщает, что его доход (rendita) составляет лишь 150 флорином
и ему остается утешаться лишь надеждой на Бога и на «прибыльные
должности» (р. 473).
Однако мотивы его деятельности на этих постах нельзя упро¬
щать, сводя их только к утилитарным соображениям. В своих «За¬
писках» он не раз говорит о бедах флорентийского государства. Рас¬
сказывая о внезапной смерти миланского герцога Джан Галеаццо
Висконти (сентябрь 1401 г.), угрожавшего независимости Флорен¬
ции, Питти переходит к обобщениям. Он рассуждает о «беспорядке,
в котором мы пребываем», «о тех распрях, в кои... втянуты самые
могущественные и именитые члены нашего правительства, каковые
из-за своих частных интересов и тайной ненависти (друг к другу)
пренебрегают... благом и честью (il bene е Гопоге) нашей Коммуны»
(р. 428). Бонаккорсо предвидит скорые неблагоприятные перемены,
если «эти знатные люди не примирятся чистосердечно, не будут ра¬
ди общего блага (lo bene comune) совместно тянуть за одну веревку
и не перестанут чинить препятствия правосудию...» (р. 429).
Итак, Питти осознает гибельность междоусобной борьбы во
Флоренции. Во всех несчастьях государства он винит главным об¬
разом проникших в правительство «новых людей» (gente nuova).
т. е. людей, недавно разбогатевших (р. 428-429). Двенадцать лет
спустя он вновь подчеркивает: как узрели «добрые и истинные
гвельфы», причина бед Флоренции заключается в том, что «мно¬
гие гибеллины, новые люди и люди низкого происхождения
(nuove genti е di vile condizioni) получили должности в гвельфе коп
партии» (р. 462). Искренность автора мемуаров несомненна. Нго
негодование вызвано тем, что в синьорию внедрялся недавно раз¬
богатевший «новый люд», который придерживался враждебной
ему ориентации.
Иногда Питти в качестве подесты какого-либо тосканского горо¬
да вступает в конфликт с флорентийской коммуной. М.А. Гуков-
ский справедливо замечает: «Питти... обладал слишком ярко выра¬
женной индивидуальностью, чтобы безоговорочно повиноваться
синьории»13. К примеру, будучи капитаном Пистойи14, он хотел су¬
дить пойманного грабителя на месте, чтобы соблюсти вольности
этого города (а заодно и свою независимость от флорентийского
правительства). Это вызвало бурный протест «наших синьоров»,
которые стремились сохранить полное подчинение Пистойи. Они
потребовали передать грабителя в их руки, угрожая непокорному
капитану двадцати летним изгнанием. Даже привычное заступниче¬
ство «братьев, родственников и друзей» не помогло Бонаккорсо:
ему пришлось уступить и переслать преступника для суда во Фло¬
ренцию (р. 414-415).
Неповиновение флорентийским властям Питти оказал и в 1492 г.,
когда он был капитаном города Барга (р. 430-432). И, наконец,
вспомним его острое столкновение с флорентийской синьорией
в 1419-1420 гг., в качестве подесты Монте Пульчано.
Еще большее место в его жизни занимала дипломатическая дея- 411
тельность. Питти несомненно обладал немалым талантом в этой об¬
ласти. В 1396 г. он был послан в составе миссии во Францию к Кар¬
лу VI, чтобы добиться от него участия в создававшейся лиге
итальянских государств, направленной против Милана. Можно по¬
верить ему, когда он утверждает, что одним из мотивов его активно¬
сти были «пылкое рвение и любовь к родине» (р. 405), хотя эти сло¬
ва и звучат риторически. Лига была сформирована. Но, поскольку
король не выполнил данных им обязательств, Бонаккорсо снова от¬
правили послом в Париж. Ему удалось преодолеть сопротивление
приближенных короля и убедить Карла подтвердить свое обещание.
Самыми важными на его дипломатическом поприще были пе¬
реговоры в 1401 г. с римским (германским) королем Рупрехтом
Пфальцским (1401-1410). Ему поручили добиться с помощью де¬
нег, чтобы Рупрехт, в частности, признал права Флоренции, чисто
формально зависевшей от империи, на все ее владения (в том числе
и на отвоеванные у нее миланским герцогом Джан Галеаццо Вис¬
конти). Реально это означало бы вступление Рупрехта в войну про¬
тив смертельного врага Флоренции.
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Когда король отправился наконец в итальянский поход за импе¬
раторской короной, Питти пришлось предпринимать спешные
и очень опасные переезды, доставляя ему из Флоренции частями
обещанные деньги. Воспротивившись очередной поездке, Бонак-
корсо сказал Рупрехту, что подвергает себя «великой опасности
смерти или плена»; между тем «гораздо больше славы для меня
и чести для моего дома» воспоследует, если он погибнет, служа бу¬
дущему императору на поле боя (р. 424). Тогда Рупрехт прибег к са¬
мому эффективному способу воздействия: он дал Бонаккорсо право
носить свой собственный герб (золотой лев) и даровал ему и его
братьям потомственное дворянство (р. 424). Похоже, это был для
Питти момент наивысшего счастья. По дороге он сочиняет «один из
своих неотесанных сонетов» (р. 425), посвященный столь выдающе¬
муся событию. Родившегося в том же году сына он назвал Руберто —
в честь римского короля.
И все же и на этот раз исполнение его честолюбивых устремлений
не означало, что действия Питти направлены только на личные цели.
Он был убежден, что финансовая поддержка республики поможет
Рупрехту одержать победу над Джан Галеаццо. По поводу отказа
Флоренции предоставлять дальнейшие субсидии королю Питти за¬
мечает: «Если бы вскоре не скончался герцог Миланский, это реше¬
ние (правительства) привело бы к утрате нашей свободы» (р. 423).
* * *
Мемуары Питти представляют собой особый жанр — сочетание
автобиографии с элементами авантюрного романа. Его продолжате¬
лями в этом жанре в XVI в. был Бенвенуто Челлини, а позднее,
в своих воспоминаниях, авантюристы XVII—XVIII столетий. В с а¬
мом деле, как пишет о веке Просвещения А. Строев, «...характерная
черта авантюриста — неопределенность и непредсказуемость... Он
действует под влиянием момента»15. Это относится и к Питти, осо¬
бенно в первый период его жизни. Он выделяется повышенной
внешней экспрессией, необузданными порывами. Гораздо чаще, чем
«но воле Божией», он обосновывает происходившее словами «слу-
чилось» (occorse, adivenne). Именно случай, по его представлению,
зачастую определяет ход событий, и надо, действуя находчиво, из¬
влечь из него максимальную выгоду. Впрочем, он сначала импуль¬
сивно вмешивается в события, а потом уже обдумывает содеянное,
всегда находя себе при этом оправдание. Он оптимист и интуитив¬
но стремится увидеть жизнь с лучшей стороны. Бонаккорсо уверен
в своих силах и отважно (в отваге ему нельзя отказать) пускает¬
ся в самые рискованные авантюры (особенно в молодости), твердо
веря в то, что судьба будет к нему милостива. И в самом деле, обыч¬
но ему удается выскользнуть из опасных передряг невредимым,
и он хвастается своим бесстрашием и удачей. Если же планы прова¬
ливаются, он не теряет присутствия духа.
Вполне возможно, что при описании своих дипломатических
миссий он тоже что-либо домысливает, говоря о своих успехах. Так,
вызывает сомнение рассказ о том, что, находясь в Австрии, он пре¬
достерег Рупрехта относительно возможности покушения на него
посланными миланским герцогом людьми и этим спас ему жизнь 413
(р. 420). Но виртуальный литературный герой, находящийся в цен¬
тре его повествования и порой раскрывающий потаенные, не реали¬
зованные устремления и склонности Бонаккорсо, интересен нам не
менее, чем реальный Питти.
Цена не только чужой жизни, но и своей собственной в глазах Пит¬
ти низка — настолько низка, что в этом отношении он отличается от
большинства своих современников. Он то и дело вольно или неволь¬
но попадает в опасные ситуации. Подчас это несчастный случай: Бо¬
наккорсо был так сильно обожжен молнией, что, будучи уверен, что
умирает, позвал священника (р. 393). Он получил тяжелую рану голо¬
вы, упав с рванувшейся лошади (р. 395). Он несчетное число раз про¬
езжал по территории какого-либо итальянского государства, воевав¬
шего в это время с флорентийцами, где само опознание грозило ему
смертью — после суда или без всякого суда, он мог погибнуть в битве
во Фландрии или Франции и т. д. и т. п. И все же он дожил до 78 лет!
Что же касается чужой жизни, то, пожалуй, только один случай
вызвал у него сострадание, и он называет его «зрелищем ужасным
И жестоким»: он видел, как в городе, разрушенном в сражении с ан-
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
21 Повороты судеб
гличанами, одна женщина с тремя маленькими детьми внезапно
бросилась в свой охваченный пламенем дом и сгорела там (р. 388).
Состояние экономики, социальная структура и психологически!!
климат во Флоренции как нельзя более благоприятствуют деятель¬
ности Бонаккорсо. Здесь, как мы видели, принадлежность к олигар¬
хии (в домедичейскую эпоху) открывает перед Питти широкие воз¬
можности — это и многочисленные государственные должности
(последнюю он занимал, когда ему было 72 года), и важные дипло¬
матические поручения от синьории к французскому королю и гер¬
манскому государю. Питти, как многим купцам16, было несомненно
присуще гражданское чувство: борьба его города с папой и позднее -
с Висконти укрепила его убеждение в настоятельной необходимо¬
сти защищать свободу Флоренции от посягательств ее недругов.
О некоторых, в том числе самых важных, видах его деятельности
мы узнаем, сколь парадоксальным это ни покажется, лишь косвен¬
ным путем. В начале «Записок», останавливаясь, как это было при¬
нято, на своих предках, он говорит об отце: «Нери ди Бонаккорсо...
нажил большое богатство в цехе Лана (шерстяников), и случалось,
что он изготовлял в год 11 сотен кусков сукна...» (р. 355). Понятно,
что сам автор (возможно, вместе с братьями) унаследовал, а может
быть, расширил эти мастерские. Но он лишь изредка и как бы нехо¬
тя, вскользь упоминает об этой сфере своей деятельности во Фло¬
ренции (сообщает, к примеру, что трижды избирался одним из кон¬
сулов цеха Лана, р. 438, 471, 496). Говорить о своей торговле -
основном источнике доходов (и о связанных с ней банковских опе¬
рациях) — во флорентийский период он вообще избегает. Наличие
у него земельных участков (землевладение стабилизировало поло¬
жение купцов, постоянно подвергавшихся риску обанкротиться)
лишь кратко фиксируется, причем, очевидно, не всегда. Может
быть, ему представлялось, что рассказ о таких прозаических заняти¬
ях нанес бы ущерб намеренной героизации своего образа? Вряд ли
это явилось главной причиной: по каким-то соображениям и другие
авторы записок мало писали о своих занятиях текстильным произ¬
водством, да и торговлей (разумеется, в том случае, если мемуары
полностью отделялись от деловых книг).
В родном городе, где не прекращались распри, не только собст¬
венная малая семья, но и братья с сыновьями являлись для него не¬
обходимым оплотом. Впрочем, мы убедились, что и при помощи ро¬
дичей ему далеко не всегда удавалось одолеть своих соперников.
Однако, когда он и его брат оказались в критическом положении —
в тюрьме, его активно поддержали все члены рода (включая жен
и детей), друзья, соседи, если верить ему — две сотни горожан.
Итак, наряду с родственниками, в «Записках» Питти фигуриру¬
ют «друзья». Этот расплывчатый термин неоднократно встречается
и в воспоминаниях других патрициев и купцов среднего достатка
(как и «соседи»). Во Флоренции, особенно в патрицианской среде,
глава семьи остро нуждался в поддержке не только членов линьяжа,
но и более широкого круга лиц — деловых партнеров, соратников по
политической группировке, а то и просто людей, связанных с ним
дружескими отношениями.
В то же время эти столь важные для него связи существенно ог¬
раничивали свободу Бонаккорсо, причем иногда в буквальном 415
смысле (он пробыл короткое время в тюрьме — заложником за бра¬
та), а порой ему приходилось нести имущественную ответствен¬
ность за родственников. Но главное — многочисленные обязатель¬
ства в известной мере сужали его возможность формировать
собственную судьбу.
И все же Питти, как правило, стремится сохранить свою незави¬
симость от сильных мира сего, даже когда он занимает какую-либо
из должностей (особенно в городе, подчиненном Флоренции).
Лишь в старости, опираясь на собственный опыт, он становится ос¬
торожнее и расчетливее, склоняясь к тому, что предпочтительнее не
ввязываться в борьбу с более могущественными, и делится с сыно¬
вьями этой житейской мудростью.
Ж. Дюби и Ф. Браунштейн замечают, что автобиографическая ли¬
тература (т. е. записки купцов) раскрывала созидательную энергию
этих писателей, осознававших свое предназначение17. Это в полной
мере относится к Питти.
В своих воспоминаниях в центре происшедшего должен нахо¬
диться он сам. «Я, Бонаккорсо ди Нери...» — так начинаются два
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
21 Повороты судеб
гличанами, одна женщина с тремя маленькими детьми внезапно
бросилась в свой охваченный пламенем дом и сгорела там (р. 388).
Состояние экономики, социальная структура и психологический
климат во Флоренции как нельзя более благоприятствуют деятель¬
ности Бонаккорсо. Здесь, как мы видели, принадлежность к олигар¬
хии (в домедичейскую эпоху) открывает перед Питти широкие воз¬
можности — это и многочисленные государственные должности
(последнюю он занимал, когда ему было 72 года), и важные дипло¬
матические поручения от синьории к французскому королю и гер¬
манскому государю. Питти, как многим купцам16, было несомненно
присуще гражданское чувство: борьба его города с папой и позднее —
с Висконти укрепила его убеждение в настоятельной необходимо¬
сти защищать свободу Флоренции от посягательств ее недругов.
О некоторых, в том числе самых важных, видах его деятельности
мы узнаем, сколь парадоксальным это ни покажется, лишь косвен¬
ным путем. В начале «Записок», останавливаясь, как это было при¬
нято, на своих предках, он говорит об отце: «Нери ди Бонаккорсо...
нажил большое богатство в цехе Лана (шерстяников), и случалось,
что он изготовлял в год И сотен кусков сукна...» (р. 355). Понятно,
что сам автор (возможно, вместе с братьями) унаследовал, а может
быть, расширил эти мастерские. Но он лишь изредка и как бы нехо¬
тя, вскользь упоминает об этой сфере своей деятельности во Фло¬
ренции (сообщает, к примеру, что трижды избирался одним из кон¬
сулов цеха Лана, р. 438, 471, 496). Говорить о своей торговле —
основном источнике доходов (и о связанных с ней банковских опе¬
рациях) — во флорентийский период он вообще избегает. Наличие
у него земельных участков (землевладение стабилизировало поло¬
жение купцов, постоянно подвергавшихся риску обанкротиться)
лишь кратко фиксируется, причем, очевидно, не всегда. Может
быть, ему представлялось, что рассказ о таких прозаических заняти¬
ях нанес бы ущерб намеренной героизации своего образа? Вряд ли
это явилось главной причиной: по каким-то соображениям и другие
авторы записок мало писали о своих занятиях текстильным произ¬
водством, да и торговлей (разумеется, в том случае, если мемуары
полностью отделялись от деловых книг).
В родном городе, где не прекращались распри, не только собст¬
венная малая семья, но и братья с сыновьями являлись для него не¬
обходимым оплотом. Впрочем, мы убедились, что и при помощи ро¬
дичей ему далеко не всегда удавалось одолеть своих соперников.
Однако, когда он и его брат оказались в критическом положении —
в тюрьме, его активно поддержали все члены рода (включая жен
и детей), друзья, соседи, если верить ему — две сотни горожан.
Итак, наряду с родственниками, в «Записках» Питти фигуриру¬
ют «друзья». Этот расплывчатый термин неоднократно встречается
и в воспоминаниях других патрициев и купцов среднего достатка
(как и «соседи»). Во Флоренции, особенно в патрицианской среде,
глава семьи остро нуждался в поддержке не только членов линьяжа,
но и более широкого круга лиц — деловых партнеров, соратников по
политической группировке, а то и просто людей, связанных с ним
дружескими отношениями.
В то же время эти столь важные для него связи существенно ог¬
раничивали свободу Бонаккорсо, причем иногда в буквальном 41S
смысле (он пробыл короткое время в тюрьме — заложником за бра¬
та), а порой ему приходилось нести имущественную ответствен¬
ность за родственников. Но главное — многочисленные обязатель¬
ства в известной мере сужали его возможность формировать
собственную судьбу.
И все же Питти, как правило, стремится сохранить свою незави¬
симость от сильных мира сего, даже когда он занимает какую-либо
из должностей (особенно в городе, подчиненном Флоренции).
Лишь в старости, опираясь на собственный опыт, он становится ос¬
торожнее и расчетливее, склоняясь к тому, что предпочтительнее не
ввязываться в борьбу с более могущественными, и делится с сыно¬
вьями этой житейской мудростью.
Ж. Дюби и Ф. Браунштейн замечают, что автобиографическая ли¬
тература (т. е. записки купцов) раскрывала созидательную энергию
этих писателей, осознававших свое предназначение17. Это в полной
мере относится к Питти.
В своих воспоминаниях в центре происшедшего должен нахо¬
диться он сам. «Я, Бонаккорсо ди Нери...» — так начинаются два
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
л
416
раздела его мемуаров (р. 348,362). Он представляет свою жизнь как
увлекательный роман. Обычно Питти пропускает в записях те пе¬
риоды, когда не происходит событий, в которых он принимал непо¬
средственное участие. Эти периоды для него — пустое время. Когда
же он описывает свои столкновения с другими группировками, пар¬
тиями или правительством, он излишне многословен и утомителен,
так как каждое поражение больно уязвляет его самолюбие, и он
стремится доказать свою правоту. К тому же Бонаккорсо не сомне¬
вается в том, что все, касающееся его персоны, интересно читателю.
Последняя часть повествования написана гораздо суше. Приво¬
дятся лапидарные сведения о браках и смертях родных, о его долж¬
ностях в эти годы. Помещены копии нескольких документов. В 1418 г.
ему пришло в голову пересчитать плодоносящие деревья своего
флорентийского сада, и он составляет список из 561 дерева тринад¬
цати сортов (р. 478).
Записи Питти заканчиваются упоминанием о смерти брата Бар¬
толомео 8 августа 1430 г. (р. 503).
Своеобразие, особость Питти очевидны на фоне других авторов
записок (хотя и они немало различаются между собой). Он не
устает доказывать, что он талантливее других, путешествует на удив¬
ление быстро и много (достаточно посмотреть приведенный им
в конце обширнейший итинерарий, р. 478-490), не ведает страха,
убежден в своей самодостаточности, большей частью удачлив в сво¬
их приключениях (вспомним, в частности, что он все же добился
дворянского титула). Питти соткан из противоречий: расчетливый
купец — и авантюрист; удачливый дипломат, действующий в инте¬
ресах родины, должностное лицо Флоренции — и человек, готовый
ради достижения своих целей на изощренные интриги и бесприн¬
ципные действия. Он принадлежит своему времени — и девиантен.
Благодаря своей энергии, бурной деятельности он утверждает себя,
не растворяясь в динамичном купеческом социуме. В силу этой де¬
виантности (она нашла свое выражение, в частности, в создании
«Записок», которые можно назвать архетипом авантюрного рома¬
на) Питти оказывает влияние на общество, способствует формиро¬
ванию новоевропейской личности.
1 Bonaccorso Pitti. Ricordi // Mercanti
scrittori. Ricordi nclla Firenze tra Medio-
evo c Rinascimcnto / A cura di V. Branca.
Milano, 1986.
В дальнейшем все ссылки на Питти
приводятся в самом тексте. Мемуары
Питти были названы издателем XVIII в.
«Хроникой» и переиздавались с этим
заголовком (Вес Ch. Lcs marchands ccri-
vains. Affaires ct humanisme a Florence
(1375-1434). P, 1967. P. 85, N 243). Ha
русский язык они были переведены
М.А. Гуковским: Питти Б. Хроника.
Л., 1972. В. Бранка дал им название,
более соответствующее содержанию, —
«Записки».
2 Золотой флорин равнялся в то время
3,536 г золота.
3 Франк равнялся 3,883 г золота.
4 Во Флоренции на сбыте приобретенной
в Англии шерсти он заработал 1000 фло¬
ринов (р. 391-392), при продаже трех
лошадей получил 340 франков прибы¬
ли (р. 397), при продаже купленного им
в Париже дома — 400 франков (р. 403).
5 Сведения о размерах имущества, унас¬
ледованного от отца, и о том, было ли
оно завещано одному Бонаккорсо пли
ему совместно с братьями, отсутствуют.
Кроме наследства, его имущество и на¬
личные деньги (не считая ссуд) в 1391 г.
составляли 10 тыс. франков (р. 392).
6 О борьбе между патрицианскими груп¬
пировками с конца XIV в. до 1434 г. (при¬
хода к власти Козимо Медичи) см.:
Brucker G.A. Firenze ncl Rinascimcnto.
Firenze, 1980. P. 108-128.
7 Структуре клана Питти посвящена
статья Е.А. Тушиной: «Хроника» Бо¬
наккорсо Питти как источник по демо¬
графической истории итальянского го¬
рода начала XV в. //Женщина, брак, се¬
мья до начала Нового времени / Под
рсд. Ю Л. Бессмертного. М., 1993.
я Приданое после смерти мужа возвра¬
щалось жене.
9 Закон об ответственности за преступ¬
ления родственников был включен во
Флоренции в Городские статуты (см.:
Brucker GA. Op. cit. Р. 105, N 1.
10 Альтопашо был расположен на доро¬
ге, но которой паломники направлялись
в Рим.
11 Область Ареццо.
12 Новое имя им пришлось принять,
когда их переводили из грандов в пол¬
ноправные ноиолапы - Mercanti scrit¬
tori. Р. 495. N 6.
13 Гуковский М.Ф. «Хроника» Бопаккор-
со Питти //Питти Б. Хроника. С. 189.
14 Капитан — военачальник города, из¬
бранный из иногородних. Он обладал
также судебными и административны¬
ми полномочиями.
15 Строев А. Тс, кто поправляет форту¬
ну. Авантюристы Просвещения. М.,
1998. С. 20.
,г> См.: Краснова ИА. Представление
о свободе у флорентийских горожан //
Город в средневековой цивилизации За¬
падной Европы. Т. 4. Extra muros. Город,
общество, государство. М., 2000.
17 Duby G., Braunstein Ph. The Emergence
of the Individual // A History of Private
Life. Vol. II. Revelations of the medieval
World / Ed. G. Duby, Ph. Aries. Cambrid¬
ge (Mass.); London, 1988. P 555.
Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
Жизнь и вымысел в «Памятных записках»
Бонаккорсо Питти
Ольга Кошелева
ФЁКЛА И ФЕМИДА
Одноактная пиеса в трех сценах,
писанная подьячими санкт-питербурхского
Нижнего суда, с прибавлением двух прологов и эпилога
Действие происходит в столице Российской империи г. Санкт-
Петербурге, а именно — на Санкт-Петербургском острове.
Время действия: 1721 г.
Действующие лица:
судья — ландрихтер Семен Федосеевич Мануков
истцы — сенатор Самарин, немец-ювелир NN, подьячий Мара-
кушев
ответчики — подростки Кузмин, Чуправый, Яковлев, Гуляев
свидетели — крестьяне братья Поповы, солдат Самаренок, ден¬
щик Федоров, десятский Куликов, дед Сычов и пр.
При участии девки Фёклы Маракушевой и других жителей сто¬
личного града Санкт-Петербурга
Пролог первый
В какой бы двор северной столицы мы ни заглянули, почти на¬
верняка обнаружили бы в нем подростков, занимавшихся «черной
работой»1. Большая часть из них относилась к крепостным дворо¬
вым людям. Детей покупали горожане со скромными доходами,
совсем не имевшие собственных крепостных или имевшие их недо¬
статочно, ибо труд малолетних, как, впрочем, и пожилых, был осо¬
бенно дешев. Так, посадский человек М. Щедрин содержал прислу¬
гой 40-летнюю вдову и двух купленных мальчиков 12 и 13 лет;
другой посадский С. Милюков купил вдову 45 лет с двумя малолет¬
ними детьми; посадский, переехавший в Петербург из Переяславля-
Залесского, содержал «купленных» мальчиков 10 и 9 лет. Слуги
мужского пола капитана М. Маслова были в возрасте 8,11,13,13,17
и 20 лет. Среди «купленных» детей много иноземцев (шведов, поля¬
ков, финнов, латышей, эстонцев и др.), оказавшихся жертвами только
что закончившейся Северной войны. У купца Ф. Антипьева имелось
двое «купленых шветов» 20 и 11 лет, у вдовы А.Н. Голенищевой-Ку¬
тузовой — две «девки-шведки» И и 10 лет, у дьяка А. Докудовско-
го — шведки 12 и 15 лет, купцом Г. Володимеровым были приобре¬
тены «служители шведской породы» мальчик 10 лет и девушка
18-ти, у священника М. Самойлова — «работники шведской поро¬
ды» мальчик 12 лет и девушка 17 лет, у подьячего И. Венюкова сре¬
ди четырех «купленных» им шведов был один возрастом 11 лет2.
Подобные примеры, взятые из переписи Санкт-Петербургского ос¬
трова, можно умножать, но и этих уже достаточно.
Ребенка для работы могли не только купить, но и украсть. Так,
крестьянин Иван Филиппов обратился в петербургский Нижний
суд с заявлением, что в 1709 г. в малолетнем возрасте он был при¬
хвачен с деревенского поля проезжавшим мимо капитаном Каром,
который отвез его в свое поместье, а затем сделал своим слугой3. Ре¬
бенка могли подарить. О таком подарке упоминал подьячий Федор
Родичев: «В прошлых годех прислал у нему из Абова генерал Геван-
дигер Епифанов в подарок малолетнего чухонского сына Юргана
Эрика, а по крещении наречено ему имя Ильею...»4.
Эти купленные, подаренные, украденные и просто крепостные
дети находились в полной зависимости от своих хозяев. Но в «чер¬
ной работе» оказывались и дети свободных горожан: они сами или
их родители заключали контракт по найму, который, правда, не дол¬
жен был превышать, согласно Соборному уложению 1647 г., пя¬
тилет. Оно же постановляло, что отдавать «в житье» разрешается
419
Повороты судеб
детей не моложе 10 лет, так как до этого возраста их маломочный
труд не способен возместить долга (отдачей в работу своих детей
родители часто возмещали деньги, занятые у других). Упоминания
о таких сделках встречаются во множестве. Так, дворцовый кресть¬
янин Михайло Гробов отдал в Петербурге переводчику Якову Си-
нявичу «для домовой ево работы дочь свою девку Лукерью на пять
лет и в том дал на себя крепость от крепостных дел, чтобы жить
у ней в послуживицах впредь до сроку». В 1717 г. патриаршего двор¬
цового приказу истопник отдал канцеляристу Ивану Меншову сы¬
на своего родного Никиту Лазорева на четыре года «для работы
и услуги». Жена посадского человека отдала жене боцмана в работ¬
ницы «на время пожить» свою дочь девку Маринку5.
Есть и примеры того, как подростки самостоятельно попадали
в Петербург, спасаясь от нужды и стремясь найти здесь работу. Так,
юный москвич, оказавшийся в Полицмейстерской канцелярии
в 1721 г., посадский человек Петр Пичугин, рассказал, что без отца
он остался в малолетстве, мать снова вышла замуж, продав двор,
и подросток не мог прокормить себя в Москве. По совету торговца-
соседа и вместе с ним он отправился в Петербург. Здесь Пичугин
нанялся понедельно на Мытном каменном дворе исполнять черную
работу — носить черепицу со сдельной оплатой: за 1000 черепиц —
три алтына и две деньги6. Так как он оказался без паспорта, власти
пытались его снова отправить в Москву «по месту прописки».
Жить в необстроенном еще Петербурге было тяжело: дорого7, хо¬
лодно, сыро и голодно, а детям, прозябавшим во дворе у чужих лю¬
дей и зарабатывавшим себе на жизнь, приходилось особенно лихо.
В конфликтах, постоянно случавшихся между хозяевами и их ра¬
ботниками, между «сильными» и «слабыми», дети оказывались
в самом беспомощном и невыгодном положении, бороться за себя
они никак не могли, и их протест обычно выражался в бегстве.
А бегство зачастую сопровождалось воровством.
Подростки, очутившиеся по жалобе хозяев под судом и следстви¬
ем, — крайний пример «беззащитного», попавшего в мерно вращаю¬
щиеся колеса судебной машины. Обстоятельства вынуждают их бо¬
роться самим за себя до последнего, ибо вопрос стоит: «выжить или
пропасть». Три записи в старых, давным-давно пылящихся на пол¬
ках книгах содержат в себе драматические истории, в которых дей¬
ствующие лица в критической для них ситуации выбирают разные
стратегии поведения.
Пролог второй
Что представляют собой эти записи? Это тексты судебных приго¬
воров, вынесенных в так называемом Нижнем, или Провинциаль¬
ном петербургском, суде — новоорганизованном в ходе петровской
судебной реформы учреждении — в 1721 г. Он являл собой нечто
вроде нижней палаты Надворного суда, в которую могли обратить¬
ся с гражданскими и уголовными исками горожане невысокого со¬
циального статуса. Надворный суд в свою очередь подчинялся
юстиц-коллегии. В судах обычно велись так называемые «записные
книги», куда подьячие копировали документы судебного делопро¬
изводства, сгруппированные по их различным видам.
Записные книги судебных приговоров содержат, помимо самого
судебного решения, подробный протокол (или, по терминологии то¬
го времени, «запись») дела, т. е. подготовленное подьячими для судей
«в доклад» внятное изложение всех его обстоятельств. Гражданский
судебный процесс предполагал состязательность: истец и ответчик
доказывали свою правоту, предоставляя суду улики и свидетелей. Ес¬
ли же таковых не оказывалось, то в уголовных делах применяли пыт¬
ки (называвшиеся «розыском») или клятву на Евангелии.
Все эти процедуры судебного разбирательства хронологически
отражались в «записи»: сначала излагалась челобитная истца, по¬
том «распросы» обвиняемого и свидетелей, в том числе и на очных
ставках, затем — протокол «розыска», если дело доходило и до него.
Отмечались также результаты различных судебно-розыскных дей¬
ствий и пр. Таким образом, текст «записи» состоит из нескольких
нарративов, в основе каждого из которых лежат слова, произнесен¬
ные действующими лицами конкретного дела.
Протоколируя их рассказы, писцы постоянно употребляли части¬
цу «де», исполнявшую ту же роль, что и современные кавычки при
Фёкла и Фемида 15
Повороты судеб
передаче в тексте прямой речи. Одновременно «де» было близко по
смыслу к «якобы» и придавало записанному оттенок недоверия, не¬
доказанности. Естественно, что подьячие при письме «приглажива¬
ли» живую речь, освобождая ее от всех эмоций, стремясь сделать ее
четкой, понятной и грамотной. Так, после каждого местоимения
обязательно надо было указать имя, к кому оно относится (напри¬
мер, «и он, Иванов, сказал, де, ему, Сидорову, был я, Иванов...»
и т. д.). Запись речи каждого участника судебного расследования
ему зачитывалась, и он ее подписывал.
Записанные речи не являлись свободным рассказом; наиболее
близким к таковому была исковая челобитная, в которой истец опи¬
сывал происшествие. Она закладывала основу тех вопросов, кото¬
рые задавались ответчику и свидетелям, ибо их спрашивали по каж¬
дому положению иска «правда ли это», а по ходу дела такую же роль
«вопросообразования» могли играть и показания свидетелей8.
После изложения дела в записной книге следовала запись приго¬
вора, в Нижнем суде она часто заканчивалась вопросом к Надворно¬
му суду или к юстиц-коллегии: «экзекуцию чинить ли?». А раз
«читатели» «записей» были и в вышестоящих инстанциях, давав¬
ших оценку работе судей, то от протокола требовались предельные
подробность, ясность и логичность, которые не давали бы возмож¬
ности усомниться в обоснованности приговора. К сожалению, про¬
исходившие между судьями дебаты не фиксировались.
Таким образом, тексты, с которыми познакомимся ниже, пред¬
ставляют собой компиляцию судопроизводственных нарративов,
отчетливо передающих и ход самого процесса, и сопутствовавшие
ему обстоятельства, позиции и стратегию тяжущихся сторон9. Они
насыщены своеобразными диалогами, монологами, сменами мизан¬
сцен и иногда имеют поистине драматическое развитие и неожидан¬
ный финал. Собственно происшествия оказываются помещенными
в эту специфическую текстуальную камеру-обскуру. Читая тексты
протоколов, подготовленные для судей, легко войти в их роль и на¬
чать гадать, что же все-таки произошло на самом деле. Однако для
историка действительный ход событий не так уж важен, ведь ему, в
отличие от судей, не надо выносить приговор и решать «кто вино-
ват». Его больше интересует, в какой житейской логике, в соответ¬
ствии с какими сценариями ведут себя персонажи.
* * *
Три отрока попали, выражаясь фигурально, в «пещь огненную»,
ибо петербургский тюремный двор был не многим слаще. Более чем
вероятно, что там они познакомились друг с другом, так как их дела
в суде слушались близко по времени. Всем троим было предъявле¬
но одинаковое обвинение — кража. Суд над ними вершил судья
Нижнего суда петербургский обер-ландрихтер Федосей Мануков
со товарищи. А судейские же подьячие, как им и было положено, все |!
записывали да записывали. “
Вообще-то детей и подростков редко приводили в суд в качестве Q
<т>
обвиняемых: видимо, с их мелкими преступлениями разбирались |
«домашними средствами». Если и подавали заявления властям, то w
в основном о бегстве малолетних работников — их ловили и отдава- 423
ли хозяевам, судебное разбирательство как таковое отсутствовало.
Поэтому казусы, о которых речь пойдет ниже, представляют собой
редкое явление, они попали в суд вследствие возникновения при¬
чин особых.
Сцена первая
{умеренная)
БОЛТУН
Михаила Кузмина 14 лет, принадлежавшего «ко двору сенатора
Самарина», забрали в Полицмейстерскую канцелярию. На первом
же допросе он рассказал, что украл двух куриц и продал их лавоч¬
нику крестьянину Титу Попову за два алтына. Через два дня, по не¬
известной нам причине, Тит вернул ему кур; тогда Кузмин их про¬
дал какому-то прохожему. В соответствии с обычной процедурой
расследования при отсутствии улик и свидетелей Кузмина стали
расспрашивать «с пристрастием» в «другой и третий раз».
Кузмин поведал, что кур он украл 50 или 60, да еще обокрал ино¬
земца, который живет для ученья детей сенатора Самарина: влез
в окно чулана и взял оттуда несколько рубах и простыню. Все это он
продал тому же лавочнику Титу Попову. Назвал он и свидетелей:
«О том ведает семеновский солдат Микул Теплое». Дальше — боль¬
ше, канцеляристы за Кузминым еле успевали записывать: еще он
крал баранов и другую скотину вместе с тем же крестьянином Ти¬
том Поповым, а брат этого Попова Федор «зарезал ножом» семе¬
новского солдата, у которого брал в долг; и «тот Федор был на мно¬
гих разбоях и на тех разбоях потеряно мужеска полу 10 человек, да
женска — одна», зарытое тело убитого солдата Кузмин обещал ука¬
зать; «он же, Кузмин, знает в торговой бане беглова солдата, которой
вяжет веники и на руке у нево есть клеймо»10. За солдатом в баню
срочно отправился наряд из Полицмейстерской канцелярии, но ни¬
каких его следов не нашлось.
Таким образом, обрисовался целый куст тяжких преступлений,
и для их расследования Полицмейстерская канцелярия передала
дело Кузмина в Нижний суд. Здесь на первом же допросе Кузмин
сказал, что «все то на себя говорил напрасно, не стерпя побой».
Почему Кузмин повел себя именно так, представляется объясни¬
мым. Страшась мучений, он послушно делал то, что от него хотели —
признавался в преступлениях, — не он первый и не он последний
в подобной ситуации действовал таким образом. Но само соверше¬
ние преступлений он по большей части перекладывал на других, от¬
водя себе роль «знающего» о них, могущего помочь следствию в их
раскрытии. Появление в его откровениях трех семеновских солдат
(зарезанного, беглого и свидетеля) переводило показания Кузмина
в ранг государственно важных, ведь утрата привилегированным
лейб-гвардии Семеновским полком членов своего состава наносила
ущерб государственному интересу и по своей значимости не могла
идти ни в какое сравнение с кражей не только кур, но и баранов. Ве¬
роятно, оказавшись на тюремном дворе, мальчик наслушался там
разных криминальных рассказов и смог из них кое-что почерпнуть
для себя. Как кажется, его представление о знании важных, тайных
сведений придавало ему вес в собственных глазах: его слушали, за¬
писывали, по его указке производили розыскные действия.
В Нижнем суде его снова расспрашивали «в застенке с подъему»
(видимо, читателю следует разъяснить, что в судебной логике тех
лет такой «подъем», т. е. подвешенное состояние, не рассматривал¬
ся как пытка). Он вернулся к своим прежним показаниям и добавил
в них новые подробности. Его спросили, куда же он дел украденные
рубашки? Последовал ответ — «отдал в Куншткамере аптекарской
служительнице Марье». В вопросе о зарезанном солдате уточнил
следующее: «С Федором Поповым и поваром Игнатьем Кузминым
Семеновского полку солдата Ерофея Домороцкого прямо зарезали,
на другой день тело зарыли в канцах против Охты в землю, а как де
он, Кузмин (повар-однофамилец Михаила. — О. К.), оного солдата
резал, и в то время рубашку свою выморал в крови, которую рубаш¬
ку отдал в дом помещика своего девке Марье, а чья дочь — не знает,
и оное де мертвое тело и вышеупомянутых людей укажет». Возмож¬
ность «указывать», помогать следствию сулила Михаилу Кузмину
надежду на то, что его не запытают окончательно.
Следователи очень серьезно отнеслись к показаниям Кузмина,
они проверили каждое из них. В тот же день Кузмина повезли по
всем указанным им местам и людям. На дворе Самарина его жена
показала, что повар давно уже находится в отъезде вместе с ее му¬
жем, а девки Марьи у них никогда не было. В Кунсткамере доктор
также сказал, что никакой аптекарской служительницы Марьи у не¬
го нет, и выставил всех своих работниц для опознания. Кузмин ни
одну из них не опознал. На берегу Охты Кузмин указал «бугорок не¬
большой» и сказал, что мертвое тело лежит под ним. Прислали кап¬
рала с солдатами, которые перерыли все вокруг, но тела так и не на¬
шли. Арестовали и указанных Кузминым «преступников»: крестьян
братьев Тита и Федора Поповых и провели между ними и Михаи¬
лом очную ставку, Поповы отрицали все показания Кузмина.
Вернувшись в суд ни с чем, Кузьмин снова объяснил, что огово¬
рил себя и других, «нестерпя подъему, напрасно». Итог проведенно¬
го следствия по делу подведен для судей следующим образом: по
Повороты судеб
всем вопросам показания Кузмина и показания свидетелей «яви¬
лось все рознь, чему верить не надлежит». Когда в процессе следст¬
вия обозначалась подобная «рознь» в показаниях, что, по мнению
судей, могло свидетельствовать ни о чем другом, как о лжи и обма¬
не, истина выяснялась путем «розыска», т. е. пытки. Но в данном
случае судьи в своем решении на розыск не пошли: «а он, Кузмин,
в показанной розни не пытан за малолетством, понеже ему, Кузми-
ну, 14 лет». В дополнение к оправданию Кузмина и обоснованию
приговора было сказано, что на него ни от кого никаких челобитий
в краже не поступало, даже и учитель-иноземец отрицал пропажу
у него рубах. В результате обвинение свелось к тому, в чем Кузмин
покаялся с самого начала — в краже двух куриц11.
Судьи приговорили дать ему батогов и отправить в Адмиралтей¬
ство в каторжную работу, «к какой пригодится», сроком на три года.
На каторжных работах в Адмиралтействе преступники зарабатыва¬
ли деньги для компенсации украденного, растраченного и пр., по¬
этому срок устанавливался в размере, необходимом для заработка
соответствующей суммы. В месяц на галерной работе отрабатывался
1 рубль12, но по этим расценкам стоимость двух куриц — 36 руб¬
лей — совершенно невероятна, ведь они не стоили и рубля. Вероят¬
но, Кузмина предполагалось использовать на весьма малооплачи¬
ваемой работе.
Лавочника Тита Попова и его брата приговорили освободить на
поруки. А пошлинные деньги за судебные издержки установили
«взять на господине Самарине, понеже приведчи помянутого свое¬
го человека, за делом не ходил и гербовой бумаги не присылал»
Кем был Кузмин во дворе Самарина, не совсем ясно, но, видимо, он
не являлся крепостным, иначе бы его, наказав физически, вернули
как собственность хозяину.
Однако высылка Кузмина в Адмиралтейство задержалась. Ниж¬
ний суд запросил Надворный — «экзекуцию чинить ли?» — с объяс¬
нением, что вышел новый государев указ «за татьбу в каторгу не
ссылать, а, учиня наказанье, отдавать на поруки», но приговор
о Кузмине был вынесен еще до этого указа. Как решилась судьба
мальчика, остается неизвестным.
Сцена вторая
{краткая)
ДВА МОЛЧУНА
Одновременно с Михаилом Кузминым в тюрьме сидели еще два
паренька из подследственных Нижнего суда: матрос Чуправый
и крестьянин Яковлев. Оба они служили «в хлопцах» у немца, ма¬
стера золотых дел. Хозяин обвинял обоих в краже у него золотой
запонки и подал судебный иск, опасаясь, видимо (будучи инозем¬
цем), самостоятельно чинить суд и расправу над представителями
православного населения. Суд без затруднений разобрал это де¬
ло: как и Кузмина, обоих мальчиков расспрашивали «в застенке
и с подъему», но они, в отличие от Кузмина, «не винились», пыток
к ним как к малолетним тоже не стали применять, «понеже им, Чу-
правому — тринадцать лет, а Яковлеву — двенадцать». К их оправ¬
данию судьи добавили и то, что «истец, иноземец, о том воровстве
на них подлинной улики и никакова доказательства не показал,
и, подав челобитную, за делом не ходил два месяца и семнадцать
дней, и от других ни от кого челобитья на них нет». Суд вынес оп¬
равдательный приговор и, как кажется, более сочувствовал маль¬
чикам, чем немцу.
Но «хлопцы», освободившись из узилища, вновь поступали под
власть своего хозяина, и существовала явная возможность того, что
он будет вымещать на них обиду от проигранного дела. Поэтому
мальчиков, по обычной в таких случаях практике, отдали хозяину
под расписку о том, чтобы ему «их не убить и не изувечить и голо¬
дом не уморить»14.
Эти двое, обвиненные в более серьезной краже, чем Кузмин, как
видим, искали иной, но также достаточно традиционный, выход —
терпеть и все отрицать. Терпеть легче вдвоем, да и следователи, мо¬
жет быть, не были к мальчикам особенно пристрастны и не оказы¬
вали сильного давления, что помогло им не сломаться.
Повороты судеб
Сцена третья
(главная)
БЕГУН
А вот третий подследственный, Антон Гуляев, сидевший, видимо,
в одной компании с вышеназванными подростками, в такой же си¬
туации обвинения хозяином в краже пошел в своей защите совсем
по иному пути.
Именно дело Антона Гуляева стало «проситься» в «Казус» уже во
время моего первого с ним ознакомления, заявляя о себе и как об «ин¬
дивидуальном», и как об «уникальном». Поэтому две первые пред¬
ставленные публике сцены — это только присказка. Сказка впереди.
Впрочем, восприятие исследователем своего материала как уни¬
кального может происходить всего лишь от того, что в его собствен¬
ном, конечно же ограниченном, исследовательском опыте подобное
ранее не встречалось. Возможна и иллюзия уникальности, основан¬
ная на том, что аналогичные источники не сохранились. А собствен¬
но факты, явления, события были далеко не уникальны в контексте
соответствующей эпохи. Порассуждать об этом, однако, будет уме¬
стнее после того, как мы познакомимся с Антоном Гуляевым.
30 сентября 1721 г. подьячий Вотчинной коллегии Роман Мараку-
шев подал в суд челобитье на посадского человека, москвитина, тягле¬
ца Кузнецкой слободы, 14-летнего Антона Никифорова сына Гуляева,
который жил у него «по поручной записи», т. е. по договору, выполне¬
ние которого гарантировали поручители. 14 мая, писал Маракушев,
Гуляев, обокрав его, сбежал из дома, а взял жемчуга, перстней золотых,
посуды серебряной, кафтанов, камзолов и прочего на сумму 375 руб¬
лей. Более того, 24 мая тот же Гуляев пришел «с незнаемо какими
людьми» и украл кунтыш (верхняя одежда) в 35 рублей, так что всего
урон равнялся 410 рублям. Эта челобитная вызывает удивление тем,
сколь небедно жил подьячий Маракушев, если сказанное им было
правдой. В 1721 г. за 10 рублей можно было купить себе в дворовые
здорового мужчину, а за 20 рублей — целую крестьянскую семью15.
Но вора Гуляева «розыскивать не довелось»: он явился в суд «со¬
бою», «без приводу», сам подал челобитную, а в расспросе сказал,
что от Маракушева «не бегивал» и «пожитков его не снашивал»,
и «с воровскими людьми не прихаживал».
Проследим за ходом событий по их изложению, сделанному Ан¬
тоном Гуляевым в его челобитной и повторенному затем в расспро¬
се. Эти показания были сведены подьячими, работавшими с делом,
«в доклад» следующим образом. 14 мая Гуляев действительно сбе¬
жал из дома из-за «налогов и побоев», в этот день Маракушев «бил
ево в доме своем палкою безвинно, и он, де, Антон, не стерпя тех ево
побоев, вырвался и ушел от него, Маракушева, з двора». Куда же он
побежал? Сначала к «рогаткам» в Брюсову слободу «Рогатки», или
«рогатошный караул», а по-новому «шлахбаумы», были расставле¬
ны по всему городу для охраны общественного спокойствия и поим¬
ки подозрительных лиц, шатавшихся по ночам. В караулах находи¬
лись солдаты и выборные горожане16. Такого-то солдата на ночном
карауле Антон и известил о том, что его били «смертным боем»,
и наверняка продемонстрировал следы побоев. Иначе говоря, он со¬
знательно запасся впрок свидетелем. К часовым и караульным сол¬
датам население часто обращалось в случаях неожиданного столк¬
новения с каким-либо криминалом.
Итак, «известя часовому», Антон вернулся «по-прежнему в дом,
влюцкую избу, и начал в той избе извещать» двум жильцам Мара¬
кушева денщику Гавриле Федорову и солдату Федору Самаренку.
Повторяемое несколько раз слово «извещать» означало «сообщать
о преступлении» (ср. «извет»). Переночевав в людской и поутру
«объявясь» (т. е. показавшись) тем же денщику и солдату, Гуляев
«пошел со двора в санкт-питербурхский надворный суд для подая¬
ния на него, Маракушева, челобитной, а не подал, чаял, де, что он,
Маракушев, примет де его к себе жить по-прежнему».
Как видим, поведение Антона обрисовано им самим как проду¬
манное и юридически грамотное. Видимо, идея подачи на хозяина
жалобы у него вполне вызрела, и он понимал, что, только имея сви¬
детелей, которые точно подтвердят все его показания в суде, есть
шанс на выигрыш дела. Все же для мальчика предпочтительнее было
е
V
S
©
(Ъ
2
ё
429
Повороты судеб
мирное разрешение конфликта, но сам мириться с Маракушевым
он не пошел. Антон так точно и подробно рассказывает, где и с кем
он находился, «быв в бегах» вплоть до 25 мая, чтобы у судей не воз¬
никло подозрений о каких-нибудь его связях с воровскими людьми:
«И быв де в бегах недели с полторы, и ходил в Санкт-Питербурху во
дни явно, и с ним, де, Маракушевым, на Троицкой площади виделся
не по один раз, а по ночам, де, ночевал в доме у нево, Маракушева,
в люцкой избе с помянутым солдатом и с денщиком, а по иные ночи
нанимался в Брюсовой слободе разных чинов людей на рогатошной
караул». Видимо, дом Маракушева был неподалеку от Брюсовой
слободы Санкт-Петербургского острова — бедного района, где жи¬
ли солдаты и малосостоятельные горожане. Антон занимался по но¬
чам тем, что подменял тех горожан, которым выпадала очередь ноч¬
ного дежурства на карауле. Он не забыл официально доложить
караульному начальнику, «пятой сотни десяцкому»17 Куликову,
о том, «что он от него, Маракушева, сошел от налоги и побои, а по¬
житков никаких не снес». И снова текст составлен так, что не возни¬
кает сомнений в истинности изложенного — на все сказанное может
быть предоставлен свидетель, указаны точно и чин каждого, и имя.
А вот почему днем Антон болтался именно на Троицкой площади,
он не объясняет, однако это вполне ясно — на ней, в центре Санкт-
Петербургского острова, находилось здание Вотчинной коллегии,
в которой служил Маракушев, и здесь Антон надеялся его подло¬
вить и, может быть, снискать его милость.
И действительно, 24 мая такая «нечаянная» встреча произошла,
правда, в другом месте, но примирения не случилось. Антон в этот
день «стоял близ Сенного рынку у лавки и в то, де, время, Мараку¬
шев шел сам третей с комиссаром, а как зовут — не знает, да с подья¬
чим Алексеем Богдановым». Увидев Антона, Маракушев ударил его
тростью, а Антон побежал — куда? — да опять же к рогаткам, изве¬
щать часового.
Но на этот раз Маракушев со своими приятелями Гуляева пой¬
мал, как раз у тех самых рогаток, и привел в свой дом. Как именно
это случилось, Гуляев не рассказывает, или это место в протоколе
сокращено. Здесь при подьячем Богданове и десятском Куликове
(они опять же отмечаются как свидетели) Маракушев связал
мальчика по рукам и ногам и бил тростью и «топунком», а потом
ушел, оставив его связанным в горнице. В доме же были только до¬
мочадцы Маракушева — дед Семен Сычов (видимо, тесть хозяина)
и дочка — девка Фёкла. Ее-то Антон и «стал просить, чтоб развя¬
зала», что она и сделала. Антон побежал, а дед погнался за ним, но
не догнал.
На этот раз Гуляев побежал не к рогаткам, а прямо в Надворный
суд. Далее следует редкое свидетельство, сделанное Антоном, о том,
как, собственно, люди приходили со своими жалобами в петербург¬
ские судебные инстанции: «Пришел, де, он, Гуляев, к дневальным
подьячим и говорил, чтоб записали на нем бой, и они, де, сказали,
что у них таких дел нет, а велели идти в Нижний суд, и он, де, Гуля¬
ев, в Нижнем суде судей не застал, и назавтре, де, в Нижний суд
пришел и подал челобитную. От роду сказал себе четырнадцать
лет». Таков был рассказ Гуляева в суде. Его правоту теперь требова¬
лось проверить через свидетелей, которые и были затребованы су¬
дьями. Далее в протоколе говорилось: «И по тому ево челобитью
и распросу те люди, о которых он, Гуляев, объявил в канцелярии
Повинциального суда (это другое название Нижнего суда. — О. /С.),
допрашиваны по заповеди святого Евангелия под опасением смерт-
ныя казни порознь». Все вышеупомянутые Гуляевым свидетели
оказались на месте, и никто от показаний не устранился, и даже дед
Сычов, которого сам Антон в свидетели не привлекал, дал показа¬
ния. В процессе расспроса, проводившегося порознь, свидетелям за¬
читывалось то место из показаний Гуляева, в котором он на них
«слался», и они должны были подтвердить или опровергнуть им
сказанное. Свидетелей также спрашивали, что они знают о побеге
и краже Гуляева, согласно обвинению Маракушева.
Показания свидетелей по делу следуют за ходом изложения рас¬
сказа Гуляева. Все они с клятвой на Евангелии его подтвердили
и добавили даже кое-какие подробности сверх того. Десятский Ку¬
ликов отметил, что Маракушев «вскакивал» на связанного Гуляева
и, «стоя, лежачего топтал топунками». Дед Сычов сказал, что Мара¬
кушев бил Антона тростью и палкой и, бив, говорил, «для чего он от
Фёкла и Фемида 19
Повороты судеб
него бегает?». «И о побеге ево, Гуляева, он, Сычов, знает, что бегал
с неделю, а пожитки какие от него, Маракушева, снес ли, того не ве¬
дает, и связанного его, Гуляева, руки и ноги, видал, а как он, Гуляев,
связанной бежал с двора, в то, де, число пожитков Маракушева унос
Гуляева никаких не видал». Почему Сычов говорил, что парень бе¬
жал «связанным»? Слово «связанный» важно для дела: дед (а мо¬
жет, писавший за ним подьячий) хотел, вероятно, специально под¬
черкнуть перед судом, что Гуляеву (похоже, развязанному не до
конца) было бы затруднительно совершить «унос».
Подьячий Богданов также все это подтвердил, указав, что во вре¬
мя экзекуции Маракушев спрашивал Антона про побег и про укра¬
денные пожитки, но в общей форме («а какие и давно ль покрадены,
того не слыхал»).
Постояльцы Маракушева — солдат и денщик, которые не присут¬
ствовали при битье Антона, — также сказали порознь, что «оной Гу¬
ляев к ним в избу вошел, и, плакав, говорил, бил, де, ево, хозяин ево,
Маракушев, палкою, а за что, де, не знает. И говорил, де, он при них,
о том, что, де, он являл у рогаток соцкому и часовым карауль¬
ным, а назавтре, де, поутру пойдет на него бить челом в Надворный
суд, и во всю, де, ночь стонал, лежа. А пожитки какие ево, Мараку¬
шева, он, Гуляев, унес ли, не знают, и прежде за ним, Гуляевым, во¬
ровства и грубости не видали, и от него, Маракушева, в той краже
к ним в чем жалобы и явки не слыхали».
Таким образом, более-менее понятно, что произошло 24 мая: Ма¬
ракушев то ли за действительные, то ли за воображаемые вины пы¬
тался пойманному им Гуляеву устроить «распрос с пристрастием»
на дому и безо всякого вмешательства властей учинить расправу.
Вряд ли он ожидал, что дело дойдет до суда. Ничто не свидетельст¬
вует о том, что в этот же день Гуляев приходил «с незнаемо какими
людьми» в дом, чтобы украсть кунтуш, как об этом писал в своей че¬
лобитной Маракушев.
Допросили и истца Маракушева — почему он не подал челобит¬
ную о краже сразу после ее совершения, 14 мая, а сообщил о ней
только 25 мая, и почему вплоть до суда 30 сентября он «никакой
улики не показал»? Маракушев сказал в ответ: «Челобитья, де,
о том побеге и сносе где надлежит не записано для того, что, де, за
ним падучая болезнь», но якобы он объявил о краже в другом мес¬
те, а именно «в Зезевитове полку на съезжем дворе и при том ево
извете сносном ево пожиткам реестр». «Съезжий двор» являлся ме¬
стом временного содержания задержанных по уголовным преступ¬
лениям; оказывается это старинное русское заведение имелось
и в вестернизированном Петербурге18. Из суда послали запрос
в указанный полк и получили четкий ответ: «Ево, Маракушева, из¬
вету и реестру о побеге и сносе не записано и никогда не бывало, по¬
неже де и указа такова в полку у записке беглых людей и крестьян,
и о сносных пожитках, явочных челобитен не имеют». Иначе гово¬
ря, суть ответа в том, что если б к ним и обратились с подобным за¬
явлением, в полку его бы всяко не приняли, ибо обращение — не по
тому ведомству. Маракушев в свое время не сделал того, что сделал
Гуляев: не запасся свидетелями, не стал всем вокруг немедленно
объявлять о краже, как обычно поступали люди в подобных слу¬
чаях. Заметим, однако, что Маракушев был подьячим, и уж кому 433
как не подьячему следовало знать тонкости судебных процедур. Как
правило, судебные дела выигрывали именно приказные люди, знав¬
шие до тонкостей все «правила» судебных игр.
Судьям были представлены на рассмотрение все эти следственные
материалы, и на их основе 30 сентября того же года они вынесли свой
приговор. Расследование заняло, таким образом, четыре месяца.
Все это время Гуляев, видимо, содержался на тюремном дворе в ко¬
лодках19. О том, чтобы он был отпущен до суда на поруки, никаких
записей нет, что наводит на мысль об отсутствии у Антона в Петер¬
бурге покровителей. Сидя в тюрьме, он, однако, сумел провиниться,
о чем в судебных документах помещена запись, хоть и краткая, но да¬
ющая тем не менее важные сведения о нашем персонаже.
Подьячий Нижнего суда Илья Фролов записал «салдатскую
сказку» (т. е. показания) и, не прочтя ее неграмотному «автору»,
«отдал с делом помянутому колоднику Гуляеву и велел ему вместо
тово салдата к той сказке руку приложить, а он, Гуляев, тому солда¬
ту не прочее той сказки, руку приложил заочно». Солдат сумел ра¬
зобраться в том, что под его речами поставили подпись без его ведо-
Фёкла и Фемида
Повороты судеб
ма, и подал жалобу. Итак, оказывается, Гуляев был грамотным, и его
услугами пользовались разные лица, в том числе и подьячие Ниж¬
него суда. Вольно или невольно Гуляев оказался втянут в служеб¬
ную деятельность Фролова, за что был по приговору судей бит
батогами и ему было велено впредь «ни к каким делам руки не при¬
кладывать»20.
Компьютер — замечательная вещь, не будь его помощи — в голо¬
ву бы не пришло искать в документах упоминания о подьячем Илье
Фролове. С ним же ничего не стоит на всякий случай проверить, кто
он таков. И вот, пожалуйста — от 17 марта 1722 г. записан указ о сы¬
ске и поимке беглого подьячего Провинциального суда Ильи Фро¬
лова в связи с тем, что он украл заплаченных по делам пошлинных
денег 12 рублев 20 алтын и бежал21. Возможно, не случайно у него
за год до того возник и казус с солдатской подписью.
Но вот Гуляев дождался решения суда — вернемся за ним к запи¬
си от 30 сентября. Судьи, ссылаясь в каждом своем решении на со¬
ответствующие статьи Соборного уложения, сказали следующее:
«У него, Маракушева, на него, Гуляева, о побеге и износе пожитков
явочного челобитья и записки не токмо в канцелярии, где надлежит
записать, — и нигде не явилось, и подлинного на него, Гуляева, до-
казанья нигде не объявил». Поэтому «поклеп на него Гуляева,
явен». Суд постановил взять с Маракушева пошлин в тройном раз¬
мере «за то: ищи прямое, а лишнего не приписывай, а он, Мараку-
шев, не только искал сносу непрямого, но и всем поклепал». Суд
весьма редко помещал в приговор подобные нравоучительные сен¬
тенции, мне они более нигде не встречались. Итак, Гуляев суд выиг¬
рал, полностью посрамив своего противника.
Но всем было ясно, что победа эта, как и «двух молчунов» над
немцем-ювелиром, могла оказаться пирровой, ведь Гуляев «по запи¬
си» находился во власти Маракушева, и суд не мог ее отменить. По¬
этому в том же приговоре Маракушеву сказано: «А Гуляева отдать
ему, Маракушеву, с роспискою, велеть ему, Гуляеву, у него по поруч¬
ной своей записи, те месяцы, которые он не дожил» у Маракушева
согласно контракту (о котором подробнее скажем ниже), дожить,
но учесть в пользу Гуляева и то время, которое он провел по вине
Маракушева под стражей. А с Маракушева взята расписка, что ему
«Гуляева не убить и не изувечить и голодом не уморить, а как те ме¬
сяцы доживет, и ево, Гуляева, ему, Маракушеву, освободить и дать
ему о том от себя приказное письмо»22.
Выпись из дела и приговор записаны в книгу особенно подроб¬
но по сравнению с другими тяжбами, они четко аргументированы
и имеют множество ссылок на законодательство — запись выглядит
просто образцово. Возможно, это результат того, что данное реше¬
ние суда пошло вразрез с укоренившейся традицией бесспорной
правоты тех, кто старше чином и возрастом. Суд не только оказался
на стороне мальчишки-«холопа», но и выступил против представи¬
теля «своего» приказного чина, что далеко не сравнимо с отказом по
иску хозяина-немца. Почему судьи приняли такое решение? Мне
представляется, что они явно заподозрили Маракушева в мысли
о том, что он хитрее и сможет их легко обвести вокруг пальца. По¬
пытка обмана всегда оскорбительна: назвать человека «дураком»
есть оскорбление, но еще большее оскорбление из него этого «дура¬
ка» сделать. В ответ на обман возникает агрессивность, которой, как
кажется, не избежали судьи: их раздражение чувствуется и в записи
сентенции «ищи прямое, а лишнего не приписывай», и в весьма
большой сумме штрафа, которая шла в государственную казну,
а совсем не на компенсацию морального ущерба Гуляеву. Нанесение
ему побоев не инкриминировалось Маракушеву и в заключении су¬
да даже не упоминалось, видимо, он был в общем-то волен бить сво¬
его холопа. В приговоре Маракушев обвинялся в одном — в поклепе,
а этого обвинения Антон Гуляев на него совсем не возводил. Он вооб¬
ще не упоминал в своем челобитье о том, что хозяин его обвиняет
в краже, а стоял на одном — «бьет не знамо за что». Собственно, чело¬
битье Антона Гуляева и не рассматривалось в качестве обвинительно¬
го, следствие шло только по обвинению его в краже, оно-то судьям
и представилось несостоятельным. Все действия Антона были ис¬
ключительно защитой, но они придали процессу состязательный
характер. На примере данного случая хорошо видно, как судебный
процесс того времени шел путем принятия или непринятия судья¬
ми тех доказательств, которые предоставляли в их распоряжение
Повороты судеб
тяжущиеся стороны. Главный упор делался на показания свидете¬
лей, и обычно выигрывал тот, кого эти свидетели не подводили.
Отличное знание Гуляевым всей судебной процедуры видно из
того, как бюрократически точно, с учетом всех тонкостей судебного
разбирательства была составлена его челобитная: каждое сказанное
в ней слово подтверждалось, и подтверждалось оно не столько пото¬
му, что было правдой, сколько потому, что были заранее подготовле¬
ны все подтверждения и ничего сомнительного в ней не было упо¬
мянуто. Пареньку удалось поставить на свою сторону не одного,
а целую группу свидетелей. Все его поведение, отраженное в доку¬
ментах, говорит о заранее продуманной подготовке к судебному
процессу Оно, как мы могли убедиться, весьма отлично от действий
в схожих же обстоятельствах ровесника Антона Гуляева Михаила
Кузмина, жившего где-то по-соседству. Отличается оно и от бездум¬
ного поведения Маракушева, которому по его подьяческому чину
надо бы было знать, что выигранное судебное дело — это правильно
поданное в суд дело.
Думается, что каким-то образом Гуляев был знаком с судебной
системой, он почти наверняка учился грамоте либо в приказе, либо
у подьячих частным образом, может быть, даже и у самого Мараку¬
шева. Возможно также, что кто-то из подьячих по родству или но
знакомству ему помогал и его консультировал, не исключено, что
тот же пройдоха из Нижнего суда Илья Фролов.
Итак, карта Маракушева оказалась бита, дело закрыто, но Гуляев
не был этим удовлетворен. Он боялся своего возвращения к припа¬
дочному Маракушеву. Новая запись о Гуляеве в той же записной
книге снова свидетельствует о его умении разрешать свои пробле¬
мы, действовать активно и опять идти тем же бюрократическим и,
как видим, результативным путем.
Гуляев подает судьям прошение и добивается того, что его из
тюрьмы отсылают не к Маракушеву, а «для определения в его импе¬
раторского величества службу в государственную военную колле¬
гию». Видимо, грамотность Гуляева и здесь явилась козырем: в кол¬
легиях не хватало грамотных работников, в армии — писарей, его
просьба, таким образом, звучала в унисон с государственным инте-
ресом. Однако существовало одно труднопреодолимое препятст¬
вие — нельзя было нарушить условия поручной записи, по которой
Гуляев находился у Маракушева, кабальные отношения — это было
святое! Тем не менее Нижний суд вник в суть этого договора (кото¬
рый, конечно же, и нам небезынтересен) и нашел пути его отмены,
думается, не без подсказки самого Гуляева или его доброхотов.
Обосновывалось такое решение следующим: по указу от 12 дека¬
бря 1720 г., подписанному государем, любившим лично вникать
в тюремные дела, велено «которые сожаютца колодники по челоби¬
тью в Санкт Питербурху — на день по две копейки» (т. е. в эту сум¬
му было определено содержание колодника), и выплачивать ее
должны были истцы, т. е. те, по чьему иску подозреваемые оказыва¬
лись колодниками на тюремном дворе. Гуляев как раз и попа¬
дал в эту категорию, но Маракушев и не думал за него платить, а суд
в своем первом приговоре эту деталь упустил. Теперь же все подсчи¬
тали и оказалось, что не Гуляев должен Маракушеву, а Мараку¬
шев — Гуляеву. За время пребывания в тюрьме Гуляев «проел»
2 рубля 17 алтын 2 деньги, «которых он, Маракушев, ему, Гуляеву,
не давал, а по жилой записи, по которую он, Гуляев, у него, Мараку¬
шева, жил, записано, жить ему за пять рублев пять лет и брать на год
по рублю, и он, Гуляев, по той записи жил у него, Маракушева, три
года одинадцать дней». Таким образом, к настоящему моменту «не-
дожив» Гуляева у Маракушева «против помянутой записи» состав¬
лял 1 рубль и 2 алтына, а то, что причиталось с Маракушева, «бол-
ши недоживу — рубль пятнадцать алтын две деньги»23.
Упоминание договора добавляет штрихи к биографии Гуляева.
Оказывается, он или был отдан родственниками, или поступил сам
в «житье» к Маракушеву в И-летнем возрасте за пять рублей сро¬
ком на пять лет, которые должен был полностью отработать. По¬
дробности договора неясны, однако очевидно, что на рубль в год
прожить было нельзя; видимо, сумма в пять рублей была заплачена
Маракушевым единовременно, а мальчик жил на хлебах хозяина
и выполнял домашнюю работу
Обращает внимание, что договор с хозяином трехлетней давнос¬
ти оказался в нужный момент у Гуляева в тюрьме и был вовремя
Повороты судеб
представлен суду. Это еще раз наводит на мысль о наличии у Гуляе¬
ва толкового помощника. Снова вопрос оказался им хорошо подго¬
товлен, снова суд вынес решение в его пользу, снова в пострадавших
оказался Маракушев. Давид победил Голиафа.
Эпилог
Удивителен ли, уникален ли «случай» Антона Гуляева? Централь¬
ным мне в нем видится вопрос о том, какими стратегиями «слабый»
мог действовать против «сильного» и были ли среди них возможно¬
сти вполне легальных действий. Часть этих стратегий хорошо описа¬
на— крестьянское восстание, бегство, поджог имения, убийство,
политический извет (т. е. донос) властям и пр. О том, что «слабые»
также действовали через гражданский суд, известно крайне мало,
о том, что они могли выиграть дело, — тем более, и именно выигрыш
дела малолетним пареньком, отданным «в житье», удивил меня
в первую очередь. Но вполне возможно, что удивительным это кажет¬
ся потому, что в отличие от дел политических рядовые судебные дела
как петровского, так и допетровского времени специально не изуча¬
лись. Материалы Надворного и Нижнего судов Петербурга, из кото¬
рого почерпнуты рассмотренные выше случаи, ранее не смотрел ни¬
кто — работники архива их для меня впервые нумеровали, а между
листов еще нетронутым лежал песок, которым подьячие присыпали
чернила. К делам Надворного суда Москвы обращался немецкий ис¬
следователь Кристоф Шмидт, но дела, в которых судились бы хозяин
и работник, не привлекли его внимания. Зато американская исследо¬
вательница Нэнси Коллманн, написавшая книгу о тяжбах по вопросу
«бесчестья» в России XVII в., была удивлена тем, что отстаивать
свою честь в суд шли люди не только высоких чинов, но и простые се¬
ляне и горожане вплоть до холопов. Коллманн приводит любопыт¬
ную статистику: из рассмотренных ею 566 случаев 69 представляют
собой иск низшего чином и положением на высшего21. Это немного,
но все-таки такие храбрые бойцы за свою честь были!
И в материалах петербургского суда дело Гуляева не единично.
В них мне встретилась еще пара случаев, когда на хозяев жалова-
лись их наемные слуги, в одном из них это даже была незамужняя
женщина. Поэтому сказать вполне определенно о том, что случай
Гуляева для своего времени индивидуален и уникален, я не рискну.
Скорее он был редким, нетипичным, но не единичным. К нему хоро¬
шо подходит принятое в микроистории определение «нормальное
исключение» (normal exception).
Наличие подобных случаев колеблет стереотипы о полной юри¬
дической безграмотности простого населения и его нелюбви к су¬
дам, которые якобы были исключительно продажными, бюрокра¬
тическими и несправедливыми. Они говорят о том, что все же не
оказалась Фемида в России в полном забвении, надеялся на ее за¬
щиту сирый и убогий. Однако Фемида Фемидой, но не будь девки
Фёклы, развязавшей Гуляева, может быть, и не случилось бы сча¬
стливого окончания нашей пиесы. Каково-то ей пришлось от Ма-
ракушева?
Сонечка, вечная Сонечка...
Занавес
©
п
2
s
439
1 Болес определенно их число можно
представить по следующим цифрам за
1718 г.: среди 5160 жителей Санкт-Пе¬
тербургского острова (что составляет
приблизительно четвертую часть насе¬
ления этого района, о которой сохрани¬
лись иоло-возрастные данные) 1139 че¬
ловек, или 23%, были в возрасте до
Шлет; из них 25% проживали без роди¬
телей и родственников, в перепись ост¬
рова они включены как самостоятель¬
ные лица без семейных связей. 90%
этих одиноких детей сами зарабатыва¬
ли себе па жизнь: Российский государ¬
ственный архив древних актов (далее:
РГАДА). Ф. 26. Он. 3. Ч. 1. Д. 8663-8947;
Он. 3. Ч. 3. Д. 8451-8662. Подробнее
о переписи 1718 г. см.: Кошелева О.Е.
Перепись Петербурга 1718 г. в свете мпк-
роистори чес кого подхода // Казус. Инди¬
видуальное и уникальное в истории
2000. Вын. 3. М.. 2000. С. 199-208.
2 РГАДА. Ф. 26. Он. 3. Ч. 3. Д. 8663-8947.
Л. 61, 62, 105, 26-26 об., 53; Ч. 1.
Д. 8451-8662. Л. 342-342 об., 438, 367,
238-239,442.
3Там же.Ф. 285. Он. 1. Д. 1574. Л. 28 об.
4 Там же. Д. 1562. Л. 61 об.
5 Там же. Л. 38, 89,91 об.
6 Там же. Ф. 291. Он. 1. Д. 10. Л. 6
7 О Петербурге петровского времени
см.: Агеева О А. « Величайший и слав¬
нейший более всех градов в свете..>
Град Святого Петра. М., 1999; Семено¬
ва Л.Н. Быт и население Петербурга
(XV111 век). СПб., 1998.
*Ср. формирование «вопросника»
к участникам политических процессов;
см.: Анисимов Е.В. Дыба и кнут: по¬
литический сыск и русское общество
в XVIII веке. М„ 1999Х. 318, 327, 339.
‘'Так называемым протоколам судеб¬
ных процессов разного уровня в запад¬
ноевропейских странах посвящена об-
Фёкла и
| Повороты судеб
ширкая литература. Так, тексты прото¬
колов, составлявшихся в Вюртемберге
в XVIII в., демонстрируют совершенно
иное построение схожего по своей
функции текста. См.: Sabean D. Peasant
Voices and Bureaucratic Texts: Narrative
Structure in Early Modern German Pro¬
tocols // Little Tools of Knowledge. His¬
torical Essays on Academic and Bureauc¬
ratic Practices / Ed. P Becker, W. Clark.
University of Michigan, 2001. P 67—93.
10 РГАДА. Ф. 285. Он. 1. Д. 1562. Л. 30.
11 Чьи были курицы и кто ему предъявил
обвинение, так из дела и неясно. Видимо,
его задержала на улице полиция; может
быть, при попытке продать этих кур про¬
хожему; о его кражах, видимо, сообщил
в полицию устно кто-то из того же двора.
12 РГАДА. Ф. 285. Он. 1. Д. 1562. Л. 27 об.
13 Там же. Д. 1568. Л. 29-30.
14 Там же. Л. 18-18 об.
15 Там же. Д. 1478. Л. 86,94,105,110,114.
16 Поданным Полицмейстерской канце¬
лярии за 1723 г., «в Сапкт-Питербурхс
ночных караулов у шлакбомев и про¬
между шлакбомсх, кроме Васильевско¬
го острова, — 171 караул, на оные кара¬
улы выходят по вся ночи караулщиков
с жителских дворов, кроме соцких,
и пятидссяцких и дссяцких 342 челове¬
ка, которые стоят в ночь, и в зиму,
и в лето в одну перемену* (Там же.
Ф. 248. Д. 1209. Л. 373 об.).
17 Население города для выполнения го¬
родских повинностей делилось на сот¬
ни во главе с сотским и па десятки во
главе с десятским. Видимо, в Брюсовой
слободе находилась пятая сотня.
18 Действительно, горожане, столкнув¬
шись с преступлением, нс всегда шли
в суд или полицию, а обращались за по¬
мощью в находящийся поблизости гар¬
низон, и гарнизонный писарь записы¬
вал их челобитье, а солдаты временно
задерживали преступника, если его уда¬
валось настичь.
19 О том, что собой представляли тюрь¬
мы того времени, см.: Анисимов Е.В.
Указ. соч. С. 589-614.
20 РГАДА. Ф. 285. On. 1. Д. 1568. Л. 21 об.
21 Там же. Л. 48.
22 Протокол по делу Маракушсва - Гу¬
ляева (Там же. Л. 8-11).
23 Там же. Л. 26.
24 См.: Коллмапп Н.Ш. Соединенные чес¬
тью. М., 2001. С. 160-161.
Александр Чудинов
ОБЫЧНЫЕ И НЕОБЫКНОВЕННЫЕ
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ФРАНЦУЗСКОГО ГУВЕРНЕРА
В РОССИИ XVIII В.
Monsieur ГАЬЬё, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
А.С. Пушкин. Евгений Онегин
«Покидая Вас, мой дорогой Мэтр, я не ожидал, что буду вести та¬
кую жизнь, какую веду сейчас. Представьте себе, будто г-н граф
Алексей пригласил к себе гостя, с которым обращается самым что
ни на есть лучшим образом и которому предоставляет полную сво¬
боду делать все, что тому ни заблагорассудится. Именно таково мое
положение в его доме...»1.
«Жить в России, среди иностранцев, занимаясь воспитанием чу¬
жого ребенка, необдуманно поставить себя в зависимость от глупых
выходок лакеев, от капризов хозяина и не иметь иной перспективы,
кроме ненадежного и унизительного содержания... Вы, конечно, со¬
гласитесь, мой дорогой друг, — надо быть безумцем, чтобы остаться
в этой стране...» (Л. 40-40 об., 41 об.).
Повороты судеб
Столь разные по настроению фрагменты писем принадлежат од¬
ному человеку, но разделены тремя годами. Тремя годами, прове¬
денными в екатерининской России французом, приехавшим сюда,
подобно множеству его соотечественников, воспитывать детей
русских дворян. Что же произошло в судьбе этого человека за три
года, от чего умонастроение его претерпело столь разительную пе¬
ремену? Да и что мы вообще знаем о жизни учителей-иностранцев
в России того времени? Еще по школьным урокам литературы нам
хорошо известны такие гротескные персонажи, как фонвизинский
Вральман и пушкинский Бопре. Наставник самого знаменитого
в отечественной словесности недоросля Митрофанушки Проста-
кова, немец Вральман прежде служил кучером, но, потеряв место
и не найдя другого, вынужден был заняться наиболее доступным
для иностранца ремеслом: «Не я перфый, не я послетний. Три ме-
сеса ф Москве шатался пез мест, кутшер нихте не ната. Пришло
мне липо с голот мереть, липо ушитель...»2. Бопре же «в отечестве
своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом при¬
ехал в Россию pour etre outchitel, не очень понимая значение это¬
го слова»3.
Не менее карикатурно рисовали иностранных гувернеров и дру¬
гие русские авторы XVIII — начала XIX в. И.А. Крылов, например,
поместил в «Почте духов» следующий диалог между давно живу¬
щей в России хозяйкой французской лавки и только что прибыв¬
шим сюда ее братом, беглым преступником:
«— [...] Ах! если б и я не умер здесь с голоду... но что мне делать!
я не знаю никакого ремесла, чем бы мог себя пропитать!
— Не печалься об этом, любезный брат! — перехватила речь его
добродушная сестра, — я приищу тебе выгодное место: вступи
в учители — это такое звание, которым многие из твоей братьи веч¬
ный хлеб себе нажили.
— Как! — сказал француз, — мне в учители!., сестра! Ты знаешь,
что я не только морали и науки преподавать, но даже и французские
книги читать не способен.
— Безделица, любезный друг! — вскричала француженка, — без¬
делица, довольно, что ты француз, чтобы заставить здесь тебя ночи-
тать знающим [...] Помни только мои наставления: будь важен, по¬
казывай отвращение ко всему, что увидишь в доме, сделанное не по
французскому вкусу, и чаще наказывай детей за то, если они не по¬
чувствуют склонности к щегольству и к нашим уборам, что должен
ты называть опрятством. Главное твое правило будет состоять
в том, чтобы учить их лепетать и кланяться по-французски; и как
скоро достигнешь ты до этого совершенства, то родители почтут се¬
бя счастливыми: тебя назовут мудрецом, а детей своих станут во¬
зить напоказ по городу»4.
Примеры подобного рода переполняют произведения русских
писателей того времени. Причину понять нетрудно: в преклонении
перед иностранным и, прежде всего, в галломании, охватившей с се¬
редины XVIII в. высшее общество, они видели прямую угрозу рус¬
скому языку и национальной культуре5. Однако означает ли это, что
феномен иностранных учителей в России XVIII в. действительно
исчерпывался распространенным в художественной литературе са¬
тирическим образом малограмотного француза или немца, прежде 443
бывшего кучером, парикмахером, солдатом, а то и вовсе беглым пре¬
ступником?
Дворяне даже в начале XIX столетия, не говоря уже о XVIII,
предпочитали давать своим детям домашнее образование, не желая
отправлять их в общественные учебные заведения, создававшиеся
государством6. Соответственно миссия культурного формирования
дворянской элиты ложилась в основном на плечи домашних учи¬
телей, в большинстве своем иностранцев. «Дворянская семья,
у которой не было гувернера или гувернантки-француженки, —
вспоминал современник, — считала себя несчастной»7. И если бы
учителями в домах русской знати служили исключительно враль¬
маны да бопре, — а именно такое впечатление создается у нас при
чтении художественной литературы, — то и культурный уровень
дворянства в целом, несомненно, должен был быть крайне низким.
Однако подобное предположение не согласуется с хорошо извест¬
ными фактами бурного развития в тот период русской националь¬
ной культуры, определявшейся в своих высших проявлениях духов¬
ными запросами именно дворянства.
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
Тщетно стали бы мы искать объяснение этого парадокса в науч¬
ной литературе. Тема иностранных учителей затрагивалась в ней
лишь мельком и до сих пор представляет собой «белое пятно»8. От¬
части это объясняется труднодоступностью необходимых для ее
разработки источников. Иностранцы, приезжавшие наниматься
учителями, принадлежали, как правило, к числу «маленьких лю¬
дей». А личные архивы таковых редко переживали своих владель¬
цев, и если все-таки сохранялись, хотя бы во фрагментах, то исклю¬
чительно благодаря случайности. Кроме того, счастливый случай
требуется и для того, чтобы историку повезло наткнуться на эти
разрозненные осколки прошлого.
Участвуя в международном проекте публикации бумаг извест¬
ного деятеля Французской революции Жильбера Ромма
(1750-1795), я обнаружил среди его документов, хранящихся в Го¬
сударственном архиве Российской Федерации, письма некоего
г-на Жама (James), гувернера сына графа Алексея Кирилловича
Разумовского. Как известно, Ромм сам был наставником у юного
графа Строганова в течение одиннадцати лет, из коих шесть про¬
вел в России (1779-1786). Большую часть этого времени он со
своим воспитанником находился в Петербурге, каковой оба поки¬
дали лишь в летние месяцы для путешествий по стране. Жам, по¬
лучивший место гувернера в Москве благодаря протекции Ромма,
поддерживал со своим благодетелем более или менее регулярную
переписку на протяжении всего периода своего пребывания в Рос¬
сии (1781-1785). Указанное архивное дело содержит 18 писем, где
подробно рассказывается о радостях и заботах повседневной жиз¬
ни француза-учителя, о его педагогических успехах и неудачах, об
отношениях с хозяевами, о круге общения. Ответные послания
Ромма до нас не дошли. Однако и без них письма Жама представ¬
ляют собой благодатный материал для микроисторического ис¬
следования, которое если и не даст оснований для далеко идущих
обобщений, то, во всяком случае, позволит пролить дополнитель¬
ный свет на такую малоизученную страницу истории русской
культуры, как деятельность иностранных учителей в дворянских
домах России.
ГУВЕРНЕР
О герое этого исследования нам известно немногое. Французский
историк М. де Виссак, в 80-е годы XIX в. систематизировавший
личный архив Ромма9, смог составить на основе писем Жама лишь
следующую коротенькую справку: «Г-н Жам, уроженец Меца, полу¬
чил по рекомендации Ромма место наставника сына у графа Алек¬
сея Разумовского, брата графини Загряжской и зятя (beau frere)
графа Апраксина» (Л. 2).
В отличие от де Виссака, мы, помимо указанной корреспонден¬
ции, располагаем данными брачного контракта Жама, каковой был за¬
регистрирован вице-консулом Франции в Москве 10 ноября 1784 г.:
«Сьер Пьер-Игнас Жоне, называемый Жам, адвокат парламента
Меца, старший сын покойного Пьера Жоне, подрядчика королев¬
ских построек в том же Меце, и госпожи Жанны Оллар, прожива¬
ющий у Его превосходительства г-на графа Разумовского»10. 445
Впрочем, и из писем Жама можно извлечь несколько больше ин¬
формации о его предшествующей жизни, нежели это сделал де Вис¬
сак. Причем эти сведения не только не противоречат данным кон¬
тракта, но дополняют и отчасти подтверждают их.
Так, в корреспонденции Жама действительно упоминается о том,
что его родные живут в Меце. Вступив в брак, именно туда он хочет
привезти молодую жену, дабы ее первые роды прошли в кругу его
семьи, и лишь затем намерен обосноваться на юге (Л. 46 об.). Оче¬
видно, Мец в самом деле был его родиной или, во всяком случае,
местом, где прошло детство.
Есть в письмах свидетельство и того, что Жам вышел из достаточ¬
но обеспеченной семьи. В 1782 г. он пишет, что его отец, который,
видимо, тогда еще был жив, владеет некоторой земельной собствен¬
ностью (un peu de patrimoine), приносящей доход, и что, унаследо¬
вав ее, он, Жам, сможет обеспечить на склоне лет свое существова¬
ние (Л. 18 об.-19). Заметим, что наличие земельного владения
и статус подрядчика королевских строений ничуть не противоречи¬
ли друг другу Во Франции Старого порядка практически все кате-
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
гории населения, в том числе городского, обладавшие сколько-ни¬
будь значительным достатком, старались вкладывать средства
в приобретение земли, видя в ней наиболее надежный объект инве¬
стиций и стабильный источник дохода. А о том, что такой доход
у семьи Жама был весьма существенным, свидетельствует намере¬
ние нашего героя в будущем довольствоваться только им. Поэтому-
то он, нанимаясь учителем, и отнесся, как мы увидим далее, к усло¬
виям оплаты с полнейшим безразличием.
Не только упомянутая в брачном контракте должность «адвокат
парламента», но и весь круг обсуждавшихся в письмах вопросов по¬
казывает, что Жам получил весьма неплохое образование. Причем
сфера его интересов явно не ограничивалась юриспруденцией,
а включала едва ли не весь спектр существовавших в то время науч¬
ных дисциплин. Жам достаточно свободно ориентировался в педа¬
гогике, естественной истории, химии, астрономии, заказывал новые
издания по физике (Л. 29-35 об.).
Нам точно неизвестно, в каком учебном заведении учился Жам
и успел ли по его окончании поработать адвокатом (возможно, он
просто получил должность по наследству), но где-то в конце 70-х го¬
дов он оказывается в Париже, подобно множеству других юных
провинциалов, прибывавших сюда с надеждой покорить «столицу
мира». Вероятно, здесь он и познакомился с Роммом, который жил
в Париже с 1774 г. и до своего отъезда в Россию осенью 1779 г.
Во всяком случае, парижские новости занимают значительное мес¬
то в их переписке. Кроме того, Жам упоминает об их общем париж¬
ском знакомом, некоем Лермина (Lermina), «единственном, кто
стал его другом раньше, чем» Ромм (Л. 19 об.). Лермина входил
в круг парижских друзей и самого Ромма. В записной книжке по¬
следнего он фигурирует как «чиновник казначейства» (attache au
tresor public)11. Таким образом, дружеские отношения Жама и Ром¬
ма явно имели парижские корни. Сколько времени продолжайся
столичный период в жизни Жама? Точно сказать нельзя, но едва ли
очень долго. Жам ведь еще молод. К моменту отъезда в Россию ему
нет и тридцати. Три года спустя, в 1784 г., он напишет: «10 лет со¬
ставляют треть того возраста, в котором мы находимся» (Л. 43 об.).
Итак, начало жизненного пути нашего героя, насколько удается
реконструировать по имеющейся у нас скудной информации, вы¬
глядит достаточно обыкновенным для людей его положения. Возь¬
мем для сравнения того же Ромма. Получив образование в оратори-
анском коллеже Риома, он двадцати четырех лет от роду тоже
приехал в Париж искать счастья или, точнее, места, способного
обеспечить приемлемый доход. После пяти лет поисков, в ходе ко¬
торых Ромм пробовал свои силы в самых разных сферах, пытаясь то
получить врачебную практику, то возглавить кафедру математики,
он согласился на финансово-выгодное предложение русского графа
Александра Сергеевича Строганова стать воспитателем его сына.
В Петербурге, куда Ромм прибыл вместе со Строгановыми в конце
1779 г., он вскоре снискал среди друзей графа репутацию человека
рассудительного и высоко эрудированного. Входившая в этот круг
графиня Н.К. Загряжская несколько десятилетий спустя, в 1835 г.,
рассказывала А.С. Пушкину: «Я жила тогда на Мойке, дверь об дверь
с графом А.С. Строгановым. Ромм жил у них в учителях, — тот са¬
мый, что подписал потом определение (приговор Людовику XVI. —
А. Ч.). Он очень умный был человек, c’etait une forte tete, un grand
raisonneur, il vous eut rendu claire Г Apocalypse*. Он у меня был каж¬
дый день со своим питомцем»12. Когда брат Загряжской, граф Алек¬
сей Разумовский, решил пригласить в Москву француза-гувернера
для своего сына Петра13, Ромм через Наталью Кирилловну (Жам не
раз отмечает, что обязан своим назначением именно ей. — Л. 5 об.,
37) рекомендовал на это место своего друга.
Казалось бы, история повторяется, и протеже Ромма, следуя его
примеру, отправляется в Россию, чтобы за несколько лет работы
в суровых условиях холодной и, по французским меркам, малоциви¬
лизованной страны материально обеспечить себя на всю оставшую¬
ся жизнь. Однако эта параллель обманчива. Принимая одинаковое
решение, Ромм и Жам руководствовались разными мотивами. Для
Ромма материальные соображения действительно сыграли важную
* Это был большом умница, мастер рассуждать, он бы вам Апокалипсис сделал по¬
нятным.
Обычные и необыкновенные приключения |
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
роль в том, что он поступил на службу к Строганову. В контракте,
заключенном между графом и будущим гувернером еще за четыре
месяца до их совместного отъезда из Парижа в Петербург, финансо¬
вые условия оговорены самым детальным образом14. Жам, напро¬
тив, проявил удивительное безразличие к финансовой стороне дела.
Он не только отправился в Москву без какой-либо предваритель¬
ной договоренности о жалованье, но и более полугода выполнял
обязанности гувернера, даже не заикаясь о деньгах. В конце концов,
Разумовский сам поднял этот вопрос. Получив накануне от гувер¬
нера журнал, где день за днем рассказывалось о том, как идет воспи¬
тание ребенка, граф обратился к Жаму с письмом, каковое тот затем
полностью воспроизвел в пространном послании Ромму. «После то¬
го, как Вы столь долго занимались своим учеником, — писал Разу¬
мовский, — полагаю, не будет неуместным немного поговорить
и о Вас самих. До сих пор между нами не было и речи об условиях,
на которых Вы взяли на себя труд воспитывать ребенка. Это — еще
один пункт, по которому мое доверие к Вам не позволяет мне делать
Вам какое-либо предложение. Я жду Вашего. Сообщите мне ис¬
кренне и без стеснения о том, чего бы Вы желали. Говорите со мной
так, как говорили бы с другом, о котором Вы знаете, что он живо ин¬
тересуется Вашей судьбой. Я лишь подпишусь под Вашим предло¬
жением» (май 1782 г. — Л. 18 об.).
Ответ Жама свидетельствует, что его скромность носила отнюдь
не показной характер и не была продиктована, как это порой случа¬
лось,.желанием набить себе цену. Например, тот же Ромм, когда ему
уже во время Революции пришлось, по настоянию российских вла¬
стей, расстаться со своим учеником15, демонстративно вернул при¬
сланное ему А.С. Строгановым кредитное письмо на 10 тыс. ливров,
но, когда сумма была увеличена втрое, принял ее16. Запросы же его
друга, наоборот, крайне умеренны: «Ваше Превосходительство же¬
лает, чтобы я сам определил условия, на которых буду заниматься
с Его сыном. Признаюсь, что испытываю некоторую неловкость, об¬
суждая сей предмет. Однако, поскольку это в порядке вещей, чтобы
я получал деньги от Вашего Превосходительства, буду говорить со
всей искренностью, на какую способен. Не ради показной демонст-
рации своих убеждений, не из-за гордыни и не во имя философии
отказался я копить деньги для того, чтобы обеспечить себе достаток
в старости. Другие чувства заставили меня сделать это. Я сознатель¬
но решил жить в бедности. Того небольшого владения, которое
оставляет мне отец, будет для меня достаточно в старости, поэтому
я не испытываю беспокойства о грядущем. И поскольку в настоя¬
щее время у меня нет иной цели, кроме как выполнить свою задачу,
не являясь при этом обузой для семьи и сохранив толику имущест¬
ва, предназначенную для того времени, когда уйду на покой, четы¬
рехсот рублей будет более чем достаточно для содержания меня
и слуги. Если Ваше Превосходительство захочет добавить сюда еще
100 или, самое большее, 200 рублей, это будет тот излишек, с коим
я смогу позволить себе некоторые удовольствия; но поскольку
я к таковым не привязан, то без этого можно легко обойтись, не опа¬
саясь хоть сколько-нибудь меня тем самым огорчить» (Л. 18 об.-19).
Решение, принятое Разумовским, превзошло самые смелые ожида¬
ния: «Учитывая все Вами сказанное, Сударь, Вы будете получать со- 449
держание в 500 рублей ежегодно (сумма, устраивающая нас обоих)
и не только в течение того времени, пока будет длиться учеба моего
сына, но и после того, как она закончится. Я обеспечу дальнейшую
выплату Вам этого пансиона на протяжении всей Вашей жизни там,
где Вы сочтете сие наиболее для Вас удобным». Кроме того, граф
брал на себя все расходы по содержанию слуги гувернера (Л. 19).
Однако Жам ничуть не обрадован таким поворотом судьбы,
a, cvnrv»* обескуражен: «И вот, — жалуется он Ромму, — мне предсто¬
ит получать содержание в 2000 ливров, несмотря на все то, что я де¬
лал в течение двух лет, чтобы быть бедным. Поистине кажется, что
фортуна смеется над моими планами и не позволяет найти приме¬
нения моей решимости противостоять невзгодам. Разум побуждает
меня воспользоваться открывшимися мне преимуществами, но я-то
имел твердое намерение бороться с невзгодами, усталостью и самой
нищетой. Богачи мне так опротивели за 10 лет, что у меня уже вы¬
работалось отвращение к богатству и к тем, кто им обладает. Я люб¬
лю бедность и бедняков, по крайней мере тех из них, у кого есть
хоть немного ума. Я нахожу в таком состоянии гораздо больше удо-
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
вольствия, чем в роскоши, сопровождающей богатство. Прочь весь
этикет и манеры, созданные неравенством положений. Надо быть
простым, добросердечным, энергичным, ведь у меня есть душевные
силы и нет недостатка в уме. Вы, конечно, подумаете, мой дорогой
друг, что такой настрой встречается редко, но, может быть, он не ли¬
шен здравого смысла. Многие люди рассуждают о философии
в книгах, я же люблю ее на практике» (Л. 19).
Как видим, в Россию Жама привели отнюдь не материальные ин¬
тересы. То, что он столь настойчиво подчеркивает свое стремление
жить в бедности, говорит о нем как о человеке обеспеченном. Для
того, кто действительно нуждался, бедность не могла служить це¬
лью, ибо и так уже была реальностью. Очевидно, Жам избрал про¬
фессию гувернера, прежде всего, по идейным соображениям. Горя¬
чая филиппика против богатства и апология простоты выдают в нем
сторонника идей Жан Жака Руссо. Это неудивительно, ведь и дру¬
зья Жама принадлежали к таковым. Ромм прямо указывал, что од¬
ним из основных источников его собственной педагогической сис¬
темы была руссоистская теория воспитания17. Позднее, уже во
время Революции, Ромм и Лермина совершат паломничество на мо¬
гилу «Женевского гражданина»18. Да и в своей корреспонденции
Жаму (тот приводит ее фрагменты в письмах Ромму) Лермина ка¬
сался темы педагогического учения Руссо, имея, очевидно, основа¬
ния полагать, что она представляет для друга интерес (Л. 19 об.). Та¬
ким образом, вероятно, основным мотивом, побудившим Жама
принять предложенное ему место гувернера, было желание на прак¬
тике реализовать идеи наиболее знаменитой педагогической системы
века Просвещения и, согласно рекомендациям ее автора, воспитать
нового, «естественного» человека. Это предположение подтверж¬
дается тем, что воспитательный процесс Жам, как мы увидим далее,
действительно построит в соответствии с требованиями Руссо.
Да и проявляя подчеркнутое безразличие к вознаграждению за свои
труд наставника, наш герой, похоже, старается походить на руссо¬
истский идеал педагога: «Много рассуждают о качествах хороше¬
го воспитателя. Первое, которое я потребовал бы от него, — а оно
предполагает и много других — это не быть человеком продажным.
Бывают столь благородные занятия, что им нельзя предаваться за
деньги, не выказывая себя этим недостойным их; таково именно ре¬
месло наставника»19.
Помимо идейных соображений, решимость Жама покинуть роди¬
ну была, по-видимому, связана и с пережитой им накануне трагеди¬
ей. В письме от 2 мая 1784 г. он делится с Роммом воспоминаниями
о своем недавнем прошлом: «Поверьте, в том, что касается женщин,
я не новичок. Но привязался я лишь к единственной. Она заслужи¬
вала того, и я никогда не менял своего мнения на сей счет. Но вот
уже более трех лет, как ее нет в живых» (Л. 41 об.). Если от даты
письма отнять три года, то мы получим первую половину 1781 г., т. е.
период, непосредственно предшествующий отъезду Жама в Россию.
Итак, в свете всего сказанного портрет нашего героя видится мне
следующим. Еще молодой, но уже повидавший жизнь человек,
выросший в семье провинциального буржуа средней руки и полу¬
чивший неплохое образование, он приезжает в Париж. Вращаясь
в окололитературной и околонаучной среде, Жам проникается но¬
вейшими идеями века и, прежде всего, учением Руссо. Легкорани¬
мая, чувствительная натура, он глубоко потрясен потерей любимой
женщины и, готовый бежать от своего горя хоть на край света, без
долгих раздумий принимает сделанное ему другом предложение
стать гувернером в России. Не исключено, что перемена им фами¬
лии с «Жон» на «Жам» была также вызвана стремлением уйти от
прошлого. Утратив надежду на личное счастье, он решает посвятить
себя бескорыстному служению идее и намерен стать подвижником,
на практике подтверждающим истинность идеалов руссоизма.
ХОЗЯЕВА
Пригласивший Жама в гувернеры, граф Алексей Кириллович
Разумовский (1748-1822) принадлежал к верхушке русской знати.
Он был старшим сыном генерал-фельдмаршала Кирилла Григорь¬
евича Разумовского, президента Академии наук, последнего гетмана
Обычные и необыкновенные приключения I
французского гувернера в России XVIII в.
§ | Повороты судеб
Украины, и родным племянником Алексея Григорьевича Разумов¬
ского, морганатического супруга императрицы Елизаветы. Жам,
конечно же, понимал, какая пропасть отделяет его, скромного
французского ротюрье, от потомка одного из наиболее богатых
и могущественных аристократических родов России. Тем большее
впечатление на него произвел тот теплый, почти дружеский прием,
который он нашел в доме своего хозяина. Первое письмо Ромму
Жам написал 18 сентября 1781 г. из Горенок, подмосковного име¬
ния Разумовских, где семья графа Алексея жила в теплое время го¬
да. В Москву будущий гувернер ехал, по всей видимости, через
Петербург, ибо только там он мог лично познакомиться с Н.К. За¬
гряжской, ранее рекомендовавшей его своему брату. О том, что та¬
кое знакомство состоялось, свидетельствует упоминание о письме,
полученном от нее Жамом вскоре после прибытия в Горенки
(Л. 5 об.). Возможно также, что до Москвы Жам добирался вместе
с Роммом, который сопровождал А.С. Строганова и своего ученика
в путешествии через Нижний Новгород и Казань на Урал20. Если
это так, то в старую русскую столицу Жам прибыл 20 июля. Такое
предположение тем более правдоподобно, что, судя по первому
письму Жама, прошло еще совсем немного времени после того, как
он расстался с Роммом.
Строки, открывающие эту статью, показывают, как приятно удив¬
лен был Жам приемом, оказанным ему в доме Разумовских. Позво¬
лим рассказчику продолжить: «О воспитании его [графа Алексея]
сына речи больше не заходит, как если бы я вообще не был обязан
этим заниматься. Веду я себя соответствующим образом. В тот ред¬
кий день, когда не балую себя охотой; я гуляю по лесу, играю в би¬
льярд. Одним словом, получаю столько удовольствия, сколько воз¬
можно, ничего не боясь и не беспокоясь о впечатлении, которое
могут составить о моем характере и вкусах. Я не тревожусь, что ме¬
ня могут неправильно понять. Я чувствую, что долго развлекаться
мне не удастся. Кроме того, тяга, которую я испытываю к избранной
мною новой карьере, вполне убеждает меня, что я с удовольствием
буду исполнять свои обязанности. И, наконец, происходящее в этой
жизни слишком мало заботит меня, чтобы я еще ограничивал себя
в вещах, никому не причиняющих вреда» (Л. 5). Задаваясь вопро¬
сом, с чем связан подобный прием, Жам предполагает, что, видимо,
пришелся хозяину по душе и тот старается, чтобы будущему гувер¬
неру в его доме понравилось.
Пока, в самом начале своего пребывания в доме Разумовских,
Жам еще лишь присматривается к хозяину Первые впечатления
благоприятны. «Я не общался с графом очень близко, — пишет он
Ромму. — Чаще всего я вижу его лишь за обедом. Он дает мне читать
книги и, похоже, доволен моим разговором, но долгие беседы у нас
случаются редко. Он, похоже, любит гулять в одиночестве. Он все¬
гда один и на своей половине, где я никогда не мешаю ему, посколь¬
ку знаю, что он очень занят, ведя свои дела и, полагаю, дела отца.
Часть времени и состояния он тратит на удовлетворение своей люб¬
ви к строительству, садам, сельскому хозяйству. Непринужденно он
чувствует себя лишь с немногими людьми, так как крайняя чувст¬
вительность и способность приходить в смущение из-за пустяков
делают для него общение затруднительным. По отношению друг
к другу мы слишком учтивы и стеснены, чтобы быть добрыми дру¬
зьями. Однако я уверен, что мы оба имеем сильное расположение
ими стать и что именно к этому все и придет, как мне того хотелось
бы. [...] Я не могу, мой дорогой Мэтр, завершить разговор о моем хо¬
зяине, не заметив, что порою он бывает весел и обворожителен.
У него проницательный ум, развившийся во многом благодаря пу¬
тешествиям. Его любовь к наукам и, особенно, к химии сулит мне
в будущем немало приятных моментов» (Л. 5 об.-б).
В то время занятия естественными науками были в моде среди
аристократии по всей Европе21. Министр иностранных дел Фран¬
ции граф Вержен даже использовал дипломатическую почту для до¬
ставки из других стран книжных новинок по географии, ботанике,
естественной истории, а заодно — семян редких растений для своей
собственной коллекции. Россию эта мода тоже не обошла стороной.
Так, граф Строганов, не жалея сил и средств, искал все новые экспо¬
наты для своего уникального минералогического кабинета, в чем
ему, кстати, усердно помогал друг Жама, Ромм. Граф Разумовский,
как мы видели, тоже был не чужд увлечению подобного рода, пред-
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в. | g
Повороты судеб
почитая, правда, другим наукам химию. Таким образом, Жаму, по¬
мимо педагогических занятий, предстояло выполнять при хозяине
обязанности лаборанта. В письме от 5/16 января 1782 г. он обраща¬
ется к Ромму за помощью:
«Г-н Граф, посвящающий весь свой досуг изучению естественной
истории и химии, хочет повторить все опыты, какие проводились
с различными газами (sur les differents airs). Но у нас для этого ни¬
чего нет, и следует начать с того, чтобы обеспечить себя необходи¬
мыми инструментами — аппаратами и на воде, и на ртути. Мы лег¬
ко сможем здесь изготовить короба и то, что к ним относится, но
в том, что касается стеклянной посуды и соответствующих деталей,
мы бессильны. Он попросил меня обратиться к Вам и приложить
все силы, дабы уговорить Вас заказать указанные принадлежности
на стекольном заводе в Петербурге. Вы лучше меня знаете, что не¬
обходимо для проведения опытов с этими двумя аппаратами. Сле¬
довательно, список того, что для этого требуется, он же и есть спи¬
сок всего того, что Граф хотел бы иметь. Когда указанные предметы
были бы заказаны по сходной цене у директора стекольного завода,
мы бы Вам выслали деньги; и, если все будет готово, г-жа Загряж¬
ская, которая поедет сюда в следующем месяце, смогла бы это при¬
везти. Г-н Граф с нетерпением ожидает Вашего ответа о возможно¬
сти решения этой проблемы. Мы почти все вечера проводим вместе
и часто говорим о Вас. Я думаю, мое присутствие согревает его серд¬
це» (Л. 10 об.).
Общие интересы сблизили хозяина дома и гувернера. Способст¬
вовала этому и болезнь Разумовского во время жестокой эпидемии
гриппа зимой 1782 г. «Я провожу вечера у г-на Графа, который бо¬
лен уже 15 дней, — отмечает Жам в письме от 30 января. — Простуда,
вызвавшая у него весьма болезненное воспаление уха, вот уже три
недели не позволяет ему покидать своей комнаты. По этому случаю
я разделяю его страдания, поскольку ему не нравится страдать [в
одиночку]. Добавьте к этому, что его супруга больна или притворя¬
ется таковой, все слуги тоже слегли, и на ногах только я и врач. Та¬
кая же ситуация во всех домах Москвы, на 10 человек едва ли най¬
дется один здоровый» (Л. 13).
Сарказм, проскользнувший в словах Жама при упоминании о же¬
не графа, не случаен. Если с хозяином дома отношения у гувернера
складывались самым что ни на есть лучшим образом, то этого нель¬
зя было сказать о хозяйке. Она сразу невзлюбила француза, хотя его
вины в том не было. Уже в своем первом письме Жам так описывал
ситуацию в семье Разумовских: «Несчастье этого дома состоит
в том, что супруги не живут в сердечном согласии. В самом начале я
два или три раза видел г-жу Графиню. Она, похоже, скорее искала
моего общества, нежели его избегала. К несчастью, в тот единствен¬
ный в моей жизни раз, когда я обедал с ней, я был грустен. Она вос¬
приняла мою молчаливость за признак враждебности и тут же вне¬
сла меня в число своих врагов — тех, кто, по ее мнению, плетет
против нее интриги и кого она не любит. Во всяком случае, могу су¬
дить об этом по тому, что, когда я ее встречаю (это случается край¬
не редко), она поворачивается ко мне спиной. Сие меня мало трога¬
ет, поскольку у г-жи Графини так мало влияния в доме, как если бы
ее тут совсем не было. И поскольку, согласно ее представлениям, 455
в ссоре оставаться безучастным невозможно, она рано или поздно за¬
кончила бы тем, что причислила меня к одной из партий, очевидно
к партии своего мужа. Я с этим легко смирился. Однако на самом
деле грустно видеть даму, которая, обладая в остальном душевной
добротой, мучает себя собою же придуманными химерами. Подоб¬
ный разлад имеет нехорошие последствия. У г-жи есть свои женщи¬
ны, свои люди, которые поддерживают ее сторону и не имеют иного
занятия, как шпионить за тем, кто и что делает, и о том ей доклады¬
вать. Этим и вызвано поразившее меня по приезде столь грустное
настроение здесь, но я к нему уже привык» (Л. 6). В дальнейшем
Жаму так и не удалось наладить отношения с хозяйкой дома.
В письме Ромму от 30 января 1782 г. он сообщает: «В течение почти
месяца я считаю себя свободным от необходимости совершать еже¬
дневные визиты к г-же Графине. Она дала мне понять, что они не до¬
ставляют ей удовольствия, и я решил, что могу их более не продол¬
жать. Это — два разных дома в одном. Но что может показаться Вам
удивительным, так это то, что я действительно меньше знаю о про¬
исходящем в доме г-жи Графини, чем какие-либо совершенно по-
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
§ | Повороты судеб
сторонние люди. Правда, мне нравится подобное неведение, и я де¬
лаю все возможное, чтобы его сохранить и далее» (Л. 13 об.).
Напряженная ситуация в доме стала разряжаться после того, как
весной 1782 г. императрица дала разрешение супругам Разумов¬
ским на раздельное проживание (Л. 17). После длительного улажи¬
вания финансовых проблем, занявшего почти год, жизнь постепен¬
но стала входить в привычное русло, и граф наконец смог вернуться
к своим любимым занятиям искусством и наукой, верным компань¬
оном в которых для него был Жам. В письме от 20 апреля 1783 г. он
рассказывал Ромму о хозяине дома: «Полагаю, во всех отношениях
он теперь будет счастливее, чем прежде. Искусства и науки погло¬
щают его целиком. Он любит их и, чем больше в них совершенст¬
вуется, тем больше к ним привязывается. У него действительно вку¬
сы философа, и я не нахожу, что он был не прав, отказавшись от
службы, поскольку своего собственного общества ему достаточно».
К этому Жам добавляет, что не только граф занимается живописью
и естественной историей, но и сам он вместе с воспитанником берут
уроки рисунка и, собирая гербарии, изучают ботанику (Л. 25 об.).
Но сколько бы времени ни проводили за общими делами Разу¬
мовский и Жам, сколь бы дружескими ни казались их отношения,
француз с некоторым удивлением замечал, что установившаяся
с самого начала между ним и графом дистанция, соответствовав¬
шая разнице их положений, нисколько не сокращается: «Странно,
что за два года, прожитых нами вместе, и при всех тех дружеских
чувствах, которые, уверен, он испытывает ко мне, мы не становим¬
ся более близкими и более открытыми друг другу. Между нами
поддерживается все такой же вежливый и уважительный тон, как
и два-три месяца спустя после нашего знакомства. Не думаю, что
такое положение будет сохраняться и далее. Граф для этого слиш¬
ком душевный и эмоциональный человек, а я слишком к нему при¬
вязан...» (Л. 25).
Впрочем, судя по тому, что нам известно об Алексее Разумовском,
Жам сетовал напрасно. Более тесных и дружеских отношений, чем
с ним, тот вообще ни с кем не поддерживал. По словам историка
этого семейства, «после изгнания жены граф удалился от света,
к которому всегда был мало расположен, и стал редко видеться не
только со знакомыми, но даже с самыми близкими родственниками.
Даже детей и воспитанников своих видел он не ежедневно, а с гу¬
вернанткою дочерей, швейцаркою m-lle Calame, жившей в несколь¬
ких от него комнатах, сносился не иначе, как письменно»22.
И дружба графа, и нелюбовь графини свидетельствовали, как ни
странно, об одном — о высоком статусе гувернера в их семье. Для
хозяина Жам — практически самый близкий в доме человек, в бе¬
седах и совместных занятиях с которым Разумовский готов прово¬
дить вечера напролет, причем даже во время болезни, когда люди,
стараясь беречь душевные силы, обычно избегают общения с по¬
сторонними. Графиня, не сумев залучить Жама в свою «партию»,
нашла возможным обидеться на него, показав, что его отношение
к ней для нее реально значимо. Тем самым она фактически призна¬
ла его равенство с собой, по крайней мере, в личностном плане,
ведь мнению тех, кого считают стоящими заведомо ниже себя, та¬
кого значения не придается. Едва ли графиню столь же сильно ин¬
тересовало бы отношение к ней ее парикмахера, берейтора или
портного, даже если бы они тоже были французами, т. е. свободны¬
ми, в отличие от русских слуг, людьми. Единственное, что отлича¬
ло Жама от подобного рода соотечественников, это значительно
более высокий уровень образования и интеллектуальный характер
труда, ведь благородством происхождения он похвастаться тоже не
мог. Но именно это отличие и обеспечило ему в доме Разумовских
статус, несравнимо более высокий, чем у остального персонала, за¬
нимавшегося обслуживанием иных, более материальных потребно¬
стей знати.
Можно ли считать такое положение иностранного учителя в се¬
мье русского дворянина типичным или все же случай Жама уника¬
лен? Пример Ромма, которого связывали с графом Строгановым
столь же близкие, почти дружеские отношения, как и Жама с Разу¬
мовским, говорит о том, что подобный случай не был единичным.
Впрочем, не был он и общим правилом, в чем и Жам и Разумовский
полностью отдавали себе отчет. В уже упоминавшемся выше письме
графа с предложением Жаму решить вопрос относительно размеров
Обычные и необыкновенные приключения I
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
жалованья, в частности, говорилось: «Надеюсь, что моя манера пове¬
дения по отношению к Вам достаточно показала то различие, какое
я провожу между Вами и подавляющим большинством тех гуверне¬
ров, которым в этой стране доверяют воспитание молодых людей
высокого положения. Могу Вас заверить, что в этом мое поведение
никогда не изменится...» (Л. 18 об.). В письме же Ромму от 6 марта
1782 г. Жам, поясняя, почему домашние учителя редко проявляют
строгость по отношению к воспитанникам, замечает: «В этой стране
люди нашей профессии не пользуются большим уважением...»
(Л. 16). Таким образом, и граф, и сам гувернер были склонны рас¬
сматривать достаточно высокое положение Жама в доме Разумов¬
ских скорее как исключение — пусть не единичное, но все же исклю¬
чение — из общего правила.
ВОСПИТАНИЕ
Ромм, как мы помним, был не только другом нашего героя, но
и коллегой — гувернером. Неудивительно, что тема воспитания за¬
нимает в их переписке едва ли не самое большое место.
Жам, как он сам неоднократно подчеркивает (Л. 4, 7, 9), ранее не
имел опыта педагогической работы, однако, согласно теории вос¬
питания Руссо, в таком опыте необходимости и не было: «Хотят,
чтобы воспитателем был человек, завершивший воспитание хотя
бы одного ребенка. Слишком большое требование! Один человек
может иметь один такой опыт; если бы для успеха дела нужно бы¬
ло два, то по какому же праву воспитатель брался бы за первое?
С приобретением большой опытности можно было бы лучше дей¬
ствовать; но для этого не хватало бы уже сил. Кто раз настолько
хорошо выполнил эту должность, что почувствовал все ее трудно¬
сти, тот не покусится снова взяться за нее. А если он дурно выпол¬
нил ее в первый раз, это дурное предзнаменование для второго ра¬
за»23. Таким образом, в этом отношении Жам вполне отвечал
теоретическим представлениям Руссо об идеальном преподавате-
ле. Однако на практике отсутствие опыта обращения с детьми не
раз заставляло его задаваться вопросом: как правильно с точки
зрения педагогической теории вести себя в том или ином случае?
Сомнениями и открытиями Жам постоянно делился со своим кор¬
респондентом.
Основной предмет заботы гувернера составляло воспитание по¬
допечного, осуществлявшееся в процессе их повседневного обще¬
ния. Руссо рекомендовал на сей счет следующее: «Воспитатель ре¬
бенка, вопреки обычному мнению, должен быть молод, и даже так
молод, как только может быть молод человек умный. Я желал бы,
чтоб он сам был ребенком, если б это можно было, чтобы он мог
стать товарищем своего воспитанника и привлечь к себе доверие,
разделяя с ним забавы его»24. Очень похоже, что Жам построил
свои отношения с учеником в строгом соответствии с этим советом.
Он действительно стал настоящим товарищем ребенку, относясь
к нему как к равному «Прежде всего, я не пытался ввести его за¬
блуждение относительно моего положения, — делится Жам с Ром- 459
мом. — Он и так приблизительно знал, что такое гувернер. Я же без
утайки объяснил ему суть подобного звания, изложив это с такой
точностью, как если бы я говорил с тридцатилетним человеком. Да¬
лее, я настолько постарался достичь с ним взаимопонимания, что
ничто из сделанного или сказанного им не воспринималось мною
как ребячество. На самом деле, со стороны мы часто выглядим ско¬
рее как двое мальчишек, нежели как взрослый человек и семилет¬
ний мальчик. И, наконец, я предоставил ему на его половине пол¬
ную и неограниченную свободу...» (Л. 15 об.). Жам, вслед за Руссо,
порицает традиционную систему воспитания, строившуюся на
запрете и наказании. Именно ее применяла по отношению к его
подопечному ранее занимавшаяся с ним гувернантка. Жам прин¬
ципиально отверг наказания, и его влияние на воспитанника, ос¬
нованное на взаимной привязанности, действительно позволяло
обходиться без них. «До сих пор, — пишет Жам, — я применял
лишь очень мягкие средства, поскольку он очень чувствителен
и дорожит добрым к себе отношением. Я веду себя так, как если бы
оказался на его месте. Я огорчаюсь из-за его проступков, как если
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
бы сам их совершил. Я его не наказываю, но становлюсь грустным,
читаю свою книгу, отказываюсь играть. Он вскоре начинает ску¬
чать, делает все возможное, чтобы исправить мое настроение, дает
обещания вести себя хорошо. И что вселяет в меня наибольшую на¬
дежду, это не пустые обещания» (Л. 7).
Не вдаваясь во все подробности педагогической работы, изо дня
в день осуществлявшейся нашим героем, хотя именно им и отведе¬
но больше всего места в его письмах, отметим прежде всего ее сис¬
тематический характер. Жам целенаправленно выстраивает страте¬
гию воспитания, стараясь следовать рекомендациям современной
ему теоретической педагогики. Причем воспринимает он их весьма
творчески и явно не испытывает слепого преклонения перед авто¬
ритетами. Так, размышляя над результатами повседневного наблю¬
дения за ребенком, Жам ставит под сомнение правомерность влия¬
тельной тогда теории Локка, отрицавшей «врожденные идеи»,
включая наследственность психических качеств и черт характера
(Л. 12). Ромм не соглашается, доказывая, как можно понять по от¬
вету его оппонента, правоту Локка с точки зрения теории. Жам не
чувствует себя в теоретических вопросах достаточно сильным для
продолжения полемики и уходит от нее, приводя, однако, напосле¬
док аргумент, продиктованный лишь здравым смыслом, но от того
не менее убедительный: «Я не слишком держусь за врожденные
идеи. Я чувствую, как легко их критиковать и как трудно отстаи¬
вать. Выдвину лишь один довод, опровергающий, на мой взгляд,
Ваш образ мысли, а после этого присоединюсь к Вам. У животных
есть идеи. Их часто можно обнаружить у них даже тогда, когда их
нельзя было приобрести в результате опыта. Это называется ин¬
стинкт. Если они не существуют от рождения, то откуда они берут¬
ся?» (Л. 16 об.)
По сравнению с воспитанием, вопросы преподавания интересова¬
ли Жама значительно меньше, что, впрочем, и неудивительно. Как
уже отмечалось, Пете Разумовскому в марте 1782 г. было 7 лет, а, со¬
гласно теории Руссо, систематическое обучение ребенка следовало
начинать только с 12-летнего возраста. Соответственно своему по¬
допечному Жам первое время давал лишь уроки чтения и письма
(Л. 8), к которым год спустя добавились уже упоминавшиеся выше
занятия практической ботаникой и рисунком. Еще через год Жам
попытался учить воспитанника арифметике, но большого успеха
не достиг. Тогда же, по настоянию графа, ребенку стали преподавать
танцы и игру на скрипке (Л. 29-29 об.).
Увидеть результаты своих трудов Жаму, увы, не довелось. В июне
1784 г. привычный ход занятий будет нарушен сначала путешестви¬
ем на Урал, затем — болезнью наставника, а там и его отъездом во
Францию. Пожалуй, единственное, о чем Жам сожалел, покидая
Россию, это то, что он не довел до конца свою воспитательную мис¬
сию: «Я еще не знаю, кто меня заменит. Не без некоторых угрызе¬
ний совести, оставляю я своего ученика. У меня хватило терпения
за три года ничему его не научить, чтобы не задавить его разум. Я не
стал тешить мелкое тщеславие, заставляя его [ребенка] блистать
в юные годы. И в тот момент, когда я уже начал пожинать плоды
своих забот, мне приходится его покинуть. Только бы он получил
в мои преемники разумного человека. Беда, если он встретит в нем
педанта. Тогда о его прогрессе будут много говорить, но в 20 лет он
уже лишится здравого смысла» (Л. 47)25.
Трудно сказать, насколько Жам оказался прав в своем предсказа¬
нии, но в последующем его воспитанник, даже находясь в самых
благоприятных обстоятельствах, так и не смог, видимо в силу своих
личных качеств, проявить себя ни в одном из тех видов деятельно¬
сти, которыми ему пришлось заниматься в своей жизни. Он получил
хорошее образование, учась в 1793-1795 гг. в Гёттингене, но ни
науки, ни искусства его не привлекли. Поступив на военную службу,
он за шесть лет (1795-1801) добрался до чина генерал-майора, од¬
нако ни в одной кампании участия не принял. В 1801 г. он перешел
на службу придворную, получив звание камергера, но отличился
только разгульным образом жизни и огромными долгами. В 1806 г.
отец добился его перевода из столицы в Одессу чиновником по осо¬
бым поручениям. Там он и прожил до самой кончины, случившейся
в 1835 г. После него, правда, осталась обширная библиотека, но
и она была затем распродана с аукциона. С его смертью прекратил¬
ся род графов Разумовских26.
Обычные и необыкновенные приключения I
французского гувернера в России XVIII в.
S | Повороты судеб
ОКРУЖЕНИЕ
Время от времени Жам в своих письмах сетует на одиночество
(Л. 6 об., 23). Однако небольшой круг друзей и добрых знакомых
у него сложился и в России. С некоторыми из них — теми, кто по¬
стоянно жил в Москве, он общался достаточно часто, с другими —
обитавшими преимущественно в Петербурге — виделся от случая
к случаю, но состоял в переписке.
Среди «петербуржцев» следует выделить, конечно же, Ромма.
Хотя после его путешествия через Москву в 1781 г. Жам с ним
в России, похоже, больше не встречался, их связывали многообраз¬
ные общие интересы, находившие отражение в интенсивной пере¬
писке. Они обменивались поступавшими от их корреспондентов из
Франции новостями научной, литературной и светской жизни, де¬
лились соображениями по практическим и теоретическим вопро¬
сам педагогики, обсуждали проблемы естествознания. Ромм, как
мы уже видели, помогал Жаму в приобретении оборудования для
химических опытов. Тот в свою очередь выступил посредником,
когда Разумовский в качестве ответной услуги решил помочь Ром¬
му в приобретении за границей некоего прибора — «печки № 4»,
также необходимого для опытов, но отсутствовавшего в Петербур¬
ге (Л. 13 об.). Наконец, между друзьями-коллегами существовали
некоторые финансовые отношения: в корреспонденции речь доста¬
точно часто шла об улаживании тех или иных денежных расчетов
(Л. 21,23 об., 28,42).
Еще один из их общих с Роммом друзей, с кем Жам виделся лишь
время от времени, но тоже состоял в переписке, — художник де
Майи (de Mailly, Demailly). Известно, что в тот период в России на¬
ходились два французских художника с такой фамилией: миниатю¬
рист Шарль Жак и эмальер, автор знаменитого «Чесменского» чер¬
нильного прибора, Барнабе Огюстен27. Хотя ни Жам, ни Ромм ни
разу не называют «своего» де Майи по имени, речь, очевидно, идет
о втором из вышеназванных, поскольку в адресной книжке Ромма
он упомянут как «художник по эмали»28. Кроме того, именно Бар-
набе Огюстену был присущ тот огромный интерес к минералогии29,
который Жам не раз отмечал, рассказывая Ромму о занятиях их об¬
щего друга.
Де Майи много путешествовал. Регулярно упоминая о нем в сво¬
их письмах, Жам то просит Ромма передать ему привет в Петербур¬
ге (Л. 6 об., 10 об.), то сообщает, что де Майи находится в Москве
(Л. 8 об., 23 об., 24). За время пребывания в России художник со¬
брал ценную коллекцию минералов, о которой в 1789 г. Павел Стро¬
ганов, ученик Ромма, так напишет отцу из Парижа: «Мы здесь час¬
то видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им
из России руд, кои доказывают чрез их драгоценность его великим
охотником и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия
рудники в Сибири»30. Впрочем, граф Разумовский еще раньше су¬
мел оценить способности Майи в этом качестве, познакомившись
с ним, вероятно, через Жама. В письме от 16/27 декабря 1781 г. по¬
следний сообщает Ромму, что хозяин приобрел у Майи образцы руд
за немалую в то время сумму в 150 руб. Более того, Разумовскому
так понравилось общение с художником, что он предложил ему
свой стол и дом, когда Майи в следующий раз приедет в Москву
(Л. 8 об.). В 1784 г. Майи вместе с Разумовским и Жамом участво¬
вал в путешествии на Урал (Л. 41).
Из тех, с кем Жам имел возможность общаться постоянно, отме¬
тим в первую очередь врача Бернара Лорана (в написании Жама —
Laurent, в официальных документах — Laurens)31 и его супругу.
С ними Жам сошелся достаточно близко, хотя и не без проблем,
которые ему, правда, быстро удалось преодолеть. Вот как он опи¬
сывает это Ромму: «Я был бы обречен здесь на почти постоянное
одиночество, если бы не встретил г-на Лорана, врача, долгое время
находящегося на службе у Графа. Впрочем, общение с ним на¬
столько компенсировало мне все то, чего так не доставало в дан¬
ном отношении, что мне даже не хочется возвращаться в город (из
Горенок. — А. Ч.). Это — француз, человек легкого нрава и высокой
порядочности. Похоже, его порадовал мой приезд, а я был рад
встретиться с ним. Его жена занимается воспитанием детей, она
немка и немного обидчива. Неосторожно заметив, что дети гово-
Обычные и необыкновенные приключения I
французского гувернера в России XVIII в. |$
Повороты судеб
рят с легким акцентом, я чуть было не нажил себе непримиримого
врага. Однако когда она поняла, что я не хотел ее обидеть, то изме¬
нила свое мнение обо мне, и мы теперь живем все в полном согла¬
сии» (Л. 6 об.).
Имя младшего брата Бернара Лорана — Огюстена, служившего
врачом у генерал-фельдмаршала Кирилла Разумовского, в перепи¬
ске Жама не встречается. Однако можно предположить, что их так¬
же связывали дружеские отношения. Во всяком случае, в брачном
контракте О. Лорана, заключенном в 1783 г., Жам значится среди
«друзей жениха» вместе с негоциантом Александром Орэзоном
(Oraison) и Жозефом-Руйе Бейлем (Bayle), бывшим преподавате¬
лем коллежа в Ренне и капитаном польской службы32.
Неоднократно в письмах Жама упоминается также мадемуазель
Антуанетта Доде (Daudet) — персонаж, достаточно хорошо извест¬
ный биографам Ромма. Внучка знаменитой французской актрисы
Адриенны Лекуврер (1692-1730), некогда возлюбленной Вольтера,
мадемуазель Доде (именно так, не называя по имени и, очевидно,
его не зная, упоминают о ней авторы исторических работ) выросла
в семье армейского казначея неподалеку от Страсбурга. Многодет¬
ная семья жила бедно. Достигнув совершеннолетия, девушка в 1770 г.
обратилась к Вольтеру с просьбой найти ей место гувернантки
в России. Тот выказал сочувствие, но помочь не смог или не захотел.
Сама или при помощи графа Ш.О. д’Аржанталя, ранее проявлявше¬
го участие в судьбе ее матери, а теперь и в ее собственной, мадемуа¬
зель Доде получила место компаньонки у графини Строгановой
и в 1779 г. отправилась с семьей Строгановых в Россию. Совместное
путешествие сблизило ее с Роммом, которого она полюбила. Но
вскоре по приезде в Петербург им пришлось расстаться. У Строга¬
новой начался роман с фаворитом императрицы И.Н. Римским-
Корсаковым, которому после этого высочайшим повелением было
предписано жить в Москве. Графиня последовала за ним. Муж усту¬
пил ей свой московский дом и подмосковное имение Братцево. Вме¬
сте с графиней покинула Петербург и ее компаньонка. В архиве
Ромма сохранились письма мадемуазель Доде, исполненные грусти
от разлуки и с родиной и с возлюбленным, который к тому же не
слишком отвечал ей взаимностью. Утешение она находила в книгах
Вольтера, Расина, поэта Эдуарда Юнга и, особенно, Руссо, своего
любимого автора. Она также состояла в переписке с д’Аржанталем
и бароном Гольбахом33.
Жам, судя по его письмам, питал к мадемуазель Доде самые теп¬
лые чувства, возможно, даже более нежные, чем просто дружеские,
но, зная о ее любви к Ромму, видимо, боялся в них признаться даже
себе. Однажды, когда он собирался увидеться с ней, но из-за по¬
ломки колеса не смог выехать из Горенок, он ради этой встречи го¬
тов был даже идти в Москву пешком. Домашние с трудом удержа¬
ли его от этого шага, объяснив, что гувернеру графа Разумовского
ходить пешком просто неприлично (Л. 6 об.). Сообщая в одном из
писем, что накануне дважды видел мадемуазель Доде, Жам сожале¬
ет, что не мог сделать этого чаще (Л. 8 об.). В январе 1782 г. он, по
его собственным словам, так увлечен работой, что не имеет ни вре¬
мени, ни желания встречаться с кем-либо из знакомых; за единст¬
венным исключением — мадемуазель Доде. С ней он видится каж- 465
дые два-три дня (Л. 10 об.). Жам очень переживает из-за того, что
девушка плохо переносит московский климат и часто хворает. Он
настолько этим озабочен, что, как только ее самочувствие несколь¬
ко улучшилось, спешит вскрыть готовое к отправке письмо, дабы
сделать соответствующую приписку (Л. 9). Ища с ней встреч, но не
имея возможности часто оставлять своего воспитанника, Жам хо¬
дил к ней в гости вместе с ним (Л. 14 об.). Когда в марте 1782 г. де¬
вушка покинула Москву, чтобы вернуться во Францию (Л. 16 об.,
17)34, Жам, похоже, погрузился в длительную меланхолию. Во вся¬
ком случае, после майского послания Ромму он больше не пишет
ни ему, ни своим родным в течение 10 (!) месяцев. Возобновляя
корреспонденцию в марте 1783 г., Жам не хочет сообщать Ромму
причины столь долгого молчания («чтобы Вы не думали обо мне
хуже, чем я есть»), но несколькими абзацами ниже у него все же
вырывается: «Я часто вспоминал отъезд м-ль Доде, и всегда это
воспоминание заставляло меня грустить при мысли, какого инте¬
ресного общества Вы лишились...» (Л. 23). Едва ли Жам на самом
деле так переживал за друга, ведь с отъездом девушки «интересно-
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
g I Повороты судеб
го общества» лишился прежде всего он сам, а отнюдь не Ромм, жив¬
ший в Петербурге.
В Москве Жам близко сходится с Николя Бёнье (Beugnet, Bug-
net), так же, как и он сам, занимавшим во Франции должность адво¬
ката парламента (к сожалению, нам неизвестно какого именно)35.
Тот, похоже, приехал в Россию раньше Жама и ко времени их зна¬
комства уже успел поработать наставником сына барона А.Н. Стро¬
ганова. Когда в марте 1783 г. Ромм сообщает другу, что барон опять
ищет гувернера, Жам советует вновь пригласить на это место Бёнье:
«Уже примерно как два месяца г-н Бёнье вернулся в Москву со сво¬
ими учениками. Он достаточно часто бывает у меня и много раз
в беседах, которые мы вели, давал мне знать, что очень привязан
к Барону. Он сожалеет, что вынужден был его покинуть, и заверил
меня, что если бы г-жа Баронесса позволяла ему самостоятельно за¬
ниматься воспитанием ее сына, он никогда бы не оставил своего
ученика. Я, полагаю, достаточно хорошо знаю его характер и образ
мысли, чтобы заверить Вас: если бы Барон смог ему гарантировать,
что супруга не станет более вмешиваться в воспитание сына, он [Бё¬
нье] немедленно отказался бы от тех перспектив, которые тут име¬
ет, и вернулся бы продолжить свою прежнюю работу. Можете сооб¬
щить это Барону. Если он еще не нашел человека и если хочет,
чтобы г-н Бёнье вернулся к его сыну, я с удовольствием возьму на
себя миссию посредничества и нисколько не сомневаюсь в ее успе¬
хе» (Л. 24). В свете распространенных представлений о принижен¬
ном положении домашнего учителя в дворянской семье почти неве¬
роятной выглядит ситуация, когда гувернер ставит условием своего
возвращения полное невмешательство родителей в процесс воспи¬
тания. Однако наставник, обладавшей высокой квалификацией,
очевидно, мог себе это позволить. Бёнье, судя по характеристике его
Жамом, явно принадлежал к таковым: «Это — один из наиболее ува¬
жаемых и просвещенных французов в этой стране. Он познакомил
меня с начальной частью сочинения, к работе над коим недавно при¬
ступил. Это — словарь, основные статьи которого посвящены поро¬
кам правительств. В нем проявились искренняя пылкость души, точ¬
ность суждений и, особенно ярко, огромная любовь к людям. Чем
больше я узнаю этого человека, тем лучше осознаю утрату, понесен¬
ную г-ном Бароном, утрату, которую трудно восполнить» (Л. 25 об.).
А вот что писал Жам год спустя: «Я очень доверяю мнению Бёнье,
он рассудителен, образован, мудр» (Л. 39 об.). С ним Жам решил не
расставаться даже после возвращения во Францию.
С собой они пригласили и Аурелио Драго (Drago), с которым оба
подружились в Москве. Жам так характеризует его в письме от
17 марта 1785 г.: «Драго — дворянин из Вероны, лишенный всех тех
недостатков, что присущи дворянству Он не стал жениться, чтобы
оставить свое имущество брату, имеющему детей. Прибыл в Россию
с графом Пармой, надеясь заработать деньги для брата, и провел
с Томсоном на Украине 7 лет исключительно на правах дружбы.
Граф пригласил его, чтобы доверить ведение текущих дел (le detail)
в своем доме. Вот уже два года он с нами, но, поскольку видит, что
дела для него тут нет, Россия ему опротивела. Он решил вернуться
в Италию, но я убедил его поселиться с нами. У него мягкий, доб¬
рый характер, отзывчивое сердце. Он обладает такой проницатель¬
ностью и точностью суждений, что, не имея обширных знаний, не
уступает тем, у кого их гораздо больше. Часть своей жизни он про¬
вел в деревне и хорошо разбирается в сельском хозяйстве, которое
очень любит» (Л. 46 об.).
К числу московских знакомых Жама принадлежал и гувернер
в доме княгини Шаховской, француз Мениль (Mesnil). Его с на¬
шим героем сблизил интерес к воздухоплаванию. После успешного
запуска в 1783 г. воздушного шара братьями Монгольфье, воздухо¬
плавательная лихорадка охватила не только Францию, но и обе
русские столицы. Любопытно, что именно учителя-французы не¬
редко проявляли инициативу по осуществлению подобных опы¬
тов. Например, Ромм планировал предпринять подобный экспери¬
мент в Петербурге36. Не чужд подобному увлечению оказался
и Жам. В апреле 1784 г. он и граф Разумовский в присутствии
двух-трех персон, в том числе де Майи, тоже запустили небольшой
шар (Л. 38). Однако особенно широкий резонанс в Москве имели
публичные запуски беспилотных воздушных шаров, проводившие¬
ся Менилем в феврале-марте 1784 г. Жам характеризует этого че-
•в-
О
43
р
о\
ег
X
X
X
X
'•С
Е
со
О
а
я
S
О
•“3
X
О
о
•-J
о\
<<S
а
Е
<4
я
43
X
X
о
<4
а
чз
<4
СО
X
а
X
Е
43
о
<4
о
я
о
43
S
Я
S
X
5
<
я
а>
X
ю
X
Я
467
Повороты судеб
ловека как достаточно эрудированного: «Он сведущ в математике
и слывет знатоком права; я всегда его считал хорошим юристом»
(Л. 30). Правда, относительно его познаний в физике и астрономии
Жам высказывался с некоторой долей сомнения (Л. 31). История
воздухоплавательных экспериментов Мениля заслуживает отдель¬
ного рассказа. Здесь же лишь отмечу, что он ставил их с большим
размахом, в присутствии всего высшего московского общества,
включая главнокомандующего, и на средства, специально собран¬
ные для этого дворянством по подписке (Л. 32 об.-34), что свиде¬
тельствовало о серьезном отношении и к самому опыту, и к его ор¬
ганизатору. Отмечу также реплику Жама, ярко характеризующую
отношения внутри круга его просвещенных соотечественников:
«Все порядочные французы (honnetes francois) проявили интерес
к этому эксперименту как к национальному делу и обрадовались
его успеху» (Л. 34 об.).
И, наконец, замыкает перечень известных нам московских друзей
Жама гувернантка дочери княгини Шаховской мадемуазель Элиза¬
бет-Аделаида Матис (Mathis), ставшая вскоре его женой. В их брач¬
ном контракте указано, что она была дочерью Базиля-Бенуа Мати¬
са, работавшего скульптором у покойного польского короля,
и Марии-Жанны Гибаль. За девушкой давалось приданое в 6 тыс.
ливров, или 1,5 тыс. рублей (1000 наличными и 500 с последующей
выплатой)37.
Итак, круг постоянного общения нашего героя имел четкие нацио¬
нальные и социальные очертания. Туда входили, во-первых, только
иностранцы, преимущественно его соотечественники французы, за
исключением немки мадам Лоран и итальянца Драго. Во-вторых,
люди, занятые интеллектуальным трудом и обладавшие достаточно
высоким социальным статусом. Причем последний определялся от¬
нюдь не происхождением, а именно высоким уровнем образованно¬
сти. В данном отношении весьма красноречива характеристика Жа-
мом Драго. Жам словно извиняется за те качества итальянца, из-за
которых тот выглядит в кругу его друзей «белой вороной», — дво¬
рянское происхождение и недостаток знаний. По-видимому, и то
и другое считалось в их среде серьезным недостатком.
ОТЪЕЗД
Можно только предполагать, как сложилась бы дальнейшая педа¬
гогическая карьера Жама, не вмешайся в нее Его величество случай.
Судя по тому, что от своей работы француз получал настоящее удо¬
вольствие и был не на шутку настроен успешно завершить взятую
на себя просветительскую миссию, вполне возможно, ему удалось
бы довести своего воспитанника до совершеннолетия, как это сове¬
товал Руссо. Однако в апреле 1784 г. Жам надумал жениться: «Я, —
сообщал он Ромму, — увлечен м-ль Матис, племянницей демуазелей
Гибаль (Guibal). Это — юная особа 22 лет, обладающая прекрасным
характером и доброй душой. Вы можете с сомнением отнестись к
моим похвалам, но ее должны знать и в Петербурге. Все единоглас¬
но отзываются о ней самым наилучшим образом. Она обладает на¬
столько привлекательными качествами, что просто невозможно ей
не увлечься. Я люблю ее и ею любим. Этот брак одобряет моя семья, 489
он желателен во всех отношениях. Почему бы мне его не заклю¬
чить?» (Л. 36 об.).
Препятствие возникло с неожиданной стороны. Жам был на¬
столько уверен в своем праве самостоятельно определять собствен¬
ную судьбу, что и не подумал поставить Разумовского в известность
о своем намерении. Считая, что брак — это его сугубо личное дело,
Жам и далее собирался, как прежде, продолжать работу в доме гра¬
фа. Однако Разумовский, узнав о матримониальных планах гувер¬
нера, причем от третьих лиц — в доме губернатора, отнесся к ним
весьма негативно. «Граф полагает, что это невозможно, что чувства
нельзя делить и что забота о жене приведет к уменьшению заботы
об ученике», — жалуется наш герой Ромму (Л. 36).
Нажим был настолько силен, что Жам, вероятно растерявшись
от неожиданности, даже дал, как он сам потом определил, «глу¬
пое» обязательство не видеться с любимой до тех пор, пока Ромм,
которого обе стороны выбрали в посредники, не выскажет свое
мнение о сложившейся конфликтной ситуации. Однако после не¬
долгих колебаний и размышлений Жам все же сделал окончатель-
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
ный выбор самостоятельно и, кстати, вопреки совету Ромма, так¬
же пытавшегося его отговорить от «поспешного» брака. Более то¬
го, Жам решил не только жениться, но и покинуть Россию: «Разве
я монах, сказал я себе, или евнух, или безумец? Почему все жерт¬
вы должны приноситься лишь одной стороной? Если обязанности
гувернера не позволяют мне следовать голосу природы, то это —
рабство, состояние каковое я нахожу постыдным и отвратитель¬
ным. Я вспомнил все, чем пожертвовал, оставшись в этой стране.
Моему взору ясно, как никогда, предстали все неудобства, кото¬
рые я претерпел из-за здешнего климата, общества, моей зависи¬
мости. И я решил вернуться во Францию» (17 апреля 1784 г. —
Л. 40). Разумовский пошел на попятную. «Он лучше предпочита¬
ет, чтобы я женился, чем потерять меня», — отмечает Жам. Но
жребий уже был брошен, и Жам продолжал стоять на своем. Вот
тогда-то, объясняя Ромму мотивы этого решения, он и написал
приведенные в начале данной статьи горькие слова об участи ино-
470 странного учителя в России.
Впрочем, отъезд затянулся на целый год. У Жама еще оставались
обязательства, которые ему предстояло выполнить. Еще до того, как
сделать окончательный выбор, он обещал графу сопровождать его
в поездке «в Сибирь» и не мог нарушить данного слова. Путешест¬
вие, в котором приняли участие Разумовский, граф Апраксин, Жам
с учеником и Майи, продолжалось до осени 1784 г. В действитель¬
ности путешественники добрались лишь до Уфы, но французы тог¬
да нередко определяли как «Сибирь» едва ли не все земли восточ¬
нее Волги. Описание увиденного, включенное Жамом в свое
последнее письмо Ромму, изобилует любопытными географически¬
ми и этнографическими наблюдениями, однако к теме этой статьи
непосредственно не относится.
Вернувшись в Москву в конце октября 1784 г., Жам спустя
15 дней — 10 ноября — женился-таки на мадемуазель Матис. Его
свидетелями, как явствует из брачного контракта, были Б. Лоран
и А. Драго. «На нашу свадьбу, — сообщает Жам Ромму, — пришло
много людей. В их числе был и граф Алексей, чем еще больше уве¬
личил мою признательность к нему и укрепил меня в том добром
мнении, которое я всегда о нем имел» (Л. 45). Казалось, все плохое
осталось позади, но уже через три недели медового месяца, 1 декаб¬
ря, Жам слег с жесточайшей горячкой. Болезнь длилась несколько
недель. Порой окружающие думали, что он не доживет до утра. По
Москве даже поползли слухи о его смерти. Однако все это время
юная супруга, доктор Лоран, Бёнье и Драго поочередно дежурили
у его ложа, с которого Жам поднялся лишь в январе.
В своем последнем письме Ромму от 17 марта 1785 г. он сообща¬
ет, что готовится с женой к отъезду. Жам, Бёнье и Драго решили не
расставаться и после возвращения во Францию. Сложив свои сбе¬
режения, что дало 32 тыс. ливров, они решили приобрести участок
земли в Нижнем Лангедоке, дабы совместно заниматься сельским
хозяйством и торговать плодами своего труда. Всего эта маленькая
колония должна была состоять из 10 человек: Драго, Бёнье с женой
и тремя детьми, Жама с супругой и ребенком, рождения которого
они ждали в ближайшем будущем, и мадемуазель Гибаль, тети жены
Жама, вырастившей ее вместо матери. К тому моменту, когда Жам 471
пишет Ромму, Драго и Бёнье уже три недели как уехали во Фран¬
цию, чтобы подобрать и купить подходящий участок. Сам он соби¬
рается последовать за ними. На этом корреспонденция Жама
и Ромма прекращается.
Последнее из наших сведений о Жаме — это объявление о его
предстоящем отъезде, опубликованное, как тогда было положено,
трижды в газете «Московские ведомости». В номерах от 23, 26
и 30 апреля 1785 г. в разделе «Отъезжающие» мы читаем: «Петр
Жамес с женою [...] живут [...] в доме Графа Кирилы Григорьевича
Разумовскаго на Моховой».
* * *
Что дальше стало с нашим героем, смог ли он добраться до роди¬
ны и основать с друзьями задуманную колонию, дожил ли до Рево¬
люции и тем более пережил ли ее — ничего этого, к сожалению, мы
не знаем. Если с их общими друзьями — Лермина и Майи — Ромм
продолжал поддерживать отношения и после своего возвращения
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
Повороты судеб
из России, то в его бумагах каких-либо еще упоминаний о Жаме мне
обнаружить не удалось.
Таким образом, письма Жама освещают совсем небольшой отре¬
зок его жизни, начало и конец которой скрыты от нас во тьме вре¬
мен. Однако при внимательном изучении даже той ее части, что по¬
падает в полосу света, перед нами открывается удивительно
интересная и несколько неожиданная картина деятельности фран-
цузов-учителей в России. И Жам, и другие иностранцы, входившие
в круг его общения, были разносторонне образованными людьми.
Квалифицированный интеллектуальный труд, которым они зани¬
мались, пользовался уважением дворянской элиты русского обще¬
ства и обеспечивал им достаточно высокий социальный статус. Их
неформальное сообщество, принадлежность к которому определя¬
лась как национальными, так и профессиональными критериями,
обладало собственной системой ценностей, главную из которых со¬
ставляли научные знания. Его членов связывали между собой тес-
472 ные отношения самого широкого спектра — личные (солидарность,
дружба, любовь), профессиональные, научные, материальные.
Имея устойчивые связи с просвещенными кругами Франции, это
сообщество активно способствовало проникновению в Россию
и популяризации новейших достижений западноевропейской науки
и культуры.
Как видим, все это не имеет ничего общего с распространенными
в литературе карикатурными портретами вральманов и бопре. Но от
далеко идущих обобщений мы все же воздержимся. В конце концов,
речь у нас шла лишь об иностранцах, служивших в домах высшей
русской аристократии и составлявших своего рода элиту корпуса гу¬
вернеров. Тем более что и Жам и Разумовский рассматривали та¬
кую ситуацию скорее как исключение, чем как правило. Для того
чтобы понять, как обстояло дело в семьях рядового дворянства, тре¬
буются дальнейшие разыскания. Вполне возможно, они дадут кар¬
тину, более схожую с той, которую рисовали классики. Однако опыт
нашего микроисторического исследования показывает, что реаль¬
ное положение вещей было все же гораздо сложнее и богаче распро¬
страненных в литературе стереотипов.
1 Государственный архив Российской
Федерации. Ф. 728. On. 1. Д. 274. Л. 5.
Далее ссылки на материалы этого ар¬
хивного дела приводятся в круглых
скобках в тексте статьи.
2 Фонвизин Д.И. Недоросль // Фонви¬
зин Д.И. Комедии. Л., 1976. С. 137.
3 Пушкин А.С. Капитанская дочка //
Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 10 т.
М., 1957. Т. 6. С. 394.
4 Крылов ИА. Почта духов, или Ученая,
нравственная и критическая переписка
арабского философа Маликульмулька
с водяными, воздушными и подземны¬
ми духами // Крылов И.А. Сочинения.
М., 1968. Т. 1. С. 251.
5 Подробнее см.: Павленко И. Воспита¬
ние и образование в царствование Ека¬
терины II //Русская школа. 1911. № 10.
С. 110-126.
6 См.: Милюков П.Н. Очерки русской
культуры. СПб., 1899. Т. 2. С. 293, 303.
7 Цит. по: Павленко И. Указ. соч. С. 119.
8 Подробнее см.: Чудинов А.В. Фран¬
цузские гувернеры в России конца
XVIII в.: постановка проблемы //Евро¬
пейское Просвещение и развитие циви¬
лизации в России. Саратов, 2001.
9 Подробнее см.: Чудинов А.В. «Русский
принц» и француз-«цареубийца» (Ис¬
тория необычного союза в документах,
исследованиях и художественной лите¬
ратуре) //Исторические этюды о Фран¬
цузской революции. Памяти В.М.Да-
лина (К 95-летию со дня рождения). М„
1998.
,0Sieur Pierre Ignace Jaunez dit James,
avocat au Parlcment de Metz, fils majeur
de feu Pierre Jaunez, entrepreneur des Ba-
timens du Roi audit Metz, ct la Dame
Jeanne Hollard son epouse, ledit sieur
James demeurant a Moscou chez son ex¬
cellence M. le comtc Razoumovski. —
Archives du Ministerc dcs Affaires ctran-
gёгes (далее: MAE). Nantes. Actcs dc
chancellerie du vice-consulat de Moscou.
1782-1785. Эти и некоторые другие
приводимые ниже сведения об окруже¬
нии Жама мне любезно сообщены со¬
ставителем готовящегося к печати сло¬
варя «Французы в России в XVIII веке»
B. С. Ржеуцким, за что я выражаю ему
свою глубочайшую признательность.
11 Museo del Risorgimento di Milano (да¬
лее: MRM). Carton 2. D. 38.
12 Пушкин А.С. Разговоры H.K. Загряж¬
ской //Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 8.
C. 116.
13 Жам в своей переписке ни разу не на¬
зывает имя мальчика, но в марте 1782 г.
упоминает его возраст — 7 лет (Л. 17).
Именно столько тогда было Петру
Разумовскому, старшему сыну графа
Алексея. См.: Русский биографический
словарь. СПб., 1910. Т. Притвиц — Рейс.
С. 468.
14 Текст контракта см.: Vissac М. de.
Romme le Montagnard. Clermont-
Ferrand, 1883. P. 241.
15 Подробнее см.: Чудинов А.В. «Русский
якобинец» Павел Строганов: легенда и
действительность // Новая и новейшая
история. 2001. N° 4.
1G Vissac М. de. Op. cit. Р. 136.
17 См.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф
Павел Александрович Строганов. СПб.,
1903. Т. 1. С. 253-254.
18 MRM. Carton I.D. 5.
19 Руссо Ж.Ж. Эмиль, или О воспита¬
нии // Руссо Ж.Ж. Педагогические со¬
чинения. М., 1981. Т. 1. С. 41.
20 Описание Роммом путешествия от
Петербурга до Москвы см.: Российский
государственный архив древних актов
(далее: РГАДА). Ф. 1278. Оп. 3. Д. 19.
Л. 1-5.
21 Подробнее см., например: Чудинов А.В.
Ученые и Французская революция //
Наука и человечество, 1991. Междуна¬
родный ежегодник. М., 1991. С. 31-32.
22 Васильчиков А.А. Семейство Разумов¬
ских. СПб., 1880. Т. 2. С. 40.
23 Руссо ЖЖ. Указ. соч. С. 43.
24 Там же.
25 Ср.: «Обращайтесь же с ним сообраз¬
но с его возрастом, несмотря па обман¬
чивые признаки, и берегитесь, как бы
излишним упражнением нс истощить
Обычные и необыкновенные приключения
французского гувернера в России XVIII в.
| Повороты судеб
его силы [...] Кажущаяся легкость уче¬
ния и есть причина гибели детей. Мы не
видим, что самая легкость эта служит
доказательством того, что они ничему
не научаются. Мозг их, гладкий и отпо¬
лированный, отражает, подобно зерка¬
лу, представляемые ему предметы; но
в нем ничего не остается, ничто не про¬
никает внутрь. Слова ребенок запоми¬
нает, а идеи отскакивают прочь [...] Пе¬
дагогам, которые с великим торжеством
выставляют перед нами познания, пре¬
поданные ими своим ученикам, уплати¬
ли за то, чтобы они вели иную речь, чем
я; однако по их собственному поведе¬
нию видно, что они думают точно так,
как я. Ибо чему же, наконец, они учат
детей? Словам, словам и вечно сло¬
вам». — Там же. С. 112-115.
26 Русский биографический словарь.
Т. Притвиц — Рейс. С. 468-469.
27 Exposition «La France et la Russie». P,
1986. P. 364.
28 MRM. Carton 2. D. 38.
29 В 1794 г. Барнабе Огюстен де Майи
преподнес в подарок французскому на¬
роду коллекцию минералов, собранных
в России. См.: Карп С.Я. Переписка
Гримма с Верженном (1775-1777) //
Русско-французские культурные связи
в эпоху Просвещения: Материалы и ис¬
следования. Сб. памяти Г. С. Кучеренко.
М., 2001. С. 158.
30 РГАДА. Ф. 1278. On. 1. Д. 348. Л. 126.
См. также: Чудинов А.В. Ж. Ромм
и П. Строганов в революционном Пари¬
же (1789-1790 гг.) //Россия и Франция
XVIII-XX вв. М., 1998. Вып. 2. С. 51.
31 О нем база данных упоминавшегося
выше словаря «Французы в России
в XVIII веке» содержит следующую ин¬
формацию: Laurens, Bernard — fils de
Jean-Baptiste Laurens, maitre chirurgien
a Bargeme en Haute-Provence, et de
Marguerite-Fran^oise Colombe. II etait le
frere de Joseph Laurens, chirurgien a Pa¬
ris, et d’Augustin Laurens, chirurgien a
Moscou en 1783. Chirurgien regu au col¬
lege imperial de mcdccine de Saint-
Petersbourg, il est attache au comte Alexis
de Razoumovski et demeurant chez lui
a Moscou en juillct 1783 (MAE. Nantes.
Actes de chancellerie du vice-consulat de
Moscou 1782-1785). Информация пре¬
доставлена B.C. Ржеуцким.
32 Ibidem. Информация предоставлена
В.С. Ржеуцким.
33 Galante Garrone A. Gilbert Romme.
Histoire d’un revolutionnaire (1750-1795).
P, 1971. P. 120-126.
34 Она отправилась на родину через Пе¬
тербург, где ее пребывание зафиксиро¬
вано французским консульством в апре¬
ле 1782 г.: Archives Nationals. АЕ BI989
Г 114, inv. des registres de chancellerie du
consulat de Saint-Petersbourg. Инфор¬
мация предоставлена B.C. Ржеуцким.
35 MAE. Nantes. Actes de chancellerie du
vice-consulat de Moscou 1782-1785. Ин¬
формация предоставлена B.C. Ржеуц¬
ким.
36 Saint-Fond F. de. Description des expe¬
riences de la machine acrostatique dc
MM. de Montgolfier, et de celle auxucllcs
cette decouverte a donne lieu. P, 1783.
P 281-283.
37 MAE. Nantes. Actes de chancellerie du
vice-consulat de Moscou 1782-1785. Ин¬
формация предоставлена B.C. Ржеуц¬
ким.
Работа подготовлена при финансовой поддержке РГНФ (грант 01-01-00017а)
к
Иная
«Иная история»?
Юрий Бессмертный
ВОКРУГ ПОСЛЕДНИХ РАБОТ
Ю.Л. БЕССМЕРТНОГО
Третий выпуск нашего альманаха, вышедший в 2000 г., содержал,
помимо прочих, рубрику, где обсуждались разные подходы в (и к)
нашей профессии: «Иная история?..» Наряду с другими выступле¬
ниями она включала и две статьи ЮЛ. Бессмертного, названия ко¬
торых отнюдь не без умысла строились аналогично, как сочетание
слова «история» с неким его определением: «Многоликая история»
и «Иная история» (вторая из них служила послесловием к статье
П. Фридмана и Г. Спигел «Иное Средневековье в новейшей амери¬
канской медиевистике»). Переход от одного сюжета — сегодняшней
многоликости историописания — к другому — его изменившемуся
по сравнению даже с недавним прошлым, иному характеру, очевид¬
но, казался тогда автору статей, да и всем нам, столь естественнным,
что остался, пожалуй, и не всеми нами замеченным: история потому
и представлялась иной, что предполагала «множественность подхо¬
дов к изучению прошлого», оказывалась многоликой в силу самих
конституирующих особенностей современной познавательной си¬
туации1, порождающей «в умах современников» «чрезвычайно
важные вариации в самих принципах мышления»2. Две статьи как
бы отражались друг в друге, одна, «Многоликая история», ставя
Иная «Иная история»?
акцент на значимости «разъемов и зазоров» в самом предмете ис¬
торического исследования3, на эпистемологической необходимости
микроанализа — наряду с не меньшей потребностью в макроана¬
лизе; другая, «Иная история», — на значимости тех же «разъемов»
в устройстве помыслов самого сегодняшнего сообщества историков,
в современной эпистемологической «атмосфере».
Между тем здесь содержался и еще один принципиальный ас¬
пект. Противополагая, по сути дела, два типа исторического знания,
сосуществующих на полюсах этой «множественности основопола¬
гающих подходов к прошлому», — а именно то, которое исходит из
«функционального единства всех элементов общественного целого,
и то, которое признает его „недостаточную системность", дискрет¬
ность, прерывность», — Ю.Л. отмечал, что историки, мыслящие
в русле второго из этих подходов (к числу коих принадлежал уже
и он сам), усматривают подобную дискретность не только в устрой¬
стве того или иного общества той или иной эпохи; речь идет и о пре¬
рывности в самом ходе истории, отсутствии преемственности меж¬
ду отдельными историческими эпохами4. А в совокупности — самые
«другостъ и инакость прошлого» (и средневековья, в частности) ис¬
толковываются ими иначе.
Со времени написания этих статей размышления о такой прерыв¬
ности — и об ином толковании самой инакости средневековья —
стали одним из наиболее сильно интересовавших Ю.Л. сюжетов.
Эти размышления отразились в нескольких его работах и, прежде
всего, в статье «Это странное, странное прошлое»5. При чтении этих
работ некоторым из нас показалось, что в том, как их автор видит
прошлое, как будто произошел некоторый сдвиг. Он и сам отметил,
что речь идет об «иной научной перспективе»6. А вместе с тем, как
показалось некоторым из нас, и переход от «многоликой» истории,
совмещающей микро- и макроподходы по принципу «смотреть
в оба»7 (но, для Ю.Л., с безусловным акцентом на фрагментарном
и «казусном»), к истории «иной», акцентирующей теперь более все¬
го «странность прошлого», лежащую в основе исторической пре¬
рывности, — предстал не таким уж плавным. Уж не иная ли это
«иная история»? Не в том, конечно, смысле, что Ю.Л. отказался от
идеи множественности видения прошлого, конститутивно прису¬
щего истории. Но в том, какое из этих видений он выстраивал для
себя. В самом деле, например, можно ли разорвать — да и даже по¬
просту различить исторические эпохи, рассматривая общество,
прежде всего, в призме фрагментарного и несистемного (или даже
лишь «не вполне системного»)? При всей спекулятивности такой
постановки вопроса (ведь Ю.Л. никогда и не игнорировал «макро¬
уровень», видя в микроанализе путь к более сложному и динамич¬
ному осмыслению целого) не ведет ли этот сдвиг к крену в обрат¬
ном, «системном» направлении?
Мы решились обсудить эту — последнюю и, конечно, не завер¬
шенную — серию работ Ю.Л. Не все в ходе обсуждения нас удовле¬
творило, не все волновавшие нас вопросы удалось хотя бы «члено¬
раздельно» поставить, не все участники прошедшей дискуссии
смогли представить тексты для публикации, не все из представлен¬
ного мы сочли возможным печатать. И все же мы публикуем это об¬
суждение: не только потому, что нам интересно проследить движе¬
ние мысли самого Ю.Л., но и потому, что поднятые проблемы, как
нам кажется, затрагивают и глубинные основы нашей профессии,
и ее живую конкретную практику, продолжая серию наших дискус¬
сий и развивая вопросы, поставленные в третьем выпуске «Казуса».
Мы начинаем с двух не публиковавшихся ранее докладов Ю.Л.:
первый был послан на исторический конгресс в Осло в августе 2000 г.
(а написан примерно месяцем раньше), второй — на коллоквиум,
проводившийся Н.Е. Колосовым в Петербурге в сентябре того же
года8. Оба они задумывались как устные выступления и не предназ¬
начались для печати в таком виде. Доклад для Питера и написанные
несколько позже тезисы «К изучению разрывов...» представляют,
вероятно, последние теоретические рассуждения Ю.Л. в этой серии
работ9. При, казалось бы, небольшой разнице во времени написания
эти тексты (вместе с «сюжетообразующей» статьей «Это странное,
странное прошлое»), базируясь на одном и том же историческом
материале, осмысляют его в разных ракурсах и представляют об¬
суждаемую проблему с разных сторон, отражая интенсивность раз¬
думий Ю.Л. на эту тему В самой их незавершенности нам видится
Вокруг последних работ Ю.Л. Бессмертного | 3
как раз такой «разъем», который оставляет больше места для наших
собственных размышлений и нашего диалога с автором. Сохранив
поэтому структуру каждого доклада, мы, однако, позволили себе
«вырезать» во втором из них повторяющиеся конкретные примеры
(но не осмысляющие их «узловые» пункты рассуждений), отослав
к соответствующим местам первого.
Что же касается дискуссии, то в ней обсуждается вся эта серия ра¬
бот Ю.Л. (см. примеч. 5), а не только его тексты, публикуемые ниже.
£
е
Я
я
£
§
я
£
482
1 «...Вопрос в том, является ли нынешняя
множественность подходов к истолкова¬
нию прошлого (основополагающих под¬
ходов, а нс частных!) выражением обыч¬
ного, встречавшегося во все времена
отклонения некоторой части историков
от признанного большинством познава¬
тельного ну ги, или же в этой множествен¬
ности вернее видеть конституирующую
черту именно современного историчес¬
кого познания?.. Исходя из сказанного
выше, я склоняюсь ко второму из воз¬
можных ответов на этот вопрос». — Бес¬
смертный ЮЛ. Иная история // Казус.
Индивидуальное и уникальное в исто¬
рии - 2000. Вып. 3. М„ 2000. С. 171.
2 Там же.
3 «В более общем плане все это выражает
одну из тех особенностей человеческих
обществ, которая все чаще привлекает
в последнее время внимание филосо¬
фов и социологов и которая предпола¬
гает, что ни одно из них нельзя мыслить
как вполне интегрированную систему.
Речь идет о том, что система межлично¬
стных отношений - особенно в доинду-
стриальное время — оказывается как бы
недостаточно упорядоченной (условно
говоря — „недостаточно системной").
Ее элементы и соединяющие их связи
отличаются особой лабильностью. Мало
того, они допускают существование
в рамках системы нс подчиняющихся ей
феноменов: внутри системы обнаружи¬
ваются, так сказать, „разъемы", в кото¬
рых могут находиться „чужеродные",
выламывающиеся из нес элементы. Со¬
ответственно, процессы исторического
развития выступают как отличающие¬
ся дискретностью, прерывностью, об¬
легчающими появление „пезапрограм-
мированных" ситуаций и казусов». —
Бессмертный ЮЛ. Многоликая исто¬
рия... /^Там же. С. 53-54.
4 «Оправданно ли сегодня иерархизиро-
вать таковых (историков-профсссио-
палов. — О. Б.) по способу видения про¬
шлого, например, в зависимости от
того, насколько целостными и преемст¬
венно связанными представляются им
отдельные эпохи прошлого, или в зави¬
симости от того, отдают они предпочте¬
ние казусному либо системному подхо¬
дам, или же в зависимости от того,
видят они в Средневековье предшест¬
венника Нового времени либо же лишь
нечто неповторимо экзотичное и уни¬
кальное?» — Бессмертный ЮЛ. Иная
история... С. 171.
5 Диалог со временем. М., 2000. Вып. 3.
С. 34-46. Более общую и краткую вер¬
сию той же статьи см.: Бессмерт¬
ный ЮЛ. Тенденции переосмысления
прошлого в современной зарубежной
историографии // Вопросы истории.
2000. № 9. См., кроме того: Он же. К изу¬
чению разрывов в интеллектуальной
истории западноевропейского средне¬
вековья (тезисы) // Преемственность
и разрывы в интеллектуальной истории
(материалы конференции). М., 2000.
С. 34-36; Он же. Странное счастье ры¬
царя // Казус. Индивидуальное и уни¬
кальное в истории — 2002. Вып. 4. М.,
2002. С. 53-72. Как ясно из сказанного вы¬
ше, в ту же серию работ Ю.Л. входит и ци¬
тированная выше статья «Иная история».
6 См. его доклад «Индивид и понятие
частной жизни...», публикуемый ниже.
7 Когда микро- и макроподходы пред¬
стают как песлияипыс, по налагающие¬
ся друг на друга способы исследования
прошлого, а цслокупное его видение —
как бы двуслойно, наподобие того, как
«формируется целостность нашего зре¬
ния», совмещающего картинки, посы¬
лаемые в мозг каждым из наших глаз.
См.: Бессмертный Ю.Л. Многоликая ис¬
тория... С. 58.
8 Коллоквиум на тему «Структурирова¬
ние исторического мира: сравнительное
изучение базовых понятий социальных
наук» был связан с подготовкой слова¬
ря таких понятий.
9 Последний ракурс рассмотрения этой
темы — в ее приложении к конкретному
материалу — Ю.Л. предложил на рос¬
сийско-германском коллоквиуме, про¬
ходившем в Институте всеобщей исто¬
рии РАН в октябре 2000 г., материалы
которого частично отражены в четвер¬
том выпуске альманаха, «Казус-2002».
См. также: Бессмертный Ю. Рыцарское
счастье — рыцарское несчастье (Запад¬
ная Европа, XII—XIII вв.) // В своем
кругу. Индивид и группа на Западе
и Востоке Европы до начала Ново¬
го времени / Под ред. М. Бойцова
и О.Г. Экслс (в печати).
Вокруг последних работ Ю.Л. Бессмертного
Юрий Бессмертный
ИНДИВИД И ПОНЯТИЕ ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ
В СРЕДНИЕ ВЕКА
(в поисках нового подхода)*
Еще не так давно история индивида и частной жизни привлекала
меня прежде всего тем, что позволяла осмысливать возможность
для человека влиять своими решениями на окружающий мир,
и в первую очередь на мир близких, с которым каждому из нас при¬
ходится чаще всего иметь дело. Как мне казалось, есть научная и со¬
циальная потребность в уяснении того, что, сколь бы ни были могучи
вездесущие поведенческие императивы объективного толка, движе¬
ние любого общества, даже в частной сфере, реализуется прежде все¬
го за счет нестандартных решений индивида и его субъективного вы¬
бора1. Иными словами, подобно многим другим исследователям
(таким, как Э. Гоффман, Ф. Барт, Дж. Леви, Б. Лепти, П.-Л. Розен¬
таль, С. Черутти и др.), я увлекался особенно доказательством того,
что «групповой статус» или «групповое сознание» (даже в сфере ча¬
стной жизни) не могут лишить индивида свободы в выборе реше¬
ний и потому неспособны детерминировать его поступки2.
* Доклад подготовлен для XIX Международного конгресса по историческим паукам
в Осло, август 2000. В оригинале первая часть названия - на английском: The Indi¬
vidual and the Notion of Private Life in the Middle Ages (примем. О. Бессмертной).
Этот ракурс анализа мне и сегодня кажется отнюдь не бесплод¬
ным, тем более что на его основе можно вселить хоть толику опти¬
мизма в душу современного человека, повсюду (и особенно в тота¬
литарных странах) «зажатого» между социальными фобиями или
предпочтениями.
Однако сегодня меня больше привлекает иная научная перспек¬
тива. Я имею в виду анализ феноменов прошлого — и, в частности,
понятий частной жизни и индивида — вне их телеологического ис¬
толкования, присущего, как мне кажется, многим научным тради¬
циям, включая и ту, о которой шла речь выше. Вместо этого мне
представляется более плодотворным взгляд на эти феномены вне их
сопоставления лишь с их преемниками (или предшественниками),
т. е. вне эволюционно-преемственного ряда. Не плодотворнее ли ос¬
мысливать частную сферу и индивида с точки зрения их инакос-
ти — т. е. неповторимого своеобразия — в каждый данный момент?
Не позволит ли этот подход глубже раскрыть временное своеобы¬
чие данных феноменов, ускользающее от нас при привычном ретро¬
спективном подходе? Не выявятся ли при таком подходе иные глу¬
бинные черты индивида и частной сферы прошлых обществ, черты,
вовсе неизвестные нам в силу их принципиальной несопоставимо¬
сти и несоизмеримости с будущим (и прошедшим)? Наконец, не об¬
наружатся ли в этом случае новые возможности для исследователь¬
ской артикуляции этих феноменов, позволяющие осмыслить их вне
привычных оппозиций «частное»/«публичное», или «индивидуаль¬
ное»/^ коллективное»?3
Отправляясь от более знакомого мне средневекового материала,
я хотел бы прежде всего коснуться понятия частной жизни и ее от¬
граничения от публичной сферы. После известных работ Р. Козел-
лека и Ю. Хабермаса и состоявшихся позднее дискуссий ясно, что
по отношению к ряду периодов прошлого разграничение этих сфер
мыслимо лишь более или менее условно и исходя всякий раз из осо¬
бых, не обязательно повторяющихся критериев.
Как может быть осмыслена своеобычность переплетения этих сфер
на Западе во времена классического средневековья? Коснусь, напри¬
мер, такого, казалось бы неоспоримо принадлежащего к частной сфере,
Индивид и понятие частной жизни в средние века | §
Иная «Иная история»?
казуса, как поклонение средневекового рыцаря Даме. В центре внима¬
ния, скажем, у знаменитого трубадура Вентадорна приватные пережи¬
вания рыцаря и дамы. На первый взгляд эта приватность очевидна:
взаимоотношения поклонника и Дамы должны быть тайной для всех;
едва ли не главная забота влюбленных, чтобы об этих чувствах никто
не прознал. Однако внимательнее присмотревшись к взаимоотноше¬
ниям двух лирических героев в канцонах Вентадорна (как и в канцо¬
нах ряда других поэтов того времени), можно заметить, что тайна их
любовной игры лишь игровая. Формально о fin’amor никто не должен
знать. Фактически она существует («играет») лишь при условии, что
о ней знают все. Только при такой публичной известности приватные
отношения с Дамой могут принести рыцарю-поклоннику куртуаз¬
ный успех: он сможет утвердить себя в собственных глазах и в глазах
окружающих как более удачливый, чем его соперники. Заодно будет
удовлетворено и самолюбие самой Донны, и даже ее супруга — как
господина пользующейся успехом дамы.
Иными словами, приватное выступает здесь перед мысленным взо¬
ром поэта и в знакомом нам узком смысле, и как нечто прямо себе про¬
тивоположное. Оно оказывается в неожиданном для нас прямом со¬
членении с публичным. Можно было бы даже говорить о его слиянии
с публичным. Парадокс, однако, в том, что такое слияние ничуть не ис¬
ключает их оппозиции. В приведенном казусе это особенно очевидно.
Формальное признание сокрытости отношений между поклонником
и дамой означает признание права этих двоих на приватную тайну.
Связь поклонника и его дамы — вне компетенции линьяжа. Никто из
членов рода не смеет (как при законном браке) обсуждать с ними их
постельные дела, сколь бы этот сюжет ни привлекал внимания. Связь
поклонника и дамы — их частное дело, но она, эта связь, существует
одновременно и как явление публичной жизни4.
Как видим, представление о частном хоть в какой-то мере предпо¬
лагает здесь нечто личное, интимное, сокровенное; оно — это пред¬
ставление — выступает как неразрывно связанное с эмоционально
обусловленным добровольным выбором данного индивида. Но, предпо¬
лагая этот оттенок, частная — лучше сказать, квазичастная — сфера
предстает неразрывно сочлененной со столь же глубоко своеобразной
публичной сферой, сливаясь с ней в некое непостижимое в своей про¬
тиворечивости целое. А самое это целое выступает как арена действий
индивидов, принимающих свои решения самостоятельно, а не только
в силу своей принадлежности к той или иной социальной группе.
Признание неповторимой инакости средневековых дискурсов
помогает, как мне кажется, уяснить не только своеобразие частной
сферы, но и грани индивидного и группового (коллективного). Для
осмысления этой грани полезно вдуматься в специфику мотивов,
которыми мог руководствоваться средневековый человек при выбо¬
ре своих решений. Возьму для примера заново исследованный не¬
давно по источникам XI—XII вв. феномен так называемой «l’amitie
feodale»5. [i*] Складываясь, в частности, во взаимоотношениях
между небогатым рыцарем и соседствующим монастырем, такая
«дружба» не поддается осмыслению в рамках привычных нам по¬
нятий экономической, политической или личной выгоды. Уста¬
навливая «un lien egalitaire instable entre deux individus socialement
inegaux»6, она (эта дружба) предполагает сочетание весьма своеоб¬
разных норм. Монастырь соглашается проявлять по отношению
к рыцарю «братскую любовь»7, считать его «другом», оказывать ему
гостеприимство, приглашать к совместным трапезам, давать денеж¬
ные ссуды и, если потребуется, поддерживать в судебных спорах.
Это сопровождается предоставлением рыцарю статуса conmonachus
или concanonicus. Таковой статус не предполагает, однако, ни не¬
обратимого обращения в монахи, ни полного сохранения статуса
мирянина. Рыцарь не утрачивает связей со своим lignage, но и не со¬
храняет их в прежней форме. Обязанности рыцаря не слишком кон¬
кретны; ясно лишь, что он должен всячески поддерживать монас¬
тырскую братию и аббата. В то же время он сохраняет свободу по
отношению к монастырю и, в частности, может выйти из числа
«друзей» и перейти на службу к другому сеньору по своему выбору.
* Римскими цифрами пронумерованы фрагменты текста, содержащие конкретные
примеры, повторявшиеся в публикуемом ниже докладе Ю.Л. Бессмертного «О поня¬
тиях „Другой"...». Там мы заменили их соответствующими ссылками. Вместе с тем
здесь учтены уточнения, внесенные Ю.Л. в эти фрагменты в позже написанном текс¬
те следующего доклада. Цифра отмечает начало фрагмента (примеч. О. Бессмертной).
Индивид и понятие частной жизни в средние века
Иная «Иная история»?
Мотивы, которыми руководствовался рыцарь, вступая в отноше¬
ния феодальной дружбы с монастырем, не удается классифициро¬
вать в рамках новоевропейской системы ценностей. [II] То не было
стремление сохранить независимость или, наоборот, готовность по¬
ступиться ею. Трудно было бы говорить и о разграничении мотивов
душевного спасения и мотивов мирской выгоды. Не поддаются раз¬
делению и мотивы, так сказать, «внутренние» — «душевные», спон¬
танные, и мотивы «внешние» — действующие извне индивида. Все
эти разные по своей природе импульсы не просто переплетались,
они отличались иным, чем привычно для новоевропейского челове¬
ка, наполнением. Видимо, осмысливая мотивы решений средневе¬
ковых людей, в них важно увидеть иное, несоизмеримое со знако¬
мым нам, содержание. Соответственно и самих этих людей нельзя
полностью понять, если видеть в них лишь наших более или менее
«недоразвитых» предшественников. Исследуя понятие средневеко¬
вого индивида, важно было бы учесть эту принципиальную ина-
кость его дискурсивной практики. Противоположные, с нашей точки
зрения, смыслы могли в ней причудливо соединяться. Одновремен¬
но в ней могли присутствовать неизвестные нам критерии индиви¬
дуальности и соотношения индивидного и группового.
Одним из подтверждений этого можно было бы считать недавно
выявленное своеобразие саморепрезентации средневекового чело¬
века. [III] Еще не так давно осознание собственной индивидуаль¬
ности напрямую увязывалось, по отношению к средневековью,
с индивидуализацией портретного изображения средневековых
персонажей. Там, где таковая портретность отсутствовала (т. е. там,
где все люди — в отличие от новоевропейской практики — изобра¬
жались на одно лицо), считалось немыслимым говорить об индиви¬
дуальном самосознании. Новоевропейский «портрет» как изобра¬
жение индивида противопоставлялся средневековому «лику» как
изображению «типажа» (А.Я. Гуревич). Новые исследования обна¬
ружили, однако, что критерием индивидуального самосознания мо¬
жет оказаться уже поминовение отдельных лиц по имени. Извест¬
ное в христианской практике с незапамятных времен, оно было
гораздо более фундаментальным выражением индивидуальности,
чем портретное изображение8. Недостаточность такового помино¬
вения с точки зрения нашей современной саморепрезентации инди¬
вида не может быть здесь аргументом. Все это — лишь одно из сви¬
детельств того, что осмыслить понятие индивида по отношению
к прошлым обществам можно, лишь выявив все неповторимое свое¬
образие дискурсов и метафорики этих обществ в целом.
На этой же основе вырисовывается принципиально иное реше¬
ние давней проблемы так называемого открытия индивида. [IV]
При прежней ее постановке фактически доминировал эволюцио¬
нистский подход: предполагалось, что индивид и его модель «воз¬
никали» в тот или иной период средневековья или Ренессанса, как
бы «вылупляясь», подобно бабочке из кокона гусеницы, изнутри
общественных групп или изнутри моделей групповых представле¬
ний; индивид как бы накапливал в себе постепенно свойства, соот¬
ветствующие тем, что характерны для новоевропейского человека9.
Современный подход позволяет предполагать возможность для че¬
ловека по-своему выражать и осознавать себя индивидом на любом 489
этапе истории, поскольку смысл индивидности и формы ее выраже¬
ния рассматриваются как постоянно меняющиеся и притом несоиз¬
меримые с новоевропейскими критериями.
Среди таких иных, чуждых нам выражений индивидности в сред¬
ние века могли фигурировать, кроме только что упомянутой прак¬
тики поименного упоминания в поминальных книгах, и некоторые
другие практики.
Одна из них — выражение приватного, частного, личного через
публичное, игровое, «театральное». Покрывая и странным для нас
образом воплощая личное и индивидуальное, это квазипубличное,
как я уже говорил выше, могло перформативно выражать собствен¬
ный, эмоционально обусловленный выбор данного индивида.
Еще одну аналогичную по смыслу практику можно обнаружить,
например, там, где некий, социально более слабый, персонаж реша¬
ется на укрепление своего престижа через установление «дружес¬
ких связей» с более могущественным лицом или учреждением (см.
выше). Отказ от некоторых элементов независимости (столь цени¬
мой в новоевропейской культуре) ничуть не противоречил в этом
Индивид и понятие частной жизни в средние века
Иная «Иная история»?
случае утверждению своего индивидуального лица. В рамках сред¬
невековых дискурсов близость к магнату или даже подчинение
ему могли не принижать, но, наоборот, возвышать человека, под¬
тверждая присутствие у него своеобразного индивидуального само¬
сознания.
Еще одним проявлением индивидуального самосознания средне¬
векового человека можно было бы считать его предрасположенность
к созданию по собственной инициативе — в противовес многочис¬
ленным органическим группам (семья, род, соседская община) — но¬
вых сообществ, базирующихся на совпадающих интересах отдель¬
ных индивидов. Как это недавно было показано, такие сообщества,
при всем многообразии их конкретных целей и организационных
форм, являются «индикатором и фактором средневековой культу¬
ры индивидуальности»10.
Я назвал здесь лишь некоторые разрозненные свидетельства того,
насколько своеобычными могли быть выражения средневековой
индивидности. Дальнейшие исследования, я надеюсь, умножат
и уточнят и эти, и многие другие черты индивида в это время. В лю¬
бом, однако, случае речь, как я пытался показать, идет об индивиде,
несоизмеримом по своему облику с новоевропейским. Именно на
пути осмысления принципиальной инакости средневековых фено¬
менов можно, как мне кажется, достичь более глубокого понимания
своеобразия и индивида, и частной жизни этой эпохи.
На этом же пути выявляется своеобразие не только дихотомии
«частного» / «публичного» (о чем уже шла речь выше), но и оппози¬
ции «индивидуальное» / «групповое». Традиция говорить об инди¬
виде как о феномене, возникающем изнутри тех или иных общнос¬
тей, рушится, когда обнаруживается прямо противоположная
возможность видеть в индивиде силу, способную саму по себе созда¬
вать вокруг себя новые общности. Ни индивид, ни группа не долж¬
ны, следовательно, рассматриваться как обладавшие в средние века
безусловным приоритетом друг перед другом. Ни один из этих фено¬
менов не заслуживает истолкования в качестве безусловно первич¬
ного. Но в этом, пожалуй, не столько сказывалась инакость средне¬
вековья, сколько проявлялось его сходство с другими обществами.
1 Bessmertny Yu. L. The Individual and the
Private Sphere in Europe before Modern
Times//Tcmas Medicvalcs. Buenos Aires,
1998. N 8. (На русском языке см., в част¬
ности: Человек в мире чувств. Очерки
по истории частной жизни в Европе
и некоторых странах Азии до начала но¬
вого времени / Под рсд. Ю.Л. Бессмерт¬
ного. М., 2000; Человек и его близкие па
Западе и Востоке Европы (до начала
нового времени) / Под рсд. Ю.Л. Бес¬
смертного и О.Г. Эксле. М., 2000. — До¬
полнение О. Бессмертной.)
2 Как и ряду других исследователей,
мне казалось актуальным акцентиро¬
вать это в противовес противополож¬
ной историографической тенденции,
характерной для 60-70-х годов XX в.,
подчеркивать автоматизмы в действиях
человека прошлого, автоматизмы, реа¬
лизовавшие массовые или групповые
поведенческие стереотипы.
3 Когда в 1997 г. я решился предложить
Международному комитету по истори¬
ческим наукам включить в программу
нынешнего конгресса тему, которую об¬
суждает наш «круглый стол», я исходил
из научной актуальности именно этих
вопросов. С тех пор проблема принци¬
пиальной ипакосги прошлых обществ
в целом была поднята в ряде националь¬
ных школ. См.: Freedman R, Spiegel G.M.
Medievalisms Old and New: The Redisco¬
very of Alterity in North American Me¬
dieval Studies // American Historical
Review. 1998. Vol. 103, N 3 (рус. nep.:
Фридман П., Спигел Г. Иное Средневе¬
ковье в новейшей американской медие¬
вистике // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории — 2000. Выи. 3.
М. 2000. С. 125-164); Le GoffJ., Schmitt
J.-Cl. L’Histoirc medicvale. (La recherche
sur le Moycn Age a l’aube du XXI-emc sic-
cle) // Cahiers dc civilisation medicvale.
1996. An. 39; Goetz H.-W. Intcrdisziplina-
ritat im Rahmen cines Pcrspcktivcnwan-
dels heutiger Gcschichtswissenschaft //
Das Mittelaltcr. 1999. Bd 4. S. 49-50.
4 См. подробнее в моей работе «Стран¬
ное счастье рыцаря» //Казус. Индивиду¬
альное и уникальное в истории — 2002.
Вып. 4. М., 2002. С. 53-72.
5 Miramon Ch. de. Embrasscr 1’ctat
monastique a Page adultc (1050-1200) //
Annales. HSS. 1999. N4. P. 831-846; (cp.:
Miramon Ch. de. Les donnes au Moycn
Age. Une forme de vie rcligicuse lai'que. P.,
1999).
G «Равноправную нестабильную связь
между двумя социально неравноправ¬
ными индивидами» (пер. О. Бессмерт¬
ной). Ibid. Р. 838.
7 Ансельм, архиепископ Кентерберий¬
ский — бывший аббат монастыря Вес
в Нормандии в конце XI в., — гово¬
ря (в обращении к членам его бывшей
обители) о мотивах установления по¬
добной «дружбы», рекомендовал по¬
мнить, что «друзей» никогда не бывает
«слишком много»: «богаты они или бед¬
ны, всех их стоит привлекать и соеди¬
нять с монастырем братской любовью
(amour fraternel)» — Anselmus. Opera
omnia. Stuttgart, 1984. T. 4. P. 39.
8 Oexle O.G. Memoria als Kultury/Verof-
fcntlichungen des Max-Planck-Instituts
fur Gcschichtc. Gottingen, 1995. Bd 121.
S. 48 etc.; Reudenbach B. Individuum ohne
Bildnis? //Individuum und Individualist
im Mittelaltcr. B.; N.Y., 1996. S. 807 ff.
9 Эта постановка вопроса характерна,
в частности, для известной работы:
Morris С. The Discovery of the Individual,
1050-1200. L., 1972. Однако в своем об¬
щем виде она восходит к классическим
трудам Норберта Элиаса и еще ранее —
Якоба Буркхардта.
10 Oexle O.G. Konsens — Vcrtrag — Indivi¬
duum. Uber Formen des Vcrtraghandelns
im Mittelalter //Das Individuum und die
Seincn / Hg. von Yu. Bessmertny, O.G. Ocx-
lc. Gottingen, 2001. S. 15—37.
Индивид и понятие частной жизни в средние века
Юрий Бессмертный
О ПОНЯТИЯХ
«ДРУГОЙ», «ЧУЖОЙ», «ИНОЙ»
В СОВРЕМЕННОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ*
Взрывной рост интереса к понятиям, упомянутым в заголовке
этих заметок, вряд ли нуждается в доказательствах. Во всех облас¬
тях гуманитарного знания все чаще предпринимаются попытки
концептуального описания Чужого (или Другого, Иного) в его вза¬
имоотношениях с Собственным (см. обзор Р. Шукурова1). Все чаще
поговаривают о возникновении целой отрасли науки — «ксеноло-
гии» (или «аллологии»), призванной изучать эвристический смысл
и перспективы использования этих понятий в разных гуманитар¬
ных дисциплинах.
Для социальной истории все названные понятия и подразумевае¬
мый ими познавательный ракурс более чем важны. Собственно го¬
воря, всякое изучение прошлого есть в известном смысле не что
иное, как познание Другого. В общем виде этот эпистемологичес¬
кий принцип ясен с давних пор. Иначе обстоит дело с его практиче¬
ской реализацией, особенно если выйти за пределы понимания
Другого как Чужака (в этническом или конфессиональном смысле
* Доклад подготовлен для коллоквиума «Структурирование исторического мира:
сравнительное изучение базовых понятий социальных наук». Санкт-Петербург, ок¬
тябрь 2000 г.
понятия). Как можно было бы использовать понятие «Другой»
в собственно социальной истории? Какие смыслы продуктив¬
но в него вложить? Какие исследовательские процедуры подразу¬
мевает использование разных его вариантов? Как эти варианты
можно было бы разграничить? Я хотел бы обсудить эти и некоторые
смежные вопросы, опираясь на материал лучше знакомого мне за¬
падноевропейского средневековья.
Грамотные медиевисты давно констатировали необходимость
отличать средневекового человека от новоевропейского не только
по его экономическим или культурным характеристикам, но и по са¬
мой ментальной природе. Открывая важные познавательные воз¬
можности, такое понимание средневекового человека как Другого
долгое время казалось достаточным уже постольку, поскольку оно
позволяло понять, в чем и в какой мере средневековый человек, как
и все средневековое общество, «не доросли» до своих новоевропей¬
ских аналогов. Иначе говоря, стремясь осмыслить средневекового
Другого, историки включали «механизм делания его понятным», 493
базирующийся на аналогиях с тем, что нам самим известно. Это
был необходимый и для своего времени вполне оправданный нова¬
торский подход (Колин Моррис, Арон Гуревич). Сегодня, однако,
трудно не заметить, что этот подход с неизбежностью влечет свое¬
го рода телеологическое рассмотрение средневековья, как «обречен¬
ного» быть вписанным в единую с Новым временем эволюционную
ретроспективу.
Сколько бы раз ни повторялось, как своего рода заклинание, что
эволюционистское рассмотрение прошлого контрпродуктивно, оно
и сегодня продолжает оставаться фактически господствующим
в исторических исследованиях. Ведь признавая отличия прошлого,
многие историки продолжают использовать для осмысления этих
отличий наши или аналогичные нашим мерки, т. е. невольно «втис¬
кивают» прошлое в доступную и привычную для нашей логики си¬
стему координат (см. критику этого подхода у Н. Колосова2).
Нечто качественно новое в сопоставлении «Древних» и «Новых»
появилось в самое последнее время. Одно из тому свидетельств —
тенденция отрицать преемственность между Прошлым и Настоя-
О понятиях «Другой», «Чужой», «Иной»
в современной социальной истории
Иная «Иная история»?
щим и, как следствие, поиск новых, не имеющих аналогов в нашей
познавательной практике подходов. История мыслится при этом
как нечто прерывное или даже фрагментарное, не знающее (или
почти не знающее) объединяющего стержня. Соответственно ина-
кость («другость») прошлого трактуется как недоступная понима¬
нию на базе наших логических оснований. Отказываясь от их при¬
менения, исследователи стремятся раскрыть принципиальную
инакость логики и мотивов действий людей средневековья и зада¬
ются целью найти адекватные для такого анализа новые понятия3.
Поясню, что имеется в виду, на нескольких примерах. Один из
них — заново исследованный недавно по источникам XI—XII вв. фе¬
номен так называемой «Pamitie feodale». ...[I*] Мотивы, которыми
руководствовался рыцарь, вступая в отношения феодальной друж¬
бы с монастырем, не удается классифицировать в рамках новоевро¬
пейской системы ценностей. ...[II] Все эти разные по своей природе
импульсы не просто переплетались, они отличались иным, чем при¬
вычно для новоевропейского человека, наполнением. Перед нами
в принципе иная логика, принципиально иной умственный инстру¬
ментарий, не связанные со знакомыми нам подходами никакой эволю¬
ционной ретроспективой.
Может быть, еще яснее видна перестройка понятийных подходов
на примере новейшего анализа саморепрезентации средневекового
человека. ...[III] [Обнаруживается,] что критерием индивидуально¬
го самосознания в прошлом может оказаться уже самое упоминание
имени отдельных лиц. [...] Такое поминовение по логике средневе¬
ковых людей выступает как вполне достаточное свидетельство осо¬
бое™ («индивидуальности») каждого из них. Недостаточность
* Римскими цифрами в квадратных скобках нумеруются снятые здесь фрагменты
текста, повторяющие соответствующим образом пронумерованные конкретные
примеры в публикуемом выше докладе Ю.Л. Бессмертного «Индивид и понятие
частной жизни...». Сняты и повторяющиеся библиографические ссылки. Мы, одна¬
ко, сохраняем повторы там, где они служат узловыми пунктами рассуждений авто¬
ра, подводящими к интерпретации (как нам представляется, в несколько ином, бо¬
лее «радикальном» ракурсе, чем в предыдущем докладе) этих примеров (примем.
О. Бессмертной).
такового поминовения с точки зрения нашей современной само-
репрезентации индивида свидетельствует лишь о нашей принци¬
пиальной инакости.
Не менее поучительна, на мой взгляд, перестройка подходов при
изучении давней проблемы так называемого «открытия индивида».
...[IV] В противовес [прежней] типично эволюционистской поста¬
новке вопроса [...] смысл индивидности и формы ее выражения рас¬
сматриваются как постоянно меняющиеся и притом отнюдь не обя¬
зательно аналогичные новоевропейским критериям.
Описанная мною историографическая тенденция заслуживает,
как мне кажется, серьезного внимания. Перед нами попытка ис¬
пользовать понятие «Другой» не только в качестве символа «коли¬
чественного» отличия одного из рассматриваемых феноменов от
иного. В новой историографии «Другой» — это еще и качественно
отличный от всего предшествующего феномен, требующий для сво¬
его осмысления совершенно особой логики и метафорики.
Понятие «Другой» оказывается в известном смысле градуирован¬
ным. Оно может подразумевать некоторое более или менее заметное
своеобразие, не требующее для своего осмысления иных, чем в сопо¬
ставляемых случаях, логических оснований. А может подразумевать
нечто совершенно чуждое таковым основаниям. В первом случае мы
остаемся в рамках некоторого общего семантического ряда понятий
и представлений. Во втором — встроиться в этот ряд и в логическое
поле, известное нам по знакомым аналогам, немыслимо.
Стоило бы задуматься над номенклатурным разграничением двух
описанных дискурсов. В первом случае я бы считал оправданным
использовать более скромный термин, например «Иной». Во втором
случае там, где идет речь о крайней форме инакости рассматривае¬
мого феномена, исключающей его осмысление в рамках общего с из¬
вестным нам эволюционного ряда, было бы уместнее использовать
термин «Другой». Термин «Чужой» в рассматриваемых ракурсах ка¬
жется мне не слишком подходящим: в нем слишком явно чувствует¬
ся контаминация с этническим или конфессиональным «чужаком».
Что дает вся эта понятийная перестройка? По-моему, она полезна
не только с точки зрения освобождения наших понятий от извест-
о
я
тз
а>
2
го
я
х
о
Sc
О
я
S
Со
ia
сг
X
о
Sc
S
о
4
о
тз
5
S
О
я
о
X
a
4
5
a
X
fa
чз
'С
-i
о
SC
*
о
S:
S
X
о
Sc
49S
| Иная «Иная история»?
ной расплывчатости (ср. В. Финн4). Может быть, еще важнее, что
мы получаем возможность в гораздо большей мере учесть самодо¬
статочность людей прошлого, их автономию или даже независи¬
мость от нас. Иными словами, избегая «эго-логического» взгляда на
Другого «как на модуляцию собственного» (Р. Шукуров5), мы ока¬
зываемся в состоянии более адекватно понять этого Другого6.
1 Шукуров Р.М. Введение, или Предва¬
рительные замечания о Чуждости в ис¬
тории // Чужое: Опыты преодоления.
Очерки из истории культуры Среди¬
земноморья / Под ред. Р.М. Шукурова.
М., 1999. С. 9-30. (Библиографические
ссылки на труды авторов, имена кото¬
рых приводятся в основном тексте, оп¬
ределены мною. — О. Бессмертная.)
2 По-видимому, имеется в виду статья:
Копосов Н.Е. О невозможности микро¬
истории // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории — 2000. Вып. 3.
М., 2000. С. 33-51(0. Б.).
3 См. об этом обзоры новых публикаций
в американской, французской и немец¬
кой историографии в третьем выпуске
альманаха «Казус».
4 Предположительно: Финн В.К. Интел¬
лектуальные системы и общество: идеи
и понятия // Научно-техническая ин¬
формация. Сер. 2. 1999. № 10. С. 6-20
(ОБ.).
5 Шукуров Р.М. Указ. соч. С. 25.
6 Подчеркну, что я сознательно не каса¬
юсь здесь понятия «Другой» в этниче¬
ском, географическом или конфессио¬
нальном смысле.
ДИСКУССИЯ
Ольга Бессмертная
ИНАЯ ЛОГИКА СТРАННОГО ПРОШЛОГО:
В НЕЙ ЛИ КАЗУС?
Согласны ли мы со взглядом на современные историографичес¬
кие тенденции, предложенным Ю.Л. в серии последних работ? Мог¬
ли бы мы обнаружить в них такие вопросы, которые сочли бы инте¬
ресным, потребным и возможным подхватить в нашей собственной
исследовательской практике? Или предлагаемый здесь ракурс не
содержит в себе ничего нового, а то и оказывается шагом назад по
сравнению с тем, что разрабатывалось собранными Ю.Л. людьми
в последние пять-шесть лет, иначе говоря, по сравнению с «казус¬
ным подходом»? Таков самый общий ключ рассуждений, побудив¬
ших меня предложить эти статьи Ю.Л. для обсуждения.
То, что объединяет эти работы, кажется достаточно очевидным:
это акцентирование (и приятие) таких историографических тенден¬
ций, которым присущ, с точки зрения Ю.Л., стойкий отказ от эво¬
Иная «Иная история»?
люционистского понимания истории, от презумпции преемствен¬
ности в смене исторических эпох (не говоря уж об идее прогресса)
и осмысление прошлого в призме его «принципиальном инакости»
«в каждый данный момент». Такой инакости, которая не поддается
описанию в рамках привычной нам логики1. Я выделю в этом ком¬
плексе три момента:
1. Такой взгляд на ход истории, лишающейся «объединяющего
стержня», несомненно, служит для Ю.Л. продолжением в «верти¬
кальном», диахроническом измерении того взгляда на вещи, кото¬
рый предполагает и фрагментацию общества в синхронии. Иначе
говоря, это направление его рассуждений вытекает из его воззре¬
ний — выкристаллизовавшихся вследствие обращения к микро¬
анализу — на саму природу процессов, происходящих на уровне
«макро». Я имею в виду его размышления о неполной интегриро¬
ванности, негомогенности общественных систем, о разъемах и за¬
зорах в них, о дискретности исторических процессов, о неполной
498 детерминированности социального поведения, о стохастических
принципах понимания роли случайного, непредсказуемого, уни¬
кального — обо всем том, что служило для него обоснованием эпи¬
стемологической необходимости самого казусного (микроистори-
ческого) подхода2.
2. Следствием такого взгляда на ход истории является, по его
мнению, изменение способов формулирования исследовательского
вопросника и — в результате — понимания самой природы инакости
прошлого. Суть этого изменения в том, чтобы, по выражению Ю.Л.,
перейти от «эго-логического» к «альтеро-логическому» анализу
прошлого. При эго-логическом анализе средневековых феноменов
«формальное признание их качественных отличий от новоевропей¬
ских сочетается с их осмыслением в рамках новоевропейских коор¬
динат и осуществляется с помощью традиционных когнитивных
методов, применяемых при изучении более поздних эпох». Альтеро-
логический анализ, с его точки зрения, должен был бы заключаться
«в попытке применить для познания Средневековья не тот набор
мыслительных приемов, который историки использовали и исполь¬
зуют для осмысления своей собственной современности или же Но-
вого времени, но тот набор таковых приемов, которые были харак¬
терны для современников Средневековья»3.
3. Средством такого перехода к альтеро-логическому анализу
прошлого служит обращение к изучению своеобразия самой логи¬
ки — самих логических оснований — мировосприятия людей изуча¬
емой эпохи.
Это продолжение идеи фрагментации истории в диахронии ка¬
жется закономерным. И все же, чем вызван этот сдвиг (или это про¬
движение) исследовательских интересов Ю.Л.? Что сделало для не¬
го такой ракурс необходимым и заставило даже противопоставить
эту перспективу столь увлекавшему его до тех пор (да и не перестав¬
шему увлекать) истолкованию «движения любого общества» как
реализующегося «прежде всего за счет нестандартных решений ин¬
дивида и его субъективного выбора», даже счесть теперь такой под¬
ход «телеологическим»?4 Думаю, что часть ответа — в самих этих
формулировках. Рассмотрение «субъективного», «индивидуально¬
го», «приватного», «частной жизни» предполагало необходимость
отграничения этих сфер от сфер «группового», «коллективного»
и «публичного», что, однако, наталкивалось (и это не единожды об¬
суждалось5) на их совершенно иное, по сравнению с видением ис¬
следователя, соотношение в изучаемую эпоху. Как говорить об ин¬
дивиде — и «его субъективном выборе» — в средневековье, если
самое это понятие вычленяется по иным, чем у исследователя, кри¬
териям? Разве не ведет наложение наших критериев «индивида»
(т. е. параметров самой «единицы» нашего анализа) на эту картину
к ее «телеологическому истолкованию»? Тем самым это столкнове¬
ние, как кажется, требовало переосмысления самой постановки во¬
проса об индивидуальном в истории. Отсюда — рикошетом — воз¬
вращается вопрос о «неповторимом своеобразии».
Одним из первых теоретических стимулов к артикуляции этих раз¬
мышлений явилась для ЮЛ. статья П. Фридмана и Г. Спигел о новом
американском медиевализме, опубликованная в Казусе-2000 с его
послесловием («Иная история»). Она заставила Ю.Л. осмыслить
с точки зрения тех же тенденций и труды других авторов, даже та¬
ких, которые, как мне представляется, сами не согласились бы с по-
Дискуссия
Иная «Иная история»?
добным взглядом на ход истории6 (к чему я еще вернусь). П. Фрид¬
ман и Г. Спигел действительно говорят о современном стремлении
воспринимать средневековье как иное, акцентировать в нем все
чуждое современности, все маргинальное и патологическое — это
экзотическое, даже гротескное средневековье. Они действительно
видят специфику такого современного понимания инакости средне¬
вековья в отказе от модернистской идеи преемственности и про¬
гресса в истории. Однако они видят в этой тенденции прямое отра¬
жение нас самих, нашей собственной современности, отражение
«разбитых фантазий о навсегда утраченном органическом общест¬
ве, образ которого не покидает западное воображение». Поэтому,
с их точки зрения, «инакость Средневековья есть, пожалуй, не что
иное, как наше собственное отчуждение от этих фантазий в их наи¬
более ярком выражении»7. А ЮЛ. сознательно снимает гротеск¬
ность в таком отношении к средневековью, отказывая исследовани¬
ям патологического в патологичности самого исследования8, но
сохраняет тезис о «несопоставимости» средневековья с нашим вре¬
менем. Иными словами, признавая и всячески подчеркивая, что
изучение прошлого служит нашей собственной самоидентифика¬
ции, что исследование прошлого есть лишь наше собственное кон¬
струирование его, он тем не менее переводит вопрос из плоскости
проблем нашего отражения в прошлом в плоскость проблем нашего
понимания прошлого, понимания Другого. То есть возвращает по¬
становку проблемы из пессимистически постмодернистского русла
(пессимистического — поскольку оно предполагает наше одиноче¬
ство в истории) в оптимистическое русло идей исследовательского
диалога с людьми прошлого, в библеровско-баткинском, а не пост¬
модернистском прочтении М. Бахтина (оно оптимистично, по¬
скольку мыслит себя сохраняющим для нас многоликое и разнооб¬
разное прошлое). И здесь мне видится первый конфликт в поднятом
комплексе проблем. Ведь концепция диалога культур, как кажется,
неизбежно, по природе своей, требует эволюционизма — а то и воз¬
вращения к идее прогресса9, — поскольку она требует включения
«малого времени» — времени изучаемой эпохи (пусть во всей его
сложности и внутренней непредсказуемости) — в «большое время»,
во «всемирно-историческую» перспективу10. Это вытекает из само¬
го понимания здесь того, как во взаимодействии исследователя
и источника первый обнаруживает для себя смысл второго.
Чувствуя эту глубокую конфликтность, стремясь уйти от телео¬
логического помещения прошлого в новоевропейскую перспективу
(я бы даже сказала — оставить «зазор» свободы «малому времени»
остаться собой, а то и пойти иным путем, как бы освободиться от
нашего последующего знания, представив себя внутри эпохи),
Ю.Л., в своих наиболее радикальных формулировках, допускает да¬
же возможность отказаться в анализе прошлого от использования
наших собственных мыслительных приемов (ведь это предполагает
сравнение с собой, а тем самым в конечном счете — и «подверство-
вание» под себя) и обратиться к приемам, присущим самим людям
средневековья11... С моей точки зрения, это решительно невозмож¬
но. Впрочем, эти формулировки, высказанные в его наиболее позд¬
них работах-тезисах, оказываются одним из крайних витков в его
размышлениях. В статье о «странном прошлом» Ю.Л. говорит, на¬
оборот, о том, что он, как и ранее, полагает необходимым (неизбеж¬
ным, сказала бы я) использовать «при разработке исторических по¬
нятий» «понятийный инструментарий современного историку
общества» (в той более ранней формулировке, на которую Ю.Л.
здесь ссылается, историк, «отправляясь от наших понятий», но «вы¬
являя своеобразие представлений, господствовавших в изучаемой
социальной среде», вынужден был «соответствующим образом
видоизменять осмысление привычных для нас понятийных катего¬
рий»12). Теперь, однако, Ю.Л. резко усиливает акцент на этом видо¬
изменении, добавляя, что «в современной историографической си¬
туации исследователь должен быть готов к самой решительной
корректировке понятийного аппарата»13; более того, теперь Ю.Л.
смещает и ракурс такой корректировки: речь идет уже не о понятий¬
ных категориях как таковых, а о самих их соотношениях (оппозици¬
ях), иными словами — о логике. Может быть, именно поэтому такая
«решительная корректировка» мыслится им теперь как «принципи¬
альная ломка всего понятийного инструментария», отличная от
«корректировки» лишь «конкретного наполнения» «знакомого
Дискуссия Is
[исследователю] по собственной практике набора понятий», которая
характеризует подход, исходящий из «преемственной связи вре¬
мен»: ведь «там, где такая связь времен не является определяющим
познавательным фактором, понятийная сетка требует конституи¬
рования заново. В ее основу должна быть положена парадоксаль¬
ность, странность, инакость каждого из познаваемых феноменов
(курсив мой. — О. Б.)»14. Противоречие между этими местами ста¬
тьи о «странном прошлом» оказывается тогда, скорее, лишь внеш¬
ним: речь идет, по сути, о противоположении того, что «видоизме¬
няется»: исходный набор понятий историка и их конкретное
наполнение или сама его понятийная сетка15.
Но остановимся на минуту. Разве «новая историческая наука»,
и история ментальностей в особенности, в течение по меньшей мере
последних 30 лет не настаивала на инакости средневековья и не ис¬
ходила из нее в конкретных исследованиях? Вспомним хотя бы
о памятных историкам моего поколения работах лидера этого на¬
правления в нашей историографии А.Я. Гуревича (как и о работах
самого Ю.Л.), относящихся к 70-80-м годам. Разве А.Я. не повторял
из книги в книгу и из доклада в доклад, что средневековая культура —
это иная культура, и нам следует отнестись к этому иному не с осуж¬
дением и не свысока, а с исследовательским удивлением? Разве та¬
кая презумпция не стала уже для нас общим местом? В этом сопос¬
тавлении настояния Ю.Л. на нетривиальное™ рассматриваемого
им подхода, даже на «решительном» и «глубочайшем пересмотре»
направленности исследований прошлого, «последствия которого
пока еще трудно полностью предвидеть», казалось бы, должны бы¬
ли бы вызвать лишь изумление. Но именно тот подход, энтузиастом
которого еще десяток лет назад был он сам16, наиболее определенно
и предстает теперь в глазах Ю.Л. эволюционистским: по его мне¬
нию, несмотря на признание инакости «ментальной природы» сред¬
невекового человека, здесь высвечивалось фактически лишь то,
«в чем и в какой мере средневековый человек, как и все средневеко¬
вое общество, „не доросли“ до своих новоевропейских аналогов»,
в осмыслении «средневекового Другого» включался «механизм
делания его понятным, базирующийся на аналогиях с тем, что нам
самим известно», и средневековье оказывалось «обреченным»
«быть вписанным в единую с Новым временем эволюционную рет¬
роспективу»17.
Для того чтобы убедиться в этом, я взяла в руки один из класси¬
ческих образцов того направления — книгу А.Я. Гуревича «Пробле¬
мы средневековой народной культуры», которой теперь как раз
20 лет18, выбрав ее, в частности, потому, что в ней идет речь именно
о гротескности средневекового мышления. Правда, гротескность
здесь понимается совсем иначе, чем у П. Фридмана и Г. Спигел: ав¬
тор не превращает самое средневековье в гротеск. Напомню, что
А.Я. видит природу такой гротескности в двумирности мировоспри¬
ятия людей средневековья, во встрече лицом к лицу мира земного
и мира горнего, в их парадоксальном сближении, когда каждый из
них остраняется в свете другого: так, сакрально-возвышенное вос¬
принимается в единстве с низовым и грубо-материальным. Причем
автор подчеркивает, что в центре его внимания — «система объясне¬
ния мира», что средневековая культура — иная, и критерии для ее 503
оценки нужно искать в ней самой; что проблема средневековой на¬
родной культуры должна решаться не в ретроспекции, а изнутри пе¬
риода... Чем же отличается от этого то видение хода истории, о ко¬
тором говорит Ю.Л.? Подчеркну, что сейчас я имею в виду именно
диахроническое, а не синхронное измерение, не проблемы систем¬
ности или фрагментарности общественной жизни внутри периода
(если эти измерения вообще можно, при предлагаемом Ю.Л. взгля¬
де, разорвать). С точки зрения такой постановки вопроса обнаружи¬
вается, пожалуй, что А.Я. все-таки объясняет гротескность, скорее,
нашими современными мотивациями: так, смех выступает как сред¬
ство сопряжения присущих человеку разумности и смертности, как
средство преодоления страха смерти и трагизма ситуации средневе¬
кового человека, постоянно находящегося перед ее лицом. И сам
гротеск А.Я. объясняет как совмещение противоположных явле¬
ний — но противоположных с нашей точки зрения или, во всяком
случае, с точки зрения классической христианской доктрины...
И поскольку здесь лишь одна, по сути «абсолютная», «точка от¬
счета», создается впечатление, что проблема рассмотрена все же
Дискуссия
si Иная «Иная история»?
в призме совпадения (или несовпадения) картины мира средневе¬
ковых простецов с этой доктриной (хотя оценка степени их христи¬
анизации вовсе не входит в намерения автора, что он неоднократно
подчеркивает). Самый термин «гротеск» предстает не слишком
удачным, поскольку, предполагая совмещение противоположнос¬
тей, описывает, как кажется, непротивоположность (или, точнее, не
полную противоположность) совмещающихся явлений в рассмат¬
риваемой картине мира. Немыслимо упрекнуть А.Я. в том, что он не
«остраняет» наше видение категорий средневековой культуры, и все
же — если иметь в виду относительность, историчность и «нашего
собственного смыслополагания» (каковое в подходе, защищаемом
Ю.Л., служит «конечной целью» исторического исследования19) —
здесь все, рискну предположить, оказывается «не очевидным»: «не
очевидно», что разумность и смертность человека непременно
должны быть сопряжены (как, вообще говоря, «не очевидно» и осо¬
знание того, что человек разумен и смертен), что смех служит сред¬
ством снятия трагизма и страха смерти, и даже то, что ситуация че¬
ловека (средневекового, в частности) перед лицом смерти трагична
и страшна... Я говорю о неочевидности не в том, разумеется, смысле,
что ставлю под сомнение достоверность выводов А.Я., но в том, что
и эти, казалось бы, самоочевидные соотношения сами по себе исто¬
ричны и тоже могли бы стать предметом «остранения»20. Конечно,
я упрощаю. Но в силу такой единственности и абсолютности пер¬
спективы, в которую помещается средневековье, предстает не слиш¬
ком случайной и склонность А.Я. видеть в средневековой народной
культуре статичные, повторяющиеся, «вневременные» структуры,
представлять ее глубинный пласт как общую основу разных типов
добуржуазных цивилизаций, как инвариант культурно-историчес¬
кого процесса. Видение средневековья, похоже, действительно ока¬
зывается здесь телеологическим — как и в общих презумпциях исто¬
рии ментальностей21.
Когда Ю.Л. говорит об обнаружении «неповторимого своеобра¬
зия» «представлений, понятий, феноменов в каждом из их времен¬
ных или пространственных воплощений (здесь и ниже курсив
мой. — О. Б.)», он связывает его с таким переосмыслением истори-
ческого времени в описываемой (и конструируемой) им историо¬
графической тенденции, которое ориентировано на прерывность
этого времени «не только в хронологическом, ной в феноменологиче¬
ском планах», на «различия ритма функционирования феноменов
разного толка», на «прерывность и на понятийном уровне между
представлениями и культурами (не говоря уже о разных эпохах)» —
в силу чего «анализ отдельных, не обязательно взаимосвязанных си¬
туаций, явлений, казусов (курсив Ю.Л.)» приобретает «самостоя¬
тельное значение»; наконец (говоря об исследованиях историче¬
ской памяти), он отмечает «смещение акцентов с анализа временных
изменений в истории на ее движение в смысловом пространстве»22.
В этом контексте мне представляется, что, констатируя существова¬
ние и подчеркивая правомочность «разных истолкований инако-
сти»23, Ю.Л. ведет речь о таких изменениях в понимании природы
инакости прошлого, которые оказываются, скорее, в том историо¬
графическом русле, что связано с наследием М. Фуко (и его виде¬
нием исторической прерывности) — но уже «пропущенным» и че- 505
рез его усвоение и разработку, и через его критику и отвержение
в разных историографических традициях (как и — подчеркну — че¬
рез нашу концепцию диалога культур)24. Какие из этих традиций
оказываются здесь наиболее значимыми — могло бы стать одним из
предметов нашего обсуждения25.
Вопрос об иной логике — в той его постановке, которая предложе¬
на в статьях Ю.Л. (и которая затрагивает, как мы видели, самою
процедуру исследования), — в этом контексте предстает, на мой
взгляд, и закономерным, и вместе с тем не вполне обычным, как не
вполне обычен он (но по-иному) и для истории ментальностей.
Цитированная книга А.Я. была выбрана мною для сопоставления
этих подходов не только в силу совпадения ее ключевого слова
«гротеск» с лейтмотивом статьи П. Фридмана и Г. Спигел. Речь
здесь идет как раз о таком явлении, которое, казалось бы, прямо
подводит нас к вопросу о своеобразии логики средневекового миро¬
восприятия, о способе совмещения противоположностей, о самом
способе противополагать. Однако А.Я., разделяя идею Л.П. Карса¬
вина об антиномичности коллективного сознания средневековья,
Дискуссия
Si Иная «Иная история»?
пишет: «Этот темный язык магии и ритуала, гротеска и инверсий не
поддается рациональному расчленению и переводу на язык логики,
исключающей противоречия (курсив мой. — О. Б.)»26. Иными слова¬
ми, мы оказываемся в перспективе пралогического сознания (в ду¬
хе Леви-Брюля): вопрос о том, а не сталкиваемся ли мы здесь с иной
логикой, не ставится. Впрочем, этому, казалось бы, существует
и (единственная?) альтернатива — леви-строссовская мифологиче¬
ская логика (логика бриколажа), однако как раз критикуемая ныне
за наложение на мифологическое сознание категорий современного
европейского мышления27... Я не хочу при этом сказать, что в мире
людей существует только «логическое», но прежде, чем заключать,
что то или иное явление располагается вне логики, не стоило ли бы
задаться вопросом, а не иная ли это логика?
Я думаю, что этот вопрос носит принципиальный характер. До
тех пор пока мы будем исходить из универсальности законов логи¬
ки, мы будем неизбежно и вопреки собственным устремлениям впи¬
сывать прошлое в эволюционистскую перспективу. Отказ от этой
перспективы и вопрос о логике в конечном счете оказываются тес¬
но взаимоувязанными. Но как ставить этот вопрос вне собственно
структуралистских подходов?
Замечу, что и Ю.Л., даже в обсуждаемой серии статей, отнюдь не
сразу приходит к вопросу о своеобразии логических оснований миро¬
восприятия людей прошлого: он начинает с таких выражений, как
«несопоставимая инакость», «несоизмеримая инакость», «неповто¬
римое своеобразие». Он констатирует отсутствие для описания
средневековых явлений «аналогов в нашей понятийной сетке»...
И, обнаруживая, что «встроиться в логическое поле, известное нам
по знакомым аналогам», «оказывается в ряде случаев немыслимо»,
он и ставит вопрос о принципиальной инакости логических основа¬
ний людей средневековья, их смыслополагания28.
Что, однако, он понимает под логикой и логическими основания¬
ми? Посмотрим, каковы конкретные примеры своеобразия этой ло¬
гики. В качестве таковых он приводит, во-первых, феномен фео¬
дальной дружбы рыцаря с монастырем, требующий от нас для
своего описания парадоксальных формул («свободный послушник»;
«официально близкий»; «несвободный свободный») — формул, ко¬
торые тем не менее оказываются недостаточными. Он указывает на
то, что такая дружба свидетельствует о неких «„пограничных состоя¬
ниях“ между мирским и духовным, родством и его утратой»; о свое¬
образии разграничения самих внутренних и внешних импульсов
к вступлению в такую дружбу29. Он рассматривает, во-вторых, пере¬
плетенность сфер публичного и приватного в поклонении рыцаря
Даме. В-третьих, используя, в частности, те же примеры феодальной
дружбы и рыцарского культа Дамы, он говорит о специфике пони¬
мания индивидуальности и о своеобразии граней между индивиду¬
альным и групповым — своеобразии, которое определяет способы
проявления индивидуального и вовсе не означает отсутствия или
недостаточности индивидуального самосознания, но лишь свиде¬
тельствует о его инакости30. В итоге он говорит об отсутствии в ми¬
ровосприятии людей средневековья однозначных оппозиций частно¬
го и публичного, личного и общностного, внутреннего и внешнего,
добровольного и принудительного, материального и идеологиче¬
ского, физического и психологического, мирского и духовного31.
Суть здесь, по-видимому, заключена в переходе от анализа соб¬
ственно содержания тех или иных категорий к анализу способов их
соотнесения друг с другом — способов, от которых зависит и самое
содержание этих категорий. Казалось бы, разница с констатацией
парадоксальной сопряженности мира земного и горнего — если
обращаться все к тому же примеру — заключена лишь в самой по¬
становке вопроса о логике, на которой основано такое сопряжение.
Мне, однако, кажется, что не только в этом. И не только в том, что
такие сопряжения обнаруживаются всякий раз в призме того или
иного целостно рассмотренного конкретного случая. Само направ¬
ление анализа поведения, в случае рыцаря по имени Вентадорн32,
например (а точнее, его представлений о нормах поведения, что,
разумеется, постоянно подчеркивает Ю.Л.), нацелено не только на
то, чтобы выявить сами эти «неповторимо своеобразные» сопря¬
жения — и остановиться на этом, — но и обратно: на то, чтобы та¬
кие индивидуальные представления о нормах поведения увидеть
в призме этих своеобразных сопряжений. Именно в этом смысле,
Дискуссия Is
Иная «Иная история»?
я думаю, и следует в результате читать настояния Ю.Л. на «необхо¬
димости отказаться» от применения в нашем анализе тех «одно¬
значных оппозиций», что присущи «нашему мыслительному инст¬
рументарию», предпринимая «решительную корректировку
понятийного аппарата по отношению к явлениям отдаленного про¬
шлого». Исследование задумывается тем самым как двунаправлен¬
ное, обоюдоострое, а исследуемая практика, решусь сказать, — как
в большей степени историзированная.
Мне представляется вместе с тем, что исследовательский потен¬
циал вопроса о логических основаниях этим не исчерпывается. Что
имела бы в виду я, говоря об обращении к самой логике тех или
иных «странных» соотнесений понятий и феноменов, о допущении
ее инакости? Прежде всего, исследование самих мыслительных
процедур — на которых основываются подобные соотнесения, — до¬
пускающее, что, например, такие строго логические категории, как
тождество и противопоставление, могут пониматься иначе и, глав-
508 ное, функционировать иначе, чем это представляется нам, чем они
устроены, скажем, в аристотелевой логике. Речь могла бы идти не
только о том, что те или иные «готовые» категории, априори пони¬
маемые нами как противоположные, соотнесены в «иной логике»
иначе, чем в нашей (когда присутствие мира потустороннего в мире
земном оказывается, в отличие от нашего видения, не парадоксаль¬
ным), и не только об уже привычном нам анализе специфики семан¬
тических полей, не об исследованиях в духе истории понятий, но
о рассмотрении самих способов конструирования таких понятий,
манер устанавливать связи между теми или иными категориями,
феноменами, представлениями33.
Обращает на себя внимание, что все примеры Ю.Л. содержат не¬
что общее: это отсутствие строгих оппозиций между такими явле¬
ниями, которые для нас заведомо противоположны. (Кстати, склон¬
ность разных авторов, вряд ли начиная только с К. Леви-Стросса,
отмечать странное устройство оппозиций в иных мировосприятиях,
наверное, отражает и специфический интерес нашей собственной
культуры почему-то именно к оппозициям.) И одновременно воз¬
никает вопрос, не связано ли такое отсутствие строгости противо-
поставлений с тем, что сама логика соположения и противопостав¬
ления могла быть — в этих представлениях и в этот период — отлич¬
ной от нашей, могла бы не отвечать, казалось бы общим, законам
аристотелевой логики (ведь, как подчеркивает Ю.Л., сами-то эти не
однозначно противопоставленные сферы тем не менее отнюдь не
сливались друг с другом, т. е. все же находились в некоем друг дру¬
гу противо- и со-положении). Этот вопрос можно было бы поста¬
вить даже так: всегда ли сами процедуры отождествления и проти¬
вопоставления отвечали трем аксиомам аристотелевой логики?
Ю.Л. на этот вопрос не отвечает. Так что, по существу, это отличие,
устройство этой логики остается не описанным, Ю.Л. лишь конста¬
тирует ее инакость, ставит вопрос о ней. Однако такое описание бы¬
ло бы, как должно было бы нам казаться, неизбежно ориентировано
на нечто общее, системное и фундаментальное, оно не могло бы ис¬
ходить из «невзаимосвязанности и несопоставимости между собой
анализируемых явлений прошлого». Ведь «логические основания»
в собственном смысле слова, по-видимому, менее всего поддаются 509
«фрагментации» на синхронном общественном срезе, они должны
были бы быть присущи мышлению больших социальных групп; это
то, что по сути своей, в рациональной сфере той или иной культуры,
очевидно является наиболее общим и спонтанным. Рваная логика —
это больше по части психиатрии, хотя и в случаях сумасшествия
в ней, вероятно, проявляется нечто универсальное34. Не ведет ли са¬
ма постановка такого вопроса к возврату к системной, «культураль¬
ной» истории?
Но обратимся снова к конкретному исследованию Ю.Л. — его
статье о странном счастье рыцаря. Ю.Л. прибегает здесь к различе¬
нию степеней инакости — идее, в общем виде сформулированной
в докладе «О понятиях „Другой“, „Чужой“, ,,Иной“...»35. И из статьи
о Вентадорне выясняется, что такие градации могут быть примене¬
ны не только в пределах одного и того же периода или, хотя бы, со¬
циальной группы — но и «в пределах» риторики одного конкретно¬
го человека. В риторике Вентадорна, относящейся к рыцарскому
счастью, обнаруживаются обе формы инакости. «Там, где речь идет
о соотношении земных и горних ценностей, о приоритете мужчины
Дискуссия
«
s
a
о
н
о
s
S
s
E
S
510
или женщины в их любовных взаимоотношениях, об игровом харак¬
тере этих взаимоотношений, о нарастании их интимности», — там
«рыцарское счастье выступает как состояние, которое, отличаясь от
известного по новоевропейскому опыту, все же так или иначе подоб¬
но ему и может рассматриваться в эволюционной ретроспективе».
Когда же «критерии счастья рыцаря оказываются связанными с во¬
все чуждым новоевропейскому человеку погружением в куртуазный
культ Донны, или в поиск личного успеха в неподдающейся никако¬
му разграничению частно-публичной сфере», или когда мы сталки¬
ваемся с «представлением рыцаря о возможности достичь успеха,
соединяя соблюдение принятой нормы поведения с ее нарушени¬
ем», — Ю.Л. говорит о крайней форме инакости, «другости», в эво¬
люционный ряд не вписывающейся36.
Я не хотела бы сейчас обсуждать, насколько действительно чуж¬
ды нам те или иные представления Вентадорна, описанные Ю.Л., —
это всегда вопрос, требующий специальной проверки. Вряд ли тре¬
бует обсуждения и другое: то, что можно было бы понимать под «ло¬
гикой» и «логическими основаниями», осталось Ю.Л. не разрабо¬
танным — это наша задача, буде мы признаем ее оправданной.
Важнее подчеркнуть иной аспект. С одной стороны, в таком диф¬
ференцированном взгляде на инакость даже одного конкретного
казуса проблема преемственности в истории оказывается постав¬
ленной тоньше, чем могло бы показаться, судя по ее общей теоре¬
тической постановке. Мы обнаруживаем и то, что нас связывает
с прошлым, и то, что остается там, в прошлом, — особые, своеобыч¬
ные, присущие только ему черты. С другой стороны, вопрос о спе¬
цифичности логических оснований, присущих людям прошлого
и отличающих их от нас, оказывается сомнительным — во всяком
случае при понимании логики в тесном, философском смысле слова.
Ведь получается, что даже логика одного человека оказывается
в некоторых частях той же, что наша, а в других частях иной — она
оказывается рваной.
Создается впечатление, что Ю.Л. склонен помещать вопрос о логи¬
ческих основаниях в «особое поле историка». Здесь для констатации
инакости логики достаточно непарадоксальности парадоксального
для других — и такая непарадоксальность оказывается иным «логи¬
ческим основанием» инакого поведения; здесь в пределах одного пе¬
риода и одной социальной группы могут сталкиваться разные логи¬
ки, которые, отражаясь друг в друге, создают разные «остраняюгцие»
перспективы для их описания; здесь допустимо говорить о «чрезвы¬
чайно важных вариациях в самих принципах мышления» (курсив
мой. — О.Б.) — «по крайней мере в нашу эпоху» (так, что «видение
прошлого... лишь в самых общих чертах ограничивается общекуль¬
турными ориентирами»)37; иными словами, здесь то, что в философ¬
ском смысле слова могло бы оказаться общей логикой, может — и от¬
нюдь не безосновательно и не безгранично — представать как разные
логики38. Это не означает, однако, что вопрос о том, а не иная ли это ло¬
гика в философском смысле слова, уходит с горизонта этого поля39.
И тем не менее даже на таком «собственном поле историка» вопрос
о логике и логических основаниях влечет за собой, казалось бы, инте¬
рес скорее к общему, чем к особенному, к системному, а не к уникаль¬
ному. Да и не предстают ли логические основания, при такой поста¬
новке вопроса, неким детерминирующим социальную жизнь
фактором, а обращение к ним — еще одной формой детерминизма, ка¬
муфляжем истории культуры, понимаемой как целостность? Нужен
ли этому вопросу «казус», а самый вопрос — «казусу»?
Действительно, кажется очевидным, что подобные логические ос¬
нования, логика (в обоих обозначенных выше пониманиях) никог¬
да не осознаются людьми без специально направленных на это уси¬
лий. Они вряд ли сопоставимы с нормой или со стереотипным,
против которых человек вольно или невольно может восстать, тем
самым совершая выбор, а нам предоставляя очередной казус для ис¬
следования. Они лежат, другими словами, на ином, нежели норма¬
тивное и стереотипное, уровне исследовательского анализа. Точнее
было бы говорить, что они яод-лежат и нормативному, и стереотип¬
ному, и казусному, индивидуальному, пронизывают собой события,
поступки, мысли. Поэтому я, действительно, вижу в логических
основаниях своего рода парадигмы — так сказать, модели социаль¬
ных «склонений» (в грамматическом смысле слова «склонение»).
Но, в отличие от естественного языка, в социальной жизни на основе
м1 Иная «Иная история»?
таких парадигм, очевидно, может складываться бесчисленное мно¬
жество «склонений», «падежей» и их сочетаний. Причем сами
процессы их складывания содержат в себе и стереотипное, коллек¬
тивное, и индивидное, выбираемое, творимое. Выступая как пара¬
дигмы, логические основания вместе с тем принципиально отлича¬
ются от всякого рода матриц, поскольку оставляют место самой
широкой изменчивости и индивидуальной самостоятельности.
Ведь сколь бы ни была «укоренена» та или иная логика в «теле
культуры», в каждом конкретном случае каждым индивидом она,
пусть спонтанно, как бы творится заново и пересоздается, как выст¬
раиваются заново и переосмысляются в каждом случае конструиру¬
емые в этом процессе понятия или поступки — в зависимости от
каждой конкретной ситуации40. Речь идет, иными словами, о дина¬
мике смыслополагания, а не о статике ментальности. Да мы и не мо¬
жем реконструировать, интерпретировать чью-либо логику по
обобщаемым фрагментам, вырванным из конкретности, вне рас¬
смотрения каждого случая (текста, поступка) в его целостности.
Будем ли мы при этом нацелены на выявление «общих закономер¬
ностей» или на субъективный процесс «пересоздания» логики —
зависит, как и всегда, от произвольно выбранного нами ракурса ис¬
следования. Но рассмотрение логических оснований не может
обойтись без казуса. А может ли быть выстроен нами казус без ре¬
конструкции логики, его организующей?
Поэтому мне представляется, что изучение и самих этих «пара¬
дигм», и процессов конструирования их «склонений» могло бы су¬
лить нам выход на такой уровень описания универсального, на кото¬
ром таковое универсальное уже в самом себе оставляло бы место
всему разнообразию индивидуального41. Что, с другой стороны,
изучение процессов конструирования их «склонений» могло бы
предоставить нам способ такого рассмотрения индивидуального, ко¬
торый позволял бы соотнести его с универсальным, не утрачивая
его индивидности и не сводя его лишь к варианту, к индивидуализа¬
ции инвариантного. И, наконец, что такое направление наших ис¬
следований могло бы обнаружить новый подступ к проблеме синте¬
за микро- и макроподходов.
Павел Уваров
CONSOMMER AVEC MODERATION
С моей точки зрения, было бы несколько опрометчивым рассмат¬
ривать проблему «инакости» вне контекста всего творческого пути,
творческого метода Юрия Львовича.
Наверное, не я единственный, кого поражает разнообразие подхо¬
дов, использованных им в изучении средневекового общества, раз¬
нообразие сюжетов его исследований. Пытаясь определить для се¬
бя, что же было главным в его творчестве, я бы использовал слово
движение. Он никогда не стоял на месте, всегда находился в поиске, ^
всегда изменялся и ожидал того же от других. Недаром для него так |
важно было постоянно находиться в контакте с молодыми истори- £
5
ками, от них он ожидал динамизма, надеялся, что они не так привя- *
заны к устоявшимся стереотипам и догмам. И часто недоумевал, ви- 513
дя, что молодые коллеги (а он всегда относился к ним именно как
к коллегам) не поспевают за ним. Только они, отдуваясь, взберутся
вслед за Учителем на очередной теоретический бастион, считая, что
главное критическое усилие уже проделано и что они овладели на¬
конец знанием, позволяющим свысока смотреть на все предыдущие
достижения исторической науки, — как он уже обгонял их на две,
а то и на три ступени.
Юрий Львович напряженно всматривался в новейшие течения за¬
падной исторической мысли, причем его внимание привлекали дей¬
ствительно самые последние исследования, что выгодно отличало его
от многих коллег, предпочитавших иметь дело (то ли в качестве
объекта критики, то ли объекта для подражания) с работами десяти —
двадцатилетней давности, выдавая их за самоновейшие достижения
историографической мысли. Юрия Львовича это не устраивало кате¬
горически: «Французская историография за последние три года» —
вот характерное название организованного им «круглого стола».
Это свойство обеспечивало ему уникальное место в отечествен¬
ной историографии. Он всегда был в числе первых. Первым пытался
21 Иная «Иная история»?
творчески отнестись к марксизму, используя его творческий потен¬
циал, вопреки господствовавшему догматизму Первым в своей мо¬
нографии «Феодальная деревня и рынок» подвел к пониманию
«кризиса феодализма» XIV в. Первым обрисовал заманчивые пер¬
спективы применения количественных методов в историко-демо¬
графических исследованиях, заговорил о коэффициентах корреля¬
ции, познакомил с захватывающими выводами книги Э. Коулмел
«Детоубийство в раннее средневековье», первым у нас показал
плодотворность соединения историко-антропологического подхо¬
да с исторической демографией, первым ознакомил наших истори¬
ков с понятием «феодальная революция», первым заговорил о «по¬
литической антропологии», первым поставил вопрос об изучении
частной жизни, о казусном методе и т. д. Но, и это главное, он пер¬
вым же и показывал ограниченность данного ракурса. Познакомив
с гипотезой Э. Коулмел, он с помощью тех же коэффициентов сра¬
зу же вскрыл ее слабую обоснованность. В совершенстве владея
количественными методами, он демонстрировал всю ограничен¬
ность сферы их применения, несводимость человека к таблицам.
Открыв перед коллегами эвристический потенциал понятия «фе¬
одальная революция», он сразу же предупредил против чрезмер¬
ного им увлечения. Конечно, тезис и должен рождать антитезис,
в этом нет какого-то особого секрета, только обычно эту работу
осуществляют разные люди, чаще всего принадлежащие к разным
поколениям и школам. Но стиль Юрия Львовича характеризовал¬
ся «боксерской реакцией», быстротой, с которой его творческий
ум проделывал этот путь, элегантностью в сочетании с убедитель¬
ностью рассуждений.
«Инакость средневековья», поиски Иного — это была одна из
последних идей, которую разрабатывал Юрий Львович. Где-то во
второй половине 90-х годов он начал обращать внимание на харак¬
терное изменение тональности в западной медиевистике. Средневе¬
ковое общество все чаще рассматривалось не в плане его развития,
приведшего к становлению современной Европы, а как нечто прин¬
ципиально чуждое и даже враждебное современному опыту. Отсю¬
да столь эпатировавшая аудиторию линия — «от изучения структур
и институтов к изучению гноя, крови, пыток». Причины этого исто¬
риографического явления освещены в статье П. Фридмана и Г. Спи-
гел, прокомментированной Юрием Львовичем. Он с огромным ин¬
тересом отнесся к тезисам американских авторов, где-то даже
критикуя их за чрезмерную осторожность, в целом, однако, ратуя за
сосуществование системного и казусного подходов, традиционной
и «иной истории», настаивающей на «экзотическом» видении сред¬
невековья, на его принципиальной «инакости». Весь вопрос в том,
насколько такое сосуществование может быть равноправным. Ясно,
что традиционная история в комментариях и разъяснениях не нуж¬
дается, а история «иная» — вещь относительно новая и не очень по¬
нятная и потому заслуживает более пристального внимания публи¬
ки. Правда, в конечном счете слова о том, что сосуществуют две
равноправные модели исторического объяснения, при практичес¬
кой реализации часто напоминают, скорее, знаменитую альтернати¬
ву Ф.Г. Раневской: «Деточка, что ты хочешь — поехать с нами на
дачку или чтобы тебе голову оторвали?»
Интерпретация происходящих в историографии изменений впи¬
сана авторами в контекст «истории большой длительности» амери¬
канской медиевистики, где «инакость» средневековья выглядит ес¬
тественной реакцией на полувековое господство парадигмы
Хаскинса и Страйера, настаивавших на том, что Америка по отно¬
шению к европейскому средневековью является наследницей по
прямой. В свое время эта парадигма также явилась реакцией на кон¬
цепцию «антимодернистского» средневековья, господствовавшего
в американских университетах конца XIX — начала XX в. Во Фран¬
ции «экзотизация» средневековья или, насколько я могу судить, Ре¬
формации и религиозных войн, имеет несколько иные историогра¬
фические причины, но также обусловлена сложной игрой сил
притяжения и отталкивания, действующих на фоне историографи¬
ческой традиции.
В России ситуация несколько иная, при всей современной ин¬
формационной открытости нашей науки. Я, кстати, решительно не
согласен с тезисом о том, что теперь национальных историографий
не существует или что они уходят в прошлое. Итальянская истори-
ческая наука совсем не походит на французскую, несмотря на ин¬
тенсивный обмен идеями и специалистами, голландские историки
весьма далеки от немецких, а сегодня мы можем говорить и о все
большем расхождении российской и украинской исторической
мысли. Если вернуться к медиевистике, то трудно отрицать, что
у нас никогда не было периода «апроприации» средневековья, во
всяком случае — западного. Никто не взял на себя труд, аналогич¬
ный тому, что проделал в свое время Хаскинс, не доказал, что сред¬
невековье западное отнюдь не «чужая история» для России. И для
историографии времен Николая I, и для либеральной традиции, во¬
площенной, скажем, в томах «Брокгауза и Ефрона», и для марксиз¬
ма советской эпохи, и для взросших на его почве, но прекрасно ак¬
климатизировавшихся в новых условиях националистических,
«исконно-посконных» доктрин, и для, казалось бы, им противопо¬
ложных доктрин современного российского западничества — для
всех западное, «готическое» средневековье являлось и является
«иным», «другим», а то и откровенно «чужим». Поэтому пафос до¬
казательства его «инакости» (в целом справедливый, кто же спо¬
рит) повисает у нас в воздухе и никак не является продуктом орга¬
нического развития исторического знания. Здесь, в отличие от
большинства западных стран, ему не с чем полемизировать, нечего
ниспровергать. Пытки, инквизиция, застенки? Да, помилуйте, чего
здесь нового — достаточно было в советское время посетить Музей
истории религии и атеизма в Казанском соборе. Грязь, гной, вши,
насилие? Да вспомните школьные «картины по истории средних
веков», вспомните бестселлер Стругацких «Трудно быть богом»,
вспомните, в каком контексте упоминают средневековье наши пуб¬
лицисты и депутаты. «Еретический» пафос идей самоновейшего за¬
падного медиевализма (обычно особенно усердно импортируемый
на нашу почву выпускниками Центрально-Европейского универси¬
тета) у нас встречает самое широкое понимание, поскольку с легко¬
стью ложится в готовые матрицы многовековой «Черной легенды».
Экзотические сюжеты привлекают молодых и не очень молодых ис¬
следователей не тем, что такой выбор что-либо ниспровергает,
а тем, что, как это часто бывает на русской почве, им сейчас почти
нет альтернативы. Ну, действительно, не обсчитывать же «Полиптик
аббата Ирминона» и не надсаживать себе зрение над неисследован¬
ными автографами Генриха III или коннетабля Монморанси в архи¬
вах Питера и Москвы! Во-первых, диссертацию если и защитишь, то
значительно позже, чем твои сверстники, занимающиеся проблема¬
ми телесности в поэтических произведениях Игнатия Лойолы или
сравнительным анализом дискурса безумия у Себастьяна Брандта,
Уильяма Фолкнера и Мишеля Фуко. Во-вторых, шансов получить
грант или поездку на стажировку у тебя значительно меньше, чем
у твоих передовых коллег. Вот и получается, что у нас все «иные»,
все «другие», но все почему-то так и норовят ходить строем.
Первым, кто взбунтовался бы против этого, был бы сам Юрий
Львович. Уже известная противоречивость его высказываний по
поводу «инакости» в этих последних работах свидетельствует
о том, что он находился в творческом поиске, подбирая нужные
слова, пробуя один за другим разные подходы к данной проблеме.
Зная его метод, можно предположить, что он сумел бы ознакомить
публику с перспективами экзотического подхода к средневековью,
а затем сумел бы показать все опасности такого подхода, точнее —
опасности одностороннего им увлечения. А затем, нащупав какой-
нибудь новый ракурс в исследовании прошлого, он увлеченно рас¬
сказывал бы о нем коллегам, «закосневшим» на своих «казусах»
или «образах другого».
А «инакость», конечно, нужна и интересна. Особенно для многих
областей российской истории, которые остро нуждаются в таком
«отчужденном» взгляде, помогающем сломать вредные стереотипы
и освободиться от «зашоренности». Да и применительно к истории
западного средневековья этот подход может дать много интересно¬
го, но только если применять его, согласуясь с французским рецеп¬
том «consommer avec moderation», иначе говоря — с умом.
Юрий Львович относился к коллегам с неизменным уважением
и редкой в наши дни готовностью прийти на помощь, выслушать.
Но с одним качеством он, при всей его толерантности, не мог сми¬
риться никогда, считая, что оно не проходит с годами: он не терпел
в людях глупости, порождающей самоуспокоенность.
Оксана Гавришина
ЛОКАЛИЗАЦИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО
«
s
а
g
£
S
3
£
S
518
Мне кажется не вполне уместным слишком много времени уде¬
лять тому, насколько применимо понятие «логические основания»
в истории, как оно соотносится с другими понятиями, что оно в дей¬
ствительности описывает и т. д. Возможно, более плодотворным
окажется рассмотрение этого понятия как некоторой метафоры.
Интереснее задаться вопросом о том, что стоит за необходимостью
для Ю.Л. ввести это понятие, а не пытаться оправдать или поста¬
вить под сомнение понятие «логические основания».
Как представляется, понятие «логические основания» указывает
не на какие-то реальные логические основания в прошлом или на¬
стоящем, а маркирует изменение концепций о прошлом как таковом.
Во всех статьях Ю.Л., вынесенных на обсуждение, как отметила
О.Ю. Бессмертная, угадывается пересмотр принципов периодиза¬
ции. «Историческое» уже не рассматривается как всеохватывающее
измерение, предполагающее преемственность с древнейших времен
до современности. «Историческое» дробится на множество видений,
каждое из которых формулируется из определенной культурной по¬
зиции. Происходит своего рода локализация «исторического». Це¬
лостность «истории» в версии XIX или XX в., в рамках которой сред¬
ние века наделяются определенными чертами (пусть даже чертами
особенного), в старом виде больше не работает.
Это ощущение и вызывает настойчивое повторение в разных кон¬
текстах тезиса о необходимости изучения прошлого с точки зрения
«неповторимого своеобразия», «инакости», необходимости поиска
иных «логических оснований» и др. Конкретные анализы этого
«другого» прошлого могут выглядеть совершенно по-разному и не
прибегать к понятию «логические основания». Возможно даже, это
иное качество «прошлого» будет заключаться не в теории, исполь¬
зуемой историком, а в стратегиях письма, которым он будет отда¬
вать предпочтение.
Лорина Репина
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРЕРЫВНОСТЬ КАК АНТИДОТ?
В фокусе последних работ Ю.Л. Бессмертного (прежде всего исто¬
риографических) находится эпистемологический поворот, суть ко¬
торого Ю.Л. видел в резкой смене «самой логики анализа», «набора
мыслительных приемов», в том, что «эго-логический анализ прошло¬
го предлагается сегодня дополнить альтеро-логическим»42. Сопро¬
вождающие этот поворот новые явления в современной историогра¬
фии Ю.Л. расценивал как свидетельство «в пользу решительного
отказа от эволюционистски-преемственной позиции, исходя из ко¬
торой феномены прошлого интерпретируются в рамках семантичес¬
кого ряда, единого с их аналогами более позднего времени»43. Вмес¬
те с тем в обсуждаемом комплексе работ нельзя не заметить
некоторой внутренней напряженности, порождаемой присутствием 519
в них противоречивых авторских высказываний, если и не опровер¬
гающих друг друга, то указывающих по меньшей мере на незавер¬
шенность методологических поисков исследователя, который, несо¬
мненно, сам достаточно отчетливо видел и даже фиксировал эти
противоречия, пытаясь снять их с помощью необходимых оговорок.
Прежде всего это относится как раз к проблеме понимания Дру¬
гого, которая неизбежно обостряется в связи с подчеркиванием не
просто качественных отличий, но принципиальной несопоставимо¬
сти (несоизмеримости) логики и мотивов людей средневековья
и современных историков. С одной стороны, выявление «странно¬
сти» и «чуждости» всего того, что было в прошлом, явлениям Ново¬
го времени предполагает отказ от идеи преемственности и требует
применения к прошлому его собственных понятий и мыслительных
приемов. С другой стороны, без определенной «дозы» преемствен¬
ности само более или менее адекватное описание «неповторимого
своеобразия средневекового феномена» становится недостижимым.
Отнюдь не случайно, а вполне логично (в современных катего¬
риях) Ю.Л. от целостной категории «несопоставимости-несоизмери-
Дискуссия
Иная «Иная история»?
мости» переходит к идее градуированности (заметим, кстати, что
«градус» — категория не качественная, а количественная) фиксиру¬
ющих ее понятий, вводит различение категорий «Иной» (подразу¬
мевающей «некоторое более или менее заметное своеобразие, не
требующее для своего осмысления иных, чем в сопоставляемых
случаях, логических оснований») и «Другой» (подразумевающей
«крайнюю форму инакости рассматриваемого феномена»).
Речь, конечно же, не может идти, как справедливо отметила
О.Ю. Бессмертная, об отказе историка от своего Я, от собственных
понятий и мыслительных приемов в анализе феноменов прошлого.
Здесь акцентируется необходимость отказа от интеллектуального
насилия над прошлым, проистекающего из априорного представле¬
ния «об универсальности законов логики», из «достаточно самона¬
деянной позиции, в основе которой уверенность, что люди прошло¬
го были подобны нам по своему внутреннему миру и восприятию».
Совершенно очевидно, что настойчивое отрицание преемственно-
S20 сти и абсолютизация прерывности — это «антидот», методологиче¬
ский прием, инструмент самоконтроля исследователя, ибо «там, где
признается преемственная связь времен, историку естественно от¬
правляться от знакомого по собственной практике набора понятий,
лишь корректируя их наполнение для разных этапов»44. И здесь необ¬
ходимо помнить: это «странное прошлое» отделено от нас, и даже то
в нем, что кажется очень знакомым, может иметь совершенно иное
содержание. А то, что вызывает удивление исследователя (как не¬
мыслимое в его собственной логике), имеет огромное познавательное
значение: именно здесь может быть «зарыта» специфика изучаемой
им эпохи, «изюминка» прошлой культуры. Неотъемлемый когнитив¬
ный компонент удивления был отмечен Кэролайн Байнум, вполне
серьезно и, на мой взгляд, абсолютно справедливо утверждавшей, что
средневековое понимание удивления уместно приложить к задачам
всех историков, как исследователей и как преподавателей. Вспоми¬
ная в этой связи мысль одного из схоластов о том, что «если не пове¬
ришь в событие, то и не будешь ему изумляться», она призывала ис¬
ториков относиться к прошлому с тем, что в средние века понималось
как admiratio (изумление, удивление, восторг)45.
Впрочем, удивление — реакция заведомо субъективная, в боль¬
шой степени она определяется специализацией и исследователь¬
ским опытом историка. И здесь следует выделить один из аспектов
удивления — назовем его методологическим. Эксплицитно выра¬
женное или ощутимое в тексте удивление современников описыва¬
емых событий может дать исследователю важный ориентир, послу¬
жить верификации его собственного восприятия того или иного
явления или события прошлого.
Вернемся к «формам инакости и странности», как они предстают
в проделанном Ю.Л. анализе конкретного исторического материала.
Говоря о странном в риторике Вентадорна, касающейся рыцарского
счастья, Ю.Л. выделяет две группы представлений. Во-первых, те,
которые отличаются от известных нам по новоевропейскому опыту, ^
но тем не менее ему подобны и могут рассматриваться в эволюцион- g
ной ретроспективе (включая «нарастание интимности любовных ^
„ ч .. к
взаимоотношении»). И, во-вторых, «подлинно странные», к кото- *
рым он относит критерии счастья рыцаря, связанные с «погруже- 521
нием в куртуазный культ Донны или в поиск личного успеха в не-
поддающейся никакому разграничению частно-публичной сфере»,
а также представления «о возможности достичь успеха, соединяя
соблюдение принятой нормы поведения с ее нарушением» (или
«нетривиальным воплощением» нормы).
Последнее, однако, не кажется мне столь уж странным и чуж¬
дым последующим эпохам. Смущает также то, что в характеристи¬
ке разных эпох ощущается «двойной стандарт»: новоевропейская
культура выступает как некий «монолит», внутри нее как будто
нет места изменениям, «разъемам и зазорам», «социально-куль¬
турным категориям». Может быть, далекое средневековье не пока¬
жется столь чуждым и немыслимым, если мы дифференцируем
(пространственно, хронологически и социально) как его самое,
так и то, чему мы его противопоставляем, и если пристальнее рас¬
смотрим его «долю» в европейском культурном наследии от эпохи
Возрождения до эпохи постмодерна. Однако эвристический по¬
тенциал предложенного Ю.Л. подхода, на мой взгляд, достаточно
высок.
Иная «Иная история»?
Александр Шевырев
ВОСПРОИЗВЕСТИ В САМИХ СЕБЕ?..
Несомненно, что вопрос о понимании инакости — это, в сущно¬
сти, вопрос эпистемологический. Познаваем ли иной в принципе?
Если мы признаём уникальность иного, можем ли мы тем не менее
ответить утвердительно на этот вопрос? Конечно, степень инакос¬
ти средневекового человека по отношению к новоевропейскому до¬
вольно велика, и, разумеется, она намного больше, чем степень ина¬
кости человека современного по отношению к человеку, жившему
всего-то столетие или даже два назад. Казалось бы, нам не составит
большого труда понять логические основания поведения людей,
которые жили в прошлом или позапрошлом веке. Но вопрос за¬
ключается в том, сможем ли мы воспроизвести эти основания в се-
522 бе самих?
Возьмем в качестве примера такую обширную область человечес¬
кого духа, как юмор. Если мы раскроем сатирические журналы сто¬
летней давности, то едва ли не большая часть их содержания будет
нам совершенно не смешна. Дело в том, что ни предмет юмора нам
чаще всего не понятен, ни тем более логические основания этого
юмора. Если мы отойдем на два столетия назад, то нам может пока¬
заться смешным не содержание старинных анекдотов (речь идет об
анекдотах в современном смысле слова), а то, что они могли кому-
то казаться смешными.
Другая сфера трудновоспроизводимого связана с драматически¬
ми ситуациями. Хорошо известен и изучен такой феномен, как ду¬
эль. Нам понятно, почему человек шел на дуэль, но воспроизвести
в себе логические основания этого шага нам сейчас вряд ли по си¬
лам, потому что мы не можем поставить себя на место дуэлянта.
В противном случае я должен был бы реально представить себе си¬
туацию в современной жизни, когда из-за обидного слова я готов
рисковать жизнью и стараться застрелить обидчика, сознавая при
этом, что тем самым совершу убийство. Реконструировать сейчас
в своем собственном сознании эту ситуацию практически невоз¬
можно — поскольку нет шанса воплотить ее в реальности.
О «логических основаниях». В поведении человека присутствует
не только рациональное и иррациональное, но, я бы еще добавил,
бездумное. Большую часть своих действий человек совершает без¬
думно, без всякой логики. Бездумность в социальных действиях от¬
ражает высокую степень нормативности социального поведения.
Логика нужна в ситуации выбора, при принятии решения. При этом
выбор всегда ограничен, но широта его сугубо индивидуальна. Ког¬
да же решение принято, то можно не думать, «с какой ноги» присту¬
пить к его выполнению. Но бездумность выбора ноги может нести
в себе основание как полного произвола, так и высокой степени
нормативности (в военном строю — с левой, а в танце — с правой).
И еще одно замечание по поводу терминологии. В статье Ю.Л. гово¬
рится о применении терминов «Иной» и «Другой». В одном дискурсе,
который ближе к нашему пониманию, когда для осмысления своеоб¬
разия не требуются иные логические основания, предлагается термин
«Иной», в другом дискурсе, который дальше от нашего понимания,
когда своеобразие чуждо нашим основаниям, — термин «Другой». Мне
кажется, что сама этимология слова «другой», которое сопряжено со
словом «второй», как раз предполагает большую близость к субъекту,
чем «иной». Поэтому я бы предложил поменять их местами.
Юлия Крылова
НАСКОЛЬКО ОНИ ДРУГИЕ?
В исследовательской практике теперь уже принимается за посту¬
лат высказывание К. Байнум: «Если прошлое не кажется нам стран¬
ным, значит, наш метод фальшив». Однако мой, хотя и совсем не¬
большой, опыт исследований подсказывает мне, что этот лозунг не
Иная «Иная история»?
всегда «работает». Прежде всего какое прошлое мы считаем про¬
шлым? Вчерашний день — тоже уже относится к «прошедшему
времени». Возможно, вчера мы были иными, чем сегодня, но, вспо¬
миная себя вчера, мы не так часто, полагаю, считаем, что были
странными. Значит ли это, что мы неверно о себе думаем? что при¬
меняем в процессе мышления ложные методы? Мой пример отра¬
жает крайнюю ситуацию. А если взять события 10, 20, 50 или даже
100-летней давности — всегда ли и к ним применим теперь уже
столь привычный нам лозунг К. Байнум?
Итак, предположим, что «они» не были совершенно иными (т. е.
что «они» представляются нам не очень странными). Ведь иногда
исторический персонаж ведет себя абсолютно современно, подобно
мне самой, мне — исследователю. Иногда мысли того или иного пер¬
сонажа, высказанные им в тексте, движутся абсолютно в нашей ло¬
гике; сегодня меня могут очень веселить проделки героя сборника
новелл, а назавтра я прочитаю точно такой же анекдот в газете. Зна-
524 чит, наши логики пересекаются, и «они» уже не оказываются совер¬
шенно другими.
Почему же «они» кажутся нам совершенно иными? Прежде всего
из-за количества сохранившихся источников. Человек XIX в. пред¬
ставляется нам менее «иным», чем человек из века XIII. Но ведь мы
располагаем лишь малой, если не сказать крошечной, частью доку¬
ментов, оставшихся от того давнего столетия, его «обломками».
А представим себе, что сохранились бы все возможные документы,
да еще и с черновиками! Не появились бы тогда перед нами вполне
«нормальные» люди? Конечно, они были бы другими! Ведь человек
XIII в. (да даже и XVIII в.) никогда не ездил на метро, не говорил по
телефону, не летал на самолете; он не знал, что такое телевизор
и компьютер, да что там говорить — он никогда не ездил в обычном
автомобиле! Они будут другими, но не настолько, насколько нам
это кажется сейчас.
Большинство из нас изучает источники на иностранных языках
(ведь и древнерусский — «не наш» язык). Даже специалист не мо¬
жет знать наверняка, то ли значение вкладывал, скажем, человек
XIII в. в то или иное слово. Безусловно, есть прекрасные, богатые
словари, но откуда составители взяли эти значения? Не от самого
же человека XIII в.? Опять же из сохранившихся текстов! А что,
если это значение не верно или верно исключительно для той тер¬
ритории, откуда родом использовавшийся составителем источник,
и т. д.?.. Конечно, я несколько утрирую, но мысль моя, думаю, ясна:
мы не можем с абсолютной уверенностью утверждать, что в данное
слово в данном случае вкладывался именно данный смысл. А раз
так, то мы не можем и утверждать, что понимаем «их» логику. И еще
поэтому «они» кажутся нам совсем другими.
Да, «они» — действительно другие. Но эта мысль не должна ста¬
новится исходной посылкой, с которой начинается любое исследо¬
вание. Если автор текста будто вопиет: «я такой же, как вы, и почти
не отличаюсь от вас», — надо бы сделать определенные перестанов¬
ки в анализе и понимании этого текста.
S2S
Андрей Смирнов
ЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ -
МЕРА ИНАКОСТИ?
Я не историк (мои исследования посвящены философским уче¬
ниям арабского средневековья), и тем интереснее для меня было
увидеть «перекличку» обсуждаемых статей с моими собственны¬
ми поисками. Размышления Юрия Львовича очень созвучны те¬
матике работы, больше десяти лет занимающей меня и моих кол¬
лег по семинару «Культура как способ смыслополагания»46.
Упоминаю это название потому, что термин «смыслополагание» —
один из ключевых в последних работах Юрия Львовича. Насколь¬
ко близки и созвучны наши подходы — я имею в виду нас, восто¬
коведов, с одной стороны, и Юрия Львовича как историка-медиеви-
ста — с другой?
Дискуссия
Иная «Иная история»?
Почему этот вопрос представляется мне важным? Мы ведем речь
об «инакости» — в данном случае, применительно к предмету иссле¬
дований Юрия Львовича, об инакости другой (в сравнении с нашей)
исторической эпохи. Подход Юрия Львовича — это подход истори-
ка-культуролога. Он стремится, насколько я понимаю, осмыслить
другую историческую эпоху как другую культуру Я также занима¬
юсь тем, что можно обозначить как исследование «другой культу¬
ры». Вопрос, который я поставил, звучит, иными словами, так: на¬
сколько другой является изучаемая «другая культура» для историка,
занимающегося европейским средневековьем, и для востоковеда,
изучающего классическую арабскую (индийскую, китайскую) куль¬
туру? И для востоковедов, и для многих историков стало уже прак¬
тически общим местом подчеркивать, что они имеют дело с «другой
культурой». Но одинакова ли степень инакости в этих случаях?
В обсуждении статей Юрия Львовича очень ярко проявилась —
говорю это с сожалением — тенденция к размыванию научной цен-
526 ности понятия «инакость», как оно им употребляется (инакость
смыслополагания, инакость логических оснований и т. п.). В самом
деле, почему не сказать вместе с некоторыми участниками дискус¬
сии, что вообще-то все мы — инакие в отношении друг к другу? По¬
чему не признать, что «чужая душа — потемки», что «логика», кото¬
рой руководствуются люди в своих поступках, не всегда ясна даже
им самим, а уж тем более сторонним наблюдателям, что, наконец,
мы в отношении самих себя тоже с течением времени становимся
иными и, строго говоря, в каждый следующий момент уже другие,
чем были в предыдущий?
Где проходит граница, за которой следует остановиться в конста¬
тации этой инакости, которая иначе грозит стать тотальной и по¬
просту отрезать путь к какому бы то ни было объективному позна¬
нию? Ведь если всё — инакое, и даже я сам — инакий для самого себя
в каждый новый момент, то не только ничего нельзя познать, но
и нет никакого смысла что-либо познавать: того, что мы познали,
уже никогда не будет, знание приложимо только к данному предме¬
ту в данный момент времени, и ни к чему другому. Конечно, этот со¬
липсизм бессмыслен, и, я думаю, многие, если не все, открестятся от
него. Но ведь он — не более чем логическое завершение идеи инако-
сти, лишенной каких-либо ограничивающих рамок.
Вот почему мне представляется, что ставить вопрос о степени ина-
кости не только можно, но и совершенно необходимо, если мы хотим
сохранить это понятие («инакость») как инструмент научной рабо¬
ты и не скатиться к рассуждениям, подсказываемым «здравым смыс¬
лом» относительно непохожести, а значит-де, инакости всего и вся.
Если нам удастся каким-то образом «исчислить» инакость куль¬
тур, с которыми мы имеем дело, мы будем иметь своего рода «граду¬
ированную шкалу» инакости. Тогда то, что располагается на одной
и той же ступени этой шкалы, можно будет считать одинаковым, не-
инаким в отношении друг к другу — хотя эти феномены, конечно же,
сохранят непохожесть. А вот то, что будет стоять на разных ее сту¬
пенях, можно будет с полным основанием считать инаким в отно¬
шении друг к другу. Тогда мы перестанем путать непохожесть и ина¬
кость, поскольку будем иметь ясный инструмент для их
различения. Тогда только что упомянутые мною возражения отпа¬
дут сами собой, поскольку они основаны только на одном — на не¬
различении инакости и непохожести. Тогда, наконец, станет ясно,
почему инакостью следует заниматься, причем заниматься очень
внимательно — ведь в таком случае окажется, что термин «ина¬
кость» отражает нечто весьма существенное в самих изучаемых на¬
ми феноменах, т. е. в различных культурах: в одних из них, вероят¬
но, присутствует что-то, что отсутствует в других, и это пока
загадочное для нас «что-то» и позволяет считать одни культуры
действительно инакими (в отношении к нашей собственной или
в отношении друг к другу), а другие — просто непохожими.
В этой части мы не говорим, по сути дела, ничего нового. Ведь
столь же древняя, как сама философия, идея о том, что некоторые
предметы при всем их различии, в том числе и отличии от самих се¬
бя в потоке времени, обнаруживают некоторое сходство, причем
сходство это более устойчиво, чем их различие, и оно выражает что-
то «более основное» в них, — это идея, которая лежит в основании
понятия «закон». То, о чем мы говорим, употребляя слово «ина¬
кость», очень близко к этому. Ведь мы хотим сказать, что все куль-
Дискуссия is
Иная «Иная история»?
туры несхожи, что они не походят одна на другую и даже на самих
себя в разные эпохи своего развития. Но в каких-то случаях эта не¬
похожесть становится «инакостью». Культуры, которые не-инаки
в отношении друг друга, при всей их непохожести управляются ка¬
кими-то одними «законами» (беру это слово в кавычки, поскольку
о том, в чем состоит — или может состоять — инакостъ и не-ина-
кость культур, мы пока вовсе не говорили), тогда как «инакие»
культуры имеют в своем основании различающиеся «законы».
Что же это за «законы»? О чем идет речь, когда мы говорим об
«инакости культур»?
Здесь на помощь нам придет другой концепт — «логика культу¬
ры», «логические основания культуры». Я бы сказал, соединяя это
понятие с понятием смыслополагания, — «логика смыслополага-
ния». Предлагаю считать (не искажая, как мне кажется, идей Юрия
Львовича), что «инакость культуры» должна быть конкретизирова¬
на как «инакость логики смыслополагания», создающей феномены
S28 этой культуры.
Может быть, потому, что среди участников обсуждения нет логи¬
ков, в нем не прозвучало следующее совершенно очевидное, на мой
взгляд, возражение. Мы ведем речь об инакости культур (Юрий
Львович даже говорит о «несоизмеримой инакости», и это не слу¬
чайность, не оговорка и не риторическое преувеличение, поскольку
это словосочетание он употребляет не однажды) и говорим, что эта
инакость выражается в различии логик (логических оснований)
культур. На это всякий логик скажет: и замечательно, развитие ло¬
гики в XX в. шло как раз по линии создания многообразных систем
формальных логик, построенных на разной аксиоматике. Эти логи¬
ки предполагают, выражаясь профессиональным языком, различ¬
ные «онтологические обязательства» — т. е. существование различ¬
ных классов объектов. Реальность с этой точки зрения — не что-то
раз и навсегда зафиксированное, пред-стоящее познающему субъек¬
ту и отражаемое в его познании. Реальность зависит от избираемо¬
го языка, и споры между различными философскими школами —
это споры не по поводу того, что «есть на самом деле», а (в подавля¬
ющем большинстве случаев) просто следствие несоизмеримости
языков, которые эти школы используют, и соответствующего разли¬
чия онтологических обязательств. Как образно выразился один мой
коллега, ситуация сейчас принципиально иная, нежели столетие на¬
зад: тогда была единственная формальная логика, сейчас же мы
имеем необыкновенное многообразие разработанных систем фор¬
мальных логик, которые представлены нам на обозрение, как книги
на полках библиотеки, и мы можем выбирать любую из них в зави¬
симости от того, какие объекты хотим описать.
Спрашивается: не стоит ли историкам (а заодно и востоковедам),
если уж они ведут речь об «инакости логики», пойти на выучку
к профессиональным логикам и овладеть разработанным формаль¬
ным аппаратом различных, и во вполне определенном смысле имен¬
но несоизмеримых (любая несоизмеримость ведь относительна),
логик — глядишь, какая-нибудь из них и сгодится для описания
«инаких» феноменов прошлого или других культур?
Не исключено, что разные формальные логики действительно
могут быть применены для описания других исторических эпох или
других культур, но в том случае, если эти культуры не «инакие»,
а просто не похожи на нашу Я не утверждаю, что возможность того,
что феномены другой исторической эпохи могут быть описаны на
основе какой-то из разработанных систем формальных логик, ре¬
альна; я лишь говорю, что нельзя заранее отрицать ее. Следует, ина¬
че говоря, проверить, не достаточно ли будет смены формально-ло¬
гической аксиоматики, чтобы изучаемые феномены перестали, по
выражению Юрия Львовича, казаться «странными».
В том случае, если этого недостаточно, можно говорить о подлин¬
ной инакости культуры, а не просто о ее непохожести на нашу. Тог¬
да речь идет не об отличии формально-логической аксиоматики, ко¬
торой мы должны следовать, «схватывая» феномены изучаемой
эпохи или исследуемой культуры. Тогда можно говорить, что само
формирование смысла идет по другим законам. А это, по моему
убеждению, уровень более глубокий, чем уровень различия фор¬
мально-логических аксиоматик и соответствующих онтологиче¬
ских обязательств. Ведь смыслом, вообще говоря, является всё,
в том числе и те формальные элементы, из которых, как из кирпи-
с^-
*
в?
S30
чиков, строятся формально-логические аксиомы: аксиомы могут
быть различны, а строительные «кирпичики» в них — те же самые.
Такими «кирпичиками» служат равенство (совпадение), отрица¬
ние, связка. Различие формальных логик оставляет эти кирпичики
неизменными. А вот различие логик смыслополагания — нет: по-
другому будут пониматься и отрицание и совпадение. Поэтому при
различии логик смыслополагания изучаемые феномены покажутся
нам гораздо более «странными», нежели только при различии фор¬
мально-логической аксиоматики.
Приведу пример, иллюстрирующий такого рода инакость, состоя¬
щую в том, что меняется не просто содержание понятий, а манера их
соотнесения друг с другом.
Возьмем так называемые «пять категорий» (аль-ахкам алъ-хамса),
которые разработаны в религиозно-правовой мысли ислама (фиюсе)
и служат в ней универсальной классификационной сеткой для оцен¬
ки человеческих поступков. Это «обязательные», «рекомендуемые»,
«безразличные», «нерекомендуемые» и «запретные» поступки. За
вычетом третьей категории — «безразличных» для Законодателя (ка¬
ковым в исламе является Бог) поступков, которые не имеют религи¬
озно-юридического значения и которые человеку разрешено совер¬
шать как угодно или не совершать, — за вычетом этой категории
остальные четыре выражают одобрение либо порицание Законодате¬
ля с целью удержать человека от совершения плохого и побудить
к добрым поступкам. Что именно в этом состоит цель Закона, сомне¬
ваться не приходится, поскольку эта мысль многократно повторена
в самых различных памятниках арабо-мусульманской мысли и стала
неотъемлемым элементом сознания мусульман: именно так они оце¬
нивают основную цель Закона, определяющего (в идеале) все нюан¬
сы их повседневной жизни, как личной, так и социальной.
Исходя из естественного и привычного для нас способа формиро¬
вать осмысленность, мы ожидаем, что все, что не является плохим
(причастным злу), тем самым оказывается хорошим (причастным
добру), — ведь нейтральные поступки мы заранее исключили из
рассмотрения (они составляют категорию «безразличного»). В та¬
ком случае все, что не является хорошим, должно быть запрещено —
просто потому, что оно, не будучи благим, в силу одного этого при¬
частно злу. И наоборот: все, что не оценивается как плохое, должно
пониматься как доброе, и, следовательно, Закон должен стимулиро¬
вать человека к таким поступкам. Таково, повторяю, наше априор¬
ное ожидание — иначе ведь просто «не может быть», иначе универ¬
сальные принципы рациональности не будут соблюдены, иначе
будут нарушены базовые, самоочевидные законы логики.
Что же мы обнаруживаем, когда сверяем это ожидание с тем по¬
ниманием, которое выработано в фиюсе для второй и четвертой ка¬
тегорий поступков? «Нерекомендуемые» (макрух) поступки опре¬
деляются как такие, от которых людям предписано воздерживаться,
причем за это воздержание им обещана награда, однако совершение
этих поступков не влечет наказания. Задумаемся: если нерекомен¬
дуемые поступки — плохие, причастные злу, совершенно непонят¬
но, почему они не наказываются. Если же они не причастны злу,
значит, они должны быть причастны добру, и тогда неясно, почему
предписано от них воздерживаться. Аналогичная проблема с интер¬
претацией «рекомендуемых» {сунна, мандуб) поступков. Они опре¬
деляются в мусульманской мысли как такие, которые предписано
совершать, причем за это обещана награда, но несовершение их не
влечет наказания. Если эти поступки благие, почему их можно
не совершать без каких-либо отрицательных последствий для чело¬
века? Ведь в таком случае удаление от блага вовсе не будет означать
приближения ко злу. Суть проблемы можно выразить и так: есть
злые поступки, воздержание от которых стимулируется, но совер¬
шение которых оказывается фактически разрешенным, поскольку
не наказывается (это нерекомендуемые поступки). И, напротив,
есть добрые поступки, совершать которые похвально, но несоверше¬
ние их не вызывает никакого осуждения или иных «отрицатель¬
ных» санкций (рекомендуемые поступки).
Роль, которую играла эта пятичленная классификация поступков
в религиозно-правовой и этической жизни мусульман на протяже¬
нии классического периода, трудно переоценить, и в значительной
мере эти представления не утратили своего значения и сейчас. Речь
идет, таким образом, не о какой-то экзотической детали, увиденной
Иная «Иная история»?
в средневековых текстах, не о каких-то нюансах, выловленных пе¬
дантичным академическим мышлением. «Что такое хорошо и что
такое плохо» и как строить свое поведение, чтобы оно было как
можно ближе к благу и как можно дальше от зла, — вопрос едва ли
не основной для любого человека. Именно в этой сфере, связанной
с самыми насущными, ежедневными проблемами человека, обычно
ожидают проявления универсальных закономерностей мышления.
Это, может быть, и верно, однако мы видим, что процедуры смысло-
формирования, по крайней мере в данном случае, оказываются раз¬
личными для двух культур. Кстати, можно сказать, что это различие
было осознано и самой классической арабской культурой, посколь¬
ку некоторые мыслители (в основном мутакаллимы) обратили вни¬
мание на несовместимость дихотомической оппозиции добро/зло
и пятичленной классификации, о которой идет речь. Их попытки
найти возможность перевода одной системы понятий в другую не
дали результата, поэтому я могу говорить, что мой вывод подтверж-
532 ден и самой арабской культурой.
Как видим, в данном случае дело вовсе не в том, что «благо»
и «зло» имеют в арабо-мусульманской культуре какое-то особое, от¬
личное от нашего, понимание. Конечно, об идентичности «наших»
и «арабо-мусульманских» представлений о благе и зле говорить не
приходится, и нюансы в понимании этих категорий, безусловно,
имеются. Но они совершенно не таковы, чтобы объяснить столь
странное поведение этих понятий — поведение, при котором они на¬
чинают, кажется, вовсе терять свое смысловое наполнение. В самом
деле: все как будто должно быть либо благом, либо злом (это пред¬
ставляется нам не просто естественным, но и неизбежным: ведь кро¬
ме «блага» и «зла», никакие другие категории не упорядочивают
объект нашего рассуждения, т. е. множество человеческих поступ¬
ков), а следовательно, нечто, не будучи благом, должно быть в силу
этого злом. Между тем оказывается, что это не так. Это не так для
«нерекомендуемых» и «рекомендуемых» поступков — а они, кстати
сказать, составляют в количественном отношении наибольшую
часть всего множества человеческих поступков. Когда не выполня¬
ются эти должно быть и следовательно, которые нам представляются
просто неизбежными, возникает ощущение, что «смысловая мате¬
рия» как будто «плывет», она, как в «Зоне» Стругацких, все время
ускользает от нашего «схватывания», — мы не знаем, чего ожидать
от следующего шага, теряем почву под ногами, поскольку логика
поведения понятий нарушена в самом своем основании. Однако за¬
метим, что эта зыбкость — наше ощущение, для арабо-мусульман¬
ской культуры такая конфигурация понятий вовсе не представляет¬
ся чем-то «неправильным».
Вот почему я считаю возможным говорить об инакости двух ти¬
пов. В одном случае культуры различаются только содержательным
наполнением тех или иных понятий и категорий, в другом — разли¬
чаются, помимо этого, сами способы конфигурирования таких по¬
нятий, способы их соположения друг с другом.
Инакость первого рода — та, при которой меняется только содер¬
жание понятий, — стала привычной для исследователей и никого,
если можно так выразиться, «не пугает». Мы готовы без колебаний
говорить о содержательных различиях, даже если речь идет о цент¬
ральных понятиях или категориях, таких, как «благо» и «зло». Бо¬
лее того, разговор о различиях в содержательном наполнении по¬
добных понятий и категорий признается сегодня необходимым
условием успешного «диалога культур» и составляет едва ли не ис¬
ключительный сюжет сравнительных исследований в области фи¬
лософии.
Что касается инакости второго рода, которая носит не субстан¬
циально-содержательный, а логический характер, то здесь дело обсто¬
ит прямо противоположным образом. Выявление той роли, которую
инакость этого типа играет в построении «смыслового тела» куль¬
туры, становится сегодня, с моей точки зрения, важнейшей задачей,
значение которой будет возрастать по мере ее выполнения. Ведь речь
идет, наверное, о самом существенном для понимания другой культу¬
ры или диалога с ней: о логике, которая руководит ее мышлением.
Для того чтобы убедиться, что мы сталкиваемся именно с иной
логикой смыслополагания, а не только с различием содержательно¬
го наполнения понятий, что в основе этого смыслополагания лежат
иные, чем в привычной нам логике, «строительные кирпичики»,
Дискуссия
Он
8
X
л
X
5
5
X
Я
534
позволю себе привести еще один пример. Возьмем представление
о человеке как существе, наделенном телом и душой. Наверное,
вряд ли можно найти что-то более тривиальное, привычное и обще¬
признанное, и это во всяком случае верно для арабо-мусульманской
традиции и по меньшей мере для той «части» европейской, которую
было бы корректно сопоставлять с арабо-мусульманской. Более то¬
го, представление это настолько просто — я хочу сказать, оно имеет
настолько простую структуру, — что трудно предполагать, будто
чья-то мысль может «заблудиться» в этих трех понятиях.
В самом деле, человек — это нечто единое, однако «состоящее из»
тела и души как двух различных и отличаемых друг от друга частей.
Конечно, никто не будет утверждать, что эти части «приложены»
одна к другой; скорее душа проникает во все уголки тела, будучи не¬
отъемлема от него, пока человек жив, т. е., собственно, пока он — че¬
ловек. Однако речь не о том, как «в действительности» соотносятся
душа и тело, а о том, каково соотношение между понятием «душа»
и понятием «тело» в пространстве нашей мысли, каким образом они
сконфигурированы в некое единство, представленное третьим по¬
нятием — «человек». Я думаю, нетрудно будет построить неслож¬
ные утверждения типа «душа не есть тело», «тело не есть душа», из
чего естественным образом следует, что единый «человек» (напом¬
ню, речь о понятии, а не о реальном человеке) может быть «разре¬
зан» на две половинки, «тело» и «душу». Психофизический парал¬
лелизм, никак не преодоленный до сих пор и остающийся наиболее
непонятным и загадочным в философии сознания, служит не более
чем содержательной разработкой этой возможности, предоставлен¬
ной логикой понятий.
Если мы обратимся к арабо-мусульманской традиции, то первое,
что заметим, — это отсутствие каких бы то ни было намеков на про¬
блематику, схожую с вопросом о психофизическом параллелизме.
Конечно, проще всего было бы сказать: арабо-мусульманская мысль
так и не подошла к той фазе развития, которая в Европе получила
название Нового времени, а поэтому там и не мог появиться свой
Декарт. Однако дело обстоит не так просто. Современные попытки
поставить психофизическую проблему для арабо-мусульманских
философов на их языке не приносят результата; эта проблема оста¬
ется просто незамеченной или, скорее, не замечаемой; она не возни¬
кает как проблема. Мне, конечно, возразят, что и этот отрицатель¬
ный результат еще ни о чем не свидетельствует окончательно. Я
согласен: это всего лишь приглашение всерьез задуматься над тем,
есть ли у этих явлений существенные причины или нет.
Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется обратиться к вырабо¬
танному в классической арабо-мусульманской философии понима¬
нию человека. Излишне напоминать, что платоновско-аристотелев¬
ская антропология была прекрасно известна арабам, и наработанные
в античности идеи «сочетания» души и тела в некое единое существо,
именуемое «человек», могли ими быть использованы.
Что же мы видим? Ибн Сина создает концепцию «яйности»
(<анаиййа, от араб, ана — «я»), которая затем была воспринята в иги-
ракизме (философии озарения). Здесь человеческое «я» — не душа
и не тело, хотя человек, согласно тому же Ибн Сине, имеет и душу
и тело; но «я» и не нечто третье как отличное, рядоположенное с эти¬
ми двумя. «Я» составляет простое единство, оно первично и не «рас¬
падается» на тело и душу. Тело, душа и «я» оказываются сконфигури¬
рованы каким-то иным образом, нежели в западной традиции.
В суфизме была создана очень схожая концепция человека — здесь
«самость» {зато) рассматривается как нечто простое и первичное в че¬
ловеке, который имеет и тело и душу. При этом «я» или «самость»
служат началом интуитивного (мистического) познания — того, ко¬
торому классическая арабо-мусульманская мысль устойчиво отдает
пальму первенства среди прочих способов приближения к истине.
Чтобы понять, каким же образом соотносятся эти три понятия —
тело, душа и их единство, именуемое «я» или «самость», — бросим
взгляд из классической эпохи назад и вперед, во времена начала ис¬
лама и в современность.
Сунна (сборники хадисов — рассказов о делах или словах Мухам¬
меда и его окружения) содержит многочисленные редакции хадиса,
в котором Мухаммед утверждает, что он был пророком уже тогда,
когда Адам был «между телом и духом». В одном случае слушатель
задает вопрос, который заинтересовал и нас: что значит «между
Иная «Иная история»?
телом и духом»? Примечательно, что составитель этого сборника
хадисов сопровождает данный вопрос филологическим коммента¬
рием (что было принятым среди арабов приемом рассуждений), го¬
воря, что это выражение в самом деле странно, поскольку «между»
употребляется в отношении двух вещей, тогда как «тело и душа» —
это нечто одна Заметим, что речь идет о словах, или о понятиях, а не
о вещах во внешнем мире. Что «тело» и «душа» — это два слова,
а значит, «между» употреблено как будто правильно, кажется нам
очевидным. Но это совсем не очевидно ни для слышавшего хадис,
ни для записавшего его комментатора.
Каков же «механизм» сочетания взаимно противоположных «ду¬
ши» и «тела», дающий возможность говорить о них как об одном по¬
нятии, а не о двух? Подчеркну, что арабская мысль была и остается
как нельзя более дистанцированной от всякого рода диалектики ти¬
па гегелевской, когда единство может оказаться и двоицей и множе¬
ством: речь идет именно о простом, совершенно, так сказать, недели-
536 мом единстве, которое внутри себя никаких двух раздельных «тела»
и «души» не содержит ни в явном, ни в каком ином виде. Я утверж¬
даю, что такое возможно, только если отношение отрицания выстро¬
ено иным, нежели привычный для нас, образом47. Соответственно
единство относится к тому, единством чего оно является, иначе, чем
этого ожидаем мы. Это и есть другая «логика смыслообразования».
Характерную иллюстрацию действия такого логического «меха¬
низма» мне довелось обнаружить у современного мусульманского
автора, ал-Аттаса48. Показательно, что, несмотря на то что этот ав¬
тор — наш современник и знаком с европейской мыслью, его рас¬
суждения, приведи я сколько-нибудь обширную цитату из него,
показались бы нам совершенно непонятными49. Рассуждая на инте¬
ресующую нас тему соотношения «я», души и тела (как и соотноше¬
ния других, «видовых» и «родовых», характеристик понятия «чело¬
век», в частности известного определения человека как «разумного
животного»), он изображает это соотношение как два пересекаю¬
щихся круга, один из которых соответствует понятию тела, а дру¬
гой — понятию души. Область пересечения этих кругов, согласно
ал-Аттасу, «символизирует человеческое существо, реальностью ко-
торого будет его собственное „я“, не являющееся ни душой, ни те¬
лом; ни материей, ни формой; ни животным, ни разумным», причем
эта область, как говорит автор, одновременно и не является суммой
значений, символизируемых пересекающимися кругами, а пред¬
ставляет собой самостоятельное образование50. Иными словами, со¬
отношение между душой и телом, формой и материей, характерис¬
тиками «разумный» и «животное» выстроено так, что они как будто
перекрываются (в области пересечения кругов) — при том что явля¬
ются взаимными отрицаниями, а значит, перекрываться — с нашей
точки зрения — не должны. Это их как-будто-пересечение и образу¬
ет область нового, простого (внутри себя лишенного множественно¬
сти) смысла. Одновременно, так сформировавшийся новый смысл
не обнимает собой понятия «душа» и «тело», поэтому для ал-Атта-
са «я» лежит как будто вне души и тела51. Объяснения ал-Аттаса за¬
мечательны еще и тем, что они, с одной стороны, иллюстрируют как
нельзя более отчетливо несовместимость этих представлений с ари¬
стотелевой логикой, а с другой — совершенно логичны, но логичны
непривычным для нас образом52. Здесь меняются самые фундамен¬
тальные «кирпичики» нашего мышления, о которых я говорил вы¬
ше: понимание отрицания и совпадения.
Я думаю, что термин «логика смыслополагания» — не метафора,
не расплывчатый «знак» чего-то «эдакого», присутствие чего мы как
будто чувствуем, но осознать и вывести на свет не способны. Я счи¬
таю, что это строгое понятие, и оно заслуживает соответствующего
отношения. Мне кажется очень вероятным, что и сам Юрий Львович
считал точно так же — не случайны (сошлюсь на его статью «Это
странное, странное прошлое»53) его рассуждения о дихотомичности-
недихотомичности категориальных пар, которыми мы «схватываем»
реальность прошлого: он искал путь именно к строгому описанию
возможности такого «схватывания». И суть того затруднения, о ко¬
тором он говорил (это затруднение теоретического толка, весьма от-
рефлектированное, а не просто эмоционально пережитая «душевная
драма»), состоит как раз в том, что наработанные нашей культурой
формально-логические средства не подходят для того, чтобы «схва¬
тить» существо смысловой «материи» феноменов прошлого, кото-
Иная «Иная история»?
рым он занимался. Именно поэтому Юрий Львович и говорит о «не¬
соизмеримости» «умственных инструментариев» средневекового
и новоевропейского человека. Правда, как мне представляется, дока¬
зательство этого сильного тезиса у Юрия Львовича отсутствует.
Действительно ли это несоизмеримость, заставляющая нас говорить
об инакости как различии логик смыслополагания, или же это непо¬
хожесть, для описания которой достаточно сменить формально-ло¬
гическую аксиоматику? Это — вопрос для историков, которые заин¬
тересуются предложенными Юрием Львовичем идеями.
Касаясь понятия «несоизмеримость», я не могу не отметить один,
на мой взгляд, очень существенный момент. Речь идет о том языке,
на котором мы должны говорить, пытаясь «схватить» обсуждаемую
«инакость». Казалось бы, чем более «инакой» является изучаемая
культура, тем более отличным от нашего должен быть схватываю¬
щий ее язык — да и как может быть иначе, если он должен отразить
ее во всей ее инакости, а уж тем более если эта инакость, как пишет
538 Юрий Львович, — «несоизмеримая инакость»? Однако он говорит:
«Как известно, исследователи прошлого уже не раз сопоставляли
два основных варианта разработки исторических понятий. Один из
них предполагает использование понятийного инструментария со¬
временного историку общества, другой — разработку понятийной
сетки, специфичной для каждой исследуемой эпохи... Участвуя в та¬
ком обсуждении, я высказывался в пользу первого из этих вариан¬
тов. Моя точка зрения не изменилась и поныне»54. Это, по-моему,
очень важное заявление, которое должно заставить задуматься
о том, каким же виделся Юрию Львовичу язык описания «несоизме¬
римой инакости». Он продолжает свое рассуждение: «Я считал бы
лишь важным подчеркнуть, что в современной историографической
ситуации исследователь должен быть готов к самой решительной
корректировке понятийного аппарата по отношению к исследова¬
ниям отдаленного прошлого. Особенно это касается необходимости
отказаться от однозначной оппозиции дихотомически противостоя¬
щих пар — частного и публичного, личного и общностного, внутрен¬
него и внешнего, добровольного и принудительного и пр.». По-ви¬
димому, он предполагал, что номинально идентичный «набор
категорий» достаточен для описания любой из исторических эпох,
тогда как логические соотношения между этими категориями будут
различны. Но является ли это различие лишь формально-логичес¬
ким или его следует характеризовать как различие логик смыслопо-
лагания, остается для меня неясным.
Подводя итог, я сформулирую ответ на тот вопрос, с которого на¬
чал. «Степень инакости» другой культуры может быть «исчислена»
как инакость «логики смыслополагания», которая характерна для
этой культуры. Конечно, это сугубо предварительный ответ, по¬
скольку в данной формулировке остается много неясного: насколь¬
ко универсальна для культуры логика смыслополагания, сколько
логик смыслополагания можно исчислить, наконец (и это самое
главное), как конкретизировать эту логику смыслополагания, т. е.
каковы «законы», делающие ее именно логикой в строгом смысле
слова. Я ищу решение этих проблем, занимаясь своим материалом,
и для меня крайне интересным и поучительным оказалось, что и ис¬
торики ставят похожие вопросы. Как мне представляется, и Юрий
Львович писал в своих последних статьях о чем-то очень похожем.
Наше время называют эпохой междисциплинарных исследова¬
ний — не окажется ли и здесь возможным совмещение наших иссле¬
довательских перспектив?
Павел Габдрахманов
СТРАННОСТИ МНИМЫЕ И РЕАЛЬНЫЕ
Наверное, каждый исследователь на своем материале и в своей
собственной практике хотя бы раз сталкивался с проявлением че¬
го-то непонятного, необъяснимого, странного, парадоксального,
инакого в истории. Такое случалось и со мной. Приведу два свежих
примера.
Первый свидетельствует, возможно, лишь о проявлении инакос-
ти мнимой: труднообъяснимой, но все же в принципе объяснению
поддающейся и лишь пока мной не объясненной. Речь пойдет об од¬
ном фламандском документе XIII в. — небольшой описи — из архи¬
ва монастыря св. Петра в Генте.
Вначале я думал, что передо мной обычная опись семейной груп¬
пы из числа трибутариев (tributariae) этого монастыря (о последних
я скажу чуть подробнее ниже), каковых описей (в том числе и гене¬
алогий) в его обширном архиве сохранилось немало. Как и другие
описи, она состоит из поименного перечня примерно полусотни
женщин, иногда с указанием родственных связей между некоторы¬
ми из них и с упоминанием названий тех мест, откуда они происхо¬
дили или где они жили. Однако что-то в ее формуляре меня насто¬
раживало и подсказывало, что передо мной не обычная опись.
И действительно, сопоставление ее содержания с содержанием
ряда грамот определенного типа (всего их несколько сотен), при¬
надлежащих тому же гентскому монастырю св. Петра, привело ме¬
ня к мысли, что это — вероятно, не опись отдельной семьи трибута¬
риев, а небольшой регистр титров более двух десятков грамот (так
называемых chartes d’assainteurement), составленных в ХП-ХШ вв.,
в которых речь шла об акте добровольного превращения перечис¬
ленных в описи некогда свободных женщин в зависимых трибута¬
риев монастыря.
Естественно, меня (в частности, и как бывшего архивиста) не мог¬
ли не заинтересовать следующие вопросы: с какой целью, по каким
принципам и на каких логических основаниях архивистом XIII в.
(очевидно, нотарием из числа монахов) был осуществлен отбор
этих грамот и составлен их регистр?
Каково же было мое удивление, когда — несмотря на все усилия —
я все более и более убеждался в том, что мне никак не удается понять
логику автора этого регистра. Ибо он не следовал ни хронологическо¬
му, ни географическому, ни даже тематическому принципам отбора
и описания грамот. Казалось, в его голове царил полный сумбур.
Удалось обнаружить лишь один принцип, по которому отбирались
эти грамоты. По-видимому, автора регистра интересовали только те
из них, в которых речь шла об акте передачи женщинами себя под по¬
кровительство Девы Марии с обязательством ежегодной уплаты —
в знак признания этого покровительства — двух денариев на посвя¬
щенном Деве Марии алтаре в крипте монастырской церкви. Однако,
как выяснилось, в поле зрения автора попали почему-то не все такие
грамоты, а лишь какая-то их часть; и на каком основании была осу¬
ществлена их выборка, для меня по сей день так и остается загадкой.
Другой пример, вероятно, в большей мере свидетельствующий
о реальности инакости людей прошлого, относится к мотивам уста¬
новления и характера связей между монастырем и уже упоминав¬
шимися мной выше трибутариями. Они отчасти напоминают те от¬
ношения «не поддающейся осмыслению в рамках привычных нам
понятий феодальной дружбы» (Pamitie feodale) между монастырем
и небогатым рыцарем, о которых писал в своих последних статьях
Ю.Л. Бессмертный, опираясь на результаты исследований Шарля
де Мирамона.
В случае с трибутариями еще можно объяснить тот вообще-то до¬
вольно странный факт, что в такого рода отношения (призванные
быть не просто душеспасительными, но еще и патронатными)
с мужским монастырем входили почти исключительно женщины.
Ведь именно женщины, особенно вдовы, оставшиеся без опекуна,
чаще всего и нуждались в средние века в покровительстве и защите.
Но вот почему при этом речь в грамотах прежде всего идет не о про¬
стых женщинах, а о женщинах из самых знатных и могущественных
семей (и не обязательно вдовах, а как раз наоборот — чаще о моло¬
дых девицах при их замужестве), остается только гадать с позиций
нынешней логики, ибо странно и непонятно (если не принимать
в расчет, разумеется, чисто душеспасительные мотивы), что же за¬
ставляло знатных женщин подвергать себя и свое потомство угрозе
всецело лишиться привилегированного статуса, вступая в такого
рода наследственные зависимые отношения с монастырем и оказы¬
ваясь под его полной властью.
О том же, что такая угроза была вполне реальной, свидетельству¬
ют, например, многочисленные судебные грамоты, в которых эти
женщины и их потомки вынуждены были порой отстаивать уже не
Иная «Иная история»?
только свое знатное происхождение, но даже свой статус обычных
трибутариев монастыря, поскольку соседние светские сеньоры
и рыцари нередко притязали на них уже как на обычных сервов
вплоть до принуждения их (иногда с оскорблениями и побоями!)
выполнять низкие сервильные службы и даже собственноручно об¬
рабатывать держание.
Очевидно, решающую роль у этих знатных женщин при само-
передаче себя монастырю играли именно душеспасительные моти¬
вы, которые прямо и декларировались в соответствующих грамотах.
Тем не менее и в этих декларациях есть тоже некие странность
и противоречивость, ибо, с точки зрения этих женщин, вступая в за¬
висимость от монастыря «ради улучшения неограниченной свободы»
(pro indefinenti libertate optinenda), они уподобляются тем, «кто, от¬
казываясь от своего свободного статуса, получают взамен более сво¬
бодное иго рабства» (qui titulum libertatis sue liberioris jugo servitutis...
tradiderunt). Создается впечатление, что в представлениях этих
женщин понятия «свобода» и «рабство» — для нас, в принципе, про¬
тивоположные — теряют свою антагонистичность и как бы слива¬
ются друг с другом в некое единое целое. Нашей задачей и оказыва¬
ется исследовать эту странную логику
Ольга Кошелева
ПОНЯТЬ НЕПОНЯТНОЕ?
Для историка, пытающегося контактировать с далеким прошлым,
есть в изучаемом им материале разного рода странности, вызываю¬
щие удивление и непонимание. Обычно легче и проще выносить их
за скобки исследования или, если этого все же сделать нельзя, апри¬
ори сводить к чему-либо понятному и знакомому. Если в исследова¬
нии «спотыкаться» о каждую непонятность прошлого и заниматься
ее расследованием, то крупного и гладкого текста не напишешь —
это знает каждый историк. В центре внимания работы самого
Ю.Л. Бессмертного и возглавляемого им семинара подобные «стран¬
ности», напротив, ставились во главу угла и через процесс их «рас¬
шифровки», осуществляемый с помощью разных методик работы
с источниками, делались попытки описания исторической реально¬
сти. Отсюда все время и возникал образ «странного» прошлого.
В своих последних работах Ю.Л. пошел еще дальше, подняв
планку трудности исследования на предельную высоту. Он предла¬
гал заняться рассмотрением не только странного, но и необъясни¬
мого в источниках. Культура, общество, сам человек в некоторых
точках изменились настолько, что понять предшествующее стало
уже невозможно, были в истории и тупиковые линии развития,
след которых давно утрачен. Ю.Л. полагал, что причина этой не¬
возможности понять некоторые стороны средневековых отноше¬
ний лежит в том, что изменились логические основания, мотивиро¬
вавшие те или иные действия, и мы, будучи уже не в силах их
уловить, даем объяснения каким-то действиям, исходя из совре¬
менной нам мотивации. Таким образом, понять в средневековье то,
что кажется закрытым для понимания, может быть, будет возмож¬
но, если начать с попытки восстановить эту логику В конечном
итоге то, что предлагал Ю.Л., ведет к определенной перестройке
понятийных подходов к прошлому — задача, безумная сложность
которой вполне очевидна, как очевидна и ее увлекательность для
практикующего историка-профессионала.
В связи с вышесказанным у меня возникли следующие сообра¬
жения.
Во-первых, проблема понять непонятное прошлое возникла не
вчера, это в своем выступлении хорошо показала О.Ю. Бессмерт¬
ная. И были способы, которыми она решалась. Среди них есть один
наиболее эффективный, старый, дедовский способ понять непонят¬
ное и необъяснимое в прошлом. Это практика «вживания» в эпоху,
которая заключается в том, чтобы десятилетия провести за чтением
и размышлением над источниками определенного периода, жела¬
тельно — подлинниками. В конце концов количество переходит
Иная «Иная история»?
в качество, мышление исследователя перестраивается, он начинает
понимать иную логику, иную мотивацию, дотоле темные места ис¬
точников проясняются. Я лично знаю многих опытных историков-
архивистов, которые запросто могут объяснить множество непонят¬
ных вещей, встречающихся в источниках, и знаю, что исследователи
постоянно бегают к ним консультироваться, как только им встреча¬
ется какая-нибудь очередная «непонятность». И беда здесь в дру¬
гом — эти люди, как правило, ничего не пишут, а если и пишут, то
совсем не о «странном», которое они не чувствуют в качестве про¬
блемы. Да и как об этом писать — большой вопрос. Как говорят на
Востоке, «кто знает — тот молчит, кто не молчит — тот не знает».
Здесь встает проблема метаязыка, на котором можно было бы пере¬
дать читателю нечто понятое из другой логики.
Во-вторых, мне представляется, что идея прерывистости и фраг¬
ментарности исторического развития, даже несмотря на закономер¬
ность такой постановки вопроса, как раз и будет мешать при «рас¬
шифровке» странного и непонятного для историка в прошлом.
Ничто из жизни не исчезает полностью — любое явление, любая
эмоция, что угодно — умирая, будет оставлять какой-то след в тече¬
ние какого-то времени. Это могут быть даже и пародии на прошлое,
насмешки над стариками и пр. Более позднее время всегда как-то
откликается на ближайшее прошлое. Для русской истории в этом
смысле роковой оказалась периодизация, грань которой прошла че¬
рез эпоху Петра: XVII в. — «феодализм», XVIII в. — Новое время.
Старая древнерусская традиция, бывшая до Петра «вещью в себе»,
стала вступать в диалог с новыми веяниями, осмысливая и отстаи¬
вая себя и свои убеждения, свою логику Таким образом, многое из
непонятного для XVII в. найдет разгадку благодаря оставленным
им следам в веке XVIII.
Рассмотрение «неповторимого своеобразия» исторического фе¬
номена — вещь чрезвычайно ответственная. Мне кажется, что сле¬
дует различать феномен действительно непонятного в истории
и феномен псевдонепонимания. Есть работы, в которых автор пола¬
гает, что перед ним феномен «неповторимого своеобразия», и он его
читателям так и описывает; на самом же деле, он просто плохо знает
то, о чем пишет. Например, специалиста по XIX в. нечто удивляет
в его источниках, а для знатока XVIII в. — то же самое — обычное
явление. Таким образом, это «нечто» следует описывать как руди¬
мент прошлого, а не как уникальность.
И третье, последнее. О.Ю. уже отметила, что все примеры «стран¬
ного» и «необъяснимого» в работах Ю.Л. содержат нечто общее: это
отсутствие строгих оппозиций между такими явлениями, которые
для нас заведомо противоположны. Мне представляется, что, воз¬
можно, средневековье, во всяком случае в его варварской, а не антич¬
ной компоненте, вообще не знало, что такое противопоставление
и что такое противоречие. А если и знало, то относилось ко всему
противоречивому как ко злу, нарушающему божественную гармонию
и спокойствие души. Возьмем средневековые энциклопедии: труды
Беды Достопочтенного, Исидора Севильского, Бартоломео Англика.
Совершенно противоположные — на наш взгляд — мнения и рассуж¬
дения они излагают вполне рядоположно. Надо бы вникнуть в логи¬
ку схоластиков, но и там, как мне представляется, более спорили об
авторитетах, чем о противоверсиях. В средневековой литературе нет
противоречивых характеров, а зло и добро — не противостоят, а до¬
полняют друг друга. Даже в русском языке слово «противный» озна¬
чает и «другой», и «противоположный», и «враждебный», и «непри¬
ятный». «Противные речи» сегодня мы назвали бы «возражениями».
Под тем же углом зрения можно взглянуть и на уже затрагивав¬
шуюся тему юмора. Средневековый юмор сегодня может быть непо¬
нятен отчасти именно потому, что современный юмор строится на
противопоставлении непротивопоставимого, на разных противоре¬
чиях; средневековый же юмор, возможно, строился на других осно¬
ваниях и, как я предполагаю, часто — на аналогии.
Соответственно не оказывается ли и удивление противоречивым
поведением рыцаря (я имею в виду статью Ю.Л. о «странном счас¬
тье рыцаря») как раз эго-логикой исследователя, против которой он
сам же и возражает? Ведь именно исследователь нацелен здесь на
противоречия, он читает текст под этим углом зрения, он их из тек¬
ста «вытаскивает» и анализирует. Средневековый автор (и чита¬
тель), как мне представляется, их не ощущал и в текст не вносил,
Иная «Иная история»?
а вносит их исследователь через свою интерпретацию... Однако
и в этом случае работа Ю.Л. о рыцаре и даме плодотворна, ведет
к выработке новых познавательных приемов. Если возможно будет
доказать, что средневековая логика не знала или, скорее, не хотела
знать противопоставлений и противоречий в нашем понимании,
и показать, как исследователи их вносили при анализе средневеко¬
вых текстов, это представило бы немалый интерес.
Евгений Савицкий
ЭТА СТРАННАЯ РУССКАЯ «МИКРОИСТОРИЯ»...
Инакость как предел и как перспектива
1
Четыре способа «открытия» инакости
Для обсуждения вопроса об «открытии» (или, точнее, «пере-
открытии») инакости у Ю.Л. необходимо обозначить некоторое по¬
ле уже существующих пониманий этой проблемы.
Инакость можно «открыть» следующим образом:
1. Онтологическое качество самого предмета в прошлом или в на¬
стоящем. Пример такого подхода — социальная и историческая
антропология, исследования Л. Леви-Брюля55, К. Леви-Строс¬
са56, Ж. Ле Гоффа57, А.Я. Гуревича58 и др. Обнаружение такой
инакости требует применения изощренных эпистемологичес¬
ких процедур, но результаты в конечном счете все равно оказы¬
ваются эпистемологически небезупречны.
2. Критическую способность нашего собственного взгляда превра¬
щать вещи в странные. Такая способность взгляда возникает
вследствие дистанцирования по отношению к странной вещи,
определения ее как чуждой, желания преодолеть ее воздействие,
как, например, в статьях раннего Р. Барта59. Однако такая рево¬
люционная позиция опасна — она становится репрессивной по
отношению к тому, что определяется как чуждое.
3. Нашу неспособность к ценностному суждению в условиях, когда
ни одно из высказываний не может быть адекватно соотнесено
с реальностью. «Я мыслю», по словам Ж.Ф. Лиотара60, доказы¬
вает лишь возможность «фразирования», но не бытия. Различа¬
ющиеся высказывания принадлежат к разным «порядкам» ре¬
чи, они инаки по отношению друг к другу и потому не могут
быть соотнесены между собой61.
4. Наконец, можно предпочесть точку зрения о невозможности
открытия инакости, ибо сам акт ее открытия, изобретения име¬
ет в своем основании определенные практики, заключен в свой
собственный культурный горизонт, подчинен самому концепту
«открытия инакости», который Ж. Деррида определяет как
«техно-онто-антропо-теологический»62.
Как следует из последнего, считает С. Гринблатт63, нам стоит ис¬
следовать именно эту культурную укорененность явлений прошло¬
го и настоящего, в том числе и нашей собственной исследователь¬
ской практики. Изучение этого взаимодействия с культурным
контекстом возможно путем использования микроанализа — иссле¬
дования того, как «социальная энергия» постоянно превращается
в повседневных «взаимодействиях» («диалогах»).
s
о
я
S
*
547
2
Странная логика статей
Обращение Ю.Л. к идее странного прошлого кажется совершен¬
но нелогичным и непонятным. В его последних статьях указывает¬
ся на основания предлагаемого им подхода в американской, немец¬
кой и французской историографии, однако с точки зрения самих
этих историографических традиций поворот к инакости выглядит
абсурдным и ненужным.
Иная «Иная история»?
Идея инакости в западной традиции обычно ассоциируется с дис¬
куссиями 1970-х — начала 1980-х годов в рамках раннего постмодер¬
низма. Сам ЮЛ. указывает, что поиск «инакости» был «девизом» еще
«бунтарей 1968 года». Эта проблематика, казалось бы, была тогда же
преодолена, и способом преодоления идеи инакости прошлого в значи¬
тельной мере стало как раз использование микроанализа64. Между тем
последние статьи Ю.Л. создают впечатление, что в них предлагается
снова возродить эти старые проблемы, но уже в рамках микроистори-
ческого подхода. Обращение Ю.Л. к теме «инакости» уже после мик¬
роанализа выглядит поэтому переворачиванием всей логики интел¬
лектуальной истории последнего времени с ног на голову.
Можно подумать, что речь идет о преемственности подходов
французской философии 1970-х годов и современной историогра¬
фии, о призыве ориентироваться на проблемы, поставленные еще
30 лет назад. Опасность прочтения последних статей Ю.Л. как
призыва вернуться к «доказусному» историописанию отмечает
и О.Ю. Бессмертная.
Вынося за скобки вопрос о том, нужно ли обращаться к не очень
уже новым работам 1970-х годов, хотел бы заметить, что именно такое
понимание последних текстов Ю.Л. может показаться наиболее соот¬
ветствующим породившему их импульсу — статье П. Фридмана
и Г. Спигел. Имея в оригинале название, которое я бы перевел как
«Старый и новый медиевализм: переоткрытие инакости в североаме¬
риканских исследованиях по истории средневековья»65, она была
опубликована по-русски в «Казусе-2000» с измененным названием —
«Иное Средневековье в новейшей американской медиевистике».
Во второй части американской статьи, касающейся современной
историографии и написанной, вероятно, главным образом Г. Спи¬
гел, прямо говорится о все возрастающем влиянии в американской
историографии подходов М. Фуко. По сути, речь идет о том, что
крайне консервативная американская медиевистика наконец-то на¬
чала заниматься новыми проблемами, возникшими под влиянием
французского постструктурализма. То есть, в моем понимании, речь
в этой статье идет о развитии как раз той самой старой проблемати¬
ки 1970-х годов, которая из «микроисторического» времени кажется
уже не совсем актуальной, особенно если посмотреть и сами цити¬
руемые Г. Спигел работы.
О понимании «инакости» П. Фридманом можно более уверенно су¬
дить по его книге «Образы средневековых крестьян», вышедшей через
год после появления оказавшейся программной статьи66. Ее экземп¬
ляр есть в библиотеке Ю.Л. В этой книге автор рассматривает коллек¬
тивные представления духовенства и аристократии о крестьянах,
а также то, как сами крестьяне представляли себе духовенство и знать.
П. Фридман исследует эти образы крестьян в длительном временном
отрезке с XI по XV в. и показывает несоотносимость существовавших
представлений, невозможность диалога между различными группами
средневекового общества, их чуждость друг другу. Он использует
и упоминает в сносках работы А. Гуревича и Ю. Бессмертного о народ¬
ной и рыцарской культуре, написанные в 1970-1980-х годах в рамках
истории ментальностей. Такое «иное средневековье» П. Фридмана
все же ближе к образу «иного средневековья» у Ж. Ле Гоффа67 или
А.Я. Гуревича68, чем к «казусному подходу», развитому в работах Ю.Л.
1996-1999 годов, сего акцентом на «индивидуальном», «необычном»
и «фрагментарном». Но для самого Ю.Л. этого, казалось бы, явного
несоответствия почему-то не существует. Использование П. Фридма¬
ном идеи инакости в том ее понимании, которое было предложено
«историей ментальностей», не воспринимается Ю.Л. в качестве тако¬
вого и потому не кажется ему возвратом назад.
Здесь, на мой взгляд, следует обозначить различие между фило¬
софской постструктуралистской традицией «1968 года»69 и воз¬
никшей в то же время, структуралистской по своей сути, «историей
ментальностей»70. Это различие не проговаривается, но импли¬
цитно присутствует в статье П. Фридмана и Г. Спигел, в которой
можно разделить общие теоретические принципы, отражающиеся,
в частности, в ссылках на М. Фуко и Ж. Деррида, и описание кон¬
кретных исследований, более тяготеющих к «истории ментальнос¬
тей». Соответственно вопрос о «возврате» также может быть раз¬
двоен: о новом прочтении какой из двух традиций идет речь у Ю.Л.?
Или, чтобы еще более усложнить вопрос, в какой мере важен для
Ю.Л. каждый из этих двух старых подходов?
s
Он
О
H
и
3
E
S
E
S
S50
В отличие от П. Фридмана и Г. Спигел, Ю.Л. почти нигде не ссыла¬
ется на М. Фуко или Ж. Деррида. В наиболее близком к американ¬
ской статье тексте, послесловии «Иная история», М. Фуко упомина¬
ется лишь однажды, и то в примечании, через запятую с П. Нора,
Ф. Артогом и Р. Козеллеком. В статье «Это странное, странное про¬
шлое...» один раз упоминается Хайден Уайт, но мимоходом, в пере¬
сказе статьи Ганса-Вернера Гётца. Хотя, казалось бы, внимание
X. Уайта к построению исторических повествований как раз и указы¬
вает на сложности в (ре)конструировании «инакости» прошлого71.
Вместо этого в статьях Ю.Л. присутствуют ссылки на работы
французских и немецких историков, которые кажутся более близ¬
кими к «истории ментальностей», к авторам, которых Фридман
и Спигел назвали бы «старыми медиевистами».
Кроме статьи Г.-В. Гётца в довольно традиционалистском немец¬
ком журнале «Das Mittelalter», упоминаются работы Шарля де Ми-
рамона: его книга 1999 г.72 и опубликованная тогда же статья в «Ан¬
налах»73. Ю.Л. рассматривает обнаруживаемые Ш. де Мирамоном
странности мотивов обращения в монашество или вступления в от¬
ношения дружбы с монастырем как пример изучения «инакости».
У Ш. де Мирамона, однако, речь идет не об индивидуальных особен¬
ностях обращений в монашество, а о коллективных представлениях,
как они изучались еще в 1980-е годы Лестером Литтлом74 или Кон¬
станс Бриттэйн Бушар75. Описывая трансформации этих представ¬
лений, Ш. де Мирамон вовсе не подчеркивает разрыва между прак¬
тиками середины и конца XII в., но описывает их постепенное
изменение в результате ученых споров того времени. Такой подход
кажется очень далеким от «казусного». Тем не менее Ю.Л. отсылает
читателя своей статьи именно к такому примеру историописания.
Может быть, ссылку на пример Ш. де Мирамона нужно рассмат¬
ривать не как призыв заглянуть в эту книгу и поучиться у ее автора
(учитывая труднодоступность в России новейших западных иссле¬
дований), а, скорее, как основание для собственных рассуждений об
«инакости», расставляющих иные акценты? Действительно, Ю.Л.
подчеркивает личный характер мотивов вступления в дружбу с мо¬
настырем. То, что Ш. де Мирамон нивелирует индивидуальные раз-
линия таких мотивов, оказывается не столь важным для рассужде¬
ний Ю.Л. Однако задачу установления отличий подхода Ю.Л. от
«истории ментальностей» усложняет ссылка на статью Ж. Ле Гоф¬
фа и Ж.-К. Шмитта в 39-м томе «Cahiers de civilisation medievale».
Будущее медиевистики в XXI в. прямо связывается в ней с истори¬
ей ментальностей и исторической антропологией, о кризисе кото¬
рых Ю.Л. говорил еще лет семь назад. Упоминая эту статью, Ю.Л.
никак не конкретизирует, не нужно ли обратить внимание в этой
статье на что-либо иное, чем призыв к изучению структур средневе¬
кового общества. Из контекста можно предположить, что внимание
Ю.Л. привлекло понятие исторической памяти, но так и остается
неясным, чем отличается ее изучение в рамках «казусного» поиска
«инакости» от того, что было в «истории ментальностей».
Упоминаемые Ю.Л. исследования культурной памяти у Пьера
Нора или Яна Ассмана являются важной для концепции Ю.Л. от¬
сылкой, но нисколько не проясняют ситуацию. У обоих этих авто¬
ров культурная память оказывается чем-то надындивидуальным
и коллективным, а не личным и казусным. Она сама превращает¬
ся в действующее лицо истории, материализованное в «местах
памяти», так что становится возможным рассматривать ее как суб¬
станциональную реальность76. За ее причудивыми очертаниями, за¬
служивающими, как подчеркивают П. Нора и Я. Ассман, особого
внимания, можно различить собственно прошлое. Например, исто¬
рию реального Моисея, которому Я. Ассман посвятил отдельную
книгу77. Таким образом, существование некоего конечного истори¬
ческого знания, единственность исторической истины тут сомне¬
нию не подвергаются, в то время как в рамках «казусного подхода»
постоянно утверждалась несводимость многоликого прошлого к ка¬
кому-либо единому образу.
Ссылки на Я. Ассмана вводят в рассуждения Ю.Л. и еще одно су¬
щественное противоречие — между тезисами о прерывности и пре¬
емственности прошлого. Используемая Я. Ассманом метафора
археологии принципиально отлична от понимания археологии
у М. Фуко78, на которого, как уже говорилось, постоянно ссылаются
П. Фридман и Г. Спигел. Для Ассмана, в отличие от Фуко, важна не
прерывность памяти, не ницшеанский пафос забывания, а ее исто¬
рическая преемственность. Он ведет речь идет о том, чтобы не унич¬
тожать слои, скрывающие под собой подлинные остатки древно¬
сти. Как пишет Я. Ассман, подчеркивая отличие своей работы
о Моисее от анализа мифа о Моисее у 3. Фрейда, именно анализ по¬
зднейших культурных слоев помогает лучше понять то, что лежит
в глубине, в основании79.
Не буду продолжать здесь разбор всех цитируемых Ю.Л. работ.
Нужно признать, что попытки понять новизну интерпретации
£ «инакости» у Ю.Л., исходя из его ссылок на тенденции в западной
5
§< историографии, оказываются безуспешными. Обнаруживаемые, та-
s ким образом, противоречия в статьях Ю.Л. нарастают, нисколько не
| позволяя понять, в чем же смысл нового обращения к проблеме
^ «инакости» для микроисторика. Тексты Ю.Л. по-прежнему кажутся
| довольно трудными для понимания.
S
552
3
Как же их читать?
Вместе с тем очевидно, что для самого Ю.Л. проблема «инакости»
обретает какой-то совершенно новый смысл. Нельзя ли предполо¬
жить, что смысл этот затемнен лишь для того, кто пытается рассма¬
тривать эти работы Ю.Л. без учета их собственной инакости, их
принадлежности к совершенно иному, нежели западное, «историо¬
графическому пространству»80? Как стремится убедить нас Ю.Л.,
возникшее ощущение непонятности чужого текста не должно вызы¬
вать раздражения у читателя. Из рукописи статьи о странном счас¬
тье рыцаря Ю.Л. вычеркивал слово «чуждый». Нужно остерегаться,
считал Ю.Л., упрощенных и неприязненных прочтений «другого»,
исходящих из нашего собственного интеллектуального опыта.
Нельзя ли прочитать статьи самого Ю.Л., используя им же пред¬
ложенный ключ, рассматривая их «странность» как «инакость»? Не
станут ли обсуждаемые тексты понятнее, если включить их в кон¬
текст советской и русской историографии?
Возможно, их и надо было, с самого начала, рассматривать в этом
контексте, но необходимость избрания именно такой точки зрения
на работы Ю.Л. вовсе не самоочевидна. С одной стороны, доклады
Ю.Л. о новациях во французской или американской историографии,
цитирование им преимущественно иностранных исследований, ис¬
пользование западных понятий для обозначения собственных под¬
ходов превратили Ю.Л. в глазах российского читателя в представи¬
теля именно западной историографии. Такое впечатление лишь
укреплялось высказываниями в адрес Ю.Л. известных западных
коллег81 и его близкими отношениями с ними. Статьи Ю.Л., напи¬
санные для российского читателя, подчас совершенно не отлича¬
лись от тех, что писались для западного82. С другой стороны, терми¬
ны «советский» или «русский» историк кажутся совершенно
неприменимыми к Ю.Л. с его резким неприятием «официального
марксизма» и идеи «русской особости»83. Одновременно трудно за¬
нять в отношении Ю.Л. дистанцированную позицию и говорить
о нем как об «историке советского времени». Однако, несмотря на 553
это, мне кажется важным обратить внимание и на временную
и культурную специфику исследований Ю.Л., в частности его рас-
суждений об инакости.
С этой точки зрения обращает на себя внимание прежде всего то,
что большая часть статей о странном прошлом написана в жанре
«новое в зарубежной историографии». Этот жанр можно считать
особой отличительной чертой советского историописания8^. Жизнь
в изоляции создавала потребность в разного рода реферативных
сборниках и критических обзорах, имевших совершенно иное зна¬
чение, чем обзоры новых книг в западных журналах. При общей
малодоступности новейших западных исследований такие обзоры
ориентировались на историографию «последних лет», «последних
десятилетий». Эта историография выстраивалась в «новые тенден¬
ции», представлялась в виде устремленных вперед массовых движе¬
ний (вроде «школы Анналов»). Имея просветительскую цель, такие
обзоры служили, на мой взгляд, еще и легитимации собственных
подходов, поскольку в качестве нового и интересного в зарубежной
историографии каждый автор выбирал то, что лично ему казалось
Дискуссия
si Иная «Иная история»?
таковым. Они позволяли сохранить собственную идентичность пе¬
ред лицом давления со стороны власти. Поэтому зачастую в таких
обзорах следует искать не столько адекватное описание ситуации
в западной историографии, сколько своего рода «usable past», более
или менее осознанно создававшееся в политических целях.
Эту идею «сохранения собственной идентичности» тоже, на мой
взгляд, можно считать отличительной чертой советского историо-
писания. Многим доводилось слышать от старших коллег рассказы
про то, как они стремились писать по-своему, хотя их заставляли
писать иначе. Понятие «политическая ангажированность» имело
разные ценностные значения на Западе и в СССР85. Советская
интеллектуальная традиция странным образом оказывалась поли¬
тически правой, в отличие от политически левых французских ин¬
теллектуалов «1968» года. Низвергавшиеся ими понятия «культура»
и «индивид» для советской интеллигенции обладали неоспоримой
ценностью. Эти понятия понимались как нечто внутреннее, глубин¬
ное, органическое, и вовсе не как «ситуативное», «казусное», «кон¬
струируемое». «Истинная культура», «индивидуальность» как он¬
тологические качества нуждались в защите и культивировании, а не
в предании смерти86.
Как следствие этого, понятия «культура» и «индивид» не только
не были релятивизированы, но, напротив, укреплялись в своей цен¬
ности, овеянные сакральной аурой серебряного века с его увлечени¬
ями неокантианством и немецкой культурологией. Когда, с прихо¬
дом перестройки, появилась возможность говорить более свободно,
почти целый номер «Одиссея» оказался посвящен спорам об инди¬
видуальности и личности в истории87. При всех различиях, иногда
даже противоположностях в толковании этих терминов, в той дис¬
куссии постоянно повторялись мнения об индивидуальном как
о чем-то глубинном, своем, как о неделимом остатке, в котором за¬
ключена особость человека88.
Эта система ценностей, на мой взгляд, во многом сохранилась
и в 1990-е годы, хотя и претерпела существенные изменения. Ее
признаки можно увидеть и в работах ЮЛ. Одновременно эта либе¬
ральная идея индивидуальности оказалась включена в совершенно
особый контекст, связанный с рецепцией в России этого времени
новых западных теорий. Включенная в эти теории, она незаметно
преображала их, делала в них особенно привлекательным то, что
было ближе к ней самой.
Для понимания того, как Ю.Л. мог читать статью П. Фридмана
и Г. Спигел, наиболее существенными мне кажутся три особенности
этого восприятия «новых веяний».
1. Наиболее важным для понимания микроистории в версии «Ка¬
зуса» можно считать то, что она была заимствована преимуществен¬
но во французском варианте, из работ Ж. Ревеля, Б. Лепти, С. Че-
рутти, М. Грибауди, П.-Л. Розенталя89.
Французская версия отличается от итальянской, американской
и немецкой. Я бы хотел тут особенно подчеркнуть два отличия.
Во-первых, принципиальную антифилософичность французской
историографии. Ю.Л. часто вспоминал, как Ж. Ревель, читавший
лекцию в РГГУ90, отвечая на вопрос о своем отношении к работам
Ж. Деррида, сказал, что он не читал их. Французская микроисто- 555
рия возникла не вследствие восприятия историками современных
философских идей, а из критики истории ментальностей и свойст¬
венных ей протяженных надличностных структур. Поэтому —
и здесь вторая важная особенность французской микроистории —
она делала акцент на «прагматике поведения» и «прерывности
социального».
В отличие от французской микроистории, для итальянской, не¬
мецкой и американской более важно не установление разрывов,
а реконструкция преемственностей и протяженностей.
К примеру, Карло Гинзбург в своей книге о ведовстве выстраива¬
ет связи между феноменами, характерными для народной культуры
Италии начала Нового времени, и практиками сибирских шама¬
нов91, объясняет своеобразие мышления мельника Менокьо соеди¬
няющимися влияниями тенденций ученой культуры и народных ве¬
рований92. Или, как в недавней книге «История, доказательство
и риторика», прослеживает преемственность риторической тради¬
ции от Аристотеля до наших дней, показывая, что включение собы¬
тия прошлого в многочисленные контексты, в том числе в язык,
Дискуссия
Иная «Иная история»?
в повествование исследователя, не препятствует, а способствует
осмыслению прошлого93.
Немецкая микроистория, возникшая главным образом в рамках
проекта по исследованию «протоиндустриализации» (работы Юр¬
гена Шлюмбома94, Ганса Медика95, Петера Кридте96), также стреми¬
лась проследить на локальном уровне проявление общих тенден¬
ций. При этом она еще больше, чем французская или итальянская
историография, была связана со старой экономической историей
и историей материальной культуры, с исследованием объективных
хозяйственных процессов. Само понятие «протоиндустриализа¬
ции» как плавного перехода от одного способа производства к дру¬
гому противопоставлялось идее «индустриальной революции», по¬
нимаемой как резкое изменение, разрыв.
Именно в итальянской и немецкой историографии возникла ме¬
тафора микроистории как микроскопа — научного прибора, зафик¬
сированного на штативе и служащего получению увеличенного изо-
55В бражения участка единой ткани прошлого.
В Америке применение микроанализа оказалось связано преиму¬
щественно с исследованиями в литературоведении97. Он стал спосо¬
бом новой историзации текстов («новый историзм»), прослежива¬
ния взаимосвязей между литературными текстами и социальными
процессами, также понимаемыми как текст. Введенное Стефеном
Гринблаттом понятие «циркулирование социальной энергии» под¬
черкивает замкнутость системы, ее непрерывность98.
Это прослеживание преемственностей на локальном уровне име¬
ло выраженную философскую направленность. В отличие от фран¬
цузских коллег, итальянские, немецкие и американские микроисто¬
рики кажутся гораздо более вовлеченными в философские дебаты
своего времени. Так, К. Гинзбург и С. Гринблатт открыто противо¬
поставляют свои концепции подходам М. Фуко и Ж. Деррида. Так
же как и американская историография, немецкая берет за образец
исследования Клиффорда Гирца".
Как показывают последние статьи Ю.Л., русская микроистория
оказывается совершенно непохожей на западные. Она одновремен¬
но и не уклоняется от теоретических дискуссий и высказывается
в пользу французского постструктурализма М. Фуко и Ж. Деррида с
его пониманием прерывностей. В статьях авторов «Казуса» можно
найти вполне благожелательные ссылки на Ж.Л. Нанси или Ф. Ан-
керсмита, что совершенно немыслимо для их западных коллег.
2. Парадоксальность этой ситуации можно понять, если обратить
внимание еще на одну особенность восприятия у нас западных тео¬
рий в 1990-е годы. Публикация первых работ по микроистории
в «Одиссее» за 1995 и 1996 гг. (Б. Лепти, Ж. Ревеля, Р. Шартье,
С.В. Оболенской100) совпала с шумным началом дискуссий о пост¬
модернизме, материалы которых появились в тех же номерах
«Одиссея» (вводная статья Ю.Л. в «Одиссее-1995» «Некоторые со¬
ображения об изучении феномена власти и о концепциях постмо¬
дернизма и микроистории»101, статьи Г.И. Зверевой, Л.П. Репиной,
А.Я. Гуревича, И.Н. Ионова и других в «Одиссее-1996»102). Постмо¬
дернизм и микроистория оказались, таким образом, соединены в
едином потоке «новых веяний». В России образовалось как бы осо¬
бое время, в котором М. Фуко 1970-х и Ж. Ревель 1990-х стали со¬
временниками и чуть ли не единомышленниками.
Этому примирению на русской земле микроистории и пост¬
модернизма способствовало и то, что восприятие последнего нача¬
лось, кажется, с работы Г. Спигел «Историописание в век постмо¬
дернизма», опубликованной в «Одиссее-1995»103. Г. Спигел,
которую вообще-то числят среди своих сторонники «нового исто¬
ризма», показывает, что историописание после постмодернизма
возможно, поскольку всякое письмо исторично и ситуативно. Необ¬
ходимо только обращать особое внимание на средства опосредова¬
ния («медиальные инструменты») и социальную логику их исполь¬
зования («теория среднего плана»).
Русская микроистория, подчеркивавшая прерывность прошлого
и утверждавшая многообразие равноценных способов описания дей¬
ствительности, оказалась своего рода таким «способом историописа-
ния в век русского постмодернизма»1(М. Казусные исследования как
свойственные эпохе постмодерна «petits recits» противопоставлялись
«grands recits» предшествующего времени105. Ю.Л. довольно быстро
перешел от исследования того, как совершается выбор в повседневной
Дискуссия | Jg
Иная «Иная история»?
ситуации среди имеющихся культурных моделей поведения (в статье
«Это странное ограбление...»106), к изучению того, как этот выбор мо¬
жет индивидуально конструироваться, создавая своего рода «выламы¬
вающиеся» формы поведения («Казус Бертрана де Борна»107).
Ю.Л. вскоре отказался от заимствованной у западных коллег ме¬
тафоры микроскопа и предпочел ей понятие «призмы», что особен¬
но подчеркивал в наших беседах. Призма не служит получению точ¬
ного научного знания в особых лабораторных условиях. Ее можно
использовать приватно, для удовлетворения личного любопытства,
для разглядывания просто чего-то небольшого и незначительного.
Призма ни на чем не зафиксирована, ею можно создавать различаю¬
щиеся, необычные ракурсы. Ее неспособность дать точное и полно¬
стью адекватное изображение не является недостатком. Впрочем,
надо отметить, что во внимании Ю.Л. к «незначительному» все же
сохранялась некоторая двойственность. С одной стороны, незначи¬
тельного не существует, поскольку всякое, даже самое локальное, яв-
558 ление прошлого заслуживает рассмотрения не в меньшей степени,
нежели глобальные надличностные структуры. С другой стороны,
Ю.Л. постоянно подчеркивал необходимость сопряжения микроана¬
лиза с макроподходами к написанию истории. Важность микроисто¬
рии он видел в том, что она, делая локальное значительным, позво¬
ляет переосмыслить общие проблемы на макроуровне. В этом, мне
кажется, можно увидеть не до конца преодоленное позитивистское
понимание микроистории как рабочего инструмента, микроскопа108.
3. Еще одна особенность рецепции западных подходов, которую
важно здесь отметить, связана с первыми двумя. Антифилософич¬
ность французской историографии и «антитеоретичность» теории
нового историзма109 были причиной того, что постмодернизм был
воспринят людьми круга «Одиссея» довольно поверхностно,
а иногда и вообще не был воспринят всерьез. Его обсуждение не
затронуло многих положений либеральной историографии совет¬
ского времени. Оно оставило незамеченными и многие проблемы,
в частности обсуждение вопроса об инакости на Западе, где его эпи¬
стемологическое понимание было преодолено еще во времена Гус¬
серля. Феноменология инакости стала отправным пунктом запад-
ных дискуссий о ней в 1970-1990-е годы110, в ходе которых ее пони¬
мание оказалось тесно связано с характером репрезентации про¬
шлого, а не с самим прошлым. Эти дискуссии не стали «собствен¬
ным прошлым» участников полемики в «Одиссее», и потому
обращение к проблеме инакости в 2000 г. должно было восприни¬
маться не как возврат в прошлое, а как продолжающееся обсужде¬
ние недавних тенденций западной историографии, коммуникация
с которой была долгое время затруднена.
Это обсуждение не воспринималось как возврат в прошлое еще
и потому, что в дискуссиях о постмодернизме подчас просто не было
замечено ничего существенно нового по сравнению с тем, что суще¬
ствовало в культурологии начала прошлого века и в родственной ей
истории ментальностей, с ее пониманием «культурных отличий»111.
Мне кажется, что это старое понимание инакости во многом со¬
храняется и в последних статьях Ю.Л. В этом отношении поиск
О.Ю. Бессмертной различий между «инакостью» у А.Я. Гуревича
и «инакостью» у Ю.Л. Бессмертного кажется мне не обнаружив¬
шим никаких разительных расхождений. В таких рассуждениях
об инакости целой эпохи, отделившейся своей «странностью» от
Нового времени, можно увидеть желание найти некий глубинный
пласт, основу (логику) культуры, и это ничего по сути в понима¬
нии характера инакости не меняет. Да и позволяет ли исследова¬
ние отдельных казусов ставить вопрос об общих конфигурациях
исторического времени, о ходе истории в целом? И стоит ли вооб¬
ще микроистории до сих пор интересоваться такими вопросами?
Мне представляется, что их рассмотрение возможно лишь на догма¬
тическом уровне.
Столь же лишенным перспективы мне видится и сохраняющееся
у нас рассмотрение инакости как органического свойства самого
прошлого. Такое ее понимание приводит к тому, что инакость пре¬
вращается в нашей дискуссии в эпистемологическую проблему
и начинает восприниматься как своего рода препятствие. Не слу¬
чайно, я думаю, многие из нас говорят о «столкновении» с иным,
как если бы речь шла о некоей мешающей преграде, барьере, не да¬
ющем понять прошлое. Само понятие «инакость» начало подме-
Иная «Иная история»?
няться словом «непонимание», и потому целью исторического ис¬
следования стало преодоление инакости, ее как можно более полное
понимание. Чувство неполной адекватности прошлому нашего осо¬
знания этого прошлого оказалось травмирующим. И обсуждение
проблемы странности превратилось в поиски инструмента, способ¬
ного остановить эти вечно превращающиеся картины прошлого.
Причины странности явлений прошлого стали видеться не в качест¬
венном своеобразии нашего собственного взгляда на прошлое,
а в количественной нехватке у исследователя данных о прошлом.
Соответственно историк оказывается способным преодолеть эту
проблему инакости, больше работая с самими документами в архи¬
вах и заботясь о лучшей сохранности памятников прошлого.
Инакость, с открытием которой Г. Спигел и П. Фридман связы¬
вают обновление американской медиевистики, в ходе нашего об¬
суждения постепенно превратилась в ящик Пандоры. И в основе
этого странного превращения, как мне кажется, — описанные выше
5В0 особенности в понимании нами «индивидуальности» и «культу¬
ры», в том числе и исследовательской, с особой романтизацией си¬
дения в архивах112.
Эти характерные черты понимания прошлого присутствуют
и в самих статьях Ю.Л. Его собственное необычное и странное про¬
чтение статьи П. Фридмана и Г. Спигел во многом определило на¬
правление нашей дискуссии об инакости. В статьях Ю.Л. совершен¬
но очевидно происходит смещение поставленной П. Фридманом
и Г. Спигел проблемы, и происходит оно в двух плоскостях.
1. Прежде всего в американской статье речь идет об «открытии»
инакости. Или, точнее, о «новом открытии», «переоткрытии» (redis¬
covery) инакости в американском «медиевализме».
Под «переоткрытием» инакости имеется в виду по-новому осмыс¬
ленное отношение к средневековью как ко времени «не-начала» со¬
временной европейской цивилизации. Это не предполагает возврата
к образу средневековья как «темного века», но указывает на стран¬
ность этого времени, на отсутствие преемственности между ним и Но¬
вым временем. Существование такого разрыва акцентирует и Ю.Л., но
для П. Фридмана и Г Спигел отсутствие преемственности служит не
констатации реальной картины прошлого, а описанию определенного
подхода к прошлому. Признание средневековья временем, несопоста¬
вимым с нашим, исключает возможность ценностного суждения в от¬
ношении него. Историк, лишенный «юрисдикции» над прошлым,
а соответственно и над настоящим, не может репрессировать, подвер¬
гать исключению определенные категории людей или событий, он вы¬
нужден допускать существование иных языков описания.
Такое «открытие» инакого образа прошлого означает преодоление
дистанции, допущение «другого» в «свое» культурное пространство,
т. е. своего рода узнавание, присвоение «другого». Речь идет о вклю¬
чении в поле зрения историков и, шире, того культурного сообщест¬
ва, к которому они принадлежат, новых феноменов, ранее казавших¬
ся чуждыми и отталкивающими. Описание таких явлений прошлого
становится возможным в рамках нашей же собственной, современ¬
ной культуры113, и потому «новое открытие инакости» означает для
П. Фридмана и Г. Спигел делание ее видимой, приемлемой, близкой,
а вовсе не установление барьера между «чуждым» прошлым и «на¬
шим» настоящим. Вся вторая часть американской статьи посвящена
описанию именно этого преодоления мыслительных барьеров в от¬
ношении к средневековью «новых» американских медиевистов.
В статьях Ю.Л. этот пафос «нового открытия» присутствует
лишь поначалу, в непосредственных откликах на статью П. Фрид¬
мана и Г. Спигел (например, в призыве изучать разные экзотичес¬
кие и шокирующие явления). В дальнейшем же эти темы отходят на
второй план, и ведущим становится пафос отстранения, установле¬
ния дистанции между современным исследователем и странным
прошлым с его глубинной и скрытой инакостью.
2. Другая особенность текстов Ю.Л. заключается как раз в том,
что акцент в них переносится с тенденций в историографии, о кото¬
рых идет речь у П. Фридмана и Г. Спигел, на понимание самого про¬
шлого. Это нисколько не противоречит тому, что большая часть рас¬
сматриваемых нами статей написана в жанре «новое в зарубежной
историографии». В историографическом обзоре внимание может
уделяться или способам реконструкции прошлого, или особеннос¬
тям культурного опыта самого историографа.
с*
s
Q-
О
н
о:
а
х
5
s
X
S
562
В американской статье говорится прежде всего о том, как изменя¬
ется взгляд историков, как они начинают замечать странности про¬
шлого, являющегося странным именно для них. Статьи Ю.Л., на¬
оборот, акцентируют органическую инакость самого прошлого, его
внутреннюю странность. На это указывают уже сами названия его
статей и докладов, содержащие слова «история», «прошлое»,
«жизнь» и т. п., и именно к этим понятиям относится прилагатель¬
ное «странное», а отчасти и «многоликая». Выражение «иное сред¬
невековье» оказалось вынесенным на первое место и в русском
переводе статьи П. Фридмана и Г. Спигел, в то время как в англий¬
ском названии на первом месте стоит противопоставление старого
и нового медиевализма, и понятие «инакости» связано с медиевис-
тическими исследованиями, а не с самим средневековьем.
В результате этого смещения акцентов центр проблемы инакости
переносится с самосознания медиевистов, активно изменяющего
образы прошлого, на органические свойства самого этого прошлого,
отделившегося от историка своей инакостью.
Сделав проблему «инакости» эпистемологической, Ю.Л., как го¬
ворит О.Ю. Бессмертная, переводит ее обсуждение «из пессимис¬
тически постмодернистского русла в оптимистическое русло идей
исследовательского диалога с людьми прошлого, в библеровско-
баткинском, а не в постмодернистском прочтении М. Бахтина».
Насколько удачной была эта попытка диалога и насколько опти¬
мистична такая эпистемологическая перспектива?
4
Диалог с прошлым как ключ к инакости?
Для ответа на этот вопрос попробую рассмотреть проявления
инакости прошлого, на которые указывает в своей статье о Вента-
дорне Ю.Л.
Прежде всего странность прошлого Ю.Л. видит в «иной логи¬
ке» людей того времени, в их «принципиально ином умственном
инструментарии». Мотивы, которыми руководствовался человек
прошлого, оказывается невозможным классифицировать в рамках
новоевропейской системы ценностей, поскольку они качественно
иные. Это внимание к качественным отличиям Ю.Л., вслед за
К.У. Байнум114, противопоставляет объяснению инакости прошло¬
го, остающемуся в пределах ее количественных характеристик.
Однако, встречаясь с таким различением двух пониманий ина¬
кости, всякий читавший работы Кэролайн Байнум не может не
вспомнить отстаиваемую ею теорию о том, что для людей XII в.
не существовало представления об изменении как о качественном
превращении одной вещи в другую. Изменение понималось как ко¬
личественные комбинации неизменных элементов. Изменение как
качественное превращение, как замена одной вещи другой, появля¬
ется, согласно К.У. Байнум, лишь в начале XIII в., благодаря рецеп¬
ции Аристотеля, и признаком этого стало возникновение алхимии,
поиск превращения одних металлов в другие.
Не касаясь тут вопроса о том, насколько права Байнум, можно
удивиться: в чем же заключается инакость прошлого, если и тогда
и сейчас споры шли об одном и том же? Если логические операции
«старого» медиевиста (не учитывающего инакости прошлого и рас¬
сматривающего его в эволюционной перспективе) однородны логи¬
ке человека XI—XII вв., то не следует ли признать, что интуитивно
этот «старый» медиевист всегда был прав, что он наиболее адекватен
предмету своего исследования и способен лучше всех его понять?
Ю.Л., принимающий подход к прошлому, предложенный
К.У. Байнум, пробует применить его в своем исследовании о пред¬
ставлениях о счастье и несчастье в канцонах трубадура Вентадорна.
Впоследствии он ссылается на этот пример в докладе для конгресса
в Осло, где он рассматривает инакость средневекового соотношения
сфер «частного» и «публичного». Уже в формулировке проблемы
присутствует слово «переплетение»: «Как может быть осмыслена
своеобычность переплетения этих сфер на Западе во времена клас¬
сического средневековья?» В дальнейшем Ю.Л. пишет о слиянии
различных мотивов и их неразделимости, несмотря на сохранение
внутренних оппозиций, а также подчеркивает, что «все эти разные
по своей природе импульсы не просто переплетались, они отлича-
Дискуссия |g
вс
s
Cl
О
H
и
S
вс
Л
s
S
s
S
564
лись иным, чем привычно для новоевропейского человека, наполне¬
нием». Получается, что чувства и мотивы поведения человека про¬
шлого были качественно иными по отношению к нашему времени,
но внутри самого прошлого постоянно оставались одними и теми
же, однажды соединившись в странные оппозиции. Идея постоян¬
ного изменения, превращения этих мотивов друг в друга или во что-
то совсем иное в зависимости от ситуации, от прагматики поведе¬
ния никак в исследовании о Вентадорне не присутствует, хотя сам
Ю.Л. именно так ставил вопрос в статьях «Это странное ограбле¬
ние...» и «Казус Бертрана де Борна». Логика рассуждений Ю.Л. ока¬
зывается субстанциональной, и потому количественной (субстан¬
ции можно лишь делить или соединять, и то не бесконечно).
Соответственно этому и другие используемые Ю.Л. понятия
стремятся как бы зафиксировать прошлое и придать ему как можно
более общие формы. Отсюда, как мне кажется, использование нор¬
мативного языка («обязанности рыцаря», «должен поддерживать
братию», «сохраняет свободу») и генерализаций (рассуждение о Вентадор¬
не незаметно переходит в рассуждение о «рыцаре-поклоннике»
вообще, о человеке прошлого). Исследовательский взгляд Ю.Л.
оказывается тем самым направлен на выявление именно норм ры¬
царского поведения. Рассуждение об инакости «времени», этой пре¬
дельно общей категории, делает необходимым рассмотрение от¬
дельных случаев как нормы.
Рассуждая о мотивах индивидуального поведения, Ю.Л. видит
инакость XII в. и в неразделимости мотивов «внутренних» и «внеш¬
них». По его мнению, они не воспринимаются человеком того вре¬
мени как полярные. Соответственно и современному исследовате¬
лю следует отказаться от рассмотрения многих понятий прошлого
как противостоящих друг другу. Тут, однако, приходит на ум недав¬
няя книга Петера Слотердайка115, который считает «преодоление
полярностей» отличительной чертой мышления человека XX в.,
связанной с его собственным культурным опытом. Призыв Ю.Л. от¬
казаться от анахроничных полярностей в рассмотрении прошлого
может быть понят и как стремление, вовсе не связанное с занятием
средневековой историей. Снова обнаруживается, что или никакой
существенной разницы в мышлении человека в прошлом и в насто¬
ящем нет, или же что мы привносим в прошлое собственную логи¬
ку, мыслительные стереотипы нашего времени.
Диалога с прошлым не получается.
Способом преодоления этой сложной ситуации, казалось бы,
может стать ограничение проблемы инакости, ее локализация в оп¬
ределенной группе явлений прошлого. Возможность такой локали¬
зации Ю.Л. видит в упорядочивании исследовательского языка,
в градуировании явлений прошлого по степени их соответствия на¬
шим категориям мышления. Эту идею поддерживает и А.В. Смир¬
нов, предлагающий «каким-то образом „исчислить4* инакость куль¬
тур». Однако чтобы определить, в какой мере странна или
нестранна та или иная вещь, нужно уже хорошо знать ее, сделать ее
для себя знакомой, «открытой» и потому нестранной; а если вещь
все-таки странная, то такое градуирование становится невозможно.
Идея выделения степеней странности кажется мне поэтому своеоб¬
разной логической уловкой, оправдывающей нашу способность 585
суждения и позволяющей, хотя и в ограниченном теперь простран¬
стве, по-старому рассматривать отдельные вещи, классифицирован¬
ные исследователем как не совсем странные или вовсе не странные.
Не менее важно и то, что исчисление формально-логических ос¬
нований не позволяет объяснить, почему же мы начинаем воспри¬
нимать прошлое как иное. Исследователи поэзии Вентадорна, как
и «старые медиевисты» вообще, уже не один век обходятся без по¬
нятия «инакости». Следовательно, дело не в классификации самих
объектов прошлого, не в «глубинных основах смыслополагания ис¬
следуемой культуры»116.
Мне представляется, что такая «неоплатоническая» иерархия,
в которой образы располагаются по степени их объективной близо¬
сти к нам, содержит еще и опасность возврата к историографии
1960-1970-х годов, занимавшейся изучением временных структур
различной длительности. Речь здесь идет не столько о Ф. Броделе,
для которого, кажется, вообще не существовало проблемы инако¬
сти, сколько о Р. Козеллеке. Например, в статье «Сколь ново новое
время?»117 Р. Козеллек отмечает, что настоящее, как и прошлое, не-
Дискуссия
Иная «Иная история»?
однородно, и потому в них обоих необходимо выделять разные
уровни времени. Одним уровням свойственны более быстрые изме¬
нения, другим — менее быстрые или же вообще статичность, преем¬
ственность. И потому связь между нами и прошлым также может
быть градуирована — в чем-то мы отличаемся от людей прошлого,
в чем-то не очень, в чем-то совсем не отличаемся.
Такой подход кажется очень близким к тому, о чем пишет Ю.Л.
Но стоит ли преодолевать «инакость», чтобы вернуться к древним
понятиям «градуированных временных структур», «степеней во¬
площения объективного духа» и т.п.?
Впрочем, идею градуирования «инакости» Ю.Л. формулирует
лишь в двух абзацах небольшого текста, посланного на конферен¬
цию в Петербург. Эти рассуждения носят, на мой взгляд, скорее, ра¬
бочий характер и предлагались Ю.Л. для обсуждения. На мой
взгляд, они были для Ю.Л. не единственным способом рассмотре¬
ния проблемы инакости.
5
«Я сам как другой»
Такое странное название носит книга Поля Рикёра, вышедшая
в 1990 г.118 Интерес Ю.Л. к П. Рикёру в последние месяцы его жиз¬
ни остался совсем не замеченным в дискуссии о его статьях. Между
тем в конце весны — летом 2000 г. только что вышедший тогда рус¬
ский перевод первого тома «Времени и рассказа» П. Рикёра119 со
множеством закладок все время лежал то на столе, то на подоконни¬
ке (служившем рабочим подспорьем) в комнате Ю.Л. Предложен¬
ная им, но так и не осуществленная публикация перевода статьи
П. Рикёра «Историописание и репрезентация прошлого»120 в «Казу¬
се-2001» обещала новый поворот в дискуссии об инакости прошло¬
го, ведь для «Казуса» ничего не переводилось случайно.
От исследований X. Уайта, с которым П. Рикёра часто упомина¬
ют заодно, работы последнего, на мой взгляд, отличаются тем, что
изначально глубоко укоренены в экзистенциалистской философ-
ской традиции. Проблематизация способности истории воссозда¬
вать прошлое важна для П. Рикёра не сама по себе, а потому, что за¬
ставляет посмотреть «иначе» на собственные интеллектуальные
операции историка и благодаря этому увидеть новые возможности
и для историописания.
В этом контексте приобретает иной смысл отмеченное П.Ю. Ува¬
ровым и понятное многим ощущение от работ Ю.Л: он «никогда не
стоял на месте, всегда находился в поиске, всегда изменялся и ожи¬
дал того же от других». Постоянное стремление Ю.Л. к взятию но¬
вых «теоретических бастионов» предстает при этом не просто как
освоение «новых веяний», но как эффективный способ стать иным
по отношению к самому себе, к собственным культурным и науч¬
ным позициям, и тем самым переосмыслить свой способ письма, со¬
хранить его актуальность. То было не столько заимствованием,
сколько динамикой «остранения» по отношению к себе, своеобраз¬
ным способом разрыва с собственным прошлым, что важно иметь
в виду, говоря о понимании инакости Ю.Л. (подчеркну, что это не
только не лишало работы Ю.Л. оригинальности, но, наоборот, обес¬
печивало ему, по выражению П.Ю. Уварова, уникальное место в ис¬
ториографии).
Другой мало замеченный аспект рассуждений Ю.Л. об «инакос¬
ти» — специально подчеркнутое им употребление американского
термина «медиевализм». В своем послесловии к статье П. Фрид¬
мана и Г. Спигел Ю.Л. обозначает два наиболее важных момента,
объясняющих замену более привычного термина «медиевистика»:
«Во-первых, вместо „медиевистики" как объективистского воспро¬
изведения средневековья предлагается „медиевализм" как совокуп¬
ность субъективных представлений о средневековье. Во-вторых,
„старому медиевализму", господствовавшему в США до 70-х годов,
противопоставляется „новый", характерный для последних десяти¬
летий». По сути, понятие «медиевализм» подразумевает размыва¬
ние границ между «академическими» образами средневековья и их
«художественной» или «популярной» интерпретацией. Этот тер¬
мин в равной мере применим и к работам Чарлза Вуда или Ральфа
Тернера, и к романтикам XIX в.121
Иная «Иная история»?
В этой перспективе, а также в смысле статьи П. Фридмана
и Г. Спигел, «странность» может быть рассмотрена не как свойство
прошлого, а как особый взгляд исследователя. Такая интерпретация
«инакости» была бы близка к идеям раннего «Казуса», в частности
к известным высказываниям Ю.Л. о том, что мы всегда стремимся
приблизиться к прошлому, но никогда не можем этого достичь. И по¬
тому во всякой картине этого прошлого присутствуют наши собст¬
венные, индивидуальные, авторские точки зрения, которые и пред¬
ставляет на своих страницах «Казус», во всем их многообразии,
противоречивости и несводимости друг к другу. Способность видеть
«иное» оказывается тогда не препятствием, а новой возможностью
для историка. Можно сказать, что «инакость» изобретается, выдумы¬
вается исследователем, однако такой взгляд на прошлое не ограничи¬
вает, не замыкает его в грезах о далекой Европе и ее средних веках. Он
оправдывает большую свободу в формулировании собственных во¬
просов к истории, в создании лично значимых образов прошлого.
S68 «Остраняющая» способность такого взгляда не зависит от количе¬
ства наших знаний о прошлом и от трудности их получения. Целый
ряд появившихся в последнее время исследований показывает, что
даже повседневность советской жизни, о которой, казалось бы, нико¬
му не надо рассказывать, может быть представлена как странная, не¬
обычная122. Но это «делание вещей странными», «открытие» их «ина¬
кости» уже не служит, как в «1968 году», их критике и низвержению.
Дистанцирование может становиться условием открытости, спосо¬
бом отказа от (о)суждений, поскольку и свое (и прежде всего свое)
собственное видение воспринимается как «инакое». Говоря в петер¬
бургском докладе о раннесредневековом поминовении как критерии
индивидуальности, Ю.Л. пишет: «Недостаточность такого поминове¬
ния с точки зрения нашей современной саморепрезентации индиви¬
да свидетельствует лишь о нашей принципиальной инакости».
Интерес Ю.Л. к П. Рикёру, вводящему существенные ограниче¬
ния критической функции истории и показывающему преимущест¬
ва индивидуальной памяти как средства воображения, представле¬
ния в уме прошлого, позволяет, на мой взгляд, и так тоже
интерпертировать понимание инакости Ю.Л. В целом такая пози-
ция оказывается ближе к тому обозначенному в начале видению
инакости, которое лежит в русле идей Ж.Ф. Лиотара и Ж. Деррида,
подчеркивающим невозможность включения опыта иного в наш
собственный язык, отказывающимся от поиска истоков и создания
гомогенной картины прошлого. В этом смысле в статьях Ю.Л. речь
идет не о возврате, а о существенно изменившемся по сравнению
с «историей ментальностей» понимании инакости.
В заключение, однако, важнее отметить не столько близость Ю.Л.
к той или иной стороне в дискуссиях об инакости, сколько особость
его собственного восприятия критики «старого историзма», и «старо¬
го медиевализма» как его частного случая. Ю.Л. не стал, в ответ на эту
критику, относиться к истории как к абсурдному занятию в условиях,
когда адекватное воссоздание прошлого оказалось невозможным (как
некоторые его младшие коллеги, отказавшиеся от профессии истори¬
ка123). Одновременно он и не отмахнулся от критики истории, сведя
рассуждения постмодернистов к банальностям (как западные микро¬
историки или как многие соотечественники его поколения). На мой
взгляд, Ю.Л. создал совершенно особый способ писания истории
в «ситуации постмодерна», каковым стал его проект микроистории.
Он не был завершен, но я не думаю, что он требует такого завершения
и «архивации». Я бы предложил относиться к нему как к «иному».
Михаил Бойцов
О ЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЯХ У АТТИЛЫ
И О ЧЕМ-ТО СУЩЕСТВЕННО ИНОМ
Вначале —вольный пересказ одной давней истории.
Когда гунны Аттилы приблизились к Равенне, навстречу им из-за
городских стен вышли клирики во главе с архиепископом Иоанном.
Они шли, как на мессу — все в белом, с курящимися кадильницами
Дискуссия is
Иная «Иная история»?
в руках, — и являли собой вид ангельский. Аттила с высоты своего
трона спросил присных, что это за люди, чьи одеяния белее снега,
а лики столь прекрасны, и чего они просят. Аттиле пересказали слова
Иоанна: тот, дескать, желает отдать жизнь за чад своих любимых—
жителей Равенны. Грозный Аттила пришел в гнев: разве мировой
закон (mondana lex) не требует казнить мечом всякого, кто обреме¬
няет слух государя пустой болтовней? Каким образом мог этот че¬
ловек зачать столько сыновей, что их хватило на целый город?
Приближенные почтительно объяснили, что слова пастыря надо
понимать не буквально, а фигурально и растолковали их христиан¬
ский смысл. Тогда Аттила погрузился в размышления. Почти час
сидел он на троне без единого движения, и только необычная блед¬
ность выдавала, в сколь мучительные раздумья он погрузился
и сколь сильные переживания испытывает. Наконец, государь гуннов
очнулся и торжественно объявил Иоанну, что пощадит его город, не
поднимет копья против народа его, но при одном условии. Ведь ес-
S70 ли гунны просто уйдут, то равеннцы будут потом похваляться, буд¬
то хитростью смогли прогнать неприятеля. Этим Аттиле будет на¬
несен большой ущерб, «потому что тогда ни меня, ни моего войска
уже никто более не будет страшиться». В иных местах скажут: «Он
не смог ни разрушить Равенну, ни подчинить ее, но принужден был
стремительно бежать от ее стен». Поэтому Аттила потребовал у ар¬
хиепископа свободного входа в его город: «Поспеши, сбрось на зем¬
лю створки городских ворот и открой мне путь, чтобы я смог про¬
ехать в центр града. Копыта моих коней да попирают врата ваши!»
Архиепископ Иоанн подчинился незамедлительно: вернувшись,
он велел снимать ворота с петель и укладывать их на землю. Гунны
вступили в Равенну, и всю ночь через город тянулись их полчища:
войдя в одни ворота, они выходили через другие — на противопо¬
ложной окраине. И всю ночь горожане были исполнены великого
страха. Когда же на небе показался красный диск солнца, появился
и Аттила. Равеннцы поднесли ему ключи, запоры и засовы от город¬
ских ворот, но ничего из этого он не пожелал забрать и направился
в центральную часть города, а потом и далее — вслед за своими вой¬
сками. У него за спиной трусливые обыватели тотчас же стали наве-
шивать свои ворота обратно. Но другие горожане бежали перед ко¬
нем царя гуннов исполненные ликования. Вмиг все улицы оказа¬
лись принаряжены, и Равенна расцвела множеством ярких красок.
И стар и мал радовался тому, что, хотя Аттила и повидал великий
город собственными глазами, небо смягчило его свирепость, и он
повернулся к нему спиной, не причинив ему никакого зла. С тех-то
самых пор ужасная жестокость Аттилы пошла на убыль: он пере¬
стал затевать войны и возвратился назад — в свое царство.
Легенда эта, дошедшая до наших дней благодаря весьма занима¬
тельному автору IX в. Агнеллу Равеннскому124, может оказаться
небесполезной при разговоре о «казусности», «инакости» и «логи¬
ческих основаниях». Прежде всего перед нами некая маленькая
«историческая монада» — «законченный сюжет», четко очерченный
эпизод, короткая история. Ответов, которые эта монада может дать
на настойчивые «расспросы» историка, уже должно хватить на то,
чтобы тот смог при желании выстроить собственный маленький рас¬
сказ — свою историю. И пускай в повествовании Агнелла скорее все¬
го нет ни единого слова «правды»125. Тем не менее, повернув рассказ
о милости правителя гуннов так или эдак, сопоставив его с теми или
иными обстоятельствами, историк в силах принудить Агнелла «за¬
говорить» его (историка) голосом — если и не о событиях V в., то уж,
во всяком случае, об умонастроениях века IX.
Более того, из приведенного сюжета может получиться и столь
любезный каждому из нас казус, ведь исторические казусы рожда¬
ются вследствие удивления, испытанного историком в «беседе»
с создаваемым им прошлым, а удивиться в случае со снятыми воро¬
тами Равенны, кажется, есть чему. По крайней мере человеку, имею¬
щему представление о «символических правилах» средневековья,
должно показаться «странным, уникальным и удивительным» вы¬
страивание в один ряд символических «жестов», более или менее
стандартных, но выражающих противоположные состояния (право¬
вые, политические и эмоциональные), а потому «в норме» вместе не
объединяемых. Равеннцы начинают «встречу Аттилы» в одном ре¬
гистре, демонстрируя смирение побежденных перед победителем,
а заканчивают ее в совершенно ином — так выражают радость при
ts
s
CL
О
H
О
s
в?
Л
к
S
❖
572
въезде «своего» государя — и более того, божества или полубожест-
венного спасителя126. Столь же противоречивы и действия Атти-
лы — он ведет себя «не в соответствии» с теми знаками покорности,
которые требует для себя от жителей столицы, и не утверждает сво¬
ей власти даже в чисто символической сфере (он мог бы занять дво¬
рец, появиться во всех инсигниях на центральной площади, устро¬
ить торжественное судилище над своими противниками и пр.).
Впрочем, равеннский эпизод — это «казус для специалиста»: что¬
бы заметить тут «повод удивиться», нужно обладать определенны¬
ми знаниями об организации «обычных» въездов государей в сред¬
невековые города. Куда серьезнее, конечно же, такие случаи, когда
чувство удивления от соприкосновения с былым возникает у исто¬
рика не как у знатока какого-либо узкого вопроса, а как у «предста¬
вителя» своей культуры. Тогда «несогласие» между эпохами — «их»
и «нашей» — затронет уже вещи не частные, а фундаментальные.
«Столкновение» между двумя образами прошлого: тем, что наш со¬
временник уже приготовился было выстроить в своем сознании, и
тем, что у него начинает брезжить при «беседе» с очередным источ¬
ником, — и высекает искру удивления. А что, как не удивление дви¬
жет делом познания?127 (Отсюда, кстати, понятно, что наш «казус¬
ный» подход к истории служит не развлечению досужей публики, а
выявлению на «поле истории» непознанного — даже в том, что уже
давно кажется познанным — и чуть ли не досконально.)
Наверное, мы согласимся, что тот образ общества, что витает пе¬
ред мысленным взором Агнелла Равеннского, не похож на знако¬
мые нам образы общества нашего — ни по «организации», ни по
манере общения между людьми вообще, ни по используемым сим¬
волическим рядам в частности. В данном эпизоде средневековье
представляется скорее «чужим» или «иным» по отношению к наше¬
му времени, хотя можно привести множество других ситуаций и ис¬
торий, где сущностная дистанция между настоящим и прошлым то
ли действительно мала или даже вовсе отсутствует, то ли только ка¬
жется таковой — но кажется вполне убедительно. (К тому же «про¬
порции» между «чужим» и «своим» приходится определять на гла¬
зок — и процедура это очень субъективная.)
Как бы то ни было, почему-то на протяжении последних десяти¬
летий современному обществу явно милее средневековье «иное»,
нежели средневековье «свое», яркую картину которого при жела¬
нии нарисовать несложно (что и делалось неоднократно, особенно
на протяжении XIX и первой половины XX в.).
Средневековье «старого образца» уже довольно давно не поль¬
зуется кредитом, что сказалось даже на структуре медиевистики
как отрасли исторического знания: вспомним воистину печаль¬
ную, даже в нашей стране, судьбу направления классической
аграрной истории — некогда столь полнокровного, популярного
и задававшего тон всей научной дисциплине. Уже понятно, что от¬
торжение «одного» средневековья и стойкая тяга к «другому» —
следствие не мимолетного каприза моды, но некоего весьма серь¬
езного культурного сдвига. Почему-то человеку постиндустриаль¬
ного, информационного общества стало доставлять удовольствие
(и, очевидно, приносить некоторую психологическую пользу)
смотреться в зеркало именно «странного», «гротескного», «чужо¬
го», «иного» прошлого, а не «своего», «понятного», близкого», по¬
нимаемого как настоящее в процессе становления. Причины тако-
го^сдвига интересов, произошедшего к тому же вроде бы более или
менее одновременно что на капиталистическом Западе, что на на¬
шем социалистическом Востоке, заслуживают отдельного подроб¬
ного разговора.
Однако, если еще совсем недавно принципиальная установка на
то, что прошлое является чем-то радикально «иным» по отношению
к современности, представлялась более или менее целостной, те¬
перь, похоже, намечаются некоторые оттенки. Судя по обсуждае¬
мым здесь статьям Ю.Л. Бессмертного, он стремился разглядеть не¬
кое «совсем иное» прошлое. Если я правильно понял, он начал
подчеркивать разницу между «чужим, которое в конце концов ста¬
ло нашим», и «чужим, которое нашим не стало и стать не могло»,
и именно второй сорт «чужого» интересовал его чем дальше, тем
больше. К необходимости провести такую «внутреннюю границу»
поперек всего (существующего в воображении современного исто¬
рика) континента «Чужое Средневековье» Ю.Л. привели, очевидно,
х
s
CL
О
н
X
S
S
574
дискуссии с коллегами о «рождении индивидуальности» и занятия
его семинара по истории частной жизни.
Ю.Л. не устраивало представление о постепенном движении «чуж¬
дого нам» (потому что лишен индивидуальности, потому что не-лич-
ность) «средневекового человека» к «близкой нам» самодостаточной
личности Нового времени — движении, отмеченном такими «станци¬
ями», как Августин, Абеляр, Петрарка, Маккиавелли... Он хотел по¬
казать, по сути дела, что «индивидуальность» можно встретить в са¬
мые разные времена и в самых разных культурах, но она при этом не
обязана ни быть «новоевропейского закваса», ни даже сколько бы то
ни было существенно соотноситься с «индивидуалистической лично¬
стью» Нового времени. Да и «частная жизнь» у такой «странной» ин¬
дивидуальности оказывается вовсе не пренатальной стадией разви¬
тия современной privacy, а являет собой нечто настолько необычное,
что с трудом поддается описанию средствами нынешнего вокабуляра.
Как и всякая другая серьезная научная позиция, эта также имела
отношение не только к академической науке. Вдумчивые вопросы,
обращенные к векам минувшим, обычно тесно связаны с вопросами,
обращенными к веку настоящему: в какой мере человек может вы¬
разить себя в условиях жесткого контроля со стороны власти? Ка¬
кова степень его свободы, а какова — несвободы? Насколько уни¬
версальной мерой развития человеческой личности является
современный западный индивидуализм? Один ли путь ведет в бу¬
дущее или таких путей много? Соответственно телеологично ли
движение истории или нет? А следовательно, куда мы идем (куда
влекомы) или же на каком месте мы топчемся?
Вернемся к Агнеллу Равеннскому. В приведенном отрывке, как
мне видится, нашли отражение сразу несколько различных логик
как понимания действительности, так и соответствующего поведе¬
ния. «Своя» логика есть у епископа Иоанна, своя — у каждой из
групп равеннских граждан и, наконец, своя, и особенно интересная, —
у Аттилы. Последняя воспроизводится автором в меру его сил «ис¬
торично». Он старается передать принципиальную «инакость»,
чуждость той культуре, к которой принадлежит сам, «логических
оснований» язычника Аттилы. И осуществляет он свой замысел
мило и не без юмора — в диалоге по поводу чересчур многочислен¬
ных чад архиепископа. Есть тут и еще более сложная система призм:
Агнелл «угадывает» логику действий Аттилы, «угадывающего» ло¬
гику возможных слов и действий равеннцев, которые скажутся на
логике действий прочих италийцев...
Судя по общему стилю работы Агнелла, непохоже, чтобы он сам со¬
чинил всю эту вставную новеллу. Скорее всего Агнелл воспроизвел
сюжет со слов кого-то из «старых людей», которых автор, по собствен¬
ному признанию, не раз расспрашивал о делах давно минувших дней.
Но если Агнелл только обработал фольклорный мотив, мы не вправе
полностью отождествлять логику его персонажей с его собственной.
Последняя в этом случае должна накладываться «поверх» первых, но
не подменять их собой полностью. Все это говорится к тому, чтобы по¬
казать «многослойность» и труднорасчленимость того комплекса «ло¬
гических оснований», который, как кажется, отразился в приведенном
отрывке и который предлагается распутывать историку, подчиненно¬
му «логическим основаниям» уже его собственной культуры. 575
Правда, обсуждаемое нами выражение «логические основания»
кажется мне не вполне удачным, потому что оно, думается, излиш¬
не подчеркивает роль дискурсивного мышления в ущерб иным его
видам. Вернувшись к рассказу об Аттиле в Равенне, разве не резон¬
но поставить вопрос об отличиях между «нами» и «ими» в основа¬
ниях, например, не «логических», а «символических»? Но, вероят¬
но, Ю.Л. еще только искал терминологическую форму выражения
какого-то оттенка той мысли, что «радикальная инакость» времен
«иных» обусловливается принципиальными (а не какими-либо ча¬
стными) особенностями «общего устройства» сознания людей дру¬
гих культур. (Кстати, эти отличия относятся, наверное, и к подсо¬
знанию — судя, скажем, по тем снам и видениям, что пересказывают
нам время от времени средневековые писатели.)
Впрочем, если чересчур настаивать именно на принципиальной
несовместимости исторически разных форм сознания, запросто
можно вовсе лишиться объекта исследования: «их» особенности ли¬
бо вообще не будут увидены нами (мы пройдем друг мимо друга как
бы в разных измерениях), либо же, если и будут замечены, то ни-
Дискуссия
в?
s
Он
о
н
о
S
К
Я
§
S
Я
S76
сколько не смогут быть нами поняты. Все-таки чтобы начать хоть
какой-нибудь диалог с людьми минувшего (пусть на первых порах
и напоминающий обсуждение основ мироздания полоумными глу¬
хонемыми, еле-еле владеющими очень разными языками жестов),
необходимо иметь нечто общее в основах нашего мышления, хоть
какие-то точки соприкосновения.
Однако стоит лишь согласиться на том, что мы различны, но не до
такой степени, чтобы не замечать наших различий, как возникает
надежда на продвижение вперед. Правда, за первым же поворотом
любознательного исследователя подстерегает демон немоты:
у «нас» нет слов, чтобы описать «их» странность, а глубинные смыс¬
лы «их» слов, естественно, недостаточно внятны нам. Конечно, все¬
гда найдутся охотники выстраивать метаязык, да только далеко ли
они продвинутся в этом начинании?
Но если и демон немоты побежден (пускай не повержен совсем,
так хотя бы отогнан на некоторое расстояние), то тут с «радикально
иным прошлым» и начинается точно такая же работа, как с «иным
словом» у литературоведов, с «иной культурой» у этнологов, «иной
эстетикой» у историков искусства. Ее принципы и приемы описаны
многократно — и притом умами светлыми. Так что надежда постичь
хоть кое-что в логических основаниях, которыми руководствовался
Аттила, сохраняется.
Ольга Бессмертная
ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕ ПОДВОДЯ ИТОГОВ...
Предложенные интерпретации статей Ю.Л. — и встающих в свя¬
зи с ними проблем — оказались весьма многообразны. На полюсах
этого многообразия — два взгляда, которые, пожелай я наклеивать
ярлыки, можно было бы рискнуть обозначить как «сциентистский
объективизм» (А. Смирнов) и «(де)конструктивистский субъекти¬
визм» (Е. Савицкий)128, а между ними — и, казалось бы, отжившая
свой век теория вживания в иную культуру, и здравомыслие эволю¬
ционизма (инакость — всего лишь более ранняя ступень прогресса),
сплетающегося с вопросами о возможностях исследовательского
познания прошлого, да и иные переплетения наших ощущений ре¬
месла историка. Каждый выбирает по себе... Вряд ли читатель «Ка¬
зуса» мог бы ждать от меня хотя бы стремления «указать» «пра¬
вильное» прочтение обсуждавшихся статей — мало того, что сама
попытка вынести суждение о «правильности» кажется уж слишком
архаичным предприятием, но мы ведь зачастую не до конца увере¬
ны в непротиворечивости нашей собственной позиции, что ж гово¬
рить об объявлении ее единственно верной... Однако потребность
в «суммировании» сказанного — при всей невозможности подвести
такой «общий итог» — возникает. Выход из этой парадоксальной
ситуации мне видится в том, чтобы попытаться обозначить некото¬
рые из наиболее «горячих точек» столкновения предложенных по¬
зиций — как они представляются мне.
Проблему инакости, поставленную в обсуждавшихся статьях
Ю.Л., на мой взгляд, все же вряд ли можно «сделать эпистемологи¬
ческой»: эпистемологичность — ее «органическое свойство», самоё
«преодоление» которого располагается, как кажется, в том же про¬
странстве эпистемологии (ведь и Е. Савицкий, которого я здесь ци¬
тирую, размышляет, в сущности, о том, как и что — точнее, кого — мы
у-знаем, или осо-знаем, «изобретая» его как иного, и каковы преде¬
лы этого узнавания в историописании; и от того, что этот некто, со¬
гласно цитированному автору, — никто иной, как весьма изменчи¬
вый «я сам», характер проблемы вряд ли меняется). А потому
соотношение идеи «диалога с людьми прошлого, в библеровско-
баткинском прочтении М. Бахтина»129 с «постмодернистским» по¬
ниманием роли и места историка (при всей несводимости разных
«постмодернистских» позиций друг к другу) оказывается, по сути,
в центре этой проблематики. Создается впечатление, что самая кон¬
цепция такого диалога — несмотря на ее вписанность в то простран¬
ство идей и подходов, в котором мы росли и от которого отталки-
Иная «Иная история»?
ваемся, — остается нами не вполне прочувствованной. Решусь при¬
вести в этой связи свое понимание сказанного учителями.
Центральная идея этой концепции — превращение нашей внена-
ходимости по отношению к изучаемой культуре в исследователь¬
ское преимущество, даже безусловное требование ее. Ведь если до¬
пустить невозможное — что мы вполне совпадем с «теми» людьми, —
мы вряд ли сможем вообще что-либо сказать нашим читателям, ста¬
нем столь же иными для них, сколь «те»... А потому — с этой точки
зрения — «воспроизведение в самих себе» (А. Шевырев) «иной ло¬
гики» составляет лишь один из моментов этого «диалога», момент,
совмещающий в себе обе перспективы и превращающий наши ис¬
ходные понятия и их взаимосвязи — и притом непременно наши —
в новые, изменившиеся и «скорректированные» (Ю.Л.) сообразно
«сопротивлению материала»130. Буквальное же, одномерное и непо¬
движное «воспроизведение в себе» иного не только невозможно, но
и бессмысленно131; как невозможно и заметить странную непроти-
578 воречивость каких-либо связей в логике человека средневековья, не
соотнося с ней наше представление об их противоречивости (избе¬
жать чего хотела бы, как кажется, О. Кошелева). Впрочем, это каса¬
ется любого нашего «собеседника», принадлежи он к прошлому,
к иной культуре в пространстве (как арабская), или к «нашей собст¬
венной» (как житель коммунальных квартир), но «остраненной».
В этом смысле «адекватность» исследователя материалу (ирониче¬
ски отмечаемая Е. Савицким) парадоксальным образом оказывает¬
ся скорее препятствием для «адекватного» описания этого материа¬
ла... Такой взгляд был уже ориентирован на «делание вещей
странными» (он же), и именно — в силу исходной установки иссле¬
дователя; и взгляд этот, как мне представляется, решал проблему
дистанции парадоксальнее и сложнее, чем установление «барьера»
между «нами» и «ими», как раз и делая «иное» «своим», но сохра¬
няя вместе с тем его инакость. Он уже служил «условием нашей от¬
крытости» иному.
Казалось бы, почти нет разницы... Значимость фигуры исследова¬
теля в таком «диалоге», зависимость прочтения источника — а тем
самым и самого прошлого — от исследовательского вопросника, са-
мая постановка в этой эпистемологической традиции проблемы
«соотношения образа и реальности» — по выражению С. Лучиц-
кой132 — заставляют этого автора даже утверждать, что «постмодер¬
низм вовсе не отрицает прежнюю эпистемологию»133. Позволю себе
с этим не согласиться: огрубляя, я бы сказала, что если в первом
случае мы ориентированы на понимание иного134, то во втором — на
его конструирование (хотя и отнюдь не всегда произвольное): об
этом, собственно, так жарко и пишет Е. Савицкий. «Диалог с людь¬
ми иной культуры» оборачивается здесь фикцией (при всей значи¬
мости идеи диалога как таковой), на их месте — месте второго субъ¬
екта, нашего «собеседника» в этом диалоге, — появляется, как
кажется, объект. Причем «экзотичность» конструируемого объекта,
делая его чуждым для нас, резко заостряет проблему дистанции (ср.
точку зрения П. Уварова): разве не оказывается при этом исследова¬
тель ориентированным скорее на воздвижение барьера между собой
и экзотическим, чем на преодоление его?135 Представляется вполне
естественным, что одновременно — с этой точки зрения — призыв к
исследованию иных «логических оснований» превращается в нон¬
сенс, и понятие это не может быть воспринято иначе, чем метафора
(О. Гавришина): искать иную логику в собственном конструкте бы¬
ло бы по меньшей мере странно. Впрочем, понятие метафоры в этом
контексте приобретает и совсем иное звучание, поскольку описыва¬
ет собой, в духе X. Уайта, всякое теоретическое построение истори¬
ка136.
Можно ли воспользоваться в этом случае призывом П. Уварова,
«consommer avec moderation», и не доводить дело до логического
конца? В какой мере сюжеты нашего исследования зависят лишь от
«моды», от непосредственного нашего выбора, а в какой — от вы¬
бранной исследовательской парадигмы? Послужит ли, например,
любимый тезис Ю.Л. о том, что мы занимаемся «интерпретацией
интерпретаций», некоей «золотой серединой» между названными
полюсами, отводящей больше самостоятельности исследуемому
и не преуменьшающей роли исследователя в их взаимодействии?
Или каждый из подходов будет попросту присваивать этот тезис се¬
бе? Во всяком случае, такая перспектива, наверное не случайно, вме-
я
*<
о
о
S
SQ
S79
Иная «Иная история»?
щает в себя внимание к манерам письма, устройству нарративных
стратегий и историзированных практик — нельзя ли допустить, что
вслед за ними и интерес к «логическим основаниям» мог бы найти
в ней свои основания? Другой вопрос, в какой мере удастся восполь¬
зоваться при этом строгим различением понятий, предлагаемым
А. Смирновым (под пером которого выражение «логические основа¬
ния» превращается в термин, а «логика», в отличие от повсеместно¬
го сегодня употребления этого понятия, понимается в собственном,
узком смысле слова). Ведь такое различение требует, как кажется,
иного, «субстанционалистского» взгляда на вещи (я имею в виду оп¬
ределение, введенное Е. Савицким137). Впрочем, этой проблеме по¬
священы, в большой части, мои собственные рассуждения. Замечу
лишь, что выстраиваемый А. Смирновым подход к инакости (и иной
логике), в целом помещенный в пространство, давно очерченное
иными «светлыми умами» (М. Бойцов), обнаруживает в нем, на мой
взгляд, отнюдь не тривиальную траекторию.
S80 В собственной практике мы порой забываем, что интерпретиру¬
емым «иным» (в нестрогом, не «смирновском», смысле этого сло¬
ва) становится и всякий читаемый нами текст (рискну предполо¬
жить, что многообразие смыслов, прочитанных участниками этого
обсуждения в статьях Ю.Л., при всей их противоречивости и неза¬
вершенности, все же не является — воспользуюсь еще раз выраже¬
нием Е. Савицкого — их «органическим свойством»; но вряд ли,
вместе с тем, кого-либо из читателей можно упрекнуть в отсутст¬
вии стремления к их адекватному прочтению). Это касается и «ло¬
гики» складывания «русской версии микроистории». Обнаружив
себя, без всякого восторга, в том поколении гуманитариев, которое
приближается к старшему, я могу лишь радоваться, что для наших
младших историографическая традиция приобрела столь между¬
народный характер, что допускает «переворачивание», инверсию
«своего» и «иного», когда поместить тексты Ю.Л. в контекст отече¬
ственной историографии оказывается равнозначным деланию их
«инакими» — как у Е. Савицкого (впрочем, для этого автора, вы¬
ступающего против «субстанциональности», само свойство инако¬
сти предстает обратимым, может «прилагаться» к любой из сторон).
Но непременно ли в непохожести «русской версии микроисто¬
рии» на своих западных сестер следует видеть лишь ее неадекват¬
ность и ограниченность? Не оказывается ли, в частности, дистан-
цированность ее взгляда на этих родственниц (возникшая,
разумеется, отнюдь не в силу благоприятных обстоятельств)
и средством обнаружить нечто, чего они сами о себе не знают? На¬
пример, общность того эпистемологического «воздуха», которым
«дышат» и французские микроисторики, и французские филосо¬
фы — при всей разнице в генезисе и содержании идей о прерывно¬
сти у тех и других138. Замечу вместе с тем, что нашу непохожесть
не стоит, на мой взгляд, абсолютизировать: речь идет все-таки
о различиях внутри одного, общего пространства (так и обраще¬
ние к истории культуры в 60-е годы139, а вместе с ним, как напоми¬
нает М. Бойцов, и интерес к «странностям», возникает одновре¬
менно в разных традициях гуманитарного знания). Другое дело,
что это ставит острейший вопрос о взаимной переводимости «язы¬
ков» этих дисциплин, сложившихся у нас и на Западе140.
Характер наших отличий, как он описан Е. Савицким, предстает
весьма парадоксальным: с одной стороны — нерелятивизированность
идеи культуры и личности, с другой — значительно меньшая склон¬
ность «русской версии микроистории» к позитивизму. Не одной мне,
я думаю, отношение микроистории (и, быть может, не только рус¬
ской) к «культуре» видится значительно более конфликтным: преж¬
де всего потому, что в центр ее интересов поставлен субъект. Но сме¬
на ракурса взгляда на эти отношения, предлагаемая Е.С., ставит
новый вопрос для обсуждения: что, собственно, такое для нас «инди¬
вид», в какой степени в этом понятии для нас остается живой идея
личности — носителя культуры, подлежавшая истории культуры141,
не остаемся ли мы (подспудно) в перспективе концепции развития от
индивидности к индивидуальности (самое яркое воплощение кото¬
рой предложено у нас Л.М. Баткиным), не становится ли для нас «ин¬
дивидуальность» идеей, структурирующей понятие «индивид». Па¬
радоксальным образом это, вопреки полемике Е.С. с Ю.Л., кажется,
как раз сближает их постановки вопроса. Каким бы нам ни виделся
ответ на этот вопрос, за ним по-прежнему стоит и другой: что нам
Иная «Иная история»?
делать с нашими отличиями? Следует ли стремиться разобрать этот
«меланж» на составляющие или в нем самом скрывается некий соб¬
ственный эвристический потенциал?
В силу того же интерпретирующего характера всякого чтения,
судить об ориентациях Ю.Л. по трудам, на которые он ссылается,
оказывается весьма затруднительным: его интерпретация этих тру¬
дов подчиняется вырабатываемой им собственной концепции,
переплавляя сказанное в каждом из них в ее «тигле» («деконстру-
ируя» же написанное и беря каждый из упомянутых трудов в от¬
дельности, мы теряем видение целого). Мне представляется, что
важность обращения Ю.Л. к исследованиям социальной памяти
(столь удачно подмеченная Е.С.) в кадре этой концепции заключе¬
на как раз в том, что служит способом и заметить качественные
различия между теми или иными феноменами, как они присутст¬
вуют в разных эпохах (как явление одного времени переосмыслено
в другом, каковы его превращения), и, акцентируя тем самым исто-
S82 рическую прерывность, одновременно не «заполнять» разрывы
между этими эпохами «вакуумом», видеть «следы» (по выражению
О. Кошелевой), оставленные одним «веком» в «веке» последую¬
щем (но, повторю, «следы», наполненные уже иным содержанием).
«Отсутствие у истории единого стержня» не предполагает, что
«дверь» каждой эпохи замкнута тяжелым «замком», их соотноше¬
ние парадоксальнее — это замкнутость в разомкнутости. Разрывы
не существуют вне континуальности.
Не заключен ли в использованном мною слове «превращения»
и ключ к ответу на вопрос о том, зачем такой взгляд нужен «казу¬
су», а «казус» — такому взгляду? Соотношение микроанализа
с подобными сопоставлениями между эпохами, возможно, пред¬
чувствовалось Ю.Л. в той же логике, в какой он видел соотноше¬
ние уровней «микро» и «макро» в синхронии. Мне не кажется, что
его настойчивое стремление к сопряжению микроанализа с внима¬
нием к процессам, происходящим на уровне «макро», свидетельст¬
вует о непреодоленном отождествлении первого с микроскопом
(как полагает Е. Савицкий): дело не только в том, что Ю.Л. всяче¬
ски подчеркивает недостаточность рассмотрения индивидуального
лишь как иллюстрации макропроцессов, но, главное, в том, что ин¬
дивидуальное и системное видятся им расположенными в разных
регистрах, разноприроднымиш. Отсюда и проистекает его призыв
«смотреть в оба», подразумевающий и неслиянность микро- и ма¬
кроподходов, и необходимость «наложения» друг на друга этих
двух перспектив143.
Ю.Л. не считал себя теоретиком-философом. Его интерес к тео¬
рии был вызван поисками наиболее увлекательных для него — и тем
самым наиболее плодотворных — подходов, методов и методик, ра¬
курсов взгляда на тот конкретный материал, которым он занимался,
и убеждением, что вне рефлексии исследователя о том, что он дела¬
ет, рассмотрение этого материала не может быть осмысленным.
Идея прерывности истории увлекла его, как мне кажется, не в силу
абстрактных размышлений о поступи времен, а стала результатом
интереса к «специфическому» и «своеобычному» в средневековье:
это не специфика «изобретена» здесь ради «прерывности», а «пре¬
рывность» — ради специфики. Ради такого своеобычного (напомню
сказанное мною ранее о соотношениях частного и публичного
и пр.), что стало мешать мирному следованию по, казалось бы, уже
проторенному, но еще не пройденному пути.
Если я и могу подвести какой-либо итог состоявшемуся обсужде¬
нию, то, может быть, лишь еще одним вопросом. Не стоит ли все-та¬
ки прислушаться к призыву П. Уварова? В том смысле, чтобы по¬
пытаться в рассмотрении некоторых, казалось бы абсолютных,
альтернатив следовать не столько категорическому принципу «или,
или», сколько более парадоксальному принципу «и, и...»?144 Не так,
чтобы смешать друг с другом все и вся, но так, чтобы суметь увидеть
всю конфликтность и всю динамичность скрещений этих «и, и».
Размышления Ю.Л. не завершены. Сулили ли они обнаружение
некоей новой перспективы в нашем понимании инакости или он
в недолгом времени отказался бы от такой постановки проблемы?
Следовало ли представлять публикуемые выше его тексты, во всей
их противоречивости, на суд общественности? Но ведь только про¬
тиворечивое живо.
1 См. особенно публикуемый выше до¬
клад: Бессмертный Ю. О понятиях
«Другой»... С. 492-496.
2 См. например: Бессмертный ЮЛ. Мно¬
голикая история (Проблема интеграции
микро- и макроподходов) // Казус. Ин¬
дивидуальное и уникальное в истории —
2000. Вып.З. М., 2000. С. 52-61, особ,
с. 53-55. Наиболее ярко эта связь
синхронии и диахронии проявляется
в статье: Бессмертный ЮЛ. Это стран¬
ное, странное прошлое... // Диалог со
временем. Альманах интеллектуальной
истории. М., 2000. Вып. 3. С. 34-46.
3 Бессмертный ЮЛ. К изучению раз¬
рывов в интеллектуальной истории за¬
падноевропейского средневековья //
Преемственность и разрывы в интел¬
лектуальной истории: Материалы науч¬
ной конференции. Москва, 20-22 нояб¬
ря 2000 г. М., 2000. С. 34.
4 См. выше: Бессмертный Ю. Индивид
и понятие частной жизни... С. 484-485.
Там же — о перспективах, которые видят¬
ся Ю.Л. в таком ракурсе исследований.
5 См. например: Репина Л.П. Выделение
сферы частной жизни как историогра¬
фическая и методологическая пробле¬
ма // Человек в кругу семьи. Очерки по
истории частной жизни в Европе до на¬
чала нового времени. М., 1996. С. 20- 32;
Бессмертный ЮЛ. Частная жизнь: сте¬
реотипное и индивидуальное //Там же.
С. 13; Он же. Частная жизнь и индивид.
Предварительные итоги // Там же.
С. 345-353, особ. с. 346-348.
6 См., например, не единожды цитируе¬
мую Ю.Л. статью: Le Goff/., SchmittJ.-Cl.
L’Histoirc medievale. (La recherche sur lc
Moyen Age a l’aubc du XXIе siccle) //Qa-
hiers de civilisation medievale, 1996. An. 39.
7 Фридман П., Спигел Г. Иное Средневе¬
ковье в новейшей американской медие¬
вистике // Казус-2000. С. 155.
8 Бессмертный ЮЛ. Иная история... //
Там же. С. 175.
9 См.: Баткин Л.М. Заметки о современ¬
ном историческом разуме // Там же.
С. 62-96, особ. с. 66-68.
10 См.: Баткин Л.М. Указ, соч.; см. также:
Бахтин М. Ответ на вопрос редак¬
ции «Нового мира» // Бахтин М. Эсте¬
тика словесного творчества. М., 1979.
С. 328-335.
11 См.: Бессмертный ЮЛ. К изучению раз¬
рывов...; Он же. О понятиях «Другой»...
12 Бессмертный ЮЛ. Частная жизнь
и индивид... С. 346. (Замечу, что со
времени написания этой работы форму¬
лировка «господствовавшие представ¬
ления» в лексиконе Ю.Л. стала уже ка¬
заться несколько необычной.)
13 Бессмертный ЮЛ. Это странное,
странное прошлое... С. 44. Полностью
эту цитату приводит ниже А. Смирнов,
см. С. 538-539.
14 Там же. С. 43.
15 В формулировках, названных мною
радикальными (представляющих аль¬
тернативное развитие той же идеи), на
мой взгляд, происходит неожиданное
для стиля мысли Ю.Л. смешение проце¬
дуры нашего анализа (мыслитель¬
ных приемов) с его направленностью
и методами. Но Ю.Л. не переставал раз¬
мышлять об этом. Видимо, по дороге
куда-то, он записал па клочке бумаги,
возвращаясь, по сути, к предыдущей по¬
зиции: «1. Ипакость (в материале) мож¬
но увидеть только через сравнение,
сопоставление; 2. Но можно видеть
в ипаком либо то, что роднит его с сопо¬
ставляемым, либо нечто самодостаточ¬
ное, не имеющее общих элементов,
а только собственные]».
16 Помимо самих работ этого периода,
см. публикацию: Бессмертный ЮЛ. Пу¬
ти медиевиста в СССР //Французский
ежегодник - 2002. М., 2002. С. 247-271.
17 Подробнее см. выше: Бессмертный Ю.
О понятиях «Другой»... С. 493.
18 Гуревич А.Я. Проблемы средневековой
народной культуры. М., 1981. Хочу под¬
черкнуть, что эту замечательную книгу,
написанную человеком, которого я осме¬
ливаюсь считать одним из своих учите¬
лей, я выбрала именно как один из луч¬
ших образцов обсуждаемого подхода
в период его расцвета — а не ради крити¬
ки самой этой работы, на которую я, не
являясь медиевистом, и не могла бы
осмелиться (да и всю рискованность
предпринимаемого сопоставления я осо¬
знаю). В том же русле были написаны
и многие работы Ю.Л. См., например,
одну из наиболее, казалось бы, близких к
его позднейшим подходам статью: Бес¬
смертный ЮЛ. Мир глазами знатной
женщины IX в. (К изучению мировос¬
приятия каролингской знати) // Худо¬
жественный язык средневековья. М.,
1982. С. 83-109.
19 Бессмертный ЮЛ. Это странное,
странное прошлое... С. 38.
20 Говоря об остранении этих соотноше¬
ний, я имею в виду не только и не столь¬
ко обращение к многократно описанному
генезису этих категорий или анализу
их содержания в том же русле истории
ментальностей, сколько то, что обус¬
ловливало то или иное их понимание,
их устройство и необходимость в каж¬
дой рассматриваемой ситуации, самое
«усомнсние» в их абсолютности.
21 Характерно, что Ж. Ле Гофф в разго¬
воре со мной весной 2001 г. вовсе не
принял идеи исторической прерывно¬
сти, подчеркивая, что, с его точки зре¬
ния, история движется нс путем рево¬
люций, а путем эволюции, что отличия
средневековых людей от пас («конечно,
попади мы туда — мы бы очень удиви¬
лись») в процессе этой эволюции стано¬
вились все меньше и меньше, и так по¬
степенно появились «мы». Так что этот
автор вряд ли согласился бы с интер¬
претацией Ю.Л. его статьи.
22 Бессмертный ЮЛ. Это странное,
странное прошлое... С. 36, 37.
23 Там же. С. 45.
24 Ср. замечание Г. Спигсл: «...доминиру¬
ющим импульсом постмодернистской
критики является именно попытка „мыс¬
лить различиями"» и расшифровываю¬
щую этот тезис ссылку па ЕЛ. Сантпсра:
«То есть интегрировать понимание того,
что существуют многообразные формы
инакости, идентифицировать... широкий
круг неустойчивых и гетерогенных реги¬
ональных черт, локальных познаний и
местной практики». — Фридман П., Спи-
гел Г. Указ. соч. С. 144 и 160.
25 С иных позиций этот вопрос рассмат¬
ривается в публикуемой ниже статье
Е. Савицкого. Об иных реакциях па
идеи М. Фуко в России, включая рез¬
кую критику этой рецепции, см. под¬
борку: Рецепция идей: М. Фуко // Но¬
вое литературное обозрение. М., 2001.
№ 49. С. 8-96.
26 Гуревич А.Я. Проблемы средневеко¬
вой народной культуры. С. 343-344.
27 См. например: Hartog F. Entre les an-
ciens et les modernes, les sauvages, ou de
Claude Levi-Strauss a Claude Levi-Strauss //
Gradhiva. P, 1992. N 11. P. 23-30.
28 См. выше: Бессмертный Ю. О поняти¬
ях «Другой»... С. 494-495; о смыслопо-
лагании (со ссылкой па М. Вебера) см.:
Он же. Это странное, странное про¬
шлое... Особ. С. 42.
29 См выше: Бессмертный Ю. Индивид...
С. 488, а также: Он же. Это странное,
странное прошлое... С. 38-41.
30 См. выше: Бессмертный Ю. Индивид
и понятие частной жизни..., а также: Он
же. Странное счастье рыцаря // Казус.
Индивидуальное и уникальное в исто¬
рии - 2002. Вып. 4. М., 2002. С. 53-72.
31 Бессмертный ЮЛ. Это странное,
странное прошлое... С. 44.
32 См.: Бессмертный ЮЛ. Странное сча¬
стье рыцаря.
33 Подробнее этот исследовательский
ракурс обоснован в публикуемой ниже
статье А. Смирнова.
34 См.: Гуревич А.Я. «В этом безумии
есть метод»: К проблеме «индивид
в средние века» // Arbor mundi. Миро¬
вое древо. М., 1994. Вып. 3. С. 80-97.
35 См. выше, с. 495. Уточню, что эта об¬
щая формулировка стала, скорее, ре¬
зультатом исследования о Вснтадорне
(доклад написан позже).
36 Бессмертный ЮЛ. Странное счастье
рыцаря. С. 67-68.
37 Бессмертный ЮЛ. Иная история...
С. 171.
g | Иная «Иная история»?
38 Подчеркну, что я не хотела бы быть
понятой так, что слово «логика» утрачи¬
вает здесь свое содержание, трактуется
в бытовом, расширительном смысле
(что мне бы казалось опасным): речь по-
прежпсму идет о «важных вариациях
в принципах мышления». Более стро¬
гую попытку различения степеней ина-
кости логик см. в статье А. Смирнова.
39 Замечу на основании собственного ис¬
следовательского опыта, что, по крайней
мере, в других, не европейских, культурах
такую иную логику в строгом смысле сло¬
ва, как мне представляется, удается обна¬
ружить. См.: СмирновА.В. Логика смысла.
М., 2001; Бессмертная О.Ю. Христиане
в представлениях мусульман: культур¬
ные стратегии конструирования «друго¬
го» (Хаусаленд, начало XX в.) (в печати).
40 Подробнее мой взгляд на эти соотно¬
шения изложен в статье: Бессмерт¬
ная О.Ю. Две мусульманские поэмы
о европейском завоевании (Хаусаленд,
начало XX в.): логические основания
и измерения индивидуального // Инди¬
видуальное и коллективное в истории.
Саратов (в печати).
41 Я отнюдь не имею в виду, что сами
эти «парадигмы» не изменчивы, но
прежде чем говорить о том, насколько
и как они могут меняться во времени
и пространстве (и в смысловом прост¬
ранстве в первую очередь), необходи¬
мо выбрать более конкретно, что пони¬
мать под ними.
42 Бессмертный ЮЛ. К изучению раз¬
рывов в интеллектуальной истории за¬
падноевропейского средневековья. С. 34.
43 Там же. С. 36.
44 Бессмертный ЮЛ. Это странное,
странное прошлое... С. 43.
45 «Удивляешься только тому, чего не
смог понять»(курсив мой. — Л. Р.), и та¬
ким образом удивление вызывало
стремление к познанию, было стимулом
к дальнейшим изысканиям. Средневе¬
ковые теоретические рассуждения об
удивлении рассматривали его как реак¬
цию на нечто скрытое в самом явлении,
как ответ на что-то повое и странное,
одновременно ускользающее от объяс¬
нения и указывающее на то, что за ним
стоит какой-то смысл. «Действитель¬
но, — заключает Байнум, — можно по¬
ражаться только тому, что по меньшей
мере в некотором смысле где-то сущест¬
вует. Удивление является ответом на
конкретность, специфичность, индиви¬
дуальность события». — Bynum С. Won¬
der // American Historical Review. 1997.
Vol. 102, N1. P.1-26.
46 Этот семинар проходит в Институте
восточных культур РГГУ.
47 Подробнее см.: Смирнов А.В. Логика
смысла. Теория и ее применение к араб¬
ской классической философии и куль¬
туре. М., 2001.
48 аль-Аттас М.Н. Введение в метафи¬
зику ислама: Изложение основополага¬
ющих элементов мусульманского миро¬
воззрения / Пер. с англ. Москва; Куала-
Лумпур, 2001.
49 См. например: там же. С. 253-254.
50 Там же.
51 Ср.: «В контексте реальности, т. е.
в плане того, что уже актуализирова¬
лось, когда все, без исключения, вещи
конкретны и индивидуальны, сущность
человека предстает как то, что делает
его данным человеком и что таким обра¬
зом свидетельствует о наличии некоей
реальности, которая при рассмотрении
ее вместе с человеком делает индивида
именно этим человеком. Но ничто не
определяет идентичность человека —
ни часть (juz'), как, например, „разум¬
ный", ни акциденция, например, „смею¬
щийся", — кроме его собственного „я“
(nafs). Тем не менее эта реальность, рас¬
смотренная в совокупности с челове¬
ком, для которого она выступает как его
идентичность, его собственное „я", — от¬
нюдь не то же самое, что человек. Так,
когда мы говорим, что человек состоит
из тела (badan) и души (nafs), мы тем
самым утверждаем, что человек нс есть
ни тело, пи душа, но что из этих двух на¬
чал получилось нечто третье». — Там же.
52 Конечно, это «перекрывание» еще нс
служит адекватным описанием мехапиз-
ма смыслообразования, действующего
в данном случае. Подробнее см. в назван¬
ной выше моей книге. Кстати, в момент се
написания мне не были известны рассуж¬
дения ал-Аттаса, и совпадение его кон¬
цептуализации логики смыслоформиро-
вания с тем, что предложил я, служит
подтверждением моей правоты.
53 Диалог со временем. 2000. № 3.
54 Там же. С. 44.
55 Леви-Брюль Л. Первобытное мышле¬
ние //Леви-Брюль Л. Сверхъестествен¬
ное в первобытном мышлении. М.,
1999. С. 7-372.
56 Леви-Стросс К. Первобытное мышле¬
ние. М., 1999; Он же. Мифологики.
Т. 1-3. М., СПб., 1999-2000; Он же.
Путь масок. М., 2000; Он же. Структур¬
ная антропология. М., 2001.
57 Ле Гофф Ж. Средневековый мир вооб¬
ражаемого. М., 2002; Le Goff J. Un autre
Moyen Age. P., 1999.
58 Гуревич А.Я. Категории средневеко¬
вой культуры. 2-е изд., испр. и доп. М.,
1984; Он же. Проблемы средневековой
народной культуры.
59 Барт Р. Мифологии. М., 2000; Он же.
Две критики // Барт Р. Избранные тру¬
ды. М., 1994. С. 262-268; Он же. Что та¬
кое критика? //Там же. С. 269-275. Ср.
с более поздним: Он же. Camera lucida.
М., 1997; Ролан Барто Ролане Барте. М.,
2002.
60 LyotardJ.-F. Le differend. Р, 1983.
61 Я. Хакинг говорит в связи с этим
о «конце научных войн»: Хакинг Я.
Представление и вмешательство: На¬
чальные вопросы философии естест¬
венных наук. М., 1998; Hacking I. The
social construction of what. Harvard,
2000; Idem. Historical Onthology.
Harvard, 2002.
62 Derrida J. Psyche. Invention de Taut re //
Derrida J. Psyche. Invention de 1’autre /
Nouv. cd. augm. P, 1998. P. 11-62. (в ос¬
нове — лекции 1984 и 1986 гг.; 1-е изда¬
ние — 1988 г.)
63 Greenblatt SJ. Shakespearean Negotia¬
tions: The Circulation of Social Energy
in Renaissance England. Oxford, 1988.
64 См., например, критику M. Фуко
и Ж. Деррида у Карло Гинзбурга: Гинз¬
бург К. Сыр и черви. Картина мира од¬
ного мельника, жившего в XVI в. М.,
2000 (итал. изд. — 1976 г.). См. также:
Смирнов И.П. Мегаистория. М., 2001.
С. 487-527.
65 Freedman Р., Spigel G.M. Medievalisms
Old and New: The Rediscovery of Alterity
in North American Medieval Studies //
The American Historical Review. 1998.
Vol. 103, N3.
66Freedman P. Images of the Medieval
Peasant. Stanford, 1999. См. также его
более поздние работы: Idem. Last Things:
Death and the Apocalipse in the Middle
Ages / Ed. C.W. Bynum, P. Freedman.
Stanford, 2000; Idem. Seigncuric ct
paysanneric au Moyen Age. Un retrait de
I’historiographie americaine // Histoirc ct
socictcs rurales. 2000. N 14. P. 153-168;
Idem. Servitude en Rousillon // Melanges
de l’Ecole francaise de Rome. 2000.
Vol. 112. P.867-882.
67 Ле Гофф Ж. Другие средние века. Ека¬
теринбург, 2000.
68 В том же году, что и «Казус» с первы¬
ми статьями об ииакости средневеко¬
вья, вышел сборник: Другие средние ве¬
ка: К 75-лстию А.Я. Гуревича. М.; СПб.,
2000.
69 Года, «бунтарского» нс только в поли¬
тическом, но и в философском смысле
«восстания» против структурализма:
появление в 1967 г. работ Ж. Деррида
«La voix ct le phcnomcnc», «L’ecriture ct
la difference» и «De la grainmatologie»
(в рус. иер.: Деррида Ж. Голос и фено¬
мен: Введение в теорию знака в феноме¬
нологии Гуссерля //ДерридаЖ. Фено¬
мен и другие работы по теории знака
Гуссерля. СПб., 1999. С. 9-137; Он же.
Письмо и различие. М., 2000; Он же.
О грамматологии. М., 2000); в 1969 —
«L’archeologie du savoir» М. Фуко;
в 1972 г. — второго издания его же
«Histoirc de la folie a l’age classiquc»
(рус. пер.: Фуко M. Археология знания.
Киев, 1996; Он же. История безумия
в классическую эпоху. СПб., 1997). По-
Иная «Иная история»?
литический и философский «1968» год
существенно отличаются друг от друга,
в частности в отношении к «индивиду¬
альности». См., например, обсуждение
доклада М. Фуко «Что такое автор?» на
заседании Французского философского
общества в Коллеж де Франс 22 февраля
1969 г., в особенности выступления
Л. Гольдмана, ответы Гольдману Фуко
и замечания Ж. Лакана: Фуко М. Во¬
ля к истине. По ту сторону знания, вла¬
сти и сексуальности. М., 1996. С. 42-56.
70 Показателем изменений служит тут
не столько появление знаковых работ,
которое относится к концу 1970-х — на¬
чалу 1980-х годов, сколько уход из «Ан¬
налов» и с поста руководителя VI сек¬
ции Практической школы высших
исследований (ЕРНЕ) Ф. Броделя.
71 См., например: Уайт X. Метаистория.
Историческое воображение в Европе
XIX века. Екатеринбург, 2002; White Н.
Figural Realism: Studies in the Mimesis
588 Effect. Baltimore, 2000.
72 Miramon Ch. de. Les «donnes au Moyen
Age. Unc forme dc vie religicusc laiquc
v. 1180 -v. 1500. P, 1999.
73 В 2002 г. появился ее русский перевод:
Мирамон Ш. де. Принятие монашества
в сознательном возрасте (1050-1200 гг.):
Исследование феномена обращения
в зрелом возрасте //Анналы на рубеже
веков: Антология. М., 2002. С. 194-220.
74 Little L.K. Religious Poverty and the
Profit Economy in Medieval Europe. L.,
1978; Idem. Liberty, Charity, Fraternity:
Lay Religious Confraternities at Bergamo
in the Age of the Commune. Bergamo,
1988.
75 Brittain Bouchard C. Sword, Miter and
Clostcr: Nobility and the Church in
Burgundy, 980-1198. Ithaca; London,
1987; Idem. Holy Enterpreneurs: Ci-
stcrians, Knights and Economic Exchange
in Twelfth-century Burgundy. Ithaca;
London, 1991; Idem. «Those of my
Blood»: Constructing Noble Families in
Medieval Francia. Philadelphia, 2001.
76 Cp.: Spiegel G.M. Memory and History.
Liturgical Time and Historical Time //
History and theory. 2002. Vol. 41. May.
P. 149-162; Derrida J. Mai d’Archivc. P,
1995.
77 Assman J. Moses der Agypter. Entziffe-
rung einer Gcdachtnisspur. 2. Aufl. Miin-
chcn, 2001; Idem. Das kulturelle Gcdacht-
nis. Schrift, Erinnerung und politische
Identitat in friihen Hochkulturen. 2. Aufl.
Miinchen, 1999. См. также: Assman A.
Erinnerungsraume. Formen und Wand-
lungen des kulturcllcn Gedachtnisses.
Miinchen, 1999; Ассман Я., Ассман А. Ка¬
нон и цензура // Немецкое философ¬
ское литературоведение наших дней.
СПб., 2001. С. 125-155.
78 См.: Фуко М. Слова и вещи: Археоло¬
гия гуманитарных наук. СПб., 1994.
79 См.: Ассман Я. Монотеизм и память.
Моисей Фрейда и библейская тради¬
ция // Анналы на рубеже веков.
С. 130-146.
80 Этот термин я заимствовал у И.Д. Че-
чель. Он кажется мне более открытым,
чем понятия «парадигма», «эпистема»
и пр., поскольку понятие «пространст¬
во» предполагает возможность разных
степеней и конфигураций прерывности
или преемственности. Тем самым он
оставляет открытой возможность раз¬
ных прочтений этого «пространства».
81 См., например: Duby G. L’histoire con¬
tinue. Р., 1991. Р. 171-172.
82 Ср., например, главу Ю.Л. во втором
томе «Истории частной жизни» и в из¬
данном в Гёттингене сборнике «Das
Individuum und die Seincn» (под совме¬
стной редакцией с Отто Герхардом Экс-
ле. Рус. пер. — «Человек и его близкие
на Востоке и Западе Европы до начала
Нового времени. М., 2000), или рассуж¬
дения об «ипакости» в докладе для кон¬
гресса в Осло и в статьях для «Казуса»
и «Диалога со временем», или статьи
о Бертране де Борис в сборнике в честь
Робера Фоссьс и в «Одиссее-1995».
83 Можно только с удивлением читать
некоторые посмертные статьи о Ю.Л.,
где подчеркивается его принадлеж¬
ность к «школе» кафедры истории сред¬
них веков МГУ: |Сванидзе АЛ.\ Юрий
Львович Бессмертный (1923-2000) //
Средние века. М., 2001. Т. 62. С. 328-329.
84 Западные историографические обзо¬
ры совершенно несопоставимы с этим
жанром советской историографии,
прежде всего потому, что в них речь
идет, как правило, о собственной (наци¬
ональной или, реже, западной) истори¬
ографической традиции, и предназначе¬
ны эти тексты для внутреннего же
читателя. Было бы корректнее сравни¬
вать их с жанром «новое в советской ис¬
ториографии», более близким к ним по¬
литически и институционально (так,
упоминавшаяся статья Ж. Ле Гоффа
и Ж.-К. Шмитта является текстом до¬
клада, представленного в марте 1995 г.
членам 32 секции Национального ко¬
митета научных исследований (CNRS),
ответственным за высшее историческое
образование).
85 Это различие сохраняется и сейчас.
Ср. локальность российской дискуссии
о «путинском проекте неомодернизма»
(выражение А. Иванова) с размахом за¬
падных дискуссий о философском зна¬
чении «И сентября». См.: Философия,
консюмеризм и левая идея: Беседа
с Александром Ивановым // Логос.
2000. № 3 (24). С. 4-17; Западная сла¬
вистика на рубеже тысячелетий. Беседа
Вадима Руднева с Александром Ивано¬
вым и Драганом Куюнджичем //Там же.
№ 4 (25). С. 4-17 (отклики на беседу —
с. 17-56); Пустоутепко К. «Путинский
проект» Александра Иванова: критиче¬
ские заметки // Новое литературное
обозрение. 2001. № 47. С. 336-340; Жол¬
ковский Л. Телега на «славистику» //Там
же. С. 340-345; и с другой стороны:
Glucksmann A. Dostoicvski a Manhattan.
Р., 2002; BaudrillardJ. L’csprit du terror-
isme. P, 2002; Bruckner P. Miscre de la
prosperity la religion marchandc ct scs
ennemis. P, 2002; Falk R. Winning (and
losing) the war against global terror.
N.Y., 2002.
86 Постмодернистам даже предъявля¬
лось обвинение в человеконенавистни¬
честве и близости к тоталитарным,
марксистской и нацистской, филосо¬
фиям. Как пишет, например, И.П. Смир¬
нов, «если человек отрицаем и как про¬
изводитель, и как толкователь знаков,
то все, что остается при этом филосо¬
фу, — указать на аномальность человека
в роли символического животного, вы¬
ставить нас чудовищными (Деррида)
паразитами (Серр), нс считающимися
с фактом смерти (Бодрийяр) и заслу¬
живающими быть замененными искус¬
ственным интеллектом (Лиотар)»
(Смирнов И.П. Человек человеку — фи¬
лософ. СПб., 1999. С. 138). Люк Ферри
и Ален Рено ставят в вину постмодени-
стам их следование Ницщс и Хайдеггеру
(Ferry L., RenautA. La pensce 68. P, 1986;
Idem. Heidegger et les modcrncs. P, 1988.
См. также: Farias V. Heidegger et le
nazisme. P, 1987. Реакцию на эти обви¬
нения Ж. Деррида и Э. Рудинсско см.:
Derrida J., Roudinesco Е. Dc quoi demain...
Dialogue. P, 2001. P. 14-35). Известны
также дебаты вокруг коллаборациониз¬
ма Поля дс Мана. См. также примеч. 69.
87 Одиссей. Человек в истории. 1990 /
Под рсд. А.Я. Гуревича. М., 1990. С. 6-89.
88 См., например: «„Индивидуальность"
определяет внутренний мир человека,
его духовный потенциал, выражающий¬
ся обычно в формулах, не имеющих
прямого и непосредственного общест¬
венного содержания». — Кнабе Г.С. Из¬
менчивое соотношение двух постоян¬
ных характеристик человека // Там же.
С. 10. «...Первая необходимость — фор¬
мализовать понятие индивидуальности,
разложить его в список признаков (па¬
раметров) так, чтобы эту „шкалу" мож¬
но было прилагать ко всякому обследу¬
емому материалу». — Гаспаров M.JI.
Нужно бы формализовать понятие ин¬
дивидуальности //Там же. С. 21.
89 Les formes de Гехрспспсс / Sous la dir.
dc B. Lepctit. P., 1995; Jeux d’echellcs. La
micro-analyse а Гехрепепсе / Sous la dir.
dej. Revel. P, 1996; Ревель Ж. Микроис-
торичсский анализ и конструирование
социального // Одиссей. Человек в ис¬
тории. 1996/ Отв. ред. А.Я. Гуревич. М.,
Дискуссия Is
о-
S90
1996; Бессмертный Ю.Л. Коллизия мик¬
ро- и макроподходов и французская
историография 90-х годов // Историк
в поиске. Микро- и макроподходы к изу¬
чению прошлого. М., 1999. С. 10-30.
90 Лекция Ревеля состоялась 7 сентября
1994 г.
91 Ginzburg С. The Night Battles: Witch¬
craft and the Agrarian Cults in the Six¬
teenth and Seventeenth Centuries.
Baltimore, 1992. Примечательно, что
А.Я. Гуревич находит возможным ис¬
пользовать работы итальянского мик¬
роисторика Гинзбурга в полемике с рус¬
ским микроисториком Бойцовым. См.:
Гуревич АЯ. Не «Вперед, к Геродоту!», а
назад — к анекдотам // Историк в поис¬
ке... С. 234-239. См. также: Гинзбург К.
Образ шабаша ведьм и его истоки //
Одиссей-1990. С. 132-146; Он же.
Опыт истории культуры: философ
и ведьмы // Споры о главном: Дискус¬
сии о настоящем и будущем историчес¬
кой науки вокруг французской школы
«Анналов» / Отв. ред. Ю.Л. Бессмерт¬
ный. М., 1993. С. 29-40.
92 Гинзбург К. Сыр и черви.
93 Ginzburg С. History, Rhetoric, and
Proof. The Menahem Stern Jerusalem
Lectures. Hannover; London, 1999. Пока¬
зательно название другой его недавней
книги: Idem. No Island Is an Island. Four
Glances at English Literature in a World
Perspective. N.Y., 2000.
94 Шлюмбом Ю. «Ни страсти, ни симпа¬
тии к жене», однако «десятерых детей
с ней произвел на свет»: комментарий
к автобиографии одного нюрнбергского
портного XVIII века //Социальная ис¬
тория. Ежегодник. 2000. М., 2000;
SchlumbohmJ. Lebenslaufe, Familien, Н6-
fe. Die Bauern und Heuerleute des Osnab-
riickischen Kirchspils Belm in proto-
industrieller Zeit, 1650-1860. Gottingen,
1994.
95 Медик Г. Культура уважения: одежда
и ее расцветка в Лайхингене. 1750-1820 гг. //
Анналы на рубеже веков. С. 222-243;
Medick Н. Weben und Uberlcben in
Laichingcn, 1650-1900. Lokalgeschichte
als Allgemeine Geschichte. 2. Aufl. Got¬
tingen, 1997.
96 Kriedte P. Eine Stadt am scidencm
Fadcn. Haushalt, Hausindustrie und
soziale Bewegung in Krefeld in der Mitte
dcs 19. Jahrhunderts. Gottingen, 1991.
97 См., например: Greenblatt S.J. Murde¬
ring Peasants. Status, Genre, and the Rep¬
resentation of Rebellion //Greenblatt S.J.
Learning to curse. Essays in Early Modern
Culture. N.Y.; L., 1990.
98 Greenblatt S.J. Marvelous Possessions.
The Wonder of the New World. Chicago,
1991; Idem. Hamlet in Purgatory.
Princeton, 2001; Greenblatt S.J., Gallagher C.
Practicing New Historicism. Chicago,
2000.
99 Гирц К. «Насыщенное описание»:
В поисках интерпретативной теории
культуры // Антология исследований
культуры. Т. 1. Интерпретации культу¬
ры. СПб., 1997. С. 171-200; Он же. Вли¬
яние концепции культуры на концеп¬
цию человека //Тш же. С. 115-138.
100 Шартъе Р. История сегодня: Сомне¬
ния, вызовы, предложения // Одиссей.
Человек в истории. 1995. Представле¬
ния о власти / Под ред. Ю.Л. Бессмерт¬
ного. М., 1995. С. 192-205; Ревель Ж.
Микроисторичсский анализ и констру¬
ирование социального // Одис¬
сей-1996. С. 110-127; Оболенская С.В.
Некто Йозеф Шефер, солдат гитлеров¬
ского вермахта. Индивидуальная био¬
графия как опыт исследования истории
повседневности //Там же. С. 128-147;
Лепти Б. Общество как единое целое.
О трех формах анализа социальной це¬
лостности //Там же. С. 148-163.
101 «...недоступность для историка по¬
стижения исторической целостности
составляет для микроистории почти
столь же характерную черту, что и для
постмодернизма.» — Бессмертный Ю.Л.
Некоторые соображения об изучении
феномена власти и о концепциях пост¬
модернизма и микроистории // Одис¬
сей-1995. С. 13.
102 Зверева Г.И. Реальность и историче¬
ский нарратив: проблемы саморсфлск-
сии новой интеллектуальной истории //
Одиссей-1996. С. 11-24; Репина Л.П.
Вызов постмодернизма и перспективы
новой культурной и интеллектуальной
истории //Там же. С. 25-38; Визгин В.П.
Постструктуралистская методология
истории: Достижения и пределы //Там
же. С. 39-59; Гуревич А.Я. «Территория
историка» //Там же. С. 81-109; Он же.
Историк конца XX века в поисках мето¬
да. Вступительные замечания //Там же.
С. 2-10; Ионов И.Н. Судьба генерализи¬
рующего подхода к истории в эпоху
постструктурализма (попытка осмыс¬
ления опыта Мишеля Фуко) //Там же.
С. 60-80.
103 Спигел Г.М. К теории среднего плана.
Историописанис в век постмодерниз¬
ма // Там же. С. 211 -220.
104 Примечательно, что Н.Ф. Усков назы¬
вает в 1998 г. М.А. Бойцова «историком
русского постмодерна». См.: Усков Н.Ф.
Против монополии па метод //Историк
в поиске... С. 243.
105 См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние пост¬
модерна. Спб., 1998.
100 Бессмертный Ю.Л. Это странное ог¬
рабление... // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории — 1996. Вып. 1.
М., 1997. С. 29-40.
107 Бессмертный Ю.Л. Казус Бертрана
де Борна, или «Хотят ли рыцари вой¬
ны?» // Казус. Индивидуальное и уни¬
кальное в истории — 1999. Вып. 2. М.,
1999. С. 131-147.
108 Как, например, в книге Г. Медика
о протоиндустриализации в Лайхингс-
нс (Medick Н. Op. cit.).
109 Определение Д. Лакапры: LaCapra D.
Representing the Holocaust. History,
Theory, Trauma. Ithaca, 1994. P. 3.
1,0 Среди многих других, помимо уже
упомянутых книг Лиотара и Деррида,
отмечу: De Man Р. The Resistance to
Theory. Minneapolis, 1986.
nl К примеру, С.И. Лучицкая в теорети¬
ческом введении к своей недавно вы¬
шедшей книге (Лучицкая С.И. Образ
другого. Мусульмане в хрониках крес¬
товых походов. СПб., 2001) пишет, что
заслугой постмодернизма можно считать
лишь привлечение внимания к особости
языковых и литературных средств ре¬
презентации!
112 Об опасности сидения в архивах см.:
Steedman С. Something She Called a Fe¬
ver: Michelet, Derrida, and the Dust //
American Historical Review. Vol. 106, N 4.
P. 1159-1180; Idem. Dust. The Archive
and the Cultural History. Rutgers
University Press, 2002.
113 Речь идет об американской культуре
с се пониманием «политической кор¬
ректности». В «нашей» — ситуация
иная, как показывает хотя бы обсужде¬
ние книг В. Сорокина.
114 См., например: Bynum C.W. Metamor-
phisis and Identity. N.Y., 2001; Idem. The
Ressurection of the Body in Western
Christianity, 200-1336. N.Y., 1995; Last
things: Death and the Apocalipsc in the
Middle Ages / Ed. C.W. Bynum, P. Freed¬
man. University of Pennsilvania Press,
1999. S91
115 Sloterdijk P. Tau von den Bermudas.
Uber einige Regime dcr Einbildungskraft.
Frankfurt am Main, 2001.
116 Смирнов A.B. Логика смысла. M.,
2001. С. 22.
117 Koselleck R. Wie ncu ist die Neuzeit? //
Kosclleck R. Zcitschichtcn. Studien zur
Historik. Frankfurt am Main, 2000.
S. 225-239; Idem. Stctigkeit und Wandcl
allcr Zcitgcschichtcn. Bcgriffsgeschicht-
liche Anmerkungen // Ibid. S. 246-264;
Idem. Vcrgangene Zukunft. Zur Semantik
gcschichtlichcr Zcitcn. 4. Aufl. Frankfurt
am Main, 2000.
1,8 Ricoeur P. Soi-mcme comme un autre.
P, 1990.
119 Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1-2. М.;
СПб., 2000-2001.
120 Ricoeur Р. L’ecriturc dc l’histoirc et la
representation du passe/^Annales: Histoi-
rc, Sciences Socialcs. 2000. Juillet-aout.
N 4. P. 731-747. Рус. пер. В. Мильчиной
опубликован в антологии «Анналы на
рубеже веков» (С. 23-41).
121 См., например: The New Medievalism /
Ed. M.S. Brownlee, K. Brownlee, S.G. Ni-
Дискуссия
й I Иная «Иная история»?
chols. Baltimore, 1991; Medievalism and
the Modernist Temper / Ed. R.H. Bloch,
S.G. Nichols. Baltimore, 1995; Nichols S.G.
Poetic Places and the Real Spaces.
Anthropology of Space in Crusade
Literature // Yale French Studies. 1999.
N 95. Rereading allegory. Essays in memory
of Daniel Poirion. P. 111-133; Biddick K.
The Shock of Medievalism. Durham,
1998; Medievalism and the academy / Ed.
L.J. Workman, K. Verduin, D.D. Metzger.
Cambridge, 1999; Tolkien the Medievalist /
Ed. J.L. Chance. N.Y., 2002; Fay EA. Ro¬
mantic Medievalism: History and the Ro¬
mantic Literary Ideal. Basingstoke, 2002;
Lambdin L.C., Lambdin R.T. Camclot in
the Nineteenth Century: Arthurian Cha¬
racters in the Poems of Tennyson, Arnold,
Morris and Swiburne. Westport (Conn.),
2000; Weisl A.J. The Persistence of Medie¬
valism. (The New Middle Ages). St. Mar¬
tin’s Press, 2002.
122 См., например, работы И. Утехина
о коммунальных квартирах, С. Шмидт
о павильоне атомной энергии на ВДНХ,
Ковальчука и Волле о повседневной жиз¬
ни солдат срочной службы в ЗГВ и др.
123 См.: Копосов Н.Е. Как думают исто¬
рики. М., 2001.
124 Agnelli qui ct Andreas liber pontificalis
ecclesiae Ravennatis / Ed. O. Holder-Eg-
gcr // Monumcnta Germaniae Historica.
Scriptores rerum Langobardicarum ct
Italicarum saec. VI-IX. Hannoverae,
1878. P. 265-391, данный эпизод:
P. 299-302 (cap. 37).
125 Исторический Аттила потратил де¬
сять месяцев на осаду Аквилеи (тема,
кстати, вдохновившая молодого Верди
на создание оперы), но он, похоже, и не
пытался всерьез угрожать считавшейся
в тс времена неприступной Равенне.
126 Из уже богатой литературы на тему
Adventus domini см. в данном контексте
прежде всего: Kantorowicz Е.Н. The
«King’s Advent» and the Enigmatic
Panels in the Doors of Santa Sabina // Art
Bulletin 26. 1944. P. 207-231, перепеча¬
тано также: Idem. Selected Studies. N.Y.,
1965. P. 37-75.
127 Ради ясности стоит подчеркнуть:
есть существенная разница между
«удивительным» как объектом истори¬
ческого изучения (мы можем, напри¬
мер, заняться выяснением, что именно
казалось удивительным Агнеллу Ра¬
веннскому, и как-то классифицировать
соответствующие его — а не наши —
впечатления) и эффектом «удивления»
у историка как (ключевым?) моментом
его исследовательского поиска (ведь
историка может оставить совершенно
равнодушным то, что потрясло Агнелла
до глубины души, и, напротив, поразить
нечто, упомянутое Агнеллом мельком
и безо всяких эмоций). «Удивительное»
для хрониста вовсе не обязательно
«удивительно» для нынешнего иссле¬
дователя и наоборот.
128 При таком, сознательно предпочтен¬
ном мною предельно широком опреде¬
лении на тот же полюс ложится и пози¬
ция О.В. Гавришиной.
129 Цитируя здесь самое себя, замечу,
что понимание взаимоотношений
исследователя и источника кажется
в принципе сходным и в исследованиях
«культуры», олицетворенных Л.М. Бат¬
киным, и в исследованиях «менталь¬
ности», олицетворяемых у нас А.Я. Гу¬
ревичем, — при всем различии
соответствующих подходов и вопреки
полемике между этими мыслителями.
Помимо часто цитируемой в этой связи
статьи: Баткин Л.М. Два способа изу¬
чать историю культуры // Вопросы фи¬
лософии. 1986. №. 12. С. 101-115, упо¬
мяну еще его же статью: Баткин Л.М.
Письма Элоизы к Абеляру. Личное чув¬
ство и его культурное опосредование //
Человек и культура. М., 1990. С. 126-163.
Ср. позицию А.Я. Гуревича: «...Разраба¬
тываемые историками проблемы в ко¬
нечном итоге суть актуальные пробле¬
мы пашей культуры... Разумеется, мы не
переносим просто-напросто свои зна¬
ния о современной жизни на жизнь лю¬
дей далекого прошлого — не может
быть ничего более антиисторичного!
Речь идет не о решениях проблем, но об
их постановке. Мы задаем людям иных
эпох, обществ и цивилизаций наши во¬
просы, но ожидаем получить их отве¬
ты... Историческое познание неизбежно
есть диалог культур,., для него равно не¬
обходимы обе стороны — культура про¬
шлого, являющаяся предметом изуче¬
ния, и культура современная, к которой
принадлежит исследователь, от имени
которой он ищет возможности этот диа¬
лог завязать... „Вненаходимость“ исто¬
рика (Бахтин) дает ему возможность
иного, нового видения, недоступного не
только тем, кто принадлежал к изучае¬
мой им культуре... но и тем, кто изучал
се в период, отделяющий се от наших
дней». — Гуревич А.Я. Категории сред¬
невековой культуры. М., 1984. С. 7-8.
130 Выражение Л.М. Баткина.
131 Ср.: «Ложная тенденция к сведению
всего к одному сознанию, к растворе¬
нию в нем чужого (понимаемого) со-,
знания. Принципиальные преимущест¬
ва внснаходимости (пространственной,
временной, национальной). Нельзя по¬
нимать понимание как вчувствование
и становление себя на чужое место (по¬
теря своего места). Это требуется толь¬
ко для периферийных моментов пони¬
мания. Нельзя понимать понимание
как перевод с чужого языка па свой
язык». — Бахтин М.М. Эстетика словес¬
ного творчества. М., 1979. С. 346; ср.:
Там же. С. 334.
132 См.: Лучицкая С.И. Образ другого.
Мусульмане в хрониках крестовых по¬
ходов. СПб., 2001. С. 15.
133 Там же. С. 18.
134 Подчеркну, что «понимание» рассма¬
тривается здесь в смысле Бахтина, про¬
тивопоставляющего его «научному изу¬
чению» как монологической форме
знания (характеристике точных наук).
См.: Бахтин М.М. Указ. соч. С. 349, 363.
135 Ср. активную критику «экзотизма»
классической антропологии и востоко¬
ведения в их современных оценках.
Упомяну лишь один из наиболее влия¬
тельных трудов, спровоцировавших ее:
SaidE. Orientalism. L., 1978.
136 Ср.: Гавришина О.В. «Опыт прошло¬
го»: понятие «уникальное» в современ¬
ной теории истории // Казус. Индиви¬
дуальное и уникальное в истории —
2002. Вын. 4. М., 2002. С. 332.
137 Другое, распространенное в сего¬
дняшней антропологической литерату¬
ре определение аналогичных пози¬
ций — «эссснциализм» (происходящее
от того же слова «сущность»).
138 Добавлю, что мысль о «принципи¬
альной антифилософичности француз¬
ской микроистории», высказываемую
Е. Савицким, мне приходилось слы¬
шать не раз, в частности и из собствен¬
ных уст французских микроисториков.
Нс является ли это, однако, некоторым
преувеличением, своего рода «авто-
стереотипом», или даже mot d’ordre?
Нс знаю, на самом ли деле Ж. Ревель
не читал Деррида, но в дискуссии
с М. Фуко участвовал самым непо¬
средственным образом. См.: L’lmpos-
siblc Prison. Recherches sur lc systemc
penitentiaire au XIXе sieclc reunics par
Michelle Perrot. Debat avec Michel
Foucault. P, 1980 (в этих дебатах, со¬
стоявшихся 20 мая 1978 г., участвовали
также: М. Агуйоп, Н. Кастан, К. Дюпра,
А. Фарж, А. Фонтана, К. Гинзбург,
Р. Госссз, Ж. Лсопар, П. Паскино,
М. Перро). См. также: Revel J. Foucault
ct les historiens // Magazine littcrairc.
1975.Juin.N 101. P. 10-13.
139 О совпадении в движении интересов
людей одного и того же поколения
в России и во Франции нс единожды
говорил Н.Е. Копосов. Реминисценцию
этого мотива см.: Копосов Н.Е. Как дума¬
ют историки. С. 194.
140 См. об этом подборку статей: Пост¬
советский гуманитарий между Россией
и Западом // Новое литературное обо¬
зрение. 2001. № 50. С. 70-168.
141 Ср.: Копосов Н.Е. Как думают исто¬
рики. М., 2001.
142 См.: Бессмертный Ю.Л. Многоликая
история // Казус. Индивидуальное
и уникальное в истории — 2000. Вып. 3.
М., 2000. С. 54.
Иная «Иная история»?
143 Там же. С. 58. Перечень иных попы¬
ток интеграции «микро» и «макро»
и обоснование их неизбежности в пре¬
делах истории см.: Копосов Н.Е. Как ду¬
мают историки. С. 44-48; подробнее
см.: Он же. О невозможности микроис¬
тории // Казус. Индивидуальное и уни¬
кальное в истории — 2000. Вып. 3.
С. 33-51. Замечу, что доведение субъск-
тивации до логического конца, как счи¬
тает этот автор, ведет к концу «проекта
истории» (при том что оценка самой
этой перспективы может оставаться
сколь угодно разной).
144 Ср. аналогичное предложение Ю.Л.
(хотя и высказанное в другом контексте):
Бессмертный ЮМ. Иная история... С. 172.
Публикация статей Ю.Л. Бессмертного и дискуссии по ним подготовлена
О.Ю. Бессмертной при поддержке РГНФ (грант 00-01-00067а)
к
Summaries
НАШИ АВТОРЫ
Абрамсон Мэри Лазаревна — Московский государствен¬
ный открытый педагогический университет. Сфера интересов: эко¬
номика, политическая история, право, государство средневековой
Южной Италии; итальянское Возрождение; частная жизнь в ренес¬
сансной Италии.
Анисимов Евгений Викторович — Институт истории
Санкт-Петербургского отделения РАН. Сфера интересов: история
России XVIII в.; власть, реформы, политический сыск.
Бинненкаде Александра — Базельский университет
(Швейцария). Сфера интересов: история Швейцарии XIX в.; исто¬
рия права, судопроизводства, кантонального суда.
Бойцов Михаил Анатольевич — Московский государ¬
ственный университет. Сфера интересов: история средневековой
Германии; власть и политическая символика в средневековой Евро¬
пе; княжеский двор как историческое явление.
Данилевский Игорь Н и кол аевич — Институт всеобщей
истории РАН. Сфера интересов: древнерусское летописание; хроно¬
логия русского летописания.
Дмитриева Ольга Владимировна — Московский госу¬
дарственный университет. Сфера интересов: политическая история
и история культуры раннего Нового времени; история Англии
XV-XVII вв.; история английского парламента.
Кошелева Ольга Евгеньевна — Институт теории образо¬
вания и педагогики РАО. Сфера интересов: история дореволюцион¬
ной России; история детства; история образования; современные
методологические подходы в исторических исследованиях.
Кром Михаил Маркович — Европейский университет
в Санкт-Петербурге. Сфера интересов: российская политическая
история XVI в.; историческая антропология.
МакКормик Майкл — Принстонский университет (США).
Сфера интересов: история поздней античности и раннего средневе¬
ковья, в особенности Византии и Каролингской империи, палеогра¬
фия, кодикология.
Михина Елена Михайловна — Сфера интересов: история
и перспективы исторической науки; история повседневности в Рос¬
сии XVIII-XX вв.
Свенцицкая Ирина Сергеевна — Московский государст¬
венный открытый педагогический университет. Сфера интересов:
раннехристианские апокрифы; индивид на переломе эпох (элли¬
низм и восточные провинции Римской империи).
Тогоева Ольга Игоревна — Институт всеобщей истории
РАН. Сфера интересов: история Франции XIII-XV вв.; средневеко¬
вое право и судопроизводство; ранние ведовские процессы; фено¬
мен Жанны д'Арк.
Чудинов Александр Викторович — Институт всеобщей
истории РАН. Сфера интересов: Новая история Франции, Англии
и России; история общественной мысли; русско-французские связи
в эпоху Просвещения; история и историография Французской ре¬
волюции XVIII в.
Наши авторы |
Научное издание
Казус.
Индивидуальное и уникальное в истории. 2003
Ответственный редактор М. Шмидт
Ведущий редактор Т. Королева
Художественное оформление: А. Ирбит
Компьютерная верстка: Т. Допскова
Производство: Л. Самадашвили
Ц
Объединенное гуманитарное издательство
103051, Москва, ул. Петровка, 26, стр. 8
Факс: (095) 200-6873; тел.: (095) 744-3169, 744-3170
e-mail: info@ogi.ru
e-mail для отзывов: AlmanahCasus@yandex.ru
В переписку редколлегия не вступает
Книги издательства ОГИ можно приобрести:
Москва, м. Чистые пруды, Потаповский пер., 8/12, стр. 8, клуб «Проект О.Г.И.э
Кафе «Пироги»: м. Площадь Революции/Лубянка, ул. Никольская, 19/21;
м. Охотный ряд/Театральная, ул. Большая Дмитровка, 12/1, стр. 1;
м. Перово, Зеленый просп., д. 5/12
Заказать книги ОГИ можно: тел. (095) 744-3171, e-mail: info@ogi.ru
Оптовые продажи: тел. (095) 744-3171, e-mail: tirazh@zhurnal.ru
За пределами России наши книги можно купить:
www.csterum.com
Подписано в печать 20.07.2003
Формат 60x100 Vi6- Гарнитура Petersburg. Объем 38,75 печ. л.
Бумага офсетная. Печать офсетная. Тираж 1000 экз.
Заказ № 275
Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии «Момент»
г. Химки, ул. Нахимова, 2